В настоящем сборнике собраны произведения Фридриха Горенштейна, публиковавшиеся в период с 1996-го по 2002-й год в берлинском культурно-политическом журнале «Зеркало Загадок».
«Для "Зеркала Загадок" было важно получить в качестве автора Фридриха Горенштейна, по сути дела, живого классика.
Писателю импонировал не только общий нонконформистский настрой редакции "Зеркала Загадок". Откровенно нравилось ещё и "приятное общество" на страницах журнала и в особенности Ефима Эткинда. Устраивало и соседство Иосифа Бродского, Бориса Хазанова, директора Эрмитажа Пиотровского, Льва Аннинского и многих других. Наша редакция помнила мудрый журналистский опыт редактора "Современника" Николая Алексеевича Некрасова ─ считаться с пожеланиями "главных" авторов. У Некрасова это были Тургенев и Толстой, которые, к сожалению, между собой ещё и не ладили, и нужно было находить особый подход к каждому. Для нас таким "главным" автором был Фридрих Горенштейн, и мы не публиковали авторов, которые его лично обидели, тем более что мы ему в этих "обидах", о которых пишут с иронией, сочувствовали и сопереживали» (
«В Берлине, несмотря на то, что в немецкой печати за ним закрепился титул "второго Достоевского", у писателя было много неудач и разочарований, в частности в связи с его политическими взглядами, настолько не укладывающимися в готовые схемы, что пресса устала записывать его то в правые, то в левые радикалы. Берлинский журнал "Зеркало Загадок" был в последние годы почти единственным органом печати, где он мог открыто выступать как публицист» (
Произведения располагаются в хронологическом порядке, по мере их появления на страницах журнала «Зеркало Загадок».
Вступительная статья Мины Полянской публикуется по изданию: Полянская М. Фридрих Горенштейн и берлинский журнал «Зеркало загадок» // Мнемозина : лит. альманах [Электронный ресурс]. ─ 30.07.2015, № 4.
Cоздание FB2 ─ Khakhin, специально для rutracker.org
В 1995 году наша семья создала в Берлине культурно-политический журнал «Зеркало Загадок». Главным редактором стал мой сын Игорь Полянский, тогда студент Свободного университета Берлина, мне предоставлялась роль литературного редактора, а за техническую редакцию отвечал мой муж Борис Антипов.
Для «Зеркала Загадок» было важно получить в качестве автора Фридриха Горенштейна, по сути дела, живого классика. Горенштейн жил в Берлине один, поскольку недавно развёлся с женой Инной Прокопец. Писатель был дважды женат. Первая жена Мария Балан была актрисой цыганского театра «Ромэн». Вот круг и замкнулся: начало жизни ─ бессемейное и даже сиротский дом, и последние почти десять лет ─ также без семьи. Тема сиротства, обладавшая мощной, неисчерпаемой энергией, стала нервом его творчества, где нет места спорам и дискуссиям, поскольку в мире сиротства нет ни учеников, ни учителей, и не изменить здесь ничего, как не изменить звёздной орбиты. И в романе «Псалом», и в романе «Искупление», и в повести «Улица Красных Зорь», и так далее ─ легче было бы назвать исключения ─ звучит трагическая тема сиротства. Тема отщепенства, поиска временного пристанища, короче, места жительства, получила своё окончательное выражение в романе «Место».
Мы были знакомы с творчеством Горенштейна, но о его судьбе фатального писательского невезения (не по вине читателей, а литературных коллег) ничего не знали. Уже потом в процессе нашего знакомства стал очерчиваться для нас воистину кафкианский образ современной русской литературы. НЕКТО (а именно Горенштейн) в литературе активно работал, но его ─ не было. Обозначались контуры человека из далёких 60-х, 70-х годов ─ таинственного литератора в маске, о котором тогда разносились московские слухи, проникая в разные литературные уголки. Созидался миф о мастере бедном, так же как создан был миф о мастере-дворнике Андрее Платонове. Михаил Городинский рассказывал мне, как однажды он с коллегами сидел в некоем привилегированном литературном московском кафе, и вдруг вошёл ─ ОН, мифический автор, а «реальные» авторы перешёптывались, глядя на него с благоговением: «Это он, это он, Горенштейн!» Мастер, как его называли, прошёл мимо, огляделся, вероятно, кого-то искал, и вышел. А тем временем на экранах, в том числе и заграничных, победно демонстрировались фильмы по его сценариям, в титрах которых не было его имени, составившие (составляющие и сейчас) гордость советского кинематографа, а он написал около двух десятков сценариев, экранизированы были 8, среди них, кроме «Рабы любви» (1975) и «Соляриса» (1972), «Седьмая пуля».
Я впоследствии говорила писателю, что, конечно, «можно рукопись продать», но со своей подписью и что он, Горенштейн, способствовал процветанию «крошек цахесов», и писатель соглашался ─ сожалел, что в годы бедности поддался соблазну и продавал сценарии.
Пожалуй, я не буду по возможности выдавать информацию о проданных сценариях (500 рублей за сценарий ─ средняя цена) потому, что размышляя подолгу на эту мистическую, фантасмагорическую даже тему, пришла к выводу, что в деле Горенштейна присутствует тема не столько крошки Цахеса, сколько Петера Шлемиля, добровольно продавшего свою тень. Но как бы мне здесь не перегнуть палку: под тенью у Шамиссо подразумевалась, кажется, чуть ли не душа. Так что, когда дело касается загадочных немецких романтиков, сравнения следует делать очень осторожно, а Горенштейн не только душу сохранил, но создал роман «Псалом»[1], текст которого находится уже за границами человеческого понимания. К тому же, прозу свою, даже в самые голодные свои дни писатель не продавал.
Два факта этой несостоявшейся литературной судьбы не дают мне сейчас покоя, два произведения снова и снова занимают моё воображение ─ рассказ «Дом с башенкой»[2] и повесть «Зима 53 года». Разумеется, я не стану излагать биографию Фридриха Наумовича после написания книг о нём с подробным изложением событий (в том числе и о расстреле отца профессора-экономиста Наума Исаевича в 37 году и смерти матери в эвакуации) в «Берлинских записках о Фридрихе Горенштейне»[3], где я основывалась на рассказах самого писателя, документах, которые он показывал и магнитофонных записях, продиктованных им и хранящихся у меня.
Рассказ «Дом с башенкой», как я теперь всё больше понимаю ─ первый сюжетный поворот винта (согласно выражению Генри Джеймса) творческой судьбы писателя.
Горенштейн выпал из литературного процесса, благодаря двум своим выдающимся творениям. Сюжет «Дома с башенкой» известен теперь многим, но всё же очень кратко его напомню: мальчик едет с мамой в поезде в Сибирь в эвакуацию, она заболевает, на какой-то станции её на носилках уносят и везут в больницу. Мальчик выходит из поезда, мечется по городу в поисках единственной в городе больницы, находит больницу, мать умирает у него на глазах. (На самом деле Горенштейн и его мать всё же добрались до цели ─ это был среднеазиатский городок Наманган, где в 1942 году Энна Абрамовна умерла от свирепствовавшего там тифа, а мальчика отправили в детский дом. Мать успела зарегистрировать будущего писателя в Намангане, где по странному совпадению в 1942 году тоже от тифа умерли мои бабушка Мина Лернер, урожденная Лозман, и дедушка Ихил Лернер и похоронены в братской могиле. Не в одной ли братской могиле похоронены мои бабушка и дедушка и мама Фридриха?). Рассказ был не без труда, с приключениями опубликован в 1964 году в «Юности», однако несмотря на успех публикации, автор исчез, надолго. На 30 лет! Вот такой поворот (а о том, что виной была не столько власть, по мнению писателя, сколько литературное окружение, зависть и пр., я рассказала в своих книгах).
Второе, значительное для русской литературы произведение ─ повесть «Зима 53 года», написанная в 1965 году. За 10 лет до написания повести, в 1955 г., Горенштейн стал обладателем диплома горного инженера и получил распределение на шахту в Кривой Рог. Герой повести Ким, как и автор, ─ личность с неподходящей анкетой, у него также репрессированы родители. Обвинённый в космополитизме, Ким отчислен из университета. Сын «врага народа» работает на шахте под постоянной угрозой ареста и в конце повести погибает.
Безысходное положение, в котором находился Ким, ничуть не лучше положения Ивана Денисовича из повести Солженицына[4]. Более того, в то время как у Ивана Денисовича остаётся хотя бы надежда выжить и освободиться, «свободный» Ким знает, что надежды нет ─ «освобождаться» можно либо в лагеря, прямиком к Ивану Денисовичу, либо в смерть, что, собственно, и произошло, когда исчезла последняя опора жизни ─ любовь к ней. Горенштейн в «Зиме 53-го года» полемизировал с повестью Солженицына. Дескать, зачем далеко ходить? Вы пишете об экстремальных условиях в сталинском подневолье, а я докажу, что на воле бывало не лучше. «Новый мир» отказался эту повесть опубликовать, хотя литературный редактор журнала Анна Берзер была в восторге от неё.
Для меня в творческой биографии Горенштейна история с «Зимой 53-го года» ─ это «второй поворот винта», произведение было искусственно (насильно) спрятано от читателя, запомнившего Горенштейна после «Дома с башенкой». Примечательно, что после неудачи с повестью Горенштейн свою художественную прозу никому не показывал. Таким образом, все книги Горенштейна на десятилетия были спрятаны от читателя, того самого читателя, который, согласно меткому выражению Набокова, спасает писателя от «гибельной власти императоров, диктаторов, священников, пуритан, обывателей, политических моралистов, полицейских, почтовых служащих и резонеров». Горенштейн, когда в очередной раз жаловался нам на невезение, вспоминал именно «Зиму 53 года». Для самоуспокоения, он сочинил некую теорию писательского «неуспеха», находил даже положительные стороны в разрыве с Москвой и говорил: «Если бы суета в «Новом мире» из-за шахтерского романа завершилась в мою пользу, я стал бы благополучным, успешным, хорошо оплачиваемым писателем и вряд ли написал бы романы «Место» и «Псалом». Так что судьба поступила со мной жестоко, но верно».
Но когда мы появились на пороге квартиры писателя, мы не знали ничего о трагической судьбе мастера. Нам открыл дверь человек роста выше среднего в тельняшке, коротко остриженный с седоватыми усами. Позднее я узнала, что он был по-детски влюблен в романтику морских путешествий, во всевозможные морские атрибуты и символы.
Квартира у Горенштейна была трёхкомнатная, на четвёртом этаже. Слева от входной двери в самом начале длинного и узкого коридора располагалась небольшая комната, служившая одновременно и кабинетом, и библиотекой, и спальней; следующая дверь вела в такую же маленькую комнату, которая была когда-то детской сына Дани и, наконец, третья дверь слева была распахнута в такую же маленькую кухню. Там у окна красовались в вазах и корзинках разнообразные натюрморты из овощей и фруктов: выложенные затейливыми орнаментами апельсины, бананы, огурцы и помидоры. Слева в углу гостиной стоял жизненно важный «персонаж» ─ большой солидный телевизор, необходимый для жизненного существования писателя. Горенштейн был политиком самого высокого накала и, слушая политические новости, гневно кричал и грозил кому-то в экран, ругался с телевизором, словом, вёл себя, как болельщик на футбольном матче. По убеждению писателя мир мельчал, мельчали и политики ─ времена личностных, ярких, талантливых государственных деятелей, таких, как Рузвельт и Черчилль, давно ушли и, наоборот, пришло время Клинтона ─ «пантофельного мужчины в белом доме» с опереточными пошлыми сюжетами личной биографии, которыми забавлялся весь мир.
Итак, Горенштейн провел нас в гостиную, усадил за стол на табуретки и без предисловий заявил, что в России его не публикуют. Он сказал это так, как будто продолжил недавно прерванный разговор (мы виделись впервые). Именно такая манера начинать разговор с середины или с конца и сбивала с толку многих собеседников. «Недавно был в Москве, ─ продолжал он, ─ прошелся по книжным магазинам. Там на полках лежат любимцы вашей интеллигенции: Довлатов, Окуджава, Битов. А меня нет! Меня издавать не хотят. Говорят, спрос маленький, тираж не окупится». Он говорил спокойно, привычно. И было очевидно, что возражать не следует. А собственно, зачем возражать? Его книг действительно не было в продаже. Обескураживала манера с налету говорить это все неподготовленному собеседнику. Мы, однако, отнеслись к «дежурному», необходимому монологу спокойно. Взгляд у писателя при этом был как будто оценивающий ─ взгляд искоса. Впоследствии мне казалось, что Горенштейну даже нравится вызывать замешательство у московского или петербургского гостя полемическими выпадами типа: «любимец вашей интеллигенции Окуджава…» и так далее о других знаменитых современниках. И достигал цели. Это и был его эпатаж, поскольку фанатичный культ художника в большей степени характерен именно для России. Так что бунт писателя против российской интеллигенции и истеблишмента был одновременно бунтом против культа личности, против коллективного преклонения перед признанным авторитетом ─ не важно где, в политике или в искусстве.
Не берусь объяснить, почему Горенштейн отнёсся к нам с доверием, однако то, что мы в своём журнале не «диссидентствовали», видимо, сыграло положительную роль. Любопытно, что некоторым «солидным» людям название «Зеркало Загадок» казалось несерьезным, тогда как Горенштейну оно нравилось. (Название было заимствовано нами у Хорхе Луиса Борхеса). Писателю импонировал не только общий нонконформистский настрой редакции «Зеркала Загадок». Откровенно нравилось ещё и «приятное общество» на страницах журнала и в особенности Ефима Эткинда. Устраивало и соседство Иосифа Бродского, Бориса Хазанова, директора Эрмитажа Пиотровского, Льва Аннинского и многих других. Наша редакция помнила мудрый журналистский опыт редактора «Современника» Николая Алексеевича Некрасова ─ считаться с пожеланиями «главных» авторов. У Некрасова это были Тургенев и Толстой, которые, к сожалению, между собой ещё и не ладили, и нужно было находить особый подход к каждому. Для нас таким «главным» автором был Фридрих Горенштейн, и мы не публиковали авторов, которые его лично обидели, тем более что мы ему в этих «обидах», о которых пишут с иронией, сочувствовали и сопереживали.
С начала знакомства каждый номер «Зеркала Загадок» выходил с большой статьей Горенштейна, которая занимала много места. Мы ещё умудрялись публиковать и художественные произведения Горенштейна, как правило, небольшие рассказы.
Время от времени раздавался телефонный звонок, и Фридрих просил сделать новую «вставочку». Статья (это могло быть эссе, очерк, памфлет) постепенно от этих «вставочек» увеличивалась вдвое. Вдруг опять раздавался звонок, и кто-нибудь из нас испуганно произносил: «Это, наверное, Фридрих звонит, опять «вставочка!» «Фридрих! Места больше нет, ни строчки!». Но Фридрих «честно» уверял: «Эта «вставочка» совсем маленькая и последняя!». Если бы это было так! Назавтра Фридрих звонил опять и говорил, что вот теперь уж точно последняя, ну, очень маленькая, а главное, очень важная «вставочка». Слово «вставочка» стало «языковой нормой» в обиходе моей семьи. Я пользуюсь им и сейчас в работе над этой книгой. Горенштейн, следуя русской литературной традиции, справедливо полагал, что писатель может и должен «быть гражданином», то есть влиять на политическое развитие общества. Причём как при жизни, так и после смерти ─ через творчество. Историческая тяга последних лет приобретает особую интенсивность в многочисленных политических статьях, написанных буквально одна за другой для «Зеркала Загадок». Мы печатали его острые полемические статьи, по сути дела, у нас для Горенштейна не существовало слова «нет», поскольку оценили его политическое чутьё по самому высокому счёту. Так, например, мы опубликовали статью «Гетто-большевизм и загадка смерти Ицхака Рабина»[5]. События в Боснии, России, Израиле, Чечне становились драматическими фактами его личной биографии. На страницах «Зеркала Загадок» писатель излагал смелые, нелицеприятные мысли, выступал с резкой критикой германских властей и понимал, конечно, что никакое другое немецкое и, тем более, эмигрантское издание в Германии такие статьи публиковать не станет…
С течением времени я все больше понимаю, как своевременно наша семья появилась в жизни этого одинокого человека. Мы встречались с ним не менее двух раз в неделю у нас, но чаще всего в его квартире, а по выходным ездили с ним за город на нашем стареньком Фольксвагене. Борис Антипов после работы вечером приезжал к Фридриху накапать коту Крису в глаза капли, поскольку на Фридриха кот мог обидеться, а на Бориса ─ нет, Игорь Полянский, занятый ещё и докторской диссертацией в Йенском университете, вынужден был отрываться от дел, жить у Фридриха и присматривать за котом, когда Фридрих уезжал куда-нибудь, а Фридрих оставлял Игорю торжественные письма-инструкции по уходу за котом, а поскольку телефонные звонки тогда были дорогими, писал ему воззвания на картонных прямоугольных листах, чудом у нас сохранившихся: «Игорь, звоните! Вы не должны быть отрезаны от мира!».
У Горенштейна был нечитаемый почерк, а к концу жизни стал абсолютно неразборчивым. Все до единого публицистические статьи, опубликованные у нас, мы «расшифровали», записали на магнитофон, а затем занесли в компьютер тексты, прослушанные нами в наушниках, таким же способом записали полностью на магнитофон памфлет «Товарищу Маца…», и кроме того, опубликовали его литературным приложением, то есть отдельным изданием, истратив свои деньги, спонсоров у нас никогда не было и, разумеется доходов от выпусков журналов тоже. (Роман «Верёвочная книга» в настоящее время незавершенная черновая рукопись. Отрывок из романа Горенштейн продиктовал нам на диктофон, кассета с записью, так же, как и вся фонотека с записями текстов Горенштейна, находится в нашем домашнем архиве).
Текст об Иване Грозном "На крестцах. Хроники времен Ивана Грозного" ─ 800 страниц! ─ предназначенный для издания в руководимом Ларисой Шенкер нью-йоркском издательстве "Слово-Word", мы записывали на магнитофон по выходным дням в течение двух лет![6] Лариса Шенкер опубликовала книгу в двух томах перед самой смертью писателя, о чем успела сообщить ему по телефону. Создание этой книги ─ подвиг не только потому, что чрезвычайно сложно было перевести текст Горенштейна в читаемый текст, а еще и потому, что это был заведомо невыгодный в финансовом отношении проект, ибо как справедливо заметил Марк Алданов (по поводу книги Набокова "Другие берега"), "ценителей в эмиграции мало, а читателей немногим больше".
Когда умирает писатель, одинокий как перст, вдруг появляются неведомо откуда семья и друзья, которых не было при его жизни в течение многих лет ─ это уже закономерность. Много мелкой водоросли, образующей сизо-зеленоватую ряску, всплыло вокруг писателя из застоявшегося старого пруда, наверное, потому что запутанная и даже детективная литературная история Горенштейна ─ давняя, застывшая в своей неподвижности требовала уже выхода, а при очистке ─ вначале выходит грязь, а прозрачность и чистота ─ дело нелёгкое. «Мнимый друг» Юрий Векслер (не путать с известным кинооператором Юрием Абрамовичем Векслером), как только Фридрих заболел, тут же исчез, растворился, и в течение двух тяжелейших месяцев болезни писателя ни разу не объявился. При знакомстве со мной (а он, прежде чем познакомиться с Фридрихом, приглашён был мной спеть гусарские песни на стихи Дениса Давыдова во время моего выступлении в Еврейском благотворительном обществе на тему «Дуэли Пушкина и его литературных героев») был не у дел, и представился мне как получивший музыкальное образование, а нынче он ─ театраловед, недавно числил себя писателем, но поскольку книг не оказалось ни одной, объявил себя в эфире куратором Горенштейна. Этот господин назвал вслед за моей книгой « Я ─ писатель незаконный…» (2003) десять лет спустя свою одностраничную статейку тоже «Я ─ писатель незаконный…» и поместил в интернетные сети. А Векслер, заимствуя это название для своих водянистых творений, совершает таким образом хичкоковскую подставу в духе фильма (ужасов) «Случай с мистером Пелхэмом», в котором двойник, человек без свойств, пытается занять место оригинала с помощью простейших предметных ─ костюм, галстук ─ перестановок (в моём случае интернетных). А если учесть, что моя книга продаётся даже в интернетной «Флибусте», то я обязана подозревать господина Векслера в финансовых махинациях с моей книгой. Этот же Векслер для радиостанции «Свобода» использовал вырванную из контекста (интервью со мной, записанное на магнитофоне) фразу о Горенштейне, сделав уже другую подставу: получилось, что я как будто бы позвонила на радиостанцию и эту незначительную фразу сказала. Много ли таких кусочков на магнитофоне припасено у так называемых корреспондентов из доверительных разговоров с Полянской? А вот ещё одна подстава: на вечере памяти Горенштейна в Москве Векслер объявил себя единственным другом писателя, совсем уже как в русской народной сказке, в которой отрицательный визирь (плохой, очень плохой), спрятал в свою котомку языки Змея-Горыныча, отрезанные Иванушкой, пошёл к царю, встал перед ним, как лист перед травой и сказал: «Это я убил Змея-Горыныча!». А Иванушка ─ тот спал себе, уставший от войны со Змеем. А для завершения сюжета «Горенштейн и его друзья в Берлине» сообщаю, что Векслер только что создал «Общество друзей Горенштейна», напомнившее мне «Общество друзей евреев, но без евреев» в романе Горенштейна «Место». Это общество подано в романе писателем с воистину горенштейновским сарказмом (уже не говорю о роскошном юморе этого эпизода). Итак, докладчиком в романе был некто А. Иванов, член Русского национального общества защиты евреев имени Троицкого. Согласно предписанию, в Общество защиты евреев самих подзащитных не принимали, поскольку, если евреев в общество пустить, то наверх тут же и полезут. Так, наверное, следует поступить и «Обществу друзей Горенштейна» с реальными друзьями Горенштейна ─ не пускать.
Интересно, что у Горенштейна в Берлине тоже был преследующий его человек без свойств, маниакальный Дмитрий Хмельницкий, прерывистое дыхание которого в затылок писатель слышал много лет, и которого он в конечном счёте отделал в памфлете «Товарищу Маца, литературоведу и человеку, а также его потомкам»[7]. Хмельницкий и сейчас живет в Берлине, неизменный, нестареющий, как Дориан Грэй.
А что до меня, то я видела, как метался писатель по комнате, которая летом накалялась от солнца, метался, как раненый зверь и кричал: «Никто, никто в России не хочет меня знать, никто не хочет ни слова обо мне написать». Я это видела, слышала! И этот кошмар никогда не забуду.
«Некоторые вещи ещё не существуют, но уже отбрасывают тени», ─ говорила Агата Кристи. Однако, когда мы познакомились с Горенштейном, незаметно было и тени теней, долженствующей знать своё место. Берлинский журнал «Зеркало Загадок» и «Слово» в Нью-Йорке были в последние годы единственными органом печати, где он мог открыто выступать как публицист.
Горенштейн умер в моём присутствии и в присутствии сына Дана в больнице Августы Виктории в 16 часов 25 минут. Казалось бы, это ─ объединяющий, чувствительный, если не сказать больше, момент нашей с Даном биографии, тем более, что в отличие от скандальных пастернаковских дел с литературным наследством, завещаниями и пр., в деле Горенштейна никаких финансовых скандалов нет (я так думаю), во всяком случае быть не должно. Наследник один ─ сын, с которым, однако подружился господин Векслер.
Возможно, я бы исчезла из литературного пространства «Горенштейн», тем более, что у меня много других литературных интересов, однако полагаю, что не обладаю правом риска ─ ненароком исказить литературный процесс фактом лживого своего отсутствия в творческой судьбе писателя. И я столь же необходима в данном мировом здании, как любой камень в готической постройке, как сказал бы Мандельштам, «с достоинством выносящим давление соседей и входящий в общую игру сил».
К тому же, замалчивать сотрудничество Горенштейна с «ЗЗ» ─ значит искажать литературный процесс и тем самым ─ совершать литературное преступление.
Вот публикации (тексты, переведённые нами в читаемый текст) Фридриха Горенштейна, опубликованные в берлинском культурно-политическом журнале «Зеркало Загадок»:
Фридрих Горенштейн. Гетто-большевизм и загадка смерти Ицхака Рабина. Зеркало Загадок, 1996, №3. С. 14 ─ 22.
Фридрих Горенштейн. На вокзале (рассказ). Зеркало Загадок, 1996, №3. С. 36 ─ 43.
Фридрих Горенштейн. Контрэволюционер (научно-фантастический рассказ). Зеркало Загадок, 1996, №4. С. 39 ─ 43
Фридрих Горенштейн. Товарищу Маца ─ литературоведу и человеку, а также его потомкам. Памфлет диссертация с личными этюдами и мемуарными размышлениями. Зеркало Загадок. Литературное приложение, 1997 (№5).
Фридрих Горенштейн. Михель, Где твой брат Каин? Эссе о духах и тенях немецкой истории. Зеркало Загадок, 1997, №6. С. 2 ─ 6.
Фридрих Горенштейн. На крестцах. Отрывок из нового романа-драмы. Зеркало Загадок, 1997,№6. С. 37 ─ 40.
Фридрих Горенштейн. Реплика с места. Зеркало Загадок, 1998, №7. С 2 ─ 4.
Фридрих Горенштейн. Сто знацит? Кладбищенские размышления. Зеркало Загадок, 1998, №7. С 30 ─ 39.
Фридрих Горенштейн. Ach wie gut, das niemand weiß, daß ich Rumpelstilzchen heiß. Зеркало Загадок, 1999, №8. С. 14 ─ 19
Фридрих Горенштейн. Как я был шпионом ЦРУ. Венские эпистолии. Зеркало Загадок, 2000, №9. С. 26 ─ 40.
Фридрих Горенштейн. Беседы с Ефимом Эткиндом. Зеркало Загадок, 2000, №9. С. 40 ─ 41.
Фридрих Горенштейн. Как я был шпионом ЦРУ (окончание) Венские эпистолии. Зеркало Загадок, 2002, № 10. С. 23 ─ 37.
В последние годы мы с трудом финансировали «ЗЗ», подстёгивал Горенштейн, который любил журнал, всегда просил, чтобы принесли ещё и ещё ─ экземпляров. Он принимал их с нескрываемой радостью, как маленький ребёнок игрушки. Было трогательно видеть, как этот большой человек носится с маленькими яркими журналами. А после смерти писателя уже и стимула не было к изданию «ЗЗ», и он как-то естественно и сразу, как бенгальские огни, погас. В общей сложности мы продержались с журналом 8 лет ─ с 1995 по 2003 годы. Недавно я обнаружила (спустя 15 лет) весточку от Горенштейна, подтверждающую, что он был благодарен нашей семье за бескорыстную дружбу. Итак, мне нужно было просмотреть рукопись повести «Куча», которую Горенштейн подарил мне ко дню рождения в 1998 г. Я раскрыла папку с рукописью, которую с тех давних пор не открывала, и обнаружила сверху на ней клочок бумаги, который я почему-то тогда не заметила. На этом клочке (то был единственный клочок бумаги, остальные листы ─ нормального формата) рукой Горенштейна было написано:
Я ошеломленно держала этот клочок в руках, в полном недоумении. Как я могла его раньше не заметить? То было для меня от Фридриха Наумовича запоздалое, теперь уже с того света, «Спасибо!»
За полгода до убийства израильского премьер-министра, а точнее 22-го мая 1995 года, Фридрих Горенштейн написал статью под названием "Алеаторная сделка Ицхака Рабина". Статья заканчивалась так: "... в заключение приведу слова пророка Иезекилия, сказанные во время Вавилонской опасности. Стих называется: Наказание вождя Израйлева. "
Через несколько месяцев, 7 ноября 1995 года, уже после убийства Рабина, автором было написано "Предисловие к статье
В коротком послесловии к своей статье "Алеаторная сделка Ицхака Рабина", которая была опубликована ещё до покушения, я сравнивал убийцу Ицхака Рабина с Родионом Раскольниковым, героем романа Достоевского "Преступление и наказание". Теперь, по прошествии некоторого времени наблюдая за общественно-политическими событиями, происходящими в Израиле, вспоминается для сравнения еще один персонаж, правда, на этот раз не из романа, а из реальной истории России: Леонид Николаев.
"1 декабря 1934 года Леонид Николаев выстрелил из револьвера и убил Сергея Мироновича Кирова, главу ленинградской партийной организации. Убийцу схватили на месте преступления. Подробности этого преступления остались неопубликованными. Кто такой был этот Николаев? Как он ухитрился пробраться в строго охраняемый Смольный? Как ему удалось приблизиться вплотную к Кирову? Какие причины толкнули его на этот отчаянный шаг ─ политические или личные? Все обстоятельства преступления оказались окутаны покровом глубокой тайны."
Так сказано об убийце Николаеве в книге "Тайная история сталинских преступлений". Разумеется, все это происходило в другой стране, в другое время, при других обстоятельствах. Но всякий, кто занимался историей не как набором кладбищенских фактов, а прежде всего как важным пособием в понимании современной жизни, в том числе путем сравнения фактов и последствий, из этих фактов вытекающих, тот согласится, что привлечение Леонида Николаева, если не к юридическому, то к моральному следствию по делу Игала Амира допустимо и даже необходимо. Тем более, что и некоторые важные факты следствия совпадают. То, что Игал Амир, так же, как Леонид Николаев, планировал свое преступление, несомненно. Но далее наступает та самая тьма, окутанная покровом глубокой тайны, о которой говорится в "Тайной истории сталинских преступлений". Впрочем, не прошло и тридцати лет, как тайна преступления Николаева была раскрыта В эмигрантской же печати она стала понятна еще раньше от советских чекистов-перебежчиков. Оказывается, намерения Николаева стали известны тайным советским органам задолго до преступления, и они умышленно подтолкнули его на убийство и помогли это преступление совершить.
Разумеется, нет фактов, подтверждающих, что намерения именно Амира были известны полиции. Но то, что за ним следили задолго до преступления, и доказывать не надо. После убийства показали пленку, на которой заснят Амир в стычках с полицией на территориях. Какое совпадение, именно Амира засняли. И после этого Амир спокойно приблизился к Рабину с пистолетом в руках. Но об этом ниже. Конечно, Леониду Николаеву помогли совершить преступление тайно, как говорится в полицейско-уголовном мире "втемную", так что Николаев догадался о тех, кто ему помогал и им руководил, лишь перед расстрелом. Что касается Игала Амира...
Но причем тут, спросят, а иные даже возмутятся, Игал Амир? При чем тут демократический Израиль? Игал Амир ─ религиозный фанатик, который ненавидел демократически избранного премьера Ицхака Рабина. Эго правда. Правда, однако, и то, что демократически избранный премьер и его Маарах-партия скрыли в своей избирательной кампании от своих избирателей судьбоносные для Израиля деяния. И именно скрытые от избирателя деяния сделали Игала Амира убийцей. Я убежден, что намерения отдать Газу, Западный берег, Голанские высоты были тщательно задуманы еще задолго до прихода к власти на тайных встречах, в норвежском подполье и на других "подпольных встречах" при содействии т.н. "друзей Израиля" и прежде всего по Социнтернационалу, куда входят и "социалистические арабы".
Тайных от кого и тайных для чего? Тайных от своего народа для обмана избирателей. Я думаю, что если бы рабиновско-перешвская партия Маарах вышла на выборы с той программой отдачи земель, которую она сразу же по приходу к власти начала проводить, весьма сомнительной была бы её победа. "Но ведь эта отдача земель во имя мира," ─ скажут иные. Подобным нетрезвым высказываниям отвечу ниже. Сейчас же замечу, что и при обмане избирателей победа Маараха была незначительной, и для удержания власти пришлось включить в своё правительство также анархо-интернационально-пацифистские личности, как Сарид и Алони.
Хочу сказать, что я не против наличия в Израиле пацифистского движения. Если они есть в других странах, пусть будут и в Израиле в общем политическом спектре. Правда, я лично отношусь к общественному пацифизму, где бы он ни был, с неприязнью. По-моему, пацифизм в этом хищном, вооружённом мире ─ это прежде всего готовность к самопожертвованию. В еврейской истории даны великие образцы такого самопожертвования, несущие в себе огромный моральный заряд. Это ─ библейские пророки, это Йешуа из Назарета. Но они жертвовали собой и только собой. А их нынешние жалкие подражатели, именующие себя пацифистами, призывают к жертвенности других людей, нацию, страну.
Но в конце концов, мало ли что вызывает у меня брезгливость. У меня и гомосексуализм вызывает брезгливость, но запретить его я не требую. Не требую запретить и пацифизм. Если есть телесные извращения, почему бы не быть извращениям политическим? Пусть пацифисты-интернационалисты заседают в своих университетских клубах, объединяются в группировки под цинично-шутовским наименованием "мир сегодня", пусть натягивают на себя дурацкие колпаки на международных конгрессах защиты светлого будущего. Пусть тешатся. Но только не в правительстве. Тем более ─ в правительстве государства, которому постоянно угрожают и часто осуществляют эти угрозы террором или войной. Даже в государствах с более спокойной судьбой пацифистов в правительстве нет. Когда Клинтон был пацифистом, он никаких государственных должностей не занимал, а когда перестал быть пацифистом, то в правительство прошлых своих единомышленников не берёт. И никто из европейских "друзей Израиля" их в правительство не берёт. Об арабах говорить не будем. Араб-пацифист звучит так же дико, как еврей-дворник. Впрочем, в еврейском государстве евреи-дворники, наверное, есть. Однако, в арабских странах арабов-пацифистов не встретишь. Это для араба так же неприлично, как для женщины ходить нагишом. Если бы арабские пацифисты существовали, и такие личности, как Сарид, Алони, Гельмут Авнери объединились с ними, то про них, израильских пацифистов, можно было бы сказать: ─ глупые люди, но честные Но когда израильские пацифисты-интернационалисты объединяются с арабскими воинствующими националистами для того, чтобы жечь и громить еврейских поселенцев, для того, чтобы вместе с арабами жечь израильский флаг, водружённый этими поселенцами на древней еврейской земле, то если они ─ пацифисты, кто же тогда коллаборанты? Тем не менее, этих людей Рабин-Перес взяли в своё правительство. Не знаю, с восторгом ли, с удовольствием ли, но взяли ради удержания власти и проведения в жизнь задуманного в норвежском подполье целей.
О советской власти было сказано: утопия у власти. В современном Израиле тоже утопия пробралась к власти. Утопия мира с арабами на основании разработанных в норвежском подполье планов.
Все уважающие себя нации, более того, все жизнеспособные нации берегут свои традиции, берегут свою историю, празднуют тысячелетия своих национальных обычаев. Патология еврейской истории заставила евреев искать эти традиции не в земле, а в Книге. Так было, но так более не должно быть, и в этом одно из достижений создания земного еврейского государства. Потому, что даже самая великая книга, даже Библия не может заменить земли, ибо народы живут на грешной земле, а не на Божьем небе. Чем завершается такая жизнь не на земле показывает еврейская история двадцатого века. Без земной современной истории самая великая история прошлого пахнет прахом и музеем. Евреи, веками лишённые современной истории, должны, должны особенно чтить возможность жить снова на своей земле рядом со своими историческими святынями, тихой и мирной жизнью. И когда Перес с пафосом объявляет о том, что Бет Лехем (Вифлеем), город царя Давида и Вифлеемской звезды ещё до нынешнего рождества будет передан арабам, чтобы они могли получать доход от рождественского туризма, трудно сказать чего тут больше невежества или цинизма. Какое отношение имеют арабы к рождеству и Христу, к деве Мириам, к дому царя Давида? Они захватили эти земли в тёмные времена раннего средневековья, и они с тех пор жарят там свои шашлыки. Пусть жарят. Но почему в эти их пропахшие ароматами шашлыков и обагрённые еврейской кровью руки надо передавать древние еврейские святыни, чтобы они продавали их туристам за доллары, марки и прочую валюту?
Игаль Амир, конечно, религиозный фанатик (если он действительно таков), но для него, как и для тысяч еврейских поселенцев, это святая древняя земля, это пещеры праотцов, это места пророков и царей.
Перес говорит: "Оппозиция не знает, что делать с территориями (так стыдливо именуются Иудея и Самария), а мы знаем. Надо от миллионов арабов отделиться". Видно Перес, погрузившись в политические глубины, забыл правила полит-демографической арифметики. Пройдёт некоторое время, и арабов в Иудее и Самарии будет 10 миллионов или 20 миллионов. Им опять станет тесно. Стеснять их будут уже не еврейские поселения возле Наблуса, а еврейские жители возле Хайфы. Что же делать? Надо было объяснять арабам долго и настойчиво, в течение года, двух лет, десяти лет (история взаимоотношений народов знает и более долгие сроки, растягивающиеся на столетия) объяснять: необходимо научиться жить на этих землях, на Западном Берегу Иордана, и в Иудее и Самарии вместе с евреями, жить, если пока не по-дружески, то хотя бы терпимо. Потому что в противном случае, бывают ведь такие исторические катаклизмы, которые произошли, например, с судетскими немцами. Конечно, о терпимом сосуществовании надо объяснять не только арабам, но и иным фанатичным евреям. Однако это задача гораздо более исполнима. За некоторыми исключениями даже самые религиозные и фанатичные согласились бы сосуществовать рядом с арабами при наличии пусть самого холодного мира с ними и, более того, возможно, войны, но холодной, без пролития крови и поджогов.
Ведь корень всего ближневосточного конфликта в том, что арабы с самого начала не хотели жить вместе с евреями и терпеть в своей среде еврейское государство. Что изменилось теперь? Только тактика, подкреплённая статистикой. В результате мирного процесса погибших израильтян становится всё больше, погибших террористов ─ всё меньше. Один хамасовский дебил уносит с собой из жизни десятки израильтян. Против такого "миролюбия" начались протесты израильтян, которые международный, в частности немецкий журнализм подло именует "правыми расистами". Всё трудней Маараху было отстаивать свою безумную политику в парламенте ─ кнессете. И без опросов можно было не сомневаться, что предстоящие выборы маараховцы проиграют, и тогда убили Рабина.
Надо сказать, что убийство или другое преступное деяние, которое идёт на пользу потерпевшей стороне, всегда попахивает провокацией. Причём этот метод опробовался ещё до дел бедственных на делах глупых. Когда какой-то неразумный демонстрант изобразил Рабина в гитлеровском мундире, маараховцы закатили в парламенте такую истерику, что это напоминало развратную жену, бьющую посуду, чтобы запугать заподозрившего мужа. От оппозиции потребовали отмежевания, т.е. по сути покаяния. Ещё до убийства Рабина Маарах начал вести себя агрессивно и провокационно. Чрезмерная истерика маараховцев заставляет усомниться в случайности появления на демонстрации против политики Рабина ─ Переса портрета Рабина в эсэс-мундире Я убеждён, что среди демонстрантов и поселенческого движения были и есть такие агенты правительства Маарах. Особенно после того, как правительство это по сути прекратило работу израильской разведки, направленную против террористов, и предало на смерть Арафату своих арабских сотрудников. С тех пор значительная часть усилий этого правительственного учреждения направлена против своих политических противников внутри страны.
Когда Фаня Каплан тяжело ранила Ленина, большевики обвинили тех, кто выступал против их преступной политики, в подстрекательстве. После убийства Кирова большевики начали бешеную агрессию против оппозиции. А ведь и русские большевики когда-то были социал-демократами. Большевизм есть переродившаяся, раковая форма социал-демократии, как нацизм есть переродившаяся раковая форма социал-народничества.
Элементы большевизма были присуши израильским социал-демократам и раньше. Интернациональная риторика, идеализация коллективизма, объявление себя защитниками трудящихся. Маарах называется "Партия труда".
"Весь или почти весь государственный сектор в их руках", сказал мне один израильтянин. "Это директора предприятий, руководители киббуцев, истеблишмент университетов, это государственная номенклатура." И даже пятнадцать лет власти Ликуда не смогли изменить подобной структуры. Но не это главное. Проиграв при содействии "друзей Израиля" седьмую, на сей раз дипломатическую войну арабам, Маарах всеми силами старается обратить внешнее поражение во внутреннюю победу. Главный враг теперь ─ внутренний. Внешний враг посягает на территории, внутренний враг посягает на власть. Но таковы ведь идеи российского большевизма в период Брестского мира. Если приглядеться к делам нынешнего Маараха, то разве они не руководствуются идейными заветами своих старших российских братьев? Разница лишь в том, что там были кровавые орлы, подобные Троцкому, а тут кровососущие комары, подобные Сариду. Там была огромная страна, частью которой можно было пожертвовать ради удержания власти, а тут крошечное государство.
Впрочем, в действиях Маараха проглядывают не только идейные заветы российского большевизма, но и средневековый гетто-комплекс, который из-за несчастной истории присущ евреям определенного сорта. Обольшевичение Маараха идет в направлении гетто-большевизма с его гетто-комплексом. Недаром, оправдывая свой отказ от Иудеи и Самарии, правительство Рабина-Переса объявило о своем стремлении к государству, в котором 80% ─ евреи (в гетто 100% ─ евреи).
Мне кажется, когда Теодор Герцль задумывал восстановить еврейское государство, то одной из важных задач при этом было преодоление гетто как нормы общественно-государственного существования, т.е преодоление гетто-комплекса. Что же означает гетто-комплекс? Эго страх перед внешней средой, внешним окружением и компенсация его за счет властолюбивого господства над обитателями гетто. Я знал и знаю евреев, которые к другим евреям продолжают относиться как к обитателям общего гетто. То пренебрежение, а подчас и гнусности, которые позволяет такой еврей по отношению к другому еврею, он никогда не позволил бы по отношению к русскому, украинцу, татарину, узбеку, потому что это внешняя среда, а внешней среды надо бояться. Таков их еврейский социал-интернационализм. И антисемиты еще говорят о едином еврейском кагале, а евреи-идеалисты ─ о еврейской солидарности. Нет более психологически разъединенного народа, чем евреи, и создание еврейского государства как раз должно было служить психологическому объединению.
Политика Рабина-Переса разделила израильтян и евреев диаспоры, как никогда ранее. Эта политика проводится по крайней мере, вопреки 50% израильтян с опорой на 2-3 арабских голоса. "Демократия есть демократия", говорят они. Но и демократия, как и все остальное, должна быть разумной, а не до анекдотичности глупой и безнравственной. С помощью этой безумной демократии отдали Газу, которая превращена в безопасный для бандитов центр, хорошо защищенный Рабин-Пересовским "миром". Теперь отдают Западный Берег, Иудею и Самарию, могилы патриархов и пророков, святую Библию, магически живущую на этих землях. Наступает очередь Голанских высот. О них следует сказать особо. В каждой стране существуют оппозиционные и правительственные партии. Между ними противоречия по многим вопросам внутренней и внешней политики. Но нигде нет такой пропасти между партиями по судьбоносным вопросам для государства. При прошлом правительстве Голанские высоты были присоединены к Израилю, при нынешнем отсоединены. Скрашивается, есть ли у Израиля государственная политика? Нет государственной политики, а только партийная.
Нынешняя партия Рабина-Переса в отличие от прошлой "Партии труда" проводит не разную с партией "Ликуд" политику, а противоположную. Так что трудно даже поверить, что обе партии принадлежат к одному государству. Впрочем, Перес уже назвал Иудею и Самарию оккупированными территориями. Так кому же он ближе, к израильской партии "Ликуд" или к иордано-палестинским партиям? Или же к сирийской партии "Баас", когда речь идет о Голанских высотах?
Все, начиная от опытных генералов и до туристов, побывавших гам, утверждают, что Голанские высоты отдавать нельзя Тем более, под туманный мир. Что такое мир? Разве между гитлеровской Германией и Советским Союзом не был подписан мир? Разве история человечества не знает цену таких подписей?
Если Сирии действительно нужен мир, она пойдет на него рано или поздно без Голанских высот. Если Сирии мир не нужен, она рано или поздно нарушит его. С Голанскими высотами нарушит его более уверенно. Кто защитит тогда Израиль? Гарантии "международной общественности", т.е. "международного джентльменства"? "Друзья Израиля"? Не арабы, а "друзья Израиля" придумали формулировку: Земля за мир. Крошечное государство должно отдать землю, а арабы, обладающие огромными территориями, должны дать взамен... Не буду даже говорить, что они дадут взамен. Уже на первом этапе видно, что арабы дают взамен. На последнем же этапе "миролюбивого процесса" вообще стоит ловушка. Эта ловушка называется Иерусалим. Когда арабы получат все, они скажут: "Теперь давайте Иерусалим." И "международная общественность", "международный журнализм" их в этом поддержат. Упомянутый мной в прошлой статье Пильц (гриб) из ЦДФ так и заявил: "Без арабского Иерусалима мира не будет." Объединение Берлина они праздновали с диким ликованием. Постановили "во имя мира" объединить Сараево, хотя сербским кварталам угрожает господствующий в Сараево ислам. А Иерусалим во имя того же "мира" надо разделить. Рабин-Перес, которые прикидывались тугими на ухо, не желая слышать, что говорит о Иерусалиме Арафат и "общественность", придумали формулировку: вопрос о Иерусалиме решать в конце "мирного процесса". А что будет в конце? Арабы всё возьмут, но ничем не удовлетворятся. "Не дадите Иерусалима ─ мира не будет," ─ скажут они. Тогда опять начнется "челночная дипломатия". Норвежские сваты, американские советники, европейские друзья...
Это те самые друзья о которых умница-Пушкин когда-то сказал: "Господи, избавь меня от друзей, с врагами я сам справлюсь."
То, что я пишу, не такое уж особое пророчество или открытие Все больше израильтян охватывало беспокойство от безрассудной слепой политики правительства. И тогда убили Рабина.
Немецкий журнал "Штерн" от 16.11.95. года пишет, что намерение совершить покушение на Рабина со стороны т.н. "правых поселенцев" было известно израильской секретной службе за много месяцев до выстрелов Амира. Приведена подробная схема убийства, которая до кошмарного ужаса напоминает убийство Николаевым Кирова.
Израильская служба безопасности оставила Рабина и его жену без охраны. Единственный охранник шёл сзади. В охраняемое пространство, через которое шёл Рабин, были впущены персоны без специального разрешения, среди них ─ Амир. Так пишет немецкий журнал "Штерн". А вот цитата из "Тайной истории сталинских преступлений": ..."Вечером 1 декабря 1934 года Николаев появился в Смольном с портфелем, в котором лежал револьвер. Получив пропуск, Николаев благополучно миновал охранников и без помех вошел в коридор. Там никого не было, кроме человека средних лет по фамилии Борисов, который числился помощником Кирова. Войдя в зал, Борисов сказал Кирову, что его зовут к прямому кремлёвскому телефону. Киров поднялся со стула и вышел из дала заседаний, прикрыв за собой дверь. В этот момент грянул выстрел". Схема убийства та же, разница лишь в деталях. До сих пор нет полной ясности об убийстве Джона Кеннеди, но там убийца стрелял с далёкого расстояния. Там не было стопроцентной гарантии удачи. Сталин, который организовал убийство Кирова с провокационной целью обвинить в нём оппозицию и одновременно устранить не совсем удобного партнёра-конкурента, нуждался в 100% успеха, ибо малейшая неудача могла иметь очень тяжёлые политические и личные последствия. Поэтому Киров был застрелен в упор. Сталин, стоя в почётном карауле, испытывал такой приступ горя и любви к погибшему другу и соратнику, что приблизился к гробу и поцеловал мёртвого ─ вот уж чисто евангелический Иудин поцелуй. На видеокассете, показанной по израильскому телевидению, которую по невыясненным причинам некий любитель имел возможность снимать, видно, как уязвим был Перес, тоже почему-то без охраны. Но Амир стрелял в Рабина, значит израильская секретная служба, считающаяся одной из лучших в мире, тотально отказала? Сомнительно. Даже немецкий телекомментатор, просмотрев видеозапись, спрашивает у израильского эксперта по фамилии Шпринцак, не было ли сотрудничества между охраной и убийцей. На что эксперт отвечает отрицательно-уклончиво. Работает комиссия, но выяснит ли она обстоятельства убийства? Скажет ли, что выстрел в упор можно было произвести только при содействии охраны? Такова технология подобных покушений. Так убили Индиру Ганди. Так в упор Леонид Николаев убил Кирова. И вероятность того, что охранники из "Шин-Бет" оказались наивными, неопытными ребятами, не более велика, чем вероятность, что оплошность допустили работники сталинского НКВД.
Впрочем, с Кировым уже давно всё ясно. Подробности же покушения на Рабина пока скрыты тьмой. Однако ясно, как Божий день, что подобно случаю с Кировым, выстрел в Рабина дал повод власть имущим развернуть нечестную травлю оппозиции, обвинив в подстрекательстве к убийству всех не согласных с политикой правительства, всех обличающих Рабино-Пересовские безумия.
Первые выборы Маарах выиграл благодаря обману, скрыв договорённости норвежского подполья. Теперь карты раскрыты и правительство надеется выиграть выборы благодаря истинно большевистским методам. Ибо такое правительство можно поддерживать только по глупости, из трусости или из корысти.
Но расчёт Переса со святым Рабиным на знамени полностью деморализовать избирателя может оказаться ложным, потому что помимо тех или иных взглядов или чувств, поддающихся манипуляции, есть ещё и инстинкт самосохранения. Кроме того, пока не ликвидирована избирательная система. Поэтому голосуйте. Голосуйте против "миротворческого" безумия, против лжи "международных гарантий", против "гетто-большевизма". Голосуйте против правительства Переса, спасайте Израиль!
Итальянцы, ирландцы или иные, по тем или иным причинам живущие вне национальных территорий, считают естественным беспокойство за судьбу страны, к которой они этнически принадлежат, особенно в трудные для неё времена. Почему же евреи должны быть исключением? Стрелял Амир, но имя подлинного убийцы, точнее, подлинных убийц ещё предстоит объявить, если не сейчас, то когда-нибудь в будущем. Ибо нет ничего тайного, которое не стало бы явным. На траурной церемонии иорданский король Хуссейн растроганно назвал жену Рабина: "Сестра моя Лия", не знаю назвал ли Перес Рабина: "Брат мой Ицхак" и поцеловал ли мёртвого Рабина. Но всё-таки хочется повторить слова Господа Бога:
В Бет Лехеме состоялось кощунство исламского празднования христианского рождества, на котором, опровергая евангелие, Арафат назвал Иисуса Христа палестинцем. На этом же праздновании Арафат в очередной раз объявил под радостные крики толпы, что скоро будет праздновать в Иерусалиме. Когда Переса спросили, что он думает по поводу подобных заявлений Арафата, он ответил: "Пусть говорит. Иерусалим навсегда останется объединённой столицей Израиля".
О, святая простота. Разве это не подтверждает то, что получив всё, но не получив Иерусалим, арабы развяжут с новых, уязвимых для Израиля рубежей массовую террористическую войну. Перес после смерти Рабина или, как нехорошо выразился немецкий телерепортёр, благодаря смерти Рабина, усиливает темпы того процесса, который можно было бы назвать "миротворческой паранойей". Впрочем, по сообщению проправительственной газеты "Ха-Арец", Перес в последнее время выгладит бледным, страдает бессонницей и засыпает только со снотворными таблетками. Но если случится несчастье переизбрания Переса осенью 1996 года, то как бы он вовсе не заболел хроническим нервным истощением, и как бы этой болезнью не заразил всё израильское общество.
P.S. Как стало известно, Перес, своеобразно сочетающий в своей персоне утописта и оппортуниста и стараясь максимально использовать провокационное убийство, перенёс выборы с осени на конец мая, поближе к дате смерти Рабина.
Как на Киевском вокзале раздаются голоса…
Жили две семьи в одной квартире. Семья инженера и семья дежурного электромонтера. Инженер жил с женой, а дежурный электромонтер с мужем. Ссорились за общие электроточки. Однажды в праздник муж дежурного электромонтера был на работе, а инженер с женой были в гостях. Вернулись они навеселе, то есть выпивши, и видят ─ всюду горит свет: на общей кухне, и в туалете, и в ванной, и в коридоре. Начали скандалить. А всегда, если они скандалили навеселе, то есть выпивши, дежурный электромонтер старался в своей комнате отсидеться запершись. Тем более, когда муж на работе. Но в этот раз инженер схитрил и оборвал провода. Дежурный электромонтер, думая, что пробки перегорели, вышел с электрическим фонариком исправить. И у инженера тоже был электрический фонарик, поскольку в нашем Брянске поздно вечером без него не обойтись. И вот, в свете этих электрических фонариков, инженер с женой начали дежурного электромонтера бить. Да не просто бить, а детскими саночками сыночка своего, который в данный момент находился у бабушки. Били они, знаете, били, кричал дежурный электромонтер, кричал, пока в темноте двери туалета не нащупал. Заперся дежурный электромонтер в туалете, а инженер с женой повесили опять саночки на гвоздь и пошли спать. Саночки-то, знаете, детские, а полозья-то кованные железом.
Утром муж электромонтера с работы приходит и не может достучаться к себе в дверь, которую соседи захлопнули, чтоб муж думал, будто его жена спит и не впускает. Тогда начал он к соседям стучать ─ не отвечают и не отпирают. Начал стучать в туалет, думая, что соседи умышленно заняли, ─ не отвечают. Он плечом в дверь ─ раз, другой, третий. Выбил, смотрит, а там его жена, дежурный электромонтер, лежит возле унитаза мертвая…
Поздним вечером, почти ночью, в ресторане Киевского вокзала Москвы беседовали два случайно оказавшихся за общим столиком пассажира: едущий в Брянск техник по холодной обработке металлов Иванов и едущий в Киев член Союза советских писателей Украины Зацепа. Говорили о разном, но больше о нехорошем. Давно известно: деньги идут к деньгам, а мертвецы к мертвецам. Мертвецам точно так же на кладбище не лежится мертвым капиталом, как деньгам в банке или сберкассе. И те, и другие все время норовят в живой истории участвовать, чаще чеком, но иногда и наличными. Тем более при очередном свежем вкладе. Дело в том, что Зацепа ехал в Киев не один, а со своим дядей ─ адмиралом, который числился теперь багажом, поскольку умер, а цинковый гроб в скорый поезд не брали и приходилось ехать ночным, пассажирским, где мягкого вагона вовсе не было, а имелся скрипучий купейный. Впрочем, большим любителем мягких вагонов был Зацепа. Иванову же и купейного не требовалось, поскольку до Брянска он вполне мог и в сидячем перехрапеть.
Иванов был холост, точнее разведен, и теперь берег свою нынешнюю жизнь, которая ему нравилась.
─ Жизнь у меня, ─ говорит, ─ замечательная: поспал, теперь немножко отдохну. К женщинам у меня теперь, ─ говорит, ─ равный всеобщий интерес и равнодушие, как у велосипедного насоса. Не то что раньше, ─ говорит, ─ в женатом состоянии. Засыпаешь и думаешь: завтра снова день, снова суп хлебать надо…
В этом вопросе Зацепа с Ивановым соглашался.
─ Да, ─ говорит, ─ абсолютно два чужих и даже враждебных человека ходят друг перед другом голые… Но если по-настоящему разобраться, то наслушаешься разных чужих историй и думаешь: моя жена ведь сравнительно ангел, если учесть, что она тоже женщина… А теперь это происшествие с дядей нас особенно сблизило. У жены, как и у дяди, фамилия Сорока. Не слышали ─ адмирал Сорока? Чуть за шестьдесят было. А теперь вот предстоит перевезти прах из Москвы на родину… Цинковый гроб стоит шестьсот рублей, ─ сообщил почему-то Зацепа дополнительно.
Кроме того, как стало известно Иванову, деньги эти еще не были уплачены и лежали у Зацепы в кармане, хоть дядя, в гробу уже, находился в багажном отделении вокзала и его должны были выдать по уплате названной суммы плюс транспортные. Отчего Зацепа затянул так с оплатой, Иванов не понял, а может, и прослушал, поскольку был выпивший, а точнее говоря, пьян. Да и Зацепа наливал себе столько же, и чокались они множество раз с девяти вечера. А сейчас часы показывали без чего-то там двенадцать. То есть полночь близилась. И тут еще деньги, покойник в гробу, жестокий месяц февраль, по-украински и старославянски ─ лютый. Быть беде. Словно предчувствие беды давило Зацепу слева в ребра. Рыгнуть бы разок. Извинился перед собеседником, пошел в туалет, но на полдороге передумал и повернул в гардероб, где два старичка-гардеробщика стерегли верхнюю одежду, в том числе и добротное, под старую бекешу, пальто Зацепы с воротником из мелкого серого каракуля. Дубленки, полушубки и прочее баловство бедных художников и поношенных кинорежиссеров Зацепа презирал и над ними насмехался, произнося слово «дубленка-а-а» ─ нараспев, почему-то с еврейским жаргонным акцентом.
Увидав Зацепу, старички-гардеробщики встали, как перед начальством. Оба были уже выпивши, но хотелось еще выпить. Горилки бы украинской или перцовочки. Бутылка горилки с ресторанной наценкой тогда еще стоила шесть рублей. За эту сумму гардеробщики открыли Зацепе заднюю дверь, откуда по короткому коридорчику можно было выйти прямо на улицу к дощатому забору, огораживающему стройплощадку в самом темном углу привокзальной площади. Февраль-лютый сразу взял Зацепу в оборот. Луна была высока, черт-те где, и такая твердая как давно засохший кусок карпатского сыра, разве что в мышеловку годящегося. Неаппетитная луна. И вот так светила она над площадью неаппетитно.
Помните площадь у Киевского вокзала? Тут недалеко, через мост над железнодорожными путями, вверх ка горку ─ и старый Арбат, самое уютное и обжитое место Москвы, а оттуда, сквозь Арбатскую площадь, прямо к Кремлю. Тут же по переулочкам два шага ─ и широкий Кутузовский проспект, где когда-то покойный Брежнев жил, председатель комиссии по организации похорон Хрущева. Этого хоронили заживо, и, уж потом, спустя много лет, покойник умер. Ибо председатель комиссии по организации похорон ─ высшая должность в государстве. Исторические места эти, как мы видим, не были лишены кладбищенского мистицизма. И в злую февральскую ночь, под карпатской луной, напоминающей о местности, откуда дикое еще славянство распространяться начало, чувство беды первородной, пронесенной через тысячелетия и не изжитой, охватывает душу. Жаль, что председатели комиссий по организации похорон не обладают если не мудростью, то хотя бы любопытством багдадского халифа Гакрун аль-Рашида, не переоденутся в простую одежду ширпотреба, которая вполне к лицу их ширпотребовским лицам, и не побродят в одиночестве, без топтунов, хотя бы в окрестностях Кремля, где-нибудь по ночной февральской площади Киевского вокзала, освежаемые ледяным ветерком с Москва-реки. Ведь каждый же из них человек, каждый ─ будущий покойник, и каждый понять может, что чувство беды бывает так же спасительно, как и чувство боли, если правильное, а значит, горькое лекарство выбрать, физическое и духовное. Побродили бы так, под древней, изначальной своей луной, а потом, переодевшись вновь в свои вельможные одежды, в шелковую пижаму какую-нибудь, в тепле и уюте книжечки бы надежные почитали, которые словами бы разъяснили ночные лунные ощущения о тысячелетней неизжитой беде. «Они (то есть правители славянства) были разъединены не ненавистью ─ сильные страсти не достигали сюда, не постоянною политикою ─ следствием непреклонного ума и познания жизни: это был хаос браней за временное, за минутное ─ браней разрушительных, потому что они мало-помалу извели народный характер, едва начавший принимать отличительную физиогномию при сильных норманнских князьях. Народ приобрел холодное зверство, потому что он резал, сам не зная за что». Вот так Гоголь, наш великий лунный мистик, объясняет источники исторических кошмаров нашей страны, объясняет плодотворную сторону болезней наших. Но и в болезнях этих иной, желающий быть временным, хватается за временное, чтоб излечиться. И поскольку нет у нас возможностей проследить за высшими, за созревшими, проследим за завязью, за началом, за зерном, которое, если в пригодных условиях разрастается, может дать тот же фрукт или овощ.
Зацепа наш, между прочим, не только член Союза советских писателей Украины, но и автор книги о путешественнике Миклухо-Маклае Николае Николаевиче, книги, которая показывает истоки русско-советского антиколониального интернационализма применительно к папуасам. После этой книги и при поддержке адмирала Сороки, родного дяди по линии жены, появились возможности обрести место в отделе агитпропа республиканского ЦК. На это место, правда, имел виды и сынок Масляника из республиканского Верховного Совета. Но дело как будто решалось в пользу Сороки, тем более что, кроме адмирала Сороки, был еще и Сорока в административном отделе республиканского ЦК, а отец их ─ Сорока-старший, большевик-пролетарий с киевского революционного завода «Арсенал», участник восстания 18-го года против Петлюры. Крупнокалиберный старик, и действительно имя пулеметное ─ Максим. «Пролетарий, ─ говорит, ─ это высшее международное сословие, и в боях революции я верил, что наступит время, когда английская королева выстирает мне рубашку». А Сорока из административного отдела ЦК слушает деда и усмехается. «Ты, ─ говорит, ─ дед, наш украинский Мао Цзэдун. У тебя, ─ говорит, ─ детская болезнь в коммунизме».
Но семья была дружная и с юмором. Особенно дружеская атмосфера воцарялась, когда адмирал Сорока, ныне покойный, в отпуск приезжал. В адмирале старый Максим души не чаял, любил очень и называл морским казаком.
Украинское морское казачество с давних, еще дореволюционных времен ─ важный элемент российского военно-морского флота. Голосистые свистуны, потемкинцы, матрос Матюшенко, матрос-партизан Железняк, который на суше, в Петербурге, руководил разгоном Учредительного собрания. Морские широкие клеши ─ это те же широкие казацкие шаровары. Морской флотский борщ ─ прямой потомок борща украинского, главаря и родителя всех борщей, сколько бы их ни набралось. Из-за одного такого черноморского борщика восстание на броненосце «Потемкин» произошло, из-за борщика революция 1905 года на императорский флот перекинулась. В борщ мясо с червячками положили. А для матроса, особенно украинца, ─ это осквернение святыни, у русского царя ведь тоже привычки не было в Гарун аль-Рашида превращаться. Ему докладывают о политических агитаторах ─ он и верит. Однако дело-то в потемкинском гнилом борщике.
Недаром хороший и разный поэт Владимир Луговской писал в двадцатых:
Это, однако, не означает, что политическая революция действительно ставит своей главной целью накормить народ. Хотелось бы в такое верить, но упрямые факты подобное не подтверждают. Это означает, что политические лозунги народных революций должны опираться на поварскую книгу. Так вскармливается красное солдатское дворянство. Борщ да каша ─ пища наша. Не агитаторы, а повара революцию делают, потому что подлинные революции вызревают не в головах, а в желудках. И привилегии правящего ныне сословия распространяются не столько на их головы, сколько на их желудки.
Вот возьмем Зацепу, который пока еще только завязь. Если Сороки договорятся с Масляниками и сынок их в украинском республиканском Госкино место получит, тогда уж никаких препятствий для Зацепы в украинском республиканском ЦК.
Вот вышел Зацепа в ночь с перепою, почувствовав древнюю, неизжитую славянскую беду. Такое бывает с перепою, и не всегда горькая водка во вред, подобно всякой горечи. Вот глянул он на сохнущую над холодной Москвой карпатскую луну и узнал ее. Мыслил бы дальше, танцевал бы дальше от этой луны, как от нетопленой печки. Нет, к себе мысли поворачивают, во временное, в желудочное давит слева в ребра. Расстегнул брюки, пошел в темноту, через доски, через какие-то кирпичи. Эх, рыгнул. Легче. Еще рыгнул. Четыре раза рыгнул. Полегчало, и мир уже другим кажется. Побрызгал на бетономешалку. Привел в порядок кишечник. С козлиным «бе-е-е» освободился от неусвоенного питания чуть-чуть испачкав рубашку. «Ничего, ─ подумал-пошутил ─ иногда рванешь рубашку на груди, иногда рванешь на рубашку на груди». Засмеялся Зацепа собственной шутке, поскольку в организме у него все уравновесилось, хоть опьянение, конечно, не миновало. Опьянение повело Зацепу, повело, наклонило и свалило среди кирпича. Чувствует Зацепа, земля крепко держит. Пошевелиться не может, замерзает, а карпатскому луне-месяцу до этого деда нет: как торчал так и торчит равнодушным подлецом. Страшно стало, холод по спине, и чихнул два раза. Сосредоточился собрался. Рывком в атаку, как под огнем. «Вперед… За родину…» Встал. «Простыл ─ думает, ─ пора назад в ресторан. ─ А луне-месяцу погрозил: ─ Ну погоди, подлец я тебя съем».
Пошел Зацепа по коридорчику и вышел к гардеробной вешалке. На прилавке перед старичками-гардеробщиками стояла наполовину уже выпитая бутылка перцовки и рядом суповая тарелка, доверху наполненная картофельным пюре с подливкой. Стояла и тарелка соленых огурцов. Хватало и хлеба. Но жареного сала ─ несколько кусков, и старик повыше как раз был занят распределением сала поровну. Впрочем, старик-гардеробщик повыше был не так уж и стар, глаза имел военные, оловянные, а плечи ─ широкие. На этот раз при появлении Зацепы гардеробщики не встали и не выразили почтения. Либо были заняты едой-выпивкой, либо считали, что второй раз клиент не подаст. Подобное Зацепу несколько обидело и обозлило, ибо был он тщеславен и уже воспитывал в себе пусть небольшого, но начальничка. А поведение всякого начальника зависит от поведения лакеев, и по поведению лакеев начальник о себе судит. «Кнут, кнут им все время показывать надо, ─ сердито подумал Зацепа, ─ дисциплину укреплять».
В таком боевом настроении Зацепа вернулся к своему столику в ресторане.
Смотрит Зацепа, а техник по холодной обработке металлов Иванов жареную капусту ест с аппетитом.
─ Люблю, ─ говорит, ─ жареную капусту, у моей матери, ─ говорит, ─ помню, часто ели. Приду из школы, а дома вкусно воняет жареной капустой. Эх, детство. Я сам из деревни Сельцо на Брянщине. Когда учился в Брянском техникуме, голодать пришлось. Думал, женюсь ─ отъемся… Эх. что там… Давайте выпьем… Ух, хорошо пошла… Прямо в ушах сера закипела.
─ Хорошо, ─ говорит Зацепа, ─ войдите… Антре, мадам… Вы только не подумайте, что я по-французски говорить умею… Я однажды попробовал на дипломатическом приеме, и вместо «бонжур» ─ «инжир» сказал… Хась-ь-ь… У меня брат дипломат… Знаете, у французов водка, настоенная на вишнях… Я выпил и выступил: «Мир, господа, ─ говорю, ─ спасут противоракетные устройства и противозачаточные средства…»
Тут Зацепа обращает внимание на стоящую перед ним закуску.
─ Это что? ─ он брезгливо сунул вилку.
─ Официант принес, ─ сказал Иванов, ─ я говорил, человек отлучился, подождите ставить. Так разве слушает, татарин… Их, татар, здесь уймища в Москве. Пойдите на сабантуй, возле мечети туча валит. Русскому человеку не пройти. И все с ножами.
─ Я им покажу ножи! ─ крикнул Зацепа, которому стакан водки сразу в голову ударил. ─ Офцант! Офцант!
─ Главное в таком деле резкость, ─ сказал Иванов, ─ у меня друг недавно тоже резко кинулся головой вперед и выбил зубы у подоспевшего милиционера.
─ Офцант! ─ уже предельно громко крикнул Зацепа.
Подошел официант, молодой сероглазый парень на татарина не похожий. Увидав официанта, Зацепа отвернулся от него, словно не замечая, надел очки и, вынув носовой платок, громко высморкался.
─ Что такое? ─ спросил официант.
─ Уберите эти продукты в соусе и принесите мне жаркое по-крымски, как я заказывал, поскольку Крым неотъемлемая часть нашей республики. Жемчужина советской Украины.
Официант, видно, был еще не обстрелян, видно, был новенький, и подобное давление на него оказывалось впервые. Он молча взял остывшую тарелку с жарким и ушел.
─ Не нравится, ─ засмеялся Иванов, ─ не нравится, что их из Крыма выселили… Татарин… Абдулка… У нас в Брянске тоже… Не помню… Кажись, Ала Пердей Абдала Аминыч. Вызывает меня. Я, признаюсь, начальства боюсь. А тут еще не свой, не русский. Смотрит на меня: «Ты сыволоч». ─ «За что, ─ говорю, ─ Абдала Аминыч?» А он не уточняет. «Ты сыволоч». Жутко мне стало. Упечет мусульманин.
─ Да, ─ сказал Зацепа, ─ черный человек. Вот был я в Индии. По следам Миклухо-Маклая. Потом Таити, Новая Гвинея… Знаешь, живешь среди папуасов. Гостиница люкс, кондишен, салат «Бомбей». А это что? ─ он снова начинает копаться вилкой в принесенном жарком. ─ Жаркое по-крымски делается из бараньей грудинки с яблоками. А где здесь баранина? Это ж голуби. Они голубей на привокзальной площади ловят и в жаркое, а баранину себе, на бешбармак. Ладно, вареных голубей забери, а принеси-ка лучше еще бутылку перцовки, сливочного масла и сыра «карпатского».
Официант терпеливо убирает тарелку с жарким и уходит. Ресторан давно опустел, время глухое. Только в дальнем конце какая-то девица пьет со стариком шампанское. У старика на пальце блестит большой перстень. Богемный старик. Вполне может вести дневник и оставлять в нем записи такого рода: «Лежу с голой женщиной. Погода замечательная».
─ Вот, ─ говорит Иванов, ─ старик, а на молодую силы имеются. Я б этого старика сейчас дзлинь-дзлинь по морде, он бы дзынь ─ и рассыпался.
Ах, что там Иванов. Куда тебе, Иванов. Разве можешь ты, Иванов, вот так, как этот старик, надев красную шелковую рубаху и сидя возле торшера, осторожно перебирать струны старинной гитары и, глядя в зубастенькое, глазастенькое личико, тихо петь-мурлыкать: «Дай мне ручку, каждый пальчик я тебе перецелую…»
Где там Иванов. Куда там Иванов. Но не сдается Иванов, клокочет.
─ Пока мы страдаем на производстве, они в санаториях наслаждаются лечением своей печени… Иной раз я гляжу на них и думаю: эх, тебя бы в мясорубку, а меня на ручку, я б уж тебя перемолол… Вот робок я, жаль… Был у нас на производстве один мужик по фамилии Михрютин. Начальства совершенно не боялся. Я, говорит, не вам, начальникам, служу, а нашим дедам и прадедам. Мудреный мужик. А среди начальников тоже выискался мужик мудреный. Я тебе, говорит, твою мать, послужу… Только, говорит, жопу бумажкой подтирать научился, а уже на законы общества замахивается.
─ Нет, так не надо, ─ говорит Зацепа, почувствовав в этой ненависти Иванова угрозу лично себе, ─ так совсем можно особачиться… Озвереть до опупения… Ты ко мне приезжай, я тебе рад буду… Пышшш… А то, знаете, товарищ Иванов, на вас посмотрят и скажут: извините, в какой галактике вы родились с такими мыслями? Ты, Иванов, приезжай ко мне в Винницу… Я родом из Винницы. Когда едешь к вокзалу через мост над Южным Бугом, сразу Замостянский район, меня там все знают, я там школу кончал… Фирка Ломоносова, Ваня Пфефер ─ хорошие были ребята… И край квитучий. Сначала у нас отцветает черемуха… Хотя черемуха и в Бурятии хороша… Ездил я на юбилей добровольного присоединения Бурятии к России… Они там черемуху со сметаной едят. Сахарочек, разумеется… У нас большие начальники на большие юбилеи ездят: Москва, Ленинград, Ташкент… А меня в Бурятию, Удмуртию, Татарстан. На добровольное присоединение… Может, как специалиста по папуасам, легче местные языки усваиваю. Вот ─ сярчинянь ─ это по-удмуртски пирожки. А эчпочмак ─ по-татарски пирожки… Спроси у татарина… Офцант! Порцию эчпочмак… Не понимает, собственный язык забыл… А был я в Монголии… Там в ресторане за первое заплатил ─ принесли, поел. Спрашиваю у друга-монгола, лауреата премии имени Сухе-Батора, почему, спрашиваю, так? А он отвечает: у нас народ не понимает, если уж поел, зачем деньги платить. И местность для верблюдов приспособленная. Не то что у нас в Виннице. У нас в Виннице сначала отцветает черемуха, потом облетает яблоневый цвет, а уж в завершение цветет сирень. Когда цветет сирень, мне всегда петь хочется…
И тут же в ресторане громко: «Ой ты, Галя, Галя молодая, подманули Галю, забрали с собой».
И так жалостливо, тенором. А Иванов в ответ русским частушечным басом: «Распустила Дуня косы, и за нею все матросы, ой Дуня, Дуня я, Дуня ягодка моя».
Пели хоть и разное, но одновременно, и закончили вместе. Помолчали. Снова выпили.
─ Был у меня в ранней молодости друг, ─ сказал Зацепа, ─ он ходил в церковь говел, семь лет ел одну картошечку. Я конечно, согласно диалектике, в Бога не верю. Но в природе есть все-таки что-то не соответствующее диалектике. Вот когда цветет сирень, то аромат иногда едва уловимый, а иногда сильно кружащий голову. И окраска гроздей бело-нежная, голубая, розовая, густо-лиловая… Вот тогда хочется сказать «Спасибо, Бог». А кого же еще благодарить? Природа и женщины ─ все это, Иванов, не выполнено, согласно плану, а сотворено… Знаешь, Иванов, какие женщины есть… У нас говорят, наш украинский министр иностранных дел, любитель иностранных тел… Хась-ь-ь. То есть тел иностранок… А я иностранок не люблю. Подойдет к нашему ребенку: мальчик ─ где ваш папа? Хась-ь-ь… Глупость, обрыдло. Наша женщина ─ это, Иванов, знаешь?.. Иду я с одной весьма интересной, и вдруг в людном месте, на проспекте Гагарина, у нее трусы упали… Резинка лопнула… Как бы иностранка поступила? Она бы, подобно Мырлин Монро, тут же на проспекте Гагарина целую пачку снотворных таблеток проглотила и умерла бы со стыда. А наша женщина не поступила, а переступила и дальше пошла.
Может, врет Зацепа, слишком фантазирует? А с другой стороны, что в этой ситуации фантастичного, если трусы не импортные, а ширпотребовские и на одной резинке держатся. Лопнула резинка, они и упали.
─ Тут, слышу, какой-то сзади кричит: «Дэвушка, тырусы потыряла!»
Ой, врет Зацепа, перегибает. А может, и не врет? Кавказцев повсюду много, после добровольного присоединения Кавказа к России, кавказцев много, и все женщинам в зад смотрят.
─ А что в этом плохого? ─ говорит Зацепа. ─ Иной раз и сам посмотришь кавказским взглядом, особенно когда яблочко под юбочкой. Посмотришь, и, согласно Фрейду, догнать хочется… Ты только, Иванов, не приписывай мне сексуху и аморалку. Я без лирики любить не умею. А когда, Иванов, знаешь даже у красавицы замечаешь грубые детали из области сантехники… Вот недавно одна загорелая, прекрасная, но когда повернулась, то на жо… на попе четко обозначился оттиск унитаза… Хась-ь-ь… Офцант, иди, дружок, сюда… В субтропиках… э… в субботниках участвуешь. Чем зеленей будут наши города, тем розовей будут наши щеки… Вот возьми, купишь себе рахат-лукум… Это я за двоих… А где же те? Они отдельно были.
Зацепа роется в карманах, вытаскивая отовсюду скомканные пачки денег.
─ В пальто оставил, ─ говорит Зацепа, ─ память у меня перегруженная. Посидели мы хорошо, поболтали откровенно, и совсем как-то забылось, что дядя умер. Показалось, приеду, и он меня встретит в полной адмиральской. А он здесь, в багажном пакгаузе. В гробу.
Последние минуты, то ли от усталости, то ли от поворота темы, Иванов и Зацепа как-то размякли, водки пили мало и ели пищу не острую, масляную, ибо сыр «карпатский» нежен, сладковат, с чуть кисловатым привкусом.
─ Скоро уж и поезд, ─ сказал Иванов и посмотрел на часы, ─ хорошо посидели. Вот с той красоткой, с которой старик шампанское пил. Вот пожить бы с ней хотя бы ночи две. Она на Зорю похожа. Из Алупки. Из Алушты. Зоря, Зоря, Зоря Зоря… ─ и заело, захрипело. Проснулся через полминуты, опять: ─ Зоря Зоря Зоря Зоря…
Пьяненький Иванов не замечает, что бубнит уж сам себе под нос, потому что Зацепы за столом нет. Он ушел в гардеробную. Вскоре, однако, Зацепа возвращается опять возбужденный.
─ У меня как? ─ кричит Зацепа. ─ Со мной не попрыгаешь!.. Я сейчас гардеробщика ударил. Прихожу за пальто, а они мне рожи строят. Мне ведь гроб не выдадут… Пшшшп… Номерка от гардеробной не видел? Я мог его из кармана выложить, когда рылся…
Иванов и Зацепа начинают шарить среди тарелок, вилок, ножей, мятых салфеток.
─ Что они мне голову крутят, ─ совсем накаляется до кипения Зацепа, ─ сейчас я из них тряпок нарежу, ─ и, повернувшись, быстро направляется в гардеробную.
Ресторан уж пуст, гасят свет, лишь две лампочки горят, в свете которых официанты убирают со столов грязную посуду.
─ В Кисловодск бы мне надо, ─ бормочет Иванов, ─ подлечиться. Зимой легче с путевками… Приеду, напишу заявление: прошу разрешить отпуск по состоянию болезни.
Иванов делает какой-то неопределенный жест, скользя пальцами по скатерти, и что-то падает на пол, звякнув. Это номерок из гардеробной.
─ Ах ты, ─ бормочет Иванов, ─ искал, искал, да не нашел. Надо бы отнести.
Иванов подбирает номерок и нетвердо, на полусогнутых движется в сторону гардероба. Он осторожно заглядывает в гардеробную и видит, что два пьяных гардеробщика бьют пьяного Зацепу. А точнее, уже убили его, потому что еще пять минут назад полный сочной скотской силы, мясной, кровяной Зацепа теперь выглядит детским резиновым надувным паяцем с красной ленточкой вокруг головы. Уж на что пьян был сам Иванов, а сообразил, что не то что вмешиваться, обнаруживать себя опасно. Осторожно, на цыпочках отошел Иванов от гардеробной, положил номерок на край стола, под мятую салфетку, и вышел из ресторана на морозный воздух, благо куртку свою ватную он в гардероб не сдал, чтоб сэкономить на чаевых, ловко свернул ее и спрятал под стол. А в рукав куртки была упрятана ушанка-треух.
Бил Зацепу и убил его гардеробщик покрепче, повыше и помоложе, с оловянными военными глазами, бывший работник МВД. Второй, постарше, помогал и шарил по карманам. Амбарным, чугунным замком старинной конструкции, полупудового веса, выбили глаз и перебили переносицу. Все произошло в пять минут, а может, и менее.
«Ну и что? ─ скажет добравшийся до этого места читатель из тех, которые развращены молодцеватой бульварной беллетристикой или мудрыми старческими трактатами. ─ Ну и убили, ну и амбарным замком. Какой за этим далее следует сюжетный поворот или какая выясняется идея?»
Сюжетных поворотов тут, конечно, может быть множество, и повод для размышлений подготовлен, поскольку потомок активистов-комбедовцев убит кулацким замком, наверно когда-то охранявшим нажитое добро. Убит воскресшим замком-подкулачником, попавшим в руки пьяного, разжалованного в гардеробщики чекиста.
Языческая и христианско-языческая литература любит одушевлять и мистифицировать неодушевленные предметы. Мы, однако, в этот раз пойдем противоположным путем, потому что наши одушевленные предметы настолько нечисты мыслью и сердцем, что, кроме как об ампутации души, кроме как о насильственном разъединении тела и души, думать не приходится, если мы не хотим придать их вульгарной жизни не моральную, а хотя бы художественную ценность. Но операция по разъединению души и тела ─ это уже не христианство, а буддизм, и тут главное не идея, а колорит. То есть не какую идею Зацепа пробуждает, а какую автотень он отбрасывает под лучами теперь уже не языческой, не карпатской, а буддистской луны над ним.
Надели гардеробщики на убитого Зацепу его пальто-бекешу, напялили шапку, приглушенно гикнув, подняли его, как багаж, вынесли темным коридорчиком, озираясь, перебежали с ним в темный, глухой промежуток по привокзальной площади, внесли на пустынную стройплощадку и положили буддистским камушком рядом с другими кирпичами, досками и прочими неодушевленными предметами.
Зря старались, напрасно надеялись. Найдут все, обнаружат следователи-криминалисты. Дядька-адмирал, так и не затребованный по неоплаченной багажной квитанции, всю привокзальную милицию, не выходя из гроба, на ноги поставит. Найдут свидетеля-официанта из вокзального ресторана, найдут свидетеля Иванова из Брянска, найдут в мусорнике, среди грязных салфеток, номерок от гардеробной. Только шестьсот рублей на дядькин цинковый гроб не обнаружат. Пропил покойный племянничек гроб покойного дядюшки. Однако если не за похищение цинкового гроба в его денежном исчислении, то уж за убийство точно поведут стариков-гардеробщиков и посадят их в «Матросскую тишину». Есть в Москве улица с таким названием, и на этой улице знаменитая тюрьма. Нет, не в Лефортово. В Лефортово от Семеновской 48-м трамваем. А это Сокольники. Места петровские, потешные, к застенкам привыкшие, еще со времен Преображенской Канцелярии, во дворе которой царь Петр собственноручно стрельцам головы рубил.
И зачастят в те места жены гардеробщиков и прочие их близкие родственники, станут знакомы им здесь трамвайные остановки, пока следствие будет идти и пока суд да приговор. Но не скоро еще все это произойдет. И только утром все начнется, когда темно-багровое, похожее на планету Марс, тяжелое, февральское солнце заменит легкую буддистскую луну. Только тогда пришедшие на стройку работники найдут неодушевленного Зацепу. Еще час с небольшим тому был он здесь, на стройплощадке, живее всех живых, полнокровно, по-скотски господствовал над землей и небом, пинал ногой камни, блевал, и брызгал, и хохотал. И, даже упав от опьянения и избытка сил на землю, испытав легкий испуг, тут же над этим своим лежачим положением посмеялся и от предупреждения отмахнулся пьяной шуткой. А вот лежит кротко, где положили, и ждет терпеливо, пока поднимут. Лежит Зацепа, босяк-мещанин, ибо если для Горького, Арцыбашева или Верлена алкоголь и буйство были босяцкой формой протеста против тупого мещанского свинца, то ныне главным образом мещанский свинец бражничает и буйствует, а бродяжка-босячок если кое-где и сохранился, то живет тихонько, картошечкой и солькой питается. Но, пока не вернулся еще Зацепа к босяцкому мещанству своему, пока не положен он в дубовый гроб стоимостью в двести рублей, пока не стал он мертвецом, а лежит предметом, от камней и древесины неотличимым и одинаково снежком припорошенным, пусть воздаст он убийцам своим добром за зло не по-христиански, а по-буддистски, не при жизни, а после жизни. Ибо сказано в буддистском каноне: «Кто воздаст добром за зло, тот блистает в этом мире, словно луна, которую сокрыло, а потом раскрыло облако».
А в отдел агитации и пропаганды ЦК Украины сынок Масляника будет назначен. Начнет Масляник расти, разбухать, научится сидеть в президиуме, положив руки на стол и сцепив пальцы меж собой борцовским «замком». Теперь его уж так просто чугунным замком не убьешь, теперь уж охрана за ним по пятам. Глядишь, к концу века член Политбюро, в Москву перебрался, на Кутузовский проспект, поскольку Украина ─ давняя житница руководящих кадров. Здесь их в большом количестве выращивают. Может, так и Масляника до высшей должности докуют ─ председателя комиссии по организации похорон.
Зацепа, тот книжки писал, а Масляник, говорят, читать любит. Не только Маркса, но и Энгельса, не только Ленина, но и Луначарского, Розу Люксембург, Георгия Валентиновича Плеханова, Льва Толстого, Бориса Пастернака. Говорят, и вовсе такие-растакие книжки у него на столе видели. Одни говорят, для сыскных целей, а другие опровергают: нет, действительно интересуется.
Может, все к лучшему? Может, воскресшему кулацкому замку мы должны быть благодарны так же, как ножу убийцы во времена Бориса Годунова, прикончившего в Угличе царевича Дмитрия Ивановича, сынка Ивана Грозного от пятой жены. Обнаруживал сынок жестокие наклонности, весь был в папашу, а то еще и похлеще. Конечно, Зацепа не царевич, но опыт последних десятилетний показывает: чтоб до Политбюро добраться, царевичем быть не обязательно. Правда, после убийства царевича Дмитрия один за другим пошли лжедмитрии. Однако, авось минет нас смутное время? Что поделаешь, мы идеалисты. Все надеемся, все верим, все ждем. Но, с другой стороны, как же без идеализма? Россия ─ не Голландия, где Бенедикт Спиноза создал свой теологический материализм. В России без идеализма жить тяжело, и о России без идеализма рассуждать невозможно. Чтоб это понять человеку постороннего происхождения, не обязательно отправляться в Мордовию, в Бурятию, в Караганду или Могилев. Посидите допоздна переодетым в ширпотреб Гарун аль-Рашидом в ресторане при Киевском вокзале Москвы, и, даже если в этот вечер никого не убьют, все равно вы с нами согласитесь.
Печатается по тексту журнала "Континент".
Профессору позвонили из одного научного ведомства и попросили его рассмотреть проект изобретателя-любителя.
─ Что-нибудь глобальное? ─ спросил профессор. ─ Вечный двигатель, осушение океанов?..
─ Не совсем, ─ помолчав, неуверенно ответил сотрудник, ─ но известный оттенок глобальности, конечно, имеется... Однако, поверьте, ─ торопливо добавил сотрудник, ─ целый ряд расчетов сделан со вкусом и даже изящно...
─ А как в смысле наглости? ─ спросил профессор.
─ Отсутствует, ─ сказал сотрудник, но голос его звучал не совсем уверенно.
─ Почему звоните именно мне? ─ уже раздраженно спросил профессор. Ваше ведомство не по моему профилю... И к тому ж я занят...
Профессор утром съел яичницу с ветчиной, которую любил, но которую ему запрещали врачи и теперь досадовал на себя, ожидая с минуты на минуту болей в печени и чутко реагируя даже на самые незначительные отклонения в своем организме, будь то легкий зуд либо робкое покалывание.
─ Этот изобретатель ходит ко мне уже полгода, ─ сказал сотрудник, ─ я уезжаю в длительную командировку, вместо меня будет другой сотрудник... Говоря откровенно, я звоню вам, уповая главным образом на ваши чисто человеческие качества... Автору проекта надо помочь... Попытаться убедить. Он в ужасном состоянии. Он озлоблен...
─ Понятно, ─ помолчав, сказал профессор, поддавшись на грубую и неталантливую лесть, что с ним иногда случалось, ─ понятно, уговорили...
─ Вот и хорошо, ─ сразу повеселевшим, даже каким-то певучим голосом сказал сотрудник, ─ значит, с вашего позволения проект с сопроводительной бумагой мы пришлем сегодня во второй половине... Как только освободится курьер, мы пришлем...
─ Не надо, ─ сказал профессор, ─ никаких бумаг с курьером не присылайте... Дайте просто автору мой служебный телефон... Мы с ним сами договоримся...
─ Хорошо, ─ сказал сотрудник.
Автор проекта позвонил к концу рабочего дня, и в голосе его чувствовалось отсутствие уважения к авторитетам. Разговор был четким и предельно деловым.
─ У вас есть еще один экземпляр проекта? ─ спросил профессор.
─ Разумеется, ─ ответил автор.
─ Возьмете с собой... Мы встретимся сегодня, на улице у технической библиотеки.
─ Но мы незнакомы, ─ сказал автор.
─ Мои портреты иногда помещают в печати, ─ сказал профессор, несколько уязвленный и потому временно потерявший чувство юмора.
Надо было отказаться от встречи с мелким наглецом, но профессора уже мучил полемический задор, который в его возрасте являлся недостатком.
─ Хорошо, ─ сказал профессор, взяв себя в руки. ─ Я сам вас узнаю...
Он отпустил машину за несколько кварталов до технической библиотеки и далее пошел пешком.
Была поздняя весна, на бульварах властвовала сирень, профессор же часто, особенно в теплые, урожайные на сирень весны, терял способность к научному осмыслению действительности и не всегда с правильных позиций воспринимал мир. Это был его тайный порок, тайный потому, что он умел его подавлять и преодолевать, но пороком этим он очень мучился и потому старался в это время года идти в отпуск. В этот же раз отпуск его задержался из-за срочной изнурительной работы, ныне приближающейся к благополучному концу. Весной профессор всегда боялся совершить какой-либо безрассудный поступок, причем с годами страх перед этим своим несовершенным поступком еще более усиливался...
На широких лестницах технической библиотеки было довольно людно и лишь после тщательного осмотра профессор угадал автора проекта. Это был тщедушный молодой человек с неразвитой детской грудью, очень неряшливо одетый и бледный от недостатка жизненных соков. Наполненно и страстно жили лишь его глаза, черные горячие глаза лжепророка, которыми он и выделялся.
─ Здравствуйте, ─ сказал профессор и взял в свою мясистую ладонь твердую ладошку автора проекта.
─ С торца здания есть скверик, ─ деловито сказал автор, ─ если вас устраивает...
─ Да, конечно, ─ сказал профессор.
Они уселись на скамейку под кустами белой сирени.
─ Итак, ваша специальность? ─ спросил профессор.
─ Биокибернетик, ─ ответил автор, ─ я учился на физмате пединститута, но не окончил, самостоятельно увлекся биокибернетикой.
─ Понятно, ─ сказал профессор. ─ Теперь в двух словах суть.
─ Борьба с неправильно развивающейся эволюцией человеческого подвида... Я изобрел биокибернетическую третью ногу...
Профессору стало скучно. Он ожидал большего своеобразия от этого истощенного человека, очевидно отказывающего себе во всех радостях жизни. Бог весть как угадал автор перемену настроения собеседника, но угадал, он мгновенно и вскочил, засмеявшись коротко с сарказмом, показывая на профессора пальцем. Проще всего можно было заподозрить в авторе проекта сумасшедшего, это в конце концов напрашивалось, но профессор не позволил себе сразу же стать на подобный элементарный путь. Будучи чрезмерным полемистом, профессор решил пересилить себя и главным образом слушать.
─ Человечество, ─ говорил автор проекта, ─ в исторически ничтожный срок слишком резко изменило положение своего тела относительно горизонта... Прапредком человечества было сумчатое животное, опиравшееся на четыре конечности... Предком человечества была обезьяна, внутренние органы которой хоть и принимали некий меняющийся угол относительно горизонта, но во всяком случае не располагались перпендикулярно и постоянно к горизонту... Освободив передние конечности человечество завоевало планету... Но это пиррова победа... Расположив сердце, полушария головного мозга, кровеносные сосуды и т.д. вертикально, то есть перпендикулярно горизонту, человечество насильно направило свое эволюционное развитие по чуждому подлинному естеству руслу... Помимо болезней и преждевременного изнашивания органов, человечество расплачивается утратой великих ощущений природы, которые составляют главное счастье в существовании не только млекопитающих, но даже червей и улиток... Я глубоко убежден, что любовь червей, кстати, описанная Дарвином, я убежден, что любовь червей достигает такой силы, которую человек и не может себе мыслить... И все это благодаря правильному расположению внутренних органов относительно магнитного поля Земли...
─ Что вы предлагаете? ─ почему-то с легкой хрипотцой спросил профессор.
─ Нужна третья точка опоры... Я не говорю, что человек должен стать опять четырехногим, он утратил бы ряд преимуществ, завоеванных ценой тяжелых жертв... Но он должен перестать быть и двуногим... Современная биокибернетика способна уже сейчас создать третью точку опоры и рассчитать оптимально выгодный угол наклона человеческого тела к горизонту... Необходим толчок и контрэволюционный процесс пойдет сам собой, выведя человечество из многочисленных тупиков, куда оно было завлечено ложной цивилизацией. Но у всякого великого дела самым могущественным врагом являются мелкие бытовые привычки...
─ То есть консервативная привязанность человека к своему современному облику? ─ спросил профессор.
─ Да, ─ с искренней страстью воскликнул автор. ─ Наступят счастливые времена, когда двуногие существа будут считаться уродами, а поэты будут воспевать трехногих девушек... Но во имя счастья нужно справедливое насилие...
Автор проекта был предельно честен, это чувствовалось, и говорил с глубокой верой во взятую на себя бескорыстную миссию. Он абсолютно лишен был даже тени цинизма или карьеризма. И профессор понял, что перед ним злейший враг человечества.
─ Да, ─ говорил автор проекта, ─ угол наклона к горизонту полностью изменит мироощущение, а следовательно, изменится и мировоззрение... Изменятся связи между людьми, изменятся их привычки...
─ Иными словами, человечество в нынешнем его понимании исчезнет? ─ спросил профессор.
─ И очень хорошо, ─ улыбнулся автор проекта. ─ Я всегда считал человечество, перпендикулярное горизонту, лишь промежуточным звеном... О, вы не знаете, что такое третья точка опоры... Язык, наука, искусство ─ все потеряет свою ценность. Возникнут такие связи, такие формы познания и такие способы наслаждения, о которых предположить невозможно...
─ А двуногий Пушкин? ─ печально глядя перед собой спросил профессор.
Автор проекта захохотал.
─ Пушкин явление того же порядка, что и неестественно короткая жизнь, происходящая от биологически ложного пути. Ваши идеалы надуманы ─ Пушкин. Наши идеалы ─ это сокровенная мечта каждого живого организма ─ тысячелетняя жизнь... В корыстных целях вы скрыли от непритязательных организмов их биологические возможности... Ваша двуногая цивилизация разбухает и совершенствуется за счет законных прав каждого непритязательного организма жить тысячу лет...
Автор проекта говорил, запрокинув голову назад и подняв глаза к небу, грудь его дышала часто, мучительно, как при родах, освобождаясь от сокровенных великих тайн внутри ее созревших и томившихся. И профессор понял, что таковы были древние бесноватые проповедники, за которыми шли толпы больных и голодных.
─ Послушайте, мальчик, ─ сказал профессор, ─ с соблазнительными идеями надо обращаться осторожнее, чем с бактериями чумы. Среди нас, двуногих, расположенных перпендикулярно горизонту, много доверчивых... Мы, двуногие, много страдали и очень хотим счастья, хотим долгой жизни...
─ Вот и отлично, ─ вскричал автор проекта, ─ да, я уже думал... Я перестану обивать пороги ваших нелепых учреждений. Я уеду в провинцию... Контрэволюция долгий и тяжелый путь... Я умру, но у меня будут последователи... Мы будем обращаться не к классовому сознанию, не к расовым предрассудкам, а к биологической сути... Наши сложные расчеты должны оканчиваться простым и доступным лозунгом: повернуть и расположить внутренние органы тела под таким углом к горизонту, чтобы исчезла куцая жизнь... Наш лозунг ─ да здравствует долгая тысячелетняя жизнь организма!
─ Теперь я хотел бы посмотреть расчеты, ─ сухо сказал профессор, ─ я хотел бы их взять домой...
─ Нет, ─ сказал автор проекта, ─ домой я вам не дам. Во-первых, я в вас разочаровался, а во-вторых, это последний экземпляр... Черновики мои погибли... Неважно при каких обстоятельствах... Я работал над этими расчетами семь лет...
Профессор глянул на изможденное, очевидно, от бессонницы и систематического недоедания лицо автора проекта.
─ Вы плохо питаетесь, ─ сказал профессор.
─ Это к делу не относится, ─ сказал автор проекта.
Профессор взял несколько пухлых тетрадей, заполненных расчетами, и свернутые в трубку листы ватмана, на которых расчеты подтверждались графическим построением. Вначале все показалось ему не очень серьезным, но постепенно он увлекся. Были, конечно, ошибочные, путаные места, но целый ряд расчетов оказался выполненным действительно интересно.
─ Вы обещаете нам долгую тысячелетнюю жизнь и подтверждаете это биокибернетическими расчетами, ─ сказал профессор, окончив чтение. ─ Что ж, соблазнительно. Тысячелетняя жизнь ─ не тридцать сребреников. Найдется немало таких, кто откажется от своего двуногого существования... В вашем проекте опасна не его практическая сторона, которая равна нулю, а его идея... У нас, двуногих, на сей счет существует долгий трагический опыт... Особенно, если идея излагается полемически, ибо полемика ─ область, которая легче всего оказывает влияние на незрелые умы...
Между тем давно уже стемнело и был даже не вечер, а глубокая ночь, наступление которой собеседники не заметили. Профессор вспомнил, что несколько ранее мимо них мелькали какие-то люди, очевидно, прохожие и отдыхающие в скверике, которые поглядывали то с усмешкой, то с удивлением, ныне же все было тихо и пусто, ночь была светлая, как всегда в больших городах, к тому ж лунная, теплая и сильно, до головокружения пахло сиренью. Именно этот запах особенно взволновал профессора, обострил до предела его ощущения, и профессор понял, что проект надо немедленно уничтожить. Ни слова не говоря он встал и, прижимая к себе бумаги, но держа голову несколько отклоненной в сторону, словно неся пойманную ядовитую змею, торопливо пошел из сквера. Автор проекта, вероятно, догадался о намерении профессора, потому что он тут же кинулся вслед ему и вцепился худыми костлявыми ладошками в пиджак профессора, пытаясь защитить свое любимое дитя. Профессор был стар, но он питался доброкачественными диетическими продуктами; автор же проекта был молод, но истощен, так как много лет, ведя жизнь тунеядца, он, естественно, не получал от общества полноценных материальных благ, а перебивался случайными переводами технических статей, жиденькие суммы от которых он скупо тратил на картошку, постное масло, хлеб и изредка на сахар и чай. К тому же автор проекта был нервно истощен многолетней дневной и ночной работой.
Именно благодаря вышесказанному профессору удалось причинить автору проекта боль и швырнуть его на землю. Воспользовавшись передышкой, профессор трясущимися руками достал спичечный коробок и поджег бумаги на песчаной аллее сквера. Бумаги корчились в огне, как живые, а профессор стоял по-матросски широко расставив ноги, без шляпы в распахнутом пиджаке и всякий раз перехватывал и отбрасывал автора проекта, отчаянно рвущегося к своим казнимым умирающим трудам.
─ Конец, ─ злорадно крикнул профессор, ─ и в ведомстве вы тоже не получите свой экземпляр... Его постигнет та же участь...
─ Я знаю, ─ сразу обессилев, сказал автор сожженного проекта, глядя, как профессор перемешивает ногами пепел с песком, ─ сила пока на вашей стороне... Я допустил ошибку, что согласился встретиться с вами... Либеральный влиятельный невежда ─ вот на кого всегда опиралась смелая научная мысль... А вы, профессор, порядочная сволочь... Но не надейтесь... Я восстановлю все по памяти за год... В крайнем случае ─ за два... Если спать по четыре часа в сутки, мало двигаться, экономить энергию... Я продам кожаное отцовское пальто... Впрочем, зачем это я вам говорю... Будьте вы прокляты... Двуногая тварь... Что мог ощущать ваш Пушкин или ваш Эйнштейн, если сердца их, кровеносные сосуды и полушария мозга располагались перпендикулярно горизонту... Да одна простая тысячелетняя жизнь мудрей и глубже всех ваших гениев вместе взятых... И это ведь так легко, ─ сказал он с тоской, ─ расположить сердце, кровеносные сосуды и мозг под специально рассчитанным углом к магнитному полю Земли... Но вы сожгли мой проект, ─ закончил автор тихо, и слезы заблестели у него на глазах.
─ Послушайте, ─ помолчав сказал профессор и начал испытывать странное почесывание около сердца, которое по научной терминологии именуется пацифизм. ─ Послушайте... Я устрою вас на работу... Вы ведь способный человек... Вам надо хорошо питаться... Вам надо купить себе пальто, купить себе несколько модных костюмов... Вам надо полюбить девушку...
Автор молча повернулся, пошел из сквера, и по его сутулой спине чувствовалось, что он готов на любые жертвы и страдания во имя уничтожения человечества. Профессор пошел следом, пытаясь окликнуть собеседника и продолжить разговор, но он все более отставал и терял гонимого лжепророка из виду. Так прошли они площадь, пересекли переулок и вышли на ночной бульвар, где запахи сирени, настоенные на влажной земле, приобрели силу алкоголя.
Профессор шел пошатываясь, прижимая локтем печень, широко раскрыв рот и вытирая платком влажный лоб. Вдали был дощатый павильон летнего кафе, и профессор знал, что за этим павильоном есть боковой выход из сквера. Профессор ускорил шаг и, нарушая правила, пошел наперерез, через газоны, чтобы первым оказаться у выхода, но лжепророк успел быстрее обогнуть павильон с торца и, выйдя из сквера, уйти проходными дворами.
─ Допустим, ─ крикнул тогда профессор, набрав в легкие побольше сладкого от сирени вязкого воздуха, ─ допустим, ─ крикнул он в надежде, что лжепророк еще недалеко и может его хотя бы услышать, ─ допустим, вы создадите вашу тысячелетнюю жизнь на трех ногах под расчетным биокибернетическим углом к горизонту... Но кому нужна она, если в ней не будет ни Пушкина, ни несовершенства, счастье же будет не преходящим, а вечным... Разве не равна она лежанию в могиле... Ваши идеи могут увлечь лишь голодных, больных и физически ущербных...
После сего профессор пошел назад по бульвару, все время радостно улыбаясь, ибо внезапно понял неценимое счастье сегодняшней жизни, понял, что родился в эру, которую когда-нибудь назовут золотой...
Домой профессор вернулся в третьем часу ночи, без шляпы, без галстука и застал родных в страшном ажиотаже и волнении...
А через три дня он уехал по путевке месткома на Южный берег Крыма в лечебно-профилактический санаторий научных работников.
Скажу про всё, что видел в этой чаще.
Je suis I’ ami de mes amis
Фамилия Маца не склоняется, наподобие фамилии Нетте.
Так о товарище Маца сказать нельзя. Бренные литературоведческие останки товарища Маца обнаружены на пожелтевших страницах одного из литературоведческих журналов за 1931 год.
Обнаружены еще в каменном веке пишущих машин «Ундервуд» и двукрылых аэропланов из фанеры, то есть на страницах, пожелтевших от времени, или, можно сказать, пожелтевших во времени. Газетно-журнальные страницы желтеют и в пространстве, но об этом ниже.
Итак, бренные останки товарища Маца обнаружены на пожелтевших во времени страницах, а, конкретнее говоря, ─ в статье «Великодержавный шовинизм в литературоведении и критике». Не буду углубляться в подробные раскопки, которые требуют специальной подготовки литературоведа-археолога.
"Останки типа фетишизации производственного процесса во всей сложности классовой борьбы, несомненно, имеют у товарища Маца переверзианский привкус. Интересно, что товарищ Маца с другого конца соприкасается с нацдемовским толкованием этой проблемы. Не только великодержавному уклону свойственны маскировки. Великорусский национализм как буржуазная идеология может маскироваться, идя вглубь вместе с буржуазией прежних наций, скрывая свои великодержавные черты. В области хозяйства идеология борьбы двух культур выражается в фетишизации экономического первенства, в культурировании окраин как колоний, служащих для хозяйственного подъёма центра. Однако в данной связи важно, что игнорирование специфики наций приводит товарища Маца к дальнейшим ошибкам…
Как тут не вспомнить Владимира Владимировича Маяковского: «Уважаемые товарищи потомки, роясь в сегодняшнем окаменевшем дерьме…" Но приходится сегодня рыться в еще не окаменевшем, поскольку ─ это станет ясным ниже на конкретных примерах ─ поскольку у товарища Маца тоже есть товарищи потомки и в немалом количестве, разумеется, со своей спецификой.
Ну, по прямой линии потомком товарища Маца литературоведа-великодержавника можно с уверенностью назвать Herr-а Жириновского Владимира Вольфовича, литератора и публициста, однако имеются и боковые ответвления, часто весьма экзотические и, на первый взгляд, трудно узнаваемые. Даже и с «прогрессивными взглядами» и в «прогрессивных органах», пожелтевших в пространстве, а именно в пространстве СНГ. Органы, страницы которых из прежнего рептильно-красного обрели бульварно-осенний желтый цвет увядания (также и профессионального увядания) и даже в каменный век товарища Маца, невзирая на взгляды и пристрастия, писали талантливее и профессиональнее, чем ныне пишут.
Какие тогда были замечательные литературоведы-извращенцы: эрудированные доносители, принципиальные и честные дробители черепов, выходящие на большую дорогу красно-бурой рептильной прессы с тяжелыми критическими дубинками и ясно жгучими приговорами: троцкист, космополит, сионист. Всё это ныне болезненно пожелтело, увяло и издает запах тления. Теперь это уже и другой параграф уголовного кодекса, не литературно-политический разбой, а мелкая литературно-бытовая кража, щипачество или литературно-картежное мошенничество. Впрочем, литературно-политический разбой еще сохранился и еще более усовершенствовался в прессе черно-красно-бело-коричневой. Но ведь это ныне все-таки периферия, это островное пиратство, а вокруг ─ море разливанное «прогрессивной» желтизны.
Скажу откровенно: я лично ныне, в период гласности, предпочитаю черно-красно-бело-коричневых островитян «прогрессивной» желтизне, потому что накожная болезнь менее опасна, чем внутренняя, желудочная с соответствующим цветом и запахом или печеночная желтуха с ее завистливым графоманским раздражением. Это именно такие, желудочно-печеночные с желтизной болезни, а не сердечные. Причем тут сердце! Сердца на пожелтевших в пространстве страницах газет не найдешь. Вылезшие из всех углов из завхозов и секретарш или из отделов писем трудящихся литературные обозреватели, а то и просто из неведомых щелей графоманствующие иронисты, шутники и полушутники (о полушутниках ниже) над сердцем смеются, называя разговоры о нем наивностью, производящей скорее «комический эффект». Об этом тоже ниже.
Идеям соответствуют и методы, о которых я упоминал. Каждый литературный текст ─ это документ. Даже неприятие документа должно строго соответствовать подлинности текста. Всякая обработка документа ─ выщипывание и склеивание в необходимом для обработчика духе и направлении ─ равнозначна подделке документа, то есть мошенничеству. Разумеется, весь текст приведен быть не может на страницах критической статьи, однако честность и профессионализм для критика как раз в том и должны обнаруживаться: приведенные отрезки, приведенные цитаты должны соответствовать всему духу текста, его сюжету, его характеру. А потом критик может все это или принимать, или отвергать.
Делают же наоборот: выискивают, я бы сказал, крадут такие цитаты из текстов, такие отрезки, которые определенным образом препарированные, сдобренные иронией шутников и полушутников, совершенно извращают написанное (ирония ─ дело хорошее, так же, как, например, каллиграфия, но не при подделке документов). Такой метод среди определенного сорта нынешних сочинителей критических статей и обзоров стал настолько распространенным преступлением, что, казалось бы, должно среди самих преступников литературных (а то и просто житейских) норм порядочности искать, новшеств. Однако тут опять сказываются низкий профессионализм и квалификация многих из нынешних критических персон. То есть, как есть домушники, которые могут проникнуть в квартиру, только грубо выдавив оконное стекло, так есть и литкритические персоны, которые способны только на низкосортные грубые подделки. И несут продавать эти подделки неопытным скупщикам. Не говоря уже о высоких профессионалах в малинах, то есть о скупщиках краденого, приличный пахан-скупщик всегда обнаружит стекляшку или медяшку.
Не то ─ у редакторов ─ скупщиков газетных перлов. Общее увядание в пожелтевших пространствах прессы, видно, сказывается и на квалификации редакторов: покупают, что несут. «Лишь бы, ─ говорят, ─ человек был хороший». То есть соответствующий направлению газеты.
Каждое время вкладывает в направление свой смысл. Были советские времена «…с Лениным в башке и с наганом в руке». У каждого был свой Ленин. У консерваторов был Ленин в сапогах, то есть в сталинских, а у прогрессивных либералов был Ленин «с человеческим лицом».
Ведущую роль тут играл драматург М. Шатров, драматург поста номер один, любимец прогрессивно-либеральных кругов, особенно театральных: «Современника», ленкомов и, конечно, горкомов, вплоть до «либералов» из ЦК. Шатров шибко Ленина любил, а кто любит, тот ревнует.
Помню, во времена седой старины, в далекие семидесятые, Шатров даже меня, Горенштейна, к Ленину приревновал. Я такой шатровской слепой любовью к Владимиру Ильичу не страдал, но считал его личностью весьма значительной (считаю так и ныне) и важной в истории России, потому принял предложение одного из режиссеров ─ написал на эту тему сценарий, своеобразно, конечно, эту тему интерпретируя. Боже мой! Не успел еще цензор-консультант отдела пропаганды разобраться, а любимец либерально-прогрессивных кругов Шатров уже побежал в ЦК. Тут сказались и меркантильные соображения: режиссёр этот прежде работал с Шатровым. «Какое отношение Горенштейн имеет к Ленину? Кто он такой? Написал всего один весьма посредственный рассказ «Дом с башенкой».
Вот так, примерно, ревниво изложил, о чем я от режиссёра же и узнал. Разумеется, цензорами-либералами из отдела пропаганды ЦК были приняты меры. Ведь Шатров, присвоивший себе звание цензора-добровольца ленинской темы, пользовался авторитетом и влиянием. Говорят, на столах столоначальников отдела пропаганды видели книжечки Шатрова с теплыми надписями «Дорогому имярек (Ф.И.О. волка марксистско-ленинской пропаганды) от автора».
Такие-то у прошлого (он же и нынешний) либерально-прогрессивного истеблишмента были любимцы. Я так много и подробно говорю о Шатрове, потому что фигура слишком уж символична (о символах ниже) для советских времён застойных (брежневских) и полусоветских (горбачёвской перестройки).
Судьбоносные и сказочные перемены начались с малиновых звонов, начались потом. Малиновые колокольные звоны, храмы, свечи, поклоны, дворянские собрания, двуглавые орлы, казачьи атаманы… «А осетрина-то с душком». Реставрация: повсюду теперь православно-русский дух и православной Русью пахнет. И опять два направления. У консерваторов ─ национал-православное, у прогрессивных ─ православие с человеческим лицом.
Не знаю, как воспринял «Миша» (Шатров) вторую, на этот раз моральную, смерть своего кормильца. То ли наедине перед зеркалом ностальгически становится в «жилетные позы», а в позах ленинских памятников произносит киногенично: «Социалистическая хеволюция о необходимости которой…» То ли по-горбачёвски перестроился и решил, что верность прошлым идеалам ─ это «архиглупо». Того и гляди, Шатров про Илью Муромца с человеческим лицом напишет.
Хотя в нынешнее время свободные спекуляции на бирже выгоднее, чем спекуляции на обнищавших театральных подмостках. Не знаю и не хочу знать, чем занимаются сейчас прежние работодатели Шатрова, но мне кажется, что ныне, чтобы остаться современными, они от идеологизированной бульварщины перешли к бульварщине обычной.
Итак, ревнивец Шатров Ленина разлюбил. Про Ленина, оказывается, теперь писать можно, однако с другого конца сложности: ревнуют, разумеется, в духе времени. На сей раз не к отцу Ленину, а к матушке Руси. Ревнуют не столько те, прямые потомки товарища Маца, литературоведа-великодержавника, сколько его, Маца, боковые ответвления: либерально-прогрессивные христиане, а говоря ещё точнее и откровеннее, главным образом, новообращённые с преобладанием определенного сорта крещёных евреев или определённого сорта евреев-интернационалистов, что для меня, признаюсь, одно и то же. Блудные дети матушки-Руси ревнуют меня, некрещёного, к своей приёмной матушке попросту ужасно и пытаются её ─ матушку-Русь ─ защитить от моей скромной персоны, более того, даже извиняются за мои неприличные, по их мнению, писания и посягательства перед законными сынами и дочерьми матушки.
«Повесть Горенштейна «Последнее лето на Волге», ─ сказал полушутя знакомый, ─ оскорбляет мое национальное достоинство русского человека. Интересно, что и меня, российского еврея, повесть тоже не оставляет равнодушным. Задела она меня и просто как читателя. Судите сами…»
Так начинает Леонид Клейн (кто такой Леонид Клейн?) свою объёмистую рецензию в
«Герой ─ интеллигент, как он сам себя называет, это стоит подчеркнуть, прекрасно знающий и любящий Россию, в последний раз перед эмиграцией путешествует по Волге (в свою очередь, тоже матушке)», ─ это некий Клейн излагает в
Почти одновременно с обширной рецензией Л. Клейна в
Обзор ─ это путеводитель, а даже от туристского путеводителя требуют особого ─ не скажу таланта, изящества ─ но хотя бы умения профессионального и ─ не скажу, кристальной честности и благородства ─ но хотя бы соблюдения правил приличия в общественных местах ─ тех, о которых извещают плакатики в поездах и на вокзалах: «не сорить», то есть не плевать, не сморкаться, и соль в чужие кастрюли не сыпать. Впрочем, последнее касается коммунальных кухонь. Обладает ли таким профессиональным умением и правилами приличия С. Тарощина, «судите сами», как пишет соавтор Тарощиной из
Когда Тарощина добирается в своём обзоре под названием «Требуются доноры» (я еще вернусь к этому ─ случайно ли связан с кровью заголовок?) до моей повести «Последнее лето на Волге», то настолько не сговариваясь, (не сговариваясь?) начинает в унисон, истинно литературоведческим дуэтом с Клейном петь, настолько перекликается с Клейном понятиями и даже фразами, настолько вместе с Клейном «болеет душой за русскую душу», которую в повести «Последнее лето на Волге», по их, Клейна и Тарощиной мнению, мало того, что не понимают, так ещё и оскорбляют, унижая национальное достоинство русского человека, что я намерен присовокупить тут кусочек обзора С. Тарощиной о моей повести в качестве довеска к тяжеловесной рецензии Клейна и рассматривать их соавторами общей статьи под условным заголовком «Изобрази Россию мне или требуются доноры».
Эти авторы очень дополняют друг друга: о чем один умолчит ─ другая доносит, что у одного на уме ─ у другого на языке. Послушайте С. Тарощину, и «судите сами»: «Решает глобальный вопрос и Фридрих Горенштейн в повести «Последнее лето на Волге». Он цитирует Горького, заметившего стремление малограмотных людей к философствованию. Упаси бог…» (Так в тексте, «бог» с маленькой буквы. 1992 год, самое начало христианизации прессы. В 1996 году слово «Бог» ─ уже с большой буквы ─ Ф.Г.)
Итак: «Упаси бог, от гнусных намеков, но философствует наш автор (то есть я ─ Ф.Г.) вволю, то и дело опровергая основоположника насчёт «малограмотности». Пишет С. Тарощина ─ «упаси бог, от гнусных намёков», но при этом гнусно намекает, правда, «полушутя». Слово
«Горенштейн бьётся над разгадкой русского национального характера, как над кроссвордом. Каждый, кого бы ни встретил наш странник в пути, ─ вроде буквы, которую он вносит в белый квадратик. Невесёлые, доложу вам, возникают горизонтали и вертикали», ─ пишет Тарощина.
«Герой постоянно рефлектирует, ─ это уже пишет соавтор Тарощиной Л. Клейн, ─ каждое впечатление хочет обобщить и обдумать, и буквально за всем увиденным вырастает символ-аллегория».
Да не просто символы и аллегории находят соавторы С. Тарощина и Л. Клейн, а те символы и аллегории, которые оскорбляют национальное достоинство русского человека. В блинной происходит драка: «Кровь из разбитого носа прямо в сосуд потекла, в стакан с водкой». От такого символа Л. Клейна затошнило. Другой символ, раздражающий Клейна, ─ это колхозница, несущая в руках вместо серпа ─ орудия производства, как в скульптуре Мухиной, мешок с импортными апельсинами. «Под влиянием прощального взгляда, ─ иронически «полушутя» пишет Клейн, ─ колхозница тут же превращается в символический персонаж скульптуры Мухиной, только вместо привычного серпа она держит в руках бронзовый мешок с купленными в городе продуктами».
Ибсена тоже упрекали в излишнем символизме. Выписанные натуралистически, его герои даже слышали мистические голоса. «Мне возразят, ─ пишет в своей статье о Генрихе Ибсене Плеханов, ─ но это символ, символизм. Конечно, ─ отвечу я. Весь вопрос в том, почему Ибсен вынужден был прибегать к символам, и это очень интересный вопрос.
Именно эти символы Клейну не по душе, оскорбляют национальное достоинство русского человека, причем со всех сторон. «Далее, как говорится, везде, ─ полушутит Клейн, ─ в символы превращаются и мальчик, и его старший брат, и женщина-попрошайка и т.д., и т.п., словом, все, что попадается на пути. От такого символизма у читателя (Л. Клейна ─ Ф.Г.) начинает рябить в глазах. Не переборщил ли автор в столь небольшой повести?»
В тридцатом году Юрий Лебединский писал (в то время все хорошо писали): «Наиболее передовой тенденцией тогда, в начале 20-х, был символизм, который стремился отыскать за вещью определенные явления по одному ее признаку, в увеличенном до предельных размеров виде, давая таким образом явлению неподвижность, за которой стоит «Понятие».
У С. Тарощиной свое мнение о символизме. Сам по себе символизм не злокачественен. Дурно обстоит дело с моим символизмом, ибо «душевно возбужденный Бодлером (так полушутит С. Тарощина ─ Ф.Г.), автор разглядывает славянскую душу сквозь магический кристалл литературных ассоциаций и, заметим, тех, что редко выходят за рамки очень средней школы».
Это, признаюсь, правда. Люблю я школьную хрестоматию, где литература сервируется натурально, без литературоведческих соусов и подливок. Тарощина продолжает: «Увидел он жестоких детишек ─ Достоевский, выкладывает автору падшая Люба свою жизнь ─ пожалуйста, «Гроза». Бывает, правда, факультативно мелькнет сонет Шекспира». Вот такие соусы.
Нет, конечно, соус ─ дело хорошее, даже очень. Соус ─ создатель и регулятор вкуса блюда: соус Луи де Бушимеля, соус Шарля Мари Франсуа де Нуаинталя, первого собирателя сказок «Тысячи и одной ночи», соус писателя Шатобриана, русский соус французской кухни, куда входят икра, майонез и бульон из омаров (В.В. Похлебкин, «Занимательная кулинария», факультатив).
Пушкин, я слыхал, в свободное от иных дел время замечательно готовил соусы. Хорошее дело соусы, но только не те, что приготовлены на коммунальных кухоньках неопрятными дамочками в капотах и папильотках или неумелыми руками мужчин-дилетантов. Есть немало мужчин, которые любят повозиться на кухне, но ведь и тут нужны умение и способности. Ведь и кухонная графомания ведет к изжогам и катарам. Так в любом деле. Литературоведение и литературная критика ─ не исключение. Нужны, как и в приготовлении соусов, мастера ─ а где они!
Помимо всего прочего, скука ужасная с их стряпней общаться, скулы сводит, несмотря на то, что все время «полушутят». Писали бы отрицательно, писали бы даже предвзято и нечестно, как они пишут, но, хотя бы, не говорю талантливо ─ квалифицированно. Тогда можно было бы поспорить. Не для того, чтобы их, «полушутников», переубедить (упаси меня Бог, да и надо ли?) ─ для того, чтобы третьей стороне, то есть читателям, было интересно. Спорить не буду ни с кем, но отповедь дам, ибо помимо качества моих книг ─ о вкусах не спорят ─ речь идет об определенного сорта идеях, точнее идейках. И о том «не могу молчать»!
Но почему я собрался дать отповедь с таким запозданием и молчал так долго, целых четыре года? Ведь соавторы С. Тарощина и Л. Клейн обвинили меня в русофобии еще в 1992 году. Во-первых, не до них было. Сейчас тоже не до них. Времени жалко. Но раз уж решился… А, во-вторых, иногда следует повременить с ответом, пока обстоятельства, о которых идет речь, станут более ясными, и дела, о которых идет речь, разовьются вдаль и вширь. Как и в новелле Пушкина «Выстрел» Сильвио откладывает выстрел на несколько лет (Пушкин «Повести Белкина», 8-й класс). Между мной и соавторами-оппонентами С. Тарощиной и Клейном словесная дуэль идет ни больше ни меньше, как о матушке-Руси.
«Нет, не переборщил, ─ признает Клейн. ─ Оказывается, герой не просто прощается с Волгой и Россией, но по ходу дела пытается разгадать загадки русской души и истории, и символы лишь помогают ему найти ответ на вечный русский вопрос, но, странное дело, вопрос этот решается очень легко, и образ России, выстроенный из многочисленных символов, оказывается чрезвычайно прост и схематичен. Так, верхняя Волга ─ символ доимперской (святой) России, а нижняя ─ символ России колониальной, имперской», ─ полушутит Л. Клейн.
Да, именно, ─ просто и схематично. Для того, чтобы понять судьбу и историю России последних 450 лет, не нужна ни высшая историософия, ни высшая литературософия. Все укладывается в хрестоматии и учебнике истории «очень средней школы» с некоторым, может быть, прибавлением факультатива. Надо только обладать взглядом, лишенным не только проправительственной рептильности, но и трусливого народопоклонства, чем русский (российский) интеллигент всегда отличался. Даже мамонты-гиганты отдали этой печальной и ужасной болезни дань ─ Толстой и Достоевский. Но не Пушкин, не Лермонтов, не Чехов, не Бунин. Другое дело, что это народопоклонство редко выходит за пределы свечки богоносцу и диалектики. «Диалектик обаятельный, честен мыслью, сердцем чист. Помню я твой взор мечтательный, либерал-идеалист». (Некрасов. «Школьная хрестоматия», 8-й класс.) Надо сказать, что это всё-таки не про нынешних ─ «сердцем чист». От тех народопоклонников-идеалистов нынешние народопоклонники взяли мало, особенно, если возвратиться к нашей теме: «Прямые и побочные потомки литературоведа Маца».
Современные новообращённые приёмыши сгибаются в три погибели перед своими «знакомыми полушутниками», оскорбляющимися за «национальное достоинство русского человека». Не из жестоких ли детишек знакомые российского еврея Клейна, не пел ли он в золотом детстве популярную весёлую песенку про «кухочку»: «Я никому не дам, всё скушает Абрам, и будет он толстее, чем кабан»? Слово «толстее» не совсем грамматически правильно употреблено, а всё остальное на месте. Так эти «оскорбляющиеся» весьма склонны сами оскорблять, особенно, когда речь идёт о «малом народе». В этом направлении народное возмущение весьма допускалось российскими власть имущими, но когда речь шла о правительственной критике, тут история России проста и схематична. Те из тиранов и властолюбцев, кто не усложнял её, кто правильно воспринимал её на уровне школьного учебника, даже не средней, а низшей, четырёхклассовой школы с четырьмя действиями арифметики и букварём, были успешны и народом любимы. Когда у Сталина спросили, каким образом он перехватил власть у Каменева и Зиновьева, он «полушутя» ответил: «У них были кабинеты, а у меня ─ ключи от проходных». Вот такой схематичный символизм.
Немецкий интеллигент, точнее, интеллектуал (интеллигент ─ вообще, слово, ложно употребляемое, «интеллигент» по-немецки означает «развитый»: может быть интеллигентный ребёнок, интеллигентный кот), так вот, немецкий интеллектуал тоже не был в особой чести у верхов. В Берлине вокруг памятника королю Фридриху Второму на пьедестале расположены все сословия, причём, интеллектуалы помещены под хвостом лошади ─ опять символизм. Но немецкий интеллектуал, будучи ещё сильней оторванным от народа, никогда не преклонялся перед народом, перед низами, не чувствовал перед ними своей «вины». Это указывает на большую зрелость немецкого общества по сравнению с российским. Не только его культурная прослойка, но также и низы обладали большей самостоятельностью и большим сословным достоинством, без российской рабской ущемлённости и без российского рабского паразитизма.
Ужасны обе национальные катастрофы 20-го века ─ российская и немецкая. Но произошли они по разным, противоположным причинам. Российская катастрофа во многом была следствием давнего слепого народопоклонства. Тогда как немецкая ─ наоборот ─ слепого чиноподчинения верхам, даже если наверх пробрался австрийский безработный бродяга из низов. При творческом осмыслении такой схематической истории глубину придаёт деталь. Причём, в отличие от описаний чисто исторических, в художественных описаниях истории первостепенными являются именно второстепенные детали.
Признаюсь: сделав отступление, не хочется опять обращаться к убогим текстам моих оппонентов Тарощиной и Клейна. Но, во-первых, темы обязывают, а, во-вторых, при своей убогости, тексты эти содержат некие любопытнейшие детальки. Однако не буду забегать вперёд.
«И вот, последний аккорд «Последнего лета»:
Так она, С. Тарощина и пошла, пожимая плечами, «солнцем палима». Не знаю, как шла, повторяла ли дорогой: «Прости его (меня) Бог», разводила ли безнадёжно руками? (А. Некрасов. «У Парадного подъезда», 8-й класс. Золотые времена). Но дорогой встретила А. Стреляного, публициста с радиостанции «Свобода», который тоже путешествовал летом «на верхней боковой».
«Нет, не сравниваю, сравнения почти всегда ─ хромоножки (Говорит «не сравниваю», а сравнивает ─ Ф.Г.), помню, что Стреляный ─ публицист, а Горенштейн ─ прозаик. Но в том-то и дело, что Стреляному, который у нас прописан по ведомству боевиков быстрого реагирования, Стреляному, как мало кому, свойственно то, о чём замечательно сказал В. Ходасевич:
Подобное цитирование с троеточием в неподобающем месте не совсем хорошо звучит, как в старом фривольном романсе: «Если страсть вспыхнет огнем, можно ли вспомнить былое, можно ли вынуть из брюк … ваше письмо дорогое» (факультатив). Впрочем, дело не моё, пусть сам публицист со
Моими символами Л. Клейн недоволен:
«Мальчик ─ символ чистоты и гуманности, его старший брат ─ жестокости и разврата. Нищая попрошайка Люба ─ символ нищенки России. А пожилая женщина, прижимающая к себе свиную голову ─ символ тупой и бездушной России-свекрови, загубившей одинокую и бездомную невестку Любу. Здесь стоит задержаться».
Да, задержимся. «Неподалеку от меня у самого борта сидела пожилая женщина безликого облика, из тех, кого видишь во множестве, и потому не замечаешь. Но в руках эта женщина держала, прижимая к груди у самой своей головы, огромную свиную голову. И я поразился схожестью не только выражения, на женском лице и свином облике, но и схожестью даже каких-то внешних черт. Со своими двумя тупо-мертвыми головами она, свекровь-Россия, уверенно восседала, как на троне.
Так Клейн цитирует, тоже манипулируя троеточиями, вставляя их в нужные ему места, используя троеточия, как воровские отмычки или тузы в рукавах. Всю цитату без шулерских многоточий приводить не буду. Желающих отсылаю ко второму тому моего трехтомника (издательство
И ─ следующий кусок текста, почти рядом с этим расположенный: «Это, повторяю, ужасное зрелище, но в определенные моменты как раз модернизм, сюрреализм, символизм воплощают реальность, а реализм превращается в блеф, фантазию, выдумку. Разве не досужей выдумкой выглядит красна девица Россия, выносящая навстречу черным лимузинам хрустящий хлебный каравай и соль в хрустальной солонке? Разве не реальней были бы две ипостаси сюрреалистическая свекровь-Россия, подносящая начальству на блюде холодца свою собственную голову, и символическая Люба-Россиюшка, подносящая нищенски собранные куски черствого хлеба и тряпицу с мокрой солью? Разве в промежутке меж этими двумя ипостасями России не уложились бы и тоскливая ненависть тусклой российской улицы, и мазохистски-губительные пьяные радости нынешних людей мелкого счастья, а также прочее и прочее из повседневности страны, где, как писала Анна Ахматова: «Здесь древней ярости еще кишат микробы: Бориса дикий страх, и всех Иванов злобы, и Самозванца спесь ─ взамен народных прав»?
Я вынужден был привести такие большие куски моего текста, потому что они важны в противостоянии тому шулерскому цитированию с многоточиями, к которому прибегают соавторы Тарощина и Клейн. Только ли они?
«Главный герой, «интеллигент», как он себя называет, ─ представляет моего героя повести Л. Клейн, ─ прекрасно знающий и любящий Россию». А в ином месте Клейн пишет: «Публицистический напор смыл границы, и перед нами не столько мироощущение героя, сколько оголенная концепция автора».
От того не отказываюсь, по крайней мере, от того, что касается вышеприведенных мыслей. «Прекрасно знающий и любящий Россию». Какую Россию? Есть Россия святая, есть Россия свиная. А в промежутках ─ всевозможные переходные формы. Все зависит от того, к какому они полюсу ближе. Тех, которые возле России свиной, я не люблю, не люблю ее ни в ее начальственном, ни в ее народном облике.
«Национальное достоинство русского человека», «знакомого российского еврея» Клейна оскорбляет слово «свинья»? А вслед за ним и сам Клейн оскорбляется: «Конечно, словосочетания типа «свиной облик» или «безликий облик», мягко говоря, режут слух, но суть не в них». Да, суть не в них, в этих словах, а в тех, кто оскорбляется. Найдется достаточно русских, которых такое словосочетание не оскорбляет, не все же русские ─ «знакомые российского еврея» Клейна, не все так низко себя ценят. У Достоевского в «Дневнике писателя» («Полписьма одного лица») сказано: «И неужели в слове «свинья» такой магический смысл, что каждый норовит принять его на свой счёт?» Нет, не каждый. Тем более, что речь идёт о символах.
Оскорбляющихся символами хочу отослать к другому литератору, а именно ─ к Василию Розанову. Его, русского шовиниста, антисемита, что в определённых кругах тайно ли, явно ли, свидетельствует о благонадёжности, уж нельзя, как меня, некрещёного эмигранта, заподозрить в недоброжелательности к матушке России.
В немецком издательстве
То,
«Когда мы мимо Казани плыли, стали мы свидетелями одной необычайной картины, которая немедленного объяснения не имеет. Лодка пересекла наш путь в непосредственной близости перед носом парохода. «Они утонут, они утонут», ─ кричат пассажиры, полные испуга, когда видят, как множество, очевидно, пьяных крестьян, что-то крича, как дикие, в лодках со всех сторон несутся. В это время один их них, перегнувшись через борт, погрузился головой в воду. Он, однако, опять вынырнул, машет руками и что-то кричит, грозит кулаком удаляющемуся пароходу и показывает на воду, очевидно, пассажирам парохода предназначенную, точно в мыслях своих кого-то в воду хочет бросить. Какое же было наше удивление, когда мы десять минут спустя на пароходе узнали, что это не о пьяных идёт речь, а о голодных крестьянах из голодающих краёв возле Казани, и, что они оскорбления в адрес проезжавшего парохода кричали и желали, чтоб он потонул или сгорел и, чтоб все пассажиры в воду ушли и, поскольку крики не хорошо были слышны, погрузился он, крестьянин, головой под воду, показывая, что он и они все ─ голодающие ─ находящимся на пароходе от всей души желают: «Вы уйдёте в воду! Вы чтоб утонули, вы чтоб сгорели и утонули вместе с вашими детьми, проклятые!»
Какой великолепный символ! Вот она, Россия, которую мы потеряли. Богатый, сытый, весёлый, полный праздности, комфортабельно-белый пароход плывёт мимо лодочек с голодными мужиками. Сытая, богатая Россия плывёт мимо голодной. Просто главный эпизод фильма ─ русский символизм в духе итальянского неореализма. Но вряд ли кинорежиссёр Говорухин ─ монархокоммунист, любимец радиостанции
Кроткое, святое, наивное нищенство, такое, как у описанной мной Любушки, ведь редко. Оно уже недалеко от полюса святой Руси и весьма далеко от полюса Руси свиной. Оттого она меня так заинтересовала и тронула, оттого так возмущает меня гнусное (уместно привнесённое в свой текст Тарощиной слово), гнусное высказывание Тарощиной в адрес Любы, вместе с соавтором Тарощиной Л. Клейном, который упрекает её в нищем попрошайничестве. Она ли падшая, она ли попрошайка? О более стыдной форме падения и попрошайничества скажу ниже.
Есть такие формы попрошайничества и такие формы падения, которые по сравнению с обычным падением или обычным попрошайничеством выглядят преступно. О вашем падении и о вашем попрошайничестве я ещё скажу, мои дамочки и господа хорошие.
«Изобрази Россию мне, которую мы потеряли» ─ вот хороший заголовок для рецензии о путешествии по Волге моего соавтора по немецкому изданию Василия Розанова. А что потеряли, то опять нашли с дополнениями и вариациями. Такова простая схематичная история России последних 450 лет. На неё, историю свою, по круговой спирали пусть и обижаются «полушутники» русской национальности, «знакомые» «российского еврея» Л. Клейна. Она, круговая, схематичная российская история, и создала те многочисленные символы из моей повести «Последнее лето на Волге», против которой поднял свой газетный иск за оскорбление национального достоинства русского человека Л. Клейн.
Я знаю, что даже иные (махровые) русские националисты любят брать еврейских адвокатов. Что ж, если подан иск ─ будем судиться. Вот показания свидетеля Василия Розанова: «До того, то есть до описанной символической сцены с пароходом, я голодающих, голодных людей не видел. Голодающих не потому, что в течение дня времени не было или аппетита покушать, а потому, что никакой еды нет, у которых голод в желудках господствует, как у волка в лесу» (Голодные волки ─ сволочи ─ как раз революцию и делали, заодно вместе с некоторыми праздными пассажирами с богатого парохода ─ Ф.Г.) «Чтоб я такое увидел, ─ продолжает Василий Розанов, ─ в Казанской губернии, в образованной и цивилизованной России, с ее гимназиями, университетами, православием и миллиардами! Я этого не могу себе представить даже, когда я лодки увидел, я не верил, что я их вижу. Фата Моргана, обман, дело дьявола!»
Далее Василий Розанов передает праздные разговоры богатых сытых пассажиров. А рядом ─ «человек, который не имеет еды, который сегодня не ел, он завтра не будет кушать и послезавтра не будет кушать!!! Брр! Я этого не понимаю и в это не верю. Я это в газетах читал и не верил. Я это видел, и, все-таки, я этому не верю. Как может это быть, что быть не может? Это, вроде, дважды два уже пять».
«Но вернемся к сути возражений, ─ выступает еврейский адвокат русского человека Л. Клейн, ─ отстраненно созерцать российскую деревню или провинциальный городок может столичный интеллигент ─ неважно, русский он или еврей. Но представить себе еврея, всю жизнь прожившего в России, воспитанного на русской культуре (это прямо явствует из повести) и при этом отстраненно созерцающего русскую жизнь, невозможно».
Подобное высказывание Л. Клейна страдает некоторой комической инвалидностью, хромотой, свидетельствующей об Л. Клейне как об адвокате низкой квалификации. Если, разумеется, оно не сделано «полушутя». Отстраненно созерцать российскую деревню или провинциальный городок столичный интеллигент, русский или еврей, может, но представить себе еврея, отстраненно созерцающего «русскую жизнь», ─ невозможно. По глубине мысли подобное заявление может соперничать с глубокомысленными заявлениями товарища Берлаги, бухгалтера фирмы по торговле лесопиломатериалами «Геркулес». «Прыгая на одной ноге и нацеливая другой ногой в штанину, Берлага туманно пояснил: «Я это сделал не в интересах истины, а в интересах правды» (Ильф и Петров. «Золотой теленок», факультатив).
Что ж, русская деревня или провинциальный городок ─ не русская жизнь? А что такое отстраненное созерцание? Созерцание всегда отстраненное. По теории Шопенгауэра, о котором Клейн упоминает: «Ведь о самом герое мы знаем совсем немного: ни характера, ни биографии, и почти всегда имеем дело не с ним самим, а с его идеей, что опирается на теорию Шопенгауэра о созерцании».
О Василии Розанове, хочу надеяться, Клейн знает гораздо больше. Как же, прочитал, согласно моде. Но ведь и он, Розанов, созерцает отстраненно русскую жизнь, «Россию которую мы потеряли», правда, притом, глазам своим не верит, созерцает талантливо символы русской жизни, но имеет притом на глазах шоры русского шовиниста, оттого и не верит увиденному.
В визуальности созерцания ─ великая сила, особенно, когда жизнь предельно опрощается и схематизируется страшными символами, что и случилось с Россией, да и со всем миром в двадцатый народно-революционный век. Не случайно именно в двадцатом веке родилось в помощь прочим музам искусство визуальное, созерцательное ─ кинематограф. Такая сцена с пароходом и лодочками ─ целый роман о русской революции заменить может. Обе части «Путешествия по Волге», 1907-го и 1980-го года, могут быть зеркалом русской жизни двадцатого века, если, конечно, спиритизмом или иными способами вызвать к жизни дух Андрея Тарковского. Признаюсь, так иногда бываю зол на покойного за его столь преждевременную смерть. Не помню, в каком факультативе читал: «У счастливого недруги мрут, у несчастного друг умирает». Истинно, большое это несчастье ─ не только мое личное, но и общественное. Нищета вокруг ужасающая. Голод в культуре вообще и в кинематографе в частности, в российском и мировом.
В начале 60-х, а именно в 1962 году, мне удалось поступить на высшие сценарные курсы. Впрочем, поступить ─ не то слово. Удалось чудом удержаться с весьма шаткими правами и без стипендии, потому что председатель приемной комиссии Каплер ─ предтеча М. Шатрова ─ был категорически против моего приема (все творцы ленинианы против были). Член комиссии, сценарист Эльдара Рязанова Э. Брагинский написал отрицательную рецензию на представленные мною работы (вот как давно подобного рода российские евреи начали меня отрицать). А директор сценарных курсов М. Маклярский прямо заявил: «Мы обязаны готовить кадры для национального кино, а в лице Горенштейна нам прислали липового украинца».
М. Маклярский, говорят, в НКВД сочетал должность дегустатора сталинской кухни с должностью подопытного кролика: пробовал с каждого сталинского блюда, причем не на соль, а на яд, чем, кстати, гордился, как подвигом разведчика, в прямом и переносном смысле.
В наивном романтическом фильме режиссера Бориса Барнета «Подвиг разведчика» с молодым красивым и «умным» советским шпионом-разведчиком Кадочниковым ─ Тихоновым-Штирлицем конца 40-х годов («Как хазведчик хазведчику скажу вам: вы ─ болван, Штюбинг!» ─ несколько картавя, произносил Кадочников) директор сценарных курсов и в прошлом дегустатор сациви и лобио вождя М. Маклярский числился автором сценария вместе с двумя опытными киносапожниками ─ Блейманом и Исаевым.
Надо сказать, ремесло своё Блейман и Исаев знали. Стачать и склеить могли, были бы лицензия и материал. Лицензию и материал поставлял Маклярский, используя связи, оставшиеся после отсидки, ибо ему также пришлось дегустировать лагерный паек, как и Каплеру, маячившему в непосредственной близости от вождя в благородной роли жениха единственной дочери. Каплеру отец в руке своей дочери отказал (кажется, пять лет лишения свободы без права переписки). А Маклярский, надо сказать, оказался на лагерном пайке совсем уж несправедливо. Цоцхали ─ рыбу в соусе ─ пересолили, и все чины кухонной прислуги ─ от младшего сержанта-посудомойки до полковника-шеф-повара ─ оказались под арестом.
Напоминаю: М. Маклярский курировал не соль, а яды, имея чин подполковника, но тиран есть тиран. Говорят, шеф-повара даже повесили за диверсионную деятельность. Тогда говорили не «террористическая деятельность», а «диверсионная». Однако Каплер и Маклярский после смерти тирана благополучно вернулись в Москву уважаемыми людьми, хоть и с душевной травмой левой ноги. Только этим можно объяснить, что они оба так недоброжелательно отнеслись ко мне, который не сделал им ничего плохого, кроме того, что так же, как и они, был евреем, то есть «липовым», а не «дубовым» или «сосновым». Впрочем, Алексей Каплер, первый автор ленинианы и обличитель Фанни Каплан, возможно, имел право на получение звания почётного «соснового» или даже почётного «дубового».
Блейман, соавтор М. Маклярского по «Подвигу разведчика», пригласил меня, «липового», из Киева на сценарные курсы, что весьма мне польстило: «Подвиг разведчика» был любимым фильмом моей юности. Но, распознав ситуацию, он тут же отошёл в известном направлении: «Его нет ─ позвоните через недельку». Но я всё-таки сумел удержаться, точнее, полуудержаться вольнослушателем, получив рекомендацию от «сосновых», персонально ─ от писателя фронтовой темы Юрия Петровича Бондарева, который также входил в состав приёмной комиссии, наверное, для некоторого равновесия преобладавших там «липовых».
Что такое определенного сорта «сосновые», и что такое определенного сорта «липовые», мне известно, но первый «частокол» против меня, как правило, состоял из определенного сорта «липовых». Чаще, конечно, был смешанный лес. Кстати, с полдюжины «липовых» были приняты полноправно с высокими рекомендациями Анны Андреевны и так далее. В их числе ─ Нейман, сказавший, кстати, впоследствии, что «Дом с башенкой» ─ это не талант, а просто хорошая память. (Да, у меня хорошая память.)
Творческая комиссия сценарных курсов во главе с А. Каплером также определенным образом оценила «Дом с башенкой», по которому мы вместе с Тарковским, с которым я тогда уже познакомился, хотели писать сценарий. «Непрофессиональная работа, ─ определил Каплер, ─ так, подражание Пановой». (Каплер объявил меня подражателем Пановой, а более эрудированные объявили меня подражателем Селина, о котором я вообще не слыхал.)
На основании подобных заключений меня в конце этих курсов всё-таки отчислили: им потребовалась стипендия, которую я получал несколько месяцев, для какого-то «саксаула» ─ сынка азиатского бая, который хотел провести в Москве несколько месяцев. Но к этому времени режиссёры Алов и Наумов уже успели заключить со мной договор, пусть и небольшой договор, на написание сценария по «Дому с башенкой». Хорошее я тоже помню, хотя бы потому, что его было гораздо меньше, но, жаль, тема моей работы другая.
В некоем году заматеревшей брежневщины Юрий Николаевич Клепиков, сам известный сценарист, решил, тем не менее, как режиссёр снять фильм по моему рассказу «Дом с башенкой». На уровне Ленфильма через «частокол» мы перебрались, хоть тоже с проблемами. На Ленфильме в «частоколе» активную роль играл режиссёр Венгеров, на Мосфильме активистом был режиссёр Швейцер Михаил Абрамович, «соавтор классиков», который даже в тех редких случаях, когда начальство было «за», был против. Помню, как на художественном совете в моём присутствии Швейцер Михаил Абрамович, «соавтор классиков», в своём эмоциональном выступлении поведал о том, как он (Швейцер Михаил Абрамович, «соавтор классиков») и его ленфильмовский друг Венгеров в некоем номере гостиницы всю ночь читали мой сценарий и много раз подряд говорили друг другу, что я ─ фашист.
Не страшно. Кличка «фашист» давно уже стала неким подобием клички «холера» или «зараза». Главное, чтобы меня «прогрессивной личностью» не назвали. Это бы обидело. Разве гнуснейший ренегат Жириновский не говорит о «сионистском фашизме»? Разве любимыми проклятиями хулиганов из большевистской «Трудовой России» не являются «жид» и «фашист»? А израильские левейшие трудовики, престарелые хаверы и молодые елды ─ мироносцы и мироносицы разве не кричат «фашисты» своим оппонентам?
О поющих фальшиво, обычно, говорят: медведь на ухо наступил. Израильской певице-мироносице медведь, очевидно, на всю голову наступил, ибо она пропела недавно немецкому слушателю и телезрителю такой речетатив: я согласна, чтобы Израиль был такой маленький, как Люксембург, но жил в мире со своими соседями. И притом, вместо петуха пустила голубя мира.
Спору нет, проживание в Люксоевропе по соседству с Бельгией весьма приятно. Но сравнивать еврейское государство, построенное на песке и пепле, с этим политическим комфортом и фанатичных арабов-исламистов с голландцами и бельгийцами могут только умственно неполноценные. По закону умственно неполноценным запрещено голосование. Эти, однако, поющие и аплодирующие, опускают бюллетени в урны. Такие бюллетени опаснее ножей, камней и пуль соседей-антифадистов. На эти бюллетени ещё больше, чем на ножи и пули рассчитывает Арафат, коварный, как нильский крокодил, надеющийся, что голосующие и голосящие «певцы мира» ─ «жители небесного Люксембурга» ─ позволят ему сожрать земной Иерусалим.
Слово «фашист» ─ давно уже мыльный пузырь. По-моему, итальянцы от него отказались. Кстати, итальянские фашисты давали прибежище преследуемым нацистами евреям, если только они не были большевиками. Но слово «национал-социализм» сохранило своё значение. Национал-социализм ─ это национализм трудящихся, главным образом рабочих («Немецкая национал-социалистическая рабочая партия»).
А что касается сценария, то он написан был мной для Андрея Тарковского и являлся как бы продолжением «Дома с башенкой» (кроме единственного опубликованного тогда «Дома с Башенкой» иное изначально не допускалось). В сценарии развивалась тема поисков утраченного времени, а сюжетно ─ поиски взрослым человеком могилы своей матери, которую он потерял в детстве.
Тема мне близка, могила моей матери ─ где-то под Оренбургом, могила отца ─ где-то под Магаданом. Я поставил им памятники: матери ─ роман «Псалом», отцу ─ роман «Место». Однако это было уже впоследствии.
Тогда же мы с Ю. Клепиковым на студийном уровне всё-таки преодолели частокол, тем более, что в данном случае речь шла не о сложной психологии, как в сценарии для Тарковского, а о самом рассказе, простом и ясном. Однако в смешанном лесу Госкино преобладали «дубы» и «сосны». Вот тут-то и пришлось, как говорится, «лицом к лицу». Был там некий Юреньев ─ кинокритик роста гренадёрского, подходящего для его величества Интергерманландского полка. Уж так по-молодецки разошёлся, что присутствующие «липы» (Блейман) перепугались и пытались ему очень робко возражать. А Юрий Николаевич Клепиков встал и вышел, заявив: «Такое недоброжелательство!» Ну, всякий погром, в том числе и словесный, можно назвать так: «недоброжелательство». Был ещё некий критик Кладо, полудиссидент во времена рабоче-крестьянские, гордившийся своим дворянством и объявивший себя сыном царского адмирала (может, и сын). О «Доме с башенкой» кричал, не говорил, а именно кричал, на полуслове прерывая возражавших: «Нет, это дешёвка!» (Адмирал Кладо был одним из бездарностей, виновных в поражении русского флота во время Русско-японской войны. Подвизался он и как публицист-обозреватель. «Инициатива посылки эскадры адмирала Рожественского (Балтийской эскадры, погибшей под Цусимой, ─ Ф.Г.) принадлежала не морскому министерству, а новоявленным безответственным «стратегам» из
Липовый частокол, заграждая мне путь, невольно охранял меня от волчьего леса, ибо в славянском бору я, лишённый покровителей (Александр Трифонович и прочие), был наедине с лесной нечистью, с опасными лешими. Однажды, в писательской лесной местности Александра Трифоновича Твардовского укусила собака. Собаки дрались, а он хотел разборонить их по-деревенски, за холку. Александр Трифонович рассказал об этом писателю Трифонову, от которого я эту историю и узнал: «Прихожу в редакцию с перевязанной рукой. Мои евреи перепугались, переполошились».
Может быть, я к ним несправедлив, к редакционным «своим» евреям? Эти редакционные защищали меня от реакционных. Ответственный секретарь
Итак, я полуудержался вольнослушателем и начал вольно слушать и вольно смотреть, правда, находясь на постоянной диете (о диете позже). Подробности же моих взаимоотношений с власть имущими и прочими на высших сценарных курсах опускаю ─ они требуют специального описания. И не в том дело. Однако приходится возвращаться из собственной юности к недружественным персонажам из собственных книг. Отповедь я им дам, но спорить с ними не буду. Конечно, можно было бы составить «Выбранные места из переписки с врагами», ибо: скажи мне, кто твой враг, и я скажу, кто ты. Однако делать этого не буду. Автору не пристало спорить со своими персонажами.
В начале шестидесятых на высших сценарных курсах я ещё успел застать киномамонтов: Михаила Ильича Ромма, Сергея Аполлинарьевича Герасимова, Юлия Райзмана, Григория Козинцева, Бориса Барнета, Евгения Габриловича, Григория Александрова, Ивана Пырьева, Григория Чухрая, Александра Зархи.. Мы, «рождённые бурей» (теперь, я думаю, бурей в стакане) хрущёвского ренессанса, над ними, старыми мамонтами, и их фильмами исподтишка потешались: «приспособленцы», «сталинисты», «консерваторы», а вымерли, так же, как и многие на Западе их товарищи по визуальному созерцательному искусству, такие, как Феллини и другие, ─ и воцарилась та экранная нищета, в которой я убедился лишний раз, будучи членом жюри на Московском международном кинофестивале в 1995 году. Кстати, как мне сказали, одна из ведущих «культуртрегеров» радиостанции
Замечательный Урусевский, кинооператор фильма «Летят журавли», стал режиссёром. Вёл со мной разговор о фильме по детским книгам Маршака с рисунками Лебедева. Режиссёром, признаться, Урусевский был менее успешным, чем оператором. Тем не менее, при таком высоком потенциале кинематографического таланта, была, однако, надежда сделать с ним фильм необычный, чистый и радостный. Не сбылась надежда ─ умер мастер. Совсем свежая могила ─ Семен Аранович, с которым еще несколько месяцев назад обсуждал планы нового фильма. Разные мастера, но и это место в кинематографе останется никем не заполненным. Замены им нет. Как и Тарковскому, как и старым консервативным мамонтам, среди которых Тарковского прежде поносили, теперь же, которые слились с ним в единый золотой фонд, золотой запас ─ слоновая кость павших мамонтов, к которым надо время от времени возвращаться, чтобы спастись от сегодняшних «падших», ибо велико различие между павшими и падшими.
Один очень известный и очень преуспевающий режиссёр прежде учился в консерватории. Я спросил его, отчего он оставил поприще пианиста. «Чтоб быть пианистом, надо иметь талант», ─ ответил кинорежиссёр.
Кино ─ муза молодая. Тем не менее, из-за площадности своей и техничности, оно успело наработать приёмы, особенно благодаря американской «фабрике снов», укладывающиеся в конструктор «сделай сам». Талант в кино можно сымитировать ─ были бы хватка, наглость и удача. Тем ценнее такие сердечные таланты, какими были покойные мастера Тарковский и Урусевский.
Но вернусь к «сегодняшним» и к своей теме, к сожалению, главной. Повторяю, возвращаться к ней не хочется, однако долг обязывает. Эта работа по Маяковскому звучит: «о сегодняшнем, ещё не окаменевшем». Итак, вернусь к «нашей страннице», то есть к Тарощиной, которую оставил на полпути в её обзорной статье «Требуются доноры» с подзаголовком «Медленное чтение». Кстати, обзор этот построен по всем правилам и традициям «основоположника». Тарощина под основоположником разумеет Горького. Я же ─ А. Чаковского, истинного основателя современного варианта
Такое впечатление, что дух этого Фаддея Булгарина застойного брежневского периода по-прежнему бродит в редакционных коридорах и кабинетах. Установка А. Чаковского была на центризм. Видно, такую инструкцию он получил, такой мандат. И, по крайней мере, в литературных обзорах эта установка строго соблюдалась и соблюдается поныне.
Политики тут касаться не буду. Политика теперь так взыграла и так завертелась, что, пожалуй, сам «основоположник» Александр Борисович Чаковский, явись он из мира иного, подобно Паниковскому во время автопробега «Антилопы Гну», не удержался бы, несмотря на запрещения, в данном случае не Остапа Бендера, а почившего в бозе ЦК, вскочил бы, выкрикнул бы невнятные, политически безграмотные приветствия («Золотой телёнок», факультатив). Таков ныне политический идеализм в тех либерально-прогрессивных кругах, к которым относит себя эта газета.
Однако в литературных обзорах строго соблюдается центризм. Как во время потустороннего Чаковского: если ругнули в обзоре автора кочетовского
Я не отрицаю либеральных убеждений, но либерализм ─ давно уже не убеждение, а идеология. Всякая же идеология заменяет совесть. Идеологический человек мыслить в границах своей идеологии ещё может, однако обладать личной совестью не может. Идеологический человек бессовестен. И тот эсэсовец, который убивает в Бабьем Яру, и тот либеральный психиатр-терапевт, который выпускает на свободу опасного убийцу, насильника малолетних ─ оба спят спокойно, и кусок не застревает у них в горле.
Для доказательства пересечения идеологий хочу привести эпизод с моим рассказом «Старушки». А. Твардовский, получив рассказ от зав. отделом прозы
В. Максимов, который был тогда членом редколлегии кочетовского
Между лагерем Кочетова и лагерем Твардовского, конечно, существовали разногласия, и происходили словесные бои, скрашивающие серые общественные будни и дающие возможность объединить даже боязливых либерального стана. Но я находился на ничейной земле, куда меня оба лагеря оттеснили. Я был «ничьим» (таковым и остался), причём не столько идейно, сколько литературно, тогда как
Поэтому хочу сказать, что я с профилем
При А. Чаковском было два профиля: в затылок Пушкину пристроили «основоположника» Горького ─ «Кто последний? Я за вами…» В результате переоценок и встрясок последних лет профиль Горького с титула стряхнули. То же случилось с профилем Алексея Максимовича на титуле
Но и профиль Пушкина при нынешнем профиле газеты, имея в виду специализацию, не на месте. На месте не Александр Сергеевич, а Александр Борисович. Профиль ─ А. Чаковский-основатель, а С. Тарощина-обозреватель. Оба ─ центристы, но Тарощина ─ с некоторым смещением влево, в сторону «прогрессивного христианского православия»
С этих позиций и «обзоры». Тарощина пишет: «В журналах начала года представлен довольно широкий, как теперь говорят, разброд нашего литературного потенциала. Нет одного ─ того, о чём писал Варлам Шаламов Надежде Мандельштам (православная левизна без этих имён не функционирует ─ Ф.Г.):
Оказывается, в журналах всё-таки высокий уровень и тщательный отбор. Я, ошибочно принятый за либерала, и консерватор Крупин ─ печальное исключение. «А потому, ─ продолжает Тарощина, ─ признаюсь: самое интересное для меня в журналах ─ дневники, архивы, свидетельства. Вот где пульсирует «кровь и жизнь».
Что-то часто Тарощина стала употреблять слово «кровь». К чему бы это? Свят-свят-свят! Не дело ли опять в подсознании, как это уже случилось с введением ею в текст слова
«Читаешь, скажем, письма Владислава Ходасевича (редактора
Вариант первый: «Вместо унылых годовых обзоров
В этом противостоянии С. Тарощина на стороне международного славизма: «Их аргументы убедительны, всегда интересны, есть концепция (своя), есть простота изложения сложного. В наших, домашних ─ взгляд и нечто. Они выражают себя». (А это разве плохо? Кого же ещё выражать?)
В принципе, по первому варианту особых претензий к Тарощиной предъявить нельзя. «Так все делают, ─ призналась одна литдамочка, ─ авось, услышат и отблагодарят ─ пригласят на семинар в Вену, Сидней, Копенгаген, Ан Арбор (штат Мичиган), эту Мекку шестидесятничества, к мисс Профер ─ первопечатнице, да ещё на западнославистские университетские кошты пригласят. Иной раз с семьёй приглашают ─ с мужем, с детьми, свекровью. Я знаю такой случай. А с наших, что возьмешь? Голь перекатная». «Выражают себя» весьма витиевато, пригласить же могут в Екатеринбург ─ от такого приглашения «не вздрогнешь».
В свое время я писал уже в опубликованной в России статье, что участие в изданном Проферами «Метрополе» было моей ошибкой. Мне среди «наших писателей» и «нашей литературы» не место. Это подтверждается опубликованной в «Новом русском слове» огромной восторженной взахлеб статье-рецензии о «Метрополе» коллективного автора Генис-Вайль. Единственная, мол, слабая публикация в «Метрополе» ─ мои «Ступени» «схематично…», «дотошная литература…», и т.д.
Этот автор, Генис-Вайль, ужасно популярен в среде «прогресивной» интеллигенции. Он всюду и везде. Как говорится, не печатается только на подоконниках. А теперь ─ и того более. Пока Генис и Вайль писали вместе, было даже немного лучше, компактнее. Теперь они пишут отдельно. Это значит, что их стало вдвое больше.
«Не вздрогнешь и от крика души молодого литератора Марии Руденко, ─ продолжает Тарощина. ─ Покричала она маленько, Достоевского, как водится, вспомнила и Тарковского, и Святое Писание. А так хочется шепнуть ей на ухо «Не кричи, потолкуй со мной вполголоса».
Я работы Марии Руденко не читал, но не думаю, что ей стоит шептаться на ухо с Тарощиной, доверяя некие свои душевные и сердечные тайны. Что касается их, то есть славистов, то, как правило, это персоны не с другого берега, а меж двух берегов. Или слуги двух господ, обманывающие и тех, и других. Я говорю не о профессиональных трудягах-переводчиках ─ С. Тарощиной так же мало от них проку, как от наших, ─ а о славистских белых воротничках, занимающихся разного рода структурологией, эйдолологией, то есть тех, кто как раз и распоряжается университетскими деньгами и, значит, заказывает музыку.
В одной Америке для «хороших людей» кормушек, если не тысяча, так сотни. Я сказал одному из таких американских профессоров-славистов, ныне оставившему это поприще и занявшемуся общественно-полезным трудом, может быть, под влиянием десяти заповедей, которые перечитал внимательно. «Все эти славистские кафедры можно без особого ущерба сократить на 99 процентов». Он ответил мне: «Вы ошиблись на один процент».
Однако вновь, в который раз уже, я уклонился от рассматриваемой персоны. Происходит постоянное отталкивание. Перейду ко второму варианту Тарощиной. Мне кажется, в этом варианте Тарощиной, втором варианте, заключена суть, тут-то и лежит заяц в перце, как говорят немцы, или тут-то и собака зарыта, как говорят русские.
Вариант второй: «Критики осенили своей хоругвью «новую дружину»: 10 ─ 15 имен не сходят с языка. Остальных в упор не замечают». И тут обида С. Тарощиной, долго скрываемая, вырывается наружу (наружу вырывается и нечто иное, но о том ниже). «Распахнув объятия проливной третьей волне, мы не заметили своего здешнего, здешних (с нашей улицы Черняховского или Часовой, или иной Аэропортовской, писательской ─ художественно-писательской околотки), к слову сказать, увенчанных литературными премиями на Западе» (Думаю, на славистском Западе или диссидентском правозащитном). Иными словами ─ тех, кто уехал, даже таких, как я, на уровне очень средней школы, подняли на щит (Меня на щит не подняли, напрасно ревнуют). А сидевших в тюрьмах, отбывших ссылки, иными словами, борцов-страдальцев в упор не замечают. «Как оценили писателя, работавшего некогда в никуда, потом оглушенного Матросской тишиной, затем безмолвием ссылки и, наконец, огорченного непрошеной реабилитацией 87-го года?» (Что огорчительного в реабилитации? Понижает или вовсе снимает ореол героя-страдальца? ─ Ф.Г.) Подобные упреки, прямые или косвенные, диссидентов в адрес эмигрантов не новы. Вы, мол, уехали, а мы тут ─ по тюрьмам.
Покойный Владимир Емельянович Максимов, человек он хоть был сложный, но далеко не глупый, Владимир Емельянович, которого упрекали в том же, как-то ответил на подобные упреки диссидентов: «Тюрьма ─ ваша беда, а не ваша заслуга, не берите пример со старых большевиков».
С. Тарощина в качестве такого примерного диссидента страдальца-писателя выставляет Феликса Светова: «Для примера, ситуация с Феликсом Световым: писатель, работающий не один десяток лет, стал публиковаться на родине всего год назад, то есть в 1991 году, в период ликования по поводу эмигрантской литературы». В пример приводится Светов, но чувствуется, что для Тарощиной это и нечто более личное. Однако будем считать Светова как бы собирательным образом, символом писателей-диссидентов, которыми пренебрегли во имя писателей-эмигрантов и которых не замечали. «Но вот, заметили. И что же? Критика снисходительно похлопала по плечу, обронила несколько невнятных слов, а Андрей Немзер в
Было время, говорили: «Поехал на целину за талантом». О иных можно было бы сказать: «Поехал в тюрьму за талантом». Но не каждый заключенный ─ Достоевский с его «Мертвым домом». О порядочности же Ф. Светова, «писателя и человека», существует и противоположное мнение. Вообще, представление о том, что все нехорошие люди исключительно в КГБ и в иных советских учреждениях (там их, конечно, было немало), сильно упрощено. Встречались нехорошие люди и среди диссидентов и диссидентствующих.
Главный недостаток в жизни этих «замечательных людей» (если эта серия сохранилась, то жизнь некоторых выдающихся будет описана или уже описана), главный недостаток (всё имеет свои достоинства и свои недостатки) ─ в непонимании последствий победы над тем, против чего борются. Они всегда борются «против», их идеалы «за» настолько заоблачны, что напоминают призывы ЦК КПСС, только с обратным знаком. Один из самых известных российских диссидентов прошлого Герцен говорил об определённого сорта диссидентах, своих современниках: «Их средства устарели, их знамёна истаскались и не всегда в боях, а больше на банкетах и демонстрациях».
Подобные слова вполне можно отнести и к современным, по крайней мере, к части из них. При всей их борьбе «против», подход к проблеме тот же, заоблачный, недифференцированный, однозначный. «Права человека» подчас звучат так же, как «миру мир», «нет войне». В результате такой заоблачности Афганистан обрёл не мир, а кровавую междоусобицу и грозит обратиться в фундаменталистское террористическое государство, наподобие Ирана, а то ещё и хуже, дестабилизирующее всю Среднюю Азию.
Братья-диссиденты из Польши во главе с Валенсой боролись против коммунистического режима, не понимая, что нерентабельные гданьские верфи живы, пока жив нерентабельный коммунистический режим, так же, как и многие предприятия в нынешней России.
Исторические диссиденты, декабристы, которые «разбудили Герцена» (Ленин) по свержению царского режима собирались начинать свои демократические реформы с массового изгнания евреев из России, для того, видно, чтобы освободить место, простор для реформ. При всяких начинаниях, даже самых прогрессивных, при прогрессивных особенно, надо ясно представлять себе последствия.
Вот и нынешняя беда с Чечнёй. Вывод не тот, который западная общественность, и в том числе спецслужбы, предлагает диссидентам. Вывод гораздо более печальный. Опыт войны в Чечне и даже последних лет в Афганистане показывает, что Россия не способна защищать свои интересы, будучи демократическим государством. Это и для Америки проблема весьма сложная. Однако сравнение Вьетнама с Афганистаном, тем более с Чечнёй, неправомерно географически, а значит и геополитически. Не дай Бог, если болезненной альтернативой станет либо политический распад, либо тоталитаризм.
От общих размышлений вернёмся к конкретному диссиденту, а именно к Ф. Светову. О порядочности Ф. Светова, писателя и человека, как я уже сказал, существуют разные мнения.
«
Я бы посоветовал С. Тарощиной слово
«В отличие от фигуры умолчания, ─ пишет возмущённая умолчанием критики С. Тарощина, ─ оно, это мнение, предполагает вердикт присяжных заседателей, то есть читателей, о романе Ф. Светова «Отверзи мне двери».
Непонятно, что же мешает этому вердикту присяжных заседателей, то есть читателей, если роман опубликован? Разве для чтения обязательно необходим указующий перст критиков? Весьма часто подобный перст даже вреден, особенно, если перст этот нечист и оставляет на бумаге сальные пятна. Очевидно, вердикту присяжных, то есть читателей, вредит не критик Немзер, а сам писатель Ф. Светов. Куда уж далее, если поклонница Ф. Светова С. Тарощина, указывая своим перстом, рекомендует его с оговорочками: «Я не зову критиков пополнить обоймы Световым. Да, бывает многословен, да, иногда изменяет вкус. Впрочем, это, всего-навсего, моё мнение».
Тем не менее, вопреки тому, что «бывает многословен» и «иногда изменяет вкус», (по Тарощиной ─ «иногда») она, литературовед Тарощина, активно тычет своим перстом в роман «Отверзи мне двери» присяжным заседателям, то есть читателям. «А вдруг их заинтересует, ─ пишет Тарощина, ─ крещеный еврей, в душе которого сошлись вопросы вековой глубины, а, может быть, еще и долгой протяженности? Речь идет об иудохристианстве».
Протяженность и глубина вопроса, действительно, велики, в том числе, и в литературе художественной. У Чехова в рассказе «Перекати-поле» тоже герой ─ крещеный еврей. Рассказ «Перекати-поле» так полно и так по-чеховски ─ более точного эпитета не найдешь ─ так глубоко прочувствованно создает образ героя «крещеного еврея» с его проблемами и идеями, что хотелось бы этот рассказ переписать полностью. Однако отсылаю заинтересовавшихся читателей прочитать или перечитать рассказ. Я же возьму из рассказа отрывки ─ и их хватает.
«Когда я, возвращаясь со всенощной, подошел к корпусу, в котором мне было отведено помещение, на пороге стоял монах-гостиник…
─ Господин, ─ остановил меня гостиник, ─ будьте добры, позвольте вот этому молодому человеку переночевать в вашем номере! Сделайте милость! Народу много, а мест нет ─ просто беда!
И он указал на невысокую фигуру в легком пальто и в соломенной шляпе. Я согласился, и мой случайный сожитель отправился за мной».
С первых же минут знакомства обозначается нищенский, попрошайнический тон сожителя, которого впустили из великодушия и милости, но в котором, однако, чувствуется и претензия на необычную духовность и даже известную критичность мысли.
«─ Вообще, знаете ли, духовная пища, которую подают народу, не первого сорта, ─ добавил он и испустил носом протяжный, очень печальный вздох, который должен был показать мне, что я имею дело с человеком, знающим толк в духовной пище».
Этот тон благодарного попрошайничества сохраняется и далее «Все еще думая, что он меня стесняет, и чувствуя неловкость, он виноватою походкою пробрался к своему диванчику, виновато вздохнул и сел. Типа он казался самого неопределенного. Не хотелось думать, что это один из тех праздношатаев-пройдох, которыми во всех общежительных пустынях, где кормят и дают ночлег, хоть пруд пруди…»
Да, это, действительно, непростые праздношатающиеся попрошайки. Просят они не хлеб насущный, а нечто более для них важное. И не даром просят, готовы платить за это высокую цену. Чем платить? О том вскоре узнаем.
«─ Да, это верно, кто здесь долго живет и объедает монахов, того просят уехать. Судите сами…»
«Судите сами» ─ запомнилось у Л. Клейна. Общий тип, с общими речевыми оборотами, замеченными еще Антоном Павловичем Чеховым. Не знаю, крещен ли Л. Клейн, литературовед-доброволец. А ведь существуют разные формы попрошайничества при общем личностном типе попрошайки, в данном случае, к сожалению, специфически еврейском, связанном с патологией национальной истории.
Я уже писал об этой специфике в другой своей статье, на другую, хоть не совсем противоположную тему, под названием «Гетто-большевизм и загадка смерти Ицхака Рабина» в берлинском журнале
Но вернусь к рассказу Чехова и его герою, крещеному еврею.
«─ Я, знаете ли, новообращенный.
─ То есть?
─ Я еврей, выкрест. Недавно принял православие.
Из дальнейшего разговора я узнал, что его зовут Александром Иванычем, а раньше звали Исааком…»
Прервав чеховский рассказ, хочу тут же сказать: я ни в коем случае не занимаю позицию ортодоксального раввина. Кто хочет ─ может креститься, может менять религию, менять имя, фамилию. Если во Франции Племянников становится кинорежиссером Роже Вадимом, а Полякова ─ актрисой Мариной Влади, если в Америке уроженец города Фастов Керкинский становится голливудской звездой Кирком Дугласом, а девица Бейкер ─ актрисой Мерлин Монро, потому что для человека творческого это лучше звучит в определённой национальной среде, то почему бы Исааку, принявшему православие, не стать Александром Иванычем или православному писателю Фридлянду не стать Световым. Главное ─ как это делается и во имя чего.
Кстати, в нынешней Германии, где в силу известных печальных обстоятельств, законы благоволят евреям, происходит обратный процесс. Фамилию Меншиков стараются сменить на фамилию Клейн, имя Стёпа ─ на имя Мухес. Я слышал даже, покупают подложные еврейские документы. Говорят, таких в еврейских общинах Германии не меньше двадцати процентов, ибо тут, в Германии, ведущая русскоязычная нация ─ евреи, а русские, украинцы, татары и т.д. ─ русскоязычные меньшинства, малые народы, по определению математика Шафаревича.
Я знал музыкантов, которые совершили двойной обмен: в России они были русскими, а тут снова стали евреями. Разучивают на балалайках «Фрейлахс», с русской широтой исполняют еврейские народные песни, с частушечной лихостью вместо «Калинки-малинки» выкрикивают: «Ламца ─ Дрица ─ Оца ─ Ца» к великой радости одесситов и других представителей русскоязычного большинства. И когда Л. Клейн пишет обо мне: «Что же произошло, почему так плавно и настойчиво профессиональная непригодность превратилась в еврейскую тему? Думается, что писатель решил перетасовать колоду и вместо «репрессированного отца» вытащил не менее сильный козырь ─ «пятый пункт», то Л. Клейн, очевидно, забывает, что в начале 80-х право на выезд имел лишь «5-й пункт». Знакомые же российского еврея Л. Клейна, собираясь за бугор, часто из расчёта женились на «5-м пункте» и «полушутили»: «Жена-еврейка ─ не роскошь, а средство передвижения». Покупать же «5-й пункт» «знакомые» начали позже, во времена горбачёвских воровских свобод. Так что не я тасую и передёргиваю колоду.
Но вернусь к Чехову и крещёному еврейству.
«Одолев колбасу, Александр Иваныч встал и, приподняв правую бровь, помолился на образ. Бровь так и осталась приподнятой, когда он затем опять сел на диванчик и стал рассказывать мне вкратце свою длинную биографию». Прежде всего Александр Иваныч рассказал чеховскому герою о еврейском фанатизме.
«─ Раз нашёл я русскую газету, принёс её домой, чтобы из неё сделать змей, так меня побили за это, хотя я и не умел читать по-русски. Конечно, без фанатизма нельзя, потому что каждый народ инстинктивно бережёт свою народность, но я тогда этого не знал и очень возмущался…
Сказав такую умную фразу, бывший Исаак от удовольствия поднял правую бровь ещё выше и поглядел на меня как-то боком, как петух на зерно, и с таким видом, точно хотел сказать: «Теперь, наконец, вы убедились, что я умный человек?» Поговорив ещё о фанатизме и о своём непреодолимом стремлении к просвещению, он продолжал…»
Дальнейшее продолжение бывшего Исаака из-за нехватки места опускаю. Вновь отсылаю к рассказу Чехова, и надеюсь, что отчасти этот пропуск будет компенсирован подобными умными разговорами Л. Клейна с его соавтором Тарощиной о Светове, но в современном умном варианте. Очевидно, бывший Исаак предвидел появление в будущем таких людей, почву для которых подготовили он и его друзья.
«─ Между ними были умные, замечательные люди, которые уже и теперь известны. Например, вы слыхали про Грумахера?
─ Нет, не слыхал.
─ Не слыхали… Писал очень умные статьи в харьковских газетах и готовился в профессора».
Надо сказать, несмотря на серьёзность темы, «Перекати-поле» ─ один из самых смешных юмористических рассказов Чехова. А, может быть, благодаря теме. Когда эти крещёные или «интернациональные» благоговеющие попрошайки ведут беседу с внешней гетто-средой, то выглядят очень комично. Так излагает Александр Иваныч своё учение в горном училище: «Александр Иваныч с выражением благоговейного страха на лице перечислил дюжины две замысловатых наук, преподаваемых в горном училище, и описал самое училище, устройство шахт, положение рабочих…»
Но вот бывший Исаак добрался до самой сердцевины, до сути своего изложения, до причин принятия христианства. Комичность образа не исчезает, но становится всё более беспокойной, нервной, когда не знаешь, что подобная личность может совершить ─ то ли запляшет, то ли повесится.
«─ Я, знаете ли, до последнего времени совсем не знал Бога. Я был атеист. Когда лежал в больнице, я вспомнил о религии и начал думать на эту тему. По моему мнению, для мыслящего человека возможна только одна религия, а именно христианская. Если не веришь в Христа, то уж больше не во что верить… Не правда ли? Иудаизм отжил свой век и держится ещё только благодаря особенностям еврейского племени. Когда цивилизация коснётся евреев, то из иудаизма не останется и следа…
Я стал выведывать у него причины, побудившие его на такой серьёзный и смелый шаг, как перемена религии, но он твердил мне только одно, что «Новый завет есть естественное продолжение Ветхого» ─ фразу, очевидно, чужую и заученную и которая совсем не разъясняла вопроса… Оставалось только примириться на мысли, что переменить религию побудил моего сожителя тот же самый беспокойный дух… Подбирая фразы, он как будто старался собрать все силы своего убеждения и заглушить ими беспокойство души, доказать себе, что, переменив религию отцов, он не сделал ничего страшного и особенного, а поступил как человек мыслящий и свободный от предрассудков, и что поэтому он смело может оставаться в комнате один на один со своею совестью. Он убеждал себя и глазами просил у меня помощи…» В данном случае многоточие чеховское.
Чем ещё окончить эту исповедь смертельно смешной трусливой личности, как за соломинку цепляющейся за мессианско-идеологические проповеди, стараясь спастись от страха перед своим бытием, бытием изгоя-еврея в антисемитской среде. Понять это можно, но одобрить, тем более, оправдать ─ нет. Даже Достоевский, уж на что сам антисемитствовал, а ответил такому крещёному еврею: «Как же можете вы отказываться так просто от сорока веков верования отцов?» (Что-то в этом духе ответил.)
Но ведь не от веры отцов они отказываются. И бывший Исаак признаёт, что он до последнего времени совсем не знал Бога: «Я был атеист». А нынешние Исааки, Александры Иванычи, крещёные евреи ─ тем более. Разве кто-нибудь из них был верующим иудеем? Нет, не от веры отцов они отказываются, а от нации отцов, хотя весьма комично хотят отказаться, часто любой ценой. Но это выглядит комично лишь до тех пор, пока не начинают расплачиваться, и часто от них этой расплаты, оплаты своей христианской религии, и не требуют. Но они платят добровольно, сами от себя, и, случается, такой ценой, после которой уже ─ что там житель города Кариота Иуда, что там растлитель своей души Свидригайлов! Обычный мелкий бытовой подлец, обокравший свою старую мать ради картёжных радостей, повесился бы.
Эти не вешаются, по крайней мере, в большинстве. Да и случалось в прошлом (думаю, и теперь тоже), начавшие платить добровольно потом берутся на службу. А если не берутся, то всё равно служат добровольно, верой и правдой. Так что, без их службы прежний древний седой антисемитизм и нынешний сильно бы обнищали ─ «судите сами».
После всего сказанного настало время приглядеться к роману Светова «Отверзи мне двери», так рьяно рекомендуемому указующим перстом С. Тарощиной. Ну, если не ко всему роману, то к его квинтэссенции. Всё-таки Чехов в «Перекати-поле» смотрел на героя, бывшего Исаака, ныне Александра Иваныча со стороны, стремясь постичь его идеи новообращённого. Крещёный еврей Светов, судя по всему, списывает героя ─ крещёного еврея, в душе которого, по словам Тарощиной, «сошлись вопросы вековой глубины и, может быть, ещё долгой протяжённости», с самого себя, то есть образ героя автобиографичен, и идеи героя близки автору.
Как пишет обо мне и моей повести «Последнее лето на Волге» соавтор Тарощиной из
Какова же эта публицистика, и какова «оголённая концепция» автора Ф. Светова? Литературный критик Бенедикт Сарнов, выступая на радиостанции
Я, кстати, от моего героя не отрекаюсь. Да, многие из его высказываний и мироощущение мне близки, и я их принимаю на себя. И С. Тарощина, так настойчиво рекомендовавшая присяжным заседателям-читателям роман Светова с его героем крещёным евреем и его концепциями, о моей повести «Последнее лето на Волге» пишет: «Философствует наш автор (то есть я ─ Ф.Г.) вволю. Горенштейн бьётся над разгадкой русского национального характера, как над кроссвордом».
Не персонаж, не герой повести, а Горенштейн. А тут, видите ли, в случае со Световым: это не я, Светов, говорю, а это персонаж романа, персонаж, который, как верно замечает Сарнов, характером мысли и судеб напоминает самого Светова. Но С. Тарощина, которая, разумеется, на свой лад обглодала, обсосала, обслюнявила всевозможные детальки моей повести, об этом «ручейке и океане» из рекомендуемого ею романа Светова ─ ни слова. Так может ли быть для литобозревателя, считающего себя прогрессивным, большее падение, и кто же падшая? Вот, оказывается, где отыгралось слово «кровь».
Но, с другой стороны, идеи Ф. Светова не только гнусны, но и подражательны. Речь идёт о плагиате. Этот сюжет о «ручейке и океане» постоянно варьировался в антисемитских сочинениях, в том числе в сочинениях выкрестов, например, Эфрона-Левитина. Так Александры Иванычи издавна расплачиваются за милость принятия их в лоно христианского народа. Другое дело,
Даже чистому идеалисту трудно прижиться на новой почве, когда оборваны корни. А много ли их ─ чистых идеалистов? Вот и приходится лгать, клеветать и попрошайничать, платя за милость подлую цену. Даже, если служебное место и прочие вознаграждения за верноподданнические услуги антисемитам они получают ─ место человека, которому можно на равных подать руку ─ вряд ли.
«Жид крещёный, что конь лечёный», ─ говорит русская народная пословица. Однако Александрам Иванычам плюнь в очи ─ Божья роса.
«Когда крестный ход приближался к монастырю, я заметил среди избранных Александра Иваныча. Он стоял впереди всех и, раскрыв рот от удовольствия, подняв вверх правую бровь, глядел на процессию. Лицо его сияло; вероятно, в эти минуты, когда кругом было столько народу и так светло, он был доволен и собой, и новой верой, и своею совестью». С давних времён, для того, чтобы быть среди большого скопления христианского народа, они, Александры Иванычи, стоят впереди всех в антисемитских деяниях.
«Стояние впереди», национальный «авангардизм», вообще характерен для любого национального ренегатства, свойственен и другим обрусевшим и оправославившимся этносам, правда, без особой, как у еврейского ренегатства, оголтелой ненависти к соплеменникам (по причине их, соплеменников, гонимости).
Но привилегиями в проявлении такого национального «авангардизма» обладали, конечно же, обрусевшие и оправославившиеся немцы, учитывая, в чьих руках находилась власть в России. Приведу отрывок из недавно прочитанной мной книги одного высшего сановника России об Александре Третьем и его времени: «Русский стиль» Александра Третьего был такой же мнимый и пустой, как всё царствование этого будто бы «народного» царя. Не имевший, вероятно, в своих жилах ни единой капли русской крови (так же, как и, разумеется, Николай Второй ─ Ф.Г.), женатый на датчанке, воспитанный в религиозных понятиях, какие внушал ему знаменитый обер-прокурор Синода (Победоносцев ─ Ф.Г.), он хотел, однако, быть «национальным и православным». Так об этом часто мечтают обрусевшие немцы. Эти петербургские и прибалтийские «патриоты», не владея русским языком, нередко искренне считают себя «настоящими русскими»: едят чёрный хлеб и редьку, пьют квас и водку и думают, что это ─ «русский стиль». Александр Третий тоже ел редьку, пил водку, поощрял художественную «утварь» со знаменитыми «петушками» и, не умея грамотно писать по-русски, думал, что он ─ выразитель и хранитель русского духа».
Проявление «русского народного духа с петушками» было и в другом направлении ─ уже не с квасом и водкой, а с кровью. В той же книге об этом направлении говорится: «В поисках неведомого врага взоры Победоносцева и Александра Третьего обратились на евреев. По-видимому, Александр Третий и его временщик не были одиноки в этом мнении. Огромной волной по всей России прошли еврейские погромы, иногда при содействии полиции. Войска неохотно усмиряли погромщиков, и, когда на это пожаловался царю генерал Гурко, Александр Александрович сказал: «А я, знаете, и сам рад, когда евреев бьют».
Сынок, Николай Второй, в этом вопросе был весь в папашу. Многие из предыдущих царей были не лучше, но при Александре Третьем и Николае Втором уже началось «народное» время, которое выражалось в «народном» революционном погроме.
Итак, с давних времён Александры Иванычи стоят впереди всех в антисемитских деяниях, довольные своей совестью, изощряясь в выдумках то «кровавого навета», то «вечного жида», то, как в нынешнем случае, побасенки о «ручейке и океане». Ибо кровавый навет, в котором язычники обвиняли христиан, впервые был переадресован от христиан евреям английским средневековым монахом-иезуитом из выкрестов.
Любимец прогрессивной публики, обрусевший датчанин Даль Владимир Иванович, составитель толкового словаря, энтузиаст и, кстати говоря, тоже страдалец, препровождённый за вольнодумство в Третье отделение, своё исследование об употреблении евреями христианской крови написал в 1844 году. Причём деятельность просветителя не так уж глухо была отделена от деятельности специалистов по еврейской кулинарии. Например, в толковом словаре асфальт назван «жидовской смесью».
Интернационалист Л. Клейн (не все «хорошие евреи» ─ выкресты, есть и просто интернационалисты, а Л. Клейн, возможно, не выкрест, иначе бы он сменил имя свое на Александра Иваныча), так вот, Л. Клейн усматривая изъян в моем тексте «Кровь из разбитого носа прямо в сосуд потекла, в стакан с водкой. От такого символа еще сильней тошнит, чем от бороды, измазанной соусом», после слов «От такого символа…» пишет: «Подчеркнуто мной, Л.К.»
Да, затошнить может. Но стоит себе представить, как та же самая хулиганская черная кровь, которая течет из разбитого носа в стакан с водкой, может потечь в пасхальное тесто для мацы ─ тут уж вообще вырвет. Да еще добровольно, самими еврейскими пекарями зачерпнутая гранеными стаканчиками из христианского кровавого океана. Океан христианской крови пролили и еще немного оттуда для мацы взяли. Имеется в виду не литературовед-великодержавник товарищ Маца и его прямой потомок Жириновский, и не боковые прогрессивные потомки, которые христианскую кровь приобретают путем химической реакции крещения, а маца ─ хлеб бедности, который едят в праздник пейсах или праздник опресноков в память о тяжелой жизни египетского рабства.
От практиков-хулиганов, друг друга избивающих, тех, которые носы бьют друг другу и гвозди в тела христопродавцев забивают, особого знания требовать нельзя. Но, может, теоретики-профессора, такие, как Владимир Даль, Василий Розанов, активно юродствовавший во время ритуального процесса Бейлиса в Киеве, просто не знают рецепта выпечки мацы? «Муку просейте, насыпьте горкой, следите, чтобы вода раньше времени не смешалась с мукой. Вливайте воду тонкой струйкой, быстро замешивайте, чтобы не образовалось комков».
Странно, что какой-нибудь извращенец-выкрест, стоящий впереди, так и не предложил в отместку жидам использовать для эксперимента еврейскую кровь при выпечке блинов. Смешали бы теплое молоко, сахар, дрожжи, муку, яйца и растопленный жир и ─ туда ─ еврейскую кровь, взятую из погромов или в польские лозанки ─ тесто с жареным салом и копченой грудинкой, потому что последний, по счету Бог весть какой ритуальный погром кровавого навета, произошел в Польше в 1946 году. Притом христиане-практики добивали тех, кто чудом пережил Холокост. Может, считают, что их христианская кровь слаще еврейской? Это их-то, погромщиков кровь, отравленная алкоголем! Видно, предвидя такие возражения, подсовывают молодых подростков, подсовывают для ритуального мацепечения. А наследственный алкоголизм, а врожденный сифилис? В Киеве подростка Ющинского, мелкого карманника, убитого ворами, как теперь говорят, при разборках, в Польше ─ девочку-подростка, которую «высосали» в подвале еврейского дома (а в доме-то и подвала не было!).
Все эти факты более или менее известны, и главная цель моего о них упоминания ─ указать на то, что основу, фундамент ритуальных и политических оговоров, составили деяния Александров Иванычей, в том числе и таких, как автор побасенки о «ручейке и океане» из рекомендованного С. Тарощиной романа Светова. Как я уже писал, у Светова, можно сказать, плагиат. В этом мы сможем убедиться.
Профессор Иерусалимского университета Савелий Дудаков прислал мне свою интересную книгу «История одного мифа», в которой вопрос исследуется всесторонне. Издана эта книга, кстати, в Москве (какой прогресс!), в издательстве «Наука», в 1993 году. Желающих отсылаю к этой книге.
Я же возьму из нее лишь отдельные необходимые мне моменты, чтобы перебросить мостик от «прошлых» к «нынешним». Товарищ Маца, литературовед и человек, в этой связи времен лишь промежуточная фигура, можно сказать, взятая для отсчета, ─ основоположник современного варианта Александра Иваныча. Но опустимся глубже. «Несмотря на существование расхожих штампов образа еврея в русской литературе в первой половине 19-го века, ─ пишет профессор Дудаков, ─ у нас нет никаких данных считать, что еще до великой реформы, то есть 1881 года, сложилась новая интерпретация евангельских мифов, которая могла превратиться в политико-идеологическую версию «государственного преступления». Фактически, для подобного утверждения не хватало ряда «документов» по концептуальному саморазоблачению исторической «зловредности» евреев с доказательством их политической враждебности. Однако оба эти звена, которых недоставало для возникновения «Протоколов сионских мудрецов», появились в конце 1860-х годов с одной стороны, русская националистическая идея обрела законченный вид концепции Н.Я. Данилевского (1869 г.), а с другой ─ еврейство впервые было объявлено "persona non grata» в «Книге Кагала» выкреста Я. Брафмана».
Савелий Дудаков излагает биографию того, кто положил начало процессу, завершившемуся публикацией анонимного «Разоблачения великой тайны франкмасонов» в 1883 году, в котором «иерусалимское дворянство» было представлено врагом царя и отечества.
«Я. Брафман родился в 1824 году в семье раввина в местечке Клёцки Минской губернии и первоначальное образование получил в хедере. Рано осиротев, боясь, что катальные власти отдадут его в рекруты, Брафман до 34-х лет был кочевником, часто менял место жительства, пока в 1858 году не окрестился…» Несмотря на разницу в тех или иных житейских деталях, нервно-душевная биография Александра Иваныча «идентично по спирали, по кругу, вперёд» смыкается с современными идейными биографиями «евреев-интернационалистов», но об этом ниже.
Сначала неофит Брафман занялся миссионерской деятельностью среди евреев, потом ─ активной деятельностью как «писатель-христианин». Он опубликовал ряд статей в газетах. («Вы слыхали про Грумахера? Писал очень умные статьи в харьковских газетах».) В 1868 году Я. Брафман выпустил свою первую статью по научному антисемитизму «Еврейские братства местные и всемирные», в которой утверждалось, что еврейские общины являются государством в государстве. Затем «русский знакомый российского еврея» Я. Брафмана, именно генерал Кауфман, губернатор Западного Края, поручил Брафману сбор катальных актов.
Я. Брафман тоже, на манер иных современных литературоведов, методом подтасовки, искажений текстов перевёл документы на русский язык и выпустил под названием «Книга Кагала». Книга была высоко оценена государственными структурами России, её чтение должностным лицам было обязательно. Однако притом, Я. Брафман публиковался не в черносотенной прессе, а в полулиберальной, такой, как
«Комментарии выкреста-раввина, ─ пишет профессор Дудаков, ─ оказались доступны для всех, а его научный принцип был настолько прост и достаточен для разоблачения «зловредности» евреев, что не воспользоваться открытиями Брафмана русская антисемитская беллетристика не могла. Книги Брафмана заполнили недостающее звено в общей цепи «разоблачений». И притом разоблачалась не какая-либо одна секта, например, саддукеев, а весь еврейский народ, показания против которого давал еврей».
Эта позиция пригодилась не только верхам, но и низам. В 1905 году, потерпев унизительную неудачу от «щуплых япошек» под Мугденом и Лаояном, гиганты в манджурских папахах перешли в контрнаступление на Могилёв, Витебск, Гомель, Бердичев, мстя и справляя кровавую тризну в еврейских погромах.
Русификация нерусских земель и в царское, и в советское время всегда сопровождалась поощрением антисемитизма, который служил как бы громоотводом. Там, где антисемитизм был, его усиливали, там, где антисемитизма не было (Киргизия, Казахстан), его насаждали.
Известно, что евреи-революционеры определённого сорта видели в еврейских погромах появление политического сознания у крестьян и прочего низового народа и надеялись, что в дальнейшем погромы эти примут антипомещичий и антиправительственный характер. Поэтому они против еврейских погромов не протестовали, вызывая тем самым недоумение даже у своих русских товарищей. Вообще те евреи, которые участвовали в революции, в том числе в революционных зверствах, были ренегаты. От еврейства отказывались и самым активным образом преследовали еврейские политические партии ─ бундовцев, не говоря уже о сионистах.
Таковы и «титан революции» Лев Троцкий, и «пигмей революции» Яков Юровский. Кстати говоря, Александр Иваныч ─ фигурка, подобная поручику Киже. Есть веские доказательства, что «ипатьевским стрелком» был не Яков, а Ёзеф Юровский (Уншлихт). «Бывший» Янкель лишь прикрывал Ёзефа. А русские революционные убийцы, особенно низовые, всячески подчёркивали свою русскость, потому что принадлежали к большинству. Эти тенденции ещё более усилились в «революционно-интернациональные» и особенно в советские годы русской державности.
Но «полезный еврей» Я. Брафман за свою деятельность был вознаграждён. Митрополит Филарет рекомендовал его на должность преподавателя еврейского языка в Минскую духовную семинарию. Он был награждён также орденом Святого Владимира 4-й степени. Он неоднократно получал от правительства денежные вознаграждения. «После смерти Брафмана продолжателем дела разоблачения «еврейской зловредности» стал его сын Александр», ─ пишет профессор Дудаков.
Если Я. Брафман ─ дед В.Ф. Ходасевича, то у выкреста-провокатора, помимо сына Александpa, продолжившего дело отца, имелась ещё и дочь, вышедшая замуж за некоего Фелициана Ходасевича, отца Владислава, на которого постоянно ссылается С. Тарощина, литобозреватель
Разумеется, нет в этом бренном мире одинаково уравнительной справедливости. Не все негодяи добиваются наград и признания от своих «знакомых-покровителей», также не всех, к сожалению, постигает заслуженная ими кара, по крайней мере, на этом свете. Божьей кары никому из них не миновать.
Иные говорят: «Не надо изображать дурных евреев, это помогает антисемитам». А я говорю: наоборот ─ выбивает у них важные козыри и, прежде всего, возможность относиться ко всем, как к одному, недифференцированно, как к общему кагалу, как к врождённым изгоям человечества. Какие же изгои? Свои подлецы, свои дураки, свои кровопийцы, свои провокаторы, свои бездарности. Всё, как у людей!
В связи с вышесказанным, вспоминается мне другой преступник, не наказанный, доживающий ныне свой нечистый век в Берлине, в кругу семьи, старший сын которого, подобно Александру Брафману, пытается по своим возможностям (к счастью, ничтожным) продолжать деятельность своего отца. Я имею в виду некоего Сергея Хмельницкого.
Не буду останавливаться подробно на деятельности Сергея Хмельницкого-отца, само прикосновение к имени которого вызывает тошноту. О деятельности Сергея Хмельницкого достаточно полно писали Андрей Синявский, профессор Эткинд, писали жертвы его преступлений ─ те, что остались живы (не уверен, все ли известны, и все ли пережили). И сам Хмельницкий не может отрицать своих преступлений, по крайней мере, тех, о которых стало известно, когда жертвы в середине 50-х начали возвращаться из концлагерей, куда их Хмельницкий засадил. Когда двое художников, кстати, евреев, хотели привлечь его к ответственности, он начал клянчить прощения, а затем, вместе с семейкою, бежал из Москвы в Среднюю Азию, ибо Сергей Хмельницкий, как сказал о нём один из друзей, хорошо его знавший, был хуже, чем стукач ─ он был провокатор палаческого учреждения при Совете Министров. Сам занимаясь полудиссидентской деятельностью, он привлекал неопытных молодых людей, а потом выдавал их. Будучи знакомым и, якобы, приятелем Синявского и Даниэля, он на организованном неосталинским КГБ процессе литераторов, усугубил судьбу Даниэля, способствовал усиленному режиму заключения, чем предопределил скорую смерть, то есть выступил в качестве свидетеля обвинения.
Этой раздвоенностью, необходимой в профессии и призвании провокатора, даже больше, чем Я. Брафмана, однозначно ставшего на путь разоблачения иудейского кагала, Хмельницкий напоминает другого персонажа книги Савелия Дудакова, С.К. Эфрон-Левитина, выведенного в главе под характерным названием «Провокатор».
«Среди беллетристов 90-х годов прошлого века, ─ пишет Дудаков, ─ пожалуй, главнейшая ─ мрачная фигура выкреста и ренегата С.К. Эфрон-Левитина (Эфрон-Левитин, родился в 1849 году в Вильненской губернии в весьма набожной еврейской семье и, возможно, приходился родственником одному из издателей энциклопедии Брокгауза и Эфрона). Эфрон крестился в начале 80-х годов, но в заботе о своих заблудших братьях, тем не менее, опубликовал критическую статью, защищая евреев от обвинения в ритуальных преступлениях.
Эфрон встречался с революционными эмигрантами. Он мог одновременно публиковать полный пиетета перед соотечественниками рассказ «Мой дядя Реб Шепсель-Эйзер» в еврейском журнале
Каким бы черносотенным ни был царский режим, как бы ни было ограничено и заперто в черте оседлости еврейство, особенно низовое, оно было ещё воспитано на национальных традициях, оно имело свой, пусть ущемлённый, но легальный статус, свои газеты, свои учебные заведения. Так, Эфрон учился в раввинском училище, впоследствии преображённом в Еврейский Учительский институт.
Но горячая пора провокатора Хмельницкого в его «счастливом возрасте», в молодые годы, пришлась на период развитого социализма, когда само слово «еврей» стало как бы нелегально, более того, даже нецензурно. Я помню, как произносили публично слово «еврей» советско-партийные дураки, понизив голос, а слово «Израиль» вообще произносить не могли, произнося «Израиль» с ударением на последнем слоге. Слово «еврей» в легальной печати вообще обнаружить было нельзя ─ оно было заменено словом «сионист», словом-символом, обозначающим то ли национальность, то ли вид преступления. Речь идёт не об упоминании статистическом, особенно казённо-фискальном. Здесь наоборот ─ блюлось в паспортах, в 5-м пункте анкеты. Благодаря советской интернациональной системе (паспортизации, помимо других факторов), Гитлеру удалось так быстро уничтожить еврейское население оккупированной территории.
Совсем уж кощунственный чёрный анекдот ─ это интернационализм в школьном классном журнале. Помню, учитель или учительница называли публично фамилию ученицы или ученика для записи национальности в классном журнале. Была такая процедура:
─ Кухаркин!
─ Русский, ─ гордо произносит Кухаркин.
─ Титьков!
─ Русский.
─ Перекупенко!
─ Украинец (Также с гордостью).
─ Саркисянс!
─ Армянин (С достоинством).
─ Сойфер!
─ Еврей, ─ мямлит Сойфер, потупив глаза под насмешечки и перемигивания.
─ Лобанок!
─ Белорус.
─ Зальманзон (Встаёт Зальманзон и шёпотом произносит нечто нечленораздельное).
─ Еврей он! ─ с насмешкой громко говорит Титьков.
Таким классным школьным интернационализмом изначально калечились души и создавались еврейские ренегаты-самоненавистники.
Но, когда дело шло не о статистической фискальности, а, так сказать, о «почётном» упоминании, о почётном перечислении в интернациональной обойме, тут совсем всё было наоборот. Наглядный пример ─ тоже в жанре анекдота. Помню, читал отчёт о писательском съезде 30-х годов, времени, как будто, ещё «классовом», не успевшем шовинистически заматереть, как в конце 40-х и начале 50-х годов. Отчёт писательницы Кетлинской, председателя ревизионной комиссии. Точного высказывания и точных цифр не помню, но суть высказывания, порядок цифр помню: «Товарищи, на нашем съезде присутствуют писатели разных национальностей: русские, украинцы, белорусы, армяне, якуты, черкесы, татары. И персонально: 227 русских, 165 украинцев, 76 евреев, 32 белоруса, 2 татарина, 1 якут, 1 черкес».
«Нельзя жить во времени и быть свободным от времени», ─ высказал основоположник Маркс. Провокатор Хмельницкий жил в иную эпоху, чем православный провокатор Эфрон, и потому деятельность обоих провокаторов, совпадая по моральной своей низости, не совпадала по направленности. В эпоху «пролетарского интернационализма» деятельность провокатора Хмельницкого была более интернациональна. Так, ещё в студенческие годы, по заданию КГБ, Хмельницкий пытался организовать некую альковную провокацию против своей соученицы, дочери французского военного атташе в Москве, с тем, чтобы затем учреждение могло лично шантажировать отца. О том писал Синявский, о том писала сама жертва.
Ухаживания «влюблённого», к счастью, были безуспешны. Более успешной была его провокаторская служба против соотечественников, носившая также интернациональный характер. Иными словами, Хмельницкий обладал убеждениями «честного человека». О таких писал ещё Герцен: «…Тех честных людей, считавших главной обязанностью честного человека делать доносы на друзей». (Об иных уже не говорим.)
Ну, а я обо всём об этом узнал впоследствии, столкнувшись с провокатором Хмельницким (к счастью, не лично) в 1982 году в Берлине, бывшем тогда Западным. Так уж, видно, я неудачно (или удачно?) устроен, что стоит в округе появиться какому-нибудь «честному человеку», как он с большой вероятностью меня зацепит и со мной столкнётся.
Итак, совсем недавно приглашённый в Западный Берлин на стипендию, прожив здесь всего год (теперь уже живу 17 лет), я, тем не менее, решил изложить свои впечатления в статье «Идеологические проблемы берлинских городских туалетов», опубликованной в журнале
Статья «Идеологические проблемы берлинских городских туалетов» посвящена была связям левых кругов Западного Берлина и Западной Германии, господствовавших тогда на улицах, с нацистами и арабскими террористами, изображала антисемитизм левых под маской антисионизма, борьбы за «справедливое дело народа Палестины» и т.д. Весь набор советского агитпропа с весьма небольшими отклонениями. Достаточно сравнить карикатуры, публиковавшиеся в прессе зелёных, «борцов за мир» и за выход из атомной энергетики, с карикатурами в нацистской прессе и советской агитпроповской, чтобы убедиться, что они единого антиизраильского, антисионистского фронта. И, поскольку палаческое учреждение, которому верой и правдой служил провокатор Хмельницкий не хуже вохровской овчарки, не так уж глухо отделено было от советского агитпропа, подобная моя статья неизбежно должна была стать объектом его доноса. Но кому? К тому времени, в 1982 году, Хмельницкий был рядовым эмигрантом, кажется, даже членом еврейской общины Западного Берлина. Посадить меня в концлагерь, по своему обычаю, Хмельницкий не мог. НАТО бы такого не допустило. Поэтому в сложившейся непростой для провокатора КГБ ситуации он ─ изобретатель ─ нашёл единственно возможный выход.
Ныне, когда эмиграция по сути перешла в эвакуацию, даже самые мелкие общины ведущей русскоязычной нации имеют свои газеты, где-то тиражом в 150-200 экземпляров, не говоря уже об органах общеберлинской, общенемецкой русскоязычной печати, таких, как
Сергей Хмельницкий же показал истинное мастерство: начал распространение номера
До сих пор не могу понять, то ли это было предательство одного из апостолов Хмельницкого, то ли под маской предательства ─ хитро рассчитанный провокационный ход. Смотри, мол, что про тебя пишут! Я посмотрел. Боже мой! Никогда я не видел ничего подобного. Я имею в виду не содержание ─ на заборах и в туалетах пишут не хуже ─ речь идёт о форме. Округлые мельчайшие буковки, но абсолютно различимые, густая словесная вязь, усеявшая пространство вокруг моей статьи, как будто выпустили на поля пригоршню ползущих вошек, истинно вшиво-ювелирная работа, лесковский умелец, подковавший блоху, позавидует. Но по содержанию, конечно, жаргон следственного изолятора: «Врёшь, темнишь!». Обиделся за левых немецких борцов, товарищей по пролетарскому интернационализму. Разумеется, никакой опасности в новых условиях по сю сторону железной шторы Хмельницкий не представлял и не представляет, чувства страха внушить не может, но ведь и чувство брезгливости неприятно. Само написание аккуратненькой ювелирно-вшивенькой работы его, округлые словечки-вошки, вызывают брезгливость.
И вот, как говорится, прошло время, минули годы, подрос сынок, Хмельницкий-младший, и снова ─ то же неприятное чувство. «Сын за отца не отвечает», ─ по-сталински высказалась о Хмельницком-младшем одна дама. Да, не отвечает! Я готов согласиться с гуманным высказыванием Иосифа Виссарионовича. Но только при определённых условиях: если сыновья преступников отмежёвываются от своих преступных отцов (от подлинных преступников, а не отцов ─ врагов народа, которых придумало палаческое учреждение, которому служил Хмельницкий).
Кинорежиссёр гитлеровских времён Файт Харлан, любимец Геббельса, создал фильм «Жид Зюс», не «Еврей Зюс», как у Лиона Фейхтвангера, книгу которого извратил, не «Jude», а «Jud», что соответствует слову «жид». Но сын кинорежиссёра Томас Харлан отмежевался от преступника-отца (которого, кстати, в отличие от Хмельницкого, судили), и деятельность Томаса Харлана иная, чем у отца, противоположная.
Можно ли такое сказать о Хмельницком-младшем? Возможность внушить страх у него ещё меньшая, чем у папаши, но по части внушения чувства брезгливости папаше не уступает. Для писаний своих, правда, поля журналов не использует, сказывается отсутствие квалификации соответствующего учреждения. Да и подоспевшие органы, газетные, предоставляют возможность для его писаний.
Пишет Хмельницкий-младший бездарно, скользко, в духе советских журналистов-международников так называемого «интеллектуального плана». Мысль так облизывает, так «обслюнявливает» всякими прогрессивными «измами», что суть её доходит как бы исподтишка, из засады. Читать Д. Хмельницкого очень противно, но сделаю над собой усилие, ещё раз вспомнив определение Маяковского одной из форм литературного труда: «ассенизатор».
Вот абзац: «В этом смысле евреям не повезло дважды. Сначала их чуть не уничтожили нацисты, а потом сам факт Холокоста послужил нравственным оправданием для еврейского шовинизма. Уроки Второй мировой войны были усвоены ровно наоборот. Для большинства цивилизованных народов чудовищные потери Второй мировой войны оказались платой за иммунитет против расизма и национализма. В то же время, и на этой почве вырос и идейно укрепился еврейский национализм». (Д. Хмельницкий, «Под звонкий голос крови или с самосознанием наперевес», журнал «Двадцать два», №80, стр. 175.)
Утверждать, что среди евреев есть дурные личности, значит ломиться в открытую дверь (Хмельницким достаточно взглянуть в зеркало). Как раз требование, чтобы евреям не было позволено иметь своих дураков, своих провокаторов, своих радикалов (иначе их не примут в общую семью народов) ─ есть особая форма юдофобства. Но из-за патологии еврейской истории есть всё-таки одно негативное качество, которое отличает евреев от других народов. Ни в одной нации нет такого количества ренегатов, то есть предателей собственной нации, во всевозможных обличиях, в том числе «интернациональных» и «правозащитных». (Это антисемиты говорят, что евреи предают других. Евреи себя предают.)
Но вернёмся к тексту Д. Хмельницкого. Далее идёт вообще смазанное змеиной слизью утверждение, что «цивилизованные народы» от «чудовищных потерь войны» обрели «иммунитет против расизма и национализма». А вот у евреев «чудовищные потери» привели к росту «шовинизма» и «национализма». «…Сам факт Холокоста, ─ пишет Хмельницкий, ─ послужил нравственным оправданием для еврейского шовинизма». «Уроки Второй мировой войны были усвоены (евреями ─ Ф.Г.) ровно наоборот».
«Уроки Второй мировой войны», то есть Холокоста в целом, усвоены еврейским народом правильно: создано еврейское независимое государство при всех его недостатках. (Какое государство от недостатков свободно?) Создание еврейского государства народом, слишком долго питавшимся иллюзиями и утопиями «всемирного братства», «интернационализма», «ассимиляции», есть, по сути, акт недоверия «мировому сообществу», в том числе, «цивилизованному», бросившему еврейство на произвол судьбы в пасть гитлеризму и его кровавым сателлитам.
Именно излишнее доверие к «братской семье народов», а не шовинизм, было бедой еврейства, приведшей к Холокосту. Конечно, хорошо бы в мире жить «без России», «без Латвии», без Израиля, без Германии, без Саудовской Аравии и т.д. Но это ─ утопия. Достаточно посмотреть на нынешний мир, в том числе, и «цивилизованный», с его диким ростом шовинизма и радикализма, чтобы понять: человеческий мир ─ не джунгли, где тебя не тронет сытый зверь. В этом мире без разумного национализма не проживёшь, особенно евреям, две тысячи лет не поднимавшим оружия, духовного и обычного тоже, в защиту свою как нации.
Шовинизм не надо путать с национализмом. Национализм укрепляет своё достоинство и свою нацию. Шовинизм стремится разрушить и унизить нацию чужую. Вряд ли гитлеризм, изгнавший Эйнштейна и уничтожавший цветущую немецкую культуру, можно назвать национализмом.
Но, как видит читатель, эти мои мысли не являются полемикой с Д. Хмельницким. С сей личностью мне противно иметь всякий контакт, даже полемический
Д. Хмельницкий разъезжает по всем доступным ему собраниям, даже самым мелким, русскоязычного большинства и пытается провоцировать идеологический шум, как говорят, ведёт антисионистскую, читай ─ антисемитскую пропаганду. Скандалил в Доме русской культуры в клубе «Диалог», в Еврейском культурном обществе, а о моей статье комично шумел в традициях папаши. Говорю об уже упомянутой статье «Гетто-большевизм и загадка смерти Ицхака Рабина», опубликованной в берлинском журнале
Однако Хмельницкий-отец воспитал Хмельницкого-сына на иных взглядах, иной идеологии, именно, пролетарского интернационализма, воспитал на призывах ЦК КПСС: «Пламенный привет братским арабским народам, борющимся за ликвидацию последствий израильской агрессии!», «Позор расистам-сионистам!» Оно и не удивительно. За исключением первой войны, поддержанной добивавшимся своего мандата английским империализмом, все арабо-израильские войны были организованы прямо или косвенно советским империализмом с его «учреждением», в котором служил Хмельницкий-старший. Ибо советский империализм со своим давним антисемитским вдохновением рассматривал Израиль не как внешнего, а как внутреннего врага. В этой борьбе, по давней традиции, большую роль играли и играют «полезные евреи» вне и внутри Израиля. Если у советского империализма теперь выпали клыки, то эти «полезные евреи» служат другим «прогрессивным силам мира». Благо, таких враждебных еврейскому государству сил в падшем мире хватает.
Достаточно посмотреть на ООН ─ орган «международной общественности», читай ─ безнравственного скопища, думающего о справедливости исключительно с позиции своей эгоистической выгоды. О входящих в состав этого «международного сообщества» государствах, отсталых, тиранических, средневековых, фанатичных, террористических и прочих подобных, уже не говорю. А ведь эти государства составляют арифметическое большинство того паразитического колхоза, в который давно уже превратилась ООН.
Именно оно, это большинство «международной общественности», приняло резолюцию, в которой сионизм приравнивался к расизму. Скандалист, сын провокатора Хмельницкий ибн Хмельницкий, а скандальная нечистоплотность есть бытовая форма политической провокации, вообразив, видимо, себя не в маленьком общинном собрании провинциального городка, а на трибуне ООН, обозвал мою статью расистской. А я не возражаю. Если ООН называет национальное движение еврейского народа к самостоятельной государственной жизни и самостоятельной обороне, необходимость которой была подтверждена Холокостом, расистским, если этот орган «международной общественности» называет сионизм «расизмом», то я ─ расист.
Мне кажется, что Хмельницкий-сын ещё хуже Хмельницкого-отца. Ни в коем случае не оправдывая Хмельницкого-отца, скажу, что он, как иные стукачи, был одновременно жертвой преступного режима, направлявшего (и заставлявшего) слабых морально и запутавшихся душевно на стукачество. А чьей жертвой является Д. Хмельницкий в его скандально-нечистых высказываниях, обличающих еврейский «шовинизм» и «национализм» с позиций «международного интернационализма»? Вспомним, что именно таково было обвинение, предъявленное Михоэлсу, раздавленному автомобилем, и актёру Зускину, расстрелянному, и поэту Квитко, и другим «еврейским националистам».
Энгельс писал о пруссаках, которые добровольно носят жандарма в своей душе. Похоже, что Д. Хмельницкий добровольно носит в своей душе «учреждение», которому служил отец. А то, что Д. Хмельницкий не служил этому учреждению, вопрос не моральный, а возрастной. Иные немцы, рождённые в военное и послевоенное время, не поспели стать автоматчиками Бабьего Яра и кочегарами Треблинки. Разные немцы, разных расцветок: от коричневой ─ до зелёной.
Я знаком с современной нацистской прессой современной Германии. Думаю, что идеи Д. Хмельницкого о «еврейском шовинизме» после Холокоста, очищенные от «интернационального прикрытия», вполне ─ их тема.
Однако хватит о Хмельницких. Их общественное положение таково, что справиться с ними можно самым простым способом: не приглашать и не впускать в приличное общество. А если наглецы являются сами, то хорошо бы их «выпускать» по лестнице, придав соответствующее ускорение. Впрочем, навязывать своё мнение на сей счёт не буду.
Но не всегда, хочу сказать, такой простой случай возможен. «Полезных евреев» великое множество. Был даже случай, когда такой «полезный еврей» занимал пост премьер-министра. Я имею в виду не Семёна Переса. Какой бы ни был Семён Перес, он служил «делу мира» и ликвидации «последствий израильской агрессии» косвенно, в силу своей неразумной идеологии «левого интеллектуала» с её политическими мифами и моральными утопиями. Предполагаю, и в силу своей личной человеческой неразумности, наподобие профессора Серебрякова из пьесы Чехова «Дядя Ваня», о котором годами складывалось мнение как о глубокой личности, но который на деле оказался личностью весьма плоской. Правда, такое заблуждение Серебрякова навлекло беду на одну семью, а заблуждения Семёна Переса ─ на целое государство. Но, повторяю, речь в данном случае идёт не о Пересе. Я говорю в данном случае об австрийском премьере Крайском, «полезном еврее», прямом стороннике «дела мира», друге Каддафи, противнике «израильской агрессии».
Если я уж коснулся Австрии, то хочу сказать, что, по-моему, она издавна играла особую роль в затронутой мной теме научного антисемитизма и практического, добавлю, тоже. Разумеется, в первую очередь, надобно вспомнить Отто Вайнингера, единственного еврея, удостоившегося похвалы Гитлера. А Гитлер, как известно, был очень скуп на похвалы в адрес евреев.
Отто Вайнингер происходит из семьи верующих венских евреев, чуть ли не раввинской, в раннем возрасте принял христианство, наподобие Якова Брафмана, оплачивая эту акцию разоблачением «зловредности» евреев, то есть своих отцов. Особым разнообразием ренегаты не отличались ─ ни в идеях, ни даже в сюжетах. Правда, каждая местность с её идейным климатом (да и обычным тоже) накладывает отпечаток также и на личность провокатора-ренегата. Вайнингер ─ уроженец Вены и земляк Фрейда, в те годы, в той же Вене очаровывавший публику, объевшуюся модных материалистических сладостей социалистических философов, неомодными сенсациями сексуально-психологических солений с перчиком, написал сенсационную (для той же публики) книгу «Пол и характер».
Первая часть небольшой этой книги представляет собой докторскую диссертацию, а вторая ─ памфлет. Можно было бы поменять наименования частей, не изменив сути. В первой части (в докторской) Вайнингер доказывает наличие в человеке мужских и женских черт характера, а во второй ─ превосходство мужчины как духовного существа над плотской женщиной. За текстами чувствуется половой извращенец или трусливый девственник-онанист. Причём же, спрашивается, к этому теоретическому труду по половым делам ─ евреи? Оказывается, еврей обладает всеми отрицательными качествами женщины, в то время как германская раса ─ мужская, что противоречит его же заявлениям, развитой в его докторской диссертации теории бисексуальности каждого человека. Также, сбоку припёка, впутаны социалистические рабочие.
Некогда я читал эту мутную книжечку в переводе с немецкого, кажется, в издании Маркса 1903 года, правда не прижизненном, потому что к 1903 году Вайнингер уже повесился.
Очевидно, телесные извращения, лежащие в основе расовой австро-немецкой теории, не позволили ему, писателю Вайнингеру, удовлетвориться русским крещением тела, наподобие доморощенных крещёных евреев с их побасенками о «ручейке и океане». Эта расовая «честность» побудила «арийца-Гитлера» похвалить своего земляка еврея.
В угарном чаду «свободных шалостей» нынешнего российского печатного слова появилась книжечка с двойным титулом, по-немецки и по-русски: «Achtung, Juden! Осторожно, евреи!» После антисионистской государственной «монопольки» на конвейер теперь пошёл нацистский самогон, и не стоило бы выделять упомянутую «продукцию» из общей сивушно-клоповой вони, если бы не фамилия редактировавшей личности: Брагинский. Брагинский ─ такая же истинно распространённая фамилия, как и Рабинович. Я ещё не встречал ни одного Брагинского, который бы не был евреем. Безусловно, речь идёт о скользком оборотне, еврее-нацисте.
Отто Вайнингер, ненавидевший родную мать и родного отца, давших ему жизнь еврея, по крайней мере, не скрывал, что он еврей. Доживи он до счастливых гитлеровских времён, весьма вероятно, кончил бы жизнь не анархически ─ висельником, а, согласно «новому порядку», о котором мечтал: добровольцем газовой камеры и крематория. Нацист-самозванец Брагинский, российский вариант Отто Вайнингера, мечтает о должности добровольца-истопника Освенцима. Это уже не Александр Иваныч, а уже Адольф Брагинский, это уже не крещение, а татуировка на эсэс-манер.
Вопреки елейной сладости «добреньких» мужичков и дамочек, есть святое слово:
Я не намерен проповедовать демагогическую и пошлую теорию равенства людей (к возмущению пролетарских интернационалистов). Такое равенство политически должно соблюдаться (если только им не злоупотребляют), но оно не делает людей и даже народы равными, потому что народы состоят из людей разных ─ умственно, нравственно и психически. Есть люди и народы, которые в 20-м веке, в силу исторических особенностей, несут в себе нравственные и психические черты десятого или даже шестого века. Иногда каменного века. Как же опасно и преступно вкладывать в руки этих людей оружие 20-го века! Тем не менее, духовное и психологическое неравенство людей (народов) может преодолеваться, при желании, правильным, не идеологическим пониманием мировой ситуации. Однако нужно ли было так называемым «диким народам», жившим в гармонии с окружающей средой, это «равенство»? Вопрос о равенстве ─ скорее идеологический, чем биологический, и особую остроту он приобрёл после того, как колонизаторы «уравняли» мир, а великие географические открытия нарушили этническое равновесие.
Иное дело ─ неравенство телесное, биологическая эсэсовщина, дутая барочная античность телесного «искусства титанов», уценённая микельанджеловщина гитлеровской культуры. Впрочем, уже гений Микельанджело Буонаротти нарушал гармонию барокко, ища сильных воздействий на психику и подсознание. Пушкин в венской своей драме «Моцарт и Сальери» пишет: «Гений и злодейство ─ две вещи несовместные. Неправда: А Буонаротти? Или это сказка Тупой, бессмысленной толпы ─ и не был Убийцею создатель Ватикана?»
Случайно ли возникла эта сказка-легенда? Убийство Микельанджело натурщика на кресте, чтобы правдивее изобразить смерть Христа. Случайна ли также венская легенда об умерщвлении самим Сальери Моцарта?
Что-то в Австрии есть традиционно-нездоровое, при всех её альпийских красотах гор и озёр, при всех её вальсах и нежно-сладких пирожных. Может быть, такое моё высказывание оскорбит национальное достоинство австрийского человека? И даже его «знакомого» ─ австрийского еврея не оставит равнодушным?
Но что поделаешь, прошло время, когда я молодым провинциалом приехал в Москву из «черты оседлости», из Киева, из ужасного Киева и ужасного киевского «чёртова колеса», где и «мать-Россия», и «ненько-Вкраина», и особо трусливое, постыдное антиеврейское лакейство киевских тарасбульбовских Янкелей. Один там был «честный человек», «светлая личность» ─ Виктор Платонович Некрасов, да и тот встретил меня с какой-то нервной недоброжелательностью, а мои литературные начинания оценил негативно. Впрочем, как всякой «светлой личности», ему досаждали. А досаждать надо умеючи: по крайней мере, тщательно вытереть ноги о половичок, чтоб не оставить на паркете следов. У Вики (В.П. Некрасов), как именовали и именуют его интеллигенты, особенно киевские, была чудесная квартира в центре Киева на Крещатике, в знаменитом высотном доме, тогда как у меня не было, где приклонить голову.
Тем не менее, он считался и считается страдальцем. Да, он был страдальцем. Его за публицистику о Бабьем Яре даже исключили из партии большевиков, Союза пысьмэнников, подслушивали его телефон и т.д. Но между Викиными тогдашними проблемами и моими было такое же соотношение, как между острым катаром и обыкновенной чумой.
Вообще, большинство моих жизненных проблем создано было не партийной властью, а интеллигенцией, её безразличием, пренебрежением, а то и враждой. Что такое партийная власть? Слепой молох. А интеллигенция ─ существо сознательное, зрит в оба, занимаясь искусственным отбором.
Тот же Вика (В.П. Некрасов) сэкономленную на мне душевность, щедро тратил на Ваську (Василия Макаровича Шукшина), желая обратить биологического антисемита-монголоида хотя бы в антисемита кошерного. Конечно, такая душевная близость Вики-юдофила и Васьки-юдофоба усиливалась рюмками.
Пил и антисемитствовал Вася на земле, в небесах и на море. Был случай в Сочи на круизном теплоходе, был случай в самолёте аэрофлота с артистом Борисом Андреевым: Вася весело пьяно хохотал, обещая летевшему с ними «очкарику», «мосфильмовскому жидку» ─ режиссёру, помилование при погроме. Был случай ─ антисемитствовал с наслаждением, не требующим творческого перевоплощения, даже на киноэкране «ще одной творческой невдаче», не помню у кого, у какого-нибудь «Москаленко-Кушнеренко», на киевской студии им. Довженко.
Теперь киностудия Довженко, куда, кстати, меня на порог не пускали, прекратила существование, обанкротилась, и иные режиссёры, я слыхал, разбрелись по миру в поисках денег под еврейскую тему. То-то Вася огорчился бы.
Как-то он, Вася, буянил даже в «избе» у «кошерных» ─ не выдержала душа, как не выдерживает, иной раз, дрессируемый зверь укрощения и приручения, усвоения чуждых его природе поз и движений. …Такой-то в «прогрессивной интернациональной избе» сор!
Вася, этот алтайский воспитанник страдавшей куриной слепотой либеральной московской интеллигенции, которой Васины плевки казались Божьей росой, любил мясо с кровью и водку с луком, а ему подсовывали «фиш» ─ духовно и натурально. Впрочем, водку в «кошерных избах» тоже пили. «Мы ведь даже пьём, как они, что ещё они от нас хотят?» ─ сказал писатель Михаил Светлов, автор интернациональной «Гренады».
Итак, я приехал из Киева и с верой воспринимал рекомендации и поучения высоколобых московских умников, штудируя даже такие рекомендованные ими книги, как Вайнингера: «Он антисемит, но надо быть объективным: книга имеет большое культурно-общественное значение. Глубокая эротическая философия».
Несмотря на то, что какая-то польза от этого первоначального чтения была (надо быть объективным), пользу брал главным образом от противного. Очень скоро я понял тщеславную болезненность высоколобых, требовавших субординации и чинопочитания. Да и поучения их начали казаться мне не столь глубоко убеждающими.
Поэтому я отошёл от них. Не называю никого конкретно, ведь речь идёт не о людях, хоть были и люди, а об атмосфере: «наш ─ не наш».
Я отошёл от них без почтения (этого мне по сей день не простили), но теперь это смешно, раньше было грустно и создавало проблемы. Я отошёл, а с их точки зрения, «мне было отказано», «я был отпущен», так и не представлен «высоким либералам» и не имея от них печати о благонадёжности, то есть не был благословлён высокими: Анна Андреевна, Александр Трифонович и т.д. А ведь это была литературная власть, даже, если иные из них от официальных властей были гонимы (может, как раз, благодаря этому). Более того, отпущен с отрицательной характеристикой: «плохой человек», «тяжёлый человек». Эта характеристика сохранилась за мной по сей день. (М. Шатров, любимец истеблишмента застойных времён ─ «хороший человек», М. Швейцер ─ «хороший человек». М. Шатров и М. Швейцер ─ два «хороших человека».)
Эта характеристика либерально-прогрессивного истеблишмента, наряду с цензурой, а, может, ещё более цензуры, способствовала семнадцатилетней могильной неподвижности моей прозы и пьес, также и сценариев, если только за сценариями не стояли влиятельные кинорежиссёры.
В конце концов, мне пришлось уехать. Но уезжал я не так, как любимцы либерального истеблишмента, без шума по зарубежному радио, без положительных характеристик для западного славистского истеблишмента. В советском паспорте, за которым я обратился, получив неожиданно для себя стипендию в Берлине, в немецком учреждении, не имеющем отношения к славизму, мне отказали (теперь понимаю: слава Богу! Но тогда опечалился). «Кто вы такой! ─ сказал мне партчиновник. ─ У вас нет оснований!»
Зарубежные паспорта тогда получали диссиденты с особыми заслугами или известные, но набедокурившие деятели культуры. Ни то, ни другое ко мне не относилось, поскольку я был неизвестен (меня не критиковали, а замалчивали). Я уверен: власть имевшие обратились к теневой власти, либеральствующему истеблишменту, но в моём случае ─ к нижним чинам, и получили вышеприведённые характеристики. Я знаю отзыв о моей повести «Зима 53-го года» ответственного секретаря
Тот же отзыв, слово в слово, я услышал от чиновника, когда обратился за паспортом. Таким образом, мне пришлось ехать рядовым эмигрантом-евреем, а по тем временам ОВИРовского путеводителя это означало ─ через Вену. Поэтому в нынешнем моём мемуарном памфлете Австрия возникла не случайно. «Последнее лето на Волге» должно было бы иметь художественное продолжение «Первая осень на Дунае», согласно всё тому же ОВИРовскому путеводителю. Может быть, я когда-нибудь такую повесть напишу, если найду время, и Бог даст мне лишние силы. В данном же случае буду держаться только моей темы.
Если бы я, подобно висельнику Вайнингеру, первую часть своей работы писал как докторскую диссертацию, а вторую как памфлет ─ у меня оба жанра смешанные ─ то называлась бы она, первая часть ─ докторская диссертация: «Евреи-ренегаты на службе у международного антисемитизма (антисионизма)» с подзаголовком: «Типы, варианты и направления». Потому что у антисемитизма-антисионизма тоже есть свои направления. Реакционные и либеральные ответвления, церковные и атеистические, просоветские и антисоветские, политические и культурные и, Бог весть, какие ещё причудливые, порою, сами даже не подозревающие свою суть, то есть подсознательное, фрейдистское. И Австрия (Вена) для подобных докторско-памфлетных исследований ─ место весьма подходящее, потому что австрийская немецкость сочетается с балканским сознанием и даже балканским образом бытия, которое по сей день живо.
А что такое Балканы? Это тесная коммунальная черта оседлости разных, оттесняющих друг друга народов или групп населения. Сам по себе Балканский полуостров ─ место роскошное. Кто провёл там, на Балканах, первое лето, обязательно захотел бы приехать туда вновь, в омываемую тёплыми морями, покрытую лиственными и хвойными лесами, оливковыми деревьями, высокими, как дубы деревьями с грецкими орехами, каштанами или платанами, пиниями и вековыми дубами, буками. Среди лесов зелёной долины, поросшей цветами и апельсиново-лимонными рощами реки, спокойные озёра… Кажется, Господь задумал это место для одного большого счастливого народа, однако стало это место «коммуналкой» для многих народов и народцев. А тут ещё ислам, турецкая оккупация и австро-католическая, ещё более расколовшая население. Натравили брата на брата, и даже появились наряду с этническими группами религиозные, выступающие в роли этнической, ─ мусульмане, теперь, к тому же, и уже своё не по этническому, а по религиозному принципу созданное государство имеющие. Это всё равно, если бы где-нибудь появилось лютеранское государство, католическое государство, буддистское государство и т. д.
Создатели этой политико-географической причуды, западные демократы, видно, сами понимая нелепость своих деяний, стараются при этом присоединить, прикрыть государство, созданное по религиозному принципу, федерацией с хорватами, вопреки воле хорватов, почти что насильственно. Умнее ли становятся от того? Про порядочность уже не говорю. Представляете! Немецко-буддистскую федерацию, португало-исламскую федерацию и т.д.? Придумывают новую нацию ─ «босняки» ─ всё равно, что «шлезвиг-гольштейнцы».
Может быть, это прямо и не касается моей докторско-памфлетной работы, однако показывает особое нездоровье балканской жизни. Но ведь Балканы в их юго-славянской части долгое время входили в состав Австрийской империи. Применю и тут мой любимый прием, тот самый магический кристалл литературных ассоциаций в рамках очень средней школы и факультатива. Именно: хотел бы сравнить Балканы с Вороньей слободкой из цитируемого мной факультатива Ильфа и Петрова. Ведь большая коммунальная квартира №3 тоже когда-то задумывалась как обычная ─ одной, вольготно в ней располагающейся, счастливой семьи. Коммунальной её теснотой, клопово-тараканьей неопрятностью со склоками, с солью в чужие кастрюли, керосином и пожарами, она стала характеризоваться позднее. «Продолжительная совместная жизнь закалила этих людей, и они не знали страха. Квартирное равновесие поддерживалось блоками между отдельными жильцами. Иногда обитатели Вороньей слободки объединялись все вместе против какого-либо одного квартиранта (сербов ─ Ф.Г.), и плохо приходилось такому квартиранту. Центростремительная сила (НАТО ─ Ф.Г.) подхватывала его и втаскивала в камеры товарищеских и народных судов» (международных трибуналов в Гааге ─ Ф.Г.).
Напомню Л. Клейна (кто такой Л. Клейн?) из
Когда Л. Клейн (кто такой Л. Клейн?) под титулом «Последнее лето на Волге». Фридрих Горенштейн. Скромный взгляд со стороны» скромно приступает к рассмотрению всего моего творчества и даже биографии (об этом ниже), он бросает моим героям (мне) упрёк в одиночестве. Можно упрекать человека за воровство, провокаторство или глупость, но можно ли ─ за одиночество? По Л. Клейну ─ можно. «Читая «Зиму 53-го года», «Место» и «Искупление», замечаешь: их главные герои ─ абсолютно одинокие люди. Это, однако, не трагическое одиночество, а, скорее, полная изоляция от внешнего мира, от социума…»
Не был трагически одинок Ким (Зима 53-го года»), которого учреждение провокатора Хмельницкого и общественные «знакомые российского еврея» Клейна изгнали из университета на шахту, не был трагически одинок Гоша Цвибышев из романа «Место», лишённый всего, чего можно лишить, кроме жизни, не был трагически одинок Август из «Искупления», всех близких которого соседи во время немецкой оккупации убили кирпичами по голове и закопали возле туалета. Не был, наконец, трагически одинок и я, если уж коснуться моей личной биографии… Впрочем, касаться не буду, чтобы не метать бисер перед Л. Клейном.
«Основной упор, ─ пишет Л. Клейн, ─ делается на тотальную несвободу эпохи, на фантасмагорию сталинского и послесталинского времени. Я бы несколько переставил акценты. Главная проблема наших персонажей (и моя, по Клейну ─ Ф.Г.) не в совершённых против них проступках, а в том, что они просто не умеют общаться (то есть, «нехорошие люди», «тяжёлые люди» ─ Ф.Г.). Самое главное ─ уровень коммуникативного общения с окружающими людьми. Ведь кроме тирана и фантасмагории сталинского и послесталинского времени существовали обыкновенные человеческие отношения, которые системе вытеснить не удалось. Несмотря на обстановку тотальной несвободы, такие чувства, как любовь и дружба, продолжали волновать людей», ─ пишет Л. Клейн.
Истинно продолжали волновать их. И кто читал мои книги «по любви», а не по расчёту, как Л. Клейн (о расчётливом чтении скажу ниже), тот убедился, что меня как автора эти чувства, волновали и волнуют. Особенно потому, что они, эти чувства, загонялись в подполье, существовали на периферии и делали человека в тираническом обществе чужеродным. Л. Клейн, судя по всему, общественник, имеющий много «знакомых», возмущённо цитирует из моей повести: «Нет, не годен я для жизни в этой стране, ведь жить в современной России ─ это профессия. Я всегда жил в этой стране непрофессионально».
Профессиональные жители тоталитарной системы ─ это обитатели Вороньей слободки, ибо вопреки сладенькому утверждению общественника Л. Клейна о том, что обыкновенные человеческие отношения системе вытеснить не удалось, несмотря на обстановку тотальной несвободы, обыкновенные человеческие отношения становились первыми жертвами тоталитаризма, сталинского ли, гитлеровского ли, да и любого другого. И восстановить эти отношения тяжелее, чем восстановить экономику. А видно, как тяжело восстановить экономику (экономика Германии и Австрии давно восстановлена после военной разрухи, а о человеческих отношениях этого не скажешь, тут ещё трудностей немало).
Однако дело не только в крайних палаческих формах тирании ─ обычная имперская перенаселённость, российская тюрьма народов и австрийская, лоскутная, ухудшали нравы, при том, что эти империи Романовых и Габсбургов имели не одни только негативные качества. То, чем для России была нижняя Волга, впадающая в Азию и Кавказ, для Австрии были Балканы, Далмация, Словения, Хорватия, Сербия с их постоянным политическим сутяжничеством, национальным разбоем, взаимной ненавистью, пожарами, имеющими свойство распространяться широко.
Внешние красоты при внутренней грязи. Такова схема, таков символ. Если по путеводителю ОВИРа продолжить маршрут от написанной повести «Последнее лето на Волге» к ненаписанной повести «Первая осень на Дунае», то не могу не вспомнить отель, кажется, на Taborstrasse, улице, в названии которой балканский след турецкого нашествия. В этом отеле мне, выехавшему без хороших рекомендаций, пришлось провести свою первую ночь на Западе. Вход в отель был отделан чёрным мрамором с прожилками, а в номере ─ клопы. Не знаю, может быть, мне просто не повезло, однако продолжаю настаивать на устойчивой балканской примеси к немецкому сознанию австрийцев не только в бытии, но и в мифах. Ведь в пределах империи Габсбургов на границе Румынии и Сербии, в красивой до жути зелёной и влажной местности ─ родина вурдалаков, вервольфов, мертвецов-кровопийц, так поэтически описанных Пушкиным в «Песнях западных славян». А в верхней Австрии ─ гористой местности, орошаемой Дунаем, богатой озёрами, поросшей богемским лесом, в городе Браунау близ Линца ─ родина Гитлера. (О Сталине говорили: «горный орёл», но «горным орлом», оказывается, был и Гитлер.)
Население Австрии составляет 8 процентов от населения Германии, а в «SS» австрийцев было 50 процентов. То же соотношение ─ среди комендантов и охраны концлагерей. Но при том австрийцы ухитрились выдать себя не за палачей, а за жертв. Государство ─ да, но не население. И как тут не вспомнить тему диссертации ─ «Евреи-ренегаты на службе у международного антисемитизма-антисионизма».
Писатель Крайский (тоже ─ писатель) способствовал «прикрытию» австрийской эсэсовщины, будучи австрийским канцлером, притом, однако, оставаясь любимцем австрийского либеральствующего истеблишмента. «В Австрии правительство лучше народа», ─ высказался, дискутируя со мной о Крайском, один австрийский еврей-интеллектуал. Если это даже и так, то не велика похвала. А, может быть, Крайский просто из сердобольных, «из милосердствующих и всепрощающих»? Да, если речь идёт об эсэсовских вервольфах.
Ни одного антинацистского судебного процесса не было проведено в Австрии. В Германии всё-таки были, не буду говорить об их качестве, но были. Такая сердечность Крайского, однако, кончалась, как только речь шла об Израиле, о Бегине, о сионизме. Тут уж высказывался… Иной исламский фундаменталист постеснялся бы. Гуманность создания перевалочного пункта в Австрии для выезжающих в Израиль евреев была придумана не им, Крайским, а выбрана КГБ по своим соображениям, так же, как перевалочный пункт шпионажа и арабского терроризма. А к КГБ Крайский проявлял, если не сердечность, то покладистость. Три месяца прожил я в Вене, красивом барочном городе на Дунае, пока в конце декабря, как раз под рождество 1981 года, не наступила моя первая зима на Шпрее.
Теперь уж скоро семнадцатая зима в Берлине. Доволен ли я тем, что уехал? Ведь и здесь, приехав без «сказки», без хорошей характеристики истеблишмента (слава Богу!), не поддержанный радиопропагандистами и университетскими славистами (слава Богу!), я испытал немало трудностей. Не роскошествую и ныне, хоть престиж мой в Германии высок, что не мешает мне время от времени писать о немецких делах критические статьи, одна из которых (в
Замечательный публицист Илья Эренбург, на мой взгляд, просто великий публицист, не уступающий по таланту Карлу Радеку (но по цинизму, к сожалению, иной раз, тоже), замечательный публицист Илья Эренбург (писатель ─ послабее) был известен как франкофил, парижефил, а, с другой стороны, как германофоб (так его сам Геббельс характеризовал: «кремлёвский жид, германофоб»).
«Дорогой друг, я всё ещё в Берлине, ─ пишет Эренбург в своей книге двадцатых годов «Виза времени». ─ Ты удивишься. Как можно, когда существуют аспид и мимозы парижских бульваров…»
«Щебечут воробьи, светит солнце, и под лёгким ветерком колышутся ветви большого клёна у моего окна… Это Берлин…», ─ так у меня в повести «Последнее лето на Волге», которая оканчивается описанием одного из жарких душных берлинских вечеров. «Я иду в равнодушно-вежливой толпе, мимо до жути ярких витрин, мимо сидящей за столиками избалованно-привычной публики… Сытость и покой даже в ухоженных уличных деревьях…»
Берлин двадцатых годов был голоден и беспокоен. «Я не знаю, почему все эти люди живут в Берлине, ─ пишет Эренбург, ─ валюта или виза, эмигранты или экономные туристы? Во всяком случае, все они Берлином недовольны и не пропускают возможности его поругать. Я совсем не хочу оригинальничать, я боюсь, ты не поверишь мне, это звучит явно парадоксально: я полюбил Берлин».
«Набоковский Берлин давно минул, но какая-то устойчивость, какая-то неистребимость духа чувствуется во всём, может быть, потому, что здесь дух заменяет душу. Точнее, здесь господствует то самое скрытое единство живой души и тупого вещества, о котором говорили символисты».
Был случай, пожалуй, насколько помню, только один, когда этот пассаж из «Последнего лета на Волге» вызвал протест «национального достоинства немецкого человека». Может быть, мне просто повезло ─ в целом, попадалась публика, подобная тому французу, кажется, французу, который высказался: «Люблю родину, но предпочитаю коньяк». Для меня это звучит так: родину не следует любить публично, как любят горячие патриоты, особенно из новообращённых или интернационалистов. Это ─ интимное чувство, скорей, подсознательное, чем сознательное. Случается, даже парадоксальное. Поэтому я вам не скажу про всю Россию, вся Россия очень велика, как поётся в одной песне об Одессе, если её несколько перефразировать, заменив Одессу Россией, но Москву я люблю. Люблю Москву, но предпочитаю Берлин.
Причина моего предпочтения Берлина проста и схематична: при всех проблемах и трудностях мне здесь лучше. С тех пор, как в 1935-м году «учреждение» конфисковало киевский родительский дом, новую квартиру я получил в Берлине, то есть 46 лет спустя. Вот почему сознательно и меркантильно я предпочитаю Берлин. Предпочитал, а теперь, после стольких лет жизни, также и полюбил. Но полюбил иной, чем Москву, любовью. Не любовью бродяги-идеалиста, любующегося воробьями на Тверском бульваре, а любовью обывателя и собственника. Собственность моя, правда, невелика, но, всё-таки, имею десять пар хорошей обуви и четыре английских пиджака.
В Москве же угла своего не имел и уезжал на Запад характерно, как бы подытоживая мою жизнь, мою безместную жизнь, из чужой квартиры. В то время, как культурный истеблишмент, также и гонимый (гонимый, может быть, в особенности), имел и имеет хорошие большие квартиры в престижных местах Москвы и дачи в писательских деревнях. Иные, особенно шумно гонимые, имеют даже роскошные виллы в Америке и в России. У меня к ним зависти нет. Каждому своё. И смерть всех уравняет. По крайней мере, в смысле земного имущества. Я только хочу указать, почему люблю Москву, но «странною любовью», а Берлин люблю любовью обычной, здоровой и обывательской. «Впрочем, трагедия и очарование Берлина отнюдь не в бедности, не в лишениях, ─ пишет Эренбург о Берлине двадцатых годов, ─ особенность здешней жизни ─ прирождённая страсть к точным расписаниям и в полном отсутствии их».
Трагедия и очарование нынешнего Берлина отнюдь не в богатстве (относительном) и переизбытке, иной раз ведущих к потере аппетита. Поезда теперь движутся по точному расписанию (чаще всего). Но особенность нынешней немецкой жизни ─ в отделении идеи от телесности, то есть от быта. Это, пожалуй, важный урок, вынесенный немцами из своего (смутного) времени. Это также имеет и свою трагическую сторону. Некоторые из идей смутного времени перекочевали в телесное подполье, в идейное подсознание и требуют не обычного врачевания демократическими законами, а долгой психопатической терапии внесудебными средствами, то есть проблема находится в тупике. Но как бы то ни было, проблема не давит постоянно на бытовую повседневность. «Мелкие ли, сложные ли, они всё-таки отделены от тела, а наши проблемы (то есть российские) вросли нам в тело, наши проблемы вросли нам в мясо, и отодрать их можно только с мясом. Каждая российская проблема оставляет после себя на теле незаживающую кровоточащую рану, и, кто его знает, заживут ли эти раны когда-нибудь, не истечёт ли Россия кровью до смерти, полностью избавившись от своих нынешних проблем? Нет, не сможет она так по-немецки, почти бескровно снять диктатуру и надеть демократию…»
Такой тревожной мыслью оканчивается моя повесть «Последнее лето на Волге». Таков её последний аккорд, но С. Тарощина, взявшись в
Так оканчивает дамочка, уворовав из середины текста обрубок фразы ─ шутовским выкриком из переделкинского дачного спектакля. При этом соавторы прогрессивных газеток упускают финальную берлинскую сцену. Им она не нужна для целей обличения повести в антирусскости а также, чтобы взять под защиту от меня славянскую душу. Ну, хорошо, соавторы Тарощина и Клейн недоброжелательны (ниже я укажу ещё одну причину недоброжелательности, особенно Л. Клейна) ─ им и положено по-шулерски обрабатывать текст. Но вот критик Б. Кузьминский в газете
Помню, Владимир Емельянович по телефону сказал мне: «Ты тоже включился». То есть я тоже включился в русофобию. Это огорчительно, потому что всё-таки В. Максимов ─ не Тарощина, не Клейн. Приходится отнести таковые обвинения с разных сторон на счёт смутного времени. Илья Эренбург по этому поводу пишет: «Даже такая солидная монументальная вещь, как патриотизм, который раньше был гранитом памятников Бисмарку и медью крупповских игрушек, становится неясной манящей формой. Может быть, эти люди, отрицающие рьяно родину, и являются подлинными патриотами». По Эренбургу речь идёт о людях двадцатых годов, которые живут «на восточной и на северной окраине Берлина и считают себя интернационалистами».
Я себя интернационалистом (космополитом) не считаю, а родину рьяно не отрицаю. Но вот и за меньшее попал под подозрение. «Куча» ─ это Россия, «фараонова страна», оскорбительные плевки мокрого снега, заплёванный циферблат часов на сырой платформе, всё умерло и, казалось, наступил тот, предсказанный Библией, Апокалипсис. Так пишет тыквенной кашей, хоть масла подлил бы. Нет, льёт солидол. Действие происходит близ села Нижние Котлецы (почти подлецы). Внезапный кикс:
А у вас, Б. Кузьминский, что ли, соавторы Тарощина с Клейном отметились? Впрочем, личного недоброжелательства я не усматриваю. Скорее, общий метод, потому что Б. Кузьминский точно также цитирует Набокова. Некий критик Новиков ─ иное дело.
Помню, в той же
Я не хочу быть чрезмерно привередливым. Я понимаю, журнализм ─ профессия заказная. Литератор может писать в стол, талантливо или нет ─ другой вопрос. Но журналист в стол писать не может. Верная жена может, ради любимого, в его отсутствие беречь свою честь. Проститутка, берегущая свою честь, не только комична, но и непрофессиональна. И всё-таки даже представительницы самой древней профессии в пределах заказа, если они истинно профессиональны, обнаруживают индивидуальность, изобретательность, эстетичность и даже этичность. Конечно, счастье, если заказ совпадает с велением сердца. Случается и в публичных домах любовь.
Помимо фронтовых статей Ильи Эренбурга и революционных статей Карла Радека, писавшихся от души и сердца, были и статьи цинично служебные, написанные ими от желудка, на заказ тирана. Отвратительные, лживые статьи. Однако высокий профессионализм, высокий журналистский талант иной раз творили чудеса, противореча клеветнической идее красотой и образностью журналистского исполнения, ─ для тех, конечно, кто умеет читать не только буквенные строки, но и запятые, и вопросы, и восклицания и, вообще, всё то незримое, чем наполнены, помимо чернил, блестящие журналистские перья.
Наше время массовой культуры привело к неизбежному падению индивидуализма, того самого одиночества, которое обличает «коллективный человек». Такое явление наблюдается в литературе, в кино и ещё в большей степени такое наблюдается в журнализме, потому что газеты с их, как правило, большими тиражами, влекут журналистов к массовости, доступным средствам, к пошлости домашних суждений, и журналистскому таланту, знающему, что он не на века, а однодневка, приходится всё это с трудом преодолевать. Отсюда и поиски сенсаций-самородков, заменяющих талантливую образность. Мне кажется, талантливых журналистов всегда было меньше, чем талантливых писателей. М. Горький писал в прошлую «перестройку», что из продажи исчезла хорошая книга, но зато развелось множество странных и не совсем приличных газет. Да что говорить о странности содержания, если сами заголовки иных российских московских газет кажутся мне спекулятивными, модничающими.
Я человек наивный, невзирая на мою репутацию недоброго скептика. Потому так и не могу понять в нынешнее время всеобщей реставрации (штопки), вплоть до занесённого прежде в Красную, точнее в «белую» книгу, двуглавого орла, не могу понять газет с капээсэсовскими заголовками:
Казачий атаман П.Н. Краснов в своё время написал эпопею ─ огромный роман в четырёх частях «От двуглавого орла к красному знамени» ─ переизданную «Всеславянским издательством» в 1969 году при «благосклонном участии и поддержке князя С.С. Белосельского-Белозерского». Странно, что никто до сих пор не додумался написать реставрационный роман «От красного знамени к двуглавому орлу», особенно же из новообращённых, из Александров Иванычей, тех, кто «впереди стоит» и сочиняет побасенки о «ручейке и океане».
Подобных мотивов в романе атамана Краснова, будущего эсэс-казака, пруд-пруди, вплоть до «Протоколов сионских мудрецов». В центре такого реставрационного романа мог бы, в соответствии с велением времени и писательским профилем, стоять не черносотенец с лихой офицерской фамилией Саблин, а какой-нибудь крещёный еврей, в душе которого «сошлись вековые глубины» и т.д. (Можно поменять веру, но профиль семита на профиль казака путём крещения ещё поменять не удавалось. Поэтому в центре должен стоять «крещёный еврей».) Разумеется, поддержка С. Тарощиной в
Ведь реставрация ─ это не что иное, как историческая ностальгия, чувство изящно лиричное. Так почему бы и ныне в газетном деле к такому чувству не обратиться, не восстановить иные названия газет времени двуглавого орла? Например, выходила в Петербурге газета
Ворон в Москве множество, особенно в Кремле. Люблю я ворон. Умная, живая и подвижная птица. Очень осторожная и недоверчивая, но иногда смелая и дерзкая. Говорят, до шести считать умеет. Хоть находится в стае, коллективисткой её не назовёшь. Одинокая птица, талантливая. Однако, если доверится кому-нибудь из людей, то привязывается всем своим вороньим сердечком, легко выучивает человеческие слова и целые фразы лучше попугая. Иногда это оказывается трагедией. Подержит такой «любитель природы» ворону в доме и случается, особенно под влиянием ревнивой жены, изгоняет её: неприятная домашняя птица, нечистоплотная и клеваться любит… (Вороны и среди людей сохраняют своё достоинство, не дают себя обижать.) Такая, доверившаяся, изменившая своим привычкам, ворона на воле погибает. Однако большинство ворон мудры и вещи. Дедушка Крылов в басне своей ворону оклеветал. Она умнее лисицы. Ворона карканьем не накликает беду, а предвидит беды и предупреждает о них.
Не кажется ли вам, уважаемый читатель (я обращаюсь к тому читателю, который читает мои книги по любви, а не по расчёту, как Л. Клейн), не кажется ли вам, что некоторые мои герои напоминают ворону? Я сам давно уже это заметил.
Сейчас вспомнил: в своём романе «Попутчики», оконченном в 1985 году, о воронах писал теми же словами, как и ныне, спустя одиннадцать лет: «Я, кстати, ворон люблю, умная птица, самая к человеку недоверчивая, хоть и рядом с человеком живёт». Однако есть среди моих героев и «доверчивые вороны», такие, как Ким из «Зимы 53-го года» или, при всей своей недоверчивости, Гоша Цвибышев из романа «Место».
Коллективистский человек, российский еврей, «знакомый» оскорблённого моей повестью «Последнее лето на Волге» русского человека, Л. Клейн пишет в
Очевидно, Л. Клейн, подавшийся в литературные критики с лёгкой руки редактора господина Третьякова и получивший от него
Я не стану возражать Л. Клейну, писать о качествах тех или иных людей, с которыми Ким или Гоша общаются, или о качестве мира, в котором они чувствуют себя совершенно отверженными и чужими. Разумеется, мир многогранен, но писатель, даже если он Л. Толстой или И. Бунин, всегда даёт неполную, одностороннюю картину мира. В этом суть подлинного художественного творчества. И этим профессиональный литератор отличается от любителя-графомана, признанного ─ многотомного и непризнанного ─ столоначальника своих рукописей в ящике.
В наше время всеобщей грамотности, литературной массовости разница между подлинным творчеством и графоманией бывает так крайне незначительна, что о старом добром графомане, «чистом, как слеза младенца», вспоминаешь с ностальгической теплотой. Какая-нибудь мелочь иногда отличает «всё» от «ничего», как во французском языке «La personne» с артиклем ─ «личность» отличается от просто «personne» ─ «ничто».
Всё это ─ тема для серьёзных исследований, серьёзной дискуссии, а дискутировать, спорить с Клейном или с Тарощиной не больше повода, чем с Хмельницким. Но Тарощина хоть делает вывод о моём восприятии мира и славянской души «на уровне очень средней школы» по одной повести. Хмельницкий сосредоточивается на моих чуждых пролетарскому интернационализму статьях, явно книгами моими не интересуясь. Видно, книгами занимался другой отдел. А Л. Клейн всё читал. Почему же он читает, если не любит мои книги? Читал бы Светова по рекомендации Тарощиной. Я лично такое большое количество нелюбимых книг читать не мог бы. И одну «нелюбимую» прочесть трудно. Какая-то болезненность чувствуется в чтении Л. Клейном моих книг и в отношении к ним.
Графомания определяется как болезненная страсть к сочинительству. Кто такой Л. Клейн, я не знаю (и не хочу знать), но одно о нём мне известно: Л. Клейн сам пописывает, потому что за текстом Л. Клейна в
Л. Клейн с благоговением приводит длинную цитату некоего В.Н. Топорова из его статьи «Спор или дружба» памяти отца Александра Меня. Речь, очевидно, идёт о споре или дружбе между русскими и евреями. Л. Клейн, конечно же, «за дружбу», тем более, при таких «знакомствах». Л. Клейн по поводу высказываний Топорова, апологета священника Меня, заходится в таком восторге, что хоть водой отливай. Мне же трудно определить, чего больше в этой топоровской цитате ─ ординарного невежества или неординарной наглости? Однако прежде, чем перейти к пастве, хочу немного поговорить о священнике Мене.
Я не буду углубляться в суть, в глубину. Я не крещёный, не православный, хоть и не ортодоксальный иудей. Я рассматриваю Библию, включая Евангелие и всё прочее к нему относящееся, как тексты художественные, как явление культуры еврейского народа, как высокий вклад еврейского народа в мировую культуру. А культура связана с психологией. Без понимания еврейской национальной психологии Библию, включая Евангелие, понять нельзя. Это издавна, ещё со времён Ивана Грозного и даже ранее, понимали многие серьёзные православные учёные. Даже те, которые в человеческом плане антисемитствовали. Такие, как создатель «Четьи минеи» Митрополит Макарий или православный учёный Максим Грек, работы которых мне пришлось изучать в целях моих художественных надобностей достаточно тщательно. Так что некий ортодокс иудаизма даже высказался с неодобрением о моём чрезмерном увлечении православием.
Я увлекаюсь тем, что необходимо для создания художественного образа, и, если описываю православных, должен на это время становиться православным, а, если описываю антисемитов, должен на это время становиться антисемитом. Это то, что составляет основу художественности, то, чем художественность отличается от публицистики, и, что именуется перевоплощением.
Так описывал я и переживание героя в своей повести «Последнее лето на Волге» (я уезжал совершенно по-иному, и чувства мои в тот момент были иные). Хоть, конечно же, обойтись без публицистики, без авторского текста, без совпадений тех или иных взглядов автора со взглядами героев невозможно и не нужно. И классики вводили в свои художественные тексты публицистику. Также и в публицистических, в частности религиозных, проповедях. В проповеднических текстах нельзя обойтись без художественности, если они талантливые. Надо лишь и в первом, и в другом случае соблюдать пропорцию, помня задачи и цели своего творчества.
Я не знаток текстов священника Меня, специально их не изучал. Но те, что попали мне в руки (на проповеди я, естественно, не ходил), указывают на нарушение отцом Менем этих пропорций. Слишком много художественности, отчего назвать его православным учёным нельзя, скорее ─ православным популяризатором, миссионером православия среди евреев, главным образом, среди интеллектуальных или околоинтеллектуальных кругов. Особенно же среди дам обоего пола ─ среди тех околоинтеллектуальных, воспринимающих антисемитскую атмосферу, народную и государственную, болезненно, «по-честному», «самокритично», видящих главную причину такого национального удушья не в душащих, а в жертвах, то есть в дурных качествах самих евреев и особенно же иудаизма.
Либеральные миссионерские направления православия были для таких евреев, связанных с несчастным 5-м пунктом, спасительной соломинкой. Оттого так велика была популярность среди Александров Иванычей и Марь Ивановных священника Меня, который и сам «спасся в христианстве». Я помню, в самые суперзастойные годы даже некую поэму, посвящённую священнику Меню, распространяемую машинописью почему-то под фальшивым авторством поэта Бориса Слуцкого, может быть, потому, что Слуцкий имел хорошую, честную репутацию, в то время как подлинный автор (позже мне сказали, что автор ─ Агранович, писавший за Брежнева «Малую землю») имел репутацию рептильную.
Но и рептильных евреев мучила антисемитская духота. Те, кто из-за партийной карьеры не мог ухватиться за соломинку крещения, писали поэмы. Из поэмы этой, которая, кажется, называлась «Еврей ─ священник», помню очень немногое, однако и того достаточно. Речь идёт о некоем еврее, желающем изменить национальность, и душевному порыву которого мешала партийная советская номенклатура, однако которого поощряла в том духовность.
По-моему, министр был прав: учреждение, в котором всякий человек получает свою национальность, приятную или неприятную, ─ это не министерство и не митрополия, а роддом. Родителей, уважаемые дамочки и господа милостивые, надо было иных выбирать. Оканчивается поэма, кажется, так:
Российский еврей Клейн или его «знакомый» В. Топоров, наверное, знают эту поэму наизусть. Но, помимо прочего, наивность утверждения о том, что проповедь с амвона способствует падению преступности, подтверждает трагическая судьба самого проповедника. И окровавленный топор убийцы, может, тоже помнящего наизусть или почти наизусть «Преступление и наказание». Впрочем, как известно, наказания не было. Власти каждый раз для отвода глаз подсовывали то бродягу, который «признался», то ещё какого-нибудь дебила.
А мне почему-то представляется убийца интеллектуалом. Подсознательно это чувствую. Интеллектуалом, болеющим за народ. Слышал такой разговор: «Сейчас в православных церквях их (евреев) столько, что русскому человеку не протолкнуться». А на проповеди священника Меня в скромную сельскую церковь съезжалось столько же публики, как на премьеру Шатрова «Большевики» в «Современнике» и совершенно по Грибоедову: «Ба, знакомые всё лица!».
Думаю, Л. Клейн там бывал. И Светов, и Тарощина, и многие из тех, кто мои книги отвергает. По-моему, это и справедливо, потому что апологетам проповеднических художеств священника Меня должны быть чужды мои художества. По крайней мере, в идейном их плане. Апологеты же, в основном, воспринимают художественное через идею. Не наоборот, как читающий по любви. Всегда есть исключения, но правило таково.
В своих талантливых популяризаторских книгах священник Мень понимает необходимость библейского иудейского подхода к христианским идеалам, понимает даже важность учёта еврейской психологии в исследовании христианских текстов, притом, однако, очень мягко переставляет акценты, опутывает правду полуправдой и полуправду неправдой.
Повторяю, не буду углубляться в суть. Скажу лишь, что некоторые из высказываний покойного Меня, мягко говоря, причудливы. В одном из последних своих интервью, говоря об антисемитизме Достоевского, священник выразился: «Ну и что? В конце концов, это было его право». У Достоевского не больше права быть антисемитом, чем права быть эпилептиком. Биологическое право часто противоречит праву моральному. Для того и создано моральное право, чтобы обуздывать право биологическое. Но слишком часто силы бывают неравны, и биологическое право берёт верх. Это одна из важных тем моих книг, и в этом ─ одно из главных противоречий моих с покойным отцом Менем. Я говорю о священнике Мене, а не о его апологетах, таких, как Клейн или Топоров.
С Топоровым у меня не более противоречий, чем с топором. Топору не противоречить надо, а противостоять, даже, если этот топор словесный, «либеральный», замахивающийся на чужой народ исподтишка, под лицемерной маской похвалы. Иная похвала бывает хуже брани. Такую топоровскую похвалу взахлёб цитирует Л. Клейн, российский еврей: «Во многих случаях лучшее в русской культуре нашего времени сделано и делается евреями. Чудо овладения русским языком от всей еврейской массы, язык которой ещё недавно был темой анекдотов, до высочайших образцов художественного слова у Пастернака, Мандельштама или Бродского. Расширение сферы интересов фактически на всё пространство российской культуры, овладение такими специальными, поначалу труднодоступными, типично-русскими областями знаний, как русский язык и литература. Уже давно и о многом можно с ответственностью сказать, что наиболее русское в ряде сфер культуры, есть именно то, что делается или сделано евреями. Черта оседлости для еврея в русской культуре давно отменена в высоком плане, но её контуры вот уж полвека ощутимы в низком, практическом плане, что не может, к сожалению, не отразиться на высшем».
Я не прервал эту «цитату-похвалу» Топорова, чтобы она предстала со всем лицемерным бесстыдством, подкреплённая, к тому же, весьма смутным изложением. Мутно излагает Топоров, подобно чеховскому крестьянину, дающему показания в суде:
«─ И тогда потащили его из-под его.
─ Кого из-под кого?»
Вот именно, кого из-под кого? Что такое черта оседлости для еврея в русском обществе, понятно. Это местность поселения, точнее, местечки, где евреи принудительно были заперты в бедности и бесправии. А всё прочее пространство с его тучными нивами, зелёными лесами, широкими реками, большими городами, вся остальная Божья земля, Божьи виноградники (смотри «Притчу о злых виноградарях», Матфей 21, Лука 20, Марк 12) злобно им запрещены русскими православными властями.
Но что такое «черта оседлости» для еврея в русской культуре? Место поселения еврейской культуры? Еврейской литературы? Похоже на то, хотя опять мутно изложено, то ли по отсутствию у Топорова «чуда овладения русским языком», то ли умышленно затемнено. Язык черты оседлости был идиш. Идиш был также языком Шолом Алейхема, Мендельс Мойхер Стофима, замечательного детского поэта Квитко. Об этом ли языке пишет Топоров, что он ещё совсем недавно был темой анекдотов? Так анекдоты можно рассказывать о любом языке и о любой нации, не только про «кухочку» и «Абхашу», но и про донского казака Ивана Говно. Тоже ведь могут быть, как говорили, полные кальсоны смеха. Совсем ведь ещё недавно животики надрывали в анекдотах про «кухочку», а теперь перестали, что ли? С каких пор? С тех пор, что ли, как произошло «чудо овладения русским языком от всей еврейской массы»? «Язык, который ещё совсем недавно был темой анекдотов, до высочайших образцов художественного слова у Пастернака, Мандельштама или Бродского».
Существует издавна либеральный вид православного миссионерства, обращения евреев в православные. Ярким представителем такого миссионерства был священник Мень, обращавший, правда, в основном интеллигентов с кухонек и с подмосковных дач. В той же среде проповедует и апологет Меня В.Н. Топоров, миссионерски стараясь обратить еврейскую культуру в русскую. Больших усилий ему, правда, затрачивать не приходится, учитывая паству, такую, как Л. Клейн, потому что это как раз и есть их голубая мечта, мечта выкрестов от культуры, если слово «культура» вообще применимо к таким, как Л. Клейн.
Л. Клейн и ему подобные попрошайничают на паперти русской культуры, русской литературы, гнусавят: «Подайте, Христа ради, звание русского писателя». Поскольку грамматические особенности слова «русский» таковы, что оно означает и существительное, и прилагательное, и, поскольку существительное им недоступно, мечтают хотя бы о прилагательном. Русский ─ это именно то русское прилагательное, которое им гораздо дороже французского артикля «La».
«Во многих случаях лучшее в русской культуре нашего времени сделано и делается евреями. Расширение сферы интересов практически на всё пространство русской культуры. Овладение такими специальными, причем труднодоступными, типично русскими областями знаний, как русский язык и литература. Можно с ответственностью сказать, что наиболее русское в ряде сфер культуры, есть именно то, что делалось и делается евреями». Все эти слова блестят, как медяшки, которые с благоговением принимают на паперти такие попрошайки, как Л. Клейн. Но, как и всякое подаяние, оно имеет и свой строгий назидательный смысл: «Цените руку дающую, цените, что вам позволено делать лучшее в русской культуре. Цените, что вам позволено расширять интересы за пределы черты оседлости. Цените, что вас допустили к русскому языку и литературе и т.д.»
А что такое язык? Это почва, причём духовная почва. Земельные участки не закреплены ─ каждый может пахать. Важно,
«Черта оседлости для евреев в русской культуре давно отменена в высоком плане, ─ продолжает мутно витийствовать В.Н. Топоров, ─ но её контуры вот уже полвека ощутимы в низком, практическом плане, что не может, к сожалению, не отразиться на высшем». Писалось это в 1991 году и, если сказано «полвека», то, следовательно, с 1941 года? Странная дата начала ощущения контуров черты еврейской оседлости в русской культуре: к моменту начала Холокоста. Что вообще означает «ощутимо в низком практическом плане, что не может, к сожалению, не отразиться на высшем»? Опять «Его из-под его? Кого из-под кого?»
За разъяснением обратимся от цитируемого к цитирующему, то есть к Клейну: «Печать черты оседлости лежит на многих героях Фридриха Горенштейна». Ах вот как! То есть на мне. Истинно так. Я согласен. Черта оседлости ─ на моём творчестве, тем более, что и Марка Шагала упрекали в том же Клейны тех лет: «Для писателя подобный недуг очень опасен и грозит серьезной аберрацией зрения, и тогда, не дай Бог, ослеплённый своей униженностью…» и т.д. (по Клейну я ─ униженный, а знакомый Л. Клейна ─ мной, униженным ─ оскорблённый.) Я, «ослеплённый своей униженностью», из черты оседлости ─ «в низком практическом плане», а Пастернак, Мандельштам, Бродский и, исходя из контекста Л. Клейна, Клейн (даже не Кляйн, а Клейн со жмеринским акцентом, со жмеринским прононсом) ─ столичные персоны русской культуры. Они ─ русские писатели, я ─ еврейский. Так меня, кстати, называют в некоторых статьях и сборниках.
Есть эмигрантские литературные сборники, в которых писателей делят на гениальных, талантливых, подающих надежды и еврейских. (Свежая краска (типографская). В Магдебурге на афишке интернациональных чтений вместе с болгарином и американцем я назван был еврейским украинцем. Немецкая «святая простота» ответила на мой вопрос о своеобразной интерпретации моей национальности: «Почему же нет? Есть немцы еврейской веры, а вы ─ украинец еврейской веры. А как надо было?» Я ответил: «Еврейский еврей».)
Бродского всегда называют русским, гениальным, потрясающим, межконтинентальным… «Великий русский писатель Бродский…» Но никогда Бродского не назовут «великий писатель земли русской»! «Великий писатель земли русской» ─ это Солженицын. Земля русская ─ это этнос. Такие оттеночки незримо, но блюдутся.
Я слышал, что в газете
«Этот еврей ─ настоящий русский писатель» ─ похвала. «Этот русский писатель ─ настоящий еврей» ─ такое пишут в анонимках писателям с известными русскими псевдонимами или ныне, при гласности, публично кричат с «Памятью» и без памяти.
«Ежели так (то есть, ежели буду говорить и писать то, что говорю и пишу), то не пользуйтесь русским языком», ─ приходилось мне слышать от личностей подобных оскорблённому «знакомому» российского еврея Л. Клейна. Я ─ униженный ─ его оскорбил.
А я пользуюсь без права и без разрешения оскорблённых. Не на паперти выпросил ─ сам взял, никого не спрося. «Какое право при подобных взглядах вы имеете пользоваться русским языком!» Какое право? А какое право вы имеете пользоваться еврейской Библией и еврейским Евангелием? Я не возражаю ─ пользуйтесь, пользуйтесь.
Дореволюционная черта оседлости, скорбная и тягостная, по крайне мере, не лишала еврея самостоятельного национального развития. В пределах черты оседлости евреи сохраняли свои обычаи, свою национальную кухню, часто бедную, на уровне ржавой селедки и редьки, свои школы, пусть и с чрезмерно религиозным уклоном, и, главное, свой язык ─ идиш, пусть и бывший темой анекдотов про «кухочку». Даже, так называемые, образованные евреи, в основном, помимо русского, знали свой язык и сохраняли свои корни, иногда помимо собственной воли.
Я нахожу, что и у сверхрусского художника Левитана в его сверхрусских пейзажах есть еврейские корни. Даже евреи-ренегаты, такие, как Брафман или провокатор Левитин-Эфрон, не утратили национальных корней. Профессор Дудаков в своей работе приводит слова Розанова о Левитине-Эфроне, указывавшего на неразрывную связь писателя с иудаизмом, с еврейской средой.
Окончательно бескорневыми евреи стали как раз с отменой черты оседлости, потому что делалось это на основе пролетарского интернационализма, то есть подло и глупо. В 1936 году «сионисты» из советского правительства типа Кагановича все еврейские школы закрыли, хитро спровоцировав «чудо овладения русским языком от всей еврейской массы», очевидно, для того, чтобы разрушить русский язык изнутри, как считают другие ─ из нелиберального направления русского православия, из среды которых, очень может быть, вышел и ненайденный интеллектуал-топорник, убивший отца Меня.
Хорошо ещё, что не обвинили в убийстве «еврейских фанатиков». Такой сюжет был шаблоном в антисемитской литературе, особенно ренегатов, таких, как Левитин-Эфрон, где изображались преследования отступников (чаще отступниц). То же ─ у пролетарского интернационалиста Ильи Эренбурга: фанатики-сионисты преследуют еврея, решившего покинуть Палестину, потому что, как пишет Эренбург, его родина не под пальмами, а под берёзами, ─ что-то в этом роде. За это его и убивают, согласно заказу советского агитпропа.
Но во времена горбачевского агитпропа «учреждения» (не по своему желанию) прыти поубавили. А «мокрые дела», подобные убийству Михоэлса, взяла на себя «пробудившаяся общественность».
Но обращусь к бескорневым: «Обстоятельства и условия, созданные для нас, были таковыми, что мы остались бескорневыми». Л. Клейн бескорневых евреев упрекает за «чуждый» взгляд на русскую действительность. Но эта русская действительность была и осталась таковой, что единственным местом, где еврей мог сохранить свои корни, была, да, дурная, да, аморальная, черта оседлости; не то, что у Марка Шагала, у Мандельштама, у художника Левитана в его сверхрусских пейзажах. Даже у активного христианина во втором поколении Пастернака сохранились корни, выращенные в черте оседлости, тот плодотворный взгляд со стороны, который был свойственен и таким отщепенцам, как Лермонтов. А евреям, в особенности, если они хотят сохранить себя как личность, свое достоинство, родиной была и остаётся черта оседлости.
Пролетарский интернационализм массовым порядком отнял у евреев России эту черту. Но, когда миновала эйфория, стали понятны все последствия подобного существования. Так что печать черты оседлости, в которой упрекнул меня Л. Клейн, для меня ─ лишь комплимент. Одно дело ─ оборванные корни, а другое дело ─ искусственно кастрированные. Корни оборваны, но остались, пусть не в языке ─ в мироощущении.
Я идиш, литературу «идиш», не знаю, потому что с ранней молодости жизнь свою проводил в черте оседлости шахтерских и строительных общежитий. Уж такой там был русский дух, уж так там Русью пахло, что хоть топор вешай. Кроме того, напоминаю, согласно хитрому плану Кагановича и пролетарскому интернационализму, еврейские школы закрылись в 1936 году.
Знал бы идиш, может быть, стал бы еврейским писателем и писал бы по-еврейски. Но пишу по-русски, значит ─ русский писатель, нравится это кому-либо или не нравится. Нравится мне это или не нравится, я ─ русский писатель, потому что принадлежность писателя к той или иной литературе определяется по языку, на котором он пишет. Гейне ─ немецкий писатель, и сам Гитлер не смог этого отменить. Джозеф Конрад ─ английский писатель, хотя он поляк и родился в Бердичеве. В моем же случае еврейский язык отняли, русский язык хотели бы запретить. Хотели бы, чтоб онемел. Однако не дал Бог свинье рог. Обижающимся ещё раз напоминаю «Полписьма одного лица» Достоевского.
Л. Клейн… Да уж хватит, может быть, о Л. Клейне? Сатана с ним, с Л. Клейном! Не делаю ли я, вопреки своему желанию, рекламу Л. Клейну? Ещё, чего доброго, уважаемые товарищи потомки, «роясь в сегодняшнем…», спросят: «Кто такой Л. Клейн?» И обнаружат имя Л. Клейна. Нет, конечно, где-нибудь в комментариях, мелким шрифтом, ещё мельче, чем «кудреватые мудрейки, мудреватые кудрейки ─ кто их, к чёрту, разберет!» Мельчайшим почерком, в одну строчку, примерно так, очень условно:
Звание русского писателя Л. Клейн и посмертно не получит. Посмертно он может получить только мелкий шрифт в комментариях и то, не по воле Топорова, а по моей воле. Не хотел бы того. Хотел бы, чтобы Л. Клейн канул в безвестность, но невозможно. Впрочем, создавать фоторобот и разыскивать его не буду. Не приличен, не разумен, но не опасен.
«Я всегда был интернационалистом. Предрассудки своей нации я давно не соблюдаю и призыв Федора Михайловича «Да здравствует братство!» с благодарностью воспринимаю. Согласен с Федором Михайловичем, что еврей скорее не способен понять русского, чем русский еврея».
«Извините, но то, что вы проповедуете, мне глубоко чуждо… Мои родители были русские интеллигенты, мой дед был русский врач и лечил русских крестьян, за что был ими горячо любим… Я никогда не думал, что вы человек подобных взглядов… Проповедь национального обособления в сегодняшнем мире ─ это нелепость».
Первая тирада ─ литературоведа Иволгина-Каца из моего романа «Псалом». Вторая ─ Овечкиса Авнера Эфроимовича ─ московского еврея из моей трагикомедии «Бердичев». «Чтобы понять случайны или нет особенности «Последнего лета на Волге», обратимся к другим произведениям Горенштейна», ─ пишет Л. Клейн. К другим обращается, но не к «Псалому» и не к «Бердичеву», а ведь читал болезненно. Уверен, что читал. Всё читал ─ почему же не обращается? Ведь в «Псаломе» и «Бердичеве» есть высказывания, которые, куда там «Последнее лето на Волге» ─ гораздо сильнее должны были бы «оскорблять национальное достоинство русского человека», «знакомого» Л. Клейна, российского еврея. Да потому не обращается Л. Клейн, что в «Псаломе» и «Бердичеве» есть его, Л. Клейна, близкие родственники, а то и двойники. Потому, взявшись обличать мои, Горенштейна, книги, не ответил на анкетный вопрос: «Есть ли близкие родственники в книгах Горенштейна?» Не ответил и на вопрос: «Был ли сечен розгами, хотя бы под другими именами?» «Так ему болезненному, так его родименького!» (Ильф и Петров. «Золотой теленок», факультатив.)
Но не только Л. Клейн, памфлетный персонаж, имеет в моих книгах близких родственников, а то и двойников. Помимо таких душевных попрошаек ─ также духовно падшие, также провокаторы-интернационалисты, также «Миши» и прочие разные Александры Иванычи с Марь Ивановными.
Полузабытый в пылу памфлетных баталий товарищ Маца, литературовед и человек, наивный пролетарский великодержавник, родоначальник современной популяции «знакомых русского человека» выглядит по сравнению со своими «товарищами потомками» «лучом света в темном царстве». (Добролюбов. Школьная хрестоматия, 10 класс.)
Да, вспоминаю: «Характер Катерины в драме Островского «Гроза». Тема сочинения на экзамене в очень средней школе. «Майский день. Цветет сирень. Записочки… Первая любовь… Не возвращается, не возвращается, не возвращается такое никогда… Тра-ля ля!..» Однако приходится возвращаться от подружек моей юности к недружественным мне персонажам из собственных книг. Отповедь телесную и духовную им давать намерен, но спорить с ними не буду.
Повторяю, можно было бы составить «Выбранные места из переписки с врагами»: «Скажи мне, кто твой враг, и я скажу, кто ты». Но путём гоголевской публицистики не пойду. Автору не пристало спорить со своими персонажами. Это не педагогично. Разве что прикрикнуть: «Сякие-такие, не вылезайте из-под обложки!» Но не слушают ─ лезут. По-человечески ─ неприятно, по-писательски ─ даже наоборот. Значит, так жизненно мной воссозданы, что на своего собственного автора ополчаются. Можно сказать, восстание персонажей. Или, как говорят украинцы: «Я тебя зробил, а ты гекаешь». Приходится мне, автору, давать отпор. У Гоголя в «Тарасе Бульбе»: «Я тебя породил, я тебя и убью». В данном случае, мне ближе народный вариант: «Чем тебя (вас) породил, тем тебя (вас) и убью». То есть пером.
Есть, однако, рецензент, с которым можно было бы поспорить. Не то, чтобы горячо, не то, чтоб визгливо, не то, чтоб с пеной у рта. Коротко, а главное ─ благородно. Пример такого благородного спора приведён Достоевским в виде анекдота, прочитанного им в детском возрасте, десятилетнем, в книжечке екатерининского времени: «Я его тогда затвердил наизусть ─ так он приманил меня, ─ пишет Достоевский, ─ и с тех пор не забыл остроумный ответ кавалера де Рогана. Известно, что у кавалера де Рогана весьма дурно изо рту пахло. Однажды, присутствуя при пробуждении принца де Конде, сей последний сказал ему: «Отстранитесь, кавалер де Роган, ибо от вас весьма дурно пахнет». На что сей кавалер немедленно ответствовал: «Это не от меня, всемилостивейший принц, а от вас, ибо вы только что встаёте с постели».
Так же благородно, аристократически хотел бы поспорить, хотя, разумеется, на другую тему: именно о рецензии Григория Померанца на мой роман «Псалом»
Жаль, конечно, что Г. Померанц прочитал не книгу, по крайней мере, в момент написания рецензии, а журнальный вариант, в котором сделаны небольшие, но досадные сокращения. Тем не менее, основных идей книги они не исказили, а главный спор пойдет не о художественности, а об идеях романа и не только романа. Спорить буду по пунктам, идя вдоль текста рецензии Г. Померанца. «Горенштейн принимает за всю полноту реальности пласт жизни, на который я не любил глядеть в упор, а смотрел с птичьего полёта, с некоторой высоты, на которой царит Дева Смывающая Обиды, а он ─ целиком в царстве Девы-обиды… Это царство Божьего гнева на человека, не способного разглядеть, расслышать Деву Смывающую Обиды… Горенштейн, как, впрочем, и многие другие, не верит в Благую весть о новом Адаме, но библейские голоса, которые он слышит, говорят: «Покайся, ибо грядет Господь!» Говорят против воли автора, который убеждён, что вечно человек будет зачинать человека в похоти и сраме, вечно ненависть будет рождать ненависть, вечно будут сыпаться на человека молнии и казни Господни».
Очевидно, пласт жизни, на который Г. Померанц не любил смотреть в упор, а смотрел с птичьего полёта, ─ это злодейство и преступления. Я его не принимаю за полноту реальности, но это дела не меняет, ибо тем, против кого совершается преступление, то есть жертвам, не становится легче от того, что где-то светит ласковое солнышко и раздается счастливый смех. Можно, конечно, смотреть на страдания «с птичьего полёта», можно «умывать руки», как Пилат, можно утешать себя, но не жертвы, тем, что когда-нибудь придёт счастливое будущее, где не будет ни ненависти, ни убийства, ни провокаций, ни похоти, ни срама ─ царство нового Адама…
Да, я в благую весть о приходе нового Адама, действительно, не верю. Кто подаёт эту благую весть? Двадцатый век, зачавшийся в крови и оканчивающийся в крови? Вообще, все эти образы из православного агитпропа, которыми оперирует Г. Померанц, мне непонятны и неприятны, и место им не в реальном бытии, а в идеально-политических проповедях с амвона покойного отца Меня, вышибающих слезу у интеллектуальной паствы ─ Александра Иваныча и Марь Ивановны.
Не знаю, посещал ли Г. Померанц эти проповеди. Дева Смывающая Обиды, Дева-обида, Благая весть нового Адама ─ это всё на «браво-бис!» публике «Ленкома», «Современника», товстоноговского театра в Ленинграде. Но в церкви ведь аплодисменты не приняты, хоть, порой, они напоминают театральные залы. Если под «Девой» понимать Божью матерь, единую и неразделимую Мириам (Марию), то в христианской, особенно в православной образной поэзии, с которой я знаком по долгу службы, а не через проповеди с амвона, Деву эту нельзя вообразить взирающей на страдания с птичьего полёта.
Существует такая притча, которой я занимался по долгу службы. Божий святой попал на небо и увидел там много святых: Николая Угодника и прочих, но не нашел среди них пресвятой Девы. Спросил у ангела:
─ Где же святая Дева?
─ Она там, с вами, незримо, с вами всегда на земле, потому что не только преступники, но и жертвы нуждаются в ходатаях и заступниках.
Поскольку сына Божьей матери Иисуса Христа христианская церковная догма сделала ходатаем за преступников перед Богом-Отцом, то ходатай за жертвы в моем романе «Псалом» ─ Дан Аспид Антихрист ─ не враг, а брат Христа. Но если Мириам, Божья мать ─ утешительница жертв, Дан Антихрист судит преступников.
Таковые суровые наказания преступников вовсе не противоречат идеям Христа. Несостоятельность христианства как явления бытового демонстрируется во многих притчах самим Иисусом, особенно же у Луки, стих 17-й. Притча о прокажённых. Людская неблагодарность. А соотношения между Старым и Новым Заветом даны в затемнённой церковным догматом притче о богатом юноше. Я много о том размышлял и написал даже повесть под тем же названием, опубликованную в
Повесть эта, кстати, насколько я знаю, не вызвала особого интереса. Я имею в виду не читателей, а нынешних критиков-активистов, сочинителей литературоведческих комиксов. Не вызвала интереса газет (и слава Богу! Значит этой повести повезло больше, чем «Последнему лету на Волге»), газет, развороты которых заполнены статьями типа: «25 лет выхода в свет романа Битова «Пушкинский дом».
У меня нет по этому поводу никаких личностных претензий. Речь идет лишь о моей чужеродности тому, что именуется «наши писатели и наша литература». Наша литература со всеми её юбилеями, торжествами, распределениями премий, взаимными посвящениями, лавровыми венками и святыми именами.
Мне сказали, что в городе Глупове на Днепре даже есть улица имени Высоцкого. Улицы имени Мандельштама нет. «Это какая улица? Улица Мандельштама? Что за фамилия чёртова! Как её не вывёртывай ─ Криво звучит, а не прямо». Моя фамилия тоже звучала криво в стране майора Пронина и переводчицы Интуриста Прониной. Произносили то Боринштейн, то Коринштейн. На слух путали, а в письменном изложении косились. Паспорт брали, «как ежа».
В 1964 году при первой моей публикации рассказа «Дом с башенкой» в журнале «Юность» мне дали заполнить анкету автора. Там был, естественно, пункт «фамилия, имя, отчество» и другой пункт ─ «псевдоним». Я знал, где нахожусь. Энтузиазм Маяковского «в мире жить без России, без Латвии единым человечьим общежитьем» давно разбился о быт. Я посидел минут пять и сделал в пункте «псевдоним» прочерк. «Что же вы?» ─ сказала мне сотрудница с улыбкой, «полушутя». Мне кажется, в тот момент, то есть в те пять минут раздумий, я окончательно выбрал свой путь и даже тему моих будущих книг.
Один «пуганный псевдоним» то ли удивлялся, то ли возмущался: «С такой фамилией в русскую литературу!» Мне передали слова жены другого известного «псевдонима»: «Я готова снять перед ним (мною) шляпу». У неё была очень хорошенькая французская шляпка с вуалью, купленная на деньги богатого «псевдонима». Но не хлебом единым…
В те замечательные для многих годы, о которых ныне мечтают, мне приходилось жить как раз хлебом единым, без какого бы то ни было холестерина. Я получал на свободе концлагерный паёк в пересчете на калории. Я весил 53 килограмма. Вес явно диетический. Замечательный вес, если бы только не землистый цвет лица. Но главное было душу сохранить и скелет.
В народе говорят: «были б кости ─ мясо будет». Еще говорят: «в чём душа держится». Душа держалась в старом портфеле, потому что стола тогда не было, но потом я стол всё-таки приобрел и переложил душу в ящик. А всё из-за того, что происхожу я не из хорошей семьи. Из семьи ранних мертвецов, оставивших мне в наследство только имя и фамилию. Но иным Прониным и этого казалось слишком много.
Гораздо позже, в Германии, в диковатом немецком городке (не всё же в Германии Лейпциги, Берлины да Франкфурты-на-Майне) одна галерейщица, считавшаяся местным специалистом по России, вне сомнения, законсервировавшаяся со времени ГДР, спросила меня: «Имя Фридрих откуда у вас? В России раньше тоже такое было?» «Нет, ─ ответил я, ─ в России у меня было имя Исак. Фамилия ─ Бабель. «Фридриха» я купил тут, за десять тысяч марок». По-моему, названная сумма вызвала у неё недоверие. Может, сама приценивалась? С исчезновением гэдээровского дома Пронины сами стали бродячими или полубродячими, сами боятся отлова. Но я теперь человек домашний ─ лавровый лист предпочитаю в борще. Премирую сам себя в домашних условиях, в домашних туфлях и в спортивной майке своими собственными сочинениями, если удастся их написать.
Так, в 1988 году получил я премию: повесть-притчу «О богатом юноше». Мне, автору, она многое рассказала и многое помогла понять в процессе написания. Я многое понимаю именно в процессе, а не в первоначальном замысле. Разобрался в давно тревожащем меня вопросе преступления, покаяния и наказания. Подробно о том говорить не буду. Желающих отсылаю к повести. Но приведу выдержку: «Верующий иудей, совершая зло, знает, что он идет против Бога. Верующий христианин, совершая зло, сохраняет гармонию души, сохраняет через церковное покаяние свои отношения с Богом, ибо непротивление злу давно подменено покаянием о содеянном зле. И так жили и живут многие, наподобие христианской семьи Фёдора. Повсюду, куда ни глянешь, видел Фёдор своих отцов и матерей. Святыми они быть не могли, а честными быть не хотели».
Я вообще сомневаюсь в возможности искренне раскаяться тому, кто совершил преднамеренное тяжкое преступление, убийство или иное злодеяние. Неужели описанный мною в памфлетной части этой работы провокатор и стукач КГБ Сергей Хмельницкий-старший, который способствовал отправке невинных людей в концлагеря, способен покаяться? Нет, не на площади на коленях, но хотя бы в домашнем семейном кругу сказать: «Сынок, я ─ подлец! Я губил невинных людей. Я стар. У меня больное сердце, и мне страшна нераскаянная кончина. Не для того, чтоб меня простили ─ прощения мне нет, а хотя бы для моего личного самочувствия. Не делай так, сынок. Не повторяй мои преступные гнусности. Живи по заповедям!» И перечислил бы 10 заповедей или хотя бы Маяковского ─ советы отца сыну: «Что такое хорошо, и что такое плохо».
Как раз наоборот ─ не только не кается, но слабыми своими возможностями старается продолжить, как может, и, что может. А сынка воспитал скандалистом, пролетарским интернационалистом. Впрочем, тут, очевидно, и генетика помогла. Тот, кто способен искренне покаяться, не способен совершить преступление. Может быть, в этом и суть покаяния: до того, а не после того, как пролилась кровь или совершено другое злодеяние. Только того можно искренне простить, кто одержал победу над бесом, ─ раскаялся до, а не после.
После тяжкого преступления должно следовать тяжкое наказание. Либеральствующие всё время приводят аргументы: это не предотвращает нового преступления, статистика, мол, и т. д. Во-первых, я в эту статистику не верю ─ она подтасована, потому что противоречит человеческой психике. Но наказание существует, прежде всего, не для предотвращения нового преступления, а для справедливости по отношению к жертве и её близким, особенно же, если преступление идеологическое, то есть совершённое в пьяном виде. Неважно,
«Как-то, лет тридцать назад, я встретил пьяного, ─ пишет Г. Померанц, ─ он посмотрел на меня с укоризной и сказал: «Вся Европа вас уничтожала! (То есть евреев ─ Ф.Г.) Впечатление несколько болезненное, но, в то же время, смешное. (Смех сквозь боль ─ Ф.Г.) Слишком пошло, чтобы принимать всерьёз». (Что же ещё принимать всерьёз, если не пошлость? ─ Ф.Г.) Одно из тех явлений, которые целиком коренятся во времени и смываются временем, не затрагивая более глубоких пластов. (В каком времени коренятся? Тысячелетия уже не смываются, не то что водой ─ кровью. Да и во времени ли коренятся? Не в пространстве ли Божьего мира? В бессильной ненависти восставшего на Бога грешника, который таким доступным образом хочет себя утешить. Так что любой алкаш-идеолог затрагивает самые глубокие пласты, вплоть до Каина ─ Ф.Г.) Даже в самый первый болезненный момент встречи не было у меня желания, чтобы этот алкаш тут же упал и насмерть расшибся ─ это было бы ему не по чину».
Именно по чину. Злобного дурака Каина, первого земного злодея, первого рожденного человека, Господь физически пощадил, но с тех пор за столько веков чин злодеев повысился, даже самых мелких (Я не верю, что вы, Григорий Соломонович, не принимаете этого, как вы пишете, «мелкого алкаша» всерьез. Ведь тридцать лет прошло, а помните в подробностях каждое сказанное им слово. Ваши же интеллектуальные самоуговоры о том, что встреча «даже имеет свою хорошую сторону», только подтверждают мое предположение.) «Это было замечательным в нескольких отношениях: во-первых ─ такое неожиданное западничество, во-вторых, что именно с Запада усвоили, в-третьих ─ уверенность в моральной правоте своего выбора, как у толстовских героев: им, главное, чувствовать, что по правде живут. Наконец, в-четвертых, мне представляется возможным заглянуть в духовный мир забегаловки...» и т.д.
Все эти во-первых, в-четвертых ─ не более, чем интеллектуально-христианский фрейдизм, попытка, если не вылечить, то хотя бы обезболить не заживающую уже тридцать лет душевную рану, нанесенную случайной встречей с пьяным идеологом. А вы знаете, почему не заживает? Потому что вы, согласно амвонному христианству, которое, судя по всему, исповедуете, этого алкаша любить должны, по крайней мере, согласно Евангелию, а он вас ─ ненавидит. Мне проще (не легче, а проще): он меня ненавидит, я его ненавижу. Моисеев Закон, признаваемый и Христом. Так и в притче о богатом юноше, если читать ее не сквозь церковный догмат, умышленно затемняющий смысл слов Учителя.
«Физическая, а не только моральная смерть, ─ пишет Г. Померанц, ─ была бы нарушением законов искусства. Горенштейн их нарушает». Способность умереть морально ─ уже серьезное достижение. В том-то и дело, что
«Он (то есть я ─ Ф.Г.) принимает алкаша всерьез и обрушивается на него с библейскими проклятиями. За этим ─ какая-то живая правда, правда Божьего гнева, для которого нет пошляков, а есть грешники, и каждый грешник достоин внимания. Такого, как у Дана из колена Данова, способного только проклясть. Или такого, как у Иисуса? На это в рамках текста невозможно ответить, потому что Иисуса Горенштейн не чувствует».
При таком взгляде на проблему Христа (а это проблема), действительно, и мне ответить нечего. Померанц говорит: Горенштейн Христа не чувствует, а я, Померанц, чувствую Христа (который, к слову говоря, проклял даже невинное растение смоковницу, и она засохла только потому, что в тот момент не дала плодов для насыщения и только для того, чтобы проклятием смоковницы продемонстрировать апостолам силу своей веры).
«Разбираться в том, что он пишет о Христе, об апостолах, о Новом Завете, сменившем Ветхий, так же неинтересно, как читать «Русофобию» Шафаревича».
Не «сменившем», Григорий Соломонович, а дополнившем ─ в этом суть наших с вами разногласий, исключающих в данном пункте спор. По сути. Новый Завет ─ это комментарии Иисуса к Старому Завету, комментарий набожного иудея-эрудита, вундеркинда, который уже в 12 лет на равных общался с иудейской профессурой, со знатоками библейских текстов, который, как сказано о нем, «преуспевал в премудрости» (Лука Стих 2-й). С 12 лет до 30 о Христе ничего не известно, но есть предположение, что он эти 18 лет был учеником одной из еврейских религиозных школ. Весь Новый Завет буквально пронизан, как каркасом, цитатами из Старого Завета. Вытащишь каркас ─ рассыплется.
«Общая глухота к мировому духу, возвысившегося из рамок народа, племени, этноса, к духу, избравшему своим вместилищем личность». Эта формулировка, напоминающая амвонные проповеди, настолько исторически неправдива (про моральную сторону, уж не говорю), что она опровергается всяким, читавшим Евангелие хотя бы один раз, но читавшим без амвонных шор. Уж что-что, а безличностным Старый Завет не назовешь. Назвать Иисуса Христа первой личностью, вместившей мировой дух, после тысячи лет духовной истории еврейского народа, после тысячи лет единобожия на мировом фоне языческих этносов ─ это, мягко говоря, не соответствует истине. Но я сильно подозреваю, что под «мировым духом» содержится нечто «интернациональное», а не Божье.
«То же непонимание (то есть, как у Шафаревича, что ли? ─ Ф.Г.) новым народом (о каком новом народе речь? ─ Ф.Г.) клубка духовных движений, возникающих вокруг сильно развитой личности, вмещающей в свое поле то эллина, то иудея, то римлянина, то варвара».
Истинно мировой дух, объединяющий вокруг себя интернационал. О какой личности речь? Об Иисусе Христе? Однако он проповедовал только среди евреев, в исторических традициях еврейского мессианства. Греки также неправильно грамматически перевели еврейское слово «машиах» как «помазанник», исказили его внутренний смысл. Еврейский народ был знаком с идеями мессианства ещё со времён древних царей. Внутри иудейского народа это понятие изменялось от помазанника ─ святого, исполнявшего заветы Яхве, до сына Божьего.
То, что многие иудеи не признали Иисуса из Назарета мессией, понятно. Для них это был один из многих претендентов. Но все, кто при жизни признал его мессией (я говорю об историческом факте, не касаясь вопросов духовных и трансцендентных), были евреями и еврейками. Да и после земной жизни Христа основная масса западных христиан признала его через четыреста лет, а православное христианство появилось вообще через тысячу лет. Распространял же христианство (сам Иисус этого слова не знал и задачи распространения своего учения вне еврейства перед собой не ставил), распространял самозванный апостол, враг Иисуса Христа при жизни, палаточник Шаул ─ Павел, распространял именем Христа мёртвого, а не живого. «Легенда о великом инквизиторе» Достоевского может служить наглядной иллюстрацией, литературной ассоциацией появления мирового христианства.
Иными словами, в мировом христианстве, безусловно, величайшем движении истории, создавшем Европу, постоянно происходила и происходит борьба мёртвого и живого Христа, Христа церковного и Христа творческого.
А что такое живой Христос? Это Христос со слабостями, которых не избежать никому на земном пути, это Христос не метафизический, спустившийся с неба, а художественный, по-человечески грубо созданный Господом из того же материала, что и Адам, способный проклясть невинное растение, способный публично отказаться от своей матери и братьев, способный соблазниться. Если следовать христианской поэзии, то Господь для того и создал «нового Адама» по образу и подобию старого, чтобы испытать недоступные Ему, Господу, людские слабости, потому что местом пребывания «нового Адама» ─ Христа стал не Рай, а грешная земля. Оставаясь в пределах христианского учения, внутри него, ни один христианин не ответит вразумительно на азбучный школьный вопрос: почему столько столетий христианский мир не живёт по заповедям Христа.
«Для Дана из колена Данова Иисус ─ инопланетянин, ─ пишет Г. Померанц, ─ и невозможно благословить, проклинающих вас». Да, невозможно, оставаясь в жизни земной и бытовой.
(Не знаю, благословила бы самого Иисуса засохшая смоковница, если бы смогла.) Пока Иисус сам проклинает ─ он земной. Когда он начинает благословлять проклинающих нас, его ─ он инопланетянин. Он поднимается на гору, к небу, потому что, будучи премудрым, знает: проповедь непротивления злу на земле бесполезна, но необходима, потому что христианство ─ это не новый закон, а новая идеология.
Для наглядности возьмём идеологию сравнительно более низкой нравственной пробы ─ марксистскую. Те наивные искренние марксисты, кто хотел жить «в миру» по марксисткой идеологии, становились оппортунистами, а то и вовсе диссидентами. Также и в христианстве. Кто такие еретики? Это те, кто пытался «в миру» благословлять проклинающих. За такое благословение проклинающих католический Запад сжигал на крестах, а православный Восток ─ в срубах.
Сила всякой идеологии ─ в соответствии корню слова, идеалу. Чем бесполезней «в миру» идеал, тем идеология прочнее. Марксистский идеал более полезен «в миру», нацистский ещё более полезен ─ судьба их известна. Идеологии эти, простояв 10 лет или десятилетия, превратились ныне в секты для дураков или преступников. Бесполезный «в миру» идеал ─ то, на чём держится судьба нации и страны.
Россия на этот раз осталась без идеала, не в этом ли её главная беда? Экономическая разруха преодолима. Но преодолима ли разруха идеологическая? Тут ─ надежда на культуру. Однако культура сама лежит в развалинах и докатилась до комиксов во всех своих областях: в литературе, в кино и даже в балете, как справедливо писала о том английская газета
Вернёмся, однако, к вопросу о проклятии. «Дан из колена Данова послан не для прощения, а для проклятия злодеев, но как беспомощны его собственные проклятия!» ─ восклицает Г. Померанц. ─ Одного алкоголика убил. Другого разбил паралич. Ну, ещё несколько солдат из гитлеровского Вермахта померли от колик в животе. Как это ничтожно сравнительно с размахом зла!»
О, почтенный Григорий Соломонович, о, уважаемый Г. Померанц, я вас специально отделил от С. Тарощиной, Л. Клейна и прочего дурного общества, а вы в этом пункте применяете метод упомянутых. Мягко говоря, неточная передача идей и событий.
Эпизод с алкоголиком-антисемитом из романа «Псалом» весь передавать не буду, но описан он по-иному, чем вы передаете, и наказание основано по-иному: «Господь лишь изредка убивает нечестивцев перед лицом правды. Чаще он убивает правду перед лицом нечестивца, и тогда нечестивец вгрызается в горло нечестивца. Убив жестоких детей (которые в библейском тексте смеялись над пророком ─ Ф.Г.), Елисей дурно наказал нечестивцев, ибо они должны быть наказаны в зрелости своей, когда аппетит их к жизни созрел. А всему виной ─ момент слабости души. Такое случилось и с Даном Аспидом Антихристом ─ здесь, на улицах Ржева понял Дан Антихрист, что полное наказание нечестивцы понесут лишь в зрелости, когда постигнут цену Божьего мира, а если не постигнут вовсе, то наказание Божье после могилы ждет их. Однако и Христос, и Антихрист в момент слабости иногда действуют вопреки замыслу Господа, их пославшего, и исполняют Божье преждевременно...»
Впрочем, ваш Христос, которого вы, Г. Померанц, чувствуете, слабостей лишен. Притча о проклятой смоковнице, когда вера утверждается ценой убийства невинного существа, вне ваших интересов и концепций. А ведь невинная смоковница по сравнению с гнусным алкашом-антисемитом ─ существо нравственное ─ дитя Божье.
«Но некто, встретивший Дана, давно уж утирал сивушные костяные губы грязным засаленным рукавом, ибо был на пределе, и в безрассудстве своем произнес он: «Ух, жид! Ненавижу, жид!» И тогда Дан, вопреки замыслу Божьему, не выдержал сердцем, как не выдержал сердцем пророк Елисей, преждевременно, а значит слабо покаравший жестоких нечестивых детей». Также и с нечестивцем Павловым ─ насильником. «То были две медведицы, которые вышли из чащи, подобно тому, как вблизи Вефиля вышли библейские медведицы из леса казнить по призыву пророка Елисея злых детей-обидчиков». Также и с гитлеровцами. «После решения еврейского вопроса в противотанковых рвах Минска, после сухих, занесенных снегом костей под селом Брусяны, глядя на синеющие, искаженные удушьем, истинно национальные немецкие лица, понял Дан Аспид Антихрист, что такое земное счастье...»
Роман «Псалом», переведенный на немецкий, нашел понимание у немецкого читателя и критика. Конечно, не конкретно из-за этого эпизода ─ в целом. Приняты и поняты его художественность, его идеи. Но нашлись и оскорбленные в «национальном достоинстве немецкого человека». Обвинили меня по телефону с «Хайль Гитлер!» и «Зиг хайль!» в том, что я написал «еврейский свиной роман», что я «еврейская свинья» и должен «убираться в Израиль». Думаю, книги не читали ─ читали рецензию в газете. Я в ответ обозвал кричавшего по телефону нацистским клопом и пожелал ему рак легких. Разговаривал на равных, мстительно.
«И как мощно, ─ пишет Г. Померанц, ─ звучит другой ответ какого-то безвестного еврея, задушенного и сожженного в Дахау: «Да перестанет всякая месть, всякий призыв к наказанию и возмездию. Преступление переполнило чашу, человеческий разум не в силах вместить их, неисчислимые сонмы мучеников. Поэтому не возлагай их страдания на весы Твоей справедливости, Господи! Не обращай их против мучителей грозным обвинением, чтобы взыскать с них страшную расплату. Воздай им иначе. Прими во внимание добро, а не зло, и пусть мы останемся в памяти врагов наших не как жертвы, не как жуткий кошмар, не как неотступно преследующие их призраки, но как помощники в их борьбе за искоренение разгула их преступных страстей. Ничего большего мы не хотим от них».
По-вашему, Григорий Соломонович, это звучит «мощно», а по-моему ─ кощунственно. Во-первых, потому, что этот безвестный еврей литературно придуман. Не знаю кем. В сноске к вашей статье сказано: «Цитирую по своей книге «Открытость бездны». Круг замкнулся. Но независимо от того, чья это придумка, наличие ее подтверждает литературный стиль монолога. Так в Дахау не мыслят, не пишут, не говорят. Это стиль литературных вечеров, очень хороших: с шампанским, икрой и блинчиками. Или театральной литературщины, где-нибудь в «Современнике» или «Ленкоме» под аплодисменты и всхлипывания благодарной публики.
Возможны ли эти литературные придумки для утверждения определенных идей и чувств? Возможны. В свое время, в 1941 году, очеркист Кривицкий придумал за политрука Клочкова-Деева, одного из 28 героев-панфиловцев, монолог «Велика Россия, а отступать некуда! Позади Москва!» Так в заснеженном морозном окопе не говорят, особенно учитывая, что перед боем выдавалось по 200 граммов водки. «Бей! Мать его!» ─ говорят или ─ хрипят. Но на литературных страницах или театральной сцене этот придуманный очеркистом монолог героя не звучит кощунственно, потому что он соответствует безусловной музыке борьбы и смерти, звучавшей тогда.
А если вспомнить адскую музыку гитлеризма конкретно, например, по фактам «Черной книги», составленной Ильей Эренбургом и Василием Гроссманом, то представить себе этот святотатственный монолог «безвестного» еврея среди сухих показаний известных жертв, чудом выживших, или сухих черно-белых следственных показаний палачей, также невозможно, как невозможно представить себе этот монолог, мастерски произнесенный известным актером, но не на театральной сцене, а среди алчных печей гитлеровских крематориев.
Впрочем, истопников он бы здорово повеселил и даже мог бы сорвать аплодисменты. Но не прервать их, истопников, работу. Гитлеризм не чужд был театральности в истинно национальном духе. Особенно: «…и пусть мы останемся в памяти врагов наших не как жертвы, не как жуткий кошмар, не как неотступно преследующие их призраки, но как помощники в их борьбе за искоренение разгула их преступных страстей. Ничего большего мы не хотим от них». Это, пожалуй, пришлось бы повторить «на бис».
Время от времени, ко мне приходят фотографы, хорошие профессиональные мастера от издательств и газет, главным образом, немецких и французских (на любительских фотографиях я выхожу ужасно, видно, не слишком фотогеничен). Как-то, несколько лет тому назад, ко мне пришёл немец-фотограф от одного французского издательства. Узнав, что я уроженец Киева, он с улыбкой, как бы желая сделать мне приятное, сказал:
─ У меня о Киеве замечательные воспоминания. Какой спектакль я смотрел там в оперном театре! Какие голоса, особенно теноры!
─ А когда это было? ─ спросил я.
─ В конце сентября 1941-го года, ─ ответил он, продолжая улыбаться (как оказалось, он был тогда военным фотографом).
В конце сентября 1941-го года как раз происходили расстрелы в Бабьем Яру.
─ Какое счастье, ─ сказал я, ─ что мы встретились с вами не тогда, а теперь!
Неужели Ольденбург, палач Одессы и Крыма, или архитектор из Золлингена Пауль Блобель, командовавший расстрелом в Бабьем Яру, или какой-нибудь безвестный фельджандарм, который брал новорождённого еврейского ребёнка (рожать запрещалось) за ножки и бил его о стену на глазах у матери, или Эйхман, консультант Гестапо по «еврейскому вопросу», или сам консультируемый ─ Генрих Мюллер, который, кстати, более хитро, чем Эйхман, скрылся от возмездия, очевидно, у «прогрессивных» арабов, неужели им жертвы являлись в виде кровавых призраков, наподобие призраков шекспировской «Леди Макбет», так, что они вскакивали и молились и искали в своих жертвах помощников в их эсэсовской борьбе за искоренение разгула их эсэсовских преступных страстей? Палачи такого рода, опьяненные идеологией, спят спокойно ─ видят розовые сны: женские ляжки или швайнбратен с пивом.
Но есть ещё и «во-вторых» в этом деле с безвестным евреем из Дахау, чисто канцелярская подробность. «Безвестным» еврей из Дахау быть не может, безвестным может быть еврей из Бабьего Яра. «Безвестный еврей из Дахау» ─ это даже обижает тех, кто приведён в вашем литературном монологе, борющихся «за искоренение разгула своих преступных страстей».
У всей эсэсовщины, вплоть до Гиммлера, за некоторыми патологическими исключениями (даже у гитлеризма есть своё дно), никаких страстей не было, а было строгое служебное исполнение, согласно приказу и канцелярским предписаниям. Все евреи, прошедшие концлагеря, особенно такой образцовый немецкий лагерь, как Дахау, были зарегистрированы и, подобно иным узникам, убивались «цивилизованно». Четыре с половиной миллиона имён евреев, прошедших концлагеря, известны, их имена есть в музее Яд Вашем в Иерусалиме, их имена зачитываются в поминальных молитвах. Неизвестны полтора миллиона, убитых «нецивилизованно»: на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике. Причем не столько «хорошо» убивавшими специалистами SS, сколько инвалидными командами вермахтовской фельджандармерии, при массовой активной поддержке туземных варваров, часто обращавших продуманный, аккуратный, «цивилизованный» немецкий геноцид в разнузданный, хорошо им и их предкам знакомый погром. Этой тонкости вы, Григорий Соломонович, не учли.
«Бог прислушался к благословению праведника, а не к проклятию Дана из колена Данова. Проклятие Германии, посланное ей Даном, не исполнилось. Германия покаялась, как Ниневия, и Бог дал немцам возможность стать другим народом. И сегодня, дай Бог, нам эту силу покаяния, эту выдержку в труде после распада тысячелетнего царства».
Вот такая германофилия Г. Померанца. Я живу в Германии уже семнадцать лет, Германия мне не чужая. Я той Германии, которая мне дорога, слава Богу, тоже не чужой. Потому, что, в отличие от германофила Померанца, я ─ не чужой, мне за богатыми немецкими фасадами видны и даже ощутимы немецкие беды. Главная же беда в том, что немцы теперь, действительно, ─ другой народ.
Никогда немцы после Гитлера не будут тем народом, каким они были до Гитлера. Сталинизм гораздо более излечимая болезнь, чем гитлеризм. Сталинизм ─ наружная болезнь. Рабство ─ болезнь людей угнетённых, несвободных. А гитлеризм ─ болезнь свободных людей. Можно спорить только об одном: 99 процентов или 98 процентов немцев поддерживали Гитлера. И немцы это о себе знают, и немцы этого не опровергают.
Поэтому нынешние немцы ─ это народ, который сам себе не доверяет, который сам у себя на подозрении, который сам о себе думает с тревогой: не натворим ли ещё чего ужасного? Попробуй, заговори с самыми дружественными из них о гитлеризме ─ и видно, что этот разговор им неприятен, что они беспомощны перед таким разговором. Но, с другой стороны, говорят много, правда, не столько в тесном дружественном кругу, а публично ─ в прессе, на телевидении, потому что на миру и смерть красна. Публичность смягчает неприятные истины, особенно тягостные наедине. Во всяком случае, гитлеризм, как правило, ─ не тема семейных разговоров.
Есть и третья сторона, и она тоже значительна: в Германии по-прежнему очень высок процент антисемитов, главным образом, пассивных, хоть есть и активные, правда, в меньшинстве, потому что при официальном юдофильстве никто из должностных лиц этого себе позволить не может. Конечно, антисемитизм в Красную книгу не занесён. Но немецкий антисемит после Гитлера ─ это нечто иное. Немцы такого рода, активные или пассивные, никогда не смогут простить евреям тех преступлений, которые они против них совершили.
«И, дай Бог, нам ту силу покаяния!» ─ восклицает Померанц. Не дай Бог, так каяться, как немцы, ─ говорю я. Ибо то, что называют немецким раскаянием, представляет из себя очень сложный и очень болезненный конгломерат юдофильства с юдофобством. Пути Господни неисповедимы, неисповедимы и пути Господних проклятий. Дай Бог, Германии сил для тяжёлого и долгого, может быть, многовекового духовного труда для преодоления Божьего проклятья.
Другое Божье проклятье, изображенное в «Псаломе», с которым Г. Померанц не согласен, ─ это проклятие похоти. «Судя по текстам Горенштейна, с которыми я знаком, ─ пишет Померанц, ─ ему никогда не приходило в голову, что мужчина может владеть своим половым порывом, как флейтист своим дыханием. И любовь «вплотную» (термин Цветаевой) становится музыкой прикосновений». Далее опять следует долгий монолог о любви, с примерами из Хемингуэя, Набокова, Пастернака, Толстого, Солженицына, Фрейда и моей скромной особы. Этот монолог, в отличие от монолога безвестного еврея, не кажется мне кощунственным, потому что о любви не только можно, но и нужно говорить красиво. Любовь может облагородить чувственность, но изменить её нечистую природу она не может именно потому, что в основе чувственности ─ Божье проклятье, так же, как и в труде людском. В Раю не было ни труда, ни телесности. «В поте лица будешь зарабатывать хлеб свой», ─ звучит так же, как «плодитесь и размножайтесь».
Именно из этого Божьего проклятья чувственности и выросло то, что Г. Померанц называет «мифом о непорочном зачатии», то есть не просто непорочном, а неестественном. «Рождество Иисуса Христа было так: по обручению матери его Марии с Иосифом прежде, нежели сочетались они, оказалось, что она имеет во чреве от Духа Святого. Иосиф же, муж её, будучи праведен, и не желая гласить её, хотел тайно отпустить её, но когда помыслил это, ее ангел Господень явился и сказал: «Иосиф, сын Давидов, не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившийся в ней есть от Духа Святого». (Матфей. Стих 18). Такое зачатие, действительно, можно назвать неестественным, можно назвать и мифом. Но почему Г. Померанц в одну идеологическую ипостась из Евангелия «благословляйте проклинающих вас» ─ верит, а в другую ─ «непорочное зачатие» ─ не верит?
Между тем, избирательно верить нельзя. Можно верить или не верить. Всему или ничему. Христос, зачатый порочно, не может сказать: «благословите проклинающих». Нельзя эклектично смешивать два литературных жанра: реализм ─ натурализм и символизм ─ акмеизм. Поэт-акмеист Н.С. Гумилёв заявляет в своем манифесте 1913-го года: «Всегда помнить о непознаваемом, но не оскорблять своей мысли о нём более или менее вероятными догадками ─ вот принцип акмеизма».
«Если бы только Горенштейн понимал границы своего дара и не касался того, чего не понимает, ─ горестно сетует Г. Померанц, ─ к сожалению, он очень часто идет по пути Фрейда и пытается объяснить с точки зрения преисподних страстей всю человеческую культуру. Особенно раздражает его Достоевский».
Сказать, что Достоевский раздражает меня ─ неточно. Моё отношение к Достоевскому кисло-сладкое, а в кулинарии, особенно еврейской, ─ это особенно пикантная подливка. Можно даже сказать, что еврейское национальное блюдо ─ эссикфляйш (уксусное мясо) ─ является как бы кулинарной ассоциацией с творчеством Федора Михайловича Достоевского, потому что в пикантную эту подливочку, в кисло-сладкий соус, входят и сахар, и уксус, и медовый пряник, и ржаные сухарики. Пикантность же соуса колеблется в зависимости от того, кто что более предпочитает ─ медовый пряник или ржаной сухарик.
А если бы я заранее знал свои границы и не касался того, чего не понимаю (но, что по мнению Померанца понимает он, Г. Померанц), то вряд ли тогда стоило бы заниматься художественным творчеством. Достоевский ─ наглядный тому пример: он постоянно переходит границы и касается того, чего не понимает.
Праведник Иов, славивший Господа, под влиянием экспериментов Господа, подвергшего его мучениям с помощью Сатаны, начал было Господу сетовать чисто по-атеистически, но, покаявшись, удовлетворился вместо прежних детей ─ новыми. Как же новыми, если прежние погибли? ─ не понимал Достоевский, однако постоянно к Иову возвращался, потому что понимание ─ цель науки, а непонимание ─ цель художественности. В художественности дна нет, как в открытом космосе. (Поэзия, литература ─ всё езда в незнаемое, ─ сказал Пушкин… Нет, Лермонтов… или Маяковский… Но даже, если бы это сказал Евтушенко, всё равно в данном случае это звучало бы верно.) Художественные образы Достоевского ─ «езда в незнаемое», в никуда. Важно направление.
«Как только мелькнет у Достоевского «идеал Мадонны», ─ пишет Г. Померанц, так Горенштейн раздражается, торопится, доказывает, что Мадонна ─ всё фальшь, а есть только Содом, Содом и Содом в квадрате, Содом в кубе (что отчасти верно). У Достоевского ─ всё в квадрате и кубе, и, если не видеть, не чувствовать Сони хромоножки, Мышкина, Алёши, то этот квадрат и куб содомский, ничем не уравновешенный, «делает чтение сверлением здорового зуба» (выражение Чехова)».
В пикантном соусе медовый пряник уравновешивают ржаные сухарики, а сахар ─ уксус. Но вся проблема в этом квадрате и кубе ─ в пересоленности и в переслаженности. Пушкин или художник Рафаэль Санти ─ вне вкусовых ощущений. Пушкина можно воспринимать или не воспринимать по причинам магическим. Нельзя ясно объяснить, почему ты любишь или не любишь Пушкина. Всякое такое объяснение будет путанным и неполным. Даже антипушкинская статья Писарева привлекала на свою сторону разночинную молодёжь, скорее, обыкновенными лозунгами, чем литературоведческими аргументами. А приятие или неприятие Достоевского вполне совпадает со вкусовыми ощущениями, может быть объяснено и определено меткими сравнениями. «Здоровый зуб, который сверлят» ─ Чехов, «горящая лампа в дневной комнате» ─ Набоков.
«Но у полемического раздражения, как у лжи ─ короткие ноги, ─ пишет Померанц, ─ отвращение к Достоевскому, нежелание перечитать «Братьев Карамазовых», проверить себя, сказались на путанице имен ─ Илюша с Колей («Последнее лето на Волге)». Голова ─ не Дом Советов. Имена многочисленных второстепенных героев толстых романов Достоевского можно и перепутать, но отвращения у меня к Достоевскому нет. Я отвращение берегу для более подходящих надобностей. А «Братьев Карамазовых» перечитываю, как и иные сочинения Достоевского, правда, не подряд, а кусками: с середины, с конца, с начала. Таково уж ныне, к сожалению, моё старческое умудрённое чтение, лишённое молодых радостей первой ночи.
Особый интерес, не хочу употреблять слово «любовь» ─ оно не к месту ─ интерес к творчеству Достоевского сохранился ещё с молодых лет. Именно этому особому интересу обязана моя драма «Споры о Достоевском», написанная в 1973 году. Г. Померанцу она не нравится: «Действительно, спора там нет. Есть только видимость спора. Сталкиваются разные оттенки непонимания того, чем жил Достоевский, вокруг чего строится действие его романов».
Драма «Споры о Достоевском» написана не только и не столько о творчестве Достоевского, сколько для того, чтобы через творчество Достоевского взглянуть на разрез советского «интеллектуального» общества того времени, точнее, того безвременья. «Эдемский и его друг Жовиан просто пересказывают идеи автора. (Уж у кого, у кого, а у Достоевского это постоянно ─ Ф.Г.) Создаётся впечатление, что единственная альтернатива двум друзьям ─ Чернокотов». Черносотенный диссидент Чернокотов ─ вообще не альтернатива, если говорить об альтернативе духовной, но национал-политическая альтернатива ─ безусловно. Это показывает современность. На сцене семидесятых он был бы своевременным предупреждением, ныне ─ он печальная реальность, которую, если нельзя было предотвратить, то, по крайней мере, можно было бы к ней разумно подготовиться.
Но прогрессивная театральщина увлекалась тогда шатровскими поисками человеческого лица Ленина или театральной литературщиной Рощина. Но, с другой стороны, наверное, они были правы. Театр ведь играет не пьесу, а репертуар, и на репертуаре он воспитывает своего зрителя. При таком репертуаре и при таком зрителе, воспитанном на таком репертуаре, мои пьесы были бы обречены на провал.
«В Христа, который пришел разлучить отца с сыном, не верует в пьесе никто», ─ пишет Г. Померанц. Я тоже в такого Христа не верю. Речь идет не о «верую», а об элементарном неверии. Что значит пришёл разлучить отца с сыном? Не описка ли это? Пришёл разлучить себя самого с Богом-Отцом? А в Гефсимании: «Отче мой, если возможно, да минет меня чаша сия. Впрочем, не как я хочу, а как ты». А на кресте, перед последним вдохом земного воздуха: «Боже мой, Боже мой! Для чего ты меня оставил?»
«И никто не понимает любви Достоевского к Христу больше, чем к истине, тяготения его героев к Христу. Исповедь Ивана Алёше, Раскольникова ─ Соне. Достаточно сказать, что «Преступление и наказание» признаётся правдивым только до убийства Алёны Ивановны и Елизаветы, то есть преступление без покаяния. Банальный эпизод уголовной хроники», ─ пишет Померанц.
Нет, Григорий Соломонович, это не так. Особенно правдиво и ценно для меня «Преступление и наказание» как раз после убийства, когда Раскольников ведёт титаническую борьбу с самим собой за оправдание преступления ─ против покаяния, используя уксус натуралистической психологии и ржаные сухари разночинной, истинно базаровской философии. Неправдивыми кажутся мне как раз медовые пряники исповеди Сони и сахар покаяния. Но это так, довесок.
Раскаяние имеет цену только, пока преступник имеет власть. («Червь я дрожащий, или власть имею?») Пока он власти не потерял, его раскаяние ─ дело общественное. Когда он власть потерял, его раскаяние ─ его личное дело, не имеющее никакого общественного значения, и к которому не может быть никакого общественного доверия. Жизнь рецидивистов подтверждает это.
Основная часть романа правдива и величественна. Это роман не о покаянии, а о трагическом поражении обретшего власть, об обращении Наполеона в червя дрожащего и кающегося. Что же касается любви к Христу, то «в однозначном варианте» она возможна лишь на бело-голубых или золотисто-серебряных рождественских открытках или зацелованных губами религиозных старух иконах. Глубокую творческую личность, каковой был Достоевский, не может привлекать такая любовь к Христу. Разве что, в минуты слабости, когда Достоевский мечтал обратиться в семипудовую купчиху.
«Его (то есть мой ─ Ф.Г.) Достоевский ─ это Достоевский двойных мыслей, без порыва, к которому двойные мысли примазываются», ─ пишет Г. Померанц. А «двойные мысли» постоянно сопровождали Достоевского, а порывы, ими рождённые, были разнообразны, вплоть до атеистических, чему пример ─ увлечение проблемами Иова.
«Добренькие», «всепрощающие», «миролюбивые»… В Южной Африке живёт горячо любимый «прогрессивным человечеством» чёрный епископ по фамилии Туту. На русском языке сама фамилия добренько звучит, трогательно. Деточки так паровоз изображают: «Ту-ту!» Так вот, этот «паровозик Туту» советует евреям простить гитлеровцев. По-христиански. Однако он же требовал смертной казни для белых полицейских, воевавших во время апартеида с чёрными террористами.
Такое христианство, подставляющее чужую щёку, достаточно распространено. Я знаю и в окружающем меня быту несколько экземпляров. Одна такая «христианка» советовала мне «простить», «не мстить» за причинённые мне личные беды. Но я сомневаюсь, простит ли она тем, кто причинил ущерб её горячо любимому дорогому существу. Речь идёт о её японском дорогом спортивном автомобиле.
Однако тут опять мы возвращаемся к началу, к причине моих с Г. Померанцем разногласий и споров. Нельзя противопоставлять земной ненависти небесную любовь. Нельзя о конкретном, даже самом низком, говорить, исходя из заоблачных концепций, пусть даже самых высоких и благородных. Это напоминает расплату фальшивой монетой. Только мать убитого ребенка может простить убийцу. А если прощают убийцу посторонние, гуманные противники смертной казни, то они ─ не гуманисты, а соучастники преступления, и кровь на их руках.
Г. Померанц верит в такую мать и в такого «безвестного» еврея, задушенного и сожжённого в Дахау. Я в такую мать и в такого безвестного еврея не верю. Даже в литературном исполнении такие образы звучат по-небесному, то есть фальшиво. Конечно, само по себе небо величественно, но небесное и земное должно быть разделено. Небесному ─ небесное, земному ─ земное. Небо, объединившееся с землей ─ есть небо, упавшее на землю. А это ─ Апокалипсис. Поэтому земному должно противостоять земное. И если такое противостояние не гарантирует земную любовь, то, по крайней мере, гарантирует земное выживание.
А теперь о двух плачах. Меня поразили два плача, точнее, их удивительно подобная наивная философия.
«Слеза блестела за выпуклыми стёклами его очков. Он снял очки и вытер глаза рукавом заштопанного серенького пиджака.
─ Я не выбирал себе национальности, ─ неожиданно сказал он прерывающимся голосом, ─ я ─ еврей, жид. Временами мне кажется, что я могу понять всё. Но одного я никогда не пойму ─ причину той чёрной подлости, которую так скучно зовут антисемитизмом.
Он замолчал. Я тоже молчал, ждал пока он успокоится, и у него перестанут дрожать руки».
Это плач Исаака Бабеля, приведённый в книге Паустовского. Второй плач ─ у Л. Чуковской в «Записках об Анне Ахматовой».
«Я впервые рассказала Маршаку о Бродском, когда Косолапов, по наущению Лернера, порвал с ним договоры. Самуил Яковлевич лежал в постели с воспалением лёгких. Выслушав всю историю, он сел, полуукутанный толстым одеялом, свесил ноги, снял очки и заплакал.
─ Если у нас такое творится, я не хочу больше жить… Когда начиналась моя жизнь ─
Можно, конечно, анализируя, иронизировать по поводу обоих плачей, находя в них, будем говорить прямо, постыдные нелепости. «Я не выбирал национальности… еврей, жид». (А если б выбирал, взял бы другую?) Не хочу, однако, упрекать умницу Бабеля. Со страху и не такое скажешь. А тут у Бабеля, человека далеко не трусливого, явный душевный страх. Отчего же? От заблуждения. Он заблудился, как в тёмном лесу, в понимании природы антисемитизма ─ в понимании и непонимании, как в трёх соснах. Да он ли один?
«Что за мерзость ─ антисемитизм! Это ─ для негодяев вкусная конфета. Я не понимаю, что это», ─ говорит Анна Ахматова.
А я не понимаю, почему эти разумные люди не могли понять богоборческой основы антисемитизма, причём, в первую очередь, ─ у религиозных безбожников. Эта древняя ненависть безбожников заставила иных евреев, даже таких, как тонкий психолог Бабель, подсознательно поверить в свою вину или, по крайней мере, усомниться в своей невиновности. Это чувствуется, если не в словесном тексте, то в стиле плача Исаака Бабеля. Плач же Самуила Яковлевича напоминает ночной детский кошмар после страшной сказки про Иванушку-жидореза. (Хорошо бы написать такую сказку: жил-пил Иванушка-жидорез, сын Хамов, внук Каинов…)
Меж тем, если смех ─ звук радостный и глупый, то плач и скорбь нуждаются в разуме и душевном мужестве. Пример тому ─ великие плачи пророка Иеремии, сознающего тяжкие грехи своего избранного Господом народа. Но только перед Избравшим, не перед разбойниками-безбожниками.
Девять лет тому назад (уже девять лет прошло!), а именно, в 1988 году, я был в Нью-Йорке, в первый и, по крайней мере, на сегодняшний день, последний раз, по приглашению Центра культуры эмигрантов из Советского Союза (ещё был Советский Союз). Читал из своих сочинений, в частности, из «Псалома». Публика была разная. Нью-Йоркские Л. Клейны и С. Тарощины тоже были, различимые даже визуально. С недовольными, а то и возмущёнными лицами. Зачем приходят, если так не по душе? На гитаре я не играю, да и нет ещё бардов-прозаиков. Или есть уже?
Для демонстрации возмущения, действительно, некоторые во время чтения «Псалома» вставали и демонстративно уходили. Вспоминается Маяковский: «Вы, гражданин, из ряда вон выходящий…» Один такой, «из ряда вон выходящий», некий пожилой, похоже, Александр Иваныч, если судить по вопросам, которые задавал, выразился даже вслух: «Ваш роман нас не интересует ─ мы все читали Библию».
Да что там старик-эмигрант! Пригласившие меня в Нью-Йорк из Центра культуры сказали мне, что они обзвонили бесконечное множество университетов с предложением моего чтения «Псалома». Я их об этом не просил ─ это они по своей инициативе, чтобы популяризировать меня и, чтобы я подзаработал, ─ так объяснили. Никто не проявил интереса.
Повторяю, я не собирался носиться по университетско-славистским забегаловкам и зарабатывать доллары неправедным путем, читая «Псалом» тем, кто «уже читал Библию». Тем не менее, такой массовый отказ, даже без взаимного сговора, думаю, сговора не было (он и технически вряд ли возможен), но было «общее мнение» ─ такой пренебрежительный отказ меня возмутил, и я поклялся на своем романе «Псалом», как мусульманин на Коране, что никогда не переступлю порога злачных мест, где профессорствуют многие «наши писатели» и прочие представители «нашей литературы».
Поклялся и, слава Богу, возвратился в свой Берлин. Прошло немного времени, что-то около недели ─ звонок из Парижа от Владимира Емельяновича Максимова:
─ Мне на тебя жалобу написали из Нью-Йорка!
─ Жалобу? Тебе? Почему тебе?
─ Не знаю. Только пришла жалоба.
─ От кого?
─ Ну… Несколько подписей.
─ Коллективка? О чем жалоба?
─ Ну… Ты там в Нью-Йорке всех ругал. Зачем это тебе нужно?
Именно, зачем это мне нужно? Может быть, и эти «все» из данного памфлета-диссертации решат написать коллективную жалобу? Напишут Елене Боннэр или Сергею Ковалёву, чтобы защитил их права человека от моих ругательств, или ─ Третьякову, Удальцову, Молодцову. Пусть пишут оптом и в розницу. Препираться я с ними «всеми» не намерен. Однако один раз рассчитаться надо было и отделить от себя «всех». Впрочем, есть ещё один способ.
Лет шесть назад (уже шесть лет!), ещё во времена диалектического материализма, когда к слову «культура» полагалось прилагательное «советская» (также и к газете), я дал интервью ленинградской, ныне петербургской, газете
Я сам, признаюсь, чувствую ностальгию по некоторым ушедшим словам из старых романов, например: «Они наполнят рюмки и с криком выпьют за мое здоровье, офицеры, я уверен в этом, разобьют свою рюмку об шпору». Эх, как хорошо, по-гусарски красиво! Офицерская, как говорится, честь. Ностальгическая гусарская фраза, кстати, взятая из Достоевского. Достоевский, подобно иным русским классикам ─ Пушкину, Толстому ─ тоже любил цыганисто писать.
Однако вернемся ближе к «телу», то есть к телесности данного мной в 1990 году интервью
Признаюсь, пока писал этот памфлет-диссертацию, за исключением той части, где спорю с Померанцем, всё время испытывал неприятное чувство. Я немало написал нечистых персонажей в своих сочинениях, однако там это смягчалось художественностью, переход же на конкретные личности ─ совсем иное. Одно дело ─ жареная курица, другое дело ─ та, которую резать надо. Мне их «всех» не жалко (кур мне жалко), но неприятно.
Поэтому, чтобы не усугублять неприятное, не буду вспоминать фамилию рецензента моего интервью
Иное дело «Миша» (Шатров). Возможно, «Некто» явно симпатизирует драматургу поста номер один, и хотел таким образом через чёрный ход ввести «Мишу» (Шатрова) в приличное общество . «Ну, и досталось же Мише Шатрову, ─ как-то в этом роде пишет и, более того, ─ за такое, ─ пишет, ─ в прежние времена вызывали на дуэль». (Еще одно ностальгическое слово ─ «дуэль».) В прежние времена на дуэли убили Пушкина, на дуэли убили Лермонтова, убили юного гения французской математики Эвериста Галуа.
Сравнивает себя с Пушкиным. Ге-Ге! Ха-ха-ха! Уровень сарказма «всех» поклонников талантов 60-х, 70-х годов, «всех», кто вытаскивал счастливый билетик в прогрессивные театры на спектакли «Миши» (Шатрова), Рощина, Радзинского (Радзинского, не уступающего по коньюнктурному обонянию и либерально-прогрессивному обаянию Евтушенко и воскуривающего сладким дымком новому святому мученику православной церкви Николаю Кровавому) и прочих, мне известен.
─ Простите, но я думаю…
─ Ах, товарищ думает! Товарищ ─ философ! Товарищ ─ Аристотель или Монтень! (Слыхал, что некий критик Иван Роднянский назвал мою философию доморощенной. Wunderbor! ─ замечательно. Выращиваю, как герань на окошке.)
─ Но я считаю…
─ Ах, товарищ считает, товарищ ─ математик, товарищ ─ Лобачевский! (С математиком Шафаревичем меня уже Григорий Соломонович сравнил.)
Вот такой сарказм. А ныне этот сарказм ещё по миру пошел. Как сказала одна дама из ближнего израильского зарубежья (Воронель) проездом из Тель-Авива в Берлин: «Он вообразил, что только у него есть талант, все остальные ─ ничто» (persone). У меня на подобные высказывания хорошая злая память. Даже имени этой дамы Воронель не помню: то ли Зоя, то ли Зина, а высказывание помню ─ не как цитату, а по сути.
Нет, Зоя или Зина, все мы немного таланты, «немного лошади». Разумеется, речь идет о людях в возрасте. Молодежь ─ дело другое. У молодых и молодящихся сейчас модно быть бездарным, и стыдно быть талантливым. Это нечто вроде кепки козырьком назад и джинсовых брюк, рваных на коленках и заднице.
Но мне уж не по летам ходить с дыркой. Даже модный художник Кабаков рваные штаны не носит, а несёт их в выставочный зал и гениально вешает на гвоздь. А мне уж, немодному, куда? Тем более, я ─ не модный, наоборот ─ архаист, несущий рваные штаны не в выставочный зал, а портному.
Альберта Эйнштейна упрекали в том, что его теория менее элегантна, чем теория Ньютона. Он ответил: «Если хотите познать действительность, оставьте элегантность портному». Поэтому архаично думаю, считаю, сравниваю себя, сравниваю с Пушкиным и Достоевским. На то и мера, чтоб себя сравнивать.
Сравнивайте себя тоже, леди и джентльмены милостивые! А стреляться хотите ─ что ж, выходи, «Некто», месье Дантес второго подъезда, квартиры не помню, писательский дом у метро «Аэропортовская». Будем стреляться. Но на газовых пистолетах. Пусть вместо крови текут слезы.
Как можно заметить, мой памфлет-диссертация направлен против советской и постсоветской интеллигенции, главным образом, ─ литературно-прогрессивной, пусть и не всей, но значительного и наиболее активного её «авангарда».
Моя литературная молодость и литературная зрелость прошла в холодной недружбе, а то и в горячей вражде с либеральной официальщиной ─ советской, постсоветской и несоветской. Тематическое разнообразие данного памфлета о прошлом направлено в будущее, не давая этому прошлому былью порасти, как могильной травкой, и имеет главной личной целью отделить себя от «наших», от «них», ото «всех». А любая реакция «наших», «их», «всех» ─ открыто ли враждебная (как говорят, «набросятся») или лицемерно-поцелуйная (Матфей 26, Марк 14, Иоанн 18) ─ будет только способствовать этой главной цели.
Еврейское ренегатство, особенно в его современном варианте, нередко ─ часть либеральной «прогрессивности». С ретроградами мои отношения просты и гораздо реже бывают столь личностными. Ретроград и погорячится бездарно, и мрачно проклянёт, и дубиной замахнётся, но всё это издали, как бы «с другого берега», а «прогрессивный авангард» желчно суетится рядом ─ с иголочкой.
Иголочки, иной раз, бывают опаснее дубин, если находятся рядом. Впрочем, и «прогрессивный авангардист» ныне находится рядом со мной чисто символически. Я теперь, слава Богу, и от тех, и от других на недоступном расстоянии ─ и морально, и материально. А сие означает бескорыстное отношение, основанное на «рукоприкладстве», как у Достоевского в «Идиоте»: «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил». Как в старину писцы говорили, «многогрешною рукою» побеседую с ними.
Писано, чтоб было услышано. Ибо старательная рука находит ухо собеседника (по-немецки Ohrfeige, по-французски sousslete или ople-ucha), к чему я, смиренный Фридрих Горенштейн, многогрешную руку приложил.
Есть рукописи, которые по словам одного из «пророков» интеллигенции, особенно «прогрессивной», «не горят». Но есть ─ наоборот ─ рукописи, которые «горят», причём таким адским огнём, что руки обожжёшь. И подчас опасны взаимоотношения с такими «огнеопасными» рукописями. Это тот самый случай, когда автор-поджигатель является в форме пожарника и говорит: «Я помогу вам тушить!» Потому что бывают особые обстоятельства, когда необходимы и огонь, и вода. Выжечь одно ─ спасти другое, которое с тем, выжигаемым, стоит тесно, а то и пересекается, переплетается.
Тяжкая работа, и хорошо, когда она бывает, наконец, завершена. Так, окончив памфлет-диссертацию, написав резюме, поставив последнюю точку и вздохнув облегчённо, отправился я в Тюбинген, куда меня пригласило общество поэта Гельдерлина читать из моих книг «Попутчики» и «Летит себе аэроплан» (роман о М. Шагале).
Читать я должен был в башне Гельдерлина, где поэт, замученный и обессиленный первой половиной своей творческой жизни, провёл вторую половину жизни в блаженной тиши безумия. Космос поэзии Гельдерлина и бездна его беспамятства составляют такое огромное пространство сверху донизу, что я надеялся: досаждавшие мне так долго элементали из моего памфлета растворятся и, наконец, оставят меня в покое, исчезнут, уступив место для возвышенных идей и чувств. Я, однако, забыл о жизненной цепкости микроантагонизмов. Если когда-нибудь человек освоит космос, то главными его врагами будут не саблезубые тигры и другие хищники-гиганты, а именно болезнетворные микрохищники.
Итак, проведя несколько часов на высоте «Тюбингенских гимнов» 1789 года, я по деревянным ступеням, по крутой лестнице, опять спустился на землю Тюбингена 1996-го года. И тут я убедился, что тема моего памфлета, его персонажи, по-гофмановски мистически, навязчиво продолжают следовать за мной.
Впрочем, и наверху, во время чтения «Попутчиков», находящаяся среди публики дама из «наших» высказалась: «А чего вы пишете сейчас о Бабьем Яре, если о нём давно и всесторонне написал Виктор Платонович Некрасов?» Я ответил: «Можете о моём поступке написать жалобу Копелеву».
Эпизод, конечно, мелкий, смешной. Остальная публика, русские и немцы, которые поняли, о чём идёт речь, отреагировали смехом. Да и сама дама из «наших», встреченная подобной реакцией, попыталась не то чтобы извиниться, а объяснить, что думала «не так» и «не то» и т.д. В целом эпизод не стоил бы упоминания, если бы он не подчёркивал чисто гофмановское «мелкобесие быта», как весьма точно определил таинство всех этих жизненных совпадений, прихотей и капризов Н.Я. Берковский в своей книге «Романтизм в Германии». Ещё более убеждаешься в подобном «мелкобесии», если разумом своим и чувствами слишком долго и слишком напряжённо вступаешь в контакт и спор с делами нечистоплотными и бесовскими.
В вестибюле башни Гельдерлина ко мне подошёл господин… Не буду называть его имени. В конце памфлета, устав от многих имён, я пообещал, что далее обойдусь без имён. Итак, ко мне подошёл господин Б.
Он с сожалением сказал, что не успел к чтению, поскольку дверь в башню Гельдерлина при начале какого-либо дела закрывают, и опоздавшие войти не могут. Такова здешняя традиция, может быть, заведённая ещё самим Гельдерлином. Но он, господин Б., специально ждал, чтобы со мной познакомиться, потому что читал некоторые мои книги, а из них ему особенно понравилась повесть «Последнее лето на Волге».
Это меня, признаться, поначалу несколько удивило. В настоящее время вышла моя новая книга о Шагале, из которой я читал, читал и из романа «Попутчики». «Последнее лето на Волге» ─ вещица небольшая, вышедшая по-немецки несколько лет назад под общей обложкой с Розановым, о чём я уже упоминал. В то же время, «Последнее лето на Волге» было главным объектом нападок моих антагонистов. То есть опять была затронута тема памфлета. Вскоре всё разъяснилось.
Господин Б. оказался председателем общества WEST-OST Gesellschaft (WOG), председателем всенемецкого и, одновременно, регионального ─ тюбингенского. Общество это организует русско-немецкие встречи, выставки, изучение языков. Организует оно и туристские поездки русских по Германии и немцев по России. В конце апреля прошлого года состоялась одна из таких поездок немецких туристов на теплоходе «Виссарион Белинский» (неистовый Виссарион, обличитель Гоголя!) по Волге до Астрахани (интересное и полезное деяние).
Но далее начинается «мелкобесие», связанное с моим памфлетом-диссертацией. Как рассказал мне господин Б., немецкие туристы с недоумением наблюдали за волжской и приволжской окружающей действительностью, иного не понимая, иному ужасаясь. Но когда господин Б. публично вслух начал читать им отрывки из моей повести «Последнее лето на Волге», многое стало им понятно, многое объяснилось.
Казалось бы, хорошо. Понимание, даже понимание печально-негативное, лучше непонимания. Ибо непонимание ведёт к ещё большему неприятию и отталкиванию. Однако на теплоходе «Виссарион Белинский» находилась профессор, доктор Московского университета им. Ломоносова товарищ…
Истинно русская, крестьянская фамилия, из тех, которые даются на деревенский манер, по своей деревне: «Горелово, Неелово, Неурожайка тож…» (Некрасов. Не Виктор Платонович, а Николай Алексеевич. «Кому на Руси жить хорошо», 8 класс.) Народническая фамилия. Был в однофамильцах и известный террорист, прототип революционного беса из романа Достоевского.
Впрочем, не в ребусах вокруг фамилии дело. Я вообще не любитель ребусов, кроссвордов, шарад, шарадонов, логогрифов и загадочных картинок, хоть подобные мне и приписывает С. Тарощина: «Горенштейн бьётся над разгадкой русской национальной души, как над кроссвордом». Нет, я не ребусник, подобно дедушке возлюбленной Остапа Бендера, сочинившему ребус даже на слово «теплофикация». («А третий слог: досуг имея, Узнает всяк фамилию еврея». Ильф и Петров. «Золотой телёнок», факультатив.) Не в фамилии суть. Или, иными словами, у нас все нации равны, как любил говорить Ратусный, доцент кафедры марксизма-ленинизма днепропетровского Горного института, где я учился.
Повторяю, я не любитель кроссвордов, но в данном случае некий кроссвордик всё-таки существует. С. Тарощина ─ поклонница эмигрантов В. Ходасевича, М. Вишняка и прочих. Товарищ имярек эмигрантов не любит. Но при этом обе обличают «Последнее лето на Волге» как русофобское сочинение. Спрашивается: каково расстояние между либерально русофильствующей во Христе С. Тарощиной и консервативно русофильствующей во Иосифе имярек, и сколько потребуется времени, чтобы они встретились на полпути между деревней Горелово и деревней Неелово? Вот такой шарадон, вот такая загадочная картинка.
Ныне же, теперь уже много лет, со сталинских времён, профессор Московского университета им. Ломоносова товарищ имярек ─ доцент университета Тюбингена. Не знаю, участвовала она в поездке как частное лицо или по службе.
Мне лично этот мир незнаком. Я лично от этого мира всегда был очень далёк. Кто и как подбирает людей для службы за границей, по каким качествам, по каким критериям ─ для меня всегда было загадкой. Правда, я знаком с критериями приёма в комсомол. Когда при приёме спрашивали: «Кого принимают в комсомол?» ─ надо было отвечать: «Передовую, проверенную молодёжь из числа рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции».
Однако при массовости и рутинности этой процедуры критерии часто нарушались, выполнялись формально, так что даже такие, как я, скрывшие в своей биографии родителей ─ врагов народа, могли проникнуть. Но думаю, что при направлении на загранслужбу, особенно в «реваншистскую» ФРГ, эти критерии не только полностью исполнялись, но и удесятерялись. Таким образом, удовлетворявшая всем этим критериям в удесятерённом виде, то есть передовая, проверенная госпожа доцент имярек, присутствовавшая во время плавания на теплоходе, была возмущена моей повестью и написала жалобу. Не на меня. На председателя общества «Запад ─ Восток» господина Б.
Господин Б., как она выразилась в письме, «на русской земле (!) читал немецким туристам отрывки из произведения эмигранта Фр. Горенштейна». (Восклицательный знак после слов «русская земля» принадлежит госпоже доктору-профессору-доценту. Слово «эмигрант» в данном контексте звучит так же, как «враг народа», «контрреволюционер», «сионист» и т.д.) В заключении письма-доноса госпожа доцент с крестьянской фамилией пишет: «Пожалуйста, информируйте Ваше руководство о моём письме, в особенности председателя горсовета, а также товарища Тарасенко. Я надеюсь, он не будет оскорблён тем, что я называю его товарищем: думаю, это прекрасное слово». (Напрасно беспокоится товарищ доцент. Купеческое слово «товарищ» существовало ещё на древней Руси и происходит от слова «товар».)
В драме Александра Николаевича Островского «Лес» актёр Несчастливцев произносит монолог, на который один из тогдашних «передовых-проверенных» восклицает: «Да за такое в тюрьму, на каторгу!» «Разрешено цензурой, ─ отвечает Несчастливцев, ─ ибо монолог этот ─ шекспировский». В данном случае монолог о водке и чае ─ не шекспировский, мой, но тоже разрешён цензурой, опубликован в журнале «Знамя», а затем во втором томе моего трёхтомника, изданного в Москве. Если же госпожа доцент имярек называет мою повесть «Последнее лето на Волге» «анекдотами про русских», то хотел бы напомнить, что анекдоты эти «скверные», в духе Достоевского. Это анекдоты, которые вот уже 450 лет мучают русскую жизнь, это анекдоты, которые можно прочитать не только у «эмигранта Фр. Горенштейна», но и у писателей, «русистее» которых найти трудно: у упомянутого Достоевского, у Гоголя, у Чехова…
В данном же случае госпожа доктор-профессор-доцент нечаянно (netschajano ─ unabsichtlich) объединяется с юродствующими во Христе и оскорбляется наподобие «русского знакомого российского еврея» Л. Клейна. Таков их общий «патриотизм». Советская сталинистка и «прогрессивные» христианствующие личности пересекаются в одной точке, именуемой «Последнее лето на Волге».
Однако ныне с помощью писем-доносов в
Да и когда эти «передовые» и «проверенные» были живыми патриотами? Для этого они слишком серьёзны, до умоисступления. Так что, «проверенных» можно, наподобие гофмановского студента Ансельма, принять за пьяных, пусть, иной раз, и идеологически пьяных. Живой патриотизм невозможен без некоторой доли шутки и комизма.
Анекдот о неаполитанцах, об их живом патриотизме, приводит эмигрант А. Герцен. С восторгом празднуя независимость Италии, толпа бросала вверх башмаки и кричала: «Viva la constituzione e i macaroni!» ─ «Да здравствуют конституция и макароны!»
В связи с последними событиями ─ насилиями против иностранцев и "вновь вспыхнувшим" огнем антисемитизма ─ мои ощущения Германии и мои представления об этой стране не изменились. Подобные ощущения не покидают меня вот уже более десяти лет, почти с самого начала моего приезда в Германию.
Однако, как ответить кратко на вопрос о причинах происходящего, о том, как видится мне подобное развитие в будущем и что еще может быть предпринято? Даже кратко ответить на вопросы о такой стране, как Германия, тем более о немецком насилии, какую бы форму оно ни принимало, будь то провинциальное хулиганство или военные "Drang", без углубления в немецкую национальную психологию и немецкую культуру невозможно.
Нужен Фауст, нужен анализ истеричного немецкого экспрессионизма, нужна кукольная романтика героев Гофмана и внимательное разглядывание таинственных толп на картинах Брейгеля, хоть Брейгель был по происхождению голландец.
Один хороший публицист в свое время заметил, что в России марксизм воспринял не только тоскливую широту русских степей и разгул гармошек, но даже гоголевские бубенцы тройки. Точно так же глубоко национален и немецкий гитлеризм. В нем присутствует вся немецкая многовековая великая философия и культура в своей уцененной форме. Тайна и кошмар, субъективный идеализм в сочетании с мистическим иррационализмом. Спокойная жестокость мясников и сентиментальная восторженность любителей музыки. Разве не картиной Брейгеля выглядит возвращение с кровавой экзекуции эсэсовской Sonderkommande, которая хором поет в строю Volkslieder?
Когда говорят о нацистском изуверстве, в первую очередь вспоминают лагеря уничтожения: Auschwitz, Treblinka и т.д.
Конечно, если говорить о технологии уничтожения, то производство таких предприятий несравнимо с ремесленной работой расстрельных команд. Но если говорить о духе уничтожения, то немецкая ремесленная работа 1941─1942 годов как раз этому духу отвечает. Промышленная технология может быть изменена или отменена. Дух остается. От прадедушек и дедушек он переходит к внучатам.
Считается, что послевоенная Боннская республика ─ образец преодоления своего прошлого и должна служить примером другим странам, в частности России в ее преодолении сталинизма. Нет ничего более далекого от истины. Боннская республика как раз может служить примером того, как это свое прошлое можно умело, даже талантливо, скрыть. То есть, что значит "скрыть"? Это значит разоблачать его по-своему, менять точку зрения, переставлять акценты. Например, в разговорах о лагерях уничтожения есть второй план. Лагеря были предприятиями закрытого типа, индустриализированными и механизированными по последнему слову тогдашней техники. Их обслуживало сравнительно небольшое количество трудящихся эсэсовцев со своими подручными. В рокоте громкого разоблачительного гнева чуткое ухо может уловить сопутствующий шепоток: немецкий народ, массовый Michel в солдатской шинели к этим лагерям никакого отношения не имеет. Иное дело ─ "ремесленный труд".
Во многих небольших украинских и белорусских местечках десятки тысяч людей расстреливались из пистолетов в затылок. Это противоречило даже инструкции Гиммлера, но начальство смотрело на подобные нарушения сквозь пальцы, как на своеобразный солдатский "Unterhaltung". Впрочем, на бойнях более известных, например, в киевском Бабьем Яре, труд рационализировали ─ поставили пулеметы. Однако пулемет ─ все-таки не газовая камера. Даже при стрельбе в упор остается много ремесленного труда. Приходилось ходить по телам. Прачечные работали в усиленном режиме, стирали офицерские и солдатские мундиры, штаны, трусы, очищали от крови солдатскую и офицерскую обувь. Ну, чем не Брейгель?
Кстати, так же, как цеховой ремесленный труд, будучи одушевленным, отличался от труда бездушной машины, так же и немецкий ремесленный труд лета и осени 41-го года имел свое "творческое лицо".
О своеобразии Бабьего Яра мне, как киевлянину, хочется сказать несколько слов. При отступлении советских войск в 41-м году почти все здания главной улицы Киева ─ Крещатика были по приказу НКВД заминированы и взорваны вместе с поселившимися в них немцами. Погибло некоторое количество немецких оккупантов. Правда, одновременно навсегда исчезла, обратилась в руины прекрасная улица, после войны застроенная примитивными зданиями хрущевско-сталинской архитектуры. Это так, к слову сказано.
Но если вернуться к нашей теме, к Киеву 41-го года, то такие действия очень огорчили немецкого военного коменданта Киева Эбергарда. Эбергард проявил ужасную горячность и приказал немедленно наказать виновных во взрыве Крещатика и гибели высшего немецкого офицерства. НКВД было далеко, но виновных нашли: минеров, террористов, подрывников ─ еврейских стариков, женщин и детей. Пока в Варшаве, Минске, Вильнюсе и пр. создавались гетто, Эбергард по собственной инициативе приказал киевского гетто не создавать, решить дело на месте. Конечно, так успешно, за несколько дней, 40 тысяч человек он бы уничтожить не смог, если бы не массовая помощь жителей украинского протектората. Правда, в Ростове добились большего. Когда в первый раз немецкие войска вошли в Ростов на три дня, они успели за это время убить всех евреев. Когда в 42-м году они пришли еще раз, работы уже не было. Конечно, там тоже местные старались, казаки, в том числе, пришлые, генерала Краснова, белого эмигранта. Однако, в Ростове действовали уже газовые камеры на колесах, так называемые "душегубки" ─ первые опытные образцы инженера Поля.
Где, кстати, Поль? И где Эбергард? Юнкерс, кажется, торгует сантехникой. Мессершмит тоже чем-то торгует. По-прежнему аэропланами? "Добрая старая "Тетушка Ю" , ─ услышал я умиленное высказывание о полете старого "Юнкерса". А ведь для меня и бесчисленного количества мне подобных имена "Тетушка Ю", "Дядюшка Мессер" звучали смертельно. Мессершмит стал для меня и для многих символом смерти гораздо раньше, чем Auschwitz.
В Германии много говорят о трагедии Дрездена. Конечно, всякие жертвы есть жертвы. Надо, однако, помнить, что таких дрезденов в Советском Союзе были сотни. Я сам чудом не стал жертвой немецких воздушных бандитов, которые без всякой военной надобности, для одного лишь личного удовольствия, особенно летом 41-го года, уничтожали безнаказанно все, что дышало.
Тут можно обратить внимание на еще один метод разоблачения своего прошлого, применяемый с аденауэровских времен: объединение своих жертв с чужими. Своеобразная игра в ничью. А при умелой расстановке акцентов тут можно получить даже перевес.
В свое время в Германии была опубликована объемистая книга Л. Копелева "Хранить вечно". Не думаю, что этот труд получил бы такой широкий резонанс во всех слоях немецкого общества и даже народа, если бы не некоторое количество страниц, посвященных мародерству советских солдат в последние военные месяцы. Дело не в намерениях автора. Посмотрим, как эти намерения и замыслы оказались поняты и приняты в широком немецком обществе. Таком широком, что даже гитлеровская газета "Nationalzeitung" на последней странице, традиционно отданной рекомендованной литературе, рядом с "Achtung, Panzer!" Гудериана или дневниками Геббельса поместила и "Хранить вечно" Копелева. Я не хочу сказать, что автор несет за это ответственность. И, все-таки, отношение к моим книгам у этой публики иное.
Так, 07.11.92. в 18.30 я услышал по телефону краткую рецензию на мой роман "Псалом": "Твой роман "Псалом" ─ свино-еврейская книга. Ты ─ еврейская свинья. Убирайся в Израиль. Sieg Heil! Heil Hitler!"
Кстати, голос отвратительный, хриплый, тот самый, которым в примитивных пропагандистских советских фильмах гитлеровцы говорят. И такое впечатление, что даже по телефону воняет изо рта по-утробному, пивной отрыжкой, свиной "голяжкой" с горохом и кислой капустой. Об этой национальной вони гитлеровских оккупантов я, кстати, писал в "Псалме". Писал я также в "Псалме" и в другом своем романе ─ "Попутчики" ─ не только о преступлениях нацистского государства, но и о многочисленных личных преступлениях немецкой солдатни. Тема немецкого солдатского мародерства, насколько я знаю, особого значения в разоблачении своего прошлого не нашла. Зато за любые факты советского солдатского мародерства хватаются с пылом. Конечно, всякое мародерство гнусно, но возмутительно, когда путем перестановок акцентов пытаются противопоставить и уравновесить личный солдатский бандитизм государственной бойне, геноциду. Солдатское мародерство может быть противопоставлено только солдатскому мародерству. Попробуем это коротко сделать.
Во-первых, советское солдатское мародерство происходило в последние месяцы войны, тогда как немецкое продолжалось почти четыре года.
Во-вторых, из-за тяжелых потерь советская армия в конце войны комплектовалась из большого количества криминальных элементов или криминализированных войной мальчишек. У себя на родине они продолжали совершать те же уголовные преступления. Многие из них впоследствии оказались в тюрьме или даже были расстреляны. Кстати, уже в Германии советское командование за мародерство стало судить и расстреливать. Подобных судов ─ не говоря уже о расстрелах мародеров ─ с немецкой стороны не было, даже дисциплинарных взысканий за издевательство над местным славянским населением (про евреев мы уже не говорим) ─ не было.
А между тем, за спиной немецких солдат, шедших в 41-м году победным маршем, почти без потерь, лежал их сравнительно сытый, веселый, благополучный Vaterland, в то время, как за спиной советских солдат, пришедших в Германию с тяжелыми боями и потерями, повидавших множество смертей своих близких и друзей, лежали выжженная земля, разрушенные села и города, миллионы могил. Конечно, нельзя оправдать эксцессы. Однако надо быть ангелом, чтобы не поддаться чувству мести.
И вот эти-то эксцессы, это-то мародерство путем перестановки акцентов и прочими пропагандистскими манипуляциями, через "wenn" и "aber" ("если" и "но"), объединяют с геноцидом. Даже страдания изгнанных пытаются сопоставить с массовыми истреблениями. То, что в Германии делается иногда исподволь, французскими коллаборантами делается открыто, потому что для международного гитлеризма Германия по-прежнему остается "святой землей", "коричневой Палестиной". И немцы должны это понять. И немцы должны жить с этим, как человек живет со своими хроническими болезнями. Если Америка ради демократических свобод может себе позволить терпеть кучку тупых нацистов, если Франция может переварить существование Национального Фронта, то Германия себе такой "роскоши" позволить не может, даже ради существования демократических свобод. Однако позволяла и позволяет. Существование при Аденауэре на одной из высших государственных должностей гитлеровского расиста Globke общеизвестно. Но случай этот далеко не единичный.
Чего, например, стоит история Ёзефа и его братьев? Речь идет не о библейских сыновьях Якова, а о братьях Менгеле, владельцах завода сельскохозяйственных машин, благодетелях и работодателях для Михелей, пусть небольшого, но все-таки целого немецкого города. Братья, откровенные гитлеровцы, кстати, и не скрывающие этого, поддерживали тесные связи со своим братом Ёзефом. А почему же немецкая прокуратура не спросила братьев: "Где же ваш брат Каин?" В этом вопросе ─ ответ на многое, что ныне происходит в Германии. Конечно, нынешнее обострение обусловлено подходом большой группы из ГДР-гадючника. Но суть происходящего в том, что Боннская республика с самого начала стала раем для бывших нацистов, если только нацисты могут быть бывшими. С самого начала братья Михель и Каин вместе строили Боннскую республику. Лишь "особо отметившиеся" из каинского семени залезли за обои, да и то не слишком далеко. Не тысячи, а сотни тысяч немецких бюргеров оказались достойны нюрнбергской веревки. Но как повесить столько единокровных братьев? Поистине, квадратура круга. Очевидно, потому, из-за чрезмерного переизбытка массовых убийц, было принято гуманное решение вовсе отменить смертную казнь. А между тем, насилие гитлеровского типа можно преодолеть только насилием.
История доказывает, что даже малое, но своевременно предпринятое насилие может предотвратить большое насилие. Всего две минуты по приказу генерала Зеекта стрелял Reichswehr во время Мюнхенского путча Гитлера. Этого было достаточно, чтобы приход Гитлера к власти был отодвинут на десять лет. И, может быть, если бы уроками этих двух минут не пренебрегли в последующие годы, Веймарская демократия, история Германии, история Европы, история мира были бы другими. Не все можно решить насилием, но есть ситуации, когда только насилие необходимо ─ открытое, прямое, без политиканской болтовни. Так было с "Kameraden", так обстоит дело и с их внучатами. Конечно, будем надеяться, что до ситуации, когда нужно будет стрелять даже две минуты, не дойдет. Но ситуация, при которой нацистских бандитов надо сажать на долгие сроки, уже созрела. Причем, сажать не в тюрьму, а в специально для них созданные трудовые лагеря, где они были бы заняты тяжелым трудом. Родителей же молодых оболтусов штрафовать на большие суммы.
Кстати, с родителями дело обстоит еще хуже, чем с их сынками. Михель радикализируется. Это показали последние выборы в Landtag (земельные парламенты). Причем, при авторитарном режиме это не так опасно, как при демократическом. Если, например, во времена Бисмарка Михелями овладевали погромные настроения, то посылали драгун, и они нагайками разгоняли погромщиков. Но к чему приводит радикализированный Михель плюс демократия и всеобщее избирательное право, мы уже знаем по примеру 33-го года. И ныне, если процесс будет продолжаться, то на вопрос "Михель, где твой брат Каин?", последует ответ: "В Бундестаге". В одном из Ландтагов (в Шлезвиг-Гольдштейне) уже сидит издатель "Nationalzeitung", гитлеровец Фрей.
Как же со всем этим бороться? Демонстрациями и резолюциями? Демонстрации и резолюции тоже нужны, но против кого? Если меня в гостинице покусали клопы, я не буду демонстрировать против клопов. Я буду протестовать против нерадивой администрации гостиницы. Чтобы избавиться от клопов, нужны не демонстрации, а дезинфекции. Ибо клопы, вши и блохи заводятся от грязи. Также и нацистские клопы заводятся от моральной грязи, которой в послевоенных Германиях накопилось достаточно.
Теперь Германию объединили, объединилась и грязь. Заведомо лгут или, в лучшем случае, ошибаются те, кто ищет причины обострившегося гитлеризма (который стыдливо именуют правым радикализмом) в социальных причинах: безработице, жилищном кризисе и т.д. Это только побочные факторы.
"Старым девам" обоего пола, которые любят душещипательные беседы с гитлеровскими бандитами, хочу напомнить психобиологические свойства клопа. Клоп любит тьму. Тьмы в немецкой истории хватало. Клоп любит запах крови. Крови тоже хватало. Если клоп не боится, он пьет кровь.
Это небольшой отрывок в пять страниц из 800-страничного романа-драмы "На крестцах " (History ─ драматическая хроника, роман в 16-ти действиях, 135 сценах). Отрывок из много лет писавшегося произведения...
Сцена 55 относится к длившейся 25 лет Ливонской войне, которая принесла России успех, а затем ─ тяжелое поражение. И только самоотверженная оборона Пскова (1582 год) спасла Россию от окончательного поражения и польской оккупации. Причем, польская оккупация означала бы расчленение России на отдельные княжества, возвращение Смоленска Литве, Новгорода и Пскова ─ Швеции. Воевода Иван Петрович Шуйский, возглавлявший оборону Пскова, впоследствии, при Годунове, был казнен как опасный претендент на власть.
Эта маленькая сцена ─ эпизод гибели Малюты Скуратова в бою под замком Пайда, относящийся к периоду русских побед в Ливонии. Период этот вскоре окончился. Россия потеряла не только Ливонию, но и часть русских земель, и русское население, приехавшее туда во времена колонизации, начали в массовом порядке изгонять.
Действие романа "На крестцах" начинается с опричного новгородского погрома, а оканчивается уже после смерти царя Ивана борьбой фаворитов за власть, фактическим воцарением Годунова при слабом царе Федоре Ивановиче и началом вольностей народных, которыми отягощалось смутное время, и которые обещали изменение политической жизни России. Но воцарение Романовых остановило этот процесс и установило военно-феодальную диктатуру на 300 лет. Результаты этой диктатуры не изжиты Россией и по сей день.
Бельский. Низко челом бью, государь, за милость твою. А милость твою оправдаю.
Герцен писал о такого рода деятелях желтой скандальной прессы, которых нельзя уж оскорбить не только словом, но и рукой. Любой скандал им на пользу, любой скандал дает коммерческую прибыль. Да и как их ни назовешь в пределах изящной словесности, все равно сама литературная форма их приукрасит. Назовешь их грубыми, наглыми, дерзкими ─ высоко. Назовешь лицемерами, нечестными писаками ─ тоже переоценишь. Этакие папараци мелкого масштаба, которые на скандалах тиражный жирок нагуливают. Поэтому ради них на трибуну выходить не стоит. Но реплика с места нужна, поскольку местные папараци стараются и на мне заработать. Я, конечно, не леди Диана, но ведь и пфенинговый скандал доходен. Как говорится, пфенинг марку бережет. Однако, к делу.
Некоторое время тому назад дал я интервью берлинской газете "Берлинер Цайтунг". Это ─ далеко не первое мое интервью немецкой прессе разных направлений: от консервативной "Нойе Цюрихер Цайтунг" до крайне левой "Нойес Дойчланд". В интервью "Берлинер Цайтунг", по просьбе журналиста, я среди прочего затронул тему проживания в Германии выходцев из ныне покойного Советского Союза.
Разумеется, всегда возможны неточности и ошибки, особенно учитывая, что говорю я по-немецки не блестяще. По этой причине не хочу обвинять немецкого журналиста. Скорее, это моя вина, что будучи занят, не попросил прислать мне интервью для редактирования. Так, например, не мог я сказать, что никто из эмигрантов не спросил меня о моей книге "Скрябин". Это глупо. (Некий господин редактор передернул и пишет: я возмутился тем, что редактора газет меня о "Скрябине" не спросили ─ еще глупее! Но о господине редакторе ниже.) Не мог я сказать, что Отто Вайнингер был единственным евреем, который похвалил Гитлера, потому что Отто Вайнингер умер в 1903-м году, когда подростком Гитлером интересовались, может быть, собаки заштатного австрийского городка Браунау, с которыми он бегал по улице. Я сказал наоборот: Вайнингер был единственным евреем, которого похвалил Гитлер, да и то после того, как Вайнингер застрелился. Также "наоборот" передано было и мое высказывание о том, что почти все эмигранты приехали в Германию ради бизнеса. Во-первых, как могут все заниматься бизнесом? Для этого нужны возможность и умение. А, во-вторых, я не вижу в бизнесе ничего плохого, если только он делается не на чужой беде, не на чужих костях.
Какие же еще есть возможности у эмигрантов, тем более массовых, когда происходит уже не эмиграция, а, по сути, эвакуация. Ведь все другие пути ─ государственная служба, общественная служба, научная университетская работа и т. д. ─ почти все для них закрыто. Остаются или бизнес, или социальная помощь, достаточно, кстати, унизительная, хоть тоже упрека не заслуживающая, особенно для людей действительно нуждающихся. Надо помнить и о том огромном материальном ущербе, который был нанесен Холокостом еврейскому народу.
Все эти проблемы при доброжелательном отношении могли бы дать повод для критических высказываний, а при недоброжелательном ─ повод для резкой, но цивилизованной полемики. Однако некий "господин редактор" некой "берлинской русской газеты" ("Русский Берлин") избрал третий путь ─ путь личного скандальчика с автором, подстрекая, к тому же, или подстрекаемый, к тому же, своим писательско-читательским активом. Есть, знаете, такие писания, которые воздействуют не столько на сознание, сколько на обоняние. Аргументы и факты в таких писаниях отсутствуют, но, как в старину говорили: воняет-с. Я же скажу: попахивает, именно попахивает комсомольским доносом (почему-то много среди пишущей эмиграции "работников комсомольской печати". Видно, выше, в партийную печать, по анкетным данным не пускали).
Итак, господин редактор обвинил меня в том, что я получаю социальную помощь и к тому же еще подрабатываю с помощью интервью, то есть обманываю немецкого благодетеля. Я к социалу никакого отношения не имею, живу на свои литературные гонорары и на литстипендии, которые время от времени получаю. Однако, если бы и имел. Какое "господину редактору" до того дело? Я ведь не спрашиваю, какое отношение у "господина редактора", его родственников и его читательско-писательского актива с социалом. Тем более, деньги не мои. Очевидно, "господин редактор" вообразил себя членом Юденрата или евреем при губернаторе. Была такая должность в царской России ─ информировала хозяев, кто есть кто. (В советское время эта должность называлась иначе.)
Я, кстати, к Еврейской общине, как и к социалу, тоже никакого отношения не имею. Не член и приехал сюда не по "еврейской линии", а по приглашению DAAD Западной Германии. Приглашен был еще в 1979 году, но сумел выехать только в 1981 году на академическую стипендию. Вопрос выезда тогда был сложным. Выехал с трудом, несмотря на официальное приглашение. Однако во время горбачевской хляби полуофициального взяточничества и воровства вопрос этот приобрел денежный эквивалент. Мне рассказывали, что в ЗАГСах существовала, а, может быть, и сейчас еще существует негласная такса: столько-то за метрику с еврейской матерью, столько-то за метрику с еврейской бабушкой и т. д. Об этом неоднократно писали и в русской прессе, и в немецкой. По оценке прежнего председателя Еврейской общины Берлина Галинского, неевреев въехало 40-60%. Об этом же говорил Бубис, нынешний председатель Совета евреев Германии в интервью журналу "Шпигель". Среди покупателей "еврейских бабушек" немало было и осталось антисемитов в лучших традициях Ваньки Каина.
Мои высказывания в интервью газете "Берлинер Цайтунг" вовсе не были сенсацией. Но, Боже мой, что началось, какое нервное возмущение. Мне говорили, что "актив" даже телефон мой искал, чтобы мне звонить. От нервов лечатся бромом или подключением электричества к конечностям. А если уж возмущаться, то, по крайней мере, цивилизованно.
Цивилизованный человек, независимо от того, профессор он или сапожник, выражает свое возмущение цивилизованно, тем более, что существует такой жанр: письма трудящихся. Пишите, "трудящиеся", "господам редакторам" в свободное от своих "праведных трудов" время. А личные злые письма, личные злые звонки ─ это уже дело персон недостойных, а то и просто подонков. Вот, например, мне гитлеровцы звонили с "хайль Гитлер!" и прочим. Тоже мои писания не понравились.
Что касается высказывания в интервью о большом нееврейском проценте в еврейских общинах, то здесь имеется в виду не расистский подход, не смешанные семьи. Я сам приехал с украинской женой и полуукраинским сыном.
При Холокосте отдельные праведники, такие, как Корчак и иные, шли вместе с евреями в газовые камеры. Подобных праведников было очень мало. Во много раз больше тех, кто вместе с евреями идет сейчас к немецким кассам, гораздо, кстати, более скупо отпускающим евреям немецкие деньги, чем раньше отпускался евреям немецкий газ в газовых камерах. Вот к этим-то скупым компенсациям за прежние массовые удушения и убийства пристраиваются мошенники. Причем, пристраиваются успешно. Поддельные документы часто оказываются лучше подлинных. Говорят, что иные нуждающиеся евреи с трудом принимаются в общины, а некоторые вообще не принимаются.
"Прогрессивный" Хрущев, главный борец со сталинизмом, приехав в 1956 году в Польшу, сказал: "У вас здесь слишком много Рабиновичей". В царской России существовала официальная, а в коммунистической ─ неофициальная норма приема евреев в высшие учебные заведения и на работу. Не ввести ли процентную норму приема евреев в еврейские общины Германии?
Мне, как человеку, чудом в детстве избежавшему Холокоста, видеть подобное мошенничество неприятно. Точно у вдов и сирот крадут их мизерные пенсии на крови. Или, как в Бабьем Яру иные мародеры копались среди костей в поисках золота и драгоценностей , не замеченных в пылу расстрела эсэсовцами.
Об эсэс гитлеровского и послегитлеровского периода я написал эссе "Михель, где твой брат Каин?", и эссе это, как мне сказали, попалось на глаза другим "господам", "господам литераторам" из Мюнхена. Литературно-общественный процесс в Мюнхене среди эмигрировавших туда "господ литераторов" определенного сорта идет весьма активно и напоминает процесс в толстых кишках, гниение и брожение. Создали "литературную гостиную", что-то вроде союза Меча и орала из Ильфа и Петрова в "Двенадцати стульях" (я не знаю, сколько у них в гостиной стульев).
При коллективном обсуждении эссе "Михель, где твой брат Каин?", опубликованного по-русски в журнале Зеркало Загадок, а по-немецки в книге "Denk ich an Deutschland", изданной в Fischer-Verlag, все единогласно возмутились. Высказались так: какое право имеет он (я), живя в Германии, поносить эту страну, пусть едет в Россию, там обличает.
Вот так-то, угрожают "новые баварцы" чуть ли не депортацией мне, уже много лет немецкому гражданину и члену Союза немецких писателей. Хотят депортировать. Эти "господа литераторы" по отношению ко мне, можно сказать, "ауслэндеры". "Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза. Читайте, завидуйте, я ─ гражданин" Bundesrepublik Deutschland. Но угроз не страшусь, тем более неосуществимых. Один проживающий в Берлине русский режиссер уже лет семь время от времени мне угрожает: ну погоди, на борщ приглашу. Милые, шутливые угрозы.
В данном же случае все посерьезнее. Тут чувствую знакомый мне дух киевского борща, того самого, который мне причинил немало бед, но который подобные "господа литераторы" хлебали с лакейским аппетитом. А теперь они на баварский Wurst с Sauerkraut перешли. "Суспильство" мата (муттер) Байерн, ненько (маты) Вкраина. Впрочем, возможен и запашок щей. Попахивает и прочими интернациональными запахами пространства СНГ. В Мюнхен и другие места нового фатерлянда выехала целая орава "господ литераторов", страдающих до потливой яростной одышки профессиональной болезнью творческого цеха, то есть завистью. Но это не великая зависть Сальери, а бессильная, способная лишь отравить собственную печень желчью, зависть гимназического учителя литературы Передонова из "Мелкого беса" Сологуба.
Некоторые заслуженные ветераны, возможно, даже Таропуньке со Штепселем хохмы писали ─ Здоровеньки булы! Другие в эпоху пошлых горбачевских свобод перестраивали отечество своими бухами и дрейбухами, бесцензурную гласность видя в свете красного фонаря ─ интермальчики, интердевочки...
Эти тарасбульбовские Янкели на батькивщине нежно лизали нижний бюст (изящное выражение Маяковского) тамошней нации-гегемона. А здесь "так щиро люблять новый г‘аймат". Огерманофилились и перешли на немецкий. Я уже писал в своем памфлете об определенного сорта русских патриотах еврейского происхождения, которые от меня матушку Русь защищали. А тут нашлись "господа литераторы", "почетные арийцы", которые от меня свой новый г‘аймат берегут. Типичная, кстати говоря, гетто-психология, пережившая гетто: лакейское слюноотделение по отношению к внешней среде и злое пренебрежение к внутренней. Но я-то по отношению к вам ─ тоже внешняя среда, meine Damen und Herren, прогерманские мазохисты.
К сожалению, случаи еврейского прогерманского мазохизма не единичны. Особенно, среди так называемых интеллектуалов. Любят не только все немецкое, но даже и нацизм, если не оправдывают, то смягчают известными приемчиками: сравнивают со сталинизмом, который находят хуже гитлеризма, "обьективничают", разглагольствуя о ликвидации Гитлером безработицы и прочее. Впрочем, часто это делают даже бескорыстно, для души. Но эти ─ въехавшие в "новый г'аймат" мюнхенцы и прочие ─ надеются: авось что-нибудь перепадет.
Еще одна сторона еврейского мазохизма ─ восприятие с удовлетворением тайным, а иногда даже явным, с некоторой даже патологической гордостью известия о том, что Гитлер был евреем, что начальник СД Гейдрих был евреем и прочие подобные. Слухи эти издавна распространялись антисемитами-антигитлеровцами, еще при Гитлере распространялись, и он в бешенстве прямо указывал на их источник ─ "славянский враг".
Но даже если бы Гитлер и некоторые иные гитлеровские палачи имели отношение к еврейству, какое это имеет значение? Что меняло бы это в геноциде?
Однако генеалогия Гитлера-Шикельгрубера изучена достаточно хорошо немецкими, австрийскими, швейцарскими, английскими и прочими историками. Существуй хоть малейший намек на еврейство Гитлера, они уж вытащили бы такое на свет. Слухи о еврействе Гитлера ─ то самое шутовское откровение, которое произносится с идиотски выпученными глазами и источники которого надо искать не в документах, а в пропагандистских истериях, наподобие утверждений советской прессы об участии сионистов в расстрелах Бабьего Яра. Оказывается, евреи убивали евреев.
В Берлине, скрываясь в подполье, рядом с Гестапо и СД, гитлеризм пережило восемь тысяч евреев, а в Киеве ─ может быть, два десятка человек. Почему? Потому что в Берлине на евреев охотились только немцы, а в Киеве им с садистской радостью помогала значительная часть украинского населения, стремящаяся, к тому же, пограбить оставленные евреями квартиры, вопреки, кстати, запретам немецких властей.
Мазохизм, как известно, ─ оборотная сторона садизма и, может быть, ─ подсознательная защитная реакция жертвы. Славянское население, даже и антисемитствующее, тоже подвергалось гитлеровскому насилию, если не геноциду, то террору. И, тем не менее, появились ублюдочные анекдотики, особенно среди новых поколений в тощее советское время: "Если б Гитлер победил, то мы бы пили баварское пиво".
Впрочем, не всегда этот мазохизм такой элементарно ублюдочный. Иной раз ─ и умело утонченный, даже талантливый по форме. Нельзя не вспомнить популярный профессионально сделанный телесериал советского времени "Семнадцать мгновений весны". Режиссер Лиознова, автор сценария Семенов ─ оба "лица еврейского происхождения". Формально ─ это фильм о подвиге советского разведчика, действовавшего в СД (гитлеровской службе безопасности) под фамилией Штирлиц. Фактически ─ романтизация гитлеризма.
Я не говорю о том, какую задачу ставили перед собой авторы. Я говорю о том, что получилось, может быть, помимо воли авторов, а, может быть, отчасти и по воле авторов из-за "объективничанья". Во всяком случае, сериал оказал влияние на распространение среди особого сорта школьной и студенческой молодежи в конце брежневщины и начале горбачевщины гитлеровского романтизма. Об этом писала русская пресса, об этом свидетельствуют демонстрации молодых оболтусов в день рождения Гитлера 20-го апреля в Москве и других городах еще в советское время, в период брежневского разложения.
От нечистых корней пошли нечистые побеги. Один молодой недоносок, студент Петербургского университета, города, который фюрер хотел снести, а место затопить водой, не так давно сказал по немецкому телевидению (журналисту Клаусу Беднарцу): "Гитлер ─ мой Бог". Это было сказано 22 июня, в годовщину нападения Гитлера на Советский Союз. Вот такой "объективизм". А если учесть, что фильм "Семнадцать мгновений весны" поддерживали КГБ и сам Андропов, формально из-за разведчика Штирлица, а фактически, исподволь, потому что негласно в глубинах, в недрах советской службы безопасности, в тиши кабинетов и коридоров Лубянки опыт гитлеровской службы безопасности уважался и романтизировался, то становится понятен художественный "объективизм" сериала.
Автор сценария Юлиан Семенов, известный своими связями с КГБ и личными застольями с Юрием Андроповым, в свое время с почтенным "объективизмом" взял интервью в Испании у любимца Гитлера и спасителя Муссолини (при первом аресте Дуче) Отто Скорцени. Опытный эсэсовец тем не менее не понял, что разговаривал с Jude. Среди прочего, эсэсовец высказался проарабски и антиизраильски, не уступая в том нынешним комментаторам немецкого телевидения и борцам за Friedensprozess. Интервью было с почтением опубликовано в советской газете.
Удивительно ли, что в фильме роли гитлеровских палачей и изуверов, таких, как начальник Гестапо Генрих Мюллер, начальник эсэсовской разведки Шуленберг, Борман, не требующий комментариев, исполнялись знаменитыми, обаятельными, любимыми актерами Броневым, Табаковым, Висбором все в том же стиле "объективизма", превратившем гнусных преступников и кровавых палачей в остроумных, обаятельных, внешне красивых персон. Я даже слышал, что в нынешние времена российской неограниченной свободы слова, напоминающей свободу слова в сумасшедшем доме, опубликована была книга воспоминаний эсэсовца Шуленберга с предисловием актера Табакова.
И как бы это было смешно, если бы не напоминало паноптикум. Да и сам "разведчик Штирлиц", исполнявшийся не менее знаменитым, особенно в те времена, и не менее обаятельным актером Тихоновым, весьма картинно носил черный эсэсовский мундир. Маска Штирлица настолько прилипла к его лицу, что русско-еврейские эмигранты даже вывезли ее с собой в Германию как одну из икон. В Берлине еще несколько лет назад существовало, а, может быть, и теперь существует кафе "Штирлиц". А в свое время в советской газете было опубликовано высказывание афганского мальчика-сироты, воспитывавшегося в Союзе сына погибшего афганского функционера: "Правда, товарищ Штирлиц был большой революционер, как мой папа!"
Паноптикум! Революционеры, эсэсовцы, любимые актеры, советские разведчики... Советские разведчики, действительно, были, но только не Штирлицы и не в романтических СС-мундирах, а в неромантических пиджаках ─ Леопольд Треппер, Анатолий Гуревич, Рихард Зорге... В основном, кстати, это были либо евреи, либо немцы.
Их вклад в борьбу с романтическими гитлеровскими кровопийцами велик. Велика и бесстыдная неблагодарность, которой им заплатили и советская власть, и воспитанный этой властью обыватель ─ в его простецком и в его "интеллектуальном" варианте. Подлинные факты их биографий намного интереснее надуманных перипетий Штирлица. А хорошего фильма они так и не удостоились. Вместо подлинных героев ─ самозванец Штирлиц в СС-мундире в увлекательном состязании с обаятельным гестаповцем Генрихом Мюллером. Вот такое "объективничанье".
Так лакировался нацизм. А живых свидетелей подлинных дел "красивых эсесовцев" и "обаятельных гестаповцев" становится все меньше. После долгих проволочек и уверток немецкие власть имущие приняли, наконец, решение о выплате пенсий восточноевропейским евреям, сумевшим пережить Холокост. Тем более, что время выиграно, их осталось всего восемнадцать тысяч старых больных людей.
Каждый, как предполагается, получит месячную пенсию в 250 марок (250 марок немецкие так называемые Prominente платят на берлинском пресс-бале за бокал вина). По-немецки это называется "wiedergutmachen". Подстрочный перевод ─ "опять хорошо сделать", художественный ─ при нечистой совести поставить Богу грошовую свечу. Но в этом "wiedergutmachen" существует знаменитый немецкий "aber" ("но"). Aber пенсии могут получать только те, кто просидел в гитлеровском концлагере или гетто не менее полугода. Если пять с половиной месяцев, тогда права на пенсию нет.
Как известно, "эсесовцы-интернационалисты" давно уже без всяких бюрократических проволочек получают пенсии. О голландском эсесовце, получающем немецкую пенсию, немецкий чиновник заявил: "Нет доказательств, что он занимался убийствами". Это все равно, что сказать о проститутке из борделя: нет доказательств, что она занималась половыми сношениями.
По телевизору показывали одно такое латышское подразделение немецких пенсионеров ─ строй латышских СС-стариков с седыми бородами, но в униформе. "Работали" они добросовестно, трудились и пулей, и лопатой. (Латышский народ ─ земледельческий. Лопатой пользоваться умеют ─ детей вырывали из рук матерей и убивали лопатами.) Но интересно другое: существует ли здесь временной барьер? Имеет ли право на пенсию лишь тот убийца, который прослужил в СС-команде не менее полугода?
"Господам литераторам", германофилам из мюнхенской "литературной гостиной" такие мои высказывания об их новом "г‘аймате" не понравятся. Впрочем, о "господах литераторах" говорить более нечего. Эти ─ уже на дне, потеряли последнее, что может потерять человек, то есть стыд. Потерял ли последнее берлинский "господин редактор"? Поживем ─ увидим.
Кладбище и похороны сами по себе настраивают на размышления всякого рода: эпические, лирические, но часто и сатирические. А в русской кладбищенской традиции, к тому же, и хмельные. Классический пример ─ "Бобок" Достоевского.
"─ Да будешь ли ты, Иван Иванович, когда-нибудь трезв, скажи на милость.
─ Странное требование. Я не обижаюсь, я человек робкий."
"─ Расскажите, Иван Иванович, что-нибудь страшное.
Иван Иванович покрутил ус, кашлянул, причмокнул губами и придвинувшись к барышням начал.
─ Рассказ мой начинается, как начинаются вообще все лучшие русские сказания. Был я, признаться, выпивши..."
Но это уже другой Иван Иванович ─ из святочного рассказа Чехова "На кладбище".
Время ныне кладбищенское ─ умирает век. А уж с ним и поколение, к которому принадлежу. Ни век, ни поколение, как известно, не выбирают. Такие уж достались!
Впрочем, знаменитые шестидесятнического поколения вымирать начали некоторое время тому назад, уж в конце шестидесятых шестидесятники начали торжественно хоронить своих мертвецов. Смерть ─ дело тихое, интимное, а тут начались массовые шествия, шумные поминовения, некрологи с высокозвучащими подписями, правительственные венки, специальные самолеты для перевозки тела, если смерть случилась в Париже или еще где-нибудь. Кладбищенские карнавалы!
"Ходил развлекаться ─ попал на похороны. Много скорбных лиц, много и притворной скорби, а много и откровенной веселости". Это Иван Иванович Достоевского повествует. Хотя кладбищенское веселье уже специфически русское, хмельное. "В лица мертвецов заглядывал с осторожностью, не надеясь на мою впечатлительность. Есть выражения мягкие, есть и неприятные. Вообще, улыбки нехороши, а у иных даже очень. Не люблю. Снятся."
Я лично с Иваном Ивановичем Достоевского согласен, на похороны ходить не люблю, хожу с опаской. Особенно, в лица мертвецов мне знакомых и близких заглядывать не хочу. Близкие мертвецы должны сниться живыми, а не мертвыми. Да и пессимистично чересчур, в жизни и без того пессимизма хватает. Зачем еще кладбищенский с его черной философией.
"Жизнь ─ канитель, пустое, бесцветное прозябание, мираж. Дни идут за днями, года за годами, а ты ─ все такая же скотина, как и был. Пройдут еще годы, и ты останешься все тем же Иваном Ивановичем, выпивающим, закусывающим, спящим. В конце концов закопают тебя, болвана, в могилу, поедят на твой счет поминальных блинов и скажут: "Хороший был человек, но жалко, подлец, мало денег оставил". Так чеховский Иван Иванович предается кладбищенским размышлениям.
В том-то и дело, главная забота будущего покойника ─ что скажут? А, по-моему, еще важнее ─ кто скажет.
Правило есть такое: о покойниках говорить только хорошее или молчать. А я думаю, похвала с пафосом, сладкие песнопения из уст "заклятых друзей", тех, кто проявлял безразличие, а то и способствовал житейским бедам, еще хуже брани, самой нечистой.
У мальчика Мотла умер отец (Шолом Алейхем, повесть "Мальчик Мотл"), кантор Пейся. "Возле нашего дома толпа: мужчины... женщины, входят... выходят. Вот идет богач Йося! Он ─ староста синагоги, в которой мой отец двадцать три года служил кантором. Йося машет руками, сердится на мать и толкует.
─ Сто знацит, сто знацит, поцему мне не сказали, сто кантор Пейся так серьезно болен? (Он не выговаривает "ш" и "ч".) Поцему вы молцали?
─ А зачем мне кричать, ─ оправдывается мать, обливаясь слезами, ─ весь город видел, как я мучаюсь, хочу его спасти. Он сам все время так просил его спасти.
А богач Йося горячится:
─ Сто вы мне рассказываете, весь город. Кто это, весь город? Мне надо было сказать, обязательно мне. Все на мой сцот: погребение, саван, все на мой сцот. Сто знацит?"
Это "Сто знацит?" шоломалейхемовского местечкового богача Йоси, старосветского провинциала, имеет весьма широкий спектр и умственное разнообразие. "Сто знацит?" в устах нравственно слепого мясника Йоси не смущает. Однако и высшие разряды Новодевичьего и парижского Sainte-Genevieve-des-Bois без этого "Сто знацит?" не обходятся. Но об этом ниже.
В шекспировской кладбищенской лирике и эпосе Гамлета смущает и волнует, какие могильные сны ему будут сниться. А потусторонние сны возможны ведь только из прожитой жизни. Разумеется, как всегда во снах, с фантазиями, иногда неимоверными, но ─ только из прожитой жизни. Во сне человек всегда потусторонний, недаром ведь Дон Кихот говорит, что сон наиболее близок к смерти.
Эти слова Дон Кихота использованы в фильме "Солярис", в исполненной по-евангельски сцене в библиотеке космического корабля. Но ведь и прошлое напоминает сны, отличаясь, однако, тем же, чем летописи отличаются от романа, чем летописец отличается от романиста ─ отсутствием субъективной фантазии. И в летописи, и в мемуарах возможна, конечно, весьма великая игра фантазии, и во всех литературных направлениях от реализма до символизма. Но это уж играет и творит не субъект, а объект, то есть бытие. Потому, чтоб завершить краткое это предисловие к своим кладбищенским размышлениям, хочу сказать, что я лично по ту сторону бытия еще не собираюсь. Для того нет ни нравственных, ни физических причин. И работы еще много впереди. Как писал Гоголь, "много нами неизведанного, пренебреженного, брошенного следует выставить ярко и в живых, говорящих примерах. Поэтому мне кажется, что я имею некоторое право победить себя, и позаботиться о своем самосохранении, то есть о своем здоровье".
Однако уж и по сю сторону начинают повторять "Сто знацит?" ─ вот беда! Поговаривают и даже пишут. Вот что раздражает и возмущает. Поэтому так важны для меня посюсторонние снывоспоминания. Но на толстые тома-мемуары времени не имею.
Толстые мемуары, как правило, пишут писатели в отставке. Конечно, возможны исключения, но правило таково. Я же ─ писатель служивый, действующий и еще долго намерен таковым оставаться. Мемуарность у меня эскизная: небольшие зарисовки. Я их делал в своем памфлете (литературное приложение к журналу "Зеркало Загадок" 1997), кое-что хотел бы дописать и дорисовать, по возможности убрав субъективную фантазию и предоставив жизни самой играть и фантазировать.
Поначалу казалось после киевского прозябания, что я в Москве очень скоро "проснусь" знаменитым. Первый мой рассказ "Дом с башенкой" еще до публикации распространялся в гранках и читался некоторыми "именами". Но... Однако, по порядку.
Осенью 1964 года в Москву впервые приехал американский драматург Артур Миллер, известный также как муж Мерлин Монро. Это и сыграло роковую и печальную роль в моей творческой карьере, а значит ─ и в личной жизни. Не подумайте, однако, что Артур Миллер или Мерлин Монро писали на меня доносы в отдел пропаганды, тем более, что Мерлин Монро вовсе в Москве не было, ибо Артур Миллер развелся с ней за два года до приезда, и сопровождала его новая жена ─ шведский фотограф, издавшая позднее альбом фотографий, посвященный посещению Артуром Миллером Москвы.
На одной из фотографий, среди прочих, я изображен, правда, под фамилией то ли Гринберг, то ли Гриншпун, уж не помню точно. Видно, новая шведская жена Артура Миллера фамилию неправильно записала, но облик запечатлела мой, ныне по прошествии стольких лет трудно узнаваемый. И дело не только во внешности. После киевского клоповника был я тогда ужасно избалован московским вниманием, думал, все меня любят и только и ждут, чтобы добро мне делать. Потому так ошеломило меня происшедшее в тот вечер в театре "Современник" на приеме Артура Миллера. Однако, по порядку. Это значит ─ вернуться несколько назад, чтобы понятно стало, каким образом я оказался среди избранных приглашенных.
Как-то апрельским днем шестьдесят четвертого года у меня зазвонил телефон, точнее, не у меня, а в общежитии литинститута, где высшие сценарные курсы арендовали комнаты. А я на тех курсах числился вольнослушателем без стипендии.
─ Кто говорит?
─ Любимов Юрий Петрович. Слышали обо мне?
─ Нет.
─ Я режиссер и создаю на Таганке театр. Мы решили пригласить некоторых писателей. Авось напишут для нас пьесы. Ваш рассказ "Дом с башенкой" я читал в гранках.
Разумеется, не точно этими словами, но в таком духе велся разговор. Пьес я никогда не писал, однако было лестно после киевского прозябания быть приглашенным среди "имен". Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенский ─ весь джентльменский набор. Писал все лето, подсчитывал ─ пятнадцать страниц написал ─ значит сцена кончилась. Пьеса называлась "Волемир". Осенью принес ее в театр. Юрий Петрович Любимов сразу вышел ко мне, обещал быстро прочитать.
Пришел я через несколько дней. Юрий Петрович Любимов не вышел ко мне ─ прислал директора поить меня кофе. Поил долго. Наконец, Юрий Петрович Любимов пришел с моей рукописью, разводя руками и пожимая плечами, очень мило смущенно, точно не он мне, а я ему отказываю. "Вот и конец карьеры драматурга", ─ думаю. Однако, где-то через неделю, а, может быть и раньше, ─ опять телефон.
─ Это из литчасти театра "Современник". Мы прочитали ваш рассказ "Дом с башенкой". Не напишете ли для нас пьесу?
─ Я написал пьесу по заказу Юрия Петровича Любимова, но ему не понравилось.
─ И очень хорошо. Мы совершенно разные, и то, что ему не понравилось, для нас ─ положительная характеристика. Принесите пьесу!
Принес. Через неделю позвонил с колотящимся сердцем и даже Бога просил помочь, хоть был тогда атеистом. Бог моей просьбы не услышал.
─ Я читала, ─ сказала завлит Котова, ─ читал и мыслящий актер Валентин Никулин. Мы ничего не поняли. Не драматургия, а хаос какой-то (бедный "Волемир", гораздо позднее мне рассказали, что Товстоногов назвал "Волемира" "талантливым бредешником").
На сценарных курсах я учился в мастерской у Виктора Сергеевича Розова. Дал ему, не надеясь на одобрение: реалист, романтик, почти консерватор. Понравилось.
─ На Западе сейчас театральной абстракцией увлекаются. А ваша пьеса как раз все это подсознательное чувство переводит из абстракции в реальность, ─ так примерно сказал.
Хорошо, что, приехав из киевской провинции, не созревший умом, попал я в мастерскую В. С. Розова. В моде тогда были у творческих вундеркиндов "Треугольные груши", Беккет, Ионеско, ирония Хемингуэя. А мне нужна была начальная школа, школьная хрестоматия, о которой я уже писал с почтением и к которой по сей день сохранил почтение.
─ Пьесу надо отдать в "Современник", ─ сказал мне Розов.
─ Я давал ─ им не нравится.
─ Ефремов читал?
─ Ефремов не читал. Это решалось на уровне завлита.
Розов отдал пьесу Ефремову, и наступил светлый период моего общения с "Современником", к сожалению, недолгий. Пьесу прочитали на труппе. Читал сам Ефремов, хоть и в состоянии Ивана Ивановича, но неплохо прочитал. Всей труппе на этот раз понравилось, по крайней мере, никто не высказался против, кроме М. М. Козакова. Уж не помню, каковы были его аргументы. Но его дружно затюкали.
─ Ты все неправильно говоришь, ─ сказал И. Кваша.
─ Сыграем, сыграем, ─ сказал Табаков.
Вокруг, как в романсах, цвели улыбки, все сбывалось наяву. Розовым видением уж мелькал пред глазами договор, красивые женщины, новые штиблеты вместо рваных киевских ботинок. Впрочем, кое-что осуществилось очень скоро. Я был приглашен на элитарную встречу с приехавшим в Москву американским драматургом Артуром Миллером, пьеса которого "Случай в Виши" репетировалась театром.
Разумеется, я пришел задолго до назначенного времени, пришел первым из званых и в одиночестве сидел в кабинете главного режиссера театра О. Н. Ефремова, предвкушая предстоящие радости. Не знаю, сколько так просидел, может, даже и час. "Счастливые часов не наблюдают" и времени не ощущают. Изредка звонил телефон, но никто не появлялся.
Наконец, в кабинет вошел упитанный человек в дорогом праздничном костюме, с копной черных волос, коротконогий, с увесистой задницей. Он посмотрел на меня темными сторожевыми бдительными глазами. Я помню этот взгляд, хоть минуло уже столько лет. Он осмотрел меня снизу вверх от рваных киевских ботинок до пиджака явно с чужого плеча; на мое лицо покойницкого зеленовато-землистого оттенка он, по-моему, и не смотрел за ненадобностью.
─ Вы должны немедленно уйти отсюда, ─ сказал мне человек, ─ сейчас сюда придут важные особы.
Думая, что это непроинформированный администратор, я сказал:
─ Если вы администратор, то по поводу моего приглашения обратитесь к главному режиссеру или директору театра.
─ Я не администратор, ─ раздраженно сказал человек, ─ я ─ драматург Шатров.
─ Если вы драматург Шатров, то занимайтесь драматургией. Я ─ драматург Горенштейн.
На этом диалог оборвался, потому что в кабинет вошли Олег Николаевич Ефремов, Артур Миллер со своей шведской женой, актеры, режиссеры, переводчики. Стало шумно и весело. Среди прочих Олег Николаевич Ефремов весьма лестно представил меня Артуру Миллеру и его шведской жене, которая долго говорила со мной, то ли по-английски, то ли по-шведски. Я не знаю ни того, ни другого языка, потому лишь кивал в ответ.
Не буду описывать всего дальнейшего, да и не помню подробностей, явно безликих. Помню лишь, что в конце встречи Артур Миллер, который впервые тогда приезжал в Россию, высказался примерно так:
─ Теперь я хоть вижу, что у вас разные лица.
Такое высказывание Артура Миллера Олегу Николаевичу Ефремову, который, кстати, пребывал в состоянии Ивана Ивановича, не понравилось:
─ А вот это он нехорошо сказал.
Не знаю, перевел ли такие неодобрительные слова Олега Николаевича переводчик. Скорее всего, нет, потому что вечер окончился бесконфликтно и благополучно для всех. Но только не для меня. Это, правда, стало ясно некоторое время спустя, когда посланная в управление театров, то есть в цензуру, пьеса "Волемир" встретила ожесточенный отказ. Хотя, опять неточность. То, что в основе ожесточенного отказа цензуры лежал мой конфликт с Шатровым, дополненный, к тому же, ревностью к лестным словам, обо мне сказанным, стало ясно гораздо позже и окончательно подтвердилось уже в наше время, когда раскрылись архивы и заговорили свидетели. Тогда же лишь стало ясно, что пьесу не пропускают, шансы сценического воплощения ее практически равны нулю.
Пьесы Шатрова косяком шли на сцене, по которой вышагивали кремлевские курсанты, держа карабины с примкнутыми ножевыми штыками. Большевики с человеческими лицами актеров театра "Современник" вызывали бурные аплодисменты прогрессивной публики. А мои приходы в театр становились все более в тягость, и эйфория первого знакомства давно минула.
Пробовал Ефремов получить цензурное разрешение, отдав пьесу в Рижский русский театр ─ не получилось, пробовали молодые актеры Даль, Мягков и прочие самостоятельно репетировать ─ получилось неинтересно. Досаждало и мое бытовое неустройство. Приходилось возиться, прописываться где-то на 101-ом километре от Москвы на чужой даче в Тарусе. А вместо благодарности я критиковал, точнее, язвительно отзывался о репертуаре театра ─ большевистских пьесах Шатрова, литературщине Рощина. К тому же, я примелькался и надоел своей унылой грустью и язвительным юмором в и без того пересыщенной интригами театральной коммуналке.
В общем, кто хочет понять, как восторженная эйфория сменяется раздражением и пренебрежением, пусть изучает длинные трактаты по психологии. Скажу лишь, что именно Ефремов был автором "мнения" обо мне, которое высказывал даже и в моем присутствии: "Плохой человек", "тяжелый человек", "всех ругает". "Мнения", которое так широко распространилось в нашей "прогрессивной" среде, которое бытует по сей день и которое на долгие годы закрыло мне все пути и отняло много сил и здоровья.
Разумеется, цензура запрещала и другие произведения. Среди прогрессивного шестидесятничества даже считались лестными запреты, "пробивание" и т. д. Но в моем случае запрещалось не произведение. Запрещали меня. Мне рассказал недавно некий N. N., который присутствовал в цензурной инстанции при разговоре о моей пьесе "Волемир":
─ Нет, это не пропустим на советскую сцену. Нас информировали: хаос и абстракция (такое от Шатрова).
N. N. начал было робко возражать, но должностное лицо перебило его:
─ И вообще, Горенштейна не пропустим. Плохой человек, тяжелый человек, злой человек, всех ругает. Зачем он нам нужен! Разве у нас мало хороших людей? (Это уж от Олега Николаевича).
Разумеется, я не говорю, что Олег Николаевич, подобно его другу Шатрову, шел в инстанции с доносами. Но ведь в этом нет надобности. Достаточно публично высказать мнение, пачкающее репутацию, а уж кто понесет ─ всегда найдется.
Плохой человек в советской системе ─ понятие идеологическое. Так и было записано обо мне в инстанциях: "Плохой человек, тяжелый человек, злой человек". Именно это, а не обычная цензура, сделало мою жизнь горькой на многие годы. Именно это и было подлинной цензурой.
Сладкая жизнь "хорошего человека" Шатрова, который на миллионы Ильича ел ананасы, рябчиков жевал и при своей короткой толстозадолицей внешности потреблял тела молодых красоток, без активной поддержки Ефремова, Волчек, Ульянова, Захарова и прочего истеблишмента была бы невозможна.
В "мнении" есть нечто подобное кафкианскому эху. Вылетает... Возвращается... Кружит в гулком пространстве.
─ Про вас говорят, что вы плохой человек, ─ сказал молодой киношник, у которого я по его просьбе согласился сняться в киносюжете.
─ Не случайно про вас говорят... ─ Высказался, не закончив мысли, популярный комедиограф Э. Рязанов.
─ Сижу рядом с Горенштейном, и ничего... А ведь слышал...─ это много лет назад какой-то провинциал московским хозяевам в моем присутствии.
А этим летом в Москве молодая журналистка из "Московского Комсомольца", бравшая у меня интервью:
─ Меня предупредили, ─ помолчала, ─ что может быть тяжело...
─ Я не говорил, человек плохой. Я говорил, человек с плохим характером, ─ так сказал театральный режиссер Л. Хейфец, числившийся в "друзьях", тех самых, про которых говорят, что при таких друзьях враги излишни. Потому приходится прибегать к самозащите, используя колющее оружие литератора, наподобие набоковского коллекционирования: прикалывать к бумаге. Описал, приколол ─ освободился. Но это непросто, особенно, если речь идет о так называемых "друзьях" с их разговорами "по душам" и заздравными тостами.
Кстати, Л. Хейфец был "гонимым". Но "официально гонимым". Это значит, что, несмотря на "гонимость", вместе с другими людьми с "хорошими характерами" имел хорошие квартиры и хорошие зарплаты. Не поймите меня превратно. Я не осуждаю огульно всех людей с хорошими квартирами и хорошими зарплатами. Я лишь хочу сказать, что гонимость тоже бывает разная. И для меня, "плохого человека с плохим характером" даже "официальная гонимость" была недоступна из-за "мнения". К сожалению, "плохим человеком" я тогда не был. "Плохим человеком" стал я лишь теперь. Однако теперь это менее плодотворно, ибо теперь "мнение" бессильно напакостить мне. Все, что "мнение" могло, оно сделало раньше. Будь я раньше "плохим человеком", многое делал бы продуманнее, осторожнее и умнее. И с персонами обоего пола общался бы раздельней. С иными же и вовсе не общался бы.
"Про меня говорят, что я сволочь, что я хитрый и злой черкес". Это у Давида Бурлюка, друга Маяковского. Кто говорит? "А судьи кто?", как у Грибоедова. Или у Дедушки Крылова: "Избави Бог и нас от этаких судей".
К сожалению, Бог не избавляет. Не Божье это дело. Другой, с копытами, дело вершит.
"Мнение" издавна определяло в России судьбу человека. Ахматова писала: "Я в своей книге дошла до любопытного заключения, что главные виновники гибели Пушкина ─ это его друзья". То есть тогдашний "прогрессивный" истэблишмент.
Говоря языком Евангелия, "мнение", особенно в так называемые "вольные периоды" ─ Синедрион, а цензура ─ Пилат, исполняющий приговор. Не следует также забывать Иуд-друзей, доносчиков без погон, роль которых особенно возрастает в "вольные периоды". Относительно меня приговор этот среди истэблишмента типа Волчек-Плучек по сей день остается в силе. И Иуд хватает. Но Пилата нет, и потому приговор этот теперь личностный, но не тотальный.
"Неплохой поэт, но скверный человек", ─ сказал о Пушкине генерал Паскевич. А откуда Паскевичу и другим тогдашним начальникам знать, какой Пушкин человек? От "друзей" и прочих "хороших людей". Информацию получали впрямую через таких, как Булгарин и косвенную ─ через "мнение" таких, как Вяземский и другие. Но будущее "Сто знацит?" в свой адрес Пушкин, конечно, предвидел:
(Вяземский и прочие "друзья" сразу после смерти Пушкина начали говорить: "Сто знацит?"). Может быть, Пушкин не пережил "мнения", потому что вовремя не порвал с "друзьями". Надо знать не только нравственные заветы великих, не менее важно знать и их ошибки. (Я имею в виду не дуэль. На дуэль я Л. Хейфица за распространение порочащих слухов вызывать не собираюсь. У Набокова: "Вы недуэлеспособны. Вас уже били".) Надо различать, кто подходит в друзья, а кто вполне подходит в недруги по действиям и высказываниям. Хулу от друзей принимать болезненно, от недругов ─ естественно.
Эврипид советует: "Рви дружбу с теми, кто подружился с твоими врагами". Эту заповедь я выполнил, порвав с "прогрессивным" истэблишментом и не общаясь в течение последующих пятнадцати лет моего проживания в Москве с Ефремовым и другими. Впрочем, они не слишком грустили. И мне от того веселей не сделалось, ибо я не выполнил другую мудрую заповедь, заповедь Исуса Сирохова: "Не открывай всякому человеку своего сердца, чтобы он дурно не отблагодарил тебя".
Открывал свое сердце всяким человекам и устно, и письменно. Даже и в надписях на своих книгах подчас таким мужчинам и женщинам, которые того не стоят, не говорю уж из любви, даже из приличия. И теперь мне беспокойно: не дал ли повода этого рода "всяким человекам" говорить обо мне "Сто знацит?". (После выхода в России в 1992 году моего трехтомника, где опубликованы романы "Псалом", "Место" и "Искупление", в Москве вдруг обнаружилось множество "друзей", рассказывающих, в том числе и в прессе, о том, как они в свое время мне помогали.)
Недружественные меня не беспокоят. Недружественных имею во множестве и в отечестве, и в эмиграции. Но к ним у меня иммунитет. Во-первых, годы: годы мне хороших денег не накопили, но хороший престиж накопили. А во-вторых, недружественный ныне совсем измельчал. Меня теперь не недруги заботят, тем более такие, а "заклятые друзья", которые обо мне все "Сто знацит?" норовят сказать. От них как упасешься?
Пример приведу. Один московский кавказец, сослушатель мой по сценарным курсам, взял у меня почитать рукопись романа "Зима 53-го года", которую я как раз тогда, в 65-ом году, окончил. Договорились ─ в такой-то день и час придет ко мне. Жду ─ не приходит.
Я снимал в то время комнату в коммуналке на Суворовском бульваре. Случайно открыл ящик моего на общей кухне кухонного стола ─ лежит рукопись. Московский кавказец приходил в мое отсутствие, в назначенное время. Наверное, знал, что меня нет дома, положил рукопись в ящик и ушел. Потом, передавали мне, в "обществах" он говорил: "Он думал ─ я приду, брошусь его обнимать и поздравлять. А я пришел, положил и ушел... Ха-ха..."
"Ха-ха" ─ так "ха-ха". Но теперь, я слышал, он же в "обществах" высказывается: друг, мол, мой давний и "Сто знацит?"
"Сто знацит?" было лейтмотивом поминальных речей на похоронах Андрея Тарковского. Я на похоронах не был. Во-первых, не пригласили: захоронение элитарное, торжественное, дорогостоящее, а кто платит, тот заказывает музыку и все остальное (музыка, конечно, была). Помните, у Шолом Алейхема "Все на мой сцот! Погребение, саван, все на мой сцот!" Во-вторых, я вообще за интимные похороны ─ при полном молчании или при тихих разговорах почти шепотом. Но совет мой вряд ли придется по душе устроителям кладбищенских карнавалов. Разве шепотом скажешь: "Сто знацит?" А комитет по похоронам был полон имен высоких: виолончелист Ростропович, писатель В. Максимов, ныне тоже покойный, и подобные высокие разряды.
Итак, меня на похороны не пригласили, не удостоился. (Горенштейн был автором сценария к фильму Тарковского "Солярис" ─ ред.) Но режиссер И. присутствовал и рассказал мне так образно, так по-кинематографически пластично, что я постараюсь передать его рассказ в подлинном виде, даже с сохранением стиля, изредка лишь комментируя. Потому что похороны эти и последовавшее за ними паломничество на могилу обнажают некоторые язвы и язвочки "прогрессивного" истэблишмента. Но передам слово режиссеру И.
─ Решили: надо похоронить на белогвардейском кладбище Парижа ─ Sainte-Genevieve-des-Bois.
Какое отношение имеет Андрей Тарковский к белой гвардии? Он, как мы все, был пионером, потом комсомольцем. В партии большевиков, правда, не состоял. Рядом с отцом бы его похоронить, поэтом Арсением Тарковским. Мертвого разрешили бы власти... "В России любить умеют только мертвых", ─ сказал Пушкин. Но... Добродетельная мода, неоромантизм, "Поручик Голицын, раздайте патроны, корнет Оболенский, налейте вина..."
─ Решили похоронить на белогвардейском, ─ продолжает режиссер И. ─ Кладбище густо заселено мертвецами. Нашли просроченную, неоплаченную могилу некоего белогвардейца Герасимова, давно захороненного. Герасимова вынули. (Куда ж его, беднягу?) Вместо него ─ Тарковского. Игра случая: Герасимов ─ фамилия, мешавшая Андрею при жизни.
Истинно так. Режиссер Сергей Аполлинариевич Герасимов был личность талантливая, но, подобно многим, занимался идеологической коммерцией. А блаженство безумия фильмов Тарковского было ему недоступно, и это его угнетало, раздражало, и, говорят, после премьеры "Рублева" он первый "прошелся по кабинету", сделал жизнь Андрея Тарковского на многие годы неуютной. Тут же поручик или корнет Герасимов дал Андрею приют в своей могиле.
─ Начали хоронить, ─ продолжает режиссер И. ─ Максимов сказал речь, потом в кладбищенском воздухе прогремело еще несколько речей ("Сто знацит?" и т. д.). Отпевали в церкви. Во время отпевания начался сильный дождь.
Сцена из фильма Тарковского. Помните, какие чудесные дожди идут в фильмах Тарковского ─ в "Солярисе", в "Ивановом детстве" и прочих. То светлые, то темные, то грозные, то ласковые, то библейско-христианские, то языческие Перуна. На кладбище Sainte-Genevieve-des-Bois, несмотря на христианское отпевание, дождь был бесовский.
─ Пошел дождь, ─ продолжает И. ─ Ростропович под зонтиком примостился с виолончелью на паперти церкви играть. Все участники похоронного торжества повернулись к Ростроповичу, встав задом к могиле. Представитель Совэкспортфильма должен был зачитать телеграмму соболезнования председателя Госкино Ермаша.
Напомню, Андрей Тарковский числился тогда перебежчиком, невозвращенцем, предателем родины. На Берлинале, берлинский международный фестиваль, его не пригласили, хотя, будучи стипендиатом берлинского отделения DAAD, где, кстати, и я имел стипендию, он проживал в двадцати минутах ходьбы от фестивального центра.
Признаюсь, я тогда с Андреем не общался. Слабости ─ кто от них убережется ─ время от времени ссорили нас, да и окружен он был неприличными людьми, всегда умевшими обратить его слабости себе на пользу.
Тем не менее, узнав, что Андрей Тарковский на Берлинале не приглашен, я с возмущением спросил одного из немецких фестивальных деятелей, тех, кто ныне говорит о Тарковском "Сто знацит?": "А чего же режиссера кино наивысшего масштаба не пригласили даже в качестве гостя?" "Пусть обратится сам, ─ ответил деятель, ─ он думает, к нему пойдут кланяться, просить". Не говорю уже о Феллини, какой-нибудь безмозглой красотке, звездочке, светящей отраженным бриллиантовым светом, кланялись. А тут, видите ли, "не обратился сам", "кланяться не хотят".
Особой тайны, разумеется, в этом пренебрежении не было, секрет Полишинеля. Западноберлинские демократы не пригласили невозвращенца, перебежчика Тарковского, чтобы угодить двум советским комитетам: Госкино и КГБ, с которыми, я уверен, этот нравственный терроризм, этот укол в душу, наподобие отравленного зонтика, был согласован. И нынешнее выступление на похоронах представителя Совэкспортфильма имевшего двойное подчинение, означало прощение и посмертную реабилитацию. В России "любить умеют только мертвых", ─ еще раз хочется повторить Пушкина.
Чекист Совэкспортфильма должен был зачитать правительственную телеграмму, но поскольку вокруг были враги ─ эмигранты, диссиденты, антисоветчики, он решил, чтоб телеграмму прочли сестра Андрея Тарковского Марина или ее муж Александр Гордон. Но читать телеграмму было не для кого ─ к тому времени все уже разошлись. "Нажрутся кутьи и уходят", ─ это у Достоевского.
Впрочем, может быть, разошлись в знак протеста против ермашовского приветствия, ибо Ермаш был гонителем Тарковского и душителем его творческих планов. А, может быть, и усилившийся дождь повлиял. Все разошлись, оставив могилу незарытой. Лариса Павловна Тарковская, жена покойного, тоже ушла. Остались лишь сестра Тарковского Марина, ее муж режиссер Гордон и представитель Совэкспортфильма.
Оставление незарытой могилы подтвердили и Марина Тарковская с Александром Гордоном, бывшие у меня дома. Разница между их рассказом и рассказом И. в незначительных деталях. Да и зачем режиссеру И. неправду говорить о подобном, по сути, безбожном кощунстве. Что есть незарытая могила, да еще под дождем, понятно. У Достоевского сказано: "Заглянул в могилу ─ ужасно. Вода и какая вода! Совершенно зеленая и... Ну да уж что. Поминутно могильщики выкачивали черпаком". Там хоть могильщики старались, а тут и могильщиков не найдешь.
─ Пошли искать могильщиков. Могильщики уже окончили работу. "Все, ─ говорят, ─ рабочее время кончилось. Слишком долго говорили и музыку играли". "Как же оставить так могилу!" ─ говорит представитель Совэкспортфильма "Ничего, ─ говорят арабы-могильщики, ─ завтра закопаем". "Но ведь дождь идет", ─ говорит Марина. "Дайте нам лопаты, ─ говорит представитель Совэкспортфильма, ─ мы сами закопаем". "Нате, берите". И вот, сестра Тарковского Марина ее муж Александр Гордон и представитель Совэкспортфильма закопали Тарковского. Но место было еще не оплачено. Потом уж на собранные деньги купили ему место, однако на памятник не хватило. Дали объявление в газету (наверное, в "Русскую мысль") ─ собирают деньги на памятник, который должен делать Эрнст Неизвестный. Но так и не собрали пока.
Режиссер И. рассказывал это несколько лет назад. Теперь могила выглядит более-менее прилично. Не памятник, но надгробие, цветы лежат, иконка.. Лучше всего было бы перевезти покойного в Россию, да, говорят, вдова не позволяла, могиловладелица, та самая Лариса Павловна, которая в день похорон ушла, оставив могилу незарытой. Держала могилу в Париже. Как говорят, доходное место. Сама проживала то в Париже, то в Италии. Более того, книгу Андрея Тарковского, вышедшую на иностранных языках, по-русски публиковать не разрешила ─ потребовала за нее очень большие деньги. Все она старалась обмануть жизнь. А ведь жизнь обмануть нельзя. Пусть Бог ее простит.
─ Могила залита бетоном, ─ говорит режиссер И., ─ закрепили Андрея Тарковского в земле, чтоб не выгребли.
Возмущение я разделяю, но, я думаю, вообще памятника Андрею не надо. "Оставьте только зелень", ─ последние слова Жорж Санд. То есть травку. А тут покойного придавили бетоном.
Естественно, при наличии отсутствия прежних выездных законов началось паломничество отечественных почитателей к забетонированной могиле. Приехали в Париж пожилой режиссер А. С. и молодой режиссер А. С. Пожилой режиссер позвонил режиссеру И., постоянно проживавшему в Париже, и, среди прочего, спросил:
─ Сколько стоит букет цветов?
─ Самый дешевый ─ 10 франков, ─ ответил И.
─ Это еще терпимо, ─ говорит пожилой А С., ─ а обувь? Я хочу купить.
─ Купи в магазине английскую ─ будешь долго носить.
─ Сколько стоит?
─ Тысячу франков.
─ Это еще терпимо, ─ теми же словами говорит режиссер А С.
На следующий день условились поехать в русский книжный магазин ─ им там бесплатно обещали дать книги. Но, когда встретились, то объявили, что сначала хотят поехать в иное место. Куда? На кладбище.
Пожилой А. С. купил дешевый букет ромашек, а патом по дороге бутылку водки. Приезжают. Режиссер И. показал могилу. Молодой А. С., юродственно скособоченный, пал на колени перед плитой бетонной, потом достал из мешочка землицы подмосковной и начал под бетон пихать. Режиссер И. откупорил бутылку водки, поставил на могилу. Пожилой А. С. положил закуску.
Режиссер И. говорит пожилому А. С.:
─ Клади цветы.
Тот шепчет:
─ Нет, это я Бунину купил.
─ Ну хоть пару ромашек положи.
Разлили водку на троих. Один стакан ─ молодому А. С.
─ Выпей.
─ Я не пью.
─ Ты мусульманин?
─ Нет, православный.
─ Так хоть немного выпей. По-христиански ─ должен выпить.
─ Нет, не пью.
Выпили без молодого. Пожилой А. С. говорит:
─ Лариса Павловна хочет здесь организовать музей Тарковского.
─ Чтобы она была директором, ─ говорит И.
─ Зачем вы так о Ларисе Павловне! ─ неодобрительно отозвался молодой А С. ─ Андрей Арсеничее в жен ы выбрал.
Пожилой А. С. говорит:
─ Надо бы прах в Москву перевезти. Ведь будет паломничество.
─ Лариса Павловна не допустит, ─ говорит И., ─ она уже о том заявила.
И пошли смотреть другие могилы кладбища. Видят ─ следом пожилой А .С. несет бутылку.
─ Поставь назад на могилу Тарковского.
─ Это так положено? Я не знал.
Пошел пожилой А. С. к могиле Бунина, положил букет, начал там плакать.
─ Так это все продолжает жизнь, ─ говорит (в каком смысле, куда продолжает, непонятно. Но так выразился.). ─ Надо купить домик, где жил Бунин, чтоб советские писатели приезжали сюда и здесь работали. Все-таки перестройка.
Вот такие кладбищенские разговоры. Что-то в них от Достоевского. Интересно, что бы сказал по поводу этих сцен и разговоров сам Андрей Тарковский. Ведь мог бы сказать, если верить Платону Николаевичу, доморощенному философу, естественнику и магистру из рассказа Достоевского «Бобок», высказывающемуся, как и его собеседники, из могилы: "Он объясняет все это простым фактом", ─ говорит сосед по кладбищу, также из могилы, ─ именно тем, что наверху, когда мы еще жили, то считали ошибочно тамошнюю смерть за смерть. Тело здесь еще раз будто оживает. Остатки жизни содержатся не только в сознании и продолжаются еще месяца два или три, иногда даже полгода". Иван Иванович, прогуливавшийся по кладбищу, разговоры покойных слышал: "Слышу звуки глухие, как будто рты закрыты подушками, и при том внятные и очень близкие".
Однако, на Тарковском не подушка ─ бетон. Может быть, тех, кто заливал могилу бетоном, особенно беспокоило, чтобы покойный с того света не сказал о них лишнего. Да и о паломниках нечто язвительное добавил. Ведь смешны и грустны эти кладбищенские диалоги. После кладбища поехали паломники в русский книжный магазин, набрали религиозной литературы, Солженицына. Пожилой режиссер А. С. большой, можно даже сказать, неистовый поклонник Солженицына.
Помню, как-то на Мосфильме в частном разговоре пробовал я о сочинении Солженицына "Красное колесо" критически высказываться. Как он взбеленился! Перед гением Солженицына, мол, надо преклониться, сокровища создает. А я, мол, Горенштейн, ему и в подметки не гожусь или в стельки, уж, не помню точно. Точно не помню, но запомнил, ибо имею злую острую память. Однако, при братании советских с эмигрантами в начале горбачевщины он сделал вид, будто не помнит. И я также поступил. Один раз даже ко мне домой заходил ─ такова тогда была неразумная эйфория всепрощения.
Прощать, конечно, можно и нужно, но смотря что и смотря кому. Кому, иной раз даже важнее, чем, за что. Одному и крупную несправедливость простить можно, а другому и мелкую пакость нельзя простить. Потому что всякий может совершить подлый поступок. А кто того не совершал, пусть "первый бросит в меня камень". Иной раз подлый поступок не от подлости, а от страсти или от близорукости. В том или ином ─ от слепоты любовной или злой. Но как отличить человека, совершающего подлые поступки, не будучи подлецом, от истинного подлеца? Тут главное отличие в корысти. По-моему, настоящий подлец ─ тот, кто бескорыстной подлости никогда не сделает. Потому, может быть, излишне я к пожилому А. С. строг ─ говорил от слепоты любовной к Солженицыну, "великому писателю земли русской".
Иное дело ─ могилу бетоном залить для закрепления дохода. Или Шатров. Тот никогда себе во вред подлости не сделает, бескорыстно никогда не наподличает. Слышал я, Шатров ныне пошел в коммерсанты, используя прежние большевистские партийные связи, которые и ныне в свободной России на вес платины. Связи имел в парткругах сильные, вплоть, говорят, до Примакова. Они чем-то с Шатровым похожи даже внешне, а внутренне ─ безусловно. Начинали примерно в одно и то же время, в шестидесятые, но только Примаков стартовал с постоянной антисионистской колонки в "Правде", Шатров ─ с большевистских спектаклей в "Современнике". Оба каких высот достигли в "свободной России"! Примаков ─ министр иностранных дел, Шатров ─ миллионер-коммерсант.
Примаков с Арбатовым, консультантом Брежнева по американским делам, приходили на мой спектакль о Петре Первом в театр Вахтангова в 1991 году. "Не понравилось". Думаю, художественность тут ни при чем. Политического функционера не художественность интересует в первую очередь, а идеология и политика.
Разумеется, без политики в художественности не обойтись. Иные сторонники "искусства для искусства" говорят, что писатель не должен заниматься политикой. Да, политическим функционером писатель становиться не должен ─ отнимает энергию художественную. Но в художественном творчестве как без политики? Ведь политика влияет на судьбы людские, а судьбы людские ─ главный предмет писательского внимания. Разве Достоевский, Толстой, Золя, Стендаль не занимались политикой? А Данте, а Шекспир? Даже доктор Чехов, терапевт сердца и души человеческой, даже живописец Бунин. Другое дело ─ каковы политические вкусы и пристрастия. Примакову с Арбатовым мои политические вкусы не понравились, но запретить их не могут. Такова цена демократии. Каждый использует демократию на свой манер.
Слышал я, Шатров по-своему использовал демократию: получил участок земли, обещая построить там культурный центр. А построил доходный отель с рестораном. Ульянов-Ленин, первоисточник шатровских капиталов, наподобие нефти арабских шейхов, писал в своей статье 1905 года "Партийная организация и партийная литература": "Свобода буржуазного писателя, художника, актрисы есть лишь замаскированная зависимость от денежного мешка, от подкупа, от содержания". Интересно, как бы Ильич прокомментировал из своего мавзолейного саркофага шатровский денежный мешок, накопленный партийной литературой, если бы, разумеется, согласно Платону Николаевичу, покойнику-философу, Ильич мог заговорить. Впрочем, вряд ли. Слишком уж давний покойник, точнее, даже не покойник, а мумия. Может быть, благодаря сохранению мумиеобразного облика усилиями целого научного подмавзолейного института, бормочет Ильич изредка: "Бобок, бобок". Но и то, услышать его может какой-нибудь Иван Иванович, забредший в Мавзолей во хмелю.
Не поучительно ли? Если Ленин, фигура все-таки всемирная, заканчивает бессмысленностями "бобок-бобок-бобок", и вслед за ним его поклонники, идеологически опьяненные, повторяют бессмысленность "бобок-бобок", то что говорить о Шатрове, корыстолюбце все-таки локальном. (Справедливости ради, надо сказать, Ленин, в отличие от Шатрова, корыстолюбия материального не имел. Но ведь и дьяволу, отцу мира материального, лично для себя ничего не надо, кроме рогов и копыт. Сам он, дьявол, ─ бессребреник, а серебро и золото использует как наживку на удилище для ловли.)
Однако, в данном случае речь не о крупных, а о мелких, совсем уж нищих, если иметь в виду не капитал, а нечто иное. Ну, положат на привилегированном кладбище под дорогим памятником, на который, в отличие от несостоявшегося памятника Тарковскому, по миру шапку не понесут. Ну, может быть, выскажется, подобно лавочнику-покойнику: "А лежу по собственному капиталу, судя по цене-с. Ибо это мы всегда можем, чтоб за могилку нашу по третьему разряду внести..." Так поговорят с месяц-другой. Есть, например, здесь один такой, который совсем разложился, но раз в неделю, в шесть он все-таки еще вдруг пробормочет одно слово: "бобок, бобок".
Вот так завершится ─ словом "бобок", замолкнет навеки. И о нем замолкнут. Может быть, напишут некрологи и подпишутся шестидесятники-прогрессисты, кто еще сможет подписаться, да к тому же не постесняется, не постыдится. "Некто", как я назвал его в своем памфлете, ─ Виталий Вульф, тот самый, который хотел меня вызвать на дуэль за непочтительные высказывания в "Мишин" адрес, сделанные в интервью петербургской газете "Смена", выскажется: "Сто знацит?" и т. д. Йося-мясник, местечковый богач, кантору Пейсе материальную похоронную нищету оплатить хотел. А Виталий Вульф моральную похоронную нищету "Миши" (Шатрова) оплатить возьмется. Но не сможет, слишком уж сумма велика, да и сам не Бог весть, какой богач, кредита не хватит.
Так что, останется Миша в конце ─ с "бобком", последнее имущество покойного ─ "бобок". И навек умолкнет. Так по Достоевскому. Разве что, такие, как я, напомнят о нем как о памфлетном персонаже. "Кому он при жизни люб был, те его забыли, а кому зло сделал ─ те его помнят". Так у Чехова в рассказе "На кладбище".
Но ведь сам-то Чехов не замолк. И Достоевский не замолк. И Иван Бунин. И Андрей Тарковский, хоть и без памятника, бетоном залитый, чтоб слышно не было, не замолкнет. И я, признаюсь, надеюсь не замолкнуть.
Великий писатель русской земли (я имею в виду Льва Николаевича Толстого) страдал от того, что, по христианской мысли лишь душа бессмертна, а тело бренно. Эта трагедия и была в основе толстовской художественности. Истинно ─ в таинстве смерти главная трагедия жизни. А единственное утешение ─ светлые воспоминания и сны, светлые или смешные. Одним таким светлым воспоминанием хотел бы окончить мои кладбищенские размышления.
Чудесный осенний день, осень семидесятого. Московско-петербургские весны очень плохи, фактически, весны, как правило, нет. Нет постоянной демисезонной весенней температуры шесть ─ десять градусов, в марте еще зима с выходом на низкие минусовые и нуль, апрель ─ весь в нуле и низких минусовых с переходом на низкие плюсовые. От нуля сразу идет на восемнадцать ─ двадцать (теперь в Европе, в связи с изменением климата, и того хуже). Иное дело ─ осень. Осень в России, в Москве и Петербурге, бывает хороша, оттого и пушкинская любовь к осени, не случайны и болдинская осень, и бунинская осенняя живопись, и тютчевская.
Так вот, осенний день семидесятого, воскресенье. Тихо и пусто в Москве, кто на своих дачах, кто просто за городом в Подмосковье. В такой тихий несуетливый день договорились мы с Андреем Тарковским встретиться, чтобы обсудить предварительно работу по сценарию фильма "Солярис".
Встретились в ресторане "Якорь", был такой небольшой рыбный ресторан на улице Горького, недалеко от Белорусского вокзала. По-моему, он и ныне существует, но какие там коммерческие структуры властвуют, и не подают ли там лишь норвежскую треску и канадскую семгу? Тогда же, в начале семидесятых, еще не успела брежневщина высосать из страны последние соки на ракетно-военные надобности, еще полны были если не магазины, то колхозные рынки, и в ресторанах еще хорошо кормили, по-российски. В "Якоре" еще можно было заказать сравнительно недорого и печеного леща, и судака, запеченного с картофелем, и щуку, сома или налима с грибами, и карася, фаршированного кашей, с мочеными яблоками.
Встретились в "Якоре" мы втроем: я, моя бывшая жена ─ молдаванка, актриса и певица цыганского театра "Ромэн" Марика, и Андрей. Не помню подробностей разговора, да и не они важны, но, мне кажется, этот светлый осенний золотой день, весь этот мир и покой вокруг, и вкусная рыбная еда, и легкое золотисто-соломенного цвета молдавское вино, все это легло в основу если не эпических мыслей, то лирических чувств фильма "Солярис". Впрочем, и мыслей тоже. Марика как раз тогда читала "Дон Кихота" и затеяла, по своему обыкновению, наивно-крестьянский разговор о "Дон Кихоте". И это послужило толчком для использования донкихотовского человеческого беззащитного величия в противостоянии безжалостному космосу Соляриса.
Потом, по предложению Андрея, мы переехали в "Националь", ресторан мной не любимый из-за царящего там бомонда, к которому, к сожалению, Андрей примыкал, посиживая там в житейской суете. Впрочем, в тот светлый день ресторан "Националь" был полупустой, а кормили там, конечно, хорошо, хотя, разумеется, подороже, чем в "Якоре". Особенно же славился ресторан грузинскими винами: красным, точнее, темно-гранатовым Мукузани и белым Цинандали. В "Национале" я вдруг встретил своего друга детства, которого не видел много лег, и который ныне служил в Кушке на границе, был в Москве проездом и зашел в ресторан пообедать. Сидели мы уже вчетвером, эти люди из совершенно разных концов моей жизни сошлись вместе весьма гармонично, хоть больше никогда не сходились. И эти чувства, светлые минуты бренной жизни вошли в "Солярис".
"Солярис" начинался в покое и отдыхе. Околокиношная суета, к сожалению, явилась, но потом. "Утонченные умники" внушали Андрею, что "Солярис" ─ неудачный его фильм, чуть ли не коммерческий, а не элитарный, потому что слишком ясен сюжет и ясны идеалы. Поживем ─ увидим, господа "элитарные", "утонченные". Впрочем, уже и теперь видно. Что такое "Солярис"? Разве это не летающее в космосе человеческое кладбище, где все мертвы, и все живы? Этакий "Бобок" Достоевского. Но воплощение не только психологическое, а и визуальное.
Из всех человеческих творений кладбище наиболее близко природе. Это ощущается у Жуковского. Читая Жуковского, как бы приходишь на кладбище. Кладбище, подобное лесу, реке, полю. Ты весь в тиши, весь вне жизни: "Как коротка и бестолкова жизнь", ─ это уж кладбищенские размышления Бунина в ограде старого сельского погоста из его повести "Деревня". "На одном кресте Тихон Ильич прочел: Какие страшные оброки жизнь собирает от людей!" Но ничего страшного вокруг не было, он шел, даже как бы с удовольствием замечая, что кладбище растет...На железном, радужном от непогоды и времени памятнике какого-то коллежского асессора можно было разобрать стихи: "Царю он честно послужил, Сердечно ближнего любил, Был уважаем от людей..." Стихи эти показались Тихону Ильичу лживыми. Но где правда?"
Да, где правда? Где правда наших взаимоотношений, живых с мертвыми? Если о мертвых молчат, они как бы исчезают. А если говорить только доброе, то не кощунственна ли такая ложь? Особенно же кощунственно, если о мертвых говорят задним числом: "Сто знацит?" И о живое заднее число говорить доброе кощунственно. Дурное о человеке всякий сказать может: немножко бесчестия, немножко досады, немножко моральной неряшливости ─ вот и достаточно. Однако, по-моему, чтобы доброе о человеке сказать ─ надо право иметь. Особенно о мертвом, да и о живом тоже.
Гоголь писал в "Выбранных местах из переписки с друзьями": "Чем истины выше, тем нужно быть осторожнее с ними, иначе они вдруг обратятся в общие места, а общим местам уже не верят". По-моему, самые высокие истины в таинстве смерти, в таинстве жизни, а соединены они могут быть лишь таинством сна. У меня привычка есть ─ наиболее интересные сны, которые я запомнил, записывать в блокнот среди прочего. У меня много таких снов записано.
Расскажу в заключение один из таких таинственных снов 1979-го года. Анна Самойловна Берзер... Поясню, та самая Анна Самойловна Берзер, редактор отдела прозы «Нового мира», которая через головы членов редколлегии дала прямо Твардовскому рукопись неизвестного рязанского учителя Солженицына. «Я была уверена ─ Твардовскому понравится», ─ сказала она мне, ─ а вашу рукопись "Зима 53-го года" я дать не могла, не была уверена, понравится ли". (Твардовскому она не понравилась.) Самой Анне Самойловне рукопись нравилась, но некоторое время спустя она сказала, что разочаровалась во мне. Я критически отозвался о художественности сочинений Андрея Синявского, а Андрей Синявский был тогда для интеллигенции святым: жертва нашумевшего процесса.
Прошло еще некоторое время, и при случайной встрече (я не встречаюсь с теми, кто во мне разочаровался) Анна Самойловна Берзер заявила, что должна извиниться передо мной: относительно Андрея Синявского я был прав ─ "отвратительная личность". (Я не о личности говорил.) Андрей Синявский в то время уже был в Париже, где купил дом, преподавал в Сорбонне и писал критические статьи в издаваемом им журнале "Синтаксис" об идеях Солженицына.
Лег пятнадцать спустя, вновь приехав в Москву посте долгого перерыва, я из-за занятости не позвонил Анне Самойловне и потом мне сказали, что она очень обижается, почему не позвонил и не встретился. Да, это моя вина, которой я не искуплю, поскольку вскоре Анна Самойловна умерла. А высказываться в духе "Сто знацит?" не хочу.
Так вот, в записанном мной сне 1979 года Анна Самойловна Берзер говорит мне: "С вами хочет побеседовать по поводу "Метрополя" (это альманах, в котором я участвовал) специалист по сельской разведке". Меня, к слову сказать, не критиковали в отличие от участвовавшей в "Метрополе" элиты, за которую "боролись" (как выражались), критикуя ее. Меня игнорировали и замалчивали. Ну, думаю, наконец, и меня вызвали, то есть предали гласности. Прихожу к специалисту по сельской разведке, а это ─ пудель, кажется даже, черный, фаустовский. Причем, занят ─ ругается с кошкой. Та на него шипит, он на нее лает. Говорю:
─ Я Горенштейн.
─ Очень хорошо, ─ отвечает пудель, ─ подождите.
И продолжает с кошкой ругаться. Я ждал-ждал ─ надоело. Я ушел.
Что означает этот роковой сон накануне выезда, понял уже в эмиграции. Гробовая тишина, живое захоронение, никакой сказки, никакой биографии не дала мне советская власть при расчете, хоть все у меня отняла. "Какую биографию делают парню!" ─ сказала Анна Андреевна Ахматова по поводу судебного процесса над Бродским.
Это те сказки, красивые биографии, которые на Западе вознаграждались недвижимым имуществом, богатыми престижными премиями и прочим подобным. А талант? Талант без красивых биографий для западных функционеров неинтересен. Мало ли их, талантов!
Борис Леонидович Пастернак получил Нобелевскую премию не за свою великую поэзию, а за свою посредственную прозу, скандально опубликованную в Италии издателем Фельтринелли. Когда в 1933 году было принято решение дать Нобелевскую премию какому-нибудь русскому антисоветскому писателю, выбор пал на Ивана Шмелева, православно-кликушеского сочинителя, впоследствии нациста, образовавшего вместе с Зинаидой Гиппиус, ее мужем Мережковским, шахматным чемпионом Алехиным и прочими субъектами русский национал-социалистический союз.
Иван Бунин получил Нобелевскую премию не потому, что он классик, а потому, что советские пропагандистские функционеры по совету Горького тайно намекнули: советские возражения против кандидатуры Бунина будут не так остры.
Таковы таинства сна, таинства смерти и жизни.
─ Папа, ─ спросил меня мой сын Даня в пятилетнем возрасте, ─ когда мы станем скелетами, мы сможем, ─ подумал, ─ сделать вот так? ─ и взялся за спинку дивана.
Не помню, что я ему ответил. Да и что ответишь? Ведь этот же вопрос мучил при жизни Льва Николаевича Толстого. Могу лишь сказать: пока мы живем, жизнь идет дальше, "через могилы ─ вперед", ─ как сказал Гете. "Мертвые воскресают усилиями живых", ─ так у Гомера.
Райнер Вернер Фасбиндер объявлен большим талантом, почти что гением немецкого кинематографа. Мне, как кинопрофессионалу, работавшему с А. Тарковским, это кажется преувеличением, свидетельствующим о наличии дефицита талантов, тем более гениев в немецком кино. Однако, даже при наличии самого большого дефицита в современной немецкой литературе, в драматургии, в частности, я надеюсь, вряд ли кто-нибудь отважится объявить Фасбиндера и в этой области большим талантом, тем более гением.
Пьеса "Der Müll, die Stadt und der Tod" ("Мусор, город и смерть") ─ тому подтверждение. Впрочем, пьеса ─ сильно сказано. Это, скорее, некая смесь сценария и либретто для кабаре с балетом и песенками. Значит ─ направление Брехта? Может быть. Но, как говорится в торговле, ─ "stark reduziert, Sonderangebot" (т. е. сильно уцененное). Тем не менее, продается хорошо. В том смысле, что в центре внимания. Известно, что современная массовая продукция находит сбыт не столько благодаря своему качеству, сколько благодаря рекламе, ибо реклама ─ двигатель торговли. И, конечно, благодаря своему "артиклю". Каков же "артикль", то есть жанр товара "Мусор, город и смерть"?
Существует жанр трагикомедии, а это, скорее, трагиводевиль из жизни "дам полусвета", то есть проституток. Я говорю "трагиводевиль", потому что не могу найти более точного определения жанра. Причем, водевиль здесь, скорее, легковесный, чем легкий, а трагедия ─ наоборот ─ чрезмерно утяжеленная. Но не по чувствам, а по декоративно оперному ее оформлению. Нечто вагнеровское, однако без вагнеровской музыки. "Музыка" звучит иная. Не знаю, как на немецком, но на русском языке она называется "воровская музыка", "феня" ─ воровской жаргон. Да, это тот самый жаргон, который в прежние консервативные времена при отсутствии свободы слова за пределами цензурных выражений именовался жаргоном преступников: "Drecksau", "Ficken", "Scheiße" и т.д. Однако, такими словами теперь мало кого удивишь и карьеры не сделаешь. Включите телевизор, откройте респектабельные журналы. Всюду "слова, слова, слова...". Конечно, не гамлетовские.
Однако, в этом фасбиндеровском трагиводевиле есть еще одно слово, точнее, словосочетание, которое делает товар заманчивым, раздражающим, привлекательным, особенно, для немецкой сцены, театральной и общественно-политической, ─ "der reiche Jude", богатый еврей. Говорят, "богатый еврей" списан с конкретной персоны, франкфуртского еврея. И персона эта, ныне высоко сидящая в Центральном Совете евреев Германии, тем оскорблена лично. Не знаю, каким образом эта персона себя узнала. Индивидуальных черт в "богатом еврее" нет никаких. Впрочем, как и в других персонажах этого трагиводевиля с блатной музыкальной "феней".
"Ene mene mi, ich ficke dich ins Knie, ene mene mu, das Loch hast du". Так исполняет некий персонаж Ахфельд, клиент, потребитель проституток. "Geh, Kleines, geh und laß dich ficken. Vergiß die Gummis nicht und nicht die Zeit, die ich dir gab. Und sei gerecht. Auch Männer sind nur Menschen", ─ говорит Франц Б., сутенер проститутки Ромы Б., главной героини, которую, как и полагается сутенеру, особенно немецкому, он иногда бьет, иногда сентиментально поучает. После этих сентиментально-угрожающих поучений сутенера Франца Б. проститутке Роме Б. начинается балет. "Liebestod", "Tristan und Isolde" танцует проститутка "Асбах, Лили" и некий "Гельфриц, Тенор" (трудно понять, зовут ли его Тенор, или же это его оперное амплуа).
Таков стиль этого сочинения. Брехт, но без брехтовской язвительной иронии над своими персонажами и над самим собой. Брехт, но без умных брехтовских парадоксов. Персонажи даны статично, без развития. Выходят с первого листа, произносят свои меланхоличные диалоги, танцуют или поют и уходят назад, в список персон ─ действующих лиц.
Персоны только названы по имени и фамилии. Кто они, не указано. И это, я думаю, неспроста. К тому же, персоны объединены в группы. В одной ─ проститутки, в другой ─ клиенты и сутенеры, в третьей ─ резонеры, певцы и танцоры. Группа обывателей: герр Мюллер и фрау Мюллер. "Der reiche Jude", богатый еврей, объединен с "цвергом" (карликом), то есть с уродом. И мне невольно вспоминается, как евреев объединяли с крысами в геббельсовском фильме "Вечный жид". Впрочем, имеется еще "der kleine Prinz" (маленький принц), находящийся в группе резонеров. Но это, я думаю, для чистого антуража.
Художественно выписанных характеров нет. Но все логически распределено. Причем, в духе агитплаката. За что же агитирует и что пропагандирует Райнер Вернер Фасбиндер? К пьесе "Мусор, город и смерть" приложено открытое письмо автора ("offener Brief"), писанное им в Париже еще 28.03.1976 года. Сколько воды с того времени утекло. Каких только не было наводнений! Но письмо автора, преждевременно умершего молодым, скажем так, от чрезмерностей, от излишеств физических и "духовных", автору присущих, и ныне актуально.
В своем письме-предисловии автор всячески отводит от себя и своей пьесы обвинения себя и своей пьесы в антисемитизме. Причем, "антисемитизм" он берет даже в кавычки. Действительно, ─ сообщает Фасбиндер, ─ среди фигур этого текста один еврей. Этот еврей ─ хойзермаклер (маклер по купле-продаже недвижимости). Он изменяет город, ухудшая условия жизни людей; он делает гешефты. Но ответственности за эту ситуацию он не несет, потому что просто использует сложившиеся в городе Франкфурте и в обществе отношения. То есть Райнер Вернер Фасбиндер хочет сказать, что речь, в действительности, идет о социальных, а не национальных проблемах. Райнер Вернер Фасбиндер явно лукавит. Потому что весь интерес к его пьесе, позитивный и негативный, держится на том, что маклерские "гешефты", приносящие богатство, делает "Jude", еврей. Замени он персону "reicher Jude" на "reicher Deutsche", тысячи которых богатеют на подобных, кстати, законом не запрещенных "гешефтах", или на "reicher Japaner" или на "reicher Arabe" с нефтедолларами, что бы осталось от пьесы?
Не спасли бы пьесу сексуальные интриги "богатого немца", "богатого японца" или "богатого араба" с проституткой Ромой Б. Или даже тот изощренный драматургический ход в духе немецкого неоэкспрессионизма, когда богатый немец, богатый японец или богатый араб в конце под занавес душил бы Рому Б. своим галстуком по ее просьбе, ибо она избрала подобный путь самоубийства. Нет, тут заяц в перце, как говорят немцы, или собака зарыта, как говорят русские, только тогда, когда это делает "Jude", "reicher Jude".
Однако Райнер Вернер Фасбиндер утверждает ─ проблема социальная, а не национальная. Рассмотрим, в чем же социальная проблема. Маклер, торгующий домами, хочет продавать и те дома, которые в противоречие закону заняты так называемыми "хаусбезетцерами" (захватчиками домов) ─ эмансипированными молодыми людьми того времени, разного рода райнерами фасбиндерами и йошками фишерами, организовавшими в этих домах коммуны-ночлежки, главным образом, не потому, что они находились в бедственном бездомном положении, а по соображениям идейным, в соответствии со своей "фрондой". "Fronde" переводится с французского как непринципиальная, несерьезная оппозиция, оппозиция по мотивам личного порядка. Причем, иные из этих "эмансипированных" фрондирующих молодых людей вполне соответствовали шиллеровской ремарке из списка действующих лиц ─ разбойников: "развратные молодые люди ─ потом разбойники". Хотя, конечно, иные стали все ж потом популярными деятелями искусства и политики.
Значит, социальная проблема в том, что эти "эмансипированные" фрондирующие молодые люди, часть которых соответствует шиллеровской ремарке, нарушают закон, потому что они считают его социально несправедливым. Вот и написал бы об этом свою пьесу Райнер Вернер Фасбиндер.
О нет! Кто б на такую пьесу тогда взглянул! Это была бы пьеса, в которой, действительно, можно было бы поднять серьезные моральные и психологические вопросы социального дна, на котором очутились те или иные люди по своей или чужой воле. Нечто вроде пьесы Горького "На дне". Однако такая пьеса, во-первых, не соответствовала бы нынешней сложившейся общественной конъюнктуре, а, во-вторых, и это главное ─ не соответствовала бы художественным возможностям Райнера Вернера Фасбиндера, как бы ни пытались объявить его большим талантом, почти что гением.
В существующей же пьесе "Мусор, город и смерть" социальным только лишь прикрывается национальное, точнее, расовое. Богатый еврей ─ и есть центр скандальной рекламы, ибо Фасбиндер умышленно шел на скандал. Как было сказано, реклама ─ двигатель торговли. А в Германии скандал, связанный с евреями ─ всегда хорошая реклама. Особенно, с тех пор, как небезызвестное немецкое "Bewegung"[8] социальным прикрыло национальное, точнее, расовое. И когда речь идет о "товаре" фрондирующем, личностно оппозиционном и фраппирующем, то есть неприятно поражающем, удивляющем, то нет лучшей рекламы, чем такой скандал.
Тем не менее, скандал этот никогда бы не разросся до подобной величины и до таких неприятных подробностей, если бы ему не помогли с другой, прямо противоположной стороны, со стороны еврейской общины Германии, причем, теми же по сути методами. Конечно, возмущение тех или иных деятелей еврейской общины можно понять. Но методы проявления этого возмущения явно ошибочны и действуют в направлении, прямо противоположном желаемому. Во-первых, может ли еврейская община запрещать немецкую пьесу? Причем, скандальными методами, выходом членов общины на сцену и т.д., как это было во Франкфурте в восьмидесятых годах. А во-вторых...
Во-вторых, откровенно говоря, мне хотелось бы, чтобы пьеса прозвучала с немецкой сцены в исполнении немецких актеров. Потому что пьеса Фасбиндера при всей ее плакатности содержит все-таки некоторые живые моменты, которые хотелось бы услышать публично. В некоторых местах в ней, на мой взгляд, звучит обычно затаенный, а тут ─ откровенный, живой голос немецкого "нутра", так и не утихший с тех пор, как "Bewegung" социальным прикрыло национальное, и даже набирающий силу. Хотя, опять же, не всегда открыто. Голос, списываемый власть имеющими то на хулиганство, то на "Einzelfдlle" ─ единичные случаи. Голос ли это самого Фасбиндера? Повременю с ответом. Скажу, что этот голос ясно Фасбиндером услышан и точно воспроизведен.
Защитники ─ те самые, которые говорят про "хулиганов" и "единичные случаи", и тут пытаются сузить проблему. Автор описал нациста, ─ говорят. Во-первых, автор нигде не характеризует его как нациста. А, во-вторых, я бы не стал так ограничивать. Как только говорят "нацисты", сразу появляются цифры, проценты, статистика ─ "Einzelfälle". Но дело не в том, сколько в Германии "политических немцев", а сколько в Германии "бытовых немцев", определенных чувств и идей, которые редко высказываются вслух. А если высказываются, то в своем кругу, под "немецкими крышами", причем люди это самых разных социальных слоев. Чаще, может быть, мещанских. Но не только.
Вот в пьесе Фасбиндера говорит некий Hans von Gluck. Кто этот Ганс фон Глюк? Впрочем, в первой сцене этот Ганс фон Глюк, согласно стилю фасбиндеровской пьесы, не говорит, а совершенно вне связи с сюжетом выходит и начинает петь "Die kleine Nachtmusik". Одна из проституток ─ Асбах Лили танцует под пение Ганса фон Глюка балет. Потом оба поют и танцуют. Окончив петь и танцевать, Ганс надолго уходит в начальный лист, перечисляющий персонажи. И молчит, пока также вне связи с сюжетом не появляется в десятой сцене и произносит свой монолог, который молча слушает главная героиня пьесы Рома Б.
К сожалению, длинный монолог, занимающий всю десятую сцену, я передать не могу. Лишь фрагменты. Но и их достаточно. Причем, в отличие от плоских плакатных разговоров пьесы, этот монолог полон натуральных соков. Он живой, естественный и, кажется, даже имеет натуральный запах наподобие запаха пива и "айсбайн" с капустой. Весь этот монолог-сцена посвящен еврею, который именуется не "Jude", a "Jud", что соответствует польско-украинско-русскому слову "жид".
"Er saugt uns aus, der Jud" ─ он нас высасывает, этот жид. "Trinkt unser Blut und setzt uns ins Unrecht"[9]. И далее ─ экспрессионистский монолог о том, как терзает нервы Ганса еврей не только своим видом, но и своим существованием. "Und Schuld hat der Jud, weil er uns schuldig macht, denn er ist da"[10]. Вот в том то и дело, главная вина евреев в том, что они есть. "Und ich reib mir die Hände, wenn ich mir vorstelle, wie ihm die Luft ausgeht in der Gaskammer"[11].
Жаль, что нельзя привести весь монолог. В монологе есть не только национальное, но и социальное обличение, обличение этой "verfluchte" ─ проклятой ─ системы, которая делает его, Ганса, больным. Потому что эта проклятая система (имеется в виду политический строй ФРГ) дает еврею привилегии, и он имеет банки на своей стороне и всех сильных этого города на своей стороне. К ненависти Ганса примешивается ревность. Ревность и к фатерлянду, и к женщине. Это чувство, ревность по отношению к евреям всегда присутствовало даже и в гитлеризме ─ ревность и зависть. Тут же, в пьесе конкретно, присутствует ревность к проститутке Роме Б, которую "Jud" купил.
Недавно в одной телепрограмме кратко передавали сюжет пьесы Фасбиндера. Якобы, речь идет о проститутке, которая делает карьеру с помощью богатого еврея. Достаточно послушать огненный монолог Ганса фон Глюка, для того, чтобы понять, насколько это сладенько и фальшиво. Ганс ─ мечтатель ─ радуется, что еврей не может убежать с недвижимостью в чемодане, что его, еврея, земельные участки, как песни сирен зовут назад. Вот так поэтично. Очевидно, Ганс надеется, что вместо этой проклятой, несправедливой системы явится опять система, которая пошлет еврея в газовую камеру.
Да, интересный монолог на целую десятую сцену. Много затаенного он выбалтывает. Кто же этот Ганс фон Глюк? Нацист? Опять "единичные случаи", проценты? И разве бритоголовые молодые ублюдки, которых называют "rechtgerichtete"[12], могут произносить такие монологи? Нет, это монолог поэта, монолог "кюнстлера"[13] наподобие Райнера Вернера Фасбиндера.
Я говорю "наподобие", но у меня есть очень сильное подозрение, основанное на моем большом литературном опыте, что Райнер Вернер Фасбиндер вложил в этот монолог свое авторское сердце и душу. Более того, патологические особенности, присущие автору, внесены им в эту злую юдофобскую поэзию. Нет, это не "естественный" антисемитизм дураков и дебилов. Антисемитизм Ганса фон Глюка ─ это антисемитизм извращенца.
Какова политическая ориентация Ганса фон Глюка? Не думаю, что на выборах он голосует за DVU[14] или за подобные пронацистские мелкие партии. У него очень широкий диапазон ─ от ХДС до "Зеленых". Скорее даже ─ за "Зеленых", учитывая его оппозиционность системе. Так что, может быть, политические взгляды автора и персонажа едины.
Я хорошо помню карикатуры "зеленой" прессы 80-х годов. И как совпадали в ней еврейские носы израильтян с еврейскими носами карикатур "Nationalzeitung". А активный деятель "Зеленых" Штробеле, поехав с "зеленой" делегацией в Израиль во время войны в Персидском заливе, объявил, что Израиль сам виноват в обстрелах ракетами Саддама Хуссейна. Но он извинился, говорят. Что значит, "извинился"? Когда наступают на ногу, можно извиниться. Может быть, и Ганс фон Глюк извинится за свои поэтические высказывания о том, как евреи задыхаются в немецком газе? И убийца из Бабьего Яра Пауль Блобель, архитектор из Золлингена, извинится? Хотя, тот уж не извинится. Того, слава Богу, повесили.
Приходится признать, что если есть в этой плакатной, литературно надуманной пьесе какие-то художественные натуральные моменты, то они присущи именно юдофобским монологам и диалогам, за которыми чувствуется сам автор. "Эмма ─ это я", ─ сказал Флобер, автор "Мадам Бовари". "Ганс фон Глюк ─ это я", ─ мог бы сказать Райнер Вернер Фасбиндер, если бы он был искренним и не выворачивался бы фальшиво, как в предисловии "Открытое письмо" к пьесе.
Ныне эту роль покойного автора переняли его поклонники ─ режиссеры, публицисты и телекомментаторы. "Фасбиндер любил национальные меньшинства", ─ говорят они. При чем здесь национальные меньшинства? Проблема национальных меньшинств, проблема иностранцев ─ коммунальная. Если они создают тесноту, их не любят. Если их нет или их мало, о них забывают. Возможны ли антитурецкие настроения там, где нет турок? Антитурецкие настроения лежат в сфере материальной, тогда как антиеврейские ─ в сфере духовной. И не то что Фасбиндер с его Гансом, классики включали эти настроения в свой ассортимент. Тут не место анализировать, почему так. Для этого надо уйти слишком глубоко в библейскую историю и психологию, в отношения человека с человеком и человека с Богом. Но за антиеврейский "дух" всегда активно хватались и хватаются. Особенно, если удается найти какой-нибудь материальный повод, и когда собственная совесть нечиста.
Вот другой персонаж Фасбиндера ─ Müller. Германия, как известно, перенаселена Мюллерами. Даже в пьесе Фасбиндера из 18-ти персонажей три Мюллера. И если Ганс выходит из шеренги персонажей лишь чтобы попеть, потанцевать и с большой искренностью сказать свой юдофобский монолог, то Мюллер как-то связан с сюжетом. Он ─ отец проститутки Ромы Б., которую "купил" для своих потребностей "богатый еврей". Ну, профессионально проститутка на том и существует, что ее покупают. И если бы ее купил богатый немец, богатый японец, богатый араб типа Доди Аль-Фаеда, то это было бы естественно и даже престижно. Но покупка немецкой проститутки евреем! О, тут у Фасбиндера начинается целая "Симфония крови" (как именуется одна картина немецкого экспрессионизма двадцатых годов).
"Er hebt dich empor um mich zu erniedrigen... Er glaubt, ich hätte Schuld am Tod seiner Eltern"[15], ─ говорит папаша Мюллер.
Рома Б.: "Und? Ist es die Wahrheit?"[16]
Мюллер: "Ich habe mich um den Einzelnen, den ich tötete nicht gekümmert. Ich war kein Individualist"[17].
Далее Мюллер сообщает, что, возможно, и был убийцей родителей богатого еврея, но никакой тяжести, никакой вины на себе не несет. Никакой тяжести (имеется в виду моральная тяжесть) нет убивать евреев, если имеешь убеждения, которые он имел.
В данном случае папаша проститутки действительно обозначен как фашист и убийца. Но тут возникает другой мотив, широко распространенный за пределы Мюллеров идейных на Мюллеров обычных ─ мотив "еврейской мести". Эйхман сказал: "Если мы не уничтожим еврейских детей, они вырастут и прольют реки немецкой крови". Мотив "еврейской мести" христианам не нов. У Шекспира Шейлок в "Венецианском купце" тоже мстителен. Однако, поскольку шекспировский Шейлок сложен из плоти и крови, живой и многогранный, читатель и зритель может уже вопреки замыслам Шекспира, но благодаря его гениальной художественной объективности понять эту месть как защиту своего достоинства.
Каждый мстит за свое, чем может. Разбойники Шиллера мстят оружием, а Шейлок золотом. Однако у Фасбиндера "богатый еврей" плакатен. И когда в конце пьесы он душит проститутку своим галстуком, хотя и по ее просьбе, то это не обычное криминальное деяние, как было бы, если бы душил немец, японец или араб, а та самая "еврейская месть", о которой говорил Эйхман. Конечно, существуют самые причудливые методы самоубийства. Не так давно один самоубийца-фантазер даже прыгнул в вольер ко льву. Бедный лев! А у Фасбиндера Рома Б. нафантазировала себе быть задушенной богатым евреем. Бедный богатый еврей! Не знаю, что сказал самоубийца-фантазер льву, перед тем как тот вынужден был его растерзать. Рома Б. пыталась богатого еврея утешить. "Sie können sogar Befriedigung dabei empfinden" ─ "Вы можете при этом даже получить удовлетворение", то есть удовлетворить свою "еврейскую месть".
Это не антисемитская пьеса, а пьеса об антисемитах, ─ говорят защитники и поклонники Фасбиндера. Об антисемитах? В таком случае, какова позиция автора? На чьей стороне автор? "С кем вы, работники культуры?", ─ как сказал Горький, имя которого носит театр, так страстно возжелавший поставить пьесу Фасбиндера. Богатый еврей, плакатный еврей выглядит настолько односторонне отвратительно, в нем настолько мало многогранного, человеческого, в отличие от Шейлока, настолько он вообще не человек, а лишенный даже собственного имени нарицательный символ, что становится ясно ─ Фасбиндеру "богатый еврей" симпатичен не более, чем он симпатичен Штрайхеру. Хоть внешность его и не описана, мне он видится штрайхеровским "Jude" из "Штюрмера": большой нос крючком, большие уши, большие глаза-точки. (Когда Штрайхера душили, правда не галстуком, а нюрнбергской петлей, он крикнул, имея в виду удушение Амана: "Вы празднуете свой красный пурим!" Вот такова "еврейская месть"). "Богатого еврея" можно сравнить и с "евреем Зюсом" в исполнении Вернера Крауса, безнравственно поставившего свой талант на службу массовым убийцам.
Таким мне представляется облик "богатого еврея", если исходить из текста Райнера Вернера Фасбиндера. И, в то же время, не говоря уже о Гансе, за которым угадывается фасбиндеровский авторский крик души, фашист-убийца Мюллер выглядит симпатичным, ну, может быть, немного чудаковатым стариком. Наверное, в зеленом пальто и зеленой шляпе. Именно они, Ганс и Мюллер, теперь ─ страдальцы в своем фатерлянде от еврейского засилья, которому способствует "проклятая система". Именно они ─ объекты еврейской ненависти и мести со стороны "богатого еврея".
Конечно, быть бедным любой нации ─ плохо. Но что такое бедный еврей в этом юдофобском мире, я сам ощутил на своем опыте и своей судьбе. Вряд ли Гансы и Мюллеры любят бедных евреев больше, чем богатых. Их ненависть к евреям по-эйхмановски тотальна. И они по-эйхмановски выискивают "еврейскую ненависть" тотально ко всем немцам, чтобы оправдать свою.
Некоторое время тому назад, еще в Западном Берлине, еще до того, как объединились Запад с Востоком, в том числе, западные с восточными антисемитами, зашел я в булочную в самом начале Вильмерсдорферштрассе, неподалеку от Аденауэрплатц и стал невольным свидетелем разговора некоего покупателя с продавщицей.
─ Я вчера видел Галинского, ─ сказал покупатель (Как известно, Галинский тогда был председателем еврейской общины Западного Берлина и Западной Германии). ─ Этот Галинский посмотрел на меня с ненавистью. Он ненавидит всех немцев.
И покупатель засмеялся. Засмеялась и продавщица. Чем не сцена в булочной из пьесы Фасбиндера? Что означает этот смех?
Пока набиралась эта статья, вторично взорвали памятник на могиле Галинского. Первый "единичный случай" был в сентябре 1998 года. Второй "единичный случай" ─ шестого декабря. Тогда взрывников не нашли. Найдут ли сейчас? Булочных много, покупателей ─ еще больше.
"Wäre er gebl ieben wo er herkam oder hätten sie ihn vergast, ich könnte besser schlafen. Sie haben vergessen ihn zu vergasen (авторская игра слов ─ Ф.Г.). Das ist kein Witz, so denkt es in mir und ich reib mir die Hände, wenn ich mir vorstelle, wie ihm die Luft ausgeht in der Gaskammer. Und wieder reibe ich die Hände und reibe und stöhne, ach wie gut, daß niemand weiß, daß ich Rumpelstilzchen heiß"[18].
Румпельштильцхен ─ это злой гном из немецкой детской сказки, скрывающий свое имя, и со злыми делами которого можно бороться лишь публично разоблачив, объявив его имя. Это знает каждый немецкий ребенок, но мне о том пришлось спросить, ибо немецким ребенком я не был. Однако Фасбиндер, так же, как его персонаж Ганс фон Глюк, так же, как фашист-убийца Мюллер, так же, как покупатель и продавщица из булочной на Вильмерсдорферштрассе немецкими детьми были. Вот почему они смеются и радостно потирают руки. Подобной радостной злобной мечтой были переполнены письма от бывших немецких деток председателю еврейской общины Галинскому еще тогда, когда западные и восточные антисемиты были разделены стеной. Причем, по словам Галинского, вначале это были анонимки. А потом уже ─ с полной подписью и обратным адресом. То есть, не страшились уже объявлять себя Румпельштильцхенами. Однако, объявлять в частных письмах. То есть, опять ─ статистика, "единичные случаи".
Я не хочу идеализировать Галинского, я встречался с ним всего один раз, никаких отношений, тем более, теплых, у меня с ним не было. Я вообще не член еврейской общины и приехал в Германию не по "еврейской линии". Не хочу идеализировать также евреев. Да и вообще, почему евреи должны быть лучше других? Это еврейские мазохисты, которых, к сожалению, в силу патологической еврейской истории немало, хотят, чтобы евреи были лучше всех ─ "тогда их полюбят". А если они не лучше всех, значит, по их мнению, они хуже всех. И международные враги, особенно последователи немецких Румпельштильцхенов, идеализируют евреев, объявляя их источником мирового зла, а общечеловеческие пороки объявляя еврейскими.
Пьеса Фасбиндера давала возможность в открытой полемике назвать имя этих Румпельштильцхенов. Но только если эти Румпельштильцхены станут явлением сценическим, публичным, а не частным, как в письмах Галинскому или в разговорах в булочной. Или, как в непоставленной пьесе "Мусор, город и смерть", которую мало кто читал. Ошибкой со стороны деятелей еврейской общины было мешать воплощению этой пьесы на сцене. Тем более, скажем прямо, иной раз скандальными методами, дающими повод, особенно "кюнстлерам" Гансам фон Глюкам и прочим Румпельштильцхенам, говорить в булочных, коридорах и вообще под "немецкими крышами", что евреи ввели цензуру, что евреи "пьют нашу кровь" и т.д. (см. монолог Ганса фон Глюка).
Существует нацистская литература. Никто не опровергает, что она нацистская. Спор идет лишь о том, надо запрещать нацистскую литературу или нет. Я в данном случае считаю ─ надо. Но некоторые говорят, что это привлечет к ней излишнее внимание. Между прочим, деятели еврейской общины, так интенсивно обрушившиеся на пьесу Фасбиндера, гораздо менее активны в вопросах запрета нацистской литературы. Я не слышал, чтобы они также демонстрировали у нацистских издательств, чтобы они устраивали демонстрации против нацистских сборищ. Это делают другие, это делают немцы.
Но с пьесой Фасбиндера дело обстоит прямо противоположно нацистским книгам. Тут надо доказать, что это ─ нацизм и антисемитизм, поскольку это опровергается. И по моему убеждению, постановка пьесы немецким театром помогла бы такому доказательству и вызвала бы против пьесы немецкие протесты. Кроме того, я невольно ощущаю личностный элемент в яростной активности деятелей еврейской общины против пьесы Фасбиндера, также, кстати, крайне личностной. Может быть, если бы у Фасбиндера речь шла не о франкфуртском еврее, а, например, о харьковском еврее-бухгалтере при сохранении всего юдофобского пафоса, реакция еврейской общины была бы не столь яростной.
Теперь берлинский театр имени Горького, воспылавший желанием любой ценой воплотить фасбиндеровский "шедевр" на своей сцене, но который опять "евреи запретили", сделал ответный ход конем ─ пригласил в качестве "гастшпиля" тель-авивскую студию Левенштейна, поставившую пьесу Фасбиндера на иврите. Не знаю, что привлекло тель-авивскую студию Левенштейна к этой пьесе. Может быть, все тот же еврейский мазохизм. Но, предполагаю, более всего ─ скандальная реклама, созданная вокруг нее деятелями еврейской общины Германии, ныне поставившей себя в неловкое положение.
В шахматах это называется вилкой. Потеря одной из двух фигур неизбежна. Либо деятели еврейской общины Германии вступят в полемику с тель-авивской студией Левенштейна, но тогда это уже будет спор между евреями, и "der lachende Dritte"[19] будут немецкие "кюнстлеры", либо эти деятели промолчат. Тогда это будет уж совсем нелепо и смешно. А все оттого, что дали Румпельштильцхенам себя спровоцировать и своей скандальной рекламой создали авторитет пьесе, которая того не заслуживает ни художественно, ни морально.
P.S. Еще одна новость. Получено письмо от взрывников памятника Галинскому. Они опровергают, что они нацисты. Заявляют, что они обычные граждане, которые протестуют против планов одну из берлинских улиц назвать именем Галинского. Wunderbar! Я же говорил, что как и в случае с фасбиндеровским фон Глюком, речь идет об "обычных гражданах", обычных избирателях широкого диапазона, обычных покупателях хлебобулочных изделий.
Маленькое, но необходимое вступление. Начну с цитаты из книги Леонида Баткина "Итальянские гуманисты. Стиль жизни, стиль мышления": "Вещи, несовместимые с поздней точки зрения ─ риторические фигуры и подлинные чувства, античные реминисценции и свежесть, серьезность и игра, демонстрация эрудиции и суверенные мысли, публичность и интимность в гуманистической переписке были совмещены. Поэтому их эпистолии ─ письма и литература. Они писались для друзей и для вечности. Стилизация жизни и сама жизнь совпадали."
Не знаю, с какой такой поздней точки зрения все это несовместимо. Герцен писал подобные эпистолии из Парижа уже не в XVI, а в XIX веке, а я, как известно, большой любитель подражания великим и знаменитым, попробую так поступить в конце XX века. Конечно, Герцен писал из Парижа по горячим следам, я же из Вены ─ с опозданием на 18 лет, то есть письма из прошлого, но зато из того прошлого, которому уже известно будущее.
"Кто не умеет пользоваться унитазами, просьба спрашивать у сотрудников отеля. Матери обязаны следить за детьми! На тех, кто не будет соблюдать чистоты, мы вынуждены направлять штраф и жаловаться в ХИАС (еврейская благотворительная организация ─ Ф. Г.). Не допускайте, чтобы ваша новая жизнь начиналась с неприятностей." Это ─ Австрия, Вена, осень 1980-го года. Вена, Wien, "Kling, kling, goldenes Wien", "Meine Mutter war Wienerin. Das ist mein Wien, die Stadt der Lieder. Wien, die Stadt der Lieder am schönen blauen Donaustrom." Немецкие патриотические песни.
Есть и русская победная патриотическая песня сороковых годов. "Бил я немцев на улицах Вены. В ней дворцы и сады хороши. Только Вена, скажу откровенно, дорога не для русской души." В той же песне и о других городах сказано в том же духе. "Бухарест ─ неплохой городок, но, признаться вам, братцы, по чести ─ мне милее родимый Торжок." Или: "Батальон наш стоял в Будапеште, он на мутном Дунае лежит, как мне вспомнится Матушка-Волга, так слеза на глаза набежит." И т. д.
Кто не испытывал патриотических восторгов в победном 45-м году? Однако, уже гораздо ранее 1980 года у меня лично патриотическое возбуждение миновало, и я бы тот патриотизм сдал, если б мог, как старую галошу, в утильсырье за самое малое вознаграждение.
В древние времена в бывшем городе Бердичеве были чудные старики-старьевщики. Ныне город Бердичев надо было бы переименовать, например, в Гладкое Место, ибо он теперь напоминает гладкое место гоголевского асессора Ковалева из повести "Нос". Он, коллежский асессор Ковалев, хотел взглянуть на прыщик, который вчерашнего вечера вскочил у него на носу, но, к величайшему изумлению, увидел, что у него вместо носа совершенно гладкое место. Так и бывший Бердичев без еврейских носов. Они столь перманентно нелюбимы были "коренными" Ганзями и Остапами, что Иван Кавун и прочие атаманы городской рады велели сделать городу пластическую операцию, чтоб изменить его внешний облик, еще при "москалях", которые национальным проявлениям в этом направлении никогда не препятствовали.
Снесли старинную водонапорную башню, красавицу из серого кирпича. Как и Храм Спасителя в Москве, она препятствовала движению автотранспорта в центре города, ─ так сказали. Крупному движению автотранспорта в городе Бердичеве препятствовала. А ведь та красавица-башня не случайно была построена более чем сто лет назад. Я читал в прессе, что теперь, когда вместе с самостийностью пришли энергетический голод и капиталистическая экономия свободного рынка, так, что насосами не слишком покачаешь, вода во многие городские районы подается по два-три часа в сутки. Что ж, на здоровье.
Уничтожили также и бульвары, тянувшиеся от вокзала к центру, вырубили старые каштаны, разрушили старые дома с их архитектурой барокко и рококо, поставили прямоугольные стекляшки. Такие дома барокко и рококо с ажурными балконами, в которых еще успели пожить Рахиль и прочие персонажи моей пьесы "Бердичев", теперь разве что в Берлине, Вене, Милане и прочих подобных городах увидишь.
Архитектура, или зодчество, есть искусство строить для различных потребностей человека здания удобные, прочные, изящные. А какое может быть изящество у атамана Кавуна? "На майдане коло церкви революция иде, хай чабан уси гукнули, за атамана буде". "Кавуны" в значительной степени поизносили мое патриотическое возбуждение, так, что оно превратилось в некое подобие старой галоши, которую я, как уже говорил, с удовольствием сдал бы в утиль, конечно, лучше за небольшое вознаграждение.
В бывшем городе Бердичеве, еще с башней, бульварами и домами в стиле рококо и барокко, чудные старики-старьевщики ходили по мощеным старым булыжным улицам и, к радости детворы, кричали: "Айн галош ─ а ферделе! Один галош ─ лошадочка!" И детвора сбегалась со всех сторон, несла старые галоши, старые башмаки, позеленевшие медные шпингалеты, ржавые замки... А в оплату получали глиняных лошадок, глиняных коровок, куколок, свистулек, сладких красных и зеленых петушков и рыбок на палочке, а кто был поразумней и поэкономней, брал копейку. Эта еврейская жизнь веками цепко, как растение у забора, цвела и цеплялась корнями, изо всех сил пила соки этой благодатной Божьей земли, невзирая на все погромы, порубки и злобу "коренных" дубов и колючих кустарников, желавших все Божьи соки пить самим. Эта многовековая жизнь была окончательно вытоптана, вырублена здесь и в подобных местах по повелению отпрыска австрийского мелкого чиновника. Как у Гоголя в "Ревизоре": "А там уж чиновник для письма, этакая крыса, пером только трык, трык, пошел писать."
Сын крысы, фюрер немецкого народа, и распорядился, правда, не пером, пером и он, сын крысы, не решился, а устно: "Вытоптать, вырубить!" "Führer, befehl! Wir folgen dir, eins, zwei!", ─ победный немецкий марш на слова Геббельса. Восьмого июля 1941 года, через 17 дней от начала войны и за два дня до моего отъезда танки немецкой дивизии победным маршем ворвались в Бердичев, "стратегически важный объект", как обозначен был Бердичев на оперативных немецких военных картах.
А стратегического было в Бердичеве ─ только старики-старьевщики и их клиенты. Веселые немцы, нажравшиеся и выпившие, ехали на танках и грузовиках, смеялись и кричали: "Juden kaputt!" Все старики-старьевщики и их клиенты легли в ямы возле аэродрома, при активной поддержке и активном участии большинства "коренных". Правда, очень скоро "коренные" несколько разочаровались в "вызвольниках вид жидив", поскольку оказалось, что немецкие "вызвольники", немецкие "освободители", основную часть соков здешней земли намеревались потреблять сами, а "коренным" оставляли на пропитание лишь то, что положено рабочей скотине. Разочаровались во многих делах гитлеровских вызволителей, только не в уроках немецкой последовательной аккуратности и трудолюбия в деле искоренения еврейства.
Зерна этих уроков упали на благодатную, хорошо унавоженную почву и достигли нового качества, когда в послевоенное время слабые побеги еврейской жизни пытались возродиться. Чахлое это туберкулезное цветение окончилось где-то в конце 70-х годов. Ныне в "Новом времени" пишут: "Евреи уехали и пока возвращаться не собираются." Уж так обнищали "коренные" при своей самостийности на просторах СНГ, что иные задумались: а не вернуть ли еврейские носы, трасця их матери, на гладкое место, а с ними ─ и настоящие гроши вернутся, карбованцы. Шо за гроши! Золотые пятерки, або доллары ─ це гроши. Не все так задумываются, иные, наоборот, пользуясь демократичной самостийностью, норовят бомбу, смастеренную вручную из нашатыря и чего-то там еще, подложить в синагогу, где молится забытая Богом кучка стариков, или ночью на кладбище, запустевшем еврейском кладбище, надгробья перевернуть. Впрочем, такое происходит на всех пространствах бывшего Советского Союза. Однако, некоторые пузатые пацюки, любители галушек со сметаной, все ж задумываются, тем более сильно похудев на самостийных харчах: "Булы евреи, булы гроши!" "Скупый жидюга, дав бы гривню" ─ у великого кобзаря Тараса Григорьевича Шевченко.
Эта доктрина имеет под собой определенные основания. Когда в средние века всех евреев изгнали из Испании, Испания потеряла статус европейского финансового центра, который начал перемещаться вслед за евреями в Германию и Турцию. Да, деньги издавна играли в жизни еврейства особую роль. Лишенные равных прав, преследуемые и оскорбляемые, они видели в деньгах не просто богатство, а средство, хоть как-то уравнять себя в правах, в достоинствах. Это порождало особые страсти, а страсти порождали характеры: шекспировский Шейлок, "Мальтийский Еврей" у Марло. "Скупой Рыцарь" у Пушкина ─ "проклятый жид, почтенный Соломон!" Именно рыцарь, которому коня, доспехи и оружие, все, что исчезло и было недоступно со времен библейских военных доблестей, заменяли деньги. Если христианская жадность и жажда денег ─ чисто материальные, то в еврейской жадности и жажде денег присутствует доблесть рыцаря-воина.
У Пушкина рыцарь Альберт говорит: "Не будь упрям, мой милый Соломон. Давай червонцы. Высыпи мне сотню, пока тебя не обыскали!" В средние, особо бесправные, века денежные евреи чувствовали себя рыцарями, вели борьбу золота с булатом. "Все куплю, ─ сказало злато, все возьму, ─ сказал булат." И потому у этих "скупых рыцарей" презрение к бедным евреям было подстать рыцарскому презрению к плохим рыцарям, неумелым наездникам, дурно владевшим оружием. Это еврейское презрение к бедности и стыд за свою бедность стали частью еврейской психологии. Если бедные христиане часто выставляли свою бедность напоказ, бравируя ей, то бедные евреи старались ее скрыть, как плохой рыцарь старается скрыть свою немощь.
Подобные благородные заблуждения порождали в еврейской жизни чувство патологической неприязни к бедности, и еврейская благотворительность была более религиозна, чем полна сочувствия к неудачникам-беднякам. В новелле Стендаля "Еврей" главный персонаж рассказывает о себе: "Ко всему я еще был еврей, презираемый вами, христианами, и даже евреями, потому что я очень долгое время был чрезвычайно беден. ─ Как люди неправы, когда презирают! ─ Не затрудняйте себя вежливыми фразами! Сегодня вечером я расположен говорить, а я уж таков: либо молчу, либо говорю искренне. Должен Вам сказать, что в 1814 году я очень любил деньги. Это, в сущности, единственная страсть, которую я когда-либо знал." Таково было еврейское рыцарство, рыцарство Шейлока и Соломона. Такова была их Прекрасная Дама ─ золотая монета, во имя которой они сражались.
Александр Сергеевич Пушкин много писал на тему рыцарства в разных его ипостасях, может быть, потому, что в XIX веке рыцарство с его индивидуализмом, кодексом чести, турнирами, дуэлями уж было на исходе, и приближался XX век демоса, демократического большинства, толпы с ее вождями из дурного общества. "Скупой рыцарь", "Сцены из рыцарских времен", "Сраженный рыцарь"... "Чугунные латы на холме лежат, копье раздроблено, в перчатке булат, и щит под шеломом заржавым... Вонзилися шпоры в увлажненный мох, лежит неподвижно, и месяца рог над ними в блистанье кровавом."
Лишь конь остается верен сраженному рыцарю, идущий же мимо пришелец толкает сраженного ногой. Рыцарство погибало, а оставшиеся в живых омещанивались. Рыцари булата, такие, как Альбер, становились благонамеренными штабс-капитанами и генерал-адъютантами. Старые рыцари золота, Шейлоки и Соломоны, становились баронами Ротшильдами или банкирами Рокфеллерами, потому что во времена демократического капитализма и среди христиан рыцари золота начинали преобладать.
Впрочем, и ранее было немало христиан-ростовщиков даже в монастырях. Просто Шейлоки и Соломоны выгодны были христианским проповедникам и поэтам, чтобы обвинить их во всех бедах низкой человеческой натуры. Хотя, если глянуть сверху, с птичьего полета, на историческое развитие, то денежный материализм ростовщичества, а следом банковское дело были явлением необходимым и натуральным. У Герцена: "Но возвратимся к экономическому вопросу. Считается чем-то подчиненным и грубым стремление к развитию повседневного довольства, стремление вырвать у слепой случайности и у наследников насилия (то есть, по сути, рыцарей булата, ─ Ф. Г.) орудия труда и скопившиеся силы, привести ценность труда, обладания и обращения богатства к разумным началам, к общим современным правилам, снять все плотины, мешающие обмену и движению. Считать все это материализмом, эгоизмом могут одни закостенелые романтики и идеалисты. По счастью, в наше время выводятся эти высшие натуры, боявшиеся замараться о практические вопросы, бегавшие в мир мечтаний от действительного мира."
О таком закостенелом романтике и идеалисте, бегавшем в мир мечтаний, наиболее чувственные, наиболее проникающие в суть рыцарства, донкихотства, стихи Пушкина "Жил на свете рыцарь бедный". Ибо что такое рыцарство по своей сути? Это не боевая доблесть, не мужество и даже не честь, все перечисленное ─ лишь производные от романтизма и идеализма. Рыцарь сражался во имя Дамы сердца. Чем выше идеал, тем выше доблесть, а наивысший невозможен без мечтаний.
Хочется для украшения своего текста привести это чудное стихотворение полностью, словно чужим драгоценным перстнем украсить свой палец. Однако, это уже сделал Достоевский в романе "Идиот". Культ Иисуса Христа аскетичен, культ Девы Марии эротичен, но эротичен чисто, не телесно, мечтательно. Хотя, по мнению цензуры, с которой можно согласиться, Пушкин переступил эту бестелесную грань любви к Божьей Матери.
Это "Гаврилиада", по которой было начато дело, так что Пушкин сначала отрекся от авторства, а затем, в личном письме к Николаю I, раскаялся в писании подобных кощунств. Но раскаялся неискренне, ибо аскетичная любовь бедного рыцаря к матери Христа слишком напоминает эротичные сны святых отшельников. "Проводил он целы ночи перед Ликом Пресвятой, Устремив к ней скорбны очи, тихо слезы лья рекой".
Как молитва спасает наяву терзаемого любовью отшельника, так война и кровь спасают терзаемого рыцаря. "Полон верой и любовью, верен набожной мечте, "Ave Mater Dei" кровью Написал он на щите. Между тем, как паладины, Ввстречу трепетным врагам, По равнинам Палестины Мчались, именуя дам".
Может быть, среди кровавых подвигов бедного рыцаря были и еврейские погромы, которые повсеместно совершали крестоносцы по пути в Палестину и в самой Палестине, так что, когда Саладин разгромил крестоносцев и выбил рыцарей из Палестины, арабов с восторгом встретили евреи, во что сейчас трудно поверить. Однако, кровь не заглушила мечтательной телесной любви бедного рыцаря к матери Христа, а кровь и телесность ─ уже дьявольское. "Между тем, как он кончался, Дух лукавый подоспел, Душу рыцаря сбирался Бес тащить уж в свой предел".
И только здесь, на пороге смерти, бедный рыцарь был удостоен ответной любви чистой женщины. "Но Пречистая сердечно Заступилась за него И впустила в Царство вечно Паладина своего".
Телесная любовь бедного рыцаря к Пречистой Деве была не только страстной, но и безответной. Лишь после утраты телесности бедный рыцарь заслужил ответную любовь женщины, потому что женщина, даже если она не любит (а за что ей, Пречистой, было любить разбойника-рыцаря?), женщина не может хоть ненадолго не покориться столь неизменной страстной верности и не полюбить в ответ. Однако, этой загробной любовью, как белой розой, брошенной на турнире Дамой сердца, бедный рыцарь был награжден вполне, ибо Божья Матерь ─ не только вечная девственность, но и вечная молодость.
Цветы запоздалые ─ хоть и сердечные, но лишены блаженного аромата молодости. Они могут утешить, но не наградить. Нынешняя безнравственная технократическая цивилизация пытается заменить блаженство таблеткой, и миллионы старых самцов устремились в ворота аптечного рая, невзирая на "побочные явления", предпочитая ухудшение зрения или сердечную недостаточность импотенции. Я не понимаю, что плохого в импотенции, в телесном покое, если человек изжил свою молодость. Старость имеет свои радости, недоступные беспокойной юности: сладость раздумий, красоту познаний...
Да, "любви все возрасты покорны". Однако, я, конечно, высказываю свое личное мнение: мне неприятно видеть любовь пожилых людей и стариков, тем более влюбленность. Неприятно и смешно. Блестя глазами, старичок схватил старушку за бочок ─ такие стишки придумываются. Какое-то тут есть нарушение природного, как цветение зимой. Дружба ─ да, сердечность ─ да. Но не любовь! Есть исключения: любовь князя к молодой прелестной Татьяне Лариной. В опере Чайковского князь подменен Греминым, который натужным басом поет прямо противоположное тому, что Пушкин изложил негромко, светло и печально. "Любви все возрасты покорны, Ее порывы благотворны", ─ басит Гремин. "Любви все возрасты покорны, Но юным девственным сердцам Ее порывы благотворны, Как буря вешняя полям", ─ так у Пушкина. И далее у Пушкина: "Но возраст поздний и бесплодный На повороте наших лет, Печален страсти мертвый след..."
Тем чудотворнее исключения, например, у Гауптмана в драме "Перед заходом солнца". Жаль только, что Гауптман слишком заострил внимание на социальных проблемах такой любви, а не на нравственных и физиологических. Молодость ─ вот лучшая таблетка для пожилого мужчины и пожилой женщины. Конечно, жеребячий пыл восстановить нельзя, и юношеский пот восстановить нельзя. Сейчас, кстати, создается препарат, эликсир, нечто вроде одеколона, в котором ─ запах юношеского пота.
Но ведь любовь, даже и телесная ─ это далеко не всегда жеребячий пыл и юношеский пот! Я говорю об истинной молодой любви, о любви-награде, а не о бордельной любви, которая под стать таблетке. (В такой бордельной любви самая честная и дешевая ─ это панельная, а самая грязная ─ семейная: жена или наложница.) Я говорю о любви-награде, которую получил семидесятилетний Гете, о любви-награде Грибоедова. Восемнадцатилетняя красавица, грузинская княжна, жена Грибоедова после смерти мужа никого более знать не хотела и на всю жизнь оказалась повенчана с гробовой доской.
Я понимаю, тема скользкая. Я не призываю к отмене золотых, серебряных, даже жестяных свадеб. Счастлив тот, кто сумел пройти земную жизнь, часто лукавую и опасную, с подругой своей молодости. Однако, чем далее длится этот путь, тем менее вдохновения и тем более братской и сестринской любви. Такой теплоте не нужна сексуальная таблетка, такую теплоту таблетка оскорбляет. Пушкинское "Тьмы низких истин нам дороже" и т. д. можно толковать двояко. Можно толковать аллегорично: тьма ─ это много низких истин, но можно толковать и впрямую: низкие истины ─ это тьма. Туда не достигает Божий свет и господин там ─ отец тьмы дьявол, особенно, когда речь идет о телесных сексуальных низких истинах.
Достоевский не случайно использовал стихотворение о бедном рыцаре в своем романе "Идиот". Слишком уж князь Мышкин напоминает эротичного аскета. Только вот образ возлюбленной, созвучный Божьей Матери, у него двоится, как в эпилептическом припадке. Образ возлюбленной в романах Достоевского вообще раздвоен: чистая женщина и святая проститутка ─ персонажи бульварного романа. Катерина Ивановна и Груша в "Братьях Карамазовых", Аглая и Настасья Филипповна в "Идиоте", Дуня и Сонечка Мармеладова в "Преступлении и наказании" и т. д. Может быть, поэтому Достоевский не умел писать сексуальные любовные сцены. Его эротизм по-бульварному лубочен и надуман, как и религиозность. Даже смех в романах Достоевского лубочен и бульварен ─ чистые смеются "ха-ха-ха", нечистые ─ "хе-хе-хе". Но зато антитезы он писал превосходно. Антитеза вере ─ атеизм, антитеза любви ─ страдание. А страдание безответной любви требует идеала. Любишь не телесную женщину, а воздушный идеал. Какой может быть с идеалом секс?
Чистая женщина Аглая из романа "Идиот", дискутируя со своей матерью и прочим обществом о "Бедном рыцаре", которому это цензурное, церковное общество отказывает в уважении, говорит: "Потому глубочайшее уважение, что в стихах этих прямо изображен человек, способный иметь идеал. Во-вторых, раз поставив себе идеал, поверил ему, а поверив ─ слепо отдался ему всей своей жизнью. Это не всегда в нашем веке случается. Там, в стихах этих, не сказано, в чем, собственно, состоял идеал рыцаря бедного, но видно, что это был какой-то светлый образ, образ чистой красоты. И влюбленный рыцарь даже четки себе вместо шарфа повязал на шею."
Странное высказывание "чистой женщины". Аглая, далее полностью читает перед скептической публикой "Жил на свете рыцарь бедный" по тексту, который с некоторым цензурным изменением вошел в "Сцены из рыцарских времен", и как читает! "Глаза ее блистали, и легкая, едва заметная судорога вдохновения и восторга раза два прошла по ее прекрасному лицу." Как же при подобном вдохновении она не заметила идеал, который расшифровывается вполне определенно: "Матушка Христа"? Может быть, тут дело в ревности, которую испытывают у Достоевского "чистые женщины" к "святым проституткам"? А приходится признать "низких истин" ради, что у Достоевского идеал в большей степени, невзирая ни на что, отдан "святым проституткам", чем "чистым женщинам", таким, как Грушенька, как Сонечка Мармеладова, как Настасья Филипповна, и "чистые женщины" с горечью это сознают и с досадой признают: "Как бы то ни было, а ясное дело, что этому бедному рыцарю уж все равно стало, кто бы ни была и что бы ни сделала его Дама. Довольно того, что он ее выбрал и поверил ее чистой красоте, а затем уж преклонился перед нею навеки. В том-то и заслуга, что если б она потом хоть воровкой была, то он все-таки должен был ей верить, за ее чистую красоту копья ломать." То есть речь идет о безответной неизменной любви, хотя бы и к падшему идеалу.
Но что такое "падший идеал"? Что такое "падший ангел"? Не из света ли во тьму упал любимец Бога Люцифер, став тем величайшей антитезой Бога? А какова великая антитеза Божьей Матери? Не жрица ли языческая, святая, развратная и несправедливая, именуемая Музой? Одних она одаривает ответной любовью, нередко даже и не слишком талантливых, другими же пренебрегает. Имеется в виду не талант. Это заблуждение, что Муза может одарить талантом.
Разве Грушенька или Настасья Филипповна способны воссоздать душевное богатство Мити Карамазова или князя Мышкина? Они способны лишь только влюбить в себя, и влюбив, мучить. Но, как говорит Аглая, "бедному рыцарю уже все равно стало. Довольно того, что он выбрал ее и поверил ее чистой красоте."
Бедным рыцарем с бумажным щитом, на котором написаны были высокие слова любви к "святой проститутке" приехал я в Вену.
Итак, я жил тогда в Вене, Wien, Австрия. Чего только не скажешь об Австрии и Вене в зависимости от потребностей и желаний! Город на Дунае в предгорьях Альп, вблизи Wienerwald’a, St. Stefan Dom ─ Собор Святого Стефана, Бургтеатер, замок Шенброн, Опера, альпийское Мондзее, Ахенское, Циркницкое с меняющимся уровнем воды, Баден близ Вены, изобилие минеральных источников, родильные приюты, институт для глухонемых, институт для слепых, Кунстакадемия, куда не приняли Гитлера... Тут, в Вене, будущей "жемчужине Третьего рейха", "каждый камень Гитлера знает". Колыбель, где он взрастал.
Оно и неудивительно. Вот распределение депутатов по политическим партиям на выборах в Рейхсрат 1907 года: антисемиты и клерикалы ─ 96, социал-демократы ─ 87, немецкие либералы и националисты ─ 64, немецкие аграрии ─ 20 и т. д.
Чего только не скажешь, и чего только не увидишь! Не только говорят, но и видят разное, в зависимости от положения и душевного состояния. Одни видят Дунай голубым, как в вальсах Штрауса, другие ─ желто-серым, по берегам которого бегают судовые крысы, как видел его осенью 1980 года я. Может быть, прав Ипполит Ипполитович, учитель истории и географии из повести Чехова "Учитель словесности ", который либо молчал, либо говорил о том, что всем давно уж известно и принято за объективные истины. Даже в бреду он говорил то, что всем известно: "Волга впадает в Каспийское море. Лошади кушают овес и сено." Конечно, каждая страна имеет свою специфику. Австрийский Ипполит Ипполитович в бреду говорил бы: "Дунай впадает в Черное море и имеет в речной области 128,95 километров. На 100 жителей Австрии приходится 6,81 лошадей."
В подражание пушкинским "Отрывкам из путешествия Онегина" и я мог бы не солгать такое о грязной Вене ─ угрожающее объявление об унитазах на дверях гостиничного туалета, ядовитый запах дезинфекции в комнатах и коридорах. "Такси вызываются только больным, нервным и старым" ─ это объявление в ХИАСе. Такова изнаночная Вена, Вена с черной лестницы, соответствующая статусу мне подобных. Глазные нервы связаны с психологией и душевным состоянием, потому и видел я Вену изнаночно, с черной лестницы.
Ни одного деревца, ни одной скамейки на улицах. Деревья и скамейки ─ только в парках, а где эти парки? Да и до парков ли? Это не город-сад, зелени мало. Это город, увешанный колбасами. Иногда на перекрестке узких улиц маленький, в три дерева, огражденный садик, четыре скамейки, можно отдохнуть, подумать. Кондитерские витрины, у которых мы с женой и висящим у нее на груди одномесячным сыном смотрели на красоту пирожных и конфет под злыми взглядами австрийских хозяев: не украдут ли?
У многих эмигрантов, застрявших в Вене, испуганное, униженное выражение лиц. Нет, Вена ничем не напоминала милый, добрый городок, где Хлестакова приняли за важную особу. Где он, добрый хам Городничий, где дорогие дурачки Добчинский и Бобчинский, где глупые вороватые купцы с кузовом вина и сахарными головами? Головы кругом востроносые, так и кишит черная лестница востроносыми интеллектуальными головами. Каждый первый пишет.
Мой донкихотский бумажный щит с высокими словами вызывает насмешечки. Одна дама ─ дамы, дамы, кругом одни дамы ─ сказала: "Здесь вы не будете писателем." (Я уже тогда написал "Место", "Псалом" и прочие свои сочинения, которые лежали мертвым бумажным пыльным грузом в чемоданах, тогда как "наши писатели" сновали взад и вперед по черной венской лестнице и по миру. Уже тогда все было распределено: парочка гениев, с полдюжины больших талантов, ну, а среднего калибра ─ не счесть.)
Вена ─ полигон, плацдарм эмигрантской интеллектуальной элиты. Тут будущие "голоса" разучивали свои политические и литературно-общественные арии, тут формировались "новые американцы", тут "солисты дуэта", поднаторевшие на газетной комсомолии, начинали свой "Посев", которым впоследствии буйно заросли газетные поля эмиграции и, как ряской, радиопотоки. А когда метрополия одемократилась, то и там разрослось. Кулинарные обозрения и литературные мудрости, приводившие в восторг "прогрессивную интеллигенцию". А если приглядеться и прислушаться, то либо полуглупость, либо полуум. То, что заслуживает внимания, заимствовано из чужих кулинарных либо литературно-критических книг. Однако, это нехудожественное заимствование Шекспира или Шиллера, превращавшее посредственное в высшее, а то самое, о котором школьники и студенты говорят прямо и ясно: "Передрал!" Но зато какой стиль, ох, какой стиль! Лихой галоп, звонкое цоканье по интеллектуальным мозолям мазохистствующей интеллигенции. Надо только понять вкусы и пристрастия потребителей. "Старший брат" "солистов дуэта", впрочем, по известной линии также родич Савенко-Лимонова, в свою очередь приголубленного "прогрессивными интеллигентами", сын свободного эфира, произнося свои полит-культуртрегерские речи, присасывает и прихлебывает, точно чаи вприкуску с блюдечка дует. "Прогрессивные" восторгаются!
Звуковой портрет русского ─ купеческое мещанское чаепитие с напомаженными лампадным маслом волосами, наподобие звукового портрета еврея ─ "кухочка". Такое обобщенное расовое портретирование ─ "портрет еврея", "портрет русского" ─ обнаруживает себя, как бы его ни обволакивать ворохом эссеистских умелостей, имеющих в основе философские глубины популярных брошюр или анекдотов за преферансом. Но интеллигенту-обывателю иные глубины не потребны. Привыкли плескаться в теплой пляжной прибрежной мелкости. А в общем нынешняя "литературная жизнь" вполне соответствует определениям Салтыкова-Щедрина столетней давности: "литературные клоповники, литературно-лакейские обозрения, литературные трущобы, литературно-политический нужник".
Но что такое прогрессивная культура шестидесятнической интеллигенции? Это, прежде всего, "застольная культура". Она неотделима от коньячка, от охлажденной водочки, от сациви. Это застольные мелодии, не столько талантливые, сколько прилипчивые, которые хорошо не петь, а напевать.
"...Когда подступает отчаянье, Я в синий троллейбус сажусь на ходу, Последний, случайный..." ─ Окуджава. "Если шел за тобой, как в бой, На вершине стоял хмельной, Значит, как на себя самого Положись на него" ─ Высоцкий. "Облака плывут, облака. Не спеша плывут, как в кино. А я цыпленка ем табака, Я коньячка принял полкило" ─ тюремные мотивы Галича, очень далекого и от тюрьмы, и от сумы. "Я подковой вмерз в санный след, В след, что я кайлом ковырял. Ведь не даром я двадцать лет Протрубил по тем лагерям" ─ так поет Галич.
Эта культура, именно "как в кино", ─ по чувствам не всамделишная, но щипающая слезные нервы, это ─ "улыбочка" сквозь слезы. Конечно, Шнитке, Ростропович... Но их мелодии слушают с воскресным церковным напряжением ─ отдают дань. А естественно, по-каждодневному, расслабляются на своем, застольном...
Довлатов в сопровождении Гениса и Вайля. Если барды не столько поются, сколько напеваются, то Довлатов не столько читается, сколько почитывается. Я Довлатова ни в чем не обвиняю. Как умел, так и писал. Но этот представитель позднего шестидесятничества как бы подытожил шестидесятническую культуру, ту, с высоты которой "прогрессивный" интеллигент смотрит на разнообразную классику от "Горя от ума" до "Мастера и Маргариты", "Чайки", "Трех сестер", "Преступления и наказания", "Гамлета", "Годунова" ─ всюду шестидесятнический дух, всюду шестидесятничеством пахнет, чувствами и мыслями облегченного типа. Недаром ведь в центре Москвы на бульваре, неподалеку от Пушкина Высоцкого поставили. Ныне великие поэты памятников не имеют. Иные ─ и могил не имеют, неизвестно, на какой свалке гниют кости. А тут "народная тропа" не зарастает, и эмигрантская газета в Америке с пафосом возвестила о совпадении великих дат: умер Александр Сергеевич Пушкин, родился Владимир Семенович Высоцкий.
Вот так препарируются классики, которые на общем шестидесятническом фоне выглядят не памятниками, а скорее чучелами. Чучело Пушкина, чучело Достоевского, чучело Гоголя, чучело Чехова... Ибо главное в шестидесятнической субкультуре ─ не суть, не соль, не корень, а броская деталь, колесо кареты Чичикова... "Доедет ─ не доедет". "Скотопригоньевск" у Достоевского. О Чехове уже не говорю. Чехов особенно для такого препарирования пригоден. Есть знаменательные фразы, фразы-камертоны, создающие тон, звучание. "Уедете вы, и в этом городе не останется ни одного хорошего лица" или "человеческого лица". Точно не помню, не помню и откуда эта фраза. Впрочем, она такая "чеховская", что подходит к любому Чехову. Куда ни вставь ─ она на месте в той "чеховиаде", которая в чеховских персонах, загримированных под О. Ефремова ли, под "Кешу" ли, под Юрского ли или иных подобных, десятилетиями господствовавших на российских, особенно, столичных, сценах и на телеэкранах, до лоснения, до сальных пятен износила тонкую чеховскую ткань. И уж не поймешь, где чеховский дядя Ваня, а где "Дамский портной" Борщаговского. Как лохмотья ─ пародия на пиджак, так и "чеховиада" ─ пародия на Чехова. С иным "классическим гардеробом" ─ не лучше.
Иные тети Моти и дяди Сени говорят о моей зависти, мол, так я пишу, потому что завидую. Конечно, я уже о том писал, зависть бывает и плодотворная, если она не ядовитая ─ не цианистый калий в бокал. Однако ядовитые чернила признаю. Ядовитыми чернилами написана "Божественная комедия", где мстительное перо подобно кинжалу. А месть и зависть ─ родные сестры. Но вопрос в том ─ кому завидуешь и чему завидуешь. Да и сути это не меняет. Завидую я шестидесятничеству раннему и позднему или не завидую, а рядом с Пушкиным на бульваре поставили они не Пастернака, не Ахматову и уж не Мандельштама или затравленную со всех сторон Цветаеву, а Высоцкого, к тому же объявленного страдальцем. И этот ваш позор перед потомством не прикроешь фиговым листочком, на котором по-кухонному возвещается о зависти моей и мне подобных к вашим успехам, идеалам, к вашему абсолютному духу. Впрочем, подлинный памятник писателю ─ не рукотворный, на голову которого садятся голуби, а тот, который лежит на столе или стоит на книжной полке. "Я памятник себе воздвиг нерукотворный", ─ писал Пушкин.
Мой же ответ, в который раз, заимствую у Герцена, ясности и цельности которого можно позавидовать: "Если я мыслю, если я страдаю, то для самого себя. Ваш абсолютный дух, если и существует, то чужд для меня. Мне незачем его знать, ибо ничего общего у меня с ним нет".
Таковы законы производства и потребления. Да, существуют определенные писательские законы. Я имею в виду не законы писательского мастерства, а законы писательского обряда, со своим иконостасом и со своим иезуитским уставом.
Есть писатели "в законе". Я же всегда был писатель незаконный, что-то вроде сектанта-архаиста. К субкультуре, созданной в начале 60-х бардами, "прогрессивными" театрами, твардовским "Новым миром", не принадлежу. Эта субкультура процветала, невзирая на цензуру, а, может, и благодаря цензуре. Эта субкультура и была для меня подлинной цензурой, а государственный центр, цензурное учреждение ─ лишь цербер у ворот, получающий просьбы-указания: впустить ─ не впустить.
Ныне, когда цербер исчез, и прогрессивные дамочки с мужичками сами занялись охраной, дела мои стали бы еще хуже, живи я в нынешней России. Нынешние дамочки и мужички уж не могут мне сказать о том, что я не буду писателем. Вредная, кстати, профессия. Не знаю, почему так многие к ней стремятся. Если всерьез работать, то это ─ для самоедов, питающихся собственными сердцем и мозгом. Лев Николаевич Толстой после пяти лет работы возненавидел рукопись "Войны и мира", разрушившую его нервную систему. Только отдых на философских трудах "О вреде курения" и прочих позволили ему несколько прийти в себя. К недовольству, кстати, Софьи Андреевны, желавшей от Льва Николаевича поточного производства романов типа "Война и мир", приносящих доход. И Данте "Божественная комедия" довела до инсульта. Он умер в пятьдесят шесть лет, окончив книгу.
Вредное производство, но уж я, что поделаешь, связан с ним. Вредное и затоваренное. Пройдите по московским книжным магазинам: все затоварено разнообразными переплетами. Тут и Токарева, и Тополь, и Радзинский, и Губерман, и весь шестидесятнический набор, и первый лауреат премии Букера Марк Харитонов, и, конечно же, многотомный Довлатов. О Довлатове один из редакторов издательства "Посев" сказал, по-моему, достаточно метко: "Пока читаешь ─ интересно, прочитал ─ забыл, о чем читал." Многотомный Довлатов, сопровождаемый свистом и треском эфирных солистов-лакировщиков. Только моих книг в магазинах нет.
В 91-м году во время перестроечной неразберихи издали трехтомник, а более ─ ничего, кроме некоторых журнальных публикаций. Взялось московское издательство "Текст" с "ограниченной долей ответственности" издать мой двухтомник. Года три перекатывали туда-сюда, макет сделали. Нет, не издали! Я говорю деятелю тыла с ограниченной долей ответственности: "Как же так?! Вот ─ Окуджаву издали." "Ну, Окуджава!", ─ отвечает.
Года два назад этот же двухтомник взялось издавать петербургское издательство с "ограниченной долей ответственности" "Лимбус Пресс", кстати, активный издатель Довлатова. Два года катали туда-сюда, к такому-то месяцу издадим, к такому-то, наконец, говорят: "В конце 97-го года оба тома сразу выйдут." И вот получаю, наконец, факс, который хочу привести полностью, как шедевр лицемерия. "Многоуважаемый Фридрих Наумович! Мы, конечно, виноваты, все ваши претензии справедливы, правомочны, обоснованны. Однако, по договору вы свободны уже давно, и, как ни печально, мы уже Вас не сможем выпустить. Мы любим Ваше творчество и высоко ценим Ваши новые произведения, но издательство, живущее в сложной обстановке нынешнего рынка, вынуждено считаться со сложной конъюнктурой. Мы провели всю редакционную подготовку, даже сделали оригинальный макет Вашего двухтомника (опять макет сделали! ─ Ф. Г.) и долго ждали, что положение изменится (В каком смысле изменится? Начнут покупать неизданные книги? ─ Ф. Г.), однако прогнозы книготорговли (О каких прогнозах идет речь? Кто делает эти прогнозы и на основании чего? ─ Ф. Г.) не могут нам позволить издать Вас большим тиражом в ближнем будущем, а 1000 экземпляров влекут за собой для "Лимбус Пресс" большие убытки. (Конечно, если все магазины затовариваются "нашими писателями" в щегольских переплетах, а рядовой покупатель-читатель моих книг не видит, то он их и не знает, и не покупает! ─ Ф. Г.) С повинной головой возвращаем права на издание Ваших книг, чего сами так добивались. С уважением. Такой-то, генеральный директор "Лимбус Пресс"." Более говорить не о чем. Спросил бы: "А Довлатов?" "Ну, Довлатов!" ─ ответил бы.
Тут еще один вопрос ─ достоин ли автор своих книг. Впрочем, подобное не ново. У Пушкина: "Ты, Моцарт, не достоин сам себя!" Если бы "Псалом" написал какой-нибудь популярный бард, а "Место" ─ какой-нибудь любимый представитель "ленинградской школы" или завсегдатай московского литературного ресторана, ─ "тогда б мы по-иному любили". Были бы газетные развороты, были бы ордена и медали. Но я уже писал, что для меня вся эта "запоздалая любовь" ─ то же, что пылкий поцелуй старухи. От нелюбви я более выиграю, чем потеряю. Ведь худших читателей для моих книг, чем воспитанных на "карманном диссидентстве" 60-х ─ 70-х годов Ершей Ершовичей и не найти.
А есть среди них особенные экземпляры. Вспоминаю некий экземпляр по фамилии Суконник (более к лицу была бы фамилия Сукотник). В 1987 году в Нью-Йорке этот сукотник, нью-американец, позвонил мне и извиняющимся заикающимся голосом попросил о встрече. А заодно он, мол, перевезет меня на своем автомобиле с одной квартиры на другую, поскольку случайно узнал, что я переезжаю. Создался образ какого-то жалкого, неуверенного, но деликатного человека. Тем более, что он напомнил о своем письме, которое написал мне по поводу "Бердичева" и о своей статье о "Бердичеве" в журнале "22". Действительно, было такое письмо, и была такая статья, где утверждалось, что пьеса "Бердичев" написана под влиянием Бабеля.
"Бердичев" написан под влиянием Бердичева, и одессит Бабель никакого к нему отношения не имеет. Однако письмо, да и статья были такие же заикающиеся и извиняющиеся, как и телефонный звонок Суконника.
Пришел. На лице улыбочка, но скорее развязная, чем деликатная. Раз впустили, можно несколько "развязаться". Обо мне он сказал, что я более похож на одесского биндюжника, чем на писателя (Суконник, кажется, одессит). Так пошутил. Однако особенно "развязался" и начал "шутить", когда я со своим чемоданом погрузился в его поношенную "Антилопу-гну", и мы поехали по Нью-Йорку.
─ Ваши споры о Достоевском ─ коллаж. Ни одной самостоятельной мысли. Вы это нарочно? Что? Как? Шучу. "С кошелочкой" ─ холодный рассказ. Все на профессионализме...
Говорит, говорит... Английского языка я не знаю, выйти из его "Антилопы-гну" с чемоданом не могу. Он, конечно, учел, рассчитал и продолжал использовать ситуацию. Знал, что в другой ситуации я бы его слушать не стал, при мне так "опорожняться" не дал бы. В другом месте, при застолье себе подобных, на страницах "22" опорожняйся, но не при мне. Однако, по Нью-Йорку дорога не близкая, и, может быть, он даже кругом поехал, чтобы подольше в моем обществе находиться. Говорит, говорит... Начинает одно, не закончив, оборвав уже говорит другое. И все с улыбочкой.
─ Я могу ошибаться, но вряд ли я ошибаюсь... Я вас читаю... Напрасно думаете, что я всем улыбаюсь. Это я сейчас улыбаюсь. Но часто я плюю в лицо... Да... Я с моей женой и моим другом до хрипоты спорили о вашем "Бердичеве"! Моей жене очень не нравится "Бердичев". Она считает эту пьесу антисемитской. Но я ваш "Бердичев" защищал...
Когда мы приехали, Суконник достал из багажника мой чемодан и услужливо подал его мне. Я протянул руку за чемоданом, но он вдруг поставил его на землю и торопливо пожал мою протянутую за чемоданом руку. Войдя в дом, я долго мыл руки...
Ко всему еще говорят и пишут бездарно. Бывает ─ говорят и пишут нечисто, даже гнусно, но талантливо. Такое случается. А эти ─ и нечисты, и гнусны, и бездарны. И те, кто пишет, и те, кто говорит, и те, кто читает. Хороший читатель книгу обогащает, плохой читатель книгу портит не хуже книжного червя, если она ему по вкусу пришлась. А если нет, то лишь слизи напустит, обслюнявит и не ест. Так уж лучше пусть слюнявит. Так обслюнявил некий Леонид Попов на страницах "Литгазеты" мою драму "Детоубийца" о Петре I и спектакль, поставленный по ней в Александринке.
Я эту "Литгазету" не то что не читаю, даже и не вижу уже несколько лет. Надеюсь и дальше не видеть. Но одна моя приятельница увидела и прислала вырезку со статьей-рецензией "Александринка на дыбе". "Эту совершенно неприспособленную для сцены пьесу ставят в столичных театрах (т.е. в Москве и Питере) уже в третий раз", ─ начинает сетования Л. Попов. И далее: "На берегах Невы концепция Толстого невольно перевешивает концепцию Мережковского (Петр ─ антихрист), к которой восходит драма Горенштейна".
В драме Горенштейна противник Петра, духовник царевича Алексея Протопоп Яков Игнатов говорит: "Народ почитает его (Петра) за антихриста. Одначе оба мы с тобой, Алексей, образованные люди, понимаем, что царь Петр ─ не антихрист. Простой человек, и существование его должно прекратиться простым человеческим путем".
Литгазетчику Попову, залезшему в научное поднебесье, видно, не хватило школьной образованности, чтобы просто грамотно прочитать мою пьесу. А если серьезно говорить, то все подобные личности просто застыли на неподвижных идеях 60─70-х годов. У Достоевского в "Неточке Незвановой": "Страшно расставаться с неподвижной идеей, которой отдал в жертву всю жизнь". Жертвы подобных личностей, правда, не столь велики. Не жизнью жертвуют. Скорее, это жертвы гоголевского поручика Пирогова, которые могут быть утешены пирожком.
Но Чехов был ─ так считается ─ всеобщим любимцем. Кто не любил и не любит Чехова? "Меня окружает густая атмосфера злого чувства, крайне неопределенного и для меня непонятного. Меня кормят обедами и поют мне пошлые дифирамбы и в то же время готовы меня съесть. Если бы я застрелился, то доставил бы этим большое удовольствие девяти десятым моих друзей и почитателей. И как мелко выражают свое мелкое чувство!" ─ из письма Чехова сестре от 14 декабря 1891 года. День рождения Ильи Эренбурга, который приводил эту цитату Чехова в своих мемуарах, добавив притом, что критик Буренин писал о Чехове: "Подобные средние таланты разучаются прямо смотреть на окружающую их жизнь и бегут, куда глаза глядят".
Но вернусь к черной лестнице, по которой эмиграция сновала. Конечно, дарвинизм, рога и копыта, но, скорее, не стадного, а стайного типа, потому что зубы показывают. Однако, невзирая на подобное, все же понемногу начало и у меня отчасти налаживаться. Нашлась и в Вене небольшая, но поддержка, нашлись доброжелатели и ко мне, и к моим писаниям. Не то, чтоб "ах!", но переехал в пансион без клопов на Кохгассе 36, апартамент 23, второй этаж, получил и временную жиденькую материальную поддержку от фонда под названием "IRC": медная табличка, третий этаж, в глубине гулкого двора.
IRC, как выяснилось, занималось, главным образом, перебежчиками, но я, в силу обстоятельств, хоть я и не перебежчик, оказался в этом фонде. Очевидно, у моих доброжелателей с этим фондом была какая-то связь. Шефом фонда был доктор Фауст. Рекомендовали меня доброжелатели как московского писателя. Не Бог весть, какого, не знаменитого, не сенсационного, но все-таки писателя. Конечно, с таким статусом пришлось довольно долго посидеть в приемной.
И действительно, после почти что получасового ожидания принял меня не доктор Фауст, а мистер Мефистофель, ловец душ. На дверях его кабинета таблички не было, но я узнаю эту публику из смежных учреждений, которые в веселое время Маяковского и Остапа Бендера именовались бы "ЦентрРазУпр" и "КомГосБез".
Собственно говоря, Мефистофель со мной мало говорил. Наверное, не говорить пригласил, а просто на меня, "выбравшего свободу", посмотреть своим глазом разведчика. Вначале что-то писал, время от времени поглядывая на меня, потом задал несколько незначительных вопросов, на которые и без того явно знал ответы: имя, фамилия, где родился, где жил, профессия. "Писатель" он записал с серьезным, деловым видом, воспринял спокойно и скучно, а не как снующие по черной венской лестнице с иронией. Потом предложил мне выпить, выбрав из множества стоящих на столике бутылок шипящую зеленоватую жидкость. Я думал ─ вино, оказалось ─ вода, да еще какая-то приторная, наверное, самая дешевая. Видно, в зависимости от ранга и ценности "выбравших свободу" наливали из бутылок в стаканы. Бокалов не было ─ стаканы. Наверное, чтоб легче было снять отпечатки пальцев ─ так думаю.
Дело есть дело, дешевое ли, дорогое ли. Мистер Мефистофель назначил мне встречу на следующий день, но принял уже доктор Фауст. Принял довольно быстро, без проволочек и с длинной анкетой-протоколом. Переводила югославка, умевшая говорить по-русски не хуже жительницы лезгинского горного аула. Вопросы в анкете были самые разные. Интересовались даже годом и местом рождения моих дедушек и бабушек, а также отца и матери. Года и места рождения дедушек и бабушек я не знал. Очевидно, так и предполагали. Это была одна из проверок на честность (может быть) ─ отвечу ли честно или начну выдумывать. Вопросы анкеты одновременно были и тестом. О месте рождения матери я сказал: "Вы, наверное, не знаете. Городок ─ местечко такое ─ Уланов." "Как же, ─ сказала переводчица-югославка. ─ Знаю! Ульянов. Там родился Ленин." Спросили также, есть ли кто в Соединенных Штатах из известных людей, знающих меня и могущих за меня поручиться. Я ответил: Профер. О, святая простота! "Wer ist Proffer? Кто такой Профер?" ─ удивленно поднял брови доктор Фауст.
Наивный и провинциальный, несмотря на шестнадцать лет столичной жизни, до сего времени невыездной, я воспринимал чету Проферов из заштатного американского городка Анн Арбор, некоего подобия Уланова, известными в Америке и на Западе людьми. А известна была чета Проферов только "нашим писателям" и поклонникам. Многие туда стремились, опубликоваться остренько, то есть на Западе, в мелком издательстве "Ардис", которое пропагандистскими усилиями "наших писателей" обращено было в русскую литературную столицу третьей волны.
Вторая волна ─ издательство "Посев": власовцы, полицаи из зондеркоманды, те, кто помогал гитлеровцам устанавливать "новый порядок", а в послевоенное время нашли прибежище в ЦентрРазУпре ─ как убежденные антикоммунисты, которые "выбрали свободу". За важных персон их, конечно, не принимали, но хоть по фамилиям знали, по крайней мере, некоторых. Профер ─ совсем иное. Либерал, борец за гражданские права, борец за мир во Вьетнаме, Камбодже и Лаосе. Они не говорили "борьба за установление Северным Вьетнамом коммунистической диктатуры над Южным, а Пол Потом ─ над Камбоджей", они говорили "борьба за мир". В общем, Профер ─ этакий мелкий Клинтон, отличавшийся лишь тем, что Клинтон тогда играл на саксофоне, а Профер играл в баскетбол. Что же касается масштаба деятельности, то тут многое определяет случай и жизненная хватка, если не сказать, наглость желаний. Определенную, а, может быть, значительную роль в некоторой степени играли и "боевые подруги" ─ женщины, которые заменяют Мефистофеля.
Клинтон с женой употребили свою башку, свой зад и т. д., чтобы стать президентами Соединенных Штатов Америки, а Профер с женой ─ всего лишь на то, чтобы стать президентами издательства "Ардис" в провинциальном городке Анн Арбор. Все могло быть и наоборот, ведь исходные данные у них общие: Клинтон был бы президентом издательства "Ардис", публикующего Копелева, Соколова, Битова и прочих наших писателей, и тогда бы доктор Фауст спросил: "Кто такой Клинтон?"
То, что доктор Фауст не слыхал о Профере, естественно. Здешний славизм ─ замкнутое болотце даже среди западного культуртрегерства, не говоря уже о ЦРУ. Но в пределах своего болотца, своей утиной заводи эти профессора-слависты главенствуют над литературным процессом. Мне в том, возглавляемом профессорами процессе, места не было. Профер отказался меня издавать по рекомендации своего консультанта, авангардиста Соколова, о чем я узнал впоследствии. И признали меня не профессора в тот период, а простой донской казак Мордухай Файволович Мордухаев.
С Мордухаем Файволовичем Мордухаевым мы познакомились еще на аэродроме "Шереметьево", с советской стороны железного занавеса. Меня там очень тщательно и настойчиво обыскивали таможенные умельцы, так что это даже привлекло внимание других отъезжающих и провожающих. Сперва обыскивали публично, потом пригласили в отдельное помещение. Думаю, подозрения я вызвал у таможенных хитрецов своим ничтожным багажом. Все ехали в "новую жизнь" с горой чемоданов, баулов, мешков, ящиков, а я ─ с двумя небольшими сумками искусственной кожи и плетеной корзинкой из-под крымского винограда, в которой сидела моя кошечка Кристенька. "Это ─ все ваше богатство? ─ спросил меня насмешливо молодой таможенник. ─ Молодцы!"
Когда самолет приземлился на венском аэродроме, нас встретил представитель израильского учреждения. Увидав мои небольшие сумочки и плетеную корзинку, он сказал в том же тоне и теми же словами: "Это ─ все ваше богатство? Молодцы!" Однако, до этого счастливого момента еще предстояло попрощаться с "родными местами".
Есть лица, которые видишь недолго, а запоминаешь навсегда, лица-символы. Задолго до того, году в 60-м, поехал я автобусом из Киева в Бердичев к родичам, несколько передохнуть от своей штормовой полуголодной жизни среди тарас-бульбовцев и тарас-бульбовских Янкелей. Красивые, скажу, места, красивая дорога. По обе стороны шоссе ─ лесочки, холмики, поля, пасется скотина, вода журчит в речках и прудах, воздух опьяняет, птицы веселят. Сейчас эти места загрязнены, отравлены Чернобылем, а тогда одним своим видом исцеляли нервы, раненные в рыцарских боях с пастухами и мельницами. Я видел рисунки детей, переживших Чернобыль. Что-то в них общее с рисунками детей Холокоста, что-то роковое, какое-то великомученичество, но бытовое, привычное. Жаль, что когда по этой красивой, богатой местности рыскали в 41-м году немецкие зондеркоманды, перед здешними украинскими обитателями не возник призрак Чернобыля, массового слепого несчастья. Может, задумавшись о своей грядущей беде, не радовались бы чужой и не соучаствовали бы в ней с таким рвением.
Мне эта радость хорошо известна, причем из первых рук. Антисемитизм ─ антисемитизмом, но служилое еврейство, тарас-бульбовские Янкели, могли укрыться от него за стенами своих дач, в глубине своих квартир, а то и замаскироваться всяческими "-измами". Я же был один на виду, и потому служилое еврейство меня так не любило и по-прежнему не любит: я их демаскировал, и из-за меня они могут пострадать.
В детстве, где-то в 12 лет, пришлось мне напрямую столкнуться с такой нелюбовью, преследуемому погромной радостью славянских деточек. Они совершенно по-палестински начали забрасывать меня камнями. Мой товарищ пришел мне на помощь. Я тогда занимался спортом, который хоть как-то, наподобие крещения, увеличивал шансы равенства. И вот, вдвоем с приятелем, мы этих славянских палестинцев отогнали негуманно, по Моисееву закону: око за око. Но поскольку численное преимущество было все-таки на стороне славянских палестинцев, мы вбежали на крыльцо какого-то дома, одноэтажного, помню, с занавесочками, и за занавесочками даже бутыли наливочки. Чтобы сзади не зашли, не обошли с тыла, вбежали. И тогда открылась дверь и выглянуло лицо. Я даже не понял тогда и не помню теперь ─ мужское или женское. Как говорят и пишут в прессе, "лицо еврейского происхождения". Оно отворило дверь не для того, чтобы впустить нас и спасти от града камней славянских палестинцев. Оно произнесло почему-то в третьем лице: "Пусть эти мальчики (то есть я с приятелем) уйдут. Тогда те тоже уйдут".
Видел я пакостные лица стукачей, провокаторов-хулиганов, антисемитов высшей пробы, но хуже этого "лица еврейского происхождения" из детства моего в проеме двери ─ не видел. Коллективное лицо. Кого только нет в этом лице. Разнообразные ипостаси от бердичевских обывателей до израильских "прогрессивных" политиков. Это лицо ─ худший и позорный продукт несчастной еврейской истории. Разнообразен и диапазон борющихся за свои права ─ от тех, кто бросает камни, до тех, кто пускал газ в камеры или стрелял в Бабьем Яру.
Но не от борющихся за свои "права" главная угроза. Врагов можно пережить, отбросить, уничтожить. В конце концов, враги ─ это наружное. А как избавиться от своего "лица"? Много подобных "лиц" видел я в моей киевской жизни. Чтобы передохнуть от этих "лиц", созерцал я в далеком шестидесятом еще не отравленную Чернобылем чудную местность: поля, леса, холмы, речки. На остановках пил колодезную воду и на скудные свои "гроши" покупал пахучий ржаной сельский хлеб. Но на обратном пути имел с собой сумку с продуктами, подаренную тетками. Коржики, банку гусиного жира со шкварками и жареным луком, банку свежесваренного варенья из крыжовника и, конечно же, "кухгочку".
Приехал на конечную киевскую остановку в задумчивости, размышляя о своем будущем. Вышел ─ сумку оставил в автобусе висящей на крючке. Минут через двадцать спохватился, бросился назад. Автобус еще стоял на том же месте.
─ Сумка тут висела! Сумку забыл!
─ Шо? Не бачив.
И другой, рыжий, веселый:
─ Вин по-украински не разуме? Вас зогст ду?
Есть такие рыжие славянские типы с еврейским оттенком. Наверное, выкресты в каком-то поколении. Они-то ─ особенно яростные. Но "кухгочку" любят. Он-то, наверное, кухгочку и поел. До сих пор жалко! Коржики, варенье, гусиный жир, "кухгочка" ─ усэ украинци поилы. Помню я тебя, ненько! "Чуден Днепр при тихой погоде".
"Жидов расхватали по рукам и начали швырять в волны (то есть в "чудный Днепр" ─ Ф. Г.). Жалобные крики раздавались со всех сторон. Но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги в чулках и башмаках болтались в воздухе". Такое вот гоголевское вдохновенное описание казачьей гулянки, такое казачье волчье веселье. Думаю, попади в хищные казачьи руки апостол Андрей, еврей из Вифании, то и его бы швырнули в "чудный Днепр".
А либералы? Булы и либералы. Сам Тарас Бульба слиберальничал, спас Янкеля, выкупившего прежде тарас-бульбовского брата Дороша из турецкого плена за восемьдесят цехинов. "Жида будет всегда время повесить, когда будет нужно. А на сегодня отдайте его мне, ─ сказавши это, Тарас повел его к своему обозу, возле которого стояли казаки его. ─ Ну, полезай под телегу. Лежи там и не пошевелись. А вы, братцы, не выпускайте жида". То есть, этакое запорожское подтележное гетто.
Так путем тарас-бульбовского искусственного отбора создавалось тринадцатое колено Израилево ─ нынешние еврейские миролюбцы, прогрессисты, интернационалисты и прочие "полезные евреи". Все из колена Янкеля, все они вышли из под гоголевской телеги. Но панически суеверный страх свой перед антисемитами взяли с собой. Слово "жид", а тем более кобзаревское "жидюга" загоняет их души в яичники, а иной раз ─ и вовсе гонит вон из тела. Кто бы они ни были, какие бы высокие орлиные или львиные должности ни занимали, страх перед словом "жид" великого ли кобзаря, последнего ли мелкого пропойцы не оставляет их.
"Я по национальности не еврей, я по национальности интернационалист". Если так мог сказать Троцкий, этот лев с орлиными крыльями, энергия и талант которого восстановили в 1918 году Россию и ее развалившуюся опору ─ армию, то что говорить о мелких еврейских "интернационалистах". На Украине, этой исторической родине колена Янкеля Подтележного эти интернационалисты особенно препаскудны и сердиты на тех, кто, по их мнению, антисемитов раздражает и возбуждает. А я антисемита всегда особенно возбуждал и раздражал, даже того не желая, своим видом и существованием. И эти Янкели Подтележные меня особенно не любили, да и теперь не любят.
Я думаю, что антисемиты меня особенно выделяли и не любили по той причине, по которой черти не любят художников, изображающих их. Эта тема проходит в "Портрете" Гоголя, это ─ тема Врубеля, которого черти довели до сумасшествия. Изобразить черта ─ значит понять его. А понять ─ значит преодолеть. Антисемит ведь тоже труслив, как черт, боится заклятия. Особенно же знаком мне украинский подвид антисемита, среди которого вырос. Понимаю его внутреннее устройство и могу влезть под его свиную кожу.
Последний привет получил я от украинского антисемита в 1964 году уже в моей московской эмиграции, когда "Юность" опубликовала мой рассказ "Дом с башенкой". В подробном предисловии от редакции было сказано о моей работе в Кривом Роге, а потому именно от криворожского казака пришло письмо в "Юность". Он и в "Правду" тоже написал. Не помню фамилии криворожца. Но помню ─ с родовитым украинским бубликом на хвосте, какой-нибудь "Зубенко".
Такова была чертова злоба громадянина "Зубэнко", что даже видавшие виды зав. отделом прозы М. Озерова и присутствовавший в редакции писатель Борис Балтер ужаснулись этому антисемитскому бешенству в мой адрес. Перевирая место моей бывшей работы, "Зубенко" утверждал, что знал меня, сопровождая это утверждение руганью на грани бандитской петлюро-бендеровщины. Я знал других подобных, но "Зубенко" не знал. А жаль, пригодился бы для коллекции. "Зубенко" писал-доносил, что я сбежал с шахты, и хорошо бы, чтобы умелый журналист "копнул" мою подноготную. Это "копнул" я запомнил.
Я работал на руднике имени Розы Люксембург, "Зубенко" же называл совсем другое место, в котором я никогда не был. Во время аварии, чудом уцелев, я повредил ногу, и медкомиссия обязала начальство предоставить мне работу в конструкторском бюро или в управлении. Но, поскольку начальство держало эти места для своих, мне предложили подать заявление об увольнении по собственному желанию.
Так я оказался в Киеве с трудовой книжкой, но без работы. Так. А не так, как ты написал, громадянин криворожский казак "Зубенко", поганый хохлюга! Все "гукалы" в виршах великого кобзаря или в писаниях "Зубенко", "шо вильну украинску землю" жидюги поработить хотят. Все думали и думаете, что Бога нет, который все видит и слышит, а есть только поп в церкви. И знамение Божье, первый звонок чернобыльский прослушали. Непотребна ваша земля. Ешьте на ней галушки с чернобыльской радиацией. А не поймете Божьего предупреждения, не миновать вам участи Содома и Гоморры.
Слово "жидюга" тринадцатое колено воспринимает с привычным устоявшимся трусливым чувством как данное и должное. Но слово "хохлюга", думаю, особенно испугает и по-интернациональному возмутит. А что ж так, Янкели и Янкелихи Подтележные? В жестокой словесной войне то и другое слово содержит в себе фольклорный украинизм, то и другое связано с украинским бранным обрядом: в виршах ли великих кобзарей, в антисемитских ли панегириках великих повествователей, в частных ли письмах, книжечках и брошюрках антисемитской мелкоты. А мышление великих и мелких, их уровень проповедуемой христианской морали, уровень гражданской честности совпадают.
В современной антисемитской брошюрке некоего Б. Зубенко "Украина, кто нею правыт и хочет правыты" утверждается, что евреи помогали полякам и русским порабощать Украину. В другой подобной брошюрке утверждается, что само слово "еврей" насильно навязано русскими, тогда как по-украински правильно говорить "жид", производное ─ "жидюга". Б. Зубенко и ему подобные нацисты-письменники и нацпрохвессора ─ из тех, кто с собачьим рвением помогал превращать Украину в колониальный немецкий протекторат, а украинцев в крепостных для свиноферм немецких "панив".
Однако, так силен фольклорный антисемитский жар про "жидюг", что это игнорируется, и не менее девяноста процентов стоит за такими паршивыми книжечками и брошюрками, тем более, согласно свободе печати, широко распространяемыми на книжных развалах современной Украины "вид Киива до Лубэнь".
А обижающимся украинским интернационалистам, если таковые имеются, скажу: обращаетесь не по адресу. Обращайтесь к своим братьям и сестрам. Пока будут у них "жидюги", будут и "хохлюги". По крайней мере, у меня, ибо одностороннего гуманизма и интернационализма не признаю.
А ты, "Зубенко", сколько ни показывай свои зубы, а не укусишь больше безнаказанно, не растерзаешь в богдан-хмельницких и прочих своих стаях. Зубы уже частично потерял. А будешь яриться ─ и остальные выбьет Божья рука. Ведь что такое Чернобыль? Это форма слепого геноцида против всех. Но и против тех, кто радовался геноциду, думая что такое несчастье их постигнуть не может. Страшно проклятие против человека, еще страшнее против народа, но самое страшное ─ против Земли. Двадцать тысяч лет, а может, и более будет отравлять Землю чернобыльская радиация.
Пример нелюбви к своей родине показал равноапостольный Данте Алигьери. У немецкого поэта Эммануэля Гейбеля:
Но если можно не любить блистательную Флоренцию, которая, всего-навсего, приговорила заочно Данте к сожжению, а потом выпрашивала его кости у Равенны, то что сказать о Киеве с его Тарас-Бульбами и тарас-бульбовскими Янкелями, по-воловьи убогом Киеве, который годами жег меня на медленном огне! Но сжечь не смог. И костей моих в вязкие кирпичные глины Бабьего Яра не получил. Ни ноги моей, ни костей моих в этой ныне заразной земле не будет. "Эх, танцевала рыба с раком, а петрушка с пастернаком, а цыбуля с чесноком, а дивчина с казаком..."
Жизнь в лицах, история в лицах. По этим "лицам", как по болотистым кочкам ─ назад в Шереметьево, к таможенному "лицу" по фамилии Маканин. Фамилию я узнал, потому что сослуживец окликнул ─ "Маканин?" "А?" ─ и пошел у коллег между делом веселый бытовой разговор. А дело ─ обыск. Тщательно меня обыскивают, и кошечку Кристеньку тоже. "Выньте, ─ говорит, ─ ее". Вынул, держу в руках. Она дрожит, боится, а они все прутья плетеной корзинки перещупали, всю подстилку перетряхнули. А между делом про какую-то Нинку-Зинку говорят, да про ихнее застолье. Гуляки, видать. А Маканин из таможни, как мне показалось, действительно на писателя Маканина похож. По крайней мере, внешне, об остальном не знаю. Чего не знаю, говорить не буду. Велел мне снять Маканин (таможенник) туфли. Я стою в носках, а он острой отверткой тычет в каблуки, в подошвы, в подметки. Ну, ─ думаю, ─ порвет обувь, босиком поеду "свободу выбирать". Тщательно искал, но ничего не нашел. Однако старание показал нешуточное.
Посмотришь ─ сквозь железный занавес муха не пролетит недозволенная. Пролетит только дозволенная. А в самолете смотрю ─ женщина неподалеку выждала немного, пока высоту набрали, и давай золото и драгоценности изо всех мест таскать, укромных и не слишком укромных. Золотые кольца и перстни, драгоценные камни ─ на пальцы, диадему ─ в волосы, платиновое ожерелье ─ на шею. Эх, ─ думаю, ─ взяточник ты, Маканин с товарищи. На мне да моей кошечке рвение показываешь. Пропадите вы тут пропадом со своей советской моралью! А я "выбрал свободу".
Когда вместе с другими, "выбравшими свободу", после проверки я направлялся к самолету, подошла ко мне женщина пожилая, а с ней старик, как выяснилось, отец.
─ Ух, ─ говорит, ─ как вас проверяли. Многие обратили внимание.
А старик спрашивает:
─ Извините, пожалуйста, кто вы? Какая у вас профессия?
─ Писатель, ─ говорю.
─ Ну, тогда понятно, ─ говорит старик, ─ рукописи искали.
─ Не знаю, что искали. Рукописи я с собой не везу.
(Часть рукописей вывез президент Профер, но, разочаровавшись в них по совету консультанта своего Соколова, любимца американского славизма, отослал их моим венским знакомым, тем самым, которые рекомендовали меня фонду доктора Фауста. Другую, большую часть рукописей и блокноты передали мне через Финляндию. Не бескорыстно, конечно, денег заплатить не имел, но отработал натурой ─ пахал и сеял литературную ниву на барина.)
Старик спрашивает дочь:
─ Какие у нас места в самолете? А, извините пожалуйста, у вас? В разных концах? А мы поменяемся, надо держаться вместе. Вы ─ писатель, а я и моя дочь Мирра ─ большие любители литературы. Она инженер-экономист, работала на кабельном заводе, и я там же работал в отделе снабжения. Извините пожалуйста, как вас? Это по паспорту, но писатели, особенно, извините, евреи выбирают себе звучные имена. Вы не выбрали? Ну, хорошо. А я Мордухай Файволович Мордухаев.
В самолете Мордухай Файволович с дочерью действительно оказались рядом. Поменялись с какой-то четой, которая рада была покинуть хвостовую часть, где сильнее качало.
─ Вы как писатель не должны беспокоиться, ─ говорил Мордухай Файволович, ─ на Западе писателей, особенно диссидентов, встречают с распростертыми объятиями. Вы радио слушаете? Солженицын получил многие миллионы долларов и построил себе виллу, Бродский недавно получил полмиллиона долларов, "Премию гения", и купил ресторан. Так и называется ─ "Премия гения". ("Премия гения" в Америке существует, после Бродского ее получил некий грузинский публицист-диссидент. Кажется, его фамилия ─ Челидзе.) Конечно, ─ продолжал Мордухай Файволович, ─ Солженицын и Бродский многие годы провели в ГУЛАГе. Вы были в ГУЛАГЕ? Нет? Ну.., ─ задумался и несколько снизил градус восторга Мордухай Файволович, ─ все равно все будет хорошо. Главное ─ чтоб вокруг были хорошие люди. Кто знает, может быть, вам, известному, знаменитому писателю понадобятся такие люди, как я и моя дочь Мирра, замечательный бухгалтер. Вы, конечно, получите большие гонорары, и вам нужен будет бухгалтер.
Известие, что я не был узником, Мордухая Файволовича насторожило, как городничего мелкий промах Хлестакова. А я, признаюсь, начал немного вести себя, как Хлестаков в неких высказываниях и манерах. Потому что при таком долгом и тягостном непризнании и прозябании приятно побыть важной персоной хотя бы перед Мордухаем Файволовичем. Тогда много еще было невостребованных сил, еще не истрачена была и чудная молодая зависть, которая одна может поддержать в тяготах. Хотелось денег с полмиллиона, веночек гения, бронзовый или лавровый, в зависимости от сезона. Зависть ─ чувство молодое, как любовь. В старости только дураки завидуют, потому что зависть ─ это дорога в будущее.
О зависти написал роман Юрий Олеша, он так и называется "Зависть". О чем там в подробностях, не помню, но первую фразу помню: "По утрам он поет в клозете". Какой-то "модерный" натурализм. Первая фраза определяет стиль романа, а иногда и его идею. Если бы я писал роман о зависти, то выбрал бы другой стиль. Но вряд ли напишу такой роман, многое из того, что мог бы написать, не напишу. Все-таки, в чем-то "лица" преуспели, много отнято было у меня молодых сил. И потому даже такие явно корыстные поклонники, как Мордухай Файволович были к месту. А Мордухай Файволович имел, безусловно, корыстную цель пристроиться с дочерью возле меня, возле моего успеха, в который уверовал, особенно, когда увидел приглашение в Западноберлинскую академию, которое я ему по-хлестаковски показал, чтобы сгладить некоторое разочарование в отсутствии у меня ГУЛАГ-стажа.
─ О, вы там будете на всем готовом, немцы платят большие деньги. Так может мы с Миррой тоже поедем в Германию? Если вас специально пригласили, так у вас там немало знакомых.
Мордухай Файволович так хотел мне понравиться. Когда железный занавес остался позади, ситуация пока все-таки не менялась. Израильское "лицо" встретило меня кисло, если не сказать ─ грубо. Увидев приглашение в Западноберлинскую Академию, "лицо" сказало:
─ К немцам едете? Кто прислал вам израильское приглашение? Почему вы едете по израильскому приглашению?
─ Мне отказали в советском заграничном паспорте.
─ Каково происхождение вашей жены? ─ и сделал отметку в списке.
─ Извините пожалуйста, что я вмешиваюсь, ─ сказал Мордухай Файволович израильскому "лицу", ─ но этот человек ─ писатель, известный писатель.
─ Писатель? ─ иронично перекосило рот израильское "лицо", ─ что ж, езжайте с известным писателем в ночлежку, ─ и подал нам какие-то талоны.
Мордухай Файволович все суетился рядом, не отходя от меня. Перед аэровокзалом нас ждал микроавтобус, и когда я садился в него, то, неловко оступившись, ударился головой о дверной проем. Не то чтоб очень сильно, но ударился.
─ Ой вэй! Ой вэй! ─ крикнул Мордухай Файволович и, подбежав, погладил меня ладонью по ушибленному месту.
Даже дочери, инженеру-экономисту, стало неловко от такого рвения.
─ Зачем ты так делаешь, папа? Что значит? Человек ударился.
В ночлежке, то есть в отеле с объявлением об унитазах на туалете и запахом дезинфекции, Мордухай Файволович сказал:
─ Мы с Миррой не покинем вас. Мы будем рядом все время. Что это за Европа! Клопы! Как в каком-нибудь Хозрятине. Клопы ─ это ведь признак некультурности. Культура является определенным показателем степени развития человека. Это слова Михаила Ивановича Калинина. Он вытащил из чемодана книжку "М. И. Калинин. О коммунистическом воспитании".
─ Мордухай Файволович, зачем вы привезли на капиталистический Запад эту книжку?
─ О, это очень дорогая для меня книга. Мне ее подарили в день победы девятого мая 1958 года. А это для меня большой праздник. Мои ордена и медали мне взять с собой не разрешили. А книжку взять разрешили. Я ведь воевал. Смотрите, вот надпись: "Мордухаю Файволовичу Мордухаеву, участнику Великой отечественной войны. Дирекция, партком, профком кабельного завода".
─ Где же вы воевали, Мордухай Файволович?
─ Где я воевал? В Донской казачьей дивизии.
─ Как же вы были в казачьей дивизии, Мордухай Файволович? Двадцать пять тысяч антисемитов!
─ Не надо преувеличивать. Среди казаков их не больше, чем среди всех остальных, хотя среди остальных их, конечно, много. Но меня хлопцы любили. Они скакали от Москвы до самого Берлина. И я с ними. Шестого декабря 1941 года мы начали контрнаступление под Москвой. Снег был, мороз. Ох, какой мороз! Немцы были замороженные. Вы видели, как мясники рубят мороженное мясо? Так казаки немцев рубили шашками под Москвой. Вся техника тогда замерзла, а кони скакали.
─ И вы, Мордухай Файволович, тоже скакали и рубили?
─ Нет, я не скакал. Я ехал на повозке, я занимался снабжением людей и лошадей. Особенно трудно было угодить ком- и консоставу. Командиры требовали коньяка, а кони лучшего сена. Но рядовой боец, казак, не был привередлив. Был бы самогон вдоволь ─ он и рад.
─ Где же вы доставали самогон и прочее вдоволь, Мордухай Файволович?
─ Где доставали? Грабили тоже.
─ Да, я читал у Копелева, что в Германии грабили и совершали прочие преступления.
─ Какое там в Германии! И в России грабили, и на Украине, и в Польше. Что поделаешь, война. А вы знакомы с Копелевым, ─ спросил он меня уже иным тоном.
─ Нет, не знаком.
─ Обязательно познакомьтесь ─ большой гуманист, борец за права человека.
─ Это правда, за права человека они боролись хорошо. Ведь каждый из них ─ человек. А я за права человека боролся плохо. Вот попал в отель с клопами.
─ Да, верно. Европа ─ и такая некультурность. Возьмите почитайте книгу Михаила Ивановича Калинина. Он очень хорошо рассказывает о клопах.
─ О клопах?
─ О клопах. Книга эта дорога мне как память о родине. Клопы ─ это позор. Почитайте, только потом верните.
Память о родине. В эллинском романе родина дается дважды ─ в результате рождения и ─ после ее утраты ─ в результате подвигов, борьбы, терпения. Подвигом считается не только борьба, но и терпение. На первой, данной мне рождением родине, я пережил много таких подвигов терпения, но первая ночь на второй родине была ужасна, и требовала подвига, на который уж сил не хватало.
Воняло дезинфекцией, дуло из окон, за дверью по коридору беспрерывное хождение и голоса. А главное, свет погасить нельзя ─ клопиный зуд становится адским. Особенно этим посланцам ада нравилась младенческая невинная кровь. Погасишь свет ─ сразу мальчик начинает плакать, зажжешь свет ─ вереницами выползают из-под пеленок, ползут по горлышку, по личику. Говорят, самый злой ─ тамбовский клоп. Это те говорят, кто венского клопа не знает. Потому решил свет не гасить. Кошечку Кристеньку, ныне покойную, пусть земля ей будет пухом, клопы не трогали. Но ее после такого перелома судьбы все время мучила жажда и приходилось ходить в конец коридора к умывальнику с кружкой. Среди всей этой ночной суеты, когда становилось поспокойнее, а где-то ко второй половине ночи и вовсе затихли шаги и голоса, я не знал, что делать. Спать, конечно, не мог и ничего серьезного читать не мог. Да и не было ничего с собой. Поэтому начал читать книгу Калинина.
Всякая ситуация требует своих авторов и своих книг. Пошлый и тяжелый фарс свободы, который мне в первую же ночь довелось пережить, как нельзя лучше дополнялся книгой Калинина о коммунистическом воспитании. Читая ее, я почувствовал некоторое облегчение и даже надежду. Особенно, когда прочитал о клопах: "Клопы ─ это же нетерпимая вещь, это позор, а люди все время задают себе вопрос, каким должен быть человек при коммунизме, каким свойством будет отличаться. (Смех.) Люди разглагольствуют о воспитании детей, а себе в квартире устроили клоповник. Ну что это такое! Разве это культурные люди? Это дворянские тюфяки, сохранившиеся от старого русского общества. (Смех.)" Цитирую по книге, которую много лет спустя приобрел на "фломаркте" (блошином рынке) в Берлине. На книге овальная печать: "Humboldt-Universitaet Berlin. Bibliothek, Slavischer Institut". Даже указана дата приобретения: 4.11.1971. Печать перечеркнута накрест коричневым. Безусловно, после утраты ГДР-овской родины выброшена, подобрана старьевщиками и приобретена мной за марку.
Я так много останавливаюсь на этом эпизоде, потому что именно он дал мне толчок написать эти мои эпистолии. Идея давно мелькала, написать о первой осени на Дунае и связанных с ней мыслях и чувствах. Но все не мог собраться. Тайна творчества, как всякая тайна зарождения во второстепенном, иногда до смешного второстепенном. Увидал Лев Николаевич Толстой сломанный куст репейника, и возникло желание написать о Хаджи-Мурате.
Тему борьбы с клопами Михаил Иванович Калинин затронул среди прочих в своем докладе на собрании партийного актива Москвы второго октября 1940-го года. Время было перестроечное. Приходилось перестраиваться на дружбу и союз с бывшим идеологическим врагом. К приезду Риббентропа разыскали на Мосфильме красное знамя с черной свастикой в белом пятне, которое до того использовали в антифашистских фильмах. В кратком философском словаре под редакцией евреев-активистов Юдина и Розенталя, выпущенном весной 1941-го года, есть понятия "троцкизм", "бухаринцы", но нет определений "нацизма", "фашизма". И сразу после "антипода" идет "антитеза", а определение "антисемитизма" отсутствует.
Дружба-то дружбой, мир миром, но даже последнюю бабу на базаре тогда тревожила угроза войны. Люди покупали в запас спички и мыло, пока еще было возможно. И не прибег ли Калинин к аллегории, говоря так много о борьбе с клопами? Почти следом за антиклопиными тирадами он говорит о "нынешней сложной международной обстановке": "Наш народ должен быть особенно собранным, подтянутым и напряженным в своей бдительности, чтобы наше социалистическое государство готово было встретить любую неожиданность, всякую случайность. В эту точку должны бить все наши общественные организации, литература, искусство, кино, театр и т. д. Это и будет, товарищи, действительно выполнением воли партии, указаний товарища Сталина и заветов Ленина по коммунистическому воспитанию масс в данный исторический период (бурные аплодисменты, все встают, возгласы "Ура!", возгласы "Да здравствует великий Сталин!")".
За чтением М. И. Калинина провел я первую ночь на Западе. А утром сделал первую свою на Западе покупку. У настоящего австрийского мясника с лицом из розового фарфора купил немного колбасы, говяжьей печенки для Кристи и булочек.
Так началось мое возвращение. Главный мотив в "Одиссее" Гомера ─ возвращение. Ибо, в отличие от модернистского романа, в эллинском все может изменяться, кроме целей и чувств.
Nature morte ─ натюрморт ─ по-французски ─ неживая природа. Есть и немецкое определение натюрморта: Stilleben ─ тихая жизнь. Второе, немецкое, определение мне ближе. Однако, оба с разных сторон утверждают нечто противоположное некрологу: nekros ─ мертвый, logos ─ слово. Статья о смерти кого-либо, содержащая сведения о жизни и деятельности умершего. Статья, согласно определению жанра "некролог", написанная о мертвом, пахнущем ладаном, мертвыми словами ─ словами кладбищенского славословия и церковного благовещения над гробом или урной.
Но я не хочу говорить о Ефиме Эткинде мертвыми словами. Есть красивые бумажные цветы для мертвых, но есть и красивые искусственные слова для мертвых.
Никто не знает, как далеко уходят от нас те, кто нас покидает, навсегда застывая в памяти картинками неживой природы или тихой жизни без слов. Вход оттуда сюда закрыт, и никто о том рассказать не может. Но вход отсюда туда открыт постоянно, значит, открыт он и мыслям в духе и во плоти ─ то есть живым словам.
Древние греки называли место, куда от нас уходят те, кто нас покидает, Елисейские поля, Elisium, где цветет вечная весна, веет вечно прохладный Зефир, нет забот и раздоров. Наверное, потому парижане, до чванства гордящиеся своим городом, назвали главную парижскую улицу этим гомеровским именем.
Я неоднократно встречался с Ефимом Эткиндом в Париже, но если и гулял с ним на Елисейских полях, то вряд ли мы беседовали там, как случалось нам беседовать в местах иных ─ с заботами и раздорами.
Слишком суетливы парижские Елисейские поля, слишком кокетливы, как накокаиненная красавица, слишком требуют внимания к своей внешности и отвлекают от дел превратных и личных.
Отношения людей, особенно близких и нужных друг другу, при всех заботах и раздорах, а может быть, благодаря им, имеют свой сюжет, так же, как в романе или ином художественном жанре. Есть исходная точка сюжета, и есть его финал. Именно такие две точки нашего с Ефимом Эткиндом сюжета хочется мне кратко сейчас вспомнить.
Исходная точка в Вене, осенью 1980 года. Я жил тогда в пансионе на Кохгассе. Это были мои первые дни на Западе. Вдруг мне, расстроенному переменами, непривычной, незнакомой и даже разочаровывающей заграничной жизнью, позвонил по телефону Ефим Эткинд. Я услышал молодой, полный уверенности голос. Позвонил и сразу передал мне часть этой своей уверенности, в которой я так тогда нуждался. А минут через десять Ефим Эткинд уже стучался в дверь моей комнаты, потому что жил недалеко ─ в одной из квартир Венского университета, в котором читал тогда лекции. Это и на вид был крепкий, веселый, еще не старый, лет пятидесяти (на самом деле ─ шестидесяти двух лет) человек в спортивном костюме и кедах, ибо совершал утреннюю пробежку и гимнастику. Содержания беседы не помню, но если говорить о моей биографической жизни, то эта исходная точка нашего с Ефимом Эткиндом сюжета безусловно была важна для моего нового биографического времени.
И вспоминаю последнюю встречу у меня на квартире в Берлине осенью 1998 года. Я по просьбе Ефима читал финальную сцену "В книгописной монастырской мастерской" из моего многолетнего труда "Драматические хроники времен Ивана Грозного". Ефим остался очень доволен финальной сценой. Я помню его слова: "Хорошо, очень хорошо." Был доволен и я. Не то, что бы я был ориентирован на чужое мнение, зависим от чужого мнения. В целом я хвалю и ругаю себя сам. Но в данном случае был многолетний, давящий на меня одного труд, и был Ефим Эткинд, вкусы которого я, несмотря на те или иные разногласия, высоко ценил. Потому так обрадовала меня его похвала и даже подумалось: теперь и Ефим взял на себя тяжесть многолетнего моего труда, облегчая мне ношу.
Я пишу "Ефим", ибо сам Ефим Григорьевич попросил так себя называть, хоть нас разделяло солидное временное пространство. А теперь нас разделяет и солидное географическое пространство. Где эта земля Элизиум ─ Елисейское поле Гомера? Если верить Гомеру, то на западном краю Земли, на берегу реки Океан. И теперь уж придется беседовать с Ефимом Эткиндом только там, на гомеровских Елисейских полях. Эти беседы нужны мне, ибо уход Ефима Эткинда из наших краев ─ большая для меня личная потеря. Но уверен ─ они нужны и Ефиму, ибо ему скучновато там, в своем нынешнем блаженном существовании, и он жаждет новых забот и новых раздоров. Поводов для таких забот и раздоров предостаточно. И материала тоже. Ибо Ефим Эткинд оставил нам свои книги, подобно тем ушедшим, с которыми наши беседы не умолкают. Книги ─ это слова, слова ─ это беседы, а беседы ─ это жизнь.
Поэтому я не говорю "прощай", как принято писать в некрологах. Нет никакой разлуки, будем, дорогой Ефим, и далее беседовать, а значит, и далее жить вместе. Теперь уже в новом веке и новом тысячелетии.
Берлин, 01.01.2000
Некрологов Фридрих Горенштейн не любил. Некролог, писал он ─ статья о "мертвом, пахнущем ладаном, мертвыми словами ─ словами кладбищенского славословия" ("Зеркало Загадок" № 9, Берлин 2000). Я принципиальным ненавистником некрологов напротив не являюсь. Но если уж так сложилось, что приходится выбирать иную форму, то на смерть Горенштейна (2 марта 2002 г.), известного своим нонконформизмом, следовало бы откликнуться эпиграммой или, скажем, памфлетом-диссертацией ─ его любимым жанром.
Стоило бы перечислить еще раз недоброжелателей писателя всех гильдий и сортов ─ персонажей его публицистики. Впрочем, поименный список получился бы слишком длинным. Потому, вместо "штыка" номинализма, придется вооружится "пером" типологического обобщения, подводя итог жизни и творчества.
С искренностью "любящего завистника" писал Горенштейн в романе "Летит себе аэроплан" о Марке Шагале, сыне витебского еврея-торговца селедкой, которому судьба одновременно подарила и долголетие, и удачу, и талант. Иначе судьба обошлась с самим Горенштейном, одним из самых талантливых прозаиков России, писавших в последней трети двадцатого века.
Фридрих Наумович Горенштейн родился в 1932 году в семье киевского еврея ─ профессора-экономиста. Однако, уже трехлетним ребенком он остался без отца, арестованного в 1935-ом и приговоренного 1937-ом "особой тройкой" к расстрелу. Затем последовала война, эвакуация за несколько часов до прихода немецких частей и начала охоты на евреев немецко-украинскими карательными отрядами, смерть матери в вагоне поезда, уходившего на восток. (Первая публикация Горенштейна, рассказ "Дом с башенкой" об оставшемся сиротой мальчике почти документален.)
Дорога в эвакуацию закончилась детским распределителем и приютом. Впрочем, ребенок, оказался не просто сиротой, но сиротой ─ сыном врага народа, которому впоследствии полагалась если не каторга, то каторжная профессия. Горенштейну пришлось поступить в Горный институт ─ другого пути в высшее образование у него не было ─ провести полуголодную юность в студенческих общежитиях, где борьба за место в жизни сводилась к жестокой борьбе за "койко-место", работать на шахте.
Хрущевская оттепель стала эпохой раздачи долгов, удача повернулась лицом ко многим, кого раньше обходила стороной. Но только не к Горенштейну. Правда, в 1964 году в "Юности" был опубликован его рассказ "Домик с башенкой", уже в гранках читавшийся влиятельнейшими "именами". "Поначалу казалось после киевского прозябания, что я в Москве очень скоро "проснусь" знаменитым", вспоминал писатель ("Зеркало Загадок" № 7, Берлин 1998). Однако эта публикация оказалась первой и последней почти на тридцать лет.
А между тем, это были годы "нашумевшей", разоблачительнейшей прозы и поэзии, открывавшей внутреннему и внешнему читательскому рынку глаза на преступления сталинизма. Это было время, в которое строителю социализма с прямотой гагаринской улыбки впервые дозволено было сомневаться и страдать на страницах "толстых" журналов и на экранах кинотеатров.
Герои произведений Горенштейна тоже страдали и сомневались. Но... как-то иначе, грубо ломая хрупкие формы послесталинской эстетики и этики, получившие свое яркое выражение в произведениях Аксенова и Солженицына.
Роман Горенштейна "Место" (1972) посвящен именно духовной атмосфере тех псевдолиберальных лет. Однако, главный герой романа не мученик сталинских лагерей, не затравленный генетик-селекционер, не вольнодумец хрущевского образца, не страстный ученый-атомщик, не комсомолец-романтик. Это и не "сокровенный" труженик деревенщиков, и не безобидный шутник-хулиган так называемой ленинградской литературной школы и даже не правдолюбец-уголовник шукшинского образца, если говорить о семидесятых годах. Ключевые художественные образы шестидесятых и семидесятых можно было бы продолжить. Среди них не найдется Цвибышева.
Герой "Места", этого политического романа-детектива, по жанру сравнимого с "Бесами" Достоевского, ─ сын врага народа, истерик-скандалист, обивающий пороги чиновных кабинетов после официального разоблачения культа личности. Он отчаянно борется за место в обществе, тщетно требует от хрущевского режима покаяния, признания и любви. Однако его равно не любят и третируют все советские люди: заводские коллеги, соседи по общежитию, общежитские управдомы и представители "элитарных" художественных кругов оттепели, с которыми он напрасно пытается сблизится, и которые изображены в романе с памфлетной безжалостностью и точностью. Разочарованный и озлобленный Цвибышев примыкает к террористической группе, планирующей убийство Молотова. Однако, только в кабинетах КГБ он находит "понимание" и "сочувствие".
По сути, роман Горенштейна о террористе сам явился литературным терроризмом, ставившим под угрозу негласное соглашение о дозволенных степенях свободы, заключенное между творческой интеллигенцией и властью. Сам этот сговор, без которого невозможна была бы инсценировка полноценного общества, жестоко дезавуировался автором.
В книге "нормальная", казалось бы, обновленная жизнь шестидесятых оборачивалась фарсом. Неудивительно, что "Место" брали "как бомбу", "как ежа". Хотя его и читали в рукописи влиятельнейшие люди, впервые оно было опубликовано в России лишь в 1991 году.
Однако, вернемся к биографии писателя. Шли годы, Горенштейну удалось все-таки закончить в Москве Высшие сценарные курсы. Не имея ни квартиры, ни постоянной прописки в столице, он зарабатывал на жизнь тем, что писал и редактировал сценарии за других. Под его собственным именем были экранизированы только восемь сценариев. Среди них ─ "Раба любви" (режиссер Н. Михалков), "Солярис" (режиссер А. Тарковский), "Седьмая пуля" (режиссер А. Хамраев), "Комедия ошибок" (режиссер В. Гаузнер), "Щелчки" (режиссер Р. Эсадзе), "Без страха" (режиссер А. Хамраев), "Остров в космосе" (режиссер А. Бабаян). Многие сценарии, как например, "Светлый ветер", написанный совместно с Тарковским, были, однако, запрещены.
Послесталинская субкультура требовала от работников искусства куда более изощренной мимикрии, чем сталинский режим. Лагерный опыт создал новый, в отличие от сталинского сущностно советский, тип творческой интеллигенции, умело лавировавшей в узком пространстве неоромантического социализма на грани элитарности и пролетарности, имитируя либеральное общество и свободный художественный процесс. Кино, литература, театр стали наиболее коррумпированными зонами советского общества. Эти иерархические структуры литературно-художественного полусвета не только диктовали особый стиль в искусстве, но предписывали определенный стиль жизни и мышления тем, кто претендовал на привилегированное "место среди живущих" на духовном фронте. Ни в литературе, ни в жизни Горенштейн этим требованиям не отвечал. Более того, его опасно было "брать в дело", как, скажем, опасно брать эпилептика на вооруженный грабеж. Того и гляди случится литературный припадок! Накроют всех.
В 1980 году Горенштейну, казалось бы, повезло. По приглашению Германского фонда по культурному обмену (DAAD) ему удалось попасть в Западный Берлин, где он и прожил 22 года. Однако и это событие произошло, как он не раз подчеркивал, не благодаря, а вопреки советскому "литературному истеблишменту", работавшему не только на внутренний рынок, но и на "экспорт", совместно с западной леволиберальной славистикой.
На Запад Горенштейн уехал без шумной биографии диссидента. Те успехи, которые пришли к нему в Германии и во Франции ─ почти все его произведения переведены на немецкий и французский ─ он принял у судьбы не как подарки, а как на годы задержанные долги, на которые стоило бы начислить большие проценты. Впрочем и здесь в Берлине, несмотря на то, что в немецкой печати за ним закрепился титул "второго Достоевского", у писателя было много неудач и разочарований, в частности в связи с его политическими взглядами, настолько не укладывающимися в готовые схемы, что пресса устала записывать его то в правые, то в левые радикалы. Берлинский журнал "Зеркало Загадок" был в последние годы почти единственным органом печати, где он мог открыто выступать как публицист.
А что же на Родине? Времена менялись. Менялись приоритеты и страхи советского, а затем и постсоветского "литературного истеблишмента", этого собирательного персонажа, ставшего постоянным объектом сатиры и критики Горенштейна. Конститутивный страх перед хронически беспартийным писателем сохранялся и в ельцинской России. В самом деле, стоит ли связываться с человеком, который, например, искренне полагает, что литературные премии следует присуждать по заслугам, а не "по очереди"?
Своей очереди на литературную премию в России писатель при жизни так и не дождался. Впрочем, переиздание в прошлом году в Москве романа "Псалом" добрый знак. А пока в опустевшей квартире Горенштейна в Берлине на Зексишештрассе на письменном столе ─ неоконченные рукописи, материалы и наброски к новой пьесе. Есть и практически завершенный роман "Веревочная книга", результат работы последних двух лет. Хотелось бы надеяться, что когда-нибудь он выйдет в печати.
Роман Горенштейна "Место" состоит из четырех частей: "Койко-место", "Место в обществе", "Место среди жаждущих" и "Место среди служащих" и эпилога "Место среди живущих". Можно предположить, что во всех этих местах-ипостасях и сам писатель подобно своему герою нередко чувствовал себя незваным гостем. Что же касается места Горенштейна в русской литературе, он его несомненно себе обеспечил. Иной вопрос, когда он будет действительно по достоинству оценен на родине.
После краха Советского Союза и периода духовной эклектики девяностых годов не успело (или не сумело?) сформироваться поколение, способное критически пересмотреть эпоху "шестидесятников", эстетика которой до сих пор сохранила свою вирулентность. Мне думается, что появление имени Горенштейна в ряду русских классиков двадцатого века станет знаком смены вех в духовном развитии России, знаком зрелости постсоветской культуры.
С Мордухаем Файволовичем Мордухаевым мы оказались в разных фондах: я в фонде доктора Фауста и его консультанта Мефистофеля, а Мордухай Файволович ─ в Рав Тов (добрый раввин). "Я вас найду, ─ сказал на прощанье Мордухай Файволович. ─ Нам нужно держаться вместе." Но больше не появлялся, исчез. Может быть, ему объяснили, что он надеется на фальшивую лошадку, и они с дочерью пристроились к каким-либо более умелым и влиятельным лицам.
Тут, на черной венской лестнице, рядом с витринным обилием, кстати, достаточно однообразным, но тогда новым, быстро трезвеют. Даже я, "бедный рыцарь", начал подумывать о дополнительном заработке. Фонд доктора Фауста оплачивал пансион ─ не роскошный, но без клопов, ─ прижимисто выдавал на жизнь. Когда мой сын заболел, простудившись, то оплатил лечение в госпитале Святой Анны, где фельдшер без руки, узнав, что я писатель, начал вдруг говорить по-русски о Гоголе. Руку он потерял под Сталинградом и три года был после этого в русском плену. "Нас, австрийцев, освободили гораздо раньше, чем немцев. Мы ведь ─ маленькая нейтральная страна. Нам повезло. Так Сталин решил."
Истинно, повезло. Пути истории неисповедимы. Сталин хотел и Германию превратить в нейтральную страну, оставив ее единой. Не из-за того, что испытывал гуманные чувства, а из-за того, что опасался возрождения, и не без основания, немецкой армии. Но западные державы не согласились и потребовали раздела Германии именно потому, что хотели иметь немецкую армию и немецкий потенциал противовесом сталинскому напору на Европу. Конечно, я понимал, что подобные мысли о причинах раздела Германии в фонде доктора Фауста не поощряются. Я уже понял, что и здесь существует своя цензура, но кое-что, в более завуалированной форме, все-таки написал, когда меня попросили вольно изложить свои соображения по международной ситуации как приложение к анкете, мной заполненной. А спустя несколько дней я получил казенный конверт из Парижа. Это была тоже анкета, но вопросы были таковы, что сразу же позволили моей легко воспламеняющейся фантазии сообразить и додумать, кто ж впрямую стоит за этими вопросами, тем более, что подпись была типично ЦРУ-шная, точно не помню: то ли Шейли, то ли Бейли, то ли Рейли. "Мистер Шейли (Бейли, Рейли), ваша карта бита." Это из советских шпионских фильмов 50-х гг., но я, в духе конца 80-х, решил поставить на эту карту.
К анкете была приложена карта Москвы и просьба, по возможности точно обозначить крестиком, где я, в каком месте Москвы, жил, и указать, когда, как, в какие дни недели, в какое время года и при какой погоде, слышимость радиостанции была а) хорошая, в) средняя, с) плохая или вовсе отсутствовала. Перечислялись радиостанции "Голос Америки", "Свобода", "Голос Израиля", "Голос Франции", "Голос Швеции", "Голос Ватикана" и т.д. Перечислялись радиостанции, которых я не только не слышал, но и о которых не слышал. Тем не менее, я с энтузиазмом взялся за работу, тем более, что в конце прилагаемого на русском, ЦРУ-шном дистиллированном языке была приписка: "Мне приятно Вам также сообщить об оплате, которую Вы получите за проделанный труд."
Эта приписка была действительно приятна. В дополнение к жидким субсидиям доктора Фауста, в оплате я весьма нуждался. Получить премию гения в полмиллиона долларов имело меньше шансов, чем найти в венском парке, куда я, кстати, почти не ходил, под гнилым пеньком в зарослях туго набитую долларами сумку. К тому же, досаждали непредвиденные расходы. Посещение госпиталя доктор Фауст оплатил, но лекарства пришлось оплачивать самому. Любезный ЦРУ-шник, не мистер Мефистофель, бес поменьше, пришел, чтобы отвезти нас в госпиталь, но за такси пришлось платить самому. Очевидно, в расходных списках ЦРУ оплата за такси не числилась.
Это, очевидно, было правилом. Когда я уезжал из Вены в Западный Берлин, мне дали телефон одного "хорошего", "нужного" человека: "Он Вам поможет". Этот огромный слонообразный человек ─ Джорж Бейли (Георгий Георгиевич, как он сам себя называл), добродушный и заботливый, говорил по-русски с легким акцентом, а по-немецки без акцента.
Маленькие дети, как известно, часто болеют. Когда заболел мой полугодовалый сын, Георгий Георгиевич тут же приехал, взял сына на руки, и мы отправились с того места, где я тогда жил, на то место, где я теперь живу, и где находился практикум доктора Боша. Но пять марок за такси ─ такси стоило тогда не слишком дорого ─ заплатил я сам. Это, очевидно, правило; Учреждение деньгами не бросалось, если, разумеется, не особый случай. Я, очевидно, особым случаем не был. Бейли Георгий Георгиевич некоторое время потом работал директором радиостанции "Свобода", должность, как правило принадлежавшая отставникам Учреждения.
Недавно по телевизору я видел встречу двух учреждений: с бывшей советской, то есть восточной стороны ─ некто Кондратьев, а с западной ─ Джорж Бейли, которого назвали "офицером связи в Западном Берлине". Георгий Георгиевич стал похож на похудевшего слона. Оба резидента дружески улыбаясь пожали друг другу руки. Холодная война кончилась, наступил горячий мир. Но тогда, два десятилетия назад мир был холодным, а день, о котором я пишу ─ в прямом смысле холодным.
Обратно поехали на трамвае. Никто из пассажиров не мог понять мой ломаный идиш и объяснить, где продают трамвайные билеты. Был осенний венский день с холодным дождем и сильным ветром. Вена славится своими ветрами. Одет я был не по сезону, поскольку багаж наш с вещами отправлен был в Западный Берлин, куда меня не впускали, несмотря на полученную стипендию, за отсутствие советского или какого-либо заграничного паспорта, на который можно поставить визу. Так, по крайней мере, объясняли. Разумеется, в этой обстановке невозможно было обойтись без трамвайного контролера. Он тотчас вошел после нас.
Что такое трамвайный контролер как человеческий тип ─ известно. Венский трамвайный контролер ─ красный нос и твердые уши под форменной фуражкой. Если немец, тем более австриец, надел форменную фуражку, то говорить ему о человечности ─ все равно, что говорить о человечности носорогу. "Не знали, где билет покупать, ребенок больной, не знали, не знали..." Пришлось заплатить штраф. Поэтому обрадовался дополнительному ЦРУ-шному заработку и поставил на ЦРУ-шную карту, причем в прямом смысле ─ на карту Москвы, которую должен был, в пределах своих возможностей, прокомментировать в интересах западной пропаганды. Кошка Кристя, которая освоилась в пансионате на Кохгассе, хоть и к неудовольствию хозяйки по фамилии Котбауер, поставила на эту разложенную карту Москвы свою измазанную попку, и от карты попахивало, но я воспринимал это как хороший признак.
В ЦРУ-шной анкете, помимо сухих цифровых данных, предложили мне также в вольном стиле на вольную тему изложить свое мнение по любому направлению ─ политическому, общественному, культурному. Я поехал в Венскую библиотеку, чтоб покопаться в газетах и книгах, необходимых для подобного изложения. В целом это, по сути, был мой западный бенефис, начало моей творческой работы на Западе. И сны начали сниться политические, странные: не Россия, но и не Запад, нечто неопределенное ─ разлив воды, книга, нарезанная, как пирог. Но раз приснился тогдашний редактор "Литгазеты" Чаковский, правда, с другой внешностью и в виде карлика, который по-цирковому ловко глотал подброшенные крутые яйца.
Для понимания подобных снов нужен психоанализ. Вена ─ город психоанализа, город Фрейда. Многое здесь ─ двухмерно, нет третьего измерения, нет куба. Романтизм тоже двухмерен, как верно замечено, но в романтизме двухмерность одухотворена. Вставные новеллы "Дон Кихота" двухмерны по сравнению с текстами, зыбкий материал, жизнь из него устранена. Двухмерность ─ почти сказка высокой любви и безграничного переживания. Двухмерный Дон Кихот и кубический Панса. Третье измерение немецкого романтизма ─ это, видно, ночи, туманы и тому подобное. Вот на какие книги и темы, совершенно не соответствующие моим замыслам и замыслам ЦРУ, я наткнулся в Венской библиотеке и увлекся ими.
Но двухмерный венский романтизм возвращал к теме. В витринах венских магазинов ─ книги о Гитлере, о Геринге, о СС, о Сахарове, "Палестинец ─ Родина или смерть". Книги при капитализме стоят дорого, это я особенно отметил. В городе почти не видно птиц, это тоже я отметил. У госпиталя Святой Анны немного деревьев. Птички торопливо перелетают и прячутся. Они не щебечут на тротуарах, как в Москве, где много зелени, хоть это не город-сад, а скорей, город-лес ─ все запущено.
Тем не менее, присущее Москве общение с птицами в Вене отсутствует. Впрочем, и в Вене случаются московские виды. Московское утро субботней Вены ─ все с сумками. К половине двенадцатого дня продтоваров в магазинах нет, и продавщицы грубые, особенно в больших супермарктах. Среди кассирш почему-то много женщин с вагнеровским профилем. В Вене вообще чаще, чем в Германии, встречается женский тип с вагнеровским профилем. Сам Вагнер с вагнеровским профилем, очень маленького роста, самый нехристианский в немецкой музыке, и вообще ─ самый нехристианский из немецких композиторов, художников, писателей. Про бедных художников, нищенствующих на капиталистических улицах, немало слыхал в советской пропаганде, даже видел снимки. Но реальность показалась еще более неприятной, чем ее расписывали советские пропагандисты. Художник в грязной одежде, с грязной бородой на молодом лице рисовал на асфальте Трамвай-бана ─ надземно-подземного трамвайного вокзала. Рисовал то какую-то даму, то, на другой день ─ лошадь с золотой уздечкой, с длинной гривой, выставив чашку и написав "Danke". Я не видел, чтобы кто-либо бросил монету в чашку. Рядом с ним ─ его подруга с толстыми ляжками, обтянутыми джинсами. На той же остановке Трам-бана какой-то молодой затеял свару с двумя стариками бюргерского вида ─ мужчиной и женщиной в зеленых шляпах. Старик отбивался, но молодой одолевал и даже сбил со старого шляпу. Никто не вмешивался. Я вмешался ─ без слов, жестами. Молодой меня испугался: наверное, принял за полицейского, убежал. Старики ушли, даже не глянув в мою сторону и не сказав "Danke".
Суета сует чужой улицы... Но я тогда уже освоил чужой остров, именуемый Венской публичной библиотекой. "Поэзия растворяет чужое бытие в своем собственном" ─ сказал Новалис. Венская публичная библиотека. Какой-то солидный научный работник вышел из читального зала в вестибюль, вынул аккуратно завернутую очищенную заранее морковку и, сев в кресло, начал есть с заячьим аппетитом. Другой солидный человек, лысый, в шляпе, с толстой пачкой книг в руках, приехал в библиотеку на роликовых коньках. Войдя в вестибюль, он сдал книги в абонемент, роликовые коньки с ботинками ─ в гардероб, и, надев принесенные с собой туфли, вошел в читальный зал. Очевидно, так он приезжал постоянно. Я видел его несколько раз. В один из приездов он сделал в вестибюле пируэт, сбил даму, та упала, откинув далеко в сторону руку с сумочкой. Извиняясь, господин даже заплакал. Эти малые чудачества не казались мне чужими. Среди книг я чувствовал родство душ, я чувствовал общемировую душу, ту самую, которая переселилась из языческой природы в души людей. Под влиянием всех этих мыслей и ощущений я писал ЦРУ-шникам свои соображения о национальной и мировой литературе.
"Национальная культура ─ это почва, но она вполне познаваема. Это ─ необходимый, но не органический элемент культуры. Колосья культуры ─ это сложное духовное сочетание не только неподвижной почвы, но и подвижного всемирного воздуха, всемирной влаги, всемирного неба и всемирного солнца. Без всемирного в национальной культуре царит засуха. Даже фольклор всемирен и является отражением сознания неграмотных низов всемирной культуры. Чем ниже культура народа, тем ближе она к национальной почве, тем сильнее вместо живого органичного хлеба в ней преобладает несъедобный элемент глины и песка.
Кстати, всемирную культуру не следует путать с модным ныне термином "мультикультура". В мультикультуре нет ни всемирной почвы, ни всемирного неба. Это ─ внешне красивые, но безвкусные продукты культуры, которые выращивают искусственной генной манипуляцией разных рас в своих теплицах либеральных мыслителей без почвы и воздуха на химических растворах своих утопических "миролюбивых" построений."
Я писал свой трактат, адресованный ЦРУ, частично в библиотеке и частично в пансионе на Кохгассе, частично днем, под аккомпанемент рояля. Надо мной, этажом выше, кто-то часто играл на рояле. Видно, это были богатые или влиятельные эмигранты, которых поселили в апартамент с роялем. А частично ночью, в тишине, когда утро возвещалось не столько солнцем и пением птиц, поскольку была темная ветреная венская осень без птиц, сколько шумом воды в унитазах с разных сторон и на разных этажах, с окончанием которого за окном начинало светлеть и появлялась знакомая уже вывеска магазина "Масарика" на противоположной стороне Кохгассе.
Наконец, я свое первое на Западе произведение, адресованное ЦРУ, окончил и отправил в Париж, вместе с анкетой о западных радиостанциях, которой, признаюсь, уделил гораздо меньше внимания, чем трактату, примерно перечислив радиостанции и слышимость, а также карту Москвы, отмеченную мной и кошкой Кристенькой, причем Кристя измазанной попкой попала на район Кремля.
В ожидании ответа, особенно же реакции на мой трактат, где помимо культуры коснулся и современной политики, спал беспокойно, иногда даже просыпался и просто так сидел у окна до унитазных шумов и явления вывески магазина "Масарик". Случались и своеобразные сны. Снилось, что сел за стол переговоров с Брежневым. Столик маленький, шахматный, сперва шел через ночную пустыню. У столика охрана. Направились ко мне: "Руки вверх! Сдать атомное оружие!" После этого сна утром и принесли ответ.
Конверт такой же казенный. Торопливо вспорол. Ни слова о трактате. Вообще ни слова ─ только чек, 90 долларов. Не хочется даже тратить слов, чтобы передать мое разочарование, но пошел искать банк. Чек выписан в венский филиал банка Рокфеллера. Банк Рокфеллера ─ естественно, в престижном, богатом месте Вены, недалеко от кафе-ресторана "Моцарт". Банки часто грабят, судя по сообщениям прессы, однако, я что-то не слыхал об ограблении банка Рокфеллера. Охрана, войти можно только по предъявлению чека и личного документа. Личный документ у меня ─ полулиповый: справка о статусе эмигранта, но чек подлинный. Охранник, просветив каким-то аппаратиком, пропустил.
Пошел по лабиринту, пока не показали кассу. Кассир взял чек: некоторое время он рассматривал чек молча, мне даже показалось, с недоверием, потом, через пуленепробиваемое стекло, посмотрел на меня. Кассир этот банка Рокфеллера был, кстати, гигантского роста атлет. Знаете, есть такие рано полысевшие блондинчики, загорелые крепкие лысины которых, как и увесистые кулаки-гири, свидетельствуют о дикой силе: схватит ─ сомнет. Мне даже не по себе стало под этим бесцветным взглядом альбиноса. "Что-то случилось, ─ думаю. ─ Не пал ли я жертвой какой-нибудь непонятной интриги? Не подделан ли с какой-либо целью чек, или не придумано еще нечто головокружительно хитроумное?"
Холодная война была тогда в разгаре. Я достаточно много о том читал и слышал. Полковник Пеньковский с дерзкой отвагой передавал в Москве стратегические советские планы агентам ЦРУ средь бела дня на Тверском бульваре, спрятав их в детской песочнице, на детской игровой площадке, как раз против Литературного института имени Горького. О полковнике Пеньковском в начале 60-х много говорили и писали, как его разоблачили. Не деточки ли с игровой площадки откопали в песочке ведерко со стратегическими планами и отнесли дяде милиционеру? Перед расстрелом полковник Пеньковский попросил свидание с матерью. Он вел себя мужественно. "Нет, ─ опровергнул лектор-референт из Органов. На Высших сценарных курсах сотоварищи Маклярского по Органам часто читали лекции, по просьбе, очевидно, самого Маклярского. ─ Нет, Пеньковский умер трусливо, плакал, молил о пощаде."
Никто не знает целого. Всякая версия состоит из оторванного клочка. Истинно сказано: потеря целого мстит, злорадствуя, в каждой частности. От отдельного человека ускользает мир как целое. Ясно одно ─ полковнику Пеньковскому не повезло. Полковник Куклинский в Польше продал стратегические планы всего Варшавского договора, и спасся с помощью американского поляка Збигнева Бжезинского. Он даже не скрывал, что шпионил ради денег, впрочем, как и я, тем не менее, в современной Польше его встречали не как блудного сына, а как героя, хотя всякая агентурно-шпионская деятельность издавна связана с чековыми книжками и банковским делом. Именно это и является узким местом агентурно-шпионской деятельности. При выписке чеков, при передаче денег чаще всего случаются провокации и провалы. Нужда в деньгах ─ лучшая наживка.
Все эти мысли, хоть и не так подробно, пронеслись в моей перегруженной впечатлениями и чтением голове, пока кассир банка Рокфеллера рассматривал меня и чек. Я ожидал всего, что угодно, но только не того, что случилось далее. Самый ловкий автор криминальных романов, издающий их тиражами в 10 миллионов экземпляров и покупающий на свои гонорары уютные острова с удобными гаванями для личных яхт и посадочных площадок самолетов, не мог бы придумать подобного поворота. Глаза кассира банка Рокфеллера вдруг сузились, налились слезами, и бычьи плечи его затряслись. Сначала беззвучно, а потом все более оглушительно визгливо, он дико захохотал. Рядом с ним в кассе сидел еще один кассир-полицейский: брюнет, тоже крепкого сложения. Гигант-блондинчик что-то сказал сквозь смех тенором брюнету по-английски, показывая ему чек, и тот тоже начал смеяться, хоть и более деликатно, не до такой самозабвенной истерики. "В чем дело? ─ решился наконец спросить я на ломаном идише. ─ Что случилось? Чек неправильный?" "Alles in Ordnung", ─ ответил мне блондин по-немецки с некоторым английским акцентом, продолжая смеяться и говорить нечто по-английски. Тогда я, наконец, понял, что он просто смеется над чеком и надо мной. Он смеялся над чеком с одним нулем, и надо мной, обладателем этого чека. Наверное, сюда, в банк Рокфеллера, такой чек поступил впервые, иначе кассира бы это не так удивило и рассмешило.
Не знаю, почему Шейли (Бейли, Рейли) выписал мне чек именно в банк Рокфеллера. Может быть, по рассеянности, может, по ошибке. Об ошибках разведчиков немало написано обладателями уютных островов и даже подмосковных дач, да и исторических фактов немало. Ясно лишь, что при Центральном Разведывательном Управлении США существовал и, может, тоже существует отдел утильсырья, наподобие бердичевского "Айн галош а ферделе!" Один галош ─ ненужный отброс, но тысяча старых галош уже годятся в переплавку, как и тысяча ржавых замков и оконных шпингалетов, а ненужное, битое стекло, этикетки, войлочные стельки выбрасываются в помойку, как выбросил в помойку Шейли (Бейли, Рейли) мой трактат о нынешнем состоянии культуры и политики. Но вот с оплатой получилась накладка: все равно, если б бердичевский старьевщик выписал за старую галошу копейку чеком через банк Ротшильда.
Конечно, кассира венского отделения банка Рокфеллера можно понять: Вена известна с давних времен как центр хорошо оплачиваемого международного шпионажа, терроризма и деятельности борцов за мир. Обе стороны имели, а, может, и имеют здесь счета в банках. Может, через стальные пальцы банкира-кассира пропускались многонулевые чеки бедняги Пеньковского и ловкого удачника Куклинского, может быть, сам Збигнев Бжезинский с тонким носом получал здесь многонулевой чек на текущие расходы, будучи проездом. Может, сам Генри Киссинджер, который именно банк Рокфеллера рекомендовал президенту Никсону в политические советники, получил здесь свою много нулевую долю переводом из нобелевского Осло за установление мира во Вьетнаме?
Партнер Киссинджера с вьетнамской стороны от медалей и чека честно отказался, предпочел натурой, то есть Южным Вьетнамом. Спустя короткий срок танки коммунистов ворвались в Сайгон, и последние американцы удрали с крыш посольства на вертолете. Такой-то мир, оплаченный многонулевым чеком. Потом Киссинджер, по поручению Никсона и, может быть, Рокфеллера, попытался установить такой же мир на Ближнем Востоке. Да и кто там не пытался заниматься миротворчеством? Бегин, Саддат, Рабин, Перес, Арафат, и все с медалями, дополненными многонулевыми чеками. Даже Клинтон старается получить, невзирая на графу в анкете "морально неустойчивый".
Вот Де Голль не получил за мир в Алжире. Это не совсем справедливо: более миллиона французов из Алжира изгнали, лишили имущества или убили, а более трех миллионов арабов осело во Франции, да еще иногда бомбочку подложат. Чем же алжирский вариант Де Голля хуже вьетнамского Киссинджера? Но зато Де Голль получил главную площадь ─ Этуаль, аэропорт Парижа, и, вообще, назначен вторым после Орлеанской девы историческим героем Франции.
История никогда не обладала и не обладает моральным тактом и точностью оценок политических старьевщиков. История ─ как пуля-дура, куда ее пустят, туда она летит. Но есть еще и штык-молодец: копье-перо Бедного Рыцаря с бумажным щитом, на котором написаны высокие слова если не кровью, то желчью. Конечно, можно высмеивать его единственный нуль, можно бросать в помойку его трактат, но не нулем единым жив человек, а всяким словом, которое, к тому же, доступно копированию и хранению не хуже рокфеллеровских цифр. И, поскольку я вообще люблю себя сравнивать, попробую в этот раз сравнить себя с Де Голлем. Я получил 90 долларов за свою политическую деятельность, а он назначен вторым после Орлеанской девы героем Франции. А между тем, если взять общий масштаб и общий накал борьбы во время Второй мировой войны, то я позволю себе утверждать, что вклад Де Голля в разгром Гитлера не сильно превышает мой вклад в разведывательную деятельность Соединенных Штатов Америки. Попробую это доказать.
"Главнокомандующий французскими войсками в Сирии генерал Денц..." Генерал Денц? А где же Де Голль?
Английские, индийские и деголлевские войска ─ так их и называли, не французские, а деголлевские ─ продолжали наступление местного значения, захватив несколько сел. "Войска Де Голля встречают сильное сопротивление со стороны численно превосходящих французских войск." Оказывается, Франция воевала на обеих сторонах, причем в победное для Гитлера время с численным превосходством воевала на гитлеровской стороне. Так что участие Франции ─ деголлевцев ─ на антигитлеровской стороне было чисто символическим. Кто бы ни победил ─ Франция среди победителей.
Конечно, при, не дай Бог, гитлеровском выигрыше войны Пляс Этуаль ─ площадь Звезды ─ была бы переименована не в площадь генерала Де Голля, а в площадь генерала Денца, имя же Де Голля исчезло бы в архивном ничто, как ныне исчезло имя генерала Денца. У Брехта в "Галилее" сказано: "Несчастна страна, которая нуждается в героях." Но можно сказать: трижды несчастна страна, которая нуждается в фальшивых героях горячих и холодных войн.
Холодная война. Однако, не все из времен холодной войны надлежит бездумно, механически сдать в утиль. Даже сам ржавый железный занавес был, безусловно, досадным анахронизмом, механически разобранным и выброшенным за негодностью без всякой замены. Румынские взломщики, польские воры, украинские проститутки, не говоря уж о потомках Бени Крика в современной модификации, не с финским ножом в макинтоше, а с паучьей связью интернета в "макинтошах". Криминальная экзотика, мультикультура, особенно же экзотически цыганские хапуны-карманники, главным образом ─ неподсудные криминальному кодексу малолетки на резвых жеребячьих ногах. Поди догони! Впрочем, одна бабушка так обиделась, что пустилась в погоню за своим любимым кошельком и установила рекорд по бегу для семидесятилетних женщин, но все равно не догнала. Так что, не все прошлое следует механически сдать в утильсырье, а кое-что даже надо вновь из архива извлечь для лучшего понимания современного мира.
Я, конечно, понимаю, что за подобные мысли и идеи, изложенные в трактате, ЦРУ и единый нуль не заплатит чеком через банк Рокфеллера, или вручит через доктора Фауста. Но я уж давно ЦРУ неподцензурен. Шпиона из меня не получилось. Шпион, как и прочий подобный народ, изначально должен слагаться из иного вещества ─ антиматерии что ли, в которой минусы и плюсы навыворот. Ученые ищут эту антиматерию в космосе, а ее и на Земле вдоволь. Не будь в сем мире антиматерии, разве могли б существовать на Божьей земле сатанинские персоны? Пример подобного шпиона из антивещества ─ некий Хансфельд, эсэсовец, работающий в разведке ФРГ, якобы скрывший свое прошлое. Так ли скрыл? Высказался по немецкому телевидению: "Гитлер дал Германии все, что нужно: цель, единство, дисциплину." И при этом Хансфельд в камеру показывает паспорт ФРГ и пенсионную книжку КГБ, ибо долгие годы, работая в разведке ФРГ, был шпионом КГБ.
Вот такой собирательный образ: СС, разведка ФРГ, КГБ... А сколько таких Хансфельдов подобрало ЦРУ сразу после войны? Но золотые времена для Хансфельдов начались в золотые 50-тые, во время экономического чуда Эрхарда, но нацисты и демократы тогда перепутались так, что нельзя было понять, где чьи ноги и где чьи руки, и кто всему голова. После реформы Эрхарда каждый немец получил на руки по сорок новых марок ─ Крупп, Сименс, Шпрингер, Хансфельд, Мюллер, ─ и началась великая жратва.
В золотые 50-е немцы опять взяли реванш. Начался неутомимый бег по магазинам, по складам богатств, товаров, съестных припасов. Банды германских оккупантов вваливались в магазины с пустыми руками, а через полчаса выходили оттуда, набитые доверху. Следует лишь уточнить, что на сей раз немцы оккупировали собственные города. Ясно, что набег производится не только на ткани, обувь, белье, мебель, оптику, на тысячи вещей, которые люди приобретают, чтобы украсить жизнь и увеличить комфорт. Это был прежде всего набег на предметы первой необходимости, на продовольственные продукты. Изголодавшись за пять лет, считая от "штунде нуль", опять бросились в кондитерские, правда, не на Елисейских полях, а на Курфюрстендамм, и опять каждый брал пирог, рассчитанный на восемь человек, и проглатывал его тут же на месте.
Так винтообразно двигалось время по кругу и вперед. С тех пор как будто наелись, даже поделились с бедным родственником ГДР-овским, который едал не так обильно, но все ж лучше победителя, и победитель с тех пор стал побежденным, но не оружием, а чемоданами.
Время чемоданов. Теперь все просто: взял чемодан ─ езжай! Но куда? Вена, город на Дунае, больше не дает даже временного приюта. Фонды, и прежде не слишком щедрые, исчезли, а ехать надо, особенно евреям, братьям меньшим, которых постоянно били по голове морально, а иной раз даже физически. Так-то с дружбой народов. На Поварской, бывшей улице Воровского, который у Николая II перстень с большим голубым сапфиром украл, подтвердивши свою фамилию, так вот, на Поварской, за оградой, напоминающей теперь кладбищенскую, за которой Союз писателей похоронен, флигелек полуразвалившийся, у самой, кстати, ограды, где бедняков хоронят. Склеп этот обветшавший ─ "Дружба народов", редакция журнала. Войдите в нутро по расшатанным ступенькам, оступишься ─ ногу вывихнешь. У Достоевского, "Сон смешного человека": "Всегда, когда я прежде наяву представлял себе, как меня похоронят в могилу, то собственно с могилой соединялось одно лишь ощущение: сырости и холода."
Точно также и с "Дружбой народов": полутьма, окна в землю вросли. Очень символично. И бедность. Дружба более не нужна: народы разбрелись и конфликтуют между собой. Адреса прежних домов творчества ССП ─ адреса нынешних международных конфликтов. Самостийна Ялта, антирусскоязычное Рижское Взморье, Гагры... "А море в Гаграх, а Гагры в пальмах, кто побывал, тот не забудет никогда." Ныне пальмы и море приходится забыть. Зона грузино-абхазского конфликта. Поэтому многие литераторы, особенно с лицами еврейского происхождения, даже и те, кто прежде сиживали в кладбищенской трапезной ССП, ныне помахали на прощанье Родине автоматической ручкой. Другие стараются приспособиться к русскому варианту рыночной экономики. Есть редакции, которые потеснились и на свою жилплощадь квартирантов пустили, коечников: какое-нибудь акционерное общество "Лиссабонская клюква". С этого и живут. Но какая у "Дружбы народов" жилплощадь? Сами в тесноте и обиде. Да и какая она "дружба народов"!
Один студент медицины ─ молдаванин, практикант Кишиневской больницы, говорит своему дружку, тоже молдаванину: "Сегодня у меня был удачный день. Привезли еврея ─ рак, привезли второго ─ рак, привезли третьего ─ опять рак." Вот какой способный ученик профессора медицины и доктора философии из Аушвица доктора доктора Менгеле. Вот какая "дружба народов". Конечно ─ крайность, но символическая.
Но это не из тех одухотворенных символов, которые нельзя выразить до конца словами, и которые мерцают сквозь натуру, а скорее мертвые аллегории, которые абсолютно мертвы. Впрочем, ныне это модно.
Но я человек немодный, несовременный. Иные говорят ─ нехороший человек и скандалист. Именно так. В том подражаю Достоевскому, любителю литературных скандалов.
─ Нет, ─ говорит некий, ─ это неправильно, нужно умелое примирение.
─ Как умелое?
─ Ну, чтоб те, кто прежде были против, стали за.
Вот, например, Генис и Вайль. Вайль подошел ко мне в Москве можно сказать с протянутой рукой, а я эту руку не принял. "Неправильно, ─ говорят, ─ он бы что-то хорошее о Вас написал". Знаю я эти примирения и хорошие писания. Раз уж так, не по моей, кстати, инициативе сложилось, то лучше с подобными персонами мне находиться во вражде, чем в дружбе. Ибо при "дружбе" они меня сразу в ранжир поставят.
Маленький пример: есть в Париже переводчица Лили Дени (Ростоцкая, русско-еврейская эмигрантка тридцатых годов), многолетний активный популяризатор и переводчик В. Аксенова. Она, кстати, и мое кое-что переводила. Но Аксенова ─ с упоением и всего. Как-то в Париже меня пригласили выступить с чтениями и она, к сожалению, оказалась вблизи, вызвалась меня представить ─ так большую часть времени говорила об Аксенове: "Метрополь" и т.д. И я на собственном выступлении был в ранжире. Так что все эти приглашения для меня ─ христианство второй свежести.
Если с Вайлем примирение, то почему не с Померанцем, написавшем в "Литературной газете" о моем романе "Псалом" ─ "Псалом антихристу" и с И. Роднянской, которая, оказывается, в "Новом мире" написала, что в "Псаломе" извращена Библия. Оба ─ и Г. Померанц и И. Роднянская, которую один критик назвал "давней Капо" ─ теперь, к тому же, принадлежат к интеллектуальной богадельне. Сегодня мне советуют с этим примириться, а завтра, пожалуй, посоветуют цветы на могилу М. Шатрова отнести, который немало потрудился, пытаясь из зависти меня заживо похоронить. Сегодня ─ нет, сегодня, к сожалению, рано, как сказал Ленин, но завтра или послезавтра...
Николай Чуковский сказал о Борисе Степановиче Житкове ─ "умер от ненависти к Маршаку". Но здесь будет наоборот. Вся семейка Маршаков имеет нечто общее: С. Маршак отличается от М. Шатрова-Маршака лишь талантом, но не нравственностью. Оба нелитературными методами утверждали себя в литературе: устранением конкурентов, тех, кого, конечно, возможно. С. В. Михалкова, например, вряд ли.
Борис Степанович Житков при всей своей ненависти к старавшемуся помешать его литературе Самуилу Маршаку не впал, однако, в антисемитизм. О Булгакове, например, такого не скажешь. Среди ненавистников Булгакова действительно было немало евреев. Не все, конечно, но многие, такие, как Александр Безыменский или Виктор Шкловский. Но они ему были враждебны на интернационально-революционной основе, считая его белогвардейцем, кем он и был, а он их ненавидел на расовой основе, что, кстати, отмечалось в белоэмигрантской прессе: составлял "черные списки" и прочее. Это и в его художественности просматривалось, иногда его прорывало. В "Днях Турбиных" была сцена убийства еврея, намеченная, кстати, и в романе "Белая гвардия". Но в "Днях Турбиных" она приняла сатирически-физиологический облик, как бы смаковавший погром. Сцену пришлось убрать по требованию наркома, несмотря на протесты Булгакова.
Помельче духом оказался Михаил Афанасьевич Булгаков Бориса Степановича Житкова. Эта мелкость и в творчестве Булгакова заложена. За исключением личностной лирической "Белой гвардии" творчество Булгакова живо лишь при сатирическом, а впав в "серьез" тускнеет, сереет ─ как, например, в церковно-приходском христианстве Булгакова из "Мастера и Маргариты".
Б. С. Житкова можно было устранить: если не во всем, так во многом ─ хорошо знакомая мне информационная блокада. Такое не прощают ─ попытка заживо похоронить, как похоронили заживо всей совписовской похоронной командой замечательный роман Бориса Житкова "Виктор Вавич". Вот и меня пытаются заживо похоронить, и доходят до комического, если бы это не было так паскудненько: не паскудно, а именно паскудненько.
Не могу не вспомнить в связи с этим историю с первым Букером, когда на эту тридцатитысячную премию был выд винут также мой роман "Место". Потом уж Букеры пошли чередой, караваном, потом уж началась раздача верблюдов, точнее, слонов. Кто хочет получить список шестидесятнического истеблишмента, может заглянуть в список лауреатов премии Букера ─ в первые номера. Еще более полный список они получат среди лауреатов государственной премии, причем по годам: Войнович, Маканин, Окуджава и т.д. Мне, кстати, от одного московского журнала также предлагали в свое время лауреатом в кандидаты ─ то есть наоборот. Однако, опыт у меня уже был и я сказал: „Nein, danke!"
Недавно купил на рынке свежую лавровую ветвь ─ вот и награда. Тогда же ─ при первом Букере опыта еще не хватало, и я подумал: кто его знает, все-таки советское время миновало, теперь демократы всем вертят, честность с амвонов проповедуют, Битов в жюри. А Битов тогда по приезде несколько раз заходил, мы с ним даже перекусили и погуляли по городу. И англичанин звонит. Букер, как известно, от англичан, от какой-то овощной, кажется, фирмы. Вы, говорит, верный кандидат в лауреаты. Он, я думаю, "Место" не читал, но его кто-то так настроил. Через некоторое время опять англичанин звонит, спрашивает почему-то: "Битов к вам заходит?" А Битов, действительно, пропал и заходить перестал. Он, очевидно, уже тогда решение принял, еще не читая, да, думаю, и потом не читал. "Нет, говорю, не заходит". "Ах так, ─ говорит англичанин, почему-то упавшим голосом, ─ ну, всякое может произойти. Главное ─ участие" ─ то есть он имел в виду, что победит дружба.
Первым лауреатом премии Букера стал Марк Харитонов. Битов, как кстати оказалось, тоже был разочарован. Его потом спрашивали: "Отчего же не "Место"?" Я думаю, другие члены жюри в большинстве своем тоже "Место" не читали. Синявский покойный, безусловно, не читал. Дай Бог, свои книжки успеть прочесть. Про "зарубежную команду" ─ бандершу Профер из небезызвестного "Ардиса" и некоего литературоведа из Оксфорда ─ можно гарантировать ─ не читали. Да этим и читать мои книги бесполезно. О председателе жюри А. Латыниной не знаю, твердо не скажу. Но А. Латынина тоже приняла решение. Битов, когда его спрашивали, отвечал: "А я хотел, чтобы премию получил мой друг Маканин." Латынина же заявила: "Горенштейн и так все имеет. (Что я имею?) Поддержать надо было Марка Харитонова".
То есть благотворительность за мой счет. Почему же не благотворительствовать за счет Окуджавы или иного? Если бы я был наивный человек, то конечно сказал бы: "Но вы ведь члены литературного жюри! Для вас литературное качество должно быть единственным критерием, а не личная дружба или благотворительность. Если вы, конечно, честные. А вы оказывается нечестные! И вас не оправдывает, что все жюри, включая нобелевский комитет, действуют примерно также". Если бы я был наивный человек, я бы так сказал.
Но в бытии борьба развернулась между Битовым и Латыниной. Латынина, очевидно, мобилизовала "заграницу", включая Синявского, и своею нечестностью победила нечестность Битова. Хотя Маканин, конечно, потом реванш взял (смотри список последующих лауреатов). Что же касается Марка Харитонова, то я кое-что написанное им читал, но, признаюсь, только в газете. Интервью с первым лауреатом премии Букера пошли косяком. И вот одно я читал. Оно меня кое-чем заинтересовало, именно кое-чем, а не в целом. В целом безликое, но притом чуть ли не с газетный столбец посвящено был вопросу о месте рождения Марка Харитонова. То есть его о том не спрашивали. Он сам поднял этот вопрос, настойчиво объясняя, почему он, столичный, тем не менее, родился в Житомире, о чем свидетельствует паспорт.
Произошло это случайно: мать, кажется, гостила у родственников. Или нет ─ какие могут быть в Житомире, в черте оседлости, пусть и бывшей, у столичных, таких, как Л. Клейн и М. Харитонов, родственники! Это обо мне столичный Л. Клейн написал, что я из черты оседлости. Да, из черты, я не возражаю против черты, по крайней мере той, которая отделяет меня от Клейна и от некоторых других, пусть и с громкими именами. Но Марк Харитонов против черты, о которой свидетельствует его паспорт, возражает. Кажется, вообще это произошло случайно. В дороге чуть ли не. Приехали в город Житомир, носильщик пятнадцатый номер... Мать Харитонова была на сносях, ее вынесли прямо в житомирский роддом.
Так родился будущий первый лауреат первой премии Букера. Ларчик, то есть сундучок просто открывался, но я после такого ларчика, то есть сундучка, конечно уж читать Харитонова не стал. Для меня чтение это прежде всего общение не столько с текстом, сколько с личностью автора. Личность же мне после чтения газеты стала настолько понятна, что и романных разъяснений не надо. Однако, меж тем, он ─ любимец интеллигенции в отличие от меня, судя по такой заботе о нем за мой счет: помогли родиться лауреатом, то есть проснуться знаменитым, торжественно разбудили. Мне же интеллигенция желала доброго сна, иные, думаю, даже вечного ─ чтобы не видно и не слышно было, чтобы не мешал я "нашим", то есть своим. Так же и книги мои, чтобы не мешали.
Когда в 1993 году в издательстве "Слово" был издан роман "Псалом", то издательству в так называемой хрущевской "стекляшке" ─ книжном магазине на Новом Арбате ─ было заявлено: "Две недели ─ и забирайте!". Еще бы! На книжные полки надо ведь поставить "своих": Окуджаву, Маканина, Войновича, того же Марка Харитонова и т. д. "Слово" эти слова правильно поняло ─ больше это издательство меня не публиковало. Войнович как-то при случае на вопрос читателей, почему в России не издают Горенштейна, ответил: "Горенштейна не покупают, потому и не издают, а меня покупают ─ потому и издают". Примерно так же ответил Евгений Попов (не сговариваясь, в другое время и в другом месте): "Нет читательской потребности!" При этом он великодушно добавил: "Горенштейн ─ хороший писатель". Это я ─ хороший писатель, в котором нет потребности. А Евгений Попов ─ хороший писатель, в котором есть потребность.
Борис Степанович Житков ─ хороший писатель, в котором не было, очевидно, потребности, по крайней мере, не было потребности в его романе. Валентин Катаев ─ хороший писатель, в котором была потребность. Тогда как в сравнении с недавно изданным романом Житкова "Виктор Вавич" "Белеет парус одинокий", написанный Катаевым, не более, чем приторный леденец. А тема романов общая и персонажи даже чем-то близки. Борис Степанович был, очевидно, добрее, чем я, но и он вряд ли обнялся бы со своими гробовщиками. Меня, повторяю, похоронить не удастся...
Вот А. Генис... Опять Генис, тот, который старался меня объединить то с Савеллой, то с Трифоновым (это уже рангом выше). Не то, что я за этой персоной слежу, но она появляется отовсюду, высовывается, как Петрушка, кувыркается в свободном эфире... В свободном эфире есть "Свобода", которую иной раз слушаю, как прежде читал "Правду", отыскивая, если не правду, то истину методом от противного. И недавно слышу, объявляют: сейчас А. Генис будет петь осанну Клинтону по случаю открытия его бюро в Гарлеме. И он запел весело и находчиво.
Помните ─ была на советском телевидении передача "КВН"? Клуб веселых и находчивых. Передача эта должна была первоначально называться "Игра в умы". Такая игра существовала чуть ли не в дореволюционное время и я слышал, будто бы на основании этой игры и "КВН" был создан. Игра в ум, однако, не означает быть умным. Часто ─ наоборот. Действительно, умный человек играть умом не умеет, тем более, весело и находчиво. Играть Сократа еще не означает быть Сократом. Но неискушенная публика, имя которой легион, часто сыгранного Сократа воспринимает лучше, чем достоверного. Примеров тому много. Среди них ─ любимцы интеллигенции Генис, Вайль и примкнувший к ним Парамонов.
Но вернусь к пению Гениса осанны Клинтону. Пока "они" "играют в умных" по-мелкому, то еще, как говорится, хрен с ними. Тут же в большую политику начали играть. Политическую свою осанну Генис начал с предшественника Клинтона Картера ─ тоже "борца за мир", "правозащитника" и президента в отставке. Мол, уйдя в отставку, Картер стал всеобщим любимцем, посредником во многих переговорах, многих "мирных процессов". Я лично убежден, что кровь повсеместно льется, война пылает, терроризм зверствует именно из-за этих "мирных процессов" и этих "мирных посредников" типа Картера или Чемберлена. К чему привел "мирный процесс" с его посредниками, показал Мюнхен 1937 года, а в современном варианте это ─ ближневосточное Осло или балканский Дейтон. Всюду они потакают, если не впрямую поддерживают агрессора. В 30-е годы это был национал-социализм, ныне это ─ национал-исламизм.
Престарелый семидесяти семи лет отставной Картер недавно выставил свою физиономию из подворотни и подал голос против нынешней администрации Белого дома. Для него, Картера, она недостаточно антиизраильская. Я мол, бахвалится старик Картер, ─ заставил Израиль отдать Синай и разрушить города, построенные на Синае. И наступил, мол, мир. Какой мир наступил, известно. Египет, получив политый кровью Синай, полон ненависти к Израильскому государству и ждет только удобного случая, чтобы эту ненависть реализовать. Ждет, но при этом страшится опять весь Синай потерять, уже окончательно. И американскую помощь потерять. Это сейчас "западники" египетские страшатся. А если придут к власти исламисты? Если новый Ирак появится под боком у Израиля? Вот такой мир сколотил Картер. И конечно Менахем Бегин при всем своем терроризме и национализме показал себя дурным политиком. Очевидно, сам это поняв, добровольно удалился, правда слишком поздно. Так вот Картер требует теперь от Дубльвэ Буша, чтоб тот заставил Израиль ликвидировать поселения на западном берегу Иордана, то есть в Иудее и Самарии, и тогда мол наступит мир.
Если географически Синай не врезается в глубь израильской территории, то достаточно посмотреть на карту, чтобы понять, к чему приведет выход жаждущих еврейской крови арабских террористов на зеленую линию. Неужели их остановят бумажки и подписи? Только слабоумные коминтерновцы и их потомки в разных вариантах того не понимают или делают вид, что не понимают. Такие играющие в умы миролюбцы, не только в Израиле, но и в диаспоре восхваляют посредников, "мирные процессы", "борцов за мир" типа Картера. Кстати напомню, брат Картера получил от Каддафи взятку не без ведома самого Картера. Может, брат с братом по-братски поделился? Именно Картер под влиянием своего советника польского американца профессора-шпиона Бжезинского, давнего врага Израиля и России посоветовал Шаху Ирака, читай ─ заставил, уйти. Он, видите ли, нарушает права человека. Кто вместо шаха пришел, известно, и как в Ираке соблюдают права тоже. Свое понятие о "правах" муллы стараются распространить по миру с помощью терроризма. Что же касается Картера, то они его по-своему поблагодарили: унизили Америку, захватив в заложники американское посольство. Картер бездарно организовал попытку его освободить, лишний раз продемонстрировав свои способности. За это и не только за это его американский избиратель уволил ─ на второй срок не избрал.
К сожалению, Клинтон действовал более умело (в смысле обмана избирателей), более популистски ─ ну и жена помогала! "Он дал им жизнь" ─ как сказала одна дама, тоже играющая в умы, только, в отличие от Гениса в домашних условиях. Он дал им жизнь. Кому? Американцам. Как говорится, бестиям везет. В клинтоновский период вначале был экономический подъем, к которому Клинтон никакого отношения не имеет, по крайней мере, позитивного. Но негативное отношение имеет. Со времен древнего Египта известно, что за тучными коровами и годами приходят худые коровы и годы. Однако Клинтон в отличие от Иосифа Прекрасного запасов не делал, то есть налоги не снижал, а наоборот популистски раздавал не им накопленное непроизводительным слоям населения. Создавал на эти деньги фальшивые ненужные рабочие места, создавал, как это делалось в Советском Союзе, скрытую безработицу. Среднее сословие очень задолжало, запуталось в кредитах, но ни одной настоящей реформы, как он рекламировал, проведено не было, в частности реформы здравоохранения. И вот еще при Клинтоне, хотя это и не афишировалось, на смену тучных коров начали приходить худые.
К тому же надо учесть, что в период Клинтона отпала необходимость противостоять Советскому Союзу, не реформированному, а разваленному неразумными действиями Горбачева и коррумпированного Ельцина. Не было того бремени противостояния Востоку, которое лежало на плечах предыдущих президентов и, думаю, будет лежать на плечах последующих. Как же воспользовался Клинтон благоприятными обстоятельствами?
После избрания на второй срок, став бесконтрольным, он организовал агрессию НАТО на Балканах, разрушил беззащитную, оставленную на произвол судьбы коррумпированным Ельциным, Югославию. Создал, вооружил и обучил исламскую УЧК ─ албанскую террористическую армию. Как Рейган и его военный министр Вайнбергер, кстати махровый антисемит и враг Израиля, вооружили и обучили талибов и в том числе международного террориста №1 Бин Ладена, который их отблагодарил взрывами домов в Нью-Йорке и американских посольств в Африке, и еще благодарить будет. Не отблагодарит ли в той же манере УЧК Америку и НАТОвцев, которые к тому же были при агрессии в Югославии авиацией террористов. Все это сопровождалось ложью рептильной западной прессы о якобы сербском насилии над албанцами, как они лгали и лгут по поводу насилия Израиля над бедными палестинцами. Хотя и в том и в другом случае национал-исламизм играет роль агрессора. Все это подтверждает неделимость морали личной и общественной. В отличие от попыток иных интеллектуалов мораль поделить: тот, кто лгал на Библии о своих сексуальных аферах, размахивая своим лживым пальцем, тем же пальцем направил балканскую агрессию и даже не в интересах НАТО, а в интересах национал-исламизма.
Тем же пальцем он пытался разрезать Иерусалим: всем по кусочку, как будто это шоколадный тортик его бабушки, если только у него была бабушка. А не получил ли Клинтон карманные суммы, как получил Картер? Политика его в отношении Израиля наводит на подобные мысли. Говорят, он хотел мира. Может быть. Чемберлен и Де Ладье в Мюнхене тоже хотели мира. Утопист? Может быть. Клинтон сочетает в своем характере утописта с подлецом. Это сочетание, к сожалению, нередкое.
И вот о Клинтоне поет осанну Генис, намекая на его будущую посредническую деятельность между Палестиной и израильтянами. Будто бы такие намеки были уже в "Нью-Йорк Таймс". Не знаю, как намекает играющий в умы КВН-щик из "Нью-Йорк Таймс", но я бы не советовал Клинтону показываться в Иерусалиме. Как сказал мэр Иерусалима господин Ольмар, Клинтон-первый американский президент, который открыто заявил о необходимости отдать Иерусалим арабам. Так же заявил другой посредник ─ шведский дипломат граф Бернадот в 1948 году, имевший до того контакты с Гимлером. Известно также, чем Бернадот кончил ─ пулей в голову.
Также не советую появляться Клинтону на Балканах посредничать. Еще найдется новый Гаврила Принцип. Так что Клинтон пусть сидит в Гарлеме, переехав из Белого дома в черный дом. Может быть, Генис его там посетит, и потом опишет. Генис и Вайль уже описывали, как они ночью посещали Гарлем. Это оказалось, как выяснилось, ложью, но зато было написано весело и находчиво. Да, игра в умы. Я бывал в Гарлеме днем. Не советую ходить туда ночью ─ если вы только не негр, торгующий наркотиками, и не Клинтон, который по слухам в молодости в период своего дезертирства от службы во Вьетнаме тоже якшался с наркотиками. Интересно, напишет ли он об этом в своих мемуарах, за которые ему будто бы обещано десять миллионов долларов, сумма превышающая гонорар Папы Римского за его мемуары. Интересно, что он там напишет, Клинтон. Сомневаюсь, что исповедуется, судя по клинтоновской приторной религиозности в Бога он не верит.
Но вернусь к эмиграции. Собственно, прежней родины давно уж нет, она умерла насильственной смертью. Та, многовековая с ее шолом-алейхемовским печальным самовысмеиванием, с анекдотами про ее обитателей и обитателями-анекдотами. И тем не менее, с теплым, как парное козье молоко чувством к родным камням и родным бедам. И уж не немцам упрекать тех, кто эту погибшую родину оставил.
Я слышал, что иные немецкие школьники под воздействием домашних родительских толков терроризируют своих еврейских одноклассников: зачем приехали? Немецкие деточки! Три тысячи немецких зондеркоманд по пятьдесят ─ шестьдесят ваших дедушек и прадедушек в каждой за какие-нибудь три месяца 1941 года не только убили полтора миллиона евреев Украины, Белоруссии, Прибалтики, Молдавии, но и вытоптали окончательно многовековую почву еврейского проживания, а также показали местным антисемитам "низших рас" с их горячей, неопрятной, слюнявой крикливостью, как должно выглядеть чистоплотное, научно-холодное юдофобство. Так что жизнь стала, по сути, почти невозможна, и немецкое демократическое правительство вместо прежней разрушенной родины решило предоставить желающим евреям немецкий эрзац. А эрзац есть эрзац, даже и законный.
Штемпель, зигель, надпись, подпись ─ все по закону. Прежде полузаконно ехали. Ехали через Вену. И жизнь была полузаконна на черной венской лестнице. Страх и надежда, особенно у натур романтических или мнительных. А страх и надежда ─ это уже чувства религиозные.
Впрочем, в немецкой религиозной натуре пробуждалось не столько чувство, сколько мысль, то есть наука ─ основа немецкой религиозности. То, что антисемитизм входит научным компонентом в эту религию удивительным научным феноменом не является. Но есть и научные феномены. О них речь. В частности, о научном синдроме, который я бы назвал "гюнтерграсс-синдромом"
Монография, как известно, ─ научное произведение, исследующее жизнь и деятельность какого-либо ученого, писателя или всесторонне, с возможной полнотой разрабатывающее какой-либо отдельный вопрос или тему.
На подобную всесторонность я в своей краткой научной монографии не претендую. И тем не менее, все-таки попытаюсь дать пусть не скрупулезный, но все-таки научный набросок проблемы глухонемоты и глухослепоты в Германии.
Сначала о страдающих глухонемотой, как о более изученной категории. Оказывается, для разных стран и разных наций статистика глухонемоты различна. Я, правда, располагаю несколько устаревшими данными, но меня интересует не точность цифр, а порядок цифр и соотношение по разным национальным группам.
Так, в Германии на десять тысяч жителей приходится 17 глухонемых, тогда как в России ─ 9,9, В Италии ─ 9,7, в Англии ─ 5,27, в Голландии ─ 4,4 и т.д. Почему так происходит, какие тут таинственные сочетания и хитросплетения, этнографии, генетики, медицины, биологии, биохимии плюс влияния климата, фауны, флоры, еще не знаю чего ─ за пределами моей темы.
Меня интересуют только статистические факты, указывающие, что по глухонемым Германия лидирует.
В науке еще много белых пятен и невозможно логично понять, почему, например, в России на начало века по статистике наибольший процент глухонемых на душу населения был среди латышей и белорусов, а наименьший ─ среди евреев.
Слово "статистика" недаром перекликается со словом "статика" ─ состояние равновесия, отсутствие движения, неподвижность, или со словом "статист" т.е. актер, исполняющий второстепенные роли без слов. Действительно, статистику можно обозначить как исполняющую в науке вспомогательную, второстепенную роль без слов. Она ничего не объясняет, ни на что не реагирует, она просто наглядно изображает без слов подчас то, что другие основные разговорчивые науки объяснить не могут. Образно говоря, статистику можно назвать глухонемой наукой. И поэтому статистика наиболее часто фальсифицируется, злостно истолковывается, подменяется с корыстной целью.
Черчилль сказал: "Я верю только той статистике, которую сам сфальсифицировал". Но тогда возникает вопрос: с какой целью? Потому что в мошенничестве тоже должна быть логика. Я еще мог бы понять, если бы какой-нибудь германофоб составил статистику, по которой Германия лидировала бы по количеству идиотов на душу населения. Или какой-нибудь русофоб составил бы статистику, по которой Россия лидировала бы по количеству воров на душу населения.
А.П.Чехов в свое время писал, что он не любит немцев, потому что, по статистике, на сто немцев ─ 99 идиотов и один гений. Но это, конечно же, не фальсификация, а шутка Антона Павловича. Может быть, немного подсоленная некоторой временной раздражительностью по какому-то конкретному поводу, связанному с немцами. Кстати, жена Антона Павловича была немка, а иная жена может до белого каления довести, не такое скажешь. Конечно, на одних жен сваливать нельзя, есть и другие поводы для раздражения.
Писатель Владимир Набоков, кстати, счастливо женатый и довольно долго живший в Берлине, да к тому же еще по соседству со мной (всякий раз по соседству с моими берлинскими адресами, разумеется, по соседству в пространстве, а не во времени), так вот, этот В. Набоков, несколько раздраженный действиями Германии 30 ─ 40-х годов, заявил, что надо эту самую Германию уничтожить до последней пивной кружки, до последней незабудки. Такие заявления людей, чем-то немцами раздраженных, оправдать нельзя, но понять можно. Такое раздражение, в шутку ли, всерьез ли, приходит и уходит.
Как сказал И. В. Сталин: "Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается". Однако логически непонятно, кому придет в голову фальшивить статистику, по которой этот самый немецкий народ, который остается, лидирует по количеству глухонемых на душу населения. Впрочем, по глухослепым, кажется, и статистики нет. Однако мне кажется, и я даже берусь утверждать, что по количеству глухослепых на душу населения Германия лидирует с еще большим отрывом. Слишком много фактов глухослепоты, особенно по определенным явлениям. Можно привести многочисленные примеры, но для наглядности я возьму личность заметную, возвышающуюся, видимую издалека, не в смысле роста, а в смысле авторитета всегерманского, а теперь, после Нобелевской награды по литературе за 1999 г., еще и всеевропейского, пожинающего плоды и лавры на Франкфуртской книжной ярмарке в окружении восторженных поклонников. Речь, конечно, идет о Гюнтере Грассе.
Дело, разумеется, не во Франкфуртской ярмарке, которую в этом году можно было назвать ярмаркой тщеславия, заимствовав титул у Теккерея. Почему-то если не все, то очень многие любят книжки писать, хоть признаюсь по собственному многолетнему опыту, занятие довольно неприятное, чтоб не сказать противное. Иногда думаешь, кто б за меня мой роман написал. А порой даже хочется дать объявление в интернет: "Ищу человека, который бы написал за меня роман". Не даю только потому, что сомневаюсь, найдется ли такой человек. Но Дюма-отец таких людей находил... Впрочем, какие книжки и кто пишет. Если итальянистая брюнетистая красоточка Верона Фельдбуш книжку про шпинат пишет, этот шпинат может и приятен в сочетании с копченым мясом, картофелем, хорошеньким личиком и соблазняющим бюстом. Кстати, этим же бюстом Верона рекламирует и нижнее женское белье, да жаль не на Франкфуртской книжной ярмарке, которая при нынешней ее (ярмарки) состоянии вполне такой рекламе бы соответствовала. Ибо иные политики рекламируют на ярмарке грязное белье, свое и чужое. И в таком политическом ниглиже не только не стесняются предстать перед публикой, а даже, наоборот, имеют успех. В большинстве своем эти политики ─ ветераны недавней югославской войны. И как на всякой войне, есть среди них герои ─ герр бундесканцлер, герр министр обороны... Как на всякой войне, есть среди них даже раненые. Герр Фишер, прошедший славный путь от хаусбезетцера до министра иностранных дел, ранен в ухо пакетом с красной краской каким-то "зеленым" партизаном. Есть среди них, как и положено на всякой войне, дезертиры. Герр экс-финансминистр и экс-партай форзитцендер. Герр "экс" не только с югославского фронта дезертировал, но и с внутреннего, дав тем самым политическому противнику окружить и разгромить социал-демократию во многих землях и городах. Правда, у герра "экс" свое мнение о причинах поражения социал-демократии. Во-первых, война на два фронта ─ югославский и внутренний. Во-вторых..., в-десятых... Причем излагает с улыбкой бравого солдата Швейка. Эту улыбку бравого солдата Швейка я и у другого "экса" заметил ─ экс-бундесканцлера Коля. Но это уже партия из другой оперы. Или опера из другой партии. Хотя нынешняя Германия все более и более напоминает страну с однопартийной системой. CDU от SPD трудно отличить... Отчасти эта тема в книге экс-партай форзитцендера затронута в книге про свое левое сердце. Но не потому успех на Франкфуртской книжной ярмарке у левого сердца, как у бюста Вероны Фельдбуш. Успех от того, что публика жаждет скандалов всякого рода. Сексуальных, политических, обыкновенных, какие случаются в трамваях или кнайпах. Однако у авторов, бывших друзей по партии, как раз наоборот ─ обозлились на скандального дезертира так, что создается впечатление: если б могли, то повесили бы его на основании устаревшего приказа 1944 года. Причем дезертирами считались тогда не только покинувшие фронт, но и вывесившие белый флаг гражданские лица. Дезертиров, в том числе и гражданксих, вешали на деревьях, на бензоколонках, на телеграфных столбах, на фонарях. А гитлер-юноши, даже дети из гитлер-югенда помогали, или во всяком случае, вокруг весело бегали, повешенных дезертиров за ноги хватали и раскачивались, как на качелях. Я о том знаю из воспоминаний очевидцев. Может, о том слыхал и герр Грасс или даже видал. О большем говорить не буду. Во всяком случае, на нынешнего дезертира, бывшего своего приятеля, герр Грасс набросился яростно, со всем своим нобелевским авторитетом. Но о ныншнем герре Грассе я говорить не буду. Меня нынешний нобелевский лауреат не интересует. Признаюсь, поклонником Грасса я не был ранее, также и теперь. И если б случайно в этом году оказался на книжной ярмарке, то скорей пошел бы попробовать шпинат, гарнированный хорошенькой фигурой Вероны Фельдбуш, чем созерцать сутулую фигуру герра Грасса, чадящего своей трубкой. Нет, меня если интересует, то иной Грасс ─ молодой, розовощекий Гюнтер из Данцинга. Радиостанция "Свобода", присоединившая свой голос к хору поздравлений, этот период проболтала стыдливой скороговоркой: в 1945 году, когда кончилась война, Гюнтеру Грассу было 18 лет. И все, господа свободолюбцы?
В 1941 году, когда меня в детском возрасте чуть не убили на Украине, молодой, почти что вертеровского возраста Гюнтер Грасс в Данцинге переживал пору радостного юного цветения. Это радостное цветение во имя фюрера и фатер-ланда продолжалось в 42-м, и в 43-м, и в 44-м, когда фюрер во главе фатерланда совершал массовые убийства. И молодой Гюнтер испытывал все что угодно, только не страдания. Был он одним из многочисленных фюреров гитлер-югенда, что соответствует по нашим меркам секретарю райкома комсомола. Но в конце концов, был, так был. Согласно поговорке "кто в те годы нацистом не был, тот своей бабушке не внук", или согласно другой поговорке "кто старое помянет ─ тому глаз вон". Вот именно ─ глаз вон. Оказывается, тогдашний молодой Гюнтер ничего не видел, а заодно и не слышал о делах режима, которому радостно служил.
И гитлеровский, и сталинский режим, безусловно, преступны. Но методы совершаемых преступлений были разные. Если сталинский режим совершал свои преступления, вывозя жертвы в ГУЛАГи под аккомпанемент слащавой человеколюбивой риторики, то Гитлер брызгал слюной у всех на виду и на слуху. Хрустальная ночь совершалась у всех на глазах. Газеты были переполнены не интернациональным овечьим блеянием, а расистским волчьим воем. Евреев гнали и били прямо на улице. Данцингских и прочих. Над советскими пленными издевались и морили голодом публично. Фабрики смерти дымили не так уж далеко ─ тут же, в Польше. Что сам Гюнтер, активный фюрер гитлер-югенда в то время делал, не знаю и говорить об этом не буду. О том Гюнтер знает. Пусть говорит об этом на досуге со своей совестью, если у него есть желание. Во всяком случае, говорить Гюнтер любит и глухонемым его не назовешь. Я сам слышал, как он говорил, что ничего не видел и ничего не слышал, а рассказы о гитлеровских зверствах считал вражеской пропагандой. Значит, все-таки что-то слышал, но считал пропагандой. Может, даже видел, как евреев гнали через Данцинг, или как с пленными по-скотски обращались, но тоже считал это вражеской инсценировкой попросту. Поверил же, по его словам, лишь после того, как его начальник, шеф гитлер-югенда фон Ширах признался и подтвердил это в Нюрнберге. Вот такой феномен глухослепоты, в Германии распространенный. Фельдмаршал Манштейн, который лично приказал усилить береговую охрану Крыма, чтоб евреи не сбежали на лодках, на том же Нюрнбергском процессе на прямой вопрос, знал ли он о преступлениях, о геноциде, ответил: "Ничего не видел, ничего не слышал". Но если поверить фельдмаршалу Манштейну, то надо поверить и Гюнтеру Грассу, ибо это общий феномен.
А теперь возьмем другой пример немецкой глухослепоты, чтобы подтвердить, что случаи не единичны. Возьмем пример из другого конца, точнее, из другого района, а именно ─ из восточного Берлина, район Вайсензее, по-русски ─ Белое озеро. Красивая местность, парк с незабудками и бочковым пивом в кружках, озеро с пляжем. Но есть в этом районе и другой объект, который как раз подходящ для моего научного исследования ─ еврейское кладбище, к слову сказать, самое большое в Европе. Любят туда ходить гулять некие ночные посетители. Думаю, ночные, но, возможно при исследуемой мной глухослепоте, ходят даже днем с ломиками и взрывчаткой. Кстати, во времена "диктатуры пролетариата" не ходили. И при Гитлере, вот что интересно, тоже не ходили. Тех евреев, которые уже в земле лежат, оставляли в покое. И в Берлине еврейское кладбище сохранилось, и в Праге, и даже в Бердичеве. Почему так, надо у Гитлера спросить. Но теперь, похоже, Гитлер другие указания дает из адского котла, из своей проклятой могилы. И согласно тем указаниям юные комрады ходят. Недавно в очередной раз пришли, разрушили 104 могильных плиты. Опыта у меня по этой части нет. Я никогда ни одной могильной плиты не разрушил, Но думаю, час-полтора-два для такой работы необходимы. Работа нелегкая, даже при наличии опыта. И тихо это сделать нельзя. Как же тихо ломом по каменной плите ударишь, чтобы ее расколоть? Иной же раз даже взрывают, как могилу бывшего председателя еврейской общины Гайнца Галинского. И не один раз. Как же тихо взорвешь? Но власти, полиция и прочие немецкие шерлоки Холмсы никого не задержали, не осудили и даже в угол не поставили по школьному обычаю, хоть длится это ни ночь, ни две, а пожалуй, тысяча и одна ночь. Я упомянул школьное наказание, ибо думаю, возможно, и школьники, гимназисты новые приказы фюрера исполняют. Во всяком случае, молодежь исполняет. Юноши в вертеровском возрасте. Старики комрады, как бы не сатанели от злобы против живых и мертвых, на кладбище ночью не пойдут: подагра, ревматизм, боевые раны ноют. А комрады внучата ходят. Тем более ─ дело веселое и безопасное. Ни увидеть, ни услышать этих кладбищенских погромщиков власти не могут, хоть кладбищенские бандиты оставляют даже визитные карточки. Тут вам "молотов-коктейли", к счастью не взорвавшиеся, то в другом месте вымажут черной краской памятник погибшим в концлагерях. И нельзя сказать, что полиция совсем уж глуха и слепа. Например, повадились на немецкие кладбища некрофилы. Трупы юношей, умерших насильственной смертью, выкапывают и похищают. Конечно, не в массовом порядке, конечно, не постоянно, в каком-то провинциальном городке появились, через некоторое время ─ в каком-то другом городке. Но какой резонанс! Ищут, объявляют вознаграждение. Думаю, найдут. А в случае с кладбищенскими бандитами, систематически, массово разрушающими еврейские могилы, объявили и затихли. В другой раз объявят, когда снова разрушат. Глухослепота, но не постоянная, и по национальному признаку. Я бы это назвал "гюнтерграсс-синдром". Если глухонемота как-то связана с национальным, и Германия по глухонемым лидирует на душу населения, то глухослепота, возможно, тоже как-то с национальным связана. Явление это, конечно, не физиологическое, а психологическое, которое можно лечить наложением рук. Как Иисус Христос лечил. Он накладывал руки на головы, а иным в глаза плевал, и прозревали ─ Божья роса. Плевать в глаза по человеко-божьи ─ дело, конечно, простым смертным не доступное, но как увидишь шнауцы-хари комрадов, то хочется по человечески в них плюнуть. Недавно по телевизору показывали шведский филиал первородного немецкого гитлеризма. Хари, надо сказать... Последняя свинья выставить свою морду рядом постесняется. Но явно страдающая "гюнтерграсс синдромом" шведская дама-юристка эхом повторяет много раз до нее повторенный тезис: "нельзя их запрещать, чтобы они не сделались святыми". В чьих глазах святыми? Тогда и Гитлера нельзя было запрещать, сиречь уничтожать, чтоб не стал святым? Для тех, кто в стране первородного гитлеризма и ее филиалах выполняет гитлеровские приказы из ада, он действительно стал святым. Но что из этого следует?..
Боже мой, как я не люблю этих дамочек, среди которых, впрочем, попадаются и мужчины. Им бы конфитюры варить и прочие сладости. Ибо работа юриста требует все-таки остроты, соли, перца. Впрочем, как и работа педагога. Подобные дамочки, юристки и педагоги, специалистки по варке конфитюра и глухослепая полиция ─ вот причины веселого благополучия молодых кладбищенских бандитов. Может быть, в раннем школьном возрасте иных из них можно было вылечить евангельскими истинами о том, что нельзя тревожить мертвых до второго пришествия. Или если это не помогает, то наложением рук, но не по-христиански на голову, а старым родительским способом ─ на задницу. С внушением при том: нельзя тревожить мертвых, ибо среди мертвых уж точно нет ни элина, ни иудея. Однако не сказывается и здесь синдром глухослепоты? Каковы они, нынешние родительские поучения?
Интересную историю услышал я недавно. Историю об истории, о преподавании истории в одной из элитарных гимназий с уклоном в изучении иностранных языков. Кстати, расположенной совсем не далеко от Вайсензее. Один преподаватель истории, кстати, еврей по фамилии Розенбаум, заявил гимназистам, что не будет преподавать период с 1933 по 1945 годы. "У меня отец погиб, поэтому мне об этом преподавать тяжело". На первый взгляд, можно подумать: дурак-индивидуалист с заячьей душой. Этот тип, к сожалению, среди определенного сорта евреев нередок. Такой трусливый еврей обычно считается "хорошим". "И глаза по-еврейски добрые", ─ обычно говорят о таких. Так вот этот очередной "хороший еврей с добрыми глазами", на первый взгляд, индивидуально действовал, но если внимательно приглядеться и проследить дальнейшую историю с историей в этой элитарной гимназии, то начинает возникать подозрение: действовал в соответствии с пожеланиями дирекции, которая нашла удобный способ от определенного периода немецкой истории просто избавиться, превратить его в "штунды нуль". Вскоре и от самого Розенбаума избавились, как сделавшего свое дело. Явился преподаватель ариец. Явился и сказал: "Если он (т.е. Розенбаум) не захотел преподавать период с 1933 по 1945, то я уж подавно". Отчего, не прокомментировал. Наверное, у него тоже отец погиб. И дирекция гимназии его активно поддержала. Но поскольку нынешняя Германия ─ страна демократическая, и все вокруг ─ демократы, а иные даже ─ национал-демократы (НПД), то решили вынести этот вопрос на родительское собрание: преподавать период с 1933 по 1945 годы, или нет. Родители дружно, демократично проголосовали ─ "нет". Почти абсолютным большинством. Потому что нашлось и меньшинство в количестве одного человека. Завязалась дискуссия. "Нам это уже надоело, ─ говорит большинство. ─ Все время одно и то же. Тем более, это уже прошлое". Бисмарк ─ не прошлое и Фридрих Барбаросса ─ тоже. Но поскольку меньшинство настаивало, то дирекция придумала компромисс ─ решить демократическим путем: или преподавать период с 1933 по 1945 гг. в течение одного часа, но тогда упустить тему "Европейский союз", или сэкономить этот час для Европейского союза. Причем решить в письменном виде, для чего разослать всем родителям письма с вопросом: "да" или "нет". Ненужное вычеркнуть. Не знаю, чем кончилось, но думаю что ненужным оказался период с 33-го по 45-й.
Я так подробно излагаю эту историю с историей в этой элитарной гимназии близ Вайсензее, ибо у меня есть сильное внутреннее чувство: те юноши с ломиками и "молотов-коктейлями" учили историю в упомянутой гимназии. Или ей подобной, поскольку не думаю, что эта элитарная гимназия есть одинокое исключение. А это соответствует моей теме глухослепоты. И мелькает даже мысль, не подкрепить ли это мое теоретическое исследование опытным экспериментом. Взять ломик, несколько бутылок "молотов-коктейля" и пойти ночью на немецкое кладбище. Как я уже писал, опыта у меня, подобного молодым гробокопателям, нет. Но все-таки попробую разбить одну-две немецкие могильные плиты, расколоть и опрокинуть несколько немецких надгробий и бросить "молотов-коктейль" в какой-нибудь немецкий склеп. Останутся глухослепы немецкие полицейские ─ значит, глухослепота физиологическая, а если прибегут тотчас на шум с криком "хэнде хох", то значит ─ глухослепота психологическая, и "гюнтерграсс-синдром" может быть занесен в эпонимический словарь психиатрических терминов. Ибо если существует в словаре психиатрических терминов Трутмана синдром лагерей уничтожения, который наблюдается у бывших узников нацистских концлагерей и который выражается в психическом расстройстве, депрессивных реакциях, состоянии страха и оживающих воспоминаниях прошлого, то почему бы не быть в словаре "гюнтерграсс-синдрому" глухослепоты?
Поймите меня правильно, я не упрекаю герра Грасса за то, что во времена гитлеризма он не проявил антигитлеровского героизма, как, например, Рихард Зорге, практически в нынешней Германии если не проклятый, то полупроклятый. Или, по крайней мере, забытый и уж подавно в школьных программах не значащийся. Упрекать за это Гюнтера Грасса ─ все равно, что упрекать фрау Верону Фельдбуш за то, что она не Жорж Санд. И не написала психологический роман "Шпинат", который удостоен был бы Нобелевской премии. Впрочем, за Жорж Санд она себя и не выдает. Я вообще не касаюсь ни творчества фрау Фельдбуш, которая, кстати, заявила, что с детства мечтала стать писательницей, ни герра Грасса. Дело вкуса. Одни любят шпинат с яйцом, а другие ─ свиную голяшку с капустой. Конечно, в молодые годы быть фривольной телешансонеткой ─ занятие более невинное, чем в те же годы быть фюрером гитлер-югенда. Но время миновало, и меняется человек. Разумеется, он меняется, полностью рассчитавшись с неприятным прошлым. Герр Грасс это и делает. Создал фонд помощи цыганам, куда отдал нобелевские средства. Занятие благое. Все пострадавшие должны быть компенсированы материально, а еще важнее ─ психологически. Если эти "все" не используются под определенным косым углом. Мне как-то пришлось несколько лет назад слышать такую "косую" дискуссию. Парочка личностей, один, кстати, лысый, на Эйхмана очень похож, начали высказываться. "Арме юден, ─ иронично улыбаясь, сказал этот лысоватый. ─ Все компенсации ─ им. А цыгане? А гомосексуалисты?" О гомосексуалистах ─ особый разговор. Много гомосексуалистов было в СА. Были и в СС, несмотря на запрет. Гомосексуализм имел традиции в старой прусской армии. Преследование гомосексуалистов гитлеровскими моралистами носило перевоспитательный характер. Поэтому сравнивать перевоспитательное преследование гомосексуалистов со стремлением уничтожить биологические корни еврейства ─ значит проявлять моральную глухослепоту. Цыган действительно преследовали по этническому признаку. Но преследование это, слава Богу, не носило такого тотального характера. Не было столь беспощадно. Приведу немецкую статистику по Освенциму.
В Освенциме погибло 22 тыс. поляков, 20 тыс. цыган и 1 млн. 300 тыс. евреев. Слава Богу, цыганского Эйхмана не было. Разумеется не из-за гуманности. Просто у нацистов на все рук не хватало. На Украине большинство цыган пережило немецкую оккупацию. Но писатель Василий Гроссман сообщает, что пройдя от Харькова до Киева не встретил ни одного живого еврея. Конечно, человеческая жизнь не подчиняется статистике, любая жертва должна быть учтена. Однако уничтожение еврейства было для Гитлера основой его идеологии, его политики, да, пожалуй, одной из основ его военного плана Барбаросса. Во всяком случае, на немецких оперативных картах такие города, как Бердичев обозначались как стратегически важные объекты. А стратегическим в нем было только высокий процент проживающих там евреев. "Как бы война ни кончилась, в Европе не останется ни одного еврея", ─ сказал Гитлер. И попытки эту "особенность" затушевать, скрыть с помощью "косых" дискуссий о "справедливости для всех жертв" ─ есть проявление все той же умышленной глухослепоты, чтобы не сказать худшего. Конечно, о концлагерях говорится и пишется повсюду в немецких средствах массовой информации. Но нередко сопровождается такая тема еще одним "косым" приложением ─ "второй раз такое не должно повториться". Некий нечистый подтекст ощущается мне в подобном "второй раз". Что значит "второй раз"? Разве первого раза не достаточно на будущие сотни лет немецкой истории, или это намек на то, что кто-то хотел бы еще второй раз? Какая-то смесь идиотизма с подлостью в этом "второй раз". Элитарная гимназия близ Вайсензее решила в школьной программе вообще опустить эту проблему "первый раз", "второй раз". Однако школьная программа 1933-1945 гг. сама зияет дырами, нулями. И у определенного сорта молодых людей может создаться впечатление, что страдали "арме юден", "арме ферфлюхте юден", а нам, "дойче", "ох как тогда было хорошо". Может, потому пловчиха Франси (Франциска ван Альмзик) в одном из интервью сообщила, что ее любимый герой и прообраз ─ Гитлер. Сказала, так сказала. Молодая избалованная дура может что угодно сказать. Тем более, я думаю, училась она в одной из элитарных гиманзий. Но как герр редактор пропустил. Или тоже "в косую" хотел, чтобы о фюрере было сказано не только дурное, тем более популярными устами. Потому, я думаю, помимо концлагерей и прочих гитлеровских зверств неплохо было бы включить в программу 1933-1945 гг. раздел о подготовке атомной бомбардировки Германии. Бомбы, которые были сброшены на Хиросиму и Нагасаки, были предназначены немецким городам, кажется, Гамбургу и Франкфурту-на-Майне. И сбросили бы, если бы война не кончилась весной 45-го, а затянулась бы до осени 45-го. Разумеется, немецкие города были и без атомных бомб разрушены. Много пишут об успешном восстановлении Германии. Восстановлении городов. Но как они восстановлены? В значительной части ─ это стандартные города-близнецы. Порой не поймешь, где ты, в Эссене или Дюссельдорфе. А то и в Стамбуле. Это тоже результат гитлеровской перетряски Европы, когда на развалинах пришлось строить другую Европу. Кому это не нравится, может обращаться с претензиями к черной тени Гитлера. Я уж не говорю об утраченных старых немецких землях, старых немецких городах, где жил Эммануэль Кант, и где цвела старая немецкая цивилизация и культура. Этим Германия обязана тоже австрийскому бродяге Гитлеру. Мутанту с одним яйцом. И нечего перекладывать вину с бесноватой головы на здоровую.
Вот так бы надо преподавать период с 33-го по 45-й, без "косых" приложений и нулей, напоминающих дыры в кладбищенских заборах и в немецких законах, через которые свободно пролезают комрады с ломиками и "молотов-коктейлями".
В Германии часто и много поминают жертвы Холокоста. Конечно, не в элитарных гимназиях, но поминают. Это хорошо. Однако лучшим венком на могилу жертв были бы долголетние тюремные сроки для тех, кто разоряет эти могилы и все прочие, ибо разоряя еврейское кладбище на Вайсензее или в другом месте, нынешние нацистские ублюдки разоряют общее кладбище жертв геноцида, да и вообще всех жертв гитлеровского режима. Впрочем, они это тоже делают, оскверняя могилы павших солдат и офицеров.
Говорят, история повторяется дважды. Первый раз ─ как трагедия, а второй раз ─ как фарс. А я говорю: кто пытается превратить кровавую трагедию в грязный фарс, тот рискует пережить эту трагедию второй раз, еще в худшем виде. Имеющий глаза да прочтет, имеющий уши да услышит.
В Вене я ходил в Собор Святого Стефана молиться. Странно звучит "молиться", если речь идет обо мне, который с позиций всех конфессий ─ человек неверующий. Неправда, верующий, хоть и не религиозный. Обряды и правила не соблюдаю, молиться по канонам не умею. Если б умел ─ может, пошел бы в Синагогу, но каков он ─ тот канон, и где она ─ та венская синагога? А собор Святого Стефана в Вене всегда на виду, возносится к небу, и совсем недалеко от моего пансиона на Кохгассе. Собор Святого Стефана носит имя не христианского апостола, а христианского дьякона ─ того, кто занимался не делами духовными, а делами хозяйственными, плотскими, телесными. "Бог и душа ─ вот два существа, все остальное ─ только печатное объявление, приклеенное на минутку." Так у Жуковского. Однако, когда духовное приобретает телесную обитель, оно становится видимым, особенно же недругами, даже теми, кто читает объявления по складам.
Если бы единобожие не обрело телесной обители в Аврааме, оно бы не столь раздражало язычников и их потомков. Дьякон Стефан стал первым христианином-мучеником, потому что стал первым видим недругам, таким как Саул-Савл. Оттого так первостепенно телесное воплощение Мессии, по-гречески ─ Христа. Оно делает духовное видимым, но, к сожалению, и для глаз враждебных. Мой скромный опыт меня в том же убеждает. Моя телесность всегда вызывала и вызывает раздражение Савлов и Павлов.
Собор Святого Стефана изнутри напоминает огромный скелет, но кость дорогая, слоновая, полированная временем, масляно-желтая, восковая. Не то, что слова, даже мысли в нем звучат гулко, уходят под купол, в поднебесье. Во время службы я сидел и молчал, изредка вставал, когда то требовалось по католическому обряду. Я не поклонник любого обряда, но в общественных местах его следует соблюдать ради приличия, и потому с вызовом, брошенным Л. Н. Толстым, я в этом вопросе не согласен. В делах духовных, когда речь идет о добре и зле, в жизни не стоит скандалить по мелочам.
Личная молитва моя напоминала жанр эпистолярный. Австрийские дети пишут письма Богу: "Lieber Gott!" и рассказывают ему свои детские проблемы. Так молился и я. Мои молитвы ─ это были мои письма Богу. Я жил в Вене уже три месяца, и приближалось Рождество. Я уже начал привыкать к Вене. Пальто венского цвета ─ темно-зеленое, консервативные женские и мужские. Иногда зеленое пальто усилено зеленой шляпой, иногда к этому прибавляли зеленые носки-гетры, которые ниже колен упирались в манжеты коротких штанишек на пуговичках. В России такие штанишки носят малые ребята, а здесь они на стариках с кривыми ногами, обтянутыми гетрами.
С черной венской лестницы начал я захаживать в парадную, богатую. В богатой жизни не участвовал, но смотрел: центр, Картнерштрассе, роскошь магазинов, блеск зеркальных витрин. Ранний венский пятичасовой вечер, неоновые сумерки, пирожные в витринах напоминают по роскоши бриллианты, а бриллианты в витринах аппетитны и красивы, как пирожные. Предрождественская теплынь, новогодний апрель с моросящим дождиком. Зонтики снуют мимо украшенных елок, изящные венские нищие играют дуэтом на скрипке и кларнете. Под музыку Моцарта в исполнении этих изящных молодых нищих и живет Картнерштрассе, упирающаяся одним концом в красивую Венскую Оперу, другим ─ в великий Собор Святого Стефана. Тут, на Картнерштрассе, Вена тратит деньги среди изобилия магазинов. В Вене позволяется безмятежно сидеть в ресторанах и кондитерских. Сколько за витринами ресторанов и кондитерских международных шпионов! Шпионы, шпионы, шпионы, 35 тысяч шпионов! Из меня, как известно, шпиона не получилось, заплатили с одним нулем.
Я слышал, Хемингуэй был шпионом ЦРУ. Интересно, сколько ему платили. Но и я получил в виде гонорара вскоре несколько нулей за изданную в Германии книгу, и хлопоты о моем приезде в Западный Берлин, которые вела пригласившая меня академия приближались к благополучному концу. Захотелось отметить как-то необычно и безумно. Иногда хочется безумия. Я решил посетить венский публичный дом.
Публичные дома Вены ─ только на одном небольшом участке Альштрассе. Красная вывеска "Клуб интимных и эротических чувств", силуэт женщины с гибким телом. Дом обшарпанный, на всех окнах шторы. Вышла старуха привратница, нечистая, бедная, купила газету в киоске, вошла назад. Бар Саламбо ─ фотографии: китайки, вьетнамки, блондинки, "Овен-клуб" ─ множество эротических фотографий: сочные брюнетки, блондинка с арийским подбородком и большой голой грудью, вьетнамка с плоским носом обнажает ноги. Внутри все время мигает красная лампочка, ужасно воняет ─ непонятно чем, какой-то смесью духов и прокисшего бульона. Оргазм невозможен. Лучше б съел в кондитерской несколько пирожных.
Я читал, что римские блудницы во время работы распаляли клиентов стонами истязаемых, иные плакали, как младенцы. Одно время Римом вообще управляли блудницы, существовала порнократия. Известны примеры великих блудниц: разве Мария Египетская не была прежде блудницей? Разве Мария Магдалена не была блудницей? А Фамари разве не блудом привлекла к себе гуляку Иуду, патриарха колена Иудина? И разве не от блудного зачатия исправлено было гнилое семя Онана, явилась поросль, из которой вышли царь Давид, царь Соломон и Иисус Христос?
Когда обесцениваются святые, и Площадь Библейских Царей в Тель-Авиве или Площадь Звезды в Париже называются в честь политических функционеров для подкрепления тех или иных политических небылиц, то это есть не что иное, как чадный туман исторической фальсификации, который не может быть вечным, но когда обесценивается первая в мировой истории профессия, то это уже свидетельствует об утрате физиологических соков человеком нашей эпохи и нашей среды. А без телесного в чем держится душа? Я видел объявление о защите диссертации "Социальный и возрастной состав посетителей публичных домов Вены на примере трех учреждений". Есть, конечно, разные учреждения. Бар в центре, публичный дом "Опиум" ─ дорогие бляди в наброшенных на голое тело одеяниях, лобки заклеены чуть-чуть в самом том месте серебряными треугольничками и прямоугольничками. Блядь в пеньюаре прижимает к просвечивающей груди кошку. Стоимость входа ─ 1000 шиллингов. Тут же, неподалеку ─ церковная организация, фотографии голых тел, антиэротика, негритянские дети-скелеты.
Картнерштрассе ─ Рождество, теплое Рождество, солнечное, голубое небо. Рождество и Новый год встречают в пиджаках и весенних платьях. И вдруг ─ нищий. Не чистый венский нищий, а точно из России ─ рюкзачок за плечами, плоский нос, старый летный шлем на голове. Кто он? Ему наплевать на Картнерштрассе, он роется в изящных мусорниках. У него мутные, нечистые, но незлые глаза. Он бродяга. У него на груди крест. Я видел его потом в Святом Стефане. Он тоже, как и я, сидел молча и молился. Может, он пришел сюда просто передохнуть внутри, в прохладе огромного человеческого скелета из слоновой кости, или у него тоже молитва к Богу в эпистолярном жанре? Какое письмо он пишет Богу? Он ни за что не скажет, а воспроизвести невозможно даже Льву Толстому или Сервантесу.
Да и в словах ли дело? Слова и образы могут быть самые обычные. Важно освещение ─ то, в чем проявилось высокое новаторство Рембрандта. Портрет Саскии, портрет любви... Я вывез на Запад семью, но я не вывез любовь; вместо любви ─ сын-мальчик. Это, конечно, в некотором смысле, компенсация. Но, все-таки, вспоминаются чудесные строки Гейне:
Драматургия освещения, драматургия света. Синагога ─ дом Книги. Но скульптура и живопись, краски и камни ─ это Святой Стефан, это Кельнский собор, это ─ даже менее известная Мраморная церковь в Копенгагене. В Мраморной церкви Копенгагена я сидел и слушал проповедь священника на непонятном мне датском языке ─ языке королей и принцев Гамлетов. Тут надо дополнить ─ Мраморная церковь Копенгагена расположена неподалеку от королевского дворца. Когда замок королей был в городке неподалеку от Копенгагена ─ Хельсинхор, который Шекспир неточно назвал Эльсинор, заимствуя из неточного французского перевода. Хельсинхор ─ городок, расположенный на берегу узкого пролива, отделяющего Данию от Швеции, через который за одну ночь датские христиане спасли своих еврейских сограждан от немецких христиан, в отличие от латышских, литовских, украинских и прочих "братьев по вере". Дело, значит, не только и не столько в вере, сколько в том самом рембрандтовском Божьем освещении. Философ и атеист Гамлет, правда, понимает эти проблемы несколько иначе. "Что нового, ребята?" ─ спрашивает он Гильденстерна и Розенкранца. "Ничего нового, если не считать, что в мире завелась совесть". "Значит, конец света", ─ отвечает Гамлет.
Нацизм, в отличие от большевизма в России, не тронул национальной структуры немцев, не разрушил нажитую веками психологию и материальные навыки. Он возвысил национальную гордость немцев, всего лишь освободив их от тяжелых вериг совести. Национал-социалистический пророк Гитлер вывел немецкий народ из Божьего рабства и превратил его в лишенных совести вольных разбойников. Поэтому немецкая и интернациональная чернь, в основном из низов и среднего сословия, которой особенно обременительно Божье рабство, молилась и будет еще века молиться своему пророку-избавителю, но эта молитва не успокоит, а сделает ее еще более злобной и неврастеничной. Только Божьи вериги совести могут успокоить. Рай человека ─ его спокойная совесть. Иного рая нет. В блаженный легкий рай я не верю, да и само сознание ─ в жизни тяжелая ноша. Потеря сознания приносит облегчение. В Мраморной церкви Копенгагена я сидел и слушал проповедь на непонятном языке. Я понял только два слова из длинной проповеди датского пастора. Первое слово ─ Христос, второе слово ─ Аушвиц.
Берлин, 2000-2002 гг.
Главы из романа «Псалом» впервые на русском языке были опубликованы в 1985 году в Тель-Авиве в журнале «Двадцать два», в 1986 году несколько глав были напечатаны в Мюнхене в журнале «Страна и мир». Полностью роман вышел в журнале «Октябрь» в 1991 году, и, наконец, в 1993 году в Москве в издательстве Слово/Slovo ─ отдельной книгой, а затем в 2001 г. изд. Эксмо-пресс и в 2012 г. изд. Азбука-Аттикус.
Горенштейн Ф. Дом с башенкой // Юность, 1964, № 6. С. 47 ─ 58.
«Я ─ писатель незаконный». Записки и размышления о судьбе и творчестве Фридриха Горенштейна. Нью-Йорк, Слово-Word, 2004.
Берлинские записки о Фридрихе Горенштейне. Санкт-Петербург, Деметра, 2011
Плацкарты и контрамарки. Записки о Фридрихе Горенштейне. Санкт-Петербург, Янус, 2006.
Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича. Новый мир, 1962, № 11. С. 8 ─ 74.
Горенштейн Ф. Гетто-большевизм и загадка смерти Ицхака Рабина. // Зеркало Загадок. 1996. № 3. С. 14─21.
Горенштейн Ф. На крестцах. Хроника времён Ивана IV Грозного в шестнадцати действиях, ста сорока пяти сценах. New York: Слово/Word, 2001.
Подробно о том, как создавалась книга можно прочитать в моём эссе «Цена отщепенства. По страницам романа Фридриха Горенштейна «Место». Как издавалась книга «На крестцах. Хроники времен Ивана Грозного // Слово/Word». 2012. № 73. С 145 ─ 152.
Горенштейн Ф. Товарищу Маца ─ литературоведу и человеку, а также его потомкам // Зеркало Загадок. Литературное приложение. Берлин, 1997
Движение (нем.)
Пьет нашу кровь и делает нас виновными. (нем.)
А виновен еврей, потому что он делает виновными нас, ибо он существует. (нем.)
И я потираю руки от удовольствия, когда представляю себе, как он задыхается в газовой камере. (нем.)
Правой ориентации (нем.)
Künstler (нем.) ─ деятель искусства.
Deutsche Volksunion (нем.) ─ Немецкий Народный Союз ─ правоэкстремистская партия.
Он поднимает тебя, дабы меня унизить... Он полагает, что я виновен в смерти его родителей. (нем.)
И что же, это правда? (нем.)
Я не интересовался единственным, которого убил. Я не был индивидуалистом. (нем.)
Если бы он остался там, откуда он пришел, или если бы они отправили его в газовую камеру, я мог бы спокойнее спать. Это не шутка, эта мысль во мне, и я потираю от удовольствия руки, когда представляю себе, как он задыхается в газовой камере. И я тру руки снова и снова со стоном: ах как хорошо, что никто не знает, что меня зовут Румпельштильцхен. (нем.)
Смеющийся третий (нем.)