Эй, слушай! — гудел октябрьский ветер, насквозь продувавший нью-йоркские улицы, то взвиваясь, то налетая сверху. Вот что я расскажу! Стихия гуляет, но до прогулок ли людям? Вон тому долговязому джентльмену, что идет мимо, шатаясь, удастся ли устоять под моим натиском, пока я не швырнул его об стену? А тот, толстопузый, успеет ли догнать свою треуголку, когда я сорву ее у него с головы? Завывая, всех толкая, я по городу лечу, и любого скакуна я вам в два счета обскачу!

«С тобой не поспоришь», — ответил про себя Мэтью Корбетт.

То-то же! Встречай и провожай меня с почетом, и знай: невидимое может оказаться силой, с которой ни одному человеку не совладать.

В этом у Мэтью не было ни малейших сомнений: он сам едва удерживал на голове треуголку и вот-вот мог быть опрокинут порывами ветра.

Было почти полдевятого. В этот вечер, в четверг второй недели октября, молодой человек оказался на улице не случайно. К восьми тридцати ему велено было явиться на угол Стоун-стрит и Брод-стрит, а невыполнение приказа было чревато самыми тяжкими последствиями. В эти дни Хадсон Грейтхаус, его компаньон и старший партнер по бюро «Герральд», едва ли позволил бы Мэтью усомниться в том, кто тут хозяин, а кто — что уж скрывать — раб.

Прохожие, шедшие в одну сторону, как будто пытались проломить невидимые стены, а те, кто двигался в другую, пролетали мимо, словно были не горожанами, а кучами тряпья. Бодро пробираясь дальше по Куин-стрит в южном направлении, он подумал, что строгость, которую Грейтхаус проявляет в последнее время, все-таки относится скорее к славе Мэтью, чем к его подневольному положению.

Как-никак Мэтью стал знаменитостью.

«Не кажется ли тебе, что ты слишком задираешь нос?» — уже не раз спрашивал его Грейтхаус после того, как была разгадана тайна Королевы Бедлама.

«Положим, — спокойно отвечал ему Мэтью (если можно оставаться спокойным, когда говоришь с человеком-быком, готовым при первом же неосторожном слове ринуться на тебя, как на красную тряпку). — Но так мне лучше видно вокруг». Этого оказалось недостаточно, чтобы бык на него бросился, но вполне хватило, чтобы он фыркнул, злорадно предвкушая будущую расправу.

Но ведь Мэтью действительно прославился. Его летние подвиги, когда он пытался установить личность Масочника и чуть не отдал Богу душу в имении Капелла, вдохновили городского печатника Мармадьюка Григсби на целый шквал статей в «Уховертке», сделавших эту авторитетную газету даже популярнее вечерних собачьих боев по субботам у причала Пека. Самая первая история была написана сразу после июльского приключения, она освещала события в сдержанных тонах и довольно достоверно (этому поспособствовали угрозы главного констебля Гарднера Лиллехорна сжечь печатню), но когда внучка Мармадьюка подробно поведала о своей роли в том, что произошло, старый охотник за сенсациями стал чуть ли не круглые сутки тщетно караулить у жилища Мэтью — бывшей молочной, находившейся прямо за домом Григсби и типографией.

Из приличия и руководствуясь здравым смыслом, Мэтью сначала не поддавался соблазну рассказывать обо всех обстоятельствах дела, но со временем ему становилось все труднее держать оборону, и наконец он сдался. К третьей неделе сентября в типографии была набрана «Доселе неизвестная история схватки нашего согорожанина Мэтью Корбетта с лютыми лиходеями и грозившей ему чудовищной гибели. Часть первая», и тут газетная машина завертелась, а огонь воображения Григсби запылал во всю мощь.

И вот на следующий день Мэтью, который до сих пор был просто молодым человеком двадцати трех лет от роду, волею судьбы и случая возвысившимся из нью-йоркских оборванцев сперва до секретаря мирового судьи, а потом и до младшего «решателя проблем» в бюро «Герральд» со штаб-квартирой в Лондоне, обнаружил, что за ним повсюду следует умножающаяся толпа людей, сующих ему перья, чернильницы и экземпляры «Уховертки», дабы он надписал своим именем первую часть истории его приключений, в которой он уже едва узнавал что-либо из пережитого им на самом деле. Было очевидно: там, где Мармадьюку не хватает фактов, он дает полную волю фантазии.

К третьей, последней части, опубликованной на прошлой неделе, Мэтью из простого горожанина, каких в 1702 году проживало в Нью-Йорке примерно пять тысяч, превратился в рыцаря справедливости, не только предотвратившего крах экономических основ колонии, но и спасшего всех девиц города от похотливых приспешников Капелла. Бежал без оглядки вместе с Берри по засохшему винограднику, когда их по пятам преследовали пятьдесят головорезов и десять дрессированных ястребов? Дрался на шпагах сразу с тремя кровожадными пруссаками? Да, зерно правды в этих россказнях было — но обросло толстой мякотью вымысла.

Как бы то ни было, для Григсби и его «Уховертки» эти истории оказались подарком судьбы, и народ не только в тавернах, но и у колодцев и лошадиных поилок взахлеб обсуждал прочитанное. По слухам, кое-кто даже видел, как сам губернатор, лорд Корнбери, прохаживаясь в один прекрасный день по Бродвею в золотистом парике, белых перчатках и роскошном женском наряде — в честь своей кузины королевы Анны, увлеченно изучал свежий выпуск газеты подкрашенными в фиолетовый цвет глазами.

На углу Куин-стрит и Уолл-стрит напористый ветер завихрил вокруг Мэтью целую смесь запахов: рыбы, дегтя, причальных свай, животных и их кормов на скотопригонных дворах, содержимого ночных горшков, выплеснутого из окон на булыжные мостовые, и горьковато-сладкого винного аромата ночной Ист-Ривер. Если Мэтью находился сейчас не в сердце Нью-Йорка, то уж точно в его носу.

Ветер хлестал по фонарям, свисавшим со столбов на углах улиц, и гасил их пламя. Закон обязывал жителей каждого седьмого дома предоставить по светильнику, но сегодня никто — ни совершавшие обход констебли, ни даже их глава Лиллехорн, сколько бы он сам себя ни расхваливал, — не смог бы приказать ветру пощадить хотя бы один фитиль. Это нескончаемое бесчинство, начавшееся около пяти часов и, по всем признакам, утихать не собиравшееся, и заставило Мэтью вступить в мысленный философский диалог с разбушевавшимся задирой-ветром. Нужно было прибавить шагу: даже не доставая серебряных часов из кармана жилета, он знал, что уже на несколько минут опаздывает.

Довольно быстро дойдя до Брод-стрит, теперь уже подталкиваемый ветром в спину, Мэтью перешел по булыжникам на другую сторону и при свете истязаемого ветром, но еще не добитого фонаря разглядел ждавшего его начальника. Их контора находилась чуть дальше по Стоун-стрит, в доме номер семь, где нужно было взойти по узкой лестнице на верхний этаж — там, если верить молве, до сих пор обитали призраки прежних съемщиков, прикончивших друг друга из-за кофейных зерен. За последние недели Мэтью несколько раз слышал скрип и какие-то глухие удары, но был уверен, что это просто голландские камни брюзжат, оседая в английскую землю.

Не успел Мэтью подойти к Хадсону Грейтхаусу, одетому в монмутскую шерстяную шапку и длинный черный плащ, реявший за ним подобно вороновым крыльям, как тот широким шагом сам направился к нему и, на ходу перекрикивая ветер, громко приказал:

— Следуй за мной!

Мэтью подчинился и снова едва не лишился треуголки, разворачиваясь, чтобы идти в обратную сторону. Грейтхаус легко шел навстречу ветру, как будто был его властелином.

— Куда мы идем? — крикнул Мэтью, но то ли его слова не долетели до Грейтхауса, то ли тот не соизволил ответить.

Хоть они и служили в бюро «Герральд» в одной связке, никому не пришло бы в голову назвать этих двух «решателей проблем» братьями. Мэтью был высок и строен, но при этом крепок, как речной камыш. Лицо у него было худощавое, с вытянутым подбородком, а из-под угольно-черной треуголки выбивалась копна тонких черных волос. Его бледность, подчеркиваемая светом фонаря, свидетельствовала о том, что он человек читающий, а по вечерам допоздна засиживается за шахматной доской в любимой таверне «Рысь да галоп». Недавно приобретенная известность и убежденность в том, что он ее заслужил, так как действительно чуть не погиб, защищая справедливость, пробудили в нем желание одеваться так, как подобает нью-йоркскому джентльмену. В новом черном сюртуке и жилете в тонкую серую полоску (одном из двух костюмов, сшитых ему на заказ Бенджамином Аулзом) он выглядел настоящим денди. Новые черные сапоги, доставленные не далее как в понедельник, были начищены до глянцевого блеска. Он заказал себе терновую трость, с какими, как он успел заметить, разгуливали по городу многие важные молодые господа, но, так как эту вещь везли из Лондона, насладиться ее обладанием ему предстояло не раньше весны. Он всегда был идеально опрятен и чисто выбрит. Прямой, твердый, внимательный взгляд холодных серых глаз с оттенком сумеречной синевы был ясен и совершенно в этот вечер безмятежен. Об этом взгляде некоторые сказали бы (а Григсби так и написал во второй части), что под его действием «разбойник сбрасывает с себя бремя зла, дабы оно не сковало его тяжестью каторжных цепей».

Да уж, умеет старый писака блеснуть словцом, подумал Мэтью.

Хадсон Грейтхаус, который свернул налево и, уже прилично оторвавшись от своего младшего коллеги, размашисто шагал по Брод-стрит на север, был по сравнению с Мэтью как молот на фоне отмычки. При встрече с этим сорокасемилетним широкоплечим здоровяком ростом шесть футов три дюйма большинство мужчин опускали взор в землю, надеясь обрести храбрость. Когда Грейтхаус в каком-нибудь помещении обводил всех своими черными, глубоко посаженными глазами на потрепанном морщинистом лице, мужчины застывали на месте, боясь привлечь к себе его взгляд. На женщин же он производил прямо противоположное действие: Мэтью приходилось видеть, как самые набожные из них превращаются в щебечущих кокеток, едва уловив благоухание лаймового мыла для бритья, которым пользовался Грейтхаус. И в отличие от Мэтью, здоровяк презирал выкрутасы последней моды. Костюм, пошитый у дорогого портного? Об этом не могло быть и речи. Самой большой его уступкой щегольству была светло-голубая рубашка с оборками, чистая, но изрядно поношенная, которую он надевал с обыкновенными серыми бриджами, простыми белыми чулками и жесткими нечищеными сапогами. Из-под шапки виднелись густые волосы с сединой, отливавшей сталью, собранные сзади в косицу и перевязанные черной лентой.

Если и было между ними что-то общее, помимо работы в бюро «Герральд», так это шрамы. Мэтью удостоился отметины в виде полумесяца, начинавшейся прямо над правой бровью и, изгибаясь, шедшей вверх через весь лоб, — она всю жизнь будет напоминать ему о схватке с медведем, в которую он вступил три года назад в лесных дебрях, и ему еще повезло, что он продолжает ходить по земле. Лицо Грейтхауса украшал ломаный шрам, рассекший левую бровь, — им его наградила третья жена, метнувшая в него разбитую чашку (рассказывал он об этом с обидой). Жена, разумеется, бывшая, и Мэтью не спрашивал, что с ней потом сталось. Но справедливости ради стоит сказать, что настоящую коллекцию шрамов — оставленных кинжалом убийцы, мушкетной пулей и ударом шпаги наотмашь — он носил под рубашкой.

Они приближались к величественному трехэтажному зданию ратуши, построенному из желтого камня там, где Брод-стрит встречалась с Уолл-стрит. В некоторых окнах горел свет: дела городские заставляли чиновников работать допоздна. Здание окружали строительные леса: на самом верху крыши, дабы флаг Соединенного Королевства развевался поближе к небесам, возводилась башенка. Мэтью подумал: каково там сейчас городскому коронеру, дельному, но чудаковатому Эштону Маккаггерсу, слушать, как рабочие колотят молотками и что-то пилят прямо у него над головой, ведь он жил в своем удивительном музее скелетов и других зловещих экспонатов на чердаке ратуши. Грейтхаус свернул направо и пошел по Уолл-стрит в сторону гавани. Мэтью представил себе, как раб Маккаггерса Зед скоро заберется в башенку и будет созерцать оттуда кипящую жизнь растущего города и морского порта, — Мэтью знал, что этот великан-африканец любит тихонько посидеть на крыше, глядя, как мир под ним торгуется, трудится, ругается и вообще борется сам с собой.

Они прошли еще немного, повернули налево за «Кошачьей лапкой», и Мэтью понял, куда Грейтхаус ведет его.

С тех пор как в середине лета был положен конец террору, развязанному Масочником, в городе больше не происходило убийств. Если бы Мэтью вдруг вздумалось показать какому-нибудь приезжему место, где вероятнее всего можно было бы стать свидетелем кровавой расправы, то это было бы помещение за обшарпанной красной дверью, к которой сейчас подходил Грейтхаус. Видавшая виды красная вывеска над дверью гласила: «Петушиный хвост». Фасадное окно таверны завсегдатаи высаживали в драках уже столько раз, что теперь оно было просто заделано грубыми досками, сквозь щели между которыми на Уолл-стрит просачивался грязный свет. В Нью-Йорке имелось десятка полтора таверн, но этой Мэтью избегал старательнее всего. Пестрая компания жуликов и толстозадых спесивцев, мнящих себя виртуозами финансов, за спорами о цене на такие товары, как зельц из свиных голов и бобровые шкурки, заправлялась здесь самым дешевым, самым отвратительным и самым крепким яблочным бренди из всех, что когда-либо воспламеняли человеческий мозг.

К огорчению Мэтью, Грейтхаус открыл дверь и, повернувшись, кивком велел ему заходить внутрь. На улицу выплеснулся желтый свет и потянулось облако табачного дыма, тут же развеянное ветром. Мэтью стиснул зубы, сделал шаг к страшной двери, и тьму пронзила вспышка молнии, а оттуда, где Господь наблюдал за проклятыми дураками, донесся гром литавр.

— Дверь закрой! — тут же злобно заорал кто-то каркающим голосом, как будто выстрелили из пушки, заряженной выводком лягушек-быков. — Вонь выпустишь!

— Ну да, — сказал Грейтхаус, любезно улыбаясь, когда Мэтью ступил в пропахшее всякой мерзостью помещение. — Этого бы мы не пережили, правда?

Он закрыл дверь, и тощий седобородый господин, сидевший на стуле в глубине зала и перед тем жестоко пытавший хорошую скрипку, тотчас же снова принялся издеваться над слухом присутствующих.

Высившийся за стойкой бара мордоворот по имени Лайонел Скелли (ну вылитая лягушка-бык), наделенный громовым голосом (что твоя пушка) и огненно-рыжей бородой, свисавшей почти до низа его заляпанного грязью кожаного жилета, вернулся к прерванному занятию: он наливал свежую (не совсем верное тут слово) кружку яблочной отравы посетителю, устремившему рыбий взгляд на вошедших.

— Эй, вы! — приветствовал их Сэмюэль Бейтер, известный тем, что откусил в драках не один нос. Но этим его добродетели не исчерпывались: еще он был заядлым игроком, безжалостно лупил жену и немало времени проводил у красоток из розового дома Полли Блоссом на Петтикоут-лейн. Лицо у него было плоское, злое, с коротким носом задиры. Мэтью решил, что человек этот или уже вдребезги пьян, или просто глуп как пробка, раз присутствие Хадсона Грейтхауса не напугало его. — Юный герой и его хозяин! А ну-ка, идите сюда, выпейте с нами!

Бейтер осклабился и поднял кружку, выплеснув на дощатый пол некоторое количество коричневой маслянистой жидкости. Под «нами» он подразумевал себя и своего собутыльника Боскинза — нового человека в городе, приехавшего из Англии в середине сентября. Солидностью телосложения тот не уступал Грейтхаусу: квадратные плечи бугрились под едва не лопающимся темно-коричневым сюртуком. Свою треуголку цвета бродвейской грязи он снял, и было понятно, отчего Боскинза прозвали Твердолобым: череп его был совершенно голым. Широкий лоб действительно выдавался вперед над нависшими черными бровями, как костяная стена. Мэтью о Боскинзе было известно, только что ему слегка за тридцать и он нигде не работает, но мечтает заняться пушным промыслом. Боскинз курил глиняную трубку, поглядывая то на Мэтью, то на Грейтхауса бледно-голубыми глазами, в которых можно было прочесть разве что полное равнодушие.

— Мы кое-кого ждем, — спокойно и непринужденно сказал Грейтхаус. — Но в другой раз — обязательно.

Не дожидаясь ответа, он подхватил Мэтью под локоть и повел к одному из столов.

— Садись, — едва слышно произнес Грейтхаус, и Мэтью, с шумом отодвинув стул, сел.

— Как скажете. — Бейтер, изрядно отпив из кружки, высоко поднял ее и слегка растянул губы в улыбке. — Тогда за юного героя. Говорят, Полли нынче сильно тобой увлечена.

Грейтхаус сел спиной к углу зала, и его лицо расслабилось. Мэтью оценил обстановку в заведении. С крюков под закопченными потолочными балками свисало на цепях десять-двенадцать грязных фонарей. В клубах табачного дыма сидели еще семеро мужчин и одна растрепанная краснощекая толстушка. Двое посетителей успели отключиться, и их головы покоились на столе в серой луже жидкости, которая, возможно, недавно была похлебкой из моллюсков. Нет, тут был еще восьмой, он, тоже в бессознательном состоянии, уткнулся лицом в стол слева от Мэтью. Мэтью узнал зеленый фонарь городского констебля Диппена Нэка. Тот поднял опухшие глаза и попытался сфокусировать взгляд. Рядом с перевернутой кружкой злобного коротышки лежала его черная дубинка.

— А, это вы, — скрипучим голосом произнес Нэк, и лоб его тут же с глухим стуком ударился о дерево.

— Уж так увлеклась, — продолжал Бейтер; очевидно, он все-таки был не столько пьян, сколько глуп. — Твоими приключениями, конечно. Я слыхал, она тебе этот — как там она его называет — «сезонный билет» сделала?

Действительно, вскоре после того, как в «Уховертке» напечатали первую часть, Мэтью в контору пришло приглашение на изящной бумаге. Он не собирался им воспользоваться, но предложение оценил.

— Твердолобый, ты же читал про Мэтью Корбетта? Если бы не он, мы не могли бы сейчас спокойно ходить ночью по улицам! Даже пойти выпить или перепихнуться не смогли бы. Да, Полли теперь о нем только и говорит, — сказал Бейтер, и голос его немного посуровел. — О том, какой он джентльмен. Какой умный да какой благородный. Как будто мы, остальные мужики, — шваль какая-нибудь, а она нас только терпит. Мы шваль, ни на что не годная, зато про него эта потаскуха часами может трендеть!

— Да выдумки все это, вранье, вот что я вам скажу! — заявила растрепанная толстуха, облаченная в колбасную кожуру, которая тридцать фунтов тому назад была платьем. — Кто бы это живым остался, когда с пятью десятками дерешься? Верно, Джордж?

Ответа не последовало, тогда она пнула ногой табуретку под одним из посетителей, находившихся в бессознательном состоянии, и тот глухо застонал.

— Пятью десятками! — Диппен Нэк снова приподнял голову.

От такого усилия на его румяных, как у херувима, щечках заблестел пот. Правда, Мэтью считал, что в констебле больше от беса, чем от ангелочка. Он был невысокого мнения о человеке, способном украсть ключи от тюрьмы и пойти ночью мочиться на заключенных.

— Врут, сволочи! — продолжал констебль. — Я вот гаденыша Эванса повязал и Корбетту жизнь спас, а меня в этой газетенке даже не упомянули! Еще и ножом в руку за свои старания схлопотал! Несправедливо это!

Нэк издал сдавленный звук, будто вот-вот заплачет.

— Ясное дело, Сэм, брешет он все, — сказал Твердолобый, отхлебнув из кружки, — зато приоделся нарядно. Годный костюмчик — как раз такому умному петушку пощеголять. Во сколько он тебе обошелся?

Произносил это Твердолобый, уставившись в свое пойло.

Мэтью, кажется, начинал понимать, зачем Грейтхаус притащил его сюда — не куда-нибудь, а в эту таверну, где, как ему было известно, два человека погибли в жестоких драках на этом вот полу, похоже, больше залитом кровью, чем бренди. Поработав секретарем у мирового судьи Натаниела Пауэрса, Мэтью также знал, что и сам Лайонел Скелли не прочь иногда применить физическую силу: однажды хозяин таверны отрубил посетителю руку топором, который он держит за стойкой. В общем, таскать монеты из ящичка, служившего в этом заведении кассой, — дело рисковое.

На вопрос Твердолобого ответил Грейтхаус:

— Куда дороже, чем следует, как по мне.

Повисла тишина.

Боскинз медленно поставил кружку на стойку и воззрился на Грейтхауса. Теперь уже Твердолобый совсем не казался очень пьяным или чересчур глупым, — видимо, и того и другого в нем было сейчас в самый раз, чтобы запалить фитиль. Кажется, он был даже весьма уверен в своей способности кого-нибудь изувечить. Да что там, ему уже просто не терпелось.

— Я с нашим юным героем говорю, — сказал он. — А не с тобой, старичок.

Так, подумал Мэтью, сердце его забилось чаще, а в животе стало неуютно. Ну конечно. Этот сумасшедший, этот маньяк привел его сюда, чтобы подраться. Мало того, что Мэтью, не щадя себя, учится фехтовать, чертить карты, стрелять из кремневого пистолета и ездить верхом; мало того, что он осваивает другие подобные искусства, необходимые в их профессии, и преуспевает в них. Так нет же, он, видите ли, недостаточно быстро усваивает премудрости этого бессмысленного занятия, навязанного ему Грейтхаусом, — «кулачного боя». «Помни, — много раз говорил Грейтхаус, — сначала дерешься умом, а потом — мускулами».

Видимо, Мэтью предстояло своими глазами увидеть, как работает ум здоровяка. «Да помогут нам Небеса», — подумал он.

Грейтхаус встал. Он все еще улыбался — правда, уже едва заметно.

Мэтью снова пересчитал присутствующих по головам. Скрипач больше не пиликал. Интересно, он боец или здесь просто для антуража? Джордж и его товарищ, пребывавший в обморочном состоянии, так и лежали лицами в стол, но одного шлепка хватило бы, чтобы вернуть их к жизни. Кто знает, как поведет себя Диппен Нэк? Толстая растрепа ухмылялась, передние зубы у нее уже были выбиты. Бейтер, вероятно, подождет, пока Твердолобый не проломит кому-нибудь череп, а потом начнет отгрызать носы. У Скелли всегда под рукой топор. Из оставшихся пятерых двое походили на неотесанных работяг с причала, истосковавшихся по хорошему мордобою. Еще трое — за столом в глубине зала, хорошо одеты, вряд ли им захочется изорвать свои костюмчики. Они попыхивали длинными трубками, как у церковных старост, хоть сами служителями алтаря явно не были. «Как кости лягут», — подумал Мэтью, все-таки еще надеясь, что Грейтхаус не настолько безрассудный игрок.

Вместо того чтобы двинуться на Твердолобого, Грейтхаус небрежно снял шапку и плащ и повесил их на колышки в стене.

— Мы посидим тут немного. Как я уже сказал, мы кое-кого ждем. Ни мистеру Корбетту, ни мне не нужны неприятности.

Кое-кого ждем? Мэтью представления не имел, о чем это он.

— Ну и кого же вы ждете? — Твердолобый прислонился к стойке и скрестил толстые руки на груди. Шов на его плече вполне мог прямо сейчас лопнуть. — Подружку свою, лорда Корндыра?

Рядом с ним захихикал Бейтер.

— Нет, — ответил Грейтхаус, — мы ждем человека, которого я, возможно, приму на работу в наше бюро. Мне показалось, что было бы интересно встретиться здесь.

В эту секунду открылась дверь. Мэтью увидел тень, упавшую на порог, и услышал звук тяжелых шагов. Грейтхаус сказал:

— А вот и он!

В таверну вошел невольник Зед в черном сюртуке, белых чулках и шейном платке из белого шелка.

В таверне стало тихо, слышно было лишь напряженное дыхание. У Мэтью глаза полезли на лоб. Он резко повернул голову к Грейтхаусу, чуть не сломав себе шею, и с трудом выговорил:

— Вы с ума сошли?

Сошел Грейтхаус с ума или нет, но в глазах у него заблестел огонек, а в голосе прозвучала некоторая гордость, когда он обратился к рабу:

— Ну что ж! Принарядился, молодец.

Понял ли Зед похвалу, осталось неизвестным. Невольник стоял спиной к двери, слегка ссутулив широкие плечи, как будто боялся нарушить державшийся на волоске мир. Взгляд его переходил с Грейтхауса на других посетителей таверны и обратно, и Мэтью казалось, что в этих черных бездонных глазах читается почти мольба. Зеду совсем не хотелось тут быть, как не хотели тут видеть и его.

— Это же ворона коронера! — пронзительно вскрикнула дама. — Я видала, он мертвяка нес, как пушинку!

Это не было преувеличением. Одной из обязанностей Зеда на службе у Эштона Маккаггерса было подбирать тела на улицах города. Мэтью тоже приходилось видеть, какие чудеса силы показывает невольник — в покойницкой в подвале ратуши.

Зед был лыс и огромен, почти такого же роста, как Хадсон Грейтхаус, но шире в плечах и груди. Глядя на него, можно было увидеть мощь Черного континента во всей ее полноте и таинственности, и так темен был Зед, что от плоти его под желтым светом ламп, казалось, исходит синее сияние. На его лице — щеках, лбу и подбородке — были начертаны племенные шрамы, выступавшие на коже в форме стилизованных букв Z, E и D, из которых Маккаггерс и составил его имя. Маккаггерс, очевидно, преподал ему самые основы английского языка, необходимые для работы, но, увы, не мог научить его говорить: задолго до того, как судно работорговцев пришвартовалось у Большого дока, Зеду отрезали под самый корень язык.

Но у Скелли язык был на месте. И как будто сама преисподняя взорвалась квакающим воплем:

— А ну-ка выкинули отсюда эту ворону!

— Это противозаконно! — крикнул Бейтер, как только опилки перестали сыпаться с балок потолка от голоса Скелли. Он был оскорблен, и его лицо, покрытое багровыми пятнами, выражало негодование. — Пусть убирается, или мы сами его вышвырнем! Да, Твердолобый?

— Против закона? Какого закона? Видит Бог, я здесь констебль!

Нэк снова зашевелился, но в его состоянии пошевелиться еще совсем не означало, что он сможет встать.

Твердолобый никак не отреагировал на грозные слова, вылетевшие из уст его товарища: Мэтью показалось, что он пока оценивает размеры нового посетителя, ведь череп у него не настолько крепкий, чтобы бросаться под такой таран. Но мужчины есть мужчины, а мужчины, пьющие крепкие напитки, смелеют по мере того, как опустошается кружка. Твердолобый отпил для храбрости и сказал (правда, почти не поднимая головы от своего бренди):

— Да, черт возьми.

— Джентльмены, давайте не будем! — Грейтхаус примирительно протянул к стойке бара ладони, и Мэтью снова увидел мелкие шрамы и узлы на бывалых костяшках его пальцев. — И ведь, конечно, сэр, — сказал он, обращаясь к Бейтеру, — вы вряд ли всерьез относитесь к распоряжениям, которые лорд Корнбери, может, достал из-под своего платья, правда?

— Я сказал, — раздался голос хозяина таверны, теперь уже больше похожий не на карканье или кваканье, а на металлический скрежет взводимого курка, — убрать этого зверя с моих глаз!

— И от наших носов, — сказал один из джентльменов, сидевших в глубине зала, и Мэтью понял, что друзей у них в этом заведении нет.

— Что ж, хорошо. — Грейтхаус пожал плечами, как будто все было окончательно решено и скреплено печатью. — Налейте ему выпить, и мы уходим.

— Мочи моей пусть попьет, а потом уж, так и быть, каплю спиртного я ему нацежу! — проорал Скелли, и фонари закачались на цепях над головой Мэтью.

Широко раскрытые глаза Скелли горели безумием. Его рыжая борода, в которую въелась тысяча и одна разновидность нью-йоркской пыли, тряслась, будто хвост гадюки. Мэтью слышал, как за стенами таверны завывает ветер, как он с визгом и свистом врывается в щели между досками, словно хочет разгрызть это заведение и превратить его в щепки. Двое работяг с причала были уже на ногах, один из них похрустывал костяшками пальцев. «Интересно, зачем люди так делают? — подумал Мэтью. — Чтобы кулаки больше казались?»

Грейтхаус все так же улыбался.

— Тогда вот что. Я покупаю выпивку себе. А потом мы уходим с миром. Так пойдет?

К ужасу Мэтью, здоровяк — здоровенный дурачина! — уже шел к стойке бара, прямо туда, где Твердолобый и Бейтер, очевидно, и жаждали его отметелить. Скелли стоял, не двигаясь с места, губы его искривила презрительная усмешка. Бросив взгляд на Зеда, Мэтью снова убедился, что невольник не горит желанием сделать еще хоть шаг навстречу здешней отраве, а отведать ее из грязной кружки у него и в мыслях нет.

— Да он же для вороны своей берет, вон чего задумал! — запротестовала дама — эта мысль уже успела пронестись и в голове у Мэтью.

«Мы ждем человека, которого я, возможно, приму на работу в наше бюро» — так сказал Грейтхаус.

Мэтью об этом ничего не было известно. Взять на работу Зеда? Раба, едва понимающего по-английски, который ни слова сказать не может? Пить тут Грейтхаус явно не собирался: ему с лихвой хватало тех убойных напитков, что он припас в пансионе Мэри Беловэр, где квартировал.

Грейтхаус подошел к стойке бара. Твердолобый и Бейтер расступились, словно насторожившиеся волки. Мэтью встал, боясь, что в любой момент может начаться побоище.

— Может, нам лучше…

— Сядь, — твердо сказал ему Грейтхаус, быстро обернувшись и как будто предупреждая о чем-то. — Веди себя прилично, мы же в хорошем обществе.

«В хорошем, мать вашу», — подумал Мэтью.

И неохотно сел.

Двое портовых работяг двигались к ним. Грейтхаус не обращал на них внимания. Нэк протирал глаза, щурясь на черного исполина, перекрывшего дверной проем.

— Всего кружечку, — сказал Грейтхаус, буравя Скелли взглядом. — Вашего лучшего напитка, пожалуйста.

Скелли не пошевелился.

— Я плачу, — холодным, спокойным голосом продолжал Грейтхаус, — за одну кружку.

Он потянулся к карману, достал монету и опустил ее в кассу на стойке.

— Ну ладно, — сердито глядя, заговорил Бейтер. — Пусть выпьет и уводит отсюда эту черную скотину. К чертям их всех.

Грейтхаус не спускал глаз с мрачного хозяина таверны.

— Джентльмен дело говорит, — сказал он.

Скелли неожиданно улыбнулся, но зрелище это было не из приятных. Обнажились его черные, сломанные передние зубы — когда некоторые улыбаются, они смахивают на дьявола, примеряющего нимб. Не стоило ему этого делать. Увидев этот безобразный оскал, Мэтью почувствовал, как в зале сгущается опасность, словно кто-то натягивает тетиву, чтобы выпустить губительную стрелу.

— Конечно, сэр, конечно! — сказал Скелли и отвернулся, чтобы взять с полки кружку и откупорить бутылку фирменного отвратительного бренди. Он эффектным движением налил как раз столько, сколько можно было купить на монету, и со стуком поставил кружку перед Грейтхаусом. — Пожалуйста, сэр. Пейте!

Грейтхаус помолчал, оценивая расстояние до Твердолобого, Бейтера и двоих медленно приближающихся портовиков. Трое хорошо одетых джентльменов были уже на ногах, дымя трубками и внимательно наблюдая за происходящим. Мэтью снова встал, несмотря на приказ Грейтхауса. Он бросил взгляд на Зеда-невольника и увидел, что даже тот чуть согнулся, приготовившись, — правда, Мэтью не знал к чему.

Грейтхаус протянул руку и дотронулся до кружки.

— Минутку, сэр, — остановил его Скелли. — Вы ведь сказали, что хотите лучшего, да? Ну так я вам подслащу. — С этими словами он наклонил голову и пустил в кружку струю мерзкой коричневой слюны. — Ну вот, сэр, — закончив, сказал он с той же дьявольской ухмылкой. — Можете сами выкушать, ну или, может, ворону свою угостите.

Грейтхаус уставился на кружку.

— Гм, — сказал он.

Его левая бровь, та, которую пересекал шрам от брошенной чашки, задергалась. Какое-то время он больше ничего не говорил. Твердолобый захихикал, а дама загоготала. Диппен Нэк схватил свой констебльский фонарь, черную дубинку и стал пытаться встать, но, так как у него не было третьей руки, достигнуть цели у него не получалось.

— Гм, — снова сказал Грейтхаус, рассматривая пену, пузырившуюся на поверхности налитой ему жидкости.

— Пейте же, — призвал его Скелли. — Бальзамчик что надо, правда, парни?

Надо отдать должное их здравому смыслу: никто ему не ответил.

Грейтхаус убрал руку от кружки. Он внимательно смотрел Скелли в глаза.

— Боюсь, сэр, у меня прошла жажда. Прошу прощения за наш нежданный визит, и позвольте мне лишь забрать мою монету, ведь я не успел отведать вашего… лучшего напитка.

— Нет уж, сэр! — Ухмылка исчезла с лица Скелли, как будто он получил пощечину. — Вы же купили выпивку! Значит, монета моя!

— Но вы можете вылить напиток обратно в бутылку — у меня в этом нет ни малейших сомнений. Уверен, вы часто так делаете, когда у посетителей уже нет сил допить свою порцию. Ну, я беру монету, и мы пошли.

Он потянулся к кассе, и Мэтью увидел, как у Скелли дернулось правое плечо. Мерзавец нащупал за стойкой топор.

— Хадсон! — крикнул Мэтью, и кровь застучала у него в висках.

Но руку здоровяка было не остановить. Грейтхаус и Скелли продолжали смотреть друг на друга в упор, каждый безмолвно испытывая силу воли противника: рука одного продолжала тянуться, а другого — готовилась оттяпать ее в запястье.

Грейтхаус неспешно запустил руку в кассу, и его пальцы коснулись меди.

Трудно точно описать то, что случилось дальше: свирепое действо разыгралось так быстро, что Мэтью показалось, будто все вокруг расплылось, как во сне, — будто одного только запаха бренди было достаточно, чтобы вызвать белую горячку.

Взлетел топор, крепко зажатый в руке у Скелли. Сверкнул на лезвии отсвет фонарей, и Мэтью уже был уверен, что завтра на урок фехтования Грейтхаус не придет. Топор достиг высшей точки и на секунду завис там. Скелли стиснул зубы и изготовился обрушить его, рубя плоть, сухожилия и кости.

Тут-то все и расплылось, ибо удар топором так и не был нанесен.

Со стороны двери раздался такой звук, будто там в своих оковах бьются приспешники Сатаны, и Мэтью, быстро повернув голову, успел увидеть, как Зед замахивается цепью с горящим фонарем, которую только что, подпрыгнув, сорвал с крюка в потолочной балке. Цепь просвистела над комнатой, обмоталась вокруг воздетой руки Скелли, а фонарь ударил его по корпусу посередине бороды с такой силой, что стеклянная колба разбилась вдребезги. Синему огоньку на куске воска явно предстоял пир из напластований нью-йоркской грязи и накапавшего за неделю яблочного бренди: ослепительно вспыхнув, огонь набросился на бороду Скелли, как бродячая собака на баранью отбивную. Перед лицом Скелли взметнулся легион искр, а Зед словно врос ногами в пол и одним мощным рывком цепи выдернул старого пройдоху из-за стойки бара, будто сома из реки, — с той лишь разницей, что у сома остались бы целыми усы.

Скелли приземлился вперед зубами, что, пожалуй, сделало его будущую улыбку только краше. Рот у него был полон крови, но топора он так и не выпустил. Зед, перебирая руками, стал подтягивать Скелли по полу к себе, спина невольника напряглась, и его сюртук с громким треском разошелся сзади надвое. Когда Скелли оказался у его ног, Зед наклонился, вырвал у него топор и с ловкостью мальчишки, швыряющего камешек, всадил это орудие в ближайшую стену.

«Видимо, некоторые люди рождаются тупицами», — подумал Мэтью. Иначе было не объяснить, отчего, несмотря на только что продемонстрированную ударную силу, двое портовиков наскочили на Грейтхауса сзади.

Работяги обрушили на него шквал кулачных ударов и непечатных слов, но Грейтхаус стряхнул их с себя, брезгливо пожав плечами. Вместо того чтобы как следует наподдать им, как ожидал Мэтью, Грейтхаус просто отошел. Бросившись за ним с оскаленными зубами и блестящими от выпитого глазами, они жестоко просчитались.

Буквально через пару шагов портовикам заехало по физиономиям летящим столом. В звуке ломающихся носов была даже некоторая мелодичность. Корчась от боли, работяги повалились на дощатый пол. Мэтью содрогнулся, ощутив на затылке ветерок от движения Зеда: не хотелось бы ему оказаться на месте жертв этого урагана.

Скелли, сидя на полу, сплевывал кровь и хрипло изрыгал ругательства, Бейтер, прижавшись спиной к стене, лихорадочно думал о том, как бы просочиться отсюда сквозь какую-нибудь щель, Твердолобый отхлебнул бренди и полуприкрытыми глазами наблюдал за разворачивающимися событиями, а краснощекая растрепа, вскочив на ноги, честила Зеда на чем свет стоит. В то же время Грейтхаус и Мэтью заметили, как один из джентльменов, сидевших в глубине зала (тот, что отпустил замечание об оскорблении, якобы нанесенном его носу), извлек из складок своего плаща, висевшего на колышке в стене, короткий клинок.

— Если никто не выпроводит отсюда этого черного урода, — объявил он, вздернув подбородок, — то позвольте мне проткнуть его!

Грейтхаус отступил. Мэтью подумал, что теперь-то уж точно пора выбираться на улицу, где не так опасно, как здесь. Но от Грейтхауса не последовало указания уносить ноги, все та же полуулыбка, способная взбесить кого угодно, не сходила с его лица.

Когда на сцену вышел фехтовальщик, Зед посмотрел на Грейтхауса, как показалось Мэтью, вопросительно, но о чем бы ни хотел осведомиться раб, ответа он не получил. Попытки Диппена Нэка встать увенчались успехом, и констебль поднял дубинку, чтобы начать вершить правосудие согласно своим представлениям. Пошатываясь, он сделал шаг по направлению к Зеду, но Грейтхаус схватил его за шиворот, посмотрел на него, твердо сказал:

— Нет, — и, как ребенка, усадил обратно на стул.

Нэк не стал больше пытаться вставать, и правильно сделал.

Единственная в заведении дама, издав страшный вопль, метнула в Зеда кружку с намерением размозжить ему голову. Но кружка в цель не попала: Зед поймал ее одной рукой. Помедлив мгновение, чтобы прицелиться, Зед, в свою очередь, запустил кружкой прямо в лоб джентльмену с клинком, и тот рухнул без чувств.

— Убии!.. Убии!.. — завопил Скелли, очевидно желая прокричать: «Убили!», но рот его не мог справиться с задачей. Он все-таки сумел по-крабьи резво проковылять мимо Зеда и вырваться через дверь на Уолл-стрит, голося: — Убии!.. Убии!.. — и направляясь через улицу прямиком к «Кошачьей лапке».

Твердолобый Боскинз воспользовался моментом, чтобы проявить себя. Он метнулся вперед — со скоростью, которой трудно было ожидать от такого крупного человека, — и выплеснул остававшееся в его кружке бренди прямо в глаза Зеду.

От боли раб издал гортанный звук и отшатнулся, вскинув обе руки, чтобы протереть глаза, и поэтому не увидев (а Мэтью и Грейтхаус увидели), как Твердолобый достал из кармана и ловко нацепил на пальцы правой руки медный кастет.

С Мэтью было достаточно.

— А ну-ка хватит! — крикнул он и двинулся на помощь Зеду, но чья-то рука схватила его за сюртук и дернула назад, от греха подальше.

— Стой, где стоишь, — сказал Грейтхаус тоном, означавшим, что спорить бесполезно.

Видя, что Зед ослеплен бренди, Бейтер осмелел. Он рванулся вперед и что было сил ударил Зеда в левую скулу, а потом пнул в правую голень, и та хрустнула так громко, что у Мэтью не оставалось сомнений: кость треснула. Внезапно к Бейтеру протянулись две черные руки, затрещала рвущаяся ткань, и Бейтер лишился большей части своей рубашки. Зед почти небрежно выбросил вперед локоть, и короткий нос Бейтера, торчавший над его разинутым ртом, был разбит таким мощным ударом, что кровью забрызгало даже висевшие под потолком фонари. Бейтер заголосил, словно младенец, зовущий мать, упал, подполз по полу к Твердолобому и схватился за его ноги. Тот заорал:

— Пошел к черту! — и яростно задрыгал ногами, пытаясь освободиться, а Зед в это время промокал глаза Бейтеровой рубашкой, удаляя остатки жгучего бренди.

И вот, как и ожидал Мэтью, настал момент, когда должны были схватиться два лысых быка.

Твердолобый не стал дожидаться другого удобного момента. Пинком отбросив в сторону всхлипывающего Бейтера, он шагнул вперед и что есть силы двинул кулаком с кастетом Зеду в лицо. Но бандитское орудие встретило на своем пути один лишь воздух: Зед увернулся — только что был здесь, и вот его уже нет. Вторая попытка принесла тот же результат. Твердолобый теснил противника, подняв левую руку, чтобы отразить нападение, а правой ожесточенно молотя по воздуху.

— Врежь ему! Врежь! — во все горло орала дама.

Упорства у Твердолобого было хоть отбавляй, и звериной силой он уж точно не был обделен. Но удача от него отвернулась: куда бы он ни метил своим кастетом, Зеда-невольника там уже не было. Удары сыпались все быстрее, но и Зед все скорее уворачивался от них. Лоб Боскинза блестел от пота, грудь ходила ходуном. Через дверь, висевшую на одной петле после того, как Скелли так невежливо ушел, с пьяными криками потекла развеселая толпа, прибывшая, по-видимому, из «Кошачьей лапки». Зед не обращал на входящих ни малейшего внимания, посвятив все усилия тому, чтобы не поцеловаться с кастетом.

— Стой на месте и дерись, черный трус! — брызгая слюной, рявкнул Твердолобый.

Он махал кулаком уже как попало и все с меньшей силой. В отчаянии он потянулся к Зедову шейному платку, чтобы удержать раба на месте, но не успели его пальцы уцепиться за шелк, как Зед отвел правую руку назад, и кулак его врезался Твердолобому прямо в челюсть — со страшным глухим стуком твердо ударилась плоть о плоть, и ликующие крики мгновенно стихли, как будто таверну только что посетило мистическое видение. Твердолобый закатил глаза, колени у него подогнулись, но он не выпускал из пальцев шейный платок Зеда, а правый кулак занес для ответного удара просто машинально, ибо способность соображать явно покинула его.

Зед легко, чуть качнув головой, увернулся. И тут произошло то, о чем потом будут судачить повсюду, от Большого дока до Почтового тракта: Зед подхватил Твердолобого Боскинза, как мешок кукурузной муки, и, крутанув, швырнул твердым лбом вперед в заколоченное окно, сквозь которое уже вылетело так много жертв других потасовок, — правда, те были далеко не такими крупными. Когда Твердолобый с грохотом вывалился наружу, где его ожидала жестокая встреча с Уолл-стрит, вся фасадная стена содрогнулась, и собравшиеся там поспешили с воплями отступить из страха, что она обрушится. Застонали стропила, посыпались опилки, заскрипели цепи, на которых взад-вперед раскачивались фонари, а в развороченном дверном проеме появился главный констебль Гарднер Лиллехорн.

— Что здесь происходит, семь чертей вам в зубы? — прокричал он.

— Сэр! Сэр! — Нэк уже снова был на ногах и шатко двигался к двери. Мэтью заметил: то ли констебль пролил себе на колени свой напиток, то ли ночной горшок ему уже не понадобится. — Сэр, я пытался прекратить это! Клянусь!

Проходя мимо Зеда, он шарахнулся в сторону, словно боялся, что его постигнет участь Твердолобого и он тоже вылетит в окно.

— Да заткнись ты! — ответил ему Лиллехорн. Ярко разодетый, в костюм и треуголку тыквенного цвета и чулки, желтевшие над начищенными коричневыми сапогами, он вошел в таверну и с отвращением сморщил нос, обводя место происшествия критическим взглядом. — Трупы есть?

— Эта ворона хотела всех нас убить! — крикнула дама. В каждой руке у нее было по недопитой кружке с бренди, которые она позволила себе прихватить со стола, где до этого сидели портовики. — Посмотрите, что он сделал с этими беднягами!

Лиллехорн постукивал по ладони затянутой в перчатку левой руки серебряной львиной головой, украшавшей его черную лакированную трость. Поворачивая бледное длинное лицо с тщательно подстриженной черной эспаньолкой и усами, он внимательно осматривал зал. Его узкие черные глаза были такого же цвета, как и волосы, которые он, как поговаривали, обильно красил тушью и которые были собраны сзади в косицу ленточкой в цвет чулок.

Бейтер все хныкал, обхватив обеими руками то, что осталось от его носа. Работяги с причала зашевелились, а один из них исторг из себя поток зловонной жидкости, отчего у Лиллехорна перехватило дыхание, так что он прижал к своим тонким ноздрям желтый носовой платок. Джордж и его товарищ пришли в сознание, но так и сидели за столом, моргая, как будто тщились понять, из-за чего весь этот переполох. Два джентльмена пытались оживить неудачливого фехтовальщика, который принялся сучить ногами, словно силился удрать от кружки, отправившей его в царство грез. В дальнем углу столбом замер скрипач, бережно прижимая к себе свой инструмент. На улице оживленно галдели зеваки, заглядывавшие в дверь и зияющий проем, через который вылетел Твердолобый.

— Омерзительно, — сказал Лиллехорн. Его холодный взгляд не задержался на Мэтью, скользнул по великану-невольнику, неподвижно стоявшему с опущенной головой, и остановился на Хадсоне Грейтхаусе. — Я мог бы и догадаться, что вы здесь, когда за два квартала услышал, как орет Скелли. Вы единственный в городе, кто способен так напугать старого негодяя, что у него оторвалась борода. Или все это безобразие устроил раб?

— Спасибо за комплимент, — сказал Грейтхаус все с той же самодовольной (и до чего же бесящей) улыбочкой. — Но я уверен: поговорив с очевидцами — с теми из них, кто трезв, разумеется… так вот, вы легко убедитесь, что невольник мистера Маккаггерса лишь принял меры к тому, чтобы мне или ему самому не нанесли физического ущерба. Я считаю, он отлично справился с задачей.

Лиллехорн снова перевел взгляд на Зеда, уставившегося в пол. Уличный гомон тем временем приобретал угрожающие нотки. До Мэтью долетали такие выражения, как «ворона гробокопателя», «зверь черномазый» и кое-что похуже, в сочетании со словами «угрохал», «вымазать дегтем» и «обвалять в перьях».

— Этто противозаконно! — внезапно вспомнил о своей должности Нэк. — Сэр! По закону рабу не место в таверне!

— В тюрьму его! — оторвавшись от кружки, завопила дама. — Всех их за решетку, черт подери!

— В тюрьму? — вскинул брови Грейтхаус. — Слушайте, Гарднер! Вы думаете, это будет правильно? Просто… если я проведу там три или четыре дня… да хоть бы и один день — я, скорее всего, так ослабну, что не смогу выполнять свои обязанности. Но поскольку встретиться здесь с невольником мистера Маккаггерса — затея моя и только моя, то и отвечать по закону придется мне.

— Сэр, к позорному столбу, я считаю! Всех их! — Маленькие злые глаза Нэка сверкнули. Он ткнул концом своей дубинки в грудь Мэтью. — Или каленым железом клеймить!

Лиллехорн промолчал. С улицы доносилась все более гнусная ругань. Он склонил голову набок, посмотрел сначала на Грейтхауса, потом на Зеда и снова на Грейтхауса. Главный констебль был строен, миниатюрного телосложения, на несколько дюймов ниже Мэтью и рядом с крупными мужчинами казался чуть ли не карликом. Несмотря на это, он планировал сделать в городе Нью-Йорке грандиозную карьеру. Стать в один прекрасный день мэром, да что там мэром, губернатором колонии — вот каковы были мехи, раздувавшие пламя его честолюбия.

— Что будет лучше, сэр? — настойчиво вопрошал Нэк. — К столбу или клеймить?

— Позорный столб вполне подойдет, — ответил Лиллехорн, не глядя на Нэка, — для констебля-тряпки, который напивается вдрызг при исполнении обязанностей и допускает во время своего дежурства такое нарушение закона. И будьте добры, хватит про каленое железо, а то вам самому клеймо на задницу поставят.

— Но… сэр… я хотел сказать… — пролепетал Нэк, и лицо его залилось алой краской.

— Молчать. — Лиллехорн отмахнулся от него тростью с львиной головой. Затем подступил вплотную к Грейтхаусу и направил свой взгляд чуть ли не ему в ноздри. — Послушайте, сэр. Я не люблю, когда на меня пытаются давить, понятно? Чего бы это ни касалось. Так вот, не знаю, в какие игры вы тут сегодня играли, да и, наверное, знать не желаю, но чтобы больше этого не было. Ясно, сэр?

— Разумеется, — без колебаний ответил Грейтхаус.

Сидевший на полу поверженный фехтовальщик, на лбу у которого вскочила огромная шишка и красовался синяк, крикнул:

— Требую удовлетворения!

— А я удовлетворен знанием, что вы дурак, мистер Гиддинс, — спокойным, четким и совершенно бесстрастным голосом сказал Лиллехорн. — За обнажение клинка в общественном месте с целью нанесения телесных повреждений положено наказание в виде десяти ударов плетью. Хотите продолжить?

Ничего не сказав, Гиддинс протянул руку и забрал свое оружие.

Крики на улице, привлекавшие все больше народу (разумеется, главным образом пьяниц и головорезов) из других питейных заведений, становились все громче, угрожая самосудом. Зед не поднимал головы, у Мэтью вспотел загривок. Даже Грейтхаус начал с некоторым беспокойством поглядывать на единственный выход.

— Иногда досада берет от того, чем приходится заниматься, — посетовал Лиллехорн. Потом посмотрел в лицо Мэтью и насмешливо улыбнулся. — Не устали еще строить из себя молодого героя? — Не дожидаясь ответа, он сказал: — Ну идемте. Я выведу вас отсюда. Нэк, стойте на страже, пока я не пришлю кого-нибудь достойнее.

Держа трость у плеча, он двинулся в сторону двери.

За ним, взяв шапку и плащ, последовал Грейтхаус, а затем и Зед с Мэтью. Те из публики в таверне, кто еще способен был говорить, изрыгали им в спины грязные проклятия, а глаза Нэка метали молнии в младшего партнера бюро «Герральд».

Собравшаяся снаружи толпа, состоявшая по меньшей мере из трех десятков мужчин и полудюжины одурманенных спиртным женщин, подалась вперед.

— Назад! Всем назад! — приказал Лиллехорн, но даже голоса главного констебля оказалось недостаточно, чтобы погасить огонь разгорающегося пожара.

Мэтью было хорошо известно, что толпа в Нью-Йорке обязательно набежит в трех случаях, будь то день или ночь: когда появляется уличный торговец, когда кто-нибудь держит речь и когда наклевывается шумное развлечение с мордобитием.

Сквозь толпу он увидел, что Твердолобый уцелел после своего полета, у него только была рассечена бровь и по лицу стекала кровь, но к бою он явно был готов по-прежнему плохо: крутился и мотался как волчок, обоими кулаками колошматя по воздуху. Кто-то из толпы заламывал ему руки, другой обхватил за талию, потом с ревом подскочили еще пятеро, и завязалась всеобщая свалка, в которой Твердолобого вовсю мутузили, а сам он не мог даже рукой махнуть. Тощий старик-попрошайка поднял бубен и стал бить в него, пританцовывая, но какой-то человек, обладавший музыкальным вкусом, вышиб инструмент у него из руки, и нищий принялся драться и сквернословить, как дикарь.

Но кольцо горожан сжималось вокруг намеченной жертвы — Зеда. Они дергали, щипали его и тут же отскакивали. Один из них приблизился и потянул его за порванный сюртук, но Зед не поднимал головы и не обращал ни на кого внимания. Взметались раскаты безобразного смеха — так смеются скоты и трусы. Замыкая процессию, медленно двигавшуюся в этих опасных условиях по Уолл-стрит, Мэтью вдруг заметил, что ветер стих. Воздух был совершенно неподвижен, пахло морем.

— Вот что. — Грейтхаус отстал и пошел рядом с Мэтью. Говорил он сдержанным голосом, что случалось нечасто. — Утром. В половине восьмого у Салли Алмонд. Все объясню. — Он на секунду замолчал при звуке разбившейся о стену бутылки. — Если выберемся отсюда, — добавил он.

— Назад! А ну-ка, все! — закричал Лиллехорн. — Спраггс, мне не до шуток! Дай нам пройти, или, клянусь, я пробью тебе череп! — Он поднял трость — не угрожая, а эффекта ради; народу все прибывало, руки у многих уже сжимались в кулаки. — Нельсон Раутледж! Тебе что, больше нечем заняться вместо того, чтобы…

Он не договорил: в следующее мгновение слова были уже не нужны.

Зед поднял голову к небу цвета черного дерева, и из глубин его глотки вырвался звук, который сначала напоминал рев раненого быка, он взмывал все выше и выше, куда-то к грозным высотам над крышами домов и трубами, доками и амбарами, загонами, скотными дворами и бойнями. Да, сперва этот звук был похож на крик раненого быка, но, поднимаясь, он в какое-то мгновение вдруг превратился в плач брошенного ребенка, которому одиноко и страшно в темноте.

Все другие звуки стихли от этого крика. Долго еще он несся, в одну сторону — над городом, в другую — над водой.

Руки у всех застыли в неподвижности, кулаки раскрылись. И у всех, даже тех, кто скалил зубы, распух от пьянства и злобно таращил глаза, сжались от стыда губы, ведь каждый в этой толпе сам мог бы рассказать о страдании, но никому не приходилось слышать, чтобы о нем говорили так доходчиво и страшно.

Зед снова опустил голову. Мэтью смотрел в землю. Всем пора было по домам: к женам, мужьям, любовникам, детям. В свою постель. Домой, туда, где им и положено быть.

Сверкнула молния, громыхнул гром, и, прежде чем люди начали разбредаться, на толпу с безжалостной силой обрушился дождь, как будто вселенная накренилась на своей оси и на сушу хлынуло холодное море. Кто-то бросился искать где бы спрятаться, кто-то медленно, сгорбившись, плелся прочь с мрачным лицом, и через несколько минут Уолл-стрит опустела — один только ливень свирепствовал на улице.

— Ну же. — Мэтью сложил перед собой на столе руки. Он только что повесил свою треуголку на крючок и сел, но Грейтхаус был слишком увлечен поеданием завтрака — яичница из восьми яиц, четыре маслянистые, лоснящиеся колбаски и шесть кукурузных лепешек на огромном темно-красном блюде — и не поднял головы. — Что там за дело?

Грейтхаус не торопился отвечать, с наслаждением прихлебывая самый горячий и черный чай, какой только умели заварить на кухне таверны Салли Алмонд на Нассау-стрит.

Вряд ли нашлись бы два более непохожих друг на друга трактира, чем это респектабельное заведение и гнилая дыра, которую они посетили прошлым вечером. Если раньше центром города была ратуша, то теперь, когда улицы и жилые кварталы протянулись дальше на север, можно было сказать, что центром стал ресторанчик Салли, располагавшийся в чистеньком белом каменном здании с серой шиферной крышей под сенью рослого дуба. В этой гостеприимной таверне было тепло, всегда пахло пряностями для глинтвейна, копченьями и свежеиспеченными пирогами. Пол здесь тщательно подметался, кругом стояли вазы со свежесрезанными цветами, а с первыми осенними холодами растапливался большой камин из природного камня. Завтракать, обедать и ужинать в таверну Салли Алмонд приходили и местные жители, и приезжие, дела шли бойко, и мадам Алмонд даже часто сама расхаживала среди посетителей, наигрывая на лире, и пела что-нибудь своим легким, воздушным и чрезвычайно приятным голосом.

Дождь лил всю ночь, но перед рассветом прекратился. За большим окном, выходившим на Нассау-стрит, шли люди, ехали фургоны, экипажи, брел скот, а сквозь облака пробивались серебристые лучи солнечного света. Прямо через улицу находилось желтое кирпичное здание пансиона Мэри Беловэр, в котором временно жил Грейтхаус — до тех пор, пока не найдет, по его выражению, «жилье, более приличествующее холостяку». Под этим он имел в виду, что мадам Беловэр, хоть и добрая душа, постоянно следит за тем, когда приходят и уходят ее постояльцы, и даже взяла в привычку советовать им регулярно посещать церковные службы, воздерживаться от сквернословия и употребления спиртных напитков и вести себя подобающим образом с противоположным полом. От всего этого Грейтхаус скрежетал своими большими белыми зубами. Последним из начинаний мадам Беловэр были ее попытки свести его с несколькими дамами, которых она считала добропорядочными и благовоспитанными, что в глазах Грейтхауса делало их столь же привлекательными, как миска студня из телячьих ножек. Поэтому неудивительно, что Грейтхаус стал некоторые ночи проводить за работой в доме номер семь по Стоун-стрит, но Мэтью-то знал, что его старший партнер спит там на походной койке в обществе бутылки бренди.

Конечно, это не значит, что кому-то из них двоих пришлось последние несколько недель скучать. Куда там. С тех пор как «Уховертка» обеспечила бюро «Герральд» известность, так и сыпались письма и не прекращался поток посетителей, просивших помочь в каком-нибудь деле. Мэтью выпало на долю выручать молодого человека, влюбившегося в девушку-индеанку и желавшего доказать ее отцу, вождю племени, что он достоин ее руки. А после одной дикой и невероятной ночной скачки Мэтью пришел к выводу, что не все создания на земле Божьей сотворены Господней рукой. Было еще происшествие с игрой в лото-картинки, когда у одного азартного игрока шайка головорезов обманом увела дорогую его сердцу лошадь. Грейтхаусу досталось суровое испытание в Доме на краю света, едва не стоившее ему жизни, и жуткое дело о завещании доктора Гробсона.

За тем ужином в середине лета, когда миссис Герральд предложила Мэтью место «решателя проблем» в бюро, которое ее муж Ричард основал в Лондоне, она сказала: «Уверяю тебя, Мэтью, преступный мир не только Англии, но и всей Европы поглядывает в эту сторону и чует: здесь есть чем поживиться. Похитители, фальшивомонетчики, поддельщики документов, воры всех мастей, наемные убийцы, растлители — все любители легкой и противозаконной наживы рано или поздно потянутся сюда, я даже могу тебе назвать их поименно. Но меня беспокоят не сами эти мелкие злоумышленники, а главари процветающего подполья. Те, кто всем верховодит. Очень могущественные и очень опасные люди, которые в этот самый момент сидят за столом, точно как мы, только ножи они занесли над картой Нового Света и аппетит у них зверский».

«Так и есть», — подумал Мэтью. Ему уже пришлось столкнуться с человеком, у которого в руках был самый большой нож, и порой, в тяжелые минуты, он представлял себе, как ему к шее приставляют его лезвие.

Грейтхаус поставил чашку на стол.

— Зед — га, — сказал он.

Мэтью решил, что неправильно расслышал.

— Га?

— Га, — ответил Грейтхаус. Его взгляд метнулся в сторону. — А вот и Эвелин.

К их столу приближалась Эвелин Шелтон, одна из двух официанток таверны. Ее зеленые глаза блестели, белокурые волосы были как причесанное облако. Работая еще и учительницей танцев, она умела проворно справляться с утренним наплывом посетителей. На ее запястьях щелкали и позвякивали браслеты из слоновой кости и меди.

— Мэтью! — с широкой улыбкой приветствовала она его. — Чего желаете?

«Нового комплекта ушей», — мелькнуло у него в голове: он так пока и не понял, что такое «га».

— Да не знаю. У вас сегодня есть кренделя?

— Только что испекли.

— Попробовал бы острую колбаску, — настоятельно посоветовал Грейтхаус, сам вгрызаясь в очередную. — Они сделают из него мужчину, скажи ему, Эвелин.

Она засмеялась, и словно стеклянные колокольчики зазвенели в таверне.

— Да, они правда остренькие! Но их уминают так быстро, что нам не хватает запаса! Они у нас только несколько дней в месяц бывают, так что, если хотите попробовать, поторопитесь заказать!

— Пусть мистер Грейтхаус наслаждается огненным и остреньким, — ответил сделавший свой выбор Мэтью. — Мне крендель, маленькую миску рокахомини[1], бекона и сидра, спасибо. — Когда официантка удалилась, он вернулся к разговору с коллегой, сидевшим на другой стороне стола. — Что все-таки такое га?

— Племя га. Ух, дерет так дерет! — Ему пришлось промокнуть лоб салфеткой. — Но вкусно, черт возьми. Зед — из племени га. С побережья Западной Африки. Я так и предположил, когда ты еще тогда рассказал мне про шрамы у него на лице. Их наносят некоторым детям, совсем малолетним. Тем, которых отбирают, чтобы воспитать из них воинов. — Он отпил еще чаю, но от колбаски, видимо, невозможно было оторваться, и он тут же снова принялся за нее. — Потом я сам увидел эти шрамы и тогда решил посмотреть, насколько хорош Зед в драке. Мне кажется, он действовал очень профессионально, а ты что думаешь?

— Я думаю, что из-за вас он мог погибнуть, — мрачно сказал Мэтью. — И мы тоже.

— Много ты знаешь. Мало найдется в мире тех, кто бьется врукопашную так же хорошо, как воины га. К тому же они славятся своим бесстрашием. Зед, можно сказать, вчера себя сдерживал. Он мог бы всем там шеи переломать и даже не вспотеть.

— Если это так, — сказал Мэтью, — то почему он раб? Казалось бы, такой бесстрашный воин должен был бы хоть как-то попытаться сбросить с себя веревку работорговца.

— А. — Грейтхаус кивнул и прожевал еду. — Логично, поэтому я и договорился с Маккаггерсом о том, чтобы устроить Зеду испытание. Га очень редко попадают в рабство. Видишь ли, Маккаггерс не понимает, чем он владеет. Ему нужен был самый крупный невольник, которого только можно купить, чтобы носить трупы. Он не знал, что покупает боевую машину. Но я хотел выяснить, что Зед умеет, а «Петушиный хвост» показался мне для этого подходящим местом.

— А как вы объясните то, что эта… боевая машина стала рабом, почему же он не стал драться, чтобы выйти из этого неприятного положения?

Грейтхаус надкусил кукурузную лепешку и легонько постучал вилкой по блюду. Ожидая, пока Грейтхаус заговорит, Мэтью обратил внимание, что все тарелки и чашки имеют модную нынче расцветку, известную под названием «Кровь индейца», и куплены Салли Алмонд у Хайрама Стокли, который, отремонтировав свою гончарную мастерскую, начал экспериментировать с разными видами глазури. Благодаря приступу ярости быка Брута, гончарня Стокли удвоила свой доход.

— Причина, по которой он оказался в «неприятном положении», как ты это называешь, — наконец ответил Грейтхаус, — скорее всего, так и останется неизвестной. Но, наверное, даже лучшего в мире воина могут огреть сзади дубиной или поймать в сеть, а потом навалиться вшестером или всемером, или он может решить пожертвовать собой ради того, чтобы кто-то другой смог вырваться из цепей. Его соплеменники — рыбаки, они с давних пор ходят в море. Его могли схватить, когда он был в лодке и ему некуда было бежать. Языка же он мог лишиться, потому что не хотел сдаваться без боя, а потом какой-нибудь сострадательный работорговец объяснил, что дальше ему отхватят еще какую-нибудь часть тела. Могло случиться все, что угодно, но, как я сказал, мы вряд ли когда-нибудь узнаем, что именно.

— Тогда я не понимаю, почему он просто не грохнул Маккаггерса и не унес ноги.

— А зачем ему это? — Грейтхаус внимательно смотрел на Мэтью, как будто перед ним сидел слабоумный. — Куда бы он делся? Какой ему смысл? Насколько мне известно, Маккаггерс к нему добр, и Зед отвечает ему верностью… — Он замолк, сверяясь с внутренним компасом. — Насколько может быть верен раб, учитывая обстоятельства. Ну и это показывает, что Зед умен. Если бы это было не так, мне до него не было бы дела. Не стал бы я и платить Бенджамину Аулзу, чтобы он сшил ему приличный костюм.

— Что?! — Дело принимало серьезный оборот. Как, Грейтхаус даже заплатил за костюм? Чтобы его носил раб Маккаггерса? Придя в себя, Мэтью сказал: — Не могли бы вы объяснить мне — как можно вразумительнее и убедительнее, — чем именно вас так привлек Зед, что вы собрались аж нанять его на работу? Или про это мне пригрезилось?

— Нет, не пригрезилось. Вот твой завтрак.

Эвелин принесла на подносе то, что заказал Мэтью. Остальным посетителям она продемонстрировала пустой мешок, на котором красной краской значилось: «Колбаски миссис Таак», а ниже шла фирменная надпись: «Таакое удовольствие».

— Дорогие друзья, ни одной не осталось! — (В ответ на ее сообщение из-за столов разочарованно, но добродушно зашикали и засвистели.) — В следующем месяце должна прийти еще партия, мы вывесим об этом на улице объявление.

— Как их у вас расхватывают, — заметил Мэтью, когда Эвелин ставила перед ним блюдо.

— Не верят, что все раскуплено, пока собственными глазами не увидят. Если бы эта женщина не жила так далеко, в Пенсильвании, то Салли, наверное, затеяла бы с ней общее дело. Но так или иначе, — сказала она, пожимая плечами, — все дело в специях. Вам что-нибудь еще?

— Нет, достаточно, спасибо. — Когда Эвелин снова ушла и шум в зале стих, Мэтью пристально посмотрел в глаза Грейтхаусу, продолжавшему напротив него свою трапезу. — Вы ведь пошутили, что берете Зеда на работу.

— Я вовсе не шучу. И поскольку у меня есть полномочия от Кэтрин принимать решения в ее отсутствие, я намерен немедленно приступить к осуществлению этого замысла.

— К осуществлению замысла? Что это значит?

У Грейтхауса оставался недоеденным последний кусочек колбаски, который он, очевидно, оставил, чтобы посмаковать, когда расправится с кукурузными лепешками.

— Во-первых, бюро должно выкупить его у Маккаггерса.

— Выкупить?!

— Да-да, выкупить. Господи, Мэтью! Ты что, не высыпаешься? С первого раза теперь не понимаешь? — На лице Грейтхауса мелькнула озорная улыбка. — А, вон оно что! С внучкой Григсби небось гуляешь под луной?

— Да что вы!

— Ты говоришь одно, а твой румянец — другое.

— Мы с Берри друзья, — сказал Мэтью и поймал себя на том, что говорит очень напряженным и осторожным голосом. — Не более того.

Грейтхаус хмыкнул.

— По-моему, если два человека вместе спасаются бегством по винограднику, то они или никогда уже не захотят увидеть друг друга еще хоть раз, или станут больше чем друзьями. Но я рад, что ты о ней заговорил.

— Я? Я о ней не заговаривал!

Для пущей убедительности он с хрустом вонзил зубы в крендель.

— В моем плане есть место и для нее, — сказал Грейтхаус. — Я хочу купить Зеда у Маккаггерса и собираюсь ходатайствовать перед лордом Корнбери, чтобы он оформил Зеду вольную.

— Воль… — Мэтью замолчал, голова у него сегодня точно работала туговато. — И видимо, Маккаггерс охотно продаст вам раба, который так нужен ему и делает такую важную работу?

— Я еще не разговаривал об этом с Маккаггерсом. Пойми меня. — Он дожевал последний кусочек колбаски и снова потянулся за чаем. Но чая ему не хватило, и он умыкнул у Мэтью сидр и выпил половину. — Вот это дело с игрой в лото, за которое ты взялся. Пойти в разбойничий притон и прикинуться пижоном-игроком. Ну, роль пижона тебе удалась, но, Мэтью, ведь ты подвергал себя там большой опасности, и не делай вид, что это не так. Если бы я знал, что ты в такое ввяжешься, то пошел бы с тобой.

— Вам же некогда было, — ответил Мэтью, имея в виду историю с доктором Гробсоном, из-за которой Грейтхаусу пришлось отправиться на другой берег реки, в Нью-Джерси. — И если я правильно понимаю круг моих служебных прав и обязанностей, я могу сам, без вашего одобрения, браться за дело или отказаться от него.

— Совершенно верно. Потому-то тебе и нужен человек, который будет прикрывать твою спину. Я заплатил Маккаггерсу за то, чтобы он разрешил Зеду нарядиться в купленный мной костюм и явиться в «Петушиный хвост». Я уверил его, что Зеду там не грозит опасность — и это же правда, если учесть его способности.

— Но вы ведь не знали, что это окажется правдой. Ему еще только предстояло показать себя. — Мэтью вернулся к фразе, заставившей его перестать хрустеть кренделем. — Прикрывать мою спину? Вы хотите сказать, что Зед будет моим телохранителем?

— Так, не кипятись. Послушай меня. Знаешь, какие указания я просил Маккаггерса дать Зеду вчера вечером? Защищать нас с тобой и самого себя. Я был готов прийти на помощь, если бы запахло жареным.

— Да, — кивая, сказал Мэтью. — Из-за вашей попытки прийти на помощь вы чуть не остались без руки.

— Все знают, что Скелли держит за стойкой топор! Мэтью, я же не идиот!

— Я тоже, — стараясь скрыть запальчивость за спокойным тоном, ответил Мэтью. — И телохранитель мне не нужен. Вам не приходило в голову, что в обществе раба можно нажить больше неприятностей, чем когда просто сам идешь куда-нибудь — например, в разбойничий притон, как вы выразились, — и выпутываешься, полагаясь только на свою смекалку? Зед бесстрашен, и это, конечно, здорово. Качество, достойное восхищения, нет спору. Но иногда бесстрашие и опрометчивость идут рука об руку.

— Ну да, а иногда франтовство и упрямство идут рука об задницу! — сказал Грейтхаус.

Трудно было сказать, от гнева или от колбасок запылали у него щеки, но в глубине его глаз загорелся и не сразу погас злой огонек — похожее предупреждение Мэтью время от времени видел, когда они тренировались в фехтовании и Грейтхаус забывал, где он находится, на краткий опасный миг уносясь в своем воображении на поля битв и в закоулки интриг, и закаливших его, и оставивших на нем шрамы. В такие мгновения Мэтью мог считать, что ему повезло, если его не проткнули: хоть он и совершенствовался в искусстве защищать свою шкуру, ему так и суждено было оставаться не более чем фехтовальщиком-любителем. Мэтью ничего не сказал. Он покосился в сторону и отпил сидра, ожидая, когда старший воин вернется из обагренных кровью коридоров памяти.

Грейтхаус захрустел суставами пальцев. «Кулаки у него вроде и так большие», — подумал Мэтью.

— Кэтрин возлагает на тебя большие надежды, — сказал Грейтхаус уже тише, примирительным тоном. — Я полностью согласен, что никто не вправе диктовать тебе, за какие дела браться, а за какие — нет. Но, как она предупреждала, в этом ремесле тебя, конечно же, всегда может подстерегать опасность, иногда смертельная. — Он помолчал, не переставая похрустывать пальцами. Ему не сразу удалось сказать то, что он хотел. — Я не могу быть с тобой постоянно, но мне бы очень не хотелось, чтобы на твоей надгробной плите значился тысяча семьсот второй год.

— Мне не нужен… — Мэтью замолчал на полуслове.

Его как будто накрыла тьма, словно черный плащ, не замечаемый посетителями, завтракавшими у Салли Алмонд. Он хорошо знал эту тьму. Это был страх, он приходил внезапно, от него начинало сильнее стучать сердце, а по вискам неприятно стекал пот. Все дело было в белой карточке с кровавым отпечатком пальца. Карточка лежала в письменном столе в его обиталище, бывшей молочной, за домом Мармадьюка Григсби. Об этой карточке, подброшенной под его дверь каким-то подозрительным типом после приключения с Королевой Бедлама, не было известно никому, кроме самого Мэтью. Он не хотел, чтобы об этом знала Берри и уж тем более ее дед, всегда державший наизготове перо в перепачканных чернилами пальцах. Время от времени Мэтью порывался поведать свою тайну Грейтхаусу, но каждый раз все-таки решал, что лучше молчать, а на тьму старался просто не обращать внимания. Но это порой было очень непросто.

Карточка была предупреждением, что ему грозит смерть. Нет, не грозит. Она ему обещана. Такую же карточку подбросили Ричарду Герральду, полубрату Грейтхауса, и через семь лет обещание было исполнено самым чудовищным способом. Такую же карточку получил и мировой судья Натаниел Пауэрс, у которого Мэтью работал секретарем и который свел Мэтью с Кэтрин Герральд. Обещание расправы продолжало витать над Пауэрсом, летом покинувшим Нью-Йорк с семьей и отправившимся в колонию Каролину помогать брату Дарему управлять табачной плантацией лорда Кента.

Обещанная смерть должна была наступить в этом или следующем году, или годом позже, или еще через год. Кто получал такую карточку с кровавым отпечатком пальца, того обязательно настигала рука профессора…

— Ты свое рокахомини есть собираешься? — спросил Грейтхаус. — Холодное оно никуда не годится.

Мэтью покачал головой, и Грейтхаус подвинул его миску к себе.

В несколько мгновений здоровяк, четыре раза черпнув ложкой, почти полностью очистил миску от рокахомини, а тьма, накрывшая Мэтью, отступила — она всегда отступала. Сердце его снова билось ровно, капельки едкого пота испарились, он сидел спокойно, с бесстрастным выражением лица. Никто из присутствующих и не подозревал, что за сидящим рядом с ними молодым человеком гонится по пятам страшная смерть и преследование это может продолжаться годами — или закончиться сегодня же вечером на Бродвее ударом клинка в спину.

— Ты где?

Мэтью моргнул. Грейтхаус отодвинул миску.

— Ты был не здесь, — сказал он. — Я знаю этот адрес?

— Я думал про Зеда, — произнес Мэтью, стараясь говорить поубедительнее.

— Думай о чем хочешь, — быстро ответил Грейтхаус, — но я принял решение. Глупо, когда такой способный парень, как Зед, занят только тем, что таскает трупы. Говорю тебе, рабов я на своем веку перевидал, но чтобы невольником стал га — такого не было, и, если будет возможность выкупить его у Маккаггерса, можешь быть уверен, я предложу свою цену.

— А потом будете хлопотать о его освобождении?

— Совершенно верно. Как было отмечено прошлым вечером, закон запрещает рабам заходить в таверны. Какой толк будет от Зеда, если его не пустят туда, где он может нам понадобиться? — Грейтхаус полез в карман за деньгами. — И потом, я вообще против того, чтобы держать раба. Религия моя не позволяет. А раз в Нью-Йорке уже есть несколько вольноотпущенников — возьми хоть цирюльника Михея Рейно, — значит есть прецедент, и им можно воспользоваться. Доставай деньги, я зову Эвелин.

Он поднял руку, чтобы официантка принесла счет.

— Да, прецедент есть, — согласился Мэтью, — но всех их освободили еще до лорда Корнбери. Не уверен, что удастся уговорить его подписать вольную.

— Всему свое время. Доставай деньги. Ты ведь уже поел?

Мэтью красноречиво замялся, а Грейтхаус откинулся на стуле и с шумом выдохнул.

— Только не говори мне, что у тебя нет денег. Опять.

— Я промолчу. — Мэтью чуть было не пожал плечами, но спохватился, что так может навлечь на себя гнев Грейтхауса, а хорошего в этом будет мало.

— Мне не следовало бы потакать тебе, — сказал Грейтхаус, когда к столу подошла Эвелин. — Это уже третий раз за неделю. — Он натянуто улыбнулся официантке, взял счет, просмотрел его и заплатил. — Спасибо, голубушка, — сказал он ей. — Деревянных дуитов[2] не бери.

Она снова засмеялась смехом, похожим на звон колокольчиков, и пошла по своим делам.

— Слишком ты тратишься на эти тряпки дурацкие, — сказал Грейтхаус, вставая со стула. — На что в этот раз у тебя ушли деньги? На эти новые сапоги?

Мэтью тоже поднялся и снял с крючка треуголку.

— Были тут кое-какие расходы.

За сапоги ему предстояло расплачиваться в четыре приема. Он уже заплатил половину за свой последний костюм, но еще должен был Бенджамину Аулзу за несколько рубашек. Но рубашки были просто отличные — белые, как мел, и голубые, как птичьи яйца, с оборками спереди и на манжетах. Опять же, по сегодняшней моде, как носят молодые люди со средствами. «Почему бы мне их не приобрести, — думал он, — если я хочу производить хорошее впечатление!»

— Это, конечно, твое дело, — сказал Грейтхаус, когда они шли к выходу из таверны. — До тех пор, пока не касается моего кармана. Ты знаешь, я все подсчитываю.

Они были уже почти у двери, когда женщина средних лет с густо завитыми седыми волосами, выбивавшимися из-под пурпурной шляпы, и восторженным остроносым личиком поднялась из-за стола, за которым сидели еще две дамы, и схватила Мэтью за рукав.

— Ах, мистер Корбетт! Можно вас на одно словечко?

— Да, мадам?

Он знал миссис Айрис Гэрроу, жену торговца рогами Стивена Гэрроу с Дьюк-стрит.

— Я хотела попросить вас, не могли бы вы подписать мне еще один экземпляр «Уховертки» — когда вам будет удобно? Это ужасно, но первым экземпляром, который у меня был, Стивен нечаянно прихлопнул таракана. Я ему за это по ушам надавала!

— С удовольствием, мадам.

— Вы уже побывали в каких-нибудь новых переделках? — захлебываясь, спросила одна из двух других дам, Анна Уитаккер, жена олдермена от Портового округа.

— Нет, — ответил Грейтхаус так громко, что на их столе затряслись чашки с чаем. Он подхватил Мэтью под локоть и вытолкал в дверь. — Доброго вам утра!

На Нассау-стрит дул прохладный ветерок, с неба лился серебристый солнечный свет. Мэтью задумался о том, что вот сегодня ты знаменитость, а завтра твоим портретом размазывают таракана. Тем больше причин одеваться со вкусом, высоко держать голову и наслаждаться славой, пока она у тебя есть.

Они не очень далеко отошли от двери заведения Салли Алмонд, когда Грейтхаус остановился и сказал ему:

— И еще. Я хочу оценить умственные способности Зеда. Например, хорошо ли он понимает по-английски. И как быстро обучаем. Ты можешь мне помочь.

— Помочь? Каким образом?

Мэтью тут же понял, что лучше было не спрашивать.

— У тебя есть знакомый учитель, — сказал Грейтхаус. Сразу Мэтью ничего не ответил, и он подсказал: — Кто работает помощницей директора школы Брауна?

Ну конечно, Берри Григсби. Мэтью посторонился, чтобы дать дорогу фургону с привязанным сзади темно-желтым быком, которого вели на рынок.

— Хочу узнать ее мнение. Приходи сам и приводи свою подругу к четырем часам в ратушу. Подниметесь на чердак к Маккаггерсу.

— О, ей это понравится!

Мэтью представил себе, что будет с Берри на этом чердаке, где Маккаггерс держит скелеты и другие страшные реликвии коронерского ремесла. Она вылетит оттуда, как ядро из пушки-двенадцатифунтовки.

— Необязательно, чтобы ей там понравилось или чтоб там нравилось тебе. Главное, чтобы вы пришли. — Грейтхаус прищурился, и его взгляд скользнул вдоль Нассау-стрит в северном направлении. — У меня тут дела, это может занять какое-то время. Смею надеяться, у тебя есть чем сегодня заняться, не подвергая свою жизнь опасности?

— Найду.

Мэтью всегда ждали подробные отчеты о прошлых делах, которые он писал. Бывших секретарей не бывает.

— Тогда увидимся в четыре, — сказал Грейтхаус и размашисто зашагал на север по улице, запруженной утренним потоком транспорта и людей.

Мэтью смотрел ему вслед. «У меня тут дела». Что-то затевается. Грейтхаус вышел на охоту. Мэтью почти видел, как он вынюхивает что-то в воздухе. Он в своей стихии — волк среди овец. Значит, взял какое-то дело? Интересно, кто к нему обратился? Если взял, то скрывает от Мэтью. Впрочем, и Мэтью кое-что от него скрывает. У него на самом деле два секрета: кровавая карта и сумма его долга.

Даже три.

Грейтхаус сказал: «Приводи свою подругу».

«О, если бы она была не просто подругой», — подумал Мэтью.

Но в его положении, в его опасной профессии, когда ему выпала кровавая карта…

Приходится довольствоваться тем, что она «просто подруга».

Проводив Грейтхауса взглядом, пока тот не скрылся из виду, Мэтью пошел по Нассау-стрит в южную сторону. Он направился к дому номер семь по Стоун-стрит, где ему предстояло провести первую половину этого дня, делая записи в своем дневнике и время от времени отрываясь, чтобы прислушаться к неясным звукам — возможно, к далекому смеху призраков.

По голубому небу плыли облака, солнце озаряло деревни и холмы, покрытые мазками красного, золотого и медного цвета. День шел своим чередом, как и дела в Нью-Йорке. Мимо Устричного острова к городу подходил корабль с развевающимися белыми парусами, чтобы пришвартоваться у Большого дока. Разъездные торговцы, бойко продававшие со своих телег всякую всячину: сласти, хрустящие свиные шкурки, жареные каштаны, — привлекали публику к своему товару с помощью молодых девушек, танцевавших под звуки тамбуринов. На Бродвее упрямый мул, решивший продемонстрировать силу воли, тащил телегу с кирпичами и застрял на месте, из-за чего образовалась пробка, кое у кого сдали нервы, и четверо мужчин подрались. Чтобы охладить горячие головы, понадобилось окатить их водой из ведер. Компания ирокезов, приехавших в город продавать оленьи шкуры, важно наблюдала за этим зрелищем и посмеивалась, прикрыв рты руками.

На кладбище за черной чугунной оградой у церкви Троицы время от времени заходили женщины, иногда сюда забредал мужчина. Там, в тени пожелтевших деревьев, человеку, покинувшему земную юдоль, близкие оставляли цветок или произносили над могилой несколько тихих слов. Но долго здесь не задерживались, ведь все знают: достойных пилигримов Бог принимает с распростертыми объятиями, но жизнь принадлежит живым.

На реках рыбацкие лодки поднимали из воды сети, в которых сверкали полосатые окуни, сельди, камбалы и луцианы. Между верфью Ван Дама на Кинг-стрит и пристанью на Гудзоне в Уихокене неустанно ходил паром; правда, из-за ветра или течения даже такая простая переправа часто оборачивалась для путешественников и торговцев трехчасовым приключением.

По всему городу весь день ярко горели бесчисленные огни коммерции: от печей кузнецов до котлов свечников, — выпуская вверх через трубы (отраду каменщика) завитушки дыма — словно подписи. А ближе к земле мастеровые трудились над постройкой зданий — цивилизация продвигалась на север. Грохот молотков и скрежет пил, казалось, не прекращались ни на минуту, и некоторые из старейших голландских переселенцев вспоминали тишину старых добрых дней.

Особого интереса заслуживало твердое намерение нового мэра Филлипа Френча, плотного, квадратного человека, замостить булыжником как можно больше городских улиц. Работы тоже должны были вестись в направлении к северу от Уолл-стрит, но на это требовались деньги из казны, и поэтому проекту пока чинил бюрократические препоны губернатор лорд Корнбери, которого в это время редко видели на людях за пределами его особняка в форте Уильям-Генри.

Это была обычная жизнь Нью-Йорка. Изо дня в день шла она с тем же постоянством, с каким наступают рассвет и закат. Но того, что происходило в этот день, в четыре ноль-ноль по серебряным часам Мэтью, прежде не бывало. Никогда еще Берри Григсби не поднималась по узкой лестнице наверху ратуши в чердачные владения Эштона Маккаггерса.

— Осторожно, — сказал Мэтью, опасаясь, как бы она не оступилась, но тут же сам промахнулся мимо ступеньки и, чтобы не рухнуть, машинально ухватился за юбку Берри.

— Прощаю тебя, — сухо сказала она и высвободила юбку, а его рука отлетела, словно птица, нечаянно севшая на раскаленный противень.

Берри собралась с духом и продолжила подъем по оставшимся ступенькам, которые привели ее к двери наверху. Она оглянулась на Мэтью, он кивнул, и она, как они и договорились, постучала в дверь.

Отношения у них в это время — как, вероятно, следовало бы выразиться «решателю проблем» — были сложные. Оба понимали, что дед Берри пригласил ее из Англии не столько для того, чтобы найти ей здесь работу, сколько чтобы ей сделали предложение. Первым в списке подходящих кандидатов в женихи (по крайней мере, в замыслах Мармадьюка) значился ньюйоркец по фамилии Корбетт, поэтому Мэтью и было предложено превратить молочную в собственный особнячок, делить трапезу с семейством Григсби и наслаждаться его обществом, ведь до их дома было всего несколько шагов. «Просто пройдись с ней немного, покажи город, — настаивал Мармадьюк. — Сходите пару раз на танцы. Ты же от этого не умрешь?»

Мэтью не был в этом так уж уверен. Человек, который в последний раз был при ней в качестве кавалера, его друг и партнер по игре в шахматы Ефрем Аулз, сын портного, однажды вечером провожая Берри домой по берегу Ист-Ривер, угодил ногой в нору мускусной крысы, и с танцами у него было покончено до тех пор, пока не заживет опухшая лодыжка. Но когда бы в последнее время Мэтью ни встретил своего друга — сидел ли тот в «Рыси да галопе» или хромал по улице с костылем, — глаза Ефрема тут же расширялись за круглыми стеклами его очков, и он интересовался, во что Берри сегодня одета, куда идет, не вспоминала ли о нем, и предавался тому подобной дурацкой болтовне. «Да не знаю я! — довольно резко отвечал ему Мэтью. — Я же не сторож ей! И времени у меня нет даже на то, чтобы говорить о ней». — «Но, Мэтью, Мэтью! — Вид у Ефрема, ковыляющего со своим костылем, был разнесчастный. — Ты ведь согласишься, что красивее ее девушки нет?»

В этом Мэтью тоже не был уверен, но, дожидаясь вплотную к ней на узенькой лестнице, когда Маккаггерс ответит на стук, точно знал, что аромат от нее исходит приятный. Наверное, это благоухали коричным мылом локоны ее медно-рыжих волос или веяло легким сладким запахом полевых цветов, украшавших края ее соломенной шляпы. Ей было девятнадцать, день ее рождения приходился на конец июня, и в последний раз его отпраздновали, если можно так выразиться, на борту злополучного судна, в середине лета доставившего ее через Атлантику, и по сходням тогда шатко спустилось полубезумное запаршивевшее существо — такой ее впервые увидел Мэтью. Но это было тогда, а сейчас — это сейчас, и слава Богу. Щеки Берри и ее точеный нос были усыпаны веснушками, подбородок у нее был твердый и решительный, а синие глаза смотрели на мир с тем же любопытством, что и глаза ее уважаемого деда. На ней было платье лавандового цвета, плечи прикрывала кружевная шаль: от дождя, пролившегося прошлой ночью, похолодало. До первой их встречи Мэтью ожидал, что внучка неладно сложенного Мармадьюка тоже будет карлицей, но Берри оказалась почти такого же роста, как он сам, и ее никак нельзя было назвать коротышкой. На самом деле Мэтью нашел, что она красива. Более того, он обнаружил, что с ней интересно. Ее рассказы за совместными трапезами у Мармадьюка о Лондоне, его жителях и ее путешествиях по английской глубинке (и злоключениях) приводили его в восторг. Он надеялся когда-нибудь увидеть этот огромный город, который влек его к себе не только своей многоликостью, но и атмосферой интриг и опасностей, сведения о которой он черпал из лондонской «Газетт». Конечно, чтобы попасть туда, нужно еще дожить: интриг и опасностей хватает и в Нью-Йорке.

— Чего ты так на меня смотришь? — спросила Берри.

— Как «так»?

Мысли его успели улететь далеко, а взгляд задержался на ней. Мэтью заставил себя вернуться в настоящее. В ответ на стук Берри заслонка, прикрывавшая маленькое квадратное окошко в двери, поднялась, и в проеме показался темно-карий глаз за стеклом очков. Когда Мэтью поднялся сюда в первый раз, он стал свидетелем экспериментов Маккаггерса с пальбой по Элси и Розалинде, двум манекенам, служившим ему мишенями. И увидел другие вещи, хранившиеся за этой дверью. Через пару минут Берри поспешит ретироваться отсюда вниз по лестнице.

Дверь открылась. Эштон Маккаггерс беспечно сказал приятным голосом:

— Здравствуйте. Входите, пожалуйста.

Мэтью жестом показал Берри, чтобы она входила, но девушка и так, не обращая внимания на него, уже перешагивала через порог. Мэтью последовал за ней, Маккаггерс закрыл дверь, и Мэтью чуть не сбил Берри с ног: она застыла на месте, обозревая небесные владения коронера.

В свете, падавшем из окон чердака, с потолочных балок свисали четыре человеческих скелета, три из которых когда-то принадлежали взрослым, а один — ребенку. «Мои ангелы» — так назвал их Маккаггерс во время того первого визита Мэтью. Стены этого мрачного зала украшало не меньше двух десятков черепов разной величины — целых и без нижней челюсти или каких-нибудь других частей. Скрепленные проволокой кости ног, рук, кистей и грудных клеток служили здесь странными декорациями, вынести соседство с которыми мог только коронер. В этом довольно большом помещении стоял ряд картотечных шкафов медового цвета, на них также располагались экспонаты из костей. Были тут и скелеты животных — это говорило о том, что в собирании костей Маккаггерса интересовала их форма и разнообразие. Рядом с длинным столом, уставленным мензурками и склянками, в которых плавали предметы неопределенного (но определенно жуткого) происхождения, помещался стеллаж с мечами, топорами, ножами, мушкетами, пистолетами, а также более примитивным оружием, таким как дубинки, утыканные страшного вида гвоздями. Именно перед этой коллекцией приспособлений, обращавших человеческие существа в груды костей, стоял Хадсон Грейтхаус, крутя в руках и с восхищением рассматривая украшенный витиеватым узором пистолет.

Оторвавшись от него, он наконец посмотрел на Берри и, чуть улыбнувшись, сказал:

— А, мисс Григсби.

Берри ничего не ответила. Она продолжала, замерев, изучать устрашающую обстановку чердака, и Мэтью забеспокоился, не окончательно ли она лишилась дара речи.

— Коллекция мистера Маккаггерса, — услышал сам себя Мэтью, хотя для чего он это сказал, было непонятно.

Повисла тишина. Наконец Маккаггерс предложил:

— Кто-нибудь хочет чаю? Он холодный, но…

— Какая великолепная… — Берри не знала, как это назвать. — Выставка, — нащупала она нужное слово.

Голос ее звучал спокойно и отчетливо. Она протянула руку к детскому скелету, висевшему к ней ближе всего. Мэтью поморщился, представив себе, как она сейчас коснется руки скелета, но так высоко ей, конечно, было не дотянуться. Впрочем, еще чуть-чуть — и дотянулась бы. Она перевела взгляд на коронера, и, тихо обойдя ее, Мэтью увидел, как она лихорадочно размышляет, изучая человека, который живет в окружении таких экспонатов.

— Позволю себе предположить, — сказала она, — что эти трупы остались невостребованными: не заполняется же кладбище Нью-Йорка так быстро, что там больше нет места?

— Конечно нет, и ваше предположение верно. — Маккаггерс позволил себе едва заметно улыбнуться. Он снял очки, достал из кармана черных бриджей носовой платок и протер стекла.

«Чтобы получше Берри рассмотреть», — подумал Мэтью. Бледный, среднего роста, со светло-каштановыми волосами и залысинами на высоком лбу, Маккаггерс был всего на три года старше Мэтью. Простая белая рубашка, рукава закатаны, вечная двухдневная небритость. При этом содержит себя и свой чердак в такой же чистоте, как Салли Алмонд свою кухню. Он снова надел очки, как будто увидев теперь Берри совсем по-новому.

— Ко мне не так часто заглядывают посетители, — произнес Маккаггерс. — А те, кто наведывается, обычно ежатся от страха и торопятся уйти. Ведь люди в большинстве своем… так боятся смерти…

— Ну я тоже не в восторге от самой идеи, — ответила Берри и бросила на Мэтью быстрый взгляд, говоривший, что она не совсем еще оправилась после их соприкосновения со смертью в имении Капелла, от ястребиных когтей и ножей убийц. — Но что касается формы, ваша экспозиция очень интересна. Можно даже сказать… искусно составлена.

— Да, воистину! — Маккаггерс почти расплылся в улыбке, явно довольный тем, что встретил родственную душу. — Кости просто прекрасны, не правда ли? Как я однажды сказал Мэтью, они суть воплощение всего, что завораживает меня в жизни и смерти. — Он поднял на скелеты гордый взгляд, от которого у Мэтью пошел мороз по коже. — Молодой человек и женщина — вон те двое — прибыли со мной из Бристоля. Девочку и старика нашли здесь. Ведь мой отец был коронером в Бристоле. Как до него и мой дед…

Тут послышался громкий щелчок спускаемого курка, что заставило Маккаггерса воздержаться от чтения лекции по истории его семьи.

— К делу, — сказал Грейтхаус и кивнул в сторону стола на другом конце мансарды, где в столбе льющегося света сидел Зед, до блеска начищавший щипцы, циркули и маленькие лезвия — инструменты коронерского ремесла.

Сегодняшнее одеяние Зеда — серая рубашка и коричневые бриджи — было совсем не похоже на его вчерашний вечерний костюм. Подняв глаза и увидев, что все уставились на него, он невозмутимо опустил взгляд, а потом повернул стул так, что зрители могли видеть только его широкую спину. С завидным достоинством он продолжил свою работу.

— Значит, вы цените искусство? — снова обратился Маккаггерс к Берри.

«Господи!» — воскликнул про себя Мэтью. Если бы тут был Ефрем, при таком явном заигрывании с Берри сын портного мог бы почувствовать укол ревности.

— Ценю, сэр, — ответила Берри. — Очень.

Мэтью мог бы рассказать Маккаггерсу, как способности Берри к рисованию помогли разгадать загадку Королевы Бедлама, но его не спрашивали. Он бросил взгляд на Грейтхауса — тот, казалось, готов был пристрелить коронера.

— Ага! — произнес Маккаггерс, как будто хотел сказать что-то возвышенное. Его глаза за стеклами очков вбирали в себя Берри от носков ее туфель до полей шляпы. — А как учитель, вы ведь испытываете любопытство… скажем так… к необычному?

Тут Берри все-таки немного смутилась:

— Простите?

— К необычному, — повторил Маккаггерс. — Не только в формах искусства, но и в формах… творения?

Берри, ища помощи, посмотрела на Мэтью, но он пожал плечами, не имея ни малейшего понятия, к чему клонит Маккаггерс.

— Послушайте, — не выдержал Грейтхаус. — Если вы вдруг забыли, мы собрались здесь, чтобы…

— Я ничего не забываю, — последовал ответ, от которого повеяло стужей. — Никогда. Мисс Григсби? — От звука ее имени его голос снова потеплел. — Разрешите мне показать вам мое главное сокровище.

— Мм… Не уверена, что я…

— Конечно, вы достойны. Интересуетесь искусством, творением, да к тому же учительница. Кроме того, я думаю, вам было бы любопытно увидеть… тайну, у которой нет разгадки. Правда ведь?

— Разгадка есть у любой тайны, — сказал Грейтхаус. — Нужно только найти такую, которая подойдет.

— Это вы так думаете.

Отпарировав, Маккаггерс повернулся и проследовал мимо книжного шкафа, набитого старинного вида фолиантами в потертых кожаных переплетах. Он подошел к массивному старому черному комоду, стоявшему рядом с сооружением, имевшим гнезда для бумаг — туда были воткнуты свернутые свитки. Из нижнего ящика комода Маккаггерс достал небольшую красную шкатулку, обитую бархатом. Он вернулся к Берри, неся шкатулку так, как будто в ней был лучший изумруд из рудников Бразилии.

— Вот мое главное сокровище, — тихо сказал он. — Тайна, у которой нет разгадки. Мой дед получил это в качестве платы за работу. А мой отец передал мне. И вот… — Он помолчал, собираясь открыть шкатулку. Мэтью заметил, что даже Зед отложил работу и внимательно смотрит. — Я никогда еще никому это не показывал, мисс Григсби. Можно, я буду называть вас Берри?

Она кивнула, не отводя взгляда от шкатулки.

— Все сотворено Богом, — сказал Маккаггерс. В его очках отражался красный бархат. — И все служит замыслу Божьему. Но что же такое вот это?

Он поднял бархатную крышку, наклонил шкатулку к Берри и Мэтью, и они увидели, что в ней лежит.

Это был довольно уродливый кусок темно-коричневого дерева, кривой, с царапинами, длиной около пяти дюймов, заострявшийся на конце подобно лезвию.

— Гм, — сказал Мэтью, и его брови приподнялись, выдавая, что он потешается над причудой Маккаггерса. — Очень интересно.

— Судя по вашей интонации, вы, конечно же, совершенно не понимаете, на что смотрите. Берри, не хотите попробовать угадать, что это?

Грейтхаус оставил в покое пистолет и подошел ближе. Хотя его никто не спрашивал, он высказал свою догадку:

— Колышек для палатки, скорее всего. Правда, для бури не годится — я бы такой для своей палатки не взял.

— Я расскажу вам, где его нашли, — сказал Маккаггерс, проводя пальцем по всей длине предмета. — Слышали о воронках Сомерсета?

— Где уголь добывают? Да, я знаю те места.

Маккаггерс кивнул. Он взял предмет из шкатулки и поднял перед ними.

— Его нашли под землей, на глубине шестидесяти футов, в стене шахты-воронки близ Неттлбриджа. Это зуб.

На какое-то время воцарилась тишина. Ее нарушил грубый хохот Грейтхауса.

— Зуб! Шестьдесят футов под землей? В угольной копи?

— Совершенно верно. Зуб я уж как-нибудь отличу от чего другого, мистер Грейтхаус. Он очень древний. Ему, может быть, тысяча лет. А может, пять тысяч. Кто знает? Но вы не видите, так сказать, общей картины.

— А именно?

Ответила тихим голосом Берри:

— Размер зуба. Если представить себе величину такой челюсти… А затем головы…

— Правильно, — сказал коронер. — Зуб, видимо, принадлежал существу, о котором я могу сказать одно: похоже, это было… — Он поколебался, взгляд его остановился на отвратительном острие. — Чудовище, — закончил он.

— Чудовище! — Грейтхаус снова рассмеялся, но на этот раз уверенности у него поубавилось. — Где у вас тут бочонок с ромом?

— Насколько я знаю, — продолжал Маккаггерс, — в Сомерсете шахтеры время от времени выкапывают кости, которых, по мнению местных жителей, просто не может быть ни у каких обычных животных. Считается, что они приносят несчастье, и от них стараются избавиться любым подходящим способом. Этот зуб как-то уцелел. Хотите подержать? — предложил он Грейтхаусу, но тот, несмотря на свою отвагу во всем, что касалось клинков и кулаков, вроде бы слегка побледнел и отшатнулся от такой чести.

Мэтью неожиданно для себя шагнул вперед. Он подставил ладонь, и Маккаггерс положил на нее зуб. Он весил столько же, сколько мог бы весить камень такого размера, но это был точно не камень. Вдоль одного из его краев Мэтью увидел зазубрины, которыми до сих пор можно было пораниться.

Берри прижалась к его плечу, рассматривая экспонат, и Мэтью не стал отстраняться.

— Зуб дракона, — наконец сказала Берри, и в ее голосе прозвучали одновременно интерес и благоговейный страх. — Вот, наверное, что это такое. Да?

Она посмотрела на Маккаггерса, ожидая, что он подтвердит ее предположение.

— Некоторые, возможно, так и считают. То есть те, кто верит в драконов.

— Но чем же еще это может быть?

— Драконы — если бы они существовали не только в мифах — поражали бы своих врагов огнем. А это животное было убийцей, созданным для того, чтобы отрывать от своих жертв огромные куски мяса. Верховным хищником. Видите край зуба? Это шедевр формы и функции. Можете представить себе, что пасть, полная таких зубов, могла бы сделать… например… с говяжьей тушей?

— Драконы! Хищники! — К Грейтхаусу вернулись присутствие духа и румянец. — Чушь, Маккаггерс! Не обижайтесь, но я думаю, что ваш дед передал вам обманку из мастерской какого-нибудь прохвоста!

Маккаггерс окинул его мрачным взглядом и взял экспонат с ладони Мэтью.

— Очень возможно, — сказал он, помещая зуб обратно в бархатную шкатулку, — а может быть, это… подтверждение того, что Бог сказал Иову.

Грейтхаус нахмурился:

— А это еще к чему?

— Господь отвечал Иову из бури, — стал объяснять Маккаггерс. — Он рассказал Иову о бегемоте и левиафане, созданиях невообразимой величины и силы. Господь велел Иову препоясать, как мужу, чресла и смотреть в лицо тому, что должно произойти. Он сказал: «Я буду спрашивать тебя»[3]. — Маккаггерс понял, что для Грейтхауса все это пустой звук. — Вы что, Библии не знаете?

— Я знаю ту часть, где говорится, что если человек меня уважает, то и я буду уважать его. А там еще что-то есть?

Маккаггерс демонстративно пропустил его реплику мимо ушей и продолжал, уже обращаясь только к Мэтью и Берри:

— Может быть, это зуб бегемота — или левиафана. Как я уже сказал, это тайна, у которой нет разгадки.

— Может быть, разгадку теперь знают они. — Грейтхаус показал вверх, откуда ангелы коронера пустыми глазницами наблюдали за происходящим. — Жаль, что, прежде чем найти ее, приходится умереть.

— Да, это досадно, — согласился Маккаггерс и, захлопнув шкатулку, обратился непосредственно к Берри: — Я подумал, вам будет интересно это увидеть — и как преподавателю, и как человеку, который явно ценит эстетику функции. Так же как все кости человеческого скелета, этот зуб был создан для выполнения определенных задач. Какому бы существу он ни принадлежал, можно быть уверенным: это животное было сотворено для убийства и для выживания. Мой следующий вопрос… Зачем Господь возжелал создать такого монстра?

Зная, что ответа ожидать не приходится, он снова повернулся, отнес шкатулку к комоду и положил ее на место.

— Теперь о Зеде, — напомнил Грейтхаус.

Невольник за спиной у Маккаггерса уже снова был занят своей работой, чистил инструменты, и, казалось, ничто другое его нисколько не интересовало.

— Я оценил эксперимент, который вы с ним провели, — сказал Маккаггерс, неторопливо возвращаясь к ним. — Понимаю и разделяю ваше мнение о его навыках и согласен, что он способен на куда большее, чем переноска трупов. Я и не подозревал о его, очевидно, славном происхождении. Я также нахожу довольно интересным и весьма замечательным тот факт, что вы хотите купить у меня Зеда и оформить на него вольную у лорда Корнбери.

— Давайте по порядку. Мне бы хотелось, чтобы мисс Григсби несколько дней понаблюдала за ним и высказала свое мнение — можно ли его надрессировать. — Грейтхаус спохватился, и губы его искривились, как будто он отведал печенки с душком. — То есть я хотел сказать, обучить чему-нибудь.

Маккаггерс натянуто улыбнулся:

— Конечно, его можно обучить. На самом деле он очень умен. Он быстро схватывает указания, как вы сами вчера убедились. Должен сказать, не знаю, как много нового ему можно преподать, но с простыми заданиями он справляется легко.

— Довольно ли хорошо он знает английский язык? — спросила Берри, наблюдая за тем, как работает Зед.

— Достаточно, чтобы делать свою работу. Думаю, он уже немного знал английский до того, как его привезли на невольничий рынок. Трудно понять, насколько хорошо, ведь говорить он, конечно, не может. — Маккаггерс посмотрел на Грейтхауса и прищурил глаза за стеклами очков. — Сэр, прежде чем мы продолжим наш разговор, должен сказать вам: есть одно препятствие. Я весьма ценю ваше предложение и благодарен вам за него, но боюсь, что это невозможно.

— Невозможно? Почему? Я готов заплатить…

— Этого недостаточно, — перебил его Маккаггерс. — Просто потому, что я не владею Зедом полностью.

Грейтхаус оторопел и бросил взгляд на Мэтью, ища поддержки.

— То есть… им владеет кто-то еще? — спросил Мэтью.

— Когда на рынке очередь дошла до Зеда, я, конечно же, оказался не единственным желающим, и цена быстро взлетела выше моих финансовых возможностей. Особенно усердно взвинчивал цену Герритт ван Ковенховен.

Мэтью знал, что это богатый судостроитель, которому принадлежит один из особняков на вершине Голден-Хилл — Золотого холма. Ван Ковенховену было за семьдесят, он пережил трех жен и имел репутацию скряги и крайне сурового работодателя. Тем не менее корабли его были величественны, изящны и быстроходны.

— Он хотел поставить Зеда трудиться на верфи, — продолжал Маккаггерс. — Мне же было известно, что ван Ковенховену никак не удается исполнить свою заветную мечту — купить кое-что. Из-за его грызни со всеми нашими мэрами, о которой знает весь город, и торжественного заявления, что его верфи останутся территорией Голландии.

— Понятно, что это вызывает раздражение, — заметил Мэтью.

— Вот-вот. Ну а поскольку я знал, о чем он мечтает, и обладаю достаточным влиянием, чтобы его желание сбылось, то, прежде чем молоток опустился в последний раз, я заключил с ван Ковенховеном соглашение. Таким образом я вступил во владение Зедом на четыре года — а сейчас идет пятый месяц третьего года, — после чего он перейдет в единоличную собственность ван Ковенховена и, видимо, всю оставшуюся жизнь будет трудиться за шестерых.

— О чем же таком он мечтал, наш судостроитель? — спросил Мэтью.

— Это заняло некоторое время, но следующая улица, которую проложит наш добрый мэр Френч, будет названа именем ван Ковенховена. Она уже нанесена на новую карту.

— Вот ведь сукин… — с усмешкой сказал Грейтхаус.

— Сэр! — резко оборвала его Берри. — Я вас попрошу!

Он сердито посмотрел на нее, но вспышка его уже угасла, и он так сильно стал чесать затылок, что Мэтью подумал: «Сейчас пойдет кровь».

— Похоже, ничего не вышло, — сказал Мэтью, бросив взгляд на Зеда.

Невольник складывал инструменты в ящик — они сгодились для работы над многими из лучших представителей нью-йоркского общества, ушедшими в мир иной, а также покойниками из его низших слоев. Действительно ужасно, когда человек со способностями Зеда обречен всю жизнь таскать бревна и бочки с дегтем, но, похоже, его судьба была решена.

— Постойте! — сказал Грейтхаус, как будто читая мысли Мэтью. — О какой сумме идет речь? Чтобы выкупить его у ван Ковенховена?

— Зед ушел с молотка за тридцать два фунта шесть шиллингов. Это больше половины моего годового жалованья. К тому же, зная ван Ковенховена… если его и удалось бы уговорить продать раба, он захочет получить прибыль на вложенный капитал.

Грейтхаус так и стоял с отвисшей челюстью.

— Тридцать два фунта?

Сумма была огромная, чтобы заплатить ее в один прием.

— Разумеется, как я уже говорил, на Зеда претендовал не только я — и не только ван Ковенховен. Когда в схватку вступили такие люди, как Корнелий Рамбоутс и Джон Аддисон, это стало больше похоже на личное соревнование, чем на деловую покупку.

Мэтью думал о том, что можно было бы сделать, если бы у него появились тридцать два фунта. Он заплатил бы все свои долги, купил бы новых костюмов, заказал бы небольшой камин в свою молочную (Мармадьюк, похоже, не собирался раскошеливаться на это, пока не нагрянут первые холода). И еще прилично осталось бы, чтобы несколько месяцев питаться и попивать эль в «Рыси». Его поражало, как люди могут просто выбрасывать такие деньжищи на ветер.

— Я мог бы, наверное, раздобыть фунтов семь или восемь, — сказал Грейтхаус, морща лоб. — Ну, может, максимум десять.

— Сэр, ваш настрой и намерение достойны похвалы, — с легким поклоном сказал Маккаггерс. — Но это еще не вся цена. Не далее как в прошлом месяце Дэниел Пэджетт обратился к лорду Корнбери с просьбой оформить вольную его рабу Вулкану, чтобы тот смог открыть кузницу. Насколько мне известно, Корнбери потребовал и получил за свою подпись десять фунтов.

— Сукин… — Грейтхаус прикусил язык. Но так как Берри промолчала, он закончил: — Сын!

— Мне жаль, — сказал ему Маккаггерс. — Но так обстоят дела.

Грейтхаус замялся; Мэтью видел, что запал его иссяк, просто уже нечего было сказать. Мэтью знал, что Кэтрин Герральд оставила ему какие-то деньги на содержание конторы, но о том, чтобы потратить столько сразу, не могло быть и речи. Это понимали и он, и Грейтхаус, и Маккаггерс.

Наконец Грейтхаус сказал, не обращаясь ни к кому в особенности:

— Ну что, мы, наверное, пойдем. — И все же сделал последнюю попытку; стучаться в непробиваемые стены было в его обыкновении. — Как вы думаете, если бы ван Ковенховен знал, какие у Зеда способности, он бы прислушался к голосу разума?

— Можете попробовать, — ответил Маккаггерс, — но это, вероятно, только заставит его поднять цену.

— Ладно. Спасибо.

Грейтхаус еще немного понаблюдал, как работает Зед, и резко направился к выходу.

Мэтью уже собирался последовать за ним, как вдруг Берри спросила у коронера:

— Прошу прощения, но мне хотелось бы знать… умеет ли Зед читать или писать?

— По-английски — нет, на своем родном языке — возможно. На той работе, которой он занят у меня, ему незачем читать или писать. Он лишь следует указаниям, которые я ему даю словами или знаками.

— Тогда позвольте спросить, откуда вы знаете, что он умен?

— По двум признакам, — ответил Маккаггерс. — Во-первых, он точно исполняет поручения. А во-вторых, есть его рисунки.

— Рисунки? — удивленно спросила Берри, а Грейтхаус остановился у двери и оглянулся.

— Да. Вот некоторые из них. — Маккаггерс прошел через комнату и достал с верха книжного шкафа несколько листов бумаги. — Думаю, он не будет возражать, если я вам покажу, — сказал он, хотя Зед повернулся на стуле и смотрел на них с каким-то напряженным вниманием, отчего у Мэтью поползли по затылку мурашки: а вдруг невольник решит, что его рисунки не предназначены для чужих глаз?

Маккаггерс вручил Берри листы. Теперь наступила очередь Мэтью смотреть через ее плечо. Грейтхаус вернулся, чтобы тоже взглянуть на рисунки из-за ее спины.

— Он их десятка два сделал, — пояснил Маккаггерс. — Моими черными грифелями. Ломал их, надо добавить, как палочки для трута.

Нетрудно было понять, как это происходило. В некоторых местах бумага была просто прорвана силой нажима. Но теперь Мэтью стало ясно, почему Зед столько времени проводит на крыше ратуши.

Первый рисунок являл собой вид Нью-Йорка и Большого дока, запечатленный Зедом со своего наблюдательного пункта. Но это были не те город и док, которые каждый день видел Мэтью. Казалось, эти толстые черные восковые линии зданий и похожие на каноэ формы парусников принадлежат некоему другому, первобытному миру; солнечный круг представлял собой линию, которая все закручивалась и закручивалась, пока, очевидно, не отломилось острие грифеля, оставив на пейзаже уродливый размазанный след. Вид был отталкивающим и чуждым, черные линии извергались из квадратов труб, а внизу замерли на ходу составленные из черточек человечки. В рисунке было что-то от ночного кошмара, все здесь было исключительно черно-белое, без оттенков.

На втором рисунке можно было узнать кладбище у церкви Троицы, надгробные камни здесь весьма напоминали здания с первого пейзажа, а безлистые деревья были похожи на длинные, тонкие скелеты. Возле одной из могил, кажется, стояла мужская фигура, или просто в этом месте грифель вконец стерся?

Но третий рисунок был совсем другим: просто стилизованное изображение рыбы, ощетинившейся чем-то вроде шипов и окруженной волнистыми линиями воды. На четвертом рисунке тоже оказалась рыба, снабженная наспинным парусом и длинным клювом, а на пятом, последнем в пачке, — рыба, состоящая из кругов и квадратов, с хватающим воздух ртом и единственным вытаращенным глазом, в центре которого грифель проткнул бумагу насквозь.

— Он любит рисовать рыб, — сказал Маккаггерс. — Понятия не имею почему.

— Тут все ясно: он был рыбаком. — Грейтхаус наклонился, заглядывая через другое плечо Берри. — Как я рассказывал Мэтью, племя га…

Он не договорил: внезапно откуда ни возьмись протянулась большая черная рука и схватила листы бумаги, которые держала Берри, отчего та испуганно вскрикнула и побледнела. По правде говоря, Мэтью самого до коленных чашечек пробрала дрожь, и он, стиснув зубы, подавил в себе страх, ибо Зед очутился прямо перед ними в мгновение ока. Грейтхаус не пошевелился, но Мэтью чувствовал, что он собрался и готов, если нужно будет, в любой момент нанести удар.

Покрытое шрамами лицо Зеда было бесстрастно, взгляд его эбеновых глаз был устремлен не на Берри, а на рисунки. Он чуть потянул листки, и Берри сразу их отпустила. Тогда он повернулся и пошел с рисунками обратно, к своему рабочему месту, и Мэтью поразило, что он ступает по половицам почти бесшумно.

— Вот еще одна из его способностей, — сказал Маккаггерс. — Если захочет, может передвигаться как тень. — Он откашлялся. — Кажется, я обманул его доверие. Прошу прощения за доставленное неудобство.

Мэтью беспокоило неудобство, доставленное не ему, а Зеду, и возможные последствия. Невольник закончил укладывать инструменты и, бережно удерживая одной рукой свои произведения, закрыл ящик на защелку.

— Много у него рисунков? — спросила Берри, когда ее щеки снова стали расцветать румянцем.

— Пару штук в неделю непременно делает. У него их целая коробка под кроватью.

— Я тоже рисую. Интересно… не захочет ли он посмотреть мои работы?

— Если он не захочет, я с удовольствием посмотрел бы.

— Ну, то есть… Это ведь тоже способ общения. Можно было бы послушать, что Зед скажет. — Она посмотрела на Грейтхауса. — На языке художника.

— Уверен, стоит попробовать. — Он уже не испытывал прежнего воодушевления, глаза утратили живой блеск, что был в них до того, как прозвучала сумма в тридцать два фунта. — Делайте что хотите. Маккаггерс, спасибо, что уделили время.

Он бросил еще один взгляд на Зеда, чья повернутая к ним спина красноречиво говорила, что сегодня он больше не развлекает посетителей, прошел под скелетами к выходу и покинул чердак.

— С нетерпением жду следующей встречи с вами, — сказал Маккаггерс Берри, и Мэтью почувствовал себя третьим колесом тележки разъездного торговца. — Надеюсь, когда вы придете, я все-таки смогу угостить вас чаем.

— Спасибо, — ответила она, и Мэтью с облегчением вышел следом за ней из владений коронера и стал спускаться по лестнице.

Когда они шли вместе по Уолл-стрит к Ист-Ривер, Берри принялась болтать о рисунках Зеда.

— В них есть что-то природное, — сказала она. — Какая-то стихийная сила. Правда ведь?

Мэтью пожал плечами. По его мнению, такое мог бы намалевать какой-нибудь обитатель дома призрения душевнобольных близ Уэстервика в колонии Нью-Джерси. Он раздумывал, стоит ли так ей и сказать, как вдруг из проулка шмыгнула черная кошка и перебежала дорогу, так что он решил придержать язык и глядеть в оба: не выскочит ли откуда-нибудь взбесившийся бык и не заготовил ли Дьявол на его пути нор мускусных крыс, яблок конского навоза или еще каких-нибудь пакостей.

Рано утром в субботу, когда из-за леса всходило солнце, окрашивая мир в огненные цвета, Мэтью поймал себя на том, что размышляет о зубе чудовища.

Верхом на мускулистом вороном коне Данте, которого Мэтью обычно выбирал в конюшне Тобиаса Вайнкупа, он скакал по Почтовому тракту на север и с семи часов успел проделать большой путь. Далеко позади остались знакомые улицы и здания города. Ехать по этой дороге, взбиравшейся на холмы и сбегавшей в долины, петляя между огромными дубами и мелколесьем, грозившим совсем перекрыть проезд, было очень опасно.

В середине лета примерно в этом же месте его остановил здоровенный грабитель — тот еще упрямый осел. Тут следовало остерегаться диких зверей и индейцев (самих их никогда не увидишь, зато они запросто могут пустить вам в горло стрелу). Правда, вдоль скалистых берегов реки кое-где прятались фермы и имения, защищенные, насколько это было возможно, каменными стенами и мушкетами поселенцев. Ведь ньюйоркцы — люди мужественные. Ну или охваченные страстью жить на грани катастрофы.

Мэтью не хотелось сегодня нарваться на какую-нибудь беду, но он готов был к тому, что она может свалиться ему на голову. Под серым плащом на нем был черный пояс, а под ним — заряженный кремневый пистолет, с которым он научился неплохо управляться под взыскательным руководством Грейтхауса. Мэтью знал, что хорошо владеть клинком он никогда не сможет, в кулачном бое он тоже был не очень проворен, зато быстро взвести курок пистолета и выстрелить, чтобы, если потребуется, сделать пробор в волосах какого-нибудь разбойника, он умел.

Эту поездку он обдумывал несколько недель. Много раз он ложился спать с намерением отправиться в путь, но на рассвете понимал, что решимость его еще не столь сильна, как ему казалось. Но сегодня он проснулся готовым, и, быть может, знакомство с зубом чудовища — и тайной Маккаггерса, не имеющей разгадки, — живо напомнило ему о том, что у него есть собственная тайна, не поддающаяся разгадке. Ее нужно раскрыть. Это что-то, надежно спрятанное от света, — будто клык, лежавший в угольных копях на глубине шестидесяти футов. Как может он называть себя «решателем проблем», когда ему свою проблему не решить?

Или, вернее, страшно столкнуться с ней лицом к лицу. Именно поэтому он и взял с собой пистолет, а не из-за воображаемых рыцарей большой дороги или маловероятного нападения лесного зверя или индейца, который наверняка испытывал бы скорее любопытство, чем жажду крови, ведь в последнее время между ирокезами и колонистами не было никаких стычек.

В это ясное субботнее утро Мэтью уже проскакал пятнадцать миль к северу от Нью-Йорка в сторону имения Капелла, где он и Берри едва не лишились жизни и где нужно разгадать тайну, чтобы не думать больше о тех ужасных событиях.

Мысли его занимал зуб. Что за фантастический предмет! Не увидь он зуб воочию — был бы уверен, что Маккаггерс просто бредит спьяну. Свидетельство существования бегемота или левиафана — вполне возможно, но какой цели может служить такое чудовище? Для чего Господу в премудрости Своей создавать такого зверя? Для одного только разрушения? Мысленным взором Мэтью увидел древнее поле под серым небом, пронизанным молниями; по полю ползло что-то темное, гигантское, чей рот был полон таких зубов, похожих на клинки и влажно мерцавших в синих сполохах. Громоздкая голова существа поворачивалась то влево, то вправо, ища кого-нибудь послабее, чтобы разорвать на куски.

Так средь бела дня можно погрузиться в ночной кошмар, подумал Мэтью. Особенно когда что-то шуршит в густых кустах впереди. При этом звуке он чуть не выпрыгнул из седла — а через дорогу метнулись два коричневых крольчонка.

Там, где дорога раздваивалась перед небольшим темным болотцем, он поехал по той ее ветви, что поворачивает налево, к реке. Он приближался к имению Капелла, еще час, и он будет там. Его подташнивало, но не от полосок сушеной говядины, которые сжевал на завтрак. Тяжело было возвращаться туда, где он когда-то ждал, что смерть настигнет его, и он поймал себя на том, что высматривает сквозь деревья, не кружат ли в небе ястребы.

Данте брел по дороге, и ему не было дела до воспоминаний своего хозяина. И вдруг, застав Мэтью врасплох, перед ними выросла стена из бутового камня высотой около восьми футов, увитая плющом и другими ползучими растениями, и Мэтью, должно быть, слишком резко сдвинул колени или натянул поводья, как неумелый ездок, потому что Данте вздернул голову, укоризненно фыркнув и давая понять, что может и сбросить его.

Дорога шла дальше, вплотную прижимаясь к уродливой стене. Как и в первый приезд сюда, у Мэтью было ощущение, будто они подъезжают не к имению, а к настоящей крепости. Вскоре впереди показались огромные деревянные ворота, распахнутые настежь с тех пор, как сюда ворвались главный констебль Лиллехорн и его спасательный отряд. Мэтью вдруг показалось, что солнечный свет потускнел, а в прохладном воздухе повеяло злом. Он должен въехать в эти ворота, на эту землю, потому что нужно выяснить, каким образом в тот страшный день прошлым летом четверым удалось уйти от людей Лиллехорна и бесследно исчезнуть.

Он направил Данте в ворота, проехал мимо беленой сторожки с разбитым окном и продолжил путь вдоль подъездной дороги, уходившей направо сквозь густой лес.

Четверо. Хорошо одетых мужчину и женщину Мэтью видел вдалеке, у строений около заросшего сорняками виноградника. Женщина тогда наблюдала за происходящим из-под синего зонтика. И эта пара исчезла, хотя Лиллехорн со своими людьми прочесал все имение и лес не только в тот день, но и, поставив у ворот стражу, вернулся позже и возобновил поиски. Однако пропавшие как в воду канули.

Затем Рипли, юный подмастерье-убийца. Неопределенного возраста. Щуплый, бледный и до странности хрупкий, с шелковистыми волосами цвета пыли. Правую бровь рассекает длинный тонкий шрам, уходящий под волосы, а вместо правого глаза — холодный шар молочного-белого цвета. В руке голубая вязальная спица, которую он должен был всадить Берри в глаз и проткнуть ей мозг.

Его тоже не поймали.

И наконец, загадочный фехтовальщик, граф Антон Маннергейм Дальгрен, едва не вспоровший Мэтью живот своим кинжалом. Дальгрен — со сломанным запястьем, обмотанный винноцветными портьерами, содранными с карниза, — перелетел через перила террасы и рухнул в пруд с золотыми рыбками.

И он испарился, до последнего дюйма своей дрянной прусской душонки.

Но как эти четверо сумели сбежать? Все здания и постройки в имении были обысканы, от погребов до чердаков. Лес обшарили до последнего засохшего куста, некоторые из следопытов даже забирались на деревья, чтобы с высоты лучше обозреть местность.

Улетели, что ли, за речные утесы, словно злые духи? Вряд ли, думал Мэтью, тем более что у Дальгрена сломано крыло. Но Дальгрен и в таком виде опасен, к тому же Мэтью не нравилось, что где-то разгуливает Рипли, затачивая свои спицы.

И вот показался двухэтажный крапчатый особняк из красного и серого кирпича. Красивый фасад прорезали многочисленные окна, а медную крышу венчала серая башенка с куполом. В небо поднималось несколько дымовых труб. Подъездная дорожка огибала пруд с лилиями, расположившийся в нескольких ярдах от парадного крыльца, у которого Мэтью и остановил Данте.

Входная дверь была открыта. На самом деле двери не было: она была сорвана с петель. На ступеньках лежал испорченный дождем стул с желтой обивкой, вероятно выброшенный из перегруженного фургона, увезшего другие ценные вещи. Некоторые окна были разбиты, а прямо на пороге валялись черепки: значит, здесь из чьих-то жирных пальцев выскользнул большой белый горшок. Недалеко, на заросшей сорняками лужайке, стоял, словно лошадь, мечтающая, чтобы ее пристрелили, покосившийся письменный стол темного дуба с двумя сломанными ножками. Ящиков в столе не было. Может быть, подумал Мэтью, это из кабинета Капелла, а кабинет Лиллехорн перевернул сверху донизу, выискивая улики.

Вот так. Мэтью подозревал, что многие горожане побывали здесь, влекомые любопытством (и шокирующими рассказами в «Уховертке»), и ушли отсюда ворами, набив седельные сумки и фургоны добром, награбленным у Капелла. Он не мог их винить. Он вспомнил, как богато был обставлен дом: гобелены, картины, подсвечники и люстры, затейливо украшенные столы, стулья и…

О да. Книги.

В библиотеке Мэтью побывать не успел. Может быть, какие-нибудь книги там и остались. Кто же будет грузить фургон книгами, когда тут персидские ковры и кровати с балдахинами?

Он спешился и подвел Данте к пруду попить. У края пруда конь вдруг отпрянул, и одновременно Мэтью уловил поднимающуюся от воды вонь. Там, в жужжащем облаке зеленых мух, плавала большая дохлая змея. Мэтью отошел, привязал Данте к нижней ветке дерева в стороне от дорожки, открыл одну из седельных сумок и скормил коню яблоко. Он отпил воды из кожаной фляжки и налил немного в горсть для Данте. В тени дома запах гниющей змеи витал вокруг, как…

Как невидимое присутствие профессора Фелла?

Да, имение принадлежит Капеллу, но это лишь часть организации профессора. Как сказал Грейтхаус, «тот, кто перешел дорогу профессору Феллу, не жилец на этом свете».

Мэтью испортил Феллу игру. Опрокинул доску с фигурами. Но выиграл ли он? Нет. Подброшенная ему под дверь карточка с кровавым отпечатком пальца, предвещающая смерть, означает, что игра только начинается и Мэтью должен заплатить за то, что разгневал профессора.

Он поймал себя на том, что рука его лежит на пистолете, заткнутом за пояс. За открытым дверным проемом ничто не двигалось. Ни звука, только мухи справляют свой пир. Внутри царят тени и хаос, разрушение и распад — маленький ад на земле. Правда, там были… знания для жаждущих — в книгах, купленных, должно быть, на деньги профессора Фелла.

Мэтью поднялся по ступенькам и вошел в дом.

«Существует подпольный преступный мир, который тебе и не снился, — говорил Грейтхаус. — Эти люди промышляют подлогом, фальшивомонетничеством, кражей государственных и личных бумаг, шантажом, похищениями, поджогами, заказными убийствами — словом, заколачивают деньги всеми правдами и неправдами».

Под сапогом у Мэтью хрустнули черепки. Когда-то это, видимо, были чайные чашки. В прихожей кто-то сорвал железную люстру, и куски потолочной кладки упали на пол. В блестящих стенных панелях темного дерева были пробиты дыры. Кое-где падальщики отодрали от лестницы подступёнки. Искали спрятанные сокровища, подумал Мэтью. Нашли ли? Он пошел по главному коридору, где со стен были сняты гобелены. Тут тоже зияли дыры, очевидно прорубленные топорами. Интересно, в скольких нью-йоркских домах теперь красуются вещи, вывезенные отсюда? Мэтью не сомневался, что Диппен Нэк нынче садится на ночной горшок с золоченым орнаментом и что сам Лиллехорн небось привез своей сварливой жене, которую он называл Принцессой, какие-нибудь шелковые простыни.

«Эти криминальные междоусобицы были жестоки, кровавы и ровным счетом ничего им не давали, — говорил Грейтхаус. — Однако в последнее время все стало меняться. Лет пятнадцать назад появился профессор Фелл; откуда — мы не знаем. Коварством, умом и немалой кровью он сумел объединить враждующих уголовников в эдакий криминальный парламент». Мэтью увидел справа вход в еще одну комнату, раньше здесь была дверь, пока кто-то не утащил ее. Из двух высоких окон (оба были разбиты) лился пыльный желтый свет, падая под сводчатым бледно-голубым потолком на то, что осталось от книжных полок, занимавших всю стену.

Вторым любимым занятием Мэтью после решения головоломных задач было чтение. Поэтому он разглядывал разгромленную библиотеку со смешанными чувствами: и огромным удовольствием, и мучительным смятением. Удовольствием — потому что на полу лежала груда уцелевших книг, хоть бóльшую их часть и сбросили с полок, а смятением — потому что десятки томов кто-то отправил в камин, и теперь их обугленные переплеты валялись, словно куча костей.

«Никто не знает его имени и возраста. Никто не знает даже, мужчина „он“ или женщина и действительно ли „он“ где-то преподает. Никто никогда его не видел и не может описать его внешность…»

Из порезанного и выпотрошенного серого дивана торчали наружу внутренности. Письменному столу, похоже, досталось от подгулявшего мародера, орудовавшего кузнечным молотом. На стенах темнели прямоугольники — там, где раньше висели картины. Видимо, кто-то пытался содрать обои, чтобы прихватить на память и эти следы от картин. Книги жгли, чтобы согреться и не сидеть в темноте, предположил Мэтью, ведь мародеры явно занимались тут своим мародерским делом всю ночь.

Можно ли винить людей за то, что они пришли сюда и взяли то, чем можно было поживиться? Мэтью знал, что сенсационные истории, растиражированные «Уховерткой», прославили не только его. Известность приобрело и это имение, а когда пришел его бесславный конец, обчищать его ринулись те, кому хотелось вкусить хоть чуточку славы. А если не получится, то утащить красивую вазу, чтобы поставить на подоконник у себя в кухне.

Мэтью принялся осматривать разграбленную библиотеку. Вдоль стены стояло семь полок. По небольшой лестнице-стремянке можно было подняться за книгами, стоявшими на самом верху. На концах каждой полки оставалось по восемь-девять книг, но посередине все было сброшено на пол, чтобы расчистить место для жадного топора, которым пытались рубить стену. Топор, наверное, был не один, подумал Мэтью. Судя по характеру повреждений, тут поработала целая матросская команда. То есть мало растащить домашнюю утварь — в поисках тайников с деньгами нужно было и сами стены дома разнести по кирпичику. Что ж, если чего нашли — пожалуйста, ему не жалко. А его больше интересуют книги, и он возьмет столько, сколько влезет в седельные сумки. Затем он собирался еще раз прочесать лес — не найдется ли там какая-нибудь подсказка, что позволит разгадать тайну бесследного исчезновения тех четверых, — а потом сесть на Данте и отправиться восвояси прежде, чем начнет смеркаться.

Он сделал шаг среди хлама, опустился на колени и стал разглядывать оставшиеся сокровища. Он считал себя начитанным — во всяком случае, для человека, живущего в колонии, — но, конечно, до лондонских умников ему было далеко. Ведь в Лондоне есть целая улица книжных лавок, там можно ходить в свое удовольствие между полками, высматривая, не появилось ли на них утром что-нибудь новенькое (так, по крайней мере, писали в «Газетт»), а вот Мэтью мог найти новые книги только в заплесневелых сундуках людей, умерших, пересекая Атлантику, и поэтому больше не нуждавшихся в просвещении. C каждого прибывшего корабля багаж умерших выставлялся на продажу и доставался тому, кто больше заплатит. Если среди вещей были книги, то в большинстве случаев их покупали обитатели Голден-Хилла, но не для чтения, а как свидетельство высокого статуса. Их называли книгами для чайного столика.

А тут такой подарок — целые залежи книг, которых Мэтью не читал и о которых даже никогда прежде не слышал. Здесь были книги в кожаных переплетах: «Пылающий мир», «Сэр Кортли Найс», «Полександр», «И жаждешь ты», «Путь паломника», «Новая теория Земли», «Состояние святости и состояние скверны», «Развращение времен деньгами», «Король Артур», «Дон Кихот Ламанчский» и «Annus Mirabilis — год чудес (1666)». Попадались книги тощие, как жидкая кашица, и солидные, как бифштекс. Были тут сочинения на латыни, французском и испанском, а также на родном языке: религиозные проповеди, романы, исторические труды, философские трактаты, рассуждения о стихиях, планетах, Эдеме и чистилище и обо всем, что находится между ними. Мэтью пролистал книгу под названием «Мстительная любовница», щеки его запылали, и он, пусть и не желая допустить, чтобы кто-нибудь обнаружил у него дома столь неприличное сочинение, все-таки отложил книгу в сторону: может быть, ей порадуется Грейтхаус с его вульгарным вкусом.

Вот исторические романы, такие увесистые, что, если по парочке запихать в каждую седельную сумку, Данте, пожалуй, хребет надорвет. Мэтью заинтересовали восемь томов «Писем турецкого шпиона», их он тоже отложил. Однажды Мэтью посчастливилось (если здесь уместно такое слово) быть участником застолья в этом доме, но настоящий пир происходил сейчас — от горы книг было никак не оторваться, Мэтью лихорадочно рылся в них, и на лбу у него даже выступил пот, ведь он стоял перед очень трудным выбором: что взять, а что оставить. «Свободу Лондона в цепях»? «Религию с точки зрения разума»? Нет, к черту, он берет вот эту: «Любовь — лотерея, а выигрыш в ней — женщина».

Тут бы фургон не помешал, подумал Мэтью. Он и так уже отложил слишком много книг, теперь нужно будет перебрать их еще раз и решить окончательно, что увезти с собой. А ведь еще остались книги и на полках! Он поднялся с пола и подошел к уцелевшим доблестным солдатам, вытянувшимся перед ним по стойке смирно.

На третьей полке слева он сразу увидел нужную книгу, это был «Искусный игрок». Затем, почти прямо над ней, к нему воззвал корешок с заглавием «Жизнь и смерть мистера Бэдмена». Его взгляд скользнул вверх и там, на самой верхней полке в дальнем левом углу, остановился на толстенной «Истории замко́в в ремесле Древних Египта и Рима». У него потекли слюнки, как будто ему преподнесли коробку с набором пирожных. Да, Капелл злодей и мерзавец, но если он прочел хотя бы четверть из этих книг, то, несомненно, это образованный злодей и мерзавец.

Мэтью подтащил библиотечную стремянку, взобрался наверх и первым делом достал «Игрока». Он просмотрел справочник, быстро принял решение и отложил к уже выбранному. Потом с интересом снял с полки тонкую книжку с названием «Рассуждение о лунных лучиках», но забраковал ее. Затем дотянулся до «Истории замко́в» — она оказалась тяжелой, как сковородка, и ее пришлось ухватить обеими руками. Нет, Данте такого не потерпит, и Мэтью уже собирался запихнуть книгу на место, когда внутри ее что-то сдвинулось.

От неожиданности Мэтью чуть не свалился с лестницы. Крепко держа книгу, он попробовал раскрыть ее и вдруг понял, что это вовсе не книга.

Это была замаскированная под книгу шкатулка. На обрезе у «Истории замко́в» был свой собственный замок. Крышка не поддавалась. Внутри были явно не странички с буковками. Но где же ключ?

Одному Богу известно. Вполне возможно, что после такого разгрома он потерялся навсегда.

Взгляд Мэтью остановился еще на одной книге. «Высокое искусство логики», значилось на ней золотой вязью.

«Думай», — приказал он себе.

Если бы я держал это здесь, куда бы я спрятал ключ? Где-нибудь не очень далеко. Скорее всего, в этой же комнате. Чтобы было под рукой. Так, если здесь есть запертая шкатулка в виде книги о замка́х, то, может быть, где-то в библиотеке находится и книга о ключах, в которой на самом деле хранится ключ? Но такая книга ему не попадалась. Он успел просмотреть названия всего, что валялось на полу. Никакой «Истории ключей» там не было. Конечно, ее могли и бросить в огонь.

А могли… и не бросить.

Мэтью пробежал глазами заглавия ближайших к нему книг. Ничего, связанного с ключами. Он спустился по стремянке с «Историей замко́в» и положил ее на сломанный письменный стол. Единственный ящик стола был выдвинут — кто-то опорожнил в него чернильницу, отчего образовалось загустевшее черное месиво из бумаг и перьев. Мэтью прошел к дальнему концу полок, где стояли остальные уцелевшие книги. На самой верхней полке, в дальнем углу справа, а значит, прямо напротив «Истории замко́в», он увидел том средних размеров, по всей видимости очень старый. Мелкие, выцветшие буквы на корешке было не разобрать.

Может быть, это она и есть? Он быстро перетащил стремянку, залез наверх и снял книгу с полки. Она оказалась подозрительно легкой.

На поцарапанной коричневой коже Мэтью прочел название: «Малый ключ Соломона».

Открыв книгу, он обнаружил, что страницы ее были вырезаны очень острым лезвием и изъяты. В квадратной полости лежал, очевидно, не «Малый ключ Соломона», а большой ключ Капелла. Мэтью ощутил прилив радости и возбуждения — это можно было назвать победой. Он вынул ключ, закрыл книгу, поставил ее на место и спустился по лестнице.

Вставляя ключ в замок, он почувствовал, что сердце его колотится, как барабан ирокеза. Что там, внутри? Какой-нибудь документ профессора Фелла? Сведения о его местонахождении? Если да, то они написаны на камне.

Он повернул ключ. Раздался негромкий вежливый щелчок (как и подобает щелкать замку джентльмена), и Мэтью поднял крышку.

«А может, Фелл еще только приступил к исполнению своей задумки — созданию криминальной империи, которая охватит все континенты, — говорил ему Грейтхаус. — Акулы помельче — тоже, впрочем, по-своему смертоносные — собрались под началом большой акулы и вот приплыли сюда…»

Мэтью смотрел на черный кожаный мешочек на шнурке. Больше в шкатулке ничего не было. Узел шнурка был скреплен бумажной облаткой с красной сургучной печатью.

«Большая акула», — подумал Мэтью.

Грейтхаус почти попал в цель своей морской метафорой, но она оказалась неточной. На печати был изображен стилизованный осьминог, восемь щупалец которого простирались в разные стороны, словно собираясь захватить весь мир.

Грейтхаусу, наверное, будет очень интересно увидеть это. Мэтью поднял тяжелый мешочек и услышал звон — наверняка это монеты.

Положив находку на стол, он некоторое время просто смотрел на нее. Чтобы открыть мешочек, конечно, нужно сорвать печать. Готов ли он к такому? Он не знал. Что-то останавливало его, кошмар готовился обрести форму. Пусть лучше Грейтхаус снимает печать и разбирается с этим.

Но обратно в шкатулку он мешочек не положил и вообще ничего не сделал, только провел тыльной стороной кисти по внезапно запекшимся губам.

Он понимал, что нужно на что-то решаться, важно было решиться. Время уходило. Между этим домом и его собственной жизнью в Нью-Йорке, казалось, разверзается пропасть.

Страшно было не только срывать печать, но и открывать мешочек. Он вслушивался в тишину. Неужели никто не подскажет, что делать? Не даст мудрого совета, как правильно поступить и избежать ошибки? Где же голоса судей Вудворда и Пауэрса? Ведь они ему так нужны. Но их не слышно. Гробовая тишина. С другой стороны, перед ним всего лишь какая-то бумажка, правда ведь? И всего лишь изображение осьминога на сургучной печати. И потом, содержимое шкатулки находится здесь уже так долго. Никто за ним не идет, о нем просто забыли.

Обойдусь без Грейтхауса, решил он. В конце концов, он в бюро «Герральд» полноправный партнер, что удостоверялось поздравительным письмом от Кэтрин Герральд и подаренным увеличительным стеклом.

Не тратя больше времени на размышления, он сорвал печать. Сургучный осьминог треснул и сломался. Затем Мэтью развязал узел и заглянул в мешочек. Глаза его расширились: лившийся из окон библиотеки солнечный свет упал на целую кучу золота, едва не ослепив его.

Он взял одну монету и внимательно рассмотрел ее. На аверсе — профили Вильгельма и Марии, на реверсе — увенчанный короной геральдический щит. Год — 1692. Мэтью взвесил монету на ладони. За всю свою жизнь он видел лишь две такие монеты — обе удалось вернуть после ограбления торговца мехами во времена его работы секретарем у Натаниела Пауэрса. Это были пять гиней, и стоила такая монета пять фунтов и несколько шиллингов — дороже в королевстве не чеканилось. Сколько же их… в мешочке? Трудно сосчитать, уж больно блестят. Мэтью опрокинул мешочек на стол, и оттуда высыпалось шестнадцать монет. Значит, перед ним лежит больше восьмидесяти фунтов.

— Боже мой, — услышал он собственный ошеломленный шепот.

Он и правда был ошеломлен. Это же целое состояние. Столько не смог бы заработать за год даже самый искусный и опытный ремесленник. О таком годовом доходе и мечтать не мог бы молодой адвокат, не говоря уж о молодом «решателе проблем».

И вот эти деньги здесь, прямо перед ним.

У Мэтью закружилась голова. Он окинул взглядом разгромленную библиотеку, потом снова посмотрел на полку, где у всех на виду находился тайник. Наверное, монеты отложены на черный день. Вот за чем возвращался в дом подручный Капелла Лоренс Эванс, когда его встретил и отходил дубинкой Диппен Нэк. За деньгами, спрятанными на случай крайней необходимости в черный кожаный мешочек с печатью, может быть, подпольного банка, а то и личной отметкой профессора Фелла.

Имение принадлежит Капеллу, но входит в организацию Фелла.

Восемьдесят фунтов. Кому их отдать? Лиллехорну? Ну конечно! Главный констебль со своей женой быстро найдут применение и такой большой сумме. Он и без того невыносим, а тут еще и обогатится за счет Мэтью, подвергшего себя риску, ведь даже просто вернуться сюда было очень опасно. Может быть, тогда Грейтхаусу? Ну да, Грейтхаус львиную долю возьмет себе и для бюро, а ему швырнет какие-нибудь жалкие гроши. Еще эти дурацкие разговоры о том, чтобы выкупить Зеда у ван Ковенховена и сделать его телохранителем, — это Мэтью точно не нужно.

Кому же тогда должны достаться эти деньги?

Наверное, тому, кому они больше всего нужны. Тому, кто их нашел. Это хорошее вознаграждение за сегодняшние поиски. И вполне заслуженное. Если тратить с умом, то хватит надолго. Но тут возникал вопрос: как потратить хотя бы одну монету, не вызвав подозрений, ведь такие деньги ходили только на недосягаемых высотах Золотого холма.

Он стал укладывать монеты обратно в мешочек. Руки дрожали. Он туго затянул шнурок и завязал его узлом. Потом взял разорванную бумажную облатку с отпечатком осьминога, смял ее в кулаке и бросил в камин, в черную золу, туда, где валялись останки переплетов. На секунду он как будто потерял рассудок, и чтобы сохранить равновесие, пришлось опереться рукой о стену.

Почти наобум он выбрал несколько книг из отложенных — достаточно, чтобы навьючить Данте седельными сумками с обеих сторон поровну.

Но, выйдя из дома и набив сумки книгами, Мэтью решил пока не упаковывать туда и деньги. Ему еще предстояло сделать то, ради чего он сюда явился, а выйдя за ворота, он может больше не вернуться — даже за книгами. Время близилось к полудню, солнце вовсю лило свой свет сквозь деревья. Он не хотел оставлять деньги в седельных сумках — вдруг сюда заедет кто-нибудь еще. Покрепче прихватив мешочек с деньгами, он зашагал по подъездной дорожке в сторону виноградника, к тому месту, где в последний раз видел Капелла, избитого и поверженного в пыль.

Некоторое время он размышлял: а что, если Капелл пытался добежать до конюшни? Почему, собственно, именно туда? Учитывая все, что в тот момент происходило, мог ли Капелл надеяться, что успеет оседлать лошадь и надеть на нее узду? Но если Капелл удирал по этой дорожке не к конюшне, то куда? К винограднику? К лесу?

Мэтью решил найти место, где Капелла остановили, и оттуда углубиться в лес. Ага, вот оно. Сойдя с дороги, он направился к лесу, окрашенному красным заревом листвы. Так, нужно сосредоточиться на цели, а то мысли блуждают, превращаясь в грезы, подобные прекрасным картинам в золоченых рамах.

Он шел сквозь лесные заросли. Конечно, вся эта территория уже была обследована. Но вдруг где-то в чаще остался никем не замеченный пятачок? Какое-нибудь укрытие, спрятанное так же надежно, как шкатулка для денег была замаскирована под книгу. Убежище на самый крайний случай. Потом, когда опасность миновала, беглецы могли выйти, а затем или улизнуть через ворота, или перелезть через стену (что менее вероятно, так как у Дальгрена было сломано запястье).

Искать такое место было все равно что стрелять в темноте, но Мэтью твердо вознамерился хотя бы прицелиться.

На этот раз он шел по лесу спокойно, совсем не так, как в тот день, когда они с Берри бежали от преследования, спасая свои жизни. Вокруг были только деревья да низкий кустарник, земля шла то чуть вверх, то под уклон. Он стал даже иногда отводить ногой в сторону ветки с листьями — нет ли под ними какого-нибудь люка, — но ничего похожего не попадалось.

Впереди он увидел овраг и вспомнил, как они с Берри бежали по его краю. Дойдя до него, Мэтью остановился и заглянул вниз. Дно было футах в десяти, стены — из больших камней с острыми краями. А ведь он или Берри могли туда свалиться — и что бы тогда было? Самое меньшее, чем они отделались бы, — это сломанная лодыжка.

Мэтью всматривался в глубину. Может быть, те, кто обыскивал лес, не полезли вниз как раз потому, что побоялись рискнуть костями.

Но, кроме скальной породы, там ничего не было видно. Самый обыкновенный овраг, на какой можно наткнуться в любом лесу.

Он пошел по краю дальше, теперь уже выбросив из головы все свои грезы и мысли о мешочке с деньгами. Он сосредоточился на овраге и прежде всего на том, можно ли в него спуститься, не упав на камни.

Овраг все уходил в лес и становился глубже. До дна теперь уже футов двенадцать-пятнадцать, прикинул Мэтью. В некоторых местах тени так сгущались, что овраг казался черным прудом. А потом он увидел впереди, не очень далеко, что-то похожее на каменные ступеньки. Неужели у него так разыгралось воображение? Возможно, но здесь точно можно спуститься на дно. В следующие несколько секунд, крепко прижав к себе мешочек с деньгами, он продемонстрировал, что по этим ступенькам можно сойти, придерживаясь для равновесия за камни только одной рукой.

Он продолжил путь по дну, тоже усыпанному камнями. Ярдов через двадцать овраг повернул направо, и тут у Мэтью перехватило дыхание: рядом с ним в стене обнаружился проем высотой около пяти футов, достаточно широкий, чтобы в него мог боком протиснуться человек.

«Пещера», — понял он и выдохнул.

Сев на корточки, он заглянул внутрь. Непонятно, как далеко уходит это пространство, в котором ни зги не видно. Но… на щеках чувствовалось дуновение воздуха. Пол в видной ему части пещеры был из плотной глины, усеянной листьями.

Он протянул свободную руку в проем, ощутил, как воздух изнутри пещеры обдувает пальцы.

«Это не пещера, — решил он. — Это туннель».

Тьма непроглядная. Может быть, где-то рядом притаились змеи. Возможно, целое гнездо. Интересно, как бы на его месте поступил Грейтхаус. Ушел бы, так и не узнав, как все было? Или бы ощупью двинулся вперед, как положено настоящему дураку?

Ну, сапоги ему змеи не прокусят. Если только он где-нибудь не угодит ногой в яму и не упадет — тогда они вопьются ему в лицо. Но идти он будет осторожно, как если бы шел с завязанными глазами по крыше ратуши. Он чуть помедлил, собирая волю в кулак, пока та не опомнилась и не расточилась. Потом, стиснув зубы, сделал шаг и сразу же смог выпрямиться, хотя и не во весь рост. Он рад был, что мешочек с деньгами при нем: если понадобится, можно будет кому-нибудь как следует врезать.

До его сознания дошло, да так отчетливо, что чуть не подогнулись колени: «Я богат». Губы его невольно скривились в усмешке, хоть сердце колотилось, а шея вспотела от страха. Он горячо надеялся, что следующие несколько минут не станут последними в его жизни и он еще сможет воспользоваться своим богатством. Ощупывая стены ладонью и локтем, Мэтью двинулся в неизвестность.

— Жаль Мэтью Корбетта. Погибнуть в таком юном возрасте, — сказал Хадсон Грейтхаус. И пожал плечами. — Я и узнать-то его толком не успел. Поработал с ним только с июля. Что тут еще сказать: слишком часто он совал свой нос куда не надо.

Повозка, влекомая двумя старыми клячами, которых, видимо, еще заставляло через силу плестись чувство собственного достоинства, выкатилась из конюшни в Уэстервике. Этот маленький, но ухоженный городок расположился по обеим сторонам Филадельфийского тракта, милях в тридцати от Нью-Йорка. Тут было две церкви; за деревянными и кирпичными домами на участках, отвоеванных у нью-джерсийских лесов, раскинулись фермерские поля и сады. Фермер, торговавший с тележки тыквами, помахал рукой, и Грейтхаус помахал ему в ответ.

— Да, — сказал Грейтхаус, глядя на облака, плывшие по утреннему небу, словно огромные белые корабли, — прискорбно, что жизнь Мэтью безвременно оборвалась из-за того, что его не спасли ни здравый смысл, ни телохранитель, потому что у него их не было. — Он покосился на возницу. — Ну как, неплохая была бы речь на твоих похоронах?

— Ну согласился я уже, — подал голос Мэтью и тряхнул вожжами, подгоняя лошадей, а те лишь свесили головы еще ниже, как будто моля о снисхождении. — Да, не стоило мне лезть в этот туннель одному. — Щеки у него зарделись. — Вот ведь завели волынку!

— И буду на ней играть, пока ты не поймешь: нечего попусту рисковать жизнью. И чего ради? Чтоб кому-то что-то доказать? Что всех умом перещеголял?

— В такую рань, и уже заладили.

Действительно, было самое начало седьмого. Мэтью устал, его все раздражало, и он предпочел бы сейчас оказаться где угодно, только не на козлах рядом с Грейтхаусом. Ей-богу, даже в том туннеле было бы лучше. По крайней мере — тихо. Теперь он знал, что такое пытка: это ночевать в одной комнате с Грейтхаусом. Прошлым вечером они остановились в уэстервикском трактире «Добрый друг», и два других номера были заняты. Из-за храпа, каждый раз начинавшегося пушечной канонадой и заканчивавшегося кошачьим воплем, уснуть было невозможно. Уже далеко за полночь, когда Мэтью наконец задремал, Грейтхаус всхрапнул так громко, что Мэтью, смертельно испугавшись, чуть не выпрыгнул из постели, но даже последовавший за этим гневный стук в стену из соседнего номера не вернул Грейтхауса из потустороннего мира, в котором он пребывал. А еще неприятнее, что здоровяку никак было не выбросить из головы этот туннель. Там, мол, Мэтью всюду подстерегали опасности, и что, если бы этот туннель шел под имением не к реке, а к пещере и он заблудился бы в темноте и бродил бы там, пока не зарос бы бородой до самых сапог? «И что тогда, мистер Корбетт? Говори погромче, тебя не слышно».

— Ты прав, — сказал Грейтхаус, немного поразмыслив, и Мэтью решил, что сейчас в него выстрелят очередной порцией порицаний. — И правда, какая рань. На-ка, выпей.

Он передал ему кожаную фляжку с бренди, к которой сам начал прикладываться уже с первыми лучами рассвета. Мэтью взял фляжку, отпил достаточно, чтобы обожгло горло и в глазах поплыло, и вернул владельцу. Грейтхаус заткнул ее пробкой и сунул под дощатое сиденье, туда, где был спрятан пистолет.

— Может, я и сам бы так же поступил. Но я — это я, у меня в таких делах рука набита. А тебе не пришло в голову привязать к чему-нибудь веревку, чтобы по ней потом обратно вернуться?

— Очень длинная понадобилась бы веревка.

Да, веревка там нужна была бы очень немаленькая. По прикидкам Мэтью, длина туннеля, который был частью природного ландшафта имения Капелла, должна была составлять почти четверть мили. В одном месте подземный коридор так резко пошел вниз, что Мэтью стало не по себе, но к тому времени впереди уже показался свет. На поверхность туннель выходил в скалах у реки среди валунов, а оттуда по тропе можно было дойти до ближайшего леса. Он подозревал, что не все из компании Капелла были посвящены в тайну существования этого запасного пути отхода, но именно им воспользовались те четверо.

— Я не считаю, что я всех умом перещеголял, — ответил Мэтью на одну из самых язвительных колкостей Грейтхауса.

— Считаешь, считаешь. Этим ты многих и очаровываешь. Ох, как спина болит! Не кровать, а орудие пытки какое-то.

— Вам вроде бы неплохо спалось, в общем и целом.

— Это только так кажется. Жуть какая-то снилась.

— Правда? Случайно, не про войну пушек с кошками?

— Что? — Грейтхаус бросил на него сердитый взгляд. — Нет. Работа все проклятая. Не нравится мне все это.

— Вам приснилась работа?

— Да нет. Во сне я увидел… Ну, звучит смешно, понимаю. — Грейтхаус немного поколебался, снова достал фляжку и, держа ее наизготове, сказал: — Зуб этот чертов приснился.

— Зуб, — повторил Мэтью.

— Ну да. Зуб Маккаггерса. Который он нам показал. Помнишь всю эту тарабарщину про Бога, Иова, чудовищ и… — Грейтхаус вынул пробку и в очередной раз хорошенько промочил горло. — И все такое, — сказал он, оторвавшись от фляжки.

Мэтью подождал, уверенный, что последует продолжение. Он снова встряхнул вожжами, но это не возымело никакого действия на скорость, с которой передвигались престарелые лошади. Впрочем, до места, куда они направлялись, было уже не так далеко. В доме призрения душевнобольных их ждали доктор Рамсенделл и доктор Хальцен.

— Мне приснилось… — сказал Грейтхаус, набрав в легкие воздуха, как будто хотел, чтобы мозги у него снова заработали. — Приснилось чудовище, которому принадлежал этот зуб. Мэтью, размерами оно было с дом. Нет, больше. С церковь Троицы или ратушу. Даже еще больше. Шкура у него была как темно-серый чугун и дымилась, будто прямиком из доменной печи. Голова — с карету. И на меня смотрит, Мэтью, прямо на меня. Эта зверюга хочет есть, бросается на меня, а я убегаю. — Он вдруг осклабился как безумец. — Смешно, да?

Мэтью издал неопределенный звук, но глаз от дороги не оторвал, хоть Грейтхаус и смотрел на него.

— Чудище кидается за мной, — продолжал Грейтхаус. — Как… ураган. Как стихийное бедствие. Я бегу по полю, а на нем… валяются трупы. А может… части тел. Укрыться негде, и я знаю, что зверь меня догонит. Знаю, но поделать ничего не могу. Он вот-вот схватит меня — этими своими зубами. Мэтью, у него их был полный рот. Несколько сотен. Настоящий великан, и на ногу скорый. И вот он уже у меня за спиной, я чувствую его дыхание на затылке… и тут…

Грейтхаус замолчал. Не дождавшись продолжения, Мэтью спросил:

— Вы умерли?

— На этом месте я, кажется, проснулся. Не помню. Может, и умер — там, во сне. Не знаю. Но скажу тебе, что я точно знаю. — Он хотел было снова приложиться к фляжке, но передумал: сегодня еще предстояло работать. — Я ведь успел уже почти забыть, что такое страх. Не испуг, это другое. А тут именно страх. Когда понимаешь, что у тебя нет ни единого шанса. Вот что я почувствовал во сне. И все из-за этого чертова зуба.

— Вы на ночь пирог с угрем ели — может, от этого. Я же вам говорил, что он с душком.

— Дело не в этом. Ну хорошо, может, и в этом тоже. Живот у меня и правда немного крутило. Но в основном это из-за нашего задания. Если бы не хороший гонорар, я бы предложил Лиллехорну поискать кого-нибудь другого. Пара констеблей вполне бы справилась.

— Врачи просили прислать нас, — напомнил ему Мэтью. — Да и кто бы еще поехал сюда? Диппен Нэк? Джайлс Винтергартен? Сомневаюсь.

— Врачи эти. — Грейтхаус яростно дернул свою коричневую шерстяную шапку. — Ты знаешь, что я думаю о них и об их сумасшедшем доме. А ты, наверно, так и навещаешь ту леди?

— Навещаю. И она поправляется. Во всяком случае, она теперь знает свое имя и начинает понимать, где она и что с ней.

— Прекрасно, но я остаюсь при своем мнении: поселить кучку психов в каком-то доме здесь, в лесу, — это ненормально.

Несмотря на медленный ход, повозка все-таки выехала наконец из Уэстервика и двигалась теперь по лесной дороге — это был все тот же Филадельфийский тракт, протянувшийся дальше еще на сорок с чем-то миль до города, давшего ему название. Оставалось чуть больше четверти мили до съезда с тракта направо, к дому призрения. Солнце набирало силу, проливая сквозь деревья желтые и красные струйки света. Пели птицы, воздух был свеж — утро было чудесное, если не считать нескольких тучек на западе.

— На что только не пойдешь ради денег, — почти про себя сказал Грейтхаус.

Мэтью не ответил. Действительно, на что только не пойдешь. У него уже был план, как поступить со своим богатством. По прошествии некоторого времени он отправится пакетботом в Филадельфию, возьмет с собой несколько монет и там купит каких-нибудь вещей, чтобы разменять пятифунтовики. Он даже подумывал о том, чтобы ездить туда под чужим именем. Незачем кому-то в Нью-Йорке знать о его нежданном богатстве. Это его личное дело. Он чуть не погиб в этом имении. Разве он не заслужил вознаграждения за все, через что ему пришлось пройти? А пока деньги были спрятаны у него дома. Он не боялся, что кто-нибудь проникнет к нему, сломав замок на двери, но было спокойнее знать, что золотые монеты укрыты в соломе матраса.

Была среда. Вчера утром в дом номер семь по Стоун-стрит явился юный посыльный с требованием, чтобы Мэтью и Грейтхаус поспешили в ратушу к Гарднеру Лиллехорну, так как у главного констебля к ним срочное дело. Грейтхаус ответил, что они не скот на пастбище и, если Лиллехорну что-то от них нужно, пусть сам приходит в дом номер семь.

— Мне кажется, вы сильно рискуете, когда так себя ведете с Лиллехорном, — сказал Мэтью, когда посыльный ушел.

Он взял веник и принялся подметать пол — это входило в его обязанности, да ему и самому хотелось (и не важно, что он недавно стал богачом), чтобы, по крайней мере, вокруг его стола было чисто.

— Ты так считаешь? И что он мне сделает за мое непослушание?

— Найдет что. К тому же у него связи. — Мэтью смел пыль в деревянный совок, чтобы потом выбросить ее в одно из двух окон, откуда открывался вид на северо-западную часть Нью-Йорка, а дальше, за широкой рекой, на коричневые скалы и золотые холмы Нью-Джерси. — Вы довольно вызывающе держались с ним в ту ночь в «Петушином хвосте». До сих пор удивляюсь, что мы не оказались в тюрьме, ведь закон мы все-таки нарушили.

— Конечно. Но не переживай. Ничего Лиллехорн ни мне, ни тебе не сделает. Во всяком случае, меня он не упрячет туда, где я не смогу быть полезен.

— Не сможете быть полезны? — Мэтью перестал подметать и посмотрел на Грейтхауса, развалившегося на стуле и закинувшего большие ноги в пыльных сапогах на стол. — Вы о чем? — Грейтхаус постучал указательным пальцем по подбородку, и Мэтью вдруг осенило. «У меня тут дела», — сказал Грейтхаус тогда, в пятницу утром, на Нассау-стрит. — Вы чем-то занимаетесь сейчас по его просьбе.

— Да, занимаюсь.

— Он дал вам задание как главный констебль? Или нанял вас как простой гражданин?

— Нанял как простой гражданин — любой человек с улицы мог бы в прошлый понедельник точно так же подойти ко мне у Салли Алмонд, угостить меня завтраком, а потом попросить оказать ему услугу. Я сказал, что услуги денег стоят и чем серьезней услуга, тем солидней сумма. Мы остановились на услуге и сумме средней серьезности, вот и все.

— И какую же услугу вы ему оказали?

— Оказываю, — поправил его Грейтхаус. — Дело еще не закончено, и ответить пока не могу. — Он нахмурился. — А почему, собственно, я должен тебе говорить? Ты же мне ничего не сказал, когда поехал в имение Капелла, правда? Нет, ты не счел нужным и заикнуться мне о предприятии, которое могло оказаться последним в твоей жизни. А знаешь что? Когда Лиллехорн сюда придет, расскажи-ка ему все про этот туннель. Или ты приберегаешь эту историю для Мармадьюка и следующего номера «Уховертки»?

— Я туда не для этого ездил.

Грейтхаус сверлил его стальным взглядом:

— Ты в этом полностью уверен?

Мэтью собирался ответить утвердительно, но его решимость вдруг резко поколебалась. Он действительно в этом абсолютно уверен? Не подумывал ли он на самом деле о том, чтобы рассказать все Мармадьюку, стать героем очередной статьи? Да нет же! Но… Может быть, в глубине души ему этого хотелось? Он стоял, а в воздухе вокруг него мерцали пылинки. А вдруг… и правда он в глубине души думает… что ему уже мало быть всего лишь Мэтью Корбеттом, который из секретаря мирового судьи стал «решателем проблем»? Вдруг его и впрямь манит не только богатство, но и слава? Всеобщее внимание, кажется, штука такая же забористая, как яблочный бренди Скелли. Оно способно, как и это пойло, опьянять до бесчувствия; оно может так подчинить себе человека, что без него он превратится в безвольного отпетого забулдыгу. Двигало ли им это хоть сколько-нибудь, когда он поехал в имение? Нет. Ни в малейшей степени.

Несколько дней назад он мог думать, что, если ему когда-нибудь доведется найти мешочек с золотыми монетами, он первым делом расскажет об этом… Кому? Берри? Она ведь побывала в этой передряге вместе с ним, так разве не должна она получить свою часть вознаграждения? Нет, нет, все сложно. Очень сложно, и ему придется снова все обдумать, когда в голове прояснится, да и вообще, из-за этой пыли он вот-вот чихнет.

— Жалею, что рассказал вам, — отчеканил Мэтью так же сурово, как Грейтхаус продолжал смотреть на него.

— Зачем же тогда рассказал?

Мэтью уже готов был объяснить ему. Что, может быть, он пошел в туннель, дабы раз и навсегда доказать свою храбрость, или что просто надеялся на похвалу Грейтхауса: вот, дескать, молодец, решился идти вперед, доверился интуиции. Но момент был упущен, и Мэтью ничего этого не сказал, а лишь ответил:

— Хотел, чтоб вы знали: не нужен мне телохранитель.

— Это ты так считаешь. Одно могу сказать: Зед мог бы помогать нам обоим, если его как следует обучить. Ужасно, если этот парень будет обречен всю оставшуюся жизнь таскать корабельный лес. — Грейтхаус пренебрежительно махнул на Мэтью рукой. — Ладно, не будем об этом. Мне надо пойти выпить.

Мэтью продолжил уборку, думая о том, что некоторые секреты любят покой и тишину.

Не прошло и получаса, как прибыл Гарднер Лиллехорн — в своем желтом сюртуке и чулках и желтой треуголке, украшенной голубым перышком, он ворвался в контору как солнечный свет. Однако его расположение духа предвещало скорее грозу, и, когда он решительным шагом подошел к столу Грейтхауса, лицо его было мрачно, как самая темная туча. Он положил перед Грейтхаусом коричневый конверт с серой сургучной печатью.

— Для вас есть официальное поручение, — сказал он и бросил быстрый взгляд на Мэтью. — Для обоих.

— Что за поручение? — Грейтхаус взял конверт, осмотрел печать и начал вскрывать его.

Лиллехорн положил черную лакированную трость на руку Грейтхаусу.

— Конверт должен оставаться запечатанным, — сказал он, — до тех пор, пока вы не заберете заключенного. Когда он перейдет в ваши руки, вы прочтете ему содержание письма при свидетелях — это будет подтверждением его законной… — он подыскивал нужное слово, — передачи под ваш надзор.

— Вы бы руки лучше не распускали, — предостерег его Грейтхаус и отвел трость в сторону. — Что еще за заключенный? И где он находится?

— Вчера во второй половине дня ко мне явился посыльный от двух докторов, он сказал, что вы сами знаете. Я велел приготовить для вас повозку в конюшне Вайнкупа. Это лучшее, что я могу предложить. Кандалы тоже приготовлены, лежат в повозке. Вот ключ.

Он полез в карман своего сюртука кричаще-яркого и слегка тошнотворного цвета, извлек ключ и тоже положил на стол перед носом Грейтхауса.

— От двух докторов? — Грейтхаус посмотрел на Мэтью. — Ты понимаешь, о чем он вообще?

Мэтью понимал, но, прежде чем он успел об этом сказать, Лиллехорн продолжил, как будто спеша сбросить с себя ответственность:

— От Рамсенделла и Хальцена, из дома призрения душевнобольных колонии Нью-Джерси. Близ Уэстервика. Вы же знаете. Пришел приказ о переводе. В конце месяца на «Эндьюрансе» прибудет констебль, представляющий интересы короны, чтобы заключить этого типа под стражу. Я хочу, чтобы сапоги негодяя ступили на следующий же корабль, отплывающий в Англию, и скатертью ему дорога.

— Постойте, постойте! — Грейтхаус встал, держа в руке конверт. — Вы про того психа, что маячил там в окне? Как его… Как его зовут, Мэтью?

— Его зовут Тирантус Морг, — ответил Лиллехорн. — Разыскивается за убийства, грабежи и другие преступления — все они указаны в распоряжении о передаче. Посыльный сказал, что врачи ввели вас в курс дела: Морга должны перевести из дома призрения в нью-йоркскую тюрьму, где он будет дожидаться прибытия королевского констебля. Ну что ж, время пришло.

Мэтью вспомнил, как они с Грейтхаусом впервые поехали в Уэстервикскую лечебницу, когда расследовали дело Королевы Бедлама. Два врача, руководившие больницей, рассказали им о пациенте, находившемся за одним из зарешеченных окон: «Его прислали к нам чуть меньше года назад из квакерского заведения в Филадельфии. Квакеры узнали, что он работал цирюльником в Лондоне и, возможно, совершил целую дюжину убийств. Осенью мы ждем письма о его переводе в нью-йоркскую тюрьму, где он будет ждать отправки в Англию. Знаете, если вам удастся разгадать загадку Королевы, мы могли бы нанять вас для перевозки мистера Морга в Нью-Йорк — подумайте об этом».

Грейтхаус свирепо оскалился — Мэтью понимал, что ничего хорошего это не предвещает: обычно такое выражение лица свидетельствовало о готовности прибегнуть к насилию.

— Вы что, сами тоже с ума сошли? Нет у вас права так вот заявиться сюда и командовать!

— Дело вот в чем, — тихо сказал Лиллехорн, обводя взглядом контору и сжимая свои тонкие ноздри от отвращения, — командую тут не я. Разве вы не узнаете печать губернатора лорда Корнбери?

Грейтхаус еще раз взглянул на конверт и бросил его на стол.

— Это для меня ничего не значит.

— Ваши друзья-врачи получили два письма — оба от королевского констебля. В одном им предписывается приготовить заключенного к отправке. Во втором, предназначенном для лорда Корнбери, ему даются указания обеспечить доставку этого человека сюда и содержание его в кандалах. Лорду Корнбери велено привлечь для этого лучших людей, имеющихся в его распоряжении. Так, во всяком случае, он сказал, когда свалил это неприятное дело на меня. Рамсенделл и Хальцен просили, чтобы это были именно вы. Ну… и вот.

— У нас частное бюро, — сказал Грейтхаус, выдвинув вперед подбородок. — Нас не нанимали ни город, ни колония Нью-Джерси. И уж точно не лорд Корнбери!

— Ах да. К вопросу о том, кто вас на самом деле нанимает. — Лиллехорн сунул руку в карман и достал коричневый мешочек, завязанный кожаным шнурком. Он встряхнул его, чтобы звякнули монеты. — Мистер Три Фунта. Не встречались с ним в последнее время?

Мэтью постарался не раскрыть рта.

— В конверте официальные бумаги о переводе, — продолжал Лиллехорн. — Их должны подписать вы и два врача. Они обязуются заплатить вам еще два фунта после того, как вы примете арестанта для перевозки. Складывать умеете, сэр?

Грейтхаус фыркнул:

— Видать, им не терпится его сплавить. — Он помолчал, с вожделением глядя на мешочек с монетами. — Должно быть, он опасен. Нет, пять фунтов — это маловато. — Он покачал головой. — Отправьте за ним своих констеблей. Если их будет полдюжины, справятся.

— Моим констеблям, как ранее изволил отметить мистер Корбетт, такие сложные задачи не по зубам. И разве вы не гордитесь тем, что вы настоящие профессионалы? — Прежде чем продолжить, он дал этим словам повисеть в воздухе. — Кроме того, вы ошибочно полагаете, будто со стороны лорда Корнбери это просьба. Может быть, вы уже поняли, что он хочет… скажем так… хорошо показать себя перед своей кузиной, королевой. А я хочу хорошо себя показать перед лордом Корнбери. Ну и так далее. Понимаете?

— Пяти фунтов мало, — с некоторым нажимом повторил Грейтхаус.

— За два дня работы? Боже, сколько же вам нынче платят? — Лиллехорн заметил стоявший в углу веник. — Такую убогую крохотную контору можно вымести вместе с мусором. Поймите, Грейтхаус: лорд Корнбери, если захочет, может прикрыть любую лавочку. На вашем месте — но я, слава богу, не вы — я бы с радостью принял эту щедрую плату и подумал о том, что лорд Корнбери может быть вам полезен, если вы сможете подъехать к нему с правильной стороны.

— А у него есть правильная сторона?

— С ним можно иметь дело. А если вы окажете ему услугу, то, я уверен, однажды он отплатит вам тем же.

— Услугу, — повторил за ним Грейтхаус и задумчиво сощурился.

— Два дня работы. Если вам удастся выехать в течение часа, к ночи уже будете в Уэстервике. — Лиллехорн осмотрел серебряную львиную голову, венчавшую его трость. — Вы не настолько долго будете отсутствовать, чтобы это… мм… помешало продолжению вашей работы.

Это он о том таинственном деле, которым Грейтхаус занимается по поручению своего последнего клиента, предположил Мэтью.

Грейтхаус не сразу вернулся из своих умственных странствий. Наконец он сказал:

— Не хочется мне снова там оказаться. В этой психбольнице. А ты что скажешь, Мэтью? — (Что тут было говорить? Мэтью и промолчал, лишь пожав плечами.) — Знаю, деньги тебе пригодились бы. А мне, может, расположение лорда Корнбери и правда не помешало бы. Скажите, Лиллехорн, вы когда-нибудь видели его в мужской одежде?

— Видел. К прискорбию, в ней он тоже выглядит… довольно прискорбно.

Грейтхаус кивнул и вдруг сказал:

— Кандалы.

— Простите?

— Хотелось бы, чтобы в кандалах не было ржавых звеньев.

…Их и не оказалось. Крепкие наручники, наножники и цепи лежали сейчас в мешке в задней части повозки. Мэтью повернул лошадей на дорогу, ответвлявшуюся от Филадельфийского тракта и шедшую через рощу. Впереди показались три здания дома призрения.

Тут было тихо, на деревьях пели птицы, ласково шептал ветер. Несмотря на это, Грейтхаус беспокойно ерзал на сиденье и старался не смотреть на здания, словно не желая думать о том, что происходит за их стенами. Во втором из них, самом большом, сложенном из грубых неотесанных камней и напоминавшем зернохранилище или зал для собраний, пребывали все пациенты, кроме нескольких, размещенных в третьем строении — покрашенном в белый цвет доме, выходившем окнами в сад. Некоторые окна второго здания были закрыты ставнями, а некоторые открыты, но зарешечены, и при приближении повозки в них появились лица. Пасторальную тишину нарушил чей-то крик из-за окна, затем к нему присоединился более пронзительный голос.

— Кажется, приехали, — сухо произнес Грейтхаус, сложив руки вместе.

Заведение управлялось двумя врачами умело и гуманно, но Мэтью помнил, как в их прошлый приезд сюда Грейтхаус нервничал, словно кошка, брошенная на ковер из острых бритв.

Мэтью остановил упряжку перед первым строением, тоже выкрашенным в белый цвет (похоже, это был обычный дом), и слез, чтобы дать лошадям напиться из стоявшей рядом поилки. В это же время дверь дома открылась, и из него вышел коренастый человек в темно-коричневом сюртуке и жилете. Он приветственно поднял руку, одновременно вынимая глиняную трубку, которая была зажата у него между зубами.

— Здравствуйте, джентльмены, — сказал доктор Кертис Хальцен. Он был седовлас, а на кончике его крючковатого носа сидели очки. — Никак этот день настал.

Мэтью, скорее к своему удовлетворению, не расслышал, что проворчал себе под нос Грейтхаус.

— Джейкоб! — крикнул Хальцен в сторону дома, и на пороге появился мужчина в сером сюртуке и коричневом кожаном жилете. — Сходи, пожалуйста, за доктором Рамсенделлом. И скажи, что конвоиры приехали.

— Слушаюсь, — быстро кивнув, ответил Джейкоб и размашисто зашагал по хорошо утоптанной дорожке к Мэтью, который встретил здесь этого же пациента в первый приезд. Джейкоб внезапно остановился прямо перед лошадиной поилкой и сдавленным голосом спросил у Мэтью: — Вы приехали забрать меня домой?

Левый висок Джейкоба был вдавлен внутрь, а от правой щеки вверх по впадине, на которой даже волосы не росли, тянулся старый неровный шрам. Блестящие, будто остекленевшие глаза смотрели на Мэтью сосредоточенно и жалостно, с какой-то надеждой. От Рамсенделла Мэтью узнал, что это все из-за несчастного случая на лесопилке и что Джейкоб никогда больше не сможет жить, как выразился врач, «снаружи», со своей женой и двумя детьми.

Поняв, что Хальцен не собирается отвечать на вопрос вместо него, Мэтью сказал как можно добрее:

— Нет. К сожалению, нет.

Джейкоб пожал плечами, как будто ничего другого и не ожидал, но в глазах его, кажется, мелькнула боль.

— Ничего страшного, — сказал он с кривой усмешкой. — У меня в голове музыка играет.

И он пошел дальше по дорожке ко второму зданию, достал из кармана жилета связку ключей, отпер массивную деревянную дверь и исчез за ней.

— Какая у вас тут вольница — ключи им доверяете, — заметил Грейтхаус, сходя с повозки. — Не удивлюсь, если в один прекрасный день все ваши психи окажутся в лесах — что тогда делать будете?

— Возвращать их обратно. — У Хальцена снова во рту была трубка, и он выпустил дым в сторону Грейтхауса — в прошлый раз они тоже пикировались. — Тех, что сбегут, но таких было бы немного. Вы, очевидно, не понимаете, что большинство наших пациентов — как дети.

Грейтхаус извлек из кармана своего сюртука песочного цвета запечатанный конверт и поднял его над головой:

— Судя вот по этому, как минимум один из них не очень похож на дитя. Мы привезли вам на подпись кое-какие бумаги.

— Тогда пойдемте в дом.

Мэтью привязал лошадей к коновязи, поставил повозку на тормоз и последовал за Хальценом и Грейтхаусом в первое здание, где находились кабинет врача и помещение для консультирования. Обстановку комнаты составляли два письменных стола, большой стол для совещаний, шесть стульев вокруг него, шкаф для бумаг и полки, заставленные книгами. На полу лежал темно-зеленый тканый ковер. Хальцен закрыл входную дверь и жестом пригласил их сесть за стол, на котором стояла чернильница с гусиным пером. За другой дверью, в конце помещения, как Мэтью заметил в первый приезд, была комната для осмотров со шкафчиком для хранения лекарств и медицинских инструментов.

— Бумаги, — сказал Хальцен, и Грейтхаус сломал печать лорда Корнбери.

В конверте оказался комплект из трех официальных документов на пергаменте — такие Мэтью видел каждый день, когда служил секретарем у мирового судьи Натаниела Пауэрса. Грейтхаус нашел документ и его копию, на которых нужно было поставить по четыре подписи, Хальцен бегло просмотрел их и расписался, потом к ним приложил руку Мэтью. Грейтхаус обмакнул перо и уже выводил свое имя на копии, как вдруг входная дверь распахнулась, рука Грейтхауса непроизвольно дернулась, и вместо подписи получилась какая-то загогулина.

В кабинет лениво вошел пациент, которому вскоре предстояло получить еще и звание арестанта, а за ним — доктор Дэвид Рамсенделл и, на некотором расстоянии, Джейкоб.

Мэтью показалось, что воздух в комнате резко остыл.

— Гм! — с холодным презрением произнес новоприбывший и уставился на документы о переводе. Особенно его привлекли три имени, указанные в них. — Что, отдаете меня как обычного преступника, да? Позорище!

Грейтхаус посмотрел ему в лицо с выражением твердым, как надгробный камень.

— Ты, Морг, и есть обычный преступник.

— А вот и нет, сэр, — ответил пациент, едва заметно улыбаясь и насмешливо отвешивая легкий поклон. Руки его были сцеплены впереди, на запястьях — кожаные наручники, застегнутые на замок. — Во мне нет ничего обычного, сэр. И я был бы признателен, если бы вы оказали мне должное уважение и с этого момента называли меня, как подобает воспитанному джентльмену: «мистер Морг».

Никто не засмеялся. Никто, кроме самого Морга, который, переведя взгляд бледно-голубых глаз с Грейтхауса на Мэтью, разразился медленным хохотом, вылетавшим из глубин его гортани, словно удары погребального колокола.

— Здорово, что ты такой весельчак, — сказал Грейтхаус, когда стих глухой смех Морга.

— Я успел в своей жизни вволю повеселиться, а у квакеров и в этом приюте добродетели у меня было много времени для веселых мыслей. Благодарю вас за внимание, мистер… — Морг сделал шаг к столу, явно намереваясь посмотреть, что там за подписи у Грейтхауса, но тот быстро схватил оба листа документов о переводе.

— «Сэр» вполне сойдет, — сказал Грейтхаус.

Морг улыбнулся и снова чуть поклонился.

Но потом, прежде чем высокий и худой бородатый доктор Рамсенделл успел подойти и взять протянутое Грейтхаусом перо, Морг развернулся к Мэтью и непринужденно и приветливо произнес:

— А вас я отчетливо помню. Мистер Рамсенделл назвал вас по имени у меня под окном. Это ведь было недавно, в июле? Вы… — Недолго подумав, он вспомнил. — Корбетт. Да?

Мэтью против своей воли кивнул: голос Морга как будто подчинял себе и требовал ответа.

— Помню, помню юного денди. А сейчас вы прямо совсем юный денди.

Это была правда. Следуя своему обыкновению всюду, даже отправляясь в поездку, выглядеть как положено нью-йоркскому джентльмену, Мэтью был в одном из своих новых сюртуков, пошитых Бенджамином Аулзом: темно-бордовом, как и жилет. Обшлага и лацканы были отделаны черным бархатом. Белая рубашка и галстух безупречно чисты и накрахмалены, на ногах — новые черные сапоги, на голове — черная треуголка.

— Денежками, смотрю, разжились, — сказал Морг, приблизившись лицом к лицу Мэтью. Он подмигнул и почти шепотом добавил: — Вот и молодец.

«Как описать неописуемое?» — подумал Мэтью. С физическим обликом дело обстояло довольно просто: в широком лице Морга смешались черты джентльмена и дикаря. Лоб слегка выдавался вперед над сросшимися бровями цвета соломы. Такого же цвета были его непокорные спутанные волосы — в них, может быть, было чуть больше рыжины и они начинали седеть на висках. Густые усы были скорее седыми, чем соломенными, и со времени их июльской встречи пациент отрастил бороду, которая была как будто на скорую руку сметана из кусочков бород нескольких людей: тут немного темно-коричневая, там рыжее пятно, вот вкрапление каштановой, серебристый клочок под мясистой нижней губой и угольно-черная полоска на подбородке.

Он оказался не таким крупным, как запомнилось Мэтью. У него была могучая грудь бочкой и мощные плечи — пепельного цвета больничная рубаха сидела на нем в обтяжку, но руки и ноги торчали палками. Роста он был почти такого же, как Мэтью, но стоял сгорбившись: видимо, что-то с позвоночником. Руки его, однако, заслуживали особого внимания: непропорционально большие, с длинными пальцами и узловатыми костяшками; черные от въевшейся грязи отросшие ногти, зазубренные и острые, как маленькие клинки. Морг, очевидно, или отказывался мыться, или же ему давно не давали воспользоваться мылом и водой: его чешуйчатая плоть была серой, под стать одежде. А пахнуть так, как он, могла бы какая-нибудь падаль, истлевающая в болотной жиже, подумал Мэтью.

При всем этом у Морга был длинный аристократический нос с узкой переносицей и ноздрями, по-эстетски чувствительно раздувавшимися, будто ему нестерпимо было обонять вонь собственного тела. Глазами (большими, бледно-голубыми, холодными, но не лишенными веселости, в которых время от времени поблескивал игривый огонек, словно вдалеке зажигали красный сигнальный фонарь, и несомненно умными) он живо обшаривал все вокруг, впитывая все и вся, — как, собственно, и сам Мэтью.

Труднее было описать в Морге другое, думал Мэтью, — исходившее от него спокойствие, полное пренебрежение ко всему, что бы ни происходило в этом кабинете. Казалось, ему на все наплевать, но было в нем и что-то еще — какая-то уверенность, которая, наверное, противоречила сложившимся обстоятельствам, но ощущалась так же явственно, как шедший от него смрад. Она говорила о его силе и презрении к окружающим, и от одного этого Мэтью было очень не по себе. Когда Мэтью увидел Морга в первый раз, он решил, что ему явился сам Сатана. Но пусть Морг скорее хитер и коварен, чем болен, как тогда, в июле, сказал Рамсенделл, в конце концов, он всего лишь человеческое существо из плоти, костей, крови, волос и грязи. Судя по его виду, главным образом из волос и грязи. Ржавых звеньев в кандалах нет. День предстоит длинный, но выдержать можно. Это, конечно, зависит от того, в какую сторону будет дуть ветер.

— Отойдите, пожалуйста, — сказал Рамсенделл, подождал, пока Морг не выполнит его просьбу, и подошел к столу, чтобы подписать документы.

Хальцен попыхивал трубкой, словно хотел наполнить комнату пряным дымом каролинского табака, а Джейкоб стоял на пороге и наблюдал за происходящим со всем вниманием, на которое только способен человек, лишившийся части черепа.

Рамсенделл подписал бумаги.

— Джентльмены, — обратился он к Грейтхаусу и Мэтью. — Я признателен вам за помощь в этом деле. Уверен, вы знаете: мы с Кертисом, как христиане, дали квакерам торжественное обещание, что наш пациент… — Он замялся и отложил перо в сторону. — Что ваш арестант, — продолжил он, — будет доставлен в Нью-Йорк живым и в добром здравии.

— Сейчас он не выглядит очень здоровым, — ответил ему Грейтхаус.

— Чтобы вы, джентльмены, понимали — а я уверен, что вы, будучи добропорядочными гражданами, понимаете, — мы не приветствуем силовое воздействие, поэтому… если мистер Морг доставит вам в пути какое-либо беспокойство… я твердо надеюсь, что…

— Не волнуйтесь, мы его не убьем.

— Это очень обнадеживает, — сказал Морг.

Грейтхаус не обратил на него внимания и взял со стола третий лист пергамента.

— Я должен зачитать распоряжение о передаче. Это формальность, насколько я понимаю.

— О, зачитайте, зачитайте! — оскалился Морг.

— «Согласно сему распоряжению от июля третьего дня, года тысяча семьсот второго от Рождества Христова, — начал зачитывать Грейтхаус, — подданный Ее Величества Тирантус Морг подлежит выдворению из его нынешнего местопребывания, дабы предстать перед Королевской коллегией мировых судей города Лондона и графства Мидлсекс в Зале правосудия Центрального уголовного суда Олд-Бейли в составе судей Ее Величества в связи с убийствами, возможно совершенными неким Тодом Картером, цирюльником с Хаммерс-элли, с апреля тысяча шестьсот восемьдесят шестого по декабрь тысяча шестьсот восемьдесят восьмого года или около этого времени, основания для подозрения в коих дает недавнее обнаружение одним из жильцов в подвале, ниже уровня пола, костей одиннадцати мужчин и одного ребенка».

Грейтхаус устремил на Морга холодный взгляд:

— Ребенка?

— Разве я мог обойтись без подмастерья?

— «Вышеназванный подозреваемый, — продолжил читать Грейтхаус, — также обвиняется в причастности к исчезновению Энн Янси, Мэри Кларк и Сары Голдсмит и одновременному ограблению их родовых поместий с августа тысяча шестьсот восемьдесят девятого года по март тысяча шестьсот девяносто второго года или около этого времени с использованием следующих вымышленных имен: граф Эдвард Баудевайн, лорд Джон Финч и… — Он запнулся. — Граф Энтони Лавджой»?

— Я ведь тогда был еще молодой, — сказал Морг, едва заметно пожав плечами. — Воображение юное играло.

— Значит, вы ничего из этого не отрицаете?

— Я отрицаю, — последовал спокойный ответ, — что я обычный преступник.

— «Подписано достопочтенным сэром Уильямом Гором, рыцарем и лорд-мэром города Лондона, засвидетельствовано сэром Салафиилом Ловеллом, рыцарем и рекордером указанного города, и достопочтенным Джоном Дрейком, королевским констеблем». — Грейтхаус передал пергамент Рамсенделлу, который взял его, словно это была дохлая змея, и сказал Моргу: — Кажется, ваше прошлое догнало вас.

— Увы, я в ваших руках. Смею надеяться, что до отъезда вы накормите меня хорошим завтраком.

— Один момент, — сказал Мэтью, и оба врача немедленно обратили на него свои взоры. — Вы говорите, квакерам стало известно… что мистера Морга разыскивают в Лондоне. Как это случилось?

— К нам его привезли в августе прошлого года, и выглядел он примерно так же, как сейчас, — стал объяснять Рамсенделл. — Приблизительно через неделю один из их врачей поехал по делам в Лондон, добрался туда в ноябре и услышал все еще продолжавшиеся разговоры о костях, найденных на Хаммерс-элли месяцем раньше. — Рамсенделл вернул Грейтхаусу распоряжение о передаче и вытер ладони о бриджи. — Появились свидетели, они рассказали, как выглядел Тод Картер, описание внешности опубликовали в известной газете, и многие в городе прочитали его. Кто-то узнал в нем человека, представлявшегося лордом Джоном Финчем, который носил, как это называли, «лоскутную бороду». В «Газетт» тогда, видимо, беспрерывно об этом писали.

— Кажется, я читал об этом, — стал припоминать Мэтью.

Он брал экземпляры «Газетт» у пассажиров, прибывавших морем, а значит, читал их не раньше чем через три месяца после самих событий.

— В описании внешности Картера врач узнал знакомого персонажа и обратился к королевскому констеблю. Но, как я сказал, к тому времени Морг уже был у нас. Квакерам было… мм… трудновато с ним справляться.

— А у вас лучше получалось? — Грейтхаус усмехнулся. — Я бы порол его каждый божий день.

— Слышишь, как они о тебе говорят, — сказал Морг, не обращаясь ни к кому в особенности. — Как о каком-то рисунке на обоях.

— А почему вообще он оказался в этом квакерском заведении? — спросил Мэтью.

— Он там оказался, — заговорил Морг, — потому что его арестовали на Филадельфийском тракте за разбой на большой дороге. Он решил, что сидеть в мрачной квакерской тюрьме — это не для него, поэтому ему, бедной, заблудшей душе, нужно прикинуться сумасшедшим и лаять подобно собаке, что он и начал проделывать прямо перед судом, состоявшим из тупиц. И он не возражал, когда его поместили в академию для умалишенных, и пробыл там… сколько же? Два года четыре месяца и двенадцать дней, если его математические способности еще не превратились в пудинг.

— Но это еще не все, — сквозь дым трубки проговорил Хальцен. — Он четыре раза пытался бежать из заведения квакеров, совершил нападения на двух других пациентов и чуть не откусил большой палец у врача.

— Он зажимал мне рот рукой. Это было очень грубо.

— А здесь Морг не пробовал ничего такого? — спросил Грейтхаус.

— Нет, — сказал Рамсенделл. — Ведь до тех пор, пока сюда не дошли известия о Тоде Картере, он демонстрировал такое примерное поведение, что мы дали ему работу, за что он, увы, отплатил попыткой задушить бедную Мэрайю в красном амбаре. — По своим предыдущим приездам Мэтью знал, что за больницей есть дорога, уходящая к надворным постройкам. — Но его вовремя поймали и наказали со всей строгостью.

Губы Грейтхауса скривились в усмешке.

— И что же вы с ним сделали? Отняли у него душистое мыло?

— Нет, мы поместили его в одиночное заключение до тех пор, пока не было решено, что он может снова присоединиться к остальным пациентам. И потом на свободе он находился всего несколько дней перед тем, как вы, господа, увидели его лицо в окне. К тому времени у нас уже побывал представитель квакеров, которые получили из Лондона письмо от их врача, адресованное мне, с объяснением положения дел. После этого его держали отдельно от всех.

— А надо было бы его разделать под орех, — подвел итог Грейтхаус.

Мэтью смотрел на Морга, нахмурив брови, новые вопросы так и рвались из него.

— А жена у вас есть? И какие-нибудь родственники?

— На оба вопроса ответ: нет.

— Где вы жили до того, как вас арестовали?

— То тут, то там. В основном там.

— А работали где?

— На большой дороге, мистер Корбетт. Мы с моим товарищем неплохо зарабатывали: проворачивали разные делишки, освобождали проезжих от денежек. Упокой, Господи, душу Уильяма Раттисона.

— Его сообщника застрелили, когда они в последний раз пытались кого-то ограбить, — сказал Хальцен. — Видимо, даже терпению квакеров есть предел: они посадили вооруженных констеблей в один из экипажей, курсирующих между Филадельфией и Нью-Йорком.

— Скажите, — снова обратился Мэтью к Моргу, — вы с Раттисоном убивали кого-нибудь, когда… проворачивали свои делишки?

— Нет. Ну, нам с Ратси приходилось иногда дать кому-нибудь по башке, если человек начинал болтать. Убийство не входило в наши намерения, нам нужны были деньги.

Мэтью потер подбородок. Что-то во всем этом не давало ему покоя.

— Значит, вы предпочли провести оставшуюся жизнь в сумасшедшем доме, вместо того чтобы предстать перед судьей и получить срок… то есть… клеймо на руку и, скажем, три года? Наверное, решили, что из психбольницы легче будет убежать? И почему сейчас вы с такой охотой покидаете это место, что даже не пытаетесь оспаривать обвинения? Ведь врач квакеров мог и ошибаться.

На лице Морга снова появилась улыбка, а потом медленно сошла с него. Холодное выражение его глаз нисколько не изменилось.

— Дело в том, — ответил он, — что я никогда не лгу людям, если они не дураки.

— Вы хотите сказать, что не лжете людям, которых невозможно одурачить, — сказал Грейтхаус.

— Я хотел сказать то, что сказал. Меня в любом случае отсюда заберут. Посадят на корабль и отправят в Англию. Приведут в суд, меня опознают свидетели, потом у меня выклянчат, чтобы я показал, где захоронены три очень красивые и очень глупые леди, запихнут в Ньюгейтскую тюрьму, и, наконец, под хохот слюнявой черни я взойду на виселицу. Это произойдет в любом случае. Зачем же мне что-то скрывать и пятнать мою честь перед такими профессионалами, как вы?

— А может быть, вы просто не сомневаетесь в том, что сможете сбежать от нас по дороге? — предположил Мэтью. — Даже от таких профессионалов, как мы?

— Такая мысль… у меня мелькала. Но, милостивый государь, не стоит винить ветер за то, что он хочет дуть.

Грейтхаус положил распоряжение о передаче и их экземпляр документа о переводе обратно в конверт.

— Мы его забираем, — отрезал он. — Ну а теперь деньги.

— О, это всегда важно, — лаконично заметил Морг.

Рамсенделл подошел к одному из письменных столов, выдвинул ящик и достал матерчатый мешочек.

— Здесь должно быть два фунта. Пересчитайте, если хотите.

Мэтью видел, что Грейтхаусу очень хочется проверить, сколько денег лежит в оказавшемся на его ладони мешочке, но желание как можно скорее уйти из дома умалишенных взяло верх.

— В этом нет необходимости. На выход! — скомандовал он арестанту и показал рукой на дверь.

Когда они, выйдя, направились к повозке — Морг первым, за ним Грейтхаус, потом Мэтью с врачами, — из окон центрального здания, в решетки которых вжались землистые лица, раздалась какофония улюлюкающих криков и свиста. Грейтхаус не сводил глаз со спины Морга. Вдруг, откуда ни возьмись, рядом с Грейтхаусом оказался Джейкоб, и бедняга с надеждой спросил:

— Вы приехали забрать меня домой?

Морг, резко втянув в себя воздух, повернулся.

Руки его так и были сцеплены кожаными наручниками. Он шагнул вперед и оказался лицом к лицу с Джейкобом.

Грейтхаус замер, за ним застыл на полушаге Мэтью.

— Милый Джейкоб, — мягким, ласковым голосом сказал Морг, и глаза его вспыхнули красным огнем. — Никто тебя отсюда домой не заберет. Ни сегодня, ни завтра, ни потом. Ты останешься здесь на всю жизнь, здесь и помрешь. Потому что, милый Джейкоб, про тебя забыли, и никто никогда за тобой не приедет.

Джейкоб смотрел на него с полуулыбкой.

— Я понял… — сказал он.

Тут что-то, видимо, щелкнуло у него в голове, и это была не музыка, поскольку улыбка его надломилась так же бесповоротно, как, должно быть, треснул его череп в тот роковой день, когда с ним произошел несчастный случай. Глаза его расширились в ужасе, будто он вспомнил, как на него надвигается пила, но ясно, что ничего уже не сделать, слишком поздно, жизнь прошла. Рот у него раскрылся, лицо обмякло и стало таким же землисто-бледным, как у людей, кричавших из-за решеток. Доктор Хальцен в мгновение ока оказался рядом с ним, коснулся его руки, приобнял и сказал ему на ухо:

— Пойдем, Джейкоб. Пошли, чаю попьем. Хорошо?

Джейкоб позволил себя увести. Лицо его ничего не выражало.

Морг смотрел, как они уходят, и Мэтью увидел, что он вздернул подбородок, гордясь своим доблестным поступком.

— Сними обувь, — хрипло сказал Грейтхаус.

— Простите, сэр?

— Башмаки. Снять. Быстро.

Моргу мешали наручники, но он стащил с себя башмаки. Его грязные ноги с корявыми желтыми ногтями глаз не радовали, как, впрочем, и нос.

— Бросай в поилку, — велел ему Грейтхаус.

Морг метнул взгляд на Рамсенделла, который даже не попытался вмешаться. Бумаги были подписаны, деньги переданы — он был со злодеем в расчете.

Морг подошел к лошадиной поилке и один за другим бросил башмаки в воду.

— Да я, в общем, не против, — сказал он. — Лошадей только вот бедных жалко.

И он одарил Грейтхауса улыбкой измученного святого.

Грейтхаус толкнул Морга к повозке. Затем достал из-под сиденья пистолет, взвел курок и, стоя за спиной арестанта, уткнул ствол в левое плечо Морга.

— Доктор Рамсенделл, надеюсь, его как следует обыскали на предмет спрятанного оружия?

— Как видите, одежду ему выдали без карманов, и, да, его хорошенько ощупали.

— Я такое удовольствие получил, — сказал Морг. — Конечно, честь заглянуть мне в задницу они уступили вам.

— Снимите с него наручники, — сказал Грейтхаус.

Врач всунул ключ в замок, запиравший кожаные наручники. После того как они были сняты, Грейтхаус приказал:

— Сюда, — и потащил Морга к задней части повозки. — Забирайся, — последовала еще одна команда. — Медленно.

Арестант, склонив голову, молча повиновался.

Грейтхаус сказал Мэтью:

— Держи его под прицелом.

— Да будет вам! — возмутился Морг. — Я что, по-вашему, хочу, чтобы меня застрелили? И между прочим, квакерам это вряд ли понравилось бы.

— Целься ему в колено, — посоветовал Грейтхаус, отдав Мэтью пистолет и взбираясь на повозку сзади. — Мы обещали только, что не убьем тебя. Садись.

Морг сел, озадаченно уставившись на Мэтью.

Грейтхаус извлек из мешка кандалы. Они состояли из ручных оков, цепями соединенных с парой наножников. Цепи были короткие, так что Морг если бы и смог стоять, то только в очень неудобной согбенной позе, полуприсев. К концу еще одной цепи, соединенной с правым наножником, был прикован чугунный шар весом в двадцать фунтов — из-за грохота, с которым такое ядро волочилось по каменному полу тюрьмы, его иногда называли «громовым шаром». Заперев кандалы на второй ноге, Грейтхаус положил ключ в карман рубашки.

— О боже, — сказал Морг. — Мне, кажется, надо сходить по-большому.

— Для этого у тебя есть штаны, — ответил ему Грейтхаус. Взяв у Мэтью пистолет, он снял курок с боевого взвода. — Ты садись на козлы, а я покараулю.

Мэтью отвязал лошадей, забрался на свое сиденье, поставил повозку на тормоз и взял вожжи. Грейтхаус тоже залез, сел рядом с ним и повернулся лицом к арестанту. Пистолет он положил на колени.

— Удачи вам, джентльмены, — сказал Рамсенделл. Голос его теперь звучал веселее — врач явно чувствовал облегчение. — Желаю вам побыстрее доехать, и да бережет вас Бог.

Мэтью развернул лошадей и направил их обратно, к Филадельфийскому тракту. Хотелось бы ему тряхнуть вожжами по их задам, чтобы они побежали рысью, но предпринятая им попытка «побыстрее доехать» ни к чему не привела: старые клячи лишь с трудом переставляли копыта. К тому же теперь им приходилось тащить повозку, потяжелевшую на двести фунтов.

Они отъехали; слышно было, как позади вопят и лопочут за решетками окон сумасшедшие.

— Прощайте, друзья! — крикнул им Морг. — Прощайте, добрые души! Мы еще встретимся — на пути в Рай! Ах, послушайте, как кричат мои поклонники, — сказал он уже тише. — Они так меня любят.

— Пахнет дождем.

Это были первые слова, сказанные Моргом с тех пор, как они покинули дом призрения душевнобольных, оставшийся уже милях в четырех позади. Мэтью успел заметить большую стену темнопузых облаков, надвигавшуюся с запада, и тоже ощутил в воздухе слабый, но характерный металлический запах, предвещавший грозу. Как только, подумал он, Морг сумел…

— Вы, наверное, удивляетесь, — продолжил арестант, — как это я могу еще чувствовать какие-то запахи, когда от меня сейчас такое амбре. Но не всегда же от меня так воняло. На самом деле банный день я очень любил — тогда и побриться можно было. Бритву мне, конечно, в руки не давали. Но меня лишили этих радостей, когда врачи стали бояться даже моей тени. — Он подождал, не ответят ли что-нибудь Грейтхаус или Мэтью, но они молчали. — Хорошо побриться — это так важно, — возобновил он свою речь, словно был членом палаты лордов и беседовал с коллегами. — Гладкая кожа кресла, на спинку которого вы… откидываетесь. Пар, идущий от горячего полотенца, которым вам протирают лицо. Теплая пена, пахнущая сандаловым деревом, которую наносят на ваши щеки податливым помазком из барсучьего волоса. Не очень много, конечно, — нельзя транжирить такой дорогой материал! И наконец — бритва. Ах, джентльмены, создавал ли когда-нибудь человеческий ум инструмент прекраснее? Рукоять — костяная, или из орехового дерева, или слонового бивня, или из красавца-перламутра. А само лезвие — тонкое, изящное и ну такое женственное. Красота, симфония, сверкающее произведение искусства.

Он немного позвенел цепями, но Мэтью не сводил глаз с дороги, а Грейтхаус — с Морга.

— Рыжие бороды, каштановые, черные, — сказал Морг. — Я любые чикал. О, как бы мне хотелось и вас почикать. Вам нужно побриться, сэр.

У Мэтью был с собой мешочек с бритвой и мылом для бритья, лежавший под сиденьем, там же, где фляжка с водой. Утром, поднявшись с постели, он сбрил с лица всю растительность. Грейтхаус же мог по нескольку дней, пользуясь словечком Морга, не чикать ее.

Некоторое время Морг молчал. Навстречу им проехал всадник в штанах из оленьей кожи, приветственно кивнул и продолжил свой путь на юг. Мэтью снова взглянул на медленно приближавшиеся тучи. Они с Грейтхаусом взяли в дорогу легкие плащи и сейчас сидели, подложив их под себя на занозистые доски сиденья, но Мэтью жалел, что не захватил плотное пальто из толстого сукна: он ведь по опыту знал, что холодный дождь может превратить поездку в жестокое испытание. Но в октябре никогда не знаешь, чего ждать от погоды.

Морг откашлялся.

— Надеюсь, джентльмены, вы не затаили на меня недобрых чувств из-за того, что я сказал бедняге Джейкобу правду, — снова заговорил он. — Знаете, мне по душе этот молодой человек. Жалко мне его, зря эти докторишки не скажут ему все как есть. Я лелею надежду, что благодаря правде, которую я ему открыл, у него в голове прояснится, он пойдет в сарай, возьмет веревку и повесится.

Мэтью знал, что после такого высказывания Грейтхаус не сможет смолчать. Так и вышло, тут же раздался его хриплый голос:

— Мм, надежду такую, значит, лелеешь?

— Именно. Вы сами подумайте! Когда-то это был здоровый молодой человек, у него, насколько я понимаю, была жена, двое детей. А потом произошел ужасный несчастный случай на лесопилке, на реке, в котором он, по всей видимости, не виноват. Сейчас ему пока, наверное, хорошо и спокойно, если верить, что можно сделать человека счастливым, обманывая его, но как насчет его будущего? Лучше ему уже никогда не станет. Он не поправится ни на вот столечко. И что же с ним будет? Что, если Рамсенделл и Хальцен покинут больницу, а им на смену придет заведующий, так сказать… построже? Какие издевательства тогда ждут нашего Джейкоба? А сейчас доктора лишь впустую тратят на него время и деньги, поскольку, смею заметить, там есть пациенты, в состоянии которых возможно улучшение. Так что Джейкоб, можно сказать, лишь мешает им работать, ведь ни на какое выздоровление ему надеяться не приходится. И, сэр, вот вы бы разрешили его семье приехать к нему, чтобы детишки увидели, во что он превратился, и ужаснулись? Вы разрешили бы ему вернуться домой, к ним, где он, скорее всего, стал бы только обузой и мешал бы жить всем, кого когда-то любил? — Морг поцокал языком. — Да, сэр, рано или поздно, если Джейкоб не покончит с собой, до одного из этих врачей, может быть, наконец дойдет, что будет лишь на благо больнице, если какой-нибудь несчастный случай с киркой или лопатой избавит этого горемыку от страданий. Вы же, сэр, верите, что на Небесах куда лучше, чем здесь, верно?

— Говори-говори, может, сам это выяснишь. Правда, я сомневаюсь, что твоей последней гаванью будут Небеса.

— Сэр, я верю, что мое заключительное плавание приведет меня именно на Небеса, ибо Ада я на своем земном пути насмотрелся. Скажите, как вас зовут? Ваше лицо кажется мне знакомым.

— Мы никогда не встречались.

— Да? Почему вы так в этом уверены?

— Потому что ты до сих пор жив, — ответил Грейтхаус.

Морг снова засмеялся, как будто медленно зазвонил погребальный колокол, к которому, впрочем, примешивалось лягушачье кваканье.

— Хочу спросить, — заговорил Мэтью, пусть лишь для того, чтобы прекратился этот жуткий смех. — Почему вы не попытались бежать из дома призрения, не воспользовались возможностью?

— Возможностью? Какой возможностью?

— Доктор Рамсенделл рассказал, что, когда вам позволили работать, вы чуть не удавили женщину в амбаре. За вами, наверное, был какой-то присмотр, но вы же тогда были за пределами больницы. Почему вы просто не удрали?

Морг немного подумал над вопросом под скрип повозки и сказал:

— С моим стремлением к свободе вступила в противоречие моя природная доброта. Мне жаль, что страдает Джейкоб, и точно так же мне больно было смотреть на бедную Мэрайю. Насколько я понимаю, над этой молодой женщиной и ее дочерью надругались два скота. Рассудок ее помутился, дух был сломлен. Дочь убили у нее на глазах. Бывали дни, когда она не способна была ничего делать — только забиться в угол да плакать. Ну а в тот день я собирался, как вы изящно выразились, удрать, но христианское милосердие не позволило мне бежать, не освободив Мэрайю из темницы боли, в которой она жила. Но я не успел избавить ее от страданий: один из дурней, сунувшихся в амбар, треснул меня по затылку топорищем.

— В том-то и беда с этими психами, — сказал Грейтхаус, с особым вниманием разглядывая курок пистолета. — Они не понимают, каким концом топора нужно вломить.

— Не буду отрицать, я многих отправил на тот свет, — последовало очередное откровение Морга — так кто-нибудь мог бы сказать, что съел много кукурузных лепешек. — Но я всегда действовал избирательно, сэр. Одних избавлял от несчастья быть тупицами, других выпускал из клетки собственного высокомерия. — Он пожал плечами, отчего цепи зазвенели. — Я мог перерезать горло господину, чересчур обуреваемому жадностью, или проломить голову какой-нибудь малосимпатичной даме, в своем безумии возомнившей себя звездой, вокруг которой вращается мир. И что с того? Разве крысолова вешают за то, что он убивает крыс? А коновала казнят за то, что он вышибает мозги больной кляче?

— А ребенок? — Грейтхаус взвел курок пистолета, снял его со взвода, потом снова взвел, пристально разглядывая свой палец на спусковом крючке. — Его-то за что?

— Бедный мальчик, да спасет Христос его душу, — он был слабоумный, по ночам пи́сался в постель. И еще у него было что-то с шеей, боли страшные. Ни отца, ни матери, родни никакой, уличный мальчишка. Что мне, с собой было его брать, что ли? Или бросить на милость Лондона? Нет, для этого я слишком джентльмен.

Грейтхаус не ответил. Мэтью взглянул на него — тот не отрываясь смотрел на пистолет, палец его лежал на спусковом крючке, курок был полностью взведен. В таком положении Грейтхаус просидел несколько секунд, затем глубоко втянул воздух, снял курок с боевого взвода и сказал:

— Когда окажешься в Лондоне, тебе, может, медаль за заслуги дадут — на веревку себе нацепишь.

— Сэр, я надену ее с гордостью.

Грейтхаус посмотрел на Мэтью темными впадинами глаз:

— Давай-ка поменяемся местами. Прямо сейчас.

Мэтью передал Грейтхаусу вожжи, а тот ему — пистолет. Мэтью развернулся на сиденье и приступил к наблюдению за арестантом. Морг сидел, прислонившись спиной к борту повозки и подставив серое лицо с лоскутной бородой лучам солнца, тут и там пробивавшимся сквозь густеющие облака. Глаза его были закрыты, как будто он погрузился в раздумье.

На его левую щеку села муха и поползла по лицу. Он никак на это не отреагировал. Муха взобралась на аристократический нос, но Морг по-прежнему не размыкал век. Когда муха пробралась между широких ноздрей к лесу усов, Морг, не открывая глаз, сказал:

— Мистер Корбетт, вы меня заинтересовали.

При первом звуке его речи муха взлетела, с жужжаньем покружила вокруг треуголки Мэтью и была такова.

Мэтью ничего не ответил. Пистолет лежал у него на коленях. Ржавых звеньев в кандалах не было, и Морг никуда не сбежит. Если бы не борода и грязные ноги, оттуда, где сидел Мэтью, арестанта вполне можно было бы принять за обмотанный цепями мешок со зловонными тряпками.

— Боитесь со мной говорить? — спросил Морг, так и не поднимая век.

— Почему бы тебе просто не заткнуться? — не выдержал Грейтхаус.

— Потому что, — и тут бледно-голубые глаза открылись и уставились на Мэтью с выражением, не лишенным издевки, — время уходит.

— Да что ты? В каком смысле?

— В таком смысле… что оно уходит, — повторил Морг.

— Это что, угроза?

— Вовсе нет. Сэр, почему бы вам не расслабиться? — Он едва заметно улыбнулся. — Смотрите, какое прекрасное утро. Слушайте, как поют птички, и думайте о хорошем. Позвольте мне побеседовать с этим молодым человеком — мне почему-то думается, что из вас двоих ума у него побольше будет. На самом деле я не сомневаюсь, что вы — это мускулы, а он — мозг. Так ведь, мистер Корбетт?

Грейтхаус издал такой звук, будто кто-то выпустил газы между стофунтовыми ягодицами.

— Именно так, — решился сказать Мэтью, хотя бы для того, чтобы подразнить здоровяка.

Оттого что он так заговорил с арестантом, в животе у него что-то напряглось, как будто образовался комок размером с кулак, но ему не хотелось показывать, что он чувствует хоть какое-то неудобство. Да и это было бы непрофессионально.

— Пытаюсь понять, на каком поприще вы подвизаетесь. — Морг смерил Мэтью взглядом от носков сапог до верха треуголки. — Оно, конечно же, как-то связано с законом. Я знаю, что вы несколько раз навещали в больнице ту старушку. А в первый раз и он с вами приезжал. Вы, наверное… юрист. А он — костолом, деньги выбивает и вообще занимается тем… до чего не снисходит молодой адвокат. Правда, он немного командует вами, вот это мне не совсем понятно. — Он произвел осмотр в обратную сторону, на этот раз от треуголки до сапог. — Дорогая, прекрасно сшитая одежда. О-о-очень хорошие сапоги. А, вот оно что! — Он осклабился. — Вы успешный молодой юрист, немножко слишком высокого мнения о себе, но очень целеустремленный, а он — из местных стражей порядка. Может, бывший военный? Привык командовать? Я в правильном направлении мыслю?

— Возможно, — сказал Мэтью.

— Тогда пойду дальше. Вы молодой юрист, а он — страж порядка из ополчения. Может быть, капитан. Я знаю, как выглядят капитаны: сам был солдатом. Значит, вас послали проследить, чтобы все было сделано по правилам, а он здесь, потому что не понаслышке знает, как обращаться с наручниками, кандалами и пистолетами. Сэр, вы сами успели побывать в тюрьме или дурдоме?

Надо отдать должное самообладанию Грейтхауса: он ничего не ответил.

— Торгуете огнестрельным оружием? А, вот, наверное, что! Вы как-то связаны с тюремным начальством? Значит, вам двоим велели приехать за мной, за два фунта связать, как птицу со сломанным крылом, и притащить в Нью-Йорк. Так, мистер Корбетт?

— Нам заплатили пять фунтов, — сказал Мэтью, только чтобы остановить этот поток болтовни.

— А-а-а, понятно. — Морг кивнул, глаза его заблестели. — Серьезная сумма! Стало быть, нью-йоркские чиновники еще три доплатили? Пять фунтов, между собой поделите, да? — Он изобразил пальцами, будто пересчитывает деньги. — По два с половиной фунта в карман каждому! Щедрая плата за такой старый мешок с кишками, как я!

— Морг, — отрывисто бросил Грейтхаус, не оглядываясь, — если ты не заткнешься, я делаю остановку, и дальше не поедем, пока я тебе хотя бы три зуба не выбью. Понял?

— Прошу прощения, сэр. Я не хочу ссориться. Да и зубов терять больше не хотелось бы — природа и психбольничная диета и так их у меня достаточно отняли. — Он ласково улыбнулся Мэтью. — Но, мистер Корбетт, прежде чем я снова почувствую себя как в одиночном заключении, что мне так привычно, могу ли я спросить вас, совпадает ли ваше мнение относительно того, сколько нам осталось ехать до реки, с моим? Наверное… чуть меньше двух часов, так?

Мэтью знал, что Морг говорит о реке Раритан. Паром должен был переправить их повозку на другой берег.

— Да, так.

— Как медленно плетутся эти клячи, — сказал Морг и снова закрыл глаза.

Мэтью не терял бдительности, понимая, что арестант замолчал ненадолго. Он пытался представить себе, что будет делать, если Морг вдруг бросится на него. Но руки и ноги преступника — в кандалах, к которым прикован тяжелый громовой шар; ни на кого Морг сегодня не нападет. Вскоре лицо его расслабилось, веки дрогнули, и Мэтью осмелился предположить, что арестант забылся в крепких объятиях Морфея.

Через некоторое время на Морга села еще одна муха (а может быть, та же самая) — она приземлилась около уголка его рта. Он не пошевелился и даже не открыл глаз. Муха неспешно поползла по нижней губе, крылья ее настороженно дрожали. Она продолжала свой путь словно по краю обрыва над лесистой долиной.

Когда муха добралась до середины губы, Морг внезапно сделал быстрое движение ртом. Послышался короткий всасывающий звук, и муха исчезла. До Мэтью донесся едва различимый хруст.

Морг открыл глаза и уставился на Мэтью. В глубине зрачков арестанта вспыхнул красный огонь, а когда Морг оскалился, на одном из передних зубов был виден кусочек раздавленной мухи. Потом веки его снова захлопнулись, он отвернулся от солнца и затих.

— Все в порядке? — спросил Грейтхаус, возможно заметив, что Мэтью вздрогнул и чуть не подскочил на сиденье.

— Да. — Голос Мэтью прозвучал примерно на пол-октавы выше обычного. Он сделал еще одну попытку — поубедительнее. — Да. Все хорошо.

— У тебя треуголка съехала, — сказал Грейтхаус, быстро взглянув на Мэтью, дабы убедиться, что с ним и правда все в порядке. — Хочешь, поменяемся местами?

— Нет. — Он поправил ослушавшийся головной убор. — Спасибо.

Филадельфийский тракт все тянулся сквозь джерсийские леса, клячи переставляли копыта, крутились колеса повозки, и Мэтью казалось, что никогда еще он не ехал так медленно. Дорога постепенно загибалась направо, потом опять шла прямо, потом начинала сворачивать влево, и так снова и снова. Лес по обеим сторонам как будто нисколько не менялся — ни дать ни взять нарисованная декорация. Но нет, они все-таки продвинулись вперед: вдалеке, на вершине холма над вспаханными полями, возник одинокий фермерский дом. Дорогу грациозно перебежал олень. Вверху, несомые потоками воздуха, кружили два ястреба. Земля продолжала вертеться, и время не остановилось.

Они проехали мимо маленького серого дома, стоявшего за каменной стеной слева от дороги и однажды, в отличие от стены, не уступившего напору бури: крыша его обрушилась. Тут уже давно никто не жил; бывшее поле заросло сорняками и кустарником. Большой дуб с огромными кривыми ветвями, росший справа от дома, словно говорил: можно трудиться на земле в слезах и поте лица своего, преодолеть множество невзгод и даже завоевать на время благосклонность судьбы, так что ты будешь в состоянии прокормить семью, но окончательное решение о том, добьешься ты успеха или потерпишь неудачу и вообще останешься ли жив, всегда выносит на этой земле суровый суд природы. Человек может считать себя здесь хозяином, но на самом деле ему лишь разрешили временное проживание.

Цепи на Морге зазвенели, и у Мэтью что-то непроизвольно сжалось в животе.

— Можно попить? — попросил арестант.

Мэтью достал из-под сиденья фляжку, откупорил ее и протянул Моргу, подставившему сложенные в пригоршню руки. Пил он беззвучно, как животное. Потом Мэтью убрал фляжку и принял прежнее положение: пистолет на коленях, рука на рукоятке.

Морг оглядел окружающий пейзаж — сплошную стену леса по обе стороны дороги.

— Сколько я проспал?

Мэтью пожал плечами, не желая втягиваться в разговор.

— Скоро до реки, наверное, доедем. Сколько еще до нее осталось, не скажете?

— Какая тебе разница? — оглянувшись, бросил Грейтхаус. — Когда доедем, тогда доедем.

— Ну как, разница есть, сэр. Большая разница, причем для всех нас. Видите ли, как я уже сказал, время уходит.

— Опять за свое? Хватит.

— Так, надо понять, где же это мы.

Морг попробовал встать на колени, и цепи загремели, как когти дьявола по шиферной крыше.

— Сидеть на месте! — почти в один голос приказали ему Мэтью и Грейтхаус.

— Не стоит беспокоиться, джентльмены. Скован я крепко, поверьте. Ну ладно. Я так понимаю, мы уже проехали каменную стену и Гидеонов дуб — есть такой ориентир на тракте. Давно? — Ответа он не получил. — Думаю, не очень. Примерно через полмили слева вы увидите дорогу, которая сворачивает в лес. Дорогой ее, вообще-то, трудно назвать. Скорее, тропа. Предлагаю вам поехать по ней, пока время не вышло.

— Да что ты такое несешь? — Грейтхаус, похоже, начинал терять терпение.

— Время для вас и мистера Корбетта истечет, сэр, когда вы въедете на этой повозке на паром. Потому что, когда мы переправимся через реку, — тихим, спокойным голосом сказал Морг, — вы упустите свой шанс найти целое состояние, путь к которому могу указать я — и только я.

На некоторое время воцарилась тишина, и слышно было лишь, как скрипят колеса, позвякивает упряжь, долбит ствол сосны дятел да вдалеке кукарекает свихнувшийся петух, но вдруг все это заглушил дикий хохот. Он не был похож на погребальный колокол, — скорее, так могла бы смеяться пьяная гагара.

Мэтью никогда раньше не слышал, чтобы Грейтхаус хохотал так безудержно, до изнеможения. Лицо его налилось кровью, и Мэтью испугался, как бы старший товарищ не потерял контроль не только над лошадьми, но и над своим рассудком и не свалился с козел в сорную траву.

— Ну ты придумал! — выдохнул Грейтхаус, когда к нему наконец вернулась способность говорить. На глазах у него даже выступили слезы. — Отличная попытка, Морг! Теперь я понимаю, почему ты загремел в дурдом! Ты ведь и вправду псих!

На него снова напал приступ сдавленного смеха, и Мэтью подумал, что от такого веселья можно и задохнуться.

У Морга нисколько не изменилось выражение лица, то есть оно оставалось пустым, лишь чуть приподнялись брови.

— Сэр, я был бы благодарен, если бы вы не забывали обращаться ко мне как к джентльмену.

— Ну ладно, мистер наш Морг! — сказал Грейтхаус. Он едва сдерживал смех, на смену которому чуть заметно начинал приходить гнев. — Ты что, думаешь, мы тебе пара дураков, черт тебя побери? Свернуть с тракта на какую-то дорогу в никуда? Господи помилуй!

— Да будет вам смеяться, — вкрадчиво сказал Морг. — Когда сможете слушать и не хихикать, скажите. Но, говорю вам, эта дорога ведет куда надо, и в конце ее — горшочек, набитый золотом.

— Все, хватит. — Голос Грейтхауса звучал твердо и уже вполне серьезно. Он тряхнул вожжами, потом еще раз, сильнее, но лошади упрямо отказывались ускорить шаг. — Расскажешь нам про это, когда будешь в тюрьме.

— И кто же здесь псих, сэр? На кой ляд и за какими шестнадцатью чертями мне рассказывать вам об этом, когда я буду в тюрьме? Я хочу поделиться с вами секретом, чтобы как раз не попасть в тюрьму.

— Но ты в нее попадешь, будь уверен. Заткнись, а?

— Мистер Корбетт! — Теперь Морг вперил умоляющий взгляд в Мэтью. — Я говорил, что, по-моему, из вас двоих вы умнее будете. Можно я хотя бы объясню, о чем речь?

— Нет! — отрезал Грейтхаус.

— Мистер Корбетт! — не отставал Морг. — Мы скоро доедем до этой дороги. Если мы не свернем на нее и переправимся через реку, ни вы, ни вы не захотите вернуться и упустите возможность, о которой я еще никогда никому не рассказывал и никогда бы никому не рассказал, если бы меня… гм… слегка не беспокоило мое будущее. — Он помолчал, чтобы Мэтью обдумал его слова. — Можно я расскажу?

— Это обещает быть интересным! — сказал Грейтхаус, презрительно фыркнув. — Бред сумасшедшего! Ну валяй!

— Спасибо. Хотите знать, почему квакеры привлекли констеблей — а правильнее их называть вооруженными наемниками — для сопровождения экипажей и охраны тех, кто ездит по этой дороге? Потому что мы с Ратси чертовски преуспели в нашем нелегком труде. Мы окучивали участок тракта от реки до Филадельфии почти два года, джентльмены. Хоть в зной, хоть в дождь. Из-за нас тракт, кажется, стал пользоваться дурной славой. Квакеры забеспокоились, что их безупречная репутация защитников законности и порядка будет подорвана. Потому они наняли этих мушкетеров, и однажды свинцовая пуля вышибла Ратси мозги.

— Жаль, что второй выстрел… — Грейтхаус поискал нужное слово, — и тебя не чикнул.

— О, в меня тоже стреляли, как же. Попали в коня, и он меня сбросил. Я полетел вверх тормашками, лишился чувств и очнулся в цепях в повозке — очень похожей на эту. Воспользовавшись тем, что вся голова у меня была в крови, я слезно умолял, чтобы меня приютили в сумасшедшем доме, — я знал, что квакеры должны рассмотреть такую просьбу, они ведь, черт возьми, образец человеколюбия.

— И так закончилось господство дерзких рыцарей большой дороги, — сказал Грейтхаус, на секунду оглянувшись. — Прости, что я не рыдаю.

— Сэр, вы упускаете главное. А именно, что наши вылазки были очень удачными. Почему нас и сочли такими опасными и решили поймать и посадить. — Морг перевел взгляд с затылка Грейтхауса на Мэтью. — Мы награбили кучу денег.

— Слушай, слушай его вранье!

— Большую кучу денег, — повторил Морг. — В конце дороги, мимо которой вы собираетесь проехать минут через десять, спрятан ларец, а в нем — больше пятидесяти фунтов.

Мэтью думал, что Грейтхаус снова рассмеется или скажет какую-нибудь грубость, но тот сидел тихо.

Колеса повозки продолжали крутиться.

— И там не только деньги, — продолжал Морг, упершись взглядом в глаза Мэтью. — Золотые кольца, драгоценные камни в красивеньких брошках, серебряные булавки и прочее. Все сокровища, что мы за два года натаскали у проезжавших купцов, разных пижонов и дамочек. В общей сложности, я бы сказал, там добра на кругленькую сумму — хорошо за сто фунтов. В модных камешках я не сильно разбираюсь, так что, может, и куда больше выйдет. Почем нынче нитка жемчуга?

— Ну-ну, ври дальше, — ответил ему Грейтхаус. — Совсем нас за идиотов держишь?

Он снова с силой тряхнул вожжами, как будто хотел отдалиться от арестанта, но это ему, увы, не удалось.

— Мистер Корбетт? — Морг снова приподнял брови. — Вы совсем идиот?

Мэтью выдержал его взгляд. Он пытался прочесть что-нибудь в его глазах, выражении лица, уловить в том, как он держит голову или сжимает руки, хоть какой-нибудь сигнал, который бы выдал его, но тщетно: Морг был непроницаем.

— Я думаю, вы лжете, — сказал Мэтью.

— Вы так считаете? Правда? Или думаете, как, небось, и ваш коллега, что вот переправят меня через реку, отвезут дальше, в Нью-Йорке запихнут в тюрьму, потом посадят на корабль, а в Лондоне повесят, и никакого ларца в конце той дороги так и не найдут даже к тому времени, когда вы, джентльмены… осмелюсь сказать… уже будете вовсю гнить в могилах? Если найдут когда-нибудь вообще. — Морг оскалил зубы. — А я прямо вижу этих людей будущего! Как они роют землю — и лопата звякает о спрятанный ларец! А потом открывают его и видят все это сияющее добро — что они подумают, мистер Корбетт? Что они подумают? Что кто-то давным-давно соврал, дабы спасти свою шкуру? Кто-то, закованный в цепи, под дулом пистолета? Нет, они подумают… что это за полный идиот закопал тут ларец с сокровищами, да так за ним и не пришел? А следующей их мыслью будет: ну что ж, теперь он наш, ведь тех людей давно уж нет в живых, а мертвым деньги не нужны. — Он чуть подался вперед, словно хотел поделиться секретом. — Но живым они нужны, верно? Да, живым нужно много денег — чтобы жить хорошо. И это никакое не вранье.

Мэтью молча изучал лицо Морга. Понять, правду он говорит или все выдумал, было совершенно невозможно.

— Тогда объясните мне вот что, — сказал он ровным, невыразительным голосом. — Почему вы прятали награбленное добро аж здесь, так далеко от Филадельфии?

— Это не единственный наш тайник. Я решил, что безопаснее будет держать деньги в двух разных местах. Если одно обнаружили бы, у нас есть запасное. Первое — дом в нескольких милях к северо-западу от города, в лесу. Там спрятан еще один ларец, а в нем — фунтов тридцать и немного драгоценностей. Но туда я вам ехать не предлагаю, это в наш с вами договор не входит.

— Наш с вами договор?! — гаркнул Грейтхаус, и тихоходные лошади, несмотря на свой почтенный возраст, казалось, быстрее застучали копытами.

— Вот мое предложение. — Морг говорил тихим, сдержанным голосом, с каким-то почти нездешним спокойствием. — Я покажу вам второй дом — в конце дороги, которую мы с вами вот-вот увидим. Я отдаю вам в дар ларец со всем его содержимым. А за это вы там снимете с меня цепи и выпустите на свободу. Дальше я сам о себе позабочусь.

— Не пьян ли я? — непонятно у кого спросил Грейтхаус. — Не подцепил ли я у психа его душевную болезнь?

— И затем, — продолжил Морг все с тем же выражением, — клянусь перед вами как подданный королевы и гражданин Англии, что я возьму деньги из первого ларца и потрачу их, чтобы уехать в… — Он помолчал. — Куда бы вы хотели, чтобы я уехал? В Амстердам? В южные моря? Не могу сказать, что я большой любитель солнца, но…

— Я окончательно схожу с ума, — сказал Грейтхаус. — Слышу потусторонние голоса.

— С этой страной для меня покончено. — Морг обращался к ним обоим, но взгляд его был устремлен на Мэтью. — И с Англией тоже. Все, чего я хочу, — это исчезнуть.

— Мы вас не отпустим, — сказал Мэтью. — Все, конец.

— Да, но какой конец? Почему бы вам не сказать, что вы застрелили меня при попытке к бегству и что мое тело упало в реку? Кто и когда дознается, что это не так?

— Мы будем это знать.

— О Господи! — Морг возвел очи горе. — Неужели мне попалась парочка благородных дурачков? Из всех созданий божьих мне встретились двое, которым не нужны деньги, которым достаточно сладенького, но ничего не стоящего киселя добрых дел? Вот она, дорога! Видите?

Они ее увидели. Слева в лес сворачивала узкая, изрытая колеями тропа шириной едва ли с их повозку. По сторонам буйно рос подлесок, деревья были толстые, как винные бочки, а высоко над головой пламенеющим балдахином сходились их ветви и листья.

— Вот же она! — воскликнул Морг. — Туда, джентльмены. Вон та тропа к вашему… Сэр! Вы не повернули!

Грейтхаус, чуть ссутулившись, сидел на козлах, а упряжка продолжала двигаться вперед.

— Сэр, там одними только деньгами больше пятидесяти фунтов! Прибавьте к этому драгоценности и все остальное — вы же оба богачами станете! Вы не понимаете, что я вам предлагаю? — (Но повозка продолжала катиться дальше.) — Клянусь, я уеду из страны! Что еще вам нужно? Чтобы я погнил за решеткой, прежде чем меня вздернут за то, что я разных гадов убивал? Вы думаете, те, кто послал вас сюда, отказались бы от моего предложения? Думаете, им есть дело до чего-то, кроме самих себя? — Он хрипло и глухо усмехнулся. — Ну тогда поезжайте дальше! Катитесь себе мимо, и будьте вы за это прокляты! Только знайте: вы могли разбогатеть, но по глупости прошляпили свою награду!

Мэтью отвел взгляд от напрягшегося лица Морга, которое во время этой филиппики стало покрываться красными пятнами.

Колеса повозки прокрутились еще три раза.

А потом Мэтью услышал, как Грейтхаус приказывает лошадям:

— Тпру!

Можно было подумать, что в горле у Грейтхауса застрял камень. Он мягко набрал вожжи на себя. Лошади остановились.

— Что вы делаете? — резко спросил Мэтью.

Грейтхаус поставил повозку на тормоз.

— Пойду отолью.

Он отложил вожжи, слез на дорогу и пошел в лес.

Морг снова сидел, смежив глаза и запрокинув голову. Он молчал и не шевелил ни единым мускулом. Видимо, копит силы для следующей попытки, предположил Мэтью.

Прошла минута или больше. Мэтью посмотрел в сторону леса, куда удалился Грейтхаус, но за чащей его не было видно. Одна из лошадей недовольно заржала и переступила с ноги на ногу, как будто ей было неловко просто стоять и ждать, а потом принялась щипать сорную траву, чем уже и занималась ее товарка.

Прошла, может быть, еще минута, прежде чем появился Грейтхаус. Он медленно шел сквозь кустарник, глядя в землю и отшвыривая ногами камни и желуди.

— Мэтью, — сказал он, не поднимая глаз, — подойди, пожалуйста, сюда.

— А как же…

— Он никуда не убежит.

Мэтью внимательно оглядел Морга — тот так и застыл в неподвижной позе.

— Мэтью, — произнес арестант. Глаза у него были закрыты, чтобы не слепило солнце, от которого его борода пылала, как огонь в камине. — Какое хорошее имя. Ступайте же, а я пока отдохну.

Не выпуская из руки пистолета, Мэтью слез с повозки. Прежде чем пройти расстояние шагов в двенадцать, отделявшее его от Грейтхауса, он еще раз на всякий случай оглянулся на Морга — но тот сидел все так же, не шевелясь.

— В чем дело? — спросил Мэтью, увидев глубокие складки, пролегшие на обеспокоенном лице Грейтхауса. — Что-то случилось?

Грейтхаус поворошил листья носком сапога, потом, наклонившись, поднял белый камень и стал внимательно его изучать.

— Хочу знать твое мнение, — наконец сказал он негромко, так чтобы не было слышно через двенадцать шагов. — Врет он про деньги или нет?

— Не знаю. — Вопрос, заданный Грейтхаусом, ударил Мэтью как обухом по голове. — Господи, вы что, ему поверили?

— Тише. — Грейтхаус вертел камень в руке, рассматривая трещинки и прожилки на нем. — А вдруг это правда, Мэтью? Ну, то есть… зачем ему врать, сейчас-то уже? Для него все кончено, и он это знает. Для чего ему лгать?

— Для того, чтобы направить нас по этой дороге, а самому сбежать, вот для чего.

— Сбежать, — мрачно повторил Грейтхаус. — Как он сбежит? Закованный в цепи, с ядром на ноге? Под прицелом пистолета? Как он, черт возьми, сумеет сбежать? Может, он и полоумный, но не совсем же псих. — Грейтхаус продолжал крутить в руках белый камень, словно хотел изучить его под всеми возможными углами. — Он знает, что я его не убью, но также понимает, что с простреленным коленом ему далеко не уйти. Хотя, разрази меня гром, могу и убить. Я не квакер и ни под какими их дурацкими приказами не подписывался.

— Он лжет, — сказал Мэтью. — Хотели услышать мое мнение — вот оно.

Грейтхаус зажал камень в кулаке.

— Думаешь, я с ним не справлюсь?

— Я думаю, нам обоим нужно…

— Да тише же, — шикнул на него Грейтхаус. Он шагнул вперед и оказался почти совсем лицом к лицу с Мэтью. — Я с ним справлюсь. Не с одним таким справлялся, бывали и похуже, поверь, — и с ним сладим.

Мэтью покачал головой. Грейтхаус так сверлил его взглядом, что Мэтью опустил глаза на палые листья у них под ногами.

— Пятьдесят фунтов, — прошептал старший партнер. — Даже больше. Золотые кольца, драгоценности. Мэтью, этого хватит, чтобы выкупить Зеда. Понимаешь?

Мэтью вдруг все понял, лицо его стянулось в маску изумления, и, глядя в глаза Грейтхаусу, он спросил:

— Так вот для чего вам нужны деньги?

— Ну да. А для чего же еще?

Мэтью пришлось снять треуголку и приложить тыл руки ко лбу: уж не лихорадка ли у него начинается?

— Какую бы там цену ни назвал ван Ковенховен, мы сможем заплатить, — продолжал Грейтхаус. — И у Корнбери вольную справим. Там же такие деньжищи, еще, может, и останется. Ну, нам с тобой — поделим поровну.

Мэтью стал искать, где бы присесть: у него подкашивались ноги. Хорошо было бы хоть прислониться к какому-нибудь массивному валуну, но ничего подобного рядом не было. Внутренним взором он видел шкатулку, замаскированную под книгу, а в ней — черный кожаный мешочек, наполненный сверкающими золотыми монетами, что сделали его молодым богачом.

— Но не думай, отпускать я его не собираюсь ни за какие коврижки, — сказал Грейтхаус. — Это было бы преступлением против человечества. Послушай, Мэтью, мы можем внушить ему, будто договорились с ним, а когда деньги будут у нас, мы снова выезжаем на эту дорогу, переправляемся через реку, едем дальше, и его сажают за решетку. Что скажешь?

Мэтью не находил слов. Он думал о золотых монетах, своих долгах, новых костюмах по последней моде и о том, что приближается зима и ему в дом нужен камин.

— Знаю… тебе, наверное, не хотелось бы ему врать. Я понимаю и ценю твою порядочность, но он ведь сказал, что ему «из всех созданий божьих встретились двое, которым не нужны деньги». Так вот, мне они нужны, и тебе, я знаю, тоже. — Грейтхаус нахмурился, принимая продолжающееся молчание Мэтью за крайнее неодобрение. — Мэтью, мы его обхитрим. Солгать лжецу — не грех. Ну или ты можешь вообще ничего не говорить, врать буду я. У меня в этом деле опыта побольше будет, чем у тебя.

— Дело не в этом, — услышал Мэтью свой голос, хотя ему казалось, что никаких слов он не произносил.

В голове у него жужжали осы, да так громко, что ничего больше не было слышно. Самое время сейчас рассказать Грейтхаусу про золотые монеты. Если этого не сделать, с Грейтхауса станется свернуть на лесную тропу и отправиться искать тайник Морга. В кожаном мешочке достаточно золота, чтобы поделиться. Да, вполне. Пятьдесят фунтов или больше уйдет на то, чтобы освободить Зеда и сделать его телохранителем, который Мэтью не нужен, а остальное можно будет потратить на давно запланированные покупки. Про камин придется забыть до следующей зимы. Одежды у него и так хватает, куда ему еще? Да, поделиться есть чем.

— А в чем же тогда? — ждал объяснения Грейтхаус.

Мэтью открыл было рот. Но что сказать? Он не знал. Может быть, так: «Я ведь богач» или «Нечестно вышло, я тут деньги нашел — в одиночку, несправедливо как-то получается…».

Все закружилось вокруг него, он уловил слабый дымный запах осеннего увядания.

— Я… — с заметным усилием произнес Мэтью, и тут само собой сказалось: — Его боюсь.

Грейтхаус хмыкнул и волком посмотрел на него. Но сердитое выражение постепенно сошло с его лица, он бросил наконец свой белый камень на землю и положил руку на плечо Мэтью.

— Послушай, я тоже. Немного боюсь, наверное. Но я обо всем позабочусь. Просто помогай мне, хорошо?

«Скажи ему», — говорил внутренний голос. И Мэтью приказал себе: «Расскажи!»

Но он ничего не рассказал, а только стоял и смотрел вниз, на листья, которыми была усыпана земля у его ног, — казалось, она может вдруг разверзнуться и мгновенно поглотить его.

— Давай. — Грейтхаус похлопал его по плечу. — Провернем это дело.

Мэтью проследовал за Грейтхаусом к повозке, где Морг так и лежал с закрытыми глазами, словно зверь, дремлющий под переменчивыми солнечными лучами. К нему подлетели еще две мухи и кружили над его лицом. Интересно, сколько их он уже умял за то время, что лежит тут, подумал Мэтью.

Грейтхаус хлопнул ладонью по борту повозки, отчего Морг лишь приподнял веки и зевнул.

— Ну, допустим, мы тебе поверили, — грубо сказал ему Грейтхаус, — и нас это заинтересовало. Как далеко нужно ехать по этой дороге?

Морг наклонил голову в одну сторону, потом в другую, разминая шею.

— До самого конца, я же сказал.

— Это сколько?

— Ну… шесть миль на запад, вдоль реки. Потом дорога поворачивает на юго-запад, и еще, наверное, мили четыре. Всего десять миль.

— Десять миль?! Далековато, с нашими-то клячами.

— Коней на переправе не меняют, — изрек Морг.

Грейтхаус резко потянулся и схватил арестанта за бороду, чтобы тот внимательно слушал.

— Если мы проедем десять миль до конца этой дороги и там не окажется никакого ларца, я расстроюсь. Пусть доктора и пообещали квакерам, что тебя доставят в Нью-Йорк живым, но я баптист. Если я решу не убивать тебя, то по крайней мере изукрашу так, чтобы помнил. Может, даже бороду твою поганую оторву. — Он потянул Морга за бороду, но тот никак не отреагировал. — Понял меня? Кивни.

Морг кивнул.

Грейтхаус отпустил его, обтер руку о штанину, и на ней осталось грязное пятно.

— Залезай, разворачивай лошадей, — сказал он Мэтью.

Мэтью взобрался на козлы и положил пистолет рядом с собой, так чтобы его можно было быстро схватить, если вдруг загремят цепи. Он снял повозку с тормоза, взял вожжи и заставил лошадей пятиться, а Грейтхаус налег на одно из колес и стал толкать. Вскоре повозка вернулась к тому месту, где нужно было свернуть. Тогда Грейтхаус снова влез наверх, взял пистолет и развернулся на сиденье, чтобы наблюдать за Моргом.

— Порядок, Мэтью, — сказал он. — Поехали.

Мэтью чуть помедлил, прежде чем тряхнуть вожжами. «Расскажи ему», — снова заговорил внутренний голос, но на этот раз он прозвучал тише и не так требовательно. Еще есть время. Может, через милю-другую. Нужно еще немного об этом подумать. А может, и не надо ничего рассказывать. Вообще ничего. Если Морг не соврал и ларец с сокровищами действительно там… то зачем когда-нибудь об этом рассказывать?

Но на душе у него кошки скребли, и прекрасный сюртук теперь, казалось, стал ему не впору.

Он тряхнул вожжами. Повозка тронулась, а одна из лошадей всхрапнула, оскорбленная тем, что возница сам не знает, куда ему ехать — назад или вперед.

Они въехали по узкой дороге в лес. Над их головами балдахином смыкались деревья. Мэтью еще какое-то время был погружен в свои мысли, но вдруг понял, что они едут прямо навстречу надвигающейся буре.

Небо потемнело, налилось свинцом, в лесу зашумел ветер. Вдалеке, на склоне холма, в просвете между деревьями видно было, как раскачиваются огромные ветви и в воздухе кружатся стаи оторвавшихся от них алых листьев. Потом все скрылось за белой завесой ливня, до которой оставалось каких-то полмили, — и она резво приближалась.

Час назад Мэтью передал вожжи Грейтхаусу и принял вахту по наблюдению за арестантом. Оба конвоира укутались в плащи. Когда стало понятно, что их вот-вот накроет стихия, Грейтхаус крикнул:

— Смотри, чтобы пистолет не намочило!

Мэтью спрятал оружие под плащ, держа руку на рукоятке. Лошади протестующе ржали, нервно вскидывая головы, и только благодаря тому, как уверенно правил ими Грейтхаус, не свернули с дороги куда-нибудь в дебри. Мэтью отметил, что арестант созерцает его почти с безразличием — так кто-нибудь мог бы смотреть, что будет делать собака, которую окатили водой из ведра.

— Ну все, начинается!

Едва Грейтхаус успел произнести эти слова, как до них долетело первое, обманчиво слабое дуновение. А затем с высоким пронзительным свистом, перераставшим уже почти в женский крик, следующий порыв ветра обрушился на Мэтью сзади и чуть не поднял его с сиденья. У него пронеслась мысль, что ветер сейчас проберется в полощущиеся складки его плаща и он улетит. На него посыпались листья самых разных оттенков красного, багрового, желтого, как будто сам лес превратился в разбойника. Треуголка слетела у Мэтью с головы, и тут Морг рванулся вперед.

Сквозь круговерть листьев Мэтью увидел, как Морг вскидывается, словно змея из-под камня. Ветер шумел так, что не слышно было, как гремят цепи, и, открыв рот, чтобы крикнуть, Мэтью знал, что звук его голоса будет изорван в клочья, не успев долететь до ушей Грейтхауса, старавшегося не дать лошадям под натиском бури свернуть с дороги. Морг протянул к Мэтью руку, похожую на звериную лапу, и перед самым его лицом сверкнули острые как ножи ногти.

Безуспешно пытаясь достать из-под плаща пистолет, Мэтью поднял другую руку со сжатым кулаком, чтобы отразить ожидаемый удар, и… увидел в руке у Морга треуголку, сдернутую ветром у него с головы: арестант умудрился поймать головной убор прежде, чем его унесло бы с повозки.

— Держите, Мэтью, — склонившись под весом оков, сказал Морг почти в ухо молодому человеку. — Жалко было бы потерять такую шикарную шляпу.

Он сунул ему треуголку, и Мэтью, разжав кулак, принял ее.

— Что там такое? — Грейтхаус оглянулся, и от увиденного у него расширились глаза. Лошади продолжали нервничать и мотали головами, пытаясь закусить удила. — Морг, сидеть! Сесть, быстро!

Но не успел арестант выполнить его приказ, как хлынул дождь. Он догнал ветер и обрушился холодной массой, так что у всех перехватило дыхание, и все трое тут же промокли до нитки. Морг повалился на листья, которыми была устлана повозка, и постарался устроиться поудобнее. Грейтхаус громко и от души выругался, когда дождь промочил коричневую шерстяную шапку и вода потекла по его лицу. Мэтью выплеснул воду из треуголки и надел ее. Ему не до конца понятно было, отчего он дрожит — от холодного дождя или оттого, что Морг только что мог вырвать ему ногтями глаза.

Ветер прекратился, но дождь продолжал лить как из ведра. С верхушек деревьев низвергались водопады. Воздух стал серовато-зеленым, все вокруг скрылось за чем-то, похожим на бурлящую морскую пену, и казалось, они едут уже не через лес, а сквозь какое-то подводное царство.

Лошади снова стали самими собой и, больше не ропща, вяло тащили повозку. Скоро их копыта стали увязать в грязи. Насквозь промокший, несчастный, Мэтью подумал: «Самое время признаться, что я нашел деньги, и положить конец этой муке». Как подсказывал ему копчик, они проехали уже не меньше шести миль прямо на запад от тракта, и дороге еще предстояло, по словам Морга, свернуть на юго-запад. Еще до того, как разразилась буря, Мэтью ждал, что Грейтхаус напомнит об этом арестанту, но, может быть, они еще и не проехали шести миль, трудно было сказать: их сплошь окружал дикий лес. Справа несколько раз мелькала река, но нигде не было видно жилья, ничего, построенного руками человека.

Мэтью гадал, что его ожидает, когда он все расскажет. Одним только нагоняем дело не обойдется. Если повезет, младший партнер просто получит по голове. Да не один раз — это будет зависеть от настроения Грейтхауса, а из-за чертова дождя настроение у него, конечно же, будет чернее черного.

— Эт-то еще что за диво? — вдруг произнес Грейтхаус, и Мэтью осмелился взглянуть через плечо на то, что увидел его напарник.

Лес с левой стороны был вырублен, и за мрачной пеленой хлещущего дождя вырисовывались простые деревянные надгробия небольшого кладбища. Мэтью насчитал тридцать восемь могил. Как ни удивительно, кладбище было аккуратным, ухоженным, на нем не было ни сорняков, ни ползучих растений, ни кустарника, которыми обычно быстро зарастают такие лесные прогалины.

— Вон там, впереди, какой-то домишко, — сказал Грейтхаус, и, когда колеса со скрипом повернулись еще на четверть оборота, Мэтью тоже увидел справа темные очертания.

Слева, за завесой дождя, темнела еще одна постройка, с провалившейся крышей. Непосредственно за ней стояла третья лачуга, с виду тоже заброшенная. По обеим сторонам тонувшей в грязи дороги показалось еще некоторое количество домиков, и Мэтью понял, что это целая деревня. Или, во всяком случае, то, что от нее осталось.

— Морг! — позвал Грейтхаус, и арестант зашевелился. — Здесь?

— Нет, — ответил Морг. Он сел прямо и осматривался вокруг. С бороды его стекала вода. — Это Нью-Юнити. Вернее, была, до того, как я в дурдом попал. Интересно, что это тут с ними стряслось.

— Не ты их, случайно, поубивал?

— Когда я в последний раз эту деревушку проезжал, жизнь тут бурлила.

Тут Мэтью уловил запах дыма, а впереди справа увидел в щелях между ставнями одного из домиков свет.

— Смотрите! — сказал он, но Грейтхаус лишь кивнул: он уже заметил этот признак человеческого присутствия, как и дым, с трудом поднимавшийся из каменной трубы во влажном воздухе.

— Давайте-ка остановимся ненадолго, если они принимают гостей.

Грейтхаус начал поворачивать упряжку к строению, которое, очевидно, было единственным жилым домом в Нью-Юнити.

— Что вы делаете? — Морг привстал на коленях. — Не нужно здесь останавливаться!

— Чем во время проливного дождя одна сдохшая убогая деревушка хуже другой? Главное, что есть крыша и очаг.

— Не нужно! — стоял на своем Морг. В голосе его слышалось отчаяние. — Форт уже совсем близко!

— Форт? О чем это ты?

— Ну, где ларец спрятан. Форт-Лоренс, голландское поселение. Нам надо дальше ехать, мы можем поспеть туда к…

— К ночи? — перебил его Грейтхаус. — В такой дождь? Только если на нас из этой лачуги ружье наставят.

Он направил лошадей по грязи к обочине, и повозка съехала с дороги. И Грейтхаус, и Мэтью успели увидеть рядом с домишкой небольшой сарай, и никакие уговоры Морга ехать дальше, к Форт-Лоренсу, не возымели ни малейшего действия: партнеры вымокли, замерзли, им было не по себе от этой поездки — у каждого была на то своя причина, и свет лампы за ставнями манил не хуже, чем блеск золота.

Если, конечно, их примет тот, кто здесь сейчас живет, а это было неизвестно.

— Мэтью! Пойди постучи в дверь, — сказал Грейтхаус.

— Я? Почему я?

— Ты одет как джентльмен. Насквозь промокший, но все-таки благородного вида. Иди.

Мэтью слез с повозки и по трем каменным ступенькам крыльца, опиравшегося на большие плиты, поднялся к двери домика. Жилище было бревенчатым, с заделанными глиной стыками, — как и остальные постройки Нью-Юнити. Все тут было потрепано непогодой, потемнело от дождей и имело зловещий вид. Окна плотно закрыты ставнями, но сквозь щели виднелся свет — видимо, от нескольких свечей. Мэтью бросил взгляд назад, на Грейтхауса, гордо выпрямившегося на облучке, — насколько это позволял холодный проливной дождь, — потом сжал руку в кулак и постучал в дверь.

Он с волнением ждал. Внутри дома послышались шаркающие шаги.

— Кто там? — спросили из-за двери. Голос был слабый, тихий, но в нем тоже, пожалуй, прозвучала выжидательная нотка.

«Наверное, старик», — подумал Мэтью.

— Мы проезжали мимо, — сказал Мэтью. — Нас непогода застала в дороге. Можно у вас переждать? Хотя бы в сарае?

Ответили не сразу.

— Сколько вас? — наконец услышал Мэтью.

— Трое.

— Куда… едете?

— В Форт-Лоренс, — сказал Мэтью.

Снова последовало молчание. Мэтью подумал, что хозяин ушел. Через некоторое время дверь вдруг резко отворилась. Выглянувший из-за нее старик держал свечу в деревянном подсвечнике. Колеблющееся пламя окрашивало его в оранжево-желтый цвет. Он был худ, костляв, роста среднего, но в молодости явно был гораздо выше: спина его согнулась под бременем старости. Лицо его испещряли морщины, словно карту, оставленную под дождем и небрежно смятую чьей-то рукой. Оставшиеся кустики волос были белы как снег и тонки, как первый иней, но седые брови росли густо, как летние кукурузные поля. Он наклонил голову влево, потом вправо, и Мэтью понял, что эти ввалившиеся глаза, наверное, видят только его силуэт.

— Входите все, пожалуйста, — пригласил старик. Он открыл дверь шире, и Мэтью знаком показал Грейтхаусу, что их пускают. — Заходите, заходите. Погрейтесь, — звал хозяин.

Мэтью сперва удостоверился, что Грейтхаус один справится с выгрузкой арестанта из повозки, затем вошел в домишко и направился прямиком к весело потрескивавшему камину. Там он положил пистолет на каминную полку, снял свой головной убор и подставил тело благодатному теплу.

— Я Джон Бертон. — Старик оставил дверь открытой для двух других гостей и подошел к Мэтью. Усеянной старческими пятнышками, но уверенной рукой он поднял свечу к лицу Мэтью. — Как вас зовут, сэр?

— Мэтью Корбетт. — С улицы послышался звон цепей. — Мистер Бертон, я должен сказать вам, что…

Его прервал грохот громового шара, который Морг тащил закованными в кандалы руками и уронил на доски настила перед дверью. Мэтью поморщился: нехорошо гостям, напросившимся в дом к незнакомому человеку, в первую же минуту ломать крыльцо.

— Ой, простите, — появившись в дверях, сказал Морг. Из-за оков спина его была согнута. — У меня тяжелая ноша, сэр.

— Садись, — велел ему Грейтхаус. Он скинул с себя мокрый плащ и бросил его арестанту. — Вытри ноги, прежде чем входить в дом.

— Если бы у меня была обувь, то ноги не были бы такие грязные, верно?

Нужно отдать должное крепости духа Джона Бертона: когда шар упал, старик подпрыгнул лишь чуточку и удержал в руке свечу. При более ярком свете Мэтью рассмотрел, что глаза у хозяина почти матовые, а пламя отражается в них мутно-желтым отблеском — такого цвета должен быть лондонский туман, подумал Мэтью. Возможно, Бертон не полностью ослеп, но ясно, что он почти ничего не видит.

— У вас тут кто-то в цепях, — сказал старик, снова склоняя голову в одну сторону, а потом в другую. — Арестант. В Форт-Лоренс, значит, везете?

— Да, сэр, — ответил Грейтхаус. — Я Хадсон Грейтхаус. Мы с Мэтью из Нью-Йорка. Спасибо вам, что пустили нас погреться.

— А у арестанта вашего есть имя?

— Тирантус Морг, к вашим услугам, — ответил Морг с крыльца, где он сидел и пачкал плащ Грейтхауса своими замызганными ногами. — С кем имею честь?

— Я Джон Бертон. Надо было бы сказать, преподобный Джон Бертон. Я был тут священником. — Он поколебался, помолчал и, кажется, решился. — Я и сейчас тут священник, — твердо сказал он. — Подберите свои цепи и входите.

— Еще раз шар уронишь, — предупредил Грейтхаус Морга, с трудом поднимающегося на ноги, — я по другим шарам сапогом заеду. Понял?

Морг, стоя в скрюченной позе, посмотрел на него и криво усмехнулся.

— Сэр, спрячьте свои угрозы себе в карман. Как джентльмен, обещаю вести себя примерно. Идет?

Грейтхаус жестом велел ему входить. Затем взял свой плащ, осмотрел нанесенный ему урон и с возгласом отвращения швырнул с крыльца на холмик из мокрых листьев. Закрыв дверь, он прошел мимо Морга и встал рядом с Мэтью, чтобы погреться у огня.

— Мм! — протянул он, раскрывая ладони. — Так-то куда лучше!

— Извините, что мы в таком виде, — сказал Мэтью священнику, видя, что с них уже накапали на пол целые лужи.

Он оглядел комнату. Несмотря на подслеповатость Бертона, тут было чисто прибрано. До нью-йоркских домов, конечно, далеко, но снаружи этой конуры казалось, что внутри все будет гораздо хуже. На полу лежала циновка, сплетенная из речного тростника. Перед камином из природного камня, по разные стороны от круглого столика, были поставлены два стула — один со скамеечкой для ног. Рядом с очагом были сложены в кожаный мешок принесенные дрова. На другой стороне комнаты стоял большой стол, возле него — два стула и открытый старый сундук с чугунными горшками, сковородками и другой кухонной утварью. По лестнице можно было подняться наверх, где, видимо, был спальный чердак. Мэтью заметил книжный шкаф с десятком томов, хотя, как преподобный Бертон умудрялся читать, было загадкой. В глубине комнаты располагался обыкновенный сосновый буфет. У одной из стен разместился простой, но крепенький аналой, и на нем лежала распахнутая толстая книга в черном переплете, которая не могла быть ничем иным, как Священным Писанием. В углу рядом с аналоем Мэтью увидел нечто, от чего его брови приподнялись: охапку соломы, похоже служившую гнездом для какого-то неизвестного существа.

— В таком виде? — Бертон поставил свечу на круглый столик. В подсвечниках горели огарки еще двух свечей: один на каминной полке среди коллекции гладких камешков, вероятно принесенных с реки, а второй на большом столе. — А, вы имеете в виду, мокрые? — Ему удалось улыбнуться, отчего он помолодел на несколько лет, и Мэтью сделал вывод, что когда-то это был красивый мужчина с волевым квадратным подбородком и блестящими глазами. — Ну, мне следует благодарить Бога за это ненастье. А то у нас тут и поговорить особенно не с кем.

— У нас? — удивился Грейтхаус.

— Мой друг Том пошел проверить силки.

— А, — сказал Грейтхаус, но Мэтью с беспокойством посмотрел на соломенное гнездо: не там ли спит Том?

Его преподобие явно не был сумасшедшим: вроде бы чистенький, одет хорошо — на нем были темно-коричневые бриджи, серые чулки, белая рубашка и пара старых, но годных для носки коричневых сапог. Да нет, Том — это, несомненно, человек, иначе кто же нарубил дров и натаскал их из леса?

— Не возражаете, если я сяду здесь на пол? — спросил Морг. — Где я не буду никому мешать.

Впрочем, он уже садился и осторожно опускал на пол свой шар.

— Из Нью-Йорка, говорите? — Бертон, чуть поморщившись, опустил костлявое тело на стул с подставкой для ног. — Не был там — ух — уже лет восемь, кажется. Или даже, наверное, десять. Никогда его особенно не любил: шум, суета. Но скажите, джентльмены, кто вас послал отвезти арестанта в… — Он замолчал и наклонил голову. — А! Вот и Том!

На крыльце послышались шаги. Дверь отворилась. В комнату проворно вбежал промокший песик с короткой, черной, как полночь, щетинистой шерстью и мордочкой коричневатого, как влажный песок, оттенка.

— Том! У нас гости!

Бертон обращался не к песику, ибо сразу за ним вошел высокий и стройный мальчик, которому Мэтью дал бы лет тринадцать-четырнадцать. На Томе была черная шерстяная шапка и длинный черный камзол с поднятым воротником. В руках он держал палку, на которой висели два крупных серых кролика. Рассмотреть его подробнее Мэтью не было дано: песик подбежал к Моргу и, широко расставив лапы, принялся оглашать дом лаем, звучавшим как пистолетные выстрелы.

— Джеймс! — прикрикнул Бертон. — Не будь же таким грубияном!

Песик продолжал лаять, но стоило мальчику резко скомандовать:

— Джеймс! Тихо! — как он замолчал.

Пес сделал пару кругов, не спуская глаз с Морга, а потом, неодобрительно рыча и потявкивая, прислонился к ноге мальчика.

— Странно, — сказал Морг, пожимая плечами, отчего загремели цепи. — Обычно животные меня обожают.

Том с непроницаемым лицом перевел взгляд с Морга на Грейтхауса, затем на Мэтью. В свете свечей его зоркие глаза можно было бы назвать светло-серыми, и под их пристальным взором Мэтью отчетливо ощутил, как его будто разнимают на части с головы до ног — так любопытный юнец мог бы разодрать кузнечика, чтобы получше увидеть, как он устроен. Наконец Том закончил осмотр и приказал Джеймсу:

— Тсс! — чтобы тот попридержал свое мнение о пришельцах при себе.

— Эти два джентльмена — из Нью-Йорка, — объяснил Бертон. — А гражданин на полу, от которого пахнет так, как будто он давненько не мылся как следует с мылом, — их пленник. Они едут в Форт-Лоренс. — Том нахмурился и хотел было что-то сказать, но его преподобие продолжил: — Думаю, мы должны поверить на слово и, как христиане, предложить им кров и пищу. У нас хватит?

Мальчик помедлил с ответом. Наконец он сказал:

— Кролики толстенькие попались. Я их потушу. — По его падающей интонации и резкому звуку «р» можно было безошибочно заключить, что говорит он с сильным шотландским акцентом. — Сперва надо упряжку в сарай закатить, а то кобылки утонут.

Грейтхаус кивнул.

— Мне бы помощь не помешала, — сказал он мальчику.

Том быстро взглянул на Мэтью, потом на арестанта, словно прикидывая, справится ли первый со вторым. Заметив на каминной полке пистолет, он отложил в сторону свежеубитых кроликов и, не говоря ни слова, вышел за дверь. Пес следовал за ним по пятам.

— Смотри за ним, — сказал Грейтхаус Мэтью, которому и не требовалось такое напоминание.

Дверь закрылась, и вдалеке прогремел гром — значит буря не торопится докатиться до моря.

— Ну вот. — Морг прислонился к стене. — Тут, во всяком случае, лучше, чем там, где я был, правда ненамного.

— Ваш друг совсем еще мальчик, — сказал Мэтью его преподобию. — Он ваш родственник?

— Нет. Том пришел ко мне… — Бертон, закрыв глаза, задумался. — Простите меня, возраст играет со мной злые шутки. Он пришел ко мне… кажется, в ноябре. В конце ноября, как раз когда я стал терять зрение.

— Он к вам пришел? Как это?

— Ну так. В один прекрасный день он с Джеймсом просто вошел в деревню. Вроде бы он сказал, что со стороны Бельведера. Там у нас фактория. Хорошо, что он пришел. Мне его Бог послал.

— Вот как? — Что-то в тоне, которым говорил его преподобие, возбудило в Мэтью любопытство, — впрочем, оно всегда было у него наготове. — Что вы имеете в виду?

Бертон открыл глаза и устремил взгляд на огонь, потрескивавший и шипевший в камине. О том, что он там видит, можно было только гадать.

— Господь прислал его, чтобы помочь мне исполнить обет. — Он тихо вздохнул, вдали снова прокатился гром. — Я скоро умру, — продолжал он. — Чувствую, что конец приближается. Когда вы постучались, я дремал в кресле… а люди, которые здесь жили, перед смертью говорили мне… что им снилось, как она стучит к ним в дверь, и в этом нет ничего такого, не стоит этого бояться. Вот и я подумал… я не сразу понял, снится мне это или я наяву на ваш стук отвечаю. А Тома мне Бог послал, чтобы помочь делать то, что я обещал людям — тем, что умерли. Ухаживать за их могилами, пока я и сам не уйду из этого мира в иной. Том тоже дал мне обещание. Он будет со мной, пока я не умру, а моя могила будет на нашем кладбище последней. Так, джентльмены, закончится то, что произошло в деревне Нью-Юнити. Всего за шесть месяцев, или чуть больше, с апреля по октябрь, в прошлом году.

— А что произошло? — спросил Морг. — А? О чем вы говорите?

— Лихорадка, — вполголоса ответил Бертон. — Она унесла жизни мужчин, женщин, детей. Целые семьи выкосила. И мою жену убила. А я остался, чтобы с Божьей помощью да с подмогой Тома присматривать за местом их упокоения. Они трудились не покладая рук, хотели город построить. Все до единого. Себя не жалели. Они заслужили, чтобы их помнили. Разве вы не согласны?

— Это ваше мнение, — сказал Морг каким-то глухим голосом — Мэтью не слышал, чтобы он раньше так говорил. — Бог на нас плевать хотел. Почему кому-то должно быть не все равно?

Мэтью видел, что Бертона покоробило это грубое заявление. Священник помолчал, а потом сказал не без жалости:

— Сэр, у вас очень холодный и бессердечный взгляд на мир.

— Есть на то причины, — ответил Морг.

Его слова повисли в воздухе. Из красных глубин камина посыпались искры, а на крышу с новой силой обрушился ливень.

— Но вы спросили о Томе. — Его преподобие по-королевски медленно, как это делают в его возрасте, водрузил ноги на скамеечку. — Он сказал мне, что пес увязался за ним где-то на дороге, и парень назвал его в честь своего отца. Ему не хватало товарища, понимаете? Я думаю, они с отцом были очень близки.

— А что стало с его семьей?

— Мать умерла, когда он был совсем маленьким. Младшие брат и сестра тоже умерли. И, думаю, тоже от лихорадки. Отец был фермером. Его лягнула в грудь лошадь, и он вскоре скончался.

— Гм, — задумчиво произнес Мэтью.

Он унесся мыслями в свое детство. Его мать умерла от заражения крови, когда ему было всего три года, а отец — трудяга-пахарь в колонии Массачусетс — погиб от удара лошадиным копытом в голову, когда Мэтью было шесть лет. И Мэтью был брошен в объятия мира, не спешившего одарить его счастьем. Но, глядя на преподобного Бертона, освещаемого колеблющимся пламенем камина, Мэтью вспомнил своего наставника в нью-йоркском приюте — директора Стаунтона, который оказался к нему добр, строго и в то же время уважительно познакомил его с царством книг и знаний; ему-то Мэтью, в сущности, и был обязан тем, что из чумазого уличного оборванца превратился в молодого человека, чей ум не знал отдыха, распутывая очередное дело. На шестьдесят шестом году жизни директор Стаунтон оставил приют, чтобы отправиться на Запад, в земли фронтира, и там нести Спасение Господне язычникам-индейцам. А на его место пришел новый директор — мерзавец Эбен Осли. Но все это — в прошлом. Сейчас Мэтью заинтриговало, что и он сам, и Том лишились отцов по прихоти капризной судьбы — от удара лошадиным копытом.

— Насколько я знаю, у Тома нет других родственников в колониях, — продолжал Бертон. — Кажется, он продал лошадь и ушел из дома, а было это, если не ошибаюсь, примерно за год до того, как он явился сюда.

— Надо же, служитель церкви допускает, что может ошибаться, — сказал Морг. — Похоже, у вас почти такой же размер обуви, как у меня. Лишней пары не найдется?

— Нет, к сожалению, нет.

— Эх. — Морг едва заметно растянул губы в улыбке, а в глазах его красным отблеском отразился огонь. — Что ж, очень жаль.

Мэтью не понравилось, как это было произнесено. Он прикинул, сколько времени ему понадобится, чтобы схватить пистолет и навести на Морга. И как быстро будет двигаться Морг, обвешанный всем этим железом? Скорее бы уже пришел Грейтхаус. Он-то с ним справится, даже без огнестрельного оружия. Интересно, чует ли Морг, если человек боится, как лошадь чувствует это за миг до того, как лягнуть?

В камине треснуло, полетели искры, и, хотя Мэтью лишь чуть вздрогнул, Морг тихо рассмеялся, как будто раскусил мало кому понятную шутку.

За стенами избушки преподобного Бертона сгущалась тьма, дождь сплошной стеной падал на эту Богом забытую землю, рокотал гром, небо прорезали молнии. Кто-нибудь мог бы сказать, что это просто еще одна ночь в Нью-Джерси.

Но в доме весело потрескивало и грело людей пламя в камине, огоньки свечей создавали приятельскую атмосферу таверны, а булькающее в чугунном котелке кроличье рагу источало такой аромат, что сама Салли Алмонд стала бы выпрашивать рецепт. Том доказал, что его действительно послал Бог, — во всяком случае, готовить он точно умел. За компанию с порубленной крольчатиной в котелок пошли грибы, черемша, картошка, морковка и немного бренди из фляжки, которую Грейтхаус предложил всем, на ком не было цепей и кто ходил на двух, а не на четырех ногах, и на короткое время в Нью-Юнити вернулся былой уют.

На стол поставили деревянные миски, рагу в них накладывалось деревянным черпаком. Порцию поменьше Том положил в миску для Джеймса, который, как заметил Мэтью, постоянно держался рядом с мальчиком. Два стула от камина были пододвинуты к столу и составили компанию двум, что уже стояли там, после чего Моргу оставалось только сказать:

— А я, значит, буду есть с собакой?

— Ты будешь есть на полу. Радуйся, что вообще дали.

Грейтхаус поставил миску перед арестантом. Шапка и камзол партнера Мэтью висели на колышке в стене за его спиной, рукава его рубашки были закатаны.

Священник с большим достоинством произнес:

— Мистер Грейтхаус, хочу напомнить вам, что это мой дом. За все время, что я здесь живу, ни одного гостя ни разу не заставили есть с полу. Я бы очень хотел, чтобы, во славное имя Христа, это гостеприимство осталось ничем не опороченным.

— Я считаю, что он должен…

— Он может сесть на скамейку для ног, — решительно прервал его Бертон. — Вы поможете ему подняться? Или будете смотреть, как это делает старик?

Грейтхаус, ища поддержки, посмотрел на Мэтью, но тот лишь пожал плечами: было ясно, что его преподобие Бертон не отступится от принципов человечности — даже по отношению к тому, кого нельзя назвать человеком в полном смысле этого слова. Стиснув зубы, Грейтхаус поставил для арестанта миску на стол, а наклоняясь, чтобы помочь Моргу подняться, с трудом сдерживался, чтобы не выругаться.

Мэтью принес скамейку для ног, и Морг сказал Бертону:

— Спасибо, сэр, за вашу доброту, но я хотел бы попросить вас еще об одной христианской милости. Из-за этих оков сидеть за вашим прекрасным столом будет просто пыткой для моей спины, поэтому не сочтете ли вы уместным, чтобы с меня…

— Нет! — Грейтхаус схватил его за шиворот. — Обойдешься.

— Секундочку. Мистер Морг, могу ли я попросить вас, если мы снимем с вас кандалы, поклясться, что вы будете вести себя как джентльмен и не причините никому беспокойства?

— Сэр! — Лицо Грейтхауса начинало наливаться кровью. — Он наш арестант, вы это понимаете? Он убийца! С него нельзя снимать кандалы!

— Клянусь, чем вам будет угодно, — сказал Морг. — Это правда, святой отец, я большой грешник, но правда и то, что против меня тоже много грешили.

Бертон кивнул. Том помог ему опуститься на стул, стоявший во главе стола.

— Снимите с него кандалы, — сказал священник. — Никто не должен сидеть за моим столом в цепях.

— Да ради всех… — Грейтхаусу пришлось прикусить язык.

— Совершено верно, — согласился Бертон и наклонил голову. — Слышите, какой дождь?

Грейтхаус вынул из-под рубашки ключ.

— Мэтью, возьми пистолет и неси сюда.

Мэтью выполнил его просьбу и взял пистолет наизготовку, а Грейтхаус отпер сначала кандалы на ногах, затем наручники. Цепи спали, и Морг встал во весь рост, хрустнув позвонками.

— А-ах! — Морг потянулся, воздев руки к потолку, и Мэтью стало не по себе: арестант будто бы вырос на пару дюймов по сравнению с тем, каким представлялся в лечебнице. — Ничто так не способствует аппетиту, как освобождение от оков. Я перед вами в долгу, святой отец.

Он устроился на скамейке для ног, поставленной между стульями, предназначенными для Мэтью и Грейтхауса, и напротив Тома.

Грейтхаус взял пистолет и сел, не сводя взгляда с Морга, а Том обошел вокруг стола с кувшином и разлил по коричневым чашечкам яблочный сидр. Когда все уселись, Бертон прочел короткую молитву, во время которой Грейтхаус и Мэтью глаз закрыть не рискнули, и Морг первым причмокнул губами и принялся за рагу, орудуя деревянной ложкой и пальцами.

Они ели, как едят голодные люди, — молча. Джеймс, проглотив свою порцию, подбежал за добавкой. Мэтью заметил, что Том немного поупрямился, а потом быстро достал из своей миски кусочек крольчатины и выдал другу.

Все то время, пока готовилось рагу, Мэтью изучал Тома. Парень он, очевидно, был молчаливый, замкнутый в своем собственном мире. Видно было, что он не любит, когда ему задают вопросы. Вначале он присматривался к гостям, но потом, похоже, они перестали его интересовать. Он был красив, с высоким лбом и чуть кривоватым — видимо, когда-то сломанным — носом. Голова его была обрита почти наголо. Мэтью когда-то ходил с такой же прической — чтобы не заводились вши. У Тома был волевой квадратный подбородок и густые черные брови над светло-серыми пронзительными глазами. Он был тонок и строен, но ничто в нем не говорило о слабости: судя по быстрым и ловким движениям, он был силен и расторопен. Мэтью подумал, что мальчику хорошо давались бы уроки фехтования у Грейтхауса. Он продолжал разглядывать Тома, когда тот поднял глаза от своей миски и окинул его с противоположной стороны стола пристальным взглядом пантеры, словно спрашивая: «Что ты высматриваешь?» Мэтью немедленно уставился в тарелку и сказал:

— Вкусно.

Том не ответил и продолжал есть, как будто ничего не было сказано.

— Я в сарае заметил, что у вас была лошадь, — сказал Грейтхаус, потягивая сидр; возле его миски лежал пистолет, обращенный в сторону Морга. — Моим кобылам не помешало бы задать овса. Но что случилось с вашей лошадью?

— Нам пришлось ее продать, — ответил Бертон. — Том на прошлой неделе поехал на ней в Бельведер и обменял на разные нужные вещи: свечи, соль, сахар и всякое такое.

— А как далеко от вас Бельведер?

— Да милях… в двенадцати.

— В четырнадцати, — не поднимая глаз, сказал мальчик.

Грейтхаус застыл с чашкой у рта:

— Ты хочешь сказать, что доехал до этого самого Бельведера на лошади, а обратно шел пешком четырнадцать миль с полным мешком продуктов и всякой всячины?

Том пожал плечами. Его молчаливый ответ означал: «Хорошо, я не буду этого говорить».

— Парень — герой! — Морг поднял чашку. — Побольше бы таких!

— Преподобный Бертон рассказал мне, как ты потерял отца и мать, — отважился вставить Мэтью; мальчик как будто не обратил на него никакого внимания. — Мои почти так же погибли. А другой родни у тебя нет?

Том ничего не сказал. Он заканчивал есть рагу, но кусочек кролика оставил для Джеймса. Потом заговорил, как будто этот вопрос нисколько его не трогал:

— Дедушка есть в Абердине. И все.

— Да здравствуют шотландцы! — провозгласил Морг.

— Я о себе сам могу позаботиться.

Том поднял на Мэтью колючий взгляд и, закрывая тему, хлебнул сидра.

Над крышей домика проворчал гром. Дождь хлестал по ставням. Джеймс, которого нимало не волновал шум разбушевавшейся стихии, сел рядом с ногой Тома и почесал место, где его укусила блоха.

— Грейтхаус… — Морг достиг дна своей миски и теперь слизывал с пальцев соус. — Фамилия мне незнакома, но где-то я вас, ей-богу, видел. Вы в цирке никогда не выступали?

— Нет. А ты?

— О, конечно. В юности я был акробатом. И довольно, я бы сказал, искусным. У меня была партнерша, мы вместе прыгали сквозь горящие обручи. Ты когда-нибудь был в цирке?

Последний вопрос был адресован Тому, который ответил лишь тем, что склонился над псом и потрепал его по спине.

— Мне жаль, что у вас тут все так случилось, — сказал Грейтхаус священнику. — Мы можем чем-нибудь помочь?

— Нет. Я лишь благодарю Господа за то, что страдания людей закончились. — Бертон потер правый висок, как будто ему было мучительно вспоминать прошлое. — Тут жили очень хорошие люди. Они были полны надежд. И какое-то время у нас все шло хорошо. Нью-Юнити начиналась как яблоневый сад. Ведь между тем местом, где мы находимся, и рекой лежат плодородные земли. Сюда приезжало все больше людей, и вдруг разразилась лихорадка. Сэр, это было что-то ужасное. Страшно было видеть, как все эти люди страдают и просят Бога над умирающими близкими о милости, но… все, что я мог делать, — это молиться. Привезли врача из Бельведера, и он делал все, что было в его силах, но… как победить такого врага? Врач заболел сам и умер. А потом… и моя жена. — Он приложил слабую руку ко лбу; где-то на востоке снова прокатился гром. — Мы прожили с ней пятьдесят два года, с моей прекрасной невестой. У нее был жуткий кашель, и до своего последнего мгновения она сжимала мою руку. Я шептал ей: «Подожди меня, Эбигейл, пожалуйста, подожди меня». Но через эти мучения проходило множество других людей. Я не мог думать только о себе и о своей утрате. Я должен был быть сильным — ради других. Ради умиравших маленьких детей, матерей, смотревших, как их малютки покрываются бледностью, переходящей в мертвенную белизну. И ради рослых молодых мужчин, у которых были такие большие мечты, и женщин, которые пришли сюда вместе с ними, чтобы строить здесь новую жизнь. И вот теперь они лежат в могилах. Надеюсь, им там спокойно. Но, господа, если б вы знали, что им пришлось пережить.

Воцарилась тишина, слышно было лишь, как потрескивает огонь да дождь хлещет по окнам.

И тут вдруг Тирантус Морг захохотал.

— А ну, закрой рот! — У Грейтхауса пылали щеки, он схватил арестанта за бороду и скрутил ее.

Морг не переставал смеяться, в глазах его блестели слезы не то веселья, не то боли.

— Прекрати, я сказал! — закричал Грейтхаус.

Джеймс вскочил на все четыре лапы и глухо, утробно зарычал, но Том положил руку псу на загривок, удерживая его.

— Простите меня! Простите! — Морг попытался подавить смех и закашлялся, да так сильно, что Грейтхаус отпустил его. Мэтью не знал, что и думать; похоже, пациент совсем слетел с катушек. — Извините! — повторил Морг, вытирая глаза и нос и долго, прерывисто втягивая в себя воздух. — Мне просто… Мне просто так смешно… Так потешно… никто из вас… черт возьми, понятия не имеет… — когда он произносил последние четыре слова, его взгляд прояснился, голос напрягся, и он поднес руку к подбородку под лоскутной бородой, чтобы потереть воспаленную кожу, — что такое настоящее страдание.

— Извинись перед его преподобием! — потребовал Грейтхаус с таким ожесточением, что на губах у него запенилась слюна. — Иначе, клянусь Богом, я тебе рожу расквашу!

Он уже сжал руку в кулак и готов был в любой миг обрушить удар.

Глядя на поднятый кулак, Морг засунул указательный палец в рот и нащупал кусочек крольчатины, застрявший между верхними зубами.

— Сэр, я извинюсь, — небрежно сказал он, — если собравшееся общество выслушает мой рассказ о страданиях.

Кулак должен был вот-вот въехать ему в лицо. Мэтью понимал: еще секунда, и все кончится кровавым месивом.

— Не надо, — предостерег он, и разъяренный взгляд Грейтхауса переметнулся на него.

Занесенный для удара кулак медленно разжался.

— Пусть говорит, — сказал преподобный Бертон, устремив мутный взгляд в пространство между Грейтхаусом и арестантом. — Рассказывайте, сэр, только, прошу вас, не упоминайте имя Господа нашего всуе.

— Спасибо. Можно мне еще чашечку сидра? Горло промочить.

Бертон кивнул, и Том налил арестанту.

Морг отхлебнул порядочный глоток, сначала пополоскал сидром рот и только потом проглотил. Отставив чашку на стол, он повернул ее пальцами с зазубренными ногтями, похожими на когти.

Вдали глухо загремел гром — снова заговорила приближающаяся буря.

— Жил когда-то мальчик, — начал Морг. — Трудолюбивый английский мальчишка. Его мать, пьяную, убили в кабацкой драке, когда ему не было еще и десяти лет, и ее кровь забрызгала ему ноги, но это не важно. Сей благонамеренный парнишка отправился с отцом на заработки, и судьба забросила их на рудники Суонси. Они стали углекопами. Работали кирками и лопатами. Под землей вкалывали. Отец и сын почернели и снаружи, и внутри, в глаза и зубы забилась черная пыль, целыми днями, час за часом, в их ушах звенела музыка копей, и все ради того, чтобы им в ладони упал желанный маленький пенни. Вернее, в ладонь отца: мальчику очень хотелось, чтобы его отец однажды разбогател и оседлал мир, получив титул графа или герцога. Чтобы он со временем стал кем-то важным, тем, кем можно гордиться. Понимаете?

Все молчали. Морг воздел палец к потолку:

— Ах, какой это был мальчишка! Настоящий трудяга. Врубался с отцом в породу, не вылезая из шахты с восхода солнца до захода. Или от захода до восхода? Что такое время, когда есть только свет фонарей и от зимы до зимы всегда сыро и затхло, как в могиле? А потом, джентльмены, случилось несчастье! — Он кивнул, переводя взгляд с одного лица на другое. — Несчастье, — повторил он шипящее слово. — Что-то тихо треснуло, как будто крыса вгрызлась зубами в кость. Потом загрохотало, все сильнее, это уже был рев, и стала рушиться кровля. С этим грохотом, господа, никакой гром не сравнится. А после, в темноте, послышались крики и стоны тех, кто попал под завал, крики становились все громче и эхом катились по выработкам, как в храме проклятых. В этой истощенной копи работали одиннадцать землекопов, они добывали последнее, что там оставалось. Пятеро погибли сразу. Шестеро оставались в живых, с увечьями разной степени. У одного была с собой трутница, и он развел огонь. В мешке у одного из погибших нашли два неразбитых фонаря и несколько свечей. Мальчик тоже был там и ждал, что их спасут, а отец лежал в нескольких футах от него с раздробленными ногами. Ох, как же кричал отец — словно кот на крыше! Мальчику, если честно, неловко было видеть его в таком жалком состоянии.

За ставнями молния полоснула белизной по небу, и пророкотал в вышине гром.

— Когда отцу заткнули рот рубашкой, снятой с мертвого, наконец стало слышно, что к ним идут на помощь, — продолжал Морг. — Они стали кричать, дабы другие углекопы услышали, что они живы. Воздуха хватало, дышать было чем. И пара фляжек с водой у них была. Они могли продержаться, пока за ними не придут. И тут — не знаю, сколько времени прошло, — снова что-то слегка треснуло, как будто от крысиных зубов, и — бах! — снова посыпались порода и пыль. Как будто целая буря поднялась, ураган. Но они снова зажгли фонари и продолжали ждать. Свечи догорали. Был съеден последний кусочек колбасы. И снова они услышали, как к ним идут углекопы. С каждым часом те были все ближе. Или с каждым днем? А потом опять грохнуло, стала падать порода, и на этот раз свалился замертво тот, у которого была трутница, а мозги его разлетелись по черной стене. После этого в живых осталось пятеро, если считать отца мальчика, который к тому времени корчился в агонии, когда человек становится… уже не совсем человеком.

Морг замолчал, снова отпил из чашки и облизал губы.

— Они все ждали. Углекопы приближались к ним. Остался только один фонарь и несколько свечей. И надежда еще не умерла. Даже когда отец испустил последний вздох, глаза его остыли, побелели и жизнь ушла из него, как злой туман… надежда оставалась. А потом один из них — старый солдат с седой бородой, из Шеффилда, — сказал: «Слушайте. Слушайте, я их больше не слышу». И конечно, они стали кричать во все горло, надрывая легкие, но из-за шума сверху опять посыпалось, и они испугались, что лишатся последнего фонаря, и стали просто сидеть и ждать в этом тесном подземелье, а оно наполнялось запахом мертвых тел. Они сидели и ждали, а свечи одна за другой догорали, фляжки пустели, и… о да… животы у них подводило от голода. Они все больше слабели. И наконец кто-то сказал: «Наверно, они нас бросили. Гнить здесь оставили». А другой сошел с ума и бормотал всякую чушь, пока ему не досталось камнем по голове, а еще один плакал в углу и на коленях молился Иисусу, но мальчик поклялся: «Я не умру здесь, в этой норе, я не останусь тут гнить, я же не мусор на свалке, чтоб меня черви сожрали».

На лице Морга играли красные отсветы огня. Он негромко продолжил:

— Один из углекопов рассказал, что однажды плыл на корабле, и на несколько недель они попали в штиль, а когда кончилась еда и люди стали умирать… нужно было решить для себя, как сильно ты хочешь жить. Мальчик слушал. Нужно было решить, готов ли ты взять клинок и отрезать себе поесть. А потом этот углекоп посмотрел на тело отца мальчика, поднял нож и сказал: «На бедрах достаточно мяса, чтобы мы еще пожили. И напиться мы из него можем. Он так страдал, пусть будет ради чего». И когда он стал орудовать ножом, мальчик просто сидел и смотрел. Понимаете, он был голоден, а может, уже и сам наполовину сошел с ума, и что было самое удивительное, самое неожиданное… что когда он съел первую полоску мяса… вонзил в нее зубы и сожрал сочную плоть… то подумал, что вкуснее блюда никогда не пробовал.

— Боже милостивый! — выдохнул священник.

— Это было похоже на свинину, — сказал Морг, глядя в пространство. — Только слаще. Мне говорили… Я слышал — прошу заметить, всего лишь слышал, — что если завязать человеку глаза и предложить на выбор говяжью вырезку, бок лошади и ягодицу человека, то он непременно возьмет ягодицу — мраморную, с массой жировых прожилок. И что, вкушая человеческое мясо, чувствуешь квинтэссенцию той еды и тех напитков, которые тело потребляло в более счастливые времена. Я слышал, что некоторые, если их предоставить самим себе, могут так приохотиться к человечине, что им уже ничего другого и не нужно. И это не говоря о внутренних органах — особенно сердце и мозге, — которые будто бы обладают чудодейственным свойством оживлять лежащих на смертном одре. Ах да! — жизнерадостно сказал он. — Закончу свой рассказ, джентльмены. Отчаянный мальчишка в конце концов выбрался из темного подземелья сквозь ходы, где только он и мог проползти. Двоих товарищей он, к сожалению, вынужден был оставить под завалом. А через некоторое время он пришел в дом Сэмюэля Додсона, владельца тех шахт. Он приставил нож к горлу господина Додсона, потом его прелестной жены и трех маленьких Додсонов и почикал их всех, а дом сжег вместе с ними. Это конец, но он же и начало.

Морг допил сидр и отсалютовал чашкой в честь героя своего повествования, и когда Грейтхаус выбил ее у него из руки и она упала на пол, а Джеймс снова залаял так, будто стреляли из пистолета, арестант обескураженно посмотрел на своего обидчика.

— Что ж такое? Вам не нравится, когда у истории хороший конец? — спросил Морг.

Мэтью не успел доесть свое рагу: на дне его миски оставался небольшой жирный кусочек коричневого мяса. Его подташнивало, он пальцем отодвинул миску от себя и застыл, пытаясь понять, вырвет его или нет.

— Не будете доедать? — спросил у него Том.

Мэтью помотал головой, и мальчик, протянув руку через стол, взял его миску и поставил на пол как добавку для Джеймса.

— Спасибо за вашу исповедь, — скрипучим голосом произнес преподобный Бертон, держа сложенные руки с побелевшими костяшками перед собой на столе. — Сожалею, что с вами случилось… такое несчастье.

— А кто сказал, что это было со мной? Я просто пересказал вам историю, которую когда-то услышал от знакомого. — Морг нахмурился. — Ваше преподобие, не настолько же я чудовище, чтобы съесть собственного отца, а?

— Ну у тебя совсем колпак сорвало, — сказал ему Грейтхаус. Краска постепенно сходила с его лица. Он потер лоб, как бы желая отогнать подальше кровавые картины, нарисованные Моргом, и обратился к Бертону: — Спасибо за ваше гостеприимство. Если разрешите нам переночевать в сарае, утром мы сразу же уедем.

— В Форт-Лоренс.

— Да, сэр.

— Тогда вам следует кое-что знать, — сказал Бертон, и Мэтью слегка подался вперед: тон старика не предвещал ничего хорошего. — В Форт-Лоренсе никого не было уже… в общем… за много лет до того, как начали строить Нью-Юнити. Больше тридцати лет назад бывали стычки с индейцами — так говорят в Бельведере. За несколько набегов дикари перебили почти всех жителей, а сам форт разрушили. Поэтому… мне не совсем понятно, зачем вы везете арестанта в Форт-Лоренс — там ведь одни руины.

Ни Мэтью, ни Грейтхаус не знали, что на это ответить. Но тут заговорил Морг:

— Они везут меня в Форт-Лоренс — вернее, на его развалины, — чтобы забрать деньги и безделушки, которые я там спрятал. Мы договорились, что я покажу им, где находятся эти сокровища, и отдам им, а они меня отпустят. Но дело вот в чем, сэр. Я думаю, они врут. Я думаю, что когда они заграбастают денежки, то или оставят меня в кандалах, или, что вероятнее, убьют. — Он помолчал, чтобы старик поразмыслил над этими словами; между тем оба его конвоира были так ошарашены, что потеряли дар речи. — Сэр, я вижу, у вас в углу лежит Библия. Не сделаете ли вы богоугодное дело и не попросите ли этих двоих поклясться на Священном Писании, что они исполнят обещанное?

Мэтью внутренне содрогнулся, понимая, что не сможет солгать, положив руку на Библию. Будто подчеркивая, в каком неприятном положении он оказался, за ставнями снова сверкнула белая молния, а в небе прогрохотал гром. Мэтью сидел, опустив глаза и уставившись в потертый стол.

Грейтхаус почесал щетину на подбородке, но этим и ограничился.

— Попросите их, святой отец, — не отставал Морг. Глаза его сияли, а брови подергивались. — Пусть присягнут на этой книге.

Бертон постукивал пальцами по столу. Он бросил взгляд в ту сторону, откуда доносился голос Морга, но некоторое время ничего не говорил, и Мэтью предпочел бы снова оказаться в том длинном темном туннеле, только бы не находиться сейчас в этой комнате, освещенной свечами. Наконец его преподобие сказал:

— Ясно, что вы чувствуете себя сейчас во власти этих двоих людей, но, полагаю, вы сами предложили им эту… гм… сделку? Я всего этого нисколько не одобряю. Джентльмены, пред Богом заклинаю вас, отбросьте алчность и поступите так, как нужно для общего блага. То есть доставьте арестанта и передайте властям в Нью-Йорке. Наградой за это будет память о том, что вы совершили добродетельный поступок ради ближнего своего.

— Заставьте их поклясться! — прошипел Морг. — Пусть положат руки на книгу!

— Я не буду этого делать, — торжественно ответил священник. — Поскольку собственное разумение мое ограниченно, я не знаю, что ими движет. Но Господь, чье разумение бесконечно, знает. Могу сказать только: не дайте корыстолюбию завести вас в долину суда[4]. Отвезите этого человека со всем должным уважением в Нью-Йорк, как вам и поручено, и забудьте о нем. Помните также, что Христос был милостив к несчастнейшим грешникам мира сего. Почему бы вам не последовать Его примеру?

— Ну, правильно. — Морг энергично тряхнул головой. — Милостив. Слушайте его преподобие, джентльмены, слушайте. Красиво говорит, правда?

— Думаю, пора на тебя обратно кандалы надеть, — сказал Грейтхаус.

Обремененный наручниками, наножниками и тяжелым шаром, Морг осел на пол, прислонившись спиной к стене. Он закрыл глаза, а Джеймс принюхивался к нему и рычал. За окном не переставая лил дождь. Мэтью заметил, что крыша в нескольких местах протекает, и Том расставил под прорехами горшки. В камин подбросили дров. Преподобный Бертон попросил Грейтхауса принести к столу Библию и почитать ему из Первого послания к Тимофею, что Грейтхаус и сделал, не проявив признаков неудовольствия. Том принялся оттирать миски и ложки золой, а Мэтью молча помогал ему.

Когда работа была закончена, Том принес небольшую коробку, извлеченную им из книжного шкафа, и открыл ее перед Мэтью.

— Играете? — спросил он, показывая ему топорно вырезанные из дерева, но вполне узнаваемые шахматные фигуры: половина из них были темные, а другая — чуть светлее.

Мэтью кивнул, удивившись и одновременно испытывая благодарность за то, что в этой лесной глухомани нашлась игра, составлявшая одно из самых его любимых занятий. Из буфета в дальнем конце комнаты Том извлек видавшую виды шахматную доску, и они с Мэтью уселись за столик перед камином, расставили фигуры на доске, и поединок начался.

Первую партию Мэтью выиграл легко. Вторая прошла труднее: похоже, Том оказался способным учеником, так как Мэтью сперва потерял ферзя, а затем королевская защита подверглась изрядной опасности — кони Тома грозили ему разгромом. Но опыт все-таки победил — Том кивнул и опрокинул своего короля, когда понял, что уже ничего не поделать.

Во время третьей партии Мэтью заметил, что Том то и дело наклоняется, дабы потрепать по шерсти или почесать пса, уютно устроившегося у его ног. Они явно были большими друзьями, и в какой-то момент Том поднял Джеймса, посадил его на колени и гладил по спине, пока Мэтью раздумывал над ходом.

— Отпустите его? — тихо спросил Том, так чтобы его не услышали Грейтхаус, продолжавший читать Первое послание к Тимофею, или Морг, храпевший на полу.

Мэтью понимал, что Том говорит не о слоне, преследуемом двумя ладьями.

— Нет, — так же тихо ответил он.

— Значит, убьете?

— Нет.

Том подождал, пока Мэтью сделает ход, а потом сказал:

— А может, надо.

Третья партия тоже закончилась для Мэтью победой, но лишь после того, как все младшие по званию фигуры, защищавшие своих генералов, были истреблены.

Грейтхаус закончил читать, преподобный Бертон одобрительно кивнул, Джеймс спрыгнул с хозяйских коленей и, забравшись в свою соломенную постельку, свернулся калачиком, а Мэтью достал из кармана жилета кожаный мешочек на шнурке, купленный им, чтобы не подвергать воздействию стихий серебряные часы — подарок Кэтрин Герральд. Том с интересом наблюдал, как он открывает мешочек и смотрит, который час. Оказалось, что уже почти восемь.

— Просыпайся. — Грейтхаус снял с колышка в стене свою шапку и камзол и не очень нежно пнул Морга в излюбленную людоедами часть тела — ягодицу. — Пора идти на ночлег.

Бертон зажег для них еще одну свечу и вставил ее в фонарь из продырявленной жести. Мэтью, сунув пистолет под плащ, взял фонарь. Стоя по обе стороны от Морга, они с Грейтхаусом пожелали хозяину спокойной ночи и вышли в дождливую тьму, направляясь в сарай, где им предстояло провести утомительную ночь, в течение которой оба конвоира глаз не сомкнули, а их арестант почивал, словно в королевской постели.

На рассвете дождь превратился в противную морось, серые тучи, казалось, застряли в верхушках деревьев. Том вышел из домика помочь запрягать лошадей, Джеймс бежал рядом с ним. Морг позволил затолкать себя в повозку и улегся там в позе молчаливого наблюдателя. Грейтхаус подобрал свой плащ, выжал его и накинул на плечи — мокрый плащ на мокрый камзол, под которым была мокрая рубашка. Он забрался на облучок и взял в руки вожжи, а Мэтью снова сел лицом против движения, чтобы караулить преступника. Но, по правде говоря, Морг, похоже, не представлял сегодня угрозы: глаза его опухли от сна, а зевал он так, что казалось, у него вот-вот отлетит челюсть.

— Удачи вам! — крикнул им вслед Том.

Потом он поднялся по ступенькам в сопровождении Джеймса, семенившего за ним по пятам, и исчез за дверью избушки преподобного Бертона. Повозка двинулась сквозь густой туман, стелившийся по земле. Они миновали еще две заброшенные лачуги, и утопающая в грязи дорога, как и говорил Морг, повернула на юго-запад. Лес по обеим сторонам снова стал гуще. С деревьев капало, птицы притихли. Ветра, к счастью, не было — и без него все трое, промокнув, успели замерзнуть. Через некоторое время влево, в южном направлении, ответвилась еще одна дорога, и Мэтью предположил, что она-то, должно быть, и ведет в Бельведер. Грейтхаус поехал прямо, не сворачивая. Дорогой эту просеку, по которой они тащились, можно было бы назвать с тем же успехом, как белладонну приправой. Скоро на копыта лошадей и колеса повозки обильно налипла черная грязь, отчего они стали двигаться еще медленнее, а дорога ощутимо пошла в гору.

— Ну и дорога, черт бы ее побрал, — кисло произнес Грейтхаус, как будто это Мэтью был виноват.

— Господа! — подал голос Морг. — Могу я поинтересоваться, на что вы собираетесь потратить деньги?

Ни у Мэтью, ни у Грейтхауса не было ни малейшего настроения разговаривать. Морг поправил цепи, сел, насколько это было возможно, удобнее и подставил лицо колючему моросящему дождю.

— А я первым делом потрачусь на бритье и хорошенько отмоюсь. Потом куплю себе костюм. Такой, чтоб смотрелся солидно, — сообщил он. — И шляпу. Примерно такую, как у вас, Мэтью. Мне нравится этот фасон. Потом — билет на корабль. Хочу смыться отсюда как можно скорее. Забирайте себе эти колонии, джентльмены, в гробу я их видал! Кому в здравом уме нужны все эти… эти дикие земли? Скажите, мистер Грейтхаус, разве вы не скучаете по Лондону?

Ответа он не дождался.

— А я скучаю. Я не говорю, что собираюсь остаться в Лондоне. Зачем мне менять одну тюрьму на другую? Нет, я только ненадолго там остановлюсь, прикину, что к чему. А потом рвану-ка, пожалуй, в Европу. В любую страну, где нет войны: хватит, навоевался. — Он тряхнул головой взад-вперед, и с нее полетели брызги. — Постараюсь подыскать себе страну, — продолжал он, — где можно будет купить титул. Лорд Морг, или барон Морг, или маркиз де Морг. Я не сомневаюсь, что это возможно. В наши дни, да с такими деньгами, простолюдином быть невыгодно.

Лошади тащили повозку вперед и вверх, дорога все шла в гору. Дождю конца-краю не было видно, вода капала с треуголки Мэтью, стекала по лицу Грейтхауса с его насквозь промокшей шапки. Мэтью был уверен, что с тех пор, как начался подъем, они проехали не меньше двух миль. Кобылы тяжело переставляли ноги, а колеса повозки то и дело увязали и пробуксовывали в грязи.

— Вы ведь меня убьете, да?

Мэтью посмотрел Моргу в лицо. Арестант безразлично глядел на него, чуть склонив голову набок.

— Я бы убил, — сказал Морг, прежде чем Мэтью смог придумать ответ. — Ну, то есть на вашем месте. Денежки бы заполучил, а потом укокошил бы вас. Если бы вы были мной, понятное дело. — Он жиденько улыбнулся. — Ну а что? Что такое пять фунтов, когда перед тобой пятьдесят или больше? А я ведь всего лишь… как вы меня назвали, мистер Грейтхаус? А, да. Обычный преступник.

— Мы не собираемся вас убивать, — ответил ему Мэтью.

— Но и отпускать меня вы не собираетесь, так ведь? Вы не собираетесь выполнять свое обещание. Я же все понимаю. Мэтью, вижу это по вашим глазам. А если вы меня не отпустите и не убьете, что тогда расскажете своим нанимателям про эти деньги? То есть, когда мы приедем в Нью-Йорк, я должен буду сообщить им, что вы присвоили себе мои сокровища, — а с какой стати я должен молчать? Они, конечно, захотят взять часть себе, правда же? И, думаю, часть немаленькую. Да уж, про жадность-то я все знаю.

— Заткнись, — бросил через плечо Грейтхаус.

Они, кажется, наконец-то подъезжали к вершине этого довольно крутого косогора.

— Думаю, это для вас обоих задачка, — невозмутимо продолжал Морг. — Ну и для меня. Вы готовы поделиться деньгами с людьми, которые даже не осмелились замарать штаны, чтобы самим приехать за мной? А вы вдвоем делаете всю работу — и за какие-то несчастные пять фунтов! Чертовски обидно, джентльмены.

— Мэтью, — мрачно сказал Грейтхаус, — если он еще что-нибудь скажет, засунь ему в рот ствол пистолета.

— Вы же знаете: молодой человек не сделает этого. В пистолетах я, сэр, разбираюсь не хуже, чем в бритвах. А что, если бы пистолет выстрелил и вышиб мне мозги? Прощайте, денежки. Всего-то дел — Морга угрохали, но тогда Грейтхаусу и Корбетту не достанется ни единого пенни. Нет, сэр, разумно поступить вот как: вы даете слово, что отпустите меня, когда я покажу вам, где спрятан ларец, и потом… если вы не лжете, молодой человек… я буду очень благодарен, если вы действительно разрешите мне пойти своей дорогой. Я буду вспоминать вас с теплым чувством, восседая в Европе на шелковых подушках.

— Сделай нам всем одолжение и заткни свой проклятый… — Но тут рот закрылся у самого Грейтхауса: они достигли вершины холма, впереди шла вниз извилистая дорога, справа от которой рос густой лес, а слева земля обрывалась в лесистое ущелье, дно которого, лежавшее футов на пятьдесят ниже дороги, пряталось за клочьями тумана.

— Ой, мамочки, — произнес Морг, выглядывая за борт повозки. — Я и забыл про этот опасный спуск.

Грейтхаус крепко держал вожжи, хоть в этом и не было необходимости: лошади остановились как вкопанные, и одна негромко, боязливо заржала, будто хотела сказать: «Не заставляйте меня туда идти».

Арестант и конвоиры молча сидели под дождем. Грейтхаус нагорбил плечи, вода капала с его подбородка. Мэтью протер глаза, осторожно держа другую руку на пистолете под промокшим до нитки плащом. Морг медленно и тихо вздохнул и наконец сказал:

— До Форт-Лоренса отсюда чуть больше мили. Каков ваш выбор, господа?

Когда Грейтхаус прервал молчание, голос его прозвучал, как туго натянутая тетива на луке ирокеза.

— Н-но! — скомандовал он и тряхнул вожжами.

Лошади не сдвинулись с места. Грейтхаус снова встряхнул вожжами, на этот раз с чувством, и одна из кляч тронулась, потянув за собой напарницу, вздумавшую упрямиться. Повозка покатилась вперед по бегущим вниз ручьям грязи.

— Следи, чтоб мы не свалились в пропасть, — сказал Грейтхаус Мэтью, что было лишним: Мэтью и так уже прикидывал, сколько дюймов остается между колесами и гибелью.

Хоть копыта лошадей и врезались в грязь, повозка могла в любой момент съехать влево. И тогда, если Грейтхаусу не удастся вовремя выправить положение, их вынесет за обочину и они рухнут вниз, где их кости десятки лет будут лежать, никем не замеченные в туманном лесу.

Когда они спустились еще ярдов на шестьдесят, стало ясно, что истерзанная временем и непогодой дорога сужается.

— Обрыв совсем рядом, — сказал Мэтью. — Не дальше двух футов.

Он вдруг спохватился, что на несколько минут совсем забыл о Морге, и представил себе, как тот мощным рывком бросается на него и швыряет в объятия смерти. Но, посмотрев на Морга, он убедился, что арестант не подвинулся ни на дюйм, глаза его закрыты, а на лицо сыплется морось.

Они продолжали спускаться по скользкой грязи. Мэтью с тревогой смотрел, как левый край дороги становится все у´же в тех местах, где прежние проливные дожди отстригли большие куски земли. Лошади заржали и задергали головами, и Грейтхаус бросил взгляд влево, чтобы самому увидеть, насколько колеса приблизились к краю. До пропасти оставалось уже меньше десяти дюймов. Ему стало не по себе, он тут же натянул вожжи и скомандовал:

— Тпру!

Морг открыл глаза.

Грейтхаус поставил повозку на тормоз. Потом развернулся, вытер плащом глаза и мрачно уставился на арестанта.

— Что будем делать? — спросил Мэтью.

— Не нравится мне эта дорога гадская. Не хочу, чтобы упряжка слишком далеко вниз ушла: вдруг там еще больше размыто. — Грейтхаус оглянулся на уже пройденный путь. — И развернуться негде. Ехать задним ходом — та еще работенка будет.

— Я задал вопрос.

— Я слышал. — Грейтхаус метнул на него взгляд, от которого кровь могла бы застыть в жилах. — Единственное, что мы можем сделать, если хотим попасть в форт, — это пойти пешком.

— Правильное предложение, — сказал Морг.

Произнеся это, он едва успел сделать вдох, а Хадсон Грейтхаус уже сорвался с сиденья и оказался перед ним, а когда Грейтхаус вот так решительно налетал на кого-нибудь, можно было не сомневаться: объекту его гнева не поздоровится. Грейтхаус схватил Морга одной рукой за грудки, а другой — за лоскутную бороду и придвинулся лицом к лицу арестанта, сверля его глазами, которые можно было бы принять за фонари, горящие адским пламенем.

— Молчать! — прошипел Грейтхаус. — И чтоб никаких выходок.

Голос его дрожал — не от страха, а оттого, что он вышел из себя, а выходить из себя, как давно успел понять Мэтью, было одной из основных черт его характера.

Морг, подчинившись приказу, молчал. Его лицо было непроницаемо, по нему ничего нельзя было прочесть.

Грейтхаусу понадобилась минута, чтобы успокоиться. Он продолжал держать арестанта за рубашку и бороду.

— Да, пойдем пешком. Да, придется отпереть твои кандалы. Ты ведь этого и хотел? Ты ведь ждал, что это произойдет, правда?

Морг, выполняя первую из двух команд Грейтхауса, не произнес в ответ ни слова.

— До места еще точно больше мили, — сказал Мэтью, глядя на длинный спуск.

— Ты тоже помолчи. Дай пораскинуть мозгами.

Дурной знак, подумал Мэтью. Человека действия довели до того, что ему приходится размышлять.

— Ларец тяжелый? — прозвучал следующий вопрос. Не дождавшись ответа, Грейтхаус закрутил Моргу бороду. — Сейчас можно говорить.

Судя по глазам убийцы, ни малейшего неудобства он не испытывал. Видимо, прекрасно умеет подавлять болевые ощущения силой мысли, подумал Мэтью.

— Один человек унесет.

— Тогда ладно. Но заруби себе на носу: я всю дорогу буду держать тебя на прицеле, и, клянусь Богом, попробуй только отмочить какую-нибудь штуку, которая мне не понравится, я отстрелю тебе коленную чашечку. Понял?

— Я слышу вас, сэр. Но зачем мне отмачивать штуки: я хочу рассчитаться с вами ничуть не меньше, чем вы хотите сказать мне «прости-прощай».

Грейтхаус подержал его еще несколько секунд, чтобы показать, кто тут главный, и отпустил. Достав из кармана ключ, он отпер наручники и ножные кандалы, а Мэтью смотрел на это со все возрастающим беспокойством: явно они делают что-то не то.

Морг потер запястья.

— Сэр, прошу вас, — сказал он вкрадчивым голосом, — бросьте, пожалуйста, этот ключ в пропасть.

Грейтхаус помотал головой, зажав ключ в кулаке.

— Ну вот, я так и знал. — Губы Морга искривились в слабой полуулыбке, которая могла довести до белого каления. — Речь ведь идет о доверии, правда? Я верю, что вы — оба — поступите так, как обещали, хоть этот простачок-священник и не заставил вас поклясться. Почему я должен вести вас туда, где спрятано сокровище, если вы не хотите хотя бы — хотя бы! — сделать жест доброй воли и поручиться, что снова не наденете на меня кандалы, как только ларец окажется у вас в руках? — Грейтхаус ничего не ответил, и арестант бросил на него злой, раздраженный взгляд, а потом обратился к Мэтью: — Молодой господин, скажите ему, что, если он не выбросит ключ, я никуда не пойду.

— Тогда так и будем сидеть здесь, или как? — сказал Грейтхаус.

— Да, — ответил Морг. — Будем сидеть.

Они, не двигаясь, в упор смотрели друг на друга. Внезапно Грейтхаус резко выбросил вперед руку, намереваясь снова схватить Морга за бороду, но, прежде чем он успел коснуться ее, тот с необыкновенной силой, от которой Мэтью пришел в ужас, вцепился в его запястье грязными пальцами с острыми, зазубренными ногтями.

Морг довольно спокойно сказал:

— Сэр, вы забываетесь. Мы больше не конвоиры и арестант. Теперь мы партнеры.

— Черта с два!

— А вот и да, черт возьми, — сказал Морг и с досадой отпустил запястье Грейтхауса. — Если вы хотите, чтобы я проводил вас до форта, мне нужна гарантия, что вы не поведете меня обратно и снова не напялите на меня эти кандалы. Вы торжественно пообещали, что отпустите меня и не будете убивать. Я поверил вам на слово. Теперь докажите, что вам можно верить: бросьте ключ вниз.

Грейтхаус посмотрел на Мэтью, ожидая какой-нибудь помощи, и тот впервые увидел в его глазах выражение беспомощности. Ужасно было обнаружить эту пробоину в доспехах рыцаря. Но Мэтью понимал, что и его собственная кольчуга не без ржавчины, отчего они и попали в этот переплет.

— Твою мать, — сказал Грейтхаус, обращаясь ко всему миру.

Он сделал глубокий вдох, потом выдохнул сквозь стиснутые зубы и замахнулся для броска.

— Хотя нет! — Морг вытянул руку с раскрытой ладонью. — Лучше я сам его брошу. — Его глаза глядели на Грейтхауса из-под тяжелых век. — И между прочим, по-моему, вы переложили ключ в другую руку ровно перед тем, как хотели снова покрутить мне бороду. Кажется, сейчас он у вас в кармане камзола, слева.

Грейтхаус опустил голову. Потом снова поднял глаза, смущенно (а может быть, и дерзко) улыбаясь.

— Как ты сказал в больнице, не стоит винить ветер за то, что он хочет дуть.

— Верно. Правда, нескольких человек мне пришлось почикать за то, что они пытались направить свой ветер в мою сторону. Будьте добры, ключ.

Он пошевелил своими отвратительными пальцами.

— В следующий раз, я так понимаю, ты потребуешь отдать тебе пистолет?

Грейтхаус вынул ключ из левого кармана камзола и опустил его в ладонь Морга.

— Не обязательно. Я верю, что вы меня не застрелите — во всяком случае, пока не доберетесь до ларца. Кроме того, сырая погода не очень полезна для пороха.

Морг швырнул ключ в пропасть. Далеко внизу едва слышно звякнул по стволу дерева металл. Избавившись от помехи, стоявшей на его пути к аристократическому титулу, негодяй по-королевски лучезарно ухмыльнулся:

— Ну что же! В путь, джентльмены?

Не обращая внимания на Мэтью, показавшего из-под плаща дуло пистолета, чтобы арестант не расслаблялся, Морг слез с повозки. Утопая ногами в грязи, он весело зашагал по предательской дороге в долину Форт-Лоренса.

Грейтхаус тоже стал спускаться с повозки.

У Мэтью сдавило в горле, как будто его душили. Он понял, что должен признаться. Признаться, пусть комкая фразы и путаясь в словах. Он протянул руку и вцепился в рукав своего партнера.

— Хадсон, — начал он таким голосом, как будто его уже почти удавили.

Грейтхаус посмотрел на него, вскинув густые седые брови.

— Послушайте, — продолжал Мэтью. — Нам не нужно туда идти. Я должен вам кое-что…

— Господа, вы идете? — крикнул Морг, прошедший уже ярдов двадцать и замерший в ожидании.

— Спокойно, сейчас. — Грейтхаус говорил приглушенным голосом. — Я с ним справлюсь, Мэтью. Не бойся. Ключ от кандалов остался у меня в кармане. Он выбросил ключ от моей комнаты в пансионе. — Грейтхаус повернул голову в сторону Морга. — Идем, идем! — крикнул он и спрыгнул с повозки в грязь.

Мэтью смотрел, как он спускается по дороге за Моргом. «Сырая погода не очень полезна для пороха». Что верно, то верно. Вот в руке у него пистолет, но, когда понадобится спустить курок, проку от оружия может оказаться как от козла молока. Жаль, что Грейтхаус не захватил с собой шпагу, ей бы никакая непогода не помешала. Придется слезать с повозки и встретиться с тем, что ждет его впереди, придется запихнуть чувство вины поглубже внутрь, туда, где раньше у него было мужество. Неужели он и вправду сам начал верить в эти пустопорожние сказки, печатавшиеся в «Уховертке», о том, какой он герой и звезда? Неужели за время, прошедшее с лета, он успел так низко пасть?

Грейтхаус остановился, чтобы подождать его, а впереди остановился и Морг — его можно было бы назвать убийцей с хорошими манерами.

Когда сапоги Мэтью опустились в грязь, он почти ожидал, что земля сейчас разверзнется под ним, он соскользнет вниз и полетит в беспросветную тьму, где для его утешения в Аду растоплен новый зимний камин.

Он двинулся под уклон, влача невидимые оковы, которые даже самого богатого человека превращают в арестанта.

Идя за Грейтхаусом на расстоянии нескольких ярдов, Мэтью дважды чуть было не заговорил о деньгах профессора Фелла, но оба раза его останавливал внутренний голос, внушавший: «Ты же слышал, что он сказал? Он сказал: „Не бойся“. Здоровяк принял решение, и он тебе все зубы пересчитает, если ты сейчас, в самый неподходящий момент, сообщишь ему, что деньги есть и их хватит, чтобы купить Зеду свободу. Так что удружи самому себе, держи-ка рот на замке».

Мерзкий дождик все не переставал. Они шли сквозь клочья тумана, от которого у Мэтью отнюдь не становилось легче на душе. Туман медленно дрейфовал вокруг них, как будто затягивая в свою туманную глубь, и Мэтью вспомнил о красном сургучном осьминоге и его восьми щупальцах, вытянутых, чтобы захватить мир.

Впереди, там, где спуск достигал нижней точки, за пеленой тумана стала вырисовываться темно-зеленая стена высотой футов пятнадцать, испещренная большими неровными пятнами винно-красного и бледно-желтого цвета. Сначала Мэтью подумал, что это просто лес здесь так густо растет, но, когда они прошли еще с дюжину ярдов, стали различимы отдельные черные бревна, заостренные сверху, и паутина ползучих и вьющихся растений, наступающих из глухих лесов, чтобы предъявить права на остатки Форт-Лоренса. И никаких признаков жизни, полная тишина. Дорога поворачивала чуть влево и входила в форт через рваный, обугленный проем, где когда-то, наверное, были главные ворота. Вдруг справа в лесу с треском пронеслось что-то тяжелое и темное, заставив даже Морга неподвижно застыть в грязной колее. Неизвестное животное (может быть, олень или дикий кабан) пробежало сквозь густой подлесок и исчезло из виду.

— Дай пистолет, — сказал Грейтхаус, и Мэтью с облегчением отдал оружие. Морг, стоявший немного впереди, снова было пошел, но Грейтхаус крикнул: — Стой!

И босой зверь — мастер парикмахерского искусства и кровавой резни — кротко, как ягненок, повиновался.

Когда они приблизились к форту, стало ясно, что огонь нанес голландцам непоправимый урон. Большие куски бревенчатой стены выгорели, и даже спустя три десятилетия под сетью ползучих растений можно было увидеть, как свирепствовало здесь пламя. Над передним правым углом, где, очевидно, раньше была сторожевая вышка, теперь хаотично громоздились балки, бревна и доски, скрепленные черными вьющимися стеблями; остроконечная, как ведьмовской колпак, крыша обрушилась и нависала над стеной под невероятным углом, бросая вызов земному притяжению. Мэтью заметил в стене бойницы, достаточно широкие, чтобы из рыльца мушкетона можно было пальнуть зарядом гравия, гвоздей, стекла или круглых свинцовых пуль. Но исход последнего сражения наверняка решили луки и томагавки, и Мэтью пытался представить себе, сколько сотен наконечников засело в бревнах. И сколько скелетов лежит за разрушенными стенами.

— Красота, правда? — Морг остановился перед дырой на месте бывших ворот. Уперев руки в бока, он любовался фортом, как будто уже стал графом и осматривает свои владения — замок безумца. — Мы нашли его по старой карте. Местечко что надо — тут парочка работящих разбойников могла денек-другой отдохнуть и пересчитать золотишко в безопасном окружении всеми забытых мертвецов. — Он во весь рот улыбнулся своим новым партнерам. — Ну что, войдем?

— Только после тебя, — махнул пистолетом Грейтхаус.

— Зачем же вы все размахиваете этой штукой? Я думал, мы уже перелистнули эту страницу. — Морг вдруг нахмурился и схватился за живот. — О боже, — сказал он. — Я терпел из уважения к вам, джентльмены, но сейчас мне очень надо пойти опростаться. Прошу извинения.

Он двинулся налево и стал спускаться в овражек, заросший кустами и засыпанный листьями.

— Эй, ты куда? — шагнул в ту же сторону Грейтхаус.

— Я ж вам сказал. — Морг метнул на своих конвоиров злобный взгляд. — Хотите меня за ручку подержать?

Он сошел в овраг, не обращая внимания на пистолет, и спустил штаны, явив свету большую белую задницу; Грейтхаус и Мэтью немедленно отвели глаза.

— Только чтобы оставался все время на виду! — приказал ему Грейтхаус, отойдя на несколько шагов в сторону.

Испражняясь, Морг страшно и громко бранился, кряхтел и тужился. Мэтью была видна только его макушка, а все, что находилось ниже, ему созерцать вовсе не хотелось. Наконец дикие звуки прекратились, послышался шорох сгребаемых в горсть и, вероятно, используемых по назначению листьев, и Морг, натянув серые бриджи, снова появился перед ними. Сзади у него развевался длинный нижний край серой рубахи.

— Спасибо, — сказал Морг. — Теперь я готов.

— Иди первым, — распорядился Грейтхаус. — И не торопись.

Морг вошел в мертвый форт, Грейтхаус отставал от него на несколько футов, а за ним следовал Мэтью.

За стенами лежал в руинах небольшой городок. Дорожки, по которым между бревенчатыми домами когда-то ездили на лошадях, заросли сорняками и были усыпаны обломками бочек, черепками и другим мусором. Огонь пожрал почти все, что находилось внутри построек, вплоть до хвороста для розжига. Перевернутый фургон и ставни, срубленные с оконных коробок немногих уцелевших домишек, свидетельствовали о том, какой погром тут был учинен. Двери были сорваны с петель и отброшены в стороны. Войдя в городок, индейцы методично разрушали дом за домом, и, наверное, немногие из жителей прожили еще хоть один час.

Скелетов среди развалин Форт-Лоренса Мэтью не заметил и был этому рад. Может быть, индейцы вынесли трупы, а возможно, позже сюда пришли другие голландцы, чтобы забрать тела своих соплеменников. Место тем не менее было зловещее, и воображение с готовностью ворошило кучи холодного пепла, чтобы увидеть там тлеющих призраков.

Одно было хорошо во всей этой картине: моросящий дождь стал мельче, хотя над ними все так же низко нависало свинцовое небо. С запада повеял не по-осеннему студеный ветерок.

Грейтхаус и Мэтью шли за Моргом к центру разрушенного форта. Мэтью отпрянул, едва не наступив на голову маленькой глиняной куклы, чьи покрашенные в синий цвет глаза внимательно смотрели на него из сорняков, а туловище было растоптано в прах. Вскоре они оказались у нескольких уцелевших бревенчатых домиков и двух строений (это, очевидно, были сарай и небольшой амбар), расположенных вокруг общей территории с каменным колодцем под островерхой крышей. И сарай, и амбар пострадали от пожара, но как-то устояли. Дома находились в разных стадиях разрушения. Морг направился к одному из них, у которого, по крайней мере, сохранилась крыша, и Мэтью понял, что они добрались до разбойничьего укрытия.

— Стой! — сказал Грейтхаус, когда Морг уже собирался войти в проем, где раньше была дверь.

Морг остановился на пороге и подождал их, скривив рот, что, видимо, выражало досаду.

— Как вам будет угодно, сэр. Хотите войти первым, убедиться, что я не замыслил тут ловушку и под вами не провалится пол?

Грейтхаус заглянул в дом, Мэтью последовал его примеру. Внутри царил полумрак — хотя ставен на окнах не осталось. Мало что можно было различить.

— Ну иди, — велел Грейтхаус, ткнув Морга в спину пистолетом, и тот пошел, оставляя на половицах грязные следы босых ног.

В единственной большой комнате царили мрак и аскеза — так тут, конечно, было с самого дня постройки дома. Но Морг и Раттисон все-таки сумели в нем худо-бедно обустроиться. На полу в двух местах была постлана солома, как на спальном месте Джеймса, только здесь ее было больше — столько, сколько нужно человеку. В камине из нетесаного камня лежали холмик золы и несколько головешек, а рядом с очагом стояли кастрюли и сковородки, свидетельствовавшие о том, что по крайней мере один из головорезов пытался тут что-то готовить. Между двумя обшарпанными стульями стоял кожаный сундук, служивший, должно быть, столом. В углу на дощатом полу лежали два аккуратно свернутых шерстяных одеяла, показывавших, что даже посреди разрухи у кого-то сохранялась привычка к порядку. И Грейтхаус, и Мэтью быстро приметили длинную деревянную лопату с железной окантовкой на полотне штыка, прислоненную к камину.

К этому-то орудию и вознамерился двинуться Морг, но тут Грейтхаус гаркнул:

— Погоди!

Морг не обратил на это внимания, и тогда Грейтхаус большим пальцем поставил курок пистолета на боевой взвод.

Морг, протянувший руку к лопате, замер.

— Я полагаю, вы хотите получить ларец. Так? Тогда понадобится эта штука.

Грейтхаус продолжал целиться. На его челюсти задергался маленький мускул.

— Ну ладно. Действуй.

Морг подошел к одной из соломенных подстилок и ногой отбросил ее в сторону. Мэтью предположил, что Морг мог не полностью доверять Раттисону, хоть они и были товарищами, и спал на сокровище. Арестант воткнул лопату в пол, поддел короткую доску и отложил ее в сторону. Затем поднял и убрал еще три доски. Шагнув назад, он театрально поклонился и сказал:

— Господа, ваше богатство ждет вас.

Грейтхаус и Мэтью осторожно, следя за лопатой в руках Морга, приблизились и заглянули вниз. Увидели они там лишь квадрат насыпанной соломы.

— Оно закопано, — объяснил Морг. — Вы будете копать или я?

— Ты, — ответил Грейтхаус. — Но если хоть что-нибудь попадет нам в лицо…

— Человек с пистолетом боится какого-то сена, — грустно улыбнувшись, сказал Морг. — Куда катится мир?

Он принялся раскапывать солому и очень аккуратно укладывать ее рядом на пол.

— А вы хорошенько постарались укрыть это понадежнее, — сказал Мэтью, наблюдая, как работает Морг. Сердце у него забилось сильнее. Когда ларец будет выкопан, надо будет как-то умудриться загнать арестанта обратно в повозку, поднявшись вверх по дороге, несмотря на все его сопротивление. — Подозреваю, вы не так уж доверяли Раттисону?

— Я никому не доверяю — не важно, нравится мне он или нет. — В сером сумраке взвивались вверх клочья соломы. — Но меня больше беспокоили индейцы. Они тут до сих пор шастают: я видел их, когда рыскал по округе. Незачем было бы им наткнуться на ларец, полный золотых побрякушек, который бы просто стоял… — Тут железный край лопаты глухо ударился обо что-то твердое. — Ага! Видите, не очень глубоко зарыто, но все-таки спрятано. Подержите.

Он протянул Мэтью лопату. Тот сначала быстро взглянул на Грейтхауса и взял ее только после того, как старший партнер согласно кивнул.

Морг встал на колени. Двумя руками он убрал последний слой соломы и извлек предмет, завернутый в грязную мешковину. Двигаясь медленно, так как предмет, похоже, был увесистый, он снял мешок и бросил его на пол.

— Вот, — сказал он с подчеркнутой гордостью. — Плод нашего договора.

Это был обыкновенный ящик из полированного темного дерева, высотой около шести дюймов. Морг повернул его так, чтобы они увидели две латунные защелки, расположенные вертикально по обе стороны от замочной скважины.

— Открою его для вас, — быстро произнес Морг и положил палец на одну из защелок.

— Не так быстро. — В голосе Грейтхауса слышалось напряжение. Он по-прежнему держал в руке пистолет, целясь теперь просто в правую половину Морга. — Там есть замок. Где ключ?

— Он не нужен. Замок не заперт, ручаюсь вам.

— Логично было бы запереть, прежде чем закапывать. Я бы запер.

— Сэр. — Морг снова улыбнулся, как будто разговаривал с дурачком. — Это же ларец, а не змея. Он вас не укусит.

— Я по опыту знаю, мистер Морг, что ящик вполне способен укусить. Особенно если в нем спрятан нож на пружине или пистолет. Сырая погода, может, и не очень хороша для пороха, но этот ящичек вряд ли отсырел в своем гнездышке — в мешке, да еще в соломе. Такая у тебя задумка? Там пушка?

— Нет, а ключа у меня и не было никогда. Это вас устраивает? Можно я его уже открою, и мы сделаем, что хотели?

Его палец снова потянулся к защелке.

— Нет, я сказал. Спокойно, не торопись. — На этот раз Грейтхаус направил ствол пистолета Моргу в голову. — Давай-ка выйдем на свет. Пошли.

Вздохнув, Морг с коробкой в руках пошел к двери, а Грейтхаус последовал за ним. Мэтью оставил лопату и двинулся за ними, но тут его взгляд остановился на мешке. Вернее, в глаза ему бросилось то, что было там написано ярко-красной краской. Он подобрал мешок, поднес его к тусклому свету, сочившемуся сквозь ближайшее окно, и прочел слова: «Колбаски миссис Таак». Ниже шла фирменная надпись: «Таакое удовольствие».

— Мэтью! — позвал его Грейтхаус. — Идем!

Странно, подумал Мэтью. В этом было что-то очень странное. Впрочем, почему бы разбойникам с большой дороги не лакомиться острыми колбасками, как и завсегдатаям заведения Салли Алмонд. А может, они прибрали к рукам партию товара, который кто-то вез в Нью-Йорк. Но все равно… странно.

Он бросил мешок обратно в проем между досками и вышел из дома.

Морг был уже почти у колодца. Он остановился, повернулся и стал ждать, пока подойдут Грейтхаус и Мэтью. Взгляд его метался между ними.

— Не доверяете мне — откройте сами. А лучше — пусть Мэтью откроет, у него, кажется, не только ума хватает, но и храбрости.

— Я открою, — раздраженно ответил Грейтхаус, но было видно: что-то ему тут не нравится. — А ты стой и держи ящик, и защелки пальцами своими не трогай. Мэтью! — Он протянул Мэтью пистолет. — Направь на него и, если нужно будет, стреляй. Сможешь?

Мэтью взял пистолет и кивнул, хотя и не был уверен, что сможет. В голосе Грейтхауса звучало напряжение — значит, может, и правда придется всадить в Морга пулю; может быть, арестант их надул, а Грейтхаус снова чувствует, что теряет самообладание. Мэтью отлично стрелял по мишеням во время тренировок и грозил Моргу, размахивая пистолетом, но теперь правила игры изменились.

— Поосторожнее с этим, Мэтью, — мягко посоветовал ему Морг. — Вы же не хотите, чтобы ваш единственный выстрел пропал зря, и упаси вас Бог по ошибке попасть в мистера Грейтхауса.

После этих слов Мэтью отвел дуло пистолета на несколько дюймов в сторону.

— Хватит болтать, — сказал Грейтхаус.

Он стоял футах в десяти от Морга, а тот протягивал ему ларец, ожидая, пока он его откроет. Но что-то останавливало Грейтхауса. Наверное, своим звериным инстинктом чует, что тут попахивает вероломством, подумал Мэтью.

— Идите же сюда! Он тяжелее, чем кажется, поверьте. Там ведь столько монеток, — сказал Морг. Грейтхаус по-прежнему не двигался с места, и Морг добавил: — Ну хорошо, я поставлю его на землю и отойду в сторону. Вы можете наклониться и…

Он сделал движение, как будто опускает ларец на землю рядом с колодцем.

— Ни с места! — приказал Грейтхаус. — Стой, где стоишь! Чтоб руки твои было видно. Не впервой мне напороться на ларец с потайным рычагом, выкидывающим лезвие.

Морг засмеялся, но после первых же звуков его голос задребезжал гневом.

— Это же всего лишь ящик, мать вашу! Видите? — Он стал поворачивать ларец, показывая его под разными углами. — И он тяжелый! Господи Исусе, мне что, стоять здесь, пока я в землю не врасту?

— Мэтью! — сказал Грейтхаус, не сводя взгляда с Морга. — Сдвинься вправо футов на пять и вперед на три. Важно не промахнуться.

Он подождал, пока Мэтью займет более выгодную для стрельбы позицию, правда, самого Мэтью это перемещение нисколько не успокоило. Затем Грейтхаус приосанился, как будто решившись бросить вызов судьбе, сделал несколько шагов и остановился перед своим оппонентом.

— Ларец откроется, если отвести защелки в стороны, — объяснил Морг. — Большим пальцем влево и большим пальцем вправо. Просто, правда?

Грейтхаус положил большие пальцы на латунь и нажал. Ничего не произошло.

— Он заперт.

— Да нет же. Может, механизм немного заело. Давайте я?

Грейтхаус попробовал еще раз. Левая защелка сдвинулась со слабым, скользящим металлическим звуком, но правая не поддавалась.

— А я-то думал, вы мужчина, — сказал Морг.

Грейтхаус сильнее нажал на защелку справа, и она подвинулась, тоже со звуком металла, скребущего по металлу.

То, что случилось дальше, навсегда запечатлеется в памяти Мэтью, хотя все происходило со стремительностью и неистовством смерча.

Когда вторая защелка дошла до упора, в какую-то долю секунды раздался оглушительный, загоняющий душу в пятки треск пистолетного выстрела в упор.

Из замочной скважины в лицо Грейтхаусу, ослепив его, ударил белый сгусток порохового дыма и искр. Мэтью подпрыгнул от хлопка, прицелился, палец его лежал на спусковом крючке, но ему пришлось пригнуться, уворачиваясь от дымящегося ларца, который Морг, чья бородатая рожа превратилась в один оскалившийся рот, швырнул ему в голову. Ларец попал в треуголку, и она, крутясь, слетела. Мэтью поскользнулся и упал, курок был спущен, кремень высек искру, пистолет выстрелил, и пуля со свистом отрикошетила от стенки колодца за спиной Морга. Грейтхаус, пошатываясь, отступал назад, прикрывая руками лицо, но тут Морг бросился на него, и Мэтью стал свидетелем жуткой, фантастической метаморфозы.

Морг летел к своей жертве и с каждым шагом словно увеличивался в размере. Он рос, одежда становилась ему теснее, как будто он наконец дал волю мышцам и сухожилиям, которые до этого сжимал, чтобы казаться меньше. Позвоночник его удлинился, грудь расправилась, плечи набухли. У Мэтью мелькнула безумная мысль: он выползает из норы. На губах Морга застыла отвратительная ухмылка, голубые глаза расширились, вспыхнули исступленным огнем, словно он предвкушал убийство. Морг запустил руку под рубаху сзади и что-то вытащил. Мэтью разглядел гладкий серебристый цилиндр — похоже на врачебный инструмент. Арестант скрутил колпачок. Блеснуло кривое лезвие. Согнутой рукой Морг ухватил Грейтхауса за шею, сжал так сильно, что к щекам партнера Мэтью прилила кровь, а затем стал с остервенением раз за разом вонзать нож Грейтхаусу в спину, между лопаток.

Пока Мэтью пытался встать на ноги, Морг успел всадить нож трижды. До четвертого удара оставались какие-то доли секунды. Мэтью хрипло вскрикнул и сделал единственное, что пришло ему на ум: запустил в Морга пистолетом, который полетел, кувыркаясь, в направлении его головы, но попал в плечо. Арестант пошатнулся и не смог довершить пятый удар ножом, но удержал Грейтхауса, а потом внезапно поднял его и бросил, как мешок с зерном, в колодец.

Грейтхаус головой вперед ухнул через край. С ворота свисала веревка с ведром, но ухватиться за нее он никак не успел бы. Снизу раздался всплеск воды.

Теперь главной целью остался Мэтью.

Перед ним во всей красе своего злодейства стоял душегуб с физиономией Сатаны, которого он видел во время первого приезда в Уэстервик. Теперь притворяться было незачем. Незачем было надевать на себя личину. Осклабившись, хищник поднял свой окровавленный тонкий нож и сказал жалобным голоском:

— Ну что, побежишь? Давай! Беги!

Эхо доносило из колодца, как там захлебывается Грейтхаус. Вот-вот утонет — не в воде, так в собственной крови, подумал Мэтью.

Он рискнул оглянуться на ларец, валявшийся в нескольких ярдах за спиной. И тут же услышал шаги Морга, стремительно надвигавшегося на него. Мэтью бросился к ларцу, оказавшемуся крепким и не раскрывшемуся при падении на землю, поднял его и обнаружил, что он тяжел, как чувство вины. В сложившемся положении мускулы нужно было побеждать умом, и он изо всех сил швырнул ларец в Морга, когда тот уже тянулся крючковатыми ногтями к его лицу, а лезвие ножа подлетало к горлу.

Ларец угодил Моргу в грудь и отпал, как птица, ударившаяся о кирпичную стену. Но от удара у Морга перехватило дыхание, что дало Мэтью возможность поднырнуть под руку с ножом, молотившую по воздуху, и метнуться туда, куда ему было нужно.

Мэтью прыгнул в колодец.

Ухватившись за веревку с ведром, он соскользнул вниз, в сырую тьму, так быстро, что сдираемая с рук кожа чуть не задымилась. С этой болью он разберется позже. Вдруг он врезался в холодную воду, подняв облако брызг, и едва не оседлал Хадсона Грейтхауса. Одной рукой он вцепился в ведро, а другой обхватил Грейтхауса за грудь.

С ворчанием закрутился деревянный ворот. Веревка натянулась. Мэтью поднял голову и увидел, что с высоты футов двадцать на него глядит Морг. Мерзавец рукояткой ворота поднимал ведро.

За которое Мэтью уцепился что есть сил, подгребая ногами и противостоя вороту. Рядом кашлял и отплевывался Грейтхаус, вскоре он стал колотить по воде руками и ногами, видимо приходя в чувство и борясь за свою жизнь.

— Ну ладно! — Морг отпустил рукоятку, признав свой проигрыш в этой небольшой схватке. Голос его эхом отразился между каменных стенок. — Решил, что ты такой умный, да, Мэтью? Неужели ты думаешь, что я позволю вам вылезти оттуда? Ну, подождите там немного, у меня для вас кое-что есть!

Он исчез из виду.

— Ух… — выдохнул Грейтхаус. — Черт.

— Держитесь за меня, я не дам вам утонуть.

— Ну и… дурень же… ты!

— Просто держитесь, слышите? — (Ответа не последовало; Грейтхаус дышал сбивчиво, изо рта его вырывался влажный воздух.) — Слышите?

— Слышу, — ответил Грейтхаус, но так вяло и изнуренно, что Мэтью испугался, как бы он не потерял сознание.

Сверху послышались звуки ударов. Мэтью увидел, как мелькнула лопата с железной кромкой — ею Морг пытался выбить ворот из стоек. Вдруг веревка ослабла, и деревянный вал, на котором она была закреплена, полетел в колодец. Мэтью согнулся, чтобы защитить Грейтхауса, и мощный удар пришелся ему в левое плечо. Веревка осела в воду, свернувшись вокруг них кольцами.

— Сколько веревочке ни виться, все равно конец будет! — Тут медленно зазвонил погребальный колокол: это засмеялся Морг, весьма довольный своим остроумием. — И могилки вам есть чем выкопать! — Он замахнулся и бросил лопату в колодец — чтобы добить, и побольнее.

Мэтью снова прикрыл Грейтхауса своим телом. Но лопата ударилась железным кантом о камень, полетели искры, она стала отскакивать от стен и сильно замедлилась, когда упала в воду рядом с Мэтью. Штыком вниз она пошла ко дну и вскоре исчезла.

Исчез и Тирантус Морг.

— Проклятье, — сказал Грейтхаус, поднимая лицо из воды. Шерстяной шапки на нем не было, волосы прилипли к голове. Ноги в воде едва шевелились. — Мне конец.

— Нет, не конец.

— Ты… не понимаешь. Этот гад нас надул. Ларец пальнул в меня.

— Помолчите и поберегите силы.

— Думал, выстрел убил меня. — Грейтхаус поморщился, и лицо его снова стало уходить под воду. Мэтью уже хотел схватить его за подбородок, но он выплюнул воду, откашлялся, потом втянул в себя воздух. — Ножом меня колол. Старый трюк.

— Старый трюк? О чем вы?

— Он у него в заднице был. Когда он… гадить пошел. Вытащил. Тогда еще… мне сказал, сказал же.

Грейтхаус говорил бессвязно. Но Мэтью понял, о чем он. Морг сам же сказал еще в больнице: «Честь заглянуть мне в задницу они уступили вам». Мэтью решил, что серебряный цилиндр с лезвием внутри — это, наверное, медицинский инструмент. Возможно, он был украден из сумки врача в заведении квакеров, а похищение было замаскировано под нападение на другого пациента. Морг хитер и способен на все. Неизвестно, как давно он прятал нож, чтобы воспользоваться им, когда придет время. И вот сегодня время подоспело.

— Должен с вами попрощаться! — крикнул сверху Морг. — И еще хочу сказать, что с вами было нескучно.

Грейтхаус промычал что-то нечленораздельное. Мэтью ничего не сказал, он сосредоточенно работал в воде ногами. Ему было холодно, болели плечо и ободранные руки, держаться самому и не давать пойти ко дну Грейтхаусу становилось все труднее.

— Будет не так уж и страшно, — сказал Морг. — Я имею в виду, тонуть. Самую малость помучитесь, и все. Но мне-то легко говорить, да?

— Мы еще не умерли, — ответил Мэтью.

— Умерли, умерли, — возразил Морг. — Только пока еще не смирились с этим.

У Мэтью начинали болеть ноги. Рядом Грейтхаус дышал так, как будто это телега грохотала по булыжной мостовой.

— Спасибо, что дали мне размяться. — Темная фигура Морга, лица которого не было видно, склонилась над краем колодца. — Хоть суставы заржавевшие поупражнял. Приятно знать, что мое умение судить о людях не пострадало за время, проведенное вдали от развлечений, которые предлагает нам сей мир. Итак, прощайте, господа, и да сгниете вы в самой глубокой яме Преисподней, отведенной для тех, кто возомнил себя такими умниками.

Он отвесил безликий поклон, отошел от колодца и исчез из поля зрения Мэтью.

— Морг! Морг! — прокричал Мэтью, но тот не вернулся, и Мэтью перестал звать его — в этом не было смысла, да и имя убийцы сильно отдавало трупами.

Он продолжал подгребать ногами и пытался думать, чтобы успокоиться и не сгинуть во власти ледяных щупалец паники. Что там Морг говорил про место, которого не найдут, пока он — Мэтью — и Грейтхаус не сгниют в могилах?

Или на дне колодца.

«Я не могу сдаться! — думал он. — Какой-нибудь выход должен найтись!»

«Только пока еще не смирились с этим».

— Да, — сказал Мэтью и услышал возвращающийся к нему собственный голос; даже сейчас в этом было что-то жуткое. — Не смирился.

Грейтхаус содрогнулся. Потом глубоко, страшно вздохнул.

— Сил больше нет, — сказал он. — Ни… черта. От меня не осталось.

И, поняв, что он не всесилен в мире, полном невыносимой жестокости, Грейтхаус, здоровяк, костолом, мастер фехтования, учитель, друг и баптист, бесшумно ушел под воду.

Мэтью ухватился за плащ Грейтхауса и не отпускал. Ногами он пытался нащупать на стенке колодца сзади и ниже какой-нибудь выступ, хоть на полдюйма, чтобы опереться, но всякий раз оскальзывался на чем-то вроде мха. Тем не менее он сумел подтянуть Грейтхауса, так что его лицо поднялось над поверхностью воды.

— Может, оно и так, — сказал Мэтью, отвечая на последнее замечание товарища, — но от меня пока еще кое-что осталось.

— Да… неужели? — ответил Грейтхаус и разразился кашлем; брызги крови полетели в лицо Мэтью.

— Снимите плащ. Он тянет вас вниз.

Голова Грейтхауса снова стала уходить под воду. Когда вода уже была у самых ноздрей, Мэтью схватил его за волосы и дернул вверх.

— Выше голову! — Мэтью понял, как глупо это прозвучало, но пусть. — Попробуйте нащупать сзади место, чтобы упереться ногами.

— Не все… сразу. Черт подери. Гад… — Он встряхнул головой, не в состоянии закончить мысль.

Мэтью чувствовал, что Грейтхаус все же двигает ногами под водой: несмотря на боль и шок, он боролся за жизнь — да так усердно, что локтем, выскочившим из воды, ударил Мэтью в челюсть, чем чуть не положил конец борьбе того за выживание. Когда искры в глазах наконец рассеялись, Мэтью услышал, как Грейтхаус говорит:

— Вот, кажется. Правый каблук… вклинил.

На это Мэтью и рассчитывал. Он принялся стаскивать с Грейтхауса плащ и, стащив, отбросил в сторону. Было тесно. Веревка плавала вокруг них, словно свившаяся кольцами змея. Мэтью освободился и от своего плаща — для этого пришлось сначала упасть в холодные объятия колодезной воды. Затем пришла очередь сюртука бордового цвета — сюртук тоже мешал; а вот жилет Мэтью оставил — хотя бы для того, чтобы не замерзнуть. И тут он понял, что его тянут вниз сапоги. Новенькие, черт возьми, совсем недавно доставленные сапоги. Ему стало до слез обидно. Как это несправедливо — купить новые сапоги и выбросить их в мрачный колодец в какой-то глуши!

«Спокойно!» — сказал он себе. То, что сначала ощущалось как обида, стало перерастать в панику. Он поднял голову, посмотрел на островерхую крышу над колодцем. Футов двадцать карабкаться, не меньше. Он начинал по-настоящему замерзать, его била дрожь.

Грейтхаус снова закашлялся. Прикрыв рот рукой и потом отняв ее, он увидел красное пятно и зажмурился.

— Хорошо он меня уделал, — прохрипел он. — Мэтью… послушай…

— Времени нет. Поберегите силы. — Он подгребал руками и ногами, приходилось полностью выкладываться, и он боялся, что если правая пятка Грейтхауса соскользнет с узкого выступа камня, то его старший товарищ уже окончательно пойдет ко дну.

— Я сказал, что… — Грейтхаус замолчал, проглотил кровь, собираясь все-таки что-то произнести. В падавшем сверху тусклом свете лицо его было мертвенно-серым. Измученные глаза превратились в щелки. — Сказал… что… справлюсь с ним. Ошибся я. Извини.

Мэтью не знал, что ответить: он и сам почти готов был просить прощения у Грейтхауса. Все это подождет, решил он в следующие несколько секунд. Нужно снять сапоги, пока те его не утопили. Он свернулся под водой калачиком, стал стягивать чертов балласт с одной ноги, а освободив ее, всплыл на поверхность, чтобы отдышаться. Потом повторил это тяжкое испытание. У него мелькнула мысль, что к тому времени, когда все это закончится, может быть, лучше было бы остаться в сапогах.

Голова Грейтхауса все еще была над водой, руки раскинуты в стороны, пальцами он старался ухватиться за малейший выступ в каменных стенах. Глаза его были закрыты, дышал он прерывисто.

Мэтью снова изучающе посмотрел вверх. Господи, как далеко! Если что-то предпринимать, то нужно поторопиться: силы, сама его жизненная энергия, воля к существованию уходили из него, как шатающаяся больная лошадь.

Неожиданно Грейтхаус сорвался с уступа, на который опирался, и вода сомкнулась над его макушкой. Мэтью сразу же схватил его за сюртук и стал вытаскивать. На этот раз партнер помогал ему, брыкаясь, барахтаясь, молотя руками и царапая стены, дабы хоть за что-нибудь уцепиться. Наконец Грейтхаус затих, ухватившись за края двух едва выступавших камней, где мог бы удержаться разве что червяк.

Мэтью еще раз оглядел колодец и прикинул расстояние до верха. Он вспомнил о лопате. Она сейчас на дне. Далеко ли до него и можно ли ее достать?

— Я — вниз, — сказал Мэтью и добавил: — Так нужно. Держитесь за стенку.

Грейтхаус не ответил. Его трясло — не то от усилий, не то от холода, не то от того и другого. Мэтью сделал вдох, потом выдохнул, чтобы быстрее погрузиться на дно. Ногами вперед он ушел под воду, сложил ладони ковшиком и погреб вниз. Глаза можно было вообще не открывать: так было черно. Он ощупывал пространство вокруг себя, слева и справа, двигая также ногами, и уходил все глубже. Вдруг его обтянутые чулками ступни коснулись каких-то камней. Он стал лихорадочно искать: легкие судорожно требовали воздуха. Он боялся, что не сможет всплыть и что у него не хватит сил повторить спуск на дно.

Левый локоть на что-то наткнулся. Повернувшись в ту сторону, Мэтью нащупал стенку, пробежал по ней пальцами и нашел лопату — она упала железной кромкой вниз и стояла, будто ожидая, когда ее возьмет могильщик. Но Мэтью надеялся, что сейчас она как раз поможет отсрочить их похороны.

Он схватил лопату, оттолкнулся от дна и стал быстро подниматься к поверхности.

Вынырнув и ловя ртом воздух, он стряхнул с лица воду и увидел, что Грейтхаус висит уже только на одной руке. В этом отчаянном положении чувства и мыслительные способности Мэтью обострились — можно сказать, оголились, — и он точно знал, что сейчас нужно найти. В нескольких дюймах над уровнем воды он заметил между камнями подходящую расщелину и, занеся лопату над головой, воткнул ее железной кромкой в это узкое пространство. Потом резко дернул черенок вниз, и лопата, длина которой была больше диаметра колодца, успешно втиснулась между стенками. Он ухватил ее обеими руками посередине, чтобы проверить на прочность, — держится надежно. Теперь Грейтхаусу было за что уцепиться — если удастся заставить его еще немного побороться за свою жизнь.

Мэтью взял Грейтхауса за свободную руку и подвел ее к лопате, которую тот, к его удовлетворению, стиснул пальцами. Только бы черенок под весом Грейтхауса не треснул посередине и не сместился, но тут уж — или полковник, или покойник. Мэтью сказал, как ребенку:

— Ну-ка, ну-ка, вот так! — И Грейтхаус позволил Мэтью подвести другую свою руку к импровизированному «якорю».

Лопата не сдвинулась и не переломилась пополам. Грейтхаус висел на ней, подняв лицо к свету.

Но это была всего лишь временная победа. Мэтью взял плававшую рядом веревку. Наполнившееся водой ведро ушло под воду, но деревянный вал, толщиной с небольшое бревно и длиной около трех футов, покачивался на поверхности. Мэтью сразу же отказался от идеи отвязать веревку от вала: узел был запечатан смолой. У него не было выбора: если он полезет с веревкой наверх, чтобы привязать ее к деревянным опорам, на которых держится крыша колодца (а это единственный способ поднять отсюда Грейтхауса), то придется тащить и вал. Если вообще удастся вылезти.

Перебирая ногами в воде, он дважды обмотал веревку вокруг груди, пропустив ее под мышками.

— Хадсон! — позвал он. — Продержитесь?

Вместо ответа Грейтхаус что-то тихо, гортанно проворчал — этого Мэтью было достаточно.

— Я полез наверх. — Он сознательно не стал говорить: «Попытаюсь полезть». Если у него не получится, они пропали. — Держитесь, — призвал он Грейтхауса, одновременно укрепляя собственную решимость.

Затем уперся ступнями в стенки колодца, ища пальцами, за какие камни можно зацепиться, и в то же время прижатыми к стенкам ладонями пытаясь удержаться с помощью силы трения. Медленно, дюйм за дюймом, он выбрался из воды и пополз вверх по центру, словно паук, тянущий за собой паутину.

Он поднялся футов на шесть, когда вдруг его правая нога соскользнула, и, еще больше обдирая руки о камни, он рухнул обратно в воду в опасной близости от Грейтхауса и лопаты. Не оставалось ничего другого, как начать все сначала, да побыстрее, пока голос рассудка не сказал ему, что это невозможно.

На этот раз он, не успев преодолеть шести футов, снова слетел вниз, оставляя ладонями кровавые следы на камнях. Некоторое время он подгребал ногами, стискивая и растопыривая пальцы, а затем снова двинулся вверх.

Очень медленно паук взбирался по стене. Упираясь ладонями то тут, то там, ставя правую ступню на край чуть выпирающего камня и отыскивая, куда бы уткнуть левую, он ни на мгновение не расслаблял мышц, ведь только напрягая их, паук мог сохранять равновесие. Все вверх и вверх тащил он веревку, которую тянула вниз вода, по несколько секунд отдыхая и ни на миг не снижая упругости в мускулах расставленных в стороны рук и ног. Передохнул — и снова вверх, вжимаясь в стенки ладонями и ступнями, находя новые точки опоры, и эти выступающие края камней могли быть шириной в какие-то полдюйма, однако врезались в плоть подобно лезвию топора.

Не удержавшись, Мэтью снова сорвался.

Сдирая кожу, он пролетел фута три, прежде чем смог затормозить. В этот раз ему не удалось подавить страдальческий крик, и он крепко зажмурился, пережидая, пока не схлынет накатившая волна боли. Получив это напоминание о собственной смертности, он осмелился посмотреть вниз. Грейтхаус продолжал висеть на черенке лопаты футах в десяти под ним. Предстояло одолеть еще половину пути.

Он снова двинулся вверх, с трудом подавляя дрожь, охватившую руки и ноги. Ему с предельной ясностью вспомнилась Берри Григсби. И то, как он упал в винограднике Капелла, когда за ними гнались ястребы и убийцы, как Берри — сама растрепанная, испуганная, в крови — заорала: «Вставай!» — и задержалась, рискуя собой, чтобы помочь ему подняться на ноги, хоть бы и пинком. Сейчас ее пинок пришелся бы очень кстати.

Ему необходимо снова ее увидеть. Он очень этого хотел. Он даже решил, что если останется жив, то при первой же возможности пригласит ее на танцы. Танцор из него так себе, но он не он будет, если не спляшет с ней так, что с пола стружка будет лететь. Если останется жив.

Правая ладонь соскользнула с камня, и он снова, не отрывая рук от стенок, проехал несколько футов вниз, но опять сумел остановиться. В конце концов, что такое боль? Мелочь, которую можно пережить, стиснув зубы и уронив пару слез. И не более.

«Только пока еще не смирились с этим».

Он постарался заглушить этот голос, грозивший обессилить его и уничтожить. Хоть физически Морг ушел, какая-то его часть осталась здесь, чтобы прикончить их.

Паук распростер руки и ноги и снова пополз вверх. Не красиво пополз и не изящно, зато полный решимости выжить.

Мэтью поднял голову и, как сквозь туман, увидел футах в двух над собой горловину колодца. Сейчас нужно действовать осторожно, очень осторожно, ибо здесь-то и может подстерегать фиаско. Он приказал себе не торопиться и не дать коленям расслабиться. Это оказался самый тяжелый и безжалостный участок пути, который ему когда-либо в жизни приходилось преодолевать. Сердце его колотилось, напряженные мышцы дрожали и дергались, и вот из последних сил он взобрался наверх. Пальцами он ухватил край, подтянулся, перевалился и, упав на землю, испустил не то крик боли, не то победный вопль.

Но отдыхать было некогда. Он кое-как поднялся на окровавленные ноги в изодранных до лохмотьев чулках и заглянул в колодец.

— Хадсон! — крикнул он. — У меня получилось! — (Грейтхаус по-прежнему висел на лопате, но лицо его было опущено вниз. Не погрузились ли его рот и нос под воду?) — Хадсон! Вы меня слышите?

Мэтью размотал с пояса веревку и подтянул наверх деревянный вал, висевший в нескольких футах внизу. Он стал лихорадочно накручивать веревку на одну из опор, поддерживавших остроконечную крышу, и тут за его спиной кто-то хихикнул.

У Мэтью перехватило дыхание от страха, что сейчас сзади набросится Морг и довершит начатое. Резко обернувшись, Мэтью увидел троих индейцев, сидевших на земле скрестив ноги, меньше чем в десяти ярдах от него.

Они не хихикали, а разговаривали. Во всяком случае, Мэтью предположил, что слышит их речь. Один из них, наклонившись к другому, лопотал что-то, кивая, а увидев, что Мэтью смотрит на него, прикрыл рот ладонью, как будто не хотел сболтнуть лишнего. Тот, к которому была обращена речь, пожал плечами и вытряхнул на землю содержимое вышитого бисером мешочка. Похоже, это были речные ракушки. Индеец, говоривший на хихикающем языке, теперь издал звуки, которые точно были смехом, сгреб в горсть ракушки и положил их в собственный мешочек, украшенный подобным же образом. Третий индеец, беспокойно хмурясь, тоже высыпал на землю несколько ракушек — и счастливый охотник на оленей с явной радостью забрал их себе.

«Пари выиграл», — подумал Мэтью.

Все они были раздеты до пояса, в набедренных повязках из оленьей кожи, легинах и мокасинах. Индеец, сидевший посередине, победитель игры в ракушки, очевидно, был намного старше двоих других — им было, наверное, примерно столько же лет, сколько Мэтью. У старшего были синие волнообразные татуировки на лице, груди и руках, а в нос вдето металлическое кольцо, в то время как его соплеменники (возможно, сыновья) были не так богато и затейливо изукрашены: головы побриты наголо, и только на затылках свисало по скальповой пряди, к которым кожаными шнурами были привязаны пучки из трех-четырех индюшиных перьев, крашенных в разные оттенки красного, голубого и зеленого цветов. На старшем воине было что-то вроде шапки из перьев — по несколько растопыренных индюшиных с обеих сторон и одно большое орлиное посередине, торчавшее вертикально, что, судя по всему, было призвано символизировать возникновение порядка из хаоса. На земле рядом лежали луки и колчаны со стрелами. Индейцы были поджарые и жилистые — ни унции лишнего английского жира. Обратив к Мэтью свои узкие длинноносые лица, они рассматривали его, будто аристократы леса: что там за гадость притащил кот?

— Помогите! — сказал Мэтью и показал рукой на колодец. — Мой друг ранен!

Ответа он, конечно же, не получил. Мэтью попробовал перейти на французский: он по опыту знал, что многие индейцы выучили этот язык (или его ломаный вариант, передававшийся от поколения к поколению) у иезуитов и миссионеров-сульпициан.

— Aidez-moi! Mon ami est blessé![5]

Снова не последовало никакого отклика.

— Mon ami est blessé! — повторил Мэтью, напирая на французское слово, означающее «ранен». Для убедительности он добавил: — S'il vous plait![6]

Но было уже ясно, что индейцы этого языка не знают: они продолжали сидеть и смотреть на Мэтью, как если бы он обращался к каменным статуям.

Ждать больше было некогда — пусть делают что хотят.

Он снова принялся привязывать веревку к деревянной опоре, а закончив, заглянул в колодец и крикнул:

— Хадсон! Я спускаюсь обратно!

Взявшись окровавленными руками за веревку, он уже собирался перемахнуть через край, когда его схватила за плечи пара рук — словно обтянутое плотью железо — и отодвинула в сторону, как будто он весил не больше лепешки.

Трое индейцев посмотрели вниз на Грейтхауса, который висел неподвижно и не ответил на зов Мэтью. Прежде чем к Мэтью вернулся дар речи, старший, теперь уже серьезным тоном, сказал что-то двоим другим (для непросвещенного уха Мэтью его фраза прозвучала как «ха хача пэк»), и один из молодых людей без колебаний ухватился за веревку и молниеносно спустился в колодец. Он погрузился в воду рядом с Грейтхаусом и шлепнул его ладонью по затылку, а когда тот пошевелился и издал приглушенный звук, нечто среднее между стоном и проклятием, из уст юного индейца вырвался, по мнению Мэтью, радостный вопль, хотя на самом деле это, конечно же, было какое-то слово.

Еще одна команда старшего — на этот раз громкий дробный стук, напоминавший стаккато малого оркестрового барабана, — и юноша в колодце, одной рукой обхватив Грейтхауса поперек корпуса, а другой держась за веревку, как ни удивительно, пополз вместе с ним вверх. Если бы Мэтью сам не был свидетелем такой физической силы, он бы никогда в это не поверил. Для страховки второй молодой человек тоже повис на веревке и под скрип и треск опорной балки сполз вниз навстречу поднимавшемуся с Грейтхаусом товарищу. Партнер Мэтью еще не окончательно превратился в мертвый груз: он кое-как пытался опираться руками и ногами о камни. Мэтью подумал, что ошеломленный Грейтхаус, должно быть, решил, будто его уносит на Небеса парочка ангелов в неожиданном обличье.

Они с легкостью вытащили Грейтхауса из колодца, и Мэтью почувствовал себя каким-то доходягой, едва ли способным справиться с силой тяжести, — а так, собственно, сейчас дело и обстояло. Старший индеец снова заговорил («хе ки шакка тей» — вот что услышал Мэтью), одновременно сделав правой рукой хватающий жест, и один из мускулистых храбрецов немедленно поднял Грейтхауса и взвалил себе на правое плечо, словно бараний бок.

— Хай, хай! — сказал старший и стянул с Грейтхауса сапоги.

Он вылил воду и бросил их на землю у ног Мэтью. Затем, по короткой и резкой команде старшего, как будто выплюнувшего: «Тат!», молодые люди побежали в сторону, противоположную тому месту, где Мэтью с Грейтхаусом и Моргом вошли в форт. Тот, что нес Грейтхауса, казалось, почти не чувствовал его тяжелого веса, и через несколько секунд индейцы исчезли среди руин.

Старший хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание Мэтью, и показал на сапоги. Мэтью понял: если он собирается куда-то двигаться, нужно обуться. Сапоги были великоваты, но, к счастью, в них вполне можно было идти. Натягивая их, он заметил, что его треуголка, ранее упавшая на землю, пропала — как, впрочем, и ларец, и пистолет.

Индеец подобрал три лука и колчаны и повесил их себе на плечи. Не успел Мэтью надеть второй сапог, как индеец развернулся и побежал вслед соплеменникам. Это означало, что Мэтью волен последовать за ними или нет, это уж как ему будет угодно, но в любом случае, сколь бы тяжко ему только что ни пришлось, ждать его никто не будет. Испытывая жгучую боль, с каждым шагом пронизывавшую ноги до самых колен, он пустился вдогонку за старшим индейцем.

Тот, не оглядываясь, бежал между развалинами сгоревших домишек, сожженных, возможно, его отцом. Двое других с Грейтхаусом уже скрылись из виду. Мэтью спотыкался, иногда чуть не падал и держался на ногах одним лишь усилием воли, но и у этой ценной способности был свой предел. Старший индеец тем временем выбежал из форта через еще одну зияющую брешь в стене, поросшую по краям ползучими растениями, и исчез в мокром лесу. Мэтью последовал за ним в непроходимую глушь по единственной, едва заметной узенькой тропинке. Вокруг росли могучие деревья, ветви которых смыкались друг с другом футах в семидесяти над землей. Ползучие растения толщиной с якорные канаты свисали, казалось, с самых облаков. Холодный ветер кружил мертвые листья, в небе пролетела стая судей-ворон, безмолвно вынося Мэтью свой приговор. Его словно придавило перстом Божьим. Дело не только в том, что Грейтхаус серьезно ранен и, может быть, почти при смерти, — еще и Морг выпущен в мир, и побегу этого чудовища поспособствовало молчание Мэтью — и, да, алчность, если называть вещи своими именами.

Как сможет он жить с этим?

Уже через три или четыре минуты он стал задыхаться, ноги налились свинцом, в голове шумела кровь. Индейцев впереди не было видно из-за густой листвы, они, вероятно, оторвались от него уже на полмили. Он изо всех сил старался бежать быстро, что у него не очень-то получалось, так как он хромал от боли. Но он продолжал двигаться вперед, и каждый шаг отдавался мукой. Кажется, внимание его рассеялось или просто ноги подвели — он вдруг потерял равновесие, пошатнулся, а потом и споткнулся и в конце концов растянулся во весь рост, проехавшись лицом по ковру из мокрых листьев.

Мэтью сел и встряхнул головой, отгоняя серое марево, стоявшее перед глазами. Впереди что-то быстро мелькнуло, и он увидел на тропе, футах в двадцати-тридцати, старшего индейца, видимо выскочившего из-за деревьев. Тот сделал жест, означавший: «Вставай!» Мэтью кивнул и стал подниматься на ноги — это усилие причинило ему такую боль, что даже Иов многострадальный, пожалуй, проникся бы уважением. Как только Мэтью справился с этой задачей, индеец развернулся, снова побежал и исчез из виду, прежде чем Мэтью успел сделать хоть шаг.

Хромая и спотыкаясь, Мэтью наконец вынырнул из-под лесного полога и оказался в широком поле, заросшем высокой, по самые плечи, коричневой травой. Впереди, примерно в сотне ярдов, высилась бревенчатая стена, похожая на стену Форт-Лоренса, только совершенно целая. В воздухе над ней висело облачко голубого дыма. Мэтью продолжал двигаться вперед. В поле вокруг послышались крики невидимых часовых: кто-то из них подражал лаю собак, а кто-то — вороньему карканью. Вскоре он понял, что его сопровождают: по обеим сторонам от него в высокой траве мелькали темные очертания бежавших вприпрыжку индейцев. Они лаяли, каркали, обменивались другими пронзительными звуками, и Мэтью сделал вывод, что с каждой стороны бегут, наверное, по пять или шесть воинов. Это представление действовало устрашающе, но у него не было другого выбора, как только идти вперед, ведь Грейтхауса, несомненно, потащили сюда же, так что нельзя сбавлять шаг или показывать свою слабость.

Не успел он додумать эту мысль, как два индейца с быстротой молнии подбежали к нему сзади, с двух сторон подхватили под руки, подняли и без промедления помчались с ним через поле.

Его внесли в открытые ворота. Среди множества воинов в татуировках и с головными уборами из перьев процессия стремглав проследовала по голой земле двора, распугивая мелких собачонок, свиней и коз. Чтобы увидеть, кого это там притащили, вперед выступили женщины с длинными блестящими черными волосами, одетые в кожаные юбки и в кофты, похожие на камзолы и украшенные яркими цветными бусами и разными побрякушками. Они тараторили и галдели, большинство держали на руках или тянули за руки маленьких детишек. Кое-кто из мужчин, крича и пихаясь, пытался оттеснить женщин: похоже, здешние жители были столь же любопытны, как и нью-йоркская толпа, что собралась бы поглазеть на японца, шагающего по Док-стрит. К их чести, женщины пихались и кричали в ответ, недвусмысленно отстаивая свои права. Дети плакали, собаки лаяли под сапогами Мэтью, висевшими в нескольких дюймах от земли, а козы разбегались как угорелые, бодая всех, кто попадался на их пути. Если бы Мэтью не был так обеспокоен судьбой Грейтхауса, то происходящее можно было бы воспринимать как первый акт некой комической пьесы, но он боялся, как бы ее заключительный акт не обернулся трагедией. Сквозь пернатую, татуированную, украшенную браслетами толпу Мэтью разглядел то, что индейцы называют «длинными домами», — огромные деревянные постройки со сводчатыми крышами, покрытыми древесной корой. Некоторые из них достигали ста с изрядным лишком футов в длину и около двадцати футов в высоту, из отверстий в крышах поднимался голубой дым общих очагов.

Мэтью понял, что приближается к одному из самых больших строений. Под крики гудевшей толпы индейцев, следовавшей за ними, его пронесли через дверной проем, закрытый занавесками из шкур животных. Тащившие его провожатые резко остановились, отпустили его, и он упал коленями на земляной пол.

Помещение было тускло освещено, в воздухе пахло сосновым дымом. Огонь в общем очаге догорел почти до углей. Внезапно вокруг снова закричали и заголосили на своем языке индейцы, и в полумраке Мэтью разглядел блеск глаз. Со всех сторон на него надвигалась несчетная толпа мужчин, женщин и детей. Он оказался совсем в другом мире, словно существо, прилетевшее с какой-нибудь иной планеты. При виде такого скопища народу он не на шутку испугался, но нужно было встать и как-то утвердиться: по опыту он знал, что индейцы превыше всего чтят мужество. Но где же Грейтхаус? Здесь или в каком-то другом месте? Толпа туземцев обступала его, кое-кто уже отваживался протянуть руку, будто собираясь ухватить его за одежду.

Мэтью заставил себя подняться на ноги и во весь голос крикнул:

— Послушайте!

Толпа тут же смолкла. Индейцы, стоявшие ближе всего, отпрянули, глаза их расширились. Дети юркнули за ноги своих матерей, и даже воины самого свирепого вида застыли в неподвижности, заслышав звуки речи белого человека.

— Где мой друг? — громко спросил Мэтью. — Écoutez! Où est mon ami?[7] — Ответа не последовало. Он обвел взглядом лица уставившихся на него туземцев. — По-английски кто-нибудь говорит? — требовательным тоном спросил он, поддаваясь унынию.

И снова тишина. И тут в задних рядах толпы раздался одинокий писклявый голосок, пролопотавший что-то вроде:

— Ха-агли-и-иски ака ню!

В следующее мгновение в вигваме разразилась буря веселья, и ураган хохота мог бы сорвать крышу и унести ее, если бы она не была надежно закреплена.

Все шумели, буйствовали, и Мэтью понял, что над ним смеются, что никто здесь не говорит ни по-английски, ни по-французски и пока над ним тут потешаются, Грейтхаус, может быть, умирает. Мужество мужеством, но на глазах его выступили слезы. Индейцы вокруг него всячески дурачились, некоторые пустились в пляс, их смех взмывал вверх вместе с дымом, а Мэтью боялся, что все потеряно.

— Прекратите! — закричал Мэтью.

Индейцы продолжали скакать вокруг него в веселом карнавале. Лицо его покраснело от гнева. Работая секретарем у мирового судьи, он немного научился говорить по-голландски и в отчаянии попробовал обратиться к публике также и на этом языке:

— Einde het!

Единственным ответом стал лишь новый взрыв хохота. Из толпы неожиданно выпрыгнул индейский воин миниатюрных размеров и приземлился слева от Мэтью. Этот шут, одетый в оленью кожу, принялся надувать щеки и прыгать, подражая мычащему кваканью лягушки-быка, и Мэтью подумал, что от воплей публики крыша вот-вот рухнет ей на головы. Значит, язык белого человека звучит для их ушей как такое кваканье. В любое другое время это, может быть, показалось бы ему интересным, но сейчас — просто сводило его с ума.

Сквозь весь этот гам Мэтью заметил, что кто-то приближается к нему. Это стало понятно по тому, как бесчинствующая толпа расступалась, чтобы пропустить этого человека, а там, где она не сразу давала ему пройти, в дело вступала пара больших рук и отшвыривала народ в стороны. Затем человек-лягушка получил пинок в пятую точку и полетел кувырком к ближайшей кувшинке, а перед Мэтью предстала могучая женщина в одежде из оленьих шкур, с длинными волосами, тронутыми сединой, и в ожерельях из звериных зубов на шее. Она стояла, уперев руки в бока, и неласково смотрела на Мэтью. Он представить себе не мог, что сейчас должно произойти, но, подавив свое истинное желание — а именно упасть на колени и просить пощады, — он устоял на ногах, и ему даже удалось театрально, с вызовом вскинуть подбородок.

Большая женщина окинула его взглядом с головы до пят, издала глубокий гортанный звук, как будто зарычал медведь, и обратила свой взор к толпе. Если кто-то еще и продолжал смеяться и кричать, то в следующее мгновение ее голос заставил все другие рты заткнуться. Мэтью подумал, что эта женщина способна одним своим криком вышибить дверь. Остальные индейцы замолчали, а некоторые молодые воины в знак повиновения даже упали на колени, склонив головы и плечи вперед, как будто слова женщины были ударами кнута. Мэтью понятия не имел, что она говорит, но было ясно: она разжигает в их ушных отверстиях огонь самого диавола. Если во время этой тирады кто-нибудь осмеливался пошевелиться, ее черные глаза тут же находили его, и нарушитель съеживался и пятился, как дрожащая собака.

Как следует нагнав страху на свой народ, она снова устремила внимание на Мэтью и вперила в него взор, как будто хотела стереть в порошок. Выдержав паузу, в течение которой он все-таки не распался на составные части, женщина выкрикнула что-то — очевидно, некую команду, так как вперед вышел устрашающего вида индеец, чьи щеки, подбородок, руки и ноги были украшены красными и синими угловатыми татуировками. Он подскочил к самому лицу Мэтью, сказал:

— Англиш, идить, — и развернулся к выходу.

Мэтью выполнил приказание. Ему пришлось пройти мимо большой индеанки, издавшей звук, похожий на шипение плевка на сковородке, что, по его предположению, резюмировало все ее мысли о нем и его соотечественниках.

Снаружи его тоже ждала орава индейцев, подтянувшихся сюда вместе со своей живностью и скотом. Раздались крики и шум, который иначе как «улюлюканье», пожалуй, не назовешь, но им быстро положил конец сопровождающий, который разразился не худшей тирадой, чем большая женщина. Свою речь он перемежал шлепками по груди и ударами кулака по ладони. Говорил он неизвестно что, зато веско, ибо сразу по окончании его выступления все повернулись и разошлись по своим обычным делам, как будто Мэтью вдруг перестал существовать.

— Идить, идить, — велел ему индейский воин и знаком показал, что нужно двигаться дальше.

Мэтью шел по деревне словно призрак. Он встретился взглядом с несколькими детьми и молодыми женщинами, разглядывавшими его, да еще подбежала и залилась лаем коричневая собака, пока индеец не прикрикнул на нее, после чего подскочил маленький мальчишка и зажал ей пасть рукой, а больше никто не мешал проходу Мэтью.

Деревня оказалась огромной, построек в ней было видимо-невидимо. Мэтью насчитал тридцать четыре длинных дома разных размеров. В нескольких самых больших, по его оценке, могло проживать по сотне индейцев. Женщины нянчились с младенцами и возились с детьми чуть постарше, а в строениях, похожих на сараи, работали мужчины: они мастерили каноэ из бересты, рубили дрова, точили ножи и наконечники копий. Мэтью увидел, что тут занимаются множеством ремесел: плетут корзины и ткут одеяла, лепят глиняные горшки, выделывают шкуры животных, туго натянутые на деревянные рамы, — это и само количество жителей деревни навело его на мысль, что у племени тут, должно быть, свой Нью-Йорк. В дальней части деревни ворота в задней стене были открыты, и за ними виднелось большое озеро, возможно входившее в систему реки Раритан, а рядом с ним — кукурузное поле, фруктовый сад на склоне холма и ряды обширных огородов. Это был целый отдельный мир.

— Мой друг, — сказал Мэтью своему провожатому, проворно шагавшему впереди. — Раненый. Где он?

Ответа Мэтью не получил, пришлось довольствоваться молчанием. Наконец они подошли к небольшому, покрытому корой жилищу, стоявшему особняком рядом со стеной деревни — восточной, как определил Мэтью, и индеец воздел руку вверх, что, очевидно, значило «стоять». Группка детей, следовавших за ними на некотором расстоянии, прошла крадучись еще несколько ярдов и тоже остановилась, внимательно наблюдая. Индеец что-то прокричал на своем языке в сторону двери жилища, закрытой оленьей шкурой. Из отверстия в крыше поднимался дым, свидетельствуя о том, что в доме кто-то есть, но никто не выглянул. Провожатый поднял с земли длинную палку, приблизился к дому, так чтобы можно было палкой приподнять шкуру в сторону, и снова, грубо, как будто приказывая, выкрикнул свою фразу.

Вдруг изнутри высунулась коричневая рука, ухватила палку и вырвала ее у провожатого, отчего он, а также детишки развернулись и бросились наутек, как будто из темного жилища показалась рука Дьявола. Первым порывом Мэтью было тоже бежать, но он остался стоять в одиночестве, дожидаясь, что будет: сегодня он уже повстречался с Сатаной, и бесу поменьше не сравниться с Моргом.

Из-за оленьей шкуры вышел индеец и устремил на Мэтью взгляд глаз, похожих на кусочки черного кремня. Роста он был почти такого же, как Мэтью, может быть, года на три-четыре постарше, хотя возраст у туземцев трудно определить. Он был лыс, если не считать скальповой пряди, торчавшей, по их обычаю, на затылке, но ни перьев, ни головного убора, какие Мэтью видел на других, на нем не было. Не было у него и татуировок на лице, но шея и голая грудь под расстегнутой безрукавкой из оленьей кожи были испещрены синими царапинами и кривыми линиями, более похожими на следы самоистязания, чем на какие-либо символы. На запястьях и сразу над локтями были вытатуированы синие кольца. Он был худ, даже, пожалуй, костляв — все ребра торчали наружу, а под встревоженными глазами лежала чернота. На нем была традиционная набедренная повязка, легины и мокасины, а на шее висел кожаный шнурок с небольшой тотемной фигуркой, вырезанной из дерева, — Мэтью показалось, что это человек с двумя головами.

Индеец бросил взгляд в ту сторону, куда ушли все остальные. Профиль у него был ястребиный, лицо — скуластое, выражение — мрачное. Затем он еще раз оглядел Мэтью и отчетливо сказал:

— Англичанин.

— Да!

Мэтью испытал облегчение, услышав слово, произнесенное почти так, как это сделал бы уроженец Нью-Йорка.

— Это из-за вас весь этот сыр-бор?

— Из-за меня. Мой друг ранен. Вы можете помочь мне найти его?

— А он здесь?

— Да, но я не знаю, где именно.

— Гм, — сказал индеец и вскинул черные брови. — Как он был ранен?

— Ножом. В спину.

— Ваши руки. — Туземец показал на них палкой. — Они, кажется, не в очень хорошем состоянии.

— Меня сейчас волнует, что с моим другом, — ответил Мэтью.

— Значит, он вам действительно друг, ведь я вижу, что вам больно. Что случилось?

— Да это не важно. Я просто хочу знать, где он. Его зовут Хадсон Грейтхаус.

— Хорошо. — Индеец кивнул. — Если он здесь, то им занимаются сестры-знахарки.

— Отведите меня туда.

— Нет, — ответил его собеседник, — не отведу. Сестры не любят, когда их беспокоят во время работы, — объяснил он, увидев гримасу отчаяния на лице гостя. — Лучше им не мешать. А у вас-то есть имя?

— Мэтью Корбетт.

— Не желаете ли войти в мой дом и выпить чаю, Мэтью Корбетт?

— Чаю?!

— Эту скверную привычку я приобрел в Лондоне, — сказал индеец. Он бросил палку обратно на землю и отдернул оленью шкуру. — Входите. Отказываться от официального приглашения — дурной тон.

Он подождал, пока Мэтью пытался понять, что за диковинный сон ему снится и как скоро он сможет проснуться. Мэтью начинал чувствовать всю боль, нахлынувшую на него от обожженных веревкой рук и порезанных камнями ног. Ушибленное левое плечо как будто омертвело. К этим ощущениям добавлялась непреодолимая усталость, сопутствуемая безысходной тоской. Это из-за него Грейтхаус сейчас умирает, а может быть, уже и умер. Из-за него оказался на свободе Морг, и это, наверное, хуже всего. Но сейчас нужно на время забыть об этом и сосредоточиться на настоящем моменте: только так можно пережить то, что его ждет.

— Спасибо, — сказал Мэтью и вошел в обиталище индейца.

В центральном очаге догорали остатки дров. Вокруг были предметы повседневного обихода: лежанка для сна, деревянная полка с одеялами, шкурами и одеждой, несколько деревянных мисок и глиняных чашек для питья, ведро из коры для воды и другие необходимые вещи. Мэтью заметил, что к стене прислонены несколько копий, два лука и колчан со стрелами. Этот человек, несомненно, охотник, иначе он не смог бы выжить. Но почему он живет здесь один и нет никаких признаков того, что у него есть жена и дети?

Можно сказать, что Мэтью получил ответ на свой вопрос, когда индеец сел, скрестив ноги, перед очагом, налил из деревянного горшка какой-то черной жидкости в две маленькие глиняные чашки и тихо спросил:

— Вы ведь не боитесь безумия?

— Простите?

— Безумия, — повторил индеец. — Я сумасшедший.

— Нет, — с некоторой опаской ответил Мэтью. — Не боюсь.

— Ну тогда хорошо. — Он протянул Мэтью одну из чашек, и тот принял ее. — А все тут боятся. Поэтому я… — Он замолчал и наморщил высокий лоб, подыскивая нужное слово. — Изгой, — продолжил он. — Или почти изгой. Довольно скоро я им стану: мне становится все хуже. Пейте, пейте. Как говорят в вашей стране, взбодритесь.

Он поднял свою чашку, как будто провозгласил тост, поднес ее к губам и залпом выпил жидкость.

Мэтью тоже приложился к чашке, но всего лишь после одного глотка ему показалось, что у него отнимаются ноги: хоть это и в самом деле был английский чай, такой крепкой и горькой заварки ему еще в жизни пробовать не доводилось. Должно быть, в этот напиток были добавлены какие-нибудь рыбьи головы и медвежьи яйца. Он закашлялся и стал отплевываться, из глаз его брызнули слезы, и он отодвинул чашку с жутким отваром подальше от себя.

— Извините, сахара нет, — сказал индеец. — Что, не очень?

Мэтью снова сильно закашлялся. Вкус был очень горький, но он почувствовал, как по венам пробежал небольшой заряд, будто в состав этого чая входил еще и порох. Он хрипло сказал:

— Хороший.

— Я его в бельведерской фактории вымениваю. — Индеец налил себе еще одну чашку и отпил из нее. — Родину напоминает?

— Я здесь родился, — сказал Мэтью, когда смог снова воспользоваться языком.

— Вот как. Я тоже. Мы могли бы быть братьями, правда?

Не зная, что на это ответить, Мэтью пригубил еще немного этого лака для мебели.

— Как вас зовут? — спросил он.

Индеец произнес слова, прозвучавшие так, будто призрачный ветер пролетел сквозь зимний лес.

— На вашем языке это значит «Странник Двух Миров».

— Вы очень хорошо говорите по-английски.

— Спасибо. Трудный язык. До сих иногда путаюсь. Но здесь лучше меня его никто не знает, поэтому меня и не прогоняют. — Невеселая улыбка на его осунувшемся, нездешнем лице была похожа на гримасу. — Я сошел с ума в Лондоне. Понимаете?

Мэтью не понял, но предпочел не выяснять. Он наклонился и поставил чашку у очага. Но не очень близко — вдруг взорвется?

— Мне нужно найти моего друга.

— Вам нужно полечить руки. Завтра вы ничего не сможете ими делать.

— Друга, — повторил Мэтью. — Если он умрет… — Он не закончил фразу.

Но Странник Двух Миров не сводил с него своих суровых черных глаз и все-таки ожидал продолжения.

— Если он умрет, то что?

— Если он умрет, — ответил Мэтью, — то виноват в этом буду я.

— Вы? Почему?

— Мы перевозили арестанта из Уэстервика в Нью-Йорк. Это очень опасный преступник, его фамилия Морг. Из-за меня… Из-за того, что я сделал… или не сделал… Морг ранил моего друга и сбежал. — Мэтью провел рукой по волосам и едва почувствовал боль в ободранной до мяса руке. — Он убийца. Кто знает, что еще он натворит на свободе.

Странник Двух Миров бесстрастно кивнул:

— Тогда скажите мне. Чья судьба вас больше всего волнует? Своя — из-за вашей ошибки, вашего друга — из-за его ран или других людей?

— Каких других людей?

— Невинных, — сказал Странник, — которых, как вы опасаетесь, этот Морг будет убивать.

Да, вот оно. Человек, которого в Нью-Йорке назвали бы дикарем, понял главное, то, что так мучило Мэтью. Потому что на пути от Форт-Лоренса до деревни Мэтью понял, что Грейтхаус станет лишь первым из многих, кто погибнет от рук Морга. Он проклинал свою глупость и жадность, свою ничтожность и тщеславие, проклинал черный кожаный мешочек с осьминогом на красной сургучной печати, золото, так ярко просиявшее перед его глазами в тот день в имении Капелла. У него было чувство, словно он попал в ловушку, расставленную для него с такой точностью, как будто профессор Фелл все спланировал заранее. В такие ловушки легко угодить, подумал он, а вот выбраться стоит неимоверных усилий.

Кроме того, он понимал: если он хочет, чтобы все это когда-нибудь закончилось, ему придется выплатить должок Сатане.

Он поймал себя на том, что внимательно разглядывает охотничьи принадлежности Странника: копья с острыми наконечниками, луки и колчан со стрелами.

— Вы хороший охотник? — спросил Мэтью.

— Себя кормлю и… как это… вношу свою лепту.

Мэтью кивнул. Потом снова перевел взгляд и встретился глазами со Странником:

— Вам когда-нибудь приходилось охотиться на человека?

— На человека… — бесцветным голосом повторил Странник.

— Приходилось? Или, если уж к делу… вы могли бы заняться этим?

Странник смотрел на мерцавший, едва теплившийся огонь.

— Дело не в том, мог бы или нет, а в том, стал бы или нет. Я мог бы, но не стал бы. А вы не сможете, потому что, прежде чем снова взойдет солнце, боль заставит вас забыть об этой идее.

— У меня все в порядке с руками.

— Я сейчас про ваши ноги. Я заметил, что вы хромали, когда заходили.

— Ступни немного порезал, но это не важно.

Лицо индейца снова скривилось в гримасе натянутой улыбки.

— Эх вы, англичане! Вечно воюете со всем на свете, даже с собственными душами и их вместилищами. Не знаете, когда нужно перерезать веревку, прежде чем она задушит, и как обойти трясину, которая лежит прямо перед носом. Вы норовите все переиначить на свой лад, даже если это вас разрушает. Победить, даже если победа ведет к вашей смерти. Не достаточно ли смерти для одного дня, Мэтью Корбетт?

— Я не мертв. И не собираюсь умирать в ближайшее время.

— Я тоже. Но подозреваю, что человек, на которого вы желаете поохотиться, не захочет, чтобы его поймали, и отрастил себе на затылке глаз убийцы. Кроме того, вы даже не знаете, в какую сторону он ушел.

— Для этого мне и нужны вы, — сказал Мэтью. — Человек, который умеет идти по следу.

Странник прикрыл лицо ладонью и покачал головой, как будто идея была совершенно нелепой и он не хотел показать, что ему смешно, и сконфузить Мэтью.

Мэтью чувствовал, что его собственная решимость начинает ослабевать, но он должен был сделать еще одну попытку.

— Мне нужно разыскать его. Понимаете? Бог знает, что еще он может натворить, а пролитая им кровь будет на моей совести. Вы слушаете меня?

— Слушаю, — сказал Странник, не отнимая руки от лица, — но не очень хорошо слышу.

— Тогда услышьте вот что. У меня есть деньги. Не с собой, но я смогу их вам отдать. Золотыми монетами. Восемьдесят фунтов. Если вы поможете мне найти Морга, вернуть его, забирайте все.

Некоторое время Странник молчал. Потом хмыкнул, опустил руку и посмотрел на Мэтью прищуренными глазами как на полного идиота.

— Восемьдесят фунтов, — сказал он. — Большая сумма, да? С такими деньгами я стану самым богатым безумцем в деревне. На что же мне их потратить? Дайте подумать. Можно купить луну, спустить ее на землю — пусть поет мне по ночам колыбельные. Нет-нет. Нужно заполучить солнце, чтобы рядом всегда был теплый, добросердечный брат, который освещал бы мне путь. Или… ветер купить, или воду, или землю, что под моими ногами. А можно купить новенькое «я» и в английской одежде расхаживать по улицам вашего большого города. Нет, вот что нужно! Куплю-ка я само время, реку дней и ночей, и велю ей унести меня в моем каноэ обратно в тот день, когда меня забрали у моего народа и перевезли через темные воды в вашу страну, где я и сошел с ума. Ну вот! Договорились, Мэтью Корбетт, — пообещайте мне, что восемьдесят фунтов золотом помогут мне стать нормальным и вернуться к прежнему образу мыслей, к прежнему пониманию истин. Потому что это — все, чего я желаю в жизни, и если я не стану нормальным, то, когда умру, не смогу пройти по Небесной Дороге. Итак… вы принесли перо и бумагу, чтобы подписать наш договор, или пусть он будет написан дымом?

Он протянул руку к очагу. Дым просачивался у него между пальцами, поднимаясь к отверстию в крыше.

Мэтью не смог ничего ответить, и Странник, подождав некоторое время, снова сосредоточился на язычках пламени, как будто они могли нашептать ему утешительные слова, которые он так жаждал услышать. Но Мэтью еще не сдался. Странник упомянул о времени, и это подсказало Мэтью, что он может разыграть еще одну карту.

Он полез в карман жилета и извлек из него кожаный чехол, в котором хранил свои серебряные часы. Он открыл его, и на землю посыпалось битое стекло. Часы разбились, вероятно, когда он упал на землю, и если еще продолжали идти тогда, то погружение в колодезную воду уж точно их доконало. Время остановилось в десять часов семь минут.

— Разбились, — сказал Мэтью наблюдавшему за ним Страннику, — но серебро, думаю, своей ценности не потеряло. Я могу отдать их вам сейчас, а золото позже, если вы мне поможете.

Странник протянул раскрытую ладонь. Мэтью положил в нее часы. Индеец приблизил руку к себе и молча уставился на неподвижные стрелки.

С едкой ноткой иронии Странник сказал:

— Никогда бы в это не поверил, но время для англичанина все-таки останавливается.

Загадками говорит, подумал Мэтью. Для индейца в этих словах, видимо, есть какой-то смысл, но вообще — ребус какой-то.

Через несколько секунд кто-то, как показалось Мэтью, палкой постучал в стену жилища Странника. Хозяина позвали. Странник встал, прошел ко входу, откинул шкуру в сторону и заговорил с каким-то пожилым человеком, чье изборожденное глубокими морщинами и шрамами лицо было почти полностью покрыто выцветшими от времени татуировками. Странник внимательно выслушал посетителя, кивнул и сказал Мэтью:

— Ваш друг умер.

— Вернее, — продолжал Странник, когда сердце Мэтью, казалось, уже перестало биться, — ваш друг уже дважды умирал. Оба раза сестрам-знахаркам удалось вернуть его душу в тело своим пением, но они думают, что ей понятнее будет, если вы заговорите с ней на вашем родном языке. Впрочем, они говорят, что он очень сильный человек, и это хорошо. Ступайте со Старым Сухим Пеплом, он вас туда отведет.

Мэтью прошел мимо Странника, отступившего со сжатыми в руке часами, и вышел на серый свет. Старый Сухой Пепел повернулся и резво зашагал, так что Мэтью с его израненными ногами трудно было за ним угнаться. Опять следом увязалась ватага ребятишек, они болтали и смеялись над бледным шатающимся пугалом, а их собаки бегали кругами, то и дело негодующе облаивая Мэтью.

На этот раз идти пришлось, к счастью, совсем недолго. Старый Сухой Пепел привел Мэтью к строению, которое было вдвое больше жилища Странника. Здесь тоже из отверстия в центре крыши шел дым, а стены были покрыты оленьими шкурами с красными, синими и желтыми рисунками, которые, насколько мог догадываться Мэтью, по-видимому, схематично изображали людей, животных и фантастических существ с множеством рук, ног и глаз — возможно, обитателей мира духов. Он подумал, что обиталище сестер-знахарок, наверное, представляет собой здешнюю больницу (если это хоть как-то можно сопоставить с английским миром). Вход закрывали свисавшие полоски кожи, украшенные перьями, бисером и резными тотемными фигурками, а сверху зловеще взирал на входящих человеческий череп без нижней челюсти, вероятно призванный сообщить всем, что у сестер-знахарок, как и у нью-йоркских врачей, тоже иногда умирают пациенты и что им не хочется, чтобы покойные в загробной жизни плохо отзывались о них. А может быть, он говорил о том, что кости — это всего лишь кости и что всех смертных, какими бы гордыми, красивыми или сильными те ни были, в конце концов ожидает поражение.

Старый Сухой Пепел остановился перед входом и жестом пригласил Мэтью войти. И тот, с самыми смешанными чувствами — ужаса и интереса, — которые когда-либо в жизни испытывал, раздвинул кожаные занавески и вошел внутрь.

И снова вначале в тусклом свете трудно было что-либо рассмотреть. Потом, не сразу, он различил две женские фигуры — обе крепкого телосложения, с длинными серебристыми волосами, одетые в оленьи шкуры, декорированные бисером, яркими перьями и маленькими тотемами. Лица их были раскрашены: у одной в желтый цвет, а вокруг глаз — в красный, а у второй — в синий и зеленый напополам. У обеих в руках были круглые деревянные погремушки, по всей видимости, с сушеными бобами или кукурузными зернами внутри. В центральный очаг было добавлено какое-то вещество — из него с потрескиванием поднимались синие и фиолетовые языки пламени. Сладкий мускусный запах горящих специй был почти одуряющим. Кругом стояли глиняные горшки и кувшины разных размеров. А в чем-то вроде подвешенного гамака, сшитого из бобровых шкур, словно младенец в пеленках, покоился человек, плотно обернутый в белую ткань.

Видна была только голова Грейтхауса. Глаза его были закрыты, на мокром от пота сером лице выделялись красные и желтые мазки, нанесенные на подбородок и лоб. Мэтью подошел ближе. Две сестры-целительницы причитали и пели тихими голосами. Когда Мэтью встал между ними, они не перестали взывать к духам.

Мэтью подумал, что Грейтхаусу сейчас можно было бы дать лет восемьдесят. Плоть на его черепе будто натянулась. Мэтью вдруг стало страшно: он не понимал, дышит Грейтхаус или нет. Тут одна из знахарок набрала в рот жидкости из красной чашки, брызнула ею сквозь зубы на лицо Грейтхауса, и Мэтью увидел, как он едва заметно вздрогнул.

— Хадсон, — сказал Мэтью.

Знахарки пели и трясли погремушками в мускусном дыму.

Веки Грейтхауса затрепетали, глаза открылись. Налитые кровью, они смотрели из темных впадин и искали, кто это с ним заговорил.

— Я здесь, — сказал Мэтью и прикоснулся к его запеленутому плечу.

— Мэтью? — Это был усталый шепот человека, берегущего силы, чтобы бороться за свою жизнь.

— Я.

— Где мы… черт возьми?

— У индейцев, в деревне. Недалеко от Форт-Лоренса.

Грейтхаус издал не то стон боли, не то заинтересованное хмыканье.

— Как мы здесь оказались?

— Они нас сюда притащили.

— Мне не пошевелиться. — Он нахмурился, явно обеспокоенный своей несвободой. — Почему… мне даже пальцем не пошевелить?

— Вас спеленали. Не пытайтесь двигаться. Наверное, они чем-то обработали ваши раны, вы же не хотите, чтобы…

— Дьявол, вот влипли, — сказал Грейтхаус и снова крепко закрыл глаза. — Ящик этот. Чертов ларец. Что в нем было?

— Не знаю.

Грейтхаус надолго замолчал. Сестры-знахарки успели отойти на другую сторону приюта, вероятно, чтобы дать Мэтью возможность уговорить душу Грейтхауса не отлетать от его тела.

— Да, — прошептал Грейтхаус, опять открывая глаза. — Ну и… дурачина же я… да?

— Откуда вы могли знать?

Тень гнева скользнула по лицу старшего партнера.

— Мне… платят за то, чтобы я знал. Это моя работа. — Он поморщился от боли, пронзившей его, и дал гневу уйти, чтобы облегчить муку. — Колодец. Я помню. Ты не дал мне… пойти ко дну.

— Это правда, — ответил Мэтью. — Я и здесь не дам вам пойти ко дну. Я запрещаю вам умирать.

— Да… неужели?

— Да. Я запрещаю вам умирать, потому что я еще не закончил свое образование, и, когда вы встанете на ноги и мы вернемся в Нью-Йорк, я намерен продолжать брать уроки фехтования и, как вы говорите, боевых искусств. Так что вы не умрете, слышите?

Грейтхаус хрюкнул, — наверное, это был сдавленный смех.

— Ты что, король… новоявленный?

— Я говорю вам это как партнер.

Мэтью нелегко было сохранять твердость голоса.

— Понятно. — Грейтхаус снова ненадолго затих. Глаза его закрылись, веки подрагивали. Но вот он опять вернулся в этот мир. — Ну раз… молодой начальник… Мэтью Корбетт приказывает… придется подчиниться.

— Вам ведь и не в таких переделках приходилось бывать, — сказал Мэтью. — Я же видел шрамы.

— Хочешь не хочешь, а моя коллекция… растет.

Мэтью оторвал взгляд от лица Грейтхауса и уставился в пол. За его спиной потрескивал и шипел огонь. Он знал, что ему сейчас нужно сделать, что сейчас самое время. Он уже открыл рот.

— Слушай, — прошептал Грейтхаус. Когда Мэтью снова посмотрел на него, то увидел на его лице кривое подобие улыбки. — Забавно так… Та моя работка. Для Лиллехорна. Он нанял меня, чтоб выяснить… нет ли у его жены, Принцессы… — Он снова заколебался и поморщился от короткого приступа боли. — Интимных отношений… с новым врачом в городе.

— Доктором Мэллори?

— Да, с ним.

Мэтью знал, что Джейсон Мэллори и его жена Ребекка приехали в Нью-Йорк из Бостона примерно месяц назад и поселились в северной части Нассау-стрит. Мэллори было под сорок, и в красоте он не уступал своей черноволосой жене. Мэтью сомневался в том, что доброму доктору взбрело бы в голову волочиться за остроносой, откровенно непривлекательной Мод Лиллехорн, когда у него под боком такая красавица.

— Сказал мне, что… Принцесса встречается с ним… трижды в неделю, — продолжал Грейтхаус. — Домой, мол… приходит… аж взопревшая. Раскраснеется вся… и дрожит. Можешь себе представить?

— Нет, не могу.

— И не говорит Лиллехорну… зачем ходит к врачу. Говорит только… что он ей нужен. — Губы Грейтхауса тронула грубая ухмылочка, что Мэтью счел хорошим знаком. — И, послушай… дело в том, что… — Некоторое время он не мог говорить — ему нужно было немного передохнуть. — Там… еще четыре… жены. Регулярно ходят к Мэллори. По неизвестным причинам. Он, должно быть… тот еще кобель. — Грейтхаус в пределах своих возможностей покачал головой. — Я-то бы… вот с его женой покобелился.

Затем Грейтхаус погрузился в молчание, и усмешка медленно сошла с его лица. Глаза закрылись, и Мэтью подумал, что он задремал, но Грейтхаус едва слышным голосом сказал:

— Боже, как я устал.

— Все будет хорошо, — успокаивал его Мэтью. — Понадобится время, но, во всяком случае… у вас теперь есть в запасе еще одна интересная история. — Потом он наклонился поближе к уху Грейтхауса и сказал: — Это я во всем виноват.

— Что? — произнес Грейтхаус.

Глаза его были по-прежнему закрыты, рот приоткрылся.

— Это все из-за меня. Я хотел вам рассказать, но… боялся.

— Боялся? Чего?

Теперь его почти совсем не было слышно.

— Того, что́ вы обо мне подумаете. — Сердце Мэтью забилось сильнее: даже несмотря на то, что Грейтхаус был в таком состоянии, произносить эти слова было трудно. — Я вас обманул. В тот день, когда я в имении Капелла нашел туннель… я… наткнулся еще и на деньги.

— Деньги, — прошептал Грейтхаус.

— Золотые монеты на восемьдесят фунтов, они были спрятаны в шкатулке, замаскированной под книгу. Деньги сейчас у меня дома. Там хватит… больше чем достаточно… чтобы купить Зеду свободу. Я не сказал вам, потому что… — Настал наконец момент истины, и плод его оказался воистину горек. — Захотел оставить их все себе, — продолжал он, и лицо его, в противоположность умиротворенному лику Грейтхауса, исказила мука. — Я нашел их и решил, что они должны принадлежать мне. Все, до последнего пенни. Нужно было сказать вам об этом, когда мы сворачивали с тракта. Я и хотел сказать, но… подумал, что, может быть, мы получим деньги от Морга. Я думал, что мы его обхитрим, как вы сказали, и все будет хорошо. Мне очень жаль, — сказал Мэтью, — что вам приходится расплачиваться за мою оплошность. Простите, что не рассказал вам. Но послушайте, Хадсон, я найду Морга, я верну его. Видит Бог, я не смогу жить, зная, кого я выпустил на волю. Хадсон, вы слышите меня? — Он крепче сжал плечо друга. — Слышите?

— Я слышу, — ответили ему сзади.

Мэтью обернулся.

За ним, чуть в стороне стоял Странник Двух Миров.

Некоторое время они пристально смотрели друг на друга. Потрескивал огонь, взвивались вверх синие языки пламени.

Странник поднял правую руку, в ней были зажаты серебряные часы.

— Они мне нравятся. — Взгляд его был полон грусти. — Уверен, что в вашей стране они очень дорогие. — Он шагнул вперед и поднес пальцы левой руки к ноздрям Грейтхауса. — Все еще жив. Очень сильный, видимо, человек.

— Что они думают, он выживет? — Мэтью движением подбородка показал на двух женщин, стоявших у дальней стены и наблюдавших за происходящим.

Странник заговорил с ними, и одна из них ответила ему.

— Она говорит, что сейчас еще трудно сказать, но то, что его душа решила остаться в теле, по крайней мере пока, — хороший знак. — Он посмотрел на безмятежное лицо Грейтхауса. — Спит он, кажется, хорошо. Они дали ему какое-то сильнодействующее лекарство. До завтра он не должен проснуться.

— А мне они могут что-нибудь дать? — спросил Мэтью. — Для рук и ног. И может быть, что-то, чтобы я смог идти дальше.

— Они же знахарки, а не… — Странник порылся в памяти, подыскивая нужное слово. — Волшебницы, — нашел он его. — Вам нужно есть и спать. — Он снова заговорил с женщинами, и опять ответила та же, что и в первый раз. — Она говорит, что они могут сделать вам припарки на руки и на ноги и перевязать их, это да, но боль от этого полностью не пройдет.

— Лишь бы я идти мог.

— Сегодня вы никуда не пойдете. Пусть лучше они занимаются вами, отдохните до утра. — Он кивнул на Грейтхауса. — Он ваш брат?

— В некотором смысле, — ответил Мэтью, — можно и так сказать.

— Но вы его подвели? А теперь хотите все исправить?

Мэтью не знал, как давно Странник тут стоит, но какую-то часть его исповеди индеец явно успел услышать.

— Да.

— А человек по имени Морг? Если я откажусь выслеживать его для вас, вы все равно пойдете за ним?

— Пойду. У него изрядная фора, но он идет босиком. Первое, что он попытается сделать, — это достать пару сапог.

Мэтью уже думал об этом. Попробует ли Морг двинуть повозку задним ходом по дороге над Форт-Лоренсом? Сделать это в одиночку будет нелегко. Он может попытаться распрячь лошадей, но эти старые клячи не выдержат наездника. Мэтью с леденящей душу ясностью вспомнил, как Морг сказал преподобному Бертону: «Похоже, у вас почти такой же размер обуви, как у меня. Лишней пары не найдется?»

Наверное, первым делом Морг направится туда, подумал Мэтью, но куда он двинется потом, можно только гадать. Остается надеяться, что преступник ограничится тем, что возьмет обувь и не тронет Бертона с Томом.

— Вы можете и не найти его, — сказал Странник. — Вы ведь это понимаете?

— Я понимаю, что точно не найду его, если не попытаюсь.

Странник некоторое время внимательно смотрел Мэтью в глаза, пока тому не стало неловко: индеец как будто измерял территорию самой его души.

— Что верно, то верно, — сказал Странник.

Он поговорил со знахарками, и они, отозвавшись на его просьбу, занялись делом: отлили содержимого нескольких сосудов (насколько понял Мэтью, это были разные виды древесной коры и ягод) в чашу и стали измельчать эту смесь пестиком, сделанным из кости какого-то животного.

— Вы любите рыбу? — спросил Странник и, когда Мэтью кивнул, сказал: — Тогда пойдемте, ее всегда можно найти на углях в доме… — Он замолчал, подыскивая правильный перевод. — Счастливой Речной Черепахи.

Они пошли через деревню. Мэтью заметил, что большинство жителей сторонятся Странника, некоторые отворачиваются, зажимают пальцами нос или прикрывают рукой рот, как будто от дурного запаха. Женщины при их приближении подхватывали на руки детей и спешили уйти. Отдельные смельчаки гневно махали в их сторону руками, адресуя свои эмоции в основном Страннику, но он не обращал на своих недругов никакого внимания и даже вызывающе рассмеялся в лицо одному, подошедшему довольно близко, чтобы обрызгать их слюной.

— Пусть их, — сказал ему Странник. — Это они представление разыгрывают.

Мэтью хотел задать вопрос, но не знал, как его сформулировать. Поэтому он просто спросил как смог:

— В чем заключается ваше сумасшествие?

Странник на ходу посмотрел на часы и потер их серебряный низ ладонью.

— Я слишком много знаю, — ответил он.

Счастливая Речная Черепаха, видимо, действительно слывет здесь отличной поварихой, подумал Мэтью: вокруг длинного вигвама, к которому они со Странником приближались, собралась целая толпа. В центре общественной столовой на свежем воздухе горел костер. Атмосфера тут царила почти праздничная: люди пили из глиняных чашек и выдолбленных тыкв, подходили к костру за жареным мясом и рыбой, нанизанными на заостренные палочки. Это не должно было бы его удивлять, размышлял он, ведь сейчас здесь, как и в Нью-Йорке, время полуденной трапезы. Он не заметил, чтобы кто-нибудь платил за еду, но, может быть, они тут просто всем по-братски делятся или же используется какая-то система обмена, понять которую Мэтью был не в состоянии. Так или иначе, Странник шагнул в толпу, и она, расступившись перед ним, притихла, пока он не прошел сквозь нее. Вернулся он, держа в руке палочку, на которой шкворчали большие ломти обугленной рыбы с белой мякотью, кусочки помидоров и перца. Мэтью заключил, что это на двоих: еды тут было вполне достаточно.

Странник дал ему его долю, и Мэтью сел есть на землю, так как у него подкашивались ноги. Усталость медленно, но верно наваливалась на него, и он ничего не мог с этим поделать, сила воли тут не помогала. Он ел, а события этого утра снова и снова прокручивались у него в голове. Стоило ему перестать думать о плачевном положении, в котором оказался Грейтхаус, и беспокоиться о преподобном Бертоне и Томе, как он ловил себя на том, что размышляет о ларце с сюрпризом. Как Моргу удалось устроить это? Да, там было спрятано некое взрывное приспособление, но как оно сработало? И все то время, что Морг изображал, как боится за свою жизнь, он знал, что ларец лежит в своей ямке, что куча соломы не даст ему отсыреть и что в нужный момент Грейтхауса ждет выстрел в лицо. Может быть, Морг зарядил эту штуку больше двух лет назад и оставил на всякий случай? Но зачем? Боялся, что там будут копать индейцы? Морг не мог заранее знать, что его схватят и он не вернется в свою лачугу, значит, наверное, ларец должен был выстрелить, если какой-нибудь индеец попробовал бы его открыть. Но что там было внутри, отчего произошел взрыв? Мэтью был бы очень не против взглянуть — просто из любопытства.

У него начали деревенеть руки. Он доел свою порцию, радуясь, что чем-то наполнил желудок, и с трудом поднялся на ноги. Странник продолжал есть, сидя на корточках в нескольких ярдах от него. Никто не осмеливался к ним приближаться. Мэтью наблюдал за индейцем, а тот равнодушно взирал на других жителей деревни. Сумасшедший? Потому что слишком много знает? Мэтью заметил, что Странник крепко держит в руке часы и время от времени устремляет на них пристальный взгляд. Любуется или тут что-то другое? Трудно понять. Не менее трудно было понять, принял Странник решение помочь ему или нет. Если нет, то Мэтью придется рассчитывать только на себя, но, так или иначе, нужно действовать дальше. Как бы то ни было, завтра утром он отправляется в путь. Сначала к дому его преподобия, а потом?..

Он пока не знал. Направится ли Морг обратно на Филадельфийский тракт или в ближайший населенный пункт, то есть факторию в Бельведере? Мэтью предполагал, что после того, как Морг разживется обувью, он попытается раздобыть лошадь, чтобы передвигаться с приличной скоростью. Если так и произойдет, то шансов поймать его станет еще меньше.

Мэтью вдруг подумал, что, если он сейчас на секунду закроет глаза и снова откроет их, все это может исчезнуть и оказаться всего лишь дурным сном, навеянным посещением — казалось, это было так давно — таверны «Петушиный хвост». «Вот стоит нью-йоркская знаменитость! — с горечью подумал он. — Смотрите, как он хорошо одет, как эффектно выглядит!» Он опустил голову. «К черту все это!» Сейчас ему важно только одно, лишь одна цель подстегивает и подталкивает его — увидеть Тирантуса Морга снова в цепях.

Он уловил какое-то движение слева от себя и поднял глаза.

Девочка-индеанка, державшая деревянную чашку, полную воды, невольно отступила, словно испуганная лань. Но лишь на шаг, а потом уверенно остановилась: ведь это была ее земля.

Ее темные глаза сияли, словно озерца некоего диковинного сплава черного дерева и серебра. Длинные черные волосы были как полуночный поток, струившийся по теплым коричневым камням ее плеч. В ее прелестном лице с пухлыми губами и твердом взгляде виделось что-то древнее, не поддающееся описанию, как будто ее глазами его изучали сотни предков, охотившихся и возделывавших эти угодья, растивших здесь детей, умерших и вернувшихся в землю. Ей было лет пятнадцать или шестнадцать, и в то же время у нее не было возраста. На ней была одежда из оленьих шкур, бусы и украшения, которые носили ее мать, и мать ее матери, и прабабки, жившие когда-то в глубокую старину, задолго до того, как первый житель Лондона развел костер на берегу Темзы. Он ощущал исходившее от нее, подобно духовной силе, достоинство почтенного возраста и одновременно любопытство ребенка, который никогда не состарится.

Она что-то тихо сказала, как будто издалека донесся звон церковного колокола. Потом подошла и протянула ему чашку. Он принял ее и утолил жажду.

Медленно пятясь, девочка спокойно наблюдала за ним и наконец, повернувшись, исчезла среди соплеменников.

— Мэтью Корбетт, — сказал Странник Двух Миров, стоявший уже рядом с ним. — Пойдемте теперь со мной.

Мэтью последовал за Странником обратно, в дом сестер-знахарок. Усталость брала свое, ум его начинал затуманиваться. Когда они пришли, две женщины были готовы заняться им. Они вымыли ему руки теплой водой из котелка, висевшего над очагом, вытерли их и посыпали ободранные ладони красным порошком. Он стиснул зубы и чуть не закричал от боли, сдерживаясь изо всех сил, чтобы над ним не засмеялись. Затем они намазали его ладони вязкой коричневой жидкостью с запахом сосновой смолы, и на смену жгучей боли пришло ощущение прохлады. Руки ему обмотали кусками белой ткани, потом полосками кожи, а их завязали, и он оказался как будто бы в рукавицах.

Сестры что-то щебетали ему, но он не понимал, чего они от него хотят, а Странник с ним в дом не вошел, так что Мэтью совсем растерялся. Тогда одна из женщин перевернула большой деревянный горшок, стоявший в углу, и уселась на него, жестом приглашая Мэтью последовать ее примеру. Когда он сел на импровизированный стул, знахарки сняли с него сапоги Грейтхауса и тем же способом обработали его израненные ступни порошком и жидкостью, приготовленной из сосновой смолы. Потом они точно так же обмотали их кусками ткани и перевязали полосками кожи. Он начал было вставать, но они не позволили ему этого сделать, надавив на плечи. В чашку размером с кулак из глиняного сосуда с длинным горлышком налили черного эликсира отвратительного вида и поднесли ему ко рту. Делать было нечего, и он стал это пить. Несмотря на запах мокрой грязи, на вкус эликсир оказался удивительно приятным и сладким, мускусным, как забродивший виноград или какие-то ягоды. Женщины проследили, чтобы все было выпито до дна, после чего он почувствовал головокружение, а язык его словно покрылся шерстью. На дне чашки остался осадок, похожий на чистый черный речной ил.

Вошел Странник.

— Вот, — сказал он. — Должны вам подойти.

Он протянул Мэтью пару мокасин. Они были совсем не новыми, но выглядели весьма прочными.

Мэтью взял их и примерил. Они действительно оказались ему впору, ногам было удобно.

— Ложитесь сегодня спать в них, — сказал ему Странник. — Вам нужно к ним привыкнуть. А в этих английских сапогах далеко не уйдешь.

— Спасибо. Где я буду спать?

— У моего дома, на земле. Я дам вам одеяло. Спать на земле вам тоже нужно привыкнуть. Кроме того, — добавил он, — ночью ко мне приходят мои демоны.

Мэтью кивнул, решив, что все-таки куда лучше спать на земле, чем стать свидетелем того, как Странника посещают демоны, что бы они собой ни представляли.

— Мы сегодня хорошо поедим, — продолжал Странник. — Но вам рано захочется спать после этого… — Он запнулся. — В английском языке нет слова для того, что вы только что выпили, но сестры знают что делают. Мы отправимся в путь на рассвете и пойдем налегке, быстро. То есть настолько быстро, насколько вы сможете.

— Мы?

— Одному вам этого человека не найти, — сказал Странник. — Я же сказал вам, что мне понравились часы.

Мэтью видел, что он так и держит их в руке.

— Хорошо. — То ли на него начинал действовать напиток, то ли он просто почувствовал облегчение. — Еще раз спасибо вам.

— Благодарить будете, когда мы его поймаем. А это, как сказали бы вы, англичане, дело завтрашнего дня.

Мэтью встал в своей новой обуви и подошел к гамаку из бобровых шкур, где безмолвно лежал с закрытыми глазами спеленатый Грейтхаус. Он вспомнил, что Грейтхаус сказал ему в то утро у Салли Алмонд. «Я не могу быть с тобой постоянно, но мне бы очень не хотелось, чтобы на твоей надгробной плите значился тысяча семьсот второй год».

— Мне тоже, — тихо произнес Мэтью.

Но не дать Моргу умножить число могил — так же важно, просто необходимо. Он молился о том, чтобы успеть, чтобы, когда придет время, у него хватило сил — и ума (после того, как он выберется из самой глубокой ямы Преисподней, отведенной для тех, кто возомнил себя таким умным) — потягаться с чудовищем.

Но, как говорят индейцы и англичане, это дело завтрашнего дня.

Повозка стояла впереди, вверху на дороге. Одной лошади не было, а другая вся поникла, понурила голову, брошенная, одинокая, не в состоянии дотянуться до какого-нибудь съедобного листочка или стебелька.

Мэтью поднимался по склону за Странником. Было еще раннее утро, сквозь густые тучи едва пробивался тусклый свет, снова запахло дождем. Странник успел приметить отчетливые следы босых ног Морга.

— Что-то тяжелое несет, — сказал тогда Странник, и Мэтью кивнул, зная, что это ларец со взрывным устройством.

Оттого что одна лошадь пропала, у Мэтью все внутри сжалось. Он-то думал, что ни той ни другой из этих старых кляч с провисшими спинами будет не по силам нести всадника. Да и с какой скоростью пойдет эта лошадь, даже если ее подгонять палкой? Но все же с лошадью Морг может дать отдых своим ногам и легким, а это — явное преимущество перед его преследователями, по крайней мере перед одним из них.

Утром Мэтью проснулся возле жилища Странника с первым криком петуха оттого, что его лицо обнюхивала своим мокрым носом собака. Руки и ноги саднило, болело ушибленное левое плечо. Если бы он очнулся от сна в таком состоянии в Нью-Йорке, то, наверное, пролежал бы в постели до полудня, а потом поковылял бы к врачу, но здесь, у индейцев, на такие повреждения, скорее всего, смотрят как на занозу в пальце. Мэтью отбросил одеяло и пошевелил ногами — стало ли лучше? Не прошло и полминуты, как из своего жилища показался Странник Двух Миров. Сегодня, кроме обычного одеяния — набедренной повязки из оленьей кожи, легинов и мокасин, — на индейце была темно-зеленая накидка, завязанная у горла. К скальповой пряди Странника кожаными шнурками была прикреплена композиция из перьев, покрашенных в темно-зеленый и сине-фиолетовый цвета. Через правое плечо перекинут кожаный налучник с луком, украшенный изображениями различных животных, вышитыми бисером, а через левое — колчан примерно с дюжиной стрел. На поясе с бахромой, охватывавшем его узкую талию, висел нож в ножнах, соседствовавший с небольшой сумкой из сыромятной кожи — должно быть, с запасом вяленого мяса, подумал Мэтью. На щеках, на лбу и на подбородке Странника черной краской были начертаны завитки и молнии — Мэтью решил, что эти значки обозначают духов. Глаза его были подведены черным цветом и грозно сверкали, словно смоляные ямы. Как сказал бы Грейтхаус, Странник был готов к встрече с медведем.

Мэтью понял, что на его фоне, в своей грязной белой рубашке с галстухом, темно-бордовых бриджах и жилете, утратившем половину пуговиц, и чулках, изорванных в клочья, отчего до самых мокасин оголились икры и лодыжки, сам он выглядел не более грозным, чем сахарное печенье. Он был небрит, а его грязные волосы с набившимся в них песком могли бы напугать разве что расческу. Вот так он будет сегодня наводить на врага ужас: заставив себя выйти вслед за молчавшим Странником из деревни, он тем не менее понимал, что мужество его сделано из фольги и может быть запросто смято даже детским кулачком.

Из деревни за ними проследовали несколько юных воинов. Они, видимо, смеялись над Странником, наверное, потешались над его предполагаемым безумием, но он не обращал на них внимания. Через некоторое время молодые люди устали шутить и повернули обратно, а два путника остались наедине. Странник шел быстро, не произнося ни слова, не глядя по сторонам, устремив взгляд вперед и слегка опустив плечи. Походка у него была странная, вразвалку — Мэтью видел, что и другие индейцы так ходят; в Нью-Йорке старые переселенцы, торговцы мехами и суровые бывалые люди, имевшие дело с племенами туземцев, называли ее «лисьей». Вскоре Мэтью стало трудно поспевать за своим спутником, и когда Странник понял, что ушел очень далеко и они вот-вот потеряют друг друга из виду, он замедлил шаг до скорости, которая ему, вероятно, казалась черепашьей.

Минувшей ночью Мэтью крепко спал на земле под одеялом песочного цвета и вдруг проснулся. Стояла полная тишина. Он не понимал, что его разбудило. Недалеко, у догорающего костра, сидели несколько индейцев и тихо разговаривали — так могли бы беседовать люди в любом другом месте, но их голоса до него не долетали. Нет, Мэтью побеспокоило что-то другое, и он лежал, прислушиваясь, с открытыми глазами.

И скоро услышал — это было какое-то причитание, сначала едва различимое, потом громче, истошнее, и все завершилось не то сдавленным вздохом, не то всхлипом. Немного погодя плач возобновился, на этот раз люди у костра оглянулись на дом Странника: душераздирающие рыдания доносились, несомненно, из дома. Вой продолжался еще несколько секунд, затем снова стих. Он поднимался и смолкал еще дважды — теперь больше похожий на хриплый стон, чем на плач. По затылку у Мэтью побежали мурашки. Это пришли демоны Странника, и они не щадили его. О каком бы своем безумии ни говорил Странник, чем бы ни был он одержим, в эту ночь он был у этой напасти в плену.

Сидевшие у костра мужчины разошлись по домам. Угольки в нем потемнели и остыли. Натянув одеяло до подбородка, Мэтью наконец снова заснул. Утром, когда вышел Странник, о визите демонов не было сказано ни слова, и впервые в жизни Мэтью был готов воздержаться от вопросов.

…Повозка стояла впереди, там, где ее оставили. Одинокая лошадь, увидев приближающихся людей, подняла голову и устало заржала.

Странник, подойдя к ней, ободряюще положил руку ей на бок.

— Вот это нес Морг? — спросил он у Мэтью и кивнул на заднюю часть повозки.

И вправду — ларец лежал рядом с кандалами, его крышка была откинута. Мэтью подошел поближе и увидел, что там пусто: ни монет, ни драгоценностей, ничего. Но внутри ларца его внимание сразу же привлекло прямоугольное отделение — он узнал кремнево-ударный замок, как у пистолета, приводившийся в действие чем-то вроде храповика и вызывавший воспламенение порохового заряда. Стенки этого отделения почернели от вспыхнувшего пороха, выбросившего дым и искры через замочную скважину. Дополнительный интерес представляли квадратик железа и кусочек металла, похожий на миниатюрный молоток. Восхищаясь мастерством и изобретательностью, с которыми было создано это хитроумное приспособление, Мэтью понял, что молоточек сперва как-то взводится, а потом, отпущенный храповиком, ударяется о железную пластину, производя звук, похожий на выстрел. Замысловатый способ предотвратить ограбление… но вполне годится, чтобы отпугнуть парочку чересчур любопытных индейцев. Но все равно тут какая-то загадка. Как владелец открывал ларец и при этом не зажигал заряд? И кто это придумал?

Мэтью, приподняв, наклонил сундучок и осмотрел дно — нет ли там клейма изготовителя. Его предположение оказалось верным: там было не только клеймо, но также имя мастера и место, где ларец был сделан, выжженные на дереве кусочком раскаленного железа, использованным как перо.

Там значилось: «О. Квизенхант, Фила.». Затем следовала цифра 6.

— Кажется, он оставил кое-что еще, — сказал Странник и, присев на колено рядом с повозкой, поднял с земли испачканное в грязи золотое кольцо со вставкой из маленького красного драгоценного камня. — А вот еще.

Следующей находкой оказалась изящная серебряная брошь с четырьмя черными камнями. Странник продолжил поиски на земле, а Мэтью отметил про себя, что Морг уронил по крайней мере две вещицы, перекладывая похищенное добро и монеты из ларца. Куда же он их перекладывал? Мэтью помнил, что на одежде Морга не было карманов. Он заглянул под козлы повозки и обнаружил, что исчезла его сумочка с личными принадлежностями и фляжка с водой. В сумке были бритва и мыло для бритья. А теперь, к его ужасу, бритва попала в руки человека, который, помимо ухода за внешностью, может найти ей другое применение.

— Возьмите.

Странник нашел еще две вещи: серебряное кольцо с затейливой гравировкой и ожерелье из серовато-голубого жемчуга, обещавшее быть очень красивым после того, как с него смоют грязь. Принимая эти четыре драгоценных предмета, Мэтью вспомнил вопрос Морга: «Почем нынче нитка жемчуга?» Он положил ценности в карман жилета: ясно, что Страннику они не нужны, а оставлять их валяться на дороге — глупо. Странник еще пошарил на земле вокруг повозки, потом поднялся и стал распрягать лошадь. Мэтью принялся ему помогать. Смотреть индейцу прямо в лицо было трудно: Мэтью должен был признаться себе, что из-за всей этой раскраски Странник сам казался каким-то демоном, неким лесным духом, призванным заставить англичанина трепетать от страха. Мэтью решил, что делается это вот зачем: если бы индеец преследовал его самого, то Мэтью было бы достаточно одного взгляда на эту свирепую физиономию, чтобы считать дальнейшие попытки бежать бесполезными.

Другой вопрос — подействует ли это так же, когда (и если) они найдут Морга?

Когда лошадь распрягли, она бросилась прямиком к ближайшей поляне и принялась щипать траву. Странник уже поднимался по дороге, и Мэтью поспешил за ним.

На вершине холма они увидели вторую лошадь — она жевала там сорную траву. Когда они проходили мимо нее, Странник сказал только одну фразу:

— Морг обнаружил, что ехать на лошади без седла — это не для него.

Мэтью поравнялся со Странником и старался не отставать от него. Надолго ли его хватит, он не знал. Но все равно было видно, что Странник идет медленнее, чем мог бы.

— Почему вы мне помогаете? — с трудом спросил Мэтью, чувствуя, что легкие у него начинают гореть.

— Я же сказал. Мне понравились часы.

— Не думаю, что дело только в этом.

— На вашем месте я бы поберег дыхание. — Странник искоса бросил взгляд на Мэтью. — Знаете, мой отец в молодости мог пробежать в день сотню ваших английских миль. А потом, поспав ночью, он мог встать на рассвете и пробежать еще сотню. Такие вот были сильные люди в старые времена, пока не пришли вы. Пока вы не принесли нам то, что принесли.

— И что же… — Мэтью тяжело было одновременно говорить и продолжать дышать, — мы принесли?

— Будущее, — сказал Странник и пустился вприпрыжку, рысцой.

Мэтью попытался догнать его, но тщетно. За несколько секунд Странник успел изрядно оторваться от него. Мэтью упрямо следовал за ним вниз по склону, но боль в ногах не позволяла ему бежать быстро.

Вскоре Мэтью оказался на развилке дорог, одна из которых вела в Бельведер. Странник сидел на корточках и осматривал землю. Он дал Мэтью отдышаться, а потом сказал:

— Босые ноги пошли сюда. — Он показал в сторону Нью-Юнити. — Потом вернулись сапоги и пошли… туда. — Его палец нацелился в сторону Бельведера. Странник встал и, прищурившись, внимательно посмотрел на Мэтью. — Он идет в факторию. В ларце были деньги?

— Да.

— Он хочет купить лошадь. Следы от сапог — вчерашние, оставлены где-то в полдень. Идет он быстро, широким шагом. До Бельведера мог дойти к вечеру. Если купил лошадь, то его там уже нет.

— Если он не остался в Бельведере отдохнуть.

— Может, и остался, — сказал Странник. — Мы не узнаем этого, пока сами туда не придем.

Мэтью смотрел на дорогу, ведущую к домику преподобного Бертона.

— Я должен сначала пойти туда, — сказал он глухим голосом.

— Зачем?

— Я знаю, — ответил Мэтью, — где Морг взял сапоги.

И он отправился в путь, снова двигаясь так быстро, как только мог. Странник догнал его за несколько шагов и дальше пошел, держась на некотором расстоянии справа.

Пошел дождь, он тихо капал сквозь деревья. Летели вниз красные и желтые листья. Дойдя до дома преподобного Бертона, Мэтью увидел, что дверь открыта — провисла на петлях внутрь. Он поднялся по ступенькам на крыльцо, на досках которого не мог не заметить больших неровных темно-красных пятен. И вошел в дом, в мир Тирантуса Морга.

Здесь была пролита кровь, совершено зверское убийство. Услышав жадное жужжание мух, Мэтью резко остановился. Тело его преподобия лежало среди обломков мебели на спине, с раскинутыми в стороны руками, ладонями кверху, сапог на нем не было. Вокруг головы разлилась лужа крови, и в ней пировали мухи. Лицо было закрыто тяжелым Священным Писанием, распахнутым примерно на середине. Мэтью медленно подошел ближе и увидел на обложке Библии грязный след от босой ноги, наступившей на нее.

А потом он увидел Тома.

Мальчик стоял на коленях у камина. Половина его лица превратилась в почерневший синяк. В ноздрях у него коркой запеклась кровь, нижняя губа была распорота, а левая скула рассечена бритвой. Темно-коричневая рубашка была разорвана до пояса, на бледной груди виднелись порезы от бритвы. Он поднял на Мэтью распухшие, впавшие глаза-щелочки.

Он держал в руках Джеймса, почти прижав его к груди. Пес лежал на правом боку и часто дышал. Изо рта и носа у него текла кровь, а глаз, который было видно, закатился.

В дом вошел Странник. Том вздрогнул, руки его чуть опустились, и Джеймс начал падать. Пес надрывно, как в агонии, заскулил, и Том тут же подхватил его. Мало-помалу его пронзительный визг утих.

— Он со мной, — сказал Мэтью содрогнувшемуся Тому и не узнал собственного голоса, как будто это говорил кто-то из-за двери, в которую он только что вошел.

Том лишь смотрел на него пустым взглядом.

Странник осторожно шагнул вперед. Потом наклонился и поднял Библию.

— Он мертвый, — сказал Том. Из его рта по разбитой губе и подбородку, словно нитка из разматывающейся катушки, потекла струйка кровавой слюны. Говорил он безразличным, будничным голосом. — Я трогал его. Он мертвый.

Мэтью не мог заставить себя посмотреть на лицо его преподобия, но, взглянув на лицо Странника, понял, как все скверно. Если индейцы вообще способны бледнеть, то этот побледнел. Мэтью увидел в глазах Странника непонимание, выражение ужаса, от которого становилось еще больше не по себе потому, что он не произнес ни слова. На челюсти Странника дрогнул мускул. Он отложил в сторону Библию и поднял глаза — не к Небесам, он смотрел на спальный чердак. Затем подошел к лестнице и полез наверх.

— Тот человек вернулся, — сказал Том. — Тот человек. Сегодня утром. — Он помотал головой. — Вчера. Вышиб дверь. Мы и пошевелиться не успели, как он набросился.

Странник вернулся с тонким синим одеялом и обернул им бесформенную массу, которая недавно была лицом и головой Джона Бертона.

Джеймс снова отчаянно заскулил, и Том приподнял его начавшими опускаться руками.

— Видно… — Том проглотил густую слюну — или кровь. — Видно, у Джеймса спина сломана. Тот человек огрел его стулом. Прямо по спине. Мы ничего не могли сделать.

— Ты давно так сидишь? — спросил Мэтью.

— Всю ночь, — ответил мальчик. — Я не могу… не могу отпустить Джеймса. Видите? Наверно, у него спина сломана. Он так плачет все время.

Странник стоял над трупом. Кружились мухи, пахло кровью, тяжело и резко отдавало смертью.

— Тот, кто это сделал, — не человек, — сказал он.

— Что? — Мэтью не понял — грязь разложения, казалось, помрачила его ум.

Он смотрел на вилы, прислоненные к стене рядом с дверью.

— Ни один человек такого не сделал бы, — пояснил Странник. — Ни один из тех, кого я когда-либо знал.

Джеймс снова громко заскулил. Том чуть приподнял его на руках. Сколько же раз за эту долгую ночь ему пришлось сделать это движение, чтобы держать песика ровно, подумал Мэтью. Руки у мальчишки, наверное, просто отваливаются.

— У него спина сломана, — сказал Том. — Но я его держу. Держу его, все нормально. — Он поднял глаза на Мэтью и улыбнулся растерянной, измученной полуулыбкой, отчего изо рта у него опять потекла кровь. — Он мой друг.

Мэтью почувствовал на себе взгляд индейца. Не желая встречаться с ним глазами, он провел тыльной стороной кисти по губам. Том закрыл глаза, наверное тоже отгоняя мысли о том, что, как он не мог не знать, нужно сделать.

— Бельведер сам к нам не придет, — тихо сказал Странник.

— Чш-ш, — успокаивал Том заскулившего пса. Плач животного превратился в тихий стон. — Я с тобой, — сказал мальчик, все не открывая глаз, а может быть, даже еще плотнее сомкнув веки. — Я с тобой.

— Дайте мне свой шейный платок, — сказал Странник Мэтью.

А, это он про галстух. В голове у Мэтью был туман. Он слышал, как у его уха прожужжала объевшаяся кровью муха, и почувствовал, как еще одна задела правую бровь. Он развязал галстух, снял его с шеи и отдал индейцу. Тот оторвал от него длинную полосу, а оставшуюся часть вернул. Потом скрутил ткань для прочности и начал наматывать концы полосы на обе руки. Затем он сделал шаг вперед, и мальчик открыл глаза.

— Нет! — сказал Том. Странник остановился. — Это мой пес. Мой друг. — Мальчик снова приподнял руки, чтобы пес лежал ровно, и поморщился от усилия, которое ему пришлось приложить. — Если вы подержите его, я сделаю это, чтобы ему не было больно.

— Хорошо, — сказал индеец.

Странник смотал удавку с рук и положил ее на левое плечо Тома, а затем опустился перед ним на колени и подставил руки, образовав как бы колыбель для мучившегося животного.

Пока его перекладывали, Джеймс жутко выл и скулил, но Том шептал ему:

— Чш, чш-ш, — и, может быть, пес даже сквозь боль почувствовал в голосе своего товарища страшную муку.

Джеймс еще немного поскулил, и Странник сказал:

— Я его держу.

— Спасибо, сэр, — ответил Том как будто издалека, как во сне, и начал наматывать тряпку себе на руки, на которых Мэтью увидел порезы от бритвы.

Мэтью отступил назад. Том бережно обмотал тугую ткань вокруг шеи Джеймса. Тот снова заскулил. Его розовый язык высунулся и стал лизать воздух. Том наклонился и поцеловал пса в голову, а потом очень быстро скрестил руки одну над другой, и когда он, крепко зажмурив глаза и впившись зубами в рану на нижней губе, сделал то, что нужно было сделать, из его ноздрей хлынули кровь и слизь.

Мэтью посмотрел на свои ноги. Его мокасины стояли в луже крови священника. Вокруг роились разъяренные мухи. Мэтью шагнул назад, налетел на обломки стула и чуть не упал. Он выпрямился, с трудом удерживая равновесие, и почувствовал, как в животе горячей волной накатывает тошнота. Ему, конечно, приходилось видеть убийства, и притом жестокие, но тут видно было, что Морг получил большое удовольствие, делая свое дело.

— Держите себя в руках, — услышал он обращенный к нему голос Странника и понял, что у него не только налились слезами глаза, но и лицо, наверное, такое же белое, каким был его галстух всего лишь вчера утром.

Не поднимая глаз, Мэтью стал медленно водворять галстух обратно на шею. Как бы то ни было, он очень дорогой. Это признак джентльмена, такой носит в Нью-Йорке каждый достойный молодой человек. Он тщательно повязал его, а концы заправил под ворот грязной рубашки. И замер, прислушиваясь к стуку дождя по крыше. Том отвернулся от Странника. Он подошел к стоявшему на полу ведру с водой, уцелевшему после побоища, с заторможенной, болезненной грацией старика опустился на колени и стал смывать кровь с ноздрей.

— Его следы уходят в сторону Бельведера, — сказал Странник, обращаясь к мальчику; маленькое тельце с черной шерстью и коричневой мордочкой лежало на полу перед камином, как будто пес спал, закончив все свои дневные дела. — Мы надеемся поймать его, если он еще не обзавелся лошадью.

— Лошадь ему понадобится, — согласился Том. Он плеснул водой себе в лицо и растер плечи, чтобы они ожили. — Там, наверно, одну или две можно купить, торговля не очень большая.

— Ему одной хватит.

— Выследить его можно, даже на лошади, — сказал мальчик. — Нам только надо тоже лошадей раздобыть, и мы найдем его.

Том сказал «мы». Мэтью ничего ему не ответил, Странник тоже.

Мальчик истолковал их молчание по-своему.

— Если надо, могу украсть нам лошадей. Мне не впервой. Ну, то есть один раз было дело.

Он попытался встать, но у него не хватило сил, он пошатнулся и упал на бок.

— Конокрад из тебя сейчас никакой, — высказал свое мнение Странник. — Идти сможешь?

— Не знаю.

— Думай быстрее. Мы с Мэтью уходим.

— Я смогу идти, — сказал Том и, демонстрируя, как одной только силой воли можно превозмочь физическую боль, встал, снова зашатался, но удержал равновесие.

С выражением вызова на разбитом, окровавленном лице он перевел взгляд со Странника на Мэтью, а потом обратно.

— А быстро сможешь идти? — был следующий вопрос.

На него у Тома, похоже, не было ответа. Он моргнул отяжелевшими веками — выспаться бы мальчишке, и найти врача. Он поднес руки к лицу и посмотрел на порезы от бритвы, как будто не помнил, откуда они у него. Потом обратился к Мэтью:

— Вы ведь христианин?

— Да.

— Тогда поможете мне? Вы христианин, и его преподобие христианин. Поможете мне похоронить его?

— На это нет времени, — сказал Странник.

— Я обещал ему. Что буду с ним, пока он не умрет, а потом похороню его. Я должен сдержать обещание.

— Нам нельзя терять времени. Ты это понимаешь?

— Понимаю. Но я должен сдержать обещание.

— Вы что, хотите просто поиграть в то, что ловите Морга? — спросил Странник Мэтью, и в его голосе прозвучал гнев. — Или хотите постараться по-настоящему?

— Мы вот разговариваем, — сказал Том, — а могли бы уже хоронить. Я хочу схоронить преподобного, и Джеймса тоже. Там, на кладбище, где все лежат. А после покажу вам, как в Бельведер лесом пройти. Мили четыре срезать можно, если не по дороге.

— Я и так знаю этот путь, — сказал индеец.

— Конечно знаете, — согласился Том.

Он поморщился от боли и высморкался кровавой слизью.

Мэтью не понимал, как мальчик вообще держится на ногах. Судя по его виду, у него, возможно, был сломан нос или даже челюсть. И может быть, выбито несколько зубов. Но он остался в живых, а это из жертв Морга мало кому удавалось. Мэтью подумал, что мальчишка, пожалуй, крепче всех, кого он когда-либо в жизни встречал, даже самого Грейтхауса. Разумеется, им нужно добраться до Бельведера — и сделать это до захода солнца.

Но обещание кое-что значило и в его собственном своде принципов.

— Что скажете? — нетерпеливо спросил Странник.

Мэтью понял, что теперь он здесь главный. Он сейчас был единственным сотрудником нью-йоркского отделения бюро «Герральд», способным стоять на ногах и принимать решения. Хорошо ли, плохо ли, теперь он был Грейтхаусом. Что бы сделал Грейтхаус — вот в чем вопрос.

Нет, не так. Вопрос в том, как правильно поступить.

Мэтью посмотрел на Тома в упор.

— Вторая лопата есть? — спросил он.

Мэтью потерял всякое представление о времени и расстоянии. Он знал, что они идут по лесу уже вроде бы несколько часов, но сколько именно и как далеко они ушли, он понятия не имел. Накрапывал мелкий дождь, небо было скорее сумеречное, чем дневное, и от этого ему еще труднее было понять, что к чему. Обычно о пройденном пути он мог довольно точно судить по усталости ног, но их всю дорогу ломило и саднило, и теперь они онемели. Ступни полностью потеряли чувствительность. Лес был густой, а тропинка (вихлявая-петлистая, как сказал бы Грейтхаус) то взбегала на скалистые склоны холмов, то шла низом через болотистые лощины. Во время спуска в одну из таких лощин у Тома подкосились колени, и он свалился в заросли. Падал он тихо, как капли дождя, и если бы Мэтью не оглянулся и не увидел, что мальчик уже лежит на земле, он ничего бы и не заметил.

— Подождите! — крикнул он Страннику, обогнавшему его ярдов на тридцать и начавшему восхождение на следующий холм.

Индеец немедленно остановился. Он стоял, окруженный золотолистыми березами, закутанный в темно-зеленую накидку, и казалось, что посреди неправдоподобной красоты природы парит одна только черноглазая, грозная, утыканная перьями голова.

Мэтью вернулся по тропе, туда, где Том пытался встать на ноги. Каким бы крепким ни был мальчик, порох у него был явно на исходе. Разбитое лицо приобрело жуткий фиолетовый оттенок, один глаз заплыл, другого тоже почти не было видно. Порезы от бритвы на груди алели, как следы от ударов кнутом. На печальном кладбище Нью-Юнити Мэтью поразило, как Том изрезанными руками схватил одну из лопат и стал исступленно копать мокрую землю. Мэтью тоже принялся за работу, а Странник издалека наблюдал за ними. Хорошенькое же зрелище они, должно быть, представляли, подумал Мэтью: два человека с пораненными руками, шатаясь, возятся под холодным дождем, чтобы поступить по-христиански. После того как мальчик два раза упал и два раза поднялся с испачканными коленями, Странник забрал у него лопату и велел пойти сесть под деревом. Было выкопано две могилы, как и просил Том: большая и маленькая. По настоянию Странника, копали неглубоко, потому что, как он сказал до начала работы, Бельведер сам к ним не придет. Когда уходили с кладбища, там было уже сорок надгробий. Последними двумя служили воткнутые в землю доски от разваливающейся лачуги. Мэтью заметил, что, когда Том повернулся спиной к могилам, за которыми так заботливо ухаживал, лицо его ничего не выражало. Но Мэтью понимал, отчего так: показать чувства значило бы потратить энергию, необходимую Тому, чтобы пережить сегодняшний день. Или же у мальчика была железная выдержка и он хорошо умел скрывать свои эмоции.

Так или иначе, трое путников покинули Нью-Юнити и предоставили будущим поколениям вспоминать о ее бывших жителях и размышлять о том, что с ними случилось.

…И вот в лесной глуши, в нескольких милях от Бельведера, Мэтью подошел к Тому и протянул руку, чтобы помочь ему встать.

Том повернул голову и не совсем заплывшим глазом поглядел на предложенную руку.

— Если бы мне нужна была ваша помощь, — сказал он голосом, искаженным из-за пораненной губы, — я бы о ней попросил.

С этими словами он поднялся на ноги и, пошатываясь, прошел мимо Мэтью, который, обернувшись, обнаружил, что индеец стоит уже рядом.

— Как вы это делаете? — спросил Мэтью.

— Вы о чем?

— Да ладно, не важно. — Он смотрел, как Том, снова упав, опять встает и продолжает, шатаясь, путь вверх по склону, туда, где только что стоял Странник. — Может, отдохнем немного?

— Нет.

Странник повернулся и быстро, размашисто зашагал за мальчиком, и Мэтью пошел быстрее, догоняя их.

— Мальчик! — позвал Странник.

— У меня имя есть.

— Том, — поправился Странник. Он слышал, как Мэтью называл его так на кладбище. — Откуда ты знаешь эту дорогу в Бельведер? Это тропа народа сенека.

— А откуда вы так хорошо знаете английский?

— Я жил среди англичан. А ты жил с моим народом?

— Нет. Я как-то раз искал дорогу в Бельведер, чтобы покороче, и нашел.

— Как это ты не заблудился в лесу? — спросил Странник, замедляя шаг, чтобы идти рядом с Томом. — Или все-таки заблудился?

— Я умею ориентироваться, если вы об этом спрашиваете.

Том мрачно взглянул на него глазом, который мог видеть.

— Кто тебя научил?

Том внезапно остановился, да так резко, что остановился и Странник, а Мэтью чуть не налетел на них обоих.

— Кто меня научил? — Шотландский акцент Тома прозвучал едко. Мальчик скривил губы. — Ну я скажу вам. Сначала — отец. Он научил меня читать по земле и по небу. Ориентироваться научил. Костер разводить. Охотиться, силки ставить. Но потом он умер, и я остался один — тогда нужно было во многом еще наловчиться, да побыстрее, и я знал, что, если сразу не навострюсь как надо, второго раза у меня не будет. Так что и воровать приходилось, и прятаться. — Он бросил на Мэтью взгляд, словно говоря, что тот чужак в этом жестоком раю. — Понимаете, — продолжал Том, — я быстро смекнул: выживает тот, кто не стоит на месте. Но я забыл про это, разнежился, мне понравилось спать в постельке под крышей, есть за столом в доме, Библию старику читать и делать вид, что у меня снова вроде как семья есть. Поэтому-то они и погибли — потому что я забыл, что в любую минуту этот мир может вышибить дверь в твоем доме и ворваться, размахивая бритвой. — Он покачал головой. — Вон чему я позволил случиться. — Его глаз опять остановился на Страннике. — Вы спрашиваете, кто меня научил? Чему-то — отец. Но в этом мире такие уроки, что не забудешь, дьявол дает.

— Ты не сумел бы остановить Морга, — сказал Мэтью. — Никто бы не сумел.

Том резко повернулся к Мэтью.

— Может, вы бы сумели, — возразил он. — Я же говорил вам, может, вам надо было убить его, когда возможность была. Но не переживайте из-за этого, не переживайте. — Он поднял палец правой руки, исполосованной бритвой. — Его убью я, так что не переживайте.

Мэтью стало не по себе от холодной ярости, с которой говорил мальчик. Не верилось, что это подросток тринадцати или четырнадцати лет: так мог бы чувствовать и изъясняться взрослый человек, сильно побитый жизнью. Точнее, израненный ею. Страшно было бы увидеть, что таится за этим взглядом, подумал Мэтью. Наверное, отчаяние и, конечно, одиночество. Сил парню придавал гнев, злость на весь мир. И кто стал бы винить его, насмотревшегося на смерть и страдания? Годами он юн, думал Мэтью, но внешность обманчива: испытания иссушили его душу.

Том закончил разговоры. Он повернулся и снова пошел вверх по склону холма, но на полдороге силы совсем покинули его — он налетел на валун и съехал на землю. Он закрыл лицо руками и сидел сгорбившись, без движения.

— Он почти выдохся, — тихо сказал Странник. — И сам это знает, хоть и пытается не сдаваться.

— Что же с ним делать?

Помолчав и подумав, индеец подошел к Тому, а вслед за ним и Мэтью.

— Если ты так хорошо умеешь читать по земле, то, наверное, разглядел следы? — спросил Странник.

Том опустил руки. Мэтью ожидал увидеть на его щеках слезы утраты или досады, но их там не было. Мальчик снова наглухо закрылся.

— Разглядел, — ответил Том. — Часа два назад тут здоровенный медведь прошел, идет медленно.

Мэтью стало тревожно: это после схватки с медведем три года назад у него остались шрамы, и он не хотел еще одной такой встречи.

— Вот почему я не подгоняю вас, — сказал Странник. — Я пойду вперед, на разведку. Встретимся с вами у ручья, и не мешкайте.

Том кивнул, он знал, о каком месте говорит индеец. Странник побежал ровным шагом вверх по склону и вскоре скрылся из виду за деревьями.

— Сейчас, минуту, — сказал Том.

Мэтью ждал. Мальчик полез пальцами в рот, вытащил расшатанный зуб и сплюнул на землю кровь. Затем с тихим стоном, красноречиво говорившим о его состоянии, собрался с духом и, покачиваясь, встал, опираясь рукой о камень.

— Попробую найти себе палку, чтоб идти, — невнятно произнес он. — Все нормально.

На вершине холма нашлась подходящая легкая ветка упавшего дерева, и он, опираясь на нее, заковылял так быстро, как только мог. Мэтью подумал, что исповедь Тома о его отношении к мировому злу отняла у мальчика часть сил, которые он до этого старался сберечь, а воля его тоже не безгранична.

То, что Том рассказал Страннику и Мэтью об убийстве Джона Бертона, было ужасно, хотя мальчик и не мог восстановить в памяти всех подробностей. Это было похоже на кошмарный сон. Залаял Джеймс, ввалилась внутрь сломанная дверь, и убийца оказался в доме. Том помнил, что на Морге была черная треуголка Мэтью, помнил, как он скалил зубы в мерцающем свете свечи. Собаки рождаются храбрыми, и Джеймс напал на незваного гостя, но тут же получил сокрушительный удар стулом по спине. Мальчишки тоже рождаются храбрыми, а порой безрассудными. Когда Том бросился на Морга, он не заметил блеска обнаженной бритвы, она обрушилась на него и полоснула по вытянутым рукам, после чего он получил удар сбоку кулаком по лицу, сбивший его с ног. Он смутно помнил, что Морг что-то делал с его преподобием. Когда Том попытался вцепиться в Морга сзади, тот двинул ему локтем в зубы, снова хватил кулаком, потом резанул бритвой по скуле и располосовал рубашку в лохмотья. Потом мальчик, спотыкаясь, истекая кровью, в полубессознательном состоянии вышел на крыльцо, и та часть сознания, которая еще бодрствовала, кричала ему: «Беги, спрячься в лесу!» — ведь он знал, что Джеймсу, судя по тому, как он стонал и скулил, не выжить, а противостоять бритве, срезавшей куски мяса с лица священника, было не по силам ни одному человеку.

Но вместо этого он направился в сарай за вилами, а там на него обрушилась темнота. Он помнил, как начал падать. И пролежал там, пока визг Джеймса не призвал его вернуться в этот мир, тогда он встал и, в мучительном кровавом тумане, пошел к дому с вилами наготове, чтобы дьявольским оружием убить дьявола. Но Морга уже не было, — может быть, он спешил добраться до Бельведера засветло. Он прихватил с собой сапоги Бертона и длинный черный камзол Тома, в который, конечно, не мог втиснуться, но который вполне мог бы послужить ему в качестве плаща, если накинуть его поверх больничной одежды.

— Я не буду убивать Морга, — сказал Мэтью Тому, идя с ним дальше по тропе. — Хоть он, наверное, заслужил это. Я собираюсь поймать его и отвезти в Нью-Йорк. Пусть его наказывает закон.

Том фыркнул:

— Высокие слова. Он найдет, что… — Ему было все труднее произносить слова, пришлось перевести дыхание, и только потом он заговорил снова. — Сказать про это. Лучше я убью его. Когда придет время.

День продолжался, и два путника тоже продолжали идти по индейской тропе. Когда Мэтью начинал думать, что вот, Том больше и шага не сделает, мальчик чудесным образом находил силы и шел дальше. По прикидкам Мэтью, часа через два после того, как ушел Странник, они оказались у неглубокого ручья, быстро струившего по камням свои прозрачные воды. Том и Мэтью напились из него и сели отдохнуть, прислонившись к стволу могучего дуба, на котором, как увидел Мэтью, были вырезаны индейские символы.

Им не пришлось долго ждать. Странник прибежал своим ровным шагом по тропе с противоположной стороны, опустился на колени, попил из ручья и сказал:

— До Бельведера всего одна миля. — Он обратил свое внимание на Тома — тот уже пытался встать, но ноги его не слушались, он был измотан до предела. — Помогите ему, — сказал индеец Мэтью.

— Не надо мне помогать, — хрипло прошептал мальчик в ответ, и в шепоте его слышался гнев.

Но, признавал он это или нет, помощь ему была нужна: удержаться на ногах он не мог даже с палкой. Так что он смирил гордость и позволил Мэтью подставить ему плечо.

Наконец они снова вышли из леса на дорогу — или, по крайней мере, на то, что служило тут дорогой, — и увидели перед собой Бельведер. Из городка доносились запахи, совсем не похожие на то, чем пахло в лесу: готовящейся еды, горящих дров, заплесневелых бревен, мокрой ткани, — а также густой-густой аромат плотно удобренных ям для инжирных деревьев. Бельведер ничем не отличался от любого из десятков небольших поселений, выросших вокруг торгового поста, первоначально построенного, чтобы выменивать шкуры у индейцев и охотников. Большинство домов нуждались в побелке, а некоторые позеленели от плесени, хотя видно было, что кое-где какая-нибудь деятельная душа нет-нет да и бралась за кисть. Но все крыши и стены были на месте, и вид у всех домов был обитаемый: из их труб шел дым. К стенам длинного строения с парадным крыльцом были прибиты яркие индейские одеяла, а над его дверью висела вывеска, на которой красными буквами лаконично сообщалось: «Торговый пост Бельведер». На крыльце восседали на стульях двое мужчин, куривших длинные глиняные трубки, на полу рядом с ними расположился маленький мальчик, и все трое разглядывали новоприбывших: шедшего впереди Странника, Тома и поддерживавшего его Мэтью.

Странник не пошел в торговую контору, как ожидал Мэтью. Вместо этого, пройдя через ворота в частоколе, индеец направился к одному из побеленных домов, над входом в который Мэтью заметил деревянный крест. Странник постучал в дверь, она открылась, и на пороге появился высокий мужчина лет пятидесяти с густыми седыми волосами, подстриженной бородой и в очках.

— А! — сказал он, озабоченно хмурясь. — Пожалуйста, пусть заходит! Сара! — крикнул он кому-то в доме. — Они пришли!

Это был обычный дом с простой обстановкой, но на окнах висели занавески с оборками — без женской руки тут не обошлось, подумал Мэтью, — а на каминной полке стоял голубой глиняный горшок с полевыми цветами. Из другой комнаты и вышла встретить гостей женщина — стройная, с густыми седыми кудрями, на несколько лет моложе мужчины и с ликом обеспокоенной святой.

— Сходи за доктором Гриффином, — велел ей хозяин дома, и женщина тут же скрылась за дверью. — Помогите ему пройти сюда, — сказал он Страннику и провел их по короткому коридору в маленькую, но чистую спальню.

— У меня все нормально! — Том начинал понимать, что происходит, и ему это не нравилось. Но он едва держался на ногах и был не в состоянии сопротивляться — у него не оставалось для этого ни физических сил, ни воли. — Все нормально со мной! — протестующе сказал он Мэтью, но тот все-таки помог ему лечь на кровать, что не потребовало особых усилий.

Оказавшись на покрывале красновато-коричневого цвета, Том решил, что это не дело, и снова попытался встать.

— Послушай меня. — Странник положил на грудь мальчику руку. — Ты останешься здесь, понимаешь? Сейчас придет врач. Тебя нужно подлечить.

— Да нет, у меня все нормально. Не нужен мне никакой врач!

— Сынок! — Хозяин дома наклонился над ним. — Тебе лучше побыть здесь и немного отдохнуть.

— Я вас знаю. — Зрение у Тома затуманивалось, уменьшалась и его решимость. — Да?

— Я преподобный Эдвард Дженнингс. Странник Двух Миров рассказал мне, что произошло с тобой и преподобным Бертоном.

— Рассказал вам?

— Да. А теперь лежи тихо, отдохни.

До Мэтью дошло, что Странник успел сбегать в Бельведер и обратно за то время, которое понадобилось ему и Тому, чтобы дойти до ручья. Это был ответ на вопрос Мэтью о том, что им делать с мальчиком.

— Я не хочу лежать тихо. Мне надо встать, надо идти дальше. — Как бы ему этого ни хотелось, идти дальше у него бы просто не получилось. Он поднял почти умоляющий взгляд на Странника или туда, где его глаз в последний раз как сквозь пелену различил индейца. — Я иду с вами. Искать этого типа. Я не собираюсь… не собираюсь тут оставаться.

— Ты останешься тут, — ответил ему Странник. — Ты не в состоянии идти дальше. Можешь сопротивляться сколько угодно — только вымотаешься еще больше. Сейчас придет доктор, полежи тихо.

Все время, пока Странник говорил, Том отрицательно мотал головой.

— Не указывайте мне, что делать, — прохрипел он и протянул руку, чтобы ухватиться за жилет Мэтью и подняться с кровати. Но пальцы его совсем ослабли, и этот порыв был последней вспышкой. — Я убью его, — едва слышно прошептал он с тихим стоном.

Но даже у сильного желания отомстить есть свои пределы. Пальцы Тома расцепились, рука выпустила жилет Мэтью, голова откинулась на набитую соломой подушку, и через секунду его одолел сон. Исполосованная бритвой грудь поднималась и опускалась от ровного дыхания, но его свеча погасла.

Доктор прибыл в сопровождении Сары Дженнингс и следовавшей за ней собственной жены. Гриффин, серьезный молодой врач, был всего лет на десять старше Мэтью. У него были песочно-коричневые волосы и острые карие глаза. Он сразу оценил раны Тома и тотчас же попросил Сару принести чайник с горячей водой. Жена Гриффина стала раскладывать бинты, а сам он — готовить свой набор для зашивания. Странник и Мэтью вышли из комнаты.

— Благодарю вас за то, что приняли мальчика, — сказал Странник преподобному Дженнингсу в дверях, не обращая внимания на собравшуюся у забора кучку зевак; вытягивая шеи, те пытались увидеть, что происходит в доме священника. — Надеюсь, доктор его подлечит?

— Насколько это возможно, — ответил Дженнингс. — После того, что с ним случилось.

— Да, хлебнул он горя. А вы будете к нему внимательны?

— Конечно. Даю вам слово.

— Что его ждет дальше? — спросил Мэтью.

— Я полагаю, что, когда он сможет вставать и передвигаться, ему придется сделать выбор. Некоторым фермерам здесь нужны помощники, но, с другой стороны, в Филадельфии и Нью-Йорке есть сиротские приюты.

Мэтью ничего не сказал. Для Тома это будет трудный выбор. Скорее всего, мальчик в одну прекрасную ночь просто сбежит, подумал он.

— Спасибо вам, что привели его, — сказал священник Страннику. — Это очень христианский поступок.

— Для индейца? — приподнял бровь Странник.

— Для кого угодно, — последовал ответ. — Да пребудет Господь с вами обоими.

Они покинули дом священника, и Мэтью прошел вслед за Странником сквозь небольшое скопление людей к торговому посту. Не такой уж и плохой городишко, подумал Мэтью, хоть и расположен на самом краю западного пограничья. Он увидел огороды, фруктовые деревья. Смеркалось, в окнах уже горели фонари. По количеству домов он заключил, что здесь живет от семидесяти до ста человек, а за его пределами, конечно же, есть еще фермы и сады. Было тут, кажется, и что-то вроде небольшого делового квартала с кузницей, таверной и двумя-тремя другими лавками. Местные жители смотрели на него и Странника без удивления и неподобающего любопытства: индейцы в фактории, разумеется, не были редкостью. Да и явно же Странник бывал здесь не раз и был знаком с преподобным Дженнингсом. Что ж, слава Богу, о Томе позаботятся, и Мэтью может теперь полностью сосредоточиться на своей цели.

Они поднялись по каменным ступенькам на крыльцо. Курильщики трубок все еще сидели там, а мальчик ушел. Один из них крикнул:

— Странник! Что за переполох?

— Вам придется спросить об этом у священника, — вежливо, как благовоспитанный англичанин, ответил индеец.

В помещении, освещенном лампой, за прилавком сидел коренастый широкоплечий человек в потрепанном, пожелтевшем парике и выцветшем красном мундире, к которому были прикреплены, кажется, военные медали. Он сказал зычным голосом:

— Здорово, Странник!

— Здравствуй, Джейко.

Голубыми глазами навыкате, посаженными на лице, похожем на засохшую грязь, Джейко оглядел Мэтью, а затем снова посмотрел на индейца. С одного его уха свисало шесть колец, а с другого — четыре.

— Кто это с тобой?

— Мэтью Корбетт, — сказал Мэтью, протянул руку, чтобы поздороваться, и увидел протянутый в ответ кусок дерева, из которого было вырезано подобие руки, для усиления сходства подкрашенное, с выточенными ногтями и высеченными костяшками пальцев. Мгновение поколебавшись, Мэтью, как положено джентльмену, пожал это изделие из древесины.

— Джейко Милчел. Рад познакомиться. — Взгляд его выпученных глаз снова устремился на Странника. — Куда это ты так вырядился? Никогда не видел, чтоб ты раскрашивался в черный цвет. Ой! Ничего не случилось?

— У меня дело тут одно.

— Просто хотел удостовериться, что вы, ребята, не вышли на тропу войны. С чем пришел?

За время этого разговора Мэтью успел осмотреться. Первым его впечатлением было, что он попал в какой-то бедлам для торговцев. Старое, как борода Моисея, это строение, очевидно, было первым в Бельведере: от взгляда на его кривые стены с заделанными глиной щелями начинала кружиться голова, а половицы коробились чередой пугающих подъемов и провалов. На полках лежали одеяла, постельное белье, глиняные тарелки и чашки, деревянные миски и столовые приборы, молотки, пилы, топоры, ножницы, бутылки, невероятно широкий ассортимент банок и коробок, парики, тапочки, сапоги, бриджи, юбки, платья, сорочки и несметное число других вещей. Но всеми ими, видимо, или успели хорошо попользоваться, или они заплесневели. На полу валялись части плуга, а в углу к стене были прислонены два колеса от фургона. На десятках колышков по стенам висело неимоверное количество блуз, галстухов, камзолов, кожаных ремней, треуголок, шапок, сюртуков, халатов и ночных рубашек — тоже зеленоватых от плесени. Мэтью решил, что это добро, наверное, осталось после умерших людей.

— Мы ищем одного человека, — может быть, он здесь проходил, — сказал Странник. Лицо его выглядело особенно устрашающе, оказавшись с одной стороны в желтом свете лампы, а с другой — в синей мгле, проникавшей сквозь грязные окна. — Мэтью, расскажите, как он выглядит.

— Он с бородой. Ее можно назвать лоскутной.

— А, этот! — Милчел кивнул. — Вчера заглядывал, в это время примерно. Спрашивал, нельзя ли лошадь купить. Я сказал, что у меня была хорошая лошадь на прошлой неделе, но я продал ее одному могавку. Эй, Лиззи, к нам Странник пришел.

Из-за двери в глубине помещения появилась тощая женщина с острым подбородком, одетая в нечто, прежде бывшее платьем ярко-синего цвета с кружевной оборкой на шее. Усаженная неприятными зелеными пятнами, оборка эта казалась скорее признаком недуга, чем элементом отделки. В руках женщина держала что-то вроде подсвечников, только сделанных из оленьих ног — с копытами и всем прочим. У нее были угольно-черные волосы, угольно-черные глаза, а когда она расплылась в улыбке, выяснилось, что ее передние зубы того же цвета.

— Странник!

Она поставила диковинные подсвечники на прилавок и, плавно скользнув к пришедшим, протянула руку, ногти на которой тоже были угольно-черными — от грязи.

— Леди Милчел, — сказал Странник.

Он поцеловал подставленную руку, и на землистом лице дамы проступили пятна румянца.

— Смотрите мне! — добродушно предостерег Милчел. — Не люблю я эти чертовы хорошие манеры!

— А надо бы, — ответила ему жена, одарив Странника кокетливой и довольно страшной улыбкой. — Куда катится мир, если у индейца манеры лучше, чем у англичанина?

— Я уверен, что мир уцелеет, — учтиво ответил Странник и снова обратился к хозяину торговой конторы: — Но ты говорил про бородатого?

— Ну да, зашел, спросил про лошадь. Я сказал, что знаю только одного человека, который может продать ему лошадь, — это констебль Абернати. И что же! — Милчел взмахнул деревянной рукой. — Вот тут становится интересно. Часа в три-четыре ночи кто-то вломился в конюшню Абернати и попытался украсть лошадь. Только не знал он, что не на ту кобылку нарвался: она как заржет, разбудила Абернати, тот выбежал в ночной рубашке с пистолетом и выстрелил. Кобыла сбросила паршивца, и он рванул в лес. Все утро Абернати с братом своим Льюисом и Лягушонком Доусоном — ты знаешь Лягушонка, придурка этого чокнутого, — скакали туда-сюда по дороге, за поганцем этим охотились.

— Но так и не нашли его, — сказал Странник.

— Не нашли. Но Абернати говорит, что когда найдут, то шкуру с него сдерут и обменяют у меня на хороший мешок орехов гикори.

— Крови на дороге не было?

— Нет, тоже не нашли. Абернати, наверное, промахнулся, но сильно напугал этого гада.

Мэтью подумал, что напугать Морга могло (если его вообще что-нибудь могло напугать) скорее то, что он уже второй раз был сброшен с лошади. В первый раз это закончилось его поимкой. Может быть, после недавнего происшествия он заречется ездить верхом и изберет исключительно пеший способ передвижения.

— Но все-таки странно. — Мэтью, лицо которого ничего не выражало, смотрел, как Милчел деревянной рукой чешет затылок. — Ведь он мог просто постучать в дверь и попросить констебля продать ему кобылу. В сумке у него была целая куча денег.

— Он что-то покупал здесь? — спросил Мэтью.

— О да, а как же. Купил… Лиззи, ты записывала. Что там было?

— Во-первых, мешок для провизии. Во-вторых, солонина.

Купить солонины — здесь?! Может быть, отравившись ею, Морг лежит мертвый где-нибудь в лесу, подумал Мэтью. Это бы сильно облегчило задачу.

— И в-третьих, пули и прочее для пистолета, — сказала Лиззи.

— Пули и прочее, — повторил Мэтью.

— Верно. Дюжину круглых пуль. — Милчел остервенело потер нос деревянной рукой, и Мэтью подумал, что сейчас увидит торчащие занозы. — И конечно, все остальное, что нужно стрелку: два кремня, пороховницу, порох, ветошь. Мы ему скидку сделали.

Мэтью быстро взглянул на Странника, но тот рассматривал кричаще-яркий камзол в коричневую и красную полоску, висевший на колышке в стене.

— Что этот человек натворил? — спросила Лиззи, придвигаясь ближе к Мэтью. — Ну, кроме того, что пытался украсть лошадь у констебля?

— Он убийца. Сбежал вчера от меня и моего партнера. Я думаю, он не хотел встречаться с констеблем. А может, еще и не мог заставить себя заплатить хоть пенни представителю закона. Но мне кажется, он стал слишком самонадеянным.

— На преступника вроде не похож, — сказала Лиззи. — Улыбка такая приятная, говорит как образованный. Сказал, что ему в Филадельфию надо, что у него там дела какие-то и что лошадь у него украли прошлой ночью индейцы, когда он остановился на привал. Мне это показалось немного странным, но, с другой стороны, кто тут только не проезжает — и на юг, и на север.

— Вы не поинтересовались, что за дела у него? — спросил Мэтью.

— Поинтересовалась. Чтобы поддержать беседу. — Она произнесла это возвышенное слово так, словно долгие годы дожидалась, когда можно будет достать его с запертого чердака. — Он сказал, что сейчас пока без работы, но собирается снова заняться подведением счетов.

Мэтью задумался. Морг явно сказал это неспроста. Но что он имел в виду?

— А! — Лиззи щелкнула пальцами с черными ногтями. — Чуть не забыла. Он еще подзорную трубу купил.

Странник Двух Миров оторвал глаза от английского камзола, на задней части которого он обнаружил зашитый разрез, сделанный, скорее всего, ножом. Коричневое кровавое пятно почти слилось по цвету с полосками.

— Идет по особой цене, — объявил Милчел.

Мэтью приложил руку к карману своего камзола и ощупал лежащие там драгоценности.

— Огнестрельное оружие у вас есть?

— А как же! Есть отличный мушкет, нет, обождите, у него ствол несколько дней как отвалился, починить надо. Сэр, вы умеете мушкеты ремонтировать?

— Как насчет пистолета? — спросил Мэтью.

— Три на ваш выбор, сэр! Лиззи, покажи человеку товар!

Леди Милчел наклонилась, открыла стоявший на полу ящик и вынула из него один за другим три кремневых пистолета разной степени износа. Два из них, похоже, представляли собой бо́льшую опасность для стреляющего, чем для цели, но третий — маленький, коричневый, укороченной модели, почти умещающийся в пригоршне, — был вроде бы в довольно приличном состоянии, если не считать зеленой патины на всех открытых металлических частях.

— Двенадцать шиллингов, отличный выбор! — сказал хозяин. — Но для вас, раз вы друг нашего друга, — десять!

— У меня нет денег, но есть вот это. — Мэтью вытащил из кармана первое нащупанное пальцами украшение — это была серебряная брошь с четырьмя черными камнями.

— Гм.

Милчел поднял брошь здоровой левой рукой, чтобы получше рассмотреть. Не успел он поднести безделушку к лицу, как жена ее выхватила и поднесла к свету фонаря.

— У-у-х ты, — промурлыкала она. — Какая прелесть! Знаете, мой любимый цвет — черный. Прямо королевская вещица, правда? — Она поддала мужу локтем в ребра. — Джейко, продай пистолет молодому господину.

— И то, что вы продали человеку, которого мы ищем, — подсказал Мэтью. — Кремни, пороховницу, порох, ветошь и дюжину пуль.

— Ладно. Хорошо. Продано.

— И еще пару чулок. — Мэтью увидел на одной из полок несколько пар. Он не мог быть уверен в их чистоте, но обойтись без чулок было никак нельзя. — И, — продолжил он, — я бы взял вот это, если подойдет по размеру.

Он показал еще на одну вещь, которая привлекла его внимание. Это была куртка из оленьей кожи с бахромой, висевшая рядом с камзолом, который изучал Странник.

— Э-э, сэр. — Милчел нахмурился. — Вообще-то, я не уверен, что мы можем…

— Примерьте, — сказала его жена. — Давайте-давайте, думаю, она будет вам в самый раз.

— Боже милостивый! — Милчел закипел от злости, когда Мэтью стал надевать куртку. Она была великовата ему в плечах, а левый ее рукав слегка обгорел, как будто рядом с ним провели факелом; но в остальном — отличная куртка. — Я же пытаюсь тут коммерцией заниматься!

Леди уже прикалывала себе брошь и, чтобы полюбоваться новым приобретением, взяла овальное зеркальце, треснувшее посередине.

— Джейко! — Странник снова подошел к прилавку. — У тебя есть еще одна подзорная труба?

— А? Нет, она была у нас одна. Лиззи, хватит самой себе скалиться! Спаси нас, Боже, от жен-гордячек!

Это замечание было адресовано Страннику, но Милчел быстро перевел взгляд на Мэтью, как будто оно предназначалось ему. Очевидно, тот факт, что у Странника нет жены, был щекотливой темой, которую лучше было не трогать.

— И еще, — спокойно продолжал Странник, как будто никакого замечания не было. — Ему понадобится мешок, чтобы нести все это.

— Есть еще на что поменяться?

Мэтью потянулся к карману за следующей вещью, но, прежде чем он успел достать ее, Странник сказал со стальными нотками в голосе:

— Великодушие — ценное качество. Я все-таки надеюсь, ты что-нибудь подыщешь.

Застыв в полной неподвижности, как будто никакая сила не могла сдвинуть его с места, он смотрел в глаза Милчелу, стоявшему за прилавком.

— Ну… — Милчел бросил беспокойный взгляд на Мэтью, потом снова на индейца. — Кажется, на верхней полке вон там есть старая охотничья сумка. Должна подойти.

Странник нашел сумку из оленьей кожи, на которой еще оставались волоски, с завязкой и плетеным кожаным наплечным ремешком и отдал ее Мэтью.

— Ну ладно! Закончили меня грабить? — спросил хозяин.

Лицо его слегка раскраснелось.

— Я вспомню твое великодушие, — ответил Странник, — когда в следующий раз придут шкуры.

— Надеюсь, это будет скоро! Я уже почти месяц жду, мне много нужно!

В куртке из оленьей кожи, новых чулках, с коротким пистолетом и принадлежностями к нему в сумке, повешенной на плечо, Мэтью попрощался с Милчелами (хозяин все никак не мог успокоиться из-за понесенных убытков, а хозяйке было не оторваться от зеркальца) и вслед за Странником вышел в сгущающиеся сумерки. Снова моросил дождь, предвещая скверную ночь. У Мэтью заурчало в животе. Он посмотрел в сторону единственной маленькой таверны, обозначенной вывеской «Таверна», и сказал:

— Пойдемте поедим, я заплачу.

Ведь там примут серебряное кольцо с гравировкой в обмен на две миски кукурузного супа и несколько кусочков какого-нибудь мяса.

— Мне туда вход запрещен, — сказал Странник, не замедлив шага, когда они подошли к таверне. — Туда пускают только англичан и голландцев.

— Ах, вот как.

— Они думают, что от нас как-то там пахнет. Это портит им аппетит. — Он сделал еще несколько шагов, потом заговорил снова: — Дом констебля Абернати вон там, за поворотом. Я найду место, где лошадь сбросила Морга и где он вошел в лес. Найду его следы и куда он побежал. Но сделать это надо, пока совсем не стемнело. Нужно пройти еще милю или две. Сможете?

«Смогу ли?» — спросил себя Мэтью. Огни таверны меркли за спиной. Как будто в последний раз их позвала цивилизация, прежде чем начнется… то, что ждет их впереди.

Где-то там, во тьме, — Морг. С бритвой и пистолетом. Занимается подведением счетов.

— Смогу, — сказал Мэтью.

Странник перешел на медленный бег, и Мэтью, стиснув зубы, последовал его примеру.

Они прошли, наверное, милю и три четверти, углубляясь в росший вдоль дороги густой лес напротив дома констебля Абернати, когда Странник сказал:

— Остановимся здесь.

Это решение было принято из стратегических соображений: он выбрал место среди больших валунов в неглубокой ложбине, над которой нависали сосны. Странник быстро нашел несколько упавших веток, которые они вместе с Мэтью поместили крест-накрест над головой от одного самого большого камня к другому. На эту импровизированную крышу они набросали мелких веток и насыпали сосновой хвои, чтобы защититься от моросящего дождя. Мэтью не тревожило, что он промокнет, но почему бы не устроиться хоть немного поуютнее?

Но приготовления Странника еще не были закончены: соорудив укрытие, он тут же принялся разводить костер. Для этого он набрал ломаных сосновых иголок, кусочков сосновой коры и тонкой, белой как бумага бересты, стараясь найти трут посуше. Чтобы добыть искры, он не стал, как ожидал Мэтью, тереть друг о друга две палочки, но использовал способ, к которому прибег бы любой бывалый зверолов-англичанин: принялся ударять кремнем по кресалу. Странник трудился сосредоточенно и терпеливо, подбрасывая язычкам пламени кору и обломки веток. Вскоре у них разгорелся вполне приличный костер, у которого можно было согреться.

Лук и колчан индейца, его пояс с бахромой, на котором он носил нож, и сумка из сыромятной кожи лежали на земле. Он посидел, прислонившись спиной к одному из валунов, погрел руки, а затем открыл сумку и вытащил из нее черный, маслянистый кусок вяленого мяса размером с кулак. Он отрезал от него немного и дал Мэтью, которому было уже все равно, говядина это, оленина, медвежатина или бобровый хвост. Возможно, это и был бобровый хвост: мясо пахло резко и жевалось долго, но в животе тут же разлилась приятная теплота — как от лучшей грудинки в заведении Салли Алмонд. Странник поел, отрезал еще ломтик для Мэтью, потом для себя и убрал оставшееся в сумку.

— И все? — спросил Мэтью.

— Достаточно.

Теперь понятно, отчего он такой худой, подумал Мэтью. И пусть ему по-прежнему хотелось есть, о том, чтобы просить добавки, не могло быть и речи. Посидев немного с вытянутыми ногами, он не знал, сможет ли снова встать. Да, утром сознанию предстоит побороться с материей. Сидя в тепле, в оранжевом свете костра, он почувствовал, как сильно устал — еще чуть-чуть, и совсем не сможет двигаться. Но он также знал, что если закрыть глаза, то снова увидит последствия кровавой расправы в домике Джона Бертона и услышит, как там жужжат мухи.

Верный своему слову, Странник нашел помятое место в зарослях, где кобыла Абернати сбросила с себя Морга. Индеец встал на колени, обнаружил среди мертвых листьев следы Морга и объявил Мэтью, что преследуемый ими зверь направился вглубь леса, держа курс на юго-запад. Видимо, решил какое-то время держаться подальше от дороги, заключил Мэтью, — по крайней мере, пока его не будет отделять от констебля и тех, кто пообещал содрать с него шкуру, расстояние в несколько миль. Мэтью предположил, что Морг или повернет, чтобы потом выйти на дорогу, или, может быть, найдет какой-нибудь другой, мало кем хоженный путь в Филадельфию.

— …Выйдем, как только солнце встанет, — сказал Странник, подбрасывая в костер хвороста. — То есть на рассвете мы уже должны будем двигаться.

— Понимаю.

Странник внимательно смотрел на него. Лицо его было непроницаемо.

— Вы неплохо себя показали сегодня.

— Для англичанина?

— Да.

— Спасибо, — сказал Мэтью.

Так ли хорошо он покажет себя завтра — это уже другой вопрос.

— Если мы будем двигаться быстро, а он медленно, то сможем догнать его завтра во второй половине дня. Я надеялся, что он повредил себе что-нибудь, когда падал, но он не хромает.

— Жаль, — только и смог пробормотать Мэтью, пытаясь удержать глаза открытыми.

— Да, для нас это плохо. Зато ему не удалось достать лошадь. — Странник закутался в свою накидку. — Послушайте меня, Мэтью.

Настойчивая нотка в его голосе заставила Мэтью отогнать от себя темноту.

— Я собираюсь сейчас поспать. Мои демоны найдут меня. Вы меня не будите, что бы ни услышали. Не трогайте меня. Понимаете?

— Да.

Ничего больше не сказав, Странник свернулся клубком под накидкой и, кажется, полностью растворился в ее складках.

Мэтью посидел еще пару минут, пока его подбородок не упал на грудь. Огонь продолжал гореть, успокаивающе согревая. Мэтью вытянулся рядом с костром, слушая мирное потрескивание горящих веток и едва слышный стук дождя по настилу над укрытием. Глаза его были закрыты, и он снова увидел кровавый ужас в доме преподобного Бертона, песика с переломанной спиной и разбитое лицо Тома, но хуже всего было то, что он мысленно видел, как Морг все идет и идет где-то там, в ночи, как этот монстр проходит милю за милей, готовый убивать.

А потом, как с обрыва, Мэтью провалился в милосердный сон.

Проснулся он так же внезапно.

Он тихо лежал в сонном тумане и слушал звуки ночи.

Где-то далеко ухнула сова. Потом еще раз и еще.

Дождь, кажется, перестал. Больше не было слышно, чтобы он капал.

Снова ухнула сова. Та же или другая? Звук вроде бы донесся с другой стороны, поближе.

Мэтью открыл опухшие от сна глаза. В почти догоревшем костре тлели красные угольки. И тут из-под накидки Странника, как в тот раз из его жилища, послышалось причитание, оно становилось все громче и закончилось не то судорожным вздохом, не то мольбой о пощаде. Некоторое время все было тихо, потом крик раздался снова, он стал прерывистым, хриплым, а на последних душераздирающих нотах превратился в сдавленный стон.

Заговорила сова. Странник затих, но Мэтью слышал, что дышит он часто, как будто пытается убежать от кого-то и знает, что это невозможно.

Мэтью невольно поежился. Похолодало, угольки костра почти совсем не грели. Он тихо, осторожно протянул руку, чтобы взять несколько палочек, собранных Странником для поддержания огня, и когда он бросил их на головешки, одна из палочек треснула — не резко, совсем тихо, — так мог бы наступить на землю сапог человека, крадущегося среди сосен.

Темно-зеленая накидка взметнулась вверх. Опешив, Мэтью посмотрел в лицо проклятому.

Кожа на черепе Странника словно бы еще больше натянулась — так сильно, что он в муке обнажил зубы. На его лбу и щеках блестел пот. Узенькие щелочки его глаз смотрели на Мэтью вроде бы в упор и в то же время рассеянно, будто сквозь пелену ночного кошмара, и, быть может, различали сквозь Мэтью какое-то далекое видение. Индеец стоял на одном колене, тело его дрожало.

В свете возродившегося костра блеснул нож, и вдруг лезвие неуловимым движением оказалось прямо у горла Мэтью.

— Странник, — твердо сказал Мэтью. Он не осмеливался пошевелиться; лицо индейца приблизилось к нему, словно тот хотел разглядеть, чье это обличье плывет в темноте оранжевым фонарем. — Странник, — повторил Мэтью, и на этот раз его голос предательски дрогнул. — Я не демон.

Индеец ощупывал взглядом его лицо. Шли секунды. Наконец Мэтью увидел, что безумие оставляет его, будто стая ворон, подобием одеяла накрывшая унылое поле, а теперь взлетающая. Вот только что она была здесь, а в следующий миг распалась на части и вихрем унеслась прочь, оставив лишь воспоминание о бьющих по воздуху черных крыльях.

Странник сел на корточки и посмотрел на нож у себя в руке. Мэтью, при всей своей усталости, сомневался, что сможет в ближайшее время снова уснуть. Он сел, потер горло в том месте, где нож чуть не вырезал ухмылку мертвеца, и уставился на огонь, словно надеясь найти в нем какое-то утешение.

— Ух, — сказал Странник усталым, скрипучим голосом. Он сунул нож в ножны на поясе с бахромой. — Теперь вы знаете.

— Что знаю?

— Почему у меня нет жены и вряд ли когда-нибудь будет.

— Такое с вами уже бывало?

— Несколько раз, в вашей стране. Нож мне, конечно, носить не разрешалось. Но были случаи, когда я пытался напасть на женщин, которые соглашались меня принять. Здесь это произошло только один раз, но одного раза было достаточно. — Странник сидел, опустив голову, стыдясь того, что он не в состоянии владеть собой. — Можете представить себе, какой я тут пользуюсь… — Он опять стал подыскивать нужное слово, и Мэтью подумал, что во время таких запинок Странник старается вспомнить заученные слова, которые ему нечасто приходится употреблять, а оттого почти забытые. — Популярностью, — закончил он.

Мэтью кивнул.

— Что вам снится? — спросил он; Странник молчал. — Вам страшно об этом говорить?

Странник ответил не сразу. Он подобрал несколько палочек, переломил и одну за другой отправил в огонь.

— Мои демоны мне кое-что показывают, — наконец сказал он. — Только у демонов хватает жестокости показывать такое человеку.

— Это называется «много сказать и не сказать почти ничего», — заметил Мэтью. — Что именно они вам показывают?

— Конец света, — ответил Странник и дал этим словам повисеть в воздухе, прежде чем продолжил. — То есть конец моего света. Ваш-то никуда не денется, но, может быть, однажды… однажды вам самим не захочется, чтобы он продолжал существовать.

— Не понимаю.

Странник открыл свою сумку из сыромятной кожи, где лежало вяленое мясо, а также кремень и кресало, и извлек из нее знакомый предмет — сломанные серебряные часы. Он положил их на ладонь левой руки и время от времени посматривал на них, как будто проверяя — а вдруг ожили.

— Когда мне было одиннадцать лет, — начал Странник, — в нашу деревню прибыли несколько англичан с проводником, который говорил на нашем языке. По виду — богатые люди. В роскошных плащах, в шляпах с перьями. С собой они принесли мешки подарков: яркие ткани, стеклянные бутылки, бусы и браслеты, шерстяные шапки и тому подобное. Люди это и правда были богатые, и они хотели, чтобы мы это знали. Дочери вождя они подарили глиняную куклу со светлыми волосами — я это очень ясно помню, потому что вокруг нее столпились все дети, всем хотелось посмотреть. А потом эти люди сказали, что хотят кое-что получить в обмен на свои подарки и что это будет выгодно и им, и нашему племени. Они сказали, что им нужны трое детей, дабы отвезти их с собой через темные воды и показать мир, именуемый Англией, и великий королевский город Лондон.

Странник помолчал, глядя в огонь.

— На том и порешили, — продолжил он. — Договорились о том, что будут отобраны трое детей, которых потом посадят на одно из летучих каноэ-облаков, что стояли на воде у Филадельфии. Выбор пал на Ловкого Верхолаза, Красивую Девочку, Которая Любит Сидеть Одна, а третьим был я. — Он взглянул на Мэтью. — Меня тогда звали Тот, Который Тоже Быстро Бегает. Моего отца зовут Тот, Который Быстро Бегает. Вы его видели. Он и мои младшие братья вытащили вашего друга из колодца. Сейчас он уже бегает не так быстро, но все же.

— Я благодарен им за это, — сказал Мэтью.

— Ему приятно было бы это услышать, но не от меня — мы с ним больше не разговариваем. Я сумасшедший, и этим его опозорил.

— Почему сумасшедший? Потому что видите дурные сны?

— Позвольте, я расскажу дальше. Нам, троим детям, и людям нашего племени сказали, что мы увидим мир, именуемый Англией, и город Лондон сами, а когда нас привезут обратно — не позже чем через два года… мы расскажем о том, что увидели, нашему народу. Чтобы установить между двумя народами, сказали эти люди, более тесные, братские узы. Но, заметьте, им нужны были только дети, и на то была своя причина. — Странник покачал головой, не сводя глаз с огня. — Детьми намного легче управлять. Они такие доверчивые, такие наивные.

— Вы хотите сказать, что эти люди не выполнили своего обещания?

— В Англию нас привезли, это да. — На его челюсти задвигался мускул, как будто он жевал горький сухарь. — Что за плавание это было! Качка, морская болезнь, и всю дорогу понимаешь, что твой дом дальше и дальше, а чтобы вернуться обратно, нужно будет проделать весь путь заново. Как вспомню это путешествие, душа сжимается. Мне никогда не понять, как вы, англичане, вновь и вновь пересекаете океан.

Мэтью нашел в себе силы чуть улыбнуться:

— Может быть, мы тоже немного сумасшедшие.

— Иначе это не объяснить. Но, наверное, такова природа человека вообще. Немного сходить с ума ради какой-нибудь цели, какого-нибудь дела. — Странник повернул часы в руке, провел пальцами по серебру. — Ловкий Верхолаз не пережил плавания. Матросы устраивали пари: как быстро он заберется по снастям, чтобы достать перо чайки, привязанное кожаным ремешком к мачте. И поднимали перо все выше и выше. Капитан сделал им замечание, джентльмены, которые сопровождали нас, тоже потребовали прекратить эту забаву, но мальчика-индейца девяти лет от роду не закупоришь в бутылке и не запрешь под палубой. Платили ему мятными леденцами. Такой леденец был у него во рту, когда он сорвался. И когда я стоял рядом с Красивой Девочкой и смотрел, как он лежит на палубе, я вспомнил глиняную куклу со светлыми волосами, и понадеялся, что она не разобьется так легко, как Ловкий Верхолаз.

Далеко в лесу несколько раз ухнула одна из сов. Странник склонил голову набок, словно слушал сладчайшую музыку.

— Когда мы достигли берегов Англии, — снова заговорил он, — был рассвет. Я стоял на палубе и смотрел на лес летучих каноэ-облаков, окружавших нас. Это, конечно, были корабли. Их там, наверное, были сотни. Всех форм и размеров. Сколько же людей живет в этом мире, подумал я, раз они сделали все эти каноэ? Зрелище было невероятное, я его никогда не забуду. А потом, сразу, как мы сошли с корабля, Красивую Девочку, Которая Любит Сидеть Одна забрали двое мужчин. Я долго не выпускал ее руку, но нас оторвали друг от друга. Ее посадили в лошадиный ящик. В карету. И куда-то увезли. Я так и не узнал куда. Меня какие-то люди запихнули в другую карету, и с тех пор я почти десять лет не видел никого из нашего народа. К тому времени, когда я стал им не нужен и они отпустили меня домой, я сошел с ума.

— Когда вы стали им не нужны? — повторил Мэтью. — А что произошло?

— Сперва я сделался звездой, — ответил индеец со своей невеселой улыбкой. — Знаменитостью — так, кажется, говорят. Меня наряжали в перья и шкуры животных, на голову надевали золотую корону — и выпускали на лондонскую сцену. На афишах меня именовали «Благородным юным дикарем», «Краснокожим Ионафаном». Все пьесы — а я за те годы успел сыграть в нескольких — были похожи одна на другую: романтические драмы, в которых доблестные англичане противостояли злобным или заблудшим варварам, и всегда наступал момент, когда я выходил на сцену и языком жестов предупреждал героя о готовящемся нападении. В общем, в таком роде. Шло время, я становился старше, мое стоическое молчание перестало быть чем-то новым, и от меня потребовали произносить по несколько строк. Помню одну: «Берегитесь гнева ирокезов, ибо они снимут с вас скальпы… — он нахмурился, вспоминая остальную часть фразы, — столь же неумолимо, как саранча уничтожает кукурузу в поле». — Он торжественно воздел правую руку кверху, где полагалось расти бумажным кукурузинам среди намалеванного поля.

Мэтью подумал, что неяркий свет костра мог бы и впрямь сойти за огни рампы. Тень Странника лежала на валуне за его спиной, как на холщовом заднике.

— И вы из-за этого сошли с ума? Из-за того, что играли на сцене?

— Нет, не из-за этого. На самом деле это был очень интересный опыт. Обо мне заботились, меня очень хорошо кормили и поили, и несколько одаренных преподавателей обучали меня вашему языку. Сотни людей приходили посмотреть на меня. Наверное, даже тысячи. Меня показывали на садовых приемах и в больших бальных залах. Я стал, с позволения сказать, предметом обожания нескольких смелых дам. Но всему приходит конец. Через какое-то время на сцену выпустили нового индейца, потом еще одного и еще, и славные деньки Краснокожего Ионафана были сочтены. Мне дали роль злодея в новой пьесе, что продлило мою карьеру, но дело в том, что играть я не умел. Моей лучшей сценой была сцена смерти: упав замертво, я три минуты неподвижно лежал с открытыми глазами, распростершись посередине подмостков. Но я уже был не мальчик и больше не был сенсацией. Теперь я был просто одним из многих.

Странник помолчал, добавляя хвороста в огонь.

— Одним из многих, — повторил он. — В чужой стране. — Он тяжело вздохнул. — Меня продали, — сказал он без всякого выражения. — Другому театру. Он разъезжал по сельской местности. От меня требовалось делать то же, что и раньше, только в ратушах, на пастбищах, в амбарах и на складах. Где угодно, где можно развернуть сцену. Народ, конечно, валил посмотреть на… Гм, меня тогда величали Адамом-Дикарем. Некоторое время дела шли неплохо, но вскоре стало каждый раз выясняться, что там, куда мы приехали, только что уже успел побывать какой-то другой Адам-Дикарь, выступавший там целую неделю. В одной деревне меня обвинили в том, что я загримированный англичанин: я заговорил с кем-то, и мою речь сочли слишком грамотной. И меня продали во второй раз. А примерно через год продали снова. А потом опять продали — не прошло и полугода. Пока наконец… — Он посмотрел прямо в лицо Мэтью. — Вам когда-нибудь приходилось видеть ошибку природы?

— Ошибку?

— Человека, — поправился Странник, — который является ошибкой природы. Уродца. Карлика, или птицелапого, или женщину с тремя руками. Мальчика, потеющего кровью. Приходилось когда-нибудь таких видеть?

— Нет, — ответил Мэтью, но он хорошо понимал, что чувствует мальчик, потеющий кровью.

— Я стал Индейцем-Демоном, — сказал Странник тихим, как будто доносящимся издалека голосом. — Люцифером Нового Света. Так гласила табличка на моей клетке. Это подтверждали красная краска, покрывавшая мое лицо, и рога на моей голове. А мистер Оксли, владелец балагана, — бедный старый пьянчуга мистер Оксли — велел мне непременно греметь прутьями моей клетки, бросаться на них, орать и рычать, как исчадие ада. Во время некоторых представлений я должен был глодать кусок курицы. А когда публика расходилась, я вылезал из клетки, снимал рога, и все мы — все ошибки природы — принимались собирать пожитки, чтобы отправиться в очередной городок. Мистер Оксли стоял с серебряными часами — очень похожими на эти — и всех поторапливал, потому что на завтрашнем представлении в Гилфорде мы должны были заработать целое состояние — или на следующем представлении в Уинчестере, или еще через день в Солсбери. «Пошевеливайтесь! — говорил он. — Давайте поскорее!» Он требовал от нас поспешать, нам нужно было ехать ночью по проселочным дорогам, ведь время не ждет, время — деньги, и для англичанина время никогда не останавливается.

Странник повертел часы в руках.

— Мистер Оксли, — сказал он, — до того доторопился, что помер. Он и так уже был измотан донельзя. А доконал его джин. Наша труппа поделила между собой деньги, что у нас были, и балагану пришел конец. Я надел свой английский костюм, отправился в Портсмут и купил билет на корабль. Приплыл домой. Вернулся к своему народу. Но с собой я привез мое безумие и демонов, и они никогда не оставят меня в покое.

— Я так до сих пор и не понял, что за демоны.

Странник на несколько секунд закрыл глаза, потом снова открыл.

— С того самого мгновения, когда я впервые увидел город Лондон, — сказал он, — ко мне пришли демоны. Они стали днем и ночью шептать мне что-нибудь на ухо. Во сне они являются мне в образе англичан в одежде с высокими воротничками, в кулаках у них зажаты золотые монеты и драгоценности. Они глядят глазами, похожими на огненные ямы, и говорят: «Смотри, что всех ждет». Все эти здания, дороги, экипажи, народ. Сто тысяч труб, изрыгающих черный дым. Весь этот шум, будто бьют в огромные барабаны — и непонятно, где они и что они такое. Все это столпотворение, реки обезумевших людей, постоянно несущихся куда-то. Демоны шептали: вот оно, будущее. Так будет везде. Не только в английских Нью-Йорке и Филадельфии, и во всех городах, которые повсюду строят англичане. Но для народа сенека, для могавков, для всех наших племен не останется места среди всех этих строений, дорог и этого грохота. О, мы, конечно, будем драться за свое место, но не победим. Вот что говорят мне мои демоны, вот что они мне показали, и чтобы свести меня с ума, они позаботились о том, чтобы никто больше из моего племени в это не поверил, так как поверить в это невозможно. Мир станет чужим. Мой народ больше не будет его частью. Все, что мы создали, все, что важно для нас, исчезнет под зданиями и дорогами, а все, что мы слышим, заглушит шум.

Он посмотрел на Мэтью и кивнул.

— Не думайте, что вам удастся избежать этого. В один прекрасный день вы увидите свой мир и не узнаете его, и он покажется вам чужим, даже чудовищным. И вы со своими англичанами будете тосковать по тому, что потеряно, и никогда не сможете обрести это снова — такова дьявольская проделка. Указывать путь вперед и не пускать обратно.

— Полагаю, это называется прогрессом, — осмелился сказать Мэтью.

— Есть прогресс, — кивнул Странник, — и есть погоня за иллюзией. Для первого нужны мудрость и предусмотрительность, на второе способен любой пьяный глупец. Я знаю, чем закончится эта история. — Он снова поглядел на часы. — Когда я смотрю на них, то всякий раз вспоминаю мистера Оксли. Вижу, как мчится в ночи его фургон, полный ошибок природы, навстречу богатству, которого никогда не будет. И я думаю, что самое важное для человека — и, быть может, самое трудное — это смириться с течением времени. Или с остановкой его собственного времени. — Он положил часы обратно в сумку и подобрал свою накидку, лук, колчан и пояс с ножом. — Дождь перестал. Пойду поищу другое место.

— Вы можете остаться здесь.

— Нет, не могу. Да я недалеко устроюсь. До рассвета еще часа четыре-пять, можно успеть выспаться. Отдыхайте, пока есть возможность.

— Хорошо. Спасибо, — только и нашелся что сказать Мэтью.

Своей индейской походкой Странник ушел в темноту за пределами отбрасываемого костром света — в темноту, которая индейцам, видимо, хорошо знакома. Наконец Мэтью лег и попробовал снова расслабиться, особо не надеясь, что ему это удастся. Но усталость взяла свое, и он начал понемногу погружаться в сон. Перед тем как совсем заснуть, он услышал где-то далеко в лесу голос ночной птицы, пробудивший в нем одно воспоминание, но оно, не задержавшись, упорхнуло на бесшумных крыльях.

— Значит, — сказал его преподобие, — год у вас выдался удачный?

— Да, сэр. Очень удачный, — ответил Питер Линдсей. — Кукурузы уродило как никогда, яблок — бери не хочу, и тыквы вон еще на плетях. Вы их, наверное, видели там, в поле.

— Видел. Счастливый вы человек, Питер. У вас такая ферма, такая чудесная семья. Недавно я разговаривал с одним человеком о жадности. Ну, знаете, как корыстолюбие может завести человека в долину суда. Хорошо, что вы не корыстолюбивы, Питер, что вы довольны своей жизнью.

— Доволен, сэр, благодарю вас.

— Конечно, нам нужны прекрасные дары фермы, не правда ли? Так же, как нужны…

Он замолчал, постукивая по подбородку указательным пальцем с длинным, зазубренным ногтем.

— Прекрасные дары Небес? — подсказала Фейт[8], жена Питера, готовившая обед у очага на другом конце комнаты.

Ее кухня тоже была прекрасным даром: чистая, прибранная, с соломенно-желтыми стенами из сосны, с чашками и тарелками, аккуратно расставленными на полках. В самом сводчатом очаге размещались сковородки — обыкновенные и с длинной ручкой, на ножках; подставки, чугунные горшки, котел для выпекания, крючки для котелков и другая утварь, нужная, чтобы вести домашнее хозяйство и кормить семью.

— Именно так, — согласился его преподобие.

Младшая дочь Робин, помогавшая до этого матери, подошла к священнику, сидевшему во главе стола с чашкой сидра, и показала ему то, за чем сходила в другую комнату. Ей было восемь лет, у нее были светлые волосы, и она очень гордилась своей подушечкой, на которой как раз и была вышита малиновка[9], усевшаяся на ветку дерева.

— Я ее сама сделала, — сказала девочка.

— Правда? Как здорово! Значит, ты говоришь, что мама совсем тебе не помогала, да?

— Ну… — Робин улыбнулась. Глаза у нее были теплого ярко-голубого цвета, как у матери. — Она вначале мне помогала и потом доделать помогла.

— Ага! Но я уверен, что между началом и доделыванием было много работы. — Он вернул подушку девочке. — Так, а это у нас что? — Подоспел средний ребенок, тринадцатилетний белокурый мальчик по имени Аарон, он тоже хотел похвастаться своей любимой вещицей. — Прекрасная коллекция, — сказал священник, взяв у него белую глиняную баночку и любуясь яркими разноцветными стеклянными шариками, собранными в ней.

— Сколько их у тебя?

— Двадцать два, сэр.

— А что ты с ними делаешь? Играешь?

— Да, сэр. Ну и смотрю просто на них.

— Наверное, любому мальчику хотелось бы, чтоб у него такие были.

— Да, сэр, конечно, любому мальчику хотелось бы.

— Аарон! — обратилась к сыну Фейт Линдсей. — Хватит уже надоедать преподобному Бертону.

— Он мне не надоедает. Вовсе нет. Держи, Аарон.

Он вернул мальчику банку с шариками, чуть приподнял бородатую голову и устремил взгляд на старшую дочь, стоявшую у очага и помогавшую матери готовить кукурузный хлеб, фасоль, печеные яблоки и кусок окорока для этого особого случая.

Ей было шестнадцать лет, у нее были очень светлые волосы, как у матери и сестры, такое же прелестное скуластое лицо овальной формы и блестящие темно-карие глаза, как у отца. Замерев с ложкой, взятой, чтобы накладывать бобы в миску, она в упор смотрела на преподобного Джона Бертона.

— Ларк, а ты хотела бы мне что-нибудь показать? — спросил священник.

— Нет, сэр, — твердо ответила девушка. — Но я хотела бы вас кое о чем спросить.

Ее отец, сидевший напротив его преподобия, — поджарый мужчина лет под сорок, в голубой рубашке и бриджах песочного цвета, с лицом, изборожденным морщинами и усыпанным веснушками от постоянной работы на солнце, лысый, если не считать коротко подстриженных рыжевато-каштановых волос по бокам и одиноко торчавшего спереди пучка волос, — бросил на нее быстрый взгляд из-под вскинутых густых бровей.

— Конечно спрашивай, — ласковым голосом сказал преподобный.

— Почему у вас такие ногти?

— Ларк!

Питер нахмурился, морщины на его лице стали глубокими, как овраги. А Фейт строго посмотрела на дочь и покачала головой.

— Ничего страшного. Так ведь и есть. — Преподобный Бертон поднял руки и вытянул пальцы. — Не очень красивые, правда? Жаль, что среди индейцев я не мог ухаживать за ногтями, как подобает джентльмену. К сожалению, во время моих странствий среди племен я не мог еженедельно пользоваться ножницами. Думаю, у вас-то они есть? Я могу позже воспользоваться ими?

— Да, есть, — сказал Питер. — Ларк, что это на тебя нашло?

«Я не верю этому человеку», — чуть было не сказала она. Одной такой мысли о его преподобии, слуге Божьем, было достаточно, чтобы ее щеки залила краска, а взгляд устремился в пол. Она принялась накладывать ложкой бобы в миску, а плечи ее чуть склонились вперед под тяжестью раздумий.

«Он как-то очень долго смотрит на меня».

— Хочу есть, — сказал его преподобие, не обращаясь ни к кому в особенности. — Просто зверски проголодался.

— Еще минута, и все будет готово, — заверила его Фейт. — Робин, положишь кукурузный хлеб на блюдо?

— Хорошо, мама.

— Аарон, достань красивые салфетки.

— Хорошо, мэм.

Мальчик поставил баночку с драгоценными шариками на стол и пошел к буфету.

Ларк Линдсей быстро взглянула на преподобного Бертона и снова отвернулась. Он все смотрел на нее блекло-голубыми, цвета воды, глазами. Цвета Христовой воды, сказали бы ее родители. Но ей представлялась скорее вода замерзшая, как пруд в середине зимы, когда из него невозможно пить. Она закончила выкладывать бобы, поставила миску на стол перед отцом, а потом мать попросила ее подлить преподобному сидра из кувшина, чем она и занялась.

Он пришел к ним около часа назад. Ларк с отцом и братом наполняли в саду за амбаром очередные корзины от щедрот Божьих, когда Аарон сказал:

— Папа! Там кто-то на дороге. Сюда идет.

Гости к ним забредали нечасто. Ближайший священник жил по другую сторону от деревни Колдерз-Кроссинг, до которой нужно было еще проехать почти восемь миль по дороге на юг. Они были счастливы, что кто-то их посетил, и Ларк знала, что для отца это будет знаком благой милости Божьей, о которой он так часто говорил. Пусть работа на земле трудна, пусть жизнь — это тяжелое испытание, говорил Питер Линдсей, но все, что вам нужно сделать, дабы прикоснуться в этой стране к Богу, — протянуть руку вверх. Ларк всегда думала, что это такой окольный способ сказать: «Если усердно работать, то Бог тебя вознаградит». Но иногда это оказывалось не совсем так: она помнила, как в некоторые годы, когда все трудились до седьмого пота, урожай оказывался скудным, и, протянув руку вверх, можно было лишь достать с ветки сморщенное яблоко.

Она заново наполнила чашку его преподобия сидром. Он чуть подвинул ногу. Рядом с ним, на полу, лежал его дорожный мешок. Там моя Библия, сказал он. Моя Библия всегда должна быть у меня под рукой, чтобы тут же выхватить ее, если увижу, что ко мне приближается грешник.

Питер и Фейт Линдсей рассмеялись на это — сдержанно, ведь некоторые священники не одобряют смех, а Робин и Аарон улыбнулись смеху своих родителей, но Ларк смотрела на лицо преподобного Бертона и гадала, отчего оно так исцарапано — как будто священнику пришлось ломиться сквозь колючие кусты.

— Мама! Мама! — Робин тянула мать за фартук — красивый, голубой, с желтой каемкой, надетый вместо старого, обгоревшего, который она обычно носила. — Так пойдет?

Девочка показала, что кукурузный хлеб чуть раскрошился, когда она перекладывала его со сковороды на блюдо, но Фейт сказала:

— Все замечательно, дорогая.

Придя в дом, его преподобие расположился на кухне и рассказал им историю своей жизни: как он, сын викария, рос в Манчестере и как в зрелые годы пересек Атлантику, поклявшись отцу принести спасение индейцам. Он провел среди дикарей много месяцев, напитал светом Господним сердца многих язычников, но как же он скучает по Манчестеру! Англия зовет его домой, сказал он. Чтобы найти там новое место служения, новую паству.

— Мы рады видеть вас здесь после того, как вы проделали такой долгий и длинный путь, — сказал Питер, когда Аарон принес красивые салфетки.

— Он и вправду был долгий и длинный. И я так рад, что нашел место, где можно отдохнуть. Боюсь, на ногах у меня волдыри: эти сапоги мне маловаты. У вас, я вижу, очень хорошие сапоги. Удобные, наверное.

— Да, сэр, они удобные. Кажется, успели хорошо разноситься.

— Гм, — сказал его преподобие и отпил из чашки.

Кухню наполнял дымный запах поджаристого окорока: Фейт всегда чуть обугливала кожу, прежде чем снять окорок с огня. Поставив чашку на стол, Бертон держал ее между ладонями. Ларк не смогла удержаться и снова украдкой бросила взгляд на его длинные зазубренные ногти. Да, он вымыл руки и лицо водой из кухонного ведра и почистил щеткой ногти, но пахло от него так, как будто он очень давно не принимал ванну. Конечно, если человек Божий месяцами проповедовал в глуши слово Христово индейцам, едва ли у него была возможность пользоваться мылом. Какие гадкие мысли приходят мне в голову, подумала она. Грех омрачать ими такой ясный, солнечный день, начавшийся так хорошо.

Но она ничего не могла с собой поделать и решила, что позже, когда преподобный Бертон уйдет, ей нужно будет исповедоваться в грехе высокомерия, или гордыни, или подозрительности, или в чем там еще. И дело не только в том, что зазубренные ногти преподобного напоминали когти, — еще и эта странная разноцветная борода: тут темно-коричневая, там рыжая, каштановая, серебристая, с угольно-черной полоской на подбородке. Да поможет ей Господь очистить душу от греховных мыслей, думала Ларк, но такую бороду мог бы отрастить Сатана, самодовольный Дьявол, которому лишь бы покрасоваться.

Фейт и Робин принялись расставлять тарелки на столе.

— Скажите мне, Питер… — произнес его преподобие. — По пути я видел несколько домов, в которых, кажется, никто больше не живет. Что, у вас тут совсем нет соседей?

— У моего брата была ферма в той стороне. Когда его жена умерла в девяносто девятом, царствие ей небесное, он с детьми перебрался в Филадельфию. Некоторые дома у дороги совсем старые: когда мы сюда приехали, они уже пустовали. Знаете, города строятся, потом рушатся, рушатся и снова строятся. Но земля тут хорошая, этого не отнимешь. И я надеюсь, что если Господь не оставит нас своей благой милостью, то скоро мы будем не одни в этой долине. Но самое близкое, где тут людей встретить можно, — это в деревне Колдерз-Кроссинг, сэр. Миль восемь дотуда будет. Дорога по холмам, правда, идет, но идти не так уж трудно.

— И где-то эта дорога, наверное, выходит на тракт?

— Да, сэр. В нескольких милях от Колдерз-Кроссинг.

— А до Филадельфии, наверное, миль двадцать?

— Двадцать пять примерно. Аарон, принеси еще один стул. Фейт, ты и Робин садитесь с этой стороны, а ты, Аарон, можешь сесть рядом с Ларк.

— Я иду в Филадельфию. А оттуда морем отправлюсь в Англию, — сообщил его преподобие; Фейт поставила блюдо с окороком посередине стола, а рядом положила нож с роговой рукоятью — острый, чтобы разрезать поджаристую корочку. — И еще вопрос, если не возражаете. У вас там конюшня. Не найдется ли у вас лошади, на которой я мог бы доехать до Колдерз-Кроссинг? Как я уже сказал, эти сапоги…

— О, ваше преподобие! У нас есть фургон! — сказала Фейт, ставя миску с печеными яблоками и садясь рядом с Робин. — Для нас будет высокая честь, если вы позволите нам запрячь лошадей и самим вас отвезти.

— Как мило, — ответил Бертон. — Вот уж воистину ответ на молитву усталого человека.

Вся еда была уже на столе. Аарон принес стул и сел слева от Ларк, которая заняла место рядом с отцом и рассматривала черную треуголку преподобного Бертона, висевшую на стенном крючке позади него, и длинный черный плащ на другом крючке. Он пришел в этом плаще, наброшенном на плечи, как накидка, — похоже, он был ему мал. Его грязная серовато-коричневая одежда выглядела так, будто он носил ее день и ночь Бог знает с каких пор. Что ж, провести столько месяцев в глуши, среди языческих племен…

— Ваше преподобие… — Фейт посмотрела на священника блестящими голубыми глазами. Солнечный свет, лившийся сквозь оконные стекла, сверкал в ее волосах. — Вы не прочтете молитву?

— Конечно прочту. Давайте закроем глаза и склоним головы. И позвольте, я достану то, что мне нужно, сейчас, минуточку.

Ларк услышала, как его преподобие открывает дорожный мешок. Достает свою Библию, подумала она. Неужели он почувствовал, что где-то рядом грешник?

Она услышала щелчок, открыла глаза, подняла голову и увидела, что преподобный Бертон нажимает спусковой крючок кремневого пистолета, нацеленного в череп ее отца.

Брызнули искры, вырвался белый дым, от оглушительного треска задребезжали стекла в окне, сквозь которое вовсю жарило солнце, и в тот миг, когда Питер Линдсей тоже поднял голову, возможно услышав некий внутренний сигнал бедствия — куда более настоятельный, чем ожидание молитвы священника, — во лбу отца семейства почти прямо между глаз образовалась маленькая черная дырка.

Ларк услышала собственный крик. Это был звук, скорее похожий на мычание теленка.

Ее отец опрокинулся вместе со стулом назад, из его затылка на сосновую стену брызнуло что-то темное. Вскинулась рука со скрюченными пальцами.

Преподобный Бертон положил дымящийся пистолет на стол и взял нож с роговой рукояткой.

Он встал, и за его спиной со стуком упал стул. Он ухватил за волосы на затылке Аарона, потрясенно глядевшего снизу вверх. Рот у Аарона был открыт, а глаза потухли и затуманились, как у маленького зверька, знающего, что на него напал хищник. Преподобный Бертон вонзил лезвие во впадинку на горле мальчика по самую рукоять. Затем отпустил рукоятку, и Аарон, булькая, сполз со стула, как некое бескостное существо.

Взгляд его преподобия скользнул через стол. Недобрые глаза, похожие на озерца замерзшей воды, остановились на Фейт Линдсей, издавшей такой звук, будто ей ткнули кулаком в живот. Ее покрасневшие глаза глядели на него из темных впадин. За несколько секунд она постарела на двадцать лет. Она попыталась встать, ударилась о стол, опрокинула баночку со стеклянными шариками сына, и они раскатились среди тарелок, чашек и мисок. Тут ноги у нее подкосились, как у сломанной куклы, она отшатнулась к стене и, жалобно постанывая, съехала на пол.

— Мама! — закричала Робин.

Лицо ее побелело как полотно. Она тоже попыталась встать и уже была на ногах, когда преподобный Бертон взял ее за голову.

Ларк так и не поняла, чего он хотел — резким движением сломать девочке шею или просто швырнуть ее на пол. В голове у Ларк что-то со страшной силой давило и билось, а глаза готовы были выскочить из орбит. Комната, воздух, весь мир расплылись алым туманом. Она издала прерывистый гортанный звук: «Не-не-нет», и, парализованная страхом, смотрела, как преподобный Бертон, бросив Робин в сторону очага, подходит к ней и берет с одной из подставок в очаге железную сковороду.

Робин стояла на коленях и тихо всхлипывала, когда он ударил ее по голове. Она упала, ударившись подбородком об пол, и ее плач смолк. Волосы упали ей на лицо. Каким-то чудом она снова начала приподниматься. Его преподобие уставился на нее с неподдельным изумлением, слегка вскинув брови и приоткрыв рот, словно на его глазах происходило воскресение. Он во второй раз ударил ее сковородкой, и раздался странный, сложный звук, как будто одновременно звонил басовитый церковный колокол и раскалывался надвое глиняный кувшин. Робин упала в очаг, лицом зарывшись в белую золу. Преподобный Бертон выпустил сковороду из рук. Ларк почти потеряла рассудок, мысли ее метались от ужаса в разные стороны. Она увидела, как горячие угли коснулись волос младшей сестры, запалили их, обратили ее кудри в порошок и дым.

Наступила страшная тишина. Она длилась, пока легкие Фейт Линдсей резко не втянули воздух, и тогда она широко открыла рот и закричала. Из глаз у нее хлынули слезы, красные от крови.

Преподобный Бертон стоял и смотрел на мертвую девочку. Он сделал глубокий вдох и качнул головой из стороны в сторону, как будто хотел очистить ум и яснее видеть. А может, подумала Ларк, он растянул мышцы в шее, когда убивал Робин. Она пыталась заговорить, закричать, завизжать, взорваться проклятиями, но обнаружила, что голос у нее пропал и из горла вырывается лишь яростный клокочущий хрип.

— Замолчи, — сказал он Фейт. Она не замолчала, и тогда он громко приказал: — Заткнись!

Но она не затихала — может быть, просто не могла. Преподобный Бертон вернулся к столу, взял горсть кукурузного хлеба и стал запихивать ей в рот, пока она не подавилась и не стала задыхаться. Ее ярко-голубые глаза, расширившиеся так, что казалось, вот-вот лопнут, пристально смотрели на него не мигая, а грудь медленно поднималась и опускалась.

— Так-то лучше, — сказал он.

Его голова повернулась. Взгляд его нашел Ларк, которая вновь обрела голос, но теперь это был судорожный стон. Обеими руками она вцепилась в стул, как будто его дубовые ножки были стенами мощной крепости.

Преподобный потер лоб пяткой правой ладони.

— Не думай обо мне плохо, — сказал он, подошел к телу Аарона и, наступив сапогом ему на грудь, вытащил нож.

Он вытер его одной из красивых салфеток. Затем придвинул стул, сел на свое место во главе стола, отрезал себе кусок окорока, положил ложкой на тарелку печеное яблоко и порцию бобов и принялся есть.

Фейт молчала и продолжала смотреть — теперь просто на дальнюю стену. Ларк по-прежнему держалась за стул, костяшки ее пальцев побелели. Она не двигалась. Ей в голову пришла безумная мысль, что если она не будет шевелиться, то он не увидит ее и вскоре вообще забудет о ее присутствии.

Он дожевал кусочек окорока и облизал пальцы.

— Вас когда-нибудь донимала муха? — спросил он, разрезая печеное яблоко.

Услышав его голос, Ларк подпрыгнула. Вот, не смогла остаться невидимкой, подумала она, какая же я глупая и слабая. Не сдержавшись, она беззвучно заплакала.

— Большая такая зеленая муха, из тех, что жужжат и жужжат над головой, пока тебе не станет совсем невыносимо и ты уже не можешь допустить, чтобы она прожила еще хоть минуту. Еще хоть секунду, — поправился он, отправив в рот очередной кусочек. — И ты думаешь: «Сейчас убью эту муху». Да, убью. А если это не получится сразу, я оторву ей крылья, а потом уж ее раздавлю: не люблю, когда надо мной издеваются. Потом ты наблюдаешь за мухой. Она может летать медленно, или быстро, или очень быстро, но вскоре ты определяешь ее траекторию, характер. У всего живого есть свой характер. Ты видишь, как она летает, и на один шаг — на один быстрый круг ее полета — опережаешь ее, и вот, готово. — Для пущей убедительности он стукнул ложкой по столу. — Муха убита. С людьми все обстоит почти так же.

Он потянулся за кукурузным хлебом, помолчал, прислушиваясь к плачу Ларк, и продолжил свой одинокий пир.

— Ненавижу мух. Скоро они сюда налетят. И ничем их не остановишь.

— Вы не… — Ларк вроде бы не собиралась говорить, но вдруг заговорила. Слова едва выталкивались, у нее перехватило горло. — Вы не… Вы не…

— Да, я не настоящий священник, — признался он, едва заметно пожав плечами. — Но если бы я пришел к вам и заявил с порога: «Доброе утро, я убийца», чего бы я тогда достиг?

— Зачем вы… — Сможет ли она теперь когда-нибудь хоть одну фразу произнести целиком? Внутри ее все кричало, но она едва смогла прошептать: — Зачем вы это сделали?

— Захотел — и сделал. Ларк. Красивое имя. Когда я был маленьким, на дереве рядом с нашим домом было гнездо жаворонков[10].

— Вы их… Вы их убили?

— Да нет же. Они будили меня по утрам, когда нужно было идти на работу.

Задавать следующий вопрос было очень страшно, но она должна была сделать это.

— Вы нас сейчас убьете?

Прежде чем снова заговорить, он доел яблоко.

— Ларк, позволь, я объясню тебе, что такое сила. Большинство людей скажут, что сила — это способность поступать так, как тебе хочется. Но я говорю, что сила — это способность поступать так, как тебе хочется, и чтобы тебя никто не мог остановить. Ой! — Он повернулся к Фейт, которую вырвало завтраком, и кукурузный хлеб вывалился у нее изо рта. — Кажется, она начинает приходить в себя.

Фейт пыталась подняться. Лицо у нее было бледное — ни кровинки, форма его как будто изменилась, рот перекосило, а глаза ввалились, как будто их злодейски вдавили большими пальцами в череп. На щеках ее блестели дорожки от слез. Губы ее шевелились, но она не издавала ни звука.

А потом своими полными муки глазами она, должно быть, снова увидела тела детей, и все, что произошло, видимо, опять взвихрилось у нее в голове, как дым от пистолета, все еще висевший под потолком. Фейт снова сползла на пол и заплакала, как ребенок, которому разбили сердце.

Человек, который не был священником, продолжал свою трапезу. Он отрезал себе еще один кусок окорока и вонзил в него зубы.

— Мы же ничего… Мы же ничего… — Ларк испугалась, как бы ее тоже не вырвало: ее ноздрей коснулся запах крови и паленых волос. — Мы же вам ничего не сделали.

— И что с того? — спросил он, поднеся ко рту ложку с бобами.

Не получив ответа, он съел их и зачерпнул еще.

Ларк вытерла глаза. Ее трясло, слезы все текли у нее по щекам. Ей было страшно даже попытаться встать, она была уверена: он сразу бросится на нее с ножом или еще с чем-нибудь. Всхлипывания матери напомнили ей, как прошлым летом плакала Робин, когда умер от глистов их пятнистый щенок по кличке Крапчатый.

Ларк почувствовала, что у нее кривятся губы. Ярость овладела ее сердцем и придала храбрости ее душе. Она знала: после того, что она скажет, ей конец. Но она все равно произнесла это:

— Бог вас накажет.

Он доел кусок окорока, допил сидр, положил локти на стол и сцепил свои руки убийцы.

— Серьезно? Что ж, интересно было бы на это посмотреть. Я хочу, чтобы ты послушала. Слушай, вот твоя мать плачет. А что еще ты слышишь? Что? Давай, слушай, слушай внимательнее. Ну, что ты слышишь? — (Ларк молчала.) — Ничего, кроме моего голоса, — сказал он. — Никого, кроме меня. — Он воздел руки к потолку, где вился дым. — Где же гром и молния? Где ангел с огненным мечом? Давайте, я жду. — Он помолчал, фальшиво улыбаясь, потом опустил руки. — Нет, Ларк. Сегодня этого не случится. — Он осмотрел ногти на правой руке и почесал ими подбородок. — А сейчас ты встанешь и разденешься.

Ларк не пошевелилась. Его слова вновь и вновь звучали где-то внутри ее головы.

Он взял нож. На его лице и на стенах от лезвия отразилась полоска света.

— Тогда позволь спросить тебя: без какого уха сможет обойтись твоя мать? — Девушка не разжала губ и не издала ни звука. Тогда он продолжил: — В общем-то, она может обойтись без обоих. Все, что нужно, — это отверстие. А вот пальцы — это совсем другое дело.

Он ждал. Она, потупив взор, тоже ждала.

— Сейчас продемонстрирую, — сказал он и, сжимая в руке нож, встал.

Ларк сказала:

— Постойте. Пожалуйста.

Но она знала, что его не остановить. Человека, который только что зверски убил троих, не остановишь. Тогда она, с трудом удерживая равновесие, поднялась на ноги и начала снимать одежду, пытаясь найти в своем сознании место, где можно было бы спрятаться. Маленькое местечко, куда можно было бы как-нибудь втиснуться.

— Покажи мне, где ты спишь.

Он стоял уже рядом с ней, нож поблескивал в его руке. Он провел ободранным ногтем по ее веснушчатым плечам, вниз по шее, между грудей.

В комнате, где Ларк жила вместе с сестрой, он лежал на ней и совершал свои движения, а она смотрела в потолок. Никаких звуков он не издавал, не пытался ее поцеловать. Все в нем было грубым: его руки, плоть, та часть его тела, что вторгалась внутрь ее. Нож лежал на круглом столике рядом с кроватью. Она знала, что, если потянется за ножом, этот человек убьет ее, и, наверное, он такой мастер по части убийства, что, если она хотя бы подумает о том, чтобы дотянуться до ножа, он убьет ее, поэтому она оставалась в безопасном месте в своем сознании, в далекой памяти о том, как мать держит ее за руку и при свете свечи произносит ежевечерние слова на сон грядущий.

Ты веришь в Бога?

Да, мамочка.

Ты веришь, что нам не нужно бояться темноты, потому что Он освещает наш путь?

Да, мамочка.

Ты веришь в Небеса обетованные?

Да, мамочка.

И я верю. А теперь спи.

Убийца лежал неподвижно. Он закончил свое дело молча, резким толчком войдя в нее еще глубже и почти сломав ее болью, хоть она и дала себе обещание не сломаться. Слезы текли по ее щекам, она закусила нижнюю губу, но жалобной песни он от нее не дождался.

— Мамочка?

Это был голос девочки. Но не Робин.

Рука убийцы метнулась к ножу. Он слез с Ларк. Она подняла голову, мышцы на ее шее сильно напряглись. В дверях стояла мать.

Фейт держала руки внизу живота, лицо ее наполовину скрывала тень, а другая половина блестела от пота.

— Мама? — сказала она детским, наводящим ужас голосом. — Я хочу полить маргаритки.

Так всегда говорила Робин. И Ларк знала, что ее мама так говорила бабушке, когда сама была маленькой.

— Быстрее, мамочка, — умоляющим голосом сказала девочка, стоявшая на пороге комнаты.

Их гость засмеялся. Смех его напоминал не то медленный стук молотка, которым прибивают крышку гроба, не то глухой кашель щенка, задыхающегося от глистов. Она чуть было не повернулась, чтобы ударить его. Но сдержалась. Она позволила гневу уйти и решила, что постарается остаться в живых сама и сохранять жизнь матери так долго, как только будет возможно.

— Первый раз такое вижу, — сказал тот, кто не был священником. — Ради бога, посади ее на горшок.

Фейт позволила отвести себя. Позволила давать себе указания, посадить себя и подтереть. Ларк поняла, что мутно-голубые, ввалившиеся глаза матери видят теперь только то, что она хочет видеть, и если это сцены почти тридцатилетней давности из ее жизни на английской ферме — пусть так и будет. Фейт не обращала внимания на их гостя даже после того, как Ларк снова оделась и тот велел ей нагреть в котелке воды и принести ножницы, поскольку желал побриться. И даже после того, как он в последний раз провел бритвой по щеке и дьявольская борода исчезла, а потом надел чулки отца, его коричневые бриджи, серую рубашку и бежевый камзол с залатанными локтями. Когда с трупа были сняты сапоги и надеты на ноги гостя, Фейт спросила у Ларк, не собираются ли они сегодня в город навестить некую миссис Джейнпенни.

— Мамочка, не забудь про кружева! — сказала Фейт, проходя через кухню и лавируя между лужами крови и трупами, словно ребенок, пробирающийся сквозь загаженный сад.

Гость уже успел надеть свою треуголку и перебросить через плечо дорожный мешок с пистолетом. Он отгонял мух, налетевших, как он и предсказывал.

— Сейчас мы идем в конюшню, и ты поможешь мне запрячь лошадей.

Яркое послеполуденное солнце пронизывало прохладный воздух теплыми лучами. В небе видны были редкие перьевые облачка. В конюшне Ларк принялась снимать упряжь с крюков рядом с фургоном, а Фейт, не заходя внутрь, села на землю и стала играть с какими-то палочками. Убийца вывел одну лошадь из стойла и уже надевал на нее сбрую, когда Фейт воскликнула:

— Мамочка! Кто-то идет!

Гость тут же сказал:

— Сюда ее. Быстро.

— Мама! — позвала Ларк, но та лишь бессмысленно глядела на нее. — Фейт, — поправилась она и почувствовала во рту вкус пепла. — Иди сюда! Быстрее!

Мать, как послушное дитя, встала и вошла в конюшню.

Убийца бросился к отверстию от сучка в стене, выходящему на дорогу, и посмотрел в него. Затем проворно достал из своего дорожного мешка подзорную трубу, развернул ее на полную длину и приложил к отверстию. Ларк сделала вывод, что тот, кто к ним приближается, еще далеко. Повисла тишина. Фейт стояла рядом с Ларк, крепко держа ее за руку и вяло вороша ногой солому.

Гость фыркнул.

— Надо же, выбрался, — сказал он. — Еще и проводника-индейца себе нашел.

Он опустил подзорную трубу, сложил ее и спрятал обратно в мешок. Он стоял, потирая голый подбородок, а взгляд его холодных глаз метался между женщиной, девушкой и фургоном. Затем он направился к топору, прислоненному к стене, и, когда он поднял его, у Ларк перехватило дыхание.

Он отрубил от одного из колес фургона две спицы. Затем быстрыми и сильными ударами начал крушить колесо, пока дерево не раскололось и не сломалось и фургон не осел. Он отбросил топор в сторону, снова полез в дорожный мешок, достал какие-то две вещицы и протянул их Ларк.

— Вот, — сказал он. — Бери же!

В его голосе прозвучало нетерпение. Ларк взяла золотые монеты. Увидев деньги у нее в руке, Фейт, желая подержать их, издала какой-то детский воркующий звук.

— Этого молодого человека зовут Мэтью Корбетт, — сказал убийца, и Ларк заметила, что на его выбритой верхней губе выступили бисеринки пота. — Отдай монеты ему. Скажи ему, что мы квиты — я так считаю. Скажи ему, чтобы шел домой. — Он прошагал вглубь конюшни, выбил из стены несколько досок, чтобы можно было, согнувшись, вылезти в сад. — Но если он хочет найти свою смерть, — сказал он, приготовив себе путь отхода, — скажи ему, что я буду рад помочь и в этом.

Он взял треуголку и опустился на колени.

— Вы нас… не убьете? — спросила Ларк.

Ее мать катала золотые монеты между ладонями.

Убийца помолчал. В скользнувшей на его губах улыбке было поровну презрения и насмешки, но не было и намека на жалость.

— Дорогая Ларк, — сказал он, — я вас уже убил.

С этими словами он просунул голову и плечи в проем и исчез.

Когда Ларк рассказала свою историю, Мэтью во второй раз прошел в залитую кровью кухню — не для того, чтобы еще раз испытать на прочность свой желудок, но чтобы удостовериться: это кошмарное, невероятное зрелище ему не пригрезилось.

Место, где произошла кровавая бойня, нисколько не изменилось. Он снова поднес руку ко рту, но сделал это машинально: его не вывернуло еще ни завтраком из корней рогоза, ни полуденной трапезой из сушеного мяса и горсти ягод, а значит, либо он уже немного закалился, либо еда была слишком драгоценной, чтобы ее из себя исторгнуть. Скорее второе, подумал он: ему не хотелось бы когда-нибудь так закалиться, чтобы смотреть на подобные зрелища без тошноты.

Он походил по кухне, стараясь не испачкаться кровью — а также мозгами Питера Линдсея, вылетевшими из его затылка. В солнечных лучах, лившихся сквозь окно, отблескивала запекшаяся кровь, повсюду с жужжанием сновали трудолюбивые мухи, а Мэтью осматривал место происшествия.

На трупе мужчины не было обуви. Прежние сапоги Морга, снятые, конечно же, с преподобного Бертона, валялись на полу. Неужели нельзя было просто попросить дать ему чертову пару сапог, никак не мог понять Мэтью. Или, по крайней мере, взять их, не лишая человека жизни? Будь проклят этот тип! Спокойно, спокойно, сказал он себе. Что толку выходить из себя? Его слегка трясло. Нужно взять себя в руки. Морг не был бы Моргом, если бы просил то, что ему нужно. Нет, его метод — брать и убивать, и каким бы бессмысленным это ни казалось Мэтью, убийца явно видел в этом некий смысл. А может быть, и нет. Наверное, Морг принадлежит к особой породе человеческих существ, презирающих самый воздух, которым дышат другие, ненавидящих не только людей, но даже их тени. Но убивать детей…

Мэтью взял со стола зеленый шарик. Нет, не совсем зеленый. С голубым завитком. Красивая вещь, полированная, гладкая. Положить, что ли, два-три шарика в карман? Можно будет покрутить их между пальцами и напомнить себе, что, несмотря на всю мерзость злодеяния, которое здесь произошло, в мире все же остается красота. Но ему не хотелось красть у мертвых, да и шарики — это ведь для мальчишек. А он теперь уже далеко не мальчишка. Старею с каждой минутой, подумал он.

Он положил шарик на стол и окинул взглядом все это обилие еды. Грейтхаус, наверное, смог бы забыть о трупах и полакомиться остатками трапезы, но Мэтью предпочел бы неделю питаться корнями рогоза и сушеным мясом, чем прикоснуться к этим опоганенным яствам. А может быть, он просто не успел еще как следует проголодаться.

Его внимание привлек горшок с мыльной водой на столе. В нем плавали волосы разных цветов. Морг побрился — еще один шаг к тому, чтобы выставить себя графом, герцогом или маркизом, чтобы легче было перерезать горло какой-нибудь богатой вдове и закопать ее в могиле для нищих.

Будь он проклят.

Вошел Странник Двух Миров. Он тоже успел побывать здесь раньше. Лицо его было невозмутимо, взгляд устремлен только на Мэтью. Но вид у него был усталый, измученный, и даже перья на его голове, казалось, завяли, как лепестки умирающего цветка.

— Морг поднялся на холм, — сообщил он. — Я его заметил между валунами. Он скрылся в лесу, прежде чем я успел натянуть лук.

Мэтью кивнул, понимая, что Странник проявил благоразумие и здравый смысл, не продолжив преследование, когда спина не прикрыта миниатюрным пистолетом.

— Лес там очень густой, — сказал Странник. — Много мест, где можно устроить ловушку.

— Он не будет останавливаться.

Мэтью разжал левую ладонь и посмотрел на две золотые монеты, которые ему дала Ларк. Каждая из них была в пять гиней — такие же он нашел в шкатулке в доме Капелла. Какой-нибудь состоятельный путешественник или торговец попал в беду на Филадельфийском тракте, и ему пришлось выложить их Моргу и Раттисону.

— Неужели он правда думает, — размышлял вслух Мэтью, — что я откажусь от преследования?

Странник все-таки отвел взгляд от Мэтью и сквозь полуприкрытые веки осмотрел мертвого мужчину и двух детей.

— Не откажетесь?

Мэтью увидел на полу, возле одного из стульев, забрызганную кровью подушечку. На ней была вышита малиновка, сидящая на ветке дерева.

— Не понимаю я вашего бога, — сказал Странник бесцветным голосом. — Наши духи создали мир, небеса и все, чем мы являемся, но никогда не обещали присматривать за каждой отдельной птичкой[11]. Я думал, ваш бог проявляет больше… — Он пытался вспомнить слово. — Сострадания.

Мэтью не смог ничего на это ответить. Дождь посылается одинаково на праведных и неправедных[12], подумал он. В Библии, конечно же, есть и еще стихи и поучения о несчастьях и безвременной смерти. Но как может Бог закрыть глаза на такое? Вопрос этот требовал ответа. Он просто вопиял об ответе. Но ответа не было, и Мэтью, положив две золотые монеты в карман жилета к другим ценностям, вышел из кухни и из дома, пока черное отчаяние не успело повалить его на землю.

Странник последовал за ним. Девочка и ее мать сидели в тени ярко-желтого вяза. Девочка крепко прижалась спиной к стволу дерева, ее остекленевшие глаза смотрели в пространство, а мать как-то странно, по-детски непосредственно щебетала и играла с подолом светло-голубого платья дочери.

Фейт подняла взгляд на подходившего к ним Мэтью:

— Вы мистер Шейн?

Она произнесла это тоненьким детским голоском. Как семилетняя девочка, подумал Мэтью. Оттого, что так говорит женщина за тридцать, становилось не по себе. Но Мэтью уже увидел зияние в ее глазах, выжженную потрясением пустошь там, где раньше был разум, и подумал: вот новая пациентка для докторов Уэстервика.

— Нет, — ответил Мэтью.

Перед этим Ларк назвала ему их имена и имена убитых. Из конюшни девушка вышла, словно сомнамбула, лицо ее ничего не выражало, только на щеках виднелись подсохшие слезы да губы были мрачно сжаты. Раскрыв ладонь, она показала ему золотые монеты.

— Он сказал, что вы квиты, — он так считает, — сказала она.

Глаза ее закатились, колени подогнулись, и Мэтью едва успел подхватить ее, когда она начала падать, а из конюшни в это время, зовя мамочку, вышла перепачканная женщина в голубом фартуке с желтой каемкой.

Мэтью понимал, что ничего хорошего он в доме не увидит. Он опустил Ларк на землю, прислонив ее спиной к дереву, и они со Странником вошли внутрь, где их ждало то, что оставил после своего визита мистер Морг. Ни тот ни другой не пробыл и минуты в залитой солнцем кухне с ломящимся от еды столом. Похоже, только один человек вышел из-за этого стола сытым.

— Он ушел, — сказала Ларк, когда снова смогла говорить. — Минут десять назад, не больше. Через заднюю стену конюшни.

Странник велел Мэтью оставаться здесь — мол, сам он тем временем не собирается зря рисковать, но хочет найти следы Морга в яблоневом саду, — и осторожной рысцой пустился в путь. Мэтью сел рядом с Ларк, чтобы услышать всю историю, когда она будет в состоянии ее рассказать. Фейт Линдсей несколько раз спросила его, не мистер ли он Шейн, а один раз — когда сможет прийти поиграть Рут.

Когда Ларк закончила свой рассказ, Мэтью вернулся в дом, а она, закрыв лицо руками, заплакала — сначала совсем тихо, как будто боялась выпустить то, что сдерживала внутри себя, но потом ее вдруг со страшной силой прорвало. Раздался вопль, который, наверное, услышал Морг, взбиравшийся по склону холма и уходивший вглубь леса. Ларк рыдала и дрожала, а мать гладила ее по плечу и шептала голосом маленькой девочки:

— Не плачь, мамочка, не плачь. Завтра у нас будут кружева.

Ларк подняла измученное лицо и посмотрела на мать, а та радостно сказала:

— Для кукол, мамочка. Ты же знаешь. Чтобы платья им сшить.

Именно тогда Мэтью вошел в дом во второй раз — он предпочел на эти минуты остаться в безмолвном обществе мертвых, чем смотреть на муки живых.

Когда к Мэтью подошел индеец, Фейт спросила у него:

— А зачем вы это надели?

Ларк прищурилась и огляделась по сторонам, как будто пытаясь определить, кто это говорит.

— Я из народа сенека, — ответил Странник.

Женщина была явно озадачена: она нахмурилась и покачала головой. Затем принялась снова без конца разглаживать подол платья Ларк.

Мэтью опустился на колени рядом с Ларк.

— Этого человека зовут Тирантус Морг. Он… — О том, что он убийца, она и так уже знает. — Беглый арестант, — сказал он. — Странник Двух Миров помогает мне в том, чтобы поймать его. Я намерен доставить его в нью-йоркскую тюрьму.

Губы девушки скривились в горькой усмешке:

— Вы намерены? Каким образом?

— У меня в сумке пистолет. У Странника есть стрелы. Рано или поздно мы загоним его в нору.

— Рано или поздно, — повторила она. — Это когда?

— Когда получится.

— Он сказал, что идет в Филадельфию. Мы рассказали ему о деревне Колдерз-Кроссинг, что она всего в нескольких милях от тракта. — У нее перехватило дыхание, как будто ее внезапно ударили. Глаза ее снова наполнились слезами. — Зачем ему нужно было их убивать? Зачем нужно было их убивать?

— Чш-ш, мамочка, не плачь, — забеспокоилась Фейт.

— Мэтью. — Странник стоял над ним. — Не будем терять времени и дневного света. Если мы двинемся сейчас, то нагоним его до темноты.

— Сейчас? — Налитые кровью глаза Ларк расширились. — Вы не можете оставить нас здесь! Когда там, в доме…

— У нас нет времени хоронить их.

Странник лишь констатировал факт с суровой правдивостью индейца.

— До Колдерз-Кроссинг восемь миль. Я не смогу пойти с мамой, когда она в таком состоянии. Одни мы пропадем. А если он выйдет из леса, когда мы будем идти по дороге? Если он увидит нас там…

Она не стала договаривать.

Вот для чего Морг сломал колесо, подумал Мэтью; он видел обездвиженный фургон, когда заходил в конюшню. Ларк с матерью могли бы поехать на фургоне в город, но Морг хотел задержать своих преследователей на тот случай, если подкуп не возымеет действия. Таким образом, у Мэтью и Странника оказались теперь на руках доведенная до полного отчаяния шестнадцатилетняя девушка и женщина с умом семилетнего ребенка.

— Какой вы смешной, — сказала Фейт индейцу.

Тот не обратил на нее внимания.

— Вам придется или остаться здесь, или пойти по дороге. У нас нет лишнего времени.

— Вы прямо как мистер Оксли, — тихо сказал Мэтью.

Странник повернулся к нему, источая нечто вроде холодной ярости, но заметить это мог только Мэтью.

— Вы видели на той кухне то же, что и я? Руку чудовища? Если вы хотите, чтобы он ушел, оставайтесь здесь, в приятной тени. Мы идем или нет? — Раздосадованный тем, что Мэтью не ответил сразу, Странник спросил у Ларк: — У вас есть седла для лошадей?

— Нет. Мы их запрягаем или в плуг, или чтобы фургон тащить.

Странник выдал тираду на своем языке с такими интонациями, что, наверное, даже англичанин не смог бы выругаться забористее.

Мэтью принял решение:

— Есть третий вариант. Они пойдут с нами.

— Вы сумасшедший, — выпалил Странник в своей спокойной, но убийственной манере. — Эти леса на вершине холма гуще, чем те, через которые мы шли сегодня утром. Мы не идти будем, а ползти.

— Во всяком случае, мы будем двигаться.

— Ну да, со скоростью девушки с девочкой, — сказал он. — Мэтью, мы не можем взять их с собой туда! Кто-нибудь сломает лодыжку, и нам конец.

— Моргу тоже придется нелегко. Да, он будет двигаться быстрей нас, но он ведь продолжает оставлять следы, правда? — Странник снова начал было протестовать, но Мэтью поднял замотанную руку. — Если он идет не к Колдерз-Кроссинг, значит к тракту. Может, надеется, что оттуда его кто-нибудь подвезет. Но если его след приведет к деревне, там мы их и оставим, — кивнул он на Ларк и ее мать; первая внимательно слушала, а вторая была ко всему безразлична.

Странник смотрел в землю. Через некоторое время он отрывисто проговорил:

— Им нужна будет еда. Куска окорока с кукурузным хлебом должно хватить. То, в чем еду нести. И накидки или одеяло. Теплые, но легкие. Фляжка для воды. И самая прочная обувь, какая только у них есть.

Быстро взглянув на Мэтью и благодарно ему кивнув, Ларк встала и, стиснув зубы, направилась в дом. Фейт сразу же бросилась за ней:

— Мамочка! Мамочка! Куда ты?

— Туда, — ответила Ларк, остановившись перед дверью.

— Туда, — сказала мать.

— В наш дом. Мы уходим, и нужно кое-что взять с собой. Понимаешь, мама?

— Наш дом? — Эти слова прозвучали зловеще. Фейт не отрывала взгляда от лица дочери, и Мэтью увидел, что губы женщины пытаются выговорить какие-то слова. Сначала у нее ничего не получалось. А потом она не то женским, не то детским голосом растерянно сказала: — Я тебе не… Я тебе не мама.

— Ты мне мама. Я Ларк. Ты разве меня не знаешь?

— Ларк, — повторила Фейт, как будто никогда раньше не слышала этого имени.

— Мама, мы должны уйти отсюда. А сейчас я иду в дом. Пожалуйста, останься…

— Мамочка, я не хочу, чтобы ты туда заходила, — сказала маленькая девочка, вцепившись в руку Ларк. Той, должно быть, стало больно: Мэтью увидел, как Ларк поморщилась. — Пожалуйста. — Она наклонила голову вперед, широко раскрыв глаза, и прошептала: — Я боюсь… этого места.

— Я тоже его боюсь. Но мне нужно войти. — Ларк медленно высвободила руку. — Фейт, — сказала она, — пожалуйста, останься здесь, с ними.

— С мистером Шейном и смешным человеком?

— Правильно. Сделаешь это для меня? — По ее лицу скользнула тень, как от проплывающего облака. — Сделаешь это для твоей мамочки?

— Да, мэм, — последовал ответ.

Казалось, в далекой стране и давно прошедшем времени все снова хорошо. Но нет, не совсем: Фейт опять наклонилась вперед и на этот раз прошептала:

— На смешном человеке мало одежды.

Ларк вошла в дом. Фейт подошла к Мэтью и Страннику, но не слишком близко, и снова села на землю.

Когда Мэтью посмотрел в лицо Страннику, глаза индейца чуть не прожгли его насквозь. Странник резко отвернулся и зашагал в сторону сада.

Не прошло и трех минут, как Ларк вышла из дома — с пепельно-серым лицом, тихая, с двумя накидками в руках: темно-коричневой и цвета серого утреннего тумана. На плече у нее висела холщовая сумка, расшитая красными и желтыми цветами. Ларк не стала переобуваться: башмаки, в которых она ходила, видимо, были довольно прочными; но для матери она взяла пару кожаных туфель, чтобы Фейт пошла в них, а не в своих матерчатых тапочках. Когда Ларк надевала туфли на ноги матери, та, казалось, совсем не заметила крови на тапочках, которые с нее сняли. Затем Ларк набросила на плечи Фейт темно-коричневую накидку, застегнула ее на шее, и они встали.

— Куда мы идем? — спросила Фейт, когда Ларк взяла ее за руку.

— К миссис Джейнпенни, — ответила девушка. — Думаю, нужно взять у нее кружева.

— А папа не пойдет?

— Нет. С папой мы позже увидимся.

Этот ответ, кажется, удовлетворил Фейт. Но когда Мэтью, Ларк и Фейт встретились за домом со Странником и пошли через сад к скалистому склону, женщина резко остановилась и оглянулась. Мэтью остановился тоже. Ларк потянула мать за руку и твердо сказала:

— Давай, нам нужно идти.

— Мы не туда идем. Не к миссис Джейнпенни. Я не знаю, где… — И снова непонятно было, взрослого это голос или ребенка, боль в нем звучит или невинность. — Я не знаю, где я, — сказала она, и по ее щекам, блестя, покатились слезы.

— Милая, я с тобой, — ответила Ларк; Мэтью подумал, какое мужество нужно, чтобы вот так продолжать говорить ровным голосом, чтобы он ни разу не дрогнул и не выдал настоящих чувств, ведь она, конечно, знает, что сейчас еще не самое худшее, что худшее произойдет, когда (и если) разум ее матери полностью пробудится от этого защитного сна. — Я с тобой. Это главное.

— Я, я — Фейт Берджесс, — сказала женщина, как будто обращаясь к дому. — Фейт Берджесс, — повторила она и вздернула подбородок, как это мог бы сделать любой ребенок, бросая вызов чему-то воображаемому и ужасному, таящемуся в стенах дома.

— Мы идем к миссис Джейнпенни другой дорогой, — сказала Ларк. — Посмотри на меня. — (Фейт послушалась и оторвала взгляд от дома; жилы на ее шее вздулись.) — Мы пойдем вверх по холму, через лес. И смотри, куда ставишь ногу, будь осторожна. Если тебе нужна будет помощь, скажи мне. Но постарайся не отставать, потому что нам сделали одолжение, мистер Шейн и его друг спешат, они предложили нам пойти с ними. Ладно?

— По холму? — Фейт снова заговорила совсем как ребенок. — По какому холму, мамочка?

— По тому, на который я буду помогать тебе взбираться, — сказала Ларк.

Фейт кивнула, но глаза ее были пусты.

— Хорошо, мэм.

Странник, как оказалось, уже ушел вперед. Он ждал, встав на одно колено у подножия холма ярдах в сорока. На холме лежало множество больших валунов и росли высокие, тонкие сосны, а наверху лес вскипал густым хаосом зеленого, желтого, багряного и красного цветов. Как сказал Странник, там много мест, где можно устроить ловушку.

Фейт повернулась спиной к дому и пошла вперед. Ларк крепко держала ее за руку. Они оставили своих мертвецов позади.

Когда путники вышли к быстрому ручью, что-то огромное напролом унеслось сквозь чащобу. Кто бы это ни был, Странник лишь безразлично покосился в его сторону, и Мэтью понял, что это не Морг бросился наутек.

— Пейте, — сказал Странник, как будто им нужно было приглашение.

Последние две мили идти было тяжело, они с трудом пробирались сквозь плотные заросли кустарника, оплетенного ползучими растениями и усеянного колючками, но Мэтью чувствовал своего рода удовлетворение, когда Странник показывал на сломанные ветви и следы сапог на земле и опавших листьях: эту тропу уже прокладывал Морг.

Странник опустился на колени, сложил ладони чашей, чтобы попить, а своих спутников предоставил самим себе. Мэтью вытянулся ничком, опустил лицо в холодную воду и так и стал хлебать. Ларк достала из сумки фляжку, наполнила ее и, прежде чем приложиться самой, дала утолить жажду Фейт. Мэтью сел, вытер губы рукавом из оленьей кожи и увидел, как индеец ступает ногой в ручей глубиной около фута и вброд переходит на другую сторону. Вода завихрялась вокруг ног Странника. Он обследовал берег, наклонился, чтобы лучше видеть, затем осмотрел листву стоявших впереди кустов и деревьев.

— Интересно, — сказал Странник и выпрямился. — Похоже, Морг не уверен в вас, Мэтью. Он все-таки решил, что вы не отправитесь домой.

— Вы о чем?

— Он здесь не вышел. Сколько-то он прошел по ручью. Значит, он считает, что вряд ли вы сдадитесь, несмотря на золотые монеты, и пытается улизнуть от нас.

— Мамочка, — тихо сказала Фейт. — У меня ноги болят.

— У меня тоже, — ответила Ларк и потрепала мать по плечу. — Но нам придется потерпеть.

Мэтью встал — его ноги уж точно хорошо знали, что такое боль.

— Вы же не хотите сказать, что он сумел улизнуть? — с напором спросил он.

— Я хочу сказать, что он пытается. Нужно пойти так, как шел он. По ручью.

— Но в какую сторону?

Странник показал налево, вверх по течению.

— И людей, и животных обычно тянет идти выше. Если только Морг не знает, что я так и подумаю, и тогда… — Он пожал плечами. — Предлагаю сначала пойти вверх. Если я не смогу найти место, где он вышел — а это, скорее всего, выяснится не далее чем через сотню ярдов, — пойдем вниз по течению. Все готовы?

Он дождался, пока Ларк кивнет, затем развернулся и пошел по ручью против течения.

Ларк и Фейт последовали за ним, Мэтью шел сзади. В таком порядке они двигались с самого начала, уже почти три часа. Собственно, Мэтью занял это место в строю по настоянию Странника, чтобы подстраховать девушку и ее мать и помочь, если кто-то из них упадет. Пока и та и другая прекрасно справлялись с задачей и преодолевали все трудности, хотя Странник и был прав, когда сказал, что они будут не идти, а ползти. Но если индеец и досадовал на то, что они продвигаются недостаточно быстро, он этого не показывал. Он просто продолжал шагать впереди, дожидался, пока его догонят, и снова уходил вперед.

Они не пробыли в воде и нескольких минут, как Фейт поскользнулась. Она упала на колени и вскрикнула от боли. Мэтью тут же бросился к ней и помог Ларк поднять ее. Странник остановился, понаблюдал, как они пытаются устоять, борясь с силой течения, и снова пошел вперед, обшаривая взглядом правый берег.

— Я коленкой ударилась, — сказала Фейт. — Мамочка, мне больно.

Нижняя губа у нее задрожала, но она была большой девочкой и не заплакала.

— Все будет хорошо. Можешь на меня опереться?

— Да, мэм, спасибо.

Мэтью увидел, что Ларк опустила голову и резко зажмурилась. Он сказал:

— Фейт, давай я тебе помогу, — и подставил ей плечо, чтобы Ларк сама могла удержать равновесие.

— Спасибо, сэр, — сказала девочка; родители могли бы весьма гордиться ее хорошими манерами. — Мне немножко больно. — Она покосилась на него. — Вода холодная.

— Да, холодная.

— Мистер Шейн?

— Да? — ответил Мэтью.

— А как это вы к нам сегодня пришли? Я думала, вы в Лондон уехали.

— Так и было. Но я уже вернулся.

— Вам понравился Лондон?

— Это очень большой город, — сказал Мэтью.

— Я бы хотела когда-нибудь туда поехать. Мама и папа сказали, что мы поедем туда. Вчера сказали. Мы сидели за столом и…

Мэтью почувствовал, как ее словно ударило. Почувствовал, как вся она сжалась и задрожала, будто сердце у нее вот-вот разорвется. Она замерла на месте, а ручей тянул ее за платье, украшая его мертвыми листьями. Мэтью не хотелось смотреть ей в лицо, он напрягся и приготовился к тому, что она сейчас закричит.

— Фейт? — Голос Ларк был удивительно ровным и спокойным — как камни, лежавшие под водой. — Милая! — Она обняла мать за плечи. — Нам нужно идти дальше. Пойдем. — Фейт не сдвинулась с места, и Ларк взглянула на Мэтью. — Мистер Шейн, скажите ей, что нам нужно идти дальше.

Мэтью сказал как можно мягче:

— Послушай маму. Ты же хорошая девочка.

Фейт Берджесс была хорошей девочкой, этого у нее было не отнять. В следующие несколько секунд, глубоко вдохнув бодрящего воздуха, потерев затылок и приподняв подол платья, чтобы рассмотреть поцарапанное правое колено, она вернулась к ним. Она ничего не сказала, потому что, может быть, где-то в глубине ее души тень Фейт Линдсей знала: сейчас лучше ничего не говорить, ничего не трогать и ничего не вспоминать. Она молча двинулась вперед, а Ларк и Мэтью шли по сторонам.

Странник снял с плеча лук, наложил стрелу на тетиву и, ступая вперед по воде, нацелился в сторону леса. Индеец, видимо, заметил что-то, ему не понравившееся, или же предполагал, что Морг мог выбрать это место для засады. «В пистолетах я, сэр, разбираюсь не хуже, чем в бритвах», — сказал Морг Грейтхаусу. И еще Мэтью вспомнил, как Морг заявил: «Я знаю, как выглядят капитаны: сам был солдатом».

Значит, Морг умеет быстро заряжать пистолет. Во время собственного обучения стрельбе из огнестрельного оружия Мэтью слышал от Грейтхауса, что опытный стрелок может на глаз отмерить пороху, засыпать его, вложить пулю и тканевый пыж, подсыпать пороху на полку и произвести выстрел в течение пятнадцати секунд. Разумеется, чем быстрее заряжаешь, тем больше вероятность ошибки, то есть того, что случится осечка или даже разорвет ствол, отчего и пистолет, и рука превратятся в никчемную рухлядь.

Странник шел дальше по ручью, перемещая наконечник стрелы вместе с направлением своего взгляда. Но вот он опустил лук, вылез на правый берег и жестом велел остальным следовать за ним.

— Он выбрался здесь. Следы совсем свежие, может, час назад прошел. — Странник показал Мэтью место, где была примята трава, и отпечаток подошвы сапога на нем. Найдя еще два, он сказал: — Идет в эту сторону, — и показал на юго-восток. — Двигается медленно. Ноги устали, и съел слишком много. — Он встал и вложил стрелу обратно в колчан, а лук — в налучник. — Как там женщина?

Фейт молчала, но шевелила губами, будто произносила какие-то детские слова. Глаза ее остекленели, лицо обмякло. Тело ее было здесь, но мысли витали где-то далеко.

— Она может идти, — отозвалась Ларк.

Странник посмотрел сквозь деревья вверх, на солнце.

— Осталось часа два светлого времени. Мы можем ускорить шаг?

Его вопрос был адресован Мэтью.

— Не думаю.

— Ну ладно. — Спорить тут было не о чем: приходилось принимать все как есть. — По возможности теперь нам нужно молчать. Нельзя, чтобы он услышал нас, когда мы будем приближаться. Я пойду вперед, но не очень далеко, вас я буду видеть. Если начнете всерьез сбиваться с пути, я вас поправлю.

С этими словами Странник тихо потрусил в лес, ловко перепрыгивая через кривые корни и ныряя под низко нависающие ветви.

Мэтью никогда не собирался становиться первопроходцем, но он успел усвоить, что многое в этой жизни просто сваливается на тебя, хочешь ты этого или нет. Он понятия не имел, как идти по следу Странника. Индеец многое мог прочесть в потревоженных листьях и примятой траве, но от Мэтью они все утаивали. Странник скрылся из виду, а лес представился вдруг огромным и как будто потемнел. Но Мэтью мог лишь следовать указаниям и пошел туда, куда, как он надеялся, отправился Странник, а за ним двинулась и его армия, состоявшая из двух женщин.

— Осторожно, — как можно тише сказал Мэтью: впереди земля круто уходила вниз, в ложбину, полную переплетенных корней и ползучих растений, а затем снова поднималась.

Ларк кивнула. Фейт по-прежнему была как бы не с ними, но крепко держалась за руку Ларк и позволяла вести себя.

— Кто вы? — спросила Ларк, поравнявшись с ним. — Констебль?

— Что-то вроде того. Моя профессия — решать проблемы. Я из Нью-Йорка.

— Какие проблемы?

— Вот такие, — ответил он и показал на заросли колючего кустарника, преграждавшие им путь.

Пришлось на несколько градусов изменить направление. Некоторое время они шли молча, как и велел Странник, но Мэтью не мог не заговорить снова.

— Мне очень жаль, — сказал он.

— Вы же ни в чем не виноваты. — Она помолчала, возможно ощутив, как его внезапно стал душить горький гнев, будто схватила за горло когтистая лапа Морга. — Или?..

Мэтью не ответил. Но он знал, что рано или поздно ему придется ответить — если не сейчас, то когда-нибудь потом: не может ведь он все время брести тропой, не имеющей конца.

— Я виноват в том, что он сбежал, — сказал Мэтью и почувствовал на себе пристальный взгляд Ларк.

Он опустил голову, делая вид, что проверяет, нет ли впереди ям-ловушек. Ларк больше ничего не сказала. Вскоре то ли он незаметно для себя ускорил шаг, то ли она отстала, но он почувствовал себя одиноким путником.

Они вышли из леса на полянку. Мэтью был доволен, что сумел не отклониться от правильного направления: Странник стоял на коленях всего в нескольких ярдах от них под купой дубов на опушке. Перед ними возвышался еще один холм, — возможно, вдвое выше того, на который они поднялись, покинув дом Линдсеев.

Мэтью, Ларк и Фейт подошли к индейцу. Они были уже почти рядом с ним, когда Мэтью краем глаза уловил яркий отблеск не то от стекла, не то от металла, сверкнувшего на солнце. Он скользнул взглядом по склону холма и вершине, где густо росли деревья.

— Он там, наверху, — прошептал Странник и жестом показал, чтобы они оставались под деревьями. — Глядит в подзорную трубу.

Мэтью присел, опершись на ствол дуба, и прощупал взглядом вершину холма. Никаких отблесков больше не было.

— Думаете, он нас заметил?

— Не знаю.

Они подождали. Не исключено, что Морг уже куда-то переместился и сейчас наблюдает за ними, а может быть, он лишь вскользь пробежал взглядом по поляне. Так или иначе, они не могут сидеть тут вечно.

Минуты через три, в течение которых индеец и Мэтью внимательно смотрели, не пошевелится ли что-нибудь, и ничего не увидели, Странник поднялся на ноги.

— Нам нужно взобраться туда как можно быстрее. Помогите девушке. И если что-нибудь увидите, кричите.

— Хорошо.

Странник нашел тропу, уже проложенную Моргом через подлесок, но подъем оказался нелегким. В какой-то момент Фейт чуть не упала, и ей пришлось сесть. Она до сих пор так и не произнесла ни слова. Ларк села рядом с ней и стала растирать ей ноги, пока та не смогла снова встать. Странник остался с ними. Пригнувшись к земле, он в любое мгновение готов был сорваться с места, лук его был натянут, а стрела готова к полету. У Мэтью страшно болели ноги, мышцы икр, казалось, вот-вот разорвут кожу.

На то, чтобы добраться до вершины, ушло больше получаса. Кроме следов от сапог, без труда обнаруженных Странником, никаких признаков Моргова присутствия не было. Индеец предположил, что он вскарабкался на скалы, залег там и нацелил подзорную трубу вниз.

А недалеко от того места, где Странник пришел к этому выводу, на гладком сером валуне среди сосен они увидели черную треуголку Мэтью. Видимо, Морг забыл ее, торопясь оторваться от них, подумал Мэтью.

Мэтью подошел к своей шляпе и уже потянулся за ней, но Странник луком остановил его руку.

— Стойте, — сказал ему индеец. — Отойдите.

— Вы чего это…

— Назад, — повторил Странник, и на этот раз Мэтью подчинился.

Индеец сам протянул руку и концом лука подцепил треуголку. Когда он приподнял ее, свернувшаяся под ней гремучая змея предупреждающе затрещала и вцепилась саблевидными зубами в лук. Странник смахнул ее с валуна на землю, и она, извиваясь, уползла.

— Кусака, — словно во сне произнесла Фейт своим одурманенным голосом. — Старый Змий.

Ларк стояла рядом с Мэтью, и он вдруг почувствовал, что у него вот-вот хрустнут пальцы: так крепко она вцепилась в его руку.

— Наверное, Морг увидел нас, — заметил Странник. — Да ведь, Мэтью?

— Да.

— Это, наверное, не очень хорошо.

— Не очень, — сказал Мэтью.

— Следы он оставляет четкие. Идет все так же медленно. Эта гора вымотала его.

— Мы, кажется, все вымотались.

Странник кивнул.

— Думаю, вы правы. — Он снова внимательно посмотрел на красневшее солнце, клонившееся к западу в безоблачном небе. — Надо устроить привал, пока не стемнело. Найдите место побезопаснее.

— Только не здесь! — запротестовала Ларк. — Не в стране гремучих змей!

— Мисс, — устало, но властно сказал Странник, — тут везде страна гремучих змей. — Он перевел взгляд на Мэтью, разминавшего пальцы, чтобы восстановить кровообращение после того, как Ларк отпустила его руку. — Теперь можете взять свою шляпу.

Они прошли еще около двухсот ярдов, и Странник указал на место, подходившее, по его мнению, для ночлега. Это была травянистая полянка на вершине холмика, окруженная огромными дубами. Все четверо постарались устроиться как можно удобнее. Странник дал Мэтью порцию вяленого мяса и взял немного себе. Фейт сидела, глядя в никуда. Ларк предложила ей поесть окорока с кукурузным хлебом и попыталась просунуть кусочек между ее губами. Но та в ответ зажала рот рукой, а потом легла у подножия дуба и свернулась калачиком. На мольбы Ларк что-нибудь съесть она никак не реагировала. Странник, поев, проворно забрался на дерево и сел среди ветвей. Солнце садилось, окрашивая западную часть неба в ярко-красный цвет с пурпурным оттенком по краю.

— Зачем этому пропадать. — Ларк показала Мэтью на еду, от которой отказалась ее мать. — Хотите?

— Кукурузного хлеба возьму, спасибо. — Он рад был отведать чего-нибудь, что напомнило бы ему о более счастливых временах, когда он ужинал дома. — А окорок съешьте сами.

— Я не очень-то проголодалась.

— Возможно, однако, голодны вы или нет, поесть все равно нужно.

Он принялся за кукурузный хлеб, оказавшийся очень вкусным, а она смотрела на кусок окорока у себя в руке так, будто его отрезали от задней лапы гигантской крысы. Преодолев наконец отвращение к тому, что осталось от последней семейной трапезы, она последовала его совету, но потом вскочила, побежала в заросли, и там ее вырвало.

Мэтью встал, достал из холщовой сумки Ларк фляжку с водой и подошел к девушке. Она успела отползти от исторгнутого содержимого своего желудка и сидела, подобрав под себя ноги. Не глядя на Мэтью, она взяла фляжку, вынула пробку, сделала глоток, пополоскала рот и выплюнула воду. Потом сделала еще глоток, побольше, закупорила фляжку и отдала ее.

— Простите меня, — сказала Ларк, убирая с глаз волосы.

Мэтью ничего не ответил и сел в нескольких футах от нее. Он снял треуголку, сомневаясь, что теперь будет часто ее надевать: кожу головы под ней покалывало. Ларк — красивая девушка, подумал он. Совсем юная, свежая. Или была такой. Жаль, что он не увидел ее вчера. Так многого жаль. Но жалеть сейчас о чем-то — лишь зря терять время. Он посмотрел вверх и увидел в темнеющем небе на востоке первые звезды. Интересно, кто сейчас смотрит на них в Нью-Йорке? Берри? Ефрем Аулз? Зед? А может быть, даже лорд Корнбери, вышедший вечером прогуляться?

Суждено ли ему вернуться туда? Жив ли еще Грейтхаус? Ну, хватит гадать, подумал он, это ведь тоже бессмысленно.

— Почему же вы виноваты? — спросила Ларк.

Мэтью понимал, о чем она. Он знал: она думает о его словах с той минуты, как он их произнес.

— Если бы не я… не мои действия… Морг сейчас сидел бы в нью-йоркской тюрьме.

— Вы отпустили его?

— Нет, не отпустил. Но промолчал кое о чем, когда нужно было об этом сказать. Забыл о долге, в сущности, предал своего друга. Когда знаешь, что нужно сказать, но молчишь, — это страшное преступление.

— Вы хотите сказать, что совершили ошибку?

Ошибку. В ее устах это прозвучало как что-то совсем незначительное. Совсем несущественное.

— Совершил, — ответил он. — Ошибку, которую буду прокручивать в голове снова и снова всю оставшуюся жизнь.

Она изменила позу: теперь села, подтянув колени к подбородку, и сцепила руки.

— То есть, может быть, очень долго.

— Надеюсь, — ответил Мэтью и обнаружил, что все еще может улыбаться, пусть хоть какое-то мгновение.

Ларк некоторое время молчала. Поле зрения Мэтью пересекла стая птиц, спешивших домой, пока не наступила полная темнота.

— Моя мама… — сказала Ларк. И не смогла говорить дальше, пришлось немного помолчать. — Моя мама, — снова заговорила она, — была очень хорошей женщиной. Образованной, очень доброй ко всем. — Она глубоко вздохнула и медленно, почти с болью, выдохнула: — Мне кажется, она не вернется.

— Вы точно не знаете. Может быть, утром ей станет лучше.

— Вы хотите сказать, когда у нее прояснится в голове? И если прояснится? Я говорю о том, что она никогда уже снова не станет такой, как раньше. И никто из нас не будет прежним. Никогда. Думаю, и вы тоже.

— Вы правы, — сказал Мэтью.

— Мой папа всегда говорил, что в жизни можно двигаться только в двух направлениях. Вверх или вниз. Он всегда говорил о том, как хороша эта земля и как добр к нам Бог. Он говорил, что, как бы тяжело ни было, все, что вам нужно сделать, чтобы прикоснуться в этой стране к Богу, — это протянуть руку вверх. Просто стараться, насколько хватает сил, встречаться с Богом как можно чаще — думаю, вот что он имел в виду. Просто стараться. Наверное, стараться — это лучшее, что может делать человек. — Теперь и Ларк удалось натянуто улыбнуться, но улыбка быстро сошла с ее лица. — Когда-то я сидела у него на коленке, слушала его и верила всему, что он говорил. Протянуть руку вверх, протянуть руку вверх, говорил он. Просто старайся, вот что он говорил мне. И не сдавайся, потому что тогда ты не встретишь Бога. Но я, кажется, перестала слушать все это, когда выросла и больше не могла сидеть у него на коленке. Я думала, что это просто говорят детям, когда урожай плохой и дела идут плохо. Но он говорил это столько же для себя и для мамы, сколько и для меня. Он старался не переставая. И она. Они старались тянуть руку вверх.

В последних лучах заходящего солнца Мэтью увидел, как блеснули и медленно, одна за другой, потекли по ее щекам слезы. Но лицо ее оставалось трагически безмятежным.

— Я поймаю его, — пообещал Мэтью. — Завтра.

— Как? Я видела, на что он способен. И знаю, что он будет делать. Как вы собираетесь поймать его?

— Одна стрела, — сказал Странник Двух Миров, стоявший всего в нескольких футах: он подошел к ним совершенно бесшумно. — Это все, что мне нужно, чтобы уложить его. Если я сумею подобраться к нему поближе и удачно выстрелить, дело сделано.

— Мертвый он мне не нужен, — сказал Мэтью. — Мне нужно, чтобы его отвезли домой и чтобы он предстал перед судом в Англии.

— В Англии? — Странник нахмурился. — Не знаю, как там суд, но я бы сказал, что он заслужил быть повешенным здесь. А потом пусть берут его и вешают еще раз — как им будет угодно. Но не беспокойтесь, я обязательно оставлю его в живых для виселицы, раз вы считаете, что надо затянуть на нем узел.

Мэтью хотел было ответить, что и по его мнению Морг не стоит даже плевка, однако заокеанские вышестоящие власти хотят, чтобы его судили. Но он не успел составить фразу — раздался пронзительный крик Фейт Линдсей. Ларк мгновенно вскочила и бросилась через заросли к матери, а Странник и Мэтью последовали за ней.

Фейт сидела, вцепившись в ствол дерева. Не успела дочь опуститься рядом на колени и начать ее утешать, как женщина снова закричала — это был безумный вопль абсолютного ужаса. Мэтью повернулся к ним спиной, чтобы они хотя бы немного побыли наедине, и отошел в сторону. Солнце лишь слегка румянило небо на западе в пурпурный цвет, воздух был прохладный, но еще не слишком остыл. Накидки сейчас будут для матери с дочерью в самый раз. Он посмотрел на небо, усыпанное звездами. В любую другую ночь он подумал бы, что прекраснее вида не бывает, и, может быть, прогулялся бы вдоль гавани (возможно, рука об руку с Берри, если бы она захотела пройтись с ним) и полюбовался всей этой красотой, но сегодня он с темнотой не дружил.

— Вам нужно поспать. — Странник стоял у него за спиной. Мэтью уловил в голосе индейца напряженную нотку. — Пока можете.

— Думаете, сегодня ночью он придет?

— Если я скажу «да», вы будете спать лучше?

— Нет.

— Дело в том, что он где-то недалеко. Он знает, что завтра мы его догоним. Вероятно, благодаря подзорной трубе он уже понял, что его подарок не произвел должного впечатления. Так что если бы я намеревался кого-нибудь укокошить, то нанес бы удар до рассвета.

— Тогда нам лучше обоим стоять на страже.

— Вам надо поспать, — повторил Странник. — Он тоже спит, поверьте мне. Если он и нападет, то лишь после того, как отдохнет и приготовится. Но прежде чем заснуть, обязательно зарядите пистолет, и пусть он будет у вас под рукой.

— Ладно.

— Могу я вас кое о чем попросить? — Ларк оставила мать и подходила к ним. Свой вопрос она задала Страннику. — Вы можете развести нам костер? Она боится темноты.

— А я боюсь света.

— Маленький костер, — не унималась Ларк. — Пожалуйста. Пусть он погорит совсем недолго — только чтобы она у меня уснула.

Странник обдумывал просьбу. Он посмотрел на женщину с опухшими, пустыми глазами и приоткрытым ртом, привалившуюся к дереву и закутанную в темно-коричневую накидку. И вынул из ножен нож.

— Хорошо, маленький, — согласился он.

Странник был верен своему слову. Ножом он выкопал рядом с Фейт неглубокую ямку, насыпал в нее пригоршню трута и высек искру. Потом добавил сломанных палочек. Получившийся костер лишь слегка светил и согревал, но этого оказалось достаточно. Ларк сидела рядом с матерью и приглаживала ей волосы, а та смотрела в огонь.

Мэтью тоже нашел себе место и улегся спать прямо под звездным небом. Странник исчез. Мэтью не знал, скрылся индеец снова в ветвях какого-нибудь дерева или ушел в лес. Он приготовил пистолет: сначала насыпал в дуло порох, потом достал из охотничьей сумки круглую свинцовую пулю, положил ее на один из кусочков ткани, которые ему продал Милчел, и с помощью маленького шомпола, закрепленного в пистолете прямо под стволом, загнал ткань и пулю внутрь. Затем вернул шомпол на место. Оставалось только подсыпать пороху на полку, но это он сделает уже перед тем, как воспользоваться оружием. Он вытянулся, услышал, как хрустнул позвоночник, и положил пистолет с правой стороны от себя, прямо под кончиками пальцев.

До него донеслось, как Ларк говорит с матерью.

— Ты веришь в Бога?

Ответом ей была тишина.

— Скажи это для меня, Фейт. Давай, как мы говорим это каждый вечер.

Фейт продолжала молчать. А потом хриплым, срывающимся голосом маленькая девочка Фейт спросила:

— Мы пойдем завтра к миссис Джейнпенни?

— Пойдем.

— Мне не нравится эта дорога.

— Но нам придется идти по ней. А теперь постарайся расслабиться. Закрой глаза. Вот так, молодец. Нам нужно сказать сейчас то же самое, что мы говорим дома. Хорошо? Ты веришь в Бога?

И опять тишина. А потом раздался едва слышный голос:

— Да, мамочка.

— Ты веришь, что нам не нужно бояться темноты, потому что Он освещает наш путь?

— Да, мамочка.

— Ты веришь в Небеса обетованные?

— Да, мамочка.

— И я верю. А теперь спи.

У Мэтью были свои трудности. Как заснуть, зная, что, когда Морг подкрадется к ним, его целью будет убийство, а избранной жертвой — человек из Нью-Йорка, чья работа состоит в том, чтобы решать проблемы, и который, спасшись от одной гремучей змеи, стал главной мишенью для другой? Мэтью вспомнил, как при первой встрече спросил Морга, почему он решил попытаться убить Мэрайю в красном амбаре за больницей, вместо того чтобы унести ноги, и как Морг ответил: «Христианское милосердие не позволило мне бежать, не освободив Мэрайю из темницы боли, в которой она жила». Может быть, ненависть к людям и желание убивать пересиливают в Морге даже здравый смысл, подумал Мэтью. Как некоторые люди, вопреки всем разумным доводам, добровольно становятся рабами всевозможных пороков, так и Морг предан своей тяге к истреблению человеческих жизней. Или, вероятно, так: когда ему предоставляется возможность убить кого-нибудь, он просто пользуется ею, несмотря ни на что. Мэтью закрыл глаза. И снова открыл. Хоть он и устал, нервы у него были на пределе. Он положил пальцы на рукоятку пистолета. Он вдруг подумал, что должность секретаря мирового судьи была не такой уж плохой. Он вспомнил, как Натаниел Пауэрс сказал ему в ратуше в середине лета, после того как освободил его от обязанностей секретаря, чтобы он поступил на работу в бюро «Герральд»: «Думаю, учеба твоя только начинается».

«Боже, помоги мне пережить очередное испытание», — подумал Мэтью.

— Можно я посижу с вами? Всего минутку?

Он только сейчас заметил, что к нему подошла Ларк. Он сел, радуясь, что кто-то есть рядом.

— Да, конечно, — сказал он и смахнул палочки и камни с того места, где она собиралась сесть. — Прошу прощения за меблировку, но, по крайней мере, отсюда открывается прекрасный вид.

Он сомневался, что его попытка пошутить заставила ее улыбнуться: лица ее в темноте не было видно. Позади нее угасал маленький костер. Фейт, кажется, наконец заснула под своей накидкой, что само по себе было радостным событием. Ларк села и протянула ему фляжку с водой. Он взял ее, отпил немного и вернул.

Оба молчали. По небу, внушая благоговение, текла гигантская звездная река, а внутри реки свет завихрялся восхитительными потоками. Некоторые звезды, казалось, горели то красным, то синим огнем. А от других как будто исходила неведомая пульсирующая энергия. Далеко над горизонтом вспыхнула на черном фоне золотая искра, потом она стала оранжевой, а потом так же внезапно погасла. Так уж устроен мир, подумал Мэтью. Все имеет свое начало и конец, даже звезды.

— Мэтью, — заговорила Ларк. — Я хотела сказать вам, что ни в чем вас не виню.

Он не ответил ей, но внимательно слушал.

— Вам не нужно винить себя, — продолжала она, и он не знал, смотрит она на него, говоря это, или нет. — У вас были свои причины поступить так, как вы поступили, и я уверена, что вы считали их важными. Наверное, они и были важными. Но если бы вы не были… Если бы вы не были хорошим человеком, Мэтью, то не были бы сейчас здесь. Вам не было бы дела до того, что с нами случилось. И вы не пытались бы все исправить.

— Не думаю, что я когда-нибудь смогу…

Он замолчал: Ларк приложила к его губам палец.

— Сможете, — сказала она. — Если доставите его туда, куда нужно. Если не сдадитесь. Все, что случилось, теперь уже в прошлом. Все позади. Слышите?

Он кивнул. Она убрала палец.

— Отпустите вчерашний день, — сказала Ларк, — чтобы он не подвел день завтрашний.

Неужели он стал от чего-то избавляться? От какой-то тяжести? От печали, глубоко поселившейся в нем? От чувства вины, похожего на собственноручно сооруженную виселицу? Он не был в этом уверен. Если и так, то в этом не было драматизма, не было мощи и величия звездной реки и небесных потоков. Но он подумал, что благодаря этой юной девушке (которая оказалась взрослее и мудрее, чем можно было бы ожидать в ее годы) в нем, во мраке, в который он был погружен, зажглась искорка надежды, и, возможно, она поможет ему найти дорогу домой из этой глуши, в которой блуждает его душа.

— Вы не обнимете меня? — спросила она едва слышным шепотом.

Он обнял ее. Она положила голову ему на плечо и, крепко прижавшись лицом, заплакала. Она не давала полной воли своим рыданиям, чтобы ее мать, ее ребенок, не услышала и не проснулась. Он гладил ее по волосам, потер ей шею, желая поделиться теплом, а она так и сидела, прильнув к нему, и плакала, как могла бы плакать любая шестнадцатилетняя девушка с разбитым сердцем ночью, когда звезды сияют яростной красотой высоко над страшной страной гремучих змей.

Мэтью не знал, как долго он просидел с ней и как долго она плакала. Время для англичанина и правда остановилось. Но наконец ее рыдания стихли, она перестала всхлипывать и оторвала лицо от его влажного плеча.

— Спасибо, — сказала она ему, встала и вернулась к матери.

Мэтью снова лег, держа пистолет под пальцами. У него болели ноги и спина, но впервые за долгое время — может быть, с тех пор, как он решил сломать красную сургучную печать с осьминогом, — к его душе прикоснулся покой.

Глаза его закрылись.

Спал он крепко, и, хотя бы ненадолго, его покинул страх.

Мэтью проснулся, как пробуждаются лесные звери: мгновенно насторожившись, с обостренными чувствами, а в голове у него звучали слова, только что тихо сказанные Странником:

— Он идет.

В ночи лишь мерцали звезды да слабо светил месяц. Кругом все было темно-синее — разных оттенков, переходящих в черный, и Мэтью видел только, что рядом с ним стоит на коленях Странник.

— Одну минуту, — ответил Мэтью так же тихо и спокойно.

Он полез в свою охотничью сумку и достал пороховницу. Во время обучения стрельбе Грейтхаус несколько раз заставлял Мэтью заряжать пистолет с завязанными глазами. Тогда это казалось Мэтью смешным, но теперь он понял, зачем нужно было это упражнение. Он даже пожалел, что не выполнял его чаще, вместо того чтобы как можно скорее бежать в кофейню. Но ему придется постараться сделать все, как надо, а если он оплошает, пороховой гоблин (тот, что иногда ярко и горячо вспыхивает, а порой шипит и плюется в руках новичка) немедленно поправит его самым суровым образом.

Он насыпал порох на полку пистолета, закрыл крышку полки и большим пальцем поставил курок на полувзвод. Ну вот, запахло кровью, подумал он, закидывая на плечо сумку и вставая, чтобы последовать за Странником.

Странник вынул из налучника лук, достал из колчана стрелу и наложил ее на тетиву.

— Идем медленно и тихо, — прошептал он. — Держитесь справа от меня, плечом к плечу. Он подходит слева, сейчас он от нас ярдах в шестидесяти.

— Откуда вы знаете?

— Я подошел к нему довольно близко и слышал. И запах тоже уловил. Вы готовы?

— Да.

Ему случалось лгать и не так, но не часто.

Они оставили спящую девушку с матерью, пересекли поляну и вошли в лес с дальней стороны. Мэтью силился разглядеть хоть что-нибудь и подумал: повезло еще, что он сразу же не споткнулся о какой-нибудь корень, не повалился в заросли, не упал ничком и не заставил навострить уши всех, у кого они есть, отсюда и до Города братской любви. Но мокасины помогали ногам читать землю, и он медленно, с той же скоростью, что и Странник, шел вперед. Один шаг, потом остановка. Еще шаг, снова остановка. Сердце его сильно колотилось — в ночной тишине Морг должен был слышать этот барабанный бой.

Мэтью сделал шаг вперед, хрустнули мертвые листья, и этот звук показался ему таким же громким, как шумный смех головорезов в таверне «Петушиный хвост». Странник застыл на месте, Мэтью тоже. Мэтью показалось, что они простояли так не меньше минуты. Странник бесшумно опустился на колени и наклонил голову к земле. Наконец он встал и снова двинулся вперед, отклонившись от направления, по которому они шли, на несколько градусов влево.

Чернота ночного леса кое-где приобретала синий и серый оттенки. Глаза Мэтью постепенно привыкали к тьме: тут в темно-синем подлеске черными полосами проступали ветки деревьев, а там, словно остров в чернильном море, вырисовывался серый валун. Два охотника, преследующие третьего, крадучись шли дальше в лес. Шипы цеплялись за куртку Мэтью из оленьей кожи, царапали ему лицо, но он почти не замедлял шага. Глаза его зорко смотрели, не пошевелится ли что-нибудь среди огромных стволов деревьев и черного узора листвы. Пистолет он держал внизу, на боку; большой палец был готов в любую секунду поставить курок на боевой взвод. Было прохладно, но на висках у него выступил пот, подмышки тоже вспотели. Он не был героем, рожденным с железными нервами, тут на каждом шагу можно штаны намочить, подумал он.

— Присядьте, — прошептал Странник ему на ухо.

Мэтью присел. Индеец встал на колени, наклонил голову и подался вперед, почти приложив ухо к земле. Странник застыл в этой позе, а Мэтью прочесывал глазами тьму.

Вначале все было тихо. Но вот что-то послышалось: звук не звук, а как бы только намек на него.

Под чьей-то ногой почти прямо перед ними хрустнули опавшие листья.

И сразу же наступила тишина — Мэтью не был даже уверен, что хруст ему не почудился.

Странник оставался все в той неподвижной позе.

По загривку Мэтью поползли мурашки. Если там сейчас действительно Морг, а не просто какое-нибудь ночное животное, значит он идет так же осторожно, как и они. Это навело Мэтью на тревожные мысли: а вдруг Морг знал, что они будут здесь, и тоже прислушивается к их движениям?

Звук больше не повторялся. Странник подождал еще немного, а затем тихо и плавно поднялся на ноги.

Он сделал шаг вперед и остановился. Потом шагнул еще и снова остановился. Голова его поворачивалась то в одну сторону, то в другую, стрела готова была полететь в цель. Мэтью тоже поднялся и сделал шаг к нему. Под его правой пяткой хрустнула какая-то палочка, и он вздрогнул.

Странник снова застыл, и Мэтью последовал его примеру. Они вслушивались в тишину.

Мэтью слышал только, как стучит его сердце да шумит кровь в венах. Если этот стук или шум станут чуть громче, он оглохнет.

А потом впереди, но теперь ближе снова послышался звук — не сапог ли шаркнул по камню? Или это курок пистолета поставили на боевой взвод?

Странник уперся локтем в грудь Мэтью, в самую середину. Было ясно, что он хотел сказать: «Ждем».

Понемногу двигая головой, Мэтью оглядел лес впереди и сзади. Все было неподвижно. Не было слышно ни звука.

И тут со стороны поляны, где они остановились на ночлег, донесся страшный, душераздирающий женский крик. Он прозвучал резко, внезапно; это Фейт звала свою мать. Мэтью понял, что она проснулась, и в темноте ее расщепленное сознание объял ужас. Через несколько секунд ее голос смолк — или Фейт снова уснула, или Ларк удалось ее успокоить.

Странник отвел локоть от груди Мэтью. И медленно, осторожно сделал шаг.

Внезапно что-то выскочило из низкого кустарника, прямо из-под ноги индейца, — что-то маленькое и темное. Мэтью подумал, что, наверное, в этот миг поседел. Животное протопало по листьям, словно стадо оленей, хотя, вероятно, это был всего лишь кролик или какой-нибудь сурок. Странник стоял как скала, а Мэтью все била дрожь, и он машинально пощупал в промежности — не протекло ли. К счастью, бриджи оставались пока сухими.

Но что это шевельнулось впереди, за сине-черными костями ночи, росшими вкривь и вкось? Вроде бы мелькнуло, а потом исчезло. Или там никого не было?

— Там кто-то есть, — хрипло прошептал Мэтью. Он хотел было показать рукой, но передумал и сказал: — Впереди, слева.

Странник прицелился в ту сторону и сделал еще один шаг. У Мэтью перекрутило все внутренности. Но вот стало ясно, что больше никто не выпрыгнет из кустов, и его отпустило. Мэтью с индейцем бок о бок двинулись дальше среди огромных деревьев. Вскоре Мэтью заметил со всех сторон бледное, неясное свечение: это испускали зеленый свет десятки грибов, растущих на земле и на гниющей древесине.

Мэтью внимательно следил, не шевельнется ли еще что-то. Странник снова остановился и потянул носом воздух. Потом долго ничего не происходило, и Мэтью показалось, что у него сейчас сломаются зубы — так сильно он их стиснул. Странник с некоторой тревогой прошептал:

— Он рядом.

Вдруг за кустами впереди кто-то привстал с земли, и Странник тут же выпустил стрелу, но силуэт снова распластался и слился с темнотой. Наконечник стрелы глухо ударился о дерево. Странник достал из висевшего за спиной колчана вторую стрелу и наложил ее на тетиву.

Что-то снова промелькнуло слева от Мэтью: часть то ли плеча, то ли спины, то ли головы — не поймешь. Вот оно только что было, а сейчас уже нет. Зазвенела тетива, полетела вторая стрела. Но никто не вскрикнул от боли. Все было тихо и неподвижно. Странник приготовил третью стрелу. Он двинулся вперед с натянутым луком и нацеленной стрелой. Мэтью поднял пистолет, с резким, громким щелчком взвел курок и последовал за Странником, держась рядом с его правым плечом.

Два шага спустя мир взорвался.

Впереди, футах в десяти от Странника, у самой земли вскинулся сноп искр. В свете ослепительной вспышки воспламенившегося пороха Мэтью увидел, как индеец выпускает в ее сторону третью стрелу, а затем по ушам хлопнул звук выстрела. Странник качнулся назад, и Мэтью, нажав на спусковой крючок, выстрелил в клубящийся дым. Глаза его были ослеплены сначала выстрелом Морга, а потом собственным. Снова взвился огромный клуб дыма, крепко пахнущий порохом. Странник налетел на его плечо и чуть не сбил с ног.

Мэтью опустился на колени. Странник упал на землю где-то за его спиной. И теперь, когда голова у Мэтью кружилась, а в глазах как будто пульсировали белые горячие языки пламени, он должен был снова зарядить пистолет, потому что невозможно было понять, попал кто-то из них в Морга или нет. Сквозь пронзительный звон в ушах он услышал, как с поляны кричит Ларк:

— Мэтью! Мэтью!

Он снял с плеча охотничью сумку и закрыл глаза — они все равно были сейчас бесполезны. Вместо них сейчас смотреть должны были его пальцы. Он нащупал пороховницу, свинцовый шарик и лоскуток ткани.

— Мэтью! — кричала Ларк.

Он засыпал порох, вынул из гнезда шомпол и загнал внутрь кусочек ткани и пулю. Потом открыл полку. Насыпал порох на полку. Закрыл ее. Что он забыл? Что-то очень важное. Шомпол. Он остался в стволе. Если он потеряет его, пистолет превратится просто в кусок железа. Он извлек шомпол из ствола и…

Справа раздался выстрел. Пуля просвистела у самого его уха. Может быть, Морг и ранен, но пока еще он вполне способен быстро зарядить пистолет в темноте.

Мэтью открыл слепые глаза, видевшие лишь текучие завесы света, и пальнул в ту сторону, откуда прозвучал выстрел Морга. Он услышал, как пуля врезалась в ствол дерева. Небось Грейтхаус как следует попенял бы ему за то, что он выстрелил так поспешно и выше, чем следовало. Следующей мыслью было, что, хоть Морг тоже стрелял вслепую, нужно переместиться, дабы тот не определил положение Мэтью по звуку. Схватив сумку и держа пистолет, как дар Божий, он лег на живот и пополз вправо по опавшим листьям, корням и светящимся грибам.

Он прислонился спиной к дереву и с закрытыми глазами начал снова заряжать пистолет. Он успел дойти лишь до середины процесса, когда его оглушил еще один выстрел, раздавшийся где-то впереди, но куда полетела пуля, он не понял. Главное, что она не попала в него. Порох на полку подсыпан? Шомпол вынут? Да. Он прицелился в ночную тьму, нажал на спусковой крючок — и проклятый укороченный пистолетик не выстрелил.

Мэтью большим пальцем отвел курок назад, рука его дрожала. Все, что угодно, черт возьми, могло пойти не так. Мог сместиться кремень. Могло забиться запальное отверстие. Или на полке недостаточно пороха. Он на ощупь открыл полку и насыпал на нее еще пороху из пороховницы.

— Мэтью! Мэтью, ответьте! — почти в панике умоляла Ларк.

Сквозь ее зов ему было слышно, как голосит Фейт — словно ребенок, которого собираются отшлепать.

Он открыл глаза. В пелене дыма и ослепительном свете из подлеска футах в двадцати взмыл вверх сноп красных искр. Звук выстрела он услышал за мгновение до того, как в футе над его головой пуля вышибла щепки из ствола дерева. Теперь была его очередь, и на этот раз, когда он нажал на спусковой крючок, выгодная покупка от Милчела выстрелила туда, где прятался Морг, эффектно запустив в воздух несколько пылающих комет и заполнив пространство дымом, которого хватило бы, чтобы задохнулся весь Лондон.

Мэтью сразу же принялся снова заряжать пистолет. Его прилежанию способствовал страх, ведь последним выстрелом Морг чуть в него не попал. Ранен ли тот? Может быть, убит? Неизвестно. Мэтью приготовил пистолет, взвел курок и стал ждать следующего хода Морга — если тот еще способен делать ходы.

Послышался треск веток и шуршание листьев. В какой стороне? Дым не успел рассеяться, и Мэтью по-прежнему плохо видел. Может быть, Морг меняет диспозицию для новой атаки? Обходит его, чтобы напасть сзади? Мэтью чуть было не позвал его — но зачем? Сказать, чтоб сдавался? Может, в него и попали стрела и пуля, но пока это чудовище дышит, пока у него есть зубы и когтистые лапы, оно не сдастся. Мэтью ждал, сердце его бешено колотилось, пистолет был нацелен в ночь. Думать о том, что со Странником, он себе не разрешал.

— Мэтью! — снова позвала Ларк, но он боялся отвечать ей.

Прошло две или три минуты, в течение которых Мэтью думал, что сейчас или его стошнит, или он потеряет сознание. Не произошло ни того ни другого, но ему никак было не заставить себя пошевелить хоть одним мускулом. Он сидел, защищенный сзади стволом дерева.

— Вставайте, — наконец сказал кто-то из темноты.

Это был голос Странника, ровный и спокойный. Мэтью не сдвинулся с места. Он подумал, что, должно быть, от порохового дыма у него начались галлюцинации или его слух еще не совсем восстановился.

— Вставайте, — повторил голос Странника. — Он ушел.

В своем оцепенении Мэтью не был готов отвечать призраку. Он ничего не видел, но, к счастью, яркие завитки огня от стрельбы исчезли. Кто-то схватил его за левую руку. И довольно крепко.

— Поднимайтесь. Он ушел. В ту сторону, где мы ночевали.

Последние три слова будто ударом привели его в чувство. Мэтью закинул на плечо охотничью сумку и попытался встать, но почувствовал, что ниже колен у него как будто нет ног.

— Я думал, вы убиты, — сказал Мэтью.

— Послушайте, — не отставал от него Странник. — Женщины больше не кричат?

Мэтью не слышал их голосов. На этот раз ему удалось подняться.

— Ларк! — крикнул он; ответа не последовало. Он позвал ее снова, громче: — Ларк!

Морг, подумал он. Подкрался к ним в темноте, пока он тут сидел, прикрывая спину деревом, и бритвой или ножом перерезал им глотки.

— Ларк! — закричал он, и голос его сорвался.

— Идите за мной, — сказал Странник.

Мэтью ухватился за накидку Странника и, спотыкаясь, пошел за ним. Его ноздри обжигала пороховая гарь, но Мэтью уловил и нечто другое, витавшее в дымном воздухе. Нечто знакомое: медянистый запах крови.

— Вы ранены?

— Да, — сказал Странник, и голос его стал жестче. — Молчите. — Но, пройдя немного, он резко остановился. — Мне придется тут отдохнуть.

— Куда вас ранило?

— В левый бок. Я через дырку край ребра нащупал — сломано. Эй-ю!

Так он по-индейски выразил свое недовольство.

— Сядьте. Сможете?

— Смогу. Но смогу ли я потом встать?

Мэтью чувствовал, что сходит с ума. Он боялся, что сейчас расколется, как перегретый горшок, и из него вырвется безумный смех. Странник тяжело ранен. А Ларк с матерью, может быть, лежат там мертвые. Не поджидает ли их Морг, прячась со своим пистолетом среди деревьев? Как отсюда добраться до поляны? Наверное, надо пройти ярдов пятнадцать вперед, а потом, может быть, еще десять влево, но путь туда лежит через дремучие заросли.

— Я пойду первым, — решил он.

— Идите медленно. Если он их убил, ничего не поделаешь. После каждого шага останавливайтесь и слушайте. Только по-настоящему слушайте, Мэтью. Он, может быть, тоже ранен. Если это так, вы, может, услышите его дыхание. Хорошо?

— Хорошо.

— Если вы услышите, увидите или унюхаете что-нибудь такое, от чего у вас по загривку поползут мурашки, присядьте и ждите. Пока не поймете, что это. Сколько бы времени на это ни ушло.

— Вы учите меня, как быть индейцем?

— Учитель из меня не очень хороший. Сегодня мне не хватило терпения. Во мне все-таки слишком много от англичанина. — Странник прислонился спиной к дереву и сполз на землю. — Если вы через полчаса будете живы, вернетесь за мной?

— Вернусь, — сказал Мэтью.

— Тогда я никуда не пойду.

Голос его звучал слабо и устало, и это напугало Мэтью едва ли не больше, чем мысль о том, что сегодня ночью ему снова предстоит помериться силами с мистером Моргом.

Держа пистолет в руке, Мэтью заставил себя отвернуться от Странника. Губы его мрачно сжались, и он тихо пошел через лес, приготовившись увидеть самое страшное.

Взошло солнце, утро было ясное и прохладное. На деревьях пели птицы. Налетевший ветерок качнул ветви, и на землю обрушился ливень сожженных осенью листьев. Мэтью подобрал стрелу и увидел на ее окровавленном наконечнике кусочек кожи, покрытый спутанными волосами.

По крайней мере, Моргу сделали ночью новый пробор. Это хорошо, подумал Мэтью. Осмотрев утром поле битвы, он нашел еще две стрелы, выпущенные Странником, но только на этой остались признаки нанесенного урона. Листья были забрызганы кровью, но лишь слегка — значит пуля в Морга не попала. Ноги у него пока еще ходят, это ясно. Забирая зачем-то Ларк и Фейт с места привала, он, может быть, и не хромал, но ему точно было больно.

Мэтью поднял лук Странника, который индеец уронил в темноте, когда в него попала пуля. Там, где они ползли, были раздавлены грибы и помята трава. Еще интереснее было увидеть в сорока футах край оврага, на дне которого торчали острые камни и протекал ручеек. Ночью запросто можно было бы всем туда свалиться, и кости их лежали бы вместе, истлевая и превращаясь в прах. Покоиться мертвым целую вечность рядом с Тирантусом Моргом не входило в планы Мэтью.

В соответствии с наставлениями Странника, он шел по кровавому следу. Они знали, что Морг ранен: об этом свидетельствовала кровь, которую они увидели на поляне с первыми лучами солнца. Странник сказал, что Морга задела или пуля, или стрела. Но не более чем задела.

Мэтью видел, где Морг продирался сквозь чащу, словно обезумевший бык. Пятнышки крови, капавшей на землю, привели Мэтью к участку, где росли стройные сосны. Он остановился, пристально вглядываясь в пятна — явно кровавые отпечатки трех пальцев левой руки, в том числе большого, — на стволе одной из сосен. Морг ненадолго задержался здесь, чтобы сориентироваться или подумать, что делать дальше. Очевидно, он быстро принял решение и выполнил его по-военному четко. Он же сказал, что был в прошлом солдатом.

Но почему Ларк не закричала, недоумевал Мэтью — за это утро он уже несколько раз задавал себе этот вопрос. И не пыталась сопротивляться. Ну она, конечно, знала, на что он способен, да и чем бы она с ним дралась? Нужно было оставить ей нож, или хотя бы разбудить ее и велеть взять Фейт и уходить с поляны, или надо было спрятать их где-нибудь, или…

Но они никак не ожидали, что Морг проскочит мимо них. Прокрадется в темноте к месту их ночлега и, несмотря на свою рану, мигом утащит Ларк с матерью в лес. Двигается он на юго-запад, заметил Странник, когда нашел след. Чтобы идти по нему, не нужен проводник-индеец, сказал он Мэтью. У недорезанной свиньи продолжает течь кровь.

Мэтью оставил заляпанную кровью сосну и пошел дальше тем путем, которым Морг вышел на поляну. Идти пришлось сквозь колючие кусты и заросли, но сапоги беглого арестанта уже протоптали тут тропу. Мэтью представил себе, что могло произойти ночью, когда Ларк услышала, что кто-то идет, позвала по имени его — а он не отзывался, боясь, что Морг выстрелит на звук его голоса, — и в ответ услышала тихий шепот у самого уха, а может быть, и почувствовала горячее прикосновение пистолетного дула к горлу. «Скажи своей мамочке, что мы идем в безопасное место, ну или что будем играть в прятки, или еще какую-нибудь чертову ересь придумай, но знай: если ты закричишь, я убью ее первой. И чтоб никакого шума, обе тихо идите. Возьми ее за руку и шагай передо мной. Вон туда. Давай».

Сказал ли Морг ей, что, если она будет сопротивляться, им с матерью надеяться не на что, но, мол, когда они отойдут на некоторое расстояние, он может их отпустить? Поверила бы Ларк такому обещанию после того, что произошло у них дома? Или, может, ухватилась бы за этот шанс остаться в живых? Или думала, что сумеет уговорить его не убивать их? Может быть… Наверное… Вероятно… Кто знает?

«Я сам был солдатом», — сказал тогда Морг. Похоже, он, вдобавок к своей природной склонности к убийству, и правда выучился хорошо драться. Морг возвел убийство в ранг искусства. Он мог за много дней (а может быть, и недель) планировать побег, умел, как гроссмейстер, заранее обдумывать свои ходы, ориентироваться на местности, как индеец, уверенно красться в темноте, как кошка, и, сосредоточившись на цели, игнорировать боль от раны. Он ловко обращался с пистолетами, ножами и бритвами. Он не знал жалости, был холоден как лед, а на затылке у него, как сказал Странник, был «глаз убийцы».

Был солдатом? Может, и так. Но более правдоподобным Мэтью казалось, что Морга когда-то готовили к роли наемного убийцы. Для такой работы он подходил как никто другой.

Для работы? Ах да: он «сейчас пока без работы, но собирается снова заняться подведением счетов».

Что бы это значило?

В любом случае это было что-то нехорошее, и, вероятно, кому-то предстояло заплатить своей жизнью.

Мэтью же нужно было подвести свои счеты. Выйдя из леса, он увидел, что Странник так и сидит, прислонившись к дереву на дальнем конце поляны, рядом с золой от вчерашнего костра, который успокоил Фейт и помог ей уснуть. Мэтью будто снова ударило под дых — так же, как на рассвете, когда он увидел в боку индейца кровавую дыру.

Глаза Странника были закрыты, лицо подставлено теплым лучам утреннего солнца. Но даже за то короткое время, на которое Мэтью оставил его, чтобы сходить на место стычки и отыскать лук Странника, индеец, казалось, успел ослабеть и осунуться. Кожа его стала серой, как могильная плита. Повязкой, сделанной из галстуха (того самого, которым из сострадания Том задушил своего песика), Мэтью обмотал грудь Странника снизу. С левой стороны она потемнела от крови.

Странник открыл глаза и увидел приближающегося Мэтью.

— Неужели я так ужасно выгляжу? — спросил он, увидев выражение лица Мэтью. И сам ответил на свой вопрос: — Смерть описывают по-разному, но красивой ее не называет никто.

— Я вытащу тебя отсюда.

Странник слабо улыбнулся. В глазах его отражалась неизбывная боль.

— Нет, не вытащишь. Если ты хочешь стать индейцем, то первое, что нужно сделать… — Ему пришлось замолчать — он пытался справиться с терзавшей его мукой. — Нужно… — повторил он, — принять реальность такой, какая она есть.

Мэтью не нашелся что ответить. Осматривая рану, он заметил, что пуля раздробила по крайней мере одно ребро и глубоко вошла во внутренние органы. Где именно она застряла, определить было невозможно. Чудо, что Странник вообще способен говорить, не то что двигаться. Прежде индеец взял пригоршню мха, сосновой коры и сломанных зеленых сосновых иголок, запихнул их в рану и сказал: «Перевяжи».

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросил Мэтью.

— Нет. — Ответ был твердым и окончательным. Странник произнес его без сожаления — по-индейски. — Лучше съешь что-нибудь, и пойдем.

Мэтью съел кусочек вяленого мяса и попил воды из фляжки, оставленной Ларк. У всего был привкус порохового дыма, въевшегося в его волосы, кожу и одежду.

— С женщинами он будет идти медленнее, — сказал Странник, снова подставляя лицо солнцу. — А еще из-за раны. За ними остается след, который увидит любой англичанин. — Он поморщился, дожидаясь, пока отпустит боль. — Ты знаешь, зачем он их взял с собой?

Мэтью знал.

— Ему нужен кто-то, кого можно будет обменять.

— На тебя, — сказал Странник.

Мэтью согласился:

— На меня.

— Ты его хорошо знаешь. Наверное, он тебя тоже. — Странник немного изменил позу и прижал руку к повязке. — Он не знает, попал он в тебя ночью или нет. И понимает: если ты не очень серьезно ранен и можешь двигаться, то будешь его преследовать. Итак: твоя жизнь в обмен на женщин. Он просто ищет подходящее место.

— И где это может быть?

— Там, где у тебя будет меньше выбора, — сказал Странник. — Он просто наткнется на такое место и поймет: вот оно. А до тех пор мы будем идти за ними.

Мэтью протянул ему фляжку с водой, но Странник помотал головой, а перед этим он отказался от еды.

— Послушай… — сказал Мэтью, закупоривая фляжку. — Я хочу, чтобы ты знал: я благодарен тебе за то, что ты помогаешь мне. За то, что проделал весь этот путь, и… — Он не стал договаривать. — Ты не обязан был это делать.

— Я же сказал тебе. Я хотел получить часы.

— И всё?

Странник помолчал. Может, он и сказал бы «да», подумал Мэтью. Но теперь, когда в боку у него дыра и сквозь нее вытекает жизнь, Странник решил сказать правду.

— Не всё, — сказал он. — Сначала я действительно согласился только ради часов. Их… как бы это сказать? Новизны. И я тогда размышлял о том, что жизнь — это круг. Вещи возвращаются, все возвращается к тебе, когда ты меньше всего этого ожидаешь. — Он умолк, снова собираясь с силами. — Но потом, — продолжил он, — когда я увидел, что Морг сделал в доме его преподобия, я понял, кто ты. Что ты такое.

— Что же я такое?

— Ты мой шанс, — сказал Странник, глядя Мэтью в глаза, — пройти по Небесной Дороге.

Мэтью ничего не сказал.

— Хоть я и безумен и надо мной издеваются демоны, — продолжал индеец, — Великие Духи могут принять меня к себе, если я помогу тебе поймать этого бешеного волка. Эту тварь, которой не место среди цивилизованных людей. Великим Духам все равно, красная у человека кожа или белая. Они видят лишь войну между добром и злом, которая и делает мир таким, какой он есть. И они делают нас своим оружием. Своей силой. Они делают нас своими стрелами, которые летят в цель. — Он кивнул; солнце светило ему в лицо. — Ты дал мне шанс полететь в цель, — сказал он. — Но сначала нам нужно поймать чудовище. Нужно вырвать у него зубы. — Он закашлялся, сплюнул на землю рядом с собой темную кровь и рассмотрел плевок. — Нехорошо, — сказал он, слегка нахмурившись. — Прежде чем я стану странником трех миров… если на то будет воля духов… нам нужно многое сделать. Помоги мне, пожалуйста, подняться.

Мэтью помог ему. Когда Странник утвердился на ногах, он попросил Мэтью вложить лук обратно в налучник и забросить колчан со стрелами ему на плечо. При нем были его нож на поясе с бахромой и сумка из сыромятной кожи с вяленым мясом, которое уже почти кончилось. Черная краска размазалась по его лицу, символы духов были размыты дождем, по́том и всем, что случилось. Он потерял несколько перьев, но был готов.

Мэтью положил заряженный пистолет и фляжку с водой в охотничью сумку, а ее ремень перекинул через плечо. Посмотрев на черную треуголку, так и лежавшую на земле там, где он ее оставил ночью, Мэтью решил, что она ему больше не нужна: ее успели поносить две змеи. Теперь он тоже был готов. Он подставил плечо Страннику для опоры, но индеец не удостоил этот жест даже взглядом. Странник двинулся вперед, сначала медленно, словно шел по раскаленным углям, но вскоре, крепко прижав руку к окровавленной повязке, набрал приличную скорость, ориентируясь по красным пятнышкам и кляксам, показывавшим, где прошел Морг.

Солнце продолжало подниматься над горизонтом. Не прошло и часа, как Мэтью заметил, что Странник резко замедлил шаг и прихрамывает на левую ногу. Когда Мэтью снова предложил ему помощь, индеец помотал головой. Лицо его было пепельно-серым и блестело от пота.

Странник оказался прав: идти по этому следу особых сложностей не составляло. Хотя пятен крови больше не было, сломанные ветки и примятая трава недвусмысленно показывали, что перед ними тут прошли трое. В одном месте Мэтью остановился и осмотрел небольшую ложбинку под соснами, где кто-то разгреб ладонью опавшие иглы, чтобы можно было сесть. Он представил себе, как Ларк заботится об удобстве матери даже в этом жутком марш-броске. Наверное, они отдыхали здесь до рассвета. В зарослях поблизости он нашел несколько рваных кусков голубой ткани с желтой каемкой и показал их Страннику.

— Это от фартука матери, — сказал Странник. Глаза его запали и налились кровью. — Повязку себе сделал.

Они продолжили путь. Прошел еще час, и Странник больше не сопротивлялся, когда Мэтью приобнял его за плечо, чтобы тот не валился в сторону. Время от времени Странник сплевывал на землю кровь, теперь у него подкашивались колени, и Мэтью понимал, что долго он идти не сможет.

Они пробирались среди больших белых валунов, на которые падала тень от желтых вязов, когда Мэтью заметил, что Странник то и дело оглядывается через плечо. К этому времени индеец уже едва держался на ногах и не то бормотал, не то пел что-то на своем языке в странном ритме.

— Мэтью, — прошептал Странник. Глаза его были прикрыты отяжелевшими веками. — Остановись.

Мэтью мгновенно подчинился и помог ему сесть и прислониться спиной к валуну. Странник поднял руку и схватил Мэтью за полу куртки.

— За нами кто-то идет, — сказал он.

— За нами?

Мэтью оглянулся на тропу, по которой они шли, но увидел только деревья, кустарник да камни. Его, как копье, пронзила паника: не мог ли Морг описать круг?

— Следом идет, — заплетающимся языком произнес Странник. В уголках его рта собралась кровавая пена. — Я уже два раза видел. Очень быстро идет.

— Кого ты видел?

— Смерть, — последовал ответ. — Рядом, но совсем близко пока не подходит.

Мэтью снова пристально вгляделся, нет ли кого-то по сторонам от тропы, не пошевелится ли за деревьями человек или какое-нибудь еще существо. Но там никого не было. Он присел рядом со Странником на корточки. Тот прерывисто дышал и держался за бок, как будто боялся, что внутренности вывалятся наружу.

— Я пойду вперед, — тихо сказал Мэтью. — Ты оставайся здесь…

— И умирай, да? — Странник дико и страшно усмехнулся сквозь свой бред. — Рано еще. Я не готов. Помоги мне.

— Ты не можешь идти дальше.

— Я скажу, когда не смогу. Еще не конец.

Мэтью снова помог ему подняться на ноги. Они прошли через нагромождение валунов и тут же обнаружили узкую, но очень хорошо протоптанную дорожку, поднимавшуюся справа по склону и уходившую в лес слева. Мэтью не знал, очередная это индейская тропа или здесь ходят охотники за пушниной. Свежие следы от сапог и туфель на почве свидетельствовали, что, и обремененный заложницами, Морг продолжал свой неустанный поход с целью добраться до Филадельфии и повернул налево, к югу.

Через несколько минут, пока Мэтью все боялся, что силы Странника вот-вот иссякнут, лес кончился, и их ожидало новое препятствие.

Перед ними раскинулся овраг шириной футов тридцать. Подойдя к краю и заглянув вниз, Мэтью увидел в пятидесяти футах внизу серые скалы и все тот же ручей, петляющий по направлению к ближайшей реке. Через овраг был перекинут веревочный мост, но воспользоваться им не представлялось возможным: хотя с этой стороны он был привязан к опорам, с другой его перерезали, и теперь он свисал, совершенно бесполезный.

Мэтью тихо выругался. Это, конечно, работа Морга. Сколько им теперь еще обходить? Ответ пришел быстро. Посмотрев направо, Мэтью увидел ярдах в сорока огромный дуб, поваленный сильной бурей. Его вырванные из земли корни лежали с одной стороны, а ветви запутались в листве деревьев с другой.

Хоть зрение Странника и слабело, он еще достаточно хорошо видел, чтобы правильно оценить положение.

— Осторожно, — прошептал он. — Здесь то самое место.

Мэтью это уже понял. Морг ведь не просто так перерезал тросы. Мэтью открыл охотничью сумку и достал заряженный пистолет.

— Мне не перебраться на ту сторону, — проговорил Странник, — если только у меня не вырастут крылья.

— Пойдем, — сказал Мэтью. — Держись за меня.

И они двинулись вдоль оврага через подлесок и ползучие растения. Сквозь деревья пробивались солнечные лучи, вверху щебетали и пели птицы. Всматриваясь в заросли на той стороне, Мэтью лихорадочно думал. Перейти по этому дереву ему и самому-то будет трудно, а Странник — сможет ли вообще? Может быть, где-то есть другой, неповрежденный висячий мост, но как далеко до него идти? Милю, больше? Да и есть ли он?

Может быть, им обоим стоит сесть на ствол дерева и переползти на другую сторону? Двигаться медленно. Столько времени, сколько потребуется. Но если это то самое место, значит Морг с женщинами где-то рядом, может быть, в эту самую секунду наблюдает за ними. Чем дольше они будут переправляться, тем больше времени будут мишенью для пистолета Морга, и Мэтью знал, в кого из них тот выстрелит первым.

Странник тоже знал это.

— Ну вот, — устало сказал он. — Дай-ка я сяду. Здесь.

Мэтью помог ему сесть на землю и прислониться к подножию дуба с кривыми оголенными корнями.

— Мой лук. Мой колчан, — сказал Странник. — Положи их рядом со мной.

Мэтью так и сделал, а потом опустился возле индейца на колени.

— Что я… — Ему пришлось замолчать и начать сначала. — Что я могу для тебя сделать?

— Ты можешь пойти дальше. Быстро. И очень осторожно, Мэтью. И гляди в оба.

— Хорошо, — сказал Мэтью.

— Послушай меня. — Срывающийся, осипший голос Странника зазвучал сильнее. Индеец до самого конца оставался отважным воином. — Я умру, но не исчезну. Будь моей стрелой. И если тебе… Если тебе когда-нибудь вдруг доведется еще побывать в моей деревне, скажи моему отцу, что хоть я и был сумасшедшим, но я верный сын. — Он поднял окровавленную кисть и сжал руку Мэтью. — Ладно?

Мэтью кивнул и ответил:

— Ладно.

Странник слегка улыбнулся. Веки его смежились. Потом он резко открыл глаза, как будто вспомнил что-то очень важное.

— Ты хочешь, чтобы я отдал тебе часы?

— Ах, какая печальная и трогательная сцена! — донесся насмешливый голос с другой стороны оврага.

Мэтью встал, и рука Странника отпустила его. Он повернулся и увидел вышедшего из леса Тирантуса Морга. В правой руке Морг держал пистолет, а в левой сжимал жгут, сделанный из фартука Фейт, — им были связаны друг с другом запястья двух женщин. Голова его была обмотана куском той же ткани, и Мэтью с удовлетворением отметил, что слева, чуть выше уха, покрытого запекшейся коркой, темнеет большое неровное пятно крови. Морг стоял, прикрываясь женщинами как щитом. И еще Мэтью отметил, что убийца успел приодеться: на нем были коричневые бриджи, белые чулки, серая рубашка и бежевый камзол. Через его грудь был перекинут по диагонали ремень коричневого холщового дорожного мешка. Мэтью знал, в чьи сапоги обут Морг.

— Попала в меня эта краснокожая сволочь, — сказал Морг. — Впрочем, только задел. Через пару дней буду как новенький. — Он ухмыльнулся, обнажив полный рот зубов, которые теперь, когда он был чисто выбрит, стали казаться больше. — Мэтью, Мэтью, Мэтью! — Он прищелкнул языком и положил дуло пистолета на плечо Ларк. — Пистолет свой не поднимай. Курок не трогай. Ну и что мне с вами делать?

Мэтью быстро окинул взглядом Ларк и Фейт, стоявших на привязи из жгута, сделанного убийцей. Фейт была где-то не здесь. Она смотрела в землю, волосы упали ей на глаза. Губы ее шевелились, — может быть, она снова и снова прокручивала в уме давнее детское воспоминание, которое помогало ей пережить даже это черное утро. Как и положено ребенку, она, похоже, спотыкалась и падала по дороге: на носу и подбородке у нее были ссадины, а к платью спереди прилипли опавшие листья.

Глаза Ларк, глядевшие из темных впадин, опухли и покраснели, но в них по-прежнему светился ум. На ее левой щеке остался отпечаток ладони от недавней пощечины. Там, где Морг хватал ее, были отчетливо видны царапины от ногтей. Она молча смотрела на Мэтью с другой стороны оврага, подняв голову и тем самым как бы говоря ему, что еще не потеряла рассудок.

— Ну, — сказал Мэтью со всей непринужденностью, на какую был способен под дулом пистолета, направленным на него Моргом, — ты можешь бросить пушку на землю, отвязать дам, переползти по этому дубу, как и положено слизняку, и сдаться, потому что я арестовываю тебя именем Нью-Йорка — и города, и колонии, королевского констебля, самой королевы и Англии. Как тебе такое?

Он хотел вывести Морга из себя, чтобы тот взорвался, как лягушка-бык, и выстрелил. От него до комля дуба, где стоял Мэтью, было футов сорок, и это расстояние стало бы серьезным испытанием точности кремневого пистолета. Если дело дойдет до этого, Мэтью сможет произвести свой собственный намоленный выстрел и перебраться на ту сторону по этому чертову дереву, прежде чем Морг успеет перезарядить пистолет. По крайней мере, Мэтью на это надеялся.

Но этого, увы, не случилось. Морг лишь рассмеялся — пространство огласил медленный звон погребальных колоколов.

— Достойно… — сказал он, когда его смех смолк.

Он не сказал, чего достоин Мэтью, но тот подозревал, что следующими словами должны были быть «медленной, мучительной казни».

— Ларк! — заговорил Мэтью с девушкой, не сводя глаз с пальца Морга, лежавшего на спусковом крючке. — Как вы?

— Никогда так прекрасно себя не чувствовала, — сказал Морг. — Это же кусочек тортика с заварным кремом. — Он пошевелил рукой, перебирая стволом пистолета пряди ее светлых волос. — Хотите, вам доесть оставлю?

Внутри у Мэтью медленно закипала ярость. Дразнит меня, чтобы я не сдержался и выстрелил первым, подумал он. Как сказал Странник: «Ты его хорошо знаешь. Наверное, он тебя тоже».

— Мэтью? — Голос Ларк был тверд. Она не сдалась, не сломалась.

Невероятно сильная девушка, подумал он. Если им удастся выбраться из этой переделки, он отвезет их обеих в Нью-Йорк, найдет людей, которые смогут позаботиться о ее матери, и… Что, каким-то образом сотрет из памяти Ларк весь этот кошмар?

— Я хочу, чтобы вы знали, — продолжала она, — что я… Мама и я, мы…

— Ля-ля-ля, ля-ля-ля, — перебил его Морг. — Он умер?

Мэтью посмотрел на Странника. Индеец лежал неподвижно, лицо его было серо, невидящие глаза открыты. Изо рта вытекла струйка крови.

— Да, — ответил Мэтью.

— Сбросьте тело вниз, — сказал Морг.

— Иди сюда и сам сбрось, — вызывающе отозвался Мэтью.

— Это приказ, молодой господин.

— Я не служу в твоей армии. — Он нарочито насмешливо улыбнулся. — Ты меня удивляешь! Храбрый солдат, а индейца мертвого испугался? Морг, он был моим другом, и я не собираюсь швырять его куда-то, как мешок с зерном.

Морг помолчал, поводил языком во рту и бодро сказал:

— Ладно, оставьте его на съедение стервятникам, мне плевать. Сейчас, Мэтью, важно, чтобы вы по этому дереву перешли сюда. После того как вы ступите здесь на землю и я вышибу вам мозги, эти две засранки получат свободу. Даю вам честное слово. И, как я уже говорил, я никогда не лгу людям, если они не дураки. Вы, сэр, доказали, что вы не дурак. Вы неразумны, это да, но не дурак. Поэтому я и не лгу.

— Спасибо за комплимент. Но раз я не дурак, то должен спросить: как долго они останутся на свободе после того, как я покину земную юдоль?

— А-ах, — сказал Морг и снова осклабился. — Уй! У меня от вас болит голова.

— Твоя правда — ложь, Морг, — сказал Мэтью. — Ты же знаешь, что я буду преследовать тебя, куда бы ты ни пошел. Ты знаешь, что я не остановлюсь. — Сердце его сильно забилось от высказанного им самонадеянного допущения, что в ближайшие несколько минут он еще будет жив. — Если же ты сдашься — здесь и сейчас, то я обещаю…

— Что я в гребаной петле не обосрусь?! — почти проревел Морг, отчего Фейт подпрыгнула и негромко вскрикнула голосом маленькой девочки. — Что на мою гребаную могилку возложат венок из красных роз? — Он и сам покраснел, как роза, — из его ноздрей даже показались ниточки крови. В ярости он опять будто раздулся, у него словно выросли огромные плечи и массивная грудная клетка чудовища, с губ его капала слюна, а холодные, как лед на пруду, глаза горели желанием убивать. — Вы идиот! Констебль-шарлатан! Что вы мне можете пообещать?

Мэтью подождал, пока Морг закончит свою тираду, а потом сказал:

— Я обещаю, что приложу все усилия, дабы купить тебе титул, прежде чем тебя повесят, и что этот титул будет указан на твоем надгробии.

У Кэтрин Герральд должны быть связи, может быть, ее удастся уговорить…

Морг застыл с приоткрытым ртом. Постепенно, очень медленно он начал оттаивать.

— Хорошо сказано, — признал он. — Единственное, чего я так страстно желаю — и чтобы мне это дали… когда? За час до того, как вздернут? И может, еще сделали бы надпись на черном кирпиче на задах Хаммерс-элли? Ах, но это невозможно, Мэтью, господь с вами. Видите ли, даже если бы я был настолько глуп, чтобы, как вы выражаетесь, сдаться, я бы не дожил до плавания через Атлантику.

— Почему же?

— У меня очень строгий хозяин.

Мэтью озадаченно нахмурился. Хозяин? Он уже собирался спросить, кто же это, когда Морг поставил курок на боевой взвод и прижал пистолет к виску Ларк.

— Бросайте пистолет вниз, — приказал Морг, глядя на своего врага холодными безжалостными глазами. — Ну же, молодой господин, или мне придется подпалить чьи-то светлые волосы.

Мэтью не сомневался, что он это сделает. Хотя Морг не успеет перезарядить пистолет до того, как Мэтью переберется на ту сторону по дереву, Ларк это не поможет. На таком расстоянии короткая пушечка Мэтью бесполезна. Можно отказаться, но что тогда будет? Нет, ему нужно подойти к Моргу поближе. Попробовать заставить его выстрелить. Он бросил пистолет в овраг.

— И сумку. Давай не будем прятать ничего, о чем я не знаю. — Когда Мэтью попрощался с охотничьей сумкой, Морг опустил пистолет, но ствол оставался наведенным куда-то между Мэтью и Ларк. — Молодец. А теперь посмотрим, какой ты у нас рыцарь без страха и упрека. Иди по дереву, будь хорошим мальчиком.

— Мэтью! — позвала Ларк, но он не посмотрел на нее.

— Чш-ш, — остановил ее Морг. — Пусть делает, что нужно.

Мэтью медленно залез на дуб и, усевшись, стал перелезать на ту сторону. Падать вниз было бы очень далеко, и там лежали страшные камни. В горле у него пересохло, во рту совсем не было слюны. Он слышал собственное дыхание, напоминавшее шум кузнечных мехов, и лихорадочно соображал, как спасти Ларк и Фейт. Если бы можно было заставить Морга выстрелить, пока он еще не так близко… Но расстояние все уменьшается, и, может быть, Мэтью придется просто броситься на Морга, надеясь, что пуля не сразит его наповал. Для этого англичанина время не остановилось, не стояло на месте.

— Побыстрее, пожалуйста, — сказал Морг. — Да не береги ты свои бриджи — я уверен, что там, куда ты скоро попадешь, тебе выдадут новенькую пару, и на заднице будет вышито твое имя.

Мэтью продвигался вперед и одолел уже почти половину пути. Ноги его болтались над пропастью. Он представил себе, как будет досадно, если один из мокасин упадет вниз. Пот бисеринками выступил на его лице и струйками стекал под рубашку.

— Я сделаю все быстро. Так я поступил бы с любым достойным противником. Прямо в затылок. Свечу задули, и все. И с ними так же поступлю.

— Мэтью! — позвала Ларк, и Мэтью увидел, что она схватила мать за руку. В глазах ее блеснул странный огонек. Безумия? Или решимости? — Просто старайся, это все, о чем я прошу.

— Да он вовсю старается, — ответил ей Морг. — Старается придумать, как из этого выпутаться. Не видишь разве, как у него глаза бегают? — Он вышел из-за спин женщин и поманил Мэтью стволом пистолета. — Давай, давай!

— Мэтью, мы с мамой уже умерли, — сказала Ларк. И спросила у Фейт: — Ты веришь в Бога?

Да, мамочка.

Она это правда сказала или Мэтью почудилось?

— Ты веришь, что нам не нужно бояться темноты, потому что Он освещает наш путь?

Да, мамочка.

— Прекрати нести чушь! — сказал Морг.

— Ты веришь в Небеса обетованные? — спросила Ларк.

Ответила ли ей Фейт?

Да, мамочка.

— И я верю, — сказала девушка.

Сильным, уверенным рывком она выдернула жгут из руки Морга.

И прыгнула вперед, увлекая мать за собой в пропасть.

Падали они молча.

И вот ударились о камни, словно две куклы, разодетые в кружева.

Мэтью хотел закричать, но крик камнем застрял у него в горле. Глаза его наполнились слезами.

Морг заглянул в овраг и почесал подбородок дулом пистолета.

— Женщины! — с отвращением сказал он, а затем, обхватив рукоятку пистолета обеими руками и держа его подальше от себя, прицелился в Мэтью и нажал на спусковой крючок.

В коротком промежутке между вспышкой пороха на полке и мгновением, когда пуля вылетела из пистолета, Мэтью ухватился за обломанный сук и прижался к стволу. Почти в то же время что-то со свистом пронеслось мимо его плеча слева, воздух заколебался, и в ухе у него зазвенело.

Раздался хлопок пистолетного выстрела. Мэтью услышал, как пуля прорезала листву на другой стороне оврага. Он поднял глаза и увидел, что в верхней части правого плеча Морга покачивается древко только что вонзившейся стрелы. Морг тоже с любопытством разглядывал ее. Дымящийся ствол пистолета был приподнят — стрела сбила Моргу прицел.

Мэтью оглянулся и увидел, что Странник как-то успел — медленно, преодолевая боль, дюйм за дюймом — принять такую позу, чтобы можно было выстрелить. Лук выпал из рук индейца. Он продолжал сидеть прямо, опираясь спиной на корни дуба. Глаза его были открыты, и сейчас он немигающим взглядом действительно изучал что-то, находившееся за пределами мира Мэтью.

Морг с треском проломился сквозь кусты и понесся наутек через лес. Мэтью на секунду растерялся, не зная, что делать. Он перелез обратно по дереву к Страннику и увидел, что последний вздох его сделан, последняя капля сил истрачена, израсходованы последние остатки воли.

«Моей лучшей сценой, — рассказывал когда-то Странник, — была сцена смерти: упав замертво, я три минуты неподвижно лежал с открытыми глазами, распростершись посередине подмостков».

Но паршивее всего было, что Мэтью действительно сразу счел Странника умершим. Краснокожий Ионафан… Адам-Дикарь… Люцифер Нового Света…

Все они покинули сцену.

Мэтью взял нож Странника. Его охватила решимость, и это была не просто отвага: он знал, что может умереть сегодня — не исключено, что в ближайшие несколько минут, — но это не имело значения, он был готов. Выбросив из головы все, кроме погони, он встал, пробежал скачками по дереву, не глядя на тела внизу, нырнул в лес и во весь опор помчался по тропе, только что проложенной Моргом.

За оврагом земля круто уходила вниз. Мэтью стал продираться сквозь нависавшие сосновые ветви, морщась, когда ползучие растения хлестали его по лицу. Взгляд его метался из стороны в сторону. Он перепрыгнул через скопление переплетенных корней, неудачно приземлился и почувствовал резкую боль в правой лодыжке, но притормаживать не стал. За следующей группой деревьев он увидел Морга — тот несся вниз по склону, прорываясь сквозь листву, как раненый дикий зверь.

Морг мчался без оглядки — и возился в дорожном мешке. Пытается на бегу зарядить пистолет? Вряд ли даже такой опытный убийца, как Морг, способен это сделать. Вероятно, нащупывает все необходимое и ищет безопасное место, где можно будет остановиться, насыпать порох и загнать в ствол пулю.

Мэтью должен догнать его раньше.

Сосновые иглы скользили под ногами. Стоит оступиться, и Мэтью рухнет ничком. Впереди Морг зацепился за что-то ногой, пошатнулся и едва не упал, но с треском налетел на березу и выправился. Они продолжали бежать вниз по склону, расстояние между ними все сокращалось, и тут Мэтью услышал сквозь свое хриплое дыхание шум воды, бегущей по камням.

Впереди, у подножия холма, где густо росли деревья с ярко алеющими кронами, Мэтью увидел быстрый ручей. Он тек между скалистыми берегами влево, крутя колесо водяной мельницы — увитого ползучими растениями деревянного здания с коричневой островерхой крышей. За деревьями, примерно в четверти мили и ниже, мелькнула деревня: маленькие домики, белая церковь, дымящие трубы. Одна из деревушек на подступах к Филадельфии.

Морг направился к мельнице. На этот раз он рискнул оглянуться — оценить, не слишком ли уже близко Мэтью, — а потом одним прыжком взлетел на крыльцо и развернулся к своему преследователю. Вот из сумки показалась пороховница. Рука Морга молниеносно загнала в ствол пыж и пулю. Блеснул выдернутый из гнезда шомпол.

Ползучие растения схватили Мэтью за лодыжки. Он вырвался и уже мчался к крыльцу, когда увидел, что шомпол опускается в ствол.

Вот шомпол вынут. Порох на полке. Полка закрыта.

«Не добежать, не успею», — подумал Мэтью.

Пистолет поворачивается в его сторону. Большой палец на курке.

Курок отходит назад.

Оружие готово стрелять.

Пистолет направлен в лицо Мэтью, падает курок, и Мэтью, изо всех сил отталкиваясь ногами, одним прыжком преодолевает три каменные ступеньки, уже выставив нож вперед.

Он услышал, как щелкнул кремень и зашипели искры. Его окутал дым, но, прежде чем пистолет выстрелил и вылетела пуля, ствол отклонился в сторону: Мэтью резко ударил Морга рукой по запястью и направил нож ему в ребра. Но Морг успел скользнуть в сторону. Он схватил Мэтью за руку с ножом, и они по инерции завалились назад и проломили дверь.

Они рухнули вместе посреди мельничных механизмов. Ямное колесо, шестерня и большое прямозубое колесо вращались с шумом, похожим на приглушенный гром. Мэтью и Морг упали на дощатый пол, покрытый толстым слоем желтой пыли и тысяч прелых опавших листьев, залетавших через неостекленные окна. Мэтью не выпустил из руки нож и откатился с ним от Морга. Тот быстро поднялся, лицо его от пыли стало мертвенно-бледным, глаза горели жаждой убийства. Он раздулся и стал похожим на чудовище с огромными плечами и грудью. Древко стрелы отломилось еще при столкновении на крыльце, но по тому, как Морг двигался, нельзя было сказать, что ему больно.

Морг швырнул пистолет, и он, кувыркаясь, полетел в Мэтью, но тому удалось вовремя увернуться и тем самым уберечь зубы. Тогда Морг полез в дорожный мешок и достал оттуда зловещего вида нож с роговой рукояткой. Видимо, им он и перерезал веревочный мост, подумал Мэтью. Темно-коричневое пятно под рукояткой свидетельствовало о том, что этим орудием пользовались и для других дел.

Убийца без колебаний, размахивая ножом, бросился на Мэтью. Мэтью отступил, делая выпады клинком туда-сюда, но обнаруживая лишь пустоту на месте, где только что был противник. Даже раненный, Морг двигался с устрашающей скоростью и ловкостью.

— Давай-ка ложись, ляг, — выдыхал Морг, описывая круги. — Ляг, дай мне убить тебя, давай, приляг.

Мэтью не собирался ложиться, он продолжал пятиться, готовый, когда потребуется, вонзить нож Моргу в кишки. Тот шел на него, как будто учуял особенно сочный кусок мяса.

Морг сделал ложный выпад и отступил. Не сводя глаз с Мэтью, он двинулся вправо. Нож медленно нарезал круги в воздухе. Последовал еще один обманный маневр, а за ним — быстрый выпад в грудь Мэтью, но тот распознал уловку и в последний миг успел увернуться. Мэтью контратаковал, рассчитывая, что нож пройдет под левой рукой выпрямляющегося Морга, — но с тошнотворной ясностью понял, что действует слишком медленно: свободной рукой Морг крепко сжал его запястье. Нож с роговой рукояткой взлетел вверх. Мэтью схватил руку убийцы, не дав ей опуститься, и вместе они ударились о стену. Обрушились несколько полок и ящик с деревянными инструментами. По полу раскатились три-четыре дубовых ведра.

Бойцы напрягали все мышцы, пытаясь пересилить друг друга; лицо Морга, испещренное полосами пыли, приблизилось к лицу Мэтью. Оно придвигалось все ближе, и Мэтью испугался, что Морг попытается откусить ему нос. И тут Морг засмеялся медленным утробным смехом. От его неумолимо сжимающейся хватки у Мэтью немели пальцы. Зазубренные ногти впились ему в запястье, и нож начал выскальзывать из руки.

— Ну, еще немного, — прошептал Морг прямо ему в лицо. — Косточки начинают ломаться, да? Слушай, как они сейчас треснут!

И он скрутил Мэтью запястье с такой яростной силой, что по вывернутой руке до шеи пробежала жгучая парализующая боль. Мэтью в ужасе закричал, а нож выпал из его одеревеневшей руки на пол. Морг отпустил его запястье и попытался воткнуть ногти ему в глаза, но Мэтью, отчаянно вцепившийся в его руку с ножом, сумел уклониться. Тогда Морг схватил Мэтью спереди за куртку из оленьей кожи и, продемонстрировав, какие подвиги способен совершить одной рукой, развернулся и швырнул его через все помещение, так что тот тяжело грохнулся у противоположной стены.

Мэтью встал на колени. Во рту у него был вкус крови. Комната поплыла.

Морг почти прогулочным шагом подошел к нему, держа нож сбоку. Он вроде бы даже не запыхался.

— Дорогой Мэтью! Неужели ты до сих пор не понял? Чтобы чикнуть меня, нужны двое таких, как ты. Увы, здесь только…

Одно из деревянных ведер валялось рядом с Мэтью. Он схватил его и запустил в противника.

Морг увернулся — быстро, как змея, но все-таки недостаточно быстро, и ведро задело его раненую голову. Оно сорвало повязку, отчего Морг, стиснув зубы, зашипел, и из безобразной, еще не затянувшейся красной борозды над его ухом потекла кровь.

— Вот черт! — закричал он, отшатываясь и прижимая руку к ране, с такой интонацией, как будто хотел сказать: «Да как ты смеешь!» Он быстро моргал, в глазу у него была кровь. — Черт…

Второе ругательство ему не удалось выговорить до конца: Мэтью поднялся и изо всех сил ударил его по зубам. Падая, Морг все-таки успел махнуть ножом и полоснул Мэтью по груди. Оленья кожа, ткань жилета и полотно рубашки были вспороты так же чисто, как раньше разрезана поджаристая корочка окорока.

Морг рухнул на спину, доски под ним скрипнули и задрожали. Мэтью некогда было беспокоиться о порезанной груди. Он наступил на руку, державшую нож, — один раз, второй, еще… Хватка у Морга, кажется, в буквальном смысле железная. Убийца пытался схватить Мэтью за ногу, потом протянул руку и вцепился в его куртку, но пальцы другой руки разжались, и нож выпал. Мэтью наклонился, чтобы поднять его, но Морг снова нацелил свои ногти ему в лицо. Мэтью пнул нож, чтобы противник хотя бы не мог дотянуться до оружия, и страшный нож скользнул под одно из вращающихся колес.

Морг стоял на коленях. Рана от стрелы окрашивала его волосы в алый цвет. Мэтью снова врезал ему по челюсти, но Морг лишь оскалил окровавленные зубы. В следующий миг он ударил Мэтью кулаком в грудь, и у того перехватило дыхание, еще один удар пришелся по правой скуле, а третий угодил в челюсть и откинул голову Мэтью назад, после чего преступник вскочил и градом ударов погнал его к механизмам, где пирамидальные зубья одного из стонущих зубчатых колес вполне могли соскрести лицо с черепа.

Что Морг и планировал. Он пригнул голову Мэтью к зубьям, положил руку ему на затылок и стал давить. Мэтью упирался, мышцы на его шее напряглись, жилы вздулись. Он бился, пытаясь вырваться и лихорадочно колотя локтями, но Морг держал его крепко. Мэтью понимал, что еще несколько секунд, и его быстро иссякающие силы сойдут на нет — как и он сам, когда Морг его чикнет. Но он продолжал бороться, зная, что проигрывает. Морг шумно хрюкнул, когда локоть врезался ему в грудь, но все равно конец — лишь вопрос времени.

Мэтью чувствовал, что выбывает из игры. Чувствовал, что сдается — хочет он того или нет. Стараться? Он старался. Перепробовал все, что мог. Значит, не судьба. И все эти люди, погибшие неизвестно за что…

Морг отнял одну руку и двинул его по затылку, отчего в мозгу Мэтью вспыхнули красные кометы. И в сгущающемся вокруг мраке, когда от лица Мэтью до вращающихся зубьев оставалось лишь несколько дюймов, ему представилось, что Морг наклоняется вперед и шепчет ему на ухо нечто удивительным образом знакомое: «Завывая, всех толкая, я по городу лечу, и любого скакуна я вам в два счета обскачу!»

Ну что ж, сейчас все кончится. Совсем скоро.

Старайся.

Прости, мысленно сказал он, я больше не могу.

Что-то стукнулось о колесо.

И стукнулось не его лицо, а как будто какие-то камешки. Звук такой, словно кто-то бросил в окно горсть камешков. Мэтью слышал, как они (четыре, пять?) ударились о колесо и отскочили, а один больно клюнул его сбоку в шею.

Морг тут же отшвырнул Мэтью в сторону, как грязное белье. Тот упал на колени и уставился в пол, на который капала его кровь. Сил больше нет, ничего от него не осталось. Наверное, через несколько секунд он лишится чувств и будет лежать здесь — ну да, как агнец на… Ну да, которого Морг отправит как раз в морг.

— Кто там? — услышал он рев Морга. Убийца осторожно подошел к ближайшему окну, что смотрело на лес. — Господа, кто там? — Прямо профессиональный дипломат. — Тут у нас частное дело!

Что-то прокатилось мимо лица Мэтью. Он проследил взглядом — это был стеклянный шарик.

Вроде бы зеленый. Нет, не совсем. С голубым завитком.

Мэтью очень удивился. Он уже видел этот шарик раньше. Разве нет? Где-то он его видел.

— Покажитесь! — крикнул Морг. Он снова полез в свой мешок (казалось, это было бездонное вместилище всяких ужасов) и на этот раз достал бритву, которая как-то зловеще поблескивала, — за своими бритвенными принадлежностями Мэтью такого никогда не замечал. — Кто-то шпионит за нами, — проворчал душегуб. — Я сейчас разберусь, а ты подожди там. Сейчас разберусь. — И потом громче: — Входите! Где вы?

У Мэтью не было желания оставаться на разделочную вечеринку. Он оглянулся на одно из окон в противоположной стене мельницы.

Если он выбывает из игры, то сейчас самое время.

Он кое-как поднялся.

С отчаянной решимостью человека, спасающегося от Воплощенного Сатаны, он добежал или, скорее, доковылял — в общем, каким-то образом добрался до окна. Под вопли Морга, рванувшегося за ним, он перевалился через подоконник.

И, буквально оседлав мельничное колесо, несколько секунд ехал на нем верхом. Когда оно пошло вниз, он ударился головой о деревянную лопатку и вдруг оказался в холодной воде, которая понесла его прочь от мельницы. Было непонятно, насколько глубок ручей, но если ноги Мэтью и волочились по дну, он этого не чувствовал. Попав в студеную воду, он содрогнулся, а затем все снова потемнело перед глазами, затуманиваясь по краям. Он пронесся мимо нескольких торчавших из воды камней, за которые пытался ухватиться, но течение было быстрое, а рефлексы заторможены, и он ничего не успевал. Ручей повернул вправо, закружил его в белых водоворотах и помчался еще быстрее.

Вот бы Грейтхаус увидел его сейчас. Смехотворное зрелище. Обхохочешься. Сил у него, как у мокрого перышка. Видит он все хуже, руки-ноги отказывают, во рту кровь, на голове шишка, — может быть, это и есть конец. Ведь лицо его все уходит под воду, и поднять голову, кажется, уже нет сил.

Он упустил возможность изловить Морга. Над этим тоже можно посмеяться. Да и был ли у него когда-нибудь шанс «изловить» его? Вряд ли. Этого человека не одолеть.

Он очень, очень устал. Его ноги не чувствовали дна. Быстрый поток нес его дальше. Послышался рев, который в любое другое время, наверное, полностью завладел бы его вниманием, но сейчас лишь навел на мысль, что минуты его жизни сочтены и с этим ничего не поделаешь.

Впереди его ждал водопад.

Он позволил шее расслабиться, лицо скользнуло в воду. Он чувствовал себя каким-то сплошным дрейфующим кровоподтеком. И полным неудачником. С этим тоже ничего не поделаешь.

Но можно же сделать попытку, постараться.

Нет, больше он не может. Не сегодня. Ему хотелось просто плыть по течению — в какие-нибудь края, где нет боли, ни душевной, ни телесной.

Он поднял лицо. Вода шипела, проносясь мимо валунов с мшистыми бородами. По обе стороны ручья рос густой лес. Впереди виднелся туман — завеса из брызг над пеной водопада. Ноги нащупали каменистое дно, потом оно снова ушло из-под них. Шум падающей воды стал громче. Насколько же крут обрыв? Может быть, он упадет в глубокую, бурлящую воду, а может быть — на камни и, переломав все кости, захлебнется. Он надеялся, что это не займет много времени.

«Будь моей стрелой», — сказал ему Странник.

А Ларк говорила: «Протянуть руку вверх, протянуть вверх руку».

Мэтью увидел впереди, всего в нескольких футах справа, большой камень. Сразу дальше — водопад, и все будет кончено.

Он подумал, что если сейчас погибнет, то Морг продолжит убивать и его действительно будет не одолеть. Если он погибнет, значит Странник и Ларк зря отдали свои жизни.

Об этом было трудно думать. От этих мыслей ему даже как будто и захотелось умереть. Может быть, чтобы наказать себя за то, что он такой слабый.

Большой камень приближался очень быстро.

Он заплакал — о Страннике и о Ларк, о ее семье и о себе.

Потому что он с полной ясностью понял: его удел не в том, чтобы прятаться от душевной и телесной боли. Напротив, его удел — как раз быть там, где опасно. Он ведь сам напросился, когда подписывал контракт с бюро «Герральд». А может быть, это удел всех людей, и если ты это понимаешь, то или ломаешься, или строишь себя. Как Ларк говорил ее отец: в жизни можно двигаться только в двух направлениях — вверх или вниз. Мэтью смотрел на приближающийся большой камень, плакал и думал о том, что у слез есть и хорошее свойство — иногда они промывают глаза.

Морг, конечно, скоро будет здесь. Он его ищет, ему нужно доделать свое дело. Минут семь-восемь еще, наверное, есть. Может быть. Но даже если у него всего две минуты или одна, он должен выбраться из этого ручья, чтобы стрела Странника не сгинула в водопаде.

А вот и большой камень.

Превозмогая боль, Мэтью рванулся к нему и протянул руку вверх.

Вылезал он долго. Семь минут? Десять? Он понятия не имел. Но он весь был в ушибах, все болело. Он сплевывал кровь от надкушенной изнутри щеки, в голове стучало, в глазах то и дело темнело, мышцы ног одеревенели, их сводило судорогой, ему почти свернуло шею. Но он продолжал выбираться, переплывая от одного торчащего камня к другому, хватаясь за мшистые бороды и подтягиваясь, пока наконец не вылез на мелководье и не заковылял к лесу.

Шатаясь как пьяный, он продрался сквозь густые заросли, почти сразу оступился и скатился в ложбину, заросшую ползучими растениями и заваленную опавшими листьями. Он лежал на спине, а мир медленно вращался вокруг него. Если Морг пойдет вдоль ручья, то может подумать, что водопад сделал его работу за него, надеялся Мэтью. И все же он понимал, что опасность еще не миновала, что нужно подниматься и двигаться дальше, но тело отказывалось шевелиться. Он заставил себя перевернуться, встал на колени и начал зарываться в листья, прятаться от света, как раненый крот.

И пока он так маскировался, из леса донесся голос:

— Ладно, выходите! Слышите меня?

У Мэтью чуть не разорвалось сердце. Он распластался на листьях и вжался в них. В ноздри ему ударил запах земли и прелых листьев. Он перестал дышать.

— Что это за игру вы затеяли? — крикнул Морг. — Разве не видите, что я ранен, у меня нет на это времени!

Мэтью не двигался.

— Вы неправильно меня поняли! — задушевным голосом продолжал Морг. — На меня напали! Этот вор пытался меня убить!

Морг зашуршал листьями, двигаясь вдоль ручья. Он же не ко мне обращается, дошло до Мэтью. А к тому, кто бросил камешки. То есть не камешки, а шарики. Но кто бы это мог быть?

— Выходите, давайте поговорим!

Мэтью знал, что разговор в основном будет вестись бритвой. Морг умолк, он удалялся от укрытия Мэтью. Заглянул ли он в водопад? Увидел ли там подтверждение того, что некий констебль из Нью-Йорка теперь мертвее вчерашнего пирога с треской?

Мэтью снова задышал, но по-прежнему не двигался. Вряд ли он смог бы пошевелиться, даже если бы захотел. Здесь, погребенный под этими листьями, он в безопасности. По крайней мере, у него есть иллюзия безопасности, а это все, что ему сейчас нужно.

— Ну ладно! — донесся до него крик Морга, уже отошедшего на некоторое расстояние. Голос злодея был хриплым и усталым: зверю тоже больно. — Как вам будет угодно!

Затем воцарилась тишина.

Мэтью подумал, не позвать ли на помощь того, кто бросил камешки — вернее, шарики, — но эта мысль не задержалась в его голове. Морг может быть еще довольно близко и услышать. Что убийца будет делать дальше? Мэтью задумался. Ум его едва ворочался, как будто набитый темной грязью. Что сделал бы любой человек, если бы у него в плече сидела стрела и сочилась кровью рана головы? Поискал бы врача, пока еще держится на ногах. Пошел бы в ту деревню — Колдерз-Кроссинг, или как там ее — и нашел врача, который его подлатает.

Мэтью решил, что стоит немного отдохнуть здесь. Недолго. Морг далеко не уйдет… по крайней мере, не сразу. А Мэтью нужно чуть-чуть отдохнуть. Хоть сколько-нибудь восстановить силы. Он разрешит себе отдохнуть здесь, пока не будет уверен, что может снова идти, не падая. Тогда он встанет и пойдет искать врача. Нет, лучше сначала найти констебля этой деревушки. Сказать ему, чтобы принес пистолет — или два, или три. И привел еще пятерых человек.

«Еще не конец, — подумал Мэтью. — Я еще не закончил».

Глаза его были закрыты, хотя он не помнил, чтобы закрывал их.

Он не задремал, он провалился в бездну.

Когда его глаза снова открылись, свет уже померк, стал пурпурным. Сначала он не понял, где находится и как здесь оказался. «Ночь наступает, — подумал он. — Зачем меня закопали и во что?» Вдруг все суматошно и стремительно вернулось, как в книжке с картинками, составленной сумасшедшим. Нужно сейчас же вставать, сказал он себе. Морг уже в деревне — непонятно, правда, в какую сторону к ней идти. Вставай, вставай!

Мэтью пошевелился, но боль, начавшая пульсировать, кажется, во всем теле — в руках, ногах, темени, скулах, груди, — не дала его намерению воплотиться в жизнь. Его кости как будто выдернули из суставов и вставили обратно под неправильными углами. Может быть, он даже застонал. Метнулось прочь какое-то напуганное маленькое животное. Медленно, стараясь не обращать внимания на боль от всех ушибов, которыми было сплошь покрыто его тело, он начал вылезать из кучи прятавших его листьев. Голова раскалывалась, малейшее действие требовало неимоверных усилий и сосредоточения. Это мне нужен врач, подумал он. Может быть, потом, когда Морг будет за решеткой.

Вставай, вставай! Сейчас же!

Он сделал усилие. Ноги его заскользили, и он скатился в колючий кустарник.

Пурпурный свет гас. Ночь окутывала Мэтью холодом, но земля была теплая.

Он сделает следующую попытку чуть позже. Не сейчас. Сил еще не хватает. Но это еще не конец, сказал он себе. Он еще не закончил. И он не сдастся, что бы там ни было. Он просто будет и дальше стараться.

А это уже кое-что, правда?

— Олли? Там тебя какой-то человек спрашивает.

Оторвавшись от работы, он поднял глаза на Присциллу, сначала постучавшуюся, а уже потом открывшую дверь в его мастерскую в задней части дома: она никогда не вторгалась в его пространство, если только не какое-нибудь важное дело, и он был благодарен ей за то, что она уважает его уединение, позволяющее ему сосредоточиться, хорошо поработать и поспособствовать прогрессу.

Оливер отложил в сторону пинцет и, чтобы ясно видеть ее, поднял прикрепленные к очкам увеличительные линзы. Линзы, отшлифованные в соответствии с его строгими требованиями оптиком доктором Сетером ван Кампеном здесь, в Филадельфии, могли сделать из комара слона, а из крошечной шестеренки — гигантское зубчатое колесо. Нет, он, конечно, не работал ни с комарами, ни со слонами, зато зубчатые колеса любых размеров всегда можно было увидеть на его рабочем столе, и сейчас он тоже был усеян ими. Но то, что кому-нибудь другому показалось бы беспорядком, для Оливера было приятной пестротой сложных и интересных задач или частей головоломки, ожидающих, когда для каждой из них будет найдено свое место.

Любовь была в его жизни не пустым звуком. Во-первых, он любил жену. Он радовался тому, что она на пятом месяце беременности, любил ее пухлость, вьющиеся каштановые волосы, блеск ее глаз, любил, как она называет его «Олли» — при свете дня чопорно и благочинно, а ночью, по правде говоря, немного порочно и даже неприлично, таким образом словно приближая благословенное событие, — любил, что она не нарушает его уединения и он может работать здесь, в залитой солнцем комнате с высокими окнами. Еще он любил блеск солнечных лучей на пинцетах и штангенциркулях, ножницах по металлу, щипцах, изящных миниатюрных плоскогубцах, кусачках для проволоки, напильниках, молоточках и других инструментах. Он любил тяжесть латуни и то, какова она на ощупь, любил текстуру дерева, резкие запахи ворвани и медвежьего жира, прекрасную, божественную геометрию зубьев на шестеренках, уверенную надежность винтов и веселую упругость пружин. Наверное, Присцилла сочла бы это слишком уж большим чудачеством (и это было еще одной из причин, почему он ценил свое уединение), а то он признался бы, что у него есть имена для всех инструментов: молотков, плоскогубцев и тому подобного; и порой, соединяя две детали, он тихо говорил: «Отлично, Альфред! Давай, влезай в Софи, поверни-ка ее как следует!» Или еще как-нибудь их подбадривал. Что, если призадуматься, тоже звучало неприлично, но кто сказал, что изобретатель должен быть приличным?

И вообще скучным?

Еще он любил порох. Его густой, почти земляной запах. Связанные с ним перспективы, его мощь. И опасность, которую он несет в себе. Да, это тоже часть любви.

— Кто это? — осведомился Оливер.

— Он только спросил, здесь ли живет Оливер Квизенхант. Говорит, ему жизненно необходимо поговорить с тобой.

— Жизненно необходимо? Так и сказал?

— Да. У него… мм… вид какой-то страшноватый. Если хочешь, я пойду и спрошу, как его имя.

Оливер нахмурился. Ему было двадцать восемь лет, он долго жил холостяком — закоренелым холостяком, как он уверял своих друзей за элем в харчевне «Семь звезд», — пока два года назад не встретил хорошенькую пухленькую кудрявую девушку с блестящими глазами, чьему богатому отцу понадобилось починить голландские часы в их гостиной. Эти часы он ремонтировал дольше, чем какие-либо другие. Странно это было — чинить часы и при этом желать, чтобы время остановилось.

— Да нет, не нужно. — Он отодвинул стул и встал. — Раз что-то жизненно необходимое, думаю, нам следует выяснить, в чем дело, правда?

Она схватила его за руку.

— Олли, — сказала она и умоляюще посмотрела на него. Посмотрела снизу вверх, потому что он был худ как жердь, ростом шесть футов три дюйма и возвышался над ней, маленькой и пухленькой. — Он… он может быть опасен.

— Да? Что ж, — сказал он с улыбкой, — опасность — мое ремесло. Во всяком случае, часть его. Пойдем узнаем, что ему нужно.

В комнатах для всего было место и все было на своих местах. Присцилла сумела внушить ему, что художнику не обязательно жить в хаосе. Не обязательно, чтобы дом был всюду завален книгами и исписанными бумагами, шестеренками, мешками с порохом и круглыми свинцовыми пулями, а под ноги лезли глиняные банки различной смазки, пачкавшей все вокруг, когда они разбивались. Да тем более на подходе новенький Квизенхант. Поэтому у Оливера была своя мастерская, и в ней то, что жена называла хаосом, составляло его рай, а в ее распоряжении был весь дом, кроме, разумеется, подвала.

И еще ему очень нравилось, что она называет его художником. Услышав в первый раз от нее это слово в саду ее отца, он посмотрел ей в лицо и спросил себя: «Да что такое, в конце концов, „закоренелый холостяк“?»

Отправляясь за Оливером, Присцилла закрыла наружную дверь. Сейчас она стояла рядом с ним, вцепившись в рукав его рубашки кремового цвета. Он открыл дверь, и к нему повернулся человек, перед этим сосредоточенно наблюдавший за парадом фургонов, повозок и прохожих, что тек по Четвертой улице.

— Оливер Квизенхант, — сказал незнакомец.

Справившись с легкой оторопью, Оливер кивнул. Ему показалось, что он услышал в голосе незваного гостя некоторое облегчение. Да, Присцилла оказалась права: похоже, этот кожаный чулок, грубый и костлявый, действительно притопал сюда прямо из леса. С самого пограничья, где индейцы отрубают людям руки-ноги и варят в котлах на ужин. А этому человеку, судя по его виду, явно довелось увидеть не один такой кипящий котел. Может быть, и самому едва удалось спастись из такого котла. Сколько ему лет? Примерно двадцать шесть, двадцать семь? Трудно определить, когда правая скула и лоб у него в синих кровоподтеках. А оба глаза налиты кровью. Прямо под левым наложен белый медицинский пластырь. Темные впадины глаз, и вообще лицо такое мрачное и грозное, как будто он из двадцатисемилетнего возраста перепрыгнул сразу за пятьдесят. Несколько дней не брился, черные волосы спутаны, ладони обмотаны грязной кожей. Драные темно-бордовые бриджи и жилет того же цвета, перепачканные чулки, замызганная белая рубашка, куртка из оленьей кожи с бахромой, покрытая коркой грязи. А на ногах — самые что ни на есть индейские мокасины.

Разведчик, предположил Оливер. Из тех, кто идет вперед, чтобы проложить путь, кто идет на риск, какой готовы взять на себя только самые храбрые — или самые безрассудные. Кажется, таких называют всадниками провидения.

— Я Мэтью Корбетт, — сказал незнакомец. — Можно войти?

— Э-э, знаете, сэр, я сейчас очень занят. То есть было бы лучше, если бы вы пришли как-нибудь в другой…

— Мне нужно поговорить с вами об одном из ваших изобретений, — упрямо продолжал Мэтью. — О взрывающемся ларце.

— Взрывающемся… Ах да. Вот вы о чем. Вы имеете в виду сундучок без ключа? Ловушку для воров?

— Называйте это как хотите. Мне просто нужно узнать, как он попал в руки убийцы по имени Тирантус Морг.

— Морг? — Квизенхант порылся в памяти. — Простите, но что-то не припоминаю. Я человеку с таким именем ловушку для воров не продавал.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Я веду строгий учет всех, кто покупает мои… — Он чуть было не сказал «произведения». Но вместо этого произнес: — Работы.

Мэтью не совсем понимал, чего можно ожидать от этого человека. Квизенхант был тощ и долговяз, руки его казались слишком большими для таких тонких запястий, а ступни походили на баркасы. У него были большие карие глаза, а голову украшали белокурые волосы с вихром, торчавшим на макушке, точно какое-то экзотическое растение. Густые светлые брови дугами изгибались над оправой его очков, как будто он беспрерывно задавал кому-то вопрос. Мэтью, наведя справки, уже знал, что Квизенханту двадцать восемь лет, но он казался моложе. В нем — в его легкой сутулости, в интонациях, повышавшихся на последнем слове каждого предложения, — было что-то почти детское. Это впечатление усиливалось множеством веснушек, разбросанных по его румяному лицу. Мэтью он казался диковинным переростком-двенадцатилеткой, одетым в отцовские туфли с пряжками, белые чулки, темно-коричневые бриджи и кремовую рубашку с галстухом в желтую полоску. Ему вспомнилось выражение «ошибка природы».

Пришло время выкатить пушку.

— Я представитель закона из Нью-Йорка, — сказал Мэтью. — В данном случае можете считать меня уполномоченным королевского суда. Я ищу Морга. Возможно, у вас есть нужные мне сведения.

— Вот как, — негромко ответил Квизенхант и потер нижнюю губу. — Хм, почему же тогда вас не сопровождают официальные лица Филадельфии? Я лично знаком с главным констеблем Абрамом Фаррадеем.

— Да-да, — сказал Мэтью. — Он-то меня к вам и послал.

— Я думал, вы индейский разведчик, — сказал Квизенхант, и в его голосе прозвучало почти разочарование.

— Можно? — Мэтью сделал движение, чтобы войти.

Наступил неловкий момент: хозяин дома посмотрел на жену, гадая, согласна ли она впустить в их владения этого оборванца, будь он хоть служителем закона, хоть индейским разведчиком или предводителем уличных попрошаек. Но она милостиво кивнула Мэтью, отступила назад и спросила, не желает ли он испить водички с лимоном.

Квизенхант провел Мэтью по коридору в свою мастерскую, где тот увидел, как человек может любить дело, которым занимается.

Три дня назад в слабом свете раннего утра Мэтью, спотыкаясь, вышел из леса к деревне за водяной мельницей. Он не успел зайти далеко, когда между двух домов появился человек в коричневой шерстяной шапке, сером сюртуке и с факелом и заорал:

— Кто это там идет?

Мэтью решил, что лучше ответить, поскольку человек еще и целился в него из мушкетона.

— Индейцы шалят, — сказал ему сторож, когда они отправились к местному констеблю, которого звали Иосафат Ньюкирк.

Это оказался не Колдерз-Кроссинг, а Хоорнбек, — по словам сторожа, сей населенный пункт находится на Филадельфийском тракте примерно в четырех милях от города. По дороге сторож рассказал, что на индейцах боевая раскраска. В голове у Мэтью по-прежнему болезненно пульсировало, в глазах то затуманивалось, то прояснялось, но худо-бедно жить было можно.

— Ого! Да они никак и тебя отделали?

— Кто? — спросил Мэтью.

— Индейцы, приятель! Ими тут все кишит!

Хоорнбек, городишко с видом на живописное озеро, находился в состоянии повышенной боевой готовности. Там и сям вооруженные люди вели куда-то норовистых лошадей. Женщины стояли группками, держа на руках младенцев или успокаивая испуганных детей, что постарше. Когда Мэтью был препровожден в кабинет констебля в беленом здании ратуши, секретарь сообщил, что констебль Ньюкирк отправился на обход проверять других сторожей. У Мэтью не было лишнего времени, и он попросил, чтобы его отвели к местному врачу. Через несколько минут он был у дверей белого дома с темно-зелеными ставнями, у самого озера.

Доктор Мартин Лоу, крупный, похожий на медведя человек с коротко подстриженными каштановыми волосами и каштановой бородой с проседью, взглянул на него через очки карими глазами, втащил его внутрь и положил на стол. С обеих сторон от головы Мэтью горело по три свечи. Врач начал осматривать раны, а его жена поставила кипятить воду для чая и горячих полотенец.

— Повезло вам, — сказал доктор рокочущим басом, отдавшимся у Мэтью в груди. Он коснулся больного места под его левым глазом, покрытого коркой крови; Мэтью только сейчас понял, что ногти Морга все-таки сделали свое черное дело. — Угоди эти когти чуть выше, и вы могли бы остаться без глаза. А тут, судя по размеру кровоподтека, вас здорово ударили по голове. Это очень опасно. Сколько пальцев я поднял?

— Три, — сказал Мэтью, когда ему удалось сосредоточиться и половина из шести лекарских пальцев рассеялась, будто струйки дыма.

— Рот откройте-ка. Зубы не проглотили?

— Сэр, пожалуйста, послушайте, я здесь не из-за себя. Я ищу человека, который, вероятно, приходил к вам… — «Когда же это было?» — пытался понять он. — Вчера. — Описать Морга не составляло труда. — Со стрелой в правом плече.

— А, вы про земельного спекулянта лорда Шелби, сэра Эдмонда Зубимею. Его привел констебль Ньюкирк.

— Сэра Эдмунда Зубимею?

— Ох и досталось же ему. Индейцы напали на его отряд из засады. И всего-то в пяти милях отсюда, даже ближе. Всех перебили. Я зашил ему рану на голове, вынул из руки наконечник стрелы, в общем, сделал все, что мог. Дал ему бутылку бренди, чтобы унять боль.

— И где он сейчас?

— Я сказал, ему нужно остаться здесь, чтобы я ночью понаблюдал за ним, но он захотел снять комнату в таверне. «Под грушей», на тракте. Вот ведь с железной волей человек.

— Мне надо идти. — Мэтью начал было слезать со стола, но тут откуда ни возьмись появились два врача с каштановыми бородами, похожие на медведей, и не дали ему уйти.

— Ну-ну, не так скоро. Сэр Зубимею должен вернуться к десяти, осталось чуть больше двух часов. Я должен еще раз проверить у него швы. А пока позвольте мне поработать над вами и расскажите, что, черт возьми, случилось.

Не прошло и пяти минут, как Лоу пулей вылетел за дверь искать констебля Ньюкирка.

Вернулись они не скоро: в довершение всей суматохи этого дня Мэтью позже узнал, что Ньюкирк разговаривал с одним сторожем, чьи глаза, очевидно, оказались не такими уж сторожкими, поскольку меньше часа назад его лошадь отвязали от коновязи на Главной улице и украли. Затем Ньюкирк, сухощавый седовласый человек с грустным лицом собаки, чье единственное желание — спокойно поспать, внимательно выслушал рассказ Мэтью, отчего еще больше погрустнел. Он закурил трубку, выпустил дым и со вздохом, как будто все было ясно, сказал:

— Ну ладно. Сейчас соберу людей, и мы навестим сэра Зубимею. Или как там его, черт возьми, зовут.

Услышав об украденной лошади, Мэтью, конечно же, решил, что это Морг умыкнул ее и ускакал в Филадельфию, до которой оставалось несколько миль. Но констебль, вернувшийся из таверны «Под грушей», привез Мэтью другую историю.

— Похоже, ваш мистер Морг вчера вечером хорошо поужинал, — сказал Ньюкирк, попыхивая трубкой, в то время как Лоу накладывал пластырь на рану Мэтью. — Все слушали развесив уши, как он рассказывал про индейцев, и рвались его угостить. Ну он им и понарассказывал. И меня надул. На самом-то деле в последний раз у нас стычка с краснокожими шесть или семь лет назад была, даже больше. Помнишь, Мартин? Они еще амбар Келти спалили и стога сена у него подожгли.

— Помню.

— Побегали, поорали, несколько стрел в крышу пустили, да и удрали. — Ньюкирк присвистнул и сделал движение рукой, показывая, как быстро они удирали. — Обратно, в лес. В свое царство. Да, надул он меня.

— Он украл лошадь, — сказал Мэтью. — Это так?

— Лошадь? А, у Бена Уитта? Да нет, не думаю. Разве что он был в двух местах одновременно. Ваш мистер Морг… — («Да какой он мой?» — хотелось сказать Мэтью), — познакомился вчера вечером в таверне с одним торговцем. Тот сказал Дейзи — Дейзи Фиск, моей снохе, — что он едет в Филадельфию. У него весь его товар в фургоне был. Так вот, ваш мистер Морг уехал с этим торговцем еще до того, как у Бена украли лошадь.

Сообщив это неприятное известие, Ньюкирк продолжал стоять, пыхтя трубкой.

— Констебль. — Мэтью отмахнул от лица дым. — Вышлите, пожалуйста, несколько человек на лошадях, да чтоб побыстрее скакали. Может, им удастся поймать его, прежде чем…

— Сейчас он уже в большом городе, — ответил Ньюкирк. — Теперь это их забота. — Он почесал макушку и устремил взгляд в окно, на озеро, как будто готов был отдать все, что у него есть, за одну утреннюю рыбалку. — И последнее, — сказал он. — Вы говорите, что в лесу лежат тела?

— Этого молодого человека пока нельзя никуда отпускать, — сказал доктор. — Я удивляюсь, что он вообще еще способен ходить.

— Тогда тела подождут, — решил Ньюкирк. — Забавно, однако.

— Что тут забавного?

— Да этот ваш мистер Морг. Вы говорите, этакий убийца и все такое. С торговцем уехал. — Ньюкирк сухо усмехнулся. — А тот ножами торгует.

…На пороге мастерской Оливера Квизенханта Мэтью стоял спустя три дня после визита в Хоорнбек. Перед ним предстал беспорядок и кавардак: стопки книг и бумаг на полу, полки, заставленные металлическими предметами и инструментами странных форм, шкаф для хранения документов, из которого вываливались еще какие-то бумаги, стол, усеянный латунными и деревянными шестеренками и другими мелкими деталями, а в центре всей этой неразберихи — классная доска на колесиках. Доска от края до края и сверху донизу была изрисована чертежами каких-то петель и штырей разной формы, зубчатых колес, сверл и механизмов, которых он никогда раньше не видел. Некоторые из них вполне могли быть завезены с какой-нибудь далекой планеты — например, штуковина, похожая на половинку тележного колеса со спицами, имевшая по обе стороны два крыла, как у летучей мыши.

«Конечно, я знаю Оливера Квизенханта, — сказал сегодня утром главный констебль Фаррадей. — Сумасшедший часовщик. Нет, я к нему со всем уважением. На самом деле он очень талантливый изобретатель. Сконструировал ларец специально для нас. Да, мистер Корбетт, расскажите-ка мне еще раз, как это вы упустили Тирантуса Морга?»

Мэтью окинул взглядом еще одну полку — на ней стояли разнообразные циферблаты, сделанные как из металла, так и из дерева.

— Сколько всего вы их сделали?

— Часов? Двенадцать штук. Сейчас работаю над тринадцатыми. Я делаю три или четыре штуки в год — смотря насколько сложный механизм нужен заказчику.

— А это что?

Мэтью показал на колесо с крыльями летучей мыши.

— Это часть внутреннего устройства моих тринадцатых часов. Я не верю в плохие приметы — что число тринадцать приносит несчастье и все такое, — и с разрешения моего клиента делаю часы, которые будут… э-э-э… каждый час взмахивать крыльями, как летучая мышь. На схеме вы видите рычажки, по которым будут ударять молоточки, чтобы заставить крылья хлопать. Я подумываю о том, чтобы использовать здесь черную ткань, натянутую на деревянную раму. Циферблат будет черным, возможно, с красными эмалевыми цифрами. К счастью, мой клиент очень непредвзято относится к моим замыслам, и у него уже есть две мои работы.

Мэтью молча таращился на него.

— А почему бы вам не сделать так, чтобы они мяукали? Как черный кот?

— Ну, — сказал Квизенхант, изучая костяшки своих пальцев, — самый близкий к этому звук можно было бы извлечь из скрипки. Когда я усовершенствую свою механическую скрипку, тогда — может быть.

— Вашу механическую… — Мэтью решил оставить эту тему. — Меня интересуют не столько ваши часы, — сказал он, — сколько…

— Ловушка для воров, да, вы сказали. Значит, вы знаете и о другой области моих интересов?

Мэтью кивнул:

— Фаррадей мне рассказал.

— А-а. — (Вошла жена Квизенханта с чашкой бледно-желтой лимонной воды и подала ее Мэтью.) — Ну, тогда попейте, — сказал изобретатель, — и я покажу вам мою мастерскую в подвале.

— Там ужасно грязно, — предупредила женщина.

— Думаю, мистера Корбетта немного грязи не испугает.

Квизенхант замолчал, зажег свечу и жестом пригласил Мэтью следовать за ним.

Пока они спускались по лестнице, Квизенхант зажигал свечи в настенных подсвечниках. Как только открылась дверь, Мэтью почувствовал запах пороха. Квизенхант пошел дальше вдоль стен, и, когда загорелось еще несколько фитилей, Мэтью увидел, что они находятся в тире с каменным полом. На стене возле лестницы висело на крючках с полдюжины пистолетов. На другой стороне зала были расположены две обтянутые холстом круглые мишени, большая и поменьше, в них было достаточно отверстий, чтобы виднелась соломенная набивка. Мэтью подумал, что Эштон Маккаггерс, с его пистолетами и портновскими манекенами Элси и Розалиндой в качестве мишеней, чувствовал бы себя здесь совсем как дома.

— Огнестрельное оружие — моя давняя страсть, — сказал Квизенхант, когда была зажжена последняя свеча и отблески желтого света заиграли на пистолетах. — Вот эти я сконструировал сам. А этот на днях испытывал.

Он взял с круглого стола не пистолет, а короткий меч с богато украшенной рукоятью.

— Это же меч, — заметил Мэтью.

— Правда?

Квизенхант сделал пару взмахов клинком. Затем повернулся к мишеням. Мэтью услышал щелчок: это был взведен искусно замаскированный курок. Взметнулись искры и дым — выстрелил ствол пистолета, приделанный к лезвию меча. В середине большой мишени появилась дыра.

— Интересно, — сказал Мэтью. — Меч-пистолет.

— Да, так и было задумано. А спусковой крючок спрятан в рукояти. — Квизенхант показал его Мэтью. Из ствола все еще шел дым. — Я возлагаю на это оружие большие надежды, но, к сожалению, оно пока нуждается в хорошей доработке. Трудность в том, чтобы одинаково сбалансировать пистолет и меч.

Мэтью подумал, что начинающему фехтовальщику, вроде вот него, удобно было бы драться клинком, имеющим такой большой радиус действия. Среди оружия, висящего на стене, его внимание привлек один пистолет.

— Можно? — спросил он. Квизенхант кивнул, и Мэтью снял его с крючка. — А это что?

— Моя гордость и радость, — сказал изобретатель.

Это был пистолет с тремя стволами (один располагался поверх двух других), но с одним курком. Корпус у пистолета был деревянный — черный и гладкий, а стволы — синевато-стального цвета. Он был увесист, но весьма неплохо сбалансирован. Великолепное оружие, подумал Мэтью.

— Заряжаются все три ствола одновременно, — объяснял Квизенхант, поднеся свечу поближе, так что свет отразился от прекрасного пистолета-диковинки. — Когда стреляет первый ствол, вы снова взводите курок, и шестеренка ставит второй ствол в положение для стрельбы. Затем, когда выстрелит он, взводом курка в это положение переводится третий ствол.

— Как это у вас называется?

— Вертушка.

— А. — Мэтью был определенно впечатлен. — И все три ствола действительно стреляют?

— Ну… — Квизенхант опустил глаза в пол и поковырял камень туфлей. — Иногда да, иногда нет. Есть серьезные трудности с третьим стволом: по моим подсчетам, он срабатывает только в тридцати шести процентах случаев. — Он пожал плечами. — Но нет предела совершенству. Заметьте, у всех стволов одна общая полка, поэтому, к сожалению, порох на нее приходится подсыпать между выстрелами. Если вы откроете отделение в торце рукояти (там есть латунный рычажок), то найдете в нем три небольших бумажных патрона с необходимым количеством пороха для трех насыпок на полку. Мой замысел заключался в том, чтобы максимально ускорить процесс стрельбы — насколько это в человеческих силах.

— Ясно. — Мэтью поймал себя на том, что он говорит голосом потрясенного школьника. — Если вы не возражаете, я спрошу, сколько такое может стоить?

— Перед вами лучшая по своим характеристикам модель из имеющихся двух этой конструкции, но я бы не стал ее продавать. Тут еще есть над чем поработать.

Мэтью неохотно вернул вертушку на крючок. Он бы заплатил любую цену за то, чтобы у него в лесу было такое оружие против Морга! Взгляд его теперь остановился на другом пистолете — на этот раз с длинным стволом, поверх которого был прикреплен латунный цилиндр, похожий на подзорную трубу.

— Тирантус Морг, — неожиданно произнес изобретатель. — Да! Я вспомнил это имя. Разбойник, которого поймали… Кажется, два года назад?

— Чуть больше двух лет и четырех месяцев назад. Вы смастерили взрывающийся ларец для конкретной цели, так?

— Так. Главный констебль Фаррадей и городские власти попросили меня помочь им с поимкой грабителей, которые наводили ужас на всех, кто ехал по тракту. Власти знали о моем увлечении огнестрельным оружием, но, поскольку они квакеры, им хотелось, чтобы я сконструировал для них какое-нибудь приспособление, которое бы не убивало. Устройство, которое могло бы напугать разбойников, может быть, ослепить на достаточно долгое время, чтобы их можно было одолеть.

— Понятно. И вы всегда подписываете свои изделия?

— Да, все законченные изделия, — ответил Квизенхант. — Я горжусь своими работами.

Мэтью отпил лимонной воды и нашел ее скорее сладкой, чем кислой. Но заживающую ранку во рту все равно защипало.

…Когда Мэтью понял, что Моргу удалось улизнуть из Хоорнбека, он не знал, что делать дальше. Конечно, можно было поискать в Филадельфии, и он уже навел в конюшне справки, не видели ли там человека, подходящего под описание Морга, но, в общем, можно было сказать, что его уже и след простыл.

За исключением одного — взрывающегося ларца, в котором Морг прятал награбленные сокровища. Ларца, на нижней стороне которого было выжжено: «О. Квизенхант, Фила.», а затем цифра 6.

…Мэтью сказал:

— Я знаю, что в ларце есть ударное устройство, которое поджигает порох. И молоточек, который падает и издает звук выстрела. Но скажите, как открыть ларец, не приводя в действие ударник?

— Очень просто. Защелки соединены с пружинами. Есть два варианта спускового механизма. В первом — если защелки до их открытия повернуты в любое положение, кроме горизонтального, то отпускается боевая пружина и срабатывает ударник. Во втором варианте защелки должны стоять вертикально, иначе будет задействован ударник. Защелки сконструированы так, чтобы оказывать некоторое сопротивление: это что-то вроде раннего предупреждения, так сказать, потенциальному вору.

Мэтью осознал замысел: вспышка и клубы дыма должны были огорошить злодеев и поспособствовать их скорейшему аресту. Он вспомнил, что на ларце, который открывал Грейтхаус (не без труда — это он тоже помнил), защелки были повернуты вертикально, значит «безопасное положение» защелок было бы горизонтальным. Само собой, Морг знал, какая у него версия ларца.

— Сколько таких ларцов вы сделали?

— Шесть. В первом оказался непредвиденный дефект, и ларец пострадал от преждевременного возгорания. Второй упал с кареты и разбился. Третий и четвертый прослужили несколько месяцев, но так и не… мм… не были использованы по назначению: разбойников поймали раньше.

— А пятый и шестой?

— Помню… Я продал их за довольно хорошую цену. Для этого заказчика я еще и часы сделал.

— Значит, пятый и шестой ларцы никогда не использовались никем, кроме этого заказчика?

— Насколько я знаю, да. Она сказала, что ей нужна ловушка для воров, потому что она не доверяет полностью некоторым из своих работников. И решила купить оба.

— Она? — переспросил Мэтью. — Как ее имя?

— Миссис Джемини Лавджой, — сказал Квизенхант. — Хозяйка Рая.

— Рая, — повторил Мэтью.

— Миссис Лавджой — хозяйка фермы «Райский уголок», — пояснил Квизенхант. — Это к югу от города, в нескольких милях отсюда, между Ред-Оуком и Честером.

— Фермы.

«Наверное, я сейчас похож на идиота», — подумал Мэтью.

— Это называется фермой, — сказал изобретатель, — но миссис Лавджой — между прочим, очень добрая, очаровательная женщина — приютила там пожилых людей.

— Пожилых людей.

«Прекрати это!» — сказал Мэтью себе.

— Совершенно верно. Это место, куда… как бы это сказать… пожилых людей, которым нужен уход, отдают их родственники, которые больше не могут с ними жить.

— То есть они больны?

— Кто-то болен. С кем-то трудно справиться: они становятся неуправляемыми. Как некоторые дети. Их трудно кормить или… мм… ну и всякое такое. Она мне подробно об этом рассказывала.

— Это заведение квакеров?

— Я думаю, она получает какие-то деньги от города, если вы об этом. Но она автор концепции. Она полагает, что со временем эта идея будет приобретать все большую популярность.

— Интересная концепция, — тихо сказал Мэтью.

Он снова посмотрел на пистолеты. Лицо его было спокойно, но в душе всколыхнулось воспоминание о том, как в тот первый день в Уэстервикской лечебнице Грейтхаус зачитывал вымышленные имена Морга из распоряжения о передаче: граф Эдвард Баудевайн, лорд Джон Финч и граф Энтони Лавджой.

Лавджой.

И совпадение интересное.

— Послушайте, — сказал Квизенхант, почесывая затылок. — Вы хотите сказать, что одна из ловушек для воров, которую я продал миссис Лавджой, оказалась в руках этого преступника Морга?

— Да. Шестая.

— Это очень странно. Я продал их ей… мм… у меня в книге учета записано когда — она лежит наверху, но я уверен, что это было задолго до того, как разбойников поймали. А с тех пор я видел ее много раз, но ни разу не слышал от нее, что ее ограбили или украли ларец.

— Да, — согласился Мэтью. — Странно.

— Тогда как это можно объяснить?

Мэтью обдумывал этот вопрос. Рассматривал его с самых разных сторон. И наконец задал свой собственный:

— Вы не подскажете, где тут можно купить костюм?

— Дорогой мистер Шейн! — сказала женщина, поднявшаяся со стула, когда он вошел в комнату. — Очень приятно познакомиться с вами.

Она медленно, грациозно подошла и протянула руку. Мэтью взял ее и, как положено, поцеловал. «Интересно, не размышляет ли она сейчас над тем, каким способом убить меня?» — подумал он. Но улыбалась она вполне дружелюбно.

— Садитесь, пожалуйста. — Она указала на стул, стоявший с другой стороны черного лакированного стола. — Опал! — обратилась она к молодой девушке, впустившей его. — Возьми, пожалуйста, у мистера Шейна шляпу и плащ. И принеси ему… Что вы будете, сэр? Чай? Кофе? Стаканчик бренди?

— Чай будет в самый раз. Если можно, очень крепкий.

Он повернулся и посмотрел на служанку, а она, как ему показалось, бросила взгляд на его промежность. Мэтью снял только что купленный темно-серый плащ и темно-зеленую треуголку и отдал их девушке, которая, поворачиваясь, чтобы уйти, потерлась бедром о его бедро (и это ему уже точно не померещилось). Мэтью подумал, что у нее, должно быть, большой опыт в такого рода делах: она прикрыла свой маневр плащом, и все закончилось очень быстро, оставив лишь ощущение покалывания.

— Садитесь, садитесь! — сказала миссис Лавджой, показывая на стул.

Она продолжала по-прежнему дружелюбно улыбаться и, может быть, вовсе не собиралась его убивать. Может быть, она ничего не знает о чудовище по имени Тирантус Морг, может быть, существует вполне разумное объяснение тому, как шестая ловушка для воров, изготовленная по ее заказу Оливером Квизенхантом, оказалась у Морга.

Может быть, может быть, но Мэтью все равно намеревался сойти сегодня за молодого адвоката по имени Михей Шейн и сыграть свою роль как следует. Шейном его окрестила Фейт Линдсей, а Михеем звали очень доброго и трудолюбивого портного со Спрус-стрит. Портной взглянул на золотую монету, которую ему предложил Мэтью, и принялся переделывать темно-зеленый костюм, оставшийся в ателье после того, как молодой торговец, которому он предназначался, проиграл кругленькую сумму на собачье-крысиных боях в лесу к северу от города. Мастер немного подобрал тут, чуть-чуть выпустил там, и вот — этот пес готов сражаться.

…За два дня, прошедшие после визита Мэтью в дом изобретателя, бритье и горячая ванна сделали чудеса. От кровоподтеков остались одни лишь намеки, хоть они и норовили еще влезть в любой разговор, и, конечно, пластырь еще какое-то время должен был оставаться под левым глазом. Прошлым вечером в своей комнате в пансионе миссис Энгуайр на Пятой улице он снял кожаные повязки с ладоней и ступней и обнаружил, что раны и ссадины вполне сносно зажили. Он задумался: как там Грейтхаус? Хорошо бы здоровяк выкарабкался. Но сейчас нужно думать только о завтрашнем дне и о встрече с Джемини Лавджой.

И вот прохладным солнечным утром он взял в конюшне на Четвертой улице лошадь, поехал по приятной, тихой сельской дороге, проходящей между пологими лесистыми холмами, плодородными фермерскими полями, обширными пастбищами и аккуратными каменными стенами, и сразу за таверной «Шустрый плуг» повернул свою скакунью на ухоженную дорогу, идущую на северо-запад. Вскоре он увидел огромную кованую арку, выкрашенную в белый цвет, с голубой надписью «Райский уголок», и проехал под ней. Очевидно, он сейчас увидит, как кто-то представляет себе Небеса.

— Полагаю, скоро нас коснется первое дыхание зимы, — сказала миссис Лавджой, сев напротив него.

— Вне всякого сомнения, — ответил Мэтью.

— Люблю осень. От этого бодрящего воздуха после летнего уныния чувствуешь себя такой свежей, такой живой.

— Да, живее всех живых.

Он увидел, как ее внимательный взгляд скользит по его синякам и пластырю.

— Значит, у вас для меня письмо?

— Да, мадам.

Мэтью достал из внутреннего кармана сюртука конверт. На нем рукой Квизенханта было написано: «Любезнейшей Джемини Лавджой, касательно мистера Михея Шейна». Никогда не помешает иметь с собой хорошее рекомендательное письмо. Мэтью вручил его миссис Лавджой. Она взяла со стола медный нож и вскрыла конверт одним быстрым движением. Пока леди читала письмо, Мэтью пытался прочесть леди.

Ей было, наверное, лет сорок пять, она была очень хороша собой, и в ее красоте было что-то от львицы. Мэтью, конечно, никогда не видел львиц, но читал о них. Миссис Лавджой подходила под эти описания по всем статьям. Горделивая корона рыжевато-каштановых волос, убранных назад и уложенных эффектно ниспадающими на плечи локонами, пожалуй, скорее подошла бы льву, а не львице. Седина была пока не так заметна, хоть и начала появляться на висках. Женщина она была не маленькая, но и не слишком крупная. Она не пыталась скрыть, что широка в кости, и не носила для этого платьев с пышными складками и оборками. Одета она была просто, в очень красивое платье цвета индиго, с облачками изящных кружев кремового цвета у горла и на запястьях, а на ногах у нее были удобные черные туфли, украшенные черными бантиками.

Мэтью наблюдал, как она читает. Она жадно вбирала каждое слово, подпирая рукой подбородок. Он мог представить себе, как эта львица возлежит на своем каменном троне где-нибудь на склоне африканского холма и вглядывается в красноватую даль — не видно ли там пыльного следа какого-нибудь зверя послабее. Он уже заметил, что глаза у нее ясные, зеленые, широко посаженные, слегка миндалевидной формы, подбородок квадратный, твердый, а лоб высокий, как и подобает царственной кошке. Нос у нее был длинный и острый, а рот большой — вполне пригодный для того, чтобы обглодать парочку костей. Боже милостивый, подумал он, я рассуждаю совсем как Хадсон Грейтхаус. Мэтью еще не успел рассмотреть ее зубы и не был уверен, что хочет этого. Она медленно, никуда не спеша, моргнула. Колец на ней не было, но на обоих запястьях красовались золотые браслеты филигранной работы.

Потратив одну из монет, переданных ему Моргом после резни в доме Линдсеев, Мэтью позаботился о том, чтобы самому выдержать тщательный осмотр. Новый костюм, новый плащ, новая треуголка — все это было необходимо для обмана. Вернее, для расследования. На ногах у него были черные сапоги, которые его приятель-портной добыл для него у своего приятеля-сапожника по божеской цене. Мокасины свое отслужили — когда Мэтью снял их, они чуть только не разваливались.

— Мистер Шейн, — внезапно сказала миссис Лавджой, не отрываясь от письма, как будто просто повторяя это имя. — Как поживает мой друг Оливер?

— Хорошо. Вы знаете, что Присцилла родит через четыре месяца?

— Знаю. Я видела ее на рынке, где-то… в конце августа. — Она с мимолетной непроницаемой улыбкой отложила письмо в сторону. — А вот и наш напиток.

Опал, любительница потереться бедрами и бросить взгляд на чью-нибудь промежность, вернулась с серебряным подносом, на котором стояла чашка чая для Мэтью. Он взял у нее чашку и льняную салфетку. Опал смотрела на него в упор, ее розовые губы были чуть приоткрыты, и он подумал: «Кто же тут на самом деле львица?» На ней было платье из серого плотного муслина и бесформенный серый чепец, нисколько не усиливавший женского очарования, — возможно, так и было задумано. Волосы у Опал были черные как смоль, а глаза, пронизывавшие Мэтью насквозь, — ярко-голубые, чуть ли не искрившие от горячего желания разглядеть его. Она была, как принято говорить, совсем девочка — тоненькая, гибкая и крепкая, ростом, может быть, чуть за шестьдесят дюймов — даже на громоздких черных каблуках. В нижней губе и правой ноздре у нее были маленькие металлические кольца. Она наводила на него жуткий страх.

— Спасибо, Опал, — сказала миссис Лавджой, возвращая письмо в конверт. — Здесь ты мне больше не понадобишься. Ступай в прачечную и помоги там.

— Слушаюсь, мэм.

Опал быстро присела перед ними в реверансе и вышла с подносом из комнаты.

— Всегда полно работы, — пояснила миссис Лавджой. — Стирка, готовка, уборка, ремонт и тому подобное. Но теперь это моя жизнь, мистер Шейн. Мое призвание.

— И призвание, достойное восхищения, — так считает Оливер.

Он внутренне поморщился и сам себя предостерег: впредь не стоит проявлять такого идиотского рвения.

— Иногда достойное, а иногда просто трудное. — Она слегка наклонила голову, как бы рассматривая его под другим углом. — Хочу, чтобы вы понимали: «Райский уголок» — это очень дорого. Моим гостям — я всегда называю их своими гостями, потому что отношусь к ним с большим уважением, — нужны лучшая еда и максимум заботы и внимания. Но прежде чем я озвучу годовую плату по самому недорогому варианту, хотелось бы, чтобы вы рассказали о себе.

Мэтью ответил не сразу, отпил чаю — и ринулся в бой.

— В начале года я открываю адвокатскую контору. Мы с женой будем…

— В Филадельфии? — спросила она. — Контору открываете?

— Да. Мы с женой переезжаем сюда из Нью-Йорка. У нас сын, и на подходе еще один ребенок.

— Поздравляю.

— Спасибо. — Он заставил себя нахмуриться. — А вот с дедушкой у нас… Трудности. Он очень пожилой. Семьдесят два года. В декабре исполняется, — решил добавить он, просто ради фактуры. Он будто рисовал картину — как Берри. — Бабушка моя умерла несколько лет назад, отец скончался, когда пересекал океан, а мать… Мать встретила в Нью-Йорке другого джентльмена, они поженились и вернулись в Англию.

— Ох уж этот мир, — сказала миссис Лавджой без всякого выражения.

— Да, суровое место. Но… Дело в том, что мой дедушка…

— Как его фамилия?

— Уокер, — ответил Мэтью. — Все его называют Странник[13].

— Энергичная фамилия энергичного человека?

— Именно. — По губам Мэтью скользнула мимолетная улыбка. Он решил, что теперь самое время прикоснуться к пластырю под глазом. — К сожалению… В последнее время он даже слишком энергичен.

— Мне как раз хотелось спросить. Прошу прощения, если вы заметили, что я вас разглядываю.

На этот раз она на мгновение показала зубы — и сразу спрятала. Ясные зеленые глаза не улыбались. Совсем.

Ему ничего не удавалось узнать от нее. Не удавалось ничего почувствовать. Но чего он ожидал? Он обвел взглядом комнату, словно пытаясь подобрать слова, чтобы продолжить свои откровения о том, как суров этот мир, особенно к молодому адвокату, которому необходимо избавиться от неприятной кисты, мешающей ему жить и делать карьеру. Дом, снаружи выкрашенный в белый цвет со светло-голубой отделкой в точности такого же оттенка, как надпись «Райский уголок», был просто симпатичным двухэтажным особнячком, которым могла бы владеть любая состоятельная леди. Комнаты меблированы со вкусом, все выдержано в спокойных тонах, на оконных стеклах ни пятнышка, на ковриках — ни малейших следов грязной обуви. Не лежит ли сейчас наверху, в спальне, Тирантус Морг, залечивающий здесь свои раны? Мэтью пришел к выводу, что Лавджой Лавджоя видит издалека, они и прилечь вместе вполне могут.

— Недавно он меня ударил, — продолжал Мэтью. — Как видите, даже несколько раз. Я знаю, его злит нынешнее положение, но — как есть, так есть. Он замыкается в себе, вечно дуется, делать ничего не может, и, должен сказать, мне не нравится, что жена и сын остаются с ним, а она еще и на сносях.

— А кто с ним сейчас? Только жена и сын?

— Нет, он под стражей у… Простите, под присмотром у друзей в Нью-Йорке.

Миссис Лавджой смотрела прямо ему в глаза, а по ее глазам снова ничего нельзя было понять.

— Случай, похоже, непростой.

То ли ее холодная, лощеная манера держаться заставила его двигаться быстрее, чем он планировал, то ли ему просто хотелось встряхнуть ее, и он сказал:

— Честно говоря, я боюсь, что как-нибудь ночью он возьмет нож и из наших постелей мы отправимся в морг.

Никакой реакции не последовало. Лакированная поверхность, лежавшая между ними, выражала больше, чем львиное лицо этой женщины.

— Ну это я фантазирую, — добавил Мэтью, немного смутившись.

Она подняла руку:

— О, я понимаю. Очень хорошо вас понимаю. Я такое наблюдаю постоянно. Пожилой человек, не привыкший от кого-то зависеть, вдруг обнаруживает, что его возможности ограничены из-за болезни, слабеющих сил или изменившихся обстоятельств, и тогда очень часто он испытывает гнев. На вас и вашей жене семья, у вас работа, и, конечно, вам трудно. Вы говорите, в декабре Страннику исполнится семьдесят два? — Она подождала, пока Мэтью кивнет. — Он сильный человек? В хорошей физической форме?

— Я бы сказал, что по большей части да.

Он все еще ждал, что она как-то отреагирует — хоть как-нибудь. Правда, он уже не был уверен, что понял бы, какие там у нее чувства.

Миссис Лавджой принялась поигрывать ножом для вскрытия писем.

— Мистер Шейн, за пять лет работы на этом поприще — следуя этому призванию — я обнаружила, что гости, склонные к физической агрессии, к сожалению, как правило… — Она поискала подходящее слово. — Рассыпаются, оказавшись в ситуации, где их контролируют. Со временем все они рассыпаются, да, но такие, как ваш дедушка, обычно разваливаются первыми. Понимаете, о чем я?

— Я вас прекрасно понимаю.

«К чему это она клонит?» — подумал он. Возможно, миссис Лавджой что-то увидела по его глазам и подумала, что ему становится скучно, так как она подалась к нему и сказала:

— Когда такие люди, как ваш дедушка, попадают сюда, редко кому из них удается прожить дольше двух лет — и это в лучшем случае. Но мы, конечно же, сделаем все возможное, чтобы ему жилось удобно и счастливо. Чтобы он хорошо питался, не терял сил и нашел себе какое-нибудь занятие. Наши гости работают в меру сил в саду, теплице и амбаре, пользуются библиотекой. Есть женщины, которые приезжают к нам из города, читают им вслух, рассказывают что-нибудь. Уверена: когда вы устроитесь, вашей жене захочется поподробнее узнать, кто такие «Синие птицы». Они занимаются самой разнообразной благотворительной деятельностью. — Она протянула руку и очень профессионально похлопала его по руке. — Мы тут обо всем позаботимся. Как только вы подпишете договор, все будет улажено. Ваша жизнь будет снова принадлежать вам, и вы сможете посвятить ее семье и своему будущему. И не беспокойтесь о будущем вашего дедушки — мы надеемся (как, я уверена, и вы), что он счастливо проживет еще много лет, но… но… когда придет день Божьего благословения, ваш дедушка, с вашего разрешения, найдет упокоение на частном кладбище «Райского уголка». Вы можете не думать и не тревожиться о нем, мистер Шейн, и знайте, что до конца его дней с ним будут обращаться как с самым дорогим гостем нашего «Райского уголка». Это я вам торжественно обещаю.

— Угу, — кивнул Мэтью. — Это обнадеживает.

— Пойдемте! — Она встала, шурша тканью. — Прежде чем мы перейдем к обсуждению денежного вопроса, позвольте мне показать вам, что именно вы купите на свою монету.

Мэтью взял плащ и шляпу. Через несколько минут миссис Лавджой вела его по усыпанной гравием дорожке, шедшей мимо ее дома на территорию усадьбы. Место было названо удачно: здесь, несомненно, было красиво. Тут росли рощицами вязы и дубы, щеголявшие на солнце яркой листвой, на лугу паслись овцы, а по зеленому пруду сновали взад и вперед утки.

На ходу миссис Лавджой продолжала рассказывать. В настоящее время у нее двенадцать гостей мужского и шестнадцать женского пола. Мужчины и женщины проживают в разных зданиях, потому что, как она выразилась, снег на крыше не обязательно означает, что камин остыл. Возраст — от почти семидесяти до восьмидесяти с лишним лет, старшему — восемьдесят четыре. Тут есть гости из Бостона, Нью-Йорка, конечно же, Филадельфии, Чарльз-Тауна и многих городишек, расположенных между ними. Благодаря доброй молве и развивается ее дело. Жизнь ускоряется, люди загружены все больше, и многие мучаются, не знают, что им делать со своими престарелыми родителями. Иногда гости противятся тому, чтобы здесь оставаться, но постепенно смиряются со своим положением и понимают, что это делается ради блага их близких. Эх, попадаются и буйные гости, бывает, что ругаются и дерутся, но обычно они успокаиваются или же просто долго не выдерживают.

До врача тут можно доехать за полчаса, заверила она его. Кроме того, доктор навещает их несколько раз в неделю, проверяет, нет ли у гостей каких-либо недугов и каково общее состояние их здоровья. По воскресеньям после обеда приезжает священник, и в церкви «Райского уголка» под его руководством совершается богослужение. Семь работниц готовят еду, стирают, все отмывают, отчищают и занимаются тому подобными делами. Все девушки очень порядочные.

— Вот наша прачечная, — сообщила ему миссис Лавджой за поворотом дорожки.

Они стояли перед чистеньким белым кирпичным зданием с двумя трубами, из которых валил дым, и поленницей дров вдоль него, готовых к тому, чтобы их сожгли под котлами для стирки. Дверь была распахнута настежь. Рядом с ней, болтая и смеясь, стояли три молодые женщины в серых платьях и чепцах. Мэтью сразу заметил, что они еще и нюхают табак из табакерки. Увидев миссис Лавджой, они замерли, смех затих. Две девушки отвернулись и бросились внутрь, чтобы дальше мешать шестами белье в котлах, — там, наверное, стояла невыносимая жара. Третья, видимо, слишком поздно поняла, что подруги ее бросили — оставили с табакеркой в руке.

Девушка не успела скрыться в прачечной, и миссис Лавджой резко сказала:

— Опал! Отдай это мне. — И едва слышно пробормотала, обращаясь к Мэтью: — Я говорила им, что такие отвратительные привычки у нас недопустимы. Простите, но мне придется прибегнуть к плети.

Приближаясь к ним, Опал держала табакерку за спиной, как будто это могло ей как-то помочь. В глазах ее была тревога и одновременно… Что? — пытался понять Мэтью. Едва сдерживаемое веселье? Рот ее был плотно сжат. Она что, готовится рассмеяться мэм в лицо?

Узнать это ему не было суждено. В тот же момент послышался хруст копыт по гравию. Со стороны дома миссис Лавджой по дорожке бежали рысью две лошади, тащившие повозку. При их приближении Мэтью и хозяйка заведения посторонились. Вожжи держал крепко сбитый молодой человек с могучими плечами — возможно, ровесник Мэтью или чуть старше его. На нем была серая монмутская шапка, рубашка красновато-коричневого цвета, коричневые бриджи и чулки, а на его плечи был накинут коричневый плащ. Насколько сумел разглядеть Мэтью, голова его как будто была обрита наголо. Лицо у него было широкое, бледное, с мясистыми губами, а кустистые черные брови сходились посередине.

— Чем могу помочь? — спросила миссис Лавджой.

— Поговорить надо, — сказал молодой детина.

Что-то было не так с его ртом или языком: даже эта простая фраза прозвучала искаженно.

— Я занята, — решительно сказала она.

Он сжал пальцы в огромный кулак и три раза ударил по борту повозки.

Миссис Лавджой прокашлялась:

— Опал! Покажи дальше мистеру Шейну наш «Райский уголок». И пожалуйста, убери куда-нибудь эту табакерку. Мистер Шейн, я тут пока нужна. Встретимся у меня дома минут… через… пятнадцать-двадцать.

Она уже шла к повозке, чтобы забраться на сиденье. Мэтью последовал за ней, дабы сделать то, что положено джентльмену.

— Это не обязательно, — сказала она, но позволила помочь ей.

Когда миссис Лавджой взяла его за руку и шагнула на ступеньку, Мэтью заглянул в глубину повозки.

Там среди опавших листьев были разбросаны в беспорядке всякие принадлежности рабочего человека: несколько досок разной длины, кирка, лопата, фонари, пара кожаных перчаток, деревянная киянка, а под ней — грязный мешок, на котором…

— Мистер Шейн? — услышал он голос миссис Лавджой и подался назад.

— Да!

— Можно уже отпустить мою руку.

— Конечно.

Он дал ей высвободить руку и сделал шаг назад, но прежде еще раз взглянул на то, что, как ему показалось, он увидел — ведь его зрение то ухудшается, то восстанавливается, вдруг он иногда видит то, чего нет.

Но оно там было.

— Тогда до скорого, — сказала миссис Лавджой. — Опал, займись мистером Шейном.

— Хорошо, мэм, займусь.

Повозка тронулась с места и направилась вглубь усадьбы. Интересная повозка, подумал Мэтью, наблюдая, как она едет по дорожке и исчезает за рощицей. Интересная, потому что под киянкой лежит этот грязный мешок.

Мешок, на котором красной краской написано: «Таакое…» Если бы можно было поднять этот мешок и встряхнуть, чтобы расправились складки с морщинами и слетели сухие листья, то он прочел бы название целиком: «Колбаски миссис Таак», а ниже — фирменную надпись: «Таакое удовольствие».

— Хотите понюхать?

Открытая табакерка с горкой желтого порошка неожиданно оказалась прямо под носом у Мэтью. Он чуть отступил. Мысли его все еще были заняты удовольствием миссис Таак.

— Нет, спасибо.

— Нечего зубы скалить, потаскушки! — прикрикнула Опал на ухмыляющихся подружек, что показались из клубящихся паром недр прачечной. Она втянула в ноздри две понюшки и чихнула с ураганной силой. Глаза ее увлажнились, она подхватила Мэтью под руку, радостно прокричала: — А я мужчину себе отхватила! — и потащила его за собой, как будто он был соломенным чучелом.

Мэтью не стал сопротивляться.

— Ну! — сказала она, бодро шагая. — Что вы хотите увидеть?

— А на что тут стоит посмотреть?

Она улыбнулась, и на щеках ее заиграли ямочки.

— Хорошо ответили! — Она оглянулась посмотреть, не наблюдают ли все еще за ними ее соучастницы, и, убедившись, что они вернулись к своим трудам, отпустила его руку. — Нечего здесь особо смотреть, по крайней мере вот тут, — призналась она и оглядела его от сапог до треуголки. — Слушайте! Вы же еще не в том возрасте, чтоб маманю или папаню в эту бархатную тюрьму сбагривать!

— Я деда сдаю. И мне кажется, что миссис Лавджой вряд ли понравилось бы, как вы называете «Райский уголок».

— Ну я-то себе Рай не так представляю! — фыркнула она и сморщила нос — Мэтью даже испугался, как бы из него не вылетело кольцо. — Ой, черт! — Она, кажется, вдруг поняла, что ведет себя неосторожно. Щеки у нее покраснели, и она отошла от Мэтью на несколько футов в сторону. — Послушайте, вы же не проболтаетесь про то, что я тут язык распустила, правда? Язык мой — враг мой. Меня и так чудом под зад коленом с этой работы еще не выпихнули.

— Не проболтаюсь, — пообещал Мэтью, находя девушку блестящей собеседницей — как раз то, что ему нужно.

— Хотя, может, мне и без того уже придется вещички паковать — из-за этого вот порошочка. — Опал подняла табакерку, сделанную из дешевой бересты, — такая могла бы лежать на одной из полок фактории Джейко Милчела. — Мизз Лавджой меня на этой неделе уже дважды из-за него распекала. Если бы Башкан не подъехал, она бы меня точно прям сразу вышвырнула.

— Башкан?

— Ну, который на повозке подкатил. Она его так зовет. Идемте сюда.

Она показала на тропинку, идущую от главной дорожки в лес. Мэтью был сыт по горло прогулками по лесу, но пошел в указанном ею направлении. Он немного подождал, прежде чем задать следующий вопрос, замаскированный под утверждение.

— Вроде бы миссис Лавджой сказала, что здесь только женщины работают.

— Так и есть. Ну, то есть все, что здесь живут. А Башкан в другом месте живет. Сюда приезжает, чтобы починить что-нибудь. Крышу там поправить, стены покрасить и все такое. Ну и могилы он тоже копает.

— Вот как, — сказал Мэтью.

— Вон, кстати, и кладбище, — сообщила Опал.

Они вышли из леса и оказались перед кладбищем, окруженным белой кованой оградой. Здесь царил идеальный порядок: сорняки были выполоты, маленькие деревянные кресты стояли стройными рядами. Мэтью насчитал сорок девять. Он не знал, много это или мало для подобного заведения, проработавшего пять лет, учитывая возраст и условия проживания гостей. Вряд ли кто-нибудь из них был вполне здоров, когда их сюда привозили, а потом лучше им не становилось.

— Когда стемнеет, одной могилой больше станет, — сказала Опал. — Вчера ночью вдова Форд померла. Хорошая старушка была, хлопот с ней почти не было. Так весело еще смеялась.

— Когда стемнеет? — Мэтью остановился и прислонился к ограде. Любопытство, не унимавшееся в нем после того, как он увидел мешок с надписью, лишь усилилось. — Почему это?

Она пожала плечами:

— Да потому. Если вы придете сюда завтра, то увидите свежую могилу, которую ночью вырыли. Так это тут делается.

— А похорон что, не бывает?

— Служба бывает, если вы об этом. Сначала врач тело осматривает, объявляет, что человек умер, а потом священник произносит свои слова. Вон там, в церкви. — Она показала на небольшое белое строение, видневшееся сквозь деревья. — Все, кто может и хочет, приходят попрощаться. Гроб в церкви весь день стоит. А потом, когда стемнеет, Башкан берет… Слушайте, а чего это вы все выспрашиваете?

— Хотелось бы знать, чего ожидать, — ровным голосом произнес Мэтью, — когда придет время моего дедушки.

— Ах. Ну конечно. Так вот, а потом… — Она умолкла и покачала головой. — Может, пусть вам лучше Мизз Лавджой расскажет? Мне и так уже достанется — дальше некуда.

— Хорошо. — Мэтью решил не напирать, чтобы не спугнуть ее. — Куда мы идем дальше?

Они прошли по тропинке мимо кладбища и церкви. Рядом с церковью проходила дорога, — видимо, она соединяется с главной аллеей, предположил Мэтью. Дальше среди деревьев стояла скамейка, а за этим наблюдательным пунктом земля полого спускалась к лугу. В поле зрения показалось еще несколько беленых домов.

— Там они и живут. В смысле, гости, — объяснила Опал. — В том, что справа, — мужчины, слева — женщины. Между ними — огород. А вон там, дальше, в домике поменьше, живем мы. Не ахти что, зато у каждой своя комната. А за домом — хлев. Она там коров и свиней держит. Корову я подоить могу, но свиное дерьмо месить не собираюсь, я ей так и сказала.

— Молодец, — сказал Мэтью. — А это что? — Он показал на приземистую постройку за домом работниц — она состояла как будто сплошь из стекла, сверкавшего на солнце. — Теплица?

Он вспомнил, что миссис Лавджой упоминала о ней.

— Так точно, — сказала Опал. — Она там остренькое выращивает.

— Остренькое?

— Перцы свои. Мизз Лавджой на них помешана. Туда как войдешь, сразу глаза слезятся и все чешется. Ну у меня — точно.

— У нее есть еще одно предприятие? — спросил Мэтью.

— Какое еще предприятие?

— Ну я думаю, что она, наверное, продает свои перцы на рынке. Товар недешевый, хватает надолго.

— А вот и нет, — сказала Опал. — Мизз Лавджой этими перцами гостей кормит. В молотом виде их во всю жратву сует, извините за выражение. Даже соком перечным их утром, днем и вечером поит.

Мэтью нахмурился:

— Но зачем, скажите на милость?

— Якобы кровь разгоняет, так она говорит. Все органы, мол, работать заставляет. Не знаю, у нее спросите. Одно скажу: видели бы вы, как эти гости-старички ужинают и стонут, а по щекам у них слезы текут. Ужас просто.

Тут она поднесла руку ко рту, но не смогла сдержать смеха.

— Ну и жестокая же вы девушка, Опал, — сказал Мэтью, сам изо всех сил стараясь сохранить невозмутимое выражение лица после того, как представил себе описанную ей сцену.

Значит, он и сам жестокий, подумал он. Чтобы не рассмеяться, он тоже поднял руку, чтобы прикрыть рот, но не успел: Опал развернулась и поцеловала его.

Вернее, прямо-таки на него набросилась. С безудержной страстью впилась губами в его губы, и Мэтью подумал, что перцы по сравнению с огнем Опал — лед. Он отпрянул, но она держала его мертвой хваткой. Она вжималась в его рот, языком исследовала его язык, одной рукой схватила его за ягодицы. Сейчас она, наверное, бросит его на землю и изнасилует под деревьями. И вправду «Райский уголок».

— Давай же, давай, — выдыхала она ему в ухо, приклеиваясь к нему, словно вторая кожа. — Можем в лес пойти, какая разница. Я знаю хорошее местечко. Пошли, ты когда-нибудь делал это за церковью? — (Он испугался, что она сейчас стянет с него бриджи.) — Ты не знаешь, — сказала она, почти рыдая и таща его. — Тут кругом одни старики, больные, умирают прямо у тебя на глазах, давай, золотце, пошли, дай мне только…

— Опал, — сказал он.

— …хоть капельку, хоть чуточку тепла, это все, о чем я…

— Остановись.

Он схватил ее за подбородок, заглянул в ошалевшие синие глаза и увидел, что дело вовсе не в нем, нет — дело в этом месте, с его белой краской и голубой отделкой и миленькими домиками, прятавшими темную сторону «Райского уголка». Дело в морщинистой плоти, в старческих пятнышках, в старухах, рассказывающих о возлюбленных, что давно умерли, в стариках, чьи похождения теперь усохли до размеров ночного горшка. Дело в полуночной тишине, в инее на оконном стекле, в том, как медленно тянется день и в то же время как быстро он пролетает, и в том, как веселый смех доброй старой вдовы Форд закончился бессильным судорожным вздохом. Мэтью понимал, что это за место, и Опал понимала: сюда человека отвозят, чтобы забыть.

— …прошу, — договорила она, и вдруг на глазах ее показались слезы и затуманили синеву, и она посмотрела на него так, будто ее ударили.

Она попятилась. Мэтью подумал, что она сейчас повернется и убежит, но она остановилась на некотором расстоянии от него и стояла, уставившись в землю, как будто что-то потеряла и теперь ищет это.

— Я… — начала Опал, снова умолкла и стала тереть губы рукавом. Так ведь и до крови можно, подумал он. — Я… — Она опять замолчала, и Мэтью понял, что она обдумывает свое положение. Когда она подняла на него взгляд, он горел враждебностью. — Если чего, то я скажу, что это ты на меня накинулся. — Ее глаза сверкали. — Если чего, — повторила она.

— «Если чего» не будет, — мягко ответил он.

— Я не плохой человек, — продолжала она. — В жизни, конечно, всякое бывало, но я не плохая. Вот.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он.

Она молчала. На мгновение лицо ее приняло непонимающее выражение. Сейчас у нее действительно был такой вид, будто она может в любую секунду повернуться и броситься прочь.

— Не уходи, — сказал Мэтью. — Просто послушай меня. — «Вот-вот ведь даст деру», — подумал он. — Возможно, миссис Лавджой попала в беду.

Мэтью говорил тихо, прекрасно понимая в то же время, что здесь никто (тем более хозяйка «Райского уголка» или этот ее Башкан) не сможет неслышно прокрасться по тропинке.

Опал посмотрела на него так, как он сам на днях смотрел на гремучую змею под своей треуголкой.

— Кто ты?

— Вопросы буду задавать я. Не было ли недавно у миссис Лавджой какого-нибудь посетителя мужского пола? Например, в последние пять дней?

— Посетителя? Какого посетителя?

— Слушай меня, Опал. В последние пять дней не приезжал ли к ней какой-нибудь мужчина? Крупный, с широкими плечами. — («Широкими, правда, они становятся, только когда он раздувается», — подумал Мэтью.) — Светлые, рыжеватые волосы с пробором посередине. Седина на висках. У него могла быть повязка на левой стороне головы, чуть выше уха. Блеклые, бледные голубые глаза. Как лед. Видела такого?

— Здесь? — спросила она.

— Да, здесь. Пожалуйста, Опал, это важно.

— А почему это важно?

«О боже!» — воскликнул он про себя.

— Если ты про Китт, то я ничего не знаю, — сказала Опал.

— Китт? Кто такая Китт?

Мэтью почувствовал себя так, как будто снова оказался в ночной глуши и не может рассмотреть даже руки, поднесенной к лицу.

— Я ничего не знаю.

— Ну хорошо. — Мэтью протянул руку, чтобы успокоить девушку, хотя она стояла футах в десяти от него или даже дальше. — Расскажи мне про Башкана. Он живет где-то в другом месте? — Она кивнула, и он спросил: — Где?

Она помотала головой.

Он попытался выстрелить наугад, думая, что, возможно, есть какая-то связь между тем, что ларец Морга (купленный миссис Лавджой) был завернут в мешок из-под колбасок миссис Таак, и тем, что теперь мешок из-под колбасок миссис Таак обнаруживается в задней части повозки ее работника.

— Тебе знакома фамилия Таак?

— Как?

Колбаски, пожалуй, слишком большая роскошь для ее кошелька, подумал он. И для кошелька Башкана тоже?

— Вернемся к Башкану. И своим собственным башканом тоже, пожалуйста, соображай. — Он отмахнулся от того, что она собиралась сказать, прежде чем она успела открыть рот. — Башкан привозил сюда какого-нибудь мужчину к миссис Лавджой? За последние пять дней? Может быть, когда уже стемнело?

Но откуда ей было знать? Девушки живут довольно далеко от дома миссис Лавджой.

Опал лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами. Наверное, пытается принять какое-нибудь решение, подумал Мэтью. Каким бы оно ни было, это нелегко.

— Я расследую дело, связанное с миссис Лавджой, — сказал Мэтью. — Лучше тебе не знать моего настоящего имени. Но я предполагаю, что человек, которого я ищу, возможно…

— Китт узнала, что Башкан не схоронил мистера Бела, — выпалила она. — Она мне рассказала. Все, что видела той ночью.

Мэтью замолчал, услышав это странное утверждение; он понятия не имел, о чем она говорит, но, похоже, для нее это что-то очень важное, чем очень нужно поделиться. Он сказал:

— Продолжай.

— Гроб с мистером Белом выставили в церкви, — сказала Опал. — Для прощальной службы. Китт сказала мне: смотри, мол, Джинджер вырядила его, надела на него шикарный кружевной галстух, что он всегда носил, и обидно, что такие красивые кружева в землю закопают. Она хотела вернуться до того, как Башкан похоронит его, и забрать галстух, но я сказала, что если она попадется Мизз Лавджой, то ее выгонят с позором. — Она помолчала, дабы убедиться, что Мэтью поспевает за ее рассказом.

— Джинджер — тоже работница? — спросил Мэтью.

— Да, сейчас ее здесь уже нет. Но Китт сказала, что ей без этого кружева никак, и просила, чтобы я пошла за ним вместе с ней после того, как мы накормим стариков ужином. Я не хотела в этом участвовать. Ну и Китт решила, что быстренько пойдет в церковь, проскользнет внутрь и прихватит кружево до того, как Башкан выкатит гроб.

— Выкатит?

— У него есть тележка с колесиками, чтобы гробы катать. Гробы он тоже делает. И как стало темнеть, Китт пошла туда, но опоздала: фонари Башкана уже горели. И тут она… тут она увидела, как Башкан запихивает гроб в повозку сзади — она не знала, что и думать, ну и шмыгнула в лес, чтоб поглядеть.

— Он тогда уже выкопал могилу?

— Я не про это сейчас, — ответила Опал. — Китт рассказала, что видела, как он открыл гроб и смотрел в него какое-то время. Потом протянул руку, приподнял голову мистера Бела (она сказала, что видела его волосы в свете лампы), и вдруг — вжик! Стянул кружевной галстух с мистера Бела и намотал себе на шею. Потом закрыл крышку и пошагал себе на кладбище как ни в чем не бывало.

— Значит, могилу он тогда еще не вырыл?

— Нет, слушай же! — Она подошла поближе и остановилась на расстоянии вытянутой руки. — Китт ни черта не поняла, что происходит, и пошла за ним. И увидела там, на кладбище, что Башкан уже заканчивает трамбовать землю на холмике мистера Бела. Могилка была готова. Но мистер Бел в это время был в гробу — в повозке!

— Башкан его не похоронил, — сказал Мэтью.

— Вот именно! Он его не похоронил! Но обставил все так, как будто похоронил! Ну и Китт решила, что ей там нечего делать, и рванула оттуда по тропинке. И тут вдруг кто-то выскакивает из лесу прямо перед ней — чуть не налетел на нее — и фонарем ей в лицо тычет. Она так заорала, что странно ей было, говорит, как это до меня ее крик не долетел. Ну и тогда она просто хвост поджала и дала деру. И еще она мне сказала: «Опал, никому ни слова об этом, и я сама из памяти выброшу, что видела там что-то». А я ей: «А что видела-то?» А она говорит: «Не знаю, что я там видела, только я этого не видела».

— Может быть, экономят на гробах, — предположил Мэтью. — Один и тот же каждый раз в церкви ставят.

— Я тоже об этом думала. — Она подалась к нему, снова глядя на него расширенными глазами. — Но что стало с мистером Белом?

После ее вопроса хотелось задать еще один. Лежит ли хоть в одной из этих сорока девяти могил чье-нибудь тело? Или их закапывали где-то в другом месте? А может быть, просто выбрасывали в лесу, за пределами «Райского уголка»? Если это так, то что все это, черт возьми, значит?

— На следующий день, — сказала Опал, — я пошла посмотреть сама. Да, могила была вырыта и засыпана, и надгробие уже стояло. И я призадумалась: а есть ли в могилах вообще кто-нибудь?

— Любопытно, — согласился Мэтью.

Правда, это никак не было связано с Тирантусом Моргом. За исключением того, что, если миссис Лавджой знает об этом мошенничестве, это свидетельствует о воровском складе ее ума. Но какую выгоду она может получать от таких проделок? Несколько шиллингов, сэкономленных на досках для гроба?

— Ты или Китт еще кому-нибудь об этом рассказывали? — спросил он.

— Я — точно нет. За Китт не могу поручиться. К тому же она дня через три после этого собралась и сбежала. Так Мизз Лавджой нам говорит. Мол, Китт, наверно, надоело работать, вот она и удрала среди ночи. И она не первая, кто вот так с места снимается. Я глянула — вся одежда из ее комнаты исчезла, и сумка ее дорожная тоже. — Опал подняла палец. — Но, — сказала она, — Китт не ушла бы, не попрощавшись со мной. Ну не могло такого быть. Я это нутром чувствую. И сразу после этого Мизз Лавджой заявляет, что хочет побеседовать с каждой из нас наедине — чтоб выяснить, из-за чего Китт могла сбежать вот так, даже жалованья за неделю не получив. Она сказала: «Чтобы выяснить, что могло быть для Китт такой тяжелой ношей». Я, когда у Мизз Лавджой сидела, только про то думала, кто бы это мог быть — ну, который перед Китт нарисовался и ей в лицо фонарем светил. А рот я на замке держу. Вот и все.

Опал огляделась по сторонам — не подкрался ли кто-нибудь и не подслушивает ли.

Странная история, подумал Мэтью. Ничего не поймешь. Могила вырыта и засыпана, но в ней нет ни гроба, ни тела? Гроб и тело грузят в повозку и увозят — куда? Очевидно, это знает Башкан. Мэтью подозревал, что и миссис Лавджой знает. А что стало с Китт? Действительно она сбежала или…

Мэтью помнил, что в задней части повозки у Башкана лежала здоровенная киянка. Но что такого страшного увидела Китт, чтобы ее за это убивать? Видимо, тут какая-то важная тайна.

Если, например, девушка-работница решила попросить небольшой прибавки к жалованью в обмен на свое молчание, может, и пришлось пустить в ход киянку. А может, было решено сразу воспользоваться киянкой потому, что если бы та же девушка-работница связалась с родственниками кого-то из умерших и подговорила их приехать да раскопать могилу…

— Сегодня вечером, — сказала Опал, — он проделает то же самое с вдовой Форд.

Мэтью теперь знал: все, что делает Башкан, омерзительно. А делать что-нибудь омерзительное — главное качество Тирантуса Морга. Есть ли тут какая-то связь? Непонятно. Но может быть, один мерзкий слизистый след приведет к другому.

— Давай-ка я отведу тебя обратно, — предложила Опал, вдруг заговорив усталым голосом и как будто постарев. — Да, а мужчина, о котором ты спрашивал, — я никого такого не видела.

Она пошла обратно, в сторону кладбища, но Мэтью не последовал за ней, и она остановилась, чтобы подождать его. Он спросил:

— Как твое полное имя?

— Опал Далила Блэкерби.

— Хорошо, Опал Далила Блэкерби. Вот, держи. — Он сунул руку в карман темно-зеленого жилета, нащупал то, что, как он знал, должно там лежать, и извлек на свет божий. — Подойди и возьми.

Она медленно подошла и, взяв вещицу, которую он ей протягивал, сначала удивленно посмотрела на нее, потом на него и снова на нее.

— Оно… Оно настоящее?

— Да. — Кольцо, конечно, было из настоящего золота. Был ли красный камень рубином? Это пусть она сама выясняет. И никто не сможет сказать, что сокровище Морга не дало кому-то шанса спастись. — Я бы на твоем месте не стал его никому показывать. И не задерживался бы здесь долго.

— Почему ты мне это даешь?

— Потому что ты мне нравишься, — честно ответил он. — Я думаю, из тебя вышел бы хороший детектив.

— Кто?

— Не важно. Если когда-нибудь будешь в Нью-Йорке, приходи в дом номер семь по Стоун-стрит. Запомнишь?

— Запомню ли? Да черта с два я когда-нибудь это забуду!

— Дорогу назад я найду, — сказал он. — Только будь осторожна, слышишь?

— Буду, — пообещала она.

Он пошел было обратно по тропинке, оставив ее разглядывать золотое кольцо с красным камешком (рубином?), но она вдруг схватила его за рукав и спросила:

— Можно я тебя поцелую?

Мэтью не стал возражать, и Опал сдержанно, но от всего сердца поцеловала его в щеку. Это, конечно, не «за церковью делать» кое-что, подумал он, но, может быть, в этом поцелуе была чуточка тепла.

Он вернулся к дому миссис Лавджой. На его стук в дверь ответила другая работница.

— Нет, сэр, миссис Лавджой нет дома, — сказала она. — Миссис Лавджой просила передать вам, что ей пришлось срочно уехать по личному делу, но она будет рада завершить переговоры, если вы заедете завтра или послезавтра.

— Спасибо, — ответил Мэтью. — Скажите ей…

«Скажите ей, что я вернусь сегодня вечером», — сказал он про себя.

— Скажите миссис Лавджой, что я буду с нетерпением ждать возможности снова побыть в ее очаровательном обществе, — сказал он и направился к своей лошади, стоявшей у коновязи.

Мэтью, притаившемуся в лесу рядом с кладбищем «Райского уголка», не пришлось долго ждать появления Башкана.

Стояли мглистые голубые сумерки. Свою лошадь Мэтью привязал к дереву на опушке примерно в двухстах ярдах, если идти к вывеске «Райский уголок». Ждал он чуть больше десяти минут, и вот на дороге, ведущей к церкви, показалась повозка Башкана.

Башкан остановил упряжку перед церковью, поставил повозку на тормоз и слез. Потом зажег два фонаря и поместил их в задней части повозки. Надев перчатки, он отнес кирку и лопату на кладбище, вернулся за фонарями, сбросил плащ и с невероятным усердием принялся копать могилу.

Мэтью откинулся на ствол дерева. Ему было видно из леса, что Башкан работает если не в спешке, то, во всяком случае, неотрывно. Интересно, конечно, не то, как он копает, а то, что потом происходит с гробом и трупом.

Сегодня после обеда он наведался в ближайший к «Райскому уголку» населенный пункт, милях примерно в двух, — городок Ред-Оук. Его окружали фермы и тучные пастбища, на которых в золотистом свете щипали траву коровы. В самом Ред-Оуке был оживленный фермерский рынок, главная улица с лавками и мастерскими, тремя тавернами и двумя конюшнями и тридцать-сорок домов, разделенных садами, штакетником и оградами из бутового камня. Передвигаясь по городку, Мэтью, как чужак, удостоился нескольких любопытных взглядов, но по большей части его принимали за человека, у которого здесь дела, и оставляли в покое. А дела его заключались в том, чтобы зайти в несколько лавок и поспрашивать там о местном мастере на все руки по имени Башкан. Единственным, кто ответил, что вроде бы знает такого, был кузнец, сказавший, что, кажется, есть такой молодой человек, которого зовут Башкан, — в Честере живет, но потом вспомнил, что у того другое прозванье — Стукан. Мэтью сердечно поблагодарил кузнеца и пошел дальше.

У завсегдатаев таверн тоже не удалось ничего узнать. Мэтью снова сел на лошадь и проехал еще несколько миль — до Честера, где потратил еще один бесполезный час. Затем, когда день уже клонился к вечеру, он вернулся по дороге, ведущей в «Райский уголок», и решил остановиться у «Шустрого плуга», чтобы перекусить и выпить.

— Башкан? — Трактирщик помотал своим собственным лысым башканом с крючковатым носом. — Извините, не слышал про такого.

Мэтью, несолоно хлебавши, перекусил пирогом с потрохами, а потом сидел за кружкой эля, дожидаясь, когда сгустятся сумерки. Вошли и вышли несколько посетителей, одного буйного пьяницу вытолкали метлой под зад. У Мэтью, одиноко сидевшего за столиком, наверное, был не очень счастливый вид, потому что трактирщик крикнул:

— Эй, Джексон! Ты не знаешь парня по имени Башкан?

Джексон, толстяк в черной одежде и напудренном парике (точь-в-точь проповедник адского пламени или судья-вешатель), оторвался от второй кружки эля и сказал скрипучим, как шаги по гравию, голосом, ставя жирную точку:

— Не припоминаю.

— Я знаю, кто это, — сказал другой джентльмен — тоже толстяк, но помоложе, сидевший за столиком позади Джексона. — Малый по имени Башкан делал для меня кое-какую работу прошлым летом. А кто спрашивает?

Начало темнеть. Мэтью наблюдал, как Башкан копает землю. Если верить фермеру, который жил недалеко от городка Николсбург, рукастый мужик по имени Башкан умеет починить крышу амбара просто исключительно. Дрова колет до потери памяти. Краску кладет ровно-ровно. Он сказал фермеру своим странным голосом, что ему приходится подрабатывать, так как его главная нанимательница — скупая…

— …Сука — так он ее назвал, — поведал фермер за кружкой эля, которой его угостил Мэтью.

— Грустно слышать, что он так отзывается о леди, — сказал Мэтью.

— Да ну? — Фермер вскинул густые каштановые брови. — Вы знаете миссис Таак?

Мэтью потребовалось некоторое время, чтобы это переварить.

— Миссис… Таак?

— Это та, у которой он работает, — так он говорит. У нее свиноферма к северу от Николсбурга. Колбаски эта леди делает.

— Вот как, — сказал Мэтью, стряхивая с жилета невидимую пылинку. — Колбаски, значит.

— Говорят, в Филадельфии на них большой спрос. А для нас, местных, уж больно дорого.

Мэтью слушал, как в кронах деревьев шумит ветер. И вот он услышал, что лопата Башкана перестала скрести по земле. А еще через мгновение земля посыпалась обратно в могилу.

Фермер не смог сказать, как выглядит миссис Таак. Он никогда ее не видел. Скрытная, видимо, дама. О миссис Лавджой он слышал, но и ее никогда не видел. Тоже, наверное, скрытная.

Еще фермер сообщил, что Николсбург находится милях в семи отсюда. Он нечасто ездит в ту сторону, но сегодня утром, направившись на ярмарку скота, доехал почти до Филадельфии.

— Зачем вам понадобился Башкан?

— Да я слышал, что он хороший работник, — сказал Мэтью. — Вот и решил поискать его.

— Не думаю, что он из тех, кого можно найти, — последовал ответ. — Он сам вас находит.

Уже почти совсем стемнело. Мэтью смотрел, как Башкан утрамбовывает землю лопатой: он хорошо делал свою работу, никуда не спешил. Потом Башкан вернулся к повозке, достал оттуда деревянное надгробие и вогнал его в землю, от души ударив по нему два раза киянкой. Убрав инструменты, Башкан отнес один фонарь в церковь, а Мэтью сидел и размышлял, может ли человек достичь когда-либо дна в том зле, которое творит.

Башкан вернулся, катя свою тележку с гробом, на котором стоял фонарь. Он с легкостью втолкнул гроб в повозку сзади. Потом отвез тележку обратно в церковь для следующего раза, а придя назад, открыл крышку и посмотрел в лицо вдове Форд, как будто решая, нельзя ли тут чем-нибудь поживиться. При свете фонаря Мэтью увидел, что неживое, бычье лицо Башкана лишено какого бы то ни было выражения. И даже тени любопытства. Башкан явно был дока в этом деле; его дурные манеры даже позволили ему зевнуть в лицо вдове, прежде чем он захлопнул крышку. Для приличия он прихватил с собой старое, потрепанное серое одеяло и накрыл им гроб. Затем снял перчатки и бросил их вглубь повозки, надел плащ и повесил два фонаря на крючки по обе стороны от сиденья возницы. Лошади, готовые тронуться, громко заржали и стали переступать с ноги на ногу.

Башкан развернул повозку и поехал обратно, к главной дороге. Мэтью вышел из своего укрытия и, стараясь двигаться как можно быстрее и незаметнее, направился через луг к своей лошади. Сев на нее, он посмотрел сквозь деревья, стоявшие на другом краю луга, в сторону дома миссис Лавджой. Света в окнах не было.

Он поворотил лошадь, по мерцанию фонарей приметил повозку Башкана и пустился в погоню, впрочем не торопясь, потому что Башкан сам не спешил попасть в свой пункт назначения.

У Мэтью времени тоже было предостаточно. Он не выпускал фонари из виду и ехал за Башканом под тем же звездным небом, что давешней ночью в лесу смотрело на Ларк, Фейт и Странника. Он продолжал чувствовать себя стрелой Странника, пущенной сквозь тьму сюда. Может быть, ему потребуется время, чтобы попасть в цель, но он в нее попадет. Он продолжал стараться — ради Ларк.

С тех пор как он оказался в Филадельфии, ужасные события в домах Бертона и Линдсеев снились ему в кошмарах каждую ночь. Наверное, еще много ночей он будет просыпаться от них в холодном поту. Так и должно быть: он не может легко забыть то, что там произошло. Это часть его покаяния.

Но одно не давало ему покоя и напоминало о себе и средь бела дня, и в кромешной тьме — стеклянные шарики брата Ларк, которые он видел на столе и на полу в комнате, где произошло убийство, и которые потом катились по полу водяной мельницы. Кто бросил их тогда в окно?

В призраков Мэтью не верил. Ну, то есть, вообще-то, верил — например, в то, что в доме номер семь по Стоун-стрит обитают неупокоенные души двух торговцев кофе, убивших там друг друга. Он мог объяснять себе, что эти стуки и глухие удары вызваны оседанием голландских камней в английскую землю, но довольно часто у него было ощущение, что за ним наблюдают, или он слышал тихий смешок или краешком глаза видел тень, пробежавшую там, где тени быть не должно. В таких призраков он верил, но чья неупокоенная душа швырнула горсть шариков в окно водяной мельницы?

Он думал об этом, пусть и не хотел думать — потому что ответа не было. Он убеждал себя, что на самом деле в окно влетели вовсе не стекляшки погибшего мальчика, которые увидел его разгоряченный и измученный болью мозг, а просто какие-то камешки. Какой-нибудь проходивший мимо парнишка с фермы услышал крики дерущихся, заглянул в окно и бросил туда несколько камешков, чтобы один человек не убил другого. А затем, пока Морг бушевал и ярился, мальчишка сбежал.

Но почему этот парнишка нигде больше не объявился? Почему не пошел за констеблем? Почему за все время пребывания Мэтью в Хоорнбеке никакой мальчишка не появился там и не рассказал, что произошло?

Призрак? Но шарики были совсем не призрачные. Упав на пол, они довольно громко стучали, а один больно ударил его в шею. Или же это все-таки были просто камешки?

Мэтью решил так: сделав свои дела здесь и сообщив местному констеблю, что умершие гости миссис Лавджой не попадают в свои могилы, он вернется на водяную мельницу посмотреть, лежат ли там на полу эти шарики — или камешки. Но сперва нужно покончить с сегодняшним делом, а миссис Лавджой должна объяснить, как в ее ловушке для воров оказались спрятанные сокровища Морга. Миссис Лавджой? Миссис Таак?

Какое отношение хозяйка «Райского уголка» имеет к королеве острых колбасок?

Он вспомнил, что сказала Опал о перце, который выращивают в их теплице: «Мизз Лавджой этими перцами гостей кормит. В молотом виде их во всю жратву сует, извините за выражение. Даже соком перечным их утром, днем и вечером поит».

Мэтью смотрел на фонари, покачивавшиеся далеко впереди вместе с повозкой.

«А есть ли в могилах вообще кто-нибудь?» — спрашивала Опал.

Перед его мысленным взором возник образ Хадсона Грейтхауса, сидящего у Салли Алмонд и поедающего за завтраком колбаски миссис Таак. «Ух, дерет так дерет!» — сказал тогда он, вытирая со лба пот салфеткой.

А Эвелин Шелтон сказала: «Они у нас только несколько дней в месяц бывают, так что, если хотите попробовать, поторопитесь заказать!»

— Полегче, полегче, — прошептал Мэтью своей лошади, хотя это он сам вздрогнул оттого, что ему на затылок вдруг как будто легла холодная рука.

Он гнал от себя мысль, только что пришедшую ему в голову. Отказывался впускать ее внутрь. Закрыл книгу на этом месте. Захлопнул крышку гроба. У миссис Таак свиноферма к северу от Николсбурга. Свиноферма. Свинина, слышишь?

Вот Опал спрашивает: «Но что стало с мистером Белом?»

А потом возникает главный вопрос: что могло произойти со всеми сорока девятью пожилыми людьми, которые якобы были похоронены в «Райском уголке» за пять лет?

Миссис Лавджой? Миссис Таак?

Сестры по преступлению? Или одно и то же лицо?

Мэтью понятия не имел. Он постарался выбросить из головы эти дикие, несусветные и просто тошнотворные измышления и сосредоточился на свете фонарей Башкана. Повозка все ехала вперед, а всадник на лошади, окутанный ночной тьмой, следовал за ней на некотором расстоянии.

Прошло два часа. Мэтью ни на шаг не приближался к повозке и не отставал от нее. Порывом холодного ветра до него донесло зловонный запах свиных отбросов, и он понял, что Башкан прибывает к месту назначения.

Повозка повернула налево. Свет ее фонарей внезапно исчез. Мэтью пришпорил лошадь и через несколько минут увидел лесную дорогу, по которой поехал Башкан. Никаких огней за деревьями не было видно, но свинарником воняло нестерпимо. Он погнал свою скакунью вперед, но даже эта выносливая лошадь возроптала, не желая двигаться дальше. Проехав ярдов пятьдесят-шестьдесят по дороге среди густого леса, Мэтью вновь увидел фонари. Он тут же спешился, отвел лошадь в чащу и привязал к дереву. Набравшись храбрости, он оставил треуголку и плащ в седельной сумке и крадучись двинулся в сторону желтого слоистого дыма, что висел в воздухе, отравленном миазмами вонючего свинарника, от которых к горлу подступала тошнота.

Вечер обещал быть восхитительным.

Сквозь деревья и низкий подлесок Мэтью увидел, что повозка Башкана остановилась у одноэтажного дома, выкрашенного в тускло-серый цвет. Деревянное крыльцо ограждали веревочные перила, ставни на окнах были выкрашены в тот же серый цвет, что и стены дома. В окнах горел свет, на крючке рядом с закрытой дверью висел фонарь. Интересно, не Башкан ли смастерил этот дом, подумал Мэтью: хотя на первый взгляд казалось, что построен он добротно, присмотревшись, можно было заметить, что в строении есть нечто уродливое, что стены кривоваты, а все окна разной величины. Желтая крыша сидела на доме, как мятая шляпа на голове неряхи-пьяницы, из каменной трубы валил дым. Может быть, Башкан и мастер на все руки, но талантом строить дома он явно обделен.

У коновязи в дальнем конце дома стояла черная лошадь с белой звездой на лбу. За домом, там, где мерцал неверный свет нескольких фонарей, а мгла сгущалась так, что ее, наверное, можно было пощупать руками, виднелись темные очертания других строений. Кажется, амбар, какая-то длинная постройка вроде сарая — вероятно, один из хлевов, — еще какое-то хозяйственное сооружение (бойня?) и, наконец, обшарпанное прямоугольное здание — возможно, коптильня. Из хлевов доносилось чавканье и хрюканье свиней.

Владения миссис Таак. Да, совсем не «Райский уголок», подумал Мэтью.

Башкан исчез из виду. Крышка гроба была открыта. Мэтью прошел несколько шагов и увидел распахнутую дверь подвала. На ее доски падал слабый отблеск грязного света.

Мэтью опустился на колени и задумался. Проще всего было бы поехать прямо сейчас в Николсбург и стучаться там во все двери, пока он не разбудит какого-нибудь служителя закона. Добраться туда можно минут за двадцать. Ходить от дома к дому и, если придется, поднимать шум. «Извините, что разбудил вас, сэр, но работник миссис Таак, Башкан, крадет из „Райского уголка“ миссис Лавджой умерших гостей, свозит их сюда, на свиноферму, и тащит в подвал, и не могли бы вы, сэр, убрать мушкет от моего лица?»

Внезапно из двери подвала появился Башкан, и Мэтью пригнулся еще ниже к земле. Он успел увидеть кожаный фартук, покрытый темными пятнами, и мастер на все руки побрел к строениям на заднем дворе. Вскоре его поглотила мгла.

За спиной Мэтью что-то шевельнулось. Он сначала почувствовал это, а потом услышал. По его загривку побежали мурашки. Раздался тихий звук, как будто кто-то пробирался сквозь кусты. Мэтью резко обернулся, широко раскрыв глаза: он подумал, что на него сейчас набросится кто-то, чьего появления здесь он не ожидал, и ему придется драться не на жизнь, а на смерть.

Но нет, там никого не было.

Сердце Мэтью бешено колотилось. Он с трудом отдышался. Видимо, прошмыгнуло какое-то животное. Черт, наверное, виски поседели.

Башкан уже возвращался к дому, неся в каждой руке по ведру. Вот он неторопливо спустился в подвал, словно обычный работник, занимающийся привычным делом.

Сегодня он занимается им в пятидесятый раз, подумал Мэтью.

Он больше не чувствовал себя здесь в безопасности. По коже продолжали ползать мурашки. Еще немного, и Башкан вернется и закроет дверь подвала. Мэтью встал. В глубине повозки должны лежать лопата, кирка и киянка — если Башкан не успел занести их в подвал. Мэтью думал, что они все-таки остались в повозке. Нужно быстро принять решение, хоть оно и может оборвать его жизнь прямо здесь и сейчас. Чем дольше медлить, тем будет хуже. Он продрался сквозь кусты, на цыпочках подступил к повозке, секунды три раздумывал, какое из этих орудий лучше прихватить, сперва сделал выбор в пользу кирки, но передумал, потому что не хотел проломить Башкану череп, и взял киянку. Он стоял у двери подвала со вскинутой киянкой и ждал, когда появится Башкан.

Ждал и ждал, но Башкан не появлялся.

Из подвала доносились далекие звуки, похожие на удары топора. Мэтью боялся даже подумать, что там рубят; явно не дерево.

Он глубоко вздохнул и заглянул внутрь. С потолочных балок свисало несколько фонарей. Стены подвала были земляные, он напоминал лабиринт — сплошные комнатки и коридоры. Словно ходы крысиного гнезда, подумал Мэтью. Или выработки угольной шахты. В большом помещении перед собой он увидел несколько бочек, бухты цепей и тросов, шкаф в углу, а на полу — стопку мешков с фирменной красной надписью миссис Таак.

Удары топора доносились справа. Мэтью бесшумно сбежал по ступенькам в подвал и увидел в коридоре тень, падавшую в свете лампы из комнаты. Тень держала в руках тень топора и рубила какую-то еще тень, которая, кажется, свисала с потолка. Мэтью услышал звук стекающей в ведро жидкости. Это явно было не то место, где ему хотелось находиться.

— …Нельзя просто вернуться и продолжить, как будто ты ушел только вчера…

Приглушенный голос доносился сверху. Голос был женский.

Тук-тук-тук, — глухо стучал топор.

— …Если бы ты помогла мне, эта дверь могла бы не… — отвечал мужской голос.

Голос был очень знакомый. Точнее, знакомый до тошноты.

— Ти, послушай меня! — резко сказала женщина. — Он не возьмет тебя обратно. Ни сейчас, ни когда-либо потом.

Ти понизил голос и стал вкрадчиво и льстиво уговаривать свою собеседницу. Какая бы там помощь ни нужна была Ти, он твердо вознамерился ее получить. Мэтью поднял киянку, как будто хотел ударить говорящего, пусть они и были отделены друг от друга перекрытием из неровных досок. Сердце его колотилось, на лбу блестели капельки холодного пота. Да, это голос Тирантуса Морга. А женщина, называвшая его Ти, говорила совсем как Джемини Лавджой, правда на этот раз не так учтиво и резче.

А здесь, внизу, в комнате, выходившей в коридор, Башкан продолжал что-то рубить. Впереди Мэтью увидел лестницу, поднимающуюся к какой-то двери. Когда он наступил на вторую ступеньку, она так скрипнула, что у него кровь застыла в жилах; он замер на месте, ожидая, что или сейчас откроется дверь, или Башкан выскочит в коридор, но наверху не прекращали бормотать и пререкаться. Похоже, Лавджои о чем-то поспорили. Мэтью собирался выяснить, что нарушило гармонию любви между убийцей и — кто там она? Он осторожно поднялся по ступенькам и заглянул в щель между дверью и стеной. Видна была лишь комната с темно-коричневыми обоями, освещенная желтым светом лампы, так что оставалось только приложить ухо к щели и послушать, как бранится чета Лавджоев.

— …не нужно было сюда приходить, — сказала она. — Додумался, куда явиться.

— Я же говорил, что и так злоупотребил гостеприимством пансиона в Честере. Не самое притягательное местечко, скажем прямо.

— Да ну тебя к черту! — гневно бросила она, и Мэтью услышал, как царапнул по полу стул. Может быть, они оба сидят? За столом? — Я ведь давно тебе сказала, что больше не хочу иметь с тобой дела! Я не могла больше тебе помогать!

— Ах, Лира! — медоточивым голосом проговорил Морг. — Не могла или не хотела?

— И то и другое. Слушай, мы с тобой это уже весь вечер обсуждаем. Сколько еще ты собираешься воду мутить?

— Ну, — сказал он, и Мэтью представил себе, как он пожимает плечами и холодно улыбается, — пока рыбку не поймаю.

Она помолчала.

— У тебя опять голова потекла, — наконец отозвалась она.

— Да, так бывает, когда я волнуюсь. А чего ты хочешь, если швы накладывал деревенский болван? Дай мне, пожалуйста, чистую тряпку.

Нервы у Мэтью были на пределе. Удары топора стихли. Но вот они возобновились, и Мэтью немного расслабился, — по крайней мере, он знает, где находится Башкан. Вот стало слышно, как миссис Джемини Лавджой (она же ее близнец, миссис Таак) прошлась взад-вперед по комнате. Снова сдвинули стул, — видимо, она села. Наверное, сидят за кухонным столом, подумал он, услышав, как что-то звякнуло — не то тарелка, не то стакан.

— Спасибо, — сказал Морг. — Видела бы ты меня в деле, Лира! Прежний огонь, все мои таланты снова при мне. Не жизнь, а праздник.

— Я все равно тебе не верю. Насчет трех констеблей и индейца.

— Трое самых крутых констеблей в мире, — стоял он на своем. — Опытные стражи порядка из ополчения. Забрали меня из дурдома, обращались со мной как с обыкновенным преступником. Индеец, как я сказал, появился позже. Но я всех их убил. Обвел вокруг пальца и уложил. Индеец в меня попал, это да, но я и его чикнул, когда настал момент. Вот когда я бываю на высоте, Лира. Когда меня к стенке припирают. А сейчас как раз приперли, моя дорогая. Сейчас меня как раз в угол загнали.

— Я не «твоя дорогая». И хватит бахвалиться. Я твои таланты знаю. Проблема не в этом.

— Проблема в том, — сказал Морг, — что ты говоришь мне, будто ему не нужны мои таланты. А ведь ты тоже знаешь, что я был его любимцем. Помнишь ведь, что заниматься подведением счетов он доверял прежде всего мне. — Миссис Таак молчала, и Морг добавил: — Как ловко я в свое время чикнул Ричарда Герральда, а? Это ведь все-таки что-то значит, разве нет?

У Мэтью чуть не подогнулись колени. Чикнул Ричарда Герральда? Что за ерунда?

— Профессор Фелл возьмет меня к себе снова, — сказал Морг в комнате, отделенной от Мэтью дверью. — Он не позволит такому таланту, как мой, пропасть даром.

Тут Мэтью чуть не сел. Он приложил глаз к щели, но двух злодеев так и не увидел. Наверное, сидят справа. Башкан перестал рубить, теперь было слышно, как лезвие скребет по кости.

Мозг Мэтью готов был взорваться от того, что он узнал: Тирантус Морг был наемным убийцей, работавшим на профессора Фелла в Англии. Он подводил счеты для профессора, в том числе убивал врагов Фелла, получивших кровавые карты. Ричард Герральд, муж Кэтрин и основатель агентства «Герральд», был в списке приговоренных Феллом к смерти, и около десяти лет назад в Лондоне его постигла ужасная участь.

«Грейтхаус… — сказал тогда Морг в домике преподобного Бертона. — Фамилия мне незнакома, но где-то я вас, ей-богу, видел».

Может быть, у Морга что-то всплыло в памяти потому, что Грейтхаус довольно похож на своего старшего полубрата, правда, связать одного с другим убийца не мог.

Морг убил Ричарда Герральда по поручению своего работодателя профессора Фелла — очень строгого работодателя, имевшего привычку отправлять на тот свет сообщников, если они попадали в тюрьму, — дабы обеспечить секретность своей деятельности. Поэтому Морг нахождению в тюрьме (хотя бы даже краткосрочному) предпочел попасть в Уэстервикскую лечебницу, притворившись сумасшедшим.

Как сказал сам Грейтхаус, «тот, кто перешел дорогу профессору Феллу, не жилец на этом свете». Значит, это касается даже наемных убийц, работающих на профессора.

— С тех пор как ты выполнил это задание, прошло много времени, — возразила миссис Таак. Звякнуло стекло о стекло — она, наверное, наливала вино из бутылки. — И это было до того, как он узнал о твоей самодеятельности. Прикидываешься аристократом и убиваешь этих девушек! Ну ей-богу, Ти! Без его разрешения, не выплачивая ему никаких процентов! Ты же знал, что, если останешься там, ты покойник, и сейчас знаешь, что назад дороги нет.

Некоторое время Морг молчал. А когда снова заговорил, голос его звучал хрипло и неуверенно, как будто беглый арестант уже не чувствовал себя таким сильным.

— Тогда скажи, — сказал он тихо и даже немного испуганно, — куда мне податься?

— Только не сюда. Будь любезен уйти. Сегодня же. Если он узнает, что я поддерживаю с тобой связь, то горло перережут мне.

Слова настоящей деловой женщины, просматривающей бухгалтерский баланс и видящей пассивы. Интересно, подумал Мэтью, не та ли это партнерша, с которой Морг в юности, в бытность свою цирковым акробатом, прыгал сквозь горящие обручи. Он так и представил афишку, напечатанную праздничным шрифтом: «На арене бесстрашные Ти и Ли!»

— Ты передо мной в долгу. — Морг снова заговорил с достоинством, голос его был холоден как камень. — Я ведь подал тебе эту идею. Посоветовал тебе, как это дело провернуть, и смотри, до чего всем полюбились колбаски миссис Таак с некой дополнительной перчинкой! Люди просто сходят по ним с ума, правда ведь? Да, черт возьми, сходят, как я и предсказывал! — Послышался громкий хлопок: он ударил ладонью по столу. — Не надо так сердито на меня смотреть, женщина! Я все твои скелеты в шкафу наперечет знаю, и наличные, и отсутствующие!

Мэтью зазнобило. Он вытер лоб рукавом.

«Это было похоже на свинину, — сказал тогда Морг. — Только слаще. Вкушая человеческое мясо, чувствуешь квинтэссенцию той еды и тех напитков, которые тело потребляло в более счастливые времена. Я слышал, что некоторые, если их предоставить самим себе, могут так приохотиться к человечине, что им уже ничего другого и не нужно».

Да, в таверне Салли Алмонд это блюдо пользуется большим успехом. Колбаски, вероятно, делаются в основном из свинины, но с добавлением человеческого мяса, насыщенного острым перцем. Мэтью вспомнил завтрак Грейтхауса, маслянистые и лоснящиеся колбаски у него на тарелке. Эта новость убила бы его наповал.

Боже мой, подумал Мэтью, как сейчас пригодился бы пистолет-вертушка Квизенханта!

— Лира, — мягко сказал Морг. — Я не хочу с тобой ругаться. После всего, что мы пережили вместе. После того, как я столько раз приходил к тебе на помощь.

— Мы с тобой в расчете, — ответила она. — Я купила тебе этот чертов ларец — чтобы ты знал, как выглядят эти штуки, когда столкнешься с одной из них. Ты по глупости своей не вышел из игры вовремя.

— Я подставлю спину под твою плеть. Можешь выпороть меня за мою глупость — за мое честолюбие, — ударь хоть тысячу раз, если это доставит тебе удовольствие. Но то, о чем я тебя прошу, — это единственное было бы для меня спасением. Умоляю тебя, как никогда не умолял никого другого и никогда не буду умолять, пожалуйста, дай мне кого-нибудь убить.

— Не могу.

— Можешь. Лира, в твоей власти вернуть мне его благосклонность. Одно имя — это все, о чем я прошу. Кого-нибудь, чьей смерти он хочет. Это не обязательно должно быть что-то сложное. Или пусть это будет самое трудное задание, мне все равно. Пожалуйста. Смотри внимательно, ты никогда больше не увидишь, чтобы Ти Морг так унижался… хорошенько запомни это знаменательное событие.

Мэтью услышал, как она вздохнула.

— Ты сумасшедший дурак, — сказала она, но ее жесткий тон смягчился.

— Это правда, — ответил убийца, — но я навеки твой верный сумасшедший дурак.

Лира Таак пробормотала ругательство, какого Мэтью никогда еще не слышал из женских уст; он удивился, что женщина вообще способна вообразить такую запредельную непристойность.

Послышался скрип отодвигаемого стула.

— Пойдем вниз, — сказала она.

Дверь открылась. Двое убийц стали спускаться по лестнице, дама шла впереди.

Внизу, в темноте, Мэтью уже скрючился на земляном полу. Он рискнул выглянуть из своего укрытия, но лишь настолько, чтобы на него не упал свет фонаря. Миссис Таак, в строгом сером платье, с черной сеткой на львиной шевелюре, подошла к шкафу, отодвинула щеколду и распахнула дверцы. Сапоги Морга топали по ступенькам, джентльмен был одет в черный костюм. Видимо, он или, как Мэтью, нашел портного, который быстро его обшил, или, что вероятнее, кому-то пришлось умереть, дабы обеспечить его одеждой. Мэтью безмерно возрадовался, увидев, что румянца на лице Морга поубавилось, оно имеет оттенок платья миссис Таак и что к зашитой ране на голове он прижимает синюю в крапинку тряпку.

— Самое то, что нужно! — сказал Морг, с восторгом изучая содержимое шкафа.

Отблески света играли на разнообразном оружии, развешенном по крючкам. Мэтью насчитал три пистолета, четыре ножа разной длины и формы, две пары кастетов, один из которых был усеян маленькими лезвиями, и два черных шнура из тех, что используются в искусстве удушения. Пустое место над шнурами свидетельствовало о том, что какое-то орудие убийства недавно отсюда изъяли.

Инструменты ремесла, подумал Мэтью.

Миссис Таак засунула руку вглубь шкафа и выдвинула полку. На ней стояла пятая ловушка для воров, сделанная Квизенхантом. Дама открыла ее так быстро, что Мэтью не успел заметить, в горизонтальное или вертикальное положение она повернула защелки. Она подняла крышку, а Морг сдернул с крючка один из ножей и стал разглядывать лезвие с видом художника, рассматривающего новую кисть.

В ларце зашуршали бумаги. Миссис Таак достала маленькую коричневую конторскую книгу и открыла ее, встав под ближайшим фонарем, чтобы легче было читать.

— По последним записям, есть двое в Бостоне, — сказала она. — Один в Олбани. Это была бы для тебя легкая работенка. Отставной судья, пятьдесят восемь лет. Покалечился в прошлом году, упав с лошади. Карточку получил в Лондоне в марте девяносто седьмого. А, вот. Этим можно угодить профессору. — Она постучала пальцем по листу. — К командировке готов?

— Могу прокатиться.

— Ехать надо в колонию Каролина. Это дней двенадцать — смотря как коня пришпоривать будешь. Но он никуда оттуда не денется. Летом он покинул Нью-Йорк, где был мировым судьей. Теперь устроился управляющим на табачной плантации лорда Питера Кента, к западу от городка Кингсвуд. Его зовут…

Мэтью чуть не произнес имя вслух, только за это его бы убили.

— …Натаниел Пауэрс, — продолжала она. — Друг Герральда, между прочим. Карточку получил в Лондоне в июле тысяча шестьсот девяносто четвертого. Отплыл из Портсмута в Нью-Йорк с семьей в сентябре того же года. Очевидно, питает здоровое уважение к приговору профессора. Пора его исполнить.

— Конечно пора, — согласился Морг, любовавшийся своим отражением в блестящем лезвии ножа.

— Бери, что приглянулось.

— На днях я обзавелся целой коллекцией клинков. Пистолет у меня вполне себе неплохой. — Он повесил нож обратно на крючок. — Но скажи мне, что было здесь? — Он коснулся пустого места над шнурами.

— Новое оружие, из Южной Америки привезли. Духовая трубка. Стрелки смазываются лягушачьим ядом, от которого…

— Наступает мгновенная смерть?

Морг произнес эти слова с благоговением.

— Коченеют мышцы и сжимается горло, — поправила она. — Несколько секунд — и жертва обездвижена. Сейчас идут полевые испытания.

— Кому поручили?

— С тех пор как у нас не стало тебя, в братстве появилась новая кровь.

— Отрадно знать, что наша профессия не умрет из-за нехватки молодежи, — сказал Морг, а потом все: он, дама и Мэтью — посмотрели туда, где из подвального коридора вышел Башкан, тащивший мокрый фирменный мешок миссис Таак; с мешка, наполненного чем-то тяжелым, капало. Башкан вынес его через дверь подвала, направляясь в какое-то место, о котором Мэтью не хотелось думать.

— А вот этому можно доверять? — спросил Морг.

Миссис Таак закрыла ларец и задвинула полку обратно.

— Он делает то, что я ему приказываю, и тогда, когда я приказываю. Он туповат, но у него хватает ума не задавать вопросов. — Она прикрыла створки шкафа и задвинула щеколду. — Время от времени я отдаю ему одну из девушек в «Райском уголке».

Вот что за судьба постигла Китт, осознал Мэтью. И скольких еще?

— Дивлюсь я тебе. — Морг повернулся к миссис Таак. Он сдвинул вниз тряпку, которой была перевязана его голова, обнажив выбритый участок с алеющей раной, зашитой уродливыми швами. — Твоему неутомимому духу трудолюбия. Ты десятерых можешь работой в могилу загнать.

— Ты знаешь, откуда я родом. Через что прошла и что повидала. Нищета и страдания всегда были величайшими стимулами. Ну и, — сказала она, чуть улыбаясь, — я зарабатываю состояние для себя и для профессора.

— Как будто ему не хватает.

— Ему всегда не хватает. Как и мне.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Морг протянул руку, чтобы коснуться щеки миссис Таак. Она отстранилась, лицо ее помрачнело. Морг опустил руку.

— Когда выполнишь задание, — сказала она, — возвращайся сюда. Пришли за мной Башкана. Тогда подумаем, что делать дальше. Я ничего не обещаю.

— Понимаю, — сказал Морг тоже совершенно деловым тоном; огонь в его глазах погас.

— Деньги у тебя есть?

— Да, и достаточно.

— Тогда изволь немедленно убраться отсюда, — сказала она и стала подниматься по лестнице.

Морг, не говоря ни слова и опустив окутанное тенями лицо, последовал за ней.

Дверь закрылась.

Мэтью услышал, как по доскам заскрипели шаги. Лавджои шли в переднюю часть дома. Оттого, что ему пришлось прятаться затаив дыхание, у него кружилась голова. Он глубоко вздохнул, не отводя взгляда от двери подвала и ожидая, что Башкан может в любую минуту вернуться. Вряд ли пистолеты в шкафу заряжены, думал он, иначе он бы уже вскочил и бросился туда, если бы только смог уговорить ноги пошевелиться. Итак, Морг отправляется в Каролину убивать Натаниела Пауэрса. Миссис Таак заведует рассылкой кровавых карточек и организацией убийств по поручению профессора Фелла. Мэтью, конечно, тоже в этом списке — интересно, как бы отреагировал Морг, услышав его имя? И как у нее тут поставлена работа? Получает ли она от профессора Фелла или кого-нибудь из его приспешников сообщение с указанием, чье имя следует добавить в список? А потом изготавливает здесь кровавую карточку? Используя кровь свиней или (для большей жути) выпотрошенных гостей «Райского уголка»? Не кровью ли мистера Бела сделан отпечаток на карточке, присланной Мэтью? В голове у него родилась странная загадка: какого цвета Бел на белом?

А доставляет карточки Башкан? Может быть, пакетботом из Филадельфии? Или же их развозит кто-то другой? Так много вопросов, на которые нет ответов, и так мало времени.

Мэтью все смотрел на шкаф. Там — пятая ловушка для воров, сделанная Квизенхантом, а в ней — книга с именами из списка приговоренных Феллом к смерти. Что еще может быть в этой книге и какие еще бумаги могут лежать в ларце?

— Башкан! Башкан! — позвала своего работника миссис Таак, вышедшая из дома.

Морг, наверное, уже ускакал. Похоже было, что миссис Таак двигается вглубь территории фермы, к хлевам или хозяйственной постройке.

Времени действительно было немного. Мэтью встал, подошел к шкафу и нащупал щеколду. Отложив киянку, он открыл шкаф, выдвинул полку и увидел ловушку для воров.

— Башкан! — крикнула миссис Таак, все еще находившаяся у задней части дома.

Мэтью лихорадочно размышлял: этот ларец — ловушка-оружие против воров или просто запертый сундучок без ключа? Он провел пальцами по защелкам. Одна стояла почти горизонтально, другая чуть отклонялась от вертикали вправо. Если он повернет защелки не в ту сторону, то из замочной скважины вырвутся дым и искры? А если порохового заряда нет, но ударный механизм взведен? В любом случае на шум прибежит миссис Таак. Можно просто взять ларец с собой, решил он. Это будет безопаснее всего. Взять его и уносить отсюда ноги. Но нужен свет лампы, чтобы видеть, что он делает. В темноте не получится поставить защелки точно по вертикали или по горизонтали. Какая же это из двух версий?

Можно вдобавок прихватить фонарь. Он снял фонарь с крючка и поставил его на ларец. Затем поднял ларец обеими руками. Тяжело, но терпимо.

Он повернулся к двери из подвала, сделал шаг и замер на месте, как будто ему дали пощечину.

Он был тут не один.

На его пути стояла миссис Таак.

Она натянуто улыбалась; в свете фонаря казалось, что в ее глазах горят красные огоньки.

— Добрый вечер, мистер Шейн, — сказала она тихим, напряженным голосом.

Сделав усилие, Мэтью ответил:

— Здравствуйте, миссис Таак.

Они уставились друг на друга: львица в сером платье и ее жертва. Оба застыли в неподвижности, словно персонажи картины. Вдруг миссис Таак не без некоторой женской грации подняла руку. Из-за ее спины показался топор, подобранный ею в задней части дома. Она заранее приготовилась выполнить свою долю ночной работы. Улыбка ее погасла. Она показала зубы.

— Башкан! — закричала она, и лицо ее исказилось в демонической гримасе.

А может быть, это она произнесла слово «башка», обозначая свою цель, подумал Мэтью, потому что, схватив рукоять обеими руками и ринувшись вперед, она обрушила топор ему на голову.

Он вскинул навстречу ларец. Лезвие топора врезалось в дерево, и ларец вместе с фонарем грохнулись на пол. Мэтью развернулся за каким-нибудь оружием из шкафа, но снова услышал свист опускающегося топора. Он бросился влево, и лезвие впилось в шкаф. Пистолеты, ножи и остальные предметы смертоносной коллекции соскочили со своих крючков.

Не успел он выпрямиться, как она снова кинулась на него. Топор летел прямо ему в лицо. Мэтью отпрянул, и лезвие просвистело рядом, едва не лишив его носа. Прежде чем она успела занести топор для следующего удара, Мэтью потянулся к стопке мешков, схватил верхний и хлестнул ее по глазам. От второго удара мешком она пошатнулась, а Мэтью прыгнул вперед и, несмотря на то что она женщина, заехал ей кулаком в лоб.

Миссис Таак упала на бухту троса, но топор из рук не выпустила. Теперь Мэтью думал только о том, как бы выбраться отсюда — черт с ним, с ларцом и всем его содержимым. Однако не тут-то было: миссис Таак восстала с пола и, стиснув зубы и подняв топор, перегородила проход.

— Башкан! — крикнула она так громко, что могла бы проснуться вдова Форд. — Иди сюда!

Понимая, что ему конец, если тут появится Башкан, Мэтью наклонился за куском цепи, но дама снова ринулась в атаку. Топор сверкнул в свете фонаря. Мэтью отдернул голову, и лезвие с глухим стуком врезалось в стену. Мэтью ухватился за топор, и они стали драться за него, кружа друг друга по подвалу, шатаясь и ударяясь о бочки. Все слилось в каком-то сумбурном, безумном кошмаре: миссис Таак пинала его по ногам, плевала в глаза и кусала за руки, а он пытался вырвать топор из ее железной хватки.

Внезапно она сильно толкнула его к стене. Потом ее колено взлетело вверх и ударило его прямо в пах. От боли у него перехватило дыхание, он почувствовал себя едва ли не калекой. Ноги у него подкосились, и он сполз по стене на пол. Дама отступила назад, чтобы замахнуться и вышибить ему мозги, но пока она старалась принять положение поустойчивее, Мэтью успел чуть ли не на четвереньках отползти. Он оказался в коридоре, из которого вышел Башкан, и, отчаянно желая выиграть время и найти какое-нибудь оружие, со всех ног поковылял к освещаемой лампой комнате, откуда перед этим падали страшные тени.

— Башкан! — завопила она, надрывая горло.

Мэтью знал, что она и без Башкана от него не отстанет. Он бросился в комнату, упал на колени и сквозь затуманившую зрение дымку боли увидел Таакое удовольствие во всем его блеске.

С потолочных балок в этой комнате с земляными стенами свисало несколько забрызганных кровью фонарей и еще полдюжины цепей, на каждой из которых футах в пяти от пола был закреплен острый железный крюк. Насаженное на некоторые из этих крюков на первый взгляд можно было принять всего лишь за глубоководных морских существ, выловленных рыбацкой сетью: тут были наколоты какие-то спиралевидные синие жгуты, похожие на водяных червей, там поблескивала некая масса, напоминавшая малинового ската, здесь красовался серовато-фиолетовый комок размером с кулак, со шнурами, болтающимися, словно щупальца медузы. Под деревянным корытом со смесью запекшейся крови и какого-то вещества, на которое лучше было долго не смотреть, стояли два ведра, наполненные кровью. Запах в комнате стоял тоже морской: здесь пахло солью и отливом. На полу, рядом с собой, Мэтью, к своему изумлению, увидел пару босых ступней, отрубленных по щиколотку, пару морщинистых рук, а около них — отделенную от тела седую голову пожилой русалки; глаза ее были полуоткрыты, как будто она с трудом пробуждалась ото сна, а серые губы плотно сжаты, храня тайну.

Здесь вдову Форд порубили на куски. Дополнительная перчинка для следующей партии колбасок.

Мэтью уставился на висевшие и слегка покачивавшиеся внутренности. Да, миссис Таак весьма рачительно распоряжается мертвым телом — ничто из плоти, ни один орган не пропадает зря. Костный мозг, скорее всего, тоже идет в ход. Ногти она, правда, в продукт все-таки не добавляет. И зубы. Голову, наверное, раскалывают последней, чтобы достать мозги. Затем все варится вместе со свининой, делаются колбаски, помещаются в оболочки, а потом отправляются в коптильню. Очень экономически выгодно, весьма рентабельно.

Он думал, что сойдет с ума, стоя здесь на коленях — перед этим алтарем зла.

С яростным воплем миссис Таак ворвалась в комнату. Она занесла топор, он обрушился на голову Мэтью и глубоко вонзился в нее.

Вернее, в голову вдовы Форд, поднятую им с пола и резко выставленную перед своей головой.

Миссис Таак увидела, что разрубила не ту голову, и попыталась стряхнуть ее с лезвия топора, но тот засел крепко. Дама стала бить головой об пол, но это не помогло. Тогда она с гневным воплем наступила на голову ногой и стала спихивать, добавив к печальной участи вдовы Форд еще и такое издевательство. Предоставив миссис Таак этому занятию, Мэтью подполз к одному из ведер с кровью и ухватился за него. Преодолевая боль в ушибленных причиндалах, он кое-как поднялся на ноги и выплеснул кровь прямо ей в лицо.

Отплевываясь чужой кровью, миссис Таак выпустила из рук топор с головой, в которую он был воткнут. По ее лицу, волосам и передней части платья стекала темно-красная жижа. Шатаясь и подняв руки, чтобы протереть глаза, она вывалилась в коридор. Для верности Мэтью швырнул вслед ведро, но она уже успела отойти, и ведро с грохотом ударилось о стену там, где только что была миссис Таак.

Мэтью понимал, что она отнюдь не закончила. Он также понимал, что она ушла, дабы найти что-нибудь еще, чем бы его убить. Он огляделся по сторонам и увидел другой топор — прислоненный к корыту, с окровавленным лезвием. Инструмент мастера на все руки. Но куда же, черт возьми, подевался Башкан? Мэтью услышал, как миссис Таак снова позвала его. В ее срывающемся пронзительном голосе звучало отчаяние. Она, как и Мэтью, знала, что раз Башкан к этому времени не пришел, значит уже и не придет.

Мэтью поднял топор и, развернувшись к дверному проему, принял боевую стойку (от боли в паху — в полуприседе).

Когда миссис Таак вернулась, лицо ее было покрыто стекающей кровью, как маской. В каждой руке она сжимала по ножу из своей коллекции.

— Я не хочу вас убивать, — сказал Мэтью, потрясая топором.

Если она и боялась, то виду не подавала. Она сделала ложный выпад, чтобы Мэтью подставил себя под удар, но он не шевельнулся.

— Ты в могиле, — прошептала она, рассекая ножами воздух. — В могиле. О да, ты в могиле. — Она не сводила с него глаз, бросая вызов и дразня его. Сделала два шага влево, потом обратно вправо. — В могиле, — повторила она. — Даже не сомневайся. Ты…

Сверкнув ножами, она бросилась на него.

У Мэтью не было времени подумать, он мог только реагировать. И чтобы прицелиться, времени у него тоже не было. Миссис Таак метила одним ножом ему в лицо, а другим — в горло, он же махнул топором наобум.

Она не успела достать его — что-то хрустнуло, миссис Таак по-звериному хрюкнула, отлетела в сторону и упала в грязную красную жижу. Она моргнула, глаза ее расширились от потрясения, а может быть, и оттого, что она впала уже в настоящее безумие. Она попыталась встать, но левая рука отказывалась ей повиноваться.

— Оставайтесь на месте, — сказал он.

Она стояла на коленях и смотрела на нож в своей правой руке, как будто черпая из него силу. Трясясь не то от злобы, не то от боли, она поднялась.

— Не надо, — сказал Мэтью, снова держа топор наготове.

Но он понимал, что ее не остановить. Она перестала быть человеком и превратилась в существо, которому нужно убивать, чтобы выжить. Мэтью вспомнился зуб чудовища на чердаке Маккаггерса. «Верховный хищник, — сказал тогда Маккаггерс. — Сотворен для убийства и для выживания».

Миссис Таак одной породы с Моргом, подумал Мэтью. Сотворены для одного и того же: убивать или быть убитым.

Он смотрел, как она приближается к нему, на этот раз медленно, в жуткой тишине. Клинок в вытянутой руке: зуб чудовища жаждет плоти. Мэтью отступил, стараясь не задеть цепи с висящими на них кусками мяса.

Сейчас она — существо, целиком созданное не Богом, а профессором Феллом. Кем бы ни был профессор, он обладает способностью взять сырую человеческую глину и вылепить из нее нечто чудовищное.

Зуб чудовища. Свидетельство того, о чем Бог рассказал Иову, — о бегемоте и левиафане.

«Господь отвечал Иову из бури, — сказал Маккаггерс. — Господь велел Иову препоясать, как мужу, чресла и смотреть в лицо тому, что должно произойти. Он сказал: „Я буду спрашивать тебя“».

Миссис Таак атаковала неожиданно быстро и яростно. Зубы ее были стиснуты, глаза дико блестели на окровавленном лице, нож был устремлен в сердце Мэтью.

Он махнул топором. Лезвие вонзилось в ее плоть и раскололо кость, но в то же мгновение Мэтью осознал, что нож проткнул его жилет и рубашку: острие чудовищного зуба вжалось в его кожу и готово вспороть ему живот…

…Но вдруг напор острия иссяк.

Миссис Таак выронила нож и начала падать навзничь. Утратив часть головы, дама рухнула на цепи, затем, пошатнувшись, ударилась об корыто и сползла на пол. Туловище ее дрожало, ноги тряслись в страшном судорожном танце.

Невероятно, но, опершись здоровой рукой об пол, она, кажется, пыталась снова встать. Подняв к нему обезображенную голову, она вцепилась пальцами в землю и попыталась ползти. От выражения холодной, беспримесной ненависти на ее лице Мэтью замер на месте.

Оно говорило: «Не думай, что ты победил, малыш. Совсем нет, ведь я — наименее страшное из того, что тебя ждет».

Из ее груди вырвался жуткий, судорожный вздох, потом глаза ее затуманились, лицо застыло. Голова ее упала вперед, но пальцы продолжали вгрызаться в землю, царапнули один раз, второй, третий и, наконец, оцепенели. Рука окаменела клешней.

Мэтью все не мог пошевелиться. Но вот до него полностью дошло, что он убил человека. Хромая, он вышел из подвала к повозке Башкана. Его рвало долго, до сухих спазмов, но топора за все это время он из рук не выпустил.

Он расстегнул жилет и приподнял рубашку. От ножа поперек ребер осталась рана длиной дюйма два, неглубокая и вроде бы не очень серьезная. Не такая серьезная, как хотелось миссис Таак. А вот в паху сильно болело. Счастье, если он завтра сможет ходить.

Но Морг отправился убивать Натаниела Пауэрса. Подводить счеты для профессора Фелла. Непонятно, как Мэтью завтра или послезавтра будет ходить, но сейчас ему придется как-то препоясать чресла, чтобы взобраться на лошадь, поехать в Николсбург и обратиться там к кому-нибудь за помощью. Не повезет тому фермеру, который сегодня отзовется на его стук в дверь. Но сначала нужно открыть ларец, оставшийся в подвале.

Разобравшись со всем этим, он поскачет на юг, в Каролину, — нужно оказаться у Натаниела Пауэрса раньше, чем Морг.

Мэтью прислонился к повозке, ожидая, когда прояснится в голове и успокоятся нервы. Это, наверное, произойдет не мгновенно. Он посмотрел на пустой гроб и лопату, лежавшие в глубине повозки.

Кажется, чего-то не хватает.

Черт возьми!

Куда подевалась кирка?

По дороге под серым ноябрьским небом ехал одинокий всадник. Прямая дорога шла между молодыми деревьями. В конце ее стоял двухэтажный плантаторский дом из красного кирпича с белой отделкой, белыми ставнями и четырьмя трубами на крыше. По обеим сторонам дороги, за деревьями, тянулись табачные поля, коричневые, голые — теперь уже до апреля. Одинокий всадник ненадолго придержал вороного коня, обводя взглядом расстилавшийся вокруг пейзаж, а затем продолжил свой путь.

Джентльмен был хорошо одет в это холодное и хмурое утро. На нем были бриджи песочного цвета, белые чулки, начищенные черные сапоги, темно-синий жилет и темно-синий сюртук с голубым пейслийским узором. На голове у него был со вкусом подобранный белый парик, не слишком кричаще завитой, а сверху — черная треуголка. Черные перчатки, черный плащ и белый галстух довершали его тщательно продуманный наряд.

Он ехал прямиком из таверны и гостиницы «Привал джентльмена» в Кингсвуде, где провел последние две ночи. Там он представился сэром Фонтероем Мейкписом, помощником лорда Генри Уикерби из поместья Уикерби, что близ Чарльз-Тауна. Этот титул был также упомянут в письме, написанном весьма официальным стилем и отправленном сэром Мейкписом с юным курьером из Кингсвуда в плантаторский дом, к которому сейчас приближался всадник. Так общаются друг с другом люди благородного происхождения, и таковы привилегии, получаемые с хорошим воспитанием.

Конюх, предупрежденный об этом визите, увидел сэра Мейкписа, едущего верхом по подъездной дорожке, и вышел из своего кирпичного сторожевого домика возле главного входа. Он поднялся по ступенькам крыльца, чтобы предупредить других слуг стуком медного дверного молотка, имевшего форму табачного листа, а затем поспешил принести подставку для ног и придерживал ее, пока сэр Мейкпис спешивался. Конюх предложил отвести коня джентльмена в конюшню, но сэр Мейкпис сказал, что в этом нет необходимости: его дело займет совсем немного времени и животное вполне можно подержать здесь.

Конюх почтительно поклонился и сказал:

— Как вам будет угодно, сэр Мейкпис.

— Доброе утро, сэр Мейкпис, — сказал коренастый лысеющий слуга, спустившийся по ступенькам ему навстречу.

Посторонний наблюдатель отметил бы, что сэру Мейкпису тяжеловато подниматься к входной двери. Он достал из кармана сюртука платок и промокнул пот, каплями выступивший на лице. Затем убрал платок, оглянулся и, убедившись, что конюх надежно держит его коня, позволил слуге проводить его в дом.

Вышла девушка-служанка, чтобы взять у сэра Мейкписа плащ, шляпу и перчатки, но он сказал:

— Я пока оставлю это при себе, мисс. Я, знаете ли, мерзляк.

Она вежливо улыбнулась ему и быстро присела в реверансе.

— Кабинет мистера Пауэрса там, сэр, — сказал слуга, указывая на лестницу.

Сэр Мейкпис посмотрел на ступеньки, ведущие наверх. На его лице мелькнула тень беспокойства.

— Кабинет обычно находится на первом этаже, — сказал сэр Мейкпис.

— Да, сэр, возможно, — ответил слуга, — но лорд Кент предоставил мистеру Пауэрсу кабинет вверху, чтобы ему всегда были видны поля.

— Вот как. — Сэр Мейкпис кивнул, но его улыбка получилась натянутой. — У меня дело к мистеру Пауэрсу, а лорд Кент тоже здесь?

— Нет, сэр, лорд Кент сейчас в Англии и вернется не раньше лета. Сюда, пожалуйста.

Сэр Мейкпис последовал за слугой вверх по лестнице, а потом к закрытой двери в правой части дома. Лакей постучал, раздалось приглушенное «Войдите», и слуга открыл дверь, чтобы впустить сэра Мейкписа. И сразу же, как только посетитель переступил порог, закрыл ее.

Сэр Мейкпис окинул роскошно обставленный кабинет быстрым взглядом. Тут были кресла, обитые воловьей кожей, коричневый кожаный диван, а в углу справа от него — черная с золотом лакированная китайская ширма. С потолка свисала люстра на шесть свечей. В дальнем конце комнаты стоял письменный стол. Сидевший за ним мужчина лет пятидесяти пяти с темно-каштановыми волосами, тронутыми сединой на висках, снял очки для чтения и поднялся со стула.

— Мистер Пауэрс? — сказал сэр Мейкпис, направляясь к столу по красному ковру.

— Да, — ответил Натаниел Пауэрс.

После ухода с должности мирового судьи в Нью-Йорке он успел отрастить седую эспаньолку — его жена Джудит даже полагала, что та очень ему идет. Два окна за его спиной выходили на поля; из окон справа открывался вид тоже на поля и на несколько рабочих построек плантации.

— Рад с вами познакомиться, — сказал сэр Мейкпис. На ходу он снял перчатки. — И весьма признателен вам за то, что нашли время для встречи. У меня к вам дело.

— Я так и предполагал. Должен сказать, однако, что я не знаком с лордом Уикерби и о поместье Уикерби никогда не слышал.

— Это не важно. У меня тут есть кое-что, касающееся ваших старых счетов — их нужно подвести. Чикнуть, так сказать.

С застывшей улыбкой сэр Мейкпис потянулся рукой к карману сюртука.

— Мистер Морг, — раздался голос сзади и заставил его замереть. — Руки по швам, пожалуйста.

Знатный господин медленно развернулся. Вышедший из своего укрытия за китайской ширмой Мэтью стоял на полпути между ней и Тирантусом Моргом.

— Простите, — с недоумением сказал знатный господин. — Мы с вами знакомы?

Мэтью держал руки за спиной. Он был спокоен, но ум его напряженно работал, оценивая возможные действия противника. В кармане сюртука у Морга нож или пистолет (а может быть, и то и другое). В одном из сапог может быть спрятан клинок. Нож может скрываться даже под этим дурацким париком. Однако со времени их последней встречи Морг несколько сдал. Лицо его посерело и опухло, под глазами залегли темные круги. На висках блестел пот. Может быть, стрелы Странника все-таки сделали свое дело и кровь Морга отравлена, подумал Мэтью. Но раненый и попавший в ловушку зверь — самый опасный.

— Лира Таак мертва, — сказал Мэтью. — Книга счетов профессора Фелла, которые должны быть подведены, у меня. — (При этих словах Морг вздрогнул.) — Ваша карьера закончилась, сэр. У человека, который стоит за этой дверью, пистолет, равно как и у конюха, который держит вашего коня. Конечно, мы не были уверены, кто такой сэр Фонтерой Мейкпис на самом деле, поэтому позволили вам нанести этот визит.

Он не стал говорить, что кабинет Пауэрса всегда был внизу, а здесь — переделанная спальня лорда Кента. Цель переноса была в том, чтобы завлечь Морга подальше от выхода, хотя бы для того, чтобы усложнить побег.

— Мистер Пауэрс? — Морг поднял руки, как бы отмахиваясь от сказанного. — Этот юный джентльмен спятил?

Пауэрс перевел взгляд с Морга на Мэтью и обратно.

— Я полностью ему доверяю. Он намерен доставить вас в Нью-Йорк, но, послушав то, что он рассказал мне о вас за последние несколько дней, я бы, будь моя воля, пристрелил вас, как только вы сюда вошли.

— Ах вот как! — Джентльменский лоск слетел с сэра Фонтероя Мейкписа, и на свет божий вылезло, порыкивая, чудовище с воспаленными, красными узкими глазами, родившееся, быть может, задолго до того, как крыса тихо вгрызлась зубами в кость в угольной копи Суонси. — Но, сэр, я что-то не вижу у него пистолета или чего-нибудь еще, чем он мог бы принудить меня отправиться туда, куда я отправляться не желаю.

— Ну, на самом-то деле, — сказал Мэтью и достал из-за спины трехствольный черный пистолет-вертушку, любезно одолженный ему Оливером Квизенхантом, — пистолет у меня есть.

Морг пришел в движение.

Опустив плечо, он, как бешеный бык, метнулся влево и вышиб окно вместе с рамой. Мэтью нажал на спусковой крючок, целясь Моргу в ноги. В стене образовалась дыра с рваными краями, но сквозь клубящийся дым Мэтью увидел, как убийца выпрыгивает наружу.

— Боже мой! Боже! — кричал Пауэрс.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел слуга по имени Дойль с пистолетом наготове. Мэтью успел добежать до проема, где только что было окно, и увидеть внизу Морга: тот съезжал по наклонной крыше пристройки, на которую приземлился. Его треуголка и парик с белыми завитками катились следом. Морг спрыгнул на землю, пошатнулся и чуть не упал, но удержался на ногах и, заметно хромая, побежал к скоплению мастерских и сараев. За ними лежали триста акров табачного поля, а дальше — леса Каролины.

Морг промчался мимо озадаченных работников кузницы, а затем исчез во тьме другой мастерской. Черт возьми, какой прыжок! Мэтью никогда бы не подумал, что Морг рискнет сломать себе шею, лишь бы удрать, но такова природа зверя: лучше умереть, чем сдаться.

— Сэр! — сказал ему Дойль. — Что нам делать?

Мэтью не представлял себе, какое еще оружие может быть у Морга. Да и не имел он права просить кого-то еще сражаться в его битве. Он открыл отделение в рукоятке вертушки и достал оттуда второй бумажный патрон с порохом.

— У меня есть мушкет! — Лицо Пауэрса от волнения раскраснелось. — Продырявлю мерзавца к чертовой матери!

— Нет, сэр, вы останетесь здесь. — Мэтью разорвал патрон и засыпал порох на полку. — Дойль, оставайтесь с судьей. Тьфу, то есть… — Он запутался, как следует называть своего бывшего работодателя в его новой должности. — Короче, будьте его телохранителем, — сказал он.

— Мне не нужен телохранитель! — вскричал Пауэрс, распаляясь еще больше.

«Где-то я уже это слышал», — подумал Мэтью и сказал:

— Ваши родные с вами не согласились бы.

Слава Богу, они живут в другом месте. Он услышал, как по лестнице поднимаются люди. Это были служанка Коринна и повариха, миссис Аллен. Они направились в комнату — действовать на нервы Пауэрсу, а Мэтью проскользнул мимо них, сбежал вниз по ступенькам, прошел сквозь дом и выскочил через черный ход, который вел к рабочим строениям.

Хотя работа на табачной плантации не прекращалась никогда, в это время года дел здесь было не так много и людей было меньше. Мэтью двинулся к мастерской, в которой скрылся Морг.

Мэтью преследовал вопрос: а где же он? Не Морг, а тот, другой. Тот, кто взял из повозки Башкана кирку и ударил ею Башкана же по голове, когда мастер на все руки сидел в лесу на корточках, справляя нужду. Человек с проломленным черепом не мог ответить на призыв, сколь угодно отчаянный.

К тому времени, когда на следующее утро констебль из Николсбурга нашел Башкана в лесу мертвым, с киркой в голове, Мэтью уже знал, кто это сделал. Невероятно, но это должен быть он — тот же, кто бросил горсть шариков в зубчатое колесо водяной мельницы. Тот же, кто день за днем следовал за ним на некотором расстоянии верхом на лошади по дороге на юг — Мэтью видел его. У Мэтью не было сомнений в том, кто это. Находчивый человек, способный сам о себе позаботиться. Способный выдержать жестокое избиение и потом преодолевать милю за милей. Умеющий читать по земле и по небу. Разводить костер, охотиться, ставить силки. Способный заставить себя испытать человеческую выносливость на разрыв, имеющий железную волю к жизни. И лошадь украсть тоже умеющий — что он и сделал в городке Хоорнбеке тем утром, когда Морг уехал с торговцем ножами.

В последние дни Мэтью стал перед наступлением темноты оставлять ему на опушке леса кувшин с водой и немного еды. На следующее утро еда всегда исчезала, а кувшин был пустой. Правда, в этом не было особой необходимости: поблизости протекал ручей и бегало множество кроликов. Можно было подумать, что еду забирает какое-нибудь животное, но это было не так. Хотя в каком-то смысле это и так. Мэтью высматривал, нет ли где-нибудь отблесков костра, но за все долгие ночи в пути, когда ему не удавалось найти гостиницу и приходилось ночевать под открытым небом, он ни разу так и не увидел ничего, кроме своего собственного костра, — так почему же он вдруг заметит что-то сейчас? Но все-таки он где-то там. Ждет. Вот только где именно он сейчас?

Мэтью добежал до строения, в котором исчез Морг, и осторожно скользнул внутрь, держа пистолет наизготовку. Он медленно, с оглядкой пересек склад запасной упряжи, хомутов, деталей для фургонов и тому подобного. В противоположной стене была открытая дверь. Он вышел в нее и снова оказался на открытом воздухе.

Ярдах в сорока впереди виднелся большой красный амбар. Там выдерживались табачные листья, их укладывали в тюки или бочки для отправки. В поле, которое видел отсюда Мэтью, Морга видно не было. Дверь амбара была приоткрыта.

Он подошел к амбару, помедлил, укрепляя решимость, и, держа палец на спусковом крючке, вошел.

Лившийся внутрь свет был тускл и пылен. Мэтью увидел стоявшие вокруг штабеля бочек высотой с человека и толстые тюки табачных листьев, перевязанные веревками. Выжидательно замерли ручные тележки, а впереди виднелась повозка, наполовину нагруженная бочками. Мэтью шел осторожно, останавливаясь после каждого шага и прислушиваясь к малейшему движению.

По загривку у него ползли мурашки.

Он почти дошел до повозки и тут услышал, как что-то быстро скользнуло по полу. Как будто кто-то подволакивал раненую ногу. Звук тут же стих. Донесся он справа. Мэтью повернул в ту сторону, сердце его бешено колотилось.

Сделав еще три шага, он услышал почти прямо перед собой щелчок взводимого курка.

У Морга есть пистолет.

Мэтью выбросил вперед руку с вертушкой, так что Морг, вдруг поднявшийся с пистолетом из-за штабеля табачных тюков буквально в нескольких шагах, не застал его врасплох. Мэтью напряг палец на спусковом крючке, но не нажал. Он увидел, как ствол пистолета Морга сдвинулся вправо. Морг тяжело моргнул, будто пытаясь сфокусироваться на цели. Мэтью подумал, что, наверное, падая, тот сильно ударился и у него двоится в глазах.

А может быть, силы его уже совсем на исходе. Потное лицо Морга искажала боль. Вокруг страшной раны на голове все распухло, и швы разошлись, обнажив влажную, блестящую плоть. По щеке стекали струйки серой жидкости. Мэтью почуял запах гниения.

— Умрем вместе? — спросил Морг, наводя ствол на Мэтью. — Мне не страшно.

— Опусти пистолет.

— Нет, я, пожалуй, не буду этого делать. Я, пожалуй, спущу курок, ты тоже, и все, конец. — Ему удалось криво улыбнуться. — Как тебе такое предложение?

— Я бы еще немного пожил, — ответил Мэтью, не сводя глаз с пальца Морга, лежавшего на спусковом крючке. — Ты тоже можешь выбрать жизнь. Это не конец света.

— Нет, это конец. Конец моего света. Что еще…

Раздался звук: что-то очень быстро двигалось.

Кто-то пронесся по воздуху справа от Мэтью. Молниеносно сверкнуло лезвие ножа и вонзилось сбоку в шею Морга. Лицо Морга перекосилось, он повернулся, чтобы выстрелить в нападавшего, и Мэтью ничего не оставалось, кроме как нажать на спусковой крючок. Он попал Моргу в бок, где-то посередине грудной клетки.

Пистолет Морга выстрелил вниз, выбросив сноп искр и облако дыма. В воздух взлетели кусочки табачных листьев. Убийца шатнулся назад, зажимая рану в шее, из которой на плащ, галстух и узорный сюртук полилась кровь, и пистолет выпал из его руки.

Изумленно, с недоумением он смотрел в лицо, которого не узнавал.

— Кто ты?

Мальчик похудел. Волосы у него немного отросли. Одежда на нем была грязная, глаза — серо-стальные, а острие ножа, который он держал в руке, — кроваво-красное.

Мэтью вспомнил, что сказал Странник, увидев, как кто-то идет за ними по тропе (Мэтью тогда отмахнулся от этого, как ему показалось, бреда): «Следом идет. Я уже два раза видел. Очень быстро идет». — «Кого ты видел?» — спросил Мэтью. А Странник ответил: «Смерть».

Том ответил на вопрос Морга холодным будничным тоном:

— Вы сделали больно моей собаке.

Морг сунул руку в карман сюртука, достал нож и бросился на Тома, но мальчик успел отойти. Тогда Морг, стиснув зубы и страшно сверкая глазами, полными предсмертной ярости, принялся размахивать клинком направо и налево. Наверное, этим ножом преступник и собирался перерезать горло Натаниелу Пауэрсу, а затем быстро сбежать, предположил Мэтью.

Том поднял свой клинок, чтобы еще раз ударить Морга, но остановился, глядя, как истекающий кровью несчастный злодей ожесточенно рассекает лезвием воздух. Том медленно опустил нож и отступил.

Морг все не сдавался. Он упал на тюки и стал остервенело бить по ним ножом, словно вспарывая чью-то плоть. В стороны разлетались коричневые ленты табака. «Кого же или что он пытается убить? — подумал Мэтью. — Кого или что он так или иначе всегда пытался убить?»

Том отошел подальше и опустился на корточки.

Конец был близок, часы Морга должны были вот-вот остановиться. Он выпустил нож из руки, голова его свесилась вниз.

— Мэтью? — Это был голос Натаниела Пауэрса, упрямого человека, не нуждавшегося в телохранителе. — Мэтью?

Дверь амбара распахнулась шире. За ней стояло человек шесть или семь, прибежавших на звуки выстрелов.

Морг выпрямился. Он провел рукой по сюртуку с пейслийским узором, словно лорд, разглаживающий его перед встречей с публикой. Жизнь уходила из него вместе с кровью, вытекавшей из шеи и цветком расплывавшейся вокруг дыры в боку, а он смотрел на Мэтью глазами, в сгущающейся тьме которых все еще поблескивал свирепый красный огонек.

— Поздравляю, — признал он свое поражение. — Я же сказал тебе тогда: «Достойно…» Но, Мэтью, один на один ты ни за что не смог бы меня одолеть.

Мэтью кивнул. Он помнил слова Морга, сказанные на водяной мельнице: «Чтобы чикнуть меня, нужны двое таких, как ты».

Но он ошибся. Для этого понадобились трое.

И вот, кажется, его действительно наконец чикнули.

— Ты помог осуществить мою мечту, — сказал Морг. — Получить титул. Там, куда я отправляюсь, меня примут в королевскую семью.

Вздернув подбородок, он нетвердо шагнул в сторону двери. Потом сделал еще шаг, волоча раненую ногу. Шатаясь, он двигался дальше, а Мэтью следовал за ним. У выхода Морг упал на колени. Люди отступили, давая умирающему место. У Пауэрса был мушкет, у Дойля — пистолет, конюх тоже вооружился стволом, и у всех остальных были при себе дубины или другие орудия насилия. В задних рядах миссис Аллен сжимала в руке большую скалку.

Тирантус Морг судорожно вздохнул и заставил себя встать. Шатаясь, сжав кулаки, он снова двинулся вперед. Вдруг он поднял правый кулак и отвел его назад, словно собираясь метнуть в этих людей молнию зла. Они отпрянули, и лица у всех напряглись от страха, преодолеть который не помогали ни стволы, ни дубинки, ни скалка.

Морг сделал еще два шага к ним, держа поднятый дрожащий кулак, и собравшиеся тоже отступили на два шага.

И тут Морг засмеялся своим медленным грудным смехом, так похожим на звон погребального колокола.

Мэтью смотрел, как Морг разжимает кулак и сквозь его пальцы высыпается пригоршня пыли.

Когда рука опустела, колокол смолк.

Морг рухнул вперед и растянулся плашмя.

Ясным, ветреным днем в середине ноября после часового плавания через Гудзон плоскодонная баржа-паром из Уихокена пришвартовалась к верфи Ван Дама и высадила пассажиров на причал.

Коляска, влекомая упряжкой лошадей, с грохотом съехала с парома на доски. Возница направил лошадей в поток, двигавшийся по Кинг-стрит, потом свернул направо, на оживленный Бродвей, а мальчик, сидевший рядом с ним, впитывал в себя картины, запахи и звуки Нью-Йорка.

Когда они проезжали перекресток Бивер-стрит и Бродвея, держа курс на юг, к Большому доку, трое мужчин, занятых беседой у лавки торговца сальными свечами, что фасадом выходила на Бродвей, и отпускавших ехидные замечания по поводу тошнотворно-зеленого цвета новой шляпы лорда Корнбери, умолкли и пригляделись к коляске. Низенький господин с грудью колесом, стоявший в центре этой группки, перевел дыхание и с некоторым отвращением сказал:

— Мать честная! Корбетт вернулся!

С этими словами Диппен Нэк припустил бегом в сторону ратуши.

Порой Мэтью окликали с тротуаров, но он не обращал на это внимания. Как ни был он рад вернуться (он ведь думал уже, что этого никогда не случится), город казался ему каким-то чужим. Другим. Такой же чужой ему вначале предстала деревня Странника. Неужели месяц с лишком назад, когда они с Грейтхаусом уезжали, здесь было так же много домов и разных зданий? Так же много людей, повозок, фургонов? Неужели здесь было так же шумно и царила такая же суета? Или это вместе с ним вернулась какая-то часть Странника? Он как будто смотрел теперь на Нью-Йорк другими глазами и спрашивал себя: сможет ли он когда-нибудь видеть его так, как прежде, сможет ли почувствовать себя просто одним из жителей этого города, которые не были свидетелями таких жестоких убийств, такого насилия и зла, которым не пришлось убить топором женщину и всадить пулю в мужчину?

Он вернулся домой, но не таким, каким уходил. К добру ли, к худу ли, но он обагрил руки кровью. Как и сидевший рядом с ним Том — но если мальчика и мучили какие-либо угрызения совести в связи с его причастностью к смерти Тирантуса Морга, он держал их запертыми в глубоком подземелье своей души. Мэтью он сказал лишь, что смотрит на это как на казнь, а законна она или нет — все уже свершилось, так что же об этом еще говорить.

Но Лиллехорн найдет что сказать по этому поводу — тут Мэтью не сомневался.

— Мэтью! Здравствуй! — Рядом с коляской бежал его друг, подмастерье кузнеца Джон Файв, в сентябре женившийся на Констанции Уэйд, теперь счастливой миссис Файв.

— Привет, Джон, — ответил Мэтью, но упряжку не остановил.

— Куда это тебя носило?

— По работе.

— У тебя все хорошо?

— Будет все хорошо, — сказал Мэтью.

— Народ тут интересовался. Когда твой напарник на прошлой неделе вернулся, а ты нет. Я слышал, что он рассказывал — про краснокожих. Некоторые говорили, что твоя песенка спета.

— Так почти и было, — сказал Мэтью. — Но я снова запел.

— Придешь как-нибудь вечером поужинать?

— Приду. Дай мне несколько дней.

— Договорились. — Джон протянул руку и похлопал Мэтью по ноге. — Добро пожаловать домой.

Они проехали совсем немного, когда ему помахала платочком и шагнула к коляске хорошо одетая экзальтированная востроносая женщина средних лет.

— О, мистер Корбетт! — воскликнула она. — Как я рада вас видеть! Ждать ли нам рассказа о ваших новых приключениях в следующем номере «Уховертки»?

— Нет, мадам, — ответил он миссис Айрис Гэрроу, жене Стивена Гэрроу, торговца рогами с Дьюк-стрит. — Не ждите, его не будет.

— Но вы же не станете лишать нас этого удовольствия!

— Некоторые вещи лучше оставить воображению, — сказал он, так как решил, что не стоит рассказывать публике о дополнительной перчинке, входившей в состав колбасок, которые некогда подавались у Салли Алмонд именно таким завсегдатаям, как миссис Гэрроу.

Он знал, что главный констебль Филадельфии Фаррадей тоже считает, что не нужно выпускать в свет эту ужасную новость: во всех колониях не хватит воды, вина, эля и крепкого сидра, дабы люди смыли этот привкус у себя во рту.

— Вы здесь важная персона? — спросил Том.

— Обычный горожанин, — сказал Мэтью, когда они оставили миссис Гэрроу позади. — Такой же, как все.

Мэтью не удивился, что Хадсон Грейтхаус уже в Нью-Йорке: он знал об этом. Натаниел Пауэрс дал ему с Томом эту коляску и немного денег на дорогу. С Филадельфийского тракта Мэтью свернул на ту дорогу, по которой Морг направил своих конвоиров в Форт-Лоренс. Когда они проезжали мимо кладбища Нью-Юнити и домика преподобного Бертона, Том не проронил ни слова. Они добрались до предательского склона, ведущего к развалинам форта и дальше к деревне народа сенека. Повозки, предоставленной Мэтью и Грейтхаусу главным констеблем Лиллехорном, там не оказалось.

Мэтью и Том оставили свою коляску на вершине холма и остаток пути проделали пешком. Пройдя через Форт-Лоренс, они двинулись по тропе, ведущей в деревню, и вскоре услышали доносящееся из глубины леса карканье ворон и лай собак. Когда наконец показался первый воин в перьях, Мэтью крикнул:

— Англичанин!

Когда их с Томом проводили в деревню, индейцы снова устроили веселое цирковое представление, но после того, как Мэтью, выпятив грудь, еще несколько раз проорал: «Англичанин!», его подвели к важному, грозного вида мужчине, который, по крайней мере, немного понимал по-английски и умел более или менее понятно объясниться.

Насколько смог понять Мэтью, Грейтхаус достаточно поправился, чтобы уйти самостоятельно, опираясь на палку из гикори. За время, проведенное там, он успел заслужить уважение сестер-целительниц: он (если Мэтью правильно понял) бился со Смертью в потустороннем девственном лесу и вернулся, скалясь улыбкой волка. Из слов грозного индейца, кажется, следовало, что Серый Волк сидел у костра со старейшинами и выпил с ними чашу крови гремучей змеи, что произвело на всех большое впечатление. Кроме того, оказалось, что он неплохо поет — об этом Мэтью ни за что бы не догадался.

Индейцы привели в деревню двух старых кляч, которым до этого пришлось волочить повозку, и хотели (если опять же Мэтью правильно понял) убить их на корм для собак, но коллективный разум восторжествовал: собаки не должны были подвергнуться такому унижению. И кобылам позволили пастись и забавлять детей, пока не наступил день, когда Серый Волк готов был уйти. Тогда лошадей повели обратно на холм, повозку затащили на вершину, развернули, чтобы она могла поехать в сторону вселенной англичан, и Серый Волк отправился к себе домой.

Мэтью интересно было бы послушать, что наговорил Серый Волк, не имевший при себе денег, чтобы его переправили на пароме через реку Раритан, — может быть, спел песенку.

Перед тем как уйти, Мэтью обернулся и увидел, что из толпы вышел Тот, Который Быстро Бегает. Поговорив с переводчиком, Тот, Который Быстро Бегает, задал через него Мэтью вопрос:

— Где сын?

— На Небесной Дороге, — сказал Мэтью.

Переводчик не понял. Мэтью попробовал объяснить снова:

— Скажите ему, что его сын совершил подвиг, что он был верным сыном, а сейчас ушел странствовать с духами.

Эти слова были пересказаны, и на них был дан ответ.

— Ты говоришь, мертвый? — спросил воин от имени Того, Который Быстро Бегает.

— Да, мертвый.

Тот, Который Быстро Бегает, помолчал, глядя в землю. Потом он что-то тихо сказал, и переводчик перевел:

— Он надеяться, что духи иметь смысл.

Но, сказав это переводчику, Тот, Который Быстро Бегает, отвернулся и пустился рысью в сторону озера.

Коляска Мэтью подъехала к Большому доку, где, похоже, шло представление другого веселого цирка: тут грузили и разгружали несколько кораблей. Вверх и вниз по сходням везли ящики и бочки, портовые рабочие носились, выполняя приказы своих бригадиров, кричавших (чтобы голоса звучали громче) в отпиленные бычьи рога, укладывались снасти, гремели цепи, лошади нервно топали у своих фургонов, а разъездные торговцы, как обычно, зазывали покупателей, расхваливая свои жареные каштаны, горячий сидр и кукурузные лепешки.

— Здесь всегда так? — спросил Том.

— В общем, да. — Мэтью остановил упряжку. — Сейчас вернусь. Нужно найти ближайший корабль, который отправляется в Англию.

Он поставил коляску на тормоз и слез. Сзади в коляске лежали два вещевых мешка с запасом чистой одежды на дорогу до Нью-Йорка, которые им дал Пауэрс, и коричневая холщовая сумка поменьше.

Взяв холщовую сумку, он пошел вдоль причалов. Через некоторое время он увидел горбоносого человека в парике и светло-сером костюме, делавшего карандашом пометки в счетной книге. Он не знал, кто это, но предположил, что, должно быть, кто-то из местного начальства. Подойдя к нему, он оторвал его от коммерческих забот и спросил о корабле, который был ему нужен.

Человек перевернул страницу:

— «Золотой глаз». Хотите записаться?

— Нет, спасибо. А где он стоит?

— Через два причала в ту сторону, девятый. Отправляется с ближайшим приливом. А то грандиозное было бы приключение!

— Благодарю вас.

Мэтью отправился к причалу номер девять. Цифры были написаны белой краской на сваях. Он уже почти дошел, когда услышал, как сзади резво зацокали по доскам каблучки (кто-то почти бежал за ним), и, прежде чем его не очень нежно стукнула по плечу черная трость с серебряной львиной головой, раздался пронзительный голос:

— Корбетт! Что, черт возьми, происходит?

Мэтью остановился и, развернувшись, увидел Гарднера Лиллехорна, одетого в сюртук цвета морской волны, треуголку того же оттенка водной стихии и жилет в сине-черную полоску. За его спиной ухмылялся Диппен Нэк, которого хлебом не корми — дай только посмотреть, как Мэтью получает хороший нагоняй.

— Где арестант? — строго спросил Лиллехорн.

Тщательно подстриженные усы и козлиная бородка, казалось, встопорщились на его узком бледном лице.

— Спасибо, сэр, — спокойно ответил Мэтью, — что приветствуете меня после возвращения. Работенку вы нам подкинули, надо сказать, довольно рискованную.

— Ну ладно, ладно! Я рад, что вы вернулись! Где Морг?

— И говорите громче! — внес свою лепту Нэк, после чего Лиллехорн бросил на него предостерегающий взгляд.

— На самом деле я очень рад, что вы здесь и сможете наблюдать за передачей. — Мэтью показал на корабль, стоявший на швартовах у причала номер девять. — Насколько я понимаю, — сказал он, — «Золотой глаз» — ближайшее судно, отплывающее в Англию. Пойдемте со мной.

Он двинулся вперед и услышал за собой цоканье сапог Лиллехорна.

— Что за игру вы затеяли, Корбетт? Вы что, не соображаете: королевский констебль Джон Дрейк живет в гостинице «Док-хаус» уже почти три недели! И как вы думаете, кто оплачивает эти расходы? Нью-Йорк, вот кто!

Мэтью подождал, пока мимо пройдут двое мужчин, тащивших огромный сундук, и двинулся вверх по сходням. Лиллехорн следовал за ним по пятам. У конца сходней Мэтью остановился, открыл холщовую сумку, опрокинул ее, и на палубу упали два начищенных черных сапога, слегка стертых при падении с крыши.

Лиллехорн посмотрел на сапоги, а потом, с недоумением, — на Мэтью.

— Вы что, совсем ополоумели?

— Помнится, сэр, вы вроде бы сказали в нашей конторе: «Я хочу, чтобы сапоги негодяя ступили на следующий же корабль, отплывающий в Англию, и скатертью ему дорога». Разве вы этого не говорили?

— Не знаю! Не помню! Но если я так и сказал, то, конечно, имел в виду, что в сапогах будет он! А эти вы могли найти где угодно по дороге отсюда туда, куда там вас занесло, или обратно. Я знаю, что случилось с Грейтхаусом, и сожалею об этом, но виной всему его собственная жадность.

— Жадность! — злорадно поддакнул Нэк, стоя за спиной Лиллехорна.

— Дрейк приехал, чтобы взять заключенного под стражу! — продолжал Лиллехорн. — Где арестант?

— Тирантус Морг похоронен на территории табачной плантации лорда Кента в колонии Каролина, — сказал Мэтью. — Если хотите узнать подробности, предлагаю вам съездить к Натаниелу Пауэрсу или в Филадельфию и поговорить там с главным констеблем Абрамом Фаррадеем. Или пусть Дрейк съездит, мне все равно. Я хочу только одного: отправить сапоги Морга с первым же кораблем, отплывающим в Англию, — согласно вашему официальному требованию. — Мэтью сверлил главного констебля взглядом. — И скатертью им дорога.

— Господа! — проревел кто-то с палубы. — Или убирайте свои задницы с дороги, или за работу — начинайте грузить!

От предложения заняться физическим трудом на лицах Лиллехорна и Нэка отразился неприкрытый ужас, но Мэтью уже спускался по сходням. Затем он зашагал обратно вдоль причала к своей коляске.

Лиллехорн поспешил догнать его. Нэк замыкал шествие.

— Корбетт! Корбетт! — верещал Лиллехорн, поравнявшись с Мэтью. — Вы мне все расскажете во всех подробностях! Сию же минуту!

Мэтью шагал себе и размышлял: «С чего бы начать?» Если Грейтхаус уже рассказал о событиях, увенчавшихся взрывом ларца, оно и к лучшему. Можно начать с того момента, когда Мэтью двинулся по следу Морга уже со Странником. Конечно, рано или поздно придется поведать и о миссис Таак, но не факт, что Лиллехорн будет готов такое услышать. Разумеется, это не та новость, которую нужно сообщать Нэку, чтобы тот ходил потом по городу и болтал языком налево и направо.

Интересно, как будет воспринята история Тома? Для Мэтью это была самая удивительная часть всего, что произошло.

В Бельведере, у преподобного Эдварда Дженнингса и его жены, Том пробыл часов восемь. Поспав достаточно, чтобы немного набраться сил, он просто встал среди ночи и ушел. Он рассудил, что Морг отправился по дороге на юг к деревне Колдерз-Кроссинг, которую он сам проходил, когда двигался на север. Найти этого человека и убить стало для него важнее всего на свете, и, судя по холодной решимости, прозвучавшей в голосе Тома, Морг как будто стал олицетворением многих трагедий в жизни мальчика, а может быть, и Зла вообще. Так или иначе, Том не мог не последовать за Моргом, как бы далеко убийца ни ушел и сколько бы времени это ни заняло, поэтому он двинулся из Бельведера тем же маршрутом, что и Мэтью со Странником.

Не зная о попытке Морга украсть лошадь и его увеселительной прогулке по лесу, последовавшей за этим, Том держался дороги. Он поспал до рассвета еще часа два, — впрочем, он всегда обходился недолгим сном. Потом он пошел дальше и днем заметил следы, выходившие из леса. Один из путников был в сапогах, а двое в мокасинах.

Следы привели его к дому, в котором он останавливался, когда шел на север. Тогда жившая там семья обошлась с ним очень по-доброму, накормила его и Джеймса. Девушка по имени Ларк была так красива и приветлива, а мальчик, Аарон, показал ему яркие разноцветные стеклянные шарики в белой глиняной баночке. Они с Аароном больше часа играли в шарики, и Том удивился, что где-то у него внутри все еще жив ребенок, ведь к этому времени он уже успел, защищаясь, убить человека в Виргинии.

Том рассказал Мэтью, как вошел в дом. Он сказал, что с тех пор, как умер отец, он не пролил ни слезинки, что больше вообще никогда не плачет. Но гибель этих невинных и добрых людей потрясла его до глубины души. Конечно, он знал, кто это сделал. И он поймал себя на том, что смотрит на шарики Аарона, разбросанные по столу, берет в руку четыре-пять и думает, что, если ему когда-нибудь понадобится поддержка, то, что подтолкнет его, когда он устанет, когда ему будет больно, когда будет нечего есть, нужно будет только прикоснуться к этим шарикам в кармане и вспомнить день, когда одна добрая семья вернула ему детство.

Но детство кончилось.

Он взял немного еды с кухонного стола и нож из выдвижного ящика. Вряд ли хозяева стали бы возражать. Он нашел выломанные доски в задней стене конюшни. Нашел следы, шедшие вверх по склону холма. Отправился вглубь леса за четырьмя путниками, преследовавшими одного. Но он все еще был слаб, сказал он Мэтью. И раны еще болели. Да, он решил убить Морга и не хотел, чтобы Мэтью или Странник остановили его или встали у него на пути. Это усложнило бы дело. Он рассчитывал, что у него будет шанс убить Морга. Всего один. Когда этот шанс представится, он сразу поймет.

По выстрелам и крикам в ночи он понял, куда идти. На следующее утро он увидел на тропе Мэтью и Странника, разглядел, что индеец серьезно ранен, и пригнулся, когда понял, что Странник его заметил.

Он ничего не мог сделать у оврага, через который Мэтью перелезал по упавшему дереву. Том был свидетелем того, как Ларк с матерью прыгнули вниз, видел он и как стрела вонзилась в Морга. Потом, на водяной мельнице, Том увидел, как Морг одерживает верх над Мэтью, видел, как лицо Мэтью приближается к самым зубьям колеса, и единственное, чем он мог помочь, — это бросить пригоршню тех шариков. Когда Морг бесновался в лесу, Том спрятался и решил, что Мэтью унесло в водопад.

Том последовал за Моргом в Хоорнбек, видел, как тот вышел из дома врача сразу после того, как ему наложили швы, и направился в таверну «Под грушей». Всю ночь Том прятался в месте, откуда было видно таверну, и ждал, когда появится Морг. Рано утром Морг вышел с человеком, несшим какие-то коробки. Они уложили их в фургон и уехали. Тому пришлось срочно искать, где бы украсть лошадь.

Недалеко от Филадельфии, увидев, как фургон впереди съезжает на обочину, Том тоже остановил свою лошадь. Морг и человек, с которым он ехал, сидели и разговаривали. Потом они слезли и пошли в лес. Морг похлопал своего попутчика по спине. Через несколько минут Морг вернулся, забрался на облучок и продолжил свой путь один. В кустах Том нашел труп с перерезанным горлом, а в кармане у мертвеца также обнаружил несколько монет — этого было достаточно, чтобы есть и пить с неделю, если не удалось бы что-нибудь выпросить или стащить.

Через некоторое время Том, тайно следуя за Моргом, добрался до свинофермы, находящейся к северу от городка под названием Николсбург. Он изумился, увидев, что там появился Мэтью и прокрался в подвал. Кряжистый человек, который привез в своей повозке гроб и вытащил из него покойника, явно замышлял что-то недоброе. Мэтью из подвала не возвращался, но, похоже, его пока никто не застукал, потому что похититель гробов вышел, беззаботно таща мокрый, отвратительного вида мешок. Тогда Том решил, что можно воспользоваться киркой, лежавшей в повозке и дать Мэтью возможность закончить то, что он там делал, и выйти невредимым.

Морг ускакал. Том последовал за ним, не теряя надежды получить свой единственный шанс и нанести удар.

Черное одеяние. Черный конь. Черная ночь. Том потерял Морга на перекрестке дорог — убийца как сквозь землю провалился.

— И ты вернулся и решил следовать за мной? Весь этот путь? — спросил Мэтью. — Но зачем?

— Затем, — пожимая плечами, сказал Том. — Я знал, что пока вы живы, попыток не оставите.

Теперь же, когда Лиллехорн и Нэк шли за Мэтью к его коляске, Мэтью сказал:

— Я все расскажу, но позже. Сперва мне нужно переговорить с Хадсоном.

— Так, а это кто? — Они подошли к коляске, и Лиллехорн показал на Тома. — Я посылаю вас за убийцей, а вы привозите мальчишку?

— Том помогал мне. Без него я бы не справился.

— Вот в этом я не сомневаюсь, — усмехнулся Лиллехорн. — Том… Фамилия?

— Бонд, — сказал мальчик.

— Где твои родители?

— У меня есть дедушка в Абердине.

— И больше никого? — Он подождал, но Том лишь смотрел на него пустым взглядом. — И что нам с ним делать? — спросил Лиллехорн у Мэтью. — Отдать в сиротский приют?

— Нет, сэр, — сказал Том. — Не надо в приют. — Он слез и взял из коляски свой вещевой мешок. — Ну что, нашли ближайший корабль до Англии?

— Положи мешок, — сказал ему Мэтью. — Мы проделали такой долгий путь. Тебе незачем торопиться.

— У меня впереди тоже еще долгий путь, — ответил Том. — Вы же знаете, я из не тех, кто любит на месте сидеть.

— Это да. — Мэтью подумал, что надо бы попробовать еще раз: он хотел хотя бы угостить Тома хорошим обедом в «Рыси» и познакомить его с тамошними завсегдатаями, но понимал, что это будет пустой тратой времени. Если мальчишка решил что-то сделать, это будет сделано. — Девятый причал. «Золотой глаз», отплывает с ближайшим приливом. Надеюсь, ты не будешь возражать, если сапоги Морга останутся валяться на палубе. — Он полез в карман жилета, чтобы достать что-нибудь из денег, которые ему дал Пауэрс. — Вот. Я хочу, чтобы ты…

— Не нужно благотворительности, — перебил его Том. — Дорогу я отработаю, если наняться можно будет. — Он устремил взгляд своих живых серых глаз на ряд судов с мачтами и едва заметно улыбнулся, как будто чувствуя, что его, может быть, ждет грандиозное приключение. — Пора, наверно, и про корабли чего-нибудь узнать. — Он протянул руку. — Ну, счастливо!

Рукопожатие у мальчика оказалась крепким, под стать его характеру.

— Удачи, — сказал Мэтью.

Том перекинул мешок через плечо и пошел. Верный себе, он ни разу не оглянулся.

— По правде сказать, — задумчиво произнес Грейтхаус, держа в руке третий бокал вина, — опростоволосились мы. — Он нахмурился, переосмысливая то, что сказал. — Нет, — поправился он. — Это я опростоволосился. У меня ведь больше опыта — не буду говорить, ума, — и я должен был понимать, что он выкинет какой-нибудь фортель. Я просто не ожидал, что у него так здорово получится. — Он сделал очередной глоток и широко улыбнулся Мэтью, сидевшему напротив. — Я говорил тебе, что они прозвали меня Серым Волком?

— И не один раз.

Они ужинали, и еще не наступил тот момент, когда Мэтью смог бы заставить себя сказать своему сотрапезнику, что и так уже знал об этом.

— Ну, понятно, — сказал Грейтхаус, хотя Мэтью было не очень понятно, до чего они успели договориться.

То они вспоминали Морга, то здоровяк начинал рассказывать о том, что с ним было в деревне народа сенека. Мэтью показалось, что, убедившись в своем возвращении из потустороннего девственного леса, Грейтхаус неплохо провел там время.

Они сидели в «Рыси да галопе» на Краун-стрит. Это был первый вечер Мэтью в Нью-Йорке после возвращения, и хозяин таверны Феликс Садбери любезно угощал его за счет заведения. Многие подходили поздравить его с приездом домой, в том числе Ефрем Аулз и его отец Бенджамин, Соломон Талли, Роберт Деверик и Израил Брандир. Мэтью отвечал учтиво, но наотрез отказывался рассказывать что-либо, кроме того, что преступник, за которым послали их с Грейтхаусом, мертв. Дело закрыто.

— Небось для «Уховертки» приберегаешь? — подначивал его Израил, но Мэтью сказал, что в газете Мармадьюка больше не будет этих россказней, и готов был поклясться на Библии, если они ему не верят.

Вечер шел своим чередом, интерес к делам упрямо молчавшего Мэтью угасал, и завсегдатаи постепенно возвращались к своим собственным заботам. Но Мэтью заметил, что на него бросают косые взгляды люди, которые до этого вечера думали, что очень хорошо его знают; наверное, они пытались понять, что в нем изменилось за месяц, пока его не было в городе.

Одна из многих перемен заключалась в том, что он теперь больше, чем когда-либо, верил в призраков: сегодня днем он видел на улице Странника Двух Миров и Ларк Линдсей. Он даже видел их несколько раз.

И сейчас, сидя с Грейтхаусом и тоже отпивая из третьего бокала вина, он был уверен, что кто-то сидит за столом позади него, справа. Чуть повернув голову, он краем глаза мог различить индейца с черной раскраской на лице и композицией из перьев, выкрашенных в темно-зеленый и сине-фиолетовый цвета, примотанной к скальповой пряди кожаными шнурами. Конечно же, когда он оборачивался, никакого Странника там не было, зато теперь краем другого глаза он видел прелестную безмятежную девушку со светлыми волосами. Она стояла у стола, за которым Ефрем Аулз и Роберт Деверик играли в шахматы.

Видимо, он привез их с собой. Как долго они захотят побыть здесь — и как долго на самом деле пробудут, — он не знал. Но они его друзья, такие же, как и все остальные, и он им рад.

— На кого это ты все время смотришь? — спросил Грейтхаус.

— На тени, — сказал Мэтью и закрыл тему.

Днем, после того как Том поднялся на борт «Золотого глаза», Мэтью пошел к Григсби, постучал в дверь, и ему открыла Берри. Какое-то время они просто смотрели друг на друга: для него она сейчас была как солнечный свет после всего, что случилось, когда он думал, что, скорее всего, умрет во тьме, а она, кажется, замерла с его именем на устах. А потом, едва она успела воскликнуть:

— Мэтью! — и протянуть к нему руки, из-за ее спины испустил вопль дедушка Мармадьюк и, отпихнув внучку в сторону, заключил Мэтью в свои сокрушающие объятия.

— Мой мальчик! Сынок! — возопил Мармадьюк. Его большие голубые глаза сияли в оправе очков, а густые белые брови подергивались на круглом, как луна, лице. — А мы тут испугались, что тебя и в живых уже нет! Боже милостивый, мальчик дорогой! Заходи, расскажи нам все, что с тобой приключилось!

Мэтью был полон решимости не рассказывать всего, что с ним приключилось, даже когда Мармадьюк пододвинул к нему на кухонном столе блюдо с печеньем, политым медом, и кружку мимбо[14]. Берри сидела рядом с ним, очень близко, и Мэтью, конечно, заметил и радовался тому, что она время от времени кладет руку на его руку или ему на плечо и поглаживает его, как будто желая убедиться, что он настоящий и не исчезнет, как сон после пробуждения.

— Ну, давай, рассказывай! — настаивал Марми, а его правая рука, казалось, сжимала невидимое перо, приготовившись записывать на столе услышанное.

— Нет, — сказал Мэтью, съев две штуки печенья и выпив полкружки подслащенного рома. — Мне жаль, но я не могу.

— Но ты должен! Читатели требуют!

— Моя работа предполагает конфиденциальность. Больше этих историй не будет.

— Чушь! Я сделал тебя знаменитостью!

— Это слишком дорого обходится, — ответил Мэтью. — Впредь прошу считать меня обычным человеком, который просто зарабатывает себе на жизнь.

Мармадьюк отодвинул блюдо с печеньем, но потом увидел, что рука Берри лежит на руке Мэтью. Он подвинул печенье обратно и вздохнул.

— Ну ладно. У меня все равно чернила заканчиваются. Но, — и тут он торжествующе поднял палец, — есть ведь еще история о Сером Волке, и ее нужно рассказать, не так ли?

Мэтью пожал плечами. Если Грейтхаусу хочется проехаться по этой весьма извилистой дорожке — хозяин барин, пусть запрягает свою лошадь в свою повозку. Правда, это скорее будет похоже на телегу, запряженную ослом.

Берри надела желтый плащ и пошла пройтись с Мэтью вдоль набережной, в северную сторону. Очень долго оба молчали. Их обдувал легкий ветерок, солнце сверкало на поверхности реки. Он на несколько минут остановился посмотреть, как корабль с развернутыми парусами скользит в синюю морскую даль мимо Устричного острова, а потом отвернулся.

— Можешь об этом говорить? — тихо и осторожно спросила она.

— Пока нет. Позже. Может быть.

— Я готова слушать тебя, когда ты захочешь. Если захочешь.

— Спасибо. — Они прошли еще несколько шагов молча, и он решил заговорить о том, о чем думал с той секунды, когда вошел в кухню Линдсеев. — Мне нужно, чтобы кто-нибудь мне кое в чем помог.

— В чем?

— Я не могу найти ответа на один вопрос, — сказал он. — Разгадать одну загадку. Она посложнее, чем тайна зуба чудовища, который Маккаггерс хранит у себя на чердаке. Речь о Боге. Почему Бог допускает, чтобы в нашем мире совершалось такое зло? Если предполагается, что Бог заботится о каждой малой птичке. Почему?

Берри ответила не сразу.

— Думаю, тебе об этом лучше у священника спросить.

— Нет, это не поможет. Что такое знает священник, чего не знаю я? Подходящие слова и стихи? Имена святых и грешников? Да, их он знает, но не ответ на мой вопрос. — Он резко остановился и пристально посмотрел в ее выразительные темно-синие глаза. — Почему Бог не поразит зло? Почему Он не уничтожит его, прежде чем оно пустит корни?

И снова она не хотела отвечать. Опустив голову, она смотрела в землю, потом подняла глаза на него.

— Может быть, Он ждет, что за садом будем ухаживать мы сами.

Мэтью задумался над фразой, отложившейся у него в памяти. Это были слова Того, Который Быстро Бегает, сказанные через переводчика: «Он надеяться, что духи иметь смысл». Сначала Мэтью их не понял, но потом решил, что это был тихий плач по умершему сыну. Мольба о понимании и спокойном принятии. Мэтью тоже хотелось, чтобы пути Господни имели смысл и чтобы он мог понять, какой у них смысл, если он есть. Он знал, что может всю оставшуюся жизнь изо дня в день биться головой об эту непостижимую дверь, ведущую от земных испытаний к Небесной истине, но ни на йоту не приблизится к какому-либо ответу.

Это величайшая тайна, более древняя, чем зуб чудовища.

«Он надеяться, что духи иметь смысл».

«Я тоже», — сказал Мэтью.

Тут он понял, что держит Берри за руку, и держит так, будто это дар, который он должен беречь.

Сейчас, в «Рыси», Мэтью пил вино и думал о том, что Грейтхаус, несмотря на всю свою браваду, вошел в таверну около часа назад, опираясь на трость. Под глазами у него до сих пор были темные круги, лицо осунулось, морщины стали глубже. Серый Волк бился со Смертью в потустороннем девственном лесу и вернулся улыбаясь — это так, но все же что-то он там оставил. Если кто и может полностью восстановиться после того, как его четыре раза ударили ножом в спину, это наш здоровяк, но тут только время покажет.

Потому-то (в числе прочих причин) Мэтью не был готов показать Грейтхаусу письмо, найденное им в ларце миссис Таак и сейчас лежавшее в кармане его камзола. Хоть как-то затрагивать эту тему было бы губительно для выздоровления Грейтхауса: кому захочется знать, что он уплетал колбаски, приправленные человеческой плотью? Да еще с таким наслаждением?

— Я сегодня разговаривал с Берри, — сказал Мэтью. — Говорили про Зеда. Она сказала, что они придумали общий язык, основанный на рисунках.

— Да, я знаю.

— И что он действительно очень умен. Он знает, что находится далеко от дома, но не знает, насколько далеко. Она говорит, что он засиживается ночами на крыше ратуши, глядя на звезды.

— На звезды? Зачем?

— Это те же самые звезды, которые он видел всегда, — сказал Мэтью. — Думаю, в этом есть какое-то утешение.

— Это да, — согласился Грейтхаус и повертел в руках бокал. — Послушай, — сказал он, помолчав. — Мы не справились с этим заданием. Я не справился. Я не горжусь своей глупостью. Врачи, квакеры, лорд Корнбери и этот констебль Дрейк ждали, что мы привезем Морга живым. Видимо, мое желание выкупить Зеда и освободить его лишило меня способности соображать. Как есть, так есть. Но я профессионал, а в этой переделке действовал непрофессионально и очень сожалею об этом.

— Не нужно.

— Нужно, — сказал Грейтхаус, и в нем затеплился прежний огонь. — Имей в виду: будь я тогда на ногах и в здравом уме — ни за что не позволил бы тебе гоняться за ним. Ни за что. Я бы просто сразу отказался от дальнейших попыток и покончил с этим. Мэтью, ты пошел на огромный риск. Видит Бог, тебе повезло, что ты остался жив.

— Это правда, — сказал Мэтью.

— Не буду тебя об этом спрашивать, и ты не обязан мне ничего рассказывать. Просто знай: отправиться на охоту за Моргом было храбрее, чем все, чем я когда-либо занимался в своей жизни. И, черт возьми, погляди на себя! Ты ведь так и остался лунным лучиком! — Он допил вино. — Может, чуть пожестче стал, — признал он, — а так все тот же лучик.

— Которому по-прежнему нужен телохранитель?

— Сторож. Если бы об этом узнала миссис Герральд, она бы…

Он замолчал и покачал головой.

— Она бы что? — спросил Мэтью.

— Она бы сказала, что я дурак распоследний, — ответил Грейтхаус. — Зато она бы получила подтверждение, что не ошиблась в тебе. Так что оставайся в живых еще хоть пару месяцев, чтобы ее капиталовложение не пропало даром.

Мэтью отчетливо помнил, как миссис Герральд сказала ему, что работа «решателя проблем» требует умения быстро думать в опасных ситуациях, иногда рисковать жизнью или доверять ее другому человеку. Но он предпочел не напоминать Грейтхаусу об этом.

— Кстати, о капиталовложениях, — сказал Грейтхаус, — есть работа, которую ты можешь для меня сделать. Вернее, попытаться сделать. Помнишь, я рассказывал тебе про Принцессу Лиллехорн, других женщин и доктора Мэллори? Когда был не совсем в себе? В общем, из-за моего нынешнего состояния я какое-то время не смогу много передвигаться, так что я был бы благодарен, если бы ты взял это дело. Нужно всего лишь выяснить, зачем Принцесса, как утверждает Лиллехорн, видится с врачом три раза в неделю и возвращается домой с красным лицом и взопревшая. То же самое происходит еще с четырьмя женами, и знаешь, что они говорят мужьям? Что они ходят на лечение. И больше ни слова от них не добиться, а Принцесса Лиллехорн, так та пригрозила, что откажется выполнять супружеские обязанности, если Гарднер не оплатит счет Мэллори.

— Ладно. Я просто спрошу у доктора Мэллори.

— Не поможет. Если он трамбует их в задней комнате, он тебе что-то скажет?

— Может быть, он трамбует их в передней комнате.

— Ты, главное, не торопись. Поговори с этой его женой и попробуй что-нибудь про него разузнать. Если он три раза в неделю бренчит на любовных арфах пяти женщин, она должна заметить. — Он поднялся, опираясь на трость. — Мои записи у меня в столе. Просмотри их завтра.

— Хорошо.

— Хочешь, позавтракаем вместе у Салли Алмонд? Кажется, должна поступить новая партия их острых колбасок.

— Я бы на это не рассчитывал, — сказал Мэтью. — В любом случае они мне не по вкусу. Но да, буду рад повидаться. Я угощаю.

— Чудеса, да и только. В полвосьмого? — Он нахмурился. — Нет, лучше в полдевятого. Теперь я по утрам дольше собираюсь.

— Значит, в полдевятого.

— Договорились. — Грейтхаус пошел было к выходу, но остановился и повернулся к столу, возвышаясь над Мэтью. — Я слышал то, что ты мне тогда сказал про деньги, — тихо произнес он. — Про шкатулку с золотыми монетами на восемьдесят фунтов из поместья Капелла. Ты нашел их в свое свободное время. Они твои, вопросов нет. Я бы поступил точно так же, — сказал он. — Тем не менее ты мой должник и должен угостить меня завтраком. Слышишь?

— Слышу, — сказал Мэтью.

— Тогда до завтра.

Грейтхаус остановился у двери, чтобы снять с колышка в стене свою шерстяную шапку и накинуть на плечи плащ, вышел из «Рыси» и отправился домой.

Мэтью еще немного посидел, допил вино и решил, что пора уходить. Он пожелал друзьям спокойной ночи, взял свою треуголку, теплый пепельно-серый плащ и закутался в него: вечер был холодный. Он вышел из «Рыси», но двинулся не на север, к своему жилищу за домом Григсби, а на юг. Нужно было еще кое-что сделать.

Он запомнил наизусть письмо, лежавшее в кармане его камзола.

В начале были указаны место и дата: «Бостон, пятнадцатое августа», а дальше шел написанный плавным почерком текст: «Дорогая миссис Таак, прошу вас выполнить обычные приготовления в отношении некоего Мэтью Корбетта из города Нью-Йорка (колония Нью-Йорк). Сообщаю вам, что мистер Корбетт проживает на Куин-стрит, в (и, боюсь, это не шутка) молочной за домом некоего мистера Григсби, местного печатника. Кроме того, сообщаю, что профессор недавно приезжал сюда после неудачи с проектом Капелла и вернется на остров к середине сентября.

Профессор требует, чтобы этот вопрос был решен к последней неделе ноября, поскольку мистер Корбетт сочтен лицом, представляющим потенциальную опасность. Как всегда, мы преклоняемся перед вашим опытом в таких делах чести».

Внизу стояла подпись: «Сирки».

Письмо лежало в ларце миссис Таак среди обычных деловых бумаг, таких как документы о расчетах с агентами по доставке заказанных партий колбасок в заведение Салли Алмонд в Нью-Йорке, в «Приют сквайра» и таверну «Старое ведро» в Филадельфии, а также (что примечательно) в таверну «Под грушей» на Филадельфийском тракте близ Хоорнбека. Доставщики, с которыми связался порядочный и непреклонный констебль из Николсбурга, были просто местными жителями, которых миссис Таак нанимала для этой работы, и они были поражены тем, что кому-то могло прийти в голову убить миссис Таак и Башкана и сжечь ее хозяйство дотла. Но вообще времена нынче тяжелые, и Боже храни Николсбург.

Вдобавок в ларце оказалось с полдюжины белых карточек — таких же, как та, которую Мэтью получил во вторую неделю сентября; единственное отличие заключалось в том, что на его карточке был кровавый отпечаток пальца.

Да уж, дела чести.

Он пытался понять, что все это значит. Ясно было лишь одно: профессор Фелл (или кто там скрывается под именем Сирки) приказал миссис Таак выполнить эти приготовления. Вероятно, она давала карточку Башкану (или кому-то еще) и сажала его на пакетбот, отплывавший из Филадельфии. Затем, в зависимости от пожеланий профессора, проходило какое-то время, в течение которого предполагаемой жертве давали помучиться. Только в случае с Мэтью, чтобы избавиться от лица, представляющего потенциальную опасность, профессор решил уладить дело чести к концу ноября, то есть в этом месяце.

Мэтью не знал, гордиться ему этим или оскорбляться. Его также раздражало, что посмеялись над его домом.

Он шел на юг по Брод-стрит и сейчас проходил мимо ратуши. В окнах чердака горел свет. Небо было усыпано мерцающими звездами. Интересно, не сидит ли там, наверху, в этот ясный и тихий вечер Зед, может быть завернувшись в одеяло и вспоминая вечера, проведенные под теми же небесными знаменами со своими близкими?

На углах улиц, на деревянных столбах, были зажжены светильники. Со своими зелеными фонарями совершали обход констебли. Мэтью увидел, как один из них идет по Бродвею на север, раскачивая фонарь взад-вперед, чтобы видеть закоулки и укромные уголки. Мэтью свернул направо, на Стоун-стрит, достал из кармана ключ, который захватил из дома, и отпер дверь дома номер семь.

Взяв со стола у двери трутницу, он добыл огонь и зажег от него фитили трех свечей в трехрожковом подсвечнике, стоявшем на том же столе. Он запер дверь и пошел с подсвечником по крутой лестнице наверх.

Поднявшись, он услышал, как что-то тихо и глухо стукнуло. Это призраки приветствовали его в своей манере.

Пройдя через обшитую дубовыми панелями первую комнату, где стоял шкаф с ящичками для бумаг, а окна смотрели на Большой док, Мэтью вошел в другую дверь, за которой были столы — его и Грейтхауса. Он оставил дверь открытой и зажег четыре свечи в восьмирожковой кованой люстре. Из не закрытых ставнями окон конторы открывался вид на северо-запад Нью-Йорка. В комнате было три деревянных картотечных шкафа и небольшой камин из грубо обтесанных серых и желто-коричневых камней — он очень пригодится, когда начнется по-настоящему холодная погода. Как хорошо снова быть дома!

Мэтью поставил подсвечник с тремя свечами на свой стол. Смакуя возвращение, он некоторое время смотрел в окна и наслаждался успокаивающим видом маленьких огней, разбросанных по всему городу. Потом снял шляпу и плащ, повесил их, расположился за столом, достал из кармана письмо от Сирки к Таак и разгладил его. Открыв верхний ящик стола, он извлек оттуда увеличительное стекло, подаренное Кэтрин Герральд, и внимательнее рассмотрел написанное.

Почерк мужской, решил он. Да, плавный, но не очень старательный, если не считать завитушки под именем. Что это за имя — Сирки? И про что вот это: «вернется на остров к середине сентября»? Мэтью видел, где перо время от времени останавливалось, чтобы окунуться в чернила. Бумага была сложена вчетверо, чтобы поместить ее в конверт. Она была светло-коричневая, не такая плотная, как пергамент. Он подержал ее перед свечой и увидел нечто такое, что заставило его перевернуть письмо и посмотреть еще раз.

Он достал из ящика стола карандаш и поводил грифелем по чему-то вроде слабого отпечатка, сделанного на обороте.

На бумаге появилось стилизованное изображение осьминога, восемь щупалец которого простирались в разные стороны, словно собираясь захватить весь мир.

Это был оттиск сургучной печати, которой запечатывали конверт.

Он услышал тихий звук, почти вздох, и что-то укусило его в шею сбоку. Лишь чуть ужалило.

Он приложил к шее руку и нащупал какой-то маленький предмет. Вытащив его, он увидел деревянную стрелку длиной около трех дюймов с наконечником, вымазанным какой-то желтоватой пастой; а на другом конце — кусочек выдолбленной пробки.

В углу, около картотечных шкафов, где тени были гуще всего, зашевелился какой-то призрак.

Когда призрак вышел, стало видно, что он одет в длинный черный плащ и треуголку, а волосы у него шелковистые, цвета пыли. Возраста он был неопределенного, щуплый, бледный и до странности хрупкий. Его правую бровь рассекал длинный тонкий шрам, уходивший под волосы, а вместо правого глаза у него был холодный шар молочного-белого цвета. Он положил на картотечный шкаф деревянную трубку. Его рука в черной перчатке медленно, с какой-то жуткой неторопливостью скользнула под плащ, а затем появилась из-под него с длинной острой вязальной спицей, голубовато блеснувшей в свете свечей.

Мэтью встал и выронил стрелку. В горле похолодело, шею в том месте, куда вошел наконечник, покалывало.

— Ни с места, — сказал он.

Язык у него начинал деревенеть.

Рипли, юный стажер-убийца, приближался к нему, как в кошмарном сне. Очевидно, он дорос до стрельбы из духовой трубки стрелкой, смазанной лягушачьим ядом. Мэтью с ужасом вспомнил, как миссис Таак сказала Моргу: «Коченеют мышцы и сжимается горло. Несколько секунд — и жертва обездвижена».

Если у него всего несколько секунд, их нужно использовать по максимуму.

Онемевшими пальцами он схватил канделябр и швырнул его, но не в Рипли, а в окно. Звон разбитого стекла эхом прокатился по Стоун-стрит. Залаяла собака. Он понимал, что его единственный шанс — призвать на помощь ближайшего констебля. Если шум никто не услышал, он труп. Вполне возможно, что он и так уже труп.

Он попятился. Ноги у него замерзли и дрожали. Казалось, все происходит в замедленном темпе. Сердце, которое должно было сильно колотиться, тоже стучало все медленнее. Когда он делал вдох, в легких раздавался какой-то скрип. Такое ощущение, будто они наполняются ледяной водой. И ум работал все хуже: может быть… Рипли тайно следовал за ним от «Рыси»… Обогнал его и взломал замок… Снова запер дверь… Поджидал в темноте… Его метод — спицей сквозь глаз в мозг… чтобы этот вопрос был решен…

Мэтью схватил стул Грейтхауса и, держа его перед собой, стал отступать к стене.

В колеблющемся свете свечей, падавшем на стол Грейтхауса, Рипли шаг за шагом скользил вперед.

— Эй! — крикнул кто-то с улицы. — Эй, наверху!

Мэтью открыл рот, чтобы позвать на помощь, но у него пропал голос. Может, бросить в Рипли стул и попробовать спуститься по лестнице? Стоило об этом подумать, как его руки свела судорога. Он выпустил стул из рук. Ноги у него подкосились, и он упал на колени.

По двери внизу замолотили кулаки. Мэтью упал ничком. Его трясло, мышцы дергались, как будто от яда у него под кожей родились лягушки. Но он пытался ползти по полу. Прошло секунд пять, и у него не осталось ни сил, ни воли.

Рипли стоял над Мэтью. Тот одеревенело лежал на животе, глаза его были открыты, рот судорожно хватал воздух.

— Корбетт? — крикнул кто-то еще.

Послышалось, как поворачивается туда-сюда дверная ручка.

Рипли наклонился и стал переворачивать Мэтью.

Что-то сильно бухнуло в дверь.

Рипли удалось перевернуть Мэтью. Тот подумал в своей ледяной тюрьме, что надо бы прикрыть глаза руками. Он попробовал поднять руки, но ничего не вышло. «Я тону, — подумал он. — Боже, я не могу дышать…»

И снова что-то грохнуло в дверь. Раздался звук ломающегося дерева. Мэтью почувствовал, как под ним задрожал пол.

Рипли ухватил Мэтью за волосы. На кончике спицы, занесенной над правым глазом Мэтью, блеснул отсвет пламени свечей. Рипли превратился в какое-то размытое пятно, белую фигуру, и вправду стал призраком. Кончик спицы опускался, — казалось, он горит голубым огнем.

Голова Рипли повернулась.

Убийцу обволокло что-то темное.

Рот у Рипли открылся, и вдруг огромный черный кулак ударил его в лицо, челюсть смялась, из нее вылетели зубы и брызнула кровь. На секунду расплывчатый Рипли отвратительно оскалился во весь свой изуродованный рот, здоровый глаз широко раскрылся и вытаращился, а другой белел, как рыбье брюхо, но вот лицо его снова перекрыл кулак. На этот раз Рипли выпал из поля зрения Мэтью, оставив за собой в воздухе призрачную полосу.

Легкие у Мэтью едва работали. Стиснутый льдом замерзшего пруда, он судорожно глотал воздух.

— Корбетт! — Кто-то склонился над ним. Лица было не разглядеть. — Корбетт!

— Умирает, что ли? — спросил другой голос.

Над Мэтью плыл зеленый фонарь.

Лицо исчезло. Наступила тишина. Сил у Мэтью хватало лишь на то, чтобы ловить ртом крошечные глотки воздуха. Сердце его стучало все медленнее, медленнее…

— Господи! — раздался крик. — Зед, подними его! Петерсон, ты знаешь, где живет доктор Мэллори? На Нассау-стрит?

— Да, сэр, знаю.

— Беги туда как можно быстрее! Скажи ему, чтоб ждал нас с жертвой отравления! Давай!

— Выпейте это.

Мэтью отпрянул. Впрочем, далеко отпрянуть он не мог, потому что с руками по швам был завернут в мокрые простыни. Кто-то поднес чашку с дымящейся жидкостью, но он даже в своем влажном дурмане не хотел разжать губ.

— Это просто чай. Английский. С медом и капелькой рома. Пейте, пейте.

Мэтью поддался на уговоры, и Джейсон Мэллори держал чашку у его рта, пока она не опустела.

— Ну вот, — сказал доктор Мэллори. — Не так уж и плохо, правда?

Мэтью распухшими глазами внимательно смотрел на врача, сидевшего на стуле у его кровати. На восьмиугольном столе рядом со стулом стояла единственная свеча с отражателем из полированной жести. Ее свет позволил Мэтью разглядеть лицо Мэллори. Остальная часть комнаты была скрыта во тьме.

У Мэтью было такое чувство, будто его разум — это разбитое вдребезги зеркало, собранное по кусочкам незнакомцем, который не вполне понимал, куда какие воспоминания нужно вставить. Стояла ли когда-либо Рейчел Ховарт, красивая и бесстрашная, перед глумящейся толпой индейцев в «длинном доме» народа сенека? Накладывал ли когда-либо судья Вудворд стрелу на тетиву и пускал ли ее в черный ночной лес? Сидела ли когда-либо Берри рядом с ним под звездами, положив голову ему на плечо и плача так, будто у нее разбито сердце? Он совсем запутался.

Вдобавок у него болели кости, болели даже зубы, он не смог бы встать с этой кровати или хотя бы оторвать руки от боков и за восемью восемьдесят фунтов, и, к его ужасу, ему вспоминалось, как какая-то женщина подсовывает под него ночной горшок и говорит: «Давайте, сделайте свое дело как хороший мальчик».

Он помнил, что потел. Но и что замерзал, он тоже помнил. Потом он горел. Кажется, в какой-то момент ему стали время от времени лить на спину холодную воду? Он вспомнил, как кто-то давил ему на грудь — снова и снова, и довольно сильно… Он что, плакал, как Берри? И кто-то на ухо сказал ему: «Дышите, Мэтью! Дышите!»

А, да. Он вспомнил, как пил чай. Не английский, конечно. Этот был густой, пряный и…

«Еще, Мэтью. Давайте, выпейте это. Вы сможете. До дна».

Сердце. Он помнил, как у него колотилось сердце, словно хотело выпрыгнуть из груди и полететь на пол, кувыркаясь и извергая кровь. Он потел, лежал в мокрой массе постельного белья и…

«Еще чашечку, Мэтью. Давайте, Грейтхаус, откройте ему рот».

— Как вы себя чувствуете? — спросил Мэллори.

В ответ Мэтью не то пукнул, не то свистнул.

— Вы знаете, где находитесь?

Мэтью видел только лицо доктора в отраженном свете свечи, и больше ничего. Мэллори был худощавый, красивый мужчина; черты его были отчасти ангельскими — изящный длинный римский нос, ясные глаза цвета зеленоватой морской волны, — а отчасти дьявольскими: изогнутые густые темно-каштановые брови и широкий рот, как будто в любой момент готовый разразиться сардоническим смехом. Лицо у него было обветренное — оно явно побывало под палящими лучами тропического солнца. Темно-каштановые волосы были зачесаны назад и собраны в косицу. Подбородок — квадратный, благородный, манера держаться — спокойная, все зубы на месте. Голос низкий, выразительный, похожий на грохот далеких орудий.

— В лечебной комнате, в моем доме, — сказал он, не дождавшись от Мэтью ответа. — Вы знаете, как долго здесь находитесь?

— Нет.

Мэтью поразился тому, до чего же слаб его голос. Как быстро летит время: сегодня ты молодой человек, а завтра уже готов стать гостем «Райского уголка».

— Это ваше третье утро здесь.

— Значит, сейчас день?

Но где же солнечный свет? Ведь тут должны быть окна.

— Когда я в последний раз смотрел на часы, было начало третьего. Ночи.

— Полуночник, — скрипучим голосом произнес Мэтью.

— Вам нужно бы воздать хвалу полуночникам. Это благодаря сове по имени Эштон Маккаггерс вас своевременно доставили ко мне.

— Помню…

Что он помнит? Одноглазый призрак, выскальзывающий из стены? Укус в шею сбоку? Да. Точно. Сердце у него снова заколотилось, и он сразу весь взмок от пота. Кровать и без того казалась ему тонущей лодкой.

— Рипли, — сказал Мэтью. — А с ним что?

— Он нуждается в новом лице и в настоящее время пребывает в арестантской палате больницы на Кинг-стрит. Вряд ли он в ближайшее время сможет говорить. За это будьте благодарны рабу Маккаггерса.

— Как Зед там оказался?

— Ну если коротко, он вышиб дверь. Насколько я понимаю, невольник сидел на крыше ратуши и увидел свет в ваших окнах. Он доложил об этом — очевидно, он как-то умеет это делать — своему хозяину, а тот пожелал угостить вас бутылкой бренди в честь вашего возвращения. Ну и, кажется, услышали, как разбилось стекло. Так что, повторюсь, скажите спасибо совам — белым и черным.

— Почему? — спросил Мэтью.

— Что — почему?

— Секунду. — Мэтью нужно было составить вопрос заново: не успев дойти от мозга до губ, он куда-то ускользнул. — Почему меня доставили к вам? Есть врачи и поближе к Стоун-стрит.

— Есть, — согласился Мэллори, — но никто из них не поездил по миру столько, сколько я. И никто из них ничего не знает о лягушачьем яде, которым была смазана стрелка, поразившая вас, и, разумеется, о том, как смягчить его неблагоприятное воздействие.

— Как? — спросил Мэтью.

— Мы играем в игру «угадай вопрос»?

— Как вы смягчили?

— Во-первых, я понял, с высокой долей вероятности, что это такое, по духовой трубке, которую Эштон нашел в вашей конторе, и, конечно, по вашему состоянию. Я полгода провел в экспедиции по джунглям Южной Америки, где был свидетелем того, как туземцы регулярно охотились с трубкой и стрелками, и не раз видел, как они укладывали даже ягуаров. Разумеется, существует множество различных видов этих, как они их называют, «лягушек ядовитых стрел» — у одних яд сильнее, у других слабее. Этот яд — что-то вроде липкой желтовато-белой пасты — выделяет их кожа. Глиняный флакончик с ним был у юного негодяя в кармане.

Мэтью вспомнил о пустом месте, где раньше висела духовая трубка, в шкафу у миссис Таак. Имя Мэтью было в книге приговоренных, и вычеркнуто оно было бы только после того, как Рипли сделает свое дело и отчитается об этом.

— Яд не очень хорошо переносит перевозку, — продолжал Мэллори. Свет свечи окрашивал его лицо в желтый цвет. — Примерно через год он утрачивает стопроцентную смертоносную силу. Но все еще может, так сказать, прихватить человека или, по крайней мере, хорошенько напугать. Хитрость в том, чтобы заставить пострадавшего продолжать дышать и встряхнуть ему сердце. Что я и сделал с помощью моего чая.

— Вашего чая?

— Это не английский чай. Рецепт мой собственный — я надеялся, что он поможет, если яд и в самом деле уже не действует в полную силу. Заваривается чай из золототысячника, тысячелистника, кайенского перца, листьев коки, боярышника и шлемника. Вы получили очень, очень сильную дозу. Даже несколько доз. Вываренных, я бы сказал, до густоты. В результате сердце колотится, легкие качают воздух, пот льется ручьями, но отрава выводится из организма — если выживете.

— Ага, — сказал Мэтью. — И лицо у меня, наверное, раскраснелось?

— До свекольного цвета.

— Можно задать вам вопрос? — Мэтью медленно принял сидячее положение. У него закружилась голова, комната завертелась, но он справился. — Вы когда-нибудь давали этот чай Принцессе Лиллехорн?

— Да, но в куда более умеренных количествах. Это очень дорогое лечение. Оно укрепляет фибры, способствует равновесию гуморов и весьма благотворно влияет на части женского тела. Она сказала мне, что у нее с этим было не все в порядке. Я попросил ее не распространяться о моем методе лечения, потому что запас листьев коки был у меня не очень велик, но она сочла разумным поделиться с подругой, а та поделилась…

— Со своей подругой, а та еще с одной, и так далее, пока не набралось пять женщин, которые платят за оздоровительные процедуры трижды в неделю?

— Да. И я позволил этому случиться, потому что каждый раз, когда я поднимал плату, они соглашались. Но теперь вот на вас ушли мои последние запасы.

— Думаю, мне больше не нужно, — сказал Мэтью. — Но скажите, откуда Эштон Маккаггерс знал, что вы разбираетесь в лягушачьих ядах?

— Мы с Эштоном регулярно встречаемся на Краун-стрит, чтобы выпить кофе, — сказал доктор. — Он очень интересный и эрудированный молодой человек. Весьма любознательный. Я рассказал ему о своих путешествиях — в Италию, Пруссию, Венгрию, Китай, Японию и, с гордостью могу сказать, еще много куда. Как-то раз речь зашла о моих похождениях в Южной Америке, и я поведал ему о туземцах и их духовых трубках. Эштон читал отчет сэра Уолтера Рэли о его путешествиях к реке Ориноко и о том, как охотятся такими трубками, ну и, увидев эту штуку, он сразу понял, что это.

Мэтью кивнул, но продолжал внимательнейшим образом наблюдать за доктором. Что-то, какая-то пустяшная мелочь, начинало его смущать.

— Интересно, — сказал Мэтью, — где этот, как вы говорите, юный негодяй раздобыл духовую трубку, стрелку и флакон с лягушачьим ядом? А вам это не интересно?

— Да, я об этом думал.

— Короче говоря, мне это кажется немного странным.

— Мне тоже, — согласился врач.

— Ну, то есть не каждый день убийца пытается укокошить кого-то лягушачьим ядом, привезенным из Южной Америки, а тут еще в том же городе есть врач, который… в общем, почти эксперт по южноамериканским лягушачьим ядам.

— Ну, не эксперт. — Мэллори мельком улыбнулся. — Еще предстоит, я уверен, открыть множество видов ядовитых лягушек.

Мэтью сел чуть прямее. Он почувствовал горький привкус во рту.

— Наверное, Маккаггерсу, если он задумается, тоже может показаться странным это совпадение.

— Он уже задумался. Как я ему сказал, это одна из тех удивительных и невероятных вещей, которые составляют хаос жизни. Еще я сказал ему, Грейтхаусу и Лиллехорну, что духовую трубку могли изготовить здесь, в Нью-Йорке, но достать яд можно было, только потратив много времени и денег. Кто-то должен был привезти его из джунглей. Поистине весьма экзотический способ убить человека. Но может быть, это испытания?

У Мэтью по спине снова пробежал холодок. «Сейчас идут полевые испытания», — сказала миссис Таак Моргу.

— Что вы имеете в виду? — спросил Мэтью.

— Я имею в виду… Возможно, юный негодяй испытывал этот метод. По чьему-то поручению. Чтобы понять, насколько хорошо яд сохраняется после перевозки, или… — Он резко замолчал. — Вы хотите сказать, что он получил яд от меня? — Его изогнутые брови приподнялись. — Вам не кажется, что это неблагодарно с вашей стороны? Я, вообще-то, напоил вас моим чаем на кругленькую сумму.

— Но я ведь и так бы не умер, правда? Потому что яд уже был не такой сильный?

— Ваша жизнь висела на волоске, — сказал Мэллори. — И поверьте, без моего лечения вы бы не меньше недели пролежали на спине в адском бреду, а способность ходить вернулась бы к вам… неизвестно когда. А после моего лечения вы хоть и нетвердым шагом, но уковыляете отсюда уже завтра или послезавтра.

Мэтью ничего не мог с собой поделать. Несмотря на слабость, он должен был прощупать почву.

— Вы говорили, что приехали с женой из Бостона? Где-то в середине сентября?

— Да, из Бостона. И да, в середине сентября.

— Доктор Мэллори, я хотел бы задать один вопрос… Знаю, он покажется вам очень странным, но… — Мэтью заставил себя встретиться взглядом со своим собеседником. — Вы назвали бы Манхэттен островом?

— Это и есть остров. — Мэллори помолчал. Рот у него скривился, — казалось, он вот-вот расхохочется. — А! Вы про это!

Он извлек из-под белой рубашки листок светло-коричневой бумаги, сложенный вчетверо. Бумага была не такая плотная, как пергамент. Когда Мэллори развернул лист перед свечой, Мэтью увидел заштрихованный карандашом оттиск эмблемы осьминога на обороте.

— Это конфиденциальные сведения, — сказал Мэтью.

Неужели у него задрожал голос?

— Каковыми им и следует оставаться. Когда вас доставили сюда, я послал Ребекку в вашу контору. Мне нужно было знать, нет ли там на полу других таких же нехороших маленьких стрелок, как эта, найденная Эштоном. — Мэллори протянул руку к столу, взял стрелку, лежавшую рядом со свечой, и показал ее своему пациенту. — Похоже было, что в вас попали одной только этой, но я не был в этом уверен, и ни вы, ни юный беззубый негодяй не могли мне ничего сказать, а позже выяснилось, что в кожаном мешочке у него в кармане лежало еще три. Я также решил, что будет нелишним, если Ребекка бегло осмотрит комнату, пока туда не заявился Лиллехорн. И на полу, за вашим столом, оказалось это письмо.

Мэтью молчал. Он проклинал себя за глупость: его снова занесло в страну гремучих змей там, где этого можно было меньше всего ожидать.

Мэллори долго и пристально смотрел на изображение осьминога.

— Насколько я понимаю, — сказал он своим грохочущим, как пушки, голосом, — вы убили человека, за которым вас послали. Тирантуса Морга. Так?

Мэтью ничего не ответил.

— Расслабьтесь. Мэтью, мы же просто разговариваем. Нас двое в комнате, сейчас половина третьего ночи. Тут только мы, полуночники. — По его лицу пробежала улыбка, а глаза остались холодными. — Ну хорошо, я думаю, Морга вы убили. Так говорит Лиллехорн. Ну а миссис Таак: она под стражей или убита?

— Кто вы? — удалось спросить Мэтью.

Он снова почувствовал холод в горле.

— Я, — сказал доктор, — ваш друг. И я, пожалуй, предположу, что миссис Таак покойница, потому что она скорее бы покончила с собой, чем позволила кому-нибудь посадить себя в клетку. — Он снова сложил письмо и сунул его под рубашку. — Жаль, — сказал он. — Мне нравились ее колбаски.

Мэтью решил, что нужно что-то предпринять. Надо встать и любым способом выбраться отсюда. Но когда он попробовал двинуться с места (а он постарался — хорошенько постарался), у него не оказалось никаких сил, руки и ноги начали терять чувствительность. Пламя свечей выбрасывало в стороны длинные желтые шипы.

— Скажите, Мэтью. — Мэллори склонился к нему, глаза его блестели. — Что вы почувствовали, когда убили Морга и миссис Таак?

— Что?

— Что вы тогда почувствовали? — повторил Мэллори.

— Меня тошнило.

Мэллори опять улыбнулся:

— От этого тоже есть лекарство.

Мэтью снова попытался встать с постели — и снова ему это не удалось, на этот раз голова его упала на подушку: отказали мышцы шеи. Он подумал, не позвать ли на помощь, но эта мысль разлетелась на осколки, как стекло, и развеялась, как дым.

— Через минуту вы будете мирно спать, — сказал Мэллори. — Я хочу, чтобы вы знали: царапина от клинка у вас на груди заживает хорошо, но в порез поменьше на боку попала инфекция. Я приложил к нему припарку, она должна помочь, но мы будем внимательно наблюдать.

Мэтью сопротивлялся надвигающейся тьме. Свет тускнел, исчезало и лицо доктора.

— Вы… — Он не мог говорить. Мэллори распадался на части, как и разум Мэтью. — Вы убьете меня? — И добавил: — Профессор?

Добрый доктор побарабанил пальцами по подлокотнику.

— На ваш вопрос я отвечу так: ни в коем случае. А на ваши подозрения скажу, что даже ночным совам нужно отдыхать.

Он протянул руку и двумя пальцами закрыл Мэтью веки. Тот услышал, как скрипнул стул, когда врач встал, как он задул свечу, и все стихло.

В конце ноября, в пятницу, во второй половине дня по адресу: Стоун-стрит, дом семь, курьером был доставлен конверт. На лицевой стороне было указано имя Мэтью, а на обороте стояла печать лорда Корнбери.

— Что за чертово послание? — поинтересовался Грейтхаус, и когда Мэтью сообщил ему, что́ должно быть в конверте, здоровяк сказал: — Наверное, ты должен ему сказать, да?

Мэтью согласился с ним. Он взял плащ, треуголку и уже спустился до середины лестницы, когда Грейтхаус крикнул сверху:

— Настоящего рабовладельца из тебя все равно не вышло бы!

Мэтью присоединился к идущим и едущим по Брод-стрит. День был ясный, теплый для этого времени года, но все уже переоделись в легкие плащи и пальто. Мэтью пошел прямиком в ратушу, поднялся по винтовой лестнице к Маккаггерсовым чердачным владениям и постучал в дверь. Выждал — но ответа не последовало. Он догадывался, где сейчас могут быть Маккаггерс с Зедом: Берри говорила ему, что в это время года, особенно в такие солнечные дни, как этот, нужно пользоваться светом, пока не наступила зима с ее серым мраком. От внимания Мэтью не ускользнуло, что там, где находилась Берри, появлялся и Маккаггерс.

Выйдя из здания ратуши, Мэтью отправился по Уолл-стрит на восток, к гавани. Не ускользнуло от него и то, что в конце этой улицы находится невольничий рынок.

Уже почти неделю он был рабовладельцем. Это оказалось недешевым удовольствием. Макаггерс не стал возражать, так как они условились, что Зед продолжит жить все там же и по мере необходимости будет помогать коронеру. Но главным злодеем оказался Герритт ван Ковенховен, который согласился начать хоть какие-нибудь переговоры о продаже своего драгоценного раба не иначе чем в присутствии своего языкастого адвоката. Когда переговоры начались, речь зашла в первую очередь не о будущем Зеда, а об улице, которую ван Ковенховену было обещано назвать его именем. После того как он убедился, что улицу действительно нанесли на новую карту, — и увидел карту собственными глазами благодаря любезности Маккаггерса, — разговор перешел к прибыли ван Ковенховена на его вложенный капитал.

Когда отскрипели перья, у Мэтью осталось после уплаты долгов всего двадцать три фунта. Дальше нужно было попасть на аудиенцию к лорду Корнбери.

В кабинете Корнбери стояли пухлые кресла, широкий, как целый континент, письменный стол из английского дуба, а с портрета на стене сердито взирала на вошедшего королева Анна. Лорд же глядел на Мэтью скучающими глазами с голубой подводкой и лениво крутил локон высокого светлого парика, пока посетитель излагал свое дело. Излагать дело, обращаясь к мужчине в фиолетовом платье с пышными оборками из голубого кружева на груди, было нелегко. Но когда оно было изложено, Корнбери холодно сообщил Мэтью, что этой историей с Моргом бюро «Герральд» поставило его в неловкое положение перед кузиной королевой. Мэтью может, конечно, считать себя знаменитостью и ошибочно полагать, будто имеет какое-то влияние, но пусть он при выходе отсюда не заденет губой порог.

— С меня десять фунтов, если вы поставите свою подпись в течение недели, — сказал тогда Мэтью. И, вспомнив о своем положении в обществе — что он обычный горожанин, такой же, как все, — добавил: — Ваша светлость.

— Вы что, сэр, не слышите меня? В любом случае такие дела требуют времени. Хоть мы и говорим о личной собственности, нам необходимо учитывать, будет ли это безопасно для города. Этот вопрос должен обсудить городской совет. Собрание олдерменов. Некоторые из них категорически против такого рода вещей. Нет-нет. Это исключено.

Тогда Мэтью, достав из кармана, положил на стол серебряное кольцо с затейливой гравировкой из ларца Морга. И подвинул его через континент к лорду Корнбери.

Оно было взято рукой в фиолетовой перчатке, рассмотрено в свете, льющемся из окна рядом с портретом королевы Анны, и небрежно отложено в сторону.

— Красивенькое, — произнес накрашенный рот, — но у меня таких дюжина.

И тогда Мэтью извлек из кармана ожерелье серовато-голубого жемчуга, действительно ставшее очень красивым после того, как с него смыли грязь.

— Ваша светлость, простите, что спрашиваю, — сказал Мэтью, — но вы не знаете, почем нынче нитка жемчуга?

Лорд Корнбери, понятное дело, знал.

Мэтью нашел Маккаггерса, Зеда и Берри на набережной у рыбного рынка в конце Смит-стрит. К причалу подходили и швартовались небольшие суда и лодки. На мокрые доски выгружались корзины, полные даров моря. У своих тележек стояли засольщики, рыскали в поисках ужина покупатели и кошки.

Вокруг кипела торговля, рыбаки перетаскивали свой улов, а Берри и Зед стоя рисовали черными грифелями на листах больших блокнотов. Поодаль, храбрясь и бодрясь, стоял Маккаггерс, хотя было ясно, что рыбный рынок не принадлежит к числу его любимых мест в городе. Он прикрывал нос платком, пропитанным, как предполагал Мэтью, каким-нибудь ароматическим тонизирующим средством.

Мэтью направился к ним по причалу. Зед первым его увидел. Великан коснулся плеча Берри, она подняла глаза, проследила за взглядом Зеда и улыбнулась, увидев, кто к ним пришел.

— Здравствуй! — крикнула она ему.

Ее вежливая улыбка превратилась в залихватскую косоватую усмешку. Сегодня Берри была каким-то всполохом красок — как и подобало ее артистической натуре. На ней была широкополая красная шляпа и красно-желтое платье из набивной ткани с цветочным рисунком. Ее плечи и руки покрывала светло-зеленая шаль, а на руках были митенки из желтой шерсти — в них легче было работать карандашом.

— Здравствуй, — ответил он и подошел к ней, чтобы посмотреть, что там они с Зедом рисуют.

На обоих листах были еще не законченные сцены с лодками и судами, прибывающими к причалу. Рисунки Зеда были сделаны с гораздо большей яркостью и мощью, каждая линия была толщиной с палец. Как и в работах Зеда, которые Мэтью видел на чердаке, тут было что-то чуждое. Лодки и суда походили скорее на длинные каноэ с небрежно нарисованными зловещими фигурами на борту, державшими в руках, кажется, копья и щиты.

Конечно, увидеть на набережной раба за таким занятием можно было нечасто, и некоторые прохожие останавливались посмотреть и что-то бормотали себе под нос, но внучку печатника уже много раз видели в городе с подручным Маккаггерса, причем оба рисовали — с такой же легкостью, как будто просто болтали. Разумеется, все знали, что внучка печатника — девушка не без причуд (художница и учительница — чего вы хотите), но раз Маккаггерс таскается за своим слугой и держит его под присмотром, значит бояться нечего. И все же он такой гигант, возьмет разъярится, да и снесет какой-нибудь дом, что, по слухам, он и сделал с таверной «Петушиный хвост» не далее как в прошлом месяце.

— Здорово, Мэтью, — сказал Маккаггерс, протягивая руку, а другой держа платок у носа. — Как вы?

Мэтью пожал ему руку:

— Спасибо, почти пришел в себя.

Он глубоко вдохнул воздух. Пахло соленым морем, влажными досками и свежей рыбой. Очень бодрит, подумал он.

— Мы уже собирались уходить, — сказал Маккаггерс с некоторой надеждой.

— Пока не ушли, посмотрите, что у меня есть.

Мэтью поднял конверт. Берри и Маккаггерс внимательно смотрели, а Зед вернулся к рисунку. Мэтью сорвал печать лорда Корнбери, вынул лист пергамента и развернул его.

— Ох, — сказал он, увидев неприглядную загогулину. Но не важно, главное, под чем она стоит. — Вольная. — И он продемонстрировал документ сначала Маккаггерсу, а потом Берри.

— Боже! — воскликнул ошеломленный Маккаггерс. — Поверить не могу, что вы ее все-таки выбили.

Он повернулся к Зеду, который, ни на кого не обращая внимания, продолжал сосредоточенно утолщать какую-то линию.

— Мэтью! Можно я ему скажу? — спросила Берри.

— Скажешь ему? Каким образом?

— Дай мне, — сказала она.

Он отдал ей документ.

— Зед? — произнесла она. Услышав свое имя, он тут же повернул голову и посмотрел на нее сверху вниз; она протянула ему вольную. — Ты свободен, — сказала она. — Понимаешь? Свободен!

Она прикоснулась к подписи лорда Корнбери.

Он нахмурился, переводя взгляд своих бездонных эбеновых глаз с пергамента на Берри и обратно. Он не понимал, что ему показывают.

Берри перевернула документ, положила его на свой блокнот и начала что-то рисовать. На глазах у Мэтью на листке появилась рыба. Она выпрыгивала из воды, как на многочисленных изображениях рыб, сделанных Зедом и хранившихся в коробке под его кроватью. Закончив, Берри показала ему рисунок.

Он уставился на него. Его покрытое племенными шрамами лицо было неподвижно.

Потом у него медленно открылся рот. Он тихо, откуда-то из глубины горла, ахнул.

— Да, — сказала Берри, кивая. Она ласково улыбнулась ему. — Вот и ты свободен — как она.

Зед повернул голову в сторону рынка, где на столах под навесом из коричневого полотна раскладывали улов. Он обвел взглядом россыпи переливающихся серебристых, в коричневую крапинку и зеленую полоску тел, выловленных лесками и сетями: морского окуня, луциана, палтуса, трески, камбалы, луфаря, скумбрии, губана, хека. Он тоже был рыбаком. Он знал разницу между мертвой рыбой, теряющей свои великолепные краски и блеск на мокром столе, и рыбой, которой удалось соскочить с крючка или, почувствовав, что опускается сеть, уйти в синюю глубь, туда, где ее никто не сможет поймать, где она сможет поплавать еще день так, как птица летает по воздуху.

До Мэтью дошло то, о чем раньше догадалась Берри.

Рыбы, которых рисовал Зед, спаслись.

Так он видел свободу.

Зед понял. Мэтью увидел это по его глазам: в них зажглась искра, похожая на далекую свечу в непроглядной ночи.

Он посмотрел на всех них по очереди: на Берри, Мэтью и Маккаггерса — и снова перевел взгляд на девушку. Она опять улыбнулась и кивнула — сказала «да» на всемирном языке. Он тоже кивнул, но улыбаться в чужом мире трудно.

Он выронил из рук блокнот и грифель. Потом отвернулся и пошел по ближайшему пирсу к воде. На ходу он снял рубашку. Рыбаки расступались: идет могучий человек. Он сбросил башмак с одной ноги, затем с другой и побежал, и любой, кто остался бы стоять между ним и тем местом, куда он устремился, был бы повергнут наземь, как если бы на него наехала движущаяся стена.

— Зед! — крикнула Берри.

Он нырнул с конца пирса в холодную воду реки, где яркими лентами сверкало солнце. Но, несмотря на его размеры, брызг почти не было.

Они немного отошли в сторону, чтобы Зеда не загораживала лодка, и увидели показавшуюся над поверхностью голову, а потом блестящие широкие плечи и спину. Мощно и размеренно взмахивая руками, Зед поплыл по течению реки, несущей свои воды в Атлантический океан. Он плыл и плыл, миновав уже ту точку, где, как думал Мэтью, он должен был непременно остановиться и повернуть обратно. Но он плыл дальше.

— Он вернется, — сказал Маккаггерс.

В его очках отражались солнце и вода.

Но Зед не останавливался. Он все плыл вперед в студеной воде.

— Сильно далеко он не уплывет, — сказал Маккаггерс.

Но что такое «сильно далеко»? Может быть, за все те ночи, когда Зед изучал звезды, он рассчитал дорогу к себе домой, подумал Мэтью, и теперь он должен туда добраться, пусть хотя бы в своем последнем сне, уплывая в синюю глубь, подальше от крючков и сетей.

— Зед! — прокричал Маккаггерс.

В голосе его прозвучала паническая нотка. Мэтью понял, что Маккаггерс, скорее всего, считал Зеда не рабом, а товарищем. Одним из очень немногих: кто захочет дружить с человеком, проводящим столько времени с трупами?

Зед уплывал дальше и дальше, к необъятным просторам моря.

— Он вернется, — твердо сказал Маккаггерс. — Я знаю.

Между ними и Зедом величественно проскользило, словно водомерка, суденышко с раздутыми заплатанными парусами. Когда оно прошло мимо, Зеда больше не было видно.

Они стояли и смотрели вдаль. Прошло еще несколько минут.

Наконец Маккаггерс наклонился, поднял блокнот с карандашом и отдал их Берри.

— Он хорошо плавает, — сказала Берри. — Может быть, отсюда его просто не разглядеть.

— Да, — согласился Маккаггерс. — Вода так блестит от солнца. Может, не разглядеть.

«Наверное, нужно что-то сказать», — подумал Мэтью, но в голове у него вертелась только одна мысль: быть по-настоящему свободным означает, среди прочего, и выбирать, как ты хочешь уйти из жизни. Но триумф это или трагедия?

Маккаггерс вышел на пирс. Он снял очки, протер стекла носовым платком и снова надел. Некоторое время он стоял, глядя в ту сторону, куда уплыл Зед. Вернувшись, он сказал Берри с некоторым облегчением:

— Я его вроде бы увидел. Думаю, с ним все хорошо.

Мэтью ничего не сказал; он успел заметить что-то вроде древесного ствола с кривыми ветками, уносимое к Устричному острову.

Начали потрошить рыбу. Маккаггерс отвернулся от моря, увидел ведро, полное рыбьих голов и внутренностей, и сосредоточился на Берри.

— Не составите ли вы мне компанию, — обратился он к ней, — и не выпьете ли со мной чашечку кофе? — Лицо его покрывала желтоватая бледность. — На Краун-стрит?

— Составлю, — ответила она. — Мэтью, вы с нами?

Мэтью уже собирался сказать «да», но тут увидел двоих, стоявших поодаль. Один — высокий, худощавый мужчина, с чертами лица отчасти ангельскими, а отчасти дьявольскими. На нем был элегантный серый сюртук, жилет и плащ, на голове — серая треуголка. Вторая — стройная женщина, почти такого же роста, как ее муж, с длинными, густыми локонами черных волос, ниспадающими на плечи. На ней было платье из темно-синего бархата и короткий жакет из того же материала и такого же цвета. Она стояла под синим зонтиком — он был на несколько тонов светлее бархата.

Мэтью был уверен, что уже где-то видел этот зонтик. Может быть, в имении Капелла. В середине лета.

Супруги Мэллори спокойно разговаривали, очевидно любуясь, как блестящих рыб разделывают ножами. Женщина, кажется, покосилась на Мэтью? Он бы не удивился. Они следили за ним с того самого момента, когда доктор отпустил его. Все эти дни он чувствовал, что они где-то рядом.

Они повернулись к нему спинами и под руку двинулись прочь в тени ее зонтика.

Маккаггерс их не заметил. Он продолжал с тревогой всматриваться в даль, пытаясь увидеть пловца.

— Как-нибудь в другой раз, — ответил Мэтью на приглашение Берри. Вряд ли он составил бы им хорошую компанию, думая о Мэллори. — Я, пожалуй, вернусь в контору.

— Конечно! Тогда до следующего раза, — сказал Маккаггерс, прежде чем девушка успела открыть рот.

— Эштон, еще раз спасибо за то, что спасли мне жизнь, — сказал Мэтью. — И за то, что позволили мне называть вас другом.

— Ну, жизнь, положим, вам спас Зед. Когда он вернется, выпьем за свободу и дружбу. Договорились?

— Договорились, — согласился Мэтью.

— Может, все-таки пойдете с нами? — умоляюще спросила Берри.

— У человека дела, — сказал Маккаггерс и взял Берри за локоть. — Ну, то есть, Мэтью, может, все-таки пойдете с нами?

— Не сегодня.

— Зед вернется. — Маккаггерс уже смотрел в глаза Мэтью, а не на море. — Вы ведь видели, как он хорошо плавает.

— Видел.

— Ну, тогда до свидания. — Коронер попробовал улыбнуться. Но его хмурому лицу удалось просветлеть лишь на мгновение. — Надеюсь, в ближайшее время никто не будет пытаться убить вас.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал Мэтью, понимая, однако, что он сам убийца — нравится ему это звание или нет, а значит, чтобы выжить в стране хищников, ему придется отрастить себе на затылке глаз убийцы.

— Увидимся? — спросила Берри.

— Увидимся, — ответил Мэтью.

И они двинулись прочь; Маккаггерс поддерживал Берри под локоть. Она мельком оглянулась — может быть, ждет, что Мэтью передумает? Маккаггерс сделал три шага, и у него отломился каблук правого сапога. Берри помогла ему устоять на ногах. Он подобрал каблук и, покачав головой при мысли об удивительных и невероятных вещах, составляющих хаос жизни, захромал рядом с ней.

Мэтью отправился обратно на Стоун-стрит.

Он не успел пройти и квартала от набережной, как услышал за спиной женский голос:

— Мистер Корбетт!

Нужно идти дальше, подумал он. Просто идти дальше и делать вид, что ничего не слышал.

— Мистер Корбетт! Можно вас на минутку?

Он остановился, потому что знал: какую бы они там игру ни затеяли, они полны решимости доиграть ее до конца.

Ребекка Мэллори была безумно красива. Лицо скуластое, губы полные, накрашены красной помадой, а глаза — пронзительные, синие, что твой сапфир, наверное завладевшие душами не одной дюжины мужчин, подумал Мэтью. Она протянула к нему синий зонтик, словно предлагая вместе укрыться в его тени. Мэтью увидел, что ее муж стоит, прислонившись к стене, в нескольких ярдах позади нее.

Лечение Мэтью у доктора Мэллори оказалось высокопрофессиональным и успешным, и когда Мэтью забрал свою одежду, то обнаружил, что письмо от Сирки к Таак снова лежит в кармане. Как будто и не было никакого разговора полуночников — если бы не эта вот постоянная слежка. Что ему делать? Показать письмо Грейтхаусу и тем самым разворошить чертов муравейник? Но как он докажет, что супруги Мэллори в этом замешаны? В сущности, что он о них знает? Ничего. Так что лучше подождать и позволить им доиграть игру до конца. А какие еще у него варианты?

— У нас есть общий знакомый.

Ее голос был спокоен, взгляд тверд. Точно так же она могла бы сказать, что им нравится один и тот же сорт колбасок.

— Вот как? — так же спокойно сказал Мэтью.

— Мы полагаем, что он хотел бы с вами встретиться, — сообщила она.

Мэтью ничего не ответил. Он вдруг почувствовал себя страшно одиноким на этой улице.

— Приходите к нам в гости, когда будете готовы — через недельку-другую. Придете?

Он почувствовал, что его губу задел крючок. Что бесшумно опускается сеть.

— А если не приду?

— Ох, Мэтью, — сказала она с натянутой улыбкой, — давайте не будем враждовать. Через неделю-другую. Мы накроем на стол и будем вас ждать.

С этими словами она отвернулась и направилась к ожидавшему ее мужу. Затем элегантная, красивая чета Мэллори неторопливо пошла по улице в направлении набережной.

Мэтью решил, что, прежде чем этот день закончится, он должен будет пойти и пропустить пару стаканчиков в «Рыси», под смех, веселую музыку скрипки и разговоры людей, которых он считает своими друзьями. Это ведь и есть настоящее сокровище. Грейтхауса он тоже будет рад видеть, если тот захочет прийти. Мэтью даже угостит его ужином — у него как-никак осталось тринадцать фунтов и несколько шиллингов. Хватит на камин и еще кое на что. Но без всех этих золотых монет, запиханных в солому матраса, ему спалось куда спокойнее.

Кроме того, он решил, что будет держать рот на замке и ничего не скажет ни Грейтхаусу, ни Берри, ни кому-либо еще из знакомых, пока не будет знать больше.

А сейчас у него есть только дружеское приглашение от красивой женщины, и больше ничего.

И одному Богу известно, куда это может завести.

Мэтью проводил взглядом синий зонтик. И пошел обратно, на Стоун-стрит, прямым, как стрела, путем.