Ева посмотрела в окно, и как раз заметила Энди, который медленно, но упрямо шёл по лужам, сопротивляясь хлеставшему дождю и ветру.

– Заходи, мерзляк! – послышался снизу приветственный возглас Руди.

Энди глухо поздоровался, потом на лестнице раздались шаги, и в комнату вошёл журналист, весь вымокший до нитки, стучащий зубами от холода. Смотреть на это продрогшее, худощавое существо без жалости нельзя было.

Ева не замедлила предложить плед и горячий кофе.

– Пасибо, – произнёс он, шмыгнув носом.

– Ты садись, отогревайся, – поддержал идею Руди.

Энди охотно принял приглашение.

Когда он устроился в кресле под пледом, поджав под себя ноги, в руках у него была большая чашка кофе, Ева протянула ему картонную папку с несколькими листами рукописного текста.

– Это всё, что ты просил.

– Ну наконец-то! – отозвался Энди из недр своего пледа.

Немного оттаяв, он развязал верёвочки и открыл папку.

– Сейчас все уже печатают тексты, а не пишут вот так, – буркнул Энди.

– Мне так гораздо проще выражать мысли! – возразила Ева и, переглянувшись с Руди, уверила: – Я старалась писать очень аккуратно, чтобы всё было понятно.

Конец сентября. Это был день, когда погода стояла хмурая, тучи угрюмо нависали над городом, собираясь пролиться дождём.

Но утром было тихо: ни дождя, ни ветра, ни солнца, только густые серые тучи.

В доме было сонно. Я с грохотом поставила чайник на плиту, а моего папы не было видно. Дверь в его спальню была заперта, но, проходя мимо, я услышала шаги и шорохи, что свидетельствовало о том, что папа не спит. Он опять курил в комнате: я услышала запах табака. Запах всегда был, когда папа бывал дома, но сейчас особенно сильно. Я решила не стучать к папе и не предлагать завтрак – если он курит с утра, значит, максимум выпьет чаю вместо еды. А если заперся, значит, так надо, и он чем-то занят.

С папой я общалась мало, а мамы у меня не было. Я ни разу не видела её, я даже не знала, как её зовут. Маленькой я пыталась выяснить у отца, где моя мама. Он становился очень угрюмым от таких вопросов. Однажды он сказал, что она бросила нас вскоре после того, как я родилась. Мне пришлось принять эту версию, потому что ничего другого не могла бы добиться.

Впрочем, в какой-то момент я решила, что мы нормально живём и без мамы. У нас был небольшой одноэтажный дом на одном из переулков Лизпорта. Здесь была моя комната, папина спальня, небольшая гостиная, кухня, ванная – всё, что нужно для жизни. Был даже небольшой клочок земли рядом с домом, но за ним мы не ухаживали, и там росли, пожалуй, все виды сорняков, и ещё несколько тонких осинок около ограды.

Вообще мой отец был довольно странным. Звали его Мэттью Дистурб. Он был высоким и очень худым, глаза у него были мутно-серые, редкие брови всегда сведены вместе. В любую погоду на его голове, покрытой светло-русыми жидкими и тонкими волосами, была серая старая шляпа. Он ходил быстро, широкими шагами, держа при этом руки в карманах, был неразговорчив и много курил. Дома он бывал редко, постоянно где-то пропадал целыми неделями, а то и месяцами. Кого ни спросите – никто не знал о моём отце больше.

Сами понимаете, жилось мне с ним не очень-то весело, зато папа почти не контролировал меня. По крайней мере, так было ровно до этого дня.

На папу я похожа только высоким ростом и худобой. Волосы у меня были по плечи густые, прямые и чёрные, глаза большие и зелёные, густые чёрные брови и ресницы. Соседи часто выдумывали самые различные объяснения этому, но одно из лучших качеств отца – ему было плевать. Потому что он-то знал одну единственную правду, которая была невероятней даже самой смелой версии сплетников.

Тот день отпечатался в моей памяти болезненно чётко.

Я вскочила с кровати, как ошпаренная, и мигом схватила трубку, но не успела я сказать привычного «Алло», как голос в трубке поинтересовался:

– Ева?

– Д-да, это я, – я была не уверена, что это я. Номер был не определён, как и вчера, только в этот раз звонили на мой телефон. А голос был мужским и совсем незнакомым.

– В доме никого нет, кроме тебя? – спросил голос.

– Нет, – сказала я и тут же спросила. – А вы кто?

– Это сейчас не важно, – ответил голос. – Я тебя знаю, а ты меня не знаешь – это всё, нет времени объяснять.

– Но ведь…

–Нет, никаких вопросов, – несколько грубо оборвал меня голос, – просто слушай меня внимательно и делай то, что я скажу, хорошо?

Я, конечно, была не согласна с этим условием, но на всякий случай ответила:

– Хорошо.

–Так вот, вчера ночью произошло кое-что, – сообщил голос, – я не могу пока тебе сейчас прямым текстом сказать, что именно. На всякий случай знай, что ты оказалась в большой опасности.

«Как здорово!» – подумала я, но промолчала. А голос тем временем продолжал:

– Сейчас найди телефон своего отца и отключи его. После этого ступай в его комнату и открой маленькую чёрную шкатулку, которая стоит на полке над кроватью. Там найдёшь одну безделицу, но безделицу очень важную. Забери её. Будь осторожна: старайся не шуметь и не включай свет. После этого собирай свои вещи, закрой все окна, дом закрой на ключ и выходи на улицу. Там тебя будет ждать человек, ты узнаешь его по шраму на щеке. Он отведёт тебя в безопасное место, – мой загадочный собеседник запнулся и вздохнул. Затем его голос немного смягчился: – Я понимаю, что это сложно. Но я обещаю, что, когда ты окажешься в безопасности, тебе всё объяснят.

Я тоже смягчилась и сказала:

– Хорошо, я это сделаю.

– Я знал, что ты поступишь разумно, – похвалил голос. Затем он строго добавил: – Но поторопись!

И он повесил трубку.

Я села на кровать и ещё какое-то время сидела в ступоре. После бессонной ночи мысли в голове шевелились очень лениво. Наконец, они дошли до событий вчерашнего вечера.

«Посмотри на свой огонь…»

И вот тут-то я окончательно проснулась. Мне вспомнилась моя рука, покрытая серебристо-белой кожей и чёрная кровь…

«Конечно, – успокоила я себя, – это всего лишь был сон…».

Согласившись с этим, я зевнула и включила настольную лампу. Было ещё темно, потому что рассветало по-осеннему поздно. На часах было шесть утра. «Эх, спать бы сейчас сладким сном, как обычно», – подумала я, после чего вздохнула, понимая, что это желание неосуществимо.

Поднявшись с кровати, я зевнула и стала вспоминать, что велел мне голос… Найти, телефон, выключить… найти шкатулку, взять что-то… собрать вещи, закрыть дверь… на улице будет ждать человек со шрамом на щеке. Вроде, ничего не забыла.

Я не была уверена, что доверяю тому голосу, который мне звонил, поэтому не спешила выполнять его поручения. Я решила, что сначала неплохо было бы умыться и подкрепиться.

Когда рассвет забрезжил сквозь занавески, а аккумулятор моего телефона разрядился окончательно, Марк Вунд сказал:

– Следующая наша станция.

Я отодвинула занавеску на окне, но не увидела за окном ничего, кроме, как казалось, бесконечного хвойного леса. Так как я не спала всю эту ночь, мои вещи были собраны, я была готова в любую минуту выйти из поезда. Вунд тоже был на взводе. Но нам пришлось повозиться с Барбарой, которая никак не хотела просыпаться. Когда мне всё же удалось её разбудить, поезд уже остановился, и дверь вагона открылась. Мы подхватили вещи и быстро вышли на платформу.

После завтрака я решила погулять и осмотреть окрестности. Хьюго показал мне ещё один выход из замка, и первым делом я оказалась на огромном пространстве, которое, видимо, называлось «парком». И за этим «парком» уже, должно быть, давно никто не следил. Здесь росли огромные дубы, загораживая небо своими ветвями, поэтому в парке было полутемно. Между деревьями петляли узенькие дорожки, когда-то красиво уложенные белыми плитами, а теперь разрушенные корнями растений и теряющиеся в траве. Роса ещё не высохла. Было влажно, и по дорожкам то и дело проползали, оставляя за собой серебристый слизкий след, большие неторопливые улитки. Заметив меня, они испуганно прятали свои усики в панцирь. Я переступала их и шла дальше.

И с каждым шагом мне здесь нравилось всё больше. Парк был очень красивым, не смотря на свою неухоженность. И, может, неухоженность и придавала ему его очарование. Вокруг толстых стволов деревьев, как вокруг огромных колонн, вился гибкий зелёный плющ. Листья дубов, словно бронзовые пластины, блестели в проникающих сюда лучах солнца и причудливо играли их светом. Неожиданно для самой себя я вышла на берег большого пруда. Над ним тихо шелестели ветвями плакучие ивы, на берегу, наполовину спрятавшись в камышах, сидели два каменных льва, а рядом с ними лежала полусгнившая лодочка. Пруд зарос тиной, в нём плескалась мелкая рыбёшка, и квакали лягушки. Через пруд вёл большой шаткий деревянный мост, по нему я и решила пойти. Пройдя половину моста, я заметила в тени на другом берегу какую-то серую высокую фигуру, похожую на человека. Подойдя ещё ближе, я поняла, что это статуя, изображающая плачущего ангела. Он стоял, склонив голову вниз и закрыв лицо ладонями, а крылья его печально поникли.

Сойдя с моста, я невольно вздрогнула. Ангел стоял над могильной плитой.

Я долго ещё блуждала по траве между деревьями, пока не нашла дорожку. В траве я то и дело спотыкалась о могильные плиты, уже совсем старые, превращенные в бесформенные каменные глыбы.

Вскоре я натолкнулась на железную старую оградку, так сильно заросшую плющом, что её было сложно заметить, пока не споткнёшься об неё. Я поняла, что она означает границу парка. Я пошла вдоль неё и нашла ржавые запертые ворота – они вели за пределы замка.

«Могу прогуляться», – подумала я и с энтузиазмом стала разматывать цепь на воротах, отделявшую меня от побега. Я испачкала ржавчиной все руки, но дело было сделано: цепь лежала передо мной на земле. Оставалось только открыть ворота. Но это оказалось не так просто. Ворота приржавели мёртво, и ни в какую не хотели открываться. Я оборвала с ворот плющ, после чего изо всех сил толкнула их плечом.

И мои старания оправдались – ворота с громким жалобным скрипом поддались, и мне удалось открыть щель достаточно большую, чтобы я смогла пролезть.

Выбравшись наружу, я радостно хихикнула, оглянулась: не видел ли кто моего подвига? Я помнила, откуда мы пришли утром, и в какой стороне деревня, поэтому уверенно шагала вперёд. Но когда я вышла на дорогу, моя радость несколько омрачилась: когда мимо меня, поднимая пыль, проезжала телега, человек, ехавший там, очень удивлённо посмотрел на меня. Тогда-то я поняла, что после открывания ворот я ужасно запачкалась, и, прежде чем идти в деревню, надо бы где-нибудь вымыться. Но где?

«Море, здесь должно быть море, – подумала я. – Но где же оно?». Так я и стояла посреди дороги, вспоминая, как можно найти море, как вдруг я услышала у себя над головой крик чайки и подняла голову. Белая птица покружила надо мной, а затем полетела в сторону замка, и вскоре скрылась в дали. Мне пришлось возвращаться, и идти вслед за чайкой. Шла я очень долго: сначала по дороге, потом мимо замка, затем по лесу… Я уже думала бросить эту затею, как лес кончился, я поднялась по крутому склону, и оказалась на высоком утёсе, который, как нос корабля, смотрел в море. Радуясь этой находке, я стала искать путь, чтобы спуститься к воде. Утёс подмывался волнами, и часть его от этого осыпалась в воду, и большие серые камни выглядывали из глубины. Только по этим камням вниз – другого спуска к воде не было, и я немало рисковала. Мои ноги то и дело соскальзывали, камни осыпались вниз, а море угрожающе гудело внизу. Но я всё же смогла спуститься без особых повреждений – только расцарапала колени и ладони.

Волна столкнулась с обломком скалы, на котором я стояла, и вода брызнула мне в лицо. Я с трудом набрала в ладони холодной воды, чтобы умыться.

Умывшись, я полезла обратно по скалам, но это оказалось гораздо сложнее, чем спускаться, поэтому я остановилась на полпути отдохнуть. Я стояла на камне и смотрела на море. В спину мне пригревало полуденное солнце, а в лицо дул холодный ветер и летели брызги. И я рассмеялась, сама не зная, чему.

Всё ещё чувствуя пощипывание морской соли на сбитых ладонях, я пришла в деревню. Пыльная дорога переходила в главную деревенскую улицу – главную и единственную. По ней гуляли гуси и куры, что-то ища в пыли; иногда эту живность распугивала проезжающая телега, запряжённая лошадью. Автомобили, как я понимаю, были здесь редкостью. Кругом были наполовину деревянные, наполовину кирпичные одноэтажные домики, огороженные заборами. До меня доносились крики петуха, мычание коров, лай собак и пение птиц. Всё было тихо и мирно, людей вокруг совсем не было, только под забором два мальчика играли с чёрной собачонкой. Когда я поравнялась с ними, они остановили своё занятие, испуганно глянули на меня и, ловко перемахнув забор, скрылись из виду. Собачка, с которой они играли, прижала уши и зарычала на меня, после чего с громким лаем ретировалась куда-то в кусты.

Вскоре я дошла до деревенского рынка. Это было большое огороженное деревянным покосившимся забором пространство, забитое торговыми палатками. За прилавками стояли, зевая, продавцы – торговли сегодня у них не шло никакой, и многие уже собирались уходить. Я купила у толстой старушки яблоко и пошла гулять по рынку. Посреди рынка я нашла небольшое заведение под названием «Серый Дуб», с деревянной вывеской. Оно, видимо, было своеобразным культурным центром деревни. На двери его висело объявление: «Уважаемые посетители! Просьба не бросать окурки на пол! Они жгут колени и руки посетителям, покидающим заведение». Сейчас заведения никто не покидал, но оттуда слышались голоса и вкусно пахло жареным мясом, и я решила пойти туда.

Когда я зашла, над дверью звякнул колокольчик, и взгляды всех, кто находился в «Сером Дубе», обратились на меня. Люди, сидевшие за столиками и распивавшие пиво из огромных кружек, удивлённо посмотрели на меня, я даже смутилась. Но потом успокоилась и села за дальний столик в углу, где было меньше всего народу. Такую реакцию людей я объяснила тем, что деревенька у них тихая, и редко можно увидеть здесь новое лицо.

А заведение было очень даже ничего. По крайней мере, кофе здесь был вкусный, был большой телевизор, и это было чуть ни не единственное место, где худо-бедно ловила связь. А что ещё нужно для счастья? Впечатление от моего появления улеглось тут же, как только по телевизору началась передача о рыбалке. Меня больше никто не замечал. Я немного посидела в «Сером Дубе» с телефоном в руках, но вскоре мне это наскучило, и я решила продолжить своё путешествие.

Вскоре я дошла до окраины деревни, где за домами сразу же начинался лес. Моё внимание привлёк дом, не похожий на другие. Это был белый, аккуратный двухэтажный коттедж, возвышавшийся над незамысловатыми постройками деревенских жителей. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть его. И вдруг…

Вдруг мне под ноги с визгом бросилась какая-то серая тень. От неожиданности я вскрикнула. Тень оказалась большим дымчатого окраса котом. Кот вился у меня под ногами, пронзительно мяукая, и сверкая на меня большими жёлтыми глазами.

– Не пугайся, это мой друг Винстон, – сказал приятный женский голос у меня за спиной.

Я обернулась и увидела светловолосую женщину, стоящую за калиткой того самого дома. Хоть день тогда выдался холодный, но она вышла во двор, даже не накинув на плечи куртки, и босиком. Вьющиеся локоны её золотых волос были небрежно собраны в простую косу. Глаза женщины были необычайно яркого тёмно-синего цвета и сильно выделялись на персиковом лице.

Кот, услышав голос хозяйки, тут же оставил меня и, перемахнув через забор, запрыгнул к ней на плечи.

– Красивый у вас кот, – похвалила я, приближаясь к калитке.

– Он чеширский кот, – пояснила женщина. – А ты, должно быть, из Лизпорта?

– А как вы узнали? – удивилась я.

– Тут редко увидишь нового человека, – сказала женщина, улыбнувшись. – А кто ни приедет – все из Лизпорта, больше некому ездить.

– Да уж… – улыбнулась я. Мне почему-то очень нравилась эта незнакомка. Я решила, что смогу подружиться с ней. – А меня Ева зовут. Ева Дистурб.

– А я Синтия Вэн, – сказала женщина, потягивая мне руку над калиткой. Мы пожали руки, и вдруг она спохватилась: – Ой, а что же это я?

Синтия зазвенела ключами, открывая калитку:

– Проходи!

И я вошла в небольшой ухоженный двор, с аккуратно подстриженным газоном и маленьким фонтаном в виде двух рыбок. Но двор был пустоват, его лишь загораживала тень от двух высоких ярко-красных клёнов. Красивый двухэтажный дом, с красной черепичной крышей, с плющом, вьющимся до окон второго этажа, выглядел довольно уютным. Я нерешительно переступила порог. Вслед за мной скользнул недоверчивый и тихий Винстон…

Прошло около получаса. В просторной гостиной ярко горел свет, от чашек с горячим чаем вился дымок, пушистый и мягкий, словно плюшевый Винстон зычным басом мурлыкал у меня на коленях, сонно прикрыв глаза. Я посмотрела на кота. Он как будто ухмылялся себе в усы. Синтия и я весело болтали так, словно знакомы не час, а, как минимум, несколько лет.

Вдруг в прихожей послышался звук открывающейся двери и вскоре в комнате появился какой-то сухощавый тонкий человек. Быстрыми пружинистыми шагами он прошёл в комнату и провозгласил:

– Милая, я дома!

–Привет! – сказала Синтия и указала на меня. – Знакомься, это Ева Дистурб, мы подружки. Ева, это Гарт Вэн, мой муж.

Тут Вэн соизволил заметить меня и как будто вздрогнул, а выражение его лица тут же переменилось с улыбки до испуга, но тут же вернулось обратно.

– Чаи гоняете? – уточнил он. – Ну хорошо…

С этими словами Вэн потряс в своей сухой ладони мою протянутую руку, что, видимо, должно было означать рукопожатие. Я вежливо улыбнулась.

Он почему-то напоминал мне крысу, да, как бы неприятно это не звучало, но именно на неё он и был похож – на белую лабораторную крысу с красными глазками и лысым хвостом. Вэн то улыбался, показывая вытянутые белые зубы, то хмурил редкие брови, зачем-то взмахивал руками, переплетал пальцы. Обилие резких и вовсе не нужных движений меня изрядно раздражало. Голос у моего нового знакомого был очень тихий, а вдобавок ко всему Вэн шепелявил.

– Может, попьёшь с нами чаю? – спросила Синтия, поднявшись со своего места и мужа за плечи.

–Нет-нет, – Вен замотал головой. – Не хочу подслушивать ваши секретики.

Сказав так, Вэн зачем-то помахал нам рукой и ушёл по лестнице на второй этаж. Я же почувствовала внутреннее облегчение.

– Он работает стоматологом. Он, кстати, тоже из Лизпорта, – сообщила Синтия, когда он ушёл

Я кивнула головой, чтобы не показаться невежливой. На самом деле мне вовсе не хотелось знать что-либо об этом человеке.

– А чем вы занимаетесь? – спросила я, отпивая чай.

– Я делаю разные вещички из глины, плету из соломы, – ответила она, – статуэтки, украшения… Продаю их, конечно же, но скорее делаю их ради удовольствия. Они вроде амулетов.

Винстон посмотрел на хозяйку глубокими жёлтыми глазами. Когда взгляды этих двоих пересеклись, я уловила прямо-таки взаимное понимание между ними. У меня не осталось почти никаких сомнений, и моя фраза прозвучала почти естественно:

– Вы занимаетесь магией.

– О да, – Синтия ни секунды не колебалась с ответом. – Здесь, где море и лес поют свои песни, без этого никак нельзя.

– Может, ещё по ладони гадаете? – усмехнулась я.

– Давай! – Синтия, видимо, не поняла, что это была шутка.

И вот я сидела с протянутой через стол рукой, а Синтия держала мою ладонь и внимательно на неё смотрела.

– А зачем ты приехала сюда? – спросила Синтия, не отводя взгляда от моей руки.

Я объяснила, как вышло так, что я осталась одна. Синтия кивнула, показывая, что слушает. Она не стала меня жалеть; мне это понравилось.

– Нашёлся родственник, который согласился меня взять к себе, – продолжала я.

– Вот как… – произнесла Синтия, всё пристальней глядя на мою ладонь.

– Да, – продолжала я. – Сегодня утром я приехала к нему. Он – мой дядя, его зовут Бронислав Патиенс, знаете его?

Изящно изогнутые брови Синтии вдруг сошлись вместе, но лишь на секунду. После этого она снова улыбнулась и беззаботно ответила:

– Да, знаю, конечно же. Здесь все друг друга знают.

Женщина выпустила мою руку, так ничего и не рассказав о том, что она увидела в моих линиях.

– Ещё чаю? – рассеяно спросила она. – У меня, знаешь, тут в шкафу так много разного чая! Есть даже шоколадный чай, хочешь попробовать?

– Хочу, – проговорила в ответ я, удивлённая такой резкой сменой разговора.

– Ну вот и славно, – прощебетала Синтия и пошла на кухню за шоколадным чаем.

Чай оказался очень вкусным, но разговор больше не вязался. Вскоре я попрощалась с Синтией и Винстоном.

– Заходи ещё, Ева! – услышала я вслед.

Уходила я с приятным ощущением того, что я нашла себе нового друга.

Вернулась я в замок тем же путём, что и уходила – через ворота парка. Дело было уже в предвечерних сумерках, свет закатного солнца едва проникал в парк. И мне стало жутко здесь бродить, в окружении могил. Приближалась ночь, и тени сгустились под деревьями, от пруда повеяло холодом, тишину нарушал лишь крик ворон и шорох моих шагов. Я невольно пошла медленнее, прислушиваясь. Переходя мост, я неудачно наступила на доску, которая выглядела крепкой, а на деле оказалась прогнившей насквозь. Доска с треском разломилась и упала в воду, встревожив тихий пруд громким плеском. Я вздрогнула от неожиданности, замерла, но вдруг почувствовала, что что-то метнулось у меня за спиной. Всё это произошло так быстро, что я не успела оглянуться и разобраться. Я только вскрикнула и побежала со всех ног через парк, прочь оттуда, цепляясь и царапаясь о ветки, спотыкаясь о корни деревьев. Подбежав к замку, я рывком открыла дверь и влетела вверх по лестнице и, столкнув что-то на своём пути, упала на пол.

– О, Ева, это ты? А я уже собирался идти тебя искать, – сообщил удивлённый голос Хьюго. – Ты что-то загулялась, даже не пришла обедать…

Услышав этот голос, я обрадовалась и вскочила на ноги. На полу сидел Хьюго, потирая рукой ушибленную голову, а рядом с ним валялся включенный фонарик.

– Извините, – сказала я, тяжело дыша от бега и протягивая старику руку.

– Извиняю, – улыбнулся он и поднялся на ноги. – Ты, должно быть, проголодалась, пока гуляла, да? Пойдём, пойдём, ужин на столе. Кстати, чтобы ты знала – сейчас уже восемь. Больше не опаздывай…

Вдруг он смолк и пристально глянул мне в лицо:

– От кого ты бежала, Ева?

– Да так, – только сейчас я поняла, какой глупой была вся эта беготня, – что-то в темноте почудилось. Ничего страшного, я думаю. Так что там с ужином?

Я пыталась улыбнуться как можно беззаботнее, и Хьюго вздохнул:

– Приходи в столовую, только руки помой.

Я отправилась в небольшой умывальник для прислуги, который незаметно располагался рядом с кухней. Мытьё рук заняло у меня гораздо больше времени, чем я предполагала, потому что я вычёсывала из волос листья и отдирала от джинсов колючки репейника – без зеркала это было сложно. Зеркал здесь не было – на выцветшей стене был только светлый овал.

Придя в столовую, я увидела, что мой дядя тоже сидит за столом, только перед ним не стояло никаких столовых приборов, только одна большая рюмка с бордовым вином. Хьюго стоял позади него.

Стол в столовой был из чёрного дерева, отражал на своей поверхности всё, словно в зеркале – такой был чистый. И ещё он был просто огромен, человек на пятьдесят, не меньше. И я чувствовала себя очень неуютно, сидя за этим столом рядом с этим странным человеком. Хьюго же держал его пиджак и стоял так тихо, словно его здесь и не было. Если бы он не дышал и не моргал, я бы подумала, что он – восковая фигура. А дядя сидел, блуждая взглядом по просторному потолку столовой и по столу, попивал вино маленькими глотками, и, видно, ждал, пока я наемся. А мне кусок не лез в горло, хотя я и очень хотела есть.

Но этот момент неумолимо приближался. Наконец, я отодвинула от себя тарелку. Как только я это сделала, дядя взглянул в свой бокал и спросил:

– Ну как тебе местные жители?

– Что?

– Гуляй по деревне осторожнее – предостерёг он, – местные чужаков не любят, могут натравить собак.

– Или чеширских котов, – машинально ляпнула я, уперев взгляд в стену.

Дядя с сомнением посмотрел на меня и поднял бровь.

– Как вы узнали? – спросила я.

– Последнее окно на третьем этаже выходит на ворота парка, – пояснил дядя, – их никто не открывал последние лет…м, пять. А кроме деревни идти здесь некуда.

Ну что тут скажешь? Сыщик, да и только.

– Спокойной ночи, – несмело сказала я.

Оба – дядя и старик – посмотрели на меня, будто я сказала что-то необычное.

– Спокойной ночи, Ева, – первым нашёлся Хьюго и кивнул мне головой.

– Да, спокойной ночи, – повторил за ним мой дядя, вставая из-за стола. – Мне как раз пора выходить, чтобы быть на работе вовремя…

Он махнул Хьюго рукой, и они оба быстро вышли из столовой, оставив меня одну. А я осталась стоять там, раздумывая, показалось ли мне или нет – на брюках дяди, снизу на штанине прицепилась колючка репейника…

Я взошла по лестнице на третий этаж, всюду за собой включая свет, потому что мне было жутковато. Хорошо, что здесь есть электричество…

Странно. Раньше я никогда, даже совсем маленькой, не боялась темноты. Я решила специально посетить третий этаж, комнату, последнюю по коридору. Распахнув дверь той комнаты, я включила свет и огляделась. Комната была совершенно пустой, только в углу одиноко стоял письменный стол со сломанной столешницей, на стене бледнел прямоугольник, на месте которого должно было бы висеть зеркало. Я подошла к окну и вгляделась в темноту за стеклом. И я действительно увидела верхушки деревьев, а между ними – приоткрытые мною ворота с лежащей рядом цепью.

У меня по спине пробежал холодок. Дядя Бронислав…

Я поняла, что боюсь его.

Когда я спустилась на свой этаж, меня уже поджидал Хьюго.

– Ты заблудилась? – спросил он и, не дожидаясь ответа, позвал: – Я помню, что обещал тебе показать, где ванная, идём…

У него в руках было чистое белое полотенце и какие-то тапочки.

– Тут очень холодные полы, я подумал…

Я невольно улыбнулась этому заботливому жесту.

– Спасибо. Пойдём.

Лёжа в постели, я всё никак не могла заснуть в незнакомой обстановке. Дверь была закрыта, а за окном был парк со спрятанным кладбищем… Правда, решётка на окне несколько обнадёживала. Но она и запирала меня здесь окончательно, не давая никакой надежды вырваться из комнаты. Я долго ещё смотрела в потолок, но, наконец, сморенная усталостью, уснула.

Неделю повторялась одна и та же история. Как бы рано я ни вставала, Хьюго был уже на ногах. Мы вместе шли на кухню готовить. Он, как обещал, привёл в порядок наш монструозный холодильник, и теперь я могла залезать в него сама. Я всегда стремилась приготовить на нас двоих: мне казалось, старику и так тяжело, когда он закупает для нас еду и следит за порядком в нашем огромном жилище.

– Ты, эм… – смутившись, спросил он в одно утро, заглянув мне через плечо в сковородку, – вегетарианка?

– Н-нет, – я цокнула языком, не понимая, как он пришёл к такому выводу.

– Просто ты всегда готовишь только или яичницу, или макароны… – развёл руками Хьюго.

Я растерянно посмотрела на четыре красивых ярко-жёлтых яйца на сковородке. Я знала примерно пять способов приготовить яйца и примерно три – макароны. Это блюда, которыми я владела в совершенстве. Папе было всё равно, что есть, – лишь бы что-то было в холодильнике, когда он придёт. Такая аскетичная диета передалась и мне.

– Я просто не умею делать мясо, – не без грусти призналась я.

– Я сегодня сделаю мясо! – решительно сказал Хьюго. – Или рыбу. Что ты любишь?

– Спасибо, – ответила я.

Когда завтрак был готов и мы сели есть, я вдруг заметила:

– Вегетарианцы не едят яйца и молоко. Вроде бы.

– Для этого, кажется, есть отдельное слово, – припомнил Хьюго.

Спустя секунду слово всплыло в моей голове:

– Лакто-ово-вегетарианцы, – выговорила я, чуть не поперхнувшись.

– Значит ты, лакто…эм…– у Хьюго не получилось это выговорить.

– Нет.

– У всех свои, кхм, предпочтения в диете, – пробормотал он.

После завтрака с Хьюго я мыла посуду и уходила гулять. Погода была отличная, поэтому раза три я брала с собой мольберт и краски и рисовала. Барбара не обманула – пейзажи здесь были и впрямь очень красивые. Я искала точку, где хорошо бы ловил телефон – обычно для этого надо было забраться на какой-нибудь холм – и набирала её номер. Барбара почти всегда брала трубку сразу, хотя, как я могла представить, у неё была работа. Мы долго разговаривали: она рассказывала, как там поживает мой город, я – о своих приключениях. Как там погода? О да, у моря прекрасно, только ветрено. Лес очень красивый в это время. Барбара обещала обязательно приехать навестить меня и посмотреть, какие пейзажи у меня получилось нарисовать. С Хьюго отлично подружились, дядя… пока без проблем. С Марком пока не виделись, хоть я ему тоже часто звоню. Он приглашал в гости, но я всё не соберусь пойти.

– Кстати, я была в вашем с папой доме, – сказала мне Барбара в один из дней.

– Да? – встрепенулась я.

– По секрету: твой папа оставил мне ключи, на случай, если… на всякий случай. Навела там порядок.

– Спасибо, – мне стало неловко. Вряд ли тот «порядок», который оставила я, уезжая, был идеальным.

– Тебе что-нибудь привезти оттуда?

Да уж, подумала я. Мне бы хотелось перевезти примерно весь дом. Желательно, вместе с папой.

– Я взяла маловато одежды, – призналась я.

– Хорошо, я привезу тебе тёплой одежды…

– И мои учебники…

– Я сдала их в библиотеку, – оборвала Барбара.

– Но…Разве я не должна ходить в школу дальше?

Барбара пару секунд помолчала, а потом серьёзно сказала:

– Ты не сможешь продолжать учиться в своей старой школе, потому что теперь живёшь слишком далеко. Проблема в том, что в вашей местности школы просто нет. Этот вопрос пока решается, но не переживай, ты обязательно закончишь учёбу. Просто пока у тебя перерыв.

Конечно, внезапные каникулы меня радовали. Но тут же мой мозг представил, как разрыв между мной и одноклассниками растёт и каким галопом мне придётся нагонять по учёбе, когда я вернусь к урокам. А может даже остаться на лишний год?

– А это надолго? – уточнила я.

– Пока мы с дядей не найдём учителя, – неопределённо ответила Барбара. – Скорей всего, ты будешь учиться прямо дома. Но это ещё не сейчас, так что наслаждайся свободой!

Я рассмеялась. Хотелось бы наслаждаться свободой, но на душе у меня было неспокойно. Они с моим дядей ищут мне учителя. Этот человек решает, как я буду учиться. Он мог бы отправить меня чёрт знает куда в школу-интернат, где нас бы одевали в одинаковые платья. Он мог бы жить со мной в доме папы, чтобы я ходила в свою старую школу. Но он решил оставить меня здесь, где коров и собак больше, чем людей, где нет ни одного учителя, и искать мне кого-то для личных занятий. Как странно должно быть это?

– А вы скоро приедете? – безнадёжно спросила я в трубку.

– Я надеюсь, что через неделю…

«Вы находитесь вне зоны действия сети», – строго произнёс голос в телефоне. Я безнадёжно оглядела холмик, на котором я сидела. Я же не сдвинулась с места, а связь пропала! Я почувствовала себя совсем безнадёжно. Эти странные «каникулы» начинали действовать на нервы.

После этого я пошла к моей новой знакомой Синтии и осталась у неё на чай до вечера. Она всегда принимала меня самым вкусным чаем, не забывая приправить его рассказом о свойствах разных растений. Я приносила что-нибудь с рынка: было время урожая, и столько овощей и фруктов я не ела никогда в жизни. Одних яблок было видов двадцать: красные, жёлтые, зелёные, белые, большие и маленькие. Авитаминоз нам точно не грозил.

Потом я шла обратно в замок, чтобы не подводить Хьюго, ведь я обещала не опаздывать на ужин. А там наступала самая тревожная часть дня – ужин за одним столом с дядей. Я никогда не видела, как он ест. Он только выпивал бокал вина, задавал мне пару вопросов, а затем уходил вместе с Хьюго. А я уходила спать в свою комнату. Комната, кстати, приняла более обжитой вид: на стуле и спинке кровати обязательно висела моя одежда, а полки и стол были захламлены моими рисунками. И это мне очень нравилось, ведь до этого комната была больше похожа на музей, чем на обитель подростка. Правда, у меня не было зеркала.

На восьмой день моего пребывания в замке был день стирки. С утра мы с Хьюго взяли большие корзины для белья и спустились в прачечную под кухней. Там было жутко: в полутёмных коридорах, которые уходили неведомо куда под замок, стояли в ряды большие стиральные машины, сушилки, вешалки и ещё неизвестные мне механизмы. Всё это пыльно поблёскивало, отражая каменные стены.

– Спасибо, – сказал Хьюго, когда мы принесли корзины и поставили рядом с машинами, – дальше я сам.

– Я помогу! – заупрямилась я и открыла дверцу первой попавшейся стиральной машинки. Однако это оказалась вовсе не машинка, а маленький морозильная камера, притаившийся среди таких же белых, как он сам, агрегатов для стирки. Внутри лежало что-то красное, похожее на нарезанное большими кусками мясо. Хьюго резко отдернул мою руку и захлопнул морозильник:

– Здесь ты точно ничего не постираешь.

– Зачем нам холодильник в подвале? – удивилась я.

– Здесь более глубокий уровень заморозки, – объяснил старик, – для, эм, особенных продуктов.

–Понятно, – я пожала плечами и решила заняться стиркой.

Хьюго начал торопливо сортировать одежду и загружать в машинки. Меня всегда удивляло, как он ловко расправляется с работой по хозяйству с его-то согнутой спиной и трясущимися пальцами! Но когда дело касалось работы, его движения были точными и лёгкими. Кажется, это дело привычки.

По подземелью распространился крепкий запах сырой рыбы от грязной одежды. Я поморщила нос:

– Ух!

– Ничего, немного порошка и запах уйдёт, – уверил Хьюго.

Мне очень сильно хотелось в это верить. Откуда взялся запах, я решила не узнавать, к тому же были проблемы поважнее. Сгрузив всю свою грязную одежду в стирку, я обнаружила, что это и была вся моя одежда. Когда приедет Барбара, было неясно, так что мне было необходимо что-то предпринять.

Машинки зажужжали, вода полилась в них, взбивая пузырьки пены с порошком. Мы взяли пустые корзины и пошли наверх, к свету.

– Э, я привезла с собой слишком мало одежды, – призналась я. – Может, есть что-то где-то в закромах? Пусть даже мальчиковая… мне просто нечего носить.

Старик с пониманием покачал головой и задумался.

– Есть мне, что тебе предложить.

Мы оставили корзины и пошли в крыло замка, где я до этого не была.

– Это, значит, первый этаж с кухней и прачечной, был весь для слуг. Видишь, какие маленькие комнатки? Тут много народу жило… раньше, – объяснял Хью, пока мы шли. – А над нами, значит, комнаты для гостей.

«Там, где я живу», – отметила я мысленно.

– А в противоположном крыле – там уже всё для хозяев. На первом этаже галерея – залы, значит, – а ещё столовая, на втором – библиотека и их спальни…

Вот, значит, где я живу. Не совсем простачка, но и не одна из них. Так – комната для гостей. Было, конечно, интересно узнать, что там, в шикарном крыле для хозяев. Но пока крыло для слуг мне нравилось: тут было, по крайней мере, уютно. Окна были больше, было больше света, и, о чудо! Были зеркала…

– Вот, тут можешь поискать, – сказал Хьюго, остановившись у одной небольшой двери. У него были ключи от всего на его огромном кольце для ключей, которое он носил сбоку на поясе. От этого при ходьбе старик немного гремел. Как он отличал один ключ от другого и безошибочно выбирал нужный – было мистикой для меня. Итак, загадочная дверь открылась. Хьюго включил свет и пропустил меня внутрь. Внутри была одежда: без какого-либо порядка она висела в два ряда вдоль стен на вешалках и лежала в больших коробках. Тут были мужские вещи, женские, детские, некоторые выглядели очень старыми, какие-то – почти новыми. Все они отличались от того, что я привыкла видеть в магазинах, но тем было лучше.

– Мне точно можно брать эти вещи? – спросила я, обернувшись к Хьюго.

– Можно, – он махнул рукой, – это вещи для прислуги. Их и не носит особо никто. Вот ключ, – он отделил ключ от кладовки от кольца и протянул мне, – потом выключи свет и закрой дверь.

И старик пошаркал куда-то прочь по своим делам. Я же стояла и смотрела на свалившееся на меня богатство. У меня теперь будет платье в больших странных жёлтых цветах. О, и невероятный фиолетовый, как каракатица, кардиган. И обязательно чёрное пончо, похожее на крылья мотылька-переростка! Не говоря уже о зелёной вельветовой юбке…

После обновления гардероба у меня было ещё немного времени до ужина. В своём винтажном одеянии я вышла из замка в парк. Я задумалась о слугах снова. Получается, большая часть жителей замка – это они. Они заботились о еде, о чистоте, о растениях в парке, об одежде… Погрузившись в мысли, я не заметила, как оказалась перед главными воротами замка. Посмотрев на свой новый свитер, извлечённый из кладовки, – он был мне немного великоват, – я попробовала представить, как выглядела девушка, носившая его до меня. Это удалось мне очень легко: вот она, как живая, стояла передо мной в моём воображении во дворе замка. Она была выше меня, волосы у неё были собраны назад в тугую гульку, а на пальцах у неё были пластыри: она часто подшивала одежду и часто кололась иголкой. Лицо у неё было встревоженное, кажется, она почти плакала. Я осмотрелась вокруг получше: во дворе стояло много других людей, тоже, очевидно, слуг: молодых, взрослых и старых, мужчин и женщин. Я всматривалась в призрачные лица, но они меня совсем не замечали. Они мрачно молчали, глядя на крыльцо замка. Дверь со скрипом открылась, и на крыльцо вышел Бронислав Патиенс. Выглядел он куда хуже, чем обычно. Я никогда не видела его с такими растрёпанными волосами и в такой простой одежде, к тому же он был босиком. Я удивлённо уставилась на него вместе с ожидающей прислугой.

– Спасибо вам всем за службу, – произнёс Бронислав и тихо кашлянул: у него пересело в горле. – Но здесь больше не за кем присматривать. Вы все свободны найти своим способностям лучшее применение.

Прокатилась волна недовольного бормотания, но Бронислав пресёк её, подняв ладонь.

– Я не отпускаю вас в никуда: каждый из вас получит жалованье за два месяца, вперёд. Но вы должны покинуть замок.

Бормотание переросло в выкрик:

– Мы никуда не пойдём!

– Я ценю вашу преданность, – сказал Бронислав, – но вам здесь делать больше нечего.

Он закашлялся снова, прикрыв рот сложенными ладонями; ему было тяжело говорить. Увидев, что ему больно, слуги немного успокоились. Они растерянно смотрели друг на друга, и, воспользовавшись моментом тишины, Бронислав собрался с силами и твёрдо сказал:

– Пожалуйста, идите собирать вещи.

Со вздохами и перешёптываниями прислуга стала постепенно расходиться со двора. Солнце, опускавшееся за тучи, бросило прощальный луч во двор, залив его золотым сиянием. Бронислав, который всё стоял на крыльце и наблюдал, как редеет толпа, недовольно сощурил глаза и отступил в полумрак дверного проёма. Оттуда он мог видеть, как только один человек всё оставался стоять посреди опустевшего двора.

Что-то будто легонько кольнуло меня в ногу, требуя моего внимания. Я дрогнула от неожиданности и протянула руку к карману на юбке. Там лежал ключ! Ключ от кладовки, который дал мне Хьюго. Я подняла взгляд и увидела, что именно Хьюго и остался стоять, когда Бронислав прогнал всех слуг. Гремя связкой ключей на поясе, старик проковылял к крыльцу.

– Я вроде ясно попросил всех покинуть замок, – тихо заметил Бронислав, смерив слугу холодным взглядом.

Хьюго быстро оглянулся по сторонам – он тоже в упор не заметил меня – и, воспользовавшись тем, что они остались наедине, заговорил с Брониславом совсем непривычным тоном:

– Молодой человек, я отдал этой семье всю свою жизнь. Я тебя вот таким помню, – старик сощурил глаза и отмерил рукой в воздухе примерно метр от земли. – Неужто ты думаешь, что ты заставишь меня вот так просто уйти?

От такой наглости даже Бронислав не смог сохранять спокойное лицо.

– Если я разрешу тебе остаться, остальные решат, что и им можно, – стал оправдываться он.

– Не решат, – уверил Хьюго, – я сам их вразумлю. Пусть сами подумают: я самый старый здесь, куда мне искать новое место? Я всю жизнь прослужил здесь, здесь и умру

Бронислав подумал всего секунду, затем протянул старику руку и помог подняться по ступенькам на крыльцо.

– Тогда пойдём, – сказал хозяин замка. – Умрём вместе.

Они с Хьюго вместе ушли в замок, закрыв за собой тяжёлые двери.

Я как будто бы резко проснулась. Оглядываясь по сторонам, я поняла, что всё это время была во дворе одна. Было уже гораздо темнее: солнце село. Да и деревья, и небо выглядели по-другому, чем секунду назад. В руках я сжимала ключ от кладовки. Что я что видела? Это было похоже на то, будто я перенеслась назад во времени. Но разве это может быть? Похоже, я просто замечталась… Проверив время, я поняла, что простояла во дворе слишком долго: уже пора было собираться на ужин.

Сегодня за ужином не было моего дяди. Я только обрадовалась его отсутствию и даже не стала спрашивать, куда он делся, потому что я, наконец-то, смогла нормально поесть. Хьюго действительно приготовил мне мясо, как обещал. Мы с ним весь вечер разговаривали, я показала ему свои рисунки. Но как только часы пробили половину десятого, как он строго прервал все наши разговоры и сказал:

– Так, тебе пора бы уже идти спать.

Я немножко удивилась, что так рано, но возражать не стала. Когда уже легла, старик пришёл запереть дверь, но на этот раз он вошёл в комнату и плотно задёрнул шторы. Пожелав спокойной ночи, он вышел и запер дверь.

Заснула я моментально, и мне почти сразу же стали сниться сны.

Мне в руки дали какой-то полуживой чёрный зонт. Синтия кинула нам вслед сухое «пока», и мы с дядей оказались на улице. Холодными иголками кололи лицо капли дождя, ветер бросал их из стороны в сторону, под ногами вместо земли было сплошь какое-то вязкое месиво. Дядя Бронислав быстро шёл впереди меня. Мне понадобилось немало сил, чтобы добраться до замка.

Когда мы, наконец, дошли, я поспешила добраться до тепла как можно скорее. Я почти бегом поднималась по лестнице в свою комнату. Но этого запала надолго не хватило, и я остановилась на полпути. Оттуда, где я остановилась, было хорошо видно столовую внизу. Я увидела, как вошёл дядя Бронислав. Он сбросил с себя плащ, швырнул его на один из стульев, сам так же тяжело упал на соседний стул и крикнул Хьюго, чтобы тот принёс вина.

Вскоре перед ним стоял, по обыкновению, бокал вина. Он то поднимал его, отпивая маленький глоток, то ставил обратно, то смотрел в него, будто бокал – как минимум бездна. Хьюго стоял рядом, за спинкой его стула, и нетерпеливо вытягивал шею. Наконец, старик не выдержал:

– Ну?

Бронислав поднял руку в жесте, показывающем, что Хьюго нужно остановиться.

– Я расскажу, – пообещал дядя и, как бы извиняясь, добавил: – Мне просто нужно…

Хьюго понимающе кивнул. Они помолчали, пока Бронислав пил, и вдруг бокал громко стукнул о стол; Хьюго вздрогнул от неожиданности.

– Ч-чёрт, – это последнее слово, которое я ожидала услышать от своего дяди, но именно это он и сказал, сказал зло, шёпотом, – чёрт, ненавижу лисиц!

– Ну и денёк, да? – Хьюго сделал ещё одну неожиданную вещь – по-отечески похлопал Бронислава по плечу. – Ну, пойдём-пойдём.

Бронислав повиновался, позволив себя увести. На столе остался стоять недопитый бокал вина.

Я отправилась в свою комнату, и тут же, во всей одежде, легла на кровать. В голове моей было много чего непонятного. Как получилось так, что мой сон оказался реальностью? И почему он так заинтересовал Синтию? Почему важно, что у убийцы синие глаза?

Причём тут мой дядя? Почему полицейский сказал, что вопросов нет к дяде, разве они не собирались поговорить с остальными? Синтия соврала мне? Тогда почему заподозрили именно дядю Бронислава?

Что это за шум я слышала ночью?

И причём тут, в конце концов, лисьи следы? Лисицы? Почему дядя ненавидит лисиц?

Я не смогла найти ответа. Чем больше мой усталый мозг думал об этом, тем сильнее шевелилось во мне, словно змея, неприятное предчувствие. С тревогой на душе я закрыла глаза.

На удивление спокойно проспав весь оставшийся день, я проснулась под вечер. Было около девяти часов, а так как я ничего не ела, я решила, что надо бы поужинать, хоть уже и поздновато.

Милые леди не едят после шести вечера. Но я не милая – так где там моя еда?!

Я спустилась вниз и нашла Хьюго, который заботливо оставил мне еды. Хорошенько подкрепившись, я поблагодарила его и снова ушла в свою комнату.

Сев на кровати, я стала думать, чем мне заняться. Спать совсем не хотелось. Мой скучающий взгляд упал на большую картонную коробку, одиноко стоящую под письменным столом ещё с моего приезда. Мне тут же вспомнились рыжая Барбара Дефенди и широкоплечий добряк Марк Вунд. При мысли о них мне показалось, что откуда-то повеяло теплом и запахом яблочного пирога. Мои губы сами собой растянулись в улыбку и заныло плечо. Как мне повезло, что я встретила таких замечательных людей! Как жаль, что так быстро пришлось с ними расстаться…

С трудом вытащив увесистую коробку из-под стола, я поставила её посреди комнаты на пол, а сама села на колени рядом. Наследство было хорошо заклеено скотчем, и я, вспоров этот скотч канцелярским ножом, углубилась в изучение его содержимого.

Загадочная коробка, терпеливо ждавшая своего часа под столом, была заполнена только наполовину. Ума не приложу, почему она была такой тяжелой. Худой ежедневник, и набор шахмат – вот и всё, что там лежало. Выложив всё это на пол, я обнаружила ещё кое-что. На дне лежал толстый запечатанный конверт. Отложив его в сторону, я взяла в руки ежедневник. Он был не в лучшем состоянии: половины страниц не было вовсе, края обложки и листов были оборваны и измяты, надписи на обложке не разобрать. Я открыла ежедневник и увидела, что он весь заполнен вырезками из газет, только кое-где были небольшие надписи от синей ручкой. Я, щуря глаза, читала полустёртые печатные буквы и с трудом разбирала резкий острый почерк.

На вырезках были сообщения из разных газет, но содержание их было похоже. Оно было примерно таким: в таком-то городе пропадали люди. В один прекрасный вечер один человек вдруг уходил из дома, ничего никому не сказав. Просто вставал и уходил. Телефон, конечно же, был отключен или оставлен дома. Человек не возвращался. А через несколько дней его находили где-нибудь в глухом месте, лежащего в луже крови с перерезанным горлом. Улик было мало, либо не было вообще. Важные для дела материалы магическим образом терялись. Полиция и частные сыщики тщетно бились над раскрытием преступления, но ничего не могли поделать. Тайна оставалась тайной, и никто не понимал, отчего умирали жертвы. Не сумев найти ответа, дело закрывали. На вырезках были обведены даты. Даты то и дело повторялись, а сбоку часто были отмечены промежутки времени между случаями: «27 дней», «28 дней» или «29 дней». Интересная, конечно, закономерность, но зачем папе эти расчёты? Одна статья на вырезке называлась «Учёные выяснили, что смертность выше в полнолуние». Рядом с ней ничего не было написано, просто было рисунок улыбающегося лица. Папе это показалось смешным.

Ещё под газетными вырезками были написаны фамилии, иногда два-три слова и стоял крестик.

Зачем это папе? Подумала один раз и тут же принялась думать дальше…

Отец иногда исчезал довольно надолго. Как часто он уезжал? Если хорошо подумать, то раз в месяц. Это раз. Возвращался он уставший – это два. После его исчезновений к нам в дом наведывалась полиция. Это три.

Странные догадки рождались в моей голове, смутные, не успевшие ещё оформиться, но уже пугающие. Я встряхнула головой, пытаясь упорядочить их, и отложила ежедневник в сторону. Так я некоторое время сидела на полу неподвижно и думала, пока какое-то наваждение не заставило мой взгляд упасть на окно. «Надо бы проветрить», – решила я.

Решив так, я подошла к окну и открыла его. На меня повеяло ночным холодом. Уже давно стемнело, небо после дождя было чистым, и над парком уже висела луна.

Полюбовавшись немного, я положила руки на подоконник. В полнолуние смертность выше? Что ж, вчера было полнолуние, и девушка из деревни действительно умерла вчера. Она не просто умерла: на неё кто-то напал. Но разве это связано? Зачем мой папа отслеживал исчезновения людей в полнолуние? Всё это похоже на какую-то охоту за летающими тарелками.

Мне вдруг стало страшно. Как будто что-то большое, чёрное и безобразное медленно подбиралось ко мне.

Я резко захлопнула окно. Подождав несколько секунд, я поняла, что большое и безобразное не бросилось на меня, а значит, всё в порядке.

– Надо отдохнуть, – сказала я себе, сказала вслух, чтобы не было возможности возразить. Сказала так и залезла под одеяло.

***

– Не бойся темноты, бойся слабого света…

Опять этот звенящий, почти детский голосок в моей голове твердил в который раз одну и ту же фразу.

–…Он так и норовит обмануть тебя.

«Я уже слышала это», – подумала я в ответ.

–Не бойся темноты, бойся…

–Прекрати.

–…Слабый свет. Он так и норовит…

–Замолчи.

– Он обманет.

–Молчи!

– Не бойся…

–Заткнись!!! – закричала я и очнулась от собственного же выкрика.

Голосок рассыпался на весёлый простодушный смех, который очень скоро растаял эхом в дрожащей тишине.

Я открыла глаза, но результата это не принесло – кругом было темно. Холод пронизывал меня до дрожи. Мне неприятно пекло ключицу, как будто я обо что-то обожглась. Подняв руку, я нащупала на шее маленькую серебряную половинку монеты. Мои пальцы обожглись об него, это было похоже на то, если бы я коснулась горящей свечи. Вздрогнув от боли, я сдёрнула медальон с шеи и швырнула его куда-то в угол. Монетка жалобно звякнула где-то в темноте. Я еле поднялась. Что это было? Обморок? Я чувствовала себя ужасно. В этом замке спать невозможно! Нужно попытаться снова заснуть…

Какой странный сон! Как будто из-под земли под моими ногами раздаётся голос…

– Эй, есть кто-нибудь?! Вы слышите?!

Я опускаю голову и вижу под ногами… могилу. Она ещё совсем недавно закопана, земля ещё рыхлая.

– Помогите! – отчаянно кричит кто-то.

Я опускаюсь на колени и говорю:

– Я здесь! Что случилось?

– Я не знаю! – отвечает голос.– Я не знаю, это ошибка! Я не умер, я живой! Выпустите меня отсюда!

«Бедняга, его закопали!» – думаю я и говорю ему:

– Не бойтесь, я помогу!

– Поторопитесь, пожалуйста!!! – отчаянно просит голос.

И я начинаю горстями разгребать землю, но вскоре устаю, мои пальцы немеют, а до несчастного ещё далеко, и я понимаю, что одна не справлюсь.

– Держитесь! – говорю я. – Сейчас позову помощь!

И, не дождавшись ответа, я бегу куда-то сквозь белёсый туман, окутывающий всё вокруг, спотыкаюсь, и кричу, зову на помощь. Но вокруг ни одного человека, лишь одни могилы. Так я бегу, пока всё вокруг не забирает туман, и всё становится белым…

Я открыла глаза и оказалась в том состоянии, когда уже не спишь, но ещё не проснулся. Сон всё ещё окутывал меня, и я почти не отличала его от реальности. Вот снова из-под земли раздаются какие-то звуки… Нет, не из-под земли, а из-под пола. Это может быть, внизу ведь есть ещё один этаж. Как странно, пол в моей комнате движется! Нет, это не пол, это лишь одна плита…

Стоп.

Тут я, наконец, поняла, что происходит, проснулась окончательно и испуганно вздрогнула. Отверстие в полу всё увеличивалось, и вскоре открылся узкий проход. Оттуда ко мне в комнату поднимался кто-то очень тихий, я еле улавливала звук его шагов в кромешной тишине ночи. Вскоре над полом показалась его голова и плечи…

Я в панике смотрела на чёрное отверстие в полу. Что мне делать?

Пока я лихорадочно соображала, этот некто уже во весь рост поднялся над полом и теперь стоял посреди моей комнаты. Я закрыла глаза и притворилась, что сплю. Некто очень тихо – казалось, он даже не дышал, – прошёл к окну и сгрёб с пола ежедневник моего папы. Еле слышно зашуршали страницы. Как он вообще видит в этой темноте, что там написано? Расправившись с ежедневником, он положил его там же, где и взял. Затем некто заглянул в коробку… Я думаю, он смотрел на шахматы. Затем поднял с пола конверт, но, увидев, что он запечатан, решил не открывать. Я зажмурилась, не желая видеть, что может случиться дальше.

Но дальше он стал тихо спускаться вниз по ступеням. В тот момент, когда плита задвинулась на место, я поняла, что только что пережила что-то страшное.

Я спряталась под одеяло и дрожала там. Так я лежала, пока в один момент не почувствовала перемены и не осмелилась выглянуть из-под одеяла. Тогда-то я с радостью увидела, что темнота отступала.

В предутренних сумерках я вскочила с кровати и, взяв ещё одну часть «наследства» – неподписанный запечатанный конверт, – подошла к окну. Я чувствовала, что мне нужно срочно прочитать то, что там находится.

Разорвав конверт, я достала оттуда сложенные листы бумаги в клеточку. Развернув первый, я, щуря глаза, принялась читать…

« Ева, люди часто пишут то, чего не могут сказать вслух. Это удобно: письмо можно сжечь»…

Письмо от папы! Мило…

«Выходя из дома, я не знаю, вернусь ли я обратно, поэтому на случай, если не вернусь, я написал это письмо. Тебе нет смысла грустить по мне. Ты не грустишь? Что ж, это верно. Я и не заслужил»…

«Я вовсе не жизнерадостный человек, и, я думаю, ты поймёшь, почему, когда прочитаешь до конца.

Ты часто спрашивала меня, а я не отвечал. Я хотел ответить, но считал, что ещё слишком рано.

Теперь я беспокоюсь, чтобы не было поздно».

«Ничего себе заявление!» – подумала я и с ещё большим любопытством принялась читать дальше. Но отец не торопился выкладывать всё и сразу:

«Но обо всём по порядку.

О моей профессии.

Кем становятся приличные люди? Врачами, инженерами, поварами … Да кем угодно!

Ты будешь мною гордиться, когда узнаешь, что я стою на страже порядка и безопасности людей. Военный, полицейский? Нет, хуже.

Охотник на нечисть».

«Что?» – не поняла я.

«Я, честное слово, не вру и не выдумываю. Так вот, такая профессия существует. О ней знают очень немногие, потому что нельзя, чтобы люди знали о нас и о тех, с кем мы боремся. Почему? Всё просто: меньше знаешь – крепче спишь.

Те, кто, казалось, живут лишь в сказках, существуют на самом деле, а именно – вампиры, оборотни и привидения. И, если привидения почти безвредны, то с остальными дело обстоит хуже. Для выживания им нужна человеческая кровь. В полнолуния люди пропадают по всему миру, но никто не хочет признавать, что это так.

Но те, кто теряет любимого человека, не могут смириться с этим. Ведь это несправедливо, верно?

Вот тут-то и появляются охотники на нечисть (мне очень не нравится это название, правда, но это не я его придумал).

Так что я делаю? Я нахожу тварь и убиваю. Порой от одного идёт след к другим таким же, и, если я найду их, то всё возможное сделаю, чтобы они больше не выпили ни капли крови.

Грязная работа. Но кто-то же должен это делать. В мире полно неприятностей и кроме них. Чем меньше их ходит по земле, тем лучше».

От окна на меня потянуло холодом, и мурашки пробежали у меня по спине. «Ничего себе», – только и могла подумать я.

«Как видишь, я ненавижу их. Но я не столько переживаю за жертв, сколько за себя. Но ты сама рассуди – могу ли я иначе? Итак,

О твоей маме.

Её зовут Луиза Шери Патиенс. Сначала всё было… это было – лучше некуда!

Мне было семнадцать. Я играл на гитаре в подземном переходе, положив перед собой шляпу. Это было мой первый заработок. Конечно, можно было устроиться официантом или разносчиком пиццы, но это было не по мне. Итак, я приходил к одному и тому же месту, становился, и играл всё, что в голову взбредёт. Иногда прохожие кидали в шляпу деньги, и я был несколько разочарован, что денег обычно было очень мало (мне казалось, я играю лучше, чем меня оценивают). Но, в конце концов, меня всё же хорошо оценили.

Однажды вечером, собираясь уже уходить со своего места, я заметил девушку, которая остановилась в нескольких метрах от меня, прислонившись к стене. Люди шли и шли, а она стояла и смотрела на меня, и слушала, как я играю».

Тут я заметила, что улыбаюсь.

«Так, я решил поиграть ещё немного, раз у меня появился слушатель. Я подумал, что ей скоро это надоест и она уйдёт. Но прошло полчаса, прошёл час, а она всё не уходила. А я продолжал играть. Я уже очень устал, хотелось спать. Когда она, наконец, ушла, я отправился домой. Не знаю, что в тот вечер произошло, но, хоть и была уже и глубокая ночь, мир казался мне ярким. Вернувшись домой и получив взбучку от родителей за поздний приход, я лёг спать и уснул быстро и крепко.

Знаешь что? Следующим вечером она снова была там. Так же стояла и слушала. И я играл до последнего, пока она не ушла. Больше и ничего не было нужно. Так происходило каждый вечер в течение недели. От усердной игры на пальцах у меня появились мозоли, из-за которых играть стало не очень-то легко.

А однажды она пропала. Просто не пришла, и я стоял и дёргал струны, вытягивая шею и вглядываясь в прохожих. Я уже успел привыкнуть к ней. Более того – без неё никак нельзя влачить дальше своё существование. И я искал её взглядом, хоть и не отдавал себе отчёта в этом. Постояв полчаса, я ушёл домой, так ничего и не заработав.

В тот вечер была полная луна.

Но по привычке я вернулся на своё место следующим вечером. И это было более чем приятной неожиданностью, что она вернулась! Тогда мне в голову пришла мысль: а что если она исчезнет? Насовсем? Что тогда?. Мне было страшно думать, что тогда. И я видел один лишь выход, очень простой, но в то же время сложный. Надо поговорить с ней.

Это было чертовски трудно!

Ева, ты там смеёшься? Не надо смеяться, ни черта в этом смешного.»…

Отец как в воду глядел – я смеялась, хотя сама не понимала, от чего. Я стояла и хихикала, прикрыв рот рукой и чувствуя, как кровь приливает к моим щекам. Не ожидала я от Мэттью Дистурба такой откровенности.

«Ты что, давай? Или ты трус?!» – спрашивал я себя. Нет, я вовсе не трус, но я боюсь. И я всё не решался. Видишь ли, в общении я всегда был несколько туговат, особенно с девушками.

И вот в этот самый момент, когда она собиралась уже уходить, откуда-то взялась шумная, явно хорошо подвыпившая, компания. Четверо парней шли, смеялись и голосили что-то нечленораздельное. Наконец, они приблизились к девушке, сделав вид, что не замечают меня. Эй, детка, чего стоишь одна? Не хочешь прогуляться с нами? – спросил один из них. Моя слушательница вздрогнула, испуганно глядя на этих ребят. Она не успела ничего сказать, как тот, что задал ей этот вопрос, развернул её к себе и обнял одной рукой за плечи, а другой…

Впрочем, неважно, что он сделал, это был очень уж смелый жест. Сейчас ты опять посмеёшься, но я, увидев подобное, жутко разозлился. Да, мы не были с ней знакомы, я даже не знал, как её зовут, но не важно. Это Я играл ей уже вторую неделю, он не имел права её трогать, и я был взбешён! Извини, приятель, но она со мной! – я бы никогда не сделал такого заявления, не находись я в таком состоянии.

Девушка бросила на меня немного удивлённый взгляд и ответила: Да, он со мной!

Парень нехотя разнял руки, и она поспешила скрыться где-то у меня за спиной.

После этого я развернулся, собираясь уходить, но меня окликнули. Я обернулся. Зря я это сделал. Я обернулся и тут – БАЦ! – мне заехали кулаком в челюсть, да так, что мои зубы клацнули, прокусив губу, из которой тут же пошла кровь. И тут я взбесился хуже прежнего. Я посмотрел на этого парня, и понял, что сейчас испепелю его и развею по ветру!

Дальше всё было как в тумане. Никогда не умел драться, а тут во мне прямо проснулся скрытый талант. Я сбил противника с ног. Трое его приятелей кинулись поднимать его, что спасло меня от продолжения драки, которую я, сдаётся мне, проиграл бы. Поэтому, воспользовавшись моментом, я поспешил к выходу из подземки. Притаившись у стены, девушка наблюдала за происходящим и, когда увидела моё спешное тактическое отступление, поспешила за мной. Я схватил гитару, и мы побежали прочь.

Обнаружив, что погони нет, мы остановились. Тут я решил, что сейчас, когда я так героически получил по башке ради неё, самое время заговорить. Всё в порядке? – спросил я.

О, этот момент, когда должно или свершиться чудо, или весь мир сгорит в огне!

Мир, как видишь, всё ещё жив. Я тогда не догадался, что она только этого и ждала.

Да, отлично, спасибо, – сказала она и воскликнула: – Да ты же весь в крови!

Я подумал, что она боится крови, и принялся её успокаивать, что мол, всё в порядке, мне совсем не больно.

Не желая меня слушать, и протянула мне белый носовой платок.

Я послушно вытерся и, не зная, куда деть платок, положил его в карман. Это только потом я понял, как стойко она держалась – иногда вампир даже от самого слабого запаха крови перестаёт контролировать себя.

«Ты возвращаешься домой так поздно, не боишься?» – спросил я у неё. Нашёл, что спрашивать!

«А ты?» – с улыбкой спросила она в ответ.

Ну а я что? Я, конечно же, не боюсь, что вы, я же, если будет десять на одного, всех их голыми руками, я же… Можно, я тебя немного провожу? Пожалуйста. Нам не по пути? Ерунда, ерунда, я пройдусь. Конечно, мне не холодно, я же в куртке. А тебе не холодно, дать тебе куртку? Нет? Ах, ну что ж… Меня зовут Мэтт.

Она представилась как просто Шери. Шери – это так коротко и ясно, не то, что Луиза.

Проводить её до самого дома было никак нельзя. Я так и не узнал, что она живёт в настоящем замке далеко отсюда …

Знаешь, ты ведь можешь никогда не увидеть свою маму. Это плохо, когда ребёнок не видит маму. Постарайся хотя бы представить её. Она была высокой, тёмноволосой и с зелёными-зелёными глазами, как все Патиенсы. А ещё она была такая бледная, почти прозрачная, как призрак, так что я всё боялся, что она вдруг возьмёт и растает в воздухе»

Я чувствовала, как ко мне на лицо лезет улыбка, а глаза начинает щипать. Что должно твориться в сердце человека, чтобы он так упорно делал вид, будто этого сердца и вовсе нет?

«Короче, красивая она была. И очень тихая. Тихо разговаривала, тихо смеялась, шаги у неё тоже были очень тихими. Я рядом с ней чувствовал себя диким пещерным человеком, а потому тоже пытался говорить тише.

Вскоре мой скромный заработок был заброшен. Я тогда на что-то копил… На что? Не помню уже. Меня вообще мало что стало интересовать. Учёба? К чёрту учёбу. Сборная по баскетболу? А что, без меня никак? Родители недовольны? Покричат, да успокоятся. Друг позвал на день рождения? Извини, приятель, я занят, зайду попозже. Родственники приехали? Ну и какого чёрта им тут надо? Учителя жалуются? Господи, да кого это вообще волнует!

Окно стало моим единственным входом в свой же дом, вечерами я только и делал, что играл на гитаре, днём я отсыпался и для виду шёл в школу, ничего там, по сути, не делал. А ночью я шёл к подземному переходу, к известному только нам обоим месту. И мы шли куда-нибудь, без цели, просто бродили по улицам, разговаривали, часто она просила сыграть для неё, и я играл. Я горланил песни на всю улицу, будил людей. Старался. Пару раз на меня выливали из окон вёдра холодной воды, но меня это не останавливало. Шери нравилось, как я пою, и пусть весь мир отсыпается днём.

Встречаться после наступления темноты – почему? Я не задавал себе такого вопроса, хотя должен был. На все предложения встретиться днём Шери находила отговорку, только если не шёл дождь.

Она очень мало рассказывала о себе. Вернее, она не рассказывала того, что обычно люди предпочитают узнать сразу… Это было не важно. Я знал все её любимые книги и фильмы, её любимые места в городе, любимые цвета , знал, что она любит играть в шахматы и есть яблоки. За несколько недель мы узнали друг друга до мелочей. Я чувствовал, что знаю её чуть дольше, чем целую вечность.

При этом мы оба стеснялись даже дотронуться друг до друга.

Ева, ты опять там смеёшься?».

Да, я смеялась теперь уже почти в голос, хотя и не понимала толком, что в этом было такого смешного. Наверное, сам факт присутствия моего отца в подобной истории.

«Однако, не смотря на то, что всё, вроде бы, было хорошо, внутри меня жило какое-то неясное сомнение. Шери была странная, очень странная.

У меня было чувство, что она чего-то недоговаривает, пытается скрыть.

Все сомнения исчезли в один прекрасный вечер. Сначала он был таким же, как и все другие до этого. Но меня почему-то подбило спросить Шери, зачем она пришла тогда, в первый раз, в тот подземный переход. Знаешь, на самом деле выглянуло солнце – и она пряталась. Но тогда она овтетила так:

«Я шла куда-то, уже не помню, услышала музыку… Решила послушать. Вот и слушаю. «И что?», – не понял я. «А что, что-то должно быть ещё? Какой же ты… Тупой!». Это был единственный раз, когда она сказала что-то громко. И отвесила мне хороший такой подзатыльник. А потом было хуже – она меня поцеловала. Никогда такого ещё со мной не случалось, и меня и это немало озадачило. Потом она как будто испугалась и убежала, а я стоял как столб, ничего не мог сделать ещё минут пять.

Длинно я пишу, верно? Так надо, поверь. Должен же я хоть раз кому-то рассказать!

На следующий день родители сказали мне, что уедут на две недели. Спросонья я не сразу осознал суть этой фразы, а потом вник! Как только они уехали, я взялся за колоссальную работу. Я жил на чердаке родительского дома, это даже не было комнатой. Это была берлога, которую стоило сделать хоть немного не такой дикой… Сколько я в тот день неожиданных открытий сделал, открыв все ящики, шкаф и отодвинув кровать! Потом я нашёл самую чистую майку, которая у меня только могла быть. Я, кажется, даже помыл голову… Потом на все деньги, которые родители оставили мне, я купил яблок, печенья и много чего ещё. После всех проделанных подвигов я лёг отдыхать, ожидая ночи.

Мы встретились как обычно. Прошлись по городу полчаса, а потом я сказал, что мол, предки свалили, не зайдёшь ли ты? А ещё у меня есть пара фильмов, которые мы могли бы посмотреть…

Я мог бы, конечно, провести её в дом через дверь, но я не помнил, что это такое. Помяни моё слово, если ты тайно пробираешься с кем-то по дереву в окно, хотя у тебя есть дверь и ключи от неё – это любовь.

Поставили чайник, открыли коробки с печеньем, на весь дом разносился божественный запах поп-корна… Не успев начать смотреть фильм, мы уже съели большую часть того, что было. Около трёх часов ночи мы закончили смотреть кино и, после небольшой инсценировки со швабрами вместо мечей, я понял, что здорово устал за день. Я сел на кровать, Шери села рядом.

У неё были холодные руки, всегда. Я тогда подумал, это от плохого кровообращения. Не знаю, как так получилось, что я сидел и держал её руки в своих. Я до сих пор не понимаю, как это случилось.

Дальше я тебе ничего не расскажу. Тебе всё же, ещё не так много лет.

Когда я проснулся под утро, её уже не было. Было надкушенное яблоко на столе и приоткрытое окно. Шери ушла так же, как и вошла. Мне тогда было удивительно, что она так незаметно скрылась, не разбудив меня, вчера, когда мы поднимались, она так неуклюже карабкалась, а тут…

Я закрыл окно, мне стало холодно.

А тем же вечером она уже сама пришла под моё окно. В руках у неё были характерной формы коробки. Это что? – спросил я.

Это, – торжественно заявила Шери, – самая лучшая в мире пицца!!!

–Но, – несмело заметил я, – но я не люблю пиццу…

И тут она посмотрела на меня как на полного идиота.

Худые девочки мало едят – неправда. Увидишь худую – не верь глазам своим, она ест в два раза больше, чем толстые девочки, мальчики и все люди вообще. По крайней мере, так было с Шери. За час пяти огромных пицц – как и не бывало.

Вампиры в том возрасте, когда уже умеют перевоплощаться, но ещё не полностью перешли на кровь – очень прожорливы. Я тогда этого не знал.

Неделю Шери навещала меня, и это были лучшие вечера моей жизни. Не было «меня» и не было «её», были «мы». И Мы были счастливы, Нам было хорошо.

А затем она пропала.

Исчезла, и всё тут.

Следующую неделю, которую я провёл на голодном пайке и яблоках из-за отсутствия денег. Кажется, я тогда похудел, но это было не важно. Я не видел Шери. Приходил к нашему переходу, бродил там порой до утра, искал её, но не мог найти. Я чувствовал недоброе.

И вот, был последний день до приезда родителей. Они должны были вернуться рано утром, так что я решил сделать вид, будто я приличный человек и лечь спать, чтобы утром встретить их.

Но посреди ночи меня вдруг будто кто-то тронул за плечо. Я открыл глаза и увидел Шери. Я сначала подумал, что сплю. Я обрадовался, стал спрашивать, что она тут делает, но она прервала меня. Она была чем-то очень напугана. Шери сказала, что я в опасности, и я ничего не понимал, пока окно в мою комнату с грохотом не вылетело. Тогда я, наконец, проснулся и вскочил с кровати. Тогда я впервые увидел вампира. Поверь, это отвратительные создания, от одного взгляда на них я тогда чуть не упал. Не стану описывать облик вампира здесь, я думаю, ты узнаешь его, если увидишь. Тогда вампиров было трое. Я стоял, словно остолбеневший, а они тем временем остановились и приняли человеческое обличье.

Я не различал их лиц в темноте, но они меня видели отлично. «Убейте», – коротко сказал один из них, и двое других двинулись ко мне. Я был так шокирован, что и не сразу сообразил, что надо защищаться, а когда сообразил, было уже поздно. Меня швырнули, словно куклу, об пол. Но тут вмешалась Шери. Она оттолкнула их от меня, и встала между ними и мной. Её облик стал изменяться на вампирский. Она стояла, тихая изящная девочка, оскалив острые белые зубы, против троих и рычала на них, словно дикий зверь. Я лежал на полу и только смотрел.

Но ей не хватило сил. «Беги!» – успела крикнуть она мне, и я понял, что это действительно дельный совет. Я вскочил и понёсся прочь, но было бесполезно. Меня нагнали, когда я уже перемахнул через забор, окружавший наш дом. Я обернулся всего лишь на секунду, и тогда как будто чёрная тень упала на меня сверху, пригвоздила к земле и впилась в шею. Я почти сразу отключился.

Меня оставили лежать на земле, в тот момент я решил, что, наверное, это конец…

Потом темнота меня проглотила.

Проснулся я от неприятного запаха. Приоткрыв глаза, я увидел слепяще-белый потолок. Вскоре я узнал его, запах больницы, белые потолки. Я даже сначала подумал, что снова болею, но потом… Потом я всё вспомнил. С криком я резко сел на кровати, но тут же медсестра уложила меня обратно. Позже мне объяснили, что случилось. Мои родители вернулись как раз в тот момент, когда меня заносили в машину скорой. Кто вызвал её – этого никто не знает (но я-то знаю, что это была Шери!). Хорошенькое дело – возвращаются родители, я лежу при смерти! Так я лежал без чувств больше недели. Моё спасение приурочили к чуду: я потерял много крови, думали, я умру. Чуть не умер – вот во что мне обошлось знакомство с роднёй моей девушки. Прошло довольно много времени, пока я поправился, всё это время я пролежал в кровати, слишком слабый даже для того, чтобы подняться. За это время я много мыслей передумал, а от мыслей люди веселее не становятся. Я никому не мог рассказать о том, что произошло, я выдумал какую-то историю про маньяка с ножом, который ворвался в дом. До этого письма всё было тайной.

Выйдя из больницы, я не знал, что мне делать. Я хотел найти Шери, но как? Где она могла оказаться теперь – я понятия не имел. Я встретил её случайно на улице. Она тоже заметила меня и поспешила скрыться в каком-то невзрачном домишке. Я подбежал к двери, стал стучать. Никто не открыл. Но я запомнил улицу и номер дома, и следующим вечером вернулся туда. Около часа я стоял под дверью, ходил вокруг дома, заглядывал в окна, но дом оставался безмолвным. Я решил уже, что мне показалось, что в этом доме никто не живёт. Как вдруг дверь открыласьь. На пороге стояла Шери. «Заходи», – произнесла она, глядя в пол. Я вошёл, она заперла дверь и провела меня в свою комнату, а точнее чердак, который был ещё похуже моего. Но это всё, на что у неё хватало денег. Она очень изменилась, пока я её не видел. Она стала ещё тоньше, ещё прозрачнее. Мы молчали – холод пробежал между нами, мы уже не могли говорить так, как раньше. «Ну как ты?» – спросила она. «Ничего. Жив, как видишь», – я пытался ответить шутливо, но слова застревали у меня в горле, и получился укор вместо шутки. Тогда Шери посмотрела мне в лицо и разрыдалась. Она вся дрожала, я пытался успокоить её, но она вцепилась в меня и плакала, пытаясь что-то объяснить. Постепенно я смог понять суть. Она говорила, что виновата передо мной, что ей нельзя было любить меня. Ей нельзя было, она знала об этом, но ничего не могла с собой поделать. Шери была вампиром, им нельзя иметь никаких связей с людьми. Она сказала, что хотела бросить меня, чтобы не подвергать опасности, но не сумела. Шери собиралась сохранить всё в тайне, но случилось то, чего было не скрыть. Она была беременна.

За это меня и решили убить, а её – выгнать из семьи. Теперь нужно решать, что делать, но никто из нас не мог ничего сообразить. Шери сидела в оцепенении, а я… Я был настолько потрясён. А потому я оставил её, обещая зайти завтра, когда я, может быть, всё обдумаю. Шери только покачала головой.

Хорошо, что я встретился с тем, кто помог мне принять решение.

Не успев пройти и пяти шагов от дома, я почувствовал на своём плече чью-то руку. Я обернулся, готовясь защищаться, но незнакомый голос остановил меня. Не бойся. Надо поговорить.

Я немного успокоился.

Это был её брат, Бронислав. Он всё знал и рассказал мне подробнее, что случилось у них в семье. Их было двое: Шери и старший брат. Он помогал скрывать её секреты и выгораживал перед старшими. Когда открылась правда об её отношениях со мной, он тоже поругался со всеми. Дошло до того, что их обоих лишили наследства, а Шери и вовсе выгнали. Меня же, как виновника всей этой истории, решено было просто убить.

Живучий оказался, – похвалил я себя.

Я рад, что ты всё же жив, – признался Бронислав. Затем он стал просить меня не бросать Шери в этом состоянии: она чувствовала себя ужасно, денег у них едва хватало, а ещё скоро должен был появиться малыш. Мне тоже было тяжело, но я не чувствовал, что у меня есть право отказать. Это значило бы бежать с позором. И я сказал: Я сделаю всё, что смогу. Обещаю.

Мой новый знакомый улыбнулся, и мы пожали друг другу руки. После этого я обязан был держать обещание и помогать Шери.

А потом родилась ты»

В комнате заметно посветлело, читать стало легче. Я стояла, прижавшись к стене, и дрожала. Я ещё никогда не была настолько потрясена. Мне хотелось бросить письмо, упасть на кровать, заснуть… А потом проснуться и увидеть, что всё это – лишь сон, что не никакого письма, что я лежу в своей комнате, а рядом звенит будильник в школу… Но это было невозможно. Вздохнув и походив немного по комнате, чтобы успокоиться, я решила дочитать до конца – немного осталось.

«О тебе.

Ты – наполовину вампир, наполовину человек. Естественно, такой ребёнок обычным быть не может. Когда ты родилась, Шери была на грани того, чтобы, как я и боялся, раствориться в воздухе. Некоторое время мы так и жили вчетвером: ты, Шери, Бронислав и я, и по очереди присматривали за тобой. Ещё был хороший врач, знакомый Бронислава, который помогал нам (к сожалению, забыл его имя). Когда ты подросла настолько, чтобы не зависеть от мамы, тебя забрал именно я, потому что среди людей в тебе могла больше развиться человеческая сторона. По крайней мере, на это я надеялся.

Мне исполнилось восемнадцать, а у меня уже был ребёнок. Школу я так и не закончил. Что делать? Я не знал. До сих пор не знаю. Не хотелось жить и вовсе. Но у меня была ты.

Мне пришлось искать нормальную работу, и я перепробовал их с десяток. Охотники на нечисть сами вышли на меня: нечасто увидишь выжившую жертву. Я тогда поступил работать в бар: помогал и на ходу учился мешать коктейли, чтобы стать барменом и зарабатывать больше. У меня тогда ещё свежими были шрамы на шее (они у меня есть и до сих пор). Охотники объяснили мне проблему с вампирами. Мне было необходимо узнать как можно больше, а эти ребята много знали, и я постепенно вливался в их компанию (это было легко: среди охотников очень мало не травмированных людей). Всё можно пережить, всё когда-нибудь изменится, но неминуемо изменишься и ты.

Меня пугало в тебе то, что ты очень похожа на маму. Я хотел бы любить тебя. Но каждый раз я подмечал в тебе её черты. Если быть честным, я тебя боялся. Ты была для меня непонятным существом. Я видел, что другие дети тебя сторонятся… Чем больше ты росла, тем больше я видел, что нельзя оградить тебя от твоей собственной сути.

Тебе скоро 14, в это время обычно дети вампиров впервые меняют облик, после чего считаются взрослыми. Не факт, что с тобой тоже это произойдёт, но ты должна быть начеку.

Я не знаю, где ты сейчас, читая это письмо. Я также не знаю, где я. Но я хочу сказать, чтобы ты не связывалась с Патиенсами. Я уверен: попытаются убить. Если я не смогу тебе помочь, ты должна помочь себе сама, Ева. Даже если они будут относиться к тебе доброжелательно – не верь им.

Я могу посоветовать тебе носить с собой какой-нибудь серебряный предмет. Вампиров обжигает серебро, а ещё открытое пламя, сильно концентрированная кислота/щёлочь. Ещё: на чердаке в нашем доме есть склад оружия, которое я использую на охоте. Но сама ты его не откроешь. Если меня не будет рядом, ты должна найти адвоката Барбару Дефенди. Она защищала меня много лет, и я ей доверяю. У неё есть ключ от всего.

Теперь, ты знаешь всё, что должна. Действуй.

Мэттью Дистурб

Твой папа.

P.S. Прости, что плохо обходился с тобой. Иногда я себя плохо контролирую, и мне очень стыдно.

P.S. -2: Ты меня ненавидишь – я знаю. Я всё равно люблю тебя»

Итак, я осталась у Вэнов. Гарт оказался почти не против, хотя особенно со мной не разговаривал. К счастью, его почти не было дома, и мы с Синтией неплохо проводили время. У неё оказалась большая творческая мастерская в гараже, и чем мы только ни занимались: собирали в поле травы и делали гербарий, или занимались живописью, или даже лепили из глины (у Синтии был гончарный круг). Синтия ещё умела вышивать и вязать, но к этим занятиям у меня не оказалось склонности. Зато я могла много рисовать.

– Это он, – сказала я, показывая Синтии блокнот. – Мой друг из снов.

– Странник? – с любопытством спросила она.

– Ага, он. Вернее… оно? Я не знаю: это мужчина или женщина…

Странника было сложно изображать: иногда я вообще не видела его, а только слышала, а если он и появлялся, то держался самого тёмного угла. Что я могла точно сказать, так это то, что он был такой высокий и тонкий, и руки у него были немного длинноваты. Ещё у него было что-то вроде плаща, и густые длинные волосы. Иногда можно было увидеть его белые пальцы и длинные ступни, потому что он обычно был босиком. Странник перемещался вопреки законам физики, иногда сидя в углу под потолком, или шагая по стене, либо отдыхая вверх ногами. А ещё у него были яркие глаза, которые блестели в темноте, как два изумруда.

Такой он и получился на рисунке, правда, не очень симпатичный: весь чёрный, да на лице ничего нет, кроме глаз. Но я его точно не боялась, напротив, с ним было очень спокойно.

– Иногда мне не хочется выходить из лабиринта, потому что я знаю, что, как только выйду, он исчезнет.

– Пригласи его на встречу вне лабиринта.

– Ты думаешь, он придёт?

– Почему нет?

Одно занятие перетекало в другое, и я даже не замечала. В какой-то момент мы переходили на кухню и там разворачивался не менее творческий процесс готовки пищи. У Синтии были какие-то невероятные горшочки, ложечки и баночки с разноцветными пахучими специями. Несмотря на некоторую хаотичность нашей работы, мы всегда успевали приготовить ужин и убрать кухню до того, как Гарт приходил с работы.

Синтия всегда была рада его видеть. Он переодевался, умывался, и мы садились за стол. Кот Винстон, который нетерпеливо крутился под ногами в процессе готовки, получал свою порцию и тоже отужинал с нами. Ели мы обычно в молчании (потому что все оказывались голодными к концу дня), зато потом мы перемещались в гостиную пить чай, и Синтия спрашивала Гарта, как прошёл его день. Он любил рассказать о работе. Так я выяснила, что не просто лечит зубы: он был стоматологом-хирургом и делал много удивительных вещей. Сначала мне было непонятно, почему я слушаю о переломах челюстей и зубных протезах за чаем с печеньками, но Гарт так оживлялся, рассказывая о своих трудностях, что мне постепенно стало становиться интересно. Иногда я не понимала, о чём он говорит, и я задавала вопросы. Тогда Гарту было не лень встать и достать из стеклянного шкафа справочник по анатомии, чтобы показать мне всё наглядно. Синтия только сидела и наблюдала за нашими изысканиями, когда Гарт объяснял мне, как они восстанавливали разбитые челюсти пациенту, попавшему в аварию.

Мне кажется, Синтия улыбалась как-то по-особому.

Вечером я не хотела идти спать, но Гарту нужно было рано вставать на работу, и все обитатели дома подчинялись его расписанию. Я спала всё в той же комнатке для гостей. Винстон приходил ко мне, когда я собиралась ложиться в кровать, и запрыгивал со мной. Кот позволял погладить его великолепную шерсть, а Синтия заходила и выключала мне свет. Она прикрывала дверь, оставляя небольшую щёлку, чтобы кот мог выйти, если ему захочется. Иногда Синтия приходила посмотреть, уснула ли я. Однажды я увидела рядом с ней Гарта.

– Ты такая заботливая, – заметил он, а затем спросил: – Почему у нас нет ребёнка?

Она в ответ неопределённо пожала плечами. Гарт взял Синтию за руку.

– У тебя бы отлично получилось.

– Наверное…

Они обнялись и ещё немного постояли в полумраке.

– Пойдём, уже поздно, – шепнула Синтия и на цыпочках увела мужа в спальню.

То ли холодные осенние дожди с моря меня проняли, то ли слишком много переживаний свалилось на мою голову, но я заболела. С утра ещё было ничего, только голова болела, а к вечеру у меня поднялась температура, и стало ломить всё тело. Синтия уложила меня в кровать и дала какой-то магический пахучий отвар. Даже с моим заложенным носом я чувствовала аромат трав. Я потихоньку пила отвар и пыталась читать книгу, но в голове у меня гудело, и буквы расплывались перед глазами. Когда вернулся Гарт, я траурно вручила ему градусник.

– Ого, да ты горишь! – был его диагноз, и Гарт тут же подмигнул мне: – У вампиров такого не бывает.

– Хоть что-то, – буркнула я и закашлялась.

Синтия вошла к нам в комнату с телефоном в руках.

– Повиси, – попросила она собеседника на другом конце линии и, прикрыв трубку рукой, сообщила: – Это Барбара, она может приехать завтра, но, раз ты болеешь, я, наверное, скажу, что не надо ехать…

Барбара Дефенди! Как давно я хотела с ней увидеться!

– Нет-нет, пусть приедет! – запротестовала я, и мой голос захрипел.

Синтия вопросительно посмотрела на Гарта. Тот пожал плечами:

– Если не боится заразы…

Барбара не боялась заразы, и согласилась приехать. Зная об этом, мне стало легче переносить мои страдания. Приняв лекарства – природные и аптечные – и прополоскав горло, я заснула целительным сном. Синтия разбудила меня утром. Открыв глаза, я поняла, что мне уже гораздо лучше: жара не было, тело стало лёгким, и только опухший нос напоминал о простуде.

– Я пойду встречу Барбару на станции, – сказала Синтия. Она уже была одета, чтобы выходить.

– Я с тобой! – хотела воскликнуть я, но мой голос предательски просел, и я закашлялась.

– Лежи-лежи, а то тебя продует и станет хуже, – остановила Синтия. – Мы скоро вернёмся.

– Ладно, куда я денусь, – я развела руками и набросила одеяло на голову.

Когда Синтия ушла, я обнаружила, что было очень тихо: я осталась дома одна. Уже снова накрапывал дождь, но у меня было тепло, и на помощь пришёл кот Винстон, так что мне было с кем пообщаться. Итак, я сидела на кровати и гладила кота. Дождь забирал всё сильней, и вскоре вода уже лилась во всю, а ветер раскачивал ветки клёна под моим окном. Наверное, я рано радовалась и у меня снова поднималась температура: становилось жарко. Я знала, что вредно видеть с открытым окном, когда болеешь, но всё же решилась открыть форточку. Грохот дождя стал ещё громче: надо же, за окном нельзя было ничего разглядеть в этом ливне! Я отошла подальше от окна и наблюдала дождь с безопасного расстояния. Винстон пришёл мне под ноги, и я присела к нему на пол.

«Хрясь!» – я вздрогнула от звука и обернулась. Кажется, это сломалась ветка у клёна.

– Ну ничего себе ветер… – пробормотала я, как вдруг Винстон подскочил, выгнул спину и зашипел.

– Ты чего? – удивилась я, стараясь снова приласкать кота, но он вырвался у меня из рук и побежал прочь из комнаты.

– Ну стой, ты куда?!

– Умный котик, – едва слышно проговорил чей-то незнакомый голос.

Я резко обернулась и увидела в окне, что на ветке дерева кто-то был. Больше ничего не удалось разобрать: послышался щелчок, и что-то больно кольнуло меня в шею. От укола холодная волна оцепенения разошлась по моему телу, и я провалилась в темноту.

***

Я проснулась, лёжа на холодном бетонном полу. Было холодно и темно. Вдобавок ко всему я почти не чувствовала своей шеи, на её месте будто был кусок льда, и прикосновения моих пальцев неприятно жгли её. В ушах страшно звенело.

Поднявшись на ноги, я огляделась вокруг.

Я была в просторной тёмной комнате, в воздухе ощущалось сразу два характерных запаха: запах животных, как в зоопарке, и запах лекарств, как в больнице. Где-то совсем близко от меня, в темноте раздавались тихие звуки, будто стены говорили. Я сделала несколько шагов к стене, вслушиваясь, и вдруг испугано замерла. Из темноты на меня любопытно смотрели два круглых маленьких медово-жёлтых глаза.

Я подождала, пока мои глаза привыкнут к темноте, подошла поближе, и, вглядевшись лучше, увидела, что на меня смотрит маленькая обезьянка с золотистой шёрсткой. Она сидела в тесной клетке из толстой проволоки, которая была как-то прикреплена к стене на уровне моей головы. Я протянула к клетке руку, и обезьянка испуганно отпрыгнула прочь. От её движений клетка зачалась, и я испугалась, что она упадёт, поэтому остановила клетку рукой. Обезьянка удивлённо ойкнула, подобралась к самому краю своего жилища, и протянула ко мне лапку. Я тоже протянула ей руку, и её маленькая чёрная ладошка обвилась вокруг моей. Обезьянка осторожно сжимала и разжимала пальцы, поворачивала мою руку. Она выглядела такой удручённой и растерянной, что я невольно засмеялась. От моего смеха, обезьянка вскрикнула и закрыла мордочку ладонями.

Её вскрик разбудил кого-то под потолком, тот заухал и захлопал крыльями, осыпав меня перьями, потом кто-то ещё пронзительно запищал, замяукал, внизу у пола залаяли и зашипели и заплескались….

Все стены до потолка были завешены клетками с самыми разными зверями и птицами, на полу стояли террариумы со змеями и ящерицами, и всё это, разбуженное мной, разом так зашумело, что у меня гудело в ушах.

Я побежала прочь, от этого шума, и вскоре нашла выход из комнаты. Это была не дверь, и даже не штора, а просто низкий проём, занавешенный какой-то серовато-белой грубой тканью, на которой был выткан сложный узор. Я присмотрелась. «За этой занавесью начинается сон», – гласила вытканная надпись. Я отодвинула эту занавесь, но только я двинулась вперёд…

Темнота. Как будто на мою голову набросили мешок.

Проснулась я всё в той же комнате, лёжа на полу у выхода. Голова у меня болела пуще прежнего. В комнате стояла полнейшая тишина. Приподняв голову, я увидела, что звери и птицы мирно спят по своим клеткам, как ни в чём не бывало. То есть, если накинуть на кого-то эту странную тряпку, то этот кто-то тут же уснёт? Интересный артефакт…

Не успела я подняться, как за занавесью послышались шаги. Я на четвереньках отползла от прохода, и притворилась, что сплю. Шаги всё приближались. Они остановились перед занавесью, послышался тихий шёпот, после чего занавесь колыхнулась, и в комнату вошёл человек.

– Ну, чего раскричались? – спросил мужской грубый голос.

Я лежала на полу, чуть приоткрыв один глаз, и видела только его ноги в чёрных блестящих ботинках и длинных брюках. Он медленно прошёлся кругом по комнате, но около меня остановился. Довольно грубо ткнув меня носком ботинка в бок, и не получив в ответ никакой реакции, человек просто переступил через меня, отодвинул занавесь и вышел. Почему на него не подействовала сонная магия? Я ухитрилась быстро выскользнуть вслед за ним, пока покров не упал на комнату снова.

Я оказалась в тёмном коридоре. Кругом было много дверей, все они были закрыты, но из-за них исходил свет. Я подошла к первой попавшейся двери, и открыла её.

Дневной свет с непривычки слепил меня, и я, щурясь, остановилась на пороге. Комната была хорошо освещена, покрашена в белый, белыми были и столы, и шкафы, а на столах были какие-то приборы. Один из столов был занят кофейником и чашками, а за столом сидели три женщины в белых халатах, разговаривали и пили кофе, оставив свою работу. Запах их напитка, запах чернил и гари странно смешались, и у меня свело.

Увидев меня, женщины замолчали и удивлённо посмотрели на меня.

– Это ещё кто? – спросила одна из них.

– Это та девочка… – ответила ей другая.

– Леон растяпа!

–Вообще этот мальчишка очень распустился в последнее время…

–Тише! Он же может услышать!

– Давайте просто запрём её сами, а?

Кажется, дело плохо.

Вряд ли эти женщины объяснят мне, что происходит. «Ну нет, просто так вы меня не запрёте!» – подумала я, развернулась и побежала прочь по тёмному коридору.

– Эй, стой! – послышалось вслед, но я только ускорила бег.

Я не понимала, куда я бегу. Бег, движение, разгоняло кровь по онемевшему от холода телу, кружилась голова, и становилось жарко. Я бы обязательно столкнулась с кем-нибудь, и тогда бы меня непременно поймали, но коридоры были пусты. Однако погоня не отставала. Надо отдать им должное, для дамочек на каблуках ив юбках, они очень неплохо бегали.

Но я, босиком и в своей просторной пижаме, быстрее.

Коридоры, лестницы, двери, множество комнат, рисунки и карты на стенах, какие-то пыльные шкафы с книгами, блестящие белые лабораторные столы, приборы… Всё проносилось мимо, всё было одинаково. Вскоре я почувствовала, что устаю, и скоро не смогу бежать, а шаги позади всё не стихали. Мне нужно было срочно куда-то спрятаться и перевести дух. В тот самый момент, когда я это поняла, позади раздались крики женщин:

– Леон, Леон! Она убежала!

– Далеко не убежит! – ответил им грубый мужской голос, тот самый, который я слышала в зверинце.

«Убежит», – мысленно возразила я ему. Завернув за угол, я увидела металлическую дверь, а рядом с дверью, на крючке, висел ключ. Я, не раздумывая, схватила ключ, открыла тяжёлую дверь, и, юркнув в комнату, быстро заперлась. Прислонившись к холодной двери спиной, я села на пол, тяжело дыша. Я услышала, как за дверью мужской голос громко выругался, потом что-то тяжёлое ударилось в дверь.

– Вот чёрт! Придётся искать запасные…

После этого послышались удаляющиеся шаги.

Я тихонько хихикнула, злорадствуя.

Вдруг что-то в полумраке комнаты громко охнуло, и я вскочила на ноги, готовая снова бежать. В комнате стояли кушетки, а на кушетках – нечто, укрытое белыми простынями. Из-под простыней тянулись тонкие провода и трубки к каким-то приборам на полу, которые издавали умиротворяющий гул. Я прошла между кушетками вглубь комнаты, и ещё раз услышала, как что-то громко вздыхает. Обернувшись, я увидела на кушетке человека, а точнее то, что когда-то было человеком. Его бритая налысо голова и лицо были ещё белее, чем простыня, щёки впали, а большие водянистые глаза с бессмысленным выражением уставились на меня. Я вскрикнула и испуганно отпрянула, но существо не пошевелилось. Какое-то время я стояла и смотрела на него в оцепенении, но оно никак не реагировало, только шумно дышало. На него было больно смотреть – как будто из него достали все жизненные силы, но он каким-то страшным образом не умирал… Вряд ли он сможет подняться и как-то навредить мне. Наконец, я нашла в себе силы отвернуться, и поискать выход. Мне тут ужасно не нравилось, и чем скорее выберусь отсюда – тем лучше.

Я обошла комнату кругом, шаря руками по стенам, но стены были гладкими – ни одного окна, ни одной двери, кроме той, через которую я вошла. Иногда я оборачивалась, и видела, как блестят в темноте бессмысленные большие глаза, следя за мной. Мне становилось всё страшнее. А когда по коридору за дверью послышались шаги, меня охватила паника. Мне некуда было деться.

Вдруг существо, чьи глаза следили за мной, с громким шипением выдохнуло воздух, приоткрыло синие губы, и его рука, а точнее, обтянутая кожей кисть руки, приподнялась над кушеткой, указывая куда-то наверх. Я подняла голову и увидела прикрученную к потолку железную решётку.

– Вентиляция! – обрадовалась я этой внезапной находке.

В углу комнаты был стол, заваленный какими-то бумагами. Я сумела сдвинуть его с места, и, забравшись на него, без труда достала до вентиляционной решётки, которая, сорванная с проржавевших болтов, через секунду уже с грохотом упала на пол.

Уже почти забравшись в темноту вентиляции, я оглянулась на странное существо, что беспомощно глядело мне вслед.

– Спасибо, – шепнула я, не зная, что ещё тут можно сказать.

Какое-то слабое движение, тень улыбки скользнула по лицу, и оно, вздохнув, опустило тяжёлые веки.

В этот момент ключ повернулся в замке двери: в комнату вот-вот ворвутся мои преследователи. Я решила не дожидаться их.

В вентиляции было ещё холоднее, чем где-либо до этого. Но, что самое противное – там было пыльно, и повсюду паутина. Я ползла вперёд на четвереньках, пыль, поднимаемая моими движениями, щекотала нос, и я с трудом удерживалась, чтобы не чихнуть.

К тому же, меня мучил один и тот же навязчивый вопрос: «А куда я, собственно, ползу?». Ясное дело, надо было как-то выбираться из этого странного здания, чем бы оно ни было. Но где выход?

Тем временем труба, по которой я ползла, пошла под наклон, и вскоре пришлось ползти почти вертикально вверх. Это было ужасно неудобно, и я решила, что нужно непременно вылезать из вентиляции как можно скорее. Откуда-то неподалёку исходил свет. Добравшись туда, я увидела, что подо мной комната. Там стояло множество книжных шкафов, столы, стулья… Но, вроде бы, ни одного человека.

Я подняла вентиляционную решётку и прыгнула вниз. Тут-то я, наконец, со вкусом и удовлетворением, чихнула. Я смогла отряхнуться от пыли и перевести дух в относительном спокойствии. Я подошла к окну, и отодвинула тонкую зелёную занавеску. Я находилась где-то на высоте четвёртого этажа – высоковато чтобы прыгать. Тем временем внизу, в узком дворике кто-то замахал руками и закричал. Я вгляделась и увидела, что два человека, указывая на меня руками, зовут кого-то. И вскоре к ним подбежал третий в белом халате. Он поднял голову, глянул на меня, и бросился в сторону здания.

Я быстро отпрянула от окна, закрыв занавеску. Меня видели. Они знают, где я. Надо бежать.

И я побежала мимо книжных шкафов, и нашла дверь. Быстро открыв её, я оказалась в какой-то узкой маленькой каморке. Я прислонилась к двери спиной, и решила, что никого не впущу сюда, как бы сложно это ни было.

Вскоре послышались шаги, и ручка двери задёргалась. Когда дверь не поддалась, её хорошенько ударили снаружи. Я шатнулась от удара, но от двери не отошла. Тогда уже знакомый мне голос сурово заявил:

– Тебе лучше выйти оттуда, и не паясничать больше. Вылезай.

– Ещё чего! – крикнула я, нащупывая в темноте что-нибудь, чем можно было бы отбиваться. Единственной стоящей вещью в этой каморке оказалась швабра. Что ж, и она сойдёт.

Дверь тем временем подвергалась снаружи яростным ударам. После нескольких тщетных попыток войти, человек за дверью как-то странно притих, наверное, устал.

Я вздохнула с облегчением, что он вот-вот уйдёт, и я смогу найти себе убежище получше, но не тут-то было.

Плотный, словно каменный кулак с грохотом пробил деревянную дверь насквозь прямо возле моей головы. Кулак убрался, свет хлынул в темноту каморки сквозь дыру. Воспользовавшись моим замешательством, человек распахнул дверь, и, схватив меня за рукав, выволок меня из укрытия.

Вид у этого человека был ужасно взбешённый. Светлые волосы растрёпаны, лицо раскраснелось от злости, а синие глаза недобро блестели, не предвещая ничего хорошего. Странно, но он выглядел знакомо.

– Тебе нужно было всего-то спать, детка, – укоризненно сказал он, – но раз ты хочешь по-плохому…

– Да кто ты вообще такой?! – заорала я и изо всех сил замахала ногами, пытаясь пятками попасть моему сопернику по коленям. Он недовольно фыркнул и, обхватив меня руками, приподнял над полом. Ручищи у него были что надо – я вертелась, как змея, но разорвать его объятья никак не получалось. Тем временем он уже нёс меня куда-то. Я брыкалась, кусалась и царапалась, но это производило мало эффекта. Сил у меня оставалось всё меньше, и на меня стала накатывать паника, и тут…

И вот тут-то во мне что-то перевернулось.

От страха в глазах потемнело. Что происходило дальше, я не могу объяснить: какой-то хаос творился внутри меня, и вокруг меня. Всё смешалось, и я только помню, как, стоя на подоконнике, обернулась, и увидела своего преследователя. Он стоял, опершись о стол, его руки дрожали, одежда на нём была разорвана. Его лицо было опущено вниз, растрёпанные волосы закрывали его, и я видела лишь кончик носа, с которого стекала крупными ярко-красными каплями кровь. На полу рядом лежала какая-то разбитая склянка, прозрачная жидкость, вытекшая из неё, слабо дымилась.

После этого я отвернулась и прыгнула.

Я сидела в какой-то узкой круглой комнатке, прижавшись к стене, и дрожала от холода и боли. Перед моими глазами плясали яркие цветные всполохи, а в ушах звенело. Я сжалась, притянув к себе колени. Колени были все в синяках и ссадинах.

Шумно выдохнув, я подняла голову. Окон здесь не было, и свет пробивался через щели в стенах. Стены по большей части были кирпичные, но кое-где они были залатаны деревянными досками. На полу – плесень и мох, вместо потолка – открытое небо. Я сидела с подветренной стороны стены, что создавало некоторый уют. Однако как я здесь оказалась?

–Как самочувствие? – словно выждав момент, спросил голос. Я тут же узнала его и растерялась: стоит мне испугаться или обрадоваться?

– Неплохо, – неуверенно ответила я. – Это вы, дядя Бронислав?

–Да, я, – подтвердил он. Голос у него был какой-то странный, будто он был простужен, и у него в горле что-то клокотало.

– Почему вы прячетесь? – поинтересовалась я, когда поняла, что он стоит совсем рядом, но с другой стороны полуразрушенной стены.

– Потому что не думаю, что второе падение с высоты за сегодня ты переживёшь, – как-то неоднозначно ответил он.

– В смысле – падение? – решила уточнить я.

– Поболтаем потом, – строго прервал меня Бронислав Патиенс. – Сейчас тебе нужно сделать вот что: ничего не пугаться, ничему не удивляться, и, самое главное – держаться крепче. Понятно?

–Понятно, – проговорила я, хоть мне было совсем ничего непонятно.

– Тогда хорошо. Нам давно пора уходить.

Я услышала какой-то шорох с другой стороны стены, повернула голову и увидела нечто такое, то вряд ли забуду когда-либо.

Стену обошло какое-то странное, человекоподобное существо, покрытое гладкой серебристо-серой кожей. На нём была большая, не по размеру, белая рубашка, застёгнутая только на нижние пуговицы – иначе бы порвалась о чёрные шипы, торчащие у существа из ключиц и плеч. На ногах были чёрные штаны, закатанные до колена, чтобы не задевали огромные ступни, больше похожие на лапы с цепкими когтями.

Существо с ловкостью змеи забралось в башню и по-человечьи встало на задние лапы. Пол задрожал под тяжестью странного создания. Я прижалась к противоположной стене и в каком-то оцепенении не могла отвести взгляда от него. Вампир! Отец был прав: его узнаёшь сразу.

Пока я пыталась сопоставить в голове, что Бронислав Патиенс и это серебристое создание – одно и то же, вампир подхватил меня на руки. За спиной его, подняв столп пыли, хлопнули четыре огромных чёрных крыла, и мы стремительно взвились в воздух.

У меня захватило дух от происходящего.

Мы летели. Мы стартовали с верхушки разрушенного маяка, который торчал посреди чёрного моря на клочке земли. Как мы там оказались? Кругом проплывали густые туманно-серые облака, если бы я попыталась вырваться, то непременно бы разбилась. Поэтому мне оставалось только прижаться к широкой серебристо-серой груди вампира, мокрой от дождя и очень холодной. Когда я подняла голову, я увидела лицо создания. Как и всё тело, оно было серебристо-серым, гладким, все черты которого были резкими и ярко выделялись. Из-за тонких тёмно-синих губ поблёскивали белизной острые клыки, рот чуть приоткрывался при каждом вдохе – вампиру было трудно дышать. Ярко-зелёные глаза, окружённые чёрными ресницами, были чуть прищурены, они настороженно смотрели вперёд, каким-то непонятным способом отыскивая дорогу среди туч. Над головой существа колыхались на ветру густые чёрные длинные волосы, а над макушкой торчали кончики больших острых ушей.

Вампир совсем не обращал на меня внимания. Его лицо сосредоточенно замерло: лететь ему явно нелегко. Лапами вампир держал меня достаточно сильно, чтобы я не упала, но аккуратно, боясь повредить меня длинными чёрными когтями. Я тихо лежала и слушала хлопанье больших чёрных крыльев и свист ветра в ушах.

В один момент вампир совсем по-кошачьи фыркнул, уловив какой-то невидимый для меня знак, и, широко расправив крылья ринулся вниз, разрывая облака. Увидев внизу стремительно приближающуюся землю, макушки деревьев и ещё что-то, искристо-белое, маячившее среди деревьев, я закрыла глаза и сжалась всем телом. Мне почему-то казалось, что мы непременно разобьёмся. Но вместо этого Бронислав Патиенс развернулся у самой земли, захлопал крыльями, и мягко поставил ноги на землю. После этого меня опустили на что-то живое, тёплое и пушистое.

Я открыла глаза.

К моему удивлению я лежала теперь, прижавшись к спине огромного белого волка. Было страшновато, но я же обещала ничего не бояться и молчать.

– Мчи, – сказал Бронислав Патиенс и стремительно скрылся где-то в высоте.

Волк будто кивнул головой в ответ, повёл плечами, к чему-то готовясь, и с такой силой рванулся вперёд, что я чуть не свалилась с него. Я обхватила руками его шею, прижала ноги к его бокам, лицо уткнула в густую белую шерсть, а зверь нёс меня куда-то сквозь деревья, которые хлестали по моей спине мокрыми ветвями. В беге тело волка то сжималось, то вытягивалось во всю длину в прыжке, словно пружина, и я чувствовала, как работают под шкурой могучие мышцы, и что от них исходит жар, совсем как от костра.

Когда первый испуг прошёл, я приподняла голову и открыла глаза. Вцепившись пальцами в шерсть зверя, я неслась через лес верхом на белоснежном волке! Это было похоже на какой-то фантастический сон. Меня охватил восторг…

Вот только откуда взялось это огромное животное? И куда оно, собственно, меня несёт?

Вдруг зверь резко рванулся в сторону, и мы буквально вылетели на морской берег. Сильно разогнавшись, волк не сумел остановиться и покатился по песчаному берегу. Я свалилась с него и, приземлившись на мягкий песок, увидела, как волк, вспахав в песке борозду своей головой, остановился у самой воды и замер в облаке пыли. Там он довольно неуклюже поднялся на ноги и отряхнулся, яростно замотав головой.

После этого волк направился ко мне. Я испугалась его приближения, но он не показывал никаких признаков злобы. Когда волк подошёл поближе, я увидела на его морде шрам, идущий от глаза к уголку рта… Тут у меня появилась странная догадка.

– Кто ты? – спросила я у волка и, хоть ожидала чего-то подобного, но всё равно была удивлена, когда он ответил.

–Ты меня знаешь, – сообщил он и немного оскалил зубы, словно ухмыляясь.

Волк говорил, но его пасть ни разу не открылась. Голос как будто прозвучал не в воздухе, а в моей голове. Это окончательно убедило меня в моей правоте. До меня дошло: серый пёс, устроивший катастрофу с велосипедом, человек со шрамом на щеке и вот этот волк…

– Дядя Марк? – пробормотала я.

– Догадалась, – похвалил он.

Я могла больше не бояться зверя, поэтому улыбнулась и поднялась на ноги.

– Сейчас тебе лучше отвернуться, – сказал вдруг волк.

– Почему это? – удивилась я.

–Мы называем это «перевоплощение». И лучше тебе этого не видеть.

Я послушно отвернулась и даже закрыла глаза, хоть было бы интересно посмотреть, как волк становится человеком. Но я не обернулась, я только чувствовала, как за моей спиной что-то происходит.

– Всё, можешь оборачиваться! – не прошло и пяти минут, как из-за спины послышался обычный, человеческий голос Марка Вунда.

Я обернулась и увидела его, человека, такого, как обычно, одетого, стоящего на двух ногах. С волком его теперь почти ничего не связывало, только остался прежним цвет глаз и волос и шрам, похожий на след от слезы.

– Секунду, – сказал Марк, присаживаясь на обломок скалы, чтобы обуться. Тут я и увидела, что большой камень был отодвинут, а под ним была вырыта небольшая яма в песке.

– У вас там типа тайник?

– Угу, – отозвался Марк, – у меня полно одинаковой одежды, и она разложена по лесу и по побережью. Никогда не знаешь, где тебе нужно снова перевоплощаться. Вот, – он поднял с земли пустой пакет, – герметичный пакет. Отлично всё хранится: не мокнет и не пачкается. Супер-находка.

Я знала такие пакетики: толстые, с зип-застёжкой; отец тоже паковал так свои вещи, чтобы занимали меньше места, когда отправлялся на вылазку.

– Так просто. А я думала…

– Ты думала, одежда на оборотнях из воздуха берётся? – улыбнулся Марк. – Вообще, можно переместить одежду из одного места в другое маленькой магией, но это не всегда работает.

Я решила не спрашивать, почему это не всегда работает и какие у этого последствия.

– Дальше пойдём так, – сказал Марк, обувшись. Теперь он был в выцветшей зелёной рубашке в клетку, джинсах и чёрных ботинках.

– Ты как, в порядке? – спросил он.

– Я в полном ужасе, если честно, – призналась я. – Я совершенно не понимаю, что происходит, а ещё я хочу есть. А так – вроде ничего.

– Ну, могло быть и хуже. У тебя спина не мёрзнет?

– У меня что?!

Я впервые задумалась, как я сама выгляжу. Подняв руки, я, как могла, ощупала свою спину и обнаружила, что пижамная рубаха на спине сильно разорвана, а ещё на ней что-то липкое. Отняв пальцы, я увидела, что мои пальцы вымазаны чёрным.

– Что это такое?!

– Спокойно, у меня припасена ещё одна рубашка, – сказал Марк, и мне на плечи опустилась рубашка из плотной хлопковой ткани. Она доставала мне почти до колена.

– Порядок. Придётся немного пройти, – предупредил Марк.

– Не растаю, – пообещала я. Действительно: дождь уже закончился, и солнце потихоньку выглядывало из-за рваных туч над морем.

Мы пошли вдоль берега, и несколько минут я приходила в себя, глядя на ритмичное колыхание моря.

– Дядя Марк, – наконец, сказала я, – у меня есть вопросы.

– Я догадываюсь об этом, – слегка смущённо отозвался он. – Я объясню тебе, что смогу.

– Мой дядя – вампир…

– Угу.

– А вы, получается, оборотень, да? – несмело спросила я.

– Получается – да, – покачал головой Марк, – такими уж уродились.

– Это так странно… – пробормотала я.

– Ты тоже не лыком шита! – возразил Марк. – Как смылась от Питиблов!

– От кого? Что я сделала?!

Мне захотелось кричать, но я сдержала себя.

– Спокойно, – сказал Марк. Ему придётся ещё очень много раз это сказать, прежде чем я успокоюсь сегодня.

– Видишь ли, у Патиенсов есть враги, и они в последнее время активизировались. Думается мне, что это они подожгли зал в ту ночь, когда…

– Так это они?! Подожгли здание, а теперь похитили меня?

– С похищением – это точно. Нельзя было оставлять тебя одну… по ряду причин. А с пожаром непонятно: никто же не может рассказать, что там случилось, кроме…

– Дядя, – и вот я снова столкнулась с этим выводом. – Я знаю, что он поссорился с семьёй, а потом его лишили наследства…

– Ты прямо детектив, ищешь мотив, – Марк покачал головой и возразил: – Нет, я так не думаю. Да, они не ладили со старшими, но то, как он любил сестру… Нет, он и сам мог сгореть, но я его вытащил.

– Вы были там?!

– Волчица, ну конечно! – Марк всплеснул руками. – Проверил, что ты добралась до школы и обратно в безопасности, и побежал туда, чтобы проверить, как там мои вампирята. Когда я пришёл, здание уже горело. И огонь, я тебе скажу, был странный: синий и фиолетовый, с белыми искрами – я так говорю не потому, что у волков другое восприятие цвета! Все окна и двери были задраены, но Бо нашёл какое-то маленькое окошко на втором этаже, выбил его и протиснулся наружу. Тут-то я его и подхватил и оттащил в сторону. Он уже к тому моменту надышался дыма и почти отключался. Попасть в здание, чтобы ещё кому-нибудь помочь, уже было нельзя: горело страшно. Мы попытались позвонить тебе, но бывает, что в присутствии вампиров техника отказывает – так и вышло.

Это объясняло многое, но не всё.

– Что же случилось в том здании? – спросила я себя, глядя на мокрый песок под ногами.

– Я не знаю, – Марк вздохнул. – Бо мне так ничего и не рассказал, ему было слишком плохо, и мы… и не общались особо с той ночи.

– Ладно, – я поняла, что больше Марк не сможет мне ничего рассказать о той страшной ночи. Да и этого было много; я чувствовала, что у меня тревожно колотится сердце. Наконец, завеса тайны приоткрылась передо мной… Но это не принесло никакого удовлетворения.

– А почему вы сказали, – усмехнулась я, пытаясь перевести тему, – э-э, «вампирята»?

– А, это… – Марк смущённо потёр ладонью затылок, – типа кличка. Я так называл Шери и Бо, ну то есть твоих маму и дядю…

– Вы… друзья?

– С детства, – признал Марк Вунд, и в его голосе послышалось тепло.

– В округе мало таких, как мы, – объяснил он, – дети из деревни не особо любят… нас. Так что мы держались вместе. Жаль, что так вышло с твоей мамой…

Я посмотрела на Марка; ему было и правда жаль, и мне захотелось взять его за руку, но я не стала.

– Мне тоже жаль, – призналась я, – хоть я её не знала. Я скучаю по людям, которых я никогда и не знала.

– Это нормально, – уверил Марк, и его тяжёлая рука утешительно легла мне на плечо. – Ты не устала?

Я очень устала; ноги у меня уже подкашивались, а нашему путешествию ещё не было видно конца.

Марк всё понял без слов и, слегка присев, похлопал себя по спине:

– Давай сюда. Я так постоянно ношу своих детей, когда они устают гулять.

Он убрал свои волосы, и я неуклюже забралась ему на спину; с трудом я смогла обхватить широкие плечи. Марк Вунд без труда поднял меня над землёй и понёс. Кажется, я была для него не тяжелее рюкзака. Тепло от Марка шло, как от печки, а волосы у него пахли, как ёлка; я впервые начала согреваться.

– Хэй, я а мог бы быть папой, – зачем-то сказал Марк, легка повернув голову, чтобы я услышала. Это было необязательно, потому что его голос был такой звучный, что я бы услышала и из-за моря.

– В смысле? – переспросила я.

– Ну, гипотетически, мог бы, – с моей позиции мне было хорошо видно, что кончики ушей у Марка немного покраснели. – Я сватался к твоей маме.

– Чего-о-о?

– Это всё Бо. Твои, получается, бабушка с дедушкой, всё искали твоей маме жениха, – рассказывал Марк. – К ним постоянно кто-то приезжал, но никого не одобряли: то Шери что-то не нравилось, то родителям. Бо взял меня на слабо, что я не смогу посвататься к Шери. А я смог! Мы купили мне какой-то шикарный костюм, бабочку – я выглядел убийственно! И вот, при параде, я пришёл в замок и предложил свою кандидатуру. Но меня не одобрили, потому что я был волком. Бабушка сказала: в кого же дети тогда пойдут? Вампир и оборотень – налить, но не смешивать.

– Жалко, – очень серьёзно сказала я.

– Хуже всего, что Бо меня потом подкалывал, – вздохнул Марк.

Я попыталась представить дядю, такого же молодого, как я видела в воспоминаниях о моём дне рождения, но только улыбающегося, подшучивающего над лучшим другом. Интересно, каково это?

– Вам нравилась мама? – я осторожно высказала предположение.

– Ну да… – я не видела его лица, но мне показалось, что Марк усмехнулся, но тут же объяснил: – Она всем нравилась. Но моё сердце не разбито! Я встретил любовь всей жизни позже. Она, правда, тоже была замужем за другим, но у нас всё так завертелось… Шрам видела?

– Ну да.

– Это он мне оставил. Но потом всё было хорошо: у нас классный дом и целая стая волчат.

– Дядя Марк, а вы сердцеед, – я хихикнула.

Марк в ответ добродушно рассмеялся, и его плечи так затряслись, что я чуть не упала.

– Я не специально! Так уж вышло, – сказал он в своё оправдание.

Его болтовня отвлекла меня от тяжёлых мыслей. Но больше у меня не было сил говорить, и я просто прислонилась к его шее, пока он шёл и иногда осматривался по сторонам. Так, в молчании, мы дошли по берегу до уже знакомых мне мест, куда я забредала во время прогулок, а потом и до замка Патиенсов.

– Ну пока, подруга, – подмигнув, сказал Марк Вунд, когда мы уже стояли у ворот.

– Пока, – так же добродушно ответила я, забыв, что передо мной оборотень, и что называю я его на «вы».

Он улыбнулся снова и, помахав рукой, оставил меня. Я ещё я минуту глядела ему вслед. Кажется, у меня образовался папа номер четыре. Интересно, должна ли я их нумеровать по времени появления в моей жизни, или по степени родства, или по значимости?

– Спишь? – спросил голос после лёгкого стука в дверь.

– Сплю… – недовольно ответила я, не открывая глаз и мысленно посылая незваного гостя ко всем чертям. Вдруг до меня дошло, чей это голос, и я тут же проснулась и села на кровати: – Дядя Бронислав?

– Да, это я. Надо поговорить.

«В прошлый раз ты не стучал…» – раздражённо подумала я, но решила всё же открыть.

– Ну, раз надо…

Я включила свет, наскоро оделась и открыла дверь. Бронислав Патиенс материализовался откуда-то из темноты коридора. Он недовольно покосился на горящую лампочку и мой «творческий беспорядок», но ничего не сказал, только бросил рядом со мной на кровать мою сумку – «Синтия передала» – и сел на край стола. Я села напротив него на кровать и принялась ждать, пока он что-нибудь скажет. Но он, почему-то, молчал и смотрел куда-то в пол.

– Так что… – хмыкнула я после пятиминутного молчания, – о чём мы должны поговорить?

– Да, я…Ты уже знаешь, что у нас необычная семья…

– Угу, очень.

– Но из неё остались только мы вдвоём, – Бронислав Патиенс посмотрел на меня, вернее, он как будто смотрел мимо меня, в стену. – Я должен был тебе всё рассказать, но это … сложно. Я не смог, и из-за меня ты оказалась в опасности.

Бронислав сложил руки в свой типичный жест: подушечки пальцев левой руки к подушечкам пальцев правой, получалась такая маленькая «крыша» из пальцев. Этой «крышей» он прикрывал своё лицо, будто хотел спрятать нос в руках. Такой жест он и сделал, и, глядя поверх своих пальцев, наконец, пересёкся со мной взглядом.

– Мне жаль, – сказал Бронислав, с усилием выдохнув воздух.

Я усилие оценила. Пытаясь сделать ни капли не впечатлённое лицо, я ответила:

– Ну… проехали уже, наверное.

Кажется, под своей «крышей» дядя немного улыбнулся.

– Ты боишься?

Странный вопрос: чего я должна бояться? Жуткого замка? Загадочных врагов-похитителей? Существа, которое убило девушку в деревне? Видений пришлого, которые появляются у меня в голове? Может, его самого, дядю, у которого в подвале тайный холодильник с запасом крови для… питья?

– Эм… может быть, немного, – я пожала плечами.

– Пожалуй, наше знакомство прошло не так хорошо, как следовало, – аккуратно заметил дядя. Я не могла не согласиться. – И я не жду, что ты будешь в восторге от меня. Но ты умная, и должна понимать, что другого варианта у нас нет. Только здесь, в замке, мы можем хоть немного обезопасить себя от таких вещей, как… сегодня.

Он сказал это очень серьёзно, но на последнем слове замедлился, полез в карман брюк и достал маленькие круглые часы.

– Эм, то есть, уже вчера, – поправил себя он, взглянув на циферблат.

– А что это вообще такое было? – я нетерпеливо подвинулась к самому краешку кровати и пояснила: – В меня стреляли из окна каким-то дротиком, потом я была в каком-то зверинце, и там был магический полог, накрывающий сном, потом я бегала от жуткого парня по каким-то лабораториям, и вообще! Я залезла в вентиляцию!

– Ты натерпелась сегодня, – Бронислав убрал часы в карман и, как мне показалось, немного вздохнул. – Уже поздно, поэтому постараюсь вкратце. Тут на побережье наш замок не один. Есть ещё замок семьи Питиблов, в нём тебе и посчастливилось побывать. Когда-то давно их предки поклялись убить всех Патиенсов до одного, но борьба затянулась и как-то поутихла. Мы считали, что это навсегда. Но, кажется, благословенные времена закончились, и Питиблы вернулись к прежнему плану. Кажется, у них пока получается успешно…

Бронислав поджал губы; я побоялась, что он снова станет молчать, и спросила:

– А они тоже, ну… вам-пиры?

– Если бы, – дядя с усмешкой тряхнул головой; чувство превосходства над Питиблами грело ему сердце, – они оборотни-лисы.

– И такое бывает… – протянула я, но тут же смирилась: если я сегодня видела вампира и оборотня-волка, уж лисы-то меня впечатлять не должны.

– Мы потеряли бдительность, – продолжал Бронислав, – и собрались в одном месте, создав им идеальную мишень. Тогда они устроили пожар. Потом они устроили убийство той девочки, чтобы подставить меня: меня было бы легче достать, если бы я был арестован. Но лис был так неосторожен, что наследил на месте преступления…

– Вдруг это обычная лиса, из леса, просто пробегала мимо? – перебила я, скептически взглянув на дядю.

– Могло быть, – к моему удивлению, он кивнул, – но под замком Питиблов есть подземные тоннели, – достаточно обширные, – выходы из них можно найти по всей округе. Собаки отследили лиса до одного из таких ходов. Мы легко окрыли люк и поняли, что там недавно кто-то был – я имею в виду, кто-то-как-человек, а не кто-то-как-животное. Этого оказалось достаточно для полиции, да и к тому же…

Бронислав оборвал сам себя на полуслове, и снова как-то неопределённо посмотрел в пол. Я чувствовала в себе дерзость, наконец, раз он заговорил, добиться от него всех ответов, которых мне не хватало. То, что он вот так резко сник, меня только пуще прежнего раззадорило.

– К тому же что? – я почувствовала, как мои пальцы впиваются в кровать от тревожного напряжения.

– К тому же… – нехотя продолжая незаконченную фразу, пробормотал Бронислав Патиенс, – вампиры не убивают вот так.

Зря я, наверное, спросила. От упоминания о вампирах мне снова стало не по себе.

– Что вы имеете в виду? – уже не так бодро уточнила я.

Бронислав фыркнул:

– Заманить жертву и оставить, чтобы вся кровь утекла в землю? Бред!

Наверное, у меня лицо стало совсем уж испуганным, так что дядя поспешил объяснить:

– Ну, ты бы пришла в ресторан, заплатила бы за ужин, чтобы потом просто бросить всё из своей тарелки на пол?

От этого пояснения лучше не стало, и я невольно отодвинулась от края кровати, подальше от сидящего напротив дяди.

– Ладно, верю, – я поспешила перевести тему: – Но меня-то зачем было похищать? Я ведь даже не Патиенс…

– Ты в этом уверена?

Мне не понравилась на этот раз дядина улыбка.

– Ну да… – сказала я. – Я же не вампир.

– Где твоя одежда, в которой ты пришла?

Конечно, бедная моя пижама, в которой я так замерзала весь день. Я, не глядя, кинула её на стул, а сверху прикрыла рубашкой, которую дал мне дядя Марк. Я нехотя слезла с кровати и стянула со стула вещи. Развернув пижамную рубаху, я обнаружила на ней огромные дыры на спине. Раньше я не стала их разглядывать из-за усталости, но теперь я со свежим взором увидела уничтоженную рубаху во всей красе.

– Что за?.. – пробормотала я, глядя на две дыры в ткани, сдобренные какими-то чёрными пятнами. Ругнуться в присутствии дяди не решилась, но про себя я красочно выразила своё недоумение.

– Такое случается, – объяснил дядя, – когда у тебя вырастают крылья. У нас есть для этого специальная одежда, вот, – он поднялся со своего места и повернулся ко мне спиной, отбросив в сторону волосы. Я заметила на рубашке сзади маленькие пуговицы. Присмотревшись, я поняла, что можно было отстегнуть кусочки ткани, закрывающие спину, и прикрепить их к пуговицам на плечах и пояснице.

– Это помогает сохранить одежду, – Бронислав снова сел на край стола; его поза уже была более расслабленной, он даже скрестил ноги. – Но иногда перевоплощение происходит слишком быстро, и не успеваешь освободить спину, так что чаще мы просто снимаем верхнюю одежду. Ты научишься.

– Я что?!

Это было слишком; этого быть не могло. У меня – крылья?! Я бросила разорванную одежду на пол и, обхватив себя руками, постаралась потрогать свою спину. В области лопаток действительно очень странно болели все мышцы и прощупывались как будто какие-то бугорки. Я столько раз ударялась в тот день, что думала, что это просто боль от удара; но теперь я не была в этом уверена.

– У тебя были крылья, Ева, – уверил Бронислав и добавил: – Я видел.

– А я не помню этого… – пробормотала я, всё ещё недоверчиво пытаясь нащупать у себя на спине что-то необычное. – Последнее, что я помню, как я дралась с тем парнем…

– Я думаю, страх запустил твои способности, – предположил дядя, – они помогли тебе вырваться от похитителей и пролететь немного, пока я тебя не нашёл. Если бы ты не расправила крылья и не полетела, то я не знаю, получилось бы вообще тебя вытащить оттуда.

Я так и села на пол рядом с моей уничтоженной пижамой.

– Значит, я… летела…

– Да, но далеко без должной подготовки улететь трудно, так что мне пришлось тебя ловить и нести в безопасное место. Старый маяк был отличным вариантом: я знал, что лисы не преодолеют воду так быстро, как мы. Там можно было дождаться, пока ты придёшь в себя, ну а дальше.. ты знаешь.

Мы помолчали; Бронислав ждал, пока я приму эту информацию. Я медленно осознавала, и, когда момент принятия был достигнут, ахнула:

– Они забрали меня, потому что хотели, чтобы вы пришли за мной, чтобы…

– Я знаю, – подтвердил мою догадку Бронислав.

– И вы всё равно пошли?

Он пожал плечами.

– Спасибо, наверное, – мне стало неловко, что я подозревала его во всех плохих вещах на свете. Пытаясь сохранить лицо, я поднялась с пола и села, как подобает, на кровать.

– Ты и сама прилично справилась со своим спасением, – похвалил дядя. – Нам оставалось только забрать тебя домой.

– Но я не понимаю, – я покачала головой, – я чувствую себя совершенно обычной. Я имею в виду: я человек, у меня была простуда, и у меня синяки, и я хожу по солнцу, и… что там ещё вампиры не делают? В общем, я обычный человек.

– Ты полукровка, – возразил Бронислав. – Кажется, твои черты вампира проявляют себя сильнее с возрастом, но не делают тебя вампиром до конца.

– И что мне теперь, быть вампиром только часть времени?

– Этого никто не знает, – дядя развёл руками, – полукровки непредсказуемы, поэтому их…

– Их убирают, мне папа объяснил, – буркнула я.

При упоминании отца, Бронислав закатил глаза.

– Я всего лишь хотел сказать, – недовольно возразил он, – что полукровок мало, вот и всё.

– И как же мне понять, когда я человек, а когда – нет? – более мирно спросила я, чтобы его не злить.

– Я думаю, тебе нужно просто посмотреть в зеркало.

О да, у меня было зеркало – я нашла его на дне рюкзака – вместе с единственной помадой, которой я всё равно не пользовалась. Открыв складное зеркальце, я увидела в поцарапанном стёклышке себя: вот она я, глаза, брови, нос, рот, – всё на месте.

– А теперь наведи на меня, – предложил Бронислав и отвёл взгляд в сторону; сам он в зеркало не смотрел.

Но зато я увидела. То, что отразилось в зеркале, впрочем, не было дядей. Это была какая-то чёрная тень, не то клякса, не то дымное пятно в форме человеческого тела, которое, впрочем, не было стабильным: оно перетекало, шевелилось, то и дело меняло местами рот и глаза, да отращивало себе пару лишних рук, будто дразня меня. Это была, конечно, впечатляющая демонстрация. Холодные мурашки пробежали у меня по телу, и я захлопнула зеркальце.

– Если смотришь в зеркало, а там это или вообще ничего, значит, ты вампир, – объяснил дядя, – очень просто.

Мы ещё помолчали. Комната вдруг стала мне казаться очень маленькой. Как долго мы беседовали? Час? Десять? Мне показалось, я лет на пять повзрослела за одну эту ночь.

– В общем, исходя из всего этого, – наконец, сказал Бронислав Патиенс, – я прошу тебя не покидать замок. Это очень опасно сейчас.

Это была неприятная перспектива для меня, и я нахмурилась.

– Взамен, – серьёзно продолжал дядя, – ты будешь получать всё необходимое, но, самое главное, – он посмотрел мне прямо в лицо, и мне показалось, что меня изнутри что-то кольнуло, – я обещаю: никаких больше секретов. Это будет наш договор.

Бронислав протянул мне открытую ладонь. Кажется, мне ничего не оставалось, кроме как принять условия.

– Вы должны ещё кое-что пообещать, – заявила я очень серьёзно.

– Слушаю, – деловым тоном отозвался он.

– Пообещайте, что никто больше не зайдёт ко мне в комнату без разрешения, вообще никогда.

Рука Бронислава повисла в воздухе, всё ещё приглашая меня согласиться на договор, но сам он неловко засмеялся, и его плечи задрожали.

– Мне нужно было узнать, что тебе передал папа, – почти извиняясь, произнёс он, – и какие от этого могут быть последствия. Не хотелось получить серебряное лезвие в глаз.

Со смятением мне пришлось внутри себя признать, что и такая мысль посещала меня, когда я вспоминала папин склад оружия. Пожалуй, и хорошо, что в момент паники у меня в руках не оказалось ничего такого.

– Всё равно, – настойчиво повторила я.

– Хорошо, – Бронислав относительно легко сдался. – Я обещаю.

Его открытая ладонь приглашала меня принять договор. Вздохнув, я протянула руку в ответ. Мы пожали руки: для меня это было всё равно, что здороваться со статуей – такая холодная и сухая была кожа.

– Решено, – подытожил дядя. – А теперь спи.

–Но я совсем не хочу спать, – запротестовала я.

– Правда? – как-то очень мягко спросил Бронислав.

Я же сидела на кровати, а глаза у меня буквально слипались.

– У меня ещё много вопросов, – предупредила я.

– В этом сомнения быть и не может, – пробормотал он и спросил: – Кстати, хочешь совет?

– Ну?

– Если будет болеть спина от крыльев, полезно принять горячую ванну.

– Очень горячую?

– Почти кипяток.

И он вышел из комнаты, тихонько закрыв за собой дверь.

Посидев и подумав минуту-другую, я сумела передвинуть кровать так, чтобы она стояла прямо над потайным ходом, и всякий, кто попытался бы проникнуть в комнату через него, упёрся бы в неё головой. Только после этого я легла.

Хороший совет, про ванну. Учитывая, сколько мне пришлось в последнее время мёрзнуть, было бы неплохо залезть в горячую воду и сидеть там, сидеть, пока тепло наполняет все мышцы, вымывает боль, пока кожа не станет морщинистой, как у старушки…

На второй день изучения второго этажа я открыла тяжёлую тёмную дверь, покрытую позолоченной резьбой. Резьба изображала зверя с телом льва, крыльями и головой орла, такого же, как над главным входом в замок. Он так же рвал когтями извивающихся змей, а возле него было изображено ещё два волка. Волки подняли головы вверх, воя на луну. Луна в виде полумесяца венчала рисунок.

Это была дверь в библиотеку.

За дверью была большая комната, заставленная вдоль стен шкафами, а посередине комнаты стояли столы. Напротив двери в библиотеку была лестница, которая вела вверх, к ещё одному уровню комнаты, который был так же уставлен шкафами. И кругом были книги. Книги, книги, книги.

Книги бесконечными рядами на полках шкафов, книги грудами на столах, на стульях, книги стопками на полу; книги в витринах и в каждом уголке. Всё пространство вокруг было заполнено книгами, не оставляя ни одного свободного сантиметра. В полумраке библиотеки я различала их очертания и их какой-то неповторимый запах, присущий только старым книгам.

Я с трудом пробралась к окну и впустила внутрь солнечный свет. Когда стало светло, я поняла, что библиотека гораздо больше, чем казалась сначала. Я жадно вдохнула душный пыльный воздух, наполненный ароматом книг, чихнула и бегло прошлась вдоль первых попавшихся полок.

Музыка прекратилась, потому что мой телефон разрядился, печально пикнув. Но я не обратила на него внимания – я всё равно уже давно не слышала мелодию, пропуская её мимо ушей. Когда я очнулась, уже смеркалось, и я обнаружила, что стою перед одной из картин в потайной комнате и ломаю голову над подписью. На портрете был изображён величественный мужчина в круглых блестящих очках, с густой серебряной бородой и умными зелёными глазами. А внизу была подпись: «Седрик Адам Патиенс. Лингвист, философ, археограф». И вот это слово «археограф» – оно не давало мне покоя! Кто такой археолог – знаю, даже знаю, кто такой хореограф, а вот археограф… Загадка.

Позади меня что-то звякнуло.

– А кто такой археограф? – громко спросила я.

– Это человек, изучающий древние тексты, – со вздохом ответил Бронислав Патиенс.

Ясное дело, он хотел подойти, но споткнулся о провод лампы и наступил на монетки, вот они и посыпались.

– На самом деле археограф он случайно, – сказал Бронислав Патиенс, – древние тексты были только источником информации.

– А что он изучал? – спросила я, обернувшись.

– Ты не поверишь: магию.

Я удивлённо уставилась на дядю, почти уверенная в том, что он шутит.

– Да, у многих вещей есть такие свойства, о которых мы не знаем, – сказал дядя Бронислав. – Раньше это никого не удивляло. Раньше люди знали о магии больше, чем сейчас…

– Но а… а зачем ему нужна была магия?

– Ах да, ты ведь ничего не знаешь… – пробормотал он. – Ладно, всё равно придётся рассказывать. Присядь пока куда-нибудь.

Бронислав извлёк откуда-то из-под завалов книг два стула и поставил один из них передо мной, а сам опустился на второй стул. Стулья, поставленные на россыпь монет, были крайне неустойчивы, при малейшем движении они скрипуче пошатывались.

– Ты не старая для сказок? – спросил дядя, когда мне удалось найти устойчивое положение.

– Вообще да, – я пожала плечами, но, раз у меня появилась возможность не убираться хоть-какое-то время, грех было не воспользоваться: – Но если она интересная…

– Пожалуй, – согласился Бронислав. – Никто, правда, не знает точно, так оно было или нет, но история передаётся в семье из поколения в поколение. Дело в том, что мы не всегда были вампирами. Нас прокляли.

Бронислав Патиенс посмотрел на меня и, убедившись, что вся во внимании, продолжал:

– Не так давно, столетий пять… или шесть назад, не важно, Патиенсы были людьми. Наши предки защищали побережье от вторжений с моря. За это им достался и замок, и обширные земли. Но какой-то злой рок свёл нас с Питиблами… Они – клан оборотней, но никто и не догадывался об их истинной сути, даже их лучшие друзья и ближайшие соседи, Патиенсы. И однажды что-то пошло не так. Случилась крупная ссора, и бывшие друзья стали врагами. Никто толком не помнит, что произошло, и за что Питиблы так жестоко отомстили… Они прибегли к помощи ведьмы, и та прокляла весь наш род на то, чтобы рождаться и жить вампирами. Вот это, – Бронислав Патиенс махнул рукой в сторону уже знакомых мне портретов молодого мужчины и девушки-призрака, – Генри и Кассандра Патиенсы. С них всё и началось, они были первыми, на кого пало заклятье. Что они могли сделать такого ужасного?

Я обернулась ещё раз взглянуть на портреты и снова уловила на себе лукавый взгляд Кассандры. Я так сильно вздрогнула, что стул со скрипом, похожим на визг, угрожающе накренился, и я чуть не свалилась с него. Я решила больше не оборачиваться.

– И Питиблы поклялись, эм, убить всех Патиенсов, так?– спросила я.

– Да. Вернее, сделать так, чтобы никто из нас не жил. Вампиры, видишь ли, не живут… Но и не умирают. Даже от сильных ран не умирают, они только лишь засыпают. Засыпают очень крепко, что еле дышат, а сердце у них бьётся очень медленно. Так они могут спать очень долго, но будут всё равно оставаться живы. Седрик Патиенс знал, как снять заклятье, – как бы между прочим заметил дядя Бронислав и кивнул в сторону старика с умными глазами. – Он был сыном Генри и Кассандры и искал способ избавиться от заклятья. И он его нашёл… Ты слушаешь? Хорошо, это ведь как бы самое главное. Седрик узнал вот что: Генри был убит, но не похоронен. Его превратили в вампира, и он ожил на собственных похоронах. Вот уж, наверное, все удивились! Так вот, снять заклятие можно, только похоронив Генри по особому обряду, когда тот уснёт. К несчастью, Питиблы и об этом пронюхали, и тело Генри Патиенса пропало. Ясное дело, они упрятали его где-то в своём замке. Я думаю, он до сих пор спрятан где-то там…

Уже совсем стемнело, так что я с трудом видела дядю Бронислава (он-то меня видел даже лучше, чем при свете), и пришлось принести лампу. Когда её включили, монетки матово заблестели, отчего казалось, что они тоже излучают слабый свет, а по стенам и картинам поползли густые чёрные тени. Бронислав не отражался ни в одном из зеркал, и, глядя в них, можно было подумать, что я сижу в комнате одна. У меня по спине мурашки пробежали.

– Питиблы явно хотели бы лишить нас всяких шансов, – продолжал Бронислав Патиенс, когда я вернулась на своё место. – Они попытались избавиться от Генри окончательно, но тут и у них не всё пошло гладко. Ведь как нет тела – нечего хоронить, нельзя снять заклятие. А тело вампира уничтожить нельзя ни огнём, ни даже временем. Они до сих пор бьются над тем, как это сделать, у них для этого созданы целые лаборатории – ты их видела – но всё пока оказывалось напрасно. Но долго это продолжаться не может…

Он вдруг поднялся и выглянул из комнаты:

– Сколько там времени?

На стене в библиотеке тоже были большие красивые часы.

– Восемь вечера! – сообщил дядя Бронислав, повернувшись ко мне. – Ну мы и опоздали – поторапливайся, Хью будет в ярости!

Разговор явно стал нагонять на него мрачные мысли, и он решил как можно скорее прервать его. Но я не могла успокоиться: он снова зацепил тему, к которой часто возвращались мои мысли.

– Дядя, – очень серьёзно сказала я.

Мы оба синхронно сели на свои стулья. Скрип монет разнёсся по комнатке. Дядя выпрямился и сложил руки в свой «домик», приготовившись слушать. Я думаю, он знал, что я собираюсь спросить, но, несмотря на это, ему было тяжело услышать вопрос.

– Вы обещали: больше никаких секретов.

– Это точно, – буркнул он, и звук потерялся в его переплетённых пальцах.

– Вы должны мне рассказать, что вы видели в ту ночь, когда случился пожар.

Это последний кусочек истории, которого мне не хватало. Всё, во что я верила и не верила, всё, что я могла предположить, упиралось только в один вопрос: как он выжил?

– Пожалуй, я должен, – согласился дядя, отнимая руки от лица и откидываясь на спинку стула. – Только это нелегко.

– Там был папа, – настояла я, – я должна знать, что с ним случилось.

– Конечно, – кивнул хозяин замка и, не глядя на меня, рассказал: – Когда мы собрались в том зале… Это было большое дело, потому что мы так привыкли держать друг друга на расстоянии, а тут собрались, чтобы действительно поговорить о том, что ждёт нашу семью. В итоге всё, что могло пойти не так, пошло не так. Мы разругались. Я так взбесился, что вышел из зала посреди спора. Я стал ходить туда-сюда, чтобы успокоиться, и так я наткнулся на кого-то. Я думал, что мы в здании одни! Я решил спросить у этого постороннего, что он тут забыл, но он бросился убегать. Я – всё ещё на огромном взводе – тут же побежал за ним. Я до сих пор не знаю, кто именно это был: всё тело было покрыто, лицо в чёрной маске.

Бронислав перевёл дух и стал рассказывать дальше. Он очень быстро говорил и перебирал в пальцах прядь волос.

– У этого постороннего было что-то в руках. Он забежал в уборную, и я подумал: тут наконец-то я его поймаю. Но это была ловушка. Он извернулся, высыпал на пол какую-то смесь. Паркетный пол тут же загорелся. Я был в ярости от того, что поджигатель ушёл, а путь за ним мне был отрезан. Из уборной я смог вылезти только через маленькое окошко под потолком. Так, я оказался на заднем дворе. Я знал, что все двери, кроме главного входа, заперты, так что мне пришлось оббежать здание, чтобы снова попасть внутрь. Чем ближе я подбегал к залу, где осталась моя семья, тем плотнее становилась завеса дыма. Добравшись до зала, я обнаружил, что двери в него полыхают. Я начал дёргать ручку – заперто. Я не знаю, как поджигатели нашли ещё один ключ – единственный ключ, что я видел, был у моего отца. Тогда я понял, что все, кто в зале – заперты. Окна там были заранее задраены, чтобы не проникал солнечный свет. Я пытался выбить дверь до тех пор, пока не надышался дыма настолько, что в глазах начало темнеть. В какой-то момент я потерял сознание. И тогда тот, другой заставил меня выползти наружу, прежде чем всё сгорит и обрушится. Единственное, что меня спасло, – это то, что я был с другой стороны двери…

– Тот, другой… – эхом повторила я, уцепившись за слово.

– Я имею в виду: вампир, – постарался объяснить Бронислав. – Иногда так говорят, потому что нас как бы двое… Ты уже сама видела, что в минуты опасности всё происходит как бы само собой.

Я вспомнила свой побег из замка Питиблов, – как мне это удалось, всё ещё было для меня загадкой, – и кивнула.

– Как раз тот случай, – подтвердил Бронислав и продолжил: – Снаружи меня нашёл Марк и…

– Он мне рассказал, – заметила я.

– Правда? Значит, мне не придётся рассказывать скучную часть.

Плечи Бронислава дрогнули, расслабляясь; кажется, самое неприятное для него было позади. Я же не почувствовала никакого облегчения. Я отвела взгляд от дяди и посмотрела в зеркала; в них было ужасно пусто, и в отражении была только одна я и груда сокровищ, которые никому не нужны.

– Я так виноват, – вдруг сказал дядя.

Я подняла взгляд на него; кажется, мы никогда не смотрели друг на друга так прямо. Он не прятал больше своё лицо в ладонях, и я увидела, какие у него печальные глаза.

– Если бы я не разозлился так, – продолжал дядя, – я бы не позволил загнать себя в угол. Я должен был вернуться в зал сразу же и предупредить всех об опасности.

– Ты сделал это не специально, – почти шёпотом сказала я.

– Всё равно это неправильно, – возразил он. – И, что самое плохое, я уже ничего не могу исправить. Они лежат теперь все там, внизу, – дядя аккуратно стукнула носком ботинка по полу, – и их повреждения такие сильные, что они не могут проснуться. Может быть, однажды, они и смогут восстановиться от ожогов, но…

Я нахмурилась; ему не стоило говорить этого «но». Мне и так было понятно, что Патиенсы не проснутся, даже если очень захотят, а про моего папу и речи не шло. Я вздохнула:

– Что было, то было. Вы не виноваты.

– Я рад, что ты так считаешь, – Бронислав постарался улыбнуться, чтобы я совсем уж не расстроилась.

Вдруг, в самый неподходящий момент, мой живот решил издать стонущий звук. Не дождавшись ужина, голод накатил на меня и дал дяде подходящий повод сменить тему.

– Пойдём, – сказал он, поднимаясь со стула, – ты поешь, а я…

– Вы можете рассказать мне что-нибудь ещё, – предложила я.

– Вроде чего?

– Например, ещё про старину: про Генри, про замок, и всякое такое…

– Ну, если тебе интересно…

Мы спустились вниз, и нас тут же встретил Хьюго, который через каждые несколько секунд укоризненно повторял:

– Ну что же это вы, ужин уж три раза остыл!

И я увидела, как Бронислав Патиенс тихонько улыбается, прикрывая улыбку ладонью.

«Итак, в библиотеке, считай, прибрались» – облегчённо подумала я следующим утром. Я вернула свой телефон и, решив почитать что-нибудь, пошла вдоль аккуратно уставленных книгами полок. Я доставала понравившуюся книгу, но тут же ставила на место, заметив другую, ещё более привлекательную. От увлечённых поисков меня отвлёк какой-то шорох. Я обернулась и вздрогнула: снова увидела призрак Кассандры. Она выглядывала из потайной комнаты и, я даже не сомневалась в этом, подсматривала за мной. Когда я обернулась, призрак без всякой враждебности протянул ко мне свою прозрачно-белую руку и поманил к себе.

Я остановилась, руки мои безвольно ослабли, и книга, которую я держала, вывалилась на пол. Чего она от меня хочет?! Конечно же, я никуда за ней не пойду, думала я, но в то же время с каждой секундой всё больше и больше хотелось пойти… Реальность происходящего стремительно ускользала от меня.

Я резко отвернулась от призрака, закрыла лицо руками и побежала прочь. Куда я бегу? Я не знала, мне только хотелось быть подальше от призрака, не идти туда, куда она меня зовёт. Я бежала, а Кассандра то и дело появлялась где-то рядом, то в тёмном коридоре, то на лестнице, и я тут же разворачивалась в противоположную сторону. У меня то и дело перехватывало дыхание от бега и щемящего сердце страха. Вот передо мной из темноты показалась крепкая дубовая дверь, а позади – серебристая тень призрака. Я с силой толкнула дверь плечом – она была не заперта и с грохотом распахнулась. Я оказалась на круто забирающей вверх винтовой лестнице. Не думая, я захлопнула дверь и припустилась вверх. Услышав позади себя лёгкий треск, я обернулась. Кассандра миновала закрытую дверь и остановилась у подножия лестницы. Призрак довольно улыбался, глядя на перепуганную и запыхавшуюся меня. Белая тень подалась назад и скрылась за дверью.

Почему она это сделала? Через секунду я уже поняла. Массивная замочная скважина на двери несколько раз громко щёлкнула. В ужасе я бросилась к двери – заперта! Из-за двери послышался лёгкий смешок, а после него – тишина.

Ясность сознания понемногу возвращалась ко мне, и я, прижавшись спиной к двери, обдумывала произошедшее: Кассандре нужно было, чтобы я оказалась здесь. Я не пошла за ней добровольно, и она воспользовалась моим испугом, чтобы загнать меня туда, куда нужно. И я здесь. Что ж… Придётся идти.

Я стала подниматься по лестнице. Видно, я в одной из угловых башен: тут я ещё никогда не бывала. Высокие ступеньки были изрядно истёрты, подниматься по ним было тяжело, иногда приходилось чуть ли не ползком карабкаться вверх. Подъём был довольно долгим, я успела немного успокоится и приметить, что тут всё не совсем так, как в других башнях. Тут было вовсе не пыльно, не было вездесущей паутины, плесени и мусора. Петли на двери внизу, вспомнила я, почти не скрипели, замочная скважина тоже, нигде не было и следов ржавчины. Но всё равно было темно, я то и дело спотыкалась.

Подъём давался мне нелегко. Голова начинала кружиться от постоянных поворотов. Вот уже над головой послышались знакомые писк и хлопанье крыльев летучих мышей, повеяло сквозняком, а конца лестницы всё не видно.

Неожиданно я вынырнула на узкую площадку. Было темно. Я пошарила руками перед собой и нашла низкую деревянную дверь. Я наугад толкнула её, та поддалась и тихо приоткрылась. Нагнувшись, я миновала дверь и оказалась в просторной круглой комнате. Тут было очень холодно. Я протёрла глаза: не кажется ли мне всё это? Плотные чёрные шторы задёрнуты, их чуть колышет сквозняк, на полу виднеется мягкий ковёр, в углу незажжённый камин. Рядом с камином стоял широкий письменный стол, глубокое кресло с резными ручками и большой шкаф. Пустые стены почти ничто не украшало, только круглые массивные часы с блестящим золотистым циферблатом. Их тиканье и стук дождя в окна глухим эхом разносились по комнате. Хотя что это? Большой стеллаж со стеклянной дверцей был заполнен кассетами и пластинками, а рядом… надо же, маленький старый телевизор! На потолке не было ни люстры, ни даже просто лампочки. Но что было самое странное – прямо посреди комнаты, на устланном ковром возвышении стоял, матово поблёскивая, гроб. Заметив его, я вздрогнула и подумала над тем, не уйти ли мне отсюда. Гроб был достаточно большим, деревянным, чёрным и, к счастью, пустым. Было видно, что изнутри он обит чёрным мягким бархатом. Съёмная крышка стояла рядом, скромно прислонившись к стене.

Глубоко втянув холодный воздух, чтобы успокоится, я сделала шаг назад. И тут из-за моей спины раздался знакомый голос:

– Вот ты и нашла моё убежище. Здесь очень приятный вид из окна.

Я обернулась и увидела Бронислава Патиенса, который всё это время стоял у двери так тихо, что я бы ни за что не догадалась, что он тут.

– Извините… – произнесла я каким-то не своим голосом; у меня пересохло в горле. – Я… вас разбудила?

– Ничего, я ещё высплюсь. Присядь куда-нибудь?

– Но…

Я, вообще-то хотела уйти отсюда – у меня руки не двигались от холода, по спине то и дело пробегали мурашки, но я, почему-то, села на кресло у камина.

– Тебе холодно, – сказал вдруг Бронислав Патиенс, увидев, как я трясусь от сквозняка.

– А вам разве нет?

– Моя температура подстраивается под окружающую среду, так что… – ответил он, – мне всё равно. Подкинь дров в камин.

Я увидела примостившуюся в уголке стопку поленьев и, немного недоумевая, взяла несколько и положила на остывшие угли и пепел.

– Отодвинься подальше, – приказал Бронислав Патиенс.

Едва я это сделала, произошло нечто невероятное. Он сосредоточенно глянул на камин и махнул рукой. Тут же, будто из руки посыпались искры, пламя в камине ярко вспыхнуло, метнувшись вверх, и запылало, распространяя вокруг приятное и такое нужное мне сейчас тепло и свет.

– Но как?! – я удивлённо переводила взгляд то на огонь в камине, то на дядю Бронислава.

– Ну, это чтобы не обжигаться, – он пожал плечами. – Всегда так делаю. Хоть мне это ничего не даёт, но мне нравится смотреть на огонь… хотя опаснее него вещи не придумаешь.

– Здорово, – я радостно смотрела на языки пламени, хотя мне всё ещё было не по себе.

– Так зачем ты пришла? – спросил дядя Бронислав, усаживаясь на край стола.

– Не за чем, – честно ответила я, – я вообще-то не собиралась сюда.

– Но ты здесь.

–Да, и…

«Почему бы не поговорить с ним? – подумала я вдруг, отогревшись у камина. – Ведь это же не плохо…».

– Так вы, эм…живёте в башне? – ляпнула я. – А я думала, ваша комната в том, шикарном, крыле.

– Да, у меня была там комната, – согласился Бронислав, – но, когда случилась ты-сама-знаешь-какая история и мы поссорились, я решил, что хочу жить где-то подальше от остальных.

– Это странное место, – заметила я.

– Лет в семнадцать у меня было много странных идей, – признался дядя.

– А что это? – я переключила внимание на стеллаж с кассетами и пластинками.

– А, это… – он развёл руками, – музыка, фильмы… надо же как-то развлекаться.

– Можно я посмотрю?

Наверное, у меня жадно заблестели глаза в тот момент: у Бронислава напряглись плечи, но он всё же пропустил меня к своей коллекции.

Я трепетно взялась за кассеты.

– Эти фильмы старше тебя, – заметил дядя с лёгкой надеждой, что мне будет неинтересно.

Я же, напротив, воодушевлённо воскликнула:

– Я знаю эти фильмы! Мы с папой смотрели. Особенно вот эти, про детективов: он обожал их смотреть и говорить, что там всё неправильно…

Я вспомнила, как в редкие вечера, когда папа оставался дома, мы смотрели фильмы. В полумраке, озарявшимся только телевизором, я пристраивалась на диване и тягала чипсы из миски на полу, а папа курил и комментировал кино. Он обычно выбирал достаточно жестокие фильмы, без прикрас, с убийствами, погонями и мрачными загадками, так что я не могла долго после них уснуть. Но, почему-то, я всё равно каждый раз стабильно приходила смотреть их. Тоска по дому тупо кольнуло у меня в груди.

У дяди был выбор фильмов побогаче: были и приключения, и ужастики, и даже пара старых глупых комедий. Я увлечённо рассматривала обложки кинокартин.

– Но мы с папой смотрели на дисках, – заметила я, – и то, сейчас даже на диске никто не смотрит. Всё можно скачать на вот такую, – я отмерила в воздухе сантиметра полтора пальцами, – флешку.

– В моём случае, чем проще устроена техника, тем лучше, – хмыкнул Бронислав. – В ней вечно что-то нарушается, когда рядом вампир, так что…

– Теперь понятно, почему всё ломается, стоит мне прикоснуться, – с пониманием сказала я.

Дядя улыбнулся в ответ:

– Теперь ты знаешь.

– А пластинки? Их же тут, наверное, штук пятьдесят…

– Шестьдесят две, – поправил дядя не без гордости в голосе и добавил: – Вон там, под полками, проигрыватель.

– Сколько же это всё стоит! – я покачала головой.

– Это дорого и неудобно, – согласился Бронислав, – то, что нужно.

Я вытащила наугад одну пластинку; и он тут же прокомментировал:

– Музыка тоже не новая, потому что я… эм, перестал покупать их, когда стало не хватать денег. Да и времени стало мало, когда начал работать.

– А где вы работаете?

Интересно, какие ещё у дяди Бронислава скрытые таланты?

– Да много где, – он без интереса пожал плечами. – В последнее время на заготовке мороженой рыбы.

– На… чём? – я удивлённо уставилась на дядю, отвлекшись от пластинок.

– Ну, рыбу ловят в море, её надо быстро рассортировать, промыть и потом заморозить, – объяснил он.

Об этой технологии я догадывалась, но представить, чтобы Бронислав Патиенс занимался этим… Мои глаза, наверное, округлились очень уж заметно, и он снова прокомментировал:

– Там холодно, и можно работать в ночную смену. За неё даже больше платят.

Это, конечно, звучало как сплошные плюсы.

– Но я пока оставил работу на время, – заключил дядя и, снова указывая на свою коллекцию, сказал: – Теперь только переслушиваю и пересматриваю старое.

Я подняла голову и улыбнулась ему:

– Они замечательные.

Я стала нехотя ставить кассеты в стеллаж, стараясь вернуть всё на место так, как было до моего вмешательства.

– Извините, что всё перерыла, – смутилась я, – я просто давно ничего не смотрела.

– Ты могла бы, – заметил Бронислав, потерев пальцем переносицу, – прийти как-нибудь, и мы бы посмотрели фильм… если хочешь.

Я чуть было не спросила, будем ли мы запивать чипсы кровью вместо колы или что-то такое, но смолчала: в конце концов, я оценила его попытку со мной поладить.

– Я приду, – пообещала я, водворяя последнюю кассету на место. Пальцы у меня стали шевелиться всё медленнее от холода, так что я поспешно вернулась к камину.

– Я вчера подсм…ээ, ну то есть, случайно увидела, – сказала я, уткнувшись взглядом в ковёр на полу, – как книги в библиотеке… Ну, они сами становились на место, помните? Вы там были. И я… то есть мне показалось, что это вы им сказали вернуться на места…

– Да, такое было, – не стал отрицать Бронислав Патиенс.

– Вот. И, в общем… Как вы, блин, это сделали?!!

– Довольно просто: я их попросил, они и сделали, ведь это мои книги. У многих вещей есть память. Особенно хорошая память у книг и у всего, что сделано руками. Эту память очень легко увидеть…

– Память… – повторила я. – Кажется, я понимаю.

– Да? – теперь настала его очередь удивиться.

– Я думаю, я видела воспоминания у некоторых предметов, – призналась я. – Я как будто вижу сон перед глазами всего несколько минут, но потом всё исчезает. Чтобы книжки летали – это слишком.

– …А может, ты просто не смотрела хорошенько, – Бронислав Патиенс вдруг поднялся на ноги. – Идём.

«Куда?» – хотела было спросить я, но не успела – дядя был уже на лестнице.

Я выбежала вслед за ним. Спуск вниз показался мне гораздо легче, чем подъём.

– Там заперто! – предупредила я, когда дядя Бронислав подошёл к двери.

Он ничего не сказал. Он просто толкнул дверь, та отворилась, и он бросил на меня вопросительный взгляд:

– С чего ты взяла?

Я не нашлась, что сказать.

Дальше мы пошли куда-то по темноте, я долго не могла разобрать, где же мы. Наконец, мы остановились у одной из красивых чёрных дверей. Из замочной скважины выглядывал, поблёскивая, маленький серебристый ключик.

– Чья это комната? – спросила я.

– Ты поймёшь, – неопределённо ответил Бронислав Патиенс, повернул ключ в замке и отошёл, пропуская меня внутрь.

Из темноты на меня дохнуло чем-то терпко-сладким, похожим на кофе и мёд, и пылью. Войдя, я первым делом чихнула.

Дядя Бронислав прошёл вглубь комнаты и решительно отдёрнул шторы: небо так затянуло тучами, что солнечный свет ему не грозил.

Комната была как шкатулка с драгоценностями. Они, запыленные, радостно поблёскивали в сером пасмурном свете. Чего тут только не было: какие-то загадочные разномастные цветные флакончики, статуэтки и шкатулки, из которых выглядывали часы, кулоны, браслеты и цепочки, маленькие рамочки с засушенными цветами и бабочками по стенам, бледная позолота названий толстых книг, с десяток наборов шахмат и куклы. Всюду здесь были куклы, пестрящие самыми разными нарядами: старые, большие и маленькие, тряпичные, фарфоровые, шарнирные, марионетки. Они тихой толпой сидели и лежали по полкам, стульям и на столе, опираясь друг на друга.

Тут, к счастью, была кровать: большая и белая, под тонким розоватым балдахином.

– Думаю, эту вещь ты узнаешь, – раздался, как будто где-то вдалеке, приглушённый пылью голос Бронислава Патиенса. Дядя прошёл мимо меня и снял с одной из полок маленькую чёрную шкатулку. Я действительно узнала её: точно такую же я видела дома, в комнате своего отца. У меня комок к горлу подступил:

– Это… это комната моей мамы?

Дядя Бронислав коротко кивнул и, сдув со шкатулки пыль, поставил её на стол:

– Она очень многое знает и помнит. Надо только знать, как спрашивать. Открой её.

Я послушалась и с лёгким щелчком подняла крышку. На маленькой платформе закружилась сестра-близнец балерины, которой я любовалась дома. Я смотрела на неё в упор, пока танец не закончился и музыка не смолкла.

– Видишь что-нибудь? – с надеждой спросил Бронислав Патиенс.

– Ничего, – ответила я, и он вздохнул. – А что должно быть?

Обернувшись, я увидела, что дядя Бронислав стоит позади меня.

– Ты поймёшь, – произнёс он, уверенно покачав головой, – только нужно время…

– Что я должна понять? – на данный момент мне было вообще ничего не понятно. Но дядя пропустил мой вопрос мимо ушей. Он немного помолчал, а затем еле заметно ухмыльнулся и резко направился к выходу со словами:

– Можешь остаться здесь, если хочешь. Когда будешь уходить, занавесь окна и запри дверь. И… ну, удачи.

Дверь за ним закрылась, а я сидела, в глубоком недоумении уставившись в стену.

У меня за всю жизнь была только одна кукла. И, конечно, она была не чета этим. Я уже выросла из игрушек, но… какие же они красивые! Совсем как живые. Я ходила вдоль полок и внимательно рассматривала их. У кукол тут был свой маленький мир: у них была посуда, мебель, целые гардеробы с нарядами, даже дома, повозки с ездовыми лошадьми и целый бродячий цирк. Были среди кукол короли и королевы, невесты и женихи, важные дамы, распивающие чай, уличные музыканты, клоуны и акробаты, продавцы цветов, дети с нянями…

Не знаю, сколько времени прошло, пока я разглядывала их всех. В какой-то момент мне стало казаться, что они – такие же живые люди, только ростом поменьше… Поэтому мне было странно увидеть на почётном месте в середине полки неуклюжую тряпичную куклу. Она казалась весьма уродливой среди своих сестёр: сквозь ткань просвечивалась вата, наполнявшая игрушку, нитки, скрепляющие её туловище с конечностями, торчали напоказ, платье выцвело, да и один из глаз-пуговиц съехал на бок. Я невольно хихикнула, глядя на это чудовище и взяла странную куклу в руки. Тут же на меня нахлынуло видение…

Маленькие тонкие пальцы держали иголку и нервными движениями сшивали голову куклы. Мальчик лет семи сидел при свече и пыхтел над изготовлением тряпичной куклы, сосредоточенно закусив губу. Пальцы слушались плохо, иголка кололась, но он продолжал работу. Голова была закончена, и он принялся присоединять к ней чёрные пуговицы – глаза. Вдруг послышался нетерпеливый стук в дверь. Мальчик вздрогнул и поднял голову.

– Бо! – послышался тонкий голосок из-за двери.

– Я занят! – крикнул в ответ мальчик, машинально убирая куклу за стул, хоть её никто и не мог увидеть.

– Ну, скоро уже всё начнётся! – обиженно упорствовал голосок.

– Пять минуточек – и я приду! – пообещал мальчик, нервно сглотнув.

– Хм! – только и сказал голосок, и маленькие сердитые шаги утопали от двери.

Бо выдохнул и вернулся к работе. Уже почти всё готово…

Сегодня у сестры день рождения, и он хотел сделать ей сюрприз. Осмотрев куклу, он остался доволен работой. Однако затем, когда Шери стали дарить другие подарки, его создание выглядело неубедительно. Девочка вежливо кивнула, приняв подарок от брата, но затем просто положила его в кучу к остальным. Праздник для Бо прошёл тревожно, а когда всё закончилось, он долго лежал и не мог уснуть. Со вздохом он заключил, что, наверное, его кукла лежит в ящике с хламом, как и другие ненужные игрушки.

Впрочем, это легко было проверить. К счастью, идти было недалеко.

Бо выкарабкался из кровати, приоткрыл дверь и прокрался в соседнюю комнату. Сестра крепко спала в своей кровати. Сквозь плотные шторы пробивался тонкий лучик света, и мальчик аккуратно обошёл его, приближаясь к полкам с куклами. Его плечи опустились: как он и думал, на полке его подарка нет. С неприятным предчувствием мальчик подошёл к ящику для хлама и медленно открыл, стараясь, чтобы крышка не скрипнула. Тут его глаза округлились: в содержимом ящика куклы тоже не было. Неужели она полетела сразу же в мусор? Нахмурившись, Бо пошарил руками в ящике, не особо надеясь что-то найти… Шорох отвлёк его, и мальчик испуганно обернулся: не хотелось бы, чтобы его застали в чужой комнате, когда полагается спать. Нет, это всего лишь Шери крутанулась на другой бок во сне. Но что это выпало у неё из руки на подушку?

Бо прищурился и сделал два робких шага к кровати. На подушке лежала его кривенькая тряпичная кукла: сестра взяла её с собой в кровать, когда ложилась спать. Мальчик улыбнулся – теперь и он сам мог бы спать спокойно.

Воспоминание растаяло в воздухе, оставив меня со старой куклой в руках. Я бережно пригладила её платье и вернула на место. Теперь меня заинтересовал ящик с хламом: какие ещё ценные артефакты я там увижу? Но как только я подняла скрипучую крышку деревянного ящика, я пожалела, что открыла его.

Там тоже были куклы, но на них было страшно смотреть. Они все были в разной степени уничтожены: обгоревшие платья и волосы, оплавленный пластик и почерневший фарфор… Эти игрушки горели, но как так вышло? Мне стало не по себе…

Вдруг – БАМЦ! Одна из кукол неуклюже рухнула на стол. Я вздрогнула от неожиданности, но быстро успокоилась – должно быть, неустойчиво стояла на полке. Я подошла к столу, взяла куклу – это была фарфоровая светловолосая танцовщица в синем платье. К счастью, она осталась целой после падения, и я вернула её на прежнее место. Тут мой взгляд привлекла чёрная маленькая шкатулка на столе. Надо же, я уж почти забыла о ней. Я села за стол и крохотным ключом вновь завела шкатулку. Та щёлкнула, и из неё полилась музыка, и балерина закружилась на своей платформе. Я засмотрелась на неё. Снова и снова играла музыка, снова и снова кружилась фигурка. Я смотрела на неё так долго и пристально, что, если бы мне дали сотню её точных копий, я бы по одному только блику света на дереве или трещинке определила бы, где настоящая. Вскоре я полностью запомнила и стала напевать вслед за шкатулкой незамысловатую мелодию. Она вводила меня в какое-то приятное оцепенение.

В который раз закончив кружиться, балерина замерла на своей платформе. Я хотела было снова повторить танец, но тут подумала: «Если эта шкатулка такая же, как у папы, тут тоже должно быть второе дно». Я и оказалась права – под платформой с балериной лежала маленькая половинка монетки. Я взяла кулон в руки: в отличие от папиного, он был золотым. Поставив балерину на место, я принялась разглядывать находку. Половинка монетки на тонкой веревочке, ничего примечательного, только, кажется, что-то выцарапано на одной из сторон… Да, так и есть, неглубокие грубые царапины: «ОСТЬ». Дядя Бронислав сказал: «Ты поймёшь», но что можно понять из четырёх букв?

Я вздохнула и бессильно положила голову на стол, чувствуя, что засыпаю. Почему нельзя мне просто так всё объяснить, к чему все эти загадки?..

***

За окном было уже темно, когда меня разбудили резко ударившие в окно капли дождя. Я снова потянулась за шкатулкой, но не успела я дотронуться до неё, как заиграла музыка, а балерина начала кружиться. «Наверное, что-то сломалось, не надо было так часто её заводить», – подумала я, но вдруг произошло нечто, что нельзя было назвать просто поломкой.

Балерина пошевелила своими маленькими руками, сначала несмело, а потом уверенно развела их в стороны, повернула ко мне голову и, как мне показалось, чуть улыбнулась. После этого она изящным прыжком покинула свою платформу и пустилась в пляс по столу, лёгкая как пёрышко. Наверное, я всё ещё сплю…

Мелодия в шкатулке становилась всё громче и громче, но вдруг что-то резко щёлкнуло внутри неё, и музыка смолкла на самой высокой ноте. Балерина растерянно остановилась. Не совсем понимая, что я делаю, я протянула к ней раскрытую ладонь, и та забралась на неё.

– Не расстраивайся, я починю, – каким-то не своим голосом пообещала я, и балерина благодарно улыбнулась. Она подняла руки, указывая на меня. Я поняла её. После этого я вернула её на платформу, и танцовщица замерла, как будто ничего и не было.

Я сняла со своей шеи серебристую половинку монетки, нашла на столе золотую. Медленно, чуть дыша, сложила их вместе. Неяркие царапины сложились в слово «ВЕЧНОСТЬ».

И я услышала голос…

Далёкий голос, какой-то совсем не здешний, но всё же знакомый. Он звучал прямо у меня в голове.

–Что это? – произнёс он.

Я знаю его. Это голос отца. Как только я это поняла, так перед глазами возникло его лицо, только совсем непривычное для меня. Молодое, со следами веснушек на щеках, обрамлённое непослушными блестящими светлыми волосами, а по розовым губам у него то и дело пробегает улыбка.

– Это тебе… – тихо и смущённо ответил второй. – Мой брат сделал.

– Зачем? – снова спрашивает папин голос, в нём звучит лёгкое любопытство.

С ответом не торопятся, и я успеваю разглядеть их обоих. Они сидят прямо на земле, в густой траве рядом с большой трассой. Слышно, как трещат в этой траве цикады, а где-то далеко насвистывает соловей. Кругом тёплая летняя ночь, вверху – миллиарды звёзд, но двоих освещает придорожный фонарь, они сидят как раз под ним. Ошибки быть не может: это молодой Мэттью Дистурб, а рядом с ним Шери Патиенс. И какая же она красивая, какими большими и тёмными кажутся в тусклом свете её глаза!

Она передаёт что-то отцу и опять просит:

–Возьми это.

– Но зачем? – недоумевает он.

– Бери, – всё так же тихо, но серьёзно и настойчиво говорит она.

Мэтт послушно забирает маленькую чёрную шкатулку и поднимает крышку. Оттуда льётся музыка, он усмехается.

– Так что же это? – уточняет он.

– Это память, – спокойно объясняет она, делая вид, что не замечает насмешки, – у меня тоже такая есть.

– И зачем она?

– Чтобы помнить, конечно же, – несколько раздражённо говорит Шери. Как он не понимает таких элементарных вещей!

– Что помнить?

Пауза.

– Тебя.

Голос Шери сходит на нет, она обхватывает руками свои колени и утыкается в них лицом. Мэтт тоже молчит, смотрит то на неё, то на шкатулку у себя в руках и искренне недоумевает.

– Что ты…

– Просто я подумала: вдруг с кем-то из нас что-то случится, что мы долго не увидим друг друга, – быстро заговорила Шери, не глядя на него, – тогда будет хоть что-то напоминать…

И она снова смолкает. Мэтт нервно кусает губу, поправляет шляпу, но тут же придаёт себе беззаботный вид:

– Ха, забавно, да что плохого может случиться?

– Много чего, – ещё тише прежнего произносит Шери, всё ещё стараясь не смотреть на него.

Тяжёлая рука Мэтта тепло ложится ей на плечо.

– Ничего со мной не случится, – серьёзно уверяет он, – и с тобой тоже.

– Точно?

–Да.

Шери чувствует, как Мэтт легонько обнимает её за плечи, и ей действительно становится поспокойнее. Она вздыхает, закрывает глаза и склоняет к нему на плечо свою голову. «Ну, наконец-то она прекратила рыдать», – радостно вздыхает про себя Мэтт.

Будто наплыл серой дымкой туман, скрыв их от меня.

Теперь я слышу шаги. Звенящие, они приближаются.

Скрипнула дверь.

Из-за двери появляется красивая бледная женщина, одетая во всё чёрное. Она несмело приоткрывает дверь и заходит в дом. Мой дом. Женщина мельком оглядывается на пороге, чтобы ещё раз взглянуть на темноволосую девочку со старым велосипедом, на меня. По мере того, как Шери приближается к его комнате, минуя гостиную и кухню, это чувство всё усиливается, её сердце щемит так, что отдаёт совсем физической болью от сердца в левое плечо. Шери стучит в дверь.

– Открыто, – раздаётся из-за двери.

Шери переступает порог и молчит.

Мэтт, сидящий на своей кровати, даже не поднимает на неё взгляда. Так проходит несколько вечных секунд в молчании, потом Шери тихо произносит:

– Привет.

Мэтт резко поднимает голову. В полутёмной комнате ярко вспыхивают стальным отблеском его бесцветные глаза. Их взгляд чересчур прямо, резко, впивается в Шери.

– Ну и зачем ты здесь?

И это вместо приветствия!

– Я хотела… спросить… – начинает Шери, но не договаривает. Она смотрит на Мэтта и ей становится страшно. Он старый. Он выглядит потрёпанным и опустошённым, хоть ему ещё не так много лет.

– Ну?

– Как она? – мягко заглядывая ему в лицо, спрашивает Шери.

– Ничего, – скупо отвечает он. – Ушла.

– Она скоро будет совсем взрослой.

– И это ты хотела сказать? Разве мы не должны обсуждать это на собрании вечером, или зачем я туда иду? – нервно говорит Мэтт.

– Ты прав, но я хотела спросить именно тебя…

– Она остаётся человеком, и никогда ничего не узнает. Живёт, как живут все люди, никогда не беспокоясь о своём происхождении. Это всё, что я должен сказать?

– Это всё.

Тишина разверзается пропастью между ними.

– Я скучаю.

Мэтт вздрагивает и, проследив за взглядом Шери, поворачивает голову в сторону маленькой чёрной шкатулки, стоящей на полке.

– А я видел, что вампиры делают с людьми, которые осмелились жить рядом с ними… Извини, не могу позволить себе такой роскоши.

Шери вся сжимается под его пристальным взглядом. Ей хочется уйти, убежать, раствориться, провалиться под землю. Но ноги твёрдо стоят на полу. Комната начинает кружиться, а на глазах выступают слёзы.

– Я бы никогда не допустила этого… – только и может прошептать Шери. Она знает, что ей никогда не объяснить этого ему.

– Ещё бы, – с усмешкой говорит Мэтт.

– Всё не так, как ты думаешь.

– Я видел достаточно.

– Нет, не видел! – вдруг тихая женщина срывается на крик. – Ты не видел! Не видел, как я готова была обмануть весь мир, только чтобы быть с тобой! Не видел, как меня обжигает солнце ранним утром… Не видел, как я бежала к тебе, чтобы предупредить об опасности… Ты ничего не знаешь. Ты испугался, вот и всё. Испугался, что я наврежу тебе или Еве. Но я бы никогда не сделала этого. Ты даже не представляешь, что я готова была вынести ради того, чтобы быть с вами. Но ты сказал: уходи. Ты выбрал свой страх, а не мою любовь.

Шери замолкает.

– Так почему же ты здесь?

– Ты уже спрашивал.

– Я спрашивал – зачем. Почему – это уже другое.

– Люблю тебя.

– А почему ты сейчас уйдёшь?

– Потому что я… Как все вампиры.

С её ресниц падает крупная слеза, а за ней вторая, третья.

– Лучше уходи, – советует Мэтт.

– Нет, – Шери качает головой и стирает пальцами с ресниц влагу. – Мы всегда возвращаемся туда, где и должны быть. Меня вернули к тебе.

Женщина проходит дальше в комнату, берёт с пыльной полки маленькую чёрную шкатулку. Оттуда льётся музыка, и крохотная балерина кружится на платформе.

– Все в конце окажутся там, где и должны быть, теми, кем должны.

Мэтт поднимает голову, и их с Шери взгляды пересекаются.

– Получается, мы не избавимся друг от друга никогда, верно? – спрашивает Мэтт.

– Верно.

– Знаешь… Я ведь тоже скучал…

Шери удивлённо смотрит на него, уловив в его голосе тёплую ноту, впервые за весь разговор. Она, наконец, узнаёт его, Мэтта, такого, каким он должен быть.

– Да и куда ты пойдёшь, – продолжает он, – сейчас только утро, тебе негде будет спрятаться…

– Мне остаться?

– Да, не уходи.

– Обними меня.

– Верно, так и сделаю.

Музыкальная шкатулка смолкает.

– По-моему, она сломалась, – виновато сообщила я следующим вечером, протягивая ему шкатулку.

– Ага, – Бронислав Патиенс аккуратно принял вещицу, сел за стол, и попытался её завести.

«Трынь!» – жалобно раздалось из шкатулки, и та смолкла, больше не удалось извлечь из неё ни единого звука. Бронислав хмыкнул и принялся её разбирать. Я стояла рядом и наблюдала, смущённо переступая с ноги на ногу: он наверняка решит, что это я её сломала.

– Шестерёнки стёрлись, – сказал дядя. – Оно и понятно – вещь-то не новая.

–Старше меня, – машинально ляпнула я.

Бронислав Патиенс поднял глаза, глянул на меня, но тут же вернулся к шкатулке:

– Их бы заменить… Я имею в виду – шестерёнки. Тут, впрочем, ничего сложного. У меня даже где-то были …

Он открыл ящик в столе и принялся рыться там.

– Ага, вот! – торжественно вытаскивая маленькую весомую коробочку, в которой что-то гремело, сказал дядя Бронислав. – Знал, что оставались.

Глядя на него, я невольно улыбнулась: таким он выглядел воодушевлённым.

– Чего усмехаешься? – с неизвестно откуда взявшейся здесь отвёрткой в руках Бронислав Патиенс повернулся ко мне. В глазах его горел азарт: – Я просто давно не делал ничего такого… Недавно вот у Хьюго часы сломанные отобрал. Я просто раньше очень много с такими вещами возился, даже сам кое-что смастерить умел…

Я в это время вспомнила вчерашний сон и, хоть мне и не хотелось отвлекать дядю Бронислава от его увлечённой работы, набралась духу и сказала:

– Извините, мне надо самой это починить.

Он поднял голову и вопросительно на меня посмотрел.

– Я обещала, – пояснила я.

– Кому?.. А, ясно, – с лёгким разочарованием дядя Бронислав закивал головой и уступил мне своё место за столом.

Кто бы мог подумать, что чинить что-то так сложно! Даже под чутким руководством дяди Бронислава это тяжело, к тому же я с трудом различала мелкие детали в полумраке его комнаты.

– Аккуратней с этим, а то ещё хуже сделаешь, видишь, какое всё тонкое, – стоя у меня за спиной, дядя отдавал мне указания, – крепче закручивай, а то сдвинется. Тут всё на своём месте должно быть…

Когда, наконец, я водворила последнюю шестерёнку на место, я почувствовала глубочайшее облегчение и вздохнула.

– Держать обещания иногда трудно, да? – поинтересовался Бронислав Патиенс.

– Угу, – буркнула я, с удовольствием вставая из-за стола и распрямляя спину.

– Проверим теперь, как работает?

Шкатулка заработала, а на лице у дяди появилась улыбка.

– Ещё что-нибудь сломаешь – приноси, – с лёгкой иронией сказал он.

– Обязательно.

Какое-то время была слышна только мелодия из шкатулки. Когда стало тихо, он взял шкатулку со стола и протянул мне:

– Думаю, теперь это твоё.

Я взяла вещицу и покрутила в руках.

– Дядя, – сказала я, глядя на крошечную балерину.

– М? – нехотя откликнулся он, складывая инструменты в стол.

– Почему некоторые куклы у мамы обгорели?

Ящик стола задвинулся с громким стуком.

– Это одно из самых… жутких вещей из моего детства, – признался Бронислав. Патиенс.

Я не без любопытства глянула на него, но спрашивать дальше как-то не решалась.

Он вздохнул и рассказал:

– Шери начиталась всякого, и узнала, что раньше ведьм, да и вампиров – кто их там старался различить, – судили и казнили, сжигая на костре. Это так запало ей в душу, что она решила сыграть в такой суд. Всё бы ничего, но она смогла утащить с кухни спички и устроить настоящий костёр в комнате. Я был рядом и успел потушить огонь, но с некоторыми игрушками пришлось попрощаться.

– Вы испугались?

– Ещё бы! – воскликнул Бронислав.

Я согласилась:

– Это и вправду жутко…

– Всё обошлось, – успокоил Бронислав.

Я вздохнула и сползла вниз по стулу, крутя в руках шкатулку.

– Ты выглядишь грустно, – заметил дядя, по обыкновению присаживаясь на край стола.

– Я думаю, что зря я увидела то, что увидела, – призналась я.

– Неужели тебе бы не хотелось знать правду?

– И что это за правда? – возразила я; в груди у меня стало тяжело. – Папа с мамой расстались – из-за меня. Мама поссорилась с семьёй – опять из-за меня. Да даже этот пожар не случился бы, если бы не было меня.

Я нашла в себе силы поднять голову и посмотреть на дядю; он слушал очень внимательно. Я призналась:

– С тех пор, как папы нет, я всё время чувствую себя лишней.

Взгляд его зелёных глаз стал очень мягким. Прохладные пальцы коснулись моей щеки и стёрли с неё слезу.

– Я думаю, это непросто, – согласился Бронислав и добавил: – Но подумай: неужели ты не принесла в жизнь окружающих ничего хорошего?

Это был сложный вопрос. Но я почувствовала, что мои плечи сами собой расправляются.

– Я знаю, – сказал Бронислав Патиенс, не давая мне времени ответить, – давай послушаем музыку. Мне это всегда поднимает настроение.

Я не могла отказаться. Мы подошли к стеллажу с пластинками; было забавно, что дядя, кажется, одновременно слушал и классическую музыку, и рок. Я лично мало узнавала названия групп, так что просто выбрала альбом с красивой обложкой.

– О, я любил этих ребят лет в… шестнадцать, я думаю, – прокомментировал дядя и стал возиться с проигрывателем.

Я же взобралась в кресло – поближе к камину – и свернулась там калачиком, чтобы сохранить тепло. Полилась музыка. Хоть её можно было назвать старомодной, но всё же звук был хорош: достаточно тяжёлый, но такой, что под него хотелось танцевать. Я глянула на Бронислава: он расположился у стола и постукивал по столешнице пальцами в такт музыке. Обстановка и вправду разрядилась: я согрелась, прикрыла глаза, и моя голова стала сама собой покачиваться под ритм песни.

– Всё устраивает? – поинтересовался дядя.

– Я люблю гитары, – уверила я, – хорошая музыка.

Кажется, ему приятно было это услышать.

После короткой паузы началась другая песня, а потом третья. Она зашла с вкрадчивой тихой мелодии, будто бы отдалённой, и я уловила краем глаза какое-то движение… Я слегка сощурилась и увидела, словно рисунок на тонком стекле, силуэты людей в полутьме, разноцветные огни и, чуть подальше, затемнённую сцену…

– Я вижу воспоминание, – решила сообщить я и с осторожностью посмотрела на дядю. Это явно было что-то из его памяти.

Он отвлёкся от музыки и слегка вздрогнул, переводя взгляд туда, где я видела фигуры людей; очевидно, он видел то же, что и я.

– Я уже и начал забывать, – пробормотал Бронислав и потёр пальцем переносицу, – что эта песня связана кое с кем.

– С… девушкой? – ахнула я и почувствовала, что кончики ушей у меня становятся горячими.

Бронислав Патиенс кивнул.

Вкрадчивая мелодия тем временем набрала силы, и вступил бас, задавая раскачивающийся ритм музыке. Толпа у сцены оживилась, и свет в зале стал малиновым и густым. Я в растерянности глянула на воспоминание, затем на дядю и предложила:

– Мы можем перемотать эту песню?

Он на секунду задумался, а потом расслабленно опустился на спинку стула.

– Там ничего криминального, – Бронислав махнул рукой, – мы просто пришли на концерт и танцевали. К тому же, это было очень-очень давно.

Музыка зазвучала громче и настойчивее; ритм сменился, и энергичная смесь гитар и ударных всполошила толпу. Я никогда не была сама на рок-концерте, но зрелище почти невидимых в полутьме фанатов, которые слились в одну танцующую, размахивающую руками и качающуюся массу, прямо притягивало присоединиться к ним. Свет на сцене сменился, когда показался вокалист; его красивый высокий голос взлетал над грубоватой музыкой и отдавался от стен и потолка. У меня по спине пробежали мурашки.

– Я люблю эту песню, пойдём!

Воодушевлённый крик принадлежал длинноволосому парню, которого можно было разглядеть в дальнем уголке зала. Я покрутила головой, тайком глянув на дядю: сходство было однозначное. Бронислав Патиенс, молодой и взволнованный, стоял передо мной в воспоминаниях. Тот факт, что на нём были рваные джинсы и чёрная майка с оторванными рукавами, невольно вызвал у меня улыбку. Вдобавок, у него на шее и на запястьях были какие-то большие и звенящие украшения. Кажется, он бы первым прыгнул в толпу со сцены, если бы…

Он протянул руку девушке, сидящей на кожаном диванчике возле бара. Кажется, ей было не очень комфортно в тёмном зале с громкой музыкой, и она неуверенно поглядывала на танцпол большими синими глазами. Она нехотя поднялась со своего места, и Бронислав тут же схватил её за руку и вытащил к краю танцпола: вовсе не обязательно было нырять в толпу, потанцевать можно и здесь.

– Н-ну, ладно, – девушка улыбнулась. Жёлтый и синий лучи света упали на её лицо от софитов, и я увидела выступающие щёки с очаровательными ямочками.

– Она такая красивая, – прошептала я, разглядывая подругу Бронислава: густые светлые волосы, округлые открытые плечи, красная блуза, которая ей очень шла, и милые блестящие украшения. Видно было, что она выбирала самое яркое из своего гардероба; впрочем, даже это выглядело не очень убедительно на фоне местной публики.

– Ещё бы, – отозвался тот, взрослый Бронислав, который тоже сидел и наблюдал себя в прошлом; на губах у него застыла улыбка.

Молодой же Бронислав, стараясь расшевелить свою подругу, взял её за руки и стал раскачиваться в такт музыке. Он подпевал словам песни, но было совсем ничего не слышно: только губы шевелились. Движения у парочки были неловкие и скованные, но Бронислав не отступал. Музыка на несколько секунд замедлилась, оставив самые высокие и красивые ноты, чтобы вдруг снова обрушиться на слушателей на припеве. Толпа за их спинами сходила с ума, пока Бронислав и его подруга смешно размахивали руками; парень улыбнулся, и девушка тоже захихикала. Кажется, она, наконец, стала чувствовать себя уверенно, и её голова и плечи пришли в движение. Разноцветные лучи света играли на её волосах и коже, и, что бы ни происходило, Бронислав смотрел только на неё…

Вскоре они уже кружились, прыгали и трясли головами; девушка сорвала со своей головы резинку, позволив волосам болтаться, как им хочется. Ко второму припеву она уже запомнила слова и тоже подпевала. Крики и музыка были почти что оглушительными; танцуя, Бронислав и его подруга ни разу не расцепили руки.

Когда песня завершилась, поднялся гул аплодисментов и дикий визг. Девушка, будто опомнившись, смутилась, а затем рассмеялась, протирая рукой капельки пота со своего раскрасневшегося лица.

– Я же говорил: будет весело! – прокричал Бронислав, чтобы подруга хоть что-нибудь услышала поверх шума толпы.

Потом они танцевали ещё и ещё, а потом, когда концерт закончился, они не пошли домой. Была глубокая ночь, безоблачная и тёплая. Бронислав сказал, что знает одно крутое место. Они пошли на окраину города, где среди старых построек возвышалась, как маяк, заброшенная водонапорная башня на витых металлических опорах. Наверх можно было подняться по ступенькам, но вход на них был перегорожен несколькими ржавыми цепями.

– Ты уверен, что туда можно? – осторожно спросила девушка.

– Конечно, – Бронислав присел и прополз под цепями. Оказавшись на другой стороне, он приподнял цепи, так что его подруга тоже без труда попала на лестницу.

Они стали подниматься; их ноги тихо постукивали по ржавыми ступенькам. Вскоре девушка отстала: её ноги и так гудели после танцев, а тут ещё и подъём по витой лестнице.

С того вечера многое поменялось. Я спала утром допоздна, а потом с нетерпением ждала захода солнца, потому что просыпался дядя. Он, конечно, настаивал, чтобы я ложилась пораньше, но это было невозможно, ведь у нас было так много дел. Мы бродили по замку вместе, и у Бронислава Патиенса, казалось, была история про каждую, даже самую позабытую и пыльную безделушку. Он рассказывал мне истории о старине, о замке, о наших предках с портретов и, хоть часто кровавые, эти истории помогали мне почувствовать себя частью чего-то важного. К тому же, кроме рассказов, Бронислав мог ещё и показать. Воспоминания приходили ко мне – в его присутствии – невероятно легко и быстро, хоть между нами могли лежать не десять и не двадцать лет, а целые века. Настоящее волшебство начиналось, когда вещи шептали свои секреты и неярко мерцали в темноте.

Дядя показал мне в библиотеке полку, упрятанную в дальнем угле, с художественной литературой. Её не так просто было найти.

– Родители считали это пустой тратой времени, – объяснил Бронислав, пролистывая сборник стихов, – надо было читать только по делу. Но я покупал эти книги – не выкидывать же?

Я была рада, что их не выкинули, потому что я, наконец, могла скоротать время над романом про рыцарей, пока дядя высыпался.

Мы-таки устроили киносеанс, и, впоследствии, не один. Попкорна и колы не было, но я наловчилась тонко нарезать хлеб, делать смесь из специй и масла и, щедро обмакнув в эту смесь хлебный ломтик, подсушивать в духовке. Чем не чипсы?

Хьюго тоже был приглашён на кино-ночь. Однако оказалось проще перетащить телевизор и кассеты вниз, в гостиную, чем заставить старика подняться по лестнице в башню: его колени уже не выдерживали такого восхождения. Не то, чтобы Хьюго очень любил киноискусство и музыку; но присоединялся к нам с дядей и тихо присутствовал, наблюдая за нами, как за детьми.

Дядя учил меня играть в шахматы. Из коробки, что досталась мне в наследство, я достала набор шахмат, а когда показала его дяде, он обрадовался ему, как старому другу:

– Неужели он? Да, тот самый, – заулыбался он, рассматривая фигуры, и пояснил: – Просто я его сделал когда-то и подарил Шери на день рождения, а она… Ну, впрочем, ты и сама можешь посмотреть?

Дядя Бронислав расставил фигуры на доске, и, отведя меня чуть в сторону, попросил меня наблюдать. Шахматы эти казались очень-очень старыми, и на вид никуда не годились. Стоя так и таращась на них минут десять, я уже отчаялась увидеть в них хоть что-то, но тут дядя Бронислав дёрнул меня за рукав:

– Смотри!

Я глянула на стол – шахматы зашевелились. Взбрыкнув гривой, белый конь первым легко и уверенно скользил по доске, за ним скромно подалась к противнику чёрная пешка… И вот я увидела призрачные руки воспоминаний, двигающие фигуры, и услышала голос:

– …Погоди, которая из них ладья?

Голос, – я уже узнала его, – принадлежал отцу, и он был явно озадачен.

– Вот эта, сколько раз можно повторять! – хихикнув, ответил голос Шери, и её рука подняла в воздух фигурку.

–А ну… понятно.

– Ты опять забыл, как ходить? – спросила Шери после короткой паузы.

–Ну нет, что ты, я всё помню, задумался просто…не то чтобы… Да, я забыл.

– Разве так сложно?

–Нет, но… Ну, то есть да.

Теперь я уже отчётливо видела их в сумерках. Они сидели на траве по разные стороны доски, на которой стояли блестящие новенькие фигуры, вокруг тихо шуршала листва, и редко чирикали незримые птицы – они, наверное, были где-то в лесу. Оттуда, из воспоминания, веяло прохладой. Выглядело это так, будто среди комнаты замка вдруг появилось полупрозрачное мутное стекло, по поверхности которого скользило изображение.

Шери снова хихикнула.

– Ладьёй ходят вот так, – весело сообщила она.

– Угу, – хмуро кивнул Мэтт и поправил шляпу, не отводя взгляда от доски.

– Ходи, – нетерпеливо сказала Шери. Ей нравилось смотреть, как Мэтт ей проигрывает.

– Сейчас, – раздражённо бросил Мэтт. А сам подумал: «И зачем только я согласился с ней играть? Сдую, да и только. Опять».

И он наугад передвинул фигурку.

Шери вздохнула:

– Ладно, для начала неплохо, нужно только больше практики. Тебе мат. Опять!

И она рассмеялась, а Мэтт придал себе обиженный вид и поджал губы, хотя сам тоже давился от беззвучного смеха.

Воспоминание размылось и растаяло, а его место заняло другое. Теперь доска стоит на скамейке в каком-то полудиком парке. Шери обеспокоена, и понятно почему – из-за деревьев уже забрезжил утренний свет.

– Ой, сколько времени! Я совсем забыла, мне давно надо быть дома! – говорит она и спешно поднимается.

– Да ладно тебе, рано ещё, – Мэтт вскидывает руку и смотрит на часы. – Ещё и половины пятого нет!

– Мне надо идти! – настаивала Шери.

– Пока! – быстро сказала она и бросилась прочь.

– Пока, – произнёс Мэтт, озадаченный таким стремительным уходом. «Мы же ещё партию не закончили», – подумал он и вдруг закричал:

– Шери, Шери, стой! Ты забыла свои шахматы!

Но она не могла уже вернуться, она бежала, не оборачиваясь и закрывая лицо руками от солнца, которое уже начинало жечь её…

– Ну ладно… – не дождавшись ответа, Мэтт как-то необычно бережно принялся собирать фигуры, – не страшно. Потом заберёшь…

«Надо срочно быть дома? Много вы видели людей, которых в пять утра срочно ждут дома?» – удивлялся про себя он.

Воспоминание растаяло, как будто его и не было, но я ещё долго не могла оторвать взгляд от доски, одиноко стоящей на столике.

– Она так и не забрала, – донёсся до меня, словно сквозь сон, голос дяди Бронислава. От неожиданности я обернулась. – Она всё время специально забывала его. Набор остался ему.

– Понятно, – машинально бросила я. Сердце у меня билось быстро-быстро, и от каждого удара всё сильнее защемляло что-то под рёбрами.

– Не хочешь сыграть? – спросил дядя Бронислав. Его голос тут же вернул меня к реальности.

– Что? А, да, давайте, – выдохнула я и пошла к столу, – только я не умею.

– Я умею, – успокоил он. – Кто, как ты думаешь, научил этому делу Шери? Садись, будешь учиться.

Но большую часть времени мы всё же бродили. В замке было отопление от больших котлов в подвале; да и камины были, но такие большие пространства было сложно прогреть, а осень брала своё. Дождь и ветер были нашим постоянным фоном, а ветви деревьев в парке, когда я выглядывала из окна, были совсем пусты, листва валялась на земле выцветшая, грязная. В моей комнате, относительно маленькой, было ещё терпимо, но, покидая её, я одевалась во всё тёплое и носила с собой шерстяной плед. Это добавляло мне антуража, когда я обнаружила, что носки отлично скользят по полу в залах. Я накидывала плед на плечи и проносилась по залу, словно летучая мышь-комета. Дядя всегда делал вид, что не замечает, но я всё равно слышала его тихий смешок.

– Мы тоже так делали, – наконец, сказал он, – только нам запрещали.

Я так и замерла на месте, глядя, как мимо меня проносятся полупрозрачные дети – я их уже узнавала, это были Шери и Бо. Смеясь и пища, как два котёнка, они бегали друг за другом по залу и скользили на носках по паркету, падая, но тут же подскакивая и продолжая игру. Призрачные голоса кричали им:

– Немедленно перестаньте!

– Здесь не место для игр!

– Вы сейчас что-нибудь сломаете!

Но этим двоим было всё равно.

– Да уж, – я смутилась и поправила на плечах свой плед. – Кажется, замок не для игр…

Возможно, столкновение с относительно лёгкими детьми местные вазы и статуэтки выдержали бы; но я уже была покрупнее. В общем, я перестала кататься на носках, в отличие от малышей Патиенсов.

У брата и сестры, хоть они были единственными детьми в замке, хватало развлечений. Всё вокруг было их игровой площадкой, даже без игрушек. Любимой их игрой была такая: нужно было залезть под одеяло или любой другой большой плотный кусок ткани. Целью было устроить под неё абсолютную темноту. Как только маленький просвет появлялся в их крепости, дети кричали: «свет!» и поскорее закрывали щёлку. Так возиться под одеялом и ловить свет они могли часами. Взрослые уже объяснили им, что свет очень опасен для них: можно очень сильно пораниться, если попадёшь под солнце. Но дети превратили страшный свет в игру; хотя бы в ней они могли его победить. Им было смешно.

А когда в парк забрёл любопытный белый волчонок, который, как выяснилось, был ещё и мальчиком по имени Марк… команда пополнилась новым неутомимым участником. Вместе эта троица была непобедима. Они росли вместе, и с возрастом их приключения становились всё рискованнее. Но ребята не боялись: каждый знал, что всегда сможет положиться на двух остальных.

Да, детство, у Бронислава было явно веселее моего. Да и подростковые годы оказались турбулентными. Дяде приходилось обходить некоторые моменты намёками, но меня всё равно ужасно веселили эти рассказы.

– Кажется, все дети одинаковые, – предположила я.

– Наверное, – Бронислав пожал плечами. – Думаю, взрослеть вампирам всё-таки труднее…

– Почему?

Я уже выяснила, что маленькие вампиры такие же, как и все дети: едят обычную еду, играют, разве что спят очень много и на свет не выходят.

– Вообще, возраст для первого перевоплощения – четырнадцать лет, – заметил дядя; это я уже знала. – Но меняться начинаешь лет с двенадцати, и всё заканчивается только к семнадцати. Сначала начинаешь ужасно хотеть есть, но потом от еды становится плохо. Если не ешь – тоже плохо. Вырастают крылья – болит вся спина и плечи, растут зубы – и повреждаются дёсны. Руки, ноги – всё болит и ноет, и всё тело просто сходит с ума. Нам даже понадобился для этого врач.

– Звучит неприятно, – согласилась я и с опаской спросила: – Неужели меня тоже это ждёт?

Дядя Бронислав оценивающе посмотрел на меня, разгуливающую в коконе из пледа. Сам дядя никогда не мёрз, настолько, что ходил по замку босиком. Он немного снизил планку для самого себя, и теперь его чаще всего можно было увидеть в свободных штанах и рубашке; хоть цвета оставались его любимыми – чёрным и белым. Выглядело почти по-домашнему.

– Думаю, что нет, – сказал он.

Это было отрадно, потому что мне и так хватало проблем. Школа висела надо мной жутким призраком, и, если бы мне пришлось однажды вернуться туда, я бы завыла. Впрочем, это наверняка была бы другая школа, в другом месте, но… дети все одинаковые.

Дядя, напротив, никогда не ходил в школу:

– Мы учились всегда дома. К нам приезжали разные учителя. Их периодически приходилось менять, потому что они – ты понимаешь – замечали всякое…

Так что он, кажется, не без интереса слушал про мою школьную жизнь. Сначала мне не хотелось делиться, но, как выяснилось, делиться просто, когда тебя слушают. Дядя не перебивал и не высказывал оценок, даже когда мои истории были откровенно глупыми. Он просто шёл рядом и давал знать, что слушает, своим заинтересованным кивком. Дошло до того, что я рассказала дяде Брониславу свой секрет: о мальчике из класса на год старше. Это была моя давняя любовь. Фотографии его у меня не было, но было несколько зарисовок в блокноте. У моего тайного возлюбленного были коротко стриженные светлые волосы и очень красивая форма головы; он шикарно выглядел в профиль. Насколько я помню, он всегда носил светлую одежду без особых изысков, но она всегда очень ему шла. Мы ни разу не разговаривали.

Самый близкий наш контакт произошёл, когда я стояла за этим парнем в очереди в столовую. По слухам, мой возлюбленный держал религиозный пост, и действительно, он очень долго и тщательно выбирал, что ему купить. Этого, вдобавок к тому, что у него были такие глаза, как пишут на иконах, хватило для моего девичьего сердца, чтобы представить возлюбленного совсем ангелом. У меня не было никаких особых религиозных воззрений. Думаю, охотники на нечисть должны быть или очень набожными, либо полными атеистами. Мой папа относился ко второй категории, и никого духовного наследия мне не передал. Так что я чётко отдавала себе отчёт, что до таких высот, на которых находился мой возлюбленный, мне никогда не добраться. Однако в тот день, в столовой, он долго выбирал еду, а очередь напирала на меня сзади, и в итоге кто-то нетерпеливый толкнул меня прямиком в спину моему ангелу.

Ткнувшись лицом ему между лопатками, я чуть не сбила его с ног. Я была готова провалиться под землю. Ахнув от неожиданности, мой возлюбленный обернулся и, к моему счастью, лучезарно улыбнулся. Я извинилась, и он сердито прикрикнул на других учеников, чтобы не толкались. Ещё один раз, когда мы играли в волейбол на школьном стадионе, у нас улетел за поле мяч. Я, побежав за ним, получила благословение: мой возлюбленный проходил мимо и подал мне мяч прямо в руки.

Конечно, это не та история любви, которая могла бы впечатлить. Но Бронислав выслушал, и, взяв в руки мой блокнот, рассмотрел портрет поближе.

– Он и впрямь милый мальчик. Ты точно никогда не пробовала поговорить?

– А толку, – вздохнула я, – всё равно я уехала. Этим летом у него уже выпускной и – всё.

Дядя улыбнулся:

– У тебя всё ещё впереди. Сколько там тебе лет…

– Четырнадцать, – немного оскорблённо ответила я.

– Ты выглядишь старше.

– Все так говорят, – кивнула я. – Это из-за роста. Но я самая младшая в классе: я рано пошла в школу.

– Всё, чтобы не сидеть с ребёнком дома, – пробормотал дядя, видимо, делая отсылку к моему отцу, и указывая на блокнот, спросил: – Можно посмотреть?

Я немного замешкалась: во-первых, он резко сменил тему, во-вторых, я свои рисунки кому попало не показываю…

– Это вроде дневника, – призналась я, – только в картинках. Я рисую то, что меня зацепило.

– Если ты не хочешь, чтобы я смотрел, я не буду.

В подтверждение своих слов дядя тут же закрыл блокнот и протянул мне. Если до этого я сомневалась, то теперь у меня не осталось сомнений.

– Это старый, – сказала я, забирая блокнот у дяди из рук, – я лучше покажу тот, который веду сейчас.

Я принесла ему другой; там были зарисовки знакомых мест вокруг замка и деревни, даже сам замок и попытки изобразить его интерьер. На какой-то странице расположился кот Винстон, а ещё на одной – портрет Синтии за гончарным кругом. Бронислав быстро перелистнул.

– А это кто?

Я заглянула дяде через плечо и увидела свой рисунок Странника.

– А это… как бы сказать? Существо из моих снов. Я называю его Странник.

– Он страшный?

– Нет, он просто выглядит так, – мне захотелось оправдать своего товарища из мира грёз, – на самом деле он мне помогает. Он показывает выход, когда мне снятся кошмары.

– Увлекательно, – пробормотал Бронислав и пояснил: – Вампиры много спят, потому что мало едят: нужно сохранять энергию. Но мне ничего не снится.

– Вообще ничего?

– Чаще всего – просто темнота, – подтвердил дядя. – Или мы просто видим все события прошедшей ночи. У нас просто воображения, чтобы нарисовать что-то новое в своей голове.

Хоть я сны видела, но отправить меня спать было невозможно. Наконец-то мне было с кем-то поговорить. Но чем больше времени проходило, тем более уставшим выглядел дядя Бронислав. Он стал больше спать. Он стал нервным. Я не сразу поняла, что происходит, но, взглянув на календарь, можно было увидеть: месяц был на излёте, и приближалось новое полнолуние.

***

Стараясь выполнять обязанности по хозяйству, Хьюго решил основательно убраться на кухне. Он делал это скорее налётами, чем систематически; тем не менее, намерения были у него благие. Мы с дядей решили не бросать его одного и тоже присоединились. Старик открыл все шкафчики и решал, какую посуду оставить для пользования, а какую убрать в кладовку – её было слишком много. Ту часть посуды, которую решено было оставить, нужно было перемыть. Этим я и занялась, в то время как дядя принёс керамические бруски и занялся заточкой затупившихся ножей. Сначала всё было мирно: все были при деле.

– Если вампиры не едят, зачем им столько посуды? – рассудила я.

– Они-то да, – отозвался Хьюго, – но тут жило много людей, помнишь? Прислуга, и учителя, и врач, и гостей иногда надо было кормить…

– Да, – согласилась я и пояснила: – Я просто подумала: если не надо покупать продукты, готовить, мыть посуду… освобождается столько времени, куда можно было бы его потратить?

– Ну, обычно мы спали или учились в это время, – признался Бронислав, отвечая на мои рассуждения.

Он уже не пил столько вина, как раньше, или, по крайней мере, делал это не при мне. Он много пил воды: графины и стаканы стояли во всех комнатах, где он часто бывал, а ещё иногда позволял себе молоко или сливки.

– Ну, было время, когда и вы постоянно ели, – с некоторой ностальгией заметил Хьюго.

Бронислав вздохнул:

– Давайте не будем говорить об этом. Я давно перестал чувствовать вкус.

Он отвлёкся; его рука дрогнула, и нож, который он точил, звякнув, упал на пол.

– Я подниму! – вызвалась я и подбежала за упавшим ножом.

Я совсем не вытерла руки. Они были мокрые и скользкие. Нож снова вывалился на пол.

– Блин, – буркнула я и тут же испуганно вздрогнула.

Падая, нож задел мне руку – не больно – но заточенное лезвие легко распороло мне кожу возле запястья. Кажется, царапинка не глубокая, но выступили капельки крови и побежали вниз по руке.

Закрыв ладонью царапину, я подняла голову и пересеклась взглядом с Брониславом. Он смотрел на меня, не отрываясь, и его глаза как будто потемнели. Это длилось всего секунду, а в следующую секунду, с усилием, Бронислав отшатнулся прочь от меня.

– Назад! – рявкнул Хьюго, влетая между мной и дядей, отталкивая меня вглубь кухни.

Бронислав резко крутанулся на месте и выбежал из кухни, захлопнув за собой дверь. Хьюго так быстро, как только позволяли ему его больные ноги, подошёл к двери и, дрожащими руками достав из кармана ключи, запер дверь. Также он закрыл окна и занавесил их шторами.

– Фух, – выдохнул старик, когда мы оказались заперты, – успели.

Я стояла в недоумении и прижимала свою царапину ладонью. Кровь всё продолжала идти, и уже измазала мне пальцы.

– Ничего, сейчас, – Хьюго подтолкнул меня к раковине, и мы смыли кровь. Потом на кухне нашлась аптечка, чтобы обработать ранку и заклеить пластырем.

– Посиди пока здесь, – посоветовал Хьюго.

– А вы?

– Я пойду успокою его.

– Вы выйдете?..

За дверью было тихо; наверное, дядя поспешил уйти подальше от нас. Однако ничего нельзя было сказать наверняка. Страх начал накатывать на меня только сейчас, когда я стала осознавать, что произошло.

– Меня не тронет, – уверил старик. – Я его, можно сказать вырастил.

Он сказал это так решительно, что я не смогла возразить. С некоторой тревогой я смотрела, как Хьюго неторопливо выходит из кухни; затем дверь резко захлопнулась.

Я осталась одна.

Я прислушивалась к тому, что происходило за дверью, но всё было тихо. Сколько мне придётся тут сидеть? Я вздохнула и пробежала скучающим взглядом по пыльной посуде, которую выставил из шкафов Хьюго. Чего тут только не было! Но мой взгляд притянула маленькая пузатая бутылочка из стекла. Я взяла вещицу в руки и сдула пыль. Тут же я почувствовала запах, знакомый запах, но такой далёкий, будто его от меня отделяли годы…

Ну конечно! Годы! Пустая бутылка, которая затерялась на полках, не могла ничем пахнуть, но она пахла, причём очень особенно, и я уже понимала, чем: козьим молоком. На мутной глади стекла проступали воспоминания, оживали под моими пальцами: местный житель держал коз. Каждый раз рано утром он доил их и отправлялся на рынок: ещё до рассвета к нему приходил особенный покупатель, очень выгодный – он скупал вообще всё.

Бронислав Патиенс – из прошлого, моложе, чем сейчас, но уже ужасно повзрослевший, – расплачивался за молоко. Нагрузив стеклянными бутылочками рюкзак, он, звякая, взвалил ношу на плечи. Когда молоко выпивалось, бутылочки мыли, и возвращали фермеру, чтобы он налил туда новую партию. Молоко предназначалось для ребёнка; но и для самого Бронислава оно было полезным продуктом: выпив молока, можно было какое-то время контролировать голод. Главное – не выпить слишком много, а то мог заболеть живот. Одной бутылочки – туда помещался максимум стакан молока – вполне хватило бы. Рассудив, что ребёнок много не потеряет, Бронислав прошёл сквозь пустой рынок и, завернув за какой-то барак, который впоследствии стал «Серым Дубом», аккуратно спустил рюкзак с плеч. Отодвинув рукав плаща и рубашки, Бронислав глянул на часы: до поезда ещё оставалось добрых минут пятнадцать, так что можно было спокойно постоять.

Лямки рюкзака аккуратно соскользнули вниз по коже плаща. Поставив ношу на землю, Бронислав выудил одну баночку, снял крышку и принялся пить маленькими глотками. Молоко было ещё слегка тёплым. Он прикрыл глаза, смакуя напиток, и вдруг…

– Бо?..

Бронислав вздрогнул, чуть не поперхнувшись: он узнал этот голос. Медленно, с ужасно напряжёнными плечами, Бронислав повернулся на пятках, вырыв под ботинками две маленькие ямки в песке. Перед ним стояла Синтия; она немного подросла и похудела, но всё же это была она. Бронислав подумал, что он, наверное, выглядит очень глупо с маленькой бутылочкой молока, которую он сжимал в пальцах, и со следом молока над верхней губой. Парень нахмурился и, стерев рукавом с лица молочные «усы», сурово сказал:

– Что ты тут делаешь?

– Я проводила Гарта на работу и подумала, что смогу что-то купить. Но, кажется, я пришла слишком рано, – пожала плечами Синтия.

Понятно, подумал Бронислав, она только недавно вернулась со своей учёбы, и ещё не обжилась на новом месте. Несмотря на то, что Гарт сменил работу, им с Гартом, как и было обещано, построили чудесный дом; недавно была свадьба.

– Гарт очень расстроился, когда ты отказался быть свидетелем, – заметила Синтия, отведя взгляд в сторону.

– Я объяснил ему в письме, что у меня были дела, – буркнул Бронислав.

– У нас был непростой разговор.

– Представляю.

– Я всё знаю.

Синие глаза Синтии посмотрели прямо Брониславу в лицо, и тот слегка отпрянул, будто на него полетели искры.

– Вот, значит, какая у тебя редкая болезнь, – сказала Синтия, и её язык жёстко цокнул о зубы. – Гарт мне всё объяснил.

– А что я должен был сказать?! – защитился Бронислав; бутылочка с молоком в его руке задрожала, и, полупустая, чуть было не расплескалась.

Синтия фыркнула, но ничего не ответила, скрестив руки на груди.

– Ты должна была найти какого-нибудь загорелого моряка на белоснежной яхте и уплыть с ним отсюда подальше, – Бронислав старался говорить тише, чтобы не привлекать к ним обоим внимания, но жестокая эмоция всё равно прорезалась в его голосе. – Но вместо этого ты вышла за него, именно за него! Как это вообще могло случиться?!

– Там, в больнице, когда ты меня бросил, – тихо ответила Синтия, – Гарт увидел меня и помог успокоиться. Он был готов помочь незнакомому человеку просто так. Я подумала, что он точно меня не оставит. И он был вежлив с моей мамой…

Её глаза мягко заблестели нежностью. На Бронислава же страшно было смотреть: его лицо стало будто бы серым, темнота под глазами – ещё темнее. Его плечи мелко затряслись, но он с усилием выдохнул воздух и смог взять себя в руки.

– И поэтому мы два года должны были наблюдать картину, как он звонит тебе каждые пять минут, – вымученно пошутил Бронислав, но из-за напряжения в его голосе получилось чересчур едко.

– Он беспокоится обо мне, – обиженно бросила Синтия.

У Бронислава были свои мысли по этому поводу, но он решил сдержать их при себе; он лишь покачал головой.

– Он не знал, что мы с тобой встречались. Я тоже не знала, что вы знакомы. Ты злишься? – сказала Синтия, вдруг резко поменяв тон. Теперь её голос звучал примирительно и почти виновато.

Бронислав снова нахмурился; злость снова больно уколола его под грудиной, и разлилась напряжением по плечам и рукам.

– Я-то?! – фыркнул он. – Что ты хочешь услышать? Что лучше бы ты мне кол в сердце всадила, чем вышла за него? Нет, не доставлю тебе такого удовольствия.

Его голос вышел из под контроля и зазвучал чересчур громко; Синтия попятилась назад, почувствовав угрозу. Но Бронислав кашлянул и отстранился.

– А теперь прошу меня извинить, – чопорно сказал он и демонстративно посмотрел на часы, – у меня есть семья, которую нужно кормить.

Он развернулся на пятках, намереваясь уйти и оставить за собой последнее слово, но Синтия схватила его пальцами за рукав. Бронислав не ожидал такого, и, пытаясь скрыть удивление, буркнул через плечо:

– Ну, что ещё?

– Ты должен знать кое-что важное, – серьёзно завила Синтия.

Поджав губы, Бронислав повернулся к ней.

– Только быстрее, – предупредил он.

– Я не успела тебе сказать, – она нервно закусила губу. – В общем, я сдавала кровь.

Бронислав нервно сглотнул.

– В том пункте, где…

– В нескольких пунктах донорства, – ответила Синтия, – в твоём в том числе. Меня впечатлило, что ты жертвуешь донорам деньги, и я решила… в общем, я решила, что, если не деньгами, то поддержу доброе дело, стану донором.

Она виновато прижала голову к плечам, ожидая, что скажет Бронислав. Его глаза испуганно округлились, пока мысли стремительно мелькали в его голове. Пожертвования доноров анонимные, так что он не знал, чью кровь покупает…

– Плохо, очень плохо, – проговорил он и, чтобы успокоиться, сделал несколько глотков молока. Глотки получились больше, чем полагалось, и Брониславу стало немного дурно.

– И много ты крови сдала? – уточнил он, борясь с головокружением.

– Эм… при каждом удобном случае, – пожала плечами девушка. – Достаточно много.

Бронислав через силу допил молоко, запрокинув голову назад; оно показалось ему горьким.

– Если есть вероятность, что мне попалась твоя кровь… ты знаешь, что это значит?

Синтия знала ответ, но было как-то неприятно произносить его вслух.

– Это значит, что он…

– Придёт за добавкой.

Бронислав посмотрел на девушку очень серьёзно. Прежде, чем говорить, он аккуратно поставил пустую бутылочку из-под молока в рюкзак. Выпрямившись, он заговорил тоном, не терпящим возражений:

– Узнай у Гарта, как защищать дом от вампиров. Слушай его – он жил с нами и его кусали всего два раза. Он знает, что делать. Не оставайся одна, когда темно.

Синтия выслушала это с тревожным вниманием и кивнула, потупив взгляд в землю.

– И не смей, – жёстко отрезал Бронислав, – больше подходить ко мне.

Это он добавил уже от себя.

В ту ночь я больше не видела дядю. Хьюго вернулся и выпустил меня из кухни, но настоятельно рекомендовал не ходить пока по замку куда-то дальше кухни и ванной. Мне было скучно, но в то же время тревожно. Кое-как поспав ночью и пересидев следующий день в своей комнате за книгой, я, наконец, услышала стук в дверь. Это было уже после заката.

Я подскочила и открыла дверь. На пороге стоял Хьюго.

– Эм, добрый вечер, – хрипло сказал он, – спустись, пожалуйста, в столовую.

Я пошла за ним по полутёмному замку. В столовой еле-еле теплилось пламя свечей. Я удивлённо посмотрела на Хьюго.

– У твоего дяди, – смущённо пояснил старик, – сейчас… как это… в общем, ему неприятно смотреть на свет.

Я с пониманием покачала головой: светобоязнь была и мне знакома, но я едва различала, куда иду. Если бы не шаркающие шаги Хьюго, я бы не дошла до столовой.

– Присядь, – сказал он, указывая на стул возле большого дубового стола. Я села, и старик встал у меня за спиной. Только тогда я увидела на другом конце стола дядю. Мы снова сидели, как когда-то, по разны стороны этой чёрной гладкой столешницы… как незнакомые.

– Привет, – неловко поздоровалась я.

– Надо поговорить, – сказал дядя.

Я придвинулась ближе к столу, положив на него локти

– Да?

– Завтра будет Полная Луна, – сообщил он почти шёпотом, – и я хотел попросить тебя об одном… Ты слушаешь?

– Да, конечно, – закивала я, для пущей убедительности не отрывая взгляда от его лица. Лицо, впрочем, я различала едва видимым серым пятном на фоне почти полной темноты.

– Я хотел попросить тебя, чтобы завтра вечером, сразу, как сядет солнце, ты никуда не выходила из своей комнаты, до рассвета. Закат будет около половины пятого. Запри дверь и окно, закрой шторы, выключи свет и пытайся не производить громких звуков. Понятно?

– Не очень, – призналась я. Перспектива просидеть весь вечер одной в темноте меня не обрадовала. – Зачем мне всё это?

– Так нужно, пойми… – устало вздохнул дядя Бронислав. Похоже, что каждое слово давалось ему с трудом. – Что бы ни случилось – ни шагу из комнаты. Обещаешь?

– Но… – попыталась возразить я.

– Пожалуйста, – очень странным голосом сказал он, заглядывая прямо в глаза. Он-то меня видел отлично. У меня внутри что-то перевернулось и я, хоть не хотела этого говорить, всё же произнесла:

– Да, обещаю.

– Вот и хорошо, – слабо улыбнулся дядя Бронислав и куда-то исчез.

На следующий день он не появлялся и вовсе. Я не могла ничего делать, только то и дело выглядывала в окно, чтобы убедиться, что солнце ещё не село. И лишь когда оно потонуло в размытом дождливом зареве за парком, я нехотя закрыла окно и задёрнула шторы. Потом на всякий случай пожелала Хьюго спокойной ночи (он посмотрел на меня с сочувствием), я заперлась и погасила свет, оставив только неяркую настольную лампу, решив, что она никак мне не повредит. Считая все указания дяди Бронислава выполненными, я села за свой заваленный хламом стол и попробовала читать. Но стук дождя в стекло нагонял на меня тоску, а в полумраке буквы были плохо видны, и от этого болели глаза, будто в них песок.

Очень скоро я задремала, положив голову на книгу.

Странный мне снился сон, я определённо видела его раньше… Вот силуэты, танцующие вокруг яркого костра. Вот и стремительно несущийся, словно чёрная тень, конь, на спине которого плачет ребёнок, не способный остановить животное, но и не способный и спрыгнуть –он знает, что разобьётся о камни, если это сделает… Вот свирепый волк, по белоснежной шерсти которого струится густая ярко-алая кровь…

– Ай! – вскрикнула я и проснулась. Нет, я не испугалась сна, что-то больно обожгло мне шею. Я осторожно подняла серебряную половинку монетки за верёвку.

«Неужели опять?» – подумала я с испугом, вспоминая, как мне приснился такой же сон, и что произошло дальше. Лампа всё ещё тускло горела, и в её свете я осмотрела свои руки – ничего, обычная человеческая кожа, тёплая на ощупь. Я ещё раз аккуратно дотронулась до серебристой половинки, и она больше не жгла так сильно, я чувствовала только лёгкое покалывание на пальцах. Пока что всё обошлось, но нужно держать себя в руках. Я поняла, что спать сейчас мне нельзя, как бы сильно не хотелось.

-Тук-тук-тук! – я уже не первый раз слышала этот звук, и вот теперь, когда он прозвучал особенно настойчиво, он заставил меня обернуться. Света хватило только, чтобы понять – в комнате никого нет, кроме меня, как и положено. Значит…

Кто-то стучит в окно. На втором этаже.

Я немедленно выключила лампу и в одно мгновение оказалась на кровати, сжавшись в комок под одеялом. Удары в окно стали ещё громче, стекло угрожающе задребезжало.

«Хорошо, что есть решётки, там, на окне – решётки», – повторяла я себе, пытаясь успокоиться, но у меня не было полной уверенности, что он не способен сломать их…

Боясь дышать, чтобы не привлечь к себе внимания, я прислушивалась к яростным ударам снаружи, как вдруг они стихли. И стало так тихо, будто все звуки поглотило что-то чудовищно большое и чёрное, даже тиканья часов не было слышно. И тут меня посетило странное чувство, будто никакой опасности нет, и мне легко-легко, и я могу полететь, чуть только оттолкнувшись от земли…

Нужно только открыть окно – и свобода!

«Этого нельзя делать!» – сказала я себе, пытаясь удержаться, но уже выбралась из-под одеяла, свесив ноги с кровати.

Так я и застыла, судорожно вцепившись руками в простынь, не желая поддаваться опасной мысли: подниматься и идти к окну. Но и лечь назад я тоже не смогла.

Тут снова нахлынуло новое ощущение – комната вдруг стала казаться мне зловещей, тесной, невыносимо душной. В глазах начало рябить, отчего казалось, что стены сдвигаются, всё ближе, ближе…

Дышать стало просто невозможно, я почувствовала, что задыхаюсь. Кое-как поднявшись, я медленно пошла к окну…

«СТОЙ!» – закричало что-то внутри меня.

– Я только на секунду… – пролепетала я сама себе, едва шевеля пересохшими губами, – только один вдох…

Мои дрожащие пальцы, уже не поддающиеся моему контролю, повернули защёлку, и окно со стуком распахнулось под порывом холодного ветра. Я стояла и жадно вдыхала колюче-влажный воздух, полный ночного тумана.

Было всё так же тихо.

«Хватит, уходи», – потребовала та часть меня, которая ещё соображала.

– Ещё немного, – прошептала я.

– Немедленно отойди от окна, – настаивала она.

– Ещё секунду.

– Отойди!

– Нет!

– Закрой окно немедленно!!!

Это была здравая мысль, и мои руки уже потянулись закрывать окно, как вдруг что-то гибкое и серебристое метнулось ко мне…

Вампир неподвижно сидел по другую сторону решётки, крепко вцепившись в неё руками. Он глубоко дышал и, не мигая, смотрел прямо на меня ярко-зелёными глазами. Его взгляд будто вводил в оцепенение, что невозможно было шевельнуться.

– Уходи, – сказала я дрожащим голосом, пытаясь не терять самообладания.

Он нетерпеливо облизнул влажные губы и придвинулся ближе к решётке, прижавшись к ней лицом.

– Уйди, – громче повторила я, чувствуя, как подкашиваются от страха ноги, – ты всё равно меня не достанешь.

Вампир оскалился в улыбке, демонстрируя белые длинные клыки, которые мешали ему до конца закрыть рот. Несколько секунд он не шевелился, напрягшись, словно кошка перед прыжком, и мы смотрели друг на друга в упор. Его взгляд всё сильнее гипнотизировал меня…

Огромные кожистые крылья создания едва слышно хлопнули у него за спиной. Вампир резко и почти беззвучно рванулся вперёд, протягивая ко мне руки сквозь прутья решётки. Я закричала и отскочила назад: внезапная боль вывела меня из оцепенения. Но цепкие пальцы уже впились мне в руку железной хваткой. В панике я начала яростно вырываться, но от этого становилось ещё хуже – острые когти всё глубже и глубже врезались в кожу.

Почуяв кровь, вампир торжествующе потянул меня к себе. Я выкручивалась что было силы, но ничего не помогало. На глазах у меня выступили слёзы от боли и отчаяния. Это существо за окном уже тянуло ко мне вторую руку. Пожалуй, оно решило выскрести меня из комнаты по кусочкам. Как вдруг, в последний момент, я нашла свой последний шанс на спасение.

Свободной рукой я схватила серебряную половинку монетки, висящую на моей шее, и приложила её к вцепившейся в меня лапе.

Вампир громко взвыл: на месте, где серебро коснулось его кожи, остался чёрный дымящийся след. Запахло палёным. Я обожгла его ещё раз, и ещё, пока почти вся его рука не покрылась ожогами. Не в силах стерпеть боль, вампир отдёрнул свою руку назад, оставив на моей глубокие кровоточащие следы.

– Не нравится, да? – сказала я, отступая назад и слушая, как он воет по другую сторону решётки. – Уходи! уходи! Уходи прочь от меня!..

Мой голос сорвался. Вампир недовольно рыкнул, мстительно глянул на меня и, хлопнув крыльями, скрылся где-то в темноте.

В бессилии я упала на пол, каким-то чудом не потеряв сознание. Издали до меня доносился тягостный вой разъярённого вампира, такой пронзительный, что на какую-то секунду мне стало его жалко, но только на секунду.

Потому что первый шок прошёл, и ко мне волной подступила боль. Только сейчас я поняла, как мне на самом деле больно – и это было ужасно! Я глянула на свою левую руку…

От этого зрелища у меня помутнело в глазах, а желудок скрутило. Стараясь не смотреть на рану, я доползла до постели и разорвала простынь. Кое-как перемотав руку, я прижала её к себе, села у кровати и беззвучно заплакала, крепко стискивая зубы.

Тут за дверью послышались торопливые шаги, загремел ключ в замке, и в комнату вбежал запыхавшийся встрёпанный Хьюго:

– Ева!

– Д-да, – неуверенно пролепетала я сквозь слёзы.

– Ох! – воскликнул старик и на удивление проворно кинулся к окну.

Заперев его, он присел рядом со мной и спросил:

– Жива?

Я кивнула головой в ответ.

– Покажи.

Я протянула раненную руку вперёд. Хьюго с бесстрастием снял мою самодельную повязку, ярко-красную от крови, и осмотрел рану:

– Кажется, ничего важного не задел. Пойдём скорее вниз, у меня там припасено, ну… как раз для этих случаев.

Я послушно пошла за ним.

– Этот, другой, – вот же хитрюга, – бормотал Хьюго, пока мы спускались вниз, стараясь отвлечь меня. – Я его закрыл, а он бился-бился, да притих… Я и задремал, а он, пока я не вижу, выцарапал когтями замок у двери…

Я нервно сглотнула.

– Запер… где?

– Да в том крыле, где никто не живёт…

Значит, стук, грохот и вой в прошлое полнолуние – вампир, который бьётся в стены в запертой комнате… Понятно.

Вскоре рану промыли холодной водой, старик извлёк из шкафчика на кухне какие-то загадочные баночки и склянки, расставил их на столе и зажёг свечу:

– Это на всякий случай. Они это… огня боятся…

Мою руку смазали, должно быть, десятком разных мазей с травяным пряным запахом. От них остановилась кровь, боль несколько унялась и по руке распространилась приятная прохлада.

– Вот так, – сказал Хьюго, перематывая мне руку чистым белым бинтом, подложив под него высушенные листья неизвестного мне растения с горьковатым запахом. – Такие раны простыми средствами не лечатся. У них это… когти зачарованные вроде как. – Всё это – ведьминские штучки, только они тут помогают. Я вот тоже, бывает, под горячую руку попаду, тут ко всему надо быть готовым…

Хьюго закончил бинтовать мне руку и с какой-то отеческой лаской посмотрел на меня:

– Ничего, заживёт. Это ещё хорошо, что он тебя не достал …

Старик запнулся и смолк.

– Ты как, очень перепугалась? – спросил он после недолгого молчания.

– Очень, – призналась я, баюкая раненую руку.

– Ты ж только пойми – не надо на дядю обижаться, – мягко сказал Хьюго.

Я удивлённо посмотрела на него. Я, конечно, тоже виновата, что была неосторожна, но это же не повод меня калечить!

– Да, это трудно понять, – вздохнул старик, – но он не виноват. Они, ну, когда луна полная, не понимают, что делают. Это всё голод. Вот увидишь – в себя придёт, сразу другим сделается.

– Вот в себя придёт – тогда и поговорим, – руку снова стало саднить. Сколько она ещё будет заживать? Конечно же, я очень злилась на дядю Бронислава!

– Да, конечно, – вздохнул Хьюго, – а теперь иди-ка спать, тебе отдых нужен.

– У меня вся простынь в крови, – сказала я.

– Ничего, другую постелю, – успокоил старик. – Тебе поспать нужно, во сне оно лучше заживёт…

«Ведьминские штучки» произвели должный эффект: рука почти не болела, но казалась холодной, и я почти её не чувствовала. Тем лучше.

На меня тяжким грузом свалилась усталость, и я легла в постель, но ещё много часов пролежала без снов.

Следующие два дня Бронислав Патиенс совсем не показывался. Мне тоже не очень хотелось с ним видеться – раны на руке то и дело начинало саднить, хотя заживали они довольно быстро. Я набрала из библиотеки книг и редко выходила из комнаты. В замке распространилась неприятная тишина, в которой что-то назревало.

Было странно спать здесь, в чужом доме. Хоть и было тепло, я сжалась, подтянув колени к груди. Мои ноги едва помещались на тахту. На окне не было штор, и свет ложился на потолок мягким белым квадратом. Я накинула одеяло на голову и закрыла глаза…

В темноте перед моими глазами переплетались линии, показывая мне события прошедшего дня. Статуя плачущего ангела, тихий парк, бинты вокруг руки… бегущая по древнему лесу Волчица. Волчонок на руках у женщины, тихая колыбельная, по-взрослому серьёзный светловолосый парень. Всё же он не так уж похож на отца: у Джо гораздо более узкий нос…

Наконец, замок. Его сырые камни снаружи и тёмная тишина внутри. Куда же мне идти? Коридоры и двери кажутся такими одинаковыми. Когда я иду, ковровое покрытие поглощает мои шаги. Я начинаю идти быстрее.

– Странник!

Я знаю, что он здесь. Его тихий смешок нарушает тишину и рассыпается в пространстве. Вот его длинная фигура, размытая и тёмная, вытянулась вдоль стены.

– Здравствуй.

– Я не хочу быть здесь, – призналась я.

– А где ты хочешь быть? – поинтересовался мой призрачный проводник.

– Я… я не знаю.

Наверняка я знала только, где я НЕ хочу быть. Но место, где я хочу быть, наверное, не существовало. Я попыталась собраться с мыслями.

– Я хочу, чтобы снова светило солнце, – проговорила я, – чтобы снова было тепло. Чтобы мне не приходилось больше прятаться.

Сложно было понять, какая именно часть тела Странника движется; наверное, он кивнул.

– Идём.

Он поплыл впереди меня, то появляясь, то исчезая из поля зрения. Я доверяла ему: если он появился, он уже не исчезнет, пока лабиринт не кончится. В стене появилась дверь, из-под которой струился свет. Она заскрипела, открываясь, и я увидела гладь моря, тонущую в солнечном свете. Донёсся крик чайки, и я побежала навстречу прибою…

Я вылетела из замка и покатилась, упав в тёплый песок. Остановившись, я встряхнула головой и обернулась: дверь висела в воздухе примерно в метре над землёй. Никакого замка за ней не было, только одна дверь, которая выглядела, как прямоугольный кусок чёрного картона, который вырезали, да прилепили на этот пейзаж.

– Так хорошо?

Я почувствовала тепло на своей коже. Солнце заливало всю местность. Подо мной был песок и нагретая сухая трава. Внизу, под обрывом, где я сидела, плескалось о камни море.

– Да.

Я поднялась и подошла к двери. Странник остановился на границе тьмы и света, там, куда доставали солнечные лучи. Было видно только его вытянутые белые ступни – босые и костлявые.

– Ты не хочешь тоже пойти со мной? – предложила я.

– Зачем мне уходить? – спросил странник. Сейчас его голос казался мне очень знакомым.

– Ты не можешь уйти? – догадалась я. Наверное, он был заперт в своём лабиринте-замке …

– Нет, – разбил мои предположения Странник, – это же мой дом.

Твой дом? Но тогда ты…

Голос. Блеск зелёных глаз их темноты. Я ахнула: почему мне раньше не пришло это в голову!

– Дядя?

Позади меня зашуршали страницы. Я обернулась и увидела, что в песке лежал мой блокнот для рисунков. Как кстати он здесь оказался. Я подобрала его и открыла страницу с портретом Странника. Карандаш сам появился у меня в руке, когда я стала прорисовывать черты лица поверх тёмного силуэта Странника. Да, черты были узнаваемы. Когда я закончила, со страницы на меня смотрел Бронислав Патиенс.

– Я всё ждал, пока ты узнаешь.

Из двери, висящей в воздухе, на меня смотрел дядя Бронислав, нормальный, без странного растянутого силуэта или ужасно длинных рук. У него было лицо, и кожа, и волосы. Он был одет в что-то вроде чёрной шёлковой пижамы из длинных просторных штанов и рубашки.

– Но как? Я же сплю.

– Есть у вампиров такое свойство, – признался дядя, – мы можем попасть в чужой сон. В замке много Теней, так что я подумал, что тебе может пригодиться помощь.

– Теней?

Я приблизилась к двери и забралась обратно в коридор. Дядя сел на пол, скрестив ноги. Мы сидели на границе: я – спиной к солнцу, он – в тени.

– Эти существа появляются, когда вампиры умирают.

– Как призраки?

– Я думаю, это то, что получается в остатке от нашей той, бессмертной части. Как вампиры питаются кровью, Тени питаются страхом. Они находят спящего человека и делают так, чтобы ему снились страшные сны.

– Звучит жутко, – я покачала головой. – Так это их работа – весь этот жуткий замок?

– Да, в замке у нас их порядочно, – Бронислав обвёл взглядом потолок над собой.

Я проследила за его взглядом и увидела, что на потолке и в углах шевелится и шепчется нечто… серое, густое, одновременно похожее и на змей, и на мышей, и на что-то жидкое и клокочущее, но разобрать, что это, было нельзя. Как я их раньше не замечала? От одного взгляда на Тени меня стало мутить.

– Ничего, они боятся света, – успокоил Бронислав. – Пока ты там, они ничего тебе не сделают. Они вообще ничего не могут сделать, кроме как создавать иллюзии. К счастью, эти видения можно прогнать.

– Так вы приходили, чтобы прогонять Тени? – спросила я, удивлённо глядя на него.

– Ну да…

– Спасибо.

Дядя Бронислав улыбнулся и потёр пальцем переносицу.

– Я не думал, что я буду выглядеть… так, как Странник. Не знаю, почему моя внешность так исказилась. Я не хотел тебя пугать, так что… извини.

– Странник не страшный, – успокоила я и добавила: – Теперь я вижу вас, как надо.

– Это хорошо, – кивнул он, и прядь волос упала ему на лицо. – Это, пожалуй, единственное место, где мы можем безопасно поговорить.

Он убрал волосы с лица; да, оно было всё таким же искажённым болезнью. Сухие губы были прямо-таки синего цвета. Я невольно поморщилась.

– Я хотел извиниться.

Я посмотрела на свою перебинтованную руку; лёгкое покалывание прошлось по ней. Я снисходительно кивнула:

– Ничего, оно скоро заживёт.

– Больше такого не повторится, – серьёзно пообещал дядя.

«Ещё бы!» – подумала я, но здесь, в пространстве сна, подумать было всё равно, что сказать, так что он всё услышал.

– Ещё раз извини, – повторил Бронислав и вздохнул: – Теперь, у Вундов, ты будешь в безопасности.

– Что?!

Хоть солнце грело мне в спину, по ней пробежался холод. Я нахмурилась:

– Мы так не договаривались.

– Марк ещё ничего не успел тебе сказать? – удивился дядя и хмыкнул: – Да, я же вчера, кхм… не успел подойти, как вы уже ушли.

– Нет, – я протянула руки к нему, и они пересекли границу тени и света, – нет, я просто в гостях. Завтра я приду обратно в замок.

– Нет, Ева, – тихо сказал дядя Бронислав, мягко отстраняя мои руки от себя. – Ты останешься.

Мои ладони повисли в воздухе; стало холоднее, гораздо холоднее, и, наверное, я стала дрожать.

– Так будет лучше, – уверял меня дядя. – Я уже ранил тебя однажды. Мы не допустим второго раза.

– Конечно, нет! – я подскочила на ноги. – Конечно, нет! Это ерунда, всего лишь царапины! Я буду лучше соблюдать правила безопасности, мы научимся жить вместе, мы…

– Нет, Ева.

Я размахивала руками, пока говорила, и он поймал мои ладони в свои. Я и не заметила, как снова оказалась в тени, а дверь за моей спиной становилась маленьким светлым прямоугольником в темноте коридора. Прикосновение рук Бронислава было прохладным и успокаивающим, и я притихла, глядя ему в лицо.

– Я очень болен, – хрипло произнёс он. Его глаза казались очень яркими на измучанном лице. – Я уже не могу есть. Я не могу спать. С каждым Полнолунием будет становиться всё хуже и хуже. Однажды я не смогу контролировать себя. Все, кто окажутся рядом, будут в опасности.

Мои глаза стали наполняться слезами.

– Мы вылечим тебя, – сказала я, едва веря в свои слова.

– Это вряд ли возможно, – вздохнул Бронислав и выпустил мои ладони.

Я отшатнулась от него, стараясь вернуться обратно в полосу света, но дверь стремительно отдалялась. Было что-то в выражении лица Бронислава, в его тоне голоса, о чём он не говорил, но страшная догадка полоснула мой разум.

– Дядя, ты?..

– Я уже принял решение, – кивнул он и, отдаляясь от меня в темноту, попросил: – Это сложно, но ты постарайся понять.

Я побежала. Я побежала за ним, но его силуэт уже расплывался у меня перед глазами. Дверь позади меня с грохотом захлопнулась, и до меня эхом донёсся писклявый крик чайки. Я бежала через темноту, не зная, куда я бегу: без Странника и без какого-либо источника света. У меня сбивалось дыхание, и, хоть я прикладывала огромные усилия, казалось, я не двигаюсь с места.

Я сдалась. Я упала на колени – без звука, потому что тут больше не было пола, о который я могла бы удариться. Здесь вообще больше ничего не было. Лабиринт исчез, но было ли это выходом? Очень сомневаюсь.

– Дядя, ты, – пробормотала я сквозь слёзы, – и ты меня бросаешь…

Какие-то размытые звуки – шаги, голоса… Странное ощущение неестественного спокойствия, как будто вдруг всё тело стало лёгким-лёгким и отрывается от земли, вот-вот полетит. Уже виднеется синева неба, и всё остальное становится таким ненужным, незначительным…

– Эй! Эй, проснись!

Небо исчезло. Голос вернул меня обратно, и, пока мой мозг всё ещё воспринимает звуки и пытается разобраться в них, я не смогу покинуть эту темноту.

– Ты живая? Да, ты же дышишь, я вижу! Очнись!

Очень тяжело разобрать значение слов. Открыть глаза – эта задача мне не по силам, мне не выбраться отсюда, из этой темноты, но именно этого у меня и требуют. Чего привязался?

Голос на какое-то время затих.

– Эй… Ну проснись… ну пожалуйста…

Я почувствовала движение рядом, и кто-то легонько толкнул меня в плечо.

– А!.. – прикосновение резко возвратило меня реальности, я открыла глаза, готовая вскочить и убежать.

– Ну наконец! – облегчённо вздохнул голос. – Да тише ты, ещё услышат…

Чьи-то руки опустили меня обратно. Прошло ещё немного времени, и пелена перед глазами исчезла.

Я лежала на холодном бетонном полу, свет падал откуда-то сверху. Надо мной склонился кто-то, но его не различить в полумраке.

– Ну как ты? – участливо спросил он.

– Ужасно, – честно призналась я, и это была правда.

Яд, которым меня усыпили, больше не действовал, но оставил ощущение, будто каждый атом моего тела весит тонну.

– Так, ну ничего, это пройдёт, – успокоил разбудивший меня голос. – А сейчас поднимайся…

Вряд ли он осознавал нереальность этой задачи.

– Ты кто? – спросила я, очень туго соображая.

– Это не важно, – строго заявил он. – Я хочу помочь, ясно?

– Но…

– Потом поговорим. Давай, надо уходить.

Незнакомец схватил меня за руки и рывком поднял. Я едва не упала, но он успел меня подхватить. Так, с горем пополам перейдя в вертикальное положение, я нетвёрдо пошла по серому бетону, который так и норовил уйти из-под ног. Сознание постепенно прояснялось, я стряхнула с себя обрезки прочной верёвки и увидела, как незнакомец прячет в карман складной нож.

– Иди за мной, – приказал голос из полумрака. – И тихо!

Делать нечего, я подалась за незнакомцем. Мы прошмыгнули в приоткрытую дверь, он остановился, закрывая её снаружи, потом положил связку отмычек в карман.

– Не отставай.

Мы сидели под столом в комнате при лабораториях.

Если бы не Руди с его идеальным знанием замка, а также чутьём, где пересидеть, где побежать, я бы вряд ли забралась так далеко. Здесь до потолка возвышались огромные стеллажи с какими-то загадочными препаратами, но, к счастью, не оказалось ни одного человека. Мы, повозившись, почти без проблем нашли нужную баночку.

– Вот, – Руди протянул мне наполненный мутновато-сиреневой жидкостью шприц. – Брату надо большую дозу – он же у меня здоровяк. Осталось найти твоего дядю… Я, кажется, догадываюсь, где он может быть. Все самые важные вещи происходят обычно на нижнем ярусе…

Я уже порывалась встать на ноги и пойти дальше, но Руди придержал меня за рукав.

– Я вот что подумал, – предложил он. – Никто ещё не знает, что я тебе помогаю. Так что пусть легенда будет такая: ты проснулась и попыталась бежать, а я тебя поймал и веду к брату.

– Интересная идея, – согласилась я. – Но нам точно поверят?

– Это я тоже придумал, – Руди явно был доволен собой, – мы тебя свяжем.

– Чего?

– Нет, типа, понарошку свяжем, – замахал руками парень и вытащил из кармана верёвку. – Ты в любой момент сможешь раскрутить верёвки, но это будет выглядеть более правдоподобно.

Что поделать, пришлось согласится и на это.

И мы поспешили спуститься в лабиринт подвалов лаборатории. И снова – коридоры, лестницы, проходящие мимо люди в белых халатах. Они так и сновали туда-сюда, все очень чем-то занятые, словно муравьи в огромном муравейнике. Руди и я оба честно отыгрывали свои роли. Однако когда мы очутились на самом нижнем ярусе, то не обнаружили ни одной живой души.

Горел свет, но коридор был пуст, словно всё вымерло. Наши шаги скудным эхом отдавались от безжизненного бетона стен.

– Похоже, что тут никого, – предположила я.

– Неправда, я слышу мысли, – ответил Руди, скользя вдоль стены.

– Это как? – полюбопытствовала я.

– Как будто в воздухе натянуты нитки с подвешенными колокольчиками, и мысли, когда за них цепляются, начинают звенеть… Похоже, мы близко.

Он остановился и поднял руку, призывая меня прислушаться. И я услышала невдалеке какой-то едва различимый разговор. Разобрать, кто и что говорит, было невозможно, но когда слова вдруг прервались сдавленным вскриком, Руди с уверенностью прошептал:

– Это они.

Не говоря больше ни слова, мы побежали на звук.

Воспоминание пришло, серое и зыбкое.

Кажется, это ни что иное, как вчерашний вечер. Синтия спешила домой. Ветер дул в лицо, продувал, казалось, до самых косточек, так что она всё плотнее куталась в свой платок. Когда женщина добежала до дома, Гарт уже был почти на пороге.

– Привет!

– Привет.

Зайдя в дом, Синтия отправилась сразу на кухню, чтобы разогреть мужу еду, пока он умоется. Гарт вскоре пришёл и сел напротив Синтии за стол. Вид у него был уставший, и тарелка с тёплой пищей даже не вызвала у него энтузиазма. У Синтии было плохое предчувствие.

– Ты какой-то не в настроении, – мягко заметила она.

Гарт тяжело поднял взгляд от тарелки.

– Милая, я работал больше суток, а теперь я приехал, чтобы увидеть моего друга, вероятно, мёртвым. В каком я мог бы быть настроении?

Синтия закусила губу и сделала глоток чая. Напиток обжёг её. Гарт кое-как доел ужин и, убирая тарелку в раковину, проговорил:

– Я был очень удивлён вчера, когда ты не ответила на мой звонок.

Синтия напряглась, глядя мужу в спину. Когда он обернулся, она постаралась улыбаться.

– Наверное, неполадки со связью, – отмахнулась она, но Гарт нахмурился.

– Нет, ты сбросила мой звонок.

Ему было тяжело смотреть ей в лицо, так что он вернулся к раковине и стал отчаянно мыть тарелку.

– Ну да, – нехотя согласилась Синтия, – сбросила. Не могла ответить, но всё же в порядке?

– Вопрос такой, – не оборачиваясь, сказал Гарт тоном строгого учителя, – где ты была?

Он мучительно медленно отставил тарелку в сушку, мучительно медленно отжал губку и развернулся к Синтии, вытирая руки полотенцем. Повисла тишина; они смотрели друг на друга, зная ответ, но никто не хотел произносить его вслух.

– Я всегда спокойно оставался на работе подольше, потому что был уверен, что здесь всё будет в порядке, – сказал Гарт; он продолжал тереть руки полотенцем, хотя в этом уже не было необходимости.

– Всё и было в порядке, – возразила Синтия и отпила ещё чаю.

– Скажи честно: сколько раз ты ещё ходила в замок, когда я об этом не знал?

Это было уже чересчур. У Синтии вспыхнули щёки, и улыбка слетела с её лица:

– Один раз, один, хорошо? Он просил о помощи, ясно?

Она с усилием выдохнула, пытаясь успокоиться.

– Я думаю, он чувствовал, что что-то должно произойти. Я думаю, он хотел… попрощаться.

Синтия посмотрела на Гарта, ища сочувствия: разве он не поступил бы так же, если бы друг попросил прийти?

– Но теперь-то какая разница, – закончила мысль Синтия. – Он уже мёртв.

Гарт зажмурил уставшие глаза; всё немножечко плыло перед его взглядом.

– Все мужчины, которых ты любишь, умрут – вот как? Может, мне тогда ничего никогда не грозило? – рассудил он.

– Что ты такое говоришь? – Синтия чуть не подскочила с места; чашка дрогнула в её руке, и чай пролился на стол.

Гарт подошёл и вытер пятнышко полотенцем.

– Ты в любой момент могла обмануть меня, и тебе не было бы ни капли за это стыдно, – заметил он.

– Что за… что за дурацкая ревность? – защищалась Синтия. – Я думала, мы это уже проходили! Я… Да и что толку теперь говорить: он мёртв, умер! ты можешь успокоиться?

– Именно потому, что он умер, – тихо возразил Гарт, развешивая полотенце на спинке стула, – он останется для тебя таким особенным. Потому что ты будешь думать о том, как всё могло бы быть, и винить во всём себя.

Синтия откинулась на спинку стула: он слишком хорошо её знал. Закрыв глаза, она сдерживала желание завыть.

– Иными словами, – продолжал Гарт, – пока существует Бронислав Патиенс, пусть даже только воображаемый, я всегда буду номером два.

Она с усилием подняла веки; слёзы уже скопились в уголках её глаз.

– Ты не можешь меня ни в чём обвинить, – прошептала Синтия, – я делала всё, чтобы у тебя был уютный дом, куда бы ты мог вернуться. Я поддерживала тебя во всём, и я делала всё, что ты скажешь. Я была хорошей женой.

– И я очень благодарен тебе за это, – Гарт сел напротив неё за стол и добавил: – Но ты не смогла сделать для меня главного.

Синтия смотрела на него и ждала приговора. Гарт стянул с безымянного пальца кольцо и положил перед ней на стол. У него обручальное кольцо было широким и плоским с мягким блеском красного золота.

– Синтия, я хочу, чтобы мы развелись.

Она уставилась на кольцо – единственную неподвижную точку в мире, который лихорадочно завертелся вокруг неё.

– Это была хорошая жизнь, но это была не моя жизнь, – пояснил Гарт.

Синтия знала, что всё решено. Она тихо роняла слёзы, снимая с пальца своё кольцо – тонкое и блестящее. Оно легло рядом с кольцом мужа.

– Но что же мне теперь делать? – пролепетала Синтия.

Страх и растерянность накатывали на неё волнами. Голос Гарта, спокойный и почти ласковый, вернул её к реальности:

– Иди в замок, иди к этим детям. Ты им нужна.

– Я?

– Только ты можешь им помочь.

Синтия решительно покачала головой. Это было, пожалуй, ей по силам.

– Значит, решено, – сказал Гарт, вздыхая. – Я приду в замок завтра утром и…

– Я переночую здесь.

– Как хочешь. Я буду спать внизу на диване.

С этими словами Гарт поднялся из-за стола и ушёл готовиться ко сну. Дрожащей рукой Синтия потянулась за чашкой; чай был уже очень холодный и какой-то горький.

Я еле поднялась – ноги затекли, и теперь в них как будто вонзилась тысяча маленьких иголок. Я потянулась, чтобы разогнать кровь.

Сквозь плотные шторы нет-нет, а проникал уже слабый серебристо-серый утренний свет. Я, прозаично мечтая о завтраке, бросила прощальный взгляд на дядю Бронислава. Его лицо в предрассветном полумраке будто стало каким-то свежим, почти мальчишеским, и безмятежным, как у человека, который видит хороший сон. Вздохнув, я повернулась к нему спиной и двинулась к выходу.

Вдруг в стоящей гробовой тишине позади меня раздался глубокий вдох, будто кто-то, вынырнув из воды, жадно схватил ртом воздух.

Я резко обернулась, опасливо оглядывая комнату. Сделав несколько шагов вперёд, я снова могла видеть лицо Бронислава Патиенса.

Он дышал: это было видно по мерно вздымающейся груди. От волнения у меня сердце заколотилось быстрее, но я, как ни странно, не ощущала никакого страха. Я протянула руку и дотронулась до щеки Бронислава: кожа его была тёплой. От прикосновения он легонько вздрогнул и, подняв тяжёлые веки, открыл глаза, устремив взгляд в потолок.

Я убрала руку от его лица и замерла, не решаясь пошевелиться.

– Я видел сон, – произнёс знакомый голос, и звуки гулким эхом отдались от стен.

– Что тебе снилось?

Бронислав Патиенс повернул ко мне голову.

– У меня были руки и ноги связаны цепями, и меня бросили в море. Я думаю, я утонул.

– Звучит ужасно.

Он аккуратно сел, проверяя, как слушается его тело. Осмотрелся вокруг, узнавая свою комнату.

– Сколько времени? – спросил дядя.

– Э-э… Ещё все спят.

– Мне нужно кое-что проверить. Идёшь со мной?

Мы выбрались из башни, прикрыв за собой дверь, и буквально на цыпочках выбрались в прихожую, где я набросила на плечи куртку, а затем – прочь из замка.

Снаружи было холодно и приятно пахло морозом. Уже довольно светло, но солнце ещё не появилось, а небо постепенно затягивали белые, как вата, тучи.

– Идём, – тихо скомандовал дядя Бронислав, и изо рта его поднялся пар, как это бывает, когда холодно.

Бронислав решительно зашагал в сторону леса, а затем через сам лес, я молча шла следом, не совсем понимая, куда он идёт.

– И что случилось потом? Там, в твоём сне? – спросила я, шагая рядом с дядей. Приятно было вот так прогуляться поутру.

– Затем я долго погружался в море, пока не достиг самого дна. Там было темно, и пусто – там не было ничего, только острые камни и песок. Там не было никакого движения, никто там не жил, – рассказал дядя.– Там я и находился, долго-долго, не мог пошевелиться, не мог дышать. А затем…

Тут он остановился, как будто сомневался, рассказывать ли ему дальше или нет. Глаза его при этом были ещё зеленей, ещё пронзительней, чем прежде

– И что было потом? – с нетерпением спросила я.

– Я услышал голоса… Сначала я подумал, что мне кажется. Но чем больше я вслушивался, тем яснее становились голоса, и вскоре я стал различать слова… И знаешь, что интересно?

–Что?

– Это были ваши голоса: твой, Хьюго, Синтии, Марка, Шери… Они звали меня и говорили много чего… И они доносились ко мне, под чёрную воду. И тогда какая-то невероятная сила проснулась во мне – я отчаянно захотел выбраться оттуда! Но как мне было это сделать? И я злился, я кричал, чтобы вы замолчали, чтобы вы прекратили дразнить меня. Но вы не успокаивались…

– Мы мёртвого достанем, – отшутилась я.

Дядя оценил и легонько хихикнул.

– В какой-то момент я перестал злиться. Я пообещал вернуться. Я почувствовал себя невероятно сильным и смог разорвать цепи … А голоса будто поняли это и стали звать меня ещё громче. И я следовал за ними, я плыл вверх. Было тяжело, и, когда уже казалось, что мне не справиться, я увидел свет сквозь воду. Я рванулся к нему из последних сил и вынырнул. Я почувствовал ветер, увидел небо и звёзды. Это их свет вывел меня из темноты. А вокруг меня было море. Я доплыл до обломков скалы, на которых смог отдохнуть. Я поднялся из воды и понял, что могу лететь – у меня есть крылья. Всю ночь я летел, не остановился ни разу – и вот, на рассвете я здесь…

Он остановился и радостно посмотрел на меня. Я улыбнулась в ответ:

– Ну, я думаю, с возвращением?

Деревья расступались, открывая восхитительный вид моря со скалистого обрыва, покрытого мелким серым песком. Бронислав остановился под лишённым листвы старым дубом, ожидая чего-то. Он был взволнован, глубоко и часто дышал, и в воздух поднимался пар от дыхания. Какое-то время всё было тихо и неподвижно, только море плескалось о скалы, и ветер изредка шевелил ветви деревьев.

Наконец, где-то там, где море переворачивалось и падало за горизонт, появилась полоска золотистого света. Она медленно расширялась, становясь всё ярче. Бронислав Патиенс всё не решался выйти из-под деревьев, даже со спины было видно, как он весь напрягся.

Солнце явилось. Медленно и величественно, словно огромный корабль, выплыло оно из-за моря, прорубая себе путь золотом через массу туч. Осторожно, словно дикий зверь, Бронислав сделал неуверенный шаг вперёд, к солнцу. Второй шаг, третий… и вот, он вышел на свет, и солнце не обожгло его. Оно бережно приняло его в объятия своих золотых лучей.

Бронислав бросился вперёд и упал на колени возле самого края обрыва. Там он снова замер, глядя на вздымающееся в небо светило. Я подошла поближе к дяде, остановилась у него за спиной и увидела, как по его лицу катятся блестящие капли.

Он встречал свой первый в жизни рассвет.

Энди оторвал взгляд уставших глаз от бумаги. Уже совсем стемнело, и света настольной лампы не хватало, чтобы хорошо осветить страницы.

– И это правда? – спросил Энди. У него в голове не укладывалось, что Ева, профессор Патиенс, могла вот всё это написать.

– Ну да, – кивнула она, ставя на стол пустую чашку из-под кофе.

– Но… Вы серьёзно? – журналист недоверчиво вскинул бровь. – Вампиры? Оборотни? Они что, тоже…

– Да, они тоже есть, – резко оборвала его Ева, – и их гораздо больше, чем ты думаешь.

– Так, и вы собираетесь…

– Собираемся излечить их, да. Мы изучили древние знания, «магию», алхимию, соединили с современными знаниями… И мы уже нашли способ.

– Меня сумели изменить, – сказал внезапно возникший в дверном проёме Руди. Теперь в нём очень тяжело было узнать «мальчишку, смахивающего на девочку», он задевал рыжей головой лампы. – И, как видишь, это совсем не повредило мне.

– Сейчас мы ищем тех, кто согласится нам помогать, – сказала Ева, – единомышленников. И они находятся, причём в самых разных странах. Множество вампиров и оборотней, разбросанных по всему миру… Они все поддерживают нашу идею, и готовы помочь – а это очень важно.

– И это не шутка, да? – Энди испуганно глядел на Еву и Руди.

– Нет, не шутка, – улыбнулся Руди.

– Успокойся, выпей вот кофе, – предложила Ева, ободряюще похлопав журналиста по плечу.

– Нет, мне идти пора, – опомнился тот и поднялся на ноги, – тут очень далеко, и поздно уже. Спасибо.

– Я пойду с тобой, – решительно сказал Руди.

– Почему это? – удивился Энди.

– Потому что поздно и далеко.

Журналист решил не сопротивляться, в конце концов, Руди – это компания вполне неплохая. Правда, его немного смутило, что, надевая пальто, Руди сложил во внутренний карман пистолет.

– Это ещё зачем? – округлив глаза, уточнил Энди.

– Видишь ли, есть те, кто нам помогает, а есть… те, кому не нравится, что мы делаем.

С этими словами Руди вручил журналисту второй пистолет.

– Пользоваться умеешь?

– Имею некоторое представление… – ошалело пролепетал Энди, стараясь не потерять достоинства.

– Я покажу, – успокоил Руди, – пойдём… Ещё: когда подам знак, мы разделимся, а это, – он взял из рук журналиста папку, – понесу я.

– Но…

– Возьми другую папку и не отставай.

Собравшись, парни покинули лабораторию. Ева продолжала смотреть в окно.

Где-то там, на тёмных мокрых улицах только что оторвался от погони хитрый, как лис, Руди, несущий за пазухой папку, полную исписанных листов…