Итак, начнем наш сказ! Это будет очень долгая сага, и первую ее Прядь мы посвящаем человеку по имени Гюльви, который совершил удивительное путешествие. Он много повидал, узнал и услышал и только потом понял, что его собеседниками были сами… Но, впрочем, об этом позже!

Давным-давно, в очень старые времена, когда драккары[3] викингов бороздили моря и реки, доплывали до Гардарики и Булгара на востоке, до Земли Саксов и Англов на западе, а порой и еще дальше – до Киева и Миклогарда[4] на юге и до льдов Гренландии на севере; когда мир еще трепетал перед грозными норманнами, а монахи молились, чтобы Бог избавил от них Европу, когда слышался лязг мечей и пел ветер стали, случились эти удивительные события с человеком по имени Гюльви…

Конунг Гюльви властвовал над тою страной, что ныне зовется Швецией. В старину сказывали о нем мудрые люди, что он даровал некой путешественнице в награду за ее занимательные речи столько земли в своих владениях, сколько смогут утащить четыре быка за один день и одну ночь. А путешественница та была совсем непростая женщина – ведь происходила она из рода асов и звали ее Гевьон.

И вот взяла Гевьон четырех исполинских быков с севера, из Страны Великанов, – надобно сказать, что это были ее сыновья от одного из великанов, – и принялась пахать на них. Плуг так сильно и глубоко проникал в землю, что земля вся вздыбилась. И вот как об этом говорится в старых преданиях:

И вот поволокли чудесные быки ту землю прямо в море и еще дальше, на запад, и встали твердо в одном из проливов. Там сбросила Гевьон прилипшую к лемеху плуга землю и нарекла ее Зеландией. А на том месте, где прежде была эта земля, образовалось озеро. Оно теперь находится в Швеции и называется Меларен.

Конунг Гюльви был муж мудрый и сведущий в разном чародействе. Диву давался он, сколь могущественны асы – и тому, что все в мире им покоряется. И задумался он – своей ли силой они это делают или с помощью божественных сил, которым поклоняются? И вот решил он достигнуть самого обиталища мудрых богов и правдой ли, хитростью ли, но выведать их тайны. И тогда пустился он в дальний путь к Асгарду – и поехал тайно, приняв обличье нищего старика, чтобы остаться неузнанным.

Но асы дознались о том из прорицаний и предвидели его приход задолго до того, как был завершен его путь. И было ими наслано на Гюльви видение…

Своими чарами асы навели на странствующего морок, и привиделось Гюльви: въезжает он в прекрасный и великий город, который возник перед ним как бы ниоткуда, когда ехал он по пустынному полю. Вступив в этот город, он узрел перед собой чертог – такой высокий, что едва удавалось окинуть его взором. И крыша этого чертога была вся крыта позолоченными щитами и потому нестерпимо сверкала на солнце.

Когда Гюльви приблизился к этому замку, то увидел у его богатого высокого крыльца какого-то человека, который так ловко перебрасывал из одной руки в другую девять ножей, что семь из них все время находились в воздухе. Заметив Гюльви, он отложил ножи в сторону и спросил шведского короля, кто он такой и что ему здесь надо.

– Я бедный странник, и меня зовут Ганглери, – с низким поклоном отвечал тот. – Вот уже несколько дней, как я сбился с дороги, и теперь сам не знаю, куда я забрел и как мне вернуться в свою страну. Я устал и ослабел от голода и жажды.

– Хорошо, Ганглери, входи в этот замок и будь в нем гостем, – сказал человек, игравший с ножами. – Я отведу тебя к нашим королям. Они добры, и от них ты получишь все, что тебе нужно, – и пищу, и кров.

Он встал со своего места и предложил Гюльви следовать за ним.

И сразу же дверь за ними затворилась. Очутившись внутри, Ганглери увидал там великое множество просторных, богато убранных палат и великое множество народу: иные играли, иные пировали, а иные сражались между собой самым разнообразным оружием. Он осмотрелся, и многое показалось ему диковинным. И тогда сам себе он молвил такую вису[6]:

И вот его ввели в огромную пиршественную залу, и видит Гюльви: стоят три престола, один другого выше. И восседают на них три величавых мужа. Тогда он спросил у своего проводника, как зовут сих знатных мужей. И приведший его ответил, что на самом низком из престолов сидит конунг, а имя ему – Высокий. На среднем троне сидит Равновысокий, а на самом высоком – Третий.

Подойдя к престолам трех владык, поклонился им Ганглери и приветствовал. И тогда, откликнувшись на его речь, спросил его Высокий, есть ли у него еще какое к ним дело, а еда, мол, и питье уже готовы для него, как и для прочих, в Палате Высокого, и там же он найдет себе и постель на ночь.

Поблагодарив за гостеприимство, оказанное ему, Ганглери сказал, что сперва он хотел бы спросить: не сыщется ли в сих чертогах мудрого человека? Высокий ухмыльнулся и заметил, что не уйти путнику живым, если не окажется он мудрее.

И как же долго стоял король Гюльви, притворявшийся странником Ганглери, и как же долго ему отвечали!

«Кто самый старший из богов и что было в начале времен?» – таков был первый вопрос Гюльви, притворявшегося странником Ганглери. И вот ему стали отвечать…

– Его называют Всеотец, но всего было у него двенадцать имен. Первое имя Всеотец, второе – Херран, или Херьян, третье – Никар, или Хникар, четвертое – Никуд, или Хникуд, пятое – Фьёльнир, шестое – Оски, седьмое – Оми, восьмое – Бивлиди, или Бивлинди, девятое – Свидар, десятое – Свидрир, одиннадцатое – Видрир, двенадцатое – Яльг, или Яльк, – так ответствовал ему Высокий. – Живет он от века и правит в своих владениях, а властвует он над всем на свете – и большим и малым.

– И он создал небо, и землю, и воздух, и все, что к ним принадлежит, – добавил Третий.

– Всего же важнее то, что он создал человека и дал ему душу, которая пребудет в вечности и никогда не умрет, хоть тело его обратится в прах иль пепел, – так ответствовал Равновеликий. – И все те люди, кто жил достойно и праведно, обретут жизнь вечную рядом с ним в чудесном месте, что зовется Гимле, или Вингольв. А все, кто жил недостойно, кто творил зло, все эти дурные люди отправятся прямиком в Хель, а оттуда в Нифльхель. – А теперь слушай, что было в самом начале времен!

такими стихами ответил Высокий.

…и видит Гюльви: стоят три престола, один другого выше. И восседают на них три величавых мужа

– И заполняла все сущее собой эта Мировая Бездна – Гиннунгагап, – продолжил сказ Равновысокий. – Но вот на севере от нее постепенно явилось царство туманов Нифльхейм, а к югу – царство огня Муспелльхейм. И так Мировая Бездна на севере вся заполнилась тяжестью льда и инея, южнее же стали бушевать дожди и ветры, и только самая южная часть Мировой Бездны была свободна от них. Но туда уже проникали свет и зной из огненного царства Муспелльхейм.

– И если из Нифльхейма шли холод и свирепая непогода, то близ Муспелльхейма всегда царили тепло и свет. И Мировая Бездна была там тиха, словно воздух в безветренный день, – добавил Третий.

– В самом же Муспелльхейме было так жарко, что никто, кроме детей этой страны, огненных великанов, зародившихся в бушующем пламени, не мог там жить.

В Нифльхейме господствовали вечный мрак и холод. Но вот забил и заклокотал в самой сердцевине его бурлящий поток Гергельмир, что означает «котел кипящий», и потекли из него двенадцать рек, общее имя которым было Эливагар. И реки эти настолько удалились от своего истока, что их ядовитая вода застыла, подобно шлаку, бегущему из огня, и стала льдом. И когда окреп тот лед и перестал течь, яд выступил наружу соленой росой и превратился в иней, и этот иней слой за слоем заполнил Мировую Бездну, – поведал Высокий.

И рассказали владыки, что было далее.

Когда повстречались иней, что шел из Нифльхейма, и огненные искры, летевшие со стороны Царства Огня, стал тот иней, что заполнил Гиннунгагап, таять и истекать каплями. И тогда восстал над Мировой Бездной Ледяной Исполин, порожденный Жаром и Стужей, и имя ему было Имир, а иные зовут его Аургельмир.

– Был ли Имир Первобогом? – вопросил Ганглери-Гюльви, на что владыки ответили:

– Богом Имира мы не считаем – зол он был и жесток, это исчадие огня и инея, и породил он целый сонм подобных ему. Имя им ётуны, а иначе – инеистые великаны. И сами они говорят об этом так:

Ётуны, или, по-другому, хримтурсы, – первое племя великанов, и родилось оно из пота Имира. Когда в первый раз заснул народившийся Ледяной Исполин, из подмышек его вышли мальчик и девочка, а из ног – шестиголовый великан Трудгельмир.

Чем же кормились они в этой Мировой Бездне? Одновременно с первыми исполинами из инея и льда народилась и исполинская корова, и имя ей было Аудумла. Первая великанская корова лизала ледяные глыбы, заполнявшие бездну, и из сосцов ее потекло молоко, которое и стало пищей для Имира и его инеистых исчадий.

А из ледяных соленых глыб, что лизала Аудумла, в один прекрасный день начали вдруг расти волосы, на второй день возникли руки и ноги, а на третий – голова…

И тогда восстал над Мировой Бездной Ледяной Исполин, порожденный Жаром и Стужей, и имя ему было Имир…

– Так появились боги, и первым из них стал Бури, родившийся от соленых глыб и животворящего языка Первой Коровы. Был Бури велик ростом, красив собою и могуч. От него народился Бор. Бор взял себе в жены Бестлу, дочь Бёльторна-великана, и она родила ему троих сыновей: одного звали Один, другого Вили, а третьего Ве.

И истинно то, что Один и его братья правят как на небе, так и на земле. Думаем мы, что именно так его и зовут – Один, и это подлинное имя величайшего и славнейшего из всех ведомых нам мужей, и вы можете тоже называть его так.

Вот что поведали владыки путнику Ганглери, бывшему на самом деле конунгом Гюльви…

И далее рассказали они ему о не менее удивительных событиях, благодаря которым и возник тот самый мир, в котором все мы живем…

Не понравился первобогам тот мрачный и угрюмый мир, в котором довелось им народиться. Правил им безраздельно Имир – жестокий и властный. И не пожелали они сносить господство этого исчадия Бездны. Тогда восстали они против власти его, долго бились с ним и убили.

Был Имир так велик, могуч и огромен, что, когда убили его боги-братья, кровь его хлынула невероятно обширным потоком, и сгинули в нем почти все отпрыски Первого Ётуна. Уцелел лишь великан, которого звали Бергельмиром. Он сел со своими детьми и женою в ковчег и тем лишь и спасся. От него-то и пошли новые племена инеистых великанов. С тех пор люто ненавидят хримтурсы, или, иначе, ётуны, богов и жаждут мести за гибель Праотца своего Имира, или Аургельмира.

После смерти Имира было чем заняться братьям-богам. Взяли они исполинское тело Имира, бросили в самую глубь Мировой Бездны и сотворили из него землю, а из крови его – все воды. Сама земля была создана из плоти его, горы – из его костей, валуны и камни – из передних и коренных его зубов и осколков костей. Из крови, что, как мы знаем, вытекла из ран его, сделали они океан и заключили в него землю. И опоясал мировой океан всю землю кольцом, и с тех пор кажется людям, что тот океан беспределен и невозможно его переплыть. Взяли боги и череп Имира и сделали из него небосвод. И укрепили они его над землей, загнув для этого кверху ее четыре угла, а под каждый угол посадили по созданному ими карле. И удивительные карлы эти с тех пор прозываются так: Аустри, Вестри, Нордри и Судри. Они сиречь ветры – Восточный, Западный, Северный и Южный. Так премудро устроили братья все четыре стороны света.

Потом они поймали сверкающие искры, что летали кругом, вырвавшись из Муспелльхейма, и прикрепили их в самую сердцевину неба, что возникло над прежней Мировой Бездной, дабы они освещали светом своим землю. И отвели они свое место каждой из этих блуждающих искр: одни укрепили на небосводе, другие же пустили летать в поднебесье и этим уготовили для них назначенные и определенные пути. Вот так все мудро устроили боги.

С тех самых пор земля снаружи округлая, а кругом нее лежит глубокий океан. По наружным берегам этого океана, в горах и скалах, поселились великаны, и, чтобы отгородиться от них, боги весь мир в глубине суши оградили стеною. Для постройки этой стены они взяли веки Имира, и так появилась Срединная Крепость. И назвали боги крепость ту Мидгардом. Взяли победившие братья мозг Имира и, бросив в воздух, сотворили облака. Вот как об этом сказано:

Подивился Гюльви услышанному и поразился деяниям первых богов. И тогда он воскликнул:

– Великое дело они совершили, создав землю и небо! А откуда же взялись люди, ныне населяющие землю?

И ответил ему на это Высокий:

– Боги остались довольны деянием рук своих, ибо был сотворенный ими мир велик и прекрасен. Но пусто в нем было. И вот однажды шли сыновья Бора берегом моря и увидали два древа, и были то ясень и ива. Взяли они те деревья и сделали из них самых первых людей, дабы населить пустующую землю и наполнить ее жизнью, словами, пением и смехом.

Первый из богов дал им жизнь и душу, второй – разум и движенье, третий – облик, речь, слух и зрение. Подарили они им одежду и имена: мужчину нарекли Ясенем, то есть Аском, а женщину Ивой – Эмблой. И поселили Аска и Эмблу боги в стенах Срединной Крепости – Мидгарда, дабы оградить их от злобных великанов и других порождений Мрака. От них-то – Аска и Эмблы – и пошел весь род людской, и с тех пор Мидгард – это их земля…

Вслед за тем построили боги себе новый град в самой сердцевине мира и назвали его Асгард, а мы называем его Троей. Там и стали жить боги со всем своим потомством, и там было положено начало многих событий и многих распрей, что случились далее и которым суждено еще быть – и на земле и на небе.

Есть в Асгарде место под названием Хлидскьяльв, и именно там Один восседает на своем престоле. И когда сидит он там, то видны ему оттуда все миры и все дела людские и ведома суть всего видимого.

Имя жены его – Фригг, дочь Фьёргвина, и от них родились все те, кого мы зовем родом асов и кто населяет древний Асгард и соседние страны. Все они божественного происхождения. И должно всем величать Одина Всеотцом, ибо он – отец всем богам и людям, всему, что мощью его было создано. И сама Ёрд, Земля, была ему дочерью и женою. От нее родился его старший сын – Аса-Тор. Даны ему были великая сила и мощь, потому и побеждает он все живущее.

И вот стал умножаться род людской в Мидгарде, но невеселой была жизнь в вечном сумраке, который озарял лишь тусклый свет от искр Муспелльхейма, ставших звездами на небосводе, лишенном светил. Не было еще ни дня, ни ночи, и вечные сумерки царили тогда в Мидгарде. Видя это, решили первые боги осветить небеса и поделить сутки на ночь и день…

Вот как поведали владыки о том, как явились в мир ночь и день:

– Нёрви, или Нарви, – так звался великан, живший в Ётунхейме. И была у него дочь, с самого рождения черная собой и сумрачная, и звали ее Нотт, Ночь. Мужем ее был Деллинг, из рода асов. Сына же их звали Дагр, День. И он пошел в своего отца – был светел и прекрасен собою.

И вот призвал Всеотец Один к себе Нотт и сына ее по имени Дагр на службу. Он дал им двух коней и две колесницы и послал в небо, дабы раз в сутки объезжали они всю землю. И стало отныне так: впереди несется Нотт, и правит конем Хримфакси, Инеистая Грива, и каждое утро орошает землю пена, стекающая с его удил. Это и есть то, что люди называют росой. И следует за Нотт сын ее Дагр. А конь Дагра зовется Скинфакси, Ясная Грива, и грива его озаряет своим светом и землю, и воздух.

В те первые времена, когда люди пожаловались на вечный сумрак, боги не только разделили сутки на день и ночь, но и решили сотворить два светила, дневное и ночное, чтобы день был ярче, а ночь не столь темна, и назвать их Солнцем и Луною. И они начали ковать их в своей кузне, и весть о том разнеслась повсюду.

В те далекие дни жил человек по имени Мундильфари, и было у него двое детей – мальчик и девочка. Были эти дети так светлы и прекрасны, что он, прознав о том, что боги делают, назвал своего сына Мани, Месяц, а дочь – Соль, Солнце. И отдал он дочь в жены человеку по имени Глен.

Сильно гордился Мундильфари своими детьми и говорил, что нет в мире никого прекраснее, чем они, и что только они могут равняться с творениями богов. И от того возгордились и сами дети и стали считать себя выше всего сущего в мире.

Когда услышали об этом светлые боги, то сильно прогневала их такая гордыня, и тогда они забрали брата с сестрою у отца и водворили на небо, повелев деве по имени Соль править конями, впряженными в колесницу, на которой они везут само солнечное светило. Эти кони зовутся Ранний и Проворный. Под дугами же у коней повесили боги по кузнечному меху, чтобы веяло на них прохладой и не спалило их собой пышущее нестерпимым жаром светило, что они везут. Оттого столь жарко это светило солнечное, что сотворили его боги из искр, летевших из Муспелльхейма на заре времен, а от того жара и огня, что исторгает из себя светило, освещается весь созданный ими мир.

Мани управляет ходом звезд, и ему подчиняются Новолуние и Полнолуние. Кроме того, чтобы по ночам не было ему тоскливо одному, взял он с земли еще двух детей, Биля и Хьюки, в то время как они шли от источника Бюргир и несли на плечах коромысло Симуль с ведром Сэг. Имя отца их – Видфинн. И теперь эти дети всюду следуют за месяцем – куда он, туда и они, – и это хорошо видно с земли.

Быстро мчатся дева-Солнце и юноша-Месяц, словно чего-то страшатся: спасайся они от самой смерти, и тогда не удалось бы им бежать быстрее.

– Отчего же так? Разве смерть властна над ними, ведущими по небосводу светила? – удивился Ганглери.

Усмехнулся ему в ответ Высокий:

– Чему ж тут дивиться, что они так бегут? Ведь нагоняют их преследователи, и ничего им не остается, кроме как убегать в страхе.

– Да неужто есть те, кто желает им погибели?

– Есть. Есть в небесах два страшных волка, и того, что бежит за Соль, зовут Сколь, Обман. Его-то и страшится Дева-Солнце, и в итоге будет так, что он настигнет ее. Имя второго волка – Хати, Ненавистник, он сын Хродвитнира. Он желает схватить и пожрать месяц. И так оно все и выйдет.

– Да кто ж породил сих ужасных волков? – вопросил Ганглери.

И Высокий ответил ему:

– Есть великанша Ангрбода, что живет к востоку от Мидгарда в страшном месте, называемом Железный Лес. В лесу том селятся ведьмы, которых так и кличут – ведьмы Железного Леса. И вот та старая великанша породила многих сыновей-великанов. Мало того что они великаны, они к тому же оборотни, ибо все они видом волки. Говорят, что из их же проклятого племени будет и сильнейший из волков – по имени Фенрир, Лунный Пес. Он пожрет трупы всех умерших, проглотит месяц и зальет кровью все небо и воздух. Тогда солнце погасит свой свет, обезумеют ветры и далеко разнесется их завыванье. Так сказано об этом:

Тогда спросил Ганглери:

– А есть ли путь, что ведет с земли на небо?

Ответил со смехом Высокий:

– Неразумен и странен твой вопрос! Разве неведомо тебе, что боги давно уже построили мост от земли до неба, а зовется мост сей Биврёст? Да ты его, верно, видел, и ты зовешь его радугой! Так это он и есть! Он трех цветов; люди думают, что он прозрачен, но тем не менее он очень прочен и сделан так умело, что никому не удастся сотворить что-либо искуснее и хитрее. Но увы – как бы ни был прочен сей мост, однако подломится он, когда поедут по нему на своих конях грозные Сыны Муспелля, и тогда переплывут их кони великие реки и помчатся дальше.

Но молвил Ганглери:

– Думается мне, не по совести сделали боги тот мост, если может он подломиться. Право же, не старались они, а ведь могли сделать все, что ни пожелают!

И на это возразил ему Высокий:

– Нельзя хулить богов за эту работу! Добрый мост Биврёст, но ничто не устоит в этом мире, когда пойдут на него войною страшные Сыны Муспеля…

И далее поведали владыки о том, как были устроены божественные чертоги.

Всеотец Один собрал братьев, чтобы решить с ними судьбу людей и рассудить, как построить для себя город. Было это в поле, что зовется Идавёлль, в середине города. Первым их делом стало воздвигнуть святилище с двенадцатью тронами и престолом для Всеотца. И, право, нет на земле дома больше и лучше построенного. Все там внутри и снаружи сверкает, будто сделано из чистого золота. Люди называют тот дом Чертогом Радости.

Создали боги и другой чертог. Это святилище богинь, столь же прекрасное, и люди называют его Вингольв. Следом построили боги дом, в котором поставили кузнечный горн, а в придачу сделали молот, щипцы, наковальню и остальные орудия. Тогда и стали они плавить руду и творить из нее разные чудные вещи. И так много наковали они той руды, что зовется золотом, что вся утварь и все убранство были у них золотые, и потому назывался тот век Золотым, пока не был испорчен женами, явившимися из Ётунхейма.

В те счастливые времена, именуемые Золотым веком, боги часто покидали Асгард и странствовали по свету. Тогда не было еще в мире ни войн, ни грабежей, ни воровства, ни клятвопреступлений. Воистину – прошли те блаженные времена, и нет к ним более возврата!

Как-то обнаружили боги, копаясь в земле, сделанной ими из мяса Имира, что завелись в этом мясе черви, и стали думать – как быть с этими странными созданиями. И решили боги: наделим их разумом, и пусть они приносят пользу. Так, по воле богов, обрели сии черви, зародившиеся из гнилого Имирова мяса, – сиречь черви земли, – разум и облик, схожие с людскими. И поселили их боги в земле и в камнях. Старшего и главного из них нарекли Модсогниром, а второго по старшинству назвали именем Дурин.

И вот имена тех карлов, живущих в почве, что были сотворены после:

А так зовутся те карлы, которые живут в камнях:

Есть и те, что вышли из холма Свари, прошли через болотные топи и поселились в песчаных дюнах:

Есть на небе место, называемое Альвхейм – Дом эльфов, а точнее – альвов, как следует говорить. Там обитают существа, называемые светлыми альвами. Темные альвы живут в земле, у них иной облик и совсем иная природа. Светлые альвы обликом своим прекраснее светлого дня, а темные – чернее самой ночи.

Черные эльфы, или альвы, которых обычно называют двергами, а невежи – гномами, стали искуснейшими мастерами и поныне живут под землей. А светлые же альвы научились выращивать самые красивые и ароматные цветы и с тех пор каждый год украшают ими землю.

И далее спросил Ганглери у владык:

– Где же собираются боги и где главное их святилище?

И Высокий ответил ему:

– Оно у ясеня Иггдрасиль, там всякий день вершат боги свой суд.

Тогда спросил Ганглери:

– Что можно сказать о том месте? Каков этот ясень?

И Равновысокий ответил:

– Тот ясень больше и прекраснее всех деревьев. Сучья его простерты над миром и поднимаются выше неба. Три корня поддерживают дерево, и далеко расходятся эти корни. Первый корень – у асов, второй – у инеистых великанов, там, где прежде была Мировая Бездна Гиннунгагап.

Корень же третий тянется прямо к Нифльхейму, и под этим корнем – поток Кипящий Котел, Гергельмиром рекомый, и снизу подгрызает сей корень страшный дракон Нидхёгг. А под тем корнем, что протянулся к инеистым великанам, сокрыт источник, в котором собраны все знания и мудрость. Мимиром зовут владетеля этого источника. И он преисполнен мудрости, оттого что постоянно пьет воду этого источника из рога, называемого Гьяллархорн.

И вот пришел к нему как-то сам Всеотец Один и попросил дать напиться из источника, но не получил он от скаредного Мимира ни капли, и не соглашался тот ничего принять взамен, покуда не отдал ему в залог Один свой глаз. С тех пор Всеотец Один стал крив, но зато мудрее его нет никого на целом свете… И так сказано о том в «Прорицании вёльвы»:

Под тем же корнем Иггдрасиля, что на небе, течет источник, почитаемый за самый священный, и имя ему Урд. Он так прозрачен и чист, что каждый, кто искупается в нем, становится белым, как снег. По вечерам над Урдом густым туманом подымается медовая роса. Она окропляет все цветы на земле, а потом ее собирают пчелы и делают из нее мед. Две птицы живут в источнике Урд, и их называют лебедями, и отсюда пошла вся порода птиц, что так именуется.

Там и находится место главного святилища и судбища богов. Каждый день съезжаются двенадцать главных асов на место своих собраний. Едут они туда по мосту Биврёст на своих конях, и кони асов зовутся так. Первый конь – Слейпнир. Он лучший из них и принадлежит Одину, и конь тот о восьми ногах. Второй конь зовется Веселым; третий – Золотистым; четвертый – Светящимся; пятый – Храпящим; шестой – Серебристой Челкой; седьмой – Жилистым; восьмой – Сияющим; девятый – Мохноногим; десятый – Золотой Челкой; одиннадцатый – Легконогим.

И только Тор приходит к месту судбища пешком и переправляется при этом вброд через реки, которые перечисляет вёльва и которые зовутся так:

Ганглери подивился:

– Так неужто Биврёст охвачен пламенем?

Высокий ответил ему:

– А как же ты думал? Тот красный цвет, что ты видишь в радуге, – это жаркое пламя, взятое из Муспелльхейма. Не будь его, инеистые великаны и великаны гор давно захватили бы небо. Сам подумай, что было б, коли путь по Биврёсту был открыт для всякого?

Да, много прекрасных мест на небе, и все они под защитой богов. Под тем Ясенем, у источника, стоит светлый чертог, а в нем – три девы. Зовут их Урд, Верданди и Скульд. Эти девы судят людям судьбы, и мы называем их норнами. Есть еще и другие норны, те, что приходят ко всякому младенцу, родившемуся на свет, и наделяют его судьбою. Некоторые из них ведут свой род от богов, другие – от эльфов, а третьи – от карлов. Так здесь об этом сказано:

Молвил тогда недовольно Ганглери:

– Если норны и раздают судьбы, то очень несправедливо они их делят: у одних жизнь проходит в довольстве да почете, а у других – ни доли, ни воли; у одних жизнь долга, у других – коротка.

Высокий со вздохом ответил ему:

– Да, и ничего тут не попишешь. А все оттого, что норны эти из разных родов. Добрые норны светлого рода наделяют доброю судьбою. Если же человеку выпали на долю несчастья, то, стало быть, приходили к нему во младенчестве злые норны и наделили его неудачной судьбой…

Ганглери спросил:

– Вы говорите, что боги собираются у Ясеня, там же и норны живут, и текут волшебные источники. Знать, непрост совсем этот Ясень, что именуете вы Мировым Древом. А что еще можно узнать о том Древе?

Высокий ответил:

– Многое можно о нем рассказать. Много чудесного происходит вокруг него, но и в самом Древе том кипит непростая жизнь. Полно на нем всякой живности!

В ветвях ясеня Иггдрасиль живет гигантский орел [7], обладающий великой мудростью, и он так велик, что меж глаз у него свил себе гнездо ястреб Ведрфёльнир, что означает «Ветреный Ветер», и ему там вполне достаточно места. Чудесная белка по имени Рататоск, что значит «Грызозуб», снует вверх и вниз по Ясеню и передает бранные слова, которыми осыпают друг друга орел, что сидит на вершине, и дракон Нидхёгг, что гнездится под корнями.

Сверху верхушку Иггдрасиля объедает прекрасный олень Эйктюрнир, чье имя значит «Имеющий Дубовые Кончики Рогов», – он гуляет привольно по крыше Валгаллы.

Четыре других оленя бегают среди ветвей Ясеня и объедают его листву. Их зовут Даин, Двалин, Дунейр и Дуратрор. И нет числа змеям, что живут в потоке Кипящий Котел вместе с Нидхёггом. Так здесь об этом сказано:

Только норны, живущие у источника Урд, пытаются сохранить Мировое Древо. Каждый день черпают они из Урда воду вместе с той грязью, что покрывает его берега, и поливают Ясень, чтоб он не засох и не зачахли его ветви. И так священна эта вода, что все, что ни попадает в источник, становится белым, словно та пленка, что находится под скорлупой яйца. Так здесь об этом сказано:

И спросил Ганглери:

– Да, много чудесного можете вы поведать о небе. Что там еще есть замечательного, кроме Источника и Древа того?

– Немало там великолепных обиталищ, – ответил Высокий. – Есть там еще жилище, называемое Брейдаблик, и нет его прекраснее. Есть и другое, что зовется Глитнир. Стены его, и столбы, и колонны – все из червонного золота, а крыша – серебряная. И есть еще обиталище Химинбьёрг. Оно стоит на краю неба, в том месте, где Биврёст дугою своей упирается в небо. Есть еще большое жилище Валаскьяльв, им владеет сам Всеотец Один. Его построили боги, и оно крыто чистым серебром.

И есть в том чертоге престол, что зовется Хлидскьяльв, как уже было сказано. Когда восседает на нем Всеотец, виден ему оттуда весь мир, как и говорилось тебе. На южном краю неба есть чертог, что прекраснее всех и светлее самого солнца, и зовется он Гимле. Мы упоминали о нем в самом начале сказа. Прочен этот чертог: он устоит и тогда, когда обрушится небо и сгинет земля, и во все времена будут жить в том чертоге добрые и праведные люди. Так сказано о том в «Прорицании вёльвы»:

Тогда спросил Ганглери:

– Что же будет защитой этому чертогу, когда пламя Сурта сожжет небеса и землю?

Высокий ответил:

– Говорят, будто к югу над нашим небом есть еще другое небо, и зовется оно Андланг, и есть над ним и третье небо – Видблаин, и, верно, на том небе и стоит этот чертог. Но ныне обитают в нем, как мы думаем, одни лишь светлые альвы, и потому-то они бессмертны и всегда юны.

Потом Ганглери спросил Высокого:

– А откуда берется ветер? Он так силен, что волнует океаны и раздувает пламя. Но как ни силен он, никто не может его увидеть, ибо столь непостижима его природа.

Высокий отвечал ему:

– Почему ж непостижима? О том я легко могу тебе поведать. На северном краю неба сидит великан по имени Хресвельг – пожиратель трупов, имеющий облик орла. И когда он расправляет крылья для полета, из-под крыльев его и подымается ветер. Так здесь об этом сказано:

И снова спросил Ганглери:

– А почему столь несхожи меж собою зима и лето: лето жаркое, а зима холодная?

Высокий ответил ему на это так:

– Умный человек не спросил бы этого, ибо всякий может о том рассказать. Но если уж ты столь малосведущ, что об этом не слыхивал, достойно похвалы, что ты предпочел задать один неразумный вопрос, а не оставаться невеждою в том, что следует знать всякому. Отец Лета зовется Свасуд, он ведет безмятежную жизнь, и потому его именем называется также и все приятное. Отца же Зимы называют Виндлони, а иногда Виндсваль. Он сын Васада, и все в их роду жестокосерды и злобны. Вот почему у Зимы такой жестокий и суровый нрав.

Так стоял Гюльви-Ганглери долго и все больше узнавал о чудесах мира от сидящих на престолах владык. Но сильнее всего хотелось ему знать о самих асах. И владыки поведали ему о них.

Высокий сказал:

– Всего есть двенадцать божественных асов.

Равновысокий прибавил:

– Но есть также и жены их, и они столь же священны, и не меньше их сила.

Тогда сказал и Третий:

– Всеотец Один, как мы уже говорили, знатнее и старше всех асов, он правит и вершит всем в мире, и как ни могущественны другие боги, все они ему служат, как дети отцу. Фригг – имя его жены, ей ведомы людские судьбы, хоть она и не делает предсказаний.

Одина потому и называют Всеотцом, ибо он отец всем богам. И еще зовут его Отцом Павших, ибо все, кто пал в бою, – его приемные сыновья. Им отвел он Валгаллу и Вингольв, и тех воинов, что пали в бою и оказались там после смерти, зовут эйнхериями. Одина зовут также Богом Повешенных, Богом Богов, Богом Ноши, и еще многими именами называют его…

Воистину – велик, и славен, и могуч муж Один, и много тому примеров. Так сказано об этом словами самих асов:

И далее так много поведали мудрые владыки об Одине и прочих асах, об их женах, о валькириях и эйнхериях и о других удивительных вещах и событиях, что следует рассказать об этом особо…

Во главе асов стоит Тор, который зовется также Аса-Тор, или Эку-Тор. Он сильнейший изо всех богов и людей. Трудвангар зовутся его владения, а чертог его называется Бильскирнир. В этом чертоге пять сотен покоев – и прибавь к ним еще сорок. Он в сотни раз больше всех домов, что когда-либо строили люди. Так говорится о том в «Речах Гримнира» [8]:

У Тора есть два ручных козла – Тангниостр, Скрежещущий Зубами, и Тангриснир, Скрипящий Зубами, – и есть колесница, на которой он ездит и которую эти козлы возят.

Есть у него и еще три сокровища. Одно из них – молот Мьёльнир. Инеистые великаны и тролли – горные исполины – чуют сей молот еще до того, как он над ними занесен. И неудивительно, что так боятся они его – ведь Мьёльнир проломил головы многим их предкам и родичам.

И другим бесценным сокровищем владеет Тор – Мегингъёрдом, Поясом Силы. Лишь только он им опояшется, сразу вдвое прибывает у него божественной силы. Третье его сокровище – это Железные Рукавицы. Не обойтись ему без них, когда хватается он за молот! И нет такого мудреца, что смог бы перечесть все его великие подвиги.

Второй сын Одина – это Бальдр. О нем можно сказать только доброе. Он лучше всех, и его все прославляют. Так он прекрасен лицом и так светел, что исходит от него сияние. Есть растение, столь белоснежное, что равняют его с ресницами Бальдра, из всех растений же оно самое белое. Теперь ты можешь вообразить, насколько светлы и прекрасны волосы его и тело! Он самый мудрый из асов, самый сладкоречивый и благостный.

Но, увы, написано ему на роду умереть молодым. Он живет в месте, что зовется Брейдаблик, на небесах. Там не может быть никакого порока, как здесь об этом сказано:

Имя третьего аса – Ньёрд. Он живет на небе, в том месте, что зовется Ноатун. Ньёрд управляет движением ветров и усмиряет огонь и воды.

Это бог моряков и рыбаков, ибо его нужно призывать в морских странствиях и во время ловли морского зверя и рыбы. Ньёрд несметно богат – и столько у него богатств, что он может наделить землями и всяким добром любого, кто будет просить об этом. Родился он сам в Ванахейме – Стране Ванов, но ваны впоследствии отдали его богам как заложника, а от асов взамен взяли Хёнира. На этом боги и ваны помирились, и о том отдельно сказано тебе будет.

Ньёрд взял себе в жены Скади, дочь великана Тьяцци. Скади хотела поселиться там, где жил ее отец, – в горах, в месте, что зовется Трюмхейм. Ньёрд же мечтал жить у моря. И они порешили, что девять суток станут жить в Трюмхейме, а другие девять – оставаться в Ноатуне.

Но, возвернувшись раз с гор в Ноатун, так промолвил Ньёрд:

Тогда Скади сказала так:

Скади вернулась в горы и поселилась в Трюмхейме. И часто встает она на лыжи, берет лук и стреляет дичь. Поэтому ее называют богиней-лыжницей. Так об этом сказано:

В Ноатуне у Ньёрда родилось двое детей: сына назвали Фрейром, а дочь Фрейей. Они прекрасны собою и могущественны.

Фрейр – славный и великий ас. Ему подвластны дожди и солнечный свет, а значит, и плоды земные, и его следует молить об урожае и о мире. От него зависит и достаток людей.

Фрейя же – славнейшая из богинь. Владения ее на небе зовутся Фолькванг. И когда она едет на поле брани, ей достается половина убитых, а другая половина – Одину, как здесь о том говорится:

Палаты, где живет она, зовутся Сессрумнир, и они велики и прекрасны. А ездит она на двух кошках, впряженных в колесницу. Она всех благосклоннее к людским мольбам, и по ее имени знатных жен величают госпожами. Ей очень по душе любовные песни. Именно ее следует просить о помощи в любви.

Есть еще ас по имени Тюр. Он самый отважный и смелый, и от него зависит победа в бою. Его хорошо призывать храбрым мужам. Смелым, как Тюр, называют того, кто всех одолевает и не ведает страха. Он к тому же умен, так что про того, кто всех умнее, часто говорят: «Мудрый, как Тюр».

Вот пример его отваги. Когда асы отвлекали Фенрира-волка, чтобы надеть на него путы Глейпнир, тот не поверил, что его выпустят, пока ему в пасть не положили как залог руку Тюра. А когда асы не пожелали отпустить его, он откусил эту руку в том месте, которое называется с той поры волчьим суставом. И потому Тюр однорук. Но об этом будет отдельная речь.

Есть ас по имени Браги. Он славится своею мудростью, а пуще того – даром слова и красноречием. Особенно изощрен он в поэзии, и поэтому его именем называют поэзию и тех, кто превзошел красноречием всех прочих жен и мужей. Имя его жены – Идунн. Она хранит в своем ларце волшебные молодильные яблоки. Как только боги чувствуют, что начинают стареть и терять силы, тотчас же идут к ней, чтобы отведать их, и вот они вновь юны и полны сил – и так будет до конца времен.

– Да, большую ценность вверили боги Идунн! – заметил Ганглери.

Высокий рассмеялся в ответ:

– Да уж! От этого однажды чуть не вышло беды, и я смогу тебе об этом рассказать, но сперва надо тебе услышать имена остальных асов. Так слушай же далее!

Есть ас по имени Хеймдалль[9], его называют белым асом. Хеймдалль велик и священен. Удивительно само происхождение его – ведь он сын сразу девяти дев, и все они сестры. Хеймдалля также зовут Круторогим и Златозубым. Его зубы выкованы из чистого золота. Конь его зовется Гулльтоп, Золотая Челка. Он живет в месте под названием Химинбьёрг, у самого моста Биврёст. Хеймдалль – страж богов и обитает в том месте у края небес, храня мост от горных великанов.

Это очень зоркий и неусыпный страж. Ему нужно меньше сна, чем птице. Как ночью, так и днем видит он на сотни поприщ вокруг. И слышит он, как растет трава на земле и шерсть на овце и все, что только можно услышать. У него есть чудесный рог, что зовется Гьяллархорн, и когда трубит он, то слышно его по всем мирам. Так здесь об этом сказано:

И так еще говорит он сам в «Заклинании Хеймдалля»:

Есть ас по имени Хёд. Он слеп, но силы у него в избытке. И желали бы асы, чтобы не было нужды и поминать этого аса, ибо скверное дело рук его еще долго не изгладится из памяти богов и людей. И о том мы особо расскажем тебе.

Есть ас по имени Видар, или, по-другому, Молчаливый ас. Он славен тем, что у него есть особый толстый башмак, о назначении которого ты тоже узнаешь. Видар силен почти как Тор, и на него, так же как и на бога грома, уповают боги во время всех своих передряг.

Али, или Вали, – так зовут сына Одина и Ринд. Он отважен в бою и очень метко стреляет.

Улль – сын Сив и пасынок Тора. Он так замечательно стреляет из лука и ходит на лыжах, что никому не под силу с ним тягаться. К тому же он прекрасен лицом и владеет военным искусством. К его помощи следует призывать во время состязаний.

Форсети – сын Бальдра и Нанны, дочери Непа. Он властитель небесных палат, что зовутся Глитнир. И все, кто приходит к нему с тяжбой, возвращаются в мире и согласии. Нет равного суду Форсети ни у богов, ни у людей. Так здесь о том говорится:

К асам причисляют и еще одного, которого многие называют зачинщиком распрей между асами, сеятелем лжи и позором богов и людей. Имя его Локи, или Лофт. Он сын великана Фарбаути, а мать его зовут Лаувейя, или Наль. Братья его – Бюлейст и Хельблинди. Локи пригож и красив собою, но злобен нравом и очень переменчив. Он превзошел всех людей тем особым видом мудрости, что зовется коварством, пронырлив он и хитер на всякие уловки. Асы не раз попадали из-за него в беду, но частенько сам Локи затем выручал их своею изворотливостью. Жену его зовут Сигюн, а сына их – Нари, или Нарви.

Были у Локи и еще дети.

Ангрбодой звали одну великаншу из Страны Великанов. Спутался с ней как-то Локи, и от нее родилось у него трое детей, и все они оказались чудовищами. Первый сын – это Ёрмунганд, он же Мировой Змей. Второй сын – волк Фенрир. И есть у Локи дочь – Хель.

Когда проведали боги, что вырастают эти трое детей в Стране Великанов, то дознались у пророчицы, что ждать им от тех детей великих бед, и почуяли все, что дождутся великого зла от исчадий, вышедших из лона такой мерзкой матери и тем паче от семени такого отца.

Тогда Всеотец Один послал богов забрать тех детей, покуда малы они, и привести к нему. И когда их привели к нему, то он сразу решил, как с ними поступить.

Посмотрел он на одного из них, Ёрмунганда, а тот – самый настоящий змееныш! Бросил он тогда с брезгливостью Ёрмунганда в глубокое море, всю землю окружающее, и так он вырос там, что, посреди моря лежа, всю землю опоясал и кусал себя за хвост.

Уродливой великаншей Хель Один тоже погнушался и потому низверг ее поскорее с глаз долой в земные недра, в Нифльхейм, и в утешение поставил ее владеть девятью преисподними мирами, дабы она давала приют у себя всем, кто к ней послан, – а это люди, умершие от болезней или от старости.

И там, в тех преисподних мирах, ныне у нее большие селенья, и на диво высоки их ограды и крепки решетки. И уж кто попал в них, то тому назад дороги нет!

Мокрая Морось зовутся ее палаты, Голод – ее блюдо, с которого она ест, Истощение – ее нож. Лежебока – ее слуга, Соня – служанка, Напасть – это падающая на порог решетка, что преграждает путь в ее владения, Одр Болезни служит ей постелью, а Злая Кручина – пологом ее над кроватью.

Сама же Хель страшна собою. Она наполовину синяя, а наполовину – цвета мяса, и ее легко признать, потому что она сутулится и вид у нее свирепый.

Напоследок взглянул Один на младшего, Фенрира, и решил – да это же просто волчонок! Пусть, правда, и такой, что ростом с доброго быка, но ведь надо понимать, что он родился от великанши. Волчонок-великан показался ему не столь опасным, как старшие дети Локи, и он разрешил асам оставить его у себя как ручного зверя. И в том-то и была, его, пожалуй, главная ошибка! Как видишь, порой даже и сам Всеотец может ошибаться…

И вот асы взрастили у себя Фенрира-волка, но он рос так скоро, и зубы его день ото дня становились так велики и остры, что со временем лишь один Тюр отваживался кормить его. И когда боги увидели, как не по дням, а по часам растет волк, – все же пророчества говорили, что рожден он им на погибель, – то надумали изготовить крепчайшую в мире цепь, дабы сковать зверя ею. И цепь ту прозвали они Ледингом, принесли ее к волку и начали подзадоривать его испытать той цепью свою силу. И Фенриру показалось, что он ее осилит легко, и потому он позволил надеть на себя путы. И лишь рванулся волк, как тут же лопнула цепь. Так избавился он от Лединга.

Тогда сделали асы другую цепь, вдвое крепче прежнего, и назвали ее Дроми. И стали они вновь упрашивать Фенрира испытать цепь, говоря, что он прославится силою, коли не удержит его такая чудо-цепь. Подумал волк: пусть крепка эта цепь, но и силы у него, верно, прибавилось с той поры, когда он разорвал Лединг. Взбрело ему тогда на ум, что стоит и отважиться, чтобы стяжать себе славу, и он дал надеть на себя те узы. И когда асы сказали, что, мол, пора – рванулся Фенрир, уперся да так грянул цепью оземь, что разлетелись ее кольца во все стороны. Так освободился он и от Дроми.

С тех пор и пошла поговорка: избавился от Лединга и освободился от Дроми – так говорят, если кто-то преодолел в жизни серьезные препятствия.

Стали тут асы опасаться, что не удастся связать им волка. И тогда Всеотец послал Скирнира, гонца Фрейра, под землю, в страну черных альвов, к неким карлам, и повелел им изготовить путы, прозванные Глейпнир. И принялись альвы за работу и сделали не цепь, а такую удивительную ленту, которую во всем свете не сыскать! Шесть сутей соединили в ней чудо-мастера: шум кошачьих шагов, женскую бороду, корни гор[10], медвежьи жилы, рыбье дыханье и птичью слюну.

И если ты прежде о таком и не слыхивал, можешь и сам, рассудив, убедиться, что обмана тут никакого нет. Ведь, верно, примечал ты, что у женщин не бывает бороды, что неслышно бегают кошки и нет слюны у птиц, как и нет корней у гор. И сущая правда все прочее, поскольку ни у одного медведя не сыщешь в теле жил, да и рыбы не дышат, как мы. Это я тебе все рассказал, поскольку это истинная правда, пусть кое-что из этого и нельзя проверить.

И промолвил Ганглери:

– И правда, можно поверить, что это так. А каковы же были собою те путы?

Высокий ответствовал:

– Рассказать о том нетрудно. Путы те были гладки и мягки, как шелковая лента, а насколько прочны они были, это ты сейчас узнаешь. Когда асы получили эти путы, они крепко поблагодарили гонца за услугу и поплыли в озеро, что зовется Амсвартнир, к острову Люнгви. Они позвали с собою и волка. Там они показали ему эту шелковую ленту и начали опять подначивать его, чтобы он и ее разорвал. Они передавали ее друг другу и испытывали силою своих рук, но она не рвалась. «Ну нет, куда там, нам-то порвать ее не по силам, – говорили они, – а вот Фенрир ее все-таки порвет».

Тогда ответил им волк:

– Как погляжу я на эту ленточку, то смешно мне становится. Да, невелика будет моя заслуга, коли разорву я ее на куски, и не стяжать мне через то славы. Нет, что-то тут не так. Хоть и кажется эта лента маленькой да тоненькой, да, знать, есть в ней какой-то подвох, и потому не бывать ей на моих ногах!

Асы сказали, что ему ничего не стоит разорвать столь тонкую шелковую ленточку, если прежде он поломал две толстые железные цепи.

– А коли не удастся тебе порвать эту ленту, то уж и богов ты не напугаешь, и мы тебя тогда отпустим.

И ответил им Фенрир:

– Если вы свяжете меня так, что мне не вырваться, то поздно мне будет ждать от вас пощады. Не по душе мне, чтобы вы надевали на меня все прежние эти путы. И, чем обвинять меня в трусости, пусть лучше один из вас вложит мне в пасть свою руку в залог того, что все будет без обмана.

Переглянулись асы и подумали, что вот прибавилось им заботы: никому не хотелось лишаться руки. И лишь Тюр смело протянул правую руку и вложил ее волку в пасть. И когда Фенрир уперся лапами, путы стали лишь крепче, и чем больше он рвался, тем сильнее они врезались в его тело. Тогда все вокруг засмеялись, кроме Тюра, ибо волк, в ярости от того, что его надули, тут же откусил тому руку.

Увидев, что Фенрир связан надежно, асы взяли конец пут, прозываемый Гельгья, протянули его сквозь большую каменную плиту – она называется Гьёлль – и закопали ту плиту глубоко в землю. Потом они взяли большой камень, называемый Твити, и зарыли его еще глубже, привязав к нему конец пут. Волк страшно разевал пасть и метался, желая всех покусать. Тогда асы просунули в пасть ему меч: рукоять его уперлась под язык, а острие – в нёбо. И так и распирает с тех пор меч челюсть Фенриру-волку. Дико он воет, и бежит слюна из его пасти рекою, что зовется Вон. И так он будет лежать, пока не придет конец света.

Тогда промолвил Ганглери:

– Мерзких детей породил Локи, но велико могущество этих исчадий. Отчего же не убили боги волка, если ждут они от него большого зла?

И Высокий ответил:

– Так чтили боги свое святилище и свой кров, что не хотели осквернять их кровью Фенрира, хоть и гласят пророчества, что быть ему убийцею Одина.

Славнейшая из богинь – Фригг. Ее двор зовется Фенсалир, и дивной он красоты.

Вторая – Сага. Она живет в Сёкквабекке, и это тоже роскошный двор.

Третья – Эйр, никто лучше нее не врачует.

Четвертая – Гевьон, юная дева, и ей прислуживают те, кто умирает девушками.

Пятая – Фулла, она тоже дева. Ходит она с распущенными волосами, и на голове у нее золотая повязка. Она носит ларец Фригг и хранит ее обувь, и ей известны все самые сокровенные помыслы Фригг.

Шестую, Фрейю, почитают наравне с Фригг. Она вышла замуж за человека по имени Од. Дочь их зовут Хносс, она так прекрасна, что именем ее называют все, что прекрасно и высоко ценится.

Седьмая – Сьёвн, ее забота – склонять к любви сердца людей, мужчин и женщин. Ее именем называют любовь.

Восьмая – Ловнтак. Она так добра и благосклонна к мольбам влюбленных, что добивается у Всеотца и Фригг позволения соединиться мужчине и женщине, хоть бы это и было им раньше заказано. Это по ее имени называется «позволение», а также то, что «славят» люди.

Девятая, Вар, слышит все людские клятвы и обеты, которыми обмениваются, оставшись наедине, мужчины и женщины. Потому эти обеты зовутся ее именем.

Десятая, Вёр, умна и любопытна, и ничего от нее не скроешь. Отсюда поговорка, что, мол, женщина «сведала от Вёр» о том, что ей стало известно.

Одиннадцатая, Сюн, сторожит двери в палате и закрывает их перед теми, кому входить не дозволено. И к ее помощи прибегают на тинге для защиты от тех речей, которые хотят опровергнуть. Потому и вошло в поговорку замечать, если кто отпирается: «У него на все есть Сюн, то есть отказ».

Двенадцатая, Хлин, приставлена охранять тех, кого Фригг хочет уберечь от опасности. Отсюда поговорка о тех, кто бережется, что он «спасается именем Хлин».

Тринадцатая – Снотра. Она умна и сдержанна, и ее именем зовут мудрых женщин и спокойных мужчин.

Четырнадцатая – Гна. Ее шлет Фригг в разные страны с поручениями. У нее есть конь, Ховварпнир, что скачет по водам и воздуху. Случилось раз, что увидали ваны, как Гна несется по воздуху. Тогда сказал один из них:

Она ответила:

По имени Гна называют все то, что возвышается.

Соль и Биль тоже причисляют к богиням, но об их свойствах уже было рассказано раньше.

Ёрд, мать Тора, и Ринд, мать Вали, – на самом деле великанши. Они из рода ётунов, но их тоже причисляют к богиням. Первая олицетворяет собой всю Землю. А вторая, говорят, прибыла с востока.

А есть и другие божественные девы – саном пониже, те, что прислуживают Одину и эйнхериям в Валгалле, подносят им питье, смотрят за утварью и чашами. Так называют их в «Речах Гримнира»:

Это все валькирии. Один шлет их во все сражения, происходящие между людьми.

Гунн, и Рота, и младшая норна по имени Скульд всякий раз скачут на поле брани, выбирают, кому пасть в битве, и решают ее исход.

Незримо летают над полем боя валькирии и собирают павших героев, чтобы унести их в Валгаллу…

И вот речь зашла о Валгалле, и воскликнул Гюльви-Ганглери:

– Сколь огромны должны быть чертоги Валгаллы! Верно, там часто теснятся в дверях великие толпы!

На это ответил ему Высокий:

– Отчего не спросишь ты, много ли в Валгалле дверей и велики ли они? Услышав мой ответ, ты скажешь, что было бы странно, если бы всякий не мог войти туда или выйти по своему желанию. Правда и то, что рассесться там не труднее, чем войти туда. Вот как сказано о том в «Речах Гримнира»:

Тогда Ганглери сказал:

– Великое множество людей в Валгалле. И, правду сказать, большой владыка Один, раз повинуется ему столь великое воинство. А что делают там эйнхерии, чем занимаются?

Высокий ответил:

– Всякий день, едва проснувшись, облачаются они в доспехи и, выйдя из палат, бьются между собой и поражают друг друга насмерть, а потом, поверженные, вновь встают на ноги как ни в чем не бывало. В том и состоит их забава. А как подходит время к завтраку, то идут они в трапезную залу Валгаллы и садятся пировать. Так здесь говорится:

Ганглери молвил:

– Получается, что все павшие в битве с тех самых пор, как был создан мир, обитают теперь у Одина в Валгалле. И ты говоришь, что постоянно пируют они. Как же Одину удается накормить и напоить их всех? Ведь, наверно, собралось там людей великое множество!

Тогда ответил Высокий:

– Ты прав: великое множество там народу, и будет намного больше, хоть и этого покажется мало, когда придет волк. Но сколько бы ни было людей в Валгалле, всегда хватает им мяса чудесного вепря по имени Сэхримнир. Каждый день его режут и варят, а к вечеру глядишь – он снова цел! А что до твоих расспросов, то, сдается мне, немного сыщется мудрецов, чтобы знали всю правду. Андхримнир – имя повара, а котел, где варится мясо, зовется Эльдхримнир. Так здесь о том сказано:

Тогда Ганглери спросил:

– Вот ты говоришь, что сам Один пирует в Валгалле, но, право, ест ли он одну пищу с эйнхериями? Ведь, сдается мне, Всеотец не нуждается в той еде, что людям потребна…

Высокий согласился:

– Это ты верно подметил. Всю снедь, что ставят перед ним на стол, он бросает двум волкам, которые сидят у его ног, – они зовутся Гери и Фреки – и не нужна ему никакая еда. Вино – вот ему и еда, и питье. Так здесь говорится:

Два ворона, Хугин и Мунин, сидят у Всеотца Одина на плечах и шепчут на ухо обо всем, что видят или слышат. Он шлет их на рассвете летать над всем миром, а к завтраку они возвращаются со свежими новостями. От них-то и узнает он все, что творится на свете. Поэтому его называют Богом Воронов. Так здесь о том сказано:

Тогда спросил Ганглери:

– А есть ли у самих эйнхериев такие напитки, чтобы было чем запивать им еду столь изобильную? Или пьют они там просто воду?

Высокий ответил, ухмыльнувшись:

– Странен мне твой вопрос! Будто станет Всеотец звать к себе конунгов, и ярлов[11], и других знатных мужей и предлагать им воду! И верно, многим, попавшим в Валгаллу, слишком дорогим питьем показалась бы та вода, если бы не сулила им Валгалла лучшей награды за раны и смертные муки. Другое я тебе поведаю. Коза по имени Хейдрун стоит в Валгалле и щиплет листья с ветвей того прославленного дерева, что зовется Лерад. А мед, что течет из ее вымени, каждый день наполняет большой жбан. Меду так много, что хватает напиться допьяна всем эйнхериям.

Тогда заметил Ганглери:

– Да, немало пользы от столь дивной козы! Чудесным должно быть дерево, с которого она щиплет листья!

На это молвил Высокий:

– Надобно тебе еще рассказать и об олене Эйктюрнире. И он, как мы уже говорили тебе, тоже стоит на Валгалле и объедает ветви не только с Иггдрасиля, но и с того же самого дерева Лерад, а с рогов его, что имеют наконечники дубовые, каплет столько влаги, что стекает она вниз, в поток Кипящий Котел, и берут оттуда начало реки Сид, Вид, Сёкин, Эйкин, Свёль, Гуннтро, Фьёрм, Фимбультуль, Гипуль, Гёпуль, Гёмуль, Гейрвимуль. И протекают реки сии через селенья асов.

Есть там и прочие реки, и называются они так: Тюн, Вин, Тёлль, Хёлль, Град, Гуннтраин, Нют, Нёт, Нённ, Хрённ, Вина, Вегсвинн, Тьоднума.

Ганглери спросил:

– Вы упоминали о Золотом веке. А долго ли он длился и почему ему пришел конец? Это случилось из-за каких-то ведьм, которые пришли из Ётунхейма?

– Да, мы упоминали об этом, – ответил Высокий. – И это правда. В этом виноваты ведуньи, но отчасти и сами боги тоже.

Хорошо было в мире во время Золотого века. И люди, и боги, и духи, и великаны жили в согласии и мире. Асы обустраивали свою обитель Асгард и обиталище людей Митгард. Они выплавили столько золота, что его было некуда девать. Золотом играли, им забавлялись, и никто не ведал, что скоро этому придет конец.

Вот как-то сидели асы на поле Идавёлль и развлекались тем, что играли в тавлеи[12]. У вас, людей, они деревянные или костяные, а у асов они были из чистого золота.

И тут неожиданно появились три женщины.

Они пришли со стороны Ётунхейма, но на самом деле никто не знает, откуда они родом. Некоторые полагают, что это были настолько древние существа, что жили они еще до начала времен.

Одна из них была очень дряхла и звалась Урд – Прошедшее, другая была средних лет, и ее звали Верданди – Настоящее, третья же была еще совсем юна и носила имя Скульд – Будущее. И их мы тоже называем норнами.

– Сидите, играете? Ну что ж, наслаждайтесь отдыхом да забавой – недолго вам осталось веселиться. Прибавится вам забот. Скоро, совсем уж скоро жажда золота и жажда наживы проникнут в сердца людей, и Золотому веку придет конец, – сказала Старшая норна.

– Люди будут убивать и обманывать друг друга ради золота. Многих славных героев ослепит оно своим блеском, и они погибнут в борьбе за него, – добавила Средняя.

– Да, все будет так, как вы сказали, – подтвердила Младшая норна, но тут же добавила: – И все же придет время, когда золото потеряет свою власть над людьми, и тогда они снова будут счастливы.

– Так то ж люди, – возразили асы. – Злато над нами не имеет власти, столь много его у нас!

– Увы, и вы, боги, не избегнете этого! И вами овладеют алчность и зависть. Обман и ненависть проникнут и в ваши сердца! Вы нарушите свои клятвы и будете проливать кровь. Горе вам! – прокаркала Старшая.

– Скоро начнется великая война между асами и великанами! Много крови прольется. Страшные дела произойдут! Гибель я вижу! Все сгинут: и великаны, и боги! Миру придет конец! – прошипела Средняя.

– Сгинете вы, но ваши дети останутся, – заверила Младшая. – Невинным и юным – будущее, старым и грешным – неминуемая смерть.

– Так будет! – хором сказали три норны и с теми словами ушли.

Боги остались на Идавёлль-поле, но что же – бесследно исчезли их золотые тавлеи, и как ни искали их асы, найти не смогли. И это было первым знаком того, что Золотому веку приходит конец…

– А вскоре случилось и другое. Начались великие войны, – добавил Равновысокий.

– Злобой и ненавистью стал пахнуть мир! Ётуны взалкали крови. И захотели они завладеть и Луною и Солнцем. Вот тогда-то и погнались за ними страшные волки, которые в итоге настигнут и поглотят их, – прибавил Третий.

И тогда спросил Гюльви, назвавшийся Ганглери:

– И когда началась война с ётунами? И с чего она началась?

Высокий ответил ему:

– Значит, ты ничего не знаешь о том? Верно, ты согласишься, что стоит рассказать тебе поподробней. Так слушай же.

Когда запахло в мире войной, решили боги обнести высокой стеной все, что имеют. Но не знали они, как быстрее сделать это, ибо обленились во время безмятежного Золотого века. И тут явился к ним некий мастер и подрядился построить за три полугодия стены – да такие прочные, чтобы смогли устоять против троллей, горных великанов и инеистых исполинов, вздумай они напасть на Асгард.

А в качестве платы за свою работу стал он выторговывать себе в жены саму Фрейю. Мало того – возжелал завладеть он и Солнцем, и Месяцем! Асы держали совет и сговорились с мастером на том, что он получит все, что просит, если сумеет построить стены в одну зиму. Но если с первым летним днем будет хоть что-нибудь не готово, то он ничего не получит. И не вправе он пользоваться чьей-нибудь помощью в этой работе. Когда боги поставили такие условия, мастер стал просить у них позволенья взять себе в помощь только своего коня по имени Свадильфари. И по совету Локи ему позволили это.

С первым зимним днем принялся мастер за постройку. По ночам возил он камни на своем коне, и дивились асы, какие необъятные глыбы с легкостью тащил тот конь, и работал он вдвое больше и быстрее самого каменщика, потому и дело двигалось на удивление споро. И тогда поняли асы, что зодчий уложится в срок и им придется выполнить все условия сделки. А этого богам очень не хотелось.

Но куда деваться? Ведь договор был заключен при свидетелях и скреплен многими клятвами. Все асы подписали тот договор – кроме Тора, ибо был он тогда у темных альвов, которые делали ему его волшебный молот. И вот уже шла зима к концу, и все быстрее продвигалась постройка стены. Она была так высока и прочна, что, казалось, никому не взять ее приступом. И когда до лета оставалось всего три дня, все было уже готово, и дело оставалось лишь за воротами.

Сели тогда боги на свои престолы, и стали держать совет, и начали спрашивать друг друга: что ж за мудрец надоумил их своими руками выдать Фрейю замуж в Страну Великанов и обезобразить небо, сняв с него солнце и звезды и отдав их великанам? И все сошлись на том, что такой совет дал не иначе как Локи, сын Лаувейи, виновник всяческих бед. Тут все насели на Локи, пригрозив ему, что поделом ему будет лютая смерть, если он не найдет способ, как помешать мастеру выполнить условия сделки.

Локи струсил и поклялся подстроить так, что каменщик ни за что не выполнит условий. И в тот же вечер, лишь отправился мастер за камнями со своим конем Свадильфари, как навстречу коню выбежала из леса с игривым ржанием красивая кобыла. И лишь заметил конь эту кобылу, то взбесился и, порвав удила, пустился за нею, а она ускакала в лес. Каменщик бросился им вслед, пытаясь изловить коня, но все было напрасно – лошади носились по лесу и миловались, и потому работа не тронулась с места. И на следующий день было сделано еще меньше, чем обычно.

Тогда каменщик понял, что не закончить ему работу к сроку, и впал в неистовую великанскую ярость. Асы же, признав в пришельце горного великана, не посмотрели на свои клятвы и тут же позвали Тора. Тотчас явился Тор, и в тот же миг впервые взвился в воздух молот Мьёлльнир. Да, заплатил Тор мастеру за работу – да вот только не солнцем, звездами и прекрасной богиней! Даже продолжить жизнь в Стране Великанов – и в том было отказано мастеру! Первый же удар чудесного молота Тора вдребезги разбил череп зодчего, и отправился тот прямиком в глубины Нифльхеля.

А той красивой кобылой, за которой бегал Свадильфари, был не кто иной, как сам Локи, – и спустя некоторое время он родил жеребенка, да какого! Жеребенок был тот серой масти и о восьми ногах.

Долго потешались над Локи боги, но потом, поразмыслив и глядя, как не по дням, а по часам растет тот удивительный жеребенок, сочли, что лучше коня не сыскать им ни у богов, ни у великанов, ни у людей. И когда вырос тот жеребенок в чудесного жеребца Слейпнира, стал на нем ездить сам Всеотец.

Так начало сбываться предсказание норн – асы нарушили свои клятвы и попрали свой договор, обманув и убив своего каменщика.

И так сказано о том в «Прорицании вёльвы»:

И сказал Ганглери:

– Да, теперь мне ясно, как началась война асов с ётунами и откуда взялся восьминогий конь Слейпнир. А что можно поведать о Скидбладнире, лучшем из кораблей, как вы о нем говорите? Правда ли, что никакой другой корабль не сравняется с ним величиной?

Высокий ответил:

– Скидбладнир – и вправду лучший из кораблей и на диво искусно сделан. Но он не самый большой. Самый большой корабль – это Нагльфар. Им владеет Муспелль, и о нем еще будет рассказано.

А Скидбладнир построили некие карлы, сыновья Ивальди, и отдали этот корабль Фрейру. Так он велик, что хватит места всем асам в доспехах и при оружии. И лишь поднимут на нем паруса, в них дует попутный ветер, куда бы ни плыл он. А когда в нем нет нужды, чтобы плыть по морю, можно свернуть его, как простой платок, и упрятать в кошель, так он сложно устроен и хитро сделан.

Тогда Ганглери сказал:

– Добрый корабль Скидбладнир. Верно, много нужно было колдовского уменья, чтобы сделать такой. А не приходилось ли Тору встречать на пути превосходящую его силу? Не ввергали ли его в беду чьи-либо телесная мощь или колдовство?

Тогда Высокий молвил:

– Мало кто, думаю, сможет тебе рассказать о таком. Все же многое стоило ему великого труда. Но хоть бы и случилось Тору встречаться с силой, которой он не мог одолеть, негоже о таком рассказывать, ибо примеров тому немало, а всем надлежит верить, что нет никого сильнее Тора.

Тогда сказал Ганглери:

– Сдается мне, я спросил вас о том, чего никто не станет рассказывать.

Ответил ему Равновысокий:

– Слышали мы о событиях, которые показались нам невероятными. Да вот сидит здесь тот, кто сумеет рассказать все, как было, и ты поверишь, что не солжет сейчас никогда не лгавший доныне.

Тогда Ганглери сказал:

– Ну что ж, я постою и дальше и послушаю, разрешится ли мой вопрос. А не то я назову вас побежденными, раз вы не смогли рассказать, о чем я вас спрашиваю.

Тогда в разговор вступил Третий:

– Видно, ему очень хочется знать про те события, хоть и не дело о них рассказывать. Ну да деваться некуда, пусть уж все услышит.

А сказ мы начнем с того, что отправился Эку-Тор с козлами своими и с колесницей в путь, а спутником его был хитроумный Локи.

Ехали они долго и под вечер подъехали наконец к дому одного человека и попросились на ночлег. Хозяин впустил гостей, но посетовал, что нечем их ему накормить. Тогда Тор, сказав ему, что нечего беспокоиться о пропитании, взял и зарезал своих козлов, освежевал их туши и положил в котел. А как мясо уварилось, то сел он вечерять со своим спутником. Позвал Тор к ужину и хозяина с женою и их детьми – сыном, которого звали Тьяльви, и дочерью – Рёсквой. Щедро угощал их Тор, но строго наказал при этом: мол, могут они есть мясо до отвала, но ни в коем случае не должны трогать костей. Но Тьяльви, хозяйский сын, ослушавшись наказа Эку-Тора, взял потихоньку бедренную кость козла, расколол ее ножом и выковырял костный мозг.

После ужина Тор разложил перед очагом козлиные шкуры и велел хозяину и домашним его кидать кости в те шкуры. Тор со спутниками заночевал в том доме, а спозаранку встал, оделся и, подняв молот свой, Мьёлльнир, освятил им шкуры. Тут козлы немедленно ожили и вскочили, но один из них хромал на заднюю ногу. Не укрылось это от Тора, и начал он сердиться. И сказал, что, верно, хозяин или домашние его не были осторожны с козлиными костями: ведомо ему, что сломана бедренная кость и что нарушили они его наказ. Нужды нет долго о том сказывать: всякий представит, как напугался хозяин, увидев, что Тор нахмурил брови. И как ни мало оставалось видно от глаз Тора, хозяин готов был повалиться наземь от его яростного взгляда. Тор же, охваченный гневом, ухватил руками молот, да так, что побелели на его пальцах суставы.

Тут хозяин и вся родня его повели себя так, как и следовало ожидать: завопили благим матом и стали просить пощады, предлагая взамен все свое добро. Когда Тор увидел их страх, то гнев его поулегся, и, смягчившись, он пошел на мировую, взяв себе тех детей, Тьяльви и Рёскву, в услужение. Они обязались нести ему службу и с той поры следуют за ним неотлучно.

Оставив в доме у того человека козлов, дабы они отдохнули, и наказав хозяину лечить того, что охромел, Тор и его спутники пустились в дальнейший путь на восток, в Страну Великанов. Добравшись до моря, Тор вынул из кошеля свой волшебный корабль, переправился на нем через глубокий пролив и, ступив на берег, продолжил путь дальше, а с ним Локи, Тьяльви и Рёсква.

Шли они так по новой земле недолго и вот, наконец, увидели перед собою большой лес. Этим лесом шли они весь день, пока не стемнело, и дивились асы, глядя на своего нового спутника: никто на земле не смог бы сравниться с Тьяльви в скорости. Прочие едва поспевали за ним – как бы ни был тяжек путь, а он даже не запыхался. И он нес на плечах дорожный мешок Тора, и мешок тот был велик и объемист, да вот только еды в нем на четверых было мало.

Когда совсем стемнело, путники снова начали искать себе пристанище на ночь и набрели на какой-то дом, очень просторный и совершенно пустой. С его одной стороны они обнаружили вход, и им показалось странным, что он был шириною во весь дом. Но деваться было некуда – в этом странном жилище они и заночевали. И вот посреди ночи случилось сильное землетрясение, заходила вся земля под путниками ходуном, а дом так и затрясся.

Тор поднялся и позвал своих товарищей, и, пробираясь в темноте вглубь дома, они обнаружили пристройку по правую сторону дома, как раз посредине. Тогда путники решили укрыться там. Тор встал у входа, а его товарищи забились вглубь. Все были напуганы, но Тор сжимал рукоять молота и был готов защищаться. Вскоре путешественники вновь услышали сильный шум и грохот, и он продолжался всю ночь, хотя никто не появился и не напал на них. Но как бы там ни было, Тор, Локи, Тьяльви и Рёсква до рассвета не смогли сомкнуть глаз.

А с приходом дня вышел Тор и видит: лежит исполин в лесу неподалеку от них, и росту он необъятного. Великан спал и так громко храпел, что Тор сразу догадался, что грохотало ночью. Тогда опоясался он Мегингъёрдом, Поясом Силы, и прибыло у него мощи божественной. И тут же проснулся гигант и сразу встал на ноги. И, как сказывают, впервые Тору не хватило духу ударить великана молотом, и он спросил того об имени. Тот назвался Скрюмиром.

– А мне, – сказал он, – нужды нет спрашивать, как тебя звать. Знаю я, что ты Аса-Тор. Да, и, кстати, не ты ль уволок куда-то мою рукавицу?

Потянулся рукою Скрюмир и поднял рукавицу, и Тор увидел, что ее-то он и принял ночью за дом, а большой палец рукавицы – за пристройку, в которой они спрятались, напуганные громом.

Скрюмир спросил, не возьмет ли Тор его в попутчики, и Тор, поразмыслив, согласился.

Между тем наступило уже время подкрепиться перед дорогой. Скрюмир развалился на земле, развязал свою котомку и принялся аппетитно завтракать, а Тор и его сотоварищи сели немного поодаль от него. Увы, трапеза их была очень скудна. Увидел Скрюмир, что у его попутчиков мало еды и что они с завистью смотрят на его сытную трапезу, и после завтрака предложил им сложить всю еду вместе и далее есть из общего котла. Такому щедрому предложению Тор и его спутники очень обрадовались и согласились на это, предвкушая, как будут лакомиться обильными припасами великана.

Увязал Скрюмир все припасы в одну котомку и взвалил себе на спину. Весь день он шел далеко впереди, и его попутчики никак не могли угнаться за ним: так широк был его шаг. И он шел медленно и вразвалочку, а его спутникам приходилось следовать за ним бегом. А поздно вечером подыскал Скрюмир им пристанище под одним большим дубом. И сам сказал Тору, что он, мол, утомился и потому вечерять уже не будет, а сразу ляжет спать, а они, дескать, пусть берут котомку и приготовят себе ужин. И в тот же миг Скрюмир повалился под дуб и громко захрапел. Тор же принялся развязывать котомку, и случилась с Тором такая досадная оказия: ни единого узла не сумел он развязать, ни единого ремня не смог ослабить, как ни старался.

Увидев, что ничего не выходит, он разъярился: обеими руками схватил молот свой Мьёлльнир и, подкравшись к лежащему Скрюмиру, со всего маху ударил его по голове. А Скрюмир проснулся и спрашивает, не листок ли с дерева упал ему на голову да поужинали ли они и устроились ли на ночлег. Тор ответил, что, мол, все хорошо, и они сейчас лягут спать. Улеглись они под другим дубом, но поскольку были голодны и раздосадованны, то было им явно не до сна.

А едва они кое-как уснули, как тут же стал храпеть Скрюмир, да так громко, что вновь, как в прошлый раз, почудилось путешественникам, что по всему лесу бушует гроза. Тогда Тор встал, и, подойдя к Скрюмиру, вновь занес свой молот, и со всего маху ударил Скрюмира в самое темя, и почувствовал, как глубоко в голову великана вошел Мьёлльнир. В тот же миг проснулся Скрюмир и спросил:

– Ну, что там еще? Уж не желудь ли упал мне на голову? И что стряслось с тобой, Тор? Ты чего не спишь?

Тор и ответил:

– Да я и сам вот только внезапно проснулся. А вообще еще только полночь, и самое время нам спать далее.

Но про себя подумал: если только выдастся ему случай нанести третий удар Скрюмиру, тому уж точно не сносить головы. И вот лежит он и поджидает, когда Скрюмир заснет покрепче.

Незадолго до рассвета Тор услышал, что Скрюмир снова захрапел. Тогда подкрался он к нему, занес молот, собрав все силы, и ударил прямо в висок. Вошел молот по самую рукоять. А Скрюмир опять проснулся, сел, провел рукою по виску и сказал:

– Уж не птицы ли сидят надо мною в ветках дерева? Почудилось мне, когда я просыпался, будто какой сучок упал мне на голову. Ты уже проснулся, Тор? Верно, пора уже нам вставать и одеваться. Недалеко вам осталось до города, что зовется Утгард, а правит им король по имени Утгарда-Локи. Я слышал, вы перешептывались, что человек я росту немалого: так увидите вы людей и повыше, если попадете в Утгард. Примите теперь мой добрый совет: не слишком там заноситесь. Подданные Утгарды-Локи не потерпят насмешек от какой-то мелюзги. А не то – поворачивайте обратно, и это, я думаю, будет для вас всего лучше. Если же вы все-таки хотите идти дальше, держите путь на восток. Мне же путь лежит на север, к горам.

Взял Скрюмир свою котомку, закинул себе на спину и, свернув с их пути, направился в лес. И асы не испытали никакого сожаления от того, что он ушел.

Тор отправился в дальнейший путь, а с ним и его товарищи, и так шли они до самого полудня. И вот увидели они: стоит посреди поля огромный город. И пришлось им высоко запрокинуть головы, чтобы смерить его взглядом, – так высоки и необъятны были его стены!

Встали они у городских ворот, а ворота – решетчатые да на запорах. Тор подошел к решетке, да замка отомкнуть-то и не сумел!

Все же путешественники так силились проникнуть в город, что в итоге протиснулись между прутьями решетки и попали внутрь. Тут увидали они огромные палаты и направились к ним. Дверь была открыта. Тор и его спутники зашли внутрь и заметили на скамьях по обеим сторонам множество народу, и все они были росту далеко не малого!

Вот увидели гости – восседает посредине залы на высоком престоле конунг, и зовут его Утгарда-Локи. Подошли странники к Утгарду-Локи и поприветствовали его. А тот не сразу и взглянул на них, но все же повернул к ним голову и сказал с ухмылкою:

– Того, кто так далеко забрел, нечего спрашивать о новостях, Тор. Ты ведь Тор, или я ошибаюсь? И вправду ты? А не брешешь? А я-то уж, грешным делом, подумал, что не может же этот хлипкий недорослик быть столь прославленным и столь восхваляемым среди асов Эку-Тором! Да, я, конечно, представлял тебя несколько иначе… Ну да ладно – думаю, ты все ж таки будешь поважнее, чем кажешься на вид. Однако это надо еще доказать. И, кстати, это касается и твоих спутников тоже. Ну, коротышки, в каком же искусстве беретесь вы себя показать? И учтите – нет места у нас тому, кто не сумеет отличиться в каком-нибудь искусстве или хитрости. Так что давайте, покажите, на что вы способны, или выметайтесь из города сразу!

И тут вперед вышел Локи:

– Есть у меня искусство, которое я берусь показать: в Асгарде нет большего обжоры, чем я, и никто не может есть так быстро, как я. Я точно тебе говорю – никто здесь не съест своей доли быстрее меня.

Тогда с усмешкой сказал ему Утгарда-Локи:

– Ну что ж, это и впрямь искусство. Валяй, потягайся с моим записным обжорой. Удиви нас – если только у тебя получится, хоть я в том сильно сомневаюсь. Да так уж и быть – испробуем тебя в этом деле.

И он подозвал одного человека по имени Логи, сидевшего всех ниже, и велел ему выйти вперед и померяться с Локи в обжорстве. Тут же принесли огромное деревянное корыто и, наполнив его мясом до краев, поставили перед ними на стол. Локи уселся с одного конца, а Логи – с другого, и принялись они есть наперегонки, кто скорее, и встретились посреди корыта. Локи и вправду ел очень быстро и жадно: слопал все мясо и обглодал все кости дочиста. Да только вот незадача – Логи-то съел мясо вместе с костями целиком, а с ними и половину корыта! И всякому стало видно, что Локи игру проиграл.

Тогда Утгарда-Локи спросил, в какой игре покажет себя тот юноша, что пришел с ними вместе. Тьяльви и сказал, что он, мол, готов бежать взапуски со всяким, на кого укажет Утгарда-Локи. Утгарда-Локи заметил, что доброе это искусство и, верно, знатный он скороход, если хочет показать себя в этом деле. И Утгарда-Локи тотчас повелел устроить состязание.

Встав со своего престола, вышел король из палат и путникам велел следовать за ним.

Вывел он их в чистое поле, и увидели они дорожку на меже, весьма удобную для такого рода состязаний. И вот Утгарда-Локи подозвал к себе некоего парнишку – звали его Хуги – и велел бежать с Тьяльви взапуски.

Пустились они бежать по первому разу, и Хуги оказался настолько впереди, что, достигнув конца дорожки, побежал он назад, навстречу Тьяльви.

Тогда Утгарда-Локи сказал:

– Да, видимо, придется тебе, Тьяльви, приналечь, чтобы выиграть эту игру. Но и то правда: не бывало здесь еще человека, чтобы бегал быстрее тебя.

Вот побежали скороходы по второму разу, и когда Хуги, добежав до конца дорожки, повернул назад, Тьяльви был от него еще на расстоянии полета стрелы. Тогда, укоризненно качая головой, сказал Утгарда-Локи Тору:

– Вижу я, славно бегает твой Тьяльви, да не верится мне уже, что выиграет он игру. Ну да ладно – посмотрим, как пробегут они по третьему разу.

И вот устроили третий забег. Хуги уже добежал до конца дорожки и повернул назад, а бедолага Тьяльви не пробежал и половины! И всем стало ясно, что игра окончена.

Тогда Утгарда-Локи спросил у Тора:

– Ну, а ты-то сам каким искусством удивишь нас? Мы тут много наслышаны о твоих подвигах, да только вот, глядя на твоих слабосильных спутников, как-то уж и не верится мне в них.

Тор, поразмыслив, ответил ему, что всего охотнее он бы померялся с кем-нибудь силами в питье. Утгарда-Локи ответил, что это устроить нетрудно. Пошел он в палату и позвал своего стольника, чтобы подал он скорее штрафной рог, из которого обычно пили те из его подданных, кто с опозданием приходил к нему на пир. И тотчас появился стольник с тем рогом и подал его Тору.

А Утгарда-Локи молвил:

– Считается у нас, что тот из наших горазд пить, кто осушает этот рог с одного глотка. Другим из наших на то надобно два глотка, и не найдется среди нас такого, у кого не достало бы силы опорожнить его с третьего разу. И таких мы считаем самыми слабосильными из нас.

Тор поглядел на рог и нашел, что он узок и потому невелик, хоть и длинен изрядно. Но ведь и жажда у него была немалая. Ну, думает, это-то ему одолеть по силам! Принялся он тут пить и сделал громадный глоток, думая, что в другой раз уж не придется ему эдак потеть над рогом. И начал он пить и пил так долго, что воздух у него в легких иссяк. Когда ж перехватило у него дыхание, то он оторвался от рога и стал смотреть, как идет дело, и видит – а воды-то почти и не убавилось!

Тут рассмеялся Утгарда-Локи и с обидным смехом сказал:

– Да, пил-то ты вроде неплохо, да только выпил всего ничего! Сказал бы мне кто-нибудь раньше, что Аса-Тор такого пустяка не осилит, я б не поверил. Ну, уж верно, ты решил допить все разом со второго глотка?

Ничего не ответил ему Тор, а со злостью снова приставил рог ко рту и, думая, что уж теперь-то он выпьет все, стал хлебать воду, насколько хватит дыханья, но видит – конец рога все не подымается, как бы ему хотелось. И отняв рог ото рта, посмотрел он, и показалось ему, что убыло воды еще меньше, чем в прошлый раз: лишь настолько, чтобы держать не расплескивая.

Тут сказал Утгарда-Локи:

– Что ж это с тобой, Тор? Уж не оставил ли ты на третий раз больше, чем тебе по силам? Ну, наверное, если ты осушишь рог с третьего раза, то это уж будет такой глоток, что больше и представить нельзя! Только не прослыть тебе у нас за столь большого силача, каким считают тебя асы, если в другой игре ты отличишься не лучше, чем в этой.

Тут совсем разъярился Тор и, приставив рог ко рту, собрал все силы и сделал предлинный глоток. А заглянув в рог, увидел: и впрямь заметна кое-какая разница, но тут он с досадой бросил рог и не пожелал более пить.

Тогда Утгарда-Локи сказал:

– Ну, теперь с тобой все ясно – не столь ты, видать, могуч, как мы о тебе думали. Не хочешь ли испытать себя в других играх? Или не стоит? Ведь теперь уже всем понятно, что не будет тебе здесь удачи.

Тор ответил ему:

– Можно попробовать и другую игру. Но дома, среди асов, показалось бы мне странным, если бы такие глотки назвали там маленькими. Так что же за игру вы мне предложите?

С презрением молвил Утгарда-Локи:

– Детишки забавляются у нас здесь тем, что любому взрослому мужу покажется делом пустячным: они поднимают с земли мою кошку. Я бы не стал и говорить о такой безделице с прославленным Аса-Тором, если бы не увидел, что далеко не так могуч сей хваленый ас, как я думал.

И в тот же миг выскочила на пол серая кошка, и не маленькая. Тор подошел к ней и, подхватив посреди брюха, стал поднимать. Но чем выше он поднимал кошку, тем больше выгибалась она в дугу. И когда он поднял ее так высоко, как только мог, она, наконец, оторвала от земли одну лапу. И больше у Тора так ничего и не вышло.

А Утгарда-Локи снова принялся говорить обидные слова:

– Игра кончилась, как я и ждал: кошка-то большая, а Тор совсем мал ростом против великанов, что у нас обитают.

Тут Тор разъярился:

– Хоть я, по вашим словам, и мал, но пусть кто только попробует подойти и со мною схватиться! Я теперь крепко рассержен!

Утгарда-Локи окинул взглядом скамьи и молвил в ответ:

– Да вот что-то никого я тут не вижу, кто посчитал бы стоящим делом с тобою побороться… Недостойно у нас со слабыми биться.

И, поразмыслив еще, добавил:

– Ну, разве пусть кликнут сюда старушку Элли, дряхлую да немощную мою нянюшку, что меня в детстве в зыбке качала, и пускай Тор сразится с нею, коли ему по силам будет. В свои-то года случалось ей одолевать людей, которые казались мне не слабее Тора.

И тут же в палату вошла старуха. Тогда приказал ей Утгарда-Локи схватиться с Тором.

Сказано – сделано. И началась борьба, да такая, что чем больше силился Тор повалить старуху, тем крепче она стояла. Тут стала напирать на него старуха – и так шибко, что Тор еле удержался на ногах. Жестокою была схватка, да недолгою: упал Тор на одно колено. Тогда подошел Утгарда-Локи и велел им кончать борьбу, да сказал еще, что Тору теперь нет нужды вызывать на бой других его людей.

Тут Утгарда-Локи объявил, что состязаниям теперь конец и что время им подкрепиться с дороги. И велел он ему и его путникам занять места за столом в самом его конце, ниже всех его самых слабосильных и нерасторопных слуг. Ибо места за столом у Утгарда-Локи занимали не по чину, званиям и старшинству, а соответственно силе, ловкости и умениям. Да! Долго в тот вечер сидели за трапезой Тор и его попутчики, и хоть и сытны были угощения, но соседи по столу глядели на них с жалостью, как на немощных и убогих, и не знали они, куда деваться от такого стыда.

А время близилось уже к ночи. Утгарда-Локи указал места для ночлега Тору и его сотоварищам, и провели они ночь хоть и в сытости, тепле да на мягких постелях, но отнюдь не в полном довольстве.

На следующее утро, лишь рассвело, Тор и спутники встали, оделись и стали собираться поскорее в обратный путь. Поскольку чувствовали они себя опозоренными и униженными в гостях, то хотели уйти незаметно, и не попрощавшись с такими недружелюбными и насмешливыми хозяевами. Но тут в их опочивальню вошел Утгарда-Локи и был он на сей раз, не в пример вчерашнему вечеру, со своими гостями очень любезен и ласков. И повелел он своим слугам накрыть для дорогих гостей столы на дорожку. И те столы были накрыты очень щедро и ломились от угощений – много было там всякой снеди, много горячего да сладкого, всяческих напитков, закусок и заедок. И так, на славу угостившись, пустились наши странники в обратный путь. Утгарда-Локи и тут показал себя как заботливый и тороватый хозяин, долго провожал гостей и выехал вместе с ними за городские стены. Когда же настало время прощаться, Утгарда-Локи заговорил с Тором и спросил, что тот думает о своем путешествии и не довелось ли ему встретить кого-нибудь посильнее себя. Тор ответил, что, мол, не станет он говорить, будто все, что с ним случилось, не обернулось для него позором:

– Знаю я, что вы будете называть меня ничтожным!

И вот тут возразил ему Утгарда-Локи:

– Теперь, когда ты ушел из города, могу я поведать тебе всю правду: пока я жив и властен решать, не бывать тебе в нем снова. Кабы ведал я наперед, что так велика твоя сила и что ты едва не причинишь нам великой беды, ты бы к нам никогда и не попал. И вправду, ты зело могуч, Эку-Тор, и нет тебе во всем мире в силе равных. Да вот только недогадлив ты, это уж точно. Ничего-то ты не понял. Тебя обманули как младенца, а ты и поверил да повесил нос!

Это ж я все время отводил тебе глаза! Это я повстречался вам в лесу и представился великаном Скюмиром. А когда пришлось тебе развязывать котомку, она была стянута путами из волшебного железа, потому ты и не мог найти, откуда их надо распутывать. А потом ты трижды ударил меня молотом. Был первый удар слабее прочих, но хватило бы и его, чтобы убить меня, если бы только попал он в цель. Ты же видел скалу подле моего чертога, а на ней три четырехугольные впадины, одна глубже прочих – так это и были следы твоего молота. Эту скалу и подставил я под удар, а ты и не заметил. Так же было и с играми, когда вы состязались с моими слугами.

Первым из вас состязался Локи. Он сильно проголодался и ел быстро, но тот, кого звали Логи, был сам Огонь, и он сжег не только мясо, но и кости, и само деревянное корыто! Потом быстроногий Тьяльви бежал взапуски с тем, кого называли Хуги, и проиграл ему. И немудрено, ведь Хуги – это сама Мысль, и нельзя было ждать от Тьяльви, чтобы он поспорил с ней в скорости! Когда ты пил из рога, казалось тебе, что ничего у тебя не выходит, и ты не понимал почему. Но на самом деле свершилось тогда чудо, которое я никогда не счел бы возможным: ведь другой конец того рога был в море, а ты и не заметил. Выйдя к морю, ты увидишь, сколько ты выпил в нем воды! Теперь это зовется у нас отливом.

И еще он добавил:

– Мне показалось достойным не меньшего удивления и то, что приподнял ты мою кошку. Правду сказать, были напуганы все, кто видел, что она подняла с земли одну лапу: ведь то была не кошка, как тебе мерещилось, а сам Мировой Змей, всю землю обвивающий. И едва достало у него длины удержать на земле хвост и голову. И так высоко ты поднял руку, что близко было уже до неба. Великое чудо удалось совершить тебе и тогда, когда ты так долго сопротивлялся, сражаясь с Элли. Ты-то думал, что борешься с простой бабкой, а сражался ты с самой Старостью и упал перед ней только на одно колено. Ведь не бывало еще человека, которого не свалила бы старость, если он только вообще доживет до преклонных лет. А теперь, правду сказать, мы распрощаемся, и для обеих сторон будет лучше, чтобы вы больше к нам не приходили: я и в другой раз сумею оборонить мой город, такими же или какими другими хитростями, и уж никакой силой вам до меня не добраться.

Когда услышал Тор эти речи, то пришел в такую ярость, что схватился он за свой молот и высоко занес его. Но только хотел он ударить, как исчез Утгарда-Локи. Тогда, охваченный еще большим гневом, Тор бросился назад к городу, желая разрушить его. Но увидел: одно лишь поле широкое перед ним, а города и в помине нет! Повернул он и пошел своим путем назад, в Трудвангар. И, правду сказать, решил Тор тогда устроить, чтобы снова ему встретиться с Мировым Змеем – так потом и вышло.

Тогда Ганглери сказал:

– Великий муж Утгарда-Локи, и горазд он был на всякие хитрости и колдовские уменья! Еще и в том видно его величие, что даже и слуги его наделены великою силою. Неужто Тор так и не отомстил за все это?

И Высокий ответил:

– Не тайна даже для тех, кто не слывет мудрецами, что Тор сполна расквитался с великанами за ту поездку, о которой было рассказано. Так слушай же.

Недолго Тор пробыл дома, снарядился в дорогу – да так торопился, что не взял с собою ни колесницы, ни козлов, ни своих спутников. Прошел он весь Мидгард в обличье юноши и добрался однажды вечером до Ётунхейма, где недалеко от потоков Эливагар, в месте их впадения в Мировое море, находилось жилище некоего великана, и звался тот Хюмиром.

Тор остановился у него на ночь. С рассветом Хюмир поднялся, оделся и снарядился в море на рыбную ловлю. А Тор вскочил, живо собрался и стал просить Хюмира, чтобы тот взял его с собою в море. А Хюмир стал отнекиваться, что-де мало будет от него проку: невелик ростом он, да и слишком молод.

– Ты ведь, пожалуй, еще замерзнешь, если я буду удить так долго и далеко в море, как я привык. Да и грести ты не сможешь, быстро из сил выбьешься.

Но Тор ответил, что ему по силам отгрести так далеко, что еще неизвестно, не попросит ли Хюмир первым поворачивать к берегу. И так разгневался Тор на великана, что похоже было, что даст он сейчас волю своему молоту Мьёлльниру. Все же он поборол себя, ибо замышлял испытать свою силу в другом. Спросил он у Хюмира, что им будет приманкой, Хюмир же угрюмо буркнул ему, чтобы он раздобыл ее себе сам.

Тогда Тор вернулся туда, где ранее заприметил стадо коров, принадлежащих Хюмиру. Выбрал он самого большого быка по прозванию Вспоровший Небеса, недолго думая, отрубил ему голову и пошел с ней к морю. А Хюмир уже столкнул лодку в море. Тор сел в лодку и, устроившись на корме, взялся за весла и стал грести. И Хюмир увидел, что гребет он хорошо, но промолчал.

Сам Хюмир греб на носу, и лодка шла быстро.

Вскоре Хюмир сказал:

– Ну вот, мы уже доплыли до того места, где я обычно ловлю камбалу.

А Тор ответил ему:

– Надо бы отгрести гораздо дальше – глядишь, и наловим поболе.

Ну что ж, сказано – сделано, и снова приналегли ас и великан на весла. Тогда Хюмир бросил весла и встревоженно сказал, что заплыли они уже так далеко, что дальше рыбачить будет опасно из-за близости Мирового Змея. Но Тор как ни в чем ни бывало ответил ему, что погребет еще немного. Так он и сделал. Хюмир же от того стал сильно не в духе.

А когда Тор положил наконец весла, то достал крепкую лесу и крючок, который нисколько не уступал ей величиной и крепостью. И вот насадил Тор на этот крюк бычью голову и закинул его за борт. Крюк пошел ко дну, и, правду сказать, провел тут Тор Мирового Змея не хуже, чем Утгарда-Локи провел самого Тора, когда тот поднимал Змея рукою!

Мировой Змей заглотнул бычью голову, а крюк впился ему в небо. И когда Змей почуял это, то рванулся так яростно, что кулаки Тора ударились о борт. Разгневался тогда Тор, и возросла в нем сила аса. Он уперся ногами в дно лодки, да так крепко, что пробил днище и встал прямо на морское дно, а Змея подтащил к самому борту. И можно смело сказать: тот не видал страшного зрелища, кому не довелось видеть, как Тор вперил свои глазищи в Змея, а Змей уставился на него своими лютыми зенками, оскалив свою исполинскую пасть и извергая из нее яд!

Сказывают, что когда великан Хюмир увидал Змея и перекатывающиеся через лодку волны, то весь переменился в лице, побледнел и страшно перепугался. И в то мгновенье, как Тор схватил свой молот и занес его в воздух, чтобы обрушить его Змею на башку, то нащупал он нож и перерезал на борту лесу Тора, так что Змей снова погрузился в море. А Тор метнул вслед ему Мьёлльнир, и, как говаривают люди, уже в волнах молот оторвал у Змея голову. Но, сдается мне, что это враки. Правду сказать, я думаю, что жив Мировой Змей и лежит себе в океане, дожидаясь своего часа. Тор, страшно разгневавшись, размахнулся и ударил Хюмира по уху кулачищем так, что тот свалился за борт – только пятки сверкнули. А сам Тор вброд добрался до берега.

Затем Высокий сказал Ганглери:

– Надо поведать о событиях, что еще важнее для асов, ибо приведут они в итоге к тому, что называется Готтердамерунг и Рагнарок – то есть Сумерки и Гибель Богов.

А сказ следует начать с того, что Бальдру Доброму стали сниться дурные сны, предвещавшие опасность для его жизни. И когда он рассказал те сны асам, они стали держать все вместе совет, на котором было решено оградить Бальдра от всяких опасностей. И Фригг взяла клятву с огня, воды, железа и разных металлов, камней, земли, деревьев, болезней, зверей, птиц, яда и змей, что они не тронут Бальдра.

Тогда Бальдр и асы успокоились и настолько, что стали забавляться неуязвимостью сына Одина. Бальдр встал на поле тинга асов и попросил, чтобы все пускали в него стрелы, рубили его мечом, бросали в него каменьями. И что бы они ни делали, все было Бальдру нипочем, и все почитали это за великую удачу. Все вокруг радовались и смеялись. Все, кроме одного…

Множество разного народу сошлось у того траурного костра

Только Локи не был тому рад. Пришлось ему весьма не по нраву, что ничего не вредит Бальдру, охватили его зависть и злость, и задумал он недоброе дело.

Приняв образ пожилой женщины, пришел Локи к Фригг, в ее чертог Фенсалир, и спросил у нее, мол, что это делают асы на поле Тинга. Она только что видела, как все они, собравшись там, стреляют в Бальдра, но это не причиняет ему вреда, и только непонятно ей, почему так происходит.

Тогда с гордостью поведала ей Фригг:

– Ни железо, ни дерево не сделают зла Бальдру! А все потому, что я взяла с них в том клятву.

Тут женщина и спросила:

– Ну, что-то с трудом в это верится. Полно – все ли вещи дали клятву не трогать Бальдра?

Фригг подумала, вспомнила и ответила:

– Да вот растет к западу от Валгаллы один побег, что зовется омелою. Он показался мне слишком маленьким и несмышленым, чтобы брать с него клятву.

Старуха же, услыхав все это, тут же ушла.

Опрометью побежал Локи к указанному месту, вырвал с корнем тот побег омелы и пошел с ним на поле Тинга. Все по-прежнему забавлялись, пуская в Бальдра стрелы и камни, и только Хёд уныло стоял в стороне от мужей, обступивших Бальдра, ибо он был слеп. Тогда Локи заговорил с ним:

– Все веселятся, а ты в стороне стоишь и грустишь! Отчего же и ты не метнешь чем-нибудь в Бальдра?

Тот ответил:

– Оттого и не метну, что не вижу я, где стоит Бальдр, да и нет у меня оружия. С чего ж мне веселиться?

Тогда Локи посочувствовал ему:

– Несправедливо это. Ты все ж поступи по примеру других и уважь Бальдра, как и все остальные. Я укажу тебе, где он стоит, а ты метни в него этот прутик – беды в том не будет.

Хёд взял побег омелы и метнул в Бальдра, как указывал ему Локи. Пронзил тот прут Бальдра, и упал он мертвым на землю. И так свершилось величайшее несчастье для богов и людей.

Когда Бальдр Добрый упал, язык перестал слушаться асов и не повиновались им руки, чтобы поднять его. Они в ужасе смотрели друг на друга, и у всех была одна мысль – о том, кто это сделал. Но мстить было нельзя: ведь то место было для всех священно. И когда асы попытались заговорить, сначала был слышен только плач, ибо никто не мог поведать другому словами о своей скорби. И Всеотцу Одину было тяжелее всех сносить утрату: лучше других понял он, сколь великий урон причинила асам смерть Бальдра.

Когда же боги вновь обрели рассудок и дар речи, то взяла слово Фригг. Она спросила асов:

– Кто из вас готов снискать мои любовь и расположение? Кто из вас поедет по дороге к Хель и постарается разыскать Бальдра в царстве мертвых? Надо предложить Хель за него выкуп, чтобы она отпустила Бальдра назад в Асгард.

И тогда Хермод Удалой, один из сынов Одина, вызвался ехать. Тогда Всеотец вывел из конюшни своего любимого коня Слейпнира, и Хермод, оседлав его, тут же умчался прочь.

Асы же в великой скорби подняли тело Бальдра и перенесли его к морю. Ладья Бальдра называлась Хрингхорни, и была она больше многих других кораблей. Боги хотели спустить эту ладью в море и зажечь на ней погребальный костер, но Хрингхорни не тронулась с места. Тогда послали в Ётунхейм за великаншей по имени Хюрроккин.

Она приехала верхом на гигантском волке, а поводьями ей служили змеи. Когда она въехала в Асгард, Один позвал четырех берсерков подержать ее страшного скакуна, но те не могли его удержать и, только навалившись, с трудом свалили его наземь и стали кое-как удерживать. А Хюрроккин подошла к носу ладьи и сдвинула ее с первого же толчка, да так, что с катков посыпались искры и вся земля задрожала. Тогда Тор разгневался и схватился за молот. Он уже хотел разбить великанше череп, но все боги просили пощадить ее ради Бальдра.

После этого тело Бальдра Доброго перенесли на ладью, и лишь только увидела это его жена Нанна, дочь Непа, как у нее разорвалось от горя сердце, и она тут же умерла. Тогда ее положили на костер рядом с мужем и зажгли его. Тор встал рядом и стал освящать костер своим молотом Мьёлльнир. И тут, на свою беду, у ног его пробегал некий карла, по имени Лит, и Тор в раздражении пихнул его ногою в костер. Он сгорел в нем и, таким образом, был невольно принесен в жертву умершим богу и богине.

Множество разного народу сошлось у того траурного костра. Там безутешно горевал Один, и с ним оплакивали покойных и Фригг, и валькирия, и его вороны. Фрейр приехал почтить усопшего в колеснице, запряженной вепрем по имени Золотая Щетина, или, как его называли по-другому, Страшный Клык. Хеймдалль приехал верхом на коне Золотая Челка, а Фрейя прибыла в колеснице, запряженной своими кошками. Даже угрюмые и злобные инеистые исполины и горные великаны пришли почтить память Бальдра.

Когда собрались все, Всеотец Один возложил на погребальный костер золотое кольцо Драупнир. С тех пор у этого кольца появилось удивительное свойство: каждую девятую ночь выходит из него по восьми колец такого же веса. Коня Бальдра возвели на костер во всей сбруе, и он отправился в Царство Хель вслед за своим хозяином.

Тем временем Хермод скакал девять ночей по темным, страшным и глубоким долинам по дороге в Хель и ничего не видел в кромешной тьме, пока не подъехал к реке Гьёлль и не вступил на мост, выстланный светящимся золотом. Там его встретила дева по имени Модгуд, охранявшая мост. Она спросила:

– Как звать тебя, путник? Какого ты роду-племени? За день до тебя проехали по мосту пять полчищ мертвецов. Однако не меньше грохочет мост и под одним тобою, и не похож ты с лица на мертвого. Зачем же ты едешь сюда, по дороге в Царство Хель?

– Я Хермод, сын Всеотца Одина, и я еду разыскать в вашем царстве Бальдра Доброго. Может, видала ты Бальдра на дороге к Хель?

Тогда Модгуд, подумав немного, ответила ему:

– Да, может статься, и так. Проезжал Бальдр по моему мосту через реку Гьёлль. Что ж, хоть и нельзя мне пускать сюда живых, но все же езжай дальше, раз такое дело. Отсюда дорога к Хель идет вниз и на север.

Тогда Хермод, поблагодарив стражницу, поехал далее – и ехал, пока не уперся в исполинские решетчатые ворота, преграждавшие вход в Царство Хель. А врата эти отворялись только перед мертвецами и не пускали внутрь живых. Как ни стучался Хермод, как ни кричал, требуя его пропустить, они оставались недвижны. Тогда, подумав немного, Хермод спешился, затянул коню подпругу потуже, снова вскочил на него, всадил в бока шпоры, и конь перескочил через ворота, да так высоко, что вовсе их не задел. И вот Хермод подъехал к палатам, и, сойдя с коня, вступил в обиталище Хель, и увидел там, рядом с ее престолом, сидящего на почетном месте Бальдра.

Хель – страшная в своем демоническом обличье, наполовину синяя, а наполовину цвета освежеванного мяса, неласково приняла живого, но все же разрешила Хермоду поговорить с усопшим родичем. Обнялись Хермод и Бальдр.

Хель милостиво разрешила Хермоду переночевать в своих палатах. И наутро стал гость просить Хель отпустить Бальдра назад, рассказывая, какой плач великий стоит в Асгарде.

Хель, поразмыслив немного, сказала ему:

– Даже я понимаю, какая случилась у вас беда. Слыхала я, как вы там наверху любите Бальдра Доброго. Но, видишь ли, я-то ведь не добра – не с руки мне отпускать от себя покойных. Назад отсюда никому ходу нет. Ну что ж, давай сделаем так. В виде исключения проверим, правда ли все так любят Бальдра, как о том говорят. И коли все, что ни есть на земле живого иль мертвого, будет плакать по Бальдру, то я верну его назад к асам. Но если хоть кто-то один не станет горевать по нему и проливать слез, то не обессудь – Бальдр останется у меня. А теперь ступай назад…

Тогда Хермод собрался в обратный путь, а Бальдр проводил его из палат и, взяв кольцо Драупнир, послал его обратно от себя на память Одину, а Нанна послала Фригг свой платок и другие дары, а Фулле – перстень.

Вот пустился Хермод в обратную дорогу, приехал в Асгард и поведал, как было дело и что он видел и слышал в Царстве Хель. Асы тут же разослали гонцов по всему свету просить, чтобы все плакали и тем вызволили Бальдра от Хель. Все так и сделали: люди и звери, земля и камни, деревья и все металлы. Что там говорить! Они и до сих пор плачут по Бальдру, попав с мороза в тепло, – ты и сам, наверное, это видел не раз.

Когда гонцы уже возвращались домой, думая, что исполнили свое дело, то неожиданно наткнулись на глухую пещеру, в которой сидела некая великанша, которую до тех пор никто никогда не встречал.

– Кто ты? – спросили изумленные гонцы.

– Тёкк меня кличут, – весело улыбаясь, отозвалась исполинша.

– А почему ты такая веселая? Разве ты не оплакиваешь Бальдра как все вокруг? Поплачь же о нем, помоги своими слезами вызволить Бальдра из Царства Хель!

А Тёкк, по-прежнему радостно улыбаясь, ответила им такой висой:

Так и уехали гонцы ни с чем, а им вслед из пещеры раздавался злорадный смех вредной великанши. И лишь потом, как говорят люди, и гонцы, и асы догадались, что это был не кто иной, как сам Локи, сын Лаувейи, причинивший асам величайшее зло.

Тогда Ганглери молвил:

– Да, большую беду сотворил злобный Локи, добившись сперва гибели Бальдра, а потом и того, что Бальдр не вернулся из Царства Хель. Но удалось ли как-то отомстить ему за это?

Высокий ответил ему:

– Конечно! Отплатили ему, да так, что он еще долго будет это чувствовать на своей шкуре!

Как и следовало ждать, велик был гнев богов, когда узнали они, кто виновен в смерти Бальдра Доброго.

Но пронырливый Локи ускользнул от них и укрылся на отдаленной горе, построив себе там дом с четырьмя дверями, чтобы можно было убежать из него во все стороны. Но не было ему покоя ни ночью ни днем – при свете же солнца он трепетал особенно, ибо чувствовал, что негде ему укрыться от праведного гнева асов. Часто в дневное время принимал он обличье лосося и прятался в водопаде Франангр. И, лежа там, размышлял он, думал и гадал – к какой же хитрости прибегнут асы, чтобы изловить его в водопаде, если поймут, где он прячется. А когда ночью он возвращался в дом, то брал льняную бечеву и, сидя у горящего очага, в раздумье вязал петли – так, как сейчас рыбаки делают сети.

И вот в один прекрасный день он наконец увидел – асы совсем близко! Зоркий глаз Одина разглядел с Хлидскьяльва потайное место, где укрывался Локи. Тогда сын Лаувейи тотчас вскочил и кинулся в реку, бросив сеть в огонь.

Когда же асы приблизились к дому, то, памятуя о том, что Локи – великий мастак на разного рода уловки, подвохи и хитрости, решили запустить в жилище коварного бога первым того, кто был на тот момент в Асгарде всех мудрее, – многосведущего карлу по имени Квасир. Войдя в дом Локи, мудрый карла огляделся вокруг. И, увидав в огне золу от сгоревшей сети, он рассудил, что это снаряжение для ловли рыбы, и поведал о том асам.

Тотчас принялись они за работу и сплели себе сеть наподобие той, что, как видно было по золе, сплел Локи. И лишь готова была их сеть, асы направились к реке и забросили сеть в водопад. Тор ухватился за один конец, а другой конец держали все асы, и поволокли они сеть. А Локи поплыл перед сетью и залег на дне между двух камней.

Вот протащили асы сеть над ним и чувствуют: есть там что-то живое. И снова пошли они вверх к водопаду и во второй раз забросили сети, так нагрузив их, чтобы уж ничто не проскользнуло понизу. Поплыл в страхе Локи перед сетью и, увидев, что море близко, прыгнул через сеть и кинулся вверх, в водопад. Тут асы и приметили, куда он уплыл. В третий раз пошли они вверх к водопаду и, разделившись, снова натянули сеть, а Тор пошел вброд на середину реки. И вот потащили они сеть к морю, и Локи понял: надо либо уходить в море, что было бы опасно, либо снова прыгать через сеть. Так он и сделал – прыгнул стремглав через сеть, но в этот момент ловкий Тор поймал его, ухватив крепкою рукою. Стал тут проныра Локи изворачиваться и выскальзывать, и тогда мощная длань Тора с такой силой сжала ему хвост, что сплющила его. И с тех самых пор лосось всегда сзади узкий.

Тут Локи понял, что уже нечего надеяться на пощаду, и принял свой обычный вид. Асы схватили его и притащили в уединенную пещеру. Взяли они три плоских камня и поставили на ребро, пробив в каждом из них по отверстию. После этого схватили асы сыновей Локи – Вали и Нарви. Превратили асы Вали в волка, и он разорвал в клочья Нарви, своего брата. Тогда асы взяли его кишки и привязали ими Локи к тем трем камням. Один уперся ему в плечи, другой – в поясницу, а третий – под колени. И привязь эта превратилась в железо.

Тогда Скади взяла ядовитую змею и повесила над Локи, чтобы яд капал ему в лицо. Проделав все это с негодяем, погубившим Бальдра Доброго, боги ушли прочь, оставив Локи мучиться на веки вечные.

Но Сигюн, верная жена его, старается облегчить участь супруга. Постоянно стоит она подле Локи и держит чашу, чтобы яд из змеиной пасти капал туда. Когда же наполняется чаша, она идет вылить ее, а тем временем яд капает на лицо Локи и причиняет ему страшные муки. Тогда он извивается от боли, корчится и рвется из своих пут с такой силой, что сотрясается вся земля. Вы, люди, обычно зовете это землетрясением.

Так и будет лежать Локи в оковах до Гибели Богов, алкая отмщения, и придет время, когда настанет час его возмездия – Рагнарок…

Тогда Ганглери сказал:

– А что вы можете поведать мне о Рагнароке – Гибели Богов? Мне не доводилось прежде слышать об этом.

И Высокий, немного помолчав, дал ему ответ:

– Много важного мы можем о том поведать. Гибели Богов, или, иначе, Рагнароку, будет предшествовать знамение. Знамение же будет такое: наступит в мире лютая зима, и будет ей имя Фимбульветр. Снег будет валить со всех сторон, очень жестоки будут морозы и свирепы ветры, и совсем не станет видно солнца. Три такие зимы придут кряду, без лета. А еще раньше придут три зимы другие, с великими войнами по всему свету. Братья будут из корысти убивать друг друга, и не будет пощады ни отцу, ни сыну в побоищах и кровосмешении. Так говорится об этом в «Прорицании Вёльвы»:

И свершится тогда великое событие: Сколль-волк, что веки вечные гнался за солнцем, настигнет его и поглотит, и люди почтут это за великое зло и поймут, что настает погибель миру. Другой же, Хати-волк, догонит и пожрет месяц, сотворив тем не меньшее зло. Тогда звезды скроются с неба. И вслед за тем задрожат вся земля и горы, деревья повалятся на землю, горы рухнут, а все цепи и оковы будут разорваны и разбиты. Фенрир-волк порвет путы, и море хлынет тогда на сушу, ибо Мировой Змей вздыбится в своем великанском гневе и вылезет на берег!

Да! Будет так! И мы зрим это все так, будто это уже случилось…

Зрим мы то, что было предсказано нам Вещей Вёльвой!

Видим мы – вот уже поплыл по волнам всемирного потопа зловещий корабль, что зовется Нагльфар. Он сделан из ногтей мертвецов. Потому-то не зря предостерегают, что всякий, кто умрет с неостриженными ногтями, прибавит материала для корабля Нагльфар, а боги и люди желали бы, чтобы не был он скоро построен. Но, увы, настал этот неотвратимый час – вот уже плывет Нагльфар, подхваченный бушующим морем, и правит им великан по имени Хрюм. И Фенрир-волк наступает с разверстою пастью: верхняя челюсть до неба, нижняя – до земли. Будь ему места больше, он и шире бы разинул пасть! Пламя так пышет у него из глаз и ноздрей!

Мировой Змей изрыгает столько яду, что напитаны им и воздух, и воды! Ужасен Змей, и не отстанет он от волка! В этом грохоте расколется небо и обрушится на землю, и тогда ринутся в бой страшные сыны Муспелля!

Сурт поскачет первым, а впереди и позади него будет полыхать пламя. Грозен будет у него меч: ярче свет от того меча растечется, чем от солнца. И вот, когда поскачут Сыны Муспелля по Биврёсту, разрушится этот мост, как уже говорилось. Сыны Муспелля достигнут поля, что зовется Вигрид. Туда же прибудут и Фенрир-волк с Мировым Змеем.

И Локи уже будет там, и Хрюм, а с ним все инеистые великаны. За Локи же последуют все спутники Хель. Но сыны Муспелля встанут особым войском, и на диво ослепительно будет то войско. Поле Вигрид же простирается на сто переходов в каждую сторону.

Когда свершатся все эти роковые события, встанет Хеймдалль и протрубит громогласно в рог Гьяллархорн, разбудит всех богов, и они соберутся на последний тинг. Вслед за тем Всеотец Один поскачет к источнику Мудрости и испросит совета у Мимира[15] для себя и своего воинства.

Зрим мы – трепещет ясень Иггдрасиль, и преисполнено ужаса все сущее на небесах и на земле. Асы и все эйнхерии вооружаются и выступают на поле битвы. Впереди едет Один в золотом шлеме и сверкающей броне, с копьем, что зовется Гунгнир. И вот он выходит на бой с Фенриром-волком. Тор с ним рядом, но он не может прийти ему на помощь: он положил все силы на битву с Мировым Змеем.

Фрейр бьется в жестокой схватке с Суртом – пока не падает мертвым! А погубило его то, что не оказалось при нем доброго меча, отданного Скирниру. Тут вырывается на свободу пес Гарм, привязанный в пещере Гнипахеллир. Нет его опасней! Он вступает в бой с Тюром, и они поражают друг друга насмерть. Тор умертвляет Мирового Змея, но, отойдя на девять шагов, падает наземь мертвым, отравленный ядом Змея. Волк проглатывает Одина, и Всеотцу приходит смерть!

Но вслед за тем выступает Видар и становится ногою Фенриру-волку на нижнюю челюсть. На той ноге у него особый башмак, который он берег на этот страшный день: веки вечные собирался он по куску всеми людьми – ибо сделан он из тех обрезков, что остаются от носка или от пятки, когда сапожники кроят башмаки. И потому тот, кто хочет помочь асам, должен оставлять эти обрезки и посвящать их Видару. Сильною рукою Видар схватит волка за верхнюю челюсть и разорвет ему пасть. Тут и придет Фенриру-волку конец.

Локи будет сражаться с Хеймдаллем, и они убьют друг друга. Тогда Сурт метнет огонь на землю и сожжет весь мир!

Так сказано о том в «Прорицании вёльвы»:

Долго молчал Ганглери-Гюльви, потрясенный услышанным, но наконец молвил:

– Что же будет потом, когда сгорят небеса, земля и целый мир и погибнут все боги, эйнхерии и весь род людской? Ведь раньше вы сказывали, что каждый человек будет вечно жить в одном из миров.

Тогда ответил ему Третий:

– Да, есть среди обиталищ много хороших и много дурных. Лучше всего жить в Гимле, на небесах. Добрые напитки достанутся и тем, кто вкушает блаженство в чертоге по прозванию Бримир. Он стоит на Окольнире. Прекрасный чертог стоит и на Горах Ущербной Луны, он сделан из красного золота, и зовут его Синдри. В этом чертоге будут жить хорошие, праведные люди. На Берегах Мертвых есть чертог огромный и ужасный, дверью на север. Он весь свит из змей, как плетень. Змеиные головы смотрят внутрь чертога и брызжут ядом, и оттого по чертогу этому текут ядовитые реки. Те реки переходят вброд клятвопреступники и злодеи-убийцы, как здесь сказано:

Но хуже всего в потоке Кипящий Котел:

Тогда молвил Ганглери:

– Будет ли жив тогда кто-нибудь из богов после той страшной битвы? И останется ли хоть что-нибудь от земли и от неба?

Высокий ответил ему:

– Выживут немногие. Но грядет новый мир! Поднимется из моря новая земля, зеленая и прекрасная. Поля незасеянные покроются всходами. Живы останутся Видар и Вали, ибо не погубят их море и пламя Сурта. Они поселятся на Идавёлль-поле, где прежде был Асгард. Туда придут и сыновья Тора – Моди и Магни – и принесут с собою молот Мьёлльнир. Вскоре возвратятся из Хель Бальдр с Хёдом. Все сядут рядом и поведут разговор, вспоминая свои тайны и беседуя о минувших грозных событиях, о Мировом Змее и о Фенрире-волке. И найдут они в траве золотые тавлеи, которыми владели асы. Так здесь сказано:

А в роще Ходдмимир от пламени Сурта укроются и спасутся от Рагнарока два человека – Лив и Ливтрасир.

Утренняя роса послужит им едою. И от них-то пойдет столь великое потомство, что заселит оно весь мир, как здесь сказано:

И, верно, покажется тебе чудесным, что солнце породило дочь, не менее прекрасную, чем оно само, и дочь последует путем матери[16], как здесь говорится:

И если ты станешь расспрашивать дальше, не знаю, откуда ждать тебе ответа, ибо не слыхивал я, чтобы кому-нибудь поведали больше о судьбах мира. Довольствуйся тем, что узнал.

И в тот же миг Ганглери услышал сильный шум и глянул вокруг. Когда же конунг хорошенько осмотрелся, то увидел: стоит он в чистом поле, и нет нигде никаких ни палат, ни города. Пошел он тогда прочь своею дорогой, и вернулся в свое государство, и там рассказал своим близким все, что видел и слышал, а вслед за ним люди поведали те рассказы друг другу.

А те, с кем беседовал Гюльви, были сами асы.

Жил в Северном крае, иначе именуемом Нордхеймом, человек, и звали его Эгир, хотя иные кликали его Хлер. И этот самый Эгир жил на острове, что теперь называется Лесё, и был изрядно сведущ в колдовстве.

Как-то, прослышав о путешествии шведского конунга Гюльви и о том, как беседовал он с богами, не ведая о том сам, решил Эгир повторить его путешествие в Асгард, но, в отличие от Гюльви, был готов к тому, что асы могут обмануть его тем же способом.

Но его-то как раз асы приняли радушно, хотя и в этот раз не обошлось без их обманных чар.

И вот прибыл Эгир в Асгард и был приглашен богами на свой пир.

Вечером, когда наступило время для пира, Один велел внести в палату мечи. И они так сверкали, что там стало светло, и, пока все сидели за пиром, не нужно было никакого другого огня. И вот начался пир, и воссели на троны двенадцать асов, коим надлежало быть судьями. И были этими судьями Тор, Ньёрд, Фрейр, Тюр, Хеймдалль, Браги, Видар, Вали, Улль, Хёнир, Форсети и Локи. Были там и богини: Фригг, Фрейя, Гевьон, Идунн, Герд, Сигюн, Фулла и Нанна.

Все вокруг казалось Эгиру великолепным. Стены были сплошь увешаны прекрасными драгоценными сияющими щитами. Пиршественные столы ломились от яств. Рекой лился на том пиру хмельной мед, и выпито его было немало. И Эгиру не пришлось стоять, подобно Гюльви, пришедшему под видом нищего Ганглери, а, напротив, восседал он на почетном месте и имел соседом по столу такого собеседника, что лучше и не надо! А надобно сказать, что рядом с Эгиром сидел Браги, и шла у них за пиром долгая застольная беседа, во время которой было поведано о многих событиях, случавшихся у асов.

Браги многое рассказал Эгиру о том, чего не услышал конунг Гюльви от Трех Владык. Браги поведал ему немало историй: о том, как боги напали на ванов, о Квасире, поэтическом меде и об искусстве слагать саги и поэмы, о сватовстве Альвиса, о богинях и богах, о проделках Локи, о многих путешествиях Тора и о том, как были созданы Мьёлльнир, корабль Скидбладнир и многие другие волшебные вещи, которыми владели асы…

К западу от Асгарда лежал Ванахейм, где жили могучие духи ваны. Эти духи никому не причиняли зла и редко выбирались за пределы своей страны, и им не приходилось встречаться с людьми и великанами.

Асы и ваны долгие годы жили в мире друг с другом, но, как только из Ётунхейма пришли норны, золотой век окончился. Асы все с большей завистью стали смотреть на огромные богатства своих соседей и, наконец, решили завладеть ими силой.

Но еще прежде ваны, недовольные тем, что люди прославляют одних асов, создали из золота колдунью Гулльвейг. Желая испортить нравы обитателей Асгарда, они послали богам сию ведьму.

Однако мудрый Один понял, какую опасность несет Гулльвейг всему миру, и велел асам убить ее, а потом сжечь тело. Вот как об этом сказано в «Прорицании вёльвы»:

Не теряя времени, Тор умчался на восток сражаться с великанами, и Один, зная, что его старший сын теперь не допустит хримтурсов в Асгард, собрал богов и повел их в поход на Ванахейм.

Ваны смело вышли им навстречу, и владыка мира, метнув в них свое неотразимое копье, совершил первое в мире убийство из-за золота. Так исполнилось одно предсказание норн – боги пролили кровь, за которую им рано или поздно придется отдать свою.

Затеянная асами война не принесла им ни желанного богатства, ни славы. Дружные и свободолюбивые ваны отбили нападение богов и, прогнав их обратно в Асгард, осадили его со всех сторон. Тогда асы поспешили заключить с духами мир и обменялись с ними заложниками. Боги отдали ванам Хёнира, а духи прислали им Ньёрда вместе с его двумя детьми – Фрейром и Фрейей, – которые с тех пор стали жить в Асгарде [18]. После этого все асы и ваны в знак вечной и нерушимой дружбы плюнули в большой золотой сосуд – и вышло так, что из этой слюны неожиданно родился человечек! Асы пожали плечами и забрали этого карлу с собой, назвав его Квасир.

Обладая всей мудростью и всеми знаниями богов и духов, Квасир оказался самым умным и ученым существом на свете! Он был сведущ во всех науках и говорил на всех языках. И он был так переполнен своими знаниями, что просто не мог держать их в себе, и ему обязательно нужен был кто-то, с кем бы он ими поделился. Но в Асгарде никто и не собирался слушать его как надо – Один был и без того мудр и всеведущ, после того как отдал Мимиру в залог свой глаз, а у остальных богов и богинь хватало своей мудрости и своих дел. Тогда, обидевшись на асов, Квасир решил уйти к людям и наградить их своей премудростью.

Спустившись на землю, карла какое-то время бродил по миру среди людей, пытаясь передать им свои огромные знания, но и те гнали его прочь, не желая выслушать, ибо думали только об удовольствиях, богатстве и славе. Все вокруг торговали, воровали, воевали между собой, предавались веселью, обжорству, блуду и пьянству – и все были глухи к словам маленького мудреца!

Тогда бедолага Квасир отправился в Свартальвхейм, к черным альвам, но и они были заняты лишь тем, что усердно добывали в недрах гор золото, серебро и драгоценные камни. Слушать о том, как все в мире устроено и почему все так или иначе, им было просто некогда. И вот так, переходя из одного жилища двергов в другое, гонимый ветром странствий, Квасир наконец прибрел к двум братьям: Фьялару и Гьялару.

В отличие от большинства своих собратьев эти братья-близнецы были ленивы и не больно-то желали добывать золото и драгоценные каменья в поте лица. Но обогатиться они желали – вот только не знали как. Увидев Квасира, они смекнули, что, возможно, мудрый карла даст им совет, как легко получить богатство. Поэтому они приняли Квасира дружелюбно, и тот очень обрадовался.

– Я могу обучить вас любой науке и любому искусству, – заявил он им гордо. – Говорите, что бы вам хотелось узнать?

– Разве ты настолько учен? – спросили его Фьялар и Гьялар.

– Я ученей всех на свете! – гордо ответил мудрый карла.

– Ну, тогда расскажи нам для начала, как устроен мир, – сказали братья.

Несказанно радуясь, что нашел благодарных слушателей, Квасир заговорил о ясене Иггдрасиле, об Асгарде и его чудесных дворцах, о богах и великанах и о предсказании норн.

– Этот карла и вправду много знает, – шепнул Фьялар на ухо брату. – И из его крови можно приготовить напиток, который и нас сделает такими же мудрыми, как он, и тогда мы без труда разбогатеем.

– А ты прав, – ответил, хищно улыбаясь, Гьялар.

И пока Квасир продолжал свой рассказ об устройстве мира, братья-альвы набросились на него и убили.

Потом они выпустили из карлы кровь, смешали ее с медом и наполнили ею два кувшина и котел. Получившийся от этой смеси напиток обладал чудесным свойством: каждый, кто хотя бы раз его отведал, становился искусным и талантливым поэтом, за что напиток и был прозван «поэтическим» медом.

Боясь мести богов, дверги скрыли от них свое преступление. Они распустили слух, что ученый карла умер, задохнувшись от собственной премудрости, так как не нашлось на земле существа, с которым бы он мог ею поделиться сполна. Однако убийство Квасира недолго оставалось тайной.

В скором времени в гости к Фьялару и Гьялару пожаловал великан Гиллинг, и они не удержались, чтобы не похвастаться перед ним «поэтическим» медом.

– Дайте и мне его попробовать, – попросил великан.

– Нет, – ответили братья. – Этот мед ужасно дорого стоит, и мы не хотим отдавать его даром.

– Хорошо, я принесу вам за него целую груду золота и самоцветных камней, – сказал Гиллинг.

Он собрался уходить, но хозяева уже жалели о том, что проболтались, и, боясь, что великан их выдаст, решили убить его так же, как и Квасира.

– Подожди немного, – сказали они. – Уж больно чудная погода стоит нынче. Мы как раз собирались сегодня покататься на лодке по заливу. Не хочешь ли и ты прокатиться с нами по ветерку?

День был жаркий, и Гиллинг охотно согласился развеяться. А братья же, зная, что он не умеет плавать, вывезли его далеко в море, на самую глубину, а потом неожиданно опрокинули лодку, и тяжелый великан камнем пошел ко дну.

Фьялар и Гьялар были хорошими пловцами и благополучно добрались до берега, но там их уже поджидал старший сын Гиллинга – Суттунг. Стоя на вершине горы, он отлично видел, как карлы убили его отца, и теперь кипел желанием отомстить.

– Я вас утоплю так же, как вы утопили моего отца! – в гневе воскликнул он. – Только сначала я привяжу вас обоих к скале, которая во время прилива покрывается водой, и там вы будете проклинать свою судьбу, пока вас не поглотит море либо взошедшее солнце не обратит в камень.

– Пощади, могучий ётун! – взмолились братья. – За наши жизни мы отдадим тебе «поэтический» мед – напиток, которого нет даже у богов. Один его глоток сделает тебя замечательным поэтом!

– Если у вас действительно есть такой мед, я согласен принять его как выкуп за смерть отца, – пробурчал, немного подумав, Суттунг. – Но вы должны отдать мне его весь, до последней капли, и рассказать, как и из чего вы его сделали.

Пришлось двергам принять его условия, и Суттунг, став единственным обладателем «поэтического» меда, отправился с ним домой. Здесь он укрыл его в глубокой пещере, стены, потолок и пол которой были высечены из твердого гранита, а у входа в нее он посадил на стражу свою дочь Гуннлёд.

Но и Суттунг, и Гуннлёд, которая сторожила заветный мед, оказались невоздержанны на язык и не умели хранить тайны. Так об убийстве Квасира и о «поэтическом» меде постепенно узнали все великаны, а еще через несколько дней вороны и волки Отца богов донесли эту весть до Асгарда.

Один приказал сейчас же строго наказать Фьялара и Гьялара, а сам тем временем решил похитить «поэтический» мед и забрать его в Валгаллу.

Накинув на себя покрытый заплатами плащ бедного странника, он долго шел через Ётунхейм, пока не увидел большой луг, на котором девять великанов косили траву. Это были слуги младшего сына убитого карлами Гиллинга – Бауги, и Один заметил, что, несмотря на ранний час, с них уже ручьями течет пот.

– С чего это вы так притомились? – спросил он. – Ведь ваша работа не настолько уж тяжела.

– Если бы наш хозяин позаботился о том, чтобы наточить косы как полагается, мы бы уже давно скосили этот луг. У нас очень тупые косы, – пожаловался ему один из великанов, – а как справиться с этой бедой, никто из нас, ётунов, не ведает. Только боги и люди умеют точить металл, но нам они этого не показывают!

– Ну, этому-то горю легко помочь, – усмехнулся Один, вынимая из-за пазухи точильный камень. – Вот, глядите! Стоит немного потереть этим невзрачным на вид камешком ваши косы, как они опять станут острыми.

– Дай, дай его мне! – потребовал один великан.

– Нет, мне! – возразил другой.

– Нет, мне! Нет, мне! Нет, мне! – хором завыли остальные косцы.

– Ну, пусть он достанется самому ловкому, – заявил Один и изо всех сил подкинул камень вверх.

Великаны бросились его ловить, потом, сталкиваясь крепкими лбами, стали вырывать его друг у друга и в конце концов передрались между собой, пустив в дело свои косы. Глупые хримтурсы, которые не знали, как наточить свои косы и как поделить между собой доставшийся им точильный камень, начали рубиться столь яростно, что не прошло и десяти минут, как все они уже мертвые, со вспоротыми животами и отрубленными головами, валялись на траве.

К полудню на луг явился Бауги и, обнаружив своих слуг мертвыми, схватился за голову.

– О горе мне! – воскликнул он. – Кто же теперь будет косить мои луга, кто будет жать мой хлеб? Где я так быстро найду себе новых работников?

– Не печалься, – сказал путник в заплатанной одежде, подходя к нему. – Если хочешь, я буду работать на тебя все лето и сделаю один столько же, сколько эти глупцы и лодыри и вдевятером бы не сделали.

Великан с удивлением воззрился на Одина. Хотя старейший из асов не мог пожаловаться на свою силу и телосложение, все же и ему было далеко до самого крохотного из ётунов.

– Ты такой маленький и берешься заменить мне всех моих слуг? – спросил с недоверием он. – Как же тебя зовут?

– Меня зовут Бёльверк, – ответил ему Всеотец. – И хотя я и мал ростом, а сделаю то, что сказал.

– А какую награду ты хочешь получить за свою работу? – нерешительно спросил Бауги.

– Всего-то один глоток того меда, который хранит твой брат, – сказал Один.

– Всего-то… Я не могу обещать тебе это, – нахмурился великан. – «Поэтический» мед принадлежит Суттунгу, и он никому, даже мне, не дает его пить.

– Тогда поклянись, что ты просто поможешь мне его добыть, – потребовал Один.

– Хорошо, – неожиданно согласился великан. – В этом я могу тебе поклясться. Правду говоря, я сам давно мечтаю его попробовать, и если мы добудем мед, то поделим его пополам.

На том и порешили. Один обосновался у Бауги до глубокой осени и все это время трудился один за девятерых. Он не только скосил на лугах траву и убрал на полях хлеб, но и обмолотил его и свез в амбары. Наконец, когда с деревьев осыпались последние листья, а реки схватил первый лед, Всеотец пришел к хримтурсу и потребовал, чтобы тот выполнил свое обещание.

– Я бы с удовольствием тебе помог, – задумался Бауги, – да не знаю, как это сделать. Дочь Суттунга, проклятая Гуннлёд, день и ночь сидит около меда и никого к нему близко не подпускает.

– Нет такого стража, мимо которого нельзя было бы пробраться! – заявил Один. – Сначала отведи меня туда, где спрятан мед, а там я придумаю, как его достать.

Великан, качая головой, ибо не верил, что возможно обмануть бдительность великанши, повел владыку мира к горе, в которой находилась пещера его брата. Внимательно осмотрев ее со всех сторон, Один достал заранее приготовленный им длинный бурав и, протягивая его Бауги, сказал:

– Если мы не можем войти в пещеру спереди, попробуем войти в нее сзади.

Бауги поскреб в затылке.

– Что именно ты задумал?

– Возьми этот бурав и просверли им гору против того места, где хранится мед.

– Но как же мы пролезем в такое маленькое отверстие? – наморщил лоб хримтурс.

– Сначала пробей его, и тогда увидим, – улыбнулся мудрейший из асов.

Великан, что-то пробурчав себе под нос, принялся за работу, однако мысль о том, что его могут обмануть, не давала ему покоя, и он в свою очередь решил словчить.

– Я уже просверлил гору насквозь, Бёльверк, – заявил он немного времени спустя, выдергивая бурав и бросая его на землю. – Можешь доставать мед.

Вместо ответа Один надул щеки и с силой дунул в просверленное отверстие. Из него вылетели песок и мелкие камешки.

– Нет, ты еще не добрался до пещеры, нетерпеливый Бауги, – возразил Один, – иначе весь этот сор полетел бы внутрь, а не наружу.

Изумляясь про себя сообразительности своего слуги, великан снова взялся за бурав и на этот раз довел дело до конца.

– Готово! – объявил он, самодовольно оборачиваясь к Одину. – Теперь можешь дуть сколько угодно.

Владыка Асгарда дунул и убедился, что исполин не солгал.

– Как же ты собираешься взять мед, Бёльверк? – спросил Бауги.

– Тебе так бы никогда не удалось сделать, – ответил Один и, превратившись в червяка, шустро юркнул в отверстие.

Великан понял, что его обвели вокруг пальца. Взвыв от ярости, он схватил бурав и попытался достать им владыку мира, чтобы пронзить его насквозь, но тот уже достиг пещеры и благополучно спустился на пол.

Услышав позади себя какой-то шорох, сидевшая у порога пещеры Гуннлёд тотчас же вскочила и внимательно оглядела все углы.

– Фи, какой противный червяк! – воскликнула она и уже хотела раздавить его ногой, когда червяк на ее глазах вдруг вырос и превратился в прекрасного юношу.

– Кто ты? – спросила пораженная девушка.

– В той далекой стране, откуда я родом, меня звали Бёльверк, – ответил Один. – Ну а теперь прощай, Гуннлёд. Я забрел к вам, ётунам, мимоходом, и мне нужно идти дальше.

– Ах, нет, останься со мной, милый юноша! – воскликнула великанша, с восхищением глядя на незваного гостя. – Ты так хорош, что, глядя на тебя, я готова забыть обо всем на свете. У меня такая унылая и безрадостная жизнь! Останься, и я отдам тебе все, что ты захочешь!

– Только три дня я могу быть с тобой, добрая Гуннлёд, – сказал Всеотец богов. – И за эти три дня ты должна дать мне выпить всего три глотка того напитка, который хранится у твоего отца, иначе мне не выжить…

– Хорошо, Бёльверк, – сказала девушка. – Мой отец жестоко накажет меня за это, а три дня – это только три дня, но даже за мгновенье счастья можно отдать многое. Пусть будет так, как ты хочешь.

Определенный Одином срок прошел быстро. Три раза заглядывало солнце в мрачную пещеру Суттунга, когда же оно заглянуло туда в четвертый раз, Гуннлёд подвела старейшего из асов к трем сосудам с медом и сказала:

– Мне жаль с тобой расставаться, Бёльверк, но я дала слово и хочу, чтобы ты выжил. Выпей три глотка меда и ступай куда хочешь.

Как вы помните, «поэтический» мед хранился в двух кувшинах и котле. Первым же глотком владыка мира осушил один кувшин, вторым – второй, а третьим – котел.

– Прощай, добрая Гуннлёд! Спасибо тебе за гостеприимство! – крикнул он, и, превратившись в орла, вылетел из пещеры.

– Прощай, Бёльверк! – со слезами на глазах прошептала девушка, даже не обратив внимания на опустевшие сосуды. – Неужели ты приходил только за тем, чтобы я потом страдала и сохла по тебе всю мою жизнь?

В это время в пещеру ввалился Суттунг. Возвращаясь домой, он увидел вылетевшего из пещеры Одина и заподозрил неладное.

– Где мед?! – спросил он, страшно выпучив глаза, у дочери.

Гуннлёд молча показала ему на кувшины и котел.

Великан, поняв, что в них не осталось даже капли драгоценного содержимого, изрыгнул проклятия и, накинув на себя свое орлиное оперенье, кинулся в погоню за отцом богов.

Выпитый Одином мед так перегрузил ему крылья, что мешал лететь, и, когда он уже почти достиг Митгарда, Суттунг стал его нагонять. Тогда, видя, что великан вот-вот его схватит, Один выпустил часть меда через задний проход на землю и, быстро замахав крыльями, долетел до Асгарда. Здесь он наполнил принесенным им напитком большой золотой сосуд и отдал его своему сыну – богу поэтов Браги, то есть мне, мой добрый Эгир!

И вот с того дня подлинное поэтическое искусство существует только в Асгарде или у тех, кого боги им наделяют. Ну, правда, та часть меда, которую владыка мира выронил из своего зада, стала бесплатным достоянием бездарных людей, которым не досталось от асов настоящего поэтического меда, – вот почему на свете так много плохих поэтов.

Поэтому мы и зовем поэзию «добычей или находкой Одина», его «питьем» и «даром» либо «питьем асов».

Тогда Эгир сказал:

– Да уж! Веселую историю ты мне поведал! Так вот как возникли поэзия и поэтический дар! Вот ты – бог поэзии, так поведай мне подробнее об этом искусстве! Сколько способов выражения знаешь ты в поэзии? И что входит в поэтическое искусство?

Тогда молвил Браги:

– Две стороны составляют всякое поэтическое искусство.

Эгир спрашивает:

– Какие?

– Язык и размер.

– Какого рода язык пригоден для поэзии?

– Поэтический язык создается трояким путем.

– И каким именно образом?

– Во-первых, всякую вещь можно назвать своим именем. Второй вид поэтического выражения – это то, что зовется заменой имен. А третий вид называется кеннингом. Он состоит в том, что мы говорим «Один», либо «Тор», либо кто другой из асов или альвов, а потом прибавляем к именованному название признака другого аса или какого-нибудь его деяния. Тогда все наименование относится к этому другому, а не к тому, кто был назван. Так, мы говорим «Тюр победы», или «Тюр повешенных», или «Тюр ноши», и это все обозначения Одина. Мы называем их описательными обозначениями. В их числе и «Тюр колесницы».

Далее Браги поведал Эгиру, что среди карлов не один только Квасир мог похвастаться своими невиданными мудростью и знаниями – вскоре нашелся среди рода черных альвов новый всезнайка, желающий сравниться с богами и, так же как и злополучный Квасир, поплатившийся за это. Но случилось это по-иному.

Жил в те времена в Свартальвхейме некий карла по имени Альвис, и был он очень мудр, намного мудрее своих соплеменников. Он знал почти столько же, сколько знал премудрый Квасир, и очень этим гордился.

Но, увы, как и в случае с Квасиром, альвы не больно прислушивались к словам мудреца, ибо им было некогда, а те из них, у кого имелось больше свободного времени, вместо того чтобы благоговеть перед его мудростью и знаниями, напротив, потешались над ним. И, к великому неудовольствию всезнающего Альвиса, ни один из его соплеменников не спешил проявить к нему то, на что он так рассчитывал, то есть почет и уважение, и не воздавал ему почести.

Как-то после очередных насмешек он не выдержал и вступил со всеми своими обидчиками в перебранку.

– Вы, жалкие кроты, роющиеся в земле и не видящие дальше своего носа! Вы недостойны, чтобы я жил среди вас! – заявил он соплеменникам. – Я мудрее самого Квасира, а потому должен жить только в Асгарде, среди асов. Квасир совершил большую ошибку, уйдя от них, потому и погиб. Теперь я по праву займу его пустующее место, и асы, конечно, оценят мою мудрость и заставят всех в мире воздавать мне должные почести. Сам Один склонит свою голову перед моей мудростью, ибо я мудрее и его, и самого Мимира, что держит в залоге его глаз!

– Ну-ну, валяй! – кричали ему альвы, держась за животы. – Посмотрим, как ты будешь жить в Асгарде, где ярко светит солнце! Ты ж в камень обратишься, дурень!

– Болваны! От солнца меня хорошо укроют могучие стены и кровля пышного дворца, в котором я буду там жить и поплевывать из него сверху вниз на весь ваш убогий Свартальвхейм! – крикнул обидчикам Альвис и в гневе ушел. Теперь он твердо решил покинуть ставший ему ненавистным Свартальвхейм и вознамерился осуществить свой замысел и занять место среди богов.

Может, и был Альвис прав, и асы приняли бы его к себе, услыхав его премудрые речи, и получил бы он то, чего желал, – почести и уважение. Но повел он дело не с того конца, ибо был он не только мудр, но и чрезвычайно спесив, и вознамерился ни много ни мало, а напрямую породниться с богами, а для того решил жениться на дочери одного из них.

И вот едва Дева Соль на своей колеснице скрылась за горами, как Альвис отправился в путь. Даже в дороге спесивый и расчетливый карла не тратил времени даром, размышляя, к дочери какого аса ему лучше посвататься. Он долго прикидывал да рядил, пока, наконец, не остановил свой выбор на дочери Тора и Сив, красавице Труде. О ней ходила слава, что она очень хороша собой и при этом скромна и домовита, и карла решил, что лучшей жены, чем Труда, ему не сыскать.

«К тому же семейка Торова не отличается большим умом, стало быть, и Труда умом не блещет, а жена должна быть глупее мужа. И Сив простовата, чем не теща? – размышлял Альвис. – Да и сам Тор, хотя и могуч, но настоящий недотепа, и ему будет лестно иметь такого мудрого зятя, как я. Только бы мне как можно скорее добраться до Страны Богов, пока вокруг царит спасительная ночь!»

И ему действительно стоило поторопиться, пока Соль опять не вернулась на небо, ибо, как все знают, лучи этого светила смертельны для всех черных альвов.

И вот Альвис прибавил шаги, и явился к Биврёсту задолго до рассвета, и стал звать Хеймдалля. Страж, давно заприметивший двигающийся по земле огонек, сейчас же услышал его тонкий, писклявый голос и спросил:

– Кто ты? Что тебе нужно?

– Я самый мудрый карла и хочу попасть в Асгард, – важно ответил Альвис, задирая голову к склонившемуся с моста Хеймдаллю, – но не знаю, как мне пройти сквозь пламя, которое пылает на вашем мосту. Ты должен помочь мне.

– А что тебе нужно в Стране Богов? – спросил, сильно удивившись, Хеймдалль.

– Я пришел сюда, чтобы посвататься к Труде, – сказал карла, чуть не лопаясь от гордости.

Однако ас только рассмеялся в ответ:

– Ты большой шутник, если думаешь, что Тор согласится выдать ее за тебя!

– Смеется тот, кто смеется последним, Хеймдалль, – оскорбился Альвис. – А все потому, что тебе, похоже, неизвестно, что после смерти Квасира мудрее меня нет никого на свете!

– Вот как? – снова пришел в веселое настроение Хеймдалль, сам отличавшийся проницательностью. – Ну что ж, маленький упрямец, я помогу тебе пройти в Асгард. Бед особых ты там не натворишь, а мне будет забавно посмотреть, как Тор вышвырнет тебя и ты полетишь через Биврёст обратно, вверх тормашками и безо всякой помощи.

С этими словами страж Биврёста спустился вниз, почти к самой окутанной ночным мраком земле, осторожно взял крошку Альвиса на руки и принес его в Асгард, весь залитый яркими веселыми огнями очагов, на которых жарилась, подрумянивалась и шкворчала сочная свинина и варилось отменное пенистое пиво.

Поблагодарив Хеймдалля, карла спросил, где находится чертог Тора, Бильскирнир, что значит «Неразрушимый», и деловито потопал прямо к нему на своих маленьких кривых толстеньких ножках.

А бог грома был в это время в Ётунхейме и, как обычно, разбирался с великанами при помощи Мьёлльнира и Мегингъёрда. Труда давно сладко спала, и сильно припозднившегося Альвиса встретила одна Сив. Отворив ему дверь и увидев перед собой крохотного, с длинной бородой карлу, хозяйка Бильскирнира от удивления выронила из рук гребень, которым расчесывала на ночь свои густые золотые волосы, и вместо того чтобы поприветствовать гостя, воскликнула:

– Что ты потерял в Асгарде, черный альв?

– Разве так принято встречать утомившихся с долгой дороги путников? – упрекнул ее карла. – Спросила бы, как мое имя, и узнала бы, что зовут меня Альвис и что я самый великий мудрец на свете.

– Извини, Альвис, – ответила Сив, все же не зная, что делать – пускать карлика в Бильскирнир или предложить ему прийти в другой день, чтобы застать Тора. – Моего мужа пока нет, но ты бы мог рассказать, что именно привело тебя к нам.

– Говорить тут долго нечего. Я пришел посвататься к твоей дочери, Сив, – гордо заявил карла и, даже не дождавшись, пока Сив пригласит его внутрь жилища, как ни в чем ни бывало прошел мимо асиньи прямо к очагу, ярко горящему посреди Бильскирнира.

Богиня не поверила своим ушам:

– Да ты в своем уме, коротышка? Ты хочешь взять в жены нашу дочь Труду?

– Ты все совершенно верно услышала, Сив, – спокойно, как будто речь шла о какой-то само собой разумеющейся вещи, подтвердил Альвис.

После этого он заявил, что проголодался с дороги, и потребовал угостить его жареной свининой и пивом.

Опешившей от неслыханной наглости дерзкого карлы Сив ничего не оставалось делать, как предложить угощение и питье, да еще и помочь гостю вскарабкаться на скамью перед жарко горящим пламенем, ибо сам он этого сделать был не в состоянии. Проглатывая один сочный кусок жаркого за другим, прихлебывая свежее пивцо из кружки, тот блаженно вытянул ноги к теплу и, щурясь на огонь, пожурил хозяйку:

– Не пойму, что ты так расстраиваешься? Тебя смущает, что я столь мал ростом, слаб и неказист? Эх ты! Мал золотник да дорог! За ростом, силой и красотой не гонись! Ум и знание – вот самое большое богатство! Погоди, еще сам Один склонит голову перед моей мудростью. Я достоин руки любой богини. Тебе бы плясать от радости, что Труда стала моей избранницей! Для нее и для всей вашей семьи это очень высокая честь!

– Но, Альвис, – растерянно возразила Сив, – дочери асов не выходят замуж за альвов! Труда не полезет за тобой в какую-то пещеру. Она не будет жить в Свартальвхейме!

– Зато я и могу, и буду жить в Асгарде, – хмыкнул, сытно икая и поглаживая бороду, Альвис. – Конечно, днем мне придется отсиживаться дома и выбираться из него только по ночам. Но у меня куча золота и драгоценных камней. А с помощью моих знаний я скоро стану еще богаче. Моей жене все будут завидовать!

Богиня и ночной гость еще долго препирались, пока искушенному в спорах карле не удалось убедить жену Тора. Она тут же велела служанке разбудить и привести Труду и, не дожидаясь согласия Тора, объявила дочери, что выдает ее замуж за карлу.

Едва взглянув на своего крохотного жениха, девушка чуть не упала без чувств, таким гадким, противным и мелким он ей показался. Зато сам Альвис просто расцвел от радости и гордости.

Он проторчал у Сив и Труды целую ночь, а потом еще и целый день, болтая обо всем на свете, хвастаясь своими знаниями. Наконец, к вечеру, когда измученные его несмолкаемой трескотней женщины еле держались на ногах, он отправился восвояси, пообещав завтра прийти в то же время. По дороге в Свартальвхейм он не удержался, чтобы не похвастаться Хеймдаллю своим успехом.

– Я желаю тебе счастья, – сказал ас, перенося коротышку через пламя на радужном мосту, – но не слишком ли ты рано собрался праздновать победу? Ведь Тор еще не знает, каким известием собралась сразить его жена.

– Он не посмеет нарушить слово, которое дала мне Сив, и я уже смело могу считать себя его зятем, – ответил карла и, распрощавшись с Хеймдаллем, насвистывая какую-то песенку о запрятанных в горе сокровищах, зашагал дальше.

Утром, возвращаясь из Ётунхейма, примчался Тор на своей запряженной козлами колеснице.

– Что нового в Асгарде? – осведомился он весело у Хеймдалля, который, услышав грохот подбитых железом колес, вышел навстречу рыжебородому сыну Одина. – Не появлялись ли великаны у его высоких стен?

– Великанов я не видел, – сказал Хеймдалль, – но зато видел кое-кого другого: карлу по имени Альвис…

– Карлу? И как только ты его разглядел! – рассмеялся Тор.

– Ну, может быть, он не вышел ростом, зато вышел ловкостью. Мал да удал! Ведь Сив просватала ему твою дочь Труду!

– Ты что, вздумал смеяться надо мной?! – побагровел от гнева бог грома. – Как может моя дочь стать женой какого-то черного альва? Этого крошечного бледного пришельца, привыкшего спать с трупами, а чертами лица сходного с самыми мерзкими тварями!

– Теперь уже поздно, – ответил мудрый ас. – Не знаю, как именно Альвису удалось уговорить Сив, но она дала ему слово, и сегодня после заката он снова явится, чтобы повидать свою невесту.

– Да, ты прав, клятву нельзя нарушить… – нехотя согласился Тор и задумался. – Так, ты говоришь, он шибко умен и всеведущ?

– Он считает себя самым умным и все знающим, – промолвил уклончиво Хеймдалль.

Тор, сверкнув глазами, недобро усмехнулся:

– Хорошо, куда ж теперь деваться? Жених так жених. Ты, Хеймдалль, этой ночью отдохни, а я посторожу Биврёст заместо тебя. Мне, как будущему тестю, следует самому встретить зятька. И уж я уважу его по заслугам!

Едва муж переступил порог дома, как счастливая Сив сейчас же рассказала ему, что просватала дочь за карлу, который изучил все науки и постиг все знания мира, а мудростью, пожалуй, превзойдет не только Одина, но и великана Мимира.

– Лучшего зятя нам не найти, хотя Труда, как всякая девушка, продолжает мечтать о красивом и статном женихе, – закончила она свою речь.

– Что сделано, то сделано, – буркнул Top. – Ты ведь уже дала Альвису слово. Готовьтесь к свадьбе, а мне недосуг.

И, не рассказав Сив о том, что собирается встретить карлу, могучий ас плотно пообедал и с наступлением сумерек снова ушел из Бильскирнира.

Оповестив весь Свартальвхейм о своей скорой свадьбе, Альвис, едва дождавшись вечера, вновь поспешил к своей невесте. Не успели высыпать на небо первые звезды, как он уже нетерпеливо прохаживался у Биврёста.

– Хеймдалль, Хеймдалль, помоги мне подняться по мосту! – стал пищать Альвис, призывая стража.

Однако вместо Хеймдалля появился сам Тор.

– Здравствуй, Альвис, – промолвил он необычайно ласковым голосом. – Скажи мне, это правда, что ты сватаешься к моей дочери Труде?

– Это правда, Top, – признался карла, сразу узнав сильнейшего из асов по его огромному росту и могучему сложению. – Сив поклялась выдать ее за меня замуж, а клятвы, ты сам знаешь…

– Священны для асов, – согласился, тяжело вздохнув, Тор. – Но ты ведь позволишь мне прежде убедиться в том, что ты действительно мудрее Одина? Если это так, то мне почетнее будет сидеть рядом с тобой на свадебном пиру. Ведь ты и вправду все на свете знаешь?

Карла даже задрожал от радости.

– Спрашивай меня о любой вещи на свете! – воскликнул он.

– Хорошо, мой многомудрый гость, тогда расскажи мне, как зовется земля в разных мирах? – потребовал Тор.

– Землей – у людей, Долом – у асов, Путями – у ванов, Зеленой – у турсов, Родящей – у альвов, Влажной – у богов, – ответил Альвис без запинки.

– Тогда, Альвис, скажи мне, – продолжил свои расспросы отец Труд. – Наверно, тебе также известны названия неба в разных мирах?

– У людей это – Небо, Твердь – у богов, Ткач Ветра – у ванов, Верх Мира – у турсов, Кровля – у светлых альвов, Дом Влажный – у черных карлов.

Затем Тор задал Альвису множество других вопросов о бытующих в разных мирах названиях Месяца, Солнца, тучи, ветра, затишья, моря, огня, леса, ночи, нив, даже пива…

И Альвис отвечал на все вопросы подробно, без запинок. И всякий раз Тор нахваливал карлу и качал головой:

– Ух, и сколько же ты всего знаешь! Эх, и мудрый же у меня будет зятек!

Наконец, когда Альвис закончил отвечать на последний вопрос могучего аса, черное небо стало светлеть.

– Ну, ты действительно великий мудрец, – развел руками рыжебородый сын Одина, искоса поглядывая на восток. – А Мимир перед тобой жалкий неуч! Тебе осталась только самая малость. А именно: сосчитать все созвездия на небе и сказать, как каждое из них называется. Тогда мы завтра же отпразднуем твою свадьбу с моей дочерью! Пир будет на весь мир!

От таких слов у Альвиса сперло дыханье в горле и закружилась земля под ногами. Забыв о грозящей опасности, он стал называть звезды, но едва успел перечислить Колесницу Рёгнира, Глаза Тьяцци и Прялку Фригг, как вдали послышалось громкое ржание коней, запряженных в колесницу Соль. Первый яркий луч солнца прочертил небо и, упав на карлу, мгновенно обратил его в камень.

Так Тор, не нарушив данной Сив клятвы, сумел отвадить неугодного ему и дочери жениха. В общем-то, не зря существует поговорка: на всякого мудреца довольно простоты.

Своей красотой Сив превосходила всех других асинь и уступала только одной Фрейе. Неудивительно, что еще до знакомства с громовержцем Тором Сив познала любовь, родив бога Улля. Об этом боге известно мало. Улля считали непревзойденным стрелком из лука и бегуном, а также покровителем лыж, охоты и щитов. До сих пор иносказательно щит называется кораблем Улля. Улль жил в местности под название Эдалир, что значит «долина тисов».

Рассказывают, что сын Сив был таким хитрым волшебником, что использовал некую кость (вероятно, сани или подобную повозку), которую он пометил заклинаниями. С помощью чародейской кости Улль переправлялся через воды, которые преграждали ему путь, так же быстро, как и на веслах.

Неизвестно, кто стал отцом Улля, а значит, первым возлюбленным Сив. Некоторые считают, что им мог быть бог Ньёрд, другие – спутник Тора Аурвандиль.

Как бы там ни было, в браке с Тором Сив родила дочь Труд и сына Моди. Сив и Тор жили в Трудхейме, что располагался в Асгарде. О нраве Сив известно то, что эта богиня отличалась благочестием и ее любимым деревом была рябина [20]. А еще на весь мир Сив славилась своими замечательными, выкованными из чистого золота, волосами. И вот как она их получила…

Когда-то у Сив были длинные светлые волосы, которыми она очень гордилась, но однажды Локи из зависти к Тору прокрался к асинье ночью в Трудхейм и остриг спящую богиню наголо.

Коварный бог еще не успел далеко уйти, как Сив уже проснулась и, заметив пропажу своих волос, с громким плачем стала призывать Тора:

– Приди ко мне, мой супруг! Со мной случилось ужасное несчастье!

Примчавшись на зов и увидев остриженную голову своей жены, бог грома долго не мог прийти в себя от изумления, но потом понял, в чем дело, и тогда его изумление сменилось гневом.

– Кто это сделал?.. Впрочем, можешь не говорить. Я знаю, кто мог сыграть с тобой такую злую шутку. Но, клянусь Одином, ему не поздоровится!

Тор сразу же бросился разыскивать Локи.

Между тем очень довольный своей проделкой сын Фарбаути спокойно сидел под ветвями Лерада, с интересом следя за забавными прыжками белки Рататоск, когда перед ним неожиданно выросла могучая фигура сильнейшего из асов.

Густые, ярко-желтые, как солома, волосы Тора стояли дыбом, глаза налились кровью, и даже его рыжая борода тряслась и чуть не искрилась от бешенства.

– Готовься к смерти, Локи, – проревел сын Одина, – потому что сейчас я сверну тебе шею!

– Пощади меня, Top! – взмолился не на шутку испуганный плут. – Пощади меня, и я заглажу свою вину.

– Ты лжешь, обманщик! Как ты сможешь вернуть Сив ее волосы? – возразил Тор.

– Я сейчас же отправлюсь к двергам, – ответил Локи. – Всем известно, какие чудесные вещи они делают. Они сумеют выковать и волосы, и притом из чистого золота! Клянусь тебе собственной головой!

Тор знал, что даже такой отъявленный лгун, как Локи, и тот не осмелится нарушить клятву, а поэтому сдержал свой гнев и отпустил пройдоху.

Довольный тем, что так дешево отделался, Локи стрелой помчался в Страну Карлов.

Среди этих подземных жителей было немало замечательных мастеров, но особенно славились среди них своим искусством братья Ивальди. К ним-то, в большую и глубокую пещеру, и направился Локи. Услышав его просьбу, братья во главе с Двалином[21] сразу согласились помочь посланцу из Асгарда. Им уже давно хотелось удивить богов своим великим искусством, и они немедленно уселись за работу.

Не прошло и часа, как волосы для Сив были уже готовы. Длинные и густые, как спелая рожь, они были тоньше паутины, и, что удивительнее всего, стоило их приложить к голове, как они сейчас же к ней прирастали и начинали расти, как настоящие, хотя и были изготовлены из чистого золота.

Облегченно вздохнув, Локи встал и уже хотел отнести их Тору, но его задержал один из братьев.

– Потерпи немного, – сказал он, – мы еще не закончили свою работу.

Локи послушался и остался. Дверги вновь дружно застучали своими молотками и вскоре выковали длинное, покрытое тончайшей резьбой копье и корабль. Копье называлось Гунгнир. Оно обладало волшебным свойством без промаха поражать любую цель, пробивая самые толстые и прочные щиты и панцири, а также разбивать на куски даже закаленные чародейством мечи. Еще замечательнее был корабль. Он назывался Скидбладнир, и в какую бы сторону он ни плыл, попутный ветер всегда наполнял его парус. Скидбладнир являлся самым большим кораблем в мире, но в то же время складывался так, как если бы был сделан из обыкновенного холста, и тогда становился таким крохотным, что его можно было заткнуть за пояс или положить за пазуху.

Взяв волосы, копье и корабль, Двалин, старший из братьев Ивальди, передал все это Локи и сказал:

– Эти чудесные вещи – наши дары богам. Отнеси их в Асгард и отдай волосы Тору, копье – Одину, а корабль – Фрейру.

Локи поблагодарил братьев, взял их дары и весело отправился в обратный путь. Он уже почти дошел до границ подземного царства, как вдруг увидел в одной из боковых пещер карлу Синдри и его брата Брока, и ему захотелось их подразнить.

– Эй вы, мастера-неумехи! – закричал он. – Посмотрите-ка сюда, на эти прекрасные вещи, и поучитесь, как надо работать по-настоящему…

Дверг Синдри был опытный и искусный мастер. Он внимательно изучил волосы, корабль и копье, а потом сказал:

– Их, правда, сделали на совесть, но даже Брок может смастерить кое-что получше.

– Да ты просто наглый хвастун! – рассердился Локи. – Чего стоит все любое другое ремесло по сравнению с искусством братьев Ивальди! Я готов поставить свою голову против твоей, что Броку не удастся сделать даже что-то отдаленно напоминающее эти волосы, корабль и копье.

– Хорошо, – спокойно ответил карла, – поспорим на наши головы. Но я предупреждаю, что свою голову ты потеряешь, что я отрублю ее без жалости. А теперь обожди немного, и ты убедишься, хвастун я или нет.

С этими словами братья ушли в глубину пещеры, где располагалась их мастерская. Локи, конечно, потребовал, чтобы Синдри оставил Брока одного. Спор так спор. Синдри бросил в пылающий горн кусок золота и приказал Броку не переставая раздувать огонь кузнечными мехами.

– Помни, что, если ты хотя бы на мгновение отвлечешься, все будет испорчено, – предупредил он брата и вышел из мастерской.

Между тем Локи уже сильно пожалел о том, что так бездумно прозакладывал свою голову, и решил во что бы то ни стало помешать Броку выиграть спор. Превратившись в муху, он уселся на лицо двергу и стал изо всех сил его щекотать. Брок фыркал, тряс головой, но работы так и не бросил. Вскоре в мастерскую возвратился Синдри, и Локи поспешил принять свой обычный вид.

– Готово! – воскликнул Синдри. Он подошел к горну и вынул из него золотое кольцо, круглее и ярче которого Локи еще не видел.

– Это кольцо Драупнир, – пояснил Синдри. – Тому, кто наденет его на палец, оно каждый девятый день будет приносить еще восемь точно таких же колец [22].

– Сделано недурно, – сказал, едва скрывая свою досаду, Локи, – но корабль и копье братьев Ивальди сделаны еще лучше.

Синдри, ничего не ответив, положил в горн старую свиную кожу и, повторив наказ брату ни в коем случае не оставлять работы, снова вышел. Локи опять обратился мухой и принялся кусать лоб, щеки и шею Брока.

Карла, покраснев как рак, обливаясь потом, еле-еле удерживался, чтобы не выпустить из рук молот и щипцы и не прогнать назойливое насекомое. Наконец, когда его терпение уже почти иссякло, в мастерскую вошел Синдри, и навстречу ему из горна выскочил огромный вепрь с шерстью из чистого золота.

– Это вепрь Гулиннбурсти, – сказал дверг. – Он быстр, как восьминогий жеребец Одина, и может нести своего седока через леса, моря и горы легко и свободно, как по воздуху.

– Пожалуй, и вепрь неплох, – сказал Локи, чуть не зеленея от злости, – но копье Гунгнир все-таки лучше.

Синдри и на этот раз ничего не ответил. Он положил в горн большой кусок железа и, попросив своего брата быть особенно внимательным, опять оставил его одного. Чувствуя, что его голова уже не так крепко держится на плечах, Локи под видом мухи еще яростнее накинулся на Брока. Он уселся ему прямо на глаз и стал его безжалостно кусать. Брок взвыл от боли. Не в силах далее сдерживаться, он бросил работу и схватился за глаз рукой, но в эту самую минуту в дверях показался Синдри. Он с опаской направился к горну и поспешил вынуть из него тяжелый железный молот.

– Это молот Мьёлльнир, – сказал карла, обращаясь к Локи, который как ни в чем не бывало уже стоял в углу мастерской. – Во всем мире нет ничего, что бы могло выдержать его удар, а поразив цель, он сам возвращается в руки своего хозяина. Скажи-ка теперь, какое из изделий братьев Ивальди может с ним сравниться?

– Пойдем лучше к богам, – отвечал растерянный Локи, – и пусть они решат, кто из нас выиграл спор.

Синдри охотно согласился. Он взял молот, кольцо и вепря, а Локи – волосы, копье и корабль, и оба тронулись в путь.

Придя к источнику Урд, около которого боги вершили свой суд, они увидели здесь Одина, Фрейра и Тора, сидевших на вершине одного из холмов.

Локи выступил вперед и передал Одину копье Гунгнир, Фрейру корабль Скидбладнир, а Тору золотые волосы для Сив. Затем к богам подошел Синдри. Он гордо поведал о своем споре с Локи и вручил Одину кольцо Драупнир, Фрейру вепря Гуллиннбурсти, а Тору молот Мьёлльнир.

Боги совещались недолго. Они единодушно признали Мьёлльнир лучшим оружием против великанов, а поэтому и лучшим из изделий двергов, и, таким образом, решили спор в пользу Синдри.

– Ну, Локи, – сказал карла, потирая ладони и вынимая из-за пазухи неизвестно как оказавшуюся там секиру, – прощайся со своей головой, потому что сейчас я ее отрублю.

– Прежде чем отрубить мне голову, меня нужно сначала поймать, – усмехнулся Локи. – А для этого нужно бегать быстрее меня.

С этими словами он нацепил свои крылатые сандалии [23] и, как вихрь, умчался прочь.

– Это нечестно! – закричал Синдри. – Поймай его, Тор. Он проиграл мне свою голову и должен ее лишиться.

Правосудие было на стороне Синдри, и Тор немедленно бросился в погоню. Ему нетрудно было поймать клятвопреступника: как быстро ни мчался бог-плут, Тор бежал еще скорее, и не прошло и получаса, как он вернулся, волоча за собой упирающегося ногами и руками Локи.

– Теперь ты от меня не уйдешь! – радостно воскликнул Синдри, подбегая к беглецу с секирой в руке.

– Стой! – закричал Локи. – Стой! Я проиграл тебе только голову, а не шею. Шея моя, и ты не имеешь права ее трогать.

Синдри опустил секиру и задумался. Наконец он сказал:

– Ты очень хитер и сумел спасти свою голову, потому что отрубить ее, не тронув шеи, я не могу, но ты все же не останешься безнаказанным. Сейчас я зашью тебе твой лживый рот…

С этими словами Синдри достал из кармана шило, проткнул в нескольких местах губы Локи и крепко стянул их сапожными нитями. Затем он поблагодарил богов за их суд и, довольный, отправился домой. Увы! Не успел он еще скрыться из глаз, как Локи уже освободился от нитей, стягивавших его рот, и принялся болтать и хитрить по-прежнему.

Боги не стали сердиться на него за это. Как-никак только благодаря Локи Один получил свое замечательное кольцо, Фрейр – не менее замечательного вепря, a Top – молот, сделавший его грозой всех великанов.

Не гневалась на Локи и Сив. Да это и понятно: ведь из-за его проделки она стала обладательницей самых прекрасных волос в мире.

Не было равных богине Фрейе, дочери Ньёрда и Скади, по красоте во всем мире: ни среди богов, ни среди людей. Неудивительно, что именем Фрейи, означавшим «госпожа», стали называть всех знатных женщин. Сердце ее отличалось такой мягкостью и нежностью, что сочувствовало страданию каждого существа. Особенно по душе Фрейе были любовные песни.

После великой войны между асами и ванами Фрейю вместе с ее отцом Ньёрдом и братом-близнецом Фрейром обменяли в качестве заложницы и поселили среди асов.

У Фрейи имелось волшебное соколиное оперение, с помощью которого можно было летать в образе сокола, а также повозка, запряженная двумя гигантскими котами или рысями.

Фрейя жила в небесном чертоге Фолькванге, «поле людей», главный зал которого назывался Сессрумнир, «вмещающий много сидений». Мужем богини являлся ас Од, олицетворявший солнце и, кроме того, являвшийся выражением страсти и опьяняющего удовольствия, приносимого любовью. Неудивительно, что Фрейя была несчастна, когда мужа долго не было рядом. Впрочем, некоторые утверждают, что Од был простым смертным. Другие с этим не согласны, называя Фрейю любовницей Одина, поскольку Од и был принявшим прекрасный облик одноглазым владыкой Асгарда.

По причине того, что Фрейя происходила из рода ванов, она еще звалась Ванадис. Другими ее именами были Трунгва, Гефна, Хёрн, Мардёлл, Сюр, Вальфрейя [24]. От Ода богиня родила двух дочерей Хносс и Герсеми.

От всех ванов Фрейе передались особые знания. Она сама была жрицей, совершающей жертвоприношения. Кроме того, Фрейя первая научила асов сейду, то есть колдовству, как было принято у ванов.

Большинство павших героев находило вечный приют в Валгалле – небесном дворце Одина, однако Фрейя отбирала самых лучших воинов для собственного жилища в заоблачных высях. Там они проводили время в огромном зале, пили мед из золотых рогов, хмельными голосами распевали боевые песни и бахвалились друг перед другом своими подвигами. Эти герои не отличались большим умом, но они были мускулисты и светловолосы. И Фрейя, будучи богиней любви, часто выбирала наиболее трезвого из всех, чтобы он разделил с нею ночь на великолепном ложе с балдахином, украшенном медвежьей шкурой.

Простые люди долго еще верили в то, что Фрейя высекает железом и кремнем молнии над ночным полем, чтобы посмотреть, созрела ли рожь. Думали, что в конце года богиня приходит к людям. Для этого для Фрейи на деревьях оставляли маленькие яблоки. Однако опасно было бросать плуг в поле. Если Фрейе удавалось посидеть на нем, то он уже ни на что не был годен.

Растение молочай называли Волосами Фрейи, а липу – Фрейей деревьев.

Когда Фрейя мчалась во главе валькирий, все они летели по воздуху на огромных белых крылатых конях. Они собирали с полей битвы убитых героев и по мосту Биврёст переносили их в Валгаллу.

Всем была довольна Фрейя, все у нее было, кроме… чудесного ожерелья Брисингамен. Она никогда не видела Брисингамен, поскольку им владели карлы, жившие глубоко под землей. Однако Фрейе ужасно хотелось заполучить его. Ожерелье Брисингамен сделалось для Фрейи настоящим наваждением. Каждый вечер она усаживалась перед зеркалом и начинала примерять самые разные украшения. Разглядывая какое-нибудь сверкающее ожерелье, богиня любви со вздохом говорила:

– Оно слишком тускло для моей белоснежной шеи. Только одно ожерелье на свете может быть достойно лучшей из ванов!

И она откладывала украшение в сторону.

Наконец Фрейя приняла решение.

– Раз Брисингамен не идет ко мне в руки, – сказала она, – я сама отправлюсь за ним!

Фрейя заплела свои золотистые волосы в две длинные косы до колен, набросила серую накидку на тело, взяла в руки гладкий липовый посох и, не оглядываясь, покинула Фолькванг, родной чертог, где жила вместе со своим мужем Одом и двумя дочерьми-красавицами Хносс и Герсеми.

По мосту из радуги Биврёст, который отделял Асгард от земли, прошла Фрейя в искусно расшитой обуви. Она отправилась к отверстию в западной части земли, спустилась вниз и пошла сквозь тьму.

Под землей было мрачно и сыро, но Фрейя согревалась внутренним теплом и освещала себе путь внутренним светом. Она достигла темных пещер, в которых обитали дверги – существа, никогда не видавшие солнечного света.

Наконец Фрейя заметила во мраке слабые всполохи огня, которые постепенно становились все ярче. Фрейя завернула за угол и оказалась у входа в огромную пещеру, настоящий дворец в самом сердце земли. Стены чертога двергов горели прожилками золота и драгоценных камней.

Длиннобородые карлы, сморщенные и бурые, словно древесные корни, выламывали сокровища небольшими, но увесистыми кирками. Это были братья Альфриг и Двалин. Их брат, дверг Берлинг, ковал сверкающее оружие на наковальне, наконец, последний из братьев, Грер, сидел за рабочим станком с молотом и изготавливал великолепной красоты подвески, кольца и даже королевские венцы.

Высоко под самыми сводами пещеры, освещая ее подобно тому, как солнце освещает землю, парило прославленное ожерелье Брисингамен. Оно, как будто еще и не выкованное, пламенело в первозданном огне, горя светом чистого золота, издавая при этом дивную музыку.

Фрейя затаила дыхание. Говорят, что Брисингамен придает красоту и вызывает любовь. Но зачем ей, прекраснейшей из всех богов и людей, той, чье имя и означает любовь, еще частица красоты? Нет, все дело в другом: кому, как не дочери ванов, ведать о силе подземного огня. Ожерелье, выкованное в горниле вечного пламени, согревает и пылает вместе с тем, кто носит его, даря своему хозяину то, чего нет даже у небесных асов!

Фрейя потянулась за ожерельем – но оно поднялось еще выше, став для богини любви недосягаемым.

Карлы оставили свои занятия и, как по знаку, повернули головы в сторону Фрейи.

– Ого, да у нас тут гостья, – сказал Альфриг.

Голоса у двергов оказались хриплые и дребезжащие, как будто им давно не приходилось говорить.

– У-у-у, да она красотка, каких я еще не видел, – проскрипел Двалин.

– Она светится, словно золото, а с блеском ее глаз не сравнится ни один драгоценный камень! – пробормотал Берлинг.

– Чтоб мне окаменеть, как бедняге Альвису, если это не богиня Фрейя, – заметил со смесью опаски и ликования Грер.

Фрейя не стала разочаровывать карлов.

– Я пришла за вашим ожерельем Брисингамен, потому что давно слышала о нем. Вам не кажется, что оно без толку пропадает в этой пещере? Вы только подумайте, как бы оно засияло на моей божественной шее!

С этими словами Фрейя снова попыталась дотянуться до ожерелья, но и на этот раз оно отплыло в сторону.

– Отчего я никак не могу поймать его?! – нахмурилась богиня. – Не поможете ли вы мне?

Дверги рассмеялись своим подобным скрипу плохо смазанных шестеренок смехом.

– Брисингамен изготовлен нами и спустится вниз только по нашему приказу. Если мы подарим тебе ожерелье, что ты подаришь нам взамен?

– Я пришлю к вам храбрейших и прекраснейших из моих воинов! – приняла Фрейя гордый вид.

Карлы снова рассмеялись.

– Зачем нам твои воины? Они слишком неуклюжи. Еще, чего доброго, переломают и перепортят здесь все.

– Ну хорошо, – вздохнула богиня любви. – Я могла бы дать вам взамен золото, серебро и богатые одежды.

Дверги переглянулись.

– Ты что, смеешься над нами? Золота и серебра здесь и так предостаточно, а в богатых одеждах мы, почти все время проводящие в работе, не нуждаемся!

– Тогда, тогда… самые лучшие фрукты, цветы.

– Здесь, без солнечного света, они сгниют и увянут.

Фрейя совсем пришла в отчаяние. Ожерелье должно принадлежать ей! Но она не знала, что еще можно предложить капризным карлам.

– Чего же вам надо?

Дверги, недолго посовещавшись, закричали хором:

– Тебя! Мы хотим тебя! Ты самая главная красавица на свете, о которой равно грезят боги, великаны и мы, обитатели подземелья!

Братья с вожделением уставились на богиню любви.

– Приходи к нам жить. Живи с нами. Надеемся, ты понимаешь, что мы имеем в виду.

Фрейя прекрасно поняла карлов. Она взглянула на хозяев пещеры. Они были перепачканы глиной и каменной пылью и уродливы, как мерзкие ящерицы. Потом она бросила взгляд под своды пещеры, на Брисингамен, блиставший как солнце. Снова посмотрела на двергов и опять на Брисингамен. Решительно невозможно было противостоять искушению! Правда, Фрейя сначала подумала о том, чтобы предложить похотливым двергам вместо себя своих дочерей Хносс и Герсеми. Но тогда кто знает, не обидятся ли карлы на нее и не придет ли им в голову разделить Брисингамен между девушками. Нет, чудесное ожерелье должно принадлежать ей целиком и безраздельно!

– Хорошо, я согласна, – чуть не со стоном воскликнула Фрейя. – Но сначала вам нужно кое-что сделать.

– Что именно? – насторожились карлы.

– Хорошенько помыться!

Карлы поворчали, но все-таки искупались в чане с горячей водой, тщательно соскребя со своей кожи пыль и каменную крошку. А после того как они избавились от вековой грязи, Фрейя решила, что, в конце концов, уродцы не так уж и уродливы. В своем роде они оказались очень даже ничего: крепко сложенные, мускулистые и необычайно… ловкие.

Что ж, была ночь, и было пылающее золото между пальцев ее рук… В общем Фрейя провела четыре ночи, разделив ложе со всеми четырьмя братьями сразу.

И как же они все оказались ей благодарны! Альфриг, Двалин, Берлинг и Грер кормили гостью изысканными клубнями и грибами с золотых блюд и угощали густым, словно мед, вином из хрустальных кубков. Они слагали песни о ее красоте, осыпали ее яхонтами и смарагдами, и, наконец, в один прекрасный день Альфриг вытянул руку и Брисингамен стал медленно спускаться вниз, пока не лег на мозолистую ладонь карлы. Фрейя преклонила колени, и дверг застегнул сверкающее ожерелье на ее лилейной шее. Взгляд его был немного грустен, однако он произнес: «Уговор есть уговор».

Фрейя обняла каждого из карлов на прощание – за это время она успела искренне к ним привязаться – и поднялась обратно на землю, а потом вернулась в Фолькванг, к мужу Оду.

Но когда Фрейя отворила двери замка, она обнаружила, что жилище пусто. Од оставил ей записку:

Фрейя немного поплакала, поскольку Од был хорошим мужем. Но потом она поглядела на себя в зеркало. На ее шее сверкало и переливалось сказочно прекрасное ожерелье Брисингамен. Она вытерла глаза и улыбнулась своему отражению.

«Ну и бог с ним! – подумала она. – Мужья приходят и уходят, а изделия двергов остаются всегда в цене».

Иные, впрочем, говорят, что, после того как Од покинул супругу, та искала его, проливая слезы. Когда слезы Фрейи касались земли, они превращались в золото, а падая в море – становились янтарем [25].

Тем временем слух о постыдной выходке Фрейи разнесся по Асгарду. Болтливой сорокой, разнесшей весть на своем хвосте, оказался, как водится, Локи – бог плутовства и коварства.

Тогда Один велел Локи непременно заполучить Брисингамен и принести ему. Но Локи только махнул рукой:

– Это безнадежное дело, потому что никто не может попасть в чертог Фолькванг помимо воли Фрейи.

Но отец богов только сердито повел бровями:

– Лучше прекрати болтать и немедленно отправляйся в путь. Да смотри, не возвращайся без ожерелья!

Пришлось Локи, бормоча проклятья, уйти прочь. Многие из асов обрадовались, что злокозненный бог опять попал в беду.

Но разве было дело, которое бы оказалось не по плечу хитрому сыну колдуньи Лаувейи?

Придя к Фольквангу, Локи обнаружил чертог запертым. Погода резко испортилась, подул холодный ветер. Локи продрог до костей. Тогда он превратился в муху и облетел вокруг Фолькванга, но нигде не нашел даже крохотной щели, через которую он смог бы попасть внутрь. Наконец в крыше, венчающей Сессрумнир, покой Фрейи, он нашел отверстие, не больше игольного ушка. Локи протиснулся через эту дыру.

Попав внутрь, он внимательно осмотрелся и подумал, не разбудил ли дочерей хозяйки – Хносс и Герсеми, но убедился, что все в доме спят. Тогда он подошел к кровати Фрейи и увидел, что ожерелье у нее на шее, но застежка находится внизу.

Тогда Локи превратился в блоху. Он сел Фрейе на щеку и укусил ее, так что Фрейя проснулась, перевернулась и заснула опять. Тогда Локи вернул себе настоящий облик, осторожно снял с богини Брисингамен, а потом отворил дверь и ушел.

Утром Фрейя проснулась и увидела, что дверь распахнута, но не выломана, а ее любимое ожерелье пропало. Она догадалась, что здесь не могло обойтись без Локи, и, едва одевшись, полетела на своей запряженной котами колеснице к Одину в Валгаллу. Золотистые волосы богини пылали подобно небесному костру.

Фрейя нашла отца богов восседающим на троне Хлидскьяльв [26], завернувшимся в синий плащ. На его плечах сидели все знающие и видящие вороны Хугин и Мунин, а у самых ног лежали верные волки Гери и Фреки.

Прикрыв один зрячий глаз, Один нахмурился:

– Я знаю, что ты пришла жаловаться на Локи.

Богиня любви вскипела:

– Этот подлый сын Фарбаути и Лаувейи поступил бесчестно, проникнув в Сессрумнир, пока я спала! Мало того, он похитил у меня ожерелье Брисингамен! Я хочу, чтобы Локи немедленно вернул не принадлежащую ему вещь.

Один раскрыл свой глаз и гневно посмотрел на Фрейю:

– А ты не забыла о том, как добыла свою драгоценность, оскорбив такого славного аса, как твой муж Од?

Краска залила белые щеки и лилейную шею Фрейи. Богиня, задрожав, смущенно опустила голову, и из ее глаз полились крупные, подобные жемчужинам слезы. Тут даже суровый Один сжалился над Фрейей.

– Хорошо, ты получишь ожерелье Брисингамен обратно, если ты заклинаниями и волшбой сделаешь так, что два конунга, каждому из которых служит двадцать конунгов, поссорятся между собой и начнут биться.

Богиня, поняв, что цена, которую ей придется заплатить за возвращение ожерелья, не так уж велика, спросила:

– А кто эти конунги?

– Первый – это Хогни, король Норвегии, а второй – некий конунг Хедин.

Фрейя задумалась:

– Но я не Локи, ссорить людей не в моих правилах.

Однако Один только усмехнулся.

– Не принижай так свои способности, ты ведь богиня любви. А между прочим, у Хогни есть дочь по имени Хильд…

Больше владыке Валгаллы не пришлось говорить. Фрейя отлично все поняла.

Последующие события развивались стремительно. Отправившись к конунгу Хедину, Фрейя внушила ему сильную страсть к дочери норвежского короля. Дождавшись, когда Хогни отправится в военный поход, Хедин похитил Хильд. Между тем девушка оказалась совсем не против выпавшего на ее долю жребия, ибо Хедин показался ей красивым и достойным любви мужчиной. И тут, конечно, не обошлось без чар Фрейи…

Вернувшись в Норвегию, Хогни немедленно ринулся в погоню за Хедином. Хогни догнал беглецов в Оркни [27].

Напрасно Хильд пыталась уговорить отца не воевать с ее мужем. В конце концов Хедин предложил тестю:

– Я предлагаю тебе взять все мои богатства и уладить дело миром, поскольку я и Хильд любим друг друга.

Но Хогни оказался слеп и глух к просьбам супругов (тут же Фрейе пришлось вспомнить, что она не должна окончить дело миром):

– Между нами не будет никакого согласия, ибо мой меч Дайнслейф уже покинул ножны и не вернется в них, пока не попробует крови!

И была битва, и ночью Фрейя магией вернула к жизни убитых в обеих армиях, и с рассветом они снова пошли в бой вместе с живыми.

Так продолжалось каждый день и каждую ночь: мертвые каменели с закатом, но оживали с рассветом и начинали драться снова. Оба воинства были прокляты и обречены драться до Рагнарока, конца дней [28].

Один не только отдал Фрейе ее чудесное ожерелье, но и сделал так, что одна половина павших воинов отправлялась в Валгаллу, а другая – в Фолькванг. А Фрейя, вернув Брисингамен, за который заплатила двойную цену, уже никогда не снимала его.

Некоторые скальды добавляют ко всему сказанному, что, когда Локи убегал из Сессрумнира с ожерельем двергов, Хеймдалль, страж Биврёста, увидел воришку, погнался за ним и сумел вернуть Брисингамен Фрейе.

Не всегда Фрейя передвигалась по небу верхом или, надев свое соколиное оперение, в колеснице, запряженной котами. Был у нее еще вепрь Хильдисвини с сияющей из золота щетиной. После случая с Брисингаменом Фрейя, уже никого не стыдясь, говорила, что вепря ей выковали карлы Даин и Набби.

Среди всех людей особой милостью Фрейи пользовался некий Оттар Простак. Об этом рассказывается в «Песне о Хюндле».

Итак, Оттар был большим почитателем богинь. Притом он ничего не знал о своих предках, хотя его отец Иннстейн и мать Хледис, жрица, были уважаемыми людьми.

Как-то Оттар воздвиг из камней алтарь, хёрг, на котором совершил множество подношений богине Фрейе. От пламени жертвенных костров камень оплавился, превратившись в стекло. Само же стекло почернело от крови жертв. Со временем вокруг хёрга возникло святилище. Оно стало пользоваться таким почетом, что конунг свеев перед кончиной завещал свои сокровища Оттару.

Но Ангантюр, сын конунга, решил, что жрецу нельзя владеть золотом и серебром. Оттар возмутился самоуправством и пригрозил гневом богов. На это Ангантюр, посовещавшись со своими вельможами, насмешливо ответил:

– Если ты назовешь семьдесят имен своих предков и, таким образом, докажешь право быть достойным прислуживать владыкам Асгарда и вещать от их имени, тогда я, так и быть, разрешу тебе получить сокровища!

Пришлось Оттару обратиться к богине Фрейе за помощью:

– Фрейя, дочь Ньёрда, прекраснейшая между ванами и асами, я взываю к тебе! Помоги мне узнать семьдесят имен моих предков!

И богиня незамедлительно откликнулась на призывы своего служителя. Не успел угаснуть жертвенный костер, как раздался ее голос:

– То, о чем просишь ты, мне неведомо. Но я знаю, что на краю Мидгарда, у входа в глубокую и мрачную пещеру, спит вёльва Хюндла. Она знает многое, даже то, что случится с миром и богами. Ну а уж имена твоих предков Хюндле ничего не будет стоить вспомнить и перечислить одно за другим. Готов ли ты отправиться со мной в опасное путешествие?

Оттар ответил согласием. Тогда Фрейя, представ перед жрецом, придала ему внешность своего вепря Хильдисвини. После этого богиня и Оттар отправились на край Мидгарда в пещеру Хюндлы.

Долго им пришлось странствовать по земному кругу, пока они не достигли того места, где возвышался частокол, построенный из великанских ресниц, за которым простирались Ётунхейм и полный чародейства Утгард.

Фрейя, вытянув руку вперед по направлению к дикой мшистой горе, окутанной водяной мглой, сказала своему «скакуну»:

– А теперь следуй за мной по дороге мертвых!

Вот богиня и Оттар в образе вепря стали спускаться внутрь горы. Немного пройдя, между двух больших камней Фрейя и ее спутник увидели растянувшуюся великаншу. Хюндла лежала, подложив под голову камень. Из ее груди вырывался такой мощный храп, что казалось, это воет зимний ветер в ущелье.

Тогда Фрейя громко вскрикнула:

– Проснись, дева дев! Пробудись, подруга, Хюндла, сестра, живущая в пещере! Смотри, настала непроглядная ночь, самое время нам ехать в Валгаллу на пир к Одину и другим асам!

Недовольно заворочавшись, вёльва полусонно ответила:

– Это кто там шумит? Ты, дочь великанши Скади, внучка Тьяцци? Разве тебе неведомо, что асы ненавидят нас, великанов?!

– Я попрошу Одина быть милостивым к нам обеим, а для Тора приготовлю особую жертву, припоминая его ненависть к потомкам Имира, – молвила хитрая Фрейя. – Так что выводи скорее из стойла своего волка. Он поскачет в Валгаллу рядом с моим вепрем.

Тут Хюндла окончательно пробудилась и, встав, пронзила гостью и ее «скакуна» испытующим взглядом.

– Ого, да ты говоришь неправду… Я вижу, что твои глаза горят не желанием пира, а просят помощи. Скажи, ведь ты здесь, на дороге мертвых, ради Оттара Простака, своего жреца? Того, что на самом деле стоит рядом с тобой в обличье Хильдисвини?

Фрейя решила, что отпираться от всевидящей вёльвы глупо, и, кивнув, поведала об условии Ангантюра и решимости Оттара узнать о своих семидесяти предках.

Хюндла рассмеялась.

– Ну, нет ничего проще, чем вспомнить семьдесят предков сына Иннстейна. Иннстейн был сыном старого Альва, Альв – сыном Ульва, Ульв – сыном Сефари, Сефари был сыном Свана Рыжего. Хледис, жрица в золотых уборах, была дочерью Фроди и Фриунд… [29]

…Когда великанша закончила перечислять предков Оттара, Фрейя потребовала у нее:

– А теперь дай моему вепрю выпить памятное зелье, чтобы он смог запомнить все, что ему было открыто!

Но Хюндла в ответ разразилась бранью.

– Уходи прочь, дочь Ньёрда и Скади! Ты и так нарушила мой сладостный сон, а теперь требуешь, чтобы я дала волшебное питье твоему жрецу!

Однако даже вёльве не так легко было отделаться от Фрейи. Раздув щеки, богиня пригрозила Хюндле:

– Если ты не выполнишь моей просьбы, я заключу тебя в огненный круг, из которого тебе уже никогда нельзя будет вырваться!

Содрогнулась великанша от угрозы богини. Глаза ее расширились, и она в ужасе пробормотала:

– Я вижу огонь, пылающую землю…

После этого Хюндла наконец согласилась дать Оттару Простаку памятное зелье, но предупредила, что его можно также использовать как ужасный яд.

И древняя песнь права. Про иные, пробужденные памятью речи говорят, что они как смертельная отрава для тех, кто произносит их и внимает им…

Вскоре после того, как Локи, пожив некоторое время в образе кобылы во время возведения стен Асгарда, вновь вернул себе свой обычный вид, он, Один и Хёнир [30] отправились странствовать по свету. Вот как-то боги забрели в дикие, пустынные места на краю Мидгарда, где за несколько дней пути не встретили ни человека, ни зверя.

Владыка мира не нуждался в пище и продолжал неутомимо идти вперед, но зато его спутники еле плелись следом, спотыкаясь от голода и усталости. Лишь на пятый день богам попалось стадо диких быков, и Один свалил одного из них своим копьем. Обрадованные асы поспешили развести костер и, содрав с убитого быка шкуру, стали его готовить.

Прошел час, другой, третий, четвертый. Локи и Хёнир неустанно подбрасывали в огонь все новые и новые охапки хвороста и даже целые стволы деревьев, но мясо быка оставалось по-прежнему сырым, как будто его и не жарили. Внезапно над головами путников раздался громкий смех. Они посмотрели вверх и увидели высоко в воздухе исполинского черного орла, который описывал большие круги над их костром.

– Почему ты смеешься? – спросил его Один. – Уж не ты ли это с помощью какого-нибудь колдовства мешаешь нам приготовить себе обед?

– Ты угадал, Один, – ответил орел человеческим голосом. – Вам ни за что не зажарить этого быка, пока вы не пообещаете поделиться со мной его мясом.

– Так и быть, ты получишь четверть быка, – проворчал Один.

– Да, мы уступим тебе четверть быка, – подтвердили Локи и Хёнир.

Не успели они это сказать, как мясо тут же, на их глазах, стало шипеть, покрываться душистой корочкой и вскоре было совсем готово.

Боги потушили костер, сняли с него тушу быка и, разрезав ее на части, предложили орлу взять его долю. Тот не заставил себя ждать и, слетев вниз, принялся проворно глотать самые лучшие и жирные куски.

Увидев это, Локи в гневе схватил суковатую палку и хотел ударить орла, но тот увернулся и ловко поймал ее своими острыми, круто загнутыми когтями. В тот же миг другой конец палки словно прилип к рукам Локи и, пока он пытался их оторвать, орел взмыл к облакам, увлекая за собой сына Лаувейи.

– Стой, стой, куда ты? – закричал испуганный Локи. – Сейчас же спускайся вниз, умоляю тебя!

Орел как будто послушался и полетел над самой землей, волоча бога-плута по камням и кустарникам.

– Ой, что ты делаешь? – теперь уже запричитал Локи. – Остановись, или я разобьюсь!

– Сперва поклянись, что ты выполнишь любое мое желание, – сказал орел, продолжая мчаться исполинской тенью над землей.

Локи влетел прямо в открытое окно замка. Около него, печально глядя на багровый закат в сторону обиталища богов, сидела жена Браги…

– Клянусь! – простонал Локи. – Только пожалей меня!

– Хорошо, – рассмеялся орел.

Он выпустил из когтей палку, и Локи кулем рухнул на землю.

– Ну а теперь послушай, что от тебя мне нужно, – сказал орел, усаживаясь на соседнее дерево. – Ты сейчас же вернешься в Асгард и приведешь сюда богиню Идунн вместе с ее чудесными яблоками. Да смотри, поторопись, чтобы вернуться до захода солнца.

– Кто же ты? – спросил Локи, вставая на ноги и отбрасывая в сторону суковатую палку.

– Я великан Тьяцци, повелитель вьюг, – гордо произнес орел. – Об этом ты мог бы догадаться, когда вы напрасно старались зажарить быка, которого я остужал своим ледяным дыханием[31], или когда эта палка как будто прилипла к твоим рукам. Мои собратья – хримтурсы [32] – недогадливы: они надеются победить богов в открытом бою. Я же лишу вас вечной юности. Тогда вы сами скоро сгорбитесь, покроетесь морщинами и утратите свою силу, и мы будем править миром. Ступай же и притащи ко мне Идунн, жену Браги!

Опустив голову, Локи печально поплелся в Асгард, как будто к его ногам привесили свинцовые гири. Он страшился того, что асы жестоко отомстят ему за похищение Идунн, но не мог нарушить данную клятву.

Идти ему пришлось недолго, ведь Тьяцци доставил его почти к самому Биврёсту. Взобравшись по радужному мосту, Локи направился во дворец покровителя скальдов, в одном из самых роскошных залов которого жила Идунн.

– Ты, наверное, захотел первым сегодня получить мои яблоки, Локи? – спросила она ласково, выходя ему навстречу. – Вот они, бери самое спелое из них.

– Нет, Идунн, – ответил хитрый бог. – В одной чудной роще, на краю Мидгарда, я видел яблоню, на которой растут плоды еще крупнее и краснее твоих. Я сразу поспешил, чтобы рассказать тебе об этом.

– Ты ошибаешься, Локи, – даже обиделась богиня. – Лучше, чем у меня, яблок нет во всем мире.

– Ах, ты мне не веришь? Тогда немедленно пойдем со мной. Я отведу тебя к ним! – заявил бог-плут. – Да, возьми с собой и свои яблоки, и тогда ты поймешь, как ошибалась!

Рассерженная самонадеянностью Локи Идунн сейчас же схватила Эски – ящичек из ясеня, в котором наряду с некоторыми важными вещами хранила яблоки вечной молодости, – и пошла следом за своим провожатым. А Локи, разумеется, привел жену Браги прямо в лес, где их уже поджидал коварный Тьяцци. Не успела юная богиня дойти до опушки, как орел со свистом налетел на нее и унес вместе с Эски в свой далекий северный замок.

Локи оставался в лесу до тех пор, пока не увидел в отдалении возвращающихся в Асгард Одина и Хёнира. Тут он как ни в чем не бывало пошел им навстречу и наболтал длинную историю о том, что орел унес его далеко в бесплодные пустоши, откуда он только что вернулся.

Однако, как ни юлил Локи, его проделка недолго оставалась в тайне. Исчезновение чудесных яблок не могло остаться бесследным для богов. Прошло совсем немного времени, и глаза их помутнели, кожа стала дряблой, разум ослабел. Асгард затянуло липкой паутиной. Дыханием смерти повеяло на него…

В конце концов Один и другие боги во главе с Браги, безутешным мужем Идунн, собрали остатки сил и нашли Локи. Тот, вынужденный явиться в чертоги асов, принялся опять ловчить, да не тут-то было. Зоркий Хеймдалль видел, как бог-плут вышел из Асгарда вместе с Идунн, и Локи был вынужден сознаться, что это он помог Тьяцци ее похитить.

– Негодяй, ты заслуживаешь немедленной казни! – заскрипел зубами Браги, выслушав его рассказ. – Ты не только передал великану мою жену, но и лишил нас всех ее яблок, без которых мы вскоре отправимся в Хель. Ты заслужил смерть, и я убью тебя, Локи!

– Разве чего-то иного можно было ожидать от сына ётунов? – остановил его Один. – К тому же смерть Локи нам не поможет. Пусть лучше он искупит свою вину и отнимет Идунн у Тьяцци. Он ведь так изворотлив, что сможет это провернуть лучше любого из нас.

– Я и сам уже давно бы это сделал, – поспешил ответить Локи, – если бы знал, как добраться до замка Тьяцци. Но, увы, у меня нет такой быстрой, преодолевающей горы и долы колесницы, как у Тора. Но Тор сейчас слишком далеко…

– Послушай, Локи, – сказала Фрейя, до этого молча восседавшая на своем стуле, – ты знаешь, что у меня есть волшебное соколиное оперенье, надев которое я лечу быстрее ветра. Я могу одолжить его тебе на время. Только, заклинаю, поскорее верни нам нашу Идунн с ее яблоками.

Локи с радостью согласился принять помощь богини любви и на другой день утром, превратившись с ее помощью в сокола, умчался на север.

Блистающий ледяной замок властелина вьюг стоял на самом берегу Нифльхейма, между двух высоких, покрытых вечным снегом мрачных скал. Подлетая к нему, Локи увидел Тьяцци и его дочь Скади. Они сидели в лодке посреди студеного моря и, невзирая на пронизывающий холодный ветер, поднимавший высокие волны, удили рыбу. Тьяцци и Скади даже не заметили стремительно пронесшегося над их головами посланца Асгарда.

Торопясь унести Идунн, прежде чем великан вернется домой, Локи влетел прямо в открытое окно замка. Около него, печально глядя на багровый закат, в сторону обиталища богов, сидела жена Браги и, держа на коленях Эски – ящичек со своими яблоками, тихо рыдала.

– Я пришел за тобой, Идунн! – крикнул Локи богине, которая, не узнав его, испуганно вскочила. – Мы должны бежать, пока Тьяцци и его дочь удят рыбу. Собирайся в путь.

– Ах, это ты, Локи! – воскликнула обрадованная Идунн. – Но как же ты унесешь и меня, и мой Эски?

– Ты держи ящичек, а я буду держать тебя, – предложил бог-плут.

– Нет, Локи, – возразила Идунн. – Тебе тяжело будет лететь, и Тьяцци сможет нас догнать… Постой, постой, мне пришла в голову одна чудная мысль! – вдруг рассмеялась она. – Ты знаешь, что, если я захочу, я могу превратиться в орех?

Тут она три раза хлопнула в ладоши и в тот же миг превратилась в маленький лесной орех. Локи положил его между яблок и, схватив Эски, снова вылетел в окно. Но затем, к своему ужасу, он заметил, что лодка с Тьяцци и его дочерью уже подплывает к берегу.

– Ты только глянь, отец! – воскликнула Скади, показывая великану на сына Лаувейи. – Из окна нашего замка вылетел сокол с ящичком в когтях.

– Это кто-нибудь из асов, – проскрежетал владыка вьюг. – Этот негодяй уносит Эски с яблоками Идунн. Но не бойся, никто не сможет уйти от меня!

И тут же, превратившись в орла, он устремился в погоню за Локи.

Неся дозор на стене Асгарда, Хеймдалль еще издали заметил возвращающегося бога-плута.

– Локи летит к нам! – крикнул он обступившим его асам. – Он несет Эски, а за ним гонится исполинский черный орел.

– Это Тьяцци, будь он проклят, – мрачно сказал Один. – Скажи, кто из них летит быстрее?

– Локи летит очень быстро, – ответил Хеймдалль. – Но великан летит еще быстрее.

– Скорей, – приказал Один богам, – разложите на стене Асгарда костер, да побольше.

Хотя асы не поняли, что задумал мудрейший из них, однако поспешили исполнить его приказание, и вскоре на стене Асгарда запылало огромное, до небес, пламя.

Теперь уже не только Хеймдалль, но и остальные боги заметили быстро приближающегося к ним Локи и догоняющего его Тьяцци. Казалось, великан вот-вот схватит сына Лаувейи, но тот, увидев впереди себя настоящую стену огня, собрал все свои силы и стрелой пролетел сквозь нее.

Мудрый Один хорошо придумал. Огонь не причинил вреда Локи, защищенному магическим оперением, но когда Тьяцци хотел последовать за Локи, жаркое пламя охватило его со всех сторон, и великан, вспыхнув как свечка, сгорел без остатка.

– Ты принес только яблоки. Где же та, кому они принадлежат? – сурово спросил Один у бога-плута, когда тот, опустившись среди асов, скинул с себя соколиное оперенье.

Вместо ответа Локи достал из ящичка орех, бросил его на землю, и перед Одином и другими обитателями Асгарда сейчас же возникла Идунн.

– Простите Локи, – сказала она. – Правда, он виноват, что меня похитили, но зато он же меня и спас.

– Мы уже и так простили его, – проворчал владыка мира. – Локи не только вернул нам тебя, но из-за него сгинул и наш злейший враг, великан Тьяцци.

С торжеством отпраздновав возвращение Идунн, боги разошлись по своим дворцам, но уже на следующее утро их разбудил резкий звук боевой трубы. Перед стенами Асгарда носилась всадница на белом коне, в кольчуге и с копьем в руках. Это была Скади. Узнав о гибели отца, она прискакала, чтобы отомстить богам за его смерть и вызвать их на поединок.

Асы невольно залюбовались прекрасной и отважной девушкой и, не желая ее убивать, решили договориться с ней миром.

– Послушай, Скади, – сказал ей Один, – что, если вместо выкупа за отца ты возьмешь одного из нас в мужья? Все равно Тьяцци уже не вернуть в этот мир…

Скади, готовившаяся к упорной и кровопролитной битве, задумалась.

– Хотя моя печаль по отцу так глубока, что я пока не могу и слышать о замужестве, но любое горе не вечно, когда есть чем его избыть, – ответила она наконец. – Рассмешите меня, и тогда, может быть, я приму ваше предложение.

– Как же нам ее рассмешить? – недоуменно переглянулись асы.

Локи сразу загорелся:

– Предоставьте это дело мне!

Он убежал, а потом вернулся, проскакав перед Скади с привязанной к мошонке козлиной бородой.

При виде этого зрелища великанша так развеселилась, что забыла о своем горе.

– Хорошо, – сказала она, вонзая копье в землю, – я выйду замуж за одного из вас, но только при одном условии: я сама выберу себе мужа.

– Тогда позволь и нам, согласно обычаю, выдвинуть свое условие, – ответил Один. – Ты будешь видеть одни лишь наши ноги, и, если твой выбор падет на того, кто уже женат, тебе придется выбирать снова.

Скади согласилась на это.

Укутавшись с головой в плащи так, чтоб были видны только их босые ноги, асы один за другим вышли из ворот Асгарда и выстроились в ряд перед дочерью Тьяцци.

Медленно обошла их всех великанша.

«У кого самые стройные ноги, у того и все остальное ладно», – подумала она про себя.

– Вот… – тут Скади указала на одного из асов. – Вот Бальдр, и я выбираю его.

– Я не Бальдр, а Ньёрд, Скади, – ответил бог, открывая лицо. – Хочешь ли ты, чтобы я был твоим мужем?

– Что ж, я не отказываюсь от своего выбора, – засмеялась великанша. – Ты, однако, строен, а кроме того, как я слышала, добр, и ты будешь мне хорошим мужем.

Асы несколько дней гуляли на свадьбе бывшего вана с прекрасной дочерью Тьяцци, после чего супруги по просьбе Скади отправились на далекий север, в замок ее отца. Однако Ньёрд, привыкший к грохоту волн и перекату гальки, не смог жить там долго. Каждое утро он слышал скрип трущихся о камни льдин, каждый вечер – свист завывающей в горах вьюги.

Спустя несколько месяцев Ньёрд уговорил жену перебраться в его замок Ноатун в Асгарде, но Скади там быстро соскучилась по заснеженным горам и волчьему вою. Тогда супруги договорились между собой жить попеременно: шесть месяцев в Асгарде и шесть месяцев в Нифльхейме. Вот почему зимой так бушует море. В это время Ньёрд на юге и не может его утихомирить, но зато, когда он летом навещает север, моряки могут смело доверяться волнам: добрый бог не причинит им вреда.

Больше трех лет сражался Тор на каменистых и холодных границах Мидгарда, отбивая набеги великанов. Хримтурсы, предвечные великаны, были многочисленны и воинственны, но рыжебородый бог грома, стремительно носясь над облаками и появляясь то здесь, то там, безжалостно крушил их одного за другим своим увесистым молотом. Наконец, не выдержав битв с грозным асом, исполины бежали обратно в Ётунхейм, чтобы там собраться с силами для нового похода против богов и людей.

Решив, что теперь пришло время для долгожданного отдыха, Тор выпряг из колесницы козлов Тангиостра и Тангриснира и пустил их пастись на сочный луг, а сам, с хрустом поведя плечами, с наслаждением растянулся на голой земле. Положив Мьёлльнир рядом с собой, бог грома крепко заснул. Так прошла ночь…

Проснувшись на заре, Тор громко зевнул и сразу же потянулся за своим молотом, но его рука уткнулась в траву и камни. Сын Одина с диким криком быстро вскочил на ноги и, протирая глаза, огляделся – Мьёлльнир бесследно исчез.

Гнев могучего аса был ужасен. Он принялся рвать на себе бороду и так топать ногами, что начались землетрясения, а потом быстро запряг в колесницу своих козлов и вихрем помчался в Асгард, чтобы уведомить богов о своей потере.

Однако по дороге сын Одина устыдился, что так глупо проспал свое прославленное оружие, и решил признаться в этом одному пройдохе Локи.

Выслушав Тора, бог-плут покачал головой и ответил:

– Твой молот могли стащить только великаны, значит, и искать его надо у них. Отправимся поскорее к Фрейе и попросим у нее соколиное оперенье. Затем я полечу в Ётунхейм, чтобы выведать, где находится Мьёлльнир.

– Ты прав, – согласился Тор. – Навестим Фрейю.

И вот оба аса явились во дворец богини любви.

– Если бы оно было выковано из чистого золота, то и тогда я отдала бы его вам без сожаления, – сказала дочь Ньёрда, вынося гостям свое соколиное оперенье.

Локи накинул его на себя и так быстро, как только мог, устремился через бурное море в Страну Великанов.

Первым, кого встретил там бог-плут, был один из знатнейших и богатейших владык Ётунхейма – великан Трюм. Он, как на троне, сидел на вершине крутой горы и был занят своим обычным делом: плел ошейники для своих псов и расчесывал гривы своим коням. Увидев над собой парящего в небе сокола, великан сразу догадался, что перед ним один из асов.

– Как поживает рыжебородый бог грома? – спросил он, ухмыльнувшись.

– Гневается, Трюм, – ответил Локи. – У Тора пропал его молот. Не знаешь ли ты, кто его взял и где он сейчас?

– Ха-ха-ха! – оглушительно захохотал Трюм. – Мне ли этого не знать, когда я сам стащил его прямо из-под носа разини! Я мог бы убить Тора, пока он дрых без задних ног, да не хочу ссориться с асами. Я готов возвратить Мьёлльнир сыну Одина, но только при одном условии: если боги выдадут за меня замуж прекрасную Фрейю. А породнившись с владыками Асгарда, я, пожалуй, соглашусь перейти на их сторону.

– А ты не хвастаешь? Откуда мне знать, что молот именно у тебя? – прикинулся недоверчивым Локи.

– Думаешь, Локи, провести меня? – снова засмеялся Трюм. – Молот лежит глубоко-глубоко под землей, и тебе его не достать, несмотря на всю твою хитрость.

Узнав все, что ему было нужно, Локи полетел обратно в Асгард.

– Молот у Трюма, и он хочет оставить его у себя до тех пор, пока боги не отдадут ему в жены богиню Фрейю, – объявил он поджидавшему его Тору.

Услышав это, бог грома снова помчался к богине любви.

– Послушай, Фрейя, – сказал он, – немедленно собирайся и иди к Трюму! Ты должна стать его женой, иначе Мьёлльнир останется в Ётунхейме и ничто не помешает хримтурсам совершать безнаказанные набеги на земли богов и людей.

Но, едва услышав эти слова Тора, богиня любви рассвирепела в первый раз в жизни, да так, что в порыве гнева разорвала свое драгоценное ожерелье Брисингамен.

– Замолчи, Тор, и убирайся прочь из моего дворца! – воскликнула она. – Никогда не поеду я в Ётунхейм и никогда не выйду замуж за безобразного великана, хотя бы все боги просили меня об этом. Ты сам проспал свой молот, так и добывай его сам.

Опустив голову, Тор пристыженно вышел от Фрейи и снова направился к сыну Лаувейи.

– Посоветуй, что делать, Локи! – взмолился он.

– Нам надо собрать других обитателей Асгарда и рассказать им о случившемся, – сказал Локи. – Может быть, мы все вместе до чего-нибудь додумаемся.

Тор скрепя сердце согласился и отправился собирать асов.

Узнав о пропаже Мьёлльнира и о требованиях Трюма, боги разразились проклятьями. Впрочем, кое-кого охватил настоящий ужас.

Один и другие обитатели Асгарда долго советовались, но не могли ничего придумать. Наконец мудрый Хеймдалль, верный страж радужного моста Биврёста, встал со своего места и сказал:

– А почему бы нам не надеть на Тора женское платье со связкой ключей от разного рода кладовых и не послать его к Трюму под видом Фрейи? Может быть, он сумеет выручить у великана Мьёлльнир?

– Но ведь Трюм сейчас же догадается, что его обманули! – возразил ему Вали.

– Нет, – ответил Хеймдалль, – он ничего не заподозрит. Трюм никогда не видел Фрейи и не знает, как она выглядит. К тому же, как все хримтурсы, он мало что смыслит в женской красоте. Наденем на Тора платье подлиннее, чтобы не было видно его огромных ног, навесим ключи от разного рода кладовых, закроем фатой лицо и рыжую бороду, а голову повяжем платком. Тогда, клянусь Биврёстом, великаны ни за что не догадаются, что перед ними не женщина, а сам бог грома.

– Что?! Обрядиться в бабское тряпье?! Да еще ключи нацепить, как какой-нибудь кухарке?! – в бешенстве закричал Тор. – Если я это сделаю, я стану всеобщим посмешищем!

– Ты забываешь о том, Тор, – возразил ему Браги, – какая страшная опасность теперь угрожает миру. Хочешь ли, чтобы великаны по твоей же собственной вине перебили всех нас Мьёлльниром и захватили Асгард и Мидгард? Ты должен попытаться любой ценой вернуть назад свое оружие. И если тебе это удастся, я погляжу на того шутника, который только осмелится открыть свой поганый рот!

– Послушай, Тор, – сказал Локи вкрадчивым голосом, видя, что бог грома все еще колеблется. – Хочешь, я тоже надену женское платье и отправлюсь вместе с тобой к Трюму под видом твоей служанки?

Предложение Локи очень понравилось богам, а особенно Тору, который не только согласился с советом Хеймдалля, но даже потребовал как можно скорее отправляться в дорогу.

Боги тут же оставили Тора и Локи, чтобы они смогли нарядить друг друга, а к Трюму направили гонца с известием, что Фрейя скоро к нему прибудет.

Великан прямо раздулся от радости и гордости. В ожидании невесты он созвал в свой замок многочисленных гостей, надо сказать, одного уродливее другого, и устроил для них роскошный пир.

Вскоре вдали показался Тор в фате, длинном платье, со связкой ключей, а за ним Локи в одежде служанки. Трюм поспешно выскочил к ним навстречу. Он взял за руки мнимую невесту и, торжественно введя ее в замок, усадил рядом с собой за богато убранный яствами и питьем стол.

Тор любил хорошо поесть, и к тому же он так проголодался в дороге, что забыл всякую осторожность. Он тут же отправил себе в рот целого быка, за ним восемь огромных лососей и опростал все это бочкой крепкого меда.

– Никогда за всю мою жизнь я еще не видел, чтобы какая-нибудь девушка так ела! – воскликнул Трюм, с подозрением посмотрев на мнимую Фрейю.

– О Трюм, – поспешно шепнул ему на ухо Локи, который на всякий случай, как то подобает служанке, встал за спиной великана, – тоскуя по тебе, Фрейя семь дней ничего не пила и не ела. Вот почему она сегодня так голодна.

Слова пройдохи обрадовали Трюма, и он тут же, глупо заулыбавшись, захотел поцеловать свою невесту, но отшатнулся, увидев сквозь фату горящие, как уголь, глаза Тора.

– Ни у одной девушки в мире я не встречал еще таких диких глаз! – запинаясь проговорил он.

– Успокойся, Трюм, – снова шепнул ему Локи. – Семь долгих дней и столько же ночей плакала Фрейя, тоскуя по тебе, и ее глаза покраснели и сделались больше чем обычно.

Услышав, что Фрейя так сильно его любит, великан чуть слезу не пустил.

– Разве она не знала, что мы скоро встретимся?

Тут Локи превратился в одни шепот:

– Она боялась, что ты – не Трюм, а обманщик, который выдает себя за него. Ведь только настоящий хримтурс мог похитить у Тора его Мьёлльнир!

Ничего не говоря, хозяин замка вышел из зала и послал к гостям свою сестру, чтобы она положила на колени его невесте молот и получила от нее взамен какой-нибудь подарок, в чем и состоял в те времена обряд венчания.

Девушка сейчас же исполнила приказание брата, и каково же было ликование Тора, когда в положенном ему на колени Мьёлльнире он узнал свое оружие! В одно мгновение весь его потешный наряд полетел прочь, и перед окаменевшими от ужаса гостями Трюма предстал грозный бог грома. Придя в себя, хримтурсы бросились бежать, но было уже поздно: Мьёлльнир крушил их черепа повсюду, и, сраженные его ударами, они один за другим мертвыми валились на землю. Такая же участь постигла и прибежавшего на шум Трюма.

Так вернул себе Тор свой замечательный молот, а весь мир был спасен от страшной опасности.

С тех пор прошло уже много лет, но и до сего дня не может забыть бог грома, как однажды он чересчур крепко заснул, а потом ходил из-за этого в женском платье, и очень гневается, когда ему об этом напоминают.

Как далее поведал Эгиру Браги, Тор, вернув себе Мьёлльнир, снова уехал на восток бить великанов.

И не зря он частенько спрашивал у стража Хеймдалля, не появлялись ли великаны у стен Асгарда, ибо он знал по своему опыту – и среди них находились желающие стать непрошеными гостями в чертогах богов. И они всегда находили достойный прием у асов, но вот только его нельзя было назвать теплым. И как-то раз приключилась такая история.

В один погожий денек Всеотец Один отправился на прогулку по небу верхом на Слейпнире. Когда он пролетал через Ётунхейм, то его с земли заметил великан по имени Хрунгнир.

Когда увидел Всеотца Хрунгнир, то восхищенно воскликнул:

– Ах, кто это скачет в золотом шлеме по водам и воздуху? Экий красавец! А уж конь-то – загляденье, на диво хорош!

Тут Один спустился на землю и сказал, что готов прозакладывать свою голову, что не сыщется коня в Ётунхейме, чтобы мог с ним сравниться. Но Хрунгнир, увидев, что перед ним ас, тут же переменился к нему и грубо ответил:

– Да, хорош твой конь, но у моего коня ноги куда длиннее. Зовут его Золотая Грива.

– Вот еще! – надменно ответил Один. – Ни за что твоей кляче не догнать моего Слейпнира! – и с этими словами Всеотец пришпорил своего чудо-скакуна и улетел.

Тогда Хрунгнир рассердился, вскочил на своего коня и погнался за Одином, решив отплатить ему за кичливые речи.

Один мчался так быстро, что совсем скрылся из глаз. И обуял тут Хрунгнира такой великанский гнев, что он и сам не заметил, как пересек пределы своей земли и неожиданно очутился внутри ограды Асгарда. Что делать? Один исчез, будто сквозь землю провалился. Немного поостыв и оглядевшись, решил Хрунгнир зайти в гости к асам.

Когда он появился в дверях Валгаллы, то асы гостеприимно предложили ему выпить с ними пива. Хрунгнир вошел в палату, расселся на скамье и заносчиво велел, чтобы ему подавали угощенье. Ему принесли пива в кубке для гостей, но он оттолкнул его, пренебрежительно заявив, что он слишком мал для его глотки. Тогда принесли ему огромную чашу, из которой обычно пил Тор, и Хрунгнир осушил ее единым духом и тут же грубо потребовал, чтобы ее наполнили снова.

Захмелев, он стал хвастаться своей исполинской силой, при этом не скупясь на громкие речи, похваляясь поднять на плечи всю Валгаллу и унести в Ётунхейм, потопить Асгард и поубивать всех богов, кроме Фрейи и Сив, которых он заберет себе в наложницы. Но боги только посмеивались в ответ.

А Фрейя тем временем подливала ему в чашу и, ухмыляясь, тоже слушала великанское хвастовство. Тогда Хрунгнир возомнил, что нравится Фрейе, и начал бахвалиться перед ней, заявив, что ему ничего не стоит выпить у асов все их пиво. И на этот раз он постарался подтвердить свои слова делом – снова залпом осушил чашу Тора и потребовал еще.

И вот когда речь зашла о пиве, которого их сейчас обещали лишить, асы поняли, что это – самая весомая из всех угроз, и, рассердившись на нахала, тут же вызвали Тора. Тотчас явился в палату Тор, высоко занеся свой молот, и был он в великом гневе. И сын Одина грозно спросил:

– Это чья задумка, чтобы пили здесь коварные великаны? Кто дозволил Хрунгниру войти в Валгаллу? С какой это стати Фрейя ему подливает, словно на пиру у богов? И почему он пьет из моей чаши и всё из нее выпил?

Тогда, злобно глядя на Тора, Хрунгнир ответил:

– Чего это ты разорался? Вообще-то сам Один пригласил меня попить пивка в Асгард, и я пришел с его позволенья.

А Тор ответил:

– Про Одина не знаю, его тут нет, но тебе, Хрунгнир, придется пожалеть о своей наглости, прежде чем ты покинешь Асгард!

Тут Хрунгнир сказал:

– Для Аса-Тора невелика честь убивать безоружного гостя. Ты можешь гораздо лучше испытать свое мужество, если отважишься биться со мной – на рубеже между Асгардом и Ётунхеймом, у Каменных Дворов. Да, глупо было с моей стороны оставить дома щит и точило. Будь я при оружии, мы бы прямо сейчас померялись с тобой силами. Ну что – принимаешь вызов? Или тебе слабо? Ну а если ты так хочешь убить меня безоружным, то имей в виду – тогда ты просто подлец!

Тор, услышав подобную речь, не стал уклоняться от единоборства, тем более что прежде никто не вызывал его на поединок. Опустив молот, он согласился и отпустил наглого незваного гостя-великана.

Хрунгнир немедленно пустился в обратный путь и скакал во весь опор до самого Ётунхейма. И разнеслась среди великанов слава о его поездке и о том, что они условились с Тором о поединке. Великаны поняли, что исход этого боя решит их дальнейшую участь. Они знали – не придется ждать им пощады от Тора, если погибнет Хрунгнир, ибо был он среди них сильнейшим.

Тогда великаны решили сделать Хрунгниру помощника для битвы и, недолго думая, слепили у Каменных Дворов глиняного человека, и был он девяти поприщ ростом и трех поприщ в обхвате. Только вот не нашли они сердца, чтобы было ему под стать, и тогда они взяли сердце огромной великанской кобылы и вставили ему в грудь. И было это кобылье сердце хоть и большим, но далеко не бестрепетным, когда явился Тор.

У самого же Хрунгнира было славное сердце – сделанное из твердого камня, с тремя острыми выступами. Теперь люди по его подобию вырезают на камнях и дереве рунический знак, называемый сердцем Хрунгнира. Голова Хрунгнира тоже была сделана из камня, каменным был и щит его – широкий и толстый. Он держал перед собою этот щит, когда стоял у Каменных Дворов и поджидал Тора. А вместо меча, как он и говорил, у него было огромное точило. После того как Один опрометчиво научил великанов пользоваться точилами, они стали их делать сами и делали такими громадными, что некоторые из них начали применять этот инструмент заместо оружия. И вот, собравшись на бой, вскинул он это свое точило на плечо, и вид у него был весьма грозный. А рядом с ним стоял глиняный исполин по имени Мёккуркальви и сильно трусил. Говорят, что, увидев Тора, бедолага обмочился.

Тор отправился на поединок, а с ним в качестве оруженосца – Тьяльви. Тьяльви побежал вперед, туда, где стоял Хрунгнир, и сказал ему:

– Ты поступаешь опрометчиво, великан, держа щит перед собою. Ведь Тор уже увидел тебя! Берегись – ибо теперь он идет под землей и нападет на тебя снизу.

Тут Хрунгнир сбросил щит себе под ноги и стал на него, держа точило перед собой обеими руками. И в тот же миг он увидел молнии и услышал сильные раскаты грома. И увидел он Тора во всем его божественном гневе: тот стремительно мчался и, занеся свой Мьёлльнир, издалека метнул его в Хрунгнира. Хрунгнир поднял обеими руками точило и бросил его навстречу молоту. Точило столкнулось в воздухе с Мьёлльниром и раскололось пополам. Один кусок упал на землю, именно из него-то и образовались все кремневые скалы. А другой кусок вонзился Тору в голову, так что он упал наземь. Молот же попал в голову Хрунгниру и полностью раскрошил ему череп. Бездыханное тело Хрунгнира свалилось на Тора, и тяжелая нога поверженного исполина оказалась у Тора на шее, придавив его к земле. А Тьяльви отважно напал на Мёккуркальви, и тот бесславно погиб – пугливое сердце кобылы подвело его, и он рассыпался в прах.

Покончив с глиняным истуканом, Тьяльви подошел к Тору, чтобы снять с него ногу Хрунгнира, да только не смог. Услышав, что Тор упал, пришли и все асы, чтобы снять с него ногу, но и у них ничего не вышло – так тяжела была ножища великана! Тут подошел Магни, недавно народившийся сын Тора и великанши Ярнсаксы, и было ему тогда всего три ночи отроду. Он легко спихнул с Тора ногу Хрунгнира и промолвил:

– Вот незадача, отец, что я пришел так поздно! Думаю, я бы загнал великана кулаком прямиком в Хель, если бы пораньше с ним повстречался!

Тор поднялся на ноги и ласково поздоровался с сыном, погладил его по головке, приговаривая, что, верно, вырастет тот могучим витязем.

– Вот подрастешь малость, – сказал он, – и я отдам тебе коня по кличке Золотая Грива, которым владел Хрунгнир.

Но тут вмешался возмущенный Один, из-за которого и вышел весь этот сыр-бор с Хрунгниром, и сказал, что этот конь – его добыча, а не Тора, и он поступает нехорошо, обещая такого доброго коня сыну великанши, а не своему любимому отцу… И как горько ни плакал обиженный внучек, дедушка был неумолим и увел Золотую Гриву в свою и без того переполненную волшебными жеребцами конюшню. Так-то – порой и сам Всеотец Один не может совладать с жадностью!

– А дальше что было? – со смехом спросил Эгир, выслушав эту забавную историю.

Браги отхлебнул пива, дабы промочить пересохшее от долгого рассказа горло, и продолжил:

– А дальше было вот что. Тор возвратился в Трудвангар, а точило Хрунгнира по-прежнему намертво сидело у него в голове, и это доставляло ему неудобство. Тогда он решил позвать известную знахарку и провидицу по имени Гроа, жену одного из своих воинов, Аурвандиля Смелого. Придя к Тору, она начала петь над ним свои заклинания – и пела их до тех пор, пока точило не стало шататься. Заметив это и понадеявшись, что теперь можно будет вытащить точило полностью, Тор решил порадовать Гроа и поблагодарить ее за искусное врачеванье – но только не деньгами или подарками.

Вместо них он поведал ей о том, как шел с севера и переправлялся через реки Эливагар, а на спине нес в корзине ее мужа Аурвандиля, который тоже был с ним в его походе в Ётунхейм. И в подтверждение правдивости своих слов Тор рассказал, что Аурвандиль по неосторожности высунул из корзины босой палец ноги и тут же его отморозил в ледяной воде. И тогда Тор помог ему в беде – он отломал ему этот палец и забросил на небо, сделав из него звезду, которая теперь так и называется – Палец Аурвандиля. Тор сказал, что Аурвандиль пошел на поправку и уж скоро будет дома. Услышав это, Гроа так обрадовалась, что позабыла все свои заклинания, и точило перестало шататься и выходить. Так оно и сидит с тех пор в голове у Тора. Вот почему нельзя бросать или ронять точило на пол: тогда шевелится точило Хрунгнира в голове у Тора, и бог грома изволит гневаться…

Беседа Браги и Эгира продолжалась, и бог поэзии рассказал своему гостю новые истории о похождениях Тора:

– Немало интересного можно поведать и о том, как Тор ездил к великану Гейррёду и победил его. И надо сказать, что тогда при нем не было ни молота Мьёлльнира, ни Мегингъёрда. А всему виною – пройдоха Локи, который был тогда с ним…

Ибо вот что приключилось однажды с Локи, после того как он вернулся из путешествия с Тором в страну Утгарда-Локи.

Возвратившись из этого нелегкого путешествия, Локи хорошо отдохнул, и ему стало скучно. Тогда он решил развлечься. И вот забавы ради стащил Локи у Фригг ее соколиное оперенье и решил полетать по миру. Облетая Ётунхейм, он из любопытства залетел во двор к богатому великану Гейррёду и, увидев там высокие палаты, опустился и заглянул в окошко. А Гейррёд, завидев из своей горницы красивую птицу, велел поймать ее и принести к нему. Слуга, которого он послал, полез по стене, и это стоило ему больших усилий, так как он был не великан, а человек, а стена, как и полагается в обиталище исполина, была очень высока.

Локи пришлось по душе, что тот так бьется, чтобы добраться до него, и он решил подразнить подневольного человека и не улетать, пока тот не закончит весь свой нелегкий путь. Когда же человек был рядом, он расправил крылья, хотел оттолкнуться – и тут оказалось, что его ноги прилипли к просмоленной и нагревшейся под лучами солнца крыше! Радостный слуга тут же схватил Локи и принес его к Гейррёду.

Великан стал с любопытством рассматривать свою добычу в золотом оперенье и вдруг заметил, что глаза птицы светятся умом и хитростью. Гейррёд заподозрил, что перед ним не сокол, и велел говорить:

– Ну-ка отвечай мне – кто ты? Ты человек? Или дух? Говори немедленно и не отпирайся!

Но Локи молчал, отводя глаза, клекотал и бил крыльями, подражая соколу, однако Гейррёд не поверил в эти уловки. Разгневавшись, он запер Локи в сундук и три месяца морил его голодом. Когда же он вытащил его оттуда и приказал говорить, Локи, измученный голодом и жаждой, не выдержал и признался во всем. Приняв свой обычный облик, Локи поведал, кто он и откуда, и стал упрашивать великана, чтобы тот отпустил его. Локи предлагал и золото, и драгоценные камни, но упрямый Гейррёд, довольный, что ему в руки попалась такая знатная добыча, был глух к его мольбам. Тогда Локи, отчаявшись и не зная уже, как откупиться, дал Гейррёду клятву привести к нему Тора, причем без его молота и без Пояса Силы. Эта идея пришлась злобному великану по душе, и тот отпустил его…

Вернувшись из Ётунхейма, Локи стал всячески обхаживать Тора, крутиться вокруг него и угощать пивом.

– Чего тебе от меня надобно? – угрюмо спросил Аса-Тор, смекнув, что корыстный Локи неспроста увивается вокруг него.

– Пойдем со мной в Ётунхейм, – предложил ему Локи. – Великан Гейррёд сильно обидел меня, и я хочу его за это убить, но без тебя не справлюсь. Помнишь, я ведь был твоим верным спутником, когда мы ходили к Утгарда-Локи! Так помоги же мне отомстить! К тому же Гейррёд несметно богат, и когда мы расправимся с ним, то завладеем всем его добром!

– Ах ты, плут! – ухмыльнулся бог грома. – Ведь знаешь, что я не устою перед тем, чтобы расправиться с ётуном, а сам небось заришься на его имущество! Ну ладно, уговорил. Убить великанское отродье – святое для меня дело. Сегодня допьем твое пиво, а завтра спозаранку отправимся в путь…

На следующее утро чуть свет Тор и Локи отправились в Страну Ётунов. А дело-то, как мы помним, было как раз после путешествия к Утгарду-Локи, и козлы Тора еще оставались у отца Тьяльви на излечении и отдыхе, и потому предстояло двум асам идти в Ётунхейм пешком.

И вот, собираясь в дорогу, Тор стал надевать Мегингъёрд и поднял было на плечо Мьёлльнир, однако Локи стал отговаривать его от этого.

– Ни к чему тебе обременять себя такой тяжестью! – сказал хитрец. – Путь-то нам предстоит пеший, да и неблизкий, а ты так силен, что и без волшебства справишься с великанским отродьем! Пойдем налегке и силы сбережем.

Подумав немного, Тор согласился:

– Наверное, ты прав. Я и вправду силен, а Мьёлльнир что-то сегодня после твоего чересчур хмельного пива кажется тяжеловатым. Ладно, обойдусь без молота, но Мегингъёрд я все-таки надену.

На том и порешили. Локи смотрел, как Тор оборачивает своим могучие чресла Поясом Силы и думал: «Ничего! По дороге соображу, как и от Мегингъёрда избавить этого недотепу…»

И вот отправились они в путь-дорогу. Шли они долго, а до обиталища Гейррёда было еще далеко. Тогда Тор решил остановиться на ночлег у знакомой ему великанши по имени Грид, которая была матерью Видара Молчаливого. И надобно сказать, что это она в свое время подарила Тору его Пояс Силы.

Грид встретила асов радушно, за ужином поведала Тору всю правду о Гейррёде и посетовала на то, что он не прихватил с собой Мьёлльнир:

– Напрасно ты его не взял! Гейррёд – великан очень хитроумный, и справиться тебе с ним будет нелегко. Придется тебе помочь.

И тогда в придачу к Мегингъёрду она одолжила ему свои железные рукавицы и посох, что зовется Посохом Грид.

На следующее утро два путника попрощались с гостеприимной Грид и двинулись дальше к усадьбе Гейррёда. Тор, уверенный в своей победе, шел, весело насвистывая, а Локи угрюмо плелся следом, мучительно размышляя над тем, как исполнить свою клятву перед Гейррёдом и лишить бога грома его волшебного оружия…

Наконец Тор и Локи подошли к широкой и стремительной реке Вимур, за которой и находилось имение Гейррёда. Тор смело вошел в нее, опоясавшись Поясом Силы и вонзая посох Грид в дно реки, чтобы не уплыть, будучи ухваченным быстрым течением. Локи пошел за ним и что есть мочи ухватился за Мегингъёрд, надетый на Тора. И когда Тор дошел до середины реки, вода внезапно поднялась так высоко, что стала перекатываться через его плечи. Тогда Тор сказал так:

И тут Тор увидел, что выше по течению, в расщелине, из которой вытекала река, стоит Гьяльп – исполинская дочь Гейррёда – и упирается своими великанскими ногами в оба берега, да так, что они просели под ней, что в итоге и вызвало подъем воды. Тут Тор поднял со дна огромный валун и, метнув его в нее со словами:

– Ну, будет теперь в устье запруда! – угодил ей прямо в голову. Великанша упала без сознания, перегородив своей исполинской тушей течение реки, и вода тут же начала спадать. Вскоре Тор доплыл до берега и, ухватившись за росшее там деревце рябины, выбрался из потока. Отсюда и пошла у людей поговорка: «Рябина – спасение Тора».

Но на выходе из реки оказалось, что на Торе нет больше Пояса Силы. Пока Тор боролся с течением и поражал великанскую дочь, Локи, пользуясь удобным моментом, сорвал Мегингъёрд с бога грома и потихоньку утопил в реке…

Искать Пояс Силы не было времени, и Тор махнул на это рукой, решив, что найдет его на обратном пути. Вскоре они добрались до замка Гейррёда и стали держать совет, как им быть дальше. Тор хотел напасть немедленно и вступить в бой, но Локи снова отговорил его.

– Теперь без Мегингъёрда вступать в прямой бой будет опасно, – советовал он. – Время к вечеру, прикинемся нищими странниками и попросимся на ночлег, а выбрав удачный момент, нападем!

И Тор снова послушался совета коварного Локи.

И вот постучались они в ворота к Гейррёду и, прикинувшись каликами перехожими, стали проситься на ночлег. Слуги доложили о том хозяину, и Гейррёд разрешил странникам переночевать в козьем хлеву. Тор сразу пошел туда, а Локи, сказав, что, ему, мол, по нужде надо отлучиться, побежал тем временем к Гейррёду и доложился:

– Видишь, я исполнил свою клятву, привел к тебе Аса-Тора, и притом без Мьёлльнира и без Мегингъёрда. Но учти – при нем волшебный посох и рукавицы, которые по дороге ему дала Грид, будь она неладна, и он по-прежнему опасен.

– Ах ты, обманщик! – гневно зарычал Гейррёд. – Ты обещал мне, что он будет полностью безоружным!

– О Посохе и рукавицах у нас уговора не было, – возразил Локи. – Я свое дело сделал, теперь дело за тобой. Убей Тора, но лучше всего хитростью, а не в открытом бою!

Гейррёд, поразмыслив, согласился, и они сговорились, как убьют бога грома.

Вернувшись в хлев, где Тор уже расположился на отдых, Локи предложил ему поужинать припасами, взятыми в дорогу, и указал на скамью, стоящую в углу, – мол, сядем да и потрапезничаем тут. Тор сразу же сел, а Локи помедлил – и недаром!

Когда Тор сел на скамью и уже стал развязывать дорожный мешок с провизией, то неожиданно почувствовал, что скамья поднимается под ним к самой крыше. Тогда он уперся Посохом Грид в стропила и покрепче прижался к скамье. Раздался громкий хруст, а затем и громкий крик боли: ведь под скамьей прятались дочери Гейррёда – Гьяльп и Грейп, которые хотели раздавить его об потолок, подняв скамью, а он вместо этого переломил спины им обеим.

Итак, первая попытка Гейррёда убить Тора не удалась, а вместо этого он потерял обеих своих дочерей. Гейррёд был в ярости, но сдержался, памятуя о совете Локи. Он прикинулся гостеприимным хозяином и, сделав вид, что не узнал Тора, на следующее же утро пригласил гостей к себе в палату – позабавиться разными играми.

Когда Тор вошел в палату, то увидел, что в середине нее был разведен большой костер, а в нем лежали бруски раскаленного добела железа.

– Ну что, дорогой гостюшка, поиграем с огоньком? – ласково улыбаясь, предложил хозяин. Тор не стал отказываться:

– Чего б не поиграть?

Когда он встал напротив Гейррёда, тот выхватил щипцами из огня раскаленный брусок железа и со всего маху швырнул в Тора. Но Тор поймал брусок железными рукавицами и высоко поднял его вверх.

– Ну что ж, такая игра мне по вкусу, дорогой хозяин! Я поймал, теперь лови ты! – грозно прорычал он.

Гейррёд, пытаясь защититься от ответного броска, отскочил за железный столб. Но Тор бросил раскаленное железо с такой силой, что оно прошило насквозь и столб, и самого Гейррёда, и стену и, наконец, ушло в землю.

Так был убит коварный и жестокий великан Гейррёд. Тор и Локи вернулись в Асгард и по дороге отыскали в реке Мегингъёрд. Тор так и не заподозрил никакого подвоха со стороны Локи, и на этот раз ему все сошло с рук.

Эгир долго пировал с асами и, как мы уже знаем, был принят ими щедро и радушно – и даже завел среди них друзей. Вернувшись к себе, Эгир решил отблагодарить их и замыслил в свою очередь угостить их, пригласив к себе в гости. И он устроил роскошный пир, пригласив на него всех асов вместе с их женами.

Гостей собралось так много, что пиво у Эгира стало быстро иссякать, хотя еды еще оставалось с избытком. Видя, что пиво подходит к концу, Эгир пожаловался на это Тюру и сказал, что боится прогневать асов, если вдруг в разгар пира им станет нечего пить.

Тюр шепнул на ухо Тору:

– Пиво-то кончается, надобно было Эгиру наварить его побольше, чтобы продолжить пир.

– Ну, для этого надобен и котел гораздо больше того, что у него есть. Вот уж попадет впросак Эгир, коли не угодит асам, – ухмыльнулся Тор.

– Как раз у моего дяди, великана Хюмира, с которым ты, если помнишь, ездил ловить Ёрмунганда, есть такой, – вспомнил Тюр. – Он глубиной с целую милю. Но ты же хорошо знаешь повадки Хюмира. Он ни за что его не отдаст Эгиру, тем более тот не удосужился пригласить его на пир. Разве только мы сами не съездим к нему за котлом, да и нам-то будет нелегко упросить его.

– Хорошо, давай съездим под шумок, пока все пируют! – ответил бог грома. – Передай Эгиру, чтобы он не беспокоился ни о чем и продолжал пир – к утру следующего дня котел уже будет здесь.

Не сказав никому, кроме самого Эгира, ни слова, оба бога потихоньку ушли из его дворца и, сев в колесницу Тора, уже через час были на северо-востоке от одного из потоков Эливагар, где находилось обиталище Хюмира. Самого великана в это время не было дома, ибо он, как обычно, ловил рыбу, и асов встретила его мать, которая одновременно приходилась бабкой Тюру.

– Зря ты снова приехал к нам, Top, – сказала она, увидев бога грома. – Мой сын до сих пор не может забыть, как вы ходили с ним в море ловить камбалу, а вместо этого ты вдруг стал ловить Ёрмунганда, да еще и наградил его затрещиной.

– Он получит от меня и вторую такую же награду, если не будет разговаривать с нами вежливо! – сердито ответил Top. – Не приходись он богам родней, я бы иначе расплатился с ним за то, что он помог Ёрмунганду уйти от моего молота.

– Успокойся, Тор, – возразил Тюр. – Мы здесь в гостях, давай же не будем ссориться с хозяевами. Мы, бабушка, приехали просить у Хюмира его котел, – обратился он к великанше, – Надобно наварить достаточно пива для пиршества, которое сейчас происходит у Эгира, и он нам как раз подходит.

– Вряд ли он отдаст его вам, – покачав головой, промолвила та. – Ему не по душе придется, что Эгир созвал всех веселиться и пировать, а про него забыл. Но ничего, я постараюсь его уговорить, а вы, когда он войдет, не показывайтесь сразу ему на глаза.

К вечеру снаружи раздались тяжелые шаги, и в пещеру вошел Хюмир. От лютого холода, царившего у потоков Эливагар, заиндевели и покрылись инеем его усы и борода, а надобно сказать, что на лице его рос самый настоящий лес – и оттого-то он казался таким страшным. Не заметив Тора и Тюра, которые спрятались за одной из каменных колонн, подпиравших потолок пещеры, великан сел на скамью и приказал матери, чтобы она подавала ему ужин.

– У нас сегодня гости, сынок, – сказала она. – К нам приехал сын моей дочери, твой храбрый племянник Тюр, а с ним пожаловал могучий победитель Хрунгнира. Они стесняются тебя и потому стоят за колонной.

– Как, Тор опять здесь? – заревел хримтурс и так свирепо посмотрел в ту сторону, где стояли асы, что скрывавшая их колонна, не выдержав его лютого взгляда, разлетелась на куски. – Чего уж там, выходи, будь гостем, не в твоих правилах стесняться! С чем пожаловал? Уж не хочешь ли ты снова поехать ловить Ёрмунганда?

Разгневался тогда Тор, и возросла в нем сила аса. Он уперся ногами в дно лодки…

– Нет, Хюмир, – ответил бог грома, смело подходя к великану. – Мы приехали просить у тебя котел для пиршества у Эгира.

В глазах хримтурса вспыхнуло пламя, мгновенно растопившее лед в лесу, покрывавшем его щеки, его чудовищные кулаки сжались, но он вспомнил о полученной им когда-то от Тора затрещине и, мрачно усмехнувшись, промолвил:

– Пируете, стало быть, веселитесь, а про меня вспомнили, только когда котел мой понадобился? Хороши родственнички, нечего сказать. Ну да ладно… Я отдам вам котел ради моей матери, уж больно она за вас просит… Однако вы получите его не раньше, чем выполните мои условия, и вот первое из них – съешьте-ка за один присест больше, чем съем я.

– Ну, первое условие мне нравится, – сказал Top. – Я как раз проголодался. Что там у тебя на ужин?

Хюмир хлопнул в ладоши, и его мать сейчас же принесла на чудовищно длинном вертеле трех быков, зажаренных целиком.

– Угощайся, Top, – предложил великан и с этими словами схватил одну из бычьих туш и тут же целиком отправил в свою огромную пасть.

Он был уверен, что грозный ас за ним не угонится, и не спеша стал жевать свое жаркое; однако изрядно проголодавшийся бог грома не стал его дожидаться и, пока хримтурс ел одного быка, мигом съел остальных двух, ничего не оставив Тюру.

– Маловато твое угощение. Даже твоему племяннику не хватило. Надобно и его бы накормить, Хюмир, а то как-то неловко вышло, – посетовал Аса-тор. – Нет ли у тебя еще мяса?

– Ты и так уже съел все, что мать приготовила мне на ужин, – ответил хримтурс, с трудом сдерживая клокотавшую в нем злобу. – И я не наелся, и Тюр голодный сидит по твоей милости. Собирайся – придется нам опять идти на рыбалку, чтобы накормить всех.

– Пошли, – весело согласился Тор. – Мы ведь как-то уже рыбачили с тобой!

– Да, но на этот раз это будет точно рыбалка! – свирепо прорычал Хюмир.

– Можешь не переживать за это, – заверил его Тор. – Ёрмунганда на этот раз ловить не будем.

Выйдя в море, Хюмир закинул свои снасти, и на этот раз Тор не стал мешать ему. А изрядно проголодавшийся и не наевшийся одним быком Хюмир не стал мелочиться и размениваться на треску или камбалу и очень скоро выловил сразу двух огромных китов. Поймав китов, он сразу же направил свой исполинский челн обратно к берегу.

– Ну, вот тебе и второе условие, – сказал Хюмир, довольный уловом. – Оно совсем легонькое: просто выполни за меня ту работу, которую я обычно делаю, возвращаясь с рыбалки, да и то лишь наполовину: снеси улов к дому, а я покамест вытащу челночок на берег.

– Не беспокойся, я и один со всем управлюсь, – заверил его Тор и выполнил свое обещание. Правой рукой он взвалил обоих китов себе на плечо, а левой тут же, играючи, выдернул великанский челн на берег, даже не удосужившись вычерпать из него воду. После этого он легко донес великанскую добычу до дома и даже не запыхался при этом.

После того как была нажарена целая гора китового мяса, ужин продолжился, и на этот раз еды хватило на всех с лихвой. Почувствовав себя сытым, Хюмир немного подобрел, но, когда Тюр и Тор вернулись к разговору о котле, снова начал упрямиться.

– Два моих условия ты выполнил, Тор, а теперь попробуй-ка разбить мой кубок, – предложил Хюмир и протянул ему свой тонкий кубок из горного хрусталя.

– Ну, это-то нетрудно сделать, – ухмыльнулся бог грома и изо всех сил ударил кубок об каменную стену пещеры. Удар был так силен, что от стены во все стороны полетели отколовшиеся от нее куски гранита, но сам кубок не разбился, а по-прежнему целый и невредимый упал к ногам Тора.

Великан довольно улыбнулся.

– Я разрешаю тебе бросить его еще два раза, – сказал он. – Но, если он и тогда останется цел, вы вернетесь к Эгиру без котла.

Тор, не отвечая, выбрал скалу покрепче и с размаху снова метнул в нее кубок. И снова скала рассыпалась, словно она была из глины, а чудесный хрусталь не пострадал.

– Этот кубок сделали Хюмиру дверги, – шепнула бабушка Тюра на ухо удивленному богу грома. – Брось его в голову моего сына: нет ничего в мире крепче его лба.

Тор сделал так, как она ему посоветовала, и, едва коснувшись головы хримтурса, волшебное изделие темных альвов разлетелось вдребезги.

– Это не по-честному! Ты не сам догадался бросить его в меня, не иначе как мать моя тебя надоумила, – рассердился Хюмир. – Но что сделано, то сделано.

Вам, ребята, осталось выполнить последнее условие: унесите котел отсюда сами, на своих плечах. Но сначала дождитесь меня. Я отлучусь по нужде, а потом провожу вас, как полагается гостеприимному хозяину.

И хримтурс быстро вышел из пещеры.

– Он пошел звать на подмогу наших соседей, многоглавых ётунов, – сказала асам старуха великанша. – Берите скорей котел и немедленно отправляйтесь в дорогу.

Тюр схватился было за край котла, но не смог сдвинуть его с места.

– Нам не унести его, Тор, – промолвил он. – Он слишком тяжел.

– Ступай вперед, – отвечал ему могучий аc, – а я выполню последнее условие Хюмира.

С этими словами он, слегка поднатужившись, взвалил на плечи котел великана и, выбежав с ним из пещеры, погрузил его на свою колесницу.

– Едем скорей, – воскликнул он, – не то будет поздно!

Хюмира нигде не было видно, но едва боги отъехали на сотню шагов от его пещеры, как справа и слева из-за утесов показались целые толпы многоголовых ётунов, вооруженных камнями и дубинами.

Тангниостр и Тангриснир не могли бежать быстро: котел Хюмира был слишком тяжел даже для них, и хримтурсы стали их нагонять. Тогда Тор, поднявшись во весь рост, метнул в ближайшего из них свой молот, и ётун, расколовшись на несколько частей, упал на снег. Второй раз сверкнул в воздухе Мьёлльнир – и второй исполин лег рядом с первым.

Еще никогда не приходилось богу грома сражаться одновременно с таким количеством врагов, и никогда еще великаны не бились так свирепо. Камни, которые они бросали, дождем падали вокруг колесницы, а некоторые из них с глухим звоном ударялись о котел, за которым стояли асы. Но и рука Тора была неутомима, и при каждом ее взмахе хримтурсы недосчитывались еще одного бойца в своих рядах.

Сколько их погибло в этой битве, никто не знает, но говорят, что поля у потоков Эливагар сплошь покрылись огромными ледяными глыбами. Эти разбитые на куски тела мертвых великанов лежат там и поныне, и каждый из вас, кто рискнет забраться подальше на север, может увидеть их своими глазами.

Так Тор и Тюр добыли подходящий котел для пиршества у Эгира, и с тех пор асы каждую зиму стали приезжать к нему пить пиво, и это вошло у них в традицию.

И вот, как и обычно, раз в году, собрались асы на пир к Эгиру и приехали в его дворец шумной гурьбой после удачной охоты. Тут были не только асы, но и светлые альвы. Были здесь и сами Всеотец Один с супругой Фригг. Жена Тора Сив была с ними, но самого Эку-Тора не было, ибо он вновь уехал сражаться с ётунами. Тут были Браги и жена его Идунн, однорукий Тюр, Ньёрд и жена его Скади, Фрейр и Фрейя, и Видар, сын Одина. Не обошлось и без Локи – он тоже был там. Были там и слуги Фрейра – Бюггвир и Бейла.

В общем, много там было всякого народу – и асов, и альвов. Не было только светлого Бальдра, ибо к тому времени он уже отправился к Хель.

Пир, как и всегда, вышел на славу. В котле, добытом славным богом грома у угрюмого и негостеприимного Хюмира, было наварено столько пенного напитка, что его теперь хватало на всех, и двое расторопных слуг Эгира Фимафенг и Эльдир успевали угодить всем гостям, разливая его по чашам.

Хорошо и весело было всем, кто собрался на этом душевном застолье, был рад и сам гостеприимный хозяин. Давно уже было уговорено между асами – не бывать ссорам, пока сидят они за столом у щедрого Эгира, и должны на этих ежегодных пирах царить мир и покой.

Так было и на этот раз – не слышно было ни ругани, ни свар, только раздавались повсюду веселый смех, шутки и похвалы, которые гости воздавали и хозяину Эгиру, и его слугам.

Нерадостен и невесел был на этом пиру только один Локи. После подлого убийства Бальдра не унялись в нем злоба и зависть к прочим богам, а, наоборот, стали возрастать день ото дня. Угрюмо и недобро смотрел он и на Эгира, как на любимца асов, и с нараставшей злобой слушал, как нахваливают все вокруг его верных кравчих Эльдира и Фимафенга. Завидно было сыну Лаувейи, что всем вокруг так хорошо и весело, и задумал он испортить праздник. Придравшись к тому, что Фимафенг, разнося пиво, нечаянно задел его локтем, он ударом меча зарубил его на месте.

Возмущенные его поступком асы в негодовании вскочили со своих мест.

– Ты заслуживаешь самой суровой кары, Локи! Убить слугу хозяина у него на пиру – это тяжелый грех! – гневно воскликнул Один. – Но из уважения к нашему дорогому Эгиру мы не станем проливать в его доме твою кровь. Уходи от нас и не смей больше сюда возвращаться.

Испугавшись гнева богов, Локи вышел и долго бродил вокруг дворца Эгира. Его злоба не унималась, а росла с каждым часом. Когда же до его ушей долетел голос Браги, рассказывавшего очередную забавную историю, и он услышал веселый смех асов, сын Лаувейи не выдержал и снова направился в пиршественный зал.

– Напрасно ты идешь туда, Локи, – остановил его Эльдир, которого тот встретил по пути. – Боги и так уже сердиты на тебя, не вызывай же понапрасну их гнев.

– Я не боюсь их! – гордо воскликнул Локи. – Посмотри, я сейчас еще и не так испорчу им веселье!

– Ох, не миновать беды! – в ужасе молвил верный слуга Эгира.

Но Локи, оттолкнув его, смело вошел в зал.

При виде его бог поэзии умолк, а остальные гости перестали смеяться.

– Чего это ты замолчал, Браги? Продолжай, я тоже хочу послушать твою очередную байку, – спросил его Локи, дерзко подходя к столу. – Или ты меня испугался? Трепать языком ты хорошо умеешь, но в настоящем деле ты просто трус и боишься битв и сражений.

– Вот когда мы выйдем отсюда, я тебе покажу, какой я трус, – буркнул Браги, багровея от гнева.

– Перестаньте ссориться в чужом доме! – сурово сказал Один. – Молчи, Браги. А ты, Локи, наверное, потерял рассудок, если пришел сюда снова, чтобы затеять с нами ссору! Уходи отсюда немедленно!

– Вот ты, Один, – стал упрекать его Локи, – не раз говорил мне, что ни одного кубка не выпьешь без меня и что все твое вино или пиво в той же степени мое! И теперь ты гонишь меня? Грош цена твоим словам!

Один в гневе осекся. Подумав, он тяжело вздохнул и распорядился:

– Ну что же… Видар, подвинься! Пусть сядет с нами снова отец Фенрира-волка. Да, и налей ему штрафной кубок. Пусть скажет здравицу в честь всех асов и поклянется, что впредь будет вести себя подобающе в гостях у нашего доброго Эгира.

Тогда Видар встал и налил кубок Локи, и тот, подняв его, обратился к асам:

– Славьтесь все, асы и асиньи, славьтесь, могучие боги! Хвала вам и честь! Но только одного я не стану чествовать – труса Браги, что сел в середине.

Еле сдерживая себя, Браги ответил:

– Я готов подарить тебе меч и коня, и откупиться от тебя золотым кольцом, только ты бы не начал снова затевать ссору! Ох, Локи, не гневи богов понапрасну!

– Не дашь ты мне коня и кольца ты не дашь, поскольку ты не только труслив, но и жаден! – продолжил издеваться Локи.

– Ну, Локи! – вспыхнул от гнева Браги. – Когда б не были мы у Эгира в доме, я бы снес тебе голову!

– Ну-ну, давай! За чем же дело-то стало? – стал подстрекать его Локи. – Ты только и умеешь, что украшать собой скамью на пирах и трепать языком, а на деле ты ничего не стоишь! Давай же, чего ты ждешь? Сразись со мной прямо здесь и сейчас! Храброму воину ничто не помеха, чтобы отстоять свою честь!

Разъярившись, Браги вскочил с места и потянул меч из ножен, но тут в ссору вмешалась Идунн:

– Браги, не надо у Эгира в доме драться с Локи! Уместны ли распри среди нас, родных друг другу асов?

– А ты, Идунн, вообще молчи! – цыкнул на нее Локи. – Из всех богинь ты самая падкая на мужиков! Потому, наверное, и говоришь о родных тебе асах, поскольку все они хорошо сроднились на твоем ложе, не так ли?

– Локи, за что ты меня оскорбляешь? Я ведь и словом тебя не обидела, только хотела, чтобы вы с Браги не ссорились! – до слез обиделась Идунн.

Тут вмешалась Гевьон и тоже попыталась унять ссору:

– Не плачь, Идунн, Локи просто пошутил! Ведь он слывет среди нас известным шутником, просто уж язык у него такой, не в меру острый!

– А ты-то куда полезла? – напустился на нее Локи. – Молчи лучше. Или мне напомнить о юнце, который тебя совратил? Ты не лучше Идунн, такая же развратница!

Тут вновь не сдержался Один:

– Локи, ты явно безумен! Не дерзи и не гневи Гевьон: ведь ей, как и мне, открыты и ясны судьбы всех сущих! Нельзя пререкаться с теми, кто намного мудрее тебя!

– Я бы, пожалуй, послушался тебя, Один, если бы ты сам был действительно мудр и справедлив, – насмешливо возразил владыке мира сын Лаувейи. – Но ты не лучше нас всех. Вспомни, сколько раз ты нарушал свои клятвы и обещания; вспомни, сколько раз, решая дела и споры между людьми, ты присуждал победу не тем, кто ее достоин, а тем, кто тебе больше нравился. Это ты первым нарушил обеты, это ты первым напал на ванов и пролил их кровь! Это ты обманул бедняжку Гуннлёд, похитив у нее «поэтический» мед!

– Молчи, дерзновенный! – закричал Тюр, поднимаясь со своего места. – Как смеешь ты разговаривать так со старейшим и мудрейшим из нас? Молчи, или ты дорого расплатишься за каждое свое слово!

– Вспомни о руке, которую тебе отгрыз мой сын, и перестань мне грозиться, – ответил Локи. – Не ровен час, потеряешь и вторую.

– К чему говорить о прежних делах, о том, что было в давнее время? К чему старое трогать? Кто кому что отгрыз, уже теперь неважно! – вмешалась Фригг.

– И ты, Фригг, молчи! Ты тоже нравом распутна: хотя законный муж тебе Один, а обнимала ты и Вили, и Be!

– Ты точно рехнулся, Локи! – покачала головой Фрейя.

– А ты нет? – расхохотался наглец. – Не ты ль одержима любовным безумием, ты, спавшая со всеми асинья? Все про тебя известно – ты наставляла мужу рога, и не только с богами! Ты даже делила ложе с карлами, чтобы украситься ожерельем Брисингов!

– Невелика в том беда, что женщина дарит любовь мужчинам, – насмешливо произнес Ньёрд. – Гораздо хуже, когда мужчина перестает быть им. Молчи, ты, женовидный и женозадый распутник!

– Сам молчи, – промолвил сын Лаувейи, нахально садясь за стол. – Ты, Ньёрд, наш заложник и не имеешь права так со мной разговаривать.

– Пускай мой муж заложник, но зато он не бегал кобылой и не рожал жеребят, – вмешалась Скади. – Уходи, Локи, уходи, ты, рожавший женовидный распутник. Здесь тебе больше нечего делать!

– Ты говоришь так, потому что из-за меня погиб твой отец, Скади, – рассмеялся Локи. – Но я не боюсь ни тебя, ни кого другого из богов и поэтому останусь здесь!

– Нет, тебе придется уйти! – воскликнул Хеймдалль.

– Кто это там гавкает и виляет хвостом? Ах, да это ты, Хеймдалль? Бедняжка! Ты, преданная сторожевая собачка асов, тяжко тебе приходится! Так привык сторожить богам их дом, что и сейчас тявкаешь! Посмотрите на него – аж взмок от усердия! Не лай так громко, побереги легкие до Рагнарока, а не то не сможешь протрубить в Гьяллахорн, когда прискачут Сыны Муспелля!

– То не твоя печаль! – ответил Хеймдалль. – Лучше позаботься о своей шкуре! Слышишь раскаты грома? Это сюда едет Тор. Беги, пока не поздно!

– Если бы ты сопровождал нас в Ётунхейм и видел, как ваш прославленный бог грома трусливо спрятался в рукавице великана Скрюмира, ты б не стал меня им пугать, – отвечал Локи.

Но в этот момент в дверях зала показался Тор и, услышав последние слова бога плутовства, затрясся от гнева.

– Прочь отсюда, Локи! Беги отсюда, пока Мьёлльнир не заставил тебя замолчать навеки! – загремел он, вздымая молот.

– Хорошо, я уйду, – уже спокойнее сказал Локи. – Я знаю, что в битве никто не может устоять против тебя, а все-таки и ты хорош! Кто раскроил голову нашему каменщику? Кто первым начал войну с ётунами?

– Прочь! – хором закричали и асы, и асиньи.

– Ухожу, ухожу! – со смехом отозвался Локи, боком выбираясь из-за стола. – А вы оставайтесь и подумайте над моими словами.

– Вернемся к пиру! – сказал Один. – Пусть эта собака долает, нам на него наплевать! Будем веселиться дальше.

– Веселитесь, – отозвался Локи, дойдя до двери, – веселитесь со слезами на глазах. Я ведь еще самого главного вам не сказал! Знайте же, что это из-за меня погиб Бальдр, ибо это я вложил в руки Хёду стрелу из омелы! И из-за меня он не вернулся от Хель, ибо именно я в образе великанши Тёкк не стал о нем плакать. Трепещите, ничтожные боги, ибо я приблизил час Рагнарока! Прощайте!

И с этими словами Локи исчез, а асы остались немо сидеть, потрясенные услышанным…

После этого события асы уже никогда не собирались у Эгира. Локи бежал и потом был схвачен и скован, а боги стали в ужасе ждать пришествия Рагнарока, понимая, что, скорее всего, он уже не за горами. Но все эти истории вы уже слышали.

А между тем в мире людей творились такие дела, что о них следует рассказать особо. Предсказания норн сбывались – золото слепило людей, и много героев погибло из-за этого блеска.

Так слушайте же далее новые саги о великих героях и славных викингах, о жизни в боях и кровавой смерти и мотайте на ус!

Однажды вечером воины, пировавшие в замке конунга Хродгара, послали за сказителем. Он пел о Скьёльде [33] – сыне бога Одина. Отец отправил его к людям, чтобы он жил среди них их жизнью. Ребенком Скьёльда нашли лежащим под златотканым стягом в утлой лодке, что плыла по морским волнам. Со временем божий вестник стал великим воином и могущественным конунгом данов. Сказитель пел о славной жизни Скьёльда, о государстве, которое он оставил своим детям, и, наконец, о Хродгаре, самом знаменитом внуке Скьёльда, покровителе сказителей, защитнике людей и грозе врагов.

Как-то конунг Хродгар задумал небывалое дело – выстроить палаты для трапез, где бы сходились и старые и юные, где бы сидели за одним пиршественным столом люди из ближних и совсем дальних мест. И когда палаты были готовы, народ нарек это чудо Хеоротом, то есть Палатами Оленя, поскольку здание было украшено оленьими рогами. Но уже тогда люди стали поговаривать, что не к добру гордыня Хродгара, что придет время и Хеорот поглотят языки яростного пламени.

Много героев собралось вокруг конунга Хродгара в тот вечер в Палатах Оленя. Все слушали мудрого сказителя, певшего о том, как боги устроили сушу – равнину, омытую морем, упрочили на небе солнце и месяц, украсили всякой зеленью землю, наделили жизнью всех дышащих и движущихся существ…

Далеко разносились застольные крики, а звуки арфы и ясный голос сказителя проникали в самую мрачную глубину земли под Хеоротом, где корчился в муках чудовищный монстр Грендель.

Наконец настало время отходить ко сну. Поскольку в Палатах было много гостей, некоторым воинам постелили в большом зале. Тридцать дружинников расположились на ночлег возле очага. И вот к ним в глухую полночь явился Грендель – выходец из болотных топей, Страны Великанов, черных альвов, драконов и прочих чудовищ. Обнаружив, что люди спят глубоким сном, он набросился на них. Застигнутые врасплох, дружинники отважно сражались, но не смогли противостоять злобе Гренделя. В конце концов все они были растерзаны. Торжествуя, мерзкое чудовище утащило мертвые тела в свою подземную берлогу.

Когда утром слуги пришли будить воинов, они увидели, что в зале царит беспорядок, а само помещение залито кровью. Конунг Хродгар явился посмотреть на то, что случилось. Он велел обыскать весь Хеорот, чтобы узнать причину несчастья. Конунг прошел по кровавым следам через зал, вышел за дверь и на мягкой земле увидел глубокие отпечатки огромных ступней. Все стало ясно. Хродгар догадался, что виною всему Грендель, который некогда был изгнан из страны данов великим волшебником, но теперь вернулся обратно.

Когда о пришествии Гренделя стало известно, несколько воинов вызвались остаться на ночь в зале и сразиться с великаном, если тот попробует проникнуть внутрь. Однако на следующее утро все они исчезли.

Вскоре разнеслись по стране горестные, но правдивые песни о том, как Грендель повадился ходить войной на Хродгара, собирая кровавую дань. И нет пределов этой проклятой пагубе. Не ищет враг примирения, не прекращает разбоя, не щадит даже знатных мужей, не просит за них выкуп золотом.

И вот собрались мудрейшие люди, думая о том, как им быть. Наконец решили принести множество жертв Одину, Тору и другим богам. Но это не помогло. Грендель продолжил свои набеги, так что Хеорот запустел, и больше никто не решался приблизиться к нему.

Наконец Грендель понял, что не одолеть ему гаута и что единственное, что ему остается, – спасаться бегством

В то время Страной гаутов правил Хигелак – отважный воин и мудрый властитель. У него имелось множество дружинников, начальником над которыми был его племянник Беовульф – сильнейший среди могучих знатных и статных героев.

Узнав о творимых Гренделем бесчинствах, Беовульф приказал приготовить к плаванью надежный корабль, дабы там, за морем, лебединой дорогой прибыть к конунгу Хродгару. Гаутов не страшило задуманное дело, ибо знамения, предвещавшие поход, были благоприятными.

И вот пятнадцать человек, включая опытного кормщика, отправились в путь. Перед этим упругоребрый корабль почти доверху нагрузили мечами и кольчугами. Судно Беовульфа полетело по морской глади подобно пеногрудому коню.

Наутро открылась озаренная солнцем земля: гористый берег, белые скалы, широкий мыс. Блестя кольчугами и звеня мечами, сошли гауты на сушу.

Дозорный скьёльдингов направил к незваным гостям своего коня. Потрясая копьем с ясеневым древком, он спросил Беовульфа и его людей:

– Я тот, кто следит за побережьем, чтобы здесь не высадились разбойники. Но вы не похожи на них своими шлемами с изображениями золотых вепрей и благородной осанкой!

Беовульф, раскрывая сокровищницу благородных слов, так ответил дозорному:

– Моего конунга зовут Хигелак, а моего отца, пока он был жив, звали Эггтеовом. К Хродгару, сыну Хальфдана, мы прибыли из доброго намерения избавить твоего конунга от Гренделя – исчадия мрака!

– Хорошо, тогда я провожу вас торными тропами к своему владыке, – ответил дозорный. – Тем временем мои люди присмотрят за вашим змееглавым кораблем.

Долго шли гауты по извилистым тропам, пока наконец не увидели воссиявшую перед ними на холмах золотую кровлю Палат Хродгара, увенчанных ветвистыми рогами гордых лесных животных. Не было под небом величественнее и прекраснее этого здания.

Пройдя по пестрым камням, остановились гости перед привратником, сторожившим вход в Палаты Оленя. Под их стеной сложили Беовульф и его люди с себя кольчуги, щиты, нагрудники, копья и мечи.

Привратник, назвавший себя Вульфгаром, вождем венделов, узнав, зачем пришли гости, велел им дожидаться позволения войти внутрь соседнего – не такого великолепного, но все же не маленького – жилища. Сам же поспешил предстать перед сидящим на помосте седовласым конунгом. Он так доложил Хродгару:

– К нам явились гауты во главе с воином Беовульфом. Я думаю, их нужно будет обязательно принять.

На это конунг, кивнув, ответил:

– В былые дни я знал его отца Эггтеова, женатого на дочери Хределя. О Беовульфе я слышал, что он одной рукой поборол тридцать ратников. Наверное, сам Бог послал его нам во избавление от Гренделя! Передай, что я только рад буду такому гостю!

И вот стройный, в дивно искрящейся кольчуге предстал перед Хродгаром Беовульф.

– Мне сказали, – повел речь племянник Хигелака, – что построенный тобой Хеорот пустел каждый вечер, как только на небе меркла слава солнца. Ты уже наслышан о том, как я бился с пятью гигантами и морскими тварями. Теперь же я хочу сразиться с чудовищем Гренделем. Поэтому я прошу тебя, конунг, доверить мне и моей дружине охрану Хеорота. Я выйду бороться с Гренделем безоружным. Сам Бог укажет на победителя [34]. Если же я погибну, пусть меня и мою дружину пожрет злой враг, утащив наши тела в свою багровокипящую берлогу, растерзав их в клочья, бросив в болото. Тогда тебе не придется позаботиться о наших похоронах. Только вели отослать мои доспехи Хигелаку. А меч и кольчугу работы самого Вёлунда пусть возьмет мой дед Хредель.

Конунг Хродгар сказал Беовульфу:

– Когда твой отец бежал к нам за море, я выслал золото вильвингам, что его изгнали. Ибо тогда я уже правил обширным краем вместо преждевременно умершего моего старшего брата Херогара. Твой отец присягнул служить мне. И вот ныне являешься ты, его сын. И тебе скрепя сердце я вынужден жаловаться о том, как лютый Грендель бесчестит Хеорот и губит моих домочадцев! Моя дружина безжалостно тает. Не раз похвалялись воины в бражных застольях над полными чашами встретить чудовище мечами, но наутро я находил в Палате Оленя обагренные запекшейся кровью скамьи и стены… Однако довольно вспоминать былые смерти. Я верю, что Господь поможет твоими руками воздать злодею должное за наши горести!

С этими словами по знаку конунга гаутов усадили за пиршественный стол. Явился виночерпий, чтобы наполнить чеканные чаши медовой брагой.

Трапеза была в самом разгаре, когда Унферт, сын Эгглафа, сидевший в стопах у Хродгара, с издевкой сказал Беовульфу:

– Не тот ли ты Беовульф, с которым Брека соревновался в умении плавать? Никто не мог отговорить вас обоих от безумной затеи. И вот вы, бросившись в море, сеча руками течения пучин, меряя взмахами морскую дорогу, семь суток плыли по волнам, взбитым зимними ветрами. Но Брека посрамил тебя. На восьмое утро буря выбросила его на норвежский берег. Так Брека возвратился в свои владенья, в земли бродингов. Там он, сын Бенстана, и поныне правит на радость подданным. Поэтому я очень сомневаюсь в том, что ты сможешь защитить нас от Гренделя, будучи уже обойденным в другом поединке!

Глаза Беовульфа рассерженно сверкнули.

– Не упился ли ты, друг мой Унферт, браги? Никто из смертных не сравнится со мной выдержкой в открытом море! Когда-то, поспорив, мы с Брекой и вправду задумали плыть взапуски в открытых водах. Мы кинулись в морскую зыбь, захватив с собой острые клинки для защиты от хищных тварей. Но у Бреки не было сил тягаться со мною на быстринах. Однако я не бросил своего спутника, когда мы проплывали над безднами. Вместе мы держались в опасных водах, плыли рядом пять суток, пока буря и сумрак ночи, северный ветер, снег и волны кипящих течений не разлучили нас.

Тут с морского дна восстала всякая нечисть. Я увидел, как в пене ярятся целые полчища чудовищ. Но рубаха-кольчуга, шитая золотом, послужила мне верной защитой, когда некий морской житель вдруг потащил меня вглубь океана. Я изловчился и ударил тварь клинком, отправив ее на дно. Затем я начал разить прочую нечисть… И вот наутро в прибрежных водах всплыли распухшие туши тварей. Мореходный путь сделался безопасным. Взошел Божий луч с востока над безднами, утихла буря, и я увидел скалистый берег. Не знаю, был ли кто в море ближе к смерти, чем я. Но все же я выжил в неравной схватке. Меня, усталого, но невредимого, вынесло приливом к финским скалам.

Я не слышал, чтобы Брека сотворил нечто подобное. Но я знаю, что ты, Унферт, слывешь убийцей сородичей. Скажу больше того тебе, сын Эгглафа: не смел бы Грендель бесчинствовать в Хеороте, когда бы твое сердце вмещало столько же храбрости, сколько бахвальства!

Конунгу Хродгару пришлись по душе решимость и бесстрашие Беовульфа, и он уверовал в близость спасения от чудовища.

Тут, блистая золотом, вышла Вальхтеов, супруга Хродгара, чтобы, согласно обычаю, приветствовать гостей. Сначала она вручила пенную чашу своему мужу конунгу, затем обошла гостей, потчуя старых и молодых, пока не предстала перед Беовульфом.

Тогда Беовульф сказал хозяйке:

– Всходя на корабль, я поклялся или сгинуть в тугих объятьях вражеских рук, или добыть славную победу!

И Вальхтеов понравилась смелость гостя. Довольная и гордая воссела она рядом с супругом. И снова, как в былые дни, разгорелся шумный пир.

Следом за хозяйкой явилась дочь Хродгара, прекрасная Фреавара. И гостям почудилось, что то была не девушка вовсе, а сверкающая белоснежной кожей и золотом волос сама богиня Фрейя. По примеру своей матери она принялась потчевать гостей и всех присутствующих медовой брагой.

Через какое-то время Хродгар сам поспешил закончить веселье. Он знал, что когда померкнет закатное солнце и с неба призрачным облаком сползут сумерки, в Палаты Оленя явится Грендель.

Встала со скамей гаутская дружина, и конунг сказал ей, напутствуя и благословляя на подвиг:

– Никому я прежде не вверял своих сокровищ с тех пор, как поднял щит. Так примите под охрану Хеорот! Помня о славе, исполните свою клятву!

Затем Хродгар со своей супругой и свитой вышел из зала, велев препроводить Беофульва и его воинов в давно покинутые людьми Палаты Оленя.

Протяжно взвизгнули кованые затворы, и гауты вошли в воспетую скальдами гридницу, еще помнившую дни своей славы и того ужаса, что поселился в ней. Пусто в Палатах Оленя было и странно тихо.

Слуги, спеша поскорее убраться, постелили гостям постели в зале. Беовульф был так уверен в победе, что снял шлем и кольчугу, а меч отдал на сохранение слуге.

– Я справлюсь с Гренделем голыми руками, – вновь напомнил о своем первоначальном намерении герой. – Мало чести выходить с мечом на безоружного.

Затем Беовульф склонил голову на пестроцветное изголовье своего ложа.

Вот наступила полночь, и враг рода человеческого вылез из своей топкой берлоги. Он надеялся славно попировать этой ночью и, закутавшись в пелену тумана, подошел к дверям Хеорота. Стоило только Гренделю протянуть когтистые лапы перед собой, как упали кованые затворы.

При виде мирно почивающих гаутов на лице чудовища появилась довольная улыбка. С пылающими, словно два факела, глазами Грендель выхватил одного из сонных воинов и тут же, разорвав на куски, принялся пожирать, хрустя человеческими костями, глотая мертвое тело, выпивая теплую кровь.

Между тем прочие гауты спали, словно завороженные, возле потухшего кострища. Один только Беовульф бодрствовал, хоть это и стоило ему немалых усилий. Он смотрел на Гренделя из-под полуприкрытых век и видел, как тот разглядывает спящих воинов, выбирая себе новую жертву. И вот чудовище повернулось к Беовульфу, но герой схватил его лапу и так стиснул, что великан взревел от боли. Никогда еще Гренделю не доводилось чувствовать таких железных объятий.

Началась страшная схватка между человеком и демоном. Здание содрогалось до самого основания и в любую минуту грозило рассыпаться в прах. Спящие воины проснулись. Они вытащили мечи и кинулись на сыроядца, но их оружие отскакивало от чешуйчатой шкуры Гренделя, не причиняя ему никакого вреда, и они вынуждены были искать убежища в дальних углах, чтобы борющиеся случайно их не задели.

Наконец Грендель понял, что не одолеть ему гаута и что единственное, что ему остается, – спасаться бегством. Он рванулся изо всех сил, чтобы освободиться из могучих объятий Беовульфа, но тут лопнули жилы Гренделя, и одна лапа, вырванная из сустава, так и осталась в руках героя. И тогда с воплем боли и ярости демон бежал в свою смрадную берлогу, оставляя за собой кровавый след.

Вождь гаутов встал посредине зала, вытянув перед собой добычу – когтистую лапу чудовища с предплечьем. Лучи восходящего солнца проникли в комнату и осветили голову Беовульфа наподобие нимба. Его спутники столпились вокруг своего вождя и принялись славить его силу и доблесть. Кто-то вспомнил подвиг Сигурда, истребившего дракона Фафнира [35]. Но все сошлись во мнении, что нынешнее деяние вождя гаутов превзошло все прежде совершенное другими героями. Затем Беовульф прибил оторванную лапу над дверью зала и вознес хвалу Всевышнему за то, что тот даровал ему силы противостоять чудовищу. Воины преклонили колени рядом с ним и присоединились к нему в восхвалении и благодарности Бога.

Когда солнце воссияло с небес, а гауты поднялись с коленей, они увидели конунга Хродгара и его придворных, собравшихся в зале и в удивлении глядящих то на них, то на чудовищную лапу над дверью. Воины рассказали Хродгару обо всем, что случилось этой ночью.

– За это зрелище я должен воздать хвалу Господу Всемогущему! – воскликнул, обращаясь к Беовульфу, восхищенный конунг. – Еще недавно я не думал найти спасителя. Мои Палаты Оленя были доверху залиты кровью. Но теперь, благодаря тебе, сын славного Эггтеова, я избавился от страшной пагубы. Так пусть здравствует твоя мать, подарившая жизнь такому герою. Ты же сам мне отныне сделался самым близким родичем!

Но Беовульф только покачал головой.

– Я бы был больше доволен, если бы смог показать Гренделя тебе целиком, владыка Хеорота. Я думал удавить чудовище в собственных объятьях, однако проклятому злодею удалось вырваться и скрыться в своем убежище!

В этот раз Унферт, сын Эгглафа, не посмел плохо отозваться о вожде гаутов. Ему только и осталось, что изумленно и боязно взирать на повешенную над дверью, подобно черному мечу, лапу Гренделя.

Наконец Унферт, склонив голову, сказал:

– Благородный Беовульф, я был неправ вчера, обратившись к тебе с презрительными словами. В свое оправдание я могу лишь сказать, что не знал тебя раньше. Прошу тебя, прими от меня мой меч Хрунтинг. Он был сделан двергами, и его лезвие закалено в крови дракона. Могу я в обмен на него получить твои прощение и дружбу?

Беовульф широко улыбнулся в ответ. Не в его нраве было держать зло. Оба воина немедленно пожали друг другу руки в знак примирения.

Хродгар повелел прибрать и украсить Хеорот к праздничной трапезе. Палаты Оленя отмыли от крови, а стены их украсили сверкающими тканями, чтобы они ласкали взоры гостей.

И вот устроились в зале прославленные мужья. Над столом засновали чаши, полные пенной браги. Конунг Хродгар, наследник Хальфдана, велел пожаловать Беовульфу златовышитый стяг Скьёльда, шлем с кольчугой и меч.

Едва успел вождь гаутов, подняв заздравный кубок, поблагодарить хозяина за щедрые подарки, как слуги ввели в Палаты восемь коней. Причем на первом коне было седло, на котором некогда восседал сын Хальфдана, без счету разивший врагов. Все сокровища Скьёльдунгов отдал Беовульфу во владение благодарный конунг Хродагр. Не забыл хозяин Хеорота и отважных дружинников Беовульфа. Каждый гаут получил золото по числу капель крови, пролитой Гренделем.

Зазвучали, сливаясь между собой, пение и слова сказителя:

– Воистину Хильдебург тогда не радовалась ни доблести фризов, ни мощи данов, когда любимые и сын ее, и брат Хнаф оба пали в противоборстве, пронзенные копьями. Несчастливая жена, дочь Хока, оплакивала свою судьбу, наутро увидев лежащих под небом мертвых вождей. Война истратила войско конунга фризов Финна, оставив лишь горсточку мужей, которые уже не могли поднять оружие против Хенгеста. Тогда, смирившись с поражением, Финн решил передать конунгу данов половину своего пиршественного зала, чтобы им равно владели фризы и даны. Еще обещался Финн одарить Хенгеста золотыми пластинами, драгоценными каменьями и кольцами. На том конунги утвердили нерушимый мир, скрепив его клятвами.

После они возложили на погребальный костер тела погибших Хнафа и его племянника вместе с окровавленными кольчугами со знаком вождя – позолоченным изображением вепря. Хильдебург затянула погребальный плач, и жаркие языки пламени взметнулись ввысь, унося в Валгаллу лучших воинов двух враждебных племен.

С наступлением зимы воины поспешили разойтись по своим домам в ютландских землях. Сам же Финн, доверившись клятве Хенгеста, решил остаться с бывшим врагом. Ведь закрылся путь назад, в земли данов. Вспучились морские волны. А затем, взбитые ветром, они были скованы льдами…

Наконец наступила весна, снега растаяли, зазеленели поля. И отворился путь домой. Но одно кровавое мщение было на уме Хенгеста. Тогда Финн принял смерть в неравном бою в своем дворце от меча Хунлафинга. Палаты Финна были разграблены, а его жена Хильдебург возвращена в свое отечество, в землю данов…

Когда песня закончилась, супруга конунга Вальхтеов наполнила кубки всех присутствующих.

Беовульфу она поднесла медовую чашу, а также пожаловала золотую цепь на шею и два витых запястья, добавив, что это – то самое сокровище, что Хама украл у Бросинга.

– Носи их, – добавила она, – нам и себе на радость, чтобы ты выходил победителем из всех битв, что предстоят тебе в долгой жизни.

Беовульф подобающим образом поблагодарил владычицу, и Вальхтеов удалилась.

Когда пир закончился, в зале вновь были расстелены постели. А поскольку теперь никто не боялся однорукого Гренделя, в Хеороте собралось так много воинов, что нигде больше места не осталось.

Однако ночь прошла совсем не так спокойно, как ожидали хозяева и их гости.

В полночь над холодным морем поднялся огромный столб воды, и из него, из мрачной пучины, вышла огромная женщина с лицом таким же серым, как и ее одеяния. Ее глаза горели, словно уголья, жесткие волосы щетинились, а длинные костлявые руки тянулись вперед, словно для того, чтобы схватить жертву.

Это была мать Гренделя, пришедшая отомстить за сына. Она пересекла болотные топи и вошла в большой зал. Но у воинов оказалось достаточно щитов и мечей, чтобы противостоять врагине. Поэтому пришлось матери Гренделя довольствоваться лишь одним Эскхере, верным слугой Хродгара, первым из братьев в роду Ирменлафов, а затем удариться в позорное бегство…

Наутро глубока была печаль конунга Хродгара и всего народа при виде обрушившегося нового несчастья. Особенно владыка Хеорота тосковал по своему слуге Эскхере:

– Разве не с ним мы конь о конь скакали в сечах? Разве не с ним, прикрывая друг друга, рубили вепрей на вражьих шлемах [36]?

Тогда Беовульф сказал, что, пока мать Гренделя жива, она не перестанет мстить скьёльдингам. Единственное, что можно сделать, – выследить великаншу и убить в ее же логове.

Задумался Хродгар.

– Трудное это дело. Никто не знает о настоящем происхождении Гренделя и его матери, этих двух ужасных чудовищ. Неизвестно, какой темный дух был их предком. Никому также неведомо, где именно обитают эти твари. По обветренным скалам, волчьим кручам, болотным туманам лежит путь в покрытые вечным мраком области, где стремнина гремит в утесах. Там подземный поток, излившись, образует топь на низких землях. Над трясинами сплетает корни заиндевелая темная чаща. Одни лишь болотные огоньки освещают безотрадный край. Гордорогий олень скорее отдаст свою жизнь охотнику, чем вступит в пределы проклятых дебрей, где даже бури дышат тлетворным ветром. И если тебе все-таки удастся проникнуть в те места, я награжу тебя невиданными сокровищами!

Не дрогнув, ответил Беовульф конунгу:

– Я пойду по кровавому следу, и мать Гренделя не сможет скрыться от меня ни на пустоши, ни в чащобе, ни в морской пучине!

На том и порешили.

И вот выехал конунг со свитой, а с ними вождь гаутов. Сперва миновали они разоренную равнину, затем склоны, поросшие мрачным лесом, пока не добрались до берега моря, где у подножья замшелых камней бились волны, побагровевшие от крови.

Тут увидели воины червеподобных чудовищ, что резвились на отмелях. Один из гаутов стрелой из лука ударил в сердце самого большого пучеглазого гада. Затем копьями и крюками люди забагрили тушу, вытянув ее на берег.

Между тем Беовульф изготовился к подвигу. Он надел кольчугу, шлем, взял в руки меч Хрунтинг с вытравленными на закаленном кровью клинке узорными змеями. Простившись с конунгом и друзьями, вождь гаутов бросился в ревущие волны.

Беовульф плыл долго, пока наконец не увидел глубоко под водой свет.

«Вот жилище матери Гренделя!» – подумал он.

Нырнув, Беовульф стал погружаться все глубже и глубже – до самого дна моря. Много разных чудовищ пыталось его схватить, когда он проплывал мимо, но кольчуга служила вождю гаутов надежной защитой. Внезапно он почувствовал, что его как будто подцепили на крюк и тащат так быстро, что он едва мог удержать остатки воздуха в своей могучей груди. В следующее мгновение герой оказался в подводном зале с толстой кровлей, лицом к лицу с врагом, которого искал. Мать Гренделя встретила незваного гостя при свете огня в сиянии лучистого пламени.

И тут началась ужасная битва. Беовульф и великанша схватились не на жизнь, а на смерть. Стены дрожали так, что казалось, подземные палаты вот-вот обрушатся. Неожиданно Беовульф оступился и рухнул на землю. Усевшись ему на грудь, мать Гренделя вытащила широкий нож, готовясь сполна воздать убийце за смерть сына, но вождя гаутов спасли крепкие доспехи. Собрав все силы, он стряхнул с себя чудовище и снова вскочил на ноги.

И тогда великанша взяла меч таких огромных размеров, что никому из смертных было не по силам совладать с ним, но Беовульф с еще большей отвагой набросился на мать Гренделя и вырвал оружие у нее из рук. Схватив меч обеими руками, он поднял его над головой и со всего размаха отсек великанше голову.

И тут Беовульф почувствовал такую усталость, что вынужден был опереться на клинок и немного отдохнуть. Оглядевшись, храбрый гаут увидел мертвое тело Гренделя на ложе из морских водорослей. Он отсек ему голову, чтобы забрать с собой в память о победе. В тот же миг из тела чудовища хлынула потоком кровь и смешалась с кровью его матери. Лезвие меча великанши растаяло в ней, как тает лед под лучами жаркого солнца. Золотая рукоять меча да голова Гренделя – вот и вся добыча, что удалось унести Беовульфу из морской пучины.

Гауты с нетерпением ожидали своего вождя на берегу. Вдруг они увидели, что воды заводи вспенились и покраснели от крови. От такого зрелища даже у самых суровых воинов сжалось сердце: многие из них решили, что их вождь погиб в схватке с чудовищем.

Но когда Беовульф появился из морских глубин, толпа гаутов взорвалась ликующими криками. Насадив голову Гренделя на четырнадцать копий, дружинники, радостные, отправились ко двору конунга.

Хродгар и его подданные не могли найти слов, чтобы выразить свою благодарность герою, спасшему их страну от таких врагов, как Грендель и его мать.

По этому случаю конунг произнес следующую речь:

– Молва о тебе, герой, мой благороднейший друг Беовульф, далеко разнесется среди людских племен! Поэтому я считаю своим долгом предупредить тебя. Господь наделяет людей властью и мудростью, ставит их над обширными землями и многочисленными селеньями. И тогда в сердце высокорожденного проникает алчность. Он перестает видеть пределы своему могуществу. Богатство героя возрастает, весь мир оказывается у него под пятой! Гордыня целиком завладевает высокорожденным. Между тем жизнь клонится к закату, обращая в прах бренное тело. Но, увы, уже погублена бессмертная душа героя! Берегись же и ты, мой благороднейший названый сын Беовульф, этих пагубных мыслей. Ступи на путь вечного блага, укроти в себе гордыню! Ибо сейчас ты знатен своей силой, но кто знает, когда меч или немочь сокрушат тебя? Только рано или поздно свет помрачится в твоих очах, и тебя, как и всех, пересилит смерть. Я ведь тоже когда-то был уверен в своем могуществе, пока не пришел Грендель…

Но довольно грустных речей, сегодня мы отпразднуем великую победу над обоими чудовищами, а завтра я велю нагрузить твой корабль доверху самыми отменными дарами.

Наутро, после роскошного пира, вышли Беовульф и его люди из Палат Оленя на зеленые луга и по ним, славя щедрость Хродгара, отправились к морю, где их уже ждало подготовленное судно.

И вот отчалили корабельщики, покинув Страну данов. Взвился на мачте парус – плащ моря. Корабль – древо моря заскользил по волнам. Толкаемый попутным ветром, полетел через соленые хляби крепко сбитый драккар по равнине бурь.

Наконец показались впереди родные гаутские скалы, показался и прибрежный холм, на котором гордо высился дом Хигелака, сына Хределя…

Конунг Хигелак, победитель Онгентеова, и юная жена его Хюгд, дочь Хереда, тепло встретили Беовульфа и в немом удивлении и восхищении выслушали рассказ о его приключениях.

Беовульф подробно рассказал владыкам гаутов о том, как избавил от беды Хродгара и уничтожил Гренделя и его чудовищную мать.

Герой даже не забыл о такой подробности, как сума Гренделя:

– Еще запомнил я, как на груди демона висел пребольшой мешок, хитроумно сработанный адской тварью из драконьих кож, и вот в ту мошну обитатель топей намерился затолкать и меня, безоружного…

Посчитал нужным Беовульф вспомнить не только о хозяйке Хеорота Вальхтеов, но и о дочери ее, прекрасной Фреаваре, что разносила чаши с медом. Пряхой мира назвали девушку гости. И эта Фреавара должна была быть отдана хадобарду Ингельду, сыну Фроды, дабы пресечь давнюю вражду между Фродой, убийцей Хальвдана, и его сыном Хродгаром…

Но Беовульф не верил в удачу замысла Хродгара и ясно представлял себе, как к Ингельду приедет тесть с дружиной и один из старых воинов увидит на гостях знакомые доспехи и оружие – родовое достояние хадобардов, отбитое у них данами. Ингельд позволит разжечь в себе дух мести, и старая ненависть вспыхнет заново…

Однако откуда было ведать Беовульфу тогда, что он окажется прав? Вскоре так все и случилось: хадобарды напали на данов, но были разгромлены войском Хродгара и Хродульфа. Во время этого набега и сгорел Хеорот, будучи предан яростному пламени в распре между старым тестем и зятем… [37]

Но, оказывается, сразу после отбытия Беовульфа в земли Хродгара за морем не стало мира и в его отчем краю. В ответ на речи гостя конунг Хигелак поведал историю своих распрей с соседями.

Первые войны между гаутами и свеями начались еще тогда, когда конунгом гаутов был Хадкюн, сын Хределя и старший брат Хигелака. Свеи под предводительством Охтхере и Онелы постоянно нападали на своих южных соседей (особенно были часты стычки на холме Хреоснаберг), забирали добычу и возвращались домой.

Хадкюну и Хигелаку удалось нанести ответный удар. Вначале удача улыбалась им, и гауты даже взяли в плен жену старого свейского конунга Онгентеова. Мстя за свой позор, Онгентеов убил Хадкюна, а его дружину загнал ночью в Воронью рощу, грозя поутру повесить и зарубить всех оставшихся в живых.

Однако на рассвете пришло подкрепление – отряд Хигелака, и это решило дело. Свеи сбежали, а Онгентеова закололи братья Эовор и Вульф [38]. По возвращении Хигелак, победитель Онгентеова, щедро наградил братьев, а Эовору отдал в жены свою единственную дочь.

С тех пор как Беовульфа приняли конунг Хигелак и благонравная его супруга Хюгд, много лет прошло в мире и спокойствии. Но однажды фризы учинили набег на земли гаутов, сожгли и разграбили множество беззащитных деревень.

Прежде чем конунг Хигелак успел добраться до места, где высадились враги, чтобы дать им сражение, корабли разбойников были уже далеко. Конунг решил немедленно пуститься в погоню и покарать их за вторжение. Беовульф советовал отложить поход до тех пор, пока не соберется все войско, но Хигелак и слышать про это не захотел.

Гауты беспрепятственно высадились во владениях фризов и в отместку за дерзкий набег прошли по стране, сжигая фермы и разрушая города. Фризы были свободолюбивым и воинственным народом. Их герои в свое время решили исход битвы при Бравалле, и, когда пришло для них время защищать свою отчизну и свободу, они не стали отсиживаться по домам.

В ожесточенной сече пал конунг Хигелак. Гаутам пришлось бежать на свои корабли, и лишь Беовульф и его горстка отчаянных храбрецов держались до последнего. Хотя многие из воинов были тяжело ранены, им удалось вынести из боя и доставить на корабль тело убитого конунга. Только после этого корабли гаутов подняли паруса и отправились в обратный скорбный путь.

В первое время после смерти мужа Хюгд была так убита горем, что не вспоминала о делах государства. Но когда она немного оправилась, то стала раздумывать, как дальше править страной. И вовремя, поскольку ярлы стали ссориться между собой, и в землях гаутов начались раздоры. Тогда Хюгд созвала ярлов и обратилась к ним за советом. Стране грозила междоусобица, а ее собственный сын Хардред был слишком мал, чтобы править самостоятельно, поэтому она предложила передать власть Беовульфу. Ярлы откликнулись на слова вдовы Хигелака одобрительным гулом, и раздались крики, что Беовульф должен стать конунгом. Тогда герой выступил вперед и сказал:

– Неужели вы, ярлы гаутов, считаете, что я смогу отнять корону у ребенка, сына моего дяди? Пусть Бог, карающий злодеев, сохранит меня от такого преступления! Вот, – воскликнул он, поднимая на щит юного Хардреда и держа его над головой, – вот наш конунг! Я согласен быть его опекуном и править от его имени, пока он не станет взрослым и не возьмет бразды правления в свои руки.

Никто не стал ему возражать. Все знали, что это бесполезно. Как сказал Беовульф, так и порешили.

Шли годы, и Беовульф держал свое слово. Он правил строго, но справедливо. С помощью Хюгд он учил молодого конунга всему, что ему надлежало знать. Когда Хардред получил законную власть, его подданные надеялись, что он станет использовать ее во благо своего народа. Но недолго пришлось предводительствовать Хардреду гаутами. Как и его наставник Беовульф, юный конунг был человеком честным и открытым, верным другом для всех, кто не был ему врагом. Поэтому, когда после смерти Онгентеова конунгом свеев стал Охтхере, а затем его сверг брат Онела, сыновья Охтхере – Эанмунд и Эадгильс – бежали к гаутам. Хардред дал им приют в своем доме.

Хардред не раз старался убедить беглецов, что им нужно помириться с отцом, и предлагал посодействовать им в этом деле. Однажды, когда конунг гаутов снова заговорил с гостями, Эанмунд, нетерпеливый, вспыльчивый человек, заявил:

– Ты, Хардред, слишком молод, чтобы давать советы такому испытанному воину, как я!

Хардред резко одернул его:

– Ты забыл, с кем разговариваешь! Я не мальчик, а конунг! А ты – беглец…

И тогда Эанмунд совершенно вышел из себя, выхватил меч и нанес хозяину дома, где его приняли как гостя, удар в самое сердце. Юный Веохстан тут же отомстил за конунга, убив Эанмунда. Эадгильс бежал обратно в земли свеев, где вскоре сверг своего дядю Онелу.

После того как стало известно о смерти Хардреда, гауты единогласно провозгласили Беовульфа своим конунгом. Он принял власть над державою и поклялся править по справедливости.

Когда известие о смерти Хардреда дошло до соседних стран, их вожди стали устраивать на земли гаутов набеги со своими дружинами, но Беовульф зорко следил за границами, и враги были повсюду отбиты.

Наконец Эадгильс, король свеев, явился во главе огромной армии, чтобы отомстить за смерть брата. Однако в решающей битве он был убит, после чего свеи возвратились на свои корабли несолоно хлебавши.

После этого сражения настал долгожданный мир. Викинги больше не решались устраивать набеги на берега гаутов, зная, что они находятся под надежной защитой, и ничто не нарушало покой гаутов, кроме редких да мелких ссор между ярлами. Беовульф правил мудро и справедливо. Каждый, кто просил о защите, получал ее, и никто не мог по своей воле чинить беззаконие.

Так прошло сорок лет. Герой состарился и надеялся, что мир и благоденствие будут царить в стране до самой его смерти. Но мечтам этим не суждено было сбыться. На земли гаутов напал страшный враг, против которого любое оружие и войско были бессильны. И вот как это случилось.

В стародавние дни последний отпрыск великого рода, чье племя сгинуло, отправился в уединенное место, позже прозванное Китовым мысом. Под высоким курганом он скрыл несметные сокровища – золотые пластины и кольца, а также много другого добра.

Сотворив заклинания над кладом, воин воскликнул:

– Земля, храни эти драгоценности, накопленные не одним поколением! Свирепые битвы истребили мое племя. Братья больше не воссядут в пиршественных палатах, не затянут боевые песни! Дружинники больше не примутся лощить до блеска чеканные кубки, не встанут с мечами на страже! Навек поблекла позолота на гордых шлемах! Уснули ратники, а вместе с ними и крепкие доспехи, защищавшие их от вражеских копий! Затихли сладостные звуки арфы, а свист соколиных крыльев в высоком зале и ржание коней во дворе сменили уханье сов и волчий вой!

Так, скорбя о своих сородичах, последний из славного рода великих воителей ушел из жизни.

И надо же было случиться, что однажды ночью огнедышащий дракон, гладкочешуйчатый старый ящер, в поисках пристанища для ночлега пролетавший над древним полуобвалившимся курганом, учуял спрятанные сокровища. Он разрыл в кургане пещеру и вскоре заснул в ней крепким сном, проспав несколько столетий. Может быть, почивал бы он и до сегодняшнего дня…

Но на горе себе и людям один бесчестный раб, боявшийся разоблачения и наказания, бежал от своего господина. Он нашел прибежище в диких горах, также именуемых Орлиными скалами. В поисках крыши над головой раб набрел на пещеру. Но оказалось, что там уже жил огромный дракон, он лежал на земле и крепко спал. За ним, в глубине пещеры, высились горы сокровищ. Беглый невольник окинул алчным взглядом сияющую груду золота и драгоценных камней и подумал про себя: «Владей я таким богатством, я бы давно откупился от хозяина и стал бы сам себе господином».

От этой мысли он осмелел. Тихо проскользнув за спиной чудовища, грабитель похитил хитро украшенную золотую чашу. Рабу удалось благополучно выбраться из пещеры. Вернувшись к хозяину, он выкупил свою свободу. Но никто и не догадывался, какую беду это навлечет на всю страну.

Дракон, что хранил свои сокровища не одну сотню лет, хорошо помнил каждую вещь. Разбуженный шумом, он сразу же заметил отсутствие чаши. Когда настала ночь, дракон подполз к выходу из пещеры, чтобы посмотреть, куда ведут следы грабителя. Ничего не найдя, он взревел так громко, что земля содрогнулась, а языки пламени, вырвавшиеся у него из пасти, подожгли дома и постройки во всей округе. Люди, пытавшиеся затушить пламя, пали жертвами ярости дракона или были утащены в пещеру чудовища, где встретили свой ужасный конец. Многие отважные воины выступили против дракона, но никто из них не смог противостоять яростным потокам огня, которые изрыгала эта тварь на своих противников.

Вскорее Беовульфу на собственной шкуре было уготовано изведать ярость дракона. От вырвавшихся из пасти прилетевшего ящера огненных потоков сгорел и оплавился вместе с престолом дом конунга.

И вот тогда постаревший вождь гаутов решил сам сразиться с чудовищем. Друзья стали отговаривать Беовульфа, но он ответил им:

– Долг правителя – защищать свой народ от любых врагов и надеяться, что Бог его не оставит. Я сражусь с драконом безоружным, как когда-то с Гренделем – сыном морской ведьмы. Вот только есть у меня опасение, что совсем без защиты я не смогу подойти к нему сквозь пламя…

Тогда, прислушавшись к совету одного мудрого человека, конунг приказал изготовить для себя щит, который был в три раза толще обычного и такой большой, что укрывал воина с ног до головы. Причем этот щит целиком отлили из железа, ибо только с такой защитой можно было выйти против огнедышащего дракона. Потом Беовульф по настоянию друзей выбрал себе в спутники одиннадцать храбрейших воинов, и среди них Виглафа – сына того самого Веохстана, что отомстил за смерть короля Хардреда. Указать дорогу к жилищу ящера было велено сжавшемуся от страха похитителю чаши.

Беовульф со своими дружинниками и рабом отправился в путь к Орлиным скалам, и в скором времени они добрались до пещеры, где жил дракон. Вода в вытекавшем из пещеры ручейке была горячей, как кипяток, – так сильно ее нагрело горячее дыхание чудовища.

Конунг приказал спутникам подождать в стороне, пока они не убедятся, что ему нужна помощь. Потом он смело вошел внутрь пещеры, где находились дракон и груды сокровищ. Через какое-то время оба противника выбрались наружу. Закипела яростная битва. Конунга и чудовище скрыло плотное облако огня и дыма. Горы дрожали от рева дракона, а страшный хвост проклятой твари бил по земле, как молот. На какое-то мгновение порыв ветра развеял дым и пламя, и спутники Беовульфа увидели, что дракон схватил их конунга своими огромными челюстями. При виде этого зрелища десять из них бросились врассыпную и попрятались за деревьями и камнями, но одиннадцатый, храбрый Виглаф, поспешил на помощь Беовульфу. Его щит сгорел в одно мгновение, поэтому ему пришлось укрыться под щитом конунга.

Казалось, героев ждет неминуемая гибель. Дракон разорвал железный щит Беовульфа и снова схватил его челюстями, сжав с такой силой, что железные кольца его кольчуги, скованной самим кузнецом Вёлундом, рассыпались на кусочки. Пополам раскололся старый верный клинок Хрунтинг. Но Виглаф воспользовался представившейся возможностью и, когда чудовище подняло голову, чтобы лучше прожевать свою жертву, воткнул меч ему прямо в горло. Дракон выронил конунга и обвил своих противников хвостом, но тут Беовульф изловчился и вспорол ножом туловище хозяина пещеры, после чего тот сразу издох. Утомленные герои, тяжело дыша, опустились на выступ скалы.

Немного отдохнув, они ослабили доспехи, и Виглаф заметил, что у конунга из-под латного воротника сочится кровь. Он хотел перевязать рану, посчитав ее несерьезной, но Беовульф отказался, сказав следующее:

– Это бесполезно, мой верный друг. Яд драконьих зубов уже проник в кровь. Однако не печалься, я умираю, успев насытить свой взгляд блеском древнего золота и невиданной игрой самоцветов.

Помолчав какое-то время, старый конунг добавил:

– Я иду к своим праотцам без печали, хоть я и последний в роду Вагмундингов: пять десятков лет я правил гаутами, но моя жена так и не подарила мне сына и наследника. И тем не менее я прожил достойную жизнь: никогда я не был предателем и всегда судил по совести.

Потом Беовульф попросил Виглафа принести ему глоток воды и вынести из драконьей пещеры сокровища, чтобы он мог своими глазами увидеть последний дар, который он оставляет своему народу.

Его пожелания были исполнены, и вскоре душа Беовульфа отлетела от тела, и он мирно почил, оставив Виглафа в глубоком горе. И тут десять воинов, оставившие своего конунга, поняли, что опасность миновала, и вышли из укрытия. Увидев, что случилось, дружинники горько заплакали, но Виглаф приказал им:

– Замолчите немедленно! В первую очередь вам следует оплакивать свою трусость, а не смерть героя, павшего в битве. А теперь скройтесь поскорее в чужих краях, ибо я не могу поручиться за ваши жалкие жизни, когда гауты узнают, что вы бросили своего владыку в трудный час.

Опустив головы, с горящими от стыда лицами, воины побрели прочь.

На Китовом мысе Виглаф соорудил погребальный костер и положил на него тело Беовульфа. Пламя вспыхнуло, дым поднялся в небо, и весь собравшийся к тому времени народ оплакал кончину владыки. Потом гауты насыпали над телом своего конунга высокий курган, сложив туда все сокровища, что Беовульф добыл для них ценою жизни. Так этот клад и лежит в земле, не тревожимый никем, как в те дни, когда дракон сторожил его от смертных. И пусть это золото не принесло людям пользы, но оно больше никому не причинит вреда.

Жили когда-то два богатых и знатных человека: Сиги и Скади, и был у Скади умный и ловкий во всем слуга по имени Бреди.

Однажды Сиги и Бреди вместе пошли на охоту, и, как Сиги из кожи вон ни лез, Бреди настрелял дичи в два раза больше, чем он. Сиги, который слыл сыном самого Одина и очень гордился своим божественным происхождением, не мог вынести, что какой-то раб оказался в охоте удачливее его, и в гневе заколол Бреди.

Вернувшись из лесу, он рассказал, что Бреди в погоне за оленем забрался далеко в лесные дебри и там сгинул. Тогда Скади послал людей на поиски своего слуги. Те, идя по следам, нашли тело Бреди в сугробе и поняли, кто его убил. Сиги был приговорен к изгнанию и навсегда покинул отчий край, но бог Один не оставил своего сына в беде. Он помог ему собрать большую дружину и повел его корабли далеко на юг от берегов Скандинавии. Там Сиги удалось захватить целую область и стать ее королем. Эта область стала называться страной франков, а ее народ – франками.

Вскоре Сиги женился на дочери одного из своих придворных, и в этом браке у него родился сын по имени Рерир. Потом у Сиги случилась какая-то ссора с шурьями. Те напали на Сиги, когда тот меньше всего этого ожидал, и убили его.

После кончины своего отца Рерир удачными набегами еще больше увеличил число земель, подвластных франкам, приобрел много богатств и мог бы назваться счастливейшим человеком в мире, если бы боги даровали ему потомство, но детей у него не было.

Прошли годы, Рерир одряхлел и со страхом ждал смерти, не ведая, кому завещать свое королевство.

Тут Фригг и Один услышали мольбы Рерира. Они призвали к себе валькирию Лиод, дочь ётуна Хримнира, и вручили ей яблоко со словами:

– Его надлежит отнести к королю Рериру!

Вот Лиод облачилась в платье из вороньих перьев и полетела в землю франков.

Когда Рерир тоскливо сидел на вершине холма невдалеке от своего замка, перед ним появилась высокая стройная девушка в блестящем, словно кольчуга, платье и шлеме. В правой руке она держала сочное красное яблоко.

– Боги вняли твоим жалобам, Рерир, – сказала Лиод, – и решили тебе помочь. Возьми этот плод, отдай его своей жене, и тогда твое желание исполнится. У тебя родится сын, имя которого будет жить в веках, пока волк не сожрет солнце и в огне мирового пожара не погибнут люди и боги.

Рерир радостно подхватил брошенное ему на колени яблоко, а Лиод полетела обратно в Асгард сообщить асам, что она выполнила их приказание.

Все совершилось так, как предсказала посланница богов. Едва жена Рерира откусила кусочек от яблока, как почувствовала под сердцем ребенка. Никто так не благодарил богов, как старый король, но ему не суждено было дождаться рождения сына. Он умер несколько месяцев спустя после встречи с Лиод. Впрочем, ведь известно, что без чьей-то смерти никто на свет не родится…

Королева горько оплакивала уход мужа и с еще большим нетерпением ожидала появления ребенка. Однако прошел год, за ним второй, а он все не рождался. Наконец, когда минуло уже в три раза больше положенного срока, вдова Рерира разрешилась мальчиком. Причем таким большим и крепким, что тот сразу же, с первого дня рождения, встал на ноги и пошел. Королева, не выдержав изнурительных родов, вскоре после них скончалась, успев назвать сына Вёльсунгом.

Боги не солгали. Вёльсунг рос не по дням, а по часам и уже юношей прославился как отважный боец и искусный военачальник. Его имя далеко разнеслось по свету. Когда же он возмужал и ему пришла пора жениться, ётун Хримнир прислал сыну Рерира в супруги ту самую валькирию Лиод, которая когда-то принесла яблоко его покойному отцу. Она родила Вёльсунгу десять сыновей и дочь, о дальнейшей судьбе которой и пойдет настоящая повесть.

В замке короля франков Вёльсунга, которого «Сага о Тидрике из Берна» именует Сивьяном, властвующим над страной Тарлунгаландом, вот уже несколько дней кипел пир. Немало лет прошло с тех пор, как был выстроен из диких валунов и толстых бревен этот замок, но еще никогда не видел он под своей крышей столько гостей. Съехались все друзья и родственники старого короля, предводители его дружин и даже простые воины. Единственная дочь Вёльсунга, красавица Сигни, выходила замуж за короля Гаутланда – Сиггейра – и уезжала вместе с мужем за море, в его королевство.

Как и большинство жилищ тех далеких времен, замок Вёльсунга был сложен вокруг дерева – огромного старого дуба, которому Вёльсунг в честь жены дал название дуба валькирий. Его могучий, в шесть обхватов ствол, подобно исполинской колонне, поддерживал все здание, а вершина с далеко распростершимися ветвями пышным зеленым облаком вздымалась над черепичной крышей. Между корнями этого лесного великана, на земляном полу замка, возвышались длинные столы, на которых громоздились целиком зажаренные звериные туши, а подле стояли открытые бочки с пенящимся медом и крепкой брагой. Как только содержимое какой-либо из этих бочек подходило к концу, рабы выкатывали ее из зала, а на ее место ставили новую.

Это была Сигни. С ее платья и волос потоками стекала вода, щеки побледнели

Хозяева и гости ели, пили и веселились, и только сама невеста была задумчива и грустна. Она выходила замуж не по своей воле. Не нравился ей Сиггейр, а за его вкрадчивыми, льстивыми речами она угадывала коварство и скрытую жестокость. Сигни с тоской думала о том, что скоро она навсегда расстанется с родным домом, расстанется с отцом, братьями, расстанется со старшим и самым любимым из них, Сигмундом.

Сигмунд и Сигни были близнецы. Они вместе родились, вместе выросли, и если Сигни превосходила всех красотой, то Сигмунд не знал себе равных по силе и мужеству. Сигмунд был столь могуч, что мог пить яд без вреда для себя. Неудивительно, что многие предвидели – слава Сигмунда скоро превзойдет славу его великого отца. Сигмунд тоже недолюбливал Сиггейра, но он знал непреклонный характер старого Вёльсунга и потому не давал воли своему языку.

Уже немало пенного меда было выпито, и порядком захмелевшие гости только что затянули своими хриплыми голосами свирепую, как вой морского ветра, воинственную песню викингов, как вдруг дверь в зал внезапно распахнулась и на ее пороге возник сам бог Один, босой, в холщевых штанах. Голову владыки Асгарда венчала потрепанная широкополая шляпа, с плеч свисал заплатанный синий плащ, а в правой руке сверкал огромный меч. У Одина был всего один лишь глаз, но этот глаз светился глубоким умом, да и вся наружность старика была так грозна и неприступна, что все невольно смутились и никто не осмелился даже поприветствовать владыку Асгарда.

Не обращая на это внимания, Один, войдя в зал, быстро прошел между рядами гостей и, подойдя к дубу валькирий, с такой силой всадил в него меч, что он по рукоятку ушел в ствол.

– Я оставляю здесь этот меч, имя которому Нотунг, – произнес он, и его слова эхом отозвались в наступившей тишине, – в дар тому, кто сумеет его вытащить. И знайте, что лучшего меча никто из смертных еще не держал в своих руках.

Сказав это, Один повернулся и не оглядываясь покинул зал. Слуги Вёльсунга кинулись вслед за ним, но владыка Асгарда уже исчез, и никто не видел, откуда он пришел и куда скрылся.

Едва опомнившись от изумления, все, кто только был в зале, вскочили со своих мест и, восхищенно охая, обступили могучее морщинистое дерево, в стволе которого ярко поблескивала золоченая рукоятка меча. Младший сын Вёльсунга уже было протянул к ней руку, но отец остановил его и, обращаясь к Сиггейру, сказал:

– Ты мой гость, дорогой зять, попытайся же первым добыть это оружие.

Сиггейр покраснел от радости. Он был молод и силен и счел, что без труда завладеет подарком отца богов.

«Хотя Один – владыка Асгарда, но уже давно старик. И если он смог его воткнуть в какой-то трухлявый дуб, то уж я, конечно, сумею его вытащить», – подумал он.

Однако надежды короля Гаутланда оказались напрасными. Хотя Сиггейр потянул меч с такой силой, что на лбу у него выступили крупные капли пота, Нотунг не сдвинулся ни на волосок.

– Нет, видно силы всего Асгарда всадили сюда этот меч, не руке простого смертного его и вытащить! – сердито проворчал он, возвращаясь на свое место.

Сиггейра сменил старый Вёльсунг, а того – сыновья и гости. Каждому хотелось испытать свою силу и стать владельцем чудесного оружия. Один за другим подходили воины к дубу валькирий и один за другим смущенно отходили прочь. Меч Нотунг словно прирос к стволу и не двигался с места.

Лишь один Сигмунд молчаливо стоял в стороне. Старый Вёльсунг, заметив это, сказал:

– Разве тебе не хочется завладеть таким прекрасным мечом? Или ты сомневаешься в своих силах? – спросил он.

– Нет, я просто не хотел мешать другим, – скромно ответил Сигмунд.

Он подошел к дубу и, схватив одной рукой рукоятку меча, выдернул его из твердого узловатого ствола так же легко, как раскаленный нож из куска масла.

Все невольно вскрикнули, восхищенные невероятной силой молодого Вёльсунга. Не меньше восторгов вызвал и сам Нотунг. Он оказался воистину великолепен. Испытывая его, Сигмунд вырвал у себя волос и бросил на лезвие. Едва коснувшись меча, волос распался на две части. Зал взорвался новыми криками восторга.

– Послушай, Сигмунд, – сказал Сиггейр, который все время с завистью смотрел на Нотунг, – продай его мне. Я дам тебе за него столько же золота, сколько он весит.

– Если бы тебе пристало его носить, – насмешливо ответил Сигмунд, – ты бы его и вытащил. Теперь же я не уступлю его за все золото, которое есть в твоем королевстве.

Король Гаутланда вздрогнул, как будто его ударили хлыстом. Но он был достаточно умен, чтобы не дать волю своему гневу, и весело расхохотался, дружески похлопав Сигмунда по плечу.

– Ну, так носи его сам, – воскликнул он, – а мы выпьем за то, чтобы подвиги, которые ты совершишь этим мечом, навеки прославили твое имя.

Сказав это, он взял из рук слуги полный рог меду и осушил его одним духом. Остальные последовали его примеру, после чего веселье в зале вспыхнуло с новой силой и продолжилось уже без всякого перерыва до самого утра.

Однако едва рассвело, Сиггейр поднялся и, обращаясь к Вёльсунгу, сказал:

– Подул попутный ветер, дорогой тесть, и я хочу воспользоваться им, чтобы, далее не мешкая, отплыть домой. Позволь же поблагодарить тебя за гостеприимство и радушие, за которые я надеюсь вскоре отплатить тебе той же монетой.

Лицо старого Вёльсунга омрачилось.

– Ты слишком рано собрался в дорогу, – проворчал он. – У нас не в обычае кончать свадебный пир так скоро.

– Знаю, – притворно вздыхая, ответил Сиггейр. – Но я и не собираюсь его кончать. Я получил важные известия из Гаутланда и должен спешно вернуться домой. Но если ты со всеми, кто здесь собрался, через две недели пожалуешь ко мне за море, то мы продолжим там то, что начали, и поверь, я сумею ответить гостеприимством на гостеприимство.

Слова Сиггейра вызвали одобрительные крики гостей, которые уже заранее предвкушали предстоящий праздник.

– Хорошо, я принимаю твое предложение, – сказал старый Вёльсунг, – и клянусь Одином, что через две недели буду у тебя в Гаутланде со всеми, кто пожелает мне сопутствовать. А таких, – добавил он, оглядывая зал, – наберется немало.

– Чем больше гостей ты привезешь, тем веселее нам будет… – как-то странно улыбаясь, ответил Сиггейр.

Он быстро попрощался с Вёльсунгом и вышел, чтобы приказать своим людям собираться в дорогу.

В этот момент Сигни, которая до сих пор безучастно сидела на своем месте, вдруг бросилась на колени перед старым королем и со слезами на глазах воскликнула:

– О дорогой отец! Молю тебя, позволь мне не ехать! Не верь Сиггейру: он коварен и злобен. Пусть уезжает один в свой Гаутланд, а я останусь здесь, с тобой и братьями!

– Ты сошла с ума, Сигни! – сердито взглянув на дочь, сказал старый Вёльсунг. – Как могу я нанести смертельную обиду своему гостю и зятю, да к тому же такому уважаемому человеку, как Сиггейр! Немедленно отправляйся к нему и не смей подавать даже виду, что он тебе неприятен!

Сигни опустила глаза и, не говоря больше ни слова, вышла вслед за Сиггейром. А два часа спустя корабли гаутов уже покинули землю франков и быстро понеслись по седым морским волнам. Они увозили Сиггейра и его молодую супругу, глаза которой до последнего мгновения были устремлены на юг, к родным берегам, словно она предчувствовала, что уже никогда больше их не увидит.

Старый Вёльсунг сдержал обещание, данное им зятю. Ровно через две недели после отъезда Сигни он со всеми своими сыновьями, друзьями, родичами и челядью отправился в Гаутланд, чтобы там продолжить празднество, так неожиданно прерванное Сиггейром.

Плавание франков оказалось удачным. Попутный ветер быстро нес вперед их легкие, похожие на лебедей, корабли, и однажды под вечер они увидели перед собой хмурые скалистые берега Гаутланда. Путники приветствовали их радостными криками. В ожидании скорого отдыха и обещанного Сиггейром богатого угощения они затянули веселую песню и еще дружнее налегли на весла.

Лишь один старый король не заражался общим весельем и, стоя на носу своего корабля, с изумлением всматривался в быстро приближающийся берег. Он ожидал, что Сиггейр, заранее зная о его прибытии, с пышной свитой выйдет к нему навстречу, но все вокруг было голо и пусто, и только на одной из прибрежных скал виднелась высокая, стройная фигура женщины. Багровые отсветы заката играли на ее длинных золотистых волосах. Прижав к груди свои белые, украшенные тяжелыми браслетами руки, она напряженно всматривалась в подплывающие корабли, а потом вдруг, как бы не в силах далее ждать, бросилась в воду и поплыла им навстречу. Вскоре она поравнялась с кораблем Вёльсунга и, схватившись руками за борт, одним быстрым и ловким движением взобралась на палубу.

Это была Сигни. С ее платья и волос потоками стекала вода, щеки побледнели. Не говоря ни слова, она бросилась к ногам отца и прижалась лицом к его коленям.

– Что с тобой, моя дочь? – воскликнул старый Вёльсунг. – Где твой муж? Уж не стряслась ли с ним какая-нибудь беда?

При этих словах отца Сигни резко выпрямилась. Ее большие синие глаза потемнели от гнева, как небо перед бурей.

– Ах, если б это было так! – вскричала она. – Но нет, с ним не стряслось беды. Это он готовит беду другим. Там, – и она показала рукой на высокую гряду прибрежных утесов, – там, за ними, он собрал несметную дружину, которой приказано напасть на вас, едва вы высадитесь на берег. Таков будет тот пир стервятников, на который он вас пригласил. Не медли же, мой отец! Прикажи повернуть корабли и, пока не поздно, направить их прочь от этой проклятой земли!

Сигни говорила так громко, что ее слова услышали команды всех кораблей. Франки положили весла и молча воззрились на своего короля. Лицо старого Вёльсунга стало мрачнее ночи. Наконец он решительно покачал головой, словно отгоняя от себя какую-то мысль.

– Ты мне не веришь, отец? – в отчаянии вскричала Сигни. – О, клянусь Фрейей, что я сказала тебе сущую правду!

– Я верю тебе, дочь моя, – спокойно ответил старый король, – и мне не нужно твоих клятв. Но еще в молодости я дал слово никогда не отступать перед врагами, как бы сильны они ни были. Это слово я сдержу и теперь. Мы высадимся на берег и примем бой с воинами твоего мужа.

Сигни побледнела еще больше, но потом ее глаза вспыхнули, и она гордо подняла голову.

– Хорошо, отец, – сказала она, – поступай так, как ты считаешь нужным. Позволь только мне остаться с вами и разделить вашу победу или вашу смерть!

Суровые, словно высеченные из камня черты старого вождя немного смягчились, но лишь на мгновение.

– Нет, Сигни, – произнес он твердо, – не мне попирать обычаи наших предков. Ты замужем, и не судьба отца и братьев, а судьба мужа отныне должна стать твоей судьбой. Ты вернешься к Сиггейру и останешься с ним навсегда.

И, уже не обращая больше внимания на дочь, король франков обернулся к своей дружине и воскликнул зычным голосом:

– Друзья мои! Вы слышали слова Сигни и знаете, что нас ждет. Мы не хотели битвы с Сиггейром и приехали к нему как друзья, но бежать от него было бы недостойно нас, франков! Вперед же, друзья, и да поможет нам мой прадед Один!

– Вперед! – дружно повторили франки.

Они снова взялись за весла и несколькими взмахами подвели корабли к берегу.

Сигни первая легко спрыгнула на землю.

– Прощай, отец, – грустно молвила она. – Я исполню твое приказание и вернусь к Сиггейру, но знай, что, если вам суждено погибнуть, твоя смерть не останется неотомщенной. Прощай же навсегда, прощайте и вы, друзья и братья!

Она в последний раз окинула взором спокойные невозмутимые лица готовящихся к бою франков, а потом, уже не оборачиваясь, быстро устремилась к груде утесов, которые скрывали дружины Сиггейра, и вскоре исчезла за ними.

Тем временем небольшая дружина Вёльсунга выбралась на берег и построилась плотными рядами вокруг своего короля и его десяти сыновей. Им не пришлось долго ждать. Не прошло и четверти часа, как справа и слева от франков показались первые ряды многочисленной рати Сиггейра. Гауты наступали широким полукругом, стремясь отрезать франков от моря. Напрасно Вёльсунг взглядом искал в их толпе своего зятя, тот был слишком хитер, чтобы самому встретиться в бою с прославленным старым воином и его могучими сыновьями. Он предпочел остаться в своем замке, поручив предводительство дружиной своим военачальникам.

– Ничтожный трус! – с презрением бросил Вёльсунг. – Вперед, франки! – крикнул он уже громко и, высоко подняв свой меч, как стяг, ринулся навстречу врагам.

Натиск франков был так стремителен, что ряды гаутов смешались. Впереди всех, мощными ударами прокладывая себе дорогу, шел старый король. Рядом с ним неотступно следовал Сигмунд с Нотунгом в руках. Казалось, что Вёльсунг, доселе никогда не знавший поражения, и на этот раз одержит победу.

Однако гаутов оказалось слишком много. Девять раз прорывались франки сквозь их ряды, устилая свой путь телами многочисленных врагов, но и сами понесли при этом тяжелые потери. Не замечая, что его дружина поредела более чем на две трети, Вёльсунг в десятый раз повел ее на врага. В этот момент метко брошенное копье одного из гаутов пронзило ему грудь. Старый витязь пошатнулся и, не издав даже стона, мертвым пал на землю.

Увидев это, Сигмунд, думая, что отец только ранен, бросился к нему и опустился около него на колено. В тот же миг крепкая ременная петля стянула ему плечи и опрокинула его на землю. Сигмунд пытался встать, но тут же свыше десятка гаутских воинов навалились на молодого человека, обезоружили и туго связали по рукам и ногам. Точно так же были захвачены в плен и остальные девять братьев Сигмунда, а еще через несколько минут последний франк, истекая кровью, рухнул, пронзенный копьями своих врагов.

Гауты привели Сигмунда и его братьев во двор королевского замка. Здесь их поджидал сам Сиггейр, сидевший на грубой деревянной скамье в окружении своей свиты. Рядом с ним безмолвной тенью стояла Сигни. Казалось, что она полностью покорилась своей судьбе и выпавшему на долю отца и братьев жестокому жребию. Зато глаза короля Гаутланда загорелись диким торжеством при виде пленников.

– Привет тебе, Сигмунд, – сказал он насмешливо. – Не повторишь ли ты еще раз, что я недостоин владеть этим клинком?

И его рука любовно заскользила по рукоятке чудесного меча Нотунга, которым он уже успел опоясаться.

– Этот меч не для тебя, Сиггейр, – невозмутимо ответил Сигмунд, – и рано или поздно он достанется тому, кому предназначался.

– Тебе-то Нотунг во всяком случае никогда не будет принадлежать! – злобно возразил Сиггейр. – Эй, воины, схватите этих франков и отрубите им головы!

– Постой, Сиггейр! – как будто сбрасывая с себя оцепенение, вдруг молвила Сигни. – Постой, не торопись выносить им свой приговор.

– Что это значит, жена моя? – нахмурился король Гаутланда. – Так-то ты почитаешь своего мужа! Или ты забыла, какое оскорбление нанесли мне в замке старого Вёльсунга?

– Нет, я не забыла нанесенного тебе оскорбления, – ответила Сигни. – Но ты слишком мелко за нее расплачиваешься. Смерть от меча легка и почетна. Прикажи лучше отвести их в лес и заковать в дубовые колодки. Пусть они сгинут там как рабы, от голода и жажды.

– Клянусь Одином, как ты находчива, Сигни! – усмехнулся Сиггейр. – Теперь я вижу, что ты верная жена. Вы слышали слова королевы? – обратился он к своим воинам. – Сделайте же так, как она советует. А вы, Вёльсунги, подыхая от голода и жажды, утешайтесь, что этим вы обязаны своей сестре! – И он громко расхохотался.

Повинуясь приказу своего владыки, гауты отвели братьев Вёльсунгов в лес и там приковали их рядом друг с другом к огромной дубовой колоде. Убедившись в том, что пленные не могут пошевелить пальцем, они оставили их одних, а сами вернулись в замок.

Но Сигни недаром посоветовала мужу заковать пленных франков в колодки. У дочери Вёльсунга имелся старый, преданный слуга, и она надеялась с его помощью освободить братьев и помочь им бежать. Однако все случилось совсем не так, как рассчитывала молодая женщина. В первую же ночь на поляну, на которой находились франки, вышла из чащи огромная лосиха и, покачиваясь своим бочковатым телом, направилась прямо к ним. Братья с ужасом заметили, что ее глаза светятся в темноте, как у хищного зверя. Лосиха подошла к самому младшему из них и, перекусив ему горло, с жадностью стала его пожирать. Тщетно остальные Вёльсунги кричали и призывали богов, надеясь отогнать страшного зверя. Лосиха остановилась лишь тогда, когда съела свою жертву, после чего вновь скрылась в чаще леса.

Наутро на поляну явился старый слуга, которого прислала Сигни. Он принес братьям еду и питье и попытался расшатать место крепления цепей к колоде, но одному человеку это оказалось не под силу. Кроме того, он был слабым и дряхлым, сама же Сигни не могла выйти из замка, так как за ней строго надзирали. Лосиха появилась вновь на следующую ночь, и еще один из Вёльсунгов окончил свою жизнь, отправившись в утробу кровожадному зверю.

С каждой ночью франков становилось все меньше и меньше. Сигни выла от отчаянья, не зная, как уберечь братьев от чудовища. Откуда ей было знать, что лосиха – не кто иная, как мать Сиггейра, злая колдунья, по ночам принимающая облик животного. Колдунья разгадала замысел Сигни и посоветовала сыну десять дней не выпускать жену из дому. За это время она собиралась расправиться со всеми братьями.

Так прошло девять ночей. К исходу последней ночи из всех Вёльсунгов в живых остался один лишь Сигмунд. Он уже почти смирился со своим незавидным жребием, как вдруг ему в голову пришла спасительная мысль. Утром, когда на поляне опять показался старый слуга, навещавший братьев, он обратился к нему:

– Мчись скорей к моей сестре и передай ей, чтобы она прислала мне горшок самого лучшего, душистого меда. Да смотри, поторопись и доставь мне этот мед не позднее вечера.

Слуга кинулся со всех ног выполнять поручение и под вечер вернулся назад с медом.

– Хорошо, – сказал Сигмунд. – А теперь размажь мне этот мед по лицу, а остаток положи в рот.

Слуга не мог понять, что задумал молодой Вёльсунг, однако сделал, что ему велено, после чего ушел домой.

Сигмунд понимал, что его затея дерзка, и стал с волнением ожидать наступления ночи. Но вот солнце село, на небе зажглись первые звезды, и пленник услышал в отдалении фырканье и грузные шаги своего врага. Лосиха подходила все ближе и ближе. Остановившись перед Сигмундом, она раскрыла свою огромную пасть с рядами человеческих зубов, готовясь перекусить юноше горло. В этот миг ей в ноздри ударил сладкий запах меда. Лосиха, закрыв пасть, обнюхала молодого Вёльсунга, а затем принялась жадно слизывать мед с его лица. Она даже засунула ему язык прямо в рот. Сигмунд, который только и ждал этого, крепко сжал его своими зубами.

Испуганная лосиха рванулась прочь и изо всех сил ударила передними копытами в колоду, к которой был прикован молодой витязь. Колода разлетелась на куски, и Сигмунд оказался свободен. Не теряя времени, он, не разжимая зубов, перехватил своей крепкой рукой язык лосихи и, намотав на него цепь, вырвал его из ее горла. Из пасти колдуньи-зверя ручьем потекла кровь, и она замертво рухнула на землю.

Едва рассвело, в лес прибежал старый слуга. На этот раз его сопровождала Сигни, которой Сиггейр, уверенный в том, что франков уже больше нет в живых, разрешил прогуляться. Оба очень обрадовались, увидев Сигмунда живым и на свободе, а лосиху – мертвой у его ног!

– Боги не допустили, чтобы ты погиб бесславной смертью! – воскликнула Сигни, горячо обнимая брата. – Ты совершишь еще немало подвигов, а Сиггейр сполна расплатится за свое предательство.

– Придет время и для мести, сестра, – ответил ей Сигмунд. – А пока пусть твой муж и дальше считает, что последний из Вёльсунгов отправился в Хель. Возвращайся в замок, а я зарою труп лосихи, чтобы никто ничего не заметил.

– Но где ты будешь жить, дорогой брат? – спросила Сигни.

– Здесь же, в лесу, – ответил Сигмунд. – Так что мы скоро увидимся. А сейчас поспеши назад, пока Сиггейр ничего не заподозрил.

Сигни побежала домой, а Сигмунд взвалил на плечи труп лосихи и, отнеся его подальше в кусты, закопал в землю.

В тот же день Сиггейр отправил в лес своих людей узнать, живы ли еще Вёльсунги, и те, вернувшись, доложили ему, что нашли колоду, к которой были прикованы франки, разбитой, а рядом с ней свежую лужу крови.

«Видно, дикие звери или моя мать растерзали всех десятерых», – радостно подумал Сиггейр, а вслух добавил:

– Теперь, Сигни, мы можем править спокойно, не опасаясь ничьей мести, – Вёльсунгов больше нет в живых!

«Что бы ты сказал, Сиггейр, если бы знал правду!» – чуть не рассмеялась мужу в лицо Сигни, но ничего не ответила ему и лишь покорно склонила голову в знак согласия.

Вдалеке от королевского замка, в самой гуще леса, Сигмунд выстроил себе землянку, в которой и поселился, терпеливо поджидая дня, когда сможет отомстить Сиггейру за смерть отца и братьев. Оленину и козлятину он добывал охотой, а прочее ему присылала все с тем же слугой Сигни. Королева сама часто навещала брата и рассказывала ему обо всем, что происходило у гаутов.

Так пролетело несколько лет. За это время у Сигни родилось трое сыновей. Двое старших мальчиков от мужа Сиггейра, а младший, Синфьётли, от… собственного брата.

А дело в том, что, ненавидя мужа, Сигни очень хотела иметь хоть одного ребенка не от убийцы своих родичей. Но как это сделать, когда ревнивый король Сиггейр никогда надолго не оставляет ее одну?

И вот, как гласит предание, сидела Сигни однажды в своей горнице, и в это время пришла к ней некая мудрая женщина. Хотя гостья была сведуща в чародействе, она ничем не напоминала давно пропавшую свекровь Сигни – злобную колдунью. Когда-то ее молодой девушкой похитили гауты и привезли в свою страну. Неудивительно, что скоро Сигни стала считать мудрую женщину своей вернейшей подругой.

Тут стала Сигни говорить с гостьей о том, что лежало у нее на сердце. Мудрая женщина, внимательно выслушав собеседницу, предложила ей:

– Давай с помощью моего чародейства мы поменяемся обличьями. Ты отправишься в землянку к своему брату Сигмунду, а я – к королю!

И вот сделала гостья, что нужно. А Сигни явилась в лесное жилище брата, попросив приютить ее на ночь.

– Уже поздно, и я боюсь заблудиться в лесу! – сказала женщина в свое оправдание.

Сигмунд ответил сестре, чтоб она осталась и что он не откажет ей, одной с ним крови, в ночлеге.

Вот вошла Сигни к брату, и сели они за стол. А поскольку гостья явилась не с пустыми руками, а с мехом хорошего вина, Сигмунд все чаще и чаще стал поглядывать на сестру, пока не показалась она ему красивой и пригожей, как юная девушка.

Наконец, когда мужчина и женщина насытились и напились, Сигмунд сказал:

– Если тебе угодно, давай у нас будет на эту ночь одна постель.

Сигни не стала противиться…

Только через три дня королева возвратилась в замок мужа, где и благополучно вновь поменялась с мудрой женщиной внешностью.

И вот, когда пришло время, родила Сигни сына, которого назвала Синфьётли. А когда он подрос, то вышел и крупным, и сильным, и на лицо красивым – весь в мужчин из рода Вёльсунгов.

Синфьётли был так силен, что в борьбе легко побеждал сразу двух воинов, и так смел, что не боялся вступать в драку даже с теми, кто был намного сильнее его самого.

Своих старших сыновей, перед тем как послать в землянку к дяде, королева Сигни подвергала одному и тому же испытанию, пришивая рукава их одежд к коже и мясу. Мальчики не могли стерпеть и начинали кричать. И так же поступила она с Синфьётли, но тот и не шелохнулся. Тогда сдернула она с него рубаху, так что кожа пошла следом за рукавами.

– Тебе, наверное, очень больно, сын? – не сводя напряженного взгляда с мальчика, спросила она.

Но Синфьётли только пожал плечами.

– Малой показалась бы эта боль настоящему Вёльсунгу!

Наконец Синфьётли вместе с матерью явился к Сигмунду. Обитатель землянки внимательно посмотрел на Синфьётли. Мальчик пришелся ему по душе. Он оказался высок, широкоплеч и строен и не опустил перед витязем свои большие глаза, синие, как и у всех Вёльсунгов. Однако Сигмунд решил испытать его.

– Хорошо, – сказал он Сигни, – пусть твой сын переночует у меня. Завтра я проверю, есть ли в нем настоящее мужество.

Синфьётли остался у Сигмунда и на следующее утро получил от него приказание испечь хлеб. С опаской возвращался домой последний из Вёльсунгов. Он боялся, что обнаружит приказание невыполненным, но, как только Сигмунд переступил порог землянки, он увидел на вывороченном пне, служившем ему столом, большой, хорошо испеченный хлеб.

– Когда я начал месить тесто, – сказал Синфьётли, – в муке что-то зашевелилось, но я закатал это что-то в тесто и испек тебе хлеб с начинкой.

– Молодец! – возликовал Сигмунд, обнимая мальчика. – Ты выдержал испытание и теперь останешься у меня. Но есть этот хлеб я тебе все-таки не дам, – добавил он, улыбаясь, – потому что то, что ты закатал в тесто, была ядовитая змея. Я настолько силен, – продолжил он, – что даже гадючий яд не может причинить мне вреда, а ты, хотя в твоих жилах и течет кровь Вёльсунгов, еще слишком молод и не можешь вынести то же, что и я. Да и никто уже больше не сможет, – заключил он печально свою речь.

С этого дня Синфьётли остался у Сигмунда и вскоре полюбил его, как и подобает сыну. Сигмунд и сам привязался к мальчику. Он водил Синфьётли на охоту, учил обращаться с мечом, и вскоре сделал из него хорошего зверолова и воина. Отец старался привить Синфьётли любовь и уважение к знаменитому роду Вёльсунгов и ненависть к вероломному Сигмунду. Синфьётли был столь же честен и прям, как и храбр, и испытывал глубокое отвращение ко всякому коварству. Поэтому, когда он узнал о том, как погибли дед и братья матери, он тут же поклялся, что отомстит за них Сиггейру, и Сигмунд знал, что он сдержит свою клятву.

Лета сменяли зимы, и Синфьётли из мальчика превратился в настоящего витязя.

Во время своих странствований по окрестностям королевского замка Сигмунд и Синфьётли часто набредали на небольшие отряды гаутских воинов и всегда одерживали победу.

Как-то раз во время охоты они с Синфьётли обнаружили небольшую лесную хижину. В ней дрыхли два каких-то незнакомца, а над их головами висели волчьи шкуры. Не зная, что эти шкуры колдовские и что каждый, кто их наденет, на десять дней обернется волком, Сигмунд и его питомец шутки ради накинули их на себя и в тот же миг стали серыми хищниками [40]. Несколько дней они бегали вместе по лесу и чуть не одичали. Дело дошло то того, что Сигмунд прыгнул на Синфьётли с такой силой, что тот пошатнулся и упал. Обезумев, отец вцепился в горло сыну. И совсем было прокусил его, но тут опомнился: «Что я делаю?! Нам надо было послать к троллям проклятые волчьи шкуры, а не надевать их!»

Тут Сигмунд увидел, как выскочивший на поляну горностай укусил другого за горло, а затем побежал в лес, воротился с каким-то листком и приложил его к ране. И вскочил другой горностай живой и здоровый. Но вот где было взять чудесный листок? Волки ведь не юркие зверьки, шныряющие в траве и в кронах деревьев.

Тогда Сигмунд воззвал к самому Одину. И владыка Асгарда незамедлительно пришел ему на помощь. Раздалось хриплое карканье и, громко хлопая крыльями, рядом с истекающим кровью волком опустился ворон. В клюве он держал уже знакомый Сигмунду листок. Стоило птице приложить листок к ране Синфьётли, как едва не околевшийх зверь вскочил целым и невредимым на четыре лапы.

После этого Сигмунд и Синфьётли вернулись в землянку и пробыли там, пока не пришло им время выйти из волчьих шкур…

Однако Сигмунд по-прежнему тянул с местью Сиггейру. Он все еще не доверял силе Синфьётли, пока один случай не убедил его в том, что эта сила мало уступает его собственной.

Как-то отец с сыном, не удержавшись от искушения, решили вновь превратиться в волков и поохотиться. Только на этот раз, помня о прошлой схватке, условились сделать это порознь. На прощание Сигмунд сказал Синфьётли:

– Смотри, если ты встретишь врагов и их будет больше семи, ты должен будешь воем позвать меня на помощь. Если же врагов окажется только семь или меньше, то сможешь сам вступить с ними в борьбу.

И вот Синфьётли встретил одиннадцать гаутских воинов, однако он не стал звать Сигмунда, а, бросившись на них, убил одного за другим всех одиннадцать. Эта битва так изнурила юношу в обличье серого хищника, что он лег на землю и сейчас же заснул. Тут его нашел Сигмунд и по лежащим вокруг мертвым телам гаутов догадался, что Синфьётли не внял его просьбе. Непослушание молодого человека рассердило франкского витязя, но он невольно восхитился его отвагой и силой и решил, что теперь на него вполне можно положиться. Поэтому, когда истекло десять дней и они с Синфьётли снова превратились в людей, Сигмунд сказал своему воспитаннику:

– Ты доказал на деле, что можешь сражаться, как настоящий Вёльсунг. Пора нам проведать Сиггейра и воздать ему сторицей за все то зло, которое он причинил нашему роду.

Затем отец и сын взяли свои колдовские шкуры и сожгли на костре, чтобы ни у кого больше не было соблазна воспользоваться ими.

В замке Сиггейра и вокруг него всегда было много стражников, поэтому Сигни посоветовала брату напасть на него ночью. За несколько часов до наступления сумерек оба витязя вооружились с головы до ног и отправились в путь. Невдалеке от замка они встретили Сигни.

– Нам нужно поторопиться, – предупредила она, – ворота замка закрываются на ночь, и вы должны успеть проникнуть внутрь. Я спрячу вас в людскую, где когда-то жил мой старый слуга. Там вы дождетесь, пока в замке погасят огни, и тогда пройдете к Сиггейру.

Сигмунд молча кивнул головой. Он предпочел бы встретиться с королем Гаутланда в чистом поле, но у него не было другого выбора.

В одном месте разросшийся лес почти вплотную подходил к самой стене замка. Сюда и привела Сигни брата и сына. Взобравшись на высокое дерево, они спрыгнули во двор замка. Оттуда отец и сын без труда проникли в людскую, где спрятались за сундуками.

Тем временем Сигни, убедившись в том, что в замке все спокойно и что никто ничего не заметил, прошла в свою комнату.

Но дальше случилось то, что никак не мог предвидеть Сигмунд. Дело в том, что у Сиггейра и Сигни не так давно родилось еще два сына. За то время, пока Сигмунд и Синфьётли блуждали по лесам, они едва научились ходить и говорить. И вот эти малолетние сыновья заигрались во дворе замка. Ища откатившееся в сторону кольцо, они забежали в людскую и увидели притаившихся за сундуками грозных воинов в блестящих шлемах и брони. С криками они вернулись в палату к отцу и матери и всех перебудили. Тогда догадался Сиггейр, что его желают застать врасплох.

Сигмунд и Синфьётли не успели опомниться, как в людскую ворвалась стража. Отец с сыном яростно защищались, но в крохотной комнате они едва могли развернуться. Поэтому, потеряв с полдюжины стражников, гаутам все-таки удалось схватить их.

Изумление Сиггейра при виде Сигмунда, которого он считал давно умершим, могло сравниться лишь с его яростью, которая еще больше возросла, когда во втором пленнике он узнал Синфьётли.

– Я не знаю, как тебе удалось избежать гибели от зубов диких зверей, Сигмунд, и задурить голову моему сыну, – мрачно сказал он, – но я знаю, что на этот раз ты последуешь за своими братьями и захватишь с собой этого змееныша, поднявшего руку на родного отца. Пусть ваша жалкая кончина будет примером того, как король Гаутланда умеет расправляться со своими врагами.

И действительно, казнь, которую задумал для своих пленников Сиггейр, была чудовищна.

Невдалеке от замка находился небольшой холм из покрытых дерном камней. В нем была сделана глубокая яма, посередине которой поставили толстую гранитную глыбу. Сигмунда и Синфьётли усадили по обе стороны от этой плиты, дабы умирали они хотя и слыша друг друга, но в одиночестве. После яму закрыли слоем толстых бревен и камней.

Вся бледная от горя и ужаса, Сигни, кусая губы, смотрела, как заживо погребают ее брата и сына. Вдруг она о чем-то вспомнила и стремглав ринулась в замок. Скоро она вернулась назад, держа в руках большой сноп соломы. Как раз в это время гаутские воины готовились засыпать камнями ту часть ямы, в которой находился Синфьётли.

Сигни упросила палачей бросить им хотя бы сноп соломы, чтобы ее сын умер не на голых камнях.

Тем временем, не слыша больше грохота камней над своей головой, Синфьётли понял, что их оставили одних, и осторожно ощупал руками сноп, который ему бросила мать. Сначала он подумал, что в нем королева спрятала кусок хлеба. Но тут радостный крик вылетел из груди юноши, когда он нащупал рукоятку меча Нотунга, того самого меча, который когда-то принадлежал Сигмунду, а потом был отнят у него Сиггейром. Синфьётли еще ребенком видел его у пояса короля гаутов и часто слышал от матери, что он может разрубить любой камень.

«Сейчас я проверю, правда ли это», – подумал юноша и изо всех сил ткнул острием меча в гранитную глыбу, отделявшую его от Сигмунда. К удивлению Синфьётли, чудесный клинок пробил ее насквозь, словно яичную скорлупу, и чуть не поранил дядю.

Услышав скрежет железа о камень, Сигмунд ощупью нашел в темноте торчавшее из плиты лезвие Нотунга и сразу понял, что теперь они спасены. Тут оба витязя, схватившись каждый за свой конец меча, в два счета разрезали разделявшую их преграду и бросились друг другу в объятия.

– Дорогой отец! – воскликнул Синфьётли, крепко прижимаясь к груди Сигмунда. – Разреши мне отныне называть тебя так, потому что другого отца, кроме тебя, мне не нужно!

– Охотно разрешаю, сын мой, – отвечал Сигмунд, все же сочтя нужным умолчать об обстоятельствах рождения Синфьётли.

После этого, используя чудесное свойство Нотунга, пленники прорезали себе выход и, таким образом, выбрались наружу.

Была уже ночь, и на небе ярко светились высокие звезды. Сигмунд долго смотрел на лежавший перед ними королевский замок, в котором, как видно, все давно уже спали, а потом повернулся к Синфьётли.

– Пойдем, – решительно сказал он. – Там, где не помогло железо, поможет огонь.

Затем оба отправились в лес за хворостом. Охапку за охапкой они относили его к замку и укладывали вокруг деревянных стен.

Удовлетворенный своей местью, Сиггейр спокойно спал, когда его разбудили внезапный шум и треск падающих балок. Весь замок оказался охвачен пожаром. Длинные языки пламени охватили бревенчатые стены и высоко поднялись багровым венцом над черепичной крышей. Застигнутые врасплох гауты, наталкиваясь друг на друга и потеряв голову от страха, метались по двору, словно куропатки, завидевшие ястреба. Некоторым из них удавалось проскочить сквозь бушующую стену огня, но их тут же настигал меч Сигмунда.

– Сиггейр, Сиггейр! – закричал франкский витязь, и его громовой голос проник в самые отдаленные уголки замка. – Ты слышишь меня, Сиггейр? Это я, Сигмунд, тот самый Сигмунд, которого тебе так хотелось погубить, и мой меч Нотунг снова в моих руках. Пришел час расплаты, Сиггейр!

Король Гаутланда, которого душили дым, страх и злоба, ответил ему лишь глухим проклятием.

Вдруг из густой пелены огня и дыма, которая все больше и больше окутывала жилище Сиггейра, появилась, подобная белому призраку, женщина.

– Наконец-то, сестра! – возликовал Сигмунд, узнав в ней Сигни. – А я уж боялся, что ты не успеешь спастись.

– Я пришла проститься с тобой и Синфьётли, – ответила Сигни. – Ты исполнил наш долг перед отцом и братьями. Прощай и постарайся заменить Синфьётли отца. Это моя последняя просьба к тебе.

– Как?! – вскричал изумленный Сигмунд, догадавшись о намерениях сестры. – Ты хочешь оставить нас и сгинуть вместе с нашим врагом?

– Никто из моей семьи не может сказать, что я мало сделала для того, чтобы отомстить Сиггейру, – гордо ответила Сигни. – Этой мести я посвятила всю свою жизнь, ради нее я пожертвовала четырьмя сыновьями, которые сейчас гибнут в пламени, зажженном тобой. Но долг есть долг, и жена должна до конца следовать за мужем, как сказал мне на прощание мой отец… хотя бы этого мужа ей дали насильно.

Сигни порывисто поцеловала брата и сына и, прежде чем те успели ее удержать, снова скрылась в огне.

Долго, до самого рассвета, горел замок Сиггейра. Уже давно рухнули его стены, погребя под собой короля Гаутланда и всю его семью, а Сигмунд все стоял и стоял и в грозном молчании смотрел туда, где в последний раз видел Сигни, достойную дочь своего благородного отца.

Сигмунд не пожелал оставаться в Гаутланде и принял решение возвратиться в отчий край. С ним отправились Синфьётли, а также много дружинников Сиггейра, которые после смерти своего короля перешли на сторону победителей. Преодолев ветра и непогоду, корабли Сигмунда вскоре достигли того места, откуда больше двадцати лет назад отбыл в свое последнее плавание старый Вёльсунг. Сигмунд уже приказал своей дружине высаживаться на берег, когда Синфьётли сказал ему:

– Дорогой отец! Я в первый раз плаваю по морю и еще ничего не знаю, кроме своего замка да леса, в котором мы жили. Позволь мне взять несколько кораблей и часть твоей дружины и постранствовать по разным землям. Может быть, со временем и я сумею прославиться и стану таким же героем, как ты и мой покойный дед.

Как ни печально было Сигмунду расставаться со своим сыном, он счел желание юноши справедливым.

Синфьётли взял десять кораблей и три сотни воинов, попрощался с Сигмундом и поплыл на запад, а Сигмунд с остальной дружиной высадился на берег и двинулся вглубь страны. По дороге он узнал, что власть над франками давно захватил новый король, и стал готовиться к сражению, но ему не пришлось проливать ничью кровь. Узнав о возвращении одного из Вёльсунгов, дружины франков перешли на его сторону, да и сам новый король даже и не думал сопротивляться. Сигмунд изгнал его из страны и снова поселился в замке своего отца под сенью дуба валькирий.

Несколько лет он прожил в спокойствии, мудро и умело правя страной и забыв на время о битвах и сражениях. Но вскоре одиночество Сигмунду наскучило. В это время ему стало известно о том, что у короля данов есть красавица дочь по имени Боргхильд [41]. Сигмунд решил к ней посвататься. Имя короля франков, его богатство и знатность рода были известны повсюду, и он не встретил отказа. Уже через несколько месяцев состоялась свадьба, и старый замок Вёльсунгов обрел хозяйку.

Сигмунд прожил с женой около года, когда из земли данов прискакал гонец с известием, что отец Боргхильд умер. Пришлось обоим супругам отправиться туда, чтобы вступить в наследство.

Тем временем Синфьётли успел объездить немало стран и принять участие во множестве битв. Видели устрашенные враги всюду его блестящий, как лед на вершине горы, шлем, белую, словно свежевыпавший снег, броню, копье со сверкающим наконечником и щит, окованный золотом.

Однажды, во время одного из путешествий, корабли Синфьётли пристали к берегу страны варнов. Варны радушно встретили гостей и провели их к своей королеве.

Красивая внешность и ум Свинты – так звали королеву варнов [42] – очаровали Синфьётли.

День шел за днем, неделя за неделей, а он все откладывал свое возвращение в страну франков и наконец решил, что никто, кроме Свинты, не достоин быть его женой. Как раз в это время в страну варнов прибыл со своей дружиной брат Боргхильд, принц данов Роар, известный и прославленный воин. Красота Свинты пленила его не меньше, и он тоже остался у владычицы варнов в гостях.

Оба молодых человека с первой же минуты возненавидели друг друга. Особенно горячился Роар, видя, что Свинта оказывает явное предпочтение его сопернику. Наконец однажды утром, когда Синфьётли сидел один на берегу моря, Роар явился к нему и сказал:

– Тебе лучше убраться отсюда. Я хочу жениться на Свинте, и горе тому, кто перейдет мне дорогу.

Синфьётли поднял голову и спокойно посмотрел на наглеца.

– Прибереги свои угрозы для другого, Роар, – ответил он, – ты брат жены Сигмунда, и я не хочу с тобой ссориться, но Свинту я не уступлю, пока она сама меня об этом не попросит.

– Тогда ты умрешь, – угрюмо сказал дан. – Я не встречал еще человека, который бы мог устоять против меня в честном бою.

– Наверное, потому, что до сих пор ты мерился силами только с детьми да стариками, – насмешливо возразил Синфьётли.

При этих словах вспыльчивый и горячий Роар не мог далее сдерживаться и, выхватив меч, бросился на Синфьётли. Тот отскочил в сторону и в свою очередь взялся за оружие. Дан был ловок и силен, он прекрасно владел мечом, но его соперника обучал военному делу сам Сигмунд, сын Вёльсунга! Некоторое время Синфьётли только защищался, а потом неожиданно напал на противника и, прежде чем тот успел опомниться, пронзил его мечом. Обливаясь кровью, Роар упал на землю и тут же испустил дух.

Синфьётли не обрадовался своей победе. Он знал, что Боргхильд возненавидит его за смерть брата, хотя тот и первым затеял ссору. Он позвал слуг, распорядившись, чтобы Роара похоронили с честью, как королевского сына, а потом отправился к Свинте.

– Мы только что сразились из-за тебя с Роаром, – сказал Синфьётли, – и теперь он лежит бездыханный. Завтра я поеду к отцу и сообщу, что хочу на тебе жениться.

Королева опустила голову.

– Хорошо, – печально молвила она, предчувствуя недоброе, – поезжай, я буду тебя ждать.

Синфьётли тут же собрал свою дружину и, попрощавшись с невестой, уже на заре следующего дня пустился в путь.

На пути в страну франков его корабли встретились с кораблями викингов. От них он узнал, что Сигмунд и Боргхильд недавно возвратились в страну данов, и приказал своим гребцам плыть туда же.

Долго и горячо обнимались Сигмунд и его сын после стольких лет разлуки. Боргхильд тоже ласково встретила своего пасынка, но едва она услышала откровенное признание Синфьётли о его поединке с Роаром, как ее радушие сменил гнев.

– И ты посмел после этого явиться в наш дом! – вскричала она, сверкая глазами. – Я вижу, ты слишком долго кормился в лесу волчьей сытью [43] и грыз горло холодным трупам! Уходи прочь, или я убью тебя собственными руками!

– Негоже говорить с гостем такими непристойными словами. Твой брат пал в честном бою, Боргхильд, – отчитал Сигмунд жену. – Роар сам вызвал Синфьётли на поединок, и молодой человек не мог отказаться. Останься, мой сын.

– Ты владыка в замке, и я покоряюсь твоей воле, Сигмунд, – ответила Боргхильд, едва сдерживая злобу.

Она вскочила со своего места и хотела выйти, но Сигмунд остановил ее.

– Задержись, Боргхильд, – сказал он. – По нашему обычаю за убийство полагается платить выкуп. Вместо этого мы устроим по Роару богатую тризну, и твоя честь нисколько не пострадает.

Боргхильд сделала вид, что предложение мужа вернуло ей доброе настроение, и уже спокойно выслушала дальнейшие рассказы Синфьётли о его странствиях и о сватовстве к прекрасной королеве варнов.

Через несколько дней Сигмунд действительно справил большую тризну по Роару, на которую созвал многочисленных гостей. На тризне был и Синфьётли, и при виде его гнев Боргхильд вспыхнул с новой силой. В самый разгар пиршества она потихоньку вышла, наполнила большой рог медом и, вложив в него яд, снова вернулась в зал.

– Выпей за благополучие нашей семьи, Синфьётли! – коварно улыбаясь, сказала она, подавая ему рог.

Сердце Синфьётли почуяло недоброе.

– Этот мед мне кажется испорченным, – сказал он.

– Давай его сюда, сын мой, – воскликнул захмелевший Сигмунд. – Ты зря воротишь нос от старого доброго напитка.

Он взял рог и осушил его одним духом.

Боргхильд с ужасом посмотрела на мужа, но Сигмунда не мог свалить даже гадючий яд, и он продолжил как ни в чем не бывало веселиться и разговаривать с гостями.

Неудача не заставила королеву отказаться от преступного замысла. Она вышла и принесла новый рог с медом, в который снова добавила яд.

– Нехорошо заставлять других пить вместо себя, Синфьётли, – проворчала она с показным недовольством. – Этот рог ты должен выпить сам.

– Я бы выпил, да на этот раз мед не чист, – ответил Синфьётли.

Услышав это, Сигмунд рассмеялся и, взяв из рук жены рог, осушил его так же, как и первый.

Разгневанная Боргхильд так сжала кулаки, что побелели костяшки пальцев.

– Ну погоди, – прошипела она, – рано или поздно ты выпьешь то зелье, что я тебе приготовлю!

Она подождала немного, а потом принесла Синфьётли третий рог.

– Ты не Вёльсунг, иначе ты не был бы таким трусишкой и слабаком, – насмешливо сказала она. – Почему ты не пьешь?

– Потому что мед отравлен! – во всеуслышание заявил Синфьётли, посмотрев на Сигмунда.

Но тот уже настолько опьянел, что только нахмурился и сказал заплетающимся языком:

– Что ты такое мелешь? Пей, иначе ты мне не сын!

Синфьётли, поняв, что это сам злой рок вещает устами его отца, выпил и в тот же миг бездыханным упал на пол.

Шум в зале смолк, гости повскакали со своих мест, но их опередил Сигмунд. Весь его хмель разом вылетел, как пар из котла. Он осторожно поднял Синфьётли и приложил ухо к его груди. Но сердце сына не билось. Король франков медленно поднял голову и, будто не замечая ни гостей, ни побледневшую, словно мел, королеву, вышел из замка.

Обезумев от горя, Сигмунд долго нес на руках Синфьётли в поисках места, где бы он мог предать земле своего единственного сына, настоящего Вёльсунга. Он шел, не разбирая дороги, все вперед и вперед, пока не очутился на берегу фьорда – длинного и извилистого морского залива. Была ночь, но светила полная луна, и при ее свете Сигмунд увидел небольшую лодку, тихо скользившую по волнам.

– Эй, лодочник! – позвал он. – Перевези меня и сына на другой берег, и я тебя щедро награжу!

Лодка приблизилась. В ней сидел старик в старой широкополой шляпе и синем плаще. Но, сокрушенный горем, Сигмунд не сразу узнал в незнакомце того, кто когда-то принес ему чудесный меч.

– Опусти тело в лодку, – сказал ему старик, – и жди меня здесь – лодка слишком мала, чтобы взять сразу двоих.

Сигмунд покорно уложил тело Синфьётли на дно лодки, которая сейчас же отчалила. Однако, вместо того чтобы плыть к противоположному берегу, старик развернул ее прямо в открытое море.

– Остановись! – в отчаянии закричал Сигмунд. – Ты не туда правишь!

Старик, не отвечая, продолжил молча грести веслами, уплывая все дальше и дальше.

– Это Один, сам Один! – вдруг все поняв, воскликнул Сигмунд. – Он увозит Синфьётли в Валгаллу!

В этот миг неизвестно откуда набежавшее облако на один миг закрыло луну, а когда ночное светило снова вынырнуло, ни старика, ни лодки уже не было видно. Они растаяли, как дым над водой.

Всю ночь проблуждав, подобно дикому зверю, Сигмунд возвратился к себе в замок только на утренней заре. Его гости уже разошлись, а Боргхильд удалилась в свою спальню и не показывалась. Король франков позвал слугу и приказал ему передать королеве, что он желает немедленно ее видеть. Спустя некоторое время в пиршественный зал, замирая от ужаса, тихо ступила Боргхильд.

– Ты хотел со мной поговорить, супруг мой? – спросила она дрожащим от страха голосом.

Сигмунд вперил в нее страшный взгляд.

– Ты отравила сына… моей сестры, – сказал он. – Как же мне отплатить тебе за это?

– Синфьётли убил Роара, – возразила, немного осмелев, Боргхильд, – и я ему отомстила. Или сын твоей сестры для тебя дороже жены? Неужели ты не простишь меня?

Лицо Сигмунда побагровело от гнева.

– Раньше я накормлю воронов твоей падалью, чем прощу тебя. Ты не жена мне больше! – заревел он на весь зал. – Твое счастье, что я не убиваю женщин. Убирайся прочь из моего дома, и горе тебе, если ты еще раз попадешься мне на глаза.

Королева хотела броситься на колени, но, взглянув в глаза мужа, понурила голову и медленно побрела вон. Больше Сигмунд ее не видел, а несколько месяцев спустя, когда он уже вернулся в страну франков, до его ушей дошла весть, что Боргхильд не вынесла позора и вскоре после своего изгнания скончалась.

Король вновь остался один. Потянулись тоскливые годы. Волосы Сигмунда словно присыпало инеем, борода пожелтела. Он почувствовал, что начинает дряхлеть, и, как Рерира, его охватил страх не оставить после себя наследника. Многие вельможи советовали королю еще раз жениться, но он все колебался, не зная, на ком остановить свой выбор.

Но вот как-то раз Сигмунд навестил своего соседа, старого короля Эйлими Ловдунга [44], у которого имелась взрослая дочь по имени Хьёрдис. Разумная и красивая, она отличалась спокойным и добрым нравом, а потому сразу завладела сердцем короля франков. Скоро тот решил жениться на ней. Между тем к Хёрдис сватался другой жених – знатный и богатый король Люнгви из рода Хундингов. Эйлими понимал, что притязатель на руку его дочери, которому будет отказано, станет заклятым врагом, но все же предложил Хьёрдис самой выбрать себе мужа.

Выйдя к обоим гостям, прозорливая дева раздумывала недолго:

– Я выбираю того короля, который славнее. И это Сигмунд, хотя он уже стар годами.

– Ты и вправду разумна, дочь моя, – согласился, не скрывая своей радости, Эйлими. – Я благословляю твой выбор и отдаю тебя Сигмунду.

Суровый король франков буквально воспарил от счастья. Зато гордый Люнгви почувствовал себя жестоко оскорбленным и тут же уехал, поклявшись, что рано или поздно дочь Эйлими будет принадлежать ему.

Еще ни одна свадьба не справлялась так долго и так весело, как свадьба Сигмунда и Хьёрдис. Некоторое время супруги жили в замке Эйлими, а потом переехали в страну франков, куда за ними последовал и тесть, не пожелавший расставаться с любимой дочерью.

После долгих скорбных лет для Сигмунда вновь наступили счастливые дни, а вскоре его ждала еще большая радость: Хьёрдис поведала ему, что у нее скоро родится ребенок. Радовался этому известию и готовящийся стать дедом Эйлими.

Но как-то весенним утром, когда Сигмунд и его тесть собирались на охоту, до них дошла весть о том, что Люнгви вместе со своими гриднями высадился на берегу и готовиться напасть на замок Вёльсунгов.

Сигмунд тотчас велел Хьёрдис взять слуг, все самое ценное из сокровищ и бежать в лес, что находился неподалеку от моря. Хьёрдис попыталась возразить, но Сигмунд сказал:

– Ты должна подумать о нашем будущем ребенке!

Едва успели люди Люнгви сойти с кораблей, как Сигмунд и Эйлими подняли боевые стяги. Загремели трубы. Вот Сигмунд дунул в свой рог, что остался еще от старого Вёльсунга, побуждая свою дружину начать натиск. Завязалась жестокая битва. И хоть немолод был годами Сигмунд, стал он сражаться люто, все время идя впереди воинов. Не могли устоять перед его мечом Нотунгом ни щит, ни броня. Небо над полем сражения потемнело от множества дротиков и стрел. Но так помогали Сигмунду вещие дисы, перехватывая снаряды врагов, что ни разу он не был ранен, и бесчисленно пало супостатов от его меча, и оказались у короля франков обе руки в крови по самые плечи.

Дружина Люнгви, дрогнув, стала отступать к кораблям. Сигмунд принялся яростно преследовать их, как вдруг перед ним как из-под земли вырос Один. На этот раз в его руке был не меч, а длинное, покрытое старинной резьбой копье, жало которого ярко сверкало в лучах солнца.

– Настал твой час, Сигмунд! – сказал он.

Король франков только усмехнулся и изо всех сил ударил копье Одина мечом. Но чудесный клинок Сигмунда, встретившись с оружием владыки Асгарда, вдруг разлетелся пополам, как будто был сделан из стекла. В тот же миг охранявшие витязя дисы улетели прочь, и одно из брошенных врагами копий пронзило его грудь. Кровавый туман застлал глаза Сигмунда, и он, теряя сознание, упал прямо под ноги своих врагов.

И тут же ряды франков дрогнули. Напрасно старый Эйлими пытался снова увлечь их в бой. Охваченная страхом дружина обратилась в бегство, а вскоре и сам Эйлими с расколотым черепом уже лежал на поле брани невдалеке от своего зятя.

Увидев, что франки бегут, Люнгви с братьями устремился к королевскому замку. Ворвавшись в опустевшее жилище, он принялся как безумный рыскать по нему, желая взять в плен Хьёрдис, а заодно прибрать к рукам и сокровища Вёльсунгов. Однако его ждало разочарование – молодая королева, а вместе с нею и большая часть добра, накопленного знаменитым родом, бесследно исчезли. Разъяренный Люнгви призвал воинов и приказал им тотчас же разыскать и привести беглянку, но наступила ночь, и они были вынуждены отложить свои поиски до утра.

Не успело еще воронье слететься на поле битвы, как Хьёрдис прокралась к мужу.

С трудом найдя Сигмунда, она прижалась к нему. Вдруг король франков вздохнул и открыл глаза.

– Ты только ранен! – радостно воскликнула королева. – Скажи скорей, можно ли тебя выходить?

– Нет, – покачал головой Сигмунд. – Ты видишь, сам Один подвел черту моей жизни. Мой меч Нотунг разломался пополам, и теперь владыка Валгаллы призывает меня к себе, как и старого Эйлими. Но я ни о чем не жалею. Наш сын, которого ты носишь под сердцем, отомстит Люнгви за смерть своего отца и деда. И запомни еще. Глаза умирающего зрят грядущее: наш сын станет героем, равного которому не было, нет и не будет на свете. Он совершит множество бессмертных подвигов, и скальды воспоют его имя в веках.

Собрав последние силы, Сигмунд приподнялся и, взяв обе половинки своего меча, протянул их Хьёрдис.

– Возьми их. Придет время, и искусный коваль скует из них меч для нашего сына. Он будет называться Грам и совершит то, что будет греметь, пока стоит мир.

– Скажи, как мне назвать сына? – спросила Хьёрдис, наклоняясь к мужу.

– Назови его Сигурд, – прохрипел король франков, закрыл глаза и умер.

Хьёрдис просидела с мертвецом всю ночь, пока не засиял день.

Вдруг к ней подбежала служанка.

– Госпожа, – сказала она, – вернемся в лес! В море показались неизвестные корабли!

Хьёрдис и служанка ушли, укрывшись в кустах на опушке. В это самое время, когда подул ветер, неведомые ладьи подошли к самому берегу. Королева и служанка увидели высадившихся на берег данов – людей из страны Боргхильд, первой жены Сигмунда. Они были высоки ростом и широки в плечах. А их головы венчали ярко блестящие в золотых лучах солнца шлемы.

– Это викинги, – промолвила Хьёрдис и, помолчав немного, добавила: – Нам не стоит скрываться от них. Здесь мы погибнем с голоду, а попасться в руки Люнгви будет хуже смерти.

– Погоди, госпожа, – возразила служанка. – Давай лучше сначала поменяемся платьями и захватим с собой драгоценности. Кто знает, что может случиться.

И вот когда обе женщины, переодевшись и шатаясь под мешками с золотом, вышли из лесу, даны с изумлением осматривали трупы убитых воинов. Среди приехавших особенно выделялся один молодой человек. Он был выше всех ростом, с благородным лицом. Увидев служанку, переодетую в парчовое платье, и сопровождающую ее Хьёрдис в скромном льняном наряде, он сделал несколько шагов им навстречу и сказал:

– Я король Альф, сын Хиальпрека из народа данов. Мы возвращаемся на родину из далекого похода и решили немного поднабраться сил на вашем берегу. Но я вижу, – тут он ткнул рукой на покрытый мертвыми телами берег, – что здесь случилась жестокая битва.

– Ты прав, – ответила служанка, принимая высокомерный вид. – Вчера здесь действительно была битва, и в этой битве я потеряла своего мужа, Сигмунда, сына Вёльсунга. Мой замок был захвачен королем Люнгви из рода Хундингов, и теперь я вынуждена спасаться бегством, прося помощь.

– И ты ее получишь! – сказал король Альф. – Я наслышан о Сигмунде – великом короле и славном воине. Но ты не сказала, как тебя зовут.

После того как служанка назвалась именем Хьёрдис, обеих женщин проводили на корабль. Но от внимательного взгляда Альфа не укрылось, что хотя у служанки был наряд простым, да и колец она носила поменьше, лицо ее было гораздо красивее.

И вот по прибытии в страну данов Альф, поняв, что его обманывают, отвел в сторону мнимую королеву и спросил:

– Скажи мне, Хьёрдис, дочь Эйлими и вдова славного Сигмунда, как ты узнавала время, когда ночь клонится к концу, а звезд на небе не видно?

– О, – рассмеялась та, – проспать я никак не могла: я смолоду была приучена много пить воды на заре, а когда вошла в зрелые лета, то начала просыпаться в тот час по привычке.

Альф подумал, что подобный обычай скорее пристал бы служанке. Ведь той нужно успеть напиться воды до того, как ей велят работать от зари до зари по дому. И тогда не будет у бедной девушки времени, чтобы сделать хоть маленький глоток. Однако Альф решил испытать и Хьёрдис. Он обратился к ней с тем же вопросом. На него Хьёрдис ответила следующее:

– Отец мой подарил мне золотое кольцо с таким свойством, что оно перед зарей холодело у меня на пальце. Так я догадывалась о том, что пора вставать.

Король данов покачал головой:

– Много же у вас, Вёльсунгов, было золота, что его носили и служанки!

Тут он сурово посмотрел на Хьёрдис и сказал ей:

– А теперь довольно меня разыгрывать. Почему ты решила скрыть от меня свое благородное происхождение?

Молодая женщина, покраснев, ответила:

– Я… не знала, как примете меня вы, даны… Ведь я тяжела мальчиком.

– Не бойся ничего, – сказал молодой король, – ты будешь почетной гостьей в доме моего отца, потому что станешь моей женой, и я дам за тебя вено, как только родится твой ребенок, мой сын!

Приободрившись, Хьёрдис смело взглянула в лицо Альфу:

– Я согласна. Но только при одном условии!

– Каком?

– Мы назовем его Сигурдом!

Король Альф не обманул Хьёрдис. Его отец, Хиальпрек из народа данов, не только принял вдову знаменитого Сигмунда, но и поселил ее в своем замке, приказав оказывать женщине королевские почести.

Когда у Хьёрдис родился сын, старый король велел принести мальчика к нему и долго любовался его ясными глазами. Узнав, что мать назвала мальчика Сигурдом, Хиальпрек довольно усмехнулся.

– Это доброе имя, – сказал он. – Оно происходит от двух слов: «побеждать» и «защищать».

В это время ко двору Альфа пришел некий странник по имени Грипир. Он считался человеком, сведущим в судьбах людей. Альф, Хиальпрек и Хьёрдис спросили его о том, как протечет жизнь мальчика. Грипир сначала долго отнекивался, но под конец поведал, что Сигурду удастся отомстить за гибель родичей, сразить чудовище и завоевать любовь прекрасной девушки.

Мальчик рос, словно опара на дрожжах. В шестилетнем возрасте он был уже высок, как юноша. И вот отец и дед решили, что настала пора учить его.

При дворе короля данов много лет жил карла Регин, сын Хрейдмара [45], маленький горбун с длинной черной бородой и бегающими хитрыми глазками. Считалось, что он не только знает разные руны, но и сведущ во многих языках и владеет колдовством. Однако Альф и Хиальпрек больше ценили Регина за редкое умение, с которым карла выковывал оружие и всевозможные украшения. Ему-то и поручили хозяева замка воспитание Сигурда.

Юноша оказался способным учеником, и спустя несколько лет он уже научился почти всему, что знал сам Регин.

И вот как-то хитрый карла спросил Сигурда:

– Послушай, а тебе известно, какое принадлежащее тебе по праву великое богатство хранит король Альф?

Молодой человек с гордостью и спокойствием ответил:

– Ему и дальше надлежит беречь его, пока оно мне не понадобится.

Однако Регин не желал так просто отступаться от беседы с воспитанником и в другой раз заявил следующее:

– Неужели ты хочешь стать конюхом у Хиальпрека? Ты ведь ему не родной внук. Как только сыновья Альфа подрастут, тебя отправят в людскую к дворне.

Сигурд распахнул глаза.

– Отправят в людскую к дворне? – повторил он удивленно. – Почему? Разве Хиальпрек мне в чем-нибудь отказывает? Он любит меня так же, как и других своих внуков.

Регин расхохотался.

– У данов недурно живется и слугам. Но я вижу, что все малолетние внуки Хиальпрека уже давно имеют собственных коней, а ты ходишь пешком, как простой пастух.

В тот же день Сигурд обратился к деду с просьбой дать ему коня.

– Наконец-то! – обрадовался Хиальпрек. – А я все ждал, когда ты сам скажешь мне об этом!

После этого старый король направил внука к своему собственному табуну, чтобы тот мог выбрать себе любого скакуна, который придется ему по вкусу.

Табун Хиальпрека пасся на опушке небольшого леса, недалеко от замка. В нем было несколько сот коней разной породы и масти. Сигурд долго не знал, на каком животном остановить свой выбор, когда вдруг увидел, как из леса вышел одноглазый старик в широкополой шляпе и синем плаще.

– Что ты тут делаешь и не могу ли я тебе чем-нибудь помочь? – ласково спросил его незнакомец, подходя ближе.

– Я выбираю себе коня, – ответил юноша. – А ты, я погляжу, стар и опытен. Скажи, как мне узнать, какой из этих скакунов самый лучший?

– Это не так трудно сделать, – усмехнулся одноглазый старик. – Поблизости отсюда течет река Бусильтьёрн. Загони в нее табун и возьми себе то животное, которое первым переплывет на другой берег.

Сигурд сделал, как велел ему незнакомец. Встретившиеся со стремительным потоком кони повернули назад, кроме одного еще не объезженного серого жеребца.

– Вот тебе и конь! – воскликнул одноглазый старик, неотступно следовавший за юношей. – Самый лучший конь на земле, ведь в его роду был Слейпнир, восьминогий жеребец Одина.

Сигурд обернулся, чтобы спросить незнакомца, откуда он это знает, но, к своему изумлению, увидел, что того уже и след простыл. Молодой человек сразу подумал: неужели это был сам владыка Асгарда?

Один не обманул юношу. Грани – так Сигурд назвал своего жеребца – оказался быстрее и выносливее любого другого коня. Регин с ухмылкой смотрел, как Сигурд объезжает Грани, но, когда тот спросил его, похож ли он теперь на слугу, карла лукаво прищурился и ответил:

– Даже самый лучший конь не сделает воина из деревенского парня. Настоящего витязя нельзя представить без хорошего меча.

– Ну так выкуй мне его, – сказал Сигурд. – Ты отличный мастер, и для тебя это не составит труда.

Они пошли к кузнецу, и карла тут же принялся за работу. Несмотря на маленький рост, он был силен и крепок, как самый настоящий подземный житель, и размахивал молотом, словно лебединым перышком. Сигурд видел много мечей, изготовленных Регином, но на этот раз карла превзошел самого себя, и выкованный им клинок был намного острее всех тех, которые он делал раньше.

– Ты доволен? – гордо спросил Регин юношу, внимательно осматривающего его работу.

– Не знаю, – ответил тот. – По красоте твой меч не знает себе равных. Теперь пришло время его испытать.

Сигурд размахнулся и изо всех сил ударил мечом по железной наковальне. Клинок с грохотом разлетелся на куски. Сигурд укоризненно посмотрел на карлу.

– Да, ты силен, – хмыкнув, сказал Регин. – Тебе, пожалуй, трудно будет угодить.

И он снова загремел молотом. Его второй меч оказался еще лучше первого, но и он не выдержал первого же удара Сигурда.

– Ты, видно, пошел в своих необузданных сородичей! Поищи себе оружие Вёльсунгов! – ворчливо воскликнул Регин, гася горн и сердито швыряя в сторону молот и клещи.

Разочарованный юноша вышел из кузницы и печально побрел в замок. Желая понять, что имел в виду кузнец, он направился к своей матери Хьёрдис.

Та, узнав, в чем дело, с таинственной улыбкой отошла ненадолго к королю Альфу и скоро вернулась, держа в руках две половинки меча.

– Это Нотунг, клинок твоего настоящего отца, Сигмунда, о славной жизни и смерти которого я тебе уже не раз рассказывала, – объяснила Хьёрдис. – Но теперь пришла пора поведать о мече Вёльсунгов, из-за которого все началось… Сам Один подарил Сигмунду этот меч. Он же и разломал его своим копьем. Отнеси эти половинки Регину и попроси соединить их. Тогда у тебя будет меч, который не побоится любого удара. Но помни, Сигурд, отец, умирая, хотел, чтобы ты отомстил за него и совершил множество славных подвигов. Этого жду от тебя и я.

Глаза Сигурда засверкали. Он прижал к груди предсмертный дар Сигмунда и побежал обратно к Регину. Карла долго и с восхищением рассматривал обломки замечательного клинка, потом, не говоря ни слова, опять разжег горн и поднял с земли брошенные инструменты. Сигурд, боясь открыть рот, с нетерпением принялся ожидать конца работы Регина. Наконец, когда она была закончена, он взял из рук карлы только что выкованный меч, ударил им по железной наковальне и едва удержался на ногах: чудесный подарок Одина с легкостью рассек ее пополам и глубоко ушел в землю.

– Пусть этот меч, похожий на бьющее пламя, отныне зовется Грамом, Сердитым! – воскликнул карла, а потом прибавил, сверкая маленькими, разгоревшимися, как угольки в глубине очага, глазками:

– Я рад за тебя, Сигурд! Но еще больше я рад за себя. Пришло время раскрыть тебе мою тайну.

– Твою тайну, Регин? – спросил юноша.

– Да, Сигурд, великую тайну, – ответил карла, скалясь. – Но скажи мне сначала, любишь ли ты золото?

– А за что мне его любить? – презрительно пожал плечами Сигурд. – Я знаю, что у моего отца Сигмунда было много золота. Мать спасла его, и оно хранится у моих приемных отца и деда, но я сам никогда не держал его в своих руках. Да и на что мне золото?

Регин рассмеялся тонким пронзительным смехом.

– Ты еще не знаешь власти этого блестящего, подобно солнцу, металла, – сказал он. – А оно обладает сокрушительной властью. Золото может сделать тебя величайшим королем в мире скорее, чем самый лучший меч.

– Ты ошибаешься, Регин! – возразил Сигурд. – Я слышал не раз от своей матери, что когда-то мой отец Сигмунд отказался продать королю Гаутланда Сиггейру свой меч Нотунг за все его золото, а потом одержал над ним победу.

Карла покачал головой.

– Я тоже слышал об этом, – сказал он. – Но Сиггейр был далеко не так состоятелен, как ты думаешь. Выслушай мою историю, и тогда ты узнаешь, что такое настоящие сокровища и как их найти.

– Я родился очень и очень давно, – начал Регин свой рассказ, – много столетий назад. Не удивляйся: ведь карлы живут куда дольше обычных людей. Мой отец, богатый бонд [46] Хрейдмар, имел трех сыновей и двух дочерей: Люнгхейд и Лофнхейд. Хрейдмара соседи считали могущественным чародеем, ибо он обладал Шлемом Ужаса, которого пугалось все живое, золотой кольчугой и мечом Хротти. Я был вторым сыном своего отца, Фафнир – старшим, а Отр – младшим. Мои братья и сестры были намного выше и красивее меня, а кроме того, они, как и отец, умели колдовать и превращаться в различных зверей и птиц, но мы жили дружно и счастливо, ни в чем не нуждались и не мечтали о лучшем.

Возле нашего дома ревел огромный водопад Андварафорс, и пока мы с Фафниром охотились или работали в поле, Отр, превратившись в огромную выдру, ловил в водопаде рыбу. Он и сам несколько походил на водяного зверя: подслеповатый, неуклюжий на суше. Кроме того, Отр имел дурную привычку есть добычу зажмурившись. Это его и сгубило.

Случилось, что три бога – Один, Хёнир и Локи, – странствуя по свету, шли по течению этой реки. Отр как раз поймал лосося и лакомился им возле Андварафорса по своему обыкновению. Приняв моего брата за настоящую выдру, Локи взял камень и метким броском убил его на месте. Взяв с собой добычу, асы пришли к нашему дому и попросились на ночлег. В оплату за это они предложили шкуру убитого ими зверя.

Мой отец затрясся от гнева, когда в добытой Локи выдре он узнал собственного сына, но он сдержал свою ярость и, радушно приняв незваных гостей, накормил их ужином и уложил спать.

В тот день мы с Фафниром долго убирали сено и вернулись домой только к сумеркам.

– Отр убит, – такими словами встретил нас отец, едва мы переступили порог дома. – И вот почивают его убийцы.

Услышав это, Фафнир в ярости схватился за копье Одина и замахнулся им на бога, но отец удержал его руку.

– Ты нас погубишь! – прошипел он. – Владыке Асгарда и его спутникам не суждено пасть от наших рук, да и остальные асы жестоко расправились бы с нами за это.

И тут наши сестры, Люнгхейд и Лофнхейд, предложили:

– Давайте лучше возьмем богов в плен и заставим их уплатить нам большую виру [47]!

Мы согласились и, пока наши гости спали, схватили их и крепко связали по рукам и ногам.

Проснувшись, асы стали требовать, чтобы мы их освободили, угрожая нам своим гневом, но отец показал им шкуру Отра.

– Вы убили моего сына, – сказал он, – и должны заплатить за его смерть.

– Справедливость – добродетель богов, – согласился Один. – Мы не ведали, что эта выдра твой сын, но ты получишь за него любой выкуп. Чего ты желаешь?

Отец задумался, потом расстелил на полу шкуру выдры, а она вышла очень большой, больше, чем иная воловья, и молвил:

– Наполните эту шкуру золотом и присыпьте ее им же сверху, да так, чтобы ни одного волоска не торчало, и я отпущу вас на свободу.

Один спокойно выслушал слова отца и кивнул головой. И вот, поклявшись друг другу в том, что каждый выполнит свою часть договора, обе стороны отрядили Локи за золотом.

Локи, едва рассвело, надев свои крылатые сандалии, помчался за выкупом.

Больше всего золота было тогда у дверга Андвари [48], сына Оина, который уже давно, волей одной злой норны обращенный в щуку, плавал в реке у водопада Андварафорс. Там, глубоко под водой, он и хранил свои сокровища. От их блеска горели даже волны. Не зря люди нарекли золото Андвари пламенем реки.

Зная об этом, Локи прилетел прямо к водопаду, однако договориться с хитрым двергом оказалось не так-то просто. Тщетно бог-плут кричал и звал дверга по имени: он не показывался. Тогда рассерженный ас зашел глубоко в воду и попытался схватить Андвари руками, но дверг в образе щуки проскользнул между его пальцев [49] и, высунув из воды свое узкое и длинное рыло, рассмеялся.

– Ну погоди же! – воскликнул в гневе Локи.

Он побежал к великанше Ран и выпросил у нее ту самую сеть, которой она утаскивает на дно корабли. С этой сетью он и возвратился к водопаду.

Лукавый ас быстро выловил Андвари, и тот, тщетно пытаясь освободиться от стягивающей его жабры петли, взмолился человеческим голосом:

– Отпусти меня обратно в реку, и я сделаю все, что ты хочешь.

– Я отпущу тебя, Андвари, – ответил бог-плут, – но поклянись, что за это ты отдашь мне все свое золото.

– Клянусь, ты получишь золото! – воскликнул дверг. – Ты получишь все мое золото, клянусь тебе, но только брось меня в воду, я задыхаюсь!

Локи исполнил его просьбу, и Андвари, беспрестанно ныряя до самого вечера, достал со дна множество сокровищ, пока не сказал, что кладовая исчерпана.

Довольный Локи туго набил золотом сеть Ран и уже собрался отправиться в дорогу, как вдруг увидел сверкающее под плавником Андвари кольцо.

– Отдай мне его! – потребовал ас.

– Андваранаут – это все, что у меня осталось, – взмолился дверг. – С его помощью я собираюсь вновь умножить свои богатства.

Но кольцо так ярко сверкало в лучах заходящего солнца, что Локи не мог оторвать от него глаз.

– Я беру его, – как будто не своим голосом молвил он. – Ты дал клятву.

– Смилуйся, Локи! – горестно вскричал Андвари. – Неужели тебе мало того, что ты уже получил?

– Отдай мне кольцо, – настоял бог-плут, – или я отберу его силой!

Перепуганный дверг попытался нырнуть в воду, но Локи успел схватить его одной рукой, а другой вырвал Андваранаут.

– Я оставлю его у себя, – сказал он с торжествующей усмешкой на устах. – Сам не знаю почему, оно мне кажется лучше всех вещей в мире.

Он бросил Андвари в воду, надел кольцо на палец и, взвалив на плечи сеть с пламенем реки, тронулся в обратный путь. Не успел он, однако, пройти и десяти шагов, как дверг, высунувшись из воды, зловеще прокричал ему вслед:

– Ты разорил меня дотла, отняв последнюю надежду вернуть мои богатства. Так пусть же отныне мое проклятие преследует тебя и всякого другого бога или человека, кто к нему прикоснется! Пусть сгинет каждый, кто возьмет кольцо в руки! Пламя реки принесет в мир алчность и преступления, из-за него прольются моря крови, но никому и никогда, ты слышишь, никому и никогда это богатство не принесет счастья.

Локи в ответ только рассмеялся и, махнув рукой, зашагал дальше.

Наступили уже сумерки, когда он добрался до нашего дома. Золота хватило с лихвой, чтобы не только набить шкуру Отра, но и закрыть ее сверху. Но тут, приглядевшись, отец заметил, что один усик выдры остался непокрытым. Тогда он потребовал у Локи ярко сверкавший на его пальце Андваранаут. Бог-плут, нахмурившись, отдал ему кольцо, и отец поспешно зажал его в своей руке.

После этого мы освободили пленников, вернув Одину его копье. Асы, ничего не говоря, направились к выходу, но на самом пороге Локи вдруг остановился и злобно рассмеялся.

– К худу ты взял это кольцо, Хрейдмар, – сказал он, – оно принесет гибель и тебе, и всему твоему роду. Андвари проклял каждого, кто к нему прикоснется.

И он поведал нам о том, как невольно обидел дверга.

– Да будет так, – глухо произнес Один. – И ты, Хрейдмар, и твои дети, и много еще славных витязей – все вы погибнете из-за сокровищ Андвари, и никому не удастся ими воспользоваться.

– Это ты говоришь так из зависти к нашим богатствам, да, впрочем, золота могло оказаться и побольше… – проворчал отец.

Но боги только усмехнулись и скрылись в темноте наступающей ночи.

После ухода асов мы принялись пожирать глазами лежащую на полу груду сокровищ. И, диво, мне самому вдруг она показалась маленькой. Я с неудовольствием подумал о предстоящем дележе с отцом и братом.

С этого дня, Сигурд, спокойствие навсегда оставило наш дом. Мы с братом потребовали от отца, чтобы он поделился с нами своими сокровищами, а он сделался настолько жаден, что не захотел об этом и слышать. Наша ненависть к отцу постепенно копилась, пока однажды ночью, когда он спал, Фафнир не пронзил его своим мечом.

Умирая, отец призвал Люнгхейд и Лофнхейд и сказал им:

– Мои дочери, мне приходит конец, но я бы хотел, чтобы вы отомстили за мою смерть своим коварным братьям!

Лофнхейд ничего не ответила, а Люндхейд спросила:

– Как же я смогу это сделать, отец?

– Роди хотя бы дочь, если боги не дадут сына! – сказал, напрягая последние силы, Хрейдмар. – Воспитай ее с волчьей душой, дав ей подобающего мужа. И тогда внук отомстит за деда!

После того как в глухую полночь отец испустил дух и мы погребли его, я потребовал свою долю наследства, но Фафнир заупрямился, сказав, что он единственный наследник. Тогда я, угрожая брату, попросил сестер Люнгхейд и Лофнхейд рассудить нас. И опять Лофнхейд ничего не сказала, а Люндхейд заметила:

– Того, кто с тобой одной крови, надо просить о любви и о золоте как друга! Не подобает, радея о наследстве, угрожать брату мечом!

Однако в ту же ночь с помощью Шлема Ужаса Фафнир превратился в чудовищного дракона и первым делом, помня о предсмертных словах Хрейдмара, растерзал наших сестер. После этого, бросив золотую кольчугу и меч Хротти, мне пришлось бежать из охваченного пламенем жилища, чтобы спасти свою жизнь.

С тех пор я странствую по свету и тяжким трудом зарабатываю себе на кусок хлеба, а Фафнир все так же в образе дракона стережет свои сокровища, и не было еще на свете витязя, который бы осмелился вызвать его на бой.

Но знай, Сигурд, проклятие Андвари, как тать в ночи, прокралось не только в нашу семью. Жажда наживы, жажда золота, прозванного также выкупом за выдру, свела с ума весь мир. Ради богатства люди развязали братоубийственные войны, стали грабить, лгать, нарушать свои клятвы. Даже асы сцепились с ванами, и все из-за золота, потому что уже не они, а оно властвует над миром.

Теперь ты понимаешь, Сигурд, какую страшную власть имеет этот проклятый металл? С его помощью ты соберешь под свой стяг огромное войско, ведь ты потомок самого Ингви [50]. Тебе одному по силам сразить Фафнира и отнять у него сокровища дверга Андвари. Чудесный меч Грам, который я тебе сковал, пронзит сердце лютого чудовища и отомстит за смерть моего отца и сестер.

Но только запомни: половина сокровищ, вместе с золотой кольчугой и мечом Хротти, по праву будет принадлежать мне. Другая половина станет твоим достоянием, Сигурд, а вместе с ней ты обретешь славу, равной которой еще не было в мире.

Окончив свой рассказ, Регин испытующе посмотрел на Сигурда, но юноша, казалось, даже не подумал о сокровищах Фафнира и, опустив голову, молча принялся вертеть в руках свой меч Грам, любуясь поблескивающим, словно пестрая змеиная шкура, клинком.

– Золото Андвари ждет нас, – напомнил карла. – Когда мы отправляемся в путь?

– Я скоро поеду, Регин, – невозмутимо ответил юноша, – но только не за золотом. Прежде чем отомстить за твоего отца, я должен отомстить за своего.

Лицо карлы позеленело и вытянулось от досады.

– Ты решил попасть в страну франков только для того, чтобы сразиться там с Хундингами? – насмешливо воскликнул он. – Но, кажется, ты забываешь, у тебя нет ни верной дружины, ни крутобоких кораблей. Уж не хочешь ли ты один управиться со всем воинством короля Люнгви? Будь благоразумен, добудь сначала сокровища моего брата. Тогда ты возьмешь под свое начало сколько угодно воинов.

– Нет, если я паду в битве с драконом, мой отец останется неотомщенным! – возразил Сигурд.

Он встал и, не слушая больше карлу, вышел из кузницы.

В тот же день вечером Сигурд сообщил Альфу и Хиальпреку о своем желании поехать в страну франков.

– Ты верный сын своего отца, мой мальчик! – любовно глядя на юношу, воскликнул Альф.

А Хиальпрек просто сказал:

– Возьми наши корабли и дружину. Их у нас не так много, как у короля Люнгви и его братьев, но зато корабли крепки, а дружина надежна. Ты отважен и честен, и я верю, что Один дарует тебе победу.

Сигурд начал благодарить людей, давно ставших ему семьей, на что Альф и Хиальпрек сказали:

– Когда ты был еще ребенком, некий путник по имени Грипир, как-то явившийся к нам, предсказал тебе славное будущее. Оправдай его слова, окажись достойным своего имени, ибо лучшей благодарности нам не надо.

Регин долго дулся на Сигурда, но незадолго до его отъезда он неожиданно пришел к нему и вкрадчивым голосом спросил:

– Скажи мне, Сигурд, что ты будешь делать, когда расправишься с Хундингами?

– Когда я отомщу за своих отца и деда, – улыбнулся молодой человек, – я, так и быть, поеду с тобой за сокровищами Андвари. Правда, золото меня не интересует, но я охотно померяюсь силой с твоим братом-драконом.

– Тогда возьми меня с собой. В бою от меня будет мало толка, но я смогу, если надо, помочь тебе советом, – сказал Регин.

– Хорошо, я возьму тебя с собой, карла! – согласился Сигурд.

И вот через несколько дней корабли данов были спущены на воду. Украшенные полощущимися на ветру стягами и резными изображениями драконов, они покачивались на волнах, готовые пуститься в плаванье.

Альф, Хиальпрек и Хьёрдис пришли проводить молодого человека. Глаза бывшей королевы франков были полны слез, но сияли от гордости: она не сомневалась в победе сына.

– Что-то говорит мне, что нам не суждено больше увидеться, – сказала она. – Но тебе предстоит совершить еще много подвигов. Только не забывай, что ты из рода Вёльсунгов, а они никогда не отступали перед врагом, как бы силен он ни был. Прощай.

– И запомни наши слова, – добавили Альф и Хиальпрек. – Будь достоин своего имени.

Солнце уже клонилось к закату, когда корабли Сигурда, подхваченные свежим северным ветром, оставили берега земли данов.

Погода сначала благоприятствовала плаванию, но уже под вечер ветер настолько окреп, что к ночи перешел в ураган. Регин посоветовал Сигурду спустить паруса, но тот приказал поднять их еще выше. Легкие суда данов, как выпорхнувшие из гнезда птицы, понеслись вперед.

– Ты погубишь нас всех! – застонал дверг, закрывая от страха глаза.

– Зато мы скорее доберемся до цели! – ответил юноша.

Однако к утру на море разыгралась такая буря, что оно стало цвета крови. Пришлось людям Сигурда убрать паруса. Но это помогло мало: мачты гнулись как тростинки и вот-вот могли переломиться.

Неожиданно Сигурд услышал грохот, еще более страшный, чем рев бури, и увидел прямо перед собой высокий утес, о который, рассыпаясь кусками хрусталя, разбивались седые валы. Сигурд уже собирался повернуть кормило судна, чтобы избежать новой опасности, но тут до него долетел чей-то голос, заглушивший разом и свист ветра, и грохот волн:

– Кого это мчат кони Ревиля [51] по высоким волнам, по бурному морю? Да это ты, Сигурд?! Не бойся и плыви ко мне!

В тот же миг море вокруг утеса успокоилось, и корабль отважного юноши смог подойти к нему вплотную. На его вершине стоял одноглазый старик в широкополой шляпе и синем плаще, тот самый, который не так давно помог Сигурду выбрать себе жеребца.

– Привет тебе, сын Сигмунда и внук Вёльсунга! – сказал Один. – Я знаю, ты едешь в страну франков. Возьми меня с собой. И ты об этом не пожалеешь!

– Охотно, – ответил юноша. – Я рад, что снова встретился с тобой. Ведь я еще не поблагодарил тебя за помощь с выбором боевого коня.

– Не спеши. Она не была последней, – сказал повелитель Асгарда, легко спрыгивая с утеса на корабль. – Владыка моря Эгир, покровительствующий Хундингам, захотел отправить тебя и твоих людей на дно, но я постараюсь его успокоить.

Один стал на носу судна, вскинул вверх руки, и Сигурд невольно ахнул от изумления. Ураган тут же стих, волны улеглись, и поверхность моря сделалась гладкой, как зеркало.

Сейчас же подул ровный попутный ветер, и суда данов, снова подняв паруса, быстро понеслись к югу.

– Ты действительно велик и мудр, – сказал юноша и прибавил с неподдельным простодушием: – Вот уже второй раз ты приходишь мне на помощь, Один…

– Можешь также звать меня Хникаром, Фенгом, Фьёльниром или просто Старцем с камня, – ответил отец богов. – У меня столько же имен, сколько на земле племен и народов. Много лет живу я на свете, и мои волосы были уже белы, когда родился твой дед, славный Вёльсунг.

– Я знаю, Хникар, что для тебя на свете нет тайн, так скажи мне, отомщу ли я Хундингам за смерть отца? – спросил, задрожав от волнения, Сигурд.

– Посмотри вверх! – усмехнулся старик.

Юноша задрал голову и увидел орла, парящего высоко в небе.

– Это вестник победы, – сказал Хникар, – так чего же ты спрашиваешь?

Он завернулся в плащ, надвинул на глаза шляпу и, едва впереди показалась ровная полоска земли – страна франков, – исчез.

Больше восемнадцати лет прошло со дня битвы, в которой пали родные отец и дед Сигурда – Сигмунд и Эйлими, – и уже никто, кроме бондов, страдавших под жестоким владычеством Хундингов, да отправленных по домам воинов, не вспоминал покойного вождя франков, правившего так мудро и справедливо. В стране разбойничали король Люнгви и его братья. Их дружины были так многочисленны, что они могли не бояться восстания и поэтому все свое время проводили в пирах и забавах.

В тот же самый час, когда одни даны уже вытаскивали свои корабли на берег, а другие готовились отправиться вглубь страны, Люнгви в старом замке Вёльсунгов принимал многочисленных гостей. Одуревший от выпитого меда и лести своих вельмож король гордо восседал за столом, прислонившись спиной к дубу валькирий, и слушал песню одного из бродячих скальдов, который пел о могучем витязе Беовульфе и о его замечательных подвигах.

– Я не знаю, так ли велик был этот Беовульф, – воскликнул наконец Люнгви насмешливо, – но вряд ли бы он справился с нами, Хундингами! Вёльсунги тоже хвастались, что происходят от самого Одина, а теперь мы сидим здесь, в их замке, и нет больше никого, кто бы мог прогнать нас отсюда.

Он еще говорил, когда снаружи послышался шум, и в зал вбежал раб в грязной оборванной одежде.

– Как ты смел сюда явиться! – гневно вскричал король.

– Выслушай меня, господин, я принес тебе важные новости! – пробормотал испуганный вестник, падая на колени. – Я пастух и сегодня, как обычно, пас стадо на опушке леса, вблизи моря. Вдруг к берегу подошли неизвестные корабли, и с них сошло много вооруженных людей. Один из них, красивый, как Бальдр, и могучий, как Тор, подозвал меня к себе и сказал: «Беги в замок и скажи своему господину, королю Люнгви, видно, не отличающемуся прозорливостью, что явился Сигурд, сын Сигмунда и Хьёрдис и внук Вёльсунга. Пусть король и его братья готовятся к бою, который станет для них последним!»

Люнгви вскочил со своего места и схватился рукой за меч, но потом неожиданно расхохотался.

– Сын Сигмунда и Хьёрдис? – спросил он сам себя. – Значит, Хьёрдис жива… Но ведь ее сыну еще не может быть и восемнадцати лет. И этот молокосос смеет угрожать мне – мне, Люнгви из рода Хундингов! Скажи, – обратился он к пастуху, – много ли с ним воинов?

– Я не мог сосчитать их, господин, – ответил раб, – но знаю, что они приехали на тридцати кораблях.

Люнгви снова расхохотался.

– Не слишком значительна дружина у этого Сигурда, – сказал он презрительно. – Дружины его отца и деда, которые мы разбили, были куда больше и сильнее. Собирайте наших воинов! – приказал он братьям.

Он пнул ногой раба и, не обращая внимания на встревоженные лица гостей, вышел из замка, приказав подать коня.

Не дождавшись на берегу появления Хундингов, Сигурд повел свою дружину дальше на юг. Между тем король Люнгви поджидал его на обширной безлесной равнине в двух днях пути от моря. Здесь он рассчитывал легко окружить и смять небольшое войско молодого вождя.

– Это не битва, а детская забава, – смеясь заявил он своим братьям. – Мальчишка сам идет в наши руки, и я позабочусь о том, чтобы ему не удалось улизнуть от моих воинов.

И действительно, не успел отряд Сигурда выйти на открытое место, как на него со всех сторон налетели воины Хундингов. Тучи стрел и дротиков наполнили воздух, секиры железными молниями обрушились на шлемы и брони. Но даны стояли крепко. А впереди них на своем сером жеребце Грани носился Сигурд. При каждом взмахе его чудесного меча Грама враги валились, словно желтые снопы. Боевой конь как мог помогал своему хозяину, хватая зубами воинов Люнгви, сшибая их своей широкой грудью, топча тяжелыми копытами.

– Это сам Тюр! Сам бог войны Тюр! – вопили дружинники Хундингов, в страхе разбегаясь во все стороны перед юным витязем.

Стоя поодаль на небольшом холме, Люнгви принялся гневно теребить свою бороду.

– Нам надо остановить этого волчонка, братья, – воскликнул он, – пока он не перерезал все стадо. Вперед! За мной!

Он пришпорил коня и устремился прямо на юношу. Его три брата поскакали за ним следом.

Увидев короля и узнав его по золоченому шлему и отделанному серебром вооружению, Сигурд радостно засмеялся.

– Здравствуй, Люнгви! – крикнул он. – Час моей мести настал!

Вместо ответа Люнгви яростно ударил юношу мечом, однако тот легко отбил его удар и в свою очередь поднял меч. Хундинг закрылся щитом, но Грам рассек его, словно гнилую ореховую скорлупу, рассек золоченый шлем, рассек самого Люнгви и рассек его коня.

«Мой добрый меч отомстил за своего хозяина», – подумал Сигурд, глядя на мертвого врага, но не успел вымолвить этого вслух – на него с трех сторон напали три королевских брата.

– Умри! – закричали они.

– Умрите! – ответил юноша и изо всех сил взмахнул Грамом.

Три разрубленных пополам трупа одновременно упали на землю. Побросав оружие, враги ударились в бегство, думая лишь о том, как бы спасти свои жалкие шкуры.

Сигурд приказал своим дружинникам возложить тела убитых на погребальные костры, а сам повернул Грани и медленно поехал обратно на север. Тут его окликнул Регин. Во время битвы хитрый карла прятался за трупами павших воинов и теперь был вне себя от радости.

– Ты куда собрался, Сигурд? – спросил он.

– Я хочу взглянуть на старый замок Вёльсунгов, где родился мой отец, – ответил юноша. – А потом мы вместе поедем за золотом.

– Я уж думал, что ты решил остаться в этой стране и править ею так же, как твои предки, – улыбнулся Регин.

Сигурд покачал головой.

– Я еще слишком молод для короля, – ответил он. – Пусть страной франков отныне управляют мои приемные отец и дед. Альф смел и силен, Хиальпрек добр и справедлив. Они будут любимыми народом, а я пока постранствую по свету в поисках славы и подвигов.

Регин с трудом удержался от того, чтобы не потереть руки от радости.

– Подожди, я отправлюсь вместе с тобой, – сказал он.

Сигурд рассмеялся, потом нагнулся, поднял одной рукой карлу и посадил его сзади себя.

Слуги Люнгви, узнав о гибели дружины Хундингов и о смерти своего господина, в страхе разбежались, и Сигурд нашел старый замок Вёльсунгов пустым, как выброшенную морем раковину. Он медленно прошел по его старинным залам и наконец остановился перед дубом валькирий. Могучее дерево уже давно залечило рану, нанесенную ему мечом Одина, и лишь едва заметный шрам на его грубой морщинистой коре указывал на то место, откуда Сигмунд когда-то вытащил клинок, висящий теперь на поясе его сына.

– Как ни стар этот дуб, он переживет последнего из Вёльсунгов, – вдруг неожиданно для самого себя сказал Сигурд.

– Зато замку осталось жить совсем недолго, – ответил карла, показывая юноше на прогнившие бревна стен и осевшую крышу.

– Чем скорее он развалится, тем лучше, – угрюмо произнес Сигурд. – Мое сердце подсказывает мне, что Вёльсунги никогда больше не переступят его порога, а я не хочу, чтобы он достался другим. Скажи лучше, далеко ли ехать до жилища твоего брата?

– На твоем Грани мы доберемся до Гнитахейда, пустоши неподалеку от страны готов, за пять дней. Там живет Фафнир, и там он хранит свои сокровища.

Сигурд ненадолго задумался:

– Я не знаю, Регин, зачем я должен проливать кровь того, кто не причинил мне зла, и добывать для тебя золото, о котором ты грезишь, но я дал тебе слово и сдержу его. Мы выедем на рассвете.

Вот уже много лет дракон Фафнир не покидал Гнитахейда, боясь оставить свои сокровища, но ужас перед ним был так велик, что кругом на несколько дней пути не было ни одной хижины, ни одной тропинки, и Сигурду с Регином пришлось лезть через пустынные горы, а потом продираться сквозь дремучие леса и густой кустарник. Карла был молчалив и задумчив, но в его глазах все чаще вспыхивал недобрый огонек.

– Послушай, Сигурд, – сказал он как-то вечером, когда они сидели около костра, – ты никогда не видел Фафнира. Уверен ли ты, что тебе удастся его победить?

– Я уверен, что не испугаюсь его, как бы велик он ни был, – ответил юноша.

– Не говори так! – усмехнулся карла. – Я рассказывал тебе, что Фафнир похитил Шлем Ужаса и с его помощью превратился в дракона, но ты не знаешь, что этот предмет внушает страх всякому, кто его видит.

Сигурд улыбнулся.

– Страх можно внушить лишь тому, кто его знает, – сказал он. – Я же еще ни разу никого и ничего не пугался.

– Панцирь моего брата не может пробить ни один меч, а из его рта брызжет яд, каждая капля которого смертельна, – продолжил Регин.

– Грам разрежет любой панцирь, а яд для Вёльсунгов не так уж и опасен, – возразил юноша. – Я слышал, что мой отец Сигмунд однажды осушил два рога отравленного вина, и оно не причинило ему вреда. Не бойся, Регин, сокровища Андвари скоро будут в наших руках.

Карла ничего не ответил, но его глаза алчно блеснули, словно он уже жалел, что обещал Сигурду половину золота.

Наутро следующего дня лес кончился, и путники выехали на открытое пространство. Перед ними лежала изрезанная глубокими оврагами большая пустошь, в самой середине которой, за крутыми холмами, находилось логово дракона Фафнира.

Регин схватил Сигурда за руку.

– Это Гнитахейд, – шепнул он. – Осторожней! Если брат нас заприметит раньше времени, мы погибли!

Но Грани уже и сам остановился. Взрывая землю копытом, он принялся храпеть и пугливо косить глазом, будто ожидая появления дракона.

– Нам надо оставить коня здесь и идти дальше пешком, – сказал Сигурд, спрыгивая на землю.

– Не торопись, Сигурд, – возразил Регин, кое-как слезая с седла. – К северу отсюда течет ручей, к которому Фафнир ежедневно утром и вечером ходит на водопой. Пойдем туда и станем поджидать его там.

Сигурд согласился. Они оставили Грани на опушке леса и вскоре нашли ручей с берегами, поросшими высоким тростником. Осторожно, стараясь не шуметь, путники пошли вверх по его течению, продвигаясь все ближе и ближе к жилищу дракона. Неожиданно заросли тростника закончились, и Сигурд, который шел впереди, увидел широкую, словно выжженную полосу голой земли, посередине которой тянулась большая, похожая на след гигантского червя канава.

– Это дорога Фафнира, – тихо молвил Регин за спиной юноши. – Трава вокруг сожжена его ядовитым дыханием, а желоб, который ты видишь, – след от его брюха.

– След от его брюха? – недоверчиво спросил Сигурд.

Он подошел ближе. По обе стороны желоба были заметны глубоко врезавшиеся в землю отпечатки мощных когтистых лап.

– Как огромен твой брат, Регин! – сказал юноша, меряя глазами следы чудовища.

– Да, Сигурд, – отвечал карла, трусливо выползая из-за зарослей тростника. – Он так огромен, что даже Грам не достанет спереди до его сердца. Лучше вырой яму на дне желоба и спрячься в ней. Когда Фафнир проползет над тобой, ты поразишь его мечом снизу.

Совет Регина понравился юноше, и он, готовясь последовать ему, отправил спутника к Грани, чтобы тот постерег его.

Карла наклонил голову, чтобы скрыть овладевшую им безумную радость, и поспешно зашагал к лесу. По дороге он еще раз обернулся и, увидев, что Сигурд роет мечом яму, чуть не запел.

– Золото Андвари достанется мне одному, – прошептал он. – Пламя реки достанется мне одному!

Юноша уже оканчивал свою работу, когда услышал позади себя знакомый голос:

– Я рад тебя снова видеть, Сигурд. Что ты здесь делаешь?

Сигурд обернулся и увидел уже хорошо известного ему одноглазого старика в широкополой шляпе и синем плаще. Это был Один.

– Привет тебе, Хникар! – воскликнул молодой человек, вспомнив, что отец богов любит, когда его называют другим именем. – Я рою яму, чтобы подкараулить в ней дракона Фафнира.

Один покачал головой.

– Тот, кто дал тебе такой совет, – последний негодяй, – сказал он. – Ты убьешь Фафнира, но и сам умрешь вместе с ним, захлебнувшись в крови, которая хлынет из его раны. А после вашей смерти этот мерзкий коротышка Регин один захватит все сокровища.

– Что же мне делать? – спросил юноша, догадавшись о коварном замысле карлы.

– Вырой несколько таких ям и соедини их между собой, – предложил старик, – тогда кровь Фафнира растечется по ним, и ты останешься в живых.

– Спасибо тебе, Хникар, – обрадовался Сигурд. – Это уже третья услуга, которую ты мне оказываешь, а я еще не расплатился с тобой и за две первых.

– Придет время – расплатишься, – загадочно промолвил старик. – Больше я к тебе не приду, а ты сам придешь ко мне. И придешь навсегда, – добавил он тихо.

Юноша вздрогнул.

«А когда придет мое время?» – хотел он было спросить, но Один уже расстаял, как утренняя дымка в лучах восходящего солнца.

«Да, владыка Асгарда помогает мне, как помогал и моему отцу до тех пор, пока не пробил его час», – подумал Сигурд и, уже больше не думая ни о чем мрачном и тяжелом, весело принялся за работу.

Следуя совету Одина, он выкопал несколько ям, соединил их между собой и прикрыл тростником. Тем временем на пустошь пали сумерки. Приближалось время, когда Фафнир должен был спуститься к водопою.

Сигурд обнажил меч, спрыгнул в одну из ям и затаился на ее дне, ожидая появления дракона. Не прошло и получаса, как земля вокруг него посыпалась, раздались шумное дыхание чудовища, напоминающее пыхтение десятков кузнечных мехов, и тяжелая, шлепающая поступь его лап. Сигурд затаил дыхание. Внезапно рядом с ним упали крупные горячие капли ядовитой слюны, и в следующее мгновение бледное брюхо дракона плотно закрыло небо над его головой. Юноша быстро приподнялся и по рукоятку вонзил в него меч Грам, а потом так же проворно выдернул его снова. Из раны дождем хлынула кровь, растекаясь ручьями по всем вырытым ямам. Фафнир глухо застонал и тяжело завалился на бок.

«Кажется, я победил», – подумал Сигурд, покидая свое убежище.

Увидев юношу, дракон с трудом повернул к нему огромную бородавчатую голову, увенчанную старинным шлемом.

– Кто ты, осмелившийся поднять Грам [52] на Фафнира? – спросил он слабеющим голосом. – Как звали твоих родителей и откуда ты родом?

Юноша вспомнил, как его еще в детстве учил Регин, что проклятие умирающего может причинить вред, если он знает имя своего врага, и ответил:

– Я благородный зверь, сын без матери. Нет у меня и отца, как у людей.

– Значит, тебя породило само провидение, – молвил Фафнир. – Но кто тебя надоумил отнять у меня жизнь? Твой взор сверкает как у храбреца, и ты не испугался Шлема Ужаса, который я столько лет уже ношу на своей голове, вызывая трепет в людских сердцах!

– Смелость вела меня, – ответил Сигурд. – Храбрым не станет и стареющий воин, если в детстве он слыл трусом.

Тут до Фафнира дошло, что герой просто дурачит его.

– Все-таки ты был рожден в неволе. Ведь ты робеешь как раб, боясь открыть мне свое настоящее имя.

– К чему твой попрек? – нахмурился Сигурд. – Повторяю, я был рожден свободным человеком!

Дракон тихо промолвил:

– И все-таки золото, этот огненно-красный клад, что лежит в зарослях вереска, погубит тебя.

– Каждому из нас суждено сойти в могилу в свой час, – не смутился Сигурд.

Однако Фафнир никак не желал успокаиваться. Смерть уже застилала ему очи, а он все хотел вызнать имя своего убийцы.

– Как бы ты ни греб осторожно в бурю, все же ты утонешь… Но прежде тебе доведется услышать приговор норн.

Сигурду сделалось любопытно, и он спросил дракона:

– Фафнир, я знаю, ты мудр, так скажи мне, кто эти норны?

– Норны не принадлежат единому роду. Одни происходят от асов, другие от альвов, третьи от Двалина.

После дракон поведал герою не только о его грядущей страшной судьбе, но и о конце мира, когда на острове Оскопнире сойдутся боги в последней битве с огненным великаном Суртом и рухнет радужный мост Биврёст…

Наконец Сигурд узнал все, что хотел, хотя дракон умолчал, какие именно опасности и находки ждут молодого человека. И тут гордость Вёльсунгов взыграла в храбреце.

– Ты прав, Фафнир, я тебе солгал! – смело воскликнул юноша. – Меня зовут Сигурд, я сын Сигмунда и внук Вёльсунга, хотя, быть может, ты даже и не слыхал о нашем роде.

– Нет, Сигурд, я знаю все, – ответил дракон. – Я слышал о твоем отце: он был герой, поэтому и его сын вырос таким дерзким.

– Никто не брал меня в плен на поле битвы, – с достоинством произнес юноша. – А раб я или свободный человек, в этом ты убедился сам.

– Ладно, Сигурд, не сердись, – согласился Фафнир, чувствуя, что его покидают последние силы. – Я умираю и хочу перед смертью дать тебе добрый совет. Если ты все-таки не сможешь устоять перед тем, чтобы взять золото, не бери Андваранаута, кольца Андвари, это принесет тебе гибель.

– Разве я уже не говорил тебе, что смерть – удел каждого? Рано или поздно она придет и ко мне, – сказал Сигурд. – Почему же я должен ее бояться?

– Да, смерть удел всякого, – уже еле разборчиво просипел Фафнир. – Но хорошо умирать в преклонные годы, оставляя после себя наследников, – ты же еще молод, и на тебе прервется род Вёльсунгов. Не трогай кольца, Сигурд. А больше всего опасайся моего брата. Я знаю, что он ради золота научил тебя убить меня, ради золота он убьет и тебя.

– Спасибо за совет, Фафнир, – сказал Сигурд. – Но я уже говорил тебе, что не знаю, что такое страх.

– Тогда ты скоро умрешь, – закрывая глаза, произнес дракон.

Тут его голова рухнула на землю, огромное тело вытянулось – он был мертв.

В наступившей тишине Сигурд услышал чьи-то крадущиеся шаги. Он оглянулся и при свете взошедшей луны увидел маленькую, скрюченную фигуру Регина. Карла, словно не веря своим глазам, посмотрел на юношу, потом метнул быстрый взгляд на убитого дракона, и его лицо уродливо изменилось.

– Ты сразил моего брата, Сигурд! – сказал он, взвывая. – Какой выкуп я получу от тебя за его смерть?

– Ты хочешь получить выкуп за смерть брата?! – воскликнул онемевший от наглости спутника юноша. – Но разве не ты желал его убить? Разве не ты мечтал завладеть его золотом? Так вот оно там, в зарослях вереска!

– Ты прав, Сигурд, – согласился карла. – Однако по нашим обычаям я все равно должен получить выкуп. И не золото мне сейчас нужно, а сердце Фафнира. Вынь его, зажарь и отдай мне. Тогда ты со мной расплатишься.

– Хорошо, – сказал Сигурд, не совсем понимая странное требование Регина. – Это пустяк для меня.

Он пошел в лес, принес оттуда большую кучу хвороста, разложил костер и, вырезав своим мечом сердце дракона, принялся его поджаривать. Карла лег у костра и, попросив разбудить его, когда сердце поджарится, громко захрапел.

Постепенно ночной мрак рассеялся, взошло солнце, и в небе над Гнитахейдом закружились первые птицы.

«Наверное, жаркое уже готово, и мне следует разбудить Регина», – подумал Сигурд. Он потрогал сердце дракона руками и при этом сильно обжег себе палец. Юноша прикусил его и в тот же миг услышал, как одна из пролетавших над его головой ласточек прощебетала:

– Вот сидит Сигурд и жарит для Регина сердце дракона. Глупец, ему следовало бы съесть его самому.

– А вон дрыхнет Регин, как будто не зная, где земля и небо. На самом деле он только притворяется спящим, думая лишь о том, как бы ему убить Сигурда, – ответила ей другая ласточка.

– Надо было бы Сигурду укоротить его на голову! – воскликнула третья.

– Да, мудр был бы Сигурд, если бы он все понял и сделал так, как вы предлагаете, – сказала четвертая.

– Ax, что вы! Этот Сигурд просто несносно туп! – возразила пятая. – Он убил одного брата и оставил в живых другого. Не понимаю, как он не может догадаться, что Регин все равно прикончит его ради пламени реки!

– Да, ты говоришь сущую правду: глупо щадить врага, который в мыслях уже предал тебя, – согласилась с ней шестая.

– Ах, Сигурд, Сигурд! О чем ты только думаешь? – прощебетала седьмая. – Отсеки ему голову: избавься навсегда от недруга и распоряжайся один всем золотом Фафнира!

Сигурд опустил голову. Он вспомнил, что сказал Один о Регине, и его лицо вспыхнуло от гнева. Недолго думая, юноша вскочил на ноги и, выхватив меч, одним ударом снес Регину голову. Затем он снял с огня сердце дракона и съел его кусок за куском.

– Он нас послушался, он нас послушался! – радостно запели ласточки. – Теперь он будет понимать язык всех зверей и птиц.

А одна ласточка добавила:

– Следуй за нами, сын Сигмунда, мы приведем тебя к сокровищам Андвари.

Сигурд пошел за ласточками. Рядом с широкой и глубокой норой, служившей жилищем дракону Фафниру, находился небольшой песчаный холм, поросший вереском. Ласточки подлетели к нему и хором воскликнули:

– Копай здесь, Сигурд!

Юноша послушно раскидал мечом песок и застыл на месте. Перед ним возвышалась целая груда сокровищ, среди которых сверкали золотая кольчуга и меч Хротти. Но тут глаза Сигурда остановились на маленьком, но искусно сделанном кольце. Юноше показалось, что он никогда и нигде не видел ничего более прекрасного.

– Не трогай кольцо! Послушайся совета мертвого Фафнира. Бери золото, но не трогай кольцо! Это Андваранаут, на нем лежит проклятье! – перебивая друг друга, взволнованно защебетали ласточки.

Но Сигурд, не слушая их, уже надел кольцо на палец.

– Ах, он взял Андваранаут, он погибнет! – горестно воскликнули птицы.

– Все мы когда-нибудь умрем, – усмехаясь, ответил молодой витязь и, оглядевшись вокруг, пронзительно свистнул.

Приведя Грани, Сигурд отвязал от его седла уже заранее приготовленные Регином большие кожаные мешки – карла вез эти мешки из самой страны данов, – наполнил их золотом и взвалил на спину своего могучего жеребца. Только золотую кольчугу и меч Хротти не взял с собой витязь. Он решил, что пусть они остаются здесь, на пустоши Гнитахейд вместе со Шлемом Ужаса и костями мертвецов.

В это время одна из ласточек опустилась на правое плечо Сигурда и шепнула ему в самое ухо:

– К югу отсюда, между страной франков и страной готов, стоит шатер, и в нем спит непробудным сном прекраснейшая девушка на свете. У нее темно-синие, как небо, глаза и золотистые, словно спелая рожь, волосы. Она ждет тебя, о Сигурд!

– Не слушай ее, – прошептала другая ласточка, садясь на его левое плечо. – Ты слушай то, что скажу тебе я. Далеко к югу от Гнитахейда есть страна, которой правит король Гьюки. У него есть дочь – прекрасная Гудрун. У нее волосы цвета льна и глаза, чистейшие, как озера. Ты будешь ее мужем, о Сигурд!

– Хорошо, хорошо, мои птички. Я посмотрю и на ту и на другую, – смеясь и усаживаясь на коня, ответил Сигурд.

И он повернул Грани на юг.

Снова чащобами, потом бескрайними лугами, долинами рек и, наконец, каменистыми горами ехал Сигурд на юг, держа путь между землей франков и землей готов.

Всякий, кто увидал бы его, был бы поражен красотой витязя. Темно-русые волосы Сигурда ниспадали длинными волнами. Борода – густая, короткая – имела тот же цвет и мягкость. Нос у витязя был большой, а лицо открытое и ширококостное. Взор Сигурда обладал такой остротой, что только храбрец мог заглянуть ему под брови. Лопатки у молодого человека отличались широтой, как у двух людей сразу. С червонного щита Сигурда грозно взирал дракон: сверху темно-бурый, а снизу ярко-алый. Так же были расписаны шлем, седло и камзол всадника. Броня горела и искрилась на Сигурде, и все оружие, казалось, отделано золотом.

На восьмой день Сигурд заметил вдалеке гору Хиндарфьялль выше и круче других, на самой вершине которой, казалось, горел большой костер. Юноша погнал Грани вскачь и, подъехав ближе, увидел шатер, сложенный из больших блестящих щитов, ярко сверкавших в лучах солнца.

«Уж не в нем ли почивает та девушка, о которой мне пели ласточки?» – подумал Сигурд.

Он спрыгнул с коня и, оставив его внизу, стал быстро подыматься в гору. Ее склоны были круты, но юноша, хватаясь руками за уступы скал, продолжал смело лезть вверх и вскоре добрался до самого шатра. Однако, к своему удивлению, он обнаружил в нем не девушку, а воина в высоком золоченом шлеме и броне. Броня так плотно сидела на незнакомце, что, казалось, приросла к телу. Воин возлежал на деревянной скамье и, закинув руки за голову, крепко спал.

«Видно, ласточки надо мной посмеялись, – сказал сам себе Сигурд. – Или обещанная ими девушка ждет меня где-нибудь в другом месте?»

– Проснись, друг! – крикнул он, хлопнув воина по плечу. – Проснись, пора вставать!

Но тот даже не шевельнулся.

– Крепко же ты спишь, – сказал Сигурд и резким движением сдернул с незнакомца шлем.

В то же мгновение к его ногам обрушились золотистые волны густых, подобных спелой ржи, волос. Воин оказался девушкой. Не смея дохнуть и все еще держа в руках шлем, Сигурд наклонился над спящей и взглянул ей в лицо.

– Нет, я ошибся, ласточки мне не солгали, – прошептал он. – Ты красивее самой богини любви Фрейи… Но как же мне тебя разбудить?

После некоторого раздумья Сигурд попытался снять с девушки броню, но не смог. Тогда он вынул свой меч Грам и вспорол им панцирь от шейного отверстия к низу и по обоим рукавам. Прочное железо разошлось, словно шелковое платье.

Длинные, как стрелы, ресницы спящей дрогнули. Веки открылись, и огромные темно-синие глаза с удивлением взглянули на юношу.

– Кто ты, разбивший на мне оковы дремоты? – спросила девушка, поднимая голову.

– Я Сигурд, сын Сигмунда, покойного короля франков, – ответил юноша.

– Сын? Уже покойного? – переспросила девушка. – Значит, и старого Вёльсунга тоже нет на свете… Долго же я спала! Когда я заснула, он был безбородым юношей. А ты, Сигурд, наверное, великий герой?

– Я еще слишком мало живу на свете, – возразил юноша. Пока что я успел только отомстить за смерть отца и убить дракона Фафнира, своим мечом Грамом нарубив много мяса для воронов!

Девушка засмеялась и оправила на себе слежавшуюся под броней длинную рубашку.

– Я и так знаю, что ты смел, – сказала она. – Разбудить меня должен был самый большой храбрец на свете.

– Как тебя зовут и как ты оказалась на горе Хиндарфьялль? – спросил Сигурд.

Тогда девушка подала ему рог, вдруг наполнившийся душистым медом, и воскликнула:

– Я валькирия Брюнхильд [53]. А очутилась я здесь потому, что присудила победу не тому, кому должно. В старопрежние годы, когда твой дед, Вёльсунг, был еще во цвете лет и сил, я не раз билась рядом с ним на поле брани, хотя он меня и не видел. Да, Сигурд, я принимала участие во многих битвах и, покорная воле Одина, сражала насмерть тех, кого он решил призвать к себе в Валгаллу.

Но вот однажды враждовали друг с другом два конунга. Один из них, его звали Гиальгуннар, был уже дряхлый и опытный воин, другой, Агнар, был молод, красив и совершал свой первый в жизни поход.

Конечно, я сражалась не одна. Владыка Асгарда повелевал тринадцатью валькириями, среди которых самыми любимыми были Труд – дочь Тора и Сив – и Лиод – дочь великана Хримнира. Но мне Один доверял больше других валькирий, ибо ценил знания той, кто побывала во множестве миров. Отец богов не смущался спрашивать у меня советов, и я охотно делилась с ним и с другими обитателями Асгарда своей мудростью.

– А какого рода эта мудрость? – спросил валькирию Сигурд.

– Для того чтобы одолеть врага, – ответила Брюнхильд, – надлежит вырезать руны победы на рукояти меча и дважды пометить именем Тюра.

– Вот как? – удивился юноша. – Никогда не слышал о такой хитрости. Но говори дальше!

– Для защиты от обмана следует нанести на рог руны пива, а на руку и ноготь руну Науд. Повивальные руны могут оказать помощь при родах. Для этого следует нанести их на ладонь, сжимая запястья и взывая к дисам…

Сигурд рассмеялся:

– Эта мудрость, слава богам, касается одних женщин!

Темно-синие глаза Брюнхильд пронзили молодого человека, подобно зигзагам молний, и она произнесла полную ярости и вместе с тем истинно глубокого знания речь:

– Одних женщин? Хм… Тогда слушай дальше, что касается одних мужчин. Чтобы сделать корабль невредимым для бури, необходимо использовать руны прибоя, которые следует начертать на носу, кормиле и выжечь на веслах. И тогда пусть ярится прибой и до неба вздымаются черные валы – судно невредимым пристанет к берегу. Есть целебные руны для врачевания воинов. Их следует вырезать из ствола дерева, что склоняет ветви к востоку. Есть руны речи, которые слагают, составляют, сплетают на тингах, где вершат правосудие знатные мужи. Есть руны мысли, помогающие сделаться мудрейшим. Наш владыка Один некогда разгадал их, измыслив из влаги, вытекшей из мозга Имира, нанеся их на зубы Слейпнира, лапу медведя, язык Браги, грудь коня Грани, совиный клюв… Потом все эти руны по его приказанию соскоблили, смешав с медом поэзии. С тех пор свои руны имеют асы, ваны, альвы и сыны человеческие. Поэтому нужно уметь не смешивать их и пользоваться ими с толком…

Потрясенный познаниями Брюнхильд, Сигурд не знал, что сказать. Растерянный вид юноши смягчил сердце суровой валькирии, и она сказала:

– Но не зря говорят, даже самый искусный возчик иногда съезжает с пути. Как-то Один приказал мне отправиться на землю, сразиться на стороне Гиальгуннара. Потом я должна была принести Агнара, его павшего врага, в Валгаллу. Я согласилась и послушно полетела выполнять поручение отца богов.

Однако, Сигурд, когда я увидела Агнара, мужественно бившегося со своим опытным и жестоким противником, мне стало жаль этого славного юношу, которому боги отказали в своей защите. «Почему в Валгаллу должен уйти тот, кто еще не изведал жизни на земле, а остаться – тот, кому эта жизнь уже наскучила?» – подумала я. И тут, Сигурд, вместо того чтобы поразить молодого короля, я сразила старого.

Агнар одержал победу, дружина его врага рассыпалась, как трухлявое дерево, а я, захватив с собой тело Гиальгуннара, поднялась с ним в Валгаллу. Сигурд, представь тысячу сошедшихся вместе бурь. Вот в таком гневе был Один, когда увидел меня с моей ношей!

Он в отместку лишил меня звания валькирии и пригрозил отдать замуж за первого встречного. Тогда я поклялась, что моим мужем станет лишь тот, кто еще ни разу не изведал чувство страха. Тут Один решил, что я решила перехитрить богов, и предсказал мне знакомство с настоящим героем. После этого он уколол меня сонным шипом и, заковав в броню, уложил спать на вершине горы Хиндарфьялль. Вот почему я здесь, Сигурд, и вот почему я знаю, что ты отважнее всех на свете.

– Значит, ты должна стать моей женой! – радостно воскликнул юноша.

– Не торопись, Сигурд, – улыбаясь возразила Брюнхильд. – Один не сказал, что именно ты станешь моим избранником.

– Значит, мы должны решить это сами, – ответил Сигурд, не отводя глаз от девушки. – Или я тебе не нравлюсь?

Брюнхильд посмотрела на молодого витязя.

– Я жила у богов, но и среди них не видела никого прекраснее тебя, Сигурд, – наконец задумчиво молвила она. – Быть твоей супругой – большое счастье, но мое сердце чует беду. Владыка Асгарда не забыл моего своеволия и не пошлет нам удачу.

– Нет, Брюнхильд, нет! – порывисто вскричал Сигурд. – Пусть боги творят что хотят, а я клянусь, что всегда буду любить только тебя одну.

Тут случилось то, что должно случиться, когда встречаются предназначенные друг другу самой судьбой, а еще точнее самим роком, сердца. Губы Сигурда невольно потянулись к устам прекрасной девы, а ее руки, как лебединые крылья, обвили крепкую шею витязя. Оба не заметили, как очутились вместе на скамье…

Когда чары Фрейи немного развеялись, Брюнхильд, задрожав, опустила свою голову на могучую грудь юноши.

– Ах, Сигурд, что мы наделали?! Разве тебе неведомо, что каждый нарушивший свою клятву должен погибнуть?

– Да, это так, но я не нарушу ее, Брюнхильд, – промолвил витязь. – Вот Андваранаут, кольцо Андвари, возьми его в залог моей верности.

Брюнхильд побледнела.

– Андваранаут? – повторила она. – Кольцо, приносящее смерть? И ты его взял, Сигурд? О, теперь я вижу, ты действительно безрассуден и… смел! Ну что ж, я возьму его! Может быть, нам не суждено быть вместе при жизни, но тогда по другую сторону заката…

Девушка надела Андваранаут на палец и сказала:

– Нам нужно расстаться, сын Сигмунда и внук Вёльсунга. Но ты не бойся, эта разлука будет не слишком долгой, хотя и дольше, чем нам обоим бы хотелось. Я должна найти моего брата, короля Атли [54]. Когда Один уколол меня сонным шипом, Атли был еще мальчиком, но теперь он, наверное, уже стар.

– Я слышал об Атли, – сказал Сигурд. – Он стал могущественнейшим королем и завоевал много земель. Его царство лежит на юго-восток от горы Хиндарфьялль. Я готов сопровождать тебя туда.

– Нет, Сигурд! – возразила Брюнхильд. – Кто знает, как Атли отнесется к тебе? Я отправлюсь одна и вначале уговорю брата дать согласие на наш брак. После этого, ровно через год, ты приедешь за мной. Только не забудь своей клятвы.

– Я не забуду ее, как не забуду и тебя, – ответил юноша.

Брюнхильд подняла голову:

– Тогда выслушай на прощание мои наставления.

– Каждое из них я вырежу в своем сердце! – заверил возлюбленную Сигурд.

– Никогда не враждуй с родней, не мсти, даже если родичи первыми затеют ссору. Никогда не давай заведомо ложных клятв. Ибо лживые побеги имеют злую поросль, и боги проклянут предателя. Придя на тинг, не спорь с глупцами. Глупец может и не замышлять злое дело. Но смолчать в ответ не должно. Иначе тебя сочтут трусом или поверят навету. Опасаясь дурной славы, убей лжеца, тем ты отплатишь за подлую ложь. Если в пути встретишь ведьму, то уходи прочь, не ночуй у нее. Ибо даже смелому воину нужно быть бдительным, ведь придорожная ведьма может притупить самый острый меч. Если увидишь красивых жен на скамьях, объятьями не соблазняй их! Если за пивом затеется свара, не спорь. Хмель – враг разуму. Песни и пиво для многих мужей стали несчастьем, убили иных или ввергли в беду. Если ты в распре со смелыми мужами, лучше сражайся и погибни, чем быть сожженным ими в своем доме. Берегись зла и коварных рун. Не склоняй дев и мужниных жен к запретной любви! Хорони мертвецов там, где найдешь их, умерших от хвори, утонувших в волнах и павших в бою. Омой мертвецу голову, руки, пригладь ему волосы – и пожелай покойнику мирного сна. Не верь никогда волчьим клятвам, убил ли ты брата или сразил отца: сын станет волком и забудет про виру. Гнев, вражда и обида не спят, вождю надобны ум и оружие, чтобы быть между людьми первым. Наконец, последний мой совет – берегись коварства: сдается мне, вокруг нас уже начинают сгущаться черные козни.

Сигурд тепло поблагодарил Брюнхильд за мудрые наставления. И тут он спросил девушку:

– Но на чем же ты поедешь? Ведь у тебя нет коня.

– Зато у меня есть золото, и я куплю себе хорошего скакуна в первом же селении, – ответила Брюнхильд. – Не бойся за меня, Сигурд. Тебе пора ехать, прощай и… до скорой встречи!

– До скорой встречи! – воскликнул юноша.

Расставшись с Брюнхильд, Сигурд продолжил не спеша ехать на юг [55]. Через два дня по свежему ветру, бьющему ему прямо в лицо, и по крику чаек он понял, что находится вблизи большой реки. Вскоре, въехав на высокий холм, всадник увидел широкий поток, быстро кативший свои волны между крутых скалистых берегов.

«Это, должно быть, Рейн, – подумал он. – А там, на другой стороне, начинается королевство Гьюкингов. Ласточки говорили, что здесь меня ждет дева с льняными волосами и глазами, подобными двум чистейшим озерам. Но ведь я уже дал клятву Брюнхильд и даже подарил ей Андваранаут! Стоит ли мне туда ехать?»

Сигурд потрепал рукой гриву своего жеребца и вдруг рассмеялся.

– Поедем, Грани! – воскликнул он. – Может быть, там я встречу новые приключения, а окольцевать победителя дракона против его воли насильно никто не сможет.

И, пустив коня шагом, он поехал вдоль берега Рейна, разыскивая место переправы.

Небольшое, но цветущее королевство Гьюкингов лежало между прославленной страной франков, пустынной страной гуннов и простирающейся далеко на восток страной готов. Уже более полустолетия им правил престарелый король Гьюки [56]. Совершив когда-то немало немыслимых подвигов, он был теперь слаб и дряхл и вряд ли бы смог удержать свои земли, если бы не два его сына – Гуннар и Хёгни [57], рослые и отважные воины и умелые предводители дружин. Кроме них, у Гьюки имелись еще дочь, Гудрун, и пасынок, сын его жены от первого брака по имени Гутторн, нелюбимый братьями и сестрой за скрытность и жадность и очень напоминающий свою мать, Кримхильд, про которую многие поговаривали, что она злая колдунья.

Был вечер, и семья Гьюкингов ужинала в одном из залов своего замка, когда глядевшая в стрельчатое окно Гудрун неожиданно громко вскрикнула.

– Отец, братья, смотрите! – позвала она. – К нам едет какой-то всадник! Но как же он строен и крепок! Нет, это, конечно, не человек – это сам Тор, спустившийся на землю!

Гьюки и его сыновья поспешили к окну и увидели Сигурда, который в это время подъезжал к воротам замка.

– Может быть, он и не аc, – покачал головой старый король, – но такого витязя я вижу первый раз в жизни.

– Да и конь у него под стать своему хозяину, – заметил Гуннар.

– У него дорогая одежда и доброе оружие. Видно, он знатного рода. Прими его получше, супруг мой, – сказала Кримхильд, тоже взглянув в окно.

Тем временем Сигурд въехал во внутренний двор замка и, спрыгнув с коня, подошел к дверям зала, где был встречен старым королем и его сыновьями.

– Привет вам, Гьюкинги, – сказал он. – Я Сигурд, сын Сигмунда из рода Вёльсунгов, и еду из Гнитахейда, пустоши, где я убил дракона Фафнира.

– Такой человек всегда будет желанным гостем в моем доме, – радушно ответил Гьюки. – Я помню твоего отца, Сигурд, мы с ним были хорошими соседями. Входи, и пусть не скоро придет тот день, когда ты нас покинешь.

– Мы с братом больше всего ценим храбрость, – сказал Гуннар. – А Фафнира мог убить только храбрейший из смертных. Мы просим тебя стать нашим другом, сын Сигмунда.

– Послушай, Сигурд, – вдруг раздался скрипучий голос Гутторна, который тенью стоял за спинами братьев, – ты говоришь, что убил дракона. Так где же его сокровища, о которых я так много слышал? Или ты был настолько глуп, что оставил их в Гнитахейде?

– Вот они, – простодушно ответил юноша, показывая рукой на висевшие по обоим бокам Грани мешки.

Тусклые глаза Гутторна вспыхнули, как огоньки на болоте.

– Как, эти огромные мешки полны золота?! – воскликнул он в непритворном изумлении. – Тогда ты самый богатый человек на свете!

– Не беспокойся о них, Сигурд, – заверил франка Гьюки. – Твои сокровища будут храниться вместе с моими все время, пока ты будешь у нас гостить.

Но не только у одного Гутторна проснулся интерес к добытым Сигурдом сокровищам. Даже буйный, но добродушный Гуннар вдруг на мгновенье сделался серьезным и задумчивым…

С почетом принятый в семье Гьюкингов, Сигурд остался у них, и, когда он начинал заводить речь об отъезде, старый король всякий раз убеждал его остаться. Оба его сына, и веселый, жизенрадостный Гуннар, и молчаливый, задумчивый Хёгни, искренне сдружились с молодым Вёльсунгом. Они вместе охотились или метали копья. И хотя Сигурд всякий раз одерживал над ними верх, братья от души восхищались нечеловеческой силой и удалью своего гостя. Но особенно любезной и ласковой была с ним Кримхильд, которой днем и ночью не давали покоя сокровища Фафнира.

– Послушай, – заметила она как-то раз своему мужу, – более достославного жениха для Гудрун нам не найти, да и Сигурд, я думаю, не прочь взять в жены такую красавицу. Попробуй сосватать ее за него.

– Что ты! – возмутился старый Гьюки. – Я не меньше тебя уважаю нашего гостя, но где ж это видано, чтобы отец сам сватал свою дочь?! К тому же Сигурд, по-моему, не обращает на нее никакого внимания.

– Зато Гудрун не спускает с него глаз, – возразила Кримхильд. – Тебе нечего стыдиться, Гьюки. Этот юноша так богат и знатен, что ради него можно пренебречь любым, даже самым ветхим, обычаем.

Кримхильд говорила сущую истину. Со дня приезда Сигурда ее дочь каждую ночь ворочалась в своей постели, мечтая о молодом красавце-витязе, так неожиданно явившемся к ним в дом. Гудрун знала, что она хороша собой. Недаром скальды слагали о ней песни, славя повсюду ее, подобные двум чистейшим озерам, глаза и льняные волосы, а многие родовитые конунги и короли не раз просили у старого Гьюки ее руки.

«Может быть, мне и в самом деле просватать дочь за Вёльсунга?» – подумал Гьюки после разговора с женой и на следующее же утро, возвращаясь вместе со своим гостем с охоты, спросил его как бы невзначай:

– А что, Сигурд, не думаешь ли ты жениться?

– А я и так скоро женюсь, – засмеялся тот. – В стране гуннов меня ждет невеста. Она сестра короля Атли, и ее зовут Брюнхильд.

– Ах, так, – пробормотал Гьюки. – Ну что ж, желаю тебе счастья!

В тот же день он передал Кримхильд свой разговор с юношей. Старая королева сначала побелела от злости, но потом зловеще усмехнулась:

– Сигурд хочет жениться на Брюнхильд? Нет, Гьюки, этому не бывать! Он будет мужем Гудрун!

– Как же ты сможешь женить его насильно? – удивился Гьюки.

– Придет время, и он сам попросит руки нашей дочери, – промолвила Кримхильд.

Старый король только молча покачал головой. Он привык к тому, что предсказания его жены обычно сбываются, хотя и не знал, по какой причине.

Однако на другой день в замке поднялась тревога. Прискакал гонец с вестью, что один из соседних готских королей с многочисленным войском вторгся во владения Гьюкингов.

Встревоженный Гьюки призвал к себе своих сыновей и пасынка.

– Наш враг силен, дети мои, – обратился он к ним. – К сожалению, моя рука не в силах держать меч. Придется вам одним выйти на защиту нашей возлюбленной отчизны.

– Мы сейчас же выступаем в поход! – воскликнул Гуннар. – И если ты увидишь стяг с готским орлом у стен нашего замка, знай, что мы уже в Валгалле.

– Я останусь здесь, чтобы защищать сестру и мать, – сразу сказал Гутторн. – Что будет с ними, если мы все погибнем?

Гуннар с презрением посмотрел на сводного брата.

– Поступай как знаешь! – сказал он. – Ты же старше нас всех.

– Ты прав, Гуннар, – усмехнулся Хёгни. – Сын колдуньи в сражении будет только обузой.

И, не обращая внимания на злобные взгляды оскорбленного Гутторна, он пошел снаряжаться к походу. Гуннар вышел вслед за ним, но, прежде чем отправиться к своей дружине, заглянул сначала к молодому Вёльсунгу.

– Тебе нужно уезжать, Сигурд, – обратился он к нему. – Мы выступаем против врага, но он слишком силен. Возьми свои сокровища, садись на Грани и скачи к франкам. Оттуда ты легко доберешься до страны данов. Там правят твои приемные отец и дед. Там ждет тебя мать.

Сигурд рассмеялся.

– Плохо же ты обо мне думаешь! – произнес он. – Альф и Хиальпрек сказали мне на прощание, чтобы я был достоин своего имени. И плохо я оправдал бы их слова и только бы опозорил свою мать Хьёрдис, если бы бросил друзей, когда на них напали враги. Я еду с вами, Гуннар!

Гьюкинг, не показывая выступившие на глазах слезы признательности, крепко стиснул молодого человека в своих объятиях.

– Это дает нам надежду на успех, ведь первая половина твоего имени говорит о победе!

В тот же день произошло сражение между Гьюкингами и готами.

Как и в битве с королем Люнгви, Сигурд один обращал в бегство тьмы неприятельских воинов. Являясь то здесь, то там верхом на своем могучем коне Грани, подобно ослепительной молнии, он всюду сеял смерть, загромождая поле горами трупов. Оба брата Гьюкинга старались не отставать от своего друга, и готский король, потеряв больше двух третей своего войска, был вынужден спасаться позорным бегством, уверив своих оставшихся в живых людей в том, что они сражались с самими асами.

– Ты спас сегодня наше королевство, Сигурд, – сказал Гуннар, когда они возвращались назад. – Как бы я хотел с тобой породниться!

– И я тоже, – добавил Хёгни, не любивший пышных слов.

– Что ж, лучших братьев, чем вы оба, мне не найти, – отвечал Сигурд. – Вы мужественные и честные люди, и я полюбил вас всей душой.

– Если и ты так думаешь, – произнес Гуннар, – то давай здесь же, на этом поле, где мы вместе бились с врагом, совершим обряд братания.

– Я готов, – сказал молодой Вёльсунг, соскакивая с коня.

Оба брата тоже спешились. Воины Гуннара и Хёгни, вырезав длинную и широкую полосу дерна, подняли ее на копья. Под нее, на осыпавшуюся вниз землю, сначала ступил Сигурд, а за ним, на след его ноги, по очереди наступили Гуннар и Хёгни. Потом все трое порезали себе ладони и оросили оставшийся отпечаток на земле своей кровью.

После этого, по древнему обычаю, оба Гьюкинга и Сигурд стали кровными братьями, обязанными мстить друг за друга.

– Теперь опускайте дерн, – приказал Гуннар.

Воины выдернули свои копья, и дерн лег на прежнее место – обряд братания свершился.

Прославляемые народом, вернулись домой победители. Сам старый Гьюки, забыв о своих годах, выбежал им навстречу. Он долго прижимал к груди сыновей, а когда подошел к Сигурду, из его выцветших, подслеповатых глаз потекли горячие слезы.

– Чем я могу наградить тебя, мой мальчик? – воскликнул он. – Мой замок, моя страна – все это теперь твое, как если бы в твоих жилах текла моя кровь, кровь Гьюкингов!

– Сигурд уже стал твоим сыном, – сказал Гуннар. – Мы с ним побратались.

– Вы хорошо сделали, – обрадовался старый король. – И пусть отправится в Хель тот из вас, кто когда-нибудь нарушит свою клятву и поступит во вред нашему спасителю.

Кримхильд с дочерью и Гутторн поджидали героев в замке. Нежные щеки Гудрун полыхали маковым цветом, но они стали светлее ее волос, когда Сигурд немного погодя объявил, что через две недели уезжает в страну гуннов. Заметив, что девушка близка к обмороку, Кримхильд наклонилась к ней:

– Успокойся, дочь моя, ступай к себе. Сигурд еще передумает, поверь мне!

В наступивших сумерках Кримхильд вышла из замка и ушла одна далеко в лесную чащу. Она вернулась только к полуночи, скрывая под плащом пучок каких-то трав, и сразу же прошла в кухню, изгнав оттуда служанок. Всю ночь из кухни доносился пряный запах неизвестного зелья и слышалось монотонное зловещее бормотание:

– Трава Фригг, ресница Бальдра, шлем Тора, золото Локи… [58]

А наутро одна из служанок заметила под изголовьем своей повелительницы небольшой пузатый кувшин, который королева тотчас же поспешно спрятала.

После полудня в замок начали съезжаться многочисленные гости, которых созвал Гьюки, желая пышно и громко отпраздновать победу над врагом. К закату солнца пир уже был в полном разгаре. На самом почетном месте, между старым королем и Гуннаром, расположился Сигурд. И хозяева, и гости осушили в его честь не один рог с медом, но сам витязь пил мало и был молчалив. Он думал о Брюнхильд. Прошло около пяти месяцев с тех пор, как они расстались, и приближался срок, когда он должен был отправиться за ней ко двору короля Атли. Но юноша не знал, разрешит ли ему брат Брюнхильд жениться на бывшей валькирии…

«А может быть, – спрашивал себя Сигурд, – Брюнхильд меня уже забыла или Атли подыскал ей другого мужа?»

– О чем ты задумался, герой? – прозвучал рядом с витязем чей-то сладкий голос, и он увидел Кримхильд, протягивающую ему рог с медом.

– Выпей за счастье нашей семьи, отважный и достославный сын Сигмунда, – сказала она улыбаясь.

Боясь обидеть хозяйку, Сигурд взял рог и осушил его одним духом.

«Какой странный, но… волшебный вкус у этого меда», – подумал он и в тот же миг почувствовал, что забыл что-то очень важное, но не мог припомнить что.

Отойдя в сторонку, Кримхильд со злорадной усмешкой на тонких старческих губах некоторое время молча смотрела на растерянное лицо гостя, а потом приказала позвать дочь.

– Поднеси Сигурду мед, дитя мое, – сказала она девушке, когда та явилась, и подала Гудрун второй рог.

Опустив глаза, Гудрун нерешительно приблизилась к витязю.

– Выпей этот мед, Сигурд, – еле слышно проговорила она.

Молодой Вёльсунг поднял голову, и их взгляды на мгновение встретились.

«Как же она прекрасна! – подумал Сигурд. – И почему это я почти пять месяцев не обращал на нее внимания?! Хотя, может быть, это и есть то, о чем я забыл?»

– Спасибо, Гудрун, и будь счастлива, – сказал он вслух, принимая у нее из рук рог.

– Будь и ты счастлив, – ответила девушка.

Их взгляды встретились снова, и, когда Гудрун возвращалась к матери, ее лицо светилось радостью.

Прошло еще несколько дней, и образ Брюнхильд совершенно изгладился из памяти Сигурда. Теперь ему казалось, что он из Гнитахейда прямо приехал сюда, к Гьюкингам.

И вот однажды, когда Гуннар спросил юношу, когда он собирается отправиться к Атли за каким-то своим делом, тот был крайне изумлен.

– Я? К Атли?! – рассмеялся он. – Наверное, я действительно когда-то мечтал посетить пустынное и унылое королевство гуннов. Но теперь, Гуннар, у меня появилась причина остаться у вас… Что бы ты ответил, если бы я посватался к твоей сестре Гудрун?

Гуннар в восторге схватил молодого человека за руку и привел к своим родителям.

– Отец, мать! – громко объявил он. – Сигурд просит руки вашей дочери.

– Я рад… – удивился старый король. – Я уже давно считал тебя своим сыном, друг мой, но как же твоя не…

– Мы рады, Сигурд! – поспешно воскликнула Кримхильд, испепеляя мужа гневным взглядом. – И мне кажется, что теперь у моей дочери вырастут за спиной настоящие крылья счастья. Позови сестру, Гуннар!

Молодой Гьюкинг кинулся за Гудрун и тут же привел ее.

– Сигурд просит твоей руки, – сказала ей Кримхильд. – Согласна ли ты стать его женой?

– Я была согласна раньше, чем он попросил вас об этом, – ответила Гудрун, трепеща под влюбленным взглядом победителя Фафнира.

Когда королева и ее муж вновь остались одни, женщина сказала:

– Ты чуть все не испортил, Гьюки! Разве не Сигурд сам позабыл о своей прежней невесте?

– Да, ты права, – неохотно согласился старый король. – А все-таки, – задумчиво добавил он, – здесь что-то не так. Больно быстро и необъяснимо это произошло. А где есть сомнение, не может быть счастья, и я боюсь за наших детей, Кримхильд.

Со дня свадьбы Сигурда и Гудрун прошло не более полугода, когда умер старый Гьюки. Еще раньше него сошла в могилу Кримхильд. Перед смертью она призвала к себе Гутторна и о чем-то долго с ним шепталась, после чего тот стал еще более скрытным, чем прежде.

Как старший сын, Гуннар унаследовал все имущество отца и был провозглашен королем, но его дружба с Сигурдом от этого только окрепла.

– Тебе незачем возвращаться к данам, – сказал он ему однажды. – У короля Альфа, наверное, уже появились родные сыновья. А франки нашли себе нового правителя. Но для нас это даже лучше, – улыбнулся он, – потому что со дня битвы с готами ни один враг не осмеливается напасть на страну, которую ты надежно охраняешь.

Тут на чело Гуннара словно вновь нашла какая-то туча. Благородный и сердечный голос его изменился, сделался дрожащим и неприятным:

– Помнишь, ты передал золото Фафнира на хранение моему отцу. Так вот, если ты желаешь взять его обратно…

Сигурд только рассмеялся.

– Пусть оно и дальше остается у тебя на сохранении, Гуннар! Более того, если в том будет нужда, ты можешь взять из него столько, сколько потребуется.

Старший Гьюкинг просиял. Теперь он вновь сделался прежним Гуннаром.

– Щедрость – истинная добродетель настоящего героя!

– А почему бы тебе не жениться? – спросил его Сигурд. – Неужели тебе не хочется иметь наследника, которому бы ты смог передать свое имя, свои власть и богатства?

– Говоря по правде, я уже думал об этом… – ответил Гуннар, – но я не знаю, на какой принцессе остановить свой выбор.

– Послушай, брат, – сказал Хёгни, – только что из страны гуннов приехал человек. Он рассказал, что король Атли хочет выдать замуж свою сестру. По слухам, девушка так прекрасна, что ни одна красавица не может с ней сравниться. Но она дала обет богам, что мужем ее будет самый смелый человек на земле, и окружила свой замок стеной бушующего пламени. Тот, кто сумеет туда пробраться, и станет шурином короля Атли.

Гуннар поморщился:

– Я слышал, что гунны не отличаются приятной внешностью. И если сестра Атли хоть капельку похожа на него…

На это Хёгни молвил:

– Об этом не стоит беспокоиться. Гуннские девушки высоки, стройны и красивы лицом. Кроме того, поговаривают, что сестра Атли будто бы только здесь, на земле, родилась в человеческом облике. Ее же истинное происхождение таково, что прежде она являлась бессмертной валькирией.

– Вот бы тебе к ней посвататься, Гуннар, – прошипел выползший откуда-то, словно гадюка, Гутторн. – Ведь ты, наверное, не побоишься пройти сквозь пламя.

– Скажите лучше, как зовут сестру Атли? – спросил заинтересованный рассказом Гуннар.

– Ее зовут Брюнхильд, – ответил Гутторн, бросая настороженный взгляд на Сигурда.

– Брюнхильд? – повторил молодой Вёльсунг, глубоко задумываясь и прикладывая руку к виску. – Мне знакомо это имя, но я не могу припомнить, где я его слышал…

– Это имя носят многие знатные девушки. Но, где бы ты его раньше ни слышал, теперь тебе придется слышать его гораздо чаще! – засмеялся Гуннар. – Я твердо решил жениться на этой гордой деве, Сигурд, и для этого пройду хотя бы через весь Муспелльхейм – Страну Огненных Великанов! Не поедешь ли и ты вместе со мной к Атли?

– Охотно! – воскликнул Сигурд. – Я уже давно хотел побывать в державе гуннов и еще больше хочу, чтобы ты добился руки Брюнхильд. Когда ты хочешь отправиться туда?

– Завтра же, – сказал Гуннар. – Надо торопиться, чтобы нас кто-нибудь не опередил.

– Разрешите и мне сопровождать вас, – попросил Гутторн. – Я тоже хочу побывать у Атли, а Хёгни тем временем мы поручим охрану замка.

– Хорошо, – промолвил молодой король, который хотя и не доверял сводному брату, но уже ни о чем другом не думал. Он желал только поскорее увидеть Брюнхильд. – Я согласен и оставлю в замке одного Хёгни. А теперь – в дорогу!

«Брюнхильд, – снова и снова повторял про себя Сигурд. – Брюнхильд… И все-таки, где же я слышал это имя?»

Обширные владения короля Атли начинались тут же, за Рейном, и Гуннар, Сигурд и Гутторн в сопровождении небольшой конной дружины уже на пятый день добрались до его замка.

Грозный повелитель гуннов, известный повсюду своей свирепостью, принял их необычно ласково. Когда же он рассмотрел Сигурда, на его широкоскулом лице появилась довольная усмешка.

– Я ведаю, кто ты, хотя и вижу тебя впервые, – произнес он. – Ты Сигурд, сын Сигмунда из рода Вёльсунгов. Я думаю, что знаю также, зачем ты ко мне пожаловал.

– Мы приехали сватать твою сестру Брюнхильд, – ответил молодой Вёльсунг, – которая…

– …которая едва не сошла с ума, дожидаясь тебя, Сигурд, – перебил его Атли, скаля острые, как у волка, зубы. – Ради нее тебе придется пройти сквозь бушующую стену огня, но для такого витязя, как ты, это, конечно, сущий пустяк. Ну что ж, я буду рад породниться с обладателем сокровищ Фафнира и потомком самого Одина.

– Ты ошибаешься, Атли, – смутился Сигурд. – Я уже полгода как женат. Не я, а мой шурин, король Гуннар из рода Гьюкингов, сватается к Брюнхильд и готов пройти ради нее сквозь пламя.

– Да, Атли, это я, Гуннар, сын Гьюки, сватаюсь к твоей сестре, – молвил молодой король, выступая вперед.

Губы Атли распрямились, а его и без того узкие глаза превратились в щелки.

– Ты разочаровал меня, Сигурд. Тем более что есть еще одно обстоятельство, которое мне должно разгласить только после свадьбы Брюнхильд. В любом случае я не смею нарушить волю сестры. Она девушка мудрая, и ей многое ведомо. Брюнхильд, по ее собственному желанию, достанется тому, кто пройдет к ней. Если это удастся Гуннару, она станет его женой.

– Это мне удастся, Атли, – гордо выпятил грудь Гуннар. – Скажи, где мне найти замок Брюнхильд?

– Поезжайте на юго-восток отсюда, и еще до полудня вы будете на горе Хиндарфьялль, – хмуро молвил Атли. – Там стоит замок моей сестры, и там Гуннар сможет доказать свою храбрость.

Друзья попрощались с гунном и уже хотели уйти, но в это время Атли вдруг сказал Сигурду:

– Я вижу, ты живешь у Гьюкингов, сын Сигмунда, как дорогой гость. Твоему шурину это, конечно, нравится – пока ты с ним, на него не нападет ни один враг, – но разумно ли для такого героя, как ты, не иметь собственного королевства? Перебирайся ко мне, Сигурд. Я дам тебе большую дружину, с которой ты дочиста разоришь державу готов и станешь мне ровней. Весь мир содрогнется от нашей жестокости.

Сигурд улыбнулся Гуннару, который со страхом ждал его ответа.

– Нет, Атли, – возразил он. – Если бы я хотел водрузить на свою голову королевскую корону, я бы уже давно это сделал. Я убил короля Люнгви, но не остался править франками. Я убил Фафнира и захватил золото Андвари, но оно лежит непочатым в сокровищнице Гуннара. Я не желаю власти! Она делает людей злыми и бессердечными. С меня довольно моей славы, доброго имени и верных друзей!

Повелитель гуннов встал со своего трона и подошел к молодому Вёльсунгу.

– Как хочешь, Сигурд, как хочешь, – промолвил он с сожалением, глядя на него снизу вверх. – Я не буду тебя уговаривать, но помни: придет день, и ты пожалеешь о том, что отказался покинуть Гуннара. И лучшие друзья подчас становятся злейшими врагами. Прощай!

– Странные вещи говорил Атли, – сказал обиженно Гуннар, когда они, опять вскочив на коней, поскакали по направлению к Хиндарфьялль. – Почему он сразу решил, что это ты, Сигурд, собираешься жениться на Брюнхильд, и почему мы должны когда-нибудь стать врагами?

– Не знаю, Гуннар, – покачал головой витязь. – Мне тоже многое показалось мутным в его словах.

– Смотрите, смотрите! – вдруг закричал, поднимаясь на стременах и показывая рукой вдаль, до сих пор зловеще молчавший Гутторн. – Впереди нас зарево. И какое красное, словно кровь!

– Правда, – согласился Сигурд, взглянув в ту же сторону. – Это, должно быть, Хиндарфьялль. Буйно же горит пламя вокруг замка твоей избранницы, Гуннар!

Молодой король, не отвечая, припустил своего коня вперед. Путники миновали широкую, поросшую кустарником долину, потом пересекли небольшой лес и, выбравшись на открытое место, наконец очутились недалеко от замка Брюнхильд. Гора Хиндарфьялль, на которой он стоял, к счастью, была невысока и полога и, скорее, походила на большой холм. Вокруг нее били и крутились вихрями вырывающиеся из-под земли длинные языки пламени. Зной от них был так велик, что чувствовался за несколько сот шагов.

Сигурд покачал головой.

– Тебе не удастся пройти сквозь огонь пешим, Гуннар, – сказал он. – Ты изжаришься, как бык на вертеле. Попробуй проскочить сквозь него на коне.

– Я так и сделаю, – отвечал Гуннар и, недолго думая, стрелой полетел к горе.

Сигурд и воины из дружины Гьюкингов, затаив дыхание, следили за ним. Король подъехал уже почти к самому огню, но тут его конь с диким ржанием встал на дыбы и, несмотря на все понукания всадника, резко повернул назад.

Так повторилось несколько раз. Сигурд даже предложил Гуннару пересесть на его коня Грани. Но потомок Слейпнира даже не тронулся с места.

Гуннар совсем отчаялся.

– Клянусь богами Асгарда, для меня лучше погибнуть, чем вернуться домой оплеванным, с пустыми руками!

– Есть одно средство, – проскрипел Гутторн, до сих пор безучастно взиравший на неудачи сводного брата. – Мать, умирая, открыла мне тайну заклинаний, с помощью которых люди могут обмениваться своей внешностью. Только их глаза и голос остаются прежними. Обернись, молодой король, на время Сигурдом, а Сигурд пусть обернется тобой!

– Нет, – решительно сказал Гуннар, – я не хочу жертвовать жизнью друга и тем более прибегать к мерзостному колдовству, даже ради такой красавицы.

– Не бойся, – рассмеялся Сигурд, – Грани как пушинку перенесет меня через стену огня! А что касается всяких превращений… поверь мне, мир так чуден и полон необъяснимых вещей, что одно маленькое колдовство вряд ли приведет его к гибели!

Гуннар долго колебался, но стыд перед неудачей пересилил его сомнения, и он поддался уговорам друга. Сигурд и Гутторн ненадолго скрылись в лесу, а когда спустя полчаса они вновь вышли оттуда, Сигурд стал уже Гуннаром, а Гуннар – Сигурдом. Лишь меч Грам, по-прежнему висевший на боку у Вёльсунга, да его большие голубые глаза могли бы выдать их хитрость, но поджидавшие на опушке воины ничего не заметили.

– Ну и силен же ты, Сигурд! – прошептал Гуннар на ухо приятелю. – Теперь, когда у меня твои руки, я могу вырвать с корнем столетний вяз.

– И ты тоже не хил, – ответил витязь. – Но я опасаюсь, что меня не узнает даже Грани.

И, подойдя к своему коню, он заговорил с ним вполголоса:

– Не дрожи, Грани. Это я, твой хозяин.

Не зная, чему верить – своим ушам или глазам, – могучий жеребец тревожно заржал, переступая с ноги на ногу, но, когда Сигурд, вскочив в седло, привычным для него движением взялся за поводья, он сразу успокоился и, подчиняясь руке Вёльсунга, как птица рванулся вперед, навстречу огненной стене.

– Скачи, скачи, – чуть слышно произнес Гутторн. – Может быть, там ты найдешь свою смерть, и тогда твои богатства достанутся мне.

Он еще не договорил последних слов, как Сигурд достиг горы и скрылся в окружавшем ее пламени. На одно мгновение нестерпимый жар опалил его со всех сторон, поджигая брови и волосы, но тут же в лицо снова пахнул прохладный ветер. Грани проскочил сквозь огонь и полетел вверх по склонам Хиндарфьялля.

Навстречу Сигурду из дверей замка выбежала Брюнхильд, по пути избавляясь от доспехов, шлема и меча.

– Это ты, это ты! – радостно воскликнула она, но потом остановилась как вкопанная. Широко раскрытыми глазами она уставилась на незнакомого ей молодого человека в рдеющей броне, от которой еще клубами подымался пар.

Сигурд тоже потерял дар речи, не зная, что сказать.

«Какая невероятная красавица! – подумал он. – Но мне кажется, что я не только слышал ее имя, но уже и видел ее когда-то. Неужели в сладких грезах, так часто мучающих юношей?»

– Кто ты такой? – вдруг резко и недовольно спросила Брюнхильд, то и дело оборачиваясь и глазами ища свое разбросанное по земле воинское снаряжение. Вёльсунг смутился: он не любил лгать.

– Я король Гуннар, сын Гьюки, – проговорил он после долгого молчания.

– А откуда у тебя этот конь и этот меч? – как лебедь с волны, вытягивая длинную тонкую шею, продолжала допытываться девушка.

– Коня и меч мне одолжил мой шурин Сигурд, – нерешительно отвечал витязь. – Но почему ты об этом спрашиваешь?

– Твой шурин Сигурд? – внезапно побледнев, задрожав всем станом, повторила Брюнхильд. – Твой… шурин Сигурд?! Так, значит, Сигурд женат?! Ах он, клятвопреступник! Значит, ему никогда не узнать о том, что…

– Да, он уже полгода супруг моей сестры Гудрун, – промолвил Вёльсунг, не разобрав последних слов девушки.

«Как странно, она говорит так, как будто мы были знакомы с ней прежде, – только подумал он. – И что еще за тайна, которую скрывают Атли и его сестра?»

Брюнхильд повесила голову и, закрыв лицо руками, пошла обратно к замку. На его пороге она повернулась и уже совершенно спокойным и ровным голосом произнесла:

– Прости меня, я забыла о своем обещании. Ты проехал сквозь ревущую стену пламени, и я должна стать твоей женой. Добро пожаловать, мой супруг!

Брюнхильд отлично приняла гостя в своем замке. Она словно только сейчас разглядела глаза молодого человека и расслышала его голос. Но Сигурд чувствовал себя скованным. Он едва притронулся к еде и питью.

Потом девушка постелила им постель, как будто бы, предавшись любовной страсти, хотела заглушить собственное гнетущее чувство. Но Сигурд, принявший облик Гуннара, прежде чем лечь, положил между собой и Брюнхильд обнаженный клинок.

– Зачем ты это делаешь? – спросила девушка.

– Я дал клятву, что не прикоснусь к тебе, пока мы не справим свадьбу, – ответил Сигурд, стараясь не смотреть на хозяйку замка.

Еще не рассвело, как гость поднялся на ноги и сказал:

– Мне нужно отправляться обратно. Мои спутники, наверное, уже устали дожидаться меня.

Тут он кое-что вспомнил.

– Скажи, Брюнхильд, – обратился он к девушке, – когда и как я смогу взять тебя с собой?

– Это нетрудно сделать, Гуннар, – ответила красавица. – Огонь вокруг горы Хиндарфьялль вырывается из пещер двергов, которые разожгли его по моей просьбе. Они же и потушат его, лишь только ты вторично проедешь над ними. Тогда ты пришлешь свиту и коней к Атли. А пока мне нужно будет дать брату кое-какие наставления.

– Хорошо, я сейчас же еду, – сказал Сигурд, облегченно переводя дух, что вскоре уже не надо будет притворяться. Он был так рад, что едва обратил внимание на последние слова Брюнхильд. В конце концов, Атли говорил, что его сестра мудрая девушка, которой многое ведомо. Так что не было ничего удивительного в том, что даже брат хотел напоследок выслушать ее советы.

– Подожди, Гуннар, – вдруг остановила гостя хозяйка замка, поспешно сдергивая с пальца золотое кольцо. – Вот Андваранаут, кольцо дверга Андвари. Говорят, на нем лежит проклятье и оно приносит гибель всем, кто его носит. Если ты такой отважный воин, прими его от меня. Мне оно больше не нужно.

– Андваранаут! – вскричал Сигурд вне себя от удивления. «Мое кольцо», – хотел он добавить, так как ясно помнил, что нашел его в сокровищах Фафнира, но вовремя удержался и уже спокойно сказал: – Спасибо, Брюнхильд, я беру его. Скажи только, каким образом оно к тебе попало?

– Не все ли тебе равно, Гуннар? – скривив губы, промолвила Брюнхильд. – Может быть, когда-нибудь ты и сам об этом узнаешь, а сейчас поезжай. Я буду ждать твою свиту.

И вот когда Сигурд появился перед Гуннаром, тот уже думал, что никогда больше не увидит друга.

– Посылай за Брюнхильд к Атли, Гуннар! – объявил Вёльсунг молодому королю.

И он рассказал Гьюкингу обо всем, что произошло между ним и хозяйкой замка, умолчав, однако, об Андваранауте, который, сам не зная почему, спрятал на своей груди.

На следующий день, около полудня, Брюнхильд покинула замок Атли и в сопровождении Гуннара и его спутников отправилась в королевство Гьюкингов. Молодой король был без ума от счастья. Он ехал рядом с женой, любуясь ее яркой красотой и не замечая, что ни она, ни Сигурд с Гутторном не разделяют его веселья. Едва увидев Вёльсунга, уже снова принявшего свой прежний облик, Брюнхильд как будто что-то хотела сказать ему, но потом замкнулась в себе и всю дорогу оставалась мрачной. Сигурд насупился и старался держаться поодаль от обоих супругов. Перед его глазами то и дело вставала высокая гора, блестящий, сложенный из щитов шатер на ее вершине, а рядом с ним девушка с распущенными золотистыми, словно спелая рожь, волосами. Она простирала к нему белые, подобные лебединым крыльям, руки и укоряла его в том, что он забыл свою клятву.

«Грезы это или явь? – думал он. – Видел ли я ее прежде, а если видел, то как мог забыть?»

Гутторн исподтишка следил за Вёльсунгом и, казалось, проникал в самую глубину его мыслей.

«Видно, волшебный напиток моей матери постепенно перестает действовать», – думал сводный брат короля.

Между тем веселость Гуннара возрастала по мере того, как их путешествие подходило к концу. Но его возвращение в замок было далеко не таким торжественным, как он того ожидал [59]. Переступив порог дома своего мужа, Брюнхильд, едва поприветствовав Хёгни, резким движением, почти с ненавистью отстранилась от Гудрун, которая пыталась обнять невестку, и, не сказав ей ни слова, молча удалилась в свои покои.

– Странная у тебя жена, Гуннар, – нахмурился Хёгни. – Правда, она очень красива, но мне кажется, что у нее злое сердце.

– Ничего, – немного смутившись, ответил король, отводя взгляд от брата и оскорбленной сестры. – Она просто устала с дороги. Через несколько дней вы ее не узнаете.

Но проходили дни за днями, а все оставалось по-прежнему. Брюнхильд старалась как можно реже встречаться с Гудрун, а если та с ней заговаривала, отвечала холодно, даже враждебно. Не понимая причины этой ненависти, молодая женщина часто проливала слезы, и ее горе еще усиливалось от перемены, происшедшей в Сигурде. Он почти не разговаривал с женой и подолгу уходил из дома. Лежащий у него за пазухой Андваранаут не давал ему покоя. Теперь он уже не сомневался, что сам подарил его бывшей валькирии, хотя память его все еще была окутана мглой, и он не понимал, когда и как это случилось. Наконец, чтобы не думать больше о роковом кольце, он отдал его Гудрун, рассказав ей, как получил его под видом Гуннара, но скрыв, что оно раньше принадлежало ему.

«Уж не подозревает ли Брюнхильд, что ее обманули? – подумала Гудрун после рассказ Вёльсунга. – Может быть, поэтому она меня ненавидит? Но ведь мой брат королевского рода, молод, хорош собою и храбр, и она должна быть счастлива, что стала его женой!»

И Гудрун решила при первом же случае поговорить со своей невесткой.

Через несколько дней после этого разговора из земли данов прискакал гонец, привезший Вёльсунгу печальную весть. Предчувствие Хьёрдис ее не обмануло: она умерла, так и не дождавшись возвращения сына. Тяжелое горе заставило Сигурда забыть на время о прекрасной сестре Атли, и он поспешно отбыл к Альфу и Хиальпреку, чтобы справить у них поминки по матери.

Он отсутствовал уже больше месяца, когда однажды, гуляя около Рейна, Гудрун заметила сквозь кусты купающуюся Брюнхильд.

«Вот случай, которого я искала: теперь мне удастся наконец убедить ее, что мы не враги!» – сказала она себе и, проворно раздевшись, вошла в воду.

Однако все произошло не так, как думала Гудрун. Заметив ее, Брюнхильд быстро отплыла прочь и воскликнула, гневно сверкая глазами:

– Не смей подходить ко мне близко, я не хочу, чтобы вода, которая омывает твое тело, касалась и меня! Я королева, а ты жена человека, не имеющего своей земли, слуги моего мужа!

– Победитель дракона Фафнира не нуждается в короне, – возразила Гудрун, гордо подымая свою светлую, как лен, голову. – Хотя Сигурд не владеет и клочком земли, он никогда не был и не будет ничьим слугой. Короли гордятся его дружбой, и среди них нет никого, кто бы был храбрее и состоятельнее моего мужа.

– Да, я уже слышала, что он убил какого-то дракона и захватил его сокровища, – фыркнула Брюнхильд. – Но все-таки не он, а мой муж – король этой страны, не он, а мой муж – отважнейший человек на свете, потому что не Сигурд, а Гуннар прошел сквозь стену бушующего пламени, чтобы получить меня в жены!

– Не Сигурд, а Гуннар прошел сквозь нее?! – рассмеялась Гудрун. – Так, значит, ты ничего не знаешь?

– Да, не Сигурд, а Гуннар! – вскричала Брюнхильд, выскакивая из воды. – Твой Сигурд жалкий трус по сравнению с моим мужем, и ты недостойна даже дышать в моем присутствии, женой такого героя!

Кровь бросилась в голову Гудрун. Уже не понимая, что делает, она, последовав за молодой королевой на берег, шагнула навстречу ей и поднесла к лицу Брюнхильд свою руку, на которой ярко сверкал Андваранаут.

– А это кольцо ты тоже дала Гуннару? – спросила она срывающимся от волнения голосом. – Так объясни же, как оно попало ко мне. Уж не думаешь ли ты, что его подарил мне мой брат?

Брюнхильд пошатнулась, словно от удара острой стрелы.

– Откуда оно у тебя? – глухим, как звон погребального колокола, голосом произнесла она.

– Я получила его от того, кто прошел сквозь стену бушующего огня, зажженного двергами, от моего мужа, Сигурда! – торжествующе провозгласила Гудрун.

– Ты лжешь! – снова закричала невестка. – Ты лжешь! Лжешь!

– Я лгу?! – вскинула брови Гудрун. – И это говоришь ты, когда-то прозорливая дева? Да разве Грани сдвинулся бы с места под кем-нибудь другим, кроме своего хозяина? Разве ты сама не сумела отличить голубых глаз Сигурда от серых глаз Гуннара, звонкого и чистого голоса победителя Фафнира от густого и низкого голоса моего брата?

Но Брюнхильд уже не слушала свою соперницу. Наконец накинув свое платье, она, не оглядываясь, понеслась к замку.

Взволнованная и опечаленная своим неудачным разговором с невесткой, Гудрун не стала больше купаться, а потом еще долго бродила по окрестностям замка и вернулась домой только к ночи. Тут ее встретил встревоженный Гуннар.

– С Брюнхильд что-то случилось, – сказал он. – Она заперлась в своей спальне, не ест, не пьет, не вышивает золотом и все время молчит. Уж не околдовал ли ее кто-нибудь?

Гудрун не хотелось рассказывать об их ссоре, и поэтому она поспешила уйти, сославшись на головную боль.

Все последующие дни Брюнхильд не покидала своих покоев. Забившись в угол и уставившись на серую кладку стен, она, словно окаменев, не двигалась с места и не отвечала, когда ее о чем-нибудь спрашивали. Гуннар пришел в полное отчаяние.

– Пойди к ней, Хёгни, – принялся умолять он брата. – Может быть, тебе она объяснит, что с ней произошло.

Хёгни с кислым видом отправился к молодой королеве и вскоре возвратился обратно.

– Лучше оставь ее в покое, Гуннар, – сердито заметил он. – По-моему, она просто наглоталась воды во время купания в реке. Еще день-два, и все пойдет по-прежнему.

Король недоверчиво покачал головой, а стоявшая тут же Гудрун, которая чувствовала свою вину перед невесткой, хотя и не понимала ее горя, нерешительно предложила:

– Дай я сама поговорю с ней, Гуннар. Мне кажется, что дело не в купании.

Робко войдя в спальню молодой королевы и увидев ее покрасневшие глаза и бледное лицо, Гудрун не на шутку струсила.

– Брюнхильд, Брюнхильд, – позвала она. – Это я, Гудрун, пришла попросить у тебя прощения за то, что наговорила тебе…

Темно-синие глаза сестры Атли оставались неподвижными и тусклыми, как у трупа. Казалось, она ничего больше не видела и не слышала.

– Брюнхильд! – не выдержав, всхлипнула Гудрун. – Не пугай нас всех! Гуннар всем своим существом любит тебя и в своей смелости не уступит Сигурду. Он не прошел сквозь стену бушующего огня только потому, что Грани его не послушался.

И, бросившись на колени перед невесткой, она обняла ее руками за тонкий стан.

Брюнхильд не шевельнулась, не попыталась вырваться, и на мгновение Гудрун почудилось, что она в самом деле обнимает мертвую женщину.

– О боги, что я наделала! – в отчаянии вскричала она, выбегая из спальни.

На вечерней заре в замок прискакал Сигурд. Он вернулся еще более растроенным, чем уехал, и нехотя ответил на объятия жены, но Гудрун приписала это его горю по матери.

– Ах, Сигурд, если бы ты только знал, что я натворила! – чистосердечно призналась она. – Уязвленная гордыней Брюнхильд, я показала ей Андваранаут, и теперь она вот уже который день, того и гляди, покончит с собой.

Витязь вздрогнул, как от раздавшегося посреди ясного дня удара грома.

– Как же ты могла раскрыть ей нашу тайну? – потрясенно воскликнул он. – Знаешь ли ты, что теперь она возненавидит меня, как самого злейшего врага, и мы должны будем немедленно покинуть замок твоего брата!

– Но почему же, Сигурд? – не поняла Гудрун. – За что ей тебя ненавидеть? Разве Гуннар так плох? Не лучше ли тебе поговорить с Брюнхильд и попросить у нее прощения?

– Мне с Брюнхильд? – задумчиво произнес Вёльсунг. – Нет, она…

Он не успел договорить, так как в это время в дверях показались Гуннар и Гутторн, которого тоже вот уже целую неделю не было в замке.

– Прости меня, Сигурд, – обратился к своему другу старший Гьюкинг, – но мой сводный брат уверяет, что Брюнхильд околдована и что только ты один можешь избавить ее от этих чар.

– Да, это так, – подтвердил Гутторн, с наглой усмешкой поглядывая то на короля, то на витязя. – Поговори с ней, сын Сигмунда, и ей сразу станет лучше.

– Помоги ей, Сигурд! – попросила его и Гудрун, ласкаясь к мужу.

Вёльсунг с минуту поколебался, а потом выпрямился и решительно мотнул головой.

– Хорошо, если вы все этого хотите, я пойду к ней, – сказал он.

Когда витязь отворил дверь в королевскую спальню, Брюнхильд уже не сидела в своем углу, а гордо стояла у стрельчатого окна, и ее глаза снова сверкали, как и прежде.

– Я ждала тебя, Сигурд, – промолвила она пугающе спокойным голосом. – Я заслышала топот Грани, а потом в замке раздался твой звонкий и сильный голос, и он заставил меня отрешиться от моих мыслей, так же, как разбудил когда-то от сна. Хотя, пожалуй, было бы лучше мне совсем не просыпаться.

– Лучше скажи, почему ты отказываешься говорить с людьми? Чем твой муж и я так виноваты перед тобой? – спросил Вёльсунг.

– И ты, Сигурд, еще имеешь дерзость задавать подобные вопросы?! – вскипела бывшая валькирия. – Никто не мог обойтись со мной хуже, чем ты! Я поклялась перед богами выйти замуж за величайшего храбреца в мире, а он женился на другой. Затем я поклялась стать женой того, кто проберется ко мне в замок через стену бушующего пламени. Тебе лучше знать, сдержала ли я свое слово!

– Но ведь Гуннар тоже отважен и не менее знаменит, чем я сам. К тому же он король, – смутился Сигурд.

– Каким бы он ни был, в моем сердце ему нет места! – резко перебила его Брюнхильд. – Разве он победитель Фафнира? Разве он прервал мой волшебный сон? Разве он дважды проехал сквозь стену бушующего пламени? Нет, это сделал другой, тот, кто так легко позабыл о своей клятве!

Вёльсунг, теперь уже все окончательно вспомнив, со стоном схватился за голову.

– Да, я забыл ее, Брюнхильд, хотя и не понимаю, как это случилось. Забыл тебя, забыл нашу первую встречу. Но когда я возвращался из страны данов, моя память вдруг начала проясняться… Однако сделанного уже не воротишь. Бесчеловечно не любить такого славного и богатого короля, как Гуннар! Неужели любовь для тебя может быть дороже верности и золота? Скажи мне, чего тебе еще нужно?

– Твоей крови! – бросила ему в лицо молодая королева. – И только твоей крови! Больше я ничего не желаю!

– Недолго осталось ждать, когда острый меч обагрится моей кровью, Брюнхильд, – сурово и спокойно ответил Вёльсунг. – Фафнир предсказал мне, что я не доживу до зрелых лет. Да и тебе, мне кажется, не суждено надолго задержаться на этой земле. Будь благоразумной. Живи и люби своего мужа и прости меня. Ради нашего примирения я готов отдать все сокровища убитого дракона, а Гудрун возвратит тебе Андваранаут, который послужил причиной вашей размолвки…

Суровое лицо бывшей валькирии немного смягчилось.

– Я догадываюсь, что тебе дали пряный напиток, который крадет память, – проговорила она, вдруг бессильно опускаясь на скамью. – Это могла устроить только колдунья Кримхильд. О горе мне! – опять вскричала она. – Мое сердце рвется к тебе, как птица из силков, а ты меня ненавидишь!

– Я ненавижу тебя, Брюнхильд? – изумился Сигурд, усаживаясь рядом с ней. – Я ненавижу себя за то, что тогда, на берегу Рейна, повернул в королевство Гьюкингов! Я ненавижу себя за то, что, пробравшись через стену бушующего пламени, потом поспешил назад! Теперь я люблю тебя больше, чем когда бы то ни было! Умчимся отсюда, отправимся куда угодно: в страну данов, к франкам, к твоему брату Атли. Или, может, прямо здесь, на скамье, падем в объятья друг друга, как тогда, в шатре на горе… и станем мужем и женой. Гуннар мой друг, но он поймет, что тем самым я спас тебя от смерти и посрамил козни его матери-колдуньи…

– Твои речи непристойны! – возразила Брюнхильд, вставая. – Я лучше прямо сейчас лишу себя жизни, чем стану женой двух мужей!

– Тогда ты покинь Гуннара, а я – Гудрун, и мы поженимся… – предложил Сигурд.

Эти слова на мгновенье сделали Брюнхильд прежней. Она едва не бросилась молодому человеку в объятья, но огромным усилием воли удержала себя. Тогда, видя, что Брюнхильд продолжает колебаться, не зная, как поступить, нервно кусает губы и словно порывается в чем-то признаться, Сигурд спросил ее:

– Я давно хотел спросить, но не решался, думая, что это дело касается только тебя и Гуннара. Что за обстоятельство, которое должен был разгласить Атли только после твоей свадьбы? И что за наставления ты дала своему брату, отъезжая из страны гуннов?

Брюнхильд устремила на героя свои прекрасные темно-синие глаза и сказала:

– Какие же вы, мужчины, бываете глупые! Разве не ты сорвал цветок моей девственности? С того раза я понесла. Пока ты очаровывался Гудрун, я родила дочь от тебя, Сигурд! Ее имя Аслауг. Конечно, Атли думал, что Гуннар провалит испытание, и отец Аслауг станет моим мужем. Но когда этого не случилось, я решила, что не стоит Гуннару говорить о ребенке. Оставляя же Аслауг на попечение брата, я должна была не только попрощаться с дочерью, но и дать Атли советы, как тому следует ее воспитать.

Сигурд обрадовался так, как еще никогда не радовался в своей жизни. Даже отомстив за отца и деда, он не чувствовал себя столь счастливым.

– У меня… у нас есть дочь?! Ее зовут Аслауг? И ты об этом молчала! – вскричал он.

Но Брюнхильд, словно раскаиваясь за свою откровенность, покачала головой:

– Разве это что-то меняет?

– Но… – попытался протестовать Сигурд.

Бывшая валькирия повернулась к герою спиной.

– Я больше не хочу тебя и… никого другого, – заявила она.

При этих словах Сигурда охватило такое отчаянье, что кольца брони лопнули и разошлись на его могучем туловище.

Как пьяный, спотыкаясь, вернулся витязь к нетерпеливо поджидающему его Гуннару. Тусклым и бесцветным голосом он сообщил названому брату, что Брюнхильд снова может говорить.

Услышав от Сигурда, что к его жене вернулось прежнее настроение, Гуннар сейчас же поспешил к ней.

– Скажи мне, что с тобой случилось, Брюнхильд? – спросил он заботливо. – Неужели Гутторн прав, и тебя околдовали?

– Лучше ты скажи мне, Гуннар, кто проехал ко мне через стену бушующего пламени: ты или Сигурд? – не предвещающим ничего доброго голосом спросила мужа Брюнхильд.

Гьюкинг смутился и развел руками.

– Грани не пошел подо мной, – немного помолчав, молвил он. – Но кто открыл тебе эту тайну?

– Это сделала твоя сестра Гудрун, – с едкостью в голосе сказала бывшая валькирия, – и вот почему я была в таком горе.

– Разве ты раскаиваешься в том, что вышла за меня замуж? – растерялся Гуннар.

И тут лицо Брюнхильд чудесным образом переменилось.

– Я зла на то, что Сигурд провел нас обоих. Знай, что он предал вашу дружбу.

– Сигурд мне изменил? – недоверчиво покосился Гуннар на жену. – Этого не может быть!

– Однако это так! – подтвердила Брюнхильд. – Теперь ты знаешь причину моего горя.

Король нахмурился:

– Я боялся, что рано или поздно эта постыдная тайна откроется. Мы оба виноваты перед тобой. Но я, пожалуй, больше. Ведь Сигурд просто решил помочь мне!

Бывшая валькирия даже с жалостью посмотрела на Гуннара. Как бы он ни был неприятен ей, но что бы он сказал, если бы узнал, что женился не на деве, а на женщине, у которой уже подрастает дочь от его лучшего друга?

– Я не хочу больше говорить о вашем обмане. Скажу лишь одно. Если Вёльсунг останется в живых, я уеду от тебя к своему брату Атли. Мы расстанемся навсегда.

– Тогда ты ославишь меня на весь свет, Брюнхильд, – пробормотал, совершенно уничтоженный, Гуннар.

– Даю тебе три дня сроку! – сурово отрезала Брюнхильд. – А сейчас уйди и оставь меня одну!

В полном замешательстве, сбитый с толку безумными речами супруги, Гуннар пошел разыскивать брата, а Брюнхильд в отчаянии застонала.

– Что я делаю? – взвыла она. – Зачем я обрекаю на смерть того, кого люблю? Но ведь он не может быть моим мужем. Он принадлежит жалкой Гудрун, и этого я не в силах вынести! Если же мы просто сбежим или, еще того хуже, обменяемся мужьями, мы станем всеобщим посмешищем!

Узнав от Гуннара все, что ему рассказала Брюнхильд, Хёгни рассмеялся.

– Она что-то недоговаривает! – сказал он.

– Но Брюнхильд грозится, что уедет к Атли, если Вёльсунг останется в живых, – промолвил король.

– Ну и пусть проваливает! – воскликнул Хёгни, с первого взгляда невзлюбивший жену брата. – Без этой холодной гордячки мы жили гораздо счастливей.

– Нет, Хёгни! – покачал головой Гуннар. – Я слишком люблю Брюнхильд, чтобы с нею расстаться.

– Но как же ты можешь убить Сигурда, когда мы с ним теперь кровные братья? – возмутился младший Гьюкинг.

– Гутторн не давал ему клятвы, а за золото он готов сделать все, – ответил Гуннар, уже впадая в род сумасшествия.

Хёгни подошел к брату и, пытаясь успокоить, положил ему руки на плечи.

– Послушай, Гуннар, – промолвил он тихо, – ты хочешь совершить бесчестный поступок, который прокляну я, проклянут люди, проклянут боги. Втроем мы непобедимы, а без Сигурда враги вскоре снова нападут на нашу страну. Я знаю: ты любишь Брюнхильд и боишься ее потерять, но еще страшнее потерять верного друга. И из-за чего? Из-за безумных речей глупой бабенки?!

– Но постой… – вдруг обрадовался пришедшей в голову мысли Гуннар. – А что, если Сигурд прежде уже знал мою жену? Может, он каким-то образом ее сильно обидел?!

Хёгни все же немного призадумался.

– Я не верю в коварство Вёльсунга, притом что какое-то унижающее тебя дело, брат, возможно, свершилось. Но не совсем по вине одного Сигурда. Или тебя пленяет мысль о его сокровищах?

Гуннар вспыхнул, уличенный в мысли, все это время исподволь подтачивавшей его доброе от природы, но, увы, оказавшееся недостаточно стойким к проклятию Фафнира сердце.

– Да, сокровища Сигурда велики и могут сделать нас еще могущественнее, – сказал он резко окрепшим голосом. – Но я бы не вспомнил про них, если бы не узнал о его вероломстве. Как нелегко мне принять такое решение, но теперь изменник должен умереть.

– Договаривайся об этом с Гутторном, – начал терять терпение Хёгни. – Ты мой старший брат и король, и у тебя, возможно, есть причина отказать Сигурду в дружбе, но запомни, слепо подчиняясь воле женщины, ты навлечешь на нас беду.

– Приведи ко мне Гутторна, – не глядя на брата, произнес Гуннар.

Хёгни тяжело вздохнул, но пошел выполнять приказание короля и скоро вернулся назад вместе со своим сводным братом.

– Сигурд изменил мне, – заявил старший Гьюкинг Гутторну. – Согласен ли ты отправить его в Хель? В награду я отдам тебе треть его сокровищ.

– Я давно знаю о его измене, – засмеялся тот, – и, конечно, исполню твою просьбу.

Тут Хёгни потребовал:

– Тогда ты должен немедленно сказать, что такое Брюнхильд и Сигурд скрывают от нас!

Глазки Гутторна зловеще сверкнули.

– Охотно! Мать перед смертью открыла мне, что Вёльсунг еще до встречи с Гудрун познакомился с Брюнхильд и хотел на ней жениться…

Гуннар медленно кивнул, а Хёгни, пожав плечами, возразил:

– Об этом можно было догадаться, и это во многом объясняет досаду молодой королевы. Но, вспомни, разве не я сказал брату о том, что король Атли хочет выдать замуж свою сестру? А когда ты, Гутторн, назвал имя Брюнхильд, разве Сигурд не сказал при всех, что оно ему как будто бы знакомо? Да, конечно, когда Вёльсунг увидел Брюнхильд, он узнал в ней свою невесту. Но ведь Сигурд так и не женился на ней. Более того, он проявил благородство, уступив ее своему другу. Вся вина юноши состоит лишь в том, что он не захотел омрачить радость своего короля!

Тут Гутторн рассмеялся в лицо Хёгни:

– Сразу видно, ты еще мальчишка! Я не хотел говорить об этом твоему брату. Но рано или поздно истина все равно бы всплыла наружу. Так вот. Брюнхильд уже была беременной, когда приехала к своему брату. Чтобы скрыть позор сестры, Атли велел ей удалиться в спешно возведенный замок. Там она родила Аслауг – дочь от Сигурда!

Гуннар как безумный подскочил к Гутторну и чуть не свернул ему шею.

– Ты, ты… лжешь! Такого не может быть!

Гутторн, хрипя и суча своими кривыми ножками, просипел:

– Это правда! Но я боялся тебе об этом сказать, ведь ты все равно бы мне не поверил.

– Будь ты проклят! – заревел король, отшвыривая от себя сводного брата.

– Ты слышишь, Хёгни? – затем обратился Гуннар к младшему Гьюкингу с налившимися кровью, как у быка, безумными глазами.

Хёгни пошатнулся от услышанного известия и все же сказал:

– Но ведь Сигурд мог не знать, что у него родилась дочь… И даже если наш кровный брат виноват в том, что не сказал того, что ни он, ни Брюнхильд уже не в силах были изменить, бесчестно убивать спасшего королевство героя, да еще руками… Гутторна!

«Да, – подумал Гутторн, глядя на Хёгни, – хорошо еще, что я не сказал о дурманящем меде моей матери, а то бы, чего доброго, этот осел, младший брат, уговорил бы короля простить Сигурда и изгнать Брюнхильд с позором. А так сокровища Фафнира попадут теперь в мои руки!»

Гуннар просто побелел от бешенства:

– Гутторн прав, ты всего лишь мальчишка, ничего не смыслящий во взрослых делах! Ты всегда готов оправдать своего любимчика Сигурда. Но тогда выбирай: я или Сигурд!

Хёгни ответил не сразу, а потом еле слышно сказал:

– Я выбираю тебя, ведь ты мой старший брат и король.

Сигурд не спал всю ночь, а с рассветом ушел в лес и бродил там один, как дикий зверь, до самого полудня.

«Мне нельзя здесь оставаться, – наконец решил он. – Это причиняет горе и мне, и Гуннару, и нашим женам. Надо сегодня же вечером сказать Гьюкингам, что мы с Гудрун уезжаем в страну данов. Гудрун по-прежнему любит меня. Сокровища Фафнира нетронуты, а с ними нам везде будет почет и раздолье, да и мой дед Хиальпрек обрадуется, если мы станем жить при его дворе».

С этими мыслями он вернулся домой уже более спокойным и после обеда сразу же лег спать. Чтобы не тревожить мужа, Гудрун ушла к себе, слуги Сигурда были во дворе, и никто не видел, как Гутторн с обнаженным мечом в руках осторожно прокрался в опочивальню витязя.

Дойдя до дверей комнаты Вёльсунга, сводный брат короля остановился и прислушался, но до него донеслось только ровное дыхание спящего. Тогда он отворил дверь и некоторое время неподвижно смотрел на прекрасное лицо Сигурда и его золотые локоны.

– Прощайся с жизнью, победитель дракона, ты, которого считают самым отважным, самым сильным и самым богатым, – прошептал он. – Рука презренного Гутторна уничтожит того, перед кем падали целые королевства, и твои сокровища будут принадлежать мне!

Подойдя к постели, он, не колеблясь, пронзил последнего из Вёльсунгов мечом. Да не простым клинком, а закаленным волчьим и змеиным жиром оружием из железа, настоянным на пенном пиве, подколодных рыбах, разном зелье и чарах. Глаза Сигурда распахнулись от острой боли и удивления, и Гутторн, не выдержав их взгляда, в ужасе метнулся прочь, но тут Сигурд, собрав последние силы, схватил Грам и метнул клинок вдогонку убийце. Меч Одина настиг предателя в дверях и перерубил его пополам. Да так, что нижняя половина туловища вылетела из опочивальни, а руки и ноги упали обратно.

Первой на шум прибежала Гудрун. При виде истекающего кровью мужа она упала около него на колени и, почти теряя сознание от горя, прижалась лицом к его груди.

– Не плачь, Гудрун, – прошептал Сигурд, нежно гладя рукой ее светлую, как лен, голову. – Исполнилось предсказание Фафнира, и Один призывает меня к себе. Пожалуй, так всем будет лучше. Прощай!

В это время в комнату вошли Гуннар и Хёгни. Увидев в дверях труп Гутторна, король побледнел.

– Я вижу, что Сигурд уже успел сам отомстить за себя, – сказал он.

– Да, он успел отомстить, но только одному. Нам отомстят другие, – вздрогнул Хёгни, не в силах переносить вида мертвого героя.

– Ну, до этого еще надо дожить, – пожав плечами, ответил Гуннар. – Зато теперь золото Фафнира в наших руках, а Брюнхильд останется со мной, своим законным мужем.

– Нет, она с тобой не останется, – послышался чей-то голос позади Гьюкинга. – Она не будет жить с подлым убийцей.

Гуннар обернулся. В дверях застыла карающим призраком Брюнхильд. Бледная, с горящими глазами, она с ненавистью смотрела на супруга и его брата, а потом, презрительно оттолкнув их рукой, подошла к неподвижному телу витязя и остановилась возле рыдающей Гудрун.

– Ты погиб, отважнейший из отважных, погиб, не оставив после себя наследника, а только… – промолвила она. – Но ты не бойся: твоя смерть будет отомщена, а я последую за тобой. Там, – и она показала рукой в лучезарную высь неба, – там, в Валгалле, мы опять будем вместе.

– Что ты говоришь? – в ужасе воскликнул Гуннар, бросаясь к супруге.

– Не смей даже приближаться ко мне! – вскричала Брюнхильд, отшатываясь от короля. – Ты повинен в смерти того, кому клялся в вечной верности.

– Так как же ты осмеливаешься винить нас в его смерти, подлая женщина! – не выдержал Хёгни. – Разве не из-за тебя он убит? Разве не ты грозила моему брату бросить его и уехать к Атли? Разве не ты скрыла от Гуннара, что Сигурд уже прежде лишил тебя девственности и ты родила от него дочь Аслауг [60]?!

– Да, грозила, но, если бы он был верен своей дружбе и своей клятве, он бы меня не послушался, – возразила бывшая валькирия. – Да, я скрыла свою связь с Сигурдом, свое материнство, но если бы Гуннар не прибег к подлому обману, то и он сам бы не стал жертвой обмана! В конце концов твоего короля прельстили сокровища Фафнира, и он пролил кровь, которая намного чище и благородней, чем его. Это не пройдет вам, Гьюкингам, даром. Я вижу нож, который вонзается тебе в грудь, Хёгни, я вижу Гуннара, сидящего в змеиной яме, я вижу, как гибнет род Гьюкингов. Мое проклятие и проклятие богов будут тяготеть над вами до вашего последнего часа.

– Вели замолчать, брат, этой лживой бабенке! – промолвил Хёгни, трясясь от ярости, – или я сам заткну ей рот!

– Она сейчас успокоится, – заверил его Гуннар.

– Ну так оставайся с ней вдвоем! – в сердцах сказал младший Гьюкинг и вышел, пнув труп Гутторна.

– Не сердись, Брюнхильд, – примирительно сказал Гуннар, подходя к жене, – подумай лучше о том, как успокоить Гудрун. Ты видишь, она без чувств.

– Гудрун скоро успокоится, – усмехнулась бывшая валькирия, – и даже простит тебя, Гуннар. Такие, как она, не умеют любить. А я последую за тем, кого одного по-настоящему любила. Убирайся! Тебе здесь больше нечего делать.

Растерянный король ушел, а Брюнхильд тем временем созвала двух своих служанок и, обращаясь к ним, сказала:

– Вы уже знаете, что Сигурд погиб. Я хочу разделить его судьбу. Кто из вас последует за нами?

Но служанки, побледнев, в страхе отступили.

– Довольно уже крови, – промолвила самая рослая и красивая челядинка по имени Сваврлёд.

– Лучше жить на земле, чем в царстве Хель, – добавила другая.

– Да, мы хотим еще жить! – хором закричали обе [61].

– Ну так живите, – пренебрежительно махнула рукой королева. – И передайте Гуннару: пусть он сожжет мое тело на одном костре вместе с Сигурдом, а между нами положит обнаженный меч Грам, как это сделал Вёльсунг, когда ночевал в моем замке. Прощайте.

И прежде чем онемевшие от ужаса служанки смогли что-нибудь сказать или сделать, Брюнхильд взялась обеими руками за меч Сигурда и твердой рукой вонзила его себе в сердце.

Не смея отказать своей жене в ее последней просьбе, сокрушенный горем Гуннар приказал воздвигнуть погребальный костер. Труднее ему было положить Грам между телами мертвецов. Он сам хотел владеть чудесным мечом Сигурда, но, решив, что подаренное Одином оружие мало пострадает даже от самого жаркого пламени, согласился и на это. Следуя обычаю, в охватившие смолистые бревна языки пламени бросили и любимого охотничьего сокола Вёльсунга, и его собаку, и одного из коней под седлом и полной сбруей. Коня Грани Гуннар также хотел оставить себе, но, едва жадные языки огня охватили тела Сигурда и Брюнхильд и высоко взвились к небу, могучий жеребец вырвался из своей конюшни и, опрокинув пытавшихся его задержать конюхов, заскочил прямо в костер. Тщетно разыскивал потом Гьюкинг в золе Грам и остатки конских костей. Замечательный меч и такой же замечательный конь бесследно исчезли, словно их никогда и не бывало.

– Вот видишь, брат, – мрачно сказал Хёгни, глядя на потемневшее от досады лицо короля, – боги отказывают нам в своей помощи. Я опасаюсь, что проклятию Брюнхильд суждено исполниться, и род Гьюкингов последует за родом Вёльсунгов.

Говорят, что после своей смерти Сигурд и Брюнхильд не сразу встретились в Валгалле. Сначала Брюнхильд поехала в повозке в Хель мимо двора, в котором жила некая великанша. Увидев бывшую валькирию, великанша сказала ей:

– Ты не дерзнешь проехать через мой двор с его каменной оградой. Тебе больше пристало ткать полотно, нежели ехать следом за чужим мужем! Зачем ты явилась из Валланда, южных стран, сюда, на дикий север, ты, дочь богини Вар? Ведь твои руки в человеческой крови!

Конечно, Брюнхильд возмутили такие слова.

– Кто из нас лучше? Ты, затаившаяся в камнях, или я, участвовавшая во многих бранных походах?

Великанша мрачно рассмеялась.

– Брюнхильд, дочь Будли, твое рождение на свет привело к великим бедам. Ты погубишь сыновей Гьюки, обречешь на разорение их дома и земли!

На это Брюнхильд ответила уродливой стражнице речью-заклинанием:

– Я только отомстила тем, кто заставил меня жить без любви и нарушить обеты! А теперь послушай. Мне было двенадцать зим от роду, когда я обещала помочь конунгу, тому, который схватил наши одежды, восьми сестер, под дубом, когда мы купались в реке.

Там, в Хлюмдалире, меня называли Шлемоносной Хильд. Там, в готском краю, я отправила в Хель старого Гиальгуннара, отдав победу Агнару. Разгневанный Один усыпил меня. Но потом приехал герой Сигурд на своем Грани. Только вот из-за проклятых Гьюкингов не сложилось наше счастье. Но теперь я никогда не расстанусь с Сигурдом! Засим сгинь, пропади, великанское отродье!

Гудрун не последовала на костер за Сигурдом, как это сделала Брюнхильд. Первые дни она сильно печалилась о муже, только и говоря о том, что тот возвышался над прочими людьми, как золото над железом, дерево над травой, олень над мышью, но потом постепенно успокоилась и даже помирилась со своими братьями, простив им его смерть [62]. А спустя еще два месяца в замок Гьюкингов прибыли черноволосые, в блестящих шлемах, послы от Атли. На послах, среди которых были не только гунны, но и лангобарды, франки и саксы, красовались красные шубы, накинутые поверх панцирей. Прибывшие к Гьюкингам вестники передали желание своего грозного владыки. Король гуннов сватал вдову победителя Фафнира. Взамен он обещал не мстить Гуннару и Хёгни. Ведь это по их нерадивости и малодушию Брюнхильд, сестра Атли, взошла на погребальный костер, лишив свою дочь Аслауг матери…

– Я изумляюсь тебе, брат! – возмутилась Гудрун, когда Гуннар передал ей это известие. – Достойно ли вдове потомка Одина выходить замуж за степняка гунна? Или ты желаешь избавиться от меня так же, как избавился от моего мужа? Почему ты сразу не отказал посланцам Атли?

– Не сердись, Гудрун, – мягко ответил король. – Я не буду принуждать тебя выходить замуж за нелюбимого человека, но вспомни, что Атли зол на нас. Если ты ему откажешь, нам придется встретиться в бою с его полчищами, и кто знает, кому из нас Один дарует победу. К тому же хоть мы и считаем гуннов дикими степняками, но ведь они, как и сами боги, прибыли из Азии, а Брюнхильд здесь, на земле, перестав быть валькирией, стала сестрой Атли. Подумай об этом и завтра утром дай мне ответ.

– Мне больше не о чем думать, Гуннар, – покачала головой молодая женщина. – Я не Брюнхильд и не желаю, чтобы из-за меня погибли близкие мне люди. Ступай и скажи послам Атли, что я согласна и еду вместе с ними.

Гуннар крепко обнял сестру.

– Спасибо тебе, Гудрун! Я верю, ты принесешь нам счастье. Теперь, когда мы опять породнимся с Атли, нам будут не страшны любые враги.

Но молодая женщина только подумала с болью в сердце: «А ведь когда-то, Гуннар, ты не боялся короля гуннов!»

Проводив сестру, Гуннар вскоре женился на дочери одного из соседних готских королей по имени Глаумвор, а Хёгни – на ее младшей сестре, Костберре.

Жены обоих Гьюкингов оказались молодыми, красивыми и веселыми и принесли в замок столько счастья, что братья больше не думали ни о проклятье Брюнхильд, ни о ее мрачном пророчестве.

Между тем в первую же брачную ночь Атли приснился сон. Пробудившись, он сказал Гудрун:

– Пригрезилось мне, что ты пронзила меня мечом.

Молодая женщина поспешила успокоить мужа:

– Железо во сне означает, что ты мнишь себя выше всех. Но разве это не так? Ты самый могущественный король среди других королей!

Атли, ухмыльнувшись, промолвил:

– И еще пригрезилось мне, будто выросли две тростинки, а я не хотел их ломать. Однако потом слуги по моему приказанию вырвали их с корнем и подали мне на блюде в пищу. Но вдруг тростинки окрасились кровью, как будто были из человеческой плоти. Затем с моей руки слетели два сокола, и оказались они без добычи и мертвыми. Соколы тоже очутились на моем столе, с обмазанными медом сердцами, и я ел эти сердца. Под конец мне показалось, что два красивых щенка лежат передо мною и громко лают, а я ем их мясо против воли.

Тут Гудрун, вскрикнув от боли, потому что муж сжал ей запястье, призналась:

– Да, это нехорошие сны. Они говорят о том, что твоим сыновьям угрожает опасность.

– И еще пригрезилось мне, – не мог успокоиться Атли, – что я лежу на смертном одре…

И в таких тягостных вещих снах и таких же тягостных расспросах и ответах стали проходить дни королевской четы.

Однако спустя какое-то время страхи Атли рассеялись. Все-таки свирепая природа одержала свое, и король гуннов стал задумываться о том, куда могло деться то золото, которым владел Сигурд. Когда он спросил об этом Гудрун, его супруга ответила, что об этом знают только Гуннар и Хёгни.

И вот однажды к Гуннару вновь прискакал молодой гонец от Атли. Он приехал с радостным известием – у Гудрун родились сразу два сына, и владыка гуннов звал к себе Гьюкингов на торжественный пир, – но Гуннар, сам не зная почему, вдруг заподозрил предательство.

– Скажи, а моя сестра мне ничего не прислала? – спросил он у молодого человека.

Винги, гонец, смутился.

– Моя королева просила меня передать тебе это послание и этот перстень, – произнес он наконец и вынул и то и другое из-за пазухи.

Хёгни взял у гонца послание – буковую дощечку, изрезанную рунами, – и, быстро пробежав письмена глазами, улыбнулся.

– Гуннар, Винги говорит правду, и нам ничто не угрожает, – выдохнул он. – Гудрун сообщает, чтобы мы ничего не опасались и приезжали к ней и ее мужу.

– А ты уверен, что письмо от нашей сестры? – с сомнением покачал головой король.

Хёгни с удивлением посмотрел на него: прежде его брат не был так недоверчив.

– Ну конечно, Гуннар! – воскликнул он. – А вот и ее кольцо, Андваранаут, последнее, что у нее осталось из сокровищ Фафнира. – И он надел кольцо на палец.

– И все же здесь что-то не так, чует мое сердце… – возразил Гуннар. – Лучше мы отметим рождение племянников у себя дома.

– Мой господин просил сказать, что он не пожалеет для вас богатых даров: коней, оружия, тканей и рабов, – низко поклонившись, промолвил гонец. – Если же вы не почтите его своим присутствием, он примет ваш отказ за кровную обиду.

– Коней и оружия у нас и так довольно, – возразил Гуннар нахмурившись. – Но я не хочу ссориться с Атли. Хорошо, скачи назад к своему владыке и передай ему и моей сестре, что мы навестим их.

Велев Хёгни проводить гунна, Гуннар позвал жену.

– Атли и Гудрун приглашают нас к себе, Глаумвор, – сказал он, – и мы с Хёгни решили ехать, но тебе и Костберре лучше остаться здесь, в замке.

– Как, ты отправляешься к гуннам? – испуганно вскрикнула Глаумвор. – Нет-нет, Гуннар, послушайся меня и отмени свое решение. Сегодня ночью я увидела страшный сон: будто кровавый меч внесли в нашу опочивальню, и ты был пронзен этим мечом, а два серых волка выли по обе стороны от клинка!

Но Гуннару показалось недостойным обнаружить свой страх перед женой. К тому же он знал, что в противном случае не избежать войны с Атли. А последнее ужасало его больше всего. И поэтому он с некоторым пренебрежением ответил:

– Брось, Глаумвор. Что может угрожать гостям при дворе гуннского короля? Разве что щенки захотят покусать нас да облают охотничьи собаки!

И еще молвила королева:

– Постой, а потом… будто вошли к нам женщины, скорбные с виду, и выбрали тебя себе в супруги. Может быть, это твои дисы?

Гуннар пожал плечами:

– Трудно все это растолковать. Но даже если предзнаменования зловещи, нет ничего долговечного в этом мире…

Глаумвор вцепилась в супруга, пытаясь удержать его.

– Послушайся же меня, наконец! Перед тем как проснуться, я увидела тебя связанного по рукам и ногам в глубокой яме, а вокруг тебя ползали и сворачивались в кольца ядовитые змеи. Такие видения не сулят ничего хорошего, поверь мне. Тебя ждет несчастье.

Гуннар помрачнел: он вспомнил последние слова Брюнхильд.

– Поздно, Глаумвор, – прошептал он. – Я дал слово и уже не в силах взять его обратно, не опозорив своего имени. Но твои страхи напрасны. Если бы Атли злоумышлял против нас, моя сестра не стала бы звать нас к себе… А вот и Хёгни, спроси у него: он сам читал послание Гудрун.

– Плохо я читал его, Гуннар! – вдруг воскликнул младший Гьюкинг. – Сейчас, когда я провожал Винги, Костберра просмотрела буковую дощечку и заметила, что несколько слов в письме исправлено, и не рукой Гудрун. Сестра предупреждает нас, чтобы мы не приезжали. Кроме того, я сам нашел на Андваранауте волос из волчьей шкуры, которым она его обвязала. Но и это еще не все. Костберра сказала, что накануне ей пригрезилось, как бурный поток сорвал стропила в нашем замке. Потом второй поток ворвался во внутренние покои, разметал скамьи и поломал нам ноги. Еще Костберра увидела поднявшееся над родовым гнездом Гьюкингов пламя и бурого медведя, что ударом лапы сокрушил королевский трон.

– Что еще увидела твоя жена?! – обеспокоенно спросила Глаумвор.

– Атли, обернувшегося орлом и забрызгавшего всех нас кровью! – ответил Хёгни. – Нет, недаром твоему мужу не хотелось ехать к гуннам. Там нас ждет погибель.

Но Гуннар сердито отмахнулся. Ему очень хотелось убедить себя и других, что остается еще надежда на благоприятный исход предстоящей поездки.

– Все, что увидела во сне Костберра, можно истолковать и как добрые знаки. Все новое подобно бурному потоку, врывающемуся в тихое жилище. То, что Костберра приняла за воду, разметывающую скамьи и ломающую нам ноги, было волнующейся нивой. Часто высокие стебли закрывают нам ноги. Пламя над замком – нечаянно упавшая в огонь одежда. Бурый медведь, ударом лапы сокрушивший королевский трон, – разразившаяся буря. Ну а Атли в образе орла… это просто его повар, разделывающий говядину к пиршеству!

Хёгни не стал разубеждать брата, поняв, что и так сделал все что мог, чтобы предотвратить неизбежное исполнение проклятья Брюнхильд. Он уже хотел уйти, чтобы успокоить Костберру и приготовиться к дальней дороге, как вдруг, о чем-то вспомнив, хлопнул себя по лбу.

– Что, если Атли задумал получить золото Сигурда?!

И тут Гуннар вдруг взревел как дикий зверь. Запоздалое раскаянье настигло короля. Он схватился за голову, вырывая на себе волосы.

– Золото, золото! Будь оно проклято! Оно свело меня с ума и заставило сделать то, что бы я никогда не сделал, не увидь я тогда этих мешков с сокровищами Фафнира…

Хёгни тяжело вздохнул.

– Я пытался тебя отговорить, брат, от бесчестного поступка, но сделанного не воротишь.

Тут глаза Гуннара безумно сверкнули. Скрипнув зубами и вновь становясь помешанным, он воскликнул:

– Но золота Атли не получит! С сокровищами, ради которых я погубил своего лучшего друга и кровного брата, с сокровищами, ради которых я нарушил клятву, я ни за что не расстанусь, хотя бы мне пришлось погибнуть!

– Но ведь ты не поедешь к Атли, супруг мой? – вдруг вскрикнула Глаумвор, бросаясь к Гуннару.

– Нет, я поеду! – упрямо сдвинул брови король. – А ты, Глаумвор, лучше отправляйся к себе. Нам с Хёгни нужно решить одно дело.

Королева, понурившись, вышла, а Гуннар продолжил:

– Пусть Атли пленит нас, пусть он захватит нашу страну – золота ему не видать как собственных ушей. Мы должны укрыть сокровища, и так, чтобы их никто не смог найти.

– Лучше всего просто бросить их в Рейн, – предложил младший Гьюкинг.

Гуннар усмехнулся.

– Ты прав, брат, – сказал он, – так мы и сделаем.

В ту же ночь братья достали из сокровищницы мешки с золотом Фафнира и с трудом перенесли их один за другим на берег Рейна. Там они выбрали омут поглубже и, развязав мешки, высыпали все драгоценности в воду.

– Ты отлично придумал, Хёгни, – промолвил король, после того как последний кусок сияющего металла исчез в бурных волнах могучей реки. – Теперь не только Атли, но и мы сами вряд ли достанем его обратно. Сигурд говорил мне, а ему рассказал это какой-то карла по имени Регин, что в былые времена золото Фафнира тоже хранилось в реке, у дверга Андвари, который проклял каждого, кто будет им владеть. Может быть, теперь оно вернется к своему бывшему хозяину.

– Тогда пускай к нему возвратится и его кольцо! – воскликнул Хёгни, срывая с пальца Андваранаут. С этими словами, размахнувшись, он бросил кольцо на середину Рейна.

Андваранаут бесшумно, даже не пустив кругов, погрузился в воду, и Гуннару на миг показалось, что в том месте, куда он упал, река окрасилась в багровый цвет.

– Скройся навсегда, злосчастное золото! – произнес он торжественно, вздымая руки. – Храни его, великий Рейн. Пройдут седые века, пока твои волны смоют с него всю кровь, которая из-за него пролилась…

– …и которая еще прольется, – прошептал Хёгни. – Многие славные роды сгинут без следа, а проклятие Андвари будет продолжать тяготеть над людьми, и раньше других оно обрушится на нас с тобой, Гуннар.

После долгого пути через темные боры и могучие реки, а потом через бескрайние пустоши, Гуннар и Хёгни прибыли в страну гуннов. Высланные навстречу гостям проводники провели их к столице Атли. Она располагалась на пологом холме, окруженном разлившимися ручьями. Столица представляла собой множество шатров, раскинувшихся под весенним небом.

Сам замок Атли был построен из искусно вытесанных бревен и досок и обнесен деревянной оградой. Она была столь ровной и гладкой, что больше представляла собой украшение, нежели защиту. К тому же Атли, уверенный в силе и ловкости своих воинов, не имел никаких сторожевых башен. Ведь каждый гунн, едва научившись ходить, уже умел скакать на лошади и стрелять из лука.

Пока Гуннар и Хёгни слезали с коней, а рабы бежали сообщить Атли об их приезде, в дверях замка появилась Гудрун.

– Что вы здесь делаете?! – воскликнула она в ужасе. – Я же писала вам, чтобы вы не приезжали!

– Винги по дороге изменил слова твоего письма, Гудрун, соскребя предупреждающие руны, – ответил Гуннар, подходя к сестре. – А когда мы заметили это, было уже поздно.

– О Брюнхильд, разлучница! – вскинула свои светлые очи Гудрун к небу, словно пытаясь разглядеть за набежавшими на солнце облаками лучезарные чертоги Валгаллы. – Твое проклятие исполняется!

Тут вернувшиеся рабы объявили, что Атли ждет гостей в пиршественном зале.

– Я рад снова видеть тебя, Гуннар, рад встретиться и с тобой, Хёгни, – с деланым радушием приветствовал Гьюкингов владыка гуннов, одетый скромно и просто – в холщовую рубаху, штаны, меховой плащ и островерхую шапку на голове. – Я слышал от Винги, что ему пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить вас приехать. Чем заслужил я такое недоверие своих старых друзей и соседей?

– Ты напрасно так говоришь, Атли, – возразил Гуннар. – О какой неприязни может идти речь, когда мы с тобой дважды родственники? Ты забыл, что я муж твоей покойной сестры Брюнхильд, а твоя супруга – Гудрун?

– Мы родственники, – согласился гунн, прищурившись. – И я повторяю, что рад приветствовать вас у себя. Но ведь за вами, что за тобой, Гуннар, что за тобой, Хёгни, водится кое-какой должок…

– Что это за долг, Атли? – спросил Гуннар, уже догадываясь, что сейчас речь пойдет о сокровищах Фафнира.

Атли быстро оглядел зал, который тем временем наполнили не виночерпии с чашами, полными хмельного меда, а воины в крепких доспехах. В их руках зловеще посверкивали обнаженные мечи.

– Вот уже больше года, как тело Брюнхильд сгорело на погребальном костре и моя сестра отправилась вслед за Сигурдом в Валгаллу, Гуннар, – сказал он, усаживаясь на свой покрытый волчьими шкурами трон. – Умерла по твоей вине, а ты до сих пор не прислал мне выкупа за ее смерть…

– Как? – вскричал Хёгни. – Разве не ты сам обещал не мстить нам, сватая нашу сестру, вдову победителя Фафнира?

– Брюнхильд сама пронзила себе грудь мечом Сигурда, – прибавил старший Гьюкинг. – Я виню себя лишь за то, что не успел удержать ее руку. Если же ты думаешь иначе, то разве моя сестра, которую я согласился отдать тебе в жены, не стоит твоей?

– Как я могу порочить ту, которая родила мне сразу двух сыновей? – опять улыбнулся Атли. – Я благодарен тебе за жену, шурин, но ты и тут провел меня, и провел жестоко. У Сигурда было много золота, почему же Гудрун привезла с собой только одно кольцо? А несколько дней назад и оно пропало…

– Золото и Андваранаут мы перепрятали в такое надежное место, что без нашей помощи никому их не найти! – признался старший Гьюкинг, сдвигая брови.

Полуприкрытые раскосые глаза Атли вдруг раскрылись и с нескрываемой угрозой уставились на братьев.

– Раз золото и кольцо исчезли, значит, вы сами навсегда останетесь у меня.

– Не пугай нас, Атли, – вмешался в разговор Хёгни, сжимая рукоятку меча, – и не забывай, что мы твои гости.

Король гуннов резким движением головы откинул со лба длинную, как бы прихваченную инеем прядь своих жестких, как грива, черных волос и приподнялся, словно барс, готовящийся к прыжку. Увидев это, Гудрун, расталкивая Гуннара и Хёгни, рухнула перед Атли на колени.

– Прости их, супруг мой! Прости ради двух сыновей, которых я тебе родила. Позволь им уехать.

– Я должен позволить им уехать? – вскипел Атли, задыхаясь от бешенства. – Нет! Они убили Сигурда, величайшего и благороднейшего из всех витязей, ради золота они забыли о том, что стали кровными братьями, ну а я ради золота забуду о том, что они мои гости!

Тогда Хёгни и Гуннар выхватили свои мечи, и почти сразу четверо гуннов пали мертвыми. Остальные отступили, не решаясь продолжить бой. Тут, надев шлем и доспехи одного из павших воинов, Гудрун присоединилась к братьям. Снова закипело яростное сражение, и теперь уже никто не мог сказать, что Гудрун – прежняя дочь Гьюки. Гуннар, изредка бросая взгляд на сестру, не мог отделаться от ощущения, что сама Брюнхильд бок о бок бьется с ним.

Между тем, встревоженные криками и шумом боя, в замок прорвались дружинники Гьюкингов. Скоро весь зал оказался залит кровью и завален трупами убитых.

Наконец Атли потребовал перемирия. Пока продолжалась небольшая передышка, король не удержался от того, чтобы не укорить свою жену:

– Ты подняла руку на мужа и его людей! Я взял тебя, думая, что буду обладать женщиной красивой и мудрой! Но не было для меня проку от твоей красоты и мудрости!

– Потому что ты взял чужое, не должное принадлежать тебе, Атли! – гордо ответила Гудрун.

После препирательства между супругами битва закипела с прежним ожесточением. Но как ни были отважны и упорны Гьюкинги, силы их постепенно таяли. Один за другим падали мертвыми дружинники, и никто не приходил умершим на смену. Гостям даже не помогло временное отступление Атли. Вскоре король вернулся с новым отрядом воинов. Гудрун была обезоружена и насильно отведена в свои покои. Ее братьев, покрытых многочисленными ранами, сбили с ног и связали по рукам и ногам.

Хёгни даже в этом жалком положении не потерял присутствия духа:

– Теперь мы в твоей власти, Атли, и ты можешь решить нашу участь. Но знай, что ты одержал над нами победу благодаря коварству!

Тогда Атли из мстительного любопытства велел своим воинам испытать пленника. По знаку короля один из воинов схватил раба по имени Хьялли. Раб, почувствовав приставленный к своей шее клинок, истошно завизжал, проклиная день, когда ему приходится расстаться с сытой жизнью и свиным стадом.

– Если ты хочешь, я отпущу тебя, Хёгни, – молвил улыбаясь Атли. – Ты храбро бился за своего неразумного брата. А этот Хьялли отправится в Хель вместе с Гуннаром.

Но Хёгни возразил:

– Я не предам своего короля и брата. К тому же визг раба несносен моим ушам.

Атли, подивившись про себя выдержке и мужеству врага, кивнул.

– Тогда пусть свершится, как было предначертано свыше. – И велел отпустить Хьялли.

И вот когда оба Гьюкинга лежали полумертвые в темнице, Хёгни, с трудом поворачивая к брату покрытую запекшейся кровью голову, сказал:

– Глупо умирать нам ради сокровищ, которые все равно давно покоятся на дне Рейна. Но мне страшно за судьбу Глаумвор и Костберры. Может быть, узнав о том, что золото пропало для людей, Атли не станет чинить вреда нашим женам?

– Молчи, Хёгни! – сердито ответил Гуннар. – Что, если Атли, прибегнув к какой-нибудь хитрости, все-таки сумеет добыть сокровища Фафнира? Тогда окажется, что все наши жертвы были напрасными. – Тут он горько рассмеялся. – Что же касается наших жен… Глаумвор и Костберра уже были обречены, когда выходили за нас замуж. Теперь я начинаю сожалеть о том, что ты знаешь место, где скрыто золото…

К вечеру Гуннара привели к Атли.

– Ну как, по доброй ли воле ты расстанешься с золотом Сигурда? Или мне придется разорить из-за него всю твою страну? – спросил его король гуннов.

– Золото укрыто, шурин, и укрыто так надежно, что его тебе не найти, – ответил Гуннар. – Но я готов сказать, где оно, если ты исполнишь мою просьбу.

– Я обещаю тебе это, – согласился Атли.

– Тогда пусть принесут мне сердце Хёгни, – сказал Гуннар. – Я не хочу, чтобы мой брат остался в живых и потом обвинял меня в трусости. Но и видеть его смерть мне было бы тягостно.

Такое предложение пришлось по душе свирепому гунну.

– Пусть будет по-твоему! – воскликнул Атли и, подозвав к себе одного из слуг, шепнул что-то ему на ухо.

Слуга, поклонившись, вышел и через недолгое время вернулся назад, неся на золотом подносе еще теплое бьющееся сердце.

– Вот сердце твоего брата, Гуннар, – сказал с насмешкой Атли. – Теперь признайся, где ты спрятал золото.

Гуннар презрительно плюнул себе под ноги.

– Ты считаешь меня ребенком, шурин? Взгляни – это сердце все еще трепещет от страха. А поскольку Хёгни отважнее и мужественнее любого из твоих воинов, значит, оно принадлежит тому рабу Хьялли.

– Не ожидал от тебя такой догадливости, свояк… – буркнул Атли. – Однако сейчас твое желание наконец исполнится.

И вот король гуннов опять подозвал к себе слугу, и вскоре перед Гуннаром на том же золотом подносе уже лежало второе сердце.

– Да, это сердце Хёгни, – глухим голосом сказал старший Гьюкинг. – Оно так же спокойно, как, верно, был спокоен Хёгни, встречая свою смерть.

– Оставь свою скорбь при себе. Так где же сокровища, Гуннар? – нетерпеливо спросил Атли.

– Ах, шурин, видно, злоба помутила твой ясный ум! – с презрением воскликнул Гьюкинг. – Я надоумил тебя убить Хёгни потому, что боялся, что он, беспокоясь о судьбе Глаумвор и Костберры, выдаст тебе тайну. Но запомни, Атли, золото Фафнира никогда не упокоится в твоей сокровищнице. Как я могу открыть тебе место, где оно хранится, если за него я отдал жизнь двух братьев, счастье сестры, обрек на позор жену и невестку и подвергнул опасности разорения страну моих предков?!

Гьюкинг думал, что от его слов гунн впадет в ярость, но тот внезапно улыбнулся.

– Я ждал этого, – сказал он, сверкнув своими черными очами. – Еще от Брюнхильд мне доводилось слышать о проклятии Андвари. Хотя я сожалею, что так и не смог взглянуть на прославленное пламя реки, все же судьба Сигурда и вас, Гьюкингов, минует мой род. Но ты, Гуннар, не избежишь наказания! Оно будет таким же ужасным, как и твои преступления. Тебя бросят в змеиную яму. Я знаю, что это предсказала тебе твоя супруга Глаумвор, так пусть же ее предсказание исполнится!

Несмотря на все свое мужество, Гуннар стал белее снега на горной вершине и невольно прошептал про себя имя Брюнхильд.

Повинуясь приказу Атли, королевские слуги скрутили Гуннара и потащили прочь из замка. На дворе он увидел обезумевшую от вида связанного брата Гудрун.

– Я постараюсь помочь тебе, – быстро шепнула она ему.

Но Гуннар в ответ только покачал головой: он уже не верил в свое спасение.

Шагах в двухстах от замка, в поле, была глубокая сырая яма, на дне которой извивались и ползали десятки гадюк. Слуги бросили в нее Гьюкинга и, цепенея от ужаса, поспешили уйти прочь. Шум от падения Гуннара перепугал змей, и они расползлись по своим норам.

«Скорее, Гудрун! Может быть, тебе все же удастся меня вызволить!» – подумал старший Гьюкинг, с тоской глядя на клочок голубого весеннего неба.

Неожиданно вверху, над краем ямы, показались знакомые льняные локоны.

– Сестра! – с надеждой прошептал Гуннар. – Ты уже пришла? Поспеши и, пока змеи не выползли, вызволи меня отсюда!

– Сейчас нельзя, брат, нас заметят, – ответила Гудрун. – Обожди до ночи, а чтобы змеи не тронули тебя до моего прихода, возьми вот это.

И она бросила ему вниз лютню.

– Спасибо, сестра! – воскликнул Гуннар.

Но Гудрун уже исчезла.

Немного погодя король услышал какие-то шорох и шипение: вытянув свои раздвоенные языки, прямо на него ползли змеи. Тогда Гуннар стал зубами дергать струны брошенной Гудрун лютни. Ее резкие, похожие на стон звуки усыпили змей. Все громче и громче звенела лютня, все светлее и радостнее становилось на сердце у короля, как вдруг он увидел одну огромную старую гадюку, которая неумолимо ползла прямо на него. Гуннар еще несколько раз изо всех сил рванул зубами струны – змея продолжила приближаться: он закричал, змея не испугалась. Поняв, что все кончено, король закрыл глаза. В тот же миг короткий, но мучительный укол в живот заставил Гуннара закричать от боли и ужаса: яд гадюки разлился по его телу, причиняя ему невыносимые страдания, и наконец достиг сердца.

Так умер последний из Гьюкингов и так пресекся их род, хотя сказание о Вёльсунгах на этом не заканчивается [63]. Но поскольку не всякая длинная история самая приятная, забудем пока о Вёльсунгах и их жестокой судьбе и перейдем к сказанию о кузнеце Вёлунде.

Когда-то, в незапамятные времена, жил на острове Мен, что лежит к югу от Зеландии, могучий великан Вади [65]. Его женой была женщина родом из светлых альвов. Поэтому неудивительно, что сыновья Вади, отличаясь красотой и мощью, ростом не превосходили обыкновенных людей.

Двух старших братьев звали Слагфидом и Эгилем, а младшего – Вёлундом. Известно, что великаны злы и кровожадны, но Вади был совсем не такой. Он и его жена не любили ни войн, ни сражений, а занимались лишь тем, что пахали землю и выращивали хлеб. Правда, через какое-то время после рождения Вёлунда мать братьев заболела и умерла. Пришлось Вади одному растить и воспитывать детей. Но Слагфид и Эгиль росли не по дням, а по часам. Да и Вёлунд скоро обещал догнать братьев в росте и силе.

Когда наступала зима, Слагфид и Эгиль отправлялись на охоту. Как-то, встав на лыжи, они ушли далеко в Ульвдалир, где построили себе дом. Долгое время охотникам пришлось есть одно жаренное на углях медвежье мясо.

Наконец суровые месяцы миновали, наступила весна, а за нею теплое лето, когда стало вдосталь дичи, рыбы и разной зелени. Возле дома, что построили себе Слагфид и Эгиль, находилось озеро Ульвсъяр. И вот однажды, оказавшись на берегу озера, охотники увидели двух женщин, которые пряли лен, а около них лежали их лебяжьи одежды. Это были валькирии. Одна из них, Эльрун, оказалась дочерью Кьяра из Валланда, а другая, Хладгуд Лебяжьебелая, дочерью конунга Хлёдвера [66].

Братья увели девушек с собой в дом: Эгиль взял в жены Эльрун, а Слагфид – Хладгуд Лебяжьебелую. Так они прожили три зимы. Потом валькирии умчались в битвы и не возвратились. Тогда Вади сделал своего старшего сына Слагфида земледельцем. Второго, Эгиля, отдал в обучение к охотнику, а младшего, Вёлунда, – к кузнецу.

Хозяин Вёлунда, Миме, был старый и опытный мастер и многому научил юношу, но когда спустя три года Вади взял сына домой и спросил его, знает ли он теперь кузнечное ремесло, Вёлунд ответил:

– Дорогой отец, я ведаю все, что ведает и Миме, но, как ни искусен он в своем деле, это меньше того, что мне хотелось бы знать.

– Молодец! – похвалил его Вади. – Чтобы исполнить твою мечту, я отдам тебя в обучение к альвам: лучших мастеров, чем они, не найти ни среди людей, ни среди великанов.

Всем известно, что черные альвы обитают повсюду, где пролегают залежи руд или драгоценных камней, обработкой которых они занимаются, но самые ловкие и самые умелые из них жили в те времена в горе Каллёва в Зеландии. К ней-то и отправился Вади со своим сыном. Посадив мальчика на плечи, он перешел вброд через пролив Грёнсунд, отделяющий остров Мен от Зеландии, и, легко перемахивая через холмы и реки, уже в тот же вечер достиг горы Каллёва. Здесь Вади дождался, когда зайдет солнце. Ведь черные альвы не показываются при свете дня, ибо лучи солнца обращают их в камень. Потом великан постучал по склону горы.

На его стук гора сейчас же раскрылась, и из ее недр вышли два брата-альва: чернобородые, в красных шапках, не больше пары локтей ростом.

– Чего тебе от нас нужно? – спросили они у Вади.

– Я привел к вам сына. Его зовут Вёлунд, – сказал великан. – И я бы хотел, чтобы вы научили его своему редкому искусству, в котором превосходите даже богов.

Польщенные похвалой гостя, альвы недолго советовались между собой.

– Хорошо, мы возьмем твоего сына на год. А за обучение ты заплатишь сущие пустяки – пять фунтов золота.

Вади был небогат, однако он согласился на это условие и, оставив юношу у альвов, ушел, пообещав через год прийти и щедро расплатиться за его обучение.

Тягостно было Вёлунду целых двенадцать месяцев жить под землей и ни разу за это время не видеть солнца, но зато он узнал от своих новых учителей много хитростей, неведомых даже самым умелым кузнецам. Ловкий и дотошный молодой человек вскоре научился всему, что умели делать альвы, и когда братья присмотрелись к своему подмастерью, то увидели, что его работа может принести им кучу богатства.

– Нам следует оставить его у себя еще на год, – сказал как-то старший из альвов своему брату.

– Да, ты прав, но ведь тогда он превзойдет нас в искусстве, и уже никто больше не захочет к нам обращаться!

– Не бойся, – усмехнулся первый альв. – Я устрою так, что он не выйдет из нашей горы. Дай мне только переговорить с глазу на глаз с его отцом. Хотя великаны опасны, особенно когда их разозлить, но они намного глупее нас, альвов.

Не зная о злом умысле братьев, Вёлунд продолжал трудиться в поте лица, чтобы заслужить их похвалу. И наконец, настал день, когда Вади, держа в руках обещанное золото, явился за своим сыном.

Старший из альвов вышел ему навстречу и на вопрос великана об успехах Вёлунда задумчиво ответил:

– Твой сын показал себя способным учеником, многое постиг и освоил, но для того, чтобы стать настоящим мастером, ему необходимо задержаться у нас еще на год.

Вади, нахмурившись, развел руками.

Тогда он позвал к себе Бёдвильд и, крепко прижав ее к своему сердцу, сказал…

– Я бы с радостью его оставил, но это все золото, что мне удалось скопить.

– Золото? Можешь взять назад и то, что принес, – промолвил альв. – Пусть Вёлунд учится у нас даром!

Лицо великана просветлело. Но хитрый карла тотчас изобразил глубокую задумчивость.

– Правда, – начал он нерешительно и как будто заранее прося прощения за дерзкие слова, – согласно древнему обычаю, который мы, альвы, увы, не в силах изменить, если через год ты хотя бы на один час опоздаешь прийти, нам придется отрубить Вёлунду голову.

Однако Вади ничуть не испугался.

– Ну что ж, я согласен, но прежде чем уйти, я хотел бы сначала поговорить с сыном.

Ликуя, что его затея удалась, альв сейчас же позвал Вёлунда. Вади отвел молодого человека к самому подножью горы, в уединенную долину, заросшую густыми падубами, и там поведал ему о своем уговоре с альвами.

– Не робей, сын. Я постараюсь явиться за тобой вовремя, – сказал он, – но, так как никто не знает, чего можно ожидать от черных альвов, я оставлю под корнями этого старого падуба свой нож. Я не воин и учил тебя мирному труду, но тот не мужчина, кто, видя, что его хотят убить, не берется за оружие.

И бросив под корни дерева нож, который был величиной с добрый меч, великан крепко обнял Вёлунда и отправился в обратный путь.

Весь год Вади тревожился о сыне и так боялся опоздать к назначенному сроку, что еще до первых звезд вышел из дому. Дорогой он не шел, а летел, перепрыгивая через поля и холмы. Неудивительно, что великан явился к горе Каллёва на целый день раньше, чем было условлено.

«Вот и хорошо, – облегченно вздохнул Вади. – Обратный путь далек, а я здорово устал. Опоздать я уже не могу, но зато могу хорошенько выспаться». С этими словами он растянулся во весь рост у подножия горы и громко захрапел.

Альвы, поджидая Вади, тоже не знали покоя. Надеясь, что у глупого великана назначенный ими день просто вылетит из головы, они раскрыли Вёлунду все свои самые сокровенные тайны: научили его делать тончайшие украшения из золота и серебра, обрабатывать драгоценные камни и даже выдувать стекло.

Как же они перепугались, когда через щелочку в горе увидели спящего Вади и услышали вырывающийся из его груди могучий свист, подобный отдаленным раскатам грома!

– Он уже здесь, – упавшим голосом молвил младший брат старшему. – Делать нечего, нам придется отдать ему Вёлунда, если только наша гора не развалится раньше от его храпа.

– Гора не развалится, – заявил старший альв, – но на ее вершине есть огромный валун, который и так еле-еле держится. Если мы подтолкнем его снизу, он рухнет прямо на великана.

Братья так и сделали. Прежде чем разбуженный грохотом Вади успел приподняться, огромный кусок скалы обрушился ему на голову и убил на месте.

Альвы едва не пустились в пляс от радости. Вечером, изображая крайнее горе, они раскрыли гору, вывели из нее Вёлунда и, показав ему труп Вади, заявили:

– Хотя ты стал великим мастером, но твой отец из-за своей беспечности не смог выполнить наше условие. И теперь нам необходимо соблюсти жестокий обычай. Готовься к смерти.

Вид мертвого великана наполнил юношу отчаяньем, но, заметив, что альвы уже точат ножи, он сдержал свое горе и решил, что пришла пора воспользоваться последним советом Вади.

– Моя голова принадлежит вам, – сказал Вёлунд альвам. – Но перед тем как она упадет с плеч, я бы хотел проститься с отцом.

– Что ж, ты имеешь на это право! – самодовольно ответили братья.

Юноша, не теряя времени, тотчас направился в уединенную долину, заросшую могучими падубами. К несчастью, ночь выдалась облачной, и Вёлунд никак не мог найти дерево, под корнями которого Вади спрятал свой нож.

Между тем карлов охватила тревога. Прокравшись следом за своим учеником, они обнаружили, что тот бродит между падубов в поисках какой-то вещи. Вдруг облака, закрывавшие небо, расступились, и яркий свет луны озарил долину. Зоркий взгляд Вёлунда заприметил, как между корней дерева что-то сверкнуло. Карлы пытались помешать своему ученику, но, схватив отцовский нож, молодой человек первым же ударом убил старшего из братьев, а вторым рассек голову второму.

Переведя дух, Вёлунд задумался о том, что ему делать дальше. Вернуться к старшим братьям – земледельцу Слагфиду и охотнику Эгилю? Остаться в горе Каллёва? Нет, каждый человек должен найти свою дорогу в жизни.

– Пойду-ка я странствовать по свету, – решил он наконец. – Может быть, и мне посчастливится где-нибудь найти свое счастье.

Сокровищница альвов была доверху набита золотом, серебром и драгоценными камнями. Юноша собрал все это в сумку, положил туда же свои инструменты и съестные припасы и, с честью похоронив отца, отправился в путь.

Целый день юный мастер шел на север через самые дикие места. И вот к вечеру он добрался до устья некой реки. На ее берегу Вёлунд увидел поваленное бурей исполинское дерево.

Внимательно осмотрев его со всех сторон, Вёлунд сказал:

– Я думаю, что с помощью своих инструментов сумею построить из этого дерева прочную лодку. Плыть легче, чем идти пешком, а жизнь за морем, наверное, интереснее, чем у нас в Зеландии.

Молодой человек достал из сумки топор и долото и приступил к работе. Сначала он обрубил корни и ветки дерева, потом очистил от коры ствол и выдолбил мягкую белую сердцевину. Когда бревно стало полым, словно огромная труба, Вёлунд вырезал в нем окошко, вставив в него кусочки разноцветного стекла, взятые у альвов. Потом, засунув в бревно сумку, он влез в него сам. Плотно законопатив мхом и смолой изнутри все отверстия, Вёлунд стал раскачивать бревно до тех пор, пока оно, скатившись с берега, не упало в воду. Подхваченный течением, необычный корабль быстро уплыл в море.

«Куда-то занесет меня теперь?» – задумался Вёлунд, глядя в окошко из разноцветных стекол, ничего не видя, кроме неба да волн.

Три дня плавал Вёлунд по морю, пока наконец волны и ветер не прибили его бревно к высокому скалистому берегу. Это была Скандза, страна свеев, и ей правил тогда король Нидуд [67].

Этот честолюбивый и могущественный правитель любил хорошо поесть, и его дружинники каждое утро закидывали в море сети, чтобы наловить для королевской кухни свежей рыбы. Но на этот раз они вместе с треской и сельдями вытащили из воды и полое бревно, в котором находился Вёлунд.

В то время как воины с любопытством рассматривали свою находку, покрытую водорослями и ракушками, на берег явился сам Нидуд.

– Вот хорошее бревно, необычайно легкое, видно из какого-то редкостного заморского дерева, – сказал он. – Из него можно будет сделать стулья для пиршественной залы. Очистите находку и отнесите ко мне в замок.

Дружинники собрались выполнить приказание Нидуда, как вдруг из бревна раздался человеческий голос:

– Стойте, вначале выпустите меня!

Думая, что с ними решил заговорить сам морской бог Эгир, вся дружина в страхе разбежалась, а Нидуд, не в силах сдвинуться с места, спросил дрожащим голосом:

– Скажи, чудесное бревно: ты прибыло ко мне по велению Эгира?

– Меня зовут Вёлунд, – ответил юноша, открывая окошко из разноцветных стекол, – но я не бревно, а человек родом из Зеландии и сейчас к тебе выйду.

Он взял долото и несколькими резкими ударами пробил в бревне отверстие, через которое выскочил наружу.

Увидев перед собой молодого кузнеца, стройного и светлого лицом, изумленный Нидуд принял его за принца.

– Будь моим гостем, чужестранец, – промолвил он милостиво. – Полвека живу я на свете, но еще никогда не видел, чтобы люди путешествовали в бревнах. Наверное, ты очень умен, если придумал такую штуку.

Вёлунд поблагодарил короля и с радостью последовал за ним, но по дороге вспомнил, что оставил на берегу свою сумку с инструментами.

– Обожди меня здесь, я скоро вернусь, – попросил он Нидуда.

Тот охотно согласился, думая, что принц решил еще раз взглянуть на бревно, на котором прибыл в Скандзу. Между тем юноша побежал назад, вынул из бревна сумку с драгоценностями и инструментами, взятыми им в горе альвов, и спрятал ее под камнями.

«Может быть, придет день, когда они мне еще пригодятся», – подумал он.

Правда, занятый делом, Вёлунд не заметил, что все это время за ним неотрывно следил какой-то незнакомец, искусно прятавшийся в прибрежных скалах. Только уже возвращаясь к королю, юноша мельком увидел лицо соглядатая, но не придал этому значения, решив, что хорошо спрятал свои вещи.

С этого дня Вёлунд как почетный гость поселился в королевском замке. По-прежнему считая его заморским принцем, Нидуд давал в честь Вёлунда один пир за другим. Однако привыкшему к ремесленнической работе юноше было скучно сидеть за богатым столом. Пробовал король развлечь своего гостя охотой. Но, в отличие от старших братьев Слагфида и Эгиля, Вёлунд никогда не находил удовольствия в преследовании и убийстве диких зверей.

И вот как-то утром он взял лучший нож короля и, взобравшись на прибрежную скалу с кусочком дерева, принялся вырезать маленькую фигурку лося. Работа Вёлунда подходила к концу, когда нож неожиданно выскользнул из его рук и полетел прямо в бьющиеся о берег высокие волны. Не было и речи о том, чтобы попытаться вернуть нож обратно. Жадное море утащило его глубоко во владения бога Эгиля.

Призадумался Вёлунд, зная, как дорожит король этим ножом. И тогда, чтобы не огорчать своего хозяина, юный кузнец решил скрыть от него то, что случилось. Дождавшись вечера, он вытащил из-под камней сумку со своими инструментами и прокрался в королевскую кузницу. Воспользовавшись тем, что в кузнице никого не было, Вёлунд быстро выковал точно такой же нож, какой утопил в море, и, вернувшись в замок, положил его на место старого.

На следующий день за королевским столом подавали жареную оленину, и Нидуд, как обычно, взял в руки нож, чтобы отрезать себе самый лакомый кусок мяса. Но едва он успел надрезать ножом жаркое, как изготовленный Вёлундом клинок разрезал его вместе с костями и по рукоятку вошел в стол.

– Где мой кузнец Амилиаг?! – спросил Нидуд, принявшись внимательно разглядывать нож.

Королевский кузнец не заставил себя ждать и скоро стоял перед своим владыкой.

– Скажи мне, Амилиаг, этот нож – твоя работа? – спросил его владыка свеев.

– Разумеется моя! – ответил кузнец.

– Нет, Амилиаг, прежний нож не был таким хорошим, – возразил Нидуд. – Тот, кто сумел выковать новый клинок, намного искуснее тебя.

– Я лучший кузнец на свете среди людей! Искуснее меня только черные альвы! – гордо произнес кузнец.

Хвастовство Амилиага так задело Вёлунда, что он решил открыть Нидуду всю правду.

– Амилиаг лжет, о великий король! – промолвил юноша. – Этот нож сделал я.

И он рассказал Нидуду, как упустил его нож в море и как сделал вместо него другой.

– Выходит, ты тоже… кузнец? – поморщился король, раздосадованный тем, что принял за принца человека столь низкого звания.

– Да, я кузнец, – с нескрываемым достоинством ответил Вёлунд. – Я год провел в горе Каллёва, где два брата альва обучили меня тому, что неизвестно ни одному человеку под солнцем!

– Чужеземец рассказывает сказки, – рассердился Амилиаг. – И чтобы доказать это, я вызываю его на состязание. Пусть он попробует выковать меч, и ты, Нидуд, увидишь, что ему даже не поцарапать им того шлема и панциря, которые я сделаю.

– Я охотно принимаю твой вызов, Амилиаг, – спокойно заявил Вёлунд, – если только мне дадут самому построить кузницу, в которой я мог бы работать.

– Не спеши, – возразил королевский кузнец. – В каждом споре должны быть поручители. Кто из вас может поручиться за меня? – обратился он к сидящим за столом вельможам.

Двое из них сейчас же вскочили с мест и выступили вперед.

– Мы ручаемся за Амилиага, – заявили они в один голос.

Вёлунд в свою очередь с надеждой обвел глазами всех присутствующих, но никто не пожелал поручиться за чужестранца.

Между тем гнев Нидуда на юношу уже немного утих.

«Хорошо, пусть он простой кузнец, – сказал сам себе король. – Зато о том, что его и вправду обучили альвы, говорят нож и то бревно, в котором он приплыл».

– Ну что ж, Вёлунд, – злорадно усмехнулся Амилиаг, – видно, не найти тебе поручителей. Придется тебе отказаться от вызова и пойти ко мне в подмастерья.

– Не торопись, Амилиаг, – произнес король, вставая из-за стола. – Я сам поручусь за нашего гостя. Готовь свой шлем и панцирь, а ты, Вёлунд, – свой меч. Через три месяца мы узнаем, кто из вас достоин звания лучшего кузнеца.

По приказанию Нидуда Вёлунду дали все необходимое, чтобы тот смог выстроить себе кузницу. Он возвел ее в густом лесу, недалеко от замка…

Но тут случилось одно происшествие, которое едва не разрушило замыслы Вёлунда. Один вельможа по имени Регин решил посмеяться над самонадеянным молодым человеком. Он был тем самым незнакомцем, который, гуляя на взморье, случайно увидел, как юноша прячет свои вещи. И вот, когда Вёлунд пришел к бревну, он обнаружил, что его чудесный корабль разломан, а сумка с инструментами и драгоценностями, спрятанная под камнями, пропала.

Молодой человек сразу пожаловался Нидуду, что его обокрали, и поэтому он не сможет принять участие в состязании.

– Какой же негодяй посмел это сотворить?! – рассердился король. – Назови мне его имя!

Тут Вёлунд сказал:

– Я не знаю, как зовут моего обидчика. Но ты можешь созвать тинг, на котором я обязательно укажу на того, кто похитил мои вещи!

Был созван тинг, но незадолго до этого король сам послал Регина с поручением в Свитьод. Неудивительно, что Вёлунд только напрасно всматривался в чужие лица, и ни одно не показалось ему знакомым.

– Ты сильно разочаровал меня, кузнец! – бросил в сердцах Нидуд, решив, что Вёлунд испугался состязаться с Амилиагом.

Однако молодой человек не намерен был так легко сдаваться. Попросив у короля инструменты, он очень быстро изготовил некое железное изваяние с волосами на голове, лицом очень схожее с лицом Регина. И вот как-то Нидуд даже спутал истукана с живым человеком, обратившись к нему со следующими словами:

– Что ты здесь делаешь, Регин?! Скажи, на милость, каким образом тебе так быстро удалось вернуться из заморской поездки в Свитьод? Или ты вовсе не отправлялся туда с моим поручением?!

Тогда юноша радостно вскричал:

– О великий король! Этот человек вовсе не существо из плоти и крови, а изготовленная мной кукла. Но зато теперь я знаю, как зовут того, кто похитил мои инструменты!

На счастье Вёлунда, Регин вскоре вернулся, и Нидуд сразу допросил его. Вельможа не стал отпираться и сказал:

– Прости меня, король, я сделал так не подумавши, чтобы посмеяться над дерзким мальчишкой.

После этого Нидуд приказал Регину немедленно возвратить украденные вещи. Получив инструменты и драгоценности обратно, Вёлунд перенес их в новую кузницу и сразу же приступил к работе. Целую неделю он без устали ковал раскаленные железные полосы и наконец сделал из них огромный меч, который рассекал надвое большой мешок, набитый самой мягкой шерстью, и разрубал камень величиной с быка.

«Для кого-нибудь другого этот меч, пожалуй, годится, а для меня нет, – проворчал Вёлунд, едва взглянув на клинок. – Он еще недостаточно остер и крепок».

Молодой человек сунул меч в огонь, раскалил его добела и, крепче схватившись за молот и клещи, принялся его перековывать. Целый месяц трудился он от зари до зари, так что пот заливал ему глаза, зато и меч, который хотя и сделался много меньше, чем был, рассекал теперь два мешка с шерстью и разрубал камень величиной с двух быков.

«И все-таки клинок должен быть еще лучше, – решил Вёлунд, – ведь от Амилиага можно ожидать любой хитрости!»

И он снова отправил меч в горн. На этот раз юноша перековывал его почти два месяца и на исходе отведенного срока рассек им уже три мешка с шерстью и разрубил камень величиной с трех быков.

Дав своему мечу имя Мимунг, довольный Вёлунд пошел показывать его королю.

– Я знал, что ты великий мастер, знаю и то, что ты посрамишь Амилиага, иначе я не стал бы за тебя ручаться, – сказал Нидуд. – Твой меч достоин руки короля. После вашего состязания я с радостью возьму его себе.

Вёлунд молча поклонился ему и поспешил уйти.

«Ты неплохо решил, король! – сказал он себе, вернувшись в кузницу. – Значит, я три месяца трудился в поте своего лица только для того, чтобы сделать меч, достойный твоей руки? Нет, Нидуд, он достоин той руки, которая его выковала, и он останется у меня!»

Однако, не желая ссориться с королем, юноша взял новый кусок железа и в тот же день изготовил меч, как две капли воды похожий на Мимунг, но далеко не такой прочный и острый. Потом он выковал пару ножен – для Мимунга попроще, а для другого меча позатейливее – и стал спокойно дожидаться дня состязания. Приготовился к этому дню и Амилиаг. Он смастерил шлем и панцирь невероятной толщины. Изделия Амилиага вышли неуклюжими, подобно двум пивным котлам, зато королевский кузнец не сомневался в том, что сопернику ни за что не удастся разрубить их.

Задолго до начала состязания он явился вместе с обоими ручавшимися за него вельможами и, нацепив на себя свои доспехи, важно уселся на стоящую посреди замкового двора скамью.

– Король! Я разрешаю Вёлунду испытать мой шлем и мой панцирь на мне самом, – гордо объявил он Нидуду и его людям. – Сегодня ты узнаешь, кто лучший кузнец в Скандзе, и воздашь мне должную славу, а этого самозванца и обманщика вышвырнешь вон.

Прибывший к месту состязания Вёлунд попытался уговорить Амилиага снять с себя доспехи, но королевский кузнец не стал его слушать.

– Ты просто жалкий хвастун, – ответил он. – Думаешь, я испугался твоего меча? Ха-ха! Ты не сумеешь даже оставить крохотную царапину на моей броне. Руби или признавайся, что ты проиграл!

Все еще давая глупцу последний шанс избежать гибели, юноша осторожно опустил Мимунг на шлем соперника.

– Я не хочу твоей смерти, Амилиаг, – промолвил он тихо. – Смири гордыню и, пока не поздно, останови мою руку.

Амилиаг почувствовал, что лезвие Мимунга, как воск, разрезает его шлем, но отчаянье и страх стать предметом насмешек помрачили разум королевского кузнеца.

– Руби, говорят тебе! – рявкнул он. – Руби, трус!

Вёлунд, нахмурившись, всего лишь немного опустил меч, и гордец, не успев даже охнуть, упал, словно гнилой плод, разрубленный пополам.

– Тот, кто хочет взлететь выше всех, всегда падает ниже всех! – воскликнул Нидуд. – Не печалься, Вёлунд. Амилиаг был наказан по заслугам. Отныне ты станешь моим кузнецом. Дай мне свой меч, я прикреплю его к поясу.

– Но он без ножен, государь, – заметил юноша. – Сейчас я сбегаю в кузницу и принесу их тебе.

Сказав это, он быстро ушел и скоро вернулся вместе с мечом, который почтительно протянул королю.

– Спасибо тебе, – произнес Нидуд, не подозревая, что Вёлунд заменил один меч другим. – Теперь ты будешь трудиться только для меня и тогда, когда я скажу. Помни об этом и… о судьбе Амилиага!

Так Вёлунд сделался королевским кузнецом, хотя этому он был совсем не рад. Он захотел увидеть родину и старших братьев Слагфида и Эгиля и уже давно бы оставил Нидуда, если бы не влюбился в его дочь – прекрасную Бёдвильд. Юноша ворочался ночами, мечтая о том, чтобы сжать девушку в своих объятьях, но боялся к ней посвататься, зная, что гордый король все равно ему откажет.

«Она принцесса, а я всего лишь сын пахаря, – размышлял он, – и все мое искусство не поможет мне добиться ее руки».

Случилось так, что во владения Нидуда вторглись враги. Король решил немедленно выступить навстречу противнику, и Вёлунду пришлось отправиться вместе со своим господином в поход. Обе дружины уже приготовились к жестокой битве, как вдруг Нидуд вспомнил, что забыл дома волшебный камень, который, как он верил, всегда приносит ему победу.

– Тому из вас, кто привезет его мне до восхода солнца, я дам в жены мою дочь! – заявил Нидуд своим вельможам.

Вёлунд только и ждал услышать такие слова. Как вихрь он вскочил на коня, захватил с собой двух запасных лошадей и, меняя их на скаку, во весь дух устремился к королевскому замку.

«Только бы мне успеть первым исполнить поручение Нидуда! – как одержимый думал юноша. – Пусть я не вельможа, а всего лишь простой кузнец, – но если я привезу волшебный камень, владыке Скандзы придется отдать мне Бёдвильд, чтобы не нарушить своего слова».

Вёлунду и в самом деле удалось раньше других гонцов достичь замка, но, когда юноша возвращался обратно, он встретился на дороге с королевским кравчим.

– Эй, кузнец, подай сюда вещь, которую ты везешь Нидуду! – крикнул тот. – Все равно король не отдаст принцессу за тебя, зато я взамен отвалю тебе столько золота и серебра, сколько ты попросишь!

Юноша, не отвечая, хотел проехать мимо, но кравчий загородил ему путь и выхватил меч.

– Я первым исполнил приказ Нидуда, – сказал Вёлунд, в свою очередь вынимая из ножен Мимунг.

Кравчий побагровел от гнева.

– Регин был прав. Ты слишком возгордился, и тебя следует проучить, ничтожный кузнец!

Он взмахнул мечом, но тот, ударившись о Мимунг, сразу же разлетелся пополам, словно кусок хрупкого льда. Тогда негодяй схватился за нож, но не успел его вынуть и, пронзенный насквозь, рухнул на землю.

С первыми лучами солнца Вёлунд уже стоял перед Нидудом.

– Вот твой волшебный камень, приносящий победу, король, – промолвил он. – Отдашь ли ты за меня Бёдвильд?

Сначала Нидуд не поверил своим ушам, а потом его глаза широко раскрылись.

– За тебя – Бёдвильд?! Ты, верно, надышался дыма в своей кузнице, коваль, если смеешь свататься к принцессе! Ступай прочь и будь доволен, что я не приказал казнить тебя за твою дерзость!

– В таком случае прощай навсегда, неблагодарный и лживый король! – тихо сказал Вёлунд. – Довольно работал я на тебя. Пусть теперь это делают другие!

Оставив службу у Нидуда, Вёлунд сначала хотел переправиться за море, в Зеландию, но потом вспомнил о Бёдвильд и остался в стране свеев.

«Быть может, король умрет или переменит свое решение, – поразмыслил он. – Зачем же мне раньше времени падать духом и отказываться от той, которую я люблю?»

Вёлунд взял свои драгоценности и, пока Нидуд продолжал воевать, отправился далеко на север от его замка, в глухое и дикое место, которое называлось Волчьей долиной. Здесь юноша срубил себе небольшую избушку и стал жить в полном одиночестве, питаясь одними ягодами и кореньями. Не забрасывал он и любимого ремесла и, коротая время, ковал из золота и серебра альвов изумительной красоты кольца.

Минуло несколько лет, Вёлунд возмужал, у него появилась небольшая белокурая борода, а колец в его хижине накопилось ровно семь сотен, но кузнец все еще не мог забыть прекрасного лица Бёдвильд и не оставлял надежды, что принцесса рано или поздно станет его женой. Из последних остатков своего золота он изготовил для девушки кольцо, семьсот первое по счету и самое прекрасное, и часто вечерами, вынимая его из мешка, мечтал о том, как наденет его ей на палец.

Наконец Вёлунду во чтобы бы то ни стало захотелось передать Бёдвильд хоть какую-то весточку о себе. И тогда он тайно отправился в замок Нидуда. Переодевшись, Вёлунд пришел на кухню, назвавшись поваром, и сел там жарить и варить еду вместе с другими поварами.

Вот блюда принесли Нидуду и Бёдвильд. Принцесса взяла нож и ткнула им один кусочек, что лежал перед ней на тарелке. Тут девушка обнаружила что-то твердое – одно из изготовленных Вёлундом колец. Бёдвильд немедленно показала находку отцу. Король сразу понял, что кузнец решил тайно навестить его замок. Разгневанный, Нидуд велел разыскать незваного гостя, но того уже и след простыл…

Прошло еще несколько месяцев. И все это время Вёлунд находил самые разнообразные способы скрытно посетить королевский замок, чтобы отправить Бёдвильд одно из своих колец.

Между тем Нидуд часто говорил своей жене и сыновьям:

– Сколько добрых мечей для меня и для моих воинов сделал бы проклятый кузнец за это время!

Король не только усилил стражу вокруг замка, но и каждый месяц рассылал людей по всей стране со строгим приказом найти Вёлунда и сообщить, где он находится.

Наконец до Нидуда дошла весть о том, что в Волчьей долине живет некий искусный кузнец. Догадавшись, что этим отшельником может быть только Вёлунд, король с отрядом воинов сейчас же отправился туда.

Был поздний вечер, и уже мужчина, как всегда, сидел один, задумчиво вертя в руках самое прекрасное кольцо, сделанное им для Бёдвильд, как вдруг дверь в его избушку внезапно распахнулась и в нее ворвались дружинники во главе с самим королем, его женой и сыновьями.

– Вот так-то ты ценишь мое великодушие! – злобно вскричал Нидуд при виде целой кучи золотых и серебряных колец, которая лежала на столе перед кузнецом. – Говори, откуда ты достал столько золота?

– Это золото мое, добытое в горе Каллёва. Я привез его с собой еще тогда, когда приехал в твою страну, – спокойно ответил Вёлунд.

Король, криво усмехнувшись, покачал головой. Но тут его бегающий взгляд остановился на висевшем на стене Мимунге.

– А это что… – зловеще начал Нидуд, снимая меч. – И это ты тоже привез с собой?! Нет, ты вор! Ты украл и золото, и мой меч, и ты умрешь смертью подлого вора!

– Я только оставил у себя то, что принадлежит мне по праву! – смело возразил кузнец. – Я сам выковал Мимунг, и поэтому он мой!

– Скрутить его по рукам и ногам и отвезти его в мой замок! – в бешенстве закричал король, топая ногами.

Тогда жена Нидуда сказала:

– Ты только посмотри на горящие, как у дракона, глаза Вёлунда! Он не успокоится, пока вновь не украдет Мимунг! А еще я видела, как это ничтожество алчно взирало на Бёдвильд! Кузнецу нужно придумать казнь, какой еще не бывало!

– Матушка, зачем его убивать? – неожиданно возразил вслух один из сыновей Нидуда. – Он знаменитый мастер и еще может нам пригодиться. Прикажите только перерезать ему сухожилия под коленом и выше пяточной кости на обеих ногах, чтобы он от нас не убежал, и оставьте его в замке.

– Это верно, – согласился с ним и другой принц. – Но все же лучше, чтобы Вёлунд, как пес на цепи, просидел всю жизнь в своей кузнице. Есть здесь неподалеку от берега крохотный островок Севарстёд. Даже дикие птицы не желают селиться на нем. Вот где, думаю, Вёлунду будет самое место. За несколько лет он сделает для нас целую кучу оружия и разных украшений.

– Пожалуй, вы оба правы, дети мои, – произнес король. – Ну, Вёлунд, благодари меня и моих сыновей за доброту. Ты останешься в живых и будешь на нас работать. Это большая честь, и не каждый может ее заслужить.

«Мне вас благодарить? – мрачно подумал Вёлунд. – За что? Сначала вы унизили меня, потом ограбили, теперь хотите сделать на всю жизнь никчемным калекой. О да, когда-нибудь я отблагодарю вас, и так, что вы этого не забудете!» Его злоба на короля и его сыновей была так велика, что он не проронил ни звука, когда дружинники Нидуда перерезали ему сухожилия. Более того, желая усыпить бдительность злого владыки и в особенности его недоверчивой жены, Вёлунд притворно покаялся:

– О великий король! Я вполне заслужил подобное наказание, забыв пример Амилиага и, так же как и он, потакая своей преступной гордыне. И теперь я никогда не смогу расстаться с тобой, пока буду жив.

Такие слова Нидуду очень понравились, и он сказал:

– Наконец-то спесь слетела с тебя, коваль. Хорошо трудись и стань мне верным слугой.

Однако продолжая не до конца доверять Вёлунду, жадный и алчный Нидуд запретил кому бы то ни было навещать одинокого кузнеца – передвигаясь летом на лодке, а зимой пешком по замерзшему морю, он даже сам приносил ему пищу, и мужчина жил на острове, как в тюрьме, лишь изредка выбираясь из низкой и приземистой кузницы за дровами и хворостом. Остров Севарстёд был крохотным и пустынным. В самой середине его рос небольшой лес из чахлых осин и берез, а вокруг до самого берега простирались топкие луга и торфяные болота.

Вёлунд сделал себе хорошие костыли, а изувеченные ноги укрепил кусками коры и кое-как ковылял, но убежать он, конечно, далеко не мог, да теперь Вёлунду этого и не хотелось.

«Сначала месть, – твердил он с утра до вечера. – Верну долг моим мучителям сторицей, а уж потом подумаю, как мне отсюда выбраться».

Сыновья Нидуда, большие любители пострелять из луков, скоро нарушили королевский запрет и, пробравшись тайком к Вёлунду на остров, потребовали изготовить для них самые острые стрелы.

– Не бойся, отец ничего не узнает, а мы хорошо расплатимся с тобой, – сказали они. – Помни, что это нам ты обязан жизнью.

При этих словах в глазах кузнеца вспыхнуло зловещее пламя, и он, поспешно отвернувшись от принцев, ответил:

– Хорошо, я выкую для вас стрелы, но с одним условием: вы явитесь на Севарстёд за ними, как только замерзнет море, и пускай всю дорогу тот, кто идет позади другого, ступает на следы, оставляемые братом. Если даже ваш отец что-то заподозрит, он решит, что шел один человек, то есть я.

Королевские сыновья с радостью согласились сделать так, как им сказал кузнец, и, еще раз пообещав щедро наградить его за работу, ушли.

– Да, на этот раз вы меня больше не проведете, – промолвил Вёлунд им вслед. – Вы принесете мне и награду, глупцы, – ваши собственные головы.

В углу кузницы стоял окованный железными полосами высокий ларец, в котором ее хозяин хранил свои инструменты и запасы пищи. Вёлунд открыл ларец и так заточил нижний край его крышки, что она стала острей любого меча.

И вот когда наступила зима и море замерзло, оба принца явились за своими стрелами. Строго исполняя наказ Вёлунда, второй брат ступал точно по следам первого.

– Ну, показывай скорей, что ты для нас сделал, – принялись они торопить кузнеца.

– Эти стрелы особые. Они всегда возвращаются к тем лукам, из которых были выпущены, – мрачно улыбнулся кузнец.

– Правда?! – изумились братья. – Ну так чего же ты медлишь? Где они?

– Загляните-ка сюда, – сказал Вёлунд, открывая ларец.

Принцы поспешно склонились над ним. В тот же миг крышка ларца упала, и их головы покатились на его дно.

– Вот я и отомстил! – произнес Вёлунд. После этого он зарыл тела убитых в мерзлую землю под кузнечными мехами и сказал: – Я уничтожил двух своих врагов и принес горе третьему. Но что мне в этом пользы, если я останусь рабом и всю жизнь проведу здесь, на этом жалком острове?

Королевских сыновей вскоре хватились и стали искать, но так и не нашли. В конце концов Нидуд решил, что они отправились на охоту, где их растерзали хищные звери. Никому и в голову не пришло заподозрить несчастного Вёлунда в убийстве принцев. На льду моря следы братьев замел ветер, а на Севарстёде никаких других следов, кроме следов хромого кузнец, не было замечено.

Однако Нидуд был настолько опечален гибелью наследников, что не смог удержаться от того, чтобы не выместить своего горя на Вёлунде. Отобрав у мужчины все его драгоценности, король подарил своей дочери и самое прекрасное из всех колец, которое Вёлунд мечтал надеть на палец Бёдвильд.

Вёлунд пришел в страшный гнев и стал готовиться к побегу. Он тут же разрыл тела сыновей Нидуда. Их черепа он вковал в серебро, использовав для стенок чаш, ясные яхонты глаз мертвецов заключил в драгоценные камни, а зубы принцев пустил на изготовление нагрудных пряжек.

Между тем Бёдвильд последнее кольцо Вёлунда – тонкое и хрупкое – очень понравилось. Долгое время она носила его с большим удовольствием, конечно, ничуть не задумываясь о печальной судьбе кузнеца. Но однажды девушка уронила кольцо на пол и, нечаянно наступив на него, сломала пополам.

– Отнеси его Вёлунду, дочь моя, – посоветовал ей Нидуд. – Он его сделал, он его и починит.

Бёдвильд послушалась и на следующий же день отправилась на остров. При виде той, которую он любил, Вёлунд залился краской, но гордая дочь Нидуда даже не взглянула на жалкого калеку.

– Я сломала свое кольцо, – сказала Бёдвильд. – Скажи, не сможешь ли ты мне помочь?

Вёлунд горько усмехнулся.

– Для тебя я готов выковать хоть тысячу новых колец. Но это кольцо я изготовил для того, чтобы когда-нибудь подарить его тебе.

Тут Бёдвильд пожаловалась, что в кузнице очень жарко. Тогда Вёлунд принес девушке холодного пива, в которое подмешал сонное снадобье. Когда Бёдвильд после нескольких глотков уснула на скамье, молодой человек овладел ей.

После этого Вёлунд сказал себе: «Вот отомстил я за все обиды, но так и не придумал способа сбежать из проклятого плена!»

Между тем Бёдвильд проснулась и, поняв, что с ней произошло, хотела наброситься на насильника, чтобы расцарапать ему лицо, а потом пойти в замок и обо всем рассказать отцу и матери. Но тут она, как будто впервые в жизни, увидела спокойные и умные глаза кузнеца, увидела его искусные руки, способные создавать самые прекрасные вещи на свете, и, опустив руки, в глубокой задумчивости удалилась…

Так вышло, что она не только ни в чем не призналась своим родителям, но и с тех пор не раз наведывалась к Вёлунду, согласившись стать его тайной женой.

Вёлунд был счастлив, но его терзал страх. Дело в том, что у Бёдвильд скоро должен был родиться ребенок, и кузнец боялся, что Нидуд, проведав об этом, убьет и его, и дочь.

Бродя в одиночестве по острову, Вёлунд тяжко вздыхал. Если бы у него только был тот чудесный корабль из полого бревна, на котором он приплыл в Скандзу! И тут до слуха Вёлунда донеслось курлыканье журавля, пролетавшего над островом. Вскинув голову, кузнец грустно молвил:

– Ах, если бы я мог отрастить себе крылья, подобно птице…

Не докончив речи, Вёлунд вдруг вскрикнул от пришедшей в голову мысли. Дрожа от нетерпения, он еле доковылял до своей кузницы и немедленно принялся за работу.

Через какое-то время в распоряжении Вёлунда имелось хитроумное летательное устройство, очертаниями напоминающее грифа. Остов его кузнец вырезал из легкого дерева, а механизм, который бы позволил оторваться от земли, выковал из тончайшего железа. Да вот беда – неоткуда было Вёлунду взять настоящих птичьих перьев, чтобы смастерить из них крылья.

Как-то утром, в глубокой задумчивости поджидая жену, Вёлунд стоял на пороге своей кузницы, но вместо Бёдвильд увидел высокого, увешанного звериными шкурками охотника, который направлялся прямо к нему.

– Вёлунд! – закричал радостно охотник. – Неужели ты меня не узнаешь? Я твой брат Эгиль. Помнишь мою пропавшую жену, валькирию Эльрун? Я так и не нашел ее, но зато я нашел тебя! [68]

Вёлунд не мог сдержать слез.

– Ты пришел вовремя, брат! – воскликнул он, сердечно обнимая гостя. – Только тебе одному под силу помочь мне убраться с проклятого острова. Скажи, метко ли ты стреляешь из лука?

Эгиль расхохотался.

– Я попадаю в глаз белки на расстоянии трехсот шагов, – ответил он. – И я готов употребить на твою пользу все свое искусство. Скажи только, что именно я должен сделать?

– Тогда сейчас же отправляйся на охоту и принеси мне два мешка самых разных птичьих перьев: больших и малых, – сказал Вёлунд. – А зачем они мне требуются, я объясню тебе позже.

– Ты получишь свои перья! – промолвил Эгиль и скрылся в лесу.

И вот к вечеру третьего дня перед Вёлундом уже стояли два мешка, доверху набитые самыми разными птичьими перьями. Были тут прямые и длинные перья орла и мягкие и короткие перья совы.

– Благодарю тебя от всего сердца, Эгиль! – сказал растроганный кузнец. – Эти перья мне нужны, чтобы достроить летательное устройство. На нем я улечу на родину, на остров Мен. Отправишься ли ты следом за мной или останешься здесь?

– Лучше будет, если я до твоего бегства поживу в королевском замке, Вёлунд, – ответил охотник. – Ты ведь еще не поднялся в воздух и не покинул этот жалкий клочок суши. Но как только тебе удастся свершить задуманное, я тоже покину Скандзу.

– Тогда слушай и запоминай, Эгиль, – произнес Вёлунд, – может случиться так, что король, обнаружив, как я пролетаю над его замком, прикажет тебе выстрелить в меня. Но ты ничего не бойся и смело пускай стрелу под мою левую руку. Там я буду держать бычий пузырь, наполненный звериной кровью. Пузырь лопнет, кровь прольется на землю, и Нидуд решит, что я смертельно ранен, а ты успеешь в это время скрыться из замка.

Разумеется, я заранее подготовлюсь к полету. Бычий пузырь мне принесет Бёдвильд, дочь Нидуда, ставшая мне тайной женой. А для такого охотника, как ты, ничего не будет стоить завалить накануне какого-нибудь зверя и принести мне его кровь.

После того как братья договорились, Эгиль под видом прославленного меткого стрелка отправился в королевский замок, а Вёлунд принялся мастерить крылья для своего летательного устройства.

В этом труде он превзошел самого себя. Крылья, которые изготовил Вёлунд, напоминали крылья орла, но были гораздо больше их и вместе с тем легки, как пух.

Он попробовал на них взлететь и убедился, что сможет без труда подняться к самому небу. Тогда он позвал к себе Бёдвильд и, крепко прижав ее к своему сердцу, сказал:

– Любимая, мы расстаемся, но ненадолго. Не бойся, я сумею уговорить короля оставить в живых и тебя, и нашего ребенка. Расти его и не забывай обо мне. Придет время, и я приеду за вами.

– Я буду ждать тебя, мой муж! – со слезами на глазах промолвила Бёдвильд. – И еще знай, что я всегда буду любить только тебя одного.

На другой день с восходом солнца Вёлунд поднялся на своем летательном устройстве и полетел к королевскому замку. Он опустился на одну из его башен и стал громко звать Нидуда.

– Какой невежа кричит там? – хмуро спросил владыка Скандзы, открывая окно и высовываясь наружу.

– Это я, Вёлунд, – ответил кузнец. – Я пришел рассказать, где сейчас находятся твои сыновья.

– Что еще за опасные шутки? Или ты не знаешь, что их растерзали дикие звери?! Но если ты поможешь найти их останки… – помрачнел король и добавил: – Я понимаю, ты удивительный мастер и решил, наверное, показать, что способен также построить настоящее летательное устройство. Но откуда ты добыл столько перьев для него?

– Погоди, Нидуд, – сказал Вёлунд. – Я хочу, чтобы ты знал, что случилось с принцами. Дай клятву, что ты не тронешь мою жену и моего ребенка, кем бы они ни были, и я скажу тебе всю правду.

– Клянусь Одином и Тором, что не причиню никакого зла ни твоей жене, ни твоему ребенку, кем бы они ни были, – промолвил, бледнея от нетерпения, король. – Итак, говори!

– Твоих сыновей убил я! – воскликнул Вёлунд. – Их черепа я вковал в серебро, использовав для стенок чаш. Ясные яхонты глаз мертвецов я заключил в драгоценные камни. А зубы принцев я пустил на изготовление нагрудных пряжек. И все потому, что ты обокрал меня, изувечил по совету своих сыновей и сделал жалким пленником. Знай также, что моя жена – твоя дочь Бёдвильд и что скоро у нее будет ребенок, которому ты поклялся не делать зла. Теперь ты понимаешь, что и простой кузнец ничуть не хуже любого принца. Прощай! Я возвращаюсь на родину, на остров Мен.

И, вскочив в свое летательное устройство, он устремился на юг.

– Ах, негодяй, тебе не уйти от меня! – заскрежетал зубами Нидуд. – Я дал клятву не трогать Бёдвильд и ее ребенка, но тебя я не обещал оставить в живых! Эй, Эгиль! – позвал он как будто случайно появившегося на стене замка охотника. – Ты, кажется, хвастался своей меткостью? Попади в этого насланного злыми духами грифа, и я озолочу тебя. Если же ты промахнешься – плохо тебе придется!

– Ты сомневаешься во мне, король? Так смотри, как я расправлюсь с проклятой птицей! – промолвил Эгиль.

Он взял лук и, едва прицелившись, выстрелил. Стрела Эгиля пронзила бычий пузырь, который Вёлунд держал под мышкой, и звериная кровь из него так и хлынула на землю.

– Ему конец, кузнец умер! – как умалишенный закричал Нидуд и, вскочив на коня, поскакал вслед за Вёлундом, однако нашел на земле только один пробитый стрелой бычий пузырь.

Поняв, что его жестоко провели, король приказал слугам схватить Эгиля, но и тот уже успел скрыться.

А Вёлунд летел все дальше и дальше и наконец добрался до острова Мен. Там он опустился рядом с домом своего старшего брата, земледельца Слагфида, который принял его с большой радостью. В отличие от своего брата Эгиля, Слагфид давно думать забыл о Хладгуд Лебяжьебелой, дочери конунга Хлёдвера. Это охотнику хорошо было бродить по свету, бить дичь и искать валькирию, а у пахаря каждый погожий день на счету…

Через неделю к братьям присоединился и Эгиль, благополучно бежавший из Скандзы на рыбачьей лодке.

Все три брата, сына великана Вади, зажили дружно и весело. Слагфид пахал землю, Эгиль охотился, а Вёлунд ковал для них оружие и инструменты. Только вот невозможность исполнить данное Бёдвильд обещание точило кузнеца. В голове его стали роиться мрачные мысли…

Прошло два года. Король Нидуд заболел и умер, и на престол взошел его племянник Отвин, человек добрый и справедливый. Узнав об этом, Вёлунд не побоялся вернуться в Скандзу. Король Отвин, разобравшись во всем деле, не только отдал просителю жену и сына, но и вернул его меч Мимунг, хотя Вёлунду он был уже не нужен [69].

Некогда на большом острове Скандза жил славный и многочисленный народ готов. Родоначальником его был некий Гаут. Некоторые указывают, что Гаутом также звали самого Одина. Внуком Гаута стал Амала, от которого, согласно преданию, ведет свое начало древнейший королевский род в Европе. Из хроник также известен Острогот, сын Изерны и внук Амалы…

Еще во времена короля Филимера, сына великого Гадариха, пятым по счету державшего власть над готами, народ покинул Скандзу. Сначала, переправившись через море на востоке, готы осели в устье Вистулы, затем, минуя густые и дикие леса невров-волколаков, вступили на обширные земли скифов и сарматов. Тут Филимер обнаружил среди женщин своего народа несколько колдуний, которые на готском языке назывались галиуруннами. Сочтя, что они смогут навредить людям, король прогнал ведьм далеко от своего войска. И вот тогда этих женщин, скитавшихся по бесплодным полуночным пустыням, увидели нечистые духи. Возлегши на ложе с галиуруннами, нечистые духи произвели на свет свирепейшее племя, которое жило сначала среди болот, – малорослое, отвратительное и сухопарое, едва владеющее подобием человеческой речи.

Между тем готы продолжили свое шествие по скифским и сарматским землям, продвигаясь все дальше на юг, пока не вступили в пределы Римской древней державы, где прославили себя военными подвигами под именем гетов. Завоевав множество земель, король Острогот и его люди обосновались на берегах Борисфена, или Днепра. Потом остроготы разгромили Скифское царство и Боспор, завладев древней Таврикой и побережьем Меотийского озера [72].

Своего расцвета держава Амалов достигла при короле Германарихе, или Эрманарихе, которого исландцы также знали под именем Ёрмунрекка [73]. Встав во главе остготов, или грейтунгов, Германарих подчинил прочие германские племена – вестготов и тайфалов. Славный завоеванием столь сильных народов, он не мог потерпеть, чтобы предводительствуемое Аларихом племя герулов, по большей части перебитое, не подчинилось его власти.

Вот как об этом сообщается в хрониках: «После того как король готов Геберих отошел от дел человеческих, через некоторое время наследовал королевство Германарих, благороднейший из амалов, который покорил много весьма воинственных северных племен и заставил их повиноваться своим законам. Немало древних писателей сравнивали его по достоинству с Александром Великим» [74]. Германарих усмирил не только ближние, но и дальние народы, жившие на берегах величайшей скифской реки Ра [75]: гольтескифов, тиудов, инаунксов, васинабронков, меренс, морденс, имнискаров, рогов, тадзансов, атаулов, навего, бубегенов, колдов.

После поражения герулов Германарих двинул войско против венедов, которые, хотя и были достойны презрения из-за слабости своего оружия, являлись, однако, многочисленным племенем. Венеды даже пробовали вначале сопротивляться. Но перевес в людской силе не мог даровать им победу. (Эти венеды происходили от одного корня и впоследствии были известны под тремя именами: венедов, антов и склавенов.)

Умом своим и доблестью Германарих подчинил себе также племя эстов, или айстов, которое населяло отдаленнейшее побережье Германского океана. Вскоре власть Германариха простерлась еще дальше, в область финнов, которыми правил король Каэлик, сын небесного бога Кавэх Укко, отец Вяйнемейнена и Ильмаринена.

Таким образом, владыка готов стал властвовать над всеми племенами Скифии и Германии, как над своей собственностью. Наконец настал черед племени элуров, являвшихся потомками союза галиуруннов и нечистых духов. Элуры [76] во времена Германариха жили в топких местах близ Меотийского озера, которые греки называли эле. Вот от того этот свирепый народ и получил свое имя. И хотя элуры были прирожденными всадниками и воинами и умели незаметно ускользнуть с поля боя в том случае, когда удача была не на их стороне, они оказались бессильными перед твердостью и решительностью готов Германариха.

Год от года богатело королевство Германариха: с севера и востока, с берегов Ра и склонов Рифейских гор [77] покоренные племена доставляли мед, воск, ценные меха, серебро и медь. С берегов Германского океана приходил янтарь – солнечный камень. Из богатых городов Римской державы купцы везли разнообразные железные изделия, ткани, зерно, вино, масло и фрукты.

Казалось, Германарих будет жить вечно, а его сыну Гунимунду так никогда и не будет суждено стать новым королем. Но когда Германариху уже исполнилось сто десять лет, на него внезапно обрушились все бедствия, которые только возможно вообразить.

Спустя немного времени – как передает хронист Орозий – взъярилось на готов племя элуров, которых римляне назвали впоследствии гуннами… Вот эти-то элуры подступили к границам готов. Как сообщает Приск, расселившись на дальнем берегу Меотийского озера, элуры не знали никакого другого дела, кроме охоты, если не считать того, что они, увеличившись до размеров большого племени, стали тревожить покой соседних племен коварством и грабежами. Но до поры до времени элуры почти уединенно пребывали в своем дальнем углу азиатской Скифии и Сарматии.

О том, как элурам под именем гуннов наконец удалось разбить своих бывших господ, а потом при Аттиле даже угрожать Вечному городу, рассказывает следующая легенда.

Как-то охотники элуры, выискивая, как обычно, дичь на поросшем густым тростником берегу своего обширного озера, заметили, что вдруг перед ними появился олень, вошел в озеро и, то ступая вперед, то приостанавливаясь, указал путь на запад. Последовав за ним, охотники пешим ходом перешли Меотийское озеро, которое до тех пор считали непереходимым, как море.

Лишь только перед ними, ничего не ведавшими о Европе, показалась земля древней Таврики, сердце державы Германариха, олень исчез. Хронисты полагали, что животное послали те самые духи, от которых элуры вели свое происхождение.

Приведенные в восхищение богатством новой земли, пришельцы, будучи догадливыми, решили, что путь этот, ранее неведомый, указан им провидением. Они возвратились к своим соплеменникам, сообщив им о случившемся, и убедили все племя отправиться на запад по пути, который они узнали, следуя указанию оленя.

Всех пленников из числа скифов и сарматов элуры принесли в жертву ради будущей победы. Затем, перейдя громадное озеро, подобные некоему урагану племен, они захватили земли алпидзуров, алцилдзуров, итимаров, тункарсов и боисков. Аланов, хотя и равных им в бою, но отличных от них образом жизни и наружным видом, элуры также подчинили себе, обессилив частыми стычками.

Так Европа услышала об элурах-гуннах. Говорили, что последним удалось одержать победу над аланами благодаря одному своему свирепому виду. Дело в том, что лица гуннов походили на безобразный комок с дырами вместо глаз. Свирепая наружность завоевателей выдавала жестокость их духа: они зверствовали даже над своим потомством с первого дня рождения. Детям мужского пола гунны рассекали щеки железом, чтобы раньше, чем воспринять питание молоком, попробовали те испытание раной. Поэтому гунны старели безбородыми, ведь на лицах их мужчин, обезображенных рубцами, не росли усы и бороды. Ростом гунны были невелики, но быстры проворством своих движений. Они отличались ловкостью в верховой езде, меткой стрельбой из лука. При этом гунны умели, сидя прямо, скакать на своих конях, ибо их шеи отличались отменной крепкостью.

Когда готы увидели гуннов в самом сердце своей державы, они вначале преисполнились намерения покарать наглецов. Но богам было угодно устроить так, что против Германариха восстало союзное ему племя росомонов.

Все началось с того, что король готов, невзирая на свой возраст, взял себе в жены Сунильду, или Сванхильд – знатную девушку из племени росомонов. Красавица Сунильда, у которой уже был жених, покорилась королю, но затаила на него обиду. Как только представился случай, она изменнически ушла от Германариха.

Король, движимый гневом, приказал схватить Сунильду. После этого молодую женщину предали мучительной и позорной казни. Тело несчастной привязали к диким коням, пустив животных вскачь. Братья Сунильды, Cap и Аммий, мстя за смерть сестры, подстерегли Германариха, когда тот был на охоте, и поразили старого короля в бок мечом. Король не умер, но страшно обессилел от глубокой раны. Он уже не мог, как прежде, с мечом в руках скакать впереди своего непобедимого войска.

Узнав о недуге Германариха, Баламбер, король гуннов, двинулся войной на ту часть готов, которую составляли остготы. Визиготы, не желая погибнуть вместе со своими сородичами, поспешно покинули границы державы Германариха, направившись на запад, в земли, подчиненные Риму – Вечному городу.

На короля разом накинулись старость и дряхлость. Не перенеся позора гуннского вторжения, которое он был не в состоянии прекратить, владыка готов скончался на сто одиннадцатом году жизни. Смерть его дала гуннам возможность разгромить остготов.

По сообщению Аммиана Марцеллина, после смерти Германариха новым королем готов был избран Витимир. Витимиру некоторое время удавалось успешно противостоять врагам, опираясь на другое племя гуннов, подкупленное золотом.

Летописец Иордан в своем труде «О происхождении и деянии гетов» излагает историю следующим образом. Амал Винитарий, то есть Витимир, восстал против гуннов, а потом двинул войско в землю антов, но в первом же сражении был ими побежден. Решив, что для победы над гуннами необходимо окончательно сокрушить антов, действуя с решимостью, Винитарий захватил в плен антского короля Божа с сыновьями и семьюдесятью старейшинами. Чтобы устрашить своих врагов, он приказал распять пленников.

Король гуннов Баламбер, не желая усиления готов и возрождения державы Германариха, призвал Гезимунда, сына великого Гуннимунда, и повел войска на Винитария. В первом и во втором сражениях победил Винитарий, но в третьем, у реки Эрак, Баламбер пустил стрелу и убил короля готов, смертельно ранив того в голову. После кончины Винитария Баламбер взял в жены его племянницу Вадамерку, окончательно покорив своих врагов.

Иордан возводил генеалогию Винитария через его отца Валараванса к его деду Вультвульфу, который являлся родным братом Германариха.

Между тем готы, жестоко страдавшие под игом чужеземцев и вынужденные участвовать в их походах против Римской державы, не сгинули. Род Амалов продолжился.

После Баламбера гуннами и остготами властвовал Балтазар, после Балтазара – Улдин. За ним – Харатон. Сыновьями Улдина были Октар, Руа, Мундзук и Оэбарс. После Мундзука правили его сыновья Бледа и Аттила. Аттила стал самым прославленным правителем гуннов и остготов. Аттиле едва не удалось сокрушить Римскую державу.

После смерти Аттилы его государство начало распадаться, и остготы поселились в Паннонии под предводительством трех братьев из рода Амалов – Валамира, Теодемира и Видимира, – восстав против гуннов. В Паннонии произошла битва при реке Недао, в результате которой гуннское владычество в Европе было окончательно подорвано. Последними правителями гуннов в Европе стали сыновья Аттилы: Эллак, Денгизик и Эрнак.

В конце концов гуннам пришлось вернуться в глубины Азии, из которых они и вышли. Вновь продолжился беспрерывный ряд остготских королей из дома Амалов, которые сохраняли власть над готами до Теодахада, жившего во времена императора Юстиниана I.

Величайшим представителем этой династии был отец Теодахада – Теодорих Великий, прославляемый в немецких героических сагах под именем Дитриха Бернского. Он и его герои носили в «Нибелунгах» и других германских поэмах название Амелунгов, то есть потомков Амалы.

Во многих германских преданиях правитель гуннов Аттила тем не менее представлен хотя и жестоким, но благородным правителем. В «Саге о Вёльсунгах» Аттила выступает под именем Атли, в «Песне о Нибелунгах» – как Этцель.

В те времена к западу и северу от Хуналанда, страны гуннов, существовали два больших королевства. Вилькиналандом правил Вилкинус, а Руциландом [79] – Гертнит. Оба этих славных мужа постоянно враждовали между собой. После того как Вилкинус умер, Гертниту удалось завоевать весь Вилькиналанд.

У Гертнита с женой родились два сына. Старшего назвали Осантриксом, а младшего – Вальдимаром. Третий сын у короля родился от наложницы-гречанки. Он получил имя Илиаса.

Но вот конунг Гертнит стал немощен и стар. Тогда он поставил правителем своего сына Осантрикса и дал ему весь завоеванный Вилькиналанд и титул короля. Третий сын, Илиас, получил в свое управление Грецию и вскоре прославился как великий вождь и могучий воитель.

Когда Гертнид почувствовал приближение смерти, он наконец вспомнил о среднем сыне Вальдимаре. Его умирающий владыка также сделал королем, дав в удел Руциланд, Пулиналанд [80] и восточную часть Вилькиналанда.

Долгое время после кончины отца братья мудро правили своими государствами. Но Осантрикс, конечно, не мог не почувствовать обиды на Вальдимара, ибо среднему сыну досталось больше всего земель. К тому же Осантрикс продолжал считать Пулиналанд, не говоря уже о Вилькиналанде, своей вотчиной.

Между тем у Осантрикса и Вальдимара появился общий сильный враг – Милиас [81], король Хуналанда. У Милиаса была дочь, которую звали Ода. Она считалась красивейшей из всех женщин. И хотя к ней сватались самые прославленные правители, Милиас так сильно любил ее, что только искал повод, чтобы отвадить женихов.

Когда Осантрикс узнал о лепоте Оды, он послал к королю Хуналанда послов с просьбой взять Оду в жены и заключить мир между двумя государствами. Милиас пришел в настоящую ярость от наглости Осантрикса. По его приказанию послов из Вилькиналанда схватили и бросили в темницу.

Тогда Осантрикс прибег к хитрости. Заключив союз с великаном по имени Миттумстанги, во главе огромной рати вилькинов он вторгся в Хуналанд под знаменами прославленного вождя Тидрека из Берна. Милиас давно восхищался подвигами Тидрека и даже хотел свести с ним дружбу. Поэтому армия Осантрикса не только не была остановлена, но ее предводителю удалось свободно пройти в замок короля гуннов, что находился в городе Вальтерборге.

Представ перед Милиасом, мнимый Тидрек сказал так:

– Я родился в Вилькиналанде. Я был там вождем, пока не поссорился с королем Осантриксом. Он прогнал меня из своего государства, и теперь я бы хотел поступить на службу к тебе, величайший владыка Хуналанда.

Как ни хотелось Милиасу принять беглеца у себя, он все же спросил:

– Я слышал много о твоих подвигах, Тидрек из Берна. Почему же ты не помирился со своим королем?

– Увы, нанесенная мне обида была слишком велика, чтобы забыть ее, – ответил гость.

Слова мнимого Тидрека заронили в душу Милиаса подозрения. К тому же ему вдруг пришло на ум, что если они по каким-то причинам поссорятся, то войско прежнего друга может стать грозной силой в Хуналанде.

Долгое молчание Милиаса вывело великана Миттумстанги из себя. Он чуть не набросился на короля гуннов. Его едва удержали два воина. Миттумстанги, уйдя в землю обеими ногами по лодыжки, громко закричал:

– Господин, зачем ты унижаешься перед Милиасом? Ты гораздо славнее его. Разорим и разрушим Хуналанд. Возьми Оду и владей ей, как рабыней!

Тут мнимый Тидрек велел своим самым крепким воинам схватить великана и, связав его толстыми железными цепями, выдать Милиасу. Когда это было сделано, Миттумстанги по приказу короля гуннов приковали к стене его замка.

Однако даже такая жертва окончательно не убедила Милиаса и он, вместо того чтобы выразить благодарность, вновь отказал Осантриксу в дружбе. Поняв, что хитрость его не удалась, мнимый Тидрек бросил клич своим людям. Первым делом вилькины освободили Миттумстанги, а потом, действуя сообща с великаном, перебили охрану Милиаса и вызволили томившихся в темнице послов. Сам король был оглушен сильным ударом по голове и потерял сознание.

Затем Миттумстанги схватил Оду и привел ее к Осантриксу. Тот взял туфлю, скованную из червонного золота, и посадил дочь Милиаса себе на колени. Затем Осантрикс надел туфлю девушке на ногу, и она пришлась ей впору [82].

Тут Ода погладила свою ногу и молвила, словно обращая взор к небу:

– О Фулла, которой ведомы помыслы самой Фригг! Будь так милостива ко мне, позволь дожить до того дня, когда я смогу так гладить свою ногу, восседая на троне рядом с королем Осантриксом!

Тогда мнимый Тидрек смеясь ответил:

– Сегодня именно тот день: богиня так благосклонна к тебе, что ты можешь легко исполнить свое желание. Ведь я и есть правитель Вилькиналанда!

После того как Осантрикс и Ода, прибыв в Вилькиналанд, поженились, между Осантриксом и пришедшим в себя Милиасом был заключен долгожданный мир. Милиас подарил половину своего государства своей дочери и зятю. Вскорее у Осантрикса и Оды родилась дочь Эрка.

Далее рассказывается о некоем Осиде, который правил Фрисландом. У него было два сына. Старшего звали Ортнидом, а младшего – Аттилой. И вот этот Аттила рано стал отличным наездником, при этом был щедрым, умным и честолюбивым человеком. Кроме того, он умел проявлять упорство в делах.

Когда Аттиле исполнилось двенадцать лет, Осид поставил его вождем над многими воинами. Между тем король Хуналанда Милиас совсем иссох от старости. В конце концов, сожалея о том, что у него нет наследника, он умер.

Аттила, прослышав о смерти Милиаса, решил завоевать Хуналанд. Направившись с большой армией из города Суса, он быстро подошел к Вальтерборгу и захватил его. Тут не на шутку всполошился Осантрикс, ибо новый правитель Хуналанда не только перестал платить дань, но и потребовал вернуть ему половину страны.

Но пока Осантрикс раздумывал о том, как ему поступить с дерзким молодым человеком, Аттила, зная о красоте его дочери Эрки, послал к правителю вилькинов дружинника Родольва с предложением взять дочь Осантрикса в жены.

Прибыв ко двору Осантрикса, Родольв не стал сразу раскрывать причину своего приезда. Сначала он выяснил, что Эрка не раз признавалась подругам о том, что втайне мечтает стать могущественной королевой, а не просто чьей-то женой. И еще ей был крайне неприятен колдун Нордунг, за которого ее сватал отец.

Подкараулив Эрку в саду, Родольв обратился к девушке с такой речью:

– Я обманул короля Осантрикса, я обманул колдуна Нордунга и даже тебя, юная госпожа. Возьми Аттилу в мужья, тогда он подарит тебе сыновей, верных дружинников, большие города, много золота и серебра. Став могущественнейшей королевой в мире, ты будешь ходить в пурпуре, сопровождаемая благородными девами и прославленными вождями!

Сначала Эрка возмутилась предложению Родольва и даже хотела выдать его Осантриксу, но потом, хорошо подумав, согласилась:

– Хорошо, я стану королевой Хуналанда, ибо я с младых ногтей мечтала об этом!

Эрка и Родольв спешно покинули Вилькиналанд, укрывшись в замке Маркстейн.

Тогда, получив известие о бегстве дочери, Осантрикс немедленно двинулся на Аттилу. Правитель гуннов в то время находился в Сусе. Пока оба войска шли навстречу друг другу, Родольв и его дружинники, засевшие в Маркстейне, совершали бесконечные вылазки против людей Осантрикса, намереваясь задержать их продвижение к Хуналанду. Хотя сил у защитников замка было не так много, все же своим искусным сопротивлением, а еще благодаря крепким стенам Маркстейна они вынудили Осантрикса не только снять осаду с замка, но и спешно отступить.

Наконец к беглецам прибыл Аттила со своим войском. Родольв торжественно встретил короля гуннов. Вскоре в Сусе была устроена свадьба Аттилы с Эркой. У Аттилы от Эрки родились двое сыновей – Эрп и Ортвин [83].

Конечно, предательство дочери Осантрикса только усилило вражду между Вилькиналандом и Хуналандом. Будучи уверенным в своих силах да к тому же продолжая недолюбливать своего брата, Осантрикс высокомерно отказался от предложения брата Вальдимара помочь ему. Но Аттила уже получил мощное подкрепление в лице Тидрека из Берна. Причем на этот раз речь шла не о самозванце, а о настоящем вожде готов. Будучи изгнанным из двора Германариха, после долгих странствий прославленный и знаменитый воин прибыл ко двору короля гуннов. Узнав о том, как прежде Осантрикс коварно назвался его именем, Тидрек преисполнился лютой ненавистью к владыке Вилькиналанда.

И вот Аттила и Тидрек выехали из Сусы со всей своей армией. Кроме прочих, с ними был маркграф Родингейр [84]. Наконец гунны подошли к стенам Брандинаборга [85].

Оба войска встретились в поле перед городом. Там можно было увидеть много красивых шлемов, новых щитов, белых доспехов и острых мечей.

Осантрикс, привстав в седле, закричал:

– Аттила, бейся со мной! Защищайтесь мужественно, гунны, ибо на этот раз я не намерен отступить даже перед вашей великой силой!

Тидрек из Берна молвил в ответ:

– Не спеши. Сначала тебя ждет встреча с одним из Эмлунгов [86], именем которого ты подло назвался, чтобы получить Оду, дочь короля Милиаса!

И еще он сказал своим людям:

– Наступайте смело, добрые воины. Я надеюсь, что враги погибнут, а мы одержим победу и окажем должную помощь благородному королю Аттиле!

Случилось жестокое сражение. Тидрек и его люди несколько раз проехали насквозь ряды вилькинов. Король Осантрикс проявил немало мужества, умертвив множество людей Тидрека и гуннов. Но прежде чем битва закончилась, Осантрикс пал.

Между тем Вальдимар, мстя за смерть брата Осантрикса, собрал большую рать в Хольмгарде [87] и вторгся в гуннские земли. И вот как-то вечером, когда золотые лучи солнца, подобно длинным стрелам, падали на пажити и нивы, стоял Тидрек на высокой башне и осматривал просторы Хуналанда. Он увидел много дыма и огня по всей стране. Тогда пошел он к королю Аттиле и сказал:

– Встань, государь, и готовься к войне. Вальдимар, король Руциланда и Пулиналанда, сжег много твоих прекрасных городов. Тебе следует положить конец этому разорению!

Аттила встал и приказал трубить во все трубы…

Наконец оба войска встретились в Вилькиналанде. Аттила расположил свой стяг напротив стяга конунга Вальдимара, а Тидрек поставил свой стяг и свой полк напротив стяга своего тезки Тидрека, сына конунга Вальдимара.

И вот съехались враги и стали биться с невероятным рвением. Тидрек из Берна оказался удачливее всех. Он не остановился, пока не схватил Тидрека, сына Вальдимара, и не связал его. Но в пылу сражения друг гуннского короля не заметил, как оказался со всех сторон окружен вилькинами и руциманнами. Тем временем Аттиле пришлось отступить под превосходящими силами противника.

Тогда Тидрек из Берна устремился со своими людьми и пленником в старую, давно покинутую крепость. Там он заперся, окруженный со всех сторон войсками Вальдимара. Тидрек и его люди предприняли несколько удачных вылазок. Во время одной они даже захватили шатер Вальдимара, подняв такой шум, что вилькины и руциманны решили, что вернулся Аттила. Но в конце концов осажденные дошли до того, что у них закончились все припасы и они стали есть лошадей.

Наконец Тидрек, посовещавшись со своими людьми, отправил гонцом дружинника Ульврада, дав ему свой щит, меч и доброго коня. Ульврад, взяв горящий факел, проскакал мимо осаждающих крепость вилькинов и руциманнов. Размахнувшись, он швырнул факел в шатер Вальдимара. После этого, воспользовавшись поднявшимся в стане врагов переполохом, Ульврад благополучно доскакал до лагеря Аттилы.

Узнав о том, что Тидрек из Берна жив и продолжает сражаться, король Аттила и маркграф Родингейр незамедлительно отправились ему на подмогу.

На этот раз Вальдимар не стал испытывать удачу и, сняв осаду со старой крепости, ушел обратно в Руциланд. Аттила был рад снова увидеть своего друга, пусть и покрытого многочисленными ранами. А обнаружив пленника – Тидрека, сына Вальдимара, – пришел в настоящий восторг:

– Ого, такой подарок для меня дороже, чем целый шлем червонного золота!

…Прошло какое-то время, и королева Эрка обратилась к мужу:

– Государь, выпусти из темницы Тидрека, сына Вальдимара. Как-никак он мне приходится двоюродным братом. И еще я бы хотела, чтобы вы помирились с Вальдимаром, а это будет сделать трудно, если что-то приключится с его отпрыском.

Конечно, такие речи супруги пришлись не по душе Аттиле. Он только что решил силой склонить короля Руциланда к миру.

– Я не отпущу пленника, пока его отец не признает своего поражения в войне! – заявил король гуннов.

Тогда Эрка молвила:

– Я готова поручиться своей головой, что мой двоюродный брат не сбежит в твое отсутствие в Руциланд!

Перед своим отъездом Аттила сделал так, как пожелала королева. Тидрека, сына Вальдимара, выпустили из темницы и отнесли в уединенную башню, где Эрка устроила для молодого человека хорошее ложе. Она не только тщательно лечила его раны, но и делала ему ванны, кормила разными лакомствами. В это же время Тидрек из Берна лежал всеми покинутый. Одна лишь старая служанка кое-как присматривала за ним. Но она не умела так хорошо врачевать, как королева. Раны друга короля загноились, и от них пошел скверный запах.

Между тем Аттила и маркграф Родингейр, перейдя с войском через некие необитаемые места, вторглись в Пулиналанд, а потом и в Руциланд…

Спустя какое-то время Тидрек, сын Вальдимара, окреп. Он взял свое оружие, добрые наколенники и облачился в броню. Взяв в руки шлем, блестящий, как стекло, белый, как серебро, и крепкий, как гранит, он сказал, обращаясь к нему:

– Мой верный приятель, ты вытерпел много ударов от меча моего тезки. Я могу сейчас пойти и убить его. Но зачем марать оружие кровью того, кто уже обречен? Зловоние, исходящее из ран друга Аттилы, пропитало всю Сусу! Однако никто не помешает мне вернуться домой в Руциланд.

Услышав такие речи, королева Эрка пришла в негодование:

– Ты хочешь сбежать из плена?! Вот это благодарность за то, что я поручилась за тебя головой, а потом окружила неслыханной заботой, забыв о друге собственного мужа!

– Я слишком долго задержался в проклятом Хуналанде! – проворчал юноша.

Королева в отчаянье упала перед Тидреком на колени.

– Останься со мной, и я сделаю все, чтобы Аттила и Вальдемар помирились! А иначе Аттила велит отрубить мне голову…

Однако Тидрек сделал вид, что не услышал слов королевы, и, даже не попрощавшись, поскакал прочь из Сусы.

Тогда Эрка пошла к Тидреку из Берна и стала жаловаться на неблагодарность двоюродного брата.

– Как я была слепа, забыв о друге моего мужа! – воскликнула она и стала рвать на себе от отчаянья волосы.

Тидрек, попеняв Эрке за ее глупость, все же нашел в себе силы собраться и велел королеве принести себе доспехи и оружие. После этого он пустился в погоню за своим тезкой.

Страдая от кровоточащих ран, Тидрек добрался до леса между Хуналандом и Пулиналандом. Там, среди деревьев, он увидел сына Вальдимара.

– Вернись! – закричал Тидрек из Берна, обращаясь к беглецу. – Ты покроешь себя вечным позором, предав собственную двоюродную сестру. Из-за тебя Аттила отрубит ей голову! А иначе…

Тут сын Вальдимара, развернувшись, самодовольно ответил:

– Иначе?! Посмотри на себя! Тебе недолго уже осталось. Твои раны разят смертью!

– Посмотрим тогда, кто первым из нас угодит в лапы безносой! – воскликнул Тидрек из Берна.

Тут оба Тидрека сошлись в коротком, но яростном поединке. И надо же было такому случиться, что Тидрек из Берна попал по шее Тидреку, сыну Вальдимара, так что голова последнего отскочила, как пробка…

Теперь следует продолжить рассказ о походе Аттилы. Продвигаясь вглубь Руциланда, он жег города и замки. Король Вальдимар бросил клич по всей стране, чтобы приходил биться с врагом любой, кто может взять меч и щит.

Наконец обе армии встретились на широком поле. Аттила и маркграф Родингейр мужественно устремились на руциманнов. Те же громко затрубили в трубы и подняли крик, подобный буре. Силы гуннов под предводительством короля оказались недостаточными. Маркграф также потерял много людей. Аттиле и Родингейру пришлось отступить и вернуться в Хуналанд.

В Сусе они нашли только едва оправившегося от ран Тидрека из Берна. В ответ на вопрос Атиллы, куда подевался пленник, Тидрек рассказал о том, что приключилось с его тезкой. Тут король гуннов признался:

– Я не знаю, как нам быть дальше в войне с Вальдимаром.

Тогда Тидрек из Берна подал такой совет:

– Сейчас нельзя медлить. Следует взять пример с нашего врага и немедленно собрать годных к службе людей со всех уголков Хуналанда, а потом обрушиться всей мощью на вилькинов и руциманнов.

После того как требование Тидрека было исполнено, огромная армия гуннов и их союзников из числа людей маркграфа Родингейра подступила к городу на границе Руциланда. Этот большой и богатый город назывался Пальтескья [88]. Однако его стены оказались так крепки, а ров так широк и глубок, что едва ли возможно было взять его.

Тогда Аттила велел осадить город и разделить войско на три части. Одну часть он оставил под собственным знаменем, вторую передал Тидреку из Берна, третью маркграфу Родингейру. После этого осада Пальтескьи возобновилась с еще большим упорством. Аттила велел пригнать катапульты, мечущие огромные ядра.

Прошло три месяца, но, даже действуя с трех сторон, гунны и их союзники не добились успехов. Аттила заподозрил, что Тидрек из Берна и Родингейр нарочно тянут время, чтобы первыми ворваться в Пальтескью, когда силы защитников города иссякнут. Чтобы развеять сомнения Аттилы, Тидрек сказал:

– Нескоро мы сможем завоевать Руциланд, если втроем будем осаждать один город. Позволь мне, государь, направиться вглубь Руциланда.

Когда это было Тидреку позволено, он поспешно снял свои боевые шатры и повел дружину в самое сердце владений Вальдимара.

Вскоре Тидрек подошел к городу под названием Смаланд [89]. Прослышав о дерзком походе Тидрека из Берна, сам король Руциланда пожаловал под стены Смаланда. И вот произошло великое сражение. Был там с Тидреком и его родич Ульврад.

Тидрек бился, словно лев с толпой зверей. И все враги устрашились его сверкающего оружия, его окровавленных доспехов и коня. Тут Тидреку повстречался король Вальдимар. Он смело поскакал к предводителю руциманнов и сперва поразил знаменосца Вальдимара, а потом и самого короля, нанеся ему смертельный удар. После этого руциманны побежали, и гунны рубили их, словно молодые тонкие деревца…

Через три дня после отъезда Тидрека Аттила и маркграф Родингейр навалились на осажденных с такой силой, что сумели ворваться в Пальтескью. Почти сровняв город с землей, они захватили несметные богатства и множество пленников.

После этого Аттила и маркграф Родингейр отправились следом за Тидреком к Смаланду. Там же начальствующий над городом ярл Ирон, брат короля Вальдимара, собрав своих людей на совет, сказал следующее:

– Мы еще можем продолжить сражаться. Но лучше нам сдаться на милость победителей и вручить город во власть Аттилы, ибо наш верховный правитель и защитник пал…

Тогда кто-то из руциманнов спросил:

– Как же мы дадим знать врагам, что не собираемся прибегнуть к какой-нибудь воинской хитрости?

Ирон, ничего не говоря, снял свою обувь, а потом доспехи. Также поступили все его дружинники и босые и безоружные вышли из города.

Аттила спросил у Тидрека:

– Что это все значит? Если они сдаются мне таким образом, следует ли их пощадить?

– Тебе следует в первую очередь помиловать того ярла, брата покойного Вальдимара, который все это придумал, – сказал друг короля.

Владыка гуннов рассмеялся:

– Я всегда знал, что ты не только отважен, но и умен!

И вот Аттила велел ярлу Ирону выйти вперед и после этого не только не причинил ему никакого зла, но и посадил рядом с собой, поставив правителем в Руциланде, обязав платить ему, Аттиле, дань…

Но пора вернуться к рассказу о готах и их самом прославленном вожде. Вот что рассказывается о Германарихе в «Саге о Вёльсунгах». Здесь величайший правитель выступает под именем Ёрмунрека…

Началось с того, что Гудрун, дочь короля Гьюки, родила от Сигурда дочь по имени Сванхильд. Эта девочка оказалась краше всех женщин: глаза у нее были блестящие, как у отца, так что редко кто осмеливался заглянуть ей под брови. Возвышалась Сванхильд своею красою над прочими женами, как солнце над звездами.

Однажды жестоко страдавшая по погибшему супругу Сигурду Гудрун, вдова Атли, к тому же из мести убившая собственных сыновей от короля гуннов, отправилась к морю и набрала камней за пазуху. Затем она вошла в воду, желая утопиться. Но тут ее подняли высокие волны и понесли по морю. Гудрун с их помощью поплыла, как лебедь, пока не прибыла к замку хёвдинга [90] Йонакра. Он был могучий и многодружинный владыка. Йонакр взял за себя Гудрун, прижив от нее трех сыновей: Хамдира, Сёрли и Эрпа. Там, при дворе хёвдинга, и была воспитана Сванхильд.

В те времена готами правил король Ёрмунрек. И вот как-то он призвал к себе сына Рандвера и сказал ему:

– Ты поедешь от меня послом к хёвдингу Йонакру, а сопровождать тебя будет мой советник Бикки. При дворе хёвдинга воспитывается Сванхильд, дочь Сигурда Фафниробойца. Известно мне, что Сванхильд – красивейшая девушка под вселенским солнцем. Я хочу жениться на ней, и ты посватаешь ее для меня.

Рандвер и Бикки, не мешкая, отправились с поручением короля к хёвдингу Йонакру. Только прибыв туда, принц был восхищен лепотою Сванхильд. После этого Рандвер не стал скрывать причину своего неожиданного приезда:

– Король Ёрмунрек хочет с вами породниться. Прослышал он о Сванхильд и намерен жениться на ней. Этот брак будет почетен и для девушки, ведь мой отец – могущественнейший король.

Йонакр с готовностью поддержал намерение Ёрмунрека, но Гудрун, мать Сванхильд, нахмурилась, сказав:

– Ненадежное дело – доверять нежданному счастью: оно закончится, как некогда закончилось у меня.

И все же, с согласия хёвдинга Йонакра, сладилось это сватовство. Взошла Сванхильд на корабль с подобающей ее знатности челядью и села на корме подле Рандвера. Тогда молвил Бикки Рандверу:

– Мне бы хотелось, чтобы у тебя, господин, была такая пригожая жена, а не у старика Ёрмунрека!

Рандверу слова Бикки пришлись не по душе, но он, чтобы немного развлечь невесту отца, всю дорогу ласково проговорил с ней. Да и девушка в ответ не молчала.

Вот прибыли они в страну готов и предстали перед королем Ёрмунреком. Король пришел в полный восторг от красоты Сванхильд и немедленно приказал готовиться к свадебному пиру.

Между тем Бикки, улучив время, шепнул Ёрмунреку на ухо:

– Тебе подобает знать, государь, как обстоит дело, хотя и нелегко мне сознаться в правде. А идет тут речь об измене, что учинил твой сын: в дороге он соблазнил Сванхильд. Теперь она – его полюбовница. Во имя Одина и Тора, не оставляй это оскорбление безнаказанным!

Много дурных советов давал прежде Бикки своему господину, но этот подлый навет ужалил короля готов в самое сердце. Король приказал схватить Рандвера и вздернуть на виселицу. Когда несчастного юношу привели на место казни, взял он остававшегося с ним до конца ловчего сокола и выщипал у него все перья. Рандвер сказал, чтобы сокола того показали отцу. Затем сын короля сам накинул на себя петлю…

Через какое-то время Ёрмунрек, явившийся к виселице проверить, как было исполнено его распоряжение, получил ощипанного сокола и молвил:

– Ах я старый безумец! Казнив собственного сына, я лишился своей славы и чести, как эта птица перьев.

После этого король приказал немедленно снять Рандвера с виселицы. Но молодой человек был уже мертв.

И снова заговорил, точнее даже зашипел, Бикки:

– Ни на кого ты, владыка, не должен гневаться больше, чем на Сванхильд, ведь это она всему стала причиной: повели предать ее позорной смерти!

– Ты опять подаешь мне добрый совет! – согласился обезумевший от горя король.

Тогда положили связанную Сванхильд под городские ворота и погнали на нее коней. Но тут дочь Гудрун раскрыла глаза, и кони не посмели ее растоптать. И Бикки, увидевши это, сказал, что нужно набросить девушке на голову мешок. Так было сделано, и лишилась Сванхильд жизни.

Прослышав о гибели дочери, Гудрун с гневом обратилась к сыновьям Хамдиру и Сёрли:

– Что сидите вы мирно и болтаете весело, когда Ёрмунрек убил вашу сестру, бесчестно бросив ее под копыта коней? Нет в вас духа Гуннара и Хёгни! Мои братья отомстили бы за свою сестру!

Хамдир ответил матери:

– Не очень ты хвалила Гуннара и Хёгни, когда они расправились с Сигурдом. Да и плоха была твоя месть за братьев, когда ты, впав в безумие, лишила жизни своих сыновей от Атли. Но лучше нам всем вместе убить Ёрмунрека, чем сносить твои попреки.

Смеясь вышла Гудрун и принесла сыновьям Йонакра напиться из больших кубков, а затем вручила им брони большие и крепкие и прочную бранную сбрую. Гудрун предупредила молодых людей, что их доспехи не сможет пробить никакое железо. Но горе им будет, если они станут метать камни и другие тяжести.

Тогда вновь молвил Хамдир:

– Здесь мы простимся навеки. А ты услышишь о нас и справишь тризну по нам и по Сванхильд.

После этого Хамдир и Сёрли ускакали, а Гудрун пошла в горницу, подавленная горем, и сказала самой себе:

– Я была за тремя мужьями. За первым – за Сигурдом Фафниробойцем, но он был предательски убит, и это стало моим тягчайшим горем. После выдали меня за Атли, короля гуннов, но так озлобилось мое сердце против него, что в горе убила я своих сыновей. Тогда пошла я к морю, желая покончить с постыдной жизнью, но вынесло меня на берег волнами, и вышла я тогда за хёвдинга Йонакра. Затем выдала я Сванхильд в чужую землю с великим богатством, но мою дочь бесчестно растоптали конскими копытами… Лучше было бы, если бы пришел за мной Сигурд и увел бы меня к себе. Не осталось в этом мире теперь ни сына, ни дочери, чтобы меня утешить. Ах, помнишь ли, Сигурд, нашу клятву, когда мы с тобою всходили на брачное ложе, что придешь ты за мною, прискакав из Хеля?!

Когда сыновья Гудрун и Йонакра выехали на дорогу, то встретили Эрпа, своего брата, и спросили, как он собирается им помочь. Эрп ответил:

– Как рука руке или нога ноге.

Хамдиру и Сёрли показалось, что брат издевается над ними, и они, охваченные гневом, случайно, в возникшей потасовке, убили его. Затем, полные мрачных мыслей, поехали они своей дорогой, и немного времени прошло, как оступился Хамдир и, удержавшись благодаря вытянутой руке, молвил:

– Правду, пожалуй, сказал Эрп: упал бы я теперь, если бы не подперся рукой.

Немного погодя оступился Сёрли, но, вовремя подставив одну ногу, удержался на ногах и признался:

– Эх, бедный Эрп, он все предвидел!

И признали сыновья Гудрун, что преступно и злодейски поступили с Эрпом, своим братом.

Вот поехали они дальше в сильной горести и дурных предчувствиях, пока не прибыли к королю Ёрмунреку. Ворвавшись в палаты готского владыки, Хамдир и Сёрли тотчас напали на Ёрмунрека. Хамдир отрубил ему обе руки, а Сёрли – обе ноги.

Тогда молвил Хамдир:

– Отскочила бы и голова убийцы Сванхильд, если бы наш брат Эрп был жив. Только поздно мы, глупцы, это уразумели!

И в том не вняли Хамдир и Сёрли наказу своей матери, что начали бросаться в обступивших их воинов камнями. А ведь им было достаточно довериться силе своих мечей и неуязвимости заговоренных доспехов.

Тем не менее Хамдир и Сёрли уже побили немало готов и вот-вот были готовы разорвать кольцо своих врагов, когда явился некий муж, высокий и могучий и кривой на один глаз [91].

– Глупые же вы люди, раз не можете убить этих двоих! – воскликнул гость, обращаясь к воинам.

Король Витимир, занявший престол вместо павшего Ёрмунрека, проворчал в ответ:

– Как же нам это сделать, когда это сыновья Гудрун: их мечи разят без промаха, а доспехи несокрушимы!

Криво усмехнувшись, незнакомец молвил:

– Против камней есть только одно оружие. Точно такое же.

Так было сделано, и со всех сторон полетели в Хамдира и Сёрли камни, и тут настигла их смерть.

О Рейдготаланде [92], королевстве готов на берегах Днепра, и войнах с гуннами повествует обширная «Сага о Хервёр и Хейдреке» [93].

У конунга Гардарики Сирглами был чудесный меч Тюрфинг, считавшийся самым острым из мечей, когда-либо созданных двергами [94]. Каждый раз, когда Тюрфингом замахивались, он сиял, словно солнечный луч. Его нельзя было обнажить, чтобы он не принес кому-нибудь смерть, и его всегда нужно было вкладывать в ножны омытым теплой кровью. Не было живого существа, которое могло бы дожить до следующего дня, получив от Тюрфинга рану. Удар меча невозможно было отразить, и он не останавливался, пока не вонзался в землю.

И вот как-то к Сирглами пришел Арнгрим из Больма, что в Смоланде. Гость показал себя отважным хёвдингом и хорошим защитником Гардарики. А поскольку конунг был уже стар, он с радостью отдал Арнгриму свою дочь красавицу Эйвуру в жены и меч Тюрфинг.

У Эйвуры и Арнгрима родилось двенадцать сыновей-берсерков. Старшего сына родители назвали Ангантюром, еще трех братьев Хьёрвардом, Хервардом и Храни.

И вот как-то Хьёрвард задумал жениться на Ингибьёрг, дочери влиятельного шведского конунга Ингьяльда. Его соперником за сердце девушки оказался некий Хьяльмар Мужественный. Хьёрвард предложил Хьяльмару решить вопрос поединком на острове Самсё.

После этого Хьёрвард и его старший брат Ангантюр отправились погостить к ярлу Бьярмару. Тот задал в их честь большую вейцлу [95]. На вейцле Ангантюр увидел Сваву, дочь хозяина. Викинг предложил Сваве свою руку и сердце. В этом ему не было отказано, и уже на следующий же день сыграли свадьбу.

Незадолго до поединка Ангантюру приснился сон, что он с братьями оказался на острове Самсё, нашел там много птиц и всех убил. Когда же охотники повернули на другую сторону острова, им навстречу вылетели два гигантских орла. Ангантюр выступил против одного из них, и они начали жестоко биться. Затем молодой человек упал, прежде чем закончил сражение. Другой же орел принялся сражаться с его одиннадцатью братьями, пока не одержал верх.

Ангантюр поделился своим сном с тестем Бьярмаром, и тот, нахмурившись, мрачно заметил:

– Эти грезы нет нужды толковать, ибо они предвещают гибель славных людей.

Когда братья высадились на острове Самсё, то обнаружили два корабля, стоявшие в гавани. Братья решили, что эти корабли должны принадлежать Хьяльмару Мужественному и Одду Путешественнику, который также был известен как Одд Стрела.

Чтобы привести себя в исступленное состояние, сыновья Арнгрима вытащили мечи, стали кусать края щитов, пока не впали в ярость берсерков. После этого они вышли по шестеро на каждый корабль. Хотя на борту вражеских судов находились храбрые воины, тотчас взявшиеся за оружие, берсерки прошли их от носа до кормы, убив почти всех людей Хьяльмара и Одда. Только нескольким воинам удалось спастись бегством.

Хьяльмар Мужественный и Одд Стрела увидели бредущих им навстречу врагов с окровавленными мечами. Поскольку ярость уже покинула сыновей Арнгрима, они производили впечатление только что выздоровевших после болезни людей. Однако же Хьяльмар, устрашившись вида викингов (прежде с ним такого не бывало), сказал Одду:

– Большая часть наших воинов погибла. Мне кажется, что, скорее всего, мы все сегодня вечером будем гостить у Одина в Валгалле.

Спутник Хьяльмара предложил сбежать в лес. Но Хьяльмар, устыдившись своего страха, решил все-таки попытать счастья. Тут и Одд счел, что ему негоже уступать двенадцати братьям, заявив:

– Я не стану гостить у Одина сегодня вечером, и все эти берсерки будут мертвы, прежде чем зайдет солнце!

Однако Одд Стрела решил схитрить, сразившись с одним Ангантюром. И хотя у викинга в руке сиял чудесный Тюрфинг, на Одде под кольчугой была заговоренная рубашка. Она отличалась такой прочностью, что ее не брало никакое оружие. К тому же Одд владел мечом, разрезавшим доспехи как сукно.

Но тут Хьяльмар не согласился с Оддом:

– На чью битву мы пришли, что ты хочешь отправиться впереди меня? Нынче я распорядитель поединка. Кроме того, я пообещал дочери конунга в Швеции, что не позволю тебе или кому-то другому идти в этом бою впереди меня, и я буду биться с Ангантюром как со старшим из братьев-берсерков, хотя спор из-за девушки у меня вышел с Хьёрвардом.

И вот Хьяльмар и Ангантюр сошлись в смертельной схватке, принявшись обмениваться сильными ударами. Затем вперед вышел Хьёрвард, и они с Оддом начали свою жестокую битву. Одд нанес Хьёрварду несколько ударов, прежде чем тот пал мертвым. После этого против Одда выступил Хервард, и с ним произошло то же самое, потом Храни, затем остальные один за другим, но Одд нападал на них столь мужественно, что уложил всех одиннадцать братьев.

А о схватке Хьяльмара Мужественного рассказывают, что Хьяльмар получил шестнадцать ран и еще прожил какое-то время, Ангантюр же скоро пал мертвым.

Одд Стрела решил, что Ангантюру и его братьям нельзя покидать остров, ставший их последним пристанищем. Призвав немногих оставшихся в живых воинов, он велел подобрать тела убитых, сложить их вместе со всем оружием и насыпать высокий курган. Так Одд хотел почтить мужество врагов.

Возвратившись домой в Швецию, Одд поведал о подробностях битвы на острове Самсё. Свава, жена Ангантюра, не вынеся горя при известии о гибели мужа, покончила с собой.

О происхождении и молодых годах Одда Стрелы говорится в отдельной саге [96]. Нет нужды надолго прерывать одну историю, отдав предпочтение другой. Но все же следует заметить, что, когда Одд был еще юношей и жил на острове, на хуторе у своего отца Ингьяльда, некая мудрая женщина по имени Хейд сказала буквально следующее:

– Тебе, Одд, суждено совершить множество подвигов, стать метким лучником, неуязвимым для врагов, а также много путешествовать по миру. Поэтому ты будешь известен как Одд Стрела и Одд Путешественник. Но где бы ты ни странствовал, умрешь ты на том хуторе, в котором родился. Здесь в стойле стоит жеребец Факси серой масти. Череп этого коня принесет тебе смерть.

Конечно, тогда Хейд никто не послушал. Ее посчитали безумной старухой и, едва не избив, прогнали с пира…

Теперь же следует рассказать о том, по какой причине Одд Стрела очутился с Хьяльмаром на острове Самсё и о том, что было с ним после.

Сага эта началась в Бьярмаланде, которым правил конунг Харек. Как-то на бьярмов напали викинги. Тогда они увезли с собой много золота и серебра. Местные жрецы посчитали, что с их страной и впредь могут очень плохо обойтись, и задумали вырастить верного защитника. Придя к большому водопаду, они пленили обитавшую под ним колдунью-великаншу. Ее положили в постель с конунгом Хареком, и вскоре та понесла от него. Родившегося мальчика окропили водой и нарекли Эгмундом.

Уже в юном возрасте сын Харека не был похож на обычных людей. Едва Эгмунду исполнилось три зимы, его послали в страну финнов, где он посвятил много времени упражнениям в искусстве насылать всякого рода чары. Закончив обучение, Эгмунд вернулся домой в Бьярмаланд. В семь зим сын конунга был таким же рослым и сильным, как взрослый мужчина. При этом его кожа имела иссиня-черный оттенок, а на глаза свешивался клок длинных темных волос, которые следовало назвать гривой.

Прослышав о том, что викинг Одд Стрела готовится напасть на Бьярмаланд, жрецы решили подослать Эгмунда к предводителю своих врагов. Для того чтобы замысел удался, они заколдовали Эгмунда от ударов незачарованного железа.

После этого Одд, Эгмунд и их дружины действительно встретились. Причем на стороне Одда Стрелы выступил его хороший друг – Хьяльмар Мужественный. Сражение между викингами и бьярмами вышло ужасным. И все же Эгмунд первым поднял щит перемирия и спросил Одда, доволен ли тот ходом схватки. Одд ответил, что нет.

– Почему же? – усмехнулся Эгмунд.

– Потому что раньше я всегда бился с людьми, но сейчас, как мне кажется, имею дело со злым духом, – сказал Одд. – Я недавно ударил тебя по шее мечом со всей силой, как только мог, и не разрубил ее.

На это Эгмунд только пожал плечами:

– Каждый из нас может сказать другому, что всю свою жизнь имел дело скорее с троллями, чем с людьми…

Тем не менее оба противника решили продолжить битву. Но никто не мог уступить сопернику. Одд Стрела – из-за своей заговоренной рубашки, Эгмунд – из-за своей нечеловеческой природы. Да и дружинники обоих вождей сражались храбро. И с той и с другой стороны полегло равное число воинов.

Наконец Эгмунд вновь предложил устроить перемирие. Пока Одд собирал своих людей, в том числе тех, что находились под предводительством его друга Хьяльмара, Эгмунд и его дружинники незаметно покинули поле боя.

После этого Хьяльмар поведал Одду о своем соперничестве с Хьёрвардом и назначенной встрече на острове Самсё. Дальше случилось то, о чем уже было рассказано.

…Погребя Сваву, а затем также не вынесшую сообщения о смерти мужа супругу Хьяльмара Ингибьёрг, Одд Стрела направился с человеком по имени Этьов против биармов. Но не зря все это время Эгмунд тайно шел по следам Одда. Ночью, предательским образом проникнув в лагерь викингов, он зарезал Этьова и многих других людей.

Говорят, затем Эгмунд сделался зятем ётуна Гейррёда и обложил данью всех конунгов в Аустрлёнде [97]. Кроме того, тамошние правители были обязаны каждые двенадцать месяцев присылать Эгмунду волосы из собственных усов и бород. Из них Эгмунд, кичась своим могуществом, велел изготовить себе шубу, которую носил вместо королевской мантии.

Потом Эгмунд вновь взялся за прежнее, попытавшись расправиться с Оддом. Но всякий раз, преследуя своего врага по всему свету, он терпел от него постыдные поражения.

Между тем конунг, правивший Хольмгардом, что находился в Гардарике, внезапно умер, а власть захватил незнакомец по имени Квилланус. У него имелась довольно странная привычка всюду ходить с маской на лице. Это казалось людям удивительным. Никто не знал ни о том, из какого рода происходит новый правитель, ни о том, откуда он пришел.

Рассказы о Квилланусе наконец достигли ушей Одда Стрелы, который в то время был в Миклогарде. Одд тогда торжественно обещал своим людям, что непременно узнает о том, кто скрывается под именем Квиллануса.

И вот Одд направился в Гардарику, которая была очень обширной страной, состоявшей из множества государств. Каждое государство имело свой город и своего конунга. Так, Марро правил в Морамаре, Радстав в Радстове, Эддваль в Сурсдале, Пальтес в Пальтескьюборге, Кэнмар в Кэнугарде [98]. И вот все эти конунги платили дань Квилланусу, что сидел в Хольмгарде.

Прежде чем Одд добрался до Хольмгарда, Квилланус в течение трех зим собирал войска. К правителю Гардарики присоединились все ранее названные конунги. Кроме того, Квиллануса поддержали войска из Кирьяланда, Эйстланда, Ливланда, Курланда [99] и Пулиналанда.

Наконец Одд Стрела со своей дружиной встал у стен Хольмгарда и вызвал Квиллануса на поединок. Правитель Гардарики выступил навстречу Одду и стали они биться на копьях. Однако никто не мог одержать победу. Когда четыре копья было сломано, Квилланус сказал:

– Равным по силе врагам следует примириться и устроить по этому поводу пир!

Одд нахмурился.

– Однако я до сих пор не знаю, кто ты такой. А я поклялся перед своими воинами выяснить, кто нынче конунг в Хольмгарде!

Тогда Квилланус снял с лица маску и сказал:

– Ты узнаешь это лицо?

Одд сразу понял, что перед ним Эгмунд, потому что на нем были видны все отметины, оставленные его мечом: оторванный кусок бороды, срезанная кожа сзади до середины черепа.

Тут Одда охватила настоящая ярость.

– Нет, Эгмунд, – воскликнул он, – я никогда с тобой не примирюсь. Ты все это время подло преследовал меня, а потом еще коварным образом зарезал моего друга Этьова.

И вновь продолжилась битва, неистовство которой превзошло неистовство самых кровопролитных сражений. В какой-то миг Одд Стрела настолько обезумел, что принялся колотить Квиллануса простой дубиной.

Тогда Квилланус пустил в ход колдовство. Растопырив пальцы, он двинулся на Одда и его людей. Говорят, что из каждого пальца конунга вылетала стрела, которая неизменно поражала свою жертву. Удалось уцелеть только одному Одду, да и то благодаря чудесной рубашке и наступившей темноте.

На этот раз пришлось Одду Стреле спасаться бегством. Одд отправился в Галлию [100], где обнаружил свое искусство меткого лучника…

Наконец к Одду прибыло посольство от Квиллануса со множеством подарков и речами о дружбе и предложением мира. Одд принял эти подарки, потому что благодаря своей мудрости понял, что Эгмунд, убийца Этьова, который назывался Квилланусом, непобедим, ибо его можно было скорее назвать духом, а не человеком.

…Прошло много лет. Одд Стрела совершил еще немало подвигов, посетил немало стран. И вот захотелось ему наконец увидеть родной остров.

Сев на корабль со своими людьми, он отбыл в отчий край. Сойдя на берег, Одд вместе со спутниками направился туда, где стоял хутор Ингьяльда. Но ни отца, ни кого-либо из родичей викинг не застал. Вместо домов Одд обнаружил одни поросшие густой травой развалины и могилы.

Осмотревшись, он печально произнес:

– Стоило ли плыть в такую даль, чтобы увидеть быль, поросшую быльем! Здесь уже ничего не осталось от того, что было раньше…

Затем Одд Стрела пошел на луг, где у него с другом юности, неким Асмундом, было стрельбище. Воспоминания, подобно вешним водам, нахлынули на Одда, и он принялся рассказывать спутникам про то, как весело проводил время с приятелем. Потом он повел своих людей по разным местам, показывая памятные знаки: камни, деревья, давно заглохшие тропинки, берег реки, где он когда-то купался молодым человеком…

Обойдя окрестности хутора, Одд сказал спутникам:

– Теперь вернемся обратно, к кораблю. Здесь, на острове, больше смотреть не на что.

Уже подходя к морю, Одд вдруг усмехнулся:

– А я ведь совсем забыл о том, что мне предсказала безумная Хейд: что я умру здесь, где был рожден. Но, думаю, это пророчество вряд ли сбудется.

Тут викинг вдруг замедлил шаг и сказал, показывая на какой-то предмет, белеющий в траве:

– Что там лежит, не конский ли череп?

– Да, – ответили люди, – выгоревший на солнце и очень старый на вид.

– Как вы думаете, не череп ли это жеребца Факси? – задумался Одд.

С этими словами он, как завороженный, подошел к останкам коня и ткнул в них древком копья. От удара череп немного наклонился, и из-под него выскочила гадюка. Змея ужалила Одда Стрелу в ногу выше лодыжки так, что очень скоро все бедро викинга распухло. Одду стало до того плохо, что его людям пришлось на руках вынести своего вождя к морю.

С трудом усевшись на земле, Одд, отдав последние распоряжения своим спутникам, сказал:

– Хейд все-таки оказалась права. Хотя я совершил множество подвигов и повидал самые отдаленные земли, даже диких зверей тянет на то место, где они родились и провели свои первые, самые беззаботные годы…

После этого Одд Стрела закрыл глаза и умер. Согласно последней воле викинга, он был похоронен на родном острове.

Но пришло время возвратиться к истории о проклятии Тюрфинга. До того как умереть, Свава, дочь конунга Бьярмара, успела родить ребенка. Это оказалась исключительно красивая девочка. Ее омыли водой и нарекли Хервёр. Она выросла у ярла, как мужчина, больше упражняясь в стрельбе, со щитом и мечом, чем в шитье или приготовлении пищи. Также Хервёр чаще поступала плохо, чем хорошо. Наконец, когда дед запретил внучке вести себя неподобающим образом, она сбежала в лес и стала убивать людей ради золота.

Услышав о появлении разбойницы, Бьярмар отправился в лес со своими людьми и силой забрал Хервёр с собой. После этого девушка как будто немного образумилась.

Однажды вышло так, что Хервёр увидела раба, который пас свиней некоего ярла, и посмеялась над ним.

Тогда раб сказал гордой девушке:

– Ты, Хервёр, хочешь делать одно зло, и зло ожидает тебя. Потому конунг Бьярмар запрещает всем говорить тебе о твоем отце, что считает позором, если ты узнаешь правду. А правда такова, что худший раб лежал с его дочерью Свавой, и ты – их ребенок.

Хервёр от этих слов разъярилась и, немедленно пойдя к Бьянмару, сказала:

– Я не буду хвалиться честью нашего рода, ведь Свава, оказывается, зачала меня со свинопасом!

Конунг очень удивился подобному упреку:

– Тебе налгали. Твой отец Ангантюр был самым храбрым среди фьордов. И теперь он и его враг Хьяльмар Мужественный спят в палатах, покрытых землею на острове Самсё.

Тут Хервёр возжелала добыть богатства убитых сородичей. Она велела служанкам перевязать ей волосы льняной тканью. Затем девушка собралась в одиночестве, взяв себе мужскую одежду и оружие, и отправилась к викингам.

Вскоре Хервёр приняла власть над одним из драккаров и направила его к острову Самсё. Хервёр велела высадиться на берег, сказав своим людям, что в курганах, возвышающихся в глубине острова, лежит множество сокровищ.

Но все воины воспротивились этому, сказав, что круглые сутки там разгуливают столь могучие злые духи, что даже днем на Самсё хуже, чем где-нибудь в другом месте ночью.

Наконец, викинги решили так: был брошен якорь, а Хервёр села в лодку и поплыла на ней к берегу в то время, когда садилось солнце. На острове девушка встретила человека, который присматривал за стадом овец. Она спросила его, как пройти к курганам. Пастух очень удивился пришельцу в столь поздний час и сказал:

– Там, где горит призрачный огонь, нечего искать ночлега. Потому как падет тьма, на тебя обрушатся духи мертвых!

Хервёр бросила на пастуха исполненный презрения взгляд:

– Не вздумай устрашить меня какими-то бабьими россказнями!

Тут пастух не стал спорить и поспешно погнал своих овец домой на хутор.

Тогда раскрылся курган, и, объятый высоким пламенем, Ангантюр предстал перед дочерью в виде призрачной полуистлевшей фигуры…

Тогда Хервёр высмотрела на острове место, где горел призрачный огонь, и пошла туда. Подойдя к курганам, она прошла через пламя, больше похожее на туман. Хервёр миновала несколько совсем древних и замшелых могил, пока не пришла к кургану берсерков.

Тут она сказала:

– Пробудись, Ангантюр, чахнущий в муравьиных кучах, под корнями деревьев, в шлеме, кольчуге, со щитом, сбруей и окровавленным копьем! Тебя будит Хервёр, твоя дочь! Отдай мне свой острый меч Тюрфинг, что сковали для Сигрлами дверги. Не должно даругу-мертвецу владеть добрым мечом!

Тут затряслась земля, раскрылся курган, и из него глухо ответил голос Ангантюра:

– Дочь моя, Хервёр, полная пагубы! Ты поступаешь во зло себе. Ты обезумела, если решила потревожить покой мертвых! Отныне Тюрфингом владеет только Один.

Хервёр не только не испугалась, но и даже не смутилась:

– Ты говоришь неправду, отец. Разве владыка Асгарда усадил тебя в курган? Разве он вложил в твои мертвые руки Тюрфинг? Ты просто не желаешь оставить мне наследства!

Тогда раскрылся курган, и, объятый высоким пламенем, Ангантюр предстал перед дочерью в виде призрачной полуистлевшей фигуры, которая промолвила с угрозой:

– Решетка к Хель спущена! Поспеши, дочь, к кораблю! Еще немного, и будет слишком поздно!

Но Хервёр не устрашилась дикого вида мертвеца.

– Я не сойду с этого места, поскольку не боюсь ничего: ни чудовищного пса Гарма, ни волка Фенрира!

Тогда призрак Ангантюра сказал:

– Хервёр, теперь я вижу, что ты достойная дочь викинга! Но послушай меня о том, что случится: этот Тюрфинг принесет много горя твоему роду. Погубив жизнь невинного мальчика, проклятый меч станет причиной смерти твоего внука, храбрейшего воина…

– Я возвращусь к скакуну прибоя в добром духе! – лишь усмехнулась Хервёр. – Меня, в чьих жилах течет кровь Ловдунгов [101], не страшат пророчества мертвецов!

Призрак Ангантюра покачал головой и тихо промолвил:

– Ты сможешь владеть Тюрфингом долго и без урона для себя, если не тронешь его клинка. Прощай, моя дочь. Я бы дал тебе и твоему потомству немедля дюжину жизней, если бы мог…

Тут Хервёр увидела, что призрак исчез, курган закрылся, а на земле лежит, сверкая, словно солнце, легендарный Тюрфинг.

С благоговением подняв меч, Хервёр обратилась к могилам Ангантюра и его братьев:

– Спите спокойно, мои родичи! Я больше не потревожу ваш покой!

Потом Хервёр пошла к кораблям. И когда рассвело, она увидела, что корабли ушли: викинги испугались огней минувшей ночью. Хервёр села на лодку и направилась в Глэсисвеллир, к конунгу Годмунду.

Конунг Хёвунд, сын Годмунда, прослышав об отваге Хервёр, посватался к внучке Бьярмара. Поскольку викинг был статен и смел, девушка с охотой приняла его предложение.

Между тем, несмотря на свою силу и удаль, Хёвунд был мудрейшим из людей и таким справедливым, что никогда не вершил правосудие с пристрастием, касалось ли дело жителей страны или иноземцев.

У Хёвунда с Хервёр родилось двое сыновей, названных в честь отца и дяди: Ангантюр и Хейдрек. Ангантюр пошел в отца, а Хейдрек в мать.

И вот как-то Хейдрека забыли пригласить на пир. Он явился на него незваный, с намерением затеять ссору. Хейдрек наговорил гостям много обидных слов. Ангантюр велел брату помолчать, а тот еще больше озлобился.

В тот же вечер Хейдрек, возвращаясь с пира, бросил камень в ту сторону, где разговаривали какие-то люди. Один из них оказался Ангантюром. Верно говорят, что родившееся зло уже не избыть, пока оно не найдет свою жертву. Так и получилось в этот раз.

Когда Хёвунд узнал о гибели сына, он велел Хейдреку убираться прочь и никогда больше не показываться ему на глаза.

Хервёр, жалея единственного оставшегося в живых сына, заявила:

– Твоя месть слишком жестока даже для такого проступка! В возрасте Хейдрека, разбойничая, я загубила немало чужих жизней, пока отец не образумил меня.

Однако Хёвунд остался непреклонен:

– Разве от твоих рук пострадал кто-то из родичей? Не забывай, Хейдрек, пусть и не нарочно, убил своего брата!

Поняв, что мужа не отговорить от намерения изгнать сына, Хервёр попросила его хотя бы дать Хейдреку какие-нибудь мудрые советы.

– Не думаю, что они пойдут ему на пользу! – проворчал конунг, но потом все же обратился к юноше: – Во-первых, никогда не помогай человеку, убившему хозяина. Во-вторых, никогда не отпускай с миром того, кто погубил друга. В-третьих, не имей дела с девушками из Хуналанда, страны гуннов. В-четвертых, не позволяй жене надолго уезжать к своим родичам, хотя бы она и просила об этом. В-пятых, никогда не воспитывай ребенка более знатного человека, чем ты сам. В-шестых, не езди верхом на лучшем коне, даже если очень будешь спешить.

Хейдрек, едва выслушав наставления отца, произнес:

– Ты дал мне советы со злобой на сердце, и поэтому я не обязан им следовать!

Когда Хейдрек вышел вон из палаты, Хервёр проводила молодого человека за ограду и сказала:

– Не обижайся на конунга. Все же он хотел предостеречь тебя от многих нехороших вещей. Вот марка золота и меч, который я дарю тебе. Меч называется Тюрфинг. Некогда он принадлежал Ангантюру-берсерку, твоему деду. Обладая этим мечом, ты никогда не будешь знать поражения в бою. Тебе же самому следует всегда помнить о том, что Тюрфинг нельзя вынимать из ножен, если только ты не хочешь кого-то убить.

Проделав недолгий путь, Хейдрек встретил каких-то людей, которые держали третьего со связанными руками.

– Что сделал этот человек? – спросил Хейдрек.

– Он убил своего хозяина и поэтому достоин самой мучительной казни! – ответили незнакомцы.

Сжалившись над пленником и в то же время нарушив первую отцовскую заповедь, Хейдрек предложил:

– Я заплачу вам полмарки золота, если вы отпустите его.

Незнакомцы тотчас согласились. Человек же, которого освободили от пут, предложил Хейдреку:

– Теперь я готов служить тебе до последнего издыхания.

На это молодой человек ответил:

– Отчего ты, предавший своего хозяина, будешь верен мне? Поди прочь!

Вскоре Хейдрек снова встретил каких-то людей… История повторилась, хотя на этот раз вина связанного пленника оказалась не меньше – он погубил своего друга. Но Хейдрек ничего не смог поделать со своей жалостью к осужденному на смерть человеку, нарушив вторую отцовскую заповедь. Однако и того прогнал от себя, как первого пленника.

Затем Хейдрек преодолел большой путь и пришел в Рейдготаланд. Там правил очень старый конунг Харальд. У него был сын, но еще совсем мальчик.

Однажды случилось так, что к Харальду прибыло много золота и серебра. Хейдрек спросил:

– Является ли это данью для конунга?

Конунг покачал головой:

– Скорее, это моя собственная дань. Каждый двенадцатый месяц я плачу золотом и серебром двум могущественным ярлам, дабы они не покушались на трон.

Хейдрек вспыхнул от гнева:

– Разве это пристойно, когда владыка, у которого такое большое государство, платит дань каким-то ярлам? Более разумным решением было бы выступить на битву против них!

Харальд глубоко вздохнул, и слезы бессилия покатились по его старческим щекам.

– Я уже не раз пытался справиться с ярлами, но всякий раз терпел от них жестокое поражение. Эх, был бы я хоть чуточку моложе…

Тогда Хейдрек, в благодарность за гостеприимство Харальда, вызвался возглавить войско старого конунга.

Узнав об этом, два ярла вышли навстречу Харальду и Хейдреку с огромной армией, и когда они встретились, произошла великая битва. Во время нее Хейдрек находился в головном отряде и в правой руке держал Тюрфинг. Поскольку против этого меча ничто не могло выстоять, ни шлем, ни кольчуга, Хейдрек убил всех, кто оказался поблизости. Вырвавшись из строя и рубя по обе стороны, он так далеко углубился во вражеские ряды, что сразил обоих ярлов. После этого войско ярлов разбежалось.

Хейдрек прошел по всему Рейдготаланду и наложил на земли дань для конунга Харальда, как было раньше, после чего вернулся домой с огромным количеством всякого добра и великой победой. Благодарный Харальд выдал за Хейдрека свою дочь Хельгу. Тогда Хейдрек взял в управление половину государства конунга Харальда.

Вскорее у Хейдрека с женой родился сын. Его назвали Ангантюром, в честь погибшего брата Хейдрека.

Однажды настал такой большой голод в Рейдготаланде, что он, казалось, обезлюдеет. Были выбраны прорицатели и брошены гадательные дощечки. После этого стало известно, что урожай придет в Рейдготаланд не раньше, чем будет принесен в жертву самый высокородный в стране мальчик. Тут безумие охватило народ. И пришлось престарелому конунгу Харальду делать тяжелый выбор.

После долгих и тяжких размышлений Харальд сказал, что самым высокородным является его внук Ангантюр. Но такое решение не понравилось Хейдреку. И тот посчитал, что самым высокородным следует считать собственного малолетнего сына Харальда. Решить спор тестя и зятя можно было, только отправившись к конунгу… Хёвунду, отцу Хейдрека. Ведь Хёвунд отличался мудростью. Кроме того, считалось, что он может толковать волю богов.

Когда Хейдрек возвратился к своему отцу, его радушно приняли. Гнев конунга, не в последнюю очередь благодаря постоянным упрекам его жены Хервёр, уже успел поостыть. Хейдрек рассказал Хёвуду о голоде в Рейдготаланде, о том, что присудили прорицатели, и о том, какое неслыханное злодейство задумал конунг Харальд.

На это конунг Хёвунд ответил:

– Попроси, чтобы каждый четвертый человек, который будет присутствовать на жертвоприношении, перешел под твою власть, или ты не позволишь принести в жертву сына.

Когда Хейдрек вернулся домой в Рейдготаланд, был созван тинг, на котором зять Харальда выдвинул свое условие. Рейдготаландцы согласились с требованием Хейдрека. Но едва каждый четвертый человек Харальда перешел в войско Хейдрека, как Хейдрек велел трубить сбор, поднял знамя и напал на конунга Харальда. Произошло большое сражение, и конунг Харальд погиб со многими своими людьми. Хельга, не вынеся известия о смерти отца, повесилась с горя в храме, посвященном дисам.

Затем Хейдрек огнем и мечом подчинил себе весь Рейдготаланд, и сам сделался конунгом. Кладя конец кровопролитию, Хейдрек буквально сказал следующее:

– Пусть все люди, которые были убиты, станут жертвой Одину вместо моего сына!

Как-то летом Хейдрек пошел со своим войском на юг в Хуналанд и сразился с конунгом гуннов Хумли. Он одержал победу, захватил его дочь по имени Сивка и забрал ее с собой, несмотря на то что отец советовал не связываться с девушками из Хуналанда. Как бы там ни было, но уже на другое лето Хейдрек отослал Сивку домой. Тогда она была беременной. Вскоре у Сивки родился мальчик по имени Хлёд…

Еще через год Хейдрек пошел со своим войском в Саксланд. Не желая сражения, хитрый конунг саксов пригласил владыку Рейдготаланда на пир. Он попросил соседа взять земель столько, сколько ему захочется. Конунг Хейдрек, пораженный щедростью конунга саксов, с радостью принял предложение. Там, на пиру, он увидел красивую дочь хозяина. Хейдрек посватался к этой девушке, и ее отдали за него замуж. Тогда пир продолжили, а потом Хейдрек отправился домой со своей женой, взяв с ней огромные богатства.

Конунг Хейдрек сделался величайшим правителем Рейдготаланда. И вот как-то жена Хейдрека упросила отпустить ее гостить на несколько месяцев к своему отцу. Хейдрек, позабыв четвертый наказ Хёвуда, уступил супруге, и с ней поехал Ангантюр, ее пасынок.

Раз летом, будучи в походе, Хейдрек услышал о том, что его жена изменила ему. Тогда Хейдрек пришел в Саксланд, в государство своего тестя. Он оставил свои корабли в уединенной бухте и высадился на берег с одним человеком.

Ночью викинги явились в поместье конунга саксов, пришли к светлице, в которой обычно спала его дочь. Хейдрек вошел в светлицу и увидел, что рядом с его женой спит неизвестный молодой человек с удивительно красивыми золотыми волосами. Человек, что был с конунгом, сказал, что отомстил бы своей супруге и за меньшее. Но Хейдрек тихо ответил:

– Я пока не стану проливать чью-либо кровь.

Затем, наклонившись над ложем, конунг отрезал большой клок волос у юноши, спавшего в объятиях его жены, и после этого вернулся к своим кораблям.

Утром конунг открыто причалил в гавани, словно только что возвращаясь из викинговского похода. Его вышли встречать все саксы, устроив обильный пир. Хейдрек, готовясь сообщить об измене жены, велел созвать тинг, как вдруг воины сообщили ему страшную весть, что Ангантюр, его сын от первой жены, внезапно умер. Конунг Хейдрек заподозрил, что смерть мальчика как-то связана с неверностью его второй супруги и велел дочери конунга саксов показать тело.

Женщина, упав на колени, воскликнула:

– Мой муж, это только увеличит твое горе!

– И все же я настаиваю!

После этого саксам пришлось отвести гостя в светлицу. Но вместо ребенка в колыбели Хейдрек нашел завернутую в пеленки собаку.

Грозно нахмурившись, владыка Рейдготаланда воскликнул:

– В плохую сторону изменился мой сын нынче, раз превратился в шелудивого пса!

Как только конунг такое изрек, произошло чудо – собака снова стала мальчиком. После этого Хейдрек понял, что так боги дают ему понять – нельзя более терпеть предательство. Владыка Рейдготаланда взял с собою Ангантюра на тинг, и там, при большом стечении народа, сказал:

– Увы, я претерпел великую измену от своей жены!

Словно зимняя туча, почернел конунг саксов.

– Если это так, я проклинаю свою дочь. Но скажи мне, зять, кто этот наглец, который посмел так опозорить нас обоих?

На это Хейдрек криво усмехнулся.

– Некий златокудрый юноша…

Люди стали озираться.

– Где же он? Или конунг Хейдрек так расстроился из-за чар, насланных на его сына?

Тогда, по приказанию конунга саксов, слуги бросились обыскивать поместье, пока в кухне не нашли измазанного золой человека с повязкой вокруг головы. Его немедленно отвели на тинг. Там многие саксы стали удивляться, зачем нужен на тинге какой-то скверный раб.

Но конунг Хейдрек, указав на съежившегося от страха юношу, сказал:

– Теперь вы можете увидеть здесь того, кого дочь конунга предпочла мне!

Тут он сорвал повязку с головы «раба», а потом приставил к его волосам срезанный клок волос, чтобы доказать правдивость своих слов.

– Ты, конунг, – сказал Хейдрек властителю саксов, – всегда был добр ко мне и не знал, какой разврат творится под кровлей твоего жилища, и поэтому твое государство останется в мире с моим, но на твоей дочери я не хочу больше быть женатым.

Затем Хейдрек и его сын Ангантюр вернулись домой в свои владения.

На третий год конунг Хейдрек, скорбя о том, что его отпрыск Ангантюр какое-то время пребывал в постыдном облике пса, послал людей в Гардарику, чтобы взять младшего сына высокородного конунга Гардарики на воспитание. Пусть-де он станет товарищем его Ангантюру и блеском своего происхождения окончательно развеет следы злых чар. Тут Хейдрек нарушил пятый наказ своего отца.

Гонцы отправились к конунгу Гардарики, передав ему послание и заверения в дружбе. На что конунг Гардарики сказал:

– Нечего и надеяться на то, что я отдам даже младшего из своих сыновей в руки человека, о котором слышал не совсем хорошие вещи!

Тогда жена конунга Гардарики возразила:

– Не говори так, государь. Ты слышал также, насколько правитель Рейдготаланда великий и победоносный витязь, и более мудро благосклонно принять от него почести, иначе твое государство не останется в мире.

Поразмыслив, конунг Гардарики счел разумным послушаться совета супруги. Мальчика передали в руки посланцам, и они отправились домой. Конунг Хейдрек хорошо принял мальчика, воспитал его и полюбил как собственного сына.

Между тем Сивка, дочь Хумли, снова оказалась с конунгом, но ему посоветовали не говорить ей ничего, что следовало бы скрыть.

Одним летом конунг Гардарики послал Хейдреку весть, чтобы тот принял его дружеское приглашение и прибыл на восток на праздник. Вот Хейдрек явился со своими людьми, и с ним младший сын конунга Гардарики и Сивка.

Однажды во время праздника конунги пошли в лес, чтобы поохотиться с собаками и ястребами. Когда они спустили псов, все разбрелись по лесу. Так оказалось, что Хейдрек ушел со старшим сыном конунга Гардарики. Воспитанник Хейдрека готовился выйти из леса, как вдруг увидел показавшегося на опушке воспитателя.

Хейдрек повел себя более чем странно, сказав сыну конунга:

– Не задавай вопросов и делай, что я тебе велю. Недалеко отсюда есть хутор. Иди туда и спрячься. Будь готов вернуться домой, когда я пошлю за тобой.

Мальчик сказал, что предчувствует свершившееся или только готовящееся свершиться дурное дело, но все же сделал так, как просил конунг.

Вечером Хейдрек хмурый вернулся домой, и был подавлен, и сидел на попойке лишь короткое время. А когда он лег в постель, Сивка спросила его:

– Почему ты невесел, государь?

– Трудно мне говорить об этом, – ответил конунг, – потому что моя жизнь зависит от того, останется ли это сокрытым.

Сивка, ласкаясь к супругу, ответила, что сохранит все в тайне.

Тогда он признался ей:

– Мы со старшим сыном конунга Гардарики стояли вдвоем у одного дерева. Тут мальчик попросил яблоко, которое висело довольно высоко. Я вытащил Тюрфинг и срезал это яблоко. Увы, это случилось прежде, чем я вспомнил, что меч заклят так, что должен убить человека, будучи извлеченным, а нас там было только двое. Пришлось мне… убить мальчика.

На следующий день на пиру жена конунга Гардарики спросила Сивку, почему Хейдрек выглядит таким расстроенным.

И тут Сивка призналась ей:

– Тому есть причина: он по нечаянности убил твоего старшего сына.

Бедная женщина тотчас ушла прочь из палаты в большом горе. Конунг заметил это и, позвав к себе Сивку, спросил:

– О чем вы беседовали с королевой, что она так опечалилась?

И тут Сивка повела себя в высшей степени вероломно.

– Государь, – сказала она, – свершилось неслыханное дело: Хейдрек зарезал твоего старшего сына и, скорее всего, нарочно. Он заслуживает смерти.

Конунг гардов приказал схватить Хейдрека и заковать в цепи.

– Случилось так, как я и предполагал! – взъярился он. – Чего еще стоило ждать от человека, о котором ходила дурная молва?!

Но конунга Хейдрека в Гардарике так полюбили, что никто не мог решиться исполнить приказание своего владыки. Тогда в палаты явились два человека, сказав, что это их не волнует, и заковали Хейдрека в цепи. А именно этих двоих Хейдрек когда-то избавил от смерти на пути в Рейдготаланд, но потом прогнал.

Все же Хейдреку удалось послать людей за младшим сыном конунга. Конунг Гардарики велел трубить сбор своему войску и сказал, что хочет повесить Хейдрека на виселице. И тут сын конунга прибежал к своему отцу и попросил его:

– Откажись от такого бесчестного поступка, отец, убить знаменитейшего из людей и моего воспитателя!

Хейдрека освободили, и он сразу собрался домой. Тогда жена конунга Гардарики, поняв, что у нее все же остается еще один сын, сказала:

– Государь, не отпускай Хейдрека прочь, не помирившись с ним. Сивка соврала тебе. В том, что Хейдрек обнажил проклятый меч Тюрфинг, не было злого умысла. А от смерти воспитателя нашего младшего сына не будет пользы твоему государству. Лучше предложи ему золото, серебро, а также владения и людей в услужение.

Конунг, изумившись великодушию и мудрости своей супруги, так и сделал. Но Хейдрек сказал, что у него нет недостатка в богатстве, землях и подданных. Конунг Гардарики рассказал о том своей жене, и та велела предложить гостю то, что он наверняка примет, – руку их дочери.

Властитель Гардарики, нахмурившись, заметил:

– Я не думал, что мне придется стать тестем убийцы моего сына, пусть и невольного, но все же пусть будет по-твоему.

На этот раз Хейдрек не стал возражать, и дочь конунга Гардарики отправилась вместе с ним в Рейдготаланд.

Прибыв домой, конунг Хейдрек решил увезти коварную Сивку прочь и взял своего лучшего коня, в шестой и последний раз преступая отцовский наказ.

И вот поздно вечером Хейдрек и Сивка подъехали к какой-то реке. Тут Сивка стала такой тяжелой, что конь под всадниками околел. Пришлось конунгу взвалить женщину на себя. Но когда Хейдрек переходил реку вброд, Сивка вдруг сдавила ему шею своими крепкими бедрами. Конунг едва не задохнулся. Тогда в ярости он скинул с себя ненавистную женщину. От удара о камни хребет Сивки переломился, и ее мертвую унесло по течению.

Через несколько дней конунг Хейдрек задал большой пир, на котором вступил в брак с дочерью конунга Гардарики. Свою дочь супруги назвали именем бабки – Хервёр. Выросла она, как и ее тезка, девой-воительницей, которой легче было в битву идти, чем на свадьбе сидеть или беседовать с суженым [102].

Теперь конунг Хейдрек успокоился и сделался великим мудрецом. Он решил, что для блага страны необходимо каждый год приносить богу Фрейру огромного вепря. Так, по мнению Хейдрека, можно будет избежать голода.

И вот по приказанию конунга были избраны двенадцать самых уважаемых и мудрых людей Рейдготаланда. Им было поручено ухаживать за священным вепрем. Эти двенадцать человек отлично справились со своим заданием, хорошо откормив вепря. Жертвенное животное получилось таким огромным, как самые крупные старые быки, и таким красивым, что каждая щетинка казалась золотой. Когда наступил йоль [103], вепря отвели в палату к конунгу. Там Хейдрек, положив одну руку вепрю на голову, а другую на щетину, поклялся, что сколько бы зла человек ни причинил ему, он будет подвергнут справедливому правосудию двенадцати мудрецов. Но даже самый закоренелый преступник будет отпущен на свободу, если сможет загадать загадки, которые конунг не сумеет разгадать.

Одного бонда звали Гестумблинди, он похвалялся своей мудростью и при этом был большим недругом конунга Хейдрека. Конунг предложил Гестумблинди соревнование в знаниях, но тот посчитал себя неспособным тягаться мудростью с Хейдреком и принес жертвы Одину для того, чтобы владыка Асгарда помог ему.

Поздно вечером в дверь бонда постучали, Гестумблинди открыл ее и увидел некоего человека. Когда хозяин спросил у гостя его имя, незнакомец назвался также Гестумблинди и сказал, что они должны поменяться одеждой. Бонд, догадавшись, что перед ним, должно быть, предстал сам Один, сделал так, как велено.

На следующий день мнимый Гестумблинди явился на встречу с Хейдреком.

Поприветствовав друг друга, конунг и тот, кто скрылся под маской бонда, приступили к состязаниям в мудрости. Мнимый Гестумблинди вызвался загадывать загадки, а Хейдрек отвечать на них.

Вот гость спросил конунга:

– Скажи, что это такое? Ломатель людей, зачинатель и мешатель слов.

– Хороша твоя загадка, Гестумблинди! – рассмеялся Хейдрек. – Но я отгадал ее. Речь идет о пиве. У многих оно сокрушает ум, и многие становятся слишком болтливыми, когда им подносят этот пенный напиток, а у некоторых заплетаются языки, так что они не могут вымолвить ни слова.

Тогда сказал Гестумблинди:

– Выйдя из дома, я видел на дороге дорогу. Была дорога внизу, и дорога вверху, и дорога по сторонам.

– Ты шел по мосту через реку, и под тобой была речная дорога, а птицы летели над твоей головой и рядом с тобой с двух сторон, и это была их дорога.

Гестумблинди загадал новую загадку:

– Что это за двое, у которых десять ног, три глаза и один хвост?

– Это Один скачет на Слейпнире.

Усмехнулся Гестумблинди:

– Ответь на последний мой вопрос, если ты и вправду мудрее всех конунгов: что сказал Один Бальдру на ухо, прежде чем поднял его на костер?

Тут конунг Хейдрек, вскочив, воскликнул:

– Об этом знаешь только ты, мерзкая тварь!

С этими словами Хейдрек замахнулся на Одина Тюрфингом. Но владыка Асгарда обернулся соколом и полетел прочь. А конунг ударил его вслед и отсек сзади хвостовое оперение, и поэтому сокол с тех пор такой короткохвостый.

Вернувшись к себе, Один сказал:

– За то, что ты, Хейдрек, посягнул на меня и хотел убить невиновного, тебя самого скоро погубят.

Говорят, что у конунга Хейдрека имелись какие-то невольники, которых он захватил в походе на западе. Они происходили из высоких родов и ненавидели свой жалкий удел. Одной ночью, когда конунг Хейдрек пребывал в своей усадьбе в горах Харвади [104], эти люди взяли себе оружие, взломали спальню хозяина и убили конунга Хейдрека и всех, кто находился внутри. Затем беглецы, взяв меч Тюрфинг, поспешно покинули усадьбу.

После этого Ангантюр, сын Хейдрека, велел созвать тинг, и на этом тинге он был объявлен конунгом над всем Рейдготаландом: от гор Харвади на западе и до реки Данпарстадир и моря на востоке и юге. На том же тинге Ангантюр дал торжественное обещание, что не сядет на трон своего отца, пока не отомстит за него.

Вскоре после тинга Ангантюр отправился на поиски убийц Хейдрека. Однажды вечером он спустился к морю у реки, которая называлась Могильная река [105]. Там Ангантюр увидел трех людей в лодке, а затем – как один из них бросил выловленную большую рыбину двум другим и крикнул:

– Возьмите-ка кто-нибудь из вас меч из-под передней доски и отрежьте рыбе голову.

Один из рыбаков, взяв меч, отрезал рыбе голову со словами:

– Эта щука заплатила за убийство Хейдрека в горах Харвади!

Тут Ангантюр сразу узнал в мече похищенный Тюрфинг.

Ничего не подозревающие рыбаки пристали к берегу и улеглись спать в палатке. Около полуночи Ангантюр повалил палатку и убил всех заночевавших в ней, меч же Тюрфинг забрал себе. Затем Ангантюр вернулся домой.

Вскоре Ангантюр велел устроить большой пир в Данпарстадире на хуторе, который назывался Археймар, дабы почтить память своего отца [106].

Тем временем Хлёд, сын конунга Хейдрека, воспитывавшийся у конунга гуннов Хумли, стал очень красивым и мужественным юношей. Узнав о гибели Хейдрека и о том, что Ангантюр был провозглашен конунгом над Рейдготаландом, Хумли и Хлёд решили, что последний поедет с войском потребовать наследство у своего сводного брата.

И вот прибыв с востока в Археймар, где Ангантюр справлял тризну по Хейдреку, Хлёд, не сходя с коня, велел передать стражнику, что хочет побеседовать с конунгом готов.

Когда о прибытии Хлёда было доложено властителю Рейдготаланда, тот бросил нож на стол, вскочил с места, накинул на себя кольчугу и в одну руку взял белый щит, а в другую – меч Тюрфинг. После этого в палатах конунга поднялся большой шум. Все люди высыпали во двор, желая слышать, какой ответ даст Ангантюр дерзкому пришельцу.

Ангантюр, переборов свою неприязнь к гуннам, обратился к внуку Хумли со словами вежливости:

– Добро пожаловать, брат Хлёд! Садись пировать с нами. Сперва, как то подобает, мы выпьем меду в память о нашем отце Хейдреке, за здравие нашего деда Хёвунда, бабки Хервёр и за славу всех готов!

Но Хлёд, кривя губы, высокомерно ответил:

– Я приехал сюда не за тем, чтобы набивать свой живот. Кроме того, я хочу иметь половину той шкуры земель, сокровищ, скота, шумящих жерновов, рабынь, рабов и их потомства, что Хейдрик сшил шилом войны! Как законный сын своего отца, я также почитаю за право взять власть над рощей Мюрквид, прославленным камнем на берегу Данпа [107], половиной лучших доспехов, а также колец! Кроме того, и это главное, ты должен отдать мне половину чудесного меча Тюрфинга. Ведь я как твой брат также имею на него право!

Возмущенный притязаниями Хлёда, Ангантюр тем не менее спокойно сказал:

– Не по закону ты пришел в Рейдготаланд: верхом, во главе гуннского войска, и теперь предлагаешь самочинно и несправедливо разделить наследство. Скорее треснет, брат, мой белый блестящий щит, и холодные копья сойдутся с другими, и много мужей в траву ляжет, чем я тебе, мерзкий Хумлунг, отдам половину отчих земель. А Тюрфинг тем более я не стану делить надвое! Но если ты еще не совсем потерял рассудок, удовольствуйся половиной мечей, дюжиной сотен людей, дюжиной сотней коней и дюжиной сотней щитоносцев. Кроме того, я готов одарить каждого твоего воина девой с ожерельем на лебяжьей шее. Самого тебя, сидящего на коне, я покрою серебром, а идущего – осыплю золотом. Но и это еще не все: треть Рейдготаланда отойдет в твою полную власть!

Гицуру Грютингалиди, старому воспитателю конунга Хейдрека, показалось, что Ангантюр слишком щедр с неучтивым Хумлунгом. Не сдержавшись, он громко пошутил:

– Этого будет довольно ребенку рабыни, пусть и рожденному от конунга!

Хлёд, уже подумавший было принять предложение брата, рассердился на то, что его назвали столь поносными словами. Он тотчас отъехал прочь со всеми своими людьми в Хуналанд. Хлёд рассказал конунгу Хумли, что Ангантюр, его сводный брат, отказался поделиться с ним поровну. Не забыл он и об обидной шутке Гицура Грютингалиди.

На это Хумли сказал:

– Переждем зиму, готовя войско к предстоящему походу.

И вот весной собрали Хумли и Хлёд столь большое войско, что в Хуналанде не осталось боеспособных людей. Пришли все мужчины от двенадцати лет и старше. Каждый гунн привел коня от двух лет. Войско было разделено на тысячи, сотни и десятки. При этом каждая тысяча воинов получила своего хёвдинга и знамя.

Когда гунны проехали через густой Мюрквид, разделявший Хуналанд и Рейдготаланд, они увидели большие жилища и ровные поля. Среди ухоженной, простирающейся во все стороны равнины взгляду алчных пришельцев с востока предстал величественный замок. Этот замок не был простой крепостью, ибо им правили дева-воительница Хервёр, сестра конунга Ангантюра, и Ормар, ее воспитатель. Хервёр и Ормар имели поручение от владыки готов оборонять страну со стороны Мюрквида.

И вот когда сестра Ангантюра стояла на восходе солнца на башне над воротами замка, она увидела на юге у леса такое большое облако пыли, что светило на какое-то время скрылось. Затем Хервёр заметила под облаками пыли блеск, словно она смотрела на золото: окованные золотом красивые щиты, позолоченные шлемы и белые кольчуги. Тогда она поняла, что это великое войско гуннов.

Хервёр поспешно спустилась с башни, позвала трубача и приказала играть ратный сбор. И затем девушка-воительница сказала своим людям:

– Возьмите оружие и готовьтесь к бою, а ты, Ормар, скачи гуннам навстречу и пригласи их на битву перед южными воротами крепости.

Очутившись перед вражьими полчищами, Ормар передал Хумли и Хлёду предложение Хервёр. Затем Ормар поехал назад в замок.

Наконец Хервёр выехала с войском навстречу гуннам, и началось сражение. Но так как у гуннов армия была гораздо больше, войско Хервёр начало нести потери, и в конце концов Хервёр пала, и вокруг нее много людей. Когда Ормар увидел гибель девушки-воительницы, он и все, кто остался жив, бежали. День и ночь Ормар скакал так быстро, как только мог, к конунгу Ангантюру в Археймар. Гунны же начали грабить и жечь по всей стране.

Представ перед конунгом Ангантюром, Ормар сказал:

– Я пришел с юга сказать, что гунны зажгли Мюрквид, превратив лес и прилегающую к нему богатую местность в залитую кровью пустошь. Твоя сестра Хервёр сложила свою голову в битве.

Услышав это, конунг Ангантюр сжал губы и долго ничего не говорил. Наконец он сказал так:

– Не по-братски с тобой обошлись, славная сестра…

Потом он окинул взором дружину и увидел, что у него не так уж и много людей.

Бросив яростный взгляд на Гицура Грютингалиди, Ангантюр пробормотал:

– Если бы не твоя невоздержанность в речах, старик, мы бы нынче пили мед, а не готовились к неравной битве!

На это гордый воспитатель Хейдрека ответил:

– Хлёд все равно рано или поздно счел бы себя обманутым и либо силой, либо обманом завладел Тюрфингом. Я уж знаю этих проклятых гуннов. А теперь я сам поскачу впереди войска, чтобы вручить Хумли и Хлёду посох войны! Но прежде я хочу дать тебе разумный совет. Если тебе кажется, что под твоим началом мало людей, потребуй исполнения закона прежнего конунга. А именно: отметь ветками орешника большое поле и назначь во всеуслышание место сражения. Это станет знаком для всех хёвдингов. Ни один из них не сможет уклониться от похода со своими людьми, но, напротив, должен будет прибыть к тебе на помощь.

После этого Гицур Грютингалиди облачился в крепкие доспехи и быстро вскочил на своего коня, словно молодой человек, а не дряхлый старец.

Тогда просветлевший ликом Ангантюр сказал ему:

– Передай Хумли и Хлёду, что я буду ждать их в Дюльгье, на Дунхейде, у гор Яссара [108]. На том поле прежде готы не раз разбивали своих врагов!

Едва подъехав к рядам гуннов, посланец конунга стал кричать громовым голосом:

– В смятении ваше войско! Падают ваши стяги! Обречены ваши вожди изведать гнев Одина! К Дюльгье зову вас, на Дунхейд, на битву у гор Яссара!

Услышав слова Гицура Грютингалиди, Хлёд сказал своим воинам:

– Схватите этого дерзкого слугу!

Но конунг Хумли возразил, что не стоит губить тех, кто отваживается скакать в одиночку на коне перед строем своих врагов.

Посланец же Ангантюра продолжил издеваться над гуннами:

– Не испугают нас, готов, ваши рогатые луки!

После этого Гицур Грютингалиди пришпорил своего коня и вернулся к конунгу Ангантюру. Тот спросил старика о том, как велико у гуннов войско.

Гицур Грютингалиди ответил:

– У них шесть полков мужей. В каждом полку пять тысяч человек, в каждой тысяче – тринадцать сотен.

Услышав о невероятно огромном войске гуннов, Ангантюр тотчас разослал во все стороны гонцов, призывая к себе всех, кто мог бы оказать ему помощь и кто владел оружием. Затем он отправился в Дюльгье на Дунхейд.

Но когда войска готов и гуннов наконец встретились, оказалось, что пришельцев с востока все равно вдвое больше.

На другой день готы и гунны начали битву. Сражение, с перерывами на темное время суток, продолжалось восемь дней. И хотя предводители войск были живы, никто не мог сказать, сколько народу погибло. Однако же денно и нощно со всех сторон к Ангантюру прибывали люди, и получилось так, что у него не стало меньше людей, чем было вначале.

Битва разгорелась с еще большим упорством. Гунны, предчувствуя свое поражение, дрались со всем мужеством и стремительностью. Но готы защищали свою свободу и родину и потому стояли непоколебимо, подбадривая друг друга. Сражение оказалось столь яростным, что реки запрудились и вышли из берегов, а долины заполнились мертвыми конями, людьми и кровью.

На исходе дня готы так бешено пошли на приступ, что ряды гуннов поддались. Увидев это, Ангантюр вышел из ограды щитов в передние ряды с Тюрфингом в руке и стал рубить людей и коней. Тут ограда щитов перед конунгами гуннов распалась, и братья обменялись ударами. Хлёд и Хумли пали, и гунны обратились в бегство.

Конунг Ангантюр пошел посмотреть на мертвых, он нашел тело Хлёда [109]. Печально качая головой, он произнес без всякой злобы:

– Предлагал я тебе, брат, сокровища. Теперь нет у тебя в расплату за битву ни светлых колец, ни клочка земли. И все же проклят оказался мой род, и все из-за Тюрфинга, меча мертвецов. Я стал братоубийцей, тем, кто всегда будет помнить злой приговор норн.

Так свершилось пророчество давно умершего отца Хервёр, дочери Свавы, некогда изреченное на острове Самсё.

Еще юношей Рёрик показал себя отважным воином. Неудивительно, что свеи считали, будто его настоящим отцом был Людбранд Бьорн из знатного рода Скьёльдунгов, ведущего свое начало от аса Скьёльда, сына бога Одина.

Имя Рёрика Ютландского упоминают хроники данов в списке самых славных конунгов. Сначала Рёрик находился в тени своего дяди Харальда. Вместе они были изгнаны из Ютландии. Под знаменем Харальда Рёрик выходил в устье Эльбы, опустошал берега Галлии и Британии.

Вместе с дядей он выступил на стороне короля франков Лотаря против его отца Людовика Благочестивого, а после смерти Людовика был вознагражден уделами в земле фризов.

Король Лотарь использовал верных ему викингов как орудие в борьбе с братьями – Людовиком Немецким и Карлом Лысым, которые не оставляли замыслов овладения Нижними землями.

Первое время резиденцией Рёрика служил остров Виринген, а его дядя обосновался на Вальхерене. Богатый город Дорестад находился в их совместном владении.

После заключения с братьями Верденского мира Лотарь избавился от необходимости держать в Дорестаде викингов-наемников. Тут Рёрик с Харальдом были обвинены в измене и брошены в темницу, где Харальд скончался. Рёрик бежал из заточения во владения Людовика Немецкого и после нескольких лет, проведенных в земле саксов, принялся опустошать набегами северные берега Лотаревой державы.

Затем Рёрик при содействии своего двоюродного брата Годфреда Харальдсона отвоевал у Лотаря Дорестад и Утрехт. По совету приближенных Лотарь пошел с ним на мир с условием, что Рёрик будет ограждать северные земли Лотаря от набегов данов. Едва ли Лотарю пришлось раскаяться в своем решении: за время правления Рёрика случилось только два набега викингов на Нижние земли.

Когда Лотарь задумал передать всю Фризию своему сыну, Рёрик с двоюродным братом Готфредом приняли участие в распрях за главенство в Ютландии. Три года спустя Рёрик снова вторгся в земли данов. На этот раз с одобрения Лотаря ему удалось занять земли за пограничной рекой Айдер до самого фьорда Шлее, на котором стоял Хедебю.

Однако завоевания Рёрика в Ютландии оказались недолговечными, ибо в течение десяти лет они вернулись под власть конунга данов. Между тем остров Бетуве вместе с Дорестадом и Утрехтом был атакован данами – как возмездие за нападение Рёрика на Хедебю. Драккары данов были пропущены Рёриком вверх по Рейну в Рейнланд, где они разграбили и выжгли старинные города Нойс и Ксантен. Наконец во Фризии разгорелось восстание местных племен, вынудившее Рёрика на время покинуть ее пределы. Известий об этом восстании практически не сохранилось.

Только несколько лет спустя Рёрик вновь стал править Фризией как король варваров. За год до этого умер король Лотарь, и Рёрик поспешил в Нимвеген для переговоров с унаследовавшим его земли Карлом Лысым. Позже они вновь встречались, на этот раз в Маастрихте.

Уже пожилым человеком Рёрик принес присягу на верность Людовику Немецкому. В Маастрихте его сопровождал племянник – Рудольф Харальдсон.

Наконец к Рёрику прибыли послы из далекого Хольмгарда, что в Гардарике, и сказали:

– Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет. Приходи вместе со своим войском и родом княжить нами! [110]

В Свитьоде, что в Нореге, правил конунг, которого звали Харальд. В его владениях также проживал ярл по имени Хринг. У него подрастала дочь, которую звали Аса Прекрасная. Девушка превосходила всех других девушек красотой – подобно тому, как червонное золото сияет ярче меди или солнце светит ярче прочих небесных лун.

Соседом Хринга и его дочери был викинг Ингольв. Он слыл богатым и знатным херсиром [111]. У него имелся сын по имени Стурлауг, который сызмальства отличался высоким ростом и силой в плечах. Кроме того, юноша мог похвастаться светлыми волосами и белой кожей, а еще отличным телосложением и учтивостью. Стурлауг легко ладил со своими людьми, был спокойного нрава и не жалел богатств.

Рядом со Стурлаугом росли другие юноши: Гуторм и Ёкуль, сыновья Асгаута; Хрольв, сын Торгаута; Сигхват, сын бонда Хеминга; также Аки, сын вдовы Ярнгерд из Бесплодной Пустоши. Все молодые люди отличались хорошим воспитанием, силой и благородством.

Детьми Стурлауг, Гуторм, Ёкуль, Хрольв, Сигхват и Аки играли вместе. Также они учились всему тому, чему в те времена люди обучали своих сыновей: стрельбе, плаванию и другим искусствам. Викинги дали друг другу клятву в верности, став побратимами.

Между тем в Свитьоде, высоко в горах, в том хуторе, что назывался Идаль, жила мудрая женщина по имени Вефрея. У нее был воспитанник по имени Свипуд. Женщина проживала в небольшом, но уютном домике. В нем имелось две двери. Не чуждая волхованию, Вефрея в один день смотрела в одну дверь, в другой – в другую. При этом женщина, сидя на стуле, обычно пряла лен. И хотя от старости глаза Вефреи стали совсем красными, но тем не менее не утеряли своей зоркости.

В детстве Аса Прекрасная, дочь конунга Хринга, часто бывала в Идале у Вефреи и многому от нее научилась. Аса очень полюбила Вефрею, а та – Асу.

Однажды херсир Ингольв сказал своему сыну Стурлаугу и его побратиму Аки:

– Сколько еще времени пройдет, пока вы перестанете играть в детские игры и повзрослеете? Пусть это будет решительный поступок. Завоюйте землю какого-нибудь конунга, чтобы отличиться, или, по крайней мере, добейтесь женщины, чтобы поселиться на хуторе по соседству и распоряжаться владением и богатством вместе со мной.

– Скажи, отец, где же мне сватать себе жену, если ты так настаиваешь на этом? – спросил Стурлауг.

На это Ингольв ответил:

– У ярла Хринга есть дочь по имени Аса Прекрасная. Она красивая девушка и одарена большим умом.

Стурлауг, не желая спорить с отцом, вздохнул:

– Мне думается, что я еще не настолько повзрослел, чтобы свататься, да я и не слишком уверен в себе, но тем не менее попытаюсь завоевать сердце Асы, хотя и предвижу, что из этой затеи ничего не выйдет.

Вот Стурлауг и Аки приготовились к поездке, взяв с собой верных людей, оружие, одежду и коней. Отправившись в путь, к вечеру того же дня викинги прибыли к ярлу Хрингу, где им был оказан достойный прием: не скупясь, ярл устроил для гостей пышную вейцлу.

Проведя в пирах три дня, Стурлауг и Аки вместе с хозяином отправились в покои, где жила Аса Прекрасная. Стурлауг сообщил девушке, зачем он приехал, и попросил Асу себе в жены. Тогда ярл обратился к дочери, чтобы узнать, что она сама об этом думает.

Сначала Аса молчала, а потом спросила, как будто Стурлауг и не заговаривал с ней:

– Как зовут этого человека?

– Его зовут Стурлауг, – ответил Хринг.

Тогда Аса ответила:

– Зачем мне выходить замуж за свитьодца, который только и занимается хозяйством со своей матерью и ничего не делает ради славы?

Услышав эти оскорбительные речи, Стурлауг рассердился и, едва попрощавшись с Хрингом, отправился домой.

Однако слова Асы, а еще больше ее красота так запали молодому человеку в душу, что весной он и его побратимы снарядили десять кораблей и отплыли из Свитьода в Аустрлёнд.

Молодые люди одержали много славных побед и одолевали всюду врагов, куда бы ни пришли. Они позволяли мирно плавать купцам, но подчиняли себе злодеев. Так они провели четыре лета в викингских походах, только на зиму возвращаясь домой, чтобы пережить пору свирепых бурь и снегопадов.

Но вот Стурлаугу наскучили военные набеги. Побратимы разделили награбленное добро, и каждый из них с добычей возвратился в свой хутор.

Случилось так, что жена конунга Харальда заболела и умерла. Для правителя Свитьода это стало большой утратой, потому что сам он был уже преклонных лет. Дружинники и советники предложили Харальду сосватать новую королеву. Тогда он забудет о смерти супруги и перестанет тосковать о ней.

– Где же мне найти себе жену? – подумал вслух конунг.

Один из советников осторожно заметил:

– У ярла Хринга есть дочь по имени Аса, отличающаяся необыкновенной красотой.

– Хорошо, вот на ней я и женюсь! – обрадовался владыка Свитьода.

Харальд немедля снарядился в путь, взяв с собой множество воинов.

Стурлауг торопливо схватил вожделенный Урархорн

Когда конунг прибыл к ярлу Хрингу, то увидел упражняющихся в боевых искусствах возле его дома пару-другую дружинников. Харальд подъехал так быстро со своей многочисленной свитой, что воинам ярла ничего не оставалось сделать, как расступиться перед гостями.

Едва поприветствовав ярла, конунг сказал ему:

– Я предоставляю тебе возможность выбирать: либо отдать мне свою дочь в жены, либо быть убитым на месте!

Хринг, сохраняя достоинство, спокойно ответил:

– Сначала я должен спросить Асу, что она думает об этом.

– Нет! – заносчиво возразил конунг. – Я не желаю ждать решения пусть даже самой красивой девушки! Через три зимы она должна стать моей женой!

Тогда ярл, поняв, что сила не на его стороне, поднял руку, тем самым показывая, что согласен просватать конунгу свою дочь.

Довольный Харальд вернулся к себе домой, а ярл, раздосадованный тем, как повернулось дело, хмурый поплелся в покои дочери.

– Что беспокоит тебя, отец мой? Какую невеселую новость ты принес? – спросила девушка отца.

– Новость у меня такая, – ответил ярл, – я был вынужден просватать тебя.

– За кого же? – опешила от неожиданности Аса.

– Твоим мужем станет конунг Харальд, – буркнул Хринг. – Пока он будет готовиться к свадьбе. Через три зимы ты станешь его женой.

Аса побледнела, но ее голос не сделался слабее и глуше, чем обычно:

– Этот выбор не самый лучший, но никогда нельзя заранее знать, как все обернется. Может выйти не так, как намечалось, и все переменится в одно мгновение. Не горюй, отец!

Скоро произошел случай, который показал, что предчувствия не обманули Асу.

Рассказывают, что однажды ярл Хринг со своими людьми был занят во дворе играми. Вдруг он увидел, что из леса выехал человек огромного роста с тяжелым копьем в руке. Конь незнакомца был весь закован в броню, а у него самого на боку висел черный щит.

Всадник приблизился к ярлу, выпрямился на своем коне и, положив копье между глаз животного, сказал:

– Приветствую тебя!

Ответив на слова незнакомца, ярл поинтересовался, зачем тот приехал.

– Меня зовут Коль, – сказал человек. – А приехал я просить себе в жены твою дочь Асу Прекрасную.

Хринг очень удивился:

– Разве ты не знаешь, что она помолвлена с конунгом Харальдом?

– Мне думается, что нет ничего хуже, чем отдать девушку человеку трусливому и жадному, – усмехнулся Коль. – Выбирай одно из двух: либо ты расторгнешь помолвку, либо я проткну тебя копьем.

Ни одно предложение не пришлось ярлу Хрингу по душе, но он предпочел остаться в живых и не спорить с обладателем черного щита.

– Передай конунгу Харальду, что как только зима перевалит за середину, я приглашаю его на поединок к востоку от Гаутэльв! – сказал Коль. – И пусть получит девушку тот, кто выиграет поединок. Удачи, ярл, тебе и твоей дочери!

Затем повернул Коль своего коня и ускакал прочь.

Решение, к которому его в очередной раз принудили, еще сильнее расстроило ярла. Некоторое время он сидел, все больше и больше хмурясь, затем встал и направился в покои Асы.

– Ты болен, отец мой? – обеспокоенно спросила девушка.

Ярл, глубоко вздохнув, ответил:

– Лучше быть больным или находиться при смерти, чем испытывать такое унижение, под угрозами отдав свою дочь сразу двум мужчинам.

Аса дрогнувшим голосом спросила:

– С кем же теперь я помолвлена?

– Я ничего не знаю о нем, кроме того, что его зовут Коль.

– Может статься, – рассудительно сказала дочь ярла, – быть замужем за незнакомым человеком – все же лучше, чем иметь самого худшего из мужей. Ко всему прочему, наше положение может оказаться лучше, чем мы сейчас думаем. Если в поединке падут оба, Харальд и Коль, то и некому будет выбирать. Не теряй присутствия духа, отец.

Ярл Хринг задумчиво промолвил:

– Хорошо, если будет так, как ты говоришь, но мне кажется, что Харальду и Колю не суждено будет убить друг друга. Но я бы хотел, чтобы так именно и случилось.

Когда до Харальда дошла весть о появлении неожиданного соперника, он попросил совета у своих лучших дружинников. Те предложили конунгу выбрать самого сильного бойца и послать его вместо себя против Коля.

– Кто же это мог бы быть? – спросил Харальд.

– Бонд Хеминг, что живет на севере, – сказал один дружинник.

Хотя конунг был в ссоре с Хемингом, он послал ему приглашение на вейцлу. Бонд был удивлен неожиданным великодушием Харальда, но, подумав, решил примириться с бывшим врагом.

Несколько дней Харальд и Хеминг пировали. Наконец конунг поведал гостю о своей беде, заключив рассказ словами:

– Я ожидаю, что ты избавишь меня от Коля.

Хеминг глубоко задумался и ответил:

– Мне думается, что мы имеем дело не просто с сильным воином, а с троллем.

– Потому я и пригласил тебя на вейцлу, решив забыть о нашей ссоре! – воскликнул Харальд. – Если ты вернешься из поездки к Гаутэльву, то я щедро одарю тебя золотом и серебром!

– Я слишком стар и вот-вот упаду, словно ветхое дерево, – покачал головой Хеминг.

Но конунг и слушать не стал бонда.

– Про тебя говорят, что ты лучший боец в Свитьоде. Поэтому я уверен, что ты легко одолеешь Коля.

Тогда Хеминг со своими людьми отправился на восток к Гаутэльву. Увидев вместо Харальда старого бонда, Коль рассмеялся:

– Я не стал бы убивать и твою собаку, так ты мне кажешься жалок, беззубый старик с трясущимися коленями и красными глазами!

– Однако я лучше умру, чем стану выслушивать оскорбления от тролля! – воскликнул взбешенный такими словами Хеминг.

– Что ж, если ты этого хочешь…

Вот бросили соперники плащи себе под ноги, и Коль озвучил законы поединка. Затем, сойдясь, викинг и тролль стали биться, и вышло так, что Хеминг был убит Колем.

Вытерев свой меч от крови, Коль высокомерно бросил людям Хеминга:

– Теперь поезжайте назад к конунгу Харальду и скажите ему, чтобы он либо сам явился на битву со мной, либо отыскал человека посильнее, если думает жениться на Асе Прекрасной. Впрочем, он всегда может отказаться от девушки.

Люди, пришедшие с Хемингом, сокрушенные гибелью бонда, отправились в обратный путь к конунгу Харальду и поведали ему о случившемся, а также передали слова Коля.

Конунг ужасно перепугался и стал искать нового совета. Тут кто-то из дружинников попронырливее сказал ему про Стурлауга, что-де есть такой молодой и крепкий человек, которого можно будет послать против Коля.

Когда к херсиру Ингольву и его сыну прибыло приглашение от Харальда явиться на вейцлу, которая будет длиться полмесяца, да еще с разрешением взять с собой столько людей, сколько захотят викинги, Стурлауг спросил у отца:

– Больно подозрительно все это радушие властителя Свитьода. Как ты думаешь, отец, следует ли нам воспользоваться приглашением Харальда?

– Я бы предпочел, чтобы мы остались дома и никуда не ездили, – честно признался Ингольв.

Но тут Стурлауг сам и возразил:

– Короткая же будет о нас сага, если мы не будем ездить к другим людям. Нельзя заранее знать то, что может случиться даже на следующий день, но, возможно, эта поездка принесет нам пользу, о которой мы и не подозреваем.

Тогда Ингольв кивнул.

– Ты мудро рассудил, сын.

Повторилась та же история, как до того с бондом Хемингом. Конунг принял гостей чрезвычайно ласково, угощал их, а когда закончился йоль, сказал херсиру:

– Я хочу, чтобы Стурлауг вышел на бой против Коля. Про него говорят, что он не человек, а тролль. И только самый сильный и ловкий человек, как твой сын, может справиться с ним.

– Какая же мне будет награда за это? – спросил, не дрогнув ни одним мускулом, молодой человек.

Харальд понял, что перед ним не зеленый юнец, а уже побывавший в походах викинг.

– А какую плату ты сам потребуешь?

Стурлауг недолго думал над ответом:

– Уступи мне Асу Прекрасную.

Это требование прозвучало для конунга Харальда как гром среди ясного неба.

– Не ожидал я, что ты выставишь такое условие… – пробормотал он, зеленея от скрытого гнева. – Лучше попроси у меня чего-нибудь другого.

Но Стурлауг остался непреклонен:

– Выбирай, что лучше: сразу отказаться от девушки, покрыв свое имя позором, или поступить, как подобает благородному конунгу.

Тогда Харальд подумал о том, что Коль будет, пожалуй, опаснее Стурлауга. Ну а если сын херсира даже одержит победу, то еще неизвестно, кого из них двоих предпочтет Аса: молодого и красивого, но не обладающего славой и властью юношу или его, законного владыку Свитьода.

– Хорошо, – не скрывая своего неудовольствия, сказал конунг. – Я выбираю твой поединок с Колем. Пусть будет так, как предначертано судьбой.

Затем Ингольв и Стурлауг отправились к ярлу Хрингу.

Ярл очень обрадовался, когда узнал, что Харальд согласился уступить Асу Прекрасную победителю тролля. Ничуть не сомневаясь в исходе будущего поединка, он тотчас повел гостей в покои дочери.

– Вот, дочь, твой настоящий жених! – воскликнул Хринг.

И хотя Асе было приятно, что Стурлауг не позабыл ее, она все же решила напоследок испытать молодого человека. Изображая холодность и неприступность, девушка сказала:

– У меня нет недостатка в женихах.

На этот раз Стурлауг решил, что не отступит от своего желания.

– Я больше не наивный мальчишка, каким был в прошлый раз. Или ты согласишься стать моей женой, и тогда я избавляю тебя и твоего отца от Коля из рода троллей, или тебя возьмет кто-нибудь другой!

Аса увидела, что перед ней действительно стоит мужчина, настоящий викинг, и тотчас изъявила желание выйти замуж за Стурлауга.

После этого была устроена роскошная вейцла по случаю свадьбы сына херсира и дочери ярла, и не было забыто ничего из того, что могло бы потребоваться. Все гости отправились домой с богатыми дарами. Не смогли позвать только Вефрею из Идаля, потому что ярл спешил как можно скорее выдать дочь замуж за сына херсира.

Однажды утром, когда молодые лежали вместе в кровати, Аса сказала мужу:

– Прежде чем ты встретишься с Колем, поезжай в горы и разыщи Вефрею, мою приемную мать, и спроси у нее совета, который может оказаться тебе полезен. Вот золотое кольцо, которое ты привезешь ей в подтверждение того, что я послала тебя.

Приехав на хутор к старухе, Стурлауг, едва сойдя с коня, сразу прошел к Вефрее, обнял ее за шею, поцеловал и сказал:

– Приветствую тебя, моя старуха!

Женщина быстро повернулась к гостю, так как раньше она стояла к нему спиной, и сказала:

– Кто этот негодный, что насмехается надо мной так, как никто прежде не насмехался?!

– Не сердись, бабушка, потому что Аса Прекрасная послала меня к тебе! – воскликнул Стурлауг.

– А кем тебе приходится Аса? – спросила Вефрея, продолжая подозрительно коситься на гостя.

– Она – моя жена.

Тогда ведунья, пошамкав беззубым ртом, спросила:

– Так что, выходит, свадебный пир уже закончился?

– Не далее как вчера.

– Нехорошо, что меня не пригласили на свадьбу, – нахмурилась Вефрея, – но я сделаю то, о чем меня просит Аса. Сними с себя одежду, и я посмотрю на твое тело.

Стурлауг не стал перечить приемной матери своей жены. Хозяйка простучала молодого человека пальцем и решила, что он очень силен и крепок.

Тогда Стурлауг, одевшись, спросил у Вефреи:

– Как мне выиграть поединок с Колем?

– Я пока не знаю, – покачала головой женщина, – потому что железо бессильно против тролля. Но, может быть, за ночь что-нибудь придумаю, а ты пока поспи в моем домике…

Наутро Стурлауг уже собрался в обратный путь, когда ведунья вышла к викингу и протянула ему старый ржавый меч:

– Возьми Вефреянаут, это древнее оружие, которое принадлежало предкам моего отца и всегда приносило удачу. Но прежде испытай свою силу и этот меч.

Стурлауг взял меч и ударил им по выступу камня, который лежал во дворе. От удара ржавчина осыпалась с клинка, и тот заблестел, как серебро.

Тогда Вефрея предупредила юношу:

– Тебе не следует биться этим мечом с Колем, ибо не для этого он предназначен, но ты можешь показать его троллю и посмотреть, что будет дальше.

Затем женщина прибавила:

– И вот еще что. Обожди немного. Ко мне нынче собирался заглянуть Хрольв, сын Торгаута. Я знаю, что вы побратимы и дружны с детства. Думаю, вам нужно отправиться к Колю вместе.

– Так мы и сделаем, – согласился Стурлауг.

Вот молодые люди, встретившись, быстро обговорили предстоящее дело и тотчас собрались уезжать. Но едва викинги выехали со двора, как Вефрея окликнула их и сказала:

– Хотел бы ты, Стурлауг, чтобы еще один человек, Свипуд, мой воспитанник, поехал с тобой? Он умеет быстро бегать и к тому же знает многие приемы чародейства.

– Да, я был бы не против, если этот Свипуд на самом деле знает столько, сколько знаешь ты! – усмехнулся Стурлауг. – Только вот где он? Мы и так потеряли слишком много времени…

Как раз в это время появился Свипуд.

Вефрея дала Свипуду небольшую торбу. Тот прикрепил ее к себе на пояс, а затем побежал впереди коней, на которых ехали викинги. Да так быстро, что за ним еле можно было угнаться.

Скакали Стурлауг и его побратим Хрольв, не останавливаясь, пока не приехали на восток к Гатуэльву. Коля еще не было на месте, и поэтому Стурлауг разбил свою палатку там, где это показалось ему удобно.

Немного погодя прибыл Коль. Стурлауг, приветствуя противника, вышел навстречу ему. Но Коль только бросил рассерженно:

– Кто ты, дерзкий, осмелившийся разбить палатку там, где я привык ставить ее? Откуда ты родом? И что ты здесь делаешь?

Стурлауг ответил, кто он, откуда родом и по какой причине находится на берегу Гатуэльва. После этого викинг и тролль решили сразиться на следующее утро.

Пришлось Колю раскинуть свою палатку в другом месте. И вот когда тролль приступил к ужину, к нему вошел Свипуд и, вытащив торбу, стал трясти ей. Из торбы вдруг повалил густой дым.

Заметив это, Коль закричал:

– Уходи прочь, злая собака, и никогда больше не приходи!

Тут Свипуд быстро выскочил из палатки.

Утром Стурлауг и побратимы встали и принялись поджидать Коля. Хрольв же пошел в лес, чтобы вырезать себе большую дубину. Только после этого он вернулся к своим товарищам.

Одурманенный дымом Свипуда, Коль пробудился поздно, когда солнце уже осветило поля.

Когда противники приготовились сойтись, Коль увидел, что Стурлауг не спешит вынимать меч, висящий у него на поясе.

– Я бы хотел рассмотреть меч, который ты носишь с собой, – попросил тролль.

Викинг, вспомнив совет Вефреи, не стал возражать Колю.

Рассмотрев клинок, тролль с презрением сказал:

– Меня нельзя победить этим мечом! Лучше отправляйся назад к ярлу Хрингу и скажи, чтобы он прислал мне Асу Прекрасную.

Тогда бросил Стурлауг тот меч, что показывал Колю, и достал из-под плаща Вефреянаут.

Коль зажмурился от разлившегося в воздухе сияния и потрясенно пробормотал:

– Как оказался у тебя Вефреянаут? Я бы не вышел на поединок с тобой, если бы знал об этом!

– Значит, вини только себя в собственной глупости! – ответил Стурлауг.

С этими словами Стурлауг нанес удар Колю, разбив его черный щит. Тролль ударил в ответ и разбил щит Стурлауга. Тогда вновь ударил Стурлауг, теперь по внешней стороне шлема, и расколол его, попав по мягкой части щеки и плечу противника, так что меч застрял в плече Коля.

Тут выпрыгнул Хрольв с дубиной и ударил по острию меча так, что меч прошел ниже, рассекая тело. Туловище Коля распалось на части, и тролль тотчас испустил дух.

После поединка Стурлауг поскакал к Вефрее, чтобы поблагодарить старуху за Вефреянаут. Вефрея сердечно приветствовала сына херсира.

– Счастлива моя воспитанница Аса, – сказала ведунья, – когда у нее такой муж, как ты.

Затем Стурлауг вернулся к Асе Прекрасной. Дочь Хринга была счастлива вдвойне, ведь ее супруг не только остался жив, но и одержал славную победу.

Когда новость о гибели Коля и свадьбе Стурлауга и Асы Прекрасной дошла до ушей конунга Харальда, тот хотя и испытал облегчение, но затаил великую обиду на ярла Хринга и его дочь.

Тем временем, когда однажды ярл был во дворе, а его люди состязались перед ним, увидели они, что из леса опять кто-то выехал. Это оказался всадник на рыжем жеребце, весь закованный в броню, с копьем в руке. Незнакомец был высокого роста, хотя и не таких исполинских размеров, как Коль. На поясе всадника висел меч, за спиной был щит, разукрашенный золотом, голову венчал сверкающий шлем.

Человек подъехал к Хрингу и поприветствовал его. Тот с некоторой настороженностью спросил, кто он такой. Всадник ответил:

– Меня зовут Франмар. Мы с Колем были побратимами. Теперь я должен отомстить за смерть побратима твоему зятю.

Стурлауг смело выступил вперед и ответил:

– Я готов выйти на поединок, когда только ты пожелаешь, но ты должен знать, что твой побратим был из рода троллей.

– Да, это так, – ответил Франмар. – И все же он был моим родичем, хотя и дальним. Поэтому я должен сразиться с тобой.

– Так и будет, – сказал Стурлауг. – Буду ждать тебя на берегу Гатуэльва.

И вот, когда прошло условленное время, а Стурлауг и Аса лежали в своей постели, дочь ярла сказала:

– Я не буду советовать тебе ничего другого, как сделать то, что ты уже прежде делал. Поезжай к Вефрее.

Когда Стурлауг прибыл в Идаль, оказалось, что там его уже поджидают Хрольв, сын Торгаута, и другой побратим и друг детства – Ёкуль, сын Асгаута и брат Гуторма.

Ведунья, узнав о Франмаре, сказала:

– Он – совсем другой человек. Плохо то, что вы с ним теперь смертельные враги, потому что Франмар – очень храбрый воин и, в отличие от Коля, происходит из хорошей семьи. Было бы славно, если бы вы стали друзьями. Мне нечего дать тебе, кроме пожелания удачи. Однако я хочу, чтобы и на этот раз вы взяли с собой Свипуда.

И вот Стурлауг, Хрольв и Ёкуль отправились к Гатуэльву. Как и во время предыдущей поездки, Свипуд отправился пешком.

Когда утром поединщики явились на берег реки, там их уже поджидал сидящий на поваленном дереве Франмар. Рядом с ним находились три его человека: арап – высокий, как великан, огромный, как бык, и черный, как Хель, некий Фрости, а также колдун финн.

Однако из всех спутников Франмара наибольшего внимания Стурлауга и его побратимов удостоились не арап и колдун финн, а Фрости, ибо лицом и сложением он был почти неотличим от Стурлауга, как будто приходился ему родным братом.

Между тем побратим Коля приготовился к сражению, но тут Стурлауг предложил ему:

– Пусть наши люди начнут бой и позабавят нас!

Первым вызвался сразиться Хрольв, сын Торгаута. Против него вышел арап. Теперь, вблизи, было видно, что арап больше походит на поднявшееся из преисподней чудовище с твердыми, как железные гребни, ногтями.

Хрольв положил дубину на бревно и после этого противники сошлись в рукопашной схватке. Арап, проявляя воистину демоническую силу, несколько раз схватывал Хрольва, чтобы бросить на землю, но викинг всякий раз оказывался на ногах.

Наконец арап понес Хрольва к бревну, чтобы швырнуть его на дубину. Но викинг так сильно толкнул арапа, что оба они не устояли. Арап упал на спину, прямо на оказавшийся возле бревна камень, и сломал себе позвоночник. Хрольв же быстро вскочил на ноги, схватил дубину и забил арапа до смерти.

Вторым вызвался сразиться Ёкуль, сын Асгаута. Против него вышел Фрости. Перед этим Фрости предупредил Ёкуля:

– Ты поступишь крайне неразумно, если сразишься со мной, ведь мое имя означает холод. А стоящий нынче мороз делает меня только крепче.

Однако Ёкуль не внял совету Фрости и вступил с ним в ожесточенную схватку, пока не пал замертво.

Стурлауг подумал, что гибель его побратима, да к тому же друга детства, – это большая потеря. Но Фрости не в чем было упрекнуть. Он поступил как подобает благородному человеку, сразу объявив о своем преимуществе.

Наконец пришел черед третьей паре поединщиков: Свипуда, до тех пор державшегося в стороне от людей Стурлауга, и колдуна финна.

Приемный сын Вефреи и человек Франмара стали бороться так сурово и яростно, что никто ничего не мог рассмотреть. Но ни одному из противников не удавалось нанести другому раны. И тогда Стурлауг и Франмар, наблюдавшие за поединком, увидели, что оба бойца исчезли, но появились две собаки, злобно кусавшие друг друга. Затем собаки исчезли, и показались с сильным шумом бьющиеся в небе два орла. Они так жестоко терзали друг друга клювами, что кровь лилась на землю, подобно дождю. Наконец поединок закончился тем, что один орел улетел, а другой упал замертво на землю [112].

Только после этого Стурлауг и Франмар решили сразиться.

Вот бросили они под ноги свои плащи, и Стурлауг обнажил меч Вефреянаут. Когда Франмар увидел его, то спросил:

– Откуда у тебя Вефреянаут?!

– Неважно, откуда он взялся, – буркнул викинг, решив, что Франмар струсил и пытается выиграть время.

Франмар, храбрясь, воскликнул:

– Все же ты не думай, что я очень испугался какого-то там старого клинка!

Стурлауг ударил по шлему Франмара. Меч отскочил от шлема и попал по щиту, расколов его у заостренной части, так, что куски щита упали на землю. Острие меча разрезало кольчугу Франмара и задело его кости.

Тогда Франмар нанес удар Стурлаугу и разбил его щит. Стурлауг вновь атаковал Франмара.

В конце концов Франмар совсем обессилел. Он сел на землю и сказал:

– Ты потому победил, что меч, который ты держишь в руке, полон яда. Отруби мне скорее голову, так как я не хочу прожить оставшуюся жизнь в мучениях.

Но Стурлаугу пришлись по душе мужество и стойкость Франмара, и он решил прекратить поединок.

Тут послышался грохот подъезжающей повозки [113]. Явившаяся к берегу реки Вефрея спросила, жив ли Франмар или уже испустил дух, как его люди.

Узнав, что Франмар еще не отправился в Хель, женщина велела положить Франмара в повозку и уехала с ним в Идаль.

Когда Стурлауг стал готовиться возвратиться в Свитьод, к нему подошел Фрости и сказал:

– Ты поступил благородно, поэтому я бы хотел поехать вместе с тобой и с Хрольвом.

Стурлауг, подумав, согласился:

– Мы похожи друг на друга, словно родные братья. Я думаю, это неспроста. Ты заменишь Ёкуля, встав на его место.

Затем Стурлауг и его люди отправились в хутор Вефреи. В Идале они застали Свипуда и Франмара. Оба оказались живы и здоровы.

Ведунья сказала Стурлаугу:

– Мне бы хотелось, чтобы вы с Франмаром стали побратимами.

Викинг привык множить друзей, а не врагов, и тотчас заключил побратимство с Франмаром. После этого Стурлауг поспешил к своей жене Асе Прекрасной, которую уже давно не видел.

Прибыв к ярлу Хрингу, Стурлауг обнаружил, что хутор его тестя горит. Викинг уже было решил, что Аса и ее отец погибли, но тут заметил некое отверстие в земле, куда бежали спасающиеся от страшного пожара люди. Там Стурлаугу удалось обнаружить ярла Хринга и Асу Прекрасную. Радостной оказалась встреча мужа и жены…

Тут Аса рассказала супругу о том, что произошло, пока он бился с Франмаром:

– Пользуясь твоим отсутствием, прискакал конунг Харальд с четырьмя сотнями воинов и зажег все постройки, мстя мне и моему отцу за свое унижение.

Стурлауг тотчас отправился к Харальду, который оказался совсем рядом с зажженным им хутором. Молодой человек увидел, что конунг окружен многочисленной, закованной в броню, дружиной. Красные языки затухающего пламени играли на доспехах его воинов.

– Плохо, однако, что ты стал таким злопамятным и неблагодарным! – гневно бросил Стурлауг в лицо владыке Свитьода.

Побагровело лицо конунга, а его дружинники схватились за мечи. Но тут один из дружинников наклонился к уху Харальда и что-то прошептал ему. Глаза конунга алчно вспыхнули, и он, не скрывая злорадной усмешки, сказал:

– Я оставлю тебя и твою семью в покое лишь в одном случае: если ты исполнишь одно трудное и опасное поручение. Или можешь убираться вместе со своими тестем и женой и благодарить Одина, что я не велел своим людям прямо здесь убить тебя за дерзкие речи!

– Негоже мне становиться твоим посыльным, – сказал Стурлауг, – но если речь идет о благополучии моего рода, я готов рискнуть своей жизнью. Так что же ты хочешь, чтобы я снова сделал для тебя, конунг?

– Ты должен найти рог Урархорн, который когда-то должен был достаться мне [114]. Вместе с этим поручением я дам тебе прозвище… – Тут Харальд ненадолго задумался. – Ты будешь впредь называться Стурлаугом Трудолюбивым, ведь добыть тот рог даже мне было непросто.

– Где же мне найти Урархорн? – спросил викинг.

Харальд пожал плечами:

– Не мое это дело. Думай сам. У тебя остается еще пять зим для того, чтобы исполнить поручение.

Стурлауг почти сразу же отправился к Вефрее за советом, но ведунья отчего-то рассердилась на гостя:

– Не хочу я говорить о таких вещах!

Как ни бился викинг, как ни напоминал о нависшей опасности над ярлом Хрингом и его дочерью, так ничего у старухи не выведал.

И вот весной снарядили Стурлауг, Хрольв и еще один их побратим Аки десять крутобоких кораблей к отплытию из Свитьода. Они много грабили в Аустрлёнде: от земель Финнмарка, где жили лопари, квены и рогатые финны, и до самого Гандвика – Колдовского залива и реки Вины [115]. Викинги всегда побеждали, куда бы ни пришли. Они позволяли мирно плавать купцам, но подчиняли себе злодеев. Однако сколько ни расспрашивали встречных людей, никто не мог им подсказать, где искать Урархорн.

Так провели Стурлауг, Хрольв и Аки четыре лета в походах, зимой оставаясь дома возле теплых очагов. И вот однажды Аса, затеяв очередной разговор с мужем, сказала:

– Я боюсь, что конунг Харальд не привык бросать слов на ветер. Ему не сравниться с тобой в силе и отваге, но такие люди, как он, привыкли наносить удар исподтишка.

– Да, это так, – согласился Стурлауг. – А что ты мне можешь посоветовать? Разве тебе известно, где находится этот проклятый Урархорн?

– Может быть, моя приемная мать Вефрея знает? – спросила Аса.

Сын херсира Ингольва только покачал головой.

– Думаешь, едва не получив поручения от Харальда, я уже не пытался узнать у нее о роге?

– Однако все равно съезди к Вефрее еще раз! – настояла жена.

Поначалу Вефрея, как и в прошлый раз, отказывалась говорить об Урархорне. Стурлауг уже совсем отчаялся и упал духом, как вдруг ему пришло в голову спросить ведунью:

– Не знаешь ли ты кого-нибудь, кто может рассказать об этом, ибо срок, отведенный Харальдом, вот-вот закончится?

Тут Вефрея неохотно ответила:

– Ох, боги накажут меня! Но так и быть, поскольку моей приемной дочери угрожает опасность и времени больше не остается на то, чтобы конунг Харальд образумился, я назову тебе имя моей сестры, о которой еще никому не говорила. Мою сестру зовут Ярнгерд. Поезжай к ней и задай свой вопрос о роге.

Поскакал Стурлауг прочь и ехал, не останавливаясь, пока не приехал туда, где жила Ярнгерд. Стурлауг спросил ведунью, что она могла бы рассказать об Урархорне. Та с крайним нежеланием ответила:

– Я не могу ничего об этом сказать, но я знаю женщину, которая может знать, – это моя сестра Снэлауг. Она замужем за Хрольвом, конунгом Хундингьяланда. Но тебе и твоим людям не следует ехать туда, ибо эта поездка может оказаться для вас последней.

Стурлауг не стал тратить времени понапрасну и, взяв с собой побратимов Хрольва и Аки, поплыл с ними в Хундингьяланд – страну людей, имевших песьи головы и лающих, как собаки.

Но прежде чем викинги достигли Хундингьяланда, они повстречали на пути великанш и одного тролля. Великанши никак не могли поделить наследство, оставшееся от отца. Стурлауг сделал так, чтобы каждая великанша думала, что она стала единственной обладательницей состояния. В обмен он получил четыре дня попутного ветра и чудесный плащ. Что касается тролля, то тот наградил его волшебной алебардой Хорнневьянаут, перерубающей все на свете, которую можно было носить с собой, прикрепленную к одежде, как булавку [116].

…Наконец викинги добрались до страны, покрытой густыми дубравами, украшенной многочисленными деревнями, замками и городами. Снэлауг – королева Хундингьяланда, в отсутствие мужа правившая в городе, который был значительнее других [117], – рассказала Стурлаугу следующее:

– Хорошо, что ты пришел в то время, пока мой супруг Хрольв гостит у своего родича Раундольва, конунга Бьярмаланда. Они оба люди жестокие и завистливые, поэтому я смогу поведать тебе подробно о предстоящем пути. Нелегко будет получить Урархорн, даже если ты знаешь, где он спрятан. На восточной окраине Бьярмаланда [118] стоит большой храм, посвященный Тору, Одину, Фригг и Фрейе. Храм окружен мраморной стеной, но сам искусно выстроен из дорогого дерева. Окрестностями храма правит великаноподобная жрица, искусная в колдовстве. Жрице прислуживают тридцать великанш. Храм полон золота и драгоценных камней, которые жрица украла у разных конунгов, так как она за короткое время проносится из одного края света в другой. Богатств, подобных тем, что там собраны, нигде не найти, даже в Аравии. Среди них находится рог, который ты ищешь. Но тебе, Стурлауг, следует пойти в храм одному.

Викинг нахмурился, подумав о том, что его побратимы захотят непременно увидеть бьярмийский храм, полный невиданных сокровищ.

– Разве я не могу взять с собой людей, с которыми дружен с детства?

– Нет! – воскликнула королева. – Только для тебя одного поход в храм пройдет удачно. Кроме того, запомни, тебе нельзя будет дотрагиваться голыми руками до Урархорна, потому что он полон яда и колдовства.

Вот Стурлауг и его люди сели на корабль и поплыли вдоль фиорда на восток.

Погода стояла безветренная. Как ни гребли викинги, вожделенные берега Бьярмаланда словно ускользали от них. Тогда Аки сказал:

– Я думаю, что никогда прежде мне не был нужен попутный ветер так, как сейчас.

Стурлауг усмехнулся, вспомнив дар первой великанши. Тотчас подул попутный ветер. Драккар викингов понесся по волнам, словно вместо парусов у него отросли крылья.

Наконец Стурлауг и его люди прибыли к берегам Бьярмаланда. Затем они поплыли дальше, по реке Вине.

Стурлауг, Хрольв и Аки осмотрели землю вверх по западному берегу реки. Вскоре они увидели храм, сиявший так, что его блеск, казалось, озаряет всю равнину: святилище было украшено золотом и драгоценными камнями. Одни двери храма смотрели на северо-запад, а другие – на юго-запад. При входе в каждую дверь внутри у порога находилась яма, полная кипящего яда со смолой и серой, а дальше за ней – шесть балок, в которые снизу были воткнуты лезвия мечей.

Стурлауг сообщил побратимам о том, что ему сказала королева Снэлауг. Побратимы согласились, что всем троим идти в храм опасно. Но когда Стурлауг подошел к северо-западным воротам храма, его нагнал Хрольв.

– Зачем ты сюда пришел, когда я не велел этого делать? – спросил, нахмурившись, викинг.

– Я не хочу лишать себя славы и поэтому пойду в храм с тобой! – ответил Хрольв.

– Здесь тебе не на что надеяться, – возразил Стурлауг, – в храм пойду я один.

Однако Хрольв заупрямился. Тогда Стурлауг сказал:

– Смотри, я тебя предупредил!

Без колебаний отправился Стурлауг к дверям храма. Но прежде чем подойти к ним, он перевязал свои руки тряпицами. Обнажив Вефреянаут, викинг вонзил острие меча в балку святилища. Повиснув на клинке, он как стрела пролетел внутрь храма над всеми балками.

Вот побратимы, искусно обойдя ловушки, очутились внутри храма. Там они увидели сидящих на почетном возвышении Тора, Одина, Фригг и Фрейю. Вокруг все сверкало, так что нигде не было видно даже тени. Прямо перед изваяниями богов находился стол, покрытый дорогой материей, полный серебра, карбункулов, смарагдов и других драгоценных камней, а также разнообразных золотых сосудов. Там же на столе, среди сокровищ, лежал Урархорн, такой сияющий, как если бы был соткан из солнечных лучей. Еще викинги обнаружили шахматную доску с фигурами, а также сверкающие одеяния и прикрепленные к шестам золотые кольца.

В храме присутствовало тридцать жриц, среди которых выделялась одна женщина. Она была огромной, как великан, темно-синей, как Хель, толстой, как кобыла, с огромным ртом, черными глазами и злобной на вид. Однако она была хорошо одета. Жрица совершала обряд перед помостом Тора [119].

При виде Стурлауга бьярмийка воскликнула:

– Дерзкий викинг никогда не уйдет отсюда живым!

Внезапно жрица обратила внимание на Хрольва.

– Ты слишком много думаешь о себе, если собираешься наброситься и собрать в пригоршню золотые кольца, принадлежащие богам. Хрольв, ты так же неопасен, как удар соломинкой, и тебя я собираюсь сегодня съесть.

Между тем викинги увидели, что их от жриц отделяет еще одно препятствие. А именно три плоские каменные плиты, такие высокие, что они доходили до нижней части груди. Между плитами находились глубокие ямы, и нужно было перепрыгнуть через них, чтобы попасть туда, где на столе лежал Урархорн.

Стурлауг, подпрыгнув, ловко перелетел поверх всех плит и, приземлившись прямо на стол, торопливо схватил вожделенный Урархорн, а также пару золотых сосудов и драгоценных камней. Затем он как ни в чем не бывало отправился в обратный путь.

Темно-синяя жрица храма раздулась от злости. Завывая всеми голосами, скрежеща зубами, словно бешеная волчица, она схватила обоюдоострый меч, объятый пламенем. Однако, потрясенная проворством и удачливостью Стурлауга, она не знала, что предпринять. И тут Хрольв, не желая уступать Стурлаугу, решил испытать судьбу. Он вскочил на каменные плиты, надеясь с них выпрыгнуть наружу, но жрица, пронесшись стрелой над столом, внезапно схватила его за рубаху, подняла вверх, а затем бросила вниз, так что у несчастного сломался позвоночник.

В храме поднялись такой шум и переполох, что, казалось, вся земля задрожала, словно повисшая на натянутой нити. Жрицы бросились на Стурлауга. Но викинг, завернувшись в чудесный плащ, подошел к ямам, наполненным ядом, и стал брызгать из них на нападающих. Все одежды на женщинах распались от едких капель, и жрицы были вынуждены отступить. Но той жрице, что убила Хрольва, ничего не сделалось, ибо ее одежды и тело оказались заговоренными.

Выскочив из храма наружу следом за Стурлаугом, темно-синяя жрица закричала так громко и так страшно, что эхо отозвалось в каждой скале, в каждом камне по всей округе. При этом жрица, подобно дракону, стала изрыгать огонь и стрелять невиданными стрелами. Но и этого мало. Внезапно настала такая темнота, что Стурлауг не мог увидеть собственного пальца. Жрица принялась то подниматься в воздух, то спускаться на землю, превращаясь при этом в разнообразных чудовищ.

Видя, что Стурлауг направляется к кораблю, обезумевшая бьярмийка с яростью стала преследовать его. Наконец на берегу моря она нагнала похитителя Урархорна. Тем временем из леса стали выходить жители страны, готовые покарать викингов-святотатцев. В руках они держали колья с железными наконечниками, мечи и прутья. Бьярмы были настолько тяжелы, что погружались в землю до колен.

Выставив алебарду Хорнневьянаут, против которой не могла устоять даже заговоренная колдовством плоть, Стурлауг вонзил ее в тело темно-синей жрицы так, что острие вышло между лопаток. Бьярмийка упала на спину, издав такой вой, что земля затряслась, как море в бурю.

Оставив алебарду в теле темно-синей жрицы, Стурлауг прыгнул на драккар и перерубил якорный канат. Не дожидаясь знака предводителя, викинги тотчас стали отталкиваться от дна длинными шестами. Но бьярмы на лодках-долбленках со всех сторон атаковали корабль Стурлауга.

Гребцы приналегли дружно на оба ряда весел, и драккар устремился вперед, словно птица. Но все же бьярмы никак не желали прекратить преследования. Подобно роям гнуса, они продолжали наседать на корабль викингов.

И тогда Аки сказал:

– Я прошу, чтобы сейчас подул тот попутный ветер, что обещала нам Гримхильд [120]. Он никогда не был более нужен нам, чем сейчас!

Тотчас подул попутный ветер с такой силой, что натянулся каждый канат. Бьярмы преследовали викингов сколько могли, так что некоторые были унесены бурей, а некоторые погибли от оружия Стурлауга и его людей, забрав с собой в царство мрачной Хель немало викинговых жизней. Те бьярмы, которые вернулись, решили, что были хорошо отомщены.

Ветер дул безостановочно восемь дней, пока викинги не увидели берега Норега, прибыв к ним в последний день йоля.

Некоторое время Стурлауг наслаждался покоем со своей женой Асой Прекрасной, но потом решил вернуть долг Харальду.

Когда Стурлауг вошел в палаты конунга с Урархорном в руках, Харальд застыл на высоком сиденье, распухший от ярости, не в силах вымолвить ни одного слова.

– Вот я вернулся назад, – сказал Стурлауг, – оттуда, откуда, ты чаял, я не вернусь. Возьми этот рог, что я привез тебе!

Поскольку конунг так ничего не ответил и даже не шелохнулся, Стурлауг швырнул Урархорн Харальду в лицо. Рог разбил конунгу нос в кровь и выбил четыре зуба.

…Одним летом Стурлауг объявил о том, что хочет снова отправиться в Бьярмаланд, чтобы отомстить за гибель своих людей и вернуть чудесную алебарду Хорнневьянаут.

Собрав большое войско, Стурлауг и его побратимы отправились на восток.

Раундольв, конунг бьярмов, узнав о нападении чужаков, выступил им навстречу. Когда викинги и бьярмы встретились, завязалась у них тяжелейшая битва. Там можно было видеть множество отчаянных поединков. Скоро все поле оказалось усеянным расколотыми щитами, разрубленными кольчугами, копьями без древков и телами воинов, упавших обезглавленными на землю. Битва закончилась тем, что пал сам конунг Раундольв, а с ним и много воинов.

После этого Стурлауг подчинил себе весь Бьярмаланд. Получил он назад и свою чудесную алебарду Хорнневьянаут, и много других сокровищ.

Завоевав Бьярмаланд, Стурлауг узнал, что Хундольв, конунг Хундингьяланда, задумал отомстить викингам за гибель Раундольва. Не дожидаясь нападения, Стурлауг Трудолюбивый и его люди сами устремились на врагов.

В стране псоглавцев они убили множество людей, беря добро и сжигая поселения везде, куда бы они ни приходили. Конунг Хундольв спешно собрал войско и двинулся против Стурлауга. Едва викинги и хундинги сошлись, как принялись наносить друг другу тяжелые удары. Стурлауг часто проходил через ряды врагов. Окровавленными до плеч у него оказались обе руки. Но они, подобно крыльям мельницы, не знали усталости. Стурлауг повергал на землю псоглавцев, где их тотчас забирали к себе демоны.

Рассказывают, что Стурлауг увидел, как конунг Хундольв стал наступать и поражать его людей с двух сторон. Это сильно рассердило викинга. Схватив Вефреянаут, Стурлауг вышел против Хундольва. Приблизившись, он ударил конунга по шлему мечом. Шлем Хундольва раскололся прямо посередине, а затем и череп, и одетое в кольчугу тело, и конь. Что же касается Вефреянаута, то он по рукоять ушел в землю.

Затем Стурлауг и его побратимы уничтожили бесчисленные толпы хундингов, одержав новую блестящую победу. Королева Снэлауг, ничуть не горюя о судьбе супруга, с радостью последовала за викингами в Свитьод.

Следующей зимой Стурлауг и Аса задали большую вейцлу во время йоля и пригласили к себе много важных людей.

И вот во время пира какой-то шутник (некоторые говорят, что это был сам бог Локи, принявший человеческий облик) сказал:

– Не диво ли это, что Стурлауг, прозывающийся Трудолюбивым, ничего не знает о происхождении Урархорна? А ведь ради этого рога он положил немало своих товарищей…

Напрасно Аса пыталась удержать мужа. Стурлауг, в голову которого ударил хмель, вскочил и сказал следующие слова:

– Клянусь Тором, Одином, Фриггом и Фрейей, что еще до третьего йоля я выясню происхождение Урархорна или умру.

Тогда встал Франмар и поклялся, что он женится на Ингибьёрг, дочери конунга Ингвара на востоке в Гардарике, или умрет.

Сигхват дал обет следовать за Франмаром повсюду, куда бы он ни отправился.

Через какое-то время Стурлауг отправился к своей старой знакомой Вефрее. Викинг поведал ей о своем обещании, но ведунья предупредила Стурлауга:

– Зря ты поклялся именами богов. Они до сих пор гневаются на тебя за то, что ты ограбил их храм в Бьярмаланде. Правда, о происхождении Урархорна ты можешь узнать без труда от Мьёлль – дочери конунга Снэ, влюбленной в тебя. Но если ты разделишь с ней ложе даже как с наложницей, несдобровать всему Свитьоду, ведь Мьёлль, как все жители Финнмарка, страшная колдунья. И она непременно нашлет морок на страну, когда узнает, для чего на самом деле ты спал с ней.

– Что же мне делать? – спросил озадаченный Стурлауг.

– Постой, я научу тебя…

И Вефрея поведала викингу, как ему следует поступить.

Вот Стурлауг призвал к себе побратима Фрости, ставшего на место погибшего Ёккуля, и сказал ему:

– Я думаю послать тебя с поручением.

Тот спросил:

– Что за поручение ты собираешься мне дать?

– Ты поедешь на север в Финнмарк и положишь эту дощечку с рунами на колени дочери конунга Снэ.

Обрядившись в одежду купца, Фрости прибыл в Финнмарк и предстал перед тамошним конунгом. Снэ принял гостя хорошо, спросил, как его зовут. Фрости назвался именем Гест и попросился перезимовать в Финнмарке. Конунг разрешил гостю пробыть в его владениях до весны.

Вблизи палат Снэ стоял отдельный дом, окруженный таким высоким забором, что только летящая птица могла перебраться через него. Фрости постоянно сидел около этого забора в надежде увидеть Мьёлль, дочь конунга.

И вот как-то раз, когда финны играли в игры перед конунгом, Фрости отправился к деревянной ограде и заметил отворенную в ней дверь и дом. Посланец Стурлауга вошел внутрь жилища и обнаружил сидящую на стуле девушку, причесывающуюся золотым гребнем. Это была Мьёлль. Волосы дочери конунга лежали на подушках возле нее, прекрасные, как шелк или недавно убранная солома. Стоило Фрости взглянуть на лицо Мьёлль, как он подумал, что никогда не видел девушки прекраснее.

Тогда Фрости взял дощечку и бросил ее дочери конунга на колени. Прочтя написанное на ней послание, Мьёлль прямо вся засветилась от счастья. После этого, наконец обратив внимание на вошедшего, девушка чуть не кинулась ему в объятья, но потом, приглядевшись к Фрости, разочарованно произнесла:

– Ты так похож на Стурлауга, что я чуть не приняла тебя за него. Но теперь вижу, что ты другой человек.

Фрости едва успел рассказать, кто он такой и зачем прибыл в Финнмарк, как вошли служанки, и ему пришлось уйти. Красота Мьёлль настолько взволновала посланца Стурлауга, что он лишился всякого покоя. Не мог ни есть, ни пить и все думал о девушке с соломенными волосами.

И вот, когда все люди отдыхали, кто-то дотронулся до груди Фрости. Это оказалась дочь конунга.

Мьёлль тихо спросила свитьодца:

– Правда ли то, что вырезано на дощечке?

– Да, это речь самого Стурлауга, – ответил Фрости.

Тогда девушка сказала:

– Под земным солнцем нет человека, которого я бы ценила больше, чем твоего побратима. Я бы охотно стала его наложницей, если бы он этого захотел. Я бы не стала скрывать любовь, а отдала бы ему объятия, нежность, поцелуи и близость. Но все для того, чтобы извести весь Свитьод под корень. Насколько мне люб Стурлауг, настолько же ненавистны его отец, друзья и жена, Аса Прекрасная!

Хотя Фрости нелегко было выслушивать признания Мьёлль в любви к другому человеку, он заверил ее:

– Сын херсира Ингольва примет твою любовь и даже оставит Асу, если ты приедешь к нему.

Однако слова Мьёлль посеяли в сердце Фрости сильную вражду к Стурлаугу. Хотя он не был из рода троллей, он стал тотчас черен душой, как самый настоящий тролль.

После этого разговора Мьёлль и Фрости быстро собрались и отбыли из Финнмарка. Дочь конунга так спешила увидеться со Стурлаугом, что Фрости едва поспевал за ней. Тогда девушка сказала ему:

– Ты очень медлителен, возьмись-ка за мой пояс.

Свитьодцу показалось, что они полетели по ветру. Или действительно Мьёлль так быстро шла, или применила какое-то колдовское заклинание.

По прибытии в Свитьод женщины увели дочь конунга Снэ в свой дом, чтобы приготовить к встрече со Стурлаугом, а Фрости нашел сына херсира и рассказал ему обо всем, что произошло в Финнмарке.

Стурлауг на это, усмехнувшись, сказал:

– Вот и пришла лисица в нору. Но, к счастью, мы с тобой очень схожи лицом и телом. Поэтому, чтобы Мьёлль ничего не заподозрила, ты должен будешь обрядиться в мои лучшие одежды и сыграть свадьбу с дочерью Снэ. Пусть она уверится в том, что ты – это я.

Фрости, разум которого давно затмила ненависть к побратиму, очень обрадовался предложению Стурлауга и сказал:

– Я сделаю, как ты просишь: постараюсь сделать так, чтобы Мьёлль не догадалась об обмане.

Тогда Стурлауг, от которого не укрылась радость Фрости, молвил:

– Это еще не все. Я хочу, чтобы ты затем, когда ляжешь в постель с Мьёлль, спросил у нее, откуда произошел Урархорн, так как она одна знает это. А я спрячусь за пологом спальни, чтобы узнать всю правду из уст дочери Снэ.

Фрости возликовал и сказал, что сделает все, как велит побратим.

Вот, надев великолепные одежды сына Ингольва, он направился в палаты и, окруженный людьми, сел на высокое сиденье. Все подумали, что это Стурлауг. Мьёлль, войдя, радостно посмотрела на жениха и отметила, что он хорошо подготовился к ее появлению. Свадьба была пышной…

Когда вечер подошел к концу, молодых отвели в опочивальню. И тотчас, как они легли в постель, повернулась Мьёлль к мужу, чтобы поговорить с ним.

– Я так довольна, что наконец заполучила тебя, Стурлауг, посрамив мою соперницу Асу Прекрасную, дочь Хринга! А что ты сам думаешь об этом?

– И я думаю так же, – согласился Фрости. – Но есть одна вещь, о которой мне хотелось бы от тебя услышать.

– Что это? – насторожилась Мьёлль.

– Дело в том, что я дал торжественный обет узнать, откуда произошел Урархорн.

– Это я могу тебе рассказать, – вздохнула колдунья с облегчением. – Сначала нужно рассказать о том, что конунг Харальд грабил во многих странах и всегда побеждал повсюду, куда бы ни пришел. При этом во всех тех странах начинался голод, а особенно в Бьярмаланде, где погибали и скот, и люди. Тогда, чтобы найти себе защиту, взяли бьярмы одно животное, стали поклоняться ему и назвали его Ур. Оно широко разевало пасть, а люди бросали туда золото и серебро. Бьярмы сделали Ура таким сильным, что чудовище стало больше и злее всех тварей земных. Тогда принялся Ур пожирать и людей, и скот, все подчинил себе и опустошил все к западу от реки Вины, так что не спаслось ни одно существо [121].

Не находилось героя, который бы отважился выйти против этого зверя, пока конунг Харальд не услышал, что бьярмы обещают награду тому, кто сумеет сразить Ура. И вот Харальд на трехстах кораблях прибыл в Бьярмаланд. Против чудовища была объявлена настоящая война, но она долго не приводила викингов к успеху. Однажды, когда конунг Харальд спал в шатре, к нему вошла выглядящая величественно женщина. Она сказала конунгу: «Ты лежишь здесь и думаешь победить нашего зверя, который зовется Ур». Конунг спросил незнакомку о том, кто она такая и что ей нужно. «Меня зовут Годрид, – ответила женщина, – я живу недалеко отсюда, вверх по берегу Вины. А ты мог бы воспользоваться моим советом. Пойди нынче утром вверх по берегу с половиной войска. Когда ты увидишь зверя, Ур испугается такого множества людей и бросится к морю. Тогда тебе нужно будет поспешить со своими людьми, взяв большое дерево, и ударить им его. Зверь прыгнет в море. От великого шума великанша Гейррейд поднимется из моря, и, нырнув, ударит Ура, и будет удерживать его внизу до тех пор, пока он не всплывет мертвым». «Что же ты потребуешь за свои услуги?» – спросил Харальд. «Я хочу получить с этого зверя одну драгоценность, а именно – рог, который торчит из его головы», – ответила Годрид. «Хорошо, считай, что мы договорились», – заверил ее конунг.

Прошла ночь, и утром случилось все так, как сказала Годрид. Вот теперь ты знаешь, мой Стурлауг, о том, откуда произошел Урархорн и каким образом конунг Харальд почти сразу лишился его.

Фрости похвалил жену:

– Ты хорошо сделала, что рассказала мне о происхождении той вещи, за которой я ездил в храм в Бьярмаланде!

После этого они заснули. Стурлауг, скрывавшийся за пологом спальни, постоял какое-то время и уже хотел разбудить Фрости, как тот пробормотал во сне:

– Когда Мьёлль узнает, что Стурлауг ее обманул, я с радостью помогу ей свершить месть и извести под корень весь Свитьод, а также херсира Ингольва, его сына Стурлауга, ярла Хринга и его дочь Асу Прекрасную!

Сердце Стурлауга преисполнилось праведным гневом. Он взял головешку из очага, а после этого закрыл двери жилища и запалил его.

Так колдунья Мьёлль и предатель Фрости расстались с жизнью, а Стурлауг, подтвердив прозвище Трудолюбивого, выполнил свой обет и отвел напасть от Свитьода, а также от своих людей, отца, тестя и жены.

После того как Стурлаугу удалось узнать о происхождении Урархорна, Франмар приготовился к отплытию в Гардарику [122]. Однако еще задолго до этого до Стурлауга стали доходить известия о бесчинствах и алчности тамошнего правителя – конунга Ингвара. Тот так обложил народ данью, что скоро не стало у людей ни кола ни двора. И вот сын Ингольва решил, что пришло время проучить еще одного конунга. Но вначале он хотел убедиться в справедливости известий об Ингваре.

Тем временем Франмар отплыл из Свитьода на шестидесяти кораблях, держа курс на Аустрлёнд. Грабя многие враждебные страны, Франмар направился к Альдейгьюборгу [123], где находился конунг Ингвар [124]. Его дочь Ингибьёрг [125] была красивее любой девушки. К тому же она отличалась проворством, умом и ко всему прочему слыла хорошим лекарем. Многие люди обращались к Ингибьёрг за помощью. При этом всем было известно, что дочь конунга поклялась сама выбрать себе супруга. Многие сватались к ней, но она всех отвергала.

Франмар послал людей в Альдейгьюборг к конунгу Ингвару с предложением выдать за него свою дочь. Конунг дал послам ответ, что он поступит так, как уже не раз поступал в таких случаях: созовет Тинг, и пусть Ингибьёрг прилюдно выразит свою волю.

Вот наступил день, когда должно было состояться народное собрание. Франмар надел на себя одежды конунга и, словно сам Стурлауг, с вооруженными людьми отправился на тинг. Кроме того, он взял туда свое сиденье. Не узнав в викинге своего гостя Франмара, Ингвар спросил роскошно одетого усевшегося на стул чужеземца:

– Что ты за человек, явившийся на тинг незваным и теперь сидя встречающий меня, конунга этой страны?

– Мое имя Снэколь, – ответил Франмар, – и приехал я сюда к тебе, чтобы посватать твою дочь.

Хотя пришелец повел себя более чем нагло, все же конунг почти сразу забыл думать о его манерах. Глаза Ингвара просто разгорелись от алчности.

– Где находятся твои земли? Есть ли у тебя подданные, обладаешь ли ты большим богатством или славой? – принялся он задавать вопрос за вопросом.

– Земли? Подданные? Богатство? Я думаю приобрести их в скором времени, если породнюсь с тобой! – высокомерно ответил Франмар.

Конунгу такой ответ, конечно, не понравился. Сердитые складки сошлись на его лбу.

– Разве ты не знаешь, что моя дочь сама вольна выбирать себе мужа?

– Я слышал об этом, – ответил Франмар.

Тогда послали за Ингибьёрг. Когда она пришла на тинг, то первым делом поприветствовала своего отца. Тот, кривя рот, сказал, показывая на гостя:

– Тебе, моя дочь, следует поприветствовать жениха.

– Кто он? – спросила девушка.

– Его зовут Снэколь, – ответил конунг.

– Может быть, и так, – улыбнувшись заметила Ингибьёрг.

Затем, подойдя к викингу, гардарийка посмотрела на него и улыбаясь сказала:

– Не стоит больше притворяться. Я узнала тебя, Франмар, даже в одежде конунга.

После этого Ингибьёрг заявила, что из викингов уважает одного Стурлауга. Вот кто обладает землями, подданными, богатством, славой и, сверх того, настоящими мужеством и умом. Но она готова выйти за Франмара, побратима Стурлауга, если тот сделает так, что в следующий раз сможет перехитрить ее.

Франмар долго не мог придумать, как выполнить условие дочери Ингвара.

И вот как-то, отойдя от палат конунга, он случайно оказался на лесной тропинке. Пройдя по ней, Франмар услышал человеческую речь, доносившуюся откуда-то снизу.

Увидев вход в подземное жилище, викинг спустился в него и увидел трех колдунов. Разложив дощечки с рунами и ножи, они, по всей видимости, замышляли плохое против Ингвара и его дочери.

– Хорошо, что я вас нашел! – воскликнул Франмар. – Я расскажу о том, чему здесь стал свидетелем, конунгу Альдейгьюборга. Вас схватят и предадут самой жестокой и мучительной казни!

Колдуны сильно испугались.

– Не делай этого, Франмар! Мы клянемся не вредить Ингвару и Ингибьёрг и готовы исполнить любую твою просьбу!

Викинг назвал им условие, выдвинутое дочерью конунга. Тогда колдуны наслали на Франмара проказу, от которой, впрочем, тот мог исцелиться, как только захочет. С изменившимся телом, от лица до пяток покрытым струпьями, Франмар отправился к дому Ингибьёрг и сел возле ограды вокруг него [126].

Когда служанка Игнибьёрг увидела Франмара, она пошла к своей госпоже и сказала, что видела убогого человека, который нуждается в помощи. Выйдя к ограде дома вместе со служанкой, Ингибьёрг долго и пристально смотрела на бродягу, а потом сказала:

– Конечно, на вид ты кажешься сильно больным, но тебе придется все же потрудиться, чтобы провести меня, потому что я узнала тебя, Франмар. Каким бы недужным ты ни притворялся, я вижу, что твои глаза – глаза здорового человека.

После этого пришлось Франмару вернуться к колдунам, чтобы они сняли с него проказу. Совсем расстроился викинг, не зная, как сделать так, чтобы Ингибьёрг не узнала его.

И вот как-то раз снова шел Франмар по лесу. И вдруг увидел, как навстречу ему, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, идет человек высокого роста и держит обе руки у живота. Человек был в кольчуге и в шлеме. Но перевязь на его груди вся покраснела от крови. Это оказался Гуторм, брат погибшего Ёкуля, еще один из побратимов Стурлауга. Франмар спросил, откуда он идет. Гуторм сказал, что сражался с отрядом бьярмов, потерял много своих людей, воинскую добычу, а сам был тяжело ранен и еле-еле уплыл из тех мест на лодке. Однако он слышал, что в Гардарике, в Альдейгьюборге, живет дочь конунга Игвара, которая принимает и лечит всех нуждающихся в уходе людей.

– Скажи, ты не знаешь, как далеко еще мне идти до дома Ингибьёрг? – спросил Гуторм и тут же прибавил: – Только боюсь, что я уже не дойду, силы покидают меня.

Франмар задумчиво произнес:

– Я печалюсь о девушке, которую не могу получить, хотя испробовал все что мог, чтобы завоевать ее расположение. Помоги мне проникнуть в покои неприступной Ингибьёрг, и я сам на плечах отнесу тебя в Альдейгьюборг!

– Я сделаю все, что смогу, – заверил викинга Гуторм.

После того как Франмар доставил Гуторма в Альдейгьюборг, он сразу передал его Ингибьёрг.

Поговорив с раненым, дочь конунга узнала, что тот является побратимом Стурлауга. Однако, предполагая во всем некий умысел Франмара, Ингибьёрг сказала викингу:

– Я помогу тебе, но смотри, не обмани оказанного доверия!

После этого служанки отнесли Гуторма в особую комнату для раненных воинов.

Все то время, что Гуторм пробыл у Ингибьёрг, девушка подолгу бывала у него, искусно врачуя раны.

И вот как-то Ингибьёрг ненадолго вышла из дома, оставив дверь открытой. Воспользовавшись этим, Гуторм провел Франмара в комнату лечебницы, спрятав его за пологом. Когда Ингибьёрг пришла навестить викинга, чтобы осмотреть раны, она догадалась, что тот выходил из дома.

– Разве я тебе разрешила покидать лечебницу? – строго сказала девушка.

Тут Франмар вышел из-за полога и взял дочь конунга одной рукой за подбородок, а другой за шею. Затем он несколько раз поцеловал ее. Наконец Ингибьёрг пришла в себя от неслыханной дерзости Франмара. Впав в сильный гнев, она попросила викингов немедленно покинуть Альдейгьюборг.

– Если мой отец узнает о том, как вы пытались обмануть меня, то будете немедленно убиты! – воскликнула девушка. – Но я слишком ценю то, что вы оба являетесь побратимами Стурлауга, а один из вас к тому же – воином, исцеленным от ран в моей лечебнице.

Опозоренные викинги не стали искушать судьбу и немедленно отбыли из Гардарики к берегам Норега, в Свитьод. Представ перед Стурлаугом, Франмар и Гуторм дали ему подробный отчет о своей поездке и попросили себе войско в помощь.

– Хотя Ингибьёрг высоко ценит меня, – сказал Стурлауг после долгих раздумий, – я полагаю, что ее отец, конунг Ингвар, недостоин править Гардарикой и Альдейгьюборгом.

После этого сын херсира Ингольва снарядил триста хорошо оснащенных кораблей и двинулся на восток. Узнав о приближении викингов, Игнвар выступил навстречу свитьодцам. Завязалась тяжелейшая битва. Стурлауг, как делал обычно, чтобы вселить мужество в сердца своих людей, вышел, не прикрываясь доспехами. Битва продолжалась три дня с большими потерями для обеих сторон. Наконец от рук Стурлауга пал конунг Ингвар.

Стурлауг велел тогда поднять щит мира и со всем войском двинулся к Альдейгьюборгу. Скоро весь город оказался во власти викингов. Затем Стурлауг отдал Ингибьёрг в жены Франмару. Вейцла была достойной, по всем правилам. А когда закончился пир, всех гостей отпустили домой с богатыми дарами.

Франмар обосновался в Гардарике, став править своим государством, советуясь с лучшими людьми, что были в стране. Тогда Ингибьёрг поняла, что викинг хоть и взял ее силой, но все же оказался достойным конунгом, куда лучше Ингвара. От Франмара и Ингибьёрг пошел большой род…

После этого отправился Стурлауг назад в Свитьод, где совершил еще много подвигов.

У Стурлауга с Асой Прекрасной родилось два сына. Одного назвали Хемингом, другого – Ингольвом. Оба выросли людьми высокими, подающими надежды и обучились искусствам в раннем возрасте. Оба стали настоящими херсирами после своего отца.

Стурлауг, прозванный Трудолюбивым, прожил долгую жизнь и умер вместе со своей женой от старости во времена Фридфроди, конунга Свитьода.

В Трандхейме у Эйстейна, сына конунга Транда, и Асы, дочери Сигурда, родился сын по имени Хальвдан. Он был решителен, но сдержан, красив собой и рано преуспел во всех искусствах, которые могут украсить мужчину. Хальвдан был преданным и надежным другом, но выбирал приятелей с осторожностью. Он был очень жизнерадостным человеком, и с ним всегда было весело. Вместе с тем Хальвдан никогда не мстил сразу за причиненное ему зло, предпочитая хорошо подумать, прежде чем ответить обидчику.

Хальвдан вырос со своим отцом Эйстейном, пока ему не исполнилось пятнадцать лет. После этого его мать Аса заболела и умерла, и это стало большой потерей для конунга. С той поры Эйстейн потерял интерес к управлению своей землей в Нореге, каждое лето топя тоску в грабительских походах.

В тех местах жил бонд по имени Свип. Хотя он слыл богачом, но люди его не очень любили. У него было три сына: Ульвкелль, Ульвар и Ульв. Старший и младший братья отличались своенравием и небольшим умом. Если Ульвкелля конунг Эйстейн еще ценил и брал в свои походы, то Ульв сам грабил в Бьярмаланде, предводительствуя отрядами настоящих разбойников. А вот средний сын Ульвар совсем не походил на братьев. Он был общителен и верен друзьям и всегда заботился о благополучии конунга и его людей. Уходя в поход, конунг часто оставлял Ульвара править вместо себя.

Одним летом грабил конунг Эйстейн в Аустрлёнде на тридцати хорошо оснащенных кораблях, и были тогда с ним Хальвдан и Ульвкелль.

В это время правил Альдейгьюборгом и всей Гардарикой конунг преклонного возраста по имени Хергейр. Его жену звали Исгерд. У королевы Исгерд был брат, которого звали Сигмунд. О нем еще пойдет речь.

Теперь расскажем о Ингигерд – единственной дочери Хергейра и Исгерд. Она была прекраснее всех девушек, одарена многими способностями и обладала таким же высоким ростом, как мужчина.

Ингигерд еще ребенком отдали на воспитание бездетному ярлу по имени Скули, который правил находившимся далеко на востоке и севере Гардарики Алаборгом [127] и тем ярлством, которое к нему относится. Скули слыл героем и мудрым человеком. У ярла был рослый и сильный слуга и советчик Коль. Мощью своих мышц и громкостью голоса он один был подобен дюжине человек. У Коля имелась дочь, которую также звали Ингигерд. К тому же она очень походила на дочь конунга Хергейра и ростом, и внешностью, но не нравом. Ингигерд, дочь конунга Хергейра, была хорошо воспитана, а ее тезка очень легкомысленна, но при этом неплохо обучена, так как часто бывала в покоях дочери конунга Гардарики (та обучила ее рукоделию).

Когда конунг Эйстейн со своим войском подошел к Альдейгьюборгу, конунг Хергейр попытался мужественно защитить город с небольшой дружиной. Но его люди оказались не готовы к сильному натиску. Осада Альдейгьюборга кончилась тем, что пали сам конунг Хергейр и большая часть его войска.

После этого конунг Эйстейн обещал мир всем оставшимся в живых. Кроме того, он велел привести к себе королеву Исгерд.

– Вполне понятно, – сказал победитель, – что ты приняла близко к сердцу известие о том, что здесь произошло, но нет худа без добра, твой муж был слишком стар, а я еще чувствую в себе силы.

Исгерд только покачала головой.

– Хотя он был немолод, но в нем не имелось никаких недостатков, и я боюсь, что едва смогу поверить человеку, убившему моего мужа.

– Есть два выхода, – сказал Эйстейн. – Либо я сделаю тебя своей наложницей, либо ты выйдешь за меня замуж и отдашь мне власть над Гардарикой, а я окружу тебя почетом и осыплю милостями. Но учти, что я всегда буду пристально следить за тобой, чтобы тебе не вздумалось, притворившись покорной, отравить меня.

Вздохнув, Исгерд ответила:

– Мудра старинная поговорка, гласящая, что тяжело решение, принятое в отчаянии, и все же я выберу его.

Вслед за этим конунг призвал своих людей: сына Хальвдана, а также Ульвкелля.

– Ярл Скули правит к северу и востоку в Алаборге, – сказал Эйстейн, – говорят, что там у него на воспитании находится Ингигерд, дочь конунга Хергейра. Скули – большой герой, и я полагаю, что рано или поздно он выйдет против нас с войском. Поэтому вам надлежит отправиться на север и восток, навстречу Скули, чтобы подчинить тамошние земли. Если вам удастся побороть Скули, ты, Хальвдан, сможешь жениться на Ингигерд, а ты, Ульвкелль, станешь ярлом Алаборга.

И вот Ульвкелль и Хальвдан собрали войско и отправились, не останавливаясь, к Алаборгу.

Узнав о том, что произошло в Альдейгьюборге, ярл Скули едва успел собрать большой отряд, как тяжело заболел. Призвал он тогда к себе Коля и своего родича Хербьёрна.

– Я хочу, – сказал Скули, – чтобы ты, Коль, стал предводителем войска. Возьми мой стяг и надень мою одежду. Если ты одержишь победу, я сделаю тебя ярлом и отдам тебе в жены Ингигерд, мою приемную дочь. Тебе же, Хербьёрн, я доверяю сразиться с самим Хальвданом, сыном конунга Эйстейна.

В это же время Ингигерд, дочь конунга, сообщила своей тезке Ингигерд, дочери Коля:

– Так как мы очень похожи, ты наденешь мою одежду и назовешь себя дочерью конунга Хергейра, а я возьму себе твою одежду и убегу вместе с другими служанками. Поклянись не выдать нашей тайны, пока мы обе живы. Если Хальвдан, сын конунга Эйстейна, посватается к тебе и ты станешь его женой, а может быть, женой Ульвкелля, как бы то ни было, для тебя этот исход дела будет только к лучшему.

Дочь Коля сказала, что всегда мечтала о таких мужьях, как Хальвдан или Ульвкелль.

Потом Скули и Ингигерд приготовились тайно покинуть Алаборг, хотя ярл был очень слаб и еле передвигал ноги…

И вот, когда викинги подошли к городу, мнимый Скули выступил им навстречу. Хальвдану пришлось схватиться с Хербьёрном, родичем Скули. Битва была упорной, но, в конце концов, Хербьёрн пал, а его отряд обратился в бегство.

Между тем Ульвкелль сошелся с Колем. Мнимый Скули нанес Ульвкеллю такой сильный удар, пришедшийся по краю шлема, что отсек четверть шлема вместе с левым ухом. Ульвкелль не удержался на ногах и упал. Тогда против Коля вышел Снэульв, знаменосец. Снэульв ударил Коля и попал по лицу, снеся тому нос. Обе губы, подбородок, зубы Коля упали в траву. Хотя мнимый Скули получил страшную рану, он не выронил меча, а нанес удар по шее Снэульва и отрубил ему голову. Тут Ульвкелль встал на ноги и пронзил грудь Коля так, что копье вышло у последнего наружу за плечами. После того как мнимый Скули испустил дух, все войско алаборгцев обратилось в бегство.

Ульвкелль какое-то время преследовал бегущих, а Хальвдан вернулся назад. Тут он увидел, что некие старик со старухой, в лохмотьях, с обмазанными сажами лицами, побеседовав с его воинами, отошли прочь к лесу. Старик был такой немощный, что шел, обхватив старуху за плечи. Хальвдан спросил своих людей, с кем они разговаривали и о чем. Воины сказали, что это были несчастные нищие, которые спрашивали о том, какие имеются замыслы у Хальвдана и Ульвкелля относительно судьбы Ингигерд, дочери погибшего конунга Хейгейра: желает ли он жениться на ней или сделать своей наложницей.

Хальвдан глубоко задумался, а потом молвил:

– Чудные вопросы у этих странников. Кажется, они не те, за кого себя выдают… Было бы лучше, если бы вы их убили.

Но воины сказали, что это – бесчестный поступок. К тому же нищие уже скрылись в густом лесу, и невозможно было их там отыскать.

После этого Хальвдан отправился к отцу в Альдейгьюборг, а Ульвкелль, оставшись в Алаборге, – в палаты, где находилась Ингигерд, мнимая дочь погибшего конунга Хергейра.

И вот приемная дочь Скули сказала Ульвкеллю:

– Ты одержал великую победу, и я клянусь стать верной и сговорчивой и никогда не идти против тебя.

Ульвкелль заверил пленницу, что не причинит ей вреда. Однако потребовал открыть сокровищницу. Викинги взяли золото и серебро, а также большую часть того, что там было.

Конунг Эйстейн стал расспрашивать вернувшегося в Альдейгьюборг Хальвдана, как ему понравилась дочь Хергейра. Хотя молодой человек и ответил, что не искал женского общества, все же не мог удержаться от восхищения красотой принцессы.

Тем временем мнимая Ингигерд, прибывшая в Альдейгьюборг вместе с викингами во главе с Ульвкеллем, уже вошла во дворец к королеве-матери, которая хорошо ее приняла, но не так ласково и радостно, как многие ожидали.

Тогда велел конунг Эйстейн послать за обеими женщинами. И вот когда они подошли к нему, он сказал королеве Исгерд:

– Я бы очень хотел, чтобы Хальвдан последовал моему совету и женился на Ингигерд.

– Моя дочь достаточно разумна, – ответила Исгерд, – чтобы самой решить, кого взять себе в мужья.

На это Хальвдан заметил:

– Отец, я пока еще не задумывался о женитьбе. Впрочем, хотя я до сих пор встречал не так много дочерей конунгов, мне кажется, что Ингигерд будет доброй супругой тому, кто на ней женится.

Тогда Ульвкелль выступил перед конунгом Эйстейном с такой речью:

– Долго я тебе, господин, служил и ждал, что ты воздашь мне по заслугам, и я счел бы для себя большой честью, если бы ты захотел отдать эту девушку мне в жены.

Эйстейн спросил мнимую Ингигерд, как бы она сама решила, но она ответила, что решение следует принять ему, если ее мать ничего не имеет против этого, – «и желательно, чтобы после того ты, конунг, добавил какой-нибудь титул Ульвкеллю». Конунг осведомился у королевы Исгерд, что она об этом думает. Тут Исгерд, еще раз пристально посмотрев на мнимую Ингигерд и словно окончательно утвердившись в своих подозрениях, неожиданно быстро согласилась с тем, чтобы девушка стала женой Ульвкелля.

После этого конунг отдал мнимую Ингигерд в жены Ульвкеллю и дал ему титул ярла, а в управление – Алаборг и тот удел, который относился к нему. Затем викинг и дочь Коля сыграли пышную свадьбу.

Отправился Ульвкелль в Алаборг с женой, принял на себя управление городом и стал там хёвдингом и ярлом.

Конунг Эйстейн прожил с королевой Исгерд в мире и согласии три зимы.

Так продолжалось до того дня, когда большой купеческий корабль, плывший с востока возле Балагардссиды [128], не попал в сильную бурю. Корабль затонул, и местные жители решили, что никто из бывших на нем людей не спасся.

И вот как-то осенью ко двору конунга Эйстейна пришел человек. Он был крепкого телосложения и высокого роста, но плохо одет. Никто не видел его лица, так как оно скрывалось за глубоко надвинутым на подбородок капюшоном. Эйстейн спросил гостя, кто он. Путник рассказал, что его зовут Гримом, а родом он из Гардарики и потерял все свое богатство при кораблекрушении у Балагардссиды. Он просил конунга разрешить ему перезимовать в Альдейгьюборге.

Эйстейн спросил согласия королевы принять гостей. Исгерд ответила, что в этом деле пусть решает он, ее муж, однако добавила, что не к добру иметь рядом столь рослого незнакомца, да к тому же не спешащего показывать лицо.

На это конунг заметил:

– Хотя в твоих словах есть доля правды, но я не могу пожалеть куска хлеба и крова для бедного путника, пускай он и выглядит каким-то сказочным силачом!

Гриму было предложено устроиться вместе с дружинниками. Скоро все убедились в том, что гость необычный человек: он оказался так высок, что мало кто мог сравниться с ним ростом. К тому же Грим отличался силой и ловкостью во всех играх. При этом он метко стрелял из лука и самострела, а в шахматы играл так хорошо, что мог обыграть даже самого опытного игрока.

Хальвдан, сын конунга, часто состязался с Гримом в шахматах и в стрельбе. В то же время он так тщательно присматривал за гостем, что не проходило ночи, чтобы он не проснулся и не справился о нем. Так продолжалось всю зиму до йоля.

В один из дней йоля люди играли перед конунгом в мяч. Эйстейн сидел на одном троне, а Исгерд – на другом. Грим, как всегда, участвовал во всех играх, но никто не мог выступить наравне с гостем, кроме Хальвдана, сына конунга. Один раз Грим забросил мяч. Мяч закатился под трон королевы. Грим достал его и, поднимаясь, прошептал на ухо женщине несколько слов, от которых она резко переменилась в лице.

Вечером, после обильного хмельным питьем пиршества, Эйстейн спросил Исгерд, что такого Грим ей поведал, но она ответила, что не смогла разобрать слов.

– Я не верю тебе! – нахмурился конунг. – Или ты уже забыла, что я обещал всегда приглядывать за тобой?!

Тогда королева, вздохнув, предупредила мужа:

– Не гневайся на меня, господин. Мне показалось, что Грим сердит за какую-то нанесенную ему обиду. Поэтому я прошу тебя быть осторожнее!

Однако Эйстейн слишком много выпил на пиру и оставил предупреждение Исгерд без внимания.

Тем временем, направляясь в общую залу, где вповалку лежали захмелевшие дружинники отца, Хальвдан увидел спящего Грима. Перчатка лучника соскочила с руки гостя, обнажив сильные, гибкие мышцы и золотой браслет с вправленным в него драгоценным камнем. Хальвдану никогда еще не приходилось видеть столь богатого и прекрасного украшения.

На викинга словно что-то нашло. Он снял браслет с руки Грима и положил в перчатку. Но едва Хальвдан попытался взять перчатку, как его тотчас сморил глубокий сон.

Молодой человек проснулся от того, что Грим ярко светил ему в лицо факелом. Выхватив перчатку, гость, показывая на свою ладонь с зажатым в ней браслетом, со смехом сказал:

– Эту перчатку и этот браслет с камнем ты будешь искать как безумный! И пока не найдешь, не сможешь обрести покоя!

С этими словами Грим отшвырнул факел к стене, а сам прыгнул в темноту и скрылся. Тогда Хальвдан вскочил на ноги и пробудил спавших дружинников отца. После этого он хотел один броситься в погоню за Гримом, подозревая его в измене. Но тут выяснилось, что двери покоев оказались запертыми. Викингам пришлось взломать их.

Хальвдан первым делом бросился в отцовскую спальню. Там он увидел, что конунг, пронзенный мечом насквозь, был мертв, а также были мертвы и трое юношей-слуг, четвертому же удалось вскарабкаться на поперечную балку. Он-то и рассказал, что Грим вошел в покои Эйстейна и убил конунга и всех остальных, а затем, прежде чем уйти, произнес:

– Эй ты, сопляк, скажи Хальвдану, что Вигфус и Офейг отомстили за конунга Хергейра!

В это время в спальню вошла королева, и для нее это известие оказалось таким тяжелым, что она упала в обморок. В городе поднялся переполох. Люди бросились искать Грима на море и на суше, но никого не нашли. Между тем Хальвдан на правах наследника созвал тинг. На нем хёвдинги высказали желание, чтобы сын Эйстейна стал новым конунгом. Но на это Хальвдан ответил:

– Сначала я должен найти тех, кто отправил Грима убить моего отца – проклятых Вигфуса и Офейга, а затем отомстить им. Но чтобы Гардарика не оставалась без твердой власти, я бы хотел, чтобы королева послала за Сигмундом, своим братом. Пусть он вместе с Исгерд правит Альдегьюборгом до тех пор, пока я не вернусь и не решу, что делать дальше.

И вот Хальвдан пустился на поиски убийц своего отца, конунга Эйстейна, с пятью кораблями, отобрав себе в спутники достойных храбрецов. Поплыл он сначала в Аустрлёнд и был там удачлив и в обретении богатства, и в славе, но когда он не спал, стояли у него перед глазами перчатка и золотой браслет с камнем, которые он упустил в Альдейгьюборге. И безумное, необъяснимое желание во что бы то ни стало снова увидеть их овладевало сыном конунга. Так плавал Хальвдан пять зим.

Теперь пришел черед рассказать об Ульвкелле и его жене – мнимой Ингигерд, правивших в Алаборге.

Узнав о смерти конунга Эйстейна, дочь Коля спросила ничего не знавшего о ее истинном происхождении Ульвкелля, собирается ли он довольствоваться малым – властью над Алаборгом и прилегающим к нему уделом – или решится претендовать на государство конунга Хергейра, покойного властителя Гардарики.

– Я уже давно подумывал об этом! – хвастливо заявил викинг.

Тогда супруги отправились в Альдейгьюборг, где уже правил Сигмунд вместе с королевой Исгерд.

Ульвкелль потребовал отдать им с женой власть над Гардарикой, но Исгерд сказала:

– Это невозможно до тех пор, пока Хальвдан не отомстит за смерть своего отца и моего мужа. А пока будьте довольными тем, что у вас есть.

Пришлось Ульвкеллю и мнимой Ингигерд отправиться восвояси. Но, придя в Алаборг, вместо того чтобы внять разумному совету королевы, они принялись спешно собирать войско.

Сигмунд, предчувствуя недоброе, тотчас двинулся с кораблями на север вслед за Ульвкеллем и мнимой Ингигерд. Противники встретились в том месте, которое называется Кракунес [129]. Сражение было быстрым и кончилось тем, что Ульвкеллю с женой удалось спастись бегством на одном судне. Сначала они поплыли на север в Норег, где Ульвкелль встретил своего брата Ульвара и рассказал ему о своих злоключениях в Аустрлёнде. Ульвкелль при этом имел наглость потребовать, чтобы брат передал ему бразды правления над Трандхеймом – государством покойного конунга Эйстейна.

Ульвар пришел в праведный гнев, прося даже не упоминать о таком трусливом поступке, как предательство умершего господина и его сына, и посоветовал Ульвкеллю усилить свое войско, чтобы попытаться силой вернуть то государство, которое ему хотелось бы иметь в Аустрлёнде. Ульвкелль решил, что брат просто смеется над ним, и стали они тогда пререкаться. Закончился их спор тем, что Ульвкелль убил Ульвара и подчинил себе землю Эйстейна в Нореге, став там хёвдингом. Все люди расценили этот поступок как величайшее злодеяние и преисполнились презрением к предателю.

Как только Ульвкелль захватил власть в Трандхейме, он собрал большое войско и, посадив его на корабли, отправился в Аустрлёнд. Под его началом оказались шестьдесят длинных судов и один драккар с семьюдесятью гребцами на каждом борту. На свои суда Ульвкелль посадил разный сброд, который только можно было найти.

Воины Ульвкелля отправились на восток от Хлюнскогар [130] в то место, которое называется Клюфанданес [131], и от него было недалеко до Бьярмаланда. Там им встретилось двадцать кораблей: на всех находились сильные и смелые люди – их вел Хальвдан, сын конунга Эйстейна, который узнал о походе Ульвкелля и его людей.

Как только сошлись корабли обоих викингов, Хальвдан прокричал Ульвкеллю:

– Почему ты так подло поступил со своим братом и захватил его трон?

Ульвкелль тотчас заметил:

– Не тебе, когда-то вероломно напавшему вместе со своим отцом на Гардарику и ее конунга, меня учить!

После этого воины обнажили оружие, и закипела битва. Но силы оказались неравными, в войске Хальвдана пало много людей. Сам сын Эйстейна получил опасную рану и на какое-то время потерял сознание… [132]

И вот когда исход сражения уже был предрешен, увидели люди, что из-за мыса выплыли пятнадцать кораблей. Все они были большие, и на всех находились вооруженные люди. На одном из судов около мачты стоял человек высокого роста, одетый вместо кольчуги в шелковую куртку без рукавов.

Подойдя к судну Свиди, одного из людей Хальвдана, он спросил:

– Кто ведет здесь такую неравную битву?

Свиди не только назвал имя своего предводителя, но и правдиво рассказал о причине распри между сыном Эйстейна и Ульвкеллем.

– В таком случае согласится ли Хальвдан принять от нас помощь? – поинтересовался незнакомец.

Тут Свиди счел, что не будет бесчестием ответить за сына конунга, когда тот лежит в беспамятстве.

– Я думаю, Хальвдан принял бы помощь любого благородного человека.

После того как оставшиеся в строю корабли сына Эйстейна соединились с кораблями незнакомца, бой возобновился с еще большим ожесточением, чем прежде.

У Ульвкелля оказалось много раненых. Высокий человек на драккаре подошел к драккару Ульвкелля, а Свиди направился на меньший корабль, и они быстро освободили их от врагов.

Незнакомец в шелковой куртке поднялся на драккар. Ульвкелль первым вышел против него, и была их схватка ожесточенной и продолжительной. Высокий человек нанес тяжелый удар Ульвкеллю, расколов ему щит. Меч попал по ноге и отсек три пальца. Ульвкелль ответил ударом и попал по шлему. Однако меч негодяя треснул, образовав щель под рукоятью. Увидел Ульвкелль, что ему ничего другого не остается, как спасать свою жизнь. Перепрыгнул он тогда на тот корабль, что был рядом, и бежал на нем.

После этого люди незнакомца так потеснили людей Ульвкелля, что те были рады просить мира. Получили они, что желали, но высокий человек не захотел принять их на службу, и они были без одежды высажены на сушу.

Ульвкелль бежал с тридцатью кораблями, и с ним его жена, а люди незнакомца взяли оставшиеся суда и добычу. Те из людей Хальвдана, кто выжил, перешли под власть нового предводителя.

Наконец высокий человек явился на драккар, где лежал Хальвдан, и, внимательно осмотрев сына Эйстейна, сказал Свиди:

– Мне кажется, что раны Хальвдана еще можно исцелить, если ими займется хороший лекарь. Однако я не думаю, что Хальвдан выдержит переезд по суше или по морю. Поэтому я отправлю его к моему другу Хривлингу и его жене Аргхюрне. Они считаются хорошими лекарями.

После этого незнакомец поручил своим доверенным людям перевезти Хальвдана на берег, вручил им сто марок серебром, велев передать тем людям, чтобы они приложили столько усердия для исцеления сына Эйстейна, как если бы лечили его самого.

Едва посланцы высокого человека доставили Хальвдана к Хривлингу и Аргхюрне, как супруги немедленно приступили к врачеванию Хальвдана.

Лежал викинг раненый восемнадцать недель, пока не начал выздоравливать, но еще двенадцать месяцев понадобилось ему для того, чтобы восстановить свою былую силу. И этот срок показался Хальвдану особенно долгим, так как желание вновь увидеть перчатку и золотой браслет с камнем с каждым днем все больше разгоралось в нем.

Ульвкелль добрался до берега с небольшим числом воинов и тридцатью кораблями. Он стал выяснять, где находится Ульв, его брат, и узнал, что тот давно осел в Бьярмаланде.

Конунга, который правил Бьярмаландом, звали Хареком. У него была дочь по имени Эдню. Ульв посватался к ней, но конунг не захотел отдавать ее замуж за викинга. Тогда обозленный Ульв начал грабить и бесчинствовать в его стране.

Когда братья встретились, они решили, что должны сойтись с конунгом Хареком в решительной битве, ведь теперь их силы удвоились. У негодяев оказалось шестьдесят кораблей. Явившись в ту гавань, которая находилась перед палатами конунга, Ульвкелль отправился к конунгу и обратился к нему с льстивой речью. Поскольку она была длинной и состояла из одной лжи, не станем здесь ее приводить.

– Что ты за человек? – спросил Харек, выслушав Ульвкелля.

– Изгнанник, бывший правитель Алаборга, – ответил гость.

Тут конунг указал на стоящие в гавани корабли:

– Кто же тогда и с какой целью привел это огромное войско?

И Ульвкелль сказал, что его привел Ульв, прибавив:

– Мы с ним – родные братья. Но я пришел к тебе с миром. Если ты согласишься отдать Эдню за Ульва замуж, тогда я вручу тебе не только Алаборг, но и всю Гардарику. Я полагаю, что с нашей помощью ты станешь самым могучим государем.

– Хм, хм… – только и промолвил Харек.

Затем, еще немного подумав, конунг бьярмов попросил об отсрочке, чтобы посоветоваться с дочерью. Ульвкелль, читая ответ на лице Харека, с радостью на это согласился.

Придя в покои Эдню, Харек рассказал дочери о странных гостях и их необычайном предложении, а затем спросил:

– Хочешь ли ты стать женой Ульва?

Девушка не стала спорить с отцом.

– Мне трудно решиться на этот шаг, но если прежде мы имели дело с одним разбойником, то теперь их стало двое. И лучше удовлетворить желание одного из них, чем сделать викингов нашими врагами.

После того как Ульв получил Эдню, братья стали охранять Бьярмаланд.

Ульвкелль без конца расспрашивал конунга Харека, кто был тот высокий человек, который в бою выступил на стороне Хальвдана. Конунг всякий раз уклонялся от ответа, пока не сознался в том, что зовут того человека Грим, и правит он на востоке в Кирьялаботнах [133]. Он захватил там большой удел. Его сопровождает приемная дочь, такая красивая, что люди и не слышали о другой, столь же прекрасной девушке.

– Это тот человек, – сказал Ульвкелль, – которому я бы хотел отомстить, если представится случай.

Харек сильно удивился словам Ульвкелля.

– Разве Грим, убив Эйстейна, не сделал того, что ты сам бы не желал сделать, чтобы не дать щенку Хальвдану стать новым конунгом?

Негодяй только усмехнулся.

– Ты кое в чем прав. Старый конунг Эйстейн уже был всецело в моей власти. Со временем он бы передал мне престол в Альдейгьюборге, но явился этот распроклятый Грим и разрушил все мои тайные замыслы. А потом Грим имел наглость выступить на стороне Хальвдана, убить многих моих людей и заставить меня спасаться позорным бегством с остатком войска!

Конунг сказал на это:

– Ненависть к Гриму может нас объединить, так как его приемная дочь – это та девушка, к которой я собираюсь посвататься.

Затем Ульв и Ульвкелль сказали, что помогут Хареку в исполнении его замысла. Злодеи решили, что им стоит отправиться в Кирьялаботны сразу, как наступит лето, и что они не покинут удела Грима раньше, чем Грим уйдет в Хель, а конунг получит девушку.

С наступлением весны снарядили викинги и бьярмы свои корабли. Объединенное войско получилось огромным. С Хареком оказались также два конунга финнов: Фид и Флоки, слывшие сильными колдунами.

Плыли викинги и бьярмы до тех пор, пока не прибыли на восток в Кирьялаботны и не подошли к самым стенам замка, в котором находился Грим со своими людьми.

Не тратя времени на переговоры, разбойники предложили Гриму либо вступить с ними тотчас в бой, либо сдаться на их милость и отдать конунгу бьярмов весь удел и свою приемную дочь. На эти дерзкие речи Грим ответил отказом и вышел из замка со всем своим войском. Завязалась жестокая битва, которая продолжалась с утра до вечера.

Теперь рассказ пойдет о Хальвдане, раны которого зажили и силы восстановились.

Первым делом сын Эйстейна спросил, кто мог быть тот человек, которого он должен отблагодарить за спасение своей жизни.

Хривлинг, лечивший юношу, не стал скрывать правды:

– Его зовут Гримом, и он правит на востоке, в Кирьялаботнах.

– Как, – вскричал Хальвдан, – мой спаситель тот самый Грим, что убил моего отца?!

– Всему свой черед. Даже мести, – рассудительно заметил Хривлинг. – Но, прежде чем свершить ее, ты должен все выяснить. Грим прислал тебя сюда ко мне, и теперь твой долг отблагодарить его за спасение жизни.

– И каким же образом? – недовольно проворчал викинг, разрываясь между ненавистью к убийце отца и признательностью человеку, вырвавшему его из лап смерти.

– Мне стало известно, что конунг Харек из Бьярмаланда, а также Ульв и Ульвкелль выступили против Грима. Кроме того, мне передали, что конунг Харек собирается жениться на приемной дочери Грима, которая прекраснее всех девушек.

– Ты хорошо сделал, что напомнил мне об Ульвкелле! – сказал Хальвдан. – Но тогда ты, верно, знаешь что-то еще о Гриме?

– Я могу тебе определенно сказать, – ответил старик, – что на самом деле его зовут… Скули. И я скажу тебе правду и не обману тебя в том, что Скули убил твоего отца не из жестокой прихоти и алчности, а только повинуясь чувству долга, мстя за гибель Хергейра, конунга Гардарики.

Удивлению Хальвдана не было границ.

– Как, разве Скули не погиб от руки Ульвкелля?!

Хривлинг хрипло рассмеялся:

– Нет, погиб Коль, переодевшийся Скули. Они ведь были схожими, как близнецы-братья.

– Скули оказался трусом? – спросил Хальвдан.

– Даже самый отважный человек может внезапно занедужить перед битвой.

Выражение презрения сразу покинуло лицо викинга, и он подумал вслух:

– Что ж, это меняет дело! Но все же много остается для меня неясного… Взять хотя бы этих непонятных Вигфуса и Офейга или перчатку и золотой браслет с камнем, которые мне показал Грим. В последнее время они являются перед моими глазами все чаще и чаще, и я чувствую, что сойду с ума, если вновь не увижу их! Не мог бы ты указать мне кратчайший путь в замок Скули?

– Все пути, ведущие в Кирьялаботны от этих мест, трудны, – ответил Хривлинг. – На корабле можно доплыть не быстрее, чем за пять недель, и этот путь наиболее опасен из-за разбойников. Другой путь лежит восточнее, но там, однако, придется идти по горам и пустынной местности. Третий путь самый близкий: если повезет, то по нему можно добраться за три недели, но на нем имеется много препятствий, о которых я сейчас тебе обстоятельно поведаю… [134] Когда ты наконец выйдешь из леса, то море окажется к западу и востоку. Никто не знает, где оно начинается. Но тебе каким-то образом надо будет переправиться на другой берег моря. А там уже будет недалеко до замка, которым правит Скули.

Утром следующего дня Хальвдан стал готовиться к дороге. Сначала он подошел к Аргхюрне и пожелал ей долгой жизни. Старуха в ответ достала из-под изголовья завернутый в тряпку сверток. В нем оказался меч, сияющий, как зеркало. Аргхюрна сказала Хальвдану, что тот, кто носит этот меч, всегда побеждает, если только правильно нанесет удар. Затем старуха взяла ожерелье из заговоренных камней и повесила викингу на шею, попросив его, чтобы он никогда его не снимал.

Хривлинг вышел проводить Хальвдана и на прощание рассказал ему, куда тот должен идти. Он дал сыну конунга Эйстейна свою собаку и попросил его следовать за ней и никогда не ходить по тем тропам, по которым она идти не захочет, потому что собака умеет избегать тех мест, где находятся злодеи.

– Не беспокойся, добрый человек, – сказал Хальвдан, – никакой злодей меня не убьет, а если тебе, старик, понадобятся деньги, то поищи их в хижинах разбойников, потому что я не возьму их с собой.

И вот Хальвдан углубился в лес. Долго собака старика вела его окольными тропами. Как ни был вынослив викинг, но скоро устал блуждать среди болот под хмурыми елями. И вдруг среди бурелома показалась широкая, поросшая мягкой зеленой травкой, тропинка. Собака Хривлинга не захотела идти по ней, но Хальвдан решительно направился вперед. Он шел по тропинке до тех пор, пока не натолкнулся на небольшую хижину.

Дверь жилища оказалась плотно закрыта. Хальвдан толкнул ее и вошел внутрь. В комнате викинг застал Гуллкулу, дочь Коля [135]. Она ударила гостя в шею отточенным коротким мечом, но удар пришелся на бусы, подаренные старухой Аргхюрной. Заговоренные камни отразили удар, а меч злобной ведьмы разлетелся на куски. Тут Хальвдан приподнял Гуллкулу и сильно ударил оземь, а затем схватил каждой рукой по ноге, разорвал ведьму по всей длине и выбросил ее труп за дверь.

Коль вернулся домой перед закатом солнца, и когда он склонил голову, чтобы войти в свое жилище, Хальвдан вонзил ему в шею меч.

Покончив с разбойниками, Хальвдан устроился отдохнуть: развел очаг, приготовил, что было у него из припасов, накормил собаку Хривлинга и поел сам. После Хальвдан растянулся на теплом ложе и заснул крепким сном.

Около полуночи Хальвдан пробудился от собачьего воя. И вовремя. Выломав дверь, оба мертвеца – Коль и его дочь – напали на Хальвдана. Собака подпрыгнула, укусила Гуллкулу в пах и вытянула из нее кишки. Хальвдан сбил разбойника с ног. Они долго боролись, а кончилось дело тем, что Хальвдан сломал мертвецу шею. Затем викинг разжег огонь и свалил в него трупы.

Уйдя из хижины, Хальвдан не останавливался, пока не пришел в лес Клифског. И во второй раз сын конунга Эйстейна предпочел идти прямо, а не следовать за собакой Хривлинга. Пройдя по открывшейся тропинке, Хальвдан обнаружил средних размеров хижину, но с такой тяжелой дверью, что ему пришлось применить всю свою силу, чтобы открыть ее. Внутри викинг увидел ложе в два раза длиннее его роста. И опять путник не заставил себя ждать: устроился в чужом жилище, как в своем.

Начало смеркаться, когда Хальвдан услышал снаружи сильный шум: там пронзительно визжал вепрь. Тогда вышел Хальвдан из хижины, а его собака с лаем прыгнула на вепря, но вепрь увернулся. Хальвдан ударил зверя мечом и отрубил хвост. Вепрь вновь повернулся, просунул рыло Хальвдану между ног, и подбросил его в воздух так, что меч выпал из рук викинга. Но все же молодой человек сумел приземлиться на ноги.

Объявившийся следом за вепрем разбойник Халлгейр ударил Хальвдана дубиной, а тот перевернулся от удара и не смог дотянуться до меча. Он схватил вепря за ногу и рванул к себе. Удар Халлгейра пришелся вепрю между ушей, и дубина проломила зверю голову. Хальвдан вырвал у вепря ногу и ударил злодея по ушам так, что тот упал на колени.

Затем Хальвдан вспрыгнул на Халлгейра и перевернул его. Разбойник схватился за Хальвдана, и начали они бороться: оказывался внизу то один, то другой. Тогда прыгнула собака Хривлинга, вцепилась разбойнику в нос и откусила его. Наконец дотянувшись до меча, Хальвдан смог отрубить Халлгейру голову. Потом он поступил с телом разбойника и тушей вепря так же, как до того поступил с трупами Коля и его дочери Гуллкулы.

Наконец путь привел Хальвдана в лес Калварског, в хижину разбойника Селя, которая оказалась огромной, как хлев. Наученный опытом, викинг трижды подходил к двери, прежде чем решился войти внутрь. Но в хижине никого не оказалось. Тогда Хальвдан, вместо того чтобы приготовить себе пищу на огне, заострил захваченную по дороге дубовую палку и обжег ее с обоих концов. После этого он устроился на ложе разбойника.

Вдруг собака Хривлинга вскочила на поперечную балку. В это время вбежал страшный пес Селя. Раскрыв усеянную острыми зубами пасть, зверь, заливаясь злобным лаем, бросился навстречу гостю. Хальвдан, не испугавшись, вставил в пасть псу дубовую палку так, что один ее конец уперся в верхнюю челюсть, а другой – в нижнюю, и зверь не мог закрыть пасть.

Тут вошел Сель с медведем на спине и молодым китенком в руках. Бросив свою ношу и выхватив длинный нож, которым охотятся, разбойник кинулся на Хальвдана. Викинг ударил по ножу мечом, разрубив рукоятку на части и отрезав Селю все пальцы на одной руке. Взвыв от боли, разбойник другой рукой схватил камень и обрушил его на Хальвдана. Но тот ловко увернулся и, оказавшись рядом с Селем, схватился за зуб, торчавший из его пасти. Разбойник от неожиданности рванулся, да так сильно, что зуб выпал. Хальвдан ударил зубом Селя по лицу, разбив ему нос и выбив весь ряд зубов.

Тогда разбойник схватил Хальвдана так, что у того затрещали бока. Но и тут молодому человеку удалось вырваться. Хальвдан лягнул Селя пяткой, повалив разбойника на спину. Зуб Селя ударился об ожерелье и разбил один камень. Хальвдан же остался лежать, не в силах пошевелиться. Тогда собака Хривлинга прыгнула Селю на нос и выцарапала ему оба глаза.

Высвободившись, Хальвдан отрубил Селю голову, а тело бросил в большую реку, протекавшую поблизости. Затем он подошел к его страшному псу и сказал ему:

– Я не вытащу эту палку из твоей пасти, пока ты не докажешь, что ты так же предан мне, как и Селю.

Пес, жалобно скуля, подполз к викингу и распластался животом вверх. Тогда Хальвдан вытащил палку из пасти зверя. Пес был так рад, что потоки слез потекли из его глаз на морду.

После этого Хальвдан спокойно приготовил себе поесть, а затем лег спать, а утром собрался в путь и шел до тех пор, пока не пришел к морю. Когда сын Эйстейна наконец пришел к морю, пес разбойника Селя, разрыв кучу мха, обнаружил спрятанную лодку. Хальвдан взял ее и вместе с двумя своими псами, разбойничьим и стариковым, переплыл через море, а затем шел пешком весь день до самого вечера.

Наутро Хальвдан увидел замок Скули. Путник как раз поспел к началу очередной битвы между викингами, бьярмами и жителями Гардарики. Силы защитников замка были на исходе. Пока ярл Скули собирался сразиться с немногими людьми с конунгом бьярмов Хареком и его союзниками, в крепости не осталось мужчин, способных носить оружие.

Когда Хальвдан подошел к воротам замка, он застал только женщин, стоявших у бойниц. Но тут молодой человек увидел на стене одну девушку с прекрасными золотыми волосами, в развевающихся белых одеждах. Хальвдан сразу узнал в ней Ингигерд, приемную дочь Скули, также известного под именем Грима.

Спустившись к воротам, девушка поприветствовала Хальвдана, назвав его по имени, и прибавила:

– Я думаю, пришла пора тебе вновь увидеть перчатку Скули и мой золотой браслет с камнем, которые ты упустил в Альдейгьюборге.

– Не ты ли, Ингигерд, все это устроила? – спросил очарованный девушкой Хальвдан. При этом он едва взглянул на драгоценный предмет, который еще совсем недавно так жаждал увидеть.

– Это устроили мы вместе с ярлом Скули, – ответила она. – Мы были те старик со старухой, которые только чудом спаслись во время битвы у стен Алаборга. Мы были те самые Вигфус и Офейг, что якобы послали Грима. Мы были те, кто придумали хитрость с перчаткой и золотым браслетом с камнем, чтобы заставить сына Эйстейна случайно не сойти с пути и всюду искать их. Ведь еще тогда, во время битвы с Колем, выступившим в обличье Скули, я увидела тебя в бою и полюбила всем сердцем. Но я не знала, как отомстить за смерть отца и в то же время завоевать расположение его сына, который «не искал женского общества и не был готов жениться»… А теперь ярл Скули находится на поле битвы, и для него будет ценен любой сильный воин, тем более такой прославленный, как ты, Хальвдан!

– Если Скули, назвавшийся также Гримом, стал убийцей моего отца, я ничем не смогу помочь ему, – печально покачал головой Хальвдан, но тут же, одумавшись, добавил: – Но, глядя на тебя, я вижу, как был прав старик Хривлинг, сказавший, что ты самая прекрасная девушка на свете. А раз так, значит, я прежде должен помочь спасти тебя от конунга бьярмов Харека и примкнувших к нему негодяев Ульвкелля и Ульва!

Тогда Ингигерд протянула Хальвдану перчатку, прося принять ее как знак того, что она и ее приемный отец отдаются на милость победителя. При этом она поставила условие:

– Но золотой браслет с драгоценным камнем останется у меня до тех пор, пока мы вновь не увидимся. Если же победа достанется Ульвкеллю и Ульву, знай, я не дамся им живой, ведь замок некому охранять, кроме женщин.

Хальвдан не мешкая отправился на поле боя. Его появление сразу вселило мужество в сердца викингов. Свиди, знаменосец ярла Скули, тотчас убил Крабби, знаменосца конунга Харека. Хальвдан же первым делом бросился туда, где распоряжался Флоки, конунг финнов. Этот конунг стрелял из лука сразу тремя стрелами, и на каждой оказывалось по человеку. Хальвдан ударил мечом по луку финна – так, что тот сломался, а отсеченная рука Флоки взлетела в воздух. Но вражеский конунг подставил культю, и оба куска мяса тотчас срослись.

Действуя по примеру соотечественника, Фид, другой конунг финнов, превратился в моржа. Он вспрыгнул на тех людей, которые боролись против него, а было их пятнадцать человек, и задавил всех до смерти. Тогда пес, некогда принадлежавший разбойнику Селю, прыгнул на финна и стал зубами раздирать его на куски. Тут морж разинул свою чудовищную пасть. Но собака Хривлинга запрыгнула в пасть чудовища, а затем – дальше в чрево. Принявшись терзать внутренности, она откусила у него сердце. Затем, прогрызя дыру в животе моржа, собака выбралась наружу и тотчас издохла.

Хальвдан взмахнул мечом и ударил Флоки во второй раз, но тот так сильно подул на Хальвдана, что силой ветра вырвал из рук викинга меч и далеко зашвырнул его на землю. Затем Флоки ударил Хальвдана своим мечом, но попал по каменному ожерелью Аргхюрны. От соприкосновения с заговоренным камнем короткое оружие финна разбилось. Хальвдан же был ранен в шею в том месте, где оказался сломан камень. Викинг схватил Флоки и с силой бросил его оземь. Тут подбежал пес разбойника Селя и разорвал на куски лицо Флоки, но Флоки крепко сжал животное и сломал ему все кости, и легли они оба замертво.

Наконец Хальвдан смог дотянуться до своего меча и бросить вызов своему главному противнику – Ульвкеллю. Сошлись они тогда и начали биться, и закончился их поединок тем, что Ульвкелль был убит. Между тем ярл Скули прикончил Ульва.

Тогда выступил Харек, конунг бьярмов, и напал на Скули, и началась у них яростная схватка. Харек ударил Скули и срубил с его руки щит, немного поранив пальцы. Скули ответил на удар и отсек конунгу ухо и грязную толстую щеку, так что стали видны коренные зубы.

Харек превратился в дракона и ударил Скули хвостом, и тот упал без сознания. Тут подошел викинг, которого звали Грубс, и отсек дракону ногу, но дракон вонзил когти второй ноги в тело Грубса и разорвал его. Смерть же дракона приключилась от того, что Хальвдан нанес удар чудовищу в шею.

Смешались ряды воинов, поспешили бьярмы и викинги к своим судам, уйдя на трех кораблях. Тот корабль, на котором была Ингигерд, дочь Коля, налетел на подводную скалу. Утонули все, кто на нем был.

Хальвдан после этого возвратился на поле битвы, где измаранные кровью викинги уже начали делить военную добычу. Хальвдан нигде не смог найти ярла Скули и отправился домой в замок. Там его радостно приветствовала Ингигерд.

Когда прошло три дня, принцесса созвала тинг. На него пришли все, кто был в замке. Ингигерд села Хальвдану на колени, протянув ему золотой браслет с камнем.

– Между нами все будет решено, Ингигерд, – сказал Хальвдан, – если ты поведаешь мне, что именно сказал Скули, назвавшийся Гримом, королеве Исгерд, твоей матери, прежде чем был убит мой отец.

– Он просил, – ответила дева, – чтобы она оставила незапертыми двери комнаты в ту ночь.

Кровь бросилась в голову Хальвдана, после того как он услышал признание Ингигерд. Но его гнев быстро поугас, когда он вспомнил, что дочь покойного Хергейра и ярл Скули только исполнили свой долг, а истинным злодеем, совершившим предательство по отношению к конунгу Эйстейну, оказался негодяй Ульвкелль.

– Когда людьми двигают благородные стремления, им нечего стыдиться своих поступков! – сказал викинг, принимая золотой браслет с камнем из рук девушки. – К тому же я бы не смог так скоро свершить правосудие в отношении Ульвкелля, не зачаруй меня Скули перчаткой и браслетом с камнем!

Затем к Хальвдану и Ингигерд подошел человек, в котором викинг и его невеста узнали ярла Скули. Тот был в полном боевом снаряжении.

Преклонив колени перед Хальвданом, Скули снял шлем и сказал:

– Я прошу о примирении и жду решения, зная, что это моя рука пресекла жизнь конунга Эйстейна.

– Не будем вспоминать прошлые обиды, – сказал Хальвдан. – Если бы ты тогда не пришел ко мне на помощь в море, то настоящий злодей Ульвкелль и его гнусные сообщники сейчас бы торжествовали победу, поработив Норег, Гардарику и Бьярмаланд.

Лицо Скули просияло.

– Тогда возьми Ингигерд в жены и правь Гардарикой!

Примирение вождей вселило радость в сердца викингов, гардарикцев и даже бьярмов. Затем победители стали делить добычу. Она оказалась столь обильна, что обогатились не только знатные люди, но и простые воины.

Хальвдан велел готовиться к своей свадьбе, и пока шли приготовления, приказал доставить то богатство, которое было найдено им у разбойников в лесных хижинах. Его оказалось так много, что пятнадцать больших кораблей были нагружены различными дорогими вещами. Но сначала Хальвдан велел разыскать Хривлинга с женой, чтобы те взяли себе золота и серебра сколько пожелают.

Затем Хальвдан отпраздновал свою свадьбу, на которую пригласил всех хёвдингов. Ярл Скули позаботился обо всем, и вейцла прошла достойно. Все гости ушли с подарками, подобающими их положению.

Вслед за тем Хальвдан призвал жителей Гардарики на тинг. На нем было решено о военном походе в Бьярмаланд, находившийся еще под властью приспешников Харека.

Бьярмы, прослышавшие о гибели своего конунга, не оказали сильного сопротивления. Викинги во главе с Хальвданом и ярлом Скули подчинили себе берега Вины. Эдню, дочь конунга Харека, а также ее трехлетний брат Грунди оказались в руках Хальвдана.

Затем собрался сын Эйстена после стольких странствий вернуться в Альдейгьюборг. В столице Гардарики люди радостно приветствовали его. Королева была несказанно рада увидеть свою дочь живой и здоровой. Сигмунд, брат королевы Исгерд, оборонявший границы Гардарики, вышел навстречу Хальвдану…

Но верно, что яд даже давно раздавленной и убитой змеи продолжает действовать. По Альдейгьюборгу поползли слухи о том, что Ингигерд – не дочь Хергейра, а похожая на нее дочь Коля.

Тогда Хальвдан созвал тинг, на котором произнес следующую речь:

– Некоторые говорят о том, будто Ульвкелль женился на Ингигерд, дочери конунга Хергейра. Но они оба, Ульвкелль и его жена, мертвы. Поэтому я хочу прямо сейчас потребовать, чтобы королева Исгерд, ее брат Сигмунд и ярл Скули ответили всем, кто эта Ингигерд, которую я сюда привез, дочь ли она Коля или дочь конунга Хергейра.

Тогда королева Исгерд поднялась со своего места и сказала:

– Я заявляю во всеуслышание, что Ингигерд, которую Хальвдан сюда привез, – дочь конунга Хергейра, и она единственная законная наследница этой земли. Пусть Сигмунд подтвердит мои слова, а Скули поведает о том, почему так получилось.

Сигмунд подтвердил слова королевы, а Скули рассказал о том, как он поставил Коля хёвдингом над войском, как они с Ингигерд, переодевшись в лохмотья, измазав лица сажей, под видом старика и старухи убежали от Хальвдана под Алаборгом, затем как он, мстя за смерть конунга Хергейра, в обличье купца Грима проник в Альдейгьюборг, как спас Хальвдана от смерти в битве с негодяем Ульвкеллем и как сам Хальвдан в конце концов пришел на помощь ему и принцессе Ингигерд…

После того как сомнения были рассеяны, Хальвдан заявил собравшимся на тинге людям:

– Теперь как ваш новый конунг я должен распорядиться всем тем, что оказалось в моей власти. Я отдаю ярлу Скули королеву Исгерд и то государство, которым она владеет, – Гардарику, а также сохраняю за ним берега Кирьялаботнов. Бьярмаланд и руку Эдню, дочери конунга Харека, я отдаю Сигмунду, брату Исгерд, если оба того пожелают.

Сигмунд сказал, что это решение ему по душе, «если девушка с ним согласна». Эдню, уже смирившаяся с участью пленницы, не стала возражать. К тому же ей сразу понравился брат королевы Исгерд.

– Я только хотела, чтобы Сигмунд усыновил моего брата Грунди и был бы его опекуном до достижения совершеннолетия, – попросила Эдню.

Это было принято, и тогда Хальвдан сказал, что он собирается в свое государство в Нореге, добавив:

– Пусть каждому принесет удачу то место, где он родился.

Затем были отпразднованы две свадьбы – Хальвдана и Сигмунда, со многими хвалебными речами. Наконец каждый конунг отправился к себе домой.

Хальвдан пробыл в Нореге зиму с Ингигерд. Они послали Свиди на восток, на берега Кирьялаботнов, чтобы как хёвдинг тот поддержал власть Скули, нового конунга Гардарики. Скули перенес столицу своего государства в родной Алаборг. Туда же вместе с мужем переехала и королева Исгерд. Их любовь была искренней и долгой. Исгерд родила Скули сына Хреггвида, ставшего впоследствии отцом Ингигерд, на которой был женат Хрольв Пешеход [136].

Теперь нужно немного рассказать о жизни Хальвдана в Нореге. Когда Хальвдан прибыл в отчий край вместе с Ингигерд, люди тепло приветствовали возвратившегося на родину сына Эйстейна. Законная власть конунгов была восстановлена в Трандхейме.

У Хальвдана и Ингигерд родились два сына. Одного назвали Ториром, другого, в честь деда, – Эйстейном.

Через какое-то время пришли с востока люди Сигмунда и сказали, что взбунтовавшиеся викинги, убив хёвдинга Свиди, занялись грабежами в Ногарде и Руссаланде, уделах Гардарики, а также укрепились в Бьярмаланде, заставив конунгов Скули и Сигмунда бежать.

Узнав об этом, Хальвдан вышел навстречу конунгам Скули и Сигмунду. Соединив свои войска, они сперва разбили мятежников в Гардарике, а затем отправились на восток в Бьярмаланд… [137]

После новой славной победы Скули и Сигмунд остались в своих новых государствах, а Хальвдан вернулся к Ингигерд в Норег, где спустя много лет умер вместе с женой в преклонном возрасте.

У конунга Хринга, который правил Гаутландом, и Сюльгье, дочери ярла Сэфари, был сын, которого звали Херрауд. Он вырос высоким, красивым, сильным, отважным, преуспев в различных искусствах так, что мало кто мог с ним сравниться. Все очень любили Херрауда, но отец не испытывал к молодому человеку сильной привязанности. Причиной было то, что у Хринга имелся второй сын, Сьод, рожденный от наложницы.

Конунг дал Сьоду большой лен во владение и сделал своим советником. Сьод собирал налоги и подати, управляя всеми тратами. Люди считали, что он алчен, когда требует плату, но скареден, когда платит, однако при этом молодой человек был всецело предан конунгу. И отсюда пошла поговорка про его имя: про того говорят «он как Сьод», кто лучше всех блюдет интересы другого человека и заботится о его выгоде.

Неподалеку от двора конунга жил бонд по имени Твари, у которого от девы-воительницы Брюнхильд было двое сыновей. Старшего звали Смидом – он был человек невысокий, очень красивый, ловкий во всех искусствах и такой умелый, что мог смастерить что угодно. Второго их сына звали Боси. Он был высокий и сильный, темнолицый и не очень красивый, похожий на свою мать нравом и видом, веселый и насмешливый, упорный в любых отважных начинаниях, но не знающий, что такое осторожность.

У Твари имелась еще старуха Бусла, которая воспитала его сыновей, будучи сведущей в колдовстве. Смид вел себя с Буслой покладисто и многому у нее научился. Как-то старуха предложила Боси обучить его волшбе, но юный викинг сказал, что не хотел бы, чтобы в саге о нем было написано, что он достиг чего-либо уловками, а не мужеством.

Неудивительно, что Херрауд, сын конунга, и Боси, сын бонда, будучи почти одного возраста и одного нрава, хотя внешне мало походили друг на друга, стали добрыми приятелями и побратимами. Сьод порицал Херрауда за то, что тот отдавал свою одежду Боси. А Боси ни в чем не поддавался своим соперникам в играх.

Однажды дружина устроила игру в мяч, во время которой Боси вырвал из сустава руку одному из людей конунга. На второй день он сломал ногу другому человеку. На третий день на Боси налетело сразу двое юношей. Одному из них сын бонда выбил мячом глаз, а другого убил, свернув ему шею. Тогда люди схватились за оружие и хотели заколоть Боси, но Херрауд, встав между своим другом и готовящимися растерзать его викингами, дождался прихода конунга.

По совету Сьода конунг Хринг объявил Боси вне закона. Тогда Херрауд, не дожидаясь казни приятеля, помог ему бежать.

Вскоре Херрауд попросил своего отца дать ему боевой корабль и храбрых людей в спутники, потому что хотел отправиться из Гаутланда в другие страны и добыть себе большую славу.

Хотя Сьод тут же принялся ворчать, что для исполнения желания Херрауда придется затратить много средств, конунг настоял на том, чтобы для его сына снарядили пять кораблей, хоть и очень старых. Зато Херрауду удалось взять с собой много храбрых людей, а также немного золота и серебра. После этого викинг отплыл прочь из Гаутланда на юг, в Данию.

И вот как-то в большую непогоду Херрауд увидел на утесе какого-то человека, попросившего забрать его. Тогда Херрауд прокричал, что не будет рисковать судном, пытаясь пристать к скале во время бури, но если незнакомец сам доберется до драккара, он не станет возражать.

Тут человек прыгнул со скалы и, пролетев пятнадцать локтей, вцепился в ручку рулевого весла. Когда незнакомца подняли на борт, Херрауд и его люди сильно обрадовались, узнав Боси. Херрауд сразу же определил своего друга на нос судна.

Из Дании викинги поплыли в Саксланд и воевали везде, где побывали, за пять зим добыв много богатств.

Теперь надо рассказать о том, что случилось дома в Гаутланде, в то время пока Херрауд и Боси находились в плаванье. Осмотрев сокровищницу конунга, Сьод увидел, что многие сундуки и мешки забиты едва наполовину, а иные – пусты.

– Помню я, – проворчал сын Хринга, – что еще совсем недавно это хранилище выглядело по-другому!

Затем Сьод отправился собирать конунговы подати и налоги.

Вот как-то раз Сьод пришел к старику Твари и стал понуждать его, как и других бондов, заплатить военный сбор. Твари сказал, что вышел из походного возраста. Сьод буквально рассвирепел от этих слов и заявил, что старик должен выплатить военный сбор больший, чем другие люди, за то, что это он надоумил Херрауда просить у конунга снарядить целых пять кораблей. Сверх того Сьод потребовал виру за людей, покалеченных Боси.

На это Твари сказал:

– Если человек начал совершать поступки, то он сам отвечает за себя, и я не буду сорить своими деньгами ради того, чтобы расплатиться за безрассудства сына!

Тогда Сьод взломал кладовку Твари и забрал два сундука золота, оружие и ткани.

Вернувшись к отцу, Сьод поведал о своей поездке. Однако Хринг заметил, что Сьод зря ограбил старика и, по его мнению, он еще пожалеет об этом. Но Сьод только пожал плечами.

Когда Херрауд и Боси возвращались из похода, они попали в такую сильную бурю, что их корабли далеко отнесло друг от друга. Херрауду с двумя драккарами удалось добраться до Эльварскера, а Боси с одним кораблем отнесло к Винланду [138]. В Винланде оказался также Сьод с двумя кораблями, только что пришедший из Аустрлёнда, где он покупал конунгу драгоценности. От людей Сьода Боси узнал о том, что сын Хринга ограбил его отца Твари.

Приказав своим спутникам вооружиться, Боси отправился навстречу к Сьоду и спросил, как тот собирается возместить добро, отнятое у старика.

– Ты, Боси, невероятно дерзок, раз осмеливаешься вести такие речи! – заносчиво заявил сводный брат Херрауда. – Или ты забыл, что конунг объявил тебя вне закона?

Тут оба взялись за оружие, и разгорелся между ними бой. Поединок кончился тем, что Боси убил Сьода. После этого он отпустил всех людей Сьода, но взял себе корабль со всем грузом.

Когда подул попутный ветер, Боси поплыл к Гаутланду и встретил там Херрауда.

Узнав о смерти Сьода, Херрауд нахмурился.

– Почему ты пришел ко мне? Ведь ты убил моего сводного брата!

– Я знал, – сказал Боси, – что без толку мне было бы избегать тебя, если бы ты захотел ответить за зло, причиненное твоему роду, но ведь и я защищал свою честь и честь своего отца!

– По правде сказать, смерть Сьода не является для меня большой потерей, – признался Херрауд. – И все же я отправлюсь к отцу и попытаюсь вас помирить, если смогу.

Боси заметил, что не ждет от конунга большой милости, но Херрауд сказал, что сделает все возможное.

Конунг Хринг принял сына едва ли не враждебно, потому что уже узнал о поединке между Боси и Сьодом. Тогда Херрауд сказал своему отцу:

– Мы с Боси, моим побратимом, хотим возместить потерю. Мы оба поступим тебе на службу и будем готовы сделать все, что ты потребуешь от нас.

Конунг сердито ответил на это:

– Большое же усердие ты проявил, Херрауд, защищая негодяя Боси. Мне кажется, что тебе более пристало отомстить за своего брата и наше унижение.

Херрауд покачал головой.

– Отец, мне кажется, что ты не слишком ценишь меня, раз не хочешь мириться по моей просьбе. Но я считаю, что предложил вместо Сьода лучшего человека на ту же службу.

Конунг прямо побагровел от гнева:

– Твое заступничество за Боси только портит дело, и, когда я смогу его поймать, он будет висеть гораздо выше, чем на памяти людей висел любой вор!

Однако Херрауда не так легко было запугать.

– Так ты, отец, не хочешь считаться со мной? Тогда имей в виду, что я разделю с Боси его судьбу. Я буду защищать его как самого себя, и мне хватит для этого жизни и мужества!

После этого сын конунга отправился прочь и не останавливался, пока не нашел Боси и не рассказал ему, как расстался с отцом.

Конунг Хринг велел трубить сбор своего войска, чтобы выйти против побратимов.

Через непродолжительное время между викингами разразилась битва. Войско конунга Хринга оказалось в два или три раза больше. И хотя Херрауд и Боси славно сражались и убили много воинов, но все же их одолели, схватили, заковали в цепи и бросили в темницу.

Конунг был до того разгневан, что хотел немедленно предать бунтовщиков смерти. Однако люди Гаутланда так любили Херрауда, что стали просить за него. Тогда, немного поостыв, конунг приказал привести своего сына. Затем он предложил Херрауду помириться с ним, но Херрауд с гордостью ответил:

– Я не помирюсь с тобой, отец, если ты прямо сейчас не велишь освободить Боси!

Конунг Хринг только рассмеялся:

– На это нечего и надеяться! Боси должен получить то, что заслужил!

– Если Боси умрет, тогда я буду считать себя вправе отомстить за его смерть! – не стал скрывать своих намерений Херрауд.

Конунг пришел в такой гнев, что после этого никто не посмел ему и слова возразить. Он приказал отвести Херрауда обратно в темницу, чтобы наутро свершить задуманную казнь.

В тот же день Бусла пришла поговорить со стариком Твари. Она спросила, не собирается ли он предложить выкуп за своего сына. Но хитрый и прижимистый бонд ответил ей на это:

– Я не хочу уменьшать свои богатства, ведь я все равно не смогу выкупить жизнь человека, который обречен на смерть! Но… где твое колдовство, Бусла? Ты бы могла сама оказать Боси нужную помощь!

Ведунья, рассердившись на старика, только бросила сквозь зубы:

– Ты повел себя хуже последнего нищего, ведь это из-за тебя Боси убил Сьода!

Не успела ночь пасть на землю, как Бусла явилась в комнату, где спал конунг Хринг, и начала мольбу, которую потом назвали «Мольбой Буслы». Позже она стала широко известна, поскольку было в ней много злых слов:

– Духи заблудятся, сбудется страшное, дрогнут утесы, мир обезумеет, погода испортится, если ты, конунг Хринг, не заключишь мира с Херраудом и не пощадишь Боси. Я так надавлю тебе на грудь, что твое сердце сгложут гадюки, твои уши закроются, очи вывернутся наизнанку… Сядешь ты на корабль – порвутся снасти, отлетят крепленья руля, холст паруса разорвется, снасти перетрутся… Поскачешь – завяжутся вожжи, конь захромает, и даже прямая дорога приведет тебя в логово троллей… Так продолжить ли проклинать тебя, Хринг?!

Тут конунг пробудился и вскричал:

– Замолчи, злобный дух, и убирайся прочь!

– Раз ты меня видишь, – сказала Бусла, – то я не оставлю тебя в покое, пока не получу желаемого!

Конунг захотел встать, но не смог и пальцем шевельнуть, а на слуг словно морок напал. А Бусла продолжила свою мольбу:

– Тролли и альвы, жители гор и великаны спалят твои палаты, коли не исполнишь мою волю!

Наконец Хринг, больше не в силах противостоять козням ведуньи, сказал ей:

– Прекрати злословить, и я подарю Херрауду жизнь, но Боси придется покинуть страну.

– Я смотрю, ты еще не осознал всю силу моих заклятий! – злобно прошипела Бусла.

Тут она начала стих, известный под названием «Стих Сюрпы». В нем были заключены такие сильные чары, что не каждый отважился бы прочитать его после захода солнца:

– Тогда станут тебя глодать псы, что явились из самого Хеля, а душа твоя погрузится в муки!

После «Стиха Сюрпы» конунг Хринг оказался совершенно изможден. Еле слышным голосом он спросил Буслу:

– Чего же ты хочешь?

– Дай Боси и Херрауду какое-нибудь поручение и поклянись, что если они исполнят его с честью, то заслужат полное прощение!

Конунг принес требуемую клятву, и после этого старуха исчезла.

Утром Хринг велел освободить своего сына и его побратима из темницы. Когда Херрауда и Боси привели к конунгу, он сказал им:

– Люди будут меньше уважать меня, но я исполню данную клятву: Боси останется цел и невредим, но он должен уехать из страны и не возвращаться, пока не принесет мне яйцо бьярмского орла, все расписанное золотыми рунами, и тогда мы помиримся. В противном же случае люди назовут его негодяем. А ты, Херрауд, поступай как хочешь: или отправляйся с Боси, или оставайся в Гаутланде.

После того как Херрауд изъявил желание сопровождать Боси, викинги навестили старика Твари и перезимовали у него. Когда настала весна, побратимы приготовились к отъезду из Гаутланда на одном корабле.

Следуя указаниям Буслы, Херрауд и Боси взяли курс на Аустрлёнд. Приплыв к берегам Бьярмаланда, они пристали у леса Винуског.

Скоро от одного охотника-бьярма викинги узнали, что страной правит конунг Харек. Он женат, и у него двое сыновей. Одного зовут Хрёрек, а другого Сиггейр. Они великие витязи, дружинники конунга Годмунда из Глэсисвеллира [139] и стражи его страны. Дочь конунга бьярмов носит имя Эдды. Она красива и сведуща во многих делах.

Херрауд, все мысли которого занимало драгоценное яйцо, едва обратил внимание на слова охотника об Эдде. Но Боси сразу загорелся желанием когда-нибудь добыть себе дочь конунга.

Утром Боси сказал своим людям, что они с Херраудом сойдут на берег и отправятся вглубь страны.

– Вы же ожидайте нас здесь месяц, а если мы не вернемся, то плывите, куда пожелаете.

И вот побратимы отправились в лес, где питались лишь тем, что удавалось подстрелить – зверями и птицами, но порой у них не оказывалось ничего, кроме ягод и древесного сока.

Однажды Боси и Херрауд пришли к какому-то хутору. Около ограды одного дома стоял мужчина и колол дрова. Он поздоровался с путниками и спросил, как их зовут. Викинги честно назвали себя. Тогда дровосек, назвавшийся Хокетилем, предложил гостям кров и ночлег.

Отведя Боси и Херрауда в дом, хозяин велел своей жене, пожилой женщине, накрыть стол. Тем временем красивая девушка, которая оказалась дочерью дровосека, принесла гостям сухую одежду, кувшин для мытья рук, а потом стала прислуживать за столом, подавая доброе пиво.

Боси часто поглядывал на девушку, улыбаясь и словно невзначай наступая ей на ногу, и она отвечала ему тем же.

Вечером викингов уложили спать на хорошие постели. Дровосек разместился в каморке, его дочь – посреди помещения, а побратимов устроили на кровати у наружной двери. Когда все уснули, Боси встал, подошел к постели девушки и приподнял ее покрывало. Она спросила, кто это. Боси назвал себя.

– Чего ты хочешь от меня? – спросила дочь дровосека.

– Я хочу закалить у тебя своего ярла, – сказал Боси.

– Что это за ярл? – удивилась бьярмийка.

– Он молод и прежде никогда не входил в силу, но ярла должно закалять смолоду.

Тут Боси дал девушке золотое кольцо и лег в постель рядом с ней. Теперь она спросила, где этот ярл. Боси попросил дочь дровосека взять его между ног, но она убрала руку, попросив придержать своего ярла, и спросила, почему он носит с собой такое чудовище, твердое как дерево. Викинг сказал, что оно смягчится в темной яме. Тогда девушка попросила его делать так, как он хочет. И вот Боси вставил ярла ей между ног. Тропа там была не очень просторная, но все же гостю удалось совершить поездку.

Нет нужды рассказывать о том, как часто и долго они закаляли ярла этой ночью, но известно, что Боси спросил:

– Не знаешь ли ты, где искать яйцо орла, за которым послали нас с побратимом и которое расписано золотыми рунами?

Дочь дровосека ответила, что с радостью вознаградит викинга своим рассказом за все удовольствие, которое он ей доставил:

– Здесь в лесу стоит большой храм. Он принадлежит конунгу Хареку, который правит Бьярмаландом. Там поклоняются божеству, рекомому Йомали. В храме есть много золота и драгоценностей. Этим храмом управляет мать конунга по имени Кольфроста. Она столь сильна в жертвенном служении, что ничто не может застать ее врасплох.

С помощью своего волшебства Кольфроста узнала наперед, что не переживет этот месяц. Поэтому она отправилась в виде оборотня на восток в Глэсисвеллир и увезла оттуда Хлейд, сестру конунга Годмунда, решив, что та станет жрицей после нее. А это все же великая потеря, ибо Хлейд из всех дев самая красивая и учтивая, и лучше бы ей избежать жестокой участи превратиться в безумную ведьму.

– Какие в этом храме имеются ловушки для чужаков? – спросил Боси.

– Там есть орел, – сказала дочь дровосека, – такой проклятый и жестокий, что убивает всех, кто случайно попадется ему. Он смотрит прямо на дверь и наблюдает за тем, кто входит, и нет надежды остаться в живых после ударов его когтей или после его яда. Под этим орлом и лежит яйцо, за которым тебя послали. Еще в храме живет один раб, который готовит еду жрице. На завтрак и ужин ей нужна двухлетняя телка. В храме имеется бык, троллеподобный и священный. Он связан железными путами. Покрывая телок, он передает им свой яд, и поэтому любой отведавший мясо телки теряет разум и становится одержим злыми духами. Увы, телку приготовят в пищу для Хлейд, сестры конунга, и она станет тогда похожей на тролля, как Кольфроста.

Утром Боси пошел к Херрауду и рассказал ему о том, что узнал.

В тот же день викинги увидели высокого человека в сером плаще. Он шел и вел за собой корову. Побратимы решили, что это тот самый раб, и остановили его. Боси ударил раба дубиной с такой силой, что тот рухнул замертво. Потом викинги зарезали телку, содрали с нее шкуру, набив ее мхом и вереском. Херрауд надел плащ раба и потащил за собой телячью шкуру. Боси же, пронзив раба копьем и набросив на него свой плащ, взвалил труп на спину.

Наконец побратимы подошли к храму. Херрауд в одежде раба вошел внутрь святилища. Он поставил телку в стойло, а быка отвязал. Но лишь бык прыгнул на телку, как набитая мхом шкура отлетела, а бык ткнулся головой в стену и сломал себе оба рога. Тогда Херрауд схватил животное за уши и губы и, сильно дернув, свернул ему шею.

Следом в храм вошел Боси, неся перед собой тело раба. Орел тотчас бросился из гнезда, желая съесть мертвеца. Он уже заглотил труп наполовину, когда Боси так надавил копьем, что оно вошло орлу в горло, пока не пронзило его сердце. Издыхая, орел запустил когти в ляжки раба и с силой ударил крыльями Боси по ушам, так что тот упал без памяти. Затем орел свалился на викинга сверху, трепеща в предсмертных судорогах.

В это время навстречу Херрауду выскочила Кольфроста. Схватка между викингом и великаншей вышла жестокой. У старухи оказались острые когти, которыми она разрывала плоть до костей. Но Кольфроста поскользнулась на крови орла и рухнула навзничь. Затем Херрауд и старуха начали отчаянно бороться, так что внизу оказывался то один, то другой. Очнувшись от шума, Боси схватил голову быка и ударил ей великаншу по носу. Тут Херрауд вырвал злодейке руки из плеч. Умирая, Кольфроста стала корчиться так, что земля под ней затряслась и покрылась трещинами. Наконец все стихло.

Побратимы решили пройтись по храму и хорошенько осмотреть его. В орлином гнезде Боси и Херрауд нашли яйцо, и оно все оказалось исписано золотыми рунами. Там же они нашли столько золота, что его невозможно было унести. Затем викинги подошли к уступу, где восседал идол Йомали, и сняли с него золотую корону, отделанную двенадцатью драгоценными камнями, а также ожерелье, которое стоило три сотни марок золота. С коленей Йомали они взяли такую большую серебряную чашу, что и четверо воинов не смогли бы ее осушить. Она оказалась доверху наполнена червонным золотом. А ткань, которой был занавешен идол Йомали, стоила больше, чем три корабля.

Наконец Боси и Херрауд нашли в храме боковую комнатку. В нее вела крепко запертая каменная дверь. Выломав ее и войдя внутрь, побратимы увидели сидящую на стуле молодую девушку. Ее волосы, прекрасные, как обмолоченная солома или золотые нити, были привязаны к подлокотникам. Вокруг пояса пленницы сверкала надежно замкнутая железная цепь.

Увидев незнакомых людей, девушка спросила, в чем была причина шума за дверью.

– Вам так недорога ваша жизнь, что вы явились сюда в руки троллей? Ибо те, кто здесь правит, сразу убьют вас, как только увидят! – заявила пленница, внимательно выслушав викингов.

Тут Боси и Херрауд догадались, что перед ними Хлейд, сестра конунга Годмунда с востока из Глэсисвеллира.

После этого между девушкой и ее освободителями состоялся разговор, какой бывает в таких случаях. Херрауд, пораженный красотой Хлейд, предложил сестре конунга стать его женой, на что та с радостью согласилась.

Решив таким образом дело, викинги и Хлейд вынесли из храма золото и драгоценности, а потом подожгли храм. Затем они отправились к дровосеку Хокетилю. Наградив его и его семью за гостеприимство и сведения о храме, они благополучно добрались со своей добычей до корабля.

Прибыв в Гаутланд, Боси и Херрауд принесли конунгу Хрингу яйцо, расписанное золотыми рунами, а также много другого добра. Кроме прочего, Боси подарил конунгу кубок Йомали. После этого конунг решил, что Боси и Херрауд искупили свою вину, и помирился с побратимами.

В это время ко двору конунга пришли Дагфари и Наттфари, посланцы конунга Харальда Боевого Зуба с просьбой о помощи перед знаменитой битвой на Бравеллире. Конунг Хринг попросил Херрауда отправиться на сражение вместо него и сказал, что пока позаботится о его невесте.

На этот раз Херрауд не стал перечить отцу и сделал все, как требовалось. Он и примкнувший к нему Боси вместе с пятью сотнями людей отправились на битву с конунгом Харальдом. В кровопролитном сражении на Бравеллире погибли конунг Харальд Боевой Зуб и с ним сто пятнадцать других конунгов, как рассказывается в саге о нем, и многие другие витязи, которых было больше, чем конунгов. Там же погибли Дагфари и Наттфари, а Херрауд и Боси были оба ранены, но все же выбрались живыми из боя.

Пока они отсутствовали, в Гаутланде произошли перемены, о которых будет рассказано ниже.

А теперь стоит вернуться к тому месту истории, когда Хлейд, сестра конунга Годмунда, исчезла из Глэсисвеллира. Когда конунг хватился ее, то велел искать в море и на суше, но никто не мог ничего о ней разузнать. Тогда конунг приказал Хрёреку и Сиггейру, сыновьям конунга бьярмов Харека, возглавить поиски Хлейд, обещав отдать девушку за Сиггейра. Братья сказали, они считают, что найти ее будет легко, если Кольфроста, жрица из Бьярмаланда, прибегнет к своему волхованию, а бог Йомали наполнит паруса их кораблей попутным ветром.

Вот Хрёрек и Сиггейр со своими людьми взяли пять кораблей и отправились в Бьярмаланд. Прибыв туда, посланцы Годмунда поспешили к храму. Но вместо величественного и роскошного святилища глазам путников предстала груда пепла.

Желая выяснить, что случилось с храмом, братья и их люди пересекли лес, придя к жилищу дровосека Хокетиля. Угрожая гневом конунга Харека, они выведали о том, кто разорил святилище Йомали и увез содержавшуюся там Хлейд. После этого посланцы Годмунда отправились к правителю Бьярмаланда, собрав с его помощью войско со всей страны. На двадцати трех кораблях они отправились в Гаутланд и прибыли туда в то время, когда побратимы еще бились на Бравеллире и дома оставался лишь конунг Хринг с немногими людьми. Бьярмы тотчас предложили отдать им Хлейд. Но конунг и его дружина предпочли умереть, сражаясь. После этого бьярмы забрали девушку, золото и драгоценности, а затем отплыли домой в Глэсисвеллир.

Конунг Годмунд очень обрадовался возвращению Хлейд и разрешил Сиггейру посвататься к его сестре. Но девушка ответила на это предложение отказом:

– Будет справедливо, если на мне женится тот, кто меня освободил из рук безумной Кольфросты!

Тогда конунг Годмунд пришел в сильный гнев и так сказал сестре:

– Не годится иноземным хёвдингам жениться на тебе. К тому же Сиггейр хорошо потрудился, привезя тебя из Гаутланда. Так что сестре конунга должно смирить свою гордыню и готовиться к свадьбе!

Когда Херрауд и Боси вернулись домой, они узнали, что в их отсутствие конунг Хринг был убит, а Хлейд похищена.

Боси спросил совета у своего отца, как им быть. Твари ответил, что они навсегда потеряют Хлейд, если потратят время на сбор большого войска. Тут явилась ведунья Бусла и предложила побратимам взять с собой Смида, искусного в чародействе старшего брата Боси.

Викинги собрали один корабль и с тридцатью членами команды отплыли на восток. Благодаря заклинаниям Смида все время пути в паруса Херрауда и Боси дул попутный ветер.

Наконец викинги приплыли к берегам Глэсисвеллира. Они поставили свой корабль напротив дикого леса, а Смид с помощью заклятий сделал его невидимым.

Как и в прошлый раз, в Бьярмаланде, Херрауд и Боси отправились в глубину леса, где встретили местных жителей, неких старика со старухой, у которых оказалась красивая и воспитанная дочь.

Дальше Боси проделал с девушкой то же самое, что и с дочерью Хокетиля, с той лишь разницей, что на этот раз викинг не закалял ярла, а поил жеребца в винном ручье…

После многочисленных забав девушка спросила гостя, что он за человек, а тот честно ответил и спросил в свою очередь, что нового произошло в стране. Дочь старика рассказала самую последнюю новость: братья Хрёрек и Сиггейр заполучили Хлейд, сестру конунга, убив конунга Хринга в Гаутланде. Свою речь она заключила следующими словами:

– Нечего, однако, думать застать врасплох людей Годмунда. В каждой гавани и на каждой улице у них есть соглядатаи. Что же касается жилища конунга, то в нем столько же дверей, сколько стражников. А все потому, что через три дня должна состояться свадьба Сиггейра и Хлейд.

Тут Боси спросил свою любовницу:

– Послушай, а есть ли человек, которого Годмунд ценит больше всех?

– Его зовут Сигурд, – ответила девушка, – он советник конунга и великолепный арфист.

– Наверное, сложно будет его отыскать… – задумался Боси.

– Проще простого, – усмехнулась дочь старика, – ведь недалеко от нашего дома живет его наложница, к которой Сигурд часто наведывается.

Поутру Боси рассказал Херрауду о том, что узнал ночью. После этого побратимы отправились на хутор, куда обычно приезжал гостить Сигурд. Там викинги подстерегли людей Годмунда и убили их. Боси пронзил Сигурда копьем, а Херрауд задушил его слугу. Затем побратимы отнесли мертвые тела на корабль, где Смид с помощью чародейства придал Боси внешность Сигурда, а сам присвоил себе обличье слуги. Перед уходом Смид рассказал Херрауду о том, что ему надлежит сделать в самое ближайшее время…

После этого мнимые Сигурд и его слуга отправились в город, в палаты Годмунда. Конунг узнал Сигурда и повел его внутрь. Решив похвастаться перед гостем, он отворил перед ним свою сокровищницу, а затем погреб, полный бочек с пивом и вином. Тогда Сигурд попросил виночерпиев не жалеть для гостей хмельных напитков и сделать так, чтобы в первый же вечер все перепились, не трезвея как можно дольше.

Слуги разместили гостей, а затем привели Хлейд, усадив ее на одну скамью с самыми знатными девушками. И вот начался праздничный пир. Конунг Годмунд сел на высоком месте, а Хрёрек стал прислуживать своему брату, жениху. Попросив разрешения сыграть для невесты, мнимый Сигурд взял в руки арфу и несколько раз провел по струнам. Те люди, которые прежде слышали игру настоящего Сигурда, сказали, что арфа на этот раз звучит как-то по-новому.

Когда провозгласили тост, посвященный Тору, мнимый Сигурд так быстро и сильно заиграл на арфе, что от этого пришло в движение все, что было не закреплено: ножи, тарелки, другая утварь. Кое-кто даже вскочил на ноги, решив, что началось землетрясение.

Потом конунг Годмунд спросил Боси:

– Можешь ли ты сыграть что-нибудь еще?

Мнимый Сигурд пожал плечами:

– Да, у меня остались еще кое-какие песенки. Но, я думаю, прежде вам всем следует немного отдохнуть.

Тут люди по совету гостя принялись осушать кубок за кубком.

Мнимый Сигурд тем временем сыграл «Песнь великанши», «Высокомерие» и «Песнь о Хьярранди». Затем последовал тост Одину и другим асам.

Наконец Боси заиграл мелодию, которая называлась «Сдуватель чепцов». От этой музыки с женщин смело чепцы, и они взлетели выше поперечной балки. Тогда вскочили и женщины и мужчины, и ни единой вещи не осталось в покое.

Наконец пришло время тоста, посвященного Фрейе, который всегда пили самым последним. Мнимый Сигурд убрал струну, что лежала поперек остальных, и попросил конунга приготовиться к «Сильной песне». Тут уже никто, включая конунга Годмунда, жениха и невесту, не мог удержаться от дикой пляски.

Между тем Херрауд велел своим людям пробить борта всем кораблям у берега. И вот когда танцы в палате были в самом разгаре, Херрауд вошел в жилище конунга и, быстро двигаясь между пляшущими, приблизился к Годмунду и ударил его так, что тот упал без сознания. Тут мнимый Сигурд не зевал. Он бросил арфу и, пользуясь поднявшейся суматохой, якобы преследуя неизвестного наглеца, вывел Хлейд через окно, а сам бежал следом за Херраудом.

Сиггейр погнался было за похитителями, но едва вскочил на борт корабля, как его столкнули в воду. Он еле выбрался на берег. Смид разрубил удерживавший корабль канат, викинги подняли парус и приналегли на весла. Из затеи Хрёрека преследовать викингов тоже ничего не вышло, ведь все корабли глэсисвеллирцев оказались негодными для погони. К тому же захмелевшие на свадебном пиру воины едва держались на ногах.

Боси, Херрауд и Хлейд плыли, пока впереди не показался высокий скалистый мыс. Путь прямо от него в море вел в Гаутланд, если же обогнуть его, можно было попасть в Бьярмаланд. Боси попросил Херрауда вместе со своей невестой Хлейд продолжить путешествие к родным берегам. Сам же сказал, что у него в Бьярмаланде есть некое дело. Однако Херрауд заявил, что ни за что не расстанется с побратимом.

– Знаю я, что так притягивает тебя к востоку. Кажется, дочь местного конунга зовут Эддой? Но тебе будет сложно одному добыть девушку. Прежде мы совершали подвиги сообща.

Тогда Смид предложил побратимам:

– Отправляйтесь-ка вы в дорогу оба. Я буду ждать вашего возвращения пять дней.

После этого Боси и Херрауд поплыли в лодке вдоль берега. Найдя укромную бухту, они спрятали лодку и пришли к жилищу, где жили старики бьярмы со своей дочерью. И на этот раз Боси удалось заслужить благосклонность дочери старика. Чтобы не тратить слов, скажем лишь то, что под конец викинг перестал сдерживаться и разогрел девушку так, что ее чуть не затошнило. После этого любовники взяли передышку, а Боси спросил девушку:

– Дружишь ли ты с дочерью конунга бьярмов Эддой?

Девушка, кивнув, ответила:

– Как подруга Эдды, я часто бываю в ее светлице.

Викинг сразу повеселел:

– Я подарю тебе три марки серебра за то, что ты приведешь дочь конунга ко мне в лес.

Тут Боси достал из своего кошелька три позолоченных ореха. Отдав их любовнице, он сказал:

– Чтобы Эдда не испугалась отправиться за тобой в лес, скажи, что нашла рощу, где в изобилии растут такие орехи.

На лице девушки проступила задумчивость.

– Я, кажется, поняла, в чем твой замысел. Но учти, что дочь конунга будет сопровождать евнух по имени Скальк – сильный, как двенадцать мужчин.

На это Боси лишь усмехнулся:

– Меня совсем не беспокоят такие пустяки. Вот если только Скальк не приведет с собой еще кого-нибудь!

Рано утром, когда дочь старика исполнила то, что от нее требовалось, приятели уже были в лесу, направляясь навстречу девушкам, сопровождаемым Скальком. Увидев Эдду, Боси поздоровался с ней и спросил:

– Почему ты гуляешь только с подругой и слугой? Где воины твоего отца?

Эдда с гордостью ответила:

– Я пришла за золотыми орехами, и если подруга и Скальк предали меня, от твоего благородства будет зависеть то, что дальше произойдет со мной.

– Тогда вот что сейчас произойдет, – заявил Боси. – Выбирай, что желаешь: или идти со мной добровольно, чтобы стать законной женой викинга, или я устрою с тобой скорую свадьбу здесь, в лесу. А твоего жалкого и трусливого евнуха я совсем не боюсь…

Тут Скальк выкатил глаза от ярости и, сжав кулаки, спросил:

– Кто ты, дерзкий невежа, позволяющий себе так бесстыдно угрожать дочери конунга и порочить ее верного слугу?

– Стану я отвечать такому скоту! – фыркнул Боси.

А Херрауд прибавил:

– Сказано тебе, пошел вон!

Тогда евнух ударил Херрауда большой дубиной, но викинг подставил щит. Удар оказался настолько сокрушительным, что щит и дубина разлетелись на куски. После этого Херрауд и Скальк сцепились, и началась у них отчаянная борьба. Евнух никак не уступал. Тут Боси приблизился и отрубил Скальку ноги, потом накинул петлю на шею и повесил его на суку могучего дуба. Затем Боси взял Эдду на руки и отнес ее к лодке.

Прибыв на корабль, где их поджидали Смид и другие викинги, побратимы отчалили от берега. Дочь конунга вначале с трудом переносила неволю, но ласковое обхождение Боси и чары Смида сделали свое дело. Скоро Эдда забыла о Бьярмаланде и стала думать только о том, как бы вместе со своим избранником ступить на берег Гаутланда.

Итак, братья Хрёрек и Сиггейр, собрав несчетное число воинов, приготовились отбыть в поход за похитителями Хлейд. Вначале они думали, что поход возглавит конунг Глэсисвеллира Годмунд, но нанесенная Херраудом оплеуха, по всей видимости, усиленная заклинаниями Смида, оказалась столь тяжела, что братьям пришлось самим взять командование над судами. У них было четыре десятка кораблей из Глэсисвеллира и еще несколько пристало по пути.

Сначала Хрёрек и Сиггейр прибыли в Бьярмаланд и посетили конунга Харека, своего отца, когда Херрауд и Боси только что уехали оттуда. Конунг Харек, пожаловавшись на пропажу Эдды, изъявил желание присоединиться к войску своих сыновей. На шестидесяти кораблях глэсисвеллиры и бьярмы прибыли в Гаутланд. Но к тому времени Херрауд и Боси уже были готовы отразить нападение. Отложив свадьбы с Хлейд и Эддой до лучших времен, они по совету мудрого Смида велели кузнецам день и ночь ковать копья, топоры и наконечники стрел.

Едва завидев врагов, Херрауд приказал вывести свои корабли им навстречу, хотя его силы уступали силам Хрёрека, Сиггейра и Харека.

Смид поставил свой корабль напротив корабля конунга Харека, Боси – напротив Хрёрека, а Херрауд – напротив Сиггейра. Тотчас закипел между ними жестокий бой, в котором обе стороны отличились чрезвычайным упорством.

Когда битва только началась, Сиггейр поднялся на корабль Херрауда. Снидль, воин, что находился на носу судна, метнул копье в Сиггейра. Тот поймал копье в воздухе и метнул назад в бросившего оружие воина. Копье пронзило Снидля, пролетело с ним через всю палубу и пригвоздило его к корме корабля. Херрауд повернулся к Сиггейру и ударил того алебардой, пробив щит насквозь. Но Сиггейр так сильно тряхнул щитом, что Херрауд выронил алебарду. Затем Сиггейр ударил Херрауда по шлему и отсек от него кусок вместе с правым ухом. Херрауд подхватил с палубы большую дубину и ударил бьярма в нос так, что забрало шлема вошло в лицо, сломало нос и выбило все зубы. Сиггейр прыгнул обратно на свой корабль, на некоторое время растянувшись на палубе без сознания.

Тем временем чародей Смид схватился с поднявшимся на его корабль конунгом Хареком с одиннадцатью людьми. В руках у Смида был меч-сакс, заговоренный старухой Буслой, ибо бьярма не брало обычное оружие. Удар меча пришелся Хареку по зубам, так что они все оказались выбиты, небная кость сломана и обе щеки рассечены. Но вместо того чтобы рухнуть в беспамятстве, как Сиггейр, конунг резко изменил свое обличье, превратившись в летающего дракона. Взмыв на своих кожистых крыльях над палубой, он изрыгнул на корабль потоки яда. Множество воинов захлебнулось в них. После этого Харек бросился вниз на Смида и проглотил его.

Вдруг откуда ни возьмись показалась птица, которую называют скергип. У нее была большая и ужасная голова, не уступающая дьявольской. Птица напала на дракона, и схватка их была страшной. Противоборство двух чудовищ кончилось тем, что оба они рухнули вниз: скергип упал в море, а дракон – на корабль Сиггейра.

Между тем Херрауд с дубиной в руках прыгнул на палубу бьярмского судна. Он ударил Сиггейра, разнеся ему весь череп. Сиггейр свалился за борт и больше уж не всплывал.

В это время конунг Харек принял обличье вепря. Он схватил Херрауда зубами, сорвал с него всю кольчугу, вонзив зубы в грудь. Херрауд в ответ ударил вепря по рылу, отрубив его до самых глаз. Херрауд так ослабел, что упал навзничь, а вепрь принялся топтать его копытами.

И тут вместо скергипа на корабле появилась большая росомаха с мощными клыками. Она прогрызла дыру в паху кабана, вытащила оттуда кишки и прыгнула за борт. А Харек уже в человеческом обличье бросился за ней. Они оба пошли ко дну, и никто из них позже не всплыл… Впоследствии люди сочли, что скергипом, а потом росомахой была старуха Бусла, мстившая за смерть своего любимца Смида, ибо с тех пор ее никто никогда больше не видел.

Боси бился очень мужественно. Он убил уже многих врагов и сильно утомился, когда все же напал на ступившего на корабль Хрёрека. Боси ударил бьярма по щиту, расколов его сверху донизу, и отсек воину лодыжку. Меч Боси попал в брашпиль и переломился посредине. Хрёрек ударил в ответ. Боси увернулся на пятке. Меч скользнул по шлему, обрушился на плечи, сорвал с викинга кольчугу, нанес рану в лопатку, опустился через спину так, что вся одежда слетела, а Боси остался совсем голый. После этого меч бьярма отсек викингу пятку. Но Боси, удержавшись на ногах, схватил балку и ударил Хрёрека. Тот, не успев перескочить через борт корабля, развалился на две половины.

Когда погибло почти все войско, пришедшее с востока, побратимы остановили битву, пощадив оставшихся в живых воинов. После этого был сделан смотр войска. Боеспособных людей осталось не более сотни. Но все гаутландцы принялись хвалить Боси и Херрауда за одержанную великую победу. После раздела добычи те, кого можно было еще исцелить, отправились залечивать раны.

Потом Херрауд и Боси отпраздновали свадьбы с Хлейд и Эддой. На свадьбах не было недостатка в угощении, добром и обильном. Вейцла продолжалась целый месяц, а потом еще гостей отпустили домой с достойными подарками.

После этого Херрауд принял звание конунга и получил власть над всеми владениями, где правил его отец.

Вскоре побратимы собрали войско и отправились в Бьярмаланд. Боси на правах мужа Эдды предложил местным жителям признать его своим конунгом, обещая правосудие и новые справедливые законы. А так как после смерти Харека в Бьярмаланде не стало вождя, люди недолго раздумывали над предложением Боси, тем более что Эдда и прежде была им известна своим добрым нравом.

Взяв власть над Бьярмаландом, Боси отправился на восток в Глэсисвеллир, где примирил конунга Годмунда с конунгом Херраудом.

О детях Боси и Эдды ничего неизвестно. Но от дочери бьярма-дровосека Боси имел сына Свиди, прозванного Смелым в нападении. Свиди впоследствии стал отцом Вильмунда Рассеянного.

Между тем Херрауд и Хлейд крепко полюбили друг друга. Их дочерью стала Тора по прозвищу Горная Лань, на которой, когда девушка выросла и достигла брачного возраста, женился Рагнар Меховые Штаны…

И здесь мы заканчиваем сагу о Боси и Херрауд.

Рагнар был единственным сыном могущественного правителя Дании конунга Сиварда по прозванию Ринг, что значит «Кольцо». Рагнар с самых юных лет славился богатырской силой и исполинским ростом. Был он красив собою и весьма разумен. Со своими друзьями и близкими он был добр, но отличался крайней жестокостью к своим недругам. Когда он вырос, то без труда добыл себе и дружину, и боевые корабли и стал таким величайшим воином и конунгом, что трудно было найти ему равного во всем Северном Крае, иначе называемом Нордхеймом [140]. Прозвище свое Лодброк, то есть Меховые Штаны, Рагнар, сын Сиварда Ринга, жизнь которого была полна самых удивительных деяний и славных подвигов, получил, добывая себе одну из своих жен, и мы поведаем вам, как это вышло, но сперва нам хотелось бы рассказать, как, еще будучи отроком, Рагнар проявил в себе качества отважного и смелого воина, а также свой недюжинный ум.

Отец Рагнара Сивард Ринг, или Сивард Кольцо, как мы уже говорили выше, правил Данией, но не полностью, а только двумя частями ее – Сьяландом и Сканией [141]. Третья же часть Дании, Ютландия, в то время находилась в руках его двоюродного брата по имени Ринго. Этот самый Ринго был ярым недругом Сиварда Кольцо и считал, что имеет такие же права на датский престол.

Единая Дания, которую прежде боялись все ее недруги, таким образом, ослабла и стала подвергаться нападениям со стороны тех, кто прежде не осмеливался даже и помыслить об этом, и Сивард, презревши опасность, исходившую изнутри, был вынужден давать отпор внешнему врагу и потому на протяжении пяти лет упорно оборонял свою отчизну от вражеских нашествий. И он говорил, что следует терпеливо переносить внутренний недуг, чтобы тем легче можно было излечить недуг внешний.

Когда конунг Сивард в очередной раз отправился в поход, дабы отразить нападения недругов, Ринго решил воспользоваться этим случаем, для того чтобы захватить владения Сиварда. Поставив перед собой твердую цель единолично править всей державой, он начал внутреннюю войну с тем, кто все это время заботился об охране внешних границ всей страны. Напав на земли Сиварда, этот вероломный негодяй самым неблагодарным образом отплатил тому, кто защищал общее для них обоих отечество.

Тогда те из жителей Сьяланда, которые были особенно преданы Сиварду, решили наглядно показать свою верность отсутствовавшему королю и стали называть своим королем его сына Рагнара, хотя тот к тому времени едва вышел из младенческого возраста. Они делали это не потому, что не знали о неспособности ребенка править страной, а в надежде, что этот поступок станет верной порукой их готовности идти до конца и сражаться против недруга и побудит их пребывавших в нерешительности товарищей мужественно выступить против Ринго.

Однако сьяландцев, решивших бороться против Ринго, было мало, и его силы намного превосходили их. Между тем до Ринго дошла весть, что Сивард отразил напавшего врага и уже возвращается домой, и он решил действовать немедля. Пользуясь численным превосходством своего войска, он окружил преданных Сиварду и его сыну сьяландцев и выдвинул условие: либо они сдаются на его милость и признают его своим конунгом, либо он перебьет всех.

Дело казалось безвыходным – либо принять смерть, либо предать своего законного владыку и подчиниться узурпатору. И вот тут-то проявилось хитроумие юного Рагнара, который в это время как раз находился в войске сьяландцев, окруженных армией Ринго.

Предводители сьяландцев, не зная, как быть, собрали тинг, чтобы обсудить создавшееся положение. Мнения разделились – одни выступали за то, чтобы принять неравный бой и, мужественно погибнув с оружием в руках, сохранить свою честь и верность законному правителю, а более нерешительные склонялись к тому, чтобы сдаться на милость Ринго. И тут слово попросил юный Рагнар, который тоже случайно оказался на тинге.

Мечи секлись! Сверкала сталь!

Глядели асы с облаков:

Я воевал и побеждал

Во славу предков и богов!

– Короткий лук выпускает стрелу неожиданно, – сказал отрок. – Нас мало, и потому враг не будет ожидать от нас подвоха. Давайте обманем Ринго и сделаем вид, что мы сдаемся и переходим на его сторону, а сами, выбрав удачный момент, уйдем от него и ударим ему в спину. Так мы и сохраним жизни, и поможем моему отцу одолеть врага. Лучше предотвратить гнев врага напускным смирением, нежели, ответив отказом, вооружить его для того, чтобы он напал на нас еще беспощаднее. Противясь воле более сильного, не сами ли мы подставляем свое горло под его меч? Самый действенный обман зачастую тот, о приготовлениях к которому известно менее всего. Только хитростью можно загнать лису в сети.

Своей разумной речью он положил конец их колебаниям, а также дал неприятельскому войску сильное подкрепление, которое, впрочем, сулило ему в будущем одни лишь потери. Участвовавшие в сходке, подивившись умению мальчика говорить не меньше, чем разумности сказанного им, с удовольствием последовали совету того, чья исключительная мудрость, как казалось, превосходит то, что можно было ожидать от человека его возраста. Старики, которым недоставало собственного разума, не устыдились последовать советам ребенка, которые хотя и исходили от того, кто был юн годами, но были столь разумны, будто шли из уст умудренного жизнью и опытом бывалого зрелого мужа, и надо было быть совершенным глупцом, чтобы пренебречь ими.

Тем не менее, понимая, что Рагнар все-таки еще ребенок и что Ринго видит в нем соперника в праве на корону Дании и может расправиться с ним, старейшины сьяландцев решили потихоньку отправить мальчика в Норвегию к его деду, которого также звали Сивардом.

Между тем Сивард Кольцо, покончив с внешним врагом, напал на войско Ринго, и сьяландцы тотчас воплотили замыслы Рагнара в жизнь и ударили узурпатору в тыл. В ходе сражения войска Ринго были разбиты, а сам он убит. Однако и Сивард Кольцо получил в битве серьезную рану, от последствий которой он по прошествии некоторого времени скончался. Таким образом, Рагнар унаследовал датский престол.

Вернувшись из Норвегии, Рагнар стал править Данией, однако скоро узнал, что на владения его деда напал конунг по имени Светин Фрё. Этот жестокий конунг убил старого Сиварда и, захватив в плен его жен и еще множество женщин и юных дев, решил надругаться над ними и обесчестить, продав их в дома разврата.

Узнав об этом, Рагнар вернулся в Норвегию, горя желанием отомстить за своего деда. Как только он прибыл туда, многие из вышеупомянутых женщин, которые либо уже подверглись бесчестью, либо были в страхе от угрожавшей их целомудрию близкой опасности, переодевшись в мужские платья, сразу же начали сбегаться к нему в лагерь, заявляя, что предпочтут смерть поруганию, и выражая готовность с оружием в руках отстаивать свою честь. И он, мститель за смерть деда и поруганных женщин, не погнушался воспользоваться помощью тех, за чей позор пришел отомстить.

Среди женщин, пришедших в стан Рагнара, была и одна опытная в ратном деле девушка по имени Лагерда, которая имела отважное сердце и сражалась наравне с мужчинами. Распустив золотые волосы по плечам, она бесстрашно билась с врагом в первых рядах. Все восхищались ее непревзойденными подвигами и изумлялись ее отваге, поскольку развевавшиеся за спиной волосы выдавали, что она женщина.

Во время одной из таких битв Рагнару удалось одолеть войска Светина Фрё. Расправившись с убийцей своего деда, Рагнар посчитал дело конченым и вернулся в Данию. Однако воспоминания о златовласой воительнице не давали ему покоя. Тогда Рагнар принялся настойчиво расспрашивать у своих воинов об этой девушке, на которую он обратил внимание, когда она сражалась в первых рядах во время боя, признав, что лишь сила этой женщины принесла ему сегодня победу. Узнав, что Лагерда происходит из весьма знатного рода, и памятуя о ее красоте, поразившей его так же, как и ее отвага, Рагнар заслал к ней сватов.

Но Лагерда оказалась крепким орешком. Любая другая девушка сочла бы за честь принять предложение от столь высокородного и могущественного человека, каковым являлся король Дании Рагнар, и с радостью бы вышла за него, но Лагерду это вовсе не прельстило.

Она сделала вид, что принимает сватовство и согласна стать невестой Рагнара, однако в глубине души питала только презрение к его чувствам. Внушив своим ложным ответом пылкому жениху уверенность в осуществлении его желания, она велела привязать в своей прихожей медведя и пса, чтобы при помощи этих хищных зверей преградить влюбленному путь в свою спальню. Рагнар же, воспряв духом от благоприятного ответа и сев на драккар с малой дружиной, переплыл через пролив и вернулся в Норвегию. Оставив дружину в прибрежной долине, он в одиночку направился к дому невесты, но на входе на него тут же напали огромный медведь и свирепый пес. Однако Рагнар не растерялся – медведя он тут же пронзил копьем, а собаку задушил своими стальными руками. Так что теперь Лагерде некуда было деваться, и она была вынуждена выйти замуж за Рагнара. После свадьбы с Лагердой Рагнар решил остаться в Норвегии и прожил в ней три года. От этого брака у Рагнара родились две дочери, чьи имена не сохранились, и сын по имени Фридлев.

Полагая, что из-за своего брака Рагнар никогда больше не вернется в Данию, юты, по своей натуре весьма своевольные и не забывшие, что по его вине погиб их прежний правитель Ринго, заключили союз с жителями Скании и пошли войной на сьяландцев, верно хранивших преданность Рагнару. Узнав об этом, Рагнар собрал тридцать кораблей, благодаря попутному ветру добрался до дома и в сражении близ Витеби разбил войско отважившихся выступить против него жителей Скании. По окончании зимы он с успехом сражался с ютами, жившими у пролива Лимфьорд. В очередной раз одолев жителей Скании и Халланда, он принял решение развестись с Лагердой. Дело в том, что он не доверял своей супруге, памятуя о том, как она пыталась убить его, натравив на него свирепых хищных зверей…

В то время жил в Остготланде богатый и могучий ярл по имени Херрауд [142], у которого была дочь необыкновенной красоты и редкого ума по имени Тора. Ее прозвали Боргариортой, или, по-другому, Горной Ланью, потому что жила она в тереме, находившемся на высокой горе. Как лань превосходит своей красотой прочих зверей, так и Тора затмевала своею красою всех прочих дев. Херрауд души не чаял в своей дочери и очень оберегал ее, а потому окружил терем на горе, в котором она жила, неперелазным тыном, чтобы никто не смел ее похитить. Слава о красоте и уме Торы Боргариорты шла далеко вокруг, но была одна беда, которая омрачала радость и гордость ее отца и возбуждала в нем великую печаль.

Как мы уже говорили, ярл Херрауд так любил свою дочь, что ни в чем ей не отказывал, опекал, баловал и одаривал ее сверх всякой меры и однажды, желая сделать ей приятное, сам того не ведая, накликал беду на свое любимое чадо.

Однажды он решил подарить ей маленького змееныша, найденного в пустошах, необычайно красивого, и змей этот Торе очень понравился. Девушка посадила его в ларец из ясеня и подложила под него золото. Недолго прожил он там, прежде чем сильно вырос, как и золото под ним. Не стало в ларце ему места, и улегся он снаружи вокруг ларца. В конце концов вышло так, что не стало ему места и в светлице, и золото выросло под ним, как и сам змей. Теперь он улегся вокруг жилища, так что голова и хвост соприкасались, и трудно стало иметь с ним дело. Никто из людей не смел подойти к терему из-за этого змея, кроме одного человека, который приносил ему еду. Потребность же его в пище возрастала день ото дня – говорят, что чудовище это в день сжирало одного быка, а порой и двух сразу.

Все это так расстроило ярла, что он торжественно пообещал, что отдаст свою дочь замуж за человека, который одолеет и убьет змея, кем бы тот ни был. Лежащее же под змеем золото будет ее приданым. Эти новости распространились широко по стране, но все же никто не осмеливался одолеть этого великого змея.

Рагнар к тому времени уже развелся с Лагердой и был свободен. Как и многие другие мужчины, он слышал об обещании ярла Херрауда и был весьма заинтригован им, но поначалу сделал вид, что ему эта новость неинтересна. А между тем сам он думал, как ему добыть красавицу, одолеть ужасного ядовитого змея и при этом остаться в живых. И скоро ему пришла в голову одна дерзкая мысль о том, как осуществить свой смелый замысел.

Тогда он попросил свою старую кормилицу, слывшую искусной портнихой, сшить ему особую одежду: накидку из косматого меха, такую же шапку и штаны. Когда он получил этот чудной наряд, то велел слугам долго варить его в смоле, а потом вывалять в песке и дать ему затвердеть. Тем же летом он со своими кораблями отправился в путь в Остготландию и там, встав на якорь в пустынном заливе, заночевал на своем драккаре. На другое утро, едва начало светать, надел Рагнар свое удивительное платье и, спрыгнув в воду, добрался до берега вплавь. И сделал он это не зря, а опять-таки с умыслом – от соленой морской воды его и без того твердая косматая одежда стала прочной, как стальной доспех, и колючей, как железные шипы.

Выйдя, таким образом, на берег, он направился к терему прекрасной девы. Там он увидал исполинского змея, обвившегося вокруг ограды, бесстрашно набросился на него и вонзил в него копье. И прежде чем тот успел защититься, Рагнар нанес ему второй удар, налегая на копье так сильно, что его лезвие насквозь пронзило змея, и так круто повернулся, что древко переломилось надвое. Змей обрызгал Рагнара своей гнилой кровью и ядовитой слюной, но жесткая броня косматой одежды не позволила яду проникнуть в тело. Рана змея была смертельна, но он издыхал долго и бился о землю с таким ужасным шумом, что весь девичий терем задрожал. Проснулись женщины в высокой палате, и Тора выглянула в волоковое окно, чтобы посмотреть, что случилось. Она увидала перед домом человека огромного роста и змея, бившегося в смертных муках; но так как еще не совсем рассвело, то она не могла распознать его лица…

Увидев, что змей издох, Рагнар тотчас ушел с отломанным древком, а само копье осталось в ране у змея. Поутру все это рассказали ярлу, и он со своей свитой явился к терему дочери и увидел огромное бездыханное тело чудовища и торчащий из него обломок древка копья.

С большим трудом Херрауд вытащил копье, которое было так тяжело, что немногие могли его удержать. Тогда он велел созвать весь народ со своей земли на тинг, предполагая, что убивший змея в доказательство этого принесет с собою отломанное древко. Рагнар на своих кораблях также услышал, что поблизости назначено народное собрание. Он пришел туда со всей своей дружиной и остановился с нею поодаль от толпы. Герольды стали носить копье и показывать его людям, но никто из подданных Херрауда не признал его своим. Тогда герольды подошли к воинам Рагнара и стали показывать его им. Когда, наконец, обломок дошел до самого Рагнара, он предъявил древко, которое полностью подходило к копью. И все сразу поняли, что змея мог убить только он и никто другой.

Ярл тотчас велел устроить в честь Рагнара и его людей пышный и богатый пир. На этом пиру Херрауд попросил Рагнара подробно рассказать о том, как он умудрился одолеть столь неуязвимое и грозное чудовище и избежать неминуемой гибели от его яда. И тогда Рагнар показал ему свой удивительный наряд из козьего меха. Ярл, внимательно осмотрев это странное одеяние, поразился, насколько все оно было твердое, косматое и колючее, и сразу понял, почему Рагнар не был отравлен змеем…

Поскольку и Херрауд, и Рагнар уже были изрядно навеселе, то ярл попросил своего гостя и спасителя снова облачиться в этот странный и чудной наряд, и Рагнар согласился. И наряд этот выглядел так необычно и вместе с тем так забавно, что ярл не удержался от смеха. Но более всего его развеселили грубые штаны, из-за которых он и дал Рагнару в шутку прозвище Лодброк, что означает «Меховые Штаны». Рагнару было тоже весело, и он принял это прозвище и никогда не обижался на него. И с тех пор все так и стали называть его не иначе как Рагнар Лодброк, а попросту говоря, Рагнар Меховые Штаны…

На том веселом пиру Рагнар наконец увидал Тору Боргариорту воочию. Наш герой был восхищен ее красотой и тут же напомнил ярлу о его обещании и потребовал выдать ее за него немедленно. Ярл сдержал свою клятву, и пир по случаю избавления от чудовища перерос в великолепную свадьбу. Рагнар увез супругу в свои владения, а весть о его подвиге разнеслась по всему Нордхейму.

После того Рагнар стал править отцовскою землею. Сам жил он в Лейре (на острове Зеландия), а в Упсале сидел подвластный ему конунг Эстейн, сын Харальда Золотого зуба, и управлял Швецией. Рагнар очень любил Тору, и пока он жил с нею, то ради нее оставался по большей части дома, в своем королевстве, и уже не так много странствовал по морям, как бывало. Тора родила ему двух сыновей, Эрика и Агнара, которые оба выросли в красивых и сильных юношей и сделались очень искусными, ловкими и отважными воинами. Случилось однажды, что Тора занемогла, и недуг ее был так жесток, что она скоропостижно умерла. Это чрезвычайно опечалило Рагнара, и он сказал, что уже никогда не женится в другой раз. Теперь ему больше не сиделось дома; он поручал своим приближенным и сыновьям править своими землями, а сам ходил воевать на морях, чтобы рассеять свое горе.

Если вначале, когда Рагнар только сватался к своей первой супруге, отважной воительнице Лагерде, эта гордая дева пренебрегала его чувствами, то со временем она полюбила его, и ее чувства к нему укрепились после того, как она родила ему детей. Развод с Рагнаром стал для нее тяжелым ударом, но она мужественно перенесла его. После того как до нее дошла весть о свадьбе Рагнара с Торой Боргариортой, она тоже приняла предложение одного из норвежских конунгов и вышла замуж во второй раз.

Между тем в Дании, среди жителей Ютландии и Скании, вновь разгорелся неугасимый огонь мятежа. Отняв королевское звание у Рагнара, они передали власть человеку по имени Харальд. Рагнар отправил в Норвегию, к Лагерде и ее супругу, послов с просьбой о дружеской помощи против одолевавших его бунтовщиков. Лагерда, которую все еще переполняла любовь к нему, поспешно прибыла в Данию вместе со своим новым мужем. Она привела флот в сто двадцать кораблей на помощь тому, кто не так давно отверг ее.

А Рагнар, в свою очередь, решил призвать к себе на помощь людей всех возрастов без разбора, добавив к сильным воинам слабых, не стесняясь ставить рядом с могучими бойцами отряды слабосильных стариков и детей. Первым делом он попытался разбить войско жителей Скании. Изнурительная битва с бунтовщиками произошла на поле, которое называлось Пушистым, и в ходе его перевес был на стороне противников Рагнара.

Оказавшись на грани поражения, Рагнар своими словами и доблестными подвигами смог поднять угасший было боевой дух своего войска, и тех, кто был готов уже уступить, он убедил попробовать еще раз сразиться за победу.

И Лагерда, в чьем нежном теле жили достойная мужчины доблесть и неукротимый боевой дух, примерами своей выдающейся отваги смогла уберечь своих уже было дрогнувших воинов от желания бежать. Совершив обходной маневр, она вышла в тыл ничего не подозревавшего врага, посеяв в его лагере страх и смятение. Под конец войско Харальда пришло в замешательство, а сам он, видя гибель своих воинов, бежал в Германию.

Вернувшись после этой битвы домой в Норвегию, Лагерда ночью вонзила в горло своего мужа наконечник копья, который спрятала в своем платье, и присвоила, таким образом, себе его власть и титул. Эта своенравная женщина считала более для себя удобным править королевством без мужа, чем быть вынужденной делить его с ним. Так Лагерда стала полновластной королевой и более уже никогда не выходила замуж.

Рагнар Лодброк, как мы уже и говорили, очень сильно тосковал по своей любимой жене Торе и долго оплакивал ее безвременную кончину. Желая позабыть о своем горе и утешиться, Рагнар Лодброк решил вновь вступить на путь военной славы.

Он обратил все свои помыслы на усиление своей армии и приказал, чтобы каждый глава семейства отдал ему на службу в войско либо самого никчемного из своих сыновей, либо того из своих рабов, кто был ленив в исполнении своей работы или в чьей преданности хозяин не был уверен. И хотя казалось, что этот закон мало отвечает его целям, Рагнар был уверен в том, что даже самые малопригодные из данов превосходят в отваге самых храбрых представителей других народов. Самим же непокорным юношам и строптивым рабам это принесло огромную пользу, ибо все они наперебой стремились стереть с себя клеймо негодности и избавиться от неволи. И в итоге, став дружинниками Рагнара Лодброка, они проявили себя как безрассудно отважные воины и покрыли свое чело неувядаемой боевой славой.

Собрав, таким образом, большое войско, Рагнар обратил свое оружие против Британии. Он неоднократно делал набеги на английские королевства, а в то время их было несколько. Так, например, он убил в бою короля Нортумбрии Хаму, отца юного принца по имени Элла, о котором мы еще услышим. После этого он убил правителей Скотии [143], Петии, а также тех островов, которые обычно называют Южными, или Полуденными. Также он лишил Норвегию ее государей и отдал ее под власть своего сына Фридлева, которого он к тому же поставил править и над Оркадскими [144] островами, после того как их правитель был также убит им.

Между тем некоторые из данов, те, что были наиболее упорны в своей ненависти к Рагнару, упорно продолжали вынашивать в своих сердцах мятежные замыслы против его власти. Сплотившись вокруг некогда бежавшего из страны Харальда, они попытались воплотить в жизнь потерпевшие крах планы этого неудавшегося тирана. В своем безрассудстве эти люди призывали наиболее своенравных из своих соотечественников выступить против короля и начать междоусобную войну, желая запутать Рагнара неурядицами внутри страны, когда он только что разобрался с угрозами извне.

Чтобы усмирить их, Рагнар направился к ним с большим флотом. Разгромив войско мятежников, самого Харальда, бывшего предводителем этой мятежной армии, он заставил снова бежать в Германию, вынудив его с позором оставить то высокое звание, которое он бесчестно себе присвоил. Не довольствуясь простой казнью для пленников, Рагнар пожелал, чтобы они умерли в мучениях, подвергнувшись самым жестоким истязаниям. Кроме того, земельные владения тех, кто бежал вместе с Харальдом, он разделил среди служивших в его войске. Но даже это не смогло утолить его жажды мести, и он решил напасть на Саксонию, полагая, что эта страна – прибежище его врагов и что бежавший Харальд тоже находится там. Призвав к себе на помощь старших сыновей, он выступил против императора франков Карла Лысого [145], который в то время находился как раз на северной границе своей империи.

Выступив против императора франков Карла, Рагнар Лодброк решил напасть на него неожиданно. Подойдя к лагерю императора, он решил обезвредить выставленные караулы и скрытно обойти дозорные посты. Рагнар полагал, что остальное будет делом нетрудным, и надеялся, что его дальнейшие задумки уже не встретят препятствий.

Однако именно в этот момент к Карлу неожиданно явилась одна обладавшая даром пророчества женщина, которая, желая спасти своего императора, предупредила его о намерениях Рагнара, и благодаря ее верному предсказанию Карл смог избежать угрожавшей ему опасности. Она сообщила ему, что флот Рагнара остановился в устье реки Сигнины. Император внимательно выслушал ее предостережение, понял, что враги уже близко, и велел своим войскам вступить в бой с варварами, на которых ему было указано этой женщиной. Началась битва, исход которой, впрочем, совершенно не соответствовал тем мерам, которые Карл предпринял для того, чтобы избежать грозившей ему опасности. И этот внук Карла Великого, неутомимого завоевателя почти всей Европы, наследник славы грозного завоевателя, одержавшего многочисленные блестящие победы и покорившего значительную часть мира, теперь с горечью и стыдом видел, как легендарное воинство франков, покорившее столько стран и народов, само позорно обратилось в бегство и было наголову разбито горсткой воинов из страны северных варваров.

Вдохновившись своей первой победой над императором, который гордо называл себя владыкой римлян и франков, Рагнар отважился действовать еще решительней. На ста двадцати драккарах, на которых находилось пять тысяч воинов, он поднялся вверх по реке Сене и неожиданно захватил и полностью разграбил Париж. Это был самый первый поход викингов на этот славный и богатый город, который позже станет столицей королевства Франции, и, как говорили позднее, самый успешный из них.

Император Карл был вынужден признать свое поражение. Чтобы Рагнар и его воины покинули город, ему пришлось выплатить большую дань – семь тысяч фунтов золотом и серебром. Взамен Рагнар пообещал больше не трогать Париж и сдержал свое слово, но, возвращаясь домой, разграбил все франкские земли, которые пересекал. Говорят, именно с этих самых пор в молитвах франкских монахов появились такие слова: «От ярости норманнов избави нас, Боже!»

Взятие Рагнаром Парижа пришлось на двадцать восьмое марта восемьсот сорок пятого года от Рождества Христова, и с тех пор этот самый день празднуют во всем северном крае, именуемом Нордхеймом, – и в Дании, и в Норвегии, и в Швеции, и в далекой Исландии – и называют этот праздник День Рагнара Лодброка.

Проведя в морских походах почти пять лет, Рагнар смог полностью подчинить себе многие народы и навести на них большой страх перед викингами. Многие знают и помнят о победоносных походах Рагнара на запад и о том, как долгое время само имя его наводило ужас и на франков, и на жителей Британии. Говорят, что с тех пор в королевствах английских правители начали собирать с народа особую дань для выплаты викингам, и назывался этот весьма обременительный новый налог «Датские Деньги». И короли Англии продолжали брать эти пресловутые «Датские Деньги» со своих подданных даже тогда, когда датские и норвежские викинги уже и дорогу забыли к британским берегам…

Все помнят о походах Лодброка на запад, однако мало кто помнит и говорит, что Рагнар и его войска ходили и на восток, в далекие, заснеженные и богатые мехом пушных зверей края биармов, иначе именуемых чудью, и финнов, которые сами себя называют суоми. И надо сказать, здесь, на востоке, среди народов, которых считавшиеся на Западе неукротимыми варварами нордхеймцы сами почитали за необузданных дикарей, ратные победы Рагнара были далеко не столь успешными и легкими, как среди народов Запада.

Первый поход Рагнара на Биармию был поначалу успешным, однако вскоре обнаружилось, что недавно побежденные биармы, плохо следуя своим клятвам быть верными подданными Рагнара Лодброка, открыто отказались признавать его власть и выплачивать ему дань.

Узнав о том, что Рагнар снова направляется к ним, дабы привести к покорности, могущественные колдуны биармов своими заклинаниями призвали на помощь небо и нагнали на него множество туч, вызвав сильнейшую непогоду. Это на некоторое время задержало прибытие данов, у которых из-за невозможности пристать к берегу закончились съестные припасы. Неожиданно буря стихла, и даны оказались во власти жесточайшей жары и зноя; причем эту напасть было сносить отнюдь не легче, чем предшествующую ей сильную стужу. Таким образом, двойное зло обеих крайностей попеременно терзало их тела, причем что одна, что другая были для них одинаково губительны. Кроме всего прочего, многие лишились жизни от охватившего их поноса. Таким образом, большинство данов, оказавшись в плену у капризной погоды, погибло от разного рода болезней.

Поняв, что мешавшая ему стихия была вызвана не силами природы, а происходила от чьих-то чар, Рагнар решил, что ему не остается ничего, кроме как отправиться в страну земгалов и куршей [146]. Здесь ему были оказаны высочайшие почести как своему государю и прославленному победителю. Радушие земгалов и куршей еще более усилило гнев Рагнара на заносчивых биармов, и он, желая отомстить за их пренебрежительное отношение к его королевскому званию, неожиданно напал на них. Их князь, имя которого осталось неизвестным, потрясенный столь неожиданным вторжением неприятеля и не надеясь противостоять ему собственными силами, бежал в Финнмарк, к своему союзнику финскому герцогу Матулу. Пользуясь искусством его метких лучников, бегавших на лыжах, он смог безнаказанно совершать нападения на зазимовавшее в Биармии войско Рагнара.

С помощью своих гладких и изогнутых, смазанных жиром оленей или медведей, широких лыж финны издревле умеют очень быстро скользить по снегу, самостоятельно определяя необходимую им скорость передвижения. За финскими лыжниками не зря ходила слава, что они способны неожиданно оказаться рядом с неприятелем и столь же внезапно исчезнуть. Стремительно напав на врага, они так же быстро, как появились, отступали, будучи в наступлении ничуть не менее расторопными, чем в бегстве. Их ловкость в сочетании с умением быстро перемещаться давала им одинаково выгодные возможности как для атаки, так и для отступления.

Можете себе представить, как озадачен был Рагнар, размышляя о скудости своих средств к достижению победы над этим народом! Он, победивший англов и франков, грозный Рагнар Лодброк, был разбит финнами наголову и со стыдом осознал, что он, триумфально сокрушивший могущество империи, теперь находится на грани поражения от безоружной и кое-как собранной толпы. Он, затмивший блеск славы имперского оружия римлян и франков и одержавший верх над прославленными войсками великого и знаменитого их предводителя, теперь был в замешательстве перед толпой презренных варваров с их жалким, никуда не годным вооружением. Он, чью воинскую доблесть едва могла затмить слава могущественнейшего из народов, не мог противостоять жалкой горстке воинов какого-то малочисленного племени!

И случилось так, что его войску, благодаря которому он стяжал во всем мире блестящую славу и доблестно одерживал верх над самыми сильными армиями тяжеловооруженных воинов, с помощью которого он совершенно разбил столь великое множество пеших и конных воинов, взял столько крепостей, теперь, чтобы разделаться с ничтожным и никому не известным народцем, пришлось прибегнуть к хитрости и уподобиться бесчестным разбойникам. Не побоявшись коварным ночным нападением запятнать свою блестящую, добытую при свете дня славу, он, вместо того чтобы сразиться с врагом открыто, предпочел напасть на него тайком и из засады. Эта уловка оказалась сколь отвратительной, столь же и действенной. Бегству финнов он радовался не меньше, чем поражению Карла, признав, что одолеть это почти безоружное племя оказалось для него труднее, чем одержать верх над отличным образом подготовленным войском императора. Ему было легче устоять против самого тяжелого оружия и доспехов римлян, чем против легких стрел и лыж этих лесных оборванцев. Когда пал в бою князь биармов, а герцог финнов был обращен в бегство, Рагнар, желая увековечить память о своей победе, приказал воздвигнуть на высоком берегу Балтийского моря камни с выбитыми на них надписями о совершенных им подвигах.

Сигурд, которого в Германии называли Зигфридом Фафнирсбане, – человек, убивший змея Фафнира [147], – был знаменитейшим героем всех народов, говорящих на северном языке. И у него была единственная дочь по имени Аслауг, которая воспитывалась у одного из приближенных Сигурда, Хеймира. Когда Сигурд был злодейски убит, то Хеймир, опасаясь, что враги отца будут стараться умертвить и дочь, решил спасти ее. Он велел сделать себе огромную арфу, в которой спрятал девочку и с нею много золота и драгоценностей. После этого он переправился через море в Норвегию и стал странствовать по ней под видом нищего странника, а арфу всюду носил с собою. Когда ему встречались реки в пустынных рощах, он иногда выпускал девочку из арфы и давал ей умыться; в остальное время она всегда была заперта, и когда иной раз она плакала, оттого что сидит взаперти, Хеймир начинал играть на арфе так искусно и мелодично, что девочка успокаивалась, слушала и засыпала под его напевы.

После долгих странствований он однажды вечером пришел к уединенному крестьянскому хутору Спангарейд, на котором жил старик по имени Оке со своей старухой, которую звали Грима.

Когда Хеймир со своей арфой явился на их двор и попросился на отдых, Грима была дома одна. Пригласив путника в дом, старуха стала расспрашивать его, кто он и куда держит путь. В ответ Хеймир представился бродячим нищим музыкантом и попросил пристанища на ночь. Но когда он стал греться у печки, старуха при свете огня увидела, что из-под рубища его блестит золотое зарукавье, а из арфы высовывается край богато вышитой ткани.

Грима согласилась на его просьбу, но замыслила при этом недоброе.

– Конечно, ночуй, странник, но в нашей избушке плохой тебе будет сон. Сам же видишь – тут тесно, да и душно. К тому же скоро вернется мой старик, и мы болтаем с ним всю ночь. У нас тебе будет неудобно. Тебе будет лучше переночевать в нашем амбаре. Там и просторно, и тихо, – предложила она.

Так Хеймир и сделал. Когда, вскоре после того, пришел домой сам Оке, Грима рассказала ему о нежданном госте, заночевавшем в амбаре, а также о том, что видела у него, и посоветовала мужу:

– Убить его надобно, покуда он спит, и тогда нам достанутся такие богатства, с которыми мы сможем прожить без трудов и забот.

– Нехорошо и низко убивать гостя, кем бы он ни был, а тем более спящего, – ответил ей старик.

– Да что ты за мужчина-то такой, раз трусишь? Ну вот что – или ты пойдешь и убьешь его, или я пойду к нему и скажу, что ты хочешь его убить, – и тогда мы с ним порешим тебя. И я выйду за него замуж, тем более что пока тебя не было, он уже пытался ластиться ко мне и предлагал мне лечь с ним.

Услыхав такое, старик очень разгневался и сделал все так, как желала старуха. Они подкрались к амбару, и Оке топором зарубил спящего Хеймира до смерти. Потом они принесли арфу в свою лачугу и развели огонь, чтобы получше рассмотреть, что спрятано внутри. Они хотели открыть арфу, но она была так мудрено сделана, что они не сумели отпереть, а попросту разломали ее. Там они, как и ожидали, нашли много сокровищ, но также и девочку. Тогда старик сказал:

– Недаром говорят, что беда придет к тому, кто обманет доверчивого гостя. Не к добру все это!

Грима спросила у Аслауг, как ее зовут. Но Аслауг ничего не отвечала, делая вид, будто она немая.

– Плохо наше дело, – сказал старик, – так я и думал; что же нам теперь делать с этим ребенком? Все знают, что мы бездетные, и что мы скажем людям, когда они начнут нас расспрашивать о ней?

Но Грима сказала:

– Мы выдадим девочку за свое дитя и назовем ее Кракой, как звали мою мать.

– Никто не поверит, – продолжал расстраиваться старик, – что такие безобразные и гадкие холопы, как мы, прижили такую пригожую и нарядную дочку.

– Дурень ты, и без меня тебе не придумать ничего путного, – возразила старуха, – а уж я сама позабочусь обо всем. Ты прав, никто не поверит, что это наша дочь. Но ничего – выдадим ее за безродную бродяжку, которую мы приютили из милости и взяли себе на воспитание. А чтобы нам поверили, вымажем ей лицо и волосы дегтем, оденем ее в лохмотья и заставим делать всю самую тяжелую работу по дому.

Так и сделали. Соседи поверили, что старики приютили бродячую нищую девочку, и несчастная Аслауг росла в великой бедности, трудах и лишениях под именем Краки. А поскольку она никогда не говорила, то все считали ее немой.

Как раз в это время Рагнар Лодброк воевал и странствовал по морям, чтобы прогнать свою кручину из-за смерти Торы.

Вот как-то раз летом он пристал к берегам Норвегии и вечером расположился со своими драккарами в одном заливе с целью наготовить съестных припасов для нового военного похода. Поутру послал он своих людей, занимающихся заготовкой провизии и называющихся у викингов кормовщиками, на берег, дабы они напекли новый запас хлеба для его дружины. Они увидели близ берега избушку, над крышей которой дымилась печная труба, и направились к ней, чтобы расположиться подле печи и удобнее выполнить свою работу; это и была та самая хижина, где жила Крака.

А сама Крака еще рано поутру вышла на луг пасти хозяйский скот; но, увидев, что в залив прибыло так много кораблей, начала мыться и чесать голову, невзирая на строгий запрет Гримы. Умывшись и расчесавшись, она стала прекраснейшею девушкой, и волосы у нее были так пышны и длинны, что свисали до самой земли. Потом она пошла домой, а кормовщики к тому времени уже расположились в их доме и затопили печь. Увидав девушку, они весьма удивились и спросили у Гримы, ее ли дочь Крака. Грима отвечала, что ее.

– Быть того не может, – сказали кормовщики. – Она прекраснейшая из дев, а ты дурна и страшна, как ведьма.

– И меня находили очень пригожей в то время, когда я жила у отца в деревне, хоть теперь этого и не видно, потому что я сильно постарела и изменилась от нужды и лишений, – отвечала им Грима.

Кормовщики попросили, чтобы Крака месила для них тесто, а сами начали печь хлеб. Крака принялась за дело, а кормовщики беспрестанно поглядывали на нее, любуясь ее красотой и забывая работу, так что весь хлеб у них подгорел. Когда они возвратились к кораблям, дружина стала требовать, чтобы их наказали за небрежность, потому что никогда еще хлеб не был выпечен так дурно. Рагнар спросил, в чем причина их небрежения к работе, и кормовщики сознались во всем, говоря, что сроду не видали такой красавицы.

– Однако ж она все равно не так прекрасна, какой была моя Тора Горная Лань, – сказал Рагнар, но кормовщики стали уверять, что она ничем не хуже. Рагнару показалось это преувеличением, и потому он приказал, чтобы несколько человек отправилось на берег узнать, правду ли он слышал, – в противном случае кормовщики будут строго наказаны за оскорбление памяти Торы. В тот день была сильная буря, так что послы не могли пуститься в путь. Когда на другой день они собрались, то Рагнар заявил:

– Если Крака столь же прелестна, какой была Тора, и если столь же умна, как она, то пусть придет ко мне, но только не в платье и не без платья, не сытая и не голодная, не одна, но и не в обществе других людей.

Послы отправились в дом Гримы и нашли, что все сказанное кормовщиками о красоте Краки не было преувеличением. И тогда они передали ей поклон и пожелание своего конунга. Грима, услышав условия Рагнара, заметила, что их конунг, скорее всего, не в своем уме. Но Крака сказала, что она исполнит его требование, но не раньше, чем завтра поутру. С этим ответом послы вернулись к драккарам Рагнара.

На следующее утро Крака пришла к берегу и явилась перед Рагнаром. Одежды на ней никакой не было, но она всю себя окутала своими пышными золотистыми волосами и покрыла их рыбачьей сетью; она грызла головку чеснока и вела с собою пастушескую собаку своего старика-хозяина. И, таким образом, она была и не голая, и не одетая, и не сытая, и не голодная, и вроде не одна, но и не в компании других людей. Рагнар был вынужден признать, что она исполнила все его пожелания. И он пригласил ее к себе на драккар, однако она взошла на корабль не прежде, как получив обещание, что никто там не обидит ее.

Рагнар повел ее в свой шатер, разбитый на палубе драккара, и ему казалось, что он никогда не видывал такой прекрасной девушки. Они разговаривали совсем недолго, а потом он воспылал страстью и, пытаясь заключить красавицу в свои объятия, сказал такую вису:

Но Крака, отстранившись от него, ответила:

– Государь, ты обещал мне неприкосновенность, так держи же свое слово! Крака пришла к тебе по доброй воле, так и ты отпусти ее добром!

После этого Рагнар прекратил свои попытки овладеть девушкой, однако заметил, что ему было бы легче разговаривать с ней спокойно, если бы не ее нагота, и что ее следует прикрыть. Он велел хранителю своих сокровищ принести парчовое платье Торы и подал его Краке со словами:

– Любишь ли ты наряды? Хочешь ли взять это платье, украшавшее мою покойную супругу Тору Горную Лань? На платье этом лежали ее белые руки. Она была прекрасна и любила меня до конца. Надень же его – ты этого достойна.

Но Крака-Аслауг ответила ему:

– Не смею я взять платья парчового, украшавшего твою Лань-Тору, ибо я его недостойна. Я – замарашка Крака в черном и грубом платье. Я на камнях у берега пасу коз каждый день. Теперь я выполнила свое обещание и вернусь домой.

Потом Крака прибавила:

– Но если твои мысли в отношении меня не переменятся, пришли за мною в другой раз, и тогда, быть может, я и надену красивое платье Торы.

И с этими словами Крака вернулась в лачугу старухи Гримы.

Рагнар отправился далее в свой поход, но не забыл о своей встрече с Кракой, и по окончании его вновь прибыл к месту, где жила Крака, и послал за нею. Тогда она пошла к старикам и сказала, что хочет уехать.

– Я знаю, – сказала она, – что вы убили моего благодетеля Хеймира, который был мне вместо отца, и никто не причинил мне столько зла, как вы. Но я не хочу мстить вам, однако желаю, чтобы каждый день был для вас хуже прежних, а последний всех хуже.

С этими словами она пошла к драккарам Рагнара Лодброка, где ее приняли с почестями, и на этот раз она приняла от Рагнара парчовое платье Торы и надела его. Вечером Рагнар пожелал возлечь с нею на ложе, но Крака сказала, что и им самим, и их наследникам более будет чести, если они подождут, пока не совершится свадьба дома, во владениях Рагнара, – и он согласился. По возвращении туда дан был богатый пир, на котором справили и новую свадьбу Рагнара. И он прижил с Кракой много сыновей. Старшего из них звали Иваром. Он был умен и бесстрашен, но с рождения страдал тяжелым недугом. Люди говорили, что у него во всем теле были хрящи вместо костей, так что он не мог ходить, и слуги носили его на носилках, а когда он был на поле боя, то его несли на щитах его оруженосцы. За это он получил прозвание Ивар Бескостный.

Второго сына звали Бьерном. Впоследствии ему дали прозвище Железнобокий, потому что он в бою никогда не носил брони и сражался по пояс голым, и народ думал, что благодаря чарам он неуязвим. Третьего звали Витсерком Белой сорочкой, а четвертого Рогнвальдом. Они выросли большими, сильными людьми и достигли успеха во всякого рода делах, требовавших удальства и проворства.

Старшие сыновья Рагнара от Торы Боргариорты, Эрик и Агнар, воевали между тем в далеких странах, добывая себе земли и славу. Младшим же сыновьям – детям Краки-Аслауг, – когда они подросли, также наскучило сидеть дома, и они задумали отправиться искать славы подвигов и добычи. Рагнар дал им корабли, на которых они и пустились в море: воевали они много и всегда побеждали, так что и слава, и богатство их, и рать увеличивались год от года.

Тогда Ивар сказал, что надобно бы им предпринять что-нибудь потруднее, чтобы действительно доказать свою удаль; он бы хотел, чтобы они напали на один город в Англии, который местные жители называли Хвитабер, а северяне – Витабю.

Дело это было опасное и трудное: многие норвежские и датские конунги пытались взять эту крепость, в том числе и сам их отец Рагнар, но все они потерпели неудачу из-за мужества жителей того города и их колдовских штучек – говаривали, что обитатели Витабю знаются с троллями и пользуются их услугами. Тем не менее братья почувствовали к этому делу азарт и, согласившись на предложение Ивара, поплыли к Витабю.

Перед штурмом они велели своему младшему брату Рогнвальду с небольшой дружиной остаться на берегу стеречь корабли, потому что он казался им слишком юным для такой жестокой битвы, какой они ожидали. И они пошли на штурм – а дело это было непростое, и вот по какой причине.

Старинные саги повествуют, что в городе Витабю были две заколдованные троллями коровы – две молодые телки, которые издавали такое громкое демоническое мычание, что ему никто не мог противостоять: любой, кто слышал его, пускался в бегство. Когда защитники крепости увидели, что викинги идут на штурм, они выпустили этих телок на них, и те бросились вперед с таким адским мычанием, что войско северян ужаснулось. Все это увидел зоркий Ивар, который издалека наблюдал за битвой, лежа на щитах своих оруженосцев, и сразу понял, что нужно делать. Ивар, несмотря на свой недуг, обладал твердой рукой и был очень метким стрелком. Взяв свой лук, он, недолго думая, застрелил обеих демонических телок, и после этого бой сразу принял другой оборот.

Между тем Рогнвальд, оставшийся на берегу, с завистью наблюдал, как сражаются его братья, и, наконец, не выдержав, сказал своей дружине:

– Экая славная сеча! Счастливы мои братья и их воины, что могут так потешиться. А нас они здесь оставили, чтобы себе одним присвоить славу; пойдемте же и мы туда, дабы не остаться в стороне и покрыть свое чело славой.

Так они и сделали – и Рогнвальд бросился в бой и сражался с огромными воодушевлением и отвагой, но по причине своей юности и неопытности был вскоре убит. Прочие же сыновья Рагнара одолели осажденных и, взяв город приступом, разграбили и разрушили его, после чего отправились домой, оплакивая своего юного неразумного брата.

Как мы уже рассказывали ранее, в это же время Упсалой правил конунг по имени Эйстен, подвластный Рагнару Лодброку. Конунг этот был силен и умен, но коварен. Будучи правителем Упсалы и всей Швеции, он одновременно являлся и известным жрецом, и если верить старым сагам, то и у него, как у жителей взятого сыновьями Рагнара английского города Витабю, тоже была заколдованная троллями корова по имени Себелья, которой он приносил жертвы. И корова эта была куда страшнее телок из Витабю. Когда в землю Эйстена приходили враги, он выпускал на них Себелью, и ее колдовское мычанье приводило их в такое смятение, что они начинали сражаться между собой, а в это время кровожадное чудовище нападало на них и поднимало на свои огромные рога. По всему этому конунга Эйстена очень боялись и не решались напасть на него, так что он мог править своими землями спокойно.

Однажды летом в Упсалу прибыл в гости сам Рагнар Лодброк, и Эйстен по этому случаю дал в честь него великий пир. У Эйстена была дочь по имени Ингеборга, прекрасная и кроткая нравом юная дева. На пиру она наливала брагу и мед в чаши отцу и Рагнару, и Эйстен заметил, что высокий гость положил на его дочь глаз. Тогда он начал нахваливать ее Рагнару и как бы невзначай говорить, что она – девица на выданье, да вот только никак он не может подобрать ей достойного жениха. Рагнар сделал вид, что его это не касается, но сам задумался над его словами. И все воины Рагнара, бывшие на том пиру, слышали эти разговоры. После того пира только и было пересудов в дружине Рагнара, что для их короля куда почетнее было бы, если б супругой его была не крестьянская дочь Крака, а дочь конунга, такая как, например, Ингеборга.

Эти речи дошли наконец до самого Рагнара, и он счел, что люди его, в общем-то, правы. И он решил обручиться с Ингеборгой, тем более что ее отец был очень даже не против этого и хотел выдать ее за Рагнара незамедлительно, но тот решил не спешить и отложил свадьбу до следующего лета. Когда Рагнар возвращался со своей дружиной домой, он строго запретил кому-либо рассказывать о его помолвке.

По возвращении Рагнара также ждал пир, который устроила для него Крака. Когда он отдыхал после угощения, Крака стала расспрашивать его о новостях, но он отвечал ей, что никаких особенно важных новостей не знает.

– Ну что ж, если не хочешь, то не рассказывай, я и так все новости знаю, – ответила Крака. – Мне одно только странно, что мой король обручился с другой, когда у него уже есть супруга.

– Кто сказал тебе это? – спросил Рагнар. – Клянусь, если только я узнаю, кто из моих дружинников натрепал тебе про это, то отсеку им и руки, и ноги, и болтливые языки!

– Твои люди сохранят свои языки и конечности, ибо никто из них ничего мне не натрепал, – ответила она. – Ты, наверное, видел трех птиц, что сидели на дереве за окном, когда ты обручался с Ингеборгой? Так вот они-то и сообщили мне эти новости. От птичьего племени узнала я все о твоей помолвке. И также узнала, что твои люди тебя уговорили и напели тебе в уши, что я, мол, крестьянская дочь и тебе, королю, зазорно иметь в женах мужичку. Так вот, открою же тебе, наконец, правду, что я родом совсем не крестьянка, а дочь конунга, и по отцу и матери я женщина куда более благородных кровей, нежели твоя Ингеборга.

– Так кто же были твои отец и мать? – спросил изумленный Рагнар.

– Да будет тебе известно, милый муженек, что мой отец – это не кто иной, как сам Сигурд, которого в Германии называют Зигфрид Фафнирсбане, а мать моя была Брингильда-щитоносица.

– Что-то не верится мне, – сказал Рагнар, – чтобы их дочь звалась Кракой и росла в лачуге у норвежских голодранцев.

– Настоящее имя мое – Аслауг, – возразила ему жена и после этого наконец поведала Рагнару все, что с ней приключилось, и заявила к тому же, что ждет ребенка.

– У меня скоро родится сын, и в знак правдивости моих слов все увидят: у него в глазу будет знак змея, – пообещала она.

Так оно и вышло: скоро у Аслауг действительно родился мальчик, и все увидели у него в глазу необычный знак, похожий на свернувшегося кольцом змея. И за это младший сын Рагнара и Аслауг был назван Сигурд Змей-в-Глазу.

Увидев такое наглядное подтверждение слов Аслауг, Рагнар очень обрадовался, перестал думать об Ингеборге и стал любить свою жену больше прежнего.

После рождения Сигурда Змея-в-Глазу Рагнар объявил Эйстену, что передумал жениться и желает расторгнуть помолвку с его дочерью. Конунг Эйстен счел, что ему и дочери нанесено оскорбление. Так между Рагнаром и Эйстеном возникла вражда, и Швеция перестала подчиняться Дании.

Узнав об этом, старшие сыновья Рагнара Агнар и Эрик снарядили корабли, чтобы идти заново завоевывать Швецию. В день, когда они спускали суда на воду, драккар Агнара наткнулся на человека, который зазевался и не успел вовремя отскочить в сторону, и задавил его насмерть. Дружина братьев приняла это за дурное предзнаменование, но сами они не обратили на то внимания и отправились в Швецию. Напав на нее, они начали жечь, грабить и опустошать все поселения, которые встречались им на пути, и так дошли до самой Упсалы, где Эйстен выставил против них войско. Но шведский конунг не собирался воевать по-честному.

Только небольшая часть его войск раскинула свои шатры в поле, так, чтобы их увидели разведчики братьев, а две трети своих сил вместе с волшебной коровой Себельей Эйстен спрятал в ближнем лесу. Когда пришли братья и увидели рать Эйстена, то они, посчитав силы неприятеля малыми, смело напали на него. Но во время битвы подоспела остальная часть конунговой рати, и братьям пришлось туго, когда на них навалилась превосходящая их сила неприятеля.

И к тому же, как гласят старые саги, их люди были приведены в такое смятение демоническим мычанием Себельи, что они потеряли разум и, вообразив, что видят перед собой неприятеля, начали сражаться между собою, а корова металась среди обезумевших людей и поднимала их на рога. Однако ж и Агнар, и Эрик защищались мужественно и несколько раз пытались пробиться сквозь полки Эйстена. Наконец Агнар пал, заколотый страшными рогами Себельи. Эрик, увидев то, дрался отчаянно, не боясь смерти. Наконец, однако ж, его одолели и схватили, после чего Эйстен велел прекратить сечу. Победитель подошел к связанному Эрику и предложил ему мир и пощаду, добавив, что в качестве пени за смерть Агнара отдаст Эрику в жены дочь свою Ингеборгу. Но Эрик гордо отказался и сказал такую вису:

И он попросил Эйстена отпустить его людей с миром, а его жизнь взять в качестве выкупа за их неприкосновенность, дабы они могли спокойно вернуться домой. И он сам выбрал себе способ принять смерть – приказал воткнуть ряд копий остриями вверх, на которые и велел бросить его с земляного вала.

Эйстен сказал:

– Что ж, быть по сему, хотя ты и выбрал то, что для нас обоих будет гибельно.

Когда поставили копья, Эрик снял с руки кольцо и отдал его своим людям, чтобы они передали его Аслауг, сказав при этом, что мачеха будет горевать, узнав об их смерти, и обязательно расскажет о ней своим сыновьям.

И с ним поступили, как он и просил, – сбросили его на копья с земляного вала. Пронзенный копьями, уже умирая, он увидел в небе над собой кружащего ворона и сказал последнюю вису:

И он кончил жизнь с великим мужеством, свято веря, что пойдет в Валгаллу вслед за своим братом, а люди его отправились назад в Лейр. При их возвращении Аслауг была одна дома, потому что Рагнар был в походе и все ее сыновья тоже.

Когда воины вошли в ее покои и сказали, что они дружинники Агнара и Эрика, она сразу почувствовала неладное и стала выспрашивать о том, какие вести они принесли.

– Что случилось? Не напали ли шведы на нашу родную землю? Или, быть может, пали в бою сыновья мужа моего Рагнара?

Дружинники рассказали, как все было, и когда речь зашла о словах Эрика при посылке им кольца Аслауг, они заметили, что из глаз ее покатились слезы, подобные крови и твердые, как градины. И никто ни прежде, ни после никогда не видел, чтобы она плакала. Аслауг сказала, что теперь она одна и ничего не может поделать, но со временем обязательно отомстит смертью за смерть сыновей Торы Лани так, как если бы это были ее собственные сыновья.

Случилось так, что раньше Рагнара из английского похода на город Витабю возвратились родные сыновья Аслауг. Они рассказали матери о гибели Рогнвальда, и она стала тужить о нем, но при этом сказала:

– Я предчувствовала, что он недолго будет жить и падет юным ради того, чтобы добиться славы. Знать, такова была воля богов:

Есть и у меня печальная весть для вас: Агнар и Эрик, ваши братья по отцу, храбрейшие герои, пали в Швеции сражаясь против конунга Эйстена, и вам будет стыдно, если вы не поможете мне отомстить за их ужасную смерть.

Ивар Бескостный отвечал на это:

– В Швецию воевать против конунга Эйстена и его чар я не пойду. Идти воевать против этого колдуна – это значит разделить участь Агнара и Эрика.

С тем согласились и его братья, уже и без того удрученные смертью Рогнвальда и жалевшие, что отправились воевать против английских колдунов.

Но Аслауг стала укорять их:

– Агнар и Эрик, хотя и пасынки мои, погибли, отстаивая честь вашего отца и в том числе и мою, а вы теперь празднуете труса!

Ивар отвечал:

– Нечего тебе подстрекать нас такими висами. Если б знала ты, с какими трудностями нам придется столкнуться, то перестала бы укорять нас в трусости. Хорошо ли ты знаешь, какие препятствия ждут нас там?

– О том я не знаю наверняка, – сказала она. – Так поведай, какие там есть трудности, что столь устрашают вас?

– Эйстен конунг шведский и могуч, и злобен. Да и коварство его не знает меры. И придется столкнуться нам не только с силой его и коварством, но и с чарами злых троллей, что служат ему и коим приносит он обильные человеческие жертвы. И в благодарность за кровавые жертвы тролли дали ему зловещую адскую корову Себелью, и тварь эта тролльская куда страшнее, чем те телки, которых я застрелил под Витабю, – отвечал Ивар.

– Вижу, что сильно потрепали ваше мужество колдуны из Витабю и их мычащие телки. Стыдно мне, что не смогу сдержать я слово, данное людям Агнара и Эрика, и мои родные дети не хотят мне в этом помочь, убоявшись рогатой тролльской твари…

Аслауг, видя, что никоим образом не может склонить сыновей к помощи, в слезах хотела удалиться, но тут в разговор вмешался Сигурд Змей-в-Глазу, которому было то время всего три зимы от роду и который слышал эту беседу.

И это дитя пролепетало:

– Ах, матушка, если ты того так желаешь, то я сам через три дня пойду на конунга Эйстена, и недолго ему властвовать в Упсале!

– Ах, милый малыш, – сказала, растрогавшись Аслауг, – хоть мал и слаб ты, а ведешь себя похвально и достойно внука своего храброго деда и сына своего отца. Но что мы сделаем с тобой вдвоем – слабые женщина и младенец, когда сильные и большие братья твои говорят, что не в силах помочь?

Тут старшие братья Сигурда устыдились и наконец обещали оказать свою помощь матери.

После этого братья собрали и вооружили сильное войско для похода против Швеции. Часть его пошла сухим путем под предводительством Аслауг, а ее сыновья отправились морем с судовою ратью. Оба войска сошлись в назначенном месте и начали огнем и мечом опустошать Швецию, умерщвляя все, что было в ней живого.

Жители Швеции, разоряемые войском Аслауг и ее сыновей, в страхе бежали от них под защиту конунга Эйстена. Он сразу понял, что за женщина и что за витязи руководят вторгнувшимся в его земли воинством, и стал собирать во всей Швеции всех, кто только мог владеть оружием. Собрав огромную рать, Эйстен пошел на Аслауг и сыновей Рагнара, и вскоре между ними произошла жестокая сеча. Старые саги повествуют, что адская корова Себелья вновь была в войске Эйстена и своим мычанием привела неприятелей в такое замешательство и ужас, что все они, кроме самих сыновей Рагнара, начали биться между собой.

Между тем Ивар, уже столкнувшийся один раз с демоническими коровами, велел сделать себе такой огромный лук, что никто, кроме него самого, не мог владеть им. Снарядив его, он приказал нести себя посреди рати, и люди увидели, что он безо всякого труда натягивает свой лук, будто самый гибкий прут. И вот, увидев Себелью, которая наводила ужас на его войска и поднимала его воинов на свои огромные рога, Ивар натянул свое грозное оружие, и все услышали, как тетива ударила с таким звоном, какого они с роду не слыхивали, и одним выстрелом Ивар вышиб у Себельи оба глаза.

Адская корова повалилась было, и все сочли ее мертвой, но вдруг, вскочив, она опять ринулась вперед, мыча страшнее прежнего. Тогда Ивар велел своим носильщикам бросить его прямо на Себелью, и при этом он тоже, как говаривают, воспользовался чародейством: ибо для своих оруженосцев сделал себя легче младенца, а когда свалился на хребет Себельи, то сразу стал тяжелее скалы и раздавил ее до смерти. После того братья стали ободрять свое войско, и Бьёрн и Витсерк храбро прошли сквозь полки Эйстена, так что изрубили большую часть их, а остальные обратились в бегство. Наконец в бою пал и сам конунг Эйстен. Тогда братья решили прекратить бой и, даровав пощаду оставшимся в живых, отправились домой.

После победы над конунгом Эйстеном и его адской коровой сыновья Рагнара продолжили свои походы и воевали еще много лет, наводя ужас на врагов. Сигурд Змей-в-Глазу вскоре вырос и мог воевать вместе с ними. Однажды они пришли к сильной крепости в Германии, а имя ей было Вифильсборг, и решились напасть на нее; но при всем своем удальстве не могли взять крепости. Тогда начали они осаждать ее, но все было напрасно. Они осаждали ее более полумесяца и, неоднократно пытаясь взять ее и открытым приступом, и с разными воинскими хитростями, потеряли надежду и собрались уходить прочь.

И тут, видя, что викинги уходят, жители города вышли на крепостную стену и развесили на ней драгоценные ткани и ковры. Они принесли с собой много золота и серебра и стали показывать все это богатство уходившим викингам, дразня их и насмешливо крича им вдогонку, что считали сыновей Рагнара храбрее других людей, а теперь узнали, что ошибались. И они громко ударяли в щиты, празднуя свою победу, и долго насмехались над потерпевшими неудачу. Ивар был настолько раздосадован и уязвлен таким глумлением, что не на шутку занемог, и, отойдя поодаль от крепости, его братьям пришлось снова разбить лагерь и уложить его в постель. Ивар лежал целый день и не мог сказать ни слова. Лишь вечером, когда ему полегчало, он пригласил в свой шатер Бьёрна, Витсерка, Сигурда и самых разумнейших и опытных из их людей.

Собрав их на военный совет, Ивар Бескостный поведал, что изобрел-таки хитрость, которая позволит им одолеть наглецов из Вифильсборга.

Ночью дружинники братьев тайком вошли в близлежащий лес и принялись рубить большие охапки дров, которыми под покровом темноты начали обкладывать стены крепости со всех сторон. Они продолжали эту работу, пока Ивар не нашел, что дров навалено более чем достаточно. Все это осталось незамеченным жителями Вифильсборга, поскольку они, думая, что враги ушли, и будучи утомленными осадой, спали крепким сном.

Тогда викинги разожгли огромный костер вокруг крепости, и пламя было таким высоким и таким страшным, что стены от этого жара дали трещины во многих местах и начали шататься и обваливаться. Северяне вдобавок к этому стали разбивать стены таранами и, сделав проломы, ворвались в крепость, застав сонного неприятеля врасплох. И они убили всех жителей Вифильсборга, разграбили все их имущество и сожгли весь город дотла.

После этой победы братья пустились в пеший поход в далекие страны и начали опустошать Южную Европу, намереваясь остановиться не прежде, чем возьмут Рим.

Однажды братья встретили седого нищего паломника, который сказал им, что обошел много земель. Они спросили его, далеко ли до Рима. Тогда он показал им два железных башмака, совсем истертых, и сказал, что износил их на своем пути из Рима на горных перевалах. Братьям показалось, что такой путь для них слишком долог и труден, а потому они повернули назад и продолжили опустошать Сурдррики – так в Нордхейме называли земли германцев, франков и лотарингцев. И ни одна крепость в этом богатом краю не избежала их нападения. Этими опустошительными набегами братья прославились на всю Европу, и все их там боялись. И долго еще и в Германии, и во Франкии, и в Лотарингии, да и в самом Риме матери пугали своих непослушных детей ужасными сыновьями Рагнара Лодброка.

Между тем Рагнар спокойно жил с Аслауг дома в своем королевстве, не зная в точности, где воюют сыновья; однако же он часто слышал, как их хвалили и как отзывались о них, что никто не может сравниться с сыновьями Рагнара.

Услышав все эти речи, Рагнар, хотя и сильно состарился к тому времени, почувствовал опять великую охоту пойти воевать, чтобы его старая воинская слава не заржавела, считая себя не хуже своих сыновей. И он стал обдумывать, куда бы ему отправиться на этот раз.

Еще в далекой молодости он покорил королевство Нортумбрию в Англии и убил его правителя Хаму, но теперь сын Хамы, король Элла, взбунтовался против власти викингов и перебил тех северян, кто переселился в Англию, дабы заниматься там земледелием. Рагнар решил его усмирить, вооружил сильное войско и повелел построить для похода два огромных корабля.

При вести о том, что сам Рагнар Лодброк опять собирается на войну, все правители окрестных стран стали бояться за свою безопасность и тщательно оберегать свои земли.

Между тем Аслауг, видя, что муж, много лет не покидавший ее и живший в мире и довольстве, вновь собирается в поход, сильно обеспокоилась, чуя недоброе.

Аслауг спросила мужа:

– Куда ты собираешься, Рагнар, с этой ратью?

– В Англию.

– В Англию? Надобно бы тебе иметь для того поболее кораблей.

Но Рагнар отвечал:

– Нетрудно со многими кораблями завоевать Англию, но покорить ее всего с двумя кораблями – это подвиг беспримерный.

Аслауг возразила мужу, что столь большие корабли не войдут в скалистые английские гавани и неминуемо сядут на мель, пытаясь причалить к берегу. Но Рагнар возымел твердое намерение покорить английские берега с двумя кораблями, и нельзя было переубедить его – и как только подул попутный ветер, он велел своим ратникам сесть на корабли. Видя, что все ее попытки отговорить мужа от столь опасного предприятия безуспешны, Аслауг вышла провожать его к кораблю и сказала:

– Пришло нам время расстаться, муж мой, и я хочу перед этим вознаградить тебя за парчовое платье Торы, которое некогда ты надел на меня.

С этими словами она вручила ему бело-серую сорочку и сказала вису:

– Никогда не снимай эту сорочку и останешься жив, возлюбленный супруг мой, – прибавила Аслауг.

Рагнар принял дар и сказал, что последует совету. После этого он отправился в путь, а Аслауг осталась на берегу, проливая горькие слезы и предчувствуя, что больше никогда уже не увидит своего славного мужа.

Рагнар поплыл в Англию, но, как и предсказывала Аслауг, буря разбила его корабли о берег. Однако часть людей и сам Рагнар спаслись и сумели сохранить свое оружие. Рагнар тотчас начал опустошать и покорять с ними земли английских королевств.

Скоро до короля Нортумбрии Эллы дошли вести о походе Рагнара, и он стал собирать сильное войско, призывая под свои знамена всех жителей Англии, кто мог владеть оружием и сидеть на коне.

И Элла распространил в своих войсках следующий приказ:

– Бейте и уничтожайте всех норманнов, какие вам попадутся, но только против самого Рагнара Лодброка не подымайте оружия.

Ибо, как говорил Элла, «у Рагнара есть сыновья, которые не дадут нам покоя, если он падет в нашем краю».

Между тем войска Эллы и Рагнара Лодброка встретились для решающей битвы.

Собираясь в бой, Рагнар надел шлем и ту самую бело-серую сорочку, подаренную ему Аслауг, а других доспехов с собой не взял. Началась битва – и так как у Рагнара было гораздо меньше людей, чем у Эллы, то вскоре большая часть их пала. Сам же Лодброк с самыми надежными своими дружинниками весь день ходил взад и вперед, нападая на полки Эллы в разных местах и нанося им такие тяжкие удары, что никто не мог устоять против них. Но в конце концов все его люди пали, а сам он был стиснут между щитами англов и таким образом схвачен. У него спросили, кто он, но он не ответил.

В путах его притащили к королю Элле, ибо подозревали, что это и есть Рагнар Лодброк, однако и на прямой вопрос Эллы он не ответил и продолжал молчать.

Тогда Элла разгневался и сказал:

– Ну что ж, ему самому будет хуже, если не скажет нам своего имени! – и с этими словами приказал бросить пленника в змеиную яму с условием, чтобы его тотчас вытащили, если он объявит, что его зовут Рагнаром.

Рагнара повели к змеиной яме и бросили туда, однако змеи ползали по его телу, но ни разу не укусили. Тогда его палачи, догадавшись, что на нем заговоренная одежда, сняли с него сорочку Аслауг, и змеи тотчас со всех сторон начали его кусать.

Тут Рагнар почувствовал, что его смерть близка, и сказал так:

– Как захрюкают и завизжат мои поросята, когда узнают, как страдал старый боров!

Но люди и тут не догадались, что это Рагнар, и оставили его в яме. Тогда он, умирая, начал воспевать свои прежние подвиги, и впоследствии северяне назвали ту песню «Бъяркамаль».

Рагнар умер мужественно и славно, с улыбкой на устах, и только после этого был вытащен из змеиной ямы.

Когда люди пересказали Элле слова Рагнара, то он сразу понял, что это был сам Рагнар Лодброк и что, несмотря на все его предосторожности, случилось то, чего он так боялся. Рагнар Лодброк пал от рук его людей, и теперь его охватил безумный страх перед местью его сыновей.

Наконец после долгих размышлений он решился отправить к ним послов и предложить им большую виру за смерть отца. Послам поручил он сверх того внимательно наблюдать за сыновьями Лодброка и передать ему, что каждый из них будет делать при вести о смерти отца.

Когда послы пришли к братьям, то Сигурд и Витсерк сидели и играли в зернь, а Бьёрн Железнобокий стоял, опершись на древко копья. Ивар же, сидевший на отцовском престоле, попросил послов рассказать дело подробно, как все происходило.

Тут послы стали излагать обстоятельства смерти их отца, и когда дошли до слов Рагнара: «Захрюкали бы поросята, когда б узнали, как страдал старый боров», то Бьёрн так крепко сжал древко копья, что на нем вдавился отпечаток руки; и когда рассказ был кончен, то он начал так сильно трясти это копье, что оно расщепилось. Витсерк при этих словах так стиснул игральную доску, которую держал в руках, что из-под каждого ногтя у него брызнула кровь. Сигурд сидел и скоблил себе ноготь ножом и слушал рассказ так внимательно, что не заметил, как доскоблился до кости, – но ему до того не было нужды. Ивар же продолжал подробно расспрашивать обо всем – и лицо его становилось то синим, то белым, то багровым.

Когда послы закончили свой рассказ, Витсерк хотел тотчас же изрубить их, но Ивар отпустил их с миром. Услышав, что братья делали во время рассказа, Элла сказал:

– Более всего надобно нам бояться Ивара, хотя и от прочих братьев ничего хорошего ожидать нельзя…

После этого посольства Элла велел тщательно оберегать свое королевство, чтобы никто не мог напасть на него врасплох.

После отъезда послов короля Эллы братья тотчас начали готовиться к мести; но Ивар неожиданно заявил:

– Я не буду принимать в этом деле никакого участия и не стану собирать войско, ибо отец наш Рагнар окончил свои дни, как я и ожидал. Он плохо подготовил свой поход с самого начала. У меня нет никаких причин для мести королю Элле, ибо он пытался избежать такого исхода дела. Наш отец – сам виновник своей гибели. И потому я приму виру от Эллы в том размере, в котором он предложит мне.

Братья разгневались на его слова и ответили ему:

– Многие скажут, что у нас руки растут из колен, если мы не отомстим за нашего отца! Мы долгие годы воевали по всему миру и убили много неповинных людей – и теперь, ссылаясь на невиновность Эллы, мы будем отказываться от мести ему за смерть отца? Ну уж нет, не бывать этому! Нет, дорогой братец, мы лучше подготовим в Датской державе каждый корабль, что может плыть по морю, и соберем столько войск, сколько есть в наших владениях! Мы сделаем так, чтобы в поход пошел каждый человек, который может нести щит против короля Эллы.

И после этого начали они собирать войско. Но к ним стало являться не так много ратников, как они ожидали, – и все потому, что разнеслась молва о том, что Ивар, мудрость которого все уважали, не хочет участвовать в войне.

Однако ж братья отправились. Но Элла уже их ожидал с несметной ратью, так что они были совершенно разбиты и побежали назад к своим кораблям. Ивар Бескостный хоть и заявлял, что не будет мстить, но был с братьями.

Он не принял участия в битве и сказал:

– Лучше уж нам идти к королю Элле миром и взять виру за отца, нежели еще раз потерпеть такое поражение.

Витсерк отвечал ему от имени всех остальных братьев:

– Никогда мы не возьмем виру за отца, и в этом деле мы с тобою не заодно, Ивар!

После этого они поплыли домой, а Ивар остался и, отправившись к королю Элле, потребовал с него виру за смерть отца.

Элла не доверял Ивару и не желал вести с ним переговоры, пока тот не поклялся, что никогда не будет воевать против Эллы. Тогда они начали договариваться о размере виры, и Ивар попросил в пеню за отца такой участок земли, который бы он мог покрыть шкурой одного вола. Элла нашел, что такая вира совсем не велика, и с радостью согласился.

Тогда Ивар достал большую воловью шкуру и велел долго смачивать и вытягивать ее, а потом разрезать на тончайшие ремешки, из которых он связал один предлинный ремень. Им окружил он большой участок земли и на этом месте заложил крепость, которую назвал Лундуной. И туда в скором времени перебралось множество людей – и из самой Англии, и с Севера, потому что Ивар стал известен своим гостеприимством и добрыми советами, которые он часто давал самому королю Элле, и тот совершенно успокоился и стал считать Ивара своим союзником. Прожив так пару лет, Ивар Бескостный написал братьям и потребовал от них свою долю в движимом наследстве Рагнара – и получил тогда много великих сокровищ, благодаря которым снискал себе дружбу всех английских вельмож и склонил их к обещанию, что они в случае войны не станут идти против него.

После всего этого Ивар Бескостный вновь отправил братьям письмо, в котором написал, чтобы они из всех подвластных им стран собрали войско и пошли в Англию на Эллу. И вот тут только братья поняли хитрость Ивара и сделали все, как он хотел. И рать, с которой они явились в Англию, на этот раз была огромна, и впоследствии ее называли Великой Языческой Армией.

Как только Элла узнал об их прибытии, он велел собирать своих людей, но их явилось очень мало. Не зная, как ему быть, Элла обратился за помощью к Ивару.

Ивар поехал к Элле и сказал ему:

– Поскольку я давал тебе клятву как своему королю, то я должен сдержать ее и помочь тебе, но мне не хочется воевать против своих братьев, поэтому я лучше постараюсь помирить вас.

И он поехал к братьям в качестве посредника, но, прибыв к ним, стал их уговаривать, чтобы они тотчас напали на Эллу, пока его рать слаба и немногочисленна. После того Ивар возвратился к Элле, уверяя его, что, как он ни старался, братья не захотели принять его посредничества.

И вскоре братья со всей своей огромной языческой армией, собранной со всех северных краев, напали на рать Эллы и наступали так грозно, что скоро истребили всех его воинов, а его самого взяли в плен.

Ивар не сражался против Эллы по причине данной им клятвы. Но теперь, когда Элла был пленен его братьями, он явился и сказал:

– Ну что ж, пришла пора вспомнить, какой смертью Элла умертвил нашего отца.

И по повелению Ивара Элла был подвергнут самой страшной и мучительной казни, которую применяли викинги по отношению к самым лютым своим врагам. Палачами на глазах у братьев был вырезан орел на спине Эллы. С его спины срезали мясо и в рану насыпали соли, а потом отделили ребра от хребта и отогнули их, как крылья у орла, и сквозь эту рану вынули наружу легкие. Таким образом, Элла был жестоко терзаем и мучим, пока не умер, и тогда братья нашли, что вполне отомстили за смерть своего отца Рагнара Лодброка.

Отомстив за смерть Рагнара Лодброка, его сыновья решили поделить между собой все оставшиеся после него владения.

Ивар оставил за собой те земли в Англии, которые принадлежали Элле, и отдал прочие земли Рагнара своим братьям. Швецию взял себе Бьёрн Железнобокий; Витсерк получил Ютландию и южные берега Балтийского моря. Когда он однажды воевал против Руси, то, побежденный сильным войском, был схвачен и сам выбрал себе род смерти, попросив, чтобы его сожгли на костре, сложенном из человеческих голов.

От Сигурда Змея-в-Глазу произошло большое потомство. Его дочерью была Рагнхильд, мать короля Харальда Прекрасноволосого, который первым стал единолично править всей Норвегией.

Ивар же правил в Англии до самой смерти и умер от старости и болезней. И когда он лежал при смерти, то велел, чтобы его отнесли туда, где было самое уязвимое место в его королевстве, и сказал, что надеется, что те, кто нападут на его страну, не одержат победы. Когда же он умер, сделали так, как он завещал, и похоронили его под высоким курганом. Рассказывают, что долгое время так и было, и все, кто пытался завоевать впоследствии Англию, не имел в том успеха. И только Вильгельму Бастарду [149], которого впоследствии прозвали Завоевателем, удалось это сделать. Говорят, что он приказал раскопать курган, под которым был похоронен Ивар Бескостный, и когда его люди сделали это, то увидели, что он лежит в своем гробу нетленным. Тогда Вильгельм велел развести большой костер и сжечь в нем тело Ивара и после этого бился за страну и преуспел.

Таковы были отважные сыновья Рагнара Лодброка, покрывшие себя неувядаемой славой и покорившие множество стран. Все эти братья совершили много великих походов. Когда же они умерли, то люди их ездили в далекие страны искать себе новых повелителей и побывали при дворе и на службе у многих богатых князей и сильных государей, но нигде не смогли более найти таких мудрых военачальников и бесстрашных могучих витязей, какими были Рагнар Лодброк и его сыновья.

С севера с гор, что находились за пределами обитаемых мест, текла по Великой Швеции река, правильное название которой Танаис. Она называлась раньше Танаквисль, или Ванаквисль. Местность у ее устья именовалась страной ванов, или жилищем ванов. Эта река разделяла трети света. Та, что к востоку, называется Азией, а та, что к западу, – Европой.

Страна в Азии к востоку от Танаквисля называлась страной асов, или жилищем асов, а столица страны именовалась Асгардом. Ее правителем являлся тот, кто звался Одином. В Асгарде имелось большое святилище. По древнему обычаю, в нем служило двенадцать верховных жрецов. Их обязанность заключалась в том, чтобы совершать жертвоприношения и судить народ. Они назывались диями, или владыками.

У Одина было два брата. Одного из них звали Ве, а другого Вили [151].

Фрейр сделался правителем после Ньёрда. Его называли владыкой свеев, жителей собственно Швеции, и он взимал с них дань. При нем были такие же урожайные годы, как и при его отце, и его так же почитали. Фрейр воздвиг в Уппсале большое святилище и основал там свою столицу. Отсюда пошло Уппсальское богатство, существующее и по сию пору.

При Фрейре начался мир Фроди. Годы тогда были урожайными во всех странах. Свеи приписывали плодородие земли Фрейру. Его почитали больше, чем других богов, потому что при нем народ разбогател. Женой Фрейра считалась Герд, дочь Хюмира. Их сына звали Фьёльнир. Фрейр был также известен под именем Ингви, которое со временем стало своего рода почетным званием. Вот потому потомки Ингви стали называться Инглингами.

Конунг Фьёльнир, сын Ингви-Фрейра, правил тогда свеями и богатством Уппсалы. Он был могуществен, и при нем царили благоденствие и мир. В Хлейдре правил в ту пору Фроди Миротворец. Фьёльнир и Фроди навещали друг друга и дружили.

Раз, когда конунг Фьёльнир отправился к Фроди на Селунд, там как раз приготовили большой пир, на который созвали множество гостей. У Фроди были просторные палаты. В одной из таких палат стоял огромный чан высотой во много локтей, скрепленный большими бревнами. Над ним располагался чердак, а поскольку в чердаке пола не было, брагу лили прямо сверху в чан. После обильных возлияний Фьёльнира и его людей провели на ночлег на соседний чердак.

И вот ночью конунг Фьёльнир, сонный и мертвецки пьяный, вышел на галерею, чтобы справить нужду. Возвращаясь туда, где он спал, он прошел вдоль галереи и по ошибке вошел в другую дверь, оступился, свалился в чан с брагой и утонул.

Конунг Свейгдир правил после своего отца. Он дал зарок найти жилище богов и старого Одина. Свейгдир побывал в стране турок и в Великой Швеции и встретил там много сородичей. Эта его поездка продолжалась пять лет. Затем он вернулся в Швецию и жил некоторое время дома. Свейгдир женился на женщине по имени Вана из жилища ванов.

Однако Свейгдиру все не сиделось на месте, и он снова пустился на поиски жилища богов. На этот раз конунг отправился к располагавшейся на востоке Швеции большой усадьбе, которая называлась У Камня. Дело в том, что неподалеку от усадьбы высился огромный, как дом, валун. Однажды вечером после захода солнца, когда Свейгдир шел с пира в опочивальню, он взглянул на камень и увидел, что у валуна, как бы имеющего вход с дверьми, сидит карла. Тут карла, стоя в дверях, подозвал к себе Свейгдира, предлагая тому войти, если он хочет встретиться с Одином. Свейгдир вошел в камень, а тот сразу закрылся, и Свейгдир так никогда из него и не вышел.

Конунг Ванланди, сын Свейгдира, также владел богатством Уппсалы. Он был очень воинствен и слыл путешественником. Раз он остался на зиму в стране финнов у Сньяра Старого, женившись на его дочери Дриве. Весной Ванланди отбыл в Швецию, оставив Дриву и обещав вернуться на третью зиму, но не вернулся и на десятую.

Тогда Дрива послала за колдуньей Хульд, а Висбура, своего сына, отправила в Швецию. Дрива подкупила колдунью Хульд, чтобы та вернула Ванланди в страну финнов либо умертвила его. И вот Ванланди, находившемуся в Уппсале, вдруг захотелось немедленно возвратиться в страну финнов. В конце концов друзьям и советникам конунга удалось убедить своего господина не поддаваться этому желанию, поскольку оно было наколдовано финнами.

Неожиданно Ванланди стал одолевать странный сон, и он заснул. Но тут же проснулся, позвал к себе вельмож и сказал, что его топчет мара – ведьма, душащая спящих. Приближенные бросились к своему повелителю. Но когда они взяли Ванланди за голову, мара стала топтать ему ноги, так что чуть не поломала их. Тогда вельможи взяли конунга за ноги, но тут мара так сдавила ему голову, что Ванланди сразу скончался. Шведы взяли труп конунга и сожгли на реке, что зовется Скута.

После Ванланди конунгом стал его сын Висбур. Он взял в жены дочь Ауди Богатого и дал ей вено – три больших двора и золотую гривну. У них родились три сына – Домальди, Гисль и Эндур. Но Висбур оставил супругу и женился на другой женщине, а дочь Ауди Богатого без мужниных подарков вернулась к отцу со своими сыновьями. О Домальди еще пойдет рассказ. А пока поведаем о том, что сотворили Гисль и Эндур.

Когда Гислю и Эндуру исполнилось двенадцать и тринадцать лет, они явились к Висбуру и потребовали вено своей матери. Но конунг отказался платить. Тогда молодые люди сказали, что Висбур еще пожалеет о том, что оставил при себе золотую гривну их матери, и уехали домой.

Там они обратились к колдунье Хульд, уже погубившей их деда, и просили ее сделать так, чтобы они могли погубить своего отца. Колдунья предупредила братьев: ценой ее услуги будет то, что с этих пор убийство родича будет постоянно совершаться в роду Инглингов. Гисль и Эндур, чей рассудок помрачился от злобы, согласились. Затем они собрали людей и одной безлунной ночью, окружив дом Висбура, сожгли конунга в его покоях.

Домальди наследовал отцу своему Висбуру. В его правление в Швеции наступили неурожаи и голод. Тогда шведы решили совершить большие жертвоприношения в Уппсале. В первую осень они принесли в жертву быков. Но голод не отступил. На вторую осень обезумевшие от отчаянья люди принесли человеческие жертвы. Но голод не только не уменьшился, но и еще больше распространился по стране. На третью осень много шведов сошлось в Уппсалу, где должно было произойти новое жертвоприношение. Вожди их стали совещаться и порешили, что в неурожае виноват Домальди и что надо принести его самого в жертву – напасть на него, убить и обагрить алтарь кровью конунга. Это и было сделано.

…Матерью Дюггви, внука Домальди, стала Дротт, дочь конунга Данпа, сына Рига, которого первого назвали конунгом на датском языке. Его родичи с тех пор всегда считали звание конунга самым высоким. До этого Инглинги, владыки ютов, также назывались дроттины, а жены их – дроттинги. Дротт была сестрой конунга Дана Гордого, по которому Дания и ее народ получили свои названия.

Даг, сын конунга Дюггви, был правителем после него. Он отличался такой мудростью, что понимал птичий язык. У него имелся воробей, который ему многое рассказывал, летая в разные страны.

Однажды воробей залетел в Рейдготаланд, в местность, что зовется Вёрви. Там он сел на поле и стал что-то клевать. А хозяин поля подошел, взял камень и убил воробья. Даг удивился, что воробей долго не возвращается. Он принес в жертву вепря, чтобы узнать, куда девалась его ученая птица, и получил ответ, что воробья убили в Вёрви.

Тогда Даг собрал большое войско и направился в страну готов. Подъехав к Вёрви, он высадился со своим войском и предал местность мечам и пожарам. Народ в страхе побежал от конунга данов. К вечеру Даг повернул с войском к кораблям, перебив много людей и многих взяв в плен. Но когда даны перебирались через какую-то реку – брод этот зовется Скьотансвад, или Вапнавад, – какой-то раб выбежал из леса на берег реки и метнул в них вилы, и вилы попали конунгу в голову. Даг сразу же свалился с лошади и умер.

Агни, сын Дага, стал следующим конунгом.

Одним летом конунг Агни, уже имевший взрослых сыновей, отправился со своим войском в страну финнов, высадился там и стал разорять окрестные селения. Финны собрали большое войско и вступили в бой с захватчиком. Их вождя звали Фрости. Битва вышла жестокой, и Агни одержал победу. Фрости погиб, а с ним многие его люди.

Агни не только покорил страну финнов, но и взял большую добычу. Он захватил также Скьяльв, дочь Фрости, и Логи, ее брата. Когда Агни возвращался с востока, он пристал в проливе Стокксунд. Конунг разбил свои шатры к югу на прибрежной равнине, поросшей густым лесом.

И вот вздумалось Агни жениться на Скьяльв. Выразив покорность, пленница попросила конунга справить тризну по своему отцу.

Агни созвал многих знатных людей и задал большой пир. Когда конунг опьянел, Скьяльв сказала ему, чтобы он поберег золотую гривну, которая была у него на шее. Этой самой гривной когда-то владел Висбур, погубленный своими сыновьями и колдуньей Хульд. Не думая ни о чем плохом, Агни крепко привязал гривну к шее и лег спать.

Когда конунг заснул, Скьяльв взяла толстую веревку и привязала к гривне. Ее люди опустили шесты шатра, закинули веревку на ветви ближайшего дерева и потянули так, что конунг повис под самыми ветвями. Тут с ним приключилась смерть. Скьяльв и ее люди вскочили на корабль и уплыли.

…Аун, один из Инглингов, стал конунгом свеев после своего отца. Воевать он не любил, все отсиживался дома. Когда конунгу Ауну исполнилось шестьдесят лет, он принес большую жертву, прося о долголетии. Для этого Аун зарезал во славу Одина своего сына. После этого Один обещал Ауну, что тот проживет еще шестьдесят лет.

Аун пробыл конунгом в Уппсале двадцать лет, когда нагрянул в Швецию Али Смелый. У них с Ауном произошло несколько сражений, и Али всегда удавалось одерживать верх. Тогда Аун ударился в бегство, оставив свои владения. Али стал новым конунгом в Уппсале и правил двадцать лет, пока Старкад Старый не убил его.

После смерти врага Аун вернулся в Уппсалу и правил там следующие двадцать лет. Он снова устроил большое жертвоприношение и принес в жертву своего второго сына. Тогда Один сказал Ауну, что, давая ему раз в десять лет по сыну, он будет жить вечно, и велел ему называть какую-нибудь область в своей стране по числу своих сыновей, которых он принесет в жертву владыке Асгарда.

После того как Аун зарезал во славу Одина седьмого сына, он прожил еще десять лет, но уже не мог ходить. Четыре раба стали носить его на престоле. Однако стариком овладела воистину безумная страсть к жизни. И Аун, сам уже рассыпаясь от ветхости, принес в жертву восьмого сына. Таким образом, он выгадал себе еще десять лет, правда, лежа в постели.

Явно повредясь рассудком, конунг принес в жертву девятого сына ради новых десяти лет жизни и стал сосать рожок, как младенец.

У Ауна оставался тогда десятый сын, и он, с трудом ворочая затухающей мыслью, задумал принести его в жертву и посвятить Одину Уппсалу и прилегающие к ней земли, назвав всю эту область Тиундаланд. Но шведы возмутились и не позволили конунгу в очередной раз пролить невинную кровь. Тут Ауна постиг долгожданный конец, и в Уппсале ему насыпали курган.

С тех пор, когда кто-нибудь умирает безболезненно от глубокой старости, это называют болезнью Ауна.

Хадингу наследовал его сын Фродо, чья жизнь представляла собой цепь приключений и воинских подвигов. Юношей он избегал праздности, постоянно упражняясь в овладении оружием.

Поскольку отец истратил свои сокровища на воинские дела, Фродо нечем стало платить воинам жалованье, и когда он усиленно отыскивал необходимые для этого средства, к нему явился некий местный житель и сообщил:

– Неподалеку отсюда есть остров с пологими холмами. В этих холмах хранятся немыслимые сокровища. Груду этих сокровищ стережет хозяин горы – дракон, чье тело состоит из тесно сплетенных колец и часто следующих друг за другом сочленений. Длинный, извивающийся хвост тянется за ним, приводя в движение все свои изгибы. Дракон этот извергает яд. Если ты, король, хочешь одолеть его, то щит, который ты возьмешь с собой, следует обтянуть воловьими кожами, а также и тебе самому нужно будет одеться в бычьи шкуры, дабы губительная отрава не попала на твое тело.

Хотя, разевая пасть, дракон способен схватить жертву своим трепещущим, разделенным натрое языком, а жуткий оскал его зубов угрожает страшными ранами, помни, что твой разум должен оставаться спокойным. Пусть тебя не смутят ни острые изогнутые клыки змея, ни его жестокость, ни извергающийся из его пасти яд. Несмотря на то что покрытое чешуей тело дракона неуязвимо для копий, все же под брюхом, в средней части туловища, у него есть слабое место, куда тебе и следует вонзить свой меч. Заколов дракона, ты затем спокойно ступай к горе, возьми в руки мотыгу и обыщи все имеющиеся в ней норы, после чего ты сможешь набить доверху сокровищами не один мешок.

Сделав все так, как ему было велено, Фродо не только справился с чудовищем, покрыв себя славой нового победителя Фафнира, но и разом сказочно обогатился.

Добытых сокровищ оказалось достаточно, чтобы король смог снарядить на эти средства целый флот. Фродо решил отправиться в поход на земли куретов. Но перед тем как отбыть на Восток, король принял немало разумных решений. Так, например, он разрешил всем девушкам, в том числе своей собственной сестре Сванхвите, самостоятельно выбирать себе женихов.

Как рассказывают дальше, владыка куретов Дорно в страхе перед надвигающейся войной обратился к своим воинам с такими словами:

– Благородные мужи! Король данов Фродо сосредоточил в своих руках всю мощь Запада и теперь идет на нас войной! Нам не выстоять против него в открытом бою. Но ни одно копье не сможет ужалить врага сильнее, чем недостаток пищи.

Сказав это, Дорно велел разорить все поселения куретов, которые лежали на пути Фродо. Затем большую часть своих войск Дорно расположил в одном сильно укрепленном городе, предоставляя данам возможность начать осаду крепости.

Не надеясь взять город приступом, Фродо велел тайком изрыть свой лагерь большим числом необычайно глубоких рвов, а землю из них, не привлекая излишнего внимания, вынести в корзинах и выбросить в реку поблизости от крепостной стены. Потом он приказал покрыть эти рвы сверху дерном.

Фродо и его воины, сделав вид, что охвачены страхом, покинули лагерь. Когда же защитники крепости стали преследовать данов, земля то тут, то там начала проваливаться у них под ногами. И вот когда куреты вместе с Дорно оказались в ямах, подоспевшие люди Фродо забросали их копьями и перебили.

После завоевания куретов Фродо отправился дальше и вскоре напал на правителя народа рутенов Трано. И опять он прибег к военной хитрости.

Фродо наделал из дерева большое количество затычек и погрузил их в свою лодку. Подойдя ночью к вражескому флоту, король данов велел своим лазутчикам буравами проделать отверстия в днищах рутенских кораблей, после чего, чтобы они не затонули, лазутчики Фродо заткнули проделанные отверстия заранее заготовленными втулками.

Наутро два флота сошлись в битве. И вот в самый разгар сражения затычки начали разрушаться. Морская вода хлынула внутрь рутенских кораблей. Столкнувшись с двойной опасностью, Трано и его люди пришли в полное замешательство, совершенно не понимая, чему – оружию или волнам – им следует противостоять в первую очередь. Пытаясь защитить свои корабли от врага, они вместе с ними отправились на дно.

Победив таким образом рутенов, Фродо возвратился на родину. Однако когда король данов узнал, что отправленные им в Русцию за данью послы были вероломно убиты, он пришел в сильный гнев и немедленно подступил к рутенскому городу Ротале и осадил ее со всех сторон.

Чтобы широкая река не мешала завладеть городом, Фродо приказал отвести от нее воду большим числом новых протоков, в результате чего прежде глубокий поток сильно обмелел. После того, переправившись вброд, воины Фродо беспрепятственно напали на лишившийся своей природной защиты город и разрушили его.

Покончив с Роталой, король данов направил свое войско к городу Палтиска [153]. Полагая, что могучую крепость нельзя захватить силой, Фродо решил сменить угрозы на очередную хитрость.

Спрятавшись в роще неподалеку, он велел объявить повсюду, что умер. Чтобы этот слух выглядел более правдоподобным, было устроено торжественное погребение короля и насыпан курган. При этом даже те даны, кто знал об обмане, все равно сделали вид, что скорбят из-за смерти своего предводителя.

Когда о мнимой кончине Фродо стало известно правителю Палтиски Веспасию, он посчитал, что победа у него уже в руках, и стал защищаться настолько вяло и лениво, что враги, улучив момент, ворвались в город и учинили резню. Веспасий попытался укрыться в своем доме, но был убит.

После захвата Палтиски Фродо, желая покорить себе весь Восток, направился к городу Дуна на реке Вине, которым правил король Хандван.

Хандван, помня, как некогда его город был сожжен отцом Фродо Хадингом, и желая уберечь себя от этой напасти, велел перебить всех голубей и воробьев [154]. Однако Фродо не составило труда придумать новую хитрость. Поменявшись платьем с одной из своих служанок, он прикинулся искусной в воинском деле девицей, после чего, стараясь быть похожим на женщину, под видом перебежчика отправился в Дуну.

Тщательно осмотрев все изнутри, на следующий день Фродо послал своего слугу к войску с приказом собраться у городских стен, обещая со своей стороны сделать так, чтобы ворота оказались для них открыты. Так Фродо удалось обмануть стражу, и беспечная Дуна пала.

Когда король Хандван понял, что его дела плохи и что все погибло, он погрузил свои богатства на суда и утопил их в море, предпочитая скорее обогатить сокровищами волны, нежели уступить их неприятелю.

Однако после того как Фродо передал через послов Хандвану требование отдать его дочь ему в супруги, Хандван напомнил дану, что побежденных лучше щадить и чтить их былую славу.

– Кроме того, – сказал послам поверженный противник, – нельзя отнимать власть у того, с кем ты желаешь породниться, втаптывать в грязь бесчестия того, кого хочешь сделать своим тестем.

Этими учтивыми и полными здравомыслия словами мудрый Хандван сделал опасного врага своим зятем, а своему королевству сохранил свободу.

Тем временем Торильда, супруга недавно умершего короля свеонов Хундинга, люто ненавидевшая своих пасынков Регнера и Торальда, отправила их сторожить королевское стадо в какие-то пустоши, о которых ходила дурная слава. Торильда явно хотела, чтобы молодые люди не вернулись обратно, будучи растерзанными демонами.

Сванхвита, сестра Фродо, получившая разрешение брата самой выбрать себе мужа, каким-то образом прослышала о нависшей над отпрысками знатного рода опасности. Она убедила себя в том, что, как это принято у валькирий, должна предотвратить гибель достойных – Регнера и Торальда – и посрамить козни коварной Торильды. К тому же до Сванхвиты уже долетали слухи о красоте Регнера, которого сладкоречивые скальды сравнивали с самим Сигурдом. И вот, облачившись в броню и шлем, взяв с собой меч, а также позвав других сестер в качестве дружинников, отправилась сестра Фродо в Светию – страну свеонов.

Сванхвита прибыла со своей свитой как раз вовремя. Ночь уже пала на пустоши. Но ни королевского стада, ни пастухов гости не обнаружили. Между тем вокруг, завывая, собирались различные чудовища.

Спутницы Сванхвиты предложили повернуть назад, но сестра Фродо остановила их:

– Смотрите, какими стремительными прыжками к нам приближаются сонмы демонов! Нам не избежать битвы с ними!

И тут свет факелов выхватил окруженных неким подобием темного облака молодых людей. Они были измождены, в запылившейся, покрытой репьем одежде.

Сванхвита и ее сестры, опасаясь хитрости со стороны чудовищ, спросили незнакомцев:

– Кто вы такие? Принявшие человеческий облик демоны? А если вы Регнер и Торальд, королевские отпрыски, приставленные пасти стадо Хундинга, то почему вы находитесь здесь, окруженные каким-то чародейским облаком, без вверенных в ваше попечение животных и в таком жалком виде?

В ответ первый из молодых людей сказал:

– Мы не демоны и не королевские отпрыски, а рабы. Находимся же так далеко от дома, потому что мы упустили не только стадо, но и Регнера и Торальда, за которыми тоже должны были присматривать. Но стадо разбрелось по пустоши, а королевские отпрыски, увлекшись играми, куда-то запропастились. Напрасно мы искали следы быков, напрасно кричали, призывая принцев. Вот поэтому мы решили уж лучше сгинуть здесь, от лап и когтей мерзких чудовищ, чем вернуться домой, где нас будут ждать пытки и жестокая казнь.

Но тут Сванхвита, взглянув на рабов внимательнее, сильно удивилась их правильным и благородным чертам лица и сказала:

– Ты, который заговорил с нами, верно, Регнер, а ты, стоящий рядом с ним, Торальд. Неужели вы думали провести меня, сестру Фродо? Я почти вижу исходящее от вас сияние, которое могут испускать только люди королевской крови! Оно заметно даже через проклятое облако, которое вас окружает.

Однако Регнер и Торальд начали отпираться и говорить, что они никакие не сыновья Хундинга, а жалкие невольники…

Наконец одной из спутниц Сванхвиты стало ясно, что юношей явно околдовали. И когда она сказала об этом своей сестре, та, сорвав со своего бедра меч, ударила по окутывающему молодых людей облаку.

Тотчас лица Регнера и Торальда просветлели. А в глазах Регнера вспыхнуло восхищение. Сванхвита предстала перед ним в образе настоящей валькирии. Неудивительно, что юноша сразу же загорелся любовью к сестре Фродо и заявил:

– Я и мой брат не боимся никаких чудовищ, великанов и даже обитателей Асгарда, разве что за исключением бога Тора! Ты и твои сестры сегодня смогут убедиться в этом. Но прежде я бы хотел знать, согласна ли ты стать моей супругой? Клянусь, что мы отпразднуем свадьбу сразу же после победы над обступающими нас со всех сторон порождениями зла!

Сванхвита не меньше молодого человека была сражена красотой Регнера и его отвагой. Теперь ей уже казалось, что перед ней не Сигурд, а сам Бальдр.

Слыша завывания приближающихся чудовищ, девушка протянула меч своему избраннику с такими словами:

– Это оружие, которым ты будешь поражать чудовищ, первый дар твоей невесты. Прояви себя достойным его. Постарайся придать мечу новый блеск. А мощь железа пусть укрепит тебя!

Больше не тратя времени на блестящие, но бесполезные речи, Регнер и Сванхвита выступили против полчищ самых омерзительных чудовищ. Сражаясь бок о бок, подобно Одину и Фрейе, они перебили великое множество врагов.

Когда же рассвело, Регнер и Сванхвита увидели, что на поле вокруг них вперемешку лежат порубленные демоны и самого необычного вида твари, среди которых было обнаружено и покрытое множеством ран тело самой Торильды.

Собрав трупы в кучу, Регнер и Сванхвита сожгли их в огромном костре, дабы исходящее от этих мертвых тел отвратительное зловоние не могло разойтись ядовитыми испарениями и причинить вред их спутникам.

По возвращении в королевский замок Регнер стал владыкой Светии.

Хотя молодой человек знал, что считается не совсем уместным начинать новое правление со свадьбы, все же, побуждаемый благодарностью к Сванхвите за свое спасение, наследник Хундинга сдержал данное девушке-воительнице обещание и устроил с ней пышное бракосочетание.

Одна из сестер Фродо так и не отправилась в поход со Сванхвитой. Звали ее Ульвильд, и она уже была замужем за человеком по имени Уббо. Эта Ульвильд отличалась завистливым коварным нравом. Она подбила своего мужа на то, чтобы тот, воспользовавшись отсутствием короля и высоким положением своей супруги, захватил власть в стране данов.

Получив тревожные известия о творящемся на родине беззаконии, Фродо был вынужден прекратить свои войны на Востоке. Но еще не добравшись до границ своих земель, находясь в Светии, король узнал о свадьбе Сванхвиты. Хотя владыка данов сам разрешил своей сестре, как и другим женщинам, выбирать себе мужей, его уязвило, что девушка даже не посоветовалась с ним. Фродо счел, что это может послужить основанием нового заговора, и решил покарать молодых короля и королеву Светии. Он устроил большое сражение с флотом Регнера и… потерпел поражение.

Не смутившись гибелью части кораблей и своего войска, Фродо ночью сел в лодку и принялся тайком плавать среди вражеских кораблей, ища способ наделать дыр в их бортах. За этим неблаговидным делом его и застала сестра. Она спросила Фродо:

– Брат, с какой целью ты тайком на веслах плаваешь вокруг наших кораблей?

Тот недовольно проворчал в ответ:

– Я задам тебе тот же вопрос. Что ты здесь делаешь в одиночестве, плавая туда-сюда, поворачивая по многу раз и кружась рядом со своими кораблями?

Сванхвита решила, что пришло время напомнить брату о его собственном же решении, сделанном перед войной с рутенами.

– Разве не ты даровал мне право самой выбрать себе мужа?

Фродо, устыдившись своего вероломства, тем не менее посчитал нужным заметить:

– Что, если твой муж окажется таким, как Уббо, и нападет на меня?

Сванхвита только рассмеялась:

– Ты, видно, ничего не знаешь об этом деле, столько времени находясь вдали от дома. Это Ульвильд уговорила своего мужа поднять мятеж. Я же всегда оставалась и остаюсь верной тебе. А мой супруг Регнер сам по себе человек благородный и смелый, которого нельзя никакими речами склонить к бесчестному делу. Помиритесь с ним и объедините свои силы, чтобы справиться с Уббо!

Фродо счел разумным последовать совету сестры и был вознагражден тем, что Регнер сразу выделил ему корабли и войско, равные тем, которые король данов потерял в последней битве.

Явившись в Данию и разгромив силы мятежников, король Фродо приказал схватить Уббо, но, когда тот предстал перед ним, Фродо помиловал его, сказав:

– Ты выступил против меня по наущению своей жены, став орудием чужой воли! Но теперь я вижу, что ты оказался слишком слаб, чтобы совладать с Ульвильд, и поэтому я отнимаю ее у тебя и передаю своему другу Скотту.

Так Скотт, один из сподвижников Фродо, стал королевским зятем. От этого Скотта ведут свой род скотты, ныне живущие в Британии.

Когда Ульвильд уходила от бывшего супруга, Фродо даже сопроводил ее на своей королевской повозке, давая понять, что, заботясь о своем добром имени, готов позабыть о предательстве и преступном легкомыслии сестры.

Однако из-за свойственного Ульвильд упрямства добрые дела брата не заставили ее отказаться от своих черных замыслов. Сначала она попыталась сделать с новым мужем то же, что и с прежним: заставить Скотта изменить присяге и дружбе с Фродо. Но Скотт был не слабый и легко поддающийся внушению Уббо. Он пригрозил жене, что, если она не успокоится и не вступит на путь искупления, он обо всем донесет королю. Тогда Ульвильд преисполнилась ненависти к Скотту и стала готовить убийство супруга.

Скотт, узнав об этом от служанки, той ночью, когда, как он полагал, должно было произойти покушение на него, лег спать, облачившись в доспехи. Когда заговорщикам показалось, что муж Ульвильд уснул, они ворвались к нему. Скотт, готовый к нападению, спрыгнул со своего ложа и после короткого, но ожесточенного боя зарубил их.

Тем самым он отбил у Ульвильд охоту плести козни против своего брата, а всем прочим явил доказательство того, что следует остерегаться предательских речей своих жен.

Стяжав славу своими победами на Востоке и покончив с внутренними распрями, Фродо решил ослепить своим могуществом и Запад, пойдя войной на Фризию.

Выйдя в океан, корабли Фродо первым делом сразились с морским разбойником из Фризии по имени Витдо. Король данов приказал своим людям постараться выдержать первый натиск неприятеля, отгородившись от него преградой из одних только щитов. Кроме того, людям Фродо было приказано использовать свои метательные снаряды не раньше, чем полностью иссякнет дождь из вражеских дротиков. И с чем большим рвением фризы метали свои копья, тем плотнее закрывались щитами даны, так что Витдо начало даже казаться, что Фродо подумывает о заключении мира.

Но вот раздался мощный зов трубы, и копья данов полетели с пронзительным свистом. После этого у беспечных фризов не осталось метательных снарядов, и они были побеждены. Фризы бежали со своих кораблей на берег, и там, среди извилистых каналов, многие из них нашли свою смерть.

После этого Фродо со своим флотом обошел все земли по Рейну, дотянувшись своей десницей до самых отдаленных областей Германии. Вернувшись в океан, он обнаружил севший из-за бури на мель флот фризов. И тогда то, что было начато ураганом, довершил король данов, устроив среди врагов резню.

Не довольствуясь одержанными победами, Фродо решил напасть еще и на Британию. Нанеся поражение тамошнему королю, он двинулся было на префекта Мельбрикта. Однако, когда Фродо еще только готовился начать сражение с людьми префекта, дозорный сообщил, что войско британского короля вот-вот нападет на них с тыла.

Предводитель данов тут же приказал своим воинам оставить повозки, выгрузить находящиеся на них золото и скарб, после чего раскидать все это по близлежащим полям. Он убедил данов, что это единственный способ уцелеть и что, когда наступает крайняя нужда, от захваченной у иноземцев добычи следует избавляться с радостью.

Тогда некто Торкилль, который выделялся среди прочих воинов короля алчностью и красноречием, сняв с головы шлем и опершись на щит, сказал:

– Король, большинству из нас не по душе твое решение. Тяжко выбрасывать то, за что мы заплатили своей кровью. Что может быть позорнее, чем не верить в военную удачу из-за страха? Еще не видя врагов, мы уже думаем о поражении! Лучше умереть почетной смертью героев, чем трусами. Живем мы лишь краткий миг, позор же следует за нами и после смерти. К тому же, если мы избавимся от золота и прочего скарба, враг с еще большим рвением будет преследовать нас, полагая, что мы испугались его. Победим мы, будем радоваться своим сокровищам, с которыми не расстались, победят нас, оставим эти богатства в награду тем, кто нас похоронит.

Но воины предпочли исполненные осторожности советы Фродо гордым увещеваниям Торкилля, наперебой принявшись извлекать из своих мешков богатства, какие у кого были. Также и своих коней они освободили от навьюченного на них разного добра. Таким образом, облегчив свои седельные сумки, они смогли тем ловчее взяться за оружие. И вот, когда воины Фродо отправились далее, преследовавшие их британцы увидели разбросанную кругом добычу и разбрелись по полю, чтобы собрать ее.

Глядя на то, с какой жадностью его воины принялись выхватывать друг у друга разбросанные вещи, король британцев велел им быть осторожнее и не растрачивать сил, которые могут пригодиться в бою. И пусть-де воины знают: прежде чем начать считать богатства, следует одержать победу.

Тут один британский рыцарь, показывая всем набитый золотом подол своей одежды, сказал:

– Король, ты либо испугался данов, либо просто пренебрегаешь нашими желаниями. Или, может быть, тебе неприятно, что каждый из нас сможет хорошо обогатиться?!

Тем временем Фродо, совершив продолжительный переход, пересек лес, который разделял Британию, и приказал воинам готовить свое оружие. Увидев их строй, префект Мельбрикт и его люди поняли: в то время как сами они вооружены лишь легкими копьями, даны наступают на них с обнаженными мечами и секирами. И вместо того чтобы принять сражение, люди Мельбрикта обратились в бегство.

Опасаясь появления британского короля в своем тылу, Фродо преследовал их недолго, после чего соединился с сильным войском Скотта, который, горя желанием помочь данам, привел его из самых дальних пределов.

Оставив по совету свояка преследование разбежавшихся отрядов префекта, Фродо двинулся на британского короля. И скоро воины последнего, обремененные добычей и оттого ставшие неповоротливыми, были вынуждены отступить, на ходу бросая золото и скарб, которые так легко захватили. Тут им пришлось с досадой вспомнить предупреждения короля и проклясть свои алчные руки.

Между тем Фродо направился к самому многолюдному городу Британии – Лундонии [155]. Отказавшись от мысли взять приступом крепкие стены этого древнего поселения, он решил прибегнуть к своему испытанному приему. Фродо велел объявить о своей внезапной кончине.

Правитель Лундонии Далеман, получив ложную весть о смерти Фродо, принял мнимую сдачу данов и предложил им поискать себе предводителя из числа местных жителей. Более того: дабы бывшие враги сами могли выбрать его из множества притязателей, Далеман неосторожно позволил им войти в город. Даны же, сделав вид, что всецело поглощены этим делом, ночью тайком окружили дом Далемана и убили его хозяина.

Закончив с покорением Запада, Фродо вернулся на родину, где некий Скат пригласил его на пир.

И случилось так, что в то время, когда Фродо по королевскому обыкновению возлежал на пиру на расшитых золотом коврах и подушках, его вызвал на бой человек по имени Хундинг. Хотя Фродо уже был далеко не молод, да и хмель шумел в голове, он обрадовался возможности показать не только свою хитрость, но и воинскую удаль.

Но, видно, осторожность перестала быть свойственна королю данов. В завязавшемся, словно шуточном, поединке он получил опасную рану. Один воин по имени Хавкин тут же заметил, что Фродо уже слишком стар для того, чтобы блистать отвагой на ристалище. Эти слова взбесили короля, и он, немедленно вызвав Хавкина на бой, тут же убил его.

После злополучного пира Фродо как будто подменили. Вся его прежняя мудрость обратилась в подозрительность и жестокосердие. Старому королю вдруг показалось, что двое его ближних слуг готовят покушение на своего господина. Хотя обвинения были вздорны, Фродо приказал привязать слуг к огромным камням и сбросить в море.

После этого Фродо близко сошелся со своей и прежде не отличавшейся добрым нравом сестрой Ульвильд. Та, довольная тем, каким ее брат сделался на закате лет злобным и мстительным, даже подарила Фродо некое неуязвимое для оружия платье. Облачившись в него, Фродо мог не опасаться получить рану от копья или меча. Кроме того, старый король стал понемногу подсыпать в свою еду разные зелья, чтобы закалить свое тело против ядов. Фродо начал опасаться, что кто-нибудь из домочадцев или вельмож решит отравить его.

Конец Фродо случился воистину жалким и стал полной противоположностью блестящему началу его царствования. Так прежде хорошо и мощно растущее дерево вдруг искривляется по какой-то причине и делается уродливым, пока, преломленное бурей, не падает на землю.

Фродо не придумал ничего лучшего, чем обвинить своего свояка Регнера, короля Светии и мужа Сванхвиты, в предательстве. Напрасно Регнер пытался образумить старого короля. Ему не оставалось ничего другого, кроме как выступить против помрачившегося рассудком шурина.

Фродо пал в одной из битв, но не от удара копья, а задохнувшись от жара под тяжестью собственных доспехов.

После смерти Фродо данами стали править его сыновья – Хальдан, Ро и Скат [156].

После трех лет долгой и кровопролитной войны Хорвендил, король Ютландии, возвратился из похода против норвежских викингов. Желая расположить к себе Рорика, верховного короля данов, он назначил ему лучшую добычу. Поощренный дружбой с владыкой данов, Хорвендил попросил руки Геруты [158], дочери Рорика. Вскоре у молодой четы родился сын по имени Гамлет.

Фенгон [159], брат Хорвендила, сжигаемый завистью к чужому счастью, решился извести короля. Дождавшись удобного случая, Фенгон кровавой рукой насытил пагубную страсть своего сердца: подосланный им предатель-слуга заколол на охоте своего господина. Затем злодей овладел женой убитого брата, усугубив свой грех кровосмешением. Не зря сказано, что одно злодейство влечет за собой другое.

– Хотя Герута так безответна, что никому не причинила и самой маленькой обиды, она много претерпела от Хорвендила, – как-то сказал Фенгон. – Я пресек жизнь брата ради ее спасенья, ибо мне казалось несправедливым, чтобы страдала нежнейшая, без всякой злобы, женщина!

И лицемерные речи Фенгона достигли цели. Ибо у вельмож ложь только приветствуется, а шутовству и клевете порой оказывается самый большой почет.

Гамлет был свидетелем всему этому, но, опасаясь слишком большой проницательностью навлечь на себя подозрения дяди, он облекся в одежды притворного слабоумия. Ежедневно в покоях своей матери, грязный и безумный, с блуждающим диким взглядом, он бросался на землю, марая себя нечистотами. Скоро Гамлет сделался всеобщим посмешищем, ходя с замаранным лицом. Что бы он ни говорил, людям представлялось безумным, чтобы ни делал – отличалось безмерной тупостью.

Часто, сидя у очага, принц сгребал руками тлеющую золу вытачивал деревянные крючья и обжигал их на огне. Он придавал их концам форму зубцов, желая сделать свои изделия еще более прочными в сцеплениях. А когда его спрашивали, что он делает, отвечал, что готовит острые дротики для мести за своего отца. Ответ этот вызывал немало издевок, потому что никто не видел смысла в таком оружии, которое невозможно использовать.

Впрочем, у наблюдателей с умом более тонким занятия принца возбудили первые подозрения. Ибо сама по себе ловкость, хотя и в бессмысленном деле, выдавала скрытое мастерство. Невозможно было поверить, что рассудок помутился у того, чьи руки способны к столь тонкой и кропотливой работе. К тому же Гамлет всегда сохранял свои обожженные на огне крючья, складывая их в особое место. Вот почему многие уверяли:

– Принц в здравом уме и только прячет его под маской глупости!

Другие, прислушиваясь к этим словам, даже предлагали разоблачить Гамлета следующим образом:

– Следует устроить сыну Хорвендила прогулку, при этом задавая ему разные вопросы. Затем будет необходимо оставить принца в каком-либо укромном месте с красивой женщиной, дабы та воспламенила его сердце. Поскольку Гамлет человек молодой и горячий, даже со всей своей хитростью он не сможет противостоять любовной страсти. Тут-то он и обнаружит себя.

И вот, наслушавшись подобных советов, Фенгон велел своим людям проводить юношу верхом на лошади и подвергнуть его испытаниям. К счастью, среди слуг негодяя случилось оказаться молочному брату Гамлета, в душе которого еще не угасли благородные порывы. Молочный брат Гамлета не сомневался, что принц окончательно разоблачит себя, если открыто поддастся чарам богини любви Фрейи.

Впрочем, сам Гамлет прекрасно осознавал нависшую над ним опасность. И сделал все, чтобы отвести от себя подозрения. Получив приглашение сесть на коня, он умышленно уселся на него задом наперед. А потом, мало того, принялся накидывать на коня узду. Получилось забавное зрелище – бегущий без поводьев конь со всадником, который правит его хвостом.

Продолжая путь, Гамлет достиг кустов, где встретил волка. Тут его спутники, решив поиздеваться над принцем, сказали:

– Смотри, принц, это выбежал тебе навстречу молодой жеребенок!

Гамлет, продолжая разыгрывать безумца, согласился с людьми дяди, но потом все же не смог удержаться от того, чтобы не заметить:

– Однако в увеличивающемся день ото дня стаде Фенгона имеется слишком мало подобного рода бойцов!

Никто из спутников не понял, что именно имел в виду принц. Но его молочный брат сразу догадался, что таким образом Гамлет дал понять, что, желая как будто прироста в числе жеребцов, Гамлет в действительности насылал на Фенгона несчастья, то есть волков в стаде.

Равным образом, когда Гамлет скакал на своем коне вдоль берега моря и его спутники, наткнувшись на руль потерпевшего крушение корабля, сказали, что нашли исполинский нож, принц ответил:

– Таким можно резать громадный окорок!

Гамлет, теперь уже сам подсмеиваясь над недалекими людьми Фенгона, конечно, разумел под ним море, бескрайнему лону вод которого под стать огромное кормило.

Далее, когда принц и его провожатые проезжали мимо дюн, последние предложили Гамлету:

– Пойдем взглянем на муку.

Они, конечно, имели в виду песок, из которого были сложены дюны. Но тут Гамлет опять проявил затаенную мудрость, заметив:

– Эта мука намолота жестокими бурями моря.

Спутники принца принялись смеяться над его ответом. Но Гамлет совершенно серьезно уверил их:

– Все сказанное мной – чистая правда!

После этого приближенные Фенгона, начавшие уже что-то подозревать, умышленно оставили принца одного на лугу, а сами, недалеко отъехав для вида, спрятались в ближайшем лесу. Они намеревались поскорее вернуться и уличить Гамлета в обмане.

Молодой человек был готов к любой коварной выходке, но когда перед ним появилась прекрасная, как летний день, девушка [160], он позабыл о всякой осторожности. До сих пор ему не приходилось видеть таких красавиц. Только не знал принц, что незнакомка была подослана его дядей и будто случайно гуляла по лугу.

Нет нужды говорить, что, поскольку оба, юноша и девушка, оказались полны сил и здоровья, между ними сразу вспыхнуло сильное взаимное чувство. Да и, видно, Гамлет пришелся сразу по сердцу той, кто должна была стать наживкой для неопытного сердца.

Принц, не упуская случая, несомненно бы овладел девушкой, не подай ему молочный брат знак о грозящей опасности. И вот каким образом. Молочный брат Гамлета подобрал на земле соломинку и прикрепил ее к хвосту летящего мимо овода, а насекомое затем погнал как раз туда, где находился Гамлет на лугу с девушкой. Юноша, увидев овода, сразу заметил и соломинку, что была прикреплена к его хвосту. Он понял, что это тайное предостережение.

Гамлет посадил девушку на коня и с ее же согласия отвез подальше к непролазному болоту, где их никто не мог бы застать и потревожить. Насладившись любовью, принц попросил девушку:

– Ты должна обещать, что все случившееся здесь останется между нами.

Девушка, шумно задышав, ответила:

– Это я сделаю с большой радостью, ибо отдалась тебе по любви. Кроме того, не забывай, в детстве нас опекали одни и те же люди.

Тут Гамлет узнал в девушке свою маленькую подружку, с которой, еще будучи мальчиком, играл под стенами старого отцовского замка.

Когда принц возвратился домой и все стали его с насмешкой спрашивать, преуспел ли он в любви, он заявил, что так оно и было. Когда Гамлета опять спросили, где это произошло и что послужило ему подушкой, тот ответил:

– Конские копытца и петушьи гребешки послужили мне ложем. А если вы мне не верите – то вот я собрал для вас листочки растений, которые носят такое название!

Присутствующие люди Фенгона встретили ответ Гамлета громовым хохотом, хотя своей шуткой он ничуть не погрешил против истины. Девушка же, тоже допрошенная о подробностях встречи с принцем, кротко ответила:

– Он не сделал мне ничего дурного!

Между тем один из друзей Фенгона, самонадеянный и недалекий [161], заявил следующее:

– Хитрости Гамлета невозможно разоблачить каким-то обычным способом, ибо принц слишком упрям. Я думаю, что его хитрости нужно противопоставить еще более изощренную хитрость. Пусть Фенгон нарочно отлучится якобы по важному делу. Тогда Гамлет останется наедине с Герутой в ее опочивальне. Но перед этим я укроюсь в надежном месте, чтобы незамеченным подслушать беседу матери и сына. Если Гамлет действительно замыслил месть, то он, несомненно, доверится той, что родила его.

Обрадовавшись такому совету, Фенгон отправился будто бы в дальнее путешествие. А его приятель тайком пробрался в спальню, где Гамлет должен был закрыться с королевой, и расположился под соломенной подстилкой.

Однако принца не так легко было провести. Опасаясь, как бы его не подслушали чужие уши, он первым делом прибег к своему обычному приему – прикинулся нездоровым. Гамлет закукарекал, как голосистый петух, и, ударяя себя по бокам руками, как будто хлопая крыльями, вскочил на подстилку. Затем он принялся, раскачиваясь, прыгать в разные стороны, намереваясь узнать, не скрывается ли под соломой кто-нибудь.

И когда Гамлет ощутил под ногами ком, то, найдя его мечом, пронзил лежащего под подстилкой вельможу. Вытащив тело наушника, он разрубил его на части, ошпарил кипятком и выбросил на корм свиньям.

После этого Гамлет вернулся в опочивальню. И когда Герута с громкими воплями стала оплакивать безумие своего сына, он сказал ей:

– Бессовестнейшая из женщин! Этим притворным плачем ты пытаешься скрыть ужасное преступление? Похотливая, как блудница, не ты ли вступила в этот преступный и омерзительный союз, прижимая к греховной груди убийцу твоего мужа? Не ты ли ласкала с постыдно-соблазнительной нежностью того, кто убил отца твоего сына? Так поистине лишь кобылицы соединяются с победителями их самцов – животным присуще поспешно и без разбора спариваться.

Что до меня, то я прикинулся умалишенным не без умысла, ибо, несомненно, убийца своего брата не остановится на совершенном злодеянии и не успокоится, пока не истребит всю нашу семью. Я жду только удобного случая, чтобы отомстить за отца. Тебе же не стоит лить слезы о моем безумии, а лучше оплакать пороки собственной души!

Такой полной упреков речью Гамлет растерзал сердце королевы Геруты, призвав ее вернуться на стезю добродетели и забыть греховные соблазны.

Когда Фенгон возвратился, он нигде не смог найти зачинщика коварного замысла. Гамлет был подвергнут допросу: не заметил ли он какого-нибудь следа вельможи. Принц, опять прикинувшись простаком, ответил, что тот подошел к сточной трубе, свалился вниз, и его, заваленного нечистотами, пожрали набежавшие отовсюду свиньи. И хотя ответ этот оказался отчасти правдивым, он был осмеян теми вельможами, которые его слышали, ибо показался всем бессмысленным.

Фенгон же, заподозрив пасынка в несомненной хитрости, решил наконец убить его, но никак не мог осмелиться на это из боязни вызвать недовольство не только деда его Рорика, но и Геруты. И тогда злодей решил осуществить убийство с помощью своего друга – британского короля, да так, чтобы другой за него сотворил несправедливое дело, а он бы прикинулся невинным.

Фенгон велел принцу немедленно отправиться в Британию, чтобы навестить тамошнего правителя. Перед отъездом Гамлет потихоньку попросил мать убрать зал ткаными занавесями и через год справить по нему мнимые поминки. К этому времени он обещал вернуться.

Сопровождать принца были отправлены два вассала Фенгона [162], которые везли с собой послание, начертанное на дереве (тогда это был обычный способ письма). В этом послании королю Британии, в частности, предписывалось: «…немедленно казнить направляемого к нему молодого человека». Но пока вассалы Фенгона спали на привале, Гамлет, обыскав их карманы, нашел письмо. Прочитав приказ, он тщательно соскоблил написанное и, вписав новые слова, изменил содержание поручения так, что теперь предать смерти предписывалась не принца, а его спутников. Не довольствуясь сделанным, хитрец приписал под лживой подписью Фенгона просьбу о том, чтобы король Британии выдал свою дочь за умнейшего юношу, которого он к нему посылает.

И вот по прибытии в Британию ютландские послы явились к королю и передали ему в письме собственный смертный приговор. Король, скрыв прочитанное, оказал гостям самый теплый прием. Гамлет, однако, с пренебрежением отверг всю роскошь королевской трапезы, как будто она состояла из самого обыкновенного деревенского питья и закусок.

Всем гостям стало на диво, что молодой чужеземец пренебрегает изысканнейшими лакомствами. А когда пир закончился и король отпустил ютландцев на отдых, то подосланному к ним в спальню человеку поручил узнать об их ночной беседе.

Осыпав Гамлета упреками за его дикое поведение, вассалы Фенгона спросили принца:

– Почему ты отказался от вчерашнего угощения, будто от яда?! Этим ты поставил нас всех в крайне неловкое положение!

Принц раздраженно на это ответил:

– Потому что хлеб показался мне обрызганным заразной кровью, питье – отдающим железом, мясные блюда – пропитанными зловонием человеческих трупов и испорченными чем-то вроде могильного смрада.

Не успокоившись на этом, все больше распаляясь, Гамлет прибавил:

– А еще я должен сказать, что у короля глаза раба и что королева трижды обнаружила привычки, присущие лишь служанке!

Когда слуга доложил своему господину о речах принца, король Британии подумал, что наговоривший столько дерзостей должен быть или сверхчеловечески умен, или вовсе безумен. В этом простом соображении он выразил всю собственную проницательность и здравомыслие.

Потом король поинтересовался у вызванного управляющего:

– Скажи мне, откуда был получен хлеб?

– Он выпечен в королевской пекарне! – с гордостью ответил тот.

Король Британии прищурился:

– А где выросло зерно, из которого выпекли хлеб? Не было ли на том месте каких-либо признаков человеческого побоища?

– Господин, там неподалеку находится поле, усеянное старыми костями – следами давней битвы, – неохотно сознался управляющий. – Я его сам засеял весенним зерном, поскольку оно было тучнее других.

Когда король услышал это, то, догадавшись, что Гамлет сказал правду, постарался также выяснить, что было не так с мясом на королевском столе.

Под страхом разоблачения управляющий, трясясь всем телом, сообщил:

– Мои свиньи по нерадивости пастухов отбились от стада и какое-то время, пока я не заметил, паслись на истлевших трупах грабителей.

Когда король понял, что и в этом случае суждение Гамлета отвечало истине, то спросил, какой смесью разбавлялся напиток.

Тут у управляющего от недоброго предчувствия подкосились ноги, и он упал перед королем Британии на колени.

– Напиток, что подавали на пиру, разбавлялся только самыми чистыми водой и мукой!

Однако король, не веря управляющему, приказал выкопать указанное ему место источника в глубину. Вскоре там было обнаружено несколько разъеденных ржавчиной мечей…

Видя, что мнение Гамлета об испорченности вкуса также оказалось справедливым, король Британии стал догадываться, что наблюдение принца о неблагородстве его глаз, возможно, касается какого-то пятна в его происхождении. Для этого король украдкой встретился с матерью и спросил у нее, кто был его отцом.

Сперва женщина сильно удивилась такому вопросу, а потом ответила:

– Я не принадлежала никому, кроме короля!

Видя, что добрым расположением делу не поможешь, сын пригрозил:

– Если ты дальше будешь отпираться, я дознаюсь у тебя истины пыткой!

Тогда мать короля смертельно побледнела и призналась:

– Ах, ты сам принудил меня сказать… Ты действительно был рожден от раба.

После разговора с матерью король Британии устроил такой же допрос королеве. О нем не стоит долго распространяться, ибо итог его оказался схожим. Король узнал, что мать его жены была служанкой.

Подавленный стыдом своего положения, но и восхищенный прозорливостью Гамлета, король Британии призвал его к себе.

– Ты оказался прав насчет моих матери и жены, – промолвил хозяин. – Но, скажи же, однако, какие именно повадки простолюдинки ты разглядел у королевы?

На это принц ответил:

– У твоей жены я заметил три недостатка, выдающих ее неблагородство. Во-первых, она, как служанка, прикрывает голову плащом [163]. Во-вторых, подбирает при ходьбе платье. В-третьих, не гнушается выковыривать остатки пищи, застрявшей между зубами, и то, что выковыряла, прожевывает снова. Таким образом, она рабыня не только по своей природе, но и по своим повадкам.

После этого король Британии, почтя мудрость Гамлета как некий божественный дар, отдал ему в жены свою дочь. И всякое его суждение стал принимать, будто какое-то указание свыше. Тем не менее, считая своим долгом исполнить поручение друга Фенгона, он приказал на следующий день повесить спутников Гамлета. А принц разыграл такое страшное недовольство решением короля, что получил от хозяина в счет возмещения причиненной ему невольной обиды золото, которое впоследствии, расплавив тайно на огне, велел залить в две выдолбленные трости.

По истечении года Гамлет попросил у короля Британии разрешения на путешествие и отправился на родину, ничего не увозя с собой, кроме тростей, наполненных золотом.

По прибытии в Ютландию он снова напустил на себя шутовской вид. И когда Гамлет весь в грязи вошел в зал, где справляли его собственные поминки, то все очень удивились, потому что ложный слух о смерти принца уже разнесся повсюду. В конце концов недоумение сменилось смехом, и гости в шутку стали пенять один другому, что тот, по кому они справляли поминки, стоит невредимым перед ними.

Тут вельможи Фенгона спросили Гамлета:

– Почему ты явился один? Где твои благородные спутники?

Молодой человек, посмотрев на трости, что нес с собой, ответил:

– Они оба – здесь!

И опять принц не покривил душой, ибо его слова хотя прозвучали бессмысленно, недалеко отклонялись от истины, указывая на плату, полученную в качестве вознаграждения за убитых.

Вслед за тем Гамлет присоединился к виночерпиям, желая еще больше развеселить гостей, и самым усердным образом принялся исполнять обязанность подносчика напитков. А чтобы просторная одежда не стесняла движений, принц повязал на бедре свой меч и, умышленно обнажая его время от времени, ранил острием кончики пальцев. Поэтому стоящие рядом люди позаботились перевязать меч и ножны безумца крепкими ремнями.

Гамлет подходил к вельможам с кубками и вынуждал их беспрерывно пить неразбавленное вино. Он до того опоил всех, что ноги присутствующих ослабели и гости разлеглись посреди королевского зала – в том самом месте, где пировали. И вот когда принц увидел, что люди Фенгона сделались беспомощными, словно дети, он принес давно припасенные крючья из дерева.

Сбив крепления, Гамлет стянул занавеси, изготовленные королевой Герутой, набросил их на мирно спящих вельмож и с помощью крючьев связал столь искусно запутанными узлами, что никто из лежащих внизу не сумел бы подняться, хотя бы и старался изо всех сил. После этого принц поджег крышу. Свирепое пламя охватило весь дом, уничтожило зал и сожгло всех людей Фенгона: и тех, кто так и не пробудился, и тех, кто напрасно пытался встать на ноги.

Потом Гамлет отправился в спальню Фенгона, куда того еще раньше, перед самым возвращением принца, захмелевшего, внесли придворные. Гамлет выхватил меч, висевший у изголовья, и повесил вместо него свой собственный. После этого, разбудив дядю, он сказал ему:

– Твои гости заживо сгорели в огне пожара. И я стою здесь перед тобой, твой племянник Гамлет, вооруженный теми крючьями, которые некогда делал, сидя у очага. Теперь я пришел взыскать с тебя кровавый долг, причитающийся за убийство короля Хорвендила, моего отца!

При этих словах Фенгон вскочил с кровати, как бешеный. Он тотчас начал искать свой меч, а потом тщетно пытался обнажить чужой, крепко перевязанный кожаными ремнями.

Тут Гамлет, вдоволь насладившись зрелищем загнанного в угол врага, зарубил его.

И вот что можно сказать по окончании этой саги о принце. То был храбрый муж, достойный вечной славы, благоразумно вооружившийся притворным безрассудством, скрывший под личиной слабоумия поразительное для человека разуменье! Гамлет не только сделал хитрость своим щитом, но и с помощью нее смог отомстить за родителя. И до сих пор сага о ютландском принце заставляет нас недоумевать, чем больше прославился ее герой – своей отчаянной храбростью или глубокой мудростью.

У Эйрика, конунга Свитьода, была дочь. К ней посватался хёвдинг, которого звали Аки, но конунгу показалось унизительным выдать свою дочь замуж за человека незнатного происхождения. Немного позже к дочери Эйрика посватался конунг с востока, из Гардарики. Эйрик согласился отдать за него девушку, и она уехала с ним.

Некоторое время спустя в Гардарику нагрянул Аки и убил местного конунга, а дочь Эйрика забрал с собой и увез домой в Свитьод, начав приготовления к вейцле. За то время, пока Аки с дочерью Эйрика возвращались на родину, они успели зачать и родить сына по имени Эймунд.

Не желая больше иметь вражду с тестем, Аки предложил конунгу Эйрику пойти на мировую. Конунг сказал, что он не держит зла на хёвдинга, ибо он сам теперь выступил в роли жениха, посватавшись к Ауд, дочери ярла Хакона из Норега.

Готовясь к свадьбе, конунг Эйрик пригласил на нее хёвдингов со всего Свитьода, причем первым делом он позвал своего зятя Аки и его лучших восьмерых людей.

В назначенный день явился ярл Хакон из Норега в Свитьод, и собралось в Упсале великое множество самых лучших людей. Не оказалось среди гостей только дочери Эйрика и их с Аки сына Эймунда, потому что желание собственного отца позабыть вражду с зятем показалось молодой женщине неискренним. Чувствовала она какую-то беду и, с неохотой отпуская мужа, умоляла его быть осторожным.

Вот начался пир, сопровождаемый большим весельем и радостью. В самом начале вейцлы Аки был очень осмотрителен, но, хмелея, успокаивался тем больше, чем дольше шла свадьба. Наконец наступила последняя пиршественная ночь. И когда все гости лежали мертвецки пьяными, конунг Эйрик напал на Аки и зарезал его, а также лучших восьмерых людей, которые с ним пришли. Позже некоторые утверждали, что конунг поступил так не из желания отомстить за когда-то нанесенную ему обиду, а из желания угодить ярлу Хакону, находившемуся в неприязненных отношениях с хёвдингом Аки.

Захватив земли убитых, конунг Эйрик поселил в своем доме овдовевшую дочь и внука Эймунда. Эймунд рос, опекаемый и любимый дедом, пока конунг Эйрик не умер. Новым конунгом Свитьода стал Олав, сын Эйрика от первой жены. Хотя Олав сохранил прежние почет и уважение к вдове Аки и ее сыну, повзрослевший Эймунд не мог забыть случившегося несколько лет назад подлого убийства. Кроме того, ему казалось несправедливым, что Олав взимает подати с земель, некогда принадлежавших его отцу и его людям.

Первое время Эймунда все же редко посещали черные мысли. Дело в том, что у конунга Олава имелась дочь, которую звали Ингигерд. Они с Эймундом полюбили друг друга как родственники, потому что девушка была одарена во всех отношениях: умела занять разговором, знала множество рассказов о богах и героях. Эймунд отличался высоким ростом, силой, считался самым лучшим наездником. Ингигерд часто сопровождала Эймунда в его прогулках. Подобно валькирии, она не знала усталости и всегда была бодрой и веселой. Но чем старше становился сын Аки, тем больше он понимал, что жизнь его позорна.

Последнее, что узнали люди о нем, было то, что он поплыл по текущей к морю Раудахав реке…

И вот как-то Эймунд узнал, что двенадцать человек из войска Олава уехали за данью в земли, некогда принадлежавшие его отцу. Юноша, не мешкая, взял двенадцать преданных людей и, подсторожив посланцев конунга в густом лесу, перебил всех их до одного. Однако и сам Эймунд пострадал в схватке, получив глубокие раны.

В тот же самый день Ингигерд, встревожившись долгим отсутствием Эймунда, проезжая через лес, нашла всех воинов мертвыми, кроме сына Аки. Она велела служанкам положить молодого человека в свою повозку, увезя Эймунда в уединенную хижину. Ингигерд велела лучшим лекарям приложить все свое искусство, дабы те выходили юношу.

Когда Эймунд поправился настолько, что мог держать в руках меч, Ингигерд нашла ему корабль и отважную команду. С кораблем и командой Эймунд тотчас же отправился в грабительский поход, в котором добыл множество добра и пленников.

Несколько зим спустя к Ингигерд посватался конунг Ярицлейв, правивший Гардарикой. Олав с радостью отдал Ярицлейву свою дочь в жены, и она уехала с ним на восток. Когда Эймунд узнал об этом, он прибыл ко двору Ярицлейва. В то время в Гардарике была большая смута оттого, что на Ярицлейва напал его брат Бурицлейв [164].

Эймунд, выступив на стороне мужа Ингигерд, выдержал целых пять битв с Бурицлейвом. Во время последнего сражения мятежник был пленен, ослеплен и привезен к конунгу Ярицлейву. За свою верность Эймунд получил от правителя Гардарики много золота, серебра и дорогой утвари. Не довольствуясь этим, Ингигерд послала людей к конунгу Олаву, своему отцу, прося, чтобы он отказался от тех земель, которые принадлежали Эймунду. Немного подумав, конунг решил удовлетворить просьбу дочери. Так Эймунд стал новым хёвдингом Свитьода.

Тем временем Эймунд, часто выезжая из столицы Гардарики Хольмгарда, одержал еще множество славных побед, вернув Ярицлейву прежде платившие ему дань земли. После этого викинг решил посетить свои владения в Свитьоде.

Прибыв на родину, Эймунд взял в жены дочь могущественного человека. От нее родился у Эймунда сын, которого назвали Ингваром. Хотя Олав оказался не слишком доволен тем, что его соседом стал новый властитель, он все же решил, что с таким прославленным воином, как Эймунд, лучше не ссориться.

Шли годы. Эймунд мудро управлял своими владениями и не забывал расширять их. У него становилось все больше земель и людей. Эймунд велел построить для себя большой пиршественный зал и хорошо убрать его. Каждый день там накрывали стол для многочисленных гостей – всадников и мореходов. Путешественники рассказывали о том, как посетили самые разные страны, о населявших их невиданных народах и чудовищах. А некоторые даже подносили дары гостеприимному хозяину: дорогое оружие, заморские ткани и разные волшебные диковины. Только никто из гостей не мог похвастать тем, что смог достичь края земель. Но маленький Ингвар, раскрыв рот, слушал путешественников, слушал… И мечтал, что когда-нибудь сам увидит, до каких пор простирается суша.

Так рос Ингвар в доме своего отца, пока ему не исполнилось девять лет.

И вот как-то Ингвар попросил разрешения у Эймунда отправиться на встречу с конунгом Олавом и другими хёвдингами в Свитьоде. Получив согласие отца, Ингвар взял его шлем, покрытый красным золотом и украшенный драгоценными камнями, а также меч с позолоченной рукояткой. С пятнадцатью своими людьми, также богато одетыми, со щитами, позолоченными шлемами, он двинулся в путь.

Слух о необычайном отряде викингов разнесся по всему Свитьоду. Энунд, сын Олава, который был ровесником Ингвару, даже выехал навстречу гостям. Энунд сердечно приветствовал Ингвара и привел его к своему отцу. Олав с большим почетом принял сына Эймунда. А тот снял с себя шлем и меч и сказал так:

– Эти дары послал тебе мой отец в залог прочного мира и крепкой дружбы.

Конунг принял дары с благодарностью, хотя и догадался, что вряд ли бы Эймунд решил расстаться со своими сокровищами и, скорее, дело здесь было в учтивости и уме его сына.

Пробыл Ингвар в Свитьоде у Олава всю зиму. Ближе к весне собрался Ингвар отправиться домой, а с ним и Энунд. Тогда вручил конунг Ингвару уздечку, седло и кусок кожи с нацарапанным на нем словом. Олав при этом пояснил:

– Пусть хёвдинг Эймунд не думает, что только в его сокровищнице, наполняемой щедрыми путешественниками, водятся разные диковины! Уздечка и седло, которые я тебе дал, не простые. Они позволяют скакать коню через леса и реки, а слово, нацарапанное на куске кожи, всегда обеспечит попутный ветер кораблю!

Когда путники прибыли ко двору Эймунда, никто не вышел встречать их. Энунд хотел спешиться, но Ингвар велел взять пример с него и продолжить ехать верхом. Они так и сделали – въехав в ворота зала, на конях приблизились к высокому сидению Эймунда. Эймунд, скрипя зубами, поприветствовал их, а потом все же спросил, как они осмелились таким неучтивым образом явиться к нему.

Тогда Ингвар ответил:

– Когда я приехал к конунгу Олаву, он вышел мне навстречу из палат со всеми своими приближенными, а ты, хёвдинг, не хочешь выказать почета его сыну, когда он посещает твой дом. Вот поэтому, отец, я и въехал верхом в твой зал!

Тогда вскочил Эймунд и своими руками снял Энунда с коня, поцеловал его и усадил подле себя, сказав, что все в его доме будут служить ему. Затем Ингвар достал дары своему отцу, сказав, что они обладают волшебством и конунг Олав послал их в залог прочного мира.

Эймунд очень удивился, сказав, что никак не ожидал, что конунг Олав проявит такую щедрость.

Прошло лето, минула зима. Весной собрался Энунд домой, а с ним и Ингвар. Дал Эймунд Энунду сокола, у которого перья отливали золотом. И так, снарядившись, уехали молодые люди и прибыли к конунгу Олаву. Тот приветствовал их с прежним радушием. Тогда передал Энунд Олаву золотоперого сокола и сказал, что это особый подарок хёвдинга Эймунда.

Немного позже позвал Олав к себе Энунда и Ингвара и сказал:

– Теперь вы оба должны поехать назад и отвезти Эймунду то, что я дарю ему, и это знамя, которому нет равных. Оно оказывает поддержку тем, кто идет под ним, и всегда приводит к победе. Пусть этот стяг станет знаком окончательного примирения между нами.

Возвратились викинги, принеся хёвдингу Эймунду знамя с дружескими словами конунга. Эймунд принял с благодарностью дар конунга и сказал, чтобы они быстро ехали обратно и пригласили конунга Олава к нему, сказав следующее: «Эймунд, твой подданный, сердечно приглашает тебя на вейцлу с добрыми намерениями и будет признателен, если ты приедешь».

Молодые люди поехали и, встретившись с конунгом Олавом, передали ему просьбу Эймунда. Конунг Олав очень обрадовался и отбыл с большой свитой. Хёвдинг Эймунд принял его любезно и с большим почетом.

Затем ушел конунг Олав домой с богатыми дарами, и стал Ингвар на равных с конунгом Олавом, потому что тот полюбил его не меньше, чем своего сына.

Между тем еще до того, как Ингвар переступил порог совершеннолетия, случилось с ним одно происшествие, которое, как станет видно из последующего рассказа, определило его жизнь.

Ингвару было позволено заходить во всякие палаты своего отца. Но имелось одно помещение, в которое никто не мог входить, кроме хёвдинга. И вот как-то Ингвар не смог устоять перед искушением и тихонько пробрался в него. Что же там он увидел? Золотое знамя, подаренное конунгом Олавом, а также еще целый ряд пыльных, совсем старых стягов. Знамена, плотно пригнанные друг к дружке, занимали целую стену, и только в самом конце их оставалось одно пустое место.

Тут на Ингвара пала тень, и он услышал голос вошедшего хёвдинга Эймунда:

– Видишь, сын, когда-то Свитьодом управляли наши предки – могучие и независимые конунги. Их знамена ничем не уступали знамени, подаренному Олавом. Но после того как в далеких краях сгинул конунг Харальд вместе со своим златотканым стягом, наш род потерял верховную власть над Свитьодом.

Ингвар, едва дослушав отца, тут же воскликнул:

– Клянусь Господом, когда я вырасту, я найду и возвращу знамя Харальда в Свитьод!

Когда Энунд и Ингвар повзрослели, конунг Олав послал молодых людей к земгалам, которые давно не платили дани.

Приплыв в землю на востоке, викинги созвали жителей на тинг, где Ингвар со всем присущим ему красноречием выступил перед местными хёвдингами, донося волю конунга. И тем показалось, что не существует другого решения, как заплатить требуемую дань. Только три земгальских хёвдинга выразили недовольство и, уйдя с тинга, даже собрали целое войско. Но, сходив за подмогой, Энунд и Ингвар скоро разбили мятежников. Двоим хёвдингам удалось бежать, однако третий, самый упрямый и злобный из них, был схвачен и повешен. Викинги также завладели множеством золота и серебра, отправив все добро к конунгу Олаву. После этого Ингвар заслужил еще больший почет и уважение. Олав поставил его выше всех хёвдингов в Свитьоде. Ингвар взял себе наложницу, от которой имел сына по имени Свейн.

Наконец Ингвар достиг двадцатилетнего возраста и впал в глубокое уныние. Тогда Олав спросил у молодого человека:

– Не случилось ли с тобой какой-нибудь беды?

На это Ингвар ответил:

– Если ты желаешь мне добра, то дай мне звание конунга со всеми правами. Тогда я смогу отправить людей во все концы мира, чтобы кто-нибудь из них смог наконец добраться до конца земель и выяснить, до каких пор простирается суша. И еще я бы хотел найти и вернуть знамя конунга Харальда в Свитьод.

Олаву такие речи пришлись совсем не по душе. Он заподозрил, что Ингвар захотел ниспровергнуть его власть.

– Я дам тебе все другое, что бы ты ни попросил, например богатство, любовь прекрасных женщин, но конунгом можно стать, только наследуя этот титул.

Так между Ингваром и Олавом начался разлад. Тогда, поняв, что конунг не желает видеть его равным себе, викинг собрался отправиться на поиски приключений в дальние страны. И вот он набрал себе войско и людей для тридцати кораблей.

Только тут Олав, убедившись в искренности намерений Ингвара, решил наградить его званием конунга. Но гордый викинг ответил, что принял бы его, если бы оно раньше ему было предложено, а теперь он приготовился отплыть с попутным ветром.

И вот через некоторое время отправился Ингвар из Свитьода на своих кораблях и не спускал паруса до тех пор, пока не пришел с войском и людьми в Гардарику. Там его приняли с большим почетом конунг Ярицлейв и королева Ингигерд.

Пробыв в Гардарике три зимы, Ингвар научился говорить на многих местных языках. И вот как-то викинг услышал рассказы о том, что с востока по Гардарике текут три реки, и самой большой является та, что находится посередине [165]. Самым же замечательным являлось то, что эта река якобы текла до самого конца земель, и тот, кто по ней проплыл, уже не мог вернуться обратно. Тогда стал ходить Ингвар по Аустрлёнду, спрашивая, не знает ли кто из людей еще каких-нибудь подробностей про эту реку, но никто не мог ему толком ответить.

Снарядился Ингвар в путь из Гардарики, чтобы пройти и узнать, насколько длинна эта река и вправду ли она является путем без возврата. Пребывавший в Гардарике епископ Родгейр с большим неодобрением отнесся к желанию Ингвара. По его мнению, не следовало викингу так заноситься и испытывать терпение Господа. В конце концов Родгейр сказал Ингвару:

– Вспомни о судьбе конунга Харальда. Некогда он единовластно правил Свитьодом, а потом, задумав достичь края обитаемых земель, пропал. Прошло уже много лет, но никто не слышал о том, что стало с безумцем.

На это Ингвар лишь усмехнулся:

– Еще мальчишкой я поклялся именем Бога найти и возвратить знамя Харальда в Свитьод. И я сдержу свою клятву!

После признания юноши епископ немного смягчился. Он не только благословил задуманное путешествие, но даже согласился освятить топор и трутницу Ингвара. Кроме того, по настоянию Родгейра вместе с викингами в плаванье по реке отправилось несколько священников.

И вот люди Ингвара перетащили свои тридцать кораблей на берег реки и поплыли по ней, держа курс на восток. Ингвар приказал, чтобы никто не сходил на землю без его разрешения. А если все-таки кто-нибудь ослушается воли предводителя похода, то лишится руки или ноги. Кроме того, Ингвар распорядился, чтобы ночью на каждом судне бодрствовал хотя бы один человек.

Рассказывают, что исландец Кетиль должен был стоять на страже. Но ночь ему показалась слишком долгой. А так как все уснули и якоря надежно удерживали корабли, Кетиль решил сойти на берег, посмотреть землю вокруг.

Но он прошел несколько дальше, чем сперва намеревался. И вот в ярком свете луны Кетиль увидел высокий дом. Войдя в него, исландец обнаружил внутри висящий над огнем серебряный котел. В доме, несмотря на поздний час, никого не было, и это показалось Кетилю подозрительным. Недолго думая, исландец снял серебряный котел с очага и побежал к кораблям. Обернувшись через какое-то время, похититель увидел, что его преследует ужасный великан.

Кетиль ускорил шаг, но понял, что еще немного – и великан нагонит его. Тогда исландец поставил котел на землю и, сняв с него ручку, побежал так быстро, как только мог. А великан тем временем то подходил к котлу, то отходил от него, пока наконец не поднял котел и не вернулся в высокий дом. Кетиль же разломил ручку котла на куски и положил в свой походный сундук.

Наутро проснувшиеся люди увидели тянущийся от корабля след по примятой траве. Об этом было доложено Ингвару, и тот вызвал Кетиля, чтобы исландец рассказал о том, куда он отлучался ночью. Кетиль во всем повинился и, дабы доказать правдивость своих слов, показал обломки серебряной ручки от котла. Ингвар простил исландца, но просил его больше так не делать.

Викинги проплыли еще много дней и по многим землям, пока не увидели подходящих к берегу невероятных существ. Тут путешественники поняли, что известные им страны остались позади.

И вот как-то одним вечером Ингвар и его люди увидели будто стоящий на земле полумесяц. Этой же ночью викинг по имени Вальдемар не смог совладать со своим любопытством и перед самым уже рассветом отправился к полумесяцу. Подойдя к тому месту, Вальдемар увидел возвышение, из которого исходило сияние. Это возвышение все было покрыто змеями, а на самом его верху сверкало золотое кольцо.

Чтобы не разбудить спящих змеев, Вальдемар подцепил кольцо кончиком копья и подтянул его к себе. Но тут проснулся один змееныш и тотчас разбудил других гадов вокруг себя. Тогда поспешил Вальдемар к кораблям, где его уже ждали Ингвар и другие викинги. Вальдемар рассказал им о том, что случилось, и Ингвар велел людям готовиться к нашествию змей, а корабли отвести в залив, расположенный на другом берегу реки.

Затем викинги увидели, что из-за реки летит ужасный дракон Якуль. Многие попрятались от страха. И когда Якуль пролетел над кораблем, которым правили два священника, выплюнул он столько яда, что погибли и корабль, и люди. Затем улетел Якуль назад через реку в свое логово.

Снова поплыли Ингвар и его люди по реке. Так продолжалось много дней. Наконец закончились дикие земли, и путешественники достигли мест, где располагались большие селенья и возвышались города.

Через какое-то время викинги увидели прекрасный город Цитополь [166]. Он был построен из белого мрамора. А когда Ингвар и его люди приблизились к городу, то увидели множество женщин и мужчин. И что особенно привлекло викингов, так это красота и манеры женщин, так как многие из них были хороши собой. Но среди всех женщин одна отличалась особенной красотой и богатой одеждой.

Эта женщина знаками показала, чтобы Ингвар и его спутники приблизились к ней. Тогда сошел Ингвар с корабля и предстал перед незнакомкой. Та спросила, кто он и его люди и куда они направляются. Но Ингвар не отвечал, потому что хотел узнать, могла ли женщина говорить на разных языках. И оказалось, что она знала латынь, немецкий, датский и гардский – и еще много других языков, которые были в ходу в Аустрлёнде.

Только после этого Ингвар назвал женщине свое имя и спросил, как ее зовут и каково ее положение.

– Меня зовут Силькисив [167], – сказала она, – и я королева этой земли и государства.

После этого Силькисив пригласила Ингвара с собой в город со всеми его людьми. Викинг принял приглашение. Тогда горожане взяли их корабли в полной оснастке и отнесли к стенам города.

Ингвар поселился со своими людьми в одном зале. Он велел тщательно запирать его, так как вокруг совершались жертвоприношения иноземным богам. Ингвар велел викингам остерегаться всякого общения с язычниками, а всем местным женщинам, кроме королевы, запретил входить к нему.

Всю зиму Ингвар провел в беседах с Силькисив и ее учеными мужами. Инвар узнал о многих удивительных вещах, а королева узнала от него о всесилии христианского Бога и прониклась уважением к святой вере.

Силькисив полюбила Ингвара так сильно, что попросила его принять титул конунга и овладеть королевством и ей самой. Но Ингвар ответил, что, прежде чем согласиться на это предложение, он сначала хотел бы узнать, насколько длинна река и вправду ли она течет до самого конца земель.

Когда лед сошел, собрался Ингвар отплыть. В ожидании своего возвращения он пожелал королеве добро и милостиво править народом.

Продолжив путешествовать по реке, викинги добрались до большого водопада, который низвергался в глубокую расселину. Скалы вокруг были настолько высоки, что путешественникам пришлось вытягивать корабли канатами, а потом ставить обратно на воду. Миновав водопад, викинги дали ему имя Белгсоти.

Долго еще плыли Ингвар и его люди, не примечая ничего особенного.

На исходе лета увидели викинги, как им навстречу движется множество кораблей. Скоро драккары оказались окружены чужими кораблями. Тут на корабль Ингвара поднялся один человек, одетый в королевские одежды.

– Кто ты и откуда? – спросил незнакомца Ингвар.

– Меня зовут Юльв, я конунг города Гелиополя [168], который находится недалеко от этих мест, – ответил тот.

После того как Юльв узнал имя Ингвара, и откуда он пришел, и куда направляется, то предложил ему:

– Даже мне неизвестно, как далеко течет река. Поэтому тебе и твоим людям лучше перезимовать в Гелиополе.

Подумав, Ингвар согласился принять предложение иноземного конунга.

Викинги сошли с кораблей и отправились к Гелиополю. Пробыв в городе какое-то время, они увидели, что гелиопольцы, так же как прежде жители Цитополя, на своих плечах вынесли их драккары к городским стенам. Потом викинги увидели всюду многочисленные жертвоприношения. Ингвар велел своим людям быть твердыми в христианской вере, молиться и не поддаваться дьявольским искушениям.

Юльв отвел гостям большой зал. И опять все случилось как в королевстве, где правила Силькисив. Ингвар зорко следил за тем, чтобы никто из его людей не встречался с женщинами-язычницами и не перенимал их обрядов и убеждений. Когда же викингам нужно было по необходимости отлучиться из зала, то они выходили в полном вооружении, запирая за собой помещение. В зал никто не должен был входить, кроме конунга Юльва.

И так Ингвар и Юльв просидели множество дней, рассказывая друг другу о своих родных странах, о временах нынешних и былых.

И вот как-то Юльв сказал гостю:

– Теперь, когда мы стали друзьями, я могу наконец сообщить тебе все, что знаю об этой реке. Итак, она вытекает из того источника, который зовется Линдибеллти [169]. Оттуда течет и другая река до моря Раудахав, и там находится большой водоворот, который называется Гави. Между морем Раудахав и рекой находится мыс, называемый Сиггеумом. Река течет еще недалеко, прежде чем она обрушивается со скал в море Раудахав. Мы называем это концом света.

После этого Юльв прибавил следующее:

– Еще в тех местах, где река разделяется на рукава, прячутся разбойники. Они прикрывают свои корабли тростником, чтобы люди приняли их за острова. У них есть всякое оружие и метательный огонь. Последним разбойники губят больше людей, чем стрелами и мечами.

Тем временем над викингами сгустились тучи. Гелиопольцы оказались страшно недовольными своим конунгом: им показалось, что ради бесед с Ингваром их правитель совсем забросил дела управления городом, и они пригрозили Юльву изгнанием. Благодарный Юльву за сообщенные сведения о реке, Ингвар попросил конунга немедленно отпустить его и его людей. Но, прощаясь с викингами, Юльв взял с них обещание, что по возвращении они помогут ему сразиться с братом Бьёльвом, который постоянно возмущал порядок в государстве.

И вот, оставив далеко позади владения Юльва, викинги достигли большого водоворота, рекомого Гави. Ингвару и его людям пришлось пристать к берегу. Сойдя на землю, путешественники с ужасом увидели на ней следы не менее восьми футов длиной. Тогда они решили, что им не следует долго оставаться в этих местах.

К счастью, викингам удалось обнаружить небольшой проход в скалах. Земля в нем оказалась ровной и влажной. Ингвар велел срубить деревья и сделать из них множество орудий для копки земли. Затем викинги, измерив глубину и ширину рва от того места, где в него должна была влиться река, принялись рыть обходной путь для своих драккаров. Люди работали столь долго, что миновали месяцы, прежде чем путешественники смогли пройти на кораблях дальше.

Между тем викинги вступили в страну, представлявшую собой настоящую пустыню. Сколько ни плыли Ингвар и его люди, они не видели ничего, кроме росшей по берегам травы. Скоро припасы путников истощились, а ни зверья, ни рыбы им так и не удалось добыть.

Викинги преодолели уже немалое расстояние, когда вдруг учуяли восхитительный запах жаркого. Затем увидели они возвышающийся на берегу огромный дом и рядом ужасного великана, такого зловещего, что путешественникам подумалось, будто перед ними сам дьявол. Тогда Ингвар велел человеку по имени Хьяльмвиги:

– Спой-ка ты звучный и мощный гимн во славу Господа, ты ведь хороший священник! Пусть он сохранит нас от всяческих напастей!

Не заметив корабли, пошел великан от дома вдоль реки по другой дороге. А когда он ушел, то викинги пристали к берегу, поскольку больше не могли противостоять терзавшему их голоду. Подойдя к дому, Ингвар и его люди увидели, что жилище великана, из которого доносился запах жаркого, окружено крепкой оградой. Викингам с большим трудом удалось перелезть через нее.

Войдя в дом, путешественники первым делом набросились на запекавшегося на очаге быка. Поскольку бык оказался огромным, викингам хватило всего несколько отрезанных от жаркого кусков, так что и нельзя было сказать, что кто-то покусился на ужин великана.

После этого люди захотели покинуть опасное место, но Ингвар обратил внимание на то, что крышу дома поддерживает один столб, сделанный из глины. Он приказал своим людям принести множество камней и спрятать их за домом. Викинги так и поступили.

И вот, когда наступил вечер, Ингвар и его люди укрылись за нанесенной кучей камней. Наконец великан вернулся домой. К его поясу было привязано много захваченных в плен людей с размозженными головами. Великан тщательно запер ограду, но оставив дверь дома приоткрытой, устроился у очага. Затем он сожрал оставшуюся часть туши быка, а тела людей насадил на вертел.

Разомлевший у очага великан скоро захрапел. Тогда по сигналу Ингвара его люди принялись швырять камни в столб, так что он разбился, обрушив крышу дома. Пробудившись от шума, великан попытался выбраться наружу, но смог только высунуть одну стопу. Викинги отрубили ее боевыми топорами, хотя плоть великана и оказалась твердой, как самое старое дерево. После того как великан издох, викинги погрузили великанскую стопу на корабль и хорошенько ее засолили.

Наконец викинги достигли того места, где река разделяется на рукава. Тут путешественники увидели, что навстречу им плывут пять островов. Ингвар приказал своим людям быть начеку. Затем он велел высечь огонь из освященной епископом трутницы.

Вскоре один из островов подплыл к викингам и обрушил на них град камней. Воины прикрылись щитами, выстрелив в ответ из луков. Тогда разбойники принялись раздувать мехами печь, которая находилась на острове. Потом с сильным грохотом из медной трубы, выступающей над печью, вылетел сноп пламени и упал на один из самых больших драккаров. Тот в один миг сгорел дотла.

Ингвар, жалея о потере своего корабля, велел принести ему трут с освященным огнем. Согнув свой лук, он выстрелил из него подожженной стрелой. Стрела угодила в печную трубу. Огонь перекинулся на самих разбойников и сжег остров вместе с людьми.

Затем к драккарам викингов подошли другие острова. Но как только люди слышали шум раздуваемых мехов, они выпускали подожженные священным огнем стрелы. Так, с помощью Господа, викингам удалось одолеть разбойников. Вскоре от последних не осталось ничего, кроме пепла [170].

Несколько позже Ингвар и его спутники достигли некоего источника и лежащего за ним, далеко выдающегося в море Раудахав, мыса Сиггеум, на котором возвышались башни какого-то мрачного замка. Но прежде путешественники увидели огромного дракона, лежащего на целой груде золота.

Викинги пристали невдалеке и направились к тропе, по которой дракон обычно отправлялся пить воду из реки. Ингвар велел своим людям посыпать дорогу солью и положить в конце ее засоленную стопу великана.

И вот когда дракон вышел на тропу, он увидел рассыпанную всюду соль и стал ее слизывать. Добравшись до стопы великана, он мгновенно проглотил ее. После этого дракону еще трижды пришлось возвращаться к реке, чтобы утолить страшную жажду.

Между тем Ингвар и его спутники спокойно добрались до золота. Оно жарко горело, словно только что вышедшее из горна. Своими топорами викинги успели отколоть себе немало хороших кусков, представлявших огромное богатство. Тут они увидели приближающегося дракона.

Торопясь, викинги укрылись в густых тростниках, росших поблизости. Ингвар сразу заподозрил неладное и велел своим людям избегать смотреть на дракона. Все путешественники поступили так, кроме нескольких человек, которые не смогли устоять перед желанием понаблюдать за тем, как дракон разъярится, когда увидит убыль в своих сокровищах. И они действительно стали свидетелями того, как дракон, обнаружив, что часть золота пропала, приподнялся на хвосте, засвистел, словно человек, и свернулся в кольцо на золоте. После этого люди, которые узрели столь необычное зрелище и успели рассказать о нем, испустили дух.

Через какое-то время Ингвар со своими людьми ушел к мысу, на котором стоял замок. Пройдя в открытые ворота замка, викинги вошли внутрь и обнаружили огромный зал, убранный золотом и разными драгоценностями. Однако сколько ни ходили гости по замку, им так не удалось встретить его хозяев.

Тогда спросил Ингвар, не хотел бы кто-нибудь из путешественников остаться в замке на ночь и разузнать хотя бы от населяющих его призраков о происхождении золота, а также о том, что викингов ждет дальше и как далеко к югу простирается море Раудахав. Невольный сильный страх пробрал даже самых отчаянных воинов. Только человек по имени Соти, по слухам, отличившийся до того грабежами и убийствами, заявил, что не испугается даже самого дьявола.

Когда наступил вечер, отошел Ингвар со своим войском к кораблям, а Соти расположился в зале.

Вначале в замке стояла тишина. Но когда пробило полночь, явился дьявол в человечьем обличье и сказал викингу:

– Сначала я расскажу тебе о происхождении золота. Когда-то этим мысом и замком владел сильный и могущественный человек, которого звали Сиггеусом [171]. У него было три дочери. Почувствовав приближение смерти, Сиггеус разделил все накопленное им золото между дочерьми. Вскоре владелец замка умер, и его погребли там, где вы видели дракона. Через какое-то время старшая из дочерей стала жалеть о том, что согласилась разделить золото и драгоценности со своими сестрами. Эта мысль оказалась настолько ей нестерпима, что в конце концов свела девушку с ума, заставив наложить на себя руки. То же самое случилось и с ее средней сестрой.

Так младшая из сестер стала одна обладательницей всех сокровищ и поэтому прожила очень много лет. Она и дала название этому мысу – Сиггеум. О том, что случилось после того, как смерть пришла за дочерью Сиггеуса, я не могу сказать тебе. Одни говорят, что дочь Сиггеуса превратилась в дракона, а затем раскопала и съела останки своего отца и сестер, другие – что все четверо сделались драконами. Но знай, что дух последней владычицы этого замка до сих пор каждую ночь наведывался сюда со множеством демонов. На этот раз же мне было велено прийти одному и передать, что еще нужно знать тебе, Соти, и Ингвару, твоему конунгу.

Давным-давно, задолго до вас, этим путем по большой реке прошел конунг Харальд. Он сгинул в пучине моря Раудахав со своими спутниками. Но его дух вернулся сюда, чтобы сторожить оставленное в этом зале знамя. Пусть Ингвар возьмет его с собой и отправит в Свитьод, чтобы свитьодцы знали, какая страшная участь постигла их конунга. Тебе же следует сказать Ингвару о том, что, хотя сейчас он спасется благодаря своей вере в Бога, он погибнет в этом походе с большей частью своего войска. Но прежде ты, Соти, нечестивый и неверующий, останешься с нами!

Сказав это, дьявол замолчал. И никто не ведает, что там дальше приключилось. Только слышали люди, которые остались вне замка, сильный шум и крики.

И вот, когда наступило утро, вернулся в замок Ингвар. Соти поведал ему обо всем, что сказал ему дьявол. А когда Соти закончил свой рассказ, то тотчас упал замертво. После этого взял Ингвар знамя, что находилось в указанном месте в зале, и объявил своим людям, что они возвращаются назад.

Когда викинги второй раз подплыли к Гелиополю, конунг Юльв напомнил Ингвару его обещание выступить против его брата Бьёльва, а также его восьми сыновей.

Готовясь к битве, Ингвар велел соорудить большие колеса, утыканные зубцами, а также выковать как можно больше боевых шпор.

Вот сошлись оба конунга, Юльв и Бьёльв, и закипела между ними жестокая битва. Войско у Бьёльва оказалось больше, и стал он одолевать своего брата и его союзников викингов. Тогда Ингвар велел покатить колеса с зубцами. От этих колес сломались боевые ряды Бьёльва, и много его воинов полегло. Тут викинги набросились с флангов на войско мятежника, убив всех сыновей Бьёльва. Однако самому брату конунга удалось уйти невредимым.

Пока Юльв преследовал Бьёльва, люди Ингвара остановились и, ослепленные алчностью, принялись собирать брошенную врагами добычу и переносить ее на драккары. Напрасно Ингвар пытался удержать воинов от столь неблаговидного поведения. Вернувшись, Юльв посчитал себя вероломно преданным и тут же двинулся в наступление теперь уже против Ингвара и его людей. Ингвар понял, что теперь уговорами дела не исправить и остается только выступить против недавного друга и союзника. Тогда викинги принялись бросать шпоры под ноги наступающих врагов. Юльв и его войско решили, что путешественники прибегли к колдовству и поспешно отступили, оставив свой лагерь, в котором оказалось немало добычи.

Викинги еще решали, что делать со свалившимся на них новым богатством, как вдруг увидели идущих к лагерю женщин. Одетые в причудливые яркие наряды, все они обладали самой обольстительной внешностью. Тут Ингвар, вновь почувствовав надвигающуюся опасность, воскликнул:

– Остерегайтесь женщин, как самых ядовитых змей!

Тогда эти слова возымели свое действие, и путешественники знаками дали понять гостьям, что не расположены принять их. Но вот наступил вечер и викинги, празднуя удачное завершение долгого похода, разместились у костров. Тут опять появились женщины. Одна из них, самая красивая и богато одетая, подошла к Ингвару и стала предлагать разделить с ней ложе. Бесстыдство женщины разъярило викинга. Он вынул меч и поразил женщину в чрево. Многие викинги поступили так же.

Но нашлись и те, кто не смог устоять перед чарами колдуний. Они принялись возмущаться и защищать гостий. Тогда Ингвар во избежание братоубийственной свары велел тем, кто хочет все же уединиться с женщинами, взять их с собой и разместиться в стороне от лагеря викингов. И вот восемнадцать человек легли с колдуньями, не противясь их ласкам. Наутро все они оказались мертвыми, а женщин след простыл.

Ингвар и его люди поспешили отплыть из страны конунга Юльва. Но через какое-то время путешественников настиг мор. Умерли все лучшие воины. Ингвар также занемог, когда викинги прибыли наконец к границам государства Силькисив.

Призвав к себе оставшихся друзей во главе с Кетилем, Ингвар сказал:

– Я хочу сказать, что мы все были поражены болезнью по воле Господа за мое безрассудное желание достичь конца земли и во чтобы бы то ни стало найти и вернуть знамя Харальда в Свитьод. Но с моей смертью мор должен прекратиться. Поэтому я хочу попросить тебя, Кетиль, чтобы ты отвез мое тело в Свитьод и предал земле, освященной церковью. А мою долю имущества, которую имею я в золоте и серебре и дорогих одеждах, я велю разделить на три части. Одну треть я даю церкви и священникам, другую – беднякам, третью пусть получат мой отец и мой сын Свейн. Кроме того, я бы очень хотел, чтобы моя жертва оказалась ненапрасной. Пусть златотканое знамя Харальда вернется в Свитьод, восстановив власть моих предков конунгов. Передайте также королеве Силькисив, что я очень хотел бы вновь увидеть ее, но жестокий рок рассудил иначе.

Затем Ингвар пожелал всем благополучного возвращения в родные края, закрыл глаза и умер.

Викинги тщательно обрядили тело своего вождя и положили в гроб, а затем отправились своим путем, пристав к земле у Цитополя. Когда королева Силькисив увидела знакомые драккары, она с нетерпением направилась навстречу путешественникам.

Узнав о смерти Ингвара, Силькисив очень опечалилась. Викинги хотели утаить тело Ингвара от язычников, но королева потребовала показать ей мертвого викинга. После этого Ингвара, теперь всеми называемого не иначе как Ингваром Путешественником, с большим почетом отнесли в город. Там его тело натерли благовониями и приготовили к погребению. Тут Силькисив сказала людям викинга:

– Теперь у меня тот же Бог, что и у вас. Когда вы окажетесь в Гардарике, попросите епископа Родгейра приехать на восток и крестить меня, мой народ, а затем построить церковь, в которой будет покоиться конунг Ингвар Путешественник, оставшийся верным своей клятве вернуть знамя конунга Харальда в Свитьод.

И вот Кетиль со своими людьми отплыл на двенадцати кораблях, пожелав королеве доброй жизни.

Проплыв какой-то путь, викинги, не желая быстро возвращаться домой, решили разделиться. Кетиль продолжил держать направление на Гардарику, а Вальдимар на одном судне поплыл в Миклогард.

Кетиль благополучно добрался до Гардарики и провел в ней всю зиму. Как наступило лето, он отправился в Свитьод, где поведал о том, что приключилось с Ингваром Путешественником. Затем он вручил хёвдингу Эймунду знамя Харальда, раздал, согласно завещанию, оставшееся после смерти викинга имущество, а также передал послание королевы Силькисив.

Приятно было увидеть Кетилю Свейна, сына Ингвара Путешественника. Из мальчика Свейн превратился в мужа, во многом схожего с отцом. Через несколько зим он встал во главе большого войска, чтобы отправиться на восток.

Свейн хорошо подготовился к своему путешествию. Прибыв в Гардарику к конунгу Ярицлейву и королеве Ингигерд, прежде всего он выучился говорить на многих языках, на которых говорили люди, ходящие по Аустрлёнду. Потом снарядил тридцать кораблей со всеми необходимыми припасами, заявив, что хочет плыть в землю королевы Силькисив. Также Свейн позвал с собой епископа Родгейра. Однако епископ трижды не соглашался отправляться в языческие земли. Но освященные жребии трижды показывали, что Бог желает, чтобы Родгейр ехал. Пришлось епископу согласиться на путешествие.

Затем Свейн направился дальше на восток. Через два дня плаванья по текущей в землю королевы Силькисив реке на викингов внезапно напали язычники на девяноста кораблях. Свейн бросил жребий, чтобы узнать, каково желание Бога, сражаться ли им либо спасаться бегством при таком большом превосходстве сил противника. Но жребии повелели сражаться, и Свейн дал обет отказаться от жизни викинга, если Бог дарует ему эту победу.

После этого викинги вступили в жестокий и неравный бой. Свейн и его люди рубили язычников направо и налево. Наконец те не выдержали и бежали на оставшихся двадцати кораблях. У Свейна же убыль в людях оказалась малой, а добыча такой, какую всегда хотелось иметь любому викингу: золото и различные драгоценности.

Затем Свейн и Кетиль, продолжив плаванье, достигли некоего большого селения. Возле него они увидели кричащего страшным голосом огромного одноглазого человека – циклопа. Скоро к нему присоединились другие циклопы. У них в руках были большие дубинки размером с потолочные балки. Циклопы выстроились в ряд к бою, хотя не было у них ни щитов, ни мечей. Тогда Свейн велел, чтобы лучники как можно быстрее стреляли в чудовищ, и сказал, что они не могут выжидать, ибо они сильны, как дикие звери, и высоки, как дом или лес. Со свистом ударили стрелы, убив многих циклопов.

Одноглазые чудовища ударились в бегство. Но Свейн не позволил своим воинам преследовать их, опасаясь засады. Однако потом все же передумал. И викинги ненадолго нагрянули в селение циклопов, награбив там много добра шкурами, одеждами, серебром и разными драгоценными металлами.

И вот, когда викинги оставили позади себя уже много земель, они увидели врезающийся в землю залив. Оставив корабли в бухте, Свейн и его люди отправились в глубину страны. Там они увидели многочисленные замки и селения. А еще викинги заметили направлявшихся навстречу им восьмерых мужчин.

Один из местных жителей, подойдя к путешественникам, сначала протянул Свейну стержень пера, а затем само перо. Викинг оценил это как знак мира и подал точно такой же знак рукой. Затем мужчины отвели гостей к нависшей над берегом скале. Там был своего рода торг, где были купцы из разных стран, в том числе и из Гардарики. Свейн разрешил своим людям торговаться с местными жителями, хотя никто не понимал речь друг друга.

В первый день торговля прошла хорошо. Но когда на следующий день викинги вернулись, один купец из Гардарики пожелал приобрести у них именно ту шкуру, которую местный житель продал путешественникам. Язычник посчитал себя оскорбленным и ударил купца гардарикца по носу. Тогда купец вытащил меч и разрубил язычника на две части. Местные жители тут же попытались напасть на других купцов и вступившихся за них викингов. Но Свейн и его люди дали хороший отпор дикарям, оставив многих из них лежать на земле.

Подобрав брошенный язычниками товар, викинги вернулись на свои корабли и продолжили путешествие, благодаря Бога за одержанную победу. Через какое-то время увидели викинги большой гурт свиней на одном берегу. Поскольку припасы у путешественников давно закончились, несколько воинов во главе со Свейном сошли на берег, чтобы добыть животных. Викингам едва удалось заколоть несколько свиней, как они увидели каких-то странных людей, направлявшихся к ним. Во главе их был некий человек с опущенным к земле лицом и с тремя яблоками в руках. Когда он подбросил одно из яблок в воздух, оно вдруг упало в землю у ног Свейна. За ним – второе, на то же самое место. Тут Свейн сказал:

– Не стоит ждать третьего яблока. Какая-то дьявольская хитрость скрывается в этих действиях, и нельзя сказать, что будет дальше.

С этими словами Свейн наложил стрелу на тетиву и выстрелил в странного человека. Стрела угодила тому в лицо. Раздался такой звук, как если бы рог раскололся на куски. Тут человек поднял лицо, и викинги увидели, что вместо носа у того птичий клюв. Чудовище громко закричало и бросилось назад к своим людям. Затем все они убежали вверх по берегу реки.

После случая на торге проплыли викинги еще какое-то время. И вот увидели они, как по берегу десять человек ведут за собой некое существо. Оно показалось путешественникам довольно удивительным, поскольку на спине зверя стояла большая башня, сделанная из дерева.

Тогда на берег сошла полусотня человек, чтобы вблизи посмотреть на это диво. Погонщики, заметив викингов, попрятались, отпустив зверя. Люди Свейна подошли к существу и хотели повести его за собой, но зверь опустил голову и не сходил с места, несмотря на то что путешественники принялись тянуть за веревки, которые свисали с его головы. Тогда викинги решили, что под попоной, укрывающей животное, должно быть какое-то устройство, которое и позволяло тем десятерым вести его. Чтобы выяснить это, викинги спрятались в прибрежных тростниках и стали ждать, что будет дальше.

Подумав, что путешественники ушли, местные жители вернулись к зверю. Они взяли веревку и положили с двух сторон на шею животного. Затем просунули ее сквозь отверстия, которые находились в башне, и таким образом приподняли голову зверя. А когда люди Свейна увидели, что зверь выпрямился, они выскочили из тростников. Местные жители опять принуждены были бежать. Викинги взялись за веревки и повели зверя в спешно выстроенный на берегу реки загон.

Свейн велел кормить существо мясом. Но зверь отказался его есть. В конце концов викингам надоело возиться с огромным животным, и они принялись бросать в него копья, пока зверь не упал замертво.

Свейн и его люди продолжили свой путь. Через какое-то время ветер совсем стих, течение замедлилось, и викингам пришлось взяться за весла. Наконец, проплыв большое расстояние, путешественники увидели множество язычников на берегу с богатыми товарами. Подыскав удобную гавань, викинги дали местным жителям понять, что не желают вражды. Путешественники сошли на сушу и хорошо поторговались. Довольные язычники пригласили Свейна и его людей в некий большой дом, где уже были расставлены разнообразные лакомства и множество лучших напитков. Свейн вежливо отказался, чувствуя во всем этом подвох. Но несколько его воинов проявили упрямство. Тогда Свейн отпустил их, наказав быть настороже.

И вот когда викинги сели за стол и перекрестились, это привело хозяев в настоящую ярость. Они тотчас набросились на гостей. Викингам еле удалось выбраться из дома. После этого Свейну и его людям пришлось, поспешно вооружившись, сойтись с язычниками на поле. Тут Свейн увидел, что язычники вместо стяга подняли над собой окровавленное тело человека [172]. Даже самые отважные воины пришли в ужас от такого проявления варварства.

Свейн обратился за советом к епископу Родгейру, спрашивая о том, что им следует предпринять. Епископ на это ответил:

– Если язычники надеются одержать победу с помощью своего кощунственного знамени, то нам следует взять с собой лик распятого Христа, предводителя всех христиан и покровителя живых и мертвых!

Воодушевленные епископом, викинги под молитвы клириков вынесли с корабля святой крест с ликом Господа. Подняв крест вместо стяга, они понесли его перед войском.

Тогда двинулись викинги без страха навстречу язычникам. И стоило войскам сойтись, как многие язычники внезапно ослепли, многие испугались и сразу же бросились спасаться бегством. Каждый бежал своей дорогой – некоторые к реке, а некоторые спешили укрыться в болоте или в лесу.

Когда убегавшие враги были настигнуты и перебиты, то распорядился Свейн похоронить тела павших воинов там, где их настигла смерть. А когда это было сделано, попросил Свейн своих воинов впредь проявлять больше осмотрительности и не верить в добрые намерения язычников.

Свейн и его люди плыли до тех пор, пока им не показалось, будто полумесяц стоит на земле. В том месте они пристали к берегу. Кетиль рассказал предводителю отряда о том, что пришлось пережить ему прежде с Ингваром. Тогда Свейн велел своим воинам сойти с кораблей и отправиться на встречу с драконом.

Вот викинги пришли в большой лес, росший возле логова дракона. Свейн послал нескольких юношей, чтобы они пробудили чудовище. Придя к горе золота, викинги увидели спавших на ней змеев. Якуль, свернувшись кольцом, лежал вокруг всех остальных. Тогда один из юношей протянул копье и разбудил одного змееныша. Проснувшись, тот разбудил другого, а тот – третьего. В конце концов поднялся сам Якуль. Викинги еле успели отбежать, как дракон, взмахнув широкими кожистыми крыльями, направился к лесу, где засели Свейн и его люди. Широко раскрыв ужасную пасть, он набросился на предводителя отряда. Но Свейн, встав около старого кряжистого дуба, наложил стрелу на тетиву. К стреле он привязал трут с освященным огнем, таким большим, как человечья голова.

И когда Свейн увидел, что Якуль летит прямо на него с широко открытой пастью, он выстрелил прямо в голову дракону. Влетев в пасть, стрела пронзила Якулю сердце, и тот замертво грохнулся на землю. Когда викинги увидели это, они возблагодарили Господа. Затем викинги поспешили поскорее убраться от тотчас начавшей разлагаться с большим зловонием туши нечистого чудовища.

Наконец Свейн и его люди прибыли в государство королевы Силькисив, к стенам Цитополя. Женщина вышла к ним навстречу с большой свитой. Силькисив едва взглянула на Кетиля, зато ее лицо засветилось счастьем при виде Свейна.

– У тебя глаза отца! – не стала скрывать королева причины своего восхищения молодым человеком. – Ты можешь стать владыкой в моем государстве, а я твоей верной женой.

Однако, хотя королева произвела на Свейна самое благоприятное впечатление своей несказанной красотой, викинг все же сказал:

– Для меня и моих людей ты еще остаешься язычницей, поэтому я не могу принять твоего предложения. Но если ты пожелаешь, епископ Родгейр, которого я привез по твоей же просьбе, нынче же окрестит тебя и весь твой народ.

Силькисив только обрадовалась такому повороту дела. И хотя Родгейру понадобился переводчик, скоро королева и все горожане Цитополя были крещены.

Немного позже созвала королева многолюдный тинг для совета с жителями страны, и когда все множество жителей собралось там, был Свейн, сын Ингвара Путешественника, облачен в пурпур, а затем старейшины города возложили корону на его голову. Тут жители Цитополя и всего государства назвали викинга своим конунгом. А вслед за этим была с пышностью отпразднована свадьба Свейна с Силькисив.

После вейцлы поехал конунг Свейн с королевой Силькисив и многими людьми по своему государству. Были и епископ Родгейр в той поездке, и клирики, потому что конунг Свейн распорядился крестить всю страну до самых отдаленных уголков.

Когда наступило лето, пожелал конунг Свейн отправиться домой в Свитьод. Узнав об этом, Силькисив предложила Свейну отослать войско, а самому остаться в стране.

На это Свейн ответил:

– Так поступить было бы неблагоразумно, ведь сколько уже случалось, что воины гибли без своего предводителя, разбредаясь в разные стороны.

Все же королева умолила остаться мужа еще на три зимы в Цитополе. За это время была сооружена большая церковь, в которой наконец упокоилось тело Ингвара Путешественника [173].

Завершив все дела, Свейн отправился в Свитьод. Люди приняли его с радостью и большими почестями. Свейну было предложено управлять Свитьодом. Но едва услышав об этом, Свейн сказал, что уже приобрел более богатые земли на востоке, и дал понять, что собирается отправиться туда.

Когда прошли две зимы, уплыл Свейн из Свитьода. Но Кетиль остался там, и ему довелось слышать, как говорили, что Свейн пробыл в Гардарике зиму и весной начал собираться в путь, а в середине лета отплыл из Гардарики. Последнее, что узнали люди о нем, было то, что он поплыл по текущей к морю Раудахав реке… А Кетиль отправился в Исландию к своим родичам и осел там.

На этом мы заканчиваем эту сагу.

После того как Рагнар Лодброк со своей непобедимой дружиной взял Париж, прошло немало лет, но вольные дружины викингов по-прежнему наводили ужас на всю Европу. И во Франкии, и в соседней Германии все трепетали перед их грозным именем.

И вот на престол Германии взошел молодой король Оттон Первый, который впоследствии станет первым императором Священной Римской империи и которого будут называть Великим. И он решил узнать побольше об обычаях и нравах этих загадочных северных людей, этих пресловутых норманнов, дабы понять причину их непобедимости в бою и того, почему даже самые хорошо обученные армии королей Запада в страхе разбегаются перед ними.

И вот советники Оттона, которым он поручил это дело, начали собирать сведения о северных людях, но молодой король оставался недовольным их докладами, ибо все эти вести были обрывочны, а порой и вообще неправдоподобны.

В один день его советник сообщил ему, что его аудиенции просит некий арабский купец, прибывший из Багдада. Любознательный король заинтересовался этим и велел пустить его.

Низко поклонившись владыке Запада, восточный гость представился неким Юсуфом ал-Маджуди [174] и сказал ему следующее:

– Слышал я, о повелитель франков [175], что ищешь ты разные сведения о северных варварах, которых вы зовете норманнами, а некоторые называют их сакалиба. Говорят также некоторые, что это и есть страшные народы Джуджи и Маджуджи, которых вы, франки, называете Гог и Магог.

Прибыл я сюда по торговым делам, но как только до меня дошли сведения о твоей нужде, о великий, я поспешил к тебе во дворец. Ибо располагаю я самыми достоверными сведениями об этих загадочных людях, вести о которых дошли в свое время и до далекого отсюда Багдада.

Лет двадцать тому назад знавал я человека по имени Ахмед Ибн-Фадлан, который по поручению нашего великого халифа [176] проделал длинный путь на север в страну Булгар, что находится на берегах великой реки Итиль. И по возвращении оттуда он сделал пространный доклад для повелителя правоверных, из которого он узнал много нового, интересного и чудесного о полуночных странах, которые мы и называем Сакалиба.

И он не только рассказал об этих странах нашему повелителю, но и оставил записки, а кроме того, не раз рассказывал своим приятелям-купцам, в числе которых был и я, о своем удивительном странствовании, когда мы по вечерам собирались в духане для отдыха и бесед. У меня очень хорошая память, и даже сейчас, по прошествии стольких лет, я могу подробно изложить вам то, что поведал нам Ибн-Фадлан о тех людях, которых следует на самом деле называть русами.

И вот по приглашению короля арабский купец устроился поудобнее и не спеша повел свой рассказ, который он слышал из уст самого Ибн-Фадлана…

Вот что поведал Ибн-Фадлан:

– Я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам в страну булгар и расположились лагерем, высадившись на берегу реки Итиль. И я ходил к ним, гостил у них, имел с ними беседы и хорошо изучил все их диковинные и варварские обычаи.

Признаюсь честно – я много путешествовал за свою жизнь, но в целом мире я не видал людей с более совершенными телами, чем они!

Все они высоки и стройны, подобно пальмам, они хороши собой, румяны и краснощеки, они светловолосы и великолепно сложены. И не носят они, подобно нам, арабам или персам, ни курток, ни кафтанов, но все мужи из их числа носят длинные и широкие плащи, которые они носят на одном плече так, чтобы правая рука оставалась свободной для того, чтобы держать в ней оружие. Ибо люди эти не мыслят себя без своего оружия и никогда не расстаются с ним. У каждого из их мужей имеются с собой секира, меч и нож. Мечи их франкской работы – длинные, широкие и плоские с бороздкой посередине.

И я с удивлением увидел, что у большинства из их мужчин на теле наколоты рисунки, которые покрывают их от ногтей на руках и до самой шеи и изображают переплетенные деревья, людей и разных диковинных животных – по большей части змей, волков и драконов.

Женщины русов любят украшать себя в соответствии с богатствами своих мужей или отцов. Они носят на груди украшения из колец – железных, медных, серебряных или золотых в зависимости от того, насколько богат их муж или отец, и к этим кольцам крепятся ножи, с которыми эти жены и девы обращаются не менее ловко, чем их мужчины. Каждая из них может постоять за себя, и даже есть среди них такие, что сражаются на поле боя наравне с самыми отважными воинами.

На шее жены и девы русов любят носить драгоценные мониста из золота и серебра, и иногда бывает так, что если муж или отец их владеет десятью тысячами дирхемов и более, то украшает шею своей жены или дочери одним монистом, а если его состояние более двадцати тысяч, то эти мониста идут в два ряда и так далее: с каждым десятком тысяч состояния на женской шее прибавляется новый ряд; так что бывает, что у самых богатых из них на шее бывает нанизано много таких драгоценных рядов. Кроме того, русы любят украшать своих женщин ожерельями из зеленых самоцветных камней, и каждая бусина стоит по дирхему.

Да, красивы эти люди, горды и смелы, прекрасны их жены и девы и богато украшены они. Но увы – они язычники! Ах, они грязнейшие из всех людей, которых породил Аллах! Подобно диким зверям, живут они, и не очищаются ни от испражнений, ни от мочи, и не омываются от половой нечистоты, и не моют своих рук после еды!

Вот почему для всех правоверных эти люди подобны блуждающим ослам.

Язычники сии каждый год прибывают из своей северной отдаленной страны на длинных кораблях, украшенных звериными мордами, и причаливают к стране булгар на реке Итиль. И поскольку они имеют с булгарами постоянные торговые дела, то строят на берегах этой великой реки большие и длинные деревянные дома, и в каждом из них живут не меньше десяти-двадцати человек. У каждого из купцов, временно проживающих в таком доме совместно с товарищами, имеется своя особая скамья, где он сидит со своими наложницами и рабынями. И эти рабыни так красивы, что вызывают настоящий восторг у всех иноплеменных купцов, пришедших торговать с ними.

А эти северяне – самые настоящие бесстыдники! И они сочетаются со своими наложницами и рабынями, привезенными на продажу, на глазах у других, а остальные их товарищи наблюдают за этим. Бывает и так, что кто-либо из иноплеменных купцов-работорговцев заходит в их дом, чтобы купить одну из невольниц, и застает северянина совокупляющимся, а он при виде их даже не прерывает своего греховного занятия.

И прочие их обычаи ужасны. Каждое утро у них принято начинать с того, что они моют свое лицо и голову самой грязной водой, какую только можно себе представить! И происходит это у них так.

Утром, когда все мужчины в доме проснутся, одна из девушек, которая прислуживает им, начинает обходить их, держа в руках большую лохань с водой, и подносит ее сначала самому главному из них. И он моет в ней обе руки и лицо. Потом он начинает мыть свои длинные волосы и вычесывает их гребнем в лохань. После этого он сморкается и плюет в ту же самую воду. И когда он окончит все свои дела, девушка несет лохань к тому, кто сидит рядом с ним, и он делает все в ту же самую воду, которую только что использовал его старший по званию.

И вот так служанка не перестает переносить эту злополучную лохань от одного к другому, пока не обойдет ею всех находящихся в доме, и каждый из них сморкается, и плюет, и моет свое лицо и свои волосы в этой ужасной грязной воде!

Как я уже говорил, все эти северяне – самые ужасные заблудшие язычники, каких только можно себе представить. Когда они приезжают на своих кораблях в Булгар и высаживаются на пристани, то каждый из них выходит и несет с собою хлеб, мясо, лук, молоко и хмельной напиток из меда. И с этими угощениями они подходят к воткнутому на возвышенном месте деревянному столбу, на котором вырезано что-то подобное человеческому лицу, а вокруг этого большого идола кругом стоят изображения поменьше, а позади них видны другие деревяшки, также воткнутые в землю.

Каждый из северян подходит к большому идолу со своими дарами и поклоняется ему. И этот язычник обращается к своему демону с такой речью:

«О господь мой, я приехал сюда, в этот далекий край, чтобы торговать, и я привез сюда рабынь, и рабов, и скот, и собольи меха, и шкуры иных зверей» – и подробно перечисляет все количество привезенного им товара. После этого он оставляет свои угощения идолу и просит его:

«О господь мой, пошли ко мне самого богатого купца с многочисленными дирхемами и динарами и сделай так, чтобы он купил у меня все по той цене, по какой я пожелаю, и не прекословил бы мне при совершении сделки». И так каждый из них говорит со своим идолом и оставляет ему свои подношения и после этого уходит из капища.

А если случится так, что в торговле у кого-то из них возникают затруднения и пребывание его на чужбине затягивается, то он приносит идолу свои дары и во второй, и в третий раз. И на этот раз он делает свои подношения и малым идолам, стоящим вокруг большого, и просит их, чтобы те просили за него у главного из них. Ибо язычники эти в невежестве своем называют эти малые деревяшки женами, сыновьями и дочерьми главного идола [177] и хотят, чтобы они походатайствовали за них. И так они обходят с дарами все эти нечестивые изображения по очереди и униженно кланяются им.

И вот если случится так, что торговля начинает идти успешно и удается сбыть весь товар по хорошей цене, то такой удачливый язычник говорит с радостью: «Мой господь исполнил мои просьбы, следует вознаградить его». И тогда он режет корову или несколько овец и устраивает угощение своим товарищам, а оставшееся от трапезы мясо несет и преподносит идолам и развешивает овечьи и коровьи головы на эти деревяшки, воткнутые в землю. Ночью приходят собаки и съедают мясо, а тот, кто приносил идолам жертву, с радостью говорит: «Мой господь остался доволен угощением и все съел!»

Если кто-то из них серьезно заболеет, то они не пытаются его лечить, а разбивают для него отдельный шалаш в отдалении от жилья и оставляют больного в нем без всякой помощи, дав ему лишь небольшой запас хлеба и воды. И они стараются не приближаться к месту, где лежит больной, и навещают его лишь через каждые три дня, если это человек знатный и состоятельный, а если заболел неимущий или невольник, то и вовсе не вспоминают о нем.

В случае если больной выздоровеет, то он вернется к остальным как ни в чем не бывало, а уж коли помрет, то они сожгут его тело на костре. Если же он был невольником, то они оставляют его в том же положении, как он умер, и его тело поедают собаки и хищные птицы.

В случае если они поймают вора или грабителя, то ведут его к толстому дереву, привязывают ему на шею петлю из крепкой веревки и вешают его на нем, и его труп так и остается висеть, пока не распадется на куски от ветров и дождей.

Они не погребают своих умерших, как это делают правоверные мусульмане, христиане или иудеи, а сжигают их. Те купцы из числа северян, с которыми я познакомился, рассказывали мне, что для бедного человека из их числа делают маленький корабль, кладут его в него и сжигают этот корабль вместе с покойником. Когда же умирает богатый и знатный человек из русов, то наследники собирают его деньги и делят их на три части.

Одна треть остается в его семье, одну треть употребляют на то, чтобы скроить и сшить покойному богатые одежды, в которых его проводят в последний путь, и одну треть используют для поминок. Они обязательно готовят большое угощение и хмельной напиток из меда, который они будут пить в день, когда покойный будет предан огню, и они, всецело предаваясь пьянству, пьют этот мед ночью и днем. И нередко бывает даже так, что иногда кто-либо из них умирает на поминальном пиру от невоздержанного пьянства, держа чашу в своей руке.

Ну а похороны самых знатных из своих вождей они обставляют самыми разными обрядами, из которых сожжение является самым меньшим, что они могут сделать для него.

И мне стало очень любопытно самому увидеть, как это происходит на самом деле.

И вот однажды дошло до меня известие о смерти одного выдающегося мужа из их числа, и они по моей просьбе разрешили мне присутствовать на его похоронах. Но похороны его начались только через десять дней после его кончины, а до этого он лежал в закрытом гробу зарытым во временную могилу, пока не закончили шить для него богатую одежду.

Надобно сказать, что когда умирает их князь или иной именитый военный и знатный человек, то члены его семьи спрашивают у дев или отроков из числа челяди покойного, кто из них готов умереть вместе со своим хозяином. И среди них обязательно находится тот, кто готов к этому. И уж если кто согласился на этот шаг и заявил об этом, то назад пути ему уже нет. И чаще всего соглашаются сопроводить своего повелителя в последний путь его наложницы.

И вот, когда умер знатный князь русов, на похороны которого я был приглашен, одна из его наложниц согласилась быть сожженной вместе со своим хозяином. И эту наложницу поручили заботам двум прислужниц, приставленных к ней, чтобы они оберегали ее и были с нею, где бы она ни находилась. И девушке этой, когда ее готовят к смерти на погребальном костре, оказываются всяческие почести и не позволяют ей ничего делать самой, вплоть до того, что служанки моют ей ноги своими руками. И девушка эта, готовясь принять смерть, целыми днями пьет хмельной мед и веселится, радуясь тому, что уйдет вместе со своим хозяином в иной мир.

Между тем родственники покойного готовятся к похоронам, кроят и шьют одежды для него и готовят поминальный пир.

И вот, когда пришел назначенный день похорон, я прибыл к реке, где стоял корабль умершего князя, и увидел, что его уже вытащили на берег и поставили на четыре деревянные подпорки, а вокруг корабля соорудили нечто вроде большого помоста из дерева. И все знатные люди, которые прибыли для прощания с покойным, поднимаясь на этот помост, стали держать речи, которых я, правда, из-за незнания их языка не понимал.

После этого слуги принесли длинную скамью и, поместив ее на корабле, покрыли ее стегаными покрывалами, одеялами и подушками, покрытыми византийской парчой, и тогда явилась старуха, которую они называли ангелом смерти.

Люди, которые сопровождали меня на похоронах, объяснили мне, что эта женщина распоряжается всеми обрядами, готовит тело покойного к погребальному костру, руководит шитьем его одежды и облачает покойного в них. И она же убивает девушек, согласившихся уйти в иной мир с покойным хозяином. И я увидел, что эта старуха – самая настоящая ведьма: она была высокого роста, тучная, мрачная и суровая, и лицо ее внушало страх.

Когда же эта старуха и ее помощники прибыли к временной могиле, куда было помещено тело покойного, то они убрали в сторону землю с гроба, сняли с него деревянную крышку и извлекли мертвеца, лежавшего в той одежде, в которой он умер, и я увидел, что он уже почернел от холода этой северной страны.

Старуха и ее прислужники начали облачать покойника и готовить его к погребальному обряду. Они надели на него шаровары, гетры и сапоги, расшитую рубаху с пуговицами из золота и парчовый плащ, надели ему на голову богатую соболиную шапку, покрытую парчой. После этого покойного подняли на носилки и понесли его на корабль, где поместили в каюте, которая имеется на его палубе.

Там его посадили на покрывала и подперли его тело подушками, а перед ним расставили угощение – хмельной мед, разные плоды и благовонные растения, хлеб, жареное мясо и лук. После этого привели собаку покойного и, убив ее, рассекли ее тело на две части и положили их рядом с телом покойного.

Затем к кораблю привели двух лошадей, принадлежавших умершему, и долго гоняли их по берегу до тех пор, пока они не покрылись потом. После этого лошадей убили мечом и, освежевав их, рассекли их тела на части и куски их мяса и кости разложили на палубе корабля. Затем привели корову и быка и проделали с ними то же самое. После этого зарезали петуха и курицу и также оставили их на корабле.

Пока проводился этот обряд, девушка, которая должна была принять смерть, входила в шатры ко всем знатным мужам, кто приехал на похороны ее хозяина, и совокуплялась с ними. И каждый из них говорил девушке: «Передай своему господину, что я сделал это из любви к нему и в его честь».

После полудня все, кто пришел и приехал на похороны, собрались у корабля, и туда привели девушку. Двое мужчин подняли ее вверх на своих руках и поставили на нечто вроде ворот, которые соорудили над кораблем, и она стала оглядывать с них окрестности и что-то говорить и выкрикивать на своем языке. Затем ее спустили вниз и вновь подняли, и она опять делала то же самое. Всего ее подняли и опустили три раза.

Потом подали ей курицу, она же отрезала ей голову и отбросила ее в сторону.

Я же спросил у своего переводчика о том, что она сделала, и он пояснил мне:

– Когда ее подняли в первый раз, то спросили, кого она видит, и она ответила, что видит своих умерших отца и мать. Во второй раз она говорила, что видит всех своих покойных родственников. А в третий раз она сказала, что видела перед собой красивый зеленый сад, а в нем она узрела своего покойного хозяина, и с ним были все его погибшие ранее в боях дружинники и отроки. И она сказала, что он звал ее к себе, и просила отвести ее к нему поскорее.

Девушку повели к кораблю, и перед тем как она поднялась на него, то сняла оба браслета, украшавших ее руки, и отдала их старухе, которую называют ангелом смерти. После этого свои ножные браслеты она отдала дочерям этой старухи, которые помогают ей во время исполнения обрядов.

После этого ее подняли на корабль, и туда же вслед за ней поднялись мужчины с щитами и деревянными мечами, которые подали ей кубок с хмельным медом, и она, держа этот кубок в руках, стала петь, а потом выпила его до дна. Мой переводчик объяснил мне, что так она прощается со своими подругами.

Потом дан был ей другой кубок, и она взяла его и вновь затянула песню, причем старуха торопила ее, чтобы она поскорее выпила и вошла в каюту, где находился ее покойный хозяин. И тут я увидел, что ее решимость поколебалась, потому что она, вместо того чтобы войти туда, пыталась спрятаться между каютой и бортом корабля, однако старуха схватила ее за волосы и втащила внутрь. Затем она и ее помощницы вошли за ней туда следом и в этот момент мужчины стали громко стучать своими деревянными мечами в щиты, чтобы заглушить ее испуганные крики – ведь иначе другие девушки, услышав их, откажутся впредь умирать вместе со своими господами. Но вот ангел смерти и ее помощницы каким-то образом успокоили девушку, обреченную на смерть, и тогда в каюту вошли шесть мужчин с щитами и по очереди совокупились с ней.

После этого несчастную повалили набок и уложили рядом с ее покойным хозяином, и двое из парней держали ее за ноги, а двое – за руки, и тогда старуха, называемая ангелом смерти, обмотала вокруг ее шеи веревку и концы ее дала еще двум мужчинам, чтобы они тянули за них. Сама же она вынула большой кинжал с широким лезвием и стала втыкать его девушке между ребер, в то время как двое мужчин душили ее веревкой, и они делали так, пока она не умерла.

Затем к костру, разожженному на берегу, подошел ближайший родственник покойного князя и, взяв головешку из костра, пошел к кораблю, пятясь задом. И был он при этом совершенно голым, и зажженный факел находился в его правой руке, а левой он прикрывал свой срам. Подойдя к кораблю таким образом, он стал разжигать вязанки дров, которые были разложены вокруг корабля. И когда он зажег эти дрова, все остальные родственники и гости стали подходить и кидать свои факелы в горящий огонь. И вот дрова занялись, и над ними поднялось большое пламя, которое охватило и корабль, и покойников, находившихся в нем. После этого с реки неожиданно подул бешеный ветер, и тогда пламя заревело и полностью поглотило корабль…

В толпе пришедших на похороны князя находился один из его приближенных, и я услышал, что он беседует с моим переводчиком, и при этом насмешливо смотрит на меня.

Потом я поинтересовался у своего толмача, о чем он говорил, и тот передал мне его слова.

И вот что говорил этот рус:

– До чего же глупы вы, арабы! Вы берете самого любимого для вас и уважаемого вами человека и бросаете его в землю, чтобы обратился он в прах и чтобы глодали его черви и гады. Мы же сжигаем его в мгновение ока так, что он входит в рай к богам немедленно. Видите, наш бог так любит покойного, что послал ему такой сильный ветер, что уже через час покинувший нас князь предстанет перед его престолом.

И надобно заметить, что действительно не прошло и часа, как и корабль, и покойники, бывшие на нем, превратились в золу, а затем в мельчайший пепел, и ветер, бушевавший на берегу, разметал его по реке.

Когда обряд сожжения был завершен, то на этом месте рабы насыпали большой холм, называемый курганом, в вершину которого воткнули деревянный столб из белого тополя, на котором вырезали имя умершего князя русов, и после этого все разошлись.

Вот таковы варварские и странные обряды и обычаи северян, которых мы, арабы, называем русами, и которых вы, франки, называете норманнами, и о которых поведал великому халифу багдадскому купец по имени Ахмед Ибн-Фадлан, совершивший далекое путешествие в страну булгар, которая находится на берегах великой реки Итиль.

Также Ибн-Фадлан поведал владыке правоверных, что главный царь русов, иначе именуемый великим князем, живет в своем замке в земле славян и с ним проживают четыреста богатырей и сподвижников из его дружины, а когда он умирает, то самые преданные ему воины уходят вслед за ним в загробный мир, сражаясь между собой у его гроба.

И в замке этом с каждым из приближенных великого князя проживают две невольницы, одна из которых ухаживает за ним, готовит еду и прислуживает за столом, моет ему волосы и расчесывает их, а вторая служит ему наложницей.

И все эти четыреста богатырей сидят со своим владыкой на скамьях в огромном зале, где находится его широкий престол, скорее напоминающий большое ложе, инкрустированное драгоценными камнями. И с великим князем на этом ложе сидят сорок его наложниц. И когда князю заблагорассудится, то он пользуется одной из своих дев в присутствии своих подвижников.

Если князю надобно куда-то ехать, то лошадь его подводят прямо к ложу, так что он садится на нее верхом прямо с него. У князя этого есть заместитель, который управляет всеми его войсками, нападает на врагов и замещает его у его подданных.

В давние времена в Норвегии в местности, называемой Ядр, жил человек по имени Торвальд. Сына Торвальда звали Эйриком Рыжим. Случилось так, что Торвальд и его сын были вынуждены покинуть Ядр и уехали в Исландию из-за убийств, совершенных ими в распре. В Исландии они поселились в местности, называемой Роговым Побережьем, где Торвальд впоследствии и умер.

Достигнув совершеннолетия, Эйрик женился на девушке по имени Тьодхильд и перебрался на юг острова, где расчистил землю для возделывания в месте, называемом Ястребиная Долина. Его соседом был человек по имени Валтьоф.

Случилось так, что холопы Эйрика устроили набег на усадьбу Валтьофа. Но родич Валтьофа – Эйольв по прозвищу Дерьмо – пустился за ними в погоню и убил их.

Так началась вражда, в итоге которой Эйрик убил Эйольва Дерьмо. Гейрстейн и Одди, родичи Эйольва, начали тяжбу против Эйрика, и он был изгнан из Ястребиной Долины.

В свое время Эйрик одолжил человеку по имени Торгест с Широкого Двора скамьевые доски [178]. После того как его изгнали из Ястребиной Долины, Эйрик переселился на Бычий Остров и стал строить новую усадьбу. Он потребовал, чтобы Торгест вернул ему доски, но ничего не добился. Тогда он со своими людьми отправился на Широкий Двор и отобрал их силой. Торгест погнался за ним. Они сразились недалеко от хутора в Скалах, и во время этой битвы были убиты два сына Торгеста и еще несколько человек из его окружения.

Так началась кровная вражда между Эйриком и Торгестом. И у того и у другого нашлись союзники. В итоге получилось так, что союзники Торгеста оказались сильнее, и они собрали тинг, на котором Эйрик и его люди были объявлены вне закона.

Эйольв со Свиного Острова укрыл его в Заливе Димуна, пока Торгест и его люди обыскивали все острова, чтобы убить его. И тут Эйрик понял, что ему и его людям придется покинуть Исландию.

Эйрик сказал провожавшим, что намерен искать ту страну, которую видел в свое время человек по имени Гуннбьёрн, сын Ульва Вороны, когда его отнесло далеко на запад в море. Он добавил, что вернется к своим друзьям, если найдет эту страну. Его союзники Торбьёрн, Эйольв и Стюр проводили Эйрика за острова, и они расстались большими друзьями. Эйрик сказал, что сделает для них все, что сможет, если им понадобится его помощь.

Эйрик вышел в море и после долгого плавания подошел к неизвестной земле, покрытой ледниками, и высадился наконец у ледника, которому дал имя Белая Рубашка. Оттуда он поплыл на юг, чтобы разведать, можно ли там селиться. Он нашел остров пригодным для жизни и перезимовал на нем. Впоследствии его так и назвали – островом Эйрика.

На следующее лето он много плавал в этом пустынном западном краю и изучал его окрестности. Еще раз перезимовав на острове, названном впоследствии его именем, он вернулся в Исландию и стал собирать людей для того, чтобы переселить их в открытую им землю. И он назвал ее Гренландией, то есть Зеленой Страной, ибо считал, что людям захочется поехать в страну с хорошим названием.

Вскоре в Гренландию вслед за Эйриком стали прибывать люди и селиться в ней. Поскольку в этой новой стране было мало места для того, чтобы заниматься земледелием и разводить скот, то большинство из поселенцев стали ходить в море на рыбную ловлю и охотиться за морским зверем.

Оттуда путешественники плыли двое суток с северным ветром и увидели землю, где были большие леса и много зверей

У Эйрика, как мы уже упоминали, была жена по имени Тьодхильд, и от нее он имел двоих сыновей, которых он стал растить в Гренландии. Одного звали Торстейн, другого – Лейв, и оба выросли сметливыми и смелыми юношами. По достижении ими совершеннолетия Торстейн остался дома, в Гренландии, со своим отцом, а Лейв поехал в Норвегию, где решил поступить на службу к конунгу по имени Олав. Тот принял его с большим почетом и нашел, что он очень достойный и подающий надежды молодой человек. Лейв поступил на службу к Олаву и принял христианство.

Конунг Олав всегда с большим любопытством расспрашивал юношу о Гренландии и с интересом слушал его истории об этой новой земле.

Однажды конунг вновь завел беседу с Лейвом и как бы невзначай спросил:

– Не собираешься ли ты этим летом вернуться в Гренландию?

Лейв почтительно отвечал ему:

– Соберусь, если на то будет ваша воля.

– Думаю, что это было бы неплохо. Я хочу дать тебе важное поручение: ты должен будешь проповедовать в Гренландии христианство.

Лейв сказал, что охотно исполнит волю конунга, но добавил, что нелегко будет выполнить такое поручение в Гренландии, где собрались одни язычники… Но конунг заявил, что верит в его удачу и что нет никого более подходящего, кто справился бы с таким важным поручением лучше, чем Лейв.

– Ты счастливчик и с тобой всегда пребудет твоя удача, – сказал ему на прощание конунг.

– Только в том случае, – ответил ему Лейв, – если со мной будет и ваша.

Лейв вышел в путь, как только снарядил корабль и собрал команду. Но так вышло, что он заплутал в море и не прибыл в Гренландию. Его корабль долго носило по волнам и наконец пригнало к странам, о существовании которых он и не подозревал.

Говорят, что именно за это его и прозвали Лейв Счастливый.

Лейва в его плавании сопровождали тридцать пять его товарищей, среди которых был человек из германских земель, называемых на Севере Сурдрикой, по имени Тюркир.

Корабль Лейва и его дружины долго носило по волнам, пока наконец они не увидели совершенно незнакомую им землю. После небольшого раздумья они решили бросить якорь у ее берегов и, спустив лодку, отправились изучить эту неведомую им страну. Вскоре они высадились на берег и обнаружили, что земля эта бесприютна и пустынна. Нигде не росла трава. Вдалеке они увидели большие ледники, а между ледниками и морем все побережье было сплошь покрыто каменными плитами. Все сочли, что в этой земле нет ничего хорошего, и назвали ее Страной Каменных Плит. Несмотря на то что первая открытая ими земля оказалась непригодной для жизни, Лейв и его спутники решили плыть дальше на запад.

Северо-восточный ветер дул в их паруса, и они находились в открытом море еще двое суток, пока вновь не увидели землю. Земля эта была намного больше, чем виденная ими Страна Каменных Плит, и рядом с ней они увидели большой остров и решили сначала высадиться на нем.

Погода стояла великолепная. Земля на острове густо поросла сочной травой, а поскольку высадились они утром, то ее покрывала обильная роса. И тогда путники, поскольку их мучила жажда, стали пробовать эту росу на вкус, и им показалось, что они никогда не пробовали ничего слаще этой росы.

Вернувшись на корабль, они вновь подняли паруса и вскоре вошли в пролив между островом и мысом, протянувшимся на север. Обогнув этот мыс, они направились далее на запад. Но поскольку они совершенно не знали эти неведомые берега, то наткнулись на большую мель. Когда начался отлив, их корабль сел на эту мель, и они оказались отрезанными от моря. Но им так не терпелось высадиться на новую землю, что они не стали ждать, пока корабль снова окажется на воде, и побежали к берегу, туда, где из чистого озера вытекала прозрачная тихая река. А когда корабль их снова оказался на воде, они подплыли к нему и завели его в реку, а затем и в озеро. Здесь они бросили якорь и решили разбить стоянку. Перенеся на берег свои спальные мешки и прочие необходимые в хозяйстве вещи, они заночевали здесь и на следующий день соорудили себе землянки.

Эта земля так понравилась путешественникам, что они решили зазимовать там и построили себе большие деревянные дома. И в реке, и в озере водилось вдоволь лосося, да такого крупного, какого они раньше и не видывали. Это был поросший густыми лесами край и столь благодатный, как они скоро увидели, что даже не надо было запасать на зиму корм скоту: морозов зимой не бывало, и трава почти не вяла. И они заметили, что дни здесь не так различались по длине, как в Гренландии или Исландии, и поняли, что страна эта находится не только западнее, но и южнее родных им северных островов [179].

Освоив и обжив местность у реки и озера, Лейв принял решение, что следует изучить новую землю поподробнее и углубиться дальше в ее неизведанные просторы. Собрав своих спутников на совет, он сказал им:

– Я хочу, чтобы мы разделились на две группы и разведали этот край. Пусть поочередно половина из нас остается дома, а другие изучают окрестности этой земли. Но при этом слишком далеко заходить не следует, ибо мы не знаем, какие опасности нас могут подстерегать в этом неведомом краю, поэтому к вечеру всем нам следует обязательно возвращаться в наш лагерь и держаться вместе.

Как-то вечером, когда очередной отряд вернулся в лагерь, выяснилось, что пропал один человек. Это был тот самый Тюркир, южанин из Сурдрики. Лейв был очень огорчен его пропажей. Тюркир был его лучшим другом, и, поскольку он был гораздо старше его по возрасту, Лейв очень уважал его и видел в нем второго отца. Лейв выбранил спутников Тюркира за то, что они недоглядели за ним, и отправился на его поиски, взяв с собой двенадцать человек.

Но едва они вышли за ограду лагеря, как увидели, что Тюркир уже сам идет к ним навстречу. Увидев, что его старший товарищ цел и невредим, Лейв облегченно перевел дух. Но от него не скрылось, что Тюркир ведет себя довольно-таки странно.

Лейв сразу увидел, что Тюркир, его воспитатель и старший товарищ, чересчур весел. У Тюркира был крутой лоб, живые глаза и маленькое лицо. Это был человек небольшого роста и невзрачный на вид, но при этом он считался мастером на все руки. Обычно он бывал довольно серьезен, а на этот раз вращал глазами и корчил разные потешные рожи. Увидев все это, Лейв сказал ему:

– Почему ты так поздно, отец, и почему отстал от других?

Но в ответ Тюркир, продолжая корчить рожицы, стал лопотать на своем родном наречии, которого никто из северян не мог понять. Только через какое-то время он наконец начал приходить в себя и заговорил на северном языке:

– Я зашел немного дальше всех и слегка заплутал, но зато у меня есть что рассказать вам. Ведь я нашел виноградную лозу и виноград!

– Это правда, отец? – спросил Лейв.

– Еще бы! – сказал Тюркир. – Ведь я родился там, где вдоволь и виноградной лозы, и винограда! Вот я на радостях и объелся его, и даже захмелел, как видишь, с непривычки, ибо давно уже не доводилось мне отведать этого лакомства!

На следующее утро Лейв и его люди отправились туда, где побывал Тюркир, и увидели местность, в изобилии поросшую виноградной лозой. И тогда Лейв сказал своим людям:

– Теперь у нас будет два дела: одна команда будет собирать виноград и резать виноградную лозу, а вторая – рубить деревья, чтобы заготовить строевой лес. Когда заготовим все это и загрузим наш корабль, поплывем обратно. Думаю, что когда мы прибудем в Гренландию или Исландию, то наш товар найдет там хороший сбыт.

И это была правда – ведь в Исландии, а уж тем более в Гренландии, нет ни леса, из которого можно строить дома, ни уж тем более винограда, из которого можно было бы сделать вино.

Этим они и занялись. Говорят, что их корабельная лодка была вся доверху заполнена виноградом, а корабль загружен лесом, который они нарубили в этой благодатной стране. Весной они приготовились к плаванию и отбыли, а после долгого плавания на северо-восток достигли берегов Гренландии. Лейв назвал найденную им страну по тому, что в ней было самого хорошего: она получила название Виноградной Страны, или Винланда.

В то время в Исландии жил зажиточный человек, которого звали Торфинн Карлсефни. Карлсефни часто ездил в торговые поездки и слыл хорошим купцом. И вот как-то летом он совместно с другим купцом по имени Снорри снарядил корабль и направился в Гренландию, и с ними на их корабле было сорок человек. К их экспедиции присоединился корабль торговца по имени Бьярни, и в его команде также было сорок моряков. Оба корабля вышли в море и после продолжительного плавания достигли берегов Гренландии, где купцов радушно встретил Эйрик Рыжий, который организовал для них ярмарку и созвал на нее людей со всего острова.

Между исландскими купцами и гренландцами завязалась оживленная торговля. Довольные столь удачной поездкой, купцы предложили столь радушно встретившему их хозяину взять из их товаров все, что ему хочется, а Эйрик не уступил им в щедрости, пригласив людей с обоих кораблей к себе домой на зимовку. Купцы приняли приглашение и поехали с Эйриком. Их товары были перевезены на хутор Эйрика, который назывался Крутой Склон и где было вдоволь больших и хороших клетей для хранения.

Купцы остались очень довольны зимовкой у Эйрика. Эйрик рассказал купцам о путешествиях своего сына Лейва в новые земли на западе. Много разговоров было в ту зиму на Крутом Склоне о том, что надо бы заново разыскать Виноградную Страну, где можно найти отличные угодья. И кончилось все тем, что Карлсефни и Снорри вновь снарядили корабль и решили следующим летом искать Виноградную Страну.

В это путешествие за Снорри и Карлсефни, конечно же, увязался и их спутник Бьярни, и Эйрик дал ему в подмогу своего человека, которого все звали Торхалль Охотник.

Этот самый Торхалль долгое время ходил с Эйриком летом на промысел и выполнял все его важные поручения. Он был высок ростом, черен и некрасив. Был этот охотник уже в летах, и нрав у него был тяжелый и нелюдимый. Торхалль был хитер, молчалив, но сварлив, если открывал рот, и всех вокруг он подначивал и задирал либо же подбивал на недобрые дела. К тому же он был закоренелый язычник и чуждался новой христианской веры, с тех пор как она пришла в Гренландию. Все его недолюбливали, но Эйрик всегда с ним дружил и ценил его за то, что, несмотря на все свои многочисленные недостатки, это был прекрасный охотник и следопыт, являвшийся незаменимым помощником в путешествии по диким и незаселенным местам.

Итак, они присоединились к Карлсефни. Большинство на их корабле были гренландцы, а всего на кораблях было сто сорок человек.

Выйдя из Гренландии, они поплыли на юг с северным ветром и были в открытом море двое суток. Тут они увидели землю и подплыли к ней на лодках, чтобы разведать ее. Они нашли там много каменных плит, таких больших, что два человека могли лечь на них, упершись пятками друг в друга. Это была та самая Страна Каменных Плит, которую в свое время открыл Лейв Счастливый.

Оттуда они плыли двое суток с северным ветром и увидели землю, где были большие леса и много зверей. К юго-востоку от этой земли лежал остров, на котором они встретили множество медведей и поэтому назвали его Медвежьим Островом [180]. А лесистую землю они назвали Лесной Страной.

Еще через двое суток они снова увидели землю и подплыли к ней. Это оказался полуостров. Они поплыли вдоль берега. Кораблям негде было пристать, повсюду вдоль берега шли длинные песчаные отмели. Они подъехали к берегу на лодках и нашли на мысу киль от погибшего корабля, а поэтому назвали это место Килевой Мыс. Они дали имя и всему этому побережью, назвав его Удивительными Берегами, потому что так долго пришлось плыть вдоль него. Далее чередой пошли большие заливы, и они вошли в один из них.

Когда Лейв в свое время был у конунга Олава и ему было поручено проповедовать христианство в Гренландии, конунг дал ему двух шотландцев – мужчину по имени Хаки и женщину по имени Хекья. Конунг сказал Лейву, что они ему пригодятся, если будет нужна быстрота, потому что они бегают быстрее оленей. Именно этих людей Лейв и Эйрик дали в подмогу Карлсефни.

Когда корабли проплыли Удивительные Берега, этих быстроногих шотландцев высадили на берег и велели им бежать на юг, чтобы разведать край, и вернуться по истечении третьих суток. На них обоих была одежда, которую они называли кьяваль. Это была накидка, скроенная особым образом: сверху капюшон, по бокам разрезы и без рукавов.

Бросили якорь и стали ждать скороходов, посланных на разведку. Когда истекли три дня, скороходы прибежали обратно, держа в руках виноград и колосья самосеянной пшеницы [181]. Они доложили Карлсефни, что, по их мнению, нашли хорошие земли.

Путешественники поплыли дальше, пока не достигли какого-то фьорда, и направили в него свои суда. В его устье лежал остров, вокруг которого пролегали сильные течения, и они назвали этот остров Стоком. На нем было такое изобилие птиц, что трудно было пройти по берегу, не наступив на их яйца.

Они вошли во фьорд и назвали его Сточный Фьорд. Здесь они снесли с кораблей кладь, необходимую в хозяйстве, на берег и разбили в этом месте свой лагерь. У них на кораблях были с собой самый разный скот и домашняя птица, которых они взяли, чтобы разводить их в новой стране.

Путешественники стали разведывать, чем богата эта страна. Местность, окружавшая их, была очень красива, здесь были луга, поросшие сочной густой травой, дремучие леса и большие горы.

В итоге путники решили зазимовать в этом благодатном краю. Но зима неожиданно выдалась суровой [182], а они ничего не запасли летом. С едой стало плохо, а рыбная ловля и охота никак не удавались им. Тогда они перебрались на остров в надежде, что там будет лучше с рыбным промыслом. Но и там было плохо с едой, хотя корма для скота хватало. Тогда они стали просить у Бога, чтобы он послал им какой-нибудь еды. Но молитва их не была услышана так скоро, как им бы хотелось.

Между тем из лагеря исчез Торхалль Охотник, и люди пошли его искать. Его искали целых три дня. На четвертый день Карлсефни и Бьярни нашли Торхалля на вершине какой-то скалы. Он лежал и смотрел в небо, вытаращив глаза, разинув рот и раздув ноздри. Он царапал себе лицо, щипал себя и бормотал что-то себе под нос. Его спросили, зачем он туда забрался, но он ответил, что это не их дело, попросил их не удивляться и сказал, что он не младенец, чтоб нуждаться в их присмотре. Они стали уговаривать его вернуться домой, и он в итоге пошел с ними.

Немного погодя к берегу прибило кита, и люди сбежались и стали разделывать его, но никто не знал, что это за кит. Карлсефни хорошо разбирался в китах, но даже и он не знал породу этого диковинного морского чудища. Повара наварили вдоволь китового мяса, и оголодавшие люди с жадностью набросились на еду. Однако следует отметить, что все, кто ел мясо это диковинного кита, впоследствии заболели.

Тут к людям подошел Торхалль Охотник и смеясь сказал:

– Ну что, разве Рыжебородый не оказался сильнее вашего Христа? Этого кита я получил от наших старых богов за стихи, которые сочинил о моем покровителе Торе. Он всегда мне поможет.

Когда люди услышали такую новость, никто больше не стал есть китовое мясо. Поскольку все остальные, кроме Торхалля, уже приняли христианство, то они отказались от такой еды, выбросили китовое мясо в море и стали уповать только на Божью милость. И вскоре их молитвы оказались услышанными: к их берегам пришли большие косяки рыбы, поселенцы занялись рыбной ловлей, и теперь у них стало вдоволь еды.

Весной они вновь поплыли вглубь Сточного Фьорда, и теперь у них было много добычи: дичь на суше, птичьи яйца на острове и рыба – в море.

Путешественники стали обсуждать, что делать дальше и куда им ехать. Торхалль Охотник хотел плыть на север, за Удивительные Берега и Килевой Мыс, и там искать Виноградную Страну. А Карлсефни хотел плыть на юг вдоль берега и на восток. Он считал, что чем дальше к югу, тем земля будет лучше, но также счел, что нужно разведать страну в обе стороны.

Торхалль снарядил свой корабль у острова. С ним собралось ехать только девять человек. Все остальные поехали с Карлсефни.

Торхалль и его люди, расставшись с Карлсефни, поплыли на север мимо Удивительных Берегов и Килевого Мыса. Они хотели пройти на запад, но тут разразился сильный шторм, и их отнесло ветром в открытое море. Очень долго их мотало по всему океану, пока не прибило к берегам Ирландии. Тут их поймали местные жители, жестоко избили и обратили в рабство, и там, в неволе, злополучный Торхалль и окончил свои дни.

А между тем Карлсефни поплыл на юг вдоль берега, и с ним были Снорри, Бьярни и другие. Они плыли долго и наконец приплыли к реке, которая впадала в озеро, а потом в море. В устье реки были большие песчаные отмели, так что в нее можно было войти только во время прилива.

Карлсефни и его люди зашли в устье и назвали это место Озерком. Здесь они нашли поля самосеянной пшеницы в низинах и виноградную лозу, которая росла повсюду на возвышенных местах. Все ручьи в этих местах кишели рыбой. Путешественники стали рыть ямы в тех местах, где суша и море встречались, и когда море отступало во время отлива, в этих ямах оставалось множество палтуса. В лесу они повстречали немало всякого зверя.

Земля эта была так изобильна, что они оставались там полмесяца и жили в полном довольстве, не замечая вокруг ничего плохого. Скот их был с ними, и для него было вдоволь места для пастбища и полно сочной травы.

Но в один прекрасный день, рано утром, оглядывая местность, путешественники увидели на реке девять кожаных лодок. С этих лодок какие-то неведомые люди махали им палками, которые издавали громкий треск, и палки эти, похожие на цепы для обмолота зерна, вращались по движению солнца. Карлсефни сказал:

– Что бы это могло значить?

Снорри предположил:

– Возможно, это знак мира. Возьмем белый щит и пойдем им навстречу. Надо познакомиться поближе с обитателями этой земли.

Так они и сделали. Чужеземцы подплыли к ним поближе и, рассматривая их с удивлением, вышли на берег. Все они показались северянам низкорослыми и некрасивыми, волосы у них были грубые и жесткие, глаза были большие, а скулы широкие. Они постояли некоторое время, дивясь на путешественников, а затем уплыли на своих кожаных лодках на юг за мыс и исчезли.

Тогда Карлсефни и его люди решили построить себе укрепленное жилье на склоне у озера. Некоторые дома стояли близко к озеру, другие – подальше. Так они прожили в этой местности еще одну зиму. Снега этой зимой не выпало совсем, так что весь их скот был на подножном корму, но северяне, опасаясь нападения чужеземцев, теперь охраняли его. И викинги назвали этих странных низкорослых людей скрелингами, что на северном языке означает «хиляки» [183].

Когда наконец пришла весна, в одно погожее солнечное утро северяне увидели, что с юга из-за мыса выплывает такое множество кожаных лодок, что казалось, будто по всему заливу рассыпали уголь. Так же, как и в прошлый раз, с каждой лодки им махали палками-трещотками по движению солнца, и северяне уже знали, что у скрелингов это означает, что они пришли с миром.

Люди Карлсефни снова подняли белые щиты в знак мира и вышли навстречу прибывшим. Приехавшие на лодках знаками стали показывать, что хотели бы произвести мену разными вещами. Тогда Карлсефни велел принести из домов имевшиеся у них товары, и вскоре между северянами и скрелингами начался торг. Всего охотнее скрелинги брали красную ткань. Они просили также мечи и копья, но Карлсефни и Снорри предусмотрительно запретили продавать им оружие.

В обмен на ткань скрелинги давали викингам пушнину. Они брали пядь ткани за одну шкурку пушного зверя и повязывали этой тканью себе голову. Торг продолжался таким образом некоторое время. Когда ткани стало мало, ее стали разрезать на полоски не шире пальца. Но скрелингам так понравилась эта ткань, что они давали за эти узенькие лоскутки столько же шкурок, как и раньше, а увидев, что ткань кончается, стали предлагать еще больше.

Все шло хорошо, и между скрелингами и северянами уже завязывались мирные отношения, но тут случилось, что бык, принадлежавший людям Карлсефни и пасшийся в лесу, неожиданно вышел из-за деревьев и громко замычал. Скрелинги, никогда прежде не видавшие таких зверей, очень испугались, попрыгали в свои лодки и уплыли на юг, за мыс.

После этого случая скрелинги не показывались целых три недели. Но по прошествии этого срока с юга вдруг появилось такое множество лодок скрелингов, что северянам показалось, что это течет поток черной лавы. На этот раз с лодок махали палками против солнца, и все скрелинги громко и воинственно кричали. Карлсефни и его люди поняли, что их вызывают на бой, подняли красные щиты, что означало войну, и пошли навстречу неприятелю.

Они сошлись, и начался бой. На людей Карлсефни посылался град камней, потому что у всех скрелингов были пращи, и они пользовались ими очень ловко. Вдруг Карлсефни и Снорри увидели, что скрелинги подняли на шесте большой, величиной с овечий желудок, шар синего цвета, и он полетел в сторону берега на людей Карлсефни и стал издавать страшный вой, когда упал на землю. Это навело такой ужас на Карлсефни и его людей, что они думали только о том, как бы уйти живыми. Они отступили вдоль реки к каким-то утесам и только там дали скрелингам отпор.

Но в это самое время Карлсефни повернул голову назад и увидел, что с суши на них идет еще одно войско скрелингов, и оно даже больше того, что напало на них. Охваченные паникой, северяне решили отступать в лес.

Между тем в лесу жена Бьярни, которую звали Фрейдис, пасла скот. Увидев бегущих в панике от скрелингов северян, она крикнула им:

– Вы такие молодцы, а бежите от этих жалких людишек! Вы же могли бы перебить их всех, как скот! Будь у меня оружие, уж я бы, наверно, дралась лучше любого из вас.

Но они не обратили никакого внимания на ее слова и продолжали удирать. Фрейдис, увидев, что дело плохо, хотела присоединиться к ним, но ей было не догнать бегущих, так как она была на сносях.

Итак, викинги скрылись в лесу, оставив Фрейдис, а скрелинги стали приближаться к ней с грозными воплями. Тут она увидела перед собой на земле убитого при отступлении викинга. Это был Торбранд, сын Снорри, и в темени его торчал плоский камень.

Меч убитого Торбранда лежал рядом с ним. Тогда Фрейдис схватила меч и приготовилась защищаться. Скрелинги подбежали к женщине, и в этот момент она неожиданно выпростала одну свою грудь из-под рубашки и, громко крича, стала шлепать по ней обнаженным мечом. Скрелинги были так напуганы этим, что бросились к своим лодкам и поплыли прочь.

Поняв, что неприятель скрылся и уже больше не вернется, Карлсефни и его люди вернулись к брошенной женщине и стали хвалить ее за проявленное мужество. А она в свою очередь продолжала ругать их, и они не смели ей возражать.

В итоге произошедшей схватки двое из людей Карлсефни было убито, а у скрелингов пало четверо, хотя превосходство было на их стороне.

Карлсефни и его люди вернулись к своим домам, недоумевая, что это за многочисленное войско нападало на них с суши. Но вскоре они поняли, что нападали на них только те, что приехали на лодках, и что другое войско было наваждением, насланным колдовством, которое вызвал пущенный в них синий шар, издававший вой.

Бежавшие с поля боя скрелинги нашли второго убитого из людей Карлсефни. Рядом с ним лежала секира. Один из скрелингов ударил ею по камню, и лезвие сломалось. Тогда они решили, что она никуда не годится, раз не берет камень, и бросили ее.

После этого случая Карлсефни и его люди поняли, что, хотя земли здесь отличные для поселения, жизнь на них будет всегда небезопасна и тревожна из-за туземцев. И они собрались в обратный путь и решили вернуться к Сточному Фьорду.

Путешественники поплыли на север вдоль берега.

По пути им попались пять скрелингов, которые спали на берегу в одеждах, сшитых из шкур, и с собой у них были коробы с костным мозгом, смешанным с кровью. Люди Карлсефни решили, что эти скрелинги изгнаны из своего племени, и убили их.

Затем им попался мыс, на котором было такое множество оленей, что вся земля на мысе была покрыта коркой их помета; северяне охотились на них и получили вдоволь мяса.

После этого Карлсефни и его люди благополучно вернулись к Сточному Фьорду, и там всего было в изобилии.

Карлсефни, оставив большинство своих людей у Сточного Фьорда, отправился на одном корабле на поиски Торхалля Охотника. Он поплыл на север мимо Килевого Мыса и потом на запад, и земля была у него с левого борта. И всюду вокруг по берегам он видел только густые леса. Долго они так плыли, пока не увидели реку, впадающую в море и текущую с востока на запад. Они вошли в устье реки и стали у южного берега.

Однажды утром Карлсефни и его люди увидели на дальней стороне прогалины какое-то пятнышко, которое поблескивало, и закричали на него. Пятнышко зашевелилось, и это оказался одноногий человек, который бросился скачками туда, где стоял их корабль. Торвальд, младший сын Эйрика Рыжего, который тоже был в этом походе, сидел у руля, и Одноножка попал ему стрелой в низ живота.

Одноножка бросился убегать на север. Карлсефни и его люди погнались за ним и с изумлением видели, как быстро он убегал от них. Наконец он скрылся от них в какой-то бухте, и они повернули назад. После этого северяне долгое время считали, что они нашли страну одноножек.

Вскоре после этого Торвальд умер от раны, и Карлсефни решил больше не подвергать опасности своих людей. Поняв, что ему не удастся найти пропавшего Торхалля, они повернул назад.

Поселенцы провели третью зиму в Сточном Фьорде, и это было тяжелое для них время. Северяне стали ссориться между собой и драться. Часто ссоры происходили из-за женщин, потому что их было мало, и они становились предметом раздоров между женатыми и холостыми парнями.

Следующей весной снарядили еще одну экспедицию в Лесную Страну. Там им повстречались пять скрелингов – мужчина, две женщины и двое их детей, мальчиков. Карлсефни и его люди захватили мальчиков, а остальные скрелинги ускользнули и будто провалились сквозь землю.

Северяне взяли мальчиков с собой, обучили своему языку и крестили. Эти мальчики рассказали викингам, что их мать зовут Ветильд, а отца – Овегир. Они также рассказали, что страной скрелингов управляют два конунга, одного из которых зовут Авальдамон, а другого Вальдидида. Домов у скрелингов нет, и люди эти живут в пещерах и ямах.

Эти дети рассказали также, что еще дальше к югу от страны скрелингов находится другая страна, где люди носят белую одежду, громко кричат и носят шесты с тряпками на них [184].

Узнав такие чудные подробности о землях скрелингов и их обычаях и поняв, что в этой стране много различных племен и их не удастся одолеть, викинги решили, что им не стоит селиться в этих землях, поскольку их слишком мало и у них нет никакой подмоги от своих. Собрав все свои пожитки и скот, северяне погрузились на корабли и после продолжительного плавания вернулись домой, к берегам Гренландии.

На этом и заканчивается наша удивительная сага об Эйрике Рыжем, его сыне Лейве Счастливом и о других гренландцах, которые открыли чудесную страну скрелингов и винограда.