Уже которую ночь Георгий Николаевич спал тревожно. Он не помнил своих снов, но все они были пропитаны чувством безнадежности, безысходности и такой тоски, что, проснувшись среди ночи, он плакал от облегчения, что то был всего лишь сон.

Плохой сон сказывался на настроении Георгия Николаевича: он был недоволен, груб с женой и вообще без меры желчен. Ему не нравилось все: излишне крепкий кофе, от которого у него разыгрывалась изжога, не в меру жирная яичница, от которой потом болела печень. В помещении ему было слишком жарко, на улице – слишком холодно. Коллеги говорили слишком громко, а пациенты – слишком тихо. В общем, последние несколько дней Георгий Николаевич был не в лучшем расположении духа.

Но что больше всего сводило его с ума, так это электронный будильник. Этот самый будильник не просто звенел, он голосил так, что руки тряслись. Ситуация осложнялась тем, что стоял он далеко от кровати: чтобы выключить его, приходилось вставать и, пройдя несколько шагов в темноте, наощупь искать кнопку выключения.

– Софа, – не раз просил он свою жену, – умоляю тебя! Давай подвинем тумбу к кровати. Мне неудобно выключать будильник.

– Нет, – упрямо отвечала Софа Аркадьевна. – Тогда провод от будильника будет свисать ужасно некрасивой гирляндой.

– Хорошо, давай будем придвигать тумбу на ночь. Ночью ты не будешь видеть эту гирлянду.

– Но я буду знать, что она там висит. Кроме того, ты же знаешь, паркет в спальне очень дорогой. И если каждый раз двигать тумбу туда и обратно, очень скоро он придет в негодность.

– Давай тогда хотя бы кровать придвинем к тумбе, – теряя надежду, стонал Георгий Николаевич.

– Ты что, ни в коем случае! Тогда мне придется вставать каждый раз, чтобы погасить лампу после того, как я почитаю книгу перед сном.

Иногда он думал, что диалог этот может продолжаться бесконечно: на каждое его слово у жены было десять в ответ. Именно поэтому наш досточтимый Георгий Николаевич каждое утро бежал к будильнику на подгибающихся коленях и трясущимися руками отключал его. Все это вместе и, так сказать, скопом наложило на его настроение и поведение отпечаток, который сразу же заметили коллеги.

– Что-то Вы сегодня какой-то невыспавшийся, Гоша, – отечески трепал его по плечу директор клиники на планерке. – Уж не пора ли Вам в отпуск? Отдохнуть, прочистить мозги, так сказать.

И каждый раз подчиненные и сам Георгий Николаевич натянуто и подобострастно хихикали над этой повторяемой из раза в раз плоской шуточкой. Что поделаешь – профессиональная деформация! А уж если ты заведуешь психиатрической клиникой… Впрочем, плоские шутки непростительны никому, вне зависимости от занимаемой должности.

Георгий Николаевич работал в психиатрической клинике в должности психолога-консультанта. Он был последователен, внимательно-насторожен с пациентами и вежлив с их родней, ни разу не был уличен в нарушении профессиональной этики и достаточно хорошо справлялся со своей работой, хотя звезд с неба не хватал.

Когда-то, впервые ступив на порог этого заведения, он думал: «Место вроде приличное, поднаберусь опыта, а потом и частную практику открою». Но все это оставалось лишь в мечтах и по сию пору, о чем ему иногда напоминала Софа Аркадьевна весьма недовольным тоном.

Так вот. Последние несколько дней Георгий Николаевич был не в духе. Поэтому, в очередной раз услышав ненавистный крик будильника, он встал с обреченным вздохом и был удивлен: сначала неприятно, а потом приятно. Неприятно, потому что он сильно ушиб мизинец на ноге об угол тумбы. А приятно, потому что тумба стояла рядом с кроватью, и он мог не вставать, чтобы отключить будильник, – достаточно было протянуть руку.

Обрадовавшись этой маленькой победе, Георгий Николаевич весь день был в приподнятом настроении, и через это был особенно ласков с очередным Наполеоном и его престарелой матерью, которая, незнамо какой хитростью, смогла затащить его в кабинет психиатрической клиники.

– Ну что, Софа, – игриво поглядывая на жену за ужином, сказал Георгий Николаевич, – тебя больше не пугает гирлянда из проводов?

– О чем ты говоришь, Гоша?

– Тумба… Сегодня утром она стояла рядом с кроватью.

– Честно, не понимаю, о чем ты, – пожала плечами Софа Аркадьевна.

***

На работу Георгий Николаевич явился мрачнее тучи. Он понимал, что опаздывает на ежедневную планерку, поэтому, увидев, как закрывается лифт, взял невероятное для его маленького пухлого тела ускорение и за миг до закрытия двери втиснулся в кабину. Пыхтя, отдуваясь и неловко извиняясь, он попытался опустить вниз руку с портфелем, но из-за тесноты не смог сделать этого. Так и пришлось ему стоять, зажатому среди своих коллег, с нелепо задранной рукой.

Лифт поднимался очень медленно, останавливаясь на каждом этаже. За дверями ожидали другие сотрудники, которым не терпелось попасть на пятый этаж, где, в кабинете директора, проходила планерка. Но всех их ждало разочарование: лифт был набит битком еще с первого этажа.

– А что же два других лифта? – сдавленно прохрипел кто-то за его спиной.

– Оба сломаны, – ответил другой, не менее сдавленный голос.

От духоты, сдавленности и невозможности восстановить дыхание, Георгий Николаевич начал задыхаться. Ему казалось, что стены лифта двинулись внутрь, все теснее прижимая пассажиров друг к другу. Ему нужно было во что бы то ни стало вырваться из этого лифта, пока он не смял его! Георгий Николаевич попытался было протолкнуться к выходу, когда лифт остановился на третьем этаже, но не смог сдвинуться с места.

– Георгий, хватит метаться! – сказал справа знакомый голос. – Сейчас все ноги отдавишь.

Но Георгий Николаевич уже ничего не соображал. Он хрипел, задыхался, хватал ртом воздух, как подцепленная на крючок и вытащенная из воды рыбина. Неизвестно, чем бы закончилась вся эта история, но именно в этот момент лифт благополучно достиг пятого этажа и открыл свои двери. Коллеги плотной толпой вышагнули наружу, унося с собой на плечах обмякшее тело Георгия Николаевича.

Почувствовав свободу и возможность дышать, он воспрял духом, стер с лица пот и пригладил волосы. Случайно его взгляд скользнул по дверцам лифта – они все еще стояли открытые, словно пасть рыбы-удильщика, привлекая наивных людей комфортом и отсутствием необходимости трудить ноги, поднимаясь или спускаясь по лестнице.

– Шалишь, брат! Георгия Николаевича Образчикова просто так не проведешь, – погрозил он закрывающимся дверям пальцем и направился на планерку. Однако мысль о том, что лифт стал у́же, не покидала его.

Навязчивая, она не давала ему покоя несколько дней подряд, и со временем Георгий Николаевич стал замечать, что мир его действительно как будто сужается. Каждое утро он просыпался в страхе, что вот сейчас он захочет потянуться, но не сможет выпрямить рук. И придется ему всю оставшуюся жизнь передвигаться по дому как в шахте – бочком и упираясь носом в стену.

Георгий Николаевич терпел до последнего, но, когда терпение кончилось, а мысль о все сужающемся мире лишила его сна, отдыха и возможности нормально работать, он обратился к одному из супервизоров, работавших в их клинике.

– Вы знаете, мне кажется, я схожу с ума, – начал он свой рассказ. – Мне кажется, что мир вокруг меня сжимается.

– То есть как это – сжимается? – удивленно поднял бровь убеленный сединами супервизор.

И Георгий Николаевич, не стесняясь в выражениях, рассказал более опытному коллеге о всех своих злоключениях, связанных с этим ощущением, не забыв упомянуть странный приступ в лифте. Услышав это, супервизор усмехнулся:

– Батенька, стыд и позор Вам! Вы что же, не смогли распознать приступ клаустрофобии? Типичнейшие признаки!

– Да я… Наверное, устал… – забормотал Георгий Николаевич. Ему и впрямь стало невыносимо стыдно за это. Срезался как студент-первокурсник на самом простом вопросе!

– Ну, вот что, – продолжил супервизор. – Это все профессиональное выгорание. Такое бывает, не корите себя. Все, что Вам нужно, – хороший отдых и вот эти препараты.

Георгий Николаевич, принимая рецепт на таблетки, обратил внимание на лицо супервизора – оно было каким-то странным. Если смотреть в профиль, то лицо было обыкновенным. Но если присмотреться в фас, оно было узким – таким узким, что еще немного, и оно могло просто исчезнуть, превратившись в линию.

Поблагодарив своего высокомерного спасителя, Георгий Николаевич побрел по опустевшему зданию клиники к выходу. Ему еще попадались навстречу задержавшиеся коллеги – все они мило улыбались и желали ему хороших выходных. Георгий Николаевич же бурчал что-то неразборчивое, вглядываясь в их лица и фигуры. Все они были странные – вытянутые, сплюснутые и до ужаса остроносые. Тут он вспомнил свою жену и ахнул.

В прошлую субботу они, как обычно, завтракали перед телевизором. Софа Аркадьевна была полностью поглощена идущим по Седьмому каналу ток-шоу, поэтому с завтраком расправилась молниеносно. Георгий Николаевич мельком посмотрел на нее и ужасно удивился. Софа Аркадьевна, и в молодости будучи дамой с пышными формами, после 26 лет брака стала, как бы это помягче сказать… фактически прямоугольной. В ее когда-то соблазнительной фигуре теперь не осталось ни намека на талию, впрочем, как и на шею. И вот сейчас Георгий Николаевич заметил, что жена его будто уменьшилась в объеме. Весь день эта мысль не давала ему покоя: конечно, до появления талии было далеко, но в целом она будто стала у́же. Именно об этом он и не преминул спросить вечером за ужином:

– Софа, дорогая, мне кажется, или ты правда похудела?

– Ой, Гоша, ну ты и охальник, – залилась девчоночьим смехом Софа Аркадьевна, разглядев в глазах мужа огонек желания, который безвозвратно потух лет так десять назад.

После сеанса любви, как называла занятия любовью Софа Аркадьевна, Георгий Николаевич протянул руку к будильнику, чтобы посмотреть, сколько время, и вдруг пальцами задел стену.

– Софа, сейчас я задам тебе один очень глупый вопрос, но ты должна ответить на него честно. Скажи, пожалуйста, ты передвигала мебель в комнате?

– Нет, конечно. Мне как будто больше делать нечего, – сонно ответила она.

– Но как же тогда… Что же это получается… – пробормотал Георгий Николаевич. Но, утомленный длинным днем и приятным его завершением, он уснул через несколько минут.

– Гоша, а почему вчера вечером ты спрашивал про перестановку мебели? – спросила его утром жена.

– Да так, показалось.

– Нет уж, расскажи, расскажи! – кокетливо настаивала она.

– Ну, хорошо, – вздохнул Георгий Николаевич. – Знаешь ли, мне вдруг стало казаться, что спальня наша с каждым днем становится все у́же. Сначала тумба, теперь вот до стены рукой достал… Мне порой кажется, что в один прекрасный день я проснусь и не смогу даже локтей раздвинуть – они упрутся в стены.

– Глупости какие-то, – всплеснула руками Софа Аркадьевна. – Ты просто переутомился, тебе нужен отпуск.

– Наверное, ты права.

Зароненная женой мысль об отпуске не давала покоя Георгию Николаевичу. В мыслях он уже был на даче – в гамаке, посреди нежной весенней зелени. Но, как это обычно бывает, весна принесла с собой большое количество обострений. Поэтому начальство попросило Георгия Николаевича быть другом и перенести отпуск на лето, когда сезонный прилив больных пойдет на спад. Георгий наш был в принципе человеком мягким, поэтому, сжав зубы, стал принимать, консультировать и направлять больных, лелея глубоко в душе мечту о скором отдыхе.

И вот теперь, вспомнив это все, он понял, что ему действительно пора отдохнуть. С облегчением и благодарностью посмотрел он на спасительный рецепт и, преисполнившись уверенности завтра же с утра выбить себе отпуск, отправился домой.

***

Однако мечте Георгия Николаевича сбыться было не суждено. Во-первых, вечерний боевой запал иссяк у него как раз к тому моменту, когда он подходил к кабинету директора. А во-вторых, его как всегда сбили с толку ласковые уговоры этого самого начальника.

– Гоша, голубчик, ну будьте душкой, войдите в положение! Сами видите, что зашиваемся! – вещал тот, сидя в глубоком кресле, в котором его тщедушное тельце выглядело комично и неуместно.

– Но, послушайте, Лев Аристархович, весна уж закончилась, сезонное должно пойти на спад. Неужто не справятся без меня?

– Дорогой ты мой человек! Как же мы можем справиться без тебя – без наших золотых рук! Знал бы ты, как в курилке говорят о тебе! «Ооо, – говорят они, – так ведь это Георгий Николаевич, не абы кто!»

Кто эти «они» Георгий Николаевич спросить не успел, так как его мозг затопила теплая волна собственной значимости. А Лев Аристархович продолжал петь:

– Ей-Богу, как только немного утихнет вся эта котовасия, сразу в отпуск! Бегом! Ни на минутку не задержу! Да что же я, обманывать тебя буду? Фу-ты ну-ты! Ты ведь можешь хоть сейчас написать заявление. Оно будет лежать вот здесь – на этом столе. И как только станет полегче, я сразу – рррраз! И подпишу его тебе в ту же минуту! Ну как, потерпишь?

И Георгий Николаевич вдруг устыдился своего эгоизма. Как он может думать об отпуске, если работы действительно непочатый край! И как могут справиться без него они – вся эта студенческая зелень, которая и пороху не нюхала, – без его опыта и знаний. Вдохновленный этим, Георгий Николаевич клятвенно заверил Льва Аристарховича, что не покинет свой пост и не оставит клинику в такое сложное время, и уже через минуту летел в кабинет, увенчанный лаврами героя.

***

Несколько дней спустя после очередной, весьма тяжелой, консультации, Георгий Николаевич пришел в местное кафе, чтобы пообедать. Он был завсегдатаем этого места, поэтому официанты следили, чтобы к обеду его столик всегда был свободен. Вот и в этот раз он прошел к нему и уселся по-хозяйски, как у себя дома. Милая щебетунья-официантка даже не принесла меню.

– Как обычно?

– Да, прелестница, как обычно, – улыбнулся он, и девушка улетела на крыльях молодости на кухню, чтобы через десяток минут принести ему комплексный обед: первое, второе, салат, обязательный компот и неизменную булочку с маком.

Официантка пожелала ему приятного аппетита и растворилась в недрах кафе. Георгий Николаевич, предвкушая всю прелесть обеда, вооружился ложкой и придвинул к себе тарелку с наваристым борщом, но вдруг его отвлек какой-то звук – очень неприятный, надо заметить. Он огляделся по сторонам и понял, что звук издает мужчина за соседним столиком – он чавкал. Да–да, вот так просто и вульгарно – чавкал как свинья.

Георгий Николаевич попробовал абстрагироваться от этого звука, но не получилось. Чавканье и хлюпанье отвлекало его и лишало аппетита. Раздосадованный, он бросил ложку в борщ, запятнав белоснежную скатерть, рубашку и галстук, и крикнул соседу:

– Уважаемый! Прекратите чавкать! Вы, в конце концов, в приличном обществе! И вообще, – вдруг осенило Георгия Николаевича, – зачем вы придвинули свой столик к моему? Я же могу дотянуться рукой до Вашей лысины! Это самоуправство! Я буду жаловаться!

Чавкающий мужчина, к сожалению, оказался и сам не промах поскандалить, поэтому между мужчинами завязалась перепалка, едва ли не перешедшая в драку. И видели бы вы Георгия Николаевича! Все те эмоции и чувства, которые подспудно зрели в нем, насильно скрываемые в глубинах души, вырвались наружу. А уж матерным конструкциям, которыми он, простите за косноязычие, обкладывал своего оппонента, позавидовала бы любая базарная торговка.

Однако через некоторое время, когда соперники поняли, что ни один не выйдет победителем в этой словесной дуэли, свара как-то сама собой утихла. Опустошенный, но в то же время как будто освеженный, Георгий Николаевич покинул кафе, не забыв, при этом, доесть обед и оставить чаевые – чуть больше, чем обычно, как компенсацию за учиненный скандал.

***

Следующим утром случилось то, чего так сильно опасался последнее время Георгий Николаевич, – комната сузилась настолько, что он, упираясь руками в бока, задевал противоположные стены локтями. Методично осмотрев весь дом, он понял, что сузилась не только спальня. Так, в гостиной он еще мог стоять, вытянув руки в стороны, а вот в уборной, ванне и коридоре приходилось протискиваться, плотно прижав руки к телу.

«Не может быть! Я схожу с ума!» – билась в его мозгу предательская мысль. Но нет, действительность была такова, что мир Георгия Николаевича сужался, но видел это только он. Софа Аркадьевна худела все дальше и дальше, становясь все у́же и у́же. Да и сам он почти не мог разглядеть себя в зеркале – если только в профиль, сильно скосив при этом глаза.

Испуганный этим невероятным происшествием, он не знал, кому можно довериться. Если даже рецептурные лекарства не помогали, то кто мог помочь? Бродя из угла в угол по своему кабинету, он бормотал что-то себе под нос, вздрагивал и отчаянно потел. Стоит заметить, что консультаций сегодня не было, поэтому ни один пациент не потревожил его размышлений. А бумажная работа – да никуда она, в общем-то, не денется!

Окончательно измотанный попытками расставить все на свои места, Георгий Николаевич с облегчением заметил, что подоспело время обедать. Скинув с плеча белый халат, он захватил портфель и пошел знакомым маршрутом в кафе.

Отобедав, но не почувствовав вкуса еды, он с тяжелым сердцем отправился в обратный путь. Во дворе клиники он увидел Семёна. Тот стоял на парковке рядом с машиной и, воровато озираясь, докуривал сигарету. «Вот! Вот кому можно довериться! – осенило Георгия Николаевича. – Мы же с ним огонь, воду и медные трубы прошли». Но как-то упустил он из виду, что с Семёном они были знакомы чуть более полугода. А все их огонь, вода и медные трубы состояли в том, что однажды они вдвоем, без помощи санитаров, смогли связать и утихомирить буйнопомешанного.

Георгий Николаевич радостно бросился к Семёну, сладко замирая при мысли о том, что скоро, когда он поделится с другом своим открытием, ему станет не так одиноко и страшно нести этот груз знаний.

– Семён, привет! – закричал он издалека, размахивая руками. – Подождите, пожалуйста.

Семён не испытывал симпатий к своим коллегам. Он считал, что дружба абсолютна неуместна на рабочем месте, так как мешает работать. Но, глядя на озабоченное лицо Георгия Николаевича, решил, что дело действительно важное. Именно по этой причине он терпеливо дождался коллегу и приготовился выслушать его.

– Спасибо, что подождали, – пыхтя проговорил Георгий Николаевич. – Сёма, послушайте, я обращаюсь к Вам как к наиболее адекватному здесь человеку. Скажите, пожалуйста, не доводилось ли Вам замечать последнее время, что мир немного изменился?

– Ну, да, замечал, – нехотя ответил тот. – Как-то цены поднялись, знаете ли, а вот зарплата до сих пор нет. Дорого жить стало.

– Да я не о том, – нетерпеливо махнул рукой наш Георгий Николаевич. – Не кажется ли Вам, что мир наш стал у́же?

И, не замечая оторопелого лицо собеседника, он начал заговорщицки шептать приятелю на ухо, что мир стал в буквальном смысле слова сужаться.

– Нет, нисколько, – в конце концов пожал плечами Семён. – Мне кажется, Георгий Николаевич, Вам нужно просто отдохнуть.

– Погодите, погодите, – кипятился тот. – Пойдемте, я покажу машину!

И под протестующее мычание Семёна Георгий Николаевич поволок его к своей машине.

– Вы только посмотрите! – горячо шептал он ему в самое ухо. – Раньше я не мог дотянуться до противоположного окна, а теперь я даже могу дверь открыть с той стороны, стоя здесь. Разве Вы не видите, что машина стала у́же, чем раньше? Да вот хотя бы и Ваша – сами посмотрите.

С этими словами он повлек Семёна уже к его машине, но тот воспротивился и, кое-как отодрав от себя цепкие пальца Георгия Николаевича, со всех своих теперь уже тощих и узких ног бросился в здание клиники – к спасительному упорядоченному миру графиков, карточек и списков. Оставшись в одиночестве, Георгий Николаевич еще немного повздыхал, но был вынужден вернуться в свой кабинет.

Там его ждало полное разочарование, потому что Бог, или кто бы там ни был наверху, решил подшутить над ним, и ниспослал ему пациента. Заглянув в личное дело, Георгий Николаевич увидел, что подсуропили ему опытного беглеца. Ему удавалось раз за разом сбегать от длинных, ловких и цепких рук карательно-восстановительной психиатрии. Впрочем, с годами он, наверное, потерял сноровку, так как последний раз его пребывание в клинике растянулось на полтора года. Пациент изо дня в день нес какую-то чушь о людях с жабрами, которые по ночам тайно посещают его и проводят над ним социальные эксперименты.

«Да он же просто чокнутый, – думал Георгий Николаевич, не слушая пациента. – Не может быть такого, чтобы…. Хотя, мир тоже не может становиться узким и плоским, однако же я это вижу. Но я не могу сойти с ума». Он уже давным-давно потерял нить повествования пациента и кивал головой просто так, в заученном за многолетнюю практику ритме.

– Доктор, эй, доктор, – пробился сквозь ураган мыслей голос пациента, – с Вами все нормально?

– Да-да, все нормально. Продолжайте, – рассеянно отозвался тот. – Продолжайте.

– Я уже давно закончил, а Вы все сидите и киваете головой вот уже несколько минут подряд.

– Что? – встрепенулся Георгий Николаевич.

– Я говорю: Вы уже несколько минут просто так киваете головой.

Наш доктор в смятении обвел глазами кабинет: вроде все как обычно… Или нет? Кажется, с утра лампа стояла немного дальше, чем сейчас. И карандашница с ручками была как будто шире. Оглядываясь вокруг и сомневаясь в себе, Георгий Николаевич пришел к потрясающей в своей простоте и эффективности идее: нужно пометить местоположения предметов! Не каждого, но в меру крупных: вот, например, ту же лампу, шкаф с карточками больных и какими-то книгами. Не откладывая дело в долгий ящик, он вскочил со стула, достал из стола мел и принялся отчеркивать толстыми короткими линиями все, что было в кабинете.

Пациент смотрел, как Георгий Николаевич бегает вокруг него, черкает то тут, то там невесть откуда взявшимся куском мела и что-то бормочет себе под нос. То ли ветки, то ли метки, а может быть вообще – клетки, бог их разберет, этих заумных.

А Георгий Николаевич, между тем, закончил черкать и, решив сделать такую же разметку в доме, вроде как успокоился. Он хотел снова вернуться к пациенту, но тут его как молнией поразило:

– Больной! Зачем Вы передвинули кушетку! – в голосе его было столько ярости, что пациент съежился и возжелал оказаться в это же мгновение в своей родной палате, где, кроме него, обитало очередное воплощение Чингисхана – сурового, но в тщедушном теле безобидного сантехника Петровича.

– Я Вас еще раз спрашиваю, зачем Вы ее передвинули! – голос Георгия Николаевича сорвался на дикий фальцет. И сила его была настолько велика, что из коридора тут же вбежали два медбрата – с огромными ручищами и обезьяноподобными лицами. Они, не разбираясь, лихо скрутили больного в тугой крендель и под белы рученьки вывели из кабинета.

Георгий Николаевич тяжело дышал и был изрядно красен, а взлохмаченные волосы, топорщившиеся в разные стороны, придавали ему сходство с только что подравшимся петухом. Не успел он отдышаться, как в кабинет заглянула Аида Степановна – уборщица и по совместительству вахтер:

– Что случилось, Георгий Николаевич? Пациент буйный?

– Да нет, Аида Степановна, не буйный, но уж очень самостоятельный! Представляете, взял и сдвинул кушетку! Я тут, понимаешь, бегаю, стараюсь отчертить все как есть, без ошибки, а он кушетку двигает!

– Надо же, кушетку, – растерянно проговорила Аида Степановна, поглядывая на ту самую кушетку, которую, по ее прикидкам, сдвинуть было невозможно, поскольку она была привинчена к полу несколькими болтами.

– Я же совсем забыл! – хлопнул себя по лбу Георгий Николаевич. – Забыл отчертить ее!

С этими словами он кинулся к кушетке с куском мела в руке и стал водить им возле ножек, не очень аккуратно обводя болты.

– Да смотрите же, полы не мойте у меня! – погрозил он пальцем Аиде Степановне, дико вращая глазами. Та почла за лучшее убраться отсюда подобру-поздорову, что и сделала в то же мгновение.

Георгий Николаевич, оставшись в одиночестве, понял, что нужно как можно скорее пойти домой, чтобы закончить начатое. «И вот тогда я докажу им, что мир действительно уплощается». Кому «им» – он и сам не знал. Но так было грознее и надежнее.

У Георгия Николаевича совершенно вылетело из головы, что рабочий день его еще не закончился, а был в самом что ни на есть разгаре. Но то ли потому, что все были заняты, то ли потому, что сумасшедшим везет, он не встретил никого ни в холле, ни в лифте, ни во дворе. Сев в машину, он припомнил, где находится ближайший канцелярский магазин – ему было крайне необходимо пополнить запасы мела.

Софа Аркадьевна была еще на работе, поэтому никто не задавал ему глупых вопросов и не мешал заниматься важным делом. Георгий Николаевич отчертил все, что мог: кухонный гарнитур, холодильник, кувшин с водой, кошачью миску, диван в гостиной, телевизор, свою кресло-качалку, кровать, комод, тумбу и ненавистный будильник. В уборной дело замедлилось, так как мел не хотел писать по кафелю. Но Георгий Николаевич нашел выход: порывшись в косметичке жены, он нашел тюбик яркой, цвета спелой моркови помады и с триумфом завершил начатое. Довольный собой, он решил подремать на диван. Не забыв при этом лечь так, чтобы не стереть меловую линию там, где лежала декоративная подушка.

Наверное, не стоит говорить, какую картину застала дома Софа Аркадьевна, вернувшись с работы, но я все же попробую: все поверхности в доме были испачканы мелом, нагромождение черт, крестиков, кругов и еще каких-то символов, ярко-морковные пятна на полу уборной, унитазе, раковине и зеркале, тут и там валялись куски мела. И в довершение всего – на диване в гостиной, согнувшись под нелепым углом, спал ее муж – испачканный тем самым мелом и губной помадой. Видимо, ему снился какой-то кошмар, потому что глаза его под закрытыми веками судорожно метались туда и сюда, брови ходили ходуном, рот подергивался, а в горле клокотал непонятный то ли рык, то ли скулеж.

«Переутомился», – с нежностью подумала о муже Софа Аркадьевна и, взяв с кресла-качалки плед, нещадно усыпанный меловой пылью, накрыла мужа, а сама пошла готовить ужин.

Георгий Николаевич проснулся в чудесном расположении духа и уловил запах котлет – значит, жена уже дома. Он сладко потянулся и тут увидел на себе плед. «Такая-сякая», – подумал он о жене и побежал на кухню, осторожно лавируя в меловой паутине.

– Софа! Софа! – кричал он на бегу. – Зачем ты взяла плед! Ты стерла мои метки!

– Какие метки, Гоша, – удивленно смотрела она на него из-под пышной челки.

– Софа, ты должна мне поверить! Мир сужается, а я должен зафиксировать это с помощью мела! Не сдвигай ничего без моего ведома. А если вдруг сдвинула – на вот, держи! – он протянул жене выуженный из кармана огрызок мела. – Пометишь новое местоположение и обязательно скажешь мне! Поняла?

– Да, поняла, – Софа Аркадьевна от страха не могла пошевельнуться. По запаху она чувствовала, что последняя порция котлет нещадно сгорает на сковороде, но все же не могла скинуть с себя оцепенение. А муж ее меж тем уселся за стол и как ни в чем небывало спросил:

– Чем сегодня меня будет кормить моя дорогая женушка?

***

Следующие несколько недель Георгий Николаевич жил в постоянном напряжении: он должен был отслеживать, не сдвинулись ли предметы дома, на работе, в машине. Чтобы эксперимент был совсем уж чистым, он попытался разграфитить соседский дом, но соседи не оценили его тяги к знаниям и прогнали со скандалом.

Георгий Николаевич пристально следил за всеми предметами в доме. Он делал обход несколько раз в сутки: с утра перед работой, в обед, вечером после работы, перед сном и один раз – ночью, ровно в 3:07. Но со временем он понял, что ничего не происходит: метки остаются на местах, предметы не сдвигаются – в общем, все остается как обычно. И хотя Георгия Николаевича не покидало ощущение, что он сам, его жена, их дом и весь мир с каждым днем становится у́же, он не видел никаких объективных тому доказательств. И, будучи приверженцем доказательных теорий и науки в целом, он понял, что ему это все кажется. «Профессиональная деформация и переработка», – решил он.

На следующий же день после этого решения он написал заявление на отпуск и, вооружившись рецептурными препаратами из аптеки, а также любимой книгой, счастливо отбыл на дачу. Софа Аркадьевна задержалась в городе, обещая приехать к нему, как только дома будет наведен порядок. Ох, сколько работы ей предстояло….

После отпуска, как ни странно, у Георгия Николаевича все действительно наладилось: дом и машина были начисто вымыты, Софа Аркадьевна больше не пряталась от него по углам, а мир перестал казаться ему узким и плоским. И все было идеально в этом мире, кроме, пожалуй, носа жены.

По утрам, когда она готовила завтрак, он не мог разглядеть ее в фас, а вот в профиль – очень даже хорошо. И этот ужасный огромный с горбинкой нос не давал ему покоя. А она премило улыбалась ему одним глазом, а другим следила, чтобы не подгорела яичница. «С лица воды не пить», – успокаивал он каждый раз сам себя.

А после завтрака плоский Георгий Николаевич садился в свою плоскую машину и ехал мимо плоских собак, справлявших нужду под плоскими деревьями. Плоские востроносые мамаши чинно прогуливались по бульвару с колясками, в которых спали плоские дети.

Пробок, кстати, теперь не было, потому что плоским машинам было нужно меньше места на дорогах. Из-за этого никто не кричал, не сигналил, не матерился из окон – все приезжали на работу вовремя и в хорошем расположении духа. По этой причине начальник перестал распекать всех и каждого на планерке и даже стал выписывать премии. Вот и сейчас, обратив свой покровительственный взор к Георгию Николаевичу, он сказал:

– А что, Гоша, не съездить ли тебе снова в отпуск? За хорошую работу премируем тебя, и поедешь, куда душа пожелает! Отдохнешь, так сказать, мозги прочистишь.

Все вокруг засмеялись. Вместе со всеми смеялся и Георгий Николаевич, а про себя думал: «Какая хорошая плоская шутка». Правым глазом он смеялся, глядя на начальника, а левым изучал отчет, с которым ему предстояло выступать в ближайшие несколько минут. О дивный плоский мир!