<p>Катерина Романова</p> <p>Ярлыки</p>

Диалог 1: я и мой народ

– Здорово, Кэт.

– О, привет.

– Говорить можешь? Не занята?

– Могу. А ты в дороге?

– Ага, еду с футбола. Наши совершенно великолепно продули.

– Что-то для проигрыша у тебя слишком хорошее настроение…

– Да, собственно, результат предсказуемый. Многого от этого матча я не ждал. Зато я купил отличного вишневого пива и теперь готов воспринимать окружающее в радужных тонах. Сейчас даже «Мой Народ» кажется мне родным и близким. Скажу тебе больше, я чувствую себя частью «Моего Народа».

– «Мой Народ»? Это ты о чем?

– О, Кэт, ты можешь видеть его разве что из тонированного окна авто. Ты далека от «Моего Народа», ведь ты боишься, боишься выползти из своей зоны комфорта. Там, о ужас, совсем не позитивненько и – кошмар какой – могут нахамить…

– Ой, не дает покоя тебе мой образ жизни, Братец. Но давай без перехода на личности. Что там с твоим Народом?

– «Мой Народ»: Он патриотичен! Любить Россию и любить Путина для него суть одно! Называет домашних кошек Донбасс и Луганочка. Он пьет пиво и ссыт в тамбуре. Считает свое мнение единственно правильным, ну и мнение Владимира Соловьева иногда так же учитывается.

– Ты бы потише, Братец. Разговоры, подходящие кухне, а не по телефону в дороге.

– Говорю же, боишшшься…

– Разумно опасаюсь. Ты не во всех случаях можешь убежать или отмахаться. А такие, как я, вообще перед агрессией полностью и абсолютно беззащитны. Нет места аргументированной дискуссии, сплошь безапелляционные однобокие мнения. Мне нечего противопоставить напористому хамству и чужой силе. Как будто много лет человеку не давали права высказаться и, наполнившись злобой, он теперь повсюду брызжет слюной, захлебывается ругательствами.

– А это и есть «Мой народ», Кэт. Народ, увешанный ярлыками.

– Какими еще ярлыками? Братец, мне кажется, последняя бутылка была лишней!

– Ничего ты не понимаешь! Я можно сказать на волне красноречия открываю тебе до сих пор неизвестный мир современного общества!

– Ааа… Ну давай, открывай.

– Ярлыки – это сами люди. Их действия, стремления, мысли и чувства уже давно проштампованы, имеют название, цвет, стоимость, конкретный бренд. Возьми, к примеру, столь нелюбимый мною офисный планктон.

– Вымирающий вид. Речь вроде о патриотах шла? А среди известного мне планктона таковых не имеется, ну или у них это чувство в спящем режиме.

– Ярлыки у патриотов, патриоты в ярлыках.

– Что?

– Это я так, напеваю. но дело не в чувствах, я говорю скорее о готовности подчиняться правилам, стремлении к комфортной безопасности.

– Что же в этом плохого?

– В сути, Кэт! В том, какие правила, с какой целью они прописаны – никто не задумывается. Люди с удовольствием постят чужие мысли, но не способны сформулировать собственных.

– И патриотизм с твоих слов получается таким же навязанным правилом поведения?

– Точно! Патриоты. Пил я тут с одним недавно.

– Как же тебя угораздило?

– У коллеги на шашлык собрались, а этот товарисч то ли родственник, то ли сосед. Представляешь, Кэт, он на полном серьезе рассуждал, что власть излишне лояльна. ведь журналистов давно пора пересажать; электронную переписку и телефонные разговоры просматривать и прослушивать соответственно не только по решению суда, а всю вообще. Мол, отрицательный пример соседней страны перед глазами. Надоел запад со своим влиянием, потреблением и ценностями. Развращают, Сволочи, Русскую душу. А мы их будем давить, давить любые проявления в зародыше. На мой вопрос: «А как насчет естественного права человека на свободу, в том числе свободу слова, мысли, самовыражения?» он заявил, что все проблемы в России из-за таких продажных (дальше матом, это я повторять не буду), короче, из-за таких, как я. И попытался набить мне морду.

– А что ты?

– А я сделал очень серьезное лицо, похлопал его по плечу и сказал: «Димон, давай не будем сегодня портить этот замечательный день мордобоем, в конце концов, есть такие люди, как ты, которые не допустят развала нашей страны. Ведь вы стоите на страже интересов России. И, не щадя жизни, готовы это доказывать»

– И после такого вы не подрались?

– Кэт, мы отлично еще раз выпили за Россию, за Наш народ и дружно восхищались, прослушивая патриотичные песни Трофимова и Михайлова.

– Даже представить не могу. Как же ты не заржал на фразе про «восставшую Русь с колен»?

– О! я крепился как мог.

– Ахахахаха… Вижу, как наяву! Но все равно очень, очень грустно. Объясни мне, Братец, почему высокое, сильное, сметающее все на своем пути чувство любви к Родине превратилось в тему для стеба, в слово уничижительное, ближе к отрицанию?

– А все просто, Кэт. Мой Народ перестал чувствовать, думать, действовать, он превратился в ярлыки…

– Возвращаемся к выше сказанному. Превратился или его превратили?

– Играешь словами, Кэт. Осознала себя великим автором? Это отдельная тема для хорошей, социально направленной книжки. Все как ты любишь. Ты, кстати, что-нибудь написала за последнее время?

– Ну, с этим не так просто. Событий интересных, чувств ярких в моей размеренной жизни взять не от куда. Не о текущей же повестке дня, прости Господи, и тем более не о патриотах писать. А вообще, было бы прикольно сделать что-то в стиле «Моего Народа», вот как ты это сейчас рассказываешь. Про ярлыки, страхи, круги шаблонного ада. Можно было бы в соавторстве, представляешь? С противоположных и все-таки в чем-то похожих сторон…

– Не-не-не. Кэт, подсказать тему, может обрисовать пару-тройку сцен, выйти в эпизоде в роли великолепного старшего брата – это я могу. Но уж точно без соавторства. Сама пиши, все равно дома целыми днями сидишь.

1. Просто Толик

Нашего главного персонажа – до полноценного героя ему расти и расти – зовут Анатолий Евгеньевич Корольков. Учится он на четвертом курсе местного университета, по специальности – экономист. Сам Толик может выбрал бы и другую профессию. Где-то в закромах памяти сохранились светлые детские фантазии, в которых он – спортивного вида инструктор, ведет школьников в турпоход… Или как он в стерильном халате ветеринара берет на руки больного щенка. Но мама, женщина практичная, работавшая последние 15 лет главбухом на заводе, где, если не считать уборщиц, мужской коллектив, без какого-либо выявления потребностей, отправила сына продолжать династию бухгалтеров. Толик, никогда не отличавшийся ни инициативностью, ни креативностью, честно ходил на лекции, периодически отвечал на семинарах и так же честно удивлялся, если по окончании пар сокурсники пытались вовлечь его в дискуссию по теме.

– Было бы что обсуждать. – Бурчал он и резкими, суетными движениями складывал тетради, стремясь быстрее покинуть аудиторию.

Внешность у Анатолия самая что ни наесть заурядная. Блеклые и все же правильные черты лица, рост чуть выше среднего. В одежде предпочтения, хотя кто бы спрашивал Толика о предпочтениях… Темно-серые, темно-синие, черные свитера и водолазки, практичные, многолетней носки джинсы. Без этих новомодных дырок и заклепок. Мама выбирала одежду всегда на глаз и в общем-то попадала в размер. В движениях Анатолий казался медлительным, но все-таки была в них какая-то не всегда заметная дерганость, даже грубоватость.

Психолог, по итогам первого собеседования, иронично заметила: «движения выдают в нем человека закомплексованного, неуверенного в себе».

Соседка и бывшая одноклассница Тонька Ватрушкина считала Тольку бесперспективным кавалером, и поэтому могла позволить себе легкие дружеские отношения с ним.

Любимая девушка Анатолия, Ольга, напротив, думала, что если его приодеть, и если ему повезет с работой, то выйдет из Толика неплохой муж и отец. Главное, и это как раз ее Ольгина задача, не дать ему упустить свой шанс. Вот закончит универ, и если его мама, как обещала, поможет устроиться на тот же завод, то стабильное будущее обеспечено.

Некоторые однокурсники отмечали у него определенную порочность во взгляде, в трепете крыльев носа. «Да, черты маньяка – неудачника у него точно присутствуют» – соглашались друг с другом они, правда, задним числом, уже после событий, речь о которых и пойдет в нашей истории.

Четвертый курс оказался в судьбе Толика временем знаковых событий и перемен. Годы спустя, вспоминая тот период, он много раз пытался представить, как повернулась бы жизнь, поступи он иначе. Вот только какой момент считать ключевым? Какие слова или действия привели его к точке невозврата?

Он не мог понять.

Первым знаковым событием для молодого человека оказалась поездка в Египет. Изначально планировался отдых в большой и веселой компании, куда позвали Толика однокурсники. Но постепенно, по мере приближения заветного числа, компания сама собой раскололась. Кто-то предпочел Тайскую свободу Египетскому ол инклюзиву. Кому-то оказалось важнее не отрываться от учебного процесса. Кто-то с кем-то рассорился. И остался Анатолий с парой малознакомых и несимпатичных ребят в чужой стране. Общий отель, редкие встречи и приветствия за завтраком. Однако неделя за рубежом сделала из маменькиного сынка Толика настоящего мужчину. Вернулся домой и в универ другой человек, смотрящий на женщин эдак оценивающе, будто примеряя каждую под свой новый опыт и знания. И однокурсники не могли не заметить таких перемен. Даже Тонька Ватрушкина на несколько секунд попыталась отвлечься от привычной роли друга Толика, примеряя на него образ принца Анатолия. Впрочем, картинка вышла комичная, и с облегчением Тонька написала несколько строк:

Твой взгляд оценочный, Дружок,

Кокетку разбудить не смог.

Лишь женщина за 40 лет,

Во мне вздохнула грустно: «нет.

Пока не принц и без коня.

Глядишь маньяком на меня,

А между тем другими уж

Потрачен миллионный куш.

И лишь глаза… В них что-то есть,

Хотя тосклив с тобою секс».

Вздохнув с облегчением, Антонина спрятала подальше нелицеприятные стихи до лучших времен, а чтобы изгнать остатки совести куда подальше, позвала Толика на работу, где сама совершала трудовой подвиг с летних каникул. Договорилась о собеседовании, отрекомендовала честь по чести и, гордая от собственного благородства в проявлении дружеских чувств, больше не вспоминала ни Толькиных взглядов, ни своих мыслей.

Второе знаковое событие – работа в офисе – наступило как-то буднично. Костюм с выпуск нова мать заставила Толика напялить совершенно напрасно. Сотрудники ходили в рубашках с расстегнутым воротом, джинсах и толстовках. А психолог Татьяна, между прочим жена директора, на собеседовании в секундный взгляд вложила столько презрения и насмешки, что Анатолий до обеда, вспоминая, потел и краснел. «как школьник, чес.слова!»

Риэлтерское агентство, насчитывающее десяток работников, находилось равно близко и к универу, и к дому, что добавляло ему несомненных плюсов. Если исключить директора с женой, чей статус и возраст недосягаем, то коллектив одногодок представлял собой бурлящий котел, наполненный энергией и непринужденностью, свойственными лишь студентам. Толик мгновенно стал их частью. и никого не удивляло, как быстро и легко он прижился. Как будто с первых дней занимал угловой стол у окна, будто без него никогда не выходил на перекур Ехидный Макс, будто просительный коровий взгляд Оленьки ему не нов. Прошла неделя после трудоустройства, а может все-таки две, никто не обратил внимания, но Толик и Оля, незаметно для всех, да и для самих себя, стали парой, словно всю жизнь встречались. Ее одобрила мама, приготовленные для него к обеденному перерыву котлеты с гречкой принимались как должное, ее податливость воспринималась само собой разумеющейся. И в последствии, перебирая знаковые события, Толик все же не стал причислять отношения с девушкой к таковым. А вот, казалось бы, незначительная встреча с нищим… Не случись ее, и жизнь может по другому пошла.

Он считал октябрь по-настоящему принесшим удачу. Молодой мужчина, уверенный в себе, с надежной специальностью меньше чем через год, уже сейчас работающий без маминой протекции, провожает собственную девушку по вечернему городу, придерживает зонт, неторопливо обсуждая проведенный день и общих знакомых. Горделивым петушком он оглядывает промокшие улицы, равнодушных прохожих, заполненный транспорт. А вдруг прямо сейчас на него смотрят женщины с влажным восхищением во взгляде и, чем черт не шутит, даже мужчины с потаенной завистью. Но прохожие отгородились зонтами, проходили мимо, опуская лица, прячась под капюшоны. Даже нищий, одиноко стоящий на углу, не смотрел на него с надеждой, а прятал красный нос в потрепанном воротнике. Толик притормозил и, передав зонт Ольге, судорожно зашарил по карманам.

– Деньги есть? Ну то есть мелочь… – Уточнил он и покраснел.

– Да. Рублей сорок, может чуть больше. – она подняла на него вопросительный взгляд.

– Вон, – Толик указал на нищего. У его ног лежала шапка с несколькими монетами и мокрой бумажной купюрой. – Одолжи, нуу… – Он замялся что-то подсчитывая про себя. —рублей 15. да! – при последнем слове у него вырвался смешок, больше похожий на нервное повизгивание, еще раз покраснел и нахмурился.

Ольга протянула ему указанную сумму, и Анатоль, гордо вышагивая, двинулся к попрошайке. Тот, наконец, поднял голову, быстро глянул на парочку, отвернулся, закурил, снова бросил короткий взгляд на него, на нее, на дом позади, на меняющий цвет светофор.

– че, мужик, похмелиться небось хочешь?

– Ага! – мужик осклабился, появились желтые кривые зубы, в мутных глазах сверкнул огонек интереса. – Бошку со вчерашнего знаешь, как выламывает?!

Толя понимающе кивнул, лицо посерьезнело, и он попытался добавить строгости в голос:

– Шел бы ты, Дядя, работать, я тебе серьезно говорю. Денег я тебе дам, но чтоб я тебя не видел тут! Понял меня? Хорошо понял?

мужчина, а это уже был пожилой человек, за 60 лет серьезно, без улыбки посмотрел на Анатолия и очень тихо ответил:

– Да я тебя понял, а вот че я тебе скажу, муфлон лабрадорский… – говорил он без интонаций, не повышая и не понижая тона, Поэтому Анатолий не сразу понял, что его прилюдно обозвали, а поняв, замешкался и не успел сообразить, как правильно реагировать. —вали отсюда, и бабу свою бери, и если чего я тебе устрою базззар вахзал…

потом живо взял деньги, сделал испуганное лицо, схватил шапку, кое-как рассовал мелочь по карманам и быстро ушел.

– Чего это он? – Спросила Ольга. В ее непонимающей улыбке застыл испуг.

– А просто какой—то старый козел, бомж…

толик неопределенно хмыкнул, пытаясь за уверенным тоном скрыть растерянность.

Его собственный образ уверенного в себе мужчины был поколеблен старым алкашом, выразительные глаза Оленьки будто таили усмешку, и проезжающее авто, словно подтверждая его ничтожность, окатило водой из лужи. Он долго и озлобленно матерился, переходя в агрессивное бурчание. А ничего не понимающая девушка лишь сочувственно и испуганно гладила его по руке, уговаривая не обращать внимания на всяких дураков. Толик не пригласил Ольгу, как изначально намеревался, к себе в гости, а поскорее распрощался с ней у ближайшей остановки, неубедительно пробормотав что-то насчет внезапно возникших дел… И тут ведь ей совсем чуть-чуть доехать.

Весь одинокий вечер Анатолий страдал. Пиво дома мама не одобряла, компании бесшабашных друзей, в которую непринужденно можно напроситься, он так и не завел, а правильное финансовое воспитание не позволяло ему отправиться в бар и напиться. Хотя, честно говоря, этого хотелось больше всего. Его самцовость, право мужчины на силу мудрого совета было поколеблено каким-то бомжом. А он ведь денег у девушки для того специально одолжил. Да и что он не так сказал?! Поработать предложил? Попрошайничать всякий может. А ты пойди-ка, пить брось, в порядок себя приведи, глядишь и получится. А то стоит и в глаза смотреть не хочет, еще и обругал вместо спасибо. Отвратительна вся ситуация в целом и по отдельности: непонимающая Ольга, матерящийся алкаш, вечно пустые карманы. Анатолий страдал и смотрел самые мощные фильмы, в которых присутствовали квадратные челюсти у мужчин, блондинки, падающие к ногам героя, массово его вожделеющие, пачки денег, которые даже как-то не интересно тратить и изгнание под плинтус всякого мелкого, злобного, грязного козла.

Хмурый, резкий более, чем обычно, на следующий день он пришел на работу, проигнорировав тут же захлопотавшую вокруг него Ольгу. Она надулась, он отшучивался, подражая героям вчерашних фильмов обаятельно хамить, чем окончательно обидел девушку. Ольга уехала на выходные к маме в деревню без него, а он без нее отправился на дачу к семейной паре, с которой в Египте не слабо так отжег. Приятно вспомнить. Не просыхающий мент Коля, приходивший на завтрак после стопки, к вечеру уже не способен был самостоятельно доползти до номера. Они так и познакомились. Жена этого красавца, армяночка с русским именем Люся, хлопая нарощенными ресницами и многообещающе колыхая бюстом, попросила одиноко слоняющегося студента помочь транспортировать тело в номер. Раз, другой. Это было безумно, сладко, с примесью запретного и по-настоящему мужского. Именно это теперь вновь захотелось повторить.

Так что происшествие за городом Толик относил если не к знаковым событиям, то к поворотным точно – и присвоил ему четвертый номер.

2. Татьяна смотрит

Татьяна Игоревна Бугайчик, 38 лет, брюнетка, психолог. Она внимательно рассматривала себя в зеркале.

– А так и не скажешь, что есть взрослый сын, научная степень, а сама я жена бизнесмена. Обычно подобный типаж у киношных вампирш, стерв, жадных до секса. Но про меня нельзя сказать ни первого, ни второго, ни третьего.

Татьяне мало что по-настоящему нравилось в жизни, однако наблюдать за чужими ожиданиями, подмечать не соответствие внешнего внутреннему, было довольно любопытно. Она не стремилась подчеркивать хищность собственных черт яркой помадой или резкой подводкой – и вместе с тем – не сглаживала возможного эффекта.

– Если кому-то хочется считать себя гением физиогномики, сразу определившим мою внутреннюю суть, его право, кто я такая, что бы мешать кому-либо делать собственные ошибки.

В собравшейся этим вечером компании, ее воспринимали умной охотницей за деньгами. Все без исключения.

– Наверняка мой собственный муж в глубине своей пошловатой и трусоватой души уверен, что я недалеко ушла от большинства жадных до денег девиц. И мысль эта ему приятна. Ведь тогда получается, что моя холодность всего лишь отличная, особо оригинальная игра, поднимающая цену.

Татьяна слегка поморщилась от последней мысли. Не хочется так думать. Впрочем, обманывать себя она никогда не пыталась, а реальность день отодня, из случайно оброненных фраз, из мелких поступков делала взгляд на Виктора все более ясным и до тошноты трезвым.

Вот он вальяжно растянулся в кресле, покачивая пузатый бокал в правой руке. Кажется, что Виктор внимательно прислушивается к хозяину сего застолья, ведь дружить с представителями органов крайне полезно для бизнеса. Дружить, значит, пить вместе. Вот только он успешный предприниматель, не быдло какое, следовательно, пить надо по-благородному: Виски или коньяк. Коньяк, по правилам, согревают в руках и смотрят на свет, как стекают капли по стенкам бокала. Или это про вино? Впрочем, какая разница. В бликах от горящего камина при круговом движении кисти блестит золотая печатка, намекая на статус владельца.

– Витя, да пойми ты, – С нажимом проговаривая каждое слово, продолжает монолог сурового правдолюба Хозяин дома. Его начало Татьяна пропустила. – Если не будет ментов, не будет ничего. Тебя любой, Сука, может поймать, отыметь, обобрать. А ты и вякнуть не посмеешь. – Взгляд его фокусироваться на собеседнике периодически отказывался, норовя уполсти в закат. Но пьяный Коля лишь бычился, сам себе напоминая в такие моменты мощного орла с пронзающим взором. – Представь только, что было бы, если бы ментов не было бы! девяностые, девяностые вспомни?! Весь тот беспредел!

– А че такого? – Не врубился в речь приятеля Виктор, отвлекшийся на Люсечку, поправляющую вполне аппетитное декольте. У него начало девяностых ассоциировалось исключительно с первой пьянкой, первым сексом и первыми заработанными деньгами. Короче, молодость, ништяк.

– В Ваших структурах, Николай, тогда ведь были большие проблемы с работой? – Безразличный голос Татьяны включился в диалог неожиданно, – Меня последнее время умиляет беспредельная самоуверенность представителей Вашей профессии. Проблемы с работой, деньгами, поиском своего места в новых условиях были у всех, но Ваши коллеги, Николай, почему-то присваивают себе исключительное право говорить о том времени в черных тонах. Большая часть людей адаптировалась, продолжила влюбляться и разводиться, переживать и развлекаться, рожать… Да просто жить, глядя вперед. И лишь Вы, вспоминая, страдая от собственной неприкаянности в тот период, не можете его простить и забыть. А годы-то были обычные… Для переходного периода, конечно.

Хозяин дома багровел, не все понимая, о чем говорит жена Виктора, вот только ему настойчиво казалось, что его пытаются опустить. Неизвестно, как бы он в итоге отреагировал, но тут, рассыпая фортепьянные капли, их беседу прервал телефон Татьяны, и она, холодно извинившись, вышла из комнаты.

– Сууучка. – С чувством выдохнул Николай.

– Точно. – С гордостью согласился Виктор.

Люсечка кокетливо хихикнула, а молчавший весь вечер Толик заалел щеками.

Вернулась Татьяна в момент очередного тоста за великую, неделимую Россию.

– Крым наш! – Попытался поддержать хозяина дома Толик, высоко держа бокал и блестя глазами.

– Причем тут Крым, – Пробормотал Николай, накалывая шампиньон. – Хотя, конечно, наш. Все наше.

– Как Пушкин, – Татьяна не смогла промолчать.

– какой нахрен Пушкин?!

– Наше все. – В недоумении от непонятливости собеседника она слегка приподняла брови.

Виктор заржал, гости слажено захихикали.

– Да идите Вы. Либля… Леблин… Либлерасты чертовы. – Не справившись ни с ускользающим грибом, ни со сложным словом, Николай сплюнул.

– Закусывай, Милый, – Прощебетала Люся, подкладывая салатик в тарелку мужа.

– А смотрит при этом на студентика. – Отметила Татьяна.

– Ууу, какая же ты сладкая.

Дверь еще не закрылась, Татьяна не успела сделать и пары шагов, как ее обхватили руки мужа. Сминая грудь, покусывая шею, он страстно бормотал. По крайней мере, Татьяна использовала этот термин, звучащий более вдохновляюще, нежели пришедшее на ум «бессвязно».

– Какая ты холодная, ледяная стерва, потрахалась уже? Признавайся, кому сегодня успела дать? А? А?

Виктор по-хозяйски задрал юбку жены. Наклоняя ее чуть вперед, хрипло продолжал шептать:

– Сучка, ты моя холодная Сука, ведь подставляешься под любого желающего. Рассказывай, не стесняйся, ты же знаешь, я не против. Главное, не забывай, кто бос. Кто твой бос?

– Ты мой бос. – Флегматично повторила Татьяна. Опершись руками о туалетный столик, она так же спокойно заметила:

– белье не порви.

Виктор зарычал:

– Ах ты, Шлюха! Новое куплю.

Сквозь опущенные ресницы Татьяна наблюдала за их с мужем отражением в зеркале. Лицо сильно подвыпившего Виктора, наливаясь краснотой, сливалось по цвету с ее шелковым платьем. Крупные капли пота некрасивыми пятнами темнели на рубашке. Она выгнулась сильнее, оттопыривая зад: «лишь бы платье не закапал».

– Да, Сучка, да! – Звонкий шлепок по влажным ягодицам.

– Даешь тому, кто деньги платит? Скажи, да?

– Да, да. – Татьяне даже сексуальную хрипотцу изображать не пришлось. В комнате было жарко, и горло пересохло.

«А ведь это уже не игра» – Промелькнуло в ее голове.

– Я так и знал. —очередное: «да» на выдохе, и довольный Виктор расслаблено развалился на застеленной кровати. Татьяна выпрямилась, одергивая юбку. Едкое: «быстро ты» она не произнесла.

– В душ сходи, а я постель разберу.

В дверь что-то глухо ударило. Послышалась возня и невнятное бормотание.

Виктор, будто и не засыпал секунду назад, резво подошел и, схватившись за ручку – для опоры, не иначе – яростно спросил:

– Кто? – Мгновение, и его напряженная поза расслабилась, – Колян, ну ты воще!

В проеме распахнутой двери показался ввалившийся в невменяемом состоянии хозяин празднества. За его спиной темнел коридор.

– се… все спать… – проворчал Коля и попытался рухнуть на пол.

Виктор среагировал моментально, поймав приятеля. «вот интересно, – Подумала Татьяна, – супружник ведет себя, как полностью не контролирующая свои действия пьянь, и при этом реакция чуть ли не выше нормы».

– Братан, Братан, ну ты Ваще… хехе, – покряхтывая от навалившегося всем телом приятеля, Виктор кивнул жене. – Пойдем, твоя комната дальше. Набрался ты, Колян. Даа, хех, Красавчик.

«А может не так уж он и пьян? – Продолжила думать о своем муже Татьяна, придерживая дверь и зажигая свет в холле. – Ведь притвориться нетрезвым сильнее, чем есть на самом деле, легко – за одно и позволить себе то, чего обычно не позволяешь. Например, гадостей жене наговорить и проверку на вшивость устроить».

Из размышлений Татьяну вывел сдавленный не то сип, не то застрявший вдох Николая, а также удивленное: «Твою ж мать!» Виктора. В холл второго этажа выходило три двери: гостевая комната, санузел, и основная спальня. Неторопливо развернувшись, она подошла к мужчинам, застывшим на пороге хозяйских покоев, и заглянула через плечо коренастого милиционера. Увиденное не выбило ее из колеи, не взволновало и ничуть не удивило. Одним взглядом оценив представшую картину, она отступила от Николая за минуту до того, как он, захлебываясь междометиями, предлогами и матом, одновременно попытался шагнуть внутрь помещения, придушить невидимого врага и поймать ускользающее равновесие.

– Так и прибьет, не заметит. – Отметила для себя Татьяна, отступая еще на шаг. – Хоть бы этот голый идиот сбежать успел. Еще не хватало полиции и разбирательств.

Насколько сходятся мысли супругов, науке неизвестно. Но Виктор, окончательно стряхнувший с себя остатки хмеля, упершись покрепче ногами в пол и перегородив проем, обнял не владеющего телом Николая. Перекрикивая его вопли, он раз за разом повторял:

– Колян, ща разберемся. Не гони. Остынь. Разберемся. Ща, братан… Ну ваще…

Татьяне не надо было видеть происходящее в комнате, чтобы представить, как растерянный Толик, застывший в идиотской позе с вытянутыми руками, медленно и тупо озирается в надежде, будто кто-то сейчас ему подскажет, что говорить и делать. Его руки безвольно опускаются, а взгляду возвращается осмысленность и тут же ее сменяет ужас. Секунды текут, и суетливая хлопотунья Люсечка соображает и действует почти мгновенно. Она носится по комнате, собирая трусы, штаны, свитер… Неопрятным комком сует одежду словно бы съежившемуся парню, поправляет собственный сбившийся халатик, зачем-то хватается за расческу. Кое-как попадая в рукава и брючины, тоненько подхихикивая, Толик, наконец, одевается. Люся, забившись в дальний угол, часто всхлипывает.

Обмякший на плече приятеля Николай, невнятно всхрапывает. Он позволил Виктору завести себя в комнату, но вдруг без предупреждения и криков резко повернулся и всадил кулак точно в скулу пытавшемуся прошмыгнуть Толику.

– Будешь знать, Сученок. – с удовлетворенным и предвкушающим выражением лица он глянул на неверную супругу.

– Я… Я н-не хотела. – Пролепетала испуганная Люся. – Он с-сам…

– Ответишь еще! – всем сразу посулил Николай, пихнул протянувшего руку Виктора и, не раздеваясь, рухнул поперек кровати.

– Ну ваще. – в который уже раз за этот вечер повторил Виктор.

– Глупо как-то это все. – не то объяснился, не то покаялся пробегающий мимо Татьяны Толик, одной рукой держась за скулу, в другой неся ботинки.

3. Тонькина радость и горе

Антонина Трушкина: «Понять меня несложно».

Стихи, вошедшие в первый сборник, были написаны Тоней в старших классах. Она не задавалась вопросами поиска издательства, будущей реализации, папа как-то договорился… А с кем и за что – не так уж и важно. Все ее мысли того времени крутились вокруг подходящего псевдонима. Поэтесса с фамилией Ватрушкина звучало как-то несолидно. Тоня исписала несколько тетрадей различными вариантами. Антонина Свет. Антонина Снежная. Антонина Смайл – слишком заурядно. А. Смежная, А. Смысл – не без юмора, но двусмысленно. И так по очереди она перебирала алфавит, вслушивалась в звучание, представляла образы и придумывала соответствующую подпись. Пока ее не озарила в буквальном смысле гениальная идея: Фамилия должна начинаться на Т. Тогда ее ФИО сложатся в АРТ. Но не смотря на большой словарный запас – звание поэтессы обязывает – Тоне приходили на ум исключительно непоэтичные Тварь, Тьма, Тролль или Туз. Все они плохо сочетались с ее именем и тем более не подходили к характеру.

– Они не отражают. – Печально вздыхала она, жалуясь вечером маме, и смотрела грустными большими глазами. – Ну почему у тебя девичья фамилия Здобина? Вы с папой будто специально. Так бы я взяла твою фамилию и придумывать ничего не пришлось.

– Если тебе не нравится Ватрушкина, убери пару букв и будет тебе фамилия на букву Т.

В конце концов Тоня последовала совету матери. Произошло это после того, как ее тетрадь с вариантами псевдонимов попала одноклассникам, и они, покатываясь со смеху, неделю называли ее кто во что горазд. Ватрушкиной расхотелось экспериментировать.

Антонина Трушкина: «Проста, доступна и ранима».

На второй сборник стихов (толщиной в методичку) известной в узких студенческих кругах поэтессы сбрасывались всем миром. День рождения – отличный повод. О своем желании издаваться Тоня предупредила всех заранее. Участвовали те, кто изначально даже и открытки подписывать не планировал. А сколько оставалось до необходимой суммы – Тоню мало интересовало. Папа что-то добавлял и ладно. Гораздо интереснее было обдумывать концепцию книги. Она уже не та малолетка, страдающая от непонимания окружающих. Она – женщина, что-то между Ахматовой и Цветаевой. Немного циничная, но это оболочка. Внутри же она все еще чуточку наивна.

Антонина Трушкина: «Мой молчаливый собеседник».

Третий сборник готовился к электронному изданию. Мама с папой неожиданно развелись, и как взрослая самостоятельная женщина, Тоня решила издаваться за собственную зарплату. в этот раз она писала ему и для него. Он являлся то в образе прекрасного принца, то представлялся инфернальным врачом. Директор агентства Виктор так же попал на страницы под заглавием «Не говори, что не помнишь». Отдельные строки в порыве разочарования всему мужскому были посвящены мудрому рыцарскому коню.

– Вся жизнь моя – лишь концентрат нормальности! – Переживала Тоня. – Ну как творить обычной девчонке, воспитанной в полной семье без каких-либо лишений? Ну хоть бы один друг гей, подружка транс… почему везде только и пишут о безумии 21 века?! Ну хоть бы один безумец жил бы ПО соседству. Среди однокурсников даже никакого завалящего инвалида не попало. А в параллельном потоке точно свой собственный слепой имеется. А мама с папой! Затеяли тоже мне развод на старости лет.

Нет, конечно, она им в принципе не желала развода. Но если уж все равно решили, то надо это было делать раньше. Страдания подростка – это так, так… да никак, не интересно. Лучше бы завели семью на стороне, и была бы у нее сестра-близнец и наркоманка. Тоне до дрожи, до бессонных ночей хотелось жизни, смерти, прикосновений к настоящему горю, счастью. Ее бесила собственная обычность, и всеми силами она стремилась к изменению данного факта. Красить волосы синим, сделать дреды родители не разрешили. Пришлось отпускать гриву на волне массовых коротких стрижек, что накрыла подружек в школе. Среди брючно-джинсового однообразия носить и зимой, и летом нарочито старомодные, но несомненно женственные наряды. И если в школьные годы выглядело это не вполне естественно, то молодая женщина с распущенными кудрями ниже попы, грустными глазами и в платьях до середины икры, вызывала мужской интерес и женское неприятие. Однако, увы, лишь на короткое время. Узнавая ее получше, девчонки неожиданно переставали видеть в ней роковую соперницу, переходя к доброжелательному покровительству. Мужчины… Ах, мужчины, да кто же их поймет?! Взять того же Толика, которого она помнит с первого класса в сиреневых колготках и с ровно подстриженной челкой. как устроился (с ее между прочим помощью) на работу, Как завел собственную девушку, так и подруга оказалась не нужна. А ей просто не с кем больше обсудить такую новость. Коллеги бездушно пожимают плечами, отворачиваются, неожиданно воспылав интересом к бесполезной макулатуре на столе или тупо повторяют какую-то банальщину, мол, все это, конечно, грустно, но может ему там теперь легче. А еще коллеги, друзья…

Бездушные тени бесплодных иллюзий

скользят между строк, между смыслов, все в пене.

На завтрак полезные хлопья и смузи,

На гроб пятисотка, письмо с извиненьем.

В глазах одиночество хряка на грядке…

Тоне так понравилась последняя строчка, что она, улыбнувшись, несколько раз ее повторила. Затем огляделась и, заметив угрюмого Толика, выходящего из кабинета Виктора, подхватила его под локоток.

– Знает уже, наверное, – подумала она, выходя с ним на лестничную площадку.

– Знаешь, да? – Она быстро взглянула на него, опустила глаза на потертые ступени, потом снова посмотрела прямо, ожидая ответа.

– Что? – Толик будто вынырнул из глубокого сна и как-то испуганно уточнил: – Кто что знает?

– Про Васю Воробьева. Умер ведь. – На лице Тони, не задерживаясь, менялись выражения: от высокой грусти до хмурой сосредоточенности. Однако между ними так и прорывалось неудержимое волнение с недостойным любопытством. Она вглядывалась в глаза друга, надеясь и у него поймать хоть толику эмоций, чтобы разделить их. Ей нетерпелось ощутить единение общих чувств. Впрочем, мысли Толика были далеки от бывшего коллеги, не сумевшего победить рак.

– Да, бывает. – Невпопад ответил он. С силой вдавил недокуренную сигарету в консервную банку, заменяющую пепельницу. Ничего больше не сказав, развернулся и ушел.

– В глазах одиночество хряка на грядке… – Задумчиво пробормотала Тоня. Но не успела она покинуть место для курения, как по-хозяйски: решительно и в то же время вальяжно к ней присоединился Виктор. Начальник одарил девушку снисходительной улыбкой. Масляным взгляд у него был исключительно до того случая на корпоративе в его кабинете, после которого Тоня благородно решила не разбивать семью из-за роковой страсти. Даже речь заготовила, полную глубокого психологизма и высоких чувств, а Виктор сделал вид, что был сильно пьян, не думал, не знал и вообще не помнит. Впрочем, перемены в его взгляде на себя Тоня заметила сразу, объясняя все защитной реакцией, что бы при этом не имелось в виду.

– Че, Красотка, неужто и ты закурила? – Нарочито громко щелкнув зажигалкой, Виктор выпустил дым с таким вздохом облегчения, как иные опрокинувшие кружку ледяного пива после бани. Несколько дольше, чем требовалось, он покрутил зажигалку между пальцев, словно ожидая просьбы прикурить, проявления любопытства, ну или, как минимум, восхищенного взгляда. Только Тоня, погруженная во все те же мысли, проигнорировала и вопрос, и брендовую вещицу.

– Ты сегодня прям Леди Печаль. Как будто кто-то умер. – Он хохотнул от неуместности подобного предположения. – Ну же, улыбнись.

– Да.

– Что да?

– Вася умер.

– Сочувствую, но так бывает, нового заведешь.

Они несколько секунд ошарашено смотрели друг на друга.

– Вася Воробьев. – Разъяснила Тоня наконец.

– Твой парень? – У Виктора было хорошее настроение, однако он постарался скроить в достаточной степени унылую физиономию.

Тоня разозлилась, выйдя в конце концов из отстраненной задумчивости и рявкнула:

– Вася Воробьев, работал у Вас здесь раньше. Сидел за столом с права от дверей. Вел договора с юридическими лицами по аренде.

– А, помню-помню. Жаль, молодой ведь совсем? – Видно было, что Виктор никого не вспомнил, да и в сущности ему не было дела ни до смерти, ни до жизни кого-то постороннего. Они еще немного помолчали, затем он спросил:

– А Толян вышел сейчас такой расстроенный – тоже про Василия узнал?

– Да нет, он сегодня весь день какой-то грустный и дерганный.

– Ааа… – Виктор оживился, позволив себе заговорщическую улыбку. – Только между нами! Он на выходных то ли трахнул, то ли изнасиловал жену одного чела, а тот капитан полиции – резкий мужик. Там, правда, все пьяные в жопу были, так что непонятно, кто и что… Вот только боится Толян не зря. Я тебе по секрету скажу, попадись наш пацан этому капитану, пристрелит, не задумываясь. – Дабы подчеркнуть, что он не всерьез, Виктор отклонился назад и, ухмыльнувшись, подмигнул пришибленной от новостей Антонине. – Такой вот наш коллега ловелас.

Все мысли о печальной судьбе Васи Воробьева у Тони мгновенно смыло от захлестнувших новых невероятно сильных эмоций. Да и что этот Вася! Ему, действительно, там лучше. Отмучился и пусть спит с миром. А вот Толик! Подумать только! Среди ее, Антонины Ватрушкиной, друзей появился свой собственный настоящий маньяк. в ее глазах отбивали чечетку рифмы. Поэтесса в трансе и творческом ажиотаже побрела к рабочему месту.

4. Плачут все

Толик плакал. Беспомощно и жалко. Дрожали потерявшие форму губы, мелко тряслись плечи, вздрагивали колени с зажатыми между ними руками. Толику было невыразимо стыдно. Узнала мать, проведала Ольга и Ватрушкина, и Макс, и все в институте скоро будут знать. Виктор же говорил, что ничего страшного. Что проспится Николай и не вспомнит. Потом, что проорется, попугает и забудет. Что эта Сука Люся не первый раз уже так попадается и почему он должен быть крайним. Ему бы и в голову не пришло приставать к чужой женщине, но она же сама! Как бедром касалась, как за спиной пьяного мужа облизывала пальцы, глядя на него бесстыжими глазами. О какой карьере, дипломе, женитьбе теперь может идти речь?! Уголовное дело! На него! Да за что? И мама, мама в курсе, как будто нельзя было решить как-то все по-тихому. Ну врезал бы Николай ему еще раз… ну он бы снова извинился. А цирк то зачем устраивать?! Приехавшие домой опера, непонимающие вопросы матери и Ольги… Позорная сцена допроса и мучительные объяснения дома.

Плакала Любовь Николаевна. Молча и безнадежно. До скрипа сжатые зубы, ломание пальцев, застывшая гримаса боли. Человек железной воли, сурового воспитания. Не доверяя собственным инстинктам, по книгам и рекомендациям ведущих педагогов она воспитывала единственного сына максимально ответственно. Соблюдение режима – обязательно. Правильное питание – необходимость. Кружки и занятия – никакая не блаж. И ребенок рос, как и декларировали умные авторы, послушным и внимательным мальчиком. Никаких тебе детских истерик, подростковых бунтов, студенческих развратных вечеринок, поисков себя. И с гордостью она иногда думала, что сделала все правильно. Как оказалось, это иллюзия, самообман, ложь. Ее мальчик, ее Толюшка… Да мог ли он? Где она допустила ошибку? Как не заметила характерных признаков? Ведь не было же ничего такого. Он всегда был послушным, и как мать ей не в чем себя упрекнуть. Всему виной алкоголь и компания. Каких глупостей только не творят молодые парни, а женщины? Сами ведь после рюмки готовы вешаться на любого. Мог ли ее безвольный сын устоять? Вырастила, воспитала, а от пьяных баб не уберегла.

Плакала Ольга. Сердито и отчаянно. Размазывая слезы, громко сморкаясь, с упоением отдаваясь своему горю. Ее предали. Чистое светлое чувство растоптали, плюнули в душу. И кто? Этот тюфяк, слюнтяй, маменькин сынок. За ее спиной, как какое-то невоспитанное быдло! А она для него… а она с ним…

Плакала Тоня. Красиво и самозабвенно. Катились крупные слезы по бледным щекам. В распахнутых глазах жила печаль и даже скорбь. До хрустального звона была напряжена тонкая фигурка под порывами безжалостного ветра. Вообще-то окно закрыто: ни пробирающего до кости холода, ни хотя бы сквознячка какого. Может выйти на улицу?

Идти, не стирая слез,

Сквозь улицы, вдоль проспектов.

Умершие не в серьез,

Предатели детских грез

Мне салютуют респекты.

У нее всегда так. После сильных потрясений, волны вдохновения, приходит беспричинная грусть. А в этот раз причин искать не надо. такие события, такие новости… Да только разделить, разделить их как всегда не с кем.

Плакала Люся. Униженно и горько. Болело избитое тело. Дрожало от ужаса что-то глубоко внутри, изредка вырываясь наружу короткой судорогой. Люсе было дико, до умопомрачения страшно. Он же бешенный! Забрал карточки, избил, запер в комнате. Не знаешь, что взбредет в его тупую башку. И убить, и покалечить может. И ничего ему за это не будет, свои же отмажут. Надо было так по глупому попасться. А идиот Толик дверь не догадался закрыть. Она бы вывернулась, притворилась спящей, сунула бы дурака в шкаф… И пусть как в анекдоте. Но нет, блин, страсть разум перемкнула. А может Колька совсем умом подвинулся, как пойдет, как застрелит мальчишку? Бедненький Толик, такой неиспорченный, такой молодой еще… Виновата она что ли, если от мужа супружеский долг исключительно в пьяном угаре получает. Убьет ведь. У него дури хватит. Тогда-то его и арестуют.

Однако хлопнула входная дверь, раздались тяжелые шаги и хриплое дыхание мужа. Люся, почти уже расслабившаяся и успокоенная, вновь сжалась в своем углу и принялась истерически всхлипывать с новой силой.

– Ну, Милая, теперь все будет хорошо. – Ласка и забота, звучащие в голосе Николая, напугали Люсю чуть ли не сильнее, чем ожидаемая агрессия. – Не плач, не надо. Его накажут, клянусь тебе. Он больше не сможет причинить тебе вред. Он никому больше вреда не причинит. Обещаю.

Диалог 2: человек в жизни и литературе

Сообщение от КЭт:

– Привет. Смотри почту. Первая часть почти готова.

17 32

Сообщение от Серж:

– Ок