Иногда мне начинает казаться, что я только и делаю, что вру. Мама думает, что я скрываю свои чувства.

Я ей твержу:

— Нет, мама, ничего я не скрываю. Я правда думаю, что это замечательно. Если ты счастлива, то и я счастлива.

А она говорит:

— По-моему, ты со мной неискренна.

Потом она протягивает мне этот блокнот и говорит, что хочет, чтобы я записывала в него свои мысли, раз уж, говорит, мне не хочется делиться ими с ней.

Она хочет, чтобы я записывала свои чувства? Что ж, ладно, я запишу. Вот, пожалуйста:

Не могу поверить, что она так со мной поступает!

Все и без того считают меня ненормальной чудачкой. Другой такой некультяпистой особы, наверное, во всей школе не сыщешь. Давайте смотреть правде в глаза: я высоченного роста, плоскогрудая, как доска, и вдобавок первокурсница. Что еще может быть хуже? Если ребята в школе узнают еще и про это, мне конец, просто конец.

Господи, если ты существуешь, пожалуйста, сделай так, чтобы они об этом не узнали.

На Манхэттене живет примерно четыре миллиона человек, то есть, выходит, примерно ДВА МИЛЛИОНА мужчин. Так почему же из двух миллионов мужчин моей маме понадобилось встречаться именно с мистером Джанини?! Неужели нельзя было выбрать кого-нибудь, кого я не знаю?

Познакомилась бы в супермаркете или еще где-нибудь с каким-нибудь мужчиной и встречалась бы с ним на здоровье. Так ведь нет же, ей надо было закрутить роман не с кем-нибудь, а именно с моим учителем алгебры.

Ну, спасибо, мамочка, удружила, спасибо тебе огромное.

Лилли говорит, что мистер Джанини — классный.

Ну да, конечно, классный — если ты Лилли Московитц. Он классный для тех, у кого с алгеброй полный порядок, как у Лилли Московитц. А для тех, у кого по алгебре полный провал, как у меня, к примеру, он вовсе не классный.

Никакой он не классный, если каждый божий день заставляет тебя оставаться после уроков и ты вместо того, чтобы тусоваться с друзьями, торчишь в школе с половины третьего до половины четвертого и решаешь какие-то дурацкие примеры. Никакой он не классный, если звонит твоей матери, чтобы потолковать о твоих плохих оценках, а после этого ПРИГЛАШАЕТ ЕЕ НА СВИДАНИЕ!

Не вижу ничего классного в том, что он целует мою мать. Правда, я своими глазами не видела, как они это делают, у них еще и первого свидания-то не было. К тому же я сомневаюсь, что моя мама позволит мужчине целовать ее на первом же свидании.

По крайней мере, я надеюсь, что не позволит.

На прошлой неделе я видела, как Джош Рихтер целует Лану Уайнбергер. Мне было очень хорошо это видно, потому что они стояли, прислонившись к шкафчику Джоша, а его шкафчик находится как раз рядом с моим.

Пожалуй, если бы Джош Рихтер поцеловал меня, я бы не очень возражала.

Позавчера мы с Лилли были в супермаркете «Байджлоуз», выбирали для ее мамы крем с альфа-гидроксильными кислотами, и я увидела, что в очереди к кассе стоит Джош. Он меня тоже увидел, вроде как улыбнулся и сказал: «Привет».

Он покупал мужской одеколон «Драккар Нуар». Я взяла у продавщицы пробник этого одеколона, и теперь всякий раз, когда мне захочется понюхать, как пахнет Джош, я могу это сделать, даже не выходя из своей комнаты.

Лилли сказала, что у Джоша, наверное, был тепловой удар или еще что-нибудь в этом роде и у него в глазах помутилось. Он, говорит, наверное, увидел, что лицо вроде бы знакомое, но вне бетонных стен средней школы имени Альберта Эйнштейна не смог связать мою физиономию с моими именем. А иначе с какой стати, говорит, самый популярный парень в школе станет здороваться с какой-то Миа Термополис, жалкой первокурсницей?

Но я-то знаю, что никакой тепловой удар тут ни при чем. На самом деле когда Джош сам по себе, а не с Ланой и не со всеми своими дружками-спортсменами, он совсем другой человек. Ему неважно, что у девчонки плоская грудь и она носит обувь десятого размера, он способен заглянуть ей прямо в душу, не обращая внимания на эту внешнюю шелуху. Я это знаю, потому что тогда в «Байджлоуз» я посмотрела ему в глаза и увидела, что в нем живет очень чуткий человек и этот другой Джош пытается пробиться наружу.

Лилли считает, что у меня слишком буйное воображение и патологическая склонность драматизировать свою жизнь. Она говорит, что классический пример этого — то, что я так переживаю из-за мамы и мистера Дж.

— Если ты так расстраиваешься, возьми и выскажи матери все напрямик, — говорит Лилли. — Скажи ей открытым текстом, что не хочешь, чтобы она встречалась с мистером Джанини. Миа, я тебя не понимаю, вечно ты ходишь вокруг да около, скрываешь свои чувства. Может, хватит врать о своих чувствах, не пора ли для разнообразия заявить о себе? Твои чувства, знаешь ли, ничуть не менее важны, чем чувства всех остальных.

Ну да, как же. Разве я могу подложить маме такую свинью? Она так радуется будущему свиданию, что смотреть тошно. В последнее время она даже занялась стряпней. Серьезно! Вчера, например, она в первый раз чуть ли не за полгода приготовила макароны. Я уже было открыла меню китайского ресторанчика Сюзи с блюдами навынос, а она и говорит: «Ну, нет, детка, сегодня никакой холодной вермишели с кунжутным маслом. Я приготовила макароны».

Макароны! Моя мама приготовила макароны!

Она даже уважила мои права вегетарианки и не стала добавлять в соус мясные кубики.

Ничего не понимаю.

Сегодня я всю алгебру представляла, как мистер Джанини на завтрашнем свидании будет целовать мою маму. Я просто сидела и тупо смотрела на него. Он задал мне какой-то совсем легкий вопрос, честное слово, он нарочно приберегает для меня вопросы полегче, как будто не хочет, чтобы я чувствовала себя обделенной и все такое, а я даже не слышала, что он спросил. Я говорю: «Что?»

Тут Лана Уайнбергер издала такой звук, который она вечно издает, и наклонилась ко мне так, что все ее светлые волосы разметались по моей парте. От нее так пахнет духами, что меня прямо в нос шибануло. А она посмотрела на меня и злобно так прошипела:

— ИДИОТКА.

Да не просто так прошипела, а протянула по слогам: «Ид-диотка».

Ну почему так получается, что прекрасные люди типа принцессы Дианы погибают в автокатастрофах, а всякие злючки вроде Ланы живут себе, и ничего? Не понимаю, что только в ней нашел Джош Рихтер? Не спорю, она, конечно, хорошенькая, но та-акая злюка! Неужели он не замечает?

Хотя, может, с Джошем Лана совсем другая, я-то уж точно была бы с ним милой. Джош — самый симпатичный парень во всей школе имени Альберта Эйнштейна. В нашей школьной форме многие мальчишки выглядят по-идиотски: эти серые брюки, белые рубашки, черные свитера или жилеты… Но только не Джош. Он и в школьной форме похож на фотомодель. Честное слово, похож.

Ладно, бог с ним. Сегодня я заметила, что у мистера Джанини ноздри ужасно оттопырены. Зачем женщине встречаться с мужчиной, у которого такие вывернутые ноздри?

За ланчем я спросила об этом Лилли, а она говорит:

— Никогда не обращала внимания на его ноздри. Ты будешь есть этот пончик?

Лилли считает, что я слишком на этом зацикливаюсь. Говорит, что я в средней школе всего месяц, а у меня уже есть плохие оценки, я из-за этого переживаю и переношу свою тревогу на отношения мамы с мистером Джанини. Лилли говорит, это называется переносом.

Все-таки довольно паршиво, когда у твоей подруги родители — психоаналитики. Например, сегодня после школы оба доктора Московитц пытались меня анализировать. Мы с Лилли сидели и спокойно играли в «Боггль».[1] Так каждые пять минут кто-нибудь из них подходил и спрашивал что-нибудь вроде: «Девочки, хотите сока? Девочки, по каналу «Дискавери» идет очень интересный документальный фильм. Кстати, Миа, как ты относишься к тому, что твоя мама собирается встречаться с твоим учителем алгебры?» Или еще что-нибудь в этом роде.

Я ответила:

— Прекрасно отношусь.

Почему, ну почему я не могу быть более уверенной и тверже стоять на своем?

Но с другой стороны, вдруг родители Лилли столкнутся с мамой в супермаркете или еще где-нибудь? Если я скажу им правду, они обязательно ей передадут. Я не хочу, чтобы мама знала, как мне все это противно, ведь она из-за этого так счастлива.

Самое ужасное, что наш разговор подслушал старший брат Лилли, Майкл. Он тут же начал хохотать, как ненормальный, хотя я лично ничего смешного в этом не вижу.

— Твоя мать встречается с Фрэнком Джанини? Ха! Ха! Ха!

Здорово, теперь братец Лилли знает! Этого мне только не хватало. Я начала его упрашивать, чтобы он никому ничего не говорил. На пятом уроке Майкл занимается в группе «талантливых и одаренных» (ТО) вместе со мной и Лилли. Это не урок, а ходячий анекдот, потому что миссис Хилл, которая в нашей школе отвечает за программу ТО, глубоко плевать, чем мы занимаемся в классе, лишь бы не слишком шумели. Миссис Хилл терпеть не может, когда ей приходится выходить из учительской — а это как раз напротив класса для ТО, через коридор, — чтобы наорать на нас.

Короче говоря, Майклу на пятом уроке полагалось работать в он-лайне над своим интернет-журналом «Крэкхэд». А мне полагалось заниматься в это время алгеброй, доделывать домашнее задание.

Миссис Хилл все равно никогда не проверяет, чем мы там занимаемся в классе для одаренных, но это, наверное, и к лучшему, потому что мы на самом деле в основном придумываем, как бы запереть в кладовке русского мальчишку, чтобы не слушать, как он вечно играет на своей дурацкой скрипке Стравинского. Считается, что этот парень — гениальный музыкант.

Но хотя мы с Майклом и объединяемся вместе против Бориса Пелковски, это еще не значит, что он будет помалкивать насчет моей мамы и мистера Дж.

Так вот, Майкл все время повторял:

— А что ты для меня за это сделаешь, Термополис? Что ты для меня сделаешь?

А что я могу для него сделать? Ничего. Делать за Майкла Московитца уроки я не могу, во-первых, он учится в старшем классе, как Джош Рихтер, а во-вторых, у него всю жизнь только отличные отметки, как у Джоша Рихтера. Майкл, наверное, на будущий год поступит в Йельский университет или в Гарвард, как Джош Рихтер.

И что, спрашивается, я могу сделать для такого парня?

Я, конечно, не хочу сказать, что у него нет недостатков. В отличие от Джоша Рихтера он некомпанейский. Майкл не только не входит в команду гребцов, он даже не входит в дискуссионную команду. Майкл не признает организованный спорт, организованную религию и вообще ничего организованного. Он почти все время проводит один в своей комнате. Я как-то раз спросила Лилли, чем он там занимается, а она сказала, что они с родителями ведут по отношению к Майклу политику типа «ты не спрашиваешь, я не говорю».

Не удивлюсь, если он там делает бомбу. Может, он вместо первоапрельской шутки взорвет среднюю школу имени Альберта Эйнштейна ко всем чертям.

Время от времени Майкл выходит из своей комнаты и роняет саркастические замечания. Иногда при этом он выходит без рубашки. Хотя он и не признает организованный спорт, грудная клетка у него неплохая, я заметила, да и живот плоский, с хорошо развитыми мускулами. Лилли я об этом никогда не говорила.

Как бы то ни было, Майклу, наверное, надоело слушать, как я предлагаю всякую ерунду, например, выгуливать его шелти по кличке Павлов или сдавать обратно в магазин пустые бутылки от минеральной воды, которую пьет его мать. Это его обязанность, он должен сдавать их каждую неделю. Я думаю, что ему все это надоело, потому что в конце концов он сказал этаким противным голосом:

— Ладно, Термополис, забудь.

И ушел в свою комнату.

Я спросила Лилли, с чего он так разозлился, а она сказала, что это потому, что он делал мне сексуальные намеки, а я этого даже не заметила.

Вот это да! А вдруг Джош Рихтер станет делать мне сексуальные намеки (надеюсь, это когда-нибудь случится), а я и не пойму? Боже, какой же я иногда бываю глупой!

Как бы то ни было, Лилли велела мне не беспокоиться насчет того, что Майкл расскажет про мою мать и мистера Дж. своим друзьям, потому что у него нет друзей.

Потом она спросила, какая мне разница, видны ли у мистера Джанини ноздри или нет, ведь смотреть на них придется не мне, а моей маме. А я ей ответила:

— Извини меня, мне приходится на них смотреть каждый божий день с девяти пятидесяти пяти до десяти пятидесяти пяти и с двух тридцати до трех тридцати, за исключением выходных, национальных праздников и летних каникул. И это еще, если я не завалю алгебру совсем и мне не придется ходить на занятия летом. А если они поженятся, то мне придется смотреть на них КАЖДЫЙ БОЖИЙ ДЕНЬ СЕМЬ ДНЕЙ В НЕДЕЛЮ, ВКЛЮЧАЯ НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРАЗДНИКИ.

СПИСОК САМЫХ КЛЕВЫХ ПАРНЕЙ

(составлен Лилли Московитц на уроке истории мировой цивилизации, комментарии Миа Термополис)

Когда позвонил папа, я измеряла грудную клетку и совсем не думала о том, что моя мама отправилась на свидание с моим же учителем по алгебре. Не знаю почему, но папе я наврала и сказала, что мама у себя в студии. Вообще-то это отвратительно, потому что папа наверняка знает, что у мамы свидание, но я почему-то не могла сказать ему про мистера Джанини.

Сегодня днем, во время обязательных занятий с мистером Джанини, я сидела и тренировалась перемножать многочлены упрощенным методом: первый член, наружный, внутренний, последний, первый, наружный, внутренний, последний… Господи, неужели этот метод может мне хоть когда-нибудь пригодиться в реальной жизни? Когда, интересно??? Вдруг мистер Джанини ни с того ни с сего сказал:

— Миа, я надеюсь, ты не чувствуешь себя неловко из-за того, что я… э-э… по-дружески встречаюсь с твоей матерью.

Не знаю почему, но на какую-то секунду мне показалось, что он скажет «занимаюсь сексом с твоей матерью». И я очень сильно покраснела, прямо-таки вспыхнула. Я говорю:

— О, нет, мистер Джанини, меня это нисколько не беспокоит.

А он говорит:

— Потому что, если это тебя беспокоит, мы можем об этом поговорить.

Наверное, он решил, что я вру, раз я так сильно покраснела. Но я только сказала:

— Честное слово, меня это не волнует. То есть, может, волнует немножко, но это не страшно, я ничего не имею против. Я имею в виду, ведь это просто свидание, правда? С какой стати переживать из-за какого-то несчастного свидания?

Тут-то мистер Джанини и сказал:

— Понимаешь, Миа, я не уверен, что это будет всего одно «несчастное свидание», как ты выразилась. Дело в том, что твоя мать мне очень нравится.

И тут я, сама не знаю почему, вдруг услышала собственный голос:

— Что ж, надеюсь, что так, потому что, если вы сделаете что-нибудь такое, что она из-за вас будет плакать, я надеру вам задницу.

Ужас, мне до сих пор не верится, что я сказала учителю слово «задница»!

После этого мое лицо стало еще краснее, хотя я думала, что краснее уже некуда. Ну почему я могу говорить правду только тогда, когда у меня от этого точно будут неприятности? Но, наверное, я действительно из-за всего этого чувствую себя неловко. Возможно, родители Лилли правы.

Однако мистер Джанини не разозлился. Он так забавно улыбнулся и сказал:

— Я не собираюсь обижать твою маму, тем более доводить до слез, но если это когда-нибудь случится, разрешаю тебе надрать мне задницу.

Так что с этим все вроде бы обошлось.

Между тем папин голос по телефону звучал очень странно. Хотя, если разобраться, это всегда так. Я не люблю трансатлантические звонки, потому что мне слышно, как где-то на заднем плане шумит океан, и я начинаю нервничать, ну, как будто рыбы подслушивают или еще что-нибудь в этом роде. Плюс к тому папа вообще не хотел говорить со мной, он хотел поговорить с мамой. Может быть, кто-то из родственников умер и он хотел, чтобы мама подготовила меня к этой новости и сообщила осторожно.

Может, бабушка? Ммммм…

С прошлого лета мои груди нисколечко не выросли. Мама ошибается. В четырнадцать лет у меня не было скачка роста, как у нее в таком же возрасте. Наверное, у меня его никогда не будет, по крайней мере, что касается груди. Я расту только в высоту, а не в ширину. Сейчас я в классе самая высокая девчонка.

Выходит, если в следующем месяце кто-нибудь пригласит меня на танцы по случаю праздника многообразия культур (пригласит, как же!), я не смогу надеть платье без бретелек, потому что на моей груди ему просто не на чем держаться.

Когда мама вернулась со свидания, я спала. Вечером я засиделась допоздна, тянула до последнего, потому что мне хотелось узнать, что случилось, но, наверное, все эти измерения меня утомили, поэтому я смогла спросить, как все прошло, только сегодня утром, когда пришла на кухню покормить Толстого Луи. Мама была уже на ногах, что довольно странно, обычно она встает позже меня, а я — подросток, считается, что я все время должна хотеть спать. Но с тех самых пор, когда ее последний бойфренд оказался республиканцем, мама пребывала в депрессии.

Как бы то ни было, когда я пришла на кухню, мама была уже там. Она жарила оладьи и довольно мурлыкала под нос песенку. Я отпала: мама что-то готовит в такую рань, да еще и вегетарианское!

Конечно, она отлично провела время. Они пообедали в «Монтез» (не какая-нибудь забегаловка, молодец, мистер Дж.!), а потом гуляли по Вест-Виллиджу, зашли в какой-то бар и просидели на открытой веранде во внутреннем дворике почти до двух часов ночи, просто разговаривали. Я все пыталась как-нибудь узнать, были ли поцелуи, особенно французские, но мама только улыбалась и смущалась.

О'кэй. Потрясающе.

На этой неделе они опять собираются встретиться. И я, пожалуй, не против, раз уж мама от этого так счастлива.

Сегодня Лилли снимает пародию на фильм «Проект "Ведьма Блэр"» для своей будущей телепередачи «Лилли рассказывает все, как есть».

«Проект "Ведьма Блэр"» — это кино про то, как ребята отправились в лес искать ведьму и в конце концов сами исчезли. От них осталась только видеокассета, которую они сняли, и кучка хвороста. Версия Лилли будет называться «Проект "Зеленая ведьма"». Лилли собирается пойти в парк на Вашингтон-сквер с видеокамерой и снимать туристов. Она будет их спрашивать, как пройти в «Гринвич-Виллидж».[3] (На самом деле район называется Гринвидж-Виллидж,[4] но приезжие обычно произносят название неправильно.) Короче говоря, задумано так: как только какой-нибудь турист подойдет и спросит, как добраться до Гринвич-Виллидж, мы дружно завизжим и в ужасе бросимся бежать. По замыслу Лилли в конце фильма от нас останется только маленькая кучка карточек для проезда на метро. Лилли говорит, что, когда ее фильм выйдет, все станут смотреть на карточки метро по-другому.

Я ей сказала: жалко, что у нас нет настоящей ведьмы. По-моему, можно было позвать на эту роль Лану Уайнбергер, но Лилли сказала, что это будет эксплуатация типажа. К тому же тогда нам придется терпеть Лану целый день, а на это никто не согласится. Да и то это еще при условии, что она сама согласится, она же считает нас самыми непопулярными девчонками во всей школе, небось еще не захочет, чтобы ее видели с нами — побоится репутацию испортить. Хотя, с другой стороны, она такая тщеславная, что двумя руками ухватится за шанс показаться на экране, даже если это будет всего лишь канал публичного доступа.

Когда съемки на сегодня были закончены, мы все увидели, как через Бликер-стрит переходит Слепой парень. Он нашел новую жертву — ничего не подозревающую немецкую туристку. Девушка и понятия не имеет, что, как только они окажутся на другой стороне улицы, этот «бедный слепой парень», которому она помогает перейти через дорогу, начнет ее лапать, а потом притворится, что сделал это не нарочно.

Мне, как всегда, «везет». Единственный парень, который меня лапал (хотя у меня и ухватиться-то не за что), был СЛЕПЫМ.

Лилли говорит, что она заявит на Слепого в полицейский участок. Как будто полиция станет с ним возиться! У них есть заботы и поважнее, например, ловить убийц.

Сегодня папа снова позвонил, и на этот раз мама действительно была в своей студии, так что я не так сильно переживала из-за того, что в прошлый раз соврала и не рассказала про мистера Джанини. У папы снова был какой-то странный голос, так что в конце концов я не выдержала и спросила:

— Пап, бабушка умерла?

Он даже испугался:

— Нет, Миа, почему ты так решила?

Я ему объяснила, что у него какой-то странный голос, а он стал говорить, что вовсе не странный. Но это неправда, потому что голос у него правда странный. Но я решила замять это дело и завела разговор про Исландию. Мы ее сейчас проходим по истории мировой цивилизации. В Исландии самый высокий процент грамотности населения, потому что там больше нечего делать, кроме как читать. А еще у них есть природные горячие источники, и все в них купаются. Однажды в Исландию приехала на гастроли опера, так все билеты на все спектакли были распроданы, и в опере побывало что-то около 98 процентов населения. Все выучили оперу наизусть и целыми днями распевали арии.

Мне хочется когда-нибудь пожить в Исландии. Похоже, это прикольное место, гораздо прикольнее Манхэттена. На Манхэттене в тебя иной раз могут и плюнуть просто так, ни за что.

Но папу, кажется, Исландия не заинтересовала. Наверное, потому, что по сравнению с Исландией все остальные страны выглядят, как полный отстой. Правда, страна, в которой живет папа, очень маленькая. Пожалуй, если бы туда приехала опера, на нее пришло бы процентов 80 населения, и этим можно было бы гордиться.

Я поделилась этой информацией с папой только потому, что он политик и я подумала, что у него могут возникнуть какие-нибудь идеи насчет того, как сделать жизнь в Дженовии, где он живет, лучше. Но, наверное, в Дженовии не нужно ничего улучшать, там и так все прекрасно. Главный источник дохода Дженовии — туристы. Я потому это знаю, что в седьмом классе мне пришлось писать краткий доклад по каждой стране Европы. В том, что касается дохода от туризма, Дженовия идет сразу за Диснейлендом. Вот, наверное, почему в Дженовии жители не платят налоги — у государства и без того достаточно денег. Дженовия — княжество, кроме нее есть еще только одно такое, Монако. Папа говорит, что у нас в Монако много кузенов, но я пока что ни с кем из них не встречалась, даже в гостях у бабушки.

Я предложила папе будущим летом поехать в Исландию, вместо того чтобы, как обычно, проводить лето у бабушки в ее французском шато Мираньяк. Бабушку, конечно, пришлось бы оставить во Франции, ей Исландия не понравится. Ей вообще не нравятся никакие места, где нельзя заказать хорошо приготовленный коктейль «сайдкар» — это ее любимый напиток в любое время дня и ночи.

Но папа только сказал:

— Мы поговорим об этом в другой раз.

И повесил трубку. Все-таки мама была права насчет него.

Сегодня я повнимательнее присмотрелась к мистеру Джанини, все пыталась понять по его лицу, понравилось ли ему свидание, или он не так доволен, как мама. Но он, похоже, пребывал в отличном настроении. На уроке, пока мы занимались формулой корней квадратного уравнения (А как же правила перемножения многочленов? Только я начала что-то более или менее схватывать, как — бац, новый материал! Не удивительно, что я заваливаю алгебру!), он спросил, взял ли кто-нибудь уже роль в мюзикле «Моя прекрасная леди», который мы будем ставить осенью. Позже он снова вернулся к этой теме. Таким голосом, какой у него бывает когда он чем-то очень взволнован, он спросил:

— А вы знаете, кто был бы хорошей Элизой Дулитл? По-моему, ты, Миа.

Я просто выпала в осадок. Я, конечно, понимаю, мистер Джанини пытается быть любезным, как-никак он ведь встречается с моей матерью, но это уж слишком. Во-первых, прослушивание уже было. А во-вторых, даже если бы я захотела участвовать (а я не могу, потому что у меня двойка по алгебре, очнитесь, мистер Джанини, вы не забыли?), мне никогда не дадут роль, тем более главную. Я не умею петь, я и говорю-то кое-как.

Даже Лана Уайнбергер, которая в девятом классе всегда получала главные роли, сейчас не получила, роль досталась какой-то девочке из старшего класса. Зато Лане дали все эпизодические роли: зрительницы на скачках в Эскоте и проститутки Кокни. Лилли играет экономку, ее задача — включать и выключать свет в начале и конце антракта. Мистер Джанини так меня ошарашил, что я не смогла вообще ничего сказать. Я просто сидела и чувствовала, что жутко краснею. Наверное, поэтому позже, в обед, когда мы с Лилли проходили мимо моего шкафчика, Лана, которая стояла там и ждала Джоша, ужасно противным голосом сказала: «Привет, Амелия». Я еще в детском саду сказала всем, чтобы не называли меня Амелией, и с тех пор меня никто так не зовет, кроме бабушки.

Я наклонилась, чтобы достать из рюкзака деньги. Лане, наверное, стало слишком хорошо видно мою блузку, потому что она вдруг выдала:

— О, как мило, я вижу, мы все еще не доросли до лифчика. Позвольте предложить вам бандаж.

Я бы ее выволокла из раздевалки и врезала как следует — а может, и нет, потому что Московитцы считают, что я боюсь любой конфронтации, — но в этот самый момент к нам подошел Джош Рихтер. Ясное дело, он все слышал, но он сказал только: «Можно мне пройти?» Это он Лилли, потому что она загораживала ему дорогу к его шкафчику.

Этого мне только не хватало — чтобы прямо перед носом у Джоша Рихтера кто-то указывал пальцем на мою плоскую грудь! Я бы сбежала в кафетерий и выкинула эту историю из головы, но Лилли не могла все так оставить. Она покраснела и сказала Лане:

— Послушай, Уайнбергер, сделай милость, уползи куда-нибудь и сгинь.

Никто, никто никогда не говорил Лане Уайнбергер, чтобы она уползла куда-нибудь и сгинула. Ведь ни одна девчонка не хочет, чтобы ее именем были потом исписаны все стены женского туалета. Это, конечно, не большая беда, ведь мальчишки в женский туалет не заходят и не увидят, что там написано, но я все-таки предпочитаю, чтобы мое имя не появлялось на стенах, как-то мне это не по вкусу.

Но Лилли такие вещи не волнуют. Я хочу сказать, что она маленького роста, круглая, немножко похожа на мопса, но ей совершенно все равно, как она выглядит. У нее есть своя передача на телевидении публичного доступа, парни часто звонят ей в студию, говорят, какой они ее считают уродкой, и просят задрать блузку — у нее-то грудь точно не плоская, она уже сейчас носит бюстгальтер размера «С», — а она только смеется себе и смеется.

Лилли ничего не боится.

И вот, когда Лана Уайнбергер уставилась на нее, потому что Лилли велела ей уползти и сгинуть, Лилли просто заморгала, как будто говорила: «Ну, укуси меня».

Все это могло бы разрастись в большую девчоночью драку, не зря же Лилли смотрела все до одной серии «Зенны, королевы воинов», она умеет драться, как не знаю кто.

Но тут Джош Рихтер захлопнул дверь своего шкафчика и с отвращением сказал:

— Я сматываюсь.

Тогда Лана бросила это дело, как горячую картошку, и потащилась за ним.

— Джош, подожди, подожди, Джош!

Мы с Лилли стояли и смотрели друг на дружку, как будто не могли в это поверить. Мне и правда до сих пор не верится. Кто они такие, в конце концов, эти люди, почему я должна общаться с ними изо дня в день, как будто нас заперли в одной тюрьме?

Только что случилось нечто действительно серьезное. Когда я пришла из школы, мама была дома, хотя обычно она в будни весь день проводит в своей студии. У нее было очень странное выражение лица, а потом она сказала:

— Миа, мне нужно с тобой поговорить.

Она не напевала под нос песенку и ничего не приготовила, и я поняла, что дело серьезное. Я вроде как даже приготовилась, что умерла бабушка, но чувствовала, что может быть что-то и похуже, я боялась, что, например, что-нибудь случилось с Толстым Луи.

В прошлый раз, когда он проглотил носок, ветеринар содрал с нас тысячу долларов за то, чтобы вытащить этот носок из его тонкой кишки, а потом он почти месяц ходил с очень странным видом. Я имею в виду Толстого Луи, а не ветеринара.

Но оказалось, что речь пойдет не о коте, а о папе. Оказывается, папа названивал нам потому, что он только что узнал, что из-за рака у него больше не может быть детей. Рак — страшное дело. К счастью, тот вид рака, который был у моего папы, легко вылечить. Ему просто отрезали пораженную часть и провели химиотерапию, с тех пор прошел год, но рак больше не развивается.

К сожалению, часть, которую пришлось отрезать…

Бр-р, мне не нравится даже писать это слово на бумаге.

Ему отрезали яичко.

Бр-р-р, какая гадость!

Оказалось, что когда человеку отрезают одно яичко и проводят химиотерапию, то у него очень велики шансы стать бесплодным. И вот папа совсем недавно узнал, что с ним именно это и произошло.

Мама говорит, что он очень подавлен. Еще она сказала, что мы должны проявить чуткость и понимание, потому что у мужчин есть свои потребности и одна из них — это потребность чувствовать себя всемогущим и способным к оплодотворению. Я одного не пойму, что за важность? Зачем ему другие дети, ведь у него уже есть я. Конечно, я вижусь с ним только в летние каникулы и на Рождество, но разве этого мало? Я хочу сказать, он же очень занят, управляет Дженовией. Править целой страной, даже если она всего в милю длиной, и править хорошо, это, я вам скажу, дело нешуточное. Кроме государственных дел у него хватает времени только на меня и на подружек. Возле него постоянно крутятся новые подружки. Он привозит их с собой, когда мы ездим во Францию к бабушке. Каждая как увидит бассейн, и конюшни, и водопад, и ферму, и двадцать семь спален, и бальный зал, и взлетно-посадочную полосу, так и начинает распускать слюни. А через неделю он ее бросает. Я и не знала, что он хотел на одной из них жениться и завести детей.

Это я к тому, что на моей маме он так и не женился. Мама говорит, это потому, что она тогда отрицала буржуазную мораль, которая не признает женщину равной мужчине и не уважает ее права как индивидуальности.

Я, по правде говоря, подозревала, что, может, папа никогда не предлагал ей выйти за него замуж.

Как бы то ни было, мама сказала, что завтра папа прилетает в Нью-Йорк, чтобы поговорить со мной на эту тему. Не понимаю зачем, ведь я-то тут ни при чем. Я ей так и сказала:

— Зачем он летит в такую даль, чтобы поговорить со мной о том, что он не может иметь детей?

Тогда у мамы снова сделалось очень странное выражение лица, она явно собиралась что-то сказать, но потом почему-то передумала.

— Об этом ты лучше спроси у своего отца.

Дело плохо. Мама говорит «спроси у своего отца» только тогда, когда сама не хочет о чем-то говорить, например, о том, почему люди иногда убивают своих собственных детей или как вышло, что американцы едят очень много красного мяса, а читают гораздо меньше, чем жители Исландии.

Папа здесь. То есть, конечно, не в нашей мансарде. Он, как обычно, остановился в «Плазе». Предполагается, что я приду к нему завтра, когда он «отдохнет». После того как у него обнаружили рак, папа стал много отдыхать. А еще он перестал играть в поло. Но это, думаю, не из-за рака, а из-за того, что на него однажды наступила лошадь.

Как бы то ни было, я эту «Плазу» терпеть не могу. В прошлый раз, когда папа там останавливался, меня к нему не пускали, потому что я была в шортах. Там как раз была сама хозяйка отеля, она сказала, что ей не нравится, когда в ее шикарный отель приходят люди в обрезанных джинсах. Мне пришлось позвонить папе по внутреннему телефону и попросить, чтобы он спустился в вестибюль и принес мне брюки. Он попросил к телефону консьержа. Не знаю, что он ему сказал, но только после этого все засуетились и стали передо мной извиняться, как ненормальные. Мне вручили огромную корзину с фруктами и шоколадом. Это было круто! Правда, мне фруктов не хотелось, поэтому я отдала их бездомному бродяге, который мне попался при входе в метро, когда я возвращалась в Виллидж. Кажется, ему фрукты тоже были не нужны, потому что он их выбросил в сточную канаву, а корзину надел на голову вместо шляпы.

Я рассказала Лилли, что сказал папа насчет того, что у него не может быть детей, и она говорит, что в этом скрыт глубокий смысл. Говорит, наверное, у моего отца до сих пор остались неразрешенные противоречия с его родителями. А я сказала:

— Ну да, моя бабушка — это у-ужасная боль в заднице.

Лилли ответила, что на этот счет она ничего не может сказать, потому что никогда с моей бабушкой не встречалась. Я много раз спрашивала, можно ли пригласить Лилли в Мираньяк, но бабушка никогда не разрешала. Она говорит, что у нее от подростков начинается мигрень.

Лилли говорит, что, возможно, мой папа боится потерять молодость, для многих мужчин это равносильно потере мужественности. Лилли такая умная, что, по-моему, ее должны были перевести сразу через класс, а она говорит, что ей нравится быть первокурсницей. Говорит, так у нее будет целых четыре года, чтобы наблюдать за подростковым поколением в Америке периода после холодной войны.

Лилли, я этого не вынесу. Когда она вернется в учительскую?

Может, никогда не вернется. Говорят, там сегодня чистят ковровое покрытие. Боже, он такой классный!

Кто классный?

Борис!

Никакой он не классный, он противный. Посмотри, что он сделал со своим свитером.

Ты очень зашоренная.

Никакая я не зашоренная. Но кто-то должен ему объяснить, что у нас в Америке не заправляют свитера в брюки.

Может, у них в России так заправляют.

Но мы же не в России. И еще кто-то должен ему сказать, что пора сменить музыку. Если я еще хоть раз услышу этот Реквием по покойному королю Как-Его-Там…

Ты просто ревнуешь, потому что Борис — гениальный музыкант, а у тебя двойка по алгебре.

Лилли, одно то, что у меня плохо с алгеброй, еще не означает, что я идиотка.

Ладно, ладно, успокойся. Что с тобой сегодня?

НИЧЕГО!!!

Ну вот. Теперь я знаю, почему папа был так озабочен, что больше не может иметь детей.

Потому что он принц!!!

Чёрт! Сколько времени они собирались скрывать от меня эту подробность?

Хотя, если задуматься, им довольно долго удавалось это делать. Я, конечно, бывала в Дженовии. Дом моей бабушки, куда я езжу каждое лето и почти каждое Рождество, называется Мираньяк. Это во Франции. Точнее, он стоит на границе Франции, совсем рядом с Дженовией, которая находится между Францией и Италией. Я езжу в Мираньяк с самого рождения. Но всегда только с папой, с мамой — никогда. Мои папа и мама никогда не жили вместе. Многие из моих знакомых ребят, родители которых развелись, только и мечтают, чтобы они снова стали жить вместе, но у меня не так, меня вполне устраивает то, как мы живем. Мои родители расстались еще до того, как я появилась на свет, хотя отношения между ними остались самые дружеские. Ну, разве что кроме тех случаев, когда у папы бывает плохое настроение, а мама ведет себя, как ненормальная, что с ней иногда бывает. Пожалуй, если бы они жили вместе, было бы довольно паршиво.

Как бы то ни было, Дженовия — это место, куда бабушка возит меня покупать одежду в конце каждого лета, когда ей надоедает смотреть на мои джинсы и комбинезоны. Но никто там никогда не заикался насчет того, что мой папа — принц.

Если задуматься, я ведь делала два года назад доклад о Дженовии, тогда я выписывала имя королевской семьи — Ренальдо. Но тогда мне и в голову не пришло связать это имя с моим отцом. То есть я, конечно, знаю, что его зовут Филипп Ренальдо, но в энциклопедии имя принца Дженовии упоминается как Артур Кристофф Филипп Джерард Гримальди Ренальдо. В энциклопедии была и его фотография, но, видать, очень старая. Папа облысел еще до того, как я родилась на свет (по нему даже не скажешь, что ему делали химиотерапию, потому что он и так почти лысый). А на той фотографии у принца Дженовии ужасно много волос, бакенбарды и усы.

Пожалуй, теперь я могу понять, почему мама им увлеклась, когда она еще училась в колледже. Он был немножко похож на Болдуина.

Но ПРИНЦ? Правитель ВСЕЙ СТРАНЫ? То есть я, конечно, знала, что он занимается политикой, конечно, я знала, что у него есть деньги — еще бы, много ли в нашей школе найдется ребят, у которых есть дома во Франции? Летний дом на Мартас-Виньярде[5] — это еще туда-сюда, но только не во Франции. Но принц?!

У меня только один вопрос: если мой папа принц, как так вышло, что мне приходится учить алгебру? То есть кроме шуток.

По-моему, с папиной стороны это была не очень хорошая идея — сообщить мне, что он принц, в холле «Палм корт» отеля «Плаза». Начать с того, что мы почти в точности повторили случай с шортами. Привратник поначалу вообще не хотел меня впускать.

«Дети без сопровождения взрослых не допускаются», — так он сказал.

Прямо как в фильме «Один дома-2», правда?

А я ему:

— Но я должна встретиться здесь с папой…

А он снова:

— Несовершеннолетние без сопровождения взрослых…

Мне показалось, что это несправедливо, ведь я даже не была в шортах. На мне была форма нашей школы, то есть юбка в складку, гольфы и все такое. Правда, я была в ботинках «доктор Мартенс», но что с того? Я была одета почти как Элоиза, а она, как считается, управляет «Плазой». В общем, после того, как я проторчала там, наверное, целый час, повторяя: «Но мой папа… но мой папа… но мой папа…», ко мне все-таки подошел консьерж и спросил:

— Кто именно ваш папа, юная леди?

Как только я назвала папино имя, меня тут же впустили. Теперь-то я понимаю, что даже они знали, что он принц. Только его родной дочери, родной дочери никто не удосужился сказать!

Папа ждал меня за столом. В «Плазе» «большой чай» считается жутко важным мероприятием. Видели бы вы немецких туристов! Как они фотографировали друг друга с шоколадными рожками во рту! Вообще-то, когда я была маленькой, я тоже получала от этого дела удовольствие, а поскольку папа не желает понять, что в четырнадцать лет я уже не малышка, мы по-прежнему встречаемся здесь, когда он приезжает в Нью-Йорк. Нет, конечно, мы ходим и в другие места. Например, мы всегда ходим на «Красавицу и Чудовище», это мой любимый бродвейский мюзикл. Мне плевать, что Лилли говорит насчет Уолта Диснея и его женоненавистнического подтекста. Я смотрела этот мюзикл семь раз. И папа тоже. Его любимое место — это когда на сцену выходят танцующие вилки.

Короче говоря, сидим мы, значит, с ним, пьем чай, и вдруг он очень серьезным голосом начинает мне рассказывать, что он — принц Дженовии. И тут происходит ужасная вещь: я начинаю икать. Со мной такое случается, только когда я выпью что-нибудь горячее и потом съем хлеб. Не знаю, почему так бывает. В «Плазе» со мной такого раньше не случалось, но папа вдруг ни с того ни с сего говорит:

— Миа, я должен рассказать тебе правду. Думаю, ты уже достаточно большая, и раз уж так случилось, что я больше не могу иметь детей, это очень сильно повлияет на твою жизнь, поэтому справедливость требует, чтобы я тебе рассказал. Я — принц Дженовии.

А я только и смогла произнести:

— Правда, папа? Ик!

— Твоя мать всегда твердо стояла на том, что тебе незачем об этом знать, и я был с ней согласен. У меня было… скажем так, неудовлетворительное детство…

Еще бы, жизнь с моей бабушкой — это вам не фунт изюма. Икк!

— Я согласен с твоей матерью, что дворец — неподходящее место для воспитания ребенка.

Потом папа стал бормотать что-то под нос, он всегда так делает, когда я ему говорю, что я вегетарианка, или когда речь заходит о маме.

— Конечно, тогда мне и в голову прийти не могло, что она собирается растить тебя в богемной среде художников, в мансарде в Гринвидж-Виллидж, но, должен признать, тебе такое воспитание, судя по всему, не повредило. Более того, я думаю, что детство в Нью-Йорке привило тебе здоровую дозу скептицизма по отношению к роду человеческому вообще…

Икк! Это он еще ни разу не встречался с Ланой Уайнбергер.

— …что я лично приобрел только в колледже. Полагаю, отчасти поэтому у меня были большие трудности в установлении близких межличностных отношений с женщинами…

Икк!

— Что я пытаюсь сказать: мы с твоей матерью считали, что поступаем правильно, не рассказывая тебе правду. Мы не предвидели, что может возникнуть такая ситуация, при которой ты унаследуешь трон. Когда ты родилась, мне было всего двадцать пять лет, и я был уверен, что еще встречу другую женщину, женюсь на ней и у нас будут дети. Но теперь, к сожалению, стало ясно, что этого не будет. Таким образом, Миа, ты являешься наследницей престола Дженовии.

Я снова икнула. Мне стало неловко. Я ведь икала не тихонько, как подобает леди, а вздрагивала всем телом, чуть не подпрыгивая на стуле, как игрушечная лягушка на пружинке. К тому же я икала громко. Я имею в виду, очень громко. Немецкие туристы стали оглядываться на меня и хихикать. Я понимала, что папа говорит очень серьезные вещи, но ничего не могла с собой поделать, я все икала и икала. Я попыталась задержать дыхание и сосчитать в уме до тридцати, но снова икнула, успев досчитать только до десяти. Я положила под язык кусочек сахара. Без толку. Я даже попыталась себя испугать: представила, как мама и мистер Джанини целуются. Даже это не помогло! В конце концов папа спросил:

— Миа, ты меня слушаешь? Ты слышала хоть слово из того, что я сказал?

Я говорю:

— Папа, извини, мне нужно на минутку выйти.

У папы сделалось такое лицо, как будто у него что-то заболело, живот например. Он откинулся на спинку стула и как-то весь сник, но все-таки сказал:

— Ладно, иди.

И дал мне пять долларов, чтобы я дала их уборщице, но я, конечно, положила их в карман. Пять баксов уборщице туалета, еще чего! Это когда все мои карманные — десять баксов в неделю!

Не знаю, бывали ли вы когда-нибудь в дамской комнате «Плазы», но это самое клевое местечко на Манхэттене. Она вся розовая, повсюду висят зеркала и стоят диванчики, наверное, на случай, если вы посмотрите на себя в зеркала и от собственной красоты у вас голова закружится или что-нибудь в этом роде. Одним словом, я туда влетела, икая, как сумасшедшая. Все эти дамочки с модными прическами посмотрели на меня недовольно, видно, я им помешала. Наверное, из-за моей икоты они не могли ровно подвести глаза или еще что-нибудь в этом роде.

Я зашла в кабинку. Надо вам сказать, что в каждой кабинке там кроме унитаза есть еще отдельная раковина с огромным зеркалом, туалетный столик и мягкий табурет с бахромой. Я села на табурет и мысленно сосредоточилась на том, чтобы перестать икать. А еще я стала обдумывать, что сказал папа.

Он — принц Дженовии.

Теперь мне многие вещи становились понятными. Например, почему, когда я летаю во Францию, я просто прохожу в самолет через терминал вместе со всеми, но когда мы приземляемся, меня встречают и выводят из самолета до того, как начнут выходить все остальные пассажиры. Меня сажают в лимузин и везут в Мираньяк, где я уже встречаюсь с папой. Раньше я думала, что это потому, что папа пользуется привилегиями как часто летающий пассажир. Но, наверное, дело в том, что он принц.

И еще одно. Когда бабушка возила меня в Дженовию, мы всегда приходили в магазины или до того, как они официально откроются, или после того, как они официально закроются. Бабушка звонила туда заранее и предупреждала, что мы приедем, чтобы нас впустили. Нам ни разу никто не отказал. Если бы мама попыталась сделать то же самое на Манхэттене, продавцы в «Гэп», наверное, поумирали бы со смеху.

И еще, когда я приезжаю в Мираньяк, мы никогда не ходим ни в какие кафе, всегда едим только дома, ну, еще иногда в гостях, в соседнем шато Мирабо. Хозяева Мирабо — противные англичане, у них много наглых детей, которые говорят друг другу всякие слова типа: «Это дерьмо» или «Ты мудак».

Интересно, знают ли эти бритты, что мой папа — принц Дженовии?

Большинство людей слыхом не слыхали о Дженовии. Во всяком случае, когда мы делали доклады о разных странах, никто из нашего класса не знал такой страны. Мама говорит, что она тоже не знала, пока не познакомилась с моим папой. Из Дженовии не вышло ни одной знаменитости, ни одной кинозвезды. Во время Второй мировой войны многие жители Дженовии воевали с фашистами, как мой дедушка, но кроме этого они ничем не прославились.

И все-таки те, кто знает о существовании Дженовии, любят туда ездить, потому что там очень красиво. В Дженовии почти круглый год солнечно, перед вами синее-синее прозрачное Средиземное море, а позади — Альпы со снежными вершинами. Там много холмов, некоторые такие же крутые, как в Сан-Франциско, и почти на всех растут оливковые деревья. Я помню из своего доклада, что главной статьей экспорта Дженовии является оливковое масло очень дорогого сорта, мама говорит, такое масло используется только для салатов.

А еще там есть дворец. Он вроде как знаменит. Потому что в нем снимали фильм про трех мушкетеров. Внутри я никогда не была, но мы с бабушкой много раз проезжали мимо. Видели много башенок, всяких контрфорсов и так далее.

Интересно, мы столько раз проезжали мимо дворца, и бабушка ни разу даже не заикнулась, что жила в нем!

Икота наконец прошла. Я решила, что теперь можно спокойно вернуться в «Палм корт». Я решила дать уборщице доллар, хотя она за мной и не убирала. А что, я могу себе это позволить, ведь мой папа принц!

Я так обалдела, что еле пишу, к тому же меня то и дело кто-нибудь толкает под локоть и здесь темно, но это неважно. Я должна записать все в точности так, как было, а то когда я проснусь завтра утром, то могу подумать, что это был кошмарный сон.

Но это был не кошмарный сон, это было на самом деле.

Я никому не расскажу, даже Лилли. Лилли меня не поймет, меня НИКТО не поймет, потому что ни один из моих знакомых никогда не оказывался в таком положении. Ни с кем еще такого не случалось, чтобы он лег спать одним человеком, а наутро проснулся и обнаружил, что стал кем-то совсем другим.

Когда я вернулась из дамской комнаты и села за столик, немецкие туристы ушли, а их места заняли японцы. Это уже лучше, потому что японцы ведут себя намного тише. Когда я садилась за стол, папа разговаривал по мобильному. Я сразу поняла, что он говорит с мамой: у него было такое выражение лица, которое бывает только тогда, когда он говорит с ней.

Он говорил:

— Да, я ей сообщил. Нет, кажется, она не расстроилась. — Он посмотрел на меня. — Ты расстроилась?

Я сказала:

— Нет.

Тогда я действительно не расстроилась. Пока не расстроилась. Папа сказал в телефон:

— Она говорит «нет». — Он с минуту послушал, потом снова посмотрел на меня. — Ты хочешь, чтобы мама приехала сюда и все объяснила?

Я замотала головой:

— Нет. Ей нужно закончить работу в смешанной технике для галереи «Келли Тейт». Ее нужно сдать до следующего вторника.

Папа повторил все это моей маме. Мне было слышно, как она заворчала. Мама всегда ворчит, когда я ей напоминаю, что ей нужно сдать работу к определенному сроку. Мама любит работать, когда ее посещают музы. Обычно в этом нет большой беды, потому что почти все наши счета оплачивает папа, но все-таки взрослому человеку, даже если он художник, стоило бы вести себя более ответственно. Эх, встретить бы мне когда-нибудь маминых муз! Я бы им надавала хороших пинков, да так быстро, что они бы и заметить не успели, кто им всыпал.

Наконец папа закончил разговор и посмотрел на меня:

— Ну что, тебе лучше?

Кажется, он все-таки заметил, что у меня была икота. Я сказала:

— Да, лучше.

— Миа, ты действительно понимаешь, что я тебе говорю?

Я кивнула:

— Да, что ты — принц Дженовии.

— Да…

По папиному тону стало ясно, что это еще не все. Я не знала, что еще сказать, поэтому спросила:

— А до тебя принцем Дженовии был дедушка?

— Да.

— Значит, бабушка… Кто?

— Вдовствующая принцесса.

Я поморщилась. Что ж, это многое объясняет в бабушке.

Папа чувствовал, что он меня озадачил. Он продолжал смотреть на меня как-то странно, вроде как с надеждой. Я попыталась улыбнуться с невинным видом, но это не подействовало. В конце концов я не выдержала и спросила:

— Ладно, что из этого?

Кажется, он был чем-то разочарован.

— Миа, разве ты сама не понимаешь?

Я положила голову на стол. Вообще-то в «Плазе» так делать не полагается, но я не заметила, чтобы за нами наблюдала Ивана Трамп.[6]

— Нет, пожалуй, не понимаю. А что я должна понимать?

— Детка, ты больше не Миа Термополис, — сказал он.

Из-за того, что мама родила меня вне брака, и из-за того, что она не верит в патриархат, как она это объясняет, она дала мне не папину фамилию, а свою. Я подняла голову.

— Я не Миа Термополис? — Я несколько раз моргнула. — Кто же я тогда?

И папа грустно так сказал:

— Ты — Амелия Миньонетта Гримальди Термополис Ренальдо, принцесса Дженовии.

Ладно.

Что? Принцесса? Я?

Никакая я не принцесса. Я настолько НЕ принцесса, что, когда папа стал мне об этом говорить, я расплакалась. Мне было видно мое отражение в большом зеркале в золоченой раме, которое висело на противоположной стене, и я увидела, что мое лицо покрылось пятнами, как бывает, когда мы на физкультуре играем в вышибалы и в меня попадают мячом. Я смотрела на свою физиономию в этом огромном зеркале и думала: «И это лицо принцессы?»

Вы бы видели, на кого я была похожа. Уверена, вы в жизни не видали человека, который бы меньше походил на принцессу, чем я. Я имею в виду свои ужасные волосы: и не прямые, и не вьющиеся, а какие-то треугольные, поэтому мне приходится стричься очень коротко. Иначе я буду похожа на дорожный знак «уступи дорогу». По цвету они у меня не светлые и не темные, а так, нечто среднее, кажется, именно такой цвет называют мышиным. Очень привлекательно, правда? А еще у меня большой рот, ступни, как лыжи, и такая плоская грудь, как будто ее вообще нет. Лилли говорит, что моя самая привлекательная черта — это глаза, они у меня серые, но тогда и они выглядели ужасно: сощуренные и красные. Это потому, что я старалась не заплакать. Принцессы ведь не плачут?

Тут папа погладил меня по руке. Ладно, положим, я папу люблю, но он просто ничего не понимает.

Он все повторял, что ему очень жаль, а я не могла ничего ответить, потому что боялась, что если заговорю, то расплачусь так, что не смогу остановиться. Он стал говорить, что все не так уж плохо, что мне понравится жить во дворце в Дженовии и что я смогу приезжать к своим друзьям так часто, как пожелаю. Тут-то я и не удержалась.

Оказывается, я не только принцесса, но мне еще и ПЕРЕЕЗЖАТЬ придется?!!

Мне почти сразу расхотелось плакать. Потому что тут я по-настоящему разозлилась. Я не так часто злюсь, я боюсь конфронтации и все такое, но когда я все-таки разозлюсь, то держись.

— Ни в какую Дженовию я не поеду! — сказала я очень громко.

Я поняла, что получилось действительно громко, потому что все эти японские туристы повернулись и посмотрели в мою сторону, а потом стали перешептываться.

Кажется, папа был потрясен, что я на него закричала. В прошлый раз я на него кричала несколько лет назад, когда он поддержал бабушку и сказал, что мне следует попробовать паштет из гусиной печени. Может, во Франции это и деликатес, мне все равно, я не ем того, что когда-то ходило по земле и крякало.

— Но, Миа… — Он заговорил тоном, подразумевавшим: «Давай рассуждать здраво». — Я думал, ты понимаешь…

— Я понимаю только одно — всю мою жизнь ты мне лгал. С какой стати я должна переезжать и жить с тобой?

Я поняла, что говорю прямо как персонаж из телесериала. Жаль это признавать, но я и дальше повела себя как героиня сериала. Я вскочила из-за стола так быстро, что опрокинула тяжелый позолоченный стул, и выскочила из зала, по пути чуть не сбив с ног швейцара.

Кажется, папа пытался меня догнать, но, если нужно, я могу бежать очень быстро. Мистер Уитон, наш учитель физкультуры, вечно пытается выставить меня на соревнования, но это пустое дело. Терпеть не могу бегать без причины, а дурацкая цифра на футболке — это, по-моему, никакая не причина бежать. Короче говоря, я бежала по улице мимо дурацких конных повозок для туристов, мимо большого фонтана с золотой статуей посередине, мимо машин, мимо детей с родителями, которые вечно толпятся перед «Сворз»,[7] прямиком в Центральный парк. Там уже становилось темновато, холодновато, жутковато и все такое, но мне было плевать. Мне было нечего бояться. На меня никто бы не напал, потому что во мне росту пять футов девять дюймов, я в десантных ботинках, а за спиной у меня рюкзак с наклейками типа «Поддерживай "Гринпис"» и «Я не ем животных». С девчонками в десантных ботинках, особенно вегетарианками, никто не связывается.

Через некоторое время я устала бежать и стала думать, куда бы податься. Возвращаться домой мне пока не хотелось. Я знала, что к Лилли идти не стоит, она очень негативно настроена против любых форм правительства, которое не избирается народом, напрямую или через избранных представителей. Она говорит, что там, где властью наделяется один человек, при том он получает эту власть по наследству, принципы социального равенства, права и свободы личности безнадежно утеряны. Вот почему в наше время реальная власть перешла от абсолютной монархии к конституционной, а королевы вроде Елизаветы Второй стали просто символом национального единства.

По крайней мере, в своем устном докладе по всемирной истории она говорила именно так.

Я, пожалуй, согласна с Лилли, особенно насчет принца Чарльза, он обращался с Дианой паршиво, но мой папа не такой. Конечно, он играет в поло и все такое. Но ему бы никогда в голову не пришло ни с того ни с сего обложить кого-нибудь налогами. Но мне почему-то кажется, что тот факт, что в Дженовии население не платит налоги, не произведет на Лилли особого впечатления.

Я знаю, папа первым делом позвонит маме и она забеспокоится. Ужасно не хочется заставлять маму волноваться. Она, конечно, бывает иногда очень безответственной, но это касается счетов и покупок, а по отношению ко мне она никогда не бывает безответственной. Некоторым моим знакомым, к примеру, родители иногда даже забывают выдать деньги на метро. А есть такие, кто говорит родителям, что идет в гости к такому-то или такой-то, а сами вместо этого где-нибудь напиваются, а их родители об этом понятия не имеют, потому что даже не звонят другим родителям и не проверяют, правда ли их ребенок у тех в гостях.

Моя мама не такая, она ВСЕГДА проверяет. Поэтому я понимала, что было несправедливо убегать вот так и заставлять маму беспокоиться. Что думает папа, меня тогда мало волновало, в то время я его почти ненавидела. Мне просто нужно было некоторое время побыть одной. Я хочу сказать, что, если ты вдруг узнаешь, что ты принцесса, к этому нужно еще как-то привыкнуть. Наверное, кому-то из девчонок это могло бы понравиться, но только не мне. Меня всякие девчоночьи штучки никогда особенно не привлекали, ну, знаете, всякие там колготки в сеточку, макияж и все такое. То есть я, конечно, могу краситься и наряжаться, если нужно, но предпочитаю обходиться без этого. Я этого терпеть не могу.

Короче говоря, не знаю, как это получилось, но ноги как будто сами знали, куда меня нести, и через некоторое время я очутилась в зоопарке. Мне нравится зоопарк Центрального парка, с самого детства нравится. Он куда лучше, чем в Бронксе, потому что он такой маленький, уютный и животные здесь гораздо дружелюбнее, особенно тюлени и белые медведи. Я люблю белых медведей. В зоопарке Центрального парка есть один белый медведь, который целыми днями только и делает, что плавает на спине. Честное слово! Про него однажды говорили в новостях, потому что зоопсихолог забеспокоился, что этот медведь переживает слишком большой стресс. Должно быть, ужасно противно, когда на тебя целыми днями глазеют люди. Но потом ему купили какие-то игрушки, и он поправился. Он просто сидит себе спокойненько в своем вольере — в Центральном парке у зверей нет клеток, у них вольеры — и наблюдает за тем, как вы за ним наблюдаете. Иногда он держит мячик. Мне нравится этот медведь.

И вот, после того как я отдала пару долларов за вход — этот зоопарк хорош еще тем, что он дешевый, — я ненадолго зашла навестить белого медведя. Судя по всему, он чувствует себя хорошо. Гораздо лучше, чем я на тот момент. Я хочу сказать, что ему-то его папа не сообщил, что он оказался наследником трона какого-нибудь государства. Интересно, откуда привезли этого белого медведя? Надеюсь, что из Исландии.

Через некоторое время возле белого медведя собралось слишком много народу, и я ушла в домик пингвина. Здесь интересно, хотя плоховато пахнет. В домике есть такие окошечки, которые выходят под воду, через них можно смотреть, как пингвины плавают, скользят по камнями и вообще развлекаются по-своему, по-пингвиньи. Малыши прикладывают ладони к стеклу и, когда пингвин подплывает к окошку, начинают визжать. Меня это ужасно раздражает. Но зато здесь есть скамейка, на которой можно посидеть, и я сейчас на ней сижу и пишу вот это. К запаху довольно быстро привыкаешь и перестаешь его замечать. Наверное, привыкнуть можно ко всему.

Господи, неужели я правда это написала? Самой не верится. К тому, что я — принцесса Амелия Ренальдо, я НИКОГДА не привыкну! Я даже не знаю, кто это такая! Звучит, как название какой-нибудь дурацкой линии косметики, а еще похоже на имя какой-нибудь героини диснеевского мультика, которую в детстве похитили, или она потеряла память и только что пришла в себя, или еще что-нибудь в этом роде. Что же мне делать? Ну не могу я переехать в Дженовию, просто не могу! Кто тогда присмотрит за Толстым Луи? Мама точно не сможет, она и сама-то поесть забывает, что говорить о том, чтобы покормить кота.

Мне наверняка не разрешат держать кота во дворце. Во всяком случае, такого кота, как Толстый Луи, который весит двадцать пять фунтов и жрет носки. Он там всех придворных дам перепугает.

Господи, что же делать, что делать?

Если об этом узнает Лана Уайнбергер, мне конец.

Я, конечно, не могла прятаться в домике пингвина до бесконечности. В конце концов они выключили свет и сказали, что зоопарк закрывается. Я убрала дневник и вышла вместе с остальными посетителями. Потом я села в автобус и поехала домой. Я не сомневалась, что дома меня ждет большой нагоняй от мамы, но я никак не ожидала, что мне достанется от обоих родителей одновременно. И это был только первый сюрприз.

— Где вы были, юная леди? — спросила мама.

Она сидела за кухонным столом вместе с папой, между ними стоял телефон.

Папа одновременно с ней сказал:

— Мы чуть с ума не сошли от беспокойства!

Я приготовилась к большой головомойке, но они только хотели знать, все ли со мной в порядке. Я заверила, что все нормально, и извинилась, что повела себя, как Дженнифер Лав Хьюит. Мне, говорю, просто нужно было побыть одной.

Я очень боялась, что они начнут меня пилить, но, как ни странно, они не начали. Мама даже хотела накормить меня китайской лапшой, но я не стала есть, потому что она была с ароматом говядины.

Тогда папа предложил послать водителя в японский ресторан за суши, но я ему сказала:

— Честное слово, папа, мне ничего не нужно, я хочу только спать.

Тогда мама стала щупать мой лоб и все такое, как будто я заболела. От этого я чуть снова не разревелась. Папа, видать, понял это по лицу, наверное, в «Плазе» у меня был такой же вид, потому что он вдруг сказал:

— Хелен, оставь ее в покое.

Как ни странно, мама послушалась. Поэтому я пошла в свою ванную, закрыла за собой дверь и долго-долго лежала в горячей воде с пеной. Потом я надела свою любимую пижаму, красную фланелевую, нашла Толстого Луи (он прятался под диваном в японском стиле, потому что недолюбливает моего папу) и легла спать.

Пока я еще не уснула, мне было слышно, как папа с мамой долго-долго разговаривали на кухне. Папа ворчал басом, как будто где-то далеко гремел гром, а еще его голос немного напомнил мне голос капитана Пикарда из фильма «Стар Трек: следующее поколение». У папы вообще много общего с капитаном Пикардом. Он тоже белый, лысый и должен править небольшим государством. Вот только капитан Пикард к концу каждой серии благополучно решает все проблемы, и все кончается хорошо. А я очень сомневаюсь, что папа решит все мои проблемы и все кончится хорошо.

Сегодня утром, когда я проснулась, за окном ворковали голуби. Они живут на пожарной лестнице возле моего окошка. На подоконнике сидел Толстый Луи и наблюдал за ними, вернее, сидела та его часть, которая умещается на подоконнике. Светило солнце, и я даже встала вовремя, а не засыпала и просыпалась снова сто раз, как бывает. Я приняла душ, нашла на дне шкафа не слишком помятую блузку и даже сумела расчесать волосы так, что они стали выглядеть более или менее приемлемо. Настроение у меня было отличное. Сегодня пятница. Пятница! Мой самый любимый день, не считая субботы и воскресенья. Пятница означает, что впереди два замечательных дня, когда можно будет расслабиться, — два дня без единого урока алгебры!

Потом я спустилась в кухню. Из окна в потолке лился розовый свет, мама стояла прямо под ним в своем лучшем розовом кимоно и готовила французские тосты с яичным порошком вместо натуральных яиц. Я больше не отказываюсь от молока и яиц, потому что узнала, что яйца не оплодотворены и из них все равно никогда бы не вылупились маленькие цыплятки. Я уже собралась поблагодарить маму за то, что она так внимательна, но тут услышала шорох. Оказывается, за обеденным столом (вообще-то это просто стол, поскольку у нас нет столовой, но неважно) сидит папа и читает «Нью-Йорк таймс». Папа был в костюме. В костюме! Это в семь часов утра!

И тут я все вспомнила, удивительно, как я могла забыть: я — принцесса!

О господи! Мое хорошее настроение сразу улетучилось. Папа меня увидел и сказал:

— Ах, Миа…

Я сразу поняла, что мне сейчас достанется. «Ах, Миа» папа говорит только тогда, когда собирается прочесть мне длиннющую лекцию. Он аккуратно так свернул газету и положил на стол. Папа всегда сворачивает газеты аккуратно, чтобы краешки страниц совпадали. Мама ничего такого не делает, она обычно мнет страницы и бросает их или на диване, или возле туалета. Папу такие вещи ужасно бесят, наверное, именно по этой причине они не поженились.

Мама, как я заметила, поставила на стол наши лучшие тарелки из «Кеймарта»,[9] те, которые в голубую полоску, и зеленые пластмассовые стаканчики в форме кактусов из «Икеа». Она даже поставила на середину стола букет из ярких искусственных подсолнухов в желтой вазе. Я знаю, что она все это сделала, чтобы поднять мне настроение, к тому же, чтобы все это успеть, она наверняка очень рано встала. Но вместо того, чтобы повеселеть, я еще больше погрустнела. Мне сразу подумалось, что они там во дворце, в Дженовии, наверняка не пьют из зеленых пластмассовых стаканов в форме кактусов.

— Миа, нам нужно поговорить, — сказал папа.

Именно так всегда и начинаются его самые ужасные лекции. Только на этот раз перед тем, как начать, он посмотрел на меня как-то странно.

— Что у тебя с волосами?

— А что?

Я потрогала голову. Мне-то казалось, что сегодня у меня голова в кои-то веки в приличном виде.

— Филипп, с ее волосами все в порядке, — сказала мама. Обычно она старается по возможности избавить меня от папиных нотаций. — Миа, проходи и садись, давай завтракать. Сегодня я даже подогрела к французским тостам сироп, как ты любишь.

Я оценила этот мамин жест, правда оценила, но я не собиралась садиться и разговаривать о моем будущем в Дженовии. Поэтому я сказала:

— Ой, мама, я бы с удовольствием, но мне нужно идти. У меня сегодня контрольная по мировой истории, и мы с Лилли договорились встретиться до начала занятий и вместе просмотреть конспекты…

— Садись.

Боже, когда папа захочет, он действительно может говорить, как настоящий капитан звездолета.

Я села. Мама положила на мою тарелку несколько французских тостов. Я полила их сиропом и откусила кусочек — просто из вежливости. На вкус тосты были как картон.

— Миа, — сказала мама. Она все еще пыталась спасти меня от папиной лекции. — Я понимаю, как ты из-за всего этого расстроена, но в самом деле все не так плохо, как тебе кажется.

Ну да, конечно. Мне ни с того ни с сего сообщают, что я принцесса, и я, выходит, должна этому радоваться?

— Я хочу сказать, что большинство девочек были бы, наверное, счастливы узнать, что их папа — принц.

Только не мои знакомые девчонки. Хотя, пожалуй, это не совсем так. Лане Уайнбергер наверняка бы понравилось быть принцессой. Если разобраться, она и так считает себя принцессой.

— Ты только подумай, сколько у тебя будет красивых вещей, если ты переедешь в Дженовию.

Мама стала перечислять вещи, которые у меня появятся, если я перееду в Дженовию, ее лицо как будто засветилось изнутри, но голос звучал как-то странно, как будто она играла мамашу в каком-нибудь телесериале.

— Например, машина! Здесь, в Нью-Йорке, иметь машину очень непрактично, но в Дженовии, я уверена, когда тебе исполнится шестнадцать, папа купит…

На это я заметила, что в Европе и так достаточно проблем с экологией и я не хочу вносить свой вклад в загрязнение окружающей среды. Автомобильные выхлопы — одни из главных виновников разрушения озонового слоя.

— Но тебе всегда хотелось иметь лошадь, не так ли? В Дженовии ты можешь ее завести. Красивую серую кобылу в яблоках…

Это меня достало.

— Мама… — У меня выступили слезы на глазах, и я ничего не могла с этим поделать. И вот я уже вся в слезах, рыдаю, как ненормальная. — Мама, что ты говоришь? Ты что, правда хочешь, чтобы я жила с папой? Ты от меня устала или, может, я тебе надоела? Или ты хочешь, чтобы я уехала с папой, чтобы ты и мистер Джанини могли… могли…

Я не закончила, потому что разревелась так, что не смогла больше говорить. Но к тому времени мама тоже плакала. Она вскочила со стула, обошла вокруг стола и стала меня обнимать.

— О, нет, дорогая, как ты могла такое подумать? — Она больше не была похожа на мамашу из сериала. — Я просто хочу для тебя лучшего.

— Как и я, — сказал папа с раздражением.

Он скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула и наблюдал за нами с недовольным видом.

— Так для меня лучше всего остаться здесь и закончить школу, — сказала я ему. — А потом я вступлю в «Гринпис» и буду помогать спасать китов.

Вид у папы стал еще более недовольный. Он сказал:

— Ни в какой «Гринпис» ты не вступишь.

— Нет, вступлю. — Мне было трудно говорить, потому что я плакала и все такое, но я все-таки сказала: — А еще я собираюсь в Исландию, чтобы спасать детенышей тюленей.

— Ну уж нет, ничего подобного. — Теперь папа был не просто раздражен, он прямо-таки на стенку лез от злости. — Ты поступишь в колледж и продолжишь учебу. Возможно, в Вассар или в колледж Сары Лоуренс.

Я еще сильнее заплакала. До того как я смогла еще что-нибудь сказать, мама протянула руку.

— Не надо, Филипп, так мы ничего не добьемся. Миа все равно пора в школу, она уже опаздывает.

Я огляделась и стала искать рюкзак и плащ.

— Да. Мне пора. Мне еще нужно пополнить карточку метро.

Папа издал странный французский звук, который он иногда издает. Что-то среднее между фырканьем и вздохом, похоже на «пф-ф-у». Потом он сказал:

— Тебя отвезет Ларс.

Я сказала папе, что в этом нет необходимости, потому что мы каждый день встречаемся с Лилли на Астор-Плейс и вместе едем на шестом поезде.

— Ларс может отвезти вас двоих.

Я посмотрела на маму. Она посмотрела на папу. Ларс — это папин водитель, он сопровождает папу везде и всюду. Сколько я знаю папу — ладно, чего уж там, всю жизнь, — у папы всегда был шофер, обычно это какой-нибудь большой мускулистый дядечка, который раньше работал на президента Израиля или кого-нибудь в этом роде. Теперь-то я, конечно, понимаю, что эти ребята были совсем не водителями, а телохранителями.

Но дело не в этом. Не хватало еще, чтобы меня привез в школу папин телохранитель. Как прикажете объяснить это Лилли?

«О, не обращай внимания, это просто папин шофер».

Ну да, еще чего? В школе имени Альберта Эйнштейна есть только один человек, которого привозит шофер, — это Тина Хаким Баба, дочка страшно богатого владельца нефтяной компании из Саудовской Аравии. В школе над ней все смеются, потому что ее родители ужасно боятся, что ее могут похитить где-нибудь между углом Семьдесят пятой улицы и Мэдисон-авеню, где находится наша школа, и углом Семьдесят пятой улицы и Пятой авеню, где она живет. У нее даже есть телохранитель, он ходит за ней из класса в класс и переговаривается по рации с шофером. Мне лично кажется, что это немножко чересчур.

Но папа уперся насчет водителя, и ни в какую. Говорит, теперь я официально принцесса, и все это делается ради моей безопасности. Еще вчера я была Миа Термополис и могла благополучно добираться до школы на метро, но теперь, когда я стала принцессой Амелией, — ни-ни.

Ладно, неважно. Если разобраться, спорить особенно не о чем. У меня сейчас есть поводы для беспокойства и посерьезнее. Например, в какой стране мне предстоит жить в ближайшем будущем.

Когда я уже уходила — между прочим, папа велел Ларсу зайти за мной домой и проводить до машины, — то вышло очень неловко, я случайно услышала, как папа говорит маме:

— Ладно, Хелен, а теперь я хочу знать, кто этот Джанини, о котором упоминала Миа?

Вот так.

Лилли сразу почувствовала, что что-то не так. Я ей сказала, что, дескать, папа приехал в город, у него есть водитель и, сама понимаешь… Это она проглотила, но я же не могла рассказать ей про принцессу. Я все вспоминала, с каким отвращением Лилли говорила в своем докладе о монархах христианских стран, которые объявляют себя посланниками Божьей воли и на этом основании считают, что должны отвечать только перед Богом, а не перед людьми, которыми правят. Правда, мой папа и в церковь-то почти не ходит, разве что когда его заставляет бабушка.

Насчет Ларса Лилли мне поверила, но стала приставать с расспросами, почему я плакала.

— Почему ты такая красная и сморщенная? Ты плакала! Почему ты плакала? Что-нибудь случилось? Что случилось? У тебя еще по какому-нибудь предмету двойка?

— Пустяки, — сказала я шепотом, — это связано с папой. Ну, ты знаешь.

— А! — Лилли говорила своим обычным голосом, а, надо вам сказать, ее обычный голос очень громкий. — Ты имеешь в виду эту историю с его бесплодием? Он что, все еще из-за этого переживает?

Вот уж кому действительно необходима самоактуализация. Лилли принялась расписывать то, что она называет юнговским деревом самоактуализации. Она всегда говорила, что папа находится где-то на нижних ветках и не сможет достичь вершины, пока не примет себя таким, какой он есть, и перестанет зацикливаться на своей неспособности произвести на свет новых отпрысков.

Наверное, это и моя проблема. Я тоже застряла где-то в самом низу дерева самоактуализации. Если совсем точно, то даже еще ниже, под корнями. Но сейчас, когда я сижу на алгебре, мне стало казаться, что все не так уж плохо. Я об этом думала весь урок в домашней комнате и наконец кое-что поняла: они не могут насильно заставить меня быть принцессой. Конечно, не могут. Я хочу сказать, мы как-никак живем в Америке. В этой стране человек может быть всем, кем захочет. По крайней мере, в прошлом году, когда мы изучали американскую историю, мистер Холланд говорил нам именно так. Значит, раз уж я могу быть тем, кем хочу, я могу не быть принцессой. Если я сама не захочу, никто не может заставить меня быть принцессой, даже папа.

Так ведь?

Поэтому, когда я приду домой, я скажу папе: «Нет, спасибо!» Я буду просто обыкновенной девочкой Миа.

Прокол. Мистер Джанини меня вызвал, а я понятия не имею, о чем он говорил. Я не обращала на него внимания и писала в дневник. Я вспыхнула, а Лана, конечно, помирает со смеху. Какая же она все-таки дрянь.

С какой стати он все время меня вызывает? Кажется, мог бы уже понять, что я не отличу квадратного корня от корня дерева. Наверное, он вызывает меня только из-за мамы, хочет показать, что относится ко мне так же, как и ко всем остальным в классе.

Ну а я не такая, как все остальные. И вообще, зачем мне нужна эта дурацкая алгебра? В «Гринпис» алгеброй не занимаются. А если я принцесса, то она мне уж точно не понадобится. Одним словом, как дело ни обернется, я в выигрыше.

Круто.

Ну вот, после уроков я прогуляла дополнительное занятие с мистером Джанини. Я знаю, что этого делать не следовало, уж поверьте, Лилли мне все популярно объяснила. Я знаю, что мистер Джанини проводит дополнительные занятия специально для таких, как я, что он проводит их в свое свободное время, что ему не платят сверхурочные и все такое. Но если в обозримом будущем алгебра мне вообще не понадобится, зачем, спрашивается, мне ходить на занятия?

Я спросила Лилли, не против ли она, если я переночую у нее, а она сказала, что не против, но только если я перестану вести себя так, будто у меня крыша съехала.

Но когда я после уроков позвонила домой из телефона-автомата, который висит в школьном вестибюле, и спросила у мамы, можно ли мне переночевать у Московитцев, она начала:

— Миа, по правде говоря, твой папа надеялся еще с тобой поговорить, когда ты вернешься из школы.

Здорово, этого мне только не хватало.

Я сказала маме, что, хотя мне очень бы хотелось поговорить с ними, я очень беспокоюсь за Лилли. Псих, который названивал ей по телефону, недавно вышел из сумасшедшего дома. С тех пор как Лилли стала вести передачу на кабельном телевидении публичного доступа, этот тип, его зовут Норман, стал звонить к ней в студию и просить, чтобы она сняла туфли.

Доктор Московитц говорит, что Норман — фетишист, его фетиш — ступни, в частности, ступни Лилли. Норман присылает ей посылки на адрес передачи: компакт-диски, мягкие игрушки и все такое — и пишет, что пришлет еще, если Лилли всего лишь снимет обувь перед камерой. Лилли так и сделала, только потом она набросила себе на ноги плед и стала махать под ним ногами и кричать:

— Норман, псих, смотри, я разулась! Спасибо за диски, придурок!

Норман от этого так разозлился, что стал искать Лилли на улицах Гринвидж-Виллидж. Про то, что Лилли живет в Гринвидж-Виллидже, всем известно, потому что одну серию, которая имела успех, мы снимали на углу улиц Бликер и Ла-Гуардиа. Лилли позаимствовала в магазине «Гранд Юнион» этикет-пистолет и стала говорить всем подряд европейским туристам, которые толкутся в Нохо,[10] что если у них на лбу будет этикетка с ценником «Гранд Юнион», то они смогут бесплатно получить в кафе «Дин и Делюка» порцию кофе с молоком. Как ни странно, довольно много народу поверило.

Короче, как-то раз несколько недель назад фетишист Норман подкараулил нас в парке и погнался за нами. Он размахивал двадцатидолларовыми купюрами и кричал, чтобы мы разулись. Это было довольно забавно и совсем не страшно, тем более что мы бежали как раз к командному пункту на углу Вашингтон-сквер и Томпсон-стрит, где шестая префектура поставила этот длиннющий трейлер, чтобы тайно следить за торговцами наркотиками. Мы пожаловались полицейским, что этот ненормальный хочет нас изнасиловать. Если бы вы видели, что тут началось! На Нормана набросилось человек двадцать полицейских в штатском, в том числе один старик, который вечно спал на скамейке, и я думала, что он бездомный. Норман вопил, но его скрутили и увезли в сумасшедший дом.

Все-таки с Лилли не соскучишься.

Как бы то ни было, родители Лилли сказали, что Нормана только что выпустили на свободу и что ей не надо больше над ним издеваться, потому что он просто несчастный больной человек с манией одержимости и, возможно, с шизофреническими наклонностями.

Лилли решила посвятить завтрашнюю передачу своим ступням. Она будет примерять перед камерой всю свою обувь, но ни разу не покажет босые ступни. Лилли рассчитывает, что это доведет Нормана до ручки и он выкинет что-нибудь совсем уж из ряда вон, например, возьмет ружье и выстрелит в нас.

Но я совсем не боюсь. Норман носит очки с толстыми стеклами, я просто уверена, что он в жизни никуда не попадет, даже из автоматического пистолета, который в этой стране может купить даже такой псих, как Норман, а все из-за совершенно безответственных законов, которые, как пишет в своем интернет-журнале Майкл Московитц, когда-нибудь приведут нашу демократию к краху.

Но маму это нисколько не тронуло. Она сказала:

— Миа, я, конечно, ценю твое стремление помочь подруге пережить трудный период, когда ее преследователь вышел на свободу, но я действительно думаю, что сейчас у тебя есть более серьезные дела дома.

А я ей:

— Какие такие дела?

Я-то думала, что мама говорит про кошачий туалет, а я всего два дня назад сменила в нем наполнитель. А мама:

— Я говорю о твоей ответственности перед отцом и мной.

Тут я чуть не упала. Ответственность? Ответственность?!! Кто говорит мне об ответственности — мама? Интересно, когда ей в последний раз приходило в голову забросить белье в прачечную, не говоря уже о том, чтобы забрать его обратно? Когда она в последний раз вспоминала, что нужно купить салфетки, или туалетную бумагу, или молоко? А ей хоть раз за все четырнадцать лет пришло в голову упомянуть, что я, возможно, когда-нибудь стану принцессой Дженовии?

И этот человек считает, что имеет право напоминать мне об ответственности?

Ха!

Я чуть было не бросила трубку. Но Лилли стояла почти рядом, она выполняла свое поручение — включать и выключать свет в школьном вестибюле, — и я решила не вести себя так, будто у меня крыша съехала, а если бы я бросила трубку в разговоре с мамой, то это был бы как раз тот самый случай. Поэтому я очень терпеливо сказала:

— Мама, не волнуйся, я не забуду завтра по дороге из школы зайти в хозяйственный и купить мешки для пылесоса.

И только после этого я повесила трубку.

Интересно, почему я всегда так хорошо провожу время, когда ночую у Лилли? Не то чтобы у них были какие-то вещи, которых нет у нас, скорее, наоборот, у нас с мамой все лучше. Например, у Московитцев телевизор принимает только два кабельных канала с фильмами, а я воспользовалась последним специальным предложением от «Тайм Уорнер Кейбл», поэтому у нас дома есть все их каналы, а еще «Синемакс», «Шоутайм» и еще много чего, и все это — по невероятно низкой цене, всего за 19,99 доллара в месяц.

А еще у нас соседи лучше, за ними интереснее наблюдать через окно. Например, за Ронни, она часто устраивает шикарные вечеринки. А еще есть пара тощих немцев, они всегда носят все черное, даже летом, и никогда не опускают жалюзи. А на Пятой авеню, где живут Московитцы, просто не на кого посмотреть, кругом живут одни богатые психоаналитики и их дети. Поверьте мне на слово, в их окнах ничего интересного не увидишь.

Но все равно почти каждый раз, когда я ночую у Лилли, даже если мы просто торчим в кухне и доедаем оставшиеся от обеда макароны, бывает очень классно. Может, это потому, что Майя, их домработница (она доминиканка), никогда не забывает купить апельсиновый сок и помнит, что я терпеть не могу сок с мякотью. Если она знает, что я остаюсь у них ночевать, она заказывает в итальянском ресторане не мясную лазанью, а вегетарианскую, как вчера вечером, например. Или потому, что в холодильнике у Московитцев никогда не наткнешься на что-нибудь заплесневелое. Все продукты, у которых прошел срок годности, пусть даже всего день назад, Майя выбрасывает. Даже если пакет сливок еще не распечатан. Даже минеральную воду.

А еще Московитцы никогда не забывают вовремя заплатить за свет, и у них никогда не отключают электричество посреди киномарафона «Стар Трек». А мама Лилли всегда говорит о нормальных вещах, например, о том, как она выгодно купила в «Бергдорфе»[11] брюки от Кельвина Кляйна. Дело не в том, что я не люблю свою маму или что-нибудь в этом роде, просто мне иногда хочется, чтобы она побольше была мамой и поменьше — художником. А еще мне бы хотелось, чтобы папа немного походил на отца Лилли. Ее папа все уговаривает меня съесть омлет, потому что я, на его взгляд, слишком худая, и ходит дома в старом спортивном костюме с эмблемой своего университета, если, конечно, ему не нужно идти в кабинет и кого-нибудь анализировать.

Доктор Московитц никогда, никогда не появляется в костюме в семь утра.

Не то чтобы я не любила своего папу, наверное, я его люблю, просто я не понимаю, как он мог допустить, чтобы с ним случилось нечто подобное. Он же обычно такой организованный, как он мог допустить, что оказался принцем?

Ну не понимаю я этого, хоть убей.

Но, пожалуй, больше всего мне нравится ночевать у Лилли потому, что здесь я могу не думать обо всяких неприятных вещах, например, что у меня двойка по алгебре, или что я — наследница престола маленького европейского княжества. Я могу расслабиться, есть в свое удовольствие настоящие домашние булочки с корицей и наблюдать, как Майклов шелти Павлов всякий раз, когда Майя выходит из кухни, пытается загнать ее обратно, он же овчарка и считает, что его обязанность — собирать всех в стадо.

Вчера вечером было очень здорово. Докторов Московитцев не было, они пошли на благотворительный вечер, поэтому мы с Лилли приготовили огромную миску поп-корна, забрались на широченную кровать с пологом, где спят ее родители, и стали смотреть все серии «Джеймса Бонда» подряд. Мы сравнили всех Джеймсов Бондов и решили, что Пирс Броснан — самый худой, Шон Коннери — самый волосатый, Роджер Мур — самый загорелый. Правда, ни один Джеймс Бонд не снимал рубашку достаточно надолго, чтобы можно было сказать, у кого самый красивый торс, но, по-моему, у Тимоти Далтона.

Мне нравится волосатая грудь. Пожалуй, нравится.

Забавно получилось: пока я пыталась решить для себя этот вопрос, в комнату вошел брат Лилли. Майкл, правда, был в рубашке и почему-то выглядел раздраженным. Он сказал, что меня просит к телефону папа. Папа был ужасно зол, потому что он очень долго пытался дозвониться, но Майкл сидел в Интернете, отвечая на письма читателей его интернет-журнала «Крэкхэд», и линия была занята.

Наверное, у меня был такой вид, будто меня сейчас вырвет или еще что-нибудь в этом роде, потому что Майкл помолчал немного, а потом сказал:

— Ладно, Термополис, расслабься, я ему скажу, что вы с Лилли уже легли.

Мама в это вранье ни за что бы не поверила, но с папой, видать, все прошло гладко, потому что Майкл вернулся и доложил, что папа извинился за поздний звонок (ха, было всего одиннадцать часов!) и сказал, что перезвонит утром.

Здорово. Жду не дождусь.

Наверное, я все еще выглядела так, будто меня сейчас вырвет, потому что Майкл позвал пса и велел ему забраться к нам в кровать, хотя Московитцы-старшие не разрешают приводить в их спальню животных. Павлов забрался ко мне на колени и стал лизать меня в лицо. Между прочим, он лижет только тех, кому по-настоящему доверяет. Майкл сел рядом и стал смотреть с нами фильмы. Лилли в интересах науки спросила его, какие из девушек Бонда ему больше всего нравятся: блондинки, которых Джеймсу Бонду вечно приходится спасать, или брюнетки, которые вечно целятся в него из пистолета. Майкл ответил, что перед девушкой с оружием он не может устоять. После этого мы заговорили о двух наших любимых сериалах: «Зенна, королева воинов» и «Баффи — Истребительница вампиров».

А потом, не столько в интересах науки, сколько просто из любопытства, я спросила Майкла, с кем бы он хотел остаться: с Зенной или с Баффи, если бы настал конец света и в живых остались бы всего один мужчина и одна женщина и им нужно было бы возродить население на планете.

Майкл сначала сказал, что у меня возникают странные мысли, а потом выбрал Баффи. Тогда Лилли спросила меня, кого бы я выбрала, Гаррисона Форда или Джорджа Клуни. Я сказала, что Гаррисона Форда, хотя он и такой старый, только Гаррисона Форда из «Индианы Джонса», а не из «Звездных войн». А Лилли сказала, что выбрала бы Гаррисона Форда в роли Джека Райана из фильма по книге Тома Клэнси.

Тогда Майкл спросил:

— Кого бы ты выбрала, Гаррисона Форда или Леонардо Ди Каприо?

Мы обе выбрали Гаррисона Форда, Леонардо какой-то вялый и немодный. Майкл все не унимался.

— А кого бы вы выбрали, Гаррисона Форда или Джоша Рихтера?

Лилли сказала, что Гаррисона Форда, потому что он когда-то был плотником и мог бы построить дом, а я сказала, что Джоша Рихтера, потому что он дольше проживет — Гаррисону ведь лет шестьдесят — и сможет помочь мне воспитывать детей.

Тогда Майкл стал говорить всякие несправедливые вещи про Джоша Рихтера, типа, что перед лицом ядерной катастрофы он покажет себя трусом, но Лилли сказала, что страх перед некоторыми вещами — не совсем точный показатель потенциала духовного роста, и я с этим согласилась. Тогда Майкл сказал, что мы обе идиотки, если думаем, что Джош Рихтер осчастливит нас своим вниманием, ему нравятся только девчонки вроде Ланы Уайнбергер.

Тогда Лилли спросила Майкла, кого бы он выбрал, меня или Лану Уайнбергер. Он сказал:

— Конечно, Миа.

Но я думаю, он так ответил только потому, что я сидела тут же и ему не хотелось говорить про меня неприятные вещи в моем присутствии.

По-моему, пора было сменить тему, но Лилли продолжала. Ей понадобилось узнать, кого бы Майкл выбрал, меня или Мадонну, меня или Баффи (я победила Мадонну, но уступила Баффи, сдаюсь).

Потом Лилли захотела узнать, кого бы я выбрала, Майкла или Джоша Рихтера. Я сделала вид, что очень серьезно раздумываю, но тут, к моей великой радости, вернулись Московитцы и стали на нас кричать за то, что мы впустили в спальню Павлова и едим попкорн на их кровати.

Позже, когда мы с Лилли убрали весь поп-корн и вернулись в ее комнату, она снова спросила меня, кого бы я выбрала, Джоша Рихтера или ее брата. Я сказала, что Джоша Рихтера, потому что он самый классный парень во всей школе, а может, и в целом мире, и я в него по уши влюблена, и это не потому, что, когда он наклоняется, чтобы достать что-нибудь из шкафчика, его светлые волосы падают на лоб, а потому, что я знаю: за фасадом классного парня скрывается заботливый, чуткий, тонко чувствующий человек. Я почувствовала это уже по тому, как он тогда в «Байджлоуз» сказал мне «привет».

Но я все думала, что, если бы конец света настал на самом деле, наверное, лучше было бы выбрать Майкла, потому что он, по крайней мере, умеет меня смешить. Мне кажется, когда наступит конец света, чувство юмора очень пригодится. Ну и, конечно, Майкл очень классно смотрится без рубашки. И если конец света наступит на самом деле, то Лилли умрет, и она никогда не узнает, что мы с ее братом занимаемся сексом.

Но я бы ни за что не хотела, чтобы Лилли узнала, что я могу думать о ее брате что-то подобное. Она еще решит, что это извращение. А это хуже, чем то, что я оказалась принцессой Дженовии.

Всю дорогу от Лилли до дома я переживала, что скажут мама и папа, когда я вернусь. Раньше я всегда их слушалась и никогда не бунтовала, честное слово, никогда. Ну, может, был один раз, когда Лилли, Шамика, Линг Су и я пошли смотреть тот фильм с Кристианом Слейтером, а вместо этого попали на ужастик, и я забыла позвонить домой и позвонила только после фильма, а он кончился в половине третьего ночи. Мы оказались на Таймс-сквер, и у нас не хватило денег на такси.

Но это был один-единственный раз. Я извлекла из того случая урок, и маме даже не пришлось меня пилить. Хотя она, конечно, ничего такого никогда не делает, я имею в виду, меня не пилит. Кто, скажите на милость, будет ходить в банкомат за деньгами, если меня распилят? Но папа — другое дело. По части дисциплины он совершенно несгибаемый. Мама говорит, это потому, что, когда он был маленьким, бабушка его наказывала и запирала в жутко страшную комнату в их доме.

Теперь, когда я об этом думаю, я начинаю догадываться, что лапа вырос на самом деле не в доме, а в замке и эта страшная комната, наверное, была подземной темницей. Поэтому не удивительно, что папа делает абсолютно все, что велит бабушка.

Как бы то ни было, когда папа на меня злится, то уж злится по-настоящему. Как в тот раз, когда я отказалась идти с бабушкой в церковь и молиться Богу, который допускает, чтобы дождевые леса Амазонки уничтожались ради новых пастбищ для коров. Эти животные потом превращаются в гамбургеры для невежественной массы, которая поклоняется страшному символу всего этого зла, Рональду Макдональду. Папа сказал, что, если я не пойду в церковь, он меня выпорет, мало того, он пригрозил, что больше никогда не разрешит мне читать интернет-журнал Майкла. Он до самого конца лета не разрешал мне подключаться к сети. Он разбил мой модем большой бутылкой "Шатонёф дю пап".[12]

Вот это реакционер!

Поэтому когда я возвращалась домой от Лилли, я очень боялась. Я все тянула время и старалась просидеть у Московитцев подольше, помогла Майе загрузить тарелки в посудомоечную машину. Сама Майя в это время писала письмо конгрессмену с просьбой сделать что-нибудь для ее сына Мануэля, которого десять лет назад несправедливо осудили и посадили в тюрьму за поддержку революции в их стране. Потом я выгуляла Павлова, потому что Майклу нужно было идти в Колумбийский университет на лекцию по астрофизике.

Но потом Лилли объявила, что ей пора идти снимать специальную часовую серию, посвященную ступням. Только оказалось, что старшие Московитцы не ушли на занятия бодибилдингом. Они все слышали и сказали, что мне нужно идти домой, а им с Лилли нужно проанализировать, откуда у нее это желание помучить беднягу, помешанного на сексуальной почве.

Значит, дело обстоит так.

В общем и целом я очень хорошая дочь. Кроме шуток. Я не курю, не принимаю наркотики, я не родила ребенка на школьном балу. Мне можно доверять целиком и полностью, и я почти всегда делаю домашнюю работу. Если не считать какой-то несчастной двойки по алгебре, которая мне все равно в будущем не пригодится, дела у меня идут довольно хорошо.

И тут родители обрушили на мою голову сногсшибательную новость.

На обратном пути домой я решила, что, если папа попытается меня наказать, я обращусь к судье Джуди.[13] Он еще пожалеет о своем поступке, если ему придется предстать перед судьей Джуди. Уж она ему задаст, будьте уверены. Кто-то пытается заставить девчонку стать принцессой, хотя ей этого совсем не хочется? Ну нет, такого судья Джуди не потерпит.

Но когда я вернулась домой, оказалось, что мне вовсе не потребовалось звонить судье Джуди. Обычно мама по субботам уходит в студию, но в этот раз она не ушла. Дожидаясь меня, она сидела на диване и листала старые номера журнала «Севентин», на который сама когда-то меня подписала. Это было еще до того, как мама поняла, что я слишком плоскогрудая, чтобы меня кто-нибудь пригласил на свидание, и поэтому все, что они пишут в этом журнале, мне ни с какого боку не подходит.

Тут же был и папа, он сидел на том же самом месте, что и вчера, когда я уходила, только сейчас он читал «Санди таймс», хотя была суббота, а у нас с мамой правило — не начинать читать воскресные страницы до воскресенья. Как ни странно, папа был не в костюме. Сегодня он был в вельветовых брюках и кашемировом свитере, наверняка этот свитер ему подарила одна из его многочисленных подружек.

Когда я вошла, он очень аккуратно свернул газету, положил на стол и смерил меня долгим пристальным взглядом, прямо как капитан Пикард перед тем, как начать отчитывать Рикера. А потом папа сказал:

— Миа, нам нужно поговорить.

Я сразу стала объяснять, что я же не ушла, не предупредив, куда иду, и что мне просто нужно было время, чтобы обо всем подумать, и что я была очень осторожна, не поехала на метро и все такое. А папа просто сказал:

— Я знаю.

Да, именно так: «Я знаю». Он просто сдался без боя.

И это мой папа!

Я посмотрела на маму, пытаясь понять, заметила ли она, что папа сошел с ума. А она сделала нечто еще более сумасшедшее. Она отложила журнал, встала, подошла ко мне, обняла и сказала:

— Детка, мы очень сожалеем.

Эй, что случилось? Неужели это мои родители? Может, пока меня не было, в квартире побывали похитители тел и подменили моих родителей биороботами? А как еще можно было объяснить, почему мои родители вдруг стали такими разумными?

И тут папа продолжает:

— Миа, мы понимаем, что тебе тяжело, ты переживаешь стресс, и мы сделаем все, что в наших силах, чтобы облегчить тебе переход в новое состояние.

Потом папа спросил, знаю ли я, что такое компромисс. Я сказала, что да, конечно, знаю, я же не третьеклассница какая-нибудь. Тогда он достал лист бумаги, и на этом листе мы втроем составили то, что мама назвала «Компромиссное соглашение Термополис — Ренальдо». Вот что это такое:

Я, нижеподписавшийся Артур Кристофф Филипп Джерард Гримальди Ренальдо, выражаю согласие на то, чтобы мой единственный отпрыск и наследница, Амелия Миньонетта Гримальди Термополис Ренальдо, провела период получения среднего образования в средней школе имени Альберта Эйнштейна для мальчиков (перепрофилированной в школу совместного обучения в 1975 году) без перерывов, за исключением летних и рождественских каникул, которые она будет безусловно проводить в государстве Дженовия.

Какая же я неудачница, даже самой не верится! Субботний вечер, а я сижу дома одна с папой!

Папа, видно, меня жалеет, потому что меня никто никуда не пригласил, и он пытался уговорить меня пойти на «Красавицу и Чудовище». В конце концов мне это надоело, и я сказала:

— Послушай, папа, я уже не маленькая. В субботу вечером даже принц Дженовии не сможет достать билеты на бродвейское шоу в последнюю минуту.

Наверное, он просто чувствовал себя покинутым, потому что мама снова пошла на свидание с мистером Джанини. Учитывая, что в моей жизни за последние двадцать четыре часа произошел крутой поворот, мама хотела отменить свидание, но я прямо-таки заставила ее пойти. Я же вижу, что чем больше времени она проводит с папой, тем ее губы становятся все тоньше и тоньше, потому что она то и дело пытается удержаться от какой-нибудь резкой фразы. Мне кажется, ей хотелось сказать папе:

— Убирайся! Возвращайся в отель! Ты платишь за номер шестьсот долларов в сутки, неужели ты не можешь там остаться?

Папа маму ужасно раздражает, потому что он все время болтается по квартире, достает из салатной миски банковские уведомления (в эту салатную миску мы бросаем всю почту) и пытается объяснить маме, что если бы она сразу переводила средства с текущего счета на пенсионный, то очень много выиграла бы в деньгах. Поэтому хотя мама и считала, что ей следует остаться дома, я знала, что если она останется, то в конце концов просто взорвется, и я сказала: «Пожалуйста, иди, а мы с папой без тебя обсудим, как управлять маленьким государством в условиях современной рыночной экономики».

Но когда мама появилась в своем выходном наряде, а это было потрясающее черное мини-платье, купленное по каталогу «Секрет Виктории» (мама терпеть не может ходить по магазинам, поэтому она покупает все вещи по каталогам, пока отмокает в теплой ванне после длинного дня в студии), папа чуть не подавился кубиком льда. Наверное, он никогда не видел маму в мини-платье. Когда они встречались, а это было еще в колледже, мама носила в основном джинсы, как я теперь. Папа залпом проглотил свое виски с содовой и сказал:

— Так вот как ты одеваешься?

А мама ему и говорит:

— А что в этом плохого?

Она немного забеспокоилась и посмотрела на себя в зеркало.

На самом деле она выглядела просто классно, гораздо лучше, чем обычно, и в этом, наверное, и была проблема. В этом неловко признаваться, но моя мама, если захочет, может выглядеть настоящей красоткой. Я могу только мечтать, что когда-нибудь стану такой же красавицей, как моя мама. У нее-то ноги не десятого размера, грудь не плоская и ее прическа не похожа на дорожный знак. Она сексапильная, насколько это слово вообще применимо к мамам.

Потом зазвонил домофон, и мама выбежала, потому что она не хотела, чтобы мистер Джанини поднимался в квартиру и встречался с папой, принцем Дженовии. Маму можно понять. Папа все еще задыхался и выглядел немножко смешно. Я имею в виду, он выглядел, как краснолицый лысый мужчина в кашемировом свитере, надрывающийся от кашля. Я хочу сказать, что на месте мамы мне было бы стыдно признаться, что я когда-то занималась с ним сексом.

Как бы то ни было, мне только лучше, что она не стала приглашать мистера Джанини, мне совсем не хотелось, чтобы он стал при родителях спрашивать меня, почему я пропустила дополнительные занятия в пятницу.

И вот потом, когда они ушли, я решила заказать на дом что-нибудь действительно вкусное, чтобы показать папе, насколько больше мне подходит жизнь на Манхэттене, чем в Дженовии. Я заказала салат с каперсами, равиоли с грибами и пиццу «Маргарита», и все это — меньше чем за двадцать баксов. Но папа и бровью не повел. Он просто налил себе еще порцию виски с содовой и включил телевизор. Когда Толстый Луи запрыгнул к нему на колени, он этого даже не заметил и стал его гладить, как будто так и должно быть. А ведь папа утверждает, что у него якобы аллергия на кошек. А потом, в довершение всего, он даже не захотел говорить о Дженовии. Он хотел только одного: смотреть спорт по телевизору. Серьезно, я не шучу, смотреть спорт. У нас двадцать семь каналов, а ему нужен был только один, по которому показывают, как целая толпа мужчин в форме бегает за одним маленьким мячиком. Ни тебе киномарафона «Грязный Гарри», ни тебе кабельного видео, он включил спортивный канал и уставился на экран. А когда я упомянула, что по субботам мы с мамой обычно смотрим кабельный канал «Домашняя театральная касса», он только звук прибавил!!!

Ну и фрукт!

Но это еще не самое страшное. Видели бы вы моего папу, когда нам доставили еду. Он приказал Ларсу обыскать разносчика и только после этого разрешил мне нажать кнопку домофона и впустить его. Вы можете такое представить? Мне пришлось дать Антонио лишний доллар, чтобы как-то компенсировать весь этот позор. А потом мой папа, ни слова не говоря, сел и стал есть. Он так и молчал, пока после еще одного стакана скотча с содовой не заснул прямо на диване, с Толстым Луи на коленях.

Наверное, если человек принц и вдобавок перенес операцию, то он начинает считать себя кем-то особенным. И, упаси боже, провести вечер в полноценном общении со своей единственной дочерью, наследницей его трона.

И вот в субботний вечер я сижу дома. Нельзя сказать, чтобы я когда-нибудь проводила субботний вечер НЕ дома, разве что в гостях у Лилли. Ну почему я никого не интересую? То есть я понимаю, что я не красавица и все такое, но я же очень стараюсь быть с людьми милой. Казалось бы, люди должны ценить во мне человеческие качества и приглашать меня на вечеринки только потому, что им нравится мое общество. Я же не виновата, что мои волосы торчат так, как они торчат, так же как Лилли не виновата, что ее лицо слегка похоже на мордочку мопса.

Я пыталась позвонить Лилли, наверное, раз сто пыталась, но телефон все время был занят, что означает, что Майкл работает на своем сайте из дома. Московитцы хотели провести себе вторую линию, чтобы те, кто звонит им домой, иногда могли все-таки дозвониться, но у них ничего не вышло. В телефонной компании сказали, что у них больше нет свободных номеров, начинающихся на 212. А мама Лилли говорит, что она не желает иметь в одной квартире два разных местных кода и что, если никак нельзя получить второй номер на 212, она лучше купит пейджер. Кроме того, Майкл все равно следующей осенью уедет учиться в колледж, и тогда их проблема с телефоном разрешится сама собой.

Мне очень хотелось поговорить с Лилли. То есть, конечно, я еще никому не рассказывала про принцессу и вообще не собираюсь рассказывать, но иногда от разговора с Лилли мне становится лучше, даже если я ей не говорю, что именно меня гложет. Может, мне станет легче просто оттого, что еще кто-то в субботний вечер торчит дома. Я хочу сказать, что все девчонки из нашего класса сейчас на свиданиях, даже Шамика начала встречаться с парнем. Правда, ей в десять часов нужно быть дома, даже по выходным, и ей пришлось представить своего парня родителям, а до того, как мистер Тэйлор разрешил Шамике пойти куда-то с этим парнем, тому пришлось принести удостоверение личности с фотографией, и мистер Тэйлор снял с него копию. А еще ее парень должен каждый раз подробно отчитываться, где они были и что делали. Но это неважно, главное, что Шамика пошла на свидание, ее кто-то пригласил.

А меня никто никогда не приглашал.

Сидеть и наблюдать, как папа храпит на диване, было довольно скучно, хотя немножко смешно: каждый раз, когда папа вздыхал, Толстый Луи поднимал голову и смотрел на него недовольно. Я уже посмотрела все серии «Грязного Гарри», а больше ничего интересного не было. Тогда я решила послать Майклу сообщение по «аське», чтобы он освободил телефон и дал мне поговорить с Лилли.

Не могу поверить, что мистер Джанини ей рассказал! Он рассказал маме, что я прогуляла его дурацкие дополнительные занятия в пятницу!!!

Приехали. У меня что, вообще никаких прав нет? Неужели я уже не могу пропустить дополнительные занятия, чтобы мамин бойфренд ей на меня не нажаловался?

Я хочу сказать, у меня ведь и без того жизнь не сахар! Мало того что у меня бесформенная фигура, так мне еще приходится быть принцессой. Не хватало еще, чтобы учитель алгебры докладывал о каждом моем шаге!

Спасибочки, мистер Джанини. По вашей милости мой помешанный папаша все воскресенье вдалбливал мне формулу корней квадратного уравнения. Он все время потирал свою лысину и каждый раз, когда выяснялось, что я не умею перемножать многочлены, начинал визжать от досады.

Приехали. Позвольте напомнить, что суббота и воскресенье считаются выходными днями, в эти дни не должно быть уроков.

Мало того, мистер Джанини взял и сказал маме, что завтра будет неожиданная контрольная. С его стороны это, конечно, было очень любезно — предупредить меня заранее, но к неожиданной контрольной не полагается готовиться заранее. Весь ее смысл в том, чтобы проверить, что у тебя осталось в голове.

Но с другой стороны, поскольку я по математике ничего не знаю примерно со второго класса, наверное, не стоит упрекать папу за то, что он так бесился. Папа сказал, что если я завалю алгебру, то он заставит меня ходить в летнюю школу. Тогда я сказала, что летняя школа — это не так уж плохо, поскольку я уже обещала проводить каждое лето в Дженовии. А он сказал, что тогда мне придется ходить в летнюю школу в Дженовии!

Я вас умоляю. Есть у меня несколько знакомых, которые учились в Дженовии, так они даже не знают, что такое числовая ось. И они все измеряют в килограммах и сантиметрах, хотя всем известно, что метрическая система — полный отстой.

Но на всякий случай я решила не рисковать. Я написала формулу корней квадратного уравнения на белой каучуковой боковине моих баскетбольных кедов «конверс» в том месте, где она изгибается, как раз посередине. Завтра я их надену, скрещу ноги под партой и, если что, всегда смогу подсмотреть.

Я не спала всю ночь, все волновалась, вдруг меня застукают, когда я буду списывать. А вдруг кто-нибудь увидит формулу корней квадратного уравнения на моих кедах? Может, меня за это отчислят из школы? Я не хочу, чтобы меня отчислили! Я хочу сказать, хотя в школе имени Альберта Эйнштейна меня все считают некультяпистой, я к этому вроде как привыкла. Мне вовсе не хочется начинать все сначала в другой школе. Мне придется до конца учебы носить красную нашивку, чтобы все знали, что я жульничала.

А как же колледж? Если в моем личном деле появится запись, что я жульничала, меня могут и не взять в колледж. Не сказать, чтобы мне очень хотелось попасть в колледж. Но как же «Гринпис»? Туда наверняка не берут тех, кто жульничает. Господи, что же мне делать???

Я пыталась отмыть с подошвы формулу, но она не отмывается! Наверное, я написала ее несмываемыми чернилами, или как они там называются. А вдруг папа об этом узнает? Интересно, в Дженовии еще отрубают головы преступникам?

Я решила надеть ботинки «доктор Мартенс», а «конверсы» по дороге в школу куда-нибудь выбросить, но нечаянно порвала шнурок от «мартенсов»! Никакую другую обувь я надеть не могу, она вся размера девять с половиной, а у меня за прошлый месяц нога выросла на целых полдюйма! В мокасинах я и два шага пройти не могу, а в шлепанцах у меня пятки свисают с задников. Ничего не остается, как надеть «конверсы».

Меня точно застукают за списыванием. Я это чувствую.

Уже в машине, на полпути к школе, я сообразила, что можно было вынуть шнурки из «конверсов» и вставить в «мартенсы». Какая же я дура!

Лилли интересуется, сколько времени папа пробудет в городе. Ей не нравится, что нас возят в школу на машине. Ей нравится ездить на метро, потому что там она может по дороге освежать свой испанский, читая всякие плакаты службы санитарного просвещения. Я ей сказала, что не знаю, сколько папа пробудет в городе, но что у меня такое чувство, что мне все равно больше не разрешат ездить на метро, и не только в школу, а куда бы то ни было.

Лилли заметила, что мой папа в своих переживаниях зашел слишком далеко. Говорит, если папа не может никого больше поставить в интересное положение, то это еще не означает, что он должен сдувать с меня пылинки. Лилли сказала это по-испански, но Ларс за рулем вроде как усмехнулся. Надеюсь, он не понимает по-испански. Как неудобно.

Как бы то ни было, Лилли продолжала. Она сказала, что я должна сразу настоять на своем, пока не стало еще хуже, и что она уже замечает, как на мне все это сказывается. Она сказала, что у меня под глазами синяки, а сама я какая-то вялая.

Еще бы мне не быть вялой! Я встала в три часа утра и все пыталась отмыть формулу с подошвы.

В школе я пошла в туалет и снова попыталась оттереть подошву. Пока я этим занималась, в туалет зашла Лана Уайнбергер. Увидев, что я мою кеды, она только закатила глаза, а потом стала смотреть на себя в зеркало и расчесывать свои длинные, как у куклы Барби, волосы. Она так откровенно собой любовалась, что я бы, честное слово, не удивилась, если бы она подошла к зеркалу и поцеловала свое отражение.

Формула корней квадратного уравнения размазалась, но ее все равно можно было разглядеть. Но я не буду смотреть на нее во время контрольной, честное слово, не буду.

Признаюсь, я на нее смотрела. Ну и что, что смотрела, толку-то! Собрав все работы, мистер Джанини прорешал на доске все задания, и я увидела, что решила все неправильно.

Я даже не могу правильно списать!

Должно быть, я самое жалкое человеческое существо на всей планете.

ОДА АЛГЕБРЕ

Набитые в этот мрачный класс,

Мы умираем, как мотыльки на свече.

Запертые в пустыне

Люминесцентного света и металлических парт,

До звонка десять минут.

Какой прок от формулы корней

В нашей повседневной жизни?

Разве может она дать ключик

К сердцам тех, кого мы любим?

Пять минут до звонка.

О, жестокий Учитель Алгебры,

Почему ты нас не отпускаешь?

Только не это!

Она здесь!

Конечно, не совсем здесь, не в нашем доме, но в нашей стране, в этом городе. Если совсем точно, то она в пятидесяти семи кварталах отсюда. Слава богу, она остановилась с папой в «Плазе», так что мне придется встречаться с ней только после школы и по выходным. Если бы она поселилась у нас, это был бы кошмар. Видеть ее каждое утро до школы — это было бы ужасно. На ночь она надевает такие модные пеньюары с кружевными вставками, через которые все просвечивает — ну, вы понимаете, что я имею в виду. Вы бы не захотели это видеть. Плюс к тому, хотя она снимает на ночь макияж, подводка вокруг глаз остается, потому что она сделала себе черную татуировку. Как говорит мама, она сделала это в восьмидесятых годах, вскоре после смерти принцессы Грейс, когда ненадолго впала в безумие.

Встречать в своей квартире с утра пораньше маленькую старушку в кружевной ночной рубашке и с жирными черными линиями вокруг глаз — это, скажу я вам, удовольствие ниже среднего. На самом деле это даже страшно, страшнее, чем Фредди Крюггер и Джейсон, вместе взятые. Не удивительно, что дедушка умер в постели от сердечного приступа. Наверное, он однажды утром перекатился на бок и как следует рассмотрел свою жену.

Кто-то должен предупредить президента, что она здесь, я серьезно. Он просто обязан это знать, потому что если кто и может развязать третью мировую войну, так это моя бабушка.

Когда я встречалась с бабушкой в последний раз, она давала тот самый званый обед, на котором всем подают паштет из гусиной печенки. Всем, кроме той дамы. Перед той дамой Мари, бабушкина кухарка, просто поставила пустую тарелку для паштета из гусиной печенки. Я подумала, что ей, наверное, не хватило, и попыталась отдать ей свою порцию, потому что я все равно не ем ничего, что когда-нибудь было живым, а бабушка как посмотрит на меня, как скажет: «Амелия!» Она сказала это так громко, что я испугалась и уронила свою порцию паштета на пол. Не успела я и пошевелиться, как этот ужасный карликовый пудель подскочил и сожрал паштет с паркета.

Позже, когда все разошлись, я спросила у бабушки, почему той даме не дали паштет. Бабушка сказала, что это потому, что она когда-то родила внебрачного ребенка.

Здрассьте! Между прочим, бабушка, позвольте напомнить, что у вашего собственного сына есть внебрачный ребенок, а именно Миа, ваша внучка.

Но когда я это сказала, бабушка только крикнула горничной, чтобы та принесла ей еще один напиток. Видно, если ты принц, ты можешь иметь внебрачного ребенка, и это считается нормальным. Но если ты обычный человек, то тебя лишают паштета из гусиной печенки.

А вдруг бабушка придет к нам в мансарду? Только не это! Она никогда не бывала в мансардах, вряд ли она вообще выходила за пределы Семьдесят седьмой улицы. Ей у нас с Виллидже не понравится, это я сразу могу сказать. Бабушку может хватить удар, даже если она увидит, как мужчина и женщина держатся за руки! Ей не нравится, даже когда прокалывают уши, а уж обо всяких других местах и говорить нечего.

Кроме того, в Нью-Йорке закон запрещает курить в ресторанах, а бабушка курит все время, даже в постели. Вот почему в Мираньяке дедушка в каждой комнате повесил эти уродские кислородные маски и прорыл подземный ход, чтобы мы могли спастись, если бабушка заснет с сигаретой и весь Мираньяк загорится.

А еще бабушка терпеть не может котов. Она думает, что они нарочно прыгают на детей во сне, чтобы высосать из них дыхание. Боюсь подумать, что она скажет, когда увидит Толстого Луи. Он каждую ночь спит в моей постели. Если бы он прыгнул мне на голову, то сразу бы убил. Он весит двадцать пять фунтов и семь унций, и это еще до того, как съест на завтрак банку свои любимых кошачьих консервов.

А представляете, что будет, если она увидит мамину коллекцию деревянных фигурок богини плодородия?

Ну зачем ей надо было приехать именно сейчас?! Она все испортит. Если она будет тут болтаться, мне уж точно не удастся сохранить свою тайну.

Зачем?

Зачем??

Зачем???

Я выяснила зачем.

Она будет учить меня, как быть принцессой. Я в таком шоке, что даже писать не могу. Может быть, позже.

Уроки принцессы.

Да-да, это не шутка. Каждый день после дополнительных занятий по алгебре мне придется ехать прямиком в «Плазу», и бабушка будет делать из меня настоящую принцессу.

Я одного не пойму, если Бог существует, как он мог допустить такое?

Кроме шуток. Вроде считается, что Бог никогда не пошлет тебе больше, чем ты можешь вынести, но я вам точно скажу, этого мне ни за что не вынести. Это уж слишком. Не могу я каждый день после занятий еще учиться быть принцессой, тем более если меня будет учить бабушка. Я всерьез подумываю, не сбежать ли из дома.

Папа говорит, что у меня нет выбора. Вчера вечером, выйдя из бабушкиного номера в «Плазе», я сразу пошла в папин. Я замолотила в дверь, он открыл, и я с порога заявила, что не собираюсь этим заниматься. Мне никто ничего не говорил насчет обучения на принцессу. И знаете, что он ответил? Он сказал, что я подписала компромиссное соглашение, значит, я обязана посещать эти уроки, потому что это часть моих обязанностей как его наследницы.

Я сказала, что тогда нам надо пересмотреть соглашение, потому что в нем нет ни слова о том, что я должна каждый день после школьных уроков встречаться с бабушкой для каких-то там занятий. Но папа даже не захотел со мной разговаривать. Он сказал, что уже поздно и мы поговорим об этом в другой раз. Пока я стояла и рассуждала о том, как все это несправедливо, появилась журналистка из Эй-Би-Си. Наверное, она пришла взять у папы интервью, но выглядело это довольно странно, я уже видела, как эта женщина брала интервью у других, к примеру, у президента или еще у кого-нибудь в этом роде, но она не являлась к ним в черном вечернем платье без рукавов.

Сегодня вечером я собираюсь как следует вчитаться в наше соглашение, потому что я не припоминаю, чтобы там что-нибудь говорилось про обучение на принцессу.

А вот как прошел мой первый «урок» вчера после школы.

Сначала швейцар не хотел меня впускать (кто бы мог подумать?). Потом он увидел Ларса, а тот ростом шесть футов семь дюймов и весит фунтов триста. Плюс к тому у Ларса из-под пиджака торчит такой бугор, я только сейчас поняла, что это пистолет, а не обрубок от лишней, третьей руки, как я сначала подумала. Спросить у самого Ларса я тогда постеснялась: вдруг это разбудит болезненные воспоминания о том, как его в детстве дразнили в Амстердаме, или откуда там он родом. Я-то знаю, каково быть не такой, как все, такие вопросы лучше не затрагивать. Но нет, оказалось, что это пистолет, и швейцар совсем растерялся и вызвал консьержа. Слава богу, консьерж узнал Ларса, он ведь тоже остановился в «Плазе», у него отдельная комната в папиных апартаментах.

И потом консьерж сам проводил меня наверх, в пентхаус, где остановилась бабушка. Позвольте рассказать вам про пентхаус: это очень шикарное место. Кажется, я называла шикарным местом дамскую комнату в «Плазе»? Так вот, по сравнению с пентхаусом дамская комната — полный отстой.

Во-первых, в бабушкином номере все розовое. Розовые стены, розовый ковер, розовая мебель. Повсюду стоят в вазах розовые розы, а на всех портретах, которые висят на стенах, нарисованы розовощекие пастушки и все такое.

Только я успела подумать, что сейчас утону в розовом цвете, как вышла бабушка. На ней было все фиолетовое: все, начиная от шелкового тюрбана, кончая шлепанцами со стразами из фальшивых бриллиантов на носках. Во всяком случае, я думаю, что это фальшивые бриллианты.

Бабушка всегда носит фиолетовое. Лилли говорит, что у людей, которые часто носят фиолетовое, обычно психика находится в состоянии на грани мании величия. Исторически так сложилось, что фиолетовый цвет носили только аристократы, поскольку простым людям веками запрещалось красить одежду красителем индиго, значит, они не могли получить фиолетовый цвет. Но Лилли, конечно, не знает, что моя бабушка и есть самая настоящая аристократка. Поэтому, хотя я и согласна, что у моей бабушки мания, дело не в том, что она мнит себя аристократкой. Она на самом деле аристократка.

И вот бабушка вошла в номер с балкона, где стояла до этого, и первым делом сказала:

— Что это у тебя на башмаке написано?

Но мне можно было не переживать, что бабушка поймает меня на списывании, потому что она сразу заговорила обо всем остальном, что у меня было не так:

— Почему ты носишь с юбкой теннисные тапочки? Эти гольфы считаются чистыми? Что у тебя с волосами? Ты что, Амелия, снова стала обкусывать ногти? Я думала, ты давно избавилась от этой отвратительной привычки. О, мой бог, когда же ты перестанешь расти? Ты что, хочешь стать такой же высокой, как твой отец?

И все примерно в таком роде, только это звучало еще хуже, потому что она говорила по-французски. Но и это еще не все. Затем она проскрипела своим прокуренным голосом:

— Разве ты не поцелуешь свою бабушку?

Я подошла, наклонилась (бабушка ниже меня почти на целый фут) и поцеловала ее в щеку. Щека у нее очень мягкая, потому что она каждый вечер перед сном втирает в кожу вазелин. Когда я хотела выпрямиться, она схватила меня и сказала:

— Пфу! Ты что, забыла все, чему я тебя учила?

И заставила поцеловать ее и во вторую щеку, потому что в Европе (и в Сохо) принято здороваться таким манером.

Короче, я наклонилась и поцеловала бабушку в другую щеку. При этом я заметила, что из-за бабушки выглядывает Роммель. Роммель — это бабушкин карликовый пудель, ему пятнадцать лет. По размеру и по форме он точь-в-точь как игуана, только не такой умный. Он все время дрожит, и ему нужно носить флисовый жилет. Сегодня его жилет был такого же фиолетового цвета, как бабушкино платье. Роммель никому, кроме бабушки, не позволяет до себя дотронуться, и даже когда бабушка его гладит, он закатывает глаза с таким видом, как будто над ним издеваются. Если бы Ной видел Роммеля, он бы хорошенько подумал, прежде чем принимать на свой ковчег каждой божьей твари по паре.

— Ну-с, — сказала бабушка, когда решила, что нежностей достаточно, — правильно ли я поняла, что твой папа рассказал тебе, что ты — принцесса Дженовии, а ты разревелась? Это еще почему?

Я вдруг как-то сразу почувствовала себя ужасно уставшей. Чтобы не упасть, я срочно присела на мягкий стул с розовой обивкой.

— Ох, бабушка, — сказала я по-английски. — Не хочу я быть принцессой. Я просто хочу быть собой, Миа.

— Не переходи со мной на английский, — строго сказала бабушка. — Это вульгарно. Когда разговариваешь со мной, всегда говори по-французски. Сядь прямо на стуле. И не клади ногу на подлокотник. И ты не Миа, ты Амелия. Строго говоря, ты Амелия Миньонетта Гримальди Ренальдо.

Я говорю:

— Ты забыла Термополис.

Бабушка метнула на меня зловещий взгляд, это у нее очень хорошо получается.

— Нет, Термополис я не забыла.

Потом бабушка села на другой мягкий стул рядом с моим и продолжила:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что не желаешь принимать принадлежащее тебе по праву место на троне?

Боже, как же я устала.

— Бабушка, ты не хуже меня знаешь, что принцесса из меня не получится. Так зачем зря тратить время?

Бабушка посмотрела на меня из-под черных полос, вытатуированных на веках. По-моему, она бы меня с радостью убила, но, наверное, не могла придумать, как при этом не запачкать кровью розовый ковер. Так и не придумав, она очень серьезным голосом сказала:

— Амелия, ты — наследница короны Дженовии. После смерти моего сына ты займешь его место на троне. Так обстоит дело, и никак иначе.

О господи! Делать нечего.

— Как скажешь, бабушка. Но мне на завтра много задано. Это обучение на принцессу займет много времени?

Она снова посмотрела на меня этим своим строгим взглядом:

— Оно займет столько времени, сколько нужно. Ради блага моей страны я не боюсь пожертвовать своим временем — или даже собой.

Вот это да! Кажется, это вопрос патриотизма.

— Гм… ладно.

Некоторое время я просто смотрела на бабушку, а она — на меня. Роммель лег на ковер между нашими стульями, но не просто лег, а очень медленно, как будто его лапы были слишком слабыми, чтобы удержать два фунта его веса. Наконец бабушка нарушила молчание:

— Мы начнем с завтрашнего дня. Ты будешь приходить сюда сразу после школы.

— Бабушка, я не могу приходить сюда сразу после школы, у меня полный провал по алгебре, и мне каждый день нужно ходить на дополнительные занятия.

— Значит, ты будешь приходить после дополнительных занятий, нечего слоняться без дела. К следующему разу напиши список десяти выдающихся женщин мира, которыми ты восхищаешься, и объясни почему. Это все.

У меня отвисла челюсть.

Домашнее задание? Мне еще будут задавать домашнее задание? Мы так не договаривались!

— И закрой рот, — рявкнула бабушка. — Не следить за своим ртом — это очень некультурно.

Я закрыла рот. Домашняя работа???

— Завтра ты придешь в прозрачных колготках. Ты уже слишком большая, чтобы носить простые колготки или гольфы. И смотри, приходи не в теннисных тапочках, а в нормальных туфлях. И приведи себя в порядок: уложи волосы, подкрась губы и покрой лаком ногти, вернее, то, что от них осталось.

Бабушка встала. Она даже не помогала себе руками, опираясь на подлокотники. Для своего возраста она очень шустрая.

— А теперь мне пора переодеваться, я сегодня обедаю с шахом. До свидания.

Я как сидела, так и осталась сидеть. Может, она рехнулась? То есть совсем, окончательно? Она хоть понимает, чего от меня требует?

По-видимому, она понимала, потому что, когда я опомнилась, передо мной стоял Ларс, а бабушка и Роммель исчезли.

Вот это да! Домашняя работа! Никто не предупреждал, что мне придется делать какую-то домашнюю работу!

И это еще не самое страшное. Она хочет, чтобы я пришла в школу в прозрачных колготках! Такие колготки в школу носят только старшеклассницы или девчонки вроде Ланы Уайнбергер, ну, вы понимаете, такие, которые выпендриваются. Среди моих знакомых никто, просто никто не носит прозрачные колготки. И конечно, никто не красит губы и ногти и не укладывает волосы. Во всяком случае, в школу.

Но разве у меня есть выбор? Бабушка меня так запугала своими татуированными веками, что я просто не могла не сделать то, что она требует.

Что мне оставалось? Я позаимствовала колготки у мамы. Она надевает их только на открытия выставок и еще на свидания с мистером Джанини, я заметила. Но я их не надела, а взяла с собой в школу в рюкзаке. Ногти я покрасить не могла просто потому, что у меня их нет вообще. Лилли говорит, что у меня оральная фиксация: я тащу в рот все, что туда помещается. Но губы я все-таки подкрасила, вернее, не подкрасила дома, а взяла с собой мамину помаду. А еще я уложила волосы муссом для укладки, который нашелся в аптечке. Наверное, у меня что-то получилось, потому что Лилли, залезая утром в машину, сказала:

— О! Ларс, где вы подцепили эту девчонку из Джерси?

Надо понимать, это означало, что мои волосы смотрятся очень по-взрослому, как у девушки из Нью-Джерси, когда она приезжает на Манхэттен, чтобы пообедать с парнем в романтическом итальянском ресторанчике.

И вот в конце дня, после дополнительных занятий с мистером Джанини, я зашла в женский туалет, надела колготки, подкрасила губы и переобулась в мокасины, которые мне малы и ужасно жмут пальцы. Я посмотрелась в зеркало и решила, что выгляжу не так уж плохо. Я еще подумала, что бабушка должна быть довольна.

Я считала, что очень хитро придумала переодеться в туалете после занятий. Я рассудила, что в пятницу после уроков в школе никого не будет — в конце концов, кому нужно болтаться в школе в пятницу? Конечно, я напрочь забыла про компьютерный клуб. Про него все забывают, даже те, кто в него входят. Они даже ни с кем не дружат, кроме как между собой, никогда не ходят на свидания, только не как я, поневоле, а по собственному выбору: для них, видите ли, все в школе имени Альберта Эйнштейна недостаточно умные, кроме, опять же, них самих.

Короче говоря, выхожу я из туалета и сразу же натыкаюсь на Майкла, брата Лилли. Он казначей компьютерного клуба. Вообще-то Майкл такой умный, что мог бы быть и президентом клуба, но он говорит, что ему не интересно числиться начальником.

Налетев на Майкла, я уронила на пол кроссовки, носки и все такое. Я присела на корточки и стала все это собирать, а Майкл говорит:

— Господи, Термополис, что с тобой случилось?

Сначала я подумала, что он спрашивает, почему я так поздно болтаюсь в школе.

— Ты же знаешь, мне приходится каждый день заниматься после уроков с мистером Джанини. У меня по алгебре…

— Это я знаю. — Майкл поднял губную помаду, которая тоже выпала из рюкзака. — Я не о том. Что означает эта боевая раскраска?

Я отобрала у него помаду.

— Ничего. Не рассказывай Лилли.

— Не рассказывать Лилли что? — Я встала, и он увидел, что я в прозрачных колготках. — Господи Иисусе, Термополис, куда ты собралась?

— Никуда.

Ну почему мне все время приходится врать? Лучше бы Майкл ушел. А тут еще несколько его друзей-компьютерщиков остановились поблизости и стали пялиться на меня с таким видом, как будто я — новый тип пикселя или что-нибудь в этом роде. Из-за этого я чувствовала себя ужасно неловко.

— Никто не ходит «никуда» в таком виде.

Майкл переложил свой ноутбук из одной руки в другую, а потом у него на лице появилось очень забавное выражение.

— Термополис, никак ты собралась на свидание?

— Что-о? Нет, я не собралась на свидание!

Я просто выпала в осадок. Я — и на свидание??? Я вас умоляю! Надо же такое сказануть!

— Я встречаюсь со своей бабушкой.

Судя по выражению лица, Майкл мне не поверил.

— Ты что, всегда надеваешь на встречу с бабушкой колготки и красишь губы?

Послышалось деликатное покашливание. Я посмотрела в сторону двери и увидела, что меня ждет Ларс. Наверное, я могла бы задержаться и объяснить Майклу, что бабушка пригрозила мне телесными повреждениями, если я не надену колготки и не подкрашу губы (или почти пригрозила), но мне почему-то казалось, что Майкл не поверит. Поэтому я просто сказала:

— Слушай, Майкл, не говори Лилли, ладно?

И побежала.

Я знала, что мне конец. Не может быть, чтобы Майкл не рассказал сестре, как я после уроков выходила из женского туалета в прозрачных колготках и с накрашенными губами. Это исключено.

Когда я пришла к бабушке, это был кошмар. Она сказала, что с этой помадой я стала похожа на poulet. Во всяком случае, мне показалось, что она сказала именно это, только я не могла понять, почему она решила, что я похожа на цыпленка. Это уж потом, дома, я посмотрела в словаре и узнала, что poulet по-французски значит еще проститутка. Родная бабушка обозвала меня шлюхой!

Боже! Куда подевались милые добрые бабушки, которые пекли внукам сладкие пирожки и не могли на них нарадоваться? Или это только мне «повезло» иметь бабушку с татуированными веками, которая сравнивает меня со шлюхой?

А еще она сказала, что мои колготки неподходящего цвета. Бред какой-то! Как прозрачные колготки могут быть не того цвета? Они же цвета колготок! Потом она велела мне потренироваться садиться так, чтобы между ног не было видно нижнее белье. И так два часа. Я уж подумывала, не позвонить ли в Международную амнистию.

А когда я показала ей свое эссе про десять женщин, которыми я восхищаюсь, она его прочла и разорвала на мелкие кусочки. Честное слово, разорвала! Я не удержалась и закричала:

— Бабушка, что ты делаешь?

А она мне спокойно так говорит:

— Это не тот тип женщин, которыми стоит восхищаться. Ты должна восхищаться настоящими женщинами.

Я спросила, что она подразумевает под словом «настоящие», ведь я включила в список только тех женщин, которые существуют на самом деле. То есть, может, Мадонна и сделала себе несколько пластических операций, но она же все равно настоящая.

Но бабушка сказала, что настоящие женщины — это принцесса Грейс и Коко Шанель. На это я ей сказала, что я написала про принцессу Диану. И знаете, что она ответила? Она сказала, что принцесса Диана — просто смазливая дурочка.

Отпад!

После того как целый час тренировались правильно садиться, бабушка сказала, что ей пора принимать ванну, потому что у нее вечером обед с каким-то премьер-министром. Она велела мне быть завтра в «Плазе» не позже десяти утра!

— Бабушка, — говорю я ей, — завтра суббота.

— Я знаю.

— Но по субботам я помогаю Лилли — это моя подруга — делать ее телепередачу.

Тут она спросила, что, по моему мнению, важнее — телепередача Лилли или благополучие народа целой страны, Дженовии, а это, если вы не знаете, примерно 50 000 человек.

Я решила, что благополучие пятидесяти тысяч человек все же важнее, чем одна-единственная серия «Лилли рассказывает все, как есть». Хотя мне все равно будет трудновато объяснить Лилли, почему я не смогу подержать камеру, пока она будет задавать мистеру и миссис Хо, хозяевам продовольственного магазинчика «Хоз Дели», что через дорогу от школы имени Альберта Эйнштейна, всякие неприятные вопросы насчет их несправедливой ценовой политики. Оказывается, Хо дают ученикам нашей школы, выходцам из Азии, очень заметную скидку на товары, но ни белые, ни афроамериканцы, ни латиноамериканцы, ни арабы скидки не получают. Лилли обнаружила это вчера, после репетиции школьного спектакля, когда покупала слоеные пирожки с гингко билоба. Линг Су, которая стояла в очереди прямо перед ней, купила то же самое, что и она, но с Лилли миссис Хо взяла на целых пять центов больше, чем с нее. А когда Лилли возмутилась, миссис Хо сделала вид, что не понимает по-английски, хотя она обязательно должна хоть немного понимать, иначе с какой стати телевизор, который стоит у нее за прилавком, всегда настроен на канал с сериалом про судью Джуди?

Лилли решила тайком снять миссис Хо на камеру и таким образом доказать, что она самым бессовестным образом оказывает предпочтение американцам азиатского происхождения. Лилли хочет организовать в школе бойкот «Хоз Дели».

Я лично думаю, что Лилли подняла слишком много шума из-за каких-то пяти центов. Но Лилли говорит, что это вопрос принципа и что, если бы люди в свое время подняли большой шум из-за того, что нацисты побили стекла в магазинах, принадлежащих евреям, во время «Хрустальной ночи», они бы не дошли в конце концов до того, что сожгли множество народу в крематориях.

Ну, не знаю. Все-таки мистер и миссис Хо — не нацисты. Они очень добры к своему коту, которого когда-то подобрали еще котенком и держат в магазине, чтобы он не подпускал крыс к блюду с куриными крылышками в салат-баре.

Пожалуй, я не буду особенно жалеть, что пропущу завтрашние съемки. Но я точно жалею о том, что бабушка порвала мое эссе о десяти женщинах. Это меня так взбесило, что когда я вернулась домой, то специально распечатала еще один экземпляр. Я вкладываю его в эту тетрадь.

Я очень внимательно перечитала свой экземпляр компромиссного соглашения Термополис — Ренальдо, так вот, в нем нет ни единого слова об обучении на принцессу. С этим нужно было что-то делать. Я весь вечер звонила папе, но у него включался автоответчик. Я оставила целую кучу сообщений, но он не перезвонил. Куда он подевался?

Лилли тоже не было дома. Майя сказала, что они всей семьей пошли на обед в ресторан «Великий Шанхай», чтобы улучшить взаимопонимание между членами семьи.

Хоть бы Лилли поскорее вернулась домой и перезвонила мне. Мне бы не хотелось, чтобы она подумала, что я что-то имею против ее разоблачительной передачи про «Хоз Дели». Мне нужно было ей объяснить, что я не смогу прийти на съемку только потому, что мне придется провести день с бабушкой.

Что за паршивая у меня жизнь!

Я была права: Лилли действительно подумала, что я потому отказалась принять участие в сегодняшней съемке, что против ее бойкота «Хоз Дели». Я ей твержу, что это не так, что мне просто нужно провести день с бабушкой. Представляете, она мне не поверила! В кои-то веки я наконец сказала правду, и Лилли мне не поверила!

Лилли говорит, что, если бы я действительно не хотела проводить эту субботу с бабушкой, я бы могла отказаться, но из-за того, что я так завишу от чужого, мнения, я не могу никому сказать «нет». Но это уж вообще глупость, ведь ей-то я как раз сказала «нет». Когда я указала на это Лилли, она только еще сильнее разозлилась. Бабушке я отказать не могу, ведь ей уже шестьдесят пять лет, она скоро умрет, если на свете существует хоть какая-то справедливость.

Кроме того, сказала я Лилли, ты не знаешь мою бабушку, ей нельзя говорить «нет». Тогда Лилли говорит:

— Нет, Миа, я не знакома с твоей бабушкой, и тебе не кажется, что это довольно странно, учитывая, что ты знаешь всех моих бабушек и дедушек? — Московитцы каждый год приглашают меня на еврейскую Пасху. — А я никого из твоих ни разу не видела.

Ну, на это есть свои причины. Мамины родители — самые настоящие фермеры, они живут в штате Индиана в местечке под названием Версаль, только они говорят Версэйл. Мамины родители боятся приехать в Нью-Йорк, потому что здесь, как они выражаются, слишком много «инистранцев», так они называют иностранцев, а все, что не на сто процентов американское, их жутко пугает. Это одна из причин, почему мама в восемнадцать лет уехала из дома и с тех пор была у родителей только два раза. Я однажды ездила с ней, и вот что я вам скажу: Версаль — малюсенький городишко. Он такой маленький, что на двери банка висит такое объявление: «Если банк закрыт, пожалуйста, подсуньте деньги под дверь». Честное слово, я сама видела. Я даже сфотографировала эту табличку и привезла фотографию домой, потому что иначе мне бы никто не поверил. Фотография висит у меня на холодильнике.

Короче говоря, бабушка и дедушка Термополисы редко выезжают за пределы Индианы.

Почему я раньше не познакомила Лилли с бабушкой Ренальдо? Да потому, что бабушка Ренальдо терпеть не может детей. А теперь я не могу их познакомить, потому что тогда Лилли узнает, что я — принцесса Дженовии, и тогда всё, туши свет. Пожалуй, она еще захочет взять у меня интервью для своей передачи. Представляю: мое имя и физиономия появляются на экране «Манхэттен паблик акссесс». Этого мне только не хватало!

Значит, я говорю все это Лилли — конечно, не то, что я принцесса, а что мне нужно побыть с бабушкой, — и слышу, как она пыхтит в телефон. Такое с ней бывает, только когда она очень разозлится. Наконец она говорит:

— Ладно, тогда приходи вечером, поможешь мне монтировать передачу.

И, не дожидаясь моего ответа, она бросает трубку.

Вот!

Хорошо хоть Майкл не рассказал ей про помаду и колготки, а то бы она так разозлилась, что представить страшно. Лилли ни за что бы не поверила, что я всего лишь шла на встречу с бабушкой. Ни за что!

Все это происходило примерно в половине десятого, когда я собиралась к бабушке. Она сказала, что на этот раз мне можно не краситься и не надевать колготки, а я могу прийти в чем хочу. Я надела комбинезон. Я знаю, что бабушка комбинезоны терпеть не может, но ведь она сама сказала «в чем хочешь». Хе-хе-хе.

Ну, мне пора. Мы приехали, Ларс только что затормозил перед «Плазой».

Я больше никогда не смогу пойти в школу. Я вообще никуда никогда не смогу выйти. Мне теперь придется всю жизнь просидеть в этой мансарде.

Вы не поверите, что она со мной сделала, я сама в это не верю. Не могу поверить, что папа разрешил ей так обойтись со мной. Ну ничего, он еще за это поплатится, еще как поплатится. Как только я вернулась домой (мама на меня посмотрела и говорит: «Привет, Розмари, а где моя дочка?» — наверное, это была шутка насчет моей новой прически, но совсем не смешная), я сразу подошла к нему и так и сказала:

— Ты за это заплатишь. Дорого заплатишь.

Он, конечно, попытался отвертеться и говорит:

— Миа, что ты имеешь в виду? По-моему, ты выглядишь прекрасно. Не слушай мать, она ничего не понимает, а мне твоя новая стрижка нравится, она такая… Короткая.

И с чего бы это? Может, потому, что его мать встретила меня и Ларса в вестибюле, мы только успели передать ключи от машины служащему, который отгоняет машины, чтобы он ее отогнал, и просто показала на дверь. Да, просто показала на дверь и сказала:

— On у va.

Что в переводе с французского означает: «Пошли».

— Куда пошли? — спрашиваю я, ничего не подозревая.

Не забывайте, дело было утром, когда я еще ничего не подозревала.

— Chez Paolo, — говорит бабушка.

В переводе с французского это значит: «В дом Паоло». Я подумала, что мы пойдем в гости к какому-то ее знакомому Паоло, на ланч там или еще что-нибудь в этом роде. Ну, думаю, здорово, практические занятия. Может, эти уроки принцессы на самом деле не такая уж плохая штука?

Но когда мы пришли, я увидела, что это вовсе не частный дом. Я даже не сразу поняла, что это такое. Это место напоминало дорогую частную больницу: кругом матовое стекло, маленькие такие деревца японского вида. Потом мы вошли внутрь, а там разгуливают худые молодые люди, все в черном. Увидев мою бабушку, они очень обрадовались и отвели нас в такую маленькую комнатку, где стоят кушетки и лежат глянцевые журналы. Тогда я решила, что у бабушки на сегодня запланирована пластическая операция, и, хотя я против пластических операций — если, конечно, вы не Леола Мэй и вам не нужно приделать новые губы, — я вроде как обрадовалась, потому что, по крайней мере, бабушке какое-то время будет не до меня.

Господи, как же я ошибалась! Паоло — никакой не врач, вряд ли он вообще закончил колледж. Паоло — стилист! Хуже того, он придумывает стиль людям! Я серьезно! Он зарабатывает себе на жизнь тем, что берет невзрачное, немодное существо вроде меня и делает его стильным. И бабушка натравила его на меня! На меня! Как будто мало того, что у меня нет грудей, зачем еще рассказывать об этом какому-то парню по имени Паоло?

Что это вообще за имя такое, Паоло? Я хочу сказать, мы же живем в Америке, так называй себя Полом!

Из-за всего этого мне хотелось завизжать на Паоло, но, конечно, я не могла. Паоло же не виноват, что бабушка притащила меня к нему. К тому же, как он сам сказал, он только потому выкроил для меня время в своем невероятно плотном графике, что бабушка сказала, что положение критическое и мне срочно нужна его помощь.

Господи, как неловко! Мне нужна неотложная помощь по части моды.

Короче говоря, я страшено разозлилась на бабушку, но там, перед Паоло, не могла накричать на нее или хотя бы высказать все, что я по этому поводу думаю. Она тоже это понимала. Она спокойно села на бархатный диванчик и стала гладить Роммеля, который запрыгнул к ней на колени и устроился, скрестив ноги, — представляете, она даже пса научила сидеть по правилам! — и начала читать глянцевый журнал и потягивать «сайдкар», который кто-то уже для нее смешал.

Тем временем Паоло поднимал пальцами пряди моих волос, морщился и приговаривал этак грустно:

— Это нужно снять, все это нужно снять.

И он их состриг. Все. Ну, почти все. У меня осталась короткая челка и что-то вроде бахромы сзади. Я не упоминала, что я больше не мышиного цвета? Теперь я самая обыкновенная блондинка.

Но на этом Паоло не успокоился, нет. По его милости у меня появились ногти. Я не шучу! Впервые в жизни у меня появились ногти. Они, правда, накладные, но они есть и выглядят так, как будто были у меня всегда. Я уже попыталась отодрать один, но было очень больно, и он не отодрался. Интересно, что за секретный клей использует их маникюрша? Небось он разработан для астронавтов.

Возможно, вы удивляетесь, почему я позволила им обрезать мне волосы и наклеить на мои обкусанные ногти накладные, если мне совсем этого не хотелось. Я сама об этом задумывалась. То есть я знаю, что боюсь конфликтов, поэтому я не могла швырнуть на пол стакан с лимонадом и закричать: «Сейчас же прекратите вокруг меня суетиться!» Я хочу сказать, они дали мне лимонад, представляете? В «Международном доме волос» на Шестой авеню, куда мы ходим с мамой, вам уж точно не подадут лимонад, но стрижка с сушкой феном действительно стоит всего 9,99 доллара.

Так вот, когда все эти элегантные модные люди наперебой тараторят, как ты будешь хорошо смотреться в этом и как выгодно это подчеркнет твои высокие скулы, довольно трудно не забыть, что ты — феминистка и сторонница охраны природы, не признаешь макияж и не пользуешься химикатами, которые загрязняют окружающую среду. Я хочу сказать, мне не хотелось задевать их чувства, или устраивать сцену, или еще что-нибудь в этом роде. А еще я все время твердила себе, что она это делает потому, что любит меня. Моя бабушка то есть. Я знаю, что, вероятнее всего, она не потому это делает, вряд ли бабушка любит меня больше, чем я ее, но я все равно мысленно повторяла, что это так.

То же самое я говорила себе и после того, как мы ушли от Паоло и пошли в «Бергдорф Гудман», где бабушка купила мне четыре пары туфель, которые стоили почти столько же, во сколько обошлось вытащить из живота Толстого Луи тот носок. Я повторяла это и когда бабушка накупила мне целую кучу одежды, которую я ни за что бы не надела по собственной воле. Я ей так и сказала, что не стану носить эти вещи, но она в ответ только руками на меня замахала.

Кто как, а я лично не собираюсь это терпеть. На моем теле не осталось ни единого сантиметра, который не был бы так или иначе обработан: подстрижен, покрашен, подпилен, отшелушен, высушен или увлажнен. У меня даже появились ногти. Но меня это не радовало, просто нисколечко не радовало. Вот бабушка — да, она была довольна, она была просто в восторге от моего нового облика. Наверное, потому, что я не выглядела как Миа Термополис. У Миа Термополис никогда не было длинных ногтей. Миа Термополис никогда не осветляла волосы «перышками». Миа Термополис никогда не пользуется макияжем, не носит туфли от Гуччи, юбки от Шанель, бюстгальтеры от Кристиана Диора, которые, кстати, даже не выпускаются размера 32А, а у меня именно такой размер. Я уже даже не знаю, кто я, но точно не Миа Термополис.

Бабушка сделала из меня кого-то другого.

И вот я явилась к отцу в своем новом обличье, не похожая на себя, и высказала ему все, что я по этому поводу думаю:

— Сначала она мне задает домашнюю работу. Потом, когда я приношу ей эту самую домашнюю работу, она рвет ее на кусочки. Потом она учит меня сидеть. Потом мне с ее подачи перекрашивают волосы и почти все их состригают. Потом к моим ногтям приклеивают кусочки пластмассы. Потом она покупает мне обувь, которая стоит почти столько же, сколько небольшая ветеринарная операция, и одежду, в которой я выгляжу как Викки, дочка капитана из старого сериала «Корабль любви».

Извини, папа, но я не Викки и никогда ею не буду, как бы бабушка ни старалась одевать меня под нее. Я не стану никогда неунывающей отличницей, не буду крутить романы на корабле. Это все относится к Викки, но не ко мне.

Пока я все это кричала, из спальни вышла мама. Она уже навела марафет, осталось только нанести последние штрихи. Мама была в новом наряде, на ней была юбка, вроде как испанская, вся такая разноцветная, и топ с одним открытым плечом. Свои длинные волосы мама распустила и вообще выглядела она очень классно. Папа как ее увидел, так снова заторопился к бару.

— Миа, — сказала мама, застегивая сережку, — никто и не просит тебя быть Викки.

— Бабушка этого ждет.

— Миа, бабушка просто пытается тебя подготовить.

— К чему подготовить? — закричала я. — Не могу же я ходить в школу в таком виде!

Мама вроде бы даже удивилась:

— А почему нет?

О господи, ну почему это должно было случиться со мной?

Я набралась терпения и постаралась говорить как можно спокойнее:

— Потому что я не хочу, чтобы в школе кто-то узнал, что я — принцесса Дженовии.

Мама покачала головой:

— Детка, они все равно рано или поздно узнают.

Не знаю, как они могут это узнать. Я все продумала. Принцессой я буду только в Дженовии, а шансы на то, что кто-нибудь из моих школьных знакомых когда-нибудь попадет в Дженовию, равны нулю, значит, никто ничего не узнает, и мне не грозит стать такой же, как Тина Хаким Баба, с которой никто не дружит. Во всяком случае, меня не будут считать ненормальной, которая каждый день ездит в школу в лимузине с шофером и повсюду ходит с телохранителем.

Мама выслушала все это и говорит:

— А если эта информация попадет в газеты?

— С какой стати она попадет в газеты?

Мама посмотрела на папу. Он отвел взгляд и приложился к стакану. А дальше… вы не поверите, что он сделал дальше. Он поставил стакан, сунул руку в карман брюк, достал бумажник от «Прадо», открыл его и спрашивает:

— Сколько?

Я выпала в осадок. Мама тоже.

— Филипп… — начала она, но папа продолжал смотреть на меня.

— Хелен, я серьезно. Я чувствую, что компромиссное соглашение, которое мы подписали, нам не поможет. Мне представляется, что единственное решение в таких вопросах — деньги. Миа, сколько я должен тебе заплатить, чтобы ты позволила бабушке сделать из тебя настоящую принцессу?

— Так вот что она делает! — Я опять сорвалась на крик. — Если она затеяла именно это, так скажи ей, что это дохлый номер! В жизни не видала принцесс с такими короткими волосами, длиннющими ступнями, да еще и без грудей!

Папа только на часы посмотрел. Наверное, ему нужно было куда-то идти, наверняка у него было назначено очередное «интервью» с той блондинкой из «Эн-Би-Си ньюс».

— Отнесись к этому как к работе. Ты будешь учиться профессии принцессы, а я буду платить тебе жалованье или, если хочешь, стипендию.

Тогда я стала кричать еще громче, я кричала, что дорожу цельностью своей личности, что отказываюсь продавать свою душу и все такое в этом духе. Все эти умные словечки я почерпнула из одного маминого старого доклада. Кажется, она их узнала, потому что как-то испуганно заморгала и сразу заторопилась на свидание с мистером Джанини. Папа посмотрел на нее очень злым взглядом, у него это получается почти так же хорошо, как у бабушки, вздохнул и сказал:

— Миа, давай сделаем так. Я буду от твоего имени вносить по сто долларов в день на счет этого… как бишь его… ах да, «Гринпис», чтобы они могли пустить эти деньги на спасение китов, если ты доставишь моей матери удовольствие и позволишь ей научить тебя, как быть принцессой.

Ну, это совсем другой разговор. Если бы он платил лично мне за то, что мои волосы модифицируют химическим путем, — это одно. Но платить по сотне долларов в день «Гринпис»? В год это будет 365 000! От моего имени! Ну, тогда «Гринпис» будет просто обязан принять меня на работу, когда я закончу учебу. К тому времени я практически пожертвую им миллион долларов!

Не знаю, кем Лилли Московитц себя возомнила, но я точно знаю, кем она не является: моей подругой. Подруги не ведут себя так, как она повела себя со мной сегодня вечером. Просто не верится! И все из-за чего? Из-за моих волос!

Если бы Лилли разозлилась на меня из-за чего-то серьезного, например, из-за того, что я пропустила съемки серии про Хо, может, я еще могла бы это понять. Я имею в виду, что в ее шоу «Лилли рассказывает все, как есть» я — нечто вроде главного оператора, а еще я занимаюсь реквизитом. Когда меня нет, мою работу приходится выполнять Шамике, а она и так уже исполнительный продюсер и отвечает за поиск натуры. Так что я, пожалуй, понимаю, что Лилли может возмущаться, что я пропустила сегодняшнюю съемку. Она считает, что «Хо-гейт» — самая важная из всех серий ее передачи. А по-моему, это немножко глупо. Если разобраться, кому какое дело до жалких пяти центов? Но Лилли уперлась: «Мы разорвем порочный круг расизма, который процветает в китайских магазинчиках во всех пяти районах Нью-Йорка».

Дело ее. Я только одно могу сказать, что, когда я сегодня вечером вошла в квартиру Московитцев, Лилли только раз взглянула на мои волосы и начала:

— О господи, что с тобой случилось?

Можно подумать, что у меня все лицо покрыто шрамами от обморожения, а нос почернел и отвалился, как у тех альпинистов, которые покоряли Эверест.

Я, конечно, знала, что при виде моих волос все выпадут в осадок. Перед тем как выходить из дома, я как следует вымыла голову и отмыла волосы от геля и мусса. Плюс к тому я смыла весь макияж, которым меня густо намазал Паоло, и переоделась в комбинезон и кеды. Формулу корней квадратного уравнения на подошве почти уже не было видно. Честное слово, мне казалось, что, за исключением волос, я выгляжу почти как обычно. Пожалуй, я бы даже сказала, что выгляжу хорошо — для меня, конечно.

Но Лилли, как выяснилось, была другого мнения.

Я старалась держаться так, как будто ничего особенного не произошло. Между прочим, так оно и было, я же не сделала себе силиконовую грудь или еще что-нибудь в этом роде.

— Да, — говорю я, снимая плащ. — Понимаешь, бабушка заставила меня пойти к Паоло, и он…

Но Лилли даже не дала мне договорить. Она была просто в шоке.

— Теперь у тебя волосы такого же цвета, как у Ланы Уайнбергер.

— Ну… — говорю я, — я знаю.

— Боже, что это у тебя на пальцах? Неужели накладные ногти? У Ланы такие же! — Она уставилась на меня, вытаращив глаза. — Господи, Миа, ты превращаешься в Лану Уайнбергер!

Тут уж я обиделась по-настоящему. Во-первых, я вовсе не превращаюсь в Лану Уайнбергер. А во-вторых, даже если бы и превращалась, разве не сама Лилли всегда твердила, что только дураки не понимают, что гораздо важнее не то, как человек выглядит, а каков он в душе?

И вот, значит, стою я у Московитцев в их холле, отделанном черным мрамором, вокруг меня прыгает Павлов, потому что он ужасно рад меня видеть, и говорю:

— Лилли, я не сама это придумала, бабушка меня заставила…

— Что значит «заставила»?

Лилли сделала недовольное лицо, такое выражение у нее бывает каждый год, когда учитель физкультуры объявляет, что мы должны бежать вокруг бассейна в Центральном парке на нормативы президентской программы здоровья (а бассейн там огромный).

— Что ты за человек? — накинулась на меня Лилли. — У тебя что, вообще своей воли нет? Может, ты немая? Не умеешь произносить вслух слово «нет»? Знаешь, Миа, тебе нужно всерьез поработать над уверенностью в себе. А еще, кажется, у тебя большие проблемы с бабушкой. Я имею в виду, что мне ты запросто можешь отказать, с этим почему-то у тебя трудностей не возникает. Например, сегодня на съемках у Хо мне бы твоя помощь очень пригодилась, но ты меня подвела. Но почему-то ты не можешь отказаться, когда бабушка хочет тебя подстричь и выкрасить твои волосы в желтый цвет.

Тут нужно учесть, что я целый день слушала, как я ужасно выгляжу — во всяком случае, до того, как мной занялся Паоло и превратил меня в нечто вроде Ланы Уайнбергер. А теперь мне пришлось выслушивать от Лилли, что, оказывается, у меня и с личностью не все в порядке. Короче, я не выдержала и сорвалась:

— Лилли, заткнись!

Я никогда еще не говорила Лилли «заткнись», никогда. Кажется, я этого слова вообще никому никогда не говорила, это просто не в моем стиле. Честное слово, не знаю, что со мной произошло, может, это накладные ногти виноваты? У меня никогда раньше не было ногтей, и с ними я вроде как почувствовала себя более сильной. Ведь, если разобраться, с какой стати Лилли постоянно мне указывает, что делать?

К сожалению, в тот самый момент, когда я велела Лилли заткнуться, в холл вышел Майкл. Он был без рубашки и держал в руке пустую миску для хлопьев.

— Вот это да! — сказал он и попятился.

Я не знала точно, что его так поразило, то ли что я велела Лилли заткнуться, то ли то, как я выглядела.

— Что-о? — возмутилась Лилли. — Что ты сказала?

Теперь она еще больше, чем обычно, стала похожа на мопса. Мне очень хотелось взять свои слова назад, но я не могла: я понимала, что Лилли права и у меня действительно есть проблемы с уверенностью в себе. Поэтому я сказала совсем другое:

— Мне надоело, что ты постоянно меня подавляешь. С меня хватит и того, что мама, папа, бабушка и учителя целый день указывают мне, что делать. Я не желаю, чтобы еще и друзья доставали меня тем же самым.

— Вот это да! — снова сказал Майкл.

Теперь-то я точно знала, что дело в моих словах. Лилли так прищурилась, что глаз совсем не стало видно.

— В чем твоя проблема?

— Знаешь что, — говорю я, — у меня никакой проблемы нет. Кажется, проблема есть как раз у тебя, у тебя большая проблема со мной. И знаешь что, я тебе помогу ее решить. Я ухожу. Если уж на то пошло, я с самого начала не хотела помогать тебе с этой серией про «Хо-гейт». Мистер и миссис Хо — милейшие люди, они не сделали ничего плохого. Не понимаю, почему ты к ним прицепилась. А еще… — это я сказала, уже открывая дверь, — мои волосы вовсе не желтые.

И я ушла. Я даже почти хлопнула дверью.

Дожидаясь лифта, я думала, что, может, Лилли еще выйдет и извинится передо мной, но она не вышла. От Московитцев я пошла прямо домой, приняла ванну и легла в кровать, взяв с собой пульт от телевизора и Толстого Луи. Кажется, Толстый Луи — единственный, кому я нравлюсь такой, какая я есть. Я все ждала, что Лилли позвонит и извинится, но она до сих пор не позвонила.

Ну и ладно, пока она не извинится, я тоже не буду извиняться.

Лилли все еще не позвонила.

О господи! Мне так неловко! Если бы я могла куда-нибудь исчезнуть! Тут только что такое случилось… вы не поверите.

Выхожу я утром из своей комнаты, чтобы позавтракать, и вижу, что за столом сидят мама и мистер Джанини и едят оладьи! При этом мистер Джанини одет только в футболку и трусы-боксеры!!! А мама — в розовом кимоно!!! Когда она меня увидела, то чуть не подавилась апельсиновым соком. Она откашлялась и говорит:

— Миа, что ты здесь делаешь? Я думала, ты осталась ночевать у Лилли.

Лучше бы я так и сделала. Лучше бы я вчера вечером не решила проявить наконец твердость и уверенность в себе. Я могла бы остаться у Московитцев, и мне бы не пришлось увидеть мистера Джанини в одних трусах. Я могла бы и без этого зрелища прожить долгую, наполненную и счастливую жизнь, не говоря уже о том, что он не увидел бы меня во фланелевой ночной рубашке.

Как я смогу теперь ходить к нему на дополнительные занятия?

Это ужасно. Мне очень хотелось позвонить Лилли, но, кажется, мы с ней в ссоре.

Ну вот. По словам мамы, которая только что приходила ко мне в комнату, мистер Джанини провел ночь на диване в гостиной, потому что на ветке, по которой он обычно возвращается домой в Бруклин, поезд сошел с рельсов, ремонт обещали делать несколько часов и мама предложила ему переночевать у нас.

Если бы мы с Лилли по-прежнему дружили, она бы, наверное, сказала, что мама лжет, чтобы возместить моральный ущерб, который она, как ей кажется, мне нанесла, потому что до сих пор я воспринимала ее исключительно как мать, а следовательно, существо бесполое. Именно это Лилли говорит, когда чья-нибудь мама оставляет у себя на ночь мужчину, а потом лжет об этом.

Но если мама и обманывает, мне удобнее ей поверить. Только так я смогу и дальше ходить на алгебру. Если я буду считать, что учитель, который стоит передо мной, не только целовал маму, но и, наверное, видел ее обнаженной, то ни за что не смогу сосредоточиться на многочленах.

Ну почему со мной происходят все эти неприятности? Давно пора, чтобы со мной хотя бы для разнообразия произошло что-нибудь хорошее.

После того как мама пришла и обманула меня, я оделась и спустилась в кухню, чтобы наконец позавтракать. Мне пришлось спуститься, потому что мама не захотела принести завтрак мне в комнату, как я просила. Она сказала:

— Завтрак в комнату? Кем ты себя возомнила? Принцессой Дженовии?

Мама, наверное, думала, что это ужасно смешно. А по-моему, ничего смешного.

К тому времени, когда я во второй раз спустилась в кухню, мистер Джанини тоже оделся. Он попытался обратить все в шутку, пожалуй, это единственный выход в такой ситуации.

Сначала мне было не до шуток. Но потом мистер Джанини завел разговор о том, как бы некоторые учителя из нашей школы выглядели в пижамах. Например, директриса Гупта. Он думает, что наша директриса надевает на ночь спортивные штаны своего мужа и футболку. Я представила миссис Гупту в спортивных штанах и засмеялась. Потом я сказала, что миссис Хилл наверняка носит элегантный пеньюар с перышками и кружевами, но мистер Джанини возразил, что она, скорее, надевает что-нибудь фланелевое, а не перышки и кружева. Интересно, откуда он знает? Может, он встречается и с миссис Хилл? Для такого скучного типа с кучей авторучек в кармане рубашки он довольно много гуляет.

После завтрака мама и мистер Джанини уговаривали меня пойти с ними в Центральный парк, потому что на улице хорошая погода и все такое, но я сказала, что мне очень много задали на дом. Мне действительно кое-что задали — мистер Джанини сам должен это знать, — но не слишком много. Просто мне не хотелось быть третьей лишней.

Помню, когда Шамика в седьмом классе начала встречаться с Аароном Бен-Саймоном, она вечно звала нас с Лилли в кино или еще куда-нибудь, потому что ее папа не разрешал ей никуда ходить одной с мальчиком (даже с таким безобидным парнем, как Аарон Бен-Саймон, у которого шея не толще моей руки). Но когда мы куда-нибудь с ней ходили, она почти не обращала на нас внимания, наверное, в этом был весь смысл. Тогда все две недели, что они встречались, с Шамикой вообще невозможно было разговаривать, потому что она могла говорить только про Аарона.

Не то чтобы мама не могла говорить ни о чем, кроме Джанини, она не такая. Но я подозревала, что если бы я пошла в Центральный парк, то увидела бы, как они целуются. Я не говорю, что поцелуи — это плохо, но одно дело, когда их показывают по телевизору, и совсем другое, когда твоя мама целуется с твоим же учителем алгебры.

Вы понимаете, что я имею в виду?

Я только что включила компьютер. Хотела поискать что-нибудь в Интернете про Афганистан — мне нужно написать доклад по текущим событиям для урока всемирной истории. И вдруг я увидела, что кто-то пишет мне по ICQ. Я очень удивилась, мне редко пишут по «аське». Но потом я увидела, от кого сообщение: КрэкКинг.

Майкл Московитц? Ему-то что от меня понадобилось?

Вот что он писал:

Только мне начало казаться, что моя жизнь чуть-чуть меняется к лучшему, как позвонил папа. Он сказал, что посылает за мной Ларса и что я, он и бабушка вместе пообедаем в «Плазе». Я заметила, что маму он не пригласил. Но наверное, в этом не было ничего плохого, потому что мама все равно не захотела бы пойти с нами. Когда я ей сказала, она, кажется, даже обрадовалась.

— Все нормально, дорогая, — сказала она, — я останусь дома, закажу себе еду из тайского ресторана и буду смотреть по телевизору «Шестьдесят минут».

Вообще с тех пор, как мама вернулась из Центрального парка, у нее было очень хорошее настроение. Она рассказала, что они с мистером Джанини катались в старинной карете — в Центральном парке на них обычно катаются приезжие. Я была потрясена. Эти кучеры очень плохо обращаются с лошадьми, бедняги у них часто отбрасывают копыта от недостатка воды. Я давным-давно поклялась, что никогда в жизни не буду кататься в этих каретах или, по крайней мере, не буду до тех пор, пока они не предоставят лошадям хоть какие-то права. Раньше я думала, что мама меня в этом поддерживает.

Все-таки любовь делает с людьми странные вещи.

В «Плазе» на этот раз было не так уж плохо. А может, я просто начинаю к ней привыкать. Швейцары уже запомнили, кто я такая, или, по крайней мере, запомнили Ларса, поэтому никто больше не пытался помешать мне войти. И у бабушки, и у папы настроение было не лучшее. Не знаю почему, возможно, потому, что им никто не платит за то, что они проводят время друг с другом.

Обед был ужасно скучный. Бабушка просто достала меня разговорами о том, какой вилкой что положено есть и как. Блюд было очень много, и в основном все мясные. Хотя одно было рыбное, так что я все-таки не осталась голодной, а еще я съела десерт, похожий на большую шоколадную башню. Бабушка пыталась мне втолковать, что, когда я буду представлять Дженовию на официальных обедах, мне придется есть то, что подадут, чтобы не оскорбить хозяев и не вызвать международный скандал. Но я ей сказала, что прикажу своим подчиненным заранее предупредить хозяев, что я не ем мясного, чтобы они его и не подавали.

Бабушка, кажется, разозлилась. Наверное, ей не приходило в голову, что я могла видеть телефильм про принцессу Диану. Из этого фильма я узнала все о том, как отвертеться от разной ненужной еды на официальных обедах и как потом избавиться от того, что все-таки пришлось съесть. (Только я никогда не стала бы вызывать у себя рвоту.)

На протяжении всего обеда папа задавал мне всякие странные вопросы насчет мамы. Не испытываю ли я неловкость из-за ее отношений с мистером Джанини и не хочу ли я, чтобы он с ней поговорил на эту тему. Мне кажется, он пытался выведать мое мнение, насколько у мамы серьезно с мистером Джанини. Что ж, я думаю, что это довольно серьезно, раз уж он у нас ночевал.

Я, конечно, не стала сообщать папе, что мистер Джанини провел у нас ночь, а то бы с ним точно случился сердечный приступ. Он же такой шовинист, сам каждое лето привозит в Мираньяк женщин — иногда они меняются каждые две недели! — но при этом он рассчитывает, что мама будет оставаться чистой, как свежий снег. Если бы Лилли со мной разговаривала, она бы наверняка сказала, что все мужчины страшные лицемеры.

Отчасти мне даже хотелось рассказать папе про Джанини — хотя бы только для того, чтобы он не выглядел таким самодовольным. Но с другой стороны, я не хотела давать бабушке в руки лишнее оружие против мамы, она и так говорит, что мама легкомысленная, так что я просто сделала вид, что ничего об этом не знаю.

Бабушка сказала, что завтра мы поработаем над моим словарем. Она считает, что мой французский отвратителен, но английский еще хуже. Говорит, если она еще раз услышит от меня слово «параллельно», то заставит меня вымыть рот с мылом. Я ответила:

— А мне параллельно.

Она метнула на меня этот свой злой взгляд, а я вовсе не пыталась острить, у меня просто нечаянно вырвалось.

На сегодняшний день я заработала в фонд «Гринпис» две сотни долларов. Может быть, я войду в историю как девушка, спасшая всех китов.

Вернувшись домой, я обнаружила в мусорном ведре два пустых контейнера из тайского ресторана. В мешке для пластмассовых отходов лежали два комплекта палочек для еды и две бутылки из-под пива. Я спросила у мамы, оставался ли мистер Джанини и на обед — боже, она провела с ним целый день! — а она ответила:

— О, нет, дорогая, у меня просто разыгрался аппетит.

Это была уже вторая ложь за день. Видно, у мамы с мистером Джанини действительно все очень серьезно.

Лилли все еще не звонит. Я уж начинаю думать, не позвонить ли мне самой. Но что я ей скажу? Я же ничего плохого не сделала. То есть я, конечно, велела ей заткнуться, но она сама виновата: надо же было такое ляпнуть, что я превращаюсь в Лану Уайнбергер. Так что я имела полное право велеть ей замолчать.

Или нет?.. Может быть, никто не имеет права приказывать другому человеку молчать? Может, именно с этого и начинаются войны — с того, что кто-то велит кому-то заткнуться, а потом не хочет извиниться?

Если так будет продолжаться и дальше, с кем же я завтра сяду за ланчем?

Сегодня утром, когда Ларс по дороге в школу затормозил перед домом Лилли, их консьерж нам сказал, что Лилли уже ушла. Вот тебе и не держать обиду на подругу! Никогда еще у нас не было такой долгой ссоры.

Когда я вошла в школу, первым делом кто-то сунул мне под нос листовку:

Бойкотируйте магазин «Хоз Дели»!

ПОДПИШИСЬ ПОД ЭТИМ ВОЗЗВАНИЕМ И ВНЕСИ СВОЙ ВКЛАД В БОРЬБУ ПРОТИВ РАСИЗМА!

Я сказала, что не буду подписываться, тогда Борис, а это он держал листовку, назвал меня неблагодарной. Он сказал, что в стране, из которой он приехал, правительство многие годы подавляло все проявления протеста и что я должна радоваться, что живу в стране, где могу подписывать воззвания и после этого не бояться, что за мной начнет охотиться тайная полиция.

А я Борису сказала, что у нас в Америке не принято заправлять свитера в брюки.

В одном надо отдать Лилли должное: она действует быстро. Листовками с призывом бойкотировать «Хоз Дели» была обвешана вся школа. И еще одно надо сказать про Лилли: если уж она злится, то всерьез и надолго. Она со мной вообще не разговаривает. Хоть бы мистер Джанини от меня отстал. Кому вообще нужны эти дурацкие целые числа?

Даже если бы мы с Лилли не были в ссоре, я бы, наверное, все равно не смогла сесть с ней рядом за ланчем. Она у нас стала знаменитостью. Вокруг столика, за которым обычно мы четверо — Лилли, я, Шамика и Линг Су, — ели яблоки в тесте из «Биг Вонг», сегодня собралась целая толпа. На том месте, где обычно сидела я, сегодня сидел Борис Пелковски.

Небось Лилли на седьмом небе от счастья. Она всегда мечтала иметь в поклонниках гениального музыканта.

В результате я стою, как дура, с дурацким подносом с дурацким салатом — сегодня больше ничего вегетарианского в меню не было, потому что у них кончились банки с жидким топливом для микропечи, на которой они готовят зерновые батончики, — стою и не знаю, с кем же мне садиться? Мы едим посменно, поэтому в нашем кафе всего столиков десять, не больше. Есть столик, за которым обычно сидим мы с Лилли, есть столик спортсменов, есть столик болельщиц, есть столик богатеньких деток, есть столик фанатов хип-хопа, есть столик наркоманов, есть столик участников драмкружка, есть столик лучших учеников, есть столик, за которым сидят иностранцы, приехавшие к нам учиться по обмену, и, наконец, столик, за которым всегда сидит Тина Хаким Баба со своим телохранителем.

Со спортсменами и болельщицами я сесть не могла, потому что я ни тот, ни другой. С богатыми ребятами мне тоже не место, у меня нет ни сотового телефона, ни брокера. Хип-хоп я не слушаю, наркотики не употребляю, в последнем спектакле не участвую, так что эти три столика мне тоже не подходят. Попасть в число лучших учеников мне не светит — с моей-то двойкой по алгебре. С иностранными учениками я не смогу разговаривать, потому что среди них нет ни одного француза.

Я посмотрела на Тину Хаким Баба. Перед ней, как и передо мной, стояла тарелка салата. Только Тина берет салат не потому, что она вегетарианка, как я, а потому, что у нее лишний вес. Тина читала любовный роман, на обложке которого была фотография: парень-подросток обнимает девочку-подростка. У девочки были длинные белокурые волосы и довольно большая для ее тонкой фигуры грудь, и выглядела она точно так, как, я думаю, бабушка хочет, чтобы я выглядела.

Я подошла и поставила поднос на стол рядом с подносом Тины:

— Можно с тобой сесть?

Тина оторвалась от книги и подняла взгляд, вид у нее при этом был совершенно ошарашенный. Она посмотрела на меня, потом на своего телохранителя. Это был высокий смуглый мужчина в черном костюме и в темных очках, которые он не снимал даже в помещении. Думаю, если бы дело дошло до драки, Ларс бы его победил.

Когда Тина посмотрела на телохранителя, тот посмотрел на меня — по крайней мере, мне кажется, что посмотрел, когда человек в темных очках, трудно сказать наверняка — и кивнул. Тина улыбнулась — радостно так — и отложила книгу в сторону.

— Пожалуйста, садись.

Я села. Почему-то от улыбки Тины я почувствовала себя неловко, как будто мне надо было сесть с ней еще раньше. Но все считают Тину странной, потому что у нее есть телохранитель и ее возят в школу в лимузине, и я тоже привыкла так считать. Сейчас-то мне кажется, что она нормальная девчонка.

Мы с Тиной стали есть салат и обсуждать паршивую кормежку в школьном буфете. Тина рассказала про свою диету, оказывается, это мать велела ей сесть на диету. Тина хочет похудеть к танцам по случаю праздника многообразия культур на двадцать фунтов, только я не представляю, как ей это удастся, потому что праздник будет уже в эту субботу. Я спросила Тину, есть ли у нее парень, чтобы идти на танцы, она захихикала и сказала, что есть. Оказывается, она идет на танцы с парнем из Тринити-колледжа — это еще одна частная школа на Манхэттене, — парня зовут Дэйв Фарух Эль-Абар.

Вот те раз. Это несправедливо. Даже Тину Хаким Баба, которой папа не разрешает пройти пешком два квартала до школы, и ту кто-то пригласил на танцы, а меня — никто.

Вообще Тина довольно славная. Когда она пошла к автомату еще за одним стаканом диетической колы, телохранитель пошел с ней. Боже, если Ларс когда-нибудь вот так же начнет ходить за мной повсюду как тень, я повешусь. Я прочитала, что написано на задней обложке книги. Книга называлась «Кажется, меня зовут Аманда», в ней рассказывалось про девочку, которая очнулась от комы и не помнит, кто она такая. В больнице ее навестил очень красивый мальчик и сказал, что ее зовут Аманда и что он — ее парень. Остаток книги девушка пытается разобраться, правду он говорит или врет.

Я вас умоляю! Некоторые девчонки сами не понимают своего счастья. Если какой-то красивый мальчик заявляет, что он твой парень, почему бы просто не позволить ему им быть?

Пока я читала обложку, на стол упала тень. Я подняла голову и увидела, что возле меня остановилась Лана Уайнбергер. Наверное, в этот день была игра, потому что Лана была в форме болельщицы — в мини-юбке в зеленую и белую клеточку и обтягивающем белом свитере с огромной буквой А на груди.

— Милые волосики, Амелия, — сказала она своим противным голоском, — кого ты хочешь изобразить, девочку Танкистку?[14]

Я посмотрела мимо нее на соседний столик. Возле него стоял Джош Рихтер с компанией дружков-спортсменов. На нас с Ланой они не обращали внимания и обсуждали вечеринку, которая была в эти выходные. Все перебрали пива и теперь были просто никакие. Интересно, их тренер знает?

— Кстати, как называется этот цвет? — поинтересовалась Лана, дотрагиваясь до моей макушки. — Цвет детского поноса? Желтый гной?

Пока она тут стояла и издевалась надо мной, вернулись Тина и ее телохранитель. Кроме диетической колы Тина купила еще рожок мороженого «Натти Ройял», его она протянула мне. Это было очень мило с ее стороны, если учесть, что до сегодняшнего дня я с ней даже не разговаривала. Но Лана ничего милого в этом жесте не усмотрела. Она якобы невинно поинтересовалась:

— Ой, Тина, ты купила мороженое для Амелии? Что, папочка дал тебе сегодня лишнюю сотню долларов, чтобы ты могла купить себе подружку?

В темных глазах Тины заблестели слезы. Увидев это, ее телохранитель открыл рот. А потом произошло нечто странное, я сама не поняла, как это вышло. Только что я сидела и смотрела, как глаза Тины Хаким Баба наполняются слезами, а в следующее мгновение я вдруг схватила свой рожок с мороженым и что есть сил ткнула им в грудь Ланы.

Лана опустила голову и уставилась на свой свитер. Ванильное мороженое и шоколадная глазурь с арахисом прилипли к ткани. Джош Рихтер и его дружки перестали разговаривать и тоже уставились на грудь Ланы. В кафе вдруг стало так тихо, как никогда еще не бывало. Все, буквально все смотрели на рожок мороженого, прилипший к свитеру Ланы.

Тишина стояла такая, что даже стало слышно, как Борис дышит через скобки на зубах. А потом Лана как завизжит!

— Ах ты… ты… — Наверное, она не смогла вспомнить достаточно плохое слово, чтобы меня обозвать. — Ты! Посмотри, что ты натворила! Что ты сделала с моим свитером!

Я встала и взяла поднос.

— Тина, пойдем отсюда, — сказала я. — Давай найдем местечко потише.

Тина, не сводя глаз с сахарного рожка, торчащего прямо из середины буквы А на Ланином свитере, тоже встала, взяла поднос и пошла за мной. Телохранитель пошел за нами. Готова поклясться, он смеялся.

Когда мы с Тиной проходили мимо столика, за которым обычно сидели мы с Лилли, я заметила, что Лилли смотрит на меня с открытым ртом. Наверное, она видела все, от начала до конца. Ну что же, значит, ей придется пересмотреть свой диагноз: я больше не робкая и неуверенная в себе. Если захочу, я очень даже могу за себя постоять.

Я не уверена, но мне показалось, что, когда мы с Тиной и ее телохранителем уходили, кто-то за столом болельщиц захлопал в ладоши. Думаю, я существенно продвинулась по пути самоактуализации.

О господи, ну я и влипла. Такого со мной еще никогда в жизни не случалось. Я сижу в кабинете директора!

Да-да, за то, что я ткнула в Лану Уайнбергер рожком мороженого, меня вызвали в кабинет директора!

Можно было догадаться, что Лана нажалуется, она известная ябеда.

Я немного испугалась. Мне еще не приходилось нарушать правила поведения в школе, я всегда была довольно послушной ученицей. Когда дежурный по школе зашел к нам в класс во время ТО и показал пропуск в коридор, мне сначала и в голову не пришло, что он явился за мной. Я сидела с Майклом Московитцем, и он мне объяснял, что я вычитаю все неправильно. Он сказал, что моя главная беда в том, что я неаккуратно пишу цифры, когда занимаю. А еще в том, что я пишу как попало и где попало, в любой тетрадке, которая окажется под рукой. Майкл говорит, что мне нужно писать всю алгебру в одной тетради.

А еще он считает, что я не умею сосредоточиваться.

Но мне потому трудно сосредоточиться, что я никогда еще не сидела так близко к мальчику. Я, конечно, понимаю, что это всего лишь Майкл Московитц, что мы с ним очень часто видимся и что я все равно никогда ему не понравлюсь, потому что он — старшеклассник, а я — всего лишь подружка его младшей сестры. Во всяком случае, раньше была подружкой. Но он все равно мальчик, причем симпатичный, хотя он и брат Лилли. И от него очень приятно пахнет. Когда я вдыхала этот запах, такой чистый и какой-то очень мальчишеский, то, честное слово, сосредоточиться на вычитании было очень трудно. Кроме того, время от времени Майкл накрывал мою руку своей, забирал у меня карандаш и говорил:

— Нет, Миа, не так, нужно вот так.

И конечно, мне было трудно сосредоточиться еще и потому, что мне все время казалось, что на нас смотрит Лилли. На самом деле она не смотрела. Теперь, когда она борется со зловещими проявлениями расизма в нашем районе, у нее нет времени на маленьких людей вроде меня. Она сидела в окружении своих сторонников за большим столом и разрабатывала следующий шаг своей кампании против Хо. Она даже разрешила Борису выйти из кладовки, чтобы он ей помог. Стоит ли упоминать, что он глаз от нее не отрывал? Не представляю, как Лилли терпела, что Борис положил свою маленькую тонкую руку скрипача на спинку ее стула. И ведь он так и не вытащил свитер из-под ремня брюк!

Так что мне можно было не беспокоиться, что кто-нибудь обратит внимание на нас с Майклом. Я хочу сказать, что он не клал руку на спинку моего стула. Хотя как-то раз под столом его колено коснулось моего. Это было так мило, что я чуть не умерла.

А потом принесли этот дурацкий пропуск в коридор, в котором значилось мое имя.

Интересно, меня выгонят из школы? Может, если меня отсюда выгонят, я смогу перейти в другую школу, где никто не знает, что мои волосы были когда-то другого цвета и что ногти у меня не свои, а накладные? Пожалуй, это было бы не так уж плохо.

Не знаю, что мне теперь делать. Меня наказали — я должна целую неделю задерживаться после уроков. Плюс к тому у меня дополнительные занятия по математике с мистером Дж., плюс уроки принцессы с бабушкой. Сегодня, например, я вернулась домой в девять вечера. Так дальше жить нельзя.

Папа в ярости. Он грозится подать на школу в суд. Он говорит, что никто не имеет права наказывать его дочь за то, что она вступилась за слабого. Я ему сказала, что миссис Гупта может, она все может, она же директор школы.

По правде говоря, я ее не особенно виню. Я имею в виду, что я же не попросила прощения или что-нибудь в этом роде. Миссис Гупта — милая леди, но что она может сделать? Я признала, что сделала это. Она сказала, что я должна извиниться перед Ланой и заплатить за чистку свитера. А я ответила, что за химчистку заплачу, но извиняться не буду. Директриса посмотрела на меня поверх толстых очков и спросила:

— Я не ослышалась?

Тогда я повторила, что не собираюсь извиняться. Мое сердце колотилось, как сумасшедшее, я не хотела никого злить, тем более директрису — она может на кого угодно страху нагнать, если захочет. Я попыталась представить ее в спортивных штанах мужа, но это не сработало, она меня все равно пугала.

Но перед Ланой я извиняться не буду. Не буду, и всё.

Однако миссис Гупта не выглядела очень рассерженной, скорее, у нее был озабоченный вид. Наверное, педагогам так и полагается выглядеть. Ну, вы понимаете, они должны выглядеть так, будто беспокоятся за вас. Она сказала:

— Признаться, Миа, я была очень удивлена, когда Лана пришла ко мне со своей жалобой. Обычно мне приходится вызывать в кабинет Лилли Московитц, и я никак не ожидала, что придется вызвать тебя. Во всяком случае, не по поводу поведения, по поводу учебы — это еще возможно, я помню, что ты не успеваешь по алгебре, но с дисциплиной у тебя раньше проблем не было. Я чувствую, Миа, что должна задать тебе один вопрос: все ли у тебя в порядке?

С минуту я только молча смотрела на нее. Все ли у меня в порядке? Все ли у меня в порядке? Так, минуточку, дайте подумать… Моя мать встречается с моим учителем алгебры, кстати, предмета, по которому у меня двойка, моя лучшая подруга меня ненавидит, мне четырнадцать лет, но меня никто никогда не приглашал на свидание, и недавно мне стало известно, что я принцесса Дженовии.

— Конечно, — говорю я директрисе, — у меня все в порядке.

— Миа, ты уверена? Я невольно задаю себе вопрос, не связано ли твое поведение с какими-то неприятностями… Возможно, у тебя проблемы дома?

Интересно, за кого она меня принимает? За Лану Уайнбергер? Как будто я могу сидеть тут и рассказывать ей о своих проблемах! Чуть не забыла, миссис Гупта, в довершение всего в Нью-Йорк приехала моя бабушка, и папа платит мне по сотне долларов в день за то, чтобы я брала у нее уроки поведения для принцесс. Ах да, а еще в субботу утром я наткнулась в своей кухне на мистера Джанини, он был в одних трусах. Хотите еще что-нибудь узнать?

— Миа, — говорит директриса, — я хочу, чтобы ты знала, ты — особенный человек, ты обладаешь множеством удивительных качеств. У тебя нет причин чувствовать себя ущербной по сравнению с Ланой Уайнбергер, совсем никаких причин.

Ну да, конечно, миссис Гупта, думаю я, Лана — всего лишь самая красивая и самая популярная девочка в нашем классе, и она встречается с самым красивым и самым популярным парнем во всей школе. Конечно, мне не из-за чего чувствовать себя ущербной, особенно если учесть, что Лана при каждом удобном случае старается меня подавить и унизить при всех. Чтобы я да чувствовала себя ущемленной? Конечно, нет, миссис Гупта.

— Понимаешь, Миа, — продолжает директриса, — я уверена, что, если бы ты взяла на себя труд узнать Лану поближе, ты бы поняла, что она, в сущности, очень милая девочка. Такая же, как ты.

Ну да, конечно, совсем как я.

Я так из-за этого расстроилась, что даже поделилась с бабушкой во время нашего очередного урока. В этот день мы занимались словарем. Как ни странно, она мне искренне посочувствовала.

— Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, со мной в школе училась девочка вроде вашей Ланы. Ее звали Женевьева. На географии она сидела прямо за мной и повадилась окунать кончик моей косы в чернильницу, так что получалось, что, когда я встаю, мое платье пачкается чернилами. Но учитель никак не хотел верить, что Женевьева делает это нарочно.

— Правда?

Я была поражена. Должно быть, эта Женевьева была очень смелая, я еще не встречала человека, который бы осмелился нападать на мою бабушку.

— И как ты ей отомстила?

Бабушка засмеялась этаким зловещим смехом:

— О, никак, я ей ничего не сделала.

Не может быть, чтобы бабушка никак Женевьеве не отомстила, иначе бы она так не смеялась. Но, как я к бабушке ни приставала, она мне так и не сказала, чем она отплатила Женевьеве. Я уж думаю, может, она ее убила? А что, все возможно.

Видно, зря я так приставала к бабушке. Ей это надоело, и, чтобы я от нее отстала, она задала мне тест. Честное слово, я не шучу! Тест был очень трудный, я его сюда подколола. Я набрала аж 98 очков! Бабушка говорит, что с тех пор, как мы начали заниматься, я очень далеко продвинулась.

Сегодня утром Лилли опять не было. Не сказать, чтобы я ждала, что она будет меня ждать, но на всякий случай я все-таки попросила Ларса остановиться перед ее домом — вдруг она передумала и снова хочет со мной дружить. Ведь она могла теперь убедиться, что я умею за себя постоять перед Ланой Уайнбергер, и понять, что напрасно меня критиковала.

Но, как видно, не поняла.

Забавно, что, когда Ларс высаживал меня перед школой, одновременно со мной к школе подъехала Тина Хаким Баба. Мы вроде как улыбнулись друг дружке и пошли в школу вместе, за нами пошел ее телохранитель. Тина сказала, что хотела меня поблагодарить за мой вчерашний поступок. Оказывается, она рассказала об этом случае родителям, и они пригласили меня на обед в пятницу вечером.

— А еще, — застенчиво добавила Тина, — ты могла бы остаться у нас переночевать, если хочешь.

Я сказала:

— Ладно.

Я согласилась в основном потому, что мне было жалко Тину, с ней ведь никто, кроме меня, не дружит, потому что все считают ее очень странной — у нее есть телохранитель и все такое. А еще я согласилась потому, что, говорят, у Тины дома есть фонтан, прямо как у Дональда Трампа, мне хочется посмотреть, правда ли это. Ну и кроме того, она мне вроде как нравится. Она со мной очень мила. Приятно, когда есть кто-то, кто хочет с тобой дружить.

О господи! Даже не верится. Но раз Шамика говорит, значит, это, наверное, правда. У Лилли есть кавалер на танцы по случаю праздника многообразия культур, которые будут в этот уик-энд.

У Лилли есть парень! Даже у Лилли! А я-то думала, ее боятся все мальчики в нашей школе.

Но оказывается, есть один, который ее не боится. Борис Пелковски.

А-а-а-а-а-х-х-х-х-х!

Ни один мальчик никогда не приглашал меня на свидание. Никогда! В эту субботу все пойдут на танцы с кавалерами, абсолютно все: и Шамика, и Лилли, и Линг Су, и Тина Хаким Баба. Я одна никуда не пойду. Одна-единственная!!!

Ну почему я родилась под такой несчастливой звездой? Ну почему у меня вечно все, не как у людей? Почему??? Почему???

Я бы что угодно отдала, чтобы стать вместо плоскогрудой принцессы ростом в пять футов девять дюймов нормальной девушкой с грудью и ростом пять футов шесть дюймов. ЧТО УГОДНО!

Сегодня на дополнительных занятиях в промежутке между объяснениями, как переносить, Майкл Московитц похвалил меня за то, как я повела себя в инциденте с Уайнбергер, как он выразился. Майкл говорит, вся школа обсуждает, как я уничтожила Лану перед Джошем.

— Его шкафчик ведь находится рядом с твоим? — спросил Майкл.

Я ответила, что да, рядом.

Он говорит:

— Наверное, это неудобно.

Но я ответила, что на самом деле ничего страшного, потому что Лана в последнее время, кажется, избегает появляться в этом месте, а Джош и раньше никогда со мной не разговаривал, разве что спрашивал иногда: «Можно пройти?»

Я спросила у Майкла, продолжает ли Лилли говорить про меня гадости. Он очень удивился:

— Лилли никогда не говорила про тебя гадости. Она просто не понимает, почему ты тогда на нее так наорала.

— Майкл, — сказала я, — Лилли вечно меня подавляет! Мне это надоело, я больше так не могу! У меня и так проблем выше головы, не хватало еще бороться с друзьями, которые меня не поддерживают, а совсем наоборот.

Майкл рассмеялся:

— Какие у тебя могут быть проблемы?

Можно подумать, я маленький ребенок или еще что-нибудь в этом роде и у меня не может быть проблем!

Ну так я ему разъяснила, что к чему. Конечно, я не могла пожаловаться Майклу, что я принцесса Дженовии, но зато я ему напомнила, что у меня двойка по алгебре, что меня наказала директриса и мне придется целую неделю оставаться после уроков и, наконец, что недавно я проснулась и обнаружила у себя в кухне мистера Джанини в одних трусах, завтракающего с моей мамой.

Тогда Майкл признал, что, пожалуй, некоторые проблемы у меня действительно есть.

Все время, пока мы с Майклом разговаривали, я замечала, что Лилли то и дело поглядывает на нас из-за доски объявлений, на которой она толстым черным маркером писала лозунги кампании «Хо-гейт». Наверное, Лилли считает, что раз я поссорилась с ней, то мне нельзя дружить и с ее братом.

А может, она просто злится из-за того, что не вся наша школа дружно поддержала ее бойкот «Хоз Дели». Может, сначала его и поддерживали, но потом народ стал разбредаться.

Во-первых, все ребята из Азии стали покупать еду только у Хо. А почему нет? Благодаря кампании, развернутой Лилли, они теперь знают, что могут получить скидку в пять центов почти на любую покупку.

Другая проблема заключается в том, что поблизости нет больше ни одного гастронома. Это вызвало большой разброд в рядах протестующих. Некурящие согласны продолжать бойкот, но курящие считают, что достаточно было бы написать Хо грозное письмо и на этом покончить. А поскольку в нашей школе курят в основном самые популярные ребята, они вообще наплевали на этот бойкот. Они как ходили в Хо за «Кэмел Лайтс», так и продолжают ходить. А если ты не можешь привлечь на свою сторону самых популярных ребят, то можешь считать свое дело проигранным. Ни у одного дела нет шансов на успех без поддержки знаменитостей. Я хочу сказать, кто бы вспоминал о голодающих детях, если бы актриса Салли Стратерс не развернула свою кампанию?

Ну да ладно. Потом Майкл задал мне очень странный вопрос:

— Значит, ты под домашним арестом?

Я посмотрела на него как на чудака:

— Ты имеешь в виду за то, что меня наказали в школе?

Майкл кивнул.

— Нет, ничего подобного. Мама целиком и полностью на моей стороне. А папа даже хочет подать на школу в суд.

— Вот как. Я потому спросил, что, если ты в субботу не занята, может, мы могли бы…

Тут в класс вошла миссис Хилл и заставила нас заполнять анкеты для своей диссертации по проблеме насилия над детьми в городе. Лилли, правда, возмущалась, что мы недостаточно опытны, чтобы отвечать на такие вопросы, потому что единственный вид насилия, с которым нам приходилось сталкиваться, это то, что происходит на распродаже джинсов свободного покроя в магазине «Гэп» на Мэдисон-авеню.

Потом зазвенел звонок, и я бросилась бежать со всех ног. Понимаете, я знала, что хотел предложить Майкл. Он хотел предложить мне встретиться в выходные и позаниматься делением столбиком, с которым, как он говорит, у меня просто беда. А я боюсь, что больше не выдержу. Математика в выходные? И это после того, как я всю неделю занималась ею почти каждую свободную минуту? Нет уж, спасибо. Но мне не хотелось показаться грубой, так что я просто удрала еще до того, как Майкл это предложил. Неужели это так ужасно с моей стороны?

Честное слово, человеческое терпение не безгранично, сколько же можно критиковать мое деление с остатком?

Бабушка говорит, что, похоже, Тина Хаким Баба куда более подходящая подруга для меня, чем Лилли Московитц. Но я думаю, она только потому так говорит, что родители Лилли — психоаналитики, а папа Тины, как оказалось, арабский шейх, а ее мама — какая-то родственница королевы Швеции, поэтому она — более подходящая компания для наследницы трона Дженовии.

По словам бабушки, родители Тины Хаким Баба к тому же очень богаты, им принадлежит дикое количество нефтяных скважин. Бабушка сказала, что раз я пойду в пятницу к ним на обед, мне нужно надеть мокасины от Гуччи и явиться с подарком. Я спросила, с каким подарком, а она сказала, что надо заказать завтрак. Бабушка сделала специальный заказ у Балдуччи, чтобы они доставили завтрак в субботу утром по адресу Тины.

Все-таки трудная это работа — быть принцессой.

Я только что вспомнила: сегодня за ланчем Тина читала новую книгу. Обложка у нее была почти такая же, как у предыдущей, только на этот раз главная героиня была брюнетка. Эта книжка называется «Моя тайная любовь». В книге рассказывается про девочку из низших слоев общества, которая влюбилась в богатого мальчика, а он ее не замечал. Потом дядя девочки похитил этого мальчика и взял в заложники, а девочка промыла его раны и все такое и помогла ему убежать. Он, конечно, без памяти в нее влюбился. Тина говорит, что уже заглянула в конец и знает, что дядю девочки посадят в тюрьму, поэтому он не сможет ее больше содержать, и девочка переселится жить к родителям мальчика.

Ну почему со мной никогда ничего такого не случается?

Сегодня Лилли тоже не поехала со мной в школу. Ларс считает, что мы зря тратим время и что нам лучше не останавливаться каждый день возле ее дома, а сразу ехать в школу. Наверное, он прав.

Когда мы подъехали к школе, там творилось что-то странное.

Все те, кто обычно до начала уроков болтаются вокруг школы, курят или просто сидят на спине Джо (это каменный лев), сегодня собрались небольшими группками и на что-то смотрели. Я сначала подумала, что опять чьего-то отца обвинили в отмывании денег. Меня поражает, насколько иные родители бывают безответственными. Прежде чем совершить что-то противозаконное, они бы сначала подумали, каково придется их детям, если их застукают. Я лично на месте Челси Клинтон сменила бы фамилию и уехала бы в Исландию.

Чтобы показать, что я не имею никакого отношения к сплетникам и не собираюсь принимать участие в их болтовне, я просто прошла мимо. Толпа уставилась на меня.

Видно, Майкл прав: слухи об инциденте с Ланой Уайнбергер и рожком мороженого действительно распространились по всей школе. Одно из двух: или это, или сегодня мои волосы как-то по-особому торчат во все стороны. Но нет, я зашла в туалет и посмотрелась в зеркало — волосы выглядели как обычно. Почему-то, когда я входила в туалет, несколько девчонок выбежали оттуда, по-идиотски хихикая. Иногда мне хочется жить на необитаемом острове. Честное слово. По-настоящему необитаемом. Чтобы на сотни миль вокруг — никого, только я, океан, песок и кокосовая пальма.

Ну, может, еще хороший телевизор с экраном 37 дюймов и спутниковой антенной… и «Сони плэй стэйшн», чтобы можно было поиграть, когда станет скучно.

Сейчас случилось нечто очень странное.

Когда я доставала тетрадь по алгебре, Джош Рихтер подошел к своему шкафчику, чтобы убрать тетрадь по тригонометрии, и заговорил со мной. Он спросил:

— Как дела?

Клянусь богом, я это не выдумала! Я была в таком шоке, что чуть не выронила рюкзак. Сама не помню, что я ему ответила, кажется, сказала, что все нормально. Во всяком случае, надеюсь, что я сказала, что все нормально.

С чего бы это Джош Рихтер со мной заговорил? Наверное, у него снова расстройство зрения, как тогда в «Байджлоуз».

Потом Джош Рихтер захлопнул дверцу шкафчика, наклонил голову — он очень высокий — и посмотрел мне прямо в глаза.

— До скорого, — сказал он и пошел из раздевалки.

Мне потребовалось минут пять, не меньше, чтобы прийти в себя.

А глаза у него такие голубые, что смотреть больно.

Все кончено.

Мне крышка.

Такие дела.

Теперь я знаю, почему все болтались около школы и что они там высматривали. Я знаю, почему они хихикали и перешептывались. Я знаю, почему те девчонки выбежали из туалета. Я даже знаю, почему со мной заговорил Джош Рихтер.

На первой странице «Пост» напечатали мою фотографию!

Да-да, мою физиономию напечатала «Нью-Йорк пост», которую каждый день читают миллионы ньюйоркцев.

О господи, мне конец.

Фотография, надо сказать, довольно неплохая. Наверное, кто-то щелкнул меня в воскресенье вечером, когда я выходила из «Плазы» после обеда с папой и бабушкой. На этой фотографии я спускаюсь по ступенькам, которые начинаются сразу за вращающимися дверями «Плазы», и улыбаюсь, но не в объектив. Я, правда, не помню, чтобы меня в этот момент кто-то фотографировал, но, наверное, так и было, раз снимок появился.

Поверх фотографии идет текст: «Принцесса Амелия», а ниже, более мелкими буквами: «Теперь Нью-Йорк может похвастаться собственной особой королевских кровей».

Здорово. Просто здорово, у меня нет слов.

Все это выяснил мистер Джанини. Он рассказал, что увидел газеты на лотке, когда шел к станции метро, чтобы ехать на работу. Он сразу же позвонил моей маме, но мама принимала душ и не подошла к телефону. Мистер Дж. оставил сообщение на автоответчике, но мама по утрам никогда не прослушивает автоответчик, потому что все знают, что она не «жаворонок», и раньше полудня ей никто не звонит. Мистер Джанини позвонил еще раз, но тогда она уже уехала в студию, а в студии мама никогда не подходит к телефону, потому что когда она рисует, то всегда надевает плеер и слушает Говарда Стерна.

В результате мистеру Дж. ничего не оставалось, кроме как позвонить моему папе. Если разобраться, это был очень мужественный поступок с его стороны. По словам мистера Дж., папа пришел в ярость. Он сказал мистеру Дж., что немедленно выезжает в школу и что до его приезда меня нужно отвести в кабинет директора, где я буду в безопасности.

Видать, папа никогда не видел миссис Гупта. Хотя, наверное, я зря так, директриса обращалась со мной не так уж плохо. Она показала мне газету и сказала этак насмешливо, но по-доброму:

— Миа, тебе следовало рассказать мне об этом, когда я спрашивала, все ли у тебя в порядке дома.

Я покраснела.

— Ну… — говорю, — я думала, мне никто не поверит.

— Да, это действительно кажется невероятным, — сказала директриса.

То же самое написано и в статье на второй странице.

«Для одной счастливой девочки из Нью-Йорка волшебная сказка стала былью». Вот какой заголовок придумала журналистка, некая Кэрол Фернандес. Можно подумать, я выиграла в лотерею или еще что-нибудь в этом роде. Как будто я должна этому радоваться!

Эта Кэрол Фернандес подробно пишет про мою маму. Она называет ее «авангардная художница с волосами цвета воронова крыла, Хелен Термополис», папу она называет красавцем и принцем Дженовии, «который вел трудную борьбу с тяжелой болезнью, раком яичка, и победил». Ну спасибо, Кэрол Фернандес, теперь весь Нью-Йорк знает, что у моего папы только одно сами знаете что.

Дальше она описывает меня как «высокую, статную девушку, обладающую классической красотой, плод короткого, но бурного романа между Хелен и Филиппом в студенческие времена».

Кэрол Фернандес, ты, часом, не обкурилась?

Я НЕ ОБЛАДАЮ классической красотой. Насчет того, что я высокая, — это да, правда, но я не красавица. Интересно, чего нанюхалась или обкурилась эта Кэрол Фернандес, если приняла меня за красавицу?

Неудивительно, что надо мной все смеются. Кошмар, это такой стыд, что я просто не знаю, куда деваться.

А, вот и мой папа. Господи, какой же у него злой вид.

Это несправедливо. Это возмутительная несправедливость. Я хочу сказать, любой другой отец на месте моего отпустил бы ребенка домой. Любой другой отец, если бы фотография его ребенка появилась на первой странице «Пост», сказал бы: «Пожалуй, пока суматоха не уляжется, тебе стоит несколько дней не ходить в школу». Любой другой отец на месте моего мог бы, к примеру, предложить: «Может, хочешь перейти в другую школу? Как ты относишься к Айове? Не хочешь ли продолжить учебу в Айове?»

Но нет, любой другой отец, только не мой. Он ведь принц. Он говорит, что у нас в Дженовии члены королевской семьи не отсиживаются дома, когда случается кризис. Нет, они остаются там, где были, и принимают вызов.

«Принимают вызов». Кажется, у папы есть кое-что общее с Кэрол Фернандес: они оба офонарели.

Затем папа мне напомнил, что я делаю это не бесплатно. Еще бы! Я получаю за это жалкую сотню баксов в день! Какую-то паршивую сотню баксов в день за то, чтобы меня публично унижали и смеялись надо мной! Одно могу сказать: детеныши тюленей должны быть мне благодарны за то, что я ради них терплю.

И вот я сижу на уроке английского, вокруг все перешептываются и показывают на меня пальцами, как будто я — жертва похищения или что-нибудь в этом роде, а папа считает, что я должна сносить все это спокойно, потому что я принцесса, а принцессы так и поступают.

Но дети бывают очень жестокими. Я пыталась втолковать это папе. Я ему говорю:

— Папа, ты не понимаешь, они надо мной смеются.

А он только и сказал:

— Мне очень жаль, дорогая, но ты должна научиться быть выше и просто не обращать на это внимания. Ты же понимаешь, что это рано или поздно должно было случиться. Я, правда, надеялся, что это произойдет не так скоро, но раз уж так вышло — что ж, возможно, оно и к лучшему.

Привет! Я вовсе не знала, что это рано или поздно случится. Я надеялась, что смогу сохранить всю эту историю насчет принцессы в тайне. Я рассчитывала, что смогу быть принцессой только в Дженовии, а за ее пределами оставаться обыкновенной девочкой, но мой план рухнул. Теперь мне придется быть принцессой даже здесь, на Манхэттене, а это, честное слово, не подарок.

Когда папа велел мне возвращаться в класс, я так разозлилась, что накинулась на него с обвинениями, что это он разболтал про меня Кэрол Фернандес. Папа даже обиделся:

— Я? Да я даже не знаком с этой Кэрол Фернандес!

Он как-то странно посмотрел на мистера Джанини, который стоял тут же, засунув руки в карманы.

— Что-о? — Только что мистер Джанини выглядел озабоченным, а тут сразу стал возмущенным. — Я? Да я до сегодняшнего утра даже не слышал о существовании Дженовии!

— Папа, — сказала я, — не надо катить бочку на мистера Джанини. Он тут совершенно ни при чем.

Папа, кажется, не очень мне поверил.

— Э-э… Но кто-то же передал эту историю прессе?

Злобно так сказал. Сразу видно, что он считает, что во всем виноват мистер Джанини. Но я точно знаю, что это не он. Некоторые вещи, о которых Кэрол Фернандес написала, мистер Джанини никак не мог знать, потому что о них не знает даже мама. Например, я никогда ей не рассказывала, что в Мираньяке есть свой аэродром. Но когда я сказала это папе, он только посмотрел на мистера Дж. с подозрением и снова говорит:

— Э-э… Ладно, я просто позвоню этой Фернандес и узнаю, кто снабдил ее информацией.

По ходу дела, пока папа этим занимался, ко мне приставили Ларса. Да-да, кроме шуток. Я теперь прямо как Тина Хаким Баба, буду ходить из класса в класс с телохранителем на хвосте. Как будто надо мной и без того мало смеются. Теперь у меня еще и вооруженный эскорт появился.

Я попыталась от него избавиться:

— Папа, я правда могу сама о себе позаботиться.

Но он уперся, и ни в какую. Говорит, что Дженовия хотя и маленькая страна, но очень богатая и он не может рисковать: вдруг меня похитят ради выкупа, как мальчика из книжки «Моя тайная любовь»? Только книжку папа не упоминал, потому что он не читал «Мою тайную любовь». Я говорю:

— Папа, никто меня не похитит. Это же школа!

Но он ничего не желал слушать. Он спросил директрису, не против ли она, если со мной будет ходить телохранитель, а она ему:

— Конечно, нет, Ваше Высочество.

Ваше Высочество! Миссис Гупта назвала моего папу «Ваше Высочество»! Честное слово, я бы штаны намочила от смеха, если бы все это не было так серьезно.

Во всей этой истории есть только один плюс: директриса отменила мое наказание и мне теперь не придется всю неделю оставаться после уроков. Она решила, что появление моей фотографии в «Нью-Йорк пост» — уже само по себе достаточное наказание.

Но на самом деле она простила меня не поэтому, а по одной-единственной причине: мой отец ее совершенно очаровал. Он вел себя этаким душкой, называл ее «мадам директор», извинялся за беспокойство. Он с ней так заигрывал, что я бы не удивилась, если бы он ей и руку поцеловал. А наша директриса уже миллион лет замужем, и у нее на носу сбоку большущая черная родинка. Но она на это купилась! Она ему поверила.

Я вот думаю, согласится ли Тина Хаким Баба по-прежнему сидеть со мной за ланчем. Если она согласится, по крайней мере, нашим телохранителям будет чем заняться: пусть себе сравнивают методы защиты гражданского населения.

Пожалуй, надо почаще фотографироваться для первой страницы «Пост».

Я вдруг резко стала очень популярной. Вхожу я днем в кафетерий (я велела Ларсу, чтобы он держался от меня в пяти шагах, а то он все время наступал на задники моих десантных ботинок), и тут ко мне подходит не кто-нибудь, а Лана Уайнбергер собственной персоной. Я стою в очереди за подносом, а она подходит и говорит:

— Привет, Миа. Может, сядешь сегодня с нами?

Честное слово, так и говорит! Как только стало известно, что я принцесса, эта жалкая лицемерка сразу захотела со мной дружить.

Сразу за мной в очереди стояла Тина (если совсем точно, за мной стоял Ларе, за ним Тина, а за ней — ее телохранитель). Думаете, Лана пригласила и Тину сесть с ними? Ничего подобного! «Нью-Йорк пост» не назвала Тину «классической красавицей», а низкорослые девушки с лишним весом недостаточно хороши для того, чтобы сидеть с Ланой, даже если их отцы — арабские шейхи. О нет! Сидеть с Ланой достойны только чистокровные принцессы Дженовии.

— Нет, Лана, — говорю я, — спасибо, но мне уже есть с кем сесть.

Видели бы вы физиономию Ланы. В последний раз она была так же ошарашена, когда из ее свитера торчал сахарный рожок мороженого.

Позже, когда мы сидели за столом, Тина почти не ела, а только ковыряла вилкой в тарелке с салатом. Насчет этой ерунды с принцессой она не сказала ни слова. Тем временем все остальные, включая даже зубрил, которые обычно вообще ничего не замечают, таращились на наш стол. И, должна вам сказать, это было не слишком приятно. Я прямо-таки чувствовала, как Лилли сверлит меня взглядом. Она пока что ничего не сказала, но наверняка почувствовала мое состояние. От Лилли ничего не укроется.

Короче говоря, через некоторое время мне надоело это терпеть. Не доев бобы с рисом, я отложила вилку и сказала:

— Послушай, Тина, если ты больше не хочешь со мной сидеть, я все пойму и не обижусь.

Ее большие карие глаза наполнились слезами, честное слово. Она покачала головой, так что длинная черная коса закачалась из стороны в строну:

— Что ты имеешь в виду, Миа? Я тебе больше не нравлюсь?

Тут уж настала моя очередь удивляться:

— Что-что? Конечно, ты мне нравишься. Просто я подумала, что, может, я тебе разонравилась. Ты же видишь, на нас все пялятся, так что я пойму, если ты больше не захочешь со мной сидеть.

Тина грустно улыбнулась и говорит:

— На меня всегда все смотрят. Это из-за Вахима, понимаешь?

Вахим — это ее телохранитель. Сейчас Вахим и Ларс сидели рядом с нами и спорили, у какого пистолета убойная сила больше: у Вахимова «магнума 357» или Ларсова 9-миллиметрового «глока». Тема какая-то тревожная, но оба, кажется, были довольны, как слоны. Я бы не удивилась, если бы они потом устроили соревнования по армрестлингу.

— Я-то, как ты понимаешь, — сказала Тина, — привыкла, что меня все считают странной. Но мне жалко тебя, Миа, ведь ты могла сесть с кем угодно, с любым в этом кафетерии, но осталась со мной. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной сидеть со мной только потому, что со мной никто не дружит.

Тут я по-настоящему разозлилась. Нет, не на Тину, на все остальных в нашей школе. Я хочу сказать, Тина Хаким Баба — очень, очень хорошая, но этого никто не знает, потому что с ней никто не разговаривает. А не разговаривают с ней из-за того, что она недостаточно стройная, слишком тихая и за ней всегда таскается этот дурацкий телохранитель. Странное дело, люди поднимают шум из-за всякой ерунды вроде того, что в китайском гастрономе с одних покупателей берут за пончики с гингко билоба на пять центов больше, чем с других, но при этом никого не волнует, что в нашей школе есть несчастный человек, с которым никто даже не поздоровается утром, не спросит, как прошли выходные!

А потом мне стало совестно, потому что всего неделю назад я сама была одной из них. Я и сама считала Тину Хаким Баба странной. Я потому и не хотела, чтобы кто-то узнал, что я принцесса, что боялась, как бы ко мне не стали относиться так же, как к Тине Хаким Баба. Только теперь, познакомившись с Тиной поближе, я узнала, как я была не права, когда думала о ней плохо.

И вот я сказала Тине, что не хочу сидеть ни с кем другим. Я ей сказала, что нам нужно держаться вместе, и не только по понятным причинам (это я про Ларса и Вахима). Я сказала, что мы должны держаться вместе еще и потому, что все остальные в этой дурацкой школе — полные психи.

Тина заметно повеселела и стала пересказывать мне книжку, которую она начала читать, книжка называлась «Любишь только раз». В ней рассказывалось про девочку, которая влюбилась в мальчика, больного неизлечимым раком. Я говорю, что это, наверное, не очень приятно читать. Но Тина объяснила, что она уже заглянула в конец и знает, что мальчик поправится. Тогда, пожалуй, можно и почитать.

Когда мы очистили подносы, я заметила, что в мою сторону смотрит Лилли. Но она смотрела вовсе не так, как смотрел бы человек, который собирается извиниться. Поэтому когда позже, на уроке ТО, она села и снова на меня уставилась, я не особенно удивилась. Борис что-то ей говорил, но она его, как мне показалось, совсем не слушала. В конце концов он бросил это дело, взял скрипку и пошел туда, где ему самое место — в кладовку.

А вот как тем временем проходили мои занятия с Майклом Московитцем.

Я: Привет, Майкл. Я сделала все номера, которые ты мне задал. Но я все равно не понимаю, зачем все это нужно, почему нельзя просто посмотреть в расписании, когда поезд, идущий со скоростью 67 миль в час, прибудет в Фарго, штат Южная Дакота, если он вышел из Солт-Лейк-Сити в 7 утра.

Майкл: Значит, говоришь, принцесса Дженовии? Интересно, ты собиралась когда-нибудь поделиться этой инфой с другими, или мы должны были сами догадаться?

Я: Вообще-то я надеялась, что никто никогда не узнает.

Майкл: Ну да, это и так ясно. Только я не понимаю почему. Это ведь не что-то плохое.

Я: Ты что, издеваешься? Конечно, это плохо!

Майкл: Послушай, Термополис, ты вообще-то читала статью в сегодняшней «Пост»?

Я: Не читала и не собираюсь. Даже не подумаю читать эту макулатуру. Не знаю, кем себя вообразила эта Кэрол Фернандес, но…

Неудивительно, что папа так разозлился из-за статьи Кэрол Фернандес. Когда мои дополнительные занятия закончились и мы с Ларсом вышли из школы, все вокруг было забито репортерами. Я не преувеличиваю. Можно подумать, что я убийца или еще какая-нибудь знаменитость.

По словам мистера Джанини (он вышел вместе с нами), репортеры съезжались весь день. Я заметила фургоны с эмблемами разных каналов и передач: «Нью-йоркский первый», «Фокс Ньюс», Си-Эн-Эн, «Сегодня вечером». Репортеры пытались взять интервью чуть ли не у всех ребят из нашей школы, спрашивали, знают ли они меня (наконец-то я получила хоть какую-то выгоду от своей непопулярности в школе, вряд ли репортерам удалось найти человека, который бы действительно знал, кто я такая, а с новой прической меня тем более никто не узнает). Мистер Джанини сказал, что директрисе пришлось в конце концов позвонить в полицию, потому что территория школы имени Альберта Эйнштейна — частное владение, а репортеры нарушили границы, бросают на лестницу окурки, загораживают проход по тротуару, прислоняются к Джо и все такое.

Если разобраться, самые популярные ребята из нашей школы делают все то же самое, когда околачиваются вокруг после последнего звонка, но к ним миссис Гупта почему-то никогда не вызывала полицию. Хотя, с другой стороны, их родители, наверное, платят за обучение.

Должна сказать, я теперь немного представляю, каково было принцессе Диане. Когда мы с Ларсом и мистером Дж. вышли из школы, репортеры бросились к нам, тыча в нас микрофонами и выкрикивая всякие фразы типа «Амелия, может улыбнетесь?» или «Амелия, каково это, проснуться утром обыкновенной дочерью матери-одиночки, а вечером лечь спать принцессой с состоянием в триста миллионов долларов?».

Я немного испугалась. Ответить на все их вопросы я бы не смогла, даже если бы захотела, потому что не знала, в какой микрофон говорить. Кроме того, от вспышек фотоаппаратов, которые сверкали со всех сторон прямо перед моими глазами, я почти ослепла.

Тут Ларс начал действовать. Это надо было видеть! Первым делом он велел мне ничего не говорить. Потом он загородил меня рукой и велел мистеру Дж. прикрыть меня с другой стороны. Не знаю, как это вышло, но потом мы пригнули головы и понеслись через эту толпу с фотоаппаратами и микрофонами. Следующее, что я помню, это как Ларс втолкнул меня на заднее сиденье папиного автомобиля и заскочил следом.

Вот так! Видать, тренировка в израильской армии не прошла даром. (Я подслушала, как Ларс рассказывал Вахиму, что именно там он научился обращаться с автоматом «узи». Оказалось, что у Ларса и Вахима даже есть несколько общих знакомых. Наверное, все телохранители проходят подготовку в одном и том же тренировочном лагере в пустыне Гоби.)

Короче говоря, как только Ларс захлопнул заднюю дверь, он приказал шоферу: «Гони». Тот нажал на газ. Водителя я не узнала, но рядом с ним сидел мой папа. Пока мы отъезжали — тормоза визжат, вспышки сверкают, репортеры чуть ли не на капот прыгают, чтобы сделать снимок получше, — папа небрежно так говорит:

— Ну-с, Миа, как прошел день?

О господи!

Я решила не обращать на папу внимания и повернулась, чтобы через заднее стекло помахать мистеру Дж. Но мистер Дж. совсем потерялся в лесу из микрофонов. Однако он ничего репортерам не говорил, а только махал на них руками и пытался протолкнуться к станции метро, чтобы ехать домой на поезде Е.

Тогда мне стало жалко мистера Джанини. Конечно, он наверняка целовал мою маму, но он очень славный и не заслужил, чтобы его преследовали репортеры. Я сказала об этом папе и добавила, что мы могли бы подвезти мистера Дж. до дома, но он только надулся и оттянул ремень безопасности.

— Черт бы побрал эти ремни, — пробурчал он, — вечно они мешают дышать.

Тогда я спросила папу, где я теперь буду ходить в школу. Он посмотрел на меня как на ненормальную и чуть ли не заорал:

— Ты же сама сказала, что хочешь остаться в школе имени Альберта Эйнштейна!

А я ответила, что это было до того, как Кэрол Фернандес меня разоблачила. Тогда папа спросил, в чем выражается это разоблачение. Я ему объяснила, что разоблачение — это когда кто-нибудь рассказывает на всю страну по национальному телевидению или пишет в газете и сообщает с высокой трибуны о твоей сексуальной ориентации. Только в моем случае, объясняю, речь идет не о сексуальной ориентации, а о принадлежности к королевской семье.

Тогда папа ответил, что только из-за того, что была раскрыта моя принадлежность к королевской семье, я не буду переходить в другую школу. Он сказал, что мне придется остаться в школе имени Альберта Эйнштейна, а от репортеров меня будет защищать Ларс, он будет ходить со мной на уроки.

Потом я спросила, кто же будет возить его на машине. Папа показал на нового шофера, Хэнса. Тот посмотрел на меня в зеркало заднего вида, кивнул и сказал:

— Привет.

Тут я спросила:

— Что, Ларс будет ходить за мной повсюду, куда бы я ни пошла? Что, если мне, например, понадобилось бы просто дойти до дома Лилли?

Это, конечно, при условии, что мы с ней остались бы подругами, что теперь, конечно, уже невозможно. А папа говорит:

— Ларс пойдет с тобой.

Значит, получается, что я никогда больше не смогу никуда пойти одна. Это меня вроде как разозлило. Сижу я, значит, на заднем сиденье, красная от сигнала светофора, который светит в окно, и говорю:

— Ладно, тогда вот что. Я больше не хочу быть принцессой. Можешь забрать назад свои сто долларов в день и отослать бабушку обратно во Францию. Я завязываю с этим делом.

А папа говорит усталым таким голосом:

— Миа, ты не можешь «завязать». Сегодняшняя статья решила дело. Завтра твои фотографии появятся во всех газетах по всей Америке, возможно, даже по всему миру. Все узнают, что ты Амелия, принцесса Дженовии. Человек не может перестать быть тем, кто он есть.

Наверное, это было очень не по-принцессовски, но я заплакала и плакала до самой «Плазы». Ларс дал мне свой большой носовой платок, по-моему, с его стороны это было очень мило.

Мама думает, что Кэрол Фернандес получила информацию от бабушки. Но мне как-то не верится, что бабушка могла это сделать — ну, вы понимаете, сообщить подробности обо мне в «Нью-Йорк пост». Вряд ли она стала бы это делать, особенно если учесть, что я еще так мало продвинулась в своем обучении. Вы же понимаете, после этой статьи я просто должна буду вести себя как принцесса, то есть как настоящая принцесса, но бабушка еще даже не затронула действительно важные вещи, например, мы еще не обсуждали, как со знанием дела вести спор с отъявленными противниками монархии вроде Лилли. До сих пор бабушка только научила меня, как сидеть, как одеваться, как пользоваться вилкой для рыбы, как обращаться к старшим из обслуживающего персонала дворца, как говорить «да, спасибо» или «спасибо, нет» на семи языках, как готовить «сайдкар» и кое-чему из теории марксизма.

Ну и какой, спрашивается, мне ото всего этого толк?

Но мама совершенно уверена, и ее невозможно переубедить. Папа на нее здорово рассердился, но она уперлась и ни в какую. Мама говорит, что это бабушка снабдила Кэрол Фернандес информацией и что, если папа хочет знать правду, ему достаточно позвонить и спросить ее саму.

Папа и спросил, только не бабушку, а маму. Он спросил, почему она не хочет допустить мысль, что это ее дружок проболтался Кэрол Фернандес.

По-моему, папа пожалел о своих словах сразу же, как только сказал это, потому что мама сделала такие глаза, какие у нее бывают, когда она очень, очень рассердится. Они превратились в щелочки, а губы почти совсем исчезли — так крепко она их сжала. А потом она взяла и сказала:

— Убирайся!

И голос у нее при этом был такой же, как в одном фильме ужасов про полтергейст.

Но папа и не подумал уйти, хотя формально мансарда принадлежит маме. Слава богу, что Кэрол Фернандес не указала в своей статье наш адрес, и слава богу, что мама так боится, как бы сенатор Джес Хелмс не натравил ЦРУ на социополитических художников вроде нее, чтобы отобрать у них гранты Национальной организации просвещения, что не вносит наш номер телефона в справочники, из-за этого про нашу мансарду не пронюхал ни один репортер, и мы можем спокойно заказывать на дом еду из китайского ресторана, не боясь, что в следующем номере «Экстры» кто-нибудь напишет, что принцесса Амелия обожает китайскую кухню.

Вместо того чтобы уйти, папа выдал:

— Честное слово, Хелен, твоя неприязнь к моей матери мешает тебе видеть вещи в истинном свете.

— В истинном свете? — закричала мама. — Истинная правда, Филипп, состоит в том, что…

В этом месте я решила, что лучше скрыться в свою комнату. Чтобы не слышать, как мама с папой ссорятся, я надела наушники. Этот фокус я увидела в одном сериале: так делал один мальчишка, родители которого разводились. Короче говоря, я надела наушники и стала слушать CD плеер. Сейчас мой любимый диск — последний альбом Бритни Спирс. Я знаю, что это ужасно глупо, и я бы ни за что не призналась в этом Лилли, но втайне я вроде как мечтаю быть Бритни Спирс. Как-то раз мне даже приснилось, что я — Бритни Спирс и выступаю в актовом зале нашей школы, на мне такое маленькое розовое мини-платье, и, когда я уже собираюсь выходить на сцену, ко мне подходит Джош Рихтер и говорит, как я хорошо выгляжу.

Ну разве не стыдно в этом признаться? Забавно, что хотя я знаю, что никогда не расскажу об этом сне Лилли — она обязательно приплетет сюда Фрейда и начнет объяснять, что у меня низкая самооценка или еще что-нибудь в этом роде, — Тине Хаким Баба я спокойно могла бы об этом рассказать. Тина бы меня поняла и только спросила бы что-нибудь дельное, например был ли Джош в кожаных брюках.

Кажется, я об этом не упоминала, но с накладными ногтями ужасно неудобно писать.

Чем больше я об этом думаю, тем чаще задаюсь вопросом, бабушка или не бабушка снабдила информацией Кэрол Фернандес. Дело вот в чем. Когда я сегодня пришла к бабушке на очередное занятие, я все еще плакала. Бабушка не проявила ни малейшего сочувствия.

— По какому случаю слезы? — спросила она.

Я начала ей рассказывать, а она подняла свои нарисованные брови — бабушка их полностью выщипывает и каждый день рисует заново, хотя мне лично непонятно, зачем тогда было их выщипывать, но это неважно, — и заметила: — «C'est la vie», что в переводе с французского значит «такова жизнь».

Только в реальной жизни, я думаю, немного найдется девчонок, чьи фотографии попали бы на первую страницу «Пост», если только они не выиграли в лотерею, или не занимались сексом с президентом, или еще что-нибудь в этом роде. Но я-то ничего такого не делала, вся моя заслуга состоит в том, что я просто родилась на свет. По-моему, жизнь вовсе не «такова». Все это довольно паршиво, если хотите знать мое мнение.

Потом бабушка стала рассказывать, как она целый день принимала звонки от представителей разных изданий и как все эти люди типа Лайзы Гиббонс и Барбары Уолтерс[15] мечтают взять у меня интервью. Бабушка сказала, что я должна устроить пресс-конференцию и что она уже обсудила этот вопрос с администрацией «Плазы» и они выделили нам специальный зал, где есть трибуна, графин с водой, пальмы в кадках и все такое прочее.

У меня глаза на лоб полезли. Я ей говорю:

— Бабушка, не хочу я разговаривать с Барбарой Уолтерс! Господи, больно мне нужно, чтобы все всё про меня узнали!

А бабушка чопорно так отвечает:

— Что ж, если ты не хочешь сама пойти навстречу прессе, они будут собирать информацию всеми способами, какими только смогут, это значит, что они будут все время крутиться вокруг школы, возле домов твоих друзей, будут задавать вопросы в бакалейном магазине, где ты делаешь покупки, в пункте проката, где ты обычно берешь эти свои ужасные видеокассеты.

Надо сказать, что бабушка не признает видеомагнитофоны. Она говорит, что если бы Господь хотел, чтобы мы смотрели фильмы дома, он бы не изобрел театры.

Потом бабушка стала спрашивать, где же мое чувство гражданского долга. Она сказала, что, если бы меня просто показали по каналу Эн-Би-Си, от одного этого поток туристов в Дженовию сразу вырос бы.

Я действительно хочу поступать так, как лучше для Дженовии, серьезно хочу. Но я хочу делать и то, что лучше для Миа Термополис. А если я выступлю в «Дейтлайн», мне лично от этого точно лучше не станет.

Но бабушка, похоже, загорелась идеей сделать рекламу Дженовии. Вот я снова и задумалась, что, возможно — только возможно, мама права. Может быть, бабушка действительно поговорила с Кэрол Фернандес.

Но неужели бабушка могла выкинуть что-то в этом роде?

А что, вполне могла.

Я только что сняла наушники и снова надела. Родители все ссорятся. Похоже, ночь предстоит долгая.

Ну вот, сегодня утром моя физиономия появилась на обложках «Дейли ньюс» и «Нью-Йорк ньюсдей». Моя фотография появилась и в «Нью-Йорк таймс», только не на обложке, а в разделе «Метро». Они использовали мою школьную фотографию, и, должна вам сказать, мама была не в восторге, потому что это означает, что фотографию им передал или кто-то из нашей семьи (что снова бросает тень на бабушку), или кто-нибудь из школы имени Альберта Эйнштейна (что снова бросает тень на мистера Джанини). Я тоже была не в восторге, потому что эта фотография была сделана до того, как Паоло занялся моими волосами. На фотографии я похожа на девушек, которых иногда показывают по телевизору и которые рассказывают, как они попали в какую-нибудь секту, или сбежали от мужей, которые их избивали, или еще что-нибудь в этом роде.

Сегодня утром, когда Ларс привез нас к школе, репортеров было еще больше, чем вчера. Наверное, всем надо было показать в утреннем выпуске что-нибудь в прямом эфире. Обычно они показывают перевернувшийся грузовик с замороженными курами на Палисейдс-Парквей, или сумасшедшего из Куинса, который взял свою жену и детей в заложники, или еще что-нибудь в этом роде, но сегодня они покажут меня.

Вообще-то я ожидала чего-то подобного и сегодня подготовилась чуть-чуть лучше, чем вчера. Я самым бессовестным образом нарушила бабушкины наставления и надела новые «мартенсы» (на случай, если кто-нибудь подойдет слишком близко и придется пинком выбить у него из рук микрофон). Заодно я нацепила на себя все свои нашивки с эмблемой «Гринпис» и призывами бойкотировать натуральный мех — по крайней мере, от моего статуса знаменитости будет хоть какая-то польза.

Вчерашний маневр повторился. Ларс взял меня за руку, и мы вдвоем рванули через толпу репортеров с микрофонами и телекамерами к школе. Пока мы бежали, мне кричали всякие вопросы типа: «Амелия, собираетесь ли вы последовать примеру принцессы Дианы и стать королевой сердец?», или «Амелия, кто вам больше нравится, Леонардо Ди Каприо или принц Уильям?», или «Амелия, как вы относитесь к мясной промышленности?»

Последним вопросом они меня почти зацепили. Я уже собиралась повернуться к ним и ответить, но Ларс втащил меня в школу.

Сегодня на алгебре мистер Джанини пытался объяснить нам Декартову систему координат, но из-за всех этих телевизионных фургонов, которые стоят снаружи, его никто не слушал. Мы все повскакали со своих мест, собрались возле окон и стали кричать репортерам:

— Это вы убили принцессу Ди! Верните принцессу Ди!

Мистер Джанини все пытался призвать нас к порядку, но это было невозможно. Лилли очень разозлилась, потому что против репортеров все объединились, а объединиться против магазина Хо и скандировать ее призыв «Мы протестуем против расизма Хо» никто не хотел. Наверное, потому так вышло, что повторять ее призыв длиннее и труднее, чем скандировать: «Вы убили принцессу Ди! Верните принцессу Ди!» В призыве Лилли слишком много слов.

Тогда мистер Джанини решил поговорить с нами на тему, правда ли средства массовой информации виноваты в смерти принцессы Дианы, или причина в том, что водитель машины, в которой она ехала, мог быть пьян. Кто-то стал возражать, что шофер не был пьян, что его отравили и это был заговор британских спецслужб против принцессы Ди, но мистер Джанини сказал, что нам лучше вернуться к реальности.

Потом Лана Уайнбергер спросила, давно ли я узнала, что я принцесса. Представьте себе, она задала этот вопрос не с важным видом, как обычно, а нормальным голосом. Я ответила, что не помню точно, но, наверное, недели две или около того. А Лана сказала, что если бы она узнала, что она принцесса, то сразу бы поехала в «Дисней Уорлд». А я сказала, что нет, не поехала бы, потому что тогда бы она пропустила тренировку команды болельщиц, а она тогда сказала, что не понимает, почему я не поехала в «Дисней Уорлд», ведь я даже не участвую во внеклассных занятиях. Тут Лилли завела свою песню насчет диснеефикации Америки и насчет того, что Уолт Дисней — настоящий фашист. Тут все стали обсуждать, правда ли, что его тело лежит в глубокой заморозке в замке Анахайм, а мистер Джанини стал говорить, что, мол, давайте вернемся к Декартовой системе координат.

Если задуматься, наверное, это более безопасная система координат, чем та, в которой мы живем, потому что там нет никаких репортеров.

Во время ланча я сидела за столом с Тиной Хаким Баба, Ларсом и Вахимом. Тина рассказывала, что на родине ее отца, в Саудовской Аравии, девочки должны носить такие штуки, называются чадрами, это нечто вроде огромного одеяла, которое закрывает тебя с головы до ног, и в нем есть только одна прорезь, чтобы смотреть наружу. Считается, что чадра защищает от похотливых взглядов мужчин, но Тина говорит, что ее кузины носят под чадрой джинсы от «Гэп» и, как только поблизости нет взрослых, они сбрасывают чадры и общаются с мальчиками, прямо как мы.

Вернее, как мы бы общались, если бы какие-нибудь мальчики нами интересовались.

Стоп, забираю эти слова обратно. Я забыла, что у Тины есть парень, это Дэйв Фарух Эль-Абар, с которым она пойдет в субботу на танцы.

Что же со мной не так? Почему я не нравлюсь мальчикам?

Значит, Тина рассказывала нам про чадры, как вдруг неожиданно к нам подходит Лана Уайнбергер и ставит свой поднос рядом с нашими.

Честное слово, я не шучу, Лана Уайнбергер!

Сначала я, конечно, подумала, что она сейчас сунет мне под нос чек за химчистку свитера, в который я ткнула мороженым, или начнет поливать наши салаты соусом «табаско», или еще что-нибудь в этом роде, но вместо этого она этак небрежно спрашивает:

— Вы не против, если мы к вам присоединимся? И тут я увидела, как на стол рядом с моим подносом опускается еще один. На подносе лежала гора еды: два двойных чизбургера, большая порция жареной картошки, два шоколадных молочных коктейля, пакет чипсов «Доритос», салат с французской заправкой, пачка «Йодлз», яблоко и большой стакан кока-колы. Я подняла голову, чтобы посмотреть, кто в состоянии переварить такое жуткое количество насыщенных жиров, и увидела, что соседний со мной стул выдвигает Джош Рихтер.

Честное слово, сам Джош Рихтер.

— Привет, — сказал он, сел и начал есть.

Я посмотрела на Тину, Тина посмотрела на меня, потом мы обе посмотрели на своих телохранителей. Но Ларе и Вахим увлеченно спорили о том, могут ли резиновые пули остановить нарушителей порядка, или лучше сразу использовать водометы.

Мы с Тиной снова посмотрели на Лану и Джоша.

По-настоящему привлекательные люди вроде Ланы и Джоша никогда никуда не ходят поодиночке. За ними повсюду ходит нечто вроде свиты. Свита Ланы состоит в основном из таких же, как она, болельщиц школьной футбольной команды. Все они красавицы, у них длинные волосы, есть грудь и все такое, как у Ланы.

Свита Джоша — это компания старших ребят, которые играют с ним в одной команде. Все они высокие, красивые, и все, прямо как Джош, едят в огромных количествах животные продукты. Ребята из свиты Джоша поставили свои подносы рядом с его, девушки из свиты Ланы поставили свои подносы рядом с ее. И скоро за нашим столом, за которым до этого сидели только две дурнушки со своими телохранителями, собрались самые прекрасные люди во всей школе имени Альберта Эйнштейна, может быть, даже самые прекрасные на Манхэттене.

Я внимательно посмотрела на Лилли. Она вытаращила глаза, как всегда бывает, когда она видит что-нибудь такое, что, по ее мнению, можно вставить в ее передачу.

— Итак, Миа, — говорит Лана тоном светской беседы, подцепляя вилкой салат (салат она ела совсем без масла, а из питья взяла только воду), — какие у тебя планы на эти выходные? Ты идешь на Праздник многообразия культур?

Это был первый случай в истории, когда Лана назвала меня не Амелией, а Миа.

— Дай подумать, — говорю я жизнерадостно.

— Я потому спрашиваю, что родители Джоша уезжают на уик-энд и мы собираемся устроить у него дома вечеринку в субботу вечером, после танцев. Ты могла бы тоже прийти.

— Ну… — говорю я, — обычно я не…

— Ей обязательно нужно пойти на вечеринку, — продолжает Лана, подцепляя вилкой ломтик помидора, — правда, Джош?

Джош, используя вместо ложки «Доритос», затолкал в рот чили и ответил с полным ртом:

— Конечно, она обязательно должна прийти.

— Это будет крутая вечеринка, — продолжала Лана. — У Джоша классная квартира на Парк-авеню, у них шесть спален. В родительской спальне есть огромная джакузи, правда, Джош?

— Да, у нас…

Джоша перебил Пирс, парень из его свиты, гребец ростом шесть футов два дюйма:

— Эй, Рихтер, помнишь вечеринку после прошлых танцев? Бонхэм-Аллен тогда выпила почти целую бутылку ликера «Бейлиз», одна, ее стало рвать, и она никак не могла остановиться.

— Ей пришлось делать промывание желудка, — пояснила Лана для меня и Тины. — Мы вызвали «скорую помощь». Санитары сказали, что, если бы Джош не вызвал их тогда, когда она это сделала, она могла бы умереть.

Все повернулись и посмотрели на Джоша. Он очень скромно сказал:

— Вообще-то было не очень весело.

Лана перестала хихикать. Теперь, когда Джош объявил, что это было невесело, она очень посерьезнела.

— Да, верно, — сказала она.

Я не знала, что мне полагается на этот ответить, поэтому просто сказала:

— Да.

— Ну, — сказала Лана. Она отрезала кусок салатного листа и выпила воды. — Так ты идешь или нет?

— Мне очень жаль, — сказала я, — но я не могу.

Все подружки Ланы, которые до этого разговаривали между собой, разом замолчали и посмотрели на меня. Но друзья Джоша как ели, так и продолжали есть.

— Не можешь? — переспросила Лана, делая очень удивленное лицо.

— Нет, — говорю, — не могу.

— Как это не можешь, что ты имеешь в виду?

Сначала я хотела соврать, можно было сказать Лане что-нибудь типа «Я не могу пойти, потому что я приглашена на обед с премьер-министром Исландии», или «Мне нужно крестить круизное судно», я могла бы придумать много всяких причин, но в кои-то веки я взяла и сказала правду:

— Лана, я не смогу прийти, потому что мама ни за что не отпустит меня на такую вечеринку.

О господи! Ну зачем я это сказала? Зачем, зачем, зачем? Надо было соврать, обязательно надо было! А теперь, сказав такое, как я буду выглядеть? Как малявка! Хуже, чем малявка, как законченная идиотка! Как зануда.

Не знаю, какого черта я вообще сказала правду, кто меня за язык тянул? И ведь это даже была не совсем правда. То есть, конечно, это была правда, что мама меня бы не отпустила, но на самом деле отказалась я вовсе не по этой причине. Я хочу сказать, мама, конечно, не отпустила бы меня на вечеринку в доме мальчика, когда его родители уехали из города. Даже с телохранителем. Но настоящая причина заключалась в том, что я понятия не имею, как себя вести на такой вечеринке. То есть я, конечно, слышала про вечеринки такого типа, там людям выделяют целые свободные комнаты, чтобы заниматься этим делом. Речь идет о поцелуях и, может быть, даже о чем-то большем. Точно я ничего не знаю, потому что никто из моих знакомых никогда не бывал на таких вечеринках. Среди моих знакомых нет никого достаточно популярного, чтобы его приглашали на такие вечеринки.

Кроме того, там все пьют, а я не пью. Что же мне делать на такой вечеринке?

Лана посмотрела на меня, потом на своих друзей и вдруг расхохоталась. Громко. То есть очень громко. Пожалуй, я не могу ее упрекнуть.

— О боже, — сказала она, когда насмеялась вдоволь. — Должно быть, ты шутишь.

Я вдруг поняла, что только что сама дала Лане в руки новый способ меня мучить. За себя я не очень волновалась, но я переживала за Тину Хаким Баба, которая так долго ухитрялась не привлекать к себе внимание. А теперь из-за меня она оказалась втянутой в самый эпицентр зоны издевательств со стороны популярной девушки.

— О господи, ты шутишь? — спрашивает Лана.

— Э-э… Нет.

Лана снова заговорила противным важным голосом:

— Но ты же не должна говорить правду.

Я не понимала, о чем она говорит.

— Ну, своей матери. Никто не говорит маме правду. Ты скажешь, что остаешься переночевать у подруги.

Ой.

Она имеет в виду, что я должна соврать. Соврать маме. Видать, Лана никогда не встречалась с моей мамой. Мою маму никто, абсолютно никто не обманывает. Это просто невозможно. Тут двух мнений быть не может, моей маме не врут. Поэтому я сказала:

— Послушай, Лана, не думай, что я не ценю твое приглашение, но я правда думаю, что не смогу прийти. Кроме всего прочего, я не пью…

Черт, еще одна крупная ошибка!

Лана посмотрела на меня с таким видом, как будто я призналась, что никогда не смотрю телевизор или еще что-нибудь в этом роде. Она повторила:

— Ты не пьешь?

Я посмотрела на нее молча. По правде говоря, в Мираньяке я пью, там мы каждый вечер пьем за обедом вино, во Франции так принято. Но там мы пьем не для развлечения, а просто потому, что вино подходит к еде. Считается, что с вином паштет из гусиной печенки становится вкуснее. Не знаю, как насчет паштета, его я все равно не ем, но по собственному опыту могу сказать, что к козьему сыру вино действительно подходит больше, чем «Доктор Пеппер».

Однако я все равно не стала бы выпивать целую бутылку вина, даже на спор. Даже ради Джоша Рихтера. Поэтому я только пожала плечами и сказала:

— Нет, я стараюсь заботиться о своем здоровье и не отравлять свой организм разными токсинами.

Лана фыркнула, но Джош Рихтер — он сидел напротив нее, рядом со мной — проглотил кусок чизбургера и сказал:

— Ну, с этим я могу согласиться.

У Ланы отвисла челюсть. У меня — тоже, хотя мне и не хочется в этом признаваться. Джош Рихтер соглашается с чем-то, что сказала я? Может, это юмор такой?

Но Джош казался совершенно серьезным и даже более того. Он посмотрел на меня так же, как в тот раз, в «Байджлоуз», как будто мог проникнуть своими фантастическими голубыми глазами прямо ко мне в душу. Как будто он уже проник в мою душу.

Однако Лана, по-видимому, не заметила, что ее дружок заглядывает мне в душу, потому что она сказала:

— Господи, Джош, что ты говоришь? Ты же пьешь чуть ли не больше всех в школе!

Джош повернулся к ней, посмотрел на нее своими гипнотическими глазами и сказал без улыбки:

— Что ж, тогда, может быть, мне стоит бросить.

Лана опять засмеялась:

— Ну да, конечно, бросить! Представляю!

Но Джош не смеялся, а только все смотрел на нее. Тут-то я заволновалась. Джош все смотрел и смотрел на Лану, и я была рада, что он не смотрит таким взглядом на меня. Под таким взглядом его голубых глаз мне было бы не до смеха. Я быстренько схватила свой поднос и встала. Видя это, Тина тоже встала и взяла поднос.

— Ладно, пока, — сказала я.

И мы с Тиной смылись.

Пока мы несли подносы, Тина меня спросила:

— Как это все понимать?

А я сказала, что не знаю, но одно я знала совершенно точно: впервые в жизни я была даже рада, что я не Лана Уайнбергер.

Когда я после ланча подошла к шкафчику за учебником французского, там стоял Джош. Он стоял, прислонившись к закрытой двери своего шкафчика, и смотрел по сторонам. Увидев, что я подхожу, он выпрямился и сказал:

— Привет.

А потом он улыбнулся. Он улыбнулся широко, показывая все зубы. А зубы у него очень ровные и белые. Они до того ровные и такие ослепительно белые, что мне пришлось отвести взгляд.

— Привет, — ответила я.

Я очень смутилась, потому что всего несколько минут назад я видела, как он почти поссорился с Ланой. Я решила, что он, наверное, ждет ее, они помирятся, будут целоваться и все такое, поэтому я постаралась собрать свои вещи как можно быстрее и убраться отсюда, чтобы мне не пришлось это наблюдать.

Но Джош со мной заговорил. Он сказал:

— Знаешь, я согласен с тем, что ты сейчас говорила в кафе. Ну, насчет того, чтобы беречь здоровье и все такое. По-моему, это, знаешь, клевая позиция.

Я почувствовала, что краснею, было такое впечатление, что лицо загорелось. Я стала перекладывать учебники в шкафчике и сосредоточилась на том, чтобы ничего не уронить. Жалко, что у меня теперь короткие волосы, а то я могла бы опустить голову и скрыть покрасневшие щеки.

— Угу, — сказала я очень умным голосом.

— Ну, — говорит Джош, — ты идешь с кем-нибудь на танцы или нет?

Я уронила учебник алгебры. Он заскользил по полу и отлетел в сторону. Я наклонилась, чтобы его поднять, и вместо ответа только хмыкнула:

— Гм.

Из учебника выпали старые исписанные листки, чтобы их собрать, мне пришлось встать на четвереньки. Стою я, значит, на четвереньках и вдруг вижу, что длинные ноги в серых фланелевых брюках сгибаются, а еще через секунду я вижу прямо перед собой лицо Джоша.

— Держи.

Он протянул мне мой любимый карандаш с меховым помпоном на кончике.

— Спасибо, — говорю я.

Тут я совершила большую ошибку: посмотрела в его невероятно голубые глаза. От их взгляда я ослабела, так сильно они на меня подействовали.

— Нет, — говорю я слабым голосом, — я ни с кем не иду на танцы.

Тут зазвенел звонок. Джош сказал:

— Ладно, увидимся.

Он ушел, а я осталась, все еще в шоке. Джош Рихтер со мной разговаривал! По-настоящему разговаривал, и даже два раза! В первый раз, наверное, за целый месяц мне стало все равно, что у меня двойка по алгебре. Мне стало наплевать, чем мама занимается с моим учителем. Мне стало наплевать, что я наследница трона Дженовии. Мне стало наплевать даже на то, что моя лучшая подруга со мной не разговаривает.

Кажется, я Джошу Рихтеру нравлюсь.

Бабушка говорит:

— Что ж, естественно, ты мальчику понравилась. А почему ты могла ему не понравиться? Благодаря стараниям Паоло и моим урокам ты стала гораздо лучше.

Ну спасибо, бабушка. Как будто я не могу понравиться ни одному парню просто так, сама по себе, а не потому, что я вдруг оказалась принцессой и у меня на голове стрижка за двести долларов. За эти слова я ее почти возненавидела. Да, серьезно. Я знаю, что ненависть к людям — дурное чувство, но я действительно почти ненавижу бабушку. Во всяком случае, я ее очень не люблю. Я хочу сказать, мало того что она ужасно тщеславная и думает только о себе, она еще и злая по отношению к людям.

Вот сегодня, например, бабушка решила, что в целях моего обучения стоит сходить пообедать где-нибудь за пределами отеля, чтобы я научилась общаться с прессой. Но когда мы вышли из отеля, никакой прессы не было, только один молодой репортер из «Тайгер бит» или чего-то в этом роде. Наверное, все настоящие репортеры разошлись по домам обедать. (Кроме того, репортерам не интересно налетать на тебя, когда ты подготовился к встрече, они появляются только тогда, когда их меньше всего ожидаешь. Они от этого балдеют, во всяком случае, насколько я могу судить по своему опыту.)

Как бы то ни было, я была очень рада — кому это нужно, чтобы репортеры окружали его со всех сторон, орали, задавали всякие каверзные вопросы и светили тебе в лицо своими вспышками? Поверьте мне, я теперь повсюду вижу большие лиловые пятна.

Но когда Хэнс подал машину и я в нее садилась, бабушка велела подождать минутку и вернулась в отель. Я подумала, что, может, она забыла диадему или еще что-нибудь, но она вернулась буквально через минуту и в точно таком же виде, в каком уходила.

Затем мы подъезжаем к ресторану, а это «Четыре сезона», и перед ним полно репортеров! Сначала я подумала, что в ресторан пришла какая-нибудь знаменитость, Мадонна, например, или Брэд Питт. Но все репортеры бросились ко мне, стали меня фотографировать и задавать вопросы:

— Принцесса Амелия, расскажите, каково это, расти в семье матери-одиночки и в один прекрасный день узнать, что ваш отец стоит триста миллионов долларов?

Или:

— Принцесса, кроссовки какой фирмы вы носите?

Я так разозлилась, что напрочь забыла о своем страхе перед конфронтацией. Повернувшись на сиденье, я посмотрела на бабушку и спрашиваю:

— Откуда они узнали, что мы едем сюда?

Бабушка, не поднимая головы, продолжала рыться в своей сумочке, ища сигареты. Вместо ответа она проворчала:

— Куда я подевала зажигалку?

— Это ты их вызвала, не так ли? — Я была настолько взбешена, что у меня перед глазами все расплывалось. — Это ты позвонила репортерам и сообщила, что мы едем сюда!

— Не говори глупости, — отвечает она, — у меня не было времени звонить всем этим людям.

— А тебе и не надо было звонить всем, ты могла позвонить кому-то одному, а остальные потянулись за ним. Бабушка, зачем ты это сделала?

Бабушка закурила. Терпеть не могу, когда она курит в машине.

— Амелия, — отвечает она, — это существенная часть жизни принцессы. Ты должна научиться общаться с прессой. Из-за чего ты так раскипятилась?

— Так это ты рассказала обо всем Кэрол Фернандес? — спросила я очень спокойно.

Она пожала плечами с таким видом, как будто хотела сказать: «Ну и что такого?», и говорит:

— Конечно, я.

Тут я закричала:

— Бабушка, как ты могла?

Она удивилась, вроде даже растерялась.

— Я говорю серьезно! — кричу я. — А папа думает, что это сделал мистер Джанини! Они с мамой из-за этого очень сильно поссорились. Она говорила, что это ты, а папа ей не верил.

Бабушка выпустила дым из ноздрей.

— Филипп порой бывает удивительно наивным.

— Ну так я ему скажу, — говорю я. — Я скажу ему правду.

Бабушка только рукой махнула, дескать, «мне все равно».

— Честное слово, — говорю я, — я ему все расскажу. Он на тебя очень рассердится.

— Не рассердится. — Она снова отмахнулась. — Дорогая, тебе нужна практика. Эта статья в «Пост» — только начало, скоро твоя фотография появится на обложке «Вог», и тогда…

— Бабушка! — снова закричала я. — Я не хочу попадать на обложку «Вог»! Неужели это не понятно? Я только хочу спокойно закончить девятый класс!

Бабушка, кажется, слегка испугалась:

— Ладно, ладно, дорогая, успокойся. Не нужно кричать.

Не знаю, многое ли из того, что я ей наговорила, до нее дошло, но только после обеда я увидела, что все репортеры разошлись. Так что, может быть, она меня все-таки поняла.

Когда я вернулась домой, там был мистер Джанини. ОПЯТЬ. Чтобы позвонить папе, мне пришлось уйти в свою комнату. Я ему сказала:

— Папа, это не мистер Джанини рассказал про меня Кэрол Фернандес, а бабушка.

— Знаю, — ответил он несчастным голосом.

У меня глаза на лоб полезли.

— И ты знал??? Ты знал и ничего мне не сказал?

А он и говорит:

— Миа, у меня с твоей бабушкой очень непростые взаимоотношения.

Папа имеет в виду, что он ее боится. Наверное, его не стоит особенно за это упрекать, если учесть, что бабушка запирала его в темницу и все такое.

— Что ж, — говорю, — еще не поздно извиниться перед мамой за все, что ты наговорил про мистера Джанини.

А он мне:

— Миа…

Теперь он говорил уже не несчастным голосом, а с раздражением. Я решила, что для одного дня совершила достаточно добрых дел, и повесила трубку.

После этого мистер Джанини стал помогать мне делать домашнюю работу. Майкл пытался помочь мне на ТО, но тогда я все время отвлекалась, вспоминая, как со мной заговорил Джош Рихтер, и ничего не поняла.

Кажется, я начинаю понимать, почему маме нравится мистер Джанини. С ним приятно просто находиться рядом, например, телевизор смотреть. Он не хватает пульт, как некоторые из маминых предыдущих приятелей. И он вроде бы не интересуется спортивными передачами.

Примерно за полчаса до того, как я пошла спать, позвонил папа и попросил к телефону маму. Она ушла разговаривать в комнату, а когда вернулась обратно, вид у нее был такой самодовольный, как будто она хотела сказать: «Ну, что я говорила?»

Эх, жалко, что нельзя рассказать Лилли, что со мной разговаривал Джош Рихтер.

Господи боже!

Ни за что не поверите, что случилось! Я убирала в свой шкафчик учебник по алгебре, а Джош Рихтер доставал из своего тетрадь по тригонометрии, и вдруг он этак небрежно говорит:

— Привет, Миа, с кем ты завтра собираешься на танцы?

Можно не упоминать, что я чуть было не потеряла сознание только оттого, что он вообще ко мне обратился. А уж если учесть, что он сказал нечто, что можно расценить, как прелюдию к тому, чтобы пригласить меня на свидание… Меня даже затошнило, только не противно, а приятно.

Я задумалась.

Сама не знаю как, но я ухитрилась пробормотать:

— Э-э… ни с кем.

И тут он — честное слово! — говорит:

— Тогда, может, пойдем вместе?

ГОСПОДИ БОЖЕ!!!!! ДЖОШ РИХТЕР ПРИГЛАСИЛ МЕНЯ НА ТАНЦЫ!!!!!

Я была в таком шоке, что, наверное, целую минуту вообще не могла ничего сказать. Я думала, что у меня закружится голова, как в тот раз, когда я смотрела документальный фильм про то, как коровы превращаются в гамбургеры. Я только и могла, что стоять и смотреть во все глаза на Джоша снизу вверх. (Он такой высокий!)

А потом случилось нечто очень смешное. Какая-то крошечная частичка моего сознания, наверное, та, которая не была напрочь оглушена тем, что сказал Джош, прошептала: «Он приглашает тебя только потому, что ты — принцесса Дженовии».

Серьезно. Вот о чем я думала, хотя и недолго, всего с секунду. Потом другая часть моего сознания, которая была во много раз больше первой, ответила: «Ну и что из этого?»

Я хочу сказать, что, может быть, он потому пригласил меня на танцы, что я нравлюсь ему как человек и он захотел узнать меня поближе, и еще, возможно, только возможно, потому, что я ему немного нравлюсь.

Всякое бывает.

И вот та часть моего сознания, которая дала всему этому разумное объяснение, подтолкнула меня этак небрежно ответить:

— А что, давай. Это может быть занятно.

После этого Джош стал говорить что-то насчет того, что он за мной заедет и мы перед танцами где-нибудь пообедаем или еще что-то в этом роде, но я его почти не слышала, потому что у меня в голове какой-то голос громко повторял: «Джош Рихтер только что пригласил тебя на танцы. Джош Рихтер только что пригласил на танцы ТЕБЯ. ДЖОШ РИХТЕР ТОЛЬКО ЧТО ПРИГЛАСИЛ ТЕБЯ НА ТАНЦЫ!!!»

Наверное, я умерла и попала в рай, потому что это все-таки случилось. Наконец-то это случилось: Джош Рихтер наконец заглянул в мою душу. Он заглянул в мою душу и увидел меня настоящую, разглядел за моей плоской грудью мою настоящую сущность. И ПОСЛЕ ЭТОГО ОН ПРИГЛАСИЛ МЕНЯ НА ТАНЦЫ.

Потом зазвенел звонок, Джош Рихтер пошел, а я осталась стоять и стояла до тех пор, пока меня не тронул за руку Ларс. Не знаю, что Ларсу было нужно. Я точно знаю, что он не мой личный секретарь. Но очень хорошо, что он там оказался, а то я бы так и не узнала, что Джош заедет за мной завтра в семь вечера. К следующему разу, когда Джош меня куда-нибудь пригласит, мне нужно как-то научиться не впадать от этого в такой шок, а то наши свидания долго не продлятся.

Не знаю, кем Лилли Московитц себя возомнила. Сначала она перестала со мной разговаривать. Затем, когда она все-таки соизволила со мной заговорить, она только и делает, что критикует меня. Спрашивается, кто дал ей право поливать грязью того, кто пригласил меня на танцы в честь Праздника многообразия культур? Я хочу сказать, она-то сама идет с Борисом Пелковски. С Борисом Пелковски! Может, он и гениальный музыкант, не спорю, но от этого он не перестает быть Борисом Пелковски.

Лилли говорит:

— Ну и что, по крайней мере, я знаю, что Борис не отлетел ко мне рикошетом.

Извините меня, Джош пригласил меня на танцы через целых шестнадцать часов после того, как они с Ланой расстались.

Лилли опять:

— Кроме того, Борис не употребляет наркотики.

Честное слово, для такой умной девчонки Лилли слишком серьезно относится ко всяким глупым слухам и намекам. Я ее спросила, видела ли она когда-нибудь своими глазами, как Джош Рихтер принимает наркотики, а она посмотрела на меня с этаким сарказмом. На самом деле, если задуматься, нет никаких доказательств, что Джош употребляет наркотики. Он, конечно, водится с ребятами, которые их принимают, но, послушайте, Тина Хаким Баба водится с принцессой, но от этого она сама не становится принцессой!

Этот мой довод Лилли тоже не понравился. Она сказала:

— Миа, ты даешь слишком много рациональных объяснений, а я уже знаю, что, когда ты слишком рационализируешь, это значит, что ты беспокоишься.

Вовсе я не беспокоюсь! Я собираюсь на самые важные танцы осеннего семестра с самым классным, самым чутким парнем во всей школе, и Лилли этого не испортит, что бы она ни говорила или ни делала.

Вот только я немного странно себя чувствую оттого, что Лана выглядит очень несчастной, а Джош держится так, будто ничего не произошло. Сегодня за ланчем Джош и его свита сели за стол со мной и с Тиной, а Лана и ее свита снова сели вместе с остальными болельщицами. Это было так странно. Кроме того, ни сам Джош, ни ребята из его свиты не разговаривали ни со мной, ни с Тиной. Они говорили только друг с дружкой. Тине было все равно, а меня это почему-то беспокоило. Особенно когда я видела, что Лана старательно отводит взгляд, чтобы не посмотреть в нашу сторону.

Когда я поделилась новостью с Тиной, она не сказала про Джоша ничего плохого. Наоборот, она обрадовалась и сказала, что сегодня вечером, когда я приду к ним ночевать, мы можем перемерить кучу платьев и попробовать делать разные прически, чтобы посмотреть, что лучше подойдет для завтрашнего вечера. Вообще-то у меня нет волос, чтобы экспериментировать с прическами, но можно поэкспериментировать с волосами Тины. Как подруга, она гораздо лучше меня поддерживает, чем Лилли. Когда Лилли услышала, что Джош пригласил меня на обед, она ехидно поинтересовалась:

— И куда же он тебя поведет? В кафе «Харлей-Дэвидсон»?

— Нет, — говорю я с сарказмом, — в «Таверну на Грин».[16]

Лилли фыркнула:

— Как оригинально.

Наверняка ее суперзвездный Борис поведет ее куда-нибудь в Гринвидж-Виллидже.

В это время Майкл, который, надо отметить, весь урок вел себя непривычно тихо (во всяком случае, для него), посмотрел на Ларса и спрашивает:

— Вы тоже с ними пойдете?

— Да, — отвечает Ларс, — естественно.

И тут они переглянулись между собой, как иногда мальчишки между собой переглядываются — меня это всегда раздражало, — как будто они двое знают какой-то секрет. Помните, в шестом классе всех девочек собирали и уводили в другой класс, чтобы показать фильм про месячные и все такое? Так вот, я подозреваю, что пока нас не было, мальчишкам показывали фильм про то, как переглядываться между собой с заговорщическим видом.

А может, им показывали мультик или еще что-нибудь в этом роде?

Но теперь, когда я об этом думаю, мне тоже кажется, что Джош в некотором роде нехорошо обошелся с Ланой. Я имею в виду, что ему не следовало приглашать на танцы другую девочку так скоро после их разрыва, во всяком случае, приглашать на танцы, на которые он собирался идти с Ланой. Вы понимаете, что я имею в виду? Вся эта история оставила у меня какой-то неприятный осадок.

Но не настолько неприятный, чтобы я не пошла на танцы.

Из-за того что я сегодня ночую у Тины, бабушка провела со мной сокращенный урок. Она благополучно забыла мой вчерашний крик из-за репортеров и вызвалась помочь мне подобрать платье для завтрашних танцев. Я так и рассчитывала, что она поможет. Бабушка позвонила в бутик «Шанель» и договорилась с ними, что завтра мы приедем подбирать платье. Это пришлось делать в срочном порядке, поэтому платье будет стоить целое состояние, но она сказала, что это неважно. Она сказала, что это будет мой первый официальный выход в свет в качестве принцессы Дженовии и я должна «блистать» (это ее слово, не мое).

Я бабушке напомнила, что это всего-навсего школьный вечер, а не бал по случаю инаугурации или что-нибудь в этом роде. Это даже не выпускной, а просто самые обыкновенные танцы по случаю праздника в честь разнообразных национальных и культурных групп, представители которых посещают школу имени Альберта Эйнштейна. Но бабушка все равно суетилась из-за этого вечера и волновалась, что нам не хватит времени подобрать туфли в тон платью.

Оказывается, быть девушкой ужасно сложно, есть уйма всяких вещей, о которых я раньше и понятия не имела. Например, нужно подбирать туфли в тон платью. Я и не догадывалась, что это так важно.

Но Тина Хаким Баба уж наверняка в курсе. Вы бы видели ее комнату. У нее там собраны, наверное, все женские журналы, какие только существуют. Они сложены ровными стопками на полках по всей комнате, а сама комната, кстати, огромная, розового цвета и похожа на все остальные комнаты в квартире. Их квартира занимает целиком весь верхний этаж. Когда входишь в лифт, нужно нажать кнопку ПХ, и лифт привезет вас сразу туда, куда нужно, к Хаким Баба. Двери открываются прямо в их мраморное фойе, между прочим, фонтан там правда есть, только, оказывается, в него не полагается бросать монетки.

А дальше идут комнаты, комнаты, одна задругой. У Хаким Баба есть горничная, кухарка, няня, шофер, и все они живут с хозяевами. Так что можете себе представить, сколько в квартире комнат. Кроме всего прочего, у Тины есть три младшие сестры и совсем маленький брат, и у каждого из них есть своя отдельная комната.

В комнате Тины стоит телевизор с экраном в 37 дюймов и игровая приставка «Сони плэй стэйшн». Теперь я понимаю, что по сравнению с Тиной жила очень скромно, прямо как монашка.

Везет же некоторым.

Как бы то ни было, дома Тина совсем не такая, как в школе. Дома она живая, разговорчивая. Родители у нее тоже очень милые люди. Мистер Хаким Баба очень забавный. В прошлом году у него был инфаркт, и теперь ему почти ничего нельзя есть, кроме овощей и риса. И еще ему нужно сбросить двадцать фунтов. Он все гладил меня по руке и спрашивал:

— Как тебе удается оставаться такой худой?

Я ему рассказала, что я строгая вегетарианка, он охнул и очень сильно поежился. Их кухарке было приказано готовить только вегетарианскую еду, что мне очень подошло. На ужин мы ели кус-кус и овощной гуляш, все было очень вкусно.

Миссис Хаким Баба очень красивая, но не такая, как моя мама. Она англичанка, и у нее очень светлые волосы. Мне кажется, ей очень скучно жить в Америке, не работать и все такое. Раньше миссис Хаким Баба была моделью, но, когда вышла замуж, бросила это дело. Теперь ей не приходится встречаться со всякими интересными людьми, с которыми она встречалась, когда работала моделью. Однажды она останавливалась в одном отеле с принцем Чарльзом и принцессой Дианой. Она говорит, что они спали в разных комнатах. И это было в их медовый месяц! Не удивительно, что у них ничего не вышло.

Миссис Хаким Баба такая же высокая, как я, это значит, она дюймов на пять выше мистера Хаким Баба. Но кажется, мистер Хаким Баба из-за этого не переживает.

Младшие сестры и братик Тины очень милые. Пока мы с Тиной листали журналы мод и выбирали прически, мы пробовали некоторые на ее сестренках, они выглядели очень смешно. Потом мы прикололи к волосам братика Тины заколки и сделали ему французский маникюр, как у меня, он очень обрадовался, надел костюм Бэтмена и стал с криками бегать по квартире. По-моему, это было клево, но мистер и миссис Хаким Баба придерживались другого мнения. Сразу после ужина они велели няне уложить маленького Бобби спать.

Потом Тина показал мне платье, в котором собирается идти на танцы. Оно от Николь Миллер и очень красивое, похоже на морскую пену. В этом платье Тина гораздо больше похожа на принцессу, чем я, во что бы я ни нарядилась.

Потом началась передача «Лилли рассказывает все, как есть», она выходит по пятницам в девять вечера. Серия была посвящена разоблачению расизма в магазинчике Хо. Лилли сняла фильм еще до того, как ей пришлось отменить бойкот, потому что его никто не поддерживал. Это был образец очень прямой и жесткой тележурналистики, и я говорю это, не хвастаясь, потому что не помогала Лилли делать эту серию. Если «Лилли рассказывает все, как есть» когда-нибудь попадет на настоящее телевидение, уверена, у нее будет такой же высокий рейтинг, как у передачи «Шестьдесят минут».

В конце Лилли взяла и показала фрагмент, который, наверное, снимала со штатива в своей спальне. Она села на кровать и заявила, что расизм — страшная сила, с которой каждый из нас должен бороться, как может. Лилли говорила, что, хотя некоторым из нас пять центов за пакет пончиков кажутся мелочью, жертвы расизма, например, армяне, или руандийцы, или угандийцы, или боснийцы, могли бы рассказать, что эти пять центов — только первый маленький шажок по большой дороге геноцида. Лилли заявила, что ее стенд с воззваниями протеста против Хо внес свой небольшой вклад в дело борьбы за права человека.

Не знаю, как насчет этого, но, когда она замахала перед камерой ногами в пушистых шлепанцах с медвежьими когтями — это для Нормана, — я поняла, что скучаю по Лилли. Тина, конечно, хорошая подруга и все такое, но с Лилли мы дружили с детского сада, от этого нельзя так просто отмахнуться.

Мы засиделись допоздна, читая любовные романы для подростков. Клянусь, ни в одном из них не было такого, чтобы мальчик бросил бы противную девчонку и сразу же начал встречаться с героиней. Обычно герой выжидает приличное время, например, целое лето или по крайней мере один уик-энд, и только потом приглашает ее на свидание. А если в какой-то книжке парень все-таки начинал встречаться с героиней сразу же, то потом выяснялось, что он использовал девушку, чтобы кому-то отомстить или еще что-нибудь в этом роде.

Но Тина говорит, что, хотя она и любит читать эти книги, она никогда не воспринимает их как руководство к действию в реальной жизни. Сами посудите, часто ли в реальной жизни кто-нибудь теряет память? И разве бывает, чтобы красивый европейский террорист держал заложника в гардеробной какой-нибудь девушки? Если бы такое даже случилось, то именно в этот день на девушке, как назло, было бы самое некрасивое белье, дырявое, к примеру, или с растянутой резинкой, или бюстгальтер, не подходящий по цвету к трусам, а вовсе не розовая шелковая рубашка и трусики-бикини, как на героине той книги.

И Тина правильно говорит.

Сейчас Тина выключает свет, потому что она устала. Я рада, потому что день был очень длинный.

Когда я вернулась домой, то первым делом стала выяснять, не звонил ли Джош, чтобы отменить свидание.

Он не звонил.

Между прочим, мистер Джанини был у нас (естественно). Слава богу, на этот раз он был в брюках. Он услышал, что я спрашиваю у мамы, не звонил ли мальчик по имени Джош, и тут же спросил:

— Уж не Джоша ли Рихтера ты имеешь в виду?

При этом голос у него был… ну, не знаю, потрясенный, что ли. Короче говоря, мне это не понравилось. Я говорю:

— Да, именно его. Сегодня вечером мы с ним идем на танцы по случаю Праздника многообразия культур.

Мистер Джанини поднял брови:

— А как же Лана Уайнбергер?

Все-таки очень неудобно, когда твоя мама встречается с учителем из твоей же школы.

— Он ее бросил, — говорю я.

Все это время мама очень внимательно за нами наблюдала, что для нее большая редкость, так как обычно она пребывает в своем собственном мире. Слушала она, слушала и спрашивает:

— Кто такой Джош Рихтер?

Я говорю:

— Всего лишь самый красивый, самый чуткий, самый классный парень в нашей школе.

Митерс Джанини фыркнул и добавил:

— Во всяком случае, самый популярный.

На что мама удивленно так спрашивает:

— И он пригласил на танцы нашу Миа?

Нечего и говорить, что это прозвучало далеко не лестно для меня. Когда родная мать считает странным, что самый классный, самый популярный парень школы пригласил тебя на танцы, значит, дело плохо.

— Да, — говорю я вроде как с вызовом.

Тогда мистер Джанини сказал, что ему это не нравится. А когда мама спросила почему, он ответил:

— Потому что я знаю Джоша Рихтера.

Тут мама заахала, заохала:

— Что-то мне все это тоже не нравится.

Я не успела ничего сказать в защиту Джоша Рихтера, а мистер Джанини продолжает:

— Этот парень живет со скоростью сто миль в час.

На мой взгляд, совершенно бессмысленная фраза. Во всяком случае, я так думала, пока мама не сказала, что поскольку я делаю только пять миль в час (пять, представляете!), то ей придется посоветоваться «насчет этого молодого человека» с моим отцом.

Здрассьте! О чем посоветоваться? Я что, машина с неисправным двигателем, что ли? И вообще, что означает вся эта ерунда насчет пяти миль в час?

Мистер Джанини решил перевести для меня на нормальный человеческий язык:

— Миа, он слишком легкомысленный, у него ветер в голове.

Легкомысленный? Ветер в голове? Мы что, живем в пятидесятые годы? Что это вдруг Джош Рихтер ни с того ни с сего стал считаться бунтарем?

Мама стала набирать телефон папиного номера в «Плазе» и одновременно сказала:

— Миа, ты всего лишь девятиклассница, тебе в любом случае не стоит встречаться со старшеклассниками.

Что за несправедливость! Наконец-то меня кто-то пригласил на свидание, и тут вдруг моя мама превращается в наседку! Этого мне только не хватало!

Стою я, значит, в комнате и слушаю, как мама с папой по громкой связи обсуждают, что я, дескать, слишком маленькая, чтобы встречаться с мальчиками, и что мне не стоит ходить на свидания, потому что у меня сейчас, видите ли, очень сложный период в жизни, потому что я узнала, что я принцесса и все такое. Они уже стали планировать всю мою дальнейшую жизнь (никаких свиданий до восемнадцати лет, в колледже — общежитие только для девочек и все такое), когда кто-то позвонил в домофон. К домофону подошел мистер Джанини. Когда он спросил, кто там, я услышала знакомый, даже слишком знакомый голос:

— Это Кларисса Мари Гримальди Ренальдо. А вы кто такой?

Мама, которая стояла в другой части комнаты, чуть не выронила телефонную трубку. Это была бабушка! Моя бабушка пришла к нам в мансарду!

В жизни не думала, что когда-нибудь буду хоть за что-то благодарна бабушке. Мне и в голову не могло прийти, что я когда-нибудь обрадуюсь ее приходу. Но когда она поднялась к нам в мансарду, чтобы забрать меня и ехать за платьем, я готова была ее расцеловать, честное слово, даже в обе щеки. Я бросилась ей навстречу и говорю:

— Бабушка, они не хотят меня пускать!

Я забыла, что бабушка никогда до этого не была в нашей мансарде, я даже забыла, что здесь находится мистер Джанини. Я могла думать только о том, что родители меня принижают и не хотят пускать на свидание с Джошем. Я верила, что бабушка обо всем позаботится.

И она позаботилась, еще как.

Бабушка влетела в комнату, бросила очень недружелюбный взгляд на мистера Джанини и остановилась ровно настолько, чтобы успеть спросить:

— Так это он?

Когда я ответила, что да, она только фыркнула в своей манере и прошла мимо мистера Джанини с таким видом, будто его тут и не было. В это время в телефоне по громкой связи раздался папин голос. Бабушка закричала на маму:

— Дайте мне этот чертов телефон!

Мама стояла с таким видом, как будто она подросток и дежурный в метро только что застукал ее за попыткой перепрыгнуть через турникет.

— Мама? — прокричал в телефон папа. Судя по голосу, он был потрясен не меньше, чем моя мама. — Это ты? Что ты там делаешь?

Для человека, заявляющего, что он не видит никакого проку в современных технологиях, бабушка на удивление хорошо умела обращаться с телефоном. Она отключила спикерфон, выхватила у мамы трубку и рявкнула:

— Филипп, твоя дочь собирается на танцы со своим поклонником. Я проехала в лимузине пятьдесят семь кварталов, чтобы отвезти ее в магазин за новым платьем, и если ты думаешь, что я не собираюсь посмотреть, как она будет в нем танцевать, можешь…

Тут бабушка употребила очень крепкое выраженьице, но из-за того, что она произнесла его по-французски, поняли только папа и я. Мама и мистер Джанини просто стояли и слушали. У мамы вид был рассерженный, а мистер Дж., кажется, нервничал.

После того как бабушка закончила объяснять папе, куда именно он может убираться, она бросила трубку и оглядела мансарду. Бабушка, мягко говоря, никогда не отличалась способностью скрывать свои чувства, поэтому я не удивилась, когда она выдала:

— Так вот где растили принцессу Дженовии? В этой… на этом складе?

Ну, если бы она взорвала перед маминым носом хлопушку, эффект и то не был бы сильнее. Мама пришла в ярость.

— А теперь послушайте меня, Кларисса. — Она топнула ногой. — Не вздумайте меня учить, как мне воспитывать моего ребенка! Мы с Филиппом уже решили, что она никуда не пойдет с этим мальчиком. Вы не можете просто так взять и…

— Амелия, — сказала бабушка, — возьми пальто и пошли.

Я пошла в свою комнату. Когда я вернулась, мама была вся красная, как помидор, а мистер Джанини смотрел в пол. Но когда мы с бабушкой уходили, ни один из них не сказал нам ни слова.

Наконец мы вышли на улицу. Я была так возбуждена, что чуть не прыгала от радости.

— Бабушка! — закричала я. — Что ты им сказала? Как ты сумела их уговорить, чтобы они меня отпустили?

Бабушка только рассмеялась этим своим жутковатым смехом и говорит:

— У меня свои методы.

В ту минуту я ее нисколечко не ненавидела.

Ну вот, я сижу в своем новом платье, в новых туфлях, с новыми ногтями, в новых колготках и со свежим профессиональным макияжем на лице. Мои ноги и подмышки только что выбриты, волосы только что уложены, часы показывают семь, а Джоша не видно и не слышно. Я уже начинаю думать, не шутка ли все это от начала до конца. Прямо как в том фильме ужасов, «Кэрри», для меня он слишком страшный, и я его не смотрела, но Майкл Московитц как-то брал кассету напрокат, а потом пересказал мне и Лилли. Ну так вот, в этом фильме самый популярный мальчик в школе пригласил одну некрасивую девочку на танцы только затем, чтобы он и его дружки могли облить ее свиной кровью. Только они не знали, что Кэрри наделена способностями медиума, и к концу ночи она убила всех, кто был в городе, включая первую жену Стивена Спилберга и мать из фильма «Восьми хватит».

Беда в том, что у меня, ясное дело, нет способностей медиума и, если Джош и его друзья обольют меня свиной кровью, я не смогу их всех поубивать. То есть, конечно, если я не вызову Национальную гвардию Дженовии или еще что-нибудь в этом роде. Но это будет непросто, потому что в Дженовии нет ни военных кораблей, ни военных самолетов, так что непонятно, как гвардия сможет попасть в Нью-Йорк. Им придется лететь коммерческим рейсом, а если покупать билеты не заранее, а перед самым вылетом, это обойдется ужасно дорого. Вряд ли папа одобрит такие непомерные расходы из государственного бюджета, особенно на то, что он наверняка сочтет пустяковой причиной.

Но если Джош Рихтер меня продинамит, я вас уверяю, для меня это будет не пустяк. Ради него я сделала эпиляцию воском на ногах, и если вы думаете, что это не больно, представьте себе, что вам нужно удалить воском волосы под мышками. Представили? Так вот, ради него я сделала и это тоже. Это УЖАСНО больно, до того больно, что я даже заплакала. Так что не надо мне говорить, что, если Джош Рихтер меня продинамит, это не повод вызывать Национальную гвардию.

Я знаю, папа уверен, что Джош не придет. Сейчас он сидит за кухонным столом и делает вид, что читает «ТВ гайд». Но я-то вижу, что он то и дело поглядывает на часы. Мама тоже, только она наручные часы не носит, поэтому ей приходится поглядывать на настенные часы в виде подмигивающего кота.

Ларс тоже здесь, но он, правда, на часы не смотрит. Он то и дело проверяет свою обойму, достаточно ли в ней пуль. Наверное, папа приказал ему застрелить Джоша, если тот попытается ко мне приставать. Ах да, чуть не забыла. Папа сказал, что я могу пойти с Джошем, но только если с нами пойдет Ларс. Меня это не особенно расстроило, потому что я и так ожидала, что Ларс будет ходить со мной везде и всюду. Но я притворилась, что страшно разозлилась, чтобы папа не подумал, что я легко отделалась. Это я к тому, что у самого папы большие неприятности с бабушкой. Пока я примеряла платье, она мне рассказала, что у папы всегда были трудности в отношениях с женщинами, он боялся связать себя обязательствами, и что он потому не хочет, чтобы я пошла на свидание с Джошем, что боится, что Джош бросит меня так же, как он сам бросил бессчетное количество фотомоделей со всего мира.

Господи! Ну почему нужно обязательно предполагать самое худшее? Джош не может меня бросить хотя бы потому, что мы с ним пока еще не сходили ни на одно свидание.

А если он не появится в самое ближайшее время, одно могу сказать: тем хуже для него. Сегодня я выгляжу так хорошо, как никогда в жизни не выглядела. Старушка Коко Шанель превзошла самое себя, платье — просто супер, оно из такого бледно-бледно-голубого шелка, наверху все такое жатое, как аккордеон, так что даже не заметно, что у меня плоская грудь, а дальше книзу оно прямое и узкое и доходит прямо до туфель на высоком каблуке такого же цвета, как платье. Мне кажется, я в нем немного похожа на сосульку, но по словам продавщиц из «Шанель» — это образ нового тысячелетия. Сосулька — это очень модно.

Одно только плохо: я не могу погладить Толстого Луи, иначе к платью прилипнут рыжие волосы. Надо было купить специальную штучку с липкой лентой для сбора волос, я видела такую в магазине, да забыла взять. Короче говоря, он сидит рядом со мной на диване с грустным видом, потому что я его не глажу.

Я на всякий случай убрала все свои носки в ящик, а то вдруг он обидится или еще что-нибудь в этом роде и в отместку мне вздумает опять проглотить носок. Папа снова посмотрел на часы и сказал:

— Гм, пятнадцать минут восьмого. Однако этот молодой человек не слишком торопится.

Я старалась сохранять спокойствие и ответила самым принцессовским голосом, каким только смогла:

— На дорогах наверняка большие пробки.

— Конечно, — сказал папа. Похоже, он не очень-то переживал. — Что ж, Миа, мы еще можем успеть на «Красавицу и Чудовище», если хочешь. Я наверняка смогу купить…

— Папа! — Я пришла в ужас. — Сегодня я точно не пойду с тобой на «Красавицу и Чудовище».

Тут он все-таки погрустнел.

— Но когда-то ты любила этот мюзикл…

Слава богу, в это самое время зазвонил домофон. Это Джош, мама только что его впустила. Я забыла упомянуть, что папа поставил еще одно условие, при котором он отпускает меня с Джошем. Кроме того, что с нами пойдет Ларс, Джош должен представиться обоим моим родителям, а может быть, и оставить копию своего удостоверения личности, хотя до последнего папа, возможно, еще не додумался.

Дневник придется оставить дома, так как в моей маленькой плоской дамской сумочке (бабушка сказала, что она называется «книжка») для него нет места.

Ужас, как у меня вспотели руки! Надо было послушать бабушку, предлагала же она купить перчатки до локтя…

Ну вот, я соврала, я все-таки взяла этот блокнот. Я попросила Ларса его носить. А что, все равно в том дипломате, с которым он всегда ходит, наверняка есть место. Я знаю, что у него там лежат гранаты, глушители и все такое, но я решила, что уж один тонкий блокнот как-нибудь можно поместить.

И я оказалась права.

И вот я сижу в туалете в «Таверне на Грин» и пишу. Здесь дамская комната не такая красивая, как в «Плазе», в кабинке нет маленького табурета, так что мне пришлось сесть на крышку унитаза. Из-под двери моей кабинки видно ноги толстых дам, которые ходят туда-сюда. Сегодня здесь вообще много толстых дам, все они в основном пришли на свадьбу черноволосой девушки, похожей на итальянку (ей бы не мешало выщипать брови), и тощего рыжего парня по имени Фергюс. Когда я входила в зал ресторана, Фергюс вытаращил на меня глаза. Честное слово! У меня есть первый женатый поклонник, хотя он женился всего час назад и выглядит как мой ровесник. Все-таки это платье — просто класс!

Однако обед проходит не так хорошо, как я рассчитывала. Я имею в виду, что бабушка мне объяснила, какой вилкой для чего пользоваться, и я знаю, что суповую тарелку нужно наклонять от себя, но дело не в этом. Дело в Джоше.

Не поймите меня неправильно, в смокинге он смотрится очень классно. Джош сказал, что смокинг его собственный, а не взят напрокат. В прошлом году он ходил со своей предыдущей девушкой на все вечера для дебютанток в городе. Эта девушка, с которой он встречался до Ланы, была родственницей человека, который изобрел полиэтиленовые пакеты, в которые в магазине складывают овощи и фрукты. Вернее, он придумал не сами пакеты, а надпись: «Открывать здесь», чтобы все знали, с какой стороны пытаться открыть. Джош говорит, эти два слова принесли тому парню полмиллиарда долларов.

Не знаю, зачем он мне это рассказывал. Или я должна восхищаться чем-то, что сделал отец его бывшей подружки? По правде говоря, Джош ведет себя не очень чутко.

Однако он очень хорошо повел себя с моими родителями. Войдя в квартиру, он подарил мне букетик для корсажа (десять крошечных роз, связанных вместе розовой ленточкой, совершенно потрясающий букетик, наверное, Джош заплатил за него долларов десять, не меньше, только я не могу не думать о том, что он выбирал его для другой девушки, в платье другого цвета) и поздоровался с папой за руку. Он сказал:

— Рад с вами познакомиться, Ваше Высочество.

Услышав такое, мама очень громко захохотала. Иногда она ведет себя так, что неловко становится. Потом Джош повернулся к ней и говорит:

— А вы мать Миа? Бог мой, а я уж было подумал, что вы ее сестра.

Он сказал ужасную глупость, но мама, кажется, ему поверила. Когда Джош пожимал ей руку, она покраснела! Видно, я не единственная женщина из рода Термополис, которая поддалась чарам голубых глаз Джоша Рихтера.

Папа кхекнул и стал задавать Джошу всякие вопросы: на какой машине он приехал (на отцовском БМВ), куда мы собираемся (и так известно) и когда намерены вернуться (Джош сказал, что к завтраку). Это папе не понравилось. Тогда Джош спросил:

— Сэр, в какое время вы бы хотели, чтобы мы вернулись?

«Сэр!» Джош Рихтер назвал моего папу «сэр»!

Папа посмотрел на Ларса и сказал:

— Самое позднее — в час ночи.

По-моему, это с его стороны очень мило, потому что обычно мне положено возвращаться в одиннадцать, даже в выходные. Конечно, если учесть, что со мной будет Ларс и что со мной совершенно ничего не может случиться, не очень-то хорошо с его стороны не разрешить мне вернуться, когда я захочу. Но бабушка мне говорила, что принцесса должна уметь пойти на компромисс, и я промолчала.

Потом папа задал Джошу еще несколько вопросов, например, куда он собирается поступать после школы (Джош еще не решил, но собирается подать заявку во все колледжи Лиги плюща[17]), что он собирается изучать (Джош сказал, что бизнес). Тогда мама спросила, чем ему не нравится гуманитарное образование, на что Джош ответил, что на самом деле он хочет получить специальность, которая гарантировала бы ему доход не меньше восьмидесяти тысяч долларов в год, а мама сказала, что в жизни существуют и более важные вещи, чем деньги. Тут я закричала:

— Боже, посмотрите на часы!

Я схватила Джоша за руку и потащила за дверь. Джош, Ларс и я спустились к машине отца Джоша, Джош открыл для меня переднюю дверь. Тут Ларс предложил, чтобы машину повел он, тогда мы с Джошем можем сесть вдвоем на заднее сиденье. Наверное, это было очень мило со стороны Ларса, но, когда мы с Джошем сели на заднее сиденье, оказалось, что нам совершенно не о чем разговаривать. То есть Джош, конечно, сказал что-то типа «Ты в этом платье очень красивая», а я сказала, что мне нравится его смокинг и поблагодарила за цветы, а после этого мы молчали примерно кварталов двадцать.

Честное слово. Мне было так неудобно! Я имею в виду, что меня не так часто приглашают мальчики, но с теми, с кем я все-таки встречалась, у меня никогда не было такой проблемы. Майкл Московитц, например, так тот просто рта не закрывает. Не понимаю, почему Джош ничего не говорил, совсем ничего. Я уж думала, не спросить ли его, с кем бы он хотел остаться на Земле, если бы настал конец света и если бы он мог выбирать между Уайноной Райдер и Николь Кидман, но потом решила, что недостаточно хорошо его знаю, чтобы задавать такие личные вопросы.

В конце концов Джош сам прервал молчание. Он спросил, правда ли, что моя мама встречается с мистером Джанини. Вообще-то мне следовало догадаться, что это станет известно, может быть, не так скоро, как то, что я принцесса, но рано или поздно обязательно всплывет. Я ответила, что да, правда, тогда Джош стал спрашивать, на что это похоже.

Я почему-то не смогла рассказать ему, что видела мистера Джанини в нашей кухне в одних трусах, мне показалось, что это будет… Не знаю, короче, не смогла, и все. Разве это не смешно? Майклу Московитцу, например, я запросто об этом рассказала, хотя он даже не спрашивал. Но Джошу не смогла, даже при том, что он смотрел мне в душу своими голубыми глазами и все такое прочее. Ну не странно ли?

Мы снова молчали. Наконец, наверное через миллион кварталов, мы подъехали к ресторану. Ларс передал машину служащему ресторана, и мы с Джошем вошли внутрь. Ларс обещал, что не будет с нами есть, а просто встанет у дверей и будет смотреть на всех, кто входит, суровым взглядом, прямо как Арнольд Шварценеггер. Оказалось, что в зале нас ждала вся свита Джоша. Не знаю толком почему, но я этому даже обрадовалась. Наверное, меня немного пугала перспектива сидеть еще час вдвоем с Джошем и молчать.

Но, слава богу, за большим длинным столом сидели все ребята его команды со своими подружками из команды болельщиц, оставалось только два свободных места во главе стола — для Джоша и меня.

Должна сказать, все вели себя очень мило. Девушки хвалили мое платье и спрашивали, как мне живется в качестве принцессы, каково это, проснуться утром и увидеть свою фотографию на обложке «Пост», ношу ли я когда-нибудь корону и все такое. Они все гораздо старше меня, некоторые учатся в выпускном классе, так что они уже совсем взрослые. Никто из них не заикнулся насчет моей плоской груди и не сказал еще какую-нибудь гадость, что бы обязательно сделала Лана, если бы она была здесь. Но с другой стороны, если бы здесь была Лана, здесь бы не было меня.

Больше всего меня поразило, что Джош заказал шампанское и никто не усомнился в его удостоверении личности, которое, конечно, было фальшивым. На столе и так уже стояло три бутылки, а Джош все заказывал и заказывал новые, потому что отец на этот вечер дал ему платиновую карточку «Америкэн экспресс». У меня это просто в голове не укладывалось. Неужели официанты не видели, что ему всего восемнадцать, а большинство ребят за нашим столом еще моложе?

А о чем думал сам Джош, напиваясь шампанским? Что, если бы с нами не было Ларса? Неужели Джош сел бы за руль отцовского БМВ в стельку пьяным? Поразительная безответственность! А ведь Джош считается лучшим учеником, ему доверят честь произнести прощальную речь при вручении дипломов!

А потом, не спросив моего мнения, Джош заказал обед для всего стола: всем филе-миньон. Наверное, это очень любезно с его стороны и все такое, но я не ем мяса и не стану его есть даже ради самого чуткого мальчика на свете. Но Джош даже не заметил, что я не притронулась к еде. Чтобы не остаться голодной, мне пришлось налегать на салат и хлеб.

Может, тайком выскользнуть из туалета, подойти к Ларсу и попросить его привезти что-нибудь овощное из «Изумрудной планеты»?

Интересно, что чем больше Джош выпивал шампанского, тем чаще он ко мне прикасался. Например, он все время клал руку на мое колено под столом. Сначала я думала, что это вышло случайно, но он сделал это в общей сложности четыре раза. А в последний раз еще и сжал мое колено!

Не думаю, что он пьяный в полном смысле этого слова, но он явно держится дружелюбнее, чем в машине по дороге сюда. Может быть, он просто чувствовал себя скованно, когда Ларс сидел совсем рядом, на переднем сиденье?

Ладно, кажется, пора выходить из туалета. Жалко только, что Джош меня заранее не предупредил, что мы встретимся с его друзьями, тогда я могла бы пригласить Тину Хаким Баба с ее парнем или даже Лилли с Борисом. Тогда мне, по крайней мере, было бы с кем поговорить.

Ладно, что толку теперь об этом думать.

Почему?

Почему??

Почему???

Не могу поверить, что это происходит со мной! Я вообще не могу поверить, что это происходит на самом деле!

НУ ПОЧЕМУ, ПОЧЕМУ Я? Почему такие вещи всегда происходят только со мной???

Сейчас попытаюсь вспомнить, что бабушка говорила насчет поведения в кризисных ситуациях, потому что сейчас я явно нахожусь в кризисной ситуации. Я стараюсь дышать, как учила бабушка: вдох через нос, выдох через рот. Вдох через нос, выдох через рот…

КАК ОН МОГ СДЕЛАТЬ ЭТО СО МНОЙ??? КАК, КАК, КАК?????!!!

Честное слово, я готова просто разорвать его дурацкую физиономию. В конце концов, за кого он себя принимает? Вы знаете, что он сделал? Представляете, что он сделал? Сейчас я вам расскажу, что он сделал.

После того как мы усидели девять (девять!) бутылок шампанского — практически по одной на человека, за исключением меня, я выпила всего пару глотков, а это значит, что кто-то выпил и мою бутылку, — Джош и его друзья наконец решили, что пришло время двинуться на танцы. Да уж, пришло. Танцы начались всего лишь ЧАС назад. Мы собрались как раз «вовремя»!

Значит, мы вышли и стали ждать, пока служащий ресторана подгонит машину. Джош обнял меня за плечи, это было очень кстати, потому что мне было холодно в платье без рукавов, у меня, правда, была еще накидка, но она совсем тоненькая и прозрачная, как вуаль. Так что я была рада, что Джош обнял меня своей теплой рукой, и думала, что, может, все еще будет хорошо. Джош занимается греблей, так что руки у него очень сильные и мускулистые. Одно только плохо: от Джоша не так уж приятно пахнет, совсем не так, как от Майкла Московитца, от которого всегда пахнет мылом. Такое впечатление, что Джош принял ванну из туалетной воды «Драккар Нуар», а она, оказывается, в больших количествах пахнет довольно противно. Мне было даже трудно дышать. Но неважно. Несмотря на все это, я думала, что все, в сущности, не так уж плохо. Да, Джош не посчитался с тем, что я вегетарианка, но ведь любой может ошибиться, вы знаете. Зато мы придем на танцы, Джош снова заглянет мне в душу своими удивительными голубыми глазами, и все будет хорошо.

Господи, как же я ошибалась!

Во-первых, перед школой скопилась такая уйма машин, что мы едва смогли подъехать. Поначалу я не могла понять, в чем дело. Да, конечно, в субботний вечер перед школой имени Альберта Эйнштейна могло скопиться много машин, но чтобы столько… Я хочу сказать, это ведь всего-навсего школьный вечер. В Нью-Йорк-Сити у большинства детей вообще нет своих машин. Из тех, кто собрался на вечер, мы, наверное, единственные подъехали к школе на машине.

А потом я поняла, откуда такое столпотворение. Повсюду стояли фургоны телестудий и машины репортеров. Почти каждый шаг от улицы до школы освещали эти большущие яркие лампы. Повсюду снова репортеры, они дымили сигаретами, говорили по мобильным телефонам и чего-то ждали.

Чего они ждали?

Как выяснилось, меня.

Как только Ларс увидел софиты, он стал очень цветисто ругаться на каком-то языке, точно не на французском и не на английском, не знаю на каком, но по голосу было ясно, что он именно ругается. Я наклонилась вперед и спросила:

— Как они могли узнать? Откуда? Неужели им сказала бабушка?

Знаете, я не думаю, что это сделала бабушка правда, не думаю. Она просто не могла — после нашего разговора. Я бабушке четко объяснила, как я к этому отношусь. Я ей сделала внушение, как нью-йоркский полицейский наперсточнику. Я уверена, что бабушка никогда, никогда больше не наведет на меня репортеров без моего согласия.

Но репортеры были здесь, значит, кто-то им сообщил, и если это была не бабушка, то кто?

Джоша все эти телекамеры, софиты и все такое ничуть не смутили.

— Ну и что из этого, — сказал он. — Ты должна была уже к этому привыкнуть.

Ну да, как же. Я вам расскажу, как я к этому привыкла. Так привыкла, что при одной мысли о том, чтобы выйти из машины навстречу этим репортерам, пусть даже в обнимку с самым классным парнем из нашей школы, мне становилось так плохо, что я боялась, как бы меня не вывернуло наизнанку всем этим салатом и хлебом.

— Не дрейфь, — сказал Джош, — пусть Ларс припаркует машину, а мы с тобой совершим марш-бросок до школы.

Ларсу такой вариант совсем не понравился.

— Нет, так дело не пойдет. Лучше ты припаркуешь машину, а мы с принцессой добежим до школы.

Но Джош уже открывал дверь со своей стороны, держа меня за руку.

— Ну, давай, — сказал он, — живешь только раз.

Он первый вышел из машины и потянул меня за собой. И я, как последняя дура, ему позволила. Именно так и было. Я позволила ему вытащить меня из машины, потому что его рука, державшая мою, казалась такой большой, теплой, такой надежной, было так приятно чувствовать себя под его защитой.

«Подумаешь, — говорила я себе, — ну что такого может случиться? Ну ослепят меня несколько фотовспышек, и что с того? Мы просто совершим марш-бросок до школы, как сказал Джош. Все будет хорошо».

Поэтому я сказала Ларсу:

— Все нормально, Ларс, поставь машину, а мы с Джошем пойдем вперед и скроемся в школе.

Ларе попытался возразить:

— Нет, принцесса, погоди…

Это было последнее, что я от него слышала, во всяком случае, в этот раз, потому что к этому времени мы с Джошем вышли из машины и Джош захлопнул за нами дверь. И тут вдруг все эти репортеры и фотографы побросали свои сигареты, перестали говорить по мобильным телефонам, поснимали крышки со своих объективов и разом накинулись на нас с криками:

— Это она, это она!

Джош потянул меня за собой вверх по лестнице, и я даже засмеялась, потому что мне все это впервые показалось смешным. Повсюду сверкали фотовспышки, слепя мне глаза, поэтому, когда мы бежали, я видела только ступени у себя под ногами. Я полностью сосредоточилась на том, чтобы приподнимать подол платья, иначе я могла споткнуться и упасть, мне пришлось целиком довериться руке, которая держала мою руку и вела меня вперед. Из-за того что я ни черта не видела, я полностью зависела от Джоша. Внезапно он остановился. Я подумала, что он сделал это потому, что мы дошли до дверей. Я думала, что мы стоим, потому что Джош открывает передо мной дверь. Сейчас-то я понимаю, как это глупо, но тогда я именно так и думала. Мне было видно двери: мы стояли прямо перед ними. Репортеры смотрели на нас снизу, с лестницы, выкрикивали какие-то вопросы и фотографировали. Какой-то обормот завопил:

— Поцелуй ее, поцелуй ее!

Думаю, можно не объяснять, что это меня смутило. Поэтому вместо того, чтобы поступить по-умному, то есть открыть дверь самой и скрыться в школе, где я была бы в безопасности, где не было репортеров и никто не орал «Поцелуй ее!», я просто стояла, как законченная идиотка, и ждала, когда Джош откроет дверь.

А потом… Не знаю точно, что и как произошло дальше, помню только, что Джош снова обнял меня за плечи, притянул к себе и вдруг его рот впился в мой. Клянусь, ощущение было именно таким.

Он просто впился в мой рот, вспышки засверкали все разом, но, честное слово, это было совсем не так, как описывается в Тининых любовных романах. В тех книжках, когда мальчик целует девочку, у нее в глазах вспыхивает разноцветный фейверк и все такое. Я на самом деле видела огни, только это был никакой не фейерверк, а вспышки фотоаппаратов. Все, абсолютно все снимали первый поцелуй принцессы Миа.

Честное слово, я не шучу, как будто мало того, что это был мой первый поцелуй. Надо же было такому случиться, что мой первый поцелуй фотографировали корреспонденты «Тин пипл».

В книжках, которые так любит Тина, есть еще кое-что: когда девушка целуется в первый раз, у нее внутри разливается приятное тепло, ей кажется, что парень вытягивает из нее душу. Ничего подобного я не почувствовала, просто ничего мало-мальски похожего. Я чувствовала только смущение и неловкость. Честно говоря, ощущать, как меня целует Джош Рихтер, было не особенно приятно. Ощущение было какое-то странное, и только. Было очень странно чувствовать, как парень стоит рядом и прижимается своим ртом к моему. Вообще-то, если учесть, как часто я думала о том, что Джош — самый лучший парень на свете, я должна была бы хоть что-то почувствовать, когда он меня поцеловал. Но я чувствовала только смущение и ничего больше.

И, как в машине, когда мы ехали к ресторану, я все время ждала, когда же это кончится. У меня в голове вертелись только такие мысли: «Ну когда же он закончит? Правильно ли я все делаю? В кино, когда герои целуются, они поворачивают головы из стороны в сторону, может, мне тоже надо поворачивать голову?»

И вот, когда я уже думала, что не выдержу больше ни минуты, что умру от смущения прямо здесь, на ступенях средней школы имени Альберта Эйнштейна, Джош поднял голову, помахал репортерам рукой, открыл дверь и втолкнул меня внутрь школы. А здесь стояли и смотрели на нас абсолютно все, кого я знаю, все до одного, богом клянусь. Кроме шуток. Здесь были Тина с ее парнем из Тринити-колледжа, Дэйвом, оба смотрели на меня как-то ошарашенно. Здесь были Лилли с Борисом, и в кои-то веки у Бориса не было заправлено в брюки ничего, что не должно быть заправлено. На самом деле он выглядел даже симпатичным, конечно, на свой лад, как «ботаник» и гениальный музыкант. А Лилли была в прекрасном белом платье с блестками и с белыми розами в волосах. Здесь были Шамика и Линг Су со своими парнями и еще куча других ребят, которых я, наверное, знала, но без школьной формы не узнавала. Все смотрели на меня с одним и тем же выражением, примерно таким же, как у Тины, — полного изумления.

А еще тут был мистер Дж. Он стоял рядом с билетной будкой перед входом в кафе, где проходили танцы. Он выглядел еще более ошарашенным, чем кто бы то ни было. Ну, может, кроме меня. Должна признаться, из всех присутствующих я пребывала в состоянии самого сильного шока. Джош Рихтер только что меня ПОЦЕЛОВАЛ. Меня только что поцеловал ДЖОШ РИХТЕР. Джош Рихтер только что поцеловал МЕНЯ.

Я не забыла упомянуть, что он поцеловал меня в губы?

Ах да, и еще одна деталь: он поцеловал меня перед репортерами из «Тин пипл».

И вот я стою здесь, и на меня все смотрят, а снаружи еще слышны крики репортеров, а из кафе слышится «тумп, тумп, тумп» — это басы нашей акустической системы отбивают ритм хип-хопа — уступка нашим ученикам, выходцам из Латинской Америки. И тут у меня в голове начинают медленно поворачиваться колесики, и эти колесики выстукивают:

Он тебя подставил.

Он пригласил тебя на танцы только для того, чтобы его фотография попала в газеты.

Это он известил репортеров, что сегодня ты будешь здесь.

Пожалуй, Джош и с Ланой-то порвал только для того, чтобы иметь возможность хвастаться перед друзьями, что встречается с девушкой, которая стоит триста миллионов долларов. До тех пор, пока твоя фотография не попала на обложку «Пост», он тебя даже не замечал. Лилли была права: в тот раз, в «Байджлоуз», когда он тебе улыбнулся, у него и впрямь было расстройство зрения. Наверное, он думает, что, если он станет парнем принцессы Дженовии, это увеличит его шансы попасть в Гарвард, или куда там еще он собрался.

А я-то, как последняя дура, на это купилась.

Здорово, нечего сказать, просто класс.

Лилли считает, что я не умею настоять на своем. Ее родители считают, что я склонна загонять проблемы внутрь, копить все в себе и боюсь конфронтации. То же самое говорит и мама. Вот почему она дала мне этот блокнот, она надеялась, что я смогу хоть как-то выплеснуть наружу то, что не могу сказать ей. Если бы в свое время не выяснилось, что я принцесса, наверное, я бы до сих пор была такой, как они говорят, то есть не умела настоять на своем, копила бы все в себе, боялась конфронтации и все такое. Прежняя я, наверное, никогда бы не сделала того, что я сделалa дальше. Но я, новая, повернулась к Джошу и спросила:

— Зачем ты это сделал?

Джош в это время хлопал себя по карманам, пытаясь найти билеты на вечер, чтобы предъявить их дежурным.

— Что сделал?

— Поцеловал меня вот так, перед всеми.

Наконец Джош нашел билеты в бумажнике.

— Не знаю, — сказал он. — Разве ты не слышала? Они кричали и требовали, чтобы я тебя поцеловал. Я так и сделал. А что?

— А то, что я от этого не в восторге.

— Не в восторге? — Джош, кажется, растерялся. — Ты хочешь сказать, что тебе не понравилось?

— Да, — говорю я. — Именно это я и имею в виду, мне не понравилось. Совсем не понравилось. Я, видишь ли, понимаю, что ты поцеловал меня не потому, что я тебе нравлюсь. Ты поцеловал меня только потому, что я — принцесса Дженовии.

Джош посмотрел на меня так, как будто у меня крыша съехала.

— Но это же бред сумасшедшего, — сказал он, — ты мне нравишься, даже очень.

— Я не могу тебе «очень нравиться», это невозможно. Ты меня даже не знаешь толком. Я думала, ты для того и пригласил меня на вечер, чтобы узнать получше, но ты даже не попытался это сделать. Оказывается, тебе всего лишь хотелось увидеть свою фотографию на обложке «Экстры».

В ответ Джош засмеялся, но я заметила, что он избегает смотреть мне в глаза. Глядя в пол, он спросил:

— Я тебя не знаю? Что ты хочешь этим сказать? Конечно, я тебя знаю.

— Ничего подобного. Если бы ты меня знал, ты бы никогда не заказал мне на обед говядину.

Я услышала, как по рядам моих знакомых прошел ропот. Наверное, они поняли, какую серьезную ошибку допустил Джош, даже если он сам этого не понимал. Но он тоже услышал их реакцию, и его следующие слова были обращены не только ко мне, но и к ним.

— Я заказал девушке говядину, ну и что из этого? — Он развел руками, словно говоря: «Вот он я, весь перед вами». — Разве это преступление? Между прочим, это было не что-нибудь, а филе-миньон.

— Послушай, ты, социопат, — сказала Лилли самым злобным голосом, каким только могла, — Миа вегетарианка.

Кажется, это известие не очень расстроило Джоша. Он только пожал плечами и заметил:

— Ну, ошибся, ну, бывает.

Он повернулся ко мне и как ни в чем не бывало сказал:

— Потанцуем?

Но я не собиралась танцевать с Джошем. Я вообще не собиралась никогда больше ничего делать вместе с Джошем. Мне не верилось, что после всего, что я ему наговорила, он мог подумать, что я соглашусь с ним танцевать. Видно, этот парень действительно социопат. Как мне только в голову могло прийти, что он способен заглянуть мне в душу? Как???

Мне стало все противно, и я сделала единственное, о может сделать девушка в такой ситуации: я повернулась к Джошу спиной и пошла прочь.

Вот только выйти из школы я не могла, если, конечно, не хотела, чтобы репортеры сфотографировали меня крупным планом, всю в слезах, поэтому мне оставалось только одно — скрыться в женском туалете.

До Джоша наконец дошло, что я дала ему от ворот поворот. К тому времени к школе подкатили все его дружки. Они как раз входили в двери, когда Джош развел руками и с кислой миной пробормотал:

— Черт, это был всего лишь поцелуй!

Я круто повернулась:

— Это был не просто поцелуй! — Я по-настоящему разозлилась. — Может, ты и хотел представить дело так, будто это был просто поцелуй. Но мы с тобой оба понимаем, что это было: рекламная акция. И ты запланировал ее еще тогда, когда увидел мой снимок в «Пост». Что ж, Джош, спасибо тебе, конечно, но я могу сделать себе рекламу без твоей помощи. Ты мне не нужен.

Потом я протянула руку к Ларсу за дневником, взяла его и гордо удалилась в туалет. Где и сижу сейчас, записывая все это.

Господи боже, вы можете в это поверить? Я хочу сказать, что я впервые в жизни поцеловалась, это был мой самый первый поцелуй, а на следующей неделе он попадет во все газеты и молодежные журналы по всей стране. Пожалуй, фотографию могут напечатать и некоторые международные издания, например «Мэджести», который следит за жизнью молодых членов королевских семей Великобритании и Монако. Как-то раз они посвятили целую статью гардеробу Софии, жены принца Эдварда, оценив каждую вещь по десятибалльной шкале. Статья так и называлась; «На свет из гардеробной». Пожалуй, недалеко то время, когда «Мэджести» начнет следить и за мной, станет оценивать мой гардероб и моих мальчиков. Интересно, какую подпись они дадут под нашей с Джошем фотографией? «Юная принцесса влюбилась»?

Б-р-р!!!

Самое смешное во всем этом то, что я нисколечко не влюблена в Джоша Рихтера. То есть это, конечно, было бы неплохо — кого я пытаюсь обмануть, это было бы здорово! — иметь мальчика. Иногда мне кажется, что со мной что-то не в порядке, раз у меня до сих пор нет ни одного. Но суть в том, что по мне лучше уж совсем не иметь друга, чем иметь такого, кому я нужна только из-за денег, или только потому, что мой папа — принц, или еще по какой-нибудь причине такого типа, а не сама по себе, потому что я ему просто нравлюсь.

Конечно, теперь, когда все знают, что я принцесса, будет довольно трудно определить, кому из мальчиков нравлюсь я сама, а кому — моя корона. По крайней мере, хорошо, что я раскусила Джоша до того, как дело зашло слишком далеко.

И как он только мог мне нравиться? У него ко мне чисто потребительское отношение. Он меня просто использовал! Он нарочно причинил боль Лане, а потом попытался использовать меня в своих целях. А я-то ему подыграла, как последняя дурочка, пошла у него на поводу, как глупый щенок.

Что же мне делать? Когда папа увидит фотографию, он на стенку полезет от ярости. Мне ни за что не удастся ему объяснить, что я в этом не виновата. Вот если бы я дала Джошу под дых перед репортерами, тогда папа, может, еще и поверил бы, что я в этом не участвовала… А может, и тогда не поверил бы. Теперь меня никогда, никогда не отпустят на свидание с мальчиком.

Под дверью моей кабинки показались чьи-то туфли. Кто-то пришел со мной поговорить.

Это Тина. Тина спрашивает, все ли со мной в порядке. Она не одна, с ней кто-то еще. Боже, я узнаю эти туфли! Это туфли Лилли! Лилли пришла с Тиной узнать, все ли со мной в порядке!

Лилли действительно снова со мной разговаривает. Она меня больше не критикует, не возмущается моим поведением. Она через дверь просит у меня прощения за то, что смеялась над моей прической, и признает, что вела себя слишком по-командирски. Лилли говорит, что знает за собой такой недостаток, что у нее пограничное психическое состояние, проявляющееся в повышенной авторитарности, и что теперь она будет следить за собой и постарается не указывать всем и каждому, и в особенности мне, как им жить и что делать.

Вот это да! Лилли признает, что была в чем-то не права! Ушам своим не верю. Этого просто не может быть!

Они с Тиной хотят, чтобы я вышла из кабинки и пошла с ними в зал. Но я им сказала, что не хочу. Мне будет очень неловко: все вокруг парочками, а я, как дура, буду болтаться одна.

А Лилли и говорит:

— Ну, с этим как раз все в порядке, тебе не придется быть одной. Здесь Майкл, и он весь вечер, как дурак, болтается один.

Майкл Московитц пришел на школьный вечер? Не может быть! Он никогда никуда не ходит, кроме как на лекции по квантовой физике и все такое!

На это стоит взглянуть своими глазами.

Я выхожу из туалета.

Потом допишу.

Я только что проснулась от самого странного на свете сна. Мне приснилось, что мы с Лилли больше не в ссоре, что она подружилась с Тиной, что Борис Пелковски, когда при нем нет его скрипки, оказался, в сущности, не таким уж плохим парнем, что мистер Джанини сообщил, что за девятую неделю он сможет повысить мне оценку до тройки, что мы с Майклом Московитцем танцевали медленные танцы, что Иран бомбил Афганистан, поэтому все газеты пишут только о начале войны, и фотография, на которой я целуюсь с Джошем, не попала ни в газеты, ни даже в выпуски новостей.

Но это был не сон. Все это происходило не во сне, а на самом деле!

Сегодня утром я проснулась оттого, что моему лицу стало мокро. Я открыла глаза и увидела, что лежу во второй кровати в комнате Лилли, а мое лицо лижет шелти ее брата. Честное слово! Этот пес всю меня обслюнявил.

А мне было все равно. Ну и пусть Павлов мажет меня слюнями, если ему так хочется! Главное, что моя лучшая подруга снова со мной дружит! Я больше не заваливаю алгебру! Папа не убьет меня за то, что я целовалась с Джошем Рихтером!

Ах да, и еще, кажется, я немного нравлюсь Майклу Московитцу.

Я так счастлива, что даже с трудом пишу.

Когда вчера вечером я выходила из школьного туалета с Лилли и Тиной, кто бы мог подумать, что впереди меня ждет такое счастье. Из-за этой истории с Джошем я была в жутенной депрессии, да, в жутенной — правда, хорошее слово? Я подцепила его у Лилли.

Но когда я вышла из туалета, Джош исчез. Позже Лилли мне рассказала, что, после того как я его публично отчитала и гордо удалилась в женский туалет, Джош пошел танцевать и казалось, что его все это не особенно задело. Что было дальше, Лилли точно не знала, потому что мистер Дж. попросил ее и Тину зайти в туалет и узнать, как там я. (Очень мило с его стороны, правда?) Но я догадываюсь, что Ларс применил к Джошу особый нервно-паралитический газ или еще что-нибудь в этом роде, потому что, когда я увидела Джоша в следующий раз, он сидел, упав на экспозицию островов Тихого океана и уткнувшись лбом в модель вулкана Кракатау. За весь вечер он так и не пошевелился. Мне только сейчас пришло в голову, что, может, это из-за выпитого шампанского.

Как бы то ни было, Лилли, Тина и я присоединились к Борису и Дэйву — кстати, Дэйв очень славный парень, хотя он и учится в Тринити, — и Шамике с ее парнем, Аланом, и Линг Су с ее парнем, Клиффордом. Мы все устроились возле столика, который они немного расчистили. Это был столик Пакистана. Выставка, которую спонсировал экономический клуб, показывала падение сбыта риса. На столе лежали маунды (это пакистанская мера веса) риса. Короче говоря, мы отодвинули часть этих рисовых гор в сторону и сели прямо на стол, чтобы все видеть.

Вдруг, откуда ни возьмись, появился Майкл. В смокинге, который мама его заставила купить ко дню совершеннолетия его двоюродного брата Стива, он выглядел свежим, как молодой месяц. Забавное выражение, правда? Я подцепила его у Майкла. Майклу и правда не к кому было приткнуться. Директриса Гупта заявила, что Интернет — это не культура, поэтому компьютерному клубу не разрешили оформить отдельный стол, и тогда ребята из клуба из принципа бойкотировали Праздник многообразия культур.

Но Майкл, похоже, наплевал на решение компьютерного клуба, хотя он у них и казначей. Он сел рядом со мной и стал спрашивать, как я. Потом мы немного посмеялись на тему, что команда болельщиц не демонстрирует никакого многообразия культур, потому что они все явились одетыми почти одинаково, в обтягивающих черных платьях от Донны Каран. Потом кто-то завел разговор про «Стар Трек», мы стали обсуждать серию про путешествие в глубокий космос и заспорили, есть ли кофеин в кофе, приготовленном репликатором. Майкл утверждал, что все, что выходит из репликатора, готовится из отходов, поэтому, если заказать, к примеру, фруктовое мороженое, может оказаться, что оно приготовлено из мочи, из которой удалены микробы и загрязнения. Всем стало противно, но тут музыка сменилась, заиграли медленный танец, и все встали со стола и попели танцевать. Все, кроме меня и Майкла, конечно. Мы остались сидеть между гор риса.

Между прочим, это было не так уж плохо, потому что у нас с Майклом никогда не кончались темы для разговора, не то что с Джошем. Некоторое время мы еще спорили насчет репликатора, потом заспорили о том, кто лучше как командир: капитан Пикард или капитан Кирк. В это время к нам подошел мистер Джанини и спросил, как я себя чувствую.

Я ответила, что прекрасно, и тут он мне говорит, что рад это слышать и что, кстати, по итогам моих последних оценок за упражнения, которые он мне каждый день задает, у меня по алгебре вместо двойки выходит тройка, с чем он меня и поздравляет и желает и дальше продолжать трудиться так же упорно.

Но я сказала, что своими успехами в математике обязана Майклу. Это он учил меня не писать алгебру в этом дневнике, записывать строчки аккуратнее и отчеркивать числа, которые я занимаю при делении. Майкл смутился и стал говорить, что он тут ни при чем, но мистер Джанини не слышал: он поспешил к группе готов,[18] чтобы отговорить их устраивать демонстрацию протеста. Организаторы вечера не разрешили им выставить стол, посвященный последователям культа сатаны, и готы решили, что это несправедливо.

Заиграла быстрая музыка, все вернулись с площадки, мы сели рядом и заговорили про передачу Лилли. Тина Хаким Баба решила стать ее продюсером. Мы узнали, что Тине выдают на карманные расходы пятьдесят долларов в неделю, теперь она будет не покупать книги, а брать их в библиотеке, а деньги сможет вкладывать в продвижение передачи «Лилли рассказывает все, как есть». Лилли спросила, не соглашусь ли я стать гостьей ее следующей передачи под названием «Новая монархия: члены королевских семей, которые опровергают стереотипы».

Я пообещала ей эксклюзивные права на свое первое публичное интервью, если она пообещает спросить о моем отношении к мясной промышленности.

Потом снова заиграли медленный танец, и все снова встали и пошли танцевать. Мы с Майклом снова остались сидеть среди риса. Я собиралась спросить у него, с кем бы он хотел остаться вдвоем, если бы Армагеддон уничтожил все остальное население: с Баффи — Истребительницей вампиров, или с маленькой ведьмой Сабриной, но не успела: он спросил, не хочу ли я потанцевать. Я так удивилась, что согласилась не раздумывая. И вот не успела я и глазом моргнуть, как впервые в жизни танцевала с мужчиной, который не является моим папой.

И это был медленный танец!

Медленные танцы, они такие странные… На самом деле это даже не совсем танцы, двое просто стоят, обнимая друг друга, и просто переступают с одной ноги на другую под музыку. И кажется, при этом не полагается разговаривать. Во всяком случае, никто вокруг нас не разговаривал. Кажется, я понимаю почему: когда танцуешь медленный танец, тебя настолько поглощают всякие ощущения, что становится довольно трудно думать над словами. Это я к тому, что от Майкла очень приятно пахло чем-то вроде дорогого мыла, и вообще было приятно просто чувствовать его рядом. Бабушка выбрала для меня очень красивое платье и все такое, но я в нем немного замерзала, поэтому было очень приятно стоять так близко к Майклу, который был очень теплый, до того приятно, что я была почти не в состоянии что-нибудь говорить.

Наверное, Майкл чувствовал то же самое, потому что во время танца он тоже молчал, хотя, когда мы сидели за столом среди всего этого риса, у нас было так много тем для разговора, что мы оба болтали без умолку.

Как только песня закончилась, Майкл сразу заговорил снова. Он спросил, не хочу ли я тайского чаю со льдом со столика Таиланда или, может, чего-нибудь японского со стола клуба любителей японского анимэ. Для человека, который никогда не бывал ни на одном школьном мероприятии, за исключением собраний компьютерного клуба, Майкл проявлял удивительный энтузиазм. Он как будто наверстывал на этом вечере все, что упустил на остальных.

До конца вечера так и продолжалось: во время быстрых песен мы сидели и разговаривали, а под медленные танцевали. И, знаете, я сама не поняла, что мне больше понравилось: разговаривать с Майклом или танцевать с ним. И то, и другое было очень, как бы это сказать, интересно. Только, конечно, по-разному.

Когда вечер закончился, мы все загрузились в лимузин, который мистер Хаким Баба прислал за Тиной и Дэйвом. Фургоны телестудий к тому времени все разъехались, потому что стало известно про бомбардировку. Наверное, они поехали осаждать иранское посольство. Из лимузина я по сотовому позвонила маме и спросила, можно ли мне остаться переночевать у Лилли — именно туда мы все направлялись. Мама без единого вопроса разрешила, из чего я сделала вывод, что она уже поговорила с мистером Джанини и тот ввел ее в курс дела о событиях сегодняшнего вечера. Интересно, сказал он ей, что повысил мне оценку до тройки, или нет…

Если разобраться, он мог бы поставить мне и три с плюсом. Я проявила полное понимание в его отношениях с моей мамой, такая лояльность должна быть вознаграждена.

Кажется, мистер и миссис Московитц немного удивились, когда мы ввалились к ним в дом все вдесятером. Если считать с Ларсом и Вахимом, нас было даже двенадцать. Особенно они удивились, увидев Майкла: они вообще не заметили, как он выходил из своей комнаты. Однако они разрешили нам оккупировать гостиную. Мы играли в «Конец света» до тех пор, пока мистер Московитц не спустился к нам в пижаме и не сказал, что всем пора по домам, а ему пора спать, потому что у него рано утром тренировка с инструктором по тай-чи.

Все, кроме меня и Московитцев, попрощались и набились в лифт. Даже Ларса подбросили до «Плазы». Теперь, когда меня заперли на ночь, он мог считать себя свободным от обязанностей. Я взяла с него обещание, что он не расскажет папе про поцелуй. Он обещал не рассказывать, но с этими мужчинами никогда ничего не знаешь наверняка. У них есть свой собственный тайный язык. Я снова об этом вспомнила, когда увидела, как Ларс и Майкл прощаются, ударяясь ладонями поднятых рук, перед тем как Ларс уехал.

А вот что было самым удивительным за прошлую ночь. Я узнала, чем Майкл все время занимается в своей комнате. Он мне показал, но заставил поклясться, что я никому не расскажу, даже Лилли. Наверное, мне даже не стоило писать это в дневник — вдруг кто-нибудь его найдет и прочитает. Могу только сказать, что Лилли зря тратит время, восхищаясь Борисом Пелковски, гениальный музыкант есть в ее собственной семье.

И подумать только, Майкл за всю жизнь не брал ни одного урока музыки! Он научился играть на гитаре совершенно самостоятельно и сам пишет все свои песни. Он мне одну сыграл, она называется «Высокий стакан воды». Эта песня поется от лица мальчика, который влюблен в красивую девушку очень высокого роста, а она об этом даже не догадывается. Я предсказываю, что в один прекрасный день эта песня займет первое место в хит-параде «Биллборд». А Майкл Московитц когда-нибудь станет так же знаменит, как Пафф Дэдди.

Только когда все разошлись, я вдруг поняла, как сильно устала. День был очень, очень длинный. Я порвала с мальчиком, с которым у меня было всего одно, нет, даже не одно, а половина свидания. Такие вещи бывают очень тяжелы в эмоциональном отношении.

И все-таки утром я проснулась рано, как всегда бывает, когда я ночую у Лилли. Я лежала в кровати, рядом пристроился Павлов, и слушала, как внизу, на Пятой авеню, шумят машины. Шум транспорта был не очень громким, потому что у Московитцев в окнах установлены специальные шумопоглощающие пакеты. Лежала я, лежала и думала:

«Если разобраться, я очень счастливая девочка».

Некоторое время тому назад жизнь представлялась мне в довольно мрачном свете, но разве не удивительно, как хорошо все в конце концов устроилось, причем само собой?

Из кухни послышалась какая-то возня. Наверное, Майя уже там, готовит завтрак и разливает по стаканам апельсиновый сок без мякоти. Я собираюсь пойти к ней и спросить, не нужна ли какая помощь.

Сама не знаю почему, но я очень счастлива!

Похоже, для счастья нужно не так уж много, правда?

Сегодня вечером к нам в мансарду нагрянула бабушка с папой на буксире. Папа хотел узнать, как прошли танцы. Ларс ему ничего не рассказал! Господи, какой же он хороший! Я люблю своего телохранителя! А бабушка пришла, чтобы сообщить, что ей нужно уехать на неделю, поэтому наши уроки на некоторое время прекращаются. Она сказала, что ей пора нанести визит какому-то господину по имени Баден-Баден. Наверное, это друг другого господина с похожей фамилией, с которым бабушка одно время встречалась. У того тоже было двойное имя, Бутрос-Бутрос или что-то в этом роде.

Ну вот, даже у моей бабушки есть бойфренд!

Как бы то ни было, они с папой объявились у нас в мансарде без предупреждения. Видели бы вы выражение лица моей мамы! У нее был такой вид, как будто ее сейчас затошнит. Особенно когда бабушка начала было ее отчитывать за беспорядок в мансарде. (В последние дни у меня совсем не было времени на уборку.)

Чтобы отвлечь бабушкино внимание от мамы, я сказала, что провожу ее до лимузина, и по дороге рассказала ей все про Джоша, от начала до конца. Кажется, ей было интересно, наверное, потому, что в моем рассказе было все, что ей нравится: и репортеры, и классные парни, и поруганные сердца, и растоптанные чувства, и все такое.

Как бы то ни было, пока мы стояли на углу, прощаясь до следующей недели (представляете, целую неделю — никаких уроков принцессы! Всенародное ликование!), мимо проходил Слепой парень. Он шел по тротуару, постукивая своей тросточкой, остановился на углу и стал ждать, когда появится следующая жертва, которая согласится помочь ему перейти улицу. И представляете, бабушка попалась в его ловушку. Увидев его, она начала мне говорить:

— Амелия, подойди и помоги этому несчастному молодому человеку перейти улицу.

Я-то знала, что этого делать не стоит, поэтому я ответила:

— Ни за что.

Бабушка была потрясена.

— Амелия! Ты знаешь, что является одной из важнейших добродетелей принцессы? Ее неизменная доброта к незнакомым людям. А теперь иди и помоги этому молодому человеку.

Я опять говорю:

— Нет, бабушка, ни за что. Если ты думаешь, что ему так нужна помощь, помоги ему сама.

И бабушка, вся сгорбившись, — наверное, она решила продемонстрировать мне свою неизменную доброту, чтобы мне стало стыдно, — подошла к Слепому парню и фальшивым таким голосом говорит:

— Молодой человек, разрешите, я вам помогу…

Слепой парень тут же схватил ее за руку. Видно, ему понравилось то, что он ухватил, потому что дальше я услышала:

— О, мэм, спасибо вам огромное.

И они с бабушкой стали переходить Спринг-стрит.

Честное слово, я не думала, что Слепой парень попытается лапать мою бабушку, иначе я бы не позволила ей ему помогать. Я хочу сказать, бабушка давно уже не первой молодости, если вы понимаете, что я имею в виду. Не могу себе представить, чтобы какой-то парень, пусть даже незрячий, стал бы ее лапать. Но вдруг я услышала, как бабушка вопит что есть мочи. Ее водитель тут же бросился к ней на помощь. Но бабушка, оказывается, не нуждалась в помощи. Она врезала Слепому по физиономии своей сумочкой, да с такой силой, что сбила с него очки. Тут сразу стало ясно, что этот Слепой — вовсе не слепой.

И вот что я вам скажу: мне кажется, этот парень теперь не скоро отважится совершать прогулки по нашей улице.

После всех этих криков я почти с удовольствием вернулась домой, чтобы до конца дня делать домашнюю работу по алгебре. Мне нужно было побыть некоторое время в тишине и покое.

Игра в слова, напоминающая «Эрудит».

Персонажи телесериала.

Игра слов: Гринвич, искаженное от Гринвидж, звучит по-английски так же, как Green Witch, т. е. зеленая ведьма.

Район Манхэттена, один из самых интересных уголков Нью-Йорка.

Остров у северо-восточного побережья США, летний курорт, популярный у писателей и художников.

Ивана Трамп получила отель «Плаза» в результате развода с Дональдом Трампом.

Самый популярный магазин игрушек.

Комната в школе для внеклассной работы и приготовления уроков.

Сеть универмагов с низкими ценами.

Район в Нижнем Манхэттене, известный как центр авангардного искусства.

«Бергдорф Гудман» — очень дорогой нью-йоркский магазин.

Марка французского вина.

Персонаж популярного телесериала, основанного на реальных случаях из судебной практики.

Персонаж боевика.

Известные тележурналистки.

Ресторан в Центральном парке.

Восемь старейших и наиболее престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США.

Имеются в виду поклонники «готической» музыки.