10 октября 1773 года комендант Троицкой дистанции бригадир де Фейервар уведомил командовавшего войсками на Сибирской пограничной линии генерала Деколонга, имевшего пребывание в Омске, что сообщение Троицка с Оренбургом злодейскими шайками прекращено, препроводив к нему копию с полученного Исетским воеводой Веревкиным уведомления от Оренбургского губернатора генерала Рейнсдорпа о появлении Пугачева.

«На днях, сверх всякого чаяния, – писал Рейнсдорп Веревкину 26 сентября 1773 года, – около Яицкого городка оказался нарушитель государственного покоя злодей казак Емельян Пугачев, именующий себя бывшим императором Петром ІII. Собрал большую партию и, день от дня увеличиваясь, производит разорения, не меньше и смертные убийства и стремится тем на дальнейшие во вверенной мне губернии злодеяния. Хотя к отвращению сего все здешние силы обращены, однако я, предуведомляя о сем ваше высокородие, рекомендую во вверенной вам провинции принять всю строжайшую предосторожность и благопристойным образом публиковать. Есть ли, паче чаяния, сей злодей найдет случай перебраться в Исетскую провинцию, то жители оной всеми силами постараясь, к предотвращению разорения своего, должны не только вооруженный отпор сделать, но и всесильно разбить и тем доказать верную свою Ея Императорскому Величеству службу, а разглашениям его злодейским весьма не верить, и ежели что у вас произойдет в окрестные места, для принятия предосторожностей сообщить»[2].

Это известие получено было генералом Деколонгом в Омске 14 октября.

Подобное приведенному уведомлению получил от генерала Рейнсдорпа и Сибирский губернатор Чичерин в г. Тобольске 11 октября, причем Рейнсдорп оповещал, что самозванец «повесил яицкого атамана Портнова и 12 человек старшин, крепости – Рассыпную, Озерную, Татищевскую разорил и выжег, комендантов крепостей Вяловского изрубил, а Сурина исколол и теперь для взятия и разорения приближается к Оренбургу с 5000 человек, куда его ожидают к 29 ч. сентября».

Имея известия, что прямые сношения Оренбурга с Омском, идущие чрез Троицкую крепость, прерваны злодейскими шайками, Чичерин, уведомляя генерала Деколонга о событиях в Оренбургской губернии, сообщал, «что находящиеся в Оренбурге, как на службе в местном гарнизоне, так и не в службе, польские конфедераты взбунтовались, согласившись к соединению с злодейскими шайками Пугачева, однако же умысел предупрежден, и все конфедераты заарестованы»[3].

Уведомлению о замыслах конфедератов Чичерин потому придавал особое значение, что гарнизонные войска, расположенные по Сибирской пограничной линии, заключали в составе своем значительное число сосланных поляков, представлявших неблагонадежный контингент к охранению порядка и спокойствия.

Оставшись старшим в чине на территории расположения войск Оренбургской пограничной линии, отрезанных злодейскими шайками от сношений с главным своим начальством в Оренбурге, комендант Троицкой дистанции бригадир де Фейервар для оказания помощи осажденному Оренбургу и избавления пограничной линии от неминуемого разорения, «а паче ко истреблению не только законам, но и человечеству вредных людей», сделал распоряжение о сформировании особого корпуса из войск, расположенных по линии, от Звериноголовской крепости до Озерной, а также из башкир и мещеряков Исетской провинции.

В состав предположенного к сформированию корпуса предназначены были из состоявших на линии 5-ти батальонов и 5-ти дистанций, выкомандированные из каждого батальона по 250 нижних чинов и от каждой дистанции по 500 человек линейных казаков и башкир. Затем в состав корпуса включены были 8-я легкая полевая команда, со всею своею артиллерию, и 2000 конных башкир и мещеряков Исетской провинции. Для усиления артиллерии корпуса с каждой дистанции из каждого батальона определено было в состав его по 2 походных пушки с принадлежностями, служителями и снарядами.

Снаряжение конной команды в 2000 человек башкир и мещеряков возложено было на Исетского воеводу статского советника Веревкина.

Командование сформированным корпусом, численный состав которого должен был простираться до 6000 человек, поручалось Верхнеяицкому коменданту полковнику Ступишину, который и должен был следовать с этими военными силами к Оренбургу.

Однако предположения де Фейервара не могли осуществиться, так как значительное число казаков, предназначенных к отправлению в поход, не явилось, большинство призванных башкир осталось не разысканными, как доносил Верхнеяицкий комендант полковник Ступишин, «многие башкиры дерзко отказываются идти в поход, как, например, даже ближайшие к Верхнеяицкой крепости старшины»[4].

Поэтому сформированный состав войск состоял всего из 2837 человек с 3596 лошадьми, 4-мя единорогами, 8-ю пушками, заключая следующие команды:

1. Восьмую легкую полевую под начальством секунд-майора Зубова, в составе 378 человек, в том числе рядовых солдат 139, драгун 58, егерей 47, артиллерийских нижних чинов 36, казаков 11. – При команде 4 единорога, 159 лошадей.

2. Верхнеяицкого батальона под начальством полковника Поливанова, в составе 447 человек, в том числе рядовых Верхнеяицкого батальона 140, казаков 147, башкир 131, 4 трехфунтовые пушки, 563 лошади.

3. Троицкого батальона под начальством секунд-майора Демидова, в составе 872 человек, в том числе рядовых Троицкого батальона 250, казаков 242, башкир 332, 2 трехфунтовые пушки, 1015 лошадей.

4. Звериноголовского батальона под начальством секунд-майора Шпанского, в составе 638 человек, в числе их рядовых Звериноголовского батальона 200, казаков 240, башкир 170, 2 трехфунтовые пушки, 820 лошадей.

5. Конную команду капитана Дубинина, в составе 562 человек, в том числе казаков ибо башкир 340, лошадей 1012[5].

Такое выкомандирование регулярных и иррегулярных войск с линии делало ее совершенно беззащитной, в особенности Уйскую и Верхнеяицкую ее части, что поставило в необходимость де Фейервара тогда же просить генерала Деколонга «о присылке на Оренбургскую линию регулярной полевой и гарнизонной команды от Сибирской линии, ибо если сила злодеев здесь распространится, то и Сибирской линии сего зла и разорения ожидать должно».

Не надеясь в то же время на распорядительность полковника Ступишина, которому вверялась команда над сформированными частями войск и на скорое передвижение этих войск к Оренбургу, в особенности иррегулярных его частей, так как по уведомлению коменданта Озерной крепости бригадира Корфа не только башкиры, но и казаки бегут и передаются на сторону злодеев, де Фейервар просил генерала Деколонга «о присылки с крайним поспешением одного генерала и достаточного количества гарнизонной команды. Если самому сие нужное государственное дело на себя взять и сюда отлучиться будет не можно, хотя господина генерал-майора Станиславского с крайним поспешением сюда отправить. Командам же денно и нощно, с помощью подвод, маршировать приказать»[6]. Последнее уведомление де Фейервара уже не застало генерала Деколонга в Омске, так как, с получением еще первых известий, он выступил из Омска на Оренбургскую линию, не ожидая разрешения Военной коллегии, двинув 14-ю легкую полевую команду из Петропавловской крепости, 10-ю из Омской и 11-ю легкую полевую команду из Ямышевской крепости. 25 октября Деколонг уже был в Троицке, командировав генерала Станиславского с отрядом войск в Верхнеяицк.

Насколько действительно недостаточна была защитность Оренбургской линии, видно из нижеследующего расположения войск по дистанциям:

Троицкая дистанция. Карасульская крепость. Троицкого батальона: 1 капитан, 1 обер-офицер, 34 унтер-офицеров, капралов, рядовых, 4 канонира, 30 отставных разных чинов, 30 казаков. 30 башкир; всего 130 чел. Пушек чугунных в крепости, в бастионах на лафетах: 3 трехфунтовых, 1 двухфунтовая, 1 походная двухфунтовая.

Илученский редут. Троицкого батальона при одном унтер-офицере 13 солдат, 2 канонира и учеников, 10 казаков, 10 башкир; всего 35 чел. Пушек чугунных на лафетах двухфунтовых 2.

Троицкая крепость. 1 дистанционный комендант. Его штаб: 1 аудитор, 1 писарь. Состав батальона: 7 обер-офицеров, 240 унтер-офицеров, капралов, рядовых, 63 школьников комплектных и сверхкомплектных. Состоящих в батальоне сверх комплекта: 3 беглых рекрута, 171 пригнанных из Оренбурга польских конфедератов-солдат. Артиллерийской команды: и капитан, и унтер цехмейстер, 12 нижних чинов, 5 учеников Троицкого батальона солдат. Иррегулярных войск: 58 казаков, 56 башкир, 145 отставных от военной и строевой службы разных чинов. Всего 765 чел. Пушек чугунных на лафетах по крепости в бастионах: трехфунтовых 6.

Санарский редут. Троицкого батальона: 13 унтер-офицеров и солдат, 2 канонира и ученик, и казаков, 11 башкир; всего 37 чел. Пушек чугунных на лафетах: трехфунтовых 1, двухфунтовых 1.

Подгорный редут. Троицкого батальона: один унтер-офицер и солдат, 2 канонира и ученик, 9 казаков, 10 башкир; всего 32 чел. Пушек чугунных на лафетах: двухфунтовых 1, однофунтовая 1.

Степная крепость. 1 комендант, 1 писарь. Троицкого батальона: 40 унтер-офицеров, капралов, рядовых, 4 бомбардира и учеников, 32 казака, 33 отставных разных чинов; всего 171 чел. Пушек чугунных на лафетах в бастионах: трехфунтовых 4, однофунтовая походная 1.

Индымский редут. Троицкого батальона: один унтер-офицер и 13 солдат, 2 канонирских ученика, 10 казаков, 10 башкир; всего 35 чел. Пушек чугунных на лафетах: трехфунтовых 1, двухфунтовых 1.

Петропавловская крепость. 1 комендант, 1 писарь. Троицкого батальона: 44 унтер-офицеров, капралов, рядовых, 4 канонира, 34 казака, 35 башкир, 32 отставных разных чинов; всего 171 чел. Пушек чугунных на лафетах: трехфунтовых 4, однофунтовая походная 1[7].

Распределение войск по другим дистанциям было приблизительно одинаковое с приведенной Троицкой дистанцией. Число всех людей, считавшихся в составе регулярных и иррегулярных войск, колебалось по дистанциям от 1300 до 1400 человек; за исключением же из состава этих войск иррегулярных, на стойкость которых нельзя было полагаться, а также польских конфедератов, число всех регулярных войск на каждой дистанции, на протяжении до 200 верст по линии, не превышало 550 человек, имея на своей обязанности защиту четырех крепостей и четырех редутов.

Подобно тому, как генерал Деколонг поспешил оказать помощь Оренбургской линии, так и Сибирский губернатор Чичерин немедленно сделал распоряжение об отправлении войск из Тобольска к Оренбургу.

17 октября 1773 года Чичерин писал генералу Деколонгу: «Вторая губернская и две резервные роты под командою секунд-майора Заева на границу Оренбургской губернии отправлены, которые, по получении известий, через двенадцать часов действительно выступили, и при них три орудия и артиллерия. Приготовлены еще Первая губернская рота и две резервные, которые также, по получении чего важного, через два часа выступят; а при них, как обстоятельства будут, я и сам в готовности»[8].

При этом Чичерин уведомлял, что более у него нет в распоряжении ни одного орудия, прося о высылке из Петропавловской крепости на дорогу по его маршруту, в случае его движения, 3-х орудий с подлежащим числом служителей и зарядов.

Предположение о своем выступлении в поход Чичерин не мог, однако, осуществить по причине возникших беспорядков в Тобольске. Поэтому 27 октября он писал генералу Деколонгу: «Искра пламя и здесь блеснула, что и меня здесь удержало, третий день старался оную утушить; слава Богу, что рано захватили. Большая часть отставшихся здесь рот состоит из поляков, которых командировать надежды нет, а больше от них вреда ожидать, как уже в самом деле в Оренбурге открылось»[9].

Причина эта заключалась в том, что в Тобольске был пойман беглый с Сибирской линии, из крепости Полуденной, бывший в казачьей службе, ссыльный из запорожских казаков Василий Гноенко, «который по расспросам показал о соглашении с бывшими на линии казаками из запорожцев к измене и что он с линии бежал, дабы подговорить к тому других из таковых же казаков, присланных за вины и содержащихся под стражей в Тобольске».

Командированные в помощь Оренбургской линии военные команды из Тобольска и с Сибирской пограничной линии двигались весьма успешно: команда секунд-майора Заева 29 октября уже была в Челябинске, где, переночевав, 30-го выступила к Оренбургской линии; генерал-майор Станиславский с своей командою уже 3 ноября был в Верхнеяицкой крепости. Между тем сформированные на Оренбургской линии команды для оказания помощи Оренбургу медлили в своем движении, несмотря на обращения о присылке помощи командира Озерной крепости бригадира Корфа и на ордер генерала Рейнсдорпа дистанционным комендантам (ордер 29 октября 1773 года) об оказании скорейшей помощи Корфу при первом его требовании[10]. В особенности обнаруживал бездействие комендант Верхнеяицкой крепости Ступишин; почему генерал Деколонг, командируя генерала Станиславского в Верхнеяицкую крепость, поручал ему дознать истинные причины такого бездействия. Однако и генерал Станиславский не мог повлиять на улучшение положения дел, почему и доносил генералу Деколонгу: «На все вопросы мои: каковы обстоятельства, отобрать ответа не мог, комендант отговаривался многоделием и бессонницею. Я оставил ему одну на успокоение, уповая, что поутру воздухом прочистится, но и сию минуту было то же. Так как здешняя крепость важна для нынешнего обстоятельства, по моему слабому мнению рассуждаю, присутствие особы вашей кажется весьма не безнадежно»[11].

Распоряжение генерала Деколонга и принимаемые им меры к умиротворению замешательств в Оренбургском крае не встретили сочувствия Оренбургского губернатора Рейнсдорпа, который, как только узнал о движении войск с Сибирской линии, писал генералу Деколонгу, оговариваясь, что он не предварял его о событиях во вверенном ему крае на том основании, «что не думал, чтобы злодейства плута Пугачева столь расширились, и мнил здешними войсками разрешить. Однако на милость Божию уповая, как скоро здешние силы соберутся, так над ними злодеями атаку учиню. Но как от Троицкой дистанции коменданта де Фейервара уведомлен, что по требованиям его и со стороны вашего превосходительства, при господине генерал-майоре Станиславском, две полевые команды в секурс сюда отправлены, то в рассуждение сего ему де Фейервару предложил, по причине продолжающегося в башкирском и киргиз-кайсацком народах колебания, до усмотрения здешних обстоятельств, оные команды сдержать и расположить для охранения линии, одну на Уйской, а другую на Орской дистанциях»[12].

Узнав же, что Верхнеяицкий комендант полковник Ступишин предназначался де Фейерваром в главные начальники сформированных им команд, генерал Рейнсдорп ордером дал знать Ступишину, «что как для поимки известного государственного злодея Пугачева воинских сил собрано в Оренбурге уже немало, при которых и предводителей находится достаточно, то вашему высокородию от своего места отлучаться не для чего». Такие распоряжения генерала Рейнсдорпа, явно указывавшие на нежелание его допустить в деле усмирения волнений посторонних самостоятельных действий, направленных к восстановлению спокойствия, дабы тем как бы оставить за собою одним славу подавления мятежа, естественно, не могли оставаться без влияния на дальнейший ход событий, давая тем возможность бунтовщикам все более и более расширять поле своей преступной деятельности.

Только в первых числах ноября команды, сформированные на Оренбургской линии, прибыли из Верхнеяицкой крепости в Озерную, причем, однако, из состава иррегулярных войск, команд секунд-майора Демидова и капитана Дубинина, 469 человек башкир бежало, дойдя до Ильинской крепости. Поэтому комендант Озерной крепости бригадир Корф мог выступить 8 числа ноября к Оренбургу всего в составе 2404 человек, в том числе регулярных 1395 и иррегулярных 1009 человек[13].

Волнение стало распространяться и на расположенные в Оренбургской губернии заводы чрез посредство подосланных мятежниками лиц. 26 октября, как доносил Верхнеяицкому коменданту Ступишину Янов, управляющий Белорецким заводом Мясниковых и Твердышевых, «крестьянин Матвеев с другими лицами, в том числе и прежде бывший выборный, привезли с собою указ называемого третьего императора; и как в то время для расчета при конторе было много заводских крестьян, Матвеев, подойдя к конторе, закричал: слушайте третьего императора указ! Прочтя этот мнимый указ, спросил крестьян: будут ли они государю служить? На что все заводские крестьяне единогласно отвечали: готовы служить головами. Потом Матвеев приказал заводского прикащика и конторщика схватить, почему крестьяне этих лиц сковали и посадили под караул, а затем по приказанию же Матвеева прекратили заводские работы и подожгли завод, порешив идти в службу к третьему императору».

Предъявленный крестьянам Белорецкого завода указ был нижеследующего содержания:

САМОДЕРЖАВНОГО ИМПЕРАТОРА ПЕТРА ФЕДОРОВИЧА ВСЕРОССИЙСКАГО и прочая, и прочая, и прочая.

«Сей мой именной указ в завод Михаилу Осипову, Давыду Федорову и всему миру мое имянное повеление: как деды и отцы ваши служили предкам моим, так и вы послужите мне великому государю верно, неизменно, до капли своея крови исполняйте мои повеления; исправьте вы мне, великому государю, два мортира и с бомбами и со скорым поспешением ко мне представьте, за что будете жалованы крестом и бородою, рекою и землею, травами и морями, и денежным жалованьем, и хлебным провиантом, и свинцом, и порохом и вечною вольностью. И повеления мои исполняйте с усердием, ко мне приезжайте, то совершенно меня за оное приобретя можете и себе монаршескую милость. И если вы моему указу противиться будете, то вскорости восчувствуете над собою праведен мой гнев и власти Всевышняго Создателя нашего избегнуть не можете. Никто вас от сильные нашея руки защитить не может. 1773 г. октября 17 дня»[14].

Почти одновременно с крестьянами Белорецкого завода стали волноваться и заводские крестьяне Новоникольского завода, принадлежавшего Мосолову, откуда бежавший от преследования крестьян заводский приказчик привез с собой коменданту Озерной крепости указ Пугачева:

САМОДЕРЖАВНОГО ИМПЕРАТОРА ПЕТРА ФЕДОРОВИЧА ВСЕРОССИЙСКАГО и прочая, и прочая, и прочая.

«Дан мой имянной указ в завод Новоникольский медеплавильной Назару Сорокину с командою: взять в крепости пушки и ядры и свинец и порох. И великого государя приказ поспешить тебе скорым поспешением. Да никто тебя Сорокина с командою не обидит и брать яму подводы, сколько Назару Сорокину потреба; а кто же Сорокина с командою обидит, тот приемлет от великого государя гнев. 1773 г. октября 22 числа»[15].

Для защиты заводов от вторжения в них мятежников, а также для приведения заводских крестьян в повиновение Верхнеяицким комендантом Ступишиным сформированы были три команды из башкир и мещеряков: 1-я в 129 человек, под начальством подпоручика Козловского; 2-я в 200 человек – прапорщика Кандалинцева; 3-я в 312 человек – прапорщика Гагарина.

Командированная в Белорецкий завод команда Козловского, несмотря на незначительность ее состава по сравнению с населенностью завода, в котором числилось на работах 810 человек, вскоре водворила порядок, и все заводские крестьяне местным священником приведены были к присяге, «обязуюсь не верить обнадеживанию и воровскому ласкательству, каковые самозванец выражает в своем присланном воровском указе; а где той партии кто окажется, – имать и представлять для учинения с ними по законам в Верхнеяицкую крепость, за надлежащим караулом»[16].

Волнения среди заводских крестьян стали проявляться и в средней части Урала, почему Сибирским губернатором Чичериным послано было 500 казаков, под командою секунд-майора Чубарова, к Екатеринбургу для защиты там находящихся заводов с тем, чтобы эта команда состояла в распоряжении полковника Бибикова, управлявшего Уральскими заводами.

Мнение генерала Рейнсдорпа о том, что при соединении местных военных сил он будет в состоянии подавить начавшийся мятеж и потому не нуждается в помощи войск, расположенных вне района подведомственной его управлению территории, не разделялось Сибирскими властями, имевшими сведения о незначительности состава регулярных войск в Оренбургском крае и не доверявших стойкости казаков и инородческого населения.

Придерживаясь приведенного мнения, Сибирский губернатор Чичерин, озабочиваясь оказать помощь самому Оренбургу, писал генералу Деколонгу: «Усматривая из дошедших до меня сведений, что злодей с пятью тысячами человек стоит под Оренбургом и что на отражение и истребление оной толпы в Оренбурге регулярных войск столько быть не может, казаки же ненадежны, потому приемлю представить вашему превосходительству свое мнение: Сибирской линии регулярным командам и отправленным от меня ротам подлежит отправиться к Оренбургу, а на дистанциях к Оренбургу оставить иррегулярные войска, к которым в прибавок поступят и отправленные из Тобольска рекруты, коих, как скоро первые приняты были, определил я, раздав ружья и ледунки и порох и стал обучать, и так наконец достигнули они, что весьма хорошо экзерцированы, пальбе обучены и в должном послушании командирам во всей должности солдатской приучены. Словом, на сей нужный случай можно определить их к предосторожности по линии. Из них две роты с ружьями, ледунками и с патронами на два комплекта отправляются и завтра выступят. При каждой роте по два обер-офицера и два сержанта, по два капрала и по восьми человек рядовых солдат. Следовать будут трактом через Картамышскую слободу на Крутоярскую крепость на подводах»[17].

Совершенно разделяя мнения Чичерина как в отношении необходимости усиления гарнизонными войсками сил, сосредоточенных в Оренбурге, так и в отношении организации защиты пограничной линии, генерал Деколонг, еще до получения приведенного уведомления торопил и настоятельно следил за успешным движением отправленных команд к Оренбургу. Командированный распоряжением генерала Деколонга генерал-майор Станиславский с 14-й легкой полевой командой и отрядом казаков 21 ноября 1773 года был уже в Орской крепости, куда 23 числа прибыли и Тобольские три роты под командой секунд-майора Заева.

На другой же день прибытия Заев со всей своей командой, по распоряжению генерала Станиславского, отправлен был к крепости Озерной, так как от командовавшего в крепости Ильинской поручика Лопатина получено было донесение, что в ночь на 23 число близ Озерной крепости происходила пушечная пальба, которая слышна была в Ильинской крепости, и «что хотя он, поручик Лопатин, с своею командою предосторожность и взял, но в этой крепости всего одна полуфунтовая пушка и с нею против неприятеля упорствовать не можно».

Ввиду полученных сведений секунд-майору Заеву вменено было, по приходе в Ильинскую крепость, с командою следовать в Озерную прямым путем или степной дорогой. При этом к команде Заева, за неимением при ней никаких легких войск, генералом Станиславским прикомандирована была конная казачья команда в количестве 51 человека из Оренбургских и Исетских казаков при старшинах и под главным начальством капитана Преволоцкого. Для авангардных нарядов, а также для осмотра в ущелистых местах при переходе через Губерлинские горы скрытых мятежников командировано было к команде Заева еще 40 исетских казаков при одном старшине.

Вскоре по выступлении команды Заева из Орской крепости генерал Станиславский получил известие от полковника де-Марина, исправлявшего обязанности коменданта Озерной крепости, что в 23 число ноября до свету Озерная крепость была атакована злодейскою партиею, причем до самого вечера продолжалась пушечная пальба, но злодеи были отогнаны. Имея в виду, чтобы злодейские партии, по неудачной блокаде Озерной крепости, как бы не обратились на самую слабейшую Ильинскую, из которой артиллерия выведена в Озерную и в которой осталось всего одна пушка с 30 зарядами, с небольшим числом военной команды, генерал Станиславский дал знать находившемуся еще в пути к Ильинской крепости секунд-майору Заеву, чтобы он по приходе в эту крепость находился в оборонительном положении.

По произведенным по поручению генерала Станиславского разведкам нападавшая на Озерную крепость изменническая сбродная толпа заключала более 1000 русских конных людей, многие были без седел, вместо войлока у многих была рогожка; сколько же было у этой толпы пушек, осталось недознанным[18].

Защитность крепостей Оренбургской линии, делавшихся театром мятежнических нападений, в которых находились только что присланные сформированные команды из северных частей этой линии и в которые должны были вступить войска, присланные из Тобольска и с Сибирской линии, представлялась в нижеследующем виде:

Крепость Губерлинская: регулярных 17, иррегулярных 40, из того числа башкир 14; пушек 4. Крепость Ильинская: регулярных 22, иррегулярных 39, пушек 4. Крепость Озерная: регулярных 508, иррегулярных 351.

В числе регулярных значилось: 1) казаков Озернинских 39, 2) башкир 51; 3) мещеряков 18; 4) Ставропольских калмык 71; 5) остальные иррегулярные войска состояли из казаков Уфимских и Сакмарских. В числе регулярных войск заключалась команда, присланная из Верхнеяицка под начальством майора Шпанского, в количестве 122 человек, пушек 19[19].

26 ноября 1773 года Сибирский губернатор Чичерин сообщал из Тобольска генералу Деколонгу: «У нас все благополучно, здешнее смятение прекращено и виновные жесточайше наказаны; этим вся молва пустая и вредная пресеклась»[20]. Насколько действительно жестоко было то наказание, которым подвергнуты были виновные в тобольских смутах, видно из объявления, разосланного Чичериным в разные местности Сибири для всеобщего сведения. Приводим дословно это интересное объявление, характеризующее эпоху:

Неудача первого столкновения Сибирских войск с толпами мятежников, происшедшая вследствие малочисленности команды секунд-майора Заева, сравнительно с численным составом бунтовщиков, предводительствованных самим Пугачевым, объясняется и тем, что местность, в которой пришлось действовать команде, совершенно ей была неизвестна, да и разведочная часть, которая могла бы дать данные о движении неприятеля и его силах, вверявшаяся чинам из состава иррегулярных войск, настолько была плохо организована, что состояла в большинстве из людей, передававшихся на сторону мятежников.

В рапорте от 3 декабря[46] генерал Станиславский, излагая обстоятельства, при которых произошло падение Ильинской крепости, сообщал генералу Деколонгу, что посланный им 24 ноября к полковнику де-Марину с ордерами оренбургский казак капрал Татин, а также посланные из Губерлинской крепости 28 ноября озерские 4 казака с ордерами к секунд-майору Заеву, неизвестно где находятся, так как и по сие время еще не возвращались, несмотря на недальность расстояния; сержант же Балохонин, присланный от полковника де-Марина и обратно отправленный с известиями к нему и секунд-майору Заеву 25 числа, доехав до Разбойного редута, рапортом донес, что он отправленные с ним ордера, ехавши верхом, по причине неоднократного падения лошади, нечаянно из-за пазухи обронил. Посланный за сим вновь с дубликатами и с сопровождением казаков, как видно из донесения секунд-майора Заева, бежал с теми казаками, а куда – неизвестно.

Эта неудача не могла остаться без влияния на дальнейшее распространение мятежа, тем более что малочисленность регулярных войск, составлявших единственный оплот для администрации водворению спокойствия, делали районы целых обширных провинций беззащитными.

Количество приверженцев к мятежу среди башкирского населения с каждым днем увеличивалось, порождая опасения русского населения.

Челябинская ратуша, страшась нападения башкир, разоряющих русские поселения в Исетской провинции, сделав воззвание к своим посадским и цеховым жителям «о готовности к защите городя тем, у кого какие ружья есть» (10 декабря 1773 года), постановила просить генерала Деколонга об удержании в г. Челябинске 11-й полевой команды, предположенной к дальнейшему следованию к Оренбургу.

Исетский воевода Веревкин, находя положение Челябинска действительно опасным, признавал ходатайство граждан об оказании им защиты совершенно основательным и в «особенности необходимым для соблюдения высоких Ея Императорского Величества интересов, яко то денежной казны, которой ныне состоит в Челябинске около пятидесяти тысяч рублев. Да заготовленные для провинции соль, вино в провиантском магазине. Гостиный двор не менее как на полтораста тысяч рублев. Ежели оной воинской команды от вашего высокопревосходительства мне пожаловано не будет, то в таком случае неминуемой подвержен буду напасти, и ежели, отчего Боже сохрани, провинциальный город будет разорен, то уже вся Исетская провинция будет подвержена бедствию и всей погибели. Солдат у меня в городе только 20 человек, казаков 50, граждан, т. е. канцелярских служителей, посадских и отставных служилых до 200 человек.

Крестьян хотя и наряжено до 1000 человек из дальних слобод, но оные по днесь еще не бывали, да они же и без оружия. Хотя у немалого числа граждан и казаков винтовки и есть, но они ноне, в морозливое время, к стрельбе совсем неспособны. Да и к большему несчастию нашему, пороху ружейного нисколько в городе нет, да и пушечного самое малое число; хотя мною, по открытии зла, от Екатеринбурга и многих линейных крепостей от командиров порох требован, но везде отказали; просил о присылке пороха из Тобольска его превосходительство господина генерал-поручика Сибирского губернатора Денис Ивановича Чичерина, токмо еще не прислано»[47].

Для удержания проходящей команды в Челябинске провинциальная канцелярия послала указ на имя командира команды премьер-майора графа де-Кастро-Ласерда, прося его остаться на некоторое время в городе.

Башкиры не щадили в грабежах и разбоях казаков, производили нападение на редуты и крепости, охраняемые казаками, почему атаман уйских казаков Кашигин, ввиду неоднократного нападения на Уйскую крепость, нижайшим рапортом, «от имени своих казаков, просил защитить и оборонить Ея Императорского Величества всеподданнейших рабов материнским Ея Императорского Величества милосердием. От башкирцев сильная гибель, осадили, 12 декабря 30 человек убили. Мир православный плачет!»

Донося о целом ряде нападений со стороны башкирского населения, казаки в особенности с негодованием относились к тому факту, что после убийства, 10 декабря, четырех братьев казаков Малявкиных башкиры, нанеся сильные побои женам убитых, поставили их на колена, а затем принудили их у одного из башкир целовать руку в знак повиновения злодею. Эти башкиры объявляли, что посланы от Пугачева для приведения к корану всякого русского человека, и если кто не будет целовать руку и в него веровать, того они будут закалывать копьями.

Просили о помощи и заводские крестьяне. Белорецкого завода крестьяне в прошении своем, поданном Верхнеяицкому коменданту Ступишину, писали: «Мы, реченные крестьяне, пришли в крайнее разорение, что от здешнего завода ни на полверсты выехать не можно и без корму помирает вся наша скотина, а сего декабря 12 числа имевшийся у нас в поле аржаной хлеб башкиры сожгли, также дома наши жгут и приводят нас в крайнее разорение и убожество. Того ради вспоможения слезно просим, хотя небольшую команду нам прислать».

О таких же нападениях башкир заявляла и заводская Златоустовская контора купца Лугинина, где 10 декабря башкирами большая часть рудников была разорена, все инструменты были отобраны и многие рабочие с женами и детьми, в количестве 256 человек, отведены в плен. Горный смотритель Долбежев и штейнгер Шершенев изрублены.

Обращение администрации и населения Исетской провинции об оказании защиты присылкой военных команд не получили удовлетворения, и 11-я легкая полевая команда продолжала свое дальнейшее следование, согласно прежде полученным ордерам, и 16 декабря близ Уйской крепости выдержала нападение толпы вооруженных башкир 600 человек, которые с уроном были отбиты[48].

На воззвание о помощи откликнулся Сибирский губернатор Чичерин, приславший в Челябинск просимый Исетским воеводою порох, в количестве 25 пуд, и 200 ружей для вооружения жителей[49]. Недостаток пороха и свинца настолько сказывался по всем местностям нового расположения войск, что генерал Деколонг вынужден был обращаться по всей Сибирской пограничной линии и Сибирской губернии о присылке как пороха, так и свинца, в местности, наиболее подверженные нападению бунтовщиков. При этом выяснилось, что и в Тобольске имеется пороху едва лишь достаточное количество для снаряжения 500 рекрут, свинец же положено доставить из Казани с нарочными.

Недостаток обнаруживался не в одних боевых запасах, но и в продовольственных на всей линии расположения войск и в особенности в местностях, наиболее подвергавшихся грабежам башкир, уничтожавших пожарами хлебные запасы, почему Сибирским губернатором Чичериным предоставлено было генералу Деколонгу пользоваться всеми продовольственными запасами, какие находились в магазинах Провиантского Департамента, расположенных в Ишимском дистрикте, а за недостатком и этих запасов – из запасных магазинов (складов. – Примеч. ред.) городского и сельского населения Сибирской губернии[50]. Отказавшийся в начале мятежа от прямого содействия Сибирских войск для восстановления спокойствия в Оренбургской губернии генерал Рейнсдорп, в конце декабря 1773 года, просил генерала Деколонга о том, не согласится ли он отправить Сибирские войска под начальством генерала Станиславского к Оренбургу «все совокупно, ибо отправление раздробное подвергается крайнему предосуждению, как то с Сибирскими ротами, а пред тем с Казанскими командами приключилось. А как в фураже великий недостаток, то иного не остается, как генерал-майору Станиславскому, со всеми командами, идти отколь прямее, взяв с линии хороших казаков и надежных вожаков»[51].

Имея в виду, что в Оренбурге и в прилегающих к нему окрестных местах обнаруживается такой недостаток провианта, что по истечении месяца предвидятся затруднения в продовольствии населения и войск, генерал Рейнсдорп просил генерала Деколонга: «Постараться отправить из Исетской провинции к Оренбургу достаточное количество провианта подрядом или на крестьянских обывательских подводах».

Это обращение Рейнсдорпа, явно указывавшее на совершенное незнание им условий, в которых находилась команда генерала Станиславского, отрезанная сообщением с Оренбургом, на совершенное незнакомство с событиями, совершавшимися в Исетской провинции, не могло быть выполнено генералом Деколонгом как по обстоятельствам, вынуждавшим его к необходимости защиты Сибирской пограничной линии и Сибирской губернии, так и во исполнение полученного им указа Военной коллегии, определявшего задачу его военных действий.

Выступив в поход к подавлению мятежа в половине октября 1773 года, генерал Деколонг получил указ Военной коллегии, определявший задачу его военных действий, 21 декабря, т. е. спустя два месяца по выступлении Сибирских войск на Оренбургскую линию. Означенный указ, от 4 ноября 1773 года, № 431, вручен был Военной коллегией отправлявшемуся в Сибирь генерал-порутчику главному командиру Колывано-Воскресенских заводов Иерману, для передачи его генералу Деколонгу. Иерман, следуя чрез Тобольск, передал 10 декабря этот указ Сибирскому губернатору Чичерину, от которого в то же число он и был отправлен к генералу Деколонгу по месту его нахождения в Верхнеяицк[52].

Приводим текст означенного указа:

По секретной экспедиции.

«Указ Ея Императорского Величества Самодержицы Всероссийской из государственной Военной коллегии господину генерал-порутчику и кавалеру Деколонгу.

По сообщениям от Оренбургского господина губернатора известны уже вы о возникшем в яицких жилищах самозванце донском казаке Емельяне Пугачеве, что он, обольстя простой тамошний народ и накопив толпу всякой сволочи, разоряет около Оренбурга селения и делает многие смертоубийства. Хотя к пресечению злодейства помянутого бездельника приняты уже господами Казанским и Оренбургским губернаторами возможнейшие меры, а к поспешествованию в том командирован и отсюда генерал-майор и кавалер Кар с некоторым числом от Москвы и прочих мест военных команд и артиллерии, но если злодейская та шайка уклонялась иногда к пределам Сибири, то Военная коллегия надеется, что не оставили вы, господин генерал-порутчик и кавалер, таких со стороны вашей распоряжений учинить, дабы при самом первом получении известия о ее приближении, как ополчением легких полевых команд, так и нерегулярных команды вашей войск, встретя оную, сильною рукою разбить и рассеять, а самого самозванца Пугачева и близких его товарищей, захватя, под крепкий караул посадить. Особливое внимание из виду вашего упущено быть не долженствует касательно до отвращения замыслов помянутого бездельника на государевы в Сибири состоящие рудокопные заводы, которым в случае требования к вам от находящихся в тех заводах командиров имеете всю совершенную безопасность доставить. В Коллегию ж, что когда у вас происходить будет о получаемых относительно до вышеписанного известиях, с нарочным рапортовать».

Граф Захар Чернышев.

В С.-П. Ноября 4 дня 1773 года[53], № 431».

По получении приведенного указа генерал Деколонг, оставив попытки движения Сибирских войск к Оренбургу, все внимание обратил на защиту Сибирской губернии и сопредельной с нею Исетской провинции. Необходимость сосредоточения частей войск в Исетской провинции признавалась также и губернаторами Оренбургским и Сибирским, почему Рейнсдорп, относясь к генералу Станиславскому, еще ранее требования о движении отряда этого генерала прямым путем к Оренбургу, рекомендовал расположить две легких полевых команды в Зелаирской крепости, как центральной в Башкирии, «с тем чтобы те войска, находящихся в злодейской толпе башкирцев жен и детей, в жилищах их тревожили, дабы услыша мужья могли от злодейства возвратиться»[54]. О посылке приведенного указа Военной коллегии чрез генерал-порутчика Иермана граф Чернышев уведомлял Деколонга письмом от 15 ноября 1773 года, сообщая, «что он с особливым удовольствием видит его благоразумные распоряжения о принятии мер по поводу оказавшегося около Оренбурга злодея казака Пугачева», прося по поводу пресечения злодейств иметь сношение с генералом Иерманом[55].

Одновременно с письмом графа Чернышева генерал Деколонг получил и указ Военной коллегии по поводу предпринятого им движения с Сибирскими войсками на Оренбургскую линию: «Из рапортов ваших, – говорилось в указе, – Коллегия, усматривая все благоразумно учиненные вами распоряжения, не может обойтиться, чтоб не изъявить вам отдания достойной по тому справедливости, надеясь, что и дальнейше ничего вы не упустите, что токмо послужить может к пресечению злодейств бездельника Пугачева и захвачении самого его и согласников оного в руки»[56].

Сибирский губернатор Чичерин, относившийся с особым доверием к генералу Деколонгу, никогда не выражал своего прямого протеста, но высказывая мнения свои, всегда предоставлял окончательное решение вопроса генералу Деколонгу.

Получив сведения о печальной участи команды Заева, Денис Иванович Чичерин, возлагавший большие надежды на эту команду, как на лучшие свои войска, уведомил генерала Деколонга, что «экстракт о событиях читал с сожалением; касательно же до намерения от Челябинска через Далматов монастырь на Екатеринбур кордон протянуть, требовать изволили моего мнения, на то вашему превосходительству другого донесть не могу, как одно сие, что в рассуждении всех тамошних обстоятельств, более моего известны, в рассмотрение вашего превосходительства предоставляю, но притом только упомянуть нахожу: будет ли столько людей, чтобы на таком расстоянии расположить, дабы сим раздроблением не обессилить против внезапного, на которое-либо место, от злодеев башкирцев нападение»[57].

Опасаясь нарушения водворенного в Тобольске спокойствия сведениями о неудачах военных действий против Пугачева, а также слухами об угрожающих опасностях, которые стали распространяться в Тобольске, преимущественно по получаемым письмам от лиц, вошедших в состав командированных команд, Чичерин, уведомляя генерала Деколонга, просил, чтобы он ради спокойствия велел «все письма просматривать и изъясняющие немалую опасность уничтожать»; «а как обстоятельства требуют, чтобы здешний город о сумнительных приключениях совсем был неизвестен, а тем самым не рождалось бы непристойных к унынию народному размышлений, приказать наикрепчайше воинским чинам, чтобы в письмах в Тобольск кроме собственных, других непристойных речей, особливо же об обстоятельстве войны, отнюдь не писали[58].

27 ноября 1773 года Казанский губернатор генерал-аншеф фон Брандт уведомил Чичерина, что именным Высочайшим Ея Императорского Величества указом, полученным им 22 сего ноября, повелено в Казанской и Оренбургской губерниях публиковать о известном самозванце Пугачеве о том, что кто его живого приведет в Казанскому или Оренбургскому губернатору, тому тотчас из казны выдано будет в награждение тысяча рублей, для чего и разослать везде, где за нужное признано, описание его роста, примет, и если кто его приведет, тому тотчас помянутые деньги приказать выдать и списать в расход. «А по справке с производимым о показанном бездельнике Пугачеве прежним делом, по которому он здесь содержался в говорении им некоторых непристойных слов, оказалось, что оный Пугачев ростом двух аршин четырех вершков с половиною, от роду имеет не с большим сорок лет, приметами волосы на голове темно-русые, усы и борода черные с сединою. От золотухи на левом виске шрам, да от золотухи ж ниже правой и левой титек две ямки. Того ради об оном ваше превосходительство уведомляю, с тем, чтобы о исполнении сего именного Всевысочайшаго Ея Императорского Велпчества указа и во вверенной вам губернии благоволили приказать произвести публики».

Сделав распоряжение об опубликовании по Сибирской губернии, Чичерин препроводил в копии полученное им от генерала фон Брандта уведомление к генералу Деколонгу ввиду того, «что обстоятельства требуют, наипаче, произвесть оные по линии Оренбургской и в селениях Исетской провинции»[59].

Основываясь на полученном уведомлении, генерал Деколонг также сделал распоряжение о распространении публикации по поимке Пугачева как по Сибирской пограничной линии, так и в местностях расположения Сибирских войск на Оренбургской линии и в Исетской провинции.

Волнения в Исетской провинции все более и более усиливались, почему Исетский воевода Веревкин 29 декабря 1773 года доносил генералу Деколонгу: «К неописанному в сей вверенной мне провинции несчастию и великому бедствию, явился ко мне Саткинского и Златоустовского тульского купца Лугинина железных заводов прикащик Моисеев, который объявил, что крестьяне тех заводов, безызъятно, числом более четырех тысяч человек, взбунтовались и самовольно предались известному государственному бунтовщику и самозванцу казаку Пугачеву, присланному от него злодея атаману Кузнецову с казаками и Уфимскими башкирами в количестве 25-ти человек. Этим вором атаманом не только в заводе Саткинском денежная казна до десяти тысяч рублев, но и пушек двенадцать, пороху до пяти пудов, и кроме того, заводчика и фабриканта домовое имение ограблены без остатку, равным образом и на Златоустовском тож учинено, только что чего именно ограблено, оный прикащик, за убегом, не знает. Да в тот же самый час получил от посланного мною сержанта Кирьянова с двумястами крестьян в село Кундравинское, для сохранения оного села от нападения злодеев башкирцев, рапорт, которым меня уведомляет, что в оном селе русское немалое число крестьянства в верности Ея Императорского Величества колеблется».

Ввиду описанных волнений, охватывавших все большую и большую часть населения Исетской провинции, Веревкин, имея поручение генерала Деколонга о принятии мер к препровождению в Верхнеяицк для соединения с находящимися там военными командами артиллерийских орудий, отправленных с Сибирской пограничной линии через Челябинск, доносил, что он «нашелся, сверх постоянного желания своего, данное повеление не исполнить и помянутую артиллерию с ее припасами оставить здесь в Челябинске, о чем, т. е. о задержании команды в Правительствующий Сенат, в 1-й департамент с нарочным курьером сделал донесение. – Ибо, ваше высокопревосходительство, – писал Веревкин Деколонгу, – так велико зло, что ежели по отпуске из города артиллерий хотя один казак из злодейской толпы сюда ворвется, то может предать в злодейские руки все население города, состоящее из казаков и крестьян. За ними же предастся вся провинция; а за Исетской провинцией, неизбежно, грозит сие зло и всей Сибирской губернии. Того ради осмеливаюсь сию мою святую правду донося просить, дабы ваше высокопревосходительство не только сюда в провинцию знатную часть воинской команды благоволили прислать, но всего прежде и своею особою непременно, для соблюдения провинции в верноподданической Ея Императорского Величества должности, на пребывание в провинциальный город Челябинск пожаловать изволили»[60].

Прибывшие к Верхнеяицкой крепости башкирские старшины, рассказывая о событиях на заводах Исетской провинции, передавали, что находящийся ныне на тех заводах начальник войск Пугачева, бывший Красноуфимский казак Кузнецов сделан генералом и пожалован в Лифляндии многими городами от Пугачева. Все эти отличия Кузнецов приобрел за свою верность и собрание до десяти тысяч людей в полчища Пугачева, а равно и за взятие им немалого количества добычи, заключавшейся в денежной казне, пушках, порохе и свинце[61].

Исетская провинция, по официальным данным эпохи пугачевщины, делилась на четыре дикстрикта: Шадринской, Исетской, Окуневской и Куртамышской, заключая в себе: 1) русского оседлого населения 53296 душ мужского пола (государственных крестьян 40682, экономических 7604, заводских и помещичьих 4690, посадских 310); 2) башкирских и мещерятских дворов 3556; 3) тептярей 839 д. мужского пола[62].

Русское оседлое население распределялось по дистриктам:

Шадринской. Государственных крестьян 15014, экономических – 3391, итого 18405.

Исетской. Государственных крестьян 15105, экономических – 2380, посадских 310, итого 17795.

Окуневской. Государственных крестьян 4405, экономических – 1834, итого 6233.

Куртамышской. Государственных крестьян 6158, заводских – 3801, помещичьих 889[63].

Население провинциального города Челябинска в то же время состояло из 736 душ мужского пола, заключая в своем составе:

1) Чинов провинциальной канцелярии: статский советник 1, коллежский ассесор 1, секретарь провинциальной канцелярии 1, протоколист 1, переводчиков 2, регистратор 1, канцеляристов 8, подканцеляристов 7, копиистов 7, сторожей 3.

Военной команды: поручиков 1, капралов 4, цирульников 1, барабанщиков 1, рядовых 30, рекрут 206.

Отставных: капитанов 2, поручиков 1, подпоручиков 1, прапорщиков 2, сержантов 2, каптенармусов 2, подпрапорщиков 2, переводчиков 1, канцеляристов 1, отставных рекрут 97.

Сибирских дворян 1.

Посадских и цеховых 98.

Мещеряков 33 (из того числа 2 старшины, 1 есаул, 26 рядовых.

Крестьян челябинских 29.

Казаков 189. Всего 736 д. м. п[64].

Малочисленность городского населения Челябинска и незначительный состав военной регулярной команды, всего в 37 человек, естественно, должны были порождать опасения администрации, ввиду восставшего башкирского населения и волнения заводских крестьян. Хотя для защиты города от нападения шаек бунтовщиков провинциальной администрацией собрано было из разных дистриктов 1443 человека крестьян, но эти крестьяне, вооруженные лишь кольями и дубьем, представляли охрану весьма ненадежную.

Все воззвания Исетского воеводы Веревкина об оказании помощи, обращенные к генералу Деколонгу, оставались не только без всякого удовлетворения в посылке отряда войск на подкрепление, но даже без всякого ответа, почему и вызвали со стороны Веревкина насильственную меру, т. е. задержание в Челябинске проходящей артиллерийской полевой команды, в составе 105 человек. Обращение же воеводы Веревкина о помощи к Сибирскому губернатору, хотя и встречало каждый раз со стороны Дениса Ивановича Чичерина желание немедленно оказать просимое содействие, но, однако, действительной помощи, за неимением в своем распоряжении достаточного числа регулярных войск и по недостатку оружия, он оказать не мог. Тем не менее, по первому заявлению Веревкина, Чичерин сделал распоряжение о командировании в Челябинск рекрутской роты под командою поручика Пушкарева, в составе 127 человек, послав также в Челябинск особую команду под начальством секунд-майора Фадеева, в составе 27 человек «для обучения военным экзерсициям» и для командования над крестьянами, собранными Исетскою администрацией для охраны города.

Тобольская рекрутская рота, прибывши в Челябинск в первых числах января 1774 года, состояла из только что набранных рекрутов, вооружена была ружьями к стрельбе вовсе негодными и без штыков, а потому, естественно, не могла представлять боевой силы; что же касается команды секунд-майора Фадеева, то она, не доходя пяти верст до Челябинска, подверглась нападению башкир, и из состава ее был убит один канонир, тяжело ранены подпоручик Лукин, прапорщик Никонов и 2 рядовых, легко ранены сам начальник команды и 4 канонира[65].

Учащенные нападения увеличивавшихся башкирских полчищ на расположенные по Исетской провинции заводы и беззащитность их вынудили вновь контору Белорецких заводов, осажденную толпою бунтовщиков в 600 человек при 3-х пушках, просить генерала Деколонга о присылке команды: «Пришедши в крайнее бессилие, заводские крестьяне отчаиваются животами своими, чего ради находящиеся под осадой от злодеев просят от таковой погибели защитить»[66]. При этом контора препровождала полученный из толпы башкир, чрез посредство заводского крестьянина Любимого, бывшего в бегах у бунтовщиков, манифест Пугачева:

БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ МЬІ ПЕТР ТРЕТИЙ ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ и проч. и проч. и проч.

«Не безызвестно есть каждому верноподданному рабу, каким образом мы не от доброжелателей и завистцов общаго покоя всероссийского и по всем правам принадлежащаго престола лишены были, а ныне Всемогущий Господь неизречимыми своими праведными судьбами и молением и усерднейшим желанием наших верноподданных рабов паки возвести нас соизволил, и наших верноподданных рабов скипетру нашему покоряет и завистцов, общему покою и благотишию под ноги наши повергает. Только иные, некоторые, ослепясь неведением или помрачены от зависти злобою, не приходят в чувство и высокой власти нашей чинят противления и непокорения и тщатся процветшаяся имя наша таким же образом, как и прежде угасить и наших верноподданных рабов, истинных сынов отечеству, аки младенцев осиротить. Однако мы, по природному нашему к верноподданным и отеческому неизреченному великодушию, буде кто и ныне, возникнув от мрака неведения и пришед в чувство власти нашей, усердно покорится и во всеподданнической должности тут повинится, всемилостивейше прощаем, сверх того всякою вольностью отеческою жалуем. А буде же кто и за сим в таком же ожесточении и суровости останется и данной нам от Создателя высокой власти не покорится, то уже неминуемо навлечет на себя праведный наш и неизбежный гнев. Чего ради от нас для надлежащаго исполнения и всенародного истинного познания сим и публикуется. Декабря 2 дня 1773 года.

Петр».

Донесение Исетского воеводы Веревкина о возможности скорого возмущения среди казаков города Челябинска, а также среди собранного из разных дистриктов крестьянского населения, не замедлило оправдаться.

5 января 1774 года Веревкин доносил Деколонгу:

«Теперь, ваше высокопревосходительство, конечно изволите поверить, что я многократно вам представлял святую правду, что провинциальный город Челябинск был в крайней опасности и теперь, при последнем моем издыхании, также уверяю, я испытал мучения бунтовщиков злодеев Челябинских казаков, кои, забыв страх Божий, сегодня на рассвете, взбунтовавшись, ворвались в государев дом, в котором я жительство имел, убив слуг моих, меня вытащили. Изорвав платье все донага и связав руки и ноги, били смертно. Равным образом и находящегося при мне безотлучно, трудящегося со мною день и ночь, регистратора Афанасия Колесникова, потомуж, раздев донага и связав. Да находящуюся в квартире моей по сиротству преблагородную девицу Исетской провинции покойного прокурора Петра Алексеевича Благово сестру его Анну Алексеевну Благово, со вдовою древнею старушкою прокурорскою же госпожою Гуляевою, бив смертельно и связав нас троих, кроме оной вдовы Гуляевой, тащили по городу по улице за ноги и за волосы в казачью войсковую избу и в оной, перевязав жесточее канатом руки назад и ноги, так что и кожу как с рук, так и с ног у меня содрали, а тут паче били ружейными прикладами, пинками, кулаками, в коей все трое мы держаны под караулом с час. Из-под караула выручены разными находящимися здесь, а особливо при артиллерии офицерами посредством подвезенных к той казачьей избе совсем заряженных пушек. И из рук казацких их вырваны на улицу связанные и тут оными господами офицерами прочими верными Ея Императорского Величества рабами развязаны. А город и поднесь оными ворами бунтовщиками казаками, как и все находящееся здесь для защищения крестьянство приведены в возмущение и колебание. А только остаемся мы с артиллерийскою командою, рекрутами, купечеством и канцелярскими служителями в верности Ея Императорскому Величеству до последней капли крови. Того ради от вашего высокопревосходительства всепокорно прошу для спасения погибающего теперь провинциального города Челябинска и чрез то соблюдения всей провинции пожаловать особою своею с военною командою сюда немедля прибыть и восстановить тишину: равным образом и для правления провинции прислать из господ бригадиров или полковников. Я за многими смертельными побоями и ранами править не в состоянии, а товарищ мой господин коллежский асессор Свербеев нечаянным случаем переломил ногу, отчего и поднесь болен.

Оставшее в доме казенном, в коем я пребывал, имение, все деньги, одежда и многие вещи все разграблено, равным образом и у реченных сирот девиц Благово и вдовы Гуляевой без остатку»[67].

Войсками, освобождавшими воеводу Веревкина, задержано было 63 человека бунтовщиков, которые и помещены были в тюрьме, на месте же грабежа и разбоя, в дом воеводы, задержан был атаман возмутившейся шайки казак Михаил Уржумцев, который в тот же день подвергся расспросам «под жесточайшим плетьми битьем». – При расспросах Уржумцев показал, что он жаловался Пугачеву на воеводу Веревкина, почему от Пугачева и присланы были из злодейской толпы в город Челябинск с указом четыре человека крестьян; затем, согласясь с хорунжим Наумом Невзоровым и другими казаками, порешили сделать нападение на воеводу «с тем, чтобы как его, так и всех прочих командиров, перегубя, провинциальным городом завладеть».

При всех расспросах Уржумцев «злодейски утверждал онаго вора донского казака Пугачева покойным императором Петром Третьим».

После пыток, через 17 часов, Уржумцев умер.

В ночь на 7-е число хорунжий Невзоров, возмутя казаков, расположенных в пригородных селениях, подъезжал к Челябинску, убеждая расставленных караульных, «что так как идет к городу великая государева сила, то потому отнюдь не сопротивлялись бы и пустили в город».

8-го числа казаки, предводительствуемые Невзоровым, соединясь с возмутившимися башкирцами, под предводительством атамана Грязнова, произведенного Пугачевым в полковники, обложили город, напав на отряд секунд-майора Фадеева, следовавший из Тобольска для принятия команды над собранными в Челябинске крестьянами. В тот же день из злодейской толпы от полковника Ивана Грязнова явился в город крестьянин Воскресенского завода Микеров с воззваниями, одно на имя товарища Исетского воеводы Василия Ивановича Свербеева, а другое «жителям и всякого звания людям». На приближавшуюся к городу злодейскую толпу с батареи производилась пушечная пальба, к вечеру и из злодейского стана из 5-ти чугунных орудий производилась пальба в продолжение трех часов, но благодаря Сибирским войскам, а именно полевой артиллерийской команды, злодеи были опрокинуты.

Полученные от Грязнова воззвания были следующего содержания:

1. «Высокоблагородный и высокопочтенный господин коллежский асессор и премьер-майор Василий Иванович Свербеев!

Я во удивление прихожу, что так напрасно закоснели сердца человеческие и не приходят в чувство, а паче не иное что как делают раззорение православных христиан и проливают кровь невинно, а паче называют премило-сердощедрого государя и отца отечества великого Императора Петра Федоровича бродягою донским казаком Пугачевым. Вы же думаете, что одна Исетская провинция имеет в себе разум, а прочих почитая ни за что или, словом сказать, за скот. Поверь, любезный, ошиблись да и ошибаются многие, не зная, конечно, ни силы, ни писания. Если б мы нашего премилосердного отца отечества великого государя были несамовидцы, то б и мы в сумнении были. Верь, душа моя, безсумненно, что верно и действительно наш государь батюшка сам истинно, а не сомозванец: что ж за прибыль быть православным христианам в междоусобии и бранях и проливать кровь невинным, и за что ваш господин воевода с артиллерийскою командою вернейших государевых слуг приводит в разорение? Пожалуй, сделай себя счастливым, прикажи, чтобы без всякого кровопролития сделать и крови напрасно не проливать. Если же после сего последнего до вас увещания в склонность не придете, то, обещаюсь Богом, подвигну мои вверения от его императорского величества войска и уже тогда никакой пощады ждать вам надеяться не предвижу; от мала и до велика прошу яко брата уговаривать. Вас же, если сие сделаете, обещаю вам перед Богом живот, а не смерть. Закоснелым же, кто не придет в чувство, после сего ожидать благополучия не остается. Разве мы не сыны церкви Божией? Опомнитесь, други и браты о Бозе! Затем, сократя, оканчиваю сим и остаюсь при армии посланной от его императорского величества главной армии полковник Иван Грязнов.

2. Находящимся в городе Челябинске жителям и всякого звания людям!

Не иное что к вам, приятные церкви святой сын, я простираю руку мою и на писание сего Господь наш Иисус Христос желает и произвести соизволяет своим святым промыслом Россию от ига работы. Говорю я вам, всему свету известно, сколько во изнурение приведена Россия. От кого ж? Вам самим то небезызвестно. Дворянство обладает крестьянами, но хотя в законе Божеском и написано, чтобы они крестьян также содержали, как и детей, но они не только за работника, но хуже почитали собак своих, с которыми гонялись за зайцами. Компанейщики завели премножество заводов и так крестьян работою утрудили, что в ссылках того никогда не бывало, да и нет. А напротив того, с женами и детьми малолетними не было ли ко Господу слез? И чрез то услыша, яко израильтян, от ига работ избавляет. Дворянство же премного щедрого отца отечества великого государя Петра Федоровича за то, что он соизволил, при вступлении своем на престол, о крестьянах указать, чтобы у дворян их не было во владении, изгнало весьма несправедливым поведением. И так чрез то принужденным нашелся одиннадцать лет отец наш странствовать, а мы, бедные люди, оставались сиротами, а ныне отца нашего, хотя мы и старание прилагаем возвести, но дворянство пуще вымысел сделало, назвав так дерзко бродягою, донским казаком Пугачевым, а напротив того еще наказанным кнутом и клейм имеющим на лбу и щеках. Но если бы другие и приятные святые церкви чада, мы были прещедрого отца отечества великого государя Петра Федоровича не самовидцы, то б и мы верно не поняли через то, что вас уверяем не сумневаться и верить, – действительно и верно государь наш истинно; чего ради сие последнее и вам увещевание пишу: приидите в чувство и усердно власти его императорского величества покоритесь. Нам кровь православных не нужна, да и мы так же, как и вы, точно православной веры. За что нам делать междоусобные брани? А пропади тот, кто государю не желает добра и себе самому следственно. Все предприятие вам уже разуметь можно. И если вы в склонность придти не пожелаете, то уже говорю нескрытно: вверенные мне от его императорского величества войска на вас подвинуть вскоре имею, и тогда уже вам самим, рассудите, можно ли ожидать прощения. Мой же совет: для чего напрасно умирать и претерпевать разорение всем вам гражданам? Вы, надеюсь, подумаете, что Челябинск славный по России город и каменную имеет стену и строение – отстоится! Не думайте, предел от Бога положен, его же перейти никто не может. Я вам наверно говорю, что не устоять. Пожалуйста, не пролейте напрасно свою кровь. Орды неверных государю покорились, а мы противотворничаем. Затем, сократя, сим остаюсь, января 8 дня 1774 года, посланный от армии его императорского величества главной армии полковник Грязнов».

9-го числа бунтовщики толпами разъезжали вокруг города, не делая нападения. Грязнову, остановившемуся в двух верстах от города в деревне Маткиной, с нарочным послан был за печатью в пакете именной экземпляр манифеста 29 ноября 1773 года. Оставив у себя посланный манифест, злодеи прислали в ответ записку, отозвавшись «с немалою хулою».

10-го числа толпа бунтовщиков, усилясь примкнувшими к ней крестьянами с заводов Кыштымского и Каслинского, а также передавшимися Тобольскими выписными казаками, в количестве 300 человек из команды майора Чубарова, изменнически умерщвленного[68], произвела нападение на город всею своею силою, в количестве 5000 человек, при 8-ми орудиях. Нападение и пальба продолжались 5 часов, но, однако, мятежники были отбиты полевой артиллериею, причем захвачен был хорунжий Невзоров, утверждавший, что из толпы самозванца идет сила в 40000 человек для взятия города Челябинска, и уговаривавший часовых к сдаче города. При расспросах Невзоров показал сначала, что войска придет к Челябинску от самозванца 15 т., а под «жестоким плетьми битьем» цифру уменьшил на 5 тысяч. Подтвердив показание данное атаманом Уржумцевым, сознался, что бежал из Челябинска и способствовал к возмущению казаков и крестьян. После расспросов, через пятнадцать часов, Невзоров умер от плетей и полученных огнестрельных 2-х ран при его поимке[69].

После неудачного нападения на город Грязнов с своею толпою и Тобольскими казаками отошел от Челябинска к Чебаркульской казачьей крепости.

Отступление Грязнова объяснялось также и тем, что им получены были сведения о движении отряда генерала Деколонга к Челябинску.

13 января, с двумя легкими полевыми командами, генерал Деколонг, после перестрелки с бунтовщиками, вступил в Челябинск. Медленность распоряжений генерала Деколонга в оказании просимой помощи городу Челябинску объяснялась тем, что он ожидал сосредоточения в Верхнеяицке своих военных сил, разбросанных на огромном пространстве. Войска, находившиеся под командой генерала Станиславского, со времени прихода их к Орской крепости, т. е. с конца ноября 1773 года, оставались в совершенном бездействии, почему в половине декабря (1773 года) генерал Станиславский получил ордер от генерала Деколонга, вызванный событиями в Исетской провинции, о сосредоточении войск в Верхнеяицкой крепости и о препровождении вверенных ему команд к означенному пункту. При этом генералу Станиславскому вменялось в обязанность при препровождении войск забирать с собою из крепостей и редутов всех обывателей, а также не только крепостные орудия, но и имущество, ввиду того, что эта часть линии останется, за выбытием войск, беззащитною.

Ввиду такого распоряжения генералом Станиславским, с своей стороны, ордером от 21 декабря 1773 года, предложено было комендантам крепостей Кизильской секунд-майору Демидову, Таналыцкой подполковнику фон Расу и Орской секунд-майору фон Бенеке принять нижеследующие меры:

«Приуготовить гарнизонные вещи и обывателей, так, чтобы по первому повелению выступить могли без всякого замешательства, показав места, где кому ехать и быть, также на чем везти.

Приуготовленных лошадей с упряжью разделить, а недостающее число лошадей купить или нанять, то отдаю на точное сведение и достаточное знание вашего высокородия, а притом самим вам определить, с артиллерийскими служителями и со штаб и обер-офицерами, все состоящие в крепости материалы, отобранные от войск, и прочие вещи в годности освидетельствовать с крайним рассмотрением, помня обязанность торжественной присяги и долга о Высочайшем Ея Императорского Величества интересе. По свидетельстве как пушки, так и вещи приуготовить к выступлению и таковые годные вещи и прочий материал подобает от сырости и мокроты, яко самонужнейшее сберечь, да и вообще со всем поступать хранительно. Негодные пушки скрыты будут в земле или в воде, а вещи, кои скрыть в землю или в воду будет нельзя, то оные, также и провиант, какой забрать будет по малости подвод невозможно, предано будет огню. Порох закупорить, обвить рогожами и к выступлению приуготовить. Во всем вышеписанном приуготовлении вашему высокородию иметь неусыпное смотрение денно и нощно. Обывателям при собрании всем объявить самолично о выступлении изволите – что кто желает, а не желающих не понуждать. Желающих обывателей укомплектовать состоящим в крепости, в цейхаузе, готовыми пистолетами, порохом и свинцом»[70].

По объявлении обывателям крепостей распоряжения военоначальников, большинство не пожелало вовсе покидать своих мест, почему генерал Станиславский доносил генералу Деколонгу, что по Орской крепости обыватели, состоящие преимущественно из казаков, выступить из крепости не хотят, «в рассуждении, чтобы малых детей в нынешнее время не поморозить и своих стариков не растерять, уповательно и в других крепостях обыватели тоже откажутся»[71].

Распоряжение генерала Деколонга об очищении крепостей, лежащих к югу от Верхнеяицкой крепости, встретило сильный протест и со стороны Оренбургского губернатора Рейнсдорпа, который писал поэтому Деколонгу: «С отданным предписанием согласным быть не могу. Вашему превосходительству советую проекта вам предъявленного о содействии здешним войскам держаться и не нарушать, а по последней мере Станиславскому приказать, с имеющейся у него конницею, быть в Орской крепости неотлучно, ибо как оная крепость земляная и против прочих лучшая, то ему быть там весьма безопасно»[72].

Известия от Исетского воеводы Веревкина, изложенные им в рапорте от 29 декабря 1773 года получены были Деколонгом 2 января 1774 года в Верхнеяицкой крепости и тогда же, не ожидая прихода отряда генерала Станиславского, сделаны были им распоряжения о выступлении к Челябинску 2-х полевых команд: 11-й, под начальством премьер-майора графа де-Кастро-Ласерда, и 10-й, под начальством секунд-майора Зейферта. На пути к Карагайской крепости, 7-го числа января, Деколонг получил донесения Веревкина о бунте казаков и об обложении города толпою приверженцев самозванца.

На другой день прибытия отряда генерала Деколонга в Челябинск воевода Веревкин и его помощник Свербеев испрашивали повеление генерала Деколонга, ввиду того, что труп Невзорова и «по днесь еще земле не предан и как оный злодей был важный, то для страху и зрения всего здешнего народа, который от злого и ложного его Невзорова разглашения смущался, яко сущего злодея, тот скверный его Невзорова труп, с надлежащею народу публикациею, волоча по улицам и у всех ворот здешнего города на дровнях бить кнутом и потом бросить за город в землю»[73].

Эта программа позорной казни трупа Невзорова была разрешена тогда же генералом Деколонгом, а по обстоятельствам бунта поручено было производство следствия товарищу Исетского воеводы Свербееву, Челябинскому бургомистру Боровинскому, капитанам 10-й легкой полевой команды фон Сизингу и 11-й легкой полевой команды Сумарокову.

Главными виновниками бунта следствием было обнаружено 13 человек, из них один государственный крестьянин Лаптев, Чумазской свободы, а остальные 12 – казаки города Челябинска. Всем этим лицам, определением Исетской провинциальной канцелярии, вместо смертной казни положено было жестокое наказание кнутом, с вырезанием ноздрей и с поставлением на лбу и на щеках указанных знаков (на лбу – в, на щеках, на одной – о, а на другой – р). Затем, согласно указа Правительствующего Сената, 30 ноября 1773 года, все эти лица назначены были в ссылку в Азов.

Остальные привлеченные к следствию, в количестве 50 человек, признаны были совершенно невинными. Это определение утверждено было генералом Деколонгом, и 23 января произведена была экзекуция над всеми лицами, признанными участниками Челябинского бунта. Оправданные, по приведении их к присяге в верности Ее Императорскому Величеству, отпущены были на поруки[74].

Отсутствие единства в распоряжениях по подавлению мятежа и недостаточность количества военных сил, предназначенных к действию против мятежников, привели к необходимости сосредоточения в одном лице всех средств и способов для ускорения взволнованного края и к усилению состава войск.

Выбор Императрицы остановился на генерал-аншефе Александре Ильиче Бибикове, который 29 ноября 1773 года и был назначен главнокомандующим над всеми войсками, действовавшими против Пугачева, с предоставлением ему обширных полномочий. Все местные начальники, как духовные, так военные и гражданские, подчинялись главнокомандующему с обязанностью исполнять его требования, как бы приказания Ея Императорского Величества: «Дабы иного в делах комиссии его, которые для общего государственного блага и для восстановления драгоценного покоя толико нужны, никакого препятствия и остановки последовать не могло»[75]. В день назначения главнокомандующего Военная коллегия указом, подписанным графом Чернышевым, дала знать генералу Деколонгу: «Повторяя, чтобы вы, господин генерал-поручик, как советом, так и делом, все свои старания прилагали способствовать к искоренению злодейской около Оренбурга находящейся бездельника казака Пугачева шайки. А притом знать вам дается, что по Всеподданнейшему Ея Императорского Величества соизволению отправляется отсюда, к вящщему во всем там принятию и пресечению вредных от помянутого происшествия следствий, господин генерал-аншеф и кавалер Александр Ильич Бибиков с достаточным числом войск, по предписаниям которого не оставите вы с своей стороны чинить всевозможнейшие содействия, а что когда происходить будет Коллегии рапортовать»[76]. Этот указ, посланный от Военной коллегии с курьером, получен был генералом Деколонгом 14 декабря, во время нахождения его в Верхнеяицкой крепости.

Прибыв в ночь на 26 декабря в Казань, Бибиков 29 числа уведомил как генерала Деколонга, так и Сибирского губернатора Чичерина о своем полномочии.

«По происшедшим в Оренбургской губернии возмущениям вора и злодея, беглого с Дону казака Емельяна Пугачева, – писал Бибиков генералу Деколонгу, – Ея Имнераторское Величество Всевысочайше соизволила отправить меня с корпусом войск и с полною Ея Величества доверенностью как на истребление сего злодея и сообщников его, так и восстановление в тамошнем краю прежнего спокойствия и тишины. Вследствие чего данный о сем Ея Величества печатный манифест, которого тридцать экземпляров при сем препровождаю, для обнародования в месте пребывания вашего и окрестностях его.

Ваше же превосходительство благоволите препроводить сей Высочайший манифест в места, по рассмотрению вашему, к частным начальникам с наставлением вашим, дабы каждому изъяснено было, чтобы всякий, помня верноподданническую должность, пребыл в непоколебимой верности и как разглашениям сего злодея Пугачева, который начал и без всякого правдоподобия дерзает называться именем покойного Императора Петра Третьего и тем простой народ обольщает (ибо от разумных и просвещенных сего статься не может), так и сообщников его, не только нималой не давать веры, но и всячески его и сообщников его ловить и истреблять старался, не делая ни малейшего ему повиновения, а напротив, всякий бы почитал его и сообщников его за воров, изменников и злодеев государственных.

А притом всем тем местам благоволите ваше превосходительство наикрепчайше подтвердить: если кто-либо с таковыми разглашениями или вредными письмами от злодея Пугачева под именем Императора Петра Третьего явится, и поступать вам с ними так, как с совершенными злодеями.

Наипрележнейше прошу о хранении тамошнего края, вообще о соблюдении самого Екатеринбурга, так и ведомства его заводов, от набегов злодейской партии и соблюдении коммуникации по сибирской дороге. Наконец при сем прилагаю объявление от меня данное о поимке злодея Пугачева, которое рассеять в тамошнем краю прошу, переведя оное и на татарский язык, для известия о том самим башкирцам»[77].

Преподав главнейшие указания генералу Деколонгу относительно направления находившихся в его распоряжении военных сил, Бибиков предоставлял ему некоторую долю самостоятельных действий как в отношении способа эксплуатации этими силами, так и в отношении расправы с бунтовщиками, «как с совершенными злодеями».

В уведомлении, адресованном Сибирскому губернатору Чичерину, Бибиков излагал лишь данное ему полномочие, предлагая: «Во всех местах, через десятских и сотских, объявить с подтверждением, что если кто-либо с разглашениями или вредными письмами от злодея, под именем покойного Императора Петра Третьего, явится и разглашать будет, таковых тотчас ловить и приводить к нему, Сибирскому губернатору, за крепким караулом, которых после отсылать в учрежденную в Казани Секретную комиссию».

При этом уведомлении приложено было 100 печатных экземпляров манифеста 29 ноября 1773 года для распубликования по Сибирской губернии. Объявления же о поимке Пугачева, исходившего от нового главнокомандующего, экземпляр которого прислан был генералу Деколонгу, для распространения его в местностях, объятых мятежом, не было препровождено к Сибирскому губернатору Чичерину, почему это объявление и не было опубликовано среди сибирского населения.

Присланное Бибиковым объявление о поимке Пугачева нижеследующего содержания:

ОБЪЯВЛЕНИЕ.

«Я нижеподписавшийся главнокомандующий войсками Ея Императорского Величества Всемилостивейшей нашей Государыни генерал-аншеф лейб-гвардии майор и разных орденов кавалер объявляю через сие, что как все бедствие, угнетающее ныне Оренбургскую губернию огнем и мечом и пролившее уже потоки крови собственных наших собратий и сограждан, происходит единственно от самозванца Емельяна Пугачева, беглого с Дону казака и в Польше немалое время скитавшегося, который в буйстве своем дерзнул, без всякого подобия вероятности, взять на себя высокое название покойного Петра Третьего, то он паче всех и заслуживает, для пресечения внутреннего междуусобия и для возвращения любезному отечеству драгоценного покоя, восприять достойную злодейству и измене его казнь, дабы инако от продолжения оных другие, из одного невежества погрешившие, равному жребию подверженными не были, когда его постигнет месть озлобленных им божественных и человеческих законов. Почему я с моей стороны по вверенной мне власти, желая спасти сих последних и обратить зло на главу истинного его виновника, самозванца Емельяна Пугачева, как изверга рода человеческого и недостойного и имени россиянина, обещаю сим тому или тем, кто из усердия к отечеству поймав его, приведет ко мне или к кому ни есть из подчиненных моих и отдаст под стражу живого, дать в награждение десять тысяч рублев. В Казани в городе, декабря 27-го дня 1773 года.

Александр Бибиков».

Получив сведения о возложении охраны Екатеринбургских заводов на Сибирские войска и генерала Деколонга, управлявший теми заводами полковник Бибиков обратился тогда же с просьбою к генералу Деколонгу о защите, «так как мятежники находятся уже всего в 100 верстах от Екатеринбурга и заняли Каслинский завод, где заводские жители оказали злодейской толпе полное доброжелательство»[78].

Ввиду данных поручений об охранении Екатеринбургских заводов и обращения полковника Бибикова об оказании помощи, генералом Деколонгом сделано было распоряжение, ордером данным генералу Скалону, о направлении 12 и 13 легких полевых команд в Челябинск, «с тем что когда эти команды прибудут в места, опасность имеющие, следовали бы с крайнею предосторожностью во всем воинском ополчении, имея всегда орудия и ружья заряженными и фитили зажженными, и чтобы всякий раз недреманным оком наблюдать каких-либо сопротивлений, которые всеми силами отвращать, а до удач не допущать»[79].

Также предлагалось генералу Скалону по прибытии в Петропавловскую крепость двух рекрутских рот из Тобольска командировать в Челябинск из Петропавловского батальона две роты при двух орудиях.

Находясь в ожидании прибытия полевых команд с Сибирской пограничной линии для усиления состава войск своего корпуса, генерал Деколонг, во время пребывания в Челябинске, принимал меры к увещанию бунтовавших башкир, почему вблизи расположенные от Челябинска инородческие волости им посылался преданный правительству и пользовавшийся среди инородцев особым уважением мулла Абдуль гафер Мансуров.

Однако обращение Мансурова к своим единоплеменникам осталось совершенно безуспешным, почему он доносил генералу Деколонгу, что все башкиры, к которым он обращался и которых старался увещевать, оказались рьяными приверженцами атамана Грязнова, и увещания его остались бесплодными.

Опасаясь влияния на инородческое население мулл, остававшихся в большинстве приверженцами правительства, а в особенности влияния Мансурова, Грязнов рассылал среди башкирского населения, а также среди мещеряков воззвание на татарском языке, отклоняя население от всякого согласия на изъявление покорности при увещаниях. Это воззвание, составленное как бы в ограждение интересов инородческого населения, указывавшее на необходимость решения вопроса собранием всего народа, на самом деле имело в виду обманною надеждою поддержать среди инородцев возникшую наклонность к мятежу.

Приводим текст этого воззвания, сохранившегося в современном переводе:

«По приказу третьего императора Петра Федоровича, полковника Грязнова, оставшимся для осады города Челябинска Исетской провинции всех родов народам!

Сего 1774 года генваря, от 11 и 13 чисел, подлинное увещание от прежней государыни императрицы Екатерины Алексеевны, – печатанный в Санктпетербурге при Сенате прошедшего 1773 года ноября 29 дня, манифест получили, в котором означено, что находящемуся под Оренбургом и называющему себя высоким именем Петром Третьим не верить, ибо он донской казак Емелян Пугачев, к коему по ложным его словам к нему не приставали бы и все бы верноподданные от него отставали, за что-де будут помилованы и в вину сочтено не будет. После же оного манифеста прислан от его превосходительства генерала-порутчика и кавалера Ивана Александровича Деколонга мулла Абдуль-гафер Мансуров для увещевания народа, которого мы выслушали, почему для совета послали мы ведомства Исетской провинции во все волости звать народ, больших и малых, для того, до собрания народа реченной провинции генерал-поручик имеет дать время. Какое же по собрании народа будет согласие, объявить не оставим. До того времени, не делая с обеих сторон вреда, воздержа народ, будем находиться в спокойствии. Находящихся у вас наших аманатов, также мурзу Иматбаева, для общего с нами совета и донесения о ваших увещаниях, отпустить к нам всех без остатку. Муллу Абдуль-гафера Мансурова вам возвратили. Генваря 19 дня 1774 года»[80].

Посланный генералом Деколонгом для увещания мещеряков ахун Абдула-Мурза Муслюмаев рапортом доносил, что Грязнов пять раз присылал к нему людей и два раза обращался письменно, требуя от него и его единоплеменников присоединения к своей толпе, угрожая в случае ослушания убийством, почему многие мещеряки предались самозванцу и никакие увещания не действуют.

Распространение области мятежа по направлению к екатеринбургским заводам, а также просьба о помощи, сделанная управителем тех заводов полковником Бибиковым, послужили поводом генералу Деколонгу, не дожидаясь соединения с его корпусом 12 и 13 полевых команд, задержанных в марше трудностями переходов, дать знать Исетскому воеводе Веревкину, «что, в рассуждение важных в Екатеринбурге обстоятельств, ему необходимо туда следовать, почему он туда и предпринимает движение с двумя легкими полевыми командами 10-ю и 11-ю, полевою артиллериею и Сибирскими казаками; для соблюдения же города Челябинска от злодейского нападения он полагает оставить 300 рекрут Тобольских, так как из находящегося в его команде корпуса военных команд уделить не можно».

Исетская провинциальная канцелярия, только недавно испытавшая ужасы бунта, при беспомощности города, оставаясь в невозможности защищаться от злодейской толпы, просила разрешения следовать также за выступающим отрядом войск: «Мы с рекрутами трехстами человек и с малым числом граждан провинциального города Челябинска, писала канцелярия, не только от злодейского нападения, но и от самых находящихся теперь здесь внутри города врагов казаков и всех крестьян удержать и все Высочайшего Ея Императорского Величества интересы соблюсти одних суток совершенно и по присяжной нашей должности утверждаем не в силах и не можем, а останемся только со всеми верноподанными на известную верную и неповинную всем оным злодеям жертву и всеконечное истребление. Того ради всенижайше и всепокорнейше просим, дабы всем нам верноподданным и беспорочно служащим рабам показать вашего высокопревосходительства милосердие за нашими важными и известными изнеможениями и резонами, благоволите взять нас со всеми канцелярскими служителями и нужными Ея Императорского величества делами и денежною казною и верными гражданами с собою в Екатеринбург»[81].

Удаление Сибирских войск с Оренбургской линии в глубь Исетской провинции не могло остаться без влияния на положение малозащищенных крепостей этой линии, окруженных злодейскими толпами, почему уже в средине января 1774 года Верхнеяицкий комендант полковник Ступишин доносил генералу Деколонгу, что «бунтовщики, заняв Белорецкий завод, намереваются сделать нападение на здешнюю крепость, с тем, чтобы ее совсем разорить, имея разного калибра пушек до 30; но дабы находящийся здесь разного звания народ не пришел в колебание, то сего же числа все, как воинские, так и прочие чины, к подтвердительной присяге при молебственном пении и прочтении манифеста приведены»[82].

Также постоянно подвергались нападению небольших отдельных шаек бунтовщиков все крепости, расположенные по линии от Верхнеяицка до Орска, причем находившиеся в этих крепостях на службе в гарнизонных войсках польские конфедераты настойчивее, чем прежде, выражали свое недовольство против насильственного их задержания, жалуясь на плохое довольствие в гарнизонных частях.

В Таналыцкой крепости, как доносил комендант подполковник фон Рас, польские конфедераты, в числе 22 человек, заявили, что они более служить не желают ввиду последовавшего Высочайшего манифеста о возвращении конфедератов на родину, не применяемого к ним лишь по распоряжению местной власти по случаю мятежа и необходимости усиленной обороны[83]. В Кизильской крепости, по донесению и. д. коменданта секунд-майора Демидова, из состава Кизильского батальона десять солдат конфедератов, при одном унтер-офицере, 8 января, с ружьями, патронами и с полной амуницией бежали в кочевья бунтовщиков башкир[84]. Одновременно было получено уведомление и из Саткинского завода, что заводские крестьяне предались самозванцу, причем эта измена заводского населения произошла при нижеследующих обстоятельствах: измученное набегами башкирского населения и не имея защиты от войск, расположенных в провинции, заводское население обратилось к атаману мятежнической толпы Юлаю с просьбою, выраженною в покорнейшем рапорте:

«Почтенному господину Юлаю

Саткинского Лариона Ивановича Лугинина завода всего крестьянского общества.

Покорнейший рапорт.

Как не безызвестно Саткинскому заводу, что соседственные заводы и протчих обществ башкирския жительства его величеству третьему императору Петру Феодоровичу приклонились и имеют охранные от его величества указы, а на Саткинский завод указа в присылке не имеется, а произносится слух, что в не имеющих местах указов, в том числе и на Саткинский завод, будет от его величества военная команда.

Саткинский завод, не желая напрасного кровопролития и крайнего разорения, посылает к вам, господину старшине, от общества всего выборных людей: Егора Жуланова, Марка Поспелова, Федора Турсухова, Ивана Пономарева, Ивана Жилина, Ивана Южакова. Сие объясняет, что Саткинские жители против его величества усердственное повиновение приносят и только при том заводе производится осторожность не против его величества, но от набегу озорнических из башкирцев воровских партий, которые заводских жителей, выезжающих за сеном, уже много покололи безвинно и лошадей отогнали и теперь за сеном и протчими потребностями выезжать с завода не дают возможности. Того ради вас, почтенно, от его величества господина старшину Юлая с покорностию просим, посланных от всего общества мирского людей до его величества допустить и до возврату тех посланных на Саткинский завод военной команды не посылать, напрасного кровопролития не производить и милостиво Саткинский завод от разъезжающих грабителей, воровских партий, защитить. О чем сию покорную нашу просьбу за священниковыми руками и назначаем».

Вместо Юлая, к которому было адресовано обращение заводских жителей, в завод явился с толпою мятежников атаман Иван Кузнецов, прежде всего приступивший к ограблению дома заводчика. Забрав из дому посуду, платье, лошадей, рогатый скот и из конторы заводской до десяти тысяч рублей, двенадцать пушек, 250 ружей и 5 пудов пороху, он большую часть забранного отправил в армию самозванца. По разграблении дома и конторы заводчика население завода было собрано Кузнецовым, частью в церкви, частью на площади, где и прочитан был ему нижеследующий указ самозванца:

«ОТ САМОДЕРЖАВНАГО ИМПЕРАТОРА ПЕТРА ФЕДОРОВИЧА САМОДЕРЖЦА ВСЕРОССИЙСКАГО» и проч. и проч. и проч.

Всем моим верноподданным рабам всякого звания и чина! Довольно известно вам и из публикованных манифестов усмотреть можете, каким образом мы от завистников общего покоя всероссийского престола беззаконно лишены были, а ныне Всемогущий Господь иеизреченными своими праведными судьбами паки возвести нас соизволяет и наших верноподданных рабов к скипетру нашему покоряет, а завистников общему покою под ноги наши повергает. Только вы не изменитесь неведением или не помрачитесь, злобою возникнув, придите в чувство, власти нашей усердно покоритесь, – по данному нам от Создателя отеческому к верноподданным великодушию всемилостивейше прощаем и сверх того всякою вольностию отечески жалуем. А буде же в таковом же ожесточении и суровости, как и протчие останетесь, и данной нам от Бога высокой власти не покоритесь, то уже неминуемо навлечете на себя праведен наш гнев.

Петр»[85].

Неутешительные известия получал генерал Деколонг и от Сибирского губернатора Чичерина, к которому он обращался о присылке в помощь войск, и в особенности конницы и если возможно казаков до 1000 человек. На сделанное обращение Чичерин уведомил генерала Деколонга, «что он видит полное оскудение в людях; сколько где не было казаков, все выкомандированы. У меня уже осталось воинских чинов три роты, в коих большая часть из конфедератов и из присланных из армейских полков за вины, но и те отправляются в поход в разные места для усмирения зачавшего уже в крестьянах колебания. Через все сделанные предосторожности вкралась искра в Ялуторовский дистрикт в Утяцкую слободу. Бывшие крестьяне Кудрявцев и Тюменев, с наказанием кнутом сосланные в Нерчинск, ныне вдруг, не знаю как, явились в здешних пределах. Прибегали уже из злодейской толпы от Оренбурга и сделали колебание, некоторые с ними сообщились, отпустили их обратно, а сами стали разглашать вредные слухи. Один, Новогородов, бежал, а прочие схвачены. Такие обстоятельства непосредственно требуют людей иметь. Выписные же казаки если бы и были, то какую надежду показывают, вашему превосходительству известно; отправленные с майором Чубаровым не только успеху не имели, но и сами, по сродству с приписными крестьянами, как и сами они крестьяне же, или же из единой простоты и от страху, никакого военного действия не имели и предались к ним же»[86].

При этом Чичерин делал подсчет тем военным силам, которые им в разное время и в разные места были пересланы в распоряжение генералу Деколонгу: а именно 1786 человек, в том числе полными ротами регулярных 739, рекрут 476, выписных казаков для охранения екатеринбургских заводов 405, и в распоряжение Петропавловского коменданта 166 человек.

Бездействие, в котором находился с своими военными силами в Челябинске генерал Деколонг, ободрило мятежников настолько, что атаман Грязнов вновь подступил с своими толпами к Челябинску, заняв деревню Першину. Пойманный из этой толпы крестьянин Калинник Гряткин, «под битьем плетьми», допрошенный 31 января 1774 года в воеводской канцелярии, показал, что атаман имеет квартиру в деревне Першиной в доме Федота Сухоногова, против этого дома стоит и артиллерия. «Атаман ростом не мал, лицом бел, волосы и борода русые, острижен по-казацки, на нем платье – шуба крытая, под ней бешмет голевой, в сапогах, шапка-чебан, опушенная лисицею».

Из показаний других лиц, посланных для разведок как в деревню Першину, так и другие селения, выяснилось, что шайка Грязнова состояла из 400 русских мятежников с семью чугунными пушками, число же приверженных к шайке башкир оставалось неизвестным. Полученные из разных мест известия о волнениях среди населения, в связи с данными о переходе на сторону мятежников близлежащих к Челябинску русских селений, заставили генерала Деколонга опасаться быть отрезанным от главных путей. Начались делаться спешные приготовления к задуманному еще ранее и объявленному населению выступлению. Предварительно же выступления, 11 февраля, предпринята была попытка к рассеянию мятежников, расположившихся главным лагерем в деревне Першиной.

В бой против мятежников назначены были обе легкие полевые команды, 10-я и 11-я, которые, однако, ограничились исключительно обстреливанием артиллерийским огнем высот, занятых мятежниками. Насколько неэнергично было действие команд, видно из того, что обеими командами было сделано по неприятельскому лагерю 165 выстрелов гранатами, 10 картечью, из ружей же сделано было всего 209 выстрелов. Каковы были потери в лагере мятежников убитыми и ранеными, осталось неизвестным. Трофеями победы генерала Деколонга, оттеснившим мятежников с одной из высот, было 2 орудия и 180 человек пленных. Потеря в нападавших командах ограничилась всего одним убитым погонщиком. Несмотря на малую защитность мятежников, Деколонг не решался продолжать атаки, почему становище атамана Грязнова осталось на прежнем месте в деревне Першиной. Все пленные были переданы в распоряжение воеводской канцелярии для определения им меры наказания, по степени участия в мятеже. 3 февраля, с утверждения генерала Деколонга, определением Исетской воеводской канцелярии все пленные распределены были на нижеследующие категории: 1) 5 человек (отставной каптенармус, 3 крестьянина, один бащкирец), признанные более виновными, за самовольное в воровскую толпу отложение и за сговор к тому других, наказаны кнутом, с вырезанием ноздрей, поставлением указанных знаков и с назначением в ссылку в Азов. 2) 142 человека (преимущественно крестьяне Исетской провинции, за исключением 4-х казаков Сибирской губернии, 5 казаков Челябинских, одного крестьянина Серпуховского посада и одного крестьянина Сибирской губернии), за самовольное в воровскую толпу отложение, наказаны плетьми. 3) 33 человека (крестьяне разных дистриктов Исетской провинции) выпущены без наказания, как захваченные ворами башкирцами и потом уже взятые в плен под городом Челябинском.

7 февраля 1774 года генерал Деколонг покинул Челябинск с отрядом, состоявшим из двух легких полевых команд (10-й и 11-й) и артиллерии, предприняв движение к Екатеринбургу не по прямому и ближайшему тракту, а обходным путем на Шадринск и Долматов.

Оповещая о своем выступлении генерала Скалона, находившегося в Омске, генерал Деколонг объяснял ему те мотивы, какие заставляли его выбрать этот длинный, окольный путь:

«Многие государственные, экономические и прочих ведомств крестьяне, добровольно, без всякого от злодея принуждения, – писал Деколонг, – не только к стопам его преклоняются, но рассылая от себя к его партизанам нарочных, призывают в свои жительства, по каковым обстоятельствам, чтобы не расселилось это зло и к Сибирской губернии, а особенно не обладали бы злодеи Екатеринбургским заводом, принужден, с состоящими при мне воинскими командами, выступая из Челябинска, следовать к Екатеринбургу, потому особенно, что злодейские партии поблизости от оного разъезжают. Следование же мое к Екатеринбургу будет через Шадринск и Долматов монастырь, и для того благоволите, ваше превосходительство, следующую ко мне почту отправить в Шадринск, а о самых нужных делах писать на немецком и французском языках, ибо злодеи почты перехватывают прочитывая письма, узнают о всех с нашей стороны предприятиях[88].

За выступившим отрядом Сибирских войск двинулись, по тому же направлению, Исетская провинциальная канцелярия, во главе имея воеводу Веревкина. При канцелярии и под охраною командированных рекрут, из состава находившихся в Челябинске Тобольских рекрутских рот, двигался обоз с делами канцелярии и с денежною казною. Затем следовали, оставя свои жилища и часть имущества, городские обыватели Челябинска с своим бургомистром Боровинским, а также многие крестьяне окольных деревень, опасавшиеся бедствий нашествия мятежников.

Сознавая потребность направления военных сил к екатеринбургским заводам и необходимость подачи этим заводам скорейшей помощи, генерал Деколонг в то же время умышленно замедлял движение своих команд как выбором обходного пути, так и продолжительностью самого похода. Очевидно, он не надеялся на стойкость и достаточность своих военных сил для борьбы с мятежниками, почему и предпринял отступление.

Обвинение крестьянского населения в добровольном преклонении пред толпами мятежников, какое делал Деколонг, объясняя причину своего движения на Шадринск, представлялось совершенно несправедливым, так как большинство крестьян переходило на сторону мятежников из боязни позорной смерти и истязаний, в случае оказания сопротивления. Крестьянство искало «охранных грамот» от грабежа и убийства у мятежников, не находя защиты в местных войсках.

Выступление отряда, предводительствуемого генералом Деколонгом, по избранному им пути, было неожиданностью и для местных административных должностных лиц. Шадринский комендант премьер-майор Кёних узнал случайно о движении отряда к Шадринску, когда отряд этот уже находился в Окуневской слободе, т. е. уже приближался с половины дороги к Шадринску.

«Уведомился, что ваше превосходительство изволите близ здешних мест обретаться, – писал Кёних Деколонгу, – того ради, не премину донести о здешних обстоятельствах, которые уже злодейским ядом наполнены: весь Долматов монастырь окружен, да и около здешнего города деревни, не далее верст десять, все неприятельской стороне предались и так теперь проезду никакого нет»[89].

По прибытии в Окуневскую слободу генерал Деколонг получил сведения, что командированные по его распоряжению из Петропавловской крепости две роты местного батальона, под командою секунд-майора Фишера, следовавшие из Петропавловска через ІІІадринск и Долматов, благополучно 31 января дошли до Екатеринбурга и вступили в распоряжение полковника Бибикова[90].

Что же касается до 12-й легкой полевой команды под начальством премьер-майора Жолобова, которой приказано было следовать из Омска кратчайшею дорогою на Ялотуровск и Шадринск, для соединения с отрядом генерала Деколонга, то эта команда была уже в близком расстоянии от пределов Исетской провинции.

Предпринятое генералом Деколонгом движение нисколько не сообразовалось с предначертаниями главнокомандующего Александра Ильича Бибикова.

Озабочиваясь положением дел в Оренбургском крае, Бибиков еще отношением от 20 января (полученным Деколонгом 18 февраля, в Окуневской слободе) просил генерала Деколонга с своими войсками сделать движение к Оренбургу, «показывая вид, что идете к Башкирии, дабы тем сделать диверсию злодею и в то же время транспортировать провиант и фураж для Оренбурга, употребив к тому всю возможность и старание. Сие содействие со стороны вашей крайне необходимо нужно, дабы отовсюду стеснять главную злодейскую толпу и чтобы наискорее освободить Оренбург и весь этот край очистить. Город Кунгур также в опасности находится, будучи уже два раза злодеями атакован и распоряжениями прибывшего туда майора Попова с рекрутами, которых набрал он в Пермской провинции, злодейские толпы не отогнаны. Для чего принужденным нашелся я, для спасения сего города, послать отсюда на подводах майора и кавалера Гагрина с двумя пушками и с знатным деташементом, предписав ему набрать себе из верных людей, для умножения своей команды, и с ними вместе стараться истребить злодеев, делая над ними возможные поиски. А притом накрепко приказал ему употребить всю возможность, чтобы не допустить злодеев в Екатеринбургскую провинцию ворваться»[91].

Отступление генерала Деколонга от Челябинска было действием совершенно противоположным тем предначертаниям, какие рекомендовались Александром Ильичом Бибиковым.

С удалением отряда к Шадринску поле преступной деятельности мятежников расширялось, причем вся Исетская провинция предавалась на разграбление. Ободренные отступлением войск, шайки мятежников стали быстро проникать и в Сибирскую губернию, опередив своим движением медленное отступление команды генерала Деколонга, почему эта команда уже на всем своем пути встречала взволнованное население, частью предавшееся на сторону мятежников.

Двигавшаяся из Ялуторовска в ІІІадринск 12-я легкая полевая команда[92], пришедшая в Шадринск 19 февраля, несколькими днями ранее отряда генерала Деколонга, на пути своем встретила уже все население по Сибирскому тракту взволновавшимся мятежом, причем самое деятельное участие в распространении мятежа принимало сельское духовенство приходов, расположенных по тракту, вследствие чего премьер-майором Жолобовым задержаны были и приведены в Шадринск, в числе главных бунтовщиков, совращавших крестьянское население к принятию присяги самозванцу, пономарь Барневской слободы, два священника и два диакона Маслянской слободы.

Остановившись с отрядом на несколько дней в Окуневской слободе и имея намерение от этой слободы двинуться прямо к Шадринску, генерал Деколонг направил по тракту к Ялуторовску следовавшую за отрядом провинциальную канцелярию, предоставив обывателям, покинувшим Челябинск, также следовать за этой канцелярией.

21 февраля Исетская провинциальная канцелярия прибыла в город Исетск, где расположилась до указаний Сибирского губернатора Чичерина, отправив всю казну в Тобольск под охраной конвоя, наряженного от войск и обывателей.

«К несчастию нашему, – доносили рапортом Исетский воевода Веревкин и его помощник Свербеев, – все здешнее население в верности колеблется, также в семидесяти верстах от Исетска винокуренные казенные заводы Ертарской, Бутвинской и Боровлянской, на коих вольнонаемных до тысячи человек народу, все взбунтовались и смотрителя их майора Полякова содержат под караулом»[93].

Волнение распространилось и на население главного Сибирского тракта и путь между Екатеринбургом и Тюменью, по донесению Тюменского коменданта подполковника Устьянцева, был пресечен, «мятежные подзаводские крестьяне по почтовой дороге заняли многие слободы, дойдя до Беляковской слободы, население которой и присовокупилось к их воровскому сообществу. В селе Тугулыме, Тюменского дистрикта, учреждена засека и поставлена из посадских и крестьян вооруженная копьями застава, но только весьма жалко, что солдат в Тюмени не более 50 человек, и потому злодейский их путь по дороге воспрепятствовать нечем и город Тюмень от нашествия оных злодеев обстоит в крайней опасности»[94].

Население юго-западной части Сибирской губернии, пограничной с Исетской провинцией, во многих местностях переходило к прямому восстанию, почему управитель Ялуторовского дистрикта Бабановский доносил генералу Деколонгу, что «подведомственные ему крестьяне слобод Иковской, Белозерской и Марайской взбунтовались; в Иковской же слободе капитан Смольянинов с командою резервных и отставных солдат долго защищался против мятежной толпы, но после потерь должен был сдаться. Мятежники, перевязав капитана Смольянинова и комиссаров Хахилева, Касьяновского и Щепкина, тирански мучили капитана Смольянинова, сняв с него сначала кожу, повесили, тело же его бросили под гору на съедение собакам. Связанные комиссары, по доставке в Курганскую слободу, под угрозою смертной казни и истязаний, приведены к присяге Петру Третьему и Их Императорским Величествам Павлу Петровичу и Наталье Алексеевне и за сим увезены неизвестно куда. Партия злодейская состоит в Курганской слободе из 700 человек, под командой полковника. От других слободских крестьян того же злодейства ожидать надобно, и по неимению достаточной военно-регулярной команды тех бунтовщиков усмирить нечем»[95].

Волнение, распространившееся среди населения Сибирской губернии и охватившее уже громадную по пространству площадь, отразилось и на Киргизскую степь.

Киргизы Средней орды, находившиеся до того времени в спокойствии, сдерживаемые в покорности своими старшинами, а частью и вооруженным состоянием Сибирской пограничной линии, стали чаще переходить эту линию с целью грабежа русских селений. Орда киргиз, напав на слободы Курганскую и Утяцкую, разорив часть этих слобод, взяла в плен многих крестьян. Собравшиеся толпы других крестьянских селений, вместе с крестьянами пострадавших слобод, двинулись в погоню, перебили многих киргиз и, отбив пленных крестьян, получили в добычу 100 верблюдов и до 3000 лошадей. Эта большая добыча, видимо, соблазнила крестьянское население, почему новая вооруженная толпа крестьян в 300 человек, с одной пушкой, перейдя пограничную линию между редутами Песчаным и Алабужским, двинулась в степь для разорения и захвата киргиз[96].

Киргизское население Средней орды, пограничное с Сибирскою линиею, несмотря на все попытки мятежников сделать его своим единомышленником, ограничивалось исключительно набегами с целью грабежа и баранты, а потому, не нападая на крепости и редуты, а пользуясь общим замешательством в крае, оно лишь участило свои набеги на русское крестьянское население, грабя как мятежников, так и мирных сельских обывателей.

Насколько киргизы не причастны были мятежническим замыслам, доказательством тому может служить то, что у некоторых административных деятелей, заинтересованных скорейшим умиротворением края, возникали даже проекты о восстановлении спокойствия и порядка среди мятежного русского населения призывом киргизских орд.

Такой оригинальный проект был представлен в Правительствующий Сенат для донесения Ея Императорскому Величеству, а также был сообщен генералу Деколонгу Исетским воеводою Веревкиным, с общими соображениями о способах к скорейшему водворению порядка.

«Я, как прямой сын отечества, – писал Веревкин генералу Деколонгу, – под смертной казнью осмеливаюсь вашему превосходительству прямо утверждать, что в линейных крепостях, со всеми их гарнизонами, ни малейшей государству, а особливо всей Исетской провинции, надобности нисколько нет. Все оные гарнизоны с их командирами, бригадирами и многими господами полковниками в нынешнее крайне важное и нужное государству время теперь в крепостях своих без малейшей службы находятся. А если бы оные все выведены были вашим превосходительством, бросив свои крепости, которые нисколько ничего не стоят, исключая провианта, внутрь провинции в пригороды, то бы от оных наиважнейшая и преполезнейшая польза государству последовала. Исетскую провинцию на линии множество крепостей, с немалым числом гарнизона, заграждают или закрывают расстоянием не менее 600 верст, а все русские селения преклонились самопроизвольно воровской злодейской толпе. Всенижайше представляя, прошу, дабы благоволить изволили, от всех крепостей, не оставляя ни в одной, господ комендантов снять со всеми их гарнизонными командами и вывести внутрь провинции в пригороды и особливо в Исетской провинции и Сибирской губернии, на сей же случай призвав и киргиз-кайсаков и послав на все те бунтующие слободы разорение. Обо всем мною представлено в Правительствующий Сенат для донесения Ея Императорскому Величеству»[97].

Одновременно с приведенным проектом, осуждавшим существовавшую систему военных действий к подавлению мятежа и возлагавшим надежды на киргизское население, как на пособника для правительственных мероприятий при водворении спокойствия, генералом Деколонгом получались постоянно донесения от начальников дистанций Сибирской пограничной линии о существовавшем будто бы опасении и нападении со стороны киргиз и о недостаточной защитности крепостей и редутов, в случае нападения киргиз и мятежников.

Участившиеся грабежи и набеги киргиз в районе Петропавловской дистанции устрашили коменданта Петропавловской крепости бригадира Сумарокова, который потому также просил у генерала Деколонга распоряжений для усиления состава войск, в особенности в крепостях его дистанции, как сопредельной с местностями Сибирской губернии, объятых мятежом. При этом Сумароков указывал, что в ведении его дистанции, т. е. на пространстве линии от редута Песчаного до Петропавловска, считая в том числе и Петропавловскую крепость, не осталось ни одного батальона, за выкомандированием 2-х рот в Екатеринбург, также в плохом состоянии находился в крепостях и редутах состав артиллерийских орудий[98].

23 февраля генерал Деколонг вступил с своим отрядом в Шадринск. Этот город, составлявший центр управления Шадринского дистрикта Исетской провинции, в военно-административном отношении принадлежал к Зверинологовской дистанции, заключавшей в своем составе крепости: Зверинологовскую, Усть-Уйскую, Крутоярскую и пригород Шадринск. Боевые регулярные силы этой дистанции заключались в одном батальоне, части которого размещены были в поименованным крепостях с их редутами и в г. Шадринске. Всех регулярных войск в Шадринске насчитывалось не более одной сотни из состава рядовых Зверинологовского батальона[99].

Соединившись в ІІІадринске с 12-ю легкою полевою командою, получая со всех сторон известия о распространении мятежа с просьбой об оказании помощи, генерал Деколонг долгое время не знал на что решиться.

Опасаясь за свой тыл, он оставил намерение идти к Екатеринбургу, несмотря на то что осажденный мятежниками Долматов монастырь давно уже ожидал его помощи.

Еще с 11 февраля Долматов монастырь выдерживал нападение мятежников благодаря энергичной деятельности экономического казначея секунд-майора Заворотного и иеромонаха Вонифатия, воодушевлявших к защите крестьян, укрывшихся за стенами монастыря.

Осаждавшею монастырь толпою мятежников командовал пугачевский полковник Прохор Нестеров с помощниками: есаулом Тимофеем Таракановым и сотником Никитою Бушуевым.

Из дневника, веденного во время осады секунд-майором Заворотным, представленного генералу Деколонгу, видно, что осадное положение монастыря длилось с 11 февраля по 1 марта.

Первого марта, в одиннадцатом часу пополудни, монастырцы увидели, вниз по реке Исети, вдали густой дым: то бежали от Шадринска толпами злодеи к селу Николаевскому, где забили в набат с колокольни для общего сбора бежавших. Собравшись в селе Николаевском, мятежники стали скоро выезжать по дороге к Теченской слободе, по направлению к Челябинску. Видя замешательство мятежников и предпринятое ими движение к отступлению, монастырцы производили по толпе, с пяти бастионов, пушечную и ружейную стрельбу, а затем отправили из монастыря для поимки команду в 40 человек, «которою немало злодеев побито, до смерти ранено, а живых больше 40 человек приведено в монастырь, причем от злодеев отбита одна трехфунтовая пушка и три мортиры».

Поводом к столь неожиданному для монастырцев отступлению мятежников было известие о предпринимаемом будто бы генералом Деколонгом движении со всеми своими силами к Долматову.

Генерал Деколонг, имея в своем распоряжении три легких полевых команды, видимо, не считал достаточным этих сил против мятежников и потому предпринимал, лишь по временам, из Шадринска небольшие вылазки против мятежнических шаек, бродивших по окрестностям. Наиболее сильное поражение войсками его отряда во время вылазок нанесено было мятежникам 9 марта 1774 года при Уксянской слободе.

Выступив из Шадринска с отрядом в 900 человек и артиллерией, под слободою Уксянскою, отстоящею в 42-х верстах от Шадринска, Деколонг встретил толпу мятежников в 7000 человек с 31 орудием.

Не доходя помянутой слободы под деревнею Голухиною, несмотря на превосходство силы бунтовщиков и глубокие снега, препятствовавшие установить позицию, он разбил наголову мятежников, «обратя их в бег, куда кто поспел и как слышно, – писал Деколонг, – кои не пришли в чувство, ударились к Челябе, а другие по своим домам, из коих с повиновением у меня ныне являются.

Побито примерно до тысячи с лишком, в плен взято и захвачено бывших в Куртамышском гарнизоне и в других местах военных разных наших чинов 28, да разного звания людей 130 человек». Вся артиллерия мятежников попала в добычу отряда Деколонга, а именно: 27 пушек, 4 мортиры с большим числом снарядов.

Оповещая генерала Скалона об успехе своих военных действий, генерал Деколонг писал ему, что этот пример гибели мятежников, «устрашая их, обращает просто в невежество погруженный народ на путь истинный, который великими толпами, приезжая из деревень, является с повиновением, а отсюда, по увещании, отпускается в их жительства. Теперь при сем благополучии здешние окрестные места остаются как будто в безопасности»[100].

Взятые в плен мятежники были преданы суждению ІІІадринской управительской канцелярии, определение которой было конфирмовано 18 марта 1774 года генералом Деколонгом.

Из числа осужденных 26 человек приговорены были к смертной казни через повешение, 44 человека, «дабы им впредь чинить было не повадно, в страх другим, наказаны плетьми», 4 человека биты батожьем.

Среди повешенных были 10 казаков Тюменского ведомства, главная виновность которых заключалась в том, что будучи командированы из Тобольска в Екатеринбург для зашиты заводов, предались на сторону мятежников в Кыштымовском заводе Демидовых и при пособничестве бунтовщиков связали своих командиров майора Чубарова и поручика Кологривова, связанных отвели к пугачевскому полковнику Ивану Никифорову Грязнову, имевшему в то время пребывание на Косатурском заводе. Предавая своих командиров в руки мятежников, просили их повесить, и эта просьба тогда же была выполнена по приказанию Грязнова, после чего поступили в команду этого Пугачевского атамана, ходили с ним под Челябу и неоднократно сражались с войсками генерала Деколонга.

Остальные лица, над которыми приведена была в исполнение позорная казнь, были преимущественно заводские и Исетской провинции крестьяне, уличенные в распространении мятежа и взятые в плен при Уксянской слободе с оружием в руках.

В числе лиц, взятых в плен из толпы мятежников и также сужденных Шадринской управительской канцелярией, был священник села Иванищевского Иван Федоров Некрасов. Этот священник признан был виновным в том, что когда по приглашению крестьян села Иванищевского толпа мятежников, предводительстуемая крестьянином Гусевым, вступила в это село, он встретил мятежников в епитрахили, с крестом и колокольным звоном, затем читал привезенный Гусевым указ от третьего императора и служил молебен за этого императора. По окончании же молебна, взяв вина из питейного дома в свой дом, пил за здравие третьего императора. О виновности Некрасова определение Шадринской управительской канцелярии, конфирмованное генералом Деколонгом, было следующего содержания: «Хотя священник Некрасов по всем государственным правам подлежит смертной казни, но как он духовного чина, то об нем представить в главное рассмотрение высшей команды»[101].

На основании обнародованных Святейшим синодом 20 марта 1774 года печатных увещаний священник Иван Некрасов в числе пятнадцати священно– и церковнослужителей Тобольской епархии, а именно священников: Федора Зубарева, Лаврентия Антонова, Якова Лапина, Петра Лапина, Егора Бардакова, Ивана Андреева, Федора Болярского, Саввы Вавильева, Ивана Хитрова, Степана Хабарова, Федора Луккова, Ивана Гусева, причетников Тимофея Бурцева, Павла Новопашенного – извержен был из священства, отлучен от церкви, предан проклятию, лишен сообщения православных христиан и затем предан был гражданскому суду[102].

Получив донесение от коменданта Петропавловской крепости бригадира Сумарокова о неспокойном состоянии киргиз, ввиду нападения на их аулы крестьян Сибирской губернии, а также донесение управителя Ялуторовского дистрикта надворного советника Бобановского о беспорядках в многих слободах, генерал Деколонг сделал распоряжение, чтобы следовавшая из Кузнецка 13-я легкая полевая команда под начальством премьер-майора Эртмана повернула от г. Петропавловска к северу, а именно по направлению к Ялуторовску.

20 февраля премьер-майор Эртман прибыл с командою в Петропавловск и 24-го был уже в селе Голышманове, приближаясь к Курганской слободе, получив указания генерала Деколонга: «По возможности, как эту слободу, так и другие в бунт вступившие, стараться очищать от злодеев не только прогоняя, но и истребляя».

Для усиления кавалерийского состава следуемой команды прикомандировано было к ней 50 человек казаков с Сибирской пограничной линии, так как вообще при поисках и преследовании мятежников, толпы которых в большинстве состояли из всадников, встречался недостаток начальниками команд в кавалерии[103].

Возложенное поручение премьер-майор Эртман выполнял с большим успехом: разбивая и преследуя мятежников, он водворил спокойствие во многих слободах и деревнях Сибирской губернии.

4 марта премьер-майор Эртман с своею командою прибыл в слободу Осиновую. При рекогносцировке местности и поисках командированным отрядом, под начальством капитана Орешкова, обнаружено было, что во всех соседних деревнях, прилегающих к слободе, находятся значительные скопища бунтовщиков, нападавших на отряд во время исполнения данного ему поручения. Потерпев неудачи при столкновении с отрядом, толпы мятежников из разных деревень двинулись вниз по Тоболу к слободе Пуховой. 6 марта вся команда премьер-майора Эртмана выступила из деревни Шадриной к Пуховой слободе, получив по разведкам сведения, что в этой слободе состоялось соединение всех мятежнических сил. Не доходя верст шесть до слободы, команда встречена был этою толпою, рассыпавшеюся на обширном пространстве и начавшею производить нападение отдельными своими частями. Несмотря на глубокий снег, затруднявший движение, и на беспрестанные с разных сторон нападения мятежников, команда не переставала продвигаться, удачно обстреливая мятежников и нанося им существенные потери. Находясь в полутора верстах от слободы, команда перешла в наступление, ударив всеми своими силами на мятежников, которые скоро пришли в замешательство.

Мятежники, атакованные драгунами под командою поручика фон Трейблюта и казаками под командою прапорщика Черноусова, не выдержали натиска и обратились врассыпную, очистив слободу.

По показаниям лиц, бывших в плену у мятежников и освобожденных, по рассеянии их скопища, численный состав всей толпы, разбитой при этой слободе, простирался до 3000 человек, в значительной части состоявшей из донских и яицких казаков, а также башкир. Положено было на месте убитыми до 600 человек мятежников и отобрано было: пушек чугунных на лафетах 5-фунтовых 2, 3-фунтовых 3 и фунтовых одна; ядер 3-фунтовых 250, гранат 245, казачьих пик 500. Взято в плен 130 человек.

Предводитель мятежников атаман Ковалевский, преследуемый казаками команды прапорщика Черноусова, был убит. Главный же сообщник его хорунжий Матвей Скорин взят был в плен. «В страх другим, в доказательство того, что это государственные злодеи, воры и разбойники», труп атамана Ковалевского был повешен в слободе Пуховой, рядом с ним на той же виселице повешен был и ближайший его сотрудник Скорин[104].

После разбития злодейской толпы под Пуховою слободой, писал Чичерин генералу Деколонгу, «поисками и расспросами изменников и возмутителей явно открылось, что все слободы заражены были изменою и предательством, благоразумным же и храбрым поступком премьер-майора Эртмана началось истребление их.

Уповаю, произвело в слободах раскаяние. Он теперь следует по стоящим рекою Тоболом слободам; есть ли не встретится ему сопротивления, надеюсь, сии слободы очистит. Но, однако, остающимся за спиною его доверять нельзя, не можно думать, чтобы хотя малым числом-де не скрывались злодеи. Жители по вкоренившемуся в них умыслу страхом только теперь объяты, а в самом деле весьма долго останутся сомнительными. Другие же слободы, будучи не по пути г-ну Эртману, по сие время еще не приходят в раскаяние и тем непосредственно наносят опасность»[105].

При этом письме Чичерин препроводил генералу Деколонгу «реестр главным бунтовщикам и изменникам, имена которых дознаны были от лиц, взятых в плен при слободе Пуховой»:

Белозерская слобода: староста Яков Мельников, рукоприкладчик Кирил Попов, казачий сотник Михей Топорков, казак Григорий Лагунов (усерднейший злодей), казак Федор Жерноков (беглый из команды Деколонга), солдат Никита Пуртаф, 8 человек крестьян Белозерской слободы, крестьянин Исетского пригорода Башкирцев.

Иковская слобода: староста Филат Быков, рукоприкладчик Федор Шорин, посланные из слободы к злодеям поверенные крестьяне: Иковской слободы Арсений Чунин, Кизакской слободы Федор Замаралов.

Марайская слобода: староста Иван Высоких, рукоприкладчик Петр Сафонов, пушкарь Иван Меньшиков, казак Иван Урванцев, сборщик Василий Шмаков, отвозивший деньги мятежникам, целовальник Ягев, целовальник Назаров.

Курганская слобода: староста Комшилов, крестьяне Гонцов, Катанаев; священник слободы Лаврентий Антонов, главный предатель и изменник; отставной дьячок Гавриил Кошкарский, приведший толпу мятежников в Курган.

Усть-Суэрская слобода: староста Филипп Неупокоев, сотник Осип Коркин, сотник Василий Топорков, копеист Василий Прогопопов, казаки: Антон Шишков, Афанасий Десятов, Прокопий Десятов, Прокопий Попов, крестьяне: Скрябин, Пиригримов.

Суэрской острог: старшина Тихон Смолокуров.

Утяцкая слобода: атаман Авраам Широносов.

Солтарайская слобода: атаман Карп Дубровин, есаул Родион Слудков.

Верх-Суэрская слобода: староста Петр Мурашев, крестьяне: Ошурков, Конорин, Привиков, сотник Кокорин.

Кизакская слобода: выборный Евдоким Журавлев, крестьяне: Погадаев, Замиралов, Туманов, Банин.

Дворовый человек коллежского асессора Павлуцкого Федор Калугин, один из главных злодеев, состоял атаманом у возмутившихся крестьян.

В особенности Денис Иванович Чичерин просил вменить командам о поимке тех, которые первые внесли зло мятежа в Утяцкую слободу, сделав возмущение, а именно: Андрея Тюменева и главного злодея Семена Новогородова.

Дальнейшее следование команды Эртмана шло через слободы Казакскую, Верх-Суэрскую и Марайскую. Всюду крестьянское население, приносившее раскаяние, приводилось к подтвердительной присяге. В Кизакской слободе находившаяся партия мятежников в несколько сот человек при приближении команды разбежалась; задержанный же атаман этой партии есаул казак Арзамасцев отправлен был в Тобольск в распоряжение губернатора[106].

«С другой стороны, – писал Чичерин Деколонгу, – к городам Шадринску, Краснослободску и к Тюмени возмущения и предательство по всем слободам, селам и деревням так рассыпались, что осталась только ближняя к Туринску и к Московскому тракту Ирбитская, а в Краснослободском Курганская и Чюбаровская слободы. Однако посредством доставленных туда команд, не оставляя нисколько в Тобольске, собранные и вооруженные там люди, будучи подкреплены, не могли поколебаться. Высланные из Тюмени Краснослободска и Туринска обер-офицеры, благоразумно предводительствуя, в немалом числе начали очищать селения. Беляковская слобода, более других будучи занятая, разбитием злодейской партии очищена, жители в верности утверждены. Прочие села и деревни, по вступлении команд, также приходят в раскаяние. Екатеринбурго-Тюменская дорога очищена высланными из Тюмени Тобольскими командами при порутчике Раздуеве, который, разгоняя толпы, слободы утвердил вновь присягою. Отправленными же из Тобольска в Краснослободск командами под предводительством капитана Плешивцева и подпоручика Феофилова злодейские партии разбиты, слободы Екатеринбургского ведомства Пышминская и Краснослободская, Юрмыцкая, Уяровская, Учецкая, Байкодовская и Юрмач покорены и присягою утверждены. Главные возмутители и предводители переловлены, из которых большая часть священники»[107].

На просьбу генерала Деколонга о присылке еще рекрут из Тобольска для подкрепления ими гарнизона в Челябинске Чичерин, уведомляя, что он исполняет это желание и посылает 100 вооруженных и обмундированных рекрут, жаловался на недостаток офицеров и на неблагонадежный контингент существующего состава:

«Из офицеров у меня остались только известные вашему превосходительству четверо: Р. М. Р. Э. Я с и прискорбием взираю на них, сожалея, что сия негодная саранча, произросшая для человека, хлеб пожирает, сии твари посрамление не только чину, но и роду человеческому. Вся моя надежда в Тобольске – один плац-майор и один капитан, из них последнего нахожусь принужденным отправить в Челябинск».

Обнаруженная при борьбе с мятежниками неблагонадежность состава казачьих команд, снаряжавшихся из выписных и городовых казаков, часто изменнически передававшихся на сторону бунтовщиков и выдававших без всякого сопротивления своих командиров на позорное истязание, выдвинула вопрос о необходимости увеличения регулярной кавалерии при легких и полевых командах. Необходимость в кавалерии встречалась при каждом столкновении с мятежниками, которые только с помощью кавалерии и могли быть задерживаемы при уклонении их от прямой борьбы с пехотными регулярными командами.

Поэтому соглашением генерала Деколонга с Сибирским губернатором, подписанным обоими 20 марта 1774 года положено было при каждой полевой команде из одной пехотной сформировать по одной конной роте[108].

По поводу сформирования конных рот местною властью, без испрошения на то распоряжения Военной коллегии, Чичерин писал Деколонгу: «Я не сумневаюсь, чтобы высшия правительства сие не изволили принять за благо, что издержание малой суммы казны может быть избавлением от гибели целых провинций».

В видах восстановления спокойствия на линии, а главным образом для предотвращения нападения тобольских крестьян на киргизские аулы, сформирована была, по распоряжению генерала Деколонга, команда из войск, расположенных по крепостям и редутам Сибирской линии, под начальством секунд-майора фон Трейблюта, в составе 442 человека при 4-х орудиях (316 регулярных, 103 иррегулярных, 22 артиллерии). Этой команде, двинутой из Омска, поручено было проследовать до редута Песчаного и затем идти на Курган селениями для соединения с 13-ю легкою полевою командою, водворяя спокойствие в мятежных селениях и приводя к подтвердительной присяге жителей[109].

Опасаясь влияния мятежа, возникшего среди селений, прилегающих к Сибирской пограничной линии, генерал Скалон, временно командовавший линейными войсками, в видах умиротворения взволнованного населения, обращался с нижеследующим объявлением к крестьянам Исетской провинции и Сибирской губернии:

От генерала-майора и кавалера Скалона

ОБЪЯВЛЕНИЕ

«Удивительное дело, что сибирские крестьяне в Куртамышском и в протчих около оного неподалеку ведомствах превратились к такой же стороне известного возмутителя и разбойника, который было появился в Оренбургской губернии, и коей его ж самыми сообщниками, по раскаянии от злодейства, увезен в Санктпетербург.

Совокупясь с некоторыми магометанцами, истинными бусурманами, всему и христианскому роду истребительными крайними злодеями, чинят такие ж возмущения, к действительному своему ж собственному разорению, которое в самом деле от войск Ея Императорского Величества уже много видят: сколь великое число побито и другими образы истреблено.

Но между тем сожалетельно таких, кои к сему ни малейшего участия не имеют, а поневоле в том протчими самыми злодеями, на тот путь богомерзкий ведомы, пачеже жен и детей их, которых души погибшие совсем не знают про то, а потом лишаться всего бывшего к их благополучному житию и изобилию.

Императорское Величество наша Всемилостивейшая Государыня, по природному своему матернему ко всему ее отеческому милосердию, оное к раскающимся от злодейства сколь велико простирает, о том всякому давно известно.

То я, последуя сему, всем вообще и каждому особливо таким жителям, будучи ослепленным обольщением от подосланных подговорщиков, от истинного моего сердца объявляю, чтобы от таких неполезных себе возмущениев, раскаяся как перед Богом, так и перед Ея Императорским Величеством, чистосердечно конечно, не только б отстали и совсем удалились и приходили к командирам военным или гражданским, где только кому способно будет, без всякой боязни.

Уверяю притом точно, что они непременно от Ея Императорского Величества со всеми бывшими преступлениями всемилостивейше прощены будут.

Такие, которые на сие обратятся, старались бы поколику возможно протчих, оставшихся и шатающихся, так, как и башкирцев в закоснелости пребывающих, ловить и приводить к тем военным и гражданским командам. Если же, паче чаяния, оттого не отстанут, то уже паки без всякого помилования увидят дальнейшее и не малое, как ныне, но вящее от войск истребление. Уверяю от истинности и сожаления моего таковых, пропадающих. Впротчем к раскающимся пребываю благосклонным».

10 экземпляров этого объявления отослано было премьер-майору Эртману для распространения среди крестьянского населения взволнованного мятежом Ялуторовского дистрикта. 4 экземпляра было вручено секунд-майору фон Трейблину, двигающемуся с своим отрядом с Сибирской линии в Ялуторовский дистрикт. Один экземпляр вручен был в Омске, 19 марта, генералом Скалоном крестьянину Сибирской губернии в надежде на его пропаганду среди населения[110].

Объявление это не имело успеха, крестьянское население Исетской провинции и Сибирской губернии не переставало волноваться, несмотря на уверение начальников команд о совершившейся будто бы выдаче самозванца в руки Правительства.

Разбив мятежников под Пуховою слободою, премьер-майор Эртман, подвинувшись вниз по течению Тобола и остановившись в Иковской слободе, предпринял поиски злодейских партий к слободе Курганской.

Посланный Эртманом 18 марта для разведок из Белозерской слободы солдат Афонасьев захвачен был курганцами и повешен. Поэтому для получения сведений о мятежниках 19 марта была командирована егерская команда под начальством подпоручика Лосенкова с 20 драгунами, 50 казаками при прапорщике Черноусове и одном орудии. Эта команда доходила до Белоярской деревни и затем возвратилась, рапортовав об огромном скопище мятежников. Едва только команда возвратилась к отряду, караулом досмотрена была огромная бегущая толпа мятежников в 5000 человек по направлению от Кургана к Иковской слободе, к месту расположения отряда. Барабанною тревогою команда выстроена была во фронт для принятия нападения. Толпа, окружа слободу, рассыпалась партиями; превосходство ее сил заставило премьер-майора Эртмана укрепиться батареями в слободе, открыв по мятежникам артиллерийский огонь, 21 числа мятежники, выбрав в версте от слободы позицию и поставив там свои орудия, укрепились шанцами и открыли сильную пальбу, совершенно, однако, безвредную для защитников слободы. 22 числа на рассвете премьер-майор Эртман предпринял атаку, отрядив секунд-майора Фадеева с одною мушкатерскою и одною конною ротами, а также с казаками, приказал наступать на укрепленные неприятельские батареи. Эта команда дружным натиском скоро овладела неприятельской позицией, захватив две 3-фунтовых пушки.

Видя успех высланной команды, Эртман двинулся на неприятеля с остальными силами. Потеряв укрепленную позицию и видя сильный натиск регулярных войск, которые меткими ружейными выстрелами наносили чувствительные потери, мятежники пришли в замешательство и бросились в бегство по направлению к Курганской слободе. При преследовании бежавших захвачено было в плен крестьян и отставных солдат 52 человека, из числа которых, по разбирательстве, некоторые в страх другим повешены и поколоты, другие с достойным наказанием в домы свои отпущены. По показаниям лиц, захваченных в плен командою, численность нападавшей мятежнической толпы простиралась до 5000 человек, в составе которой большая часть была башкир и яицких казаков. Побито было злодеев при преследовании 700 человек, «но еще чаять можно и более, потому два дня они побитые тела затаскивали и хоронили в снег». Потери команды были ничтожны, убито 5 нижних чинов, тяжело ранено 5 нижних чинов. Донося генералу Деколонгу об успехе оружия своей команды, премьер-майор Эртман в особенности лестно отзывался о действиях секунд-майора Фадеева.

«Все состоящие в команде моей обер-офицеры, – доносил Эртман, – каждый по своему званию твердое неустрашимое множество производили, а не меньше того унтер-офицеры, капралы, нижние чины с достойною похвалою»[111].

24 марта премьер-майор Эртман вступил без сопротивления в Курган, так как мятежники отступили к Утяцкой слободе: «Каково число мятежников, – писал Эртман, – достоверно знать не могу, но от них не предвижу никакой опасности, потому что они имеют всего две самые малые пушки, пороху же вовсе имеют недостаточно»[112].

Мятежническая толпа, собравшаяся в Утяцкой слободе, находилась под командою атамана Семена Новогородова и есаула Тимофея Бурцова, о поимке которых, в особенности Новогородова, так озабочивался Денис Иванович Чичерин.

Соединясь с командою секунд-майора фон Трейблюта, шедшей с линии от редута Песчаного, премьер-майор Эртман 28 марта отправил эту команду вперед к слободе Утяцкой до деревни Фатерской. 29-го, оставив в Курганской слободе весь обоз под прикрытием небольшой команды, выступил со всеми силами также к деревне Фатерской, где узнал, что предводитель мятежников атаман Новогородов, оставя две чугунные пушки, бежал с толпою не более 200 человек; остальные мятежники, в большинстве крестьяне, рассеялись и разбежались по селениям.

Донося об успешных действиях своей команды, Эртман удостоверял генерала Деколонга и Сибирского губернатора Чичерина, что пройденная его командою местность со всеми слободами находится в полной покорности.

Заинтересованный в деле умиротворения мятежа Денис Иванович Чичерин, зорко и постоянно следивший за всем ходом событий, волновавших сибирское население, писал в конце марта І774 года генералу Деколонгу:

«По милости Божией злое пламя утихает, злодейские толпы высланными командами разогнаны, слободы приведены в покорность, так что по выступлении команд подговорщиков сами ловят и ко мне приводят. Всему причина пьяные наши попы. Вчера ко мне привели из Байкаловской слободы, который не только первый возмутитель, но и сам ездил в злодейскую толпу, перевязавшись по их обычаю белою холстиною, уговаривал и склонял злодеев вступить в оную слободу и привел оных. При сражении под деревней Кобылкиной сам предводительствовал, при разбитии бежал в стоянку разбойника и атамана Ковалевского и там в сражениях против премьер-майора Эртмана предводительствовал. По разбитии бежал в главную толпу, где и против вашего превосходительства в сражении был. По истреблении вами той толпы возвратился в свою слободу с радостным объявлением тем крестьянам, что команда ваша разбита и ваше превосходительство взяты в плен. Уверяет, что он сам видел Императора и что он со всеми силами поворотил к Тобольску. Усиленно склонял к измене, чтобы немедленно ехали они в помощь. Однако случившеюся командою подпоручика Феофилова, разъездными гусарами, по уведомлении крестьян, схвачен и приведен сюда.

Таковых же двух попов ведут ко мне из Беляковской слободы.

Курганской слободы поп Лаврентий Антонов, как ныне оказалось, еще в генваре месяце ездил в Оренбург в злодейскую толпу, увещевая оных прийти в Курган и в Утяцкую слободу. Все крестьяне к принятию злодеев от него склонены были. Крестьянам же дал такое злодейское наставление, присоветовав, чтобы все оные добровольно единодушно вооружились и затем соединились с военною командою под видом отражения злодеев, так как военная команда, видя их своими сотоварищами, не будет их опасаться, тогда ее всю легко схватить будет можно, что и исполнено.

Он был главным атаманом и командиром слобод Курганской, Утяцкой, Иковской, первый был советник смертной казни взятых офицеров. Ваше превосходительство, прошу предписать г-ну премьер-майору Эртману, о чем от меня писано, чтобы как наивозможно старался его схватить. Впрочем, милостивый государь мой, у нас все благополучно, только я как курица вынеслась, выкомандировав во все места людей. Моя осталась надежда – одни сограждане, которые все вооружились, а оставшиеся солдаты самые сущие злодеи, которых давно уже по десяти раз должно было повесить. Из Петербурга и Казани никакого известия не имею, одно только то, что герцог Курляндский женился на дочери покойного князя Бориса Григорьевича Юсупова.

Как мы ныне постимся, так и вашему превосходительству посылаю осетра и постный желе, желаю кушать на здоровье»[113].

По последовавшим поискам разбежавшихся мятежников из Утяцкой слободы командированною премьер-майором Эртманом командою егерей, под начальством сержанта Зыкова, 3 апреля был пойман атаман Новогородов[114], который тогда же за крепким караулом был отправлен в Тобольск в распоряжение Дениса Ивановича Чичерина.

Отступление генерала Деколонга с главными военными силами к Шадринску вызвало общие жалобы главнокомандующему со стороны должностных лиц, которым вверялось управление в местностях, уже объятых мятежом и которые оставлялись Деколонгом совершенно без всякой опоры на силу военного оружия.

Признавая основательность заявления начальников отдельных частей и усматривая в действиях и распоряжениях генерала Деколонга несоблюдения предначертаний Военной коллегии и его предложений, Александр Ильич Бибиков 21 марта писал Деколонгу:

«К крайнему сожалению, получа об удалении вашем известие, принужден я вашему превосходительству по долгу службы сказать, что не представляю я из сего ничего полезного и с твердостию заключаю, что отбытием вашим из Челябы, не истребя во время бытности вашей вокруг ее злодеев, и поворотом от Екатеринбурга, не только дерзость и сила злодейские во всем тамошнем крае умножились, но и возомнят они иметь поверхность над войсками нашими. Следовательно, еще гораздо худших следствий ожидать от них надобно будет».

Уведомляя при этом об успехах отряда секунд-майора Гагрина, действовавшего близ Кунгура, Бибиков просил Деколонга предпринять что-нибудь из двух: или поспешить к Екатеринбургу, или же содействовать ему, обратя все силы против Башкирии[115].

Несмотря на настойчивые требования главнокомандующего об обнаружении твердых наступательных действий против мятежников, генерал Деколонг предпринял обратное движение к Челябинску только в первых числах апреля, убедившись из донесений премьер-майора Эртмана, командиров 10-й и 11-й полевых команд, производивших рекогносцировки местности, что значительные толпы мятежников удалились в Башкирию, местное же крестьянское и заводское население пришло в спокойное состояние.

Выступив в первых числах апреля 1774 года из Шадринска в Челябинск, генерал Деколонг сделал распоряжение о направлении к Челябинску же 13-й легкой полевой команды для сосредоточения своих сил.

Это движение отряда сибирских войск совпало с победами князя П.М. Голицына над толпами мятежников, предводительствованных самим Пугачевым под Оренбургом и совершенно разбитых при Сакмарском городке, после чего Пугачев бежал с небольшою толпою в Башкирию в надежде набрать там себе новых приверженцев.

Предпринимая как бы наступательное движение, генерал Деколонг не был осведомлен об оренбургских событиях: уведомление генерала Рейнсдорпа о победах князя Голицына получено было через месяц после события, а именно 4 мая.

Генерал Рейнсдорп, уведомляя отношением от 9 апреля о бегстве Пугачева, сообщал только, что легкие войска преследуют его по дороге в Башкирию, «приходящие же в раскаяние башкирские старшины к поимке общим нашим увещанием побуждаются, уповательно, ими упущен не будет. А как слышно, в Исетской провинции зараженные от сего злодея тамошние народы находятся в большем колебании, то уповаю, что ваше превосходительство не оставите о приведении их в прежнее спокойствие и должное повиновение»[116].

При этом Рейнсдорп препровождал составленное им и уже разосланное воззвание о поимке Пугачева:

«От генерала-порутчика и Оренбургского губернатора и кавалера Рейнсдорпа.

Исетской провинции всем: башкирскому, мещерякскому и татарскому народам.

ПУБЛИКАЦИЯ

Известный всем государственный злодей и возмутитель Пугачев с сообщниками его, по прибытии к Оренбургу войск Ея Императорского Величества, совершенно разбит. И хотя сам он злодей с десятью человеками бежал, от нас сильным образом преследуется. О чем всем, дав знать, предлагаю: оставя заблуждение ваше, в которое погрузились было вы по прельщению Пугачева от невежества своего, старатися в заглаждение той своей важной продерзости, учиненную в верности вашей Ея Императорсюму Величеству Всемилостивейшей нашей государыни, присягу вспамятовать и, держась оной, быть Ея Величеству в совершенном повиновении и жить по-прежнему добропорядочно и спокойно, и для уверения о сем, выбрав между собою, прислать ко мне депутатов.

Впротчем, поручаю вам собственно в доказательство верности вашей и его Пугачева с товарищами, ежели б он в жилищах ваших появился, поймать и под крепким караулом живого сюда или куда вам ближе представить: за что тем, кем Пугачев пойман и представлен будет, дано имеет быть из казны Ея Императорского Величества награждение десять тысяч рублев.

Буде же, паче чаяния, вы сего моего увещания не исполните и в прежнее спокойствие не придете, то яко изменники и нарушители общего покоя и благоденствия можете подвергнуть себя неизбежной гибели.

Оренбург, 2 апреля 1774 года».

Такие же воззвания, переведенные на татарский язык, препровождены были генералом Рейнсдорпом генералу Станиславскому, находившемуся в Орске, и всем дистанционным комендантам Оренбургской пограничной линии для объявления инородческому населению.

Одновременно с распространением воззвания генерала Рейнсдорпа среди инородческого населения Башкирии, по инициативе временно командовавшего на Сибирской пограничной линии генерала Скалона рассылалось среди того же населения «увещевание» от башкир и мещеряков, состоящих на службе на Сибирской линии, к своим единоплеменникам и татарам, находящимся в местностях объятых мятежом:

«УВЕЩЕВАНИЕ

Находящимся в Оренбургской и Сибирской губерниях башкирам, мещерякам и татарам.

Мы вас всех через сие уведомляем, что появившийся в Оренбургской губернии разбойник, прозываемый Пугачев, от самых его товарищей уже пойман и увезен в С.-Петербург. О чем и вы давно, уповательно, известны, а злодейские все его партии впрах везде разбиты, а люди которые перевешаны, а иные убиты; в коем числе, слышали мы, что из нашего закона башкирцев, мещеряков и татар немало погибло.

И не только люди пропадают от верноподданных Российской Всемилостивейшей Государыни воинских команд, но и от бунтующих российских злодеев. Жительства многие сожжены, и самые те пропадшие люди от точной своей глупости, и по тем бедственным обстоятельствам все оставшие, кои были вообще из наших с российскими в разбое, по разбитии бежали, как точно знаем, в Башкирию в прежние свои жительства.

Теперь подумайте сами, не можная правда: если бы был Государь, так конечно таких злых дел не делал, да и все б российские войска без всякого сопротивления ему бы покорились.

Ныне вам в последнее пишем и просим как возможно скорее прийти в прежнее своей Всемилостивейшей Государыни повиновение и послушание, а находящихся у вас русских разбойников всех до остатка выдать или самим приводить в города и крепости к командам, куда только будет способно, без промедления времени, чем, конечно, загладите свою вину и в принесенном повиновении почувствуете милость и оставлены не будете без довольного награждения. Затем непокорные, когда оного нашего письма не послушаете, то вскоре увидите себя от идущих со всех сторон российских войск во всей погибели и разорении, ибо от такого храброго российского воинского народа в никаких местах укрыться и спасения сыскать никто не может.

А мы о себе вас уведомляем, что живем на Сибирской линии с своими командами благополучно и во всем, что нам надобно ни было, довольны».

Сделав распоряжение о рассылке комендантам крепостей, как Сибирской пограничной линии, так и Оренбургской, сочиненного на татарском языке увещания, генерал Скалон писал им, что «уповательно, они рассеят где надлежательно и на российском диалекте»[117].

Ожидаемого успеха от этого увещания не последовало. Инородческое население не придало никакой веры этому увещанию, исходившему будто бы от своих единоплеменников, а одновременное появление двух противоречивых объявлений, из которых первым население приглашалось к поимки самозванца, а вторым оповещалось о том, что самозванец уже предан в руки правительства, естественно, не могло не подрывать совершенно авторитета этих объявлений, лживость уверения которых раскрывало лишь населению всю слабость местных правительственных органов к подавлению мятежа.

С удалением Пугачева в Башкирию князь М.П. Голицын, обращая внимание генерала Станиславского и комендантов крепостей Троицкой и Верхнеяицкой на угрожающую опасность, сообщал им, что, по-видимому, Пугачев пробирается к сибирским границам, почему надо употребить все способы к заграждению ему пути, если он захочет пройти через пограничную линию, защищенную крепостями[118]. «Сверх сил моих препоручается, – доносил де Фейервар генералу Деколонгу, – видно, что линейных крепостей слабое состояние его сиятельству неизвестно, ибо не только из крепостей выходя злодеев истреблять, их стремления останавливать, но и самих крепостей с в них жительствующими защищать нечем. В сем случае полезные меры взять зависит от вашего высокопревосходительства».

С удалением Пугачева внутрь Башкирии потянулась за ним и вся его злодейская толпа, рассеясь на огромном пространстве предгорья Урала, завлекая в свою среду новых приверженцев из башкирского населения.

Северо-восточная часть Оренбургской пограничной линии, некоторое время отдыхавшая от набегов мятежников, вновь сделалась средоточием разбойнических похождений.

Коменданты крепостей Верхнеяицкой, Карагайской, Магнитной доносили об усиленном нападении башкир: «От нападения мятежников линейные крепости моей дистанции отдыху не имеют, – писал де Фейервар, – в страх другим двух злодеев повесил и четырех нещадно плетьми высек».

Новому и скорому восстановлению сил мятежников способствовала неожиданная смерть главнокомандующего А.И. Бибикова, скончавшегося 9 апреля в Бугульме.

Мятежники снова воспряли духом. Официальное известие об этой утрате получено было генералом Деколонгом и Сибирским губернатором Чичериным почти через месяц, а именно 4 мая.

Князь Щербатов, уведомляя о смерти Бибикова, давал знать, что по старшинству он принял главную команду над всеми бывшими в команде Бибикова войсками[119].

«Не касаясь распоряжений вашего превосходительства, – писал кн. Щербатов Деколонгу, – которые по причине смерти генерала Бибикова в полной власти вашей остаются, осмеливаюсь я вас просить только, дабы во время пребывания вашего в Челябе благоволили вы показать возможное вспомоществование господину подполковнику Михельсону, находящемуся с деташементом в окрестностях Уфы». При этом кн. Щербатов сообщал, что, по сведениям, полученным от кн. Голицына из Оренбурга, Пугачев скрывается на Вознесенском заводе и намеревается пробраться в Сибирь[120].

Местопребывание Пугачева, со времени бегства его в Башкирию, не было в точности известно ни многочисленным его приверженцам, ни начальникам отрядов, его преследовавших.

Только в последних числах апреля, по показанию башкир, обнаружено было комендантом Магнитной крепости капитаном Тихановским, что Пугачев находится в Белорецком заводе, о чем тогда же комендантом Верхнеяицкой крепости полковником Ступишиным и было донесено как генералу Рейнсдорпу, так и генералу Деколонгу[121].

Задержанные и допрошенные в Троицкой крепости сторонники Пугачева показывали, что самозванец всю Святую провел в Белорецком заводе, высказывая открыто намерение свое сначала «обрушиться своими силами на Магнитную крепость, а потом на Верхнеяицкую»[122].

Генерал Деколонг, находившийся с своим отрядом в селе Бродо-Калмыцком, сообщая Чичерину некоторые данные о своем движении, писал: «По доходящим известиям государственный злодей Пугачев со вновь набранною из нескольких тысяч толпою в Златоустовский завод вступил, посему в Чеборкуль из состоящих при мне одна легкая полевая команда и отряжена с тем предписанием, чтобы о сем разведав, буде в самом деле то справедливо, ко мне дать знать. Почему и не оставляю я туда идти совокупно на поражение. Однако ж за должность почитаю уведомить, что я теперь крайне бессилен, за откомандированием к Чеборкулю деташемента, к разбитию засевших в ней и в Каслинской крепости злодейских шаек. В Калмыцком-Броде я при одной только легкой полевой команде».

13-я легкая полевая команда, предводительствуемая премьер-майором Эртманом, имевшая указание идти на соединение в Челябу, с начала выступления главного отряда из Шадринска подвигалась весьма медленно; поэтому генерал Деколонг писал Чичерину, заинтересованному в пребывании этой команды в пределах Сибирской губернии, что только крайняя нужда заставляет его требовать эту команду к себе и что им предписано премьер-майору Эртману во время следования команды «взирать деяниями своими как впереди на башкир, подбегающих под жительства, так и с тылу себя на оставшийся Ялуторовский дистрикт».

Пугачев и ближайшие его сообщники, охраняя в тайне свое местопребывание, действовали энергично как по укомплектованию вооруженными людьми рассеянных полчищ, так и по обеспечению их провиантом и фуражом. Пугачевская военная коллегия рассылала от имени самозванца с гонцами указы к казачьему населению крепостей, к башкирским старшинам и заводскому населению, требуя поставки фуража и печеного хлеба для армии его величества, давая знать, что «персонально его величество сам шествует».

Указы, приказы и росписания, рассылавшиеся из стана Пугачевского: а) Указ Его Императорского Величества Самодержца Всероссийского из государственной военной коллегии отправленным Исетской провинции выбранным мирскими людьми казаку Тимофею Орлову и казаку Ивану Шишалову. Получа сей указ, имеете выехать до г. Челябы прямейшим трактом со всяким усердием, с поспешением и ревностью, а в следовании как из здешней крепости до города Челябы в каждой крепости верноподданным рабам Его Императорского Величества в станицах, так и в башкирских жительствах старшинам, а где нет десятникам, о заготовлении крепчае подтверждать, дабы исполнить могли безостановочно. Сей указ явить в каждом месте, сняв точные копии оставить. К заготовлению для армии Его Императорского Величества следующей, персонально и Его Величество сам шествует в город Челябу, дабы было провианта и фуража с немалым удовольствием к пропитанию всей армии. Того ради всем верноподданным рабам Его Императорского Величества сим подтверждается иметь верное и усердное старание со всяким попечением, особливо полковнику Василию Михайловскому, в Челябинске, дабы в каждой, как выше приказано, крепости провианта и фуража заготовлено было непременно с удовольствием, да и подвод немалое число, наипаче от ближних мест по тракту сначала в Белорецком и потом в башкирских жительствах. Его Императорское Величество со всею при нем армиею, с немалым числом народа, сего числа из крепости Авзянской выступить изволит, о чем по сему Его Императорского Величества указу учинить по строгости законов, а за неисправность и упущение не подвергните себя смертной казни. Апреля 12 дня 1774 года Петр Третий всероссийский.

Казак Еткульской крепости Шишалов, на имя которого выдан был приведенный указ, был пойман 8 мая 1774 г. в Челябинске и, допрошенный воеводою полковником Лазаревым, показал:

«На третьей неделе великого поста, по приказанию хорунжего Ивана Шундеева, состоялся в Егкульской крепости мирской сход, на котором по приговору положено было послать ІІІундеева и Шишалова в Берды к Пугачеву с доношением о защищении их крепости от разорения башкир, почему им и выданы были на проезд прогонные деньги. Пугачева застали в Авзяно-Петровском заводе, где доношение было подано Шундеевым на шестой неделе поста. ІІІундеев затем остался при Пугачеве секретарем и написал, по приказанию Пугачева, указ о провианте и фураже». (Д. № 146, 1774 г.)

б) Армии Его Императорского Величества от наказного атамана Василия Михайловского Еткульской, Кичигинской, Еманжелинской, Верхне– и Нижне-Увельских и прочих крепостей станичным атаманам приказ:

Каков из государственной военной коллегии о заготовлении для следующей через здешние места в город Челябу государственной армии сена и овса получен указ, с оным при сем послан здешней Чебаркульской крепости сотник Федор Дьяконов и с ним казак Игнатий Королев. В силу оного указу всем атаманам и есаулам, по заготовлении для вышеписанной следующей государственной армии сена и овса, приложа всеусерднейшее и рабское скорейшее старание и что где в которой крепости заготовлено будет ко мне через нарочных вскорости рапортовать. А сколько действительно служащих казаков, где имеете в каждой крепости прислать ведомости и по моему приказу вышереченных крепостей станичным атаманам есаулам учинить, в силу Его Императорского Величества указу, не продолжительное исполнение и фураж и провиант по сборе отправить в здешнюю Чебаркульскую крепость в самоскорейшем времени и всеконечно чтобы из всех мест поставлено было сего апреля к 20 числу неотменно, под опасением, кто окажется за нескорое исполнение указного и неупустительного наказания. Сколько же в которой крепости собрать овса и печеного хлеба, о том отправленному сотнику Дьяконову дано от меня росписание, которым точно и чинить. Означенному сотнику Дьяконову с будущим при нем вперед и обратно давать две подводы без задержания и без прогонов. Апреля 15 числа 1774 года.

Полковник Василий Михайловский. Полковой писарь Василий Соколов.

в) Росписание, сколько потребно на следующую с Его Императорским Величеством армию провианта и фуража и с которой крепости:

Из Верхне-Увельской, овса 30 четвертей, хлеба печеного 2000 пуд

– Коельской 20100

– Кичигинской 3070

– Нижне-Увельской 30200

– Еткульской 25150

– Еманжелинской 20100

Итого: овса 155 четвертей, хлеба печеного 820 пуд. Полковник Василий Михайловский. Полковой писарь Василий Соколов. Д. № 146, 1774 г.

Все рассылавшиеся указы и распоряжения исполнялись населением под страхом грабежа и смертной казни. В Белорецкий завод, а также и разосланным в разные места атаманам, действовавшим именем самозванца, стекались отовсюду разрозненные разноплеменные толпы мятежников. В начале мая самозванец был окружен толпою в 5 тысяч человек и, считая себя сильным для проявления новой своей деятельности, 2 мая выступил из Белорецкого завода по направлению к Верхнеяицкой крепости.

Такое огромное скопление мятежников на Белорецком заводе, отстоящем всего в 50-ти верстах от Верхнеяицкой крепости, как показывает ход исторических событий, происходило совершенно без ведения о том комендантов крепостей на линии расположенных. Комендант Верхнеяицкой крепости полковник Ступишин, предуведомленный в конце апреля комендантом Магнитной крепости Тихановским о присутствии Пугачева на Белорецком заводе, видимо, не верил этим сведениям, так как не предпринимал никаких мер к их проверке. Также в полном неведении о месте нахождения главного стана мятежнииков был и генерал Деколонг, медленно подвигавшийся со своим отрядом из Шадринска к Оренбургской линии.

В то время как Пугачев со вновь организованными силами предпринимал движение к Верхнеяицкой дистанции, генерал Деколонг, пробывший с отрядом несколько дней в Челябинске, только 4 мая выступил из этого города к Троицкой крепости.

Дойдя до Кундравинской слободы и получив сведения о нахождении близ этой слободы мятежнической толпы, предводительствуемой атаманом полковником Михайловским и есаулом Билдиным, генерал Деколонг командировал для поисков мятежников сборный отряд из обеих легких полевых команд 10 и 12, под начальством премьер-майора Жолобова. Настигнутые мятежники, заняв возвышенную позицию близ Кундравинской слободы, встретили отряд артиллерийским и оружейным огнем, но, не выдержав атаки драгун и казаков, бежали с своим атаманом во главе. Во время преследования бежавших положено было убитыми более 100 человек, отнято 4 двухфунтовые пушки с двумя снарядными ящиками и взято в плен 71 чел., в том числе атаман Селезнев. В преследовавшем отряде оказались ранеными только 3 нижних чина и подпоручик Жедринский[123].

На дальнейшем пути следования отрядом Деколонга встречены были мятежнические толпы башкир, которые, по донесению полковника Бибикова, «неусыпно формировались вором Саловатом, подзывавшим к себе Красноуфимских казаков и успевшим набрать до 10 тысяч мятежников, искавших соединения с Белобородовым, находившимся в Саткинском заводе»[124].

Присоединив к своему корпусу, состоявшему из 3-х легких полевых команд 10, 11 и 12, команду майора Гагрина из 860 человек, командированную из Екатеринбурга, генерал Деколонг прибыл 9 мая в Уйскую крепость, имея под своим начальством корпус в 2500 человек. Только здесь из донесений Верхнеяицкого коменданта Ступишина Деколонг узнал о наступательных действиях Пугачева и о падении Магнитной крепости.

В донесении своем Ступишин писал Деколонгу: «От 26 числа прошедшего апреля рапортом моим, по таковому же ко мне от находящегося в Магнитной крепости за коменданта капитана Тихановского, я уже имел честь вашему высокопревосходительству донести, что злодей Пугачев находится в Белорецком заводе, а сего мая 7 числа получил я от него, Тихановского, рапорт, коим уведомляет, что уже помянутый проклятый государственный злодей казак Пугачев с набранными им таковыми же злодеями, в числе 6000 человек, ту Магнитную крепость осадил. С собранною здесь и взятою от Карагайской крепости, при господине коменданте Фоке, с малолюдною командою сам в секурс отправился, но, отошед от Верхнеяицкой крепости расстоянием 25 верст, узнал от прибежавшего из Магнитной крепости денщика капитана Тихановского, что крепость та злодеем Пугачевым взята, где он, злодей, воспользовался порохом, свинцом, орудиями и провиантом правящего же должность коменданта капитана Тихановского и много жителей истребил»[125].

Затем Ступишин доносил, что «по малоимению против злодея сил и по случаю водоразлития, он возвратился в свою крепость, и так как Пугачев намеревается обратить свои силы и на другие соседние крепости, то он вывел весь гарнизон из Карагайской крепости в Верхнеяицкую, прося «наискорее, из милосердия, снабдить секурсом. Если паче чаяния (от чего Боже сохрани) и в самом деле на здешнюю крепость от него злодея будет сделано нападение, то сколько возможности с находящимися здесь командами, до последней капли крови, отпор чинить буду».

При выяснении обстоятельств падения Магнитной крепости дознано было, что Пугачев с толпою в 6000 человек 5 мая обложил крепость. Капитан Тихановский с своим незначительным гарнизоном, в составе не более 100 человек с 10-ю орудиями, при дружном содействии жителей, до вечера отбивал все атаки мятежников[126].

Пугачев при всех усилиях, не имея артиллерии, не мог овладеть крепостью и сам был легко ранен в руку. По наступлении ночи мятежники, подойдя скрыто к деревянным крепостным стенам, успели их разрушить и в 3 часа утра 6 мая овладели крепостью. Капитан Тихановский с женою, священник и жена поручика Можентинова были повешены.

Генерал Деколонг, сообщая об этом событии генералу Скалону, писал:

«Доходимые известия, что государственный злодей самозванец Пугачев, по убеге от разбития под Оренбургом, ворвался в башкиры и заводские ведомства и, оставаясь в Белорецком заводе, против Верхнеяицкой крепости лежащем, собирает себе вновь толпу, решили меня с состоящими при мне войсками следовать за поиском его туда. В приближении к Верхнеяицкой и будучи в Карагайской через полученный рапорт от господина полковника и коменданта Ступишина уведомлен, что сей разбойник лежащую вниз по Яику Верхнеяицкой дистанции Магнитную крепость занял и всем нужным в ней состоящим воспользовался, жителей же ее многих и особенно начальствующих всех истребил и намеревается, к достижению промерзкого своего беззакония, обратить для того же проклятые свои силы и на помянутую Верхнеяицкую, для чего и обратился на реку Кызыл. Я потому, не пропуская времени, как доведался, тотчас отправился туда, чтобы его встретить, пресечь путь и при помощи Божией разбить его вконец; но сей разбойник, чрез пронырства свои известясь о том к нему приближении, мерзкий свой оборот принял по краю Уральских гор в другую сторону и держится на первую от Верхнеяицкой Карагайскую крепость. Я тотчас и сам обратил туда марш свой, следуя денно и нощно, но выигрыш его в конных силах, и что пехота моя так скоро успевать не может, дозволили ему испустить свои яды на сию крепость, в которой до того излиял, что по завладению ею забрав с собою, на какой конец неизвестно, всех жителей, разумея больших и малых обоего пола, всю крепость до основания, не исключая храма Божия, также оставшийся провиант и овес предал огню. Потому по линии, по тракту к крепости Троицкой, я также за ним безостановочно погнался, но к крайнему моему прискорбию сия ядовитая скорпия, зная, что ему с забранными тягостями, так и с большим числом жителей уже так поспешно идти нельзя, он вздумал важную препону, чтобы мне сделать везде остановку, лежащие по тракту мосты, коих очень немало, по проследовании своем также разрушал огнем. Сии препятствия хотя совершенно досадою делали немалые остановки, однако же достиг я до первой от Карагайской Петропавловской крепости, нашел ее к пущему соболезнованию в равном Карагайской судьбине и с немалым числом уже убитых трупов.

Видимые через сожжение мостов препятствия и что при войсках моих предвещаем, за сожжением в крепостях провианта, голод, принудили меня принять к преследованию его марш внутренней стороной, где я провиант в проезде, без малейшей остановки забрал и к скорейшему преследованию. получа подводы, уповаю не упустительно поймать. Боже! помоги только чтобы нагнать, а при помощи Его Всевышнего стремительно постараюсь истребить его злокаянного»[127].

По произведенным впоследствии расследованиям о движении мятежников обнаружено было, что Пугачев в Магнитной крепости оставался два дня, усилясь там прибытием атамана Белобородова с толпою башкир и заводских крестьян в 200 человек, а также яицкими казаками в количестве 300 человек под начальством атамана Овчинникова и сотника Перфильева. Захватив с собою все орудия из Магнитной крепости, 8 мая выступил по направлению к Верхнеяицкой; но узнав о присутствии в этой крепости отряда генерала Деколонга, обошел Уральскими горами, направился к Карагайской крепости, которая и сдалась без сопротивления, так как комендантом Верхнеяицкой дистанции полковником Ступишиным все гарнизоны из крепостей Карагайской, Петропавловской и Степной были выведены и собраны в Верхнеяицке.

Взяв необходимый провиант и предав огню разграбленные жилища, Пугачев направился к крепостям Петропавловской и Степной, предавая огню и уничтожая все, что сопровождавшая его многочисленная толпа не в силах была забрать с собою.

Точно так же разорены были редуты Подгорный и Санарский Троицкой дистанции.

19 мая Пугачев овладел Троицкою крепостью, одною из наилучше укрепленных на Оренбургской линии, в которой гарнизона было до 250 человек при 6-ти 3-фунтовых орудиях. Комендант Троицкой дистанции бригадир де Фейервар и четыре офицера были убиты. Мятежники неистово злодействовали, грабя и убивая жителей. Жену бригадира де Фейервара, привязав к лошадиному хвосту, таскали по улицам, многих солдат и жителей, выстроив в шеренгу, кололи копьями.

Двигаясь форсированным маршем, со дня выступления из Верхнеяицкой крепости, 21 числа мая в 7 часов утра генерал Деколонг подошел к лагерю мятежников.

О столкновении своем с мятежниками и о победе, одержанной Сибирскими войсками над полчищами, предводимыми самим Пугачевым, превышавшими численностью своею почти в пять раз Сибирские войска, Деколонг подробно сообщал генералу Скалону:

«Прийдя к Санарской крепости, нашел всех несчастных жителей засаженными; освободя их от сего ига, к Троицкой поспешил, куда Пугачев по намерению своему пошел. И тут, 21-го рано, установя воинскую позицию, ударил и с 7-го до 11-го часа пополуночи, имев сражение, разбил и рассыпал его толпу, составлявшую десятитысячное собрание из разного рода людей, яицких казаков, калмыков, башкир и заводских мужиков, мошенническими трупами которых место покрыто было с лишком на четырех верстах, коих и перечесть было неможно. Имевшаяся артиллерия с порохом и другими припасами вся отнята, а сколько чего и сколько людей захвачено и возвращено своих, регистр у сего следует. Сверх того с множество награбленными вещами обоз, из которого войска, кто мог что захватить, сыто воспользовались за свои труды и усердность к службе Ея Императорского Величества. В числе убитых нашли самого злодея первейшего наперсника, подполковника Белобородова яицкого атамана, а других и познать неможно».

«Множество разбежалось в свои жилища, а сам он ушел в небольших силах, которого поручик Беницкий догонял в саженях 15-ти или 20-ти, также и поручик Борисов, но за усталостью под ними лошадей, а у него за переменою свежими укрыться едва мог. Троицкую крепость от намеренного злодейства на тот день, как я прибыл, освободил. Дабы же он внутрь далее не мог своих следов злодеяниями класть, на другой день за ним отрядил я достаточный деташемент при господине премьер-майоре Жолобове, который следом его поспешил догонять, но он с того себе страха весьма и безостановочно скоро бежал, которого майор Жолобов при всем том уже по пятам гнал, 22 числа повстречался с тем злодеем от Уфы следующий деташемент в гусарах и карабинерах при господине подполковнике Михельсоне, который паки его разбил и положил на месте сот до шести, да взял в плен до четырехсот человек, а он скрылся и ушел с 80-ю человеками. Однако я приказал, чтобы было сему злодею конец, гнать за ним деташементу господина майора Жолобова»[128].

В сообщенном генералом Деколонгом «регистре» трофеями победы значились: «отнятые 2 знамя с перевязями, принадлежавшие Троицкому батальону, 28 орудий с 9-ю ящиками, 1200 снарядами, 65 пудов пороху». «Взято злодейских знаков голевых и гафтяных 8, из которых 5 принадлежали яицким казакам и калмыкам и 3 протчей сволочи».

В плен взято было всего 70 человек, в числе которых хорунжий Иван Шундеев, бывший секретарем при Пугачеве. Число пленных потому было невелико, что, по удостоверению Деколонга, разъяренные войска, будучи раздражены варварскими приступами, не старались живых брать, но на месте, где б ни попадалися, били до смерти, «почему по примеру положено на тех местах, где только имели дело с мятежниками, до 4000 тысяч человек». Отбито из захваченных самозванцем при разорении крепостей в свою толпу, «ожидавших лютейшего мучения», 3570 человек, в числе которых находились:

439 чинов военного ведомства – из состава легких полевых команд, батальонов и гарнизонной крепостной артиллерии (и лекарь и прапорщик), 131 казаков разных крепостей, 3000 обывателей крепостей, в том числе жена подполковника фон Витте[129].

Из числа отнятых у самозванца орудий 4 медные пушки отданы были генералом Деколонгом секунд-майору Гагрину, начальнику отряда войск, командированных из Екатеринбурга и принимавших участие вместе с Сибирскими войсками в разбитии мятежников[130].

Денег отнято было 5568 рублей и 16¾ коп., составлявших казну самозванца. Из них 3044 рубля 11¾ коп. розданы были генералом Деколонгом в команды, принимавшие участие в одержанной победе, а именно:

1010 р. 21 к. десятой полевой команде.

582 р. 7½ к. одиннадцатой.

529 р. 63 ¼ к. двенадцатой.

158 р. 48 к. артиллерии.

762 р. команде секунд-майора Гагрина.

Из тех же сумм 800 руб. 60 коп. «выдано было на пропитание многим людям, ничего у себя не имеющим, имущество которых разграблено было мятежниками».

В числе лиц, получивших пособие из сумм Пугачева, значились преимущественно вдовы офицеров и нижних чинов, погибших в борьбе с мятежниками, а также церковнослужители разоренных мятежниками храмов в крепостях Оренбургской линии»[131].

Победа, одержанная генералом Деколонгом над самозванцем, только что разорившим целый ряд крепостей, произвела сильное впечатление как на жителей Оренбургской пограничной линии и Исетской провинции, измученных грабежами и разбоями, так и на лиц, стоявших во главе административных учреждений, переживавших постоянные опасения от нападения мятежников и от совращения в число бунтовщиков ложными уверениями легкомысленных обывателей. По получении известия о совершившихся событиях под Троицкой крепостью Исетский воевода полковник Лазарев писал Деколонгу: «Известный вор Пугачев с сообщниками своими, по благости Господней и счастием вашего высокопревосходительства, разбит и утечку учинил, с которым полученным благополучием и имею честь нижайше поздравить, моля при том Всемилостивейшего Бога о продолжении дрожайшего здравия и чтобы поручила Всевышнего десница самого сего злодея доставить в руки вашего высокопревосходительства.

Какая ж в Челябе произошла от верноподданных Ея Императорского Величества рабов радость, о том вашему высокопревосходительству к изъявлению не нахожу довольно способов, так что редко кто мог бы удержаться от пролития слез. Словом, вы воскреситель нашей жизни»[132].

Пугачев, разбитый наголову Сибирскими войсками, едва ускользнувший от гнавшихся за ним с поля битвы команд поручиков Беницкого и Борисова, 21 мая к вечеру прибыл в Нижне-Увельскую слободу с остатками разрозненной и уничтоженной толпы.

Эта прибывшая толпа, состоявшая приблизительно из 1500 человек, преимущественно заводских крестьян, при одной пушке, выжегши и разграбивши слободу и захватив с собою несколько молодых слободских жителей, направилась к Кичигинской слободе с намерением пройти на Еткульскую крепость.

Посланная в погоню за Пугачевым на другой день битвы под Троицкою крепостью команда под начальством премьер-майора Жолобова пришла в Нижне-Увельскую слободу всего 23 мая, когда пугачевская толпа уже успела, еще накануне вечером, пройти Кичигинскую слободу, забрав там 50 казаков и направиться к Коельской крепости, отстоявшей в 45 верстах от Нижне-Увельской слободы[133].

Прибыв 23 числа в Кичигинскую слободу и сделав там небольшой роздых, премьер-майор Жолобов продолжал путь по следам Пугачева и в тот же день, к вечеру, прибыл в крепость Коельскую, где и получил известие от подполковника Михельсона о разбитии им Пугачева, причем Михельсон просил Жолобова поспешить движением своего отряда для соединения с ним[134].

Подполковник Ив. Ив. Михельсон, назначенный еще в начале марта 1774 года А.И. Бибиковым начальником отряда для освобождения осажденной Уфы, после удачного поражения мятежников под Чесноковскою и освобождения от блокады Уфы, 24 апреля двинулся со своим отрядом к Симскому заводу и оттуда 15 мая к Саткинскому заводу, продолжая движение по направлению к Челябинско-Троицкому тракту. Будучи в полном неведении о месте нахождения Пугачева, а также в полном недоумении о том, какое ему действительно избрать направление для движения своего отряда, в видах согласования своих действий с распоряжениями командующего Сибирскими войсками, подполковник Михельсон, находясь в Веденеевском руднике, 19 мая просил генерала Деколонга «снабдить его наставлением, где ныне Пугачев находится, нужно ли ему в тех местах обращаться и сходно ли ему будет к тем местам следовать, на что он ожидает повеления»[135].

Не получая указания от генерала Деколонга, Михельсон продолжал предпринятое им движение по ранее составленному плану и, подойдя к Кундравинской слободе, узнал о разбитии самозванца под Троицкой крепостью и о бегстве его с остатками мятежной толпы по линии.

23 мая, у деревни Лягушиной, имея в своем отряде не более 500 человек, Михельсон наткнулся на самозванца, бегущего с толпою в 2000 человек. Атакованный превосходными силами мятежников, Михельсон стал во главе эскадрона Изюмских гусар, сам повел атаку, решившую скоро дело в его пользу. Мятежники поколебались, самозванец бежал одним из первых, а за ним вся толпа, которую преследовал отряд Михельсона на расстоянии более 15 верст. Мятежники потеряли 600 человек убитыми и около 400 пленными, преимущественно заводских крестьян. Они лишились единственной пушки, продовольственных запасов и обоза, в котором найдена была голубая лента установленного Пугачевым ордена, которую он надевал на себя в торжественных случаях.

Премьер-майор Жолобов, получивший одновременно уведомление Михельсона с приглашением его соединиться с ним и ордер генерала Деколонга, которым поручалось ему отрезать самозванцу путь от Челябинска, двинулся с отрядом к Чебаркульской крепости, где и встретился 24 мая с Михельсоном, искавшим Пугачева и находившимся в неведении о том, куда скрылся самозванец – на Кыштымовский ли завод или же на Косотурский.

При встрече отрядов соглашения начальников относительно единства действий к одной общей цели – поимке самозванца – не последовало. Премьер-майор Жолобов доносил генералу Деколонгу, что Михельсон, предприняв со своим отрядом движение на Косотурский завод, как для преследования самозванца, так и для защиты пути в Уфимскую провинцию, предлагал ему направиться с отрядом к Карасуйской деревне, где пролегает дорога по болотам и топям, почему он, признав такое движение неудобным для своего отряда, согласно данного ему ордера, повернул к Челябе[136].

В то же время Михельсон, недовольный действиями Жолобова, писал генералу Деколонгу: «Я должен вашему высокопревосходительству принести мою жалобу на господина майора Жолобова, который 24 числа, поутру, подошед к Чебаркульской крепости, со мною верстах в четырех от оной встретился, коему я не только словесно, но и письменно дал знать, что, имев известие, якобы злодей пробирается к стороне Косотурского или Кыштымовского заводов, почему по настоящим обстоятельствам его, господина майора, наисильнейшим образом просил идти на Кыштым, куда дорога гораздо способнее, нежели на Косотур, через что злодей у нас и оставался бы в средине и была бы ему загорожена не только дорога в Уфимскую провинцию мною, но и в Челябинск и в Екатеринбургское ведомство им, господином Жолобовым, и злодей бы не имел уже никакого способа усиливаться, а должен бы в непродолжительном времени попасть в руки, будучи преследован нами с обеих сторон. Господин майор Жолобов хотя словесно на то соглашался, однако вместо того, чтобы сие учинить, злодею дороги пересекать, что есть единый способ, на последнее мое сообщение мне отвечал, что сего сделать не может, прописывая худые дороги и реки, через которые каждой действующей команде проходить должно. Эти действия дают злодею усиливаться»[137].

Этот рапорт получен был Деколонгом 29 мая, когда Михельсон, двинувшись чрез Златоустовский и Саткинский заводы, выступил в Симскому заводу и далее на Уфу, а отряд Жолобова уже был в Челябе[138].

Несвоевременное получение сведений в главной квартире о движении и месте нахождения отдельных отрядов, действовавших против самозванца, а также совершенное неведение о расположении отрядов на линии крепостей, естественно, порождали полное несогласование действий отрядов к одной общей цели.

По освобождении Оренбурга от осады мятежников и по нанесении поражения самозванцу при Сакмарском городке генерал Рейнсдорп, имея в виду удаление Пугачева в Башкирию, предложил генералу Станиславскому, находившемуся в Орской крепости с отрядом Сибирских войск, произвести движение к северу по линии к Кызыльской или же Верхнеяицкой крепостям для ограждения главным образом находившихся в этой части крепостей и редутов от нападения башкир. Руководствуясь этим предложением, генерал Станиславский 1 мая выступил со своим отрядом из Орской крепости по указанному направлению, не имея никаких сведений о движении отрядов генерал-майора Фреймана и коллежского советника Тимашева, командированных от Сакмарского городка кн. Голицыным для поисков Пугачева. 5 мая отряд генерала Станиславского прибыл в Таналыцкую крепость, 10-го в Уртызамскую, где и получил сведения о взятии Пугачевым Магнитной.

По малочисленности гарнизона этой крепости, а также опасаясь, чтобы самозванец от Магнитной не обратился на эту крепость, как на слабейшую, генерал Станиславский забрал с собою всю гарнизонную команду и казаков вместе с комендантом подполковником фон Рассом, оставив в крепости при обывателях одного прапорщика Маныкина.

Находившиеся в крайности 7 чугунных пушек, которые признано было невозможным забрать с собою, оставлены были генералом Станиславским на попечение прапорщика Маныкина с тем, «что если злодей нападать будет большою толпою и усмотрит он к отпору себя не в состоянии, то немедля того же часу, чтобы злодей воспользоваться не мог, пушки с состоящими зарядами побросал бы в воду и, забрав способных людей, оставя крепость, ретировался на лодке по реке Яику, в крепость Таналыцкую». 14 числа генерал Станиславский прибыл с отрядом в крепость Кызыльскую, куда в тот же день прибыл и коллежский советник Тимашев с отрядом Оренбургских войск. 16-го оба отряда выступили к Магнитной, куда и прибыли 18-го, найдя ее совершенно разоренною. В этой крепости оставлены были самозванцем 112 человек крестьян Белорецкого завода и при них до 600 человек жен и детей разных заводских крестьян, примкнувших к мятежнической толпе. На этих крестьян, а также на уцелевших обывателей и раненых солдат, здесь оставленных, возложено было самозванцем заготовление разного провианта и в особенности сухарей. Забрав с собою всех крестьян с женами и детьми, а также часть заготовленного для мятежников провианта, оба отряда 20-го прибыли в Верхнеяицкую крепость, где генерал Станиславский передал в ведение коменданта полковника Ступишина всех приведенных им крестьян «с приказанием обрить им головы и бороды, отпустив в свои дома с таким подтверждением, чтобы они от домов своих далее одной версты, под страхом смертной казни, не отлучались».

В Верхнеяицкой крепости генерал Станиславский застал отряд генерала Фреймана с Оренбургскими войсками, прошедший через Белорецкий завод. Присоединив к своим войскам отряд Тимашева, генерал Фрейман 20 числа выступил из Верхнеяицкой крепости к Троицкой, в след отряда генерала Деколонга, выбрав путь степною стороною, прямо на Степную крепость. Однако 23-го со всеми своими войсками генерал Фрейман возвратился обратно в Верхнеяицк, не дав знать о своем пребывании и о своем движении генералу Деколонгу, от места расположения которого находился всего на расстоянии одного перехода. По этой причине Деколонг до 29 мая находился в полном неведении как о приходе отряда генерала Станиславского, так и о близости нахождения отрядов Оренбургских войск.

Тимашев словесно заявлял генералу Станиславскому, что поспешное возвращение генерала Фреймана с отрядом было вследствие получения известий от бежавших мятежников о поражении их под Троицкою крепостью, а также о том, что Пугачев укрылся в Уральских горах, в деревне башкирского старшины Абнима Тархана. Основываясь на этом заявлении, генералом Станиславским командирован был отряд в 260 человек под командою капитана фон Винклера до урочища гор Корептау на поиски бежавшего самозванца.

Донося подробно о прохождении своего отряда из Орска до Верхнеяицка и не имея сведения о том, что намерены предпринять Фрейман и Тимашев, генерал Станиславский просил генерала Деколонга разрешить ему присоединиться к его отряду, ввиду значительного скопления войск в Верхнеяицке[139].

В то же время генерал Станиславский оповещал, что начальники отрядов Оренбургских войск «имеют почасту разновидные повеления: господин губернатор повелевает одно, а князь Голицын другое, и тако двуличные повеления к одноличности сходственно не придутся»[140].

27 мая генерал Фрейман со всеми Оренбургскими войсками выступил из Верхнеяицкой крепости по линии к Оренбургу. Комендант Ступишин, имея в виду, что генерал Станиславский предполагал соединение своего отряда с корпусом генерала Деколонга, просил последнего оставить пришедшие Сибирские войска в подчиненной ему крепости, «так как гарнизон ее состоит всего из 150 человек, преимущественно рекрут, вооруженных одними пистолетами. К тому же значительная часть гарнизона должна ежедневно окарауливать пойманных из мятежнической толпы разных беглых колодников, которых уже имеется до 200 человек»[141].

13-я легкая полевая команда премьер-майора Эртмана, долженствовавшая следовать, по усмирении крестьян Ялуторовского дистрикта, на Челябинск и затем на соединение с корпусом генерала Деколонга, ввиду движения самозванца к Троицкой крепости и возникших потому опасений при успехе оружия мятежников за целость других крепостей, а в особенности Сибирской пограничной линии, вызвана была комендантом Звериноголовской крепости полковником Эстко к этой крепости, куда и прибыла 24 мая[142].

Неизвестность действительного нахождения самозванца в связи с тем паническим страхом, который овладевал массами населения в местностях его появления, порождали ложные тревоги, при предположениях или слухах о том, что самозванец скрывается в данной местности. В особенности немало породило волнений сибирской администрации и населению предположение, что Пугачев находится в Киргизской степи близ Звериноголовской крепости. Предположение это основывалось на показаниях пойманного близ этой крепости беглого Азовского полка драгуна Мезенцева, удостоверявшего, что Пугачев, ускользнув из Башкирии от всех войск и перебежав линию, находится в Киргизской степи против Звериноголовской крепости в 50 верстах, вверх по реке Абуге, откуда он и послан к крепости для разведок о ее защитности. Затем Мезенцев показал, что одновременно с ним из пугачевской толпы посланы также еще лица внутрь линии для приглашения крестьян к их толпе.

«Такие обстоятельства, – писал по этому поводу Сибирский губернатор Чичерин генералу Скалону, – показывают здешнему краю, особливо Сибирской линии, беспримерную опасность; весьма удивительно только, каким образом и столь стремительно мог злодей вдруг, не оставя по себе и следов, ускользнуть из Башкирии в Киргизскую степь». Признавая пойманного Мезенцева за шпиона, подосланного самозванцем, с целью, может быть, отвлечения военных сил и бдительности от мест, в которых он действительно намеревался проявить свою разбойническую деятельность, Сибирская администрация тем не менее принимала меры к розыскам по указанию этого шпиона и к усилению состава войск в Звериноголовске, для чего из Курганской слободы, по приказанию Чичерина, была немедленно перевезена на подводах в Звериноголовск рота рекрут под командою капитана Мокринского и командирован взвод гусар под командою поручика Воронова. Также принимались меры и к подкреплению по Сибирской линии гарнизона Пресногорьковской крепости.

По распоряжению, отданному генералом Деколонгом коменданту Звериноголовской крепости полковнику Эстко, Мезенцев за свои ложные показания был повешен, также были повешены премьер-майором Эртманом в степи, «дабы в случае наезда воровские партии то видели, им на страх, 5 калмык, задержанных во время розысков и сознавшихся в принадлежности к мятежнической толпе»[143].

Опасения за Звериноголовскую крепость еще возникали вследствие того, что пойманные близ Троицка приверженцы пугачевской толпы показывали на принятые будто бы самозванцем меры для склонения киргиз к нападению на эту крепость, почему генерал Деколонг ордером давал знать генералу Скалону:

«Через пойманных из злодейской толпы сущих плутов осведомился я, будто бы от самозванца Пугачева из воров башкирских старшин послан сотник Упал к киргизским старшинам, с уговором, чтобы они склонялись к собранию своих, до несколько тысяч сил, дабы сделать общее с самозванцем нападение на Звериноголовскую крепость; а как сие для линии не безважно, то рекомендую всеми силами стараться разведывать через доброжелательных киргизских же российской стороне старшин»[144].

Такая же ложная тревога порождена была известиями о появлении самозванца близ Верхнеяицкой крепости, почему генерал Фрейман, недавно выступивший из этой крепости и находившийся с своим отрядом в Кызильской, должен был вернуться для производства поисков.

Опасаясь появления самозванца, неизвестно куда скрывшегося, дистанционные коменданты и воеводские канцелярии Исетской провинции и Сибирской губернии рассылали воззвания к населению с целью поддержать в нем верноподданнические чувства.

«Военнослужащие и жители Верхнеяицкой крепости, – писал полковник Ступишин, – Божиим попущением и в казнь за грехи наши и наше нераскаяние посылаются велением Божием на нас: напрасная смерть, потопы, глады и грабительства, как сказано в св. Писании и ныне все сие над нами ясно совершается.

«Злодей Емелька манит многих обещаниями. Но кто же, помня Бога и присягу, поверит ему, оприч таких же воров вероотступников, шельм, как он сам. Если Божием попущением он, вор злодей Емелька, придет к Верхнеяицкой крепости, станем все от мала до велика, кто в силе поднять хоть камень, а живыми не дадимся в руки злодея, не дадим ему ругаться храмом Божием, женами и детьми нашими. Первый умру за веру и Государыню я, комендант, и все мои подначальные офицеры; надеюсь, что не постыдят себя за начальными людьми и солдаты. Будем живы, отразим злодея и наградит нас Бог и Ея Императорское Величество; а погибнем, то яко мученики обретем венец нетленный. Оружия у нас довольно, свинцу и провианта тоже, солдаты молодцы. Кто из жителей хочет оружия, требуй пороха и свинца от комендантской канцелярии. Между нами как от солдат служащих и отставных нет изменников и трусов; а если такие есть, я не держу идти в вечную гибель и к злодею Емельке, только назад такого не приму и с повинною, а по власти, мне данной, таковой злодей будет весьма лишен живота. Предписываю воинским начальникам и жителям вверенной мне дистанции крепко смотреть за ворами башкирцами и киргизами, приезжающими будто бы на торг: не переметчики ли они и нет ли у них каких воровских писем? Буде каковые окажутся, то брать и передавать в комендантскую канцелярию. Ордер сей прочитать по ротам и капральствам и объявить в Верхнеяицкой крепости с барабанным боем».

Исетская провинциальная канцелярия указами сообщала, для всенародного объявления, о разбитии самозванца, призывая население к его поимке.

«Известный государственный злодей Пугачев не только под Троицкою крепостью господином генералом-порутчиком и кавалером Иваном Александровичем Деколонгом со всеми силами разбит и поражен, но и последняя его сволочь, нечаянным образом, при утечке из Троицкой крепости, вся встречена и истреблена до основания, так что едва и сам бесчеловечный мучитель и тиран Пугачев проклятую свою жизнь бегством спасти мог. Однако ж, чаятельно, что недолго прошатается и голова его проклятая скоро будет сокрушена, в рассуждение что за ним отправлены вслед от господина генерала-порутчика и кавалера два майора, Жолобов и Гагрин. Уповательно, совершится может к порадованию верноподданнических Ея Императорского Величества рабов сердец. Между тем час от часу бежавшие из его толпы с повинною примножаются, в том числе находятся таковые, кои во всем сему извергу Пугачеву содействовали самовольно. Рекомендуется о таковых счастливых успехах оружия ее Императорского Величества к удовольствию каждого ведомства своего во всех местах распубликовать, с таким подтверждением, что если паче чаяния иногда случилося тому злодею быть в каком-либо российском жительстве, то бы его всеми силами старались изловить. И для того по учиненному в Исетской провинциальной канцелярии определению сим Ея Императорского Величества указом определяется по получении сего, в каждом месте о таковых счастливых успехах оружия Ея Императорского Величества к удовольствию каждого распубликовать и притом, ежели паче чаяния иногда оный злодей Пугачев в каком либо жительстве случится быть, то б его всеми силами старались изловить. Приметами он возмутитель: росту среднего, лицом смугл, волосы на голове и бороде темно-русые с сединою, во рту в передней челюсти одного зуба нет да и правая рука простреленная»[145].

Также рассылались объявления такого же содержания и по Сибирской губернии:

«От генерал-поручика, лейб-гвардии премьер-майора, Сибирского губернатора и кавалера Чичерина Объявление. 30 мая 1774 г.

Известный государственный возмутитель, вор и злодей донской казак Пугачев с главными его и великими толпами под Оренбургом победоносными Ея Императорского Величества войсками двукратно: сперва в Татищевой крепости, а потом в Каргалинской слободе и в Сакмарском городке разбит и толпы его наголову истреблены, так что он с малым числом людей едва мог уйти; скрывался везде потаенным уж образом, не смел да и не мог уж в тамошних пределах держаться. Возник было на Оренбургской линии, собрав кое-какой из ссыльных, и наказанных, и в бегах находящихся людей сволочи, напав нечаянным и ночным временем, причинил несколько утеснения. Но над Троицкою крепостию и сам поражен, как господин генерал-поручик и кавалер Деколонг от 20 числа мая, а Челябинский провинциальный воевода Лазарев от 26-го, Звериноголовской комендант полковник Эстко от того же числа меня уведомили, что господин генерал-поручик и кавалер Деколонг, обхватя оного вора и злодея Пугачева с сообщниками под Троицкою крепостию, разбил, так что сам он, Пугачев, ранен, толпа его истреблена, артиллерия вся отбита; весьма с малым числом мог он оттуда убежать, а будучи в том побеге, близ Верхне-Увельской слободы встретившим его господином полковником Бибиковым и последняя его сволочь истреблена до основания, так что едва сам он, бесчеловечный мучитель, проклятую свою жизнь бегством спасти мог. Однако же недолго проскитается, и его голова скоро будет сокрушена! За которым вслед от его превосходительства отправлены два майора, Жолобов и Гагрин, с командами, да и сей полковник Бибиков старается наперехват его взять. По сему последнему истреблению всей бывшей у него сволочи (ибо оставшиеся в живых к его превосходительству Деколонгу, так и в Челябе к воеводе Лазареву, сами собою… признаются в своем преступлении, просят помилования, в верности Ея Императорского Величества утверждены присягою) не может он нигде подобных злодеев сыскать и набрать опять партии, то одно ему осталось – уйти для единственного своего пропитания. А чрез сие публично даю знать, чтоб во всех селениях сами жители приняли предосторожность, ибо один иногда сообщник его примет, а вся слобода прилепится, и деревня разбита и погублена быть должна. И для того бы все жители неусыпно друг за другом следили и примечали, и коль скоро в коем селении оный покажется, то бы все усердно старались поймать и скорее дать о том знать.

Приметами оный злодей: росту среднего, лицом смугл, волосы на голове и бороде темные-русые с сединою, во рту в верхней челюсти одного зуба нет, правая рука прострелена. И кто же оного злодея у кого присмотрит, донесет, а всего лучше если сам поймает и приведет, оный все то награждение получит, о которых в Высочайших Ея Императорского Величества манифестах объявлено. Напротиву же того, буде в каком селении оный злодей как принят и укрыт будет, то все оное селение, считая злодеями и сообщниками всех, военною рукою жестоко наказано будет и род оставшихся людей навеки злодеями и бунтовщиками признаемы будут.

Денис Чичерин»[146].

Отсутствие единства действий в направлении военных сил по преследованию мятежников и несогласия начальников отдельных отрядов дали возможность Пугачеву снова усилиться. Предположения Михельсона о месте нахождения Пугачева с остатками своей толпы оправдались. Пугачев находился на Миасе, где, простояв четыре дня, усилил свою толпу до 2000 человек, затем, за удалением отряда Жолобова к Челябе, сжег Чебаркуль, Кундравинскую слободу, Златоустовский, Саткинский заводы и 3 июня, совершенно неожиданно, атаковал Михельсона. После упорной схватки Пугачев был отбит и преследуемый скрылся в вершинах реки Ай, оставив на поле сражения до 400 тел. Разбитый самозванец с небольшою толпою предпринял движение к западу, преследуемый Михельсоном, который двигался через Симский завод на Уфу к Бирску, с надеждой не допустить самозванца к приволжским губерниям.

Одновременно с проявлением самозванцем вновь своей преступной деятельности взволновались и крестьянские слободы Ялотуровского дистрикта Куртамышская и Утяцкая, почему 13-я легкая полевая команда снова отодвинулась в эти слободы, водворив там спокойствие.

При поражении под Троицкою крепостью пугачевской толпы в составе ее была значительная часть калмык, из которых партия, свыше 100 человек, бежала в Киргизскую степь.

Опасаясь их влияния на население степей и придавая потому особенное значение их поимке, генерал Деколонг предписал по всей Сибирской пограничной линии производить разведки и поиски бежавших. Не желая, чтобы эти калмыки предались китайским властям, генерал Деколонг просил участия султана Средней Орды Аблая и старшины Кулсара Батыря:

«Всепресветлейшей Державнейшей Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны Самодержицы Всероссийской и проч. и проч.

Киргизско-Кайсацкой Средней Орды верноподданному и почтенному владельцу Аблаю султану:

Из подданных Ея Императорскому Величеству обитающих в России калмык, оказавшихся ныне в злейшем противу государства преступлении, с небольшим сто человек, страшась по законам Ея Императорского Величества должного за преступление наказания, бежали от Троицкой крепости киргиз-кайсацкою степью, как видно, с намерением прорваться в Китайскую землю, чего ради заблаговременно уведомляя вас, почтенный султан, прошу оных изменников при подающемся случае, буде они обратятся к Китаю, всех, не допуская туда, приказать своим киргизцам переловить и употребить в свою пользу в услуги хатонами, о чем и меня уведомить. Я, пожелав вам всякого благополучия, пребываю Ея Императорского Величества Самодержицы Всеросийской Государыни моей от армии генерал-порутчик ордена святые Анны кавалер и над сибирскими войсками главный командир Иван Деколонг. Мая 26 дня 1774 года, крепость Троицкая».

Совершенно такого же содержания письмо было послано и киргиз-кайсацкой Средней Орды верноподданному и почтенному старшине Кулсаре Батырю.

Бежавшие калмыки, стремившиеся перейти киргизскую степь, захвачены были киргизским старшиною Урус-султаном и с разрешения султана Аблая розданы были в рабство десяти киргизским волостям, причем генералом Деколонгом объявлено было киргизам, «что если они отдать калмыков не желают, дабы с ними поступлено было по строжайшим Ея Императорского Величества законам, если калмыки им угодны, то с его стороны нет усилия во взятии их и они могут пользоваться калмыками по своей воле»[147].

Во время преследования и розысков бежавших многие из их единоплеменников, находившихся в рабстве у киргиз и разночинцев, проживавших на пограничной линии, подвергались истязаниям, заподозренные как в укрывательстве, так и в пособничестве. Генерал Деколонг в одном из ордеров своих давал наставление порядку производства допросов этим несчастным: «Отправленный в Омскую крепость крещеный калмык Иван Алексеев допросом, под жестоким пристрастием, показал, будто бы он не из числа бежавших из злодейской толпы, под битием же кошками, закуся язык, ничего не говоря, на том и утвердился, по сему льститься никаким образом неможно, а что он под битием молчанием укрепился, то уже многими опытами здесь доказано, что таковые, прилепившиеся к стороне его злодейской, сколько бы не стерпели жестокие побои, однако же ни одного слова не хотят к признанию своего преступления выговорить, следовательно, и сей, как заключить надобно, таким же образом намерен себя оправдать; однако же, напротив того, легко станется, что он опасается смертной казни за совершенное, может быть, важнейшее преступление, для того приходится всяким образом его уверять, что он будет свободен и от смертной казни и от телесного наказания, лишь бы чистосердечно принес в вине своей раскаяние, и когда то истинно откроется, то выведывать от него и о других важнейших обстоятельствах[148].

Такое суровое отношение сибирских властей к калмыкам объяснялось как недавним еще (в 1771 году) откочеванием из пределов России, с р. Волги в Джунгарские степи, к китайцам, огромной орды торгоутов во главе с Убуши-ханом, так и тем, что по полученным сведениям, откочевавшие в пределы Китая калмыки, в числе 3500 человек в начале 1774 года, имев собрание на реке Уламкуле, выразили намерение идти вниз по Иртышу для разорения киргиз-кайсаков.

Это намерение калмыков, заставившее сибирскую администрацию смотреть на них как на воюющую сторону, вынудило принять меры к усилению войск на пограничных местах Иртышской линии, и прежде всего в Усть-Каменогорске, где находилась одна рота Бийского батальона, почему 29 апреля 1774 года туда и была отправлена из Семипалатинской крепости еще одна рота Бийского батальона и команда казаков в 50 человек[149].

На необходимость усиления войск в южной части Иртышской линии, как для предупреждения набега калмыков, так и грабежа киргиз, указывало и управление Колывано-Воскресенских заводов, располагавшее на огромном пространстве раскинутых рудников и заводов всего одним батальоном в составе 4-х рот. Ввиду такой беззащитности, еще в начале 1774 года управление заводов заявляло, что и имеющимися войсками «не только линейные крепости подкреплять или заводы и рудники защищать, но постов нужных при сребро-плавильном действии и денежной переделке, также и хранении знатных металлов, сменять некем». «Хотя при здешних заводах и рудниках артиллерия и есть, однако обученных к действию оной людей никого нет»[150].

С распространением области мятежа в пределах Сибирской губернии среди населения ее создавалась легендарная молва как относительно личности самозванца, так и относительно участия в его судьбе Римской курии.

Крестьянин Усть-Суэрской слободы Петр Шалобанов передавал крестьянам своей слободы и местному священнику, «что инде господа радуются, что самозванца команду разбили и крестьян за то зорят и мучают, вот когда государь Петр Федорович водворится, он господ всех перевесит. Петра Федоровича благословил на царство папа римский и приказал слить большой колокол, чтобы звон был слышен по всей земле для собрания силы, а по тому звону народ взбунтовался и скопляется к оному царю самоохотно»[151].

Содержавшийся в Омской тюрьме ссыльный колодник Василий Морозов разным людям передавал: «Не будут имет дворяна людей, все отберутся государю. Во время погребения Петра Федоровича государыни не было, а он опущен жив и жил у римского папы в прикрытии и потом, когда он вышел от папы в Россию набравши партию, в то время осматривали гроб, в котором и нашли восковую статую. У Пугачева-де продается соль по двадцати копеек, а вино по рублю ведро, может быть, и здесь, в Омске, будет, если доживем, и он, Пугачев, придет сюда в крепость»[152].

Какому наказанию подвергнут был крестьянин Шалобанов за распространение ложных возмутительных слухов, сведений не сохранилось; колодник же Морозов, признанный виновным в восстановлении бунта в Омской крепости, по 137 ст. воинского артикула, повелением генерала Деколонга, был повешен[153].

Для умиротворения населения Сибири Денис Иванович Чичерин обращался к этому населению с следующим объявлением:

«От генерал-поручика лейб-гвардии премьер-майора, Сибирского губернатора и кавалера Чичерина Сибирской губернии жителя объявление и июля 1774 г.

Как велико Ея Императорского Величества, нашей Всемилостивейшей Государыни, милосердие впадшим в важнейшие преступления, что и самых бунтовщиков, разоряющих церкви Божии, безумно восставших прямым бунтом противу Ея Величества и противу отечества, всяк может рассудить, что сии злодеи, по законам целого света, где б то ни было, заслужили мучительные смертные казни и истребления всех их родов, но, напротив, Ея Императорское Величество всех таковых из высокоматерного милосердия еще и сожаления о заблуждении их всемилостивейше прощает и простить соизволила, повелевая только, чтоб всякий с чистосердечным раскаянием явился и жил спокойно в своих домах, о чем от меня от 22 марта выданным манифестом довольно изъяснение. Чего же осталось злодеям ожидать! Как только, видя такое высокоматерное и всему свету удивительное Ея Императорского Величества к ним милосердие, пролить пред Богом о здравии Ея Императорского Величества, слезы, придтить в чистосердечное раскаяние, явиться и жить в домах своих спокойно. Целый свет так великому Ея Величества милосердию не может надивиться, и не только сии преступники, которые заслужили мучительную смерть, но и все верноподданные, бывшие в непоколебимой верности, и те, которые от тех злодеев разорены и оскорблены, без радостных слез не могут слышать и видеть такое Ея Величества милосердие, и всякий, воздев руки на небо, благодарит Бога, что благословил Россию такою милосердною и великодушною Императрицею, которая подданных своих не строгостьми, а высокоматерным милосердием управлять изволит. Коль паче, впадшие в мерзкое и богопротивное… бунтовщики, с самого их вступления в то, почитались мертвыми, за их вины мучительными казнями умертвленными. Не должны ли все восчувствовать Ея Величества милосердие, получа помилования, и прийтить в раскаяние! Но вкоренившийся в злые сердца сатанинский яд и сам сатана, желающий сами пр… наполнить ад свой, как он первый погубник роду христианскому ок… не допускает и признания, чтоб через то их несчастные души не выпустить… мученья. Из всех вверенных в правление мое жительство, я имею известие… еще: слышав такое милосердие и в преступление помилование, слышав… гнев Божий сему злодею и его сообщникам, что везде они разбиты, и остатки… как нечестивый прах по земле, невзирая ни на что, в домы свои не возвращаются по лесам, и многие пристают к злодейским толпам. Я же взял смелость… в последний раз повторить мое прежнее объявление и объявить Ея Величества высочайшее милосердие и помилование тем, кои, раскаявшись, придут в домы свои, положа уже тому срок июля первое число. Ежели ж и за сим кто до того показанного сроку не восчувствует, не раскается и в дом свой не явится, те уже, яко сущие злодеи, никакого помилования ожидать не могут. И чтоб все начальники своего ведомства, по прошествии того сроку, учиня справки, кто не явился, таковых чрез публикации ловить и поступать по строгости законов яко с сущими злодеями, от меня предписано. Я желаю, чтоб Спаситель наш Христос сих замерзлых избавил от вечной гибели обращением на истинный путь раскаяния. Мое истинное сожаление о погибающих безрассудно, желание же к тому мое побуждает. Денис Чичерин…»[154]

Башкирское и заводское население, возбужденное к мятежу вновь рассылавшимися воззваниями самозванца, обещавшими «вольность», избавление от податей и рекрутства, бродило толпами, грабя и разоряя заводы. В начале июня мятежники разорили в Уфимской провинции заводы: Воскресенский, Архангельский, Котовский и другие. Отряды преследующих войск ходили по разным направлениям, но мятежники, в особенности башкиры, уклонялись от боя, скопляясь толпами в тех местах, где войск не было.

Для водворения спокойствия среди заводского населения Исетской провинции генерал Деколонг в начале июля с главными своими силами передвинулся в Челябинск, предоставив самостоятельность действий отрядам Жолобова и Гагрина для прикрытия Екатеринбурга.

В Троицкой крепости оставался генерал Станиславский с 14-ю легкою полевою командою: 13-й легкой полевой команде назначено было местопребывание в Куртамышской слободе с тем, чтобы иметь возможность, в случае надобности, пойти на помощь и Сибирской пограничной линии.

В то время как Михельсон стремился преградить дорогу самозванцу, следуя из Уфы через Бирск к Сарапул, толпа мятежников, предводительствуемая самозванцем, оказалась в Красноуфимске, где встречена была при деревне Быковой отрядом подполковника Попова.

Опрокинув этот отряд, мятежники заняли и выжгли заводы Уинский и Иргинский. Перейдя затем реку Тулву, осадили пригород Осу, который 21 июня сдался, открывая дорогу Пугачеву к Казани.

Князь Щербатов, уведомляя генерала Деколонга о предпринятом движении мятежников, сообщал, что «расторопный полковник Михельсон следует за самозванцем в ближайшем расстоянии и если теперь еще не разбил, то, конечно, злодей не ушел от своей погибели, о чем с нетерпением ожидаю известий.

Я сам, узнав о сих обстоятельствах, поспешил прибытием в Бузулук, чтобы быть ближе к сим местам, главное зло в себе заключающим, и отсюда поспешать буду к реке Каме»[155].

Незначительность состава войск, оставшихся в Башкирии, за нахождением отряда генерала Фреймана на Оренбургской линии, обращала на себя внимание князя Щербатова, который, отдав повеление майорам Жолобову и Гагрину с их отрядами находиться в Кунгурском уезде, неоднократно предлагал генералу Фрейману занять Зелаирскую крепость, как наиболее центральную среди Башкирии, для умиротворения ее населения. Также кн. Щербатов неоднократно обращался и к генералу Деколонгу о том, чтобы он не удерживал генерала Фреймана на линии.

«Крайне огорчает меня недействие и тщетное препровождение времени генерала майора Фреймана с великим числом войск, ему порученным, – писал кн. Щербатов Деколонгу, – не только теперь, когда войск весьма мало в Башкирии, но и до сего времени нужно весьма было прибытие его в Зелаирскую крепость, ибо весь тот угол Башкирии остается теперь в ожидании его без войска. Между тем он рапортует из Уйской крепости, что удерживается там вашим превосходительством; почему из приложенного к нему ордера усмотреть изволите, который доставить к нему прошу, чего я от него желаю. Сие конечно пишу к нему в последний раз, и если ваше превосходительство не благоволите его отпустить, то принужден буду донести Ея Императорскому Величеству, дабы затем ответствовать я не мог.

Рапорты сего генерала и недействие его деташемента показывают, что по удалении злодея обстоятельства вашего края спокойнее стали, но и опытами сие доказывается, что там только пылает в полной силе зло, где сам начальник оное производит».

Известие о распространении области мятежа до Камы, вследствие чего преграждался свободный водный путь в Сибирь, озабочивало Дениса Ивановича Чичерина, принимавшего живейшее участие в судьбах вверенного ему края, почему, передавая генералу Скалонгу свои впечатления по поводу совершившихся событий, он не мог не выразить соболезнования: «Видно по обстоятельствам, на Макарьевскую ярмарку купцам нет свободного и безопасного пути ни водою, ни сухим путем. Прямо наказание!»[156]

Это прекращение свободного пути потому в особенности представлялось серьезным для торговых и промышленных интересов Сибири, что и Ирбитская ярмарка, бывшая в начале года, не могла состояться в Ирбитской слободе, а перенесенная в Тобольск не имела успеха, несмотря на то что всем воеводам сибирских городов, магистратам и ратушам, а также и приезжавшему из других губерний купечеству, объявлено было от Чечерина, «что сие учреждение сделано в ограждение от хищнических рук злодеев, к спасению их самих, имения их, обнадеживая всех и каждого, кто будет в Тобольске при производстве торга из купечества и мелочников, что не только от всяких обид и притеснений защищены пребудут, но и принимаются они под его попечение и покровительство»[157].

По взятии Осы, позорно сдавшейся мятежникам во главе с начальником гарнизона майором Скрипициным, Пугачев сжег этот пригород и, забрав пушки, двинулся к Рождественскому заводу. Переправившись затем через Каму и заняв 27 июня Ижевский завод, двинулся к Казани.

Падение Осы и приближение Пугачева к Каме вызвали со стороны Казанского губернатора фон Брандта усиленную деятельность. Малочисленность оставшихся команд в Казани, за выкомандированием войск в разные места прежней деятельности самозванца, вынудила генерала Брандта просить помощи у отрядов, преследовавших Пугачева и разбросанных на огромном пространстве. Между тем самозванец, не встречая нигде препятствий, подвигался быстро по направлению к Казани, увеличивая свои силы.

Преследовавший мятежников полковник Михельсон 8 июля переправился через Вятку, 13-го находился в 14 верстах от Казани и получив сведения, что у самозванца до 12000 человек, несмотря на малочисленность своего отряда, не превышавшего 800 человек, решился немедленно атаковать мятежников.

Все обращения генерала Брандта к отрядам Сибирских войск, расположенным близ Екатеринбургских заводов, о присылке помощи Казани не доходили до назначения. Эти отряды, также как и майор Гагрин, еще долгое время были в совершенном неведении о ходе событий и месте нахождения самозванца. Первые известия о движении Пугачева к Каме, затем к Казани получены были Сибирскими войсками всего в начале августа, при опросе бежавших из стана самозванца. Бежавшие из мятежнической толпы казак села Вишерского Сесюнин и Аннинского завода мастеровой Голущин 27 июля при допросе в Екатеринбурге показали:

«Мятежники, подойдя к пригороду Осе и встретив сопротивление со стороны жителей и гарнизона, обложили городское укрепление соломой с целью ее поджечь. Устрашенные мятежниками, признавая себя бессильными к защите, ввиду недостатка пороха, гарнизон и обыватели 21 июня сдались самозванцу, выйдя из укрепления с образами, во главе с начальником гарнизона майором Скрипициным. Разграбив пригороди и предав его затем огню, а также приказав башкирам заколоть шихмейстера Яковлева, Пугачев с толпою отошел за три версты, где, остановясь, приказал осинскому священнику привести всех, только что им забранных пленных, к присяге на верность Государю Петру Федоровичу, Наследнику Цесаревичу Павлу Петровичу и супруге его Великой Княгине Наталье Алексеевне. Переночевав в пяти верстах от Осы, в деревне, пошли левой стороной Камы, дошли до Рождественского завода, где самозванец, узнав, что Скрипицин написал письмо Башмакову о выручке, с указанием удобства поражения, приказал повесить на кладбище 5 человек: майора Скрипицина, капитана Смирнова, унтер-шихмейстера Бахмана, приказчика кн. Голицына Клюшникова и целовальника Осинского пригорода, первых двух за сочинение письма, а остальных за знание умысла. Доносчик же подпоручик Минеев произведен был самозванцем в полковники.

Переправясь через Каму и оставив Рождественский завод нетронутым, забрав из него лишь местных мастеровых, пошли к Воткинскому казенному заводу, который совершенно выжгли, так как не нашли в нем жителей, заблаговременно выведенных в Ижевский завод; здесь же по приказанию Пугачева повесили одного отставного солдата, бежавшего из Рождественского завода, и одного крестьянина.

Не доходя двенадцати верст до Ижевского завода, встречены были, близ села Завьялова, сборною заводскою командою под начальством управляющего теми заводами Венцеля и обер-гинтер-фервальтеров Ижевского Алымова и Воткинского Клепикова. Не устояв против многочисленной толпы, эта команда бежала, преследуемая мятежниками. Венцель и другие начальствующие лица были убиты. Заняв завод, мятежники приступили к грабежу, найденного там лекаря Рафена и его жену закололи и одного подьячего засекли до смерти.

Предав после ряда бесчинств завод огню, выступили и в пяти верстах расположились лагерем, где повесили двух пономарей и одного дьякона.

На другой день мятежники пошли в Казань прямо дорогою; на пути Пугачев произвел фурьера Екатеринбургской роты Саву Вершинина в свои полковники»[158].

Основываясь на приведенном показании и уведомлении Пермской провинциальной канцелярии о том, что, по полученным сведениям от генерала Брандта, Пугачев, разбитый под Казанью полковником Михельсоном, бежал неизвестно в которую сторону, полковником Бибиковым предложено было отряду Сибирских войск под начальством премьер-майора Жолобова и отряду Гагрина направиться к Красноуфимску с тем, чтобы производить поиски за рекою Уфою[159].

Во время опустошительного действия мятежников по берегам Волги и Камы генерал Деколонг, имея при себе две легких полевых команды 10 и 14, оставался в Челябинске в полном неведении о совершающихся событиях и в совершенном бездействии. Вся деятельность его в этот период времени заключалась лишь в предпринятом движении с своими командами, в половине июля, к Екатеринбургу для подкрепления командированных команд под предводительством премьер-майора Жолобова, но, однако, план этот не был выполнен и с половины пути, неизвестно по каким причинам, 29 июля, Деколонг с командами вновь возвратился в Челябинск[160].

Находясь в этом городе, 9 августа генерал Деколонг получил первые точные известия о победах Михельсона под Казанью и о бегстве самозванца вниз по Волге.

Извещая об этих событиях, кн. Щербатов писал Деколонгу: «Я, ваше превосходительство, в последнем моем сообщении имел честь уведомить, какими обстоятельствами побужден я был оставить пребывание свое в Оренбурге и спешить к здешнему городу; но сколь ни поспешен был марш мой с войсками меня прикрывающими и прочих, которых из разных мест к здешней же стороне обратил, однако ж злодей самозванец Пугачев, пользуясь приклонностью обольщенной глупой черни, успел приблизиться к здешнему городу, и сколь ни старались его встретить, но, к несчастью, причинил он вред городу, зажегши некоторую часть городского строения, и может быть, удалось бы ему произвесть более злодейства, если бы достойный и храбрый подполковник Михельсон не отвратил злого его намерения. Сей расторопный штаб-офицер, не оставляя его преследовать с самого разбития злодея 22 числа прошедшего месяца и несмотря на великое препятствие, достиг его наконец под Казанью и совершенно разбил с многочисленною толпою, убив более 2000 человек и захватя до 5000 злодеев со всею его артиллериею. Но к крайнему сожалению, ушел с малым весьма числом злодей и перебрался через Волгу к Цивильску. В сие же время прибыл я в Казань и все мое внимание теперь на сего изверга обращено с тремя достаточными деташементами, которые стремятся за злодеем и отрезывают ему дорогу во внутренние российские места.

Между тем число войск в Башкирии, около Оренбурга и в прочих Оренбургской губернии местах знатно уменьшилось, а как нужно очень очистить и успокоить все те места Казанской губернии, через которые бежал злодей и наполнил заразою возмущения, для того принужден я был дать повеления майорам Жолобову и Гагрину вступить в Кунгурский уезд»[161]. При этом кн. Щербатов вновь напоминал Деколонгу о скорейшем отпуске к Оренбургу отряда генерала Фреймана.

Основываясь на распоряжениях кн. Щербатова, полковником Бибиковым предложено было майору Жолобову «потянуться от Красноуфимска к Башкирии, предупреждая нашествие воров на здешние жилища»[162].

Победа, одержанная Михельсоном под Казанью, за которую Императрица щедро наградила всех ее участников, высоко ценилась современниками, видевшими в Михельсоне избавителя не только Казани, но и Москвы. Донесения Михельсона об этой победе кн. Щербатову, изложенные в рапортах от 13 и 16 июля, разосланы были в копиях главнокомандующим Оренбургскому губернатору Рейнсдорпу и генералу Деколонгу.

Препровождая означенные рапорты к генералу Рейнсдорпу, кн. Щербатов писал: «Хотя сие и облегчило мое беспокойство, но озабочивает меня несказанно бег сего злодея вверх по Волге, а более полученное сейчас от г-на Казанского губернатора и от подполковника Михельсона известие, что злодей на Кокшайском перевозе на 17-е в ночи через Волгу в весьма малом числе переправился; другая же толпа уклоняется по Алацкой дороге, но в которой сам злодей Пугачев – неизвестно. Для чего за Волгу отправлено 100 человек чугуевских казаков, вслед же за злодеями достаточной деташемент под командою секунд-майора графа Меллина; а я послал мои повеления к подполковнику Муфелю, чтобы он с крайнею поспешностью, забирая подводы, шел прямою дорогою к устью реки Камы, откуда обращу его за Волгу, узнав в которое место зло проявляться будет. Если же злодей по Волге устремится, то оставлю его для удержания, с другой же стороны поспешит г-н генерал-майор кн. Голицын. Я же сам не престаю поспешать на Туранский перевоз, а оттуда смотря по обстоятельствам, обращусь и побываю немалое время в Казани. Я покорнейше ваше превосходительство прошу уведомить о сем стремлении злодеев за Волгу Астраханского губернатора и господина генерал-майора Мансурова, равным образом о разбитии злодеев. О последнем и движении войск нужно также известить и некоторые места губернии вам порученной, а именно Ставрополь, который страхом наполнен»[163].

С удалением самозванца от границ Сибири и пограничных линий Оренбургской и Сибирской не только в значительной мере уменьшились случаи киргизской баранты, но киргизы Малой и Средней орды во всех случаях стали проявлять свою покорность и желание быть полезными в деле умиротворения башкир.

По поводу состояния киргизских орд Оренбургский губернатор Рейнсдорп в половине июля 1774 года сообщал генералу Деколонгу:

«Что касается до состояния киргиз-кайсаков, то хотя некоторые из них воришки при здешних крепостях продерзости и оказывают увозом людей и отгоном скота, однако ж из того заключить неможно, чтобы они генерально на зло обратились. Хан их Нурали с братьями своими султанами о верности и усердии при всяком случае уверяет, только один из них, Дусали-султан, племянник Нурали-хана, развращен будучи от государственного злодея Пугачева, находится в беспокойстве, коего, однако, хан с братьями намеревается поймать»[164].

В доказательство верности Средней орды генерал Рейнсдорп препровождал перевод полученного им письма от султана Валия:

«От меня Средней орды Аблай-ханова сына Валия-султана высокопочтенному, высокочиновному и высокопревосходительному г-ну генералу-порутчику, Оренбургскому губернатору и кавалеру.

По многократном поздравлении моем слово мое состоит в следующем:

Присланное от вашего высокопревосходительства письмо через Чинять-мурзу благополучно я получил, только отца моего Аблай-хана дома нет, находится он на линиях с неисчисленными войсками против имеющихся там наших злодеев, и как не бесслышно, что он их в прах разбил, здесь же на место его управляю я.

Вы изволите писать о победе над вашим злодеем; услыша это, я весьма порадовался, ибо и мы находимся Ея Императорского Величества злодеям злодеи, а союзникам приятели.

Вам самим известно, что Чинять-мурза послан был от меня для торгу, в числе 73 человек, и они у того злодея в руках невольниками были, но их вы великосилием своим из рук того злодея взяли к себе, чем я весьма доволен, ибо мы Великой Государыни нашей верны и с подданными Ея как братья тому уже многие годы, один другому не учиня никакого злодейства, пребываем и отныне даже до второго пришествия злодейства в нас не будет»[165].

Преданность свою выражали и киргизы, кочевавшие близ Сибирской пограничной линии. Старшина Байжигит-мурза, имевший свои кочевья близ «камня Кокчетова», в письме на имя коменданта Петропавловской крепости бригадира Сумарокова сообщал, что от злодея, находившегося под Оренбургом, были послы к султану Аблаю, которые, не застав его, являлись к сыну его Валию, «заявив, что присланы от государя Петра Третьяго; но Валий объявил тем людям, что почитает лицо, пославшее их, единственно злодеем, вором и разбойником».

Кокчетовские киргизы, принося поздравление русскому оружию по поводу победы под Троицком, обращаясь к бригадиру Сумарокову, просили «дозволить им против злодеев башкирцев войною идти», и что ими сделаны сношения с другими соседними киргизами по поводу снаряжения в поход и заготовке лошадей[166].

Известия о приближении Пугачева к Каме порождали неудовольствие на кн. Щербатова; Императрица относила удачи самозванца к бездеятельности главнокомандующего, почему 8 июля назначен был главнокомандующим кн. Петр Михайлович Голицын.

По поводу своего назначения кн. Голицын от 9 августа 1774 года писал Деколонгу:

«Ея Императорскому Величеству угодно было всемилостивейше своим рескриптом поручить мне главную команду над всеми бывшими под предводительством господина генерала-порутчика и кавалера кн. Щербатова войсками, а его отозвать к высочайшему своему двору, вследствие чего оный господин генерал туда отправился, а я в командование сего корпуса на сих днях вступил.

При сем не оставляю присовокупить, к сведению вашего превосходительства, о здешних происхождениях: злодей государственный вор Пугачев, кинувшись от Верхнеяицкой линии, прорвался к Казани и, напав на оную с многочисленной сволочью, подверг несчастью сей прекрасный город, распространив в нем свои варварства. Полковник Михельсон, преследуя по стопам сего изверга, не допустил довершить своего хищного желания, напав в самое грабительство на него троекратно, поразил столь жестоко, что злодей лишился, почитай, всей своей дружины и с малою частицею бежал за Волгу, переправясь под Колменском, продолжил свой бег через Цивильск, Курмыш, Алатырь и далее, оставив везде знаки своего тиранства. В преследовании сего разбойника от предшественника моего господина генерала-порутчика кн. Щербатова отряжены деташементы под командою: первый – полковника Михельсона на Московской дороге, а другой – майора графа Меллина по следам сего изверга. Погоня за ним была от графа Меллина сильная, а полковник Михельсон сим движением отрезал ему путь, ежели бы иногда покусился он к Москве. Ныне, по последним известиям, Пугачев 11 августа находился уже в Пензе, и подполковник Муфель, направленный с Яика к пресечению сего бега, следуя через Корсунь, был от него тогда в сорока пяти верстах и пошел на поражение оного тирана; майор же граф Меллин на этот же самый раз, достигши Саранска, выступил за злодеем, а полковник Михельсон обращается теперь в Арзамазском уезде, прикрывая сим движением границы Московской губернии.

Господин генерал майор Мансуров из Яика обратился к Сызрани и по времени думаю, уже ежели не достиг, то близко оной находится, сею позицию он закрывает сторону Самарскую и Саратовскую. Настоящего уклонения злодейского еще теперь узнать неможно и по известиям считаю – или к Сарапулу, либо на Дон. Не оставил я и начальников тех пределов моим предуведомлением, дабы все осторожности от сего хищного злодея взять не упустили.

К ограждению Кунгурского уезда определены от меня с деташементами подполковник Попов в Осе, а майор Гагрин в прилегающих к оной местам.

Сей последний должен располагать свои движения, сходные с майором Жолобовым, оставленным к закрытию границ Екатеринбургского уезда. К обузданию же непостоянного башкирского народа учредить посты от Оренбурга к Стерлитамакской соляной пристани с полковником и кавалером Шепелевым, в Уфе с подполковником Рылеевым, в Мензелинске с полковником и кавалером Якубовичем, сей последний прикрывать будет и по левую сторону прилегшие к его расположению Казанской губернии места. Господину генерал-майору Фрейману неминуемо должно приблизиться к окружностям Оренбурга, деташементу же его предписать расположиться от Оренбурга, зачиная от деревни Богулчин, лежащею по левому берегу реки Белой, а оттуда к вершинам реки Яика на защищение Верхнеяицкой дистанции. О поспешном следовании сего генерала я ему предложил, но ваше превосходительство прошу ему предписать, дабы немедля маршировал со всем своим деташементом. Если надобность предусмотреть изволите в тех местах войскам, то некоторую часть можно будет оставить, остальные же большие силы обратить к Оренбургу, для того что больше в тех местах великое злодейство происходит.

Теперь, собрав сколько мог из окружности здешних мест войск, с двумя эскадронами гусар, четырьмястами казаками и тремястами пехоты, отправляюсь завтрашний день сам на совершенное искоренение злодея и подкрепление преследующих его деташементов. Обращу первое мое движение на город Корсунь, а оттуда где, по обозрению обстоятельств, больше нужды в моем присутствии будет.

К безопасности города Казани и его околичностей, сколько я был в состоянии, войск оставил, препоруча над ними команду господину генерал-майору и кавалеру Потемкину, который к сему самопроизвольно свое желание объявил, имея особую порученную от Ея Императорского Величества комиссию. Ея Императорское Величество Всемилостивейше своим письмом меня уведомить изволила, что от Москвы с тремя полками генерал-майор и кавалер Чорба сюда отправлен и следует.

Таким образом, уведомляя ваше превосходительство о расположении вверенных мне войск, за должность почитаю изъяснить, что Ея Императорское Величество Всемалостивейшим письмом от 15 минувшего месяца, между прочим, изъявить соизволила, на каком основании в здешнем краю войска должны содействие свое располагать, притом же предпочитать за нужное Высочайше соизволила, чтобы деташементы вашего превосходительства могли составить кордон ради охранения границ Сибирской губернии и к согласному содействию здешним войскам, уповая, что удобнее, если зачнется от Верхнеяицкой крепости к Чеборкульской, простираясь до Екатеринбурга, и тем, расположенные войска, предводительствуемые вашим превосходительством, могут с моими от Верхнеяицкой крепости к Екатеринбургу сомкнуты быть.

По нынешним важным обстоятельствам, чтобы ваше превосходительство не могло удалиться с корпусом своим во внутрь Сибири и особливо ныне, господин губернатор Сибирской, письмом написанным на имя покойного Казанского губернатора[167], уведомляет, что в тех местах, по удалении злодея, тишина восстановляется и насупротив того в здешних сильно свое распространение берет, то, уведомляя о сем, прошу ваше превосходительство к тому взять удобные меры.

Ея Императорское Величество Всемилостивейшим своим письмом изволила меня уведомить, что с Портою Отоманскою наиполезнейший и славный мир заключен. Сие известие доставлено в С.-Петербург от его сиятельства графа Петра Александровича Румянцева сыном его, который Всемилостивейше пожалован генерал-майором. Притом Ея Императорское Величество Высочайше изволила назначить, чтобы вся кавалерия из второй армии обратилась на искоренение здешних бунтовщиков»[168].

В то время как кн. Голицын делал распоряжения относительно более целеобразного распределения войск, предназначенных к преследованию самозванца и к умиротворению бунтовщиков, собираясь лично выступить с частью войск из Казани, последовало назначение нового главнокомандующего графа Петра Ивановича Панина.

Указ Военной коллегии по поводу назначения нового главнокомандующего получен был генералом Деколонгом в Челябинске через Оренбург 31 августа.

«Сего июля 29 дня, – гласил указ, – в Имянном Ея Императорского Величества указе, данном Военной коллегии, объявлено: узнав желание генерала графа Петра Панина служить Ея Императорскому Величеству в пресечении бунта и восстановлении внутреннего порядка, в губерниях Оренбургской, Казанской и Нижегородской, Высочайше повелеть соизволила Военной коллегии доставить к нему немедленно надлежащие сведения о всех тех войсках, которые ныне в тамошнем краю находятся, с повелением от себя и тем войскам состоять отныне под его главною командою. Вследствие сего о тех находящихся в губерниях Казанской, Оренбургской и Нижегородской и в тамошнем краю войсках равно и туда следующих, сего числа при указе из Военной коллегии отправлена к нему, г-ну генерал-аншефу и кавалеру, ведомость, а вы, господин генерал-порутчик и кавалер, будучи о сем Высочайшем Ея Императорского Величества соизволении через сие известны, имеете, со всеми находящимися в команде вашей войсками, состоять под главною его, г-на генерала-аншефа, и кавалера командою»[169].

Назначение нового главнокомандующего не остановило предпринятых кн. П.М. Голицыным мероприятий, который осуществив предположенное выступление отряда под своим начальством, еще 15 августа из села Томяшева Симбирского уезда сообщал Сибирскому губернатору Чичерину, «что как его сиятельство г-н генерал-аншеф и кавалер еще к корпусу не прибыл, распоряжения же всеми бывшими в моей команде войсками, сообразуя здешние обстоятельства, предоставлены мне; посему ваше превосходительство прошу о следующих до сведения моего известиях уведомлением не оставить, главное же, и в подчиненные вам места предложить, дабы они по касающимся до порученной мне экспедиции, доставлять известия могли»[170].

С водворением спокойствия в пределах Сибирской губернии, а также в пограничных с нею местах Исетской провинции, по удалении самозванца во внутренние губернии Империи, генерал Деколонг считал свою миссию оконченною, почему еще 2 августа ордером давал знать комендантам Сибирской пограничной линии: «что так как многие повеленные правительством дела остаются без окончания и которые без него решить никто не может, – то он, оставя обращающиеся в здешних пределах Сибирского корпуса войска в предводительстве прибывшему по его повелению генерал-майору Скалону, отправляется сам в места своего постоянного пребывания»[171].

Быстрота движения самозванца, разбитого под Казанью, вниз по Волге и предположения о возможности нового вторжения его в Башкирию заставили однако генерала Деколонга отложить, на некоторое время, отбытие свое из Челябинска в Омскую крепость.

Граф Петр Иванович Панин, получив назначение главнокомандующего, медлил отъездом к театру военных действий, выжидая как разъяснения обстоятельств, так и прибытия вновь назначенных войск к борьбе с мятежниками.

Только 17 августа он выехал из Москвы, имея прежде всего в виду восстановление спокойствия в губерниях Нижегородской и Воронежской.

Деятельность нового главнокомандующего, обращенная к подавлению мятежа во внутренних губерниях Империи, где в особенности буйства помещичьих крестьян требовали энергичных мер, еще продолжительное время ничем не проявлялась по отношению к Сибири. В течение всего периода времени, с назначения графа П.И. Панина до поимки самозванца, Сибирь и Исетская провинция, охраняемые Сибирскими войсками, оставались вне всякого влияния на них распорядительности главнокомандующего. Первое мероприятие нового главнокомандующего, которое сделалось известным в Сибири, это был циркуляр 25 августа, полученный генералом Деколонгом и Д.И. Чичериным в начале октября:

«1774 года, августа 25 дня, по указу Ея Императорского Величества и по данной мне мочи, за собственноручным подписанием, на усмирение производимого ныне в государстве бунта изменником с его сообщниками и самозванцем Пугачевым, в имени покойного Императора Петра Третьего, который известно всему государству, двенадцать тому уже лет скончался и пред глазами всего Петербурга похоронен в Невском монастыре, по усмотрению на месте удобнейших средств, не только к пресечению сего бунта, но и к возвращению в прежнее верноподданическое повиновение Ея Императорскому Величеству законновладеющей Империей Всероссийской Императрице, Великой Екатерине Второй, всех взбунтовавшихся и заразившихся сим бунтом Ея Величества подданных, изменников и сообщников его, предполагаю я сим по государственным законам поступать по нижеписанному:

1) Во всех тех городах и селениях, в которых обыватели поднимали свои руки или способствовали только поимке и предательству в руки изменников на убийство своих воевод, всяких постановленных от Ея Величества начальников, собственных помещиков, священников и всякого звания верноподданных, и тех, как самых убийц, так и предателей, заводчиков, изготовя наперед по христианскому закону, казнить смертию отрублением сперва руки и ноги, а потом головы и тела класть на колесы проезжих дорог.

2) Всех без изъятия последователей за таковыми бунтовщиками сечь жестоко при виселице плетьми».

3) Ради такой кары, при всех тех селениях, которые бунтовали или хотя ослушными противу законного начальства оказывались, поставить и впредь до указу не велеть снимать по одной виселице, по одному колесу и по одному глаголю, для вешения за ребро.

4) Если заводчиков убийств учрежденных начальников, собственных помещиков, священников, настоящими обличениями изыскивать будет уже нельзя, то в таковых селениях, где начальники, священники и всякого звания верноподданные умерщвлены или преданы их же поселянами, принуждать к выдаче заговорщиков метанием между ними жребия, для повешения третьего, а ежели и сим средством они их не выдадут, то и действительно сотого между таковыми по жребию повесить, а остальных всех возрастных пересечь жестоко плетьми.

5) Всех поселян, возвращенных сими средствами в прежнюю подданническую верность к Ея Императорскому Величеству нашей Всемилостивейшей Государыне и в должное повиновение своих начальников, помещиков, утвердить в том целованием Евангелия и Креста, объявив, что кто и за сим дерзнет впредь каким-либо образом приобщаться к бунтовщикам или утверждать самозванца Петром Третьим, который двенадцать уже тому лет, всему государству известно, подлинно скончался, или кто сделает малейшее ослушание воеводам, канцеляриям, всяким над собою начальникам и собственным помещикам, а другие таковых заводчиков или подсыльных от государственных бунтовщиков не свяжут и в ближайшую канцелярию или в воинскую команду не представят, за то в самой скорости присланными из войск команды генерала графа Ланина все в таковых селениях без изъятия возрастные мужики будут казнены мучительнейшими смертями, жены и дети их отданы в рабство, а земли во владение в верности прибывшим, всегда к Ея Императорскому Величеству подданным и помещикам.

6) Если, паче чаяния, чего до сих пор еще не произошло и ожидать почти невозможно, чтобы нашлись по вышеписанному заслужившие наказание смертной казни или телесные наказания, дворяне или имеющие офицерские и высшие чины, также из духовного рукоположения, таковых по изобличении содержать прикованными к стенам на хлебе и воде, а о действительном их наказании представить генералу графу Панину через нарочных.

7) В тех селениях, в которых собственными обывателями, что казенного или помещичьего, разграблено, оное принуждать обратно возвращать, с тем угрожением, если у кого что из такого награбленного и собственно собою невозвращенного впредь отыщется, то таковой непременно будет повешен»[172].

Исполнение приведенного циркуляра впоследствии было подтверждено именным указом Ея Императорского Величества, данным на имя графа Панина и предложением главнокомандующего Сибирскому губернатору Чичерину. Находясь в Симбирске, граф Панин писал Чичерину:

«Какой дан Правительствующему Сенату Высочайший именной Ея Императорского Величества указ о сделанных мною распоряжениях и Ея Величеству донесенных по тем селениям, какие сопричаствовали изменническому бунту и дерзновенному выступлению от повиновения законной власти, на обуздание впредь черни в подданническом повиновении с различием противу тех, которые оному изменничеству не последовали, с того копию, есть ли еще по настоящей дороге из Правительствующего Сената в получении нет, здесь прилагая, с моим засвидетельствованием, а к точному и непременному исполнению Высочайшего Ея Императоского Величества оного указа присовокупляю сие (на случай, если бы и в губернии ведения вашего нашлись города и селения, вышедшие из законного повиновения надлежащим властям и прилепившиеся к самозванцу и изменнику Пугачеву):

Чтобы при всех, без изъятия, в тех городах и всякого звания селениях, которые дерзали при нынешнем государственного злодея Пугачева возмущении бунтовать и выходить из должного подданнического повиновения, как канцеляриям и начальникам поставленным от Ея Императорского Величества, так и из послушания своим помещикам, постановлены бы непременно при больших дорогах виселицы, колесы и глаголи. И впредь до указа содержаны бы были, а при каких именно селениях и за какое именно бунтовщичье оказательство постановлены будут и те на смертную впредь казнь приготовлены, об том прислать ко мне как можно скорей обстоятельные ведомости за рукою вашею.

С сего времени впредь до особливого Ея Императорского Величества указа во всех тех селениях, где оные приготовления для смертной казни поставлены будут, по преступлениям не только бывшего злодея Пугачева бунта, но и по всем прочим, заслуживающим смертную оную над злодеями и преступниками подлого состояния, а не над дворянами и имеющими офицерские и выше чины, производить по указанным следствиям самым исполнением, по государственным законам тем присутственным местам, которым власть над смертною казнью по оным законам прежде была предписана, не останавливаяся за изданными о удержании над преступниками смертной казни Всемилостивейшими указами, как покойною в Бозе почившею Государынею Императрицею Елисаветою Петровною, так и ныне владеющею над нами нашею Всемилостивейшею Самодержицею. А о дворянах и чиновных лицах, в смертные преступления впадающих, представлять на решение к вышним подлежащим местам.

В тех же городах и селениях, которые не были причастны нынешнему государственному возмущению и бунту, но всегда пребывали в должном повиновении законной власти, при которых, яко подданнической верности к Ея Императорскому Величеству пребывших, в различие же тех, кои в изменническое преступление впадали, не ставить ни виселиц, ни колес, ни глаголей и со впадающими из оных селений преступниками под смертную казнь по обыкновенным, государственным законам оного от искоренения удерживаться, то поступать с ними Всемилостивейше изданным от их Императорских Величеств, в Бозе почивающей покойной Государыни Елисаветы Петровны и ныне благополучно Державнейшей над нами Всеавгустейшей великой Государыни Императрицы Екатерины Второй»[173].

В препровожденном указе повелевалось «всем присутственным местам во всем поступать, при определении наказания за преступления, по точной силе учреждений графа Петра Ивановича Панина».

Между тем Пугачев производил страшные опустошения. Разграбив Саранск, мятежники вступили в Пензу, заняли Алатырь, Инсару, Краснослободск, Темников, Керенск, Нижний Ломов, где при сообщничестве помещичьих крестьян производили грабежи и неистовства.

Партия, предводительствуемая самим самозванцем, приняла направление к Петровску и затем к Саратову. Разграбив эти города, 9 августа Пугачев пошел вниз по Волге, преследуемый отрядами войск полковника Михельсона и генерал-майора Мансурова.

21 августа самозванец приблизился к Царицыну; оставив этот город, защищенный сильным гарнизоном, и боясь настигавшего его Михельсона, двинулся к Сарепте. 24 августа у Сальникова завода Михельсон настиг самозванца, нанеся ему последний и самый сильный удар. Мятежники потеряли 24 орудия, более 2000 убитыми и до 6000 пленными. Самозванец бежал одним из первых с поля сражения, будучи преследуем до самой Волги, через которую успел, однако, переправиться с главными сообщниками, направившись к Черному Яру. Остальная часть толпы рассыпалась в разные стороны, ища где можно спасения.

Сформированные летучие отряды от войск, состоявших при командах Михельсона и Мансурова, отправлены были за Волгу с приказанием преследовать самозванца по следам.

В таком положении находилось дело, когда 2 сентября прибыл в Царицын генерал-поручик Суворов, принявший, по приказанию главнокомандующего, общее начальство над всеми отрядами, преследовавшими Пугачева. Донесение полковника Михельсона о разбитии им самозванца получено было главнокомандующим во время нахождения его в Керенске; также 2 сентября и из этого города впервые граф Панин уведомил генерала Деколонга как о своем полномочии, так и об успехах оружия отряда Михельсона.

«Если ваше превосходительство еще не известны, – писал граф Панин генералу Деколонгу от 3 сентября 1774 года, – то сие предлагает вам, что по собственному Ея Императорского Величества Высочайшему указу Всемилостивейше поручено мне главное начальство над всеми войсками, отряженными к пресечению бунта, произведенного самозванцем и изменником Пугачевым, и на приведение во всем государстве прежнего спокойствия; в числе сих войск и ваше превосходительство с деташементом помещены. Вследствие того и имеете через нарочного меня уведомить как о числе и состоянии вашего деташемента, так зачем и где вы находитесь, что в порученном вам деле производите, зачем генерал-майора Фреймана при себе удерживаете по столь долговременном уже отбытии из вашего края в такую отдаленность самого самозванца. А что до здешних моих произведений, со вступления к сему начальству происходит, то оное предполагается к вашему сведению следующим: вчерась только я получил рапорт, что проклятый самозванец разбит наголову 25 числа минувшего месяца храбрым и неутомимым господином полковником Михельсоном на Астраханской дороге за Царицыным в ста верстах, все без изъятия у него отнято, и бежал он только с пятьюдесятью человеками степью к Астрахани, не имея при себе не только ни одной телеги, даже и вьючной лошади; за ним погнались наши на отборных лошадях отряды по обеим сторонам Волги, и я теперь ожидаю ежеминутно известия, чем оное конец свой получит, ласкаясь притом надеждою либо о поимке злодея, либо о его умерщвлении, потому что на степи нет у него никаких пропитаний, а страна, сказывают, та вся выгорела; в рассуждение же наших преследующих его, то несомненно по свободному их заду, доставится им пропитание.

Хотя произойдет в том желанный успех или нет, однако ж столько из оного его на самой степи уже разбития, кажется, произошло, что он, злодей, лишен способов усиливать себя шайкою, а с оною обратится, да и с одною своею персоною скоро ни в сердце нашего государства, ниже и в ваш столь отдаленный край не может. По сему и осталось мне здесь возженные и весьма дерзко производимые еще чернию бунты совсем усмирить, на что я, разделив в разные деташаменты все здешние войска, вижу надежное в том преуспевание, зачинаю уже спешить обратить в ваш край все мое полномочие на избавление его от претерпеваемого теперь зла, чрез отдаление из него за злодеем войск, и не только оные все к вам возвращу, да и прибавлю еще их из вновь ко мне под ведение вступивших.

Я пробыл здесь три дня в ожидании настоящего в здешней окружности усмирения и наказания бунтовщиков посланными от меня для того отрядами, которые их где не повстречают, все побивают и усмиряют, потом пойду вперед до Ломовы, яко сии места самая средина возженных приходом самозванца бунтом; после, если чего особливого не приключится, обращусь к Симбирску на мое к вашему краю приближение»[174].

Это первое обращение графа П.И. Панина к делам Сибири[175], полученное генералом Деколонгом 8 октября в Омской крепости, по существу заключавшихся в нем упреков об удержании генерал-майора Фреймана с отрядом Оренбургских войск в районе подведомственном командующему Сибирскими войсками, так же было несправедливо, как и обращения прежде бывших главнокомандующих кн. Щербатова и кн. Голицына, основанных исключительно на представлениях генерала Фреймана, объяснявшего свое бездействие этим удержанием. По удостоверениям начальников Сибирских войск, генерала Деколонга и в особенности генерала Скалона, отзыв которого можно считать вполне беспристрастным как лица, не имевшего влияния на удержание генерала Фреймана в месте распоряжения Сибирских войск: «Генерал Фрейман зашел в Исетскую провинцию с своими деташементами сам, удерживаем никогда не был и из оной вышел с войсками на основании повелений от главной команды»[176].

Во время последовавшего предложения графа Панина генерал Фрейман с большею частью войск своего отряда уже находился в окрестностях Оренбурга, на Верхнеяицкой же линии и в Исетской провинции оставался лишь отряд Тимашева с двумя неполными легкими полевыми командами 23 и 25, в количестве 543 человек, расположенными там распоряжением самого генерала Фреймана.

Несмотря на обстоятельства, указывавшие возможность движения самозванца при его бегстве в Башкирию, генерал Деколонг с корпусом Сибирских войск, находился в совершенном бездействии, поручая лишь незначительные рекогносцировки отдельным отрядам по мере получения сведений о брожении среди заводского населения.

Еще до получения сведений о победах Михельсона Деколонг, сдав командование Сибирскими войсками, действовавшими против самозванца, генералу Скалону, отправился в Омскую крепость с одною легкою полевою командою, куда и прибыл 2 октября, дав об этом знать подчиненным ему начальникам отдельных частей, а также Иркутскому губернатору Брилю и начальнику Колывано-Воскресенских заводов Иерману:

«По установлении в Оренбургской губернии, в Исетской провинции и Екатеринбургской ведомстве, то ж частью и Сибирской губернии Ялуторовском дистрикте, жителей от известного возмущения в должную тишину, кроме башкирцев, из коих, однако ж, некоторое число с повиновением пришли, в тамошнем краю не такая опасность, какова прежде осталась. А как на Сибирской линии час от часу, по доходящим ко мне рапортам, от киргиз-кайсак великие опасности приходят по намерениям к нападению на наши крепости, а в самом деле через прорывы внутрь, разорение деревень, увоз и убийство многих людей, сколько по тому, а более, что по отбытии моем до ныне многие важные по повелениям вышних правительств дела остаются нерешенными, которые без меня решить никто не может, – препоруча бывшие при мне там войска во управление господину генерал-майору и кавалеру Скалону, я по-прежнему к командованию здешними линиями в Омскую крепость вчерашнего числа прибыл»[177].

Насколько неосновательна была ссылка, деланная генералом Деколонгом на опасности, угрожавшие будто бы Сибирской линии со стороны киргиз, вынуждавшие сдать его команду над войсками, действовавшими против самозванца, генералу Скалону, то доказывается как поступавшими в то время к пограничным начальникам мирными и преданными заявлениями со стороны киргиз, так и отсутствием усиленного производства баранты и вообще набегов кочевников на русские оседлые поселения.

Одновременно с извещением графа Панина получено было Денисом Ивановичем Чичериным в Тобольске уведомление от П.С. Потемкина о положении дел по поимке самозванца:

«Я должен вашему превосходительству донести, – писал Потемкин, – что преследуют Пугачева триста Яицких казаков с верным старшиной Бородиным и тысяча Донских, а за ними с достаточным деташементом секунд-майор граф Меллин, наконец господин Михельсон отправился из Царицына. В здешней же стороне, как скоро известился о сем обороте господин генерал-майор кн. Голицын, то немедленно с деташементом своим взял марш к Иргизу, дабы там злодея встретить, а я в подкрепление послал на Самарскую линию достаточный деташемент под командою полковника Якубовича и жду с нетерпением от первого известия, считая его близ злодея.

По сему распоряжению можно иметь твердую надежду, что злодей не возможет внутрь земли ворваться, равным образом не может он сыскать убежище и на Яике, потому что все тамошние казаки клятвенно обещались не дать ему войска и пути, а у Оренбурга господин генерал-майор Фрейман находится, и потому заключаю я: что если не удастся ему тайным образом внедриться в Башкирию, то статься может, что не вознамерится ли он укрываться в киргизской степи, так как есть показания от вышедших из плена, что киргизы ему доброхотствуют, которых наглость и набеги по линии доныне еще несовершенно пресеклись. И для того за нужное поставил вашему превосходительству о сих обстоятельствах сообщить, дабы благоволили со стороны вашей принять нужные меры предосторожности, чтобы злодей не мог близ пределов вверенной вам губернии оказаться, если бы сверх чаяния, степью туда пробираться он начал.

Впрочем, дела здешнего края час от часу в лучшее состояние приходят: сколь ни мало осталось на здешнем берегу реки Волги в команде моей войск, но утушается ими не только здешних мест возмущение, да и за Волгою; все ближайшие провинции, как-то Симбирская, Пензенская, Саранская и Алатырская успокаиваются.

Башкирия также утихает, и старшины не перестают являться с повиновением. Вступление же стекающихся сюда войск и команд господина генерала графа Панина ускорит восстановление совершенно тишины и спокойствия всего здешнего края, несказанные бедствия претерпевшего»[178].

При этом уведомлении Потемкин собственноручно делал добавление: «Сей самый час получил я приятнейшее известие, что известный государственный бунтовщик Емелька Пугачев пойман при речке Усихе и поведен в Яицкой городок. Толь приятную ведомость сообщая вашему превосходительству, льщу себя, что повсюду прежнее спокойствие восстановится».

Известие о поимке Пугачева подтверждено было и прибывшим в Тобольск из Москвы курьером, сообщившим также, что Ея Императорское Величество изволит прибыть в Москву в январе (1775 г.); к пребыванию Ея Величества очищается дом на Пречистенке князя Михаила Михайловича Голицына[179].

Получение известия о поимке самозванца застало Д.И. Чичерина озабоченным подавлением нового волнения среди конфедератов в Тобольске. По этому поводу Чичерин сообщал Деколонгу: «В Тобольске открылось подозрение за находящимися в военной службе конфедератами и по захвачению нашли подлинно умышление оных к измене. По произведенному тотчас следствию явилось, что все они генерально, сколько их в Тобольске в разных командах ни есть, имели общий заговор, брося ружья и сняв амуницию, отказаться от повиновения и службы Ея Императорскому Величеству; почему все числом до 400 человек в тот же момент арестованы и первым зачинщикам сего умысла подлежащее наказание учинено будет. Прочих всех по причине, что у меня военных людей числом столько нет, сколько сих изменников, определил я, разбив на части, разослать в разные Сибирской губернии отдаленные места»[180].

Дальнейшее следствие обнаружило, что в заговоре участвовали вместе с конфедератами, находившимися в Тобольском батальоне, конфедераты, размещенные по войскам Сибирской линии. В числе главных зачинщиков заговора был Савелий Козицкий, служивший нижним чином в Омском батальоне[181].

Хотя результаты следствия показали, что настоящий заговор конфедератов ничего не имел общего с мятежными замыслами приверженцев самозванца, а вызван был исключительно плохим содержанием нижних чинов в командах и грубым отношением начальников команд с подведомственными им нижними чинами, тем не менее генералом Деколонгом предложено было всем начальникам военных частей, расположенных по Сибирской пограничной линии, в которых находились польские конфедераты, «по причине открывшегося в г. Тобольске от находящихся в военной службе конфедератов формального бунта иметь неослабное примечание над состоящими в здешних местах конфедератами, отобрав от них ружья и патроны».

Приказание генерала Деколонга приведено было немедленно в исполнение во всех командах, расположенных по пограничной Сибирской линии, встретив лишь протест со стороны начальника 13-й легкой полевой команды премьер-майора Эртмана, донесшего, что находящиеся в его команде конфедераты, в числе 21 человека, с успехом участвовали в подавлении мятежа при действиях команды в пределах Ялуторовского дистрикта, оказав особое усердие, а потому он считает несправедливым налагать на них какое-либо позорное наказание. Протест этот был уважен, и генералом Деколонгом разрешено было конфедератам 13-й легкой полевой команды сохранить оружие и патроны[182].

Уведомление сибирских деятелей генерала Деколонга и Д.И. Чичерина о поимке самозванца последовало со стороны главнокомандующего графа П.И. Панина всего во второй половине октября месяца. Препровождая к распубликованию 10 печатных экземпляров извещения о поимке самозванца, граф Панин писал генералу Деколонгу: «Ваше превосходительство, надеюсь, уже известны, а если нет, то полученные десять экземпляров к распубликованию известят вас, что злодей и самозванец Пугачев здесь в оковах готовится к заслуженной им казни, и потому еще присовокупляю, что все внутри России возмущенные от него шайки не только совсем низложены, но и вся пригородная чернь в прежнее повиновение приведена, почему и остается только вверенному вам оружию низложить бунт и возмущение киргиз-кайсак и башкирцев, не допустя, если, паче чаяния, и от природной российской черни могло возникнуть еще какое возмущение в крае вашем, что от моего надзирания еще отдалено, к которому поспешить хотя я и напрягаю все силы, но изнурившиеся здешние войска, с наступившею теперь весьма тягостною распутицею, не могут мне оного на некоторое время еще дозволить. Для того вышепрописанные оставшиеся еще предметы, порученные бдению войск вам вверенных, в краю вашем теперь и остаются, единственно на собственном вашего превосходительства ответе, усердии и верности к Ея Императорскому Величеству».

Это уведомление получено было генералом Деколонгом в Омской крепости 15 ноября. В то же время уведомлен был и Денис Иванович Чичерин, которому граф Панин посылал и портрет самозванца.

«Его сиятельство граф Петр Иванович Панин, – сообщал Чичерин Деколонгу, – изволил уведомить, что Пугачев под крепким конвоем ведется в Москву, и рожу его ко мне прислал, которую, скопировав, вашему превосходительству посылаю. Вчера получил я от приятеля две семги, из которых вашему превосходительству одну при сем посылаю, зная, что у вас ее нет»[183].

В распоряжении нового главнокомандующего, с самого начала его назначения, для действий против самозванца стали поступать значительные военные силы, прежде отвлекавшиеся войною с Турциею. Призванные войска оставались еще некоторое время, по поимке самозванца, размещенными в разных пунктах прежнего мятежа для совершенного умиротворения населения.

Граф Панин, препровождая из Симбирска 17 октября к генералу Деколонгу составленное им расписание войск, писал между прочим: «Главное внимание я распространил к тому, чтобы занятием всех нужных постов, лежащих от стороны Башкирии, утвердить сей к колебленностям и возмущениям по природе своей склонный народ в совершенном спокойствии. Ваше превосходительство, согласясь с оным моим предположением, благоволите и с своей стороны находящиеся в команде вашей войска расположить таким образом, дабы правое крыло вашего кордона имело соединение с постами, учрежденными во второй дивизии, начиная от Красноуфимска, и простиралась бы линия через Екатеринбург по реке Исети на Челябинск, Увельскую и Уйскую крепости, примыкая левое крыло к Верхнеяицкой крепости. А если ваше превосходительство заблагорассудите занять посты в Чебаркульске и в Кундарской слободе или в других каких-либо способных к тому местах, для надежнейшего уральских башкирцев обуздания, то я сие предоставляю собственному вашему ближайшему рассмотрению, основанному на нужде и обстоятельствах требовать того имеющих, напоминая с моей стороны вам, что лежащие от Верхнеяицкой через Степную к Троицкой крепости места заняты быть могут.

Располагающаяся в близости Сибирской линии вашему попечению вверенная киргиз-кайсацкая Средняя Орда, по известной сего народа ко всяким грабительствам поползновенности, не меньше вышеозначенного долженствует заслуживать с вашей стороны внимания, и так, ваше превосходительство, обуздывая хищных и непостоянных башкирцев, изволите и в сем последнем случае принять такие меры, которые бы во всем совершенстве обеспечили тамошние места от неприязненных киргиз-кайсацких покушений».

По составленному графом П.И. Паниным расписанию нижеследующие войска входили в состав действующей армии против самозванца:

А) Первая дивизия под командою г-на генерал-поручика и кавалера Суворова

Б) Вторая дивизия. Под командой г-на генерал-майора князя Голицына, в должности генерал-поручика

1-я бригада генерал-майора Мансурова, пребывание в Оренбурге, 2-я бригада генерал-майора Фреймана, пребывание в Уфе, 3-я бригада генерал-майора Волкова.

Полки пехотные: Владимирский, Томский, 6 легких полевых команд, состоящих на левом берегу Волги, 3 пехотных роты полевых полков.

Полки кавалерийские: С.-Петербургской карабинерной, Изюмской гусарской, 7 полевых гусарских эскадронов, Молдавской гусарской, Бахмутской гусарской, Луганской пикинерной, Казанские уланы, Донской казачий полк, Чугуевской казачий полк, команда Малороссийских казаков.

Полевая артиллерия, все полевые орудия, состоящие на левом берегу Волги.

В) Корпус для предохранения сибирских границ и внутреннего в Сибирской губернии спокойствия под главною командою генерал-поручика Деколонга

Генерал-майоры: Скалон, Станиславский, 7 легких полевых команд и все те войска, которые в ведении его состоят[184].

Вторая дивизия, предназначавшаяся по преимуществу к умиротворению населения в местностях, сопредельных с расположением войск Сибирского корпуса по составленному графом Паниным расписанию, распределялась по нижеследующим пунктам:

1-я бригада генерал-майора Мансурова, пребывание в Оренбурге

2-я бригада г-на генерал-майора Фреймана, пребывание в Уфе

3-я бригада г-на генерал-майора Волкова

Между Медведицей и Волгою от устья Бурлука, простираясь до самого верховья Медведицы, по ближайшим к Саратову селениям: Бахмутской, Молдавской гусурские, Луганской пикинерной.

Состоящая при корпусе артиллерия, разделенная на две части, вверялась в команду начальникам 1-й и 2-й бригад[185].

Общая численность войск Сибирского корпуса, размещавшегося в пределах Сибири, простиралась до 11635 человек, в том числе 7 легких полевых команд и 5 пограничных батальонов. Из этого состава 10514 человек, 5 легких полевых команд и все батальоны расквартированы были на Сибирских пограничных линиях, две полевые команды 9 и 15, в 1112 человек, находились в Иркутске и Селенгинске. Состав же Сибирского корпуса, действовавшего против мятежников и выкомандированного с пограничных линий, достигал в начале 1774 года всего до 3443 человек, заключая в себе: 1) пять легких полевых команд (10, 11, 12, 13, 14), численностью в 2775 человек; 2) выкомандированных из состава пяти пограничных батальонов 244 человека; 3) артиллерийской команды 180 человек; 4) гарнизонной команды 36 человек и 5) иррегулярных войск – Сибирских линейных казаков 249 человек. Затем этот состав увеличился до 4000 человек, при присоединении к нему пехотной команды секунд-майора фон Трейблюта и части командированных с Сибирской линии казаков. Подробное исчисление войск Сибирского корпуса, с указанием мест расквартирования по пограничным линиям и количества выкомандированных, для действия против самозванца, приведено было в рапорте генерала Скалона А.И. Бибикову от 15 февраля 1774 года, и эти данные лишь незначительно изменились впоследствии.[186]

Кроме войск Сибирского корпуса в команде генерала Деколонга состояли еще войска, командированные Сибирским губернатором Чичериным, в количестве 2000 человек, почему весь контингент Сибирских войск, принимавших активное участие в борьбе с мятежниками, простирался до 6000 человек.

Командированные Чичериным войска, за исключением команды секунд-майора Заева, погибшей в самом начале развития мятежа, в большинстве состояли или из только что наверстанных в строй и вовсе необученных рекрут, или же из выкомандированных на временную казачью службу сибирских крестьян под именем выписных казаков.

Набранные наскоро рекруты для несения пехотной строевой службы и выписные казаки, по отзывам всех начальствовавших лиц, в команды которых эти новобранцы поступали, признавались совершенно бесполезными к подавлению мятежа: «При встрече с толпою мятежников, – как доносил управлявший Екатеринбургскими заводами полковник Бибиков, – набранные рекруты и выписные казаки, не слушая команды, вступали в дружеский разговор, уговаривая один другого предаться к себе. Начальники никак не могли привести команды свои в боевой порядок. На пикетах же, исполняя сторожевую службу, при приближении воров бежали без оглядки»[187].

Значительная часть этих войск, в особенности из состава выписных казаков, в самом начале командирования своего предалась мятежнической стороне, изменнически выдав злодеям на позорную казнь своих начальников.

При такой слабой боевой подготовке войск, командированных Сибирским губернатором Чичериным в распоряжение генерала Деколонга для подавления мятежа, умалялось совершенно участие этих войск в деле умиротворения края.

Сибирское линейное казачье войско, незначительное еще в то время по своему составу, всего в 2141 человек на огромном протяжении линии в 2163 версты, не могло оказать серьезного участия в экспедиции генерала Деколонга.

Постоянные набеги не порабощенных еще киргиз принуждали держать пограничную Сибирскую линию в оборонительном состоянии.

Из 98-ми укреплений и поселений, разбросанных по линии, только Петропавловская, Омская, Семипалатинская, Ямышевская, Устькаменногорская крепости устроены были с земляными укреплениями по системе Вобана, остальные крепости и укрепления отличались примитивною простотою, будучи защищены бревенчатыми частоколами, рвом и рогатками с малопригодными орудиями разнообразного калибра. Гарнизонная же служба в означенных крепостях с их дистанциями, по всей линии от Пресногорьковска до Устькаменногорска, возлагалась на пять крепостных батальонов, каждый в составе до 750 человек и с артиллерийскою командою в 60 человек.

Необходимость усиленной охраны этой линии как вследствие ее малой защитности по устройству укреплений, так и по малолюдности, ввиду лишь только что зарождавшейся ее колонизации, вызывала правительственные мероприятия о содержании на ней легких полевых команд и о командировании в помощь этим войскам, для несения сторожевой службы, башкиро-татарских команд, сменявшихся ежегодно.

С откомандированием в Пугачевскую экспедицию с Сибирской пограничной линии легких полевых команд охрана этой линии оставалась всецело на попечении линейного казачьего войска и гарнизонов, расположенных по крепостям, почему, естественно, в составе экспедиции могла принять участие лишь незначительная команда линейных казаков, не более 400 человек.

Несмотря на присутствие в то время среди населения по линии массы неблагонадежного элемента – запорожцев, зачисленных в пограничное казачество за произведенные самовольства в Польше башкир, польских конфедератов и колодников[188], всегда готовых при первом замешательстве пристать на сторону мятежников, Сибирское линейное казачье войско оставалось верным долгу службы, выполняя с доблестью трудную задачу по охранению порядка и спокойствия на линии, соприкасавшейся с мятежными районами губерний Оренбургской и Сибирской.

Находившиеся же в экспедиции Сибирские линейные казаки стяжали себе, вместе с легкими полевыми командами, при которых они состояли, славу умиротворения мятежного населения и защиты сибирской территории от нашествия самозванца.

Генерал-поручик Иван Александрович Деколонг (Clappier de-Colongue)[189], назначенный с 1771 года начальником пограничных Сибирских линий вместо умершего генерала поручика Шпрингера, хорошо был знаком с условиями и интересами Сибири, как находившийся в ней на службе с 1764 года и призывавшийся к разрешению многих пограничных вопросов и по устройству линий.

Предприняв в самом начале мятежа экспедицию с Сибирскими войсками против самозванца, он направлял всю деятельность свою во все смутное время Пугачевщины, главным образом к охранению интересов Сибири и Сибирской пограничной линии, защищая их от вторжения мятежников.

Если движения войск Сибирского корпуса и порицались главнокомандовавшими, в особенности А.И. Бибиковым, доносившим Императрице о необходимости отозвания генерала Деколонга, «так как в распоряжениях его видимо странное поведение, причиною чему или лета, или же вкоренившаяся сибирская косность»[190], то эти обвинения не всегда были основательны, как потому, что в главной квартире главнокомандовавших не имелось своевременных сведений о положении дел на сибирской границе, так и потому в особенности, что А.И. Бибиков, находивший возможным движение войск Сибирского корпуса к Оренбургу, не был осведомлен о нарождавшихся смутах среди населения Ялуторовского дистрикта, грозивших опасностью для всей Сибирской пограничной линии.

Обширность территории, на которой предстояло действовать войскам Сибирского корпуса, представлявшимся малочисленным по отношению к местности, объятой мятежом, а также возникновение смут в тылу расположения главных действующих сил служили несомненным оправданием генералу Деколонгу к отмене движения к Оренбургу.

Может быть, при осуществлении предположения о назначении генерал-поручика А.В. Суворова на место генерала Деколонга[191] Сибирские войска покрыли бы большими лаврами успехи своего оружия, но и результаты совершенной экспедиции, под личным руководством генерала Деколонга, сохранят навсегда в истории Сибири добрую память как о войсках, принимавших участие в этой экспедиции, так и в особенности об их главном командире, избавившем блестящей победой, одержанной под Троицкою крепостью, не только Сибирскую линию, но всю Сибирь и Исетскую провинцию от злодейств нашествия самозванца.

С поимкою Пугачева мятеж сразу настолько утих, что спокойствие в взволнованном крае можно было считать вполне восстановленным, заводское и крестьянское население в Исетской провинции и Сибирской губернии, разоренное мятежом, выражало полную покорность, башкиры с их старшинами являлись массами к начальникам команд, расположенных в Башкирии, принося раскаяние, оставляя в уверение своей покорности аманатов. Только часть Башкирии волновалась, подстрекаемая к мятежу бывшими сподвижниками самозванца Салаватом и его отцом Юлаем. Такое умиротворение заводского и крестьянского населения, в связи с сделанными распоряжениями главнокомандующим о командировании в Башкирию военных команд из состава бригады генерал-майора Фреймана, послужило поводом генералу Деколонгу к обратной отправке и роспуску как тех гарнизонных и рекрутских команд, которые были присланы сибирским губернатором Чичериным в Исетскую провинцию, так и казачьих команд, комплектованных из выписных казаков.

Одновременно с отпуском части команд генерал Деколонг сделал распоряжение о передвижении легких полевых команд Сибирского корпуса для зимнего расквартирования в местности, лежащей ближе к Сибирской пограничной линии.

Однако это распоряжение, ввиду возможности нового усиленного волнения среди башкирского населения, было приостановлено главнокомандующим графом П.И. Паниным, отдавшим приказание всем войскам Сибирского корпуса оставаться до половины февраля 1775 года в местах их расположения. По этому поводу граф Панин писал генералу Скалону:

«Господин генерал-майор и кавалер князь Голицын, коего бдению поручена от меня вся окрестность Оренбургской губернии, а потому и все войска, находящиеся в оной его управлению, рапортом объясняет, что по отдаленности Исетской провинции никоим образом, при настоящих обстоятельствах, на смену находящихся там Сибирского корпуса команд неможно перевесть войск команды его, в рассуждении великого расстояния, которое кроме затруднения в переходе людям никакой пользы не предвещает, а полагает в возможное отпустить Сибирского корпуса только из Екатеринбурга, потому что на место их можно перевесть легкие войска, расположенные в Красноуфимске и Кунгуре, предоставляя притом, что из числа находящихся в команде вашего превосходительства 4000 строевых, без сомнения, можно будет вам отделить для ограждения и Сибирской пограничной линии от безопасности, не отменяя постов в Исетской провинции в г. Челябинске и в крепостях Уйской и Увельской, тем наипаче, что в рассуждении наступающей зимы можно надеяться на успокоение киргиз-кайсаков»[192].

Несмотря на значительное сосредоточение войск в Башкирии, Салават и Юлай еще долгое время не покорялись, продолжая грабить и волновать население. Обращенное к ним увещание Потемкина с обещанием прощения не имело успеха. Только в конце ноября 1774 года Салават был пойман отрядом подполковника Аршеневского и в то же время отец его Юлай был выдан коллежскому советнику Тимашеву[193].

С передачею их в руки правительства волнение в Башкирии совершенно прекратилось, почему Исетской провинциальной канцелярией, с разрешения генерала Деколонга, сделано было распоряжение о роспуске по домам выписных казаков из крестьян своей провинции[194].

Продолжительные смуты, оторвавшие часть крестьянского населения от работ в связи с грабежами и пожарами, произведенными мятежниками, породили полное экономическое расстройство крестьян Ялуторовского дистрикта и в особенности Казанской и Оренбургской губерний, где разоренному населению грозили многие бедствия и прежде всего голод.

Нуждавшееся в пособии и пропитании население разоренных селений и слобод Ялуторовского дистрикта удовлетворено было продовольствием из обширных запасов Сибирской губернии распоряжением Д.И. Чичерина, на которого именным Ея Императорского Величества указом также возложена была забота о доставке хлеба и овса для продовольствия населения Оренбургской и Казанской губерний из запасных магазинов управляемой им губернии.

Провиант и фураж для Оренбургской губернии доставлялся из внутренних магазинов Сибирской губернии в Звериноголовскую крепость, откуда развозка его по Оренбургской линии производилась натуральною повинностью крестьян Исетской провинции.

Портреты Емельяна Пугачева. Гравюры XVIII в.

План Оренбургской крепости. Гравюра XVIII в.

План Омской крепости. Гравюра XVIII в.

Объявление А.И. Бибикова о награде за поимку Пугачева. Казань. 27 декабря 1773 г.

Наказание кнутом. С гравюры XVIII в.

Наказание колесованием. С гравюры XVIII в.

Подвешивание за ребро. С гравюры XVIII в.

Печать Пугачева. Ниже факсимиле имитации неграмотным Пугачевым полной императорской подписи Петра Третьего

А.И. Бибиков. С картины XVIII в.

И.И. Михельсон. С картины XVIII в.

Совершение казни киргизами в степи. С акварели XVIII в.

Публичная казнь: клеймение и вырывание ноздрей. С акварели ХVIII в.

Рапорт Михельсона генералу Деколонгу о поражении Пугачева у деревни Лягушиной, 23 мая 1774 г.

Приказ атамана Семена Новгородова от 23 марта 1774 г.

Прокормежная из армии, стоящей под Долматовым монастырем, от походного есаула Прохора Нестерова крестьянину Казанского уезда Михаилу Иванову, 26 февраля 1774 г.

Наставление армии от наказного атамана Тимофея Фалкова казаку Фадею Горбунову, 24 марта 1774 г.

А.В. Суворов. С гравюры XVIII в.

П.И. Панин. С портрета работы В. Эриксона

Пугачев, заключенный в клетке. С гравюры XVIII в.

Пугачев, заключенный в клетку, перевозится под стражей. С гравюры XVIII в.

Поимка Пугачева в г. Уральске. С гравюры XVIII в.

Казнь Пугачева и его сообщников в Москве, 10 января 1775 г. С рисунка художника А.И. Шарлеманя