Pope Brock

CHARLATAN

Под ножом, под обстрелом 15 сентября 1930

На демонстрацию прибыли все члены комиссии, кроме тех, что ехали на машине из Канзас-Сити – их задержала плохая дорога. Было почти одиннадцать, когда они наконец добрались до Милфорда – неприметного городка на берегах реки Репабликан, замечательного разве что выдающейся величины зданием почты.

На подъезде к клинике шофер занялся поиском прохладного места для парковки. Но таких мест не оказалось: то лето в Канзасе было самым жарким из всех со времен начала наблюдений. Вместо обычной картины густых зарослей кукурузы на мили окрест простиралась лишь растрескавшаяся, утыканная сухими стеблями земля – пустынная, если не считать редких и тощих, как тростинки, тополей. Скелет радиобашни ложился на голую землю тенями переплетов, и эти тени казались на ней точно нарисованными.

Хлопнула внутренняя дверь, и к прибывшим вышла с приветствиями пара сотрудников. В конференц-зале их уже ждали коллеги и, что было отраднее, лимонад.

Вскоре председатель Медицинского совета штата Канзас доктор Дж. Хассиг вместе с коллегами и репортерами, всего более двадцати человек, поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Вел группу Горациус Дуайт Осборн, правая рука руководителя клиники и воплощение, как казалось, собачьей преданности, ибо голову он неизменно наклонял только в одну сторону – правда, потому, что на другое ухо был глух.

Толпа двигалась по коридору. Когда доктора заглядывали в палаты, на их лицах отражалось сдержанное удивление. Может быть, зависть? (По свидетельству репортера, обстановка «по современности оборудования, удобству и роскоши превосходила те условия, в которых они привыкли работать у себя дома».) Шестнадцать отдельных палат были не похожи одна на другую: каждую украшали пухлый диван, жизнеутверждающие произведения искусства и разного рода безделушки, в чем, несомненно, проявился вкус миссис Бринкли. Из радиорепродукторов на тумбочках неслись мелодии кантри. Одним словом, гости наблюдали исключительный союз привлекательности и исцеляющего искусства. А то, что к тому времени прославленный врач Джон Р. Бринкли, доктор медицины, доктор философии, доктор естественных наук, член конгресса штата и прочее, выбрал в качестве медицинской мекки столь маленький городок, как Милфорд, делало атмосферу клиники еще душевнее.

Закончив осмотр клиники, группа вернулась на первый этаж, где задумчиво созерцала экспонаты так называемой комнаты трофеев, в которой доктор выставил часть анатомических редкостей из своего собрания.

Затем кто-то увидел в окно хозяина клиники: Столп Человечности, как прозвали его китайцы, направлялся к зданию. Быстрый, небольшого роста, с рыжеватой вандейковской бородкой, доктор Бринкли был в полном облачении и шапочке хирурга. Маску он держал в руке.

В холле нижнего этажа доктор обменялся рукопожатиями с некоторыми из гостей. Он казался совершенно спокойным – недоступное никакому давлению вместилище научной мысли. Конечно, он проводил свою знаменитую процедуру сотни раз, но никогда прежде перед такой выдающейся аудиторией.

Еще одно рукопожатие, приветственные и благодарные взмахи руки остальным, и доктор скрылся в операционной. Ассистент раздал стерильные халаты. Когда последняя тесемка была завязана, другой помощник распахнул дверь:

– Пожалуйста, сюда, джентльмены!

Началась толкотня. Двенадцать членов Медицинского совета штата плюс четверо хирургов-наблюдателей и, конечно, пресса – эти неотесанные, лишенные всяких представлений о манерах маргиналы – разом пытались протиснуться в зал, вместе с тем оставив достаточно места и для сотрудников Бринкли, и для человека на операционном столе, которого Бринкли тут же и представил собравшимся:

– Это мистер Икс.

Поднялся невнятный гул приветствий. Мистер Икс, в котором признали пятидесятипятилетнего местного почтальона, улыбался, но хранил молчание.

По знаку своего мужа миссис Бринкли, дама в очках и трапециевидном медицинском чепце, выступила вперед и сделала пациенту местную анестезию, дважды уколов его спину пониже талии. Другие ассистенты налаживали свет – крутили и направляли расположенные зонтиком над операционным столом лампы до тех пор, пока доктор не остался доволен результатом.

Затем помощник привел из подвала козла.

Почему этот козел находился в подвале, так и осталось без объяснений. Обычно животные содержались здесь в загонах на свежем воздухе, даже сейчас через открытое окно доносилось блеяние. Впрочем, значения это обстоятельство не имело, важно было лишь то, что именно этот трех-четырехнедельный козлик являлся личным выбором мистера Икс.

Дрожащее животное поставили на дополнительный столик – копытца козлика выбивали дробь. Миссис Бринкли придвинула стул и села у столика. Кончиками пальцев, только что обработанных антисептиком, она касалась разложенных на подносе блестящих инструментов. Рядом стояла медицинская сестра с ворохом марли.

Ассистент удерживал голову козла, в то время как жена доктора обрабатывала меркурохромом нижнюю часть козлиного брюха. А затем она взяла в руки маленькие ножнички.

По свидетельству кого-то из присутствующих, «по коридорам всего здания звенело громкое козлиное блеяние».

Медсестра протянула руки, и миссис Бринкли передала ей одно за другим яички козла. К тому времени как доктор закончил надевать резиновые перчатки, тестикулы козла, лежащие на сверкающей стали подноса, уже находились возле него.

Пациент лежал, слабо привязанный ремнями к операционному столу. Доктор Бринкли придирчиво осмотрел оба яичка, а затем натянул маску и приступил к работе.

«Никто из присутствовавших на этой необычнейшей из показательных операций по ее окончании не мог бы усомниться в том, что [Бринкли] обладает изрядным запасом хладнокровия», – писала «Канзас-Сити джорнал пост».

Кроме доктора Бринкли, возле самого стола находились доктора Нессельроде, Эджертон, Орр и Карр, четверо «официальных наблюдателей», задача которых заключалась в научно обоснованном докладе об увиденном. Мистер Бринкли, однако, позаботился и о том, чтобы все происходящее было хорошо видно каждому из присутствующих, и не забывал время от времени отрываться от работы, чтобы пояснить тот или иной шаг в операции, которую он определил как четырехступенчатую. Доктор Хассиг, дотошно записавший все манипуляции, указывает, что «сперва доктором были сделаны два разреза, через которые с помощью шприца он впрыснул пациенту примерно по два кубика полупроцентного раствора меркурохрома», после чего в «свободно висевшую ткань» были имплантированы и вшиты новенькие молодые козлиные тестикулы.

Вся процедура была рассчитана на десять минут. Через пятнадцать минут присутствующие стали переглядываться. Доктор Бринкли прекратил объяснения и сосредоточился на работе. Двадцать минут, тридцать… Хотя доктор и не выказывал признаков тревоги, но некоторые из наблюдавших почувствовали, как в виски им ударяет ужас при одном только смутном подозрении, что, может, пациент этот… Не следует ли вмешаться? Несомненно, ощущая некоторую неловкость, доктор на секунду приостановился, стянул с лица маску и одарил присутствующих ободряющей улыбкой.

Прошло добрых сорок пять минут, прежде чем доктор сделал последний стежок кетгутового шва и отошел от стола. Мистер Икс, немного качаясь, сел с помощью сестры и неловко свесил ноги со стола; его повело вправо, но ему помогли, и он, сделав несколько глубоких вдохов, сполз со стола и с достоинством крепко выпившего покинул помещение.

Доктор Бринкли снял маску. Объявив операцию успешной, он откровенно признался в случившихся по ходу дела неожиданных осложнениях и, не сказав об этом прямо, все же дал понять, что эти осложнения стали для него счастливым поводом продемонстрировать не только свое мастерство, но и находчивость, в других обстоятельствах так и оставшуюся бы невостребованной. «Если у кого-либо из вас, джентльмены, имеются пациенты, которые, как вы чувствуете, нуждаются в подобного рода манипуляции, – любезно заключил он, – мы будем рады произвести ее здесь».

Члены Медицинского совета штата Канзас поблагодарили его и попрощались, отправившись подкрепиться в «Бартел-Хаус», привокзальное заведение, находившееся неподалеку.

Спустя двое суток они единодушно отозвали лицензию доктора, лишив его возможности практиковать «ввиду грубой безнравственности и непрофессионализма его действий». Верховный суд Канзаса отклонил его апелляцию, нелестно охарактеризовав его как «пренебрегающего устоями эмпирика, чья практика находится вне зоны морали, что является весьма характерным для всякого рода самозванцев. Лицензиат преуспел в шарлатанстве, далеко превосходящем обычное мошенничество».

Надгробное слово произнесли в «Канзас-Сити стар»: «Супершарлатан из Милфорда потерпел крах».

Доверившись ему, люди трагическим образом оказались обмануты.

В годы, предшествующие Первой мировой войне, братья Райнхардт, Уиллис и Уоллес, владели целым рядом процветающих анатомических музеев – Лондонским медицинским институтом, Медицинским институтом Парижа, Гейдельберга, Копенгагена и прочими. Базируясь в Де-Мойне, Форт-Уэйне, Ист-Сент-Луисе и других городках Среднего Запада, эти предприятия занимались документированием и лечением «интимных мужских недугов». Большинство из них имело впечатляющие уличные витрины, экспонаты в которых, выставленные Райнхардтами, служили поводом для обсуждений их деятельности. Самый знаменитый экспонат, привезенный из Миннеаполиса, носил название «Умирающий Кастер[1]».

На этой роскошной трехмерной панораме он лежал, как святой Себастьян: его тело щетинилось стрелами, пронзившими его во всех направлениях. Краснокожие, трупы и грифы из гипса делали картину более зрелищной, но что заставляло прохожих толпиться возле витрины и буквально замирать перед ней на несколько минут – это медленное ритмичное дыхание Кастера. Люди смотрели до тех пор, пока и сами – что было неизбежно – не начинали дышать в унисон с героем панорамы. Хотя связь Кастера с проблемой импотенции могла быть лишь условно-метафорической, но у наиболее обеспокоенной части населения смысл изображения находил отклик: сила утрачена, юность прошла, но не все потеряно, выход еще есть. В этом здании даже индеец Желтые Волосы[2] может обрести надежду.

Смесь ужаса с надеждой продавалась хорошо. Витрина в Гэри, Индиана – ее Райнхардтам оформил тот же прозорливый художник по интерьерам мсье Бруйяр, – представляла собой диораму с фигурами доктора и медсестры, занятых спасением младенца, родившегося от отца-сифилитика. Задействован был и пыхтящий аппарат искусственного дыхания. Но одни только экспонаты, как бы искусно они ни были выполнены, не позволили бы близнецам Райнхардтам занять лидирующее положение в избранной ими области. Из своего штаба – Венского медицинского института, расположенного в Чикаго, – братья, управляя тремя дюжинами франшиз, добились стандартизации, четкости и контроля, намного опережавших эпоху. Взять хотя бы обучение персонала: никто из работавших на Райнхардтов не избежал прохождения краткосрочных медицинских курсов в филиале по месту жительства. Далее каждый из дипломированных рекрутов направлялся в Гэри, где получал белый халат, совет отрастить вандейковскую бородку и навык убедительной профессиональной скороговорки на манер речитатива из комических опер Гилберта и Салливана. И лишь после этого его допускали до реальных клиентов. Служа гидами выставки, агенты должны были, как предполагалось, заарканить двадцать процентов всех потенциальных клиентов – то есть восьмерых из в среднем сорока ежедневных посетителей. Не удалось – ищи другую работу. Управляющий каждого института был обязан ежедневно отсылать в штаб финансовый отчет в трех экземплярах.

Вход в каждый из институтов был бесплатным. В отличие от сока абба-дабба. Бутылки с этим сомнительным напитком продавались на выходе; легендарный эликсир гарантированно успокаивал, стимулировал, наполнял, восстанавливал, возвращал, обострял и оттачивал, а в целом – заставлял «увядшую ветвь возродиться и вновь зазеленеть». Одновременно вылечивая и/или – в зависимости от нужд клиента – предупреждая заражение триппером. Что было в нем? Что было в каждом из них? Что было намешано в «укрепляющее доктора Рафаэля», первое американское лекарство от мужского бессилия, появившееся еще в 1850-е годы и приготовленное «по рецепту арабских придворных лекарей и улучшенное согласно чудодейственным рекомендациям современных астрологов»? Что входило в состав «Baume de Vie, Живительного бальзама, Эликсира обновления, Сиропа жизни» от Антонии Беллу? Что принимали пациенты, глотавшие «Последний шедевр алхимии» Джона Кейса или сотни подобных «достижений», популярных во всем мире и во все века до рассвета времени? Кстати, можно взять на заметку, что тоник Райнхардтов состоял из трех компонентов: алкоголя, сахара и капли «Aqua Missourianas», воды Миссури, или ее аналога quantitat sufficiat, хотя к чему этот педантизм!

Как бы то ни было, Райнхардты имели конкурентов. Появлялись независимые предприятия, действующие теми же приемами и выходящие на охоту в сумерках. Например, доктор Берке из Ноксвилла, Теннесси, который в 1907 году начал с маленького магазина. Помогал ему ассистент доктор Джон Бринкли.

Бринкли был тогда двадцатидвухлетним юнцом приятной наружности. Именоваться доктором он мог, строго говоря, с большой натяжкой, однако если вид белого халата способен ободрить человека и внушить ему доверие, значит, дело уже сдвинулось и, так или иначе, процесс оздоровления запущен. Хотя Бринкли, по правде, являлся всего лишь агентом, работавшим на комиссионных.

Бринкли вглядывался в потенциального клиента, оценивая перспективу, а затем не слишком поспешно появлялся возле его локтя. Молодой доктор болтал напропалую, похохатывал, проявлял участливость; он проводил экскурсию, показывая посетителю экспонаты. Затем он приступал к главному – демонстрировал последовательный ряд изображений, наглядно показывавший, что постепенно происходит с половым органом мужчины-сифилитика. Изображения говорили сами за себя: разглядывая витрины, где были представлены стадии болезни, посетитель мог видеть, как видоизменяется мужской орган по цвету и конфигурации. Не исключено, что агентом упоминалась и проказа – для сравнения.

А напоследок посетителя знакомили с Приятелем. Он был известен под этим именем всем сотрудникам «анатомических театров системы бесплатного образования», достойных этого звания. Эта сцена проигрывалась бесчисленное множество раз: в то время как агент отступал на задний план или же наклонялся, чтобы завязать шнурок, посетитель оказывался перед застекленной громадиной прямоугольной формы. Внутри было темно. Жертва опасливо, возможно, оглядываясь на своего гида, приближалась к экспонату, силясь разглядеть, что там. И тут вдруг вспыхивал яркий свет, и перед самым его носом оказывалось по-идиотски ухмыляющееся желтое восковое лицо. Зрелище пугающее, а сопроводительная надпись пугала еще больше: ПОЛНАЯ УТРАТА МУЖСКОЙ СИЛЫ.

Посетителя пронзало сознание, что видит он не просто безобразное лицо со слезящимися желтыми глазами. Нет, он заглядывал в свое будущее. И видел там себя.

После такого венерического театра кабуки, представления того, что на жаргоне шарлатанов именовалось «убедительным аргументом», остальное проходило как по маслу. Бринкли провожал несчастного грешника к Берке и знакомил их. Берке давал пациенту краткую консультацию на месте («Испытываете ли вы подчас жажду? Чувствуете ли иногда усталость?» – положительные ответы считались тревожными симптомами) и снабжал клиента бутылкой своего снадобья – не имеющего себе равных тоника, несомненно, способного спасти не только орган несчастного, но и его жизнь. Цена бутылки потрясала не меньше, чем явление Приятеля: стоила она от десяти до двадцати долларов, но какой здравомыслящий человек станет мелочиться перед лицом столь страшной угрозы? И вот уже клиент оказывается на улице, перед наглухо закрытой дверью с бутылкой не пойми чего в руке.

Насколько сильным было удовлетворение Бринкли в такие минуты – неизвестно. Даже самые отъявленные шарлатаны не могут подолгу наслаждаться обманом: когда обман является наркотиком, необходимо увеличивать дозу. А кроме того, коротать дни в двух паршивых комнатенках в компании грубо сделанного Приятеля порой могло казаться угнетающим.

Но с другой стороны, он мог и гордиться тем, что в свои юные годы сумел уже достаточно продвинуться. Родом он был из маленького городка Бета в Северной Каролине, затерянного где-то в Грейт-Смоки-Маунтинсе, недалеко от границы с Теннесси. Как и его соседи, он рос на маленькой ферме в холмах, на земле, рождавшей разве что скалы. Питался кашей и зеленью с огорода, носил зимой обувь из мешковины. Густые леса и крутые подъемы, бесконечные дожди, когда в долинах клубится туман, появление незнакомца событие столь редкое, как и зубы у курицы, – все это заставляет считать внешний большой мир чем-то нереальным, потому, родившись здесь, земляки Бринкли здесь и оставались.

Но не Бринкли. «Безрассудный мальчишка», – отзывался о Бринкли один из его соседей. «Проворный, как кузнечик», – говорил другой. А Бринкли тем временем горел огнем болезненного честолюбия и мечтал. («Я представлял себе, как Джон Бринкли освобождает рабов, – говорил он впоследствии. – Джон Бринкли освещает весь мир. Джон Бринкли встречает пулю убийцы, жертвуя собой во имя народа. Джон Бринкли исцеляет больных».) Но так как рабов освободили без него, мир был, так или иначе, освещен и никому и в голову не приходило покушаться на его жизнь, ему ничего не оставалось, как выбрать четвертое. Для начала он женился на некой Салли Уайк с соседней фермы, которой, так же как и ему, не терпелось покинуть эту тюрьму в горах. Затем он, как вспоминала миссис Энн Беннет, женщина, у которой одно время жила эта чета, «затеял маленький театр», «стал ездить вместе с женой и другими людьми по городам и, как это водится, разыгрывать представления».

Он пел, он танцевал, и он исцелял. Едва достигнув двадцатилетия, Бринкли положил начало своей блистательной карьере в качестве квакера-целителя. И хотя в истории квакерства узкой специализации не было и вряд ли можно обнаружить признаки деления квакеров по профессиям, некоторые странствующие знахари любили изображать из себя именно квакеров, используя легендарную репутацию последних как людей высоконравственных. Кое-кто из наиболее проницательных уличал их в обмане, но роли это не играло. Часть публики дурачить удавалось постоянно, а часть – это уже много.

Для представлений выбиралось вечернее время. Возводился помост с факелами, зажигаемыми по мере увеличения числа зрителей, привлеченных рекламными листовками, а также слухами. Хотя точного описания устраиваемых Бринкли спектаклей и не существует, известен шаблон, по которому действовало большинство квакеров-целителей. Для разогрева публики – выступление скрипача или танцора. Затем следовала коротенькая нравоучительная пьеса, в которой почтенный отец семейства или дама в локонах умирали из-за отсутствия в их аптечке чудодейственного тоника. И только потом на помост впрыгивал сам врачеватель (Бринкли) в шляпе с плоской тульей, сюртуке и панталонах с пуговицами по бокам. Он заливался соловьем, он льстил, уговаривал и продавал, продавал, размахивая бутылью с «Пилюлями Айера от катара». А может, то были «Кровоочиститель Бердока» или «Пастилки тети Фанни от глистов». Несомненно одно – что бы это ни было, излечение от недуга оно вам гарантировало. Обладая безошибочным нюхом на деньги, Бринкли уже тогда представлял собой законченный американский архетип: шарлатан на подмостках. Наш народ обладает определенным талантом мошенничества, и там, где нарасхват идут болотистые участки земли, выработанные шахты и билеты на несостоявшиеся представления, обман с медицинским уклоном тем более мог рассчитывать на успех. В 1893 году на Всемирной выставке в Чикаго на сцене возник мужчина в костюме ковбоя, десятками душивший гремучих змей. Из них он выжимал, по собственному определению, змеиное масло. Покупали.

Конечно, шарлатанство процветало во все времена и во всех культурах, ибо ничто так не привлекает публику, как обещание вылечить. В отличие от большинства обманщиков, эксплуатирующих человеческую жадность, шарлатанство нацелено в самые глубины юнгианских категорий, такие как страх смерти и тяга к чудесам. Когда надвигается мрак, чего не примешь от страха!

И все же, наверное, нет народа, более падкого на шарлатанство и более в этом смысле легковерного, нежели американцы.

Устремляясь с пионерами на Запад, они кочевали – сегодня один город, а завтра тебя и след простыл – и передавали свои хитрости другим. Мошенники были явлением заурядным, столь же частым, как стаи птиц в небе. Больницы же многим американцам справедливо представлялись чуть ли не моргами, замаскированными под лечебные учреждения с мошенниками-докторами, финансово заинтересованными в том, чтобы люди подольше оставались больными.

С шарлатанами не просто мирились, их радостно заключали в объятия – сказывалась своеобразная извращенная черта американского сознания, зародившаяся еще на заре существования нашего государства.

Впервые она проявилась в начале XIX века. В те бурные дни джексоновской демократии, безудержного и вдохновенного восхваления заурядности, элита нации – священники, врачи, юристы – была сброшена с пьедестала и уничтожалась – по крайней мере морально – с фанатичным восторгом, воскрешающим в памяти времена Французской революции. Внезапно образованность стала считаться пороком, достойным лишь презрения. Что же до докторов, то американцы теперь не просто мирились с их некомпетентностью, но требовали ее и приветствовали. На щит был поднят «простой человек», поднят так высоко, что лишь в трех штатах законодательно еще сохранялись требования, предъявляемые ранее к тем, кто претендовал на получение докторской лицензии. В середине XIX века известный деятель – просветитель Лемюел Шеттак – так ответил властям штата Массачусетс, обратившимся к нему с просьбой возглавить комиссию по проверке санитарного состояния медицинских учреждений штата: «Каждый, будь то мужчина или женщина, образованный или невежда, честный гражданин или же плут, имеет право именоваться медиком и практиковать, совершая медицинские манипуляции на любом человеке, лечить или же убивать его, как то подчас случается, и никому не давать отчета. У нас свободная страна!»

Результатом такой бесконтрольности стал рост числа шарлатанов. Шарлатанство распространялось стремительно, подобно земельной лихорадке в Оклахоме, последствия этого ощущали на себе еще многие поколения американцев. Профессиональные врачи с трудом отражали атаки, но и их послужной список порою бывал, мягко говоря, не безупречен. Взять, к примеру, доктора Бенджамина Раша, друга отцов-основателей, человека, чья подпись, в числе прочих, стоит под Декларацией независимости, кто считается прародителем американской медицины и долгие годы после своей кончины продолжал оставаться самым известным из американских врачей. Неутомимый, деятельный, честнейший и самоотверженно преданный своему делу, он крайне серьезно относился и к своим обязанностям медицинского эксперта и консультанта, являясь в то же время настоящей машиной смерти, так как и в своих заблуждениях был столь же искренен и настойчив, как и в работе. Раш пичкал пациентов хлористой ртутью, что вызывало у них сильнейшую диарею, кровоточивость десен и неконтролируемое слюнотечение. Он прижигал их раскаленным железом (бессмысленная, но крайне болезненная процедура), вводил в организм табачный дым через клизму и пинтами пускал кровь. В наши дни некоторые полагают, что именно он убил Джорджа Вашингтона, пусть и непреднамеренно. Впрочем, у всякого зла есть и обратная сторона: благодаря таким, как Раш, мы не знали о дегенеративных заболеваниях органов – сердца, почек, печени, так как слишком мало людей доживало до старости и эти недуги не успевали проявиться.

Так кем же были шарлатаны? В этой схватке диагнозов и ядов разве это так уж важно? Конечно, люди, приобретавшие средства от землетрясения, выбросили деньги на ветер, но как отнестись к Элише Перкинсу (современнику доктора Раша) с его идеей «гальванической тяги»? Колдуя над телом больного и двумя металлическими прутьями, он по крайней мере следовал за Гиппократом и не причинял никому вреда. Подобно доктору Рашу, доктор Перкинс верил в то, чем занимался. Заблуждались же они оба, но одного окружили почестями, другого же – прокляли.

Помня о подобных историях, начинаешь лучше понимать, почему люди, перед которыми выступал Джон Бринкли, в особенности больные и напуганные, были готовы дать этому юнцу на сцене шанс заронить в их души крупицу сомнения.

Конфедераты протискивались в толпу с пузырьками исцеляющих снадобий, а он расхваливал на все лады потрясающую эффективность этих снадобий, укрепляющую силу их аромата и низкую, очень, очень низкую стоимость.

«Все распродано, доктор!»

«Слава Господу, друзья мои!»

Через несколько месяцев труппа распалась, и Бринкли больше никогда на протяжении всей карьеры не пел и не танцевал. Однако юность преподала Бринкли несколько важных уроков, пригодившихся ему в дальнейшем: он понял, что должен стать лжеученым XX столетия, вместо того чтобы оставаться паяцем XIX. Следующий шаг – его работа у доктора Берке, но тут Бринкли обрядили в белый халат, придав ему по крайней мере подходящий вид. Но, как и Авраама Линкольна, кумира его ранней юности, Бринкли неуклонно и неустанно двигал вперед маленький моторчик амбициозности, и в 1908 году он снова был в дороге, направляясь на этот раз в большой город на севере.

По крайней мере одно казалось ему знакомым – туман полз, как в родных горах, накрывая собой ряды элеваторов вдоль реки Чикаго. В иные дни в нем тонули целые районы: он оседал во дворах, медленными клубами выкатываясь из проулков, смешиваясь с паром и угольным дымом, и пешеходы выныривали из него внезапно, как видения.

Город осветил его проблему. Наряду со змеиным маслом недавняя Всемирная выставка представила публике прорывное изобретение Эдисона, и, начиная с этого времени, Чикаго стал самым пылким почитателем и потребителем электрической энергии. Он превратился в город, так описанный одним из его резидентов: «Невообразимо длинные ряды электрических уличных фонарей, бегущие вверх-вниз по холмам. Море света! За неделю энергии здесь тратится больше, чем вся страна раньше тратила за год». В сиянии этого света перед кравшимся вечером по Золотой набережной Бринкли и предстал тот мир, о котором он мечтал с детства.

Отражаясь в уже отравленных водах озера Мичиган, тянулась цепь особняков – рейнских замков, готических крепостей, средневековых сторожевых башен, перемежаемых оградами и манежами, где мелькали породистые крупы лучших скаковых коней. Не все сооружения отличались вкусом, но в том-то было и дело. Богатство новой аристократии – лордов – пуговичных фабрикантов, баронов-бакалейщиков и королей свиных туш – было броским и беззастенчивым. Вы могли ощутить его запах в воздухе.

Либби, Свифтам и Армерам удалось каким-то чудесным образом превратить семьдесят пять миль сточных канав в место обитания высшего света с его тематическими вечерами и суаре, цилиндрами и затянутыми в рюмочку талиями вечерних платьев, с украшенными эгретками французскими шляпками-ток и собачьими жемчужными ошейниками. Для Бринкли все это стало примером правильного использования денег.

В Чикаго ему понравилось и другое. Местоположение города – на возвышенности в верховьях Миссисипи – сделало его не просто столицей мясной промышленности (а позднее и производства алкоголя, как, впрочем, и блюзов), но и центром притяжения шарлатанов. В одной только избранной Бринкли сфере – рэкете страдающих от мужских болезней – представлялась масса возможностей. Наряду с близнецами Райнхардтами здесь работала компания Пэкера, производившая экстракт из ятрышника, сдобренный, как говорили, вытяжкой из бараньих тестикул. На логотипе компании были изображены Юнион-Сток-Ярд и скотобойни Армера. Ничего общего с Армером компания Пэкера не имела, но цель такого сближения была ясна: как-то соединить идею ятрышника с процветающим мясным производством. В соперничающей с Пэкером Ветеринарной компании, когда ее владельцы повздорили, не поделив прибыль, один из партнеров попросту всадил пулю между глаз другому партнеру – вот оно, шарлатанство по-чикагски.

Но Бринкли это не интересовало, по крайней мере, в тот период. Он приехал в город с иной целью: поступить в медицинское учебное заведение. Из чего можно заключить, что намерения он имел, пусть и недолго, самые благие. Однако более вероятно, что желаемый успех требовал блеска респектабельности и большей оснащенности инструментария. Так или иначе, время поджимало: он был женат на Салли, имел двух дочерей, на подходе был третий ребенок. У него были обязательства.

Какую же школу он должен выбрать?

Для многих в его положении ответ был бы очевиден. Американская медицинская ассоциация, эта почтенная крестная мать всей американской медицины, имела свою штаб-квартиру в Чикаго, там под эгидой и пристальным контролем АМА работало несколько основных медицинских школ. Туда тянулась молодежь – толпы добропорядочных, безупречно консервативных студентов, таких как Моррис Фишбейн, пухлый паренек из Индианаполиса, прибывший в Чикаго немного позже Бринкли. Фишбейн был сыном торговца стекольным товаром, эмигрировавшего из Восточной Европы. Идея стать доктором возникла у Морриса частично из-за регулярно встречаемых им в ближайшем парке людей – пациентов жившего неподалеку доктора Бенджамина Бая, шарлатана, лечившего от рака. Бай специализировался на раке лица и шеи и лечил пациентов едким натром[3]. Фишбейн не мог забыть, как писал он позднее, «убийственный вид этих несчастных», их забинтованные головы, кровь, сочившуюся сквозь бинты. И вот теперь он готовился к поступлению в Медицинский колледж Раша, который хоть и был назван в честь человека, по-своему не менее убийственного, являлся старейшей и одной из самых уважаемых медицинских школ города, связанной тесными узами с Университетом Чикаго и находившейся под покровительством АМА. Бринкли же, со своей стороны, не спешил присоединиться к большинству. Интуитивно избегая широких проторенных путей, он предпочитал наблюдать со стороны. У него было несколько вариантов.

АМА одобряла школы наподобие колледжа Раша, где обучали так называемой аллопатии. Основу этого доминировавшего в стране типа медицины составляли хирургия и медицинский эксперимент – созданные лабораторным путем лекарства. Но аллопатия стала терять позиции. Другие типы медицины – остеопатия, хиропрактика, гомеопатия, лечение травами, – расплодившиеся, подобно бесчисленным христианским сектам, исповедовали совершенно иные принципы лечения. АМА не воспринимала и всячески осуждала их, но все это напоминало недовольство склочного соседа сверху, который жалуется на шум. Членов Ассоциации никто не слушал. С 1847 года, времени возникновения Ассоциации, организованной в ответ на слишком щедрую выдачу лицензий всем, кто только пожелает, процесс подготовки медиков претерпел серьезные изменения, но один хаос в области лицензирования сменился другим, хотя его форма преобразилась. Теперь в большинстве штатов каждая отрасль медицины имела собственные советы по лицензированию – трудно было представить систему более слабую и коррумпированную.

Бринкли присмотрелся, поузнавал цены, повыбирал и остановился на Беннетовском медицинском колледже травничества. Имея среди пяти тысяч практиковавших по всей стране травников лишь четыре процента лицензированных медиков, искусство врачевания целебными растениями полагалось в основном на их природные свойства. Не все в деятельности травников было шарлатанством: они последовательно выступали против кровопусканий и лечения ртутью, даже когда ученые более уважаемых направлений поддерживали эти способы лечения, а некоторые из теорий касательно использования полезных растений опередили их время. Но в своей практике травники допускали весьма далекие от реальности идеи – «бабкины способы лечения и колдовство», по определению АМА, что и делало их курс обучения более легким и дешевым, чем в большинстве медицинских школ.

Разжившись двадцатью пятью долларами у акулы-ростовщика и сделав вступительный взнос, Бринкли приступил к занятиям в колледже 26 июня 1908 года.

Учась днями, работая по ночам оператором на телеграфе, он питался десятицентовыми обедами, поглощая их вечером в Питсберг-Джо. Такая жизнь изматывала не на шутку, зато никто не упрекнул бы его в лени. Он пил, и чем дальше, тем больше, как и многие жители Чикаго. Отравленная, пахнущая бойнями вода, грубые, под стать этим бойням, нравы, подтачивали здоровье или же убивали непропорционально большое число жителей, побуждая многих находить отраду в алкоголе. По крайней мере это были самые популярные оправдания.

Так продолжалось три года, по прошествии которых тяжелая работа вместе с алкоголем начали тяготить Бринкли, сказываясь на его характере. Он мрачнел все больше, все чаще сидел, уткнувшись носом в пивную кружку в компании бродяг и алкоголиков, косясь на потягивавших бенедиктин щеголей, глядя в окно на их яхты. Между тем сварливость его жены Салли достигла эпических масштабов. Временами она превращалась в настоящую фурию. Но дело было даже не в ссорах или разногласиях, просто оба они вдруг поняли, что не любят друг друга. При этом Салли раскусила мужа, заподозрив, что его мрачная задумчивость является предвестником серьезной перемены в их жизни. Позднее она говорила о хитрой особенности мужа «жалеть себя, чтобы взбодриться и вернуть себе уверенность». Год спустя Бринкли бросил колледж, объяснив это своим безденежьем, однако учебу он бросил бы так или иначе. Людям его склада диплом ни к чему.

Через два года, в 1913 году, ранним весенним вечером Бринкли находился в прославленном баре отеля «Бреворт». Он был в центре Чикаго, всего в полумиле от того места, где началась его одиссея. Но за время, прошедшее между этими событиями, Бринкли успел попутешествовать по всему Среднему Западу. Бросив жену и детей – развестись официально они с Салли не потрудились, – Бринкли тронулся в путь. Он не знал, чего ищет. Он перебирался с места на место, дурача контролеров и бегая от долгов, и пил, когда заводились деньги. На несколько месяцев он затаился в Сент-Луисе в качестве лица без определенных занятий. В конце концов в феврале 1913 года в возрасте двадцати семи лет он вернулся в Чикаго, жаждая славы и не имея понятия, как ее достичь.

За время его отсутствия в городе многое изменилось. Чикаго был охвачен напряженной борьбой за нравственный образ жизни и подвергал атакам кабаки и устричные бары. Но Бринкли это не беспокоило: если ему придется вновь затаиться, то пусть это будут высшие сферы.

«Бреворт» считался одним из лучших отелей в городе. Его увешанный роскошными люстрами и уставленный обитыми красно-коричневой кожей креслами холл напоминал увеличенный раз в пятьдесят Гарвардский клуб. К нему примыкал бар, убежище для богатейших мужчин. Выполненный в розово-кремовых с зеленым тонах, украшенный позолотой и зеркальными прямоугольной формы колоннами, он переплюнул старушку Европу. В середине зала сверкала вкраплениями хрусталя круглая барная стойка.

Этот бар был не по карману Бринкли, но духовно он тянулся к нему, считая воплощением совершенства. Здесь собирались мужчины, которыми он восхищался, – грубые и шумные предприниматели с соответствовавшими их статусу брюшками и сигарами по доллару штука. Напитки здесь были крепкими, и воздух наполнял гогот – звук процветания.

Неудивительно, что встретиться с Джеймсом Кроуфордом Бринкли суждено было именно в этом баре. Оба были здесь белыми воронами, оба обращали на себя внимание жаждой приобщиться и одеждой, не совсем приличной для этой обстановки. Оба сидели в одиночестве. Возможно, однорукий Кроуфорд почувствовал в Бринкли врача. А может, каждый из них увидел в другом мошенника.

Они выпили. Кроуфорду было двадцать три года, и был он родом из Оксфорда, Миссисипи. Он сказал, что потерял руку на охоте, но даже сохрани ее и владея обеими руками, он вряд ли бы смог схватить ими бога за бороду, как это вскоре понял Бринкли.

Но все же он мог составить компанию. Более того, мог оказаться полезным.

Когда Бринкли и Кроуфорд подружились, шарлатанство пребывало в кризисе. Первый удар последовал в октябре 1905 года, когда в «Кольерс» появилась первая из серии статей Самюэля Гопкинс Адамса. Опубликованная под заголовком «Великий американский обман», она открывалась многообещающим пассажем: «Будет представлено полномасштабное объяснение и разоблачение методов, используемых при изготовлении патентованных лекарств, и показан вред, приносимый обществу их продажей». Далее Адамс, к полному ужасу читателей, так развивал свою мысль: «Легковерная Америка готова потратить в этом году семьдесят пять миллионов на закупку патентованных лекарств. Размышляя над этой цифрой, остается только развести руками. Представьте, какие гигантские объемы алкоголя, количество опиатов и наркоманов, какой разнообразный набор всякой гадости, начиная с сильнейших и опаснейших замедлителей сердечного ритма и кончая коварными стимуляторами печеночной деятельности, предстоит ей поглотить, а вдобавок к этому и сверх всякой меры – сколько чистейшего обмана!»

Во всех одиннадцати статьях серии Адамс клеймил патентованные лекарства и историю их производства, у истоков которого в Америке стояла еще теща Бенджамина Франклина с ее широко известной «мазью от чесотки». Однако в основном Адамса интересовала современность. В своих статьях он заклеймил двести шестьдесят четыре компании и индивидуальных производителей лечебных средств (кетчуп поначалу тоже был представлен публике как патентованное лекарство), которые он считал в лучшем случае бесполезными. Но наибольший гнев вызывала у Адамса продажа опиума и кокаина, «беспечные распространители которых губят здоровье беспомощных младенцев, превращают в преступников наших юношей и в проституток наших девиц».

Он обнаружил содержание алкоголя в таких известных наименованиях, как «Сельдерейная смесь Пейна» (двадцать один процент) и «Желудочное средство Хостеттера» (сорок четыре и три десятых процента).

Особым успехом пользовалось патентованное средство «Перуна» во всех уголках страны, производимое неким доктором С. Б. Хартманом из Цинциннати. Весьма ценимое пожилыми любительницами бриджа и прочими тихими алкоголиками, что породило выражение «наклюкавшийся «Перуной» и было запрещено Бюро по делам индейцев для продажи в резервациях, но вызвало к жизни большое количество подражаний, таких как «Перувина», «Перина» и «Ануреп». Не прошло и года после разоблачения Адамса, как Хартману было предписано финансовой инспекцией либо изменить состав продукта, придав ему лечебные свойства, либо «торговать им в баре».

Но самой важной из ответных мер на публикации в «Кольерс» (а также на появление романа «Джунгли» Синклера Льюиса с его описаниями чикагских боев) было принятие в 1906 году первого Закона о чистоте пищевой и медицинской продукции. Этот закон, как и следовало ожидать, был спорным, поскольку оставлял лазейки для производителей. Впрочем, как заметила леди Брэнкнелл, «невежество подобно нежному экзотическому цветку – тронь, и прелесть его вянет».

Теперь, зная о вреде патентованных лекарств, потребитель был настороже, и золотая пора для их изготовителей безвозвратно ушла. Рука об руку с «Кольерс» действовала и АМА, поручив преподавателю естественных наук высшей школы Милуоки возглавить новый союз борцов с обманщиками.

Для совместных планов на будущее, которые разрабатывали в то время Бринкли с Кроуфордом, это означало лишь одно: старого трюка с тоником теперь недостаточно. Требовалось нечто более яркое и смелое, достойное новой эры Эдисона.

В 1912 году Моррис Фишбейн окончил Медицинский колледж Раша. В колледже он преуспел, пользуясь благосклонностью такого уважаемого лица, как старший преподаватель доктор Макс Торек, венгр по происхождению, являвшийся главой хирургического отделения крупнейшей больницы Чикаго. Теперь же, после выпуска, молодой человек был готов к тому, чтобы… готов к чему? Он не мог решить. Колеблясь между патологией и педиатрией, он проработал несколько месяцев в штате Института инфекционных болезней Маккормика, так и не выбрав специализации. Но выяснилось, что этого и не требовалось: ему было суждено вскоре навсегда оставить карьеру врача. В августе 1913 года (в месяц, когда состоялась свадьба Бринкли) Фишбейну предложили временную работу помощника редактора журнала Американской медицинской ассоциации, органа АМА – предложили в основном потому, что он хорошо владел стенографией. Эта должность, которую он воспринимал в качестве временной заминки на пути, стала первым шагом в его долгой и неправдоподобно успешной карьере великого гонителя современных ему шарлатанов, а позднее – главного преследователя Бринкли.

В скромное помещение журнала Фишбейн привнес свой живой ум и свою фотографическую память, которые и стал применять в решении самых животрепещущих проблем дня. Говорил он быстро и много. («Это потому, что у меня есть много что сказать».) В ответ на довод, что та или иная тема может показаться читателям скучной, «он лишь удивленно таращил глаза», как вспоминал один из его коллег. Уже лысоватый, с наметившимся брюшком, он при первом же знакомстве вызывал чувство, что перед тобой вундеркинд. «Когда мы впервые встретились, он еще не был главой АМА, но было ясно, что вскоре он непременно им станет».

На самого же Фишбейна впечатление произвел мистер Артур Крамп – человек, которому перед самым началом кампании в «Кольерс» АМА поручила возглавить собственное бюро расследований. Елейно вкрадчивый, педантичный и сдержанный, любивший в свободное время послушать пение птиц, Крамп мог даже показаться человеком, не умеющим отстаивать собственное мнение. Но в Милуоки, где преподавал, он пережил трагедию, потеряв дочь в результате неумелых действия врача-шарлатана, и с тех пор посвятил себя задаче разоблачения преступного сообщества. С 1906 года из-под его пера потоком лились громовые статьи. Но чувство возмущения происходившим в медицине абсурдом у него не иссякало. Прежде чем наброситься на очередную жертву, он любил прочитать главу из «Алисы в Стране чудес». Говорил, что это его настраивает на нужный лад.

Однажды Крамп продемонстрировал помощнику редактора собранную им коллекцию патентованных лекарств. Это стало похоже на экскурсию в пещеру, полную черепов, или винный погреб Джефферсона. Даже Фишбейн потерял дар речи. На письменном столе Крампа стояла бутыль с его последней добычей – «вином Кардена», стопроцентно надежным «успокоительным средством от маточных недугов», борющимся, как утверждалось, с «опущением матки». Двое мужчин занялись совместной работой над статьей для журнала медицинской ассоциации, в которой разоблачали этот обман. Так завязалось сотрудничество, длившееся более двадцати лет. Начав как наставник Фишбейна, Крамп постепенно стал играть при Фишбейне роль, подобную той, что играл Билли Стрэйхорн[4] при Эллингтоне – закулисного альтер эго, кормильца и антрепренера маэстро.

Лейтенант Джон Р. Бринкли лежал на животе в больничной палате госпиталя в Порт-Блиссе, неподалеку от Эль-Пасо, Техас, вопя от тоски.

Летом 1917 года, несмотря на то что никаких варварских орд у порога замечено и не было, Бринкли, к его великому огорчению, призвали в армию и прислали в качестве доктора Шестьдесят четвертого пехотного полка. Как позднее вспоминал Бринкли, служба была крайне тяжелой: «Я выполнял работу, обычно распределяемую человек на десять. Я ведал здоровьем двух тысяч двухсот восьми новобранцев, не имея ни медицинского оборудования, ни соответствующей одежды, ни вообще ничего. Я был единственным офицером медицинской службы и работал день и ночь, пытаясь проводить вакцинацию вверенного мне полка. Солдат косили такие инфекционные болезни, как корь и менингит, а кроме того, мне приходилось оперировать нуждавшихся в оперативном вмешательстве и лечить людей в казармах, навещать госпитализированных, писать отчеты, а вдобавок ко всему этому примерно через каждые три-четыре дня вечером получать приказ к утру быть готовым к передислокации. Учитывая количество обязанностей, выпавших на долю одного-единственного медика, не приходится удивляться тому, что к августу я окончательно обессилел и попал в госпиталь». После выздоровления, как указывал Бринкли, он получил «врачебное удостоверение об инвалидности» и перешел на государственную службу уже как штатский.

В действительности же, согласно документам, из двух месяцев и тринадцати дней, что Бринкли провел в армии, он больше половины всего срока службы провалялся в госпитале «с жалобой на множественные свищи в прямой кишке». В августе он был уволен из армии.

Поиздержавшись до последних долларов, он наткнулся на объявление в газете, гласившее, что городу Милфорду, штат Канзас, и его населению, числом две тысячи человек, требуется доктор. Погрузив пожитки в свой старенький драндулет, он и Минни 7 октября 1917 года прибыли на новое место. На окраине Милфорда Бринкли сделал остановку, драндулет задрожал, и мотор замер. Милфорд им солгал: населяли его не две тысячи, а хорошо если две сотни человек.

Расположенный в девяносто пяти милях севернее Уичито и в десяти милях от центральной географической точки страны, Милфорд мог бы по праву считаться максимально приближенным к самому средоточию американской жизни и представлять интересный предмет наблюдения.

В 1859 году путешественник Хорес Крили писал о стаде бизонов, «поспешно откочевавших с этого места, как только мне пришлось им это предложить». С тех пор город разросся и вытянулся до двух кварталов. Одиноким притязанием на величие стало большое здание, построенное во время Всемирной ярмарки 1904 года. Теперь это здание стояло пустым и заброшенным. Железнодорожный вокзал в хлопковом поле. Едва взглянув на город, Минни разразилась слезами.

Но иного выхода, чем, засучив рукава, приняться за дело, у них не было. Бринкли сняли две комнаты, превратив первую в приемную и поместив железную кровать в заднюю комнату. К этому они добавили и маленькую аптеку. В последующие недели они начали завоевывать себе репутацию. Бринкли неустанно разъезжал по вызовам, не обращая внимания даже на снегопад, Минни же подрабатывала в качестве акушерки. Но и при таком усердии они едва сводили концы с концами.

А затем, в один прекрасный день, на их пороге возник сорокашестилетний фермер Ститтсворт, небритый, с грубым лицом и в мятой шляпе. Его появление напоминало Благовещение не более, нежели сам он напоминал архангела Гавриила. По крайней мере поначалу.

– Неладно со мной что-то, – сказал Ститтсворт, сев, – хоть по виду моему и не скажешь, верно? Глянешь, вроде парень я крепкий, разве не так?

Бринкли кивнул и привычно погладил свою козлиную бородку.

– А на самом-то деле не в порядке я, – осторожно начал посетитель. – Нет во мне бодрости. Весь я как шина спущенная.

Наконец-то он смог это выговорить.

Доктор Бринкли (возможно, желая оставаться на месте подольше) ответил, что в разные годы он испробовал множество «сывороток, лекарств и средств электротерапии», но ничто из перечисленного на данное состояние воздействия не оказывало. Излечить такое невозможно.

Последовала пауза, во время которой оба смотрели в окно.

– Мне бы яйца как у козла, – мечтательно произнес фермер, вспомнив свою скотину.

Когда в декабре 1915 года Бринкли положил под нож фермера Ститтсворта, он стал пионером в области пересадки желез. Но он не был одиночкой. Благодаря восторгам прессы и деятельности кучки ученых, ознаменованной столь же «передовыми» достижениями, мода на омоложение половых желез начала распространяться с бешеной скоростью, охватывая мир, подобно эпидемии. Каковы бы ни были различия между их взглядами, крупнейшие специалисты сходились в одном: проложен путь к величайшему открытию, ведущий не только к сексуальному здоровью, но и к омоложению организма, возвращению молодости.

Прощай, йогурт и простокваша! Сколько лет лауреат Нобелевской премии 1908 года в области физиологии и медицины Илья Мечников пропагандировал употребление их как профилактику против старости, пропагандировал столь успешно, что «на совете директоров, – как вспоминал один манхэттенский бизнесмен, – было самым обычным делом видеть, как тот или иной из собравшихся вынимает из кармана припасенную бутылочку и прикладывается к ней в надежде, что продлевает этим жизнь». Футбольный тренер из Йеля Уолтер Кемп также уверял, что включил питье йогурта в обязательную программу своих тренировок. Но тот факт, что оба, и Мечников, и Кемп, умерли, не дожив и до семидесяти, несколько смутил их последователей и подтолкнул к поискам иного чудодейственного средства, находящегося вне круга религиозных чудес.

Для наступившего после ужасов войны «века джаза», когда мужчины и женщины бросились в погоню за эфемерными, как крылья бабочки, наслаждениями, естественно было позаботиться о расширении своих половых возможностей. И люди с жадностью набросились на такие сомнительные вещи, как маточное молочко или вино из растения, называемого живокостью. Для многих на кону стояло нечто большее, чем удачное завершение праздника. Война погубила цвет поколения – миллионы молодых людей. Западному обществу (в особенности европейскому) надо было как-то заполнить бреши – поколению людей постарше предстояло на какое-то время заменить молодежь. Вместо того чтобы уйти на покой, пожилые должны были действовать и по мере возможности размножаться. Некоторые почитали это даже своим долгом по отношению к собственному классу, дабы обеспечить будущность белой расы, которой угрожает вырождение. Короче говоря, дух времени требовал открытия средства возвращать молодость, и прежде всего средства сохранения мужской потенции.

Новостью тут являлась лишь острота проблемы, сама же мечта о вечной молодости была стара как мир. С тех пор как человек поднялся с четверенек и стал прямоходящим, его волновала проблема пениса, подчас ему изменявшего, и он искал способ решить эту проблему.

Древнейший из медицинских трактатов, египетский «папирус Эдвина Смита», датируемый 1600 годом до нашей эры, содержит не только весьма изощренную и продвинутую систему взглядов на лечение травм и увечий, но и «магическое заклинание для преображения старика в юношу». В Древней Греции растение сатирион[6], в 320 году до нашей эры рекомендованное философом Теофрастом для соответствующего лечения, стало применяться так активно, что вскоре полностью исчезло. В последующие века входили в моду то гвоздика, то имбирь, то втирание в гениталии молока ослицы. Около 1000 года нашей эры английские мужчины ели «любовный хлеб» (голые девственницы играли в пшеничном поле, а потом собирали колосья против часовой стрелки). В Средние века очень ценилось смазывание больного полового органа растопленным жиром, взятым из горба верблюда.

Но довольно глупостей! Человечество наконец поумнело. Наука! Технология! Вот чему стали поклоняться. К черту ветхого Адама и подражание старинным обычаям! Править бал стали разум и рациональность. Разум поднял в воздух аэропланы, сделал возможным растворимый кофе. Лишь немногие догадывались, что разум с его обилием новых открытий открывает широкую дорогу и всевозможным шарлатанам.

Потому что, как выяснилось, наплыв технологических новинок сделал людей более легковерными. Электричество, по крайней мере, производило свет, что было видно, но двадцатые годы принесли с собой и такую непонятную штуку, как квантовая физика и еще какие-то там сонары. Благодаря потрясающему изобретению термоэлектрического преобразователя профессора Пети и Николсон в обсерватории Маунт-Вилсон в Пасадене смогли доказать пригодность Марса для обитания на нем человека. Отбойные молотки! Расщепление атома! В этом безумном мире чудес все казалось возможным, и это делало обывателя доверчивым и подобным вытащенной из воды рыбе, способной лишь открывать рот на являвшиеся ее глазу чудеса. Всю меру доверчивости ученых той поры доказывает количество мифических животных, объявленных тогда существующими. В период между двумя мировыми войнами было зафиксировано обнаружение или же организованы поиски таких существ, как снолигостус, огопого, австралийский буньип, волчковый вимпас, рабберадо, ракабора и поперечноперый сни.

Чудеса в медицине вызывали не меньший энтузиазм. Крепили ремнями какую-то металлическую штуковину, якобы освобождающую нос от заложенности. Пили радий как лекарство от рака. Все это было в духе времени. Ученых меньше всего можно было счесть скептиками. Значительные успехи пластической хирургии и ортопедии (во многом как результат войны) позволили британскому ученому Джулиану Гексли предсказать наступление дня, когда «знание биологии вооружит нас возможностью влиять на процессы, происходящие в человеческом организме, придавая им большее соответствие тому, что кажется нам желательным», и многие из коллег Гексли решили, что этот день близок, вот-вот наступит – через год, а может быть, и через неделю. Успехи медицины и здравоохранения увеличили среднюю продолжительность жизни с сорока одного года в 1870 году до более пятидесяти пяти к началу двадцатых годов. Теперь возможности казались неограниченными – некоторые исследователи утверждали, что и сроки жизни библейских патриархов благодаря такой простой вещи, как гонада, и такой прорывной новой науке, как эндокринология, – становятся вполне достижимыми.

В августе 1918 года Джон Бринкли открыл в Милфорде, Канзас, свою клинику. Названная им Институтом здоровья, эта клиника разместилась в шестнадцати зданиях и включала в себя (согласно рекламному проспекту) Больницу Бринкли – Джонса, Адъюнктуру Бринкли – Джонса, Исследовательские лаборатории Бринкли – Джонса и Школу медсестер Бринкли – Джонса. Внутри клиника походила не столько на больницу, сколько на грандиозный кемпинг, предоставляющий ночлег и завтраки. Стены в номерах были обшиты панелями из красного и орехового дерева, а обои были небесно-голубыми и радовали горожан не меньше, чем радовался электрик, заключивший с Бринкли договор на обслуживание и уверявший, что «платят здесь лучше, чем где бы то ни было в округе».

Популярность Бринкли взметнулась до небес. Он прослыл не только щедрым хозяином, чей легендарный, признанный образцовым брак послужил процветанию Восточного Канзаса, но и в ту зиму, когда сокрушительная пандемия испанки с ее еще невиданным в истории размахом разразилась и здесь, доктор Бринкли заслужил всеобщее уважение и благодарность своими заметными усилиями. Доктор «словно владел каким-то волшебным средством и знал, чем справиться с болезнью, – вспоминал один из его ассистентов. – Может быть, это было что-то, усвоенное им еще в детстве, – он мальчишкой бегал в горах Северной Каролины. Не знаю, что это было, но это помогало». Когда неподалеку в Форт-Райли испанку подхватили больше тысячи человек, Бринкли (в отличие от вымышленных им подвигов времен войны) действительно оставался на своем посту, леча людей. Он ездил с фермы на ферму, месил грязь по дорогам на своем стареньком, 1914 года выпуска, «Форде». Его водитель Том Вудбери вспоминал: «Он был замечательным доктором. За время эпидемии у него не погиб ни один больной, и он оказывал помощь всем». Одна местная домохозяйка сказала так: «Он нас спасал. Его называют шарлатаном, и это разрывает мне сердце. Никакой он не шарлатан! Поверьте мне!»

Когда страдания пациентов той зимой усугубила еще и нехватка угля, Бринкли направил губернатору петицию с требованием выделить жертвам пандемии экстренную финансовую помощь. Его деятельность в тот период представляла собой яркий контраст со всей его предыдущей карьерой – контраст столь разительный, что в это было трудно поверить. Возможно, им двигала жажда известности. Возможно, ему не оставалось выбора. Но каковы бы ни были мотивы, заставившие Бринкли отступить от кодекса морали шарлатана, помощь, которую он оказывал больным все эти месяцы, остается самым похвальным достижением всей его жизни.

Но вскоре он опомнился и, когда послевоенную прессу накрыла первая волна сообщений о чудодейственных случаях омоложения, тут же вернулся к своим козлам. Хотя газеты первого ряда поначалу решительно его игнорировали, в то же время превознося Вороноффа, Штейнаха и Лидстона, он не унывал, занятый тем, как лучше использовать завоеванную им популярность.

Отверженный или нет, но доктор Бринкли имел преимущества, о которых его соперники даже и не догадывались: коварство, талант торговца и широкий доступ к животным. Большинству его клиентов, фермеров из американской глубинки, были прекрасно известны сексуальные аппетиты козлов. Проявления этих аппетитов они наблюдали всю жизнь. Это был архетип, закрепившийся в языке: козлиный (рогатый, горячий, похотливый). Древние греки изображали своего Пана, получеловека-полукозла, скачущим по лесам и лугам и лишающим девственности нимф. Если же углубиться в историю и вспомнить первый из дошедших до нас рецептов афродизиаков, как он изложен в древнеиндийском тексте восьмого века до нашей эры, то желающий «совокупиться с сотней женщин» должен отведать «козлиных яичек, либо отварив их в молоке с добавлением семян сезама и черепашьего жира, либо смешав их с солью, истолченной перечной рыбой и очищенным маслом». Это глубинное, таившееся в подкорке знание и несли пациенты в канзасскую клинику Бринкли вместе с жертвенными животными и семьюстами пятьюдесятью долларами (без скидок и кредита).

Вскоре после открытия клиники Бринкли ждал успех, достаточный для того, чтобы журналисты со всего города повалили к его дверям: миссис Ститтсворт, жена первого пациента Бринкли, которому были пересажены железы козла, родила резвого младенца – мальчика, которого назвали Билли, возможно, в честь того козла. Фотография улыбающихся на камеру доктора и младенца была помещена под таким заголовком: «Доктор Джон Р. Бринкли, хирург, поразивший научный мир подсадками половых желез козла мужчинам и женщинам, пожелавшим восстановить утерянное ими природное свойство». Когда слух об этом распространился, город наводнила новая толпа клиентов-женщин, разбивших лагерь в рощах и лугах Милфорда. Благодаря неустрашимой миссис Ститтсворт и ее козьим яичникам Бринкли основал новую отрасль своего предприятия, обещая клиентам увеличение детородной способности и бюста, а также сокращение морщин.

Что же касается козлиных яичек, то их преимущества, как он уверял, не поддаются перечислению. Письма бывших пациентов свидетельствовали о «поразительной сексуальной мощи», а описываемые ими детали «говорили сами за себя». К тому же поступали и новые обнадеживающие сведения, в частности о случае с помешанным юношей, который

Лечение сексуальных расстройств и деменции явилось лишь прологом. Канзасский Понсе де Леон[10] вскоре обнаружил, что с помощью трансплантации желез можно творить чудеса, излечивая двадцать семь различных болезней: от неопасных до серьезных, начиная с эмфиземы и вплоть до метеоризма. Бринкли предупреждал, что гарантировать результат не может – операция оказывалась успешной лишь в 95 процентах случаев. Он находчиво добавлял, что «интеллектуальная недостаточность» пациента может сделать операцию неэффективной.

Впервые его деятельность побудила АМА к расследованиям. Типичная настороженность по отношению к неумеренным гарантиям заставила медиков отправить в клинику Бринкли тайного частного сыщика. Там он познакомился с частично парализованной женщиной шестидесяти с лишним лет. Бринкли лечил ее от опухоли позвоночника пересадкой козьих яичников. «Она ковыляла, с трудом переставляя ноги, – докладывал сыщик. – Я помог пожилой леди перебраться из комнаты в комнату, когда она пожелала продемонстрировать мне, как ходит. Шла она очень медленно, но, по ее уверениям, силы в ее ногах прибавилось».

Однако хлебом с маслом для Бринкли по-прежнему оставались импотенты-мужчины, и с расширением своего дела он приобрел собственный транспорт, организовав встречу пациентов на вокзале. К прибытию поезда – обычно это происходило по понедельникам днем – водитель автобуса Гарри был уже тут как тут. Он приветствовал пациентов в шоферской фуражке и с веселой искоркой в глазах. Те были уже предупреждены, зная о Гарри из официальных писем, направленных на их имя Бринкли. Знали они и о Минни: «Если миссис Бринкли проживает недалеко от вас, она поделится с вами замечательными произведениями садового искусства, лучшими цветами из ее сада и чудеснейшими початками молодой кукурузы. По воскресеньям она будет навещать вас с большим ведерком мороженого собственного изготовления, которое, как она считает, ей особенно удается». По приезде в дверях клиники их встречала Минни со сладчайшей улыбкой и словами: «Сюда, мои мужчины».

Затем в «отстойнике» следовала первая беседа с самим доктором, еще сильнее укреплявшая в них веру в излечение. На фотографии той поры Бринкли предстает небольшого роста джентльменом в круглых очках в каучуковой оправе и с бородкой, напоминающей козлиную. Наклонив голову набок, он походил на человека, готовящегося к интеллектуальному пинг-понгу (пусть даже и с самой Европой). Добавить к тому его широкоизвестные фразы: «Всякая энергия есть энергия сексуальная», «Мужчина стареет, когда стареют его половые железы», и в путь-дорогу, Фрейд для бедных! Однако не все в нем было сплошным надувательством. Необыкновенное знание психологии как индивида, так и толпы, существенно облегчало ему путь к успеху. Он знал, что отношения с партнершей часто заботят мужчину меньше, нежели отношения с собственным его половым органом, и мастерство, с каким Бринкли эксплуатировал это знание, следует причислить к важнейшим из его талантов.

Конечно, случались и досадные осечки. Однажды к нему явилась пара авантюрных бонвиванов, прибывших из Калифорнии, чтобы заполучить новые половые железы. Бринкли решил взять последние у козлов тоггенбургской породы, но они настояли на породе ангорской, как более стильной. Слишком поздно выяснилось, что источником жуткого запаха, который стал исходить от них после операции, являются их обновленные гениталии. Но в целом триумфы следовали один за другим. Младенец родился у второй пары оперированных – бизнесмена из Милфорда и его супруги. Младенца назвали Чарлз Дарвин Меллинджер, признав тем торжество науки. В дни рождественских праздников мистер и миссис Бринкли, взобравшись на крышу своей клиники, бросали оттуда подарки – индеек, гусей и уток – в протянутые руки соседей.

Такое радушие, такое искреннее благожелательство… Возможно ли, что подобно Вороноффу, Штейнаху и Лидстону, Бринкли верил в то, чем занимался?

Ответ могут подсказать кое-какие мелочи: например, будучи в подпитии, Бринкли обзывал пациентов старыми олухами, или же проступки посерьезнее: изменчивость его представлений о том, как следует проводить операцию. Иногда он расщеплял железу животного на подобные зубчикам чеснока отдельные дольки, иногда соединял маленькую железу с той, что побольше, уподобляя процесс «внедрению частички стекла в яблочную мякоть». Иной раз ход операции был проще бросания в мешок рождественского подарка. Вопросы вызывало не мастерство Бринкли – строго говоря, как хирург он был вполне компетентен и при желании мог заблистать. Но он мало заботился о тщательности производимых действий, и качество операций оставалось весьма сомнительным. Он оперировал и до и после «часа коктейля», а с расширением его предприятия все чаще и чаще перепоручал работу ассистентам с дипломами, полученными подчас в учреждениях даже менее солидных, чем у него. В результате за годы деятельности Бринкли умерли десятки пациентов – либо в операционной, либо вскорости после возвращения домой. Множество других оказались навсегда изувеченными. И все же прошло много времени, прежде чем клинику Бринкли стали прочно ассоциировать с убийством. А пока, каков бы ни был исход, ему платили и платили.

К двадцатому году поползли слухи: когда Бринкли не хватает животных, он крадет их с соседних ферм. Бринкли же, надеясь раскрутиться еще сильнее, обратился за помощью к профессионалам рекламы. Что привело к его порогу Г. Роя Мосната из Канзас-Сити. Как ни странно, Моснат приехал, ничего не слышав об опытах Бринкли, – так, по крайней мере, оба вспоминали, но, едва узнав о них, он буквально подпрыгнул от восторга: «Ей-богу, мы поймали быка за рога! Миллион долларов у вас в кармане, доктор Бринкли!»

По пути на ферму Ститтсворта Моснат окидывал окрестности восторженным взглядом влюбленного. («Там кучерявые облака…») После беседы со Ститтсвортом у водокачки он вернулся в Канзас-Сити с карманами, полными купюрами, и планами развернуть кампанию.

Момент был поистине судьбоносный, так как конфронтацию АМА вызвал даже не столько шум по поводу операций с пересадками желез, сколько настойчивое желание доктора организовать рекламу. Ассоциация запрещала своим членам (к которым принадлежал и Бринкли) прибегать к услугам рекламы даже и до появления статей Самюэля Гопкинса Адамса в «Кольерс», а после «Кольерс» запрет стал еще строже. Одним из открытий Адамса явился тот факт, что добрую половину своей прибыли американские газетчики получали, печатая рекламу патентованных лекарств, то есть существовала и действовала коррупционная схема огромных масштабов. Для большей живости рекламе обычно придавали вид новостей. Но даже и в иной форме реклама бывала глупой и назойливой – начиная с ксилографических портретов самоубийц («вот что бывает, если не лечить свои нервы») и вплоть до трескучих призывов к патриотизму (полосный рисунок дяди Сэма, клятвенно заверяющего об употреблении им ста коробочек «экслакса» ежемесячно). Союз «здравоохранения» с рынком был настолько тесным, что порядочные эскулапы бежали от него как черт от ладана.

Прибегнув к услугам рекламы, Бринкли превратил АМА в своего врага. При том, что работой Мосната он был не вполне доволен, находя его действия слишком робкими. Это стало очевидно, как решил он, когда лишь два журналиста во всей стране посвятили ему, Бринкли, новые очерки.

Но хватило и этого.

В июне 1920 года главный хирург Американского госпиталя в Чикаго, доктор Макс Торек, столкнулся в лифте с доктором Фрэнком Лидстоном. Офис последнего располагался в том же здании.

– Можете уделить мне минутку, Макс? – спросил Лидстон. И вот как описывал Торек то, что произошло потом:

«Мы вошли к нему, и, едва оказались за закрытой дверью, как он принялся раздеваться. Я был смущен и озадачен. Он резко повернулся ко мне лицом – обнаженный, как статуя Аполлона.

– Взгляните!

Врач привычен ко всему, и удивить его трудно, но это зрелище поразило меня до глубины души: у Лидстона было три яйца!»

Не остановившись на имплантах, которые иллинойский профессор прикрепил к брюшной стенке, он поднял планку своих экспериментов, добавив половую железу казненного преступника к своим собственным. Три яйца, как заявлял он, пока демонстрируют отличный результат. Они не только подхлестнули его сексуальные аппетиты, но и благотворно повлияли на мышление, увеличив скорость и ясность мысли – и, о нет, использование органа преступника не придало ему преступных наклонностей. Торек, суровый скептик, более увлеченный любительской фотографией, нежели деятельностью желез, слушая Лидстона, наблюдая его мессианский энтузиазм, начал верить. Он очарованно внимал Лидстону, а тот распинался перед ним целых три часа.

Но в ходе этого представления венгр ощутил и нечто иное – в возбуждении Лидстона чувствовался кипевший в нем подспудный гнев. Всего лишь за несколько дней до этого, 12 июня, доктор Серж Воронофф стал темой прозвучавшей на весь мир сенсации, впервые пересадив половую железу от обезьяны человеку[11]. Лидстон считал, что Воронофф украл его открытие (о котором стало известно из публикации АМА) и наслаждается славой, которой по праву должен был бы удостоиться он, при том, что Воронофф пошел по более легкому пути, обратившись к органам обезьяны. Что и заставило Торека усомниться в научности достижения Вороноффа, свидетельствовавшего, как ему показалось, скорее об умении доктора использовать любые средства для получения преимущества перед соперником.

Торек сочувствовал взглядам Лидстона и склонен был разделить его точку зрения. Но еще важнее, как ему казалось, было выяснить истину. Не теряя время, он поехал в Нью-Йорк, где планировалось первое американское выступление Вороноффа. Там на факультете медицины и хирургии Колумбийского университета, говоря по-английски с забавным французским акцентом, этот выходец из России торжественно раскрыл собранию достойнейших научных мужей технику проводимых им операций. И Торек, убедившись, что не Лидстон, а именно Воронофф находится на правильном пути, пригласил последнего в Чикаго – продемонстрировать свое искусство.

Воронофф, обладая известным великодушием, не желал делить мир на победителей и побежденных – качество, так раздражающее нас в победителях. Едва прибыв в Чикаго, он тут же нанес визит вежливости доктору Лидстону, посетив его лабораторию. Выяснив, чем занимался доктор в последнее время, он, как рассказывают, воскликнул: «О-о, это замечательно! Ваши операции – для бедных людей, мои же – для богатых!»

Лидстон был вне себя от негодования. Этот похититель его славы не только проник в его лабораторию и рыскал по ней, разглядывая таблички и роясь в ящиках, но благодаря вероломству Торека получил право на выступление перед публикой! Как и опасался Лидстон, это выступление привлекло всеобщее внимание, став одним из главных событий года. «Что это был за день для всех нас, для всей чикагской профессуры, – писал Торек. – Весь амфитеатр был заполнен до отказа. Среди публики – знаменитости, видные горожане». Выступая, словно цирковой фокусник с ассистенткой, своей молодой и красивой американской женой, Воронофф ошеломил публику как лекцией, так и наглядными опытами с собаками. В зале не хватало только двух знаменитостей. Одним был Лидстон, который до самой своей смерти, последовавшей в шестьдесят пять с лишним лет, так и не простил Вороноффу кражу приоритета. Вторым был Джон Бринкли, который пытался ворваться в зал и тем нарушить всю степенность собрания. Однако доктор Торек, увидев его, запретил впускать этого «скользкого типа».

Но поездка, предпринятая Бринкли, не прошла даром. Рекламщик Моснат приложил все усилия, и ему удалось добыть трансплантологу желез важное приглашение в больницу на Парк-авеню, чтобы продемонстрировать там свое искусство. Таким образом, пути трех первопроходцев и трех звезд омоложения летом 1920 года пересеклись, накалив атмосферу и взметнув волну ажиотажа еще выше, тем самым подготовив сцену для «милфордского мессии» и превращению его в ярчайшую из звезд.

К тому времени доктор успел отточить и несколько видоизменить программу. Начиная с появления на свет Билли Ститтсворта, Бринкли называл своей миссией помощь женщинам, отчаявшимся зачать ребенка («Доктор Дж. Р. Бринкли тонет в ворохах писем от женщин, мечтающих о благословенном даре материнства»). Отвечая на эти горы посланий («Я отдала бы жизнь за счастье принести в этот мир ребенка», – писала Бринкли одна из женщин), он «был потрясен слезными мольбами» и стал считать своим священным долгом помощь женщинам в их несчастье, особенно после его открытия, когда гистэректомия[12] перестала быть приговором, а женщинам стала доступна операция по пересадке им козьих яичников.

Однако к середине 1920 года Бринкли постепенно отступил от этих притязаний – как и от притязаний на увеличение бюста и уменьшение количества морщин посредством операций, сконцентрировавшись на мужчинах, – возможно, потому, что заподозрил женщин в большей зоркости по отношению к результатам. С тех пор рождение наследников происходило редко и являлось уже эффектом побочным, главным же было превратить слабака в настоящего самца, готового «покрыть всех самок, сколько ему ни дай», согласно принятому на ура рекламному обещанию Бринкли. На мужчин эффект плацебо действовал безотказно, и Бринкли мог полностью на него положиться. Мужчины, как выяснилось, верили всему, как верил всему клиент, написавший ему однажды, чтобы узнать, наладится ли его сексуальная жизнь после трансплантации козлиного органа, если он дважды подвергался удару молнии.

Появление в Чикаго тем летом Бринкли вместе с соперниками добавило ему блеска респектабельности. Он словно втерся в их компанию, потому что, пока они отдавались выступлениям, демонстрировали свои эксперименты и готовили обоснования и публикации в научных журналах, он, не тратя время на эту ерунду и засучив рукава, помогал страждущему человечеству.

Пациенты, толпившиеся в его приемной, происходили из разных слоев общества – это были не только фермеры и рабочие. Размышляя на тему неизбывной человеческой доверчивости, британский медик писал: «Принято считать, что образованные люди не могут стать жертвами шарлатанства и всевозможных странных поветрий. Я совершенно не согласен с подобным утверждением. По моим наблюдениям, чем выше положение человека на социальной лестнице, тем большее влияние на него оказывают мода и его отношение к своему здоровью. Так называемая интеллигенция проявляет тут особую доверчивость».

Это мнение подтверждает и то, что происходило тем летом в чикагском госпитале на Парк-авеню, где Бринкли успел сделать тридцать четыре операции по пересадке козлиных желез (тридцать одну из которых – мужчинам, причем среди оперированных были судья, член совета округа и почтенная дама из общества), часто прерывая работу для общения с журналистами. Ему доставлял удовольствие, по его словам, факт «принятия» его метода европейцами, хотя, если говорить по совести, выработанная им техника операции, когда половая железа козла «очеловечивается» в мошонке, «значительно превосходит то, что предлагают эксперты Старого Света». В то время как Лидстон рвал и метал, журналисты с энтузиазмом принялись популяризировать другую, не столь экзотичную, звезду на американском небосклоне. Его первые чикагские пациенты еще не успели оправиться после операции, а хор восторженных приветствий уже звучал в полную мощь: «Операции по возвращению молодости и силы пожилым пациентам были произведены доктором Дж. Р. Бринкли. Успех этих операций вызвал сенсацию в деловых кругах». Благодаря провидческому гению чудо-хирурга из Канзаса чикагцы «обрели Источник вечной молодости».

Особую славу милфордскому мессии принесло свидетельство семидесятиоднолетнего декана юридического факультета Университета Чикаго Дж. Дж. Тобиаса, которого газета «Сиракуз геральд» описывала как «маленького, худого, но стойкого, с крепким рукопожатием мужчину, невероятно живого и энергичного». Почувствовал он себя моложе после операции?

«Я как будто скинул с себя лет двадцать пять! – вскричал декан. – Я теперь другой человек, я полон сил, я здоров и готов продолжать свои труды. Раньше я чувствовал, что стар, болен и вышел в тираж, но операция вернула меня к жизни!»

И он встал в боксерскую стойку.

«Каково это, – спросил его интервьюер, – быть старым и вдруг вновь помолодеть?

«Это потрясающе… Чувство непередаваемое, невероятное… Никакими словами не описать всю значимость таких операций. К новостям о трансплантации желез относились с известной ироничностью. Ее должны сменить уважение и восхищение».

Эти дифирамбы видного юриста сопровождались газетным фото, изображавшим нашего старца в прыжке – убедительность такого доказательства вызвала его перепечатку в газетах как на Западе, так и на Востоке Америки.

Но работа Бринкли вызывала подобный восторг не у всех. В августе Департамент здравоохранения выразил неудовольствие по поводу содержания в госпитале пятнадцати животных: известие об этом вызвало и бурю негодования со стороны Чикагской федерации труда. На летнем совещании Федерация осудила деятельность Бринкли как противоречащую интересам рабочих: «Эти операции увеличат рождаемость в Штатах, а это на руку капиталистам и во вред организованным рабочим, борющимся за более высокую оплату труда».

В то же время Макс Торек громил Бринкли на всех углах. Называя пересадку козлиных желез делом не только «святотатственным, непристойным и граничащим с порнографией», венгр объявил ее практикой «невозможной как физически, так и физиологически, используемой людьми морально нечистоплотными, паразитирующими на человеческой доверчивости».

В противовес этому существовали обезьяны. После того как Воронофф уехал из города, Торек основал зоопарк подопытных животных, которых разместил на крыше Американского госпиталя. Белые мыши, морские свинки, кролики, собаки, макаки-резус, павианы и два шимпанзе содержались в клетках среди корзин моркови, турнепса, бананов, картофеля, апельсинов, кокосов и свежего сена. Оставив на время свою медицинскую практику, Торек практически переселился в зоопарк: «Мои инвестиции туда все росли, пока уже целые тысячи долларов не стали идти на обезьян…»

«Неужели двадцатому веку суждено проникнуть в занимавшую умы с глубокой древности тайну вечной молодости? Я знал, что в погоне за блуждающим огоньком омоложения многие ученые сбивались с пути».

Смелость, еще раз смелость, и только смелость.

В феврале 1922 года Бринкли получил недвусмысленное приглашение от владельца «Лос-Анджелес таймс», Гарри Чандлера, приехать на Западное побережье для пересадки желез одному из его редакторов. «В случае успеха операции, – писал Чандлер, – я превращу вас в самого знаменитого хирурга Америки. Если же она не удастся, я с тем же пылом буду вас проклинать». Доктор, к тому времени уже ставший одним из самых знаменитых хирургов Америки, тем не менее не заставил себя долго ждать.

Он ринулся в Лос-Анджелес с уверенностью утки, садящейся на гладь нового пруда, и сразу почувствовал себя дома. Главный проспект города незадолго перед тем был назван в честь спекулянта недвижимостью и изобретателя шарлатанского лечения «магнитными поясами» Гейлорда Уилшира, прославившегося на всю округу своей вандейковской бородкой, яркими жилетами и клетчатыми штанами. Можно смело утверждать, что из всех американских городов Чудо-город с его населением, насчитывавшим примерно шестьсот тысяч человек, многие эксперты (и Моррис Фишбейн в том числе) считали наиболее густо насыщенным шарлатанством. Местный литератор Мейо Морроу уверял, что «не родился еще тот колдун, чудотворец или прорицатель, юродивый прыгун во славу Божью, лекарь-травник, кружащийся в экстазе дервиш, заклинатель змей, знахарь, мастер столоверчения или снятия сглаза, использующий черную магию, демонологию, приемы остеопатии, волхвования, чародейства и вызывания духов, прибегающий к растираниям и болезненным воздействиям на мышцы, а также сомнительным новшествам в области лечения диабета, который не добился бы в Лос-Анджелесе успеха, несмотря на бешеную конкуренцию». Приезжий из Нью-Йорка обнаружил здесь «целые здания, занятые отправителями чужеземных культов и членами всевозможных сект», чьи главы «поставляют в газеты всевозможную мистическую чушь. Они устраивают уличные шествия, выступая в роскошных кимоно… Они потрясают жестяной звездой эрудиции, подчас ослепляя ею».

Не только шарлатаны водились здесь в тропическом изобилии: город, как трясина, втягивал в себя разного рода бездельников, тип людей, который Бринкли успел хорошо изучить. Тысячи ушедших на покой или мечтающих начать новую жизнь обитателей Среднего Запада, толпы бывших бакалейщиков и торговцев скобяным товаром, парикмахеров и фермеров, поеденных молью, потрепанных мужчин и женщин, скопивших немного денег или выручивших некоторую сумму от продажи наследственного гнезда, стекались сюда, чтобы вдохнуть хотя бы перед смертью аромат океана, селились здесь в маленьких бунгало с единственной пальмой или банановым деревом перед входом, кучковались в культурных центрах, участвовали в шествиях и парадах, копались у себя в саду и оседали. Для многих из них скука такого существования оказалась полной неожиданностью. Рай не место для скуки! С мозгами, расплавленными от жары, размякнув от запаха апельсиновых деревьев и гелиотропа, эти потомственные пуритане естественным образом обратились к Господу, но Господь, как все прочее, являлся здесь в обличиях странных и экзотических.

Таким представали здесь воскресные утра с их благочестием. И повсюду, в фешенебельных залах и душных притонах, семь дней в неделю происходили такие и еще более странные сборища, и все это продавалось и с энтузиазмом поглощалось, и тысячи и тысячи людей отбрасывали унылую, надоевшую за десятилетия строгую монотонность существования и выстраивались в очередь за подобными духоподъемными развлечениями.

Другим великим заполнителем пустого пространства скуки являлась забота о здоровье. Некоторые иммигранты со Среднего Запада прибыли в Калифорнию, прежде всего чтобы погреться на солнышке, в то время как другие все больше уставали от бинго. Не приходится удивляться тому, что после вопроса «Откуда приехали?» самым распространенным становился «Как вы себя здесь чувствуете?». Эти люди, все поставившие на карту, добравшиеся сюда издалека, по определению своему, были полными надежд мечтателями. И все это витало в воздухе и клубилось, порождая невиданные по величине толпы адептов.

Но сначала о главном. Бринкли прибыл к Гарри Чандлеру и договорился об операции его подчиненному. Чандлер и сам был сгустком энергии. Этот высокий мужчина, шестидесяти без малого лет, в детстве обладал внешностью столь ангельской, что его лицо использовали фотографы для рекламы. Хотя нежность черт в какой-то мере сохранилась, за этой маской скрывался характер хищника. Он был «современным южнокалифорнийским Мидасом», человеком, вкладывающим деньги во все, начиная с нефти и авиации и кончая нарождавшейся туристической индустрией.

Задачей его компании «Йосемитский национальный парк» было строительство там торговых центров и отелей. («Поступает множество жалоб, – как писал один из чиновников, – что, кроме как любоваться пейзажем, живя в походных условиях, там делать нечего. Мы собираемся дать людям желаемое».) Однако основным делом Чандлера стала скупка и перепродажа земельных участков: в результате этой деятельности через его руки прошло полтора миллиона акров плодороднейшей южнокалифорнийской земли. Сто миллионов долларов заработал он на пресловутом проекте Оуэнс-ривер, направившем воду с фермерских участков долины в Лос-Анджелес. Он инспирировал и поддерживал строительный бум, в результате которого город приобрел свой современный вид (Ноа Кросс, герой фильма «Чайнатаун», сыгранный Джоном Хьюстоном, писался явно с Чандлера). Перед тем он попытался захватить часть мексиканской территории, профинансировав локальную военную операцию против Панчо Вильи. Чандлера обвинили в «попытке организации переворота в иностранном государстве» и судили, но присяжные, видные предприниматели, печатавшие в «Лос-Анджелес таймс» свою рекламу, его оправдали.

Его газета, по общему мнению, была паршивой и слова доброго не стоила[14]. Однако Бринкли и Чандлер поладили. Хотя доктор и имел разрешение практиковать в двенадцати штатах, но Калифорния к числу этих штатов не принадлежала, и потому издатель, дернув за пару-другую ниточек своих связей, добыл для него такое разрешение на срок до тридцати дней. Одновременно с этим Бринкли подал заявку на получение постоянного разрешения и начал работу в качестве приглашенного профессора, работу, которую он с редкой степенью скрупулезности охарактеризовал следующим образом: «Лабораторный анализ показывает, что половая железа козла на 89,9 % представляет собой ионизированное вещество коллоидной формы; излучает, подобно радию, три основных типа частиц – альфа, бета и гамма – и содержит гормоны, которые и запускает в кровоток».

Поселившись в отеле «Александрия», он сделал первую операцию заместителю главного редактора Гарри Е. Эндрюсу. Двадцать второго марта 1922 года было объявлено об успехе операции. После чего доктор подверг той же процедуре окружного судью, имя которого осталось неизвестным, нескольких голливудских звезд экрана и прочее. Сообщают, что козлиные железы получил и сам Чандлер.

Бринкли заработал сорок тысяч долларов; Чандлер превознес его до небес, а появившиеся вскоре отзывы пациентов все оказались похвальными. Один калифорниец в благодарственном письме доктору указал, что после трансплантации у него «стали исчезать отеки, и я чувствую себя значительно бодрее». Бастер Китон вставил несколько шуток по поводу желез в новую двухсерийную картину «Полицейские», что само по себе являлось сильным рекламным ходом.

В свободное время Бринкли исследовал Лос-Анджелес. Город очаровал его. Когда темнело, небо озарялось огнями, горели неоном рекламы. Город, к 1930 году насчитывающий уже два миллиона жителей, слепил нарядной пестротой кинотеатров и роскошью дансингов. Наслаждения и богатство, «никак не умеряемое примесью разумности», по выражению Олдоса Хаксли, хлынули в город вместе с притоком воды, перенаправленной туда согласно проекту Оуэнс-ривер. В местной политике всем заправляли шарлатаны. Поддерживаемые АМА попытки добиться вакцинации, устанавливать, когда требуется, карантин и даже бороться с бешенством у собак, пресекались. Словом, райской жизни шарлатанам ничто не омрачало.

Гарри Чандлер был чрезвычайно занят сооружением первой в Лос-Анджелесе радиостанции.

Бринкли, наблюдая это, был преисполнен благоговения. Вскоре торгово-промышленная палата вызвалась построить для приглашенного профессора клинику за сто тысяч долларов при условии, что он останется в городе. Он тут же принялся искать место для строительства.

Это была не первая его попытка обосноваться на новом месте. За два года до того, в ходе летних триумфов, он лелеял надежду бросить Милфорд и переехать в Чикаго. «Наша мечта – это создать новую медицинскую школу, – объявил он 5 августа 1920 года. – Обучение в ней должно длиться года четыре. Не следует питать иллюзии, что трансплантацию желез от животных можно освоить за несколько недель… И это только часть работы». Для Милфорда, сказал доктор, он сделал, что мог, но больше не в состоянии тащить на своих плечах весь город.

До этого момента медицинское сообщество воспринимало его, хоть и не без отвращения, но довольно спокойно, однако терпение медиков оказалось исчерпанным.

Все медицинские светила Чикаго дружно бросились в атаку. Мало того что его трансплантации являются чистым надувательством, у Бринкли нет даже лицензии на практику в штате Иллинойс. Давайте взглянем на его дипломы! Прежде чем основывать собственную медицинскую школу, неплохо бы самому получить порядочное медицинское образование. А диплом доктора наук, странная ученая степень, выданная юридическим факультетом Чикагского университета благодаря содействию Дж. Дж. Тобиаса, вряд ли заслуживают доверия!

Но решающий удар, разбивший в пух и прах надежды Бринкли, нанесла ему Медицинская ассоциация. Среди всех восторгов от трансплантаций, хор которых громко раздавался как в Америке, так и в Европе, голос АМА прозвучал явственным, хоть и не до конца оцененным, предостережением. Статьи в журнале Медицинской ассоциации призывали воздержаться от суждений по поводу омоложения посредством трансплантации до тех пор, пока не будут произведены дальнейшие исследования, и «не проявлять легкомыслия, превращая обрывочные сведения в законченную картину и убедительное доказательство успеха». Особо скептически настроен был Фишбейн, утверждавший, что «требуется куда больше доказательств, чтобы осмелиться высказать надежду на то, что найден метод омоложения организма». Идею использования козлиных желез он счел смехотворной, а доктор Артур Дин Биван, тогдашний президент АМА, назвал все посулы и заверения Бринкли «сплошной чушью».

Таким образом, из Чикаго он был изгнан. Но каков везунчик! Основывать бизнес на вражеской территории в непосредственной близости от штаб-квартиры АМА означало бы, так или иначе, самому нарваться на неприятности. Куда разумнее перебазировать его, перенеся через полконтинента, за буферную зону враждующих медицинских советов и тысяч крикливых газет. Воздух Калифорнии, манящий сам по себе, сулил и финансовую выгоду. Бринкли потратил несколько недель на поиски лучшего места. Что было похоже на выбор шоколадной конфеты из коробки ассорти – прежде чем его привлек к себе отель «Идальго» в Энсенаде. Девятнадцатого июня он объявил, что намерен превратить его в тридцатишестипалатный госпиталь. «Я забронировал за собой это место ввиду его, показавшихся мне очевидными, климатических пришельцев. Для успешного проведения операций на железах чрезвычайно важно, чтобы температура, а это семьдесят градусов[15], не была подвержена резким колебаниям… Если предприятие окажется успешным, то ряд лос-анджелесских бизнесменов готов выделить от пятисот тысяч до миллиона долларов на учреждение там соответствующего института».

Учитывая, что одна мечта Бринкли сменялась другой, трудно было сказать наверняка, что он действительно намеревается сделать, а что является лишь соблазнительным рекламным ходом. Он обещал организовать учреждение, «по всем параметрам соответствующее курсу лечения на оздоровительном курорте Бэттл-Крик», а в качестве бонуса обязался проводить трансплантации, используя животных, которых станет поставлять ему хозяин ранчо в Дель-Монте.

В оставленном Бринкли Чикаго буря, как он и ожидал, улеглась. В целом руководство АМА было радо забыть о нем, раз он исчез с глаз. Но один член медицинского сообщества был не согласен и не желал пустить все на самотек. Моррис Фишбейн сохранил яркие воспоминания о проведенных два года назад трансплантациях, и эти воспоминания не давали ему покоя. Взбудораженный доносившимся из Лос-Анджелеса шумом, журналист принялся за дело, которое превратилось в главное дело всей его жизни. Его дело росло, шаг за шагом превращаясь в величайшую цель его карьеры: профессионально уничтожить доктора медицины Джона Бринкли.

В августе 1922 года, пока Бринкли ожидал подтверждения Калифорнийским медицинским советом своего права на медицинскую практику в штате Калифорния, Синклер Льюис сидел за письменным столом в номере чикагского отеля «Моррисон». Все еще паря на крыльях славы, завоеванной им после выхода его едко-сатирического романа «Главная улица», в котором он изобразил жизнь американского провинциального городка, Льюис писал письмо своей жене Грейс, делясь с ней впечатлениями о знакомстве с необыкновенным человеком: «Фишбейн – это чудо! Погруженность в науку, логика, недюжинная эрудиция отнюдь не только в том, что касается медицины… но и в вопросах истории, литературы, в сотне других областей, юмор, активная живая заинтересованность. [Он] открывает новые миры и одним ударом повергает в прах все старое и отжившее, и все это со знанием дела и неизменным здравомыслием».

Вот какое впечатление производил он на людей. Энергичный, бесконечно любознательный Фишбейн временами мог казаться современным мистером Пиквиком, но искушенным в медицине и неплохо проспиртованным в кабаках. Однако кипучая энергия Фишбейна делала его больше похожим на самого Диккенса. Эдакий гольфист, принимающий на грудь между ударами. Процесс Леопольда и Леба так увлек его, что он помогал обеим сторонам – как обвинению, так и защите. Были люди, которые при первом знакомстве с ним ощущали неодолимую потребность, пятясь, покинуть помещение, но большинству казалась привлекательной эта незаурядная личность, которая, к добру или к злу (последнее с наступлением поры, когда достоинства его стали ослабевать, затмеваясь недостатками), жила исключительно настоящим.

Льюису, как это явствовало из письма, нравилось в Фишбейне и еще кое-что. Накануне в дверь к нему неожиданно постучали и «вошли доктор Моррис Фишбейн, поэт Карл Сэндберг, а также Гарри Хансен и Кейт Крестон, литературные редакторы «Чикаго дейли ньюс», и у Морриса было нечто [добытое у бутлегеров виски] в строгого вида медицинском чемоданчике. Я позвонил в «доставку в номера» и заказал колотого льда и пять стаканов… Славно поужинав, мы отправились к Фишбейну, где засиделись допоздна за хорошей беседой, и я провел там ночь, и вот сейчас вернулся к себе».

Их дружба завязалась после напечатанного «Чикаго дейли ньюс» доброжелательного отклика Фишбейна на выход романа Льюиса («Читателю-медику, несомненно, понравится тот кусок «Главной улицы», где описана ампутация…»). Медицина им была не чужда. Тощий рыжеволосый Льюис, чей возраст тогда приближался к сорока, происходил из семьи, где медиками являлись и дед, и отец, и дядя, и был вовлечен в медицину по необходимости. Он, как и Фишбейн, любил пропустить стаканчик, но в отличие от последнего далеко не всегда умел удержать стакан в руке. Так или иначе, но одновременно с убийственными разоблачениями Джона Бринкли, направляемыми калифорнийскому медицинскому сообществу, Фишбейн успевал показывать новому приятелю город.

В двадцатые годы не только Париж был охвачен лихорадкой преобразований, менявших лицо города. Чикаго также безудержно и спешно стремился украсить себя чертами ар-деко. Унылые и старомодные заведения тщились выдать себя за романтические ночные клубы. Что же касается подлинных изменений стиля, то, попав в места, подобные «Трианону», разрекламированному как «роскошнейший дансинг Америки, где каждый, даже забывший сунуть себе в карман фляжку, все равно пьянел от увиденного». Фишбейн был большим любителем театра, которым увлекся еще в те времена, когда студентом подрабатывал, транспортируя на сцену и со сцены Сару Бернар. Гостей он всегда приглашал в фешенебельные театры и кинотеатры, где половину благоприятного впечатления создавала пышность окружающей обстановки. Любил он и карты, в том числе и партии в покер, которые разыгрывались на квартире сценариста Бена Хекта в Норт-Сайде при участии Сэндберга и литератора Кларенса Дарроу.

Благодаря Фишбейну Льюис[16] пристрастился к этим развлечениям. Кроме того, Фишбейн ввел его в круг, собиравшийся у Шлогля в ресторане в стиле немецкой пивной с завитками темного дерева, позолотой, мутными зеркалами и клубами сигарного дыма. На столах стояли щедрые бруски масла и корзинки со свежим ржаным хлебом, из ожидаемого: венские шницеля, блинчики с яблоками на тарелках, из неожиданного: маринованный угорь, жаркое из оленины; предлагалось и «ночное такси на заказ». Больший интерес представляла тут не кухня – самое интересное происходило в глубине зала, в правом его углу, куда регулярно стекалось широкоплечее и шумное воинство, напоминая рыцарей Круглого стола.

В те дни Чикаго мог претендовать на звание американского переднего края литературных сражений, где бились, как писал журналист Г. Л. Менкен, «оглашая воздух оглушительными криками, саркастическими возгласами, отзвуками ударов и падений, где критики дразнили других и не было недостатка в готовых броситься в атаку добровольцах, где в ход шло любое оружие, – годилось и напечатанное, и написанное от руки, и устное слово, и цитата из антологии греческой поэзии». Эти рукопашные бои у Шлогля велись еще с 1916 года, и среди завсегдатаев были и Хект, и Сэндберг, и новеллист Шервуд Андерсон (славившийся мягкостью речей и безобразной броскостью носков), и поэт Эдгар Ли Мастерс, и целая свора кипучих ничтожеств, ныне совершенно забытых, журналистов местных изданий, обладателей быстрого ума и острых локтей. Собери их всех разом, и репутация многих, лопавшихся от тщеславия, оказалась бы дутой, но разговоры там всегда велись оживленные и занимательные, потому что эти мужчины (бывали там исключительно мужчины), поставившие себе за правило не опускаться до сплетен, обсуждали самые возвышенные и разнообразные темы: от поэзии метафизиков до фольклора индейцев чиппева, причем невежды и пьяные оказывались самыми заядлыми спорщиками и нередко одерживали верх в дискуссиях. Среди этого гвалта люди ухитрялись писать статьи. Кто-нибудь мог внезапно ударить по струнам гавайской гитары. Что касается самого Фишбейна, то Бену Хекту он запомнился как первый из первых ораторов: «Ученый-медик, он был страстным оратором. Его бледный лоб, как маяк, освещал наш путь к знаниями. Он обладал многими привлекательными свойствами, среди которых была и его полнейшая неспособность выиграть в карты».

Льюиса радушно встречали как у Шлогля, так и на частных вечеринках членов кружка. Напившись, он развлекал всех чудесными историями о своих прошлых пьяных эскападах. Он импровизировал, разыгрывая скетчи, в которых все роли исполнял сам, и пугал дам попытками выпрыгнуть с высокого этажа и пройтись по карнизу.

Узнав друг друга ближе, Льюис и Фишбейн обнаружили, что не всегда сходятся во взглядах. Так романист сказал однажды доктору, что если тот хочет продвинуться по карьерной лестнице, то ему стоит сменить фамилию; «Фишбейн» звучит слишком уж по-еврейски. На это Фишбейн возразил, что это ему, Льюису, стоит искоренить в себе антисемитизм как предрассудок и изменить в этом отношении свои взгляды. Как-то раз за обедом он поведал Льюису о пухлых пачках компрометирующих материалов, собранных АМА на шарлатанов, и настойчиво посоветовал писателю ознакомиться с этим пачками и сделать медицину темой очередного романа. Писатель отклонил это предложение. Его голова в то время была занята другим замыслом, ради которого он и приехал в Чикаго. Льюис собирался навестить знаменитость – выдающегося деятеля рабочего движения Юджина В. Дебса, потому что хотел писать с него характер героя в своем романе. Дерзкий провокатор, человек большого мужества, Дебс пять раз становился кандидатом в президенты от социалистической партии, в последний раз это было в 1920 году, когда он находился в тюрьме в Атланте, арестованный за антивоенную агитацию.

Эта уникальная президентская кампания «Заключенного № 9653 – в президенты» принесла ему почти миллион голосов. Но длительная, на протяжении многих лет, политическая борьба и двухлетнее заключение подорвали физические и нравственные силы Дебса. Теперь он восстанавливался или же пытался это сделать в санатории Линдлара, в пригороде Чикаго. Это место ему порекомендовал доктор Альберт Абрамс, известный изобретатель шарлатанского лечения с помощью реостатического активатора.

Фишбейн считал Абрамса «вторым после Бринкли величайшим шарлатаном». Генри Линдлара же, директора санатория, в котором поправлял здоровье Дебс, он презирал почти так же глубоко частично за то, что в программе лечения в его санатории участвовал и абрамсовский осциллоколебатель. Но особую славу этот санаторий приобрел применением методов натуропатии – системы, вызывавшей у Фишбейна не менее сильное отторжение. Некогда довольно популярная натуропатия в начале двадцатых годов кое-как держалась на плаву с помощью дюжины школ, раскиданных по всей Америке. Соответствующий курс включал в себя такие дисциплины, как (Фишбейну доставляло большое удовольствие само их перечисление): сейсмотерапия, физикультопатия, астрологическая диагностика, практическая сфинктерология, френологическая физиология, спектрохромная терапия, иридодиагностика, терапия напряжения и напрапатия. Короче, натуропатия являлась не чем иным, как гигантской свалкой или же распродажей шарлатанского хлама, то есть, как выразился журналист, «всех форм лечения, таящих в себе возможность наживы».

Что же касается самого доктора Линдлара, натуропата и хиропрактика, то он был выходцем из Национального медицинского университета Чикаго, охарактеризованного Фишбейном как «низкопробное заведение, настоящая фабрика по изготовлению дипломов» и названного местным главой ведомства здравоохранения «худшим местом во всем городе».

Как же мог человек таких достоинств, как Дебс, позволить втянуть себя в это болото? Доктор Фишбейн считал, что подобные Дебсу диссиденты-первопроходцы и независимые мыслители часто оказываются жертвами шарлатанов из-за склонности распространять свободомыслие за пределы своей компетентности («Политический вольнодумец склонен соблазняться и вольнодумством в науке, готовым предложить, как и он в политике, некие панацеи»). Фишбейн поделился этими соображениями с Льюисом и в самых убедительных выражениях посоветовал, каковы бы ни были его планы насчет романа, убедить Дебса поскорее покинуть санаторий.

Но непоколебимый Льюис решил отправиться в санаторий сам, чтобы разобраться на месте.

Подобно бесхарактерной любовнице, Милфорд принял изменника обратно.

Осенью 1922 года Бринкли вернулся на свои прежние боевые рубежи, освещаемый зарницами второго скандала. Разбирая его квалификационные документы, Медицинский совет штата Калифорния обнаружил в них многочисленные несоответствия и ложные утверждения. Он не являлся выпускником Беннетовского медицинского колледжа, как значилось в документе. Подтверждений, что он посещал занятия в Милтонской академии в Балтиморе, тоже не было. Возможно, полагаясь на дружбу с всесильным Гарри Чандлером или же учитывая опыт тысяч других шарлатанов, процветавших и никем не тревожимых, Бринкли имел все основания считать, что Медицинский совет и в его случае проявит ту же снисходительность и леность и не пожелает копаться в деталях. Вместо этого его кандидатуру исследовали как под микроскопом, дотошно и тщательно. Того, что все это происходит с подачи Морриса Фишбейна, представившего в совет свои находки, он тогда еще не знал. Однако он знал или чувствовал, что к этому делу, так или иначе, оказалась причастной АМА, и с тех пор он воспылал ненавистью к этой организации – ненавистью глубокой и неизменной.

Уехав из Калифорнии, он не был там забыт. Доктор Лео Стенли из Сан-Квентина стал проводить собственные опыты по пересадке козлиных желез. Об этих опытах пронюхала «Лос-Анджелес таймс», расхвалив и разрекламировав его: «Преступные наклонности можно искоренить!»

Бринкли ничего не имел против таких попыток. Что выводило его из себя, так это мелкие клиники, выросшие быстро, как грибы после дождя, и расползшиеся по всему Лос-Анджелесу, едва стоило ему покинуть город. Владельцы этих клиник уверяли, что технику операций они переняли у самого мастера. Бринкли пришлось опубликовать возмущенные опровержения, в которых он заклеймил самозванцев.

Но что толку лить слезы над пролитым молоком? «Чем сильнее меня ударить, тем выше я подпрыгну». Если впереди маячат деньги, то к чему надолго погружаться в скорбь. А возможностей заработать было предостаточно.

Енотовый мех как последний писк моды, эмансипированные дамы и дерзкий жаргон повседневной речи («Не твое собачье дело») – и при этом Америка не забыла о том, что некогда сделало ее великой. Когда Эвон Форман, парень из Балтимора, поставил рекорд сидения на флагштоке, мэр города превознес его как истинного хранителя традиционных духовных ценностей американского народа: «Мужество и упорство, продемонстрированные в вашем сидении с двадцатого по тридцатое июля в течение десяти дней, десяти часов, десяти минут и десяти секунд на флагштоке, воздвигнутом позади вашего дома, доказывают, что дух исторической Америки, дух первооткрывателей и пионеров жив и по сей день и сохраняется американской молодежью». Более того, яростная погоня за деньгами – возможно, самая традиционная из наших ценностей – достигла в то время ранее невиданного уровня. «Материализм стал культом наподобие евангелического», как заметил один историк, и не только среди денежных тузов; между 1915 и 1925 годами оплата труда среднего американца выросла на целых тридцать процентов, что открывало новые и широчайшие возможности для того, чтобы тратить, приобретать, а заодно и изобретать способы отъема денег. Бринкли был не просто сыном своего времени, его хищничество тоже было явлением типичным. Выделяли Бринкли лишь блеск и жизнеспособность.

Как будто и не было никогда никакой Калифорнии. Той осенью он тысячами рассылал по почте листки, рекламировавшие Милфорд как идеальное место для его работы, «сочетающее новейшие удобства и условия пребывания с деревенской мирной простотой». В беседах с журналистами Минни делала особый акцент на то, что самые модные оздоровительные учреждения Англии всегда располагаются в загородных усадьбах, к чему в качестве очередного аргумента Бринкли изобразил герб на почтовой бумаге – с рыцарем, щитом, цветами и виноградными лозами цвета баклажана с золотым. На напечатанном в газете снимке Бринкли представал играющим со своим английским спаниелем.

Клинику он расширил. В новом холле расставил стулья и диваны, расстелил узорчатый ковер, развесил люстры, шторы на широких окнах были раздвинуты, чтобы впустить побольше солнца. Новая реклама обещала щедрость, изобилие, роскошь: «Здесь все современно – и отдельные палаты с ванной, и оборудование по последнему слову техники, и телефон в каждой палате, библиотека, холлы, просторные вестибюль и столовая, современное кафе и парикмахерская».

По сравнению с этим потоком любая реклама Западного побережья меркла и казалась ничтожной. Она не просто на все лады расхваливала клинику, она внедрялась, вгрызалась в сознание читателя. Вот стандартное письмо от 25 октября 1922 года, где Бринкли просит получателя выслать ему десять центов как плату за экземпляр журнала «Омоложение»:

И это всего лишь одно письмо из целой серии подобных, что и говорить: работали с размахом!

А между тем его сотрудники собирали и опубликовывали отзывы пациентов. В этой стратегии не было ничего нового: отзывы всегда оставались альфой и омегой нетрадиционной медицины, что очень раздражало ее противников. Артур Крамп создал плакат: «Не верь отзывам» – и распространил его по стране. Фишбейн вел в своей газете необъятный раздел: на развороте с одной стороны печатался отзыв с фотографией излечившегося, приславшего его, с другой стороны – свидетельство о смерти данного лица с указанием причины смерти – от той же заявленной болезни. Однако ничто не помогало – убедить публику было крайне трудно.

«К покупке лошади или коробки конфет средний американец подходит, проявляя большую осторожность, – писал Самюэль Гопкинс Адамс. – Но в заботе о самом дорогом, что у него есть, – здоровье, он будто теряет голову… Адмирал, которого мальчишеское тщеславие толкает на отправку свидетельства, любезный без стыда и совести сенатор, благородный идиот из глубинки, изменник-доктор или глупая женщина, купившаяся на обещание дюжины бесплатных фотографий в обмен на ее письмо, – этого оказывается достаточно, чтобы соблазнить доверчивого на покупку. Покупая подержанный велосипед, он не сочтет возможным довериться такому свидетельству, но рискнет деньгами за шанс быть отравленным, наткнувшись на сообщение в газете, даже не дав себе труда немного подумать или навести справки».

Учитывая тот факт, что восемьдесят процентов всех физических недугов, если не начинать активно вмешиваться в процесс, проходят сами собой, а также приняв во внимание действие плацебо, поневоле признаешь, что любому мало-мальски ловкому шарлатану можно долгие годы жить безбедно, ни о чем не беспокоясь.

Самое красноречивое из всех отзывов, полученных Бринкли осенью 1922 года, поступило от сенатора Уэсли Стейли из Колорадо. Он бурно аплодировал доктору и миссис Бринкли, «этим двум чудесным людям, величайшим благодетелям человечества… В моем организме железы козла, и я горжусь этим».

Постепенно у доктора набралось множество таких писем, и более сотни из них он поместил в книгу, названную «Солнце и тени». Там были письма до операции и после нее – с выражениями признательности доктору от его благодарных пациентов – мужчин и женщин.

Но остановиться он не мог. Его теснили конкуренты. «В последние два года, – отмечала «Нью-Йорк таймс», – читатели успели привыкнуть к истерическим проявлениям озабоченности деятельностью своих половых желез. Если раньше всех волновала тема войны, то теперь на передний план выступила тема половых желез». Стоило лишь поднять тему, как выяснялось, что вот этот побывал у Штейнаха, а вон тот – у Вороноффа, и только и разговоров было, чей метод эффективнее.

Тем летом, когда Бринкли находился в Калифорнии, заголовки всех чикагских газет пестрели новой фамилией – еще один доктор занялся омоложением, чем крайне раздосадовал милфордского мессию.

Почему вновь возникло Чикаго? По двум причинам: во-первых, доктор являлся любимым учеником доктора Фрэнка Лидстона, работавшего в Чикаго, а во-вторых, Чикаго был родным городом Гарольда Ф. Маккормика, мультимиллионера, унаследовавшего богатство «Интернэшнл Харвестер» и женатого на Эдит Рокфеллер, дочери Джона Ди.

Впутавшись в греховную историю, которую позднее Орсон Уэллс позаимствовал для своей картины «Гражданин Кейн», пятидесятиоднолетний Маккормик влюбился в «безголосую примадонну», польку Ганну Вальска. Вальска отнюдь не являлась невинной девой – она семь раз побывала замужем и очень этим гордилась. (Согласно ходившей тогда сплетне, Вальска, похваставшись однажды, что «всякий мужчина, увидев меня, в ту же секунду делает мне предложение», немедленно услышала в ответ от одной из собеседниц: «Да, но что именно он предлагает?») Так или иначе, но Маккормик был без ума от нее и в 1920 году использовал свое влияние, чтобы заставить руководство чикагской оперы дать Вальска петь главную партию в «Заза». В помощь возлюбленной он нанял знаменитого вокального педагога. Но Вальска провалилась. Премьера оперы была названа газетчиками «величайшей катастрофой двадцатого года», и Вальска вынуждена была бежать обратно в Европу, куда устремился за ней и Маккормик. Два года спустя он все еще был ее верным рыцарем. Идею подвергнуться трансплантации, по-видимому, предложила она, хотя одна газета утверждала, что роль тут сыграло знакомство Маккормика с одним европейским специалистом.

Под конец все того же насыщенного событиями лета 1922 года в кабинет Фишбейна явился человек с рекомендательным письмом от Менкена. Это был Пол Декрюф, бактериолог и научный публицист, незадолго перед тем бросивший свою работу в нью-йоркском Рокфеллеровском институте.

До своего пребывания там Декрюф (или, как его называли, Декрайф) под руководством генерала Першинга воевал с Панчо Вильей, а во время Первой мировой работал во Франции, проводя исследования воздействия отравляющих газов на человеческий организм. При первом знакомстве с ним людей нередко поражала его шея, толстая и крепкая, как столб. Менкен однажды назвал его «настоящим энтузиастом, ревом восторга встречавшим всякую новую идею».

Аналогичное впечатление произвел и Фишбейн на Декрюфа, как он отмечает в своих мемуарах «На крыльях ветра»: «Блестящий – такова наиболее частая из его характеристик в наши дни; блеском своего ума он поразил меня при первой нашей встрече в 1922 году. Едва перевалив тогда через тридцатилетний рубеж и числясь всего лишь помощником редактора, он крепкой рукой держал рычаг управления всего журнала Медицинской ассоциации. Этот человек вызывал во мне чувство благоговения».

Слишком своенравный для постоянной службы, Декрюф прибыл в Чикаго, чтобы осуществить собственный проект по разоблачению фальшивых лекарств, не тех, что поставляли на рынок знахари и шарлатаны, но изготовляемых крупными фармацевтическими компаниями. Являясь врагом дутых репутаций, он собирался обнародовать свои разоблачения. Иными словами, он был двойником Фишбейна, столь схожим с ним, что последний ощутил властную потребность сделать нечто, мягко говоря, для него нехарактерное. В последующие годы Фишбейна упрекали (иной раз справедливо) в слишком уж некритичном отношении к деятельности медицинской корпорации с ее общепризнанными авторитетами, а также в безоговорочном подчинении ее интересам, установлениям и взглядам. Но тут он изъявил решительную готовность отбросить все априорные представления, рискнув тем самым вызвать неудовольствие некоторых влиятельных рекламодателей, хотя самих докторов при этом он и выводил из-под удара, всячески их защищая.

Когда Декрюф спросил, что ему известно о сомнительных лекарственных средствах, производимых крупными компаниями, редактор разразился речью, удивив Декрюфа удивительной четкостью и точностью характеристик. «Его рассказ о том, как фармацевты дурачат медиков, был убедителен, забавен, анекдотически смешон и насыщен энциклопедическими знаниями. На меня обрушилась целая лавина учености, и, утонув в ней и очутившись на дне, я чувствовал себя так, будто по мне еще и паровым катком проехали. Но когда окончился этот блистательный монолог, я понял, что моя память странным образом почти ничего не сохранила из сказанного доктором». Декрюф не единственный, кто свидетельствовал об этой особенности Фишбейна. Разговор с ним, по крайней мере первый, многие вспоминали как интереснейший опыт, но что они вынесли из него – люди не помнили.

После их беседы Фишбейн провел Декрюфа по коридору к доктору Крампу и, познакомив их, удалился. Крамп принялся снимать с полок пузырьки и ставить их перед гостем. Декрюф изучал этикетки и с все нараставшим волнением нюхал пробки. Благодаря закату эры контроля качества пищевых продуктов и лекарственных средств публике, слава богу, было на что раскрыть глаза. С принятием «сухого закона» алкоголем стали насыщать тоники и укрепляющие средства. Декрюф забрасывал Крампа вопросами.

Они беседовали, а Синклер Льюис в это время поднимался к ним в лифте. Всю предшествующую неделю или около того он совершал наезды в санаторий Линдлара в Элмхерсте, навещая там Юджина Дебса. Мужественный борец был бледен и истощен, но при первой же встрече его костлявая рука легла на плечо Льюиса. «Поистине, Джин – это настоящий ангел, – писал Льюис жене. – Он бесконечно мудр, добр, снисходителен – и при этом дьявольски активен». Первая встреча длилась несколько часов. Льюис поделился с Дебсом замыслом романа о рабочем движении (черновое название – «Сосед») с героем, во многом списанным с него как ветерана-социалиста. Польщенный Дебс рассказывал ему истории о своей прошлой деятельности, в том числе о том, как он руководил забастовкой рабочих большой северной железной дороги.

Что же до самого санатория, то, несмотря на презрительный отзыв о нем Фишбейна, Льюису санаторий понравился. В очередном письме жене он описывает распорядок дня санатория: «…хождение босиком по росистой траве в шесть часов утра (у-у-у-у-у-у!), на завтрак – одна слива, одно яблоко, одна груша, а в случае, если вы не можете обойтись без плотских радостей, – чашка тепловатого «Постума»[17]. Ужин (мой и Джина): шпинат, норвежский хлеб, молоко и арбуз… но здесь тихо и приятно в тени зелени деревьев, и, думаю, Дебсу это на пользу». Тем более на пользу ему было близкое соседство Карла Сэндберга, который поселился с женой и дочкой всего в трех кварталах от санатория. Несколько раз за время своего лечения Дебс потихоньку ускользал из санатория для встречи с ним, и двое мужчин, схожих между собой, подобно паре разношенных ботинок, прохаживались под росшими возле дома Сэндберга вязами и по-дружески, как пролетарий с пролетарием, общались.

Но затем Льюиса начали одолевать сомнения. В первую очередь насчет будущего романа: он передумал его писать. В Чикаго он посетил несколько собраний рабочего союза – для ознакомления с материалом, и с чем большим числом рабочих он знакомился, тем скучнее ему становилось. Сатирически настроенный автор «Главной улицы» и «Бэббита» пришел к выводу, что слишком часто превозносимые Дебсом рабочие на поверку оказывались просто-напросто олухами.

Больше того, благодаря неумолимому Фишбейну вера Льюиса в применявшиеся в санатории методы лечения также пошатнулась, умалив тем самым и степень его преклонения перед Дебсом. Двадцать шестого августа он написал Грейс следующее: «Доверчивость Дебса, позволившая ему принять всю эту систему с ее вопиюще скудной едой, с ее хиропрактикой, псевдоэлектропроцедурами (слышала бы ты, что говорит по этому поводу Фишбейн!), глубоко поражает меня. Каким бы неразумным я порою им ни казался, все же вере я предпочитаю разум».

Таково было настроение Льюиса в тот день, когда он вошел в кабинет Фишбейна. Редактор, обладавший нюхом хозяйки вашингтонского салона, взяв его за плечо, повел по коридору для встречи со своим недавним знакомцем. Декрюф так вспоминал эту встречу: «В дверях кабинета доктора Крампа вслед за доктором Фишбейном возник молодой рыжеволосый мужчина, очень высокий, сутуловатый, нервный, с красными пятнами на лице, словно при первых признаках дерматита. Его голубые глаза секунду пронзали меня острым взглядом, а затем он быстрым взглядом окинул комнату».

Пока Фишбейн представлял его находившимся в кабинете, взгляд Льюиса, блуждая, остановился на стоявших рядами тониках. Он уже начал свое исследование. Декрюф вспоминал: «С полки была снята бутылка. Она подрагивала в нервных руках мистера Льюиса. Это был большой сосуд с настойкой, произведенной в Балтиморе. Синклер Льюис вгляделся в этикетку.

– Господи, так это же чистый алкоголь! – воскликнул он. – То есть вы хотите сказать, что это продают в аптеках из-под полы? – Он отвернулся и пригвоздил меня взглядом своих голубых глаз. – Вы исследователь, вы ученый, хватит у вас смелости попробовать содержимое этой бутылки? – спросил Льюис.

– Хватит ли у меня смелости? – ответил я. – Да я вылакаю ее за милую душу!

Нет, о подобной глупости он меня не просил, но, когда доктор Фишбейн сделал движение, чтобы перехватить бутылку, я уже поднес ее ко рту и, закинув голову, пил из нее. Я одним махом, задохнувшись и закашлявшись, выдул горькое содержимое. На лицах докторов читались искреннее сочувствие и тревога, а покрытое пятнами лицо великого романиста выражало панический испуг, смешанный с восхищением».

Фишбейн вспоминал этот случай по-другому. Он рассказывал, что Декрюф провел в кабинете Крампа весь день, пробуя из разных бутылок. Так или иначе, результат оказался определенным. Когда редактор отвез обоих к себе домой в квартиру на Мичиган-авеню, Декрюф часть вечера провел на коленях перед унитазом. Но после короткого сна он встал свежий как огурчик.

За ужином троица обсуждала работу Декрюфа в Нью-Йорке и сетовала на трудности проведения медицинских исследований, говоря о том, как непроста эта область, как мешают ученым политика и зависть коллег, как мало платят им за их труд. Неудивительно, что многие ученые первого ряда работе в институтах предпочитают частную практику.

Вино лилось рекой.

Возможно, мучимый расстоянием или желая проветриться, или повинуясь велению причудливой, как у всех алкоголиков, логики, Льюис внезапно стал настойчиво предлагать всей компанией навестить Дебса. Его пытались отговорить: уже поздно, далеко ехать. Он не слушал. Не прошло и минуты, писал Декрюф, и они уже были в дверях, «подталкиваемые этим вулканоподобным Краснокожим».

Втиснуться троим на заднее сиденье такси и оставаться там, оказалось делом мучительным и нервным. По словам биографа Льюиса «На пересечении Бьюрен-, Эшленд- и Джексон-стрит [Льюис и Декрюф] вылезли из машины и принялись мутузить друг друга – коренастый здоровяк и долговязый, худой, как жердь, мужчина. Последний ударился о крыло такси и разодрал себе ногу. Фишбейн знал поблизости одного аптекаря. Они отправились в аптеку и, обработав там рану, продолжили драку».

Внезапно разразилась гроза с ливнем, и их такси столкнулось с другой машиной. Когда наконец они добрались до санатория, было уже за полночь. Здание санатория имело круглую террасу, со всех сторон окруженную кустарником. Там они и расположились с Дебсом и принесенным им виски (Дебс все же оказался не слишком-то примерным пациентом). Фишбейн развлекал собеседников обличениями шарлатанов вообще и натуропатии в частности, нападая на разного рода обманщиков, в том числе на Линдлара. Льюис, к тому времени полностью с ним солидарный, тоже подавал свой голос и уговаривал Дебса бежать из санатория. Но все было тщетно. В ответ они услышали лишь выражение светлой веры Дебса в Линдлара и в то, что он отстаивал, за что боролся.

Гости покинули санаторий часа в четыре ночи. На обратном пути, когда они еще находились под свежим впечатлением от сумасбродства Дебса, Фишбейн решил воспользоваться случаем. Он вновь принялся уговаривать Льюиса бросить идею романа о рабочем движении, а вместо этого взять себе в герои врача. Либо ученого-медика вроде тех, о ком шла речь за ужином, исследователя, в одиночку стремящегося постигнуть истину. Декрюф идею поддержал, и Льюис в конце концов согласился. Он попросил Фишбейна помочь ему, став его научным консультантом. Сам ли редактор, будучи сверх меры загруженным работой (как уверял он), отклонил предложение, или же Льюис позднее передумал, взяв себе в помощники Декрюфа вместо Фишбейна (по его собственным словам), но романист и безработный ученый стали сотрудничать. Спустя несколько недель обрисовался герой романа – бактериолог в тропическом антураже, и они вдвоем отправились в Вест-Индию собирать материал. Менкен писал из Нью-Йорка Фишбейну, что «погрузил их на пароход».

Так было положено начало роману «Эроусмит», удостоенному Пулитцеровской премии 1926 года.

Как же сокрушить конкурентов? Похоже, Бринкли уже знал это: увидев радиостанцию Гарри Чандлера, он попался на крючок. Получить разрешение на вещание по радио, первое на Среднем Западе, в то время было легко, и в начале 1923 года он приступил к строительству студии и башни.

Он видел очертания своей империи. Мало кто тогда мог похвалиться такой дальновидностью. Тогда большинство американцев воспринимали радио примерно так же, как воспринимали огонь пещерные люди, когда впервые научились его добывать: замечательно, поразительно, но что дальше? Со времени первой отважной передачи результатов президентских выборов в 1920 году по радио «KDKA» в Питтсбурге каких только великих побед не предрекали новому средству связи – и глухим оно поможет, и положит конец войнам. Но к концу 1922 года шесть сотен лицензированных американских радиостанций были всего лишь светлячками, тускло посверкивающими в темноте, ибо слушатель, нацепив неудобные наушники, только и делал, что ловил по радио обрывки черт знает откуда взявшихся саксофонных мелодий. Оставались открытыми фундаментальные вопросы: каковы запросы слушателей радио? кто сможет дать им желаемое? и кто это оплатит?

К середине 1923 года потребность в хороших программах (что бы это ни означало) резко возросла – это была естественная реакции на хлынувших в эфирную брешь сумасшедших и профессионалов, желающих привлечь к себе внимание. Некто У. К. «Привет, мир!» Хендерсон построил радиостанцию в Шрупорте, Луизиана, и вел оттуда невежественные и напыщенные передачи «к вящей славе Божьей и к проклятию владельцев торговых сетей». Кто-то, именовавший себя Великим Девизе, совершил парашютный прыжок с самолета, рассказывая в микрофон о своих необыкновенных впечатлениях во время спуска. Священник из Иллинойса сообщил толпе, что земля плоская, так как он «только что вернулся из кругосветного путешествия на пароходе и своими глазами убедился, что признаков ее закругленности не существует».

В общем, радио срочно нуждалось в помощи. Требовались смелые глобальные идеи. И в следующие пятнадцать-двадцать лет доктор Бринкли поставлял на радио самые глобальные идеи.

Как всякий крупный лидер, он умел разглядеть талант и направить его в нужное русло – в данном случае людей из совершенно другого круга, людей, которые не интересовались трансплантацией желез, но не могли не откликнуться на вызов, брошенный им как специалистам. Одним из таких был нанятый им в качестве главного инженера Джеймс О. Уэлдон из Далласа, Техас. Уэлдон, который легко бы мог сойти за брата актера Фреда Астора, был почти гением в только что зародившейся области радиотехники. За лето 1923 года он без посторонней помощи и с нуля разработал проект, соорудил передающие устройства, разместил их в небольшом кирпичном здании неподалеку от Милфорда и возглавил строительство рядом с радиостанцией двух трехсотметровых вышек.

Он оказался настолько на своем месте, что еще за несколько месяцев до завершения строительства «KFKB» («Канзас – первый, Канзас – лучший»[18]) Бринкли передал все дела в его руки, а сам, купив билет на океанский лайнер, пустился в турне по азиатским странам, где проводил операции по подсадке козлиных желез.

Первой страной, где супружеская чета задержалась, был Китай. Там Бринкли сделал операцию президенту Пекинского банка, затем еще ряд операций, по воспоминаниям Минни, четырем мужчинам и одной женщине; среди оперированных был и «дядя того мальчика, который занял бы трон императора, не превратись его страна в республику». Тогда-то «Чайниз пресс» и воспела нового гостя, назвав его Столпом Человечности. Затем они с Минни направились на юг, где доктор прикупил немного ворованного антиквариата, посетил в Сайгоне поселение евнухов и на корабле в Малаккском проливе сделал обрезание сиамскому принцу.

Пока они занимались этим, в Штатах вышла книга Эдварда Л. Бернейса «Кристаллизируя общественное мнение», наделавшая немало шума. Назвав свой труд практическим пособием для выбравших для себя новую профессию, которой автор считал область связей с общественностью, книга развивала взгляды, почти полностью совпадавшие со взглядами Бринкли.

Бернейс не первый, кто занялся созданием образа. Десятилетием ранее нефтяной магнат Джон Д. Рокфеллер по совету Айви Ли раздавал монетки бедным детям в надежде стереть общепринятое представление о себе, как о бессердечном пройдохе и негодяе. Но если Ли считал себя бегуном на короткие дистанции и не заглядывал далеко вперед, Бернейс прозревал горизонты будущих столетий: хвастливый коротышка и обладатель выдающихся усов, он был призван стать творцом общественного мнения.

В вышедшей в 1923 году книге и в ее продолжении «Пропаганда» Бернейс излагает захватывающую теорию, согласно которой общественное мнение способно заменить собой бога. Потрясенные бойней мировой войны, объяснял он, миллионные массы отшатнулись от религии. Блуждая в экзистенциальном тумане, они жаждут обрести путь и цель своего существования. Кто же укажет им верный путь? Ну конечно, крупный бизнес. В наше время благодаря успехам в изучении человеческой психологии «стало возможным контролировать массы и строить и направлять их согласно нашему желанию таким образом, что они не будут этого знать». Американские корпорации не только могут, но и должны использовать свою власть. Без «публичности в качестве инструмента контроля» безбожный мир превратится в хаос и рассыплется в прах.

Связи с общественностью как нравственный долг – что может быть более соблазнительным для среднестатистического предпринимателя! Внезапно Бернейс превратился в звезду на небосклоне общественных наук – в некоторых кругах звезду чуть ли не равную по яркости дядюшке Бернейса Зигмунду Фрейду, чье имя он упоминал с завидной регулярностью. Оба являлись сторонами одной и той же монеты, а пресса всячески помогала ему укрепиться в этом мнении.

«Великий венский доктор, – поясняла «Атлантик мансли», – старается высвободить скрытое либидо индивида, в то время как его американский племянник занят высвобождением (и направлением) потаенных желаний толпы».

Но одному человеку, находившемуся за границей, не нужны были премудрости науки о том, как «строить успех». Еще до отъезда в Азию Бринкли нанял по меньшей мере четырех агентов в четырех разных городах – Милфорде, Топеке, Чикаго и Нью-Йорке, чьей единственной и особой задачей было превозносить его в глазах общественности. Умные и изобретательные, эти люди предлагали публике те или иные аспекты и углы зрения и даже писали для газет истории и репортажи о выдуманных событиях в стране и за рубежом. Американцы переставали жевать свой утренний тост и благоговейно раскрывали рты, читая в газете, что Его Высочество Махараджа Таку-Галаб Морвийский едет в Милфорд из далекой Индии, чтобы подвергнуться операции по подсадке козлиных желез. Двадцать первого апреля 1928 года в геттисбергской «Стар энд сентинел» появилось следующее сообщение:

«Пересадка козлиных желез, – говорилось в статье, – вводится японским правительством как обязательная… За последние месяцы операции подверглись более двух тысяч пациентов, и теперь они, вернувшись к работе, сами зарабатывают себе на жизнь». Многие из них восстановили зрение, у многих, как сообщалось, отросли волосы. Доктор У. Г. Баллоу из Нью-Йорка («отлично информированный ученый, которому ведомы вещи самые отвлеченные и знакомы идеи самые недоступные») расписывал выдающиеся заслуги и мастерство Бринкли. Из всех пресс-агентов Баллоу был самым звонкоголосым и убедительным. «Дети, рожденные теми, кого наградили железами от козлов, – заявил он однажды, – отличаются удивительным здоровьем и повышенной степенью восприимчивости… Новые железы дают не только новую жизнь мужчинам и женщинам нашего поколения, они обеспечивают рождение нового, улучшенного, поколения людей. Могу сказать, что в ходе создания человека нового, высшего, типа открытие доктора Бринкли имеет первостатейное значение и обладает огромной важностью для всего человечества».

Возвращаясь через Китай, доктор продолжал внимательно следить за ходом строительства радиостанции, получая сообщения от Уэлдона и других. Трудностей было не счесть, так как местные строители плохо разбирались в том, что, собственно, они строят. Строительную площадку опустошил сильный пожар, и все пришлось начинать заново. Но Бринкли не смутило и это. В номерах отелей, в пароходных каютах он просиживал часами, записывая свои соображения, чертя эскизы и посылая их Уэлдону.

В Шанхае Бринкли сел на борт французского судна, плывшего в Гонконг. Перед тем как судну сняться с якоря, в порту был устроен фейерверк в честь другого пассажира судна – сэра Роберта Хотунга, британского филантропа, чей фонд спонсировал свержение старого императора. Глухие взрывы от пущенной в ночное небо ракеты были слышны еще долго после отплытия. Сэр Роберт ушел к себе в каюту, а Бринкли все стоял и стоял на корме, глядя на пляску огней в небе. Охваченный восторгом самозабвения, он одиноко стоял у перил, пока след от последней ракеты не растаял в воздухе.

Это было странное дело. Эвелин Лайонс лежала дома в постели, поправляясь после незначительных травм, полученных в автокатастрофе, когда доктор Г. Дж. Хефнет попытался измерить ей температуру. Согласно сообщению, помещенному в местной газете «Эсканаба (Мичиган) дейли пресс», «ртуть термометра мгновенно поднялась до самого верха шкалы, и стекло треснуло». Озадаченный врач взял другой термометр, покрепче, производства Всеамериканского бюро погоды, и сделал новую попытку. Градусник показал поразительный результат – 118 градусов[19]! Дни шли за днями, а температура все не падала, ни разу не опускаясь ниже 114 градусов, и при этом молодая женщина, как ни странно, оставалась жива. По прошествии какого-то времени случай, поначалу передаваемый как забавная сплетня, занял первые полосы центральных газет по всей стране. Другие доктора, приглашенные, чтобы подтвердить показания термометра, тоже терялись в догадках. «Вопреки своему состоянию сознание она не теряет и рассуждает здраво», – докладывал доктор Хефнет.

Происходило это в начале марта 1923 года. Две недели подряд температура пациентки колебалась около 115 градусов, а ее городок кишел репортерами, знахарями, астрологами и пропагандистами здорового образа жизни всех рангов и мастей. Почтальоны сгибались под тяжестью мешков с рекомендациями. Редактор одной иноязычной газеты обещал мисс Лайонс выздоровление, если станет она жевать травку, «известную одним лишь сирийцам». Жительница Калифорнии делилась своим открытием, что эта лихорадка насылается русскими при помощи «радиодемонов». Интересно, что наибольший скепсис проявляли знахари, подозревавшие женщину в обмане. Дама получила ряд писем, так сказать от мошенников мошеннице, с предложениями поделиться гонораром, если она разрешит им приехать и «вылечить» ее. В то время как медики консультировались с европейскими светилами, влажная от пота больная, простертая в постели, принимала поток посетителей и ворохи пожеланий скорого выздоровления. «Я устала, я так устала быть больной, – сказала она одному из визитеров. – Но скоро я поправлюсь, я знаю, что поправлюсь, ведь все так внимательны ко мне, так добры, – кивком она указала на подступавшие к кровати джунгли букетов с карточками добрых пожеланий. – Просто сердце радуется!»

На следующей встрече клана у Шлогля обсуждали недавнее сообщение о том, что «девушка из Эсканабы бросается в снег, чтобы остудиться. Редактор «Чикаго дейли ньюс» осведомился у Морриса Фишбейна, как у штатного медицинского эксперта, что он об этом думает. Фишбейн ответил, что это обман. Его друзья хором потребовали, чтобы он это доказал, а газета предложила оплатить ему поездку.

Проехать предстояло три сотни миль к северу вдоль берега озера Мичиган. Железнодорожный путь петлял, вокруг лежали девственные снега и сосновые леса, мелькали поселения скандинавов, шмыгали норки, летали орлы. По прошествии двух дней пути поезд прибыл в Эсканабу, и путешественник спрыгнул с подножки – невысокий, полноватый и неумолимый.

Городок тонул в снегах. В гостиничном вестибюле пожилой местный житель грелся у огня. Потирая закоченевшие руки, доктор спросил у него, что он думает насчет знаменитой лихорадки. Старик изложил ему лидирующую версию «отвлекающей газетной утки».

Возле дома Лайонс мерзла безмолвная толпа зевак. Предъявив документы АМА, Фишбейн прошел в дом, и его представили изможденной матери пациентки. Наверху он увидел саму Эвелин, лежавшую на своем трагическом ложе. Ее кашель и метания усилились и прерывались периодами беспамятства.

Он потрогал ее лоб. Лоб был горячим, как тротуар в Мексике, дыхание – поверхностным, пульс – частым. Задав больной несколько вопросов и ознакомившись с показаниями термометров – ротового и ректального, – Фишбейн прибег к обезоруживающе очевидной хитрости – вышел из комнаты и, закрыв за собой дверь, прильнул к замочной скважине. Типичный сюжетный ход в комедии эпохи Реставрации! Ему пришлось ждать так долго, что даже тело затекло, но в результате он увидел то, что и ожидал.

Тогда он ворвался в комнату, а за ним другие доктора – свидетели разоблачения.

Грелка телесного цвета – вот в чем заключался секрет Эвелин Лайонс из Эсканабы, которая обманывала докторов в течение трех недель, убеждая, что ее температура 114 градусов и выше, хотя на самом деле она была абсолютно здорова, что и объявил в тот вечер доктор Моррис Фишбейн, заместитель главного редактора журнала Американской медицинской ассоциации, так рассказав о своем открытии: «Женщина, имеющая некоторый опыт работы медсестрой, прятала в постели маленькую грелку. Симулируя приступы кашля и истерические судороги, она ухитрялась сдвигать термометр на грелку и держать его, пока ртуть не поднималась до желаемой цифры. После чего, как это и бывает в медицинских термометрах, столбик ртути оставался на этой цифре, пока его не сбрасывали. Когда мы ворвались к ней, – продолжал он, – и потребовали вынуть грелку, она притворилась, что оскорблена, но после препирательств и пререканий грелка была извлечена наружу. Если не считать истерики, с мисс Лайонс все в порядке».

В марте 1923 года, когда мисс Лайонс в муках металась по своей постели, молодой Гарри Томпсон праздновал выпуск из Чикагского прогрессивного колледжа хиропрактики, ректором которого был доктор Генри Линдлар. Новоиспеченный специалист получил диплом по почте. Написанный на латыни на прекрасной гербовой бумаге с печатью, он был безупречен во всех своих деталях, кроме одной – это был диплом другого учебного заведения. Согласно этому диплому, Томпсон являлся выпускником Колледжа медицины и хирургии в Канзас-Сити, чьим ректором являлся доктор Дейт Р. Александер.

О том, как и почему произошла подмена, Гарри Томпсон, тайный корреспондент «Сент-Луис стар», объяснил в своем разоблачении фабрики по производству дипломов, которое и обрушил на читающую публику осенью 1923 года.

Когда слух об этом взрывном материале дошел до доктора Бринкли, все еще продолжавшем свой триумфальный вояж по Дальнему Востоку, он расслышал в нем звон похоронного колокола: диплом, о котором шла речь, был точной копией его диплома, подписанного тем же доктором Александером и выданного ему в 1915 году. Точнее говоря, он был точной копией дипломов, годами раздававшихся продавцам газировки и помощникам на стройках, торговцам пылесосами и профессиональным любителям покормить голубей в парке – ни один из этих дипломированных специалистов и ногой не ступал в какое-либо медицинское заведение.

Когда публикации Томпсона потрясли рынок новостей, в Америке практиковали ни больше ни меньше как двадцать пять тысяч врачей, обучавшихся только на бумаге. Но не все вверили свою судьбу изготовителям фальшивых дипломов. Некоторые унаследовали карьеру умерших врачей вместе с их дипломами, которые они купили у вдов, принимая также и фамилии умерших. Целая сеть, соединявшая разные штаты, в течение многих лет крала и продавала ответы на экзаменационные вопросы. Однако самым масштабным по части обмана оказался Колледж медицины и хирургии в Канзас-Сити вместе с горсточкой других учебных заведений, также выдававших фальшивые ученые степени. Среди их призрачных выпускников Бринкли был самым ученым, что, однако, не могло сделать его диплом настоящим.

Подхлестываемый открытиями Томпсона, «Канзас-Сити джорнал пост» начал собственное расследование деятельности доктора Дейта Р. Александера, короля сфабрикованных дипломов. Издание выяснило, что благодаря регулярным денежным выплатам Лицензионной комиссии травников Коннектикута, которые производил Александер, его так называемые выпускники не подвергались квалификационным экзаменам в этом штате «ввиду того, что на экзаменах их может охватить приступ страха и трепета, столь свойственного экзаменуемым». Трепет студентов предыдущего выпуска оказался столь силен, что в хартфордском отеле, где они праздновали в ночь перед экзаменами, пришлось чинить сломанную мебель.

Отношение Александера к своей новообретенной славе оказалось своеобразным: встретив корреспондента на улице, он сказал: «Вы обвинили меня в том, что я продаю дипломы по двести долларов. Это смертельное оскорбление! Ни разу еще я не брал за диплом меньше пятисот долларов!» Видимо, можно находить наслаждение и в собственном позоре, но Бринкли, в отличие от Александера, явно отказывался его искать. Одним из результатов скандала стало полное аннулирование всех ста шестидесяти семи одобренных Комиссией травников Коннектикута медицинских лицензий, в числе прочих и лицензии Бринкли. Впервые он упоминался в газетных заголовках не по собственной воле.

В начале 1924 года он завершил свой тур и поспешил в Милфорд. Подъезжая к городку, он увидел радиомачту – его мачту, стометровая игла врезалась в васильково-синее небо, но, не считая мачты, разве так представлял он открытие радиостанции? Вместо того чтобы, взяв микрофон, возвестить начало новой эры в трансплантации козлиных желез, ему придется неистово обороняться, защищая свою профессиональную честь. Его первые эфиры почти все полнились хлесткими выпадами против «желтой прессы» и марионеток из АМА, этого кладбища оригинальных идей, «монополистов общественного мнения».

Дальше больше. Восьмого июля 1924 года «Ассошиэйтед пресс» сообщила из Сан-Франциско, что суд предъявил обвинения девятнадцати фигурантам скандала, одним – за выдачу фальшивых научных степеней в медицине, другим – как «бенефициаров подобных операций». Фамилия Бринкли значилась во втором списке.

Самое явное свидетельство против него было следствием его злополучного обращения в Калифорнийский медицинский совет за правом практиковать в Калифорнии, того самого, которое обнародовал и разоблачил Фишбейн. Посланцы из Сакраменто не поленились проехать тысячу пятьсот миль, чтобы помочь аресту короля козлиных желез.

Губернатору Канзаса Джонатану М. Дэвидсу они вручили требование об экстрадиции. Дэвис отдал требование обратно и велел им убираться.

На вопросы, почему он отказался сдать Бринкли, губернатор с обезоруживающей откровенностью ответил так: «От его медицинской практики мы, канзасцы, как сыр в масле катаемся, и мы будем держать его у себя до самой его смерти».

Бринкли торжествовал! Бурно радуясь победе и злорадствуя, он сообщил своей радиоаудитории, что эта кампания против него «чистой воды преследование, оправданное не больше, чем преследование, которому подвергли Иисуса». Он высмеял АМА за усилия его потопить, стоившие Ассоциации, как он уверял, целых сто пятьдесят тысяч долларов и потраченные впустую. Новая судебная площадка – радио – доказывала свою мощь и эффективность, и сколько бы статей ни публиковал Фишбейн в своих изданиях, какими бы страстными речами ни разражался, обличая «искусственное омоложение, пропагандируемое Бринкли и целой сворой ему подобных шарлатанов», аудитория журналиста была несравненно меньше, чем у его мишени.

Значение имела и международная известность Бринкли, начало которой он положил своим азиатским туром, вот когда окупились его затраты: за трансплантацией к нему потянулись люди со всего света – из Европы, Канады, Австралии, Южной Африки и Южной Америки. Опасность отступила, и Бринкли мог беспрепятственно окунуться в радости управления своей радиостанцией: «Солнечная радиостанция в самом сердце нации», как, по его словам, сказал «ребенок-инвалид». Хотя на самом деле ребенку было лет тридцать пять, но женщина и вправду хромала. Бринкли съездил в Барнис, штат Канзас, где под звуки оркестра вручил этой Роуз Седлесик наручные часы и покатал ее на аэроплане.

В 1715 году в Лейпциге вышел труд, названный «Шарлатанство ученых». Автор Иоганн Буркардт Менкен изобличал в нем извергавших из себя фонтаны глупостей лжеученых (в основном университетских профессоров), расплодившихся в Европе и отравлявших ее атмосферу. Фронтиспис книги украшали изображения шарлатана с ассистентами – блудливой дамочкой-соблазнительницей, стоящего на голове клоуна, а также фигуры, похожей на джинна с бутылкой тоника в руке. Параллели говорили сами за себя.

Два с лишним века спустя, 6 августа 1923 года, потомок автора, сидя в своем кабинете на Восточной Сорок пятой улице Нью-Йорка, стучал на «Ундервуде». Он был ладным, с большой головой, с прямым пробором на левую сторону и зажатой в зубах незажженной сигарой. Его кабинет был новым, как и журнал, настолько новым, что первый номер еще не вышел. Но кричаще безобразный красный турецкий ковер и большая латунная плевательница были его старыми знакомыми, перекочевавшими с прежнего места службы.

Он печатал двумя указательными пальцами, ставя пробелы движением правого локтя с ловкостью, редкой даже и для опытного пианиста. Он писал: «Само собой разумеется, мною планируются частые атаки на шарлатанов. Сможете ли Вы выкроить время для написания нескольких статей на эту тему?»

В предыдущие несколько лет Г. Л. Менкен и Моррис Фишбейн время от времени обменивались письмами – как редакторы двух изданий. Они еще не были тогда ни настоящими друзьями, ни сотрудниками. Теперь же, с появлением «Американ меркьюри», ежемесячного журнала, который Менкен основал вместе с театральным критиком Джорджем Джином Нейтаном, он надеялся хорошенько встряхнуть читателей двадцатых годов. Находясь под впечатлением от коронного номера Фишбейна в Эсканабе, он увидел в нем идеального корреспондента для своего журнала.

Будучи яростными противниками шарлатанства, они сильно отличались по характеру. Фишбейн прежде всего считал себя стражем общественных устоев, призванным во всем отстаивать интересы общества. Менкен, знаток обмана и мистификаций, считал шарлатанов существами не менее ничтожными и презренными, чем все прочие, только те были предприимчивее остальных (жаль, конечно, что, пригвождая их к позорному столбу, журналисты помогают другим глупцам и облегчают им жизнь, расчищая пути прочему идиотизму, но что поделаешь). Он любил повторять, что шарлатаны приносят пользу тем, что способствуют уменьшению числа «умственно недостаточных», искоренению этого генома. Он даже писал Фишбейну: «Наша страна остро нуждается в повышении процента смертности, в особенности в областях южнее Потомака».

Однако в разрез с подобными мизантропическими шутками к своему здоровью он относился с большой серьезностью. Его ипохондрия датируется по крайней мере с начала августа 1915 года, когда он обратился в больницу Джона Гопкинса с жалобой на «постоянное неприятное ощущение в языке». К началу двадцатых его личная папка с надписью «Болезни» была переполнена. Джордж Джин Нейтан клялся, что в целом потоке писем, которых долгие годы слал ему Менкен, ни одно письмо не обошлось без упоминаний о каком-нибудь «гипотетическом физическом недуге». Бесконечная череда, где одна хворь сменяла другую, будь то – обратимся теперь к самому Менкену – сенная лихорадка, геморрой, «жестокая подагра», «вмятина на левой гланде, где ткань повреждена и сидит пробка», «кислая отрыжка», ларингит, «прыщик в носу (прошел)», «похожее на бородавку образование на коленкой чашечке», и так без конца.

Глубокий скептицизм в сочетании с острой потребностью мыть руки по пятнадцать-двадцать раз на дню порождали вопиющую двойственность в отношении медиков и медицины как профессии. То все врачи проходимцы и бандиты, то он преисполняется к ним чувством, граничившим, по выражению его брата Огаста, «с тем благоговением, которое католик испытывает к священникам». В будущем нигде так ярко не проявилось это противоречие, как на поле великих сражений вокруг проблемы желез.

Перспективу поработать на «Меркьюри» Фишбейн воспринял с восторгом. Увлекаясь и этимологией, он сам вызвался прослеживать происхождение слов, принятых потом как медицинские термины, для Менкена, занятого тогда написанием труда по американскому варианту английского. (Первый результат – это письмо Менкену: «Дорогой мистер Менкен, к настоящему прилагаем в отдельном конверте… результат наших изысканий касательно слова «слабоум».) Фишбейн с головой погрузился в работу над своей первой статьей для журнала, где разносил в пух и прах остеопатию, называя ее шарлатанством. Когда в январе 1924 года вышел первый номер «Меркьюри» со статьей «Шумиха вокруг желез» фармаколога и химика Л. М. Хассея, это был верный знак того, что шумиха все еще не утихла.

Вдохновленные примером доктора Шарля Эдуара Броуна-Секара, этого ренегата из среды гарвардской профессуры, исследовавшего старческий эротизм и еще в 1889 году потрясшего Париж изготовлением тестикулярной эмульсии, все последующие годы ученые проводили важные регулярные эксперименты, обеспечившие действительно прорывные открытия в области изучения желез. Самое впечатляющее из таких открытий относится к 1921 году, когда Фредерику Гранту Бантингу и Джону Джеймсу Маклеоду удалось выделить инсулин – гормон, производимый поджелудочной железой. За открытие, ставшее одним из этапов в лечении диабета, эти канадские ученые в 1923 году удостоились Нобелевской премии.

Но сама грандиозность этого открытия – только посмотрите, что, оказывается, может делать железа! – подбросила очередную охапку хвороста в пламя помешательства по поводу омоложения, а разоблачители типа Фишбейна еще больше стали подвергаться нападкам и осмеянию.

Были ли все эти раздуватели пламени искренними в своей вере? Необязательно. Некий американский доктор как-то заметил, что некоторых из его коллег интересовали главным образом деньги и возможность потуже набить кошелек. И все же восхищение зашкаливало, и восторженные отзывы следовали один за другим – например, из французского Милля, где, как уверяли, удалось наладить «пересадку щитовидных желез преступников отсталым детям». Доктор Уильям Дж. А. Бейли, директор Американской лаборатории эндокринологии, обратился к собравшимся на конференцию в Нью-Йорке со словами столь высокопарными, словно речь шла о запуске космического корабля: «Мы купировали отклонения в развитии, победили болезни, старость и, можно сказать, самую смерть при помощи желез!» – провозгласил он. Воспользовавшись фокусом с железами, знаменитого маньяка Гарри Фо, убившего архитектора Стэнфорда Уайта и помещенного в психиатрическую лечебницу, можно превратить в «полезного члена общества». И наоборот, детективы, идя по следу преступника, станут опираться на данные гормонального анализа – этот метод уже проник в романы, подобные повествованию Миньон Эберхарт:

Но то, что могло послужить на пользу прозе в стиле Джойса, не обязательно способствовало бы развитию других форм литературы. На литературном симпозиуме, проведенном на Манхэттене, прозвучали опасения, что возвращенная юность и увеличение продолжительности жизни могут положить конец лирической поэзии, в особенности сонету. (О чем писать еще одному Китсу?)

Такова была атмосфера ко времени появления в «Американ меркьюри» статьи Хассея. Не слишком умело мешая жаргонизмы с сарказмом, автор статьи подвергал осмеянию все методы омоложения, а в особенности метод доктора Штейнаха, по слухам, выдвинутого тогда на получение Нобелевской премии. «Неужели найден наконец elixir vitae[21]? Даже беглый взгляд на факты наголову разбивает эту теорию». Но, говоря о бешеной гонке за молодостью, и Хассей, и другие комментаторы, почти без исключения, упустили и оставили без внимания те ее стороны, которые можно было бы объяснить, обратившись к более тонким, потаенным аспектам человеческой натуры. Такой подход был бы самым естественным для эпохи Фрейда, но отец психоанализа ни словом не обмолвился о данном предмете по причинам, вскрывшимся лишь после его смерти. В свою очередь, Юнг, намечая некоторую связь между работой желез и «психологическим складом личности», баловался с представлением о мыслях, как о «производимых мозгом гормональных выделениях», но его интерес обуславливался скорее интересом клинициста, нежели психолога. Массовая пресса, в противоположность тенденциям нашего времени, была поразительно индифферентна по отношению к тому, кем были люди, толпившиеся в приемной в ожидании операции, и что могло побуждать их так к ней стремиться. Лишь те пациенты, кто, подобно Дж. Дж. Тобиасу, проявляли настойчивое желание быть на виду, попадали на страницы газет.

Но преобладали самые вздорные и банальные точки зрения. Чем притягательна молодость? Если жизнь – это счастье, то чем длиннее жизнь, тем больше счастья! Таков был уровень общественной дискуссии. Сомнения и тревоги на этот счет, в том числе и страх смерти, попросту не упоминались. Но даже самые пылкие энтузиасты вроде Тобиаса имеют свои секреты. Не надо быть психологом, чтобы утверждать (хотя утверждали это и они), что не только счастливые люди, и даже не в первую очередь они, страстно мечтают о продлении жизни. Те, чья жизнь полна беспросветного, пугающего мрака, часто полагают, что смерть еще мрачнее и страшнее. Это не означает, что стремление любой ценой сохранить жизнь является противоестественным. Но в заблуждениях и иллюзиях толпы нет места ни сложностям, ни парадоксам.

Точно так же, несмотря на обилие теорий относительно психологии массы, выдвинутых в двадцатые годы Эдвардом Бернеем и другими, ни в одной из них помешательство на молодости не трактуется в терминах коллективной фантазии. Однако еще полутора веками ранее великий Сэмюел Джонсон так описывал подобное движение: «[Мы] живем с надеждой и желанием получить радость и встречаем других обуреваемых тем же желанием, но никто не хочет первым признаться в разочаровании; каждое лицо отражает улыбку другого, пока каждый, обретя уверенность в том, что остальные рады, не постарается и сам не заразиться общим чувством излучать его. Через какое-то время все поддаются обману, в который каждый внес свою лепту. Поддельное счастье распространяется в разговорах, его выражает каждый взгляд, и в финале все уверены в счастье, которого не чувствуют, [и] согласны поддаться общему заблуждению».

Таким же образом распространялись слухи и развивались разговоры насчет желез. С каждым сказанным словом Джон Бринкли становился, по крайней мере в глазах своих радиослушателей, все более уважаемой персоной.

Он был величайшим комиком «века джаза». Каждый день Бринкли садился к столику с установленным на нем позолоченным микрофоном и под строгое тиканье дедовских часов за его спиной свободно общался с радиоаудиторией. Его голос, таинственным образом баюкая и умиротворяя, несся над американскими прериями и дальше, дальше, в пространства за ними. По вечерам к приемникам приникали целыми семьями, склонялись благоговейно, как Моисей перед Неопалимой Купиной: «Не позволяйте вашему доктору, прельстясь его дешевизной, вгонять вас в гроб… обращайтесь к доктору Бринкли… Воспользуйтесь благами нашей сложной и многосоставной операции… Я вылечу вас, как вылечил Эзру Гопкинса из Опоссумова Урочища в Миссури…»

Он говорил и говорил, заклиная невидимых слушателей побросать свои кухонные полотенца и дрели, своих родных и близких и во весь дух помчаться в Милфорд. Поначалу у него были проблемы с дикцией, но что касается тактического разнообразия содержания и интонации, то красноречием он мог бы потягаться и с Сирано!

Он заливался соловьем: «Чета малиновок строит гнездышко возле окна моей спальни… Не прибудешь ли и ты к нам этим маем ради своего здоровья?»

Он устрашал («Много могил наполнялось телами тех, кто откладывал на завтра то, что должен был сделать сегодня!»). Он использовал умные слова («Исследуйте свою простату на предмет обнаружения в ней первых признаков гипертрофии, перерождения ткани в фиброзную и склеротическую. Существует запор, но ведь случается и непроходимость!»). Он стыдил («Обратите внимание на то, как отличаются друг от друга жеребец и мерин. Постав первого прямой и гордый. Шея вогнута, грива развевается, он грызет удила, нетерпеливо бьет копытом в ожидании кобылы. Ну а мерин вечно сонный, вялый, трусливый… Мужчины! Не позволяйте же себе уподобиться ему!»).

Он испробовал почти все, но был достаточно умен, чтобы не перегибать палку. Бринкли редко позволял себе посулы, наподобие шедших из Европы, не обещал с помощью операций на железах превратить старых грымз в молоденьких дебютанток или продлить срок жизни до нескольких столетий. Его ядерную аудиторию составляли закаленные в непогодах жители прерий. Родились они не вчера, и потому он больше напирал на секс.

Как следствие, доктор Бринкли, кто бы мог подумать, стал защитником женских прав. Он, единственный из радиоведущих того времени, перешел на сторону американской жены, которая как «олениха жаждет глотка воды из чистого ручья», и заговорил о сексуальных потребностях женщины: «Не обманывайтесь представлением о женщине как об айсберге. Она не ледяная глыба и не станет мириться с импотенцией мужа. Сколько известных мне семей распадались, теша дьявола, сколько женщин пускались во все тяжкие из-за того, что их мужья не могли должным образом выполнять свою функцию! Сотни и сотни раз жены приходили ко мне с жалобой: “Доктор, муж мой никуда не годится…”»

Конечно, это являлось способом подойти к его цели – мужчинам. При этом он знал, что нередко именно глубинный интерес к сексу партнерши побуждает мужчин действовать и обращаться к нему. Но так или иначе, этим Бринкли завоевывал симпатии женской части Америки. Как и обещанием, что «каждая женщина, придя ко мне, может положиться на годы, проведенные мной в учении и практике, и улучшить функцию своего клитора». В будущем политика Бринкли способствовала процветанию его дела, и в ход шло все. Однако и ему пришлось столкнуться с одной угрозой – последней.

Пуританство, по знаменитому определению Менкена, представляющее собой «навязчивый страх, что кто-то где-то может испытывать счастье», есть явление столь же американское, сколь и осваивание новых территорий, а с приходом радио противостояние ковбоев и строгих гонителей радости возобновилось. Стоило выйти закону о запрете торговли спиртным, как распространилось радио – это чудо увлекательности, несшее радость и забаву и оставившее пуритан с носом.

Параллельно с распределением станциями радиоволн вышло якобы правительственное распоряжение, требовавшее ото всех программ высокой духовности и оптимизма. Кончилось это бесконечной трансляцией невыразительной легкой музыки. Новорожденная Эн-би-си рекламировала свою станцию как «самую претенциозную из всех существующих». Что же касается рекламы, то в 1924 году четыреста из пятисот двадцати шести действовавших в Америке радиостанций ее не принимали.

Радиомагнат и министр торговли Герберт Гувер объявил немыслимым «позволить этой величайшей возможности общественного блага потонуть в болтовне рекламодателей». Доктор Ли де Форест, чье изобретение электронной лампы – триода стало краеугольным камнем новой нарождающейся технологии, назвал саму мысль о рекламе по радио «вонючкой, шибающей в нос богам ионосферы». От малого количества рекламных объявлений, все же проникавших в эфир – разве их удержишь, – требовались краткость и гладкость.

Доктор Джон Ромулус Бринкли блуждал в мечтаниях, разрабатывая план.

С самого начала он смотрел в будущее, и это была торговля.

Являясь торговцем высшего разряда, он был, по словам одного специалиста по истории средств массовой информации, «человеком, который, возможно, яснее прочих смог различить огромный потенциал, таящийся в радио как средстве рекламы». Знаток шарлатанства, профессор Принстонского университета Джеймс Харви Янг с ним солидарен: «С точки зрения морали Бринкли, конечно, отвратителен, но нельзя отказать ему в зоркости, благодаря которой он различил возможности рекламы по радио – средства, не замеченного большинством бизнесменов».

Что не значит, конечно, будто рекламное дело в монополиях топталось на месте и не развивалось. Преклонение перед наукой, так четко проявившееся в двадцатые годы, затронуло многие сферы (Натан Леопольд утверждал, что они с Ричардом Лебом убили Бобби Фрэнкса «в интересах науки»), и рекламный бизнес в этом смысле не был исключением. Морские волны сменили направление – наметился отлив от «предложений продукта» и прилив его «продаж»: вместо того чтобы попросту представлять тот или иной материал как он есть, в неприукрашенном виде, рекламщики старались зародить желание в бесчувственном, не ведающем этого желания сердце. «Обращаясь к разуму, – откровенничал один из идущих в ногу со временем деятелей рекламы, – вы обращаетесь всего лишь к четырем процентам человечества».

Не парадоксально ли, что в основе этой новой «науки» лежало стремление обмануть разум? Но, ощупью добравшись до этой дороги, идти по ней дальше было легко и труда не представляло. Почему же раньше никто до этого не додумывался? Нет, кое-кто додумывался: продавцы змеиного масла, устроители представлений с продажей шарлатанских снадобий, торговцы чудодейственным тоником еще десятилетиями ранее апеллировали к эмоциям. Теперь же их бессовестная, презренная торговля стала шаблоном и образцом для американских корпораций и монополий.

Среди первых ступивших на этот путь были изготовители листерина. Названная в честь сэра Джозефа Листера, пионера антисептической хирургии, эта сугубо прикладная смесь мягко рекомендовалась врачам в качестве «лучшего антисептика, применимого как внутри, так и снаружи» в самых разных случаях – будь то лечение венерических болезней или «орошения полости при удалении яичников». Но теперь сын создателя антисептика Джеральд Ламберт начал, отняв препарат у медиков, вбивать его непосредственно в мозги американцев:

Распространяясь по стране со скоростью чумы, пугало халитоза, видимо, судя по этимологии слова, испугавшее когда-то робких латинян, одномоментно превратилось в главную причину неудавшихся романов и разрушенных карьер. Доходы компании взлетели до небес. После этого физический изъян и маркетинг составили крепкую американскую пару и уже никогда не расставались. В 1934 году издание под названием «Принтерс инк» подсчитало и составило список физических недугов, явившихся на свет, полностью либо частично, в результате проведения рекламных кампаний. В список входили в числе прочего: кислотность, микоз, «календарная фобия», запах пота, «кофейные нервы», сухость кожи, фолликулез, вялость кишечника, закупорка пор, растяжки, струпья на голове, раздражение под мышками.

Такова была новая реклама двадцатых годов: бесстыдное соблазнение с вкраплением псевдонауки. Бесстыдство, да, но только в печатном виде.

Распространить такой подход на новую сферу радио американскому бизнесу не удавалось еще долгое время. Пугала витавшая атмосфера какого-то лихорадочного оголтелого морализаторства. Чтобы переломить ее на заседаниях советов директоров, требовались недюжинная мобильность и острота ума. Хорошего понемногу, и не все сразу. Одной революции вполне достаточно.

В то время как другие плелись, мелкими шажками продвигаясь вперед, Бринкли сделал рывок и одержал победу. Он первым, взяв товар из палатки на местной рыночной площади и используя радиосеть, пустил его на общенациональный рынок. Этим и будет объясняться невиданный успех, которого он добьется в последующие годы: предмет его торговли в соединении с завораживающей силой маркетинга.

К 1924 году в США лечение с помощью омоложения желез продвигали семьсот пятьдесят признанных индивидуальных предпринимателей и компаний. Но, действуя на устойчивой волне своего радиосигнала, Бринкли переиграл всех, предлагая не просто козлиные железы, но всестороннюю и полную программу средств оздоровления, разработанную Клиникой Бринкли: «Сейчас я хочу на несколько минут отвлечься и перенести вас назад. К тем отрывочным воспоминаниям, что сопровождают наш жизненный путь, возникая внезапно, как фиалки, проросшие на речном склоне. В пылу повседневных преодолений, смущенные постоянными неурядицами, усталые от испытаний, с каким удовольствием уносимся мы в уютный покой мечтаний, в эту беседку, увитую нежными виноградными лозами и благоуханными цветами, собранными на долгом пути, уносимся вспять, к истокам дорогих воспоминаний…»

Не все же только деловой разговор вести! Время от времени Бринкли ударял по струнам, извлекая мелодичные аккорды воспоминаний о былом, иногда импровизированные, иногда заранее заготовленные, и, убаюканные доверительной интонацией, радиослушатели вместе с ним уплывали в сны и мечтания. «Отрадно вернуться, чтобы поспать в старой колыбельке в отблесках пламени родного камина, в колыбельке, качаемой ангельской рукой…»

Он лил столько сладкого сиропа на факты из своего детства, что многие реальные события попросту потонули в нем, но общая канва его ранних лет сохранилась: вот они, дорогие его сердцу, воспитавшие его – бывший конфедерат, а потом доктор в горной глубинке, отец, умерший, когда ехал на вызов к больному; его мать («библиотеку заменяла ей Библия»), о чьей смерти рассказывалось с сентиментальностью, достойной диккенсовской Крошки Нелл, его благочестивая тетушка Салли…

Затем, благословив своих слушателей, Бринкли уступал микрофон. Даже доктор не в состоянии выдержать пятнадцать с половиной часов беспрерывного монолога. И не ради же одного только тоника приходят люди на медицинские шоу!

Для поддержания правильного настроя слушателей Бринкли имел в запасе целый развлекательный набор, так сказать, ярмарочный мешок приятной и полезной мелочовки: живую музыку военного оркестра, уроки французского, астрологов, квартеты исполнителей госпелов, ведущую программы «Расскажи мне что-нибудь, мама» и гавайские прощальные песнопения. Музыка кантри, разумеется, тоже входила в ассортимент: не прошло и года после радиодебюта «Скрипок Джона Карсона» на «Вэ-эс-би» в Атланте, как они были уже на радио Бринкли, который переманил к себе главного скрипача Боба Ларкина, заплатив ему больше. Переманивал и других звезд, открывая, в свою очередь, звезд и сам, например, Одинокого ковбоя Роя Фолкнера, небольшого роста мужчину с высокой прической и широкой улыбкой. Фолкнер бодро и весело пел старые песни а-ля Джин Отри и стал любимым придворным певцом Бринкли, получившим известность благодаря его радио. Он, как и другие музыканты радио, «Новые трубадуры Запаты», «Альберт Фенольо и его аккордеон», группа «Хармони» и т. д., играл в студии, декорированной под большую гостиную в поздневикторианском стиле, куда был открыт свободный доступ для слушателей, чтобы и они могли, заглянув, хорошо провести время. «Можно было поприсутствовать в студии и стать зрителем лучшего в мире представления», – вспоминал ветеран козлиной трансплантации Ститтсворт, который, как и другие фермеры, кормился зернышками со стола радиостанции.

Бринкли говорил, не только обращаясь к простому человеку, его речь была рассчитана на восприятие, чтобы служить рупором идей и предметом гордости рядовых жителей маленьких городов. Благодаря приемникам на батарейках он имел возможность проникать в самые отдаленные дома. В ночной тиши, когда другие покидали студии, он утешал одиноких неспящих граждан: «У меня в руках письмо от фермера, земледельца, пахаря, который без устали трудится с великодушной щедростью, чтобы большие города могли жить и процветать…»

Когда его передатчик сгорел, он соорудил новый, более мощный.

По воскресеньям он читал проповеди, заимствованные у других.

Цена шимпанзе за океаном возросла вшестеро. И попробуй найди шимпанзе: появились опасения, что популяция может исчезнуть из-за охотников, деятельности модельеров (жаждавших заполучить обезьяний мех) и энтузиастов трансплантации желез. Доктор Морис Лебон, «известный французский ученый», объявил, что в случае непринятия экстренных мер проведение уникальных операций по омоложению может стать проблематичным.

Чтобы предотвратить катастрофу, Серж Воронофф пожертвовал сто тысяч франков обезьяньей ферме во французской Западной Африке при станции «Скорой помощи» Пастеровского института. Также он основал собственный питомник шимпанзе на итальянской Ривьере, расположив его на холме, чуть пониже принадлежавшего ему баронского замка. На закате, стоя у окна с рюмкой водки в руке (водка являлась источником фамильного благосостояния доктора), он мог наслаждаться доносившимся из рощи внизу гомоном обезьяньих стай.

Кое-кто утверждал, что успех ударил ему в голову, но если даже это и так, разве успех не был им заслужен? В октябре 1922 года, когда он попытался выступить в Париже во Французской академии медицины, его под улюлюканье согнали с трибуны. Теперь же он писал пояснительную статью «Омоложение» для Британской энциклопедии. Всюду, где бы ни появлялись он и его молоденькая американка-жена, их встречали восторженные вздохи, а они колесили по Европе: с курорта в казино, оттуда в гранд-отель, где вращалось интернациональное светское общество – его потенциальные пациенты. Если не считать благотворительных операций, самая малая плата, которую он брал, составляла пять тысяч долларов. Перед тем как имплантировать обезьяньи железы, Воронофф обертывал их шелком.

Он все еще боролся с разного рода сложностями, одной из которых был непоседливый нрав обычной шимпанзе. «Невозможно уложить ее на стол, когда она в сознании, – писал Воронофф, – потому что даже самая мирная особь отчаянно сопротивляется [любой] попытке связать ее. Шимпанзе очень подозрительны, чтобы дать им наркоз, нужна особая тактика». Под тактикой он подразумевал двухкамерную клетку, которую сам и сконструировал, использовав систему изолированных тамбуров вроде тех, что бывают на подводных лодках. Обычный проволочный загон открывался в короткий коридорчик, ведший в бокс анестезии с толстыми стенами. Самое главное – не упустить время. Находящегося под действием газа шимпанзе надо было «вытащить из клетки и положить на операционный стол, прежде чем он придет в себя и вонзит зубы в руки тех, кто его держит».

Наряду с трансплантацией обезьяньих тестикул мужчинам Воронофф начал практику пересадок яичников шимпанзе женщинам (а-ля операция миссис Ститтсворт). Далее последовала единичная обратная трансплантация: яичник женщины был пересажен шимпанзе. Затем обезьяне по имени Нора ввели сперму мужчины. (Единственным результатом данной операции стал выход романа Фелисьена Шамсора «Нора – обезьяна, ставшая женщиной», повествовавшего о приключениях недомадемуазель в «Фоли-Бержер».)

Воронофф рискнул попытать счастья и на ипподромах… В декабре 1923 года он решил вернуть молодость ветерану – старому жокею Айяле, бывшему чемпиону, пересадив ему железу жеребца. Его попытка провалилась: жеребец бился в судорогах под наркозом, после чего скончался. Несмотря на это, Воронофф вскоре предпринял аналогичную попытку, на сей раз более успешную: «Конь хорошо себя чувствует и через несколько недель возобновит тренировки перед скачками». Все это время журнал «Сайентифик американ» восхвалял его успехи, а пресса печатала свидетельства. Артур Эвелин Лиардет, престарелый клиент-англичанин, предложил журналистам пощупать его молодые бицепсы. «Воронофф говорил мне, – сообщил он, – что, когда я вновь почувствую, что старею, он повторит операцию, которую может делать до трех раз. А если так, то я протяну до ста пятидесяти!»

Летом 1925 года Г. Л. Менкен отправился на юг, в Дейтон, Теннесси, чтобы осветить в журнале ход процесса Скоупса – исторической схватки дарвинистов и христиан-фундаменталистов. Местному школьному учителю Джону Скоупсу было предъявлено обвинение в преподавании ученикам теории эволюции, и он, подобно новому Галилею, предстал перед судом.

Знаменитый адвокат Кларенс Дэрроу, прибывший из Чикаго, представлял интересы ответчика. Интересы старозаветных клерикалов отстаивал Уильям Дженнингс Брайен, три раза выступавший в качестве кандидата в президенты США. Для Менкена этот процесс являлся захватывающим зрелищем, воплощением и демонстрацией торжествующего невежества, а сам городок – непролазными джунглями, где обитают обезьяны.

Незадолго перед тем вместе с Фишбейном Менкен произвел масштабное разоблачение целителей Словом Божьим, и в перерыве между заседаниями суда он по почте послал своему соратнику из Дейтона рекламную листовку следующего содержания:

Доктор Чабб подвергнет себя укусам ядовитых змей, скорпионов, ящерицы-ядозуба или иного гада, насекомого или рептилии. Он готов выпить любой яд, который будет ему предложен.

В подтверждении слов Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа, засвидетельствованных шестнадцатой главой Евангелия от Святого Марка: «Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы».

Публично демонстрируя случаи исцеления, изгнания бесов и пророчествуя, доктор Чабб вознесет молитвы на арамейском, древнееврейском, греческом, латинском, коптском, египетском и на неизвестных нам языках этрусков и хеттов.

Лето процесса над Скоупсом мистер и миссис Бринкли провели в путешествии по Италии. Насладившись прелестями Милана, они переместились южнее, в университетский городок Павию. Среди выпускников местного университета был Христофор Колумб.

Стараясь поправить свою репутацию, испорченную скандалом с фабрикой дипломов, Бринкли отправился в Европу в надежде получить почетные ученые степени. Дублин отказал ему, Лондон и Глазго – также. Но в прелестной тихой заводи Павии администрация университета знала о Бринкли значительно меньше. Его ученый вид, очки, внешний лоск, тонкая искусная лесть, предложение сделать пожертвование пожилым, но не слишком светски искушенным профессорам медицинского факультета произвели неизгладимое впечатление. А еще он угостил их консоме фрапэ а-ля императрис, волованы по-тулузски, овощной пирог а-ля финансьер, неаполитанское мороженое в сопровождении бутылок «Бардолино», «Бароло» и шампанского «Пайпер-Хайдсик». Для этого банкета доктор пригласил оркестр, который услаждал их слух мелодиями Мендельсона, Пуччини и Ирвина Берлина. Степень Бринкли получил.

Все это время он следил за новостями из Штатов, одна из которых особенно поразила его воображение. Вернувшись домой, он извлек урок из дела Скоупса, который превратил в новый бизнес-план.

Христианство, так или иначе, вернулось на первые полосы газет, вновь став во главу угла. Американским бестселлером 1925–1926 годов стало произведение в жанре нон-фикшн: книга Брюса Бартона «Человек, которого никто не знает: открытие подлинного Иисуса». Основной посыл этой книги – без сомнения не утратившей и ныне своей коммерческой значимости – заключался в том, что Христос являлся первым в истории великим менеджером: «Взяв из низов двенадцать человек, он вылепил из них организацию, покорившую весь мир». Будучи талантливым управленцем, он являлся величайшим для того времени мастером рекламы: «Возьмите любое из его иносказаний – не важно какое – все они созданы словно по учебнику рекламного дела с соблюдением принципов, которые еще не были тогда разработаны… Прежде всего их отличает чудесная сжатость, краткость, которая и должна быть присуща рекламе. В каждом слове, произнесенном Христом, светятся, переливаясь, солнечные лучи искреннего чувства… И в завершение, он понимал необходимость повторов и использовал их».

Какое-то время Бринкли примеривался к фигуре Христа, намечая идею сходства с ним. (Вот как он реагировал на книгу Бартона: «Мне кажется, что все это жизнеописание – это моя жизнь, и написана книга словно про меня».) Но процесс над Скоупсом глубоко поразил его (по крайней мере, он так говорил публично), он словно принял второе крещение. Осенью он, проповедуя по радио Слово Божие, делился со слушателями своим восторгом и говорил теперь вдохновеннее, чем когда-либо раньше. Его новый выдуманный облик ярчайшим образом проявился в следующем изысканном и напыщенном пассаже, напечатанном «Нью-Йорк ивнинг джорнал».

Далее следовал краткий очерк его героической научной карьеры, начиная «со смелых экспериментов в качестве ветеринарного врача американского экспедиционного корпуса» во время Великой войны и до ученой степени honoris causa в Павии – только в третий раз этим университетом, как выяснил доктор, была присуждена такая степень, до него ее были удостоены Наполеон и Микеланджело.

Возвращаясь в санаторий после очередного визита к Сэндбергу, Юджин Дебс почувствовал себя плохо и упал на тротуар. Не прошло и часа, как у Морриса Фишбейна зазвонил телефон. С огромным удивлением Фишбейн узнал, что Дебс, которого он не видел уже более четырех лет, просил, если его здоровью будет грозить опасность, обратиться только к доктору Фишбейну.

Так как практикующим врачом Фишбейн не был, к постели Дебса он направился вместе с двумя другими докторами. Но состояние великого социалиста было безнадежно. «Мистер Дебс стал очевидной жертвой крайнего истощения, – писал впоследствии Фишбейн. Больной лежал в постели, еле дыша… Знахари-натуропаты, столкнувшись с подобной критической ситуацией, пытались применить диатермию, глубокое прогревание, или же электролечение. Вероятно, из-за бессознательного состояния он получил ожоги, и следы от ожогов на месте наложения электродов были ясно видны на теле. Когда это не помогло, его стали колоть разведенным в воде соком кактуса – «старинное знахарское средство», потом попробовали дигиталис – поначалу в слишком малой пропорции, затем в слишком большой. Через несколько часов Дебс скончался».

В ту октябрьскую ночь 1926 года Фишбейн кипел от негодования. Годом ранее он выпустил книгу «Медицинские сумасбродства», в которой перечислил и систематизировал лавину обманных практик, причуд и заблуждений медиков. Теперь же он написал еще одну книгу: «Новые медицинские сумасбродства» (1927) – свежий каталог различных мошенничеств, которые он, по словам «Нью-Йорк таймс», «всячески бичует и, сыпя колкостями и язвительными насмешками, поджаривает на костре негодования». Среди мошенников были названы и создатели фантастических диет и экстремистских способов снижения веса, подобных тем, что применял Линдлар, которого Фишбейн считал виновником гибели Дебса.

Отдельная глава была посвящена омоложению: деятельность Вороноффа и Штейнаха была препарирована и раскритикована, а их самих Фишбейн считал не столько злонамеренными вредителями, сколько просто невеждами. Доктора Бринкли, которого Фишбейн всегда презирал, в книге он не упомянул, но упомянул несколько месяцев спустя, в январе 1927 года, когда, уже будучи главным редактором, впервые публично и целенаправленно атаковал Столп Человечности, направив бортовой огонь своих насмешек исключительно на него.

Недвусмысленно озаглавленная как «Шарлатан Джон Р. Бринкли, или Коммерческая выгода подсадки козлиных желез» статья в журнале АМА детально, по косточкам разбирала этот «козлиный рэкет», сообщая и нечто новое. Используя возможности своей «комнаты смеха», Бюро расследований АМА, Фишбейн раскрыл подробности раннего периода карьеры Бринкли, его преступное электролечение, о котором он впервые поведал публике. Или же по крайней мере какой-то части публики. Как написал Фишбейну по прочтении статьи один иллинойсский доктор, «вся беда в том, что ваши статьи читаем мы, медики, которые и без того это знают, а бедняги, которых следует от этого оградить, не подписаны на журнал Медицинской ассоциации!».

Хорошо осознавая эту проблему, Фишбейн пошел на беспрецедентный шаг: перепечатал свое разоблачение и издал его в качестве памфлета тиражом в несколько тысяч. Но и тогда это было криком против ветра. Того шума, той волны возмущения, которые могли бы быть подняты таким памфлетом в более поздние годы, в двадцатые он вызвать не мог. То, что он делал тогда, было сизифовым трудом – ведь современным медиа еще только предстояло появиться на свет, а даже большие города в то время оставались, по существу, маленькими городишками, и их провинциализм, обособленность были на руку мошенникам.

В Массачусетсе некто А. Дж. Гамильтон, псевдоэксперт-криминалист, пойманный с поличным на том, что во время процесса Сакко и Ванцетти пытался подменить оружие, впоследствии благополучно продолжил карьеру и выступал с экспертными свидетельствами в судах других штатов.

Что же касается Бринкли, то его колоссальным преимуществом явилась собственная радиостанция. Для миллионов радиослушателей медиа был именно Бринкли!

В число этих миллионов входил и Александр Экблон.

Жена Экблона Роуз была больна раком толстого кишечника. Военные врачи Форта Райли, где Экблон работал истопником, сказали ему, что ее случай безнадежен. «Но я очень любил жену, – объяснял он впоследствии. – Я бы жизнь отдал, только бы ее спасти. Да и любой мужчина на моем месте, видя, как любимая жена тает на глазах, разве не схватится за соломинку?» Охваченный горем, он бросился к Бринкли, и тот сказал ему, что надежда есть. Экблон наскреб денег на операцию. Бринкли сделал операцию, и Роуз Экблон умерла на следующий же день. Милфордский мессия потребовал платы и получил свои триста пятьдесят долларов.

Между тем жаждущие козлиных желез продолжали потоком стекаться в его медицинское казино. Через девять дней после хирургического вмешательства пациенту Бринкли Джону Хомбеку, художнику по интерьерам, направлявшемуся поездом домой в Нью-Йорк, на остановке в Сент-Луисе стало плохо. Доктора Баптистской лечебницы в Миссури диагностировали у него начальную стадию столбняка. Несмотря на гангренозные рубцы в паху, Хомбек, преодолевая судорожное сжатие челюстей, настаивал на том, что Бринкли чудесно провел операцию, а доктор Мейес, слушая это, накачивал его противостолбнячной сывороткой, вводя ее подкожно и в вену. «Пациент, как казалось, поддавался лечению, – писал Мейес, – спазмы стали слабее, тризм челюстей уменьшился, и он показывал, что может открыть рот по моей просьбе. Но спустя три часа его тело свела сильная конвульсия, и он скончался». Убитый горем сын Хомбека, Карл, метал громы и молнии, называя Бринкли мясником: «Надеюсь, что его вздернут на виселице!», но закон еще не мог ему ничего предъявить.

Вместо этого Бринкли расширял свою деятельность. В 1928 году он сделал очередное открытие: пришедшая ему в голову идея принесла впоследствии миллионы. Что же стало великим озарением? Он заявил об открытии причинно-следственной связи между трансплантацией козлиной железы и сокращением размера простаты.

Иными словами, открывалась возможность распространить ту же операцию на огромное число новых клиентов. Или – еще одна идея: что, если предложить уменьшать простату без операции? Как именно он это будет делать, оставалось неясным. Единственное, что он считал нужным сообщать в почтовых рекламных рассылках, – это то, что удалять простату надо вовсе не в таком большом количестве случаев, как это рекомендует Американская мясоразделочная ассоциация (так он издевательски переименовал АМА). Надо ли говорить, что эту идею он полагал «выдающимся достижением, дарованным человечеству благом, предназначенным жить в веках».

Каждый новатор знает, что бывает полоса, когда идеи приходят пачками. Вскоре у Бринкли случилось и третье озарение. Этой схеме, в корне отличавшейся от остальных, суждено было стать самой популярной и прибыльной за всю его карьеру. По иронии судьбы, этот план был нацелен на женщин.

В погожие выходные праздно гуляющие собирались на лужайках возле Научно-исследовательского клинического центра Бринкли. Они располагались на траве, устраивали пикники, играли в салочки и кормили с руки знаменитых коз. Рой Фолкнер, он же Одинокий Ковбой, с трудом пробирался сквозь толпу со своей гитарой. «Ступить было некуда», – вспоминал он. Люди радостно встречали того, чей голос, как и голоса других любимцев, они привыкли слышать по радио.

Но, конечно, больше всего им хотелось увидеть доктора Бринкли. Вместе с жареными цыплятами и пирогами с ревенем эти отдыхающие принесли сюда и свои недуги – иногда серьезные, иногда… Не нам судить, бывает же, что безобидная простуда или царапина оборачивается осложнением, способным свести в могилу. Так что в толпе были как просто мнительные люди, так и хронические больные и инвалиды, ковылявшие или лежавшие, полупарализованные, на траве с таким видом, будто наконец-то добрались до Лурда[26]! Стоило Бринкли показаться, как его тут же хватал за полу какой-нибудь страждущий.

Конечно, такое не понравилось бы ни одному доктору на свете, а Бринкли тем более, потому что он терпеть не мог давать медицинские советы бесплатно. Но он находился в безвыходном положении: трудно скрыться, когда встречи с тобой ожидают сотни людей. Кроме того, от стонов и мольбы можно было сойти с ума.

А потом, как из головы Зевса, родилась идея. Ящик медицинских вопросов.

Делалось это так. Слушателям предлагалось писать Бринкли о проблеме со здоровьем, собственной либо проблеме кого-нибудь из близких, и сообщать симптомы. Бринкли читал некоторые из этих писем, диагностировал и предлагал лечение – все по радио. Запущенный в начале 1928 года проект ящика был сенсацией. Каждый день ответственная за ящик секретарша Рут Эти и восемь ее помощников сортировали письма, чаще всего от женщин, беспокоившихся о здоровье – своем, детей, мужа, соседей. Из целой груды отбирались семьдесят пять писем для ящика. Остальные выбрасывались. Бринкли просматривал финалистов и отбирал из них понравившиеся.

Диагностируя невидимок, прописывая лекарства вслепую и не забывая играть трудную роль консерватора-фундаменталиста и пророка-визионера, Бринкли открывал широкие возможности новому способу лечения, которому, как он предрекал, светит большое будущее: скоро поход к врачу станет восприниматься абсолютным атавизмом, а вместо скальпеля тысячи докторов возьмут в руки «радионож», инструмент, который «не режет и не жжет тело».

Бринкли трудился, не зная отдыха, – он советовал, консультировал, утешал и облегчал страдания свободно, но… тот, кто решит, что он делал это бесплатно, не зрит в корень.

Вот пишет ему женщина, чья шестилетняя дочка мучается спазмами. Прочтя по радио это письмо, Бринкли говорит женщине и всем радиослушателям: «Думаю, это от глистов. Спросите лекарство рецептуры девяносто четыре от глистов. Что же касается вас, то вам вырезали аппендикс. Впоследствии это может привести к некоторым неприятностям. Советую вам номер шестьдесят один, пейте его лет десять».

На вопрос из Дрездена, Канзас: «Возможно, камни в желчном пузыре… Нет, вернее всего, камни у него в почках. Советую посадить его на лекарства рецептуры номер восемьдесят и пятьдесят для мужчин, номер шестьдесят четыре пусть тоже принимает. Думаю, это принесет ему большое облегчение. И пить побольше воды».

Доход Бринкли приносили лекарства. В порыве предпринимательской активности он объединил пять сотен аптек Среднего Запада под началом Фармацевтической ассоциации Бринкли, главой которой хитроумно сделал аптекаря из Топеки, женатого на сестре Генерального прокурора штата. После чего он снабдил эти аптеки лекарствами по чудовищно завышенным ценам – обычными либо изобретенными им самим, но неизменно перепакованными и с номерами вместо названий, – для придания большей таинственности, а также для сокрытия ингредиентов лекарства. За редким исключением по радио он рекомендовал лекарства только из этих аптек.

Самым изящным изобретением Бринкли было то, что рекомендацию получал не только автор письма, но и сотни, тысячи радиослушателей, с жадностью слушавшие передачу и немедленно обнаруживавшие и у себя симптомы заболевания, о котором шла речь. С каждой покупки (цена раз в шесть превышала реальную стоимость) аптекарь отстегивал Бринкли доллар, забирая себе остаток.

От остриц до подагры, от сердечной недостаточности до потных ладоней – ни одним недугом – серьезным либо пустяковым – не пренебрегал ящик медицинских вопросов. Со снадобьями, которые требовали приготовления, а не были готовыми пилюлями от Парк-Дэвиса с переклеенными этикетками, Бринкли нередко приходилось повозиться: контроль качества – дело серьезное. По всей видимости, он верил в простые рецепты. «Рецептура номер семь, – говорил он своим фармацевтам, – это старинное проверенное средство от чесотки. Берешь в равных частях черный порох, серу и свиной жир, либо вазелин, либо другую жирную основу. Тут важен не состав, а способ применения. Вели пациенту, как придет домой, принять горячую ванну, насухо вытереться, после чего намазаться с ног до головы этой мазью, потом надеть плотно облегающее белье, чулки, мягкие перчатки – и в постель. На вторую и третью ночь также пусть намажется, но без ванны, надеть то же белье, лечь в ту же постель. На четвертый день принять хорошую горячую ванну, а одежду, в которой спал, и постельное белье прокипятить. И все! Если он это аккуратно выполнит, чесотки как не бывало». Интересно, что, продав лекарство, он не снимал с себя ответственности. «Если клиент не на сто процентов доволен, всегда делайте перерасчет, – писал он. – Возвращайте деньги, а убыток я оплачу. Мне требуется, чтобы клиент был доволен на все сто». Если шарлатаны помельче довольствовались сиюминутной выгодой, то Бринкли интересовала дальняя перспектива: каждый жалобщик приведет к нему пять новых клиентов из-за того, что он такой честный.

Второго ноября 1929 года после полудня к фасаду клиники подкатил Веселый Гарри на автобусе, полном новобранцами. Среди них был и Джон Занер, шестидесятипятилетний фермер из Ленексы, Канзас, садовод. Шести футов и двух дюймов ростом, с густыми волосами ежиком, Занер был многолетним слушателем «КЛКП». И хотя склонностью к импульсивным действиям он, как и большинство фермеров, не отличался, но за два года гипнотический радиоголос все же одолел его сопротивление. К тому же и жена донимала его, настойчиво советуя пересадить козлиные железы. И вот он наконец здесь и готов пойти на то, что воспринимал как приключение «большое и сомнительное».

Минни, по обыкновению, встречала новичков, светясь улыбкой, еще более лучезарной, чем всегда. После десяти с лишним лет неустанных стараний они наконец родили ребенка – и теперь двухлетний Малыш Джонни стоял рядом с матерью, цепляясь за ее юбку. Доктору стоило немалого труда уверить прессу в том, что козлиные железы в данном случае были ни при чем.

По шикарной ковровой с восточным узором дорожке коридора мужчины прошли в приемный покой, где каждому выдали купальный халат, длинную ночную рубашку и тапочки. Последних Занеру не досталось: на его большую ногу тапочек не нашлось. Доктор ткнул пальцем в сторону его ног и рассмеялся. Откуда-то из недр здания несся мужской голос – громкий и сердитый. По всей вероятности, кого-то из прошлой партии не успели вовремя отправить домой, и заминка вызвала чье-то раздражение.

Доктора клиники принялись разбирать мужчин и вести их на индивидуальный осмотр. Занер достался одноухому Г. Д. Осборну, главному ассистенту Бринкли. Тот отвел его в маленький кабинет и больше двадцати минут тщательно осматривал. Вид Осборна бодрости пациенту не прибавил. Над темными усиками доктора посверкивали глазки, напоминающие глаза очень терпеливой ящерицы. Острым инструментом Осборн сделал надрез на предплечье Занера. Затем, раздумчиво покачав головой над ранкой, он сообщил пациенту, что скорость, с которой из раны сочится кровь, демонстрирует серьезность его состояния. Простата Занера вспухла, по словам Осборна, до величины его кулака, и значит, сложной четырехфазной операции по пересадке козлиных желез не избежать.

Занер медлил в нерешительности. Жене он обещал, что сделает либо это, либо что-нибудь другое в этом роде, но сейчас он испытывал замешательство и испуг. Слишком стремительно все происходит… Может быть, сделать одну из тех манипуляций по уменьшению простаты, о которых рассказывал Бринкли по радио… Не оперативно…

«Нет, нет, нет», – сказал Осборн, бинтуя ему руку. Над ним придется «хорошенько поработать».

Но сначала ему следует отдохнуть. Санитарка отвела Занера в палату, где все утопало в гусином пухе и ситце, а из репродуктора неслось мягкое, но настойчивое журчание речи Бринкли. Вскоре в дверь постучала Минни. Операция назначена на утро, сказала она. Это будет на пользу ему и его семье. Фермер ответил, что еще подумает.

Час-другой он провел, сосредоточенно размышляя. Не нравилась ему эта затея, и все в этой клинике не внушало доверия, но что, если эти люди правы? И его жена рассчитывает на него.

Его жена рассчитывала на это даже больше, чем ему казалось. Тридцатисемилетней Минерве, в девичестве Клер, не терпелось положить мужа на операционный стол, потому что она не могла дождаться его смерти.

Остается неясным, сама ли миссис Занер каким-то образом узнала про достижения Бринкли или нет, но, узнав о них, она преисполнилась оптимизма. А перед тем, как ее муж уехал в Милфорд на операцию, она съездила к известной в Канзас-Сити гадалке – посоветоваться, и та заверила клиентку, что ее муж не протянет и года. Скорее всего, вернувшись домой после трансплантации, он рухнет на землю на заднем дворе и тут же умрет, оставив ее богатой вдовой. Пока ее муж находился у Бринкли, она занялась обновлением дома.

Занер уснул, пропустил ужин и проснулся поздним вечером. Из коридора доносились негромкие голоса и приглушенный смех ночной смены. Глаз зацепила картина на противоположной стене – пастушка в шляпе и с кривым посохом в руке. В тот поздний час в полумраке пастушка сильно смахивала на смерть с косой.

Он опять погрузился в сон.

В два часа ночи Занер проснулся. Возле его постели стояла какая-то фигура. Он резко приподнялся на локтях.

«У меня для вас новость», – произнес призрак.

Он вгляделся: опять Минни Бринкли. Держит дощечку с прикрепленным к ней все еще не подписанным им согласием на операцию. Минни сказала: новые анализы его крови показывают, что он находится на грани. О какой «грани» идет речь, было ясно без слов. Однако она не стала от него скрывать, что уремия уже началась и, если не прибегнуть к четырехфазной операции, он скончается еще в этом месяце. А если операцию сделать, то через три дня он будет здоров. «Она взяла меня на испуг, – объяснял он позднее. – Я бы в жизни не подписал согласия, приди она ко мне днем, а так, в этот жуткий час, когда по коридорам туда-сюда ковыляют больные, мигает лампочка, и новые анализы какие-то… В общем, я подписал».

Анализируя сводки и доклады членов Фармацевтической ассоциации Бринкли, в которых говорилось, что их продажи многократно возросли и приносят по семьдесят пять долларов в день, специальный журнал «Мидвестерн драггист» не скрывал своего восхищения: «Достижения [Бринкли] поистине феноменальны… больше похожи на сказку, чем на реальный современный бизнес». Даже самые щепетильные и высоконравственные фармацевты с трудом удерживались, чтобы не поддаться соблазну денег. По крайней мере, до той поры, пока не стали поступать тревожные сигналы.

Доктора Г. У. Джилли из Оттавы, Канзас, вызвали к больному почтальону. Тот находился при смерти. «Я нашел пациента в ужасном состоянии, – докладывал Джилли, – его лицо страшно осунулось, тело как лед, пульс отсутствует. По-видимому, он испытал какой-то глубокий шок и вот теперь умирал. На мой вопрос, что с ним приключилось, он еле слышно прошептал: «Я принимал лекарство Бринкли».

Доктор осмотрел бутылочку: «Средство от болезней печени», изготовлено согласно рецепту № 50 по рецептуре Бринкли, цена – три доллара пятьдесят центов. Не считая того, что красная цена такому зелью была, как показали дальнейшие исследования, от силы центов семьдесят пять, доктор Джилли обнаружил, что «прием этого лекарства пациентом имел самые тяжелые последствия: вызвал колики и схватки наподобие холерных, а также приступы рвоты, открылась застарелая язва и началось сильнейшее кровотечение… При непрестанных болях и приступах рвоты больному было сделано рентгенологическое обследование. На снимках видно почти полное закрытие пилонического отверстия привратника. Условием нормального пищеварения является создание нового отверстия и необходимая в скором времени операция по выведению кишки на нижний край желудка».

Так как нашлись и другие пациенты, пережившие подобное, некий доктор Доусон посчитал своим долгом обратиться в канзасскую газету от своего имени и от имени тысяч других врачей со следующим посланием:

Примерно в то же время Моррис Фишбейн получил письмо от Дж. А. Гарвина из «Мерк и компани». Судя по всему, Бринкли, по крайней мере на этот раз, решил кинуть кусок-другой компании, поделившись с ней выручкой.

Дорогой доктор Фишбейн!

…Не так давно нас ошеломило необъяснимое увеличение спроса со стороны наших клиентов на порошок химически чистого бората натрия. От наших представителей нам стало известно, что доктор Бринкли из Милфорда, штат Канзас, по радио рекомендовал производимый нашей компанией чистый борат натрия как средство от ожирения, после чего нас буквально завалили заказами, поступающими не только из торговых точек, но и от частных лиц.

Мы предприняли меры, известив… клиентов, а также наших торговых представителей и обратившихся к нам розничных торговцев аптечным товаром о нашем категорическом неодобрении использования этого вещества и торговли им для вышеозначенной цели, так как мы осведомлены об опасностях употребления бората натрия внутрь.

В начале 1930 года «Радио дайджест» назвал «KFKB» самой популярной радиостанцией США. В общенациональном исследовательском рейтинге количество полученных «KFKB» баллов в четыре раза превысило количество баллов занявшего второе место соперника из того же штаба – «WDAF», радио, которым владела «Канзас-Сити стар».

Одновременно с этим Фишбейн короновал Бринкли, объявив его «самым дерзким и самым опасным» из всех ста двадцати пяти тысяч попавших в списки американских шарлатанов. В апрельском номере «Журнала» Фишбейн вновь торжественно обещал навсегда лишить его, как и Нормана Бейкера, возможности вещать по радио. «Мы рассчитываем, что Федеральный радиокомитет прекратит эти позорные выступления и вредоносные рекламы, пропагандируемые радиостанциями, попавшими в руки мошенников».

Бринкли лишь поблагодарил его за эту атаку: «Эти нападки на нас лишь увеличили поток рвущихся к нам людей: теперь мы буквально тонем в обращениях и письмах», – сообщил он слушателям. Однако угроза его радиостанции была реальной, он это понимал и потому еще плотнее занялся перепиской.

Атаку, как он считал, он контролировал. Но вскоре ему стало известно, что Фишбейн пытается аннулировать его медицинскую лицензию и в Канзасе. Выйдя из себя, он разослал по нескольким газетам полосное объявление с таким заголовком: «Я БРОСАЮ ВЫЗОВ МЕДИЦИНСКОЙ АССОЦИАЦИИ!»

Но потом пришло спокойствие. Когда «Канзас-Сити стар» с Фишбейном запустила серию убийственных разоблачений касательно его карьеры, Бринкли дал газете интервью. «Разве вы заметили на моем лице следы беспокойства, тревоги? – обратился он к репортеру А. Б. Макдональду. – Я совершенно не беспокоюсь. Вот уже десять лет Американская медицинская ассоциация ведет со мной борьбу, но каждый раз я кладу их на обе лопатки».

В начавшейся гонке на выборах губернатора Канзаса Бринкли мог себе позволить такие самодовольные речи. Никто из кандидатов в губернаторы и мало кто из их команд захотел бы схватиться в рукопашной с личностью, столь популярной и столь обожаемой избирателями. Издание «Топека дейли стейт джорнал» отметило, что атаки Фишбейна на мастера козлиных трансплантаций «вызвали смятение в кругах политиков, и общее мнение склонялось к тому, что ситуацию с Бринкли, конечно, надо как-то исправлять. Меры должны быть приняты, но действовать надо не слишком жестко, бить, но в мягких перчатках».

«Взгляните только, кто у него в друзьях! В то время как генеральный прокурор Уильям А. Смит копит свидетельства, чтобы начать процесс по отъему медицинской лицензии у Бринкли, зять Смита, Перси С. Уокер, возглавляет Фармацевтическую ассоциацию Бринкли, – напоминала читателям «Канзас-Сити джорнал пост», – а полковник Джеймс Е. Смит, пасынок губернатора [Клайва] Рида является одним из адвокатов доктора Бринкли». Не говоря уже о канзасце Чарлзе Кертисе, ставшем вице-президентом США, самом губернаторе Риде и Джеймсе Дж. Стронге, конгрессмене от округа Бринкли. Карьера каждого из них – это плод усилий Бринкли, который растил и выхаживал этих людей, точно ценные призовые овощи.

Несколько дней спустя «Джорнал пост» разразилась легкомысленным репортажем – восторженной и путаной рекламной статьей, замаскированной под новость. Там присутствовали и фотографии – запечатленные чада и домочадцы, многочисленные сотрудники и члены команды – актеры и санитарки, сортировщицы писем и садовник. Среди прочих и легендарный Билл Ститтсворт. А кто это там такой? «Веселый Гарри»? Едва взглянешь на это лицо, и кажется, что знал его всю жизнь!

Когда стрелки перевалили за полночь, Норман Бейкер и его помощник и правая рука Гарри Хокси, сидя в кабинете Бейкера на радио «KTNT», расслаблялись за стаканчиком виски. Через панорамное окно открывался изумительный вид: великая Миссисипи царственно несла свои воды, поблескивавшие в ночном мраке. Проплыли огни ярко освещенной баржи. Жизнь была прекрасна. Количество заявок на предоставление места в оздоровительной противораковой клинике достигало трех сотен в день.

Но за успех приходится платить: атмосфера в комплексе «KTNT» стала напоминать обстановку осажденной крепости. Всего несколькими днями ранее Фишбейн обозвал Бейкера «исчадием ада» и, в том числе из-за подобной риторики, сам Бейкер, как и большинство его сотрудников, обзавелись оружием. Пиаром это явилось лишь частично. На шутки по поводу его револьвера один из докторов клиники резко ответил, что носит оружие, потому что АМА преследует его.

Раздался телефонный звонок. Отставив в сторону виски, Хокси снял трубку.

«Мистеру Бейкеру лучше вниз не спускаться, – послышался приглушенный голос. – Через улицу припарковался старенький «Бьюик», а в нем три крепких парня. Вид у них очень подозрительный».

Хокси передал эту новость шефу, и они вдвоем поспешили вниз по лестнице – узнать, в чем дело. Они спустились достаточно быстро, чтобы успеть увидеть, как мелькнули за забором три мужские тени. Мужчины бежали, пригнувшись. Наша парочка быстро нырнула обратно в здание и погасила свет. Хокси, сбегая вниз, прихватил с собой пистолет и стал отстреливаться. Гулкое эхо выстрелов в комплексе «KTNT» всполошило окрестных жителей, послышались крики, началась суматоха. Хокси продолжал стрелять вслепую, в то время как Бейкер бросился наверх за своим пистолетом. Внезапно из кустов донесся крик боли.

Возникли две призрачные фигуры. Прижимаясь к земле, они волокли к машине третьего. Впихнули раненого в машину, быстро запрыгнули сами и поспешили убраться.

На следующий день «Ассошиэйтед пресс» напечатала эту новость под заголовком: «ВОЙНА С ДОКТОРОМ ФИШБЕЙНОМ ПРИВЕЛА К ПЕРЕСТРЕЛКЕ».

Полиция нашла на траве следы крови, но иных улик не было. Стрелявших сочли единомышленниками АМА. Возможно, их наняла АМА. Бейкер вцепился в эту гипотезу мертвой хваткой и тут же заявил, что одним из стрелков, несомненно, был сам Фишбейн, «этот еврей, подчинивший себе медицинское сообщество Америки». Издатель, однако, смог доказать, что в ночь нападения Фишбейн находился в Пресвитерианской больнице Чикаго после операции по устранению геморроя. Несмотря на наличие полицейского рапорта о происшествии, газета АМА выразила сомнение в том, что это «сенсационное событие» вообще имело место.

Ярость этих атак напугала Минни, Бринкли же только посмеивался: «Дорогая, я ведь много чего перенял от козлов. Видела, как козел бодается?»

Да, это она видела. Год за годом ее муж посылал отряд громил, а по совместительству его охранников, с поручением разыскать и навестить наиболее шумных и недовольных из его бывших пациентов. Та же команда заявлялась к некоторым докторам в соседнем привокзальном поселке с предложением прикусить язык и перестать смущать прибывших клиентов порочащими Бринкли рассказами. Мускулистые визитеры никого не трогали. В этом не было нужды. Один из них, Говард Хейл Уилсон, кто-то назвал его «секретарем и решалой Бринкли с ручищами как свиной окорок», объяснял, что «если кто встанет на пути у босса, то я решу проблему вот так», и он делал жест, изображавший удушение.

Теперь, когда после опубликованных в «Стар» интервью с потерпевшими к последним стали приходить следователи, те внезапно и самым таинственным образом забыли о том, что жаловались. Оказалось, что доктор сменил политику, перейдя с кнута на пряник, и обещал хорошие деньги за письменные отказы от своих слов.

В некоторых случаях такие отказы он получал. Канзасский фермер С. А. Хиттл, ранее публично клявший Бринкли за то, что тот «погубил» его, и грозивший привлечь его к суду, после приезда к нему из Милфорда людей с чековой книжкой, подписал отказ от всех претензий и аннулировал все свои жалобы. Его семья настаивала на правдивости первоначальных слов Хиттла, и два доктора, наблюдавшие больного после операции, были согласны с семьей. «Когда мистер Хиттл пришел ко мне на прием, – сказал доктор Джон Дж. Шелдон из Канзас-Сити, – я увидел, что его мочевой пузырь инфицирован и сдвинут к самой брюшной стенке, моча сочится в брюшину, а шейка пузыря забита громадным камнем… Рана в то время еще не закрылась, она и теперь не закрыта». Доктор Р. Э. Иген из Спрингфилда, с самого начала отговаривавший Хиттла ехать в Милфорд, свидетельствовал об «ужасной грязной ране» в брюшной полости пациента, возникшей «в результате действий Бринкли», ране, «полной гноя. Можете сослаться на меня в утверждении, что доктор Бринкли буквально искромсал мистера Хиттла. Так грязно не работают даже мясники». Возможно, доктора были и правы, но из списка свидетелей Хиттл был все же исключен.

А между тем Бринкли нанял детективов, чтобы составить компромат на каждого из членов Медицинского совета штата Канзас, которому предстоит решать его судьбу, если дойдет до этого дело. В битве, быстро переместившейся в Верховный суд США, адвокаты Бринкли доказывали, что все судебное дело надо аннулировать, так как Медицинский совет, не являясь частью правовой системы, не полномочен судить и наказывать. Что же касается обвинения Бринкли в том, что он лечит по радио, его команда представила суду собственные слова Морриса Фишбейна, «когда он утверждал, что в дальнейшем доктора повсеместно станут использовать телевидение и вместо осмотра пациента непосредственно будут рекомендовать лечение на основе увиденного на телеэкране». А следовательно, своим «Ящиком медицинских вопросов» «милфордский доктор просто на шаг опередил доктора Фишбейна».

За краткий период своего существования Федеральный радиокомитет (предшественник Федерального агентства массовых коммуникаций) был так занят барахтаньем в суете вещания, что едва мог выделить время для начала работы по упорядочению вещания и его регулированию. Понадобилась вся неустанная и назойливая настойчивость Морриса Фишбейна, чтобы заставить Комитет направить свое внимание к фигуре Бринкли. Отдавая себе в этом полный отчет и сдерживая негодование, размеры которого могли сравниться теперь лишь с размером нефтяных запасов, доктор все же решил отнестись к своему вызову в Вашингтон как к приглашению стать кандидатом в президенты. Он предложил оплатить поездку целому поезду своих сторонников, но, узнав, сколько это стоит, передумал. Однако тридцать пять его верных союзников заплатили за билеты самостоятельно. Как же приятно увидеть столицу в это время года! По берегам Потомака розовеют почки вишневых деревьев, и ряды тюльпанов, как стражи, охраняют подступы к Белому дому. В утро слушания за спиной доктора возбужденно гомонила команда его сторонников; в этой толпе были и двое-трое младенцев, рожденных в результате трансплантации. Все весело ждали, когда в величественном зале Министерства внутренних дел доктор даст бой Федеральному радиокомитету.

Но вот веселье прекратилось. «Комитет не устраивает тот факт, что станция производит операции по сбору денег с населения», – произнес председатель Айра Робинсон. И вид, и голос председателя не сулили благополучного исхода. Он и четыре члена комиссии разглядывали сидевших напротив юристов – разношерстную группу истцов представляли помощник генерального прокурора штата Канзас У. С. Ральстон и защитник Джордж Э. Стронг, сын члена конгресса США, давний приятель Бринкли. На ряды амфитеатра, выделенные для публики, незаметно проскользнул Артур Крамп.

Миссис Берта Лейси, одна из самых рьяных и видных поклонниц доктора, давала показания первой. Терпеливо и спокойно, словно воспитательница детского сада, она объясняла комитету принцип действия «Ящика медицинских вопросов»: «Ты просто слушаешь по радио, как описывают свои симптомы другие дамы, и надо быть совсем уж глупой, чтобы не понять, что происходит с тобой». До момента, когда в ее жизнь вошла «Смесь № 150», она страдала от ужасных запоров. Теперь же и она, и все домочадцы пользуются этой смесью. «Это не просто хорошее лекарство, это лекарство восхитительное!»

Всего выступило около тридцати почитателей Бринкли, включая и штатных сотрудников его радио. Некоторые из них помогли ему меньше, чем рассчитывали. Например, секретарь «ящика» Рут Эти, упомянувшая дар доктора назначать правильное лечение, «едва взглянув». Услышав это, Робинсон, приподнявшись на локтях, дернулся вперед и грубо прервал ее, предложив свидетелям быть поближе к теме и отвечать: не является ли радио лишь придатком клиники Бринкли и его медицинской практики? Не имеет ли оно своей единственной целью получение денег? Почему так дороги, гораздо дороже обычных, лекарства Бринкли?

Председатель был владельцем фирмы в Западной Виргинии, однако он выразил сомнение, что может получить право на радиорекламу выращенного там скота!

Тут вскочила Минни Бринкли: «Можно мне сказать?» Но участливые руки друзей усадили ее обратно в кресло.

По совету адвокатов, доктор не должен был выступать, чтобы не дать возможности Медицинскому совету Канзаса обратить его слова против него. Занявшие целые полтора дня выступления сторонников Бринкли, поддержанные письменными заявлениями оставшихся дома пациентов, членов комитета, как видно, не впечатлили и не убедили. Их лица, чем дальше, тем сильнее, мрачнели, и оживляли их только свидетельские показании оппонентов Бринкли, например, доктора Хью Янга из Университета Джона Гопкинса, называвшего «Ящик медицинских вопросов» величайшей потенциальной угрозой общественному здоровью». Среди письменных заявлений, содержащих критику Бринкли, было и заявление, поступившее от доктора Джилли, к тому времени уже вернувшегося в Канзас. Доктор подробно описывал то, как выданная по радио рекомендация убила Эдварда Хамрикхауса, почтальона.

У. С. Ральстон уже привстал, готовясь произнести заключительную речь, когда неожиданно в слушание встрял Бринкли. Комитет возражает против «Ящика медицинских вопросов»? Хорошо! Он отменит эту программу!

Вид многочисленных изумленно разинутых ртов и вытаращенных глаз, несомненно, должен был доставить Бринкли некоторое удовольствие. Напротив, принесение в жертву дойной финансовой коровы – ни малейшего удовольствия ему не доставило, но, поняв, откуда дует ветер, он решил, что будет разумнее предпочесть убытки потере станции. Он любил хвастаться своими деловыми талантами: «Три способа, как разбогатеть, я придумаю в два счета еще до завтрака». В запасе у него хранилось способов гораздо больше. «Ящик» явился лишь одним из множества.

Этим все решилось; вернее, должно было решиться. Ведь основной задачей Федерального радиокомитета было решить, не превысил ли Бринкли предельно допустимые нормы обычной рекламы, используя для этого общественное пространство радиоэфира. Отказавшись от «ящика», он снял вопрос. Но существовало еще одно обвинение, больше похожее на придирку, оспорить которое до сих пор не удавалось. По-боевому настроенные пуритане и ригористы докладывали в Вашингтон, что радиобеседы Бринкли «непристойны и в высшей степени отвратительны». Слова, которые у большинства с трудом сходят с языка, такие как «эрекция» или «оргазм», Бринкли произносил легко, как нечто само собой разумеющееся, не говоря уже о покушении на Шестую заповедь: «Да кастрируйте вы вашего муженька, и будете в безопасности, если, конечно, не полезете на чужой выпас и не пристроитесь к какому-нибудь чужому бычку». Может, деревенщине такие речи и щекочут слух, и забавляют, но люди более чувствительные, которых так легко задеть, слыша, как такие речи несутся из репродуктора в гостиничном холле, испытывают глубокий шок.

Отмена «Ящика медицинских вопросов» сыграла свою роль. Но не до конца. Тринадцатого июня тремя голосами против двух лицензия Бринкли на право вещать по радио была отозвана. «Станция «KTNT» служит исключительно цели личного обогащения доктора Джона Р. Бринкли», – сказал председатель Робинсон, объявляя результаты голосования, но улица шепталась о том, что пуритане накинулись на доктора всем скопом и придушили его.

На этот раз Бринкли машин уродовать не стал, хотя и был порядком взбешен. Имея право продолжать вещание, пока готовилась апелляция, Бринкли обвинил по радио президента Гувера и АМА в преступном заговоре, приведшем к обвинительному приговору. «Один мой друг, чье имя я не вправе назвать, сообщил мне, что Американская медицинская ассоциация потратила пятнадцать тысяч долларов (или пятьдесят тысяч – нечетко из-за плохой слышимости) на подкуп трех членов Федерального радиокомитета. Деньги были переданы через одного из адвокатов Радиокомитета». Потом вдруг его тон резко поменялся: «Если вы считаете, что меня и мою станцию распяли на кресте, доведите это до сведения ваших конгрессменов и сенаторов. Тогда мне могут вернуть лицензию. А сейчас я хочу порассуждать о некоторых из заповедей блаженства, слетевших из уст Господних на Масличной горе».

Шесть недель спустя – 15 июля 1930 года – эксперты Медицинского совета штата Канзас собрались для рассмотрения вопроса о лишении доктора и второй его лицензии.

Возле отеля «Канзас» в Топеке толпились перенесшие операцию по подсадке козлиных желез. Они прыгали, кувыркались и демонстрировали прессе стойки на руках. Хотя не было еще и девяти утра, но солнце уже пекло, заливая площадь. Однако прибывший на «Кадиллаке» Бринкли оказался застегнутым на все пуговицы, при воротничке, сверкая бриллиантами, украшавшими его галстучные булавку и зажим. Причем камень в одном из двух его колец был величиной с человеческий глаз. Гнетущая атмосфера возбуждения нависла над толпой – никто, в том числе и сам доктор, – не знал, что его ждет. В Висконсине такой же Медицинский совет штата обвинил в колдовстве фермера Генри Дорна.

В зал заседания набилось семьдесят пять человек. Но если и права была поддерживавшая Бринкли газета, утверждавшая, что согнал их сюда «злобный фанатизм известного всем лица из АМА», то само это лицо в зале отсутствовало. Опасаясь, что его появление может спровоцировать толпу на демонстрации, а то и что-нибудь похуже, Фишбейн держался в отдалении. Он хотел, чтобы заседание выглядело выражением воли местных граждан, а не аутодафе, организованным кем-то со стороны. Но, оставаясь за кулисами, на советы он не скупился.

«Проклятый мошенник!»

«Грязный лжец!»

Едва началось первое заседание, как разгорелась яростная перепалка с переходом на личности между адвокатом Бринкли Фредом Джексоном и репортером «Стар» А. Б. Макдоналдом. Трое или четверо удерживали Джексона в кресле, а он, отбиваясь, все порывался броситься на журналиста с кулаками. Порядок был восстановлен, но данный инцидент может служить барометром, показывающим всю степень царившего в зале напряжения, усугубленного усиливающейся духотой. К полудню крайне жаркое даже для Канзаса лето превратило зал заседаний в адскую камеру пыток.

Один только Бринкли оставался в пиджаке. Первые дебаты он просидел за столом защиты, покуривая ароматизированные сигары, и горделиво оглядывал зал с видом хозяина кафе, отдыхающего за выносным столиком. За его спиной сидел, злобно упираясь взглядом ему в затылок, покалеченный им пациент Джон Занер.

Другой его бывший пациент, Р. Дж. Хиббард, давал показания первым. Его медленная шаркающая походка была достаточно красноречива. Его жена, выступившая вслед за ним, рассказала, что, вернувшись домой после трансплантации козлиных желез, мистер Хиббард три дня провел в постели в бессознательном состоянии.

Звучали все новые и новые показания травмированных и покалеченных. Шестидесятилетний Чарлз Зигенхарт сообщил, что вместо того, чтобы после операции на простате зашить разрез, Бринкли залепил кровоточащую рану лоскутом резинового сапога и отправил его домой. Смотритель общественного парка Грант Иден поступил в клинику, приехав на том же автобусе, что и Джон Занер. В клинике над ним, как и над Занером, поработали, после чего он пошевелиться не мог. На его письмо с жалобой Бринкли сообщил, что съездил на охоту, и описал свою поездку, а завершил письмо словами: «В вашем состоянии виноваты вы сами. Счастливого Рождества». Среди прочих прозвучало и свидетельство Роберта Кэрролла, брата Коры Мэдокс. Его выразительный рассказ об истории с оружием, которым махал Бринкли в клинике, еще раньше был опубликован в «Стар». «Я чувствовал шедший от него запах виски, – говорил Кэрролл. – Он выдвинул ящик письменного стола, достал револьвер и сказал, что моя сестра не выйдет из клиники, если только через его труп, пока ему не заплатят еще сто долларов». Кэрролл вместе с братом вернулись в клинику, прихватив собственное оружие, и вызволили сестру с помощью приемов, бывших некогда в ходу на Диком Западе.

К третьему дню опроса свидетелей, 17 июля, один из членов совета, находясь под впечатлением от услышанного, прервал заседание требованием немедленного вынесения обвинительного приговора. После того как этому эксперту растолковали права Бринкли, на свидетельскую трибуну поднялся Джон Занер.

Поначалу его горестная повесть как две капли воды походила на остальные: он рассказал о том, как произведенная в милфордской клинике операция (он с неохотой признал, что это была подсадка козлиных желез) лишила его здоровья – физического и душевного. Через день-другой после того, как все это произошло и когда боли резко усилились, он встретился в холле «с этим смешным усатым человечком».

«Доктор, мне раз в пять теперь хуже, чем было раньше, до приезда к вам в клинику».

«Это совершенно нормально и ожидаемо: полностью здоровым вы почувствуете себя только через год».

«Но мне сказали, что я поправлюсь через три дня! Ваша жена так сказала!»

«Должно быть, вы ее неверно поняли. Можете впоследствии приехать, и я вам сделаю вторую операцию».

Занер вернулся к себе в Ленексу, где слег и исхудал. Поглощенный собственным несчастьем, Занер даже не заметил ни новых обоев, ни новых абажуров в доме. Не обращал он внимания и на то, как возрастало нетерпение Минервы, как раздражало ее понимание, что дни идут за днями, а муж через Стикс все никак не переправится. После двух недель ожидания ее терпение лопнуло. «Я от тебя ухожу», – сказала она. Состояние Занера не позволило ему возражать и спорить. Он дал ей два тысячи долларов и попросил одного из своих работников, Пэта Макдугана, отвезти ее обратно к родителям в Индиану.

Вполне возможно, что Минерва давно крутила роман с Макдуганом: в свое время именно она не дала мужу его уволить. Когда они отправлялись в путь, Макдуган сказал Минерве, что ехать, имея при себе две тысячи долларов наличными, для женщины небезопасно, и тысячу четыреста долларов она отдала на хранение ему. В Канзас-Сити они остановились в мотеле, и в ту же ночь Макдуган исчез вместе с деньгами и машиной.

Минерва вернулась домой с целым букетом разочарований и единственным желанием: превратить жизнь мужа в ад. Она даже притащила его на заседание. После того как Занер с трудом спустился со свидетельского возвышения, она представила совету письменное показание, оспаривавшее слова мужа. Там говорилось, что, «вернувшись из Клинического центра Бринкли, Занер не следил за своим здоровьем, ходил под дождем и выполнял тяжелые физические работы, что и свело на нет всю пользу от операции».

Другими свидетелями со стороны обвинения выступили специалисты-медики. Томас Дж. Орр с медицинского факультета Канзасского университета утверждал, что операция по подсадке козлиных желез, которую, как уверяет Бринкли, он делает, «абсолютно неосуществима»; профессор урологии назвал всю процедуру «до смешного глупой»; третий свидетель заявил, что единственным следствием подобной операции могла бы быть лишь внесенная хирургом инфекция. Еще один свидетель рассказал о том, что видел собственными глазами.

Годом ранее доктор Р. Р. Кейв с Манхэттена специально приехал в клинику Бринкли «из чистого любопытства». Кейв уже к тому времени успел ознакомиться с иллюстрированным рекламным проспектом, в котором Бринкли описывал ход произведенной им сложной четырехфазной операции – как он перемещает артерию и нерв таким образом, чтобы увеличить поступление крови и обеспечить оптимальные условия для прохождения нервных и импульсов в соответствующие органы… что укрепляет их и омолаживает; как он сокращает увеличенную простату, пресекая доступ в нее крови. Но когда Кейв посмотрел, как производится операция, он был крайне удивлен тем, что не увидел «ни малейшей попытки сделать хоть что-то из заявленного», что доктор «всего лишь поместил в мошонку пациенту «маленькие шарики» и зашил разрез». «На протяжении всей операции, – добавил доктор Кейв, – этот пациент горько жаловался на сильную боль… Но Бринкли уверял, что это ему «кажется».

На перекрестном допросе юристы Бринкли только и могли что оскорблять экспертов.

После такого человек помельче, хныча, уполз бы в тень. Бринкли же вместо этого стал баллотироваться в губернаторы.

О своем кандидатстве он объявил в Уичито 20 сентября, через три дня после лишения его медицинской лицензии. «Тысячи канзасцев направили мне письма с призывами выдвинуть свою кандидатуру на выборах губернатора, – сказал он. – Судя по почте, которую я получаю, жители Канзаса считают, что меня преследуют, что разбирательство моего дела было настоящей расправой, и, пока я стою на ногах, я буду продолжать сражаться». Он обещал публике «не начинать кампанию мести», за исключением только одного простительного повода: «Вы, возможно, помните, что несколько месяцев назад я подавал исковое заявление о привлечении к суду Американской медицинской ассоциации и ее секретаря Морриса Фишбейна… С того времени одному известному во всем мире детективному агентству удалось добыть информацию касательно этой Медицинской ассоциации». Бринкли пообещал доказать, что АМА повинна в «настоящем крупномасштабном рэкете».

В его битвах за лицензии, в обоих случаях им проигранные, его могущественные друзья ничем ему не помогли. С этого времени руководить всеми будет он сам. Став губернатором, он для начала смог бы протолкнуть в Медицинский совет своих людей. Но до выборов оставалось только пять недель. Крайне мало даже для попадания в список кандидатов. Ветераны политических баталий считали его участие в избирательной кампании делом сомнительным, если не глупым.

Однако за эти короткие недели Бринкли сумел всколыхнуть весь штат своим решением. Канзасские избиратели сорок лет не участвовали в столь бурной кампании, в ходе которой появились новые правила проведения выборов в Америке. Люди посторонние, лишь смутно знающие (как, впрочем, и теперь), что такое Канзас, могут путаться в очевидных вещах. Дело в том, что Канзас, начиная с кровавого возникновения в пятидесятых годах девятнадцатого века, всегда специализировался на всевозможных ужасах с участием фанатиков и демагогов на фоне страшных катаклизмов. Здесь вцеплялись друг в друга мертвой хваткой аболиционисты и рабовладельцы, готовя гражданскую войну, Джон Браун замышлял поход на Харперс-Ферри[28], Кэрри Нейшн[29] разжигала пламя в салунах, а популисты вроде Босоногого Джерри Симпсона и Мэри Элизабет Лиз («Сейте не хлеб, сейте бурю!») пламенными речами толкали фермеров на решительные действия против «врагов рода человеческого с их проклятыми ипотеками». И при этом библейских масштабов бедствия: саранча, гессенская муха, коровья моль, и то и дело небо обрушивает на землю бури и торнадо! Сухой закон, введенный в Америке в 1918 году, в Канзасе был принят еще в 1881 году. Психиатр Карл А. Меннингер, начавший свой профессиональный путь в медицинском колледже Гарварда, вспоминая впоследствии своих товарищей – канзасцев, говорил: «В своем аболиционизме, отношении к сухому закону, популизме, антитабачном законодательстве, в восхищении Бринкли они с величайшей серьезностью доходили до крайности».

«Вот он, мам! Посмотри!»

Туда-сюда, из конца в конец штата, носясь в своем шикарном, синем с золотом, аэроплане, предыдущим владельцем которого был Чарлз Линдберг, Бринкли собирал такие толпы, каких ни один канзасский политический деятель даже не видел.

Бринкли не был похож на очередного унылого оратора, который, вцепившись в микрофон, бубнит что-то невнятное. Выступления были теми шоу, которые он вел, будучи еще квакером-целителем, только теперь представление было грандиознее, ярче, и вместо бутыли с «лекарством от всех хворей» он предлагал универсальное лечебное средство для оздоровления политической жизни штата.

Как удалось человеку, лишь недавно публично уничтоженному, растоптанному, добиться такой поддержки, завоевать стольких сторонников? Существовало распространенное мнение, что Медицинский совет штата осудил Бринкли, говоря его словами, «несправедливо и без должных оснований». У. Дж. Клагстон, много лет выступавший с политическими обзорами и анализировавший политику внутри штата Канзас, писал, что даже те, кому не нравился Бринкли, считали «несомненным, что Медицинский совет в данном случае подменил собой и судью, и присяжных, и прокурора – пусть не официально, но фактически». Короче, Бринкли подвергли линчеванию, и это дискредитировало любые свидетельства по подозрению, что все это инспирированная «Стар» месть ему, Бринкли. Война была столь яростной и велась столь долго, что шла уже во вред нападающей стороне.

Но избиратели поддерживали Бринкли не только из простого сочувствия. Когда, стоя на трибуне, он метал громы и молнии, направляя их в сторону и правительства, и АМА, и тех темных сил, что вознамерились его погубить, люди, до смерти напуганные Депрессией, отождествляли себя с ним. Ведь и они чувствовали свою беспомощность перед лицом власти, ведь и их грозились уничтожить банки, шериф, одним словом – «власти»! Сама природа, казалось, ополчилась на них: небывалая засуха, случившаяся тем летом, словно тоже участвовала в заговоре: урожай зерновых снизился, как писали газеты, почти вполовину, продажи винограда упали на две трети, груш – вполовину, яблок – на треть, мясная промышленность загибалась. Простым людям отчаянно требовался спаситель. Кто же лучше всех подойдет на эту роль, как не старый знакомый доктор в свеженьком терновом венце мученика!

Поющий ковбой Рой Фолкнер, самая яркая из звезд «KFKB», обычно открывал представление, вразвалку выходя на сцену – с гитарой, в широкополой шляпе. Он пел о бивачных кострах и вольных жителях прерий. Потом его сменял дядюшка Боб Ларкин, непревзойденный скрипач-виртуоз; «Госпел-квартет» пел длинный, в четырех частях, гимн, славя будущего губернатора. Оркестр Стива Лава вносил свою лепту в копилку общего веселья набором музыкальных номеров, а на сцену в щель между исполнителем йодлей и прорицательницей протискивалась Минни с Малышом Джонни.

Медсестры в больничных шапочках кружили между зрителей, раздавая воздушные шары, трещотки и леденцы, методистский священник произносил речь, предваряя появление доктора рекламным выступлением, по мощи и убежденности своей сравнимое лишь с проповедями Иоанна Крестителя. И вот наконец на сцене материализовывался «народный избранник» в белом костюме, с цветком подсолнуха в петлице. Утихомирить публику при его появлении удавалось не сразу, но когда восторги стихали и Бринкли открывал рот, чтобы заговорить, откуда-то из глубины кулис выскакивал Малыш Джонни в костюмчике лорда Фаунтлероя и обвивал ручонками ноги отца, отчего толпа вновь приходила в неистовый восторг, и приветственные крики возобновлялись.

Моррис Фишбейн не проявлял озабоченности, по крайней мере публично. Он не обращал внимания на попытки занять кресло губернатора, какие делал «этот параноик, так жаждущий света рампы и готовый использовать любые средства, только бы добиться желаемого».

Профессиональные прогнозисты все еще иронизировали по поводу Бринкли. Но время шло, и постепенно они начинали понимать, что этот умелый продюсер и устроитель цирковых зрелищ так же умело раздает народу обещания всяких благ. Успех имеют даже не сами обещания – бесплатных учебников, снижения налогов, пенсий по старости и увеличения количества осадков, – а то, с каким блеском и по-новому он все это делает.

Шикарный личный самолет, который он приобрел, был не просто эффектным театральным жестом – он нужен был Бринкли в качестве показателя широкого числа сторонников его как кандидата. А когда Бринкли не был в воздухе, он был в эфире. Бринкли сумел связать радиовещание с политикой так крепко, как до него никто не смел даже мечтать. При всей своей занятости он уделял в среднем по пять часов в день вещанию по радио, гипнотизируя слушателей своим голосом. (Как рассказала одна газета, в те редкие дни, когда он никуда не ездил, он «проводил у микрофона все время – с 6.46 утра и до темноты».) Чтобы его слово дошло до избирателей-иммигрантов, он привлекал к вещанию заместителей – людей, обращавшихся к избирателям по-шведски и по-немецки. И чем больше он работал, тем больше, как казалось, веселел и развлекался. Когда известный журналист обрушился с критикой на его кандидатуру, Бринкли послал ему в подарок козла.

Новшества, которые он применял в ходе своей шумной избирательной кампании, подняли внимание к нему на такой уровень, которого он при всей своей популярности ранее достигнуть не мог. Это внимание оказывали ему теперь политики всей страны, начавшие приглядываться к его деятельности и анализировать ее, то же самое делала и пресса – основные газеты и журналы. На протяжении двадцати лет такие газеты, как «Нью-Йорк таймс», например, из своеобразного снобизма или высокомерия почти не освещали на своих страницах перипетий его жизни и карьеры (в то время как профессора Воронофф и Штейнах пользовались у них большим уважением). Теперь же ситуация изменилась. Хотя и не все статьи, посвященные Бринкли, являлись хвалебными, никакой, даже самый придирчивый, анализ уже не мог повлиять на избирательское большинство. В штате Канзас по-прежнему правило бал радио «KFKB».

Политиканов начал охватывать страх. Лидеры двух основных партий сожалели, что не так взвешенно подошли к выдвижению своих кандидатов – демократа Гарри Вудринга и республиканца Фрэнка Хока. Кандидаты были схожи как двойники – оба новички в политике, оба холостяки. Правда, один увлекался вязанием. Но какой контраст с Бринкли, чьи страдания от рук ретивых чиновников давали плоды поистине удивительные, принимавшие вид массового психоза.

В воскресный день 26 октября, за девять дней до выборов, доктор назначил встречу с избирателями Уичито за городской чертой, на лугу, где паслись коровы. После полудня собравшаяся толпа насчитывала от тридцати до сорока тысяч человек. Каждый раз, как в небе показывался ястреб, люди вскрикивали и начинали показывать пальцем: «Это он! Он летит!»

И час настал – наконец-то они не ошиблись! Аэроплан сделал несколько кругов над толпой, чем привел ее в бешеный восторг, и опустился на траву. Когда машина остановилась, толпа ринулась к ней. «Поберегись, ребята! – Через громкоговорители вопил чей-то голос. – Под пропеллеры попадете, в клочки разорвет!» Через несколько секунд открылся боковой люк, и Бринкли, в темно-синем костюме, пурпурного цвета галстуке и белой соломенной шляпе, вылез из аэроплана, чтобы слиться воедино с «вопящей от восторга, прыгающей в радостном предвкушении, полной энтузиазма напирающей со всех сторон толпой» оголтелых поклонников. За спиной Бринкли с трудом пробивали себе путь Минни и Малыш Джонни. Кто-то рассказал, как мальчик сквозь слезы проговорил: «Не хочу больше руки пожимать!»

Новая, специально сооруженная по такому случаю трибуна имела солидный и внушительный вид. Небольшой американский флаг, осенявший трибуну, трепетал под ветром прерии. Бринкли начал пробираться к флагу. «Мужчины на костылях, женщины с зобом, дети с нарывами на коже, хромые и косолапые – все его клиенты вопили при его приближении». Кто-то затянул песню, и сорок тысяч глоток подхватили ее:

Последние строки утонули в реве восторга, и невидимый голос в громкоговорителе, с трудом прорвавшись сквозь рев, представил Бринкли, назвав его «Моисеем, призванным вывести нас всех из дебрей отсталости». Но любая метафора меркла в сравнении с героем-кандидатом, когда, встав перед толпой, он широко раскинул руки, словно желая обнять всех и каждого.

На этот раз не было ни Одинокого Ковбоя, ни Фенольо с его волшебным аккордеоном. Даже о политике он не сказал ни слова. Ведь встреча проходила в воскресенье, а воскресенья доктор посвящал чтению Святого Писания и размышлениям над его главами. И в конце концов, что по сравнению с этим соблазны губернаторства! «Ради спасения своей души я бы и от должности президента США отказался! – кричал он. – Пусть весь мир во владение мне предложат – тоже откажусь!»

Стоя под жарким солнцем, он прочел проповедь о страстях Господних с рассказом о собственном посещении Святой земли, о впечатлениях от Иерусалима и Палестины, о том, как впервые увидел Вифлеем – тут голос его дрогнул – и как потрясло его это место рождения Спасителя, так живо напомнив ему его собственное скромное происхождение и его бедное детство. Он стоял на том самом месте, где фарисеи подвергали осмеянию Христа. Он находился возле храма, в котором Господь крушил, переворачивая столы жадных «меняльщиков», продававших свою душу ради прибыли.

Сделав паузу, доктор неспешно выпил стакан воды. Затем, встрепенувшись, он опять простер руки к толпе и воскликнул:

– Я тоже прошел тот крестный путь, которым Господь наш Иисус шел на Голгофу. Я стоял возле его могилы. Мне ведомы его чувства!

Слова эти исторгли стон из толпы.

– Люди во власти возжелали расправиться с Господом нашим побыстрее, пока не пробудился простой народ. А вы, стоящие здесь, пробудились ли вы?

О да, пробудились, и полностью!

У подножия лесенки, ведущей на трибуну, оставили места для больных и увечных, и, когда доктор спускался с трибуны, они ринулись к нему, моля взглянуть, моля прикоснуться!

Еще задолго до утраты медицинской лицензии Бринкли преисполнился чувством глубочайшего презрения к политике Федерального радиокомитета, к их педантским правилам и постановлениям, в особенности к ограничению мощности большинства радиостанций пятью тысячами ватт. Целью этого правила, как он считал, было лишь удушение талантов.

Теперь к нему пришла идея ответной меры, идея прекрасная и совершенная в своей законченности.

Мексика!

Почему бы не построить радиостанцию к югу от границы, на том берегу Рио-Гранде, куда не дотянутся до него руки правительства США! Если он сумеет внушить эту идею властям Мексики, то получит полную свободу вещать на пол-полушария.

Что натолкнуло его на эту мысль – неизвестно. Возможно, воспоминание о своем коротком и бесславном пребывании на армейской службе, которая проходила в приграничном Эль-Пасо. (В Техасе было отличное пиво – лучше он и не пробовал.) А может быть, припомнилось, как его старый приятель Гарри Чандлер любил Мексику – любил до такой степени, что вторгся туда с армией наемников в попытке захватить полуостров Байя. А возможно, до Бринкли дошел слух о существовании маленькой, принадлежащей Америке радиостанции, уже вещающей через границу. Радиостанция «XED», иначе «Голос двух Республик», вот уже несколько недель вела свои передачи. Располагаясь в маленьком городке Рейноса, она транслировала мексикано-техасские мелодии на мощности в десять тысяч ватт, что никого не беспокоило, – Бринкли не мог это упустить.

До сих пор мексиканское радио обеспокоило Америку лишь однажды. Это случилось в Первую мировую войну, когда немецкие подводные лодки с поразительной легкостью торпедировали американские корабли, находившиеся в Тихом океане. Разведывательная служба докладывала о возможном присутствии где-то в Мексиканском нагорье шпиона с передатчиком, подающего сигналы немцам, и агент американского министерства финансов Эл Шарфф, бывший шахтером, конокрадом, фальшивомонетчиком и солдатом мексиканской армии, получил задание выследить шпиона. Вместе с индейцем пайна по имени Красные Туфли и небольшой группой наемников Шарфф направился в пустыню. Через несколько дней в горах Кабо-Лобос, в пещере, они засекли радиопередатчик. На рассвете Шарфф и его люди, преодолев колючие, едко пахнущие кусты и заросли опунции, переползли к пещере и в ходе ожесточенной схватки перестреляли немцев и уничтожили передатчик. После чего Шарфф начинил пещеру динамитом и подорвал ее.

Не считая этого эпизода, американское правительство не воспринимало мексиканское радио всерьез. Когда в середине 20-х годов Мехико попыталось договориться с американцами насчет совместного коммерческого использования частот, Вашингтон, отнесясь к этому как к шутке, перекинул часть часов Канаде, забрав себе остальные коммерчески выгодные. Поэтому не приходится удивляться, что, когда в 1931 году Бринкли прибыл в мексиканскую столицу для воплощения своего замысла, мексиканские власти раскрыли ему объятия, как долгожданному родственнику. Они были рады участвовать в проекте, обещавшем: 1) получение северными провинциями больших денег и 2) расстроить планы американских империалистов по захвату эфира. Бринкли и принимающая его сторона объединяются ради мести.

В марте доктор продал «KFKB» страховой компании в Уичито и собрался на юг. Но окончательно он Канзаса не покидал. «Бринкли объявил о своем намерении баллотироваться в 1932 году на пост губернатора, – сообщала «Нью-Йорк таймс», – он продолжит жить в Милфорде и будет удаленно руководить радиостанцией в Мексике. Лидеры политических партий не видят возможности пресечь его деятельность». Даже клиника Бринкли в Милфорде, несмотря на то, что сам он лечить в ней не мог, продолжала действовать под эгидой двух штатных шарлатанов Оуэнсби и Дрэгу.

Доктор все еще не знал, где именно, в какой точке на тысячемильной мексиканской границе разместить станцию. Но однажды он получил письмо от А. Б. Истерлинга, секретаря торговой палаты Дель-Рио, Техас. Расположенный в ста пятидесяти милях к западу от Сан-Антонио, Дель-Рио рекламировал себя как «жемчужину Рио-Гранде» и «столицу национального производства шерсти и мохера», оставаясь ничем не примечательным городом, сильно пострадавшим от Великой депрессии. «Мы горячо надеемся, что Вы хотя бы удостоите нас визитом, – писал Истерлинг. – Мэр Вилла-Акуны [городка, расположенного на противоположном берегу Рио-Гранде] уже заверил мексиканского консула, что их город бесплатно предоставит участок земли, достаточный для возведения на нем радиостанции».

Бринкли полетел, чтобы взглянуть на место. Увиденное ему понравилось. Знаменитый судья Рой Бин – как и доктор, любитель выпить и поживиться деньгами, славившийся непокорством и своеволием, – скончался в Дель-Рио в 1903 году. Была хорошо известна и терпимость города к разного рода мифам и преувеличениям: половина его жителей верила в Пекос Билла[32] так же свято, как дети верят в Санта-Клауса. Что же до соперников, то, по словам местного историка, «единственное радио, которое видели жители Дель-Рио, было самодельным сооружением, состоящим из мотка медной проволоки внутри хлипкой картонной коробки». Бринкли согласился обосноваться здесь.

Перейдя реку по интернационального владения мосту, Бринкли очутился в Вилла-Акуне, маленьком, но оживленном городке с казино, двумя кинотеатрами и хорошей ареной для боя быков. Здесь он и подписал соответствующие документы. Тридцатого апреля он получил мексиканскую лицензию на радиовещание мощностью в пятьдесят тысяч ватт, что в десять раз превышало мощность его предыдущей радиостанции. Чиновник, составлявший договор, описывал его как «полномасштабную концессию», дающую Бринкли «абсолютную свободу руководства станцией и контроля над ней».

Сооружение нового «подрывателя границы», названного сокращенно «XER» и обошедшегося владельцу в триста пятьдесят тысяч долларов, началось в то же лето на десяти акрах земли за городом. Стройка подвигалась быстро. Услышав во время инспекционной поездки, что электронные лампы его передатчика должны делаться по особому заказу, Бринкли вытащил из кармана пачку купюр и тут же отстегнул от них тридцать шесть тысяч.

Между тем Моррис Фишбейн был на страже, следя за ним, по крайней мере метафорически, через окуляры бинокля.

Когда не помогли ни письма, ни телефонные звонки, он полетел в Техас, преисполненный твердого желания остановить проект. Не только он этого хотел. Люди из посольства США в Мексике по требованию Государственного департамента изыскивали способы, любые, какие только возможно, чтобы закрыть проект. Если к наркодилерам, торговцам контрабандным оружием, угонщикам скота, нарушителям границы, нелегально, вплавь перебирающимся в Штаты, чтобы нищету и ящериц к югу от границы сменить на нищету и ящериц по другую ее сторону, чиновники были привычны, то тут им пришлось столкнуться с явлением, в учебниках еще не описанным.

В Остине Фишбейн использовал все свое красноречие, чтобы убедить Медицинский совет штата отобрать у Бринкли лицензию. Не помогло: тот, кого Фишбейн именовал мошенником, местным властям виделся слитком золота. Журналист вернулся в Чикаго в полном неведении относительно дальнейших действий, но тут же был встречен известием о том, что другие преуспели в деле, им проигранном. Мощный прессинг со стороны Госдепартамента заставил правительство Мексики приостановить строительство «XER».

Несколько недель Фишбейн праздновал победу. Затем победа стала ускользать. В момент, когда он узнал об остановке строительства, Бринкли телеграфировал самому влиятельному из знакомых политиков, старому другу, вице-президенту Чарлзу Кертису, прося о помощи: «Я собираюсь провести расследование в Мехико, найти зачинщиков, действующих по указке Вашингтона, и разоблачить этот заговор… Канзасцы убеждены в вашей приверженности принципам справедливости и уверены, что вы сможете организовать расследование таким образом, чтобы газеты Канзаса рассказали читателям о травле, которой подвергают доктора Дж. Р. Бринкли из Милфорда, Канзас, его жену и его ребенка. Тчк».

Политический опыт Кертиса был чрезвычайно широк. В сенате он возглавлял партию большинства и был известен как величайший мастер проталкивания различных дел. Кто-то прозвал его Великим Шептуном Капитолийского холма. «Едва он принимал свою излюбленную позу и приобнимал за плечи какого-нибудь сенатора, как пресса на галерее, не переставая, начинала строчить».

Впрочем, теперь Кертис, к несчастью, был оттеснен. Он избегал Гувера и с печалью смотрел сквозь пелену слез на свое прежнее место в сенате». Гершвины готовили к премьере бродвейский мюзикл «О тебе я пою», герой которого, лишившийся поста вице-президент Александр Фроттлботтом, униженно просит записать его в библиотеку – на этот образ создателей мюзикла натолкнула, как считалось, несчастная судьба Кертиса.

Из-за неумелых попыток Гувера хоть как-то справиться с Депрессией Кертис был не просто не у дел, а являлся политическим трупом. Но, прочтя письмо Бринкли, он приободрился и воспрянул духом. Спася репутацию широко известного доктора, он может и сам подняться в глазах канзасских избирателей, возможно, даже вернуть расположение некоторых возмущенных фермеров из числа его бывших друзей. И тем спасти собственную карьеру.

Кертис сохранил еще старые связи и знал, в каких шкафах и где хранятся кое-какие скелеты. И он с большой охотой принялся противодействовать усилиям Госдепартамента. За осторожным письмом («Мистер Кертис надеется, что Департамент сочтет возможным не чинить дальнейших препятствий деятельности доктора Бринкли») последовали некоторые маневры, предпринятые им как в Вашингтоне, так и в посольстве США в Мексике. Неясно, насколько далеко успели продвинуться враги Бринкли, но судебное преследование доктора по обвинению в мошенничестве по почте было прекращено в самом начале. Фишбейн давно старался организовать это преследование. Того же хотел уполномоченный член комиссии по здравоохранению штата Миссури, утверждавший, что организованная Бринкли при помощи писем агитация за пересадку желез приобрела характер рэкета и носит криминальный характер. «С тем же успехом он мог бы утверждать, что способен всадить мне в черепную коробку ваш глаз, и этот глаз быстро приживется, и я смогу им видеть. Бринкли является опасным мошенником, и федеральные власти в Канзасе пренебрегут своим долгом перед обществом, если не санкционируют его арест за использование почты в своих обманных целях».

Казалось, судебного процесса уже не избежать. Два почтовых инспектора уже просматривали протоколы слушания дела Бринкли в Федеральном радиокомитете. Но стоило вмешаться Кертису, и все стихло. Вместо этого стараниями Великого Шептуна осуществление мексиканского плана Бринкли продолжилось.

За считаные недели возведение двух трехсотметровых башен было завершено, неподалеку от них появился фонтан с каменной цаплей посередине, из клюва которой в небо устремлялась струя воды. На двери радиостанции возникла светящаяся надпись «XER», а внутри – истинный шедевр инженерного искусства Джеймса Уэлдона, пещера чудес. «Зал, откуда производилась трансляция, воплощал мечту о радио, каким оно рисуется в научно-популярном кино, – рассказывает посетитель. – Ряд за рядом – пульты, черные, внушительные, а на них – приборы, измерители, электронные лампы, кнопки, мерцающие огоньки и стеклянные оконца для проникновения внутрь и наблюдения за тем, как действует все это дорогостоящее оборудование».

В октябре 1931 года, интернациональная станция «Солнечный свет» начала вещание. Дель-Рио отпраздновал это событие целой неделей гала-концертов и заключительным банкетом в честь доктора-трансплантолога желез и его супруги. Вечер включал в себя техасскую и мексиканскую музыку, юбилейную оду, созданную в недрах торговой палаты, и сольный танец, исполненный сестрой миссис Бринкли.

Каждый участник праздника, которому случилось выбраться из помещения, мог насладиться видом двух стоящих рядом гигантских башен.

Вокруг зловеще потрескивали и искрили провода.

Однажды вечером, еще в самом начале Депрессии, помощник на кухне ресторана, выйдя на улицу, стал свидетелем того, как мужчин пятьдесят дрались из-за ведра с ресторанными объедками. Нищета уже достигла того уровня, когда в стране резко возрастает количество самоубийств. Росло и число больных, в особенности в семьях, где не было никого, кто был бы занят полный рабочий день, а частично занятыми было большинство американцев.

Нищета, страх, въедаясь в сознание, как паразиты, разрушали мозг. Некоторые из тех, кому посчастливилось найти работу, боялись приступить к ней – вдруг не справишься и опять уволят! Индустрия моды рекомендовала женщинам фасоны более скромные, линии – мягче, сдержаннее, ничего экстравагантного, вызывающего. В этой тенденции некоторые усматривали попытку приободрить мужчин, как-то укрепить их веру в себя, подлатать уязвленное мужское самолюбие.

Но как и во что одеваются их жены (те немногие, что могли позволить себе обновки), мало заботило миллионы мужчин, раздавленных ощущением жизненного краха, и это ощущение краха слишком часто проникало и в их спальни.

Что означало новый взлет в карьере доктора медицины Джона Бринкли. С ним случилось очередное чудо – в то время как дух 20-х годов испарился, исчез, унеся с собой и порожденные им увлечения, и судьбы своих сынов, и состояния, характерные для этого времени, Бринкли остался на плаву и чувствовал себя прекрасно. Более того, если бы не Депрессия, все это безумство с омоложением кончилось бы быстрее. А так – то, что обеспечило ему успех в годы процветания, теперь, в годы отчаяния, подняло его еще выше. Мошенники никогда не скупятся на обещания, давая надежду, а очутившись в аду Депрессии, бросишься туда, где брезжит ее свет.

Все мастера омоложения, в том числе и искренне верившие в него, получили новое право на жизнь и свободу действий. Серж Воронофф, не так давно вступивший в партнерство с безголосой оперной дивой Ганой Вальска (наконец-то вышедшей замуж за Гарольда Маккормика), владел совместно с ней косметическим салоном на Елисейских Полях. Но лосьоны и кремы не отвлекли его от главного. Он даже с большим рвением, чем раньше, занимался шимпанзе. Благодаря пересадке желез, говорил он, наука вот-вот создаст «расу супермужчин», да и суперженщин – тоже. Женский организм устроен сложнее, и потому решение второй задачи потребует большего времени. Но он не сомневается, что пересадками трех видов обезьяньих желез – щитовидной, гипофиза и яичников – он сможет и у женщин добиться результатов, сравнимых с теми, что получает у мужчин. Скоро и женщины станут доживать до ста пятидесяти лет!

Не терял популярности и метод Штейнаха. Появились и новые имена омолаживателей, такие, например, как доктор Карл Допплер – в Вене и доктор Гарри Бенджамин – в Нью-Йорке. И тот и другой предлагали свои варианты и особенности лечения. С появлением каждого нового лица с новой силой вспыхивала старая дискуссия. «Время неумолимо, и невозможно повернуть его вспять. Получить власть над временем – пустая мечта», – говорил, выступая в Рокфеллеровском институте, лауреат Нобелевской премии доктор Алексис Каррель. Но на каждого Карреля находился свой доктор Эусевио А. Эрнандес из Парижа, который в речи, произнесенной на медицинском факультете Гарварда, утверждал, что достижимо не только продление человеческой жизни, но и победа над самой смертью. Достаточно вспомнить «эксперименты профессора Дж. П. Хейманса, в течение трех часов сохранявшего жизнь в отделенной от туловища голове». В то время как священнослужители сокрушались, опечаленные слепым желанием людей продлить свое земное существование, и напоминали пастве, что куда важнее позаботиться о жизни загробной, доктор Анна Ингерман сообщила Лиге составительниц рекламных объявлений, что железы «могут с большой вероятностью именоваться вместилищами души».

«Мы играли возле станции, – вспоминал гитарист Хуан Рауль Родригес. – Мы и спали там рядом, никогда не покидая станции. В ночной тиши отовсюду неслись прекрасные мелодии, а вдоль проводов плясали искрящиеся блики, точно ангелы в небе».

Бринкли, почти постоянно оставаясь на техасском берегу реки, вещал из уютной маленькой студии с видом на реку и торговый центр Дж. К. Пенни. Дразня американские власти, он регулярно приезжал в Милфорд и вел передачи и оттуда, используя для этого телефонную линию, разносившую его звучавший из мексиканского передатчика голос. Вещание через международный телефон не нарушало закон, потому что ранее до этого никто не додумывался.

«XER» был мечтой, ставшей явью. За одну неделю, с 11 по 16 января 1932 года, станция получила двадцать семь тысяч семьсот семнадцать писем от радиослушателей, отправленных со всех концов североамериканского континента. Дель-Рио мгновенно стал знаменитым, бизнес городка был спасен, а доктор очаровывал его обитателей щедрыми пожертвованиями на городское благоустройство и новые сооружения, в том числе и здание библиотеки. Но не всем он оказался по нраву. Некоторых особо принципиальных жителей противоположного берега раздражало, что построенной на мексиканской земле станцией владеют и управляют американцы и вещание почти сплошь идет на английском. «Патриоты, – так окрестила их «La Prensa», – протестуют и возмущаются столь снисходительным отношением к империалистической пропаганде, которую проводят здесь янки… и направляют копию жалобы в министерство внутренних дел».

Но, как любил говорить Бринкли, «у моих недругов руки коротки». Когда он в качестве подачки протестующим соорудил еще одну башню с направленной антенной, блокирующей трансляцию на большую часть мексиканской территории, это увеличило мощность и эффективность передач на север. С согласия Мексики в январе 1932 года он довел количество ватт до ста пятидесяти тысяч. Затем, уже к августу, он вызвал некоторое недоумение правительства США, осуществив новое повышение мощности до полумиллиона ватт, а вскоре добрался до миллиона – миллион ватт! – чем сделал «XER» мощнейшей радиостанцией планеты.

Технический работник станции докладывал, что «от мощности передатчика шерсть встает дыбом». Местные жители замечали, что радиосигнал «XER» зажигает автомобильные фары, от него гудят пружины матрасов, а голос Бринкли неожиданно врывается в телефонные разговоры.

Этот голос, вкрадчивый и неустанный, как моросящий дождик, теперь слышался не только по всей стране, но и в пятнадцати зарубежных странах. Располагаясь на частоте в семьсот тридцать пять килогерц, в самой середине полосы частот, он заглушал иногда даже самые мощные из американских станций вроде «WSB» Атланты и Чикагской «WGN». Находившаяся в двухтысячах миль от «XER» радиостанция Монреаля постоянно жаловалась на помехи, вызываемые «XER». В тихие ночные часы голос Бринкли достигал Аляски, переносился через океан в Финляндию, его ловили на кораблях в Яванском море. В последующие годы русская разведка, как говорили, учила английский с помощью передач Бринкли.

От грубой назойливости «XER» некоторые американцы лезли на стенку: после тяжелого рабочего дня люди настроены послушать Амоса и Энди или Чарли Маккарти, а вместо этого им рассказывают про яйца. Но в то время, как одних этот «мексиканский радиоразбойник» и «бутлеггер радиоэфира» возмущал, другие реагировали иначе, потому что наряду с бессовестной рекламой и позорно-лживыми советами «XER» передавала и первоклассную техасско-мексиканскую музыку и кантри, которую миллионам слушателям ранее слышать не приходилось и которая была для них откровением. Музыку они любили.

Сотрудничество с некоторыми исполнителями восходило еще к временам «KFKB». К таким принадлежал золотоголосый Рой Фолкнер. Но потом таланты пошли косяком – музыканты устремлялись к Бринкли с юга и запада. Великий Оле Опри в своем регионе имел огромный зрительский успех, но соперничать в пронырливости с «нарушителем границы» Бринкли он никак не мог: национальные радиосети «CBS» и «NBC» не очень-то жаловали народную музыку.

Бринкли широко распахнул двери гонимым. Блистательная исполнительница йодлей Пэтси Монтана (вскоре она стала первой певицей кантри, продавшей миллион пластинок с ее знаменитой «Подружкой ковбоя мечтаю я стать»), Ред Фоли, Джин Отри, Джимми Роджерс, Семейка Пикард, Тощий Ковбой Райнхарт – все они и многие другие припадали к микрофонам, украшенным светящимся логотипом «XER». Дель-Рио прославился, получив наименование «Голливуда народной музыки». Богатство и разнообразие талантов, которых сумел привлечь Бринкли, превратили его в титана-покровителя поп-музыки (при том, что сам Бринкли предпочитал органную музыку). Как писал Билл С. Малоун в своей основополагающей работе «Музыка кантри в США», «именно этот король козлиных желез и стал популяризатором народной музыки на всей территории США и положил начало огромному увлечению музыкой кантри в конце 40-х и начале 50-х годов».

Не все из зажженных Бринкли звезд были музыкантами. Доктор имел зоркий глаз на таланты в любых сферах, и очень скоро виднейший «получательницей писем от слушателей» (после, конечно, самого доктора) стала безжалостная крашеная блондинка, немного похожая на Мэй Уэст. Звали ее Роуз Дон, а также Хранительница Тайного Знания Майя: «Пусть майя помогут вам найти себя…»

Чего нельзя было сделать с помощью козлиных яиц, делала Роуз. Она торговала набором «скорой самопомощи», включавшей в себя пособие с подробным, шаг за шагом, инструктажем «как добиться осуществления желаемого», а также самоучитель с гарантированным способом увеличения доходов и личной привлекательности, все вместе – за 4 доллара 98 центов. Могла выслать и духи, делавшие то же самое. А если этой суммы у вас не оказывалось, Роуз обещала помолиться за каждого, кто вышлет ей доллар. А еще она предсказывала по радио, что за свой талант и добрые дела доктор Бринкли вскоре будет избран президентом – это предсказание многие сочли доказательством ее божественного дара.

В свободное от работы время Роуз любила разъезжать по улицам Дель-Рио в своем розовом с зеленым «Крайслере», сопровождаемая высоким и смуглым кавалером, астрологом и знатоком Корана. Ходили слухи, что Роуз имеет в любовниках и Бринкли, но доказательств на этот счет не было. Да и не могло быть – зная характер Бринкли.

До этого времени Бринкли по радио рекламировал только себя, но успех Роуз Дон заставил его пересмотреть свою позицию. Одолеваемый торговцами всех мастей, назойливых, непристойно-льстивых или просто помешанных на радио и молящих о предоставлении эфира, Бринкли решил дать им шанс – за тысячу семьсот долларов в час. И тут из передатчика «XER» понеслись, перебивая друг друга, голоса – хор голосов: невнятная реклама каких-то заговоренных льдинок, электробабочек на шею, средств от грыжи, настоящих выращенных бриллиантов, помидорной рассады, страхования жизни, живой домашней птицы и предметов культа, в том числе скатертей Тайной вечери и портретов Христа с автографом. Кто-то предлагал заводного Иоанна Крестителя – повернешь ключик, и кукла начинает ходить, пока голова не отвалится.

Мотивы чечеточников вперемешку с громовыми голосами ярмарочных зазывал: радио медленно выползало из трясины.

После этого, разумеется, каждый чокнутый североамериканского континента захотел стать обладателем собственного «нарушителя границы, и какое-то время в начале 30-х Мексика, как колоду карт, тасовала претендентов. В 1932 году Норман Бейкер после закрытия Федеральным радиокомитетом его станции в Айове построил в Нуэво-Ларедо «XENT» с разрешенной мощностью в сто пятьдесят тысяч ватт. Покрасив внешние стены студии в фиолетовый цвет, он начал эфирную войну с Бринкли. Исполнителю кантри Хэнку Томпсону эта война вспоминалась «схваткой Джека Бенни с Фредом Алленом».

Радиостанции возникали одна за другой: «VERB» в Розарио-Бич, «XELD» в Сьюдад-Хуарес, «XEJ» в Монтрее, «XERN» в Пьедрас-Неграс – каждая с филиалом в смежном техасском городе, с радостью принимавшем у себя гостя. «Слышимость такая хорошая, ведь его радиобашни заполонили все вокруг – в точности как нефтяные вышки», – писала «Чикаго дейли ньюс», но станция Бринкли все равно оставалась непревзойденной по мощности и известности. В 1932 году, когда Федеральный радиокомитет запретил «невидимую нечисть» – читателей чужих мыслей, астрологов, предсказателей, йогов, мистиков, «душеведов» и пророков, – те знали, куда им кинуться. Ночью на мексиканскую границу поползли люди в тюрбанах, обучавшиеся в свое время у шаманов или телепортированные из другого измерения. В городке Игл-Пасс в Техасе, через реку, от которой располагалась одна из станций, «невидимой нечисти» скопилось так много, что они собрали бейсбольную команду. Времени играть у них было в избытке, так как свои мистические способности они нередко передавали желающим. Бывший газетный репортер из Сан-Антонио, находясь в трудном финансовом положении, стал работать на «нечисть»: отвечал на письма слушателей – по три цента за ответ давал советы жениться или разводиться, покупать или продавать – все в зависимости от его настроения.

Другие беглецы из Штатов тоже подвергались преследованиям. Федеральный радиокомитет в те дни запретил проповедникам вымогать пожертвования, используя для этого радио. Такая старомодная щепетильность заставила многих видных деятелей этого направления устремиться на юг. Дедушки современных телепроповедников оттачивали свое мастерство на незаконном радио. Ковбой-проповедник Даллас Тернер, преподобный Юджин Смит («эксперт по части Второго пришествия»), Фредерик Айкренкеттер II (преподобный Айк) – все они поправили свои дела и продолжили карьеру, вознося молитвы и увещевая под крылышком доктора Бринкли на его радио.

Постепенно на берегах Рио-Гранде выстроились целых одиннадцать «нарушителей границы», суммарная мощность которых превышала не менее чем на семьсот тысяч ватт мощность всех радиостанций США. Скабрезные песенки-кантри, рекламные трюки, которые в Штатах не сошли бы с рук и Мэй Уэст, здесь производились шутя и играя и никого не смущали. «Священники с микрофоном в руках вели бой с дьяволом, – вспоминал один ветеран. – Они призывали убивать богачей и пожирать их». Дамский угодник Норман Бейкер, как рассказывали, установил студийный микрофон возле своей постели, чтобы, даже занимаясь сексом, мог продолжать свои сеансы раколечения. В Пьедрас-Неграс сражение между американскими и мексиканскими владельцами радиостанции прекратилось лишь тогда, когда кто-то (кто это был, так и осталось неясным) взорвал передатчик. И все это вперемешку с деревенским буги-вуги, западным свингом, завываниями одиноких ковбоев, комическими скетчами, музыкой мексиканского симфонического оркестра Сан-Антонио, Вуди Гатри и полной свободой эфира для любых ранее неизвестных вероучителей и сектантов заполонило Америку, словно спутав ее с помойным ведром.

Что же до спонсоров, обеспечивавших возможность этого безобразия, то они были заняты лишь тем, чтобы впарить радиослушателям такие товары, как «краска для волос Колорбак» (содержавшая свинец), «Ресничный соблазн» (вызывающий слепоту), «Сертифицированный радиолосьон» и «Коремлу», средство депиляции, как потом показали исследования, на крысином жире. Лизол[34] рекламировался как жидкость для душа.

В августе 1932 года редакционная статья в «Балтимор сан» напомнила читателям избирательную кампанию Бринкли двухлетней давности, когда, борясь за пост губернатора, он «до глубины души возмутил своими действиями каждого разумного жителя штата». Статья была без подписи, характерный, болезненно-язвительный тон и эффектность заключительной концовки изобличают авторство Менкена: «В 1930 году Бринкли едва не выиграл выборы, хотя и не был в списке зарегистрированных кандидатов. В этом году его имя будет в списке. Так давайте же помолимся за Канзас!»

Цены на зерно снизились на девяносто процентов, и некоторые канзасские фермеры жгли пшеницу, чтобы разогреть рынок. Выборы губернатора 1932 года были уже не за горами, и опрос, проведенный «Уичито бикон», показал, что популярность Бринкли в четыре раза выше популярности действующего губернатора. После того как издатель «Эмпориа газетт» Уильям Аллен Уайт назвал поклонников Бринкли тупоголовым отребьем штата, те, радостно подхватив это название, сами стали именовать себя тупоголовым безграмотным отребьем старого Билла Уайта, а их собрания и встречи стали еще шумнее и многолюднее.

Однако, потерпев поражение однажды, доктор начал нервничать относительно своих шансов. Тот факт, что инженер Джеймс Уэлдон назвал Бринкли удобной мишенью для желающих поднять собственные продажи, заставил Бринкли ловить рыбку и там, где раньше не ступала его нога.

«Вибрационные силы, которые вы пытаетесь разбудить, в день выборов помогут вам», – написал в ответ на запрос доктора нумеролог Флойд Р. Андервуд из Блумингтона, Иллинойс. Свое предсказание он обосновывал тем, что любимым числом Бринкли оказалось число «четыре». Таким же обнадеживающим был прогноз и звездочета из Кристел-Бэй, Миннесота. Когда Бринкли обратился за консультацией к самой модной прорицательнице Америки астрологу Эванджелине Адамс из Нью-Йорка, та сперва его мягко пожурила: «Все же, мне кажется, вы слишком многого ожидаете от астрологии, не сознавая, что она лишь один из факторов, определяющих будущие события… Например, если вы решите встать на пути скорого поезда в один из ваших счастливых дней, поезд раздавит вас точно так же, как если бы это происходило в день, для вас несчастливый». Однако следующее письмо прорицательницы обнадеживало больше: «Полагаю, что сильная планета Юпитер будет к вам благосклоннее, чем была последние двенадцать лет… Эта планета вошла в перигей вашей орбиты; это определенно обещает нечто из ряда вон выходящее, что окажет самое положительное влияние на вас и может оказаться весьма значимым в судьбе как штата, так и нации в целом…

Я склонна верить мнению великого шоумена П. Т. Барнума, считавшего, что и каждый полученный удар – это реклама, а потому книга, которую может написать ваша первая жена, не принесет вам ощутимого вреда, если только, будем надеяться, не выйдет в свет в период, когда Сатурн или Уран будут противостоять вашему Меркурию».

Последнее замечание относилось к шуму, поднятому его бывшей женой Салли Уайк, ныне вышедшей замуж и обитавшей в Иллинойсе. Все еще возмущенная после стольких лет отказом Бринкли признать ее законное право на часть его денег, она начала атаку, пытаясь помешать его избирательной кампании. Не так давно она посетила губернатора Вудринга и Элфа Лэндона (возможного кандидата от республиканцев), пытаясь вооружить их против Бринкли и грозя написать книгу о ранних годах его деятельности. Эванджелина Адамс поинтересовалась датой рождения Салли для того, чтобы определить, «действительно ли она сможет навредить на последнем этапе».

К началу 30-х годов сфера желез и сфера общественных связей – два самых модных увлечения тех лет – проникли в международную политику, захватив и самые высокие ее ступени. Что доказывают и действия новой политической силы того времени – нацистской партии Германии.

Вернувшись в Нью-Йорк из Берлина, корреспондент концерна «Херст» за рубежом Карл фон Виганд встретился с великим мастером и магом общественных связей Эдвардом Бернейсом. За ужином корреспондент описал собеседнику виднейшего соратника Гитлера Йозефа Геббельса – невзрачного вида, хилый, хромой, мало похожий на образцового нациста, каким мы его представляем, но женщины ему на шею вешаются. Его даже прозвали «козлом – предводителем стада». Дело было в том, что Геббельс, показывая Виганду свою обширную библиотеку пропагандистских источников, упомянул и книгу Бернейса «Формирование общественного мнения», легшую, как он признался, в основу его антиеврейской кампании.

«Это меня шокировало», – писал впоследствии Бернейс.

Возможно, по размышлении шок у Бернейса поуменьшился, ведь, пока он рассказывал о том, как манипулировать массами, «не давая им понять, что ими манипулируют», видя своими клиентами лишь крупный бизнес вроде компаний «CBS», «Дженерал электрик», Американской табачной компании или «Додж моторс», нацисты незаметно заняли место в очереди. «Публичность как инструмент контроля», как использовать символику и обвести вокруг пальца прессу – все эти темы явились пищей, вскормившей Геббельса, этого «махатму пропаганды» Третьего рейха, двигателем, подтолкнувшим создание «Великой лжи». Как и сверхпопулярный Брюс Бартон, Геббельс с удовольствием цитировал Иисуса Христа, видя в нем образцового торговца и мастера рекламы. «Пропагандист, – говорил виднейший из нацистов, – должен быть великим знатоком человеческих душ».

Но работа Бернейса была не единственным научным направлением, которое сумел использовать в своих целях Третий рейх. Исследования одного русского также неизбежно увлекли и разбудили фантазию нацистов.

«Матери, которая первая отдаст мне свое дитя для операции по омолаживанию, возможно, суждено стать прародительницей новой и могущественной человеческой расы… Дайте мне детей с зачатками гениальности, и я создам новую суперчеловеческую расу» – так заявил доктор Серж Воронофф еще в конце 20-х годов, и, придя к власти, нацисты вспомнили это высказывание. Когда Гитлер в Мюнхене призвал немцев сбросить с себя основы «ледникового периода дряхлости», провозглашая необходимость «физического омоложения Третьего рейха, соответствующего его духовному обновлению», он имел в виду не просто строительство новых стадионов.

В качестве идеологов омоложения нацисты выдвинули и ряд собственных идей. Одним из методов создания расы суперлюдей (даже более совершенных, чем естественно образовавшаяся нордическая раса) явилась программа насильственно производимых пластических операций, согласно которой государство разрешало переформирование тела солдата «в необходимых случаях даже против его воли, с тем чтобы добиться его максимальной пригодности и эффективности». Что касается научных трудов Вороноффа, то неизвестно, насколько глубоко они были ими исследованы – идея создания расы господ путем использования обезьяньих желез многими нацистами, вероятно, должна была казаться когнитивным диссонансом – но соответствующие эксперименты проводились. В отличие от экспериментов по пропагандируемой Штейнахом вазэктомии: в 1933 году Гитлер расформировал его лабораторию в Австрии – частично из-за еврейского происхождения ученого, а частично из-за его попыток «лечить» гомосексуализм трансплантацией гетеросексуальных тестикул в организм «женоподобных пассивных» мужчин. В этой области фюрер исследованиям предпочел убийства.

Во всяком случае, немецкие ученые довольно быстро, быстрее других, поняли тупиковость трансплантации желез. Но лихорадкой омоложения они все же заразились и занялись собственными экспериментами. Не все они принесли плоды. Так, один профессор Института Кайзера Вильгельма в Мюльхайме чересчур поспешно объявил, что омолодиться мужчине может помочь употребление в пищу угля. Вскоре, однако, перед немецкими исследователями слабо, но в некоторой степени ясно забрезжили новые горизонты. Осенью 1933 года газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала новое интригующее свидетельство предпринимаемых нацистами усилий по возвращению юности химическим путем.

К этому времени все более крепло осознание того факта, что лечение, которое провел Фишбейн – изгнание Бринкли из Канзаса, – оказалось хуже самой болезни, если учесть ту мощь, которую обрела радиостанция «XER», и те ростки зла, что она сеяла. Сам Фишбейн вряд ли мог это отрицать, ибо на стол ему пачками ложились жалобы.

«Никакого облегчения операция мне не принесла… Думаю, что доктор Бринкли и вся его команда – это просто шайка отъявленных мошенников. Обмана столь вопиющего я еще не встречал».

«Пишу это письмо, потому что хочу, чтобы все узнали цену этому обманщику…»

«Я стал одной из жертв доктора Бринкли, облапошившего меня на шестьсот долларов».

Но доктора, надежно укрывшегося за границей, Фишбейн теперь достать не мог, а мог только метаться в бессилии, как пес за запертой калиткой. В ответ на все атаки Медицинской ассоциации Бринкли шутливо советовал радиослушателям «не давать себя сбить с толку» бредовыми россказнями Фишбейна, «скользкого типа с его сомнительной репутацией». Ведя свою вендетту, Бринкли не гнушался рыскать по углам в поисках любой монеты, даже самой мелкой: «Я знаю, что у вас туго с деньгами. Как и у меня. Но если у вас имеется земельный участок, городская недвижимость, акции, облигации или собственность иного рода, которая в будущем может представить ценность, а при этом вы больны и нуждаетесь в помощи, напишите мне, сообщив о собственности, которой владеете, и мы постараемся помочь вам, если сможем».

Фишбейн сохранил союзников в американском радиовещании («NBC» и «CBS») и в Государственном департаменте, желавших, как и он, положить конец действиям нарушителей. Теперь, обещав наконец-то восстановить справедливость, то есть уступить часть радиочастот, американские дипломаты убедили Мексику принять у себя в июле 1933 года Конференцию североамериканского радио. Там планировалось линчевание Бринкли, что было ясно всем, в том числе и ему, пославшему на конференцию целый взвод адвокатов и мастеров общественных связей для защиты его интересов.

Возглавлял эту делегацию сам Чарли Кертис. В то время как приспешники Фишбейна, по воспоминаниям, скромно «держались в тени», бывший вице-президент на все лады расхваливал и превозносил своего клиента, называя его величайшим доктором континента, а его работу с козлиными железами – замечательным достижением медицины. «Если бы сенатор от Южной Дакоты [Томас] Стерлинг и двое-трое других высокопоставленных лиц обратились в свое время к доктору Бринкли и легли в его клинику, – сказал Кертис, – они были бы сейчас живы». В конечном счете вся эта безудержная бравада и неумеренные восхваления перевесили американские посулы Мексике, Конференция окончилась пшиком: Бринкли устоял.

Но его трон всегда был неустойчив. В начале 1934 года переменчивая Мексика, в очередной раз передумав, объявила, что закрывает «XER». Американское заявление в этом случае сыграло свою роль, но решение принималось все-таки внутри страны. С первых дней триумфального восшествия Бринкли Мексика мучилась невозможностью разобраться в конъюнктуре: власти, да и вся страна в целом, никак не могли понять, является ли для Мексики плюсом или минусом присутствие Бринкли. Так или иначе, беспокойство он вызывал немалое, и, когда президент решил заткнуть Бринкли рот, даже предпринятая в последний момент Минни поездка в столицу с полной сумкой наличных не смогла этого предотвратить.

Фишбейн воспрянул – в нем вновь пробудилась надежда.

Двадцать четвертого февраля 1934 года в Вилла-Акуну прибыли солдаты с заданием захватить станцию. Как сообщалось в одном рапорте, «едва удалось избежать кровавой стычки между федеральными военными и лояльными по отношению к доктору местными гражданами». К последним готовы были присоединиться и полицейские Вилла-Акуны, весьма ценившие форму, в которую обрядил их Бринкли. И именно его вмешательство разрядило ситуацию в момент, когда страсти были так накалены. Он скорее пожертвует станцией, сказал Бринкли, но не допустит кровопролития. «Конфликт с правительством Мексики я желаю разрешить мирно и полюбовно, – сказал он нам на следующий день. – Мексиканский народ много потеряет от закрытия крупнейшей и мощнейшей радиостанции мира. Но я вернусь и вновь буду с вами, дорогие мои друзья».

Не теряя время, он подал в суд на мексиканское правительство, обвинив его в нарушении контракта, а пока вернулся в эфир через лоскутную сеть других станций к югу и северу от Рио-Гранде. С февраля 1934 по ноябрь 1935 года он с помощью телефона и записей вещал день и ночь из Колорадо, Канзаса и Миссури. Купив маленького «нарушителя границы» «XER» в Пьедра-Неграс, он принялся расширять эту станцию, заодно приобретя «XEAW» в Рейносе… За подобной скоростью властям было не угнаться.

Его стандартные почтовые обращения стали более хитроумными и агрессивными. Всякого, кто отвечал ему, пусть даже в самой общей форме, он начинал забрасывать письмами. Тон первых двух-трех из них был весьма любезным. Ну а потом…

«Если бы мне предложили выбрать для местожительства либо Техас, либо ад, – сказал однажды генерал Филипп Шеридан, – то я выбрал бы ад». Мы, конечно, можем считать, что такое замечание относится только к климату Техаса, или же придать ему иное, более широкое, истолкование… Но в июне, когда воздух в Дель-Рио жарче и раскаленнее, чем кожа под перцовым пластырем, человек такого достатка, каким обладал Бринкли, даже и помыслить бы не мог оставаться в городе. Вот почему летом Бринкли, Минни и Малыш Джонни отправлялись в трехмесячный экзотический круиз. Большую часть времени они проводили в море, ибо, как отметила в марте 1934 года одна детройтская газета, «этот разговорчивый поставщик козлиных желез приобрел яхту».

На самом деле яхт он приобрел три – одну за другой. «Доктор Бринкли I», за ней последовала «Доктор Бринкли II», а затем – «Доктор Бринкли III». Последняя яхта была самой большой – сто семьдесят два фута в длину, с командой в двадцать один человек. Вся команда была одета в форму с вышитой на ней фамилией доктора, сам же Бринкли расхаживал по палубе в украшенном золотыми пуговицами адмиральском кителе и с кортиком.

«Мы чудесно проводили время, – вспоминала Минни, – мы бороздили воды Атлантики и Тихого океана, мы плавали в южные моря, к тихоокеанскому побережью Центральной и Южной Америки». На тихоокеанском юге они лакомились черепашьими яйцами и высаживались на остров Дьявола – эту экскурсию Малыш Джонни описал в школьном сочинении: «Осужденный за убийство трех женщин, но исправившийся преступник показал нам мастерские – сапожную, портняжную и столярную, где делают мебель. Мы пили кокосовое молоко и ананасовый сок, которыми угощал нас в своем кабинете начальник тюрьмы. Еще мы увидели висевшую на хвосте обезьянку, которая, как оказалось, принадлежала преступнику. Он продал ее папе». Кроме того, адмирал увез с острова попугая и трость красного дерева.

В любимом порту Нассау Бринкли подружились с герцогом и герцогиней Виндзорскими (бывшим королем Эдуардом VIII и Уоллис Симпсон), чью незадолго перед тем состоявшуюся свадьбу Менкен назвал «самой большой сенсацией после новости о воскрешении Иисуса». Минни рассказывала: «Днем я посетила загородный клуб, а там у них ложа, и я сидела в ложе с герцогиней, пока герцог играл в поло». Бринкли сдал паре в аренду на год свою яхту.

Он страстно увлекался ловлей крупной рыбы. Здесь не было места обману: будучи азартным любителем приключений, Бринкли, вступая в поединок с марлином или большим тунцом, мог потягаться и с самим Хемингуэем. Летом 1935 года Бринкли с семьей и главным ассистентом, доктором Осборном, и его супругой отправились в плавание к восточному побережью Штатов в сезон ловли тунца в северной Атлантике.

Приняв участие в гонке яхт Гарвардского и Йельского университетов, проводившейся в Коннектикуте, они продолжили путь, держа курс на Канаду. Тридцатого июня яхта села на мель.

В густом тумане у берегов Новой Шотландии яхту подхватило течением и выбросило на берег возле залива Фанди. Все спаслись, судно получило незначительные повреждения. Чете Бринкли пришлось иметь дело с местными жителями («Мы люди простые, – заявил доктор, – с нами легко и приятно, как в старой разношенной обуви. И, даже надев адмиральскую форму, я не возгордился»). Чтобы поставить яхту на воду, был нанят частный моторный катер, и вскоре плавание продолжилось. В Галифаксе судно задержали, Бринкли был арестован за неуплату по счету, выписанному ему спасателями, но он уладил дело, и они вновь отправились в путь.

Много дней они провели в море, качаясь на волнах прилива, в шторм и штиль. Достигнув Ливерпуля в Новой Шотландии, они бросили якорь, затесавшись между шхунами и суденышками малого водоизмещения. Время они рассчитали очень точно. Каждый год в середине августа в этом месте проходят косяки сельди, а их преследуют хищные тунцы. Синие торпеды их длинных тел поднимаются к самой поверхности, а затем, резко развернувшись, исчезают. Наняв в помощь двух местных рыбаков, доктор 10 августа вышел на лов.

И в тот же день он загарпунил тунца. Несколько часов длилась охота – тунец мотал его целых пятнадцать кругов, пока в конце концов обессиленная рыбина не всплыла возле самого борта и ее, оглушив, не втащили на палубу. Весила она шестьсот фунтов, и, как писала «Нью-Йорк таймс», «это был самый крупный тунец, выловленный в тот сезон в атлантических водах». Впоследствии доктор сделал из тунца чучело – набил, водрузил на подставку и подарил свой трофей колледжу в Дель-Рио.

Прекрасный трофей, но он меркнет в сравнении с тунцом, выловленным им позднее. Весившая целых семьсот восемьдесят восемь фунтов рыбина побила рекорд, принадлежавший автору вестернов Зейну Грею. Эта рыба и теперь остается самым крупным тунцом, когда-либо выловленным в Западном полушарии.

Через десять лет после оглушительного успеха «Черных быков», саги о возвращенной молодости мадам Заттиани, Гертруда Атертон презентовала публике свою новинку – роман, написанный от лица восемнадцатилетней племянницы поэта Хореса. Выступая перед читателями Сан-Франциско, признанная романистка, которой в ту пору уже стукнуло семьдесят восемь лет, была одета в черное шелковое платье и красный, отороченный перьями шелковый жакет. Ее губы и ногти были ярко-красными. Золотистые волосы убраны в высокую а-ля Помпадур прическу. Она пояснила, что смогла так убедительно вжиться в психологию подростка и писать так, «будто это и вправду пишет она», только благодаря влиянию радиационного облучения, которому подвергла свои яичники.

Когда Морриса Фишбейна попросили прокомментировать слова мисс Атертон, он с милой улыбкой ответил, что влияние, о котором говорит писательница, «видимо, более всего сказалось на ее мозговой деятельности».

Почти два десятилетия Фишбейн и его сторонники не переставали гадать, придет ли когда-либо конец всеобщему помешательству. Уильям Батлер Йейтс, по мнению многих являющийся величайшим поэтом ХХ века, незадолго до этого в шестидесятидевятилетнем возрасте подвергся операции Штейнаха.

«Удивительный вторично переживаемый пубертатный период», по его словам, вовлек его в роман с двадцатисемилетней актрисой. Сам Штейнах, хотя и негодовал на журналистов за искаженное представление о его работе, которое они и распространяют в прессе, продолжал заверять публику в том, что «процесс старения можно повернуть вспять». Доктор Серж Воронофф, к тому времени женившийся в третий раз – на двадцатилетней красотке-австриячке, – рекламировал обезьяньи железы с энтузиазмом даже большим, чем прежде, хотя его доказательства по-прежнему оставались весьма сомнительными.

А затем, осенью 1935 года, случился научный прорыв, к которому так долго ощупью пробирались ученые. Швейцарский химик Леопольд Ружичка и немец Адольф Бутенандт, работая независимо друг от друга, выделили и наладили производство мужского гормона тестостерона. Как объяснил журнал «Тайм», «это открытие укрепило в нас надежду подвергнуть проверке недавние сенсационные теории омоложения с помощью желез – обезьяньих или же козлиных», а может быть, и вообще стать их заменой. Возможно, как это полагали нацисты, тестостерон и является тем волшебным ключом, что отпирает врата в прошедшее. А если это так, то должен существовать и другой вход – для женщин. Вместо того чтобы прибегать к хирургическим операциям, люди когда-нибудь смогут поворачивать вспять процесс старения простыми уколами или даже таблетками, вроде таблеток для похудения. («За три недели я сбросила с себя пятнадцать лет!»)

Достигнув пятидесятишести лет, Г. Л. Менкен стал чувствовать возраст. Не угасание сексуальной энергии беспокоило его, гораздо больше огорчался он потери умственной активности и вкуса к жизни. Великий скептик боялся, что постепенно утратит свою удивительную работоспособность.

В декабре 1936 года он лег в клинику Джона Гопкинса со множеством жалоб. В его медицинской карточке отмечены «покалывание гортани в течение шести дней, недомогание, мышечные боли и небольшое повышение температуры. Диагноз: острый инфекционный трахеит, острый инфекционный синусит, острый эпидидимит (справа) неизвестного происхождения.

За время пребывания в клинике ему были сделаны две операции: удалили эпидидимитную кисту справа, а потом, вкатив на кресле в операционную, тихо и незаметно произвели вмешательство по методике Штейнаха.

Когда в 1936 году президент Франклин Рузвельт переизбрался на второй срок, его соперником от республиканцев выступил губернатор Канзаса Элф Лэндон, в петлице которого красовался подсолнух, как было это у Бринкли. Для доктора президентская кампания этой осени явилась тяжелым испытанием, терзающим его муками несбывшихся надежд.

Но часть его мечтаний все же претворилась в жизнь – он разбогател и катался теперь как сыр в масле. Такое богатство, несомненно, приносило ему немалое утешение. Редко, когда человек столь расчетливый, мог тратить их так безоглядно.

Еще в начале 20-х годов во время поездки в Нью-Йорк он купил Минни несколько ожерелий, шубку и панду. Этим было положено начало серии безудержных трат, длившейся целых два десятилетия. Особого размаха его траты достигли в Дель-Рио, где он купил себе дюжину – целое стадо – «Кадиллаков». Но «Кадиллаками» траты не исчерпывались: он купил дом, построенный в стиле посольской резиденции, и участок при нем на берегу Рио-Гранде – шестнадцать акров чистого самопопустительства – полу-Версаль, полу-Барнум и Бейли.

Подъездная аллея к этому дому была шире главной улицы Дель-Рио. Окаймленная рядами привозных пальм и пятирожковых уличных фонарей, горевших всю ночь, аллея упиралась во внушительного вида чугунные въездные ворота, увенчанные резной надписью с именем Бринкли. За воротами раскинулся сочный ухоженный луг, похожий, по замечанию одного из гостей, «на гигантское поле для гольфа», – остров отдохновения, со всех сторон окруженный дикой полынью. Здесь же были пруд с водяными лилиями и фонтаном, райские кущи сада с оранжереей и розарием и маленьким передвижным зоопарком, где бродили гуси и павлины и меланхолично жевали стебли сельдерея вывезенные с Галапагосских островов гигантские черепахи, где расхаживала парочка фламинго и ковыляли одуревшие от жары пингвины. А также пальмы, которые подпитывала таявшая четырехсотфунтовая глыба льда, и гигантский бассейн с подсвеченной водой и десятифутовой вышкой для прыжков в воду. В мозаичном бордюре бассейна повторялось имя Бринкли.

Вечерами усадьба напоминала сказочную страну. Люди съезжались издалека лишь затем, чтобы, остановив машину возле ворот, полюбоваться взлетавшими к небу струями фонтана, переливавшимися всеми цветами радуги.

Хотя все это изобилие не могло не тешить сердце человеку, чье имя, светясь неоновым светом, то и дело вспыхивало над бассейном, отражаясь в воде вместе с отражением скульптур вокруг, оно несло и некоторые неудобства. «Помню, как раздражался он, – вспоминала Минни Бринкли, – когда, въезжая в усадьбу, он должен был останавливать машину и ждать, пока трехсотфунтовая черепаха медленно переползет аллею». Но вот наконец он входит, встречаемый женой и эскадроном прислуги, – герой, вернувшийся с очередной войны. Венецианские зеркала в холле множат его отражение. Четырнадцать комнат, полных персидскими коврами, дедовскими швейцарскими часами, шахматами из ценнейших пород дерева, каррарским мрамором и бронзой, красивейшими безделушками – памятью о летних путешествиях, рады принять в себя хозяина. Кто-то, описывая жилище доктора, написал, что его дом «роскошью не уступает дворцу какого-нибудь эрцгерцога». Но такое уподобление предполагает некую связующую нить, объединяющую все это богатство идею. Но таковой не оказывалось – объединяло все лишь страсть к приобретению.

Отдыхать он любил в гостиной. Когда темнело, люстры богемского хрусталя, вспыхивая, заливали ярким светом две тысячи четыреста квадратных футов драгоценных сокровищ, главным из которых был огромный, под стать собору, орган[39]. (Не умея играть, Бринкли нанял органиста из китайского театра Громана в Голливуде, чтобы тот услаждал его слух своей игрой.) Также он купил пианино розового дерева, которым ранее владела кинозвезда Норма Толмедж. Среди находившихся в доме сокровищ были старинный шестисотлетний гобелен, подаренный ему китайским правительством, хрустальные вазы с выгравированной на каждой грани фамилией «Бринкли», коллекция духов и огромные фотопортреты хозяина дома. Самый впечатляющий из них был раскрашен от руки и изображал Бринкли одетым в адмиральский китель и стоящим возле своего рекордного улова. Назывался фотопортрет «Тунец и я». Витая мраморная лестница в стиле модерн вела наверх к овальной формы спальне и к ванным комнатам, выдержанным в алом и фиолетовом цветах.

Как любил повторять Бринкли, «для босоного мальчишки из округа Джексон в Северной Каролине так подняться – очень даже неплохо». Но по крайней мере одна из посетительниц, жительница Дель-Рио Зина Уорли, отозвалась об усадьбе Бринкли весьма сдержанно: «Судя по вычурности и вопиющему безвкусию всего, что я увидела, Бринкли человек невежественный во всем, что не касается его профессии. Видимо, его снедает тщеславие, и успех он измеряет исключительно в долларах и степенях влиятельности… Должно быть, это страшное дело – пытаться убедить всех в том, какой ты великий человек, и все время рваться к чему-то необычному. Такие люди, по праву внушая нам страх, в то же время, по-моему, фигуры трагические».

По меньшей мере дважды Бринкли, перекрашивая стены своего дома – красный цвет он менял на светло-зеленый, – перекрашивал соответственно и «Кадиллак». Каждый год на Рождество они с Минни готовили корзины с едой и распределяли их среди бедных. Щедрые денежные пожертвования Бринкли принесли ему благодарность и дружбу главы Техасского сообщества одиноких сердец Дж. Эндрю Арнетта и руководителя Молодежных лагерей отца Флэнагана.

Доктора избрали президентом Ротари-клуба Дель-Рио.

В апреле 1937 года, когда летчик, мастер высшего пилотажа, крутил над усадьбой свои «бочки», четырнадцать тысяч гостей любовались расцвеченным бумажными фонариками опаловым небом. Спрятанные в кусты прожекторы заливали все лунным светом, «нежным, как цветение вишен в японском саду». Одетые гейшами девушки-старшеклассницы разносили подносы, заполненные канапе. На мерцающей огнями эстраде оркестр отеля «Сан-Антонио» играл танцевальную музыку и блюзы.

Это был самый роскошный прием из всех, какие когда-либо устраивал Бринкли и могли припомнить техасцы. После коротких речей и обильной еды вечер завершился фейерверком. Когда на небе возникали огненные фигуры собак, котов и всадников на конях, собравшиеся разражались ахами и аплодисментами. Ракета, пущенная последней, начертала на небе буквы, и между звезд зажглась надпись:

В середине июня, после такого отрадного для его самолюбия праздника, доктор вместе с семьей и домашним учителем Джонни, поднявшись на борт «Королевы Мэри», отбыл в Европу. В тот год съезд Ротари-клуба проводился в Ницце, и доктор представлял на нем Дель-Рио. Отплывая из нью-йоркской гавани, он не успел ознакомиться со свежим номером «Тайм» с портретом Морриса Фишбейна на обложке.

Весна для Фишбейна оказалась тяжелой. Сильная простуда, которую он перенес, осложнилась параличом лицевого нерва, отчего пол-лица у него онемело и «обвисло наподобие брылей у английской гончей». В Ассоциации он пытался говорить об этом шутливо: «Странно видеть одну сторону лица холодной, невыразительной. Было бы хорошо с таким видом преследовать шарлатанов». Но это требовало серьезного лечения, и целых три недели голову Фишбейна опутывали проводами и пропускали через него электрический ток, пытаясь оживить лицевые мышцы. Сколько было в этой процедуре от медицины, а сколько – от шарлатанства, оставалось невыясненным, но Фишбейн воспринимал ее стоически и не жаловался: «Я не испытываю ни боли, ни неудобств, кроме тех, что может доставлять испорченная внешность», – писал он Полу Декрюфу.

Фото, снятое до болезни, на обложке журнала должно было, по-видимому, подбодрить его, в особенности потому, что его сопровождала заметка, в которой он выступал не только лицом организации профессиональных медиков, но и титаном, держащим на своих плечах всю тяжесть материальных расходов Ассоциации: «Каждый потраченный на операции доллар мы получаем от мистера Фишбейна и продажи его «Журнала», – говорилось в заметке, и в доказательство приводились цифры.

В заметке не упоминались многочисленные недруги мистера Фишбейна, в особенности внутри медицинского сообщества, доктора, которым не по вкусу были безапелляционность и решительность, с которыми Фишбейн высказывал и отстаивал свое мнение, словно проповедник, вещающий с кафедры, а также упрямое меньшинство, считавшее его взгляды чересчур консервативными. Ни словом не упоминалась и попытка чикагских медиков призвать его к порядку, когда, отвергнув некоторые новшества в акушерской практике, он пренебрежительно отозвался о них как о «глупостях и бреде». При этом враги и в АМА, и за ее пределами Фишбейну нужны были как воздух. Ему, как и Бринкли, жизнь без борьбы показалась бы пресной. В этом смысле они стоили друг друга.

Оба в 1937 году находились на пике карьеры. И оба отправились летом в Европу. Оба взяли с собой семьи.

После съезда медиков в Белфасте Фишбейны собирались прокатиться по Скандинавским странам.

Вернувшись домой в Чикаго, Фишбейн набросал двухчасовую статью «Современные шарлатаны в медицине». В ней он закидал Бринкли всем, что под руку попало, – вплоть до кухонной раковины. Первая публикация должна была состояться в январе – в очередном номере непрофессионального журнала «Гигиея».

А между тем издателя пригласили в Голливуд – намечался опыт, хорошо знакомый многим современным авторам, облапошенным киностудиями. На студии «Уорнер Бразерс» замыслили мелодраму на тему мошенничества с рабочим названием «Твоя жизнь у них в руках». В основу картины должны были лечь материалы из собранного Фишбейном досье, а ему прочили роль консультанта Пола Муни, который, имея контракт со студией, должен был, как утверждал колумнист Луэлла Парсон, возглавить все предприятие.

Когда это получило огласку, альтернативные медики всех мастей возмутились и подняли шум. Хиропрактики, оптометристы, остеопаты, все те, кого с завидной регулярностью высмеивал и очернял в своих статьях Фишбейн, не сомневались, что эта картина призвана «опозорить каждого, кто не принадлежит к официальной медицине». Такое противодействие показалось студии чрезмерным, кинематографисты дрогнули, заколебались и похоронили проект.

Женский голос, хриплый от желания, спрашивал: «Можно ли вернуть мужчине сексуальную силу?»

Мужской голос отвечал: «Обратитесь в клинику Бринкли в Литтл-Роке, Арканзас, и вложите в письмо десять центов…»

Арканзас?

Они прекрасно ладили, так, по крайней мере, это выглядело, но спустя некоторое время после возвращения Бринкли домой они с Дель-Рио рассорились. Между ними встрял другой мужчина – Джеймс Миддлбрук, местный хирург, который в отсутствие Бринкли, в то лето, когда последний путешествовал за океаном, перенял его методику и стал предлагать копию его лечения за одну пятую его действительной стоимости. Миддлбруку хватило наглости рекламировать свои услуги через соперничавшую с «XERA» радиостанцию, также вещавшую через границу. Бринкли наносил ответные удары, бушуя и проклиная самозванца на волнах «XERA» («Некоторые мужчины были введены в заблуждение… Некоторые поплатились за это жизнью…»). Соперничество стало таким непримиримым, что обе стороны обзавелись группой поддержки – крепкими парнями, дежурившими на железнодорожной станции и перехватывавшими клиентов, едва те сходили с поезда. Рассказывали о случаях, когда совершенно посторонних людей, приехавших совсем по другому делу, хватали, запихивали в машину и, несмотря на их протесты, отвозили к одному или другому из двух соперников.

Жители города разделились на партии. Когда один из сторонников Бринкли заприметил прогуливавшегося возле отеля «Розуэлл» человека Миддлбрука, он не счел для себя возможным пройти мимо. «Он здесь затем, чтобы обворовать мистера Бринкли, – решил хитрый Генри Кроуфорд. – Я повалил его на тротуар, а он пополз от меня и очутился под машиной».

Бринкли считал, что после всех благодеяний, которые он оказал Дель-Рио, отцы города обязаны выдворить оттуда захватчика. Когда те от вмешательства уклонились, он перевел практику в Литтл-Рок, Арканзас. Как это нередко происходит с решениями, принятыми сгоряча и в припадке ярости, он только осложнил этим себе жизнь. Теперь ему приходилось еженедельно сновать туда-сюда – из арканзасской клиники на радиостанцию в Мексике. Минни, с самого начала предупреждавшая его, что он совершает ошибку, осталась в их особняке.

Клиника в центре Литтл-Рока открылась 28 января 1938 года. Расположенная на углу Двадцатой и Шиллер-авеню, она представляла собой здание из стекла и хромированной стали и вмещала сорок коек. Доктор купил также обанкротившийся загородный клуб в пятнадцати милях от города и предлагал выздоравливающим пациентам зелень и гольф. В ресторане подавали блюда традиционной английской кухни, а маленький оркестр в танцевальном зале наигрывал мелодии танго.

Но даже и после этого дело в Литтл-Роке шло без особого успеха. Очень скоро Бринкли начал осознавать, что в большом городе ему никогда не достичь того, чего он смог добиться в тихой заводи, став там самой крупной из рыбин. Позднее понял он и то, что заигрывание с нацистами лишь отвлекает от дела.

Через несколько месяцев после того, как доктор перевел свой клинический центр в Арканзас, то же самое сделал и Норман Бейкер. В городке Эврика-Спрингс (получившем некоторую известность благодаря источникам «чудодейственной целебной воды») он занял отель «Кресент» – расположенное на этом холме громоздкое пряничное здание с башнями. Переименовав отель в «Бейкеровский противораковый центр», он покрасил стены кабинета в лиловый цвет, обзавелся двумя автоматами и вставил в окна пуленепробиваемое стекло. Старомодный вестибюль был перекрашен в яркие красно-оранжевые с черным тона. Бейкер даже приглашал к себе предприимчивого Миддлбрука, того самого, кто вытеснил из Дель-Рио Бринкли. Он предложил ему работу в Эврика-Спрингс, обещая сто тысяч долларов в год и личный самолет. Каким ударом бы это могло стать для нашего шарлатана – вечной соломинки в его глазу! Однако Миддлбрук отказался.

Чем дальше, тем больше. Бейкер скатывался в своих радиобеседах к правому консерватизму.

Едва состоялось открытие клиники в Литтл-Роке, как в январе и феврале 1938 года на книжных прилавках появилась книга Фишбейна «Современные шарлатаны в медицине», где вся грязь и ложь деятельности Бринкли были обозначены четче и яснее прежнего. Бринкли выступал здесь «отъявленным мошенником, от профессиональных «достижений» которого так и разит шарлатанством самого грубого свойства… Не обладая даже подобием медицинского образования, а только с помощью купленных дипломов и хитрых политических интриг этот законченный и циничный шарлатан… продолжает демонстрировать свое незаурядное мастерство опустошения карманов и вымогательства денег у доверчивых американцев». Каждая строка работы служила одной цели. Подобно Холмсу, преследовавшему Мориарти, Фишбейн пытался инициировать полное разоблачение, заставить Бринкли раскрыть все карты. Заменой Рейхенбахскому водопаду[45] должен был стать в данном случае гражданский суд, так как, к несчастью, согласно законодательству США, уголовному суду шарлатаны-убийцы не подлежали. Бринкли надо было заставить подать иск за клевету и довести процесс до конца. Если он это сделает, если проглотит наживку, то заседание Канзасского медицинского совета покажется ему ласковым поглаживанием по головке и яблочным пирогом на детском утреннике.

Никто не сомневался, что человек, уже не раз называвший АМА не иначе как «шайкой мошенников и негодяев, обманом дорвавшихся до власти», по достоинству оценит новую позорную пощечину и вспылит. Так и случилось: несколько недель подряд Бринкли бушевал и спускал пар по радио. Но этим все и ограничилось. Игра Фишбейна на первый взгляд могла показаться проигранной. Прошло два месяца, прежде чем Бринкли объявил, что подает в суд за клевету и требует двести пятьдесят тысяч долларов компенсации за моральный ущерб. Оценивая этот шаг много лет спустя, один психолог писал: «Эта длительная борьба с его Немезидой, Моррисом Фишбейном, и Американской медицинской ассоциацией теперь, задним числом, представляется неизбежной, словно он намеренно навлекал на себя преследование».

Но почему бы ему и не делать этого? Долгие годы преследование воспринималось Бринкли не столько как неприятность, сколько как неизбежное следствие и доказательство его силы. Но к 1938 году он стал не только одним из самых известных в мире медиков, но и новым игроком на политической арене. Во-первых, как ту, так и другую репутацию требовалось защитить. Во-вторых, его все сильнее донимали претензиями бывшие пациенты. Побив злейшего из своих противников, публично одолев его в Колизее, он тем самым пошлет сигнал всем оппозиционерам. В-третьих, процесс окажется поединком арийца с евреем. По космологическим представлениям Бринкли, исход поединка сомнению не подлежал.

Отбросив эти соображения – эмоциональные побудительные мотивы, стратегические выкладки, жгучий позор воспоминания о встрече на корабле, Бринкли имел достаточные основания верить в свою победу. Влияние Фишбейна в АМА обнаруживало признаки некоторого ослабления. В организации поднимали голову мятежники, обвинявшие его в том, что он рассматривает журнал как свою личную трибуну и подавляет несогласных, запрещая малейшие сомнения и дебаты, единственным ответом на которые было, что он «не может печатать взгляды всяких недоумков». Подобные высказывания, конечно, не прибавляли ему популярности.

Новая статья, опубликованная в «Форчун», также явилась доказательством раскола в рядах его сторонников: «Многие доктора ощущают, что поведение доктора Фишбейна (судя по его выступлениям и шуткам) не всегда согласуется с достоинством, которого требует от нас профессия… Поскольку одним из главных моральных принципов Ассоциации является запрет на саморекламу, некоторые медики полагают, что доктор Фишбейн ставит себя в положение несколько щекотливое, ибо куда бы он ни направился, это немедленно находит отражение в жирных заголовках первой полосы. Возможно, это и не так плохо, поскольку, популяризируя себя, Фишбейн тем самым популяризирует и АМА, превращая Ассоциацию из сообщества чисто академического в коммерчески выгодное предприятие. Но при всей своей незаменимости он не обладает той социальной чуткостью, которой требует наше непростое время». Иными словами, его обвиняли в том, что он в своей деятельности не учитывал Депрессию.

В ноябре 1937 года группа членов АМА объединилась в организацию, назвавшуюся Ассоциацией здравоохранения и обосновавшуюся в Вашингтоне. «Идея объединения состояла в том, чтобы облегчить лечение пациентам выдачей «премий» по предварительно собранной медицинской страховке и увеличить доходы врачей выплатой им из этих «премий» фиксированной заработной платы». Это было зачатком контроля, и руководство АМА, включая и Фишбейна, отвечало на это решительными возражениями, критикуя этот план как попытку «социализации медицины» и угрожая его пропагандистам исключением из АМА. Поддержав мятежников, Министерство юстиции США осудило Фишбейна и двадцать его сторонников, подведя их под антитрестовский акт Шермана.

Менкен бросился на защиту друга. В своей колонке он обрушился на мятежников, этих «подлых клеветников», добавив: «Мне посчастливилось быть хорошо знакомым с доктором Фишбейном… Я глубоко убежден в том, что нет в нашей стране журналиста более талантливого, более честного, более умного и более храброго». В том же ключе в августе 1938 года Менкен обратился и к заместителю генерального прокурора Штатов Турману Арнольду, призывая его закрыть дело против АМА: «Атака на Фишбейна – это позор и злые козни… Никто в нашей стране не сделал так много для поднятия уровня американских лечебных учреждений, для защиты американцев от патентованных лекарств и шарлатанов. В области последнего его работа превосходит своей эффективностью деятельность всех реформаторов Капитолийского холма, вместе взятых… Меня глубоко возмущает, что человек, принесший столько пользы, человек такой неподкупной честности подвергается столь откровенной травле, а правительство США это санкционирует».

Неудивительно, что Бринкли унюхал запах крови. Чем больше мазали дегтем Фишбейна, называя его ретроградом и реакционером, тем легче будет альтернативному целителю одолеть его в суде. Это была сладостная минута – в кои-то веки за все время их войны судить станут не Бринкли.

Пэтси Монтана, Подружка Ковбоя, не любила впутываться в чужие дела, но Э.П. и Сара Картер в который раз находились в ссоре: их совместные выступления продолжались, но вне сцены они не разговаривали. «Если Э.П. надо было что-то сказать Саре, – поясняла Пэтси, – он звал меня, и мне приходилось передавать ей слова мужа. Ужасно неудобно».

В феврале 1939-го терпение Сары лопнуло. В последние месяцы на «XERA» она в полной мере осознала масштабы своей радиоаудитории. Однажды во время вечернего выступления она без предварительной договоренности спела песню, посвятив ее утерянному возлюбленному Кою Бейзу в надежде, что тот услышит ее в Калифорнии:

Чувства Э. П. особенно задело то, что песню «Вспоминаю синие глаза» написал он, вернее не написал, а аранжировал из когда-то услышанных мелодий. Кой узнал по радио голос бывшей возлюбленной, приехал в Техас, и они поженились.

Внезапно звучание песен Картеров изменилось. Радиослушателям ничего не сообщили, и они могли только догадываться о том, что Э.П. покинул группу. В другое время это доставило бы Бринкли сильные страдания, но сейчас его мысли были далеко.

Первый за многие дни ливень покрыл землю слоем воды высотой в полдюйма, прибив пыль и приободрив людей. Двадцать второго марта 1939 года, несмотря на ранний рассветный час, продавцы уже расставляли столы и прилавки в центре Дель-Рио, неподалеку от пересечения Гарнер-стрит и Главной улицы. Ближе к полудню вышла старая сеньора со своими жирными такос с козлиной требухой (по три цента штука) и тяжелыми бутылками кока-колы. Другие распаковывали свой товар – сомбреро и поясные ремни с позолоченными пряжками – соблазн для деревенских модниц. Неподалеку в окружном суде, трехэтажном оштукатуренном здании под красной крышей и с магнолией перед входом, вот-вот должен был подняться занавес на представлении «Джон Р. Бринкли против Морриса Фишбейна», обещавшем зрелище, по увлекательности сравнимое разве что с давним разгромом судьей Роем Бином Лилли с его салуном.

Только на этот раз на кону была судьба не какого-то конокрада, а законопослушного медицинского профессионализма. Как резюмировала газета «Сан-Анджело стандарт таймс»: «Этот процесс призван определить: способна ли Американская медицинская ассоциация руководить медициной в стране, или же она позволит доктору Бринкли взлететь к еще большим успехам, чем миллион долларов в год». Между противоборствующими сторонами зияла пропасть, но сторонним наблюдателям требовалось некоторое руководство, чтобы увидеть всю ее глубину.

Когда журнал «Тайм» упомянул «самого повсеместно оклеветанного и, возможно, самого влиятельного из медиков» – он точно охарактеризовал Бринкли. Но ровно так же это можно было отнести и к Фишбейну, бившемуся в тисках антитрестовского законодательства, использованного против АМА. Еще немного, и можно было бы говорить о полном тождестве, ибо оба противника – и Бринкли, и Фишбейн, – с годами становясь все более похожими друг на друга, к этому времени являли большее сходство, чем готовы были признать окружающие, да и они сами. Оба обладали самолюбием, непомерным и раздутым, как воздушный шар, оба были деятельными мастерами саморекламы, блистательными и неутомимыми ораторами, умевшими гипнотизировать толпу. Оба, как говорили, имели фотографическую память. Оба ненавидели Рузвельта. Как и друг друга.

Все это порождало общее мнение, что приговор может быть вынесен в пользу как того, так и другого. Немало уважаемых граждан были согласны с Бринкли в том, что АМА стремится к монополии и проявляет нетерпимость. «Что теперь будет? – вопрошал техасский журналист. – Quién sabe[46], как говорят в этом приграничном городке. Однако бытует мнение, что победа над Американской медицинской ассоциацией уберет серьезную преграду на пути Бринкли. Но для Общенациональной организации медиков это означало бы ощутимый удар». Некоторые обозреватели полагали, что победа перенесет трансплантолога желез непосредственно в Белый дом.

С другой стороны, «Нью-Йорк таймс» называла Бринкли не иначе, как «доктор в кавычках».

Пока собирали присяжных, Бринкли, стоя в стороне у столика, пил воду со льдом. Один за другим присяжные занимали свои места: двенадцать мужчин, в основном владельцы ранчо, в узких галстуках и ботинках из тисненой кожи. У всех в хозяйстве тоже были козлы, но оставалось загадкой, плюсом или минусом для доктора является их близкое знакомство с повадками этих животных. Впрочем, он знал, что в целом местное население ему симпатизирует.

Даже после его бегства в Литтл-Рок жители Дель-Рио сохранили к нему благодарные чувства за ту помощь, которую он оказывал им, помогая выдержать Великую депрессию. Они прямо признавались в этом.

Нервничал ли Фишбейн, принимая бой на вражеской территории? Бринкли со своего места возле графина с водой изучал противника, черкавшего золотым пером в блокноте с видом уверенным и невозмутимым. Его окружали адвокаты, целых пять. Об особой уверенности это не говорит. Бринкли, да и многим в зале, это казалось лишь проявлением высокомерия, излишней предосторожностью, возможно, вызванной страхом. Надо сказать, что и главный адвокат Фишбейна Клинтон Гиддингс Браун тоже испытывал некоторую тревогу на этот счет: в сравнении с доморощенной патриархальностью защитников Бринкли эта «игра мускулами» ревнивых профессионалов может сослужить дурную службу его клиенту – стоит вспомнить, что именно стычка АМА с Медицинским советом и «Канзас-Сити стар» чуть было не усадила Бринкли в губернаторское кресло. Ну, теперь, думал Браун, с этим покончено. По крайней мере, он выжмет из свидетелей все возможное, а он в этом мастер, и знает, как заинтересовать присяжных. Бывший мэр Сан-Антонио, теперь он владел электростанцией и писал исторические книги для юношества. Он покажет, что значит юрист старой школы!

Когда к концу недели место на трибуне занял готовый приступить к своей защите Фишбейн[48], он казался самим воплощением спокойствия и рассудительности. Вместе с тем живость его движений и реакций спустя всего пять минут после начала выступления заставила судью Макмиллана, старавшегося (и не без успеха) быть над схваткой и соблюдать всю возможную меру объективности, сделать ему замечание, попросив говорить медленнее.

Отвечая на вопросы Брауна, Фишбейн обрисовал благородную миссию АМА, ее историю и собственное право считаться главным гонителем и разоблачителем обманщиков в медицине. Его спросили, как он относится к Бринкли.

«С научной точки зрения, – любезно ответил Фишбейн, – мое отношение к нему крайне негативное, хотя личной вражды я к нему и не испытываю». Вендетта? Такое предположение было бы абсурдным. Кампанию, которую он ведет против мистера Бринкли, скорее можно было бы уподобить хирургической операции, «вырезанию злокачественной опухоли из здорового организма, из тела науки». И он обратил взгляд на «злокачественную опухоль», сидевшую напротив.

Затем Браун вместе со своим клиентом принялись разбирать, пункт за пунктом, все положения так возбудившей общественное мнение статьи в журнале, называть источники всех утверждений и оправдывать оценки и выбор слов («апогей мошенничества» и т. д.). В некоторых характеристиках, сказал Фишбейн, он основывался на «так называемой биографии» Бринкли, пресловутой книге Клемента Вуда «Жизнь мужчины». Какой-то материал он позаимствовал из сведений, собранных Артуром Крампом и Бюро расследований, кое-что взял из опубликованных бесед с пострадавшими пациентами или из радиопередач самого Бринкли. Фишбейн еще раз объяснил, каким образом деятельность Бринкли изобличает его как мошенника, демонстрируя такие признаки мошенничества, как «непомерные и невыполнимые обещания», сохранение «секретов фирмы», длинный перечень фальшивых ученых степеней и дипломов. Настоящие доктора делятся своими открытиями, так как стремятся помочь людям, сказал Фишбейн, в то время как «открытия» Бринкли «ни разу не были опубликованы в медицинской периодике… и не представлены суду медиков-профессионалов». По понятным причинам. Его хваленая «формула 1020» не выдерживает никакой критики, так как выяснилось, что это просто вода «с незначительным количеством красящего вещества», количеством столь малым, что АМА пришлось обратиться к специалисту в области микрохимии, чтобы вывести точную цифру.

И какова же оказалась эта цифра?

«Примерно одна капля краски-индиго на сто тысяч частей воды – это подобно тому, если бы в озеро Мичиган бросили пузырек синьки». Изготовить такой пузырек стоит центов восемнадцать, Бринкли же продавал каждому из прооперированных на простате перед выпиской шесть таких пузырьков, по сто долларов – посчитайте наценку! И это всего лишь один из примеров. Бесстыдство «Ящика медицинских вопросов», комедия и трагедия трансплантации козлиных желез, все эти химические махинации, производившиеся на протяжении более двадцати лет, имели лишь одну цель – самовозвеличивание Бринкли, упрочение его материального положения, удовлетворение эгоистического желания власти – называйте как хотите. Сам он, сказал Фишбейн, благодаря своему особому положению в АМА, лично знаком с более чем десятью тысячами американских докторов; и не знает ни одного, чей годовой доход превышал бы миллион долларов, а именно таким был доход, полученный Бринкли в 1937 году. «Это не медицинская практика, – заключил издатель, – это большой бизнес».

«Хорошо, – сказал Браун, – но почему вы так уверены в том, что омолаживающая методика Бринкли не представляет никакой ценности. Уважаемые люди, как в Штатах, так и в Европе, уверяли в успешности своих опытов, основанных на сходных методах, разрабатываемых в течение нескольких лет».

Глубоко вздохнув, Фишбейн оглядел жюри. «Повернуть вспять естественный процесс старения, – произнес он, – так же невозможно, как вернуть эластичность изношенным подтяжкам. Омоложение – это ловушка и заблуждение, от которого, как я горячо надеюсь, публика в конце концов начнет избавляться».

«Ваш свидетель».

Следующие несколько часов занял своими вопросами Уилл Моррисс, делая это с такой резкостью и злобой, что возникало желание вызвать службу отлова бешеных животных. Убрав повторы и отступления, вопросы можно представить следующим образом:

Поначалу он был бодр и весело поглядывал вокруг, держась молодцевато, как птица на насесте. Ничто не предвещало, что не пройдет и двух дней, как он сам прервет ход своей карьеры.

Вопросы, задаваемые ему защитником, текли плавно и предсказуемо. Свое детство и первые нелегкие профессиональные шаги Бринкли обрисовывал, пользуясь исключительно черной краской, но, ориентируясь на обстановку судебного заседания, некоторые поэтические красоты он все же опускал.

Вопрос: Доктор, вы являлись и являетесь владельцем трех превосходных яхт, не так ли?

Ответ: Ну, мне посчастливилось…

Вопрос: Повторяю, вы являлись и являетесь владельцем трех превосходных яхт, да или нет?

Ответ: Да, у меня три яхты, сэр.

Вопрос: На сколько человек экипажа рассчитана ваша новая яхта?

Ответ: Чтобы управлять ею, требуется двадцать один человек.

Вопрос: Это яхта для морских путешествий?

Ответ: Да, сэр.

Вопрос: Вы признаете, что это превосходная яхта, не так ли?

Ответ: Моя яхта во всех отношениях превосходна, да, сэр.

Вопрос: Спасибо. Отправляясь летом в дальние морские путешествия, вы обычно плаваете на лучших пароходах, не так ли?

Ответ: Я стараюсь делать это на очень хороших, достойных судах.

Вопрос: Существуют ли суда лучше «Королевы Мэри» или «Нормандии»?

Ответ: Если бы таковые существовали, я плавал бы на них.

Вопрос: Плавая на лучших судах, вы занимаете лучшие каюты?

Ответ: Я стараюсь, чтобы это было так, сэр.

Что касается заключительной речи Брауна, то ее нельзя приравнять к вызывающему выступлению лондонского генерального прокурора на стремительном судебном процессе против Оскара Уайльда, к этому «ужасному обвинению, словно взятому из Тацита или Данте, к грозным обличениям, как те, что бросал римским папам Савонарола»[49]. Но она, должно быть, произвела глубокое впечатление. Судья Макмиллан писал позднее Клинтону Брауну (своему бывшему однокашнику), что это была лучшая заключительная речь, которую он когда-либо слышал.

Благодаря причудам техасского законодательства эта речь не была записана. Один-два отрывка из нее тем не менее сохранилось: «Я претендую на получение пятисотдолларового приза, обещанного по радио мистером Бринкли, – сказал Браун под конец, – но я немного изменю текст. Я выставляю его на конкурс в следующем виде: «Доктор Бринкли является лучшим в мире дельцом в сфере медицины, потому что ему хватило способностей уловить слабости человеческой натуры и цинизма, чтобы зарабатывать на этом по миллиону долларов в год».

Как пытался спасти своего клиента сварливый Уилл Моррисс, также остается неизвестным, но к тому времени это уже не имело значения. Напутствие Макмиллана присяжными звучало недвусмысленно, ясно предваряя вердикт. Пояснив, что на ответчика легла обязанность осуществлять защиту, то есть отвечать на обвинения по поданному иску, он тем не менее просил учесть, что истец являлся фигурантом ряда судебных процессов, проходивших в разных частях страны. Вопрос о его праве на медицинскую практику поднимался неоднократно. «Совершенно очевидно из выступлений истца и других свидетельств, что публикации о нем такого рода появлялись и раньше». Макмиллан перечислил порочащие истца факты, напомнив о них жюри и заострив внимание присяжных на «отмене лицензии доктора Бринкли на медицинскую практику в Канзасе, отмене его лицензии в Коннектикуте в ходе общей кампании против знахарства, отказе в выдаче ему постоянной лицензии в Калифорнии, на постановлении Федерального радиокомитета, запретившем ему радиовещание, на отмену медицинским факультетом его ученой степени – «все эти материалы, находившиеся в открытом доступе, вызвали большую озабоченность общества и широко и обоснованно комментировались». Если доктор Фишбейн и был «не совсем корректен в частностях – а судья вовсе не считает, что это так, замечания такого рода не подлежат суду и не являются клеветой». Также Макмиллан поделился своими соображениями насчет характеристики Бринкли апелляционным судом как эмпирика, не имеющего представления о том, что такое мораль. «По причинам, известным, может быть, только самому истцу, – сказал судья, – эти слова процитированы в его авторизованной биографии, и совершенно непонятно, как можно, с одной стороны, считать себя оскорбленным и униженным появившейся в журнале статьей и подавать на нее в суд, а с другой – включать подобного рода высказывания в авторизованную биографию и таким образом тиражировать их и распространять». Зачем человеку, клевещущему на самого себя, искать чьей-либо помощи?

Четырнадцатое сентября 1939 года Мартин Лютер Кинг-младший, одетый рабом, принял участие в празднике по случаю премьерного показа «Унесенных ветром». Десятилетний мальчик вместе с другими хористами баптистского хора Эбенизера в Атланте исполнял черную музыку для белой публики, собравшейся на праздничном вечере Молодежной лиги, а неподалеку, на Пичтри-стрит, спешно докрашивали фасад Большого театра Лоу, преображая здание в подобие Тары, родного гнезда Скарлетт О’Хара, так ею любимого.

Следующий вечер наполнил все сердца восторгом. Лучи прожекторов освещали небо, в то время как трехсоттысячная толпа напирала на солдат, выстроившихся по обеим сторонам длинной красной ковровой дорожки. У входа в театр толклись и мелькали красавицы Атланты в кринолинах и кружевных перчатках, кавалеры в песочного цвета сюртуках и бриджах, юноши в дедовских мундирах с длинными, неудобными шпагами. Каждая улица щетинилась флагами конфедератов. Убери прожектора, и можно было бы подумать, что генерала Гранта разбили при Аппоматтоксе, и случилось это только вчера.

В 19.30 начали прибывать Слезник, Флеминг, Митчелл, Вивьен Ли, и вечер засверкал роскошью, вспышками и огласился криками. Звезды – большие, средние и малые – выныривали из автомобилей. Даже не имеющим отношения к кино надо было пройти по красной дорожке. («А кто это, вы знаете?») Когда появился Кларк Гейбл, солдатам пришлось удерживать толпу силой – не то бы его раздавили.

Бринкли было нетрудно заставить себя поверить, что все это затеяли ради него, доктора.

И секунду-другую он так и думал. Когда пришел их черед, он сопроводил Минни, пройдя вместе с ней по дорожке под сдержанные аплодисменты, какими встречали неузнанных знаменитостей. Наблюдавший эту сцену зоркий корреспондент «Сатердей ивнинг пост» описал Бринкли, как «бодро шагавшего достойного вида господина со светлой бородкой и едва наметившимся брюшком – типичный доктор из голливудского фильма».

В Америке и знаменитых и безвестных считают элитой. Возможно, этим и объясняется, как Бринкли удалось всего месяцы спустя после того, как его уничтожили в зале суда в Дель-Рио, вырвать приглашение на важное светское мероприятие, куда могли пробиться лишь сливки общества. Неужели ему вновь удалось оказаться на вершине? Появившаяся в апреле того же года статья в «Пост» описывала его предприятие в Литтл-Роке как вполне успешное: штат из тридцати пяти человек, две тысячи писем в неделю. Ну а катастрофа в суде – это мелочи («Несмотря на постоянные, в течение пятнадцати лет, усилия злопыхателей сбросить его с пьедестала и заглушить его голос, доктор, как продолжают называть Бринкли его приверженцы, все еще на коне»). Со времени суда, как утверждала Минни, ее муж получил «пятьсот тысяч никем не инспирированных писем» с призывами баллотироваться в президенты.

Увы, все это было лишь декорацией и фальшью, такой же грубой, как наспех наложенная краска на фасаде театра Лоу. Как и предсказывал Фишбейн, официальное признание судом и присяжными Бринкли мошенником дало толчок новым судебным искам против короля козлиных желез. Адвокат из Литтл-Рока уведомил Фишбейна, что его клиент подает в суд, требуя с Бринкли шестьсот две с половиной тысячи долларов за то, что тот «оскопил моего клиента, сделал его импотентом и калекой». Другая жалоба вменяла Бринкли в вину «преступную халатность, в результате которой пациент умер на операционном столе от обильной кровопотери». Ко времени премьеры «Унесенных ветром» признанного «короля мошенников» ожидали иски на три миллиона долларов, несмотря на его новую политику возвращать деньги в случае смерти пациента!

Даже его администратор в Литтл-Роке подал на него иск за злоупотребления.

Между тем обладающая особо тонким нюхом на поживу Финансовая инспекция начала преследовать его за неуплату налогов.

«Я не заплатил аренду за клинику «Кантри-клаб», меня буквально душат долги, – писал Бринкли в июне 1940 года одному из своих штатных докторов. – Мне пришлось уволить ряд сотрудников, почти вдвое снизить плату докторам, медсестрам и офисным работникам; сейчас мои дела в этом штате хуже, чем когда бы то ни было».

Пытаясь добиться отмены приговора, он дал возможность апелляционному суду нанести ему новые оскорбления. Верховный суд отказался пересматривать дело. Тем не менее из его копировального аппарата пачками вылетала все новая и новая реклама.

Когда с доктором Бринкли случилось несчастье, вспоминала Минни, «отец Флэнаган прилетел на самолете в Канзас-Сити и целыми днями сидел у его постели». Других друзей оказалось мало, и их отношение было далеко не так однозначно. Горько обиженная и сокрушенная этим падением, Минни точно знала виновников. Она написала неизвестному корреспонденту: «Американская медицинская академия затравила доктора Бринкли, обложив его со всех сторон… Эту травлю затеял доктор Фишбейн».

В больнице Канзас-Сити Бринкли стало совсем плохо. К концу августа, когда у него образовался тромб, пришлось ампутировать левую ногу. Пару недель спустя Министерство почтовой связи США, очнувшись от двадцатилетней спячки, возбудило против него дело о мошенничестве по почте. К его постели прибыл судейский чиновник с распоряжением суда о взятии под стражу и обвинением из четырнадцати пунктов; среди указанного значилось и весьма туманное, но унизительное обвинение в «необоснованных претензиях на звание великого хирурга, ученого и доктора».

«Что ж, – сказал Бринкли, взяв эту бумагу. – Полагаю, нет опасности, что я сбегу».

Так как ввиду слабости здоровья он был прикован к постели, прокурор отложил судебное заседание, но Минни была арестована – также за мошенничество по почте. Десятого января 1942 года доктор написал в Сан-Антонио одному из своих адвокатов, Уоллесу Дэвису, умоляя его о помощи:

Справедливо полагая, что Дэвис проигнорирует его просьбу, Минни обратилась к своей подруге Мори Хьюз:

Уже перед самым концом доктору выпало испытать радость – он узнал, что Нормана Бейкера признали виновным в мошенничестве по почте – средство от рака из арбузных семечек, кукурузных рыльцев, карболовой кислоты и воды[51] было признано недостаточно эффективным, чтобы избавить его от четырех лет заключения в Ливенворте.

Бринкли (ошибочно) посчитал, что в разоблачении Бейкера основную роль сыграл он. «Это я натравил на него моих друзей в Арканзасе, – заявил Бринкли, приподнимаясь в постели. – Окружной прокурор, судья и я собрались вместе и решили, какого срока он заслуживает… Думаю, я сполна отплатил ему за переманивание моих пациентов и за те пятнадцать тысяч долларов».

Но момент радости был краток. Шестого мая, в День матери, он отправил Минни письмо, выдержанное в элегических тонах:

Позднее Минни сделала приписку к тексту:

Когда 26 мая 1942 года Бринкли скончался в Сан-Антонио во сне, он был одним из самых известных людей в США и единственным, кому удалось избежать множества судебных расследований. Ему пели панегирики в Дель-Рио. Он был похоронен под большим надгробием в Мемфисе, Теннесси, в городе, где он встретился с Минни.

После долгого царствования, увенчавшегося крахом поистине шекспировского масштаба, как это всегда бывает, ему воздали должное даже враги.

«Как немного надо было бы подправить в этом характере, – сказал Уильям Аллен Уайт, – чуть больше честности здесь, капельку проницательности там, и этот человек мог бы вести за собой людей». Моррис Фишбейн также по-своему воспел его: «Пройдут столетия, прежде чем появится человек такой вопиющей вульгарности, обладающий столь плодоносным воображением и непомерным эгоцентризмом». Но никто не сказал о своих чувствах лучше, чем один чудак из толпы: «Я всегда знал, что он меня морочит… и все-таки он мне нравился».

Доктор умер, не подозревая о своем богатстве.

Амброз Бирс назвал мошенника «убийцей без лицензии»[52], но, учитывая примитивность уголовного законодательства, действовавшего в Америке во времена Бринкли, лицензией на убийство он как раз и обладал. И воспользовался ею наилучшим образом; не являясь, возможно, самым жестоким из серийных убийц в американской истории, он, если посчитать количество жертв, является, во всяком случае, финалистом этого списка! На заседании Канзасского медицинского совета в 1930 году, приходившемся на середину его карьеры, было установлено по меньшей мере сорок два случая, когда пациенты (некоторые из них вовсе не были больны), поступая в его клинику в вертикальном положении, выписывались из нее в положении горизонтальном, не говоря уж о других. Например, Джон Хомбек, с трудом вышедший из клиники на своих ногах, рухнул уже потом. Прибавьте к этому еще десять лет практики и рекомендаций вслепую с помощью «Ящика медицинских вопросов» и получите такой длинный список, с которым не сравнится количество жертв самого опасного полуночного маньяка. Его карьеру частично поддерживало стойкое нежелание американцев считать жадность преступлением. Лишь в 1964 году впервые был оправлен в тюрьму доктор, убивший своего пациента. К тому времени смертоносный милфордский мессия давно отошел в мир иной.

Укротив этого опасного доктора единственным доступным ему образом, Фишбейн не просто остановил очередного шарлатана, но завоевал для АМА неоспоримое право устанавливать правила выдачи лицензий докторам по всей стране. Была проведена четкая граница между хаосом, царившим в американской медицине в течение двух или трех столетий, и разумной централизацией, характеризующей ее и поныне. Конечно, произошедшая перемена несла с собой не только благо. Инстинкт вампира, принуждающий сильного жаждать все большей и большей власти, столь заметно проявлявшийся всегда в деятельности АМА, в начале 40-х годов привел Ассоциацию к проигрышу в антитрестовском деле Шермана. (Организация заплатила штраф, к Фишбейну карательные меры применены не были.) Но благодаря доминированию АМА сегодняшний пациент может быть уверен в том, что диплом его врача – неподдельный.

В разных водах метал Фишбейн свой гарпун, но его Моби Диком несомненно остался Бринкли. Смещенный со своего поста членами АМА, уставшими от его звездной болезни, бывший главный редактор занялся писательством и чтением лекций с той же энергичностью и делал это почти до самой смерти, последовавшей 27 сентября 1976 года. Незадолго до этого в 1976 году Конгрессом были приняты поправки к Закону о чистоте пищевых и лекарственных средств, касающиеся медицинского инструментария, – этим законом запрещалось применение фальсифицированных медицинских приборов и инструментов – запрет, за который долгое время выступал Фишбейн.

На похоронах Фишбейна хвалебную речь о нем произнес мэр Чикаго Ричард Дж. Дейли, ему вторили многие светила медицины. В наши дни в Университете Чикаго Центр истории науки и медицины носит имя Морриса Фишбейна. Однако блистательный редактор разделил судьбу многих разоблачителей преступлений: не считая триумфальной победы над Бринкли, большинство из его побед не выдержало испытания временем. После его кончины новые мошеннические схемы стали распространяться в медицине даже интенсивнее, чем прежде, – расчищенные им джунгли вновь зарастают. Сегодня псевдолекарства от рака и псевдосредства для похудения, биолечение зубов, ушные свечи, крем из дикого ямса, лечение отравлений, вызванных тяжелыми металлами, цигун и тысячи других немыслимых чудодейственных и быстрых, как молния, средств излечения дают возможность изобретателям этих схем купаться в ваннах из шампанского.

Но наследие Джона Бринкли разрослось вширь и вглубь.

Как и Богарт, доктор был дезинформирован. «XERA» не сровняли с землей – радиостанция была спасена его двумя бывшими служащими, которые, несколько сократив мошенническую составляющую предприятия, все прочее оставили без изменения. «Хэнк Сноу, Эрнест Табб, Лефти Фриззелл, Хэнк Уильямс, Джимми Дэвис, Пи Ви Кинг – все, кто сколько-нибудь стоил, посетили это место, чтобы сделать свои записи и выдать свои легенды», – вспоминал сотрудник, работавший в то время на станции. К сожалению, мало что сохранилось из этих записей. «В Мексике эти старые пластинки приобрели большую популярность, – рассказал администратор радиостанции Бринкли Дон Говард. – Ими было очень хорошо крыть крыши: поливиниловое снаружи и алюминиевое внутри – такое покрытие было очень долговечным».

К этому времени инновации Бринкли – замена живой музыки записями, вещание на большие расстояния с использованием телефона, даже сам формат вещания – использовались повсюду. Но Дель-Рио тем не менее продолжал играть заметную роль. Музыка в кафе по вечерам и дыхание революции в воздухе ощущались и в 50-е годы, особенно когда место Бринкли у микрофона занял Боб Смит из Бруклина. Для японцев он был «милым и любезным сердцу императором», немцам он являлся «смешливым властелином комедии». Америка узнала его как Вулфмана Джека.

Великий сеньор Вулфман использовал «XERA» (теперь переименованную в «XERF») как старый игровой манеж. «Все, что вам придется сделать, – это заполнить формуляр заявления, – говорил он, – отвести один час воскресного времени Национальной программе и аккуратно платить налоги; в остальном мексиканцы предоставят вам полную свободу действий». Некоторое время и в качестве дани уважения Бринкли он распространял бутылочки с флорексом. («Возможно, вы обратили внимание, что ваши брачные отношения начали приедаться и не с такой безотказностью доставляют вам радость в плане возбуждения. Что ж, одна такая пилюлька, растворенная в добром старом апельсиновом соке…») Гораздо важнее, что он, явившись духовным учеником и последователем Бринкли, вошел в историю как поставщик новой и неожиданной пищи для слуха: «Мы потрясем и закружим ваши души в рок-н-ролле, отдавая должное и блюзам».

Эта музыка полилась сперва из Чикаго – записи Мадди Уотерс, Хаулин Вулфа, Литтл Уолтера, – и это было подобно взрыву.

Из одного конца континента в другой неслась музыка, распространяемая Вулфманом Джеком, Жирным Папой Уошингтоном, несравненным Монтегю и другими нарушителями границы, диджеями нового поколения, пропагандистами новой музыкальной культуры, которую традиционное американское радио хотело бы вытеснить: хардкорные блюзы и ар-н-би, Клайд Макфаттер, Хэнк Баллард, Джо Тернер, «Platters, «Clovers»…

«Сбросьте одежды, курите дурь, целуйте своих училок!»

Черная музыка проникала в сердца из радио «нарушителей границы», точно так же, как раньше это сделала музыка кантри.

Колдовское, как ритуалы вуду, смешение блюзов и кантри, которое транслировали эти станции («всеохватная и внеформатная американская музыка, включающая в себя весь спектр мелодий – от Хэнка Уильямса до крутейшего фанка Джеймса Брауна»), сокрушило худосочный пластик поп-машины и обновило музыкальные вкусы молодого поколения американцев. Эти радионарушители породили черно-белую смешанную культуру, положили начало расцвету рок-н-ролла и тем самым наметили путь появлению – что ж, их имена вам хорошо известны.

В 80-е годы радионарушители мексиканской границы постепенно сошли со сцены, побежденные временем и новой технологией. Но другая часть наследия Бринкли все еще жива: мошеннические клиники, в особенности заведения, обещающие излечение от рака – все еще действуют, оставаясь недоступными для ревнителей американского законодательства. Десятилетиями самодельные дорожные знаки, вроде «Сэндвичи и закуски Летрайла», направляли отчаявшихся к клиникам в Тихуане и прочих местах. Кинозвезда Стив Маккуин умер от рака легких во время последнего визита к целителю в Хуаресе.

Среди писателей хорошо известна шутка, кульминацией которой является фраза «Мой агент пришел ко мне домой?». Дэвид Блэк никогда не был у меня дома, но его участие в моей карьере и в частности в этом начинании, изменило и то, и другое. Однажды его назвали «нацистом предложений»; спустя шесть черновиков и год работы я знаю почему ему дали такое прозвище, и благодарен за это. (Предложение, которое курирует Давид, имеет, как пирамида, неоспоримую прочность.) Все это время он был щедр на моральную поддержку. Более того, именно он задал вопрос («Кто такой Моррис Фишбейн?»), из-за которого в проекте все мгновенно встало на свои места.

Мне очень повезло, что я засел вместе с Риком Хорганом в Crown. Некоторые союзы редакторов и писателей более успешны, чем другие. Мой оказался успешным. Благодаря его проницательному взгляду и мягкой настойчивости я написал лучшую книгу, чем предполагал.

Я очень благодарен научным сотрудникам библиотеки Чаппакуа за то, что они с усердием, воображением и добрым юмором отнеслись к десяткам загадочных запросов. Кэролин Резник, Марта Олкотт, Мишель Капозелла, Марианна Итон, Пола Пейро, Кэти Полсен, Крис Тшчински, Шелби Монро, Вики Фугуа: если вы и испугались при виде меня, то никак этого не показали. Я не смог бы написать эту книгу без вашей помощи.

На этом пути мне помогали и другие библиотекари и архивисты: Лин Фредериксен и Кристи Стэнли из исторического общества штата Канзас; Роберт Тенута и Андреа Бейнбридж из архива АМА в Чикаго; Ширли Миллер и Робин Хеппнер из Публичной библиотеки Эсканабы; Сэнди Роско из Исследовательского центра специальных коллекций Чикагского университета; Ли Линкольн из Мемориала Уайтхеда в музее в Дель-Рио; Вилли Браудауэй и сотрудники библиотеки округа Вал-Верде; Дебби Спир из исторического фонда Гринвилла и Кори Далмаж из библиотеки округа Гринвилл; Дебби Воэн из Чикагского исторического общества; Арлин Шейнер из библиотеки Нью-Йоркской медицинской академии; Джордж Фризелл из библиотеки Университета Западной Каролины; Рита Форрестер и Фред Бойд из Фонда семьи Картер. Всем вам я выражаю свою искреннюю признательность.

Особая благодарность Джастину Фишбейну, одному из немногих оставшихся в живых звеньев этой истории, который был важным помощником в течение многих месяцев; Джанетт Картер за то, что она поделилась своими воспоминаниями о Бринкли; и Луизе Фолкнер, вдове Роя, наименее одинокого ковбоя 1930-х годов.

Спасибо Ричарду Даггину, Дженне Лукас и всем моим коллегам по несчастью из программы MFA Университета Небраски (золотой стандарт в плохом качестве) за всю вашу поддержку, хотя вы оставили меня в замешательстве относительно разницы между работой и игрой.

Я благодарю Лоуренса Сенелика за его вклад и великую сорокалетнюю дружбу, а также Джеффа и Джуди Сил, Тома и Терри Алленов и Эллен Стерн за помощь сверх всякой меры. А также хочу сказать спасибо Джулиану Павиа за его усердие и внимание к деталям, Мэри Джейн Брок, Сьюзен Адамс, Ли Эйткен, Венди Мартин, Сьюзен Райхофер, Ли Энн Элизео, Пэт Ларкин, Джинни Зюзи, Патриции Лир, доктору Молли О’Нил, Анне Монардо, доктору Бобу Гринспену и, как всегда, Дорис Беттс за то, что она помогла мне встать на истинный путь.

Наконец, мы с моей семьей хотим выразить огромную благодарность всему школьному сообществу Роринг-Брук в Чаппакуа, в особенности нашим соседям по Пайн-Клиффу, а также Стеффи Грин и ее сестрам милосердия. Кто бы знал, что лазанья может так много значить?

Имеется в виду Джордж Армстронг Кастер (1839–1876) – офицер американской армии, погибший в битве с индейцами сиу. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

История гласит, что после поражения Кастера во время одной из последующих битв его скаут, Буффало Билл, снял скальп с поверженного индейца по прозвищу Желтые Волосы со словами: «Это первый скальп за Кастера!» – Примеч. ред.

Кристаллическое вещество, обладающее свойствами сильной щелочи; действует на ткани прижигающим образом. – Примеч. ред.

Билли Стрэйхорн (1915–1967) – американский джазовый композитор, пианист и аранжировщик, известен своим успешным сотрудничеством с оркестром Дюка Эллингтона. – Примеч. ред.

Как писал однажды с поразительным чистосердечием доктор Абрамс: «Врачу дозволено лишь допускать, что он знает все, в то время как знахарь, которого никак не сковывает совесть, уверен, что знает все. И у правды никогда не хватит сил успешно конкурировать с ложью, обладающей плодоносной способностью мошенничества». – Примеч. авт.

Теофраст уверял, что это растение даст возможность мужчине совершать по семьдесят половых актов подряд. – Примеч. авт.

Семенная жидкость (фр.).

Как пишет Джон Хоберман, помимо Бринкли, и другие светила трансплантологии желез были всецело уверены в правильности своих действий: «Несмотря на то, что подобные процедуры в наши дни могут показаться странными, тот факт, что и Воронофф, и Штейнах сообщали о случаях исцеления, а прогресс медицинской науки впоследствии отверг их методы, еще не говорит о них, как о шарлатанах. Напротив, их способы лечения, как и способы лечения, применявшиеся Брауном-Секвардом, лишь показывают, как трудноразличима грань между заблуждением и сознательным обманом». – Примеч. авт.

Около 39,4 градуса по Цельсию. – Примеч. ред.

Понсе де Леон (1474–1521) – испанский конкистадор, основавший первое европейское поселение в Пуэрто-Рико. В поисках источника вечной молодости открыл Флориду.

Не прошло и двух лет, как Воронофф стал уверять, что вполне возможна «пересадка всех органов шимпанзе человеку». – Примеч. авт.

Ампутация матки.

Арфи Кордрей, домработница доктора, вспоминала, что Минни Бринкли «была горазда поболтать», в то время как доктор обычно сидел, «погрузившись в книгу или что-нибудь в этом роде». – Примеч. авт.

«Лос-Анджелес таймс» была газетой продажной, порочной, глупой и скучной. Материалы были плохо написаны и напечатаны. Смыслом существования этой газеты являлась лишь публикация взглядов лиц, ее контролировавших. – Примеч. авт.

Около 21 градуса по Цельсию. – Примеч. ред.

Синклер Льюис был одним из множества гостей, которых привлек к себе этот своеобразный круглый стол за годы своего существования. Среди гостей были кинорежиссер Д. У. Гриффит, актер Эд Винн, писатель Форд Мэдокс Форд и комедийные артисты братья Маркс. – Примеч. авт.

Напиток, заменяющий натуральный кофе. – Примеч. ред.

В оригинале Kansas First, Kansas Best.

Около 47,7 градуса по Цельсию. – Примеч. ред.

В греческой мифологии богиня здоровья.

Эликсир жизни (лат.).

Персонаж известной сказочной детской повести Кеннета Грэма «Ветер в ивах» (1908).

Ради спортивного интереса (фр.).

На выставке 1926 года, спонсированной американским движением сторонников евгеники, каждые шестнадцать секунд загоралась лампочка, отмечая рождение очередного американца, рождение же «высокоразвитого американца» заставляло загораться лампочку лишь раз в семь с половиной минут. – Примеч. авт.

По прошествии времени надо признать заслуги Торека как ученого. Он единственный из всех исследователей желез, кто не получил того, на что надеялся. – Примеч. авт.

Городок на юго-западе Франции, прославленный явлениями Богородицы некой Бернадетте Субиру (1858). К пещере, где, как утверждается, это происходило, и поныне совершают паломничества католики всего мира.

От Know the Naked Truth (англ.) – Узнайте правду как она есть.

Впервые обратил на себя внимание как лидер вооруженного отряда колонистов – противников рабства во время гражданской войны в Канзасе. Наибольшую известность приобрел после неудачного вооруженного налета на арсенал Харперс-Ферри с целью вооружения рабов, закончившегося арестом и казнью. – Примеч. ред.

Кэрри Нейшн (1846–1911) – американская активистка, участница движения трезвости в период, предшествующий принятию сухого закона в США. Стала известной тем, что защищала свои убеждения радикальными методами: зачастую она приходила в бары и громила барные стойки с помощью топора. – Примеч. ред.

Реальный прообраз главного героя романа Роберта Пенна Уоррена «Вся королевская рать», ловкий политик-популист.

Американский политик, член консервативного крыла Демократической партии. Стал известен благодаря тому, что вел популярную программу на техасском радио. – Примеч. ред.

Легендарный американский ковбой, персонаж американского фольклора, герой одноименного мультфильма Уолта Диснея.

От англ. Pain – боль, less – меньше.

Средство для дезинфекции.

Красная тряпка (англ.).

Также доктор приобрел компанию по изготовлению надгробий – в попытке, как посчитали некоторые, нажиться даже на неудачных операциях. – Примеч. авт.

«Однажды я попросила его пожертвовать что-нибудь для нашей библиотеки, – рассказывала Лилиан Буханен, библиотекарь колледжа в Северной Каролине, рядом с домом Бринкли. – И он тут же прислал мне пятьдесят экземпляров своей биографии». – Примеч. авт.

Вуд впоследствии написал авторизованную биографию Нормана Бейкера. – Примеч. авт.

Орган был гордостью Бринкли, а владение им доставляло ему огромную радость. Его письма к органной компании «Рейтер» касательно таможенных скидок утомили даже льстивого президента фирмы. – Примеч. авт.

Генри Фонда (1905–1982) – известный голливудский киноактер, лауреат премии «Оскар».

Чарльз Кофлин (1891–1979) – американский религиозный деятель, популярный радиопроповедник в 1930-х годах. Его выступления на радио характеризовались как антисемитские и антикоммунистические. – Примеч. ред.

Влиятельный американский гитарист, продюсер и звукорежиссер. – Примеч. ред.

Один из самых популярных исполнителей музыки кантри XX века. – Примеч. ред.

Один из самых влиятельных музыкантов XX века. – Примеч. ред.

Место заключительного поединка Шерлока Холмса с Мориарти.

Кто знает (исп.).

272 см. – Примеч. ред.

Ранее он защищал свою книгу «Современные медицинские домашние средства», утверждая, что она писалась в качестве помощи в экстренных случаях, а отнюдь не как замена профессиональному лечению. Тем не менее даже некоторые сторонники Фишбейна усмотрели в ней сходство с «Ящиком медицинских вопросов». – Примеч. авт.

Речь идет о «Тюремной исповеди» Оскара Уайльда.

Бринкли даже послал письмо с описанием местоположения клиники: «Рекламирую место размещения клинического центра Бринкли – в отеле «Розуэлл» в солнечном Дель-Рио, Техас, неподалеку от серебристых вод Рио-Гранде и романтического старого города Мехико». Но обедневший и обремененный долгами, он не стал продвигать проект. – Примеч. авт.

Состав снадобья был открыт в 1931 году в выступлении свидетеля на проигранном Бейкером процессе против АМА. – Примеч. авт.

Амброз Бирс (1842-1913) – американский писатель и журналист, автор «Словаря Сатаны» – сборника сатирических афоризмов о жизни и деятельности человека. – Примеч. ред.

В оригинале «Is Aging Necessary?».