Филадельфия, 1918 год. Горожане шумно чествуют американских солдат, сражающихся на фронтах Первой мировой, но юную Пию Ланге преследует ощущение неотвратимо надвигающейся катастрофы. Девочка давно заметила, что умеет предугадывать серьезные болезни, и сейчас ей повсюду видится смерть.
Пия не ошибается: скоро улицы американских городов опустеют, а трупы умерших заполнят морги — испанка, самая массовая эпидемия гриппа за всю историю человечества, готовится собрать свою страшную жатву… Горе придет в каждую семью, но одни попытаются нажиться на трагедии, а другие сумеют выстоять и сохранить живую душу, сострадание и доброту к ближнему.
Теплым сентябрьским днем 1918 года жители Филадельфии в едином порыве выходят из дома, чтобы поддержать отбывающих на фронт американских солдат. Но праздничная суматоха только пугает тринадцатилетнюю Пию Ланге, дочь бедных немецких иммигрантов: война уже поглотила ее отца, а в воздухе незримо витает еще более страшная угроза — на город надвигается эпидемия испанского гриппа. И скоро улицы Филадельфии опустеют, а трупы умерших некуда будет складывать…
Солнечным сентябрьским днем смертоносный вирус незримо и неслышно крался сквозь толпу по булыжным мостовым Филадельфии. Его никто не замечал среди радостной суеты парада в честь займа Свободы[1], проходившего под патриотические марши Джона Сузы[2]. Больше двухсот тысяч мужчин, женщин и детей размахивали американскими флагами и теснили друг друга: каждый жаждал пробиться на лучшие места вдоль трехкилометрового маршрута шествия. Все они, как один, ободряющими криками приветствовали вереницу оркестров, бойскаутов, участниц Женской вспомогательной службы, моряков и солдат, шагающих по улице. Над головами летали аэропланы, тягловые лошади тащили восьмидюймовые гаубицы, военные отряды демонстрировали приемы штыкового боя, звенели церковные колокола, заливались полицейские свистки; старые товарищи обнимались и пожимали руки, влюбленные целовались, дети делились друг с другом конфетами и лимонадом. Воодушевленные зрители не подозревали, что с военно-морской верфи в город проникли гибельные микробы и накануне местные больницы уже приняли больше двухсот заболевших, а специалисты по инфекционным заболеваниям потребовали от мэра отменить праздник. Впрочем, публика вряд ли встревожилась бы. Горожане вышли на улицы, чтобы поддержать войска, купить облигации военного займа и продемонстрировать свой патриотизм. Главное — победить в Европе и не допустить Гансов в Америку: вот что в первую очередь занимало все умы.
Многие слышали об эпидемии, охватившей Бостон и Нью-Йорк, но директор филадельфийского Института Филлипса сообщил, что он уже выявил возбудителя этого особого типа инфлюэнцы, палочку Пфейффера, а местные газеты написали, что заболевание не представляет опасности: оно старо как мир и обычно развивается в условиях спертого воздуха, сырости и засилья насекомых. В Филадельфии такого не водится, а значит, если выполнять рекомендации Департамента здравоохранения — держать ноги в тепле и сухости, есть побольше лука и проветривать помещения, — все будет хорошо.
Но тринадцатилетняя Пия Ланге догадывалась, что происходит нечто необычное. Не потому, что ее лучший друг Финн Даффи рассказал ей о трупе моряка, который лежал у пивной. И не потому, что весь город пестрел плакатами, которые гласили: «При кашле и насморке пользуйтесь носовыми платками» или «Прикрывайте рот! Инфлюэнца распространяется с брызгами, вылетающими из носа и рта!».
Пия заподозрила неладное вот почему: едва они с матерью, толкающей плетеную коляску с братьями-близнецами, влились в праздничную сутолоку, девочку охватила смутная тревога. Так бывает, когда воздух перед грозой словно сгущается или когда крутит живот перед тем, как начинает тошнить. Толпа и раньше пугала Пию: никогда ей не забыть паники, которая охватила девочку, когда она впервые оказалась на оживленных улицах Филадельфии. Или тот страх, когда Финн потащил ее на торжественный спуск на воду военного корабля на Хог-Айленде, где присутствовали президент Вильсон и тридцатитысячная толпа, а реку загромождали буксиры, пароходы и баржи, украшенные американскими флагами.
Но теперь все было иначе. Трудноопределимая тяжесть — невидимая, но ощутимая, — казалось, давила на девочку со всех сторон. Поначалу Пия решила, что всему виной жара и запруженные тротуары, но потом ее охватила знакомая слабость, с которой она безуспешно боролась все детство, а следом пришло внезапное предчувствие неминуемой катастрофы. Она словно опять стала маленькой девочкой, которая пряталась от гостей под фартуком мутти[3] и не могла объяснить, почему предпочитает играть одна. Девочкой, которая не хотела пожимать руки, обниматься или сидеть у взрослых на коленях. Которая старательно избегала общих игр с мячом или скакалкой, хотя одновременно страдала от одиночества.
Мальчишки в поношенных курках и залатанных штанах взобрались на фонарные столбы, откуда лучше было видно парад, и Пия пожалела, что не может присоединиться к ним, избежав нарастающей давки. Ребята кричали, смеялись и махали кепками, по-обезьяньи повиснув под огромными американскими флагами. Больше всего на свете Пии сейчас хотелось быть такой же беспечной, не думать о грядущем несчастье, но ничего не получалось. Сколько ни старайся, никогда ей не стать как все.
Когда она снова посмотрела на тротуар, мама пропала. Пия хотела окликнуть ее, но вовремя прикусила язык. Не стоило кричать «мутти» — по крайней мере, во всеуслышание. Говорить по-немецки в общественных местах теперь не дозволялось. Про себя, несмотря на новые законы, она все равно называла родителей по-прежнему, мутти и фатер[4], но на людях не решалась привлекать лишнее внимание. Привстав на цыпочки и стараясь разглядеть мать поверх чужих голов, Пия заметила метрах в трех знакомую коричневую шляпку. Девочка бросилась вдогонку, огибая прохожих и бормоча слова извинения, когда случайно влетала в чью-то спину.
Наконец она догнала мутти, вытерла капельки пота с верхней губы и с облегчением выдохнула. Не хватало еще потеряться в городе. Вжав голову в плечи, чтобы казаться поменьше, Пия держалась как можно ближе к маме. Виляя в толпе и уворачиваясь от соприкосновения с чужими голыми руками, девочка мечтала, чтобы мутти шла помедленнее. Вот бы забраться в коляску к братьям и спрятаться под одеялом. Пия знала, что на параде ей придется тяжко, но не настолько же.
Всю свою недолгую жизнь она была невероятно застенчивой; мутти уверяла, что даже в младенчестве Пия мало кому позволяла брать себя на руки — ревела так, будто наступил конец света. Раньше девочка считала, что другие точно так же страдают от приступов стеснительности и это нечто вроде недомогания наподобие повышенной температуры, боли в животе или першения в горле. Хорошо еще, что мама всегда была рядом и защищала от мужчин, желающих ущипнуть малышку за щечку, или скрюченных пожилых дам, тычущих в нее пальцем. Но постепенно, особенно за последнюю пару месяцев, ощущения Пии изменились. Если ей случалось прикоснуться к коже другого человека, у нее появлялись странные симптомы: тупая боль в голове или груди, ломота в ноге или руке. Такое бывало не каждый раз, но достаточно часто, чтобы Пия забеспокоилась. Теперь, отправляясь в магазин или на овощной рынок, она предпочитала двигаться по проезжей части, уворачиваясь от лошадей, телег, велосипедов и машин, лишь бы не толкаться на тесных тротуарах. Необходимость отдавать мелочь торговцам доводила ее чуть не до обморока, поэтому чаще всего девочка просто бросала монеты на прилавок. К сожалению, ей приходилось молча терпеть мучения. О том, чтобы пожаловаться мутти — а тем более кому-то другому, — не могло быть и речи. Особенно после того, как Пия услышала историю своей двоюродной бабушки Лотти: той вечно мерещились несуществующие вещи, и потому ее до конца жизни упрятали в немецкую лечебницу для умалишенных. Пусть Пия и боялась людей, ей вовсе не хотелось угодить в дурдом.
И сейчас, когда Пия следовала за мутти по людному тротуару, ее мрачные предчувствия подтвердились: мужчина в льняном костюме и широкополой соломенной шляпе нырнул в толпу и врезался в девочку. Поначалу он засмеялся, потом извинился. Пия, наученная всегда быть приветливой и вежливой, выдавила улыбку — она так поднаторела в притворстве, что сама иногда пугалась, — но тут мужчина потрепал ее по щеке, и грудь девочки пронзила острая боль, словно сердце разорвали надвое. Она задрожала и оглядела себя: не иначе, ей воткнули нож между ребер. Но никакого ножа не было, и кровь не текла по платью из мешковины: плотная ткань была такой же гладкой и безупречно чистой, как и утром, когда Пия одевалась. Она попятилась, чтобы отстраниться от мужчины, но он уже исчез, и боль ушла вместе с ним, остались лишь слабость и дрожь.
Тут ее руку поймала маленькая прохладная ладошка, и грудь сдавило, причем с каждым вздохом хватка усиливалась. Пия не сомневалась, что слышит треск ломающихся ребер, но вокруг было слишком шумно. Она выдернула руку и глянула вниз. Оттуда на нее с улыбкой смотрела маленькая девочка в белом плиссированном платье. Но тут малышка сообразила, что не знает Пию, и улыбка сменилась гримасой страха. Девочка в ужасе оглядела толпу и бросилась прочь, зовя маму. Только после этого Пия смогла дышать нормально.
Больше всего на свете ей хотелось вернуться в Хейзлтон, на просторы Пенсильвании, где под голубым небом тянулись до горизонта луга с полевыми цветами и стадами оленей — вместо здешних толп на бесконечных тротуарах вдоль плотной вереницы зданий. В Филадельфии она и шагу не могла ступить, не столкнувшись с кем-нибудь, и каждый взгляд, звук и запах казались чужими и угрожающими. Соседние переулки были забиты мусором и нечистотами, повсюду сновали гигантские крысы. На каждой улице теснили друг друга трамваи, повозки и автомобили, не говоря уже о неиссякаемом потоке прохожих. Город напоминал девочке закупоренный улей, кишащий людьми, точно насекомыми; в каждой квартире переполненных домов ютились по нескольку семей. Конечно, жизнь в шахтерском пригороде Хейзлтона тоже была не сахар: тонкие, как бумага, стены хижины; угольная пыль, покрывающая абсолютно все от одежды до кухонного стола, и, что хуже всего, опасная и тяжелая работа отца в шахте, — но ностальгия от этого не притуплялась. Когда чуть больше года назад отец подыскал в городе место получше, Пия обрадовалась, но втайне скучала по курам во дворе и соседской охотничьей собаке, спящей под крыльцом. Ей недоставало прогулок по разбитой дорожке к лачуге вдовы Уилкокс, где ее учили читать и писать. Она тосковала по горным тропам и траве за порогом. Фатер говорил, что она грустит по Хейзлтону, потому что ее тянет к живописным холмам и зеленым полям Баварии. А когда Пия возражала, что ее увезли на корабле в Америку в четырехлетием возрасте, он смеялся и отвечал, что Германия у нее в крови, как и ее пристрастие к конфетам и его любовь к мутти.
При мысли об отце глаза у девочки наполнились слезами. Будь он сейчас с ними, она бы ухватилась за его широкую шершавую ладонь и прижалась к высокому мускулистому телу. Фатер по обыкновению дважды сжал бы ее пальцы, что означало: «Я тебя люблю», она ответила бы тем же, и они улыбнулись бы друг другу, радуясь своему маленькому секрету. Глядя на внушительную комплекцию и широченные плечи отца, люди спешили убраться с дороги, и никому не приходило в голову, что характер у него мягкий и в семейном кругу фатер часто насвистывает, поет и шутит. Рядом с ним Пия могла бы пройти сквозь толпу, и никто не посмел бы коснуться ее. Но три месяца назад он записался в армию вместе с двумя друзьями, тоже немецкого происхождения, чтобы доказать верность Соединенным Штатам. Теперь отец находился где-то во Франции, и Пия понятия не имела, когда он вернется домой. После его отъезда мутти со слезами говорила, что зря они переехали в город: думали уберечь отца, а получилось только хуже.
Внезапно между Пией и ее матерью влезла женщина в костюме статуи Свободы, прервав воспоминания девочки. Когда голое предплечье женщины задело руку Пии, та задержала дыхание, ожидая очередного приступа боли, но, к своему облегчению, ничего не почувствовала. Она расслабила напряженные плечи и выдохнула, стараясь успокоиться. Нужно потерпеть всего около часа, и мучение закончится. Тогда она вернется домой, в квартирку в переулке Шанк в Пятом районе, и вокруг будут только близкие.
Пока мутти болтала с продавщицей из зеленной лавки, липкие ладони закрыли Пии глаза и в ухо кто-то захихикал. Где-то в районе грудной клетки сразу же вспыхнула резкая боль, девочку бросило в жар, у нее закружилась голова. Она сдернула чужие руки с лица и резко обернулась. Это был Томми Коста — веснушчатый мальчишка, вечно дразнивший ее на школьных переменах, — с двумя дружками, Энджело Диприцци и Скипом Тернером. Расхохотавшись, ребята показали Пии язык и убежали. Боль в ребрах пропала вместе с ними.
К тому времени, как мутти выбрала место, чтобы смотреть парад, Пию трясло. Утром она умоляла разрешить ей остаться дома и даже обещала навести порядок в их двухкомнатной квартирке, пока мама с братьями будут гулять. Но мутти заставила дочку идти вместе с ними, хотя знала, как той тяжело находиться в толпе.
— Все честные американцы обязаны пойти на парад, — заявила мутти по-английски с сильным акцентом. — Президент Вильсон назвал всех немцев враждебными иностранцами. Я выполняю новые законы. Подписываю бумаги, отказываюсь от германского гражданства. Сдаю отпечатки пальцев. Но у меня нет денег, чтобы купить облигации займа Свободы или сделать пожертвования в Красный Крест. Мне надо кормить тебя и твоих братьев. Так что нам придется пойти на парад. Всем вместе. Соседям мало даже того, что твой отец сражается за Америку на войне.
— Но какая разница, пойду я с вами или нет? — возразила Пия. — Ты покажешься всем соседям, и близнецам парад понравится. А я к вашему возвращению приготовлю ужин.
— Nein[5], — ответила мать, и тут же по лицу у нее скользнула тень беспокойства. — То есть нет. Ты пойдешь с нами. По радио и в газетах советуют всем следить за соседями-немцами и докладывать властям. Перед тем как твой отец ушел на войну, одна женщина устроила мне скандал и кричала, что он якобы крадет работу у настоящих американцев. А потом плюнула в меня и велела убираться туда, откуда я приехала. Так что я тебя дома одну не оставлю.
Пия знала, что мутти права: уж слишком часто девочку дразнили в школе. Ходили слухи, будто германские шпионы отравляют еду, а живущие в Америке немцы втайне запасаются оружием. Кое-кого даже отправили в лагеря для интернированных. Весь город был обклеен плакатами с изображением жуткого кайзеровского солдата с окровавленными руками, а ниже шел призыв покупать облигации военного займа под лозунгом: «Побьем Гансов!» Церкви с немецкими приходами выкрасили в желтый цвет, немецкоязычные газеты закрыли, а школьников обязали подписать обещание отказаться от иностранных языков. Мало того: особые полицейские отряды под названием Гражданская гвардия, которые изначально патрулировали улицы для вооруженной охраны важных городских объектов — водопроводных, насосных, электрических и телефонных станций, — теперь обходили и южные районы Филадельфии, чтобы присматривать за немецкими иммигрантами. Некоторые компании стали увольнять немцев, и мутти потеряла работу на ткацкой фабрике. А поскольку в банках требовали особое разрешение, та небольшая сумма наличными, которая у них осталась, хранилась под половицей в подполе спальни. Даже гамбургеры переименовали в «сэндвичи свободы».
Однако понимание маминой правоты ничуть не облегчало Пии поход на парад.
Через три дня после парада, на перемене, когда другие дети смеялись, играли в классики и прыгали через скакалку, Пия сидела на школьном дворе на своем обычном месте — гладком камне возле задней ограды — и притворялась, что читает. В бледном сером воздухе словно висел дым, и девочка ежилась от ветра. К счастью, она не забыла прихватить свитер, ведь школьные окна теперь все время держат нараспашку, чтобы предотвратить распространение гриппа. Сегодня Пия надела плотные хлопчатобумажные чулки и платье из мешковины до середины голени, но ткань давно износилась и протерлась. Девочка отложила книгу, натянула рукава свитера на кисти рук и попыталась сдержать дрожь. Непонятно было, от чего она дрожит, — от холода или от неотвязных мыслей о событиях после парада.
Миссис Шмидт рассказала мутти, что всего за сутки каждую койку в каждой из тридцати одной больницы города заняли жертвы нового недуга — испанской) гриппа, и теперь пациентов больше не принимают. К четвертому дню заболевание поразило больше шестисот жителей Филадельфии, и ежедневно умирало свыше сотни человек. Пия подслушала, как учителя шептались, что из-за войны врачей и сестер не хватает, а богадельни и церкви приспособили под временные больницы. Появились новые плакаты с надписями: «Плевок равносилен убийству», и полиция хватала провинившихся. Другой плакат изображал прилично одетого мужчину, позади которого с заплеванного тротуара поднимался демон с когтистыми лапами, а призыв гласил: «Остановите эпидемию — перестаньте плеваться! Касается каждого». Все носили на шее мешочки с чесноком или пропитанными камфорой ватными шариками, поэтому в воздухе висел мерзкий запах, который Пия невольно воспринимала как смрад смерти. Но страшнее всего были рассказы о том, что лица у заболевших испанкой становятся синими, почти черными; изо рта, носа, ушей и даже глаз течет кровь, а уже к ночи несчастные умирают.
Девочку мучили ночные кошмары, в которых, точно скачущие картинки в зале игровых автоматов, появлялись жуткие образы зрителей парада: лица с черными губами и лиловыми щеками, по которым текут ручьи крови. Она просыпалась в холодном поту, скорчившись на измятой простыне; живот и грудь ныли. Одна только мысль о болезни вызывала тошноту, а вонь от чеснока, висевшего сейчас у нее на шее, лишь усугубляла мучения.
Пия сняла зловонное ожерелье и бросила в траву, потом подняла голову к небу и глубоко вдохнула знакомый запах осени: влажная земля, опаленные солнцем листья, дым печных труб. Но этот приятный свежий аромат напомнил ей об ужасном первом дне в новой школе, куда она перешла в прошлом году. Голоса матери и учительницы до сих пор звучали в голове.
— Вы читали письмо, которое я послала в школу, миссис Дерри? — говорила мутти.
— Да, миссис Ланге, я получила вашу записку, но не поняла, о чем вы просите.
— Простите, я только хочу убедиться, что… — Мутти старалась подобрать слова. — Моя Пия, как бы это сказать, чувствительная девочка. Она не любит толпу и не выносит, когда к ней прикасаются. Не знаю, в чем тут дело… — Мать нервно сцепила руки. — Но она вполне нормальная, даже умная. Можно вас попросить, чтобы другие дети…
— Миссис Ланге, как же я…
— Пии нужно учиться. Я не хочу, чтобы она…
— Хорошо, миссис Ланге, — перебила миссис Дерри. — Я сделаю все возможное. Но во время игр дети постоянно контактируют друг с другом, особенно на переменах. Это часть обучения. Иногда мне за ними не уследить.
— Да, я понимаю, — ответила мутти. — Но если Пия не захочет… если дети не поймут, что ее лучше оставить в покое, будьте добры…
Миссис Дерри сочувственно положила ладонь на руку матери.
— Не беспокойтесь, я о ней позабочусь и передам вашу просьбу другим учителям.
Мутти кивнула с усталой улыбкой, потом попрощалась с дочерью и ушла.
Миссис Дерри, как и другие учителя, мало обращала внимания на Пию. И память о том разговоре — мутти заламывает руки и пытается вразумить смущенную миссис Дерри, а Пия съежившись стоит в сторонке под любопытными взглядами остальных детей — возвращалась всякий раз, когда девочка входила в класс. Однокашники играли в салки или водили хороводы, а Пия забивалась подальше в угол, чувствуя одновременно и тоску, и облегчение. Когда учителя не видели, дети тыкали в нее пальцами и обзывали трусихой, мокрой курицей или даже придурочной. А с войной появилось новое прозвище: гансиха.
К счастью, с Финном Пия познакомилась еще до школы, и у него сложилось непредвзятое мнение о ней. На следующий день после переезда семьи Ланге в новую квартиру мутти сказала, что им с отцом надо поговорить (Пия толком не знала, о чем), и велела дочери посидеть на крыльце и никуда не уходить. Девочка до слез скучала по Хейзлтону и с ужасом оглядывала мощенный булыжником грязный переулок. Ей не верилось, что она сможет привыкнуть к здешней жизни. Вдруг с противоположной стороны к ней направился мальчик. Пия постаралась не обращать на него внимания, надеясь, что он попросту зайдет в дом, но паренек остановился у лестницы, тряхнул медно-рыжей челкой и приветливо улыбнулся.
— Ты никак новенькая? — спросил он с сильным ирландским акцентом. — Я Финн Даффи, живу напротив, вот туточки. — Он указал на обшарпанное четырехэтажное здание с узкими окнами и черной пожарной лестницей, стоявшее на другой стороне переулка.
Пия кивнула и выдавила улыбку. Разговаривать не было желания, но и не хотелось выглядеть грубиянкой.
— Да, — ответила она. — Мы приехали вчера.
— Тогда приятно познакомиться, э-э… Как, говоришь, тебя кличут?
— Ой, прости. Меня зовут Пия Ланге.
— Значит, приятно познакомиться, Пия Ланге. Сыграем в шарики? — Он вытащил из кармана заношенных брюк полотняный мешочек.
Пия помотала головой:
— Нет, спасибо.
— А ничего, если я просто посижу рядом? — спросил Финн. — Уж не серчай, но выглядишь ты одиноко.
Пия подумывала ответить, что не нуждается в компании, но наживать врагов с первого дня на новом месте было неразумно. Она кивнула и подвинулась, сунув руки под коленки и подоткнув плиссированную юбку. Мальчик улыбнулся и уселся на приличном расстоянии от нее. К облегчению Пии, он молчал, словно понимал, что она не в настроении болтать. Так они и сидели, погрузившись каждый в свои мысли и наблюдая, как на противоположном тротуаре три цветные девочки с косичками играют в классики. Одна держала под мышкой тряпичную куклу, чья мягкая голова подскакивала с каждым прыжком хозяйки. Неподалеку стайка краснощеких мальчишек в залатанных брюках и разношенных ботинках пинала по булыжнику консервную банку, с криками пасуя ее друг другу. Из открытых окон вместе с ароматами жареного лука и свежевыпеченного хлеба доносились обрывки смеха, разговоров и музыки из фонографа. Над головой во влажном воздухе болталось на веревках выстиранное белье, трепеща на ветру, точно ряды флажков в цирке. Люди всех оттенков кожи и возрастов спускались по пожарной лестнице; некоторые жильцы, спасаясь от жары, сидели на перевернутых корытах и баках.
Мимо, хромая, прошла пожилая чернокожая женщина в грязном шарфе и грубых ботинках без шнурков; напевая, она тащила за собой деревянную тележку, забитую тряпками и пустыми бутылками. Старуха обогнула двух мальчишек семи-восьми лет, которые, присев на корточки, играли в карты у каменного здания в начале переулка. Один из мальчишек глянул на женщину через плечо, вскочил, выхватил что-то из ее тележки и, смеясь, вернулся к товарищу. Старуха продолжила свой путь, так и не заметив пропажи. Второй паренек собрал карты и тоже что-то цапнул из тележки, после чего оба бросились наутек.
Но тут Финн стремительно рванулся за мальчишками и перерезал им путь, прежде чем они улизнули в соседний переулок. Выкрикнув непонятную фразу, Финн схватил проказников за уши и потащил обратно к пожилой женщине. Вернув украденное, пацаны спешно ретировались, потирая уши, сердито зыркая на обидчика и бормоча под нос ругательства. Старуха остановилась и оглянулась, наконец обратив внимание на суматоху вокруг тележки. Увидев Финна, она замахнулась на него тонкой рукой с узловатыми пальцами, а тот засмеялся и двинулся назад к крыльцу, на ходу разводя руками.
Пия невольно улыбнулась.
— Ты ее знаешь? — спросила она.
— Нет, — стараясь отдышаться, ответил Финн. Он снова сел на ступеньку рядом с ней и вытер пот со лба. — Но я каждый божий день вижу, как она продает на углу тряпье и бутылки. А вот пацанов знаю: первейшие дебоширы на районе.
— Они на тебя разозлились, — заметила Пия.
— Ну еще бы, — кивнул он. — Но ко мне они не сунутся.
— Хорошо, что ты заставил их вернуть украденное. Благородный поступок.
Финн смущенно ухмыльнулся:
— Вот так чудеса. Значит, считаешь меня героем? Спасибочки тебе, Пия Ланге.
Неожиданно Пия покраснела. Не найдясь с ответом, она просто кивнула и снова уставилась на стайку цветных девочек. Интересно, Финн и правда счел ее слова чудесными или просто насмехается? Судя по ухмылке, комплимент ему польстил, и Пия решила остановиться на этом. Впрочем, какая разница? Узнав, что она немка, он сразу перестанет с ней разговаривать.
Финн наклонился вперед, упершись локтями в колени, и тоже стал смотреть на девочек, играющих в классики.
— Мы приехали из Ирландии три года назад, — сообщил он. — А ты давно в Штатах?
— С четырех лет, — ответила Пия.
Паренек удивленно вздернул брови:
— Да неужто?
Она кивнула.
— И все время обретаешься туточки, в Филли[6]?
Пия покачала головой:
— Мы приехали из Хейзлтона. Фатер… то есть мой папа добывал там уголь в шахте.
Финн присвистнул.
— Зверски тяжелая работенка.
Пия снова кивнула. К счастью, он не отреагировал на немецкое слово. А может, просто не заметил.
— Этот город поначалу слегка шибает по башке, — заметил Финн. — Но ты привыкнешь. Мой папаня жутко хотел перевезти нас сюда, да только сам так и не повидал Филадельфию.
— Почему?
— Не вынес дороги.
— Мои соболезнования.
— Ага, спасибочки. Маманя с тех пор совсем плоха стала, и мы со старшими братьями приглядывали за ней и за дедом. Но пол года назад одного брательника в армию забрали, а другой вкалывает в две смены на ткацкой фабрике. Я тоже хочу зарабатывать, но маманя говорит: сначала школу закончи. В Дублине нам туго приходилось, но и тут, кажись, не лучше. Все равно же по дому скучаешь, даже если понимаешь, что уехали мы не просто так.
Тут Пия впервые как следует разглядела доброе лицо Финна и светло-карие, с ореховым оттенком глаза. Он словно читал ее мысли.
С того дня они стали друзьями. Финну было все равно, что она немка, и он не спрашивал, почему она отказывается играть в «кошкину люльку» и другие игры, требующие тесного контакта. Однажды он отправил ей по бельевой веревке, натянутой через переулок между окнами их квартир на четвертом этаже, записку со словами: «Круто было познакомиться, подруга!» С тех пор они начали обмениваться посланиями воскресными вечерами, конечно, если створки окон не примерзали в холода и удавалось найти клочок бумаги, не отложенной на военные нужды. Записки были простенькими и ничего не значили: просто «приветик», забавная шутка или картинка, — но у них с Финном появился свой маленький секрет.
Когда начались уроки в школе, друзья обнаружили, что учатся в одном классе, хотя Финн был на год старше. На переменах он предлагал посидеть с Пией, но она отказывалась, не желая привлекать лишнее внимание. Играя с другими мальчишками в мяч или катая стеклянные шарики, приятель то и дело оборачивался к Пии, улыбался и махал. И эти незамысловатые знаки внимания сильно ее подбадривали.
Обычно она не возражала против одиночества. Но сегодня ей очень хотелось, чтобы Финн перестал гонять мячик и посидел с ней хотя бы пару минут. Потому что, сколько Пия ни старалась, она не могла перестать думать об испанке и постоянно тряслась от страха. Когда девочки, прыгающие через скакалку, начали скандировать новый стишок, по спине у Пии побежали мурашки.
— Чего таращишься, мокрая курица?
Пия с удивлением подняла глаза. На нее с отвращением уставилась худая девчонка с темными волосами, завязанными в хвостики. Девчонку звали Мэри Хелен Берроуз, и все ее боялись, а потому всячески старались угодить. Настоящих драк она вроде бы не устраивала, но постоянно ходила сердитая, с насупленными бровями, а на руках и ногах у нее цвели синяки. Позади Мэри Хелен, сложив руки на груди, маячили две другие девочки, Беверли Хэнсом и Сельма Джонс.
— Я вообще в вашу сторону не смотрела, — ответила Пия и потянулась за учебником.
— Говорю тебе, Мэри Хелен, она на нас пялилась, — влезла Беверли. — Как будто задумала какую-то немецкую подлость.
Мэри Хелен вырвала книгу у Пии из рук.
— Шпионишь за нами?
Пия покачала головой:
— Нет, я просто…
— Что тут такое? — произнес новый голос. — Пия, у тебя все хорошо? — Это был Финн, задыхающийся, с красным лицом и растрепанными волосами.
— Твоя девчонка злобно таращилась на нас, — заявила Мэри Хелен.
— Она не моя девчонка, — возразил Финн.
— Замолчи, Мэри Хелен, — потребовала Пия.
Та не обратила на нее внимания и с вызовом бросила Финну:
— А вот интересно, как твоей матери понравится новость, что ты якшаешься с грязной гансихой, особенно когда твой старший брат сражается с немцами?
Пия вскочила на ноги.
— Возьми свои слова обратно!
Мэри резко обернулась и в изумлении уставилась на Пию, не веря, что та осмелилась постоять за себя.
— Что ты сказала?
— Я сказала: возьми свои слова обратно!
Мэри Хелен сжала костистые кулаки.
— Хочешь в глаз получить?
— Господи боже! — воскликнул Финн. — Ради всего святого, Мэри Хелен, ты же не собираешься драться?
— А вот увидишь.
Мэри Хелен внезапно выбросила вперед руку, схватила Пию за платье и, рванув ткань к себе, приблизила свое искаженное яростью лицо к Пии. От чесночно-луковой вони, идущей от марлевого мешочка вокруг шеи обидчицы, Пию чуть не вырвало. Думая только о том, как высвободиться, она схватила Мэри Хелен за запястья и попыталась оттолкнуть. В груди больно кольнуло, дыхание перехватило, и Пия начала задыхаться. Она отпустила Мэри Хелен и попыталась отступить назад, помертвев от внезапной слабости. Тогда Финн, с трудом оторвав пальцы Мэри Хелен от платья Пии, встал между ними лицом к забияке.
Подбежала учительница, мисс Херрик.
— Что здесь происходит? — спросила она, склонившись над учениками.
Пия тяжело опустилась на землю и попыталась отдышаться.
— Ничего, мэм, — сказала Мэри Хелен. — Мы просто играем.
— Что-то не похоже на игру, — заметила мисс Херрик. — Идите играть в другом месте, а Пию оставьте в покое.
Мэри Хелен фыркнула, но повиновалась. Свита с кислыми лицами отправилась следом за предводительницей.
— Все хорошо, Пия? — поинтересовалась мисс Херрик и взяла девочку за плечо, чтобы помочь встать.
— Не трогайте меня! — слишком громко крикнула Пия.
Мисс Херрик ахнула и прижала руку к груди.
Пия немедленно пожалела о своей неучтивости. Неприятности в школе ей были совсем ни к чему, да и мутти вряд ли одобрит такое поведение. Девочка встала и отряхнула платье.
— Извините, мисс Херрик, — сказала она. — Я не хотела грубить. Просто испугалась.
Учительница вздохнула.
— Понимаю. Мэри Хелен любит мутить воду, да и все в наше время постоянно на нервах. Ты точно не пострадала? Выглядишь так, словно увидела привидение.
Пии удалось выдавить слабую улыбку.
— Все хорошо. Спасибо, мисс Херрик. — Ничего хорошего в случившемся, конечно, не было, но как объяснишь учительнице, что она почувствовала, когда схватила Мэри Хелен за руки? Ее сочтут ненормальной.
На следующий день Мэри Хелен в школу не пришла, а на большой перемене Сельма Джонс упала в обморок. Мисс Херрик бросилась к ней и принялась трясти, но Сельма никак не приходила в себя. Класс с открытыми ртами наблюдал за этой сценой. Мисс Херрик с воплями выскочила в коридор, и вскоре две учительницы вынесли Сельму из класса. А потом прибежала бледная и растрепанная мать Беверли Хэнсом и увела дочь, заботливо приобняв ее за плечи. В тот день на игровой площадке встревоженные учителя шептались между собой, прикрывая рты руками. Ходили слухи, что Мэри Хелен и Сельма подхватили испанку и Мэри Хелен уже умерла.
После уроков Пия поспешила домой, прижимая к груди учебники и опустив голову. Обычно она дожидалась Финна на крыльце школы, но сегодня ей хотелось поскорее убраться отсюда, вернуться к семье, запереть дверь и спрятаться от всего и от всех. Мимо проехала карета скорой помощи Красного Креста; на скамейке возле тротуара сидел мужчина и читал газету с заголовком на первой полосе: «Всем жителям надлежит появляться в общественных местах в марлевых повязках». Реклама, приклеенная на фонарном столбе над головой мужчины, призывала:
Передумав идти дальше в одиночестве, Пия решила дождаться Финна и поднялась на ближайшее крыльцо, подальше от забитого людьми тротуара. Она прижалась спиной к дверному проему, мечтая слиться с ним. Все прохожие, казалось, очень спешили. Мимо чуть ли не бегом проскочили две женщины в шарфах, прикрывающих нижнюю часть лица. Из дома, торопливо семеня, вышла седоволосая пара в марлевых повязках и с чемоданами в руках; мужчина стал ловить такси, расталкивая пешеходов своей тростью. Даже автомобили и запряженные лошадьми повозки вроде бы двигались быстрее обычного. В воздухе почти ощутимо витала тревога, как перед Рождеством повсюду царит дух беззаботности. Подобное единение горожан Пия уже видела в тот вечер, когда впервые пошла смотреть фейерверк на День независимости в Филадельфии, с той только разницей, что тогда все были в восторге, а теперь вокруг явственно ощущалось приближение страшных событий. То же самое Пия почувствовала и во время парада, но сегодня стало во много раз хуже. И сегодня тревога охватила уже всех горожан.
Когда показался Финн, Пия с облегчением отлепилась от дверного проема и сошла с крыльца на тротуар навстречу приятелю.
— Привет, — с удивлением проговорил он. — А чего меня не дождалась?
— Вот и дождалась. Я же здесь. — Она направилась к дому, и Финн зашагал рядом.
— Ну да, только я не знал, где ты, и подумал…
— Что подумал?
Парень пожал плечами и сунул руки в карманы.
— Все кругом болеют. Помнишь, мы слышали, будто Томми Коста вместе с родичами уехал из города?
Пия кивнула.
— Короче, его дружбан Скип сказал, что Томми вчера умер.
Пия резко остановилась. Тот самый Томми, который закрыл ей глаза ладонями на параде.
— От испанки?
— Не иначе, раз так быстро окочурился.
Пия крепче прижала к себе учебники и пошла дальше. Томми и Мэри Хелен казались такими крепкими и бодрыми. Как они могли умереть от инфлюэнцы? И как Сельма Джонс, которая накануне была совершенно здорова, на следующий день вдруг упала в обморок? И почему прикосновения к ним причиняли Пии боль? Неужели она чувствовала притаившийся внутри них вирус? Нет, быть такого не может. Просто совпадение. А может, ее застенчивость и правда превращается в физический недуг? Ей очень хотелось открыться Финну, узнать его мнение, но она боялась. Лучше когда-нибудь потом.
Они прошли четыре квартала и свернули в переулок Джейкоба, где в первых этажах кирпичных зданий располагались пекарни, сапожные мастерские, ателье и сигарные лавки, а выше жили их владельцы с семьями. Некоторые дома переделали в пансионы или гостиницы для моряков. Кое-где с дверных ручек свисали черные, серые или белые траурные ленты, трепещущие на ветру. Попадались и таблички с предупреждением: «Карантин ПО ГРИППУ. Не входить». В конце переулка из лавки серебряных дел мастера вышла женщина в черном платье и, рыдая, привязала к дверной ручке лоскут белого крепа.
Пия не могла оторвать взгляда от женщины, и от накатившего страха ее снова охватила дрожь. Она знала, что означают креповые ленты: в доме покойник. Черная — умер взрослый; серая — пожилой человек; белая — ребенок. Она достаточно насмотрелась таких символов в Хейзлтоне после обрушений и взрывов в шахтах и во время волны туберкулеза, накрывшей поселок, когда ей было семь лет. Они с Финном тревожно переглянулись и прибавили шаг. Свернув на Ломбард-стрит, они снова были вынуждены притормозить, наткнувшись на ораву полицейских. Стражи порядка, все в марлевых повязках, запрудили тротуар, призывая прохожих не задерживаться. К дверям аптеки вилась очередь из молчаливых людей с пустыми бутылками в руках: лица тревожно вытянуты, глаза опустошены страхом. Некоторые были в белых масках и старались держаться подальше от соседей по очереди и пешеходов, которые проталкивались по тротуару, прикрыв рты газетами. В витрине аптеки болталась вывеска: «Таблетки формальдегида. Растворяются под языком, убивают возбудителей инфекции и предотвращают заражение. 50 таблеток за 50 центов».
— За какими лекарствами они, по-твоему, стоят? — спросила Пия Финна.
— Да за любыми, — ответил мальчик. — Но в основном за виски.
В витрине соседнего магазина спорттоваров висела реклама фонографа: «Этот аппарат гарантированно убережет вас от испанского гриппа. Врачи советуют: избегайте скоплений народа, не ходите в театр, сидите дома. Слушайте записи на новом фонографе, и вам не придется думать, чем заняться долгими вечерами».
На другой стороне улицы люди с мешками и корзинами столпились вокруг фургона с надписью: «Ешьте больше лука — он препятствует инфлюэнце». Чернокожие топтались в сторонке, надеясь урвать остатки лука.
Увидев овощной фургон, Пия вспомнила мамины слова: у них заканчивались продукты, и мутти собиралась на рынок, но не хотела брать с собой близнецов, поэтому решила дождаться Пию из школы. Девочка надеялась, что мать осталась дома: выходить сейчас на улицу опасно, пусть сначала уляжется суматоха.
По улице прогрохотал трамвай и остановился в нескольких метрах от друзей. Два человека в черных котелках поспешили к вагону; на одном из них была маска. Кондуктор, тоже в маске, подошел к дверям и указал на второго:
— Без марлевой повязки не пускаем. — Он дал пройти первому мужчине и преградил дорогу нарушителю закона.
Тот принялся гневно объяснять:
— У меня встреча, я не могу опаздывать!
— Извините, — пожал плечами вагоновожатый. — Таковы правила.
Подошел полицейский с дубинкой.
— Вам же сказали, — обратился он к мужчине, — без маски нельзя.
Тот выругался и пошел пешком. Полицейский махнул вагоновожатому, но, не успел тот забраться в вагон, как внутри раздался женский вопль, и пассажиры, толкая кондуктора, начали поспешно вылезать из трамвая и разбегаться в разные стороны. Пия и Финн остановились посмотреть, что случилось. По ступеням трамвая поднялся полицейский и тут же снова выпрыгнул на улицу. К нему подошли двое сослуживцев, и после короткой беседы один куда-то побежал, а второй повернулся к собравшейся толпе.
— Всем оставаться на местах, — крикнул он. — Мы послали за коронером!
Увидев, почему пассажиры покинули трамвай, Пия пришла в ужас и прижала ладонь ко рту. На сиденье сгорбился человек, уткнувшись лбом в стекло, грязная маска была порвана и свисала с подбородка, лицо приобрело серо-лиловый цвет. Из глаз, рта и носа текла кровь, темными сгустками пачкая окно трамвая. Страх скрутил девочке живот. Она как можно быстрее, насколько позволяли дрожащие ноги, пошла прочь.
— Финн! — тяжело дыша, позвала она на ходу.
— Аюшки?
— Мне страшно.
— Ну еще бы.
— А тебе?
— Мне тоже.
Они прошагали молча еще несколько минут, потом Финн спросил:
— Следующее письмо от отца еще не пришло?
Не будь Пия так напугана, она обязательно улыбнулась бы: друг, как всегда, пытался отвлечь ее от переживаний. Таков уж был Финн — всегда заботился о других. Пии пуще прежнего захотелось обнять его, но в то же время сейчас она еще больше боялась прикосновений.
— Нет, не пришло, — ответила она. — Мы ничего не слышали о нем несколько недель.
— Наверняка скоро напишет, уж поверь.
Пия кивнула.
— Мутти… то есть мама говорит, что письмо должно прийти со дня на день. Жаль, что папа сейчас не с нами.
Сердце у девочки сжалось, и она заморгала, сдерживая непрошеные слезы. Фатер наверняка нашел бы выход. Может, вывез бы их из города, подальше от эпидемии. Сколько она себя помнила, отец всегда защищал семью. Однажды в воскресенье на пикнике их застигла внезапная гроза, и папа укрыл Пию и мутти в пещере. В другой раз Пия нечаянно наступила на гнездо шершней под крыльцом, и фатер быстро схватил ее, завернул в свою куртку и внес в хижину. Конечно, с эпидемией ему не справиться, но насколько было бы спокойнее, окажись он рядом.
Финн взглянул на нее с беспокойством.
— Да не волнуйся ты, подруга. Через океан письма идут долго.
Пия снова кивнула; ей хотелось поблагодарить Финна за поддержку, но горячий ком в горле мешал говорить.
Повернув налево на Брод-стрит, они нырнули в тесный лабиринт переулков и мрачных зданий, который считали домом: Пятый квартал на юге Филадельфии, за дурную славу прозванный Кровавой Пятеркой. Только за последнюю неделю там убили двоих — одного застрелили, другого пырнули ножом, — а еще до полусмерти избили черного мужчину, бросив его умирать позади склада на углу. Если не считать неизбежных отрядов Гражданской гвардии, шпионящих за немецкими иммигрантами, полиция являлась сюда исключительно с облавами: устраивала рейды по подпольным барам, арестовывала женщин за бродяжничество и «ночные прогулки», задерживала мужчин за азартные игры, драки и пьянство. Некоторые считали, что преступность возросла из-за большого наплыва иммигрантов и цветных, которые с началом войны подались в город на заработки, но Финн уверял, что Пятый квартал всегда был опасным. Он рассказывал, как тут убили защитника чернокожих, подожгли церковь и крушили дома во время расовых бунтов. Через несколько месяцев после переезда семьи Пии в Кровавой Пятерке во время ожесточенной избирательной кампании в муниципальный совет застрелили полицейского: тот пытался спасти одного из кандидатов, на которого напали восемнадцать головорезов из банды «Фрог-Холлоу», приехавших из самого Нью-Йорка.
Возможно, родители Пии не осознавали опасностей большого города, когда решили переехать в Филадельфию. Или они все понимали и переехали, несмотря ни на что? Пии больше не разрешалось выходить на улицу с наступлением темноты, отчего она еще больше скучала по горам, где после заката часто любовалась светлячками в зарослях проса и искала на небе Большую Медведицу. В Хейзлтоне наверняка и никакого испанского гриппа нет. Девочка невольно думала, как сложилась бы жизнь, если бы родители не поехали в Филадельфию.
Скоро они с Финном свернули с главной улицы квартала в переулок Шанк, и все изменилось. То ли из-за мальчишек, играющих в бейсбол с ручкой от метлы и резиновым мячиком, то ли из-за девочки, которая разливала на крыльце чай в игрушечный сервиз, но страх начал исчезать. Здесь никто не носил масок и не бегал от мертвецов. Тут не было табличек про карантин и угрожающих плакатов. Все выглядело простым и знакомым. Когда друзья добрались до своих домов, Пия уже расслабилась, и спокойствие волной разлилось по всему телу. Может, испанка и не доберется до этого уголка города.
Тут из открытого окна донеслись женские рыдания.
Финн поднял голову, потом взглянул на Пию и нахмурился. Они явно подумали об одном и том же: неужели болезнь проникла и сюда? Мальчик открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут с пожарной лестницы около их квартиры раздался крик его матери:
— Финн, поднимайся скорее! С твоим братом беда!
Паренек послал Пии тревожный взгляд и побежал к дому.
— Увидимся позже, — бросил он через плечо. — Береги себя, ладно?
Она не успела ответить: Финн мигом пересек переулок и скрылся в доме. Дрожа, Пия смотрела на закрытую дверь. Его прощальные слова отягощались дурным предчувствием и духом несчастья, напоминая предзнаменование или предостережение. Увидятся ли они снова? Ужас лег на плечи девочки тяжелым покрывалом. Внезапно она пожалела, что так и не рассказала Финну о своих странных ощущениях, когда Томми Коста и Мэри Хелен дотронулись до нее.
Кто-то позади позвал Пию. Она вздрогнула и резко обернулась, чуть не выронив учебники. В дверях на крыльце их дома стояла мутти и тщательно вытирала натруженные руки о передник — красноречивый знак волнения. Пия тысячу раз видела этот жест: каждое утро, когда отец уходил на работу в шахте; когда после обрушения на шахте в поселок пришел фургон с ранеными и погибшими; когда отец сообщил, что они переезжают в Филадельфию; когда мутти была беременна близнецами и боялась, что у нее опять случится выкидыш, как трижды до этого; и когда фатер ушел на войну.
— Давай быстрее, дочка, — взволнованно замахала рукой мутти. — Иди в дом.
У Пии замерло сердце. Неужели что-то произошло с отцом? Или с братьями? Нет, дело в другом: глаза матери потемнели от страха, а не от скорби.
— Что случилось? — спросила девочка, взбегая по ступеням и заходя в дом.
Мутти закрыла за ней дверь, чуть подтолкнув дочь вперед, словно опасалась, что кто-то может проскользнуть внутрь.
— Церкви и школы закрываются, — сообщила она, — Прекращают работать все общественные места, даже фабрики и синематограф. Панихиды тоже не разрешаются. Многие люди заболели, поэтому все должны сидеть по домам. — Мутти прошла по полутемному подъезду, разглаживая фартук. Пия последовала за ней.
— Откуда ты знаешь, что все закрывается? — поинтересовалась девочка. — Кто тебе сказал? — Радио у них не было, а газет они не покупали с тех пор, как уехал отец, потому что мать не умела читать.
— Фрау Метцгер слышала в мясной лавке, а миссис Шмидт по радио. — Мутти остановилась и указала на входную дверь в подъезд со смешанным выражением страха и гнева: — Те матери еще выпускают детей на улицу? Да они просто
Пия кивнула и приложила палец к губам.
— В чем дело? — спросила мать. — Почему ты хочешь, чтобы я молчала?
— Ты говорила по-немецки, — прошептала Пия.
Мутти ахнула и прижала руку ко рту. Потом она пригляделась к дочери и в ужасе распахнула глаза.
— Где твой чеснок?
Пия протянула руку туда, где висело вонючее ожерелье, и только тогда вспомнила, что сняла его и положила на траву во время перемены, как и накануне, когда Мэри Хелен хотела затеять драку.
— Наверно, потеряла, — ответила она.
— Нужно быть внимательнее, Пия, — расстроилась мутти. — Миссис Шмидт по доброте душевной дала нам чеснок, но он уже закончился.
— Прости, я не специально.
Мутти в отчаянии всплеснула руками и пошла дальше по коридору вглубь здания.
— Помоги мне набрать воды,
Пия прошла за матерью, щурясь, чтобы привыкнуть к сгущающейся темноте. Если не считать комнат с окнами, выходящими в переулок, коридоры и остальные помещения были окутаны мраком даже в погожий день. Пия старалась не думать об их маленькой хижине в Хейзлтоне с глядящими на три стороны окнами, через которые внутрь проникали солнечные лучи и горный ветерок. Однако, к счастью, их семье досталась квартира в передней части здания, и в большой комнате было окно, пропускающее естественный свет. Пия не представляла, как можно жить в доме без окон, освещенном только свечами и лампами. Не говоря уже об отсутствии свежего воздуха, который выдувает микробы. В голове промелькнули жуткие картины: жильцы дальних квартир заболевают и умирают в темных каморках, где их найдут лишь через несколько дней.
Стиснув зубы, она отбросила чудовищные мысли и вышла вслед за матерью через заднюю дверь в огороженный двор, где находились водяная колонка и отхожее место. Мутти взяла одно из двух ведер и подставила под чугунный кран. Пия положила учебники на крыльцо и принялась качать воду, довольная, что не придется идти за ней после ужина. Она ненавидела ходить на задний двор одна, особенно в нужник. Общие с соседями колонка и туалет были ей не в новинку — в шахтерском поселке были те же условия, — но из-за забора и близости окружающих зданий она чувствовала себя свиньей в хлеву и боялась соседей, выходивших во двор одновременно с ней. Например, миссис Надь, которая непрестанно задавала ей вопросы на венгерском и ждала ответа, будто Пия знала этот язык. И особенно — старого мистера Хилла, который вечно дергал ручку нужника, когда тот был занят, а дождавшись своей очереди, начинал снимать штаны, еще не закрывшись. Иногда он разговаривал с Пией через дверь, пока девочка не выходила, и улыбался, словно они были лучшими друзьями. Он всегда качал головой и посмеивался, оправдывая свое поведение тем, что он дряхлый старикан, но Пия замечала в его глазах лукавство: мистер Хилл очень хорошо понимал, что делает.
Когда они наполнили оба ведра, Пия взяла учебники и помогла матери отнести воду в квартиру по темному коридору и вверх по узкой лестнице; под их туфлями на толстой подошве скрипели песок и штукатурка. В коридоре перемешивались самые разнообразные запахи: вареной капусты, жареной картошки, теплого карри, кипящего на медленном огне томатного соуса, подогретых сосисок, пассерованного чеснока, свеже-выпеченного хлеба. Несмотря на тревогу, живот у Пии урчал от голода. Со времени завтрака — ржаной хлеб с горячим чаем — прошло уже больше шести часов, а продуктов, чтобы собрать обед в школу, дома не нашлось.
На третьем этаже беременная миссис Феррелли, с красным лицом и мокрыми от слез щеками, привязывала к дверной ручке своей квартиры ленту черного крепа. Темные полосы и бордовые брызги испещряли лиф ее желтого платья.
«Не может быть, — подумала Пия. — Неужели мистер Феррелли умер?» Молодой, сильный, широкоплечий каменотес наполнял весь дом смехом и мечтал увидеть своего первенца до призыва в армию. Не говоря уже о том, что они с женой были из тех немногих англоговорящих соседей, кто не боялся дружить с немцами. Неужели и его унесла испанка?
Мутти внезапно остановилась, и Пия замерла рядом с ней, не зная, что сделать или сказать. Ручка ведра больно впивалась в пальцы девочки. Пия очень сочувствовала миссис Феррелли и ее будущему ребенку, но больше всего ей хотелось поскорее спрятаться в своей квартире.
— Примите мои глубочайшие соболезнования, — сказала мутти.
— И мои, — добавила Пия.
Миссис Феррелли пробормотала тихое «спасибо».
— Испанка? — сочувственно уточнила мутти.
Соседка кивнула, лицо ее исказилось от горя, и она поспешила вернуться в квартиру.
Мутти со слезами на глазах повернулась к дочери.
— Ты знала, что он болел? — спросила девочка.
Мутти потрясла головой, свободной рукой разглаживая фартук, и стала быстро подниматься дальше. Пия зашагала следом, переступила через порог квартиры и закрыла дверь. Наконец-то она дома. Квартира с темными стенами состояла из двух комнат: кухня, совмещенная с гостиной, и спальня без окна, не больше курятника, который был у них в шахтерском поселке. Масляная лампа бросала тусклый свет на необходимые для жизни вещи, заполняющие все пространство. На грубых полках, накрытых посеревшими вышитыми салфетками, стояли банка со столовыми приборами, стопка белых тарелок, формы для выпечки, пестрый набор чашек и стаканов, детские бутылочки, глиняный кувшин и каминные часы. Сковородки висели на крючках над узким деревянным столом с тремя разномастными стульями, многократно чиненными и укрепленными бечевкой и кусками дерева. Корзины, металлическое корыто и пустые ведра размещались под столом, внутри были сложены тряпки для уборки и короткая метла. Напротив стола на угольной печи с изогнутой трубой, из которой сквозь каждое сочленение сочился дым, кипели облупленный эмалированный чайник и такая же кастрюля. Кетене над металлическим тазом, стоявшим на деревянном ящике, был прикреплен тряпичный календарь, а на бельевой веревке, натянутой под потолком, сушились выстиранные подгузники. Украшениями служили лишь синяя ваза и выцветшая вышитая скатерть, принадлежавшие покойной бабушке Пии. Слева от печи, под единственным окном вдоль стены, оклеенной для тепла газетами, располагалась узкая кровать Пии. Над обшарпанным подоконником трепетали занавески из мешковины.
Когда Пия вспоминала, насколько тесно было в квартире, когда целых десять месяцев после переезда в Филадельфию с ними жили тетя и дядя с отцовской стороны — мутти и фатер в те дни спали на маленькой кровати в кухне, а Пия на полу, — она понимала, как ей повезло, что теперь у нее есть собственная постель. Но скоро удаче конец: либо домохозяин обнаружит, что тетя с дядей переехали в Нью-Йорк, и подселит в квартиру новых жильцов, либо близнецы станут слишком большими, чтобы спать с матерью. Но пока девочка с удовольствием растягивалась и ворочалась на отдельном матрасе из конского волоса.
Она и сейчас не могла дождаться, когда сможет прилечь. Усталость тянула к земле, руки и ноги отяжелели, легкие дышали медленно, а каждая мысль и каждое движение требовали усилий. Пия хотела поскорее поесть и погрузиться в спасительный сон, чтобы не думать больше о маленькой девочке, схватившей ее за руку на параде, о Мэри Хелен и Томми Косте, о мистере Феррелли и мертвеце в трамвае. Забыть об окровавленном лице трупа, об испанке, об ужасах, творящихся в городе и даже в их доме. Потом она вспомнила о брате Финна и помолилась о том, чтобы тот не заболел, хотя в глубине души уже знала правду. Может, Финн пришлет записку и развеет ее опасения? Если она вообще когда-нибудь получит от него весточку.
Поставив ведро около корыта, Пия положила учебники на кровать. Знакомые запахи уксуса, вареной картошки и хозяйственного мыла окутали ее невидимым коконом, сулящим покой и безопасность. Ей хотелось закрыть окно, чтобы сохранить мирный аромат, что бы ни происходило в городе. Конечно, это неразумно — свежий воздух необходим, чтобы предотвратить заражение, — но стремление оградиться от недуга и пронизанной страхом атмосферы, которой дышали остальные, перевешивало здравый смысл. Пия встала коленями на кровать и уже потянулась к оконной раме, когда мутти остановила ее:
— Что ты делаешь?
— Здесь прохладно, — ответила Пия. — Можно я закрою окно?
— Закроем, когда мальчики проснутся, — решила мутти. — Свежий воздух полезен. Пока они спят, пусть будет открыто. — Она подошла к столу, взяла ложку и протянула Пии: — Миссис Шмидт принесла средство, отпугивающее инфлюэнцу.
Прежде чем слезть с кровати, Пия глянула на окно Финна. Оно было открыто, но никто не выглядывал. Девочка подошла к матери.
— Что за средство?
— Кусочек сахара, вымоченный в… — Мутти нахмурилась. — Не могу вспомнить слово. Кар… каро…
— Керосине?
Мутти кивнула:
—
Пия скривилась. В Хейзлтоне для профилактики они ели лепестки фиалок и пили лавровый чай. Но в Пятом квартале, да и во вообще в Филадельфии, не росли ни фиалки, ни американский лавр. Понимая, что выбора нет, Пия взяла ложку и положила сахарный кубик в рот. Вкус был сладким и маслянистым одновременно, словно она ела конфету, которую обмакнули в деготь. Сдержав рвотный порыв, она как можно скорее прожевала и проглотила снадобье. Мутти дала ей ковш воды из ведра, но это не помогло — во рту остался вкус грязи и лампового масла. Пия вытерла губы тыльной стороной кисти и поморщилась:
— Какая гадость!
Мутти приложила палец к губам.
— Тихо, не разбуди братьев. Они и так весь день капризничают. — Она забрала у Пии ложку и бросила ее в тазик, потом села за стол и взяла из корзинки с шитьем деревянное яйцо для штопки.
— Видимо, им не понравилось лекарство, — заметила Пия.
— Лекарства и не должны быть вкусными, — возразила мать.
Надеясь, что ужин избавит ее от отвратительного вкуса во рту, Пия подошла к печи и подняла крышку кастрюли. Картофельный суп. Снова. Жителям предписывалось по средам обходиться без продуктов с пшеницей, а по понедельникам — без мяса, чтобы обеспечивать нужды войны, но на самом деле Пия даже не помнила, когда последний раз ела мясо. Может, на Пасху или на Рождество. Перед отъездом фатер прикрепил к стене газетные вырезки, чтобы напоминать им о необходимости жертвовать на благо общего дела: «Эти продукты не содержат пшеницы: овсянка, картошка, рис, мамалыга, ячмень и суррогатный хлеб (кукурузные лепешки, кексы, печенье; все виды хлеба из кукурузы, овса, ячменя и других заменителей пшеницы)»; «Не расходуйте лед, обходитесь без нашатырного спирта. Тонна сэкономленного льда — это фунт аммиака. Фунт сэкономленного аммиака — это двадцать ручных гранат. Двадцать ручных гранат могут выиграть сражение»; «Картошка — превосходный продукт, полезный для организма и вкусный при правильном приготовлении. Чем она полезна: обладает высокими питательными качествами; снабжает крахмалом, который сгорает в мышцах и дает силу, как бензин сгорает в моторе автомобиля и заставляет его двигаться. В одной картофелине среднего размера столько же крахмала, сколько в двух куска хлеба. Картофель поможет сберечь пшеницу. Как и другие овощи, он содержит соль, необходимую для формирования и обновления всех органов и сохранения здоровья в целом. Можно добавлять картофель даже в выпечку!»
«Вот бы у нас были кексы, печенье и мясо», — мечтательно вздохнула про себя Пия. Она взглянула на мать, которая взяла рваный носок и натянула его на яйцо. Блуза из мешковины висела на худых плечах мутти, обнажая тонкую шею и выступающие ключицы; коричневая юбка напоминала выцветшую палатку. Подбородок и скулы на бледном лице заострились; светлые волосы до пояса, которые Пия раньше любила расчесывать, стали слабыми и тусклыми, и мать заплетала их в нетугие косы. Пию беспокоило, сможет ли мутти кормить близнецов грудью, если не будет хорошо питаться, но та отказывалась тратить оставшиеся гроши на смеси для малышей и не хотела открывать стоявшие на полке банки детского питания «Меллинс» без крайней необходимости, хотя врачи утверждали: если смешать его с коровьим молоком, это даже лучше естественного кормления. Но коровьего молока у них все равно не было.
Пия хотела поискать работу, чтобы приносить в дом деньги, но мутти надеялась, что война скоро закончится, фатер вернется, и жизнь войдет в прежнюю колею. А пока Пии было всего тринадцать лет, и ей следовало учиться как можно дольше, тем более что законы для немцев менялись чуть ли не каждый день, и никто не знал, разрешат ли ей впредь посещать школу. Финн предлагал научить ее воровать еду на рынке, но Пия отказалась: мутти никогда не согласится есть краденое, а уж если поймают, хлопот не оберешься. В первый раз увидев, как друг сует под куртку кусок свиной грудинки, Пия остолбенела, а позже поинтересовалась у него, чем кража мяса отличается от похищения бутылок и тряпок у старой негритянки. Финн возразил, что те мальчишки просто издевались над нищенкой, а он пытается помочь семье выжить. Еще он добавил, что судьба Пии, как и судьба всех жителей Пятого квартала, непредсказуема, и однажды, возможно, ей тоже придется стащить буханку хлеба, чтобы не умереть от голода. Но Пию учили, что брать чужое нехорошо, и потому Финн ее не убеждал. Однако, если честно, девочка начинала понимать приятеля. Отчаяние толкает людей на страшные поступки. Сейчас Пия жалела, что не послушала друга: если дела пойдут еще хуже, она поневоле решится на воровство. Но тут она вспомнила, что до ужаса боится выходить из дома.
— Ты была сегодня на рынке? — спросила Пия у матери.
Та покачала головой.
— Ждала, когда ты вернешься и посидишь с мальчиками. А потом миссис Шмидт сказала мне, что все учреждения закрываются и выходить из дому нельзя.
В эту минуту в соседней комнате заплакал один из близнецов. Мутти вздохнула и попыталась подняться со стула, но руки безвольно упали на колени, а лицо исказилось болью.
— Что с тобой? — забеспокоилась Пия. — У тебя что-то болит?
Мутти снова покачала головой.
—
Пия нахмурилась. Матери было тридцать два года: до старости далеко.
— Посиди, — предложила дочь. — Я принесу мальчиков.
Мать откинулась на спинку стула и вздохнула.
—
Чуть приоткрыв дверь, Пия заглянула в другую комнату. Может, крикун снова заснет? Свет лампы с кухни осветил деревянный рукомойник, комод с разношерстными ручками и покоробленными ящиками и родительскую ржавую железную кровать, занимающую половину помещения. Вдоль стены у изголовья теснились этажерка и стеллаж. Близнецы лежали на простыне в хлопчатобумажных платьицах и чепчиках: один на спине, засунув пальцы ноги в рот, другой, который разревелся, на животе. Погремушки и одеяльца валялись на полу. Мальчиков звали Оливер и Максвелл, Олли и Макс, — достойные американские имена, с точки зрения мутти, которая с началом войны предложила Пии сменить имя на Полли или Пег. Но Пии нравилось, что ее назвали в честь прабабушки, хотя кое для кого из одноклассников это был еще один повод дразниться. В конце концов отец разрешил ей оставить прежнее имя.
Кричал Макс. Пия вошла в комнату зажгла лампу на комоде, подняла погремушки и одеяла и встала у кровати, дожидаясь, когда малыши заметят ее. Макс первым увидел сестру. Он перестал плакать и улыбнулся сквозь слезы, хотя слюнявые губы все еще дрожали. Пия завернула брата в одеяло, взяла на руки и села на край кровати. Макс схватил ее за волосы, и тут Олли тоже загулил, а потом снова сунул пальцы ноги в рот. Тогда девочка вспомнила о странных ощущениях во время прикосновения к людям и застыла. А вдруг, держа на руках братьев, она почувствует то же самое? Вдруг у нее заболит в груди или появится жжение в легких? Прикосновение к членам семьи раньше никогда ее не пугало, но это было до парада и инфлюэнцы, до смерти Мэри Хелен и Томми Косты. Пия легонько сжала ладошку Макса, задержала дыхание и подождала. К ее облегчению, она чувствовала лишь тепло и мягкость шелковистой кожи маленьких пальчиков. Пия порывисто выдохнула и вытерла Максу слезы.
— Что случилось, малыш? — тихо заворковала она. — Ты думал, мы оставили тебя одного? Разве ты не знаешь, что мы никогда тебя не бросим? — Она поцеловала братика в лоб. — Никогда в жизни.
Макс снова разулыбался, надувая между губами пузырь слюны.
В отличие от всех остальных, Пия умела различать братьев. Даже отец шутил, что на шею сыновьям надо повесить таблички с номерами. Глядя на белые волосики и кобальтово-синие глаза — эти черты близнецы унаследовали от матери, — мальчиков действительно легко было перепутать. Но Пия знала, что у Макса лицо чуть-чуть тоньше, чем у Олли, носик самую малость острее на конце, а ямочки на щеках глубже.
Никогда ей не забыть тот день четыре месяца назад, когда родились близнецы, и напряженное ожидание после появления Олли, когда мутти продолжала стонать и держаться за все еще вздутый живот. Отец отправил Пию за миссис Шмидт, но когда девочка вернулась, ко всеобщему изумлению появился второй младенец. Миссис Шмидт с банкой топленого свиного сала в руках, «чтобы смазать родовые пути», сохраняла невозмутимость.
— Когда вы сказали, что ребенок пинается так, словно у него бутсы на ногах, мне сразу пришло в голову, что он там не один, — с гордостью заявила она.
Пока миссис Шмидт помогала матери снять грязную юбку и вымыться, Пия запеленала младенцев и хорошенько рассмотрела их крошечные личики, изумляясь, что у нее теперь сразу два братика. С того самого дня она научилась их различать.
— Я тебя знаю, ты Макс, — говорила теперь Пия малышу, баюкая его на краю родительской кровати. — Да-а. — Потом она склонилась к Олли и поцеловала в лоб. — И тебя тоже знаю, Олли.
Тот заулыбался, не вынимая ноги изо рта.
Пия протянула ему погремушку, стараясь отвлечь Олли. Перед уходом на войну фатер вырезал погремушки из дерева, тщательно отшлифовав их до гладкости. Через дырки он продел бечевку, повесил с обеих сторон медные колокольчики, а на ручках вырезал инициалы мальчиков. Звон игрушек напоминал Пии рождественские бубенчики.
Но Олли больше интересовала собственная нога. Пия отложила погремушку и заметила, что Макс снова засыпает; длинные темные ресницы отбрасывали тень на бледные щечки. Сестра стала качать его на руках, тихо напевая колыбельную. Олли лежал спокойно и слушал, потом вытащил изо рта ногу и стал сосать большой палец руки, глядя на Пию сонным взглядом. Не прошло и минуты, как малыши снова задремали. Девочка накрыла Олли вторым одеяльцем, потом встала и осторожно уложила рядом с братом Макса. Постояв рядом некоторое время и убедившись, что близнецы заснули, она повернула рычажок масляной лампы, пригасив огонь. Потом Пия на цыпочках вышла из комнаты, еще раз посмотрела на братьев и тихо закрыла задвижку двери.
Когда она вернулась, мать сидела за столом, уронив голову на руки и забыв на коленях шитье. В животе у Пии зашевелился страх.
— Что с тобой, мутти? — с тревогой спросила она.
Мать подняла голову.
— Ой,
Ее слова ничуть не успокоили Пию. Она внимательно всмотрелась в лицо матери, волнуясь, что та не говорит всей правды. Мутти не имела привычки жаловаться на усталость, да и вообще на что-нибудь.
— Ты ела сегодня?
Мутти кивнула.
—
— Это совсем мало, — заметила Пия. — Давай-ка ты поешь и ляжешь подремать, пока близнецы спят. А я заштопаю носки.
К удивлению Пии, мутти кивнула, положила шитье на стол и встала.
—
Пия впилась ногтями в ладони. Мутти никогда не ложилась днем. Девочка подошла к кровати и присела радом.
— Ты точно хорошо себя чувствуешь? Может, позвать миссис Шмидт?
Мутти слабо улыбнулась.
— Не беспокойся,
— Как это? Где же она?
— Уехала к матери в Питтсбург.
— Тогда нужно позвать врача, — настаивала Пия. Мысль о том, что придется снова выйти в город, ужаснула ее, но ради матери она была готова рискнуть. Потом ей вспомнились слова учителей о недостатке врачей и медсестер из-за войны и о том, что оставшийся медперсонал перегружен работой в больницах, и в груди снова зашевелился леденящий страх.
Мутти открыла глаза и строго взглянула на дочь.
— Я здорова, Пия, просто нужно несколько минут отдохнуть. Тогда мне станет лучше.
Пия вздохнула. Только бы мама говорила правду. Как это неприятно — чувствовать себя такой беспомощной.
— Тогда я закрою окно, чтобы ты не замерзла.
Мутти повернулась на бок и натянула одеяло до подбородка.
—
Пия потянулась рукой ко лбу матери и замерла. А если она почувствует боль в груди или станет задыхаться? Что тогда делать? Миссис Шмидт уехала, больницы переполнены. Закусив губу, она подошла к столу и взяла носок. Наверно, все-таки стоит проверить, нет ли у мутти жара. Если мама больна, нужно скорее найти помощь. Возможно, другие соседи знают, как поступить. Может, у них найдутся лекарства или глоток виски. Ах, если бы миссис Шмидт была здесь!
Через некоторое время Пия отложила штопку, подошла к изножью кровати и взглянула на мутти. Та крепко спала, открыв рот; к щекам и губам прилипли взмокшие пряди волос. Изнурение отразилось на лице матери, состарило ее. Пия глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Что же делать? Она взглянула в окно на квартиру Финна. Вот бы послать ему записку и попросить о помощи! Но веревку занимали подштанники и детская одежда. Снять их, не разбудив мутти, не удастся. И вообще, кто знает, ответит ли ей друг? Можно просто перебежать через переулок и постучать в дверь квартиры семьи Даффи, но вдруг близнецы проснутся, а мутти не услышит? Не говоря уже о том, что Пии не хотелось выходить одной даже в коридор, не то что на улицу.
Словно разбуженные ее мыслями, мальчики заплакали. Мутти открыла глаза и начала садиться.
— Лежи, я их принесу, — сказала Пия.
—
— Достань, пожалуйста, картошку помягче из супа, чтобы покормить братьев.
— Хорошо, мутти, — сказала Пия.
— И закрой окно, они могут замерзнуть.
Пия опустила оконную раму и подошла к плите. Взяв шумовку с кухонной полки, она выудила из кастрюли несколько рассыпчатых картофелин и положила в миску. Мутти вышла из спальни с Олли и Максом на руках, пристроила детей на кровати и сняла с бельевой веревки чистые подгузники. Переодевая сыновей, она улыбалась и целовала личики малышей, смеясь, когда они журчали и гулили.
— Вы самые лучшие крошки в мире! — уверяла она, агукая вслед за сыновьями. — И самые красивые. Проголодались?
Пия размяла картошку в миске и добавила немного бульона, все время поглядывая на мать. Может, не стоило волноваться? Похоже, мутти и вправду утомилась, а теперь подремала и восстановила силы. В любом случае сейчас все хорошо. Страх постепенно растаял, и Пия расслабила плечи.
Мутти подняла Олли на руки, поцеловала в щечку и снова положила на матрас. Потом потянулась к Максу, но вдруг остановилась, прижала руку ко лбу и тяжело опустилась на край кровати. На бледном лице расцвел лихорадочный румянец.
Пия отставила миску и бросилась к матери:
— Что случилось, мутти?
Та закрыла глаза и застонала.
— Не знаю, — пробормотала она слабым голосом. — Голова что-то кружится.
В груди у Пии тяжело забилась паника.
— Я пойду поищу врача.
—
— А если… — Пия попыталась унять дрожь в голосе. — А если ты заболеваешь?
— Я здорова. Не кашляю, лихорадки нет, только усталость. Кроме того, у нас нет денег на врача. Да и все равно никто не станет помогать немцам.
— Может, позвать соседей?
Мутти покачала головой.
— У них полно своих забот. Мне надо просто отдохнуть: это лучшее лекарство. — Она заставила себя встать с кровати. — Присмотришь за мальчиками пару часиков, пока я посплю?
— Конечно. Я принесу тебе поесть.
Мутти кивнула и побрела к спальне. Пия пошла за ней, стараясь сохранять спокойствие. Мать ни разу не жаловалась на плохое самочувствие, даже после рождения близнецов, когда миссис Шмидт советовала ей провести две недели в кровати. Не жаловалась, когда ее непрестанно мучили сильные головные боли или когда сломала большой палец на ноге. Мутти безмолвно и старательно выполняла свои обязанности и никогда не сдавалась. И теперь Пию пробрала дрожь от страха. Мутти опустилась на край кровати, дочь присела рядом и сняла с нее ботинки.
—
Олли и Макс заплакали.
—
— Обещай, что позовешь меня, если что-нибудь понадобится.
—
Пия послушалась, но у дверей остановилась и обернулась.
— Ты мне скажешь, если почувствуешь себя хуже?
—
— Обещаешь?
—
С нарастающим страхом девочка вышла из комнаты и закрыла дверь. Хорошо, если мать всего лишь переутомилась. Это вполне возможно: близнецы просыпались несколько раз за ночь, чтобы поесть, и весь день почти не спали. И все же Пия невольно ожидала худшего и горячо молилась, чтобы ее подозрения оказались беспочвенными.
Покормив Макса и Олли пюре с бульоном, Пия положила братьев на одеяло на полу в середине комнаты, дала им погремушки, потом налила в миску супа и осторожно открыла дверь спальни, стараясь не шуметь. На бледное лицо матери упала тонкая полоска света. Мама снова крепко заснула с открытым ртом.
— Мутти, — тихо позвала Пия. — Я принесла тебе супа. — Она подошла к кровати. — Мутти.
Та не пошевелилась. Пия хотела было разбудить мать, но решила дать ей поспать. Нескольких минут отдыха явно недостаточно — нужна целая ночь спокойного сна, и тогда, может быть, к утру мутти придет в себя. Пия вышла из комнаты, тихо закрыв дверь, поставила миску с супом на стол и села. Близнецы смотрели на нее с пола, улыбаясь, агукая и протягивая ручки к лицам друг друга. Пия позаботится о них сегодня вечером — разбавит детскую смесь «Меллинс» водой и накормит их, чтобы мутти не пришлось просыпаться и кормить близнецов грудью. Они не привыкли к бутылочке, но голод быстро научит их пить через соску.
Доев суп, девочка встала, забралась на кровать, открыла окно и, ловко хватая с веревки белье, стала складывать его на постель. Подштанники и ночные рубашки были еще влажными от осеннего воздуха, но она потом повесит их обратно. Когда веревка опустела, Пия закрыла окно и сложила белье на кухонных стульях, потом вытащила из-под кровати задачник по математике и вырвала первую страницу, на которой были только названия книги и издательства. За порчу учебника ее вряд ли погладят по головке, но другой бумаги в доме нет, а случай неотложный. Пия нашла карандаш, снова села за стол и написала Финну: «Как у тебя дела? Что с братом? Мутти, кажется, заболевает, и я не знаю, как поступить. Нет ни лекарств, ни виски. Она запретила мне выходить из дома за врачом, да я и сама опасаюсь. Пожалуйста, помоги. Мне страшно».
Пия сложила записку, снова забралась на кровать, прикрепила послание к веревке прищепкой и отправила его на другую сторону переулка. Блок скрипел, когда письмо скользило по наклонной и замирало, скользило и замирало, пока наконец не добралось до карниза окна Даффи. Боясь даже моргнуть, девочка следила, заберет ли друг записку, но никто не подходил к окну и не выглядывал наружу. Пия посмотрела через плечо на братьев, которые радостно дрыгали ручками и ножками на одеяле, затем подняла оконную раму полностью и высунулась наружу как можно дальше. Надеясь, что мутти не услышит ее, она крикнула:
— Финн! — Ответа не было. — Финн! Ты дома? Это я, Пия!
Молчание.
Пия опустила раму и еще некоторое время постояла у окна, но Финн так и не показался. Девочка прислушивалась к зловещей немоте Пятого квартала, и в груди разливалось холодное одиночество. На далеком горизонте горело солнце, освещая желтым сиянием прохладный осенний вечер, — погода располагала к прогулке бодрым шагом или к энергичной игре в бейсбол. Но в переулке не было ни души. Повозки не громыхали по булыжнику. Женщины не шушукались на крыльце и не звали детей из открытых окон. По спине у Пии пробежали мурашки. Пустынный переулок наводил на мысль о конце света.
Тем временем, пока мутти спала, а Пия присматривала за братьями, город охватила паника. Директор Центральной филадельфийской больницы призывал волонтеров сменить медперсонал, падающий с ног от усталости. Врачи и сестры начали умирать — подвое, трое, четверо за день. В похоронных бюро закончился бальзамирующий состав, а последние оставшиеся гробы охраняли полицейские в масках. Могильщики или болели, или заламывали несусветные цены за погребение, а то и отказывались хоронить жертв инфлюэнцы. Директор городской тюрьмы предложил отправить заключенных рыть могилы, но вскоре отозвал свое предложение, поскольку охраны не хватало. Умерли уже тридцать три полицейских. По городу поползло страшное слово «чума».
Впрочем, «Филадельфия инкуайер» презрительно отзывалась о закрытии публичных мест: «Какую цель преследуют власти? Запугать всех до смерти? Чего они хотят достичь, закрывая хорошо проветриваемые церкви и театры и позволяя людям толкаться в трамваях? Как же горожанам предотвратить панику и страх? Жить спокойно и не думать об инфлюэнце. Тревога ни к чему не приведет. Говорите не о болезни, а о приятных вещах».
Заставить близнецов попить искусственную смесь из бутылочки оказалось сложнее, чем предполагала Пия. К концу первого кормления все трое вымотались до предела. Только после полуночи мальчики наконец забылись беспокойным сном на кровати сестры. Пия на цыпочках подошла к двери спальни и заглянула туда, удивленная, что мать не слышала отчаянного рева сыновей. Мутти по-прежнему спала, хрипло дыша. Пия подкралась к кровати и протянула дрожащую руку ко лбу матери. Как только она коснулась холодной и влажной кожи, жар бросился ей в лицо, и невидимый груз упал на грудь. Она отдернула руку, и пугающее ощущение пропало. Глаза Пии наполнились слезами. Нет! Мутти не может заболеть. Просто не может.
Девочка подошла к комоду, тихо открыла нижний ящик и вынула оттуда кофту, которой накрыла плечи и грудь матери, подтянув одеяло повыше. Что еще можно сделать, она не знала.
Терзаясь тошнотворным страхом, Пия вышла из спальни и закрыла дверь. Мысль о том, чтобы покинуть безопасный домашний приют и отправиться среди ночи на улицу в поисках врача, не зная, согласятся ли ей помочь, приводила в ужас. И кто приглядит за малышами, пока ее не будет? Мутти, видимо, всерьез слегла. Олли и Максу лучше держаться подальше.
Парализованная нерешительностью, Пия выключила лампу и легла на край кровати; крошечные братья приютились между нею и стеной. Нужно привести мысли в порядок и набраться храбрости. Через несколько часов встанет солнце, и можно будет попросить соседей присмотреть за близнецами. Мутти всегда говорила, что утро вечера мудренее. Хорошо бы так, потому что сейчас Пия была напугана до смерти. Зная, что не сумеет заснуть, она попыталась продумать последующие действия.
В конце концов она погрузилась в тревожное забытье, а когда исступленные видения рассеялись, в растерянности открыла глаза и попыталась вспомнить, какой сегодня день. Сквозь занавески из мешковины сочился жутковатый тусклый свет. На сером потолке расплылось, точно маленькое желтое озеро, неровное пятно протечки, и Пии на память пришли весенние ручьи в Хейзлтоне возле отвалов угольной крошки. Потом она вспомнила, что школы, церкви и все публичные места закрыты. А мутти, должно быть, заболела инфлюэнцей. Близнецы продолжали мирно спать возле стены. Девочка порывисто села, чуть не свалившись с кровати, поморгала и огляделась, пытаясь сообразить, сколько она проспала, а затем отодвинула занавески.
Занимался рассвет.
Ее послание Финну так и висело под окном квартиры Даффи.
Олли заворочался, дернул ножками и стал хныкать. Макс тоже начал просыпаться. Не отрывая взгляда от окна Финна, Пия взяла Олли на руки и принялась укачивать его.
— Ш-ш-ш, маленький Олли, — говорила она, похлопывая его по спинке. — Все будет хорошо.
Она еще немного понаблюдала за окном Финна. За стеклом никто не двигался. Может, Финн повел брата в больницу? Или они все заболели? Тут Олли заголосил, сморщив покрасневшее личико и сжав в кулачки крошечные руки.
— Знаю, — успокаивала его Пия, — ты хочешь к маме. Я тебе надоела? — Она встала с кровати, прижав головку брата к щеке, и направилась к спальне. — Хорошо, хорошо. Я отнесу тебя к мутти. — Потом она остановилась и глянула через плечо на Макса: — Подожди, малыш, я сейчас вернусь.
Макс поморгал и улыбнулся сестре, еще полусонный, но Олли так оглушительно ревел ей в ухо, что мог разбудить и соседей за стенкой. Пия снова пошла к двери в спальню, и новый приступ страха болезненно сжал ей грудь. Мутти, конечно же, слышит плач Олли. Почему же она не выходит?
Пия тихонько постучала в дверь:
— Мутти, ты проснулась?
Ответа не было.
— Мутти! — Пия открыла дверь и медленно вошла в комнату, уставившись в пол на тот случай, если мама одевается. — Извини, что бужу тебя, но Олли проголодался. Вечером я покормила их детской смесью, но… — Потом она подняла взгляд и остолбенела.
Мутти лежала на боку, руки с согнутыми пальцами застыли у горла, рот был распахнут, словно в молчаливом крике. Уже засохшие темно-красные потеки тянулись из носа, рта и глаз, а кожа посинела. В тяжелом воздухе висел медный запах густой крови.
— Мутти! — еле слышно выдохнула Пия.
Молчание.
— Мутти!
Девочку пронзило внезапное осознание ужаса случившегося. Ноги у нее подкосились, и она, чуть не уронив Олли, согнулась от щемящей боли в груди. Чтобы не упасть, пришлось схватиться за спинку кровати. Пол под ней словно покачнулся.
Олли заревел громче, заполнив криком всю комнату.
Пия упала на колени, в ушах у нее стучала кровь. Нет.
Этого не может быть! Перебарывая головокружение и глотая ртом воздух, она подползла к кровати сбоку; деревянный пол царапал голые колени, как терка. Дрожащими руками Пия стискивала тельце орущего брата.
— Мутти! — кричала девочка. — Вставай! Не смей нас бросать! — Она задержала дыхание и осторожно протянула трясущуюся руку. — Пожалуйста, мутти, проснись!
Пальцы погладили рукав материнской кофты, и Пия отшатнулась, чувствуя, как в животе все перевернулось. Ей даже не нужно было прикасаться к коже матери, чтобы понять: пришла беда. Схватившись за край влажного матраса, Пия кое-как поднялась, схватила мать за плечо и встряхнула несколько раз. Тело мутти дернулось туда-сюда, как огромная тряпичная кукла.
В горле у Пии вскипел пронзительный крик, но она стиснула зубы. Снова упав на колени, она позволила Олли сползти на пол — у нее не осталось сил держать его. Младенец, лежа на спине, еще больше покраснел и закричал с новой силой. Макс в другой комнате тоже расплакался. Пия закрыла лицо руками и зажмурилась: а вдруг, когда она снова поднимет веки, видение мертвой матери исчезнет? Ведь этого не может быть! Мутти не умерла. Она жива!
Потом девочка уперлась руками в пол, чтобы не упасть, и открыла глаза. Мать по-прежнему лежала на кровати вся в крови. Пия застонала и повалилась на пол, задыхаясь и беспорядочно дергая руками и ногами. Из груди рвалось надрывное рыдание, и некоторое время ей едва удавалось вздохнуть. Неутешный плач выжимал из нее все силы. Олли выл рядом, не понимая, что мамы больше нет и его жизнь изменилась навсегда. Он протянул ручку к Пии и схватил ее рукав крошечным кулачком. Сестра взяла малыша и прижала к груди; плечи ее содрогались, в голове метались ужас и горе.
Больше всего на свете ей хотелось потерять сознание и провалиться в никуда, где боль и страх не доберутся до нее. Но нужно позаботиться о мальчиках. Придется выйти в другую комнату и взять Макса, который теперь тоже заливался душераздирающим плачем. Решившись, Пия поднялась на ватных ногах и, прижимая к себе Олли и шатаясь, пошла на кухню. Там она подхватила другой рукой Макса и, чуть не спотыкаясь, понесла братьев назад в спальню. Не в силах перебороть головокружение, Пия, часто дыша открытым ртом, сползла по стене напротив кровати. Тело ее словно превратилось в щепки для растопки, нервы разлохматились и искрили, грозя в любую минуту вспыхнуть. В голове царила сумятица, живот крутило, а сердце переполняли горе, ужас и нежелание верить в случившееся. Мути не могла умереть! Она даже простужалась редко. Как она подцепила инфлюэнцу? Она всегда держала ноги в тепле, надежно укутывалась, выходя на улицу, и даже ела сахар, вымоченный в керосине.
Пия неотрывно смотрела на мать. В горле стоял ком, на руках плакали дети. Что им теперь делать? Кто о них позаботится? Пия подвывала вместе с братьями, сдерживая желание завизжать во весь голос, и черные кандалы скорби с тошнотворным лязгом сомкнулись на ее разбитом сердце.
Двадцатилетняя Бернис Гроувс чуть ли не в тысячный раз за последние несколько дней выглянула из окна третьего этажа здания в переулке Шанк в Пятом квартале, пытаясь сообразить, как покончить с жизнью. Она подумывала броситься на мостовую, однако боялась, что всего лишь сломает ноги, но не умрет. Можно порезать вены на запястьях кухонным ножом, но Бернис не выносила вида крови. Еще была отрава для крыс, которую муж принес перед мобилизацией на войну, но умирать в корчах не хотелось. Смерть должна быть быстрой и безболезненной. Пусть это и трусость, но жизнь больше не интересовала Бернис. К тому же ее исчезновения никто и не заметит. Тут взгляд молодой женщины упал на бельевые веревки, натянутые между домами с обеих сторон переулка, точно гигантская паутина. Если сплести несколько штук, пожалуй, получится крепкий канат, на котором можно повеситься. Но как их достать? Не обходить же квартиры с просьбой одолжить бельевую веревку. Ей даже дверь не откроют. С началом эпидемии — неделю назад? десять дней? две недели? — горожане пускали в дом только близких родственников, да и то не всегда.
В переулке больше не играли дети, женщины не спешили по хозяйственным делам, мужчины не насвистывали по пути домой с работы. Даже белье никто не вывешивал на улицу. Единственным живым существом, которое Бернис видела в последние дни, был дворник, посыпавший переулок каким-то порошком, да еще бурый пес, который обнюхал два завернутых в простыню тела на другой стороне переулка и потрусил дальше, водя носом по мостовой. Нередко Бернис гадала, не осталась ли она последним живым человеком на земле.
Немудрено, что живший выше этажом мистер Веркнер застрелил жену и двоих детей, а потом покончил с собой, не желая дожидаться инфлюэнцы. В то время как остальные жители города тряслись от страха, а возле моргов и кладбищ росли груды трупов, он сам решил свою судьбу. Бернис тоже так поступила бы, если бы неделю назад знала, как все обернется. И если бы у нее был пистолет.
Молодая женщина надеялась, что она тоже заболела и скоро умрет. Тогда она встретится с мужем и сыном. Вот только ждать ей не хотелось. Она мечтала уйти из жизни прямо сейчас, чтобы избавиться от немилосердной тоски по близким, терзающей душу. У нее не осталось сил терпеть эти мучения. В Библии самоубийство называют грехом, но Господь должен знать, что матери нет жизни без ребенка. И разумеется, Бог поймет, почему она так жаждет воссоединиться с сыном на небесах. Она потеряла самое дорогое. Истина и справедливость покинули мир.
Может, просто уморить себя голодом? Бернис и так почти ничего не ела. Разве можно думать о пище, потеряв ребенка? Разве полезет в рот кусок рыхлого хлеба с джемом? Разве захочется смочить сухое горло горячим чаем с медом? Ведь маленький Уоллис никогда не попробует клубнику и яйцо всмятку, яблоко и теплую кукурузную лепешку. Мысли о еде казались святотатством, словно Бернис предавала своего мальчика.
В ящике буфета лежала нетронутая буханка хлеба, завернутая в марлю, а также фунт свиного сала и несколько полосок жареного бекона; в кладовке хранились три коробки хлопьев, десяток яиц, несколько банок консервированных груш и помидоров, а на полках в кухне стояли шесть жестянок бобов и моркови. Бернис подумывала принести еду под дверь соседям, но у нее не было ни сил, ни желания складывать продукты в корзину и выносить в коридор. К тому же, несмотря на отвращение к самой мысли о еде, время от времени терзания голода становились невыносимыми, словно желудок пожирал сам себя изнутри. Бернис старалась игнорировать позывы, надеясь, что вскоре потеряет сознание или вовсе умрет от истощения, но бессознательная воля к жизни всегда побеждала: несчастная набрасывалась на пачку кукурузных хлопьев и, плача и ненавидя себя, засовывала их в рот. Когда голод отступал, она снова давала клятву уморить себя голодом и умоляла Уоллиса простить ее за слабость.
Она не переставая думала о своем чудесном мальчике, и глаза ее наполнялись слезами, когда она смотрела на его остывшее тельце. Неделю назад Уоллис был совершенно здоровым малышом, улыбался, агукал и тянул к ней пухлые ручки. Но однажды утром он проснулся в лихорадке и с кашлем, отказавшись есть. Тщетно мать давала ему все рекомендованные лекарства от инфлюэнцы: луковый сироп, хлористый кальций, виски, аптечную микстуру. Через двое суток Бернис запеленала сына и побежала через десять кварталов в приют для бедных в Холмсбурге, с началом эпидемии переоборудованный под больницу. Всю дорогу Бернис плакала и молилась о том, чтобы Господь спас ее единственного ребенка.
Она уже потеряла мужа на войне. Сколько горя может вынести один человек?
Но у больницы пришлось остановиться. Улицу заполонял всевозможный транспорт — телеги, повозки, автомобили, — и в каждом везли больных, умирающих, погибших. Даже из полицейской машины выносили жертв эпидемии. Казалось, тысячи людей в ермолках и черных костюмах, в головных платках и ярких юбках роились вокруг здания, пытаясь попасть внутрь. Некоторые сидели или лежали на земле, завернутые в одеяла, многие были полуголые и мокрые от пота, они стонали, кашляли и задыхались. Попадались и мертвецы со сливово-синими лицами с запекшейся кровью у рта, носа и под глазами. Перед Бернис влез чернокожий, умоляя впустить его в больницу, но белый мужчина оттолкнул его и велел идти куда-нибудь в другое место. Негр упал на тротуар, где так и остался лежать без движения. Полицейские в марлевых повязках старались наводить порядок, а монахини в белых фартуках читали молитвы над живыми и мертвыми. Под навесом прямо на тротуаре работники Красного Креста раздавали маски и шили погребальные саваны. Многоголосый хор больных просил воды и молился на разных языках — английском, итальянском, русском, идиш, польском, немецком.
Бернис пробилась сквозь толпу, прижимая Уоллиса к груди.
— Умоляю вас, — рыдала она, — пустите меня! Мой сын болен!
— Эй! — крикнул кто-то. — Встань в очередь!
— Нечего лезть вперед всех, — возмутилась одна женщина.
Бернис не обратила внимания на протесты и продолжала проталкиваться к дверям, исступленно работая локтями. У входа в больницу стояли полицейский и монахиня, оба в марлевых повязках. Когда мать с ребенком на руках добралась до них, полицейский преградил ей дорогу.
— Пожалуйста, — задыхаясь, взмолилась Бернис, — помогите мне. Мой мальчик заболел.
— Простите, — сказала монахиня, — но мест в больнице нет.
— Но он совсем крошка! — плакала Бернис. — Это мой единственный сын!
— Я вас понимаю, — кивнула монахиня, — но в очереди есть и другие матери.
Бернис обвела толпу затуманенным слезами взглядом. Молодая черноволосая женщина в намотанном на нижнюю часть лица шарфе озабоченно присела около бледного кашляющего карапуза. Другая женщина держала на руках девочку и раскачивалась, пытаясь убаюкать ее. Тощие ноги малышки бессильно болтались, кожа была странного серо-голубого цвета. Сотни лиц уставились на Бернис; некоторые люди хватали ртами воздух, другие выли от боли, и все были скованы ужасом.
Бернис повернулась к монахине.
— Почему вы нам не помогаете? — закричала она. — Разве это не ваша обязанность?
— В больнице заняты все койки, даже коридоры переполнены, — ответила та. — Здание забито до предела, а большинство врачей и сестер ушли на войну. Мы приглашаем волонтеров, но, боюсь, все равно не справляемся. Простите, дорогая, но вам придется встать в очередь.
В эту минуту мужчина с маленьким мальчиком на руках взбежал по ступеням, протягивая пачку денег. Он умолял монахиню принять в больницу его сына, но полицейский оттолкнул мужчину, угрожая арестовать за дачу взятки.
Воспользовавшись суматохой, Бернис проскочила мимо полицейского и, оттолкнув плечом монахиню, бросилась к дверям. Внезапно словно ниоткуда появилась женщина в крестьянской юбке и преградила ей путь. Годовалый ребенок, явно в горячке, висел на перевязи у нее на груди.
—
Бернис попыталась обогнуть ее, но крестьянка твердо стояла на ногах и грубыми руками толкала нарушительницу назад. Широкоплечий мужчина пришел на помощь женщине и встал между ними, вытянув руку, чтобы удерживать Бернис на расстоянии.
—
Бернис не поняла слов, но уловила угрозу в голосе. Она снова попыталась обойти препятствие, но тут полицейский схватил ее за плечи и потянул назад.
— Перестаньте, — сказал он. — Вам пока туда нельзя.
Пара иммигрантов продолжала кричать, тыкала в нее пальцами и потрясала кулаками.
— А как же они? — крикнула Бернис. — Тогда их тоже не пускайте!
Полицейский промолчал. Бернис пыталась освободиться, крутилась и изворачивалась, но тщетно.
— Как вы смеете преграждать мне дорогу? — кричала она агрессивной паре. — Вы даже не американцы!
Женщина-иностранка разразилась очередной тирадой, и монахиня увела их с мужчиной от дверей.
— Не волнуйтесь, — сказала она им. — Мы никого не пустим вперед вас.
Полицейский развернул Бернис и повел вниз по ступеням, одной рукой держа ее за плечо, а другой почти толкая в спину. Когда они спустились с крыльца, он покинул Бернис и вернулся на свой пост. Молодая женщина взглянула на своего милого крошку, который хватал ртом воздух; жизнь в нем едва теплилась. Как они смели заставлять их ждать в очереди позади иммигрантов, которым следовало искать помощи у себе подобных? Обычно Бернис старалась не обращать внимания на чужеземцев, заполонивших город, но это было уже слишком. Сначала немцы украли работу у ее отца, а теперь это; нет, больше она не станет проявлять снисходительность.
Она обернулась и снова взглянула на монахиню и полицейского.
— Что вы делаете? — закричала она. — Половина этих людей иностранцы. Пусть не отвлекают от работы врачей, которым следует лечить американцев. Это несправедливо!
— Мы помогаем всем, — возразила монахиня. — Извините, вам придется отстоять очередь вместе с остальными.
Даже поверх воя и стонов толпы Бернис услышала, как разбилось ее сердце. Никто не поможет ее мальчику. Никто не даст лекарство и не облегчит его страданий. Сначала врачи будут спасать орды пришельцев. Какая-то бессмыслица. Ведь это иммигрантам надо отказывать в помощи, а не ее Уоллису. На тяжелых, будто каменных ногах Бернис, шатаясь, пошла сквозь потревоженный рой страждущих. Придется вернуться домой. Вернуться домой и умереть там вместе с сыном.
Однако она не умерла. У нее даже не было ни лихорадки, ни кашля, ни хотя бы першения в горле. Только голова болела, как всегда во время сильных переживаний.
Уоллис скончался на следующее утро.
Никогда ей не забыть последних минут ребенка: как он мучился у нее на руках, как сжимал маленькой ручкой ее палец, как глотал ртом воздух, боролся за жизнь. Скоро личико у него переменилось, посерело и стало темнеть. Кровь потекла из носа и обвела каймой нижние веки. Затем, с последним вздохом, крошечное тельце содрогнулось и обмякло. Ручка перестала сжимать палец матери, веки опустились. Бернис держала Уоллиса на руках и, казалось, целую вечность смотрела на него, потом встала, положила сына в колыбель и рухнула на пол, пронзительно крича, пока не ощутила во рту вкус крови. Когда она наконец замолчала, мир вокруг потемнел, словно кто-то задернул шторы. Уверенная, что умирает от невыносимых душевных страданий, она приветствовала смерть как облегчение. Наконец-то она найдет покой и воссоединится с мужем и сыном. Бернис словно плыла в жидком серебре, и улыбка играла у нее на губах. Потом все потухло.
Женщина не имела представления, сколько времени провела без сознания, но, когда она очнулась, вокруг было почти темно, и сероватый сумеречный свет скользил по стене спальни. Сначала она решила, что ей привиделся кошмар, потом резко вскочила и заглянула в кроватку. Сердце тягостно заныло. Уоллис лежал там, где она его оставила, завернутый в любимое синее одеяльце; лицо у него стало цвета грозовой тучи, у носа и рта засохла кровь, а закрытые веки распухли.
Мертв.
Ее сын мертв.
Бернис закрыла лицо руками, рот исказился от муки, в голове бился ужас. Уоллис не мог умереть! Только не ее малыш! Только не он! Стоя на коленях, она молотила кулаками по полу, проклиная Бога и завывая, потом съежилась и повалилась набок, как тряпичная кукла. Обхватила руками грудь, набухшую молоком, которое ее сын никогда не выпьет, и болезненно пульсирующую: тело предательски напоминало ей об утрате. Бернис стиснула грудь и закричала от боли, наказывая себя за то, что позволила Уоллису подцепить испанку. Она ведь видела плакаты и читала предупреждения. Нужно было сидеть дома, пока не минует опасность, а не ходить на парад. Нужно было оградить Уоллиса от продавца воздушных шаров и оравы иммигрантов. А когда чернокожий мальчишка уронил флажок в коляску Уоллиса и, не спросясь, потянулся за ним, нужно было оттолкнуть маленького мерзавца и сказать, чтобы не совал свои грязные руки к ее сыну. Это она виновата в том, что Уоллис заболел и умер.
Через несколько минут истерических рыданий Бернис уперлась в пол руками и коленями и, покачиваясь, перебралась на кровать. Почему ее сердце до сих пор бьется? Она бережно взяла сына на руки, поцеловала его холодный лоб, крошечные губы и миниатюрные пальчики, а потом стала молиться, чтобы кровоточащее, разбитое сердце остановилось и положило конец страданиям. Она легла на бок и прижала тело сына к груди, надеясь, что мозг отключится и освободит ее от боли.
Закрыв глаза, Бернис мечтала, чтобы легкие перестали дышать, а кровь — течь по венам. Она то проклинала Бога, забравшего Уоллиса, то умоляла взять и ее жизнь тоже. Но ее призывы остались без ответа.
Это было три дня назад.
Теперь Уоллис лежал, окаменев, в колыбели, а Бернис смотрела в окно, пытаясь придумать, как покончить с собой. По радио говорили, что городские похоронные бюро переполнены, но она все равно не могла собраться с силами и отнести туда сына, чтобы его бальзамировали, положили в крошечный гробик и закопали в холодную твердую землю. Она не могла расстаться со своим мальчиком. Никогда. Она уйдет в иной мир вместе с ним.
В переулке женщина в красном головном платке и сборчатой юбке толкала плетеную коляску на расхлябанных колесах. Остановившись, она вынула ребенка и вошла в дом на противоположной стороне. Бернис стиснула зубы от возмущения. Что эта иммигрантка делает на улице, когда в городе карантин? Да еще и с ребенком! Она сумасшедшая или просто ничего не понимает?
Ей вспомнились осаждавшие больницу иноземцы, которые зачем-то пошли к американским врачам, вместо того чтобы обратиться к своим шаманам и кудесникам — пусть бы лечили их каким-нибудь колдовством. Если бы не цветные, Уоллис мог бы выжить. С начала войны чуть ли не весь район захватили мигранты и негры, искавшие работу на верфи и на военном заводе. Все они были чужаками, не то что ее семья, жившая в южной Филадельфии с 1830-х годов, когда дед-каменотес переехал сюда из Канады. Теперь весь город кишел обширными гетто самых разных переселенцев, отбирающих работу у коренных американцев вроде ее отца, прослужившего на верфи больше сорока лет, пока на его место не взяли жившего напротив немца, мистера Ланге. Отец умер через шесть дней после увольнения — врачи сказали, из-за отказа печени. Но на самом деле причиной стала потеря работы, где его заменили чужеземцем.
Как и недавно около больницы, приезжие в своей странной одежде толпились возле прилавков на рынке, выстраиваясь в очереди, потому что не знали английского. Бернис как сейчас слышала слова отца: «Это Америка! Пусть учат наш язык или убираются восвояси!» Даже редактор одной газеты выражал недовольство «наплывом нежелательных элементов из малоразвитых регионов Старого Света, которые прибывают в Соединенные Штаты, не имея представления об американских идеалах».
Словно этого было мало, в коридорах дома навечно поселились тяжелые запахи национальных блюд — вареная баранина, паприка, карри, капуста с приправами, — и дети всех оттенков кожи заполонили все улицы и переулки, играя в свои непонятные игры и вопя на неизвестных языках. Когда поток дикарей усилился, даже бездомных стало больше. Бернис не удивилась бы, если и инфлюэнцу принесли иностранцы. Ведь всем известно, что мигранты привозят с собой всякие хвори: ирландцы — холеру, евреи — туберкулез, итальянцы — полиомиелит, китайцы — бубонную чуму. Женщины из церкви часто рассказывали про нездоровые привычки, отсутствие гигиены и сомнительные моральные качества родившихся за границей людей. И все соглашались, что следует вывешивать плакаты с призывами не плеваться, написанными на всех языках, а не только на английском.
Почему дети этих голодранцев не умирают? Почему именно ее сын, коренной американец, заболел и ушел в мир иной? Так нечестно.
Как только эта мысль пришла Бернис в голову, в груди зашевелилось чувство вины. Она вспомнила женщин-иммигранток с больными детьми возле больницы Бернис видела страдание на бледных лицах супругов Янкович, когда они несли свою мертвую дочь: миссис Янкович чуть не падала, и муж поддерживал ее. Она видела белый креп на двери семьи Коста, когда умер Томми. В глубине души она понимала, что все матери одинаково любят своих детей и страдают не меньше нее, независимо от национальности, расы или религии. И все же… и все же у приезжих всегда есть трое-четверо детей, которые могут заменить почившего ребенка. У Бернис же был только один. И он умер.
Никто не застрахован от болезни.
Никто, кроме самой Бернис.
После того как женщина в платке вошла в дом, в переулке раздался, отражаясь от кирпичных зданий, гулкий одинокий голос, и послышался приближающийся скрип колес. Бернис высунулась из окна. Запряженная лошадью телега с двумя мужчинами в масках двигалась к ее дому.
— Выносите своих мертвецов! — выкрикивал один из седоков усталым, но равнодушным голосом, будто продавец газет.
Бернис обернулась к телу Уоллиса. Она знала случаи, когда заболевших желтой лихорадкой слишком поспешно хоронили, а потом оказывалось, что некоторых закапывали живыми. Вдруг и в эту эпидемию тоже так будет? По радио сообщили, что после парада от инфлюэнцы скончались больше пяти тысяч человек. Гробовщиков и студентов, умеющих бальзамировать тела, призвали со всех окрестностей, но их все равно не хватало. В последней газете, которую она прочитала до болезни Уоллиса, список умерших за день — вместе с перечнем погибших на войне — заполнял всю полосу: семь столбцов, напечатанных мелким шрифтом, с соответствующими пояснениями: «Сесил Ньюман, 21 год, от пневмонии; Мэйвис Риверс, 26 лет, от инфлюэнцы; Уильям Флинт, 15 лет, от инфлюэнцы». В другой статье называлось количество повозок, использованных для транспортировки тел от морга к кладбищу для бедноты. На трупы привязывали ярлыки для последующей идентификации и сваливали в канаву, вырытую паровым экскаватором, и могильщики тоже становились жертвами инфекции. Представители пенсильванского отделения Совета национальной безопасности объясняли по радио: «Наверно, еще никогда за всю историю Филадельфия не сталкивалась со столь серьезной ситуацией, которая сложилась вокруг захоронения умерших в результате нынешней эпидемии». При подобных обстоятельствах захоронение заживо выглядело вполне вероятным. От одной только мысли об этом Бернис бросало в дрожь.
Телега притормозила около одного из домов. В кузове лежали три трупа, завернутых в грязные, запачканные кровью простыни. Мужчины сошли с повозки, подняли лежавшее у крыльца спеленутое тело и бросили его поверх остальных. Потом взяли с крыльца второе, поменьше первого, после чего снова забрались на телегу и поехали к дому Бернис, призывая жителей выносить мертвецов.
Она не хотела отдавать этим людям Уоллиса. Они не имеют права забирать ее ребенка, она не позволит. Потом Бернис сообразила: мужчины не знают, что она наблюдает за ними из окна третьего этажа; не знают, что ее мальчик умер и она хочет оставить его дома. Если она проявит себя, Уоллиса бросят в эту ужасную телегу, а саму Бернис заставят пойти в больницу.
Она увидела свое отражение в треснувшем зеркале над умывальником. На нее смотрела всклокоченная незнакомка с бессмысленными глазами, ввалившимися щеками и землистой кожей. Она выглядела как умалишенная. Любой бы подумал, что она больна и нуждается в помощи. Но она не хотела помощи. Все равно ей никто не поможет. Она хотела умереть и встретиться с мужем и сыном. Когда телега проезжала мимо, Бернис отшатнулась от окна, но успела заметить маленькую бледную руку, торчавшую из груды завернутых в окровавленные простыни тел.
Могильщики останавливались еще дважды, чтобы забрать трупы, потом спокойно поехали дальше, словно исполняя простой ежедневный ритуал вроде доставки молока или зажигания уличных фонарей. В конце концов они завернули за угол и исчезли; низкий равнодушный голос еще раз повторил свой жуткий призыв, отразился от зданий в переулке и стал удаляться. Наступила тишина, и Бернис снова осталась одна.
Могильщики напомнили ей о детских страхах, когда старший брат Дэниел закрывал ее в ящике для картошки и пугал, что родители хотят от нее избавиться. Будто бы почтальон заберет ее и отправит в другую семью или за ней придут монахини, чтобы отвести в приют. Говорил, что сироты спят на деревянных досках на холодном чердаке и кормят их только холодной баландой, а если дети не слушаются, их бьют или запирают в кладовке, откуда иногда забывают выпустить. Первый раз Дэниел затолкал Бернис в ящик в пять лет, и она провела там несколько часов, заливаясь слезами и ожидая, что ее вот-вот уведут из дома. В конце концов в восемь лет она пожаловалась на брата родителям, но мать не желала верить, что ее драгоценный сынок способен на такие ужасные поступки. Она обвинила Бернис во вранье и отправила спать без ужина. Позже отец поймал Дэниела, когда он сидел на ящике, в котором плакала Бернис, и отхлестал его ремнем. После этого брат больше не запирал ее, но по вечерам, когда мать тушила лампу в детской, шептал через всю комнату жутким голосом, что монахини все равно придут за Бернис, или подкрадывался в темноте к ее кровати и хватал за щиколотки, пугая так, что она чуть не писалась. Годами она боялась заснуть, пока не услышит сопения Дэниела. Иногда он, ухмыляясь, спрашивал, почувствовала ли она вкус крысиного яда в овсянке, или подсовывал ей в постель мышеловку. Когда в тринадцать лет брат умер от тифа, Бернис безутешно рыдала. Никто не знал, что плачет она от облегчения.
Вдруг какое-то движение отвлекло ее от воспоминаний. Дверь противоположного дома приоткрылась, и в щель выглянуло маленькое осунувшееся лицо: девочка со светлыми косичками; нос и рот прикрыты красным шарфом. Оглядев улицу, девчонка вышла и встала на крыльце, ссутулившись, словно пыталась уменьшиться в размерах. Она была в огромном пальто с отвисшими карманами, надетом поверх длинного платья, и держала в руке пустой мешок.
Кажется, это дочь мистера и миссис Ланге, с невероятно синими глазами и странным именем. Как ее там? Лия? Пия? Точно, Пия. Бернис как-то слышала, как мальчишка Даффи окликал ее, когда она читала книгу на крыльце. Сначала женщина подумала, что это слово на иностранном языке, но потом увидела, как девчонка помахала в ответ и подошла поздороваться. Тогда-то Бернис и поняла, что странное слово — это имя. Позже она увидела около овощной лавки миссис Ланге вместе с той девочкой, и сообразила, что они мать и дочь. Обе не обратили на нее внимания, но Бернис заметила поразительный цвет глаз Пии — кобальтовый, как крыло сойки. Это случилось всего через несколько недель после рождения Уоллиса, и Бернис чуть не остановилась полюбоваться новорожденными близнецами миссис Ланге, но опомнилась и прошла мимо, ведь мистер Ланге отобрал работу у ее отца. Не хватало еще, чтобы соседи видели, как она разговаривает с немцами. Тогда Бернис мысленно отругала себя, но потом подумала, что близнецы — всего лишь младенцы и еще не успели впитать немецкий образ мыслей и поведения. Нельзя винить себя за то, что она умилилась их очаровательным мордашкам.
С чего бы это Пии выходить из дома, когда во всем городе объявлен карантин? Где ее мать и симпатичные маленькие братья? Миссис Ланге явно спятила, раз позволяет дочери болтаться по улицам в такое время. Пии не больше тринадцати лет. Даже если миссис Ланге не читает газет и не слушает радио, она должна знать, что люди вокруг заражаются и умирают. Бернис пришло в голову, что эпидемию начали немцы и у них иммунитет к инфлюэнце, но она быстро отбросила нелепое предположение. Мистер и миссис Бах и четыре их дочери тоже были из Германии, однако все они умерли.
Несмотря на обиду на мистера Ланге и ненависть к немецкому происхождению семьи, Бернис должна была признать, что вообще-то миссис Ланге хорошая мать. Когда на улице холодно, Пия всегда одета в теплое пальто и вязаную шапку, а близнецы хорошо укутаны. Выходя с мальчиками на прогулку, миссис Ланге непременно целует их, прежде чем положить в коляску, а потом улыбается и разговаривает с малышами. Провожая Пию в школу, нежно гладит девочку по щеке и целует в лоб. Так почему же миссис Ланге рискует жизнью дочери, выпуская ее на улицу по время эпидемии инфлюэнцы?
Потом Бернис ошарашила догадка, и кровь застыла у нее в жилах.
А если миссис Ланге мертва?
И близнецы тоже?
Нет. Только не эти милые малыши!
Дыхание у Бернис перехватило, и комната покачнулась у нее перед глазами. Женщина ухватилась за спинку стула и задержала взгляд на трупе сына. Почему умирают невинные младенцы? Почему Бог, которого она так любила, допускает столь чудовищную несправедливость? Снова повернувшись к окну, Бернис постаралась собраться с мыслями. Пия шла по переулку, опустив голову, время от времени оглядываясь через плечо и осматриваясь по сторонам, словно боялась, что ее заметят. Бернис понятия не имела, куда направляется девочка. Может, хочет достать лекарства, не зная, что в аптеках не осталось ничего, кроме виски, — теперь, когда бары закрыты, достать спиртное можно только там. Может, Пия идет в больницу за помощью. Но если мальчики заболели, искать врача должна миссис Ланге, а не ее юная дочь. Если только миссис Ланге сама не заболела.
Потом Пия поднялась по ступеням соседнего здания и вошла в подъезд.
Что она задумала?
В то время как похоронные конторы были забиты мертвецами, покойницкие больниц переполнились — трупы лежали даже в коридорах, — а в городских моргах тела уже не помещались внутри и их складывали прямо на улице, в тесной полутемной квартире в переулке Шанк Пия изо всех сил пыталась выжить и позаботиться о братьях. Прежде чем принять решение, она восемь дней мучилась от нарастающей тревоги, не зная, безопасно ли выходить на улицу. Она распределила скудные запасы так, чтобы их хватило подольше, и кормила близнецов готовой смесью, добавляя к рациону ложку овсянки, вареные яйца, картошку и морковное пюре. Жалея, что невнимательно следила за тем, как мутти готовит, Пия даже пыталась сварить чечевичный суп, но крупа получалась или полусырая, или совсем разварившаяся, и суп приобретал вкус известки, перемешанной с макаронами. Все равно приходилось его есть, чтобы остальное досталось близнецам. Заменитель кофе был отвратительным, но девочка пила его, хотя не любила даже настоящий кофе. Не важно, что у нее сводило живот и хотелось попить чего-нибудь кроме темной бурды и воды: главное — накормить Олли и Макса. Пия готовила им все, что можно было размять до кашеобразного состояния. Сама же перебивалась твердой или слишком противной на вкус пищей вроде корок хлеба или чечевичного супа.
Когда у нее появлялась свободная минутка между приготовлением еды, сменой подгузников и укачиванием малышей, она выглядывала в окно, чтобы выяснить, не появились ли в переулке люди и не закончился ли кошмар. Она надеялась на чудо: вдруг фатер вернется домой с войны и как раз успеет спасти их? Но чуда не происходило. Время от времени из домов спешно выходили соседи с обезображенными горем и страхом бескровными лицами, чтобы оставить на ступенях завернутые в простыни тела родственников. В остальное время переулок был пуст. Пия думала о том, что нужно вынести мутти, но у девочки не хватило бы сил в одиночку спустить тело с третьего этажа. К тому же ей не хотелось бросать мать на улице. Это представлялось неуважением. Пусть лучше мутти останется с ними в квартире.
Вспомнив похороны, на которых она бывала в Хейзлтоне, девочка сделала все возможное, чтобы отдать матери последние почести: тщательно расчесала ей волосы и украсила наволочку бумажными цветами, сделанными из страниц школьного учебника. Ей было все равно, если ее отругают за испорченную книжку. Неизвестно, вернется ли она вообще в школу. Потом Пия накрыла мать еще одним одеялом, чтобы той не было холодно, и попыталась закрыть ей рот и отереть влажной тряпицей кровь с лица, но отказалась от этой затеи, потому что давить и тереть приходилось слишком сильно.
Каждое утро она проверяла веревку, ожидая послания от Финна, но ее записка так и висела снаружи у его окна, мокрая от дождя и растрепанная октябрьским ветром. От одного взгляда на нее Пию бросало в дрожь. Если бы не раздающиеся за стеной приглушенные голоса, грохот упавших предметов и скрежет передвигаемой мебели, она бы подумала, что они с братьями — последние люди на земле. Порой она слышала отдаленные мучительные стоны и рыдания и представляла, что инфлюэнца истребит их всех по очереди и в городе не останется ни одной живой души.
Горе и отчаяние почти поглотили Пию.
На четвертый день она перестала ждать ответа от Финна. А когда открыла дверь спальни, чтобы достать для братьев теплую одежду, то отпрянула и в ужасе прижала руку ко рту. Прежде ей не доводилось сталкиваться с таким кошмарным запахом. Когда они только въехали в квартиру, отец нашел под печью дохлую мышь, и Пию тогда чуть не вырвало, но эта вонь была гораздо хуже.
Девочка застыла на пороге комнаты, задержав дыхание и силясь подавить рвотные позывы; в то же время она не могла оторвать глаз от тела мутти на кровати, которое чудовищно изменилось. Заставив себя войти, Пия выгребла все вещички мальчиков из комода и поскорее выскочила из спальни. Захлопнув за собой дверь, она, тяжело дыша, прижалась к ней спиной. Кошмарный запах, казалось, прилип к коже, застрял в волосах и навеки поселился в ноздрях. Девочка бросила одежду близнецов на стол, подбежала к ведру для умывания и намылила руки, лицо и волосы последним кусочком мыла. Это не помогло. Тогда Пия схватила с бельевой веревки подгузники и тряпки и, заливаясь слезами, законопатила щель под дверью.
— Прости, мутти, — бормотала она, — я знаю, ты не виновата.
Когда Пия в первый раз увидела телегу могильщиков, собирающих тела, она хотела позвать их из окна и спросить, нет ли новостей: может, эпидемия пошла на спад или врачи нашли лекарство от инфлюэнцы. Потом она решила, что не стоит привлекать к себе внимание. Эти люди могут доложить о ней куда следует, придут полицейские, увидят, что мутти мертва, и заберут близнецов. Тогда она, скорее всего, никогда их больше не увидит. Нет, она не позволит отнять у нее братьев. Пусть ей всего тринадцать, Пия будет заботиться об Олли и Максе, пока не вернется отец. Она обязана, другого выхода нет.
Хотя она неустанно купала, переодевала и кормила малышей, они кричали день и ночь напролет. В те редкие минуты, когда они засыпали одновременно, девочка выскакивала на задний двор за водой и в туалет, надеясь, что за эти несколько минут мальчики не проснутся и не свалятся с кровати и что она не столкнется ни с кем из соседей, особенно с мистером Хиллом. Мутти обычно носила сыновей вниз на перевязи, а потом возвращалась, таща в каждой руке еще и по ведру воды. Но Пия не удержала бы одновременно братьев и ведра. К тому же, если брать малышей с собой, получится дольше. Иногда, чтобы, лишний раз не выходить на улицу, она использовала вместо туалета хозяйственное ведро и выносила его позже, но за водой приходилось спускаться регулярно. А воды требовалось много: чтобы разводить детское питание, разбавлять размятую еду, мыть посуду, протирать попки мальчикам, стирать подгузники — бесконечное количество подгузников. Порошка Пия старалась использовать как можно меньше, но и он заканчивался.
Пия не знала, почему мальчики постоянно плачут, — скучают ли они по мутти или у них болят животики от перехода с грудного вскармливания на готовые смеси и твердую пишу. Но она все равно ничего не могла с этим сделать. Может, малыши чувствовали, что их жизнь, как и жизнь сестры, навсегда изменилась самым страшным образом. Или, не дай бог, заболевали. Нет, только не это. Пия отказывалась думать об инфлюэнце. Она убеждала себя: если они до сих пор не заразились, значит, недуг обошел их стороной. Глупости, она не позволит братикам заболеть. И все же каждый раз, когда она брала их на руки, чтобы поменять подгузник или покормить, то задерживала дыхание, боясь почувствовать то же самое, что и от прикосновения к мутти накануне ее смерти. Пока причин для беспокойства не было, но страх тяжелым неподвижным валуном давил на сердце.
Вот бы послать телеграмму тете и дяде в Нью-Йорк! Может, они приедут в Филадельфию и помогут ей. Пия сомневалась, что у кого-то в переулке Шанк есть телефон, и не знала, где находится ближайший. Но у тети с дядей наверняка тоже нет телефона, а если и есть, номера она не знает. Их обратный адрес был на письмах, присланных родителям, но девочка не решалась пойти на почту в центр города — она боялась оставить малышей и не могла взять их с собой. К тому же неизвестно, работает ли сейчас почта.
Когда на шестой день закончились яйца и свежие овощи, Пия накормила Олли и Макса вымоченным в воде хлебом и яблочным пюре, которое они законсервировали прошлой осенью. Через два дня она сварила им на завтрак остатки овсянки и села на кровать, глядя, как братья задремывают, и борясь с отчаянием. Даже во сне печать страданий лежала на личиках близнецов, на их маленьких лбах с гладкой кожей. Глаза под веками ходили туда-сюда, гоняясь за дурными снами. У Пии болела душа за малышей, которые не могли найти утешения, не понимая, почему болят животики и куда делась мама. Она тоже безумно тосковала по мутти и почти ощущала боль братьев, скучавших по маминым нежным объятиям и теплым поцелуям, по прикосновению ее рук, пахнущих лавандой и щелоком, по мягким волосам, от которых всегда исходил аромат свежего хлеба. Боль стиснула Пии грудь, и девочка бессильно уронила голову.
Во всех злоключениях, которые пришлось пережить их семье, — отъезд из Германии, когда Пии было четыре года, бесконечное путешествие через Атлантический океан, которого она не помнила, обустройство в новой стране и в новом доме, тревога об опасной работе отца в шахте, его уход на войну, — именно мутти дарила утешение домочадцам. Где бы они ни находились, мама служила путеводной нитью ко всему знакомому и привычному, от пищи до чистой одежды и теплой ванны. Фатер тяжело работал, чтобы заботиться о них, но находил время и для отдыха — летом в Хейзлтоне он водил Пию купаться на речку, учил ее свистеть и пускать по воде «блинчики» плоскими камешками, отличать съедобные грибы в лесу, — но именно мутти мазала пчелиные укусы и содранные коленки мылом, сидела на краю кровати, когда Пия не могла уснуть, нежно гладила лоб и щеки дочери, чтобы прогнать печали, надевала близнецам чепчики, чтобы солнце не напекло им голову. Мутти всегда знала, когда дети проголодались или устали, а когда их нужно просто обнять.
Фатер говорил, что мутти успокаивала даже его, когда он беспокоился, стоит ли ехать за братом в Америку, после того как строительная компания, где он работал, разорилась. Жена убеждала его, что все будет хорошо, когда вскоре после начала новой жизни в Филадельфии у них появились еще два рта, которые нужно кормить. Она установила в доме строгий порядок, но при этом в семье царила атмосфера любви. Как же Пия будет жить без нее? Кто поможет ей преодолеть будущие невзгоды? Кто научит женским и материнским премудростям?
Мутти любила повторять: «Главное, что мы вместе». Только больше им вместе не бывать. Мутти сгинула, и неизвестно, вернется ли отец, а если вернется, то когда. Казалось, наступил конец света. Исчезло все, что Пия знала, на что опиралась. Что теперь делать? Ей всего тринадцать лет. Как она станет заботиться о близнецах, когда закончится эпидемия? На что будет их кормить, пока не вернется отец? Работы у нее нет, денег тоже. Потом она вспомнила слова мутти: «Когда не уверен, просто сделай следующий шаг». Если одеваешься или выполняешь домашнее задание, лучше всего поскорее начать и постепенно двигаться дальше.
Внезапно Пия заметила, какое у нее грязное платье, все в пятнах детской смеси и какой-то бурды. Она не могла вспомнить, когда последний раз переодевалась, и даже какой сегодня день. Перед эпидемией она обычно меняла одежду каждый понедельник, если только нечаянно не пачкала или не рвала ее. Не то чтобы у Пии был большой выбор: два платья из мешковины и одно цветное, две юбки и хлопчатобумажная блузка, — но все вещи были выстираны и заштопаны, даже чулки и белье. Она и подумать не могла, что можно спать в одежде.
Пия оглядела комнату, и в груди у нее заколотилась паника. Разделочный стол был уставлен пустыми банками из-под детского питания, с краю притулилась миска с заплесневелыми картофельными и морковными очистками. Полдюжины грязных подгузников плавали в корыте с остатками порошка, точно серые острова в грязном море. На плите, усыпанной засохшими ошметками овощей, стоял забрызганный супом чайник. Корзина с углем была пуста. На обеденном столе громоздились стопки грязных мисок и чашек, клонящиеся то в одну, то в другую сторону. Пия перестала мыть посуду три дня назад, когда утомилась настолько, что не могла больше носить воду. Мутти пришла бы в ужас.
От кошмарного смрада, приникающего из-за двери спальни, запаха грязных подгузников и засохшего супа Пия почти задыхалась. Она забралась на стул и поискала на полках что-нибудь, способное замаскировать вонь. Можно взять травы от миссис Шмидт, веточку лаванды или шалфея, растолочь их и рассыпать по комнате. Девочка заглянула в банки и чашки, пошарила за тарелками, мисками и кастрюлями, но ничего не нашла.
Потом пальцы наткнулись на длинный плотный предмет за каминными часами. Она вытащила его: это была отцовская сигара. Пия слезла со стула, взяла коробок спичек с плиты, положила сигару на блюдце, стоявшее на столе, и зажгла один конец. От коричневой бумаги потянулся дымок, и сигара загорелась, наполняя воздух знакомым запахом табака. Он напомнил об отце. Слезы наполнили глаза Пии. Что подумал бы фатер, узнав, какая судьба постигла его семью? Жена умерла, а дочь пытается сохранить жизнь маленьких сыновей. Наверняка он проклял бы себя за то, что оставил их.
Пия глубоко вздохнула и попыталась понять, что делать дальше. В ближайшее время отец не придет на помощь. Неизвестно даже, жив ли он. Спасение Олли и Макса лежит целиком на ее плечах. Но братья уже доели остатки детского питания, хлеб и яйца закончились, последняя банка яблочного пюре почти пуста, а картошка и морковь съедены. Угольная печь стояла холодная, в ней остался только серый пепел. Все припасы были исчерпаны.
Пия встала на кровать, чтобы выглянуть в окно. Темные тучи бежали по серому утреннему небу; записка Финну так и висела на другой стороне веревки, трепеща на ветру. Никто не выходил в переулок, но за ночь на крыльце появились четыре новых тела, завернутых в кровавые простыни. От голода подвело живот, и Пия стиснула зубы. Нужно найти еды, иначе они все умрут. Теперь она даже готова была украсть — только бы выжить. Но близнецы должны остаться здесь. На улице слишком опасно, не говоря уже о том, что с малышами на руках Пия не унесет много еды, а толкать коляску вверх и вниз по лестнице не хватит сил. Она не пойдет далеко, только попросит у соседей поделиться продуктами. Если не получится, придется идти в соседний дом. Беда в том, что Олли и Макс уже поднимаются на четвереньки и вот-вот начнут ползать.
Пия оглядела кухню и представила, сколько несчастных случаев может произойти в ее отсутствие: Олли, пытаясь подняться, схватится за ножку кухонного стола и перевернет его на себя или стащит скатерть вместе с наваленной сверху посудой; Макс засунет голову между стулом и кроватью и застрянет там. Оставить братьев на своей постели девочка тоже не могла: они оттуда свалятся. Вот бы найти небольшое закрытое пространство, например ящик или корзинку с крышкой. Тут Пия вспомнила про тайник в спальне родителей, где под незакрепленной половицей хранились сбережения семьи. Олли и Макс будут там в безопасности и не смогут вылезти. Можно застелить подпол одеялом и оставить малышам бутылочки, хотя они только начинают брать их в руки. Наверно, близнецы станут плакать, но хотя бы не смогут выбраться и пораниться. Да, им будет страшно провести в таком тесном темном месте даже несколько минут, но уж лучше так, чем позволить братьям умереть от голода. К тому же они будут там вдвоем. Пия пыталась вспомнить свои страхи тех времен, когда она была в их возрасте, но ничего не приходило в голову. Значит, они даже не запомнят, что их запирали в подполе. А она скоро придет.
Подействовать надо быстро, пока она не передумала.
Пия подошла к столу и взяла сигару. Бумага потухла, и табак тоже догорал. Вспомнив, как курил отец, девочка приложила сигару к губам и втянула дым. Терпкая горечь наполнила легкие, и Пия закашлялась; вкус пепла обволок язык и щеки. Стараясь не разбудить близнецов кашлем, девочка закрыла рукой рот. Когда она наконец перестала задыхаться, то зажмурилась, задержала дыхание и помахала рукой, направляя дым на волосы и на платье, пропитываясь его запахом. Потом она отложила сигару и вытащила из-под двери спальни подгузники и тряпки. Девочка не была там несколько суток — она потеряла счет дням, — но вонь была хуже прежнего, даже с этой стороны двери.
Пия сделала глубокий вдох и на трясущихся ногах вбежала в комнату, проскочила мимо кровати и присела около тайника. Открыла дверцу, достала деньги из-под половицы, ощупала стенки и потолок углубления в поисках заусенцев или торчащих гвоздей. Дерево было гладким. Легкие грозились взорваться, и Пия выдохнула, закрыла руками нос и рот и, сдерживая рвотные позывы, снова глотнула воздуха. Потом она поискала в стенном шкафу зимнее пальто мутти, которое болталось даже на матери, зато у него были глубокие карманы, куда можно положить еду. Отыскав пальто, она прижала его к лицу, закрывая нос и рот, и, не в силах удержаться, оглянулась на кровать.
К горлу поднялась желчь, и Пия выбежала из комнаты, захлопнула дверь и снова заткнула щель тряпками. Теперь она понимала, почему люди выносят тела своих близких на улицу. Девочка перекинула пальто через спинку стула и вытерла рукой рот, стараясь обуздать поднимающийся из желудка вулкан. На лбу выступил пот. Когда она снова смогла ровно дышать, то достала из кармана деньги и пересчитала их. Три доллара. Скорее всего, рынки и лавки закрыты, да и в любом случае даже до ближайших идти довольно далеко, но, возможно, удастся купить еды у соседей.
Стараясь не разбудить близнецов, она вытащила из стоявшей под столом плетеной корзины две холщовые сумки с ручками и сунула их в карманы пальто. Потом взяла с кровати подушку, погремушки и бутылочки и ненадолго замерла, глядя на Олли и Макса и ужасаясь тому, что ей придется сделать дальше. От одной только мысли в животе у нее все переворачивалось. Пия взяла с крючка у входной двери красный шарф мутти, некоторое время подержала его над горящей сигарой и завязала вокруг лица. Не идеально, но сойдет.
Подушку она тоже окурила дымом, потом глубоко вдохнула, вернулась в спальню и положила ее на дно подпола, примяв по краям. Оставив там погремушки и бутылочки, Пия пошла за мальчиками, пытаясь решить, кого из них перенести первым. Макс спал крепче, а Олли дольше.
Она медленно обернула Олли одеялом, подняла с кровати, стянула шарф с лица и легонько поцеловала крошечный нежный лобик. Мальчик скривился и начал просыпаться, потом чуть похныкал и снова заснул, прижавшись к сестре. Пия отнесла его в спальню и осторожно уложила на подушку в ящик.
— Проклятье, — пробормотала она.
Олли занял больше места, чем она предполагала. Возможно, близнецы не поместятся в подпол вдвоем. Мгновение Пия помедлила, но потом желудок снова свело судорогой, и она решилась: другого выхода нет. Несколько часов в неудобном положении лучше, чем смерть от голода.
Быстро, но не переходя на бег, она на цыпочках просеменила в другую комнату и взяла Макса. Он дрыгал ножками и тоже просыпался. Пия покрепче завернула его в одеяло, тоже поцеловала в лоб и, тихо напевая, покачала на руках. Скоро ребенок затих и снова заснул. Пия с облегчением выдохнула. Если бы дети не спали, она не отважилась бы сунуть их в тайник — это было бы слишком жестоко.
Девочка стянула с кровати одеяло и отнесла Макса в спальню. Олли, к счастью, спал. Пия положила Макса рядом с ним, повернув их спиной друг к другу. Олли скуксился, и сестра погладила его по плечу, молясь только о том, чтобы мальчики не проснулись. Наконец Олли сунул палец в рот и угомонился. Пия положила руку на дверцу и уставилась в темное пространство. Глаза застилали слезы.
— Простите меня, — прошептала она. — Обещаю, я вернусь очень скоро. — Она начала закрывать дверцу, до последней секунды не отрывая взгляда от близнецов. — Просто спите, и вы даже не узнаете, что я уходила.
Потом щелкнула задвижка, и Пия застыла на коленях с бешено колотящимся сердцем. Она не знала, что будет делать, если хотя бы один из мальчиков проснется. Но изнутри не доносилось ни плача, ни хныканья, ни испуганного крика. Олли и Макс спали. С ними все будет хорошо. Ее план сработает.
С текущими по лицу слезами Пия встала и оглянулась на мутти, надеясь, что та понимает, почему дочь поступает таким образом. Наверняка мать сделала бы то же самое, если бы речь шла о жизни ее детей.
— Я скоро вернусь, — прошептала Пия. — Обещаю. Сбереги их для меня.
Девочка закусила губу и, рыдая, выбежала из комнаты. Нужно идти, пока она не передумала. Тяжело решиться было не только потому, что она испытывала страшную вину из-за того, что пришлось положить детей в ящик, но также ее пугало, и даже ужасало, что она найдет за пределами своей безопасной квартиры, на улице, где все мертвы или умирают. Она сняла шарф, но тут же сообразила, что ей нужна маска, такая же как у полицейских и пассажиров трамвая, которых она видела в день, когда закрыли школы и церкви. И Пия завязала шарф вокруг лица. Она должна выйти из дома. Затем она сунула руки в рукава огромного пальто матери и завязала пояс вокруг талии. Подол доходил до лодыжек, но в больших карманах и в двух сумках она сможет принести домой немало еды. Она подошла к двери и стала поворачивать ручку. А потом услышала.
Тихий плач младенца.
Пия обернулась к двери спальни, стараясь не дышать. Нет, это кровь шумит у нее в ушах, бежит по жилам и стучит в висках. Наверно, ей почудилось. Потом плач донесся громче. Пия съежилась. Похоже, это Олли. Слезы хлынули у нее из глаз, сердце лихорадочно забилось. Пия открыла дверь и выбежала из квартиры.
Наблюдая за крыльцом дома напротив, Бернис высматривала, когда выйдет Пия. Если та побежала к соседям, чтобы одолжить продукты, то, скорее всего, скоро покажется. Но чего ради девчонка покинула квартиру во время карантина? А если что-то нужно для малышей, то как миссис Ланге решилась рисковать одним ребенком ради других? И снова Бернис заподозрила, что немка мертва. А если так, кто присматривает за милыми близнецами?
Прошло несколько долгих минут, а Пии все не было. Бернис больше не могла ждать. Она жаждала узнать, куда отправилась Пия, а главное, все ли в порядке с мальчиками. Недолго думая, она отошла от окна, схватила пальто и поспешно вышла из квартиры.
Щурясь в темноте, она чуть не бежала по коридору. Откуда-то доносился аромат жареного лука, но к нему примешивался странный запах, напоминающий тухлое мясо. Бернис чуть не споткнулась о ржавое ведро, потом шарахнулась от большого мешка, прислоненного к стене. Горловина завязана, сверху ползают мухи и личинки насекомых. Женщине не хотелось думать, что лежит внутри. На дверной ручке квартиры, где жила миссис Даффи, вдова с сыновьями, висели две черные ленты.
«Поделом тебе, пьяница, — подумала Бернис. — Нужно было оставаться среди себе подобных, вместо того чтобы приезжать сюда со всяким отребьем». Ее одолевали нехристианские чувства, но стыда не осталось. Миссис Даффи была женщина ленивая и вообще несносная. Она позволяла сыновьям орать из окон, громко распевала в коридоре странные песни на своем ирландском наречии, которого никто не понимал. Она носила платья с чересчур откровенным вырезом на груди, возвращалась домой поздно ночью, растрепанная и разгоряченная алкоголем. Бернис бесчисленное количество раз выглядывала из квартиры после полуночи и видела, как докучливая соседка, что-то бормоча, силилась попасть ключом в замочную скважину. Разве так должна вести себя мать? Бернис не знала, кто умер в этой семье, но одно ей было известно точно: миссис Даффи заплатила за свои грехи.
Но тут новая мысль заставила Бернис содрогнуться: «А как же я? Чем я заслужила потерю мужа и сына?» Она схватилась за перила, а то так и свалилась бы на темной лестнице и полетела вниз. Бернис считала себя высоконравственной женщиной, справедливой и доброй, любящей матерью и добродетельной женой. Она не сделала ничего плохого. Инфлюэнца сама выбирает жертв. До первого этажа Бернис дошла запыхавшись, голова кружилась и начинала болеть. Она остановилась в вестибюле и помассировала виски, стараясь сосредоточиться на своей задаче. Нужно выяснить, зачем Пия вышла из дома и живы ли близнецы. Она не знала, как поступит, если окажется, что мальчики умерли, но обязательно должна была узнать правду. Потом вдруг ей в голову пришла очередная мысль: а если ей откроет сама миссис Ланге и поинтересуется, зачем она явилась? Как она объяснит свой приход? Над желудком завертелся вихрь гнева. Если миссис Ланге окажется дома, Бернис отчитает ее: зачем та выпустила дочь на улицу в такие времена? Будь Пия ребенком Бернис, она бы не разрешила ей высовываться из квартиры.
Бернис решительно прошагала по вестибюлю и взялась за ручку входной двери, готовая пересечь переулок и высказать миссис Ланге все, что о ней думает. Но тут засомневалась. Нужно убедиться, что путь свободен и Пия не бежит домой. Бернис чуть приоткрыла дверь, выглянула наружу и посмотрела направо и налево. Переулок был пуст. Женщина быстро сошла с крыльца, пересекла дорогу и поднялась ко входу в дом, где жили Ланге. Их комнаты находились в лицевой части дома, слева от пожарной лестницы: Бернис не раз видела, как миссис Ланге сушит на окне одеяла и подушки. По непонятным причинам немцы даже зимой вывешивали наружу вещи — коврики, занавески, одежду.
Она вошла в вестибюль и зажала рот и нос рукой. Воняло хуже, чем у них в доме, словно здание много лет стояло закупоренным. Но времени на размышления не было. Бернис как можно быстрее поднялась по лестнице и постучала костяшками пальцев в дверь Ланге, осмотрев коридор в обе стороны. Нервы у нее были напряжены, все чувства обострились. Если кто-нибудь войдет в дом или станет подниматься по лестнице, она быстро нырнет в темноту в конце коридора и посмотрит, кто там: если это Пия, то Бернис вернется к себе и попробует выкинуть из головы мысли про близнецов. Во всяком случае, постарается.
Она постучала снова, склонилась к двери и громко позвала:
— Миссис Ланге! Вы дома?
Ответа не было.
— Миссис Ланге!
Изнутри не доносилось ни звука. Ни разговоров, ни бренчания посуды, ни радио. Бернис приложила ухо к двери и, задержав дыхание, прислушалась. А потом услышала.
Плакали дети.
Сначала Пия планировала в первую очередь поспрашивать ближайших соседей, не поделятся ли они несколькими картофелинами или парой яиц, припоминая, кто из жильцов выглядел более приветливо, не косился на мутти и не доносил в полицию, что они немцы. Чем скорее она найдет еду, тем скорее вернется к малышам. Однако, услышав перед уходом хныканье Олли, она поняла, что на любом этаже их дома ей будет слышан плач братьев. И тогда придется бежать назад и вынимать близнецов из подпола. А этого она не могла сделать, пока не найдет им пропитание. Другого выхода не было.
Теперь она стояла на первом этаже соседнего дома и пыталась решить, с чего начать. Чернильные тени в конце коридора сгущались. На ручках всех дверей, кроме одной, висели креповые ленты — серые, белые, черные. Возможно, она выбрала неподходящее здание для поисков еды. Пия поднялась на второй этаж. Там траурных лент не было. Она остановилась у ближайшей к лестнице квартиры. Если никто не ответит, надо проверить, заперта ли дверь, и, если нет, она войдет внутрь. Раз дверь открыта, входить не запрещается. А если дома никого нет, вполне можно взять еды. По крайней мере, Пия убеждала себя в этом. Она постучала в дверь с облупленной краской и подождала. Из квартиры донесся звук приглушенных голосов и суетливых движений, и кто-то велел всем сидеть тихо. Пия, наклонив голову, пыталась расслышать, что там происходит.
— Здравствуйте! — сказала она. — Я ищу еду для братьев. Им всего несколько месяцев. Вы не можете чем-нибудь поделиться?
Грубый голос крикнул:
— Убирайся!
— Пожалуйста, — взмолилась Пия. — Я могу заплатить. Мне бы только буханку хлеба и банку супа.
— Нет! — ответил голос. — Оставь нас в покое!
Девочка вздохнула и пошла по коридору, ссутулившись и стиснув зубы. Потом остановилась перед следующей дверью и прислушалась. Из квартиры не доносилось ни звука — ни шепота, ни плача, ни разговоров. Пия постучала и подождала. Ничего. Она снова постучала и подергала ручку двери. Заперто.
— Кто-нибудь дома? — спросила Пия.
Молчание.
Внезапно ей представилось, что жильцы квартиры умерли и так сидят в своих креслах или лежат на кроватях, стол накрыт для ужина, угольная печь пуста и холодна. По коже у девочки пробежал мороз, и она задрожала. Почему ей не открывают? В город сейчас никто не ездит, если только люди не занимаются тем же, что и она, — поисками еды. Но ведь не все же вместе они ушли.
Она выбросила мрачные картины из головы и направилась к квартире в задней части здания. Комнаты там были без окон, а значит, даже если удастся попасть внутрь, она окажется в кромешной темноте. Но попробовать стоит. Пия постучала в дверь, браня себя за то, что не взяла лампу. Потом сообразила, что лампа помешала бы ей нести продукты. К тому же, при всех ужасных испытаниях, выпавших на ее долю, — смерть матери, забота о близнецах, повальная гибель соседей, исчезновение Финна, — она не могла даже вспомнить день недели, не то что догадаться прихватить с собой лампу.
Тут тоже никто не отвечал. Может, Пия зря тратит время и лучше поискать за пределами Пятого квартала, у обитателей которого и так почти ничего нет? К тому же люди напуганы и боятся открывать дверь. Пия их не винила. Но чем дольше она ищет помощи там, где ее не найти, тем дольше братья остаются запертыми в подполе. Вдруг инфлюэнца еще не распространилась на другие части города? Или в церквях выдают еду?
Не желая сразу сдаваться, Пия решила попытать счастья на следующем этаже. Она поднялась по лестнице и остановилась у квартиры в лицевой части здания, с окнами. Постучала, подождала. Никто не ответил, внутри было тихо. Но никто и не прогонял ее. Девочка постучала сильнее и повернула ручку. Дверь оказалась открыта. Пия мягко толкнула ее, и порыв зловонного воздуха вынес через потрескавшийся порог кусок мятой бумаги. Пия сразу же узнала вонь разлагающейся плоти и быстро прижала ладонь к шарфу на лице.
Наклонный столб слабого дневного света падал на пол, освещая мрачный интерьер почти такой же комнаты, как в их квартире: угольная печь и грубо оструганные полки с посудой, тянущиеся до самой двери спальни. Ступив в квартиру, Пия чуть было не ринулась в соседнюю комнату, чтобы вынуть братьев, расцеловать их и убедиться, что они живы-здоровы. Даже узкая железная кровать под окном выглядела точной копией постели Пии.
Не хватало только маминой вазы и бабушкиной скатерти. Сердце у девочки часто забилось. Неужели кто-то забрал их вещи? А вдруг Олли и Макс тоже пропали? Но она решительно тряхнула головой: это ведь не ее дом. Стол гораздо больше, вокруг него — деревянные табуретки вместо стульев. А на полу лежит странной расцветки ковер с бахромой, а не потертые половики, как у них.
Напоминая себе, где она и что тут делает, Пия с трудом сохраняла спокойствие. Она пришла за едой для братьев, и нужно как можно скорее вернуться к ним. Тут комната словно покачнулась, и Пии пришлось опереться на стену, чтобы устоять на ногах. На лбу выступил пот. В мозгу заметались растерянность и паника. Если не считать страха наткнуться на мертвецов и вины за то, что она бросила Олли и Макса, еще пять минут назад Пия чувствовала себя нормально. Потом живот свело от голода, и она вспомнила, что не ела со вчерашнего дня. Если она найдет продукты, нужно сразу же перекусить. Как она принесет еду Максу и Олли, если потеряет сознание от голода? Сжав зубы, Пия ждала, когда пройдет головокружение.
Есть тут трупы или нет, а надо осмотреть квартиру в поисках продуктов. Выбора нет. Она бочком продвинулась вперед, готовая бежать, если появятся хозяева. И тут заметила на полу пару коричневых ботинок с пряжками: один носком вверх, другой завалился набок. А над ботинками виднелись распухшие лодыжки, обтянутые бежевыми чулками.
Пия закусила губу. К кухонному углу можно пройти беспрепятственно. Если смотреть только вперед, она справится, прошмыгнет мимо того, кто лежит на полу. Она собралась с силами и двинулась вперед, плотно прижав руки к телу. Но не смогла удержаться и все-таки взглянула в ту сторону.
На ковре лежал труп светловолосой женщины: шея вывернута, затылок уперся в ведро для угля. Пия поскорее отвернулась, но было слишком поздно. Она сдернула с лица шарф и извергла из желудка то малое, что там находилось, — в основном желчь. Потом вытерла рот рукавом пальто, снова прикрыла рот шарфом и, пошатываясь, направилась к плите, молясь о том, чтобы найти хоть крошку съестного.
Отодвигая тарелки, она осмотрела полки, стараясь не греметь посудой. Больше всего ей хотелось найти готовое питание для младенцев. Вдруг девочка почувствовала очередной приступ дурноты и схватилась за полку, уронив чашку, расписанную цветочками. Чашка упала на деревянный пол и разлетелась на множество белых осколков. Пия замерла от ужаса: в квартире могут быть и другие жильцы, или соседи услышат звон и заинтересуются происходящим. Она выпустила полку и подождала, оглушенная внезапной тишиной.
Из соседней комнаты раздался слабый стон.
Слыша, как в ушах стучит кровь, Пия обернулась.
Снова стон.
Девочка осторожно подошла к двери комнаты и заглянула внутрь. На кровати в позе эмбриона лежал мужчина с распухшим черным лицом, часто и прерывисто дыша. Рядом с ним на полу на груде грязных одеял лежали трупы младенца и маленькой девочки. Мужчина уставился на Пию налитыми кровью глазами, застонал и протянул к ней синюю руку с засохшей кровью на пальцах. Пия задрожала, с трудом подавляя желание немедленно сбежать.
— Простите, — прошептала она. — Я не могу вам помочь.
Зрелище умирающего отца семейства окутало Пию чувством безнадежности, как саваном. Глаза наполнились слезами, легкие отяжелели, кровь застыла в жилах. Ей отчаянно захотелось бросить поиски, помчаться домой, улечься рядом с Олли и Максом и позволить инфлюэнце или голоду — смотря что придет первым — одолеть их. К чему выживать, если все остальные умерли?
Однако другая часть души сопротивлялась желанию сдаться. Она не допустит смерти братьев. Неизвестно, что случится с ними дальше, когда закончится весь этот кошмар — если он вообще закончится, — но Пия не бросит братьев. Она слишком любит Олли и Макса. И как она посмотрит в глаза мутти и отцу на небесах, если не сделает все возможное?
На ватных ногах Пия снова направилась на кухню, решительно настроенная отыскать еду, чтобы поскорее убраться отсюда. Около плиты она заметила приземистый сервант, частично скрытый выцветшей занавеской с рисунком в виде турецких огурцов. Девочка подбежала к нему, встала на колени и отдернула занавеску. На верхней полке стояли банка с детским питанием и банка консервированной фасоли, а рядом лежал сверток в коричневой бумаге. Она опустила банки в карманы пальто и разорвала бумагу. Внутри оказались два куска хлеба. Пия схватила один из них, стянула шарф и сунула один из кусков в рот.
Несмотря на подсохшую корку с запахом плесени, ничего вкуснее Пия в жизни не ела. Продолжая жевать, она быстро обследовала остальные полки на кухне, но больше ничего не нашла. Тогда девочка старательно обошла мертвую женщину и ринулась к входной двери.
Мужчина в спальне продолжал стонать.
Бернис в нерешительности топталась у квартиры Ланге. Внутри плакали близнецы, но дверь никто не открывал. Она постучала в третий раз и снова позвала:
— Миссис Ланге!
Никто не отвечал.
— Это Бернис Гроувс, соседка из дома напротив. Я видела, как ваша дочь вышла из подъезда, и хотела убедиться, что все в порядке. — Она подождала и попыталась придумать вескую причину своего визита. Даже без всякой эпидемии миссис Ланге наверняка не хотела бы видеть Бернис у своей двери. — Знаю, мы не особенно ладили, но в такие тяжелые времена нужно заботиться друг о друге.
Дети, похоже, заплакали еще сильнее.
Бернис хотелось закричать от отчаяния. Нужно непременно войти в квартиру, даже если придется сломать дверь. Она снова постучала и подергала ручку. К ее изумлению, дверь открылась, и Бернис ахнула. В тоже самое время в глубине души снова поднялась ярость, а в голове застучала кровь. Что это за мать, которая оставляет открытой квартиру с двумя младенцами? Потом она вспомнила, что последней отсюда вышла Пия. Видимо, она забыла запереть дверь. Это по крайней мере объяснимо: девочка напугана ужасными событиями. Даже Бернис, взрослая женщина, и то в ужасе. И хотя братья Пии еще слишком маленькие, чтобы понимать обстоятельства, даже они, вероятно, чувствуют неладное и тоже боятся. При мысли о близнецах в Бернис проснулся материнский инстинкт, и она, решительно толкнув дверь, шагнула в квартиру.
В нос тут же ударил запах разложения. Женщина зажала рукой рот и оглядела полутемное помещение. Над полуоткрытым окном вспучились и снова обвисли, когда она захлопнула дверь, занавески из мешковины; постель на койке под окном была смята. На бельевых веревках, натянутых под потолком, болталась небрежно развешенная детская одежда, закрепленная прищепками то за рукав, то за штанину, то за воротник. На столе высились горы грязной посуды, в корыте около плиты мокли грязные подгузники. Одно из двух: либо миссис Ланге оказалась не столь трудолюбивой и аккуратной, как остальные немцы, либо Пия хозяйничала здесь одна.
Детский плач почему-то раздавался приглушенно, точно издалека, будто младенцы находились вовсе не в квартире. Не ошиблась ли Бернис дверью? Женщина прислушалась и попыталась понять, сколько малышей плачут, один или два. Может, это соседский ребенок? Потом она заметила подгузники и тряпки, подсунутые под дверь соседней комнаты, и сердце у нее упало.
Только не это. Неужели с близнецами что-то случилось?
В ужасе от того, что может увидеть еще один детский трупик, не говоря уже о двух, Бернис приблизилась к спальне, и в животе у нее все перевернулось. Мальчики Ланге были чуть старше Уоллиса, но такие же невинные и чистые младенцы, пусть и немчурята. Женщина стиснула зубы, повернула ручку и медленно отворила дверь.
Слабый луч света осветил противоположную стену и две черно-белые фотографии в рамках над комодом: улыбающиеся мистер и миссис Ланге в день свадьбы; он в темном костюме, она в простом белом платье и кружевной фате. Бернис набрала в грудь воздуха и вошла, привыкая к темноте. Труп миссис Ланге лежал на кровати, укрытый до подбородка серым одеялом, голова покоилась на забрызганной кровью подушке. При виде того, что стало с ее телом, Бернис ужаснулась и отвела взгляд, но заставила себя посмотреть снова: нет ли рядом с покойницей близнецов. Волосы миссис Ланге обрамлял полукруг из бумажных цветов, по одеялу и подушке было рассыпано что-то вроде талька, но мертвых детей рядом не было. Бернис осмотрела тесную спальню в поисках младенцев, ведь где-то они все же плакали.
Потом она заподозрила, что у нее слуховые галлюцинации, и решила, будто сошла с ума. Голова пульсировала от боли, словно внутри стучала кувалда. Бернис снова глянула на миссис Ланге. Интересно, она тоже слышит крики? Слышит, как сыновья зовут ее, соскучившись по любящим рукам и кормящей груди? Или бедная душа матери страдает, не понимая, почему не может найти своих мальчиков? Может быть, в комнате незримо присутствует ее дух, беспомощный, напуганный и потерянный.
Бернис пошатнулась. Она точно знала, что чувствует миссис Ланге, и впервые ощутила благодарность судьбе за то, что Уоллис покинул этот мир раньше нее. Умри она, и некому было бы заботиться о нем. Оставшись один, сын умер бы от голода. Потом Бернис подумала: а может, близнецы все-таки погибли и она слышит голоса призраков? Или из-за страданий от потери Уоллиса она лишилась рассудка. Бернис потрясла головой. Нет, плач настоящий, она уверена. Если бы мальчики умерли, они лежали бы рядом с матерью. Прищурившись, женщина снова взглянула на кровать, внимательно осматривая одеяло. Нет, рядом с телом никого нет. Закрывая рукой нос, она подошла к открытому шкафу и вслепую ощупала свитера, поношенные платья, брюки и ветхую куртку. Потом присела, чтобы осмотреть нижнюю часть шкафа. На полу стояли женские ботинки, к задней стенке прислонились две шляпные картонки. Ничего не найдя, Бернис заглянула под кровать: там тоже не было плачущих детей; голодные мальчики в подгузниках и чепчиках не смотрели оттуда испуганными глазенками. Тогда она пошарила под комодом, под умывальником, под стулом. И только потом нашла то, что искала.
Маленькая квадратная дверца между кроватью и стенным шкафом.
Дверца была того же оттенка, что и стены, но с маленькой круглой ручкой и задвижкой красного цвета. Бернис уперлась коленями и руками в пол, дрожащими пальцами схватилась за ручку и подняла дверцу. Если бы в этот момент она стояла в полный рост, то рухнула бы на пол от изумления.
Один из близнецов лежал на одеяле и подушке, заливаясь плачем и дрыгая ножками и маленькими кулачками. Другой полусидя-полулежа забился в угол подпола, и его красное личико было мокрым от слез. На обоих были рубашечки с длинными рукавами, кофточки, чепчики и пинетки. Тут же лежали две бутылочки и пара деревянных погремушек. Бернис вынула первого ребенка и прижала его к груди.
— О господи, — заплакала она, — вот бедняжка.
Младенец, дрожа, прижался к ней и тут же затих. Кожа у него была липкой, мокрый подгузник отяжелел, и в нос бил запах детской мочи. Бернис протянула свободную руку ко второму малышу. Ей не хотелось класть первого на пол, но иначе не удалось бы достать его брата. Пытаясь рассуждать трезво, женщина вытерла слезы, чтобы лучше видеть, и осторожно вытащила из подпола одеяльце. Быстро запеленав в него первого малыша, она положила его на пол. Тот сразу же снова заревел.
— Ш-ш, — прошептала она. — Не плачь. Я здесь.
Вынув из ящика второго младенца, она подхватила на руки первого и встала на некрепкие ноги. Оба мальчика прижались к ее груди. Намаявшиеся близнецы плакали, всхлипывали и дрожали, и Бернис тоже сотрясалась от гнева, не понимая, как Пия посмела так ужасно поступить с детьми. Причем со своими братьями! Она знала, что во время эпидемии многие бросали заболевших родственников, поскольку не знали, как им помочь. Младенцы же, хоть проголодались и были напуганы, но выглядели совершенно здоровыми, особенно учитывая страдания, которые им пришлось перенести. Со стороны их сестры это непростительный поступок. Видимо, не зря немцев называют бессердечным народом.
Бернис слегка покачала мальчиков на руках вверх-вниз.
— Вот так, вот так, — дрожащим голосом приговаривала она. — Не надо плакать. Теперь все хорошо, не волнуйтесь. Я о вас позабочусь.
Обнаружив в соседнем доме еще несколько трупов, настучавшись в закрытые двери и наслушавшись ответов «пошла прочь», Пия решила обратиться к жителям более процветающих районов, где у людей могли оставаться излишки. Авось по дороге попадется открытый рынок или лоток зеленщика. Одно она знала точно: запирать братьев в подполе жестоко, и Пия не собиралась повторять свой маневр без крайней необходимости. Нужно найти достаточно еды, чтобы протянуть до возвращения отца или до окончания эпидемии. Если она, конечно, когда-нибудь закончится. А пока добычи — банка детского питания, банка фасоли и два куска хлеба, — слишком мало. Хотя девочка до жути боялась уходить далеко от дома, она понимала, что здешняя беднота ничем ей не поможет.
Покинув переулок Шанк, она быстро зашагала на север к Деланси, затем свернула к Саут-стрит. По мостовым не ездили ни автомобили, ни повозки. Тротуары опустели. Мимо прогромыхал трамвай, но в вагоне сидели всего несколько пассажиров в масках, стараясь держаться подальше друг от друга. С каждой минутой ощущение, что они с братьями — последние люди на земле, только усиливалось. Обычно улицы были так переполнены, что и шагу не ступишь, не наткнувшись на покупателя, выходящего из магазина, на стайку детей, на коммивояжера, на велосипедиста. Теперь же на большинстве дверных ручек висели ленты крепа, развеваемые утренним ветром. Завернутые в простыни трупы лежали у каждого второго дома. На пустой улице шаги Пии гулко и одиноко отражались от стен зданий, да откуда-то доносилось радио. Чем дальше шла девочка, тем тяжелее на сердце давил могучий страх, стесняя дыхание.
Пия рассчитывала держаться поближе к подъездам на тот случай, если понадобится спрятаться — хотя от кого, если вокруг пусто? — но от мертвых тел шел невыносимый смрад. Вместо этого она шла по проезжей части, стараясь не думать о том, что скрывается под окровавленными простынями, и мутти, о светловолосой женщине. О том, что всего несколько дней назад все эти люда смотрели парад, праздновали, веселились со своими супругами, детьми и друзьями, не подозревая, что смерть уже подстерегает за углом. Теперь же их мертвые тела, покрытые личинками, лежали кучами, точно свиные туши в лавке мясника или рыбины на прилавках в порту. К горлу у Пии поднималась тошнота; девочка обхватила себя руками и часто заморгала, чтобы смахнуть с ресниц слезы.
На стенах домов и телефонных столбах были расклеены оповещения: «Все театры и церкви на время эпидемии закрываются. Количество заболевших в штате Пенсильвания — 100 000 человек. Органы здравоохранения на государственном и муниципальном уровнях планируют и более решительные меры; к сожалению, полные данные от врачей не поступают, ввиду чего действия властей недостаточно эффективны; дополнительную трудность представляет и острая нехватка врачей».
Не обращая внимания на голос в голове, настойчиво призывающий ее повернуть домой, Пия зашагала к Третьей авеню, ища знак, который укажет ей верное направление. Время от времени ее внимание привлекали шелохнувшиеся за окнами занавески, но стоило девочке поднять взгляд, занавески снова закрывались. С одной стороны, Пия боялась ограбления: особых ценностей у нее не было, но люди дошли до отчаяния, как и она сама. С другой стороны, если кто-то выглядывает из окна, по крайней мере она не одна. Другие тоже прячутся в квартирах, пытаясь выжить. Но за помощью к ним лучше не соваться, все равно откажут. Нет смысла терять время в южной части Филадельфии. А вот если обратиться к состоятельным горожанам в другом районе, какая-нибудь богатая женщина, выслушав ее историю, вполне может предложить девочке буханку хлеба или банку консервированных фруктов, а то и любящая мать поделится с ней коровьим молоком или детским питанием. Во всяком случае, Пия очень на это надеялась.
Она вышла на Пайн-стрит и невольно замедлила шаг: вооруженные мужчины охраняли сотни самодельных гробов, составленных у забора вокруг кладбища церкви Святого Петра. Около гробов, под рядом платанов, были кое-как свалены мертвые тела, накрытые грязными простынями и осаждаемые роями мух. Помятые мужчины в масках хватали трупы и относили на кладбище, где могильщики — кто в тюремных робах, кто в школьной форме — рыли огромную яму. Пию снова одолели тошнота и головокружение. Надеясь, что ее никто не заметил, она опустила взгляд и пошла дальше.
Когда девочка добралась до конца квартала, начался дождь, и унылая серая изморось избороздила поверхность мутных луж. Дохнув холодом надвигающейся зимы, поднялся ветер. Пия сразу замерзла, несмотря на тяжелое зимнее пальто мутти; она заморгала и обхватила себя руками. Кроме того, навалилась усталость, и ноги словно налились цементом. Неудивительно, что увиденные ужасы опустошили душу, а стремление оставаться сильной ради братьев и не поддаваться панике отняли последнюю энергию. Сколько страха и волнений способна перенести девочка ее возраста? И кто позаботится о ней самой, когда весь этот кошмар закончится? Едва такие мысли пришли ей в голову, Пия отругала себя за эгоизм. Сейчас самое важное — найти пищу для Олли и Макса. А ее чувства, даже тоска по родителям, — дело второстепенное. Еще несколько кварталов, и она приблизится к Саут-стрит, оживленной улице, которая наряду с рекой Скулкилл, как считается, отделяет бедные районы от богатых.
Когда Пия добралась до Ломбард-стрит, на лбу и на верхней губе вдруг выступил пот, хотя еще недавно она мерзла. Пия вытерла лицо рукавом материнского пальто, и ей до ужаса захотелось снять его. Она перекинула пальто через руку и с трудом побрела дальше. Почему ей так жарко? На улице стояла октябрьская прохлада, капли дождя были холодными как лед. Но внезапно воздух сделался тяжелым, теплым и влажным, словно в середине лета. Сердце у Пии бешено заколотилось, и она остановилась на краю дороги. Пальто, казалось, весило целую тонну.
За спиной у нее раздались шаги, и Пия резко обернулась. К ней, шатаясь, брел человек с разинутым ртом, из глаз и носа у него текла кровь, и он тянул к девочке окровавленные руки со скрюченными пальцами.
— Помоги мне, — задыхаясь, простонал он.
Пия развернулась и помчалась прочь. Оглянувшись через плечо, она увидела, что мужчина упал на тротуар, раскинув руки и ноги. Девочка пробежала еще немного, потом остановилась и, стараясь отдышаться, уперлась руками в колени. Пряди мокрых волос упали ей на глаза. И вдруг она зашлась тяжелым кашлем, а грудь и горло обожгло болью. Пия прижала руку к шее. Нет, ей нельзя болеть инфлюэнцей. Просто нельзя. Может, у нее обычная простуда? Может, ее измотали волнение и горе, нехватка еды и сна? Как бы то ни было, она решила не обращать внимания на слабость и двигаться дальше.
Выпрямившись, она снова посмотрела на упавшего человека. Он неподвижно лежал на тротуаре, а вокруг головы уже расплывалась лужа крови. Стараясь не думать о жжении в горле, Пия подавила ужас перед мертвецом и побрела вперед. Еще пара кварталов, и она найдет искомое, а потом отправится домой. Накормит мальчиков, поест сама, и они втроем прижмутся друг к другу на ее кровати и заснут. Они дождутся, когда эпидемия кончится, а отец придет с войны, и жизнь вернется в привычное русло. Кроме…?
Пия подумала о мутти, и глаза ее наполнились слезами. Ноги подкосились, и девочка тяжело опустилась на бордюр тротуара. Здания напротив, казалось, дрожали, как случается летом, когда от булыжных мостовых поднимается знойное марево. Только сейчас никакое не лето: стоит октябрь. И на улице дождь. Пия уронила голову на руки. На грудь словно опустился камень, горло саднило, будто она наглоталась битого стекла, в висках стучало. Пия закрыла глаза. Нужно отдохнуть. Всего минутку. Потом она пойдет дальше.
Вспомнив, что она ничего не ела со вчерашнего дня, если не считать куска хлеба, который она проглотила в квартире мертвой блондинки, Пия достала из кармана коричневый сверток и принялась грызть остатки хлеба. На этот раз он напоминал по вкусу бумагу, и зубы болели, пока Пия жевала. Когда девочка проглотила комок, ей показалось, что по горлу изнутри провели бритвой, но все равно откусила еще раз. Нужно подкрепить силы. Тут Пия снова зашлась надсадным кашлем. Она поднялась на ноги и перегнулась пополам, пытаясь сделать вдох. Накатила паника. Надо срочно поворачивать домой и вытащить Олли и Макса из ящика.
Наконец приступ кашля, за время которого Пия чуть не потеряла сознание, прошел, и она снова смогла дышать. Она подняла пальто мутти с тротуара и, шатаясь, пересекла улицу, чтобы обойти упавшего мужчину, после чего повернула к дому. У нее есть только банка сухой смеси, банка фасоли и остатки хлеба. Но пока хватит и этого. Когда она отдохнет, то снова отправится на поиски пищи. Возможно даже, что к тому времени кошмар уже закончится. Люди перестанут умирать, а живые начнут выходить из домов.
В каком-то смысле, направившись домой, она даже испытала облегчение. Теперь можно вынуть близнецов из тайника. Когда она представила, как напуганные малыши плачут в темном тесном подполе, сердце у нее сжалось. Простят ли они ее когда-нибудь? Запомнят ли пережитый кошмар? Пия постаралась ускорить шаг.
Потом что-то произошло — она даже сама не поняла, в чем дело. Ей показалось, что она упала, но нет: она по-прежнему стояла на ногах. Вот только улица вращалась вокруг нее, точно карусель. В конце концов Пия все-таки повалилась на землю — по ощущениям, очень медленно, — оцарапав щеку о камни и мелкий гравий. Вялые конечности охватила немощь, мышцы шеи свело спазмом, а легкие мучительно силились хлебнуть воздуха. Ужас овладел девочкой, а бешеное вращение продолжалось, в то время как Пия падала все глубже и глубже в темноту, внезапно сделавшись слепой, глухой и немой. Перед самым забытьем ее обожгла мысль, как отец найдет в подполе два окоченевших холодных тельца близнецов.
А потом окружающий мир перестал существовать.
Прижимая к себе младенцев, Бернис оглянулась на их мертвую мать и содрогнулась от ужаса. Разве глаза миссис Ланге были открыты, когда Бернис вошла в комнату? Неужели немка наблюдала за ней? «Не глупи», — приказала себе Бернис. Наверно, ей просто почудилось. Она вынесла близнецов из спальни и положила на узкую кровать в другой комнате, а сама закрыла окно и дверь спальни. Мальчики снова заплакали и задергали ножками.
Бернис сбросила пальто, кинула его на спинку стула и сорвала с бельевой веревки чистое махровое полотенце, подгузники и рубашечки. Быстро обмакнув полотенце в ведро с водой, женщина сняла с близнецов грязные подгузники и тщательно протерла попки. Малыши продолжали рыдать.
— Знаю, знаю, — приговаривала Бернис. — Вам холодно, страшно, вы проголодались. Сейчас все будет хорошо, потерпите.
Переодев детей, она села между ними на кровать, откинулась назад, прислонившись к стене, и придвинула к себе близнецов, по одному с каждой стороны. Расстегнув блузку, Бернис оттянула край нижней рубашки с оборками и подняла одного из мальчиков к набухшей груди. Младенец ткнулся носиком в ареолу, перестал плакать и принялся жадно пить. Сосок прорезала острая боль, и Бернис выгнула спину, пропуская воздух между зубами, а затем приложила другого младенца ко второй груди. Он тут же начал сосать. Через несколько секунд боль стала мерной, пульсирующей, а потом ослабла и почти пропала.
По щекам Бернис потекли слезы, она закрыла глаза, и новый приступ невыносимой тоски поглотил ее. Каждая частичка ее тела скорбела об Уоллисе, о его маленьком ротике, сосущем молоко, о мягких ручках сына, которые она держала во время кормления. Казалось, еще вчера она восхищалась его крошечными, безупречными ноготочками и розовой кожей, гладила пушистые волосики на макушке. А теперь он мертв. Он никогда больше не будет пить ее молоко. В грудь Бернис словно всадили острый нож.
Потом женщина подумала: питаются ли дети от матери на небесах? Что случится, когда они с сыном воссоединятся в Божьем царстве? Она молилась о том, чтобы этот день наступил как можно скорее, но тут страх перехватил ей горло. После смерти Уоллиса она столько раз проклинала Бога и чуть не убила себя. Теперь неизвестно, попадет ли она в рай. Нет, не нужно так думать. Только уверенность, что после смерти она снова увидит Уоллиса, позволяла ей сохранить рассудок.
Бернис потрясла гудящей от боли головой, чтобы отбросить мучительные мысли, открыла глаза и посмотрела на близнецов, страдая от того, что это не Уоллис, и в то же время с радостью кормя маленьких чужаков. Она спасала их от верной голодной смерти — дело, несомненно, богоугодное. Может быть, Господь и позволил ей заметить Пию на улице, чтобы потом Бернис нашла близнецов. Может, он дал ей шанс искупить грехи, доказать, что она хорошая христианка. Обычно Бернис не выносила разговоров о том, что всему есть своя причина. Почему, по какой такой причине ее мужа убили на войне выстрелом в голову? Ради чего заболел и умер Уоллис, невинное дитя? И все-таки иногда события, похоже, происходят не случайно. Возможно, ей предназначалось спасти этих малышей.
Близнецы стали сосать медленнее, сытое изнеможение одолело их, и они начали засыпать. Светлыми волосиками и бледной кожей они так напоминали Уоллиса, что Бернис испытала новый прилив страданий. В то же время ей доставляло огромное удовольствие пеленать и держать на руках малышей, касаться бархатистых щечек и нежного пушка на головках. Прекрасные дети, само совершенство; таким же был и Уоллис. Никто бы никогда не сказал, что они отпрыски немцев. Если честно, то в конкурсе на самого красивого младенца они могли бы посоревноваться с Уоллисом.
У Бернис никак не укладывалось в голове, как Пия могла бросить братьев. Даже если девчонка собиралась вернуться, она явно слишком юна и безответственна, чтобы должным образом заботиться о близнецах. И она доказала это, сунув их в подпол, не говоря уже о том, что бросила их одних в квартире — да еще в незапертой! Кто знает, что с ними случилось бы, не найди их Бернис вовремя? Потом ей пришла в голову другая мысль. Возможно, потеря матери и необходимость ухаживать за братьями оказались слишком тяжелым грузом для девочки. Возможно, она пережила нервный срыв и надеялась, что их не найдут, пока она не отойдет на достаточное расстояние от дома. Бернис слышала о мужьях, покидающих тяжелобольных жен, о матерях, бросающих детей при смерти, и о детях, которые не хотят ухаживать за обреченными родителями. Но у нее не укладывалось в голове, что можно бросить невинных младенцев. Какой бы ни была причина. С другой стороны, в такие времена все возможно. Город захватили иммигранты, и на улицах только и слышна чужеземная речь. Муж и ребенок Бернис умерли, инфлюэнца приобрела масштабы эпидемии и уничтожает жителей Филадельфии одного за другим. События вышли из-под контроля, и она, Бернис, не в силах что-либо изменить.
Вернее, так было раньше. Теперь она может исправить прискорбный порядок вещей.
Проще простого выдать близнецов за собственных детей. Она столько выстрадала, и кто посмеет винить ее за то, что она забрала малышей? Их мать умерла, сестра бросила, а отца вряд ли стоит ждать с войны. Списки погибших в боях, приведенные в газетах вместе с перечнем жертв инфлюэнцы, росли день ото дня. Даже если у мальчиков остались родственники в Германии, найти их в истерзанной войной стране нет шансов. Бернис сможет позаботиться о мальчиках, а главное — сумеет воспитать их должным образом, оторвать от дремучих, варварских корней.
Когда дети насытились, Бернис положила их на кровать и встала, стараясь не разбудить. Действовать нужно быстро. Она сорвала с веревки оставшиеся подгузники и детскую одежду, сложила на столе, потом задержала дыхание и вошла в спальню. Избегая смотреть на миссис Ланге, Бернис тщательно обшарила комод в поисках другой детской одежды, но ничего не нашла. В шкафу висели два маленьких пальто. Женщина взяла их, прихватив также погремушки и бутылочки из тайника, где лежали близнецы, и поспешила прочь из комнаты.
В кухне она проверила буфет и полки, но ничего полезного не нашлось. Над раковиной висел рисунок, изображающий светловолосую женщину в поле с цветами; она держала за руки двух мальчиков. Желтое солнце выглядывало из-за кучевых облаков, а в левом нижнем углу было тщательно выведено: «Олли и Максу с любовью. Ваша сестра Пия».
Бернис почувствовала укол вины. А если Пия действительно собиралась вернуться? Может, она вовсе не бросала братьев, а ушла за едой? Теперь, когда близнецы сыты и переодеты в чистое, они могут легко дождаться возвращения девочки. Бернис, сжав кулаки, закусила губу. Наверно, не следует уносить малышей. Какое она имеет право забирать мальчиков у старшей сестры? А если их отец вернется с войны? Бернис схватила пальто и направилась к двери, но остановилась. Нет, поделом Пии, если та вернется и обнаружит, что братья пропали. Младенцев нельзя оставлять одних ни в коем случае. А уж запирать их в холодном темном подполе и вовсе верх безумия: жестокий и легкомысленный поступок. Бернис прижала пальцы к вискам. Мысли путались. Не ищет ли она оправданий, чтобы забрать малышей? Нет, все наоборот. Близнецы брошены на произвол судьбы. Они нуждаются в ней. А она нуждается в них.
Молодая женщина повернула назад, бросила пальто на кровать и снова принялась собирать вещи. Пока она складывала в мешок грязную одежду и одеяла и полоскала бутылочки в ведре с водой, гнев и отвращение только росли. Пии следовало попросить о помощи соседей или отнести мальчиков в Красный Крест — любой вариант лучше того, что она натворила. Дети заслуживают лучшего обращения.
Вдруг кто-то постучал в дверь. Бернис вздрогнула, чуть не выронив бутылочку.
— Добрый день, — сказал из-за двери женский голос. — Кто-нибудь дома? — И гостья постучала снова.
Бернис встала как вкопанная, глядя на незапертую дверь. Потом повернулась к малышам. Только бы они не проснулись. Женщина постучала настойчивее Бернис затаила дыхание.
— Я из Общества патронажных сестер. — заявила гостья. — Мы обходим квартиры, чтобы проверить, не нужна ли кому-нибудь помощь. Есть кто-нибудь?
Потом ручка повернулась, и дверь медленно приотворилась. Бернис выругалась про себя, поставила бутылочку и схватила фартук, висевший около раковины. Завязывая сзади тесемки, она поспешила к двери и распахнула ее, притворяясь, будто запыхалась. Впрочем, особо притворяться не пришлось.
— Извините, — пробормотала она. — Я скребла пол в спальне и не слышала, как вы стучали.
Сестра в марлевой повязке смотрела на Бернис полными тревоги карими глазами. Она была в шинели и высоких ботинках; в обтянутой перчаткой руке зажат медицинский саквояж. Из-под шинели выглядывали темная юбка и белый передник.
— Извините за беспокойство, — сказала сестра. — Как вы справляетесь? У вас кто-нибудь болеет?
Бернис покачала головой:
— Нет.
— Рада это слышать, — ответила сестра. — Но если не хотите заразиться, надевайте маску, когда открываете дверь.
Бернис кивнула, подняла край фартука и закрыла им нос и рот.
— И не стоит оставлять дверь незапертой, — посоветовала сестра.
— Ах да. Я недавно ходила за водой и забыла запереть замок.
Сестра заглянула через плечо Бернис в квартиру.
— Вы одна здесь живете?
Не зная, видит ли сестра лежащих на кровати близнецов, Бернис сказала:
— Только я и мальчики.
Сестра нахмурилась и поправила маску.
— Здесь что, кто-нибудь умер?
Бернис стиснула зубы и снова мысленно выругалась. Если ответить «нет», сестра захочет проверить квартиру. Молодая женщина потупилась, чтобы выиграть время, потом шмыгнула носом и вытерла глаза.
— К несчастью, да, — всхлипнула она как можно искреннее. — Моя дорогая сестра. Мы давно ее потеряли, но я не знала, как поступить. Я видела телегу могильщиков, но не могла в одиночку снести тело вниз. И к тому же боялась оставить малышей.
— Мне очень жаль, — проговорила гостья. — Я пришлю кого-нибудь забрать тело.
Бернис хотела было отказаться, но поняла, что смысла в этом нет. Когда за миссис Ланге придут, самой Бернис здесь уже не будет.
— Спасибо. Вы даже не представляете, как я вам благодарна.
— Сколько вашим сыновьям? — поинтересовалась сестра.
— Четыре месяца.
— Близнецы?
— Да.
— А муж? Он на фронте?
Бернис молча кивнула.
— Что ж, не выносите малышей на улицу, пока не кончится эпидемия, — посоветовала сестра. — И если почувствуете приближение болезни, дайте кому-нибудь знать. Люди умирают неправдоподобно быстро, и я нашла нескольких детей, оставшихся без присмотра. Вы ведь не хотите, чтобы то же самое случилось с вашими мальчиками? Сегодня утром я обнаружила трехлетнего ребенка, который несколько дней был в квартире один. Его родители умерли, и никто об этом не знал. Он не болел, но был истощен от недоедания. К сожалению, неизвестно, выживет ли он.
Бернис ахнула. Неужели и другие малыши остались одни? От этой мысли она почувствовала дурноту.
— А что вы делаете, когда находите детей? — спросила она и тут же отругала себя за продолжение разговора. Нужно было поскорее спровадить сестру.
— Все, что в наших силах, — ответила та. — Сначала уточняем у соседей, есть ли родственники или близкие друзья, которые могут забрать ребенка. Если нет, отправляем в приют. Увы, из-за эпидемии там мест не хватает.
Бернис передернуло: она вспомнила страшные байки брата про злых монахинь и холодную баланду.
— Понимаю, — произнесла она. — Бедняжки. Что ж, спасибо, что зашли.
— Пожалуйста, — ответила сестра. — Берегите себя и мальчиков. И не выходите пока на улицу, ладно?
Бернис кивнула, и сестра пошла дальше, дружелюбно помахав ей рукой. Молодая женщина закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и с облегчением выдохнула. Потом стала мысленно перебирать свои слова, проверяя, не выдала ли она себя, не показалась ли нервной. Вроде бы нет. У сестры нет причин заподозрить неладное. Бернис и сама удивилась, насколько легко солгала, будто она мать близнецов. С другой стороны, теперь она действительно заменила им мать, а матери ради детей готовы на что угодно — и на ложь, и на подлог, и на воровство. Когда сердце успокоилось, женщина подошла к окну, выглянула на улицу и проследила, как сестра вышла из дома. Казалось, целую вечность та спускалась по ступеням крыльца и шла по переулку; потом она исчезла в соседнем доме. Бернис подождала еще немного, убедившись, что Пия в ближайшие минуты не вернется, быстро собрала вещи близнецов и сложила их на середину расстеленного на полу одеяла, завязав его углы в узел. Потом подошла к кровати, где лежали мальчики.
— Кто из вас Олли, а кто Макс? — тихо спросила она и стала приглядываться, не подаст ли кто-нибудь из них знак движением ножки или агуканием. Она решила так: тот, кто пошевелится первым, будет Олли. Но малыши мирно спали и посапывали в унисон. — Ну и ладно. Все равно я дам вам другие имена.
У Бернис мелькнула мысль еще раз заглянуть к миссис Ланге, пообещать хорошо заботиться о ее сыновьях и произнести молитву. Это было бы правильно, ведь Бернис понимала, что значит забрать детей у матери. Но потом она вспомнила, что миссис Ланге немка, и кто знает, какую странную религию они исповедуют. Не говоря уже о том, что мистер Ланге украл работу у отца Бернис; считай, убил его голыми руками. Да и вообще, не найди Бернис близнецов, они бы умерли, а теперь у них есть уютный дом и любящая мать, которая их воспитает в американском духе. Так что не стоит извиняться перед миссис Ланге, давать ей обещания, читать над ней молитвы. Если уж на то пошло, немке крупно повезло, что Бернис берет мальчиков к себе. Другая бросила бы их умирать от голода.
С мальчиками на руках и узелком с одеждой и подгузниками через плечо Бернис, тяжело дыша, поднялась в свою квартиру. Пот тек по лицу и спине. Ей очень хотелось снять пальто, но нужно было поскорее попасть домой, пока ее никто не заметил. С каждым шагом близнецы становились все тяжелее, а узел с вещами грозил утянуть ее вниз по ступеням. Поднявшись на площадку, она остановилась, чтобы передохнуть, потом, с трудом удерживая свою ношу, прошла по коридору к своей двери. Близнецы молчали и растерянно оглядывались, слишком уставшие и напуганные, чтобы плакать.
— Все будет хорошо, — шепнула им Бернис. — Теперь, когда вы со мной, все будет просто прекрасно.
Тут она вспомнила, что ключ лежит в кармане пальто; чтобы достать его, придется положить одного мальчика на пол. Тихо ругая себя за то, что не догадалась взять ключ в руку, она наклонилась и осторожно опустила малыша. Тот взглянул на нее, поморгал и заплакал.
— Сейчас, — прошептала Бернис. — Я мигом.
Выудив из кармана ключ, она вставила его в замок, открыла дверь и положила второго мальчика в комнате на ковер. Как и его брат, младенец сразу стал кукситься.
— Ш-ш-ш, — заторопилась Бернис. — Мы почти пришли. — Она сбросила мешок с плеча, вышла в коридор и подняла лежащего там ребенка, который тут же перестал плакать.
Уже входя в квартиру, Бернис повернула голову и остолбенела. На площадке лестницы кто-то стоял.
Это была та самая сестра, которая заходила в квартиру Ланге.
— Что вы здесь делаете? — спросила она и направилась к Бернис.
Та шмыгнула внутрь и стала свободной рукой закрывать дверь, но сестра успела вставить носок ботинка в щель.
— Зачем вы вышли из дома? — спросила она. — Мы, кажется, договорились, что выносить мальчиков из квартиры опасно.
Бернис перестала давить на дверь и попыталась изобразить удивление, надеясь, что сестра не заметит ее паники.
— А, это вы, — защебетала она. — Как вы меня напугали. Я навещаю подругу. Знаю, что это опасно, но я обещала.
Услышав, как плачет лежащий на коврике брат, мальчик на руках у Бернис тоже стал хныкать.
Сестра поставила на пол саквояж и протянула руки:
— Давайте я вам помогу.
Бернис отвернулась от нее, защищая ребенка.
— Нет, — резко бросила она. — Я справлюсь.
Сестра нахмурилась.
— Вы точно здоровы? У вас все лицо горит.
— Я прекрасно себя чувствую, — заверила Бернис. — Просто вспотела, пока несла малышей вверх по лестнице. А теперь, если не возражаете, мне надо…
Сестра с беспокойством вытянула шею, заглядывая ей через плечо:
— Здесь тоже мертвое тело?
Бернис сделала шаг назад и стала закрывать дверь, но запнулась каблуком об узел с детской одеждой. Испугавшись, что наступит на ребенка, она не смогла удержать равновесие и стала падать. Сестра бросилась вперед, пытаясь забрать у нее из рук малыша, пока Бернис не уронила его. Но та ухватилась за дверь, избежав падения, и снова заслонила собой близнеца от навязчивой посетительницы, пытаясь преградить той дорогу. Но было уже поздно: сестра вошла в квартиру.
Она подняла с ковра мальчика и принялась нежно покачивать вверх-вниз, похлопывая по спинке, а сама в это время осматривала комнату. Заметив в углу кроватку Уоллиса, она направилась к ней.
— А это чей ребенок?
В горле у Бернис встал кислый ком страха.
— Моей подруги. Я пыталась убедить ее отнести тело в похоронное бюро, но она отказалась. Мальчик был ее единственным ребенком, и она совершенно убита горем. Ее можно понять. Поэтому я и хотела зайти — убедиться, что она ничего с собой не сделала.
Сестра заглянула в кроватку и обернулась к Бернис:
— О господи. Бедная женщина. Возможно, мне стоит с ней поговорить. Где она?
Бернис глянула на закрытую дверь спальни:
— Спит, наверно. Лучше ее не будить.
— Вы ведь вроде собирались проведать ее. Как вы узнаете, что с ней ничего не случилось, если не войдете?
— Войду, — заторопилась Бернис, — просто…
— Давайте вы отнесете мальчиков домой, а я позабочусь о вашей подруге, — предложила сестра. Она покачала близнеца, который заснул у нее на плече, и одарила Бернис лучистым взглядом: — Ведь это мой долг.
Бернис покачала головой.
— Спасибо, но я дала подруге обещание и намереваюсь выполнить его.
— Хорошо, — согласилась сестра. — Тогда я присмотрю за малышами, пока вы ухаживаете за ней. — Расстегнув шинель, она скинула ее с плеча, переложила мальчика в другую руку и бросила шинель на пол. Потом положила на нее младенца и потянулась за вторым, которого держала на руках Бернис.
Сердце у Бернис билось так сильно и громко, что она боялась, как бы не услышала сестра. Она лихорадочно пыталась сообразить, как выпроводить назойливую гостью, но в голову ничего не приходило. Если просто вытолкать за дверь, сестра заподозрит неладное, а то и, чего доброго, обратится в полицию. Бог знает, какими будут последствия. А если она войдет в спальню и увидит пустую кровать? Или вздумает помочь Бернис вернуться в квартиру миссис Ланге после «визита к подруге»? Оставалось только подыгрывать. Бернис отдала сестре второго близнеца, сняла пальто и повесила его на спинку стула. В животе у нее все переворачивалось, словно после несвежей еды.
Сестра ходила по комнате, похлопывая малыша по спинке и стараясь его убаюкать.
— Идите, — предложила она. — Мы справимся.
У стола она остановилась и изучила висящие на стене над ним фотографии. У Бернис было всего два снимка: с мужем в день свадьбы — он сидит на стуле, а она стоит, положив руку ему на плечо, — и с Уоллисом в крестильной сорочке.
На верхней губе у Бернис выступил пот.
— Когда он уснет, можете идти, — проговорила она, стараясь отвлечь сестру. — Наверняка есть люди, которым вы гораздо нужнее.
— Я не против посидеть с мальчиками, — возразила сестра. Она обернулась к Бернис, недоуменно подняв брови: — Вы поразительно похожи на женщину с этих фотографий.
Бернис прикусила щеку изнутри.
— Да, все говорят, что мы с сестрой совсем как близнецы.
Сестра нахмурилась:
— Разве это квартира вашей сестры?
Бернис выругалась про себя и кивнула, надеясь, что посетительница не обратит внимания на ее промашку.
— Вы же говорили, что навещаете подругу.
Бернис притворно удивилась, расширив глаза.
— Я так сказала? — Она приложила руку ко лбу. изображая замешательство. — Бог ты мой, я, должно быть, брежу. После всего случившегося у меня ум за разум заходит. Я имела в виду, что навещаю сестру.
Гостья насупилась.
— Но раньше вы говорили, что ваша сестра умерла. И я пообещала послать кого-нибудь в вашу квартиру, чтобы забрали ее тело. Помните? — Она бросила взгляд на узел, о который споткнулась Бернис: он развязался, и подгузники и ночные рубашечки рассыпались по полу. — И зачем вы принесли с собой столько детских вещей, если заглянули ненадолго?
Бернис стиснула челюсти; панический трепет превратился в приступ гнева. Нужно поскорее выставить отсюда эту проныру. Где она была, когда Уоллис заболел, когда он не мог дышать? Никто не зашел, чтобы помочь Бернис. Никто тогда не стучался в ее дверь и не предлагал медикаменты или хотя бы утешение. Никто не интересовался, как она справляется с несчастьем.
— У меня есть еще одна сестра, — пробормотала Бернис, изо всех сил стараясь скрыть раздражение. — А подгузники я принесла на тот случай, если придется здесь задержаться.
На лице сестры читалось недоверие.
— Может, проверите, проснулась ли сестра? Если не возражаете, я хочу с ней поговорить. — Мальчик на руках у гостьи заснул, поэтому она положила его на шинель рядом с братом и выжидательно уставилась на Бернис.
Та молча пошла в спальню. Надо было избавиться от надоедливой бабы, но она понятия не имела, как это сделать. Она села на кровать и задумалась. Ржавые пружины скрипнули, и Бернис застыла, уверенная, что сестра все слышит. Тогда ей в голову пришла одна идея.
— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросила она.
Потом понизила голос и пробубнила:
— Я устала.
— Пришла медсестра. Она хочет с тобой поговорить.
Бернис испустила стон и произнесла низким голосом:
— Проводи ее к выходу. Я не хочу никого видеть.
— А может, попробуешь? Это тебе поможет.
— Мне не нужна помощь, — притворяясь, что плачет, ответила сама себе Бернис. — Мне нужен мой ребенок.
— Я знаю. Извини.
Она поерзала на матрасе, чтобы пружины заскрипели, словно кто-то повернулся на бок или сел в кровати, потом добавила испуганно:
— Не отдавай его, я хочу, чтобы он побыл со мной еще немного.
— Обещаю, не отдам, — уже своим голосом сказала Бернис. — Давай я соберу тебе поесть, а ты пока поспи.
Через минуту она встала, огладила вспотевшими ладонями юбку и поправила волосы, надеясь, что сестра примет ее представление за чистую монету. Если та по-прежнему будет рваться к «больной», Бернис придется выдумать новую отговорку. Идеи у нее кончились, но она не позволит отобрать у нее близнецов только потому, что какая-то медсестра любит совать нос в чужие дела.
Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Потом пятясь вышла из комнаты, тихо прикрыла за собой дверь и обернулась к сестре. К ее удивлению, та стояла опершись на кухонный стол; лицо у нее покрылось пятнами, губы посинели. Женщина хватала ртом воздух, в горле клокотало. Испуганно уставившись на Бернис, она выдавила:
— Не могу дышать. Думаю, я заболела. — Она выдвинула из-под стола стул и тяжело опустилась на него.
Бернис охватило странное сочетание облегчения и паники. Сестру больше не заботило, кто находится в спальне. Но нельзя же позволить ей умереть прямо здесь.
— Вы должны уйти, — проговорила Бернис.
Сестра поставила на стол локти и уронила голову на руки.
— Да, сейчас уйду. Но я… пожалуйста… всего несколько минут. — Она закашлялась. — Можно мне попить? Прошу вас.
Тихо чертыхаясь, Бернис взяла с полки стакан и повернулась к рукомойнику.
— Пожалуйста, дайте воды, — раздался стон позади.
Если попив сестра уберется отсюда, то Бернис будет рада оказать ей эту услугу. Конечно, жалко бедняжку: у нее явно инфлюэнца, и она может умереть. Возможно, у нее есть муж и дети. Но у Бернис и у самой забот полон рот. Еще не хватало, чтобы чужие совались в ее дела и умирали в ее квартире. Потом в голове забилась тревога. А вдруг сестра пошлет кого-то другого проведать их? Или направит похоронную команду в квартиру Ланге, и могильщики обнаружат Пию, убитую горем из-за пропажи братьев? Нетрудно будет проследить цепочку событий. Соображая, как выкрутиться, Бернис начала наливать воду в стакан и вдруг заметила на шкафчике под умывальным тазом коробку с крысиным ядом. Она перевела взгляд на полупустую чашку с чаем, стоявшую около раковины.
— У меня нет чистой воды, — сказала она. — Чай подойдет?
— Все равно, — ответила сестра. — Умоляю вас. Горло… — Она снова громко закашлялась. — Жжет.
Бернис глянула через плечо. Гостья опустила голову, пытаясь унять кашель. Виду нее был совсем больной. Бернис знала, что многие погибали через нескольких часов после контакта с зараженными инфлюэнцей; помочь такому человеку умереть — небольшой грех. Она насыпала немного крысиного яда в чай, хорошо перемешала и передала чашку сестре.
Та взяла ее дрожащими руками и осушила в один глоток.
— Спасибо, — задыхаясь, произнесла она.
— Не за что, — ответила Бернис.
Сестра, опершись на стол, встала, но тут же снова рухнула на стул.
— О боже, — выдохнула она. Широко распахнутые от ужаса глаза покраснели у век. Кожа на лице посинела. Сестра опять попыталась встать, но ноги не слушались ее, и она упала на пол. Бернис не знала, что именно послужило причиной, яд или инфекция, но убедила себя, что дело в инфлюэнце. Отрава, очевидно, не подействовала, но Бернис в любом случае не виновата. Сестре все равно умирать. Бернис поступала в интересах мальчиков — это было сейчас главным.
Медсестра с ужасом глядела на нее, открыв рот, и хваталась руками за горло, втягивая воздух. Бернис взяла чашку, ополоснула ее, поставила около раковины и, обойдя сестру, подошла к близнецам. Пытаясь не разбудить малышей, она присела на колени и взяла их на руки. Они забеспокоились и открыли глаза, но плакать не стали. Бернис отнесла мальчиков в спальню, положила на кровать, укутала одеялом и присела рядом, поглаживая их по спинкам и чуть слышно напевая. Один из близнецов повернулся на бок и уставился на нее, наморщив лобик. В соседней комнате сестра продолжала кашлять и задыхаться.
— Все хорошо, — тихо говорила Бернис. — Я рядом. Теперь будь хорошим мальчиком и засыпай поскорее. Скоро я накормлю вас ужином.
Когда оба мальчика снова крепко спали, Бернис поцеловала их в макушки и немного постояла у кровати. Тут ей пришло в голову, что все жители дома видели Уоллиса и знали, что у нее только один сын. Наверняка кое-кто из соседей знал и миссис Ланге. Когда эпидемия сойдет на нет, близнецов узнают. Был только один способ защитить ее новую семью: уехать, и как можно скорее.
Но прежде всего надо собраться. И поесть. Впервые после смерти Уоллиса она ощутила настоящий голод. Бернис на цыпочках вышла из спальни и тихо закрыла дверь.
Медсестра по-прежнему лежала на полу у стола, часто и поверхностно дыша. Кровь текла у нее изо рта и носа. Она глянула на Бернис широко распахнутыми, полными ужаса глазами и прохрипела:
— Помогите мне.
— Извините, — ответила Бернис, — не могу.
Отодвинув с пути разбросанные подгузники, она открыла входную дверь и глянула направо и налево. Соседские двери были закрыты. Никто не выглянул, чтобы проверить обстановку, никто не поднимался по лестнице. Бернис схватила саквояж сестры и внесла его в квартиру. Потом подошла к кладовке, нашла остатки жареного бекона и съела их. Вытерев руки о фартук миссис Ланге, который Бернис, как оказалось, так и не сняла, подошла к сестре, уже почти потерявшей сознание, и стала снимать с нее ботинки.
Сначала Пия различила тонкую полоску бледного света, пробивающуюся между веками, и ощутила тонкий звон в ушах. Тело было словно в синяках, руки и ноги не слушались, голову саднило. Девочка попыталась открыть глаза, но веки словно склеились. Потом она поняла, что лежит на чем-то твердом. Не на матрасе. Дома кровать была мягкой, с редкими бугорками свалявшегося конского волоса. Пульсирующая болью голова вроде бы покоилась на подушке, но остальное тело лежало как будто на досках, и доски же окружали ее со всех сторон. Правое плечо и голые ноги упирались в твердую преграду.
Пия лежала в гробу.
Ужас обуял девочку, и она попыталась закричать, но из горла вырвался только сухой писк. Уверенная, что сходит с ума, она вытянула дрожащие руки, чтобы толкнуть крышку, но они свободно поднялись в воздух. Девочка соскребла с век плотную корку и с трудом открыла глаза, щурясь на нечеткий яркий свет. Сначала она решила, что ослепла, и растерялась, потому что всегда представляла слепоту как темноту. Потом постепенно проявился сводчатый потолок, нависающий сверху, будто алебастровое небо. Она что, присутствует на собственных похоронах? Того и гляди, сейчас над открытым гробом кто-нибудь склонится.
Она поднесла к глазам кисти рук. Призрачно-белые пальцы проплыли на фоне потолка; на ногтях и костяшках пальцев запеклась кровь. Затем Пия почувствовала, как в груди стучит сердце. Будь она мертва, сердце бы не билось. И боли она бы не ощущала. Девочка глубоко вдохнула. Легкие словно обожгло огнем. Она закашлялась, и каждый вздох отдавался в груди, точно удар кинжала. Невольно разинув рот, Пия отчаянно пыталась глотнуть воздуха, каждый раз снова выкашливая его. Когда она опять смогла дышать, ее окатила волна облегчения. Жива.
Пия попыталась опереться на локти и встать, но руки оказались слишком слабыми, и она упала на подушку. Повернув голову, девочка постаралась дышать медленно и неглубоко, чтобы опять не закашляться. Обзор ей перекрывал кусок крашеного дерева, над которым висела наподобие занавески белая простыня. Пия повернулась в другую сторону — там тоже до самого низа спускалась простыня. Рядом с девочкой на табуретке стояли графин с водой, стакан и эмалированный таз. Она подняла голову и оглядела собственное тело. От талии и ниже его накрывало тонкое одеяло, испещренное коричневыми пятнами; грудь белой ночной рубашки усеивали темные кляксы. Ноги упирались в узкое изножье кровати, над которым чуть подальше висели, точно флаги, очередные простыни. Над ними до потолка тянулись арочные окна с цветными стеклами. Интерьер выглядел одновременно знакомым и причудливым, словно она бывала здесь во сне или в другой жизни.
И тут Пия поняла: она в церкви. И лежит на огороженной скамье.
Но как она сюда попала? И почему?
Наконец сердцебиение выровнялось, и звон в ушах пропал. Вокруг слышались приглушенные голоса и слабые стоны, напоминающие сетования пострадавших горняков, которые возвращаются домой после обрушения шахты. Где-то плакала женщина. Человек рядом с Пней, видимо с другой стороны занавески, глотал ртом воздух, при каждом вдохе булькая, как забитый водосточный желоб. Потом ноздри наполнил сладковатый тошнотворный запах гниющей плоти, и Пия все вспомнила.
Люди гибнут от инфлюэнцы.
Мутти мертва.
А она оставила Олли и Макса дома запертыми в тайнике.
Пия резко вскочила и сбросила одеяло; приступ паники внезапно придал ей сил. Ей срочно надо домой, к братьям. Девочка спустила ноги со скамьи, и в голове поплыла тяжелая темнота, чуть не опрокинув ее наземь. Пия закрыла глаза, обеими руками схватилась за край скамьи и глубоко вдохнула, скрипя зубами, — все тело немилосердно болело. Когда головокружение прошло, девочка снова открыла глаза и оперлась на дрожащие руки. Грудь казалась каменной, а ноги тряслись, как желе. Обратной стороной запястья Пия вытерла пот с верхней губы и стала выбираться из ограждения.
Центральный проход церкви был заставлен больничными койками, и на них лежали люди с синими кровоточащими лицами. Сестра в марлевой повязке и заляпанном фартуке привязывала к большому пальцу ноги еще дышавшего пациента коричневый ярлык; другая заворачивала его в простыню. Лежавшая рядом женщина с обильно текущей изо рта кровью просила о помощи. У нее на ноге тоже был ярлык. Пия оглядела ряд коек с живыми и мертвыми пациентами, завернутыми в простыни; некоторые больные еще корчились от боли, но у всех на ногах болтались коричневые бирки. Ощущение, что вокруг только мертвые и умирающие, внушало почти невыносимый ужас. В груди словно ворочался булыжник, который давил на легкие, как в день парада, только во много раз хуже. Пия глянула вниз, на ноги. И у нее на пальце был ярлык. Пия наклонилась, чтобы сорвать его, но голову повело, и она упала набок, отчего жуткая боль пронзила все кости. Из горла вырвался стон. Девочка медленно села, стараясь не обращать внимания на боль в локте и бедре, и сняла с пальца бирку. Опять накатила дурнота, и Пия уронила голову на руки, с нетерпением ожидая, когда приступ пройдет: каждая секунда промедления означает мучения для Олли и Макса. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мир вокруг перестал кружиться. Девочка дотянулась до подлокотника скамьи и, опираясь на него, поднялась на ноги. Теперь ничто, даже инфлюэнца, не остановит ее.
— Что это ты делаешь? — произнес женский голос. — Немедленно вернись в постель.
Медсестра в грязном фартуке и белой маске бросилась к выгородке и отвела Пию обратно на импровизированную кровать. Пия пыталась сопротивляться, но тщетно: мышцы дрожали, а легкие с каждым вымученным дыханием обжигала боль. Может быть, если чуть-чуть полежать, силы вернутся к ней? И сестра даст ей поесть — то печенье или немного супа, чтобы подкрепить силы? Тогда она пойдет домой к Олли и Максу. Они, наверно, голодны и испуганы. От одной только мысли о том, что братья заперты в ящике, колени у Пии подгибались.
Когда медсестра вела ее к постели и укладывала на подушку, краешком сознания Пия успела отметить, что больше не боится чужих прикосновений. Если только прежний страх не маскировался ее нынешними страданиями.
Девочка попыталась договориться с сестрой.
— Мне надо домой, — хрипло объяснила она. — Мои братья…
— Ты никуда не пойдешь, — отрезала сестра и укрыла ее одеялом. — Ты больна.
— Где я?
— В церкви Святого Петра. Больницы переполнены. Как тебя зовут?
— Пия Ланге.
— Сколько тебе лет?
— Тринадцать.
— Могильщики нашли тебя на Ломбард-стрит. Думали, мертвая, но ты начала стонать и метаться. Радуйся, что тебя привезли сюда, а не бросили в телегу с трупами. Те люди спасли тебе жизнь, но надо оставаться в постели.
Пия снова попыталась встать, но не смогла.
— Вы не понимаете, — возразила она. — Мне нужно вернуться к братьям. Они одни дома!
— Ш-ш-ш, — попыталась успокоить ее сестра. — Я уверена, что с твоими братьями ничего не случится. А тебе сейчас нужен покой. — Она налила в стакан воды из графина и помогла Пии поднять голову, чтобы попить. Девочка сделала несколько больших глотков — она и не знала, какую жажду испытывает, пока вода не смочила пересохшее горло. Потом Пия снова легла; руки и ноги дрожали от слабости.
— Но Олли и Максу всего четыре месяца, — настаивала она. Голос у нее перерывался, зубы стучали. — Отец на войне, мама умерла, а я… — Слова застряли в горле, и девочка осеклась. Внутренний голос кричал ей, что нужно встать, оттолкнуть медсестру и убежать из церкви. Но она не могла собраться с силами, даже чтобы снова сесть. Тело, тяжелое и неповоротливое, казалось чужим.
Сестра плотнее укрыла девочку одеялом.
— Ну-ну, тихо, — произнесла она. — Знаю, ты расстроена и напугана, но наверняка поправишься. Худшее уже позади. Не всем так везет. — Она взяла из эмалированного таза тряпку, отжала ее и промокнула тина лбу Пии.
— Что значит «худшее позади»? — не поняла та. — Сколько я здесь?
— Шесть дней.
Пия ахнула; паника сменилась ужасом.
— Нет! — закричала она. — Не может быть! Я… — Она снова попыталась встать и опять закашлялась; каждый судорожный выдох сотрясал тело, будто девочку били палкой по спине. Когда приступ закончился, она бессильно упала на скамью.
Сестра наблюдала за ней с жалостью во взгляде.
— Боюсь, что и правда прошла почти неделя. Я ухаживала за тобой с той самой минуты, как тебя привезли. А теперь, пожалуйста, слушайся меня, иначе тебе снова станет плохо.
— Нет, — плакала Пия. — Мне надо домой, помочь братьям!
— Извини, — ответила сестра, — но сейчас тебя никто не отпустит. Ты еще больна.
Пия повернулась на бок, и ее стошнило, хотя в желудке ничего не было, кроме кровавой слизи и желчи. Девочка не могла перенести мысли, что Олли и Макс умирают, запертые в подполе, и никто не возьмет их на руки и не утешит, никто не завернет малышей в теплое одеяло и не поцелует в щечку. Лучше бы могильщики дали ей умереть.
Сестра погладила ее по плечу.
— Постарайся успокоиться и дышать ровно. Ты расстраиваешься, а это тебе не на пользу. Наверняка соседи позаботились о твоих братьях или их забрала патронажная сестра. В любом случае я уверена, что с ними все хорошо.
Пия судорожно сглатывала, пыталась остановить кашель и рвотные позывы. Когда она наконец смогла говорить, то спросила:
— Какая… какая сестра?
— Общество патронажных сестер разослало по городу женщин, чтобы оказать помощь нуждающимся. Для этого призвали студенток-медиков и всех, у кого есть опыт сестринской работы. Наверняка кто-нибудь из них нашел твоих братьев. — Она помолчала, глаза ее потускнели. — Не волнуйся. Скоро ты поправишься, пойдешь домой и…
Пию снова одолела дурнота.
— Вы… вы не понимаете… Я…
— Что? — мягко произнесла медсестра.
Пия попыталась выговорить:
— Они… братья в спальне родителей. У нас закончились продукты, и я… я пошла поискать еду. И спрятала их… спрятала их… — Непрерывные рыдания вырвались у нее из груди.
Глаза у сестры слегка расширились, но выражение лица оставалось спокойным.
— Постарайся не волноваться. Наверняка их кто-нибудь нашел.
Пия закрыла лицо ладонями, плечи у нее тряслись. Почему она не взяла с собой Олли и Макса? Почему не положила их в коляску или не привязала к себе шарфом или одеялом? Тогда, найдя ее на улице, могильщики спасли бы их всех и мальчики по крайней мере выжили бы. Не важно, что случилось бы дальше, но зато братья не умерли бы от голода в темном ящике, одинокие, замерзшие и напуганные.
О боже! Что она наделала!
Девочка отвела руки от лица и посмотрела на сестру. Такого отчаяния Пия не испытывала еще никогда в жизни. Если с Олли и Максом что-то случилось, она никогда себе этого не простит.
— Как вы думаете, есть надежда, что они все еще живы? Спустя шесть дней. Могли дети выжить? Умоляю вас, ответьте мне «да»! Пожалуйста!
По лицу сестры пробежала тень, но женщина сохраняла самообладание.
— Ну же говорю, — успокаивающе произнесла она, — малышей наверняка нашли и позаботились о них.
— Не могли бы вы послать кого-нибудь в переулок Шанк, 408, квартира 4В? Я дам вам ключ. Пожалуйста, помогите им. — Пия сунула руку под одеяло и стала шарить в поисках кармана платья. Но кармана не было. Тогда девочка вспомнила, что лежит в ночной рубашке.
— Где мое платье? — крикнула она. — Что вы с ним сделали?
— Его выбросили. Прости, но оно испачкалось и…
— Но в кармане был ключ! Как теперь попасть в квартиру без… — Но тут она вспомнила, что выскочила из дома, даже не заперев дверь, потому что мальчики заплакали. Голова у Пии снова закружилась. Она застонала и откинулась на кровать. — Дверь открыта. Пожалуйста, пошлите туда кого-нибудь. Я должна знать…
— Все будет хорошо, — снова попыталась успокоить девочку сестра. — Видишь? Раз дверь открыта, кто-то из соседей мог войти и забрать их.
— Нет, прошу вас. Никто не поймет, где искать.
— Нужно кого-то отправить туда. Скажите, что…
— Ладно, ладно, — закивала сестра. — Я попытаюсь найти кого-нибудь, а если не получится, сама схожу после смены. Но до тех пор, пожалуйста, лежи спокойно.
— Вы… вы согласны помочь мне?
— Конечно. — Сестра слегка улыбнулась. — У меня тоже есть младший брат. Его зовут Джонни.
Пия попыталась улыбнуться в ответ в знак благодарности, но физические и душевные силы вдруг окончательно покинули ее.
— Спасибо, — только и прошептала она.
— Пожалуйста, — сказала сестра. — А теперь поспи. В твоем состоянии это лучше всего.
Пия закрыла глаза. С одной стороны, ей хотелось потерять сознание, провалиться в полное беспамятство, лишь бы не думать о кошмарных последствиях своего поступка. С другой стороны, она молила Бога дать ей сил встать и добраться до дома, чтобы спасти братьев, пока еще не поздно. Потом ей в голову пришла очередная страшная догадка: а вдруг сестра попросту обманула ее, лишь бы Пия успокоилась и отстала? Надо бы взять с сестры клятву сходить к ним домой, но сил уже совсем не осталось.
— Если тебя переведут к выздоравливающим и меня не будет, когда ты проснешься в следующий раз, — ласково произнесла сестра, — запомни мое имя: Карла Миллер. — И она сжала предплечье девочки.
На сей раз при ее прикосновении у Пии больно сдавило грудь, но она не знала, чем это вызвано: зловещим предчувствием чужой судьбы или собственным недугом. Потом Карла убрала руку, и спазм прошел.
Если сестра и правда собирается идти к Олли и Максу, ей лучше бы поспешить.
За окном на фоне нежно-голубого неба кружились красные и желтые листья, медленно падая на землю. На Пию мягким покровом снизошло облегчение: она дома, на своей кровати под окном. Все это лишь привиделось ей в дурном сне: поиски мутти в толпе во время парада в честь займа Свободы, смерть матери во время эпидемии, запертые в подполе братья. Потом в голове стали медленно всплывать образы — смутные воспоминания о том, как ее отирают влажной губкой, как над ней склоняются люди, а сестры промакивают ей потный лоб и кормят похлебкой; о лихорадке, бирках на больших пальцах ног и кровавых простынях. С колотящимся сердцем девочка оглядела себя: больничная рубашка, белое одеяло, укрывающее нижнюю часть тела. Пия резко села и огляделась.
Она лежала на невысокой койке в сумрачном помещении, провонявшем потом, мочой и рвотой. Вдоль каменной стены тянулись книжные полки, а на них виднелись фотографии церковных зданий, священников и стаек улыбающихся монахинь. Между соседним окном и арочной дверью с засовом из кованого железа висел деревянный крест. Вокруг на беспорядочно расставленных койках лежали под белыми одеялами мужчины, женщины и дети — спящие или без сознания, трудно сказать. На соседней кровати храпел пожилой дядька с полуседой бородой, открыв рот с тонкими губами. Напротив, сунув руки под подушку, лежал на боку паренек лет пятнадцати. Рядом с ним свернулась в позе эмбриона, комкая в руках простыню, женщина со спутанными волосами и черными полукружьями под глазами.
Холодный вихрь страха завертелся в груди Пии. Сколько времени прошло с тех пор, как она очнулась в церкви и попросила сестру Карлу помочь Олли и Максу? Десять минут? Или десять дней? Она спустила ноги с койки, завернулась в простыню и встала. В груди саднило от кашля, но дышать было не больно. Девочка сделала маленький шаг, проверяя силы. Мышцы ослабли, но кое-как работали.
Пия собралась идти дальше, но тут заскрипел и звякнул засов и в дверном проеме показалась монахиня в маске. Девочка снова села на койку. Монахиня закрыла дверь и осмотрела помещение, бренча железными ключами. Заметив Пию, она направилась к ней, огибая другие койки. Сердце у девочки заколотилось. Может, появились новости о братьях?
Когда монахиня проходила мимо всклокоченной женщины, та схватила ее за сутану и закричала:
— Помогите мне! Пожалуйста!
Монахиня остановилась и повернулась к больной, осторожно высвобождая темное облачение из рук женщины.
— Чего вы хотите, дорогая? — спросила она.
— Я не могу найти дочь, — объяснила женщина. — Я принесла ее сюда в горячке, потом свалилась сама, а теперь не знаю, где моя малышка.
Монахиня огляделась вокруг.
— Здесь вы ее не видите?
Женщина отчаянно помотала головой и всхлипнула:
— Нет. Я уже потеряла мать, сестру и двух племянниц. Осталась только дочь. Помогите мне найти ее!
Монахиня перекрестилась и положила руку на голову больной:
— Мне очень жаль, но здесь, в приходском доме, лежат только выздоравливающие.
Женщина вскрикнула и повалилась на кровать, закрывая лицо руками.
Монахиня снова перекрестилась.
— Да придаст вам Господь сил, — добавила она. — Пусть благословит и сохранит вас. На небесах вашу семью ждет особый драгоценный венец. — Она оставила рыдающую женщину и приблизилась к Пии: — Рада видеть, что ты очнулась, дитя мое. Как себя чувствуешь? — Карие глаза устало смотрели поверх маски.
Пия прочистила горло и ответила:
— Гораздо лучше. Я уже могу идти домой.
— Приятно слышать, — кивнула монахиня. — Мы тоже решили, что ты близка к выздоровлению. Если честно, то нам нужно место для других пациентов.
Рядом кто-то пошевелился и застонал, и белая простыня, разделяющая ряды коек, заколыхалась, точно беспокойный призрак. Юноша напротив открыл глаза и принялся молча, с бледным напряженным лицом наблюдать за Пией и монахиней. Он напомнил девочке о Финне. И об Олли с Максом.
— Сколько я здесь лежу? — спросила Пия.
— Два дня, — ответила монахиня.
К горлу Пии подступила желчь. Восемь дней. Олли и Макс наверняка не выжили. Девочка стиснула челюсти, стараясь подавить приступ дурноты. Если монахиня заметит, то сочтет Пию больной и никуда не отпустит.
— Тут работала сестра Карла, — проговорила девочка как можно спокойнее. — Она обещала навестить мою родню.
Монахиня нахмурилась.
— Жаль расстраивать тебя, дитя мое, но сестра Карла, да благословит ее Господь, два дня назад преставилась.
Из глаз Пии ручьями хлынули слезы.
— А вы не знаете, она нашла моих братьев?
Женщина покачала головой.
— Она ничего не говорила. Бедняжка сгорела в одночасье, так бывает. А теперь, пожалуйста, ложись и отдыхай. Тебе надо набраться сил.
В глазах у Пии стало темнеть, словно кто-то закрывал занавески. Борясь со слабостью, она старалась не упасть, снова желая, чтобы инфлюэнца убила ее. Может, Бог сохранил ей жизнь, чтобы наказать. Ей хотелось завопить во весь голос, забиться в истерике, но она не могла показать монахине свое горе. Надо пойти домой к Олли и Максу, и увидеть, как… Пия не решилась закончить свою мысль, уж слишком кошмарной она была. Надо идти к братьям. Подержать их на руках. Поцеловать маленькие личики. Позаботиться о том, чтобы их вместе с мутти достойно похоронили. Она обязана сделать для них хотя бы это. Собственная судьба ей теперь безразлична.
— Мать Джо отправила меня проводить тебя, — продолжила монахиня. — Надо сказать, сейчас не каждый решится разгуливать по городу. А если учесть, что многие наши монахини перешли в приют для отсталых детей в западной Филадельфии, где из-за эпидемии не хватает сотрудников, то у нас каждый человек на счету. Однако матери Джо, с божьей помощью, как обычно, удалось невозможное.
Пия вытерла дрожащей рукой лоб.
— Меня не нужно провожать, — сказала она. — Я знаю дорогу домой.
Монахиня нахмурилась, и маска сморщилась под полными сожаления глазами.
— Извини, дитя мое, — покачала она головой, — но домой ты не пойдешь. Мы устроили тебя в приют Святого Викентия. Городские приюты с начала эпидемии переполнены, поэтому благодари Бога, что тебя вообще согласились принять.
Пия смертельно побледнела.
— Нет, возразила она, — я не хочу туда, мне надо домой.
— Боюсь, ничего не выйдет, — вздохнула монахиня. — Перед смертью сестра Карла написала записку о том, что мама у тебя умерла от инфлюэнцы, а отец воюет. Мы все очень тебе сочувствуем, но домой тебе нельзя.
— А вдруг, пока я лежала здесь, вернулся мой отец? — воскликнула Пия. — Наверно, он меня ищет. И… — Она уперлась взглядом в пол, подбородок у нее задрожал.
А если отец и впрямь нашел близнецов живыми-здоровыми и теперь теряется в догадках, куда же делась Пия? Или он открыл тайник и нашел их… нет, лучше об этом не думать. В любом случае она не сможет смотреть в глаза отцу. Фатер никогда не простит ее безумного поступка, и поделом ей.
— Прошу вас, отпустите меня домой! Я нужна своим братьям.
— Извини, но решение уже принято, — отрезала монахиня. — Наверняка за твоими братьями кто-то ухаживает — например, соседи. И кто знает, когда вернется твой отец. Мы не позволим тебе оказаться на улице. Наш долг — позаботиться о сиротах.
— Но у меня есть родственники в Нью-Йорке, — вспомнила Пия. — Отправьте им телеграмму, и я уверена, что они заберут меня. — На самом деле она ни в чем не была уверена, но стоило попробовать этот аргумент.
— Ты знаешь их адрес?
Пия попыталась вспомнить, как выглядел обратный адрес на конвертах писем от дяди и тети. Последнее пришло давно, так что девочка смогла назвать только часть:
— Мистер и миссис Хуги Ланге, Орчард-стрит, Нью-Йорк.
Монахиня наморщила лоб.
— Вряд ли этого хватит, но я попробую что-нибудь узнать. А пока принесу тебе поесть, и затем ты сразу же отправишься в приют.
— Вы не хотите записать? — удивилась Пия.
— Что записать, дитя мое?
— Адрес.
— Ах да. То есть нет. Я запомню.
Пия понимала, что это лишь отговорка, и никак не могла понять, почему никто не хочет ей помочь.
— Но ведь я их племянница.
Монахиня внезапно показалась очень высокой, в полумраке напоминающей черную статую, а головной убор добавлял ей еще больше роста. Женщина уставилась на Пию, крутя в руках кольцо с ключами.
— Я понимаю, тебе трудно смириться с отправкой в приют, — сказала она. — Но там тебе будет лучше. Сейчас ты этого не понимаешь, хотя в будущем поблагодаришь нас. О тебе хорошо позаботятся. Я буду молиться за тебя, дитя мое, да придаст Господь тебе сил, благословит и сбережет тебя.
Пия не успела ничего ответить — монахиня повернулась и вышла, заперев за собой массивную дверь.
От паники Пия начала задыхаться. Запах мочи и рвоты ударил в нос, всхлипывания скорбящей женщины резали уши. Девочка взглянула на окно — единственную возможность сбежать. Разделенный на квадраты переплет был заполнен толстыми цветными стеклами и вделан в каменную стену. Нечего и думать открыть или разбить его. Она лежала под одеялом, повернувшись к холодной стене. Нужно срочно придумать, как выбраться отсюда. Через несколько минут она взглянула на лежавшего рядом паренька — может, он сумеет помочь? Надо рассказать ему все — или хотя бы часть — и попросить отвлечь монахиню, когда та придет, а самой в то время шмыгнуть в дверь. Он-то должен понять, почему она не хочет в приют.
Пия начала вставать, но в замке загремел ключ, и дверь открылась. Вошла та же монахиня в сопровождении кудрявой женщины в черной шляпе и залатанном шерстяном пальто. Гостья оглядела пациентов совиными глазами, прижимая одной рукой маску ко рту; в другой она держала холщовый мешок.
Монахиня заперла дверь, сунула кольцо с ключами под сутану и направилась к Пии.
— Не бойтесь, дорогая, — успокоила она свою спутницу. — Здесь только выздоравливающие.
Женщина последовала за монахиней, опасливо оглядываясь, словно на нее могли в любую секунду напасть. Когда они подошли к койке Пии, посетительница остановилась в нескольких шагах поодаль. Ботинки у нее были в грязи и саже, края шляпы обтрепаны.
— Мисс О’Мэлли прибыла раньше, чем я ожидала, — сообщила монахиня. — Так что, к сожалению, мы не успеем накормить тебя ужином.
Пии было все равно: ей и так кусок в горло не полез бы.
— А вы отправили телеграмму моим тете и дяде? — с надеждой спросила Пия.
— Обязательно отправлю, как только освобожусь, дитя мое, — пообещала монахиня. — И если я получу ответ, то сразу дам знать матери Джо в приюте Святого Викентия. А теперь вставай, пора идти.
Пия на дрожащих ногах поднялась с койки. Мисс О’Мэлли настороженно наблюдала за девочкой, точно следила за диким животным, которое могло накинуться на нее или сигануть прочь.
Монахиня повернулась к мисс О’Мэлли.
— Я уверена, что она не причинит вам беспокойства. — Потом взглянула на Пию: — Не правда ли, дитя мое?
Пия молча покачала головой.
— Я не волнуюсь об этом, — заметила мисс О’Мэлли.
— Тогда пойдем, — сказала монахиня Пии. — Не можем же мы отправить тебя на улицу в одной рубашке. — Она направилась к выходу, мисс О’Мэлли и Пия потянулись за ней.
Заперев за ними дверь, монахиня зашагала по короткому коридору, пропахшему плесенью и гниющим деревом, в конце которого открыла узкую дверцу.
— Можешь переодеться здесь, — предложила она Пии.
В обшитой деревянными панелями и тесной, как шкаф, комнатке стояли таз для умывания и скамья с мягким сиденьем, на стене висел простой белый крест.
На пороге мисс О’Мэлли бросила к ногам Пии мешок.
— Если одежда тебе не подойдет по размеру, я не виновата.
Пия открыла мешок и вынула синее хлопчатобумажное платье, белье и пару изношенных ботинок с потрепанными шнурками. Она занесла все это в маленькую комнату и стала ждать, когда монахиня закроет дверь.
— Как невежливо, дитя мое, — наставительно проговорила монахиня. — Надо поблагодарить мисс О’Мэлли за новую одежду.
— Спасибо, мадам, — вымучила улыбку Пия.
Мисс О’Мэлли кивнула и поморщилась.
Пия сняла больничную рубашку, надела нижнее белье и натянула через голову платье. Оно было тесным, ткань кусалась, но девочка так долго дышала только человеческим страхом, вонью мочи и засохшей крови, что запах его показался ей замечательным, напоминающим сирень и крахмал. Она сунула ноги в ботинки и завязала шнурки, при этом пальцы уперлись в жесткий мысок. Застегнув пуговицы на лифе платья, она глубоко вдохнула, набралась смелости и вышла в коридор.
— Нам пора, — сказала мисс О’Мэлли. Она явно стремилась поскорее выбраться отсюда. Как и сама Пия.
Из коридора монахиня повела их в восьмигранную комнату со сводчатым потолком, белыми стенами, канделябрами из кованого железа и огромной картиной, изображающей Тайную вечерю. На полу лежал толстый красный ковер, напоминавший лужу крови, а в воздухе висел запах сырого камня, плесени и засохших цветов. Оттуда они прошли в другую деревянную дверь, спустились по каменным ступеням и оказались в коридоре с узкими дверьми по обеим сторонам. Даже если бы Пия сбежала из лазарета для выздоравливающих, ей не удалось бы выбраться из лабиринта приходского дома. В конце коридора слабый солнечный свет освещал миниатюрное витражное окно в очередной широкой деревянной двери. Пии пришлось сдержать желание промчаться мимо мисс О’Мэлли и монахини к выходу.
Вытащив из-под сутаны кольцо с ключами, монахиня отперла дверь и широко распахнула ее. Мисс О’Мэлли оживилась, спустилась по каменным ступеням в узкий переулок между приходским домом и соседним зданием, а потом повернулась, дожидаясь девочку.
— Всего хорошего, мисс О’Мэлли, — попрощалась монахиня. — Благослови вас Господь за помощь в это трудное время. Храни вас Бог.
Мисс О’Мэлли кивнула.
— Не стоит благодарности, сестра.
Ежась от холода, Пия тоже спустилась по лестнице. Легкий иней покрывал булыжник и серебрил длинные плети плюща, ковром покрывающего стену противоположного здания. Несмотря на морозец, было очень приятно вдохнуть свежий воздух. Пия посмотрела в обе стороны переулка, пытаясь определить, где она.
В одном конце по стене приходского дома взбирались три глиняные трубы. Вместе с декоративным кирпичным выступом прилегающего здания они загораживали обзор. С другой стороны слабый поток солнечного света освещал каменный фасад колокольни церкви Святого Петра, расположенной через улицу. У Пии захватило дух: она всего в одном квартале от дома. Нужно только дождаться удобного момента для побега.
— Я буду молиться за тебя, дитя мое, — сказала ей вслед монахиня. — Слушайся наставниц, и все будет хорошо. Да поможет тебе Бог.
Пия кивнула и зашагала к церкви, забыв, что тесные ботинки давят на пальцы и что мисс О’Мэлли не говорила, в какую сторону идти.
— Вернись! — рявкнула мисс О’Мэлли. — Ты не туда собралась. Нас ждет повозка. Поживее. — И она направилась в противоположную сторону.
Пия остановилась и оглянулась, проверяя, стоит ли еще монахиня на крыльце. Дверь приходского дома как раз закрылась, и в замке лязгнул ключ. Пия поплелась за мисс О’Мэлли, не поднимая глаз, чтобы не выдать напряжения. Женщина бросила взгляд через плечо, убеждаясь, что девочка идет следом, и протиснулась между трубами и кирпичной стеной соседнего дома, отводя в сторону заиндевелые побеги плюша, задевшие ее лицо. Пия подумала, не пора ли дать деру, но мисс О’Мэлли остановилась и стала ждать, когда подопечная ее догонит.
Неужели упущена единственная возможность сбежать? Нет. Пии нужен план. Лихорадочно размышляя, девочка пролезла сквозь узкое пространство между домами. Если она сядет в повозку, кто знает, насколько далеко от дома ее увезут? Пия сжала кулаки и следом за мисс О’Мэлли вышла из переулка, щурясь от яркого света. Казалось, она не была на улице уже целую вечность. Пузатый возница в рваном пальто и с сигарой во рту развалился на козлах тяжеловесной повозки, бросив поводья к ногам. Увидев мисс О’Мэлли, он выпрямился, потушил сигару о голенище сапога, надел маску и взял поводья. Колеса повозки заскрипели.
Мисс О’Мэлли уселась рядом с возницей и, дернув головой, указала Пии в сторону заднего сиденья.
— Чего ждешь? — буркнула она. — Забирайся.
В животе у Пии затянулся узел страха и волнения. Ноги словно приросли к тротуару. Задыхаясь, она смотрела на мисс О’Мэлли.
Женщина поняла, что задумала девочка, и выпучила глаза от изумления. Не успела она сообразить, что делать, как Пия через узкий проход метнулась назад в переулок. Попечительница взвыла, точно придавленная кошка, и заорала на возницу:
— Что сидишь? За ней!
— Как скажете, мадам, — откликнулся возница и стегнул лошадь: — Пошла!
Взвизгнули колеса, и по булыжнику застучали копыта.
Пия мчалась к противоположному концу переулка из всех сил на все еще слабых ногах, но скоро легкие начали протестовать, морозный воздух засвистел в горле, и девочка закашлялась. Но продолжала бежать — через улицу и заиндевевшую лужайку перед церковью, вокруг составленных один на другой гробов около кладбища и на следующую улицу. Черная женщина в голубом шарфе семенила ей навстречу по узкому тротуару, прижимая к груди туго набитый мешок. Увидев Пию, она развернулась и поспешила в другую сторону. Скрип колес и стук копыт приближались, отдаваясь эхом в лабиринтах улиц.
В следующем квартале Пия нырнула в темный переулок, но не остановилась. Дважды она запиналась и падала, но поднималась и бежала дальше. В щиколотке вспыхнула боль, но, немного похромав, девочка снова набрала прежнюю скорость. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она, чуть не упав, юркнула в чужой переулок и оказалась во дворах позади одинаковых домов. Здесь она остановилась, чтобы перевести дух. Кровь стучала в ушах. Девочку охватила паника. Она в ловушке. Пия глянула через плечо — может, повернуть назад? Нет: повозка может поджидать ее у выхода из переулка. Нужно найти другой вариант.
Пия осмотрела дома в поисках открытой двери, окна или арки в другой переулок, но ничего не обнаружила.
Через дорогу в грязном внутреннем дворе женщина с длинной косой и в рваном пальто качала воду из колонки в ведро, выдыхая облачка пара в морозный воздух. Пия бросилась к ней, перебралась через забор и проскочила через огороды, спотыкаясь о влажные загоны для кур. Заметив ее, женщина вздрогнула, схватила ведро и быстро скрылась в подъезде дома.
У колонки Пия, часто дыша, упала на колени. Она нажала на рукоятку и подставила рот под кран. Ледяная вода успокоила раздраженное горло. Девочка вытерла рукавом подбородок, встала на дрожащие, забрызганные грязью ноги и глянула через плечо. Из переулка никто не бежал за ней во дворы. Оставалось надеяться, что женщина с ведром не заперла входную дверь. Если Пия правильно рассчитала, парадный вход находится на Делейни-стрит, откуда до ее дома рукой подать. Но чтобы попасть домой, нужно пересечь Третью улицу, после чего останется миновать всего шесть зданий. И тогда она вернется к Олли и Максу. И обнаружит, что…
Ноги у Пии подкосились, и она схватилась за колонку, чтобы не упасть. Хватит отдыхать, пора идти дальше. Шаг за шагом, и она доберется домой. Возможно, сестра Карла перед смертью успела отправить кого-то к братьям и малышей увезли в больницу или в приют. А может, отец вернулся и сам заботится о них. Ей нужно было верить в чудо, иначе она бы не сумела собрать силы, чтобы продолжать путь.
Когда она оторвалась от колонки, холодный металлический рычаг защемил кожу. Ругаясь про себя, она тряхнула рукой, чтобы боль поскорее прошла, и поспешила к дому, потянув на себя дверь. К счастью, замок щелкнул, и дверь приоткрылась. Пия осторожно проскользнула внутрь.
Первый этаж был окутан темнотой, дальние углы застилали чернильные тени. Пия подождала, пока глаза привыкнут и, вжав полову в плечи, крадучись двинулась вперед, готовая бежать, если кто-то выйдет из квартиры. Слабый свет привел ее к передней двери дома.
Набравшись храбрости, Пия приоткрыла ее и выглянула на улицу. Проехала бричка, запряженная лошадью, с пожилым возницей на козлах. Повозки мисс О’Мэлли нигде не было видно, и вообще улица была пуста: ни лошадей, ни телег, ни машин, ни пешеходов. Девочка с облегчением выдохнула. Она не ошиблась, это Делейни-стрит.
Она начала выходить из подъезда, но вдруг замерла: на соседней улице по булыжнику застучали копыта. Трудно было сказать, приближалась лошадь или удалялась. Пия закрыла дверь, села в темном вестибюле на корточки и стала прислушиваться, но различала только стук своего сердца и сбивчивое дыхание. Возможно, если приоткрыть дверь, слышно будет лучше. Она встала и взялась за ручку.
Тут позади нее скрипнула другая дверь. Пия обернулась и всмотрелась в темноту. Из квартиры в коридор упал столб тусклого света, и в подъезд вышел мужчина в рваной майке и грязных брюках, бормоча под нос ругательства. Увидев Пию, он, шатаясь, направился к ней и осклабился, обнажив серые неровные зубы.
— Кто здесь? — скрипучим голосом произнес он.
Пия начала было открывать дверь, но передумала: мисс О’Мэлли может быть где-то поблизости. Она попятилась в угол коридора, задев пыльную паутину.
— Ты потерялась? — спросил мужчина.
Пия помотала головой.
— Не бойся, я тебя не обижу. — Он повел рукой в сторону своей двери. — Не хочешь зайти? Я тебя чем-нибудь угощу. Компания мне не помешает.
— Я жду отца, — сказала Пия. — Он сейчас придет.
Мужчина подошел ближе.
— Отца, говоришь?
Девочка кивнула.
— Сдается мне, ты врешь. Почему бы это, как думаешь?
— Не знаю, — ответила Пия, двигаясь к входной двери.
Внезапно мужчина подскочил к ней и схватил за запястье. Повеяло сильным запахом виски и сигарет. Пия почувствовала такую острую боль в грудной клетке, что чуть не сложилась пополам. Что бы ни ожидало этого человека, на инфлюэнцу было не похоже. Пия вырвалась, распахнула входную дверь, окинула взглядом улицу в оба конца и выбежала из дома. Перепорхнув на противоположный тротуар, она оперлась спиной на стену кирпичного здания, пытаясь отдышаться и прислушиваясь. Потом выглянула за угол на Третью улицу. В конце квартала мисс О’Мэлли высунулась из повозки, направленной в противоположную сторону, и разговаривала с человеком на тротуаре. Прохожий помотал головой, мисс О’Мэлли села ровно, и повозка двинулась дальше. Пия бросилась через Третью улицу и не останавливалась, пока не свернула в переулок Шанк. Только там она притормозила.
Над головой у нее сушилось на веревках белье, но не было ни играющих детей, ни матерей с колясками, ни мужчин, покуривающих на крыльце. Пия снова ускорила шаг; сердце готово было разорваться. Она почти пришла. Почти дома. Она представила лицо отца; представила, как держит на руках Олли и Макса. Она улыбалась, но в глазах стояли слезы тоски.
Внезапно у Пии закружилась голова, и она чуть не споткнулась. Стиснув зубы, она поплелась дальше, время от времени останавливаясь, чтобы сделать глубокий вдох. Улица и серое небо качались перед глазами. Может, надо повернуть назад? Сдаться мисс О’Мэлли? Может, она заслужила заточения в приюте? Нет, она должна увидеть последствия своего поступка. Ради памяти Олли и Макса.
Пия добралась до своего дома и подняла глаза, надеясь увидеть кого-нибудь в окне, но там никого не было. Потом она взглянула на окна квартиры Финна. Ее записка так и болталась на пустой бельевой веревке, раскисшая и рваная.
Девочка поднялась по ступеням крыльца, на ватных ногах вошла в темный подъезд и очень медленно поднялась на четвертый этаж. В коридоре стоял запах вареной капусты и жареного лука, давая слабую надежду, что кто-то из соседей выжил. Может быть, они услышали плач близнецов и спасли их? Не исключено, что сестра Карла была права: даже к лучшему, что квартира осталась незапертой.
Пия вошла в знакомый коридор и остановилась перед своей дверью. Она-то думала, что больше никогда ее не увидит. Опасаясь вот-вот потерять сознание, Пия глубоко вдохнула и повернула дверную ручку.
Дверь была заперта.
Этого не может быть.
Если только… если только…
Пия постучала.
— Папа! — крикнула она. — Это я, Пия! Пусти меня!
Изнутри не донеслось ни звука. Не слышно было ни шагов, ни детского плача, ни смеха. С полными слез глазами Пия постучала сильнее и дернула ручку.
— Фатер, пожалуйста, открой! Если ты спишь, то проснись скорее!
Тяжело дыша, она прислонилась к деревянной двери лбом и оперлась руками. Если никто не откроет, то делать нечего: придется взломать. Нельзя больше ждать ни секунды. Пия уже отошла назад, готовясь разбежаться и толкнуть дверь плечом, но тут ручка повернулась. Заскрипели петли, дверь слегка приоткрылась, и в темной щели показалась часть бледной щеки и карий глаз. Ребенок.
— Кто ты? — поразилась Пия. — И что ты делаешь в нашей квартире?
Дверь открылась шире. Темноволосый мальчик с молочно-белыми щеками и невинной улыбкой удивленно моргал большими темными глазами. Ему было около шести лет. Пия даже решила, что постучала в чужую квартиру. Она оглядела коридор и проверила номер на двери. Все правильно: 4В — жилище ее семьи.
— Что ты тут делаешь? — снова спросила она. Мальчик молчал.
Пия протиснулась мимо него в квартиру и остановилась как вкопанная. Темноволосая женщина в желтом платье и выцветшем фартуке с деревянной ложкой в руках удивленно смотрела на нее от угольной печи. Худой мужчина с редкой бороденкой сидел на кровати в майке и кальсонах, босые ноги не доставали до пола. Рядом с ним младенец грыз тряпичную куклу.
Олли!
Пия бросилась к ребенку, но замерла. Малыш был старше близнецов, к тому же это оказалась девочка. Пия лихорадочно осматривала квартиру. Она попала в другой дом или на другой этаж? На окне висело ветхое одеяло, создавая в комнате полумрак. На полу возле стола лежал соломенный матрас, а сам стол находился не у середины стены, как любила мутти, а в углу. Потом она увидела, как свет лампы отражается от материнской синей вазы, стоящей на бабушкиной вышитой скатерти. Значит, она все-таки дома.
Пия покосилась на женщину.
— Кто вы и что здесь делаете? И где мои братья?
Женщина нахмурилась.
Пия ничего не поняла. Похоже было на венгерский язык — на таком говорила миссис Надь, когда приставала к ней с вопросами на заднем дворе. Только какая ей разница, что это за язык? Девочка бросилась к открытой двери спальни.
Мужчина вскочил и схватил ее за руку, мотая головой.
Пия попыталась вырваться, но тщетно: мужчина был сильнее.
— Там мои братья! — кричала Пия, выворачиваясь.
Мужчина еще выразительнее помотал головой.
Лицо главы семейства исказилось страхом и гневом. В то же самое время в темных глазах с красными прожилками мелькнуло сочувствие.
Пия перестала сопротивляться и постаралась дышать ровно. Вырваться не получится, а неразумное агрессивное поведение ни к чему не приведет. Мужчина больно стискивал ей руку, но из-за длинного рукава Пия не могла почувствовать, предстоит ли ему стать жертвой инфлюэнцы.
— Вы говорите по-английски? — задыхаясь, спросила она.
Он снова помотал головой.
Девочка указала на дверь спальни, сдерживаясь, чтобы не закричать:
— Я должна посмотреть, там ли мои маленькие братья. — И она снова настойчиво ткнула в сторону двери.
Супруги в замешательстве смотрели на нее.
Пия показала, как качают на руках ребенка, и в третий раз указала на дверь с вопросительным выражением лица. Мужчина наконец отпустил ее, махнул рукой в сторону спальни и опять отрицательно покачал головой.
Глаза Пии наполнились слезами. Что он хочет сказать? Что Олли и Макс исчезли? Что он не имеет представления, о чем идет речь? В любом случае Пия не собиралась больше ждать и влетела в комнату. С кровати на нее большими глазами с удивлением воззрились двое детей: мальчик с деревянным волчком в руках и бледная девочка с тряпичной куклой. Тела мутти не было. Пия упала на колени перед тайником, дрожащими руками открыла задвижку и потянула на себя дверцу.
Близнецов внутри не было, как и погремушек с бутылочками. Олли и Макс таинственным образом исчезли.
Грудь Пии стиснула мучительная боль, словно ей вырвали сердце. Она застонала и упала на пол; страх, скорбь, ужас и облегчение одновременно нахлынули на нее. Руки и ноги затряслись, из горла вырвались дикие рыдания, лишая Пию последних сил. Она жаждала умереть.
Девочка пролежала на полу чуть ли не целую вечность, пока наконец дыхание не успокоилось. Потом она с трудом села и прислонилась к стене; ноги были словно ватные, а руки ледяные. Надо выяснить, куда делись Олли и Макс. Наверно, кто-то из соседей нашел их и спас. Или незнакомцы, которые теперь живут в их квартире, отдали тела малышей в морг. В любом случае ясно было одно: что бы ни произошло, это ее вина.
Незнакомцы с изумлением смотрели на Пию, стоя в ногах материнской кровати. Женщина с маленькой дочерью на руках чуть не плакала, другой рукой держась за сердце. Мальчик, открывший дверь, прижался к ногам отца и краем глаза наблюдал за Пией со страхом в лице. Мужчина выглядел беспомощным и растерянным.
Пия снова изобразила, что качает на руках ребенка, и подбородок у нее задрожал. Она с вопросительным выражением на лице указала на себя, потом на тайник. Снова покачала воображаемое дитя, указала на семью чужаков и подняла руки вверх ладонями вперед. На лице женщины наконец мелькнуло понимание. Она отдала дочь мужу и исчезла в другой комнате. Пия встала и на слабых ногах последовала за женщиной. Та сидела за кухонным столом и перелистывала тонкие страницы книги, похожей на Библию. Когда она нашла то, что искала, то обернулась и вздрогнула, обнаружив, что Пия стоит у нее за спиной. Потом опасливо улыбнулась и протянула девочке сложенный листок бумаги. Пия взяла его дрожащими пальцами и развернула. Там небрежным почерком было написано: «Да простит Господь твои прегрешения».
Пия уронила записку. Комната завертелась перед глазами, девочка пошатнулась и начала падать, но женщина поддержала ее за локоть и подвела к стулу. Пия вслепую нащупала сиденье и опустилась на него, наклонившись вперед и уронив голову на руки в попытках осмыслить происходящее. Кто-то нашел Олли и Макса. Но кто? И когда? Это не иностранцы, поселившиеся в их квартире, а человек со знанием английского языка.
Женщина кашлянула, и Пия отняла руки от лица. Венгерка подняла записку и несколько раз указала попеременно то на листок, то на спальню.
Пия кивнула.
— Я знаю: вы нашли ее в ящике.
Женщина улыбнулась и попыталась что-то объяснить, используя короткие слова и жесты, но Пия ее не понимала.
— Но кто это написал? — спросила она.
Женщина нахмурилась и покачала головой. Пия не знала, поняла ли венгерка вопрос.
Она встала и направилась к выходу, держась за стену, чтобы не упасть. Женщина последовала за ней, тряся запиской и бормоча что-то неразборчивое. Пия остановилась и оглядела прежнюю квартиру. Это какой-то дурной сон. Ее дом исчез. Ее семья исчезла. И она не имела представления, как отыскать Олли и Макса и живы ли они вообще. Она не знала, куда направится, выйдя из двери, но была полна решимости выяснить, что случилось с братьями.
Потом ей в голову пришла мысль оставить отцу записку. Она указала на листок в руках женщины и показала, как пишут. Венгерка снова нахмурилась, и Пия, указав на себя, повторила свою пантомиму. Женщина улыбнулась, подняла палец, подошла к шкафу около печи и пошарила за сливочником цвета мускатного ореха и такой же сахарницей. Вернувшись, она протянула Пии коротенький карандаш. Девочка написала на обороте листка: «Дорогой фатер, к большому нашему горю, мутти умерла от инфлюэнцы. Я заботилась об Олли и Максе, пока тоже не заболела. Сейчас я их разыскиваю. Пожалуйста, дождись меня. Я вернусь, обещаю».
Она отдала листок и карандаш иностранке, похлопала себя по груди в районе сердца и показала рукой, что придет высокий человек. Потом взяла записку и продемонстрировала, как отдает ее кому-то. Она еще раз повторила все жесты, и наконец женщина кивнула, но снова подняла вверх палец, словно прося подождать.
Венгерка подошла к плетеной корзине, стоявшей в ногах кровати, достала что-то из нее и протянула Пии. Девочка ахнула.
Это была самодельная погремушка.
Пия осмотрела ее и увидела на ручке аккуратно вырезанную букву «О».
— Это погремушка Олли, — произнесла она высоким сдавленным голосом. — Где вы ее нашли? — Она указала на спальню. — В ящике?
Женщина кивнула.
— Только одну? — Пия указала на погремушку и показала один палец, а потом два.
Венгерка в ответ тоже показала один палец и энергично кивнула.
Пия прижала игрушку к сердцу, и слезы снова покатились у нее из глаз. Почему оставили эту вещицу — по ошибке или потому, что она уже была не нужна?
Женщина грустно улыбнулась, склонив голову набок. Потом она изобразила, будто что-то ест, и повела рукой в сторону плиты, предлагая Пии подкрепиться.
Та покачала головой:
— Спасибо, но мне надо идти.
Она уже открывала дверь, когда венгерка кинулась к плите, схватила что-то с чугунной сковороды и вручила Пии. Угощение напоминало миниатюрный каравай. Девочка не знала, сможет ли есть, но слабела с каждой минутой. Нельзя снова упасть в обморок. Может, если чуть-чуть подкрепиться, станет лучше? Пытаясь улыбаться, чтобы показать свою благодарность, она взяла из рук женщины теплый хрустящий хлебец, посыпанный перцем и темными семечками. Откусила, и ей захотелось еще. Внутри теста оказались мясной фарш и что-то вроде сыра. Девочка не помнила, когда в последний раз пробовала настолько вкусную пишу.
— Объедение, — сказала она. — Спасибо.
Женщина хлопнула в ладоши и гордо подняла подбородок.
— Погача[19], — произнесла она.
Пока Пия ела хлеб с мясной начинкой, женщина принесла ей кружку теплого чая. Девочка сделала несколько глотков, а остаток допила залпом. Она и не подозревала, насколько хотела пить: рот и горло совершенно пересохли.
— Спасибо, — сказала она. — За все. Но мне действительно нужно идти. Передайте, пожалуйста, записку моему отцу, если он придет.
Женщина улыбнулась и кивнула, а Пия вышла из квартиры и закрыла за собой дверь.
В коридоре она глубоко вдохнула, прислонилась к стене и попыталась рассуждать логически. Сначала надо обойти соседей и поспрашивать, не находил ли кто-нибудь из них Макса и Олли и не знают ли они, что случилось с близнецами. Если надо, она постучит в каждую квартиру каждого дома в переулке Шанк, пока не докопается до правды. Если, конечно, с ней захотят разговаривать.
Зажав в руке погремушку, она подошла к соседской двери, постучала и, кусая губу, подождала ответа. Никто не открыл, и девочка постучала сильнее.
— Миссис Андерсон! — крикнула она. — Это Пия Ланге. Откройте, пожалуйста, мне нужна помощь. — Наклоняя ухо к двери, она прислушалась. Изнутри не доносилось никаких звуков.
Возможно, миссис Андерсон, ее дочери и двоюродные сестры тоже мертвы, и в их квартиру уже въехали другие люди. Она хотела постучать еще раз, но тут услышала шаги на лестнице. Надеясь увидеть знакомых или даже отца, наконец вернувшегося домой, Пия выбежала на площадку и перегнулась через перила. Однако тут же ахнула и отшатнулась. Паника холодными тисками сжала ей грудь.
Это были мисс О’Мэлли и возница.
Безуспешно пытаясь освободиться от веревок, которыми ей привязали руки к борту повозки, Пия тряслась рядом с мисс О’Мэлли; деревянные колеса грохотали по булыжнику мостовой, кузов подпрыгивал, и девочку швыряло то туда, то сюда. Солнце садилось, дома и фонари отбрасывали на пустую дорогу длинные тени, и переулки превращались в темные туннели. Время от времени в окнах поднимались занавески, из-за стекол выглядывали бледные лица, и занавески снова падали. Пия изо всех сил позвала на помощь, но мисс О’Мэлли шлепнула ее хлыстиком и велела замолчать.
Пия бранила себя за неосторожность. Надо было потихоньку взглянуть, кто поднимается по лестнице. И не кричать так громко под дверью миссис Андерсон. Когда мисс О’Мэлли с возницей бегом поднялись по ступеням и зажали ее в углу коридора, девочка кричала и брыкалась, как дикое животное, но бесполезно: возница был слишком силен. Венгр с жидкой бороденкой из ее прежней квартиры выглянул на шум, но извозчик пригрозил ему огромным кулаком, и иностранец закрыл дверь. Пия пыталась ударить громилу в лицо погремушкой, но мисс О’Мэлли вырвала ее из рук девочки, бросила на пол и растоптала каблуком в щепки. Колокольчики отвалились и, позвякивая, покатились по площадке. Пия закричала и хотела собрать обломки, но возница схватил ее и потной ладонью зажал ей рот. Потом он потащил девочку вниз по лестнице, бросил на заднее сиденье повозки и привязал руки к борту.
Теперь Пии ничего не оставалось, кроме как дожидаться следующей возможности сбежать. И без конца мысленно извиняться перед близнецами.
На углу показались двое полицейских в маске, Пия встала на колени и позвала на помощь. Мисс О'Мэлли хлестнула ее стеком и велела помалкивать. Один полицейский вышел на улицу и поднял руку в перчатке. Возница потянул поводья и остановил повозку, а мисс О’Мэлли тихо выругалась. Полицейский обошел лошадь, чтобы поговорить с седоками, беспокойно поглядывая на Пию.
— Что у вас тут? — спросил он. — Кто эта девочка?
— Помогите мне! — закричала Пия. — Пожалуйста!
— Захлопни пасть! — прошипела мисс О’Мэлли и объяснила полицейскому: — Сестры в церкви Святого Петра наняли нас, чтобы отвезти сиротку в приют Святого Викентия. Как вы видите по ее воплям, она не в восторге от этой затеи.
— Я не сирота! — закричала Пия. — Отец ищет нас с братьями.
Полицейский поднял руку, давая ей знак помолчать, и обратился к мисс О’Мэлли:
— Вы знаете, где ее отец?
— Он солдат! — выкрикнула Пия.
— Если бы монахини знали, где ее папаша, — заметила мисс О’Мэлли, — они бы отправили ее к нему, а не в приют. Похоже, он в загуле.
— А почему она без маски? — поинтересовался второй полицейский.
— Она уже перенесла грипп, — пояснила мисс О’Мэлли. — Она попала в церковь Святого Петра во время болезни.
— Пока я болела, отец вернулся с войны! — крикнула Пия. — Монахини даже не пытались найти его, просто сбыли меня с рук.
— Это правда? — спросил полицейский.
— Да бросьте вы, — отмахнулась мисс О’Мэлли. — Кому вы скорее поверите, святым сестрам или паршивой беспризорнице? Монахини наверняка сделали все возможное. Им некуда было класть новых больных, но нельзя же попросту выкинуть соплячку на улицу. Да и вам ни к чему лишняя бродяжка.
Полицейские переглянулись, и один из них пожал плечами. Тот, который остановил повозку, подошел к Пии.
— Сдается мне, что монахини хотят тебе добра, куколка, — сказал он. — Хорошо хоть, нашлись люди, готовые о тебе позаботиться.
Пия затрясла головой и взмолилась:
— Не отдавайте меня им! Я должна вернуться к братьям! Они совсем маленькие, я нужна им.
Полицейский постучал по кузову и помахал рукой вознице:
— Трогай.
— Нет! — крикнула Пия. — Пожалуйста, помогите мне! — Она из всех сил дернула веревки, но тщетно.
Возница хлестнул лошадь, и повозка резко рванулась вперед, отчего Пия потеряла равновесие. Связанные веревкой запястья вывернулись, и девочка упала. Скорчившись, она лежала на боку, заливаясь слезами боли и бессилия, но изо всех сил пыталась выпрямиться. Нужно было следить, куда они едут, запоминать названия улиц, приметные здания и другие ориентиры. Тогда, если ей удастся сбежать из приюта, она найдет дорогу домой.
Ехали долго и наконец добрались до малонаселенного района, где свернули на заброшенную сельскую дорогу. Повозка наконец замедлила ход у высокой железной ограды с навершиями в виде медных шариков с пиками. За ней виднелся четырехэтажный кирпичный дом с колокольней и большими флигелями; обширный двор перед главным входом окружали ивы и сосны. Повозка миновала ворота и потащилась по длинной подъездной дорожке. Издалека здание выглядело богатым особняком, но при ближайшем рассмотрении стали заметны облупленные оконные рамы и сломанные перила крыльца. Из окон без занавесок лился свет, за стеклами двигались невысокие фигуры. Когда повозка подкатила к крыльцу, возница остановил лошадь, закрепил вожжи и, спрыгнув с козел, помог слезть мисс О’Мэлли.
В груди у Пии клокотали отчаяние и гнев, она дрожала.
— Ну пожалуйста, — заплакала она, — не оставляйте меня здесь.
Мисс О’Мэлли пропустила ее мольбу мимо ушей и решительным шагом поднялась по лестнице. Возница отвязал Пию, подождал, пока она выберется из брички, потом схватил за руку и потащил по дорожке вдоль здания. Глотая застрявший в горле ком страха, девочка потирала запястья и осматривала стены приюта. У окон собрались дети, их бледные лица с любопытством наблюдали за новоприбывшей. Открылась дверь главного входа, и на крыльце появилась монахиня: белые жилистые руки сцеплены перед собой, с крупных четок вокруг талии свисает тяжелый крест. Она взглянула на Пию поверх круглых очков и обратилась к мисс О’Мэлли:
— Вы из церкви Святого Петра?
— Именно, — ответила та.
— И вы уверены, что эта девочка уже не больна?
Мисс О’Мэлли пожала плечами:
— Говорят, что нет.
— Знает Бог, нас в приюте Святого Викентия тоже не миновала инфлюэнца. Мы не можем больше принимать больных детей. — Монахиня повернулась к Пии: — Как ты себя чувствуешь? — Она улыбалась, но водянистые голубые глаза казались холодными и настороженными.
— Хорошо, мадам, — ответила Пия. — Но мне здесь не место. Меня…
— Я мать-настоятельница Джозефина, — перебила ее монахиня. — Можешь звать меня мать Джо. Бог привел тебя сюда не просто так. Наша обязанность в этом приюте — давать убежище нуждающимся, а не разбираться в причинах, почему они попали сюда. Раз сестры из церкви Святого Петра послали тебя сюда, значит, так надо. Поэтому веди себя примерно и не ропщи на судьбу. — Она снова обратилась к мисс О’Мэлли: — Спасибо, что доставили ее. Можете ехать. — Монахиня открыла перед Пией дверь.
Мисс О’Мэлли, сморщившись от раздражения, подтолкнула девочку вперед, но та словно приросла к земле. Не попробовать ли опять сбежать? Мать Джо ее явно не догонит, и мисс О’Мэлли тоже, но возница все равно успеет снова схватить ее. Кроме того, даже если она вырвется отсюда, куда ей идти? Дома у нее нет, денег тоже.
Мисс О’Мэлли ткнула ее пальцем в спину.
— У меня в твои годы и того не было, — буркнула она. — Пошевеливайся.
Пия метнула в нее горький взгляд и, стиснув зубы, переступила порог сиротского приюта. Мать Джо уже закрывала дверь, когда мисс О’Мэлли остановила ее.
— Мне нужно с вами быстро переговорить, — сообщила она.
— О чем? — спросила мать Джо.
Мисс О'Мэлли глянула на Пию.
— Одна из сестер церкви Святого Петра кое-что передала вам на словах.
— Извини нас, — сказала мать Джо девочке, жестом веля ей отойти.
Пия сделала несколько шагов вглубь вестибюля с высокими потолками, а мать Джо выглянула наружу из приоткрытой двери. Пия силилась расслышать, о чем говорят эти двое, но не могла разобрать ни слова. Она оглядывалась в поисках выхода, но заметила только две другие двери, скорее всего, ведущие в другие помещения особняка. Воздух наполнял запах вареной картошки и теплого дерева, немного пахло ладаном и горелыми спичками. На стене между газовыми светильниками висело изображение окруженного детьми Христа в золотой раме, а также кресты и другие картины религиозного содержания.
Мать Джо закончила разговор с мисс О’Мэлли, закрыла дверь и повела Пию через вестибюль, стуча каблуками по дощатому полу. Когда они подошли к другой двери, она вытащила из-под сутаны кольцо с железными ключами и отперла ее. Затем монахиня зажгла один из стоявших на маленьком столике светильников и взяла его в руки.
— Извините, мать Джо, — обратилась к ней Пия.
Монахиня, подняв брови, взглянула на нее, словно удивляясь, что девочка разговаривает.
— В чем дело?
— Можно спросить, о чем вы говорили с мисс О’Мэлли? Это имеет отношение ко мне?
Мать Джо нахмурилась.
— Спросить можно, — произнесла она. — Но это не значит, что я отвечу. Беседа была служебная, вот и все.
Пия кивнула и потупила взгляд. Не стоило сердить мать Джо.
Держа в одной руке лампу, а другой приподнимая край сутаны, настоятельница высоко подняла голову и повела Пию в сумрачный коридор, провонявший мочой и хлоркой. В конце коридора они свернули в другой, поуже, прошли мимо рядов комнат с одинаковыми железными койками, где в свете мерцающей лампы на стенах плясали тени. Дом казался покинутым, воздух тяжелым, тишина густой, как кисель. Когда дошли до третьего коридора, мать Джо открыла двойную дверь, ведущую на улицу, и по каменным ступеням они спустились в огороженный забором двор.
Посередине двора под розовеющим вечерним небом стояли качели, детская горка и карусель, пустые, если не считать сухих листьев и сломанных веток. На площадке никто не смеялся, не резвился и не бегал друг за другом. Дети сидели по-турецки на пожухлой траве или тихо прохаживались группами вдоль забора. Стайка четырех-пятилетних малышей сидела на ступенях лестницы, ведущей в другое крыло здания, и чистила чуть ли не сто пар ботинок. Другие сироты, все в поношенной одежде, слишком тесной или слишком мешковатой, стояли вокруг них в носках или босиком и ждали. Ни у кого не было куртки или хотя бы шарфа.
— Ужин через полчаса, — сообщила настоятельница Пии и ушла.
Стоя на крыльце, девочка осматривала площадку в тщетной надежде увидеть Олли и Макса. Вдруг тот, кто нашел братьев, отнес их в приют? Тогда, может, и хорошо, что мисс О’Мэлли поймала ее? Но, к разочарованию Пии, все дети были старше близнецов: самым младшим около двух-трех лет. Несколько воспитанников постарше обернулись к новенькой, украдкой разглядывая ее. Пия села на ступенях, часто моргая от слез; холод камня пробирался под легкое платье. Шансы на то, что их с братьями определили в один приют, приближались к нулю. И с чего она вообще взяла, что сумеет их найти?
Девочка лет четырех с тряпичной куклой в руках и печальными глазами подошла к крыльцу и улыбнулась Пие. Темные волосы спадали вокруг худенького лица неровными кудряшками.
— Привет, — тоненьким голоском произнесла малышка.
Пия заставила себя улыбнуться в ответ, мечтая, чтобы девочка оставила ее в покое: она скучала по дому, стеснялась в новой обстановке, живот у нее болел, и настроения заводить друзей не было. Пия хотела одного: сбежать отсюда. Но не успела она опомниться, как малышка вскарабкалась по лестнице и забралась ей на колени. Пия отдернула руки, частично от неожиданности, частично из страха коснуться девочки. Некоторые дети смотрели на нее, и Пия побоялась отталкивать девочку. Неразумно наживать врагов в первые же минуты пребывания в приюте. Она задержала дыхание, пока сиротка усаживалась поудобнее, потом уперлась руками в ступени. Голая нога девочки прижалась к ее ноге, но, к облегчению Пии, она ничего не почувствовала.
Гордо подняв куклу, чтобы похвастаться ею, девочка снова улыбнулась, погладила грязной ручонкой потрепанную голову игрушки, прижала ее к себе, прислонилась к плечу Пии и закрыла глаза. Пия растерялась. Что теперь делать? Держать сиротку, пока она засыпает? Покачать? Малышка явно соскучилась по ласке и почему-то стала искать ее у Пии. Доверилась ей, как доверяли сестре Олли и Макс. От страха, пережитых страданий и любви слезы полились у Пии ручьями, и, стараясь сдержать их, она обняла девочку и стала качать ее туда-сюда. Она подвела братьев, нельзя оттолкнуть еще и эту крошку. Разве трудно приголубить ее? Через несколько минут девочка уже спала. Глядя в ее бледное грязное личико, Пия невольно гадала, как малютка попала в приют. Родители умерли? Или бросили ее? От одной только мысли об этом у Пии болело в груди.
Вдруг к ней с другой стороны площадки направилась девочка постарше с короткими косичками не толще мышиных хвостиков, и Пия вытерла глаза: не стоит показывать свои слезы, не то ее сочтут слабой. Вторая девочка подошла к крыльцу и села рядом с Пией, натянув на костлявые колени поношенное платье. Ее нос и щеки были усеяны веснушками.
— Привет, я Дженни, — представилась она. — А тебя как зовут?
— Пия.
Дженни указала на малышку:
— А это Джиджи. Ее настоящего имени мы не знаем, поэтому придумали новое.
Стараясь выглядеть дружелюбной, Пия слегка улыбнулась.
Дженни показала на другую девочку на площадке, с кудрявыми волосами и длинными ногами с бугристыми коленками:
— Ее мы зовем Колетт. Она тоже не говорит по-английски, но мы поняли, когда она назвала свое имя. — Она перечислила несколько других детей, мальчиков и девочек, и про всех пояснила, что они говорят на других языках. — Видишь вон ту темноволосую девочку, постарше, которая стоит в углу с сосновой шишкой в руках?
Пия кивнула.
— Это Айрис, она слепая. Говорят, ее давно уже перевели из другого приюта, там она и ослепла.
— Что же с ней случилось?
Дженни пожала плечами.
— Кажется, там над ней проводили медицинские эксперименты, связанные с туберкулезом.
— Кто? Родители?
Дженни покачала головой:
— Нет, какой-то врач.
У Пии перехватило дыхание.
— Как это? Я думала, приюты должны спасать детей.
— Да, я тоже когда-то так думала, — пожала плечами Дженни. — Но мы отбросы. Они могут делать с нами что угодно. Вот увидишь.
— Что ты имеешь в виду? А как же монахини? Разве они не должны обо всех заботиться?
— Просто постарайся не привлекать к себе внимание, — посоветовала Дженни. — Вот и все, что я могу тебе сказать.
Пия осмотрела площадку, и глаза снова наполнились слезам. Казалось, она увязла в кошмаре, от которого ей никогда не проснуться. Если в приюте Святого Викентия к детям относятся как к расходному материалу, неудивительно, что никто не стал помогать ей в поисках братьев.
— А что случилось с твоими родителями? — поинтересовалась Дженни, отвлекая Пию от страшных мыслей. — Они тоже подцепили «лиловую смерть»?
— Ты о чем?
— Так монахини называют инфлюэнцу, — объяснила Дженни. — У заболевших кожа становится лилового цвета. Многие из нас заразились, и три девочки умерли. И две монахини, которые за нами ухаживали. Я слышала, в лазарете еще остались больные.
У Пии пересохло во рту. Она почему-то считала, что обособленные места вроде приютов и психиатрических лечебниц защищены от инфлюэнцы. Теперь, когда выяснилось обратное, ей стало еще страшнее. От мысли о смертельном заболевании в таком месте, откуда не сбежишь, по коже побежали мурашки.
— Мама умерла от инфлюэнцы, — сказала она. — Но отец сражается на войне.
— Думаешь, он вернется?
Пия пожала плечами, но в горло у нее встал комок. Даже если вернется, здесь он ее никогда не найдет.
— А ты как сюда попала? — спросила она у Дженни.
Та взглянула в осеннее небо, словно что-то там искала.
— Помню только, как мама одела нас с младшим братом в нарядную одежду и привезла сюда. Сначала она нас навещала, обещала скоро забрать. Но потом просто перестала появляться. Это было два года назад.
Пии не верилось, что мать способна намеренно бросить своих детей. Но потом в мозгу вспыхнуло воспоминание: Олли и Макс в подполе, — и она чуть не вскрикнула. Разве имеет она право судить других? В животе разверзлась холодная пустота, и Пии показалось, что сейчас она потеряет сознание. Она сжала зубы и стала медленно и глубоко дышать, пытаясь успокоиться. Одно было ясно: она заслуживает наказания.
— Пия! — окликнула ее Дженни. — Ты меня слышишь?
Девочка заморгала и взглянула на собеседницу.
— Ах да. Мне жаль, что мама не вернулась за тобой. Это ужасно.
Дженни махнула рукой.
— Вот бы только знать, почему: с ней что-нибудь случилось или мы просто стали ей не нужны.
Пия оглядела остальных детей.
— Кто из них твой брат?
— Его здесь нет, — сказала Дженни. — Он исчез, когда мать перестала приезжать. Месяцами я каждый день спрашивала о нем у монахинь, но потом мать Джо сказала, что хватит надоедать им. Я так и не знаю, куда он делся.
Пия снова ощутила пустоту в животе. Раз Дженни не сообщили о судьбе брата, значит, окажись Олли и Макс здесь, ей тоже ничего не скажут. Она уже хотела заверить Дженни, что понимает ее чувства, но остановилась, внутренне сжавшись. Дженни не виновата в исчезновении своего брата, в то время как пропажа Олли и Макса лежит целиком на совести Пии. Никому в приюте нельзя рассказывать о том, что она натворила. Ее сочтут чудовищем. И будут правы.
— Сочувствую тебе. — Пия не знала, что еще сказать. Но тут ей пришло в голову: раз Дженни уже два года в приюте Святого Викентия, она успела изучить обстановку. — Ты не знаешь, здесь есть младенцы?
— Конечно, — ответила Дженни.
Пия резко вдохнула.
— И где их держат?
Дженни дернула плечиком.
— Не знаю, я никогда их не видела.
— Тогда почему ты уверена, что они здесь есть?
— Иногда по ночам я слышу, как они плачут.
По рукам у Пии побежали мурашки.
В эту минуту за их спинами монахиня открыла дверь и хлопнула в ладоши, отчего Пия вздрогнула.
— Девочки, заходите в дом! — крикнула монахиня. — Пора ужинать!
Дети на площадке бросили свои занятия или просто поднялись на ноги и медленно направились к крыльцу. Проходя мимо Пии, они поглядывали на нее одновременно с любопытством и сочувствием. Пия опустила глаза и встала, держа спящую Джиджи на руках, и тоже шагнула к двери. Монахиня вышла на крыльцо и преградила ей дорогу.
— Поставь ее на землю, — приказала она. Это была невероятно высокая женщина со злыми глазами на суровом лице и обвисшим подбородком.
— Но она спит, — возразила Пия.
— И что, ты намереваешься украсть ее порцию?
Пия покачала головой:
— Нет, я…
Монахиня грубо вырвала Джиджи из рук Пии, поставила малышку на ноги и толкнула в дом. Сонная Джиджи, спотыкаясь, побрела вслед за остальными.
— Как тебя зовут? — вопросила монахиня.
— Пия.
— Фамилия!
— Ланге.
— Так вот, мисс Ланге, с этой минуты делайте, что вам говорят. Это значительно облегчит вам жизнь.
Пия глянула на Дженни, которая слегка покачала головой, предлагая не спорить, потом снова повернулась к монахине:
— Хорошо, мадам.
— Хорошо, сестра Эрнестина, — поправила ее монахиня.
— Хорошо, сестра Эрнестина, — повторила Пия.
Монахиня бросила на нее еще один злобный взгляд и вошла в дом. Девочки послушно выстроились вдоль стены, молча глядя прямо перед собой. Сестра Эрнестина и две другие монахини разделили их на три группы, потом сестра Эрнестина взяла у одной из помощниц лампу и велела первой группе, где были Пия и Дженни, следовать за ней. Они прошли по темному коридору, где тень сестры металась по потолку огромной летучей мышью, потом спустились по деревянной лестнице, держась за стены, чтобы не упасть в полутьме.
— Куда мы идем? — шепнула Пия Дженни, шедшей впереди.
— В столовую, — ответила Дженни.
— Она что, в подвале?
— Да тише ты, — бросила ей Дженни через плечо.
Спустившись, они миновали ящик для угля размером с вагонетку и ступили в длинную узкую комнату со ржавыми трубами, проведенными по низкому потолку. Нечто похожее на жидкую копоть капало со стен, а деревянный пол был затертым и обшарпанным. Пахло кислым молоком и капустой. На длинном столе, окруженном деревянными табуретками, были расставлены металлические миски. Девочки организованно расселись — Пия успела занять место рядом с Дженни — и стали ждать, когда монахиня с потным лицом разложит по мискам какое-то варево. Жижа капала с черпака на пол, табуретки, стол, плечи и головы девочек, но, казалось, этого никто не замечал.
— Благодарим тебя, Боже, за дары твои, которые мы собираемся вкусить от твоих великих щедрот. Аминь, — снова и снова повторяла потная монахиня. Когда она наполняла очередную миску, каждая девочка говорила «аминь».
За первой сестрой шла другая, раздававшая тонкие ломти хлеба. Как только кусок упал в миску Пии, сидевшая напротив девочка схватила его. Пия глянула на Дженни, безмолвно спрашивая, как поступить, но Дженни уже ела, низко склонившись над своей миской. Пия осмотрела ряд девочек. Свет лампы подрагивал на усталых лицах, блестел в беспокойных глазах. Они жадно, как стая голодных волков, поглощали скудную пишу. У Пии аппетита не было, но она понимала, что есть и пить необходимо. Она зачерпнула ложку жижи и поднесла ко рту. Похлебка оказалась чуть теплой и мерзкой на вкус: застоялая водица с намеком на мясо — свинина или курица, не определишь, — да нескольких разварившихся кусочков моркови и картошки.
Пока девочки ели, сестра Эрнестина расхаживала туда-сюда вдоль стола и торопила их, чтобы смогла войти следующая группа. Одна девочка с кудряшками поставила локти на стол и, надув губы, смотрела в свою миску. Сестра Эренстина подошла к строптивице и зажала ей нос. Та открыла рот, чтобы вдохнуть, монахиня сунула ей туда ложку варева и отпустила нос. Девочка непроизвольно выплюнула отвратительную похлебку, и она потекла у нее по подбородку. Сестра снова зажала ей нос и стала кормить насильно.
— Я научу тебя ценить пищу, неблагодарная девчонка, — приговаривала она.
Пия бросила ложку и встала, собираясь остановить монахиню.
— Нет, — громко шепнула Дженни.
Несколько других девочек тоже бросили ей тревожные предупреждающие взгляды. Пия снова села, часто дыша и испытывая тошноту от гнева, страха и отвращения. Сестра Эрнестина продолжала экзекуцию, а бедная девочка плакала и выплевывала похлебку.
Глаза у Пии тоже наполнились слезами. Она с трудом глотала варево, но не осмеливалась остановиться. Остальные, не поднимая глаз, тоже запихивали в себя жалкое подобие еды.
Через несколько минут все доели, лишь несколько девочек скребли ложками по дну мисок, отчаянно пытаясь собрать все до последней капли. Когда другая монахиня привела в столовую вторую группу, сестра Эрнестина велела всем положить приборы и повела их по узкой лестнице в комнату, где стоял длинный ряд умывальников. В помещении было холодно и сыро, скользкий деревянный пол блестел от влаги. Около каждого рукомойника на крючке висело тонкое полотенце. Сестра Эрнестина взяла с полки прохудившуюся ночную рубашку и сунула ее Пии в руки.
— Умывайся, — велела она, — и поживее.
Другие девочки уже разулись, разделись до нижнего белья и поспешно мыли руки и лица. Пия присоединилась к ним, а сама исподтишка искала взглядом Дженни, но той не было. Умывшись и переодевшись в ночнушки, девочки взяли свои ботинки и платья и последовали за сестрой Эрнестиной в темный коридор, в конце которого поднялись еще по одной лестнице в бесконечно длинное узкое сводчатое помещение с дверьми по обе стороны. Все, кроме пола, было выкрашено в белый цвет — потолок, двери, стены, — но это ничуть не оживляло мрачную галерею. Сестра Эрнестина шла впереди, унося с собой свет фонаря, бросающий на стены жутковатые тени, и девочки двигались почти в полной темноте. В середине галереи монахиня поднята фонарь выше, и воспитанницы вошли в узкую, обшитую деревянными панелями комнату, где вдоль стен стояли ряды железных кроватей с серыми одеялами и комковатыми подушками. Двойное арочное окно в дальнем конце было закрыто ставнями, на толстых стеклах нарос столь же толстый слой грязи. Пия встала около двери, ожидая, когда ей скажут, что делать. Холод просачивался сквозь неровный пол, и голые ноги мерзли.
— По местам, — скомандовала сестра Эрнестина.
Девочки забрались на кровати, некоторые сели по двое. Пия пошла по проходу, ища пустую койку. Трудно будет привыкнуть ночевать среди такой толпы, а лежать с кем-то на одной кровати и вовсе невыносимо. Тогда только и останется гадать, не знобит ли соседку, не болит ли у нее живот и не заразилась ли она инфлюэнцей. Казалось, от одного только пребывания с десятком других девочек в этом темном, продуваемом сквозняком помещении она чувствовала их боль, жажду любви и тоску по месту, которое можно назвать домом. Пия не желала лежать рядом с ними, когда они плачут по ночам, ощущать скорбь потерь в их сердцах. Или душу ей отягощают не страдания девочек, а собственная печаль?
Пия чувствовала, как остальные с любопытством смотрят на нее: что предпримет новенькая? Никто ничего не говорил и не двигался. Все кровати были заняты. Дженни сидела рядом с Колетт, опустив голову и ковыряя грязь под ногтями. Никто не хотел делиться койкой с новенькой, да Пия и не ждала, что Дженни уступит ей свое место. На последней кровати у окна сидела, улыбаясь и прижимая к себе куклу, Джиджи. Пия обернулась к монахине:
— Можно мне спать на полу, сестра Эрнестина?
Какая-то девочка захихикала:
— Не хочешь спать в одной кровати с писуньей?
Остальные засмеялись.
— Тихо! — шикнула сестра, и все замолчали. — Будете спать вместе с Джиджи, мисс Ланге, и скажите спасибо за это.
Джиджи подвинулась, чтобы освободить место, и Пия забралась в кровать рядом с ней. По крайней мере, она уже дотрагивалась до малышки и не ощутила ничего дурного. Может быть, когда все девочки уснут, ей удастся незаметно перебраться на пол между кроватью и окном.
— Руки поверх одеяла! — рявкнула сестра Эрнестина. — И не разговаривать.
Девочки укрылись одеялами и выпростали руки.
Сестра Эрнестина, тряся вялым подбородком, ходила по проходу, проверяя, все ли выполнили приказание. Удостоверившись, что порядок не нарушен, она направилась к двери, но у входа обернулась и спросила:
— Кто хочет объяснить Пии, что случится, если она станет хотя бы шептаться после моего ухода?
Девочка лет шести подняла руку. Монахиня указала на нее.
Девочка испуганно зыркнула на Пию и пробормотала:
— За тобой придет дьявол.
— Повтори громче, чтобы все слышали, — велела сестра Эрнестина.
— За тобой придет дьявол! — крикнула девочка.
Несколько воспитанниц постарше переглянулись и закатили глаза. Монахиня сделала вид, что ничего не заметила.
— Правильно, — одобрила она. — А поскольку все вы происходите от падших родителей, вы очень легкие жертвы для лукавого. Помните об этом. Теперь произнесите молитву и ложитесь спать.
— Да, сестра Эрнестина, — хором откликнулись девочки.
Не сказав больше ни слова, монахиня удалилась, и комната погрузилась в темноту. Дверь закрылась, лязгнул ключ в замке. Слышно было только как удаляется по коридору стук каблуков да как свистит в щелях оконного переплета ветер. Очень скоро девочки начали шептаться и хихикать. Кто-то напевал, кто-то тихо плакал в подушку. Джиджи свернулась калачиком рядом с Пней и обвила ее рукой, бормоча что-то непонятное.
— Добро пожаловать в шестое отделение, Пия, — прозвучал в темноте чей-то голос, кажется, с соседней кровати.
— Что за имя такое Пия? — насмешливо протянул кто-то еще.
Фыркнула одна девочка, засмеялась другая.
— Меня назвали в честь прабабушки, — объяснила Пия. Она собиралась сказать, что имя у нее немецкое, но запнулась: кто знает, какие глупости внушали девочкам, прежде чем они попали в приют.
— Вот спасибо маме с папой, — проговорил насмешливый голос.
Некоторые захихикали.
— Не слушай их, — раздался голос Дженни.
Пия приподнялась на локте и напрягла зрение, пытаясь разглядеть ее, но было слишком темно.
— Можно мы будем звать тебя Пипи? — съязвила одна девочка.
— Или Пись-Пись?
— Наверно, мама считала тебя настоящей зассыхой.
Все покатились со смеху.
— Перестаньте! — одернула девочек Дженни. — Ее мама умерла от «лиловой смерти».
Кто-то ахнул, и смех поутих.
— Ты видела, как она умирала? — поинтересовался первый голос.
— Ага, расскажи нам, как это было, — добавил насмешливый голос. — Кровь из глаз текла по всему лицу?
— Прекратите, — снова вступила Дженни. — Вы пугаете маленьких.
— Да брось ты, — отозвался насмешливый голос, — мы все видели, что произошло с сестрой Энн.
— Но незачем об этом вспоминать, — возразила Дженни. — После того как она упала в рекреации, у меня целую неделю были кошмары. И у Джиджи тоже.
— А у кого не было? — поддержал ее кто-то еще.
— Я не видела, как она умирала, — призналась Пия. — Когда я проснулась утром, мама уже скончалась.
— Сочувствую тебе, — проговорил тоненький голосок.
— И я, — подхватила другая девочка.
— А моя мама скоро приедет за мной, — заявил тоненький голосок.
— Как же, жди, — разуверил ее насмешливый голос. — Я сто раз тебе говорила: сестра Эрнестина врет. Она наплела тебе баек, чтобы ты перестала плакать. Она всем такое говорит.
— Нет! — воскликнул тоненький голосок. — Мама вернется! Она мне обещала!
— Тихо, — попыталась успокоить их Дженни. — Хотите, чтобы вас снова наказали?
Все замолчали, и на комнату опустилась тишина, только железные кровати скрипели да тела елозили на матрасах.
Потом Дженни прошептала:
— Пия!
— Что?
— Если сестра Эрнестина услышит, что кто-то разговаривает или плачет после отбоя, провинившиеся получат три удара кожаным ремнем. И не пугайся, если среди ночи она заявится загнать нас в туалет. Она иногда так делает, когда у нее плохое настроение.
— Ага, — подтвердила насмешливая девочка. — И заставляет садиться по двое над дыркой и сидеть, пока что-нибудь не вылезет. — Теперь в голосе сквозили грусть и горечь.
— Спасибо, что предупредили, — поблагодарила Пия.
— Пожалуйста, — ответила Дженни.
Комната снова погрузилась в тишину.
Пия легла на бок, повернувшись к окну. Слезы катились у нее из глаз. Нужно как-то отсюда выбираться.
Наутро сестра Эрнестина ворвалась в комнату со швабрами и плетеной корзиной. Оставив их около двери, она прошагала мимо ряда кроватей, сдергивая с девочек одеяла и шлепая тех, кто не вскакивал сию же минуту. Она еще не успела дойти до окна, когда Пия потрясла Джиджи за плечо, чтобы разбудить ее, и в то же время почувствовала, что ночная рубашка сырая с одного бока. Пия заглянула под одеяло. По простыне расплылось желтое пятно. Другие девочки уже встали и убирали кровати. Пия вскочила, стащила Джиджи с матраса и поставила на ноги. Малышка что-то бормотала в полусне. Ее маленькая мятая ночнушка была вся желтая и влажная. Пытаясь спрятать пятно на простыне, Пия натянула одеяло до самой подушки, но сестра Эрнестина уже остановилась в ногах кровати, грозно взирая на ее мокрую рубашку.
— Разберите постель, мисс Ланге! — заорала она.
Пия откинула одеяло, и сестра Эрнестина схватила Джиджи за руку и потащила в проход.
— Ты знаешь, что бывает с теми, кто писается? — рявкнула она.
Джиджи заплакала и попыталась вырваться. Сестра Эрнестина вынула из-под сутаны ремень и занесла его над девочкой. Пия рванулась к ней, заслоняя собой Джиджи, и крикнула:
— Стойте! Это не она!
Сестра Эрнестина застыла на месте и уставилась на нее.
— Что вы сказали, мисс Ланге?
— Это не она.
— Я слышала, но вы, видимо, забыли, как надо ко мне обращаться.
— Извините, сестра Эрнестина. Это не Джиджи описалась, сестра Эрнестина.
В глазах монахини заплясала свирепая радость.
— Кто же тогда?
— Я, сестра Эрнестина, — сказала Пия. — Это я.
Монахиня отпустила Джиджи, и та, всхлипывая, кинулась к Пии.
— Тогда приготовьтесь к наказанию, мисс Ланге.
— Но это была… это была моя первая ночь здесь, сестра Эрнестина, — пролепетала Пия. — Я устала, была напугана новой обстановкой и не знала, разрешается ли вставать, чтобы облегчиться. И не понимала, куда идти. Я старалась сдержаться, но…
— Это не оправдание, — возразила монахиня и, потрясая ремнем, жестом велела девочке приблизиться. Остальные воспитанницы застыли в молчании. Несколько малышей заплакали. Пия подошла ближе и, закрыв глаза, собрала волю в кулак. Кожаный ремень свистнул в воздухе, опустился на влажную ночную рубашку, и заднюю часть бедер обожгло болью. Колени подкосились, и она упала на пол. По горячим щекам ручьями полились слезы; кожу на ногах, казалось, жалил целый рой ос. Пия развернулась и протянула вперед руки, чтобы защититься. Монахиня снова занесла над ней ремень.
— Прошу вас, сестра Эрнестина, — умоляла Пия, — простите! Это больше не повторится.
Монахиня нехотя опустила ремень.
— Смотрите у меня, мисс Ланге, — проворчала она. — Я наказала вас за ложь. Джиджи каждую ночь мочится в постель. Теперь скажите: вы усвоили урок?
Пия кивнула, от боли сжав зубы.
— Да, сестра Эрнестина, — удалось произнести ей.
— Отлично, — ответила та и убрала ремень под сутану. — Сейчас вам трудно в это поверить, но позже вы поблагодарите меня за строгость. Чем быстрее вы научитесь на своих ошибках, тем легче вам будет в жизни. — Она огляделась вокруг. — Правда, девочки?
— Да, сестра Эрнестина, — отозвался стройный хор.
Монахиня удовлетворенно кивнула и решительным шагом направилась к двери. Там она оглянулась и приказала:
— За работу!
Некоторые девочки взяли швабры и корзину, а остальные стали с грохотом и скрежетом толкать кровати к середине комнаты, отчего зазвенели оконные стекла. Пия с трудом поднялась на пульсирующие болью ноги и сняла влажную ночную рубашку. Коснувшись нежной кожи на задней стороне бедра, она ожидала почувствовать пальцами кровь, но ее не было. Джиджи со слезами на глазах смотрела на свою спасительницу, отчаянно прижав к груди куклу. Между тем старшие девочки подметали за кроватями и протирали подоконники, другие снимали белье с постелей и клали его в корзину. Дженни стянула мокрую рубашку с Джиджи и бросила ее к простыням, предложив Пии сделать то же самое.
— Как ты? — шепнула она.
Пия молча кивнула и кинула рубашку и сырые простыни в корзину.
— Извини, что тебе пришлось спать там. Сестра Эрнестина злится, когда мы меняемся постелями.
— Ты не виновата, — ответила Пия.
— Она отправит вас с Джиджи в прачечную за свежим бельем, — предупредила Дженни. — Но сначала тебе придется проходить весь день в мокром. — Она слегка улыбнулась Пии и вернулась, чтобы помочь остальным.
Под бдительным взглядом сестры Эрнестины две девочки вынесли плетеную корзину в коридор. Как только кровати расставили по местам, все оделись, и выстроились к завтраку.
Садясь в столовой, Пия поморщилась: боль была почти невыносимой. Она сдвинулась на край табуретки, но это помогло лишь отчасти. Доев холодную комковатую овсянку, девочки встали в ряд вдоль стены. Появились другие монахини, чтобы отвести их на работу — кого в прачечную или швейную мастерскую, кого на кухню, на мытье комнат и коридоров. Пия не знала, что ей выпадет — скрести полы, чистить картошку или мыть посуду, — и не смела спросить об этом сестру Эрнестину.
К ней подошла с фонарем в руке маленькая дородная монахиня с добрым лицом и большим родимым пятном винного цвета на щеке.
— Здравствуй, — сказала она. — Я сестра Агнес. Как ты, наверно, знаешь, здесь, в приюте Святого Викентия, все, кроме самых маленьких, работают. И ты не исключение.
Пия кивнула:
— Да, мадам. Я хотела сказать, сестра Агнес.
— Не волнуйся, дорогая. Мать Джо нашла тебе подходящее место. — Монахиня поманила девочку пальцем. — Иди за мной.
Пия последовала за монахиней по лестнице в коридор, стараясь отвлечься от сосущей боли на бедрах. Сестра Агнес, несмотря на свой неуклюжий вид, двигалась очень проворно, и ее сутана развевалась за спиной, как плащ. Она словно скользила по коридору, оставляя позади ароматный шлейф с запахом лавандового мыла и корицы. Пия хотела подойти к ней поближе, чтобы хоть ненадолго спастись от тяжелого духа беды и нечистот, пропитавшего каждый уголок приюта. Они повернули направо и пошли вверх по широкой лестнице. Особняк представлял собой лабиринт коридоров, комнат и лестниц. Как же отсюда выбраться?
Вскоре они ступили в темный, похожий на туннель коридор, который, видимо, вел из главного здания во флигель. В конце прохода сестра Агнес открыла дверь и пропустила вперед Пию. Девочка перешагнула каменный порог и вошла в помещение, похожее на больничную палату. Здесь ее ждал настоящий кошмар.
В зале с высоким потолком стояли ряды железных детских кроваток, и в каждой находились малыши разного возраста и цвета кожи, кое-где по двое и по трое. Некоторые стояли, схватившись пальчиками за белые перекладины кроваток, и безутешно плакали. Другие лежали на боку или на спине, завернувшись в одеяла, или сидя пили из бутылочек и сосали пальцы.
Пия сразу же стала выискивать взглядом Олли и Макса, отчаянно моргая и проклиная себя за непрошеные слезы, мешающие смотреть. Большинство детей были изможденные и невероятно худые, а кое-кто выглядел откровенно больным. Годовалый ребенок с залысинами на головке стоял на одной ножке, поджав вторую, искалеченную и немощную. Одна девочка была слепая, с белыми мутными глазами, полуприкрытыми веками. Сестра Агнес пошла по центральному проходу, не обращая внимания на маленькие ручки, тянущиеся к ней из-за металлических перекладин. Потом она остановилась и оглянулась на Пию:
— Ты идешь?
Та кивнула и поплелась следом; сердце колотилось в груди, налитые слезами глаза метались между кроватками, оглядывая маленькие личики детей возраста ее братьев. Один ребенок был слишком худеньким, у другого было меньше волос, чем у Олли и Макса. У того ямочки на щеках, этот рыжий. Вон там у мальчика слишком широкий нос, у следующего слишком пухлые щечки. Потом она увидела светловолосого голубоглазого младенца и схватила его на руки. Но сердце у нее упало: это была девочка. Сестра Агнес поспешила к ней, забрала у нее малышку и положила в кроватку.
— Что ты делаешь? — спросила она. — Ты пришла сюда работать, и нужно следовать правилам.
Пия потупилась и пробормотала:
— Да, сестра.
— Пойдем скорее, — поторопила сестра Агнес. — Некогда прохлаждаться.
Пия проглотила подступивший к горлу ком и последовала за монахиней в другой конец зала, изучая каждое личико в поисках знакомых черт. Когда миновали последнюю кроватку, новые слезы набежали на глаза, грозя политься ручьями: братьев здесь не было.
В дальнем углу комнаты старшая девочка, почти девушка, с бледным лицом и копной темных кудрей меняла на покрытом одеялом столе подгузник малышу. Она выглядела года на два старше Пии, но была ниже ростом и крепче. Закатанные рукава обнажали тонкие мускулистые руки, ноги крепко стояли на полу. Девушка быстрым и уверенным движением подсунула подгузник под попку ребенка, протянула ткань между ножек и завязала концы. Потом надела на младенца рубашку и взяла его на руки. Только тогда она заметила сестру Агнес и Пию.
— Эдит, — обратилась к ней монахиня, — это Пия Ланге, я привела ее тебе в помощь.
— И чертовски вовремя. — Она понесла дитя в кроватку.
— Эдит! — взвизгнула сестра Агнес. — Сколько раз тебе говорить, что браниться такими словами недопустимо!
Эдит вернулась и устало взглянула на монахиню:
— Извините, сестра. Вырвалось. Я прочту десять раз «Аве Мария» и дважды «Отче наш», — скучным голосом пообещала она.
— Прочитай обе молитвы по десять раз, — велела сестра Агнес. — И впредь не забывай следить за языком. У меня нет времени на бесконечные внушения. И горе тебе, если мать Джо услышит такие слова!
— Да, сестра, — кивнула Эдит. Она вынула с полки под столом чистый подгузник и направилась за следующим ребенком.
— Так вот, — проговорила сестра Агнес, наблюдая за работой Эдит, — мисс Ланге будет тебе помогать. Она уже достаточно взрослая, и у нее есть опыт ухода за младенцами. — Монахиня повернулась к Пии: — У тебя ведь были два маленьких брата, так?
Пия онемела, и сердце снова понеслось вскачь.
— Как… откуда вы знаете?
— От матери Джо, конечно же. Она рассказала нам твою историю. Бедняжка, потерять сразу всю семью!
— Что… что вы имеете в виду? — не поняла Пия. — Что рассказала вам мать Джо? — Она задрожала. Неужели монахиням что-то известно?
Сестра Агнес нахмурилась:
— Что твои родители и братья недавно умерли от инфлюэнцы.
Пия впилась ногтями в ладони, стараясь не упасть.
— Нет, — произнесла она. — Ничего подобного. У меня…
— Прости, девочка, — сказала сестра Агнес. — Я не хотела тебя расстраивать.
— Но почему… откуда мать Джо что-то знает о моей семье? О братьях?
Сестра Агнес пожала плечами.
— Ей сообщила женщина, которая привезла тебя сюда. Боже мой. Наверно, не стоило мне ничего говорить. Видит Бог, язык мой — враг мой. Может быть, та женщина что-то перепутала? — Она протянула руку, чтобы коснуться Пии, но девочка отстранилась, качая головой.
— Нет. То есть да. Наверно, она просто перепутала. Моя мать умерла, но отец на войне, а братья… они все еще могут быть живы. Я просто не знаю, где они.
Сестра Агнес перекрестилась.
— Боже мой, я и не представляла… Я помолюсь за них.
— Я думала, Олли и Макс могли попасть сюда, — сказала Пия. — Но я их не вижу. Вы не знаете, не привозил ли кто-нибудь на этой неделе четырехмесячных мальчиков? У них светлые волосы, голубые глаза и…
— Нет. — Глаза сестры Агнес погрустнели. — Близнецов не было.
Пия хотела еще что-то спросить, но Эдит подошла и сунула ей в руки младенца.
— Он мокрый, — бросила она и пошла за другим ребенком.
Пия застыла, прижимая к себе извивающегося и дергающего ногами малыша, совершенно голого, за исключением подгузника. Она еще не оправилась от потрясения, в голове роилась туча вопросов, и она совсем забыла о привычке избегать прикосновений. Потом мальчик заплакал, и Пия очнулась. Преодолев желание отдать его сестре Агнес, она понесла младенца к столу и стала менять подгузник. Нравится ей это или нет, нужно привыкать брать детей на руки. Потому что в детском отделении она сразу узнает, если сюда привезут Олли и Макса. Она сняла мокрый подгузник мальчика и потянулась за чистым. Отчего у нее трясутся руки? От слов сестры Агнес или оттого, что ребенку угрожает опасность? Заменив подгузник и надев на мальчика рубашечку, Пия взяла его на руки и машинально покачала вверх-вниз.
Сестра Агнес улыбнулась.
— Вижу, мать Джо не ошиблась относительно тебя, — заметила она. — Похоже, ты действительно умеешь ухаживать за детьми. Твоим братьям повезло, что у них была такая заботливая сестра.
Пия прикусила щеку изнутри и взглянула на ребенка, чтобы не смотреть в добрые глаза монахини. «Нет, ничего подобного, вовсе им не повезло, — подумала она. — Если бы вы знали, что я с ними сделала, вы бы на пушечный выстрел не подпустили меня к детям. И даже заявили бы в полицию, чтобы меня арестовали».
— Господи, — вздохнула сестра Агнес, — я снова тебя расстроила. Прости… Я думала…
Пия взглянула на нее.
— Вы знаете что-нибудь о мисс О’Мэлли?
Монахиня удивленно вскинула брови.
— Кто это?
— Женщина, которая привезла меня сюда, — пояснила Пия. — Вы ее знаете?
Ребенок захныкал и положил голову ей на плечо. Девочка нежно погладила его по спине, удивленная, что малыш уже готов доверять ей: Глаза Пии наполнились слезами. Она чувствовала его маленькую лопатку и крошечную грудную клетку, но, кроме того, ощущала, как что-то вздрагивает и подергивается у него внутри.
— Нет, — ответила сестра Агнес. — Никогда ее не видела. Мать Джо познакомилась с ней, когда эта ужасная эпидемия обрушилась на городи мисс О'Мэлли начала привозить детей.
— Вы не знаете, она отправляет их только сюда?
— Не имею понятия.
— А можете узнать?
— Это еще для чего? — удивилась сестра Агнес.
— Может, мисс О’Мэлли что-нибудь знает о моих братьях. Вдруг она отвезла их в другой приют.
Эдит прошла мимо них к пеленальному столу с девочкой на руках. Некоторые дети начали плакать.
— Я попробую, — пообещала сестра Агнес. — Но сейчас у нас есть более неотложные дела.
Пия оглядела испуганные лица и маленькие ручки, протянутые между металлическими прутьями, и ужасная боль в груди усилилась.
Эдит снова подошла к ней.
— Ты пришла помогать или страдать? — поинтересовалась она.
Пия хотела подержать мальчика подольше, чтобы дать ему хоть каплю утешения, но другие малыши тоже нуждались в заботе. Она отдала подопечного сестре Агнес.
— Он нездоров, — сказала она. — Нужно показать его врачу.
Сестра Агнес взяла малыша и положила в кроватку.
— Конечно нужно, — проговорила она. — И всех остальных тоже. Но эпидемия еще в разгаре, и свободных врачей, которые могут навещать сиротский приют, нет. Попросим наших сестер из лазарета осмотреть мальчика. И будем молиться, чтобы Бог позаботился о его бессмертной душе.
Слабые лучи солнца проникли в зал через три узких окна детского отделения. Они чуть осветили тусклое помещение, но не смогли согреть его. Пия сидела в кресле-качалке и кормила из бутылочки хрупкую девочку, мечтая о теплом одеяле, чтобы укрыть их обеих, или хотя бы о подушке на твердое сиденье. С тех пор как в свое первое утро в приюте десять дней назад она получила удар ремнем, Пия спала на полу между кроватью Джиджи и окном, просыпаясь до прихода сестры Эрнестины. Джиджи отдавала ей свою подушку, но лежать на деревянном полу было жестко, бедра ныли, к тому же она каждую ночь дрожала от холода. Когда она долго не могла заснуть, то прислушивалась к звукам, доносящимся из других частей здания сквозь рассохшиеся доски: завывание, пение, крики ужаса, плач. Порой она не могла разобрать, спит или бодрствует.
Опустив бутылочку, Пия прижала девочку к плечу, чтобы вышел воздух, одновременно наблюдая, как Эдит ходит вдоль рядов кроваток. Девушка вынимала детишек, переворачивала испачканные матрасы и укладывала малышей обратно. Она работала как автомат, никогда не останавливалась, чтобы утешить плачущего малыша или улыбнуться тем, кто смотрел на нее умоляющими глазами, прося ласки. Пия не понимала, как Эдит удается игнорировать их. Возможно, девушка работала здесь слишком долго и сердце у нее окаменело, или равнодушие служило ей средством выживания. Пия надеялась, что не задержится здесь настолько, чтобы окончательно очерстветь.
Дверь в другом конце зала открылась, вошла сестра Агнес и бодро направилась к Пии, высоко держа голову.
— Доброе утро, — поздоровалась она. — У меня есть новости. — Монахиня улыбалась, рассеянно потирая родимое пятно на щеке.
Пия выпрямилась и хотела ответить, но слова застряли у нее в горле. Неужели сведения о братьях?
— Мать Джо разговаривала с монахиней, которая ухаживала за тобой в приходе церкви Святого Петра, — доложила сестра Агнес.
Пия кивнула. Надо бы положить ребенка, пока она не услышала дальнейшие слова. Если она узнает, что Олли и Макс мертвы, то может упасть в обморок или вообще свалиться замертво. Призвав на помощь все свои силы, она исступленно прижала локти к креслу.
— Монахиня сообщила мисс О’Мэлли, что ты потеряла всю семью, потому что во время болезни ты в беспамятстве звала их всех — мать, отца и Олли с Максом, и все время повторяла, что братья еще совсем маленькие. Никто точно не знает, что с ними произошло. Так что, видишь, это всего лишь домыслы. Монахиня из прихода поделилась догадками начет смерти твоих родных с мисс О’Мэлли, а та передала их матери Джо.
Пия откинулась на спинку кресла, почти потеряв сознание от облегчения. Девочка в ее дрожащих руках внезапно ощутимо прибавила в весе, но Пия продолжала механически похлопывать ее по спинке.
— Спасибо, сестра Агнес, — удалось произнести ей.
— Не за что, душенька. — И сестра Агнес направилась к выходу.
Пия снова выпрямилась.
— Подождите, — остановила она монахиню. — Как вы думаете, мать Джо согласится помочь мне выяснить, что случилось с братьями?
— Боюсь, что нет, — покачала головой сестра Агнес. — Приют Святого Викентия едва может прокормить тех детей, которые сейчас живут здесь, и мы не можем тратить время и силы на поиски новых воспитанников. К тому же мы даже не знаем, с чего начать.
— Например, с того, чтобы отпустить меня, и я сама разыщу близнецов.
Сестра Агнес так усиленно замотала головой, что щеки затряслись.
— Боже мой, это невозможно. Нравится тебе это или нет, голубушка, но теперь мы за тебя в ответе. А мать Джо очень серьезно относится к своим обязанностям и к репутации приюта Святого Викентия. Она ни за что не отпустит тебя на улицы Филадельфии, где юную девушку подстерегает столько опасностей, особенно когда в городе все еще свирепствует «лиловая смерть».
— А сможет она узнать, вернулся ли мой отец с войны?
Сестра Агнес уперла руки в пышные бока.
— Оглянись вокруг, душенька. Полагаешь, у нас есть возможность разыскивать родителей всех этих бедных детей?
Пия опустила глаза на девочку, сидящую у нее на руках, и покраснела.
— Нет, сестра Агнес, — произнесла она. — Видимо, нет.
За две недели до Дня благодарения[20] Пия стояла около узкого окна на четвертом этаже в шестом отделении и смотрела на реку Делавэр, на берегу которой стоял сиротский приют Святого Викентия. Было воскресенье, день клонился к вечеру, время приближалось к ужину, и серые тучи зловеще нависли над окрестностями. Весь день шел дождь, поверхность разлившейся реки волновалась, деревья простирали с противоположного каменистого берега голые ветви, точно черные руки. Вверх по течению через реку был перекинут каменный мост, ведущий к беспорядочному нагромождению кирпичных домов и уходящим в небо дымовым трубам. Игровая площадка приюта — обнесенная оградой лужайка, простиравшаяся до самой воды, — покрылась серыми лужами, размякла; пустые качели и горка казались скелетом частично погребенного чудовища. Несмотря на тоскливую погоду, Пия отдала бы что угодно за возможность открыть окно и выгнать из комнаты неистребимый запах страха, одиночества и мочи. Неужели остальные восемнадцать девочек, шепотом переговаривающиеся друг с другом на десяти кроватях за ее спиной, не ощущают этой необходимости? Можно их спросить, но они вряд ли ответят.
Несколько дней назад одна из девочек попросила заплести ей косу. Пия никогда не призналась бы, что не любит прикасаться к людям, знай она, какой будет реакция. Надо было соврать, что не умеет, но Пия рассказала правду, и теперь остальные краем глаза наблюдали за ней и ограждали от нее маленьких девочек, включая Джиджи, словно от Пии исходила опасность. Даже Дженни стала избегать ее. Пия как будто снова вернулась в школу. Она убеждала себя, что ей все равно, что она привыкла быть изгоем и самое главное — поскорее сбежать отсюда, но все же такое отношение сильно задевало ее. Возможно, потому, что она считала остальных невольниц этого учреждения своими сестрами по несчастью. Но она ошибалась.
Каждый день она думала о том, сколько народу все еще умирает в городе, и там ли Олли, Макс и отец. На днях она подслушала разговор двух монахинь о том, что война окончилась и, несмотря на продолжающуюся угрозу заражения инфлюэнцей, тысячи жителей Филадельфии собрались на праздник вокруг копии статуи Свободы на Брод-стрит. Страх болезни и горе потерь удержали многих дома, но те, кто пришел (большинство были в масках), ликовали плечом к плечу; на домах развевались флаги Соединенных Штатов и стран-союзников, оркестры играли патриотические марши. С тех пор каждый раз, как открывалась дверь отделения, Пия молилась о том, чтобы фатер пришел забрать ее, хотя знала, что отыскать ее в приюте он мог только чудом.
Как и остальные девочки, каждый день она убирала кровать и подметала пол, произносила молитвы, получала скудную пишу и работала. Свободное время проводила во дворе или, в ненастную погоду, в большой рекреации в северном крыле. По воскресеньям все посещали часовню в задней части особняка и получали несколько часов отдыха перед обедом.
Пия же работала в младенческом отделении семь дней в неделю с перерывами на сон и приемы пищи и час отдыхала после ужина. Из всех воспитанниц разговаривала с ней только Эдит, да и та чаще молчала, если не считать указаний по уходу за детьми. Пия признавалась себе, что немного боится Эдит: девушка напоминала плотно закрытый крышкой котел, кипящий на медленном огне и готовый в любой миг взорваться. Только что Эдит сосредоточенно о чем-то размышляла, а уже через минуту последними словами поносила девочек, которые поставили корзину с чистыми подгузниками в неположенное место. Пия не хотела портить с ней отношения, а потому вела себя тихо и работала как можно усерднее.
Новые младенцы прибывали почти каждую неделю: одни из города, другие — с бутылочками с грудным молоком — из приюта Святого Викентия для незамужних матерей. Сестра Агнес как-то принесла в плетеной корзине ребенка с запиской: «Это дитя нашли на тротуаре между 50-й и 51-й улицей».
В пеленках одной новорожденной девочки лежало письмо: «Дорогая мать-настоятельница! Зная, что моя бедная крошка получит в вашем заведении лучшую заботу, чем я могу ей обеспечить, я покуда оставляю ее на ваше попечение. Родилась в понедельник в 7 часов утра. Некрещеная, я зову ее Мэри. С почтением, несчастная мать».
И каждый раз, когда вносили ребенка, Пия молилась о том, чтобы это был один из ее братьев.
Сейчас, стоя у окна и моргая от слез, она невольно вспоминала прошлогодний День благодарения, когда мутти была беременна, а отец еще не записался в армию. Все были уверены, что война скоро закончится, и жизнь представлялась полной надежд и возможностей. Семья не могла купить индейку, но в попытках соблюсти традиции мутти позволила Пии вырядиться вместе с Финном оборванцами, чтобы «стрелять пенни» на улицах и собирать угощение по домам соседей. Было весело, особенно если учесть, что обитатели переулка Шанк не особенно могли чем-нибудь поделиться и получение добычи не считалось самоцелью. Но они с Финном разбрасывали конфетти из газетной бумаги и ходили вместе со стайкой других детей в масках и с огромными руками из папье-маше или с щетками от швабры на голове и в родительской одежде не по размеру. У Пии и Финна масок не было, но они намазали лица углем и свекольным соком, и на несколько часов все забыли, что Пия немка. Это было самое захватывающее развлечение в ее жизни, и она заставила Финна пообещать, что они будут забавляться таким образом каждый год.
Теперь никого из них не было рядом: ни мутти, ни Олли с Максом, ни Финна. Возможно, и отец не вернется.
А ее засунули в приют.
Как получилось, что жизнь так быстро превратилась в кошмар?
Однажды в воскресенье после литургии Пия заметила, что окно за алтарем приоткрыто. Может, наконец удастся сбежать из приюта? Когда после службы все выходили из часовни, Пия пропустила остальных вперед, а сама спряталась под скамьей. Через некоторое время в часовне никого не осталось, и Пия вылезла из укрытия, ринулась за алтарь и попробовала открыть окно полностью. Она не знала, как перелезть через ограду двора, но надеялась что-нибудь придумать. Поначалу окно не поддавалось — может, из-за слоев старой краски, — но Пия глубоко вдохнула и налегла сильнее, кряхтя от усердия. Наконец рама со скрежетом наполовину раскрылась.
Девочка наклонилась и начала вылезать в узкую щель, вытянув вперед руки, чтобы смягчить падение в кусты за окном. Приземление будет не из приятных, но она справится. Пия высунула голову и плечи и уже протискивала под рамой туловище, как вдруг кто-то схватил ее за лодыжки и дернул назад. Ударившись подбородком о подоконник и оцарапав руки деревянной рамой, она больно упала на пол, ушибив грудную клетку. Хватая ртом воздух, Пия повернулась и взглянула наверх: там стояла мать Джо.
— Что, во имя всего святого, вы делаете, мисс Ланге? — пронзительно воскликнула она.
— Я… я… — забормотала Пия.
— Сию же минуту встаньте!
Пия, задыхаясь, встала и принялась отряхивать платье. Кожу на подбородке саднило, локти болели.
— Там была… ну… птица, — лепетала она. — Птенец. Он застрял в окне, и я…
Мать Джо подняла костлявый палец.
— Замолчите! — рявкнула она так, что Пия вздрогнула. — Ни слова больше, мисс Ланге. — Она закрыла окно, потом сложила руки на груди, спрятав узловатые кисти в рукавах сутаны, и гневно воззрилась на Пию. — Сейчас я задам вам вопрос. И помните: Бог все слышит.
— Да, мать Джо.
— Вы принимали только что святое причастие?
— Да, мать Джо.
— И это значит, что сейчас внутри вас находятся кровь и тело Христово?
— Да, мать Джо.
— Знаете ли вы, что лжец приговаривается к вечному проклятию, и я имею право подвергнуть вас любому наказанию, которое сочту необходимым, чтобы убедиться, что вы не повторите своего греха?
— Да, мать Джо.
— Очень хорошо, мисс Ланге. Теперь немного подумайте и ответьте мне снова, что выделали, высунувшись из окна.
Пия уставилась в красный ковер на полу и закусила щеку изнутри.
— Так что же, мисс Ланге?
— Я пыталась сбежать, — ответила Пия.
— Почему вы собирались это сделать? Вам здесь не нравится? Мы плохо заботимся о вас, давая вам крышу над головой и пищу?
— Нет, мать Джо.
— Тогда почему же, скажите на милость, вы не пошли после окончания службы, как и положено, в отделение для младенцев? Почему пытались вылезти в окно?
— Потому что считаю, что мои братья еще живы. Разве сестра Агнес не говорила вам об этом?
Мать Джо нахмурилась.
— Говорила, — признала она и скептически взглянула на Пию: — Так вы что же, хотели сбежать на поиски братьев?
Пия кивнула.
— Да, мать Джо.
— Понятно. — Монахиня вздохнула и в раздумьях отвела взгляд, а потом заявила: — Полагаю, ваш отъезд отсюда можно устроить. Но только после того, как закончится эпидемия и город оправится от ее последствий.
Пия изумленно заморгала, не веря своим ушам.
— Правда? — спросила она. — Вы серьезно, мать Джо?
— Слова у меня не расходятся с делом, мисс Ланге.
На глаза девочки набежали слезы, и она чуть не вскрикнула. Наконец-то она будет свободна и отправится на поиски Олли и Макса!
— Спасибо, мать Джо! — Ей даже захотелось обнять монахиню.
— А пока, мисс Ланге, попытка к бегству и ложь настоятельнице должны быть наказаны. Приведите себя в порядок и следуйте за мной.
Пия спустилась следом за матерью Джо по крутой лестнице в подвал, ощущая странное сочетание дурного предчувствия и облегчения. Как ее накажут за попытку вылезти из окна? Заставят чистить картошку или мыть посуду? Скрести пол в столовой или стирать простыни? Или три раза огреют кожаным ремнем? Какую бы цену ни пришлось заплатить, Пия не жалела, что ее поймали, ведь в итоге мать Джо согласилась отпустить ее. Ее беспокоило только одно: что она будет делать и куда пойдет, после того как заглянет домой узнать, получил ли отец у нынешних жильцов ее записку, и попробует разузнать про судьбу Финна. Денег у нее не было. Семьи и дома тоже. Но освобождение из сиротского приюта — это уже первый шаг в поисках Олли и Макса.
Спустившись в подвал, мать Джо пересекла столовую и вошла в кухню — помещение с кирпичными стенами, похожее на печь и пахшее холодной землей, скисшим молоком и сырым луком. Две краснолицые монахини помешивали похлебку в огромных котлах, стоявших на угольной печи, третья нарезала на деревянном столе буханки хлеба невероятно длинным ножом. В углу три мальчика лет пяти-шести чистили горы картошки, по щиколотку утопая в очистках. Еще один мальчик разливал молоко в кружки, расставленные в ряд на скамье. Он поднял на Пию глаза и случайно пролил чуть-чуть мимо. Монахиня, нарезавшая хлеб, отчитала его за невнимательность и отвесила такую затрещину, что мальчонка подскочил. Из кухни мать Джо и Пия вышли в узкий коридор и проследовали мимо комнаты с грязным постельным бельем и пустыми корытами. Пия терялась в догадках, куда ее ведут, если не на кухню и не в прачечную.
— Извините, мать Джо, — сказала она. — Можно спросить, куда мы направляемся?
— Скоро увидите, — ответила монахиня. — Помните, мисс Ланге: терпение — это добродетель.
Она остановилась в конце прохода возле старинной деревянной двери с ржавыми петлями и железным засовом, достала из-под сутаны кольцо с ключами, отперла дверь и пропустила Пию в другой коридор, с булыжным полом и массивными арками. Вдоль стен располагались закрытые двери с квадратными окошками посередине. Здесь висел пещерный запах плесени и сырости, с неровного потолка свисала паутина. Казалось, подвал не использовался веками.
— Что это за место? — дрожащим голосом спросила Пия.
— Изолятор для больных тифом, туберкулезом, желтой лихорадкой, полиомиелитом, а также для буйнопомешанных. А в последнее время здесь держат еще и жертв «лиловой смерти».
— Вы сажаете сюда детей? — удивилась Пия.
— При необходимости, — пожала плечами монахиня.
Пия обхватила себя руками, по коже у нее пробежали мурашки. Болезнь и сама по себе мучительный процесс, но если человека вдобавок поместить в такое холодное жуткое место, это уже просто пытка. Сколько несчастных страдали и умирали здесь? И зачем ее привели сюда? Чтобы ухаживать за каким-нибудь бедным ребенком?
В конце коридора мать Джо остановилась перед железной дверью, похожей на врата в ад.
— Ты побудешь здесь, пока не усвоишь урок.
От страха у Пии скрутило живот. Она подумала о том, чтобы развернуться и побежать — но куда? Снова наверх? В свое отделение? На игровую площадку? Ни выхода, ни надежды на спасение не было. Если ее снова поймают при попытке к бегству, наказание будет еще более суровым.
— Долго я здесь пробуду? — пролепетала она.
— Достаточно.
— Но я…
— Не пытайтесь спорить со мной, мисс Ланге, иначе ваше пребывание здесь только продлится. Мы ведь договорились: как только я сочту, что покидать приют Святого Викентия для вас безопасно, я это устрою. Но сначала вы должны искупить свои грехи.
Пия дрожала и ежилась.
— Да, мать Джо.
Монахиня кивнула и стала искать нужный ключ. Отыскав его, она отперла дверь; петли завизжали, как разъяренная кошка. У задней стенки помещения стояла прикрученная к каменному полу кровать с соломенным матрасом.
Мать Джо жестом приказала Пии войти.
Девочка на ватных ногах побрела внутрь. Сырое помещение было не больше спальни ее родителей. с крошащимися стенами и подслеповатым оконцем в нише под вспученным потолком. Пия слышала о темницах в подземельях крепостей; именно такими она их и представляла: кислый воздух наполнен памятью о человеческих страданиях, стены покрыты черной плесенью и пятнами крови. Скольких детей запирали здесь? Сколько из них здесь умерло? Пия оглянулась, чтобы взглянуть на мать Джо, надеясь, что это всего лишь угроза или предупреждение. Но монахиня сказала:
— Я пришлю вашу порцию ужина. Чтобы облегчиться, пользуйтесь ведром. И я очень советую провести это время в молитвах, мисс Ланге. Молите Бога о прощении за свои грехи и о возможности стать лучшей христианкой.
Во рту у Пии пересохло. Мать Джо всерьез намерена бросить ее здесь. Девочка попыталась что-то сказать, но язык прилип к гортани.
Монахиня оделила ее долгим укоризненным взглядом, затем вышла из камеры и захлопнула за собой дверь; лязг железа эхом разнесся по пустому коридору. Пия, оцепенев от ужаса, замерла. В замке загремели ключи, потом шаги матери Джо прогрохотали по каменному полу, раздался звук другой отворяемой и закрываемой двери, и все стихло. Если кто-то узнает о том, что она сделала с близнецами, подумала Пия, ей предстоит всю жизнь провести в подобном месте: в тюрьме или в лечебнице для душевнобольных. Может быть, она заслуживает того, чтобы ее заперли. В этом тесном холодном помещении она представила, что испытывали Олли и Макс в темном ящике, испуганные и не понимающие, куда делись любящие родичи и почему никто не приходит к ним на помощь. Девочка легла на заплесневелый матрас и свернулась клубком. Ее одолели слезы, за которыми последовали тяжкое чувство вины и горе. Пия закрыла глаза и попыталась ухватиться за мысль об обещании матери Джо. Пия обретет свободу и сможет всерьез приняться за поиски братьев. И не остановится, пока не узнает правду.
Если только ее саму не забудут в подземелье.
Глядя из окна своей новой комнаты на третьем этаже, как Филадельфия медленно возвращается к жизни, Бернис сощурилась на розоватое зимнее солнце, выглядывающее между зданиями на противоположной стороне улицы. По сведениям газет, инфлюэнцей заразились больше сорока семи тысяч жителей и больше двадцати тысяч скончались в течение первого месяца после парада в честь займа Свободы. Ко второй неделе ноября количество смертей от инфлюэнцы и пневмонии составило всего четверть от подсчетов предыдущей недели, и — вопреки желанию Департамента здравоохранения штата — стали вновь открываться церкви, школы, варьете и бары. Тем не менее праздник в честь Дня перемирия[21] и возвращение солдат из Европы вызвали новую вспышку заболевания, так что комитет Американской ассоциации здравоохранения рекомендовал, владельцам магазинов и фабрик ввести скользящий график работы, а жителям — избегать поездок на общественном транспорте и ходить пешком, чтобы не создавать условий для распространения инфекции. Трамваи, предупреждали медики, служат рассадниками заразы.
Похоже, многие филадельфийцы прислушались к рекомендациям. На слякотном тротуаре под окнами дома Бернис в западной части города мужчины в длинных пальто и черных шляпах торопились на службу с газетами и обедами в судках под мышкой; некоторые все еще носили маску. На углу к ним протягивала грязную руку нищенка в неопрятном платье, но клерки тщательно обходили ее.
Бернис поражалась, что у кого-то после всего случившегося жизнь может вернуться в прежнюю колею, ведь для нее все изменилось непоправимо. Обожаемые муж и сын умерли, а вместе с ними ушла и ее наивная вера в счастье. По совершенно непонятным причинам Бог отобрал у нее все лучшее и ценное. В иные дни она все еще цепенела от скорби, и грудь сдавливало горе от потери ребенка. Бернис больше не узнавала себя в зеркале: видимо, тяжкий груз несчастья раздавил ее. Ни на минуту не забывала она о своей утрате. Но благодаря близнецам у нее был смысл просыпаться по утрам, и молодая женщина напоминала себе, что теперь ее жизнь зависит исключительно от нее самой. Никакие молитвы не принесут тебе того, чего ты хочешь и заслуживаешь, будь ты хоть трижды хорошей христианкой.
Бернис повернулась и взглянула на малышей, спящих рядышком в ее кровати. Благодаря грудному молоку и детскому питанию их щечки пополнели, а кожа порозовела. Они лучше засыпали по вечерам и с каждым днем становились все более жизнерадостными; Бернис назвала одного Оуэном в честь своего покойного отца, а другого Мейсоном — это имя ей просто нравилось. Хорошие, сильные, простые имена, какие и должны быть у настоящих американцев.
Правда, новое жилище состояло всего из одной комнаты, куда вмещались только комод, кровать и стул. Зато Бернис была далеко от Пятого квартала, и здесь никто не мог узнать ни ее, ни мальчиков. А остальное неважно. Когда она скопит побольше денег, они переедут, а пока и этого достаточно. Вообще говоря, Бернис невероятно повезло: пожилая пара вывешивала на дверях дома знак «Сдается» как раз в тот момент, когда женщина проходила мимо, и близнецы сразу же очаровали стариков. Когда Бернис сказала, что она вдова и медсестра, которая пытается начать жизнь заново, хозяева с готовностью согласились предоставить ей комнату без задатка. Более того, они предложили присмотреть за близнецами, чтобы она смогла вернуться на работу. Бернис не верила своему счастью. Пока все складывалось в ее пользу, и такая удача доказывала, что, забрав мальчиков, она сделала доброе дело. Кроме того, Красный Крест просил истинных американок принять в семьи несчастных детей, оставшихся сиротами после эпидемии. А Бернис, без сомнения, была истинной американкой.
Если бы только перестать думать о том, как она оставила Уоллиса! Чувство вины камнем лежало на сердце, мешало спать, дышать и есть. Теперь уже соседи наверняка заметили две траурные ленты на дверях ее бывшей квартиры: белая сообщала о смерти сына, черная — о ее смерти. Тела младенца и медсестры уже обнаружили и отвезли в морг. На дверях квартиры Ланге она тоже оставила ленты, целых четыре: одну черную за миссис Ланге и три белые за Пию и близнецов. Никто и не заподозрит, что немецкие дети живы, разве что Пия вернется и обнаружит пропажу братьев. Но и тогда девчонка не сможет ничего сделать: ей никогда не узнать, кто забрал малышей. Бернис и до эпидемии ни разу не перекинулась с ней ни словом. А уж во время хаоса и смятения времен инфлюэнцы, когда люди умирают так быстро и ежечасно появляются все новые жертвы, никто не станет искать двух младенцев.
И все же она непрестанно видела в кошмарах свое преступление: как втащила труп медсестры в спальню, положила в кровать, которую делила с погибшим мужем, и попыталась натянуть на него свою ночную рубашку. Синее лицо с текущей из носа кровью, перекошенным ртом и вытаращенными покрасневшими глазами так и стояло перед глазами. Рядом с сестрой милосердия лежало неподвижное и холодное тельце Уоллиса. Бернис бросила его, оставив с незнакомой женщиной, и их, скорее всего, похоронят вместе, как мать и сына. Ей с трудом удавалось выносить такие мысли.
Она тряхнула головой и вытерла глаза. Это была необходимая мера, чтобы спасти близнецов и спастись самой. Медсестра все равно умирала от инфлюэнцы, и крысиный яд лишь избавил ее от лишних страданий. Бернис передала мальчиков на попечение мистера и миссис Паттерсон, облачилась в сестринскую униформу и отправилась на работу.
В районах северной Филадельфии, где проживали люди среднего и высокого достатка, сбор средств на приюты для сирот шел успешнее, чем предполагала Бернис. Вероятно, пережитая эпидемия подтолкнула людей к тому, чтобы помогать менее удачливым хотя бы несколькими монетами, а может, сердца жителей трогали ее рассказы о переполненных приютах. Какова бы ни была причина щедрости, в глазах Бернис это служило очередным доказательством того, что она не напрасно забрала близнецов. Вдохновляясь этим и обретя уверенность в униформе медсестры, она чувствовала себя практически неуязвимой.
Конечно, случалось, что люди, пугаясь медицинского одеяния, прогоняли ее, но Бернис понимала, что они боятся инфлюэнцы. Чаще всего жители встречали ее приветливо и с благодарностью, иногда предлагали чашку чая с печеньем или просили осмотреть хворых родственников, по большей части сраженных гриппом или пневмонией. Поначалу она неохотно оказывала медицинскую помощь, но, поняв, что это способствует более щедрым пожертвованиям, с радостью соглашалась измерить температуру и промокнуть лоб больному, рекомендовала чай из бузины или мяты, чтобы облегчить боль в горле и спазмы в желудке. Иногда при воспалении уха, гангрене, кори, сифилисе, эпилепсии и бессоннице она даже давала пациентам каплю настойки опия из бутылочки, которую нашла в чемоданчике мертвой медсестры. Но в те дни, когда ее целиком поглощала скорбь, Бернис по-прежнему просила Бога наслать на нее какой-нибудь недуг, чтобы она скорее воссоединилась с сыном. Она любила Оуэна и Мейсона, но не так, как Уоллиса. Непонятно, чего именно не хватало этому чувству: видимо, сказывалось отсутствие кровной связи или первобытного материнского инстинкта, когда мысль о возможности умереть и оставить ребенка одного леденит кровь. Бернис не готова была умереть за близнецов. Как она ни старалась, ей не удавалось ощутить такую же любовь к мальчикам, как к собственному сыну. Впрочем, если с ней что-то случится, о малышах позаботятся супруги Паттерсон.
После всех выпавших на ее долю испытаний и потерь Бернис не испытывала никаких мук совести, когда платила из пожертвований за комнату и покупала Оуэну и Мейсону еду, тем более что многие из доброхотов были приезжими. Количество иммигрантов, живущих в больших домах и престижных кварталах, и удивляло, и злило молодую женщину. Они отбирали работу у коренных американцев и не заслуживали воплощения американской мечты. По опубликованным в газетах сведениям, эпидемия ударила больше всего по беднейшим районам города, так что пусть богатые, где бы они ни родились, помогают бедным — это будет справедливо. И Бернис продолжала стучать в двери.
Обходя новый район в десяти кварталах к югу от того, который она посещала накануне, она сворачивала с главной улицы и, минуя парикмахерские и бильярдные, спешила к жилому массиву. Наслаждаясь скудным теплом зимнего солнца, Бернис прикидывала, какие подарки купит близнецам на Рождество: новую одежду и ботиночки, деревянные кубики и плюшевых медвежат. Если сбор средств и дальше пойдет столь же успешно, скоро она сможет снять целую квартиру. Женщине приходило в голову, что лучше уехать в другой город, где их никто не сыщет, но найти людей, которые согласятся бесплатно ухаживать за Оуэном и Мейсоном, вряд ли удастся. Сейчас она нуждалась в помощи Паттерсонов, по крайней мере до тех пор, пока мальчики не пойдут в школу. Кроме того, Филадельфия — ее родной город, и у нее больше прав жить здесь, чем у всего пришлого люда.
Проходя мимо лестницы, ведущей к расположенной в подвале мастерской, Бернис уловила какое-то движение. Она остановилась и оглядела железные перила и каменные ступени. Внизу сидел, упершись локтями в колени, мальчик лет семи в поношенной куртке и рваных штанах, с шапкой засаленных темных волос и грязными руками. «Еще один бездомный отпрыск иммигрантов», — подумала женщина. В городе их было полно. Бернис пошла дальше, но вдруг решила вернуться к лестнице.
— Что ты здесь делаешь? — окликнула она беспризорника. — Ты потерялся?
Мальчик встал и поднял голову. По чумазому лицу пробежала тревога.
Бернис стала спускаться по ступеням.
— Ты говоришь по-английски?
Парнишка, кивая, попятился.
— Немного.
— Как тебя зовут?
Он нахмурился.
Бернис остановилась и указал на мальчика пальцем:
— Твое имя?
— Нелек, — ответил тот.
— Хочешь есть, Нелек? — Бернис жестами показала, как едят.
Парнишка энергично закивал с отчаянием в широко распахнутых глазах.
Бернис показала ему, чтобы поднимался к ней.
— Пойдем со мной, — предложила она. Я отведу тебя в безопасное место, где есть горячая еда и свежая одежда.
Ребенок, растерявшись, замотал головой.
Бернис улыбнулась, показывая, что она его не обидит.
— Я только хочу помочь. — Она поманила Нелека рукой. — И обещаю накормить тебя.
После долгих колебаний мальчик наконец стал подниматься.
Они шли около получаса, пока не остановились перед кирпичным зданием с окнами без занавесок. Бернис заметила его некоторое время назад, во время одного из своих обходов; к счастью, сейчас она вспомнила дорогу. К ее удивлению, Нелек покорно семенил за ней. Над двойными дверями была вывеска: «Сиротский приют Святого Иосифа».
В первый раз увидев здание, Бернис вспомнила жуткие истории, которые рассказывал ей брат про приюты, и перешла на другую сторону улицы. Теперь ей самой не верилось, что она решилась войти внутрь. Подавив страх и улыбаясь найденышу, женщина стала подниматься по крыльцу. На миг застыв в сомнениях, она поскорее напомнила себе, что все беды города происходят от наплыва иммигрантов; перенаселение многоквартирных домов приезжими способствовало распространению эпидемии — и, в конечном счете, смерти ее сына. Ради Уоллиса она обязана предотвратить ухудшение ситуации.
Нелек остановился у нижней ступеньки лестницы и, глядя на вывеску, насупился.
— Там тебя накормят, — жестом приглашая его подняться, убеждала Бернис. Она открыла дверь и, дрожа от страха, дожидалась мальчика. А вдруг монахини поймут, что она не медсестра, и вызовут полицию? Или не примут Нелека? Может, лучше отвести его в приют для нищих? — Не бойся, никто тебя не обидит. — Бернис не знала, кого убеждает: ребенка или себя.
Нелек вытер дырявые башмаки о тротуар и, сунув руки в карманы, стал взбираться по лестнице. Они вошли в небольшой коридор, где вдоль одной стены стояли стулья с прямыми спинками, а в середине другой находилась закрытая дверь. Кисловато пахло заплесневелым деревом и чем-то приторным. Сидевшая за столом в конце коридора монахиня подняла голову.
— Что вам угодно? — спросила она.
Бернис кашлянула и нерешительно приблизилась к столу. Ей невольно представились запертые в кладовках изголодавшиеся дети с тонкой бледной колеей, измученными лицами и отчаянием в глазах. Потом она вообразила, как монахиня принуждает ее остаться вместо Нелека, и ей захотелось развернуться и убежать. Но женщина стиснула зубы, окинула взглядом свою сестринскую униформу и напомнила себе о цели своего прихода, хотя не имела понятия о процедуре приема детей в приют и вообще сомневалась, что сюда берут иммигрантов. Может, ее даже арестуют за попытку пристроить мальчишку.
— Я нашла этого ребенка на улице, — напряженным голосом произнесла она. — У вас найдется для него место?
— Он здоров? — поинтересовалась монахиня.
Бернис этого не знала и не хотела знать, но кивнула.
— Почти все места заняты, — заявила монахиня, — но я проверю. — Она встала, обошла стол и постучала в закрытую дверь в середине коридора. Не дожидаясь ответа, она сунула голову внутрь: — Привели ребенка.
Бернис не расслышала ответа, но монахиня кивнула, закрыла дверь и указала на стоящие вдоль стены стулья.
— Садитесь, — предложила она. — Сейчас к вам подойдут.
Бернис, удивившись, как просто оказалось сдать иммигрантского ребенка в приют, подвела Нелека к стулу. Мальчик сел, не вынимая рук из карманов, а монахиня вернулась к своему столу. Бернис не знала, что делать: сидеть и ждать или уйти. Возможно, у нее спросят имя или поинтересуются, что еще ей известно про мальчика. Больше всего ей хотелось поскорее убраться отсюда, но это может выглядеть непрофессионально. Медсестры не убегают, они остаются и встречают страхи лицом к лицу.
Монахиня что-то достала из ящика стола, подошла к Нелеку и протянула ему пачку вафель. Мальчик улыбнулся и взял угощение.
— Спасибо, мисс, — поблагодарил он, разорвал обертку и сунул вафлю в рот.
Монахиня повернулась к Бернис.
— Не волнуйтесь, — сказала она. — Мы о нем позаботимся. Спасибо, что привели его, но вам оставаться нет необходимости. Вы нужны многим страждущим, так что спокойно идите. Бог благословит вас за помощь этому бедному ребенку.
Бернис вздохнула с облегчением, но не нашлась с ответом и только кивнула. Нелек одарил ее усталой улыбкой, в невинных глазах светилась благодарность. Лжемедсестра направилась к двери, терзаемая чувством вины. Паренек и не представляет, что его ждет. Брат говорил, что монахини прельщают детей конфетами, чтобы убедить в своей доброте, и теперь Бернис своими глазами наблюдала этот хитрый маневр. Но почему она должна ощущать себя злодейкой? Она не виновата, что Нелек оказался на улице. Где его родители? Она слышала истории, как иммигранты умирают по пути в Америку, и если с родными Нелека случилось то же самое, в конце концов он все равно оказался бы в приюте или в богадельне. Его родителям следовало подумать об этом, прежде чем они решились отправиться в путь.
В понедельник за несколько дней до Рождества Пия осторожно укладывала заснувшего малыша в кроватку, когда в отделение для младенцев вошла сестра Эрнестина и направилась к ней. Девочка накрыла ребенка одеялом и с внезапной тревогой ждала приближения монахини. Пия впервые видела здесь сестру Эрнестину и не представляла, что той понадобилось. Неужели Пия в чем-то провинилась? Вид монахини не выдавал намерений, а спрашивать девочка не осмеливалась: ей совсем не хотелось снова оказаться в подвале.
Мать Джо выпустила Пию из подземелья через четыре дня, но несчастной узнице казалось, что она провела там целую вечность. Ей никогда не забыть кромешного мрака, который окутывал тесную камеру, когда увядал слабый свет, проникавший сквозь крошечное окошко; Пия не могла разглядеть даже собственной руки. Еще и теперь она слышала суетливую возню крыс на каменному полу и ощущала пронизывающий до костей холод. И сколько бы раз она ни мыла голову холодной водой и щелочным мылом, ей не удавалось избавиться от запаха застоялой мочи и плесени, впитавшегося в волосы от зловонного матраса.
Пия прикусила щеку изнутри, гадая, чего хочет сестра Эрнестина. Монахиня резко остановилась в нескольких шагах от девочки.
— Пойдемте со мной, мисс Ланге, — сказала она, развернулась и пошла назад к двери.
Пия глянула через плечо на Эдит, кормившую в кресле — качалке ребенка: пусть напарница видит, как ее уводят, и не думает, будто Пия по своей воле бросила ее тут одну. Кроме того, ей хотелось проверить, удивлена ли Эдит появлением сестры Эрнестины. Девушка понимающе кивнула, но выражение ее лица, как всегда, осталось невозмутимым.
Пия глубоко вдохнула и последовала за монахиней, не представляя, куда ее ведут. Они свернули налево к главному вестибюлю, а не направо к другим отделениям, и сердце девочки забилось сильнее. Она не была в вестибюле с самого прибытия. Неужели мать Джо наконец отпускает ее? А может, вернулся отец и хочет забрать дочь из приюта? Или нашлись Олли и Макс?
Сестра Эрнестина с непроницаемым лицом отперла дверь в вестибюль и распахнула ее. Пия поспешила переступить через порог, быстро переводя взгляд с главного входа на конторку приема посетителей и обратно.
Отца не было. Как и матери Джо. У стола ожидала медсестра с жирными светлыми волосами, аккуратно собранными в низкий пучок на затылке; голову венчала военная фуражка. Женщина держала на руках младенца. Пия ахнула и шагнула к ней со смешанным чувством облегчения и ужаса. Нашелся один из ее братьев! Но где же второй?
Увидев, как Пия бросилась к ней, незнакомка выпучила глаза, отшатнулась и прижала ребенка к груди, словно защищая его. Пия тянула руки к малышу, но медсестра упорно отворачивалась. Почти обезумев, девочка часто дышала и боролась с желанием вырвать брата из рук чужой женщины.
— Не волнуйтесь, — сказала сестра Эрнестина. — Пия помогает заботиться о младенцах. Вы можете спокойно отдать дитя ей.
— Но я не… — промямлила медсестра. — Я… Она и сама еще ребенок.
Монахиня протяжно вздохнула.
— Уверяю вас, сестра… — Она замялась. — Извините, но вы не назвали свое имя.
Лицо незнакомки исказила странная гримаса, словно она вдруг потеряла дар речи, но мимолетное выражение сразу же исчезло, сменившись подозрительностью.
— Извините, — сказала она. — Я сестра Уоллис.
— Что ж, сестра Уоллис, — отрывисто произнесла монахиня, — уверяю вас, что вы можете смело отдать ребенка Пии. Иначе я бы не привела ее с собой.
Сестра Уоллис настороженно оглядела Пию и неохотно передала ей младенца.
Взяв теплый сверток, Пия не удержалась от счастливого возгласа. С застилающими глаза слезами она взглянула на детское личико и погладила маленькую головку. Радуясь, что хотя бы один брат нашелся, она помолчала, чтобы насладиться этим чувством, прежде чем спросить о втором брате. Ей хотелось вдохнуть сладкий запах младенца, почувствовать вес его тела в руках. Она поморгала, чтобы яснее видеть черты ребенка и понять, кто это, Олли или Макс. И застыла.
К одеяльцу была пристегнута записка: «Мать этого ребенка, румынская попрошайка, умерла от инфлюэнцы прошлой ночью».
С нарастающим ужасом Пия пристально вгляделась в ребенка. Глаза у него были карие, а не голубые, уголки губ опушены, нос слишком широкий, а подбородок чересчур острый. В животе у девочки словно лопнула струна, ноги подкосились.
Это не Макс.
И не Олли.
В панике Пия воззрилась на медсестру.
— Это не мой брат! — дрожащим от гнева голосом произнесла она. — Кто вы такая и зачем так жестоко подшутили надо мной?
Сестра Уоллис отшатнулась и уставилась на Пию, словно та лишилась рассудка.
— Мисс Ланге! — рявкнула сестра Эрнестина. — Немедленно извинитесь! — Она забрала у девочки сверток, младенец проснулся и стал кукситься. — Извините, сестра Уоллис. Уверяю вас, такое у нас редко случается. Сестре Агнес сегодня нездоровится, иначе она сама пришла бы и приняла у вас ребенка. Я считала, что Пия справится, но, видимо, ошиблась. — Она бросила на воспитанницу уничтожающий взгляд.
Глаза девочки наполнились слезами.
— Извините, — пробормотала она. — Я думала… что этот ребенок… — Слова застряли у нее в горле, и она не смогла продолжать.
Сестра Уоллис разгладила полы униформы и дрожащими руками поправила воротник. Потом распрямила плечи и высоко подняла голову, стараясь держать профессиональную осанку.
— Прошу прощения, если ввела в заблуждение, — начала она. — Мне известно немногое: мать мальчика приехала в нашу страну меньше года назад, ребенка зовут Николай. Меня попросили только привезти его сюда. — Она снова осмотрела свою форму, словно набиралась смелости, и прочистила горло. — Но я никак не ожидала такого грубого приема, особенно со стороны одной из воспитанниц приюта. — Она с ненавистью зыркнула на Пию.
— Прекрасно вас понимаю, сестра Уоллис, — заверила монахиня. — Не представляю, что нашло на мисс Ланге, но могу пообещать, что больше она не станет вам дерзить. — Она взглянула на малыша и поправила ему одеяльце. Лицо у нее пылало, на висках пульсировали вены — то ли от негодования, то ли от растерянности, но Пии сейчас было все равно: она с трудом сдерживалась, чтобы не упасть с рыданиями на колени.
— Надеюсь, что так, — ответила посетительница. — Я определенно не заслуживаю такого отношения. Всего хорошего, сестра. — Она уже собиралась покинуть приют, как вдруг передумала. Лицо внезапно сделалось жестким, в невыразительных серых глазах мелькнуло злорадство. — Прежде чем уйти, должна спросить: вы не думали о том, чтобы показать мисс Ланге психиатрам? Мне она кажется неуравновешенной и даже склонной к насилию. Возможно, ей будет лучше в специализированном учреждении.
В груди Пии вспыхнула паника, и она почувствовала жжение в горле. Зачем медсестра говорит такие слова? Неужели она как-то пронюхала, что девочка чувствует приближающуюся смерть, касаясь других людей? Или ей стало известно о проступке Пии?
— Нет! — воскликнула она неожиданно громко. — Я не сумасшедшая. Просто мне показалось… — Она поколебалась и понизила голос, тщательно подбирая слова. — Извините, что накричала на вас, сестра Уоллис. Понимаете, я потеряла маленьких братьев. И подумала… да не важно, что я подумала. Я ошиблась и надеюсь, что вы примете мои искренние извинения за недостойное поведение.
Сестра Уоллис посмотрела на нее свысока.
— Я принимаю твои извинения, — снизошла она. — В конце концов, ты всего лишь невинное дитя. Но знай: я, скорее всего, буду и впредь приходить, чтобы помогать другим сиротам. Еще одна такая выходка с твой стороны, и мне придется поговорить с матерью Джо о психиатрической экспертизе.
Пия уперлась взглядом в пол.
— Да, сестра Уоллис, — пробормотала она. — Спасибо, что простили меня.
— Пожалуйста, — ответила сестра Уоллис. Она снова оправила воротник и обратилась к монахине: — Теперь, если позволите, мне пора. В следующий раз надеюсь встретиться при более благоприятных обстоятельствах.
— Уверена, так и будет, — заверила ее сестра Эрнестина. — Спасибо, что принесли несчастного малыша. Мы позаботимся о нем.
Сестра Уоллис кивнула, решительно пересекла вестибюль и вышла из приюта.
Монахиня со зверским оскалом уставилась на Пию.
— Какой дьявол вселился в вас, мисс Ланге? Вы напугали бедняжку до полусмерти. Разве мы не научили вас хорошим манерам? — Ребенок у нее на руках окончательно проснулся и заплакал.
— П-простите, сестра Эрнестина, — пролепетала Пия. — Такое больше не повторится. — Она протянула дрожащие руки к малышу: — Я отнесу его в отделение для младенцев.
Монахиня снова сурово зыркнула на нее и почти с отвращением пихнула ей в руки дитя.
— Тогда пошевеливайтесь, — буркнула она. — И если услышу от вас еще хоть одно слово поперек, то сама добьюсь, чтобы вас отправили в дурдом.
— Да, сестра Эрнестина, — согласилась Пия. — Обещаю впредь вести себя примерно.
Она прижала к себе плачущего мальчика и на ватных ногах поплелась к двери, боясь сорваться и рухнуть с рыданиями на пол. Выйдя из вестибюля, она уткнулась лицом в мягкую шейку малыша и заплакала вместе с ним.
В двадцати кварталах от своего прежнего дома в Пятом квартале Бернис вошла в вестибюль двухэтажного типового дома, свернула в коридор и постучала в первую дверь. Она разгладила руками пальто и расправила плечи, мысленно репетируя речь. С тех пор, как она нашла Нелека, она подобрала и отвела в разные приюты по всему городу еще несколько бездомных детей иммигрантов — трех мальчиков и девочку, от четырех до десяти лет, и пятнадцатилетнего юношу с трехлетним братом. Разделить двух последних оказалось труднее, чем она предполагала: старшего Бернис пристроила в работный дом, и перед разлукой оба брата так плакали, что ей пришлось соврать, будто скоро они снова воссоединятся. Но другого выхода не было: мальчиков старше четырнадцати в приюты не брали.
Бернис прижала руку к переполненной молоком груди и подумала об Оуэне и Мейсоне, оставшихся дома с четой Паттерсон. Что они делают — спят, играют или плачут? Теперь за ними нужен глаз да глаз: мальчики научились дотягиваться до разных предметов, лепетать, реагировать на свое имя, и Бернис не могла дождаться, когда они впервые скажут «мама». В то же время сердце у нее болело от понимания, что Уоллис уже никогда не назовет ее мамой. И если честно, ей не очень-то нравилось, что Паттерсоны пытались научить близнецов называть их «баба» и «деда» да и вообще проводили с ними столько времени. Но другого выхода не было: ей надо работать, поэтому лучше не расстраивать стариков.
Кроме того, Бернис еще не оправилась от потрясения после встречи в приюте с Пией Ланге. У нее несколько дней подряд болела голова, и до сих пор от воспоминаний о неожиданном свидании ее бросало в дрожь. Сначала женщина решила, что Пия узнала ее, но потом вспомнила, что девчонка не присутствовала во время ее перебранки с миссис Ланге и вряд ли слышала настоящую фамилию Бернис. По сути, немочка никогда ее не видела, она вообще мало кого замечала, кроме мальчишки Даффи, на которого мечтательно поглядывала. Когда девчонка не была в школе и не болталась со своим дружком, она сидела на крыльце, уткнувшись носом в книгу. Может, лицо Бернис и показалось ей знакомым, но она слишком расстроилась из-за румынского отпрыска. Лжемедсестра надеялась, что перспектива оказаться в сумасшедшем доме отобьет у девчонки охоту вставать у нее на пути, если их дорожки снова пересекутся.
Однако Бернис пришлось признать, что при виде жалобных рыданий Пии, понявшей, что это не ее брат, сама она испытала угрызения совести. Но они тут же рассеялись, особенно когда девчонка злобно заорала на нее. В тот миг Бернис вспомнила, почему забрала близнецов: Пия слишком юна и непредсказуема, чтобы заботиться о малышах, и она доказала это, сунув младенцев в ящик. Девчонка не заслуживала звания старшей сестры. Зато заслужила свою последующую участь: ее надо было наказать.
Кроме того, Бернис даже удивилась, как быстро сообразила пригрозить Пии обследованием у психиатра и как ловко сориентировалась, когда монахиня спросила ее имя. Иногда ей казалось, что временами в действие вступает некая мистическая сила и помогает ей осуществлять задуманное. Бернис не считала себя особенно умной или хитрой, но в последнее время что-то определенно изменилось. Скоро она поймет, сработает ли ее план — спасти детей иммигрантов от влияния их родителей. Она ведь не случайно выбрала этот район. Только бы ей открыли. Она снова постучала, начиная раздражаться. Наконец ручка повернулась, дверь чуть приоткрылась, и оттуда выглянула молодая темнокожая женщина.
— Вам чего? — спросила она.
Бернис тепло улыбнулась.
— Здравствуйте, — начала она. — Я из Красного Креста, собираю пожертвования на сиротские приюты. Они переполнены детьми, потерявшими родителей во время эпидемии.
Женщина, сдвинув брови, окинула гостью взглядом и распахнула дверь. В коридор потянуло зловонным духом вареной баранины.
— Извините, — с сильным акцентом сказала хозяйка квартиры, — но я ничем не могу помочь. Мне и своих детей кормить нечем.
— Понимаю, — кивнула Бернис. — А сколько их у вас, если не секрет?
— Трое. Девочка и два мальчика.
— Как славно. А сколько лет?
— Дочери три, а сыновьям четыре и семь.
— Ох, вы, наверно, из сил выбиваетесь.
Женщина немного растерянно взглянула на гостью, но кивнула.
— Я сестра Уоллис. А вас как зовут?
— Ясмин, — представилась та.
Бернис приложила руку к груди, изображая восторг.
— Какое красивое имя, — восхитилась она. — Давно вы в Соединенных Штатах, Ясмин?
Женщина подняла один палец.
— Год.
— А ваш муж работает?
Ясмин опустила глаза.
— Пожалуйста, не смущайтесь, — сказала Бернис. — Кроме сбора средств на приюты, Красный Крест доверил мне предлагать помощь нуждающимся. В такие трудные времена многие семьи едва сводят концы с концами, так что мы стараемся хоть чем-то помочь.
— У моего мужа есть работа, но ему очень мало платят.
— Понимаю, — покачала головой Бернис. — И сочувствую вам. Если я добуду немного еды, это облегчит ваше положение?
Ясмин со стеклянными глазами кивнула.
— Хорошо. Позвольте мне отвести мальчиков в офис Красного Креста, там их накормят и дадут новую одежду. Потом я отправлю их домой и дам с собой продуктов, которые предоставляет город.
Ясмин прикусила ноготь большого пальца и оглянулась через плечо в квартиру.
Учуяв ее сомнения, Бернис ободряюще улыбнулась.
— Если вы опасаетесь, я пойму, — сказала она. — Вы меня не знаете, а я предлагаю отвести куда-то ваших детей. Но имейте в виду: неизвестно, насколько город продлит оказание помощи после эпидемии. Я бы сама принесла вам еды, но до конца дня надо посетить еще много семей.
Ясмин перестала грызть ноготь и вздохнула, покорно опустив плечи.
— Я пошлю с вами старшего сына, — сказала она. — Его зовут Хасан.
— Очень хорошо, — ответила Бернис. — Но если пойдут оба, они смогут принести домой вдвое больше продуктов.
Женщина затрясла головой.
— Нет, второй еще слишком мал.
— Понимаю.
Ясмин окликнула через плечо Хасана и снова повернулась к Бернис:
— Когда он вернется?
— К ужину будет дома, — заверила та. — Обещаю.
В вестибюле Сиротского общества Филадельфии на Маркет-стрит Бернис с нетерпением ждала, когда можно будет сбыть с рук украинского мальчика. Она никогда еще не задерживалась так надолго ни в одном приюте и начала уже волноваться. Здесь не было монахинь, и Бернис подумала, что надо наведываться сюда почаще, если только к ней наконец кто-нибудь выйдет.
С верхней площадки лестницы доносились приглушенный детский плач и женский голос. Бернис подошла к лестнице, напрягая слух, но не могла разобрать ни слова и вернулась туда, где семилетний украинец по имени Савва сидел на полу и играл в камешки, не подозревая, что здесь теперь его новый дом. А в тесной квартирке на Таскер-стрит его мать ждала, когда сын вернется с продуктами и одеждой. Мальчик взглянул на Бернис и улыбнулся.
— Хотите поиграть? — предложил он.
Она помотала головой.
— Точно? — переспросил Савва. — Для меня это новая игра, и мне она очень нравится. Может, и вам будет интересно.
Бернис снова помотала головой и отвернулась к окну. Несмотря на темные волосы, глубоко посаженные глаза и крупный нос, ребенок напоминал ей о покойном муже: у него была такая же ямочка на подбородке. Ей подумалось, что Уоллис выглядел бы так же в этом возрасте. Сходство казалось сверхъестественным и действовало на нервы. Надо поскорее избавиться от мальчишки, иначе она рискует передумать и отвести его назад домой. И как тогда она объяснит его матери отсутствие продуктов?
На улице у края дороги остановилась телега с детьми разных возрастов. Мальчик в кепке, поднявшись, разглядывал приют. Девочка держала на коленях годовалого ребенка. Еще один мальчик обнимал рукой маленькую девочку, видимо сестру. С пассажирского сиденья слез мужчина, жестом приказал парнишке в кепке сесть и пошел по тротуару. Сняв шляпу, он вошел в вестибюль, принеся с собой запах паленого дерева и вонючих сигар. Наверху хлопнула дверь, и по коридору, а потом вниз по ступеням зацокали каблучки. Бернис, Савва и вошедший мужчина одновременно подняли головы. По лестнице спустилась худая женщина в сером платье вместе с мальчиком лет десяти в отутюженных брюках, накрахмаленной белой рубашке и коричневом пиджаке. Он обеими руками вцепился в маленький потрепанный чемоданчик, неся его перед собой, как щит. По только что вымытому лицу текли слезы. Когда они сошли вниз, женщина положила руку на дрожащее плечо мальчугана.
— Доброе утро, мистер Кент, — поздоровалась она.
— Доброе утро, миссис Кромвель, — откликнулся мужчина. — Вы готовы?
— Да, — ответила миссис Кромвель. — Я объяснила Барри, что его ждет новая семья и нужно вести себя хорошо. Правда, Барри?
Мальчик закусил губу и кивнул.
— Хорошо, — сказал мистер Кент. — Тогда пойдем. Поезд отходит через полчаса. — Он надел шляпу и направился к двери.
Миссис Кромвель чуть подтолкнула Барри, и он пошел следом за господином.
— И не забывай о манерах! — крикнула ему вслед женщина.
Когда они ушли, миссис Кромвель с теплой улыбкой повернулась к Бернис.
— Могу я вам помочь?
— Да, будьте любезны, — обрадовалась Бернис. Она оглянулась через плечо на Савву. — Только я бы хотела поговорить наедине.
— Конечно. — Миссис Кромвель отвела ее в дальний угол вестибюля.
Бернис понизила голос:
— Мать ребенка попросила забрать его, потому что ей не хватает средств заботиться о нем. Он не знает, что останется здесь.
Миссис Кромвель кивнула:
— Понимаю.
— У вас найдется для него место?
— Да, — ответила миссис Кромвель. — Вы как раз вовремя. Как вы видели, у нас освободилась одна кровать.
Бернис кивнула и добавила:
— А можно узнать, куда направляются дети в телеге?
Миссис Кромвель гордо просияла.
— С удовольствием вам расскажу. Несколько лет назад Общество помощи детям начало замечательную программу: бездомных, брошенных и осиротевших детей стали вывозить из больших городов и размещать в сельской местности по фермерским домам. Детей в этой телеге ждут новые семьи в Мичигане. С ними будут обращаться так же, как с родными детьми, — кормить, одевать, учить, а по достижении двадцати одного года они получат сто долларов.
Бернис удивленно вскинула брови.
— Их ждут в семьях? Как это?
Миссис Кромвель уперла руки в бока.
— Ну, не всех. Некоторые договоренности, конечно, несколько преждевременны, но в деревнях развесили объявления, где говорится о прибытии поездов с детьми. Потом пройдут открытые показы, где семьи смогут выбрать сироту из оставшихся.
Бернис просто не верила своим ушам. Отсылать детей в деревню даже лучше, чем помещать в приют: уж там-то они точно избавятся от дурного влияния родителей — иммигрантов.
— И младенцев тоже отдают? — поинтересовалась она.
Миссис Кромвель кивнула:
— Случается.
Бернис взглянула на Савву.
— А как быть с ним? — спросила она. — У меня еще есть время доставить его на станцию до отправления поезда?
Миссис Кромвель нахмурилась.
— Нет, в этот раз не получится, — сообщила она. — Может, позже. Он говорит по-английски?
— Да, — ответила Бернис.
— Это облегчает дело, — заметила миссис Кромвель. — На поезда мы сажаем только белых детей, говорящих по-английски. Остальных трудно пристроить.
Бернис попыталась скрыть разочарование.
— Ясно, — протянула она.
Конечно, никто не захочет брать иностранных детей, особенно тех, кто внешне отличается от американцев. Это понятно, но Бернис поищет другую возможность отделить отпрысков иммигрантов от их родителей. Она подошла к Савве, до сих пор игравшему в камешки, и миссис Кровель последовала за ней.
— Это Савва, — представила его Бернис.
Миссис Кромвель присела рядом с мальчиком на корточки.
— Это любимая игра моего сына, — заявила она.
Савва улыбнулся ей, в карих глазах светилась радость.
— Сколько ему лет?
— Десять.
— Мы можем как-нибудь поиграть с ним вместе, — предложил мальчик, — если я снова приду к вам в гости.
— Возможно, — произнесла миссис Кромвель. — Но сейчас у меня к тебе вопрос: ты голоден?
Савва энергично закивал.
Миссис Кромвель поднялась.
— Тогда пойдем со мной, — позвала она. — Посмотрим, что у нас готовится на кухне. Ты любишь запеканку из фасоли?
Савва пожал плечами, собрал камешки и сунул их в карман.
Миссис Кромвель быстро кивнула Бернис и направилась к двери в конце вестибюля.
Савва пошел было за ней, но остановился и оглянулся на Бернис.
— А вы идете? — спросил он.
Бернис покачала головой.
— Нет, я подожду здесь, — ответила она.
Савва пожал плечами и последовал за миссис Кромвель. Потом он снова внезапно остановился, подбежал к Бернис, вытащил из кармана заветные камешки и протянул ей:
— Хотите поиграть, пока я не вернусь?
У Бернис перехватило дыхание. Она хотела сказать «нет, спасибо», но не смогла выдавить ни слова. Вместо этого она взяла камешки. Савва широко улыбнулся и поспешил за миссис Комвель, которая придерживала для него дверь на кухню. Помахав Бернис на прощанье, мальчик исчез. Тогда лжемедсестра положила камешки на стул и выбежала из приюта.
Поднимаясь по крыльцу уже третьего за сегодня здания в престижном районе на севере Филадельфии, Бернис невольно вспоминала о тех сложностях, которые накануне возникли у нее с еврейским мальчиком из Венгрии.
Благодаря униформе медсестры отсылать детей иммигрантов на поезде в сельскую местность оказалось легче, чем она думала. Кондукторы никогда не ставили под сомнение, что детей отправляют на усыновление и удочерение, а ребятишки по большей части радовались путешествию. Бездомным Бернис рассказывала, что в конце пути их встретят новые семьи, а если дети надеялись только забрать еду и сразу вернуться домой, она обещала им, что родители будут ждать их на станции. До вчерашнего дня, когда она забрала двух братьев-венгров, десяти и шести лет, главная сложность состояла в деньгах: чтобы платить за билеты, надо было вдвое увеличить сумму сборов.
После долгих блужданий под холодным проливным дождем она вела мальчиков на станцию, мечтая поскорее вернуться домой, переодеться в сухую одежду, обнять близнецов и выпить чашку горячего чаю. Она могла даже шикануть и нанять кеб.
Бернис знала наизусть расписание всех поездов в другие штаты, где принимали сирот, и потому купила два билета на состав номер шесть, отходящий в Огайо через двадцать минут. Паровоз, с шипением выпуская столбы дыма, уже стоял на путях. Волна свинцового дыма поднималась из труб и разбивалась о низкое небо, окутывая толпу на платформе влажным сажистым туманом.
— Зачем мы сюда пришли? — спросил старший мальчик. — Где еда, которую я должен принести домой родителям?
— На ферме за городом, — объяснила Бернис, протягивая билеты. — Там есть свежее молоко, яйца, хлеб и картошка.
Младший брат послушно взял картонные прямоугольнички и направился к поезду, но старший схватил его за плечо, вырвал у него билеты и вернул их Бернис.
— Мы никуда не поедем, — заявил он. — Мы обещали
Бернис стиснула челюсти. Впервые ребенок усомнился в ее посулах, а у нее не осталось сил спорить.
— Так и будет, — заверила она, — как только вы приедете с фермы.
Мальчик помотал головой.
— Нет, — отрезал он. — Вы ничего не говорили
Бернис охватило раздражение вперемешку с паникой, и она растерялась. Если мальчишка расскажет, что она пыталась посадить их на поезд, родители могут позвонить в полицию. К тому же она уже купила билеты.
— Подождите! — окликнула она братьев. — Я все объясню.
Мальчик остановился и гневно воззрился на нее.
Бернис подошла к детям и сделала грустное лицо, изображая сочувствие.
— Извини, — произнесла она, — меня просили не говорить вам, но, если хотите снова увидеть родных, вам нужно сесть на поезд. Сейчас они собирают вещи, чтобы ехать в Питтсбург, и встретят вас там на станции.
Мальчик понурился, его гнев сменился замешательством. Младший брат с тревогой смотрел на старшего.
— Родителей везут на автомобиле, — продолжала врать Бернис. — Они знают, как вы мечтаете прокатиться, но в машине мало места, ведь еще должны поместиться вещи. Родители не хотели вас расстраивать, а потому…
— Но нам нечем заплатить за билеты… — засомневался младший брат.
— Это за счет Красного Креста, — успокоила Бернис.
Мальчик с сомнением взглянул на нее.
— На вашем месте, — продолжала Бернис чрезвычайно дружеским тоном, — я бы скорее поехала на поезде. Разве вы не слышали, что говорят про водителей автомобилей? «Сел в машину — попрощайся с мамой-папой».
Мальчик помотал головой, упрямо сжав рот.
Бернис начала терять терпение.
— Если вы не сядете на поезд, мне придется отвести вас в приют, пока родители не приедут за вами. Думаешь, у них так много денег, чтобы кататься туда-сюда?
Парнишка снова помотал головой, на глазах у него выступили слезы.
— Тогда давайте быстрее. Или хотите навсегда распрощаться с мамой и папой?
Мальчик с беспокойством взглянул на младшего брата, размышляя и колеблясь, потом неохотно взял билеты. Вид у него был совершенно несчастный. Он еще раз посмотрел на Бернис и, не сказав больше ни слова, направился вместе с братом к пассажирскому вагону.
Теперь Бернис гадала, как повел себя мальчишка, когда поезд проехал мимо Питтсбурга, оставил позади штат Пенсильвания и двинулся дальше. Наверно, он в панике смотрел в окно и в то же время пытался не показывать своего ужаса, чтобы не напугать младшего брата. Она невольно вспомнила, как Дэниел запирал ее в ящике, как она боялась, что ее заберут из дома, и как мучительно думать, что родители хотят от тебя избавиться. Мелькнула мысль: а ведь теперь она сама причиняет такую же боль, и в душе шевельнулись угрызения совести. Но потом Бернис напомнила себе, что мальчикам будет лучше без родителей. Наверняка какая-нибудь сельская семья с удовольствием возьмет двух детей вместо одного.
Бернис тряхнула головой, чтобы отогнать непрошенные думы, и обнаружила, что так и стоит на крыльце двухэтажного кирпичного дома. Сколько времени она уже топчется здесь? Успела ли постучать в дверь? Она огляделась, пытаясь вспомнить. Висевшие на открытой веранде белые качели покачивались на холодном ветру. С обеих сторон двери стояли каменные вазоны с землей и остатками сухих стеблей. На почтовом ящике значилась фамилия Уинстон. Бернис глубоко вздохнула, напоминая себе о цели визита, и постучала в дверь. Частично ей даже хотелось, чтобы дома никого не оказалось. Ноги у нее гудели, и она уже подумывала провести остаток дня дома. Она заслужила передышку.
Но дверная ручка повернулась, и на пороге появилась молодая пара. Красные прожилки в глазах и нездоровый цвет лица почти безошибочно указывали на инфлюэнцу. Бернис надеялась, что они не попросят ее войти и оказать им медицинскую помощь.
— Вы опоздали. — бросил мужчина — Он умер.
— Извините. — ответила лжемедсестра, — но я не понимаю, о чем вы…
— Где вы были так долго? — Лицо женщины исказилось от плача. Она зажала рот дрожащей рукой и приникла к мужу.
Тот обнял ее.
— Дорогая, медсестра не виновата, — мягко произнес мужчина. — Он сильно болел. Тут уже ничем не поможешь.
— Мне очень жаль, мистер и миссис Уинстон, — сказала Бернис, — но вынуждена спросить: а кто у вас болел?
— Мой мальчик, — прорыдала миссис Уинстон. — Наш сын. Он умер. — Она закрыла лицо руками и стала оседать на пол.
Бернис оцепенела. Воспоминания о потере Уоллиса обрушились на нее, точно потерявший управление поезд. В глазах потемнело, и ей пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть. Она пришла в этот благополучный район в поисках денег, а столкнулась со смертью. Больше всего ей хотелось немедленно сбежать. Но медсестры так не поступают.
Мистер Уинстон отвел, почти отнес рыдающую жену к мягкой скамье в прихожей, подложил ей под спину подушечку с рюшами и встал перед супругой на колени.
— Простите, что вам пришлось приехать напрасно, — обратился он к Бернис. — Теперь нам никто не поможет.
— Искренне соболезную, — удалось выговорить ей. — Мне известно, как тяжело хоронить детей. Я тоже потеряла сына.
Миссис Уинстон подняла на Бернис красные измученные глаза.
— Мы все перепробовали, — произнесла она слабым хриплым голосом. — Давали ему аптечную микстуру миссис Уинслоу[23], луковый сироп, хлористый кальций, керосин, виски. Ничего не помогло.
Бернис глубоко вдохнула и на ватных ногах подошла к скамье. Стараясь казаться спокойной, она присела перед обезумевшей от горя матерью.
— Я могу чем-нибудь помочь? — спросила она. — Может, позвать родственников или священника?
Миссис Уинстон энергично замотала головой; подбородок у нее дрожал.
— Не сейчас, — ответил мистер Уинстон, — Еще рано. Он испустил последний вздох меньше десяти минут назад.
Миссис Уинстон потерла ладонями глаза, оставляя красные пятна на щеках.
— Он был таким славным малышом, — просияла она сквозь слезы. — Само совершенство.
Бернис выдавила улыбку и закивала.
— Сколько ему было?
— Всего три месяца, — ответил мистер Уинстон.
— О боже, — вздохнула Бернис. — Я очень вам сочувствую. — Надо убираться отсюда. Встать и уйти. Но она не могла. Ноги внезапно перестали слушаться, все тело ослабло. Она стала подниматься и хотела уже попрощаться, но миссис Уинстон вдруг схватила ее за руки.
— Взгляните на нашего сына, — жалобно попросила она, — прежде чем его заберут.
— Нет, — слишком громко отозвалась Бернис. — Нельзя. Извините, но мне…
— Пожалуйста, — канючила миссис Уинстон. Она встала и потянула Бернис за руку через прихожую. — Я хочу, чтобы вы увидели нашего мальчика. Запомнили его.
Мистер Уинстон взял жену за плечи и попытался остановить.
— Перестань, дорогая, — увещевал он. — Ей будет тяжело, она ведь тоже потеряла сына.
Миссис Уинстон отпустила руку Бернис, лицо у нее вытянулось, словно от неожиданного открытия.
— Я не могу! — вскрикнула она. — Не могу жить без него! Я хочу умереть! Уйти вместе с ним! — Ноги у нее подкосились, и она с воем упала на пол, упершись локтями и коленями в плиточный пол.
Глаза Бернис наполнились слезами. Она хорошо знала ту боль, которая пронзала сейчас сердце миссис Уинстон. Каждый стон бедной женщины эхом отзывался в душе мнимой медсестры. Она мечтала как можно скорее сбежать от убитой горем матери. Если она останется здесь еще хоть на минуту, ее сердце снова распадется на хрупкие осколки. Она взглянула на мистера Уинтона, беспомощно смотревшего, как его жена содрогается и рыдает на полу. Нет, все-таки нельзя покинуть скорбящую пару, какие бы страдания ни причиняло ей это зрелище.
— У вас остался виски? — спросила она.
Мужчина кивнул и поспешил в комнату.
Бернис присела возле миссис Уинстон и погладила ее по сотрясающейся спине, прекрасно понимая, что никакие утешения не помогут.
— Знаю, сейчас это кажется невозможным, — проговорила она, — но вы это переживете, поверьте мне. Потребуется время, но вы сумеете взять себя в руки и продолжить жить, потому что муж нуждается в вас. И потому что ваш сын хотел бы, чтобы вы оставались сильной. — Тут Бернис подумала, что и Уоллис желал бы этого для нее, и снова ей пришло в голову, что именно с его помощью она нашла близнецов, встретилась с заглянувшей в квартиру медсестрой и нашла комнату у Паттерсонов. С тех пор как сын покинул этот мир, ее жизнь полностью переменилась. Такое простой удачей не объяснишь.
Тем временем мистер Уинстон вернулся с бутылкой виски и присел около жены. Бернис усадила женщину, и муж поднес к ее губам горлышко. Сначала миссис Уинстон отвернулась и, не открывая глаз, затрясла головой, но потом схватила бутылку обеими руками и сделала несколько жадных глотков. Через некоторое время Бернис забрала у нее бутылку и вернула мистеру Уинстону, который тоже приложился к виски. Его жена ринулась вперед и, рыдая, уронила голову на колени к Бернис; слезы потекли на юбку сестринской униформы. Бернис гладила ее содрогающиеся плечи, сама с трудом сдерживая плач.
Мистер Уинстон оперся спиной о стену, с благодарностью глядя на медсестру.
— Спасибо за помощь, — тихо произнес он.
— Жаль, что я не могу сделать больше, — ответила Бернис.
И тут ее посетила идея.
Идя за пышнотелой монахиней с родимым пятном на щеке по темному коридору приюта Святого Викентия, Бернис удивлялась, как легко оказалось убедить мать Джо отдать ей младенца. Понадобился только листок бумаги с именами и адресом приемных родителей и ее заверения, что они порядочные люди с высокими моральными принципами. Тот факт, что раньше она привозила в приют детей, определенно сыграл в ее пользу, но ей не удалось бы провернуть дело без униформы медсестры. Сейчас она явилась с десятимесячной ирландской девочкой, чья мать жила на улице. А затем собиралась выбрать белого ребенка для четы Уинстонов, недавно потерявших новорожденного сына.
Впервые ее привели в отделение для младенцев. Войдя, Бернис в изумлении остановилась, увидев ряды белых кроваток в зале с высокими потолками. Дети разных возрастов сучили ножками, дремали, хныкали, пили из бутылочек и сосали пальцы. Прижав руку к колотящемуся сердцу, Бернис остановилась у ближайшей кроватки. Запеленутый в марлю новорожденный моргал, округло открыв бархатистый розовый ротик, и лжемедсестра невольно вспомнила о Уоллисе и близнецах.
Девочка у нее на руках тоже заглянула в кроватку.
— Вава, — загулила она.
Бернис захотелось схватить мальчика и забрать его к себе домой, но она не могла себе этого позволить. У нее и так полно забот с близнецами. К тому же она пришла сюда за ребенком для мистера и миссис Уинстон. Заметив, что она остановилась, монахиня обернулась к ней.
— Ему повезло, — сообщила она. — Завтра его заберут в новую семью.
— Замечательно. — Бернис отошла от кроватки и направилась к монахине. По крайней мере, у крошки будет дом, причем в Филадельфии. Таких младенцев надо оставлять здесь. — Я и не подозревала, что у вас так много малышей. Откуда их столько?
— Из-за грехов наших, сестра Уоллис, — вздохнула монахиня. — А в последнее время — из-за инфлюэнцы. Точно неизвестно, сколько детей попали в приюты за время эпидемии, но счет определенно идет на сотни, а то и на тысячи. — И она продолжила свой путь.
Бернис зашагала за ней и снова подумала о том, какое счастье, что Уоллису никогда не придется остаться на земле без нее.
В другом конце помещения бледная девушка складывала подгузники, а еще одна, помладше, сидела в кресле-качалке и кормила из бутылочки младенца. Бернис выругалась про себя. Она узнала вторую девочку.
Неужели эта Пия Ланге теперь вечно будет преследовать ее?
Прошло Рождество с приземистой замусоленной елкой в рекреации, дополнительными церковными службами и пожертвованными прихожанами подарками для каждого воспитанника — книгой или маленькой игрушкой. Пия получила плюшевого кролика с розовыми ушами и отдала его Джиджи.
Через неделю после праздника Пия кормила Николая и увидела, как на отделение заходит сестра Агнес. Та решительно зашагала по центральному проходу, отчего крест на поясе начал раскачиваться. Пия выпрямилась, надеясь, что мать Джо наконец-то отпускает ее. Потом она заметила идущую позади нее медсестру с маленьким ребенком на руках и вздрогнула: это была та самая женщина, которая грозилась отправить ее в психушку, сестра Уоллис. Что она здесь делает? Сестра остановилась у одной кроватки и, прижав руку к груди, стала рассматривать малыша. Девочке у нее на руках, босой и в платье на два размера больше, было около десяти месяцев, ее пушистые рыжие волосы напомнили Пии о матери Финна. Почему сестра Уоллис не отдала малышку при входе, как в прошлый раз? Пии до ужаса хотелось сбежать, чтобы не встречаться с гостьей, но спрятаться было некуда. Оставалось только сидеть тихо и сосредоточиться на кормлении Николая.
Сестра Агнес обратилась к Пии и Эдит, складывавшей подгузники на пеленальном столике:
— Девочки, это сестра Уоллис. Она принесла в приют несчастное дитя, подброшенное на крыльцо больницы. И еще она недавно нашла новые семьи для наших старших ребятишек, которых трудно пристроить. Правда же, это замечательно?
— Да, сестра Агнес, — в один голос подтвердили Эдит и Пия.
Монахиня повернулась к гостье:
— На небесах для вас найдется особое место, сестра Уоллис.
Щеки посетительницы зарозовели, и она неловко улыбнулась.
— Мне это в радость, — пробормотала она. — Я обожаю помогать детям.
Пия впервые прямо взглянула на сестру. Ей хотелось спросить, не встречала ли та в приютах и больницах двух мальчиков-близнецов. Но что, если она исполнит свое грозное обещание?
Сестра Агнес взяла из рук гостьи девочку и обратилась к Эдит:
— Будь добра, покажи самого младшего ребенка в нашем отделении. Похоже, сестра Уоллис, благослови ее Господь, нашла милую пару добрых католиков, готовых взять младенчика на воспитание.
— Хорошо, сестра Агнес, — сказала Эдит. Она закончила складывать подгузники и повела посетительницу к рядам кроваток.
Когда Николай насытился и заснул на руках у Пии, юная нянька подошла к сестре Агнес.
— Какая красивая, — заметила она, глядя на девочку, которую держала монахиня. Крошка заморгала влажными карими глазками. Вид у нее был испуганный.
— Это Аланна, — сказала сестра Агнес, ласково убирая со лба малышки прядь волос. — Очаровательное имя, правда?
— Еще бы, — согласилась Пия. Она потянулась к щечке Аланны и улыбнулась девочке, водя пальцем по нежной коже и прислушиваясь к себе. Голова не заболела, тошноты тоже нет. Видимо, девочка здорова. Пия пощекотала ее под подбородком. — Привет, крошка. Не бойся, мы будем хорошо заботиться о тебе, обещаю.
Сестра Агнес просияла, обнажая серые зубы.
— Благослови тебя Бог, дитя. Ты определенно нашла свое призвание в помощи этим бедным малышам. Уверена, для тебя в раю тоже найдется особое место, рядом с сестрой Уоллис.
Пия выдавила слабую улыбку. Знай сестра Агнес правду о ней, она бы так не говорила. И уж точно на пушечный выстрел не подпустила бы Пию к детям. От стыда девочку бросило в жар.
— Сестра Агнес, можно спросить у вас кое-что? — тихо произнесла она.
— Конечно, дитя. — Сестра смахнула со лба Аланны еще одну прядь и попыталась заправить ей волосы за ушки.
— Как вы думаете, сестра Уоллис может что-нибудь знать про моих братьев? Может, она согласится поискать их?
— Не знаю, но за спрос денег не берут. — Она все еще занималась ребенком: поправляла воротник грязного платьица, стирала пятно со щеки девочки.
— А вы не могли бы у нее узнать?
Сестра Агнес с удивлением взглянула на Пию.
— Почему ты сама не хочешь попробовать? Она очень милая женщина. Нет никаких причин ее бояться. Знаешь, как говорят: на Бога надейся, а сам не плошай.
Пия чуть было не призналась, что у нее есть веские причины бояться гостью, но сестра Агнес явно не слышала о происшествии в вестибюле. К тому же по проходу к ним уже приближались Эдит и сестра Уоллис, которая держала на руках трехмесячного мальчика по имени Джозеф, прибывшего в приют несколько дней назад. Монахиня оставила Аланну в кроватке с другим ребенком и поспешила им навстречу. Пия тоже уложила Николая на место и пошла следом, набираясь смелости. Может, другого случая попросить сестру Уоллис о помощи не представится. Так что страхи в сторону, хотя осторожность все-таки не помешает.
Монахиня залюбовалась малышом.
— Сестра Уоллис, — выпалила Пия, пока храбрость не улетучилась, — можно у вас спросить кое-что?
Сестра оторвала взгляд от мальчика и уставилась на Пию с непроницаемым выражением лица.
— Конечно, — ответила она.
Пия изо всех сил старалась казаться приветливой.
— Спасибо. Я вот к чему… не могли бы вы… Сестра Агнес говорит, что вы встречаетесь со многими людьми и вам нравится помогать детям. Поэтому я хочу спросить: не поможете ли вы мне найти братьев? Они близнецы, им четыре месяца… нет, теперь уже почти шесть… У них светлые волосы и голубые глаза. Они пропали в октябре.
Сестра Уоллис поджала губы, снова опустила взгляд на ребенка, подняла младенца повыше на согнутой руке и поправила одеяльце.
— Я могу попробовать, — не поднимая глаз, произнесла она. — Из какой они части города?
От Пии не укрылось, как она стиснула челюсти и как запульсировали вены у нее на висках. Что это, раздражение? Спешка? Но девочка не сдавалась:
— Из Пятого квартала. Мы жили в переулке Шанк. Наверно, вы не знаете, где это, потому что…
— Знаю, — перебила сестра Уоллис.
Пия впилась ногтями в ладони, пытаясь сохранять спокойствие. Только бы снова не разозлить эту женщину, ведь кроме нее надеяться больше не на кого.
— Вы бывали там во время эпидемии?
— Нет, — сказала сестра Уоллис. — У меня не было повода заглядывать в тот район.
— Может быть, вы видели светловолосых голубоглазых близнецов в другом месте — в приюте, больнице?
Сестра Уоллис наконец посмотрела на нее и покачала головой.
— Очень жаль, но нет. Мне пора. — Она пошла к выходу, потом остановилась и снова глянула на Пию. — Ты говоришь, они пропали? Что именно случилось?
Пия опустила голову.
— Мы с мамой заболели, и…
— И?.. — Сестра Уоллис не отводила от Пии твердого взгляда, словно старалась прочесть ее мысли.
У Пии перехватило дыхание.
— Я… я не знаю, — пробормотала она. — Потому мне и нужна ваша помощь.
Сестра Уоллис пренебрежительно хмыкнула.
— Ладно, если что-то узнаю, сообщу матери Джо. — Давая понять, что разговор с девочкой закончен, она обратилась к монахине: — Теперь, если не возражаете, сестра, я пойду. Спасибо за содействие. Надеюсь, вас утешит мысль о том, что дитя обрело родителей.
— Нет, это вам спасибо! — горячо воскликнула сестра Агнес. — Побольше бы нашему городу таких добрых людей, как вы.
— Делаю, что в моих силах. — Сестра Уоллис пошла к выходу, но снова повернулась к монахине: — В следующий раз нельзя ли вынести мне нескольких младенцев в другую комнату? У меня сердце разрывается при виде этих несчастных созданий. Ведь я знаю, что не смогу помочь всем.
— О, конечно, — заверила ее сестра Агнес. — Я так вас понимаю.
— Спасибо, очень вам благодарна. — Сестра Уоллис слегка кивнула Эдит и Пии и направилась к двери.
— Подождите, — окликнула ее Пия. — Не могли бы вы спросить других медсестер, с которыми работаете, про моих братьев?
— Попробую, — кивнула та через плечо.
Пия пошла за ней, собираясь подробнее описать братьев, но сестра Агнес остановила ее, взяв за руку. Пия поскорее отдернула ладонь, пока ей не открылось будущее монахини.
— Достаточно, — заявила сестра Агнес. — Ты попросила о помощи, но не нужно надоедать бедной женщине. Она пообещала поискать твоих братьев, и я уверена, что она не обманет. Будет с тебя.
— Их зовут Олли и Макс! — крикнула Пия вслед сестре Уоллис.
Сестра Агнес строго взглянула на нее и с упреком покачала головой, после чего тоже вышла из отделения.
Когда они обе удалились, Пия долго смотрела на закрытую дверь, и безнадежность окутывала ее, словно саван. Девочка подозревала, что сестра Уоллис не станет помогать ей, даже если представится случай. Учитывая произошедшую в день их знакомства сцену, а также занятость сестры, у нее, скорее всего, просто нет ни времени, ни желания стараться ради Пии. И девочка поплелась туда, где Эдит переодевала Аланну в чистую ночную рубашечку.
— По-моему, сестра Уоллис меня недолюбливает, — заметила Пия.
— Ну и что? — возразила Эдит. — Меня она точно не любит.
— Почему ты так думаешь?
— Слышала, как она сказала сестре Агнес, что больше не хочет приходить в отделение? Это точно из-за меня.
— Откуда ты знаешь?
— Ну, во-первых, она даже не взглянула на девочек. А во-вторых, не захотела брать Якова, хотя он у нас самый младший.
Пия нахмурилась.
— Почему? Он чудесный мальчик.
— Потому что он турок. Она сказала, что пара хочет именно белого ребенка.
— Господи! А ты что ответила?
— Спросила, зачем отдавать ребенка расистам.
Пия ахнула и захихикала.
— Молодец, — одобрила она. — Жалко, что я не такая смелая.
И впервые увидела, как Эдит улыбнулась.
Через неделю после визита сестры Уоллис Пия с Эдит спешили на игровой двор. Впервые за много недель вышло солнце, и подругам не терпелось глотнуть перед ужином свежего воздуха. Пия пробежала вслед за Эдит вниз по лестнице, пересекла лужайку в сторону реки, огибая островки тающего снега и проплешины слякоти. Другие дети гуляли по двору, перепрыгивали лужи и носились вдоль забора. Сестра Эрнестина стояла у дверей на страже, готовая отчитать любого, кто испачкается или промочит ноги.
Пия и Эдит направились прямо к дальнему углу двора, в негласном стремлении отойти подальше от приюта и бдительных глаз сестры Эрнестины. Когда они добежали до забора, Пия схватилась за прутья и устремила взгляд на реку, мечтая выбраться на скалистый берег и дойти по нему до города. Река казалась глубокой и холодной, и в воздухе висел запах грязной коричневой воды, железа и мокрого камня. Пия глубоко вдохнула, закрыла глаза и подставила лицо солнцу. С самого Дня благодарения стояла ужасная погода с ежедневным снегом или ледяным дождем. Порой казалось, что солнце больше никогда не выглянет. И вдруг этим утром оно прорвалось сквозь тучи. Девочки целый день ждали возможности выйти на улицу, и Пия собиралась нежиться в лучах солнца как можно дольше. В ветвях обрамляющих двор сосен верещали голубые сойки, вдалеке свистел паровоз. Если забыть о прохладном ветре, по-настоящему пахло весной.
Пия повернулась к Эдит.
— Если я еще… — начала она, но осеклась. Она хотела сказать: «Если я еще буду здесь через месяц», но вспомнила, что не говорила Эдит о своем намерении уйти.
Пия без конца спрашивала сестру Агнес, не приняла ли наконец мать Джо решение отпустить ее, но больше никому не говорила о своих надеждах, опасаясь спугнуть удачу. Кроме того, у них с напарницей только-только наладились дружеские отношения, и девочка не хотела их портить. Узнай Эдит, что Пия рассчитывает покинуть приют, она снова отдалилась бы от нее. Да и вообще, какой смысл заводить этот разговор, если ответ сестры Агнес всегда был один и тот же: «Когда мать Джо решит тебя отпустить, ты узнаешь об этом первой».
Пия прочистила горло и снова начала:
— Когда потеплеет, можно выносить детей на воздух. Всё лучше, чем в душном помещении.
— Их разрешается выносить на улицу только в самые знойные дни, — возразила Эдит. — Потому что тогда в отделении жарко как в бане, а окна открывать нельзя.
Пия вздохнула:
— Ну еще бы.
«Нам ничего нельзя», — подумала она.
— Слушай, — окликнула ее Эдит, — а кто это там на качелях?
Пия повернулась ко двору.
На качелях, опустив голову, сидел юноша лет четырнадцати-пятнадцати; каблуки его башмаков елозили по слякоти, сгребая грязь во влажную кучу.
Пия ахнула.
Не может быть.
Она побежала к качелям, потом остановилась, зажмурилась, и снова посмотрела, не веря своим глазам. Да нет, это не он. Длинные жидкие волосы, худое лицо. Может, из-за потрясения от потери семьи и заточения в приюте у нее начались видения? Но тут парень поднял голову, и сомнений у нее не осталось.
— Финн!
Он с несчастным видом повернулся к ней, глаза у него расширились, и он вскочил на ноги.
— Пия! Что ты здесь делаешь?
Ноги у девочки чуть не подкосились. Безусловно, это его голос, его выговор, его манера произносить ее имя.
— Ты жив! — воскликнула Пия.
— Ага. И счастлив, что ты тоже выкарабкалась.
Пия жадно вглядывалась в знакомые карие глаза и неизменную озорную полуулыбку. Однако на лице Финна лежала печать горя, отчего он казался старше своих лет.
— Но я все это время думала, что ты умер! — призналась Пия.
— Не-а, — сказал он. — Пока нет.
Девочка прижала ладонь к дрожащим губам.
— Не верится, что это ты.
— Да я это, я. И знаешь, подруга, мне тоже не верится. Но я жутко рад тебя видеть.
Пия засмеялась и бросилась ему на шею, не заботясь о том, что почувствует, прикоснувшись к нему. Главное — что Финн жив. Он тоже обнял ее, прижавшись щекой к ее лицу, и она почувствовала на коже его частое дыхание. К счастью, ничего страшного она не ощутила, только радость встречи и искренность его восторга. Никакой тяжести в груди или ломоты в костях, никакого першения в горле или головной боли. Его одежда и волосы пахли городской улицей: автомобильным горючим и овощными лотками, влажной мостовой и трамваями. Похоже, он прибыл в приют Святого Викентия недавно и еще не успел пропитаться запахами старого дерева, холодной овсянки, тоски и страха. Пия боялась, что Финн ей только снится, и не хотела отпускать его. Слезы брызнули у нее из глаз. Потом она вспомнила, что последним человеком, кого она обнимала, была мутти. И хотя обычно она не любила чужих прикосновений, сейчас ее словно укутали теплым одеялом после долгого холода. После целой вечности одиноких скитаний и потерянности ее снова обнимали.
Вдруг странный звук, похожий на тявканье, заставил их повернуться в сторону приюта.
К ним, размахивая руками, грозно топала сестра Эрнестина со злобной миной на лице.
— Отойди от нее сию же минуту! — вопила она.
Финн отступил и сунул руки в карманы; Пия тоже с сожалением, почти с болью оторвалась от него.
Сестра Эрнестина тяжело дышала, дряблый подбородок дрожал.
— Это еще что такое, мисс Ланге? Обниматься с представителями противоположного пола запрещено!
Пия приготовилась к очередной головомойке, а то и хуже. Над верхней губой у нее выступил пот.
— Это мой старый друг, сестра Эрнестина, — объяснила она, — и мы обрадовались встрече, вот и все.
Монахиня развела их еще дальше друг от друга и гневно оглядывала обоих с ног до головы.
— Надеюсь, что так, мисс Ланге, — рявкнула она. — Тринадцатилетняя девочка легко может оказаться в неприятной ситуации, связанной с юношами. Поэтому я разрешаю вам разговаривать, но никаких прикосновений. — Она зыркнула на Финна. — Держите руки при себе, молодой человек, ясно вам?
— Да, сестра Эрнестина, — поспешно сказала Пия.
Финн молча кивнул.
Монахиня постояла еще немного, быстро переводя взгляд с одного лица на другое, словно решая, требуются ли дальнейшие действия. В конце концов она снова отправилась на свой пост около дверей.
Когда она удалилась, Пия прерывисто вздохнула от облегчения.
— Святая дева Мария, — присвистнул Финн. — Ну и противная тетка! У нее рожа, как коровье вымя.
Он, как всегда, пытался развеселить Пию, что ее очень тронуло.
— Ты даже не представляешь, что это за чудовище, — улыбнулась девочка. — Она прячет под сутаной кожаный ремень и любит пускать его в ход.
— Ха, ну ясное дело, — ответил Финн. — Похоже, она держит тут всех в железном кулаке. — Потом взглянул на подругу и посерьезнел. — Так расскажи мне, как ты оказалась в этом проклятущем месте?
Пия подняла подбородок и распрямила плечи, пытаясь выглядеть стоически.
— Сначала ты, — предложила она. — Где ты был и как попал сюда?
Финн испустил долгий вздох.
— Помнишь последний день, когда мы виделись? Мама позвала меня домой.
Пия кивнула, чувствуя, как ужас сжимает ей горло.
— Тем утром мой брат начал кашлять. Мы сразу отвели его в больницу, но не смогли попасть на прием. Ждали-ждали, а к полуночи он умер.
— Ох, — расстроилась Пия. Она хотела снова обнять друга, чтобы показать свое сочувствие, но сестра Эрнестина зорко наблюдала за ними. — Мои соболезнования.
— И не успел остыть труп, — продолжал Финн, — как мама и дед засобирались прочь из города, чтобы спастись от инфлюэнцы. Я хотел сообщить тебе, вернуться в переулок Шанк и убедиться, что у тебя все хорошо, но мама не пустила. Дедушка как-то добыл фургон и лошадь, и мы прямо из больницы рванули к моему дяде на побережье в Нью-Джерси. Дед умер в пути, не доехав даже до границы штата, и нам пришлось оставить его тело у дверей церкви — мама надеялась спасти хотя бы меня. Но беда в том, что мы привезли проклятую хворь с собой, и через несколько дней все в доме, кроме меня, заболели. Даже некоторые соседи заразились.
— А твоя мама?
Финн потупился и ковырнул носком башмака сырую землю. Когда он поднял голову, глаза у него повлажнели.
— Она не выжила. Как и дядя с женой.
У Пии тоже выступили слезы.
— Ох, какой ужас. Я так сочувствую тебе, Финн.
— А твоя мама? — мягко спросил он, но сведенные брови говорили о том, что он уже знает ответ.
Девочка прикусила задрожавшую губу и кивнула:
— Она тоже умерла. — Пия впервые делилась этой жуткой новостью со знакомым человеком, и одиночество последних месяцев внезапно навалилось с такой силой, что у девочки закружилась голова. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула, стараясь не потерять сознания. — Я послала тебе записку. Как всегда, по бельевой веревке. А ты, наверно, уже уехал. — Сейчас ей казалось, что отправлять то послание было ребячеством. Лучше бы она попыталась разыскать Финна.
Парень горестно покачал головой и потянулся к ней, но вовремя опомнился.
— Прости, что не сумел тебе помочь.
— Ты не виноват.
— А что с твоими братьями? — вдруг спросил он. — Где Олли и Макс?
Пия потрясла головой, стараясь дышать ровно; новый приступ вины и скорби чуть не свалил ее с ног. Как она расскажет Финну о своем преступлении? О том, что братья, возможно, погибли из-за ее безрассудного решения? Она отвернулась, чтобы спрятать лицо.
— О боже! — ужаснулся Финн. — Вот беда. Жалко, что я не могу ничего исправить.
Пия подавила рыдания и снова повернулась к нему, надеясь, что он не прочтет правду в ее глазах. Она еще не была готова к признанию.
— Расскажи, как ты попал обратно в Филадельфию, — попросила она.
Финн сунул руки в карманы, словно пресекая желание обнять ее, и снова вздохнул.
— Я оставался в доме дяди, пока мог, но домовладелец прочухал, что все остальные умерли, и вышвырнул меня. Деваться было некуда, так что я сел на поезд и вернулся. Я сразу же стал искать тебя, но… уж прости, но в вашей квартире теперь поселились чужие люди.
— Знаю, — ответила Пия. — А дальше? Где ты жил?
— На улице. И довольно неплохо перебивался до вчерашнего дня, когда копы застукали меня за кражей. Тюряга, видимо, переполнена, раз меня запихали сюда. — Он быстро опустил глаза, потом пристально посмотрел на подругу добрым взглядом. — Я думал, ты тоже умерла. Слов нет, как я рад, что ты выжила.
Пия понуро призналась:
— Иногда я жалею об этом.
Финн мягко приподнял ей подбородок, и Пия встретила ласковый взгляд светло-карих глаз.
— Не говори так, — попросил он. — Конечно, ты столько всего вынесла, что иногда даже дышать нету сил. Поверь мне, я знаю, как оно бывает. — Потом он усмехнулся и дернул головой в сторону сестры Эрнестины: — Но ты же не оставишь меня здесь одного с этим чудовищем?
Пия попыталась улыбнуться, но губы у нее задрожали, и лицо сморщилось в рыданиях.
— Не плачь, — утешал ее Финн. — Давай-ка выкладывай, что с тобой случилось.
Девочка прерывисто вздохнула и попыталась снова обрести голос. Она должна рассказать Финну правду. Только бы после этого он не отвернулся от нее.
— Я тоже заболела инфлюэнцей, — начала она. — Но меня нашли и отправили в… — Она замялась, поняв, что пропустила самую страшную часть истории. Финн терпеливо ждал, с волнением наблюдая за ней. Пия огляделась, проверяя, что никто не подслушивает, а потом, запинаясь и физически ощущая, как слова жгут ей глотку и разрывают сердце, поведала другу обо всем случившемся. Когда она дошла до рассказа о том, как обнаружила тайник пустым, ноги у нее подкосились, и пришлось опуститься на слякотную землю.
Финн тихо выругался и присел рядом с ней на корточки, соблюдая безопасную дистанцию.
— Это я во всем виновата, — плакала Пия.
— Черта с два, — возразил Финн. — Ты выбрала самое правильное решение. Я бы тоже так поступил. Ты хотела спасти братишек от голодной смерти и не знала, что заболеваешь. И уж точно не знала, что какой-то гад украдет малышей.
— Но… я… забыла запереть дверь!
Он яростно замотал головой.
— Не важно. Тот, кто забрал мальчиков, должен был оставить тебе записку и рассказать, где они находятся. Если, конечно, он и правда хотел помочь.
— Он оставил записку, — плакала Пия. — Там было сказано: «Да простит Господь твои прегрешения».
— О боже. — Финн покачал головой. — Вот же подлый злодей.
— А вдруг… вдруг они там умерли?
— Не терзайся ты так. Малыши были больны, когда ты уходила?
Пия помотала головой.
— Кажется, нет… Но это ничего не доказывает. Меня так долго не было, — с трудом выговорила она между всхлипываниями.
— Но ты ведь не знаешь, когда их нашли, верно? Может, братьев забрали в тот же день, когда ты ушла.
— Я должна выяснить, что с ними случилось. Просто обязана.
— И выяснишь, — заверил ее Финн. — А я тебе помогу.
Пия вытерла дрожащими руками глаза и взглянула на друга.
— Но как? Как мы будем их искать, если заперты здесь? Мать Джо обещала отпустить меня, когда сочтет, что город оправился от эпидемии, но теперь мне кажется, что она просто соврала, надеясь приструнить меня.
Финн улыбнулся и вытер слезу с ее щеки.
— Эх, подруга, — лукаво заметил он, — а я-то думал, ты хорошо меня знаешь. Запомни на будущее: Финна Даффи взаперти не удержишь.
На пороге каменного здания в колониальном стиле в аристократическом районе на самом севере города Бернис буквально лишилась дара речи. В прихожей рядом с белой женщиной стоял темноволосый мальчик в ермолке, и Бернис даже не знала, как начать разговор. Если мальчик приехал в гости, то почему он тоже подошел к двери, да еще в одних носках? На вид ему было около шести лет, и в одной руке он держал оловянную юлу. Женщина в элегантном платье персикового цвета с завышенной талией придерживала дверь рукой с безупречным маникюром и ждала, когда посетительница объяснит цель своего прихода. Мальчик тоже с удивлением смотрел на незнакомку.
— Я из Красного Креста, — наконец выдавила Бернис. — Я собираю… Тут она вдруг вспомнила, что Красный Крест просил американок взять в семьи детей, лишившихся из-за эпидемии родителей. Видимо, по этой причине мальчик и находится здесь. Она собралась с мыслями и одарила хозяйку дома теплой улыбкой. — Извините. Я говорю одно и то же в каждом доме и едва не забыла, зачем пришла.
— Я уже внесла пожертвования, — сказала женщина. — И у нас никто не болеет. Так что я тоже не знаю, зачем вы пришли.
Бернис бросила взгляд на почтовый ящик, отчаянно ища фамилию жильцов. Медные буквы гласили: «Грэм».
— Полагаю, вы миссис Грэм?
— Да, — ответила женщина.
— Приятно познакомиться, миссис Грэм. Простите мое замешательство. Я посещаю огромное количество домов и заучила свою речь до автоматизма. Но сегодня я пришла поблагодарить вас за заботу об этом несчастном ребенке, оставшемся без крова во время эпидемии.
Миссис Грэм взглянула на мальчика.
— Это совсем не трудно, — улыбнулась она. — Он прелесть.
— Как приятно слышать, — заметила Бернис. — Рада, что все сложилось удачно. Мы высоко ценим вашу помощь. Но в первую очередь я пришла, чтобы сообщить хорошую новость: мы нашли родственников мальчика, и они согласны забрать его.
Миссис Грэм ахнула, схватившись рукой за сердце, как будто ей внезапно сделалось плохо.
— О боже, — пробормотала она. — Что ж, новость действительно хорошая, но очень уж неожиданная. Я не думала, что это произойдет так скоро. — Она ласково улыбнулась мальчику: — Ты слышишь, Тобиа? Скоро у тебя будет новый дом. — Ребенок нахмурился и прижался к ней. Когда миссис Грэм подняла взгляд и снова посмотрела на Бернис, в глазах у нее стояли слезы. — Я должна спросить: вы их видели? Тех, кто называет себя его родственниками?
— Конечно, — не моргнув глазом, соврала Бернис. — Это двоюродная бабушка, и она ждет не дождется, когда увидит внука.
— Почему же тогда она не пришла с вами?
Бернис вспыхнула. Она не ожидала увидеть здесь мальчика, но не хотела упускать возможность избавить американскую семью от чужака. Зачем эта женщина задает столько вопросов? Какое ей дело до того, что случится с еврейским отпрыском?
— Потому что она живет в Нью-Джерси, — ответила она. — И я посажу его на поезд.
— Когда? — спросила миссис Грэм.
— Прямо сейчас, — сказала Бернис.
В глазах миссис Грэм закипели слезы, отражая свет полуденного солнца.
— Но он не готов, — возразила она. — Мне нужно упаковать его вещи и…
— Ничего, — сказала Бернис, — я подожду.
Миссис Грэм закусила губу и снова посмотрела на мальчика, моргая сквозь слезы. Он тоже с беспокойством глядел на нее. Миссис Грэм присела возле него и поправила ему воротник.
— Не волнуйся, — ласково попросила она. — Помнишь, мы говорили, что однажды ты поедешь домой? Что ты будешь очень смелым, помнишь?
Мальчик кивнул, но губы у него задрожали.
Миссис Грэм крепко обняла его, потом встала и обратилась к Бернис:
— Я старалась подготовить его к этому. Но, к сожалению, не приготовилась сама.
— Понимаю, — произнесла Бернис. — Это всегда нелегко. Но попытайтесь утешиться тем, что ребенку будет лучше с его… семьей.
Кивая, миссис Грэм вынула из рукава платок и вытерла нос.
— Да, конечно. Вы правы. — Она глянула через плечо, словно не зная, что делать дальше. — У него ничего не было, когда он пришел, так что я купила ему новую одежду, несколько книг и игрушек. Сейчас я их соберу. — Она повернулась к Тобиа: — Надень, пожалуйста, ботинки.
Тот кивнул, отдал миссис Грэм юлу и стал одеваться.
Потом миссис Грэм взяла его за руку.
— Я только отведу его попрощаться со всеми, — сказала она Бернис, — и мы вернемся с его вещами. — Она шмыгнула носом и вместе с Тобиа вышла из прихожей.
— Хорошо, — согласилась Бернис. — Я подожду.
Она посмотрела на часы. Если миссис Грэм не задержится, Бернис успеет отвезти мальчишку на станцию к отходу поезда в Виргинию.
Дни после прибытия Финна в приют Святого Викентия выдались холодными и сумрачными, с нескончаемым мокрым снегом. Монахини говорили, что такой долгой непогоды давно уже не было. Во двор никого не выпускали, окна покрывала изморозь, и сироты еще больше мерзли в своих убогих постелях. Пия виделась с Финном только в свободное от работы время, когда сидела по-турецки на дощатом полу в углу рекреации, притворяясь, будто читает или вышивает крестиком, а он, расположившись неподалеку, рисовал или играл стеклянными шариками. Они постоянно шептались, обсуждая планы побега. Порой Эдит с непроницаемым лицом поглядывала на них с другой стороны рекреации. После появления Финна она снова отдалилась от напарницы, и та ее не винила — ведь раньше в перерывах Пия с Эдит играли в карты или вместе читали книгу, пока другие девочки шептались и хихикали у них за спиной. Теперь же Пия проводила все нерабочее время с Финном. Она пыталась убедить напарницу в своих дружеских чувствах, но не могла рассказать ей о замыслах побега. Это было слишком рискованно. Вряд ли Эдит донесла бы на них, но она могла напроситься в компанию, что очень усложнило бы план. А Пия не просто хотела обрести свободу, она просто обязана была вырваться отсюда ради поиска братьев. Секрет стоил Пии дружбы с Эдит и затруднял их совместную работу, но другого выхода девочка не видела. Оставалось только надеяться, что перед побегом у нее будет возможность объясниться с напарницей.
Финна распределили на работу кочегаром в котельную, и он искал лазейку для побега в лабиринте подвалов под зданием приюта, но пока безрезультатно. А когда дворник, несколько раз наткнувшись на него, стал слишком внимательно присматриваться к парню, исследования Финна и вовсе осложнились. Когда он не бросал уголь в топку, то мыл пол или посуду на кухне, и в суматохе ему трудно было запомнить режим монахинь или разыскивать тайный ход из приюта.
Распорядок дня Пии, наоборот, никогда не менялся. Под пристальным наблюдением сестры Агнес у нее не было возможности расхаживать по зданию и искать незапертые двери. И все же она пыталась оценить расстояние от окон до земли и вероятность побега таким способом. Финн предполагал, что можно перелезть через ограду игрового двора и спуститься по скалистому обрыву к реке, если только погода переменится к лучшему и воспитанников отпустят на прогулку. Пия напомнила ему, что ограда высокая, а прутья заканчиваются острыми пиками, но Финн считал, что дело поправимо, если найти подставку или попросить помощи у других сирот. Пия могла бы встать ему на плечи и перебраться, но сам он в одиночку перелезть не сумеет.
Они думали о том, чтобы подтащить к забору горку или карусель, но основание горки было прочно вделано в землю, а карусель наверняка слишком тяжелая. Если же попросить подмоги у кого-нибудь из мальчиков, те могут выдать их планы или захотят бежать вместе с ними.
Однажды унылым пасмурным днем, когда Финн рассказывал Пии о задней двери кухни, ведущей в огород, в рекреацию решительно вошла сестра Эрнестина и велела мальчикам выстроиться вдоль стены. Уверенная, что кто-то их подслушал, Пия опустила глаза и сосредоточилась на вышивке, хотя сердце у нее выпрыгивало из груди. Заскрипели стулья, раздались торопливые шаги, мальчики отложили игрушки и книги и направились к стене. Пия встала и подошла поближе, усевшись позади стайки девочек, чтобы слышать все разговоры.
— Встаньте ровно и поправьте воротники, — велела сестра Эрнестина мальчикам и указала на ноги одного из них: — И завяжите шнурки!
Мальчик присел на колено и выполнил приказание.
В комнату вошла мать Джо, а через минуту появилась медсестра Уоллис. Лицо у нее осунулось, острый подбородок был надменно задран.
— Вот, сестра Уоллис, — сказала настоятельница, сунув кисти рук в рукава сутаны. — Если бы я знала о вашем визите, то заставила бы их как следует привести себя в порядок.
— Ничего страшного, мать Джо, проговорила сестра Уоллис. — Спасибо. — Она пошла вдоль рада воспитанников, оглядывая их с ног до головы. Одни ей улыбались, другие смотрели испуганно. Она остановилась в середине ряда около долговязого мальчика с темными волосами и зелеными глазами.
— Как тебя зовут? — спросила медсестра.
— Кафка, — ответил парень.
— Мы зовем его Томасом, — встряла мать Джо.
Сестра Уоллис кивком поблагодарила монахиню и снова обратилась к юноше:
— А фамилия?
Паренек нахмурился и глянул на стоявшего рядом юношу постарше.
— Семейное имя, — подсказал тот.
— Бобек, — произнес Кафка.
Сестра Уоллис жестом велела ему выйти из строя и пошла дальше. Затем она остановилась перед кудрявым светловолосым мальчуганом лет пяти.
— А тебя как зовут?
— Герхард, — пробормотал он, глядя себе под ноги.
— Джеральд, — поправила мать Джо.
Сестра Уоллис попросила мальчика выйти.
— Спасибо, Герхард, что не обманул меня, — сказала она ему. — Ты знаешь свою фамилию?
— Нуссбаум, — пролепетал ребенок.
— У меня для вас хорошие новости, Кафка и Герхард, — сообщила сестра. — Я нашла вам новые семьи.
Кафка просиял, а вот Герхард заплакал. Сестра Уоллис присела рядом с ним; подол длинного форменного платья лег волнами на пол.
— Почему ты плачешь, малыш?
Герхард повернулся и указал на паренька постарше, стоявшего у стены; крупные слезы текли по его красному лицу.
—
Старший паренек улыбнулся ему сквозь слезы. Он открыл рот, чтобы пояснить, но сестра Уоллис не стала дожидаться.
— Твой брат? — переспросила она.
Герхард энергично закивал.
Сестра Уоллис встала и поманила старшего мальчика согнутым пальцем, улыбаясь и приглашая его встать рядом с братом.
— Не плачь, — сказала она Герхарду. — Твой брат тоже поедет с тобой.
Брат подбежал к малышу и положил руку ему на плечо. Герхард крепко обхватил его за талию маленькими ручками и просиял сквозь слезы.
Пия сжала кулаки и взглянула на Финна, стоявшего в конце ряда, — наверняка он вспомнил о своих старших братьях. Но, к ее удивлению, приятель насупившись взирал на сестру Уоллис. Почему он так сердится на нее? От испуга, растерянности, злости? Но тут Пии в голову пришла страшная мысль: а вдруг и Финна заберут?
Когда сестра Уоллис повела Кафку и Герхарда с братом к двери, а мать Джо пошла за ними следом, Пия с облегчением выдохнула.
— Мы так вам благодарны, сестра Уоллис, — говорила настоятельница. — Вам уготован рай на небесах. Мы просто счастливы, когда наши воспитанники находят новые семьи. Благослови вас Бог, дорогая.
Сестра Уоллис остановилась и с улыбкой повернулась к ней.
— Спасибо за доверие, — сказала она. — Скоро я вернусь за новыми детьми. — Она осмотрела остальных мальчиков, так и стоявших истуканами вдоль стены. Когда ее взгляд упал на Финна, сестра Уоллис вдруг запнулась и удивленно раскрыла рот. Но потом быстро отвела глаза и торопливо вышла в коридор, подталкивая впереди себя Кафку, Герхарда и его брата.
Пия снова взглянула на Финна. Он, казалось, был в полнейшем недоумении и не отрываясь смотрел на дверь. Почему Финн и сестра Уоллис так странно себя ведут? Непонятно. Пия вернулась в свой угол и снова села. Сейчас он подойдет, и она сама спросит. Но тут сестра Эрнестина хлопнула в ладоши и объявила, что пора расходиться по своим отделениям. Мальчиков повели прочь. Пия вскочила и побежала догонять Финна. Она чувствовала непонятное стеснение в груди — недобрый взгляд, которым Финн одарил сестру Уоллис, внушал безотчетную тревогу. Или Финн просто боялся, что его тоже заберут? Промчавшись мимо нескольких мальчиков, она протянула руку, чтобы схватить друга за плечо, но сестра Эрнестина поймала ее и оттащила назад.
— Не давайте волю рукам, мисс Ланге, рявкнула она. — И не лезьте поперек остальных.
Пия ощутила, что сердце словно замедлило ход. У нее появилось отчетливое плохое предчувствие насчет сестры Эрнестины, но несчастье, похоже, грозило ей не прямо сейчас, а через некоторое время. Возможно, дело было в ее преклонном возрасте, да и в любом случае Пию не волновала судьба монахини. У нее имелись заботы поважнее. Девочка снова направилась к двери, но сестра Эрнестина заставила ее ждать, пока все до единого воспитанники не выйдут из рекреации. Когда Пия наконец оказалась в коридоре, Финна и след простыл.
На следующий день наконец появилось солнце, и после завтрака всех выпустили на несколько минут подышать свежим воздухом. Сестра Эрнестина, дрожа от холода и скрестив руки, с угрюмым видом топталась на крыльце. Пия пошла к реке, надеясь, что Финн тоже выйдет вместе с другими ребятами. Ночью девочка почти не сомкнула глаз, тревожась, что в следующий раз сестра Уоллис заберет Финна, и теперь ей не терпелось увидеть его.
Пряди прошлогодней замерзшей травы стелились по земле, оголенные ветром; холмики снега притулились к забору и к сооружениям на детской площадке; у дальней ограды тянулся огромный, чуть ли не до верхушек пик, сугроб, похожий на песчаную дюну. Будь это куча земли, Пия легко поднялась бы по ней и перебралась на другую сторону. Девочка встала на сугроб, проверяя, выдержит ли он ее вес. Ботинок провалился сквозь тонкую ледяную корку, но снег под ней оказался твердым. Пия сделала несколько шагов, расставив руки, чтобы не потерять равновесие, и забралась чуть выше. Сердце бешено заколотилось. У них есть шанс! Она соскочила со снежного холма и нетерпеливо оглядела двор в поисках Финна. Мальчики вышли, но ее друга среди них не было. Пия потирала руки и расхаживала туда-сюда, притворяясь, что пытается согреться, но в действительности от перевозбуждения ее бросило в жар, словно от раскаленной печки. В голове лихорадочно проносились мысли: Пия обдумывала, что они будут делать, когда окажутся на свободе. Перво-наперво надо пойти в ее бывшую квартиру и узнать у нынешних жильцов, не возвращался ли отец. Если нет, придется опрашивать соседей: может, кто-нибудь слышал про близнецов. Что делать дальше, Пия еще не придумала. Девочка сунула руки в карманы и снова взглянула на дверь. Финн не появлялся.
С деревьев и с перекладин качелей падала капель, большой кусок льда на вершине горки с треском откололся и сполз по наклонной поверхности. На лужайке девочки с визгом бегали от мальчишки, который водил в жмурках. Пия вздрогнула и чуть ли не в сотый раз оглядела двор. Почему Финн так задерживается?
Она стиснула зубы и подошла к двум мальчикам лет десяти, пинавшим консервную банку возле качелей. Один из них был длинный и с большим носом, а другой — невысокий и коренастый. Увидев Пию, они прекратили игру.
— Вы знаете Финна Даффи? — спросила она.
Высокий поставил ногу на банку, словно защищая ее от посягательств.
— Да. Он с нашего отделения.
— Не подскажете, где он?
Мальчишки переглянулись и растерянно уставились на нее.
— Разве ты не слышала? — спросил крепыш.
У Пии защемило сердце от нехорошего предчувствия.
— О чем?
— Он уехал, — объяснил высокий.
В груди у девочки, точно птица в клетке, забилась паника.
— Как это уехал? Куда?
— Когда мы утром проснулись, его кровать была пуста.
— И на завтрак он не пришел.
Сердце Пии ухнуло вниз. Финн сбежал. Бросил ее. Девочка вспомнила его рассуждения, что легче удрать одному, а потом вернуться за ней, но тогда она не приняла слова друга всерьез. В груди разрасталась тупая ноющая боль, Пия почувствовала головокружение.
— А как вы думаете, куда он делся? — спросила она у мальчишек.
— Нам почем знать? — удивился длинный.
— Он говорил что-нибудь накануне? — не сдавалась Пия. — Может, оставил записку или просил передать что-нибудь на словах?
Мальчики помотали головами.
— По-вашему, он ушел сам? — спросила она.
— В смысле, сбежал? — уточнил долговязый.
— Не-а, — протянул коренастый. — Иначе нас заперли бы на отделении, а монахини носились бы вокруг, как курицы с отрубленными головами.
— Скорее его забрали в приемную семью, — предположил высокий, — или отправили в работный дом. С парнями его возраста так часто поступают.
— А где это? — поинтересовалась Пия.
— Почем нам знать? — безразлично повторил высокий. — Мы там не бывали.
Пия почувствовала, что сейчас упадет, и вслепую потянулась к краю горки, но руки ухватились за пустоту, ноги подкосились, и она бухнулась на лед. Боль прострелила локоть и всю руку, и в голове эхом отозвался хруст ломающихся костей.
Мускулистый мальчишка склонился над ней.
— Ничего себе! — удивленно воскликнул он. — Тебе плохо?
Пия закрыла глаза, еле дыша и бережно прижимая к себе травмированную руку. Да, ей плохо. И вряд ли когда-нибудь будет хорошо.
Сидя за обшарпанным столом на кухне Паттерсонов, Бернис неспешно прихлебывала кофе, развернув перед собой газету. За окном ветер взметал снежинки в белое фланелевое небо и с легким звоном бился в оконное стекло. Было воскресенье, близнецы спали, Паттерсоны ушли играть с друзьями в бридж, и Бернис наслаждалась тишиной и покоем. Последние два месяца ее измотали — сбор пожертвований, поиск иммигрантских детей, не говоря уже о том, что приходилось каждый день тащиться по морозу все дальше и дальше, чтобы случайно не зайти в те же самые дома. Она, как всегда, просматривала раздел некрологов, чтобы узнать, сколько людей стали жертвами испанки. Каждый день количество смертей уменьшалось, но ужасный недуг пока не сдавался. Каждый раз, увидев некролог ребенка, Бернис вспоминала день, когда принесла маленького Джозефа мистеру и миссис Уинстон. Несомненно, тот миг, когда супруги открыли дверь и на лицах у них вспыхнуло изумление, стал для нее самым счастливым за весь месяц.
— Кто это? — пролепетала миссис Уинстон, хлопая распухшими от слез глазами.
Мистер Уинстон сердито покосился на Бернис: о чем она только думала, принеся младенца в их дом?
— Это Джозеф, — объяснила Бернис. — Его бросили на железнодорожной станции, совершенно голенького, не считая подгузника, и… — Она не успела закончить: миссис Уинстон шагнула к ней и протянула к ребенку руки.
— Можно? — спросила она.
— Конечно, — улыбнулась Бернис.
— Лучше не надо, дорогая, — предупредил жену мистер Уинстон.
Но супруга не обратила на него внимания и взяла запеленутого малыша на руки.
— О господи, — выдохнула она. — Только посмотрите на это совершенное создание. — Она осторожно отодвинула край одеяльца, чтобы получше рассмотреть мальчика. Он заморгал, разглядывая ее любопытными голубыми глазками и округлив розовый ротик. — Кто мог бросить невинное дитя?
— К сожалению, в таком большом городе детей оставляют довольно часто, — констатировала Бернис.
Миссис Уинстон ужаснулась:
— Немыслимо! И что с ними будет потом?
— Обычно их отправляют в приюты или богадельни, — объяснила Бернис, — но из-за эпидемии приюты чудовищно переполнены, поэтому в дополнение организованы дома временного содержания. Однако меня все равно часто спрашивают, не знаю ли я семьи, согласные взять на воспитание сироту или подкидыша. И как только я увидела маленького Джозефа, то сразу подумала о вас.
Мистер Уинстон раскрыл было рот, но Бернис не позволила ему ничего сказать.
— Я знаю, вы совсем недавно понесли ужасную потерю, но сразу видно: вы хорошие, честные люди и всем сердцем любили сына. Вы прекрасные родители. А таким крошкам, как Джозеф, гораздо лучше в любящей семье, чем в благотворительных учреждениях. Ему всего три месяца от роду, и в приюте он вряд ли протянет даже до годика.
Миссис Уинстон с полными слез глазами обернулась к мужу.
— Мы не можем отказаться от этого малыша, — заявила она. — Иначе я никогда себе не прошу.
На лице мистера Уинстона боролись эмоции — боль, растерянность, страх.
— Не знаю, дорогая, — пробормотал он. — Нам ничего о нем не известно. Вдруг у ребенка наследственные заболевания или он психически неполноценный? Я не хочу, чтобы ты снова страдала.
— Я всегда буду страдать, — возразила миссис Уинстон. — Ничто и никогда не залечит мое сердце. Но этому мальчику разбила сердце собственная мать.
— Клянусь могилой своего брата, у вас нет причин волноваться по поводу здоровья Джозефа, — заверила Бернис. — Его осмотрел доктор, и ребенок на удивление крепенький, учитывая невзгоды, выпавшие на его долю. — Она вынула из кармана сложенный листок бумаги и протянула мистеру Уинстону. — Вот это было приколото к одеялу.
В записке говорилось: «Пожалуста найдите моему Джозефу хороший дом. У меня ничего нет и я больше не могу его кормить. Он ни копризный и с хорошим опититом. Скажите ему што я его люблю и молюсь за него». Текст Бернис написала сама — левой рукой, чтобы почерк напоминал каракули слабоумной.
Мистер Уинстон взял записку и прочел ее вслух.
— Боже правый, — дрожащим голосом произнесла миссис Уинстон. — Бедняжка мать. — Она взглянула на Джозефа, которого уже тихонько покачивала на руках, словно родного сына. — И ты тоже бедняжка. Наверно, испугался. — Слеза с ее щеки упала прямо ему на личико, и женщина смахнула ее, печально улыбнувшись мужу: — Вот видишь? Мы нужны ему. А он нужен нам.
Мистер Уинстон протяжно вдохнул и ссутулился.
— Ты уверена, дорогая?
Она кивнула:
— Совершенно уверена. Ребенку нужна забота, а хлопоты отвлекут меня от нашей беды. Ведь если бы с нами что-то случилось, ты бы хотел, чтобы наш сын жил в любящей семье, а не в приюте, правда? Кроме того, ты только посмотри на него. — Она нежно погладила щечку малыша. — Он уже привык ко мне.
Мистер Уинстон наклонился ближе и с тревогой вгляделся в личико младенца.
— Есть только одно условие, — добавила Бернис.
— Какое? — насторожился мистер Уинстон.
— В обмен на ребенка приют просит внести пожертвования, покрывающие расходы на него до сегодняшнего дня. Эта сумма пойдет на содержание других подкидышей и сирот.
Глаза мистера Уинстона потемнели.
— Могли бы упомянуть об этом раньше.
— Вы правы, — согласилась Бернис, — но ваша жена так неожиданно забрала у меня Джозефа, что я поневоле залюбовалась внезапно возникшей между ними связью и просто забыла сообщить информацию. Примите мои извинения.
— Не важно, — заявила миссис Уинстон, — мы заплатим сколько надо.
— Дорогая, — недовольно протянул мистер Уинстон.
— Я не могу с ним расстаться, — сказала миссис Уинстон. — Тем более из-за денег.
Мистер Уинстон сурово взглянул на лжемедсестру:
— Сколько?
Бернис стиснула зубы. Она придумала этот план всего несколько дней назад и не была уверена в его успехе, а потому пока не определилась с суммой.
— Собственно, сто долларов, — назвала она цифру с потолка.
У мистера Уинстона отвисла челюсть.
Пока он не успел отказаться, Бернис продолжила:
— Я понимаю, это очень большая сумма, особенно по нынешним временам. Но можно платить в рассрочку. Я готова забирать деньги по частям, когда вам будет удобно. Однако, если вы не хотите внести пожертвование, боюсь, мне придется найти Джозефу другую семью. Таковы правила. Не я их пишу. Если бы это зависело от меня, я отдала бы его вам просто так.
Миссис Уинстон в панике прижала к себе ребенка. Ее страх разрывал Бернис сердце. Но она напомнила себе, что ей нужны деньги для Оуэна и Мейсона. Кроме того, теперь мальчик попадет к этой богобоязненной супружеской паре, которая воспитает его достойным членом общества, а иначе он однажды оказался бы на улице. Она приносит пользу городу. И стране. Любой патриот согласился бы с ней. И как только правительство до такого не додумалось? Американских детей зачем-то отправляют на поездах в провинцию, а иностранцев оставляют здесь. Где логика?
— Мы только что похоронили сына, — глухо произнес мистер Уинстон. — Как вы знаете, похороны — дело недешевое.
Грудь Бернис пронзил приступ вины, когда она вспомнила о маленьком Уоллисе, лежащем рядом с медсестрой. Ни гробика с атласными подушками, ни церковной службы, ни цветов, ни молитв у могилы. Она просто оставила его рядом с незнакомой мертвой женщиной, и, скорее всего, их похоронят вместе. Насколько она знала, обоих ждала общая могила на кладбище для бедняков. От одной только мысли в голове у Бернис помутилось. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула, считая про себя, чтобы вернуть самообладание. Нет, нельзя расклеиться прямо сейчас, когда хитроумный план вот-вот осуществится.
— Я понимаю, — примирительно сказала она. — Думаю, я смогу убедить руководство приюта снизить притязания, учитывая ваши обстоятельства. Пятьдесят долларов будет разумной суммой?
— Да, — быстро ответила миссис Уинстон, прежде чем муж успел открыть рот. — Вполне приемлемо. И мы отдадим вам взнос прямо сейчас.
Мистер Уинстон кивнул и пошел за деньгами.
Теперь эти купюры вместе с другими пожертвованиями, которые она собрала на этой неделе, были надежно спрятаны под матрасом в комнате, где спали Оуэн и Мейсон. Их хватит на оплату жилья за два месяца и еще на три билета для иммигрантских детей. Но скоро и эти деньги закончатся. Нужно добыть больше.
Тут к ней пришла идея. Бернис отхлебнула кофе, открыла газету и снова пробежала глазами некрологи. Наверняка найдутся и другие обеспеченные белые пары, которые недавно потеряли ребенка.
Пия стиснула зубы, пытаясь сдержать крик, когда сестра Мария из медицинского отделения осматривала ее ушибленную руку. У монахини были сильные мозолистые ладони, и своими пальцами, как клешнями, она крепко сдавливала кости. Никаких предчувствий насчет ее судьбы Пия не ощутила. От боли, внезапной потери Финна, а вместе с ним — и всякой надежды, она не переставая плакала. Сестра Эрнестина стояла в ногах кровати и взирала на девочку со злобным отвращением.
— Похоже, у нее сломано предплечье, — вынесла вердикт сестра Мария.
— Ей придется лежать в палате? — поинтересовалась сестра Эрнестина.
Сестра Мария покачала головой.
— Нет, трещина небольшая. Но Пия несколько недель не сможет работать. Я наложу шину и сделаю перевязь из простыни.
Когда сестра Мария вышла за материалом для шины, на отделение вошла сестра Агата, ведя за руку Джиджи. Лицо девочки было мокрым от слез, и она прижимала к груди плюшевого кролика, которого Пия подарила ей на Рождество.
— А с этой что? — спросила сестра Эрнестина.
— Она увидела, как мисс Ланге упала, и с тех пор почему-то не может успокоиться, — сообщила сестра Агнес. — Я хотела показать ей, что все в порядке, чтобы она перестала реветь.
Джиджи высвободилась от монахини, бочком подошла к кровати Пии и осторожно положила рядом с ней кролика, чьи длинные розовые уши распластались по подушке. Глаза у малышки опухли, лицо сморщилось в горестную гримаску. Пия обняла игрушку и изо всех сил улыбнулась сквозь слезы.
— Спасибо, Джиджи, — поблагодарила она. — Мне уже лучше.
Джиджи улыбнулась в ответ и слегка похлопала Пию по травмированной руке.
Тут в палату решительно вошла мать Джо и прогнала Джиджи от кровати. Сестра Агнес взяла девочку за руку и, нашептывая ей что-то на ухо, повела к выходу. У двери Джиджи обернулась и печально помахала старшей подруге.
Мать Джо сунула жилистые руки в рукава и встала около Пии, возвышаясь над ней черной стеной.
— Что с вами случилось, мисс Ланге? — спросила она. — Те мальчики толкнули вас или еще как-то обидели?
Пия приподнялась на локте здоровой руки.
— Нет, я сама виновата. Пожалуйста, не наказывайте их. Они ничего не сделали, клянусь. Я спрашивала их про Финна Даффи и поскользнулась на льду. Вы не знаете, где Финн, мать Джо?
— О нем не волнуйтесь, мисс Ланге, — отрезала мать Джо. — Сейчас вам надо беспокоиться о себе.
— Его усыновили? Или послали в работный дом?
— Это вас не касается, мисс Ланге.
— Очень даже касается, мать Джо. Пожалуйста, скажите мне, где он. Сбежал?
Мать Джо взглянула на сестру Эрнестину и раздраженно скривилась.
— Мисс Ланге, — с показным терпением произнесла она. — Последний раз вам говорю: не ваше дело, что происходит в приюте Святого Викентия. Так что ведите себя прилично и благодарите Бога за то, что он вас охраняет. Я беседовала с сестрой Марией, и она сообщила, что вам очень повезло: перелом мог быть гораздо серьезнее.
— А как насчет вашего обещания отпустить меня, мать Джо? — спросила Пия. — Это мое дело?
Глаза настоятельницы потемнели.
— Полагаю, голова вам дана не только шляпу носить, мисс Ланге, так что попытайтесь избежать проблем и поправляйтесь, а об остальном не беспокойтесь. Со сломанной рукой вы никуда не пойдете, и пока она не зажила, я не хочу ничего слышать ни о Финне Даффи, ни о вашем отъезде. Собственно, я вообще не хочу больше ничего слышать ни от вас, ни о вас.
Пия знала, что не стоит злить настоятельницу, но не сумела справиться с отчаянием.
— Но вы обещали подумать о том, чтобы отпустить меня! — воскликнула она.
— Ни слова больше, мисс Ланге, или будете выздоравливать в подвале. Вам ясно?
Пия опустила глаза, в которых снова закипели слезы.
— Да, мать Джо.
Настоятельница хмыкнула и вышла из палаты; сестра Эрнестина последовала за ней. Пия рухнула на кровать, проваливаясь в беспросветную яму; сломанная рука пульсировала болью в такт с разбитым сердцем.
Хотя теперь Пия могла только кормить и укачивать младенцев, через несколько дней после перелома ее отправили на работу. Боль немного притупилась, но никуда не делась, как и камень на сердце, и немедленно давала о себе знать, если девочка неловко поворачивалась или пыталась что-нибудь сделать травмированной рукой. Увидев сестру Агнес, Пия тут же спросила ее о Финне.
— Я даже не знаю, о ком ты говоришь, — ответила монахиня.
— А не упоминала ли мать Джо о том, что одного из старших мальчиков куда-то отправили?
Сестра Агнес покачала головой.
— Она не посвящает нас в такие дела. У сестер и без того забот невпроворот…
— А если бы кто-нибудь сбежал, — перебила ее Пия, — она бы упомянула об этом?
Глаза монахини расширились.
— Господи, наверно, да. — Потом она нахмурилась и задумалась. — С другой стороны, мать Джо очень гордится тем, как управляет приютом, и не стала бы трубить на весь свет, что ее кто-то провел.
— А вы не могли бы спросить у нее?
— О чем, дитя?
— Не сбегал ли кто-нибудь в последнее время.
— О нет. Упаси Бог спрашивать мать Джо о том, что касается ее обязанностей.
— А вы не можете спросить, не отдали ли в приемную семью мальчика по имени Финн?
— И как по-твоему, она не догадается, кто подослал меня к ней с этим вопросом?
Пия вздохнула:
— Догадается.
— Вот именно. Мой тебе совет: забудь пока о своем друге и позаботься о себе. Иначе ты попадешь в беду.
— Хорошо, сестра Агнес, — ответила Пия. Но последовать этому совету было невозможно.
Через несколько недель, в понедельник, после того как Пии сняли шину, сестра Эрнестина сообщила ей, что мать Джо хочет ее видеть. Следуя за монахиней по коридору, в котором она еще не была, девочка с трудом сохраняла спокойствие. Ее впервые вызывали в кабинет матери Джо, и она не представляла, о чем пойдет речь. Может, настоятельница расскажет ей про Финна? Или отпустит из приюта? А может, появились новости про близнецов и отца? Но повод явно очень важный. Вместо того чтобы накручивать себя, представляя всевозможные радости или горести, Пия стала внимательно смотреть под ноги. Иначе она того и гляди споткнется и упадет.
Когда они вошли в кабинет, мать Джо отложила ручку и указала на стул около стола. Девочка села, подсунув под себя руки, чтобы они не дрожали. Сестра Эрнестина, сложив руки на груди, встала около книжных полок. Стена за спиной настоятельницы была увешана черно-белыми фотографиями: ровные шеренги детей с хмурыми, унылыми лицами во дворе приюта, группы монахинь с младенцами на руках, собравшиеся на главном крыльце.
Некоторые снимки выглядели старыми и выцветшими, другие явно были сделаны недавно. От мысли, сколько детей прошло через приют Святого Викентия, Пию передернуло. Скольких стегали кожаным ремнем, насильно кормили, запирали в подвале. Сколько из них умерло. Сколько сидели на ее теперешнем месте и ждали решения своей участи.
— Как рука, мисс Ланге? — поинтересовалась мать Джо.
Пия оторвала взгляд от фотографий и постаралась вернуться в реальность. Ей одновременно хотелось остановить время, чтобы внутренне подготовиться к дальнейшему, и услышать новость как можно скорее.
— Мисс Ланге? — поторопила мать Джо.
— А… да, мать Джо, рука зажила. — На самом деле она все еще болела, и запястье осталось искривленным, но говорить об этом не было смысла: никому нет дела до горестей воспитанницы.
— Хорошо. Перейду сразу к делу. Теперь, когда вы поправились, мы отправляем вас в Байберри в семью доктора и миссис Хадсон. Им нужна помощница, чтобы ухаживать за детьми и вести хозяйство, а взамен они предоставляют комнату и питание. Вы уезжаете сегодня.
Пия оцепенела.
— Но я… я думала, вы меня отпустите.
— Именно это я и делаю, мисс Ланге. Мы всегда пристраиваем сирот на работу или учебу, но в последнее время у нас были трудности из-за эпидемии. Случаи инфлюэнцы еще кое-где попадаются, но мы…
Остальные ее слова заглушил бешеный стук сердца Пии.
— Нет, — громко произнесла она. — Я не поеду.
Мать Джо насупилась.
— Это хорошая возможность, мисс Ланге, — заметила она. — Если вы ее не примете, я предложу место другой девочке.
Пия стала лихорадочно соображать, как переубедить мать Джо, но не могла собраться с мыслями.
— Вы, кажется, стремились покинуть приют?
— Да, но…
— Байберри — северо-восточный район Филадельфии. Скажите спасибо, что я оставляю вас в городе. У вас есть выбор: поехать к Хадсонам или отправиться на запад работать в какой-нибудь сельской семье. Завтра отходит поезд на Канзас, на нем уезжают Дженни и несколько других девочек. Нам нужно освободить место для прибывающих детей. Решение за вами, мисс Ланге.
У Пии перехватило дыхание. Ей нельзя уезжать из Пенсильвании.
— Сколько я должна оставаться у Хадсонов?
— До совершеннолетия, конечно же.
У Пии потемнело в глазах; голова и грудь, казалось, готовы были разорваться. Она опустила наполнившиеся слезами глаза на бледные руки, лежащие на коленях: они напоминали белых рыб, плавающих в коричневом море заношенной юбки. Все это время она рассчитывала, что ее отпустят и она сможет свободно искать Олли и Макса. Но ее всего лишь переводят в другую тюрьму. Не большое отличие от заточения в приюте Святого Викентия. Пия глубоко вздохнула и постаралась мыслить ясно. Возможно, сбежать из дома в городе легче. Нужно просто придумать новый план.
— Да, мать Джо.
— Да? Что это значит, мисс Ланге?
— Я поеду к Хадсонам, мать Джо.
— Прекрасно. Вы приняли правильное решение. — Мать Джо снова взялась за ручку. — Мисс О’Мэлли отвезет вас туда после обеда.
Пия заскрипела зубами. Только не мисс О’Мэлли. Девочка встала и на ватных ногах поплелась к двери.
— Да, и еще кое-что, — окликнула ее настоятельница.
— Слушаю, мать Джо, — повернулась к ней Пия.
— Следите за поведением. Если Хадсоны будут недовольны вашей работой или вы начнете выкидывать такие номера, как здесь, вас отправят в городскую богадельню или в психиатрическую больницу Байберри. Отныне в приюте Святого Викентия для вас больше нет места.
Сидя по-турецки на занозистом сиденье в повозке мисс О’Мэлли и цепляясь за деревянные борта, когда развалюха скакала по булыжнику, Пия дрожала то ли от неизвестности, то ли от холода, хотя на нее накинули обветшавшее одеяло. Теперь отцу будет непросто ее найти, к тому же она не знала, что за люди доктор и миссис Хадсон и как они станут с ней обращаться. Трудно поверить, что супружеская пара, взявшая сироту в услужение, отличается добротой и отзывчивостью. Иначе говоря, мать Джо послала ее из огня да в полымя.
Кроме страха Пию мучила тоска из-за того, что она никогда больше не увидит младенцев приюта Святого Викентия. Эдит предупреждала ее, что нельзя привязываться к малышам, но при мысли об Аланне, цеплявшейся за нее, словно за родную мать, или о маленьком Якове, который никогда не плакал, даже если лежал в мокрых пеленках или хотел есть, глаза у Пии подернулись слезами. По другим детям, младенцам с худенькими грустными лицами, она тоже будет скучать, но связь с Аланной и Яковом была прочнее всего. Ей дали всего минуту, чтобы попрощаться с подопечными и с Эдит, которая только и сказала: «Видишь, и бежать не пришлось. Удачи», но Пия почувствовала себе так, словно бросает их. Как будто она снова оставила Олли и Макса. Может, она и впрямь заслуживает новых мучений, которые, несомненно, ждут ее впереди.
Несмотря на страх и печаль, Пия была рада оказаться за пределами приюта и с облегчением заметила, что город возвращается к нормальной жизни. По улицам разъезжали автомобили, конные повозки и трамваи, спешили пешеходы. Повсюду раздавались гудки, конское ржание, крики и полицейские свистки. Многие, в основном женщины и дети, все еще носили марлевые повязки, но в остальном ничто не напоминало об эпидемии. Вдыхая свежий воздух, вытесняющий запахи приюта Святого Викентия — мочи, хлорки, несчастья и страха, — девочка поневоле завидовала тем, кто вернулся к прежней жизни. Эпидемия так или иначе затронула почти всех, но для многих горожан кошмар закончился. Даже если болезнь унесла их родственников, по крайней мере они точно знали судьбу близких. Они могут начать новую жизнь. Пия же чувствовала себя так, словно застряла в чистилище.
Предстоящая забота о детях Хадсонов тоже омрачала ее мысли: способность при касании предсказывать болезни или смерть тяготила девочку. В приюте она скрепя сердце признала, что сиротам не оказывают нужную медицинскую помощь, и пыталась не обращать внимания на боль и страдания. Даже к тяжело больным монахиням не звали врача. Совсем ослабевших от недуга младенцев отправляли в лазарет, и оттуда никто не возвращался. Для остальных они с Эдит делали то немногое, что было в их силах: давали луковый сироп, поили настоем котовника и ставили припарки из керосина или хлеба с молоком. Иногда кто-нибудь жертвовал приюту бутылочки аптечной микстуры, но такое случалось редко.
Ей никогда не забыть, как восьмимесячный Эллис заболел крупом (по предположению сестры Агнес). Пия протирала маленькое тельце тряпицей, смоченной в прохладной воде, и часами держала мальчика на руках, пока он кашлял, а наутро оказалось, что ночью ребенок скончался. Пия словно опять потеряла братьев и весь день проплакала.
Кроме того, девочку беспокоило, что отец семейства Хадсон работает врачом, а значит, они с женой никогда не поверят Пии, если она заикнется, что кто-то из детей болен. Они даже могут сослать ее в сумасшедший дом, как предупреждала мать Джо. От одной только мысли об этом Пию начинало мутить. И конечно, нельзя рассказывать Хадсонам, как она поступила с собственными братьями.
Повозка долго катилась по мостовым, огибая автомобили и трамваи, и Пия вглядывалась в лица прохожих, отчаянно пытаясь различить в толпе отца, Финна или Олли с Максом. Когда она видела женщину с ребенком на руках или в коляске, то вставала на колени, чтобы получше рассмотреть малыша. Пусть мать Джо строго наказала ей вести себя хорошо, если бы Пия разглядела на улице братьев, то немедленно выскочила бы из повозки. Даже риск оказаться в психушке ей не помешал бы.
Один раз ей почудилось, что отца видит отца: он шел вдоль бордюра в конце Гулвелл-стрит, сунув руки в карманы и опустив взгляд. У мужчины тоже были темные волосы, широкие плечи и аккуратная бородка, и даже походка напоминала отцовскую: размашистая, с большими шагами, отчего ноги казались невероятно длинными. Пия уже хотела окликнуть его, но тут человек остановился и поднял голову, чтобы посмотреть на часы на столбе, и девочка разглядела его лицо. Это не отец. Она снова плюхнулась на сиденье, утирая набежавшие слезы. Как найти в многотысячном городе четырех близких ей людей?
Наконец повозка свернула на жилую улицу с ухоженными лужайками и огромными домами, один другого лучше — с угловыми башенками, островерхими шпицами и портиками, украшенными вычурными колоннами и резными перилами. В каждом таком особняке могли поселиться четыре или пять семей, и еще осталось бы место. Кое-где на дверных ручках висели потрепанные полоски крепа, но далеко не так много, как Пия видела в многоквартирных домах бедных южных районов Филадельфии.
Возница остановил перед трехэтажным кирпичным зданием с высокими окнами, узорчатыми декоративными фризами и белыми ставнями. Перед домом раскинулся сад с увядшими за зиму стеблями растений, устланный потемневшей листвой; к крыльцу вела каменная дорожка. Пия задрожала еще сильнее. Дом вроде бы приветливый и гостеприимный, но кто знает, что ждет ее внутри? Вдруг ее будут колотить за малейшую оплошность? Или без колебаний прогонят, если она не оправдает ожиданий? А может, даже запрут в холодном подвале?
Мисс О’Мэлли слезла с повозки и жестом велела Пии тоже спуститься. Девочка схватила одеяло и перебралась через борт, стараясь не упасть.
— Я быстро, — сказала мисс О’Мэлли вознице. — За мной, мисс Ланге. — Она быстро прошла по дорожке, поднялась по крашеным ступеням и подошла к двери.
Пия закуталась в одеяло, стянув углы под подбородком. Живот крутило от страха. Мисс О’Мэлли оглянулась, проверяя, идет ли за ней девочка, потом снова спустилась по лестнице и сдернула одеяло с ее плеч.
— Это не твое, — рявкнула она. — Оно принадлежит приюту. — И снова бросила Пии одеяло: — Отнеси его назад.
Пия вернула одеяло в повозку и, обхватив себя руками и стуча зубами, подошла к дожидающейся ее мисс О’Мэлли. Девочка подумывала о побеге, но мисс О’Мэлли с возницей наверняка снова поймают ее и теперь уже отправят прямиком в сумасшедший дом. Лучше пока попытать счастья в доме врача. Может, ей достанутся теплая постель и вдоволь еды. Ведь вполне вероятно, что Хадсоны окажутся добрыми, понимающими людьми и однажды она даже расскажет им про Олли и Макса, и они помогут найти братьев или хотя бы позволят ей самой поискать их.
— Если вздумаешь и тут хватать чужие вещи, — процедила мисс О’Мэлли, — или опять попытаешься смыться, тебя быстро законопатят куда надо, даже охнуть не успеешь. И там тебе небо с овчинку покажется. Ясно?
Пия хотела сказать, что не собиралась воровать одеяло, но смысла оправдываться не было. Она только кивнула и произнесла:
— Да, мэм.
Мисс О’Мэлли снова поднялась по ступеням, подождала Пию и оглядела ее с ног до головы.
— Грабли вниз, и встань ровно, — прошипела она. — И улыбайся.
Пия вытянула руки по швам и выдавила улыбку, больше напоминающую гримасу. Мисс О’Мэлли осмотрела почтовый ящик. Над медной табличкой с фамилией «Хадсон» висело объявление: «Вход в кабинет доктора Хадсона с заднего крыльца». К двери был прикреплен листок с надписью от руки: «Посетителей не принимаем».
Мисс О’Мэлли вынула из кармана пальто сложенную бумажку и развернула ее.
— Дом вроде тот, — сказала она самой себе, убрала листок и постучала.
Изнутри послышались торопливые шаги. Кружевная занавеска в окне двери отодвинулась и снова вернулась на место. После некоторой возни им открыли. Высокий светловолосый человек с тоненькими усиками и светлыми волосами, причесанный на прямой пробор, вышел на крыльцо, прикрыв за собой дверь. Мисс О’Мэлли и Пия отступили назад, чтобы дать ему место. Пия заметила, что левая рука ниже локтя у мужчины отсутствует; нижняя часть рукава был сложена и подколота кверху.
— Что вам угодно? — спросил он.
— Я от матери Джо, — ответила мисс О’Мэлли. — Привезла девочку из приюта Святого Викентия.
— Ах да, — произнес мужчина. — Я доктор Хадсон. — Он оглядел Пию, потом снова обратился к мисс О’Мэлли: — Мы просили монахинь прислать здоровую помощницу.
— Ага, — кивнула мисс О’Мэлли. — Мисс Ланге перенесла инфлюэнцу и выжила. Я сама доставила ее из лазарета при церкви в приют. Спросите хоть у матери Джо.
Доктор повернулся к Пии:
— Это правда?
Она кивнула.
К ее удивлению и облегчению, доктор приветливо и искренне улыбнулся, отчего голубые глаза потеплели.
— Тогда добро пожаловать, мисс Ланге. — Он переступил через порог и придержал дверь: — Прошу вас.
Пия, раскрасневшись, вошла в дом и остановилась, ожидая дальнейших указаний. В прихожей размером с их бывшую квартиру и с сияющим дощатым полом, размещался столике мраморной столешницей, на котором стояли вазы цветного стекла и фотографии девочек в белых платьях и с лентами в волосах. Пия никогда не видела таких светлых и нарядных помещений. Как в волшебном замке. Мисс О’Мэлли хотела проводить Пию внутрь, но доктор Хадсон преградил женщине дорогу, и та остановилась в злобном изумлении.
— Извините, — сказал доктор Хадсон. — Не хочу быть грубым, но у нас дома маленькие дети, а угроза инфлюэнцы еще не миновала. Мы только что узнали о новой небольшой вспышке в городе, так что не будем рисковать. Жена очень рассердится, если я пушу вас в дом.
— Но я… — хотела возразить мисс О’Мэлли.
— Извините, — повторил доктор Хадсон. — Спасибо, что привезли мисс Ланге. Вы свободны.
Услышав, что в городе появляются новые Случаи инфлюэнцы, Пия почувствовала дурноту. Неужели весь этот кошмар начинается снова? Знают ли об этом люди на улицах?
В этот миг в прихожую вышла с ребенком на руках рыжеволосая женщина — миниатюрная, миловидная, с аккуратным носиком и полными розовыми губами; в темно-зеленых глазах трепетало беспокойство. Переливающееся на свету синее платье с идеально ровными швами и тщательно проглаженными складками контрастировало с растрепанными волосами и усталым лицом.
— Что такое, дорогой? — спросила женщина. — Кто там? — Потом она увидела Пию и мисс О’Мэлли, остановилась и крепче прижала к себе ребенка, словно его могли украсть.
— Я нанял помощницу по дому, — объяснил доктор Хадсон.
Женщина с тревогой взглянула на него:
— Но мы ведь договорились подождать окончания эпидемии…
— Я помню, дорогая, — мягко ответил муж. — Не волнуйся. Я попросил, чтобы из приюта прислали здоровую девочку, и вот она приехала. Она уже переболела инфлюэнцей. Ты переутомилась, тебе нужно отдохнуть, поэтому ждать неразумно. Я не перенесу, если с тобой что-нибудь случится.
Женщина вздохнула, и выражение ее лица смягчилось.
— Ах, доктор Хадсон, какой вы милый, — улыбнулась она и осторожно подошла поближе к Пии, оглядывая ее. — Вот бедное дитя. Где же твое пальто?
Пия пожала плечами, почувствовав некоторое облегчение. На первый взгляд доктор и его жена казались приятными людьми. Возможно, работа у них будет не такой ужасной, как она себе представляла.
Миссис Хадсон возмущенно взглянула на мисс О’Мэлли:
— Почему, скажите на милость, ребенок так легко одет — ни пальто, ни хотя бы одеяла на плечах? Разве вы не обязаны заботиться о детях, находящихся под вашей опекой?
Мисс О’Мэлли побелела.
— Я не работаю в приюте, мэм, — пролепетала она. — Я только выполняю поручения монахинь за скромную оплату.
— Но на дворе зима. Как вам не стыдно так бессердечно относиться к детям!
— Но я… — начала было мисс О’Мэлли.
Доктор Хадсон стал закрывать дверь, тесня мисс О’Мэлли к выходу с словами:
— Еще раз спасибо, что доставили мисс Ланге. Если нам что-нибудь понадобится, мы пошлем матери Джо телеграмму. Всего хорошего.
Мисс О’Мэлли фыркнула, развернулась и зашагала с крыльца.
Доктор Хадсон запер дверь и с явным удовлетворением подмигнул жене.
Миссис Хадсон улыбнулась ему и положила изящную легкую руку на плечо Пии. Девочка вся сжалась и непроизвольно отпрянула. К счастью, миссис Хадсон, похоже, ничего не заметила, лишь сморщила нос, словно учуяла вонь, и убрала руку.
— Как тебя зовут, дорогая?
Пия оглядела себя. Не она ли источник неприятного запаха? Она в первый раз заметила кричащую разницу между своими лохмотьями и одеждой Хадсонов. Рядом с миссис Хадсон в блестящем платье и доктором в темно-синем пиджаке она выглядела так, словно извалялась в грязи. Все ее вещи — платье, чулки, ботинки — были коричневые, под цвет старой фотографии, и проигрывали даже в сравнении с дверным ковриком клюквенно-красного цвета.
— Боже мой, — засмеялась миссис Хадсон. — Ты что, язык проглотила? — Теперь она успокоилась и медленно раскачивалась туда-сюда, баюкая ребенка.
— Извините, мэм, — произнесла девочка. — Меня зовут Пия Ланге.
— Что ж, Пия, несмотря на мою первую реакцию, я рада твоему приезду и буду благодарна за помощь с детьми. — Миссис Хадсон улыбнулась и с любовью взглянула на сына, которому было не больше двух месяцев. Младенец, совершенно довольный, моргая, смотрел на мать. — Это наш младшенький, Леонард Джеймс. Мы зовем его Лео. Очень славный малыш, но у нас есть и другие дети, и я совершенно выбиваюсь из сил.
— Какой красивый ребенок, — улыбнулась Пия и не солгала: мальчик унаследовал от матери легкую рыжину в светлых волосах, а от отца — мужественный подбородок. Девочка вспомнила Олли и Макса в этом возрасте, и печаль стиснула ей сердце. В глазах встали слезы — и от тоски по братьям, и от облегчения, и от неверия в свою удачу, — но Пия надеялась, что никто этого не заметил.
— Ты справишься тут одна, дорогая? — спросил жену доктор Хадсон. — Мне нужно ненадолго вернуться в кабинет.
— Иди, — ответила миссис Хадсон. — Спасибо тебе. — Она чмокнула мужа в щеку и повернулась к Пии: — Ты наверняка голодная, но сначала тебе надо вымыться. Потом я представлю тебя девочкам и накормлю, а там уж покажу твою комнату. Ты не возражаешь?
Пия чуть было не ущипнула себя, чтобы проверить, не сон ли это. С тех пор как она услышала, что ее «пристроили на работу», она злилась на мать Джо, думая, что та хочет только сильнее ее наказать. Возможно, она ошибалась. Вероятно, старая монахиня знала, что Хадсоны добрые люди и шансы воспитанницы выжить здесь будут выше, чем на улице. А может, настоятельница вообще ничего не знала про Хадсонов, и Пии просто повезло.
— Да, мэм, — ответила она, — конечно я не возражаю.
— Тогда пойдем со мной. — Миссис Хадсон направилась к двери в другом конце прихожей. Потом остановилась и оглянулась: — Только будь добра, сними обувь.
Девочка, сгорая со стыда, скинула драные ботинки. Чулки были немилосердно грязными, из дырки на носке торчали два чумазых пальца. Мутти пришла бы в ужас. Именно так отреагировала и миссис Хадсон.
— Боже правый! — воскликнула она, морща лоб, и с сочувствием посмотрела на Пию: — Не смущайся, ты не виновата. Когда избавимся от этой рвани и отмоем тебя, надо будет тщательно вытереть пол. — И она снова пошла к двери.
Готовая провалиться сквозь землю, Пия последовала за миссис Хадсон в длинный коридор с высокими окнами, выходящими в боковой двор. Напротив окон находились комнаты с сияющей резной мебелью и пестрыми коврами. Столики и тумбочки были покрыты салфетками с цветочным узором, в креслах и на кушетках лежали вышитые подушки. На полках теснились книги, вазы и фарфоровые статуэтки, стены украшали картины маслом и зеркала. Пия пыталась обуздать любопытство, но ей еще не приходилось видеть такого красивого и богато украшенного дома. К счастью, миссис Хадсон, похоже, не возражала.
— Предыдущая няня, мисс Бейнбридж, умерла от инфлюэнцы через неделю после парада, — рассказывала хозяйка. Бедняжка. Но она все равно собиралась нас покинуть: она ведь только что обручилась. Никто не заслуживает такой ранней смерти. Слава богу, что она в то время не общалась с детьми. — Миссис Хадсон говорила быстро, словно пыталась выложить всю информацию разом, пока не забыла. — Рассказывают, это ужасная смерть. Доктор Хадсон не посвящал меня в подробности, он меня бережет, но я слышала, что тела кучами громоздились на крыльце домов и в углах комнат, а больные захлебывались собственной кровью. — Потом она вдруг остановилась и широко раскрытыми глазами уставилась на Пию: — О боже, я даже не спросила, что случилось с твоими родителями. Все болтаю и болтаю… — Она опустила плечи и внезапно стала выглядеть беспомощной. — Только не говори, что твои родные умерли от инфлюэнцы.
— Мама, — поправила ее Пия. — А отец на войне. Последнюю весточку он прислал из Франции.
— И ты ничего не слышала о нем после окончания войны?
Пия покачала головой.
— Вряд ли он знает, где меня искать.
— Ах ты боже мой, — покачала головой миссис Хадсон. — Бедняжка. Мне очень жаль. А монахини в приюте не пытались выяснить, что с ним случилось?
— Нет, мэм. — Пия хотела попросить помощи в поисках братьев, но решила, что пока слишком рано: ведь они с хозяйкой только познакомились. — Монахини сказали, что у них нет ни времени, ни средств разыскивать родителей каждого попавшего в приют ребенка.
Миссис Хадсон вздохнула.
— Что ж, думаю, это справедливо. К тому же они наверняка боялись выезжать в город. Прости, что я сразу не спросила тебя о родителях.
— Ничего, мэм.
— Клянусь, с появлением Лео у меня ничего в голове не держится. — Она помахала рукой в воздухе, словно отгоняя муху. — С девочками так не было. После их рождения я отлично себя чувствовала. — И она снова пошла по коридору.
Пия двинулась за ней, вздохнув с облегчением, что хозяйка не поинтересовалась братьями и сестрами.
— Ну так вот, — продолжила миссис Хадсон. — После смерти нашей няни я собиралась найти ей замену, но меня пугала инфлюэнца. А вдруг новая помощница выйдет на работу, не подозревая, что уже больна? А когда я узнала, как быстро распространяется инфекция, то уволила даже кухарку и горничную. Пол — то есть мой муж, доктор Хадсон, в то время еще был на войне. Там он потерял руку: пуля настигла его, когда он оказывал помощь раненым на передовой, и рана загноилась. Он вернулся домой сразу после ампутации. Слава богу, что он хотя бы жив. У меня тогда только-только родился Лео, но муж не сумел бы помочь мне по хозяйству. Однако мы решили, что во время эпидемии нельзя рисковать и нанимать посторонних. Муж говорил, что на фронте больше солдат умерло от испанки, чем от пуль. Да и денег не хватало. Когда мы поженились шесть лет назад, за мной дали солидное приданое, но оно не безгранично, знаешь ли, особенно если есть дети. Сначала им нужны подгузники и одежда, потом игрушки и новая одежда, а еще еда, все больше и больше еды.
Пия изо всех сил старалась усвоить каждое слово миссис Хадсон, но та сыпала фразами как из мешка горохом, и девочка не успевала за ее мыслями. Удивительно, но маленький Лео все это время молчал.
— Вот почему я оторопела, когда увидела тебя, — щебетала миссис Хадсон. — Муж очень решительно настроен не подвергать детей угрозе заражения. Он даже советует мне не покидать дом, опасаясь, что я могу принести с собой инфекцию. Он принимает пациентов прямо здесь, потому что не может управлять повозкой одной рукой, но пообещал мне: если к нему обратится человек с симптомами инфлюэнцы, он будет спать у себя в кабинете, пока не удостоверится в том, что не заразился. Но Пол, благослови его Бог, так заботится обо мне, что сумел найти мне помощницу, несмотря на страх возвращения эпидемии. И вот ты здесь. — Она устало улыбнулась Пии.
Девочка заставила себя улыбнуться в ответ, но в душе у нее поселилась безысходность. Мысль о новой волне испанки ее ужаснула. Значит, Финн, отец и братья, если они живы, все еще подвергаются опасности.
Миссис Хадсон привела Пию в выложенную белой плиткой кухню с широкими окнами, выходящими в неухоженный сад с перголами и купальнями для птиц. Около угольной печи стояла кроватка, куда хозяйка опустила Лео, подоткнув ему одеяльце. Мальчик зевнул и, не проявляя беспокойства, стал глазеть вокруг. Пия ни разу не видела такого спокойного ребенка. Хотя чему удивляться: младенец был сыт и жил в теплом доме, окруженный любовью обоих родителей.
— Да, пока не забыла, — добавила миссис Хадсон. — У тебя интересное имя: очень красивое, но слишком уж необычное. Ты знаешь его происхождение?
У Пии взмокла шея. Девочка потупилась, но потом вспомнила, как отец советовал всегда смотреть людям в глаза во время диалога — тогда собеседник понимает, что ты говоришь искренне. Вот только сейчас Пия не могла быть честной. Если доктор и миссис Хадсон узнают о ее немецком происхождении, они могут изменить свое отношение к ней. Она решительно помотала головой и посмотрела миссис Хадсон в глаза, пояснив:
— Меня назвали в честь прабабушки.
— Как мило! А откуда она была?
— Из Голландии. Она приехала в Соединенные Штаты со своими родителями много лет назад.
— Слава богу, что ты не немка! — воскликнула миссис Хадсон. — Пусть война и закончилась, но я никогда не прошу народ Германии за его преступления, ведь мой бедный муж лишился руки. Еще один вопрос, который я задаю всем нашим потенциальным работникам: из какого ты района?
— С юга Филадельфии, — ответила Пия. — Недалеко от Пятого квартала.
Миссис Хадсон прижала руку к груди.
— О боже. Это правда, что на улицах там мусор и нечистоты и повсюду бегают крысы?
Пия пожала плечами.
— Мама часто говорила, что наш район мог быть и почище.
— Похоже, твоя мама была мудрой женщиной. И я очень этому рада: не допущу, чтобы в доме работал нечистоплотный человек. Мама приучила тебя к опрятности?
— Да, мэм.
— Тогда мы поладим, — улыбнулась миссис Хадсон. — Филадельфийский совет по туберкулезу выпустил листовку с мерами предосторожности на время эпидемии инфлюэнцы, и в нашей семье их неуклонно выполняют. При кашле и чихании надо всегда использовать платок или салфетку, стерилизовать посуду после еды, завести для каждого личную чашку и полотенце. Очень важно запомнить эти правила, Пия. Я могу на тебя положиться?
— Да, мэм, — ответила девочка.
— Хорошо. — Миссис Хадсон вышла из кухни, и Пия последовала за ней. — Малышка Элизабет сейчас спит. Ей чуть меньше двух лет. А Софи и Маргарет в игровой комнате, по крайней мере я надеюсь на это: за нашими непоседами не уследишь. В прошлый раз, думая, что они мило играют в доме, я нашла их в саду по колено в грязи. Ну они и перепачкались! Пришлось выбросить всю одежду и обувь. — Хозяйку даже передернуло от воспоминаний. — Предупреждаю: они еще те проказницы. Вечно куда-нибудь залезут.
Пия кивнула, пытаясь всем видом выразить согласие, хотя в глубине души не понимала, почему матери так гневаются на испачкавшихся детей. Когда она была маленькой, то больше всего любила делать пирожки из мокрой земли после грозы; фатер только смеялся, хотя мутти иногда ворчала, отстирывая изгвазданную одежду. Отец уверял, что детям полезно играть в земле, а грязь легко выводится с помощью мыла и воды. В этот момент мутти обычно бросала в него мокрую рубашку или носок, и они, забавляясь, бегали друг за другом вокруг корыта. От этих воспоминаний Пия чуть не заплакала.
Из кухни миссис Хадсон, стуча каблучками по сияющим половицам, повела девочку в короткий коридор, а затем в оклеенную обоями комнатку с витражным окном, прикрытым плотными шторами. Там размещались странного вида приспособления.
— Здесь у нас ватерклозет, — с гордостью пояснила хозяйка. — Последняя модель, появилась в прошлом году. — Она подошла к стоявшему на полу у одной стены длинному прямоугольному ящику, обрамляющему фарфоровое ложе. С одного конца торчали медный кран и такие же рукоятки. — Это ванна. — Затем миссис Хадсон указала на другой предмет, похожий на огромную миску с трубой сверху, тянущейся к другому деревянному ящику, откуда свисала ручка на цепочке. — А это унитаз.
— Извините, мэм, — растерялась Пия, — а что такое уни… унитаз?
— Туалет, — снисходительно улыбнулась хозяйка. — А вот ванна для ног и раковина. — Подойдя к крану, она повернула медную ручку. К удивлению Пии, из горлышка пошла вода. Миссис Хадсон подставила ладонь под поток. Через мгновение в воздух поднялись завитки пара.
Пия в изумлении раскрыла рот.
— Это… — начала она.
— Да, горячая вода, — с довольным выражением лица кивнула хозяйка. — Видимо, к твоему приезду доктор Хадсон затопил нагреватель. — Она указала на крашеную полку около раковины. — Здесь свежие полотенца и мочалки, и можешь взять новый кусок лавандового мыла. Когда ванна наполнится наполовину, просто поверни ручку, чтобы остановить воду. Свои обноски оставь на полу. Позже я попрошу доктора Хадсона их сжечь. А я пока поищу, во что тебя одеть.
Пия потеряла дар речи. Она попала в поистине удивительный дом. Про такие чудеса только в книжках пишут. С одной стороны, она радовалась, что ее так хорошо встретили; с другой — чувствовала, что совершенно этого не заслуживает.
— Спасибо, мэм, — только и смогла пролепетать она.
— Тщательно промой волосы и проверь, нет ли блох, — велела миссис Хадсон. — Я не потерплю неряшества.
— Да, мэм.
Хозяйка кивнула и торопливо вышла за дверь.
Пия уставилась в окутанную паром ванну, и мысли ее бурлили, как поток воды из крана. Несправедливо, что она находится в этом красивом доме с такими добрыми людьми, тогда как на долю всех ее близких выпало столько страданий. Отец, выбиваясь из сил, зарабатывал на содержание семьи, а его отправили воевать. Мутти заботилась обо всех и о каждом, включая больных соседей и даже незнакомцев, но умерла ужасной смертью. Бедных маленьких Олли и Макса, невинных младенцев, сестра заперла в холодном подполе, плачущих, голодных и испуганных. Мало того, что они потеряли всю семью, — кто знает, какая жестокая судьба им досталась после этого? И во всем виновата она, Пия, покинувшая братьев, когда они больше всего в ней нуждались. Может, приют служил ей расплатой за содеянное, а уход за малышами, ежедневно напоминавшими об Олли и Максе, — наказанием? Впрочем, она относилась к этой работе не как к наказанию, а как к награде. Однако единственной настоящей наградой стало бы воссоединение их семьи, а такого никогда не будет. Пия опустила голову и впилась ногтями в ладони, а тяжелая боль в груди давила все сильнее и сильнее.
От мрачных мыслей девочку отвлек звук шагов. Она затаила дыхание, ожидая, что войдет миссис Хадсон, но шаги стали тише и растаяли вдали коридора. Пия тряхнула головой. Ее чувства больше не имеют значения. Надо жить дальше и выполнять свои обязанности, даже если нет ни сил, ни желания продолжать существование. Девочка разделась, закрыла кран и залезла в ванну. Горячая вода ласкала ее пересохшую грязную кожу. Пия взяла кусок лавандового мыла и понюхала его. Чистый цветочный аромат напомнил ей о весне в холмах Хейзлтона, когда сквозь влажную землю пробиваются ландыши и фиалки. Ее охватила тоска по тем счастливым временам, и из глаз брызнули горячие слезы. Она бы все отдала, чтобы вернуться к деревянной, испачканной углем лохани в ветхой лачуге родителей, где ее купали в детстве. Тогда все казалось таким простым и не было никаких забот.
В дверь постучали.
— Пия? — послышался голос миссис Хадсон.
— Да, мэм.
— Я нашла тебе одежду. Это мои старые вещи, но, думаю, они тебе подойдут. Не вылезай из ванны, я сама положу их у двери.
— Спасибо, мэм, — ответила Пия.
Дверь приоткрылась, и в щель просунулась и опустилась на пол аккуратная стопка сложенной одежды с остроносыми ботинками сверху.
— Не торопись, мойся тщательно, — велела миссис Хадсон. — Когда закончишь, приходи на кухню.
— Да, мэм.
Когда Пия отскребла слои грязи и въедливый запах приюта, она понежилась в горячей мыльной воде, удивляясь, что может вытянуться почти во всю длину. Она могла бы пролежать в теплой водяной колыбели еще хоть целый час, но не хотела заставлять миссис Хадсон ждать. Девочка вылезла из воды и вытерлась — таких толстых и пушистых полотенец она в жизни не видела, — а потом потянулась за стопкой одежды у дверей. Хлопковые панталоны, шелковая сорочка и пара гольфов были сложены поверх сиреневого платья с поясом цвета слоновой кости; ботинки с кожаными пряжками и обтянутыми тканью пуговками казались совсем новыми. Пия надела белье, натянула на голые ноги и мозолистые ступни гольфы и ботинки и облачилась в шикарное муслиновое платье. Оно подошло ей почти идеально, к тому же ткань приятно льнула к телу. Никогда еще девочка не носила такой нарядной и удобной одежды, но, несмотря на восторг, чувство вины только обострилось.
Когда она вошла в кухню, миссис Хадсон и Лео там не было. Топчась около ряда невысоких шкафчиков с многочисленными выдвижными ящиками, накрытых длинной деревянной столешницей, Пия ощутила себя не в своей тарелке, словно попрошайка на празднике у богатых господ. Откуда-то сверху доносились смех и высокий звенящий девичий голосок. Пия подняла глаза к потолку. Каково это — жить в таком красивом доме с братьями и сестрами и обоими родителями? Знать, что тебе ничто не угрожает и что у тебя всегда будет вдоволь еды, хорошая одежда и достаточно денег? Когда-то она и сама не знала разницы между богатыми и бедными, недоеданием и голодом, желаниями и необходимостью. Небо всегда было голубым, мама с папой всегда о ней заботились, и казалось, они останутся вместе навечно. Теперь, как ни старалась Пия, она не могла вспомнить то давнее чувство защищенности.
А чего от нее ждут Хадсоны? Превратит ли Пию новая работа в узницу или ей разрешат покидать дом в свободное время? Скоро ли доктор Хадсон сочтет, что угроза инфлюэнцы миновала? Потом вдруг сердце понеслось вскачь. А что, если уйти прямо сейчас? Пока ее хватятся, она успеет убежать довольно далеко. Можно вернуться домой и спросить у новых жильцов, не приходил ли отец. Прочесать все приюты в городе в поисках братьев. Насколько Пия понимала, в этом доме двери и окна не запирались, не то что в приюте Святого Викентия. Вот он, шанс вырваться на свободу!
В кухне были четыре двери, но девочка не знала, куда они ведут. От волнения она не запомнила дорогу и могла только догадываться, как вернуться к прихожей. Пия глубоко вдохнула и постаралась мыслить логически. Если она сбежит, то останется одна, без дома, без еды, без денег и пристанища. А если на улице ее подберет на улице полиция? Беспризорников часто привозили в приют, а она вовсе не мечтала снова оказаться в сиротском доме, а то и где-нибудь похуже. Возможно, разумнее подождать и посмотреть, как сложится жизнь здесь. У Хадсонов у нее, по крайней мере, будут крыша над головой и пища. Может, свободное от работы время ей разрешат проводить в городе, и у нее появится возможность искать братьев. Если не сейчас, то позже. Не исключено даже, что, завоевав доверие супругов хорошей заботой об их детях, она наберется смелости рассказать им правду, и они помогут ей.
Тут послышались приближающиеся шаги. Решение приняли за нее: бежать было поздно. Пия разгладила платье, выпрямилась и постаралась расслабиться. В двери появилась миссис Хадсон.
— Я положила Лео спать, — сообщила она. — Одежда тебе подошла?
— Да, спасибо, — ответила Пия.
— И обувь?
— Да, мэм. — По правде, ботинки были тесноваты, но жаловаться Пия не собиралась.
— Прекрасно. Я носила это платье в твоем возрасте. Надеюсь, оно не слишком старомодное.
— О нет, мэм. У меня в жизни не было такого красивого наряда.
— Что ж, теперь он твой. А сейчас давай поднимемся в детскую. Пока Лео спит, я представлю тебя его сестрам.
— Хорошо, мэм.
Пия вышла за хозяйкой из кухни и поднялась по широкой лестнице, устланной мягким ковром. С верхней площадки они свернули в большой коридор, часть которого шла вдоль перил над лестницей. Верхний этаж со множеством помещений почему-то выглядел даже более просторным, чем нижний. Миссис Хадсон остановилась у первой комнаты, приложила палец к губам и медленно открыла дверь. По сторонам от пеленального столика стояли белые кроватки с кружевным подзором, под круглым окном притулилось кресло-качалка. В одной из кроваток сладко спал Лео, накрытый голубым одеяльцем, а в другой свернулась клубочком пухлощекая девчушка постарше, выпятив попу в подгузнике и поджав к животику ноги в носках. Она была похожа на рождественского ангелочка с золотыми кудряшками, каких Пия видела в витринах магазинов.
Миссис Хадсон указала на девочку и прошептала:
— Это Элизабет. Ей год и десять месяцев.
Пия улыбнулась и закивала.
Миссис Хадсон некоторое время любовалась дочерью, потом с нежностью взглянула на Лео и на цыпочках вышла из комнаты. Пия тысячи раз видела тот же любящий взгляд у мутти. Казалось, это было в другой жизни. Со слезами на глазах она последовала за миссис Хадсон в коридор и подождала, пока та осторожно закроет дверь. Потом они пошли в другой конец коридора, где из полуоткрытой двери звенели, точно флейта, голоса девочек.
Игровая комната с высокими белыми потолками и светло-серыми стенами была в два раза больше детской. В углу стояла красная лошадка-качалка с желтой гривой и вечной нарисованной улыбкой. Напротив книжных полок, заставленных сказками и книжками с картинками, располагался кукольный домик с миниатюрной мебелью и крошечными обитателями. На мохнатом ковре валялись пупсики, люльки и деревянные кубики. За крошечным столиком в центре комнаты две девочки разливали в кукольные чашечки воображаемый чай, два других стула занимали плюшевый медведь и огромный тряпичный кролик. Девочки взглянули на мать и Пию и, хихикая, вернулись к прерванному чаепитию.
У Пии занялся дух: девочки были похожи как две капли воды.
Миссис Хадсон начала собирать игрушки в коробку.
— Извини за беспорядок, — сказала она. — Даже не знаю, как я буду справляться, когда Лео начнет ходить-.
— Не нужно извиняться, — возразила Пия. — У вас просто прекрасный дом.
Миссис Хадсон улыбнулась и подошла к столику.
— Софи, Маргарет, это Пия, — представила она новую няню. — Она будет помогать мне заботиться о вас. — Девочки переглянулись, поставили чашки и подошли к матери, настороженно разглядывая Пию; одна даже спряталась за юбку миссис Хадсон. Пия тоже окинула их взглядом: прелестные создания с фарфоровой кожей и золотисто-каштановыми кудрями, спадающими до пояса. Миссис Хадсон погладила по голове застеснявшуюся дочку.
— Это Софи, — пояснила она. — Ей три года. Маргарет — наша старшенькая, ей четыре.
Пия про себя облегченно вздохнула. Она не смогла бы ухаживать за близнецами, не думая постоянно об Олли и Максе.
— Привет, — как можно дружелюбнее произнесла она. — Приятно с вами познакомиться. У вас очень красивые волосы и платья.
— Мне четыре с половиной, — поправила маму Маргарет. — В следующий день рождения мне исполнится пять. — Она подошла к Пии и подергала ее за юбку. — Поиграешь с нами?
— Нет, моя дорогая, не сейчас, — ответила ей миссис Хадсон. — Пия только что приехала, и я еще не показала ей комнату, где она будет жить.
— А она не может жить с нами? — поинтересовалась Маргарет. — Мы будем играть и рассказывать истории!
Софи с надеждой в глазах выглянула из-за маминой юбки.
— Мне тоже этого хочется, — тихо произнесла она. Маргарет в восторге запрыгала на месте.
— Можно, мама? Ну пожалуйста!
Миссис Хадсон покачала головой.
— Об этом не может быть и речи. Она только что из грязного приюта, и кто знает… — Опомнившись, она смущенно оглянулась на Пию. — Я хочу сказать, что вам нужно сначала хорошенько познакомиться с няней, а потом играйте сколько хотите.
Озадаченная Пия засомневалась, что дело только в этом. Она ведь только что приняла ванну и переоделась в чистое. Не то чтобы ей хотелось остаться в комнате девочек — по правде говоря, она валилась с ног и мечтала побыть одна, — но в этом доме, похоже, лучше все-таки проявлять осторожность. Слава богу, что она скрыла свою национальность.
— Что же, теперь, когда ты познакомилась с девочками, пойдем что-нибудь поедим? — предложила миссис Хадсон.
Пия кивнула.
— Спасибо, мэм.
— Ладно, мои дорогие, — обратилась миссис Хадсон к дочерям. — Поиграйте еще немного, а потом я пришлю Пию забрать вас.
— Ладно, мам, — недовольно ответила Маргарет. Она надула губки и вернулась к столику. Софи пошла за ней, доверчиво уцепившись за руку сестры.
Вдруг из детской донесся плач Лео. Миссис Хадсон поспешила туда. Пия тоже вышла и остановилась, не зная, как себя вести. Между тем хозяйка, подхватив сына на руки, быстро вынесла его в коридор, прикрывая за собой дверь.
— Элизабет тоже проснулась? — прошептала Пия. — Мне взять ее?
Миссис Хадсон покачала головой и пояснила:
— Наш сынок не любит ни спать, ни есть. — Она прижала Лео к плечу и похлопала по спинке. Тот успокоился и перестал хныкать. — Элизабет, наоборот, готова спать хоть весь день, если дать ей волю. И, к сожалению, иногда я намеренно ее не бужу, потому что у меня не хватает сил на всех сразу. — Хозяйка вздохнула и направилась к лестнице. — Бывают времена, когда мне кажется, что я уже никогда не смогу выйти из дома. Если нам вообще разрешат выходить. — Она остановилась и печально посмотрела на Пию: — Я разделяю беспокойство мужа и ни за что не поставлю под угрозу здоровье своих детей. Мы до смерти боимся инфлюэнцы. Но, честно говоря, иногда меня больше пугает, что я никогда не найду времени пообедать с подругами. По-твоему, я ужасная мать?
Пия покачала головой, удивленная этим признанием, а еще больше — тем, что миссис Хадсон интересуется ее мнением.
— Вовсе нет, мэм. Моя мама часто говорила, что отдыхает, только когда дети спят, а чувствует себя в здравом уме, только когда ходит на рынок одна.
Миссис Хадсон слабо, но с благодарностью улыбнулась.
— А знаешь, твоя мама нравится мне все больше и больше. Мы с ней могли бы стать подругами.
— Я в этом уверена, мэм, — проговорила Пия, но про себя подумала: интересно, что сказала бы миссис Хадсон, знай она, где родилась мутти?
В кухне хозяйка выдвинула из-под стола стул, предложила Пии сесть и немного покачала Лео.
— Ты когда-нибудь ухаживала за маленькими детьми?
Девочка кивнула:
— Да, мэм. В приюте я работала в отделении для младенцев. И у меня… — Она вовремя прикусила губу, прежде чем упомянула братьев, и мысленно отругала себя за неосторожность. — И мне это очень нравилось.
К счастью, миссис Хадсон, похоже, не заметила заминки.
— Превосходно, — сказала она. — Я боялась, что они пришлют глупышку, которая никогда не держала ребенка на руках. — Она подошла ближе и протянула Пии Лео: — Думаю, пора вам познакомиться.
Пия стиснула зубы и взяла малыша на руки, поправляя одеяльце. Она заставила себя улыбнуться хозяйке и, чувствуя, как колотится сердце, взглянула в крошечное личико. Мальчик загулил и выпростал ручку из одеяльца.
— О, как мило, — засмеялась миссис Хадсон. — Он хочет взять тебя за руку.
Пия не собиралась показывать миссис Хадсон, как ей страшно прикасаться к ее сыну, и позволила младенцу схватить ручонкой ее палец.
— Пока вы общаетесь, я соберу тебе что-нибудь поесть, — решила миссис Хадсон. — Хочешь чаю?
— Да, если можно. — Пия пыталась говорить спокойно, но одновременно прислушивалась к себе: не появятся ли странные ощущения.
Миссис Хадсон порхала по кухне, как маленькая птичка: ставила чайник на огонь, вынимала из шкафа чашки, блюдца и тарелки, бросала в чашки чайные пакетики. Потом она достала буханку хлеба и стала разворачивать ее.
— Сегодня день идет не по плану, поскольку я не была готова к твоему прибытию, — сообщила она. — Но обычно я строго придерживаюсь расписания. Правда, в последнее время, когда я осталась без помощницы, оно немного разболталось. Но раз теперь ты здесь, я настроена вернуться к прежнему образу жизни, ведь детям важно соблюдать режим дня. Пока мы с доктором Хадсоном завтракаем и читаем газеты, девочек надо разбудить и одеть, потом можно привести их на кухню поесть. Готовить буду я. После завтрака пускай играют в своей комнате или на заднем дворе — это зависит от погоды, — а потом…
Пия пыталась слушать, но ее одолело странное ощущение, будто она не ела несколько дней. Тело охватила слабость, ноги слегка тряслись, но она не могла понять причину недомогания. Возможно, сказывалось утомление, или она действительно была очень голодна. Перед отъездом из приюта она от расстройства почти ничего не ела. Затем с растущей тревогой она осознала, что всему виной Лео. Он не заболевал, но был очень слабеньким для своего возраста. Даже младенцы-сироты, брошенные и чуть не умирающие от голода, казались крепче него. Возможно, у малыша начиналась простуда или он родился раньше времени и не успел набрать нужный вес. Пия хотела спросить у хозяйки, но решила, что не стоит вмешиваться в личные дела семьи. По крайней мере пока. Она плотнее закутала мальчика в одеяло и прижала к себе, надеясь, что скоро Лео оправится.
Миссис Хадсон вернулась к столу с двумя чашками горячего чаю и двумя ломтями хлеба, намазанными апельсиновым джемом.
— Подойдет? — спросила она. — Хлеб утром был свежий. Если хочешь, я могу разогреть остатки протертого супа из шпината.
— Нет, спасибо, мэм, — отказалась Пия. — Этого вполне достаточно.
— Очень хорошо, — ответила миссис Хадсон. — Должна сказать, я не выношу привередливости в еде.
Пия никогда в жизни не ела свежего хлеба с апельсиновым джемом. Если за столом у них дома и бывал хлеб, то двухдневный, купленный у разносчика, который продавал залежалый товар из булочной. На джем у них не хватало денег, а чай — из трижды заваренных листьев — она в последний раз пила перед отъездом отца на войну. Теплый ноздреватый хлеб, лежавший сейчас передней на тарелке, восхитительно пах, а джем выглядел очень аппетитно. Но девочка сомневалась, что имеет право на такую роскошную трапезу, когда неизвестно, сыты ли и живы ли вообще ее братья. Она не заслуживала пиршества.
Миссис Хадсон поставила на стол сливки и сахар, взяла ребенка и села напротив Пии. В первый раз после прибытия Пии Лео начал капризничать. Мать поцеловала его в лоб и стала качать на руках.
— Скоро пора кормить. — Она сунула мальчику в рот кончик мизинца, и младенец затих. — Похоже, у меня мало молока, Лео ведь родился сразу после Элизабет. — Миссис Хадсон улыбнулась и потерлась носом о носик сына. — Но ничего. Мы очень обрадовались, когда после нескольких девочек у нас наконец родился мальчик.
Пия сидела, сложив руки на коленях, и сокрушалась, что не может сказать обожающей свое чадо матери о собственных подозрениях.
Миссис Хадсон как будто почувствовала ее подавленность и предложила:
— Ешь, пожалуйста, а потом я покажу, где ты будешь жить.
Лео отпустил ее палец и начал хныкать.
Миссис Хадсон встала.
— Боюсь, мне придется отлучиться на несколько минут, — заметил она. — Он часто просит есть, но сосет понемногу.
Пия сжала губы — страх за благополучие Лео стал расти.
Миссис Хадсон кивнула в сторону плиты:
— Если захочешь, подливай себе еще кипятку и бери хлеб. Потом я вернусь и отведу тебя в твою комнату.
— Спасибо, мэм, — поблагодарила Пия.
Когда хозяйка вышла из кухни, девочка взглянула на тарелку с внезапной тошнотой, но тут же вспомнила, что миссис Хадсон не любит капризов в еде. Она взяла хлеб с джемом и откусила. Он оказался безвкусным.
Доктор и миссис Хадсон сидели друг напротив друга за столом, застеленным льняной скатертью, и ели ростбиф, запивая его вином и ведя непринужденную беседу. Пия занимала место рядом с Маргарет напротив Софи, которая пыталась подражать родителям: расправляла на коленях салфетку и держала столовые приборы так же, как они. Элизабет, неумело ковыряя ложкой в тарелке, восседала на высоком деревянном детском стульчике рядом с матерью, а спеленутый Лео лежал в кроватке около камина. На буфете за спиной миссис Хадсон стояли блюда с мясом и ячменным печеньем, а также миски с морковью, горошком и картофельной запеканкой. Пия в жизни не видела столько еды.
Медленно пережевывая маленький кусочек печенья, девочка не могла не думать об Олли и Максе, которые с самого рождения не знали ничего, кроме голода. Братья питались только жидкими похлебками да черствым хлебом, а в тайнике могли и вовсе умереть голодной смертью. От этих мыслей кусок в рот не шел. Тем временем миссис Хадсон положила на тарелку мужа новую порцию мяса и разрезала ростбиф на кусочки, что вызвало смущение и раздражение доктора. Женщина предложила Пии добавку, но та не могла справиться даже с тем, что уже стояло перед ней.
Пия словно попала в другую страну: за ужином ей предлагали умопомрачительные блюда, а днем миссис Хадсон показала юной няньке ее уютную спальню. Девочка ожидала, что ночевать ей предстоит в людской, куда вела отдельная лестница за кладовкой, но ее привели в комнату в другом конце коридора, рядом с детской. Пию ждала огромная кровать с балдахином, вышитым одеялом, подзором с цветочным рисунком и подушкой из гусиного пуха. У высокого окна с занавесками, украшенными кистями, стояли два кресла с высокими спинками, между ними разместился комод из темного дуба, а в лежащем на полу ковре ноги утопали, как в мягкой траве.
— Еще здесь есть стенной шкаф, — сообщила миссис Хадсон, поспешно обходя изножье кровати, чтобы показать, где он находится. — Я уже развесила остальную одежду, которую нашла для тебя. Отыскалась даже еще одна пара ботинок.
Пия стояла посередине комнаты, изумленная, растерянная и смущенная.
— Простите, мэм, — пробормотала она, — но я не могу здесь спать.
Брови миссис Хадсон удивленно взлетели вверх.
— Это еще почему?
— Не хочу показаться грубой, но мне не нужно… я хочу сказать… это слишком большая роскошь для меня.
— Не говори ерунды, — отмахнулась миссис Хадсон. — Места у нас хватает. К тому же я не могу себе представить, что тебе пришлось пережить в приюте. Ты имеешь право немного понежиться. — Она похлопала по одеялу, подняв небольшое облачко пыли, и обеими руками разгладила ткань.
— Я очень вам благодарна, мэм, — твердо проговорила Пия, — но я не заслуживаю всего этого. — И тут же спохватилась: кто ее тянул за язык?
Но миссис Хадсон только махнула рукой.
— Глупости. — Потом она, нахмурившись, взглянула на Пию, осознав значение ее слов. — Монахини внушали вам такие мысли в приюте? Так вот, это неправда. Ты не меньше остальных заслуживаешь хорошего питания и теплой постели. Если тебе от этого станет легче, то у меня свой умысел: я намеренно поселила тебя рядом с комнатами детей. Кроме того, тебе следует хорошенько отдыхать, чтобы внимательно следить за малышами.
— Ладно, мэм. — Слава богу, миссис Хадсон не спросила, почему она так строга к себе. — Спасибо.
Теперь, сидя в изысканной столовой Хадсонов и пытаясь из вежливости есть, Пия думала только о том, как скудно кормят сирот в приюте Святого Викентия и сколько они с братьями могли бы протянуть на одной только тарелке мяса с овощами. Финн был прав, когда говорил, что семья, в которой ты родился, — вопрос удачи. Но все равно несправедливо, когда у одних нет самого необходимого, а другие купаются в изобилии. Им с близнецами хватило бы расставленной на буфете снеди на несколько недель, и не пришлось бы запирать братьев в тайнике.
— Тебе нравится еда, Пия? — поинтересовалась миссис Хадсон. Она поднесла ложку с картошкой ко рту Элизабет, которая при виде еды открыла рот, как птенец.
Пия вытерла салфеткой рот, надеясь, что ее слез никто не заметил.
— Да, мэм, очень вкусно. Спасибо.
— Не стесняйся, — подбодрил ее доктор Хадсон. — Ешь на здоровье. Наверняка в приюте вас так не кормили.
— Нет, сэр, — ответила Пия. — Не кормили. — Она хотела рассказать, как изо дня вдень ела водянистое варево и холодную овсянку, но сочла жалобы неуместными. Все равно доктор ничего не мог поделать. Девочка взяла нож, отрезала тонкую полоску от огромного куска мяса на тарелке и положила ее в рот, не зная, удастся ли ей проглотить еду, не закашлявшись.
— Что такое приют? — полюбопытствовала Маргарет.
— Не важно, — ответила миссис Хадсон. — Тебе необязательно знать такие вещи. Доедай, а то не получишь десерта. — Она сунула Элизабет ложку моркови и с тревогой взглянула на мужа: — Что-нибудь слышно? Неизвестно, сколько еще продлится… ну… когда жизнь вернется в норму?
Доктор Хадсон сделал большой глоток вина и, нахмурившись, поставил бокал на стол.
— Все уверены, что пошла третья волна. Февраль нынче холодный, поэтому народ предпочитает находиться в помещениях или толпится в трамваях, а это только способствует распространению инфекции.
Миссис Хадсон положила ложку, достала из рукава платок и промокнула глаза.
— Извини, дорогая, — вздохнул доктор Хадсон. — Знаю, тебе нелегко все время сидеть взаперти, но так нужно. У нас есть все необходимое, а если что-то закончится, можем заказать доставку. Только бы никто из детей не заболел.
Миссис Хадсон шмыгнула носом и снова вытерла глаза.
— Конечно, ты прав. Я волнуюсь пуще прежнего. Может, ты на время прекратишь прием?
— Тошки, — потребовала Элизабет, стуча по деревянной столешнице стульчика. — Тошки.
Миссис Хадсон, моргая сквозь слезы, сунула ей в рот ложку картошки.
— Понимаю твое беспокойство, — ответил доктор Хадсон, — но я должен лечить людей, пусть даже в меньшем объеме, чем раньше. — Он с раздражением взглянул на обрубок руки и снова обратился к жене: — Мы все должны исполнять свой долг. К тому же нам нужны деньги.
Миссис Хадсон дрожащими пальцами убрала платок обратно в рукав.
— Конечно, дорогой, — сказала она. — Просто мне приходится волноваться еще и об этом.
— Знаю, — продолжал доктор Хадсон, — но уверяю тебя: если ко мне обратится человек с симптомами инфлюэнцы, я не вернусь в дом, пока не удостоверюсь, что не заразился.
Миссис Хадсон посмотрела на него долгим взглядом, чуть не дрожа от беспокойства.
— Но если ты все-таки заразишься… — Она замолчала и опустила глаза, теребя в руках салфетку. — Я ужасно переживала, когда ты был на войне, а теперь…
— Что такое «заразишься»? — спросила Маргарет.
— То, о чем тебе не стоит беспокоиться, милая, — ответил доктор Хадсон.
— Папа прав, — подхватила миссис Хадсон. — Тебе совершенно не о чем волноваться. — С искаженным лицом она снова взяла ложку Элизабет и продолжила кормить младшую дочь.
Доктор Хадсон посмотрел на юную няню.
— Требование не выходить из дома относится и к тебе, Пия, — заметил он. — Мы все еще не понимаем, почему этот грипп настолько опасен и как он распространяется. И неизвестно, можно ли заболеть им вторично. Я подозреваю, что тебе он уже не грозит, но полной уверенности нет. Так что мы не можем позволить тебе водить детей в парк и вообще куда-либо, пока последняя волна заболевания не сойдет на нет. В хорошую погоду пусть играют на заднем дворе, но за забор ни ногой.
— Хорошо, сэр, — кивнула Пия. Новость о том, что ей нельзя выходить на улицу, не стала для нее неожиданностью, но вселила надежду, что рано или поздно запрет снимут. Если такой день наступит, то искать братьев в компании детей будет трудно, но все же это лучше, чем ничего. Сейчас она готова была ухватиться за соломинку.
Когда все доели десерт — клюквенный пудинг, — миссис Хадсон встала и хлопнула в ладоши:
— Пойдемте, девочки. И ты, Пия. Пора собираться спать.
Пия заволновалась. Укладывать девочек спать значило касаться их: помогать переодеваться, умывать, расчесывать волосы. Но выбора не было: ее прислали сюда заботиться о детях. Она встала из-за стола и задвинула стул.
Миссис Хадсон вытерла Элизабет лицо и взяла малышку на руки. Девочка тянула ручку к кроватке Лео, сжимая и разжимая кулачок.
— Ео, — лопотала она, — хочу Ео.
— Попозже, моя радость, — пообещала миссис Хадсон. — Папа скоро принесет его наверх.
Софи подскочила к отцу и, встав на цыпочки, потянулась поцеловать его на ночь, потом потопала к выходу из столовой. Маргарет, надувшись и ссутулившись, продолжала сидеть за столом, гоняя вилкой по тарелке остатки горошка.
— Тебя это тоже касается, — поторопил старшенькую доктор Хадсон.
— Но я не устала, — заныла Маргарет.
— Слышала, что сказал папа? — обратилась к ней миссис Хадсон. — Разве ты не хочешь познакомить Пию с нашим распорядком дня?
Маргарет отложила вилку и оживилась:
— А можно я выберу сказку на ночь?
— Конечно, — согласилась миссис Хадсон. — И наверняка Пия с удовольствием вам ее почитает.
Маргарет обрадовалась и без возражений спрыгнула со стула, чтобы поцеловать отца.
Миссис Хадсон склонилась к Пии и с тревогой шепнула:
— Ты ведь умеешь читать?
Пия кивнула и выдавила улыбку. Чтение будет самой легкой обязанностью.
Тут Маргарет обежала стол и обеими руками схватила няню за запястье.
— Пойдем, пойдем! — И она потянула Пию к двери. — Я хочу показать тебе свою любимую книгу.
Сдерживаясь, чтобы не высвободить руку, Пия позволила девочке вывести ее из столовой, ожидая очередного приступа боли или тяжести в теле. Но ничего не почувствовала. Оставалось надеяться, что старшие девочки здоровы и благополучны.
В спальне миссис Хадсон показала Пии, где в комоде и гардеробе лежит одежда, и продемонстрировала, в каком порядке надо доставать и убирать платья, юбочки и кофточки. Пия помогала девочкам переодеваться и старалась запоминать наставления хозяйки, но сосредоточиться на них ей не удавалось из-за собственных переживаний и бесконечной болтовни Маргарет и Софи. Когда она присела около Софи, чтобы помочь снять рейтузы, малышка запуталась в штанине и схватилась за руку Пии. Няня на мгновение напряглась, но никаких неприятных ощущений не последовало, как и позже, когда она расчесывала подопечных и помогала им надеть ночные рубашки. Она не чувствовала боли ни в груди, ни в руках или ногах. Даже Элизабет казалась совершенно здоровой и счастливой. А вот их младшему брату, к сожалению, угрожала опасность.
Каждый день Пия осторожно прикладывала руки к маленькому Лео, касалась головы и груди младенца, пытаясь вычислить, что с ним не так и не становится ли ему хуже. Странно, но каждый раз она испытывала одно и то же: дрожь и легкую слабость в ногах. Если не считать этого, мальчик улыбался, гулил и выглядел вполне здоровым. Через некоторое время Пия убедила себя, что ребенку просто не хватает материнского молока, а в остальном все в порядке. Пия недоумевала, почему доктор Хадсон не предложит жене докармливать мальчика готовой смесью. Может, как и мутти, врач с женой считали, что грудное вскармливание лучше всего. Надо будет как-нибудь набраться смелости и спросить об этом хозяев. А пока, чтобы не отвлекаться на бесплодные размышления, Пия решила сосредоточиться на уходе за потомством Хадсонов и выполнять свою работу как можно лучше.
Как и в приюте Святого Викентия, ее дни были заполнены заботой о детях: она одевала их и купала, кормила и играла с ними, носила на руках и меняла подгузники, но здесь не было обязательного посещения церкви, не было холодных комнат и жестких кроватей, а самое главное — не было страха наказания. У Хадсонов всем хватало еды, даже с избытком, все носили чистую одежду, мылись в горячей ванне и спали в теплых постелях. В доме было много книг, детских конструкторов и цветных карандашей и всегда звучал смех. А еще здесь царила любовь. По утрам, когда девочки встречались с родителями, лица всех домашних озарялись восторгом и обожанием, отчего у Пии на глаза наворачивались слезы от воспоминаний о том, что и у нее когда-то была семья.
Если днем стояла хорошая погода, няня тепло одевала девочек и выводила играть в огороженный задний двор, похожий на лес: высокие деревья, густая поросль кустов, засыпанные потемневшими лепестками клумбы с высохшими растениями и отдыхающий зимой огород с мертвыми сорняками и почерневшими вьюнками. Пока Маргарет, Софи и Элизабет, смеясь и гоняясь друг за другом, играли в прятки или скакали по плитам каменных дорожек, Пия сидела на террасе с Лео на руках. Она хотела бы присоединиться к девочкам или выдернуть увядшие растения и очистить запущенные грядки, как обычно делала вместе с матерью в Хейзлтоне, но миссис Хадсон настаивала, чтобы она берегла младенца от ветра, хотя в коляске Лео был в тепле и безопасности, надежно закутанный в несколько плотных одеял. И в любую погоду миссис Хадсон звала всех в дом через час, опасаясь, что дети простудятся и поставят под угрозу способность семьи сопротивляться гриппу.
Вспоминая, как в шахтерском поселке, несмотря на непогоду, она проводила все время на улице — ловила раков, лепила снеговиков, поднималась на холмы, лазила по деревьям, сооружала из палочек и гальки домики для кукол, — Пия не понимала логики миссис Хадсон. Отец всегда говорил, что детям только на пользу поиграть в лесу и извозиться в грязи. Но не Пия устанавливала правила, так что вместо споров она предпочитала наслаждаться свежим воздухом.
Каждый вечер за ужином она с жадностью ждала рассказа доктора Хадсона о последней волне инфлюэнцы, вопреки всему надеясь, что эпидемия пошла на спад. Однако, к ее разочарованию, слова всегда были одни и те же. Ежедневно регистрировались новые случаи испанского гриппа, и конца бедствию не было видно. Несмотря на решимость миссис Хадсон любой ценой защитить детей, морщины на лбу и поникшие плечи выдавали ее усталость. Муж напоминал ей: слава богу, что не нужно выходить в город, поскольку раз в неделю им привозили и оставляли на крыльце продукты и другие припасы. Когда рассыльный уезжал, Пия с миссис Хадсон заносили заказ в дом и раскладывали по полкам.
Пия невольно думала, весь ли город живет по таким правилам или Хадсоны проявляют чрезмерную осторожность. И конечно, девочка волновалась о братьях и об отце. А еще о Финне, где бы он ни был. Каждое утро она заглядывала в газеты, забытые хозяевами на обеденном столе, но видела только заголовки о запретах, налогах и о том, что Большой каньон стал национальным парком. Ни об инфлюэнце, ни о карантине не говорилось ни слова.
Однажды утром в воскресенье в начале марта, через несколько недель после ее прибытия к Хадсонам, Пия доставала Лео из кроватки, и сердце у нее упало: стряслось что-то неладное. Поясницу у нее стало жечь, словно девочка стояла вплотную к угольной печи, а низ живота скрутило такой болью, словно кто-то ткнул туда кулаком. Лео, как всегда, улыбался ей, его милое личико светилось радостью, но глаза как-то изменились, словно потускнели. Может, она сама простудилась или надорвала спину, когда поднимала девочек? Пия положила мальчика в кроватку. Как она и опасалась, боль отступила, а когда няня снова взяла младенца на руки, вернулась. Пия перенесла его на пеленальный столик, сняла ночную рубашечку и дрожащими руками обследовала ножки и туловище. Кожа ребенка была розовая и гладкая: ни синяков, ни красных пятен, ни сыпи, ни травм. Пия снова одела Лео и застыла, решая, как поступить. Если сказать Хадсонам о своих ощущениях, ее примут за сумасшедшую. Но нельзя же просто сидеть и ничего не делать.
Пия склонилась над мальчиком и, нежно поглаживая его пальцами по щечке, заглянула в глаза.
— Что с тобой, малыш? — прошептала она. — Животик болит или ты недоедаешь?
Малыш просиял и потянулся к ее носу. Девочка дала ему оловянную погремушку, и он тут же сунул ее в рот и обслюнявил. Потом принялся дрыгать ножками и размахивать руками, а когда игрушка загремела, засмеялся. Он казался вполне здоровым трехмесячным младенцем. И все же Пия не могла избавиться от дурных предчувствий.
Она взглянула на часы, стоявшие на комоде рядом с плюшевым мишкой и шерстяным ягненком на красных колесиках. Шесть тридцать пять; вести девочек на завтрак надо почти через полчаса. А пока они еще спали. Пия снова взяла на руки Лео и крепко прижала к себе, касаясь щекой его макушки. Жар и боль снова охватили ее, и даже сильнее прежнего. Ждать больше нельзя.
На цыпочках выйдя из детской, где спала на животике Элизабет, Пия понесла мальчика вниз на кухню, где доктор и миссис Хадсон уже пили кофе и читали газеты.
Когда няня с ребенком на руках вошла в кухню, доктор Хадсон удивлено поднял брови:
— Что случилось, Пия?
Миссис Хадсон поставила чашку на стол и повернулась:
— А где девочки?
— Еще спят, мэм, — быстро подходя к родителям мальчика, ответила Пия. — Извините, что вмешиваюсь, но мне кажется, Лео нездоров.
Миссис Хадсон вскочила, чуть не перевернув стул, и выхватила у нее ребенка.
— Что ты имеешь в виду? — нахмурившись, спросила она. — Что с ним?
Доктор Хадсон встал и потрогал лоб Лео.
— Почему ты думаешь, что он заболел? Лихорадки нет.
Пия смущенно сцепила руки на животе.
— Я… я…
Миссис Хадсон переложила Лео на одну руку и осмотрела его, подняв рубашечку и пробежав дрожащими пальцами по голове, ручкам, ножкам, груди.
— Не вижу причин для беспокойства, дорогая, — успокоил жену доктор Хадсон и повернулся к Пии: — Его тошнило? Или появился кашель?
Пия покачала головой.
— Он чихал?
— Нет, сэр.
— Судороги или другие приступы были?
Пия продолжала мотать головой, а страх ее только нарастал.
— Что же тогда?
— Я не знаю, как объяснить, сэр, — проговорила Пия. — Просто, по-моему, что-то не так… С глазами и…
Доктор Хадсон направился к задней двери.
— Неси Лео ко мне в кабинет, чтобы я мог тщательно его осмотреть, — велел он жене.
Та с искаженным от страха лицом, прижимая к себе сына, пошла вперед, а доктор Хадсон придерживал жену за плечо, словно защищая ее и Лео от возможных посягательств. Потом он остановился и оглянулся на Пию:
— Девочкам ни слова. Не надо их пугать.
— Хорошо, сэр, — ответила Пия.
Она осталась одна в кухне. Слышалось только потрескивание горячей печи и удаляющиеся по коридору торопливые шаги Хадсонов. Над чашками на столе поднимался пар; недоеденные кексы лежали на блюде около тарелок с печеными грушами и манной кашей. Девочка попыталась осмыслить произошедшее. Доктор Хадсон, казалось, сомневался в ее словах, но все равно решил осмотреть Лео. Поверил он ей или просто проявил осторожность? Пия всем сердцем хотела, чтобы Лео был здоров, но, если доктор ничего не обнаружит, он может счесть ее паникершей. Или того хуже.
Чувствуя, как в животе плещется тревога, она снова поднялась наверх, чтобы разбудить девочек. Одевая подопечных, Пия то и дело касалась их спин, лбов и плеч, проверяя, не появятся ли у нее те же ощущения, как от прикосновений к Лео, но не замечала ни боли, ни дрожи, ни слабости — никаких дурных сигналов. Когда все оделись, Пия взяла на руки Элизабет и на ватных ногах повела двух старших сестер вниз. Она боялась узнать плохие новости о здоровье Лео, но волновалась и о том, чем для нее обернется ложная тревога.
Когда они спустились в кухню, доктор и миссис Хадсон спокойно сидели за столом и заканчивали завтрак, словно ничего не случилось. Лео тихо лежал в кроватке около угольной печи. Родители встретили дочерей улыбками и приветствиями. Пия пристроила Элизабет на детский стульчик и рассадила Маргарет и Софи по местам за столом.
— Как настроение этим прекрасным утром? — бодро произнес доктор Хадсон.
— Хорошо, папа, — ответила Маргарет.
Софи передразнила старшую сестру и захихикала.
Пия прикусила щеку изнутри. Доктор выглядел расслабленным, у его жены глаза были сухие, а лоб гладкий. Неужели Пия ошиблась насчет Лео? Конечно, слава богу, если мальчик здоров, но что подумали о ней хозяева?
Миссис Хадсон встала, чтобы вытащить из плиты завтрак для дочерей, и Пия подошла помочь. Лео мирно спал в кроватке, закинув ручки за голову и согнув ножки. Образец цветущего ребенка. Мать склонилась над ним и подоткнула ему одеяло со всех сторон.
— С ним все хорошо, мэм? — шепнула Пия.
— Да, — так же шепотом ответила миссис Хадсон. — Благодаренье богу, муж не нашел ничего подозрительного. — Она отдала Пии кастрюлю с овсянкой и строго взглянула на девочку: — Ты нас до смерти напугала.
— Извините, мэм. Но у меня было странное чувство…
— Болезни распознаются не чувствами, — перебила миссис Хадсон. — На это есть врачи. Если я стану принимать всерьез все свои чувства, меня отправят в желтый дом.
Пия опустила взгляд.
— Ничего, — смягчилась миссис Хадсон. — Я на тебя не в обиде. Наоборот, даже рада, что ты так внимательна к детям. Только сделай одолжение: когда в следующий раз будешь волноваться об одном из них, пожалуйста, поменьше драматизма.
— Хорошо, мэм, — пристыженно пробормотала Пия.
Пия на отяжелевших ногах выбежала с фонарем из своей спальни на крик миссис Хадсон, раздавшийся из детской. На площадке показался взъерошенный доктор Хадсон в халате и с расширенными от ужаса глазами. Он промчался по коридору в комнату Лео и Элизабет, не замечая, что с одной ноги соскользнул тапок. Страх сковал сердце Пии. Свет ее фонаря проник в детскую, озарив Элизабет, которая стояла в кроватке, схватившись за перекладины, и плакала. Пия поставила фонарь на столик у двери, нашла комнатную лампу, зажгла фитиль и дрожащими руками приладила стеклянную колбу. Доктор Хадсон стоял на коленях перед женой, воющей на полу около пустой кроватки Лео. Мальчик лежал у нее на руках: обмякшее тельце и белое как полотно личико.
— Боже мой! — воскликнул доктор Хадсон. — Что случилось?
У Пии потемнело в глазах. Нет, этого просто не может быть. Пол под ней закачался. Она вынула из кроватки Элизабет и принялась успокаивать ее, крепко прижимая к себе. Разумно было бы унести малышку подальше от трагической сцены, но Пия не могла уйти, не узнав, что произошло.
Миссис Хадсон подняла к мужу посеревшее лицо.
— Я пришла проведать его, — всхлипнула она, — и… и… — Она захлебнулась слезами.
Доктор Хадсон взял тело сына на руку, проверил сердцебиение и тут же отчаянно прижал сына к себе, содрогаясь от рыданий. Миссис Хадсон со стоном села, и супруги, почти соприкасаясь головами, стали качать Лео на руках и гладить бледные щечки умершего сына. Пии захотелось выбежать из дома и без оглядки помчаться прочь. Наполнивший детскую дух страдания был невыносим.
В дверном проеме появились испуганные, босые Маргарет и Софи. Увидев родителей на полу, младшая девочка обхватила руками талию сестры и спрятала лицо в складках ее ночной рубашки. Маргарет с минуту растерянно озиралась, а потом заплакала. Преодолев собственную скорбь, Пия подошла к старшим детям и присела рядом, придерживая хнычущую Элизабет у плеча.
— Не бойтесь, девочки, — с трудом проговорила она. — Пойдемте, я отведу вас в постель.
Она взяла фонарь и подтолкнула сестер к выходу, но Маргарет вдруг кинулась к родителям и с плачем обняла маму. Миссис Хадсон обвила ее рукой и поцеловала в лоб.
— Иди с Пией, дорогая, — хриплым голосом произнесла она. — Я скоро приду к вам.
— Что случилось с Лео, мамочка? — спросила Маргарет. — Он ударился?
Миссис Хадсон через силу кивнула:
— Да, милая. Очень сильно.
— Давай я принесу бинты, — предложила Маргарет. — Я знаю, где они лежат.
Миссис Хадсон покачала головой и умоляюще взглянула на Пию.
Та подошла и осторожно положила руку на голову Маргарет.
— Пойдем, — сказала она. — Мы пока почитаем сказку или поиграем. Как захочешь.
Маргарет шмыгнула носом, оторвалась от матери и позволила няне увести себя из комнаты. Софи сидела в коридоре, из голубых глаз текли слезы. Держа начавшую икать Элизабет на плече, Пия проводила девочек в спальню. Вслед им неслись отчаянные рыдания доктора и миссис Хадсон, отражаясь эхом в огромном доме, словно завывания сотни плакальщиков.
На каждой двери в доме висели белые ленточки, креп покрывал зеркала, все часы стояли. Хотя поминки решили не устраивать, чтобы кто-нибудь из пришедших выразить соболезнования не принес с собой инфлюэнцу, миссис Хадсон настояла на выполнении некоторых формальностей. Теперь она застыла как статуя с прижатым ко рту черным платком над маленьким гробиком в центре гостиной. Лео покоился на белой шелковой подушке в ни разу не надетых крестильном платьице и чепчике; в руки ему вложили оловянную погремушку. На небольшом диванчике за спиной миссис Хадсон в одинаковых матросских костюмчиках со складчатыми юбками сидели Маргарет, Софи и Элизабет, с тревогой взирая на мать. Она не спала двое суток, и девочки, без сомнения, опасались, что она тоже их покинет. Пии в голову пришла та же мысль, когда наутро после смерти Лео она постучала в дверь спальни хозяев, чтобы предложить помощь. Дверь открыл доктор с распухшими покрасневшими глазами, а невероятно бледная миссис Хадсон неподвижно лежала рядом с телом Лео на кровати, будто спала.
Пия не сразу смогла произнести:
— Она справится?
— Надеюсь, — ответил доктор.
— Принести вам чего-нибудь? Чаю с медом? Может быть, сэндвич или печенье?
Хозяин покачал головой.
— Нет, спасибо. Если мне что-то понадобится, я сам возьму. — Он глянул через плечо на жену. — А миссис Хадсон пока не до еды. Я дал ей настойку опия, чтобы она могла уснуть.
— Ясно, сэр. Но если что-то нужно, пожалуйста, дайте мне знать.
— Спасибо, Пия. — Потом, к удивлению девочки, он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. С мрачным лицом он наклонил голову и понизил голос: — Я не могу понять, как ты сообразила, что мой сын болен.
Девочка сцепила руки за спиной и нервно сжала пальцы. Как рассказать про непонятную способность, чтобы объяснение не показалось доктору бредом сумасшедшего?
— Я… я не знаю, сэр, — наконец сказала она.
Он изучал ее страдальческим взглядом.
— Как это не знаешь? Ты ведь наверняка заметила какие-то признаки, ускользнувшие от моего внимания, или…
— Мне показалось, сэр, что Лео очень бледный.
— И все? — переспросил мистер Хадсон. — Ты говорила так уверенно. Но я не нашел ничего: ни намека на лихорадку, ни воспаленных миндалин, ни болезненности. Я убежден, что это не инфлюэнца. Ты что-то увидела? Почувствовала? Шишку или синяк… что угодно.
Пия покачала головой.
— Может, ты случайно уронила его? Или ударила головой?
Девочка чуть не задохнулась от ужаса. Ей никогда не приходило на ум, что ее могут заподозрить в причинении вреда Лео.
— Нет, сэр! — отчаянно воскликнула она. — Клянусь, я тут ни при чем. Я бы никогда не навредила Лео. Никогда. А если бы что-то произошло случайно, я не стала бы скрывать. Спросите у сестры Агнес в приюте Святого Викентия. Я всегда заботилась о малышах и ни разу…
Доктор поднял руку, чтобы успокоить ее.
— Ты можешь мне признаться, Пия. Несчастные случаи бывают даже у опытных нянь.
— Клянусь жизнью отца! — со слезами в голосе произнесла Пия. — Ничего подобного не было.
Он долго пристально смотрел на нее, словно пытался прочесть ответ в глазах.
— Тогда что?
Девочку охватила паника. Бог знает, что случится, если хозяин вобьет себе в голову, будто она стала причиной смерти Лео. А может, потому ее сюда и послали? Вдруг это издевательская уловка — показать ей комфортную жизнь, усыпить бдительность, а потом наказать по заслугам? Пия опустила голову.
— Не знаю, сэр. Я просто… чувствую. Не могу объяснить.
— Но как? Как ты узнала?
— Когда взяла его на руки, сэр.
— То есть ты почувствовала неладное, когда прикоснулась к нему?
В изумлении Пия подняла голову. Доктор проверяет ее на здравомыслие? Или знает что-то о том странном чувстве, которое всю жизнь преследует ее? Как бы там ни было, она не позволит возложить вину за смерть Лео на себя. Пия посмотрела доктору прямо в глаза. Теперь или никогда.
— Да, сэр. Именно так.
Доктор Хадсон сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.
— Я слышал о таком явлении, но… Что-нибудь подобное случалось с тобой раньше?
Пия, Не отводя взгляда, кивнула.
— Да, сэр. Много раз.
— Понятно. — Он слегка покачал головой с сомнением и замешательством на лице. — Давно у тебя эта способность?
— Сколько себя помню, сэр. Я долго не понимала, в чем тут дело, но после начала эпидемии предчувствия обострились. Потом, когда мама заболела и умерла, я поняла, что мои ощущения реальны.
— Почему ты не сказала нам об этом раньше?
— Потому что я… я боялась, что вы сочтете меня… ненормальной.
Доктор сжал пальцами переносицу и зажмурился, словно страдал от лютой головной боли. Непонятно было, гневается ли он, сдерживает слезы или недоумевает, как мог нанять сумасшедшую в няньки своим детям. Возможно, он размышлял, куда лучше ее отправить — в тюрьму или в психушку. Стены коридора перед глазами Пии пошатнулись. Ей нужно доказать, что она не врет. Но как?
И она придумала.
Пия осторожно взяла доктора за руку. Он удивленно открыл глаза, но руки не отдернул. Она сжала его кисть ладонями и стала прислушиваться к себе в ожидании подсказки — малейшего стеснения в груди или глухого стука в голове. Только бы получить намек на заболевание, а не на угрозу жизни хозяина. Девочка закрыла глаза, отогнала страхи и постаралась сосредоточиться. Рука у доктора была крупная, с теплой кожей и мозолистой ладонью. И тут Пия почувствовала пульсирующую боль в предплечье и жжение внизу живота.
Она отпустила руку доктора и взглянула на него.
— Вы до сих пор чувствуете свою отрезанную руку, — проговорила она. — И еще вам больно… мочиться.
Доктор Хадсон в изумлении открыл рот.
— Как ты… Невероятно. Я даже жене не говорил, что…
— Я просто почувствовала, сэр.
Доктор в полном ошеломлении уставился на Пию.
— Это невероятно, — пробормотал наконец он. — Я лечусь от инфекции мочевыводящих путей и уже чувствую улучшение, поэтому странно, что ты все еще можешь… — Он помолчал, провел ладонью, по лицу сверху вниз и протяжно вздохнул. — Почему же ты не доверилась мне раньше, Пия? На фронте я работал с женщиной, обладающей такими же способностями.
По спине у Пии пробежали мурашки.
— Правда?
Доктор кивнул.
— Одна сестра знала о начале гангрены, прежде чем появлялись медицинские симптомы. У нее было какое-то шестое чувство, позволяющее определять местоположение засевших в теле пуль и внутренних кровотечений. Поначалу я думал, что из-за тягот войны она начала фантазировать, но, поработав с ней некоторое время, заметил, что в девяти случаях из десяти она оказывалась права. Благодаря ей мне удалось спасти многих раненых.
Пия чуть не вскрикнула от облегчения. Она всегда считала, что только у нее есть этот проклятый дар и что ее запрут в сумасшедшем доме, если узнают правду.
— Так вот, Пия, — продолжил доктор Хадсон, — я тебе верю. Не знаю, сумел бы я спасти Лео, даже если бы ты рассказала мне о своих ощущениях, но с нынешнего дня помни: я буду серьезно относиться к твоим подозрениям относительно здоровья моих родных. И больше всего я сожалею о том, что сомневался в тебе.
Девочка боялась расплакаться и сумела только кивнуть. Смерть Лео была слишком большой ценой за признание ее правоты, но Пии казалось чудом, что в ее способности поверили.
Во время бдения у гроба сына доктор Хадсон стоял около диванчика, схватившись рукой за резную спинку и плотно сжав губы. Несколько минут назад Пия привела девочек из игровой комнаты и теперь ожидала дальнейших указаний в другом углу гостиной, глядя сквозь слезы на бедного маленького Лео. Никто не шевелился и ничего не говорил.
Сердце Пии болело за Хадсонов, и она невольно представляла собственную семью на похоронах близнецов: мутти у гроба, отца с измученным взглядом. Она вообразила, как родители узнали о ее преступлении, вообразила их разочарование и гнев, горе и страдание. Она повинна в смерти братьев и заслуживает самой худшей судьбы. От этой мысли в груди у нее запульсировал холодный плотный клубок, и девочка закусила губу, сдерживая готовые вырваться рыдания.
Словно увидев Пию впервые, миссис Хадсон обратила к ней затуманенные слезами глаза.
— Откуда ты знала? — слабым голосом спросила она.
Пия растерялась: что ответить и следует ли вообще отвечать? Она перевела взгляд на хозяина, надеясь, что тот придет ей на выручку.
Доктор сделал шаг вперед и обнял жену здоровой рукой.
— Мы с Пией уже поговорили об этом, — сказал он. — И я ей верю.
— И что? — спросила миссис Хадсон. — Что она сказала? Она знала, что мой мальчик заболел?
— Да, дорогая, но…
Миссис Хадсон с исказившимся от рыданий лицом оттолкнула мужа.
— Тогда почему ты ничего не сделал? — крикнула она. — Почему не спас его?
Доктор Хадсон прижал руку к груди. Лицо его выразило еще большее страдание.
— Это не так просто. Пия заподозрила неладное, но она не знала, в чем дело. А я ничего не обнаружил. Ты ведь видела: Лео выглядел здоровым. Иногда мы бессильны что-либо изменить, дорогая. У мальчика мог быть врожденный физический изъян, который медицина еще не научилась распознавать. Ты же знаешь: если бы я мог, я спас бы его. Я отдал бы жизнь за своего сына. — Доктор взглянул на девочек, обливаясь слезами. — За всех вас.
Лицо миссис Хадсон исказила мучительная гримаса.
— Прости меня, — всхлипнула она. — Конечно, ты не виноват. Но… я так тоскую по нему, что не знаю, как пережить эту боль. — И она закрыла лицо руками.
Доктор Хадсон привлек ее к себе и поцеловал в мокрые щеки и в лоб.
— Я знаю, дорогая. Я тоже тоскую по Лео. — Он сделал знак девочкам, они подошли, обняли родителей и горько заплакали. Пия потупилась и тихонько двинулась к двери, чтобы выскользнуть из комнаты.
— Подожди, — окликнула ее миссис Хадсон. — Не уходи.
Девочка остановилась и вонзила ногти в ладони. Ей надо было срочно уйти отсюда, чтобы закрыться у себя в комнате и дать волю слезам.
— Да, мэм?
— Извини, что сомневалась в тебе, — сказала миссис Хадсон. — Даже если ничего нельзя было сделать, ты каким-то образом почувствовала, что мой Лео заболел. Я его мать, но я… — Она запнулась. Подбородок у нее дрожал. — Хотя я его мать, я не догадалась. Теперь я понимаю, что ты только хотела помочь, и ценю это. Искренне ценю.
— Спасибо, мэм, — ответила Пия. — Мне очень жаль Лео и… жаль, что я не смогла сделать больше.
Миссис Хадсон кивнула, и новые потоки слез хлынули у нее из глаз. Потом она опять повернулась к своей скорбящей семье, а Пия вышла из гостиной, тихо закрыв за собой дверь. Она бесшумно проскользнула по коридору, но добравшись до лестницы, бегом взлетела наверх, сдерживая рыдания, пока не оказалась в своей комнате.
Несмотря на многократные предложения доктора отнести Лео в похоронное бюро, чтобы его тело предали земле на семейном участке загородного кладбища, миссис Хадсон настаивала, чтобы тело ее единственного сына упокоилось на заднем дворе, в дальнем углу, между ее любимыми клумбами роз. Она не хотела отдавать его незнакомцам и закапывать рядом с жертвами инфлюэнцы. У других тоже бывают могилы во дворах, рассуждала она, а за последние полгода эпидемии дворы определенно становились местом погребения чаще кладбищ. Скорбящую мать не смущало, что двор их дома слишком мал. Только когда она согласилась перенести гроб в семейное захоронение по завершении третьей волны инфлюэнцы, доктор Хадсон позволил ей поступить по-своему.
Поставив на могиле статуэтку ангелочка из серванта в столовой, миссис Хадсон вернулась в спальню и оставалась там четыре дня. Пия тем временем готовила пищу, ухаживала за домом и, конечно, заботилась о девочках. Она непрестанно бегала за Маргарет и Софи, меняла подгузники Элизабет, следила, чтобы в доме не воцарился полный хаос и все были сыты, а также относила еду хозяйке, которая, несмотря на уговоры мужа, почти ничего не ела. В конце концов Пия совершенно выбилась из сил и только теперь поняла, почему миссис Хадсон понадобилась помощница.
Через пять дней хозяйка наконец вышла из своей комнаты — в криво надетой юбке и со спутанными прядями немытых волос, выбивающимися из неряшливого пучка. На исхудалом лице четко обозначались скулы, а кожа казалась тонкой, как рисовая бумага. Точно призрак, миссис Хадсон проскользнула в дверь игровой комнаты, и девочки с восторженными криками и распростертыми объятиями бросились к матери. Та с усталой улыбкой присела и стала осыпать поцелуями их лбы и щеки, а дочери наперебой говорили с ней.
— Тебе уже лучше, мамочка? — спросила Маргарет.
Миссис Хадсон погладила старшую дочь по щеке.
— Да, дорогая. Я грущу, но чувствую себя лучше.
— Я скучала по тебе, — призналась Маргарет.
— И я по тебе, — ответила миссис Хадсон.
— Ты уже поправилась? — поинтересовалась Софи. Миссис Хадсон кивнула.
— Да, дочка, почти.
Элизабет полезла на колени к матери и чуть не опрокинула ослабевшую женщину.
Пия поспешила на помощь.
— Подожди, малышка, — сказала она, подхватив младшую из своих воспитанниц на руки.
Миссис Хадсон устроилась на стуле и похлопала по коленям.
— Идите сюда, мои дорогие, — позвала она дочерей.
Пия посадила к ней Элизабет и отошла, чтобы старшие девочки могли приблизиться к матери. Миссис Хадсон крепко обняла Элизабет, зарывшись носом в ее пушистые волосики, а Маргарет и Софи положили головы на юбку матери.
— Вам что-нибудь принести, мэм? — предложила Пия. — Горячего чаю с медом, немного поесть?
Миссис Хадсон взглянула на нее, продолжая гладить Элизабет по голове.
— Я бы не отказалась от горячего чаю. Спасибо, Пия.
— Замечательно, мэм, — ответила нянька. — Вы спуститесь в кухню или принести вам сюда?
— Спущусь, — сказала миссис Хадсон. — Приготовь, пожалуйста, закуски для девочек. Фруктовые кексы или курагу.
— Конечно. — Пия направилась к двери.
— Пия, — окликнула ее миссис Хадсон.
— Да, мэм?
— Не знаю, что бы мы без тебя делали. Спасибо.
У Пии порозовели щеки.
— Рада, что могу быть полезной.
В этот миг раздался звонок в дверь, миссис Хадсон вздрогнула и, расширив глаза, встала.
— Кто это может быть? — спросила она. — Ты не снимала объявление, что мы никого не принимаем?
— Нет, мэм, — покачала головой Пия. — Может, ветер сорвал? Я посмотрю, кто там, и отделаюсь от посетителей.
— Будь добра, — попросила миссис Хадсон. — Я не хочу никого видеть в своем доме.
Пия поспешила по коридору и вниз по лестнице. Что за люди — ведь написано, что приема нет, не говоря уже о ленточке из крепа. Только отпетый грубиян или безнадежный глупец решится нарушить покой скорбящих. Звонок раздавался снова и снова, с каждым разом все длиннее и настойчивее. Подскочив к входной двери, Пия отодвинула занавеску на окне, готовая высказать свое возмущение незнакомцу. Но увидев визитера, она ахнула и отшатнулась.
На крыльце стояла сестра Уоллис с медицинским саквояжем в руке. Что она здесь делает? Неужели хочет забрать Пию и услать на поезде куда подальше? Нет, ерунда какая-то. Миссис Хадсон не могла обратиться в приют, чтобы отделаться от няни. Она только что благодарила Пию за помощь по дому и заботу о девочках. Но хозяйка, помнится, обмолвилась, что не заметила признаков болезни Лео, хотя она его мать. Может, присутствие Пии вызывает в ней чувство вины и хозяйка больше не желает видеть ее?
— Я знаю, что кто-то дома! — крикнула с улицы сестра Уоллис. — Я видела, как шевельнулась занавеска. — Она снова нажала на звонок и не отпускала его.
— Разве вы не видите объявление? — отозвалась из-за двери Пия. — Там написано, что мы никого не принимаем.
Но тут ей пришло в голову, что нашлись Олли и Макс, и сердце подпрыгнуло от радости. Может, мать Джо послала сюда сестру Уоллис с радостной новостью? Девочка повозилась с замком и распахнула дверь.
Увидев ее на пороге, сестра Уоллис изумлено вскинула брови.
— Это ты, — выпалила она и собиралась что-то еще сказать, но замолчала, словно осекшись, и задрала подбородок. — А я-то гадала, куда ты делась.
У Пии поникли плечи. Сестра пришла не по поводу Олли и Макса. Она не имела представления, что Пия работает здесь.
— Я помогаю хозяевам дома с детьми, — объяснила она.
— Вижу. Повезло тебе.
— А я надеялась, что вы пришли с вестями о моих братьях.
Сестра Уоллис вытянула шею, заглядывая через плечо Пии в дом, и небрежно бросила:
— Нет, о них я ничего не слышала.
— Вы говорили с кем-нибудь? Спрашивали про близнецов в других приютах? В больницах?
— Я же сказала, что ничего не знаю. И вообще, я не к тебе пришла. Мне нужна миссис Хадсон. За мной послал ее муж.
Пия стиснула челюсти. Откуда такая бессердечность? Медсестре явно нет дела до близнецов. Даже если она еще не забыла, как Пия накричала на нее в первую встречу, подобное равнодушие очень странно для женщины, уверяющей, будто она любит помогать детям. Но независимо от мотивов поведения этой Уоллис, нужно решить, пускать ли гостью в дом. Миссис Хадсон расстроится, если Пия разрешит сестре войти, а доктор Хадсон — если не разрешит.
— Так ты пустишь меня в дом или так и будешь хлопать глазами? — прикрикнула сестра Уоллис.
Пия не знала, как поступить. Раньше доктор Хадсон попросил прислать помощницу из приюта, не сказав ни слова жене; может, он пригласил и сестру Уоллис тоже. Наверно, надо сбегать в кабинет к хозяину и узнать точно. Девочка попятилась и открыла дверь пошире:
— Подождите в прихожей, пока я сообщу доктору Хадсону о вашем визите.
— Нет необходимости, — отрезала сестра Уоллис. Она вошла, поставила на пол саквояж и принялась снимать пальто. — Он дал мне четкие инструкции: я должна встретиться с миссис Хадсон, пока ты занимаешься с детьми.
— Но я…
— Хозяйка еще в постели?
— Нет. Когда вы позвонили, она собиралась спуститься к чаю.
Сестра Уоллис огладила униформу и взяла саквояж.
— Очень хорошо. Где она пьет чай?
— Думаю, в кухне. Но она не хочет видеть посетителей. Я приведу доктора Хадсона. Наверняка он захочет первым поговорить с женой и объяснить, зачем он вас пригласил.
— Нет необходимости, — повторила медсестра. — Лучше я сама поговорю с миссис Хадсон. Поверь мне, сейчас она не в себе, поэтому доктору Хадсону лучше знать, что ей нужно. Он рассказал мне о смерти сына и о том, как тяжело его жена переживает утрату. Ей нужно побеседовать с тем, кто ее поймет. Теперь покажи мне кухню и приведи миссис Хадсон.
— Вряд ли это хорошая затея, — возразила Пия. — Я не хочу перечить воле хозяйки.
Сестра Уоллис сурово сдвинула брови.
— Не мешай мне выполнять мою работу, и я позабочусь о том, чтобы ты не потеряла свою. Иначе я расскажу доктору Хадсону, какие мерзости ты вытворяла в приюте, и посоветую избавиться от тебя.
Пия побелела. Почему сестра так ее ненавидит? Хадсонам определенно это не понравится. Она глубоко вдохнула, собрала остатки смелости и заявила:
— Хозяин вам не поверит.
— Уверена? — скривилась сестра Уоллис. — Я слышала, ты несколько раз пыталась сбежать из приюта. А сестра Эрнестина не может сказать о тебе ни одного доброго слова. Миссис Хадсон хотя бы знает о твоих пропавших братьях?
От злости и страха Пию бросило в жар. Нельзя так рисковать! Если хозяйка услышит про Олли и Макса, она может задаться вопросом о других тайнах Пии, тем более после трагедии с Лео. Девочка еще никогда не встречала таких добрых людей, как доктор Хадсон и его жена, но даже им не понять, почему она так поступила с братьями, особенно теперь, когда они только что потеряли младенца-сына. Возможно, когда-нибудь она им сама расскажет, но не сейчас.
Негодование распирало Пии грудь, но она неохотно показала сестре Уоллис, как пройти на кухню, а сама поднялась в игровую за миссис Хадсон. Там она все объяснила хозяйке и множество раз извинилась, но та ее успокоила и заверила, что логичнее было бы злиться на мужа за излишнюю инициативу, а не на Пию. Миссис Хадсон велела старшим дочерям оставаться в своей комнате и отнесла заснувшую у нее на руках Элизабет в детскую, а потом они вместе с Пией спустились в кухню.
Сестра Уоллис сидела за столом и наливала горячую воду в две чашки. Увидев вошедших, она поставила чайник на подставку и улыбнулась, благочестиво сложив руки перед собой.
— Я вас слушаю, — отрывисто произнесла миссис Хадсон.
— Надеюсь, вы не возражаете, что я тут похозяйничала, — начала сестра Уоллис. — Но ваша дочь сказала, что вы собираетесь пить чай, и я решила помочь. Можно мне присоединиться к вам?
Пия нахмурилась. Почему сестра Уоллис ведет себя так, словно не знает ее? Может, это ей пора провериться у психиатра?
— Моя дочь? — удивилась миссис Хадсон. Потом она догадалась, кого имеет в виду гостья, и погладила Пию по руке, отчего девочка слегка напряглась. — Ой, это не дочь, это… — Миссис Хадсон замялась и настороженно оглядела сестру. — Простите, а вы кто? Пия сказала, что за вами послал мой муж, но он ничего мне не говорил. Я уверена, что он не забыл бы предупредить меня.
Сестра Уоллис улыбнулась по-доброму, но с оттенком снисходительности.
— Извините, миссис Хадсон, мне пришлось немного присочинить. Я знала, что иначе Пия не пустит меня в дом.
Девочка гневно вспыхнула и уставилась на сестру.
Лицо миссис Хадсон потемнело.
— Так в чем же тогда дело? — спросила она. — Что вы делаете в моем доме?
— Сначала позвольте мне выразить соболезнования по поводу смерти вашего сына Леонарда, — проговорила незваная гостья. — Моя подруга, тоже медсестра, прочитала об этом в газете и рассказала мне. Такая трагедия. Она добавила, что ваш муж прекрасный врач, и я подумала, что хорошо бы зайти и…
— Вы работаете в больнице? — В голосе миссис Хадсон сквозило возмущение.
Сестра Уоллис покачала головой:
— Нет, я приходящая медсестра, навещаю больных дома.
Миссис Хадсон ахнула и отшатнулась.
— Нет-нет, не нужно волноваться, — поспешила успокоить ее сестра Уоллис. — Даю вам честное слово, что давно уже не была рядом с больными инфлюэнцей и ни за что не подвергла бы вас риску заражения, когда вы и так уже столько вынесли. Я только надеялась поговорить с вами. Принести искренние соболезнования и постараться помочь вам перенести тяжелые времена.
— Никто мне не поможет, — сказала миссис Хадсон. — Тем более совершенно незнакомый человек. Теперь, если не возражаете, я попросила бы вас уйти.
Сестра Уоллис с фальшивым сочувствием на лице обошла стол.
— Вы правы, мы раньше не встречались, но я помогла многим женщинам пережить боль утраты детей и знаю, что вы чувствуете. После такого чудовищного несчастья вы пока не можете мыслить ясно. Наверняка вы погрузились в самое глубокое и темное отчаяние, и сердце ваше навсегда разбито. А еще я знаю, что вы не в силах жить дальше с таким невыразимым страданием.
Глаза миссис Хадсон наполнились слезами, но лицо ее исказилось гневом.
— Как вы можете знать, что я чувствую? — воскликнула она. — Вам ничего не известно обо мне. А тем более о моем сыне.
— Потому что я была на вашем месте, — ответила сестра Уоллис. — Я тоже потеряла ребенка, когда ему было всего четыре месяца.
Пия прерывисто вздохнула. Она понятия об этом не имела.
— Я знаю не понаслышке, каково это: невыносимая тоска, одиночество и чувство вины, которые чуть не сводят вас с ума, — продолжала сестра Уоллис. — Кажется, будто никто на свете не в силах понять, какое опустошение вы чувствуете. Я знаю, как хочется умереть и как не укладывается в голове, что когда-нибудь вы снова сможете есть или улыбаться. Но у вас остались и другие дети, ради которых стоит жить, а у меня даже этого не было. Вы обязаны вернуться к жизни ради своих крошек, миссис Хадсон. Только подумайте, каково им будет лишиться матери. Разве смогут они перенести такую трагедию? Им нужно, чтобы вы были сильной.
Миссис Хадсон прижала руку ко рту и без сил рухнула на стул; плечи ее содрогались. Сестра Уоллис в утешение положила свою ладонь поверх ее руки, и миссис Хадсон вцепилась в нее, словно сестра была спасательным кругом во время бури. Пия, стиснув зубы, смахивала слезы. Она еще не была матерью, но уже познала тяжкую боль утраты: словно в груди образовалась мучительная рваная рана, которая никогда не зарастет. Потеря ребенка, видимо, в тысячи раз хуже. А увидев, как миссис Хадсон снова потеряла самообладание, она подумала о своей матери, которая так же оплакивала бы гибель близнецов. Мысль о том, что она, Пия, могла стать причиной такого несчастья, была невыносима.
— Я пойду к девочкам, чтобы вы могли поговорить, — пробормотала она и выскользнула из кухни.
Возможно, сестра Уоллис права: миссис Хадсон надо поговорить с другой скорбящей матерью. Это не помешает, а то и поможет. Когда она добралась до лестницы, сверху донеслись веселые голоса и смех: девочки стояли на верхней площадке и собирались спускаться в кухню. Пия заманила их назад, пообещав поиграть с ними в прятки. Не стоит малышкам видеть, что мама снова предалась горю.
На следующий день сестра Уоллис снова пришла к миссис Хадсон и долго разговаривала с ней, пока Пия занимала девочек наверху. Следуя распорядку дня, в два часа она уложила Элизабет спать и спустилась в кладовую, чтобы взять для Софи и Маргарет сливовый пудинг или манку с фруктами на полдник. Из гостиной через пустой коридор доносились женские голоса. Мутти всегда говорила, что подслушивать нехорошо, но Пия невольно остановилась, приготовившись бежать, если кто-то выйдет из комнаты. Содержание разговора волновало ее частично из страха, что сестра Уоллис расскажет миссис Хадсон об Олли и Максе, но частично она надеялась услышать слова, которые облегчит ее собственную боль. Никто из монахинь в приюте Святого Викентия, даже добрая сестра Агнес, никогда не обсуждал с ней потерю семьи, и никто не пытался облегчить ее скорбь и душевную муку. Порой груз вины был невыносим, и девочка опасалась в самом деле потерять рассудок.
— Я уже никогда не буду прежней, — шмыгая носом, говорила миссис Хадсон. — Мое сердце разбито навеки. Иногда я в таком отчаянии, что хочу умереть, лишь бы увидеть личико сына.
— Понимаю, — ответила сестра Уоллис. — Честно. И я чувствовала то же самое. Меня удержала на плаву только помощь таким женщинам, как вы, и поиск новых семей для сирот.
— Я одобряю помощь сиротам, но мне, наверно, захотелось бы привести их всех к себе домой.
Сестра Уоллис усмехнулась:
— О, поверьте, много раз я и сама жаждала поступить именно так. В приютах ужасные условия жизни: грязь, скученность, а многие из тех, кто должен заботиться о воспитанниках, совершенно к ним равнодушны. Иногда мне кажется, что Бог отнял у меня ребенка, чтобы привести меня к истинному призванию: помогать страждущим, особенно детям. Согласна, звучит странно, даже страшно, но я сумела отодвинуть на задний план собственные беды. Когда видишь благодарность в глазах бедняжек, то понимаешь: ради этого стоит жить.
— Что ж, если так Господь исполняет свою волю, — заметила миссис Хадсон, — то это не тот Бог, в которого я верила.
Пии пришлось согласиться с хозяйкой. Если Бог нас любит, зачем он умышленно причиняет нам столько боли? Девочка хотела послушать дальше, но Софи позвала ее сверху из коридора. Пия схватила еду для девочек и помчалась к ним по лестнице как можно быстрее и тише.
На третий день визиты сестры Уоллис, казалось, стали помогать миссис Хадсон. Она наконец причесалась и занялась приготовлением пищи. Медсестра, похоже, не рассказала хозяйке ничего об Олли и Максе и о преступлении Пии, и девочка надеялась, что гроза миновала. И все же она подумывала о том, чтобы поведать миссис Хадсон свою историю, прежде чем это сделает сестра Уоллис. И теперь, когда между женой доктора и медсестрой установились своего рода дружеские отношения, возможно, миссис Хадсон уговорит Уоллис поискать близнецов. А если подключится и доктор Хадсон, вместе они наверняка справятся. Но со смерти Лео прошло еще слишком мало времени, и обременять хозяев своими бедами было рано. К тому же в последнюю минуту Пии вечно недоставало храбрости начать откровенный разговор.
Во время четвертого визита сестры Пия заметила, что медицинский саквояж стоит в коридоре у двери гостиной. Зачем Уоллис все время носит его с собой, если приходит только поговорить? Саквояж был из черной кожи, с металлическим замком и потертой ручкой; из бокового кармана торчал небольшой блокнот, похожий на журнал учета. Может, там найдется список медсестер и приютов города или другие полезные сведения, которые помогут отыскать братьев? Пия подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть блокнот.
Из гостиной доносилось звяканье ложки по фарфору — размешивали чай. Пия затаила дыхание и прислушалась, чтобы сразу сбежать, если кто-то выйдет в коридор.
— Извините, но лимоны у нас закончились, — сказала миссис Хадсон.
— Ничего страшного, спасибо, — ответила сестра Уоллис.
Пия склонилась над саквояжем и медленно вытащила блокнот из кармана саквояжа. Журнал тоже был обтянут черной кожей, но не очень потертой; бумажный блок плотно перехватывала широкая резинка. Когда Пия полностью вытащила книжку, вместе с ней из саквояжа выпали три десятидолларовые купюры, и высунулись уголки других банкнот. Пия тихо выругалась, сунула журнал под мышку, присела и дрожащими руками стала быстро собирать деньги и запихивать их обратно в карман. Когда она поднималась, блокнот выпал у нее из рук и с громким стуком шлепнулся на пол.
— Что это? — спросила сестра Уоллис.
— Понятия не имею, — ответила миссис Хадсон.
Скрипнул стул, и раздалось цоканье каблуков.
Пия схватила блокнот, сунула обратно в карман саквояжа и на цыпочках помчалась по коридору. Добежав до кухни, где ее не могли видеть от гостиной, она, тяжело дыша, остановилась.
— Пия! — позвала ее миссис Хадсон.
Девочка закусила губу, не зная, как поступить. Если не ответить, хозяйка может прийти на кухню и поинтересоваться, почему няня прячется. Она осторожно пошла к кладовке, потом вернулась к двери и выглянула, подняв брови.
— Да, мэм? — как можно беззаботнее произнесла она. Сестра Уоллис, уперев руки в бока, стояла в коридоре рядом с миссис Хадсон.
— А, это ты, — сказала хозяйка. — Мы услышали шум и насторожились.
— Извините, — ответила Пия. — Я готовила девочками полдник и уронила кое-что. — Только бы миссис Хадсон не спросила, что именно.
— Все в порядке? — поинтересовалась хозяйка.
— Да, мэм, конечно.
Миссис Хадсон обернулась к сестре Уоллис:
— Все в порядке. Давайте вернемся к нашему чаю.
Прежде чем последовать за миссис Хадсон в гостиную, сестра Уоллис бросила взгляд на свой саквояж и нахмурилась. Только тогда Пия заметила, что блокнот чуть ли не выпадает из кармана, а на полу валяется десятидолларовая купюра. Сестра Уоллис подняла деньги, сунула журнал поглубже в карман и подняла саквояж, все это время не отрывая от Пии подозрительного взгляда.
Девочка выдавила улыбку и пошла назад в кладовку; спина у нее взмокла от страха. Если сестра Уоллис догадается, что Пия копалась в ее сумке, последствия страшно представить. Реши Уоллис заявить о пропаже денег, кому поверят — ей или Пии? Однако все-таки любопытно: для чего сестре столько денег?
На следующий день, спускаясь в кухню за едой для девочек, Пия услышала неожиданный звук и остановилась.
Плакал младенец.
Юная нянька прокралась по коридору к гостиной и прислушалась у двери. Плакал совсем маленький ребенок, возможно даже новорожденный. Зачем сестра Уоллис принесла его в дом? Это ведь такая мука для бедной миссис Хадсон!
— Нет, — дрожащим голосом говорила хозяйка, — я не могу.
— Можете, — возражала сестра Уоллис. — Это лучшее лечение для вас обоих, и это поможет вам забыть Лео.
— Я не хочу забывать Лео, — заплакала миссис Хадсон.
Пия сжала зубы, борясь с желанием ворваться в гостиную и встать на защиту хозяйки. Конечно же, та не хочет забывать своего сына, как и Пия не хочет забывать мать, отца и братьев. Не говоря уже о том, что это попросту невозможно. Как можно говорить такое?
— О нет, — произнесла сестра Уоллис. — Простите меня, пожалуйста, я не это имела в виду. Конечно же, вы никогда не забудете своего Лео. Просто вы и этот ребенок нужны друг другу. Можно ли придумать лучший способ почтить память сына, чем облагодетельствовать несчастное дитя? Подумайте, и вы сами увидите, что я предлагаю разумный выход. Пути Господни неисповедимы, миссис Хадсон.
Пия в ужасе прижала ладонь ко рту. Не верилось, что сестра Уоллис заставляет миссис Хадсон взять на воспитание ребенка, когда Лео только-только скончался.
— Прошу вас, — взмолилась миссис Хадсон, — забирайте мальчика и уходите.
— Ладно, — согласилась сестра Уоллис. — Но если вы его отвергнете, не знаю, какова будет его судьба. Я поищу для него место в приютах, но там слишком грязно, а к детям относятся пренебрежительно. Никакому ребенку не пожелаешь оказаться в таких местах. Я видела их своими глазами. Это невообразимо. А младенчик такой маленький, и я не знаю, хорошо ли его кормили…
— Но ведь у него есть мать, — пыталась отбиваться миссис Хадсон. — Если она поправится, то…
— Будь такое возможно, я бы не принесла его сюда, — возразила сестра Уоллис. — Вчера ночью его мать отправили в сумасшедший дом. Врач сказал, что она, вполне вероятно, останется там до конца жизни.
— А другие члены семьи? — спросила миссис Хадсон. — Тетя или бабушка?
— Если они и есть, я не знаю, как их найти. Его мать совершенно невменяема и по-английски не говорит.
Плач ребенка чуть поутих, словно младенец устал.
— О боже, — произнесла миссис Хадсон. — Я не вынесу этого. Бедное дитя. — Диван заскрипел, и каблучки туфель зацокали по гостиной туда-сюда, туда-сюда. — Наверняка можно что-нибудь сделать, кроме… кроме…
Пия в отчаянии слушала плач ребенка. Она с трудом сдерживалась, чтобы не войти и не взять малыша на руки, утешить его.
— Если бы что-то можно было сделать, я бы не стала ждать, — заявила сестра Уоллис. — Я понимаю, как это трудно для вас, миссис Хадсон, хорошо понимаю.
— Я в этом не уверена. Иначе вы бы не принесли сюда мальчика. Даже если бы я захотела оставить его, доктор Хадсон никогда не согласится.
— Вы удивитесь, на что способны мужчины ради благополучия жен.
Миссис Хадсон перестала метаться по комнате.
— Нет, я не могу, — решительно сказала она. — Это неправильно. Лео умер чуть больше недели назад. Мои руки все еще жаждут прикоснуться к нему, а сердце разрывается от горя. Слишком… скоро.
— Ладно, а осталось у вас детское питание? — спросила сестра Уоллис.
— Нет, я кормила сына грудью. Мы с мужем сторонники естественного вскармливания. Знаю, что многие считают это старомодным, но…
— Возьмите его на руки, — предложила сестра Уоллис. — Всего на несколько минут.
— Нет. Я не могу. Не могу. — Цоканье каблуков возобновилось, потом замерло. — Разве вы не можете найти ему кормилицу?
— Могу, но они все иммигрантки или цветные. К тому же кормилица стоит денег. Кто станет за нее платить? А мальчик голоден уже сейчас.
Миссис Хадсон хотела еще что-то сказать, но ребенок снова зашелся душераздирающим ревом.
— Прошу вас, миссис Хадсон, — продолжала уговаривать сестра Уоллис. — Не знаю, когда он ел последний раз.
Пия не могла больше выносить плач ребенка, с каждой секундой все более громкий и отчаянный, и боялась сама закричать, если женщины не сделают что-нибудь. Может, налить воды в бутылочку и напоить бедного младенца, чтобы хоть как-то унять голод? Неужели они так и будут слушать его надрывные вопли? Если сестра Уоллис действительно неравнодушна к судьбе мальчика, то какое ей дело до происхождения кормилицы? Раз мать малыша не говорит по-английски, значит, он и сам из семьи иммигрантов. В чем тогда разница? Ребенок кричал, казалось, целую вечность и наконец стал потихоньку затихать. Он еще несколько раз всхлипнул и умолк.
Пия вздохнула с облегчением. Наверно, у сестры Уоллис все-таки была с собой бутылочка с молоком. Так почему же она так долго не доставала ее? Сестра явно пыталась оказать давление на миссис Хадсон, играла на ее несчастье. Пия пришла в ярость. Чем больше она узнавала сестру Уоллис, тем меньше доверяла ей. Убедившись, что ребенку дали поесть, она пошла по коридору в кухню.
И вдруг услышала плач миссис Хадсон.
— Прости меня, Лео, — хриплым, дрожащим голосом произнесла хозяйка. — Но я должна помочь этому бедному голодному мальчику. Умоляю, прости меня. Обещаю, что не забуду тебя до конца своих дней.
Пия сидела на ковре на полу в комнате девочек и играла с ними, когда вошла заплаканная миссис Хадсон с младенцем на руках. Софи и Маргарет подняли головы и застыли с растерянным выражением на невинных личиках. Элизабет, погруженная в свой маленький мир, напевая, продолжала складывать кубики. Миссис Хадсон с досадой взглянула на Пию, словно беспокоясь о том, что подумает няня. Девочка изобразила удивление и встала, чтобы поприветствовать хозяйку. Прошло всего несколько минут после ухода сестры Уоллис, и Пия не знала, забрала она с собой мальчика или нет, так что удивление отчасти было неподдельным. И если честно, девочка обрадовалась, что миссис Хадсон согласилась заботиться о малыше. Если ее братья живы, можно надеяться, что их тоже кто-нибудь опекает. Пия оправила платье и слегка улыбнулась хозяйке, чтобы показать свое одобрение. Софи и Маргарет с изумлением смотрели на ребенка на руках у матери.
— Не удивляйтесь, — сказала миссис Хадсон девочкам. — Мы позаботимся о нем несколько дней, пока сестра Уоллис не найдет ему новую семью. — Она села в кресло-качалку, и старшие девочки подошли к ней. Софи мягко отодвинула край одеяла от маленького личика, чтобы получше разглядеть младенца.
— Откуда он взялся? — неожиданно по-взрослому произнесла Маргарет.
— Его мама очень больна, — объяснила миссис Хадсон, — а отца не могут найти. Поэтому сестра Уоллис принесла его к нам.
— Ой, мамочка, — высоким и отчаянным, совсем детским голоском отозвалась Маргарет, — я сейчас заплачу.
— Я и сама готова плакать, — призналась миссис Хадсон.
Заинтересовавшись, почему все собрались вместе, Элизабет неуклюже поднялась на ножки, поковыляла к креслу и заглянула через подлокотник. Увидев ребенка, она заулыбалась и захлопала пухлой ручкой по голове малышка, как по мячику.
— Осторожно. — Миссис Хадсон дрожащей рукой защитила мальчика.
Элизабет засмеялась:
— Ео!
Миссис Хадсон едва не разрыдалась.
— Нет, дорогая, это не Лео, а другой мальчик. Это не твой брат.
— Ео! — снова с восторгом воскликнула Элизабет. — Ео, Ео, Ео. — Она хлопала в ладоши и подпрыгивала.
Миссис Хадсон опустила голову.
Пия подошла ближе.
— Можно мне подержать его, мэм? — спросила она.
Миссис Хадсон с благодарностью взглянула на няню и протянула ей малыша. Пия заглянула в бледное осунувшееся личико, и младенец сонно заморгал карими глазами. Симпатичный мальчик, с густыми темными кудрявыми волосиками, полная противоположность светловолосому Лео и всей семье Хадсонов. Кончиками пальцев Пия нежно погладила его по щеке и лбу, проверяя, здоров ли он. Пия была уверена, что, несмотря на обещание найти мальчику новый дом, сестра Уоллис намерена оставить его у Хадсонов, а болезнь и смерть еще одного ребенка их совершенно раздавит. Доктор Хадсон наверняка осмотрит мальчика, даже если откажется взять его на воспитание, но Пия хотела сама проверить его самочувствие. К счастью, она не почувствовала ничего, кроме усталости, словно малыш переутомился и изголодался. Это было неудивительно, раз его недужная мать не могла должным образом заботиться о нем. Успокоенный ее лаской, младенец закрыл глаза и начал засыпать. Пия взглянула на миссис Хадсон, которая с тревогой в глазах наблюдала за няней.
— По-твоему, он здоров? — спросила хозяйка.
Пия кивнула, польщенная тем, что жена доктора поинтересовалась ее мнением.
— Только очень устал.
Элизабет забралась на колени к матери, сунула большой палец в рот и прислонилась к материнской груди. Миссис Хадсон обняла младшую дочь и начала раскачиваться в кресле, пытаясь не заплакать.
— Пускай он остается у нас, мамочка! — взмолилась Маргарет. — Мы так скучаем по Лео.
— Ага, — поддакнула Софи. — Мы хотим, чтобы он остался. Пожалуйста!
Миссис Хадсон закрыла глаза и спрятала лицо в золотистых волосах Элизабет.
— Пойдемте играть, девочки, — позвала старших Пия. — Маме нужно отдохнуть.
Миссис Хадсон подняла голову и вытерла слезы.
— Ничего, — сказала она. — Мне хочется немного посидеть тут с дочерьми. — Она взглянула на ребенка. — Заснул?
Пия кивнула.
— Ты не могла бы уложить его?
— Конечно, — согласилась Пия. — С удовольствием. — Она пошла к двери, но остановилась. — Куда его положить, мэм?
Миссис Хадсон поджала губы и ответила:
— Думаю, в детской.
— Вы уверены? — спросила Пия. — Можно, например, в моей комнате или…
— Нет. Лучше в детской.
Пия пристально посмотрела на хозяйку, проверяя твердость ее решения.
Миссис Хадсон кивнула в подтверждение.
— Хорошо, мэм, — кивнула Пия и направилась к двери.
Когда через несколько минут она вернулась в игровую, миссис Хадсон сидела на полу и играла с девочками в куклы.
— Вам что-нибудь нужно, мэм?
— Иди к нам играть! — предложила Маргарет.
— Спасибо, Пия, — ответила миссис Хадсон. — Просто посиди с нами.
Пия подошла и устроилась между девочками. Миссис Хадсон помогала Маргарет одевать куклу с каштановыми волосами и нарисованными туфлями, но глаза жены доктора смотрели потерянным, отсутствующим взглядом: мыслями она была далеко.
— Это будешь ты. — Софи протянула Пии куклу в платье с оборками.
Та взяла куклу, пригладила ее спутанные волосы и взглянула на миссис Хадсон:
— Вы хорошо себя чувствуете?
Хозяйка кивнула.
— Когда ребенок проснется, я отнесу его в кабинет доктора Хадсона. Поэтому попрошу тебя собрать что-нибудь на ужин, например тосты с ветчиной и печеные бобы. Сегодня я не в силах готовить изысканные блюда.
— Конечно, мэм, — ответила Пия. Она хотела сказать миссис Хадсон, чтобы та не беспокоилась о реакции мужа, но почла за благо промолчать. Насколько она могла судить, доктор был невероятно отзывчивым мужчиной. Он не отвергнет ребенка, нуждающегося в помощи, и к тому же боготворит супругу. Сестра Уоллис, какой бы она ни была, права в одном: ради жены доктор сделает что угодно.
Пия не имела представления, что произошло в кабинете доктора Хадсона, но за ужином хозяева почти не разговаривали, только просили передать соль и напоминали девочкам о манерах. Со дня смерти Лео миссис Хадсон впервые сидела за столом вместе с семьей, и в воздухе, кроме уныния и неловкости, висела еще и странная тревога. Девочки, судя по их счастливым взглядам в угол, где спал младенец, были чрезвычайно рады новому братцу, однако взрослые выглядели озабоченными. Никто не поправил Элизабет, когда она улыбнулась мальчику, захлопала в ладоши и сказала: «Ео». Возможно, хозяева просто ничего не заметили. Пия еле дождалась конца трапезы.
Вечером, когда няня, как обычно, проведала детей перед сном, она обнаружила в их спальне миссис Хадсон: та дремала на кушетке с заснувшим у нее на груди ребенком. Элизабет лежала в кроватке в своей обычной позе, выставив попу и подогнув ножки. Пия отодвинула прядь волос со лба девочки. Малышка и не догадывается, как ей повезло с родителями. Повернув к выходу, Пия вздрогнула: в дверях стоял доктор Хадсон, не сводя любящих повлажневших глаз с жены.
На следующий день, после обычного визита сестры Уоллис, Пия привела Элизабет из детской в гостиную. Хмурая миссис Хадсон, отодвинув штору, высматривала что-то в окне. Маргарет и Софи сидели на полу и по очереди качали ребенка в колыбели Лео.
— Как ты считаешь, что у нее на уме? — спросила миссис Хадсон Пию.
Пия поставила Элизабет на ковер и поправила у нее на голове сбившийся во время дневного сна бант.
— Не знаю, мэм.
Миссис Хадсон отпустила штору.
— Надеюсь, она приведет кого-нибудь забрать ребенка. — Она дернула занавеску, расправляя складки, пригладила лиф платья, села в кресло и принялась постукивать пальцами по подлокотнику с цветистой обивкой. — Думаешь, она могла так быстро найти приемных родителей?
— Не знаю, мэм, — повторила Пия. — Не исключено.
Миссис Хадсон велела девочкам отойти от колыбели, а сама опустилась рядом и осторожно положила руку на грудь младенцу, словно проверяя, дышит ли он.
— Доктор Хадсон говорит, что мальчик здоров, только очень худенький и бледный. Я… надеюсь, что сестра Уоллис вернется за ним. Я не перенесу, если…
— При хорошем питании и спокойном сне он постепенно наберет вес, — заверила Пия.
— О господи. Надеюсь, ты права, — проговорила миссис Хадсон. — Бедный малыш, сколько ему пришлось вынести. Невыносимо думать, что он заболеет.
Настал вечер, сестра Уоллис так и не вернулась, и миссис Хадсон заметно нервничала. Пия уложила старших девочек и заглянула в детскую. Хозяйка качала на руках мальчика.
— Хотите, я посижу с ним? — предложила Пия. — Вам лучше отдохнуть.
— Может быть, сестра Уоллис заболела и потому не пришла? — спросила хозяйка.
— Не знаю, мэм.
Женщина взглянула на мальчика.
— А вдруг у медсестры инфлюэнца и она заразила малыша? Кто из нас сляжет первым — он или я? Не следовало подпускать к нему девочек. Никогда себе не прошу, если…
— Наверняка она вернется, — приободрила ее Пия. — Постарайтесь не волноваться, мэм. Давайте мальчика мне и прилягте. — На самом деле Пия и сама сомневалась, что сестра Уоллис явится, но не собиралась пугать хозяйку. Сестра убедила Хадсонов взять малыша и, вероятно, решила, что ее работа здесь закончена: возможно, таков и был ее изначальный план. Пия постоянно бранила себя, что не рассказала хозяйке про братьев: тогда та успела бы попросить сестру поискать их. Впрочем, не исключено, что после происшествия с блокнотом и выпавшими деньгами у медсестры Уоллис совсем пропала охота помогать Пии. Девочка протянула руки за ребенком, и миссис Хадсон отдала его.
— Он все еще кажется тебе здоровым? — с тревогой спросила она.
Пия положила руку мальчику на лоб.
— Вполне. Даже немного окреп.
— Правда? — удивилась миссис Хадсон.
— Да, мэм. — Пия не могла сказать, стал ли ребенок здоровее или просто впервые за долгое время наелся досыта, но, если небольшое преувеличение убережет миссис Хадсон от нервного срыва, святая ложь не повредит.
Когда через два дня сестра Уоллис вернулась, миссис Хадсон уже места себе не находила.
— Где вы были? — воскликнула она, когда медсестра вошла на кухню в предобеденное время. Хозяйка отдала Пии хлеб, который нарезала, и вытерла руки о фартук. — Я боялась, что вы заболели.
Пия, избегая смотреть в глаза сестре, подошла к столу и разложила хлеб девочкам на тарелки. Они с Уоллис впервые увиделись после случая с саквояжем, и Пия не знала, чего ожидать. Медсестра, конечно, могла забыть об инциденте, но девочка почему-то не сомневалась в обратном.
— Простите, — сказала сестра Уоллис. — Я здорова. Спасибо за заботу.
— Рада видеть вас в полном здравии, — заметила миссис Хадсон. — Но я волновалась, что вы могли заразить нас с детьми.
— Я не хотела вас напугать, — извинилась сестра Уоллис. — Просто было очень много дел, ведь пришлось искать приемных родителей для ребенка.
Миссис Хадсон потянулась к воротнику блузки и стала нервно теребить кружевной край.
— И что же? Нашли кого-нибудь?
Сестра Уоллис покачала головой.
— Увы. Одна пара было заинтересовалась, но когда я упомянула о душевной болезни его матери, они испугались, что недуг может передаться по наследству.
— А об этом следует беспокоиться? — встревожилась миссис Хадсон.
— Нисколько, — заверила сестра Уоллис. — Доктор Генри Коттон из психиатрической больницы Нью-Джерси недавно выяснил, что безумие происходит от очаговой инфекции в зубах, а у мальчика еще даже нет зубов.
— Я об этом не слышала, — призналась миссис Хадсон.
— Писали в газетах несколько месяцев назад, — сообщила сестра Уоллис. — Спросите у мужа, он наверняка в курсе.
— Спрошу, — пообещала хозяйка.
— Я также справлялась в приютах, — продолжала сестра Уоллис, — но сейчас есть только одно место для новорожденного в самом бедном и переполненном учреждении города.
— Какой ужас! — воскликнула миссис Хадсон. — Нельзя помещать туда мальчика. — Она взяла ребенка из колыбели и прижала его к себе.
— Боюсь, больше нечего предложить, — покачала головой сестра Уоллис. — Я поговорила со всеми директорами приютов, монахинями и медсестрами в городе, и все сказали мне одно и то же.
— И что же именно? — спросила миссис Хадсон.
— Мальчику лучше остаться у вас.
Маргарет и Софи, сидевшие за столом, захлопали в ладоши и одновременно закричали:
— Ура!
— Придется ему остаться! — добавила Маргарет. — Ах, мамочка, я так рада, что вот-вот разрыдаюсь!
Качая на руках младенца, миссис Хадсон уставилась на дочерей со смешанным выражением замешательства, облегчения и страха.
Пия была согласна, что для ребенка лучше всего остаться у миссис Хадсон, но никогда не произнесла бы такого вслух: это ее не касалось. Кроме того, ей было бы грустно расстаться с малышом, и само его присутствие в доме, похоже, помогало миссис Хадсон оправиться от потери сына. Но теперь, когда сестра Уоллис вернулась, не попросить ли ее поискать близнецов, пока она не исчезла навсегда? Правда, Пия еще не рассказала о братьях хозяйке и боялась вот так просто выложить при ней свою просьбу. Не говоря уже о справедливых подозрениях сестры Уоллис, что девочка копалась в ее саквояже.
В эту минуту открылась задняя дверь кухни, и вошел доктор Хадсон. Увидев выражение лица жены, он бросился к ней.
— Что случилось?
— Сестра Уоллис не смогла найти приемных родителей для мальчика, — со слезами на глазах ответила миссис Хадсон. — Говорит, его придется отдать в приют.
Доктор Хадсон положил руку ей на плечо.
— Успокойся, дорогая, все будет хорошо.
Софи слезла со стула, подбежала к родителям, обняла их за ноги и взмолилась:
— Пожалуйста, пусть он останется с нами!
Маргарет сделала то же самое.
— Не отдавайте нового братика! — завывала она. — Мы его любим и будем помогать заботиться о нем. Честно-честно!
Доктор Хадсон нежно улыбнулся дочерям и погладил их по головам.
Элизабет забарабанила по столешнице своего детского стульчика и стала раскачиваться на сиденье.
— Дай, — потребовала она. — Дай.
Пия вынула малышку и поставила на пол. Та поковыляла к родным и, смеясь, обняла всех по очереди, называя каждого:
— Ма-ма, па, Офи, Грет, Ео. — Потом подошла к Пии, взяла ее за руку и потянула к остальным. — Пия, — произнесла она совершенно отчетливо.
В горле у няни встал жгучий ком. Хотя Элизабет была еще совсем мала и любила всех вокруг, этот жест очень тронул Пию. Она потрясла головой, надеясь, что малышка не будет настаивать. Ей совсем не хотелось испортить момент счастливого семейного единения. Но миссис Хадсон тихонько кивнула няне, позволяя примкнуть к их кругу. Кровь бросилась Пии в лицо, и она вслед за Элизабет подошла к остальным и неловко встала рядом с миссис Хадсон, наклонив голову. От мысли, что эти дети и взрослые воспринимают ее как члена семьи, она заплакала.
Миссис Хадсон улыбнулась сквозь слезы мужу, задавая ему безмолвный вопрос.
— Делай как знаешь, дорогая, — сказал доктор. — Я поддержу любое твое решение.
Миссис Хадсон кивнула и, содрогаясь, уткнулась носом в шейку младенца.
— Я согласна, — всхлипнула она. — Все равно у меня не хватило бы сил отдать его.
Сестра Уоллис с довольной улыбкой сложила руки на груди:
— Превосходно.
— Поздравляю, сестра Уоллис, — усмехнулся доктор Хадсон. — Похоже, вы нашли мальчику новый дом.
— Я считаю, что вы приняли очень мудрое и гуманное решение, — заявила сестра. — Храни вас Бог.
Маргарет и Софи прыгали от радости, смеясь и хлопая в ладоши:
— Он остается! Он остается!
Подражая старшим сестрам, Элизабет тоже начала смешно подскакивать.
Благодаря регулярному питанию, теплой кроватке и чистой одежде худенькое личико младенца и щуплые ножки пополнели, а бледная кожа приобрела здоровый розовый цвет. Доктор и миссис Хадсон назвали его Купер Ли, и через пару недель хозяйка уже снова улыбалась и хлопотала по дому. Живой огонек в ее глазах потух навсегда, но время от времени она все-таки смеялась, с удовольствием играла с дочерями и сияла, держа на руках Купера. Каждую ночь она спала в детской.
Кроме прочего, присутствие младенца в доме внушало Пии надежду, что для Олли и Макса, если они живы, тоже нашлась любящая семья. Девочка убеждала себя, что так оно и есть, и тяжелая цепь, сковывающая сердце, немного ослабла. Однако, как она и ожидала, едва Хадсоны взяли ребенка в семью, сестра Уоллис перестала их посещать. Пия ненавидела себя за то, что не отважилась рассказать Хадсонам о братьях, прежде чем сестра пропала навсегда, но девочка все еще боялась, что хозяева не поймут и не простят ее, особенно когда рана от потери сына еще так свежа.
И вдруг сестра Уоллис объявилась снова.
Был четверг, и Пия вошла в детскую, чтобы поднять Элизабет после дневного сна. Как обычно, малышка перекатилась на бок и улыбнулась, моргая сонными глазками; на губах блестела слюна. Она была очень смирным ребенком, редко плакала или капризничала, и в тот день вела себя как всегда. Пия поменяла ей подгузник и одела малышку в платьице, рейтузы, белую кофту, пинетки и вязаный чепчик. Когда она закончила, Элизабет встала на ножки, обняла няню и прижалась к ней щекой, ожидая, когда ее вынут из кроватки. Так она делала всегда, и Пия каждый раз говорила «хей-хоп!», чтобы повеселить девочку. Однако сейчас, едва их лица соприкоснулись, в ухе у Пии стрельнула боль, отдающая в челюсть. Няня сняла руки Элизабет со своей шеи и вернула ребенка в кроватку. Боль тут же прекратилась. Осторожно отодвинув мягкие белые локоны девочки, Пия осмотрела ее ухо. Кожа была ровной и чистой. Элизабет засмеялась и поежилась, словно ее щекотали. Она казалась совершенно здоровой, но тревога камнем осела в животе Пии.
— Что с тобой, малышка? — спросила она. — Только не говори, что ты заболеваешь.
— Ео, — заявила Элизабет. — Хочу Ео. И Грет. — Она улыбнулась и снова обвила руками шею Пии.
Пытаясь не обращать внимания на пульсирующую боль в ухе и челюсти, няня взяла девочку на руки и вышла из детской.
— Маргарет в игровой вместе с Софи, — объяснила она. — А Лео с нами больше нет. Хочешь пойти к Куперу?
— Ео, — улыбнулась Элизабет.
От страха у Пии перехватило дух, и она поспешила найти миссис Хадсон и сообщить ей, что с Элизабет что-то происходит. Тут она услышала внизу женские голоса. Гадая, кто это может быть, она перегнулась через перила лестницы. Миссис Хадсон и сестра Уоллис стояли у нижних ступеней и тихо разговаривали. Хозяйка явно сердилась. Пия никогда не слышала, чтобы она говорила в таком тоне. Даже снизу было видно, как напряглись у нее плечи и исказилось гневом лицо. Потом она отдала сестре Уоллис нечто похожее на пачку денег.
— Мой муж не должен об этом знать, — заявила она.
Сестра Уоллис сунула деньги в саквояж.
— Понимаю, — успокоила она. — Даю вам слово. А остальное отдадите в следующем месяце?
— Да. Но я все-таки не могу понять, почему вы не предупредили меня. По-моему, вы умолчали нарочно.
— Это повлияло бы на ваше решение?
— Конечно нет, — возмутилась миссис Хадсон. — Но вы с самого начала мне лгали. И я не потерплю угроз.
Пия выпрямилась, сердце у нее внезапно заколотилось; девочка даже испугалась, что его стук слышен внизу. Не стоило подслушивать. По крайней мере, сейчас. Ей очень хотелось узнать, в чем суть спора, но ее ни в коем случае не должны застать за таким недостойным делом. И вдруг Элизабет схватилась пухлыми ручками за перила и заглянула вниз, чуть не выскользнув у Пии из рук.
— Мама! — крикнула малышка. — Хочу Ео!
Пия оторвала ручонки Элизабет от перил и заторопилась назад в детскую.
— Пия! — позвала миссис Хадсон.
Няня, чувствуя спазм в животе, остановилась.
— Да, мэм.
— Выйди, пожалуйста, на площадку.
Пия подошла к перилам, удерживая извивавшуюся Элизабет. Миссис Хадсон и сестра Уоллис, нахмурившись, смотрели вверх.
— Вы подслушивали, мисс Ланге? — спросила сестра Уоллис.
Миссис Хадсон с раздражением оглянулась на нее:
— При всем уважении, сестра Уоллис, это мой дом, и я сама поговорю с Пией.
— Но она подслушивала наш разговор, — возразила сестра Уоллис.
Миссис Хадсон проигнорировала ее слова и снова посмотрела вверх.
— У тебя там все хорошо, Пия?
— Я несла Элизабет к вам, мэм.
— Пусть побудет в комнате девочек, — попросила миссис Хадсон. — Я скоро приду.
— Боюсь, это срочно, мэм.
Миссис Хадсон схватилась одной рукой за перила, словно боялась упасть; лоб ее тут же пересекли морщины тревоги.
— Что случилось?! Принеси ее сюда, пожалуйста.
Пия доставила малышку вниз, избегая пронзительного взгляда сестры Уоллис.
— Я не уверена, мэм, — призналась Пия, — но меня беспокоит Элизабет: мне кажется, она заболевает.
— О нет! — вскрикнула миссис Хадсон. Она приложила тонкую руку ко лбу и щекам Элизабет. — Лихорадки нет. Что тебя насторожило?
Пия замялась. Она точно не знала, в чем заключается проблема, и не хотела говорить о своих ощущениях при сестре Уоллис, но ради Элизабет она должна была объяснить свои подозрения хозяйке.
— Ее как будто беспокоит ухо, она его тянет и теребит.
Миссис Хадсон взяла дочь на руки.
— У тебя ушко болит, моя девочка?
Элизабет улыбнулась и потрясла головой, отчего светлые кудряшки запрыгали.
— А горлышко? — спросила миссис Хадсон, дотрагиваясь до шейки дочери. — В горлышке першит?
Элизабет подняла плечи и захихикала, потом ухватила маму за ухо, словно поддерживая игру.
— Не сказала бы, что ребенка беспокоят уши, — процедила сестра Уоллис и злобно воззрилась на Пию: — Ты отвлекаешь внимание от собственных фокусов?
Миссис Хадсон метнула в сестру гневный взгляд.
— Пия никогда бы не стала подслушивать. Она хорошая девочка.
— Вы уверены? — скривилась Уоллис.
Пытаясь не обращать внимания на противную сестру, Пия не отрываясь смотрела на Элизабет, а в голове бешено вертелись неприятные вопросы. Зачем Уоллис затевает скандал?
— Конечно уверена, — твердо ответила миссис Хадсон. — Она всегда принимает близко к сердцу интересы моих детей. Раз Пии кажется, что Элизабет нездоровится, я ей верю.
Гостья издала раздраженный вздох.
— Может, у девочки режутся зубы. У вас есть успокаивающий сироп из аптеки?
Глаза миссис Хадсон широко распахнулись, она прижала дочь к груди, словно кто-то пытался отнять ее.
— О господи, нет! — воскликнула она. — Доктор Хадсон считает, что так называемые патентованные лекарства только травят детей! Я думала, вам это известно, раз уж вы медсестра. А теперь прошу извинить: мне нужно немедленно отнести дочь в кабинет мужа.
— То есть вы верите этой немке больше, чем мне? — рявкнула сестра Уоллис. — Пия Ланге шпионила за нами!
Девочка оцепенела, вонзив ногти в ладони; голова у нее внезапно отяжелела. За что сестра Уоллис так люто ее ненавидит?
Миссис Хадсон открыла было рот для ответа, но остановилась и растерянно уставилась на сестру.
— Почему вы называете Пию немкой? Вы ее даже не знаете. И кстати говоря, откуда вам известна ее фамилия? Насколько я помню, в первый ваш приход вы посчитали ее моей дочерью.
Глаза у сестры Уоллис забегали, и она опустил взгляд. На висках у нее запульсировали вены. Пия затаила дыхание. В самом деле: откуда сестре Уоллис известны ее фамилия и национальность?
— Мне сказала мать-настоятельница приюта Святого Викентия, — промямлила сестра Уоллис.
— Значит, вы с самого начала знали, что она сирота, — заметила миссис Хадсон.
Сестра Уоллис слишком усердно замотала головой.
— Не с самого, — возразила она. — В поисках приемных родителей для Купера я упомянула о вас матери Джо, и она сообщила, что послала сюда Пию.
— Интересно, к чему бы? — нахмурилась миссис Хадсон. — Как вас это касается?
Сестра Уоллис пожала плечами:
— Не знаю. Я и сама не поняла.
— Ясно. — Миссис Хадсон, наморщив лоб, повернулась к Пии.
Девочка съежилась, ожидая вопроса, почему она скрыла свою национальность. Даже странно, насколько быстро сестра Уоллис умеет находить лживые объяснения. Что еще она скрывает, кроме осведомленности о жизни Пии и денег в саквояже? Уоллис хоть попыталась найти ее братьев? Верилось с трудом, особенно теперь, когда она выдала свою ненависть к немцам. И все же… обвиняя медсестру во лжи, Пия уподобится котелку, упрекающему чайник в копоти. Она и сама без конца врала Хадсонам с момента прибытия в их милый дом. Теперь девочка окончательно решила: как только представится возможность, надо обо всем рассказать хозяйке.
Прошла мучительно длинная минута, и наконец лицо миссис Хадсон смягчилось и она снова повернулась к сестре Уоллис:
— Мне все равно, как вы узнали фамилию нашей няни, но не смейте называть Пию лгуньей. Пусть даже она немка, мне очень жаль, если она побоялась открыться нам. — Она с нежностью взглянула на Пию. — Мои дети любят свою няню, и мы с мужем признательны ей за все, что она сделала для нашей семьи. Мы очень рады, что она с нами живет, и здесь теперь ее дом.
Пия с невыразимой благодарностью взглянула на хозяйку. Ей просто не верилось: один из ее страшных секретов раскрыт, а миссис Хадсон вовсе не придала ему значения.
— Она ведь не сказала вам, да? — с довольной ухмылкой уточнила сестра Уоллис. — Вот видите? Немцам нельзя доверять. Они врут обо всем. Девчонка даже пытается убедить вас в болезни дочери, лишь бы отвлечь от того, что она подслушивала наш разговор. Я не хотела говорить, но однажды она пыталась украсть у меня деньги, когда мы с вами были в гостиной.
— Неправда! — воскликнула Пия.
— Замолчи, — рявкнула на нее сестра Уоллис. — Это было за день до того, как я принесла Купера. — Она снова повернулась к миссис Хадсон: — Помните, мы услышали шум в коридоре? Это она пыталась вытащить деньги из моего саквояжа.
На лице миссис Хадсон отразились обида и растерянность.
— Все было не так! — закричала Пия. — Жизнью клянусь, мэм. Я полезла не за деньгами, а за блокнотом, чтобы посмотреть… — Она крепко сцепила пальцы и постаралась собрать все свое мужество. Во рту пересохло. Надо рассказать об Олли и Максе. Прямо сейчас. Другой возможности не будет. — Я хотела заглянуть в блокнот, потому что мои маленькие братья после смерти матери пропали. Встретив сестру Уоллис в приюте, я просила ее поискать близнецов, но, думаю, она даже не пыталась. Она не любит меня, потому что я немка и потому что в первую нашу встречу я нечаянно нагрубила ей, но тут я могу только еще раз извиниться. Мне очень нужна была ее помощь, а она повела себя совершенно равнодушно. Я надеялась, что в блокноте найдется список приютов и других медсестер в нашем городе. Только за этим я и полезла в саквояж.
Миссис Хадсон побледнела, глаза у нее расширились.
— Бедняжка Пия, — ахнула она. — Почему ты не сказала мне о своих братьях?
— Потому что это долгая… — Пия запнулась, размышляя, стоит ли откровенничать в присутствии сестры Уоллис. — Это долгая история, и я боялась, что вы не поймете. — Она перевела дух и приготовилась к новым вопросам, но хозяйка, к счастью, снова повернулась к сестре Уоллис:
— Вы можете помочь ей?
Уоллис уставилась на Пию, сверля ее безжалостным взглядом, будто пытаясь прочесть тайные мысли девочки. Трудно было понять, разозлилась она или сочиняет новую ложь. Потом медсестра потерла пальцами правый висок, словно страдала от головной боли или напряженно думала. Через некоторое время она заговорила с непроницаемым лицом:
— Твоих братьев отправили в приют Святого Викентия вместе с тобой?
Пия покачала головой:
— Вы прекрасно знаете, что нет.
— Почему я должна об этом знать? — возмутилась сестра Уоллис.
Жар бросился Пии в лицо. Зачем она спрашивает? Какое это имеет значение?
— Я ведь заболела, — напомнила она. — А когда меня выпустили из лечебницы, братья пропали.
— Так твоя мать умерла, пока ты была больна? — продолжала допрос сестра Уоллис.
Пия медленно кивнула, надеясь, что никто не прочтет правду в ее глазах. Она обязательно расскажет миссис Хадсон, как все было на самом деле. Но не здесь. Не сейчас. Не в присутствии этой женщины.
— Ты обращалась в полицию? — спросила миссис Хадсон.
Пия покачала головой.
— Не было возможности: меня сразу отправили в приют Святого Викентия.
Миссис Хадсон с изумлением смотрела на нее, прижимая к себе Элизабет. Вся эта информация, казалось, ошеломила хозяйку.
— Какой ужас, — проговорила она. — Я так тебе сочувствую, Пия.
— Я тоже, — произнесла сестра Уоллис. — Но, боюсь, не в силах помочь. Во время эпидемии остались сиротами тысячи детей. Все равно что искать иголку в стоге сена.
— Но вы ведь помогали младенцам в приюте, — напомнила Пия.
— И Куперу, — добавила миссис Хадсон.
— Это другое дело, — возразила сестра Уоллис. — Я не детектив, и у меня нет времени заниматься расследованием. Извините. — Она взяла саквояж и направилась к выходу.
— Прошу вас! — взмолилась Пия. — Я сделаю все что угодно. Кто-то должен знать, что случилось с братьями, даже если… — Она чуть не задохнулась от страшного предположения. — Даже если… они умерли.
Сестра Уоллис снова повернула к ней мрачное, устрашающее лицо.
— Как я уже сказала, ничем не могу помочь. Особенно при том, что ты по-прежнему врешь. Если твои братья такие же, как ты, это еще раз доказывает: чем меньше на земле немцев, тем лучше. — Эти слова она произнесла с презрением, почти выплюнула.
Миссис Хадсон ахнула и вскинула брови. Затем лицо ее приняло жесткое выражение.
— Как вы смеете говорить такое о Пии да и вообще о людях! — Она покрепче перехватила Элизабет, решительно подошла к двери и распахнула ее. — Прошу вас уйти, прежде чем я не наговорила вам лишнего.
— И это после всего, что я для вас сделала? — обиделась сестра Уоллис. — Вот как вы со мной обращаетесь?
— Я выполнила свою часть договора, — заявила миссис Хадсон. — Но не позволю вам оскорблять Пию и ее семью, особенно бедных маленьких братьев. Мне страшно даже подумать такое, а вы без зазренья совести говорите это вслух. Я катастрофически ошиблась в вас и смертельно разочарована.
— А при чем здесь я? — удивилась сестра Уоллис. — Это Пия скрывала правду о себе.
— А вы сказали, что не знаете ее, — возразила хозяйка. — Так что вы тоже не были честны со мной.
— Но я…
— Довольно, сестра Уоллис, — перебила миссис Хадсон, придерживая открытую дверь. — Всего доброго.
Сестра Уоллис метнула в Пию еще один ненавидящий взгляд, опустила голову и удалилась.
Миссис Хадсон захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша и прижимая голову Элизабет к груди, словно защищая дочь. Пия так и стояла на нижней ступеньке, не зная, что сказать. Если сестра Уоллис не собиралась ей помогать, зачем она спросила, когда умерла мать Пии и не отправляли ли близнецов в приют Святого Викентия? Но, что еще важнее, откуда она знала, что Пия лжет? Неужели ей что-то известно? И что теперь думает миссис Хадсон, услышав все это? Девочка взглянула на хозяйку, ожидая лавины вопросов.
Миссис Хадсон выпрямилась и открыла рот, чтобы начать.
И тут Элизабет закашлялась.
Встав напротив миссис Хадсон по другую сторону смотрового стола в кабинете, Пия придерживала одной рукой ножку Элизабет, а другой гладила малышку по плечу. Девочка лежала на животе в одном подгузнике, хныча и пытаясь встать. Лицо у нее покраснело, текли слезы и сопли, и с каждый вздохом она задыхалась и издавала лающий кашель, от которого у няни бежали мурашки по спине. Младшей дочери Хадсонов стало плохо буквально за несколько минут. Пия чувствовала тесноту в груди, боль в ухе и воспаление в горле. Доктор Хадсон установил, что у нее двусторонний отит и тяжелый бронхит. Пия молилась о том, чтобы не появился другой диагноз, еще страшнее.
— Пусти, — всхлипывала девочка. — Всё. Всё-о-о-о.
— Еще чуть-чуть, милая, — уговаривала миссис Хадсон. — Папа уже почти закончил, а потом я угощу тебя печеньем и почитаю книгу. — Она сквозь слезы взглянула на Пию, потом на Софи и Маргарет: они стояли в дверях, обнявшись и испуганно наблюдая за происходящим. Колыбель Купера, который, к счастью, спал, находилась в приемной. — Все будет хорошо, девочки. Не волнуйтесь.
На металлическом столике рядом с доктором Хадсоном лежали пропитанные спиртом ватные шарики. Он поднес к перевернутой стеклянной банке зажженный фитиль, немного подержал его внутри и быстро поставил банку на голую спинку дочери. Невидимая сила втянула кожу куполом внутрь полости, и девочка заревела. Это была последняя из шести банок; они торчали у Элизабет на спине, как наросты у гусеницы.
— Вот и все, — сказал доктор. — Теперь пусть полежит минут десять.
— Кожа начинает краснеть, — заметила миссис Хадсон дрожащим от переживаний голосом.
— Это болезнь покидает тело, — объяснил доктор Хадсон.
— Банки помогут? — спросила его жена.
Доктор кивнул.
— Полагаю, что да. Иначе я бы не стал подвергать ее этой процедуре. — Он похлопал жену по руке. — Не волнуйся, дорогая. Девочка крепкая, она справится.
— Па-а-а-па-а-а! — рыдала Элизабет. — Ой, о-о-ой!
Доктор Хадсон с озабоченным выражением лица погладил ее по голове.
— Прости, детка, — сказал он. — Папа просто хочет, чтобы ты не болела. Уже почти всё.
Миссис Хадсон наклонилась над крошечной испуганной дочерью и стала тихо напевать ей в самое ухо:
Слушая мягкий мамин голос, Элизабет наконец стала успокаиваться, хотя дышала по-прежнему прерывисто, а подбородок у нее дрожал. Пия вспомнила, как мутти пела колыбельные Олли и Максу, и теперь страдала не только от жалости к девочке, но и от болезненных воспоминаний. Испуганных Маргарет и Софи было бы правильнее увести из кабинета, чтобы они не видели страданий младшей сестры, но доктор и миссис Хадсон нуждались в ее помощи.
Пытаясь отвлечься от беспорядочных, бешено кружащихся мыслей о братьях, сестре Уоллис, Элизабет и старших девочках, Пия стала осматривать кабинет: ватные шарики на столе, деревянные шпатели для проверки горла, блестящие острые инструменты в стеклянном шкафу, висящее на крючке приспособление для осмотра среднего уха, коричневые бутылки с микстурами и другими медицинскими растворами на деревянной полке. Странно: существует столько способов лечения — припарки из гусиного жира, окуривание серой, луковый сироп, хлорная известь, — но инфлюэнца сильнее их всех. А теперь другая невидимая инфекция пытается одолеть маленькую Элизабет. Не удивительно, что миссис Хадсон не хочет выходить из дома.
— Из-за внезапной болезни Элизабет у нас не было времени поговорить, — обратилась миссис Хадсон к Пии. — Но все-таки объясни мне, почему ты ничего не рассказывала о братьях до происшествия с сестрой Уоллис.
Они сидели в каминных креслах в гостиной, Купер сладко сопел в колыбели, девочки играли на полу в куклы и в кубики. После банок Элизабет три дня и три ночи ставили компрессы из молока и хлеба, поили ее чаем из цветков бузины, капали в уши раствор опия, и лихорадка наконец спала. Девочка стала дышать ровно, носик прочистился. Теперь она, слава богу, смеялась и играла с сестрами как ни в чем не бывало. Все это время миссис Хадсон говорила мало и только о болезни дочери. До этой минуты.
Не решаясь взглянуть хозяйке в глаза, Пия уставилась на цветочный узор ковра. Со дня стычки с сестрой Уоллис в голове у девочки шел бесконечный жаркий спор, и теперь она сомневалась, что у сестры была информация об Олли и Максе. Возможно, женщина намеренно мучила Пию из личной неприязни. Или мстила за несдержанность во время первой встречи в приюте, когда девочка накричала на нее и обвинила в жестоком розыгрыше. А может, надежда на помощь сестры Уоллис с самого начала была лишь самообманом. И все же, несмотря на робость, Пия обрадовалась, что миссис Хадсон сама завела разговор о прошлом. Пора наконец рассказать всю правду, какой бы ни была реакция хозяйки. И желательно до того, как сестра Уоллис придет за оставшейся частью денег.
— Я боялась, что вы меня прогоните, — призналась Пия.
— С чего бы это?
— Когда я расскажу, что случилось с моими братьями, вы, возможно, не захотите, чтобы я заботилась о ваших детях.
— Я доверяю тебе, — заявила миссис Хадсон. — Но сейчас ты меня пугаешь. Пожалуйста, расскажи мне все поскорее.
Пия глубоко вздохнула и поведала хозяйке всю правду, хотя сердце ее при этом отчаянно сжималось. С каждым поворотом истории миссис Хадсон все шире и шире распахивала глаза.
— Никто не хотел мне помочь, — пояснила Пия. — Все боялись открыть дверь, и я их не виню. — Воспоминания о собственной беспомощности, осознание катастрофы перед тем, как она упала в обморок, паника, когда она очнулась через шесть дней, кошмар пропажи братьев — все эти чувства снова обрушились на нее чередующимися волнами ужаса и вины. Глаза застелили слезы.
— Боже мой, — ахнула миссис Хадсон. — Бедняжка. Могу только представить, какие страдания тебе пришлось пережить. — Она встала и присела перед няней в своем шелковом платье с заниженной талией и атласных туфлях, положив на колени Пии платок.
Девочка вытерла глаза в ожидании, что хозяйка укажет ей на дверь, а то и позовет полицию.
— Если бы я знала, что такое случится, — всхлипывала Пия, — клянусь, я бы никогда не оставила близнецов одних. Они, наверно, так испугались.
Миссис Хадсон посмотрела на нее усталым добрым взглядом.
— Понимаю, — сказала она. — Перестань винить себя. Первая вспышка инфлюэнцы была ужасающей. Казалось, настал конец света. В тех обстоятельствах ты сделала все, что могла, большего от тебя никто не потребовал бы. Я уже не говорю о том, что тебе всего тринадцать лет. Даже мне, взрослой обеспеченной женщине, не хватило бы смелости.
— Но, что бы ни случилось с братьями, вина лежит на мне. — Пия шмыгнула носом и снова вытерла щеки. — Вот почему я не заслуживаю вашей доброты. — Она не ожидала, что заплачет, и ненавидела себя за слезы. Она не заслуживала жалости и понимания. — Если вы захотите прогнать меня, я пойму.
— Не говори глупостей, — сердито заявила миссис Хадсон и взглянула на девочек, чтобы убедиться, что они не слушают. Маргарет и Софи увлеченно переодевали кукол, а Элизабет составляла кубики. Хозяйка понизила голос: — По-твоему, я виновата в том, что Лео заболел и умер?
— Конечно нет!
— А твоя мама? Это ее вина, что она заразилась инфлюэнцей?
Пия опустила взгляд и помотала головой, комкая в кулаке платок.
— Почему же тогда ты виновата в том, что заболела и не смогла вернуться к братьям?
Пия пожала плечами и дрожащими пальцами расправила платок.
— Ты ведь понимаешь, что заболела бы в любом случае, правда? И потеряла бы сознание, даже если бы осталась дома. Ты ведь сама сказала, что вышла на несколько часов.
Пия пожала плечами.
— Наверно.
— Значит, что бы ни случилось с твоими братьями, это все равно произошло бы. И сейчас ты не сидела бы здесь со мной, а лежала бы в общей могиле.
Пия, пораженная, подняла глаза на миссис Хадсон. А ведь хозяйка права: в подполе или нет, но Олли и Макс остались бы в квартире одни, когда она заболела. И если бы Пия умерла — а так, скорее всего, и случилось бы, — кто знает, когда нашли бы малышей? Эта мысль не ослабляла угрызений совести, но Пия впервые после многих месяцев словно смогла вздохнуть полной грудью. Она вытерла глаза и даже сумела улыбнуться.
— Спасибо, мэм.
— За что?
— За то, что не прогоняете меня, а пытаетесь успокоить.
— Спасибо и тебе за честность, — ответила миссис Хадсон. — Жаль, что я раньше не знала твоей истории. Страшно представить, что тебе пришлось нести столь тяжелый груз на юных плечах. Наверно, ужасно, когда сходишь с ума от волнения, и некому даже довериться. — Она встала и вернулась в свое кресло. — Больше никаких секретов, ладно?
— Да, мэм. — Пия снова стиснула платок. Может, она зря искушает судьбу, но надо идти до конца. — Можно у вас спросить, мэм?
— Конечно, Пия, не стесняйся.
Девочка колебалась, стоит ли продолжать.
— Пожалуйста, спрашивай о чем угодно, — подбодрила ее миссис Хадсон. — Мы ведь договорились: никаких секретов.
Пия кивнула.
— Я… я не хотела, но случайно услышала ваш разговор с сестрой Уоллис и… видела, что вы дали ей деньги.
Миссис Хадсон поерзала в кресле и смахнула с юбки невидимую ворсинку.
— Это пожертвование на сирот, — объяснила она.
— Тогда почему вы не хотите, чтобы доктор Хадсон узнал об этом?
Щеки у хозяйки вспыхнули. Потом она встретилась взглядом с Пией и сказала:
— Потому что он рассердится.
— Клянусь, я ему не скажу. Я спросила только потому, что сестра Уоллис может что-то знать про моих братьев.
Миссис Хадсон нахмурилась.
— Почему ты так решила?
— Из-за вопросов, которые она мне задавала. И еще она все время говорила, что я лгу. Откуда она знает?
— Хороший вопрос.
— Извините, что настаиваю, мэм, но почему на самом деле вы дали ей деньги?
Миссис Хадсон с виноватым видом наклонилась к ней и заговорила еще тише:
— Это комиссионные посредника.
— Простите, — сказала Пия, — но я не знаю, что это такое.
— Плата за то, что она нашла Купера. Сестра Уоллис заявила, что ищет детей для тех, кто потерял ребенка или не может иметь своих, и выставляет счет на покрытие расходов. Я не просила ее искать Купера, но она все равно потребовала денег, якобы на поиски других детей. Иначе… — Миссис Хадсон замолчала и мучительно переменилась в лице.
Пия стиснула зубы. Чем больше она узнавала о сестре Уоллис, тем сильнее сомневалась, что та хоть иногда говорит правду.
— Что иначе, мэм?
Миссис Хадсон громко вздохнула.
— Иначе она найдет того, кто заплатит.
Пия охнула. Теперь она ясно видела намерения сестры Уоллис. Этой гадине наплевать на детей, тем более на двух немецких младенцев. Вся доброта и заботливость, все улыбки и жертвы — не более чем маскировка. Видимо, подозрения Пии оказались не лишенными оснований. Она вспомнила странный взгляд сестры Уоллис, когда девочка попросила ее помочь с поисками Олли и Макса сначала в приюте, а потом в доме Хадсонов: медсестра словно увидела привидение.
— Простите меня за такие слова, мэм, но это похоже на… — Пия замялась.
— На что? — спросила миссис Хадсон. — Пожалуйста, закончи свою мысль.
— На торговлю детьми, мэм.
Миссис Хадсон застыла, как громом пораженная.
— Когда я вытащила из кармана саквояжа блокнот, — сказала Пия, — оттуда выпало довольно много денег, и я задумалась, откуда они. — Тут ей пришла в голову неожиданная мысль, и девочка даже выпрямилась в кресле. — Вот почему она отказывается искать Олли и Макса. Думаю, она их тоже продала.
Рука миссис Хадсон дернулась к воротнику.
— О господи? — Она сползла на край сиденья. — Но где тогда она… — Жена доктора остановилась, стараясь справиться с волнением.
— Что, мэм?
— Где она берет детей? Откуда она принесла Купера? — Миссис Хадсон в ужасе смотрела на Пию. — А если она украла его у родителей?
Пия покачала головой:
— Вряд ли. Когда я была в приюте Святого Викентия, туда все время поступали брошенные младенцы. И еще я видела, как сестра Уоллис выбирает детей постарше. История Купера, которую она рассказала, возможно, единственная правда из ее уст.
— Боже мой! — Миссис Хадсон побледнела. — Надеюсь, ты не ошибаешься. — Она прерывисто вздохнула и откинулась на спинку кресла.
— Когда Уоллис придет за остальной частью денег? — спросила Пия.
— Не знаю.
— Она не говорила, где живет?
Миссис Хадсон покачала головой.
— Нет. Иначе я тут же отправила бы туда полицию.
Пия глубоко вдохнула и задержала дыхание, не зная, как лучше сформулировать следующий вопрос, чтобы он не прозвучал нахально, и боясь услышать отказ. Но другого выхода не было: она просто обязана все выяснить, пока не растеряла последнюю храбрость.
— Я понимаю, что прошу слишком много, мэм, но не мог бы доктор Хадсон разузнать о сестре Уоллис побольше и поискать моих братьев? Ведь у него есть доступ к больничным записям и знакомства среди врачей и медсестер.
Миссис Хадсон, кивнув, выпрямилась.
— Конечно. Я попрошу его.
У Пии отлегло от сердца.
— Спасибо, мэм, — поблагодарила она. — Мне очень неудобно, но не мог бы он также узнать, вернулся ли мой отец с войны?
— Мы попробуем.
— Огромное спасибо. Вы даже не представляете, как это важно для меня.
— После всего, что ты для нас сделала, помощь в поисках твоей семьи — пустяковая услуга.
Пия закусила щеку изнутри, боясь докучать хозяйке дальнейшими просьбами. Но она должна попытаться.
— Простите мои капризы, мэм, но нельзя ли мне сходить в нашу старую квартиру и узнать, нет ли новостей у нынешних жильцов?
В глазах миссис Хадсон промелькнули неуверенность и беспокойство. Она явно разрывалась между страхом и желанием помочь.
— Позволь мне сначала поговорить с доктором Хадсоном, — решила она. — Инфлюэнца все еще бродит по городу. Если муж сочтет прогулку безопасной, он сам отведет тебя.
Пии даже не верилось: наконец-то ей действительно готовы помочь.
— Спасибо, мэм, — запинаясь, проговорила она сквозь слезы.
На следующее утро миссис Хадсон рассказала обо всем доктору. Он предложил сводить девочку в ее старую квартиру на следующей неделе, если количество случаев инфлюэнцы будет неуклонно уменьшаться. А пока он позвонит настоятельнице в приют Святого Викентия и расспросит о сестре Уоллис, а также разошлет телеграммы знакомым врачам, руководителям других городских приютов и директорам больниц. Доктор, однако, предупредил, что поиски могут не увенчаться успехом, но обещал сделать все, что в его силах. Для Пии это было самое главное: у нее появилась надежда. Девочка лишь жалела, что не доверилась Хадсонам раньше.
В тот вечер, когда доктор сел во главе стола за ужином, Пия была как на иголках. Она перекладывала столовые приборы у своей тарелки и теребила салфетку на коленях, не решаясь спросить, звонил ли доктор Хадсон матери Джо.
Телефон стоял в кабинете, потому Пия не могла знать, выполнил ли он свое обещание. Но девочка не хотела выглядеть настырной или неблагодарной. Оставалось надеяться, что миссис Хадсон тоже поинтересуется новостями.
По тарелкам разложили кукурузные оладьи и рулет из телятины; миссис Хадсон нарезала порцию мужа, а затем села на свое место и начала кормить Элизабет. Пия, сгорая от нетерпения, уставилась на нее, мысленно пытаясь заставить ее задать мужу вопрос.
Наконец миссис Хадсон спросила:
— Ты уже звонил в приют, дорогой?
Доктор прожевал кусок и ответил:
— Да, я разговаривал с матерью Джо.
Пия так и застыла с едой во рту. Через силу проглотив пишу, девочка положила нож и вилку, взяла салфетку и вытерла губы.
— Она знает сестру Уоллис? — спросила миссис Хадсон.
Доктор снова кивнул.
— Говорит, она святая. Рассыпается в похвалах. По словам настоятельницы, сестра Уоллис за последние несколько месяцев помогла множеству сирот: и младенцам, и детям постарше.
Пия и миссис Хадсон обменялись понимающими взглядами. Они рассказали доктору не все, ограничившись предположением, что сестра Уоллис может что-то знать про Олли и Макса, и умолчав о своих подозрениях. Миссис Хадсон собиралась поведать мужу всю правду, но не сейчас. Пусть сначала выяснит побольше о загадочной медсестре.
— А мать Джо знает, что сестра Уоллис принесла сюда Купера? — спросила миссис Хадсон.
— Нет, я ничего о нем не сказал. А зачем?
— Мне интересно, искала ли сестра Уоллис место в приюте для младенца, — объяснила миссис Хадсон. Поняв, что чуть не проговорилась, она беспокойно глянула на Пию и быстро задала мужу следующий вопрос: — А как насчет ее адреса? Мать Джо знает, где живет эта Уоллис?
Доктор Хадсон покачал головой.
— У нее нет таких сведений, ведь сестра Уоллис не работает в приюте.
— Извините, сэр, — вмешалась Пия, — а мать Джо не упоминала о визитах сестры Уоллис в приют в последнее время?
— Сказала, что не видела ее около недели. Я попросил настоятельницу узнать ее адрес, когда она зайдет снова, и перезвонить мне.
— А как насчет больниц? — продолжала миссис Хадсон. — Там никто не знает, как найти сестру Уоллис?
— Вряд ли, — покачал головой доктор. — Во время эпидемии на службу брали любых физически пригодных женщин, даже без медицинского опыта, а значит, в ряды медсестер влились и не имеющие специального образования горожанки. Некоторые продолжили практику, другие нет. Кое-кто устроился в медучреждения или в помощницы к частным врачам, иные продолжили самостоятельно навещать семьи нуждающихся. Так что невозможно узнать, работала она когда-нибудь в больнице или нет.
— Но она носит униформу, сэр, — напомнила Пия. — Кто-то должен знать, где работает эта медсестра.
— Я свяжусь с Красным Крестом, — пообещал доктор Хадсон.
— Ты спрашивал у матери Джо, есть ли у нее сведения о братьях Пии? — задала очередной вопрос миссис Хадсон.
— Да. Она не помнит, чтобы после первой вспышки болезни в приют поступали близнецы. Но призналась, что записи велись не очень тщательно, особенно в первые месяцы эпидемии.
— Значит, есть вероятность, что мои братья были в приюте Святого Викентия? — ахнула Пия.
— Или в любом другом приюте или богадельне в городе, — уточнил доктор Хадсон. — Когда я сказал матери Джо, что мы ищем двух младенцев, она ответила, что из-за инфлюэнцы тысячи детей оказались без родителей, и приюты были так переполнены, что Управление по делам детей обратилось к людям с просьбой принимать сирот в семьи. Некоторых детей постарше взяли в качестве наемных работников. Кое-кто остался в домах Филадельфии, куда их отправили, но большинство в конце концов оказалось в приютах или в приемных семьях за городом.
У Пии упало сердце. Как она найдет Олли и Макса среди тысяч сирот, особенно если многих выслали из города?
— Сохранились ли записи о местоположении всех этих детей? — спросила миссис Хадсон.
— Возможно, — ответил доктор. — Но наверняка в суматохе многие не попали в документы.
У Пии пропал всякий аппетит, и она задумчиво ковыряла еду на тарелке. Ситуация казалась безнадежной. Но, как ни ужасно, даже если Пия права насчет сестры Уоллис, даже если они найдут ее адрес, даже если отыщутся имена всех детей, отправленных в приюты во время эпидемии, — нельзя забывать о том, что Олли и Макс могли не выжить в тайнике.
Через два дня, в субботу, когда Пия поднималась по лестнице в детскую, чтобы разбудить Элизабет после дневного сна, раздался громкий и настойчивый звонок в дверь. Девочка помчалась в прихожую и поспешила открыть, втайне надеясь, что кто-то из недавних собеседников доктора Хадсона — руководитель Красного Креста или один из друзей-врачей — пришел сообщить, что нашли Олли и Макса. Объявление «Посетителей не принимаем» все еще висело снаружи, так что гость определенно явился по важному делу. Но, положив руку на дверную ручку, Пия засомневалась: а вдруг явилась сестра Уоллис?
Девочка собралась с духом, отодвинула занавеску на окошке около двери и выглянула. На крыльце стояла девушка лет восемнадцати в коричневом пальто, с бледным лицом и темными кругами под голубыми глазами; на лоб спадала соломенного цвета челка, остальные волосы были убраны в кудрявый хвост.
— Вы к кому? — спросила Пия через дверь.
— Меня послала мать Джо, — ответила девушка.
Пия прерывисто вздохнула. Может, мать Джо звонила доктору Хадсону с новостями о сестре Уоллис, но не сумела с ним связаться и отправила гонца, чтобы доставить сообщение лично? Трясущимися руками Пия открыла дверь.
Девушка улыбнулась и протянула коричневый бумажный пакет, обвязанный бечевкой.
— Это лежало на крыльце, — приветливо сказала гостья.
Пакет был адресован доктору и миссис Хадсон. Пия взяла его и спросила:
— Так вас прислала мать Джо?
— Именно. Она сказала, что твоя мама ищет няню для детей.
Пия, растерявшись, нахмурилась. С чего бы вдруг матери Джо говорить такое? Может, миссис Хадсон передумала оставлять ее? Наверно, зря она все-таки рассказала хозяевам правду про Олли и Макса. Пия подавила панику.
— Извините, — произнесла она, — но вы, наверно, ошиблись домом.
— Почему тогда ты взяла пакет? — Девушка указала на имя на почтовом ящике. — Здесь написано, что это дом доктора и миссис Хадсон.
Пия не успела ответить — в прихожую вышла миссис Хадсон, вытирая руки о передник.
— Кто там? — спросила она. — Сестра Уоллис?
Пия с колотящимся в горле сердцем отошла в сторону. Удивится ли миссис Хадсон при виде девушки или она ждала ее прихода?
Хозяйка настороженно остановилась посередине прихожей.
— Что вам угодно, мисс?
— Здравствуйте, миссис Хадсон, — ответила гостья. — Приятно познакомиться. Меня зовут Ребекка Стиллман. Я от матери Джо из приюта Святого Викентия. Она сказала, что вам нужна помощница по дому.
Миссис Хадсон покачала головой.
— Извините, тут какая-то ошибка. Я никого не собираюсь нанимать.
Пия вздохнула спокойнее. Значит, Хадсоны все-таки не собираются избавляться от нее.
— Но я многое умею, мэм, — возразила Ребекка. — Убирать, готовить, ухаживать за садом, заботиться о детях — все, что нужно.
— Мне ничего не нужно, — ответила миссис Хадсон. — И у нас есть кому заботиться о детях. Зайдите весной, когда мы будем засаживать огород.
— Пожалуйста, мэм, — взмолилась Ребекка. Подбородок у девушки внезапно задрожал, она чуть не плакала. — Прошу вас, дайте мне возможность показать себя. Мне не нужны ни комната, ни питание, ничего такого. Жилье у меня есть. Но необходимы деньги, чтобы кормить сына. — Она вытерла слезы. — Ему всего несколько недель, и если я не найду работу, его у меня отнимут.
— Какой ужас! — воскликнула миссис Хадсон. Она взглянула на Пию, в тревоге сдвинув брови, и снова обратилась к Ребекке: — Я бы очень хотела вам помочь, правда. Но не могу никого пустить в дом во время эпидемии.
— Прекрасно вас понимаю, мэм, — ответила Ребекка. — Но насчет меня не нужно беспокоиться. Я совершенно здорова, и я очень честная.
— Сегодня вы здоровы, — возразила миссис Хадсон, — но кто знает, что будет дальше?
— Простите, мэм, но я уже перенесла инфлюэнцу в прошлом году в Нью-Йорке. Врачи говорили, что я поправилась на удивление быстро. С тех пор у меня отменное здоровье.
Миссис Хадсон оглядела Ребекку с головы до ног, нервно теребя кружево воротника и разрываясь между тревогой и желанием помочь.
— Что ж, я бы не хотела, чтобы вы потеряли ребенка.
— Пожалуйста, мэм, — продолжала умолять Ребекка. — Вы не пожалеете, если наймете меня. Мать Джо посоветовала мне сказать это вам.
Миссис Хадсон задумалась, плотно сжав губы, разгладила фартук и снова стала теребить воротник. Ребекка с надеждой взглянула на Пию, словно ища помощи. Наконец миссис Хадсон спросила:
— Вы умеете стирать и гладить?
Ребекка просияла:
— Да, мэм, конечно.
— Хорошо, — проговорила миссис Хадсон. — Тогда заходите на несколько часов утром. Обычно у нас стирка по понедельникам, но с четырьмя детьми приходится стирать чаще. Начнете завтра около восьми.
Ребекка сцепила руки под подбородком в молитвенном жесте; глаза ее светились благодарностью.
— Да, мэм, обязательно.
— Я посмотрю на вас в деле несколько дней и тогда приму решение, — пообещала миссис Хадсон.
— Большое спасибо, мэм, — сказала Ребекка. — Не могу выразить, насколько это важно для нас с сыном.
— Пока благодарить не за что, — заметила миссис Хадсон. — Увидимся завтра.
— Да, мэм, — закивала Ребекка. — Я приду ровно в восемь. Еще раз спасибо, мэм. Клянусь, вы не пожалеете. — Она попятилась вниз по ступеням, вышла на улицу и исчезла.
Пия закрыла дверь и протянула миссис Хадсон пакет.
— Она нашла это на крыльце, — объяснила девочка.
Миссис Хадсон взяла пакет и с сомнением взглянула на Пию.
— Думаешь, я правильно поступила? — спросила она.
Та пожала плечами:
— Понятия не имею, мэм. — Она не удивилась, что миссис Хадсон решила помочь матери сохранить ребенка, но самой ей было все равно, возьмут Ребекку на работу или нет. По правде сказать, было бы приятно пообщаться с новым человеком. В то же время Пия недоумевала, почему мать Джо отправила девушку именно к Хадсонам. — Но нам действительно не помешает прачка.
Миссис Хадсон довольно усмехнулась:
— Лучше и не скажешь, Пия. — Затем, посерьезнев, продолжила: — В любом случае я не могу позволить, чтобы у бедняжки отобрали ребенка. Это было бы ужасно.
Пия согласилась. Она повидала многие разделенные семьи.
— Конечно, мэм, — подтвердила она. — Не можете. Но почему мать Джо послала ее сюда?
— Не знаю, — ответила миссис Хадсон. — Может, вопросы доктора Хадсона навели ее на мысль, что у нас не все в порядке?
— Возможно, — согласилась Пия. — Или она думает, что я не справляюсь со своей работой.
— Не волнуйся, Пия. Пусть мать Джо думает что хочет. Повторяю: это теперь и твой дом. Мать Джо бессильна что-либо изменить.
Пия улыбнулась, на глаза внезапно навернулись слезы.
— Спасибо, мэм, — пробормотала она. — Вы не представляете, как я вам благодарна.
Когда на следующий день Пия вела девочек в кухню на завтрак, Ребекка уже хлопотала там, загружая в таз грязное белье. Кудрявые светлые волосы были убраны назад в мягкий пушистый пучок. Миссис Хадсон стояла у плиты и помешивала манную кашу в кастрюле деревянной ложкой. Когда Ребекка увидела девочек, плетущихся к столу, потирая сонные глаза, она вытерла руки о фартук и, сияя, подскочила к ним.
— Доброе утро! — воскликнула она. — Кто эти чудесные создания?
— Это Маргарет, Софи и Элизабет, — представила их Пия по очереди.
Ребекка сделала легкий реверанс и обратилась к каждой девочке, назвав их принцесса Маргарет, принцесса Софи и принцесса Элизабет.
— Счастлива с вами познакомиться. Меня зовут Ребекка.
Девочки молча уставились на девушку, удивляясь новому человеку в доме.
— Не забывайте о вежливости, — напомнила подопечным Пия. — Когда к вам обращаются, надо отвечать. — Она посадила Элизабет на детский стул и поставила перед ней чашку с молоком.
— Здравствуйте, — одновременно произнесли Софи и Маргарет, забираясь на стулья.
— Я старшая, — пояснила Маргарет. — Мне скоро будет пять лет.
— Ну надо же! — воскликнула Ребекка. — Уже такая большая.
— А мне будет четыре, — сообщила Софи.
— Замечательно, — сказала Ребекка.
Элизабет взяла свою чашечку обеими руками и начала пить. Молоко потекло у нее по подбородку, Пия вытерла ей лицо салфеткой и принялась разрезать для старших девочек кексы с черносливом и фруктами. Ребекка с восторгом наблюдала за семейной идиллией, а миссис Хадсон начала раскладывать по тарелкам манную кашу.
— Сходить за Купером? — спросила Пия хозяйку. — Мне кажется, он уже проснулся: я слышала его, когда спускалась по лестнице.
— Да, принеси его, пожалуйста, — попросила миссис Хадсон. — А я пока покажу Ребекке, как пользоваться катком для белья.
Убедившись, что девочки начали есть, Пия поднялась наверх за Купером. Он лежал на спине, разглядывая на потолке тени качающихся за окном деревьев.
— Доброе утро, наш чудесный мальчик, — поздоровалась она.
Купер заулыбался ей, загулил и потянул вверх ручки.
Пия наклонилась за малышом и вдруг замерла. В углу кроватки лежала деревянная погремушка — точно такая же, как отец делал для Олли и Макса. У Пии сжалось сердце, и все поплыло перед глазами. Она взяла погремушку, чтобы внимательно ее рассмотреть. Определенно самодельная; на куске бечевки с обеих сторон гладкой рукоятки прикреплены по четыре медных шарика. Доктор Хадсон не смог бы вырезать такую одной рукой. Пия погремела игрушкой, и глаза наполнились слезами: знакомый звук, напоминающий рождественские бубенчики. Девочка взглянула на основание рукоятки. Дерево было шершавым, словно им водили по твердой поверхности, но девочка все же различила полустертую букву «М».
Пия ахнула и бросила игрушку, чуть не попав Куперу по голове. Это же погремушка Макса! Но откуда она взялась? И как сюда попала? Пия, дрожа и пытаясь держать спину ровно, пошла к выходу из детской. Нужно рассказать о погремушке миссис Хадсон. Потом девочка остановилась. Купера лучше взять с собой: нельзя оставлять его здесь. Но придется поторопиться и выяснить, откуда взялась игрушка, пока не разорвалось сердце в груди. Или Пия сошла с ума? Существуют, наверно, сотни самодельных погремушек и еще больше младенцев с именем, начинающимся на «М». Может быть, это игрушка Купера, ведь его настоящее имя неизвестно. Допустим, сестра Уоллис принесла ее вместе с ребенком, а миссис Хадсон не сразу решилась положить погремушку рядом с малышом. Пия глубоко вдохнула и попыталась рассуждать логически. Пусть даже на рукоятке вырезана буква «М», это может быть простым совпадением. Пия снова взяла погремушку и осмотрела ее. Все-таки сходство с игрушкой Макса поразительное.
Тут Купер начал кукситься и вывел ее из задумчивости. Пия положила загадочный предмет, взяла мальчика на руки и понесла к пеленальному столику. Она задаст вопрос миссис Хадсон через несколько минут. Под оживленное ауканье ребенка девочка сняла с него ночную рубашечку и поменяла подгузник. Она автоматически улыбалась и нежно щекотала пальцами теплую шейку малыша, но мысли ее были далеко.
— Ты сегодня радуешься? — спросила Пия. — Конечно радуешься.
Ребенок сунул маленький кулачок в рот, пытаясь сосать костяшки пальчиков.
Заставляя себя сосредоточиться на деле, Пия переодела младенца и понесла его вниз. В кухне миссис Хадсон мыла у раковины посуду. Раскрасневшаяся и вспотевшая Ребекка склонилась над тазом около плиты. Увидев Купера, она выпустила из рук мокрую простыню и подбежала взглянуть на мальчика поближе.
— О боже, только посмотрите на него! — восторженно воскликнула она. — Какой красивый! И так похож на моего Саймона. Даже не плачет. — Она умильно сцепила руки под подбородком. — Обожаю младенцев. Можно его подержать?
Пии отчаянно хотелось поскорее узнать, откуда появилась погремушка, но она подавила нетерпение и вопросительно посмотрела на хозяйку: можно ли дать Купера Ребекке?
Миссис Хадсон слегка покачала головой, вытерла руки полотенцем и направилась к ним.
— Ребекка, — строго сказала она, — я наняла тебя стирать, а не играть с детьми. Если после работы у тебя будет время, можешь провести несколько минут с Пией и девочками. И тебе следовало бы помнить, что я впервые за несколько месяцев допустила в дом постороннего человека. Полагаю, ты понимаешь, почему только мы с мужем и Пия можем приближаться к Куперу.
Ребекка уронила руки, шлепнув ладонями по мокрому фартуку.
— Да, мэм, — с явным разочарованием произнесла она и вернулась к тазу.
Пия отдала ребенка миссис Хадсон и сообщила:
— Я его переодела.
— Спасибо, Пия, — поблагодарила та и поцеловала Купера в лоб. — Здравствуй, мой милый мальчик. — Потом снова обратилась к Пии: — Я покормлю его в другой комнате. Присмотришь за девочками?
— Конечно, — ответила няня. Больше всего на свете ей хотелось задать вопрос о погремушке, но Купер проголодался. Придется подождать.
Пия села за стол и стала наблюдать, чтобы подопечные не пихали друг друга и не сажали пятна на чистую одежду; между тем ноги ее под столом подрагивали от нетерпения Ребекка усердно терла одежду и подгузники о стиральную доску, время от времени приветливо улыбаясь Пии и девочкам. Приходилось признать, что работница она хорошая. И хотя еще вчера Пию радовала возможность поговорить с новым человеком, сейчас она была довольна, что Ребекка не пытается завести беседу: мысли были заняты другим предметом, и точить лясы, тем более с незнакомкой, совсем не хотелось.
Когда миссис Хадсон наконец вернулась, она положила Купера в колыбель около плиты и снова подошла к раковине, чтобы вытереть и поставить на место посуду. Пия приблизилась к хозяйке, оглянувшись через плечо на Ребекку. Девушка стояла к ним спиной и выжимала простыню.
Пия понизила голос.
— Скажите, пожалуйста, мэм, откуда в детской деревянная погремушка?
— Та старая вещица? — спросила миссис Хадсон. — Она была в пакете, который Ребекка нашла вчера на крыльце.
У Пии пересохло во рту.
— Вы знаете, от кого он?
Миссис Хадсон поставила вымытое блюдо на стол, вытерла руки и сделала знак Пии пройти в кладовку. Там хозяйка прошептала:
— Это очень странно. Ни обратного адреса, ни записки — ничего. Сначала я не хотела давать игрушку Куперу, но муж предположил, что она была при его матери, когда ту забрали в сумасшедший дом, и кто-то из персонала послал ее нам.
— А что означает буква на рукоятке?
— Похоже, это первая буква настоящего имени Купера, — сказала миссис Хадсон.
Пия стиснула зубы. Она тоже об этом подумала, но надеялась, что сестра Уоллис сразу назвала миссис Хадсон имя младенца. Теперь невозможно узнать, его это инициал или нет. Только вот с чего бы сотрудникам психиатрической больницы беспокоиться о старой самодельной игрушке, да еще платить за посылку? И почему на пакете нет обратного адреса? Вдруг у Пии появилась новая мысль, и сердце понеслось вскачь.
— Думаю, пакет не из больницы, — заявила она.
— Почему?
— Если погремушка принадлежит Куперу, то пославший ее должен был знать его местонахождение. А если сестра Уоллис действительно торгует детьми, она никому не скажет, где мальчик.
Миссис Хадсон удивленно распахнула глаза; она явно нервничала. Потом хозяйка указала подбородком в сторону кухни:
— Как насчет Ребекки? Ведь именно она нашла пакет на крыльце.
— Можно спросить у нее, но вряд ли ей известно содержимое посылки.
— Откуда ты знаешь?
— Оттуда, что это точно такая же погремушка, какие отец вырезал для моих братьев, с первой буквой имени на рукоятке. Думаю, ее прислала сестра Уоллис.
Миссис Хадсон схватилась за полку и побледнела.
— Господи!
— Я не уверена, мэм, но это кажется разумным. И у меня есть предчувствие, что я права.
— Вроде того предчувствия насчет Лео и Элизабет?
Пия впилась ногтями в ладони и кивнула. На самом деле ощущения были другие, но ей во что бы то ни стало хотелось заставить миссис Хадсон воспринимать ее всерьез.
— Наверно, пора все рассказать мужу, — решила хозяйка. — Он подскажет, как поступить.
Пия снова кивнула. Она не знала, чего ждать от доктора, но стоило попробовать. Вот только до вечера, когда он окончит прием, она с ума сойдет.
— Можно я пойду поговорю с ним, мэм? — спросила Пия.
— Сейчас? — удивилась миссис Хадсон.
— Да, если позволите. Вряд ли я вытерплю до вечера.
Миссис Хадсон нахмурилась и задумалась.
— Думаю, можно попросить его уделить нам несколько минут между пациентами.
Она вышла из кладовки, и Пия последовала за ней, радуясь, что миссис Хадсон поверила ей и готова во всем разобраться. Когда они вернулись на кухню, Ребекка стояла на коленях у колыбели Купера и тихонько напевала, но, увидев хозяйку, снова бросилась к тазу с бельем. Миссис Хадсон повесила тряпку для посуды на сушилку и развязала фартук.
— Ребекка, — сказала она, — мы сейчас говорили о посылке, которую ты вчера нашла на крыльце. Где именно она лежала?
— Прямо около двери, мэм, — ответила девушка.
— Так вы не видели, как почтальон ее принес? — уточнила Пия.
Ребекка покачала головой.
— Нет. Когда я подошла, она уже лежала. — Она с тревогой посмотрела на миссис Хадсон. — Что-то не так, мэм?
— Все хорошо, — успокоила ее миссис Хадсон. — Мы просто не знаем, от кого она, поскольку обратного адреса на пакете нет.
— Я тоже не знаю, мэм, — заверила Ребекка.
Миссис Хадсон со значением взглянула на Пию и снова обратилась к Ребекке:
— Можешь несколько минут присмотреть за детьми? Мне нужно отвести Пию в кабинет мужа. Я скоро вернусь.
Ребекка оживилась.
— Конечно, мэм, с удовольствием.
— Когда девочки доедят, пусть помогут тебе убрать со стола, — добавила миссис Хадсон.
— Хорошо, мэм, — ответила Ребекка. — Не спешите. — Она вытерла влажный лоб тыльной стороной кисти и подошла к девочкам.
— Я недолго, — предупредила миссис Хадсон. — Но на всякий случай знай: кабинет в другом конце коридора. Если Купер начнет кукситься, не бери его на руки, позови меня, ясно?
— Да, мэм, — с готовностью согласилась девушка. — Не волнуйтесь. Все будет хорошо.
Миссис Хадсон коротко кивнула ей и направилась в кабинет мужа. Пия в предвкушении важного разговора поспешила за ней. Они подождали несколько минут, пока доктор закончит прием пациента, после чего миссис Хадсон спросила мужа, может ли Пия поговорить с ним. Сама хозяйка намеревалась сразу же вернуться на кухню, но когда Пия начала свои объяснения, не смогла уйти. Доктор Хадсон был потрясен рассказом девочки и поначалу, конечно, рассердился, что жена не сказала ему про деньги. Но он простил ее, как только она объяснила причину своего испуга: ведь сестра Уоллис пригрозила, что найдет для Купера новый дом, если ей не заплатят.
— Я думаю, Пия права: мальчик наверняка подкидыш или приютский, — сказал доктор. — Потому что похищения младенцев в последнее время в городе не отмечены. Пропало лишь несколько детей постарше. В любом случае сестра Уоллис совершила дурной поступок.
— Так ты уже не считаешь, что погремушку прислали от матери? — спросила миссис Хадсон.
Ее муж покачал головой.
— После рассказа Пии — нет.
— Удастся ли узнать, не сестра ли Уоллис прислала ее? — произнесла Пия.
— Я не вижу способов, — признался доктор.
— А если спросить начальника почты или почтальона? — предложила миссис Хадсон.
— Вы уверены, что пакет пришел по почте? — спросил доктор Хадсон. — На нем были штамп и марки?
Миссис Хадсон опустила плечи.
— Я не помню, — вздохнула она.
— Я тоже, — подтвердила Пия. — Уоллис могла и сама его принести.
— Если посылка от нее, такое возможно, — заметил доктор Хадсон. — И если она действительно торгует детьми, пусть ею занимается полиция. Но для начала расследования нужны доказательства.
— Она угрожала отобрать у меня Купера, если я не заплачу, — напомнила миссис Хадсон. — Разве это не доказательство?
Доктор снова покачал головой.
— А она станет все отрицать. И ведь мы даже не знаем, где ее искать. Куда мы отправим полицию?
Пия сквозь слезы взглянула на миссис Хадсон.
— Прости, Пия, — сказала хозяйка. — Мы еще раз подумаем за ужином, ладно? Уверена, решение найдется, а пока надо вернуться к детям. Я и так оставила их слишком надолго.
Пия кивнула и в полном отчаянии пошла следом за хозяйкой в кухню. Как они узнают, есть ли у сестры Уоллис сведения об Олли и Максе, если не сумеют найти ее? Оставалось надеяться, что сестра придет за оставшейся частью денег. Но даже тогда — что они могут сделать? Вынудить ее сознаться? Связать до приезда полиции? Все это маловероятно.
В кухне они обнаружили, что Элизабет вылезла из стульчика и стоит на столе, а по рукам, платью и волосам у нее размазана манная каша. Маргарет забралась ногами на стул и прыгала, распевая песню про паровозик, а трехлетняя Софи водрузила на голову измазанную черносливом тарелку. Ребекки нигде не было. Миссис Хадсон ужаснулась и подбежала к колыбельке Купера, крича Маргарет, чтобы та слезла со стула. Пия, злясь на Ребекку, сняла со стола Элизабет и забрала у Софи липкое блюдо. Почему эта девушка оставила детей без присмотра? И где она вообще?
И вдруг миссис Хадсон закричала:
— Он пропал!
Пию словно холодной водой окатили.
— Что? — переспросила она.
— Купер пропал! — крикнула миссис Хадсон.
— Маргарет, — высоким напряженным голосом обратилась Пия к девочке. — Где Ребекка? Скажи мне немедленно!
Все еще стоя на стуле, Маргарет указала на дверь в главный коридор.
— Она пошла наверх, потому что Куперу нужен чистый подгузник. Сказала, что он сделал бяку. — Девочка захихикала. — Мамочка, что такое бяка?
Миссис Хадсон с облегчением вздохнула и, пошатываясь, приложила руку ко лбу, а потом спохватилась и сняла Маргарет со стула.
— Она не должна была забирать мальчика, — проворчала она. — А тем более оставлять вас одних.
Пия усадила Элизабет на стул и вытерла манную кашу с рук и волос девочки.
— Пойду посмотрю, где Ребекка, — сказала она.
— Да, будь добра, — попросила миссис Хадсон. — И отправь ее сюда немедленно: хочу сказать ей пару слов. — Она подвела Софи к раковине, чтобы смыть следы чернослива.
— Хорошо, мэм. — Пия побежала по коридору, чувствуя, как от беспокойства крутит живот. Она ведь совсем недавно поменяла Куперу подгузник. Даже если мальчик снова его испачкал, Ребекке было велено не брать ребенка на руки. Если ей так нужна работа, как она утверждала, почему она ослушалась миссис Хадсон? Где логика? Пия бесшумно взлетела вверх по лестнице и ринулась к детской. Волнение росло с каждым шагом. А вдруг Ребекка соврала Маргарет насчет подгузника? И ее нет в детской? У дверей комнаты Пия остановилась, опешив от увиденного.
Ребекка сидела в кресле-качалке с Купером на руках, лицо ее было мокрым от слез, а блузка расстегнута. Заметив Пию, она осторожно положила ладонь на затылок Купера, прижимая его к обнаженной груди.
Пия бросилась к ней, протянув к ребенку руки.
— Отдай его мне, — приказала она.
Ребекка покачала головой.
— Нет, — тихо, но твердо произнесла она. — Не сейчас.
— Ты тронулась умом? — воскликнула Пия. — Сейчас же отдай мне ребенка!
— Не отдам, — возразила Ребекка. — Молоко идет.
— Это не твой ребенок, — Гнев переполнял Пию. — Это не Саймон.
— Знаю, — хрипло ответила Ребекка с глубокой тоской в глазах.
Пия попыталась забрать Купера, не девушка крепко его держала. Некоторое время они боролись и наконец Пия отступила, опасаясь навредить малышу.
— Отдай, — сквозь стиснутые зубы произнесла она.
В это время в коридоре раздались шаги, и в детскую вошла миссис Хадсон с Элизабет на руках, а позади нее семенили Софи и Маргарет. Увидев, что Ребекка кормит Купера, она побледнела и остановилась.
— Что это ты вытворяешь? — закричала она, отдала Пии Элизабет и подошла к Ребекке. — Отдай ребенка!
Та сначала сопротивлялась, но потом отпустила мальчика. Миссис Хадсон выхватила у нее младенца и отступила, глядя на прачку, как на опасную безумицу. Ребекка бессильно уронила руки на колени, и из груди у нее брызнуло молоко, запачкав бирюзовую блузку.
— Софи и Маргарет, — обратилась к дочерям миссис Хадсон, — идите в свою комнату.
— Но мама, — начала Маргарет, — мы просто…
— Не заставляйте меня повторять дважды, — строго сказала миссис Хадсон. — Немедленно идите к себе. Пия скоро к вам придет.
Девочки надули тубы, но послушались.
— Извините, мэм, — сказала Ребекка. — Но он начал беспокоиться, и я… просто не могла удержаться.
Миссис Хадсон указала дрожащим пальцем дверь и гневно произнесла:
— Убирайся из моего дома! Чтобы ноги твоей здесь не было!
— Пожалуйста, мэм! — взмолилась Ребекка. — Я больше не буду, честное слово! Я допустила неосторожность!
— Неосторожность? — крикнула миссис Хадсон. — Неосторожность — это порвать простыню или разбить блюдо, а твой поступок называется по-другому. Уходи, пока я не попросила мужа вызвать полицию.
По щекам Ребекки потели ручьи слез.
— Прошу вас, — рыдала она, — извините, что обманула вас, мэм… но… мой сын… мой дорогой Саймон… умер сразу после рождения. Его отец обещал жениться на мне, но обманул, и я._ — Она уронила голову на руки. — Я скучаю по своему мальчику.
Миссис Хадсон со слезами на глазах слушала ее, прижимая Купера к груди.
— Я искренне сочувствую твоему горю, но ты… ты не должна была… Купер — мой сын.
Ребекка выпрямилась и вытерла слезы.
— Я это знаю, мэм, — сказала она. — Вы правы. Он ваш сын. И я не имела права… я просто… — Она встала с кресла-качалки и дрожащими пальцами застегнула блузку, качаясь, словно пьяная. — Надеюсь, вы понимаете свое счастье: у вас столько детей и достаточно средств, чтобы их содержать. Не каждой матери так везет.
— Я отдаю себе отчет, что я счастливая женщина, — ответила миссис Хадсон. — И твои напоминания мне не нужны.
Ребекка кивнула и, шатаясь, пошла к двери, моргая покрасневшими глазами, как будто только что очнулась от кошмара.
Миссис Хадсон с мокрым от слез лицом посмотрела ей вслед, потом отдала Купера Пии.
— Присмотри, пожалуйста, за детьми, — попросила она. — Хочу убедиться, что она ушла.
— Может, позвать доктора Хадсона? — предложила Пия.
— Нет, — ответила миссис Хадсон. — Я справлюсь.
В следующее воскресенье объявили о существенно сократившемся количестве заболевших, и доктор Хадсон сообщил Пии, что нанял кеб для поездки вместе с ней в бывшую квартиру семьи Ланге. Миссис Хадсон попросила их надеть маски, и доктор согласился, что рисковать не стоит, несмотря на многообещающие прогнозы. Пии было все равно, лишь бы узнать новости о братьях или об отце. Война закончилась несколько месяцев назад, и фатер уже должен был добраться до дома.
Глядя из окна кеба на улицу, Пия чувствовала себя так, словно ее выпустили из тюрьмы. Сколько месяцев она отсиживалась у Хадсонов? За это время столько всего произошло, что девочка потеряла счет времени. Дни сливались в недели, а недели — в месяцы, которые казались годами. Как и раньше, она высматривала знакомые лица: Олли, Макса, отца или Финна. И конечно, сестры Уоллис. По крайней мере, если теперь Пия узнает кого-нибудь, доктор Хадсон попросит возницу остановиться и выпустить ее.
Когда прибыли к ее прежнему дому, Пия на ватных ногах вышла из кеба. Если она найдет отца, то как объяснит ему пропажу Олли и Макса? Поймет ли ее фатер или рассердится и станет обвинять? Пия, дрожа, обхватила себя за локти и подняла глаза к окнам своей бывшей квартиры. К собственному удивлению, она обнаружила, что не хочет больше видеть старый дом: ей лишь хотелось узнать, что случилось с родными. Тесные темные комнаты в доме 408 в переулке Шанк хранили слишком много горьких воспоминаний: об ушедшем на войну отце, смерти матери, запертых в подполе Олли и Максе.
— Готова? — спросил доктор Хадсон, и девочка вздрогнула от неожиданности.
Потом она собралась с силами, кивнула, сделала глубокий вдох и повела спутника по ступеням крыльца.
Обходя скомканные газеты, ржавое ведро и осколок оконного стекла, они прошли по неосвещенному вестибюлю и стали подниматься по лестнице. Известка и грязь скрипели под ногами, воздух был пропитан запахом вареной капусты и жареного лука. Пия вспомнила, как возвращалась из школы домой, предвкушая ужин с родителями и игры с Олли и Максом. Светлая, счастливая пора беззаботности, прежде чем на мир опустился мрак и жизнь перевернулась с ног на голову. Казалось, закрой она глаза — и снова окажется там. Но наваждение быстро исчезло и сменилось мучительной душевной болью и скорбью.
Пия с доктором поднялись на четвертый этаж, и девочка поспешила к двери своей бывшей квартиры; сердце чуть не выпрыгивало из груди. Что, если там сейчас поселилась другая семья и надо будет снова растолковывать, кто она такая и зачем пришла? Говорят ли новые жильцы по-английски? Откроют ли вообще ей дверь? Пия глубоко вздохнула, постучала и взглянула на доктора Хадсона. Он ободряюще ей улыбнулся, но в глазах его было заметно сомнение. Несколько секунд ожидания показались часами. Пия прикусила нижнюю губу и снова постучала. Наконец ручка повернулась, и дверь открылась. На пороге стояла темноволосая женщина с усталым лицом, держа на руках ребенка. К радости Пии, это была та самая венгерка, с которой она пыталась объясниться в прошлый раз.
— Visszajöttél?[25] — приветливо улыбаясь, проговорила женщина и жестом пригласила гостей внутрь.
Доктор Хадсон снял котелок и следом за Пией вошел в квартиру. Двое детей, которых Пия видела во время предыдущего посещения, играли на полу с той же куклой и деревянной юлой. Мужчины с клочковатой бородкой нигде не было видно, и Пия подумала, не случилось ли с ним чего-нибудь. После нескольких месяцев в красивом доме Хадсонов комнаты, которые она когда-то называла домом, показались еще меньше и темнее; полы, стены и шкафы были обшарпанными и закопченными, занавески и постельное белье — грязными и рваными. До сего дня Пия не осознавала, насколько бедна ее семья. Их квартира и дом Хадсонов разительно отличались друг от друга — как ночь и день, черное и белое, навоз и алмазы. Пия снова задалась вопросом, почему Бог допускает подобную несправедливость. Почему кому-то приходится страдать по прихоти судьбы, из-за невезения, неблагоприятных обстоятельств или низкого происхождения? Кроме прочего, девочке стало стыдно, что она не попросила миссис Хадсон послать этим беднякам еду и чистое белье. У ее хозяев явно всего в избытке. Может, доктор Хадсон, который тоже поразился убогости обстановки, даст им немного денег?
Женщина указала на него, вопросительно подняв брови:
— Ez az apád?[26]
Пия не понимала слов, но догадалась, о чем спрашивает венгерка, и покачала головой:
— Нет, это не мой отец.
Женщина, нахмурившись, вскинула подбородок. Пия сделала жест, как будто пишет.
— Отец не возвращался? Вы отдали ему мою записку?
Женщина подошла к пыльной полке над столом, сунула руку в синюю вазу и передала Пии сложенный листок бумаги. У девочки перехватило горло. Это была оставленная ею для отца записка, покрывшаяся тонким слоем сажи. Значит, фатер не приходил. Потом хозяйка квартиры вынула второй листок, желтый. Телеграмма.
От волнения и страха Пия чуть не потеряла сознание. Она взглянула на доктора, словно проверяя, что он еще здесь, и дрожащими руками развернула телеграмму.
Вашингтон, округ Колумбия
7 января 1918 г.
Миссис Амелии Ланге
Переулок Шанк, д. 408, кв. 4В, Филадельфия, Пенсильвания
С прискорбием извещаю Вас, что рядовой Карл Ланге погиб в бою 9 октября 1918 года.
В сердце Пии разверзлась черная пропасть, и девочка, уронив телеграмму, рухнула на пол. Все тело свело новой болью. Несколько слов, напечатанных на куске бумаги, погасили последний проблеск надежды на возвращение отца. Теперь стало ясно: больше Пия никогда его не увидит. Фатер не вернется и не поможет ей искать близнецов. Она никогда не сможет ему сказать о своей любви. В мозгу ее вспыхивали картины: отец на плечах несет ее в лес и терпеливо ждет, пока она соберет сосновые шишки; вот он учит ее произносить напечатанные в газете слова; счастливо улыбается, в первый раз взяв на руки близнецов. Потом Пия перенеслась мыслями в тот день, когда фатер уезжал на войну. Она не помнила, сжала ли дважды его руку, чтобы показать, как сильно его любит. Наверняка она сказала об этом вслух, обняла его и заставила пообещать беречь себя. Но выразила ли она свою любовь их тайным способом? Это не сохранилось в памяти. Потом ей представилась ужасная картина: обожаемый фатер в военной форме лежит на поле битвы с простреленной грудью и запекшейся на лице кровью.
— Нет! — закричала девочка. — Это неправда! Он не мог умереть!
Спрятав лицо в ладонях, она содрогалась от рыданий, с каждым мучительным спазмом теряя силы. Действительность нанесла ей последний сокрушительный удар. Родители умерли. Братья, возможно, тоже. Теперь она одна в целом свете.
Во второй половине ноября зарядил дождь. Ветер ломал ветки деревьев и кружил по лужайке в причудливом танце. Грязные потоки воды текли по тротуарам, собираясь в лужи на мостовых, и путь Пии к Хадсонам напоминал прогулку по джунглям. Обычно она отводила девятилетнюю Маргарет, восьмилетнюю Софи и шестилетнюю Элизабет в школу и неторопливо, с наслаждением вдыхая свежий воздух, шла пешком обратно, даже если сыпал снег. Но сегодня ей не терпелось поскорее вернуться в теплый дом. Ледяные капли били по лицу ливнем шрапнели, стучали по зонтам пешеходов и по козырькам детских колясок. Пия запахнула воротник пальто. К счастью, она была в перчатках, поскольку давно привыкла носить их в любую погоду по совету доктора Хадсона. Хорошо, что она не взяла с собой Купера, ведь пятилетние дети так легко простужаются.
Пия промокла и замерзла, а отвратительная погода как будто отражала ее сегодняшнее настроение. Пока девушка помогала миссис Хадсон готовить завтрак, доктор читал им вслух статью из утренней газеты о подписанном президентом Калвином Кулиджем новом законе об иммиграции. Документ ограничивал количество южных и восточных европейцев, арабов и евреев, допускаемых в страну, с целью сохранения американского идеала однородности и стабилизации этнического состава популяции. После этого на Пию напала грусть, которую она никак не могла стряхнуть. Возможно, новый закон напомнил ей о родителях, которые приехали сюда в поисках лучшей жизни, а нашли смерть. Или о ненависти сестры Уоллис к немцам, а значит, и о потерянных братьях, о том, как за последние пять лет каждая тропинка к ним приводила в тупик.
Несколько лет назад Пия и Хадсоны уже было решили, что нашли сестру Уоллис: доктор Хадсон тогда разговаривал с бухгалтером одной больницы, и тот обнаружил в документах сведения о сестре с такой фамилией. Но когда они приехали по адресу в другую часть города, им открыла дверь совсем другая женщина, которая никогда не слышала о своей тезке. Доктор Хадсон много раз звонил в приют Святого Викентия, чтобы узнать, не приходила ли сестра Уоллис за новыми детьми, но никто не видел ее с весны 1919 года. Она словно исчезла с лица земли, и это только подкрепило подозрения Пии о том, что Уоллис вела нечестную игру. Появление погремушки на крыльце так и осталось загадкой. Никто из работников ближайшего сумасшедшего дома никогда не видел такую игрушку, не сумели они и вспомнить безумную иммигрантку с младенцем; почтальон уверял, что посылку Хадсонам доставил не он. Жаль, что миссис Хадсон не расспросила Ребекку как следует, прежде чем выгнать ее. Раз прачка соврала насчет своего ребенка, она могла присочинить и о другом.
Через девять месяцев после начала кошмарной эпидемии, летом 1919 года, третья волна заболеваемости наконец сошла на нет. Воцарился хаос: записи о пропавших без вести детях, разделенных или вымерших семьях велись бессистемно. Сотни детей, слишком больных или слишком маленьких, чтобы помнить свои настоящие имена после разлучения с родителями, были отданы в другие семьи или высланы из города, порой по ошибке. Пия гадала, сколько раз сестра Уоллис воспользовалась неразберихой, сколько раз наварилась на сиротах и детях иммигрантов. И сколько других людей, помимо Пии, ищут теперь своих сыновей, дочерей, братьев и сестер. Ни в больницах, ни в приютах, ни в домах временного содержания не было сведений об Олли и Максе, и Пия считала, что только сестре Уоллис известно их местонахождение. Больше всего она боялась, что братья отправлены на поезде в другой город или, того хуже, умерли. Но до девушки доходили и обнадеживающие истории, дарившие надежду: например, одна женщина попала в больницу с инфлюэнцей, а когда поправилась и вернулась домой, обнаружила, что все ее трое детей пропали; и вот два года спустя она открывает дверь и видит на пороге одного из сыновей, которого держит за руку сотрудница Красного Креста.
Где бы Пия ни находилась — на рынке или в троллейбусе, в переулке или на людной улице, — она искала глазами светловолосых мальчиков лет шести с мамиными голубыми глазами и отцовским крепким подбородком. Но, как и сестра Уоллис, близнецы, казалось, просто исчезли с лица земли. Возможно, Пия гонялась за призраками.
Она до сих пор представляла, как они спят в тайнике родительской спальни, поджав ножки к распухшим животикам, — бледные нежные щечки, длинные пушистые ресницы. Знай она тогда, как все обернется, забралась бы в подпол вместе с ними. Вина за содеянное и невозможность найти братьев оставили в сердце кровоточащую рану, которая ныла от любого напоминания. И сегодня волна горькой памяти почему-то снова захлестнула девушку, вынесла на поверхность все ее страдания и потери.
Пия ускорила шаг. Прежде чем идти помогать доктору Хадсону, нужно переодеться в сухое платье. После того как в первые месяцы работы в доме Хадсонов она предугадала болезни Лео и Элизабет, произошло еще несколько случаев, когда девушка заранее почувствовала нездоровье членов семьи: ангину у Софи, глазную инфекцию у Маргарет и даже пневмонию у миссис Хадсон зимой 1921 года. Доктор Хадсон верил, что Пия обладает тем же даром, как и медсестра, с которой он лечил раненых на фронте, и спасает его родных, подсказывая, какие органы страдают, прежде чем недуг примет острую форму. Вскоре он стал спрашивать у нее совета, когда не мог определиться с диагнозом, и девушка на протяжении нескольких лет помогала распознать камни в почках, ущемление грыжи, приближающийся сердечный приступ, воспаление легких, нечаянно проглоченные предметы, трещины в костях.
Хотя Пия была рада помочь доктору и его пациентам, в то же время она боялась накладывать на них руки, ожидая первого приступа боли. Через некоторое время ей начало казаться, что страдания больных стали частью ее личности, словно тело и душа несли невидимое бремя. А может быть, ее тяготило разбитое сердце. Она часто представляла, как выглядит рентгеновский снимок ее тела. Покажет ли он сломанные кости и опухоли, увеличенные органы и очаги инфекции всех больных и травмированных людей, которых она касалась? Или там проявятся лишь пустота и скорбь, которые она носит внутри?
Однажды доктор Хадсон попросил ее дотронуться до трехлетней девочки, которую поздно вечером принесла испуганная мать. Ребенок свернулся клубком и выл от боли, лицо покрылось потом, губы посинели. Когда Пия сунула руки под розовое платьице с рюшами и коснулась напряженного живота малышки, то упала на колени от ужасного спазма в груди и в животе. Мать вскрикнула и схватила дочь, словно Пия поранила девочку. Придя в себя, девушка попросила разрешения поговорить с доктором с глазу на глаз. Она не сомневалась, что девочка погибнет. Через два часа доктор Хадсон вернулся из больницы и сообщил, что малышка умерла или от камней в желчном пузыре, или от отравления, вызванного молоком коров, питавшихся посконником. Пия проплакала всю ночь, зная, насколько мучительна была агония несчастного ребенка, и недоумевая, почему Бог посылает детям такие страдания. Она словно опять потеряла Олли и Макса.
И все же, несмотря на переживания, она не могла отказать доктору Хадсону, который относился к ней как к члену семьи и помогал в поисках братьев. Несколько лет назад он даже стал ей платить, при этом сохранив бесплатное проживание и питание. Пия садилась вместе со всей семьей за рождественский стол, ей дарили подарки и пекли торт в честь дня рождения. Девушка считала, что не заслуживает такой щедрости, но была признательна хозяевам за доброту. Она принимала близко к сердцу заботы Хадсонов, а детей просто обожала. Маргарет, Софи, Элизабет и Купер относились к ней скорее как к старшей сестре, чем как к няне. Они нуждались в ней — по крайней мере, Пия на это надеялась. В то же время ей казалось, что она живет чужой жизнью. Вероятно, таким было ее наказание.
У Пии выступили непрошеные слезы, и девушка, как и множество раз прежде, постаралась отодвинуть мучительные воспоминания в дальний угол сознания и сосредоточиться на сегодняшних заботах. Вспомнив книгу, взятую накануне в библиотеке, — «Говардс-Энд» Э. М. Фостера, — Пия воспряла духом. Вечером, уложив детей спать, она будет читать о трех семьях, живущих в Англии, — богатой, бедной и немецкой. Чтение не особенно отвлекало от тяжелых мыслей, но девушка с нетерпением ждала, когда сможет провести время с книгой. Каждый день она напоминала себе, что чудеса случаются и однажды она может найти братьев. Впрочем, она и тогда не забудет о содеянном. Ничто не снимет камень с ее души.
Завернув за угол и подойдя к дому Хадсонов, Пия нахмурилась: у дверей стоял незнакомец. После окончания эпидемии супруги снова стали принимать посетителей, но приходили в основном друзья, пары из церкви или матери одноклассников девочек. Парень же на крыльце, в потертых ботинках и рваной куртке, с мокрыми от дождя волосами, не был похож на члена ближнего круга Хадсонов. Может, он пришел на прием к доктору и не заметил указателя к двери кабинета? Пия сунула руки в карманы и поспешила к дому.
— Вы к кому? — спросила она.
Молодой человек резко обернулся и сорвал с головы кепку.
— Да я тут… пришел узнать кое-что.
Пия поднялась по ступеням крыльца.
— Вам нужен доктор Хадсон?
— Не-а. Я ищу девушку по имени Пия Ланге.
Пия оцепенела, по коже побежали мурашки. Кто этот человек и что ему от нее надо? Откуда он знает ее имя? Если только… если только это не то самое чудо, которого она так ждала. Сердце в груди радостно запрыгало, и Пия не сразу сумела спросить:
— Вы принесли известие о моих братьях?
Парень поднял брови.
— Пия, это ты?
Девушка протерла глаза и прищурилась, стараясь понять, где могла видеть этого человека. Его небритое лицо казалось одновременно знакомым и чужим: светло-карие глаза, пшеничные волосы, глубокая ямочка на подбородке. И вдруг Пия узнала его. Голос стал глубже, мужественнее, но акцент и манера растягивать слова не оставляли сомнений. За пять лет ее друг превратился в мужчину.
— Финн? — слабым голосом произнесла она. Ноги у нее задрожали. — Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашел?
Парень кинулся к ней и крепко обнял, прижав ее лицо к своему мокрому воротнику.
— Мне сказали, ты была здесь, — объяснил он, — но я боялся, что ты уехала. Уж думал, никогда тебя не увижу.
Пия отстранилась, стараясь дышать ровно.
— Где ты был? — воскликнула она и сама удивилась своему гневу. — Почему сбежал из приюта без меня?
Финн помрачнел.
— Не сбегал я, — возразил он. — Ты же знаешь, я никогда бы тебя не бросил. Меня забрали.
— Как это забрали? Кто?
Он не успел ответить: входная дверь открылась, и на пороге появилась миссис Хадсон. Кроме морщинок вокруг глаз и нескольких седых волосков на висках, она выглядела точно так же, как и вдень знакомства с Пией, только теперь прическа у нее была идеально гладкой, а в глаза вернулись живость и блеск. Она хмуро осмотрела рваную одежду и грязные ботинки Финна.
— Что ты делаешь на улице в такую отвратительную погоду, Пия? — спросила она. — И кто этот человек?
— Это мой друг Финн, — ответила девушка. Она совершенно растерялась и еле могла дышать. — В детстве мы жили в одном переулке, а потом встретились в приюте.
— A-а. Да-да, — энергично закивала миссис Хадсон. Вся ее подозрительность мигом пропала. — Я помню, ты рассказывала о нем. Пригласи своего приятеля в дом, нечего тут стоять под дождем и на холоде. Иначе вы оба закоченеете.
Финн с сомнением взглянул на Пию.
— Входи, не стесняйся, подбодрила его девушка, пытаясь улыбнуться. — Видел бы ты меня, когда я только сюда приехала. — Она шагнула к двери и жестом пригласила Финна последовать за ней. Пию совсем не удивило, что миссис Хадсон готова пустить в дом незнакомца, если няня назвала его другом, но была благодарна хозяйке.
— Входите, входите, — поторопила миссис Хадсон. — Не выстуживайте дом.
Финн пожал плечами, вошел вслед за Пией в прихожую и боязливо отступил в сторону; дождевая вода капала с него на коврик. Пробежав пятерней по мокрым волосам, парень оглядел сводчатый потолок и совсем поник. Между тем Пия сняла перчатки, повесила на вешалку пальто и повернулась, чтобы взять куртку Финна.
Молодой человек окинул взглядом свои лохмотья.
— Боюсь, не одет я для визитов.
— Глупости, — возразила миссис Хадсон. — Нам все равно, во что вы одеты. Если вы друг Пии, вам тут рады.
Финн поколебался, с сомнением глядя на Пию. Девушка кивнула, и он наконец снял куртку, под которой обнаружился рваный жилет поверх мятой вылинявшей рубашки без половины пуговиц. Брюки были подвязаны лохматой веревкой.
— Ох, бедняжка вы, — расстроилась миссис Хадсон.
— Извините, мэм, — смутился Финн. — Говорю же, я…
— Не волнуйтесь, — перебила жена доктора. — Я найду для вас смену одежды. У мужа такой же размер, а уж рубашек и брюк у него в избытке. — Она обратилась к Пии: — Отведи друга в гостиную и напои горячим чаем. Похоже, он совершенно продрог.
— Хорошо, миссис Хадсон, — ответила Пия.
Спасибо, мэм, — поблагодарил Финн, — но не хочу навязываться. Я пришел только повидаться с Пией.
— Что ж, теперь, когда вы ее нашли, можете ненадолго и задержаться, — улыбнулась миссис Хадсон. — Я знаю, что она счастлива вас увидеть, и вам нужно много рассказать друг другу. — Она подмигнула Пии и пошла к выходу из прихожей, но остановилась и обернулась: — Не хочу показаться грубой, но снимите, пожалуйста, ботинки. И не садитесь, пока не переоденетесь. Я сейчас вернусь. — И она удалилась.
Финн робко улыбнулся Пии.
— Не принимай на свой счет, — посоветовала девушка. — Она всегда такая.
— Как скажешь. — Финн скинул обувь и аккуратно поставил на коврик. Носы ботинок изрешетили неровные дыры, и носки выглядели не лучше. — Извини, что заявился так внезапно, но я не знал…
— Не надо извиняться, — остановила его Пия. — Я рада, что ты отыскал меня. Пойдем. Я приготовлю чай, и ты расскажешь мне, что случилось.
В кухне она поставила на конфорку чайник и предложила Финну сесть за стол. Юноша помотал головой, и Пия вспомнила, что миссис Хадсон просила его не садиться, пока он не переоденется. В голове у девушки все перемешалось, и она не могла мыслить ясно. Ей все еще не верилось, что Финн здесь, на кухне у Хадсонов, и от странного сочетания растерянности и бурной радости захватывало дух. Финн повзрослел и превратился в настоящего мужчину, и теперь он стоял передней, жадно вглядываясь ей в лицо, и на языке у него явно вертелась тысяча вопросов. Сама она была невероятно счастлива видеть друга, хотя одновременно испытывала неловкость, как при встрече с незнакомцем.
— Чертовски обидно, что ты решила, будто я сбежал без тебя, — заметил он наконец.
Пия сжала руками спинку стула, так что костяшки пальцев побелели.
— А что я должна была думать? Ты так внезапно исчез.
— Поверь мне, я никуда не рвался.
— И где же ты оказался?
— Мать Джо заявила, что меня хочет усыновить семья из Айовы, и нас с толпой мальчишек из других приютов отправили на вокзал. Я брыкался, как мог, но какой-то бугай скрутил меня, сунул в повозку и потащил на станцию. Но когда я сошел с поезда, никакая чертова семья меня не ждала.
Пия ахнула:
— Какой ужас! — Она приготовилась задать новый вопрос, но тут миссис Хадсон принесла комплект одежды, носки, ботинки и шерстяное пальто.
— Это должно подойти, — сказала она. — Можете воспользоваться туалетной комнатой, чтобы помыться и переодеться. Я отнесла туда бритвенный набор.
— Вы очень добры, мэм, — заметил Финн. — Но у меня нет денег, чтобы заплатить.
Миссис Хадсон сердито фыркнула и сложила ему на руки одежду.
— Ничего платить не надо, — заявила она. — Просто помойтесь поскорее.
Финн смущенно, но благодарно улыбнулся ей и направился в ванную.
— Удивительно, что он нашел тебя после стольких лет, — произнесла миссис Хадсон, когда он ушел.
— И правда, — согласилась Пия.
— Видимо, ты ему небезразлична.
Пия не знала, что сказать, и кивнула; по щекам у нее разлился румянец.
— Я буду наверху в комнате девочек с Купером, — сказала миссис Хадсон. — Но потом ты мне все расскажешь. — Она усмехнулась, снова подмигнула Пии и вышла из кухни.
Пока Финн принимал ванну и одевался, девушка отнесла на подносе в гостиную серебряный молочник и две чайные чашки, после чего уселась в кресло у камина, раздумывая о словах Финна. Все эти годы она терялась в догадках, действительно ли он сбежал из приюта Святого Викентия или случилось что-то другое. Пока Пия не увидела Финна на крыльце дома, она не отдавала себе отчета, насколько сердится на него, пусть даже не зная настоящего положения вещей. Пожалуй, ей не верилось, что монахини сумеют заставить его поступить против воли. Нужно было смотреть на вещи реальнее. Финн никогда не бросил бы ее. И миссис Хадсон права: поразительно, что он нашел ее после стольких лет. Наверно, это неспроста.
Внезапно Пия вспомнила, что попала под дождь и, скорее всего, выглядит не лучше мокрой курицы. Она поскорее посмотрелась в зеркало, пригладила дрожащими руками влажные волосы и заправила непослушные пряди за уши. Интересно, какой увидел ее Финн? Счел ли привлекательной? В свои девятнадцать лет она стала очень похожа на мутти: тонкий нос, изогнутые брови и кобальтово-синие глаза. Ей это нравилось — с ее точки зрения, мама была самой красивой женщиной на свете, — но чужого мнения Пия никогда не спрашивала. Когда они с Финном были детьми, ее не заботила собственная внешность. Что же изменилось сейчас? Пия скорчила гримаску своему отражению и снова села в кресло, ругая себя за глупые мысли. Они всего лишь друзья. Возможно, Финн уже женат.
Через некоторое время Финн вошел в гостиную в чистой рубашке, жилете и брюках; волосы были тщательно зачесаны назад, щеки порозовели после бритья. Пия глянула на него, быстро отвела взгляд и начала разливать чай. Впервые она заметила его точеную челюсть и выразительные скулы, красивый ореховый оттенок добрых глаз. Ее лучший друг вырос и стал привлекательным парнем. Пожалуй, ей тоже стоило переодеться в сухое платье.
Не отрывая взгляда от подноса, чтобы спрятать пылающее лицо, она продолжила разговор:
— Значит, ты приехал в Айову, и тебя никто не встретил. И что было потом? Что ты делал дальше?
Финн сел в кресло напротив и вздохнул. Пия гадала, вызван ли его вздох удовольствием от теплой ванны и чистой одежды, или ее вопрос возродил печальные воспоминания. Видимо, и то и другое.
— Выживал как мог, — проговорил он, — вот что я делал. Нашел работу на ферме и копил деньги, пока не собрал достаточную сумму, чтобы вернуться в Филли. И сразу пошел в приют Святого Викентия искать тебя.
Пия протянула ему чашку чая, надеясь, что он не замечает румянца у нее на щеках.
— Кто сказал тебе, где я?
— Мать Джо. Она вспомнила меня, когда я пожаловался, что проклятая медсестра, посадившая меня на поезд, наврала, будто меня ждут в Айове.
Пия, потянувшись было к чашке, замерла.
— Какая медсестра?
— Помнишь, когда нас, мальчишек, выстроили в рекреации, и та сестра выбрала Кафку и Герхарда с братцем?
У Пии заколотилось сердце. Финн говорил о сестре Уоллис. Она кивнула.
— Ну так вот, позже вечером сестра Эрнестина отвела меня в кабинет к матери Джо, и там меня ждала эта медсестра.
Девушка затаила дыхание.
— Сестра Уоллис.
Финн отхлебнул чаю и поставил чашку на поднос.
— Не-а. Бернис Гроувс.
Пия в растерянности потрясла головой.
— Ты о чем? Кафку и Герхарда забрала сестра Уоллис.
— Нет, ее звали по-другому.
— Это именно она. Я знаю сестру Уоллис. Она приходила тогда в приют. Ты, наверно, путаешь.
Финн упрямо сдвинул брови.
— Ничего подобного.
— Да точно.
— Разве ты не помнишь Бернис? Она жила через две квартиры от нас, гнусная бабенка. Мы с братьями прозвали ее Бернис Фу-ты-ну-ты: она обзывала нас грязными ирландцами и насмехалась над акцентом моей матери.
Пия покачала головой и взяла свою чашку.
— Нет, я ее не помню.
— Да как же ты могла забыть? Она еще устроила скандал твоей маме, будто бы твой отец украл работу у ее папаши и тот откинул копыта.
Пия снова покачала головой, все больше недоумевая. Почему Финн твердит об этой Бернис? Какое она имеет отношение к этой истории?
— Меня при том разговоре не было. Я только потом услышала о скандале, но не имела понятия, с кем разговаривала мама.
— Хочешь сказать, ты не признала Бернис, когда она заявилась в приют в форме медсестры? Я-то сразу ее вычислил и сообразил, что никакая она не медсестра. И она тоже меня узнала. Сажая меня на поезд, она бубнила, что очищает город от швали и иммигрантов. Но, сдается мне, она просто боялась, что я расскажу монахиням про ее вранье.
Пия оцепенела. Внезапно все встало на свои места. Враждебность сестры Уоллис в их первую встречу в приюте, когда та привезла румынского младенца; отказ помогать в поисках близнецов; немотивированный гнев, обвинения, вопросы. Уоллис знала Пию, поскольку жила с ней в одном квартале. И ей было известно о немецком происхождении семьи Ланге, потому что она ругалась с мутти.
И она видела Олли и Макса.
Пию затрясло, и чашка звонко застучала о блюдце. Девушка откинулась на спинку кресла, чувствуя, как кружится голова.
Финн вскочил и опустился перед ней на колени.
— Что с тобой? — с тревогой спросил он. — Тебе плохо?
Пия покачала головой, в глазах встали слезы.
— Это Бернис похитила Олли и Макса.
На следующий день после того, как Пия узнала настоящее имя сестры Уоллис, она сидела рядом с Финном за столом напротив матери Джо в ее кабинете в сиротском приюте Святого Викентия. Визит в приют всколыхнул целую бурю чувств; Пия словно вернулась в прошлое, в тот период своей жизни, который с удовольствием бы забыла. Но теперь она была взрослой и могла уйти отсюда, когда хочет. По крайней мере, девушка старалась убедить себя в этом. Кабинет настоятельницы как будто стал меньше, но в воздухе витал все тот же запах плесени, ладана и гнилой картошки, словно здание простояло закупоренным сотню лет. Только теперь на стене за спиной матери Джо появились новые групповые фотографии с безрадостными лицами детей, лишенных родительской любви. От одного только их вида Пии захотелось плакать. Она отвела взгляд от снимков и напомнила себе о цели своего визита.
— Когда вы в последний раз видели Бернис Гроувс? — спросил Финн мать Джо.
— Он имеет в виду сестру Уоллис, — пояснила Пия. — Бернис Гроувс — ее настоящее имя. Она еще приходит сюда? — Она почти ждала, что мать Джо одернет ее за ненадлежащее обращение, но выговора, слава богу, не последовало, а иначе Пия сорвалась бы и ничего не успела выяснить. Старая монахиня больше не имела права учить ее жизни, да и уважения она не заслуживала. Но сейчас важнее было узнать истину.
Мать Джо сложила покрытые старческими веснушками руки под подбородком и, часто моргая, задумалась. Прошедшие годы не пощадили ее. Глаза помутнели, одно веко провисло, а чепец словно стал на пару размеров больше и спадал вялыми складками вокруг морщинистого лица.
— Боюсь, что давненько ее не видела, — ответила настоятельница. — Сестра Уоллис не приходила уже несколько лет. Как я и сказала по телефону доктору Хадсону, она просто перестала нас посещать. Полагаю, с ней что-то случилось.
— Доктор Хадсон уже спрашивал вас об этом, но я еще раз хочу уточнить: вы точно ничего не знаете о ней? — поинтересовалась Пия. — Может, адрес или телефон для связи.
— Увы, нет, — покачала головой мать Джо.
— А другие монахини? — не сдавалась Пия. — Сестра Агнес или сестра Эрнестина? Возможно, им что-то известно?
Мать Джо снова покачала головой, и края чепца заколыхались вокруг заострившихся скул.
— Сестру Агнес перевели в другое учреждение два года назад. А сестра Эрнестина, благослови Господь ее душу, отправилась к нашему Отцу на небеса полгода назад. Мы нашли бедняжку лежащей ничком на игровом дворе. Врач сказал, остановка сердца.
Последняя новость Пию не удивила: она помнила, как замерло сердце, когда монахиня схватила ее. Ей хотелось спросить у матери Джо, с какой стати сестре Эрнестине надеяться на место в раю и не стыдно ли настоятельнице притворяться, будто она не знала о жестокости подчиненной. Но сейчас у них с Финном была другая задача. По крайней мере, сестра Эрнестина больше не будет изводить сирот.
— Сожалею, — бросила Пия, поскольку этого требовала ситуация.
— А другие сестры, которые приходят сюда? — спросил Финн. — Дружила ли Бернис… сестра Уоллис с кем-то из них? Может, они знают, где ее найти?
— О нет, — ответила мать Джо. — Сестра Уоллис была поистине единственной в своем роде. Медицинские работники редко посещают приюты по своей воле. Но она жаждала помочь детям, не говоря уже о спасении незамужних матерей.
— И как же она спасала незамужних матерей? — поинтересовалась Пия.
— Находила их детям новые семьи, конечно.
Ну разумеется, подумала Пия. Она сжала кулаки при мысли о том, как сестра Уоллис отбирала у несчастных женщин младенцев и продавала их. Может, мать Джо знала об этом? От такого предположения внутри у Пии все похолодело, но нужно было сохранять спокойствие. Не стоит пугать настоятельницу и предъявлять ей обвинения. По крайней мере, пока они все не выяснят.
— Тогда у вас, вероятно, сохранились записи ее благодеяний, — заметила она. — Возможно, кто-то из незамужних матерей знает, как найти сестру Уоллис.
— Да что вы, нет, — ответила мать Джо. — Это секретные данные. Я не могу делиться с вами сведениями о женщинах, которым мы помогали.
Пия выпрямилась на стуле.
— Но вам придется ответить, — возразила она. — Сестра Уоллис была самозванкой, и у меня есть основания полагать, что она похитила моих братьев.
Мутные глаза матери Джо расширились.
— Это серьезное обвинение, мисс Ланге.
— Я понимаю, — кивнула девушка. — Но она жила в нашем квартале и знала мою семью. Только я не догадывалась об этом, пока…
— Простите, — перебила мать Джо, — боюсь, я ничем не могу вам помочь. Не верится, что сестра Уоллис способна на дурной поступок. Она спасала детей. Не может быть, чтобы она украла ваших братьев и скрывала от вас их местонахождение. Она самая добрая женщина на свете.
— Черт подери! — разъярился Финн. — Мы битый час вдалбливаем вам, что она никакая не медсестра, а вы ее защищаете? Мало того: она солгала о моем усыновлении и запихнула меня в поезд. Из каких же, по-вашему, добрых намерений она совершила такое злодеяние?
— Не знаю, — пожала плечами мать Джо. — Но если вы говорите правду — хотя можете и ошибаться, — я не сомневаюсь, что сестра действовала из самых лучших побуждений. — С этими словами она встала из-за стола и пошаркала к двери. — А теперь прошу извинить, у меня много дел.
— А как насчет комиссионных посреднику? — бросила ей вслед Пия. — Вы знали, что она требовала деньги за детей, которых забирала из приюта, а приемным родителям говорила, будто собирает пожертвования на содержание приютов?
Мать Джо остановилась и повернулась к гостям; провисшее веко почти полностью закрыло глаз.
— Она отдавала вам деньги на сирот, живущих в приюте? — продолжала допытываться Пия. — Или и об этом тоже лгала?
— Вообще-то, мы получали от нее пожертвования, — призналась мать Джо. — Небольшие суммы, но она делилась с нами всем, чем могла. И если вы имеете представление, сколько нужно денег на достойное содержание сирот, среди которых были и вы оба, то поймете, почему мы рады любой помощи. — Она снова пошла к двери. — Советую вам, мисс Ланге и мистер Даффи, молить Бога о прощении за такие страшные обвинения в адрес сестры Уоллис. Эту женщину следует причислить к лику святых.
Пия и Финн разочарованно переглянулись.
— Вы ошибаетесь на ее счет, — сквозь злые слезы проговорила Пия. — И когда правда откроется, вам самой придется просить о прощения за отказ помогать нам. Разве Библия не учит творить добро и добиваться справедливости?
— Именно так, мисс Ланге. А еще она велит не клеветать на ближнего своего. Приходите, если найдутся доказательства ваших слов. А пока всего доброго, да благословит вас Бог.
Пия вскочила и вслед за Финном ринулась прочь из кабинета, не в силах говорить от гнева и отчаяния. По пути сюда она была уверена, что сестра Уоллис все еще наведывается в приют Святого Викентия. Стоит им с Финном поделиться своими подозрениями, мать Джо непременно узнает, где живет самозванка, или сообщит доктору Хадсону о ее очередном визите. Но старая монахиня не видела мнимую сестру уже несколько лет и даже не поверила Пии. Или ей просто все равно. И что теперь делать?
Пия плелась по коридору рядом с Финном, оба были погружены в свои мысли. Как и кабинет матери Джо, коридор приюта тоже словно сузился, но страх и несчастье по-прежнему живо ощущались в воздухе. Девушке не терпелось выйти отсюда.
— Расстроилась? — спросил Финн.
Пия кивнула, проглотив ком в горле.
В конце коридора открылась дверь, и навстречу им двинулась цепочка девочек с грустными лицами и в одежде не по размеру. Пия и Финн отступили, давая им дорогу. Пия невольно заглядывала в их опустошенные впалые глаза. Как дети попали в это ужасное место? У одних умерли родители, других попросту бросили, некоторые потерялись на рынке, и их подобрала полиция. Открылась еще одна дверь, и оттуда вышли две женщины в темных платьях с закатанными по локоть рукавами и мокрых передниках. Пия бегло взглянула на них и снова сосредоточила внимание на девочках. Хотелось спасти этих несчастных, украсть из мрачной тюрьмы и привести домой, накормить, обласкать, избавить от одиночества. Если бы миссис Хадсон увидела их, она бы почувствовала то же самое. Может, привести хозяйку сюда? Хадсоны могли бы открыть собственный приют и управлять им с добротой и любовью.
— Пия! — вдруг окликнули ее.
Девушка удивленно обернулась. Лицо женщины казалось знакомым, но Пия не могла ее вспомнить. Выросшая девочка, которая жила в приюте одновременно с ней? Джиджи? Дженни? Нет, вряд ли. Эдит? Нет, у той темные волосы, а у этой женщины тугие светлые кудри и голубые глаза. И тут Пия сообразила, кто перед ней.
— Ребекка?
— Что ты здесь делаешь? — спросила Ребекка. Она подозрительно взглянула на Финна и с тревогой поинтересовалась: — Ты попала в неприятное положение?
Поначалу Пия не поняла, о чем речь. С чего бы человеку, попавшему в неприятное положение, приезжать в приют Святого Викентия? Потом она сообразила, что здесь содержат не только сирот, но и незамужних матерей, и вспыхнула. Ребекка могла подумать, что Финн ее любовник.
— Нет, — помотала головой Пия. — Мы просто ищем одного человека.
— Кого? — спросила Ребекка.
Пия зашагала дальше, и Финн последовал за ней.
— Ты ее не знаешь, — бросила она через плечо. Ребекка пошла вместе с ними.
— Почему ты так считаешь? — обиженно возразила она. — Я работаю здесь с тех пор, как ушла от Хадсонов. Я рожала Саймона в больнице Святого Винсента для незамужних матерей и с тех пор много повидала и узнала.
Пия остановилась и повернулась к ней лицом. После выходки Ребекки с кормлением Купера она сомневалась, что бывшей прачке можно доверять. Но сейчас им с Финном пригодилась бы любая помощь.
— Ты помнишь медсестер, которые привозили в приют детей или забирали их отсюда?
— Пожалуй, — ответила Ребекка.
— А не встречалась тебе сестра Уоллис? Высокая, жирные светлые волосы, нездоровая кожа. Мать Джо говорит, что она уже много лет не приходит, но вдруг ты…
— Никогда ее не забуду, — пробормотала Ребекка.
У Пии перехватило дыхание. Можно ли верить словам обманщицы? Она взглянула на Финна в поисках поддержки, но он уставился на Ребекку в напряженном ожидании.
— Почему? — поинтересовалась Пия.
— Потому что она забрала у меня сына, — ответила Ребекка.
Пия скрипнула зубами от досады. Опять вранье.
— Ты говорила, твой сын умер.
Ребекка потупилась и судорожно сцепила пальцы, потом вздохнула и безвольно уронила руки. Когда она подняла голову, в глазах стояли слезы.
— Говорила. Потому что не могла сказать правду.
— Какую правду? — спросила Пия. — Ты каждый раз рассказываешь разную историю. Откуда мне знать, что сейчас ты не врешь?
— Потому что Купер мой сын. Сестра Уоллис похитила его и отдала Хадсонам.
Пия раскрыла рот от удивления. Теперь все понятно. Вот почему Ребекка так отчаянно стремилась устроиться на работу к Хадсонам и почему так восхищалась младенцем, жаждала покормить его и не хотела отдавать. Миссис Хадсон не зря волновалась о том, где сестра Уоллис взяла младенца. Сотни вопросов пронеслись в голове у Пии, но она не успела собраться с мыслями, поскольку Ребекка продолжила:
— Я хотела работать в доме доктора, чтобы быть рядом с сыном. Я знала, что не смогу заботиться о нем, и даже собиралась отдать его на воспитание в добрые руки, но сестра Уоллис сама забрала его, ничего не сказав мне. — По щекам Ребекки потекли слезы. — Я не должна была тогда кормить его, но мальчик заплакал, и я не удержалась. Ведь я его мать. — Она закрыла лицо ладонями.
Тут у Пии появилась новая мысль, и сердце внезапно заколотилось.
— Я сочувствую тебе, — сказала она. — Правда. Но как ты узнала, где искать сына? Сестра Уоллис сказала тебе?
Ребекка вытерла глаза и попыталась унять рыдания.
— Нет, она мне ничего не говорила. Мальчик был слабенький, с недостаточным весом, и я думала, что монахини сначала посмотрят, выживет ли он, а уж потом отдадут на усыновление. Но однажды я проснулась, а малыша нет. Монахини объяснили, что сестра Уоллис уже нашла ему хорошую семью. Мне даже не дали попрощаться.
— И как ты узнала, что ребенок попал к Хадсонам? — напомнила Пия свой вопрос.
— Я осталась на работе, чтобы застать сестру Уоллис, когда та придет за очередным ребенком. Сказала ей, что хочу напоследок всего разочек увидеть сына. Клялась, что не причиню ей никакого вреда и готова на все, лишь бы она позволила мне проститься с ним. Я даже предлагала бесплатно работать на нее. Сначала сестра Уоллис отказывалась, но через несколько дней согласилась сообщить мне, где сын, если я доставлю в нужный дом пакет. Только и всего.
Пия ничего не понимала. Зачем сестре Уоллис передавать какой-то пакет? И тут она вздрогнула, словно от толчка.
— Так это ты принесла Хадсонам посылку?
Ребекка кивнула.
— Я не знала, что внутри, да мне и дела не было. Я лишь хотела увидеть своего мальчика. Все остальное не имело значения.
— Значит, она отдала вам пакет, и вы отнесли его к Хадсонам? — уточнил Финн.
Ребекка помотала головой.
— Нет. Она не хотела, чтобы монахини знали о нашем уговоре, и велела мне самой прийти за пакетом.
— Куда? — спросил Финн.
— К ней домой.
Пия боялась дышать.
— Так ты знаешь, где живет сестра Уоллис?
Ребекка пожала плечами.
— Я знаю, где она жила пять лет назад. Могу показать здание.
Дрожа от нетерпения, Пия шла за Ребеккой по грязному переулку. Смеркалось, спокойный влажный воздух предвещал дождь, сквозь тучи проглядывала убывающая луна. Вдали раздался свисток поезда. За занавесками мерцал свет, из приоткрытых окон плыли обрывки разговоров, смеха, возгласов и тихой музыки из фонографа.
Пия заметно нервничала, опасаясь, что они с Финном гоняются за призраком. Пять лет — долгий срок. Сестра Уоллис могла переехать в другой дом, другой город и даже в другой штат. А если и нет, то что делать, когда они найдут ее? Как заставить признаться, что самозванка украла Олли и Макса? Связать? Пригрозить? Вызвать полицию? Если они в очередной раз окажутся в тупике, пережить новое разочарование будет трудно, ведь они были так близки к успеху.
— Еще долго? — спросила Пия у Ребекки. Казалось, они прошли пешком полгорода.
— Почти добрались, — ответила женщина. — Еще один квартал.
Пия глянула на Финна, который пожал плечами и упрямо зашагал дальше. Ребекка с большой охотой согласилась помочь, вероятно из чувства вины, но она могла перепутать дорогу. Что сказали бы доктор и миссис Хадсон, узнай они, что Пия с Финном блуждают по городу с Ребеккой, а не ушли на вечернюю прогулку, как девушка сказала хозяевам? Пия решила не выкладывать им правду о бывшей прачке, пока не убедится в ее честных намерениях.
В конце переулка они повернули налево, прошли еще один квартал и пересекли широкую оживленную улицу. Пия понятия не имела, в каком районе они находится, но здесь было куда приятнее, чем в южных кварталах Филадельфии. Вдоль дороги выстроились многоэтажные дома с массивными портиками, по чисто выметенным тротуарам мужчины в шерстяных пальто прохаживались под ручку с дамами в широкополых шляпах. Интересно, как сестре Уоллис удалось заработать на квартиру в таком месте? Благодаря торговле младенцами?
На углу Ребекка наконец остановилась и указала на кирпичный дом на противоположной стороне улицы.
— Здесь, — сказала она. — Когда я пришла, сестра Уоллис стояла на крыльце с пожилой парой и двумя маленькими мальчиками. Она поцеловала детей, и старики увезли их в коляске на прогулку. Только после их ухода сестра отвела меня в квартиру и вручила пакет.
У Пии сильно забилось сердце. Она не говорила Ребекке об Олли и Максе, сказала только, что ей жизненно важно найти сестру Уоллис.
— Говоришь, два мальчика?
— Да, — подтвердила Ребекка.
— Какого возраста?
Женщина пожала плечами.
— Не знаю, месяцев шесть-семь. Малыши были тепло укутаны, я их толком не рассмотрела.
Тротуар под ногами у Пии поплыл. Она схватилась за руку Финна, чтобы не упасть, и юноша поддержал подругу. Возможно, сестра Уоллис все-таки не продала Олли и Макса, а забрала близнецов себе. Не исключено, что они по-прежнему здесь, в Филадельфии, в этом самом здании. Пия с трудом выдавила:
— Может, близнецы?
Ребекка наморщила лоб, раздумывая.
— Да, пожалуй, похожи. Правда, один был чуть побольше.
У Пии чуть не разорвалось сердце. Олли родился на две минуты раньше Макса и всегда был крупнее. Похоже, Ребекка действительно видела ее братьев. Сестра Уоллис с двумя мальчиками-близнецами — это не может быть совпадением.
— Вперед, — сказала Пия и решительно направилась через улицу к кирпичному зданию. Ребекка и Финн последовали за ней.
— Что ты собираешься делать? — поинтересовался Финн, догоняя подругу.
— Постучать в дверь и спросить, где мои братья, — ответила Пия.
— А если она здесь больше не живет? — возразил Финн.
— Мы никогда этого не узнаем, если будем стоять на улице.
— О чем ты говоришь? — не поняла Ребекка. — Сестра Уоллис забрала твоих братьев?
— Да, — глядя прямо перед собой, заявила Пия. Рассказывать всю историю было некогда.
— А если это не Олли и Макс? — засомневался Финн.
Пия даже не стала отвечать. Кто же еще это может быть? Сестра Уоллис никогда не говорила миссис Хадсон, что у нее есть дети, только твердила об умершем сыне и о том, как любит помогать сиротам. Хотя она не столько помогала, сколько воровала чужих детей.
Когда дошли до крыльца, Пия взлетела к двери подъезда, перемахивая через две ступени, и ворвалась внутрь. На стенах темного вестибюля затрепетали рекламные листовки и объявления.
— Какой номер квартиры? — спросила девушка Ребекку.
Та побледнела как полотно.
— Я… не помню. Мне так не терпелось увидеться с сыном, что я была не в себе. Но уверена, что сестра жила на втором этаже.
Пия взглянула вверх, собираясь с силами, потом взялась за перила и начала решительно подниматься.
— Значит, будем проверять каждую квартиру, пока не найдем нужную.
На площадке второго этажа она постучала в первую дверь и огляделась, стараясь отдышаться. На лестницу выходили четыре двери. За одной из них могли находиться Олли и Макс, ответы на шестилетние поиски. Финн и Ребекка молча встали у Пии за спиной. Девушка боялась оглянуться на них, чтобы не разрыдаться. Она подняла подбородок, расправила плечи, постучала снова и приложила ухо к двери.
— Там кто-то есть, — сказала она и сделала шаг назад.
После некоторой возни дверь открылась. На пороге стояла высокая хмурая женщина, стиснув под горлом воротник халата; через плечо была переброшена длинная светлая коса. Лицо покрывала нездоровая бледность, под усталыми глазами набухли мешки.
Это была сестра Уоллис.
От неожиданности Пия застыла, не зная, что делать. Она словно разучилась двигаться и говорить. Девушка в первый раз видела сестру Уоллис без униформы, в домашней одежде и шерстяных чулках, и сейчас женщина выглядела моложе и беззащитнее, чем запомнилось Пии. Никакая не преступница, ворующая и продающая детей, а скорее милая простушка, которая приносит суп больной соседке. Но Пия знала, что за человек перед ней. Она шагнула к мнимой сестре, готовая оттолкнуть ее, чтобы войти в квартиру. Сестра Уоллис узнала Пию и переменилась в лице, изумленно ахнула и попыталась закрыть дверь.
Тут подскочил Финн, поставив ногу на порог и навалившись на дверь, а Пия и Ребекка помогли ему. У сестры Уоллис не хватило сил справиться с тремя молодыми людьми. Дверь распахнулась, отбросив сестру назад, женщина споткнулась и с глухим стуком упала на пол; ночная рубашка под халатом задралась, обнажив рыхлые колени. Финн, Пия и Ребекка влетели в квартиру, и юноша захлопнул за ними дверь.
Сестра Уоллис перекатилась на бок и с заметным усилием встала.
— Что вы здесь делаете? — взвизгнула она. — Что вам надо?
— Где мои братья? — крикнула Пия, лихорадочно осматривая комнату в поисках Олли и Макса.
На угольной плите кипел медный чайник, плюясь водой через изогнутый носик; в обитых темными панелями стенах отражался свет газовых ламп. Квартира была чистой и аккуратной: посуда ровно расставлена на полках, на столе лежит стопка белья, на стенах развешаны чугунные сковороды. Но ничто не говорило о присутствии маленьких мальчиков: ни выстиранных штанишек на бельевой веревке, ни игрушек или башмачков на полу. Пия ринулась мимо хозяйки в другую комнату.
— Убирайтесь отсюда, пока я не позвала полицию! — закричала сестра Уоллис. — Это мой дом. Вы не имеете права вламываться сюда!
— Олли! — звала Пия. — Макс! Вы здесь?
Спальня была пуста. Там стояла единственная кровать с фланелевым покрывалом и широкий дубовый комод.
— Ты рехнулась! — орала сестра Уоллис. — Убирайтесь!
Пия не обратила внимания на ее вопли и понеслась через кухню в гостиную, забитую мебелью. Диван со стеганой спинкой, кресло-качалка, журнальный столик, секретер, разнообразные растения в горшках. Ни игрушечных паровозиков на полу или на столике, ни кубиков, ни детских книжек. Никаких маленьких мальчиков, играющих на коврике. Пия, задыхаясь, вернулась в кухню и гневно воззрилась на сестру Уоллис.
— Где они? — закричала она. — Что вы с ними сделали?
Сестра Уоллис стояла, ухватившись за локоть и морщась от боли.
— Уходите из моей квартиры, пока вас не арестовали, — рявкнула она, брызжа слюной. — Вон сейчас же!
Финн и Ребекка охраняли дверь, ожидая развития ситуации.
— Это вас арестуют, — возразила Пия, — если не скажете, где мои братья.
Женщина злобно зыркнула на нее.
— Понятия не имею, о чем ты говоришь. Проваливай сию же минуту!
— Я говорю об Олли и Максе, — напомнила Пия. — Я знаю, что вы их забрали. — Девушка указала на Ребекку: — Она видела вас с близнецами.
Сестра Уоллис с презрением глянула на Ребекку.
— В жизни не встречала эту девицу.
— И меня, я полагаю, вы тоже не признаёте? — спросил Финн.
Сестра Уоллис покачала головой.
— Нет.
В груди у Пии клокотала ненависть. Ей хотелось схватить сестру Уоллис за горло и трясти, пока та не скажет правду.
— Вы лжете, — задыхаясь, проговорила она. — Вы забрали Финна из приюта Святого Викентия и посадили на поезд, чтобы он не успел рассказать матери Джо, кто вы такая на самом деле. Вы украли ребенка Ребекки и продали его Хадсонам. А ваше настоящее имя Бернис Гроувс.
По лицу Бернис, как рябь по поверхности воды, пробежал страх. Она отпустила локоть и принялась бешено озираться, словно ища пути отхода. Финн закрыл дверь на засов.
— Вы знали мою маму, потому что жили в доме напротив нас, — продолжала Пия. — Вы увидели, как после смерти матери я вышла из дому, пробрались в нашу квартиру и украли близнецов. — Девушка вынула из кармана выцветший листок бумаги, развернула его и показала всем. Это была записка из тайника. — И оставили мне послание.
Бернис покачала головой.
— Ты чокнутая, — заявила она. — Понятия не имею, кто твоя мать и откуда взялась эта записка. И ни о каких близнецах я в жизни не слышала.
Пия смяла записку и швырнула в обманщицу.
— Куда вы девали младенцев, которых забирали из приюта Святого Викентия? Вы их продавали? А как насчет Кафки и Герхарда с братом? Вы избавились от них, как и от Финна?
— Я помогала тем младенцам, — пролепетала Бернис, — находила для них новый дом. И для старших ребят тоже.
— То есть вы признаетесь, — заключила Пия.
— Я ничего плохого не делала, — возразила Бернис. — Даже президент Кулидж говорит, что нельзя позволить иммигрантам захватить страну. Они начинают превосходить в численности истинных американцев. Я дала этим детям возможность стать нормальными гражданами.
Пия не верила своим ушам. Бернис не только торговала детьми, но еще и взяла на себя смелость распоряжаться судьбами приезжих. Девушка сжала руки в кулаки, сдерживаясь, чтобы не заорать на самозванку.
— А Олли и Максу вы тоже нашли новый дом?
— Я уже сказала, — упорствовала Бернис, — не понимаю, о чем речь.
Пия снова сунула руку в карман пальто и достала погремушку.
— Тогда как вы объясните это? Вы заставили Ребекку отнести посылку в дом Хадсонов, а взамен рассказали ей, куда отправили ее сына. Это игрушка моего брата.
Бернис сжала губы, словно опасаясь проговориться, пока не выдумает новую ложь, но ничего не вышло: она не смогла противиться желанию высказать собственные доводы. Глаза ее засверкали ненавистью.
— Какой изверг запрет младенцев в подполе и оставит их умирать? — ухмыльнулась она.
Пия прерывисто вздохнула. Она была права: все эти долгие годы человек, который забрал Олли и Макса, был прямо перед ней. Тысячи вопросов кружились у девушки в голове. Как она могла не догадаться? Что упустила? Почему не заметила очевидных знаков?
Пия тряхнул головой, чтобы вернуть ясность сознания.
Сейчас надо мыслить трезво и заставить Бернис признаться, где близнецы.
— Я вышла на поиски еды, чтобы мальчики не умерли с голоду, — дрожащим от гнева голосом произнесла она. — Потом я вернулась. А теперь говорите, где они.
Бернис одарила ее злорадной ухмылкой.
— Ты опоздала, — сказала она. — Их больше нет.
— Что это значит?
— Они умерли от туберкулеза три года назад, — ответила Бернис.
У Пии потемнело в глазах. Нет, не может быть. Неужели она прошла весь этот путь, чтобы снова потерять братьев? Бернис наверняка лжет. Если бы близнецы умерли, Пия почувствовала бы это. Она заново обошла квартиру, отчаянно ища доказательства, что Олли и Макс были здесь, что они по-прежнему живы. Ни фотографий на стене, ни детских рисунков. Пия опять побежала в гостиную и осмотрелась; Финн следовал за ней по пятам. Где-то должно быть подтверждение того, что девушка чуяла сердцем: ее братья жили в этом доме.
— Ты не найдешь тут их вещей, — ледяным тоном заявила Бернис. — Я все выбросила.
Пия не слушала. Она подбежала к секретеру и открыла его. Конверты, чистые и использованные, лежали в отделениях вместе с канцелярскими принадлежностями, стопками бумаги и целой шеренгой ручек и карандашей. В маленьком ящичке между отделениями обнаружились марки, пуговицы, скрепки, вязальный крючок и засушенная маргаритка. Бернис подскочила и попыталась оттолкнуть Пию, но Финн схватил злодейку за руки и оттащил назад. Пия захлопнула крышку секретера и открыла нижний ящик: мотки пряжи, швейные нитки, подушечка для булавок, потертое яйцо для штопки и корзинка с шитьем. За дверцей пониже она раскопала сложенные фартуки, пожелтевшие салфетки, коробки с рождественскими открытками и пачки писем. Пия сбросила все это на пол и дотянулась до дна последнего ящика. Там, под сложенными скатертями, лежала записная книжка, обернутая резинкой. Пия вытащила ее. Это был тот самый блокнот, который Пия видела в саквояже Бернис много лет назад. Она сняла резинку и открыла первую страницу.
— Ты не имеешь права копаться в моих вещах! — заорала Бернис. Она рванулась вперед, чтобы вырвать у Пии блокнот, но Финн крепко держал мошенницу за руки.
Страницы блокнота были густо исписаны именами и датами. Сверху значилось: «Фрэнсис… 6 месяцев… мальчик… продан мистеру и миссис Джонстон».
В остальных строках — их было больше двадцати на развороте — приводились сведения о других детях, проданных женатым парам. Затуманенным от слез взглядом Пия просмотрела имена в поисках Олли и Макса, но ничего не нашла. Она перевернула страницу и прочитала следующую запись: «Петр (переименован в Питера)… 6 лет… мальчик… отправлен на поезде в Мичиган».
Дальше две страницы занимала информация о детях, получивших новые, «истинно американские» имена и вывезенных в разные города страны. Одно имя привлекло внимание Пии: «Финн (переименован во Фредрика)… 14 лет… мальчик… отправлен на поезде в Айову».
Пия пролистала другие страницы. Там начинался еще один список проданных детей, но оставшаяся часть блокнота была пуста. Между страницами лежала пятидесятидолларовая купюра. Пия повернулась к Бернис, сгорая от ярости.
— Что вы сделали с Олли и Максом?
— Я же сказала, они умерли, — ответила Бернис.
— Не верю. — Пия повернулась к Ребекке: — Иди за полицией. Скажи, что мы поймали женщину, которая ворует детей.
Внезапно Бернис пнула Финна каблуком в голень. Парень вздрогнул и сморщился от боли, но не выпустил мерзавку. Однако она каким-то образом вывернулась, выхватила у Пии блокнот и сильно толкнула девушку. Та упала спиной на диван, больно ударившись о деревянный подлокотник, но тут же вскочила на ноги. И все же Бернис оказалась проворнее: она стрелой кинулась на кухню, оставляя позади выпавшую из книжки пятидесятидолларовую купюру. Пия и Финн помчались следом, но мошенница уже стояла перед печью. Она открыла дверцу и швырнула внутрь книжку.
— Нет! — крикнула Пия, выбрасывая вперед руки, словно могла потушить огонь силой воли. Отпихнув с дороги Бернис, отчего та рухнула на пол, девушка сунула руку в топку. Пламя было безжалостно. Жар обжег кожу, и Пия невольно отдернула руку, бессильно наблюдая, как огонь поглощает книжку, как скручиваются обугленные страницы и доказательство преступлений Бернис превращается в пепел прямо на глазах.
Бернис, пыхтя, пыталась подняться.
Пия в ярости схватила ее за запястье, вонзив ногти в кожу. Она не позволит преступнице улизнуть.
— Вам не удастся избежать наказания, — заявила она. — И вы мне расскажете, где Олли и Макс.
Внезапно голову над правым глазом пронзила резкая боль, словно внутри что-то взорвалось. Девушка отпустила Бернис и осела на корточки, ощущая тошноту и головокружение.
Самозванка поднялась и, шатаясь, двинулась к раковине; локоть у нее кровоточил, оторванный подол ночной рубашки волочился по полу. Когда она обернулась, в руке у нее блеснул нож.
— Уходите, — процедила она. — Немедленно. Или, клянусь, я пушу оружие в ход.
— Беги за помощью, — велел Финн Ребекке. — Скорее!
Та бросилась к двери.
— Нет, подожди. — Пия уперлась рукой в пол, чтобы кухня перестала кружиться перед глазами. — Нам не нужна полиция. — Она зажмурилась, и боль вместе с головокружением тут же исчезли.
— Как не нужна? — удивился Финн. — У нее нож!
Пия выпрямилась и встала, не спуская с Бернис настороженного взгляда.
— Она украла моих братьев, — сказала девушка, — и многих других детей. И заплатит за все свои злодеяния, причем очень скоро.
— Неужели? — издевательски бросила Бернис. — У тебя нет доказательств.
— А мне они и не нужны, — возразила Пия. — Я знаю правду. Вы уже умираете.
— Пия, что ты делаешь? — забеспокоился Финн. — Нам нужна помощь.
— Нет, — ответила Пия. — Пока не время. Бернис нас не тронет.
— Черта с два. Если вы не… — Женщина замолчала и вдруг закашлялась. — Мы не можем прийти сегодня, — пробормотала она.
Финн с недоумением взглянул на Пию:
— О чем это она толкует?
Пия выставила вперед ладонь, прося его подождать. Ее одолевала паника, но девушка подавила ее. Нужно дать Бернис слово, пока еще не поздно. А времени оставалось мало.
— Она не в себе, — объяснила Пия. — Бредит.
— Как это бредит? — не понял Финн. — Что с ней?
Бернис опустила нож и покачнулась. На лбу и над верхней губой выступил пот. Женщина в растерянности сморщилась и ухватилась за край раковины, чтобы не упасть.
— Вам плохо? — спросила Пия. — Мы позовем врача, но сначала расскажите, что случилось с моими братьями.
— У меня все нормально, — неуверенно ответила Бернис. — Уходите.
— Нет, я знаю, что вам плохо, — возразила Пия. — Вам нужно в больницу.
Бернис вытерла лоб запястьем; нож дрожал у нее в руке.
— Никаких больниц, — произнесла она. — Просто уходите. Оставьте меня. Мне нужно подготовиться к вечеринке, пока… — Она запнулась, удивившись собственным словам.
— Вам нужно в больницу, иначе вы умрете, — повторила Пия.
Однажды, помогая доктору Хадсону, она уже ощущала похожий взрыв боли в голове и видела такое же странное поведение. Пожилая женщина пришла на прием с сильнейшей головной болью. Она мыслила совершенно здраво и вдруг перестала понимать, кто она и где находится. Доктор Хадсон сразу же отвез ее в больницу, но позже пациентка умерла от внутричерепного кровоизлияния. Нечто подобное происходило и с Бернис, но в гораздо большей мере.
— Нет, — сказала Бернис. — Я просто…
— Наше появление стало для вас ударом, — объяснила Пия. — В голове у вас лопнул крупный сосуд. Я это почувствовала.
Бернис приложила дрожащую руку к виску и попыталась ответить, но рот у нее перекосился, а нож выпал из пальцев, чиркнув острием по деревянной половице. Руки Бернис обмякли и бессильно повисли. Потом она рухнула на колени и издала сдавленный хрип, похожий на ворчание роющего нору зверя.
Пия подняла нож и отдала его Финну. Молодой человек выглядел встревоженным, а Ребекка у него за спиной, чуть не плача, наблюдала за агонией Бернис. На лице у девушки смешались страх и болезненное любопытство, словно она не в силах была оторвать взгляд от скорчившейся на полу мошенницы. Пия хотела объяснить, что происходит, но времени не было.
— У вас болит голова? — спросила она Бернис.
Та кивнула, в налившихся кровью глазах мелькнул ужас. Лицо у нее исказилось, из угла рта текла слюна. Вскоре женщина повалилась на бок, уже не пытаясь подняться.
— Скажите мне, что вы сделали с моими братьями, и я пошлю Ребекку за помощью, — повторила Пия.
Бернис с усилием повернула голову, чтобы взглянуть на нее, лицо напряглось в отчаянном усилии.
— Я посадила их на поезд, — неразборчиво пролепетала она. — Сиротский поезд.
Пия тихо выругалась. Впервые она понадеялась, что Бернис лжет. Иначе ей никогда не найти Олли и Макса.
— Куда направлялся тот поезд?
— Не помню, — промямлила Бернис с кривой улыбкой. — Это было записано в журнале.
— Я вам не верю, — заявила Пия.
Бернис перестала улыбаться, стиснула челюсти и зажмурилась.
— Скажите мне, где они, или мы не станем звать врача, — пригрозила девушка.
— Ничего… я тебе… не скажу, — выговорила Бернис. — Я готова… умереть. Я много лет… ждала возможности воссоединиться с сыном… с моим дорогим Уоллисом.
Пия оцепенела, едва дыша. Бернис жаждет смерти. Она ничего не скажет. Чем напугать человека, которому нечего терять?
— Я все-таки пойду за помощью, — решительно сказала Ребекка.
Бернис открыла глаза и уставилась на нее. Нижнее веко обрамлял кровавый ободок.
— Нет… прохрипела она. — Я- хочу… уйти.
Пия не знала, как поступить. Если Бернис мечтает о смерти, угрожать ей бесполезно. Нужно поменять тактику. Она крикнула через плечо Финну и Ребекке:
— Скажите полиции, что женщину нужно срочно отвезти в больницу. Попросите прислать карету скорой помощи!
— Я схожу, — вызвался Финн и помчался к выходу из квартиры.
Пия присела возле Бернис, приблизив к ней лицо.
— Ребекка видела Олли и Макса с пожилой парой. Кто они? Ваши родители? Они живут в этом доме? Пока не скажете, я не позволю вам умереть. Финн пошел за полицией, чтобы вас отвезли в больницу. Говорите правду, или не видать вам встречи с сыном.
— Пия, — мягко возразила Ребекка, — ты ведь не знаешь, точно ли это были твои братья.
Девушка сердито оглянулась на нее. Нестерпимый страх сковал ей душу. Если Бернис умрет, все потеряно. Только ей одной известно, где искать Олли и Макса.
— Это они, — в отчаянии бросила девушка. — Иначе и быть не может. Она украла моих братьев, и я добьюсь ответа, где они. — Она снова повернулась к лжемедсестре, борясь с желанием задушить ее. Но поздно.
Бернис была мертва.
Когда Финн вернулся с полицейским, Пия и Ребекка ждали в вестибюле; Ребекка сидела на железной скамье, свесив голову и глядя в пол. Волосы у нее растрепались, по красному лицу текли ручьи слез. Финн в недоумении уставился на них. Пия бросила ему предупреждающий взгляд, безмолвно прося подыграть ей.
— Простите, но тревога оказалась ложной, — сказала она полицейскому. — Женщина, слава богу, чувствует себя гораздо лучше.
Пии даже не пришлось искусственно изображать смятение. Наконец-то поймать Бернис и почти разыскать братьев, но в последний момент снова разочароваться — это было невыносимо. Ноги у Пии ослабели, в глазах все плыло. Пожалуй, это ей, а не Ребекке стоило представиться больной. Она и впрямь выглядела едва живой, но сумела добавить:
— Правда, Ребекка?
Та подняла голову и кивнула, изображая слабость.
— Да, — сказала она. — Извините за лишние хлопоты.
Полицейский, скрипнув сапогами, присел рядом с ней.
— Вам точно не нужно в больницу, мисс? Паренек сказал, что дело срочное. Я могу вас отвезти.
— Нет, спасибо, мне уже лучше, — ответила Ребекка. — У меня просто закружилась голова, но теперь все прошло.
— Она только что оправилась от родильной горячки, — присовокупила Пия, — и в последнее время у нее случаются обмороки.
Полицейский выпрямился.
— Ясно, — нахмурившись, изрек он. Он глянул на Финна, выпятив грудь и заложив большой палец за портупею. — По-видимому, ты чертовски беспокоишься о ней, сынок, но в следующий раз подумай, нужно ли сразу бежать за представителем закона.
Финн с виноватым видом кивнул.
— Простите, что побеспокоил вас, — пробормотал он.
— Вы все живете в этом доме? — поинтересовался полицейский.
Ребекка покачала головой, а Финн и Пия одновременно закивали, и Ребекка, спохватившись, тоже принялась усердно кивать. У Пии от страха перехватило дыхание. Ложь не так велика, но что, если полицейский прочтет правду у нее в глазах? Ведь наверху лежала мертвая женщина. И хотя Бернис, скорее всего, в любом случае умерла бы от кровоизлияния, появление неожиданных гостей наверняка ускорило удар. И как объяснить, почему они присутствовали при кончине Бернис, но никому не сообщили? А доказательств того, что мерзавка забрала ее братьев, у Пии не было. По крайней мере, пока.
— Что ж, отведите подругу в свою квартиру, пусть она отдохнет, — посоветовал полицейский Пии.
— Хорошо, — ответила та. — Спасибо, что пришли.
Полицейский козырнул:
— Нет проблем. Хорошего вам дня.
Когда он вышел из подъезда, Финн выпученными глазами уставился на Пию:
— Я ничего не понимаю. Что случилось?
— Бернис умерла, — прошептала Пия.
— Вот черт, — выругался Финн. — Она сказала что-нибудь? Призналась, прежде чем…
— Нет, — покачала головой девушка. Она вспомнила жестокую ухмылку на искаженном лице Бернис, и ее снова охватила дикая ярость. Пия вскочила и ринулась вверх по лестнице.
— Куда ты? — крикнул вслед Финн.
— Надо обыскать квартиру, — не оборачиваясь, бросила Пия.
Ее решимость явно удивила Финна с Ребеккой, но возражать они не стали и, не говоря ни слова, тоже стали подниматься.
В кухне Финн набросил покрывало на мертвое тело и отправился в спальню искать свидетельства прошлого присутствия там близнецов. Ребекка обследовала гостиную, а Пия обыскивала кухню, опасливо обходя труп, словно мертвая Бернис могла схватить ее за ногу. Руки у Пии болели после борьбы за блокнот, а спина ныла от удара о подлокотник дивана. Но хуже всего была боль разочарования: единственный человек, знавший, что случилось с Олли и Максом, умер. Теперь найти их поможет только чудо. Но Пия не собиралась сдаваться.
Друзья обшарили каждый уголок в квартире, пролистали все записные книжки, прочитали каждое письмо и поздравительную открытку, но не обнаружили ничего полезного: ни документов, ни детской одежды, ни игрушек, ни фотографий. Наконец Финн снял с Бернис покрывало и отнес его назад в спальню. Пия смотрела на лежащее на полу тело, гадая, попала ли Бернис на небеса к сыну, как мечтала. Учитывая ее злодеяния, это было бы несправедливо, но Пия уже не знала, во что верить.
Выйдя из квартиры, троица остановилась на площадке, обсуждая дальнейшие действия.
— Нужно сообщить о ее смерти, — заметил Финн.
— Обязательно, — согласилась Пия, — но не сейчас. Сначала надо поискать другие зацепки. Наверняка соседи знают Бернис.
— А как мы объясним, что с ней случилось? — спросила Ребекка.
— Скажем, что пришли в гости, а она упала и умерла, — ответила Пия. — Только бы не наткнуться на того полицейского, которого привел Финн. — Она направилась к соседской двери, жестом приглашая друзей последовать за ней.
— Извините, — сказала Ребекка, — но мне надо вернуться в приют Святого Викентия. Опаздывать нельзя, иначе меня не пустят.
Пия повернулась к ней:
— Хорошо, иди. И спасибо за помощь.
— Пожалуйста, — ответила Ребекка. — Если честно, мне хотелось, чтобы Бернис арестовали и она заплатила за свои злодеяния.
— Мне тоже, — вздохнула Пия. — Но первым делом я надеялась найти Олли и Макса.
— Ты сообщишь мне, если что-нибудь узнаешь о братьях?
Пия кивнула:
— Конечно.
Ребекка слегка улыбнулась друзьям и поспешила вниз по лестнице. Пия подошла к двери соседней квартиры.
— И что ты скажешь? — спросил Финн. — Ты ведь не можешь объяснить, что случилось.
— Я и не собираюсь, — возразила Пия. — Но мы не сделали ничего плохого. Она все равно умерла бы. Напугав Бернис, мы могли ускорить ее смерть, но это вышло случайно. Мы не знали.
— Но могли помочь ей, позвать на помощь, — напомнил Финн, — однако ничего не сделали.
— Знаю, — горестно кивнула Пия. — Это я виновата. Но ты ведь слышал ее слова? Она сама хотела поскорее встретиться с сыном. — Девушка смахнула слезы отчаяния, мысленно проклиная себя: она не уберегла братьев, а теперь еще и не сумела заставить Бернис заплатить за преступления.
— Ты выдержишь, подруга? — мягко спросил Финн.
Пия, стиснув зубы, кивнула и решительно постучала в соседнюю квартиру.
Из-за двери послышался мужской голос. Щелкнул замок, и в проеме появился пожилой мужчина с седыми усами, густыми, как щетка. В коридор выплыл ядреный запах трубочного табака и жареного лука. Мужчина, опершись крепкой рукой о косяк, с подозрением уставился на гостей через очки с толстыми стеклами в черной оправе.
— Слушаю, — сказал он.
— Простите за беспокойство, — извинилась Пия, — мы ищем двух пропавших детей, мальчиков около шести лет.
— Чем я могу помочь? — поинтересовался мужчина.
— Позволите задать вам несколько вопросов?
Старик глянул в коридор у нее за спиной и ответил: — Думаю, да.
— Спасибо, — обрадовалась Пия. — Для начала, хорошо ли вы знали… знаете вашу соседку?
— Которую? — уточнил мужчина.
Пия и Финн ответили одновременно, только Пия сказала «сестру Уоллис», а Финн — «Бернис Гроувс». Пия нервно взглянула на друга, теребя ткань юбки, и сделала еще одну попытку.
— Медсестру, — объяснила она. — Хорошо ли вы знаете медсестру, живущую в соседней квартире?
Мужчина спустил очки на кончик носа и вздернул брови:
— А в чем дело? Я слышал крики. Все в порядке?
Пия стала осторожно подбирать слова. Сосед явно не подозревает Бернис в преступной деятельности. А если они друзья?
— Можно спросить, давно ли вы тут живете? — начала девушка.
— Сорок лет, с тех пор как мы с супругой поженились, — ответил старик. — Но какое это имеет отношение…
Пия обомлела. Он должен был видеть Олли и Макса.
— Вы не помните, у вашей соседки, медсестры, были два маленьких мальчика? Лет пять-шесть лет назад, когда они были еще младенцами.
Мужчина покачал головой и чуть прикрыл дверь. Другой, наверно, не заметил бы, но от внимания Пии этот жест не ускользнул. Сердце у нее заколотилось. Старик что-то знал.
— Не помню, — заявил он. — Почему бы вам не спросить у нее самой?
— Мы стучали, но никто не открыл, — сочинил на ходу Финн.
Пия обхватила плечи руками и задрожала, почти не притворяясь.
— Можно мы войдем на минуту? — спросила она. — В подъезде так холодно.
Мужчина насупился и глянул через плечо.
— Извините, — сказал он, — но мы с женой как раз собирались ужинать, и еда стынет. Не знаю, как вы, а я не люблю чуть теплый суп. — Он улыбнулся, стараясь выглядеть приветливым, но лицо осталось напряженным.
Пия притворилась, что посмеивается над шуткой, и занесла ногу через порог.
— Может, ваша жена сумеет помочь? Женщины порой лучше запоминают детали, особенно когда дело касается детей.
Мужчина выставил вперед руку и снова сдвинул брови.
— Прошу вас, — сказал он, — жена плохо себя чувствует и вряд ли захочет разговаривать. Так что, если не возражаете, я вернусь к…
— Кто там, дорогой? — раздался у него за спиной женский голос. К двери подошла невысокая старушка и встала рядом с мужем, вытирая руки о фартук и улыбаясь Пии и Финну. Ее седые волосы поредели, но лицо оставалось гладким, только на висках бились голубые прожилки.
— Да я и сам не знаю, — ответил мужчина, — но они интересуются близнецами. — Поняв, что проговорился, старик съежился.
Пию словно холодной водой окатили. Он назвал детей близнецами.
— Значит, вы понимаете, о ком я говорю, — произнесла она.
Мужчина с беспокойством взглянул на жену, по лицу его пробежала тень сожаления.
Женщина примирительно похлопала его по руке и грустно улыбнулась Пии.
— Простите, — сказала она, — муж в последнее время стал очень забывчив. Возраст, знаете ли. Повторите для меня, пожалуйста, ваш вопрос.
— О каких близнецах он говорит? — спросила Пия.
Старушка удивленно подняла брови, слишком старательно улыбаясь.
— Даже не знаю. Может, вы сами упомянули близнецов? Он теперь все время путается.
Стараясь сохранять самообладание, Пия глубоко вздохнула.
— Как раз нет, — дрожащим голосом произнесла она. — Но мои братья, близнецы, пропали в младенческом возрасте. И у меня есть основания полагать, что ваша соседка украла их, когда моя мама умерла от инфлюэнцы во время эпидемии.
У женщины вытянулось лицо. Она уставилась на Пию, плотно сжав губы то ли от потрясения, то ли от злобы.
— Моя подруга видела медсестру с мальчиками. — продолжала Пия. — А еще она говорила, что пожилая пара везла их в коляске на прогулку. Вы помните, чтобы у Бернис были мальчики-близнецы?
— Простите, — неожиданно жестко откликнулась женщина, — но я не знаю никакой Бернис. Вы, наверно, ошиблись домом. — Глаза у нее словно остекленели.
— Она имела в виду сестру Уоллис, — вмешался Финн.
Женщина оторопела, и они с мужем обменялись испуганными взглядами.
— Ваша соседка, сестра Уоллис, — повторила Пия. — Ее настоящее имя Бернис Гроувс.
Мужчина потряс головой и уставился водянистыми глазами в пол. Старушка схватила его за руку, и внезапно лицо у нее приобрело несчастное выражение. Она пристально вгляделась девушке в глаза, словно ища в них правду. От нетерпения Пия готова была закричать.
— Она разбила нам сердце, — наконец произнесла пожилая женщина. — Эти мальчики были нам как родные внуки.
У Пии сжалось сердце: старики знали Олли и Макса!
— Так и есть, — подтвердил старик. — Бог не дал нам своих детей. Но однажды она с мальчиками словно с неба свалилась, и мы решили, что наши молитвы услышаны. Некоторое время они жили с нами. Когда Бернис ходила на работу, мы с женой сидели с близнецами. Относились к ней как к дочери, и вдруг…
— Мы никак не могли понять, как мать способна так легко отдать своих детей, — перебила его жена. — И почему она отказалась сказать нам, где мальчики, она ведь знала, что мы их полюбили всем сердцем. — Глаза старушки наполнились слезами. — Но если вы говорите правду, наверно, она просто не испытывала к ним материнских чувств.
У Пии упало сердце, и радость сменилась отчаянием. Только не это. Снова тупик. Стены коридора стали словно смыкаться перед ней. Финн просунул руку ей под локоть и сочувственно сжал его, но девушка почти ничего не почувствовала.
— Она действительно им не мать, — удалось выдавить ей.
— Так вы говорите, что не знаете, где мальчики? — спросил Финн.
Пожилая соседка, утирая слезы, вопросительно взглянула на мужа.
— Скажи им, — велел он.
Пожилые супруги представились как Бен и Луиза Паттерсон и пригласили Финна с Пией войти. Они расселись в гостиной: Бен опустился в мягкое кресло, Луиза примостилась на краю оттоманки, а Пия с Финном заняли диван.
Луиза предложила гостям чаю с печеньем, но те вежливо отказались. Дожидаясь рассказа Паттерсонов о близнецах, она представила себе мертвую Бернис на полу соседней квартиры, прямо за вот этой стеной, украшенной фотопортретами в овальных рамах, вышитой крестиком молитвой «Отче наш» и вазой с павлиньими перьями на полке, — и девушку замутило. Темные глаза людей с фотографий, казалось, сверлили ее, словно осуждая за содеянное.
— Обычно она вела себя уверенно, — начала Луиза, — но однажды просто как с цепи сорвалась.
С осуждением качая головой, Бен выудил из кармана жилета трубку и бережно зажал ее в сморщенной руке, как птенца.
— В тот день она пришла домой чуть ли не в истерике, — продолжала старушка. — Причину мы так и не узнали. Но я даже хотела вызвать врача, потому что Бернис все время повторяла, что должна избавиться от близнецов, что больше так не может.
Бен, кивая, сунул трубку в рот и стал шарить в кармане в поисках табака.
— Чего не может? — спросила Пия.
— Заботиться о них, — пояснила Луиза. Она говорила, что все слишком сложно и она отправит их на сиротском поезде в дальние штаты.
Пия впилась ногтями в ладони, дыхание перехватило. Нет, только не это. Ведь она уже подошла так близко.
— Сказала, что люди на Западе готовы усыновить детей, — добавил Бен. — Наверняка кто-нибудь согласится взять мальчиков-близнецов и ей не придется о них беспокоиться.
— Мы умоляли ее оставить их нам, но она отказалась, — всхлипнула Луиза. — Мы даже предлагали ей деньги, однако она упорствовала.
— Поначалу, — поправил жену Бен. Он набил трубку и зажег ее. — Но мы удвоили предложение.
Пия проглотила ком в горле и с трудом произнесла:
— Не понимаю: она все-таки приняла ваше предложение?
— Да, — кивнула Луиза. — Но она лишь пообещала не сажать их на поезд. Мы все равно не могли оставить мальчиков у себя.
У Пии кружилась голова. Девушка взглянула на Финна в поисках поддержки, и тот взял ее за руку. Она пыталась сосредоточиться на прикосновении его широкой теплой ладони, но все равно была на грани обморока.
— За деньги она согласилась оставить их в городе, — объяснила Луиза. — Но только если мы не будем спрашивать, где близнецы, и поклянемся не искать их.
Пия закусила губу, чтобы не закричать. Паттерсоны были единственной ниточкой к Олли и Максу. Добрые старики пустили их с Финном в дом и ответили на вопросы, но судьба братьев по-прежнему оставалась неизвестной.
— Откуда вы знаете, что она все-таки не отправила их в другой штат?
Луиза горестно пожала плечами:
— А мы и не знаем.
Пия вскочила и начала метаться по гостиной; в груди у нее клокотало негодование, сердце бешено колотилось.
— Так вы не имеете представления, где близнецы? — почти закричала она, не в силах совладать с собой.
— Мы так не говорили, — возразил Бен.
Пия сквозь слезы впилась в него взглядом.
— Тогда, ради бога, скажите мне, где они, пока я не сошла с ума!
В своем любимом креповом платье и туфлях на высоком каблуке Пия обогнула стол в гостиной Хадсонов, раскладывая по кругу тканевые салфетки. Днем она помогала хозяйке на кухне — чистила картошку, делала сухарики в дополнение к тушеной говядине, толкла тапиоку с клюквой для пудинга, заправляла маслом салат из свеклы. Потом привела себя в порядок: завила волосы и немного подкрасилась помадой и румянами. Теперь она дрожащими руками протирала стаканы салфеткой. Наверху бегали дети, смеясь и крича.
Девушка старалась не думать о том, выполнят ли Бен и Луиза Паттерсон свое обещание, но никак не могла отвлечься. Если ничего не выйдет, она просто развалится на части.
Когда она рассказала доктору и миссис Хадсон, кем в действительности была сестра Уоллис и чем занималась, они были потрясены. Доктор пообещал сообщить информацию в приюты и богадельни, чтобы в будущем сотрудники внимательнее следили за тем, кому отдают детей. Он также обратился в полицию, и вскрытие тела Бернис показало, что женщина умерла от обширного кровоизлияния в мозг. Паттерсоны предложили оплатить похороны, поскольку родственников у Бернис не было, а старики все-таки считали соседку почти дочерью, несмотря на все ее преступления. Луиза уверяла, что можно любить даже самых закоренелых грешников, но Пия не считала Бернис достойной любви. Злодейка не только безнаказанно похитила Олли и Макса, но вдобавок торговала младенцами и отправляла детей иммигрантов в другие штаты на произвол судьбы. Некоторые поступки нельзя прощать. Однако мутти часто говорила, что Бог все видит: возможно. Бернис уже поплатилась за свои неправедные дела.
— Прекрасно выглядишь, — раздался позади девушки мужской голос.
Она вздрогнула и обернулась, чуть не уронив стакан. Это был Финн, чисто выбритый, с гладко зачесанными назад волосами, в новом пиджаке и отутюженных брюках. Он показался Пии очень красивым.
— Ты меня напугал до полусмерти, — призналась она и в шутку шлепнула Финна салфеткой.
Он перехватил салфетку и притянул девушку к себе.
— Так и было задумано, — улыбнулся он.
— Очень смешно, — проворчала Пия. — Я чуть не в обморок падаю, а ты шутишь.
Он нежно провел пальцами по ее лбу, отводя выбившуюся прядь.
— Постарайся не волноваться. Нет причин для беспокойства.
Девушка вздохнула и положила руку ему на плечо. — А если они не придут?
— Придут.
— Почему ты так уверен?
— Потому что мистер и миссис Паттерсон хорошие люди. Когда они узнают настоящую историю мальчиков, они придут.
— Ну ладно. А если я им не понравлюсь?
— Не говори глупостей, — ответил Финн. — Разве можно тебя не любить?
В этот миг в гостиной появились доктор и миссис Хадсон: она в синем платье с жакетом, он в сшитом на заказ сером костюме с черным жилетом. Доктор Хадсон в последнее время слегка располнел, отрастил светлую бородку и стал похож на викинга; волосы у него уже начали седеть, но даже с посеребренными висками и углубившимися морщинами он был неотразим.
— Все готово? — поинтересовалась миссис Хадсон.
— Думаю, да, — ответила Пия.
Доктор Хадсон высунулся из двери и позвал:
— Дети, спускайтесь! К прибытию гостей надо рассесться.
Казалось, сотни ног под аккомпанемент смеха и веселых криков прогрохотали по ступеням и промчались по коридору. Первой появилась Элизабет со сбитым набок белым бантом в волосах. Замедлив шаги, она степенно подошла к столу. Потом вбежали Маргарет и Софи в платьях с воланами и с одинаковыми ленточками в косах. За ними показался Купер в индейском головном уборе с пером; в руках мальчик сжимал лук. Миссис Хадсон засмеялась, сдернула с головы сына наголовник и забрала лук, спрятав их в сервант. Пия поправила бант Элизабет и одернула платья на старших девочках.
Тут раздался звонок в дверь, и девушка застыла на месте.
Купер ринулся было в коридор посмотреть, кто пришел, но доктор Хадсон поймал его за воротник и вернул назад.
— Я сам открою, юноша, — строго сказал он. Миссис Хадсон велела детям сесть.
— Прошу вас вести себя прилично, — наставительно произнесла она. — Пия ожидает очень важных гостей, поэтому сидите как мыши.
— Хорошо, мама, — в один голос пообещали дети.
Пия с бешено колотящимся сердцем встала рядом с Финном, нервно поглядывая на него. Он взял подругу за руку и крепко сжал.
— Не волнуйся, — ободрил он девушку. — Уверен, они поступят правильно.
Пия попыталась улыбнуться в знак благодарности, но губы у нее дрожали, и она едва сдерживала слезы. В коридоре раздались голос хозяина и тихое женское бормотание. Может, миссис Паттерсон передумала и хочет извиниться? Вскоре вошел доктор Хадсон и с непроницаемым лицом отступил в сторону. Пия увидела гостью и опустила плечи.
На пороге стояла Ребекка с бумажным пакетом в руках.
— Я принесла детям конфет, — сказала она.
У Пии совсем вылетело из головы, что она сама пригласила Ребекку. Браня себя за забывчивость, девушка подошла к ней, взяла пакет и проводила молодую женщину к столу.
— Где они? — поинтересовалась Ребекка.
— Еще не пришли, — ответила Пия.
— Уверена, что они решатся?
— Нет, — покачала головой Пия, — я ни в чем не уверена.
Ребекка по очереди обняла детей, а потом звонко чмокнула Купера в щеку. Мальчик насупился и вытер место поцелуя. Ребекка засмеялась, взъерошила ему волосы и встала рядом с Финном.
Пия невероятно удивилась, когда хозяйка, узнав, что Ребекка — родная мать Купера, позволила той навещать сына. Впрочем, Хадсоны вообще были самыми добрыми людьми на свете. Конечно, Куперу ничего не сказали, но Ребекка была счастлива хотя бы видеться с ним. Хадсоны предложили приглашать ее в качестве друга семьи на праздники и на дни рождения мальчика, и Пия восхищалась их благородством. Хотелось надеяться, что таких золотых сердец в мире немало.
— Я забыла: кто к нам придет? — спросила Софи.
— Зачем так наряжаться? — стала жаловаться Элизабет. — Воротник колется.
— Перестаньте капризничать, девочки, — шикнула на них миссис Хадсон. — Скоро вы все сами увидите.
Пия осмотрела лица собравшихся, и сердце захлестнули благодарность и любовь к каждому из них. Они были здесь ради нее, готовые поддержать, что бы ни случилось. Доктор и миссис Хадсон в последние годы окружили ее добротой, Финн отыскал ее после долгих лет разлуки, а Ребекка помогла распутать тайну исчезновения Олли и Макса. А главное, Пия выяснила, что братья живы и здоровы. Возможно, этого уже достаточно. Может, сегодня она слишком многого ждет. Вероятно, каждому человеку на земле отпущено определенное количество удачи, и она свою исчерпала.
Когда снова забренчал дверной звонок, Пия чуть не вскрикнула. Несмотря на прежнее решение ждать в гостиной, чтобы не показаться слишком нетерпеливой, она бросилась впереди доктора Хадсона в прихожую, собрала все свое мужество и распахнула входную дверь.
На крыльце стояли миссис и мистер Паттерсон, держа за руки двух мальчиков с игрушечными деревянными машинками. Рядом переминалась с ноги на ногу молодая пара, с тревогой разглядывая Пию.
Девушка покачнулась. Ее охватила паника: сейчас нельзя падать в обморок. Она вслепую схватилась одной рукой за дверной проем, а другую прижала к виску. В голове у нее шумела кровь, заглушая шелест листвы на улице и клекот птиц на деревьях.
Пия узнала бы мальчиков где угодно.
Трепеща, она опустилась на колени и улыбнулась им, силясь не зарыдать. Ей хотелось обнять их, расцеловать и попросить прощения, но она боялась напугать детей. Слишком рано.
— Привет, — дрожащим голосом произнесла Пия. — Как вас зовут?
Оба уставились на нее одинаковыми кобальтово-синими глазами. Глазами мутти.
— Мэйсон, — сказал тот, что стоял слева.
— Я Оуэн, — ответил второй. — Папа говорит, что я старший.
Пия поднялась и взглянула на молодую женщину, внимательно за ней наблюдавшую. Лет на пять моложе мужа, блестящие каштановые волосы, розовая кожа. Доброе лицо.
— Я знаю этих мальчиков, — сказала ей Пия.
Женщина кивнула, и глаза ее увлажнились.
— Меня зовут Пруденс, — представилась она. — А это мой муж Маршалл.
Пия благодарно улыбнулась им сквозь слезы. Эти люди взяли в дом ее братьев, любили их, окружали заботой. И были приветливы с пожилой парой, которая подошла к ним однажды в парке, восхищаясь только что усыновленными близнецами. Пруденс и Маршалл не возражали, когда старики стали каждое воскресенье появляться на детской площадке с игрушками и угощением для мальчиков. А вскоре супруги стали приглашать Паттерсонов в гости, чтобы разделить с ними воскресные ужины и любовь к сыновьям. И сегодня, появившись здесь, они доказали, что верят Паттерсонам, а самое главное — что в их сердцах найдется место для еще одного человека.
— Не могу выразить, как я вам благодарна, — проговорила Пия.
Пруденс и Маршалл улыбнулись ей в ответ и кивнули. Слова не требовались: Пия увидела, что ее приняли в семью. Пруденс присела около мальчиков.
— Ребята, — сказала она, — познакомьтесь со своей сестрой Пией.
Близнецы улыбнулись, и стало заметно, что у обоих меняются молочные зубы.
— Можно нам войти и поиграть? — спросил Макс.
Олли поднял свою машинку.
— Смотри, что у меня есть, — похвастался он. — Это дедушка Паттерсон сделал.
Пия проглотила ком в горле и кивнула; сердце у нее готово было разорваться.
— Конечно, — улыбнулась она. — Пожалуйста, входите.
Эпидемия испанского гриппа развивалась тремя волнами. Первая началась в Америке, скорее всего, в Канзасе, когда в марте 1918 года внезапно стали стремительно заболевать военнослужащие базы Форт-Райли и гражданские жители. Болезнь затронула другие военные гарнизоны и портовые города, а летом почти сошла на нет. Но инфлюэнца проникла на военных судах в Европу и Азию. В конце лета вирус мутировал, и его самый вирулентный штамм на тех же кораблях вернулся в Америку, в сентябре поразив Бостон. В Филадельфии он появился на военно-морской базе и верфи 18 сентября; на следующий день заболели 600 моряков, и пациентов стали распределять в гражданские больницы.
Я выбрала Филадельфию местом действия романа «Сироты на продажу», поскольку она особенно сильно пострадала от эпидемии, после того как парад в честь займа Свободы 28 сентября 1918 года собрал на улицах 200 000 человек. В результате за следующие полгода больше четверти жителей почти двухмиллионного города заразились вирусом, а около 16 000 погибли от испанки. По мере распространения инфлюэнцы медсестер в Филадельфии стало не хватать, и к оказанию помощи привлекли студентов медицинских учебных учреждений и волонтеров. Члены филадельфийского Общества патронажных сестер работали круглые сутки, ходили по домам и заботились о тысячах людей, которые не имели возможности обратиться в больницу. Многие медработники также стали жертвами эпидемии. В некоторых районах сестер приветствовали как спасительниц, в других же не пускали на порог из боязни заразиться. В отчетах сестер описываются случаи, когда они находили в домах лишь трупы или видели оголодавших детей рядом с умершими родителями. К тому времени, когда в 1919 году схлынула третья волна инфлюэнцы, в городе осталось огромное количество сирот, как минимум несколько тысяч.
Хотя образ Бернис Гроувс подсказан практикой посещения домов патронажными сестрами, мне неизвестно, чтобы кто-то из них воспользовался эпидемией в Филадельфии, отсылая детей из города или торгуя младенцами. Бернис, как и все остальные персонажи романа, — исключительно плод моего воображения.
Во время работы над романом я изучила следующие книги: «Зачумленные» (People of the Plague) Нила Андерсона, «Пандемия испанского гриппа 1918 года» (The 1918 Spanish Flu Pandemic) под редакцией Чарльза Ривера, «Великая инфлюэнца. Описание самой смертоносной эпидемии в истории» (The Great Influenza: The Story of the Deadliest Pandemic in History) Джона Бэрри.
Кроме того, я опиралась на сайт «Энциклопедия Филадельфии и окрестностей» (The Encyclopedia of Greater Philadelphia): https: //philadelphiaencyclopedia.org / archive / influenza-spanish-flu-pandemic-1918-19.
Также рекомендую прочитать:
• Беверидж У И. Б. Инфлюэнца. Последняя великая эпидемия чумы (Influenza: The Last Great Plague). — Prodist, 1977.
• Кросби А. Забытые американские пандемии. Инфлюэнца 1918 года (America’s Forgotten Pandemic: The Influenza of 1918). — Cambridge University Press, 2003.
• Кольер P. Бедствия испанки. Пандемия инфлюэнцы 1918–1919 годов (The Plague of the Spanish Lady: The Influenza Pandemic of 1918–1919). — Scribner, 1974.
• Дэвис П. Дьявольская инфлюэнца. Самая смертоносная в мире эпидемия инфлюэнцы и научное исследование вызвавшего ее вируса (The Devil’s Flu: The World’s Deadliest Influenza Epidemic and the Scientific Hunt for the Virus That Caused It). — Holt Paperbacks, 2000.
• Петит Д. Жестокий ветер. Пандемия гриппа в Америке 1918–1920 годов (A Cruel Wind: Pandemic Flu in America 1918–1920). — Timberlane Books, 2008.
Во время Первой мировой войны власти США провели несколько правительственных займов, направленных на финансирование армии.
«Король маршей» композитор Джон Филип Суза (1854–1932) написал одно из своих произведений специально для парада в честь очередного займа Свобода.
Mutti — мамуля
Vater — отец
Нет
Шутливое название Филадельфии.
Сумасшедшие
Пожалуйста
Да
Нет
Спасибо
Милая
Драники
Стойте! Вы должны ждать, как и все остальные!
Не трогай ее!
Кто вы и что здесь делаете?
Куда это ты собралась?
Что тебе нужно?
Маленький круглый хлеб с начинкой, национальное блюдо карпатских и балканских народов.
Отмечается в США в последний четверг ноября.
Компьенское перемирие 11 ноября 1918 года положило конец военным действиям Первой мировой войны.
Маме
«Успокаивающий сироп миссис Шарлоты Уинслоу» — патентованный состав на основе морфина — свободно продавался в аптеках до 1930-х годов.
Мой брат
Вернулась?
Это твой отец?