Богатейший человек своего времени, Юсупов владел не только драгоценными предметами искусства и сонмом любовниц, но и тридцатью тысячами крепостных душ в двадцати трех губерниях. Годовой доход его редко опускался ниже миллиона рублей. Когда князя спрашивали, есть ли у него имение в такой-то губернии, он нередко отвечал: «Не помню, надо посмотреть». Затем открывал памятную книжку с подробным реестром всех своих имений, и, как правило, ответ следовал утвердительный: «Да, есть!» Имея такие барыши, Юсупов тем не менее сдавал свою недвижимость внаем. Просвещенность на равных уживалась в нем с жадностью до денег. Сдавал он и дом в Большом Харитоньевском переулке.

Среди нанимателей была и семья Пушкиных, жившая здесь с 24 ноября 1801 года по 1 июня 1803 года. В то время эта часть Большого Харитоньевского переулка была известна как Большая Хомутовка.

В сей утомительной прогулке Проходит час-другой, и вот У Харитонья в переулке Возок пред домом у ворот Остановился. К старой тетке, Четвертый год больной в чахотке, Они приехали теперь.

Пушкин не раз мысленно обращался к детским годам, проведенным в Большом Харитоньевском переулке. И процитированные строки из седьмой главы «Евгения Онегина» – яркое тому подтверждение. Татьяна Ларина была поселена автором именно «у Харитонья в переулке», то есть рядом с церковью Св. Харитония.

Поселившаяся здесь семья Пушкиных состояла из пяти человек: глава семьи Сергей Львович Пушкин, московский чиновник средней руки; его жена Надежда Осиповна, урожденная Ганнибал; дети – Ольга, Александр и Николай. Позже у Сергея и Надежды Пушкиных родилось еще пятеро детей. Из них выжил только Левушка, остальные же – сыновья Михаил, Павел, Платон и дочь Софья – умерли в раннем возрасте.

В усадьбе Юсупова в начале XIX века стояло три каменных дома, один из которых – средний – и был арендован Сергеем Львовичем Пушкиным. В результате более поздних перестроек дом стал частью одного большого здания. Сегодня это его левое крыло (по другому мнению, Пушкины жили в несо-хранившемся деревянном флигеле).

В 1801 году Николай Борисович вдобавок к своему терему решил прикупить соседний особняк, принадлежавший семье коллежского асессора X. Христиана (ныне Большой Харитоньевский, 24) для размещения в нем домашнего театра и, главным образом, актрис, столь любимых князем. Дом как дом, а вот примыкавший к нему большой сад был даже более удачным приобретением, простираясь до современного Фурманного переулка. Юсупов решил сделать из него Версаль в миниатюре с регулярной планировкой, украсить его статуями древних богинь, разбить посередине круглый пруд со спускавшимися к нему двумя лестницами, устроить искусственный грот, беседки, аллеи и клумбы. Войти в него можно было через красивые ворота с Большого Харитоньевского. Юсуповский сад славился на всю Москву, усадебное садоводство на иноземный манер – английский или французский – было в ту пору в большой моде. Маленький Саша Пушкин много времени проводил в саду князя.

«Сад был великолепный. У Юсупова была татарская страсть к плющу, прохладе и фонтанам и любовь парижского жителя к правильным дорожкам, просекам и прудам. Из Венеции и Неаполя, где он долго был посланником, он привез старые статуи с обвислыми задами и почерневшими коленями. Будучи по-восточному скуп, он ничего не жалел для воображения. Так в Москве, у Харитонья в Огородниках, возник этот сад, пространством более чем на десятину.

Александр Пушкин. Худ. О. Кипренский

Князь разрешал ходить по саду знакомым и людям, которым хотел выказать ласковость; неохотно и редко допускал детей. Конечно, без людей сад был бы в большей сохранности, но нет ничего печальнее для суеверного человека, чем пустынный сад. Знакомые князя, сами того не зная, оживляли пейзаж. Пораженный Западом москвич шел по версальской лестнице, о которой читал или слышал, и его московская походка менялась. Сторожевые статуи встречали его. Он шел вперед и начинал, увлекаемый мерными аллеями, кружить особою стройною походкой вокруг круглого пруда, настолько круглого, что даже самая вода казалась в ней выпуклой, и, опустясь через час все той же походкой к себе в Огородники, он некоторое время воображал себя прекрасным и только потом, заслышав: “Пироги! Пироги!” или повстречав знакомого, догадывался, что здесь что-то неладно, что Версаль не Версаль и он не француз. Сад был открыт для няньки Арины с барчуками», – писал Юрий Тынянов.

Почти через четверть века после того, как Пушкины жили у Харитонья в Огородниках, в 1830 году поэт принимается за автобиографию. Он набрасывает «Программу автобиографии», в которой описание своего детства начинает именно отсюда: «Первые впечатления. Юсупов сад». И в это же время он сочиняет стихотворение «В начале жизни школу помню я», где рисует восхитительную картину сада:

И часто я украдкой убегал В великолепный мрак чужого сада, Под свод искусственный порфирных скал. Там нежила меня теней прохлада; Я предавал мечтам свой юный ум, И праздномыслить было мне отрада. Любил я светлых вод и листьев шум, И белые в тени дерев кумиры, И в ликах их печать недвижных дум. Всё – мраморные циркули и лиры, Мечи и свитки в мраморных руках, На главах лавры, на плечах порфиры — Все наводило сладкий некий страх Мне на сердце; и слезы вдохновенья, При виде их, рождались на глазах. (…) Другие два чудесные творенья Влекли меня волшебною красой: То были двух бесов изображенья. Один (Дельфийский идол) лик младой — Был гневен, полон гордости ужасной, И весь дышал он силой неземной. Другой женообразный, сладострастный, Сомнительный и лживый идеал — Волшебный демон – лживый, но прекрасный. Пред ними сам себя я забывал; В груди младое сердце билось – холод Бежал по мне и кудри подымал. Безвестных наслаждений ранний голод Меня терзал – уныние и лень Меня сковали – тщетно был я молод. Средь отроков я молча целый день Бродил угрюмый – все кумиры сада На душу мне свою бросали тень.

Стихотворение это лучше, чем какая-либо из возможных иллюстраций, передает атмосферу сада, пленившую будущего поэта.

Рисунок Николя де Куртейля

Фрагмент рисунка Николя де Куртейля

Пушкин был неплохо знаком с Юсуповым и после своего возвращения в Москву в 1826 году. Они встречались и в Архангельском, по крайней мере дважды. Ранней весной 1827 года поэт верхом прискакал туда вместе с Соболевским[2], удостоившись приема князя. Подробности той встречи до нас дошли лишь в пересказе Петра Бартенева: «Просвещенный вельможа екатерининских времен встретил их со всею любезностью гостеприимства». А вот в качестве доказательства второго его визита в усадьбу в конце августа 1830 года приводят рисунок художника Николя де Куртейля, оформлявшего Юсуповский дворец. На небольшом рисунке (41 х 54 см) мы видим князя Юсупова в Архангельском, принимающего поздравления с праздником от благодарных крестьян. Пушкин якобы изображен в правой части рисунка – невысокий человек с курчавой головой и бакенбардами, да к тому же вместе с Вяземским (персонаж в очках), что дало повод утверждать об их совместном визите в усадьбу, однако это лишь предположение. Если Пушкин и Вяземский и приезжали в Архангельское, то, вероятно, 28 или 29 августа 1830 года, исходя из хронологии жизни поэта.

Интересно, что в том же 1830 году Пушкин публикует в «Литературной газете» стихотворение «К вельможе», посвященное Николаю Юсупову. В нем автор отдает должное князю как одному из ярчайших деятелей своей эпохи:

(…) К тебе, приветливый потомок Аристиппа, К тебе явлюся я; увижу сей дворец, Где циркуль зодчего, палитра и резец Ученой прихоти твоей повиновались И вдохновенные в волшебстве состязались. Ты понял жизни цель: счастливый человек, Для жизни ты живешь. Свой долгий ясный век Еще ты смолоду умно разнообразил, Искал возможного, умеренно проказил…

Стихотворение было в штыки принято московскими литераторами.

В Архангельском Пушкин мог быть и в другие дни, ибо усадьба при Юсупове превратилась в центр московской светской жизни, один театр Гонзаго чего стоил, а сегодня это единственное в мире сохранившееся собрание декораций мастера. Великолепный зрительный зал театра был рассчитан на 400 человек. Юсупову завидовали – мало кто мог позволить себе пускать деньги на воздух в таком количестве в буквальном смысле: летними вечерами небо над Архангельским расцветало яркими красками фейерверков. А балы, маскарады, празднества… 27 февраля 1831 года Пушкин пригласил князя в числе немногих, удостоенных сей чести, на бал, устроенный в арбатской квартире поэта. Интересно, что, когда старый князь скончался, Пушкин в письме Плетневу от 22 июня 1831 года высказался о нем более чем определенно: «Мой Юсупов умер».

В память о Пушкине в Архангельском в 1903 году появились Пушкинская аллея и бюст поэта, на котором выбиты строки, посвященные Юсупову:

К тебе, приветливый потомок Аристиппа, К тебе явлюся я… … Ступив за твой порог, Я вдруг переношусь во дни Екатерины. Книгохранилище, кумиры, и картины, И стройные сады свидетельствуют мне, Что благосклонствуешь ты музам в тишине, Что ими в праздности ты дышишь благородной.

Что представлял собою московский дом Юсупова в 1820-х годах? Есть тому уникальное свидетельство современника, побывавшего здесь ребенком, – Александра Милюкова: «Дом Юсуповых поразил меня своим богатством и роскошью и оставил во мне глубокое впечатление. Обширные залы со штофными обоями, мраморными каминами и золоченой мебелью, обвешанные картинами, уставленные статуями, казались чертогами из волшебной сказки. В верхнем этаже широкая галерея вела в птичник, где на подставках и в привешенных к потолку кольцах качались серые попугаи, белые какаду и красные ара; а в клетках сидели золотые и серебряные фазаны, длинноносые пеликаны и пестрые инсепарабли[3]. По другой галерее открывался переход в зимний сад с куртинами благоухающих цветов и с рядами дорожек, обставленных экзотическими деревьями и кустами и обведенных шпалерами из дикого винограда. В середине, над бассейном, поднимался высокий фонтан».

Юсупов жил словно в раю – нимфы, русалки и прочие одалиски ублажали его под пение соловьев, канареек. Свое веское слово каркала ученая ворона, одна из самых старых птиц в зоопарке князя. Птиц орошали белым вином. Надзирал над всем этим курятником татарин по имени Мамбек, лично отправлявшийся на базар за пшеном для птичек. Был и свой лазарет для больных птиц. Не было у Юсупова разве что крокодила на веревочке, а вот обезьяна имелась, он в ней души не чаял. Слуги тряслись над ней, боялись, что может сдохнуть. Иные, находясь вдали от родного дома, справляются о здоровье детей, а князь не мог забыть любимую обезьяну. «Птицы живы, но обезьяна, кажется, нездорова, и делаются припадки, однако ж теперь вроде стала повеселее», – успокаивал отъехавшего в Париж Юсупова его управляющий Щедрин в 1810 году. Звериное население дворца питалось по первой категории – все свежее, с рынка и экологически чистое: орехи и изюм, виноград и сахар, морковь и огурцы, а также вкуснейшие калачи, которыми кормили два раза в день домашних собачек князя, в том числе белого пуделя. «Когда я впоследствии читал “Руслана и Людмилу”, – продолжает Милюков, – то при описании волшебных садов Черномора невольно вспомнил оранжерею Юсупова, в то время как смотрел, бывало, сквозь ее кристальные стены на покрытые снегом дворы и улицы. Из зимнего сада был особый выход в княжеский театр, на котором мне и привелось видеть в первый раз сценическое представление. Вечер этот навсегда остался у меня в памяти. Были святки… У князя в этот день был парадный обед и вечерний спектакль. В сумерки вся улица и прилегающие к ней переулки были уставлены экипажами. В огромной кухне повара, точно белые привидения, толпились перед сияющей посудой, а по комнатам сновали взад и вперед сотни лакеев, в ливрее с княжескими гербами. В столовой зале, куда мы успели заглянуть во время самого обеда, говор гостей покрывался оркестром – ив блеске бесчисленных люстр и жирандолей[4] пестрели золотом расшитые мундиры и сверкающие бриллиантами головы и шеи…

Театр был уже освещен. Меня поразила невиданная еще картина. Чем-то сказочным казалась эта обширная зала, освещенная люстрой со множеством кенкетов[5], окаймленная тройным поясом лож, уставленная рядами кресел и замкнутая каким-то ландшафтом, в котором я еще не подозревал занавеса. В среднем поясе, прямо против этой живописной сцены, выделялась большая ложа, драпированная зеленым бархатом, над которым возвышался щит с княжеским гербом. Скоро ложи наполнялись роскошно одетыми женщинами, а ряды кресел исчезали под сплошной массой мундиров и фраков. Княжеская ложа была еще пуста. В зале носился глухой, сдержанный гул. Но вдруг все замолкло; мужчины встали и обратились к зеленой ложе: в ней показался князь. Это был невысокий седой старик во фраке со звездою.

С ним вошло несколько мужчин и дам, из которых одна, как мне сказали, была танцовщица, управлявшая княжеским балетом. Только что князь сел со своими гостями, загремел оркестр, и вскоре поднялся занавес. Давали балет “Зефир и Флора”. Я в первый раз увидел театральную сцену и на ней посреди зелени и цветов толпу порхающих женщин в каких-то воздушных нарядах. Я не знал еще тогда, что весь персонал труппы – и музыканты в оркестре, и танцоры, и танцовщицы – были крепостные люди князя. Мне и в голову не приходило, что этот вельможа На крепостной балет согнал на многих фурах/ От матерей, отцов отторженных детей…[6]Я видел только, как сотни зрителей любовались танцами и дружно хлопали при появлении Флоры. Когда упал занавес, артистку позвали в княжескую ложу, где она выслушала что-то от своего властителя и поцеловала ему руку. Мне показалось это странным и неприличным».

Упомянутая Милюковым дама в княжеской ложе – это именитая французская артистка балета Фелицата Виржиния Гюллень-Сор, урожденная Ришар, танцевавшая на лучших сценах Европы – в Париже и Лондоне. В 1823 году она была приглашена в Россию для работы в Большом театре и впоследствии как балетмейстер подняла московский балет на непревзойденную доселе высоту. «Она восхитила нас, мы ни в ком не видывали такого счастливого соединения силы и приятности, чистоты и выразительности. Все движения ее исполнены жизни», – писал Сергей Аксаков. Естественно, что Юсупов немедля пригласил Гюллень-Сор управлять балетом своей княжеской капеллы, в которой в 1826 году насчитывалось 16 балерин (помимо десяти певцов и певиц). Одна из первых постановок Гюллень-Сор на юсуповской сцене – балет «Зефир и Флора», который и видел Милюков. В дальнейшем Гюллень-Сор ставила спектакли в Большом театре, преподавала в Московском театральном училище. Она нашла в России нового мужа, жила (на Петровке и Большой Дмитровке) и умерла в Москве.

Вид на дворец Юсуповых со двора

Что же касается театра Юсупова, то в Москве он считался одним из самых известных: «На будущей неделе в доме Юсупова будет по подписке французский спектакль, разумеется, что Дюкло в числе актеров, и еще какая-то прелестная француженка, недавно сюда приехавшая», – сообщал В.Л. Пушкин П. Вяземскому в начале января 1828 года.

Журналист Илья Арсеньев писал в XIX веке: «Юсупов любил театр и в особенности балет. В Харитоньевском переулке, напротив занимаемого им дома, находился другой, принадлежащий ему же дом, окруженный высокою каменною стеной, в котором помещался Юсуповский сераль с 15–20 его дворовыми, наиболее миловидными девицами. Этих девиц Юсупов обучал танцам; уроки давал им известный танцмейстер Иогель. Великим постом, когда прекращались представления в Императорских театрах, Юсупов приглашал к себе закадычных друзей и приятелей на представления своего кордебалета. Танцовщицы, когда Юсупов подавал известный знак, спускали моментально свои костюмы и являлись перед зрителями в природном виде, что приводило в восторг стариков, любителей всего изящного».

Такое скотское отношение Юсупова к крепостным актрисам пытаются оправдать некоторые его биографы. Еще в 1927 году Н.П. Кашин писал, что «Николай Борисович Юсупов, судя по всему, что делалось им для девушек его крепостного балета, вовсе не производил впечатления сластолюбца-крепост-ника». В качестве «благого дела» приводится тот факт, что Юсупов завещал дать вольную своим танцовщицам. Но вот пример, что называется, из другой оперы. Еще один завзятый театрал – граф Николай Петрович Шереметев, оцениваемый современниками как человек «прекрасно образованный, изнеженный и страстный». Увлекался не только театром в Кускове, но и женскими прелестями своих актрис. Бывало, днем оставит в одной из девичьих комнат свой платок – особый знак, а ночью приходит за ним к осчастливленной таким образом избраннице. Одной из них неожиданно повезло – она стала женой графа, известной как Прасковья Жемчугова. Отношение к актрисам как к собственности было нормой – их могли и выпороть на конюшне, и Юсупов здесь отнюдь не являлся исключением. Сатрап он и есть сатрап. Сохранилось немало интересных подробностей частной жизни князя в Москве. Так, чистейшую и самую лучшую воду для его сиятельства привозили из Преображенского – в самом деле, не пить же ему со всей дворней воду из местного колодца! Стоило это недорого – годовой абонемент на воду обходился всего в 2 рубля 30 копеек. Грязное белье князя полоскали в особой прачечной, для чего приобретался целый пуд мыла (тряпье слуги возили на Москву-реку, стирали ее щелоком из золы).

Ел князь немного, но изысканно. Кулинарную моду в барских домах Первопрестольной задавали выписанные из Парижа французы, у Юсупова на кухне священнодействовали повара Мошель и Латомбель. Они радовали хозяина и его гостей своими коронными любимыми блюдами – запеченным мясом с пряностями, по-особому приготовленной гусятиной и индейкой, рябчиками на молоке и со сливами, жареными тетеревами и куропатками. Все это изрядно сдабривалось приправой – князь любил острую пищу, полагая, что она позволяет ему сохранять мужскую силу. Среди прочих предпочитал Николай Борисович и медовый взвар, который готовился из огуречного рассола, смешанного с медом и зверобоем, шалфеем, лавровым листом, имбирем и стручковым перцем, как установил его биограф Алексей Буторов.

А как рада была многочисленная кухонная армия, получая из Петербурга указание от своего барина «сварить в Москве ис хороших фруктов варенья, а именно: шпанских вишен, груш, яблоков, слив, персиков и померанцов каждого сорту по три банки, а цвету померанцового сколько будет, которое когда будет сварено, тогда в Питербурх прислать незамедлительно» (из письма от б августа 1800 года). Видно, и в Петербурге не могли царские повара усладить тончайший вкус князя-гурмана. Хорошая кухня была у Юсупова.

Отменное качество еды было одним из тех «дюфицитов» (выражаясь словами Аркадия Райкина), которым можно было похвастаться перед гостями. И хотя не все из них оставили о князе добрые воспоминания, а вот ели за его столом от пуза. Документы свидетельствуют, что в один из званых обедов гости скушали: «Индейки – 77 штук, гуси – 64 штуки, утки 173 штуки, куры – 120 штук, яйца 1850 штук… Грибы белые 42 фунта, мед (белый и желтый) 6 пудов, масло коровье 4 пуда… Мука крупчатая 3 пуда 35 фунтов…»

Ну и конечно, на столе всегда были свежие овощи – огурчики, капустка, репа, все, чем славилась когда-то Огородная слобода, – как же без них в постные дни! А по рыбным дням целый день приходилось уминать икру красную да черную. Ничего не поделаешь, тяжела княжеская доля! В архивах сохранился и ассортимент свежей рыбы – осетрина шехонская и волжская, волжская белорыбица, семга, белозерские снетки, судак, форель, щука, окунь, линь и так далее.

А трюфели! Их у Юсупова готовили так, что просто пальчики оближешь. В одной старинной книге дается рецепт приготовления трюфелей: «Лучшими считаются трюфели крупные. Подают оные вареными в вине с бульоном, пучком трав, корнями, луковицами, приправив солью и перцем. Прежде варения надобно их обмыть и вытереть щеткою, чтоб не осталось земли. По сварении таковым образом выбрать и подавать горячие в салфетке в числе антреме. Трюфели рубленые и ломтиками накрошенные составляют отменную приправу во всяких рагу. Свежие трюфели надобно очищать от наружной кожицы, употребляют их и сухими, но таковые не столько хороши. Впрок наливают их маслом Прованским». Считалось даже, что употребление трюфелей оказывало благотворное воздействие на некоторые аспекты личной жизни: «Труфель-гриб располагает к любовному жару: для чего молодыя девицы на больших обедах, у знатных персон бывающих, его кушать стыдятся», – писал один ботаник той эпохи.

Особая роль в рационе княжеского питания отводилась меду, и не простому, а с разнообразными добавками – с гвоздикой, соками вишни и клюквы, смородины и лимона. Мед смешивали с хмелем, добавляли дрожжи. На десерт готовили из фруктов вкуснейшую пастилу (позабытые нынче леваши – сваренные в патоке, предварительно протертые сквозь сито ягодные смеси), засахаренные плоды, варили варенье.

Николай Борисович был большим знатоком алкогольных напитков, и единственное, что он не производил в своих имениях, так это вино. И правильно, от добра добра не ищут. Лучшие французские вина выписывал он из страны их происхождения. Любил шампанское «Вдова Клико» сбора

1811 года, когда над Россией пролетела знаменитая комета – предвестник войны. Вино это пили, конечно, не из мистических соображений, а по причине его отменного вкуса и качества. На пробках вина было изображение кометы.

Вдовы Клико или Моэта Благословенное вино В бутылке мерзлой для поэта На стол тотчас принесено. (Евгений Онегин)

В середине 1820-х годов к юсуповскому театру в Большом Харитоньевском пристроили еще два здания (арх. Е.Д. Тюрин, В.Г. Дрегалов) для уже не умещавшихся в тереме картинной галереи и библиотеки. К тому времени Юсупов приобрел еще один дом в Москве – на Большой Никитской улице, принадлежавший ранее П.А. Позднякову, где в 1812 году во время недолгой оккупации французами был открыт театр.

Это какие же доходы нужно было иметь, чтобы постоянно покупать дома, имения, усадьбы, фабрики, спросит современный читатель. В том-то и дело, что доходов у князя как таковых и не было, а были сплошные траты. Чего же удивляться, что к концу жизни его совокупный долг разным кредиторам составил более 2,5 миллиона рублей, а наличный бюджет не превышал и 30 тысяч рублей. Чтобы расплатиться со старыми долгами, Юсупов брал новые под залог своих крепостных. К 1830 году почти половина крепостных (более десяти тысяч человек) оказалась под залогом в Опекунском совете и банках. Вот такая получается бухгалтерия. Расхлебывать заваренную отцом кашу пришлось его единственному – как и положено в их роду – сыну Борису, или, как его чаще называли в обществе, Бореньке. Он оказался деловит и приумножил семейное состояние. Борис Юсупов чаще бывал в Петербурге, чем в Москве. Он даже хотел перевезти в столицу все фамильные шедевры, что ему отсоветовал делать государь Николай Павлович. Через два года после смерти отца он, не моргнув глазом, решает коренным образом изменить предназначение бывшего юсуповского театра – в 1833 году он сдает его внаем приюту для бедных, а в 1836-м и вовсе продает казне для устройства работного дома. Это специализированное учреждение предназначалось для представителей городского дна – бродяг, нищих, попрошаек, которых свозили сюда со всей Москвы, давали крышу над головой, нехитрую еду и какую-никакую работу. Старый князь, наверное, перевернулся в гробу – в его Версале теперь царила совсем иная атмосфера.

Князь Н.Б. Юсупов. Миниатюра с портрета И.Б. Лампи, автор А.П. Рокштуль, 1849

Нищих, живущих подаянием, издавна было на Руси немало. Более того, некоторые из них носили ореол святости или «блаженности», обитая преимущественно на папертях храмов (вспомним поэму «Борис Годунов»). С нищетой пробовали бороться по-всякому: и угрозами, и посулами, но явление это не исчезло с городских и деревенских улиц. Лишь в Екатерининскую эпоху за бездомных взялись по-настоящему: что толку подавать им милостыню, лучше приучить к труду, как способу прокорма. Делами асоциальных элементов призван был заниматься Приказ общественного призрения, учрежденный Екатериной II в 1775 году. Так и появился в Москве в 1777 году первый работный дом, куда полиция свозила представителей социального дна – «совершенно убогих» нищих, которые «работать могут». Принимали и тех, кто приходил по своей воле, из благих побуждений, не имея возможности найти работу. Мужчин определяли в бывший противочумный карантинный дом на Сухаревке, а женщин в Андреевский монастырь, что на Воробьевых горах. Нельзя сказать, что в полурежимном работном доме попрошаек ожидал рай земной – на их содержание выделялось по три копейки в день, при этом им вменялась обязанность работать – мужчины пилили дрова или копали землю, женщины пряли, убирались. Но свободных мест не было, более того, вскоре возникла потребность в расширении деятельности благотворительного и воспитательного учреждения, потому на пожертвование купца Чижова в 1836 году и был куплен дом Юсупова в Большом Харитоньевском переулке.

Так его и звали в Москве – Юсупов работный дом, где были открыты мужское отделение (на три сотни коек), женское, детское (дети были главными добытчиками милостыни на той же Хитровке) и отделение «для неспособных к труду». Со всех концов Москвы стекался сюда бедный люд два раза в неделю, по вторникам и пятницам. Главное было иметь при себе паспорт и прийти пораньше, занять очередь рано поутру, чтобы к открытию (в 9 часов) быть в первых рядах. Вторая категория насельников, прибывавшая сюда против свой воли, не стремилась остаться в работном доме надолго и жить по принципу «Запомни сам, скажи другому: упорный труд – дорога к дому!».

Новичков проверяли на вшивость и в буквальном, и в переносном смысле, ибо люди сюда попадали самые разные, готовые на все, – и мелкие воришки, и спившиеся актеры, и даже проигравшиеся картежники дворянских кровей. Итогом проверки было определение либо в «добронравные», либо в «ненадежные», последних держали отдельно и под караулом. Срок проживания в доме колебался от нескольких дней до полугода, иногородних старались сразу отправить на малую родину (подавляющая часть попрошаек была родом из провинции). Но совсем одиноких и сирых инвалидов могли и оставить в доме навсегда. «Чистые, сухие и просторные спальни, с крашеными полами, с отдельными койками, на которых лежали такие мягкие и сухие постели, – отзывался счастливый постоялец. – Вполне достаточная и вкусная пища, еженедельное чистое белье и баня – все было хорошо в этом заведении».

В Юсуповом работном доме нуждающимся предоставляли не только постель, но и сносную одежду, бывшую в употреблении – дом принимал пожертвования и деньгами от простых москвичей. Человек в своей одежде претендовал и на работу почище, например в переплетной мастерской. Кормили так: утром – черный хлеб и чай с сахаром, в обед – щи и каша, в которой иногда попадалось и мясо, то же и на ужин. Но не только хлебом единым жили обитатели работного дома, духовную пищу они черпали в библиотеке, в местной самодеятельности, организовывавшей концерты и любительские спектакли. И в этом нет ничего странного – кто еще мог бы с такой правдивостью изобразить на сцене героев пьесы Максима Горького «На дне»?

К концу XIX века уже и Юсупов работный дом стал тесен, пришлось открыть его филиал в Сокольниках, на полторы тысячи человек. Ну а когда в 1917 году те, кто был ничем, стали всем, то работные дома уже не понадобились. Обратная метаморфоза произошла с Юсуповыми.

У Бореньки Юсупова было две жены, первая Прасковья Павловна Щербатова, никак не могла родить ему наследника и умерла при очередных родах в 25 лет. От второй супруги, Зинаиды Ивановны Нарышкиной, у него родился долгожданный мальчик, нареченный в честь деда Николаем, его так и звали – Николай Борисович Младший (1827–1891). Как и дедушка, он стал страстным коллекционером, самым главным, правда, не в Москве, а в Петербурге, где он жил постоянно. Но самое интересное, что от дедушки он унаследовал и скупость. Князь Михаил Владимирович Голицын (1873–1942) жил в детстве в Петровском, что в девяти верстах от Архангельского, и вспоминал о Юсупове как о богаче, известном своей скупостью. А когда Голицыны занялись заготовкой и продажей дров соседским имениям, то они никак не могли получить деньги от Юсупова. Пришлось писать ему официальное письмо.

Красивых женщин вокруг князя было немало, но Николай Борисович Младший выбрал свою кузину Татьяну Александровну Рибопьер, их браку пытался воспрепятствовать император Николай Павлович. Но любовь, как известно, зла. Лишь при следующем монархе, Александре II, они смогли обвенчаться, притом тайно. Родившийся у счастливой пары наследник, нареченный Борисом, не выжил. Единственной наследницей всего состояния и княжеского титула стала Зинаида, будущая мать Феликса Юсупова. Проклятие сделало свое неблагодарное дело: прямых потомков по мужской линии не осталось.

К началу Октябрьского переворота Юсуповы оказались самой богатой семьей в Российской империи (не считая Романовых). Влияние их было огромно, представители императорской фамилии, великие князья не раз оказывали им честь, посещая их дворцы и имения. В 1896 году по время коронации Николая II дворец Юсуповых в Большом Харитоньевском стал одним из центров торжеств. Здесь хозяева принимали многочисленных гостей, в том числе румынского престолонаследника с супругой. Для их развлечения был приглашен модный румынский оркестр. Балы, дававшиеся Юсуповыми, по своему блеску ни в чем не уступали императорским. Из Петербурга специально выписали итальянскую оперу, порадовавшую зрителей «Фаустом». «Московский наш дом, – писал Феликс Юсупов, – хранил отпечаток эпохи: широкие сводчатые залы, мебель XVI века, богатая узорчатая утварь.

Пышность в византийском вкусе, то, что надобно для подобных приемов. Принцы-европейцы клялись, что ничего пышней не видали».

Отец Феликса Юсупова, тоже Феликс Феликсович, собственно, был из другого рода и носил двойную фамилию Сумароков-Эльстон. И когда он в 1882 году связал себя брачными узами с последней в роду княжной Зинаидой Николаевной Юсуповой, то во имя сохранения ее фамилии в 1885 году Государственный совет разрешил ему принять титул и фамилию его тестя, гофмейстера князя Николая Борисовича Юсупова. Обычно бывает, что жена берет фамилию мужа, а тут (редкий случай!) муж стал носить фамилию супруги: «князь Юсупов граф Сумароков-Эльстон». Тройная фамилия не давала покоя современникам. Ильф и Петров в «Двенадцати стульях» не прошли мимо: «Да, кстати, Ляпис, почему вы Трубецкой? Никифор Трубецкой? Почему вам не взять псевдоним… гражданин Никифор Сумароков-Эльстон? Если у вас случится хорошая кормушка, сразу три стишка в “Гермуму”, то выход из положения у вас блестящий. Один бред подписывается Сумароковым, другая макулатура – Эльстоном, а третья – Юсуповым».

Вид на дворец Юсуповых с улицы, конец XIX века

Правом носить тройную фамилию наделялся и старший в роде. Но это условие, как мы понимаем, выполнялось само собой. Проклятие несмотря ни на что сбывалось и дальше: старший сын Зинаиды Юсуповой Николай погиб на дуэли в 1908 году, двадцати пяти лет от роду, а Феликс мог быть уверен – ему теперь уготована долгая жизнь (80 лет!). Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон также служил Москве, как и Б.Г. Юсупов: в мае 1915 года был ненадолго назначен главным начальником Московского военного округа и главноначальствующим над Москвой. Семья Юсуповых переехала в Большой Харитоньевский, но не в главный дом, а во флигель, связанный с ним зимним садом. А основное здание использовалось для балов и приема гостей. Юсуповы жили открытым домом, принимая у себя не только аристократию, но и народ попроще: «Отец любил таких, с ними он не скучал. В основном это были члены всяческих обществ, коих отец был почетным председателем, – собачники, птичники. Были даже пчеловоды – все из секты скопцов. Главный у них, старик Мочалкин, часто приходил к отцу. Мне он внушал ужас бабьим лицом и тонким голосом. Но когда отец привел меня в их пчелиный клуб, оказалось совсем не страшно. Принять отца собралось человек сто. Угостили нас вкусным обедом, потом устроили концерт. Пели пчеловоды – сопрано. Словно сотня старушек в мужском платье распевает народные песни детскими голосочками. Было трогательно, и смешно, и грустно… Помню еще чудака – толстый и лысый человек по фамилии Алферов. Прошлое его темно. Был он тапером в борделе, потом продавцом птиц и чуть не угодил в тюрьму за то, что продал как редкую птицу обычную курицу, раскрасив ее всеми цветами радуги. Родителям моим он выражал величайшее почтенье и, когда приходил, ждал на коленях, пока они не выйдут. Однажды слуги забыли доложить о нем, и Алферов простоял на коленях посреди залы час. Если к нему обращались за обедом, он вставал и на вопрос отвечал стоя. Меня это смешило, и я стал спрашивать его нарочно. К нам он надевал старый сюртук, когда-то, видимо, черный, а теперь – окраски неопределенной. Должно быть, в нем он играл когда-то ритурнели веселым девицам. Твердый высокий воротничок доходил ему до ушей. На груди висела большая серебряная медаль в честь коронации Николая II. Под ней – медали поменьше, полученные за якобы редких птиц… Была одна особа, известная скупердяйка. Напрашивалась ко всем на обед и питалась по гостям всякий день, кроме субботы. Хозяйке дома льстила до неприличия, хваля ее кушанья, и просила позволенья унести остатки, всегда обильные. Даже не дожидаясь согласия, особа подзывала лакея и приказывала отнести еду к себе в карету. В субботу она созывала всех к себе и кормила их тем, что насобирала у них же в течение недели».

Удивительно, и когда только главноначальствующий над Москвой находил время заниматься своими прямыми обязанностями. Шла Первая мировая война, русская армия отступала. 27–29 мая 1915 года в Москве на волне анти-немецкой истерии вспыхнули погромы. Жгли, крушили, грабили магазины, лавки, владельцами которых были носители немецких и прочих подозрительных фамилий – «Юлий Генрих Циммерман» (музыкальные инструменты), «Эйнем» (кондитерская), «Мандль» (мануфактура), аптеки Ферейна и многие другие.

Юсупов ввел комендантский час, запрещавший москвичам находиться на улицах с десяти часов вечера и до пяти часов утра без специальных пропусков, ограничил продажу алкоголя. Однако к осени дальнейшие события на фронте и роспуск Государственной думы обострили ситуацию в Москве, начались кровавые стычки рабочих с полицией. Ответственность за осложнение ситуации возложили на Юсупова: «Отец… получил от царя назначение на пост московского генерал-губернатора. Губернаторство его было, однако, недолгим. Один в поле не воин. Бороться с немецкой камарильей, прибравшей к рукам власть, было отцу не под силу. Правили бал предатели и шпионы. Отец принял суровые меры, чтобы очистить Москву от всей этой нечисти. Но большинство министров, получивших министерский портфель от Распутина, были германофилы. Все, что ни делал генерал-губернатор, принимали они в штыки, приказы его не выполняли. Возмущенный положением дел, отец поехал в Ставку и встретился с царем, главнокомандующим, генштабом и министрами. Кратко и ясно он изложил обстановку в Москве, назвав имена и факты. Речь имела эффект разорвавшейся бомбы. Никто до сих пор не осмелился открыть государю правду. Но, увы: плетью обуха не перешибешь. Прогерманская партия, окружившая государя, была слишком сильна. Впечатление, произведенное на Николая генерал-губернаторским словом, она быстро развеяла. Вернувшись в Москву, отец узнал, что снят с должности генерал-губернатора… Узнав о том, русские патриоты были возмущены и негодовали на слабость царя, допустившего подобное. Одолеть немецкое влияние оказалось невозможно».

Но не все оправдывали главноначальствующего. Так, генерал Владимир Джунковский пишет про «глупые и несуразные распоряжения Юсупова», «попавшего на такой пост по какому-то печальному недоразумению» и допустившего «глупейший погром немцев, вернее просто открытый грабеж под фирмой “немцев” – этот позор, случившийся в Москве в мае 1915 года». А поэт Владимир Мятлев сочинил сатирическое стихотворение, обретшее популярность у москвичей:

«Хоть я командовал бригадой И мог бы взять Берлин давно, Но не гоняюсь за наградой: Я так богат – мне все равно! К тому ж тошнит меня от трупов, Гниющих грудами во рву, — Сказал брезгливо князь Юсупов, — Нет, лучше дайте мне Москву. Там уважают Зинаиду. Ни мне, ни другу, ни врагу Она не даст Москвы в обиду, И я ей в этом помогу!» И что же?! Сон наивно-детский Осуществился наяву. Смещен завравшийся Сандецкий, Феликсу отдали Москву. Тень устроителя Ходынки Проникла в комнаты дворца. Князь посещал мясные рынки И разглагольствовал с крыльца. Пренебрегая трафаретом, От черни к власти строил мост, Ходил по площади с портретом, Хотя величествен, но прост. И мнил он – памятник поставит И надпись сделает Москва: «Се тот, кто мудро мною правил Един в трех лицах божества!» Такой энергии затраты, Высоких мыслей, веских слов Сказались быстро результаты: Однажды в светлые палаты Вбегает черный Муравьев. Вбежав, кричит: «Москва бунтует, Патриотически слепа, Добро немецкое ворует Российских подданных толпа. Пора начать! Без экивоков! Кто бы ты ни был – Сумароков, Юсупов граф иль князь Эльстон!» Но князь тревожиться не падок; Спокойно молвил он: «Мерси! Я знаю: мелкий беспорядок — Наука ворогам Руси!» Супруги умной вняв совету, Вопрос поставил он ребром: Спешил спасти Елизавету, Но медлил прекратить погром. Промедлив сутки, съездил в Думу, Где и купцы, и господа, Где было очень много шуму И мало толку, как всегда. Глотнув упреков Челнокова, Сказал спокойно князь: «Пойду Скажу народу два-три слова. С ним надо мягкую узду!» Пока у Мандля стекла били, Он, разодет как на парад, Стоял в своем автомобиле И делал жесты наугад. И до сих пор еще не ясно, Что означал красивый жест: «Валяйте, братцы! Так прекрасно!» Или высказывал протест. Тогда начальник гарнизона Привел войска и крикнул: «Пли!» И в силу этого резона Все поклонились и ушли. Ни на Петровке нет буянов, Ни на Кузнецком нет мосту… Слетел, конечно, Адрианов, Но князь остался на посту. И над убытками «шпионов» Смеясь, сей новый Деларю Сказал: «Четыреста мильонов — Au fond – c' est moins que je n' ai cru».

В стихотворении упоминается Сандецкий – командующий войсками Московского военного округа; «тень устроителя Ходынки» – имеется в виду великий князь Сергей Александрович, при котором произошла давка на Ходынском поле во время коронования Николая II в 1896 году, «черный Муравьев» – московский губернатор, брюнет; «спасти Елизавету» – великая княгиня Елизавета Федоровна, немка по происхождению; Челноков – московский городской голова Адрианов – московский градоначальник новый Деларю – герой стихотворения А.К. Толстого, олицетворение непротивления злу «Au fond – c' est moins que je n' ai cru» (фр.) – «В конце концов, это менее, чем я рассчитывал». Отправленный в отставку, бывший главноначальствующий выехал с семьей в свои крымские имения, где когда-то жили предки Юсуповых. Всего в их распоряжении было более 250 тысяч десятин земли, почти шестьдесят зданий, в том числе один дворец в Москве и два в Петербурге (на Мойке и Фонтанке), доходные дома, три десятка усадеб (Архангельское, Ракитное, Кореиз) – все это общей стоимостью более 20 миллионов рублей. А также многочисленные и довольно прибыльные заводы и фабрики – мясные, сахарные, кирпичные, лесопильные, антрацитовые рудники, приносившие доход 15 миллионов рублей в год… Но ведь все это не погрузишь на пароход и не вывезешь в Европу – самим бы ноги унести от оравы благодарных потомков тех самых пейзанок, которых сто лет до этого обрюхатил князь Николай Борисович.

Покидая Россию, Феликс Юсупов-младший решил спрятать фамильные драгоценности в своем московском дворце под одной из лестниц. Помогал ему дворецкий Григорий Бужинский, в прежние времена он много лет командовал многонациональной армией прислуги, состоящей из арабов, татар, калмыков и даже негров. Только Бужинский знал, где спрятан тайник с сокровищами Юсуповых, но даже под пытками не выдал он свою тайну, так и умер. И поначалу большевики ничего не нашли, зато году в 1925-м повезло рабочим, ремонтировавшим бывший дворец. Их внимание привлек тот факт, что во всем дворце штукатурка отваливается, а на одной из стен как новая. Поскребли, постучали и в итоге обнаружили за стеной небольшую кладовку площадью шесть квадратных метров, заставленную до потолка старыми сундуками, украшенными фамильным гербом Юсуповых.

Один рабочий взялся за первый попавшийся ящик, хотел волоком вытащить, да не тут-то было – тяжеленный! Лишь вдвоем удалось поднять и вынести на свет божий странную находку. А когда открыли крышку – батюшки светы… Золото-бриллианты! Первые три ящика были доверху забиты драгоценностями – бриллиантами, камнями, кольцами, браслетами, перстнями, колье, ожерельями и тому подобными дорогими украшениями, в остальных четырех хранилось не менее ценное фамильное серебро Юсуповых. Нашли и приданое супруги Феликса Юсупова – великой княгини Ирины Александровны, племянницы Николая II. Когда все взвесили, выяснилось, что найденное серебро потянуло более чем на тонну (почти 70 пудов), а золото более чем на 13 килограммов. Ценности сдали по описи в Госбанк и Оружейную палату. Можно себе представить, насколько богаты были Юсуповы, если решили оставить часть своих драгоценностей в России, надеясь скоро вернуться из вынужденной эмиграции.

Но была еще одна интересная находка. Помимо живописи и скульптуры Юсуповы любили музыку и обладали прекрасной коллекцией музыкальных скрипичных инструментов работы Амати, Гварнери, Страдивари. Жемчужиной ее была скрипка Страдивари, сделанная мастером в 92 года и считающаяся вершиной его творчества. Видимо, скрипка была самым дорогим инструментом, ибо именно ее и оставил в тайнике Феликс Юсупов, не решившись везти с собою в дальнюю дорогу. С тех пор эта скрипка так и называется – «Юсуповский Страдивари», играть на ней доверяли лишь самым народным и заслуженным – Ойстраху, Спивакову, Когану.

У Феликса Юсупова был повод предпочитать старую столицу: «Москву я любил больше Петербурга. Москвичей почти не тронуло чужеземное влиянье, и остались они настоящими русаками. Москва была истинной столицей Святой Руси. Древние дворянские роды в своих роскошных городских и деревенских усадьбах жили по старинке. Они почитали обычай и сторонились петербуржцев, называя их чужеземцами. Богатое купечество, все от сохи, составляло в Москве особый класс. В купеческих домах, больших и красивых, имелись произведения искусства, порой ценнейшие. Купцы ходили в косоворотках, плисовых[7] штанах и сапогах бутылками^ купчихи одевалисьулучших парижских портных, носили брильянты и элегантностью могли поспорить с петербургскими гранд-дамами. В Москве все дома были открыты. Гостя тотчас вели в столовую к столу с закусками и водками. Хочешь не хочешь – изволь угощаться. У всех богатых семей было именье под Москвой. Жили там по-старинному хлебосольно. Гость приезжал на день и мог остаться навек, и потомков оставить на житье, до седьмого колена. Москва была как двуликий Янус. Один лик – церкви яркие, златоглавые, море свечей в храмах у икон, толстые стены монастырские, толпы молельцев. Другое лицо – шумный, веселый город, место утех и нег, вертеп; на улицах пестрая толпа, едут тройки, звенят колокольчики, мчатся лихачи, дорогие извозчики с пышной упряжью, молодые, богато одетые, порой сводники и товарищи своим седокам. Эта смесь благочестия и распутства – чисто московская. Москвичи грешили так грешили, а молились так молились. Москва была не только торгово-промышленной: умов и талантов ей тоже не занимать».

Но в то же время при такой любви к Москве Юсупов признавался, что дома своего в Большом Харитоньевском он не выносил. Родители рассказали ему, что как-то обновляли старинные палаты и обнаружили тот самый подземный ход Ивана Грозного – длинный коридор со скелетами, прикованными цепями к стенам: «Дом этот был в старомосковском вкусе крашен ярко-желтой краской. Спереди – парадный двор, сзади – сад. Залы сводчатые, с картинами на стенах. В самой большой зале коллекция золотых и серебряных вещей и портреты царей в резных рамах. Остальное – горницы, темные переходы, лесенки, ведущие в подземелье. Толстые ковры заглушали шаг, и тишина прибавляла дому таинственности. Все тут напоминало о царе-изверге. На третьем этаже, на месте часовни, были раньше зарешеченные ниши со скелетами. В детстве я думал, что души замученных живут где-то здесь, и вечно боялся встретиться с привидением. Мы не любили этого дома. Слишком живо было в нем кровавое прошлое. Подолгу мы в Москве никогда не жили».

У Феликса был свой взгляд на использование фамильной недвижимости Юсуповых. Архангельское он надеялся превратить в художественно-культурный центр, во дворце устроить музей и проводить там выставки. В окрестностях усадьбы князь-меценат задумал создать городок для художников, музыкантов, артистов и писателей, выстроить академию искусств, консерваторию, театр. Московский и петербургский дома он хотел отдать под больницы, клиники и приюты для стариков, усадьбы в Крыму и на Кавказе – под санатории. Ну а для себя оставить немного, несколько комнат в каждом доме для проживания – и все. Землю же он предполагал отдать крестьянам, заводы и фабрики акционировать, а жить на проценты с банковского капитала. Получался просто-та-ки идеальный мир. Матушке прожекты единственного сына-наследника могли явиться лишь в страшном сне. Феликс полагал, что не склонен к семейной жизни, которая лишь помешает ему в осуществлении честолюбивых планов (пустить все по миру!). Жена, дети, званые обеды с ужинами – вся это усредненно-обывательская обстановка не для него, ибо бессмысленна и безвкусна. Его цель – поддержать высокое искусство и открыть его плоды наибольшему числу ценителей.

Феликс Юсупов был богемным персонажем, он обладал природной красотой («высокий, худой, стройный, с иконописным лицом византийского письма», как характеризовал его Александр Вертинский)и творческими наклонностями, он и не думал о женитьбе, перейдя двадцати шестилетний рубеж. Его мать Зинаида Николаевна очень переживала по этому поводу, странные подозрения рождали у нее и развлечения сына – любимым его занятием в юности было переодевание в женское платье. В таком виде он появлялся в светских местах, привлекая внимание. Если кто-либо из мужчин, принимая его за молодую и томную красавицу, пытался флиртовать с ним, это вызывало у него восторг и глубокое удовлетворение. Так они развлекались. Наконец, мать нашла сыну невесту – княжну императорской крови Ирину Александровну Романову, племянницу Николая II, дочь великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны. С ней он и сочетался браком в феврале 1914 года. А в следующем году у Юсуповых родится дочь Ирина. Потомков по мужской линии больше не будет. Примечательно, что Юсуповы завещали «в случае внезапного прекращения рода… все наше движимое имущество, состоящее в коллекциях предметов изящных искусств, редкостей и драгоценностей, собранных нашими предками и нами», передать в собственность государства для «удовлетворения эстетических и научных потребностей Отечества». Это было еще в 1900 году. Завещание (уникальный случай!) исполнилось в 1917-м еще до прекращения рода (род пресекся в 1967 году в Париже со смертью князя Феликса Феликсовича Юсупова, сына Зинаиды Юсуповой). В бывшем владении Юсуповых большевики устроили филиал Исторического музея, тематическая экспозиция которого знакомила посетителей с историей и бытом российской армии. Некоторое время в гостеприимном тереме размещался и музей Чехова, первый в Москве.

В национализированном дворце Юсуповых также проходили заседания Комиссии по изучению старой Москвы, более известной как «Старая Москва». Когда-то, еще до 1917 года, одним из учредителей научного общества был неутомимый искатель библиотеки Ивана Грозного археолог Игнатий Стеллецкий[8], готовый перерыть всю Москву в поисках так называемой Либереи.

Феликс и Ирина Юсуповы, 1914

Однако историки тогда не поддержали честолюбивых планов археолога, сподвигнув его на учреждение собственного научного общества – Комиссии по изучению подземной старины, которую он и возглавил. В феврале 1912 года в газетах появилось сообщение: «В Москве организовалось новое общество по исследованию памятников древности, ставящее своей задачей изучение подземной Москвы. В первую очередь обществом будут продолжены уже начатые раскопки в Кремле, на Девичьем поле, а затем начнется исследование Китай-города. По имеющимся у учредителей общества сведениям, сохранились подземные ходы в Богословском переулке, на Большой Дмитровке и под домом князей Юсуповых у Красных ворот. Последние вряд ли будут доступны для исследования ввиду отрицательного отношения домовладельцев к раскопкам… Комиссия по исследованиям подземных сооружений при Московском обществе по исследованию древностей разрабатывает план так называемой подземной Москвы. Древние подземные ходы в Москве образуют сеть, мало еще исследованную. Пока обнаружены подземные ходы между Новодевичьим монастырем и мануфактурой Гюбнера, под Донским монастырем, Голицынской больницей и Нескучным садом… Обнаружены еще и другие подземные ходы, по-видимому стоящие отдельно от общей сети».

Судя по всему, в числе недовольных домовладельцев имелись в виду и Юсуповы – мешали они Стеллецкому в изучении подземной Москвы, что еще раз подчеркивало необходимость ликвидации всех буржуев, зато при советской власти он по-настоящему развернулся. Ему оказалось мало того, что он уже нашел, наконец кирка и лопата первого русского диггера дотянулись и до дворца Юсуповых. На плане подземной Москвы бывшей Огородной слободе Стеллецкий отвел особое место. Он полагал, что это есть конечный пункт кремлевского подземного хода, по которому Иван Грозный мог выбраться из Москвы, чтобы дальше направиться в столь любимую им Александровскую слободу. В подтверждение своих доводов Стеллецкий в начале 1930-х годов обнаружил во дворе дворца аж четыре люка, ведущих под землю. По одному из них даже удалось пройти – по белокаменному коридору, облицованному известняком, археолог надеялся проникнуть в тайны Москвы времен Ивана Грозного. Однако больше пяти метров продвинуться он не смог из-за удушливых газов (по другой версии – помешал завал). Вот если бы московский горком партии объявил здесь ударную стройку, а Стеллецкий позвал бы на помощь комсомольцев-добровольцев, но им, вероятно, было не до этого – они прокладывали метро.

А вот в Кремле его раскопки увенчались куда большим успехом. Сам товарищ Сталин наложил положительную резолюцию синим карандашом, разрешив рыть землю в сердце советской столицы (как часто именно цвет карандаша решал судьбу миллионов людей!). Под угловой и средней Арсенальными башнями Стеллецкий нашел подземные этажи с колодцами, горизонтальными проходами и лестницами, а еще подземный ход из угловой Арсенальной башни в Александровский сад за Кремлевской стеной. Жаль, что Кирова убили в декабре 1934 года, а то бы рыл он носом и дальше, несмотря на противостояние с Петром Барановским[9], считавшим Стел-лецкого варваром.

С 1929 года во дворце Юсуповых располагался президиум Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина – ВАСХНИЛ. Трагедийный накал научных дискуссий в Большом Харитоньевском отражает печальная статистика: из восьми президентов академии трое закончили свою жизнь либо в тюрьме, либо, образно выражаясь, на плахе. Здесь же находился кабинет Николая Ивановича Вавилова (президент академии в 1929–1935 годах), а затем – Трофима Лысенко (руководил академией в 1938–1956 годах). История противостояния выдающегося ученого Вавилова с псевдоученым Лысенко изложена в литературе давно и в подробностях. Трудно вообще себе представить, в какой еще стране такое было возможно – всемирно известный генетик, автор множества научных открытий в лучших традициях средневековой инквизиции был посажен в тюрьму, его долго пытали и мучили, добиваясь признания в несуществующих преступлениях. Разгромили научную школу, уничтожили лучших из лучших ботаников и селекционеров. В то время когда Вавилов умирал от голода в саратовской тюрьме в 1943 году, в блокадном Ленинграде обессилевшие ученые сохраняли его уникальную коллекцию культурных растений, насчитывавшую более 250 тысяч образцов. Даже в блокаду ни одна горсть семян не была съедена. В Эрмитаже съели всех кошек (скончавшихся от истощения людей тоже ели – за всю блокаду было отмечено около тысячи случаев людоедства), а вот коллекцию семян Вавилова не тронули. Ученый собирал ее много лет, побывав более чем в сотне российских и международных экспедициях и создав по сути первый в мире селекционный банк.

Что же до Лысенко, царствовавшего во дворце Юсуповых и в советской агрономии более двух десятков лет, то последствия его «научной» деятельности сказываются до сих пор и очень точно названы «облысением» науки. К сожалению, его «мичуринская агробиология», согласно которой марксизм влияет на развитие и рост растений, слишком поздно была признана в Советском Союзе антинаучной. Лысенков-щина стала синонимом шарлатанства, а в Европе вручается даже специальная премия Лысенко – аналог Шнобелевской премии. Зато и сегодня у нас находятся те, кто боготворит «народного академика» Лысенко, ставя все с ног на голову, утверждая, что благодаря ему во время войны и после нее народ не умер с голода.

Просвещенный князь Николай Борисович Юсупов и на порог бы не пустил Лысенко с его бредовыми идеями по выращиванию ветвистой пшеницы. Но кто же тогда открыл Лысенко двери древних палат в Большом Харитоньевском? Да сам Вавилов. Это он и вытащил босоногого одесского агронома, который Москву до этого всего пару раз видел, да и то на фотографии, с его опытами по яровизации на научную поверхность. Выступая на VI Международном генетическом конгрессе в США в 1932 году, Вавилов сказал: «Замечательное открытие, недавно сделанное Т. Д. Лысенко в Одессе, открывает новые громадные возможности для селекционеров и генетиков». В 1934 году Вавилов выдвигает Лысенко на Сталинскую премию. А еще через год в этом здании Лысенко избирают в члены-корреспонденты ВАСХНИЛ.

Вавилов открыл ящик Пандоры, возможно желая лишь поощрить молодого ученого, но мог ли он предполагать, какие несчастья и беды распространятся по России с появлением академика из народа? Лысенко, честолюбивый карьерист, быстро понял, как угодить власти: пообещать быстро накормить голодный советский народ, ставший таковым в результате коллективизации и уничтожения кулачества как класса. Он также заявил, что вредители есть не только на пашне, но и науке – они-то и не дают ему работать. Это было для Сталина как елей, вождь на одном из высоких собраний прилюдно подбодрил Лысенко: «Браво, товарищ Лысенко!»

К 1940 году отношения Вавилова с Лысенко обострились до предела, однажды они чуть не подрались на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. Вавилов в полемическом раже, не найдя более других аргументов, схватил Лысенко за лацканы пиджака, решив, что называется, поговорить по душам. «Не троньте меня! Вы не имеете права. Я депутат Верховного Совета СССР. Это для вас плохо кончится!» – как мог, отбивался Лысенко. Последняя их стычка случилась в президентском кабинете в Большом Харитоньевском. Находившиеся в приемной люди видели, как красный от гнева Вавилов, выйдя от Лысенко, бросил ему жуткое по тем временам обвинение, что из-за него страна далеко отстала от Запада, и хлопнул дверью. Через день Николай Иванович уехал в командировку, где его и арестовали. Вероятно, для Лысенко слова Вавилова стали последней каплей, своеобразным спусковым крючком.

Князь Андрей Владимирович Трубецкой, студент биологического факультета Московского университета, арестованный в 1949 году за отказ в доносительстве, рассказывал о Лысенко: «Принимал он в здании Президиума академии, Юсуповском дворце XVII века, в Харитоньевском переулке. Худой, с осипшим голосом, говорил он в манере пролетария и производил впечатление малограмотного фанатика: “Вот ученые спорят, что такое вид. А спросите любого рабочего, колхозника – они прямо скажут, что лиса есть лиса, а заяц – заяц, пшеницу отличат от овса”. В том же духе он дал определение живому: “Живое – почему оно живое? Потому, что оно жреть” (именно “жреть”)».

Окна в кабинете Лысенко горели до глубокой ночи – а вдруг хозяин из Кремля позвонит (Сталин работал по ночам), поинтересуется успехами сельскохозяйственной науки, спросит, какой, например, ожидается урожай озимых в будущем году в Сибири, сколько центнеров с каждого гектара удастся взять и тому подобное.

В 1948 году в палатах в Большом Харитоньевском состоялась печально знаменитая августовская сессия ВАСХНИЛ, завершившая разгром генетики в СССР. С докладом «О положении в биологической науке» на сессии выступал Лысенко, предварительно он показал его Сталину, сделавшему свои правки. Этот экземпляр доклада Лысенко хранил у себя в кабинете как священную реликвию, с гордостью доставал он его из сейфа, показывая короткие, но как всегда дельные замечания вождя-корифея, разбиравшегося во всех науках, включая биологию.

Уже и Сталин умер, и культ личности «забрызгали грязью», а Лысенко все двигал науку в академии. Биолог Валерий Сойфер[10] стал свидетелем его выступления на сессии ВАСХНИЛ в 1956 году, посвященной обсуждению новой бредовой «теории питания растений», согласно которой нужно питать не сами растения, а микробы вокруг них. Пленарное заседание проходило в Царском зале на втором этаже бывшего Юсуповского дворца: «Впервые я слышал Лысенко не на лекции в Тимирязевке, а в окружении маститых ученых, заполнивших не только до отказа весь зал, но и толпившихся в прилегающих к Царскому залу маленьком Китайском зале и лестницах, куда были выведены динамики. В полутемном зале со сводчатыми древнерусскими потолками, стенами, расписанными узорными орнаментами, позолоченными витыми декоративными колоннами, отделяющими портреты царей, окнами в мелкую “слюдяную” клеточку звучал надтреснутый хриплый голос Лысенко. Он стоял на царском месте и не говорил, а выкрикивал (вернее сказать, выхрипывал) фразу за фразой. В зале было душно, Лысенко хрипел натужно и долго. Его по-крестьянски витиеватая речь, пересыпаемая сравнениями, зауши притянутыми (но глубокомысленными!) образами “из жизни”, создавала впечатление чего-то вязкого, аморфного, заползающего в мозг и дурманящего».

На этом заседании Лысенко уличили в подделке результатов экспериментов на его опытной станции в Горках Ленинских. Это был по сути целый колхоз, снабжавшийся даже лучше, чем любой правительственный санаторий. Коровы там были сытые и довольные, прямо как члены Президиума Верховного Совета СССР на очередной сессии. Для повышения жирности молока Лысенко придумал кормить коров отходами шоколадного производства, которые привозили ему с фабрики «Ударница». Трофим Денисович любил, как бы случайно, рассказывать студентам на лекциях в Тимирязевке, что каждый раз, проезжая мимо ворот ленинского музея, он улыбался своей потаенной мысли – такой приятной: «Надо ведь, в таком месте работаю, по одной земле с Лениным хожу: не каждому дано».

В 1956 году хозяйствование Лысенко в академии кончилось. Казалось бы, только-только вздохнули биологи, но товарищ Хрущев (еще один крупный специалист в сельском хозяйстве) не нашел ничего лучше, чем вернуть «народного академика» в его кабинет в Большом Харитоньевском, правда, ненадолго, с 1961 по 1962 год.

По стечению обстоятельств с 1978 по 1984 годы президентом ВАСХНИЛ был еще один Вавилов, Петр Павлович, однофамилец братьев Вавиловых. Его мы должны «благодарить» сегодня за повсеместное распространение борщевика – опасного сорняка-гиганта, заполонившего всю Европейскую Россию. Вавилов с его помощью предполагал накормить досыта колхозную скотину после войны. Скотину вроде накормили, а борщевик все растет…

Ныне дворец Юсуповых принадлежит к немногочисленному числу старейших московских зданий гражданского зодчества XVI–XVII веков, сохранившихся до нашего времени. Существующее ныне строение сформировалось в результате неоднократных реконструкций и перестроек из двух первоначально самостоятельных корпусов – восточного со столовой палатой и западного. К сожалению, о том, как они выглядели, остались лишь воспоминания: «Каменные двухэтажные палаты Юсуповых с пристройками к восточной стороне стояли на пространном дворе; к западной их стороне примыкало одноэтажное каменное здание, позади каменная кладовая, далее шел сад, который до 1812 года был гораздо обширнее, и в нем был пруд», – писал Михаил Пыляев в 1891 году незадолго до реконструкции здания.

Ценное свидетельство (еще до Пыляева) оставил архитектор и знаток Москвы Алексей Мартынов, по словам которого первая палата о двух ярусах, «с крутою железною крышею на четыре ската, или епанчой, отличается толщиною стен, сложенных из 18 фунтовых кирпичей с железными связями. Прочность и безопасность были одним из первых условий здания.

Дворец Юсуповых в наши дни

Наверху входная дверь сохранила отчасти свой прежний стиль: она с ломаною перемычкою в виде полуосьмиугольника и с сандриком[11] вверху, в тимпане[12] образ святых благоверных князей Бориса и Глеба. Это напоминает заветный благочестивый обычай русских молиться пред входом в дом и при выходе из него. Здесь были боярская гостиная, столовая и спальня; к западной стороне – покой со сводом, об одном окошке на север, по-видимому, служил моленною. В нижнем этаже, под сводами – то же разделение; под ним – подвалы, где хранились бочки с выписными фряжскими заморскими винами и с русскими ставленными и сыпучими медами, ягодными квасами и проч. Пристроенная на восток двухэтажная палата, которая прежде составляла один покой, теперь разделена на несколько комнат».

Князь Михаил Голицын бывал здесь ребенком: «Я помню в детстве этот небольшой тогда дом начала XVIII века, но потом к нему сделали ряд пристроек в старинном вкусе, довольно-таки аляповатом». Вспоминает Голицын и масленичные балы у Юсуповых.

Но даже те изменения, что пережил дворец Юсуповых в XIX веке, не умаляют его ценности, ибо они были сделаны опять же в русле традиций древнерусского зодчества. Композиция этого интереснейшего московского памятника связана с «хоромным» принципом построения. Обращает на себя внимание живописная группировка отдельных разновеликих объемов, крытых порознь кровлями различной высоты и формы, то заслоняющих друг друга, то открывающих новые, завораживающие виды. На второй этаж дворца ведет наружная лестница, что было характерным архитектурным приемом XVI–XVII веков, – так называемое красное крыльцо. Это относится и к столовой палате – обязательному для подобных зданий парадному помещению. Нетрудно уловить в ней элементы, восходящие к Грановитой палате Московского Кремля. Высокий свод, освещенный с обеих сторон многочисленными окнами, напоминает гигантский купол. Реконструкция 1892–1895 годов (архитектор Н.В. Султанов) в дань существовавшей тогда моде стилизовала здание под старину, что заметно проявилось в пышном декоре, обильно покрывшем стены, шатровой крыше, узорчатой кровле с флюгерами, оконницах, кованых решетках и других элементах. В 1891–1892 годах западный корпус был надстроен третьим этажом (архитектор В.Д. Померанцев). В середине 1890-х годов по окончании перестройки интерьеры восточного корпуса были расписаны по эскизам художника Ф.Г. Солнцева, также под старину. Постройки заднего двора относятся к 1895-му, стилизованная чугунная ограда – к 1913 году.

Прошло почти сто лет, и вновь в Большой Харитоньевский пожаловали реставраторы. На этот раз они принялись восстанавливать облик здания, созданный их предшественниками в конце XIX века. В результате реставрации, длившейся с начала 1980-х до 2008 года, восстановлены уникальные изразцовые печи начала XVIII века, красочные и яркие росписи Солнцева, воссозданы паркетные и каменные полы и некогда полностью утраченные оконные витражи. Восстановлено и кровельное покрытие с декоративными дым-никами. Нынче здесь музей, посетителям которого открывается уникальная возможность своими глазами взглянуть на богатое убранство дворца – величественный Тронный (или Царский) зал с ликами русских монархов, Охотничий и Красный залы, Гербовую комнату (бывшую гостиную Зинаиды Юсуповой), Трапезную, Китайскую гостиную в краснозеленых тонах и кабинет князя, Портретную комнату с изображениями разных представителей рода Юсуповых, а еще изящную парадную лестницу со стерегущими тайны дома львами. На третьем этаже – домовой храм, из окон которого открывается прекрасный вид сверху на весь дворец и двор. Отсюда, быть может, Николай Борисович Юсупов взирал на толпу своих рабов, приходивших с хлебом-солью и поздравлениями по большим праздникам.

Родители хотели видеть своих сыновей Моцартами – их поднимали с постели в шесть часов утра и зимой, и летом, сажали за инструмент. По сути, детства у Антона и Николая не было. Мать повезла их в Европу, где они выступали с концертами. На глазах у крупнейших композиторов выступали слезы, когда они видели перед собой бренчавших по клавишам детишек, сумевших растопить сердца Листа, Шопена, Мендельсона. За границей Николай и начал получать музыкальное образование, завершил этот процесс он уже в Москве с А.И. Виллуаном. Было ему 14 лет, когда он сам начал давать частные уроки. И все же Рубинштейна часто и заслуженно называют гениальным самоучкой (даже дирижировать он научился благодаря зеркалу). О его уникальных способностях говорит такой факт: он мог месяцами не подходить к инструменту, а затем за несколько часов до концерта разучить произведение, исполнив его после непрекращающихся оваций на бис. Пианистическая техника у него была врожденная. Как заметила Надежда фон Мекк, «играл Николай Григорьевич по обыкновению так, что, наконец, теряешь сознание, играет ли это один человек двумя руками, или все силы небесные составили с ним оркестр. Эта титаническая сила, это могущество все понять и передать бесподобно имеет себе равных только в таком же Рубинштейне».

В уставе Русского музыкального общества оговаривалось, что «поступать в училище могут лица обоего пола всех сословий не моложе 14 лет, умеющие читать и писать и знающие первые четыре правила арифметики; сверх того требуется знание нот». Полный курс обучения был рассчитан на шесть лет, обучали игре на фортепиано и прочих инструментах, входящих в состав оркестра, а также теории композиции, инструментовке, истории музыки, эстетике и декламации. Но на деле в консерваторию поначалу принимали всех подряд – лишь бы ноты знали да деньги платили (сто рублей в год), ибо на содержание преподавателей и аренду дома средства требовались немалые (несмотря на казенную субсидию). Рубинштейн к тому же считал, что «лучше принять на испытание десять с сомнительными способностями, чем упустить одного талантливого, не сумевшего показать себя в пробе». И потому среди учеников встречались и такие, кто не способен был даже повторить голосом ноту, сыгранную преподавателем на фортепиано. С другой стороны, где было взять столько способных абитуриентов – ведь в России просто не было до сей поры и среднего музыкального образования, с которым можно было бы поступить в консерваторию. Как говорил Аркадий Райкин: «А что ребенку делать, ежели у него слуха нет, а деньги есть!» Хорошо, что вообще находились люди (с отдавленными медведем ушами), готовые платить за учебу на фортепьяно и хоровое пение.

Рубинштейн любил повторять строки из басни Крылова: «Навозну кучу разрывая, петух нашел жемчужное зерно». Так и случилось, естественный отбор позволял отыскивать таланты, которые принимали в консерваторию, ломая правила и стереотипы. Взять хотя бы Сергея Танеева, поступившего в консерваторию в девять лет. Вундеркинд и виртуоз, любимый ученик Чайковского (в буквальном смысле), он закончил учебу с золотой медалью, а впоследствии возглавлял консерваторию в 1885–1889 годах. Чтобы поддержать наиболее одаренных детей, им платили стипендию. Пианистка Анна Островская вспоминала, как ее, одиннадцатилетнюю девочку, привели в 1879 году к Рубинштейну, музыкой доселе она мало занималась – ее небогатая и малокультурная семья не могла позволить себе такой роскоши. Лишь случайная встреча с преподавателем консерватории П.Т. Коневым привела ее в дом на Большой Никитской: «Я пошла на “суд” к Н.Г. Рубинштейну. Николай Григорьевич, внешне всегда суровый, один сидел у себя в кабинете. Экзаменовал строго и как бы холодно. Заставлял называть звуки и повторять наигранные мелодии. Потом, не изменяя сурового выражения лица, погладил по голове и проговорил: “Ну хорошо, иди учись!”. Я была принята в консерваторию на стипендию Н.Ф. фон Мекк».

Аналогичная проблема возникла и с профессорами: образование должно было вестись на русском языке, а где взять столько отечественных специалистов? Сам-то Рубинштейн учился в Берлине. Если с пианистами еще как-то обошлось – ими стали Александр Дюбюк и Иосиф Венявский, то в класс вокала пришлось приглашать все сплошь заграничных преподавателей – например, итальянца Джакомо Гальвани, яркого последователя школы bel canto. Белой вороной выглядела среди них Александра Александрова-Кочетова из Большого театра. Духовиков набрали оттуда же. Теорию преподавали Чайковский, только что окончивший Петербургскую консерваторию, и Николай Кашкин. Неудивительно, что между собой профессора общались на трех языках (русском, французском и итальянском), а на крайний случай можно было объяснить свою мысль и жестами. Иностранцам и платили больше – скрипачи Фердинанд Лауб и Людвиг Минкус получали по 5500 рублей в год, Гальвани – 3800 рублей. Даже директор платил себе зарплату меньше, всего 5000 рублей в год, из которых он умудрялся тратить деньги и на бедных студентов, подкармливать их, ссужать червонцами. Один из студентов вспоминал: «Стоило только при встрече вопросительно посмотреть на Н. Г., он тотчас догадывался, в чем дело, останавливался и спрашивал: “Ну что, должно быть, денег нет?” И вслед за вопросом, точно приготовленная, вынималась из кармана бумажка…» А во время ученических вечеров в круглом фойе Большого зала выставляли столы, ломящиеся от булочек, – все для студентов, которые могли есть сколько угодно, главное, чтобы чаем запивали.

Рубинштейн в пользу малоимущих учеников принимал пожертвования и вещами, сам мог купить своим любимцам новые галоши взамен пришедших в негодность. Николай Григорьевич за свой счет обставил мебелью комнаты в бесплатном консерваторском общежитии на верхнем этаже дома на Большой Никитской, чтобы в них могли жить небогатые студенты. Там поселились представители сильной половины человечества, студентки обитали в общежитии на Спиридоновке. Интересно, что такая забота о студентах вполне соответствовала первоначальному смыслу слова «консерватория» (от латинского conservare, т. е. сохранять) – в Италии в XVI веке называли городские приюты для сирот, где их учили разным ремеслам и церковному пению. Впоследствии ремесел стало меньше, а музыки все больше, и консерватории превратились в своего рода музыкальные школы. А первая консерватория на правах высшего учебного заведения открылась в Неаполе, в России же подобное училище появилось в 1787 году в Кременчуге.

А ведь Рубинштейн помимо руководства еще и преподавал, выступал с концертами. Не жалел себя Николай Григорьевич, был един в трех-четырех лицах. Особенно это стало ясно после его преждевременной кончины, когда все его обязанности разделили между несколькими людьми, в совокупности получавшими аж 20 000 рублей! Не жалел директор и своих соотечественников, ряд которых трудились задаром, за счет них, собственно, и достигалась экономия в зарплате.

И все же важнее всего для Николая Григорьевича были не иностранцы-профессора, а студенты: «Ни я, ни мои товарищи не обращались и не будут обращаться с вами, как с чужими, имеющими за известную плату право на получение известного числа уроков. Вы с нами составляли и составляете одну музыкальную семью, и пока я буду в консерватории, я постараюсь поддержать именно эти отношения между нами, учащими, и вами, учащимися… С другой стороны, ни я, ни другие наши профессора не считали и не считают вас своими подчиненными, а смотрели и смотрят на вас, как на своих младших товарищей и будущих сотрудников в общем деле», – писал Рубинштейн в открытом письме к студентам в 1870 году.

О чутком отношении директора к студентам до сих пор ходят легенды. Однажды в консерватории появилось такое объявление: «Во избежание постоянных простуживаний, вследствие чего пропускаются уроки, прошу учениц-певиц не приходить на занятия в открытых туфлях. Н. Рубинштейн». За другого студента он сам написал сочинение по произведениям Островского – лишь бы не отчислили! Получил, правда, тройку. С Рубинштейна брали пример его многие коллеги, заботясь о своих питомцах как о родных детях. Были случаи, когда иногородним студентам профессора давали и стол, и кров в своих квартирах, кормили их обедами. Атмосфера была дружеская, семейная, так повелось с тех пор, когда на квартире Рубинштейна возникли музыкальные классы. Это сложилось в традицию. Например, ученики Николая Зверева жили на его полном пансионе, их в шутку прозвали зверятами, среди них был и Сергей Рахманинов.

Студенты отвечали Рубинштейну взаимностью, каждый год б декабря отмечая день его рождения ученическим спектаклем или другим «музыкальным приношением», которые готовились втайне от виновника торжества.

Будучи студентам отцом родным, Николай Григорьевич мог порою спросить строго и требовательно, но до физических наказаний – порки розгами, как в его детстве – все же не доходило. Пианистка Александра Зограф-Дулова, бабушка известной арфистки Веры Дуловой, как-то раз на себе испытала все тонкости противоречивой натуры директора, отчитавшего ее за слабую игру: «Я разинула рот и пробормотала: “У меня ничего так не выйдет, Николай Григорьевич”. На это он, грозно сверкнув глазами, вскричал: “Что-о-о? Не выйдет? Не смеет не выйти! Сейчас повторить и сыграть, как я показал!” – Я нерешительно села за рояль и, к собственному удивлению, повторив вариации, придала им колорит и оттенки, подмеченные мною в исполнении Николая Григорьевича, который с улыбкой сказал: “Ну вот и все, что надо! Умница – моя дурочка!” (так звал он меня, когда хотел похвалить)». Неудачи студентов Николай Григорьевич воспринимал как свои, переживал, волнуясь перед их выступлениями. Как-то после концерта с участием Зограф-Дуловой его пришлось откачивать лекарствами – Рубинштейн упал в глубокий обморок.

Но терпение Рубинштейна было не безграничным. Среди учениц попадались и такие, кто мог довести его до белого каления тупостью, одну из таких он выгнал из кабинета: «Ступайте вон! Вон!!!» – и поплатился. Студентка оказалась дочерью действительного статского советника, бывшего чиновника особых поручений при Главном управлении цензуры Петра Щебальского, видимо посчитавшего, что раз он платит деньги, то и заказывает музыку. Дело дошло до суда, приговорившего Рубинштейна в марте 1870 года к штрафу за оскорбление генеральской дочери (по табели о рангах действительный статский советник соответствовал чину генерал-майора) в 25 рублей. Москва забурлила, повсюду обсуждался возникший прецедент. Консерваторцы горой стояли за своего директора, которому доброхоты и газетчики припомнили и его происхождение, и низкий чин губернского секретаря (до 1857 года он служил в канцелярии московского генерал-губернатора). Можно себе представить душевное состояние Рубинштейна, и хотя после вмешательства Сената приговор отменили, он решил оставить свое детище: «Я так близко принял к сердцу последнюю постигшую меня неприятность не из личного самолюбия, а из чувства глубокого уважения и любви к искусству, к нашему учреждению и ко всем вам. Вот почему я объявил Дирекции мое намерение оставить консерваторию и Русское музыкальное общество». Но все же его уговорили остаться.

Рубинштейна по праву называли хозяином музыкальной Москвы, не было в Первопрестольной извозчика, не знавшего его адрес. Достаточно было сказать: «К Николаю Григорьевичу!» – и сразу было ясно, куда везти. Пианист Александр

Гольденвейзер вспоминал: «Я еще застал в Москве обаяние, почти что культ имени Николая Рубинштейна». Он был чрезвычайно популярен и как музыкант. На его выступлениях яблоку негде было упасть. Так случилось и на знаменитом концерте в 1876 году, когда отмечалось десятилетие его директорства в консерватории: «Когда Николай Григорьевич закончил последний номер первого отделения… двинулась целая процессия капельдинеров с корзинами цветов и лавровым венком. Впереди всех шел капельдинер, неся огромный серебряный поднос, на котором лежала целая гора разорванных бумажек. Публика с любопытством вытягивала шеи, желая рассмотреть странное подношение. Но когда все узнали, что на подносе лежали векселя, скупленные и уничтоженные почитателями таланта, – овация превратилась в настоящее чествование. Все отлично знали, что деньги, взятые под эти векселя, употреблены на музыкальное просвещение». На все шел директор, в долги залезал – лишь бы консерватория жила и работала. Но не всем это нравилось, идеолог «Могучей кучки» Стасов обвинял Рубинштейна в развращении студентов, в переносном, конечно, смысле – дескать, не так и не тому учил молодежь.

Что только не писали про Рубинштейна современники: «замечательно простой» человек (Лев Толстой); «неистовый труженик, человек широкого ума, понимавший потребности времени, – жизнелюбец; добрейшая душа и вспыльчивый властелин, осторожный дипломат, бессребреник и азартный игрок», «идеальный по своей строгой требовательности администратор» (Александр Островский). А Надежда фон Мекк отмечала: «Сыграть блестящим образом свой концерт, после чего задать широкую выпивку, наутро принимать дамские и всякие визиты и ухаживания – это его стихия, он в ней как рыба в воде, и поэтому он весел, не стареется нисколько и не спускается с апогея своего таланта, изящен, увлекателен, блестящ донельзя». К этому добавлялась огромная энергия, с которой он бросался на любое дело, отражавшаяся даже в его облике: «Коренастый блондин, среднего роста, с кудрявой (но подстриженной и гладко причесанной) головой, задумчивым взглядом и лицом, выражавшим непоколебимую энергию, – писал Модест Чайковский[13] и подчеркивал: – Что шло вразрез с его ленивой манерой произносить слова и приемами избалованного лентяя-барчука». А еще его образ дополняла неизменная любимая сигара – Николай Григорьевич курил непрестанно.

Рубинштейн не был аскетом, радости жизни были ему далеко не чужды: «Ничего нового в моем житье-бытье, здоров, много работаю, но не забываю также игру в карты, вино и женщин, ибо в ином случае был бы (по Лютеру) дураком», – признавался он матери за месяц до своей преждевременной кончины. Днем он умудрялся даже спать на ходу, ибо ночами было не до сна – их он проводил в Английском клубе за карточным столом, в ресторанах, у цыган. А утром вновь как огурчик в консерватории, повторяющий студентам свой любимый девиз: «Что делаешь – делай!»

Профессор консерватории Герман Ларош писал о Рубинштейне: «По высоте нравственного идеала, по чистоте замыслов, по отвращению (не только теоретическому) от житейской грязи он стоял наряду с “лишними” людьми, то есть с людьми, составлявшими по их внутреннему содержанию лучший цвет России. Но в то же время это был человек “нелишний”, человек, сумевший осуществить свой идеал в действительной жизни, человек, нашедший в энергии своего характера силы для борьбы со внешними условиями, среди которых чахли и глохли натуры менее могучие. В этом соединении качеств, которые мы привыкли считать взаимоисключающимися и которых антагонизм составляет наследственное несчастье русской культуры, заключается, по-моему, истинное величие Рубинштейна».

Именно зданию на Большой Никитской и суждено было превратиться в тот причал, к которому на вечную стоянку привел свой консерваторский корабль его капитан. И студенты, и профессора полюбили свою новую обитель. Анна Рамазанова, дочь известного в свое время скульптора, вспоминала через много лет: «Мы не переставали посещать консерваторию, которая сделалась для нас тоже родною, так нам все в ней было мило. Теперь от нее остался один вход с колоннами, а при нас это был красивый типичный барский особнячок, внутри довольно роскошный, с мраморными стенами и лестницей, все белело и сияло при свете ярких люстр… Николай Григорьевич Рубинштейн, блондин, небольшого роста, расхаживает по залам [консерватории] с профессорами, подходит к ученикам, беседует. Он очень симпатичен и даже красив. Тут его сослуживцы, инспектор Альбрехт, теоретик Кашкин, пианист Пабст, Булдин, Самарин, актер известный Малого театра. Такие они все милые, простые. В залах простор. Во второй зале – эстрада, это концертный зал, а в третьей – сцена, места для публики, где мы смотрели великолепно поставленные пьесы Шаховского, Шиллера и оперы Даргомыжского в исполнении учеников. Драмой руководил знаменитый Самарин. Здесь мы знакомились с пьесами иностранных классиков, сценами из произведений Пушкина и т. д. А в концертный зал мы все шли за Николаем Григорьевичем и рассаживались на стульях в рядах. Раздавали всем ноты, сидели сопрано, альты, басы, тенора – группами. Н[иколай] Григорьевич] взмахнул палочкой, и мы – воплощенное внимание. Хор состоял из учеников и любителей, в числе которых были не только пожилые, но и старухи, очень полезные, бывшие певицы, поддержка нам в смысле ритма, счета, за голосами дело не станет. У Н[иколая] Григорьевича] была масса поклонниц, светских дам, его бывших учениц, пришедших теперь к нему в хор, чтобы чаще видеть его. Уже не молодые, они следили за ним и ходили по пятам его, как за Христом, положительно молились на него. Он не обращал на них никакого внимания. А мы считали этих дам помешанными, психопатками.

Н[иколай] Григорьевич] любил тишину и внимание, которые были необходимы при разучивании серьезных сочинений Бетховена, Мендельсона, Бородина и проч. Любил, чтобы его понимали сразу по малейшему мановению руки. Все любительницы ловили его мысли, а юные ученицы хихикали, переговаривались, и вот однажды, раздраженный их поведением, он так ударил палочкой по пюпитру, что она разлетелась пополам, а он, весь красный от бешенства, закричал: “Дуры! Идиотки! С такими дурами я не могу заниматься!” – и ушел из зала. Репетиция прекратилась, он уехал. В следующий вторник мы со страхом входили в зал. Что-то будет? Придет ли? В зале тихо, тихо перешептываются и робко оглядываются провинившиеся. И вот он пришел, как всегда поздоровался и взял новую палочку в руку, началась репетиция в такой тишине и внимании, как еще никогда. Разучивали мы хор в симфонии 9-й Бетховена. <…>

Когда он заболел и уехал за границу – его консерватория осиротела. Он был ее душою. Его в свинцовом гробу привезли в Москву, и городской голова, купец Алексеев[14], по пути от вокзала по Тверской велел зажечь днем все фонари, сыновей своих нарядил в воинские старинные доспехи, и они ехали с зажженными факелами впереди процессии. Когда Алексееву-Станиславскому напоминали об этом случае, он отмахивался и говорил: “Не напоминайте мне этого позора!”…Когда пришла весть о смерти Николая Григорьевича, мы собрались все в консерватории и пели панихиду. Потом приехал его брат, композитор Антон Рубинштейн, и стал разучивать реквием с хором. Какой прекрасный и печальный пришел он к нам и встал на то место, где столько лет стоял его брат. Его черная шапка волос, высокая красивая фигура была величественнее, а движения спокойнее, чем у младшего Рубинштейна. Это был мрачный демон. Все мужчины носили траур на руке. Когда учили реквием, многие рыдали, особенно одна светская женщина, жена известного московского врача Скотта. Она принесла с собою вырезанную форму руки Н[иколая] Григорьевича], показывала всем желающим, и некоторые ее целовали в экстазе. Разучивали трудный реквием очень хорошо, с чувством, сознательно.

Этот зал еще был полон его хозяином, здесь витала его душа, и мы все пели с благоговением… Чудесные часы проводили мы здесь в этом белом зале. Спасибо вам, братья Рубинштейны. Мне не забыть вас никогда! И вот в день его памяти мы снова собрались все в артистической и вышли на эстраду, все в черном, печальные, тихие, и Антон взмахнул палочкой, нахмурив брови, я взглянула на него, и у меня на всю жизнь осталось в памяти это его лицо. Я еле сдерживала слезы, да и другие не менее меня были взволнованы. Но надо было петь, и петь хорошо. И мы овладели собой. Но что это был за концерт! В публике, видевшей много лет любимого артиста на его месте, в оркестре, раздавались всхлипывания, рыдания, многие поспешно удалялись из зала, чтобы успокоиться. Да, Москва любила Николая Рубинштейна!»

Рубинштейн умер в 1881 году в Париже, к тому времени консерватория уже три года владела зданием на Большой Никитской, которое приобрела в июне 1878 года за 185 тысяч рублей серебром. А Удельное ведомство арендовало те самые воронцовские подвалы за весьма солидную сумму, подпитывавшую консерваторию, занятия в которой были по-прежнему платными, но не до такой степени, чтобы обеспечивать ее безбедное существование.

Тем временем, к началу 1890-х годов, размеры старой усадьбы уже перестали удовлетворять потребности консерватории (число одних лишь учеников выросло в 2,5 раза, до четырехсот человек). И всех их надо было разместить в музыкальных классах, дать возможность музицировать на большой сцене. Помещения были тесноваты, пришлось для занятий даже нанимать бывшие палаты Украинцева в Хохловском переулке. Как вспоминал Александр Гольденвейзер, в старой консерватории имелся лишь один концертный зал, выполнявший роль оркестрового, хорового и оперного класса, кроме того, «классы в первом и втором этажах были довольно большие, а в третьем с совсем низким потолком», до которого можно было дотянуться рукой. Необходимость строительства нового здания консерватории стала все более очевидной. Но кто возглавит этот важнейший процесс? Очевидно, что это должен был быть человек, по своим пробивным способностям сравнимый с Рубинштейном. И он нашелся – им оказался Василий Ильич Сафонов (1852–1918), директор консерватории в 1889–1906 годах.

Сафонов по своему происхождению был полной противоположностью Рубинштейну. Потомственный казак из генеральской семьи, единоверец (старообрядец в лоне Русской православной церкви), выпускник Александровского лицея (бывший Царскосельский), золотой медалист Петербургской консерватории, убежденный монархист. Лишь музыка могла привести в консерваторию столь разных людей, как он и Рубинштейн. Так и вышло. По удивительному стечению обстоятельств гимназиста Сафонова учил играть на пианино обрусевший француз и музыкальный педагог Александр Виллуан, тот самый, что когда-то занимался с братьями Рубинштейнами. По окончании столичной консерватории Сафонов много концертировал, получив известность как блестящий пианист. В Москву его позвал в 1885 году Чайковский: «Московская Консерватория была бы польщена, если бы Вы соблаговолили поступить в состав профессуры по фортепьянному классу… В лице Вас Московская Консерватория сочла бы большим благополучием приобрести отличного преподавателя и притом природного русского». У Сафонова в Московской консерватории занимались А. Гедике, А. Гречанинов, Н. Метнер, А. Скрябин, сестры Гнесины многие другие. Консерваторию он возглавил после Танеева, при этом по распоряжению Александра III его из коллежского асессора произвели в генеральский чин действительного статского советника – чтобы, не дай бог, какая-нибудь студентка не подала на него в суд. А поводов для этого Сафонов давал немало.

У Василия Ильича было специфическое представление о педагогике. Добиваясь от учеников правильного исполнения музыкального произведения и будучи неудовлетворенным таковым, он приходил в крайнее негодование и со всей казацкой прямотой высказывал то, что думал. Так случилось на репетиции оперы Антона Рубинштейна «Фераморс» весной 1897 года в старом здании консерватории. Некоторые музыканты оркестра, составленного из учеников консерватории, никак не могли взять ноты. Рассерженный Сафонов не стеснялся в выражениях, обзывая оркестрантов дураками, ослами, идиотами, свиньями и болванами. Кажется, что тот вечер в зале консерватории присутствовали если не все представители животного мира, то по крайней мере многие из них. Хорошо еще, что Сафонов не раздавал щелчки и подзатыльники – дирижировал-то он без палочки!

Василий Сафонов

За этой репетицией наблюдал Лев Толстой, еле скрывавший свое возмущение невоспитанностью и грубостью нравов Сафонова. «Я не знал, как подойти к нему потом и подать ему руку», – делился с домочадцами великий писатель. И как после этого Сафонов может дирижировать Бетховеном! Однако позже все это назвали «наведением порядка в оркестровых и хоровых классах, которые в результате достигли высокого профессионального уровня». Со своими детьми Сафонов также не церемонился, а было их десять, из них трое стали музыкантами. Вместе с отцом их хватило бы на квартет – виолончелист Илья, скрипач Иван, пианистка Мария.

Тем не менее многие ученики Сафонова вспоминали о нем с благодарностью, называя его талантливейшим педагогом. «У него была способность в немногих словах и кратких встречах дать учащемуся очень многое. Я думаю, что в пианистическом отношении я на этих уроках в камерном классе у Сафонова научился гораздо большему, чем у всех своих учителей, у которых я учился специально фортепианной игре», – писал Гольденвейзер. У него скопилась коллекция серебряных гривенников от Сафонова – такая у того была форма поощрения за хорошую игру. Константин Игумнов вспоминал: «Однажды, когда я сыграл сонату Бетховена, он мне подарил гривенник и сказал: “Помните, что Вы это сделали на всю жизнь. То, что вы сделали сейчас, должно остаться вам на всю жизнь"». А вот еще одно мнение: «Это был добрый, заботливый учитель, внимательный к духовным и житейским нуждам своих учеников. И не только учеников. Сафонов, избалованный благоприятными условиями жизни, необычайно чутко относился к нуждающимся. Мне приходилось исполнять такого рода поручения его, особенно перед пасхой, которые глубоко трогали меня и сильно привязывали к любимому учителю».

Весьма строгий к соблюдению всякого рода правил, Сафонов тем не менее мог и нарушить их в некоторых случаях. В октябре 1899 года порог особняка на Большой Никитской переступила красивая девушка. Это была приехавшая из Одессы Антонина Нежданова. В консерватории ее не ждали – прием давно закончился. Однако Сафонов все же согласился прослушать ее: «Директор… принял меня очень ласково. В присутствии недавно прибывшего из Италии профессора Мазетти внимательно выслушал меня, пытливо и строго глядя острым взглядом своих черных, насквозь пронизывающих глаз. Он… предупредил, что вакансий нет, так как уже во всех классах закончен прием, и я смогу быть принятой только в том случае, если профессор Мазетти найдет возможным взять меня в свой класс сверх нормы. Пробуя мой голос, он предложил спеть несколько гамм, арпеджио, романс Чайковского “Колыбельная [песнь] в бурю” (в тональности ля-бемоль, причем высокое ля-бемоль я взяла с трудом); сыграть несколько тактов с листа аккомпанемента серенады “О дитя” Чайковского; проверили диапазон голоса, слух, знание интервалов. Выйдя из кабинета, я стала ждать в приемной консерватории результата своего испытания. Через несколько минут профессор Мазетти вышел и, подойдя ко мне, объявил, что я принята в его класс».

Нежданова от волнения поначалу не поняла, какое счастье свалилось на ее голову: «Мысли и чувства лишили меня способности реагировать по-настоящему на сообщение профессора Мазетти. Я стояла перед ним как будто с совершенно спокойным, равнодушным видом, точно каменная, даже не смогла ответить на его слова как следует, еле-еле пробормотала Merci bien. Профессор Мазетти позже мне говорил, что его поразил тот безразличный, холодный тон, которым я ему ответила Mersi bien (Спасибо большое. – А.В.). Он, конечно, ожидал другого ответа, более радостного и довольного, зная, как вообще все стремятся попасть в консерваторию, да еще к такому профессору, как он. Впоследствии, будучи в дружеских отношениях с профессором Мазетти, я узнала от него о том впечатлении, которое произвела на пробе своим голосом. Директор Сафонов сказал очень лестную для меня: “Се sera une charmeuse»” (Это будет роскошно! – А.В.)». Умберто Мазетти (1869–1919) – легендарный профессор пения Московской консерватории, был специально выписан Сафоновым из Италии. С 1899 года он воспитал блестящую плеяду русских певцов, в том числе В.В. Барсову и Н.А. Обухову. «С первых же дней Мазетти завоевал симпатии. К нему стремились все ученики, так как слухи о нем как о выдающемся профессоре и о его прекрасном методе были уже всем известны. Действительно можно с уверенностью сказать, что вокальное искусство он преподавал в совершенстве. Я чувствовала это на себе. Первые годы по приезде в Москву профессор Мазетти, не зная русского языка, объяснялся только на французском и итальянском. Я – одна из учениц, хорошо владевших французским языком, – присутствовала после своих уроков на занятиях других учеников нашего класса в качестве переводчицы, что доставляло мне огромное удовольствие и, кроме того, приносило пользу. Я могла следить за всеми приемами преподавания вокального искусства, подробнее знакомиться со школой профессора Мазетти, проверять результаты его преподавания не только на своем, но и на других голосах», – пишет Нежданова, обучившаяся в консерватории еще и итальянскому языку. Впоследствии, живя в Италии, она не раз слышала от местных жителей вопрос – откуда она так хорошо говорит на их родном языке. Нежданова также запомнила строгость Сафонова: «Был требователен, но справедлив… Сафонов очень любил мой голос, ему очень нравилось мое исполнение самых трудных вокализов… Он это очень ценил, говоря: “Кто поет хорошо вокализы, тот сумеет все хорошо петь”. За каждое удачное исполнение он дарил мне на память гривенник. За три года моего учения у меня собрался целый капитал из его гривенников!»

Не обходил своим вниманием Сафонов и публику, следя за тем, чтобы никто не ушел с концерта раньше времени, пытаясь пробраться на цыпочках к спасительному выходу. Если все же такое случалось, Василий Ильич прекращал дирижировать, поворачивался лицом к залу и ждал, пока неблагодарный зритель под его осуждающим взглядом не сядет на место. Затем концерт продолжался. Можно себе представить, что сказал бы Сафонов сейчас, когда «Полет шмеля» Римского-Корсакова стал самой популярной мелодией мобильного телефона и нередко напоминает об этом непосредственно во время концерта.

И все же главной задачей Сафонова-директора стало строительство нового здания. Но где строить? Быть может, на новом месте, например напротив Большого театра, у Китайгородской стены? Там давно пустовал большой участок земли. В ноябре 1891 года Сафонов обращается с инициативой к городским властям. Однако московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович Романов не решается поддержать директора консерватории, мечтающего о «довольно грандиозном сооружении» на Театральной площади, которое «стало бы украшением Москвы, и самое место как нельзя более отвечает назначению этого сооружения». К тому же командующий войсками Московского военного округа имеет свое мнение на этот счет: новое здание помешает смотрам войск гарнизона, которые регулярно устраивались на Театральной площади, поэтому строить его надо вплотную к стене, чтобы оно стояло на одной линии с тогдашней Городской думой.

Ну а сама Дума будто только этого и ждала, ее «Комиссия о пользах и нуждах общественных» беспокоится, чтобы здание консерватории «не давило своей массой на соседнее ему строение Думы в ущерб архитектурному эффекту столь монументального для города здания и столь дорого ему стоящего». Вот если бы еще Сафонов не просил подарить консерватории участок земли, а купил бы его – тогда, несомненно, думцы проявили бы куда большую сговорчивость. И заплатить-то надо было всего какой-то миллион рублей! Вынь из кармана и положь. В итоге ничего не вышло. В мае 1892 года Сафонову отказали в его просьбе.

А денег на строительство консерватории, собственно, и не было. К 1892 году за счет благотворительных концертов и пожертвований сумели по копеечке собрать лишь 18 757 рублей. Был, правда, один внушительный взнос от мультимиллионера и филантропа Гаврилы Солодовникова, отвалившего еще в 1891 году 200 тысяч рублей. Вот если бы все так… 27 ноября 1893 года на заседании дирекции Московского отделения Императорского Русского музыкального общества порешили: быть-таки консерватории на Большой Никитской, старое здание князя Воронцова снести и на его месте поставить новое. Это решение оправдало себя. Вкупе с Московским университетом, с Румянцевским и Публичным музеями, с будущим Музеем изящных искусств консерватория образовала уникальное культурное пространство, в котором как в собственном соку варилось несколько поколений российской интеллигенции. Да и сегодня влияние этого островка цивилизации трудно переоценить.

Консерватория, конец XIX века

На том заседании озвучили и имя зодчего, автора проекта новой консерватории. Им стал академик Василий Петрович Загорский (1846–1912), служивший архитектором Московского дворцового ведомства. По должности он наблюдал за теми московскими зданиями, что принадлежали императорскому двору, а потому участвовал в реставрации Большого Кремлевского дворца. Потешного дворца и других кремлевских строений. Он также автор проектов ряда доходных домов. Консерватория станет главным проектом его жизни. Строительную комиссию возглавил сам Сафонов, заместителем к нему пошел музыкальный издатель Петр Юргенсон.

Ломать – не строить. Старое здание принялись разбирать в августе 1894 года и управились довольно быстро, оставив от него лишь тот самый «вход с колоннами», о котором пишет Рамазанова, и еще правый флигель (он войдет в новое здание, будучи надстроенным двумя этажами). Торжественная закладка здания произошла 27 июня 1895 года, в фундамент будущего дома заложили памятную табличку, серебряные рубли и первые кирпичи. Сафонов при этом сказал: «Сегодня, закладывая первый камень здания московской консерватории, мы со светлою надеждою будем смотреть в будущее». Пока смотрели в будущее, занятия проходили в усадьбе Голицыных на Волхонке.

Но как же с подвалами? Удельное ведомство уперлось: ни шагу назад! За аренду внесено авансом целых 200 тысяч рублей, которые уже пошли на расходы по постройке здания. Пришлось и Сафонову, и Загорскому скрепя сердце согласиться на продолжение странного (хоть и недурно пахнущего) соседства с винным складом. Более того, именно подвалы и винный магазин решено было строить в первую очередь и первыми же сдать в эксплуатацию в августе 1897 года. Деньги на строительство собирали всем миром. Спасибо, конечно, Удельному ведомству, арендовавшему винные подвалы на 15 лет вперед, и всей царской фамилии. Император Александр III пожаловал лично 400 000 рублей. А его сын Николай II внес еще 100 000 рублей. Ну и конечно, меценаты, куда же на Руси без них. Первым в этом ряду стоит архитектор Загорский, не взявший ни копейки за свои труды, да еще и подаривший мраморные ступени для парадных лестниц. Затем С.П. фон Дервиз[15], преподнесший тот самый орган, что и по сей день украшает Большой зал (высота его труб десять метров, изготовлен в Париже), семья Морозовых оплатила всю меблировку Большого зала и принадлежащих ему помещений, сахарозаводчик П.И. Харитоненко – роскошные ковры на лестницу. Инженеры Н.А. Казаков и Н.О. Груннер бесплатно произвели расчеты железных стропил, ферм, крыши Большого зала и сводов. Финансовую помощь оказал и богатейший московский купец Василий Якунчиков.

Директор Сафонов оказался для консерватории настоящей находкой; как писал Влас Дорошевич[16], «взысканный богами, его превосходительство г. Сафонов известен в музыке тем, что он умеет извлекать удивительные аккорды из московских купцов. – Лестницу для нового здания консерватории надо? Сейчас аккорд на купцах – и пожалуйте – лестница! Орган нужен? Легкая фуга на миллионерах – и орган!».

Но Дорошевич все же скептически относился к Сафонову, назвав его «вдовой великого человека, осененного лучами его славы»: «Он один создал новое здание Московской консерватории. Он собрал купеческие пожертвования! И богиня музыки должна поцеловать ему ручку. Не знаю почему, но Московская консерватория всегда была слегка – как бы это выразиться? – на легком “воздержании” у московских купцов. Она всегда была слегка “капризом” московских купцов. Московские купцы заседали в дирекции и вершили дела… При г. Сафонове это купеческое владычество достигло апогея. Г-н Сафонов виртуоз игры на купцах. Что он и доказал постройкой нового здания консерватории. Из такого неблагодарного и довольно деревянного инструмента, как купец, он умеет извлекать могучие стотысячные аккорды».

После такого вот «аккорда» Северное стекольно-промышленное общество презентовало огромный художественный витраж с изображением св. Цецилии – покровительницы духовной музыки. Витражи были тогда, в эпоху модерна, в большой моде. Витраж изготовили в петербургской мастерской общества, принадлежавшей торговому дому прусских подданных «Максимилиан Франк и К°»– крупнейшему производителю цветного стекла в России. Там же изготовили и оконные рамы.

Первым (не считая винного магазина, где сразу началась бойкая торговля) официально открыли Малый зал консерватории 25 октября 1898 года, дата неслучайная – пять лет со дня смерти Петра Ильича Чайковского, активного участника Императорского Русского музыкального общества и одного из первых ее преподавателей по классу элементарной теории музыки. В 1866 году Чайковскому выпала честь выступить на открытии консерватории на Воздвиженке – исполнить на фортепьяно увертюру Михаила Глинки из «Руслана и Людмилы». В тот памятный день для Малого зала консерватории ее студенты выступили с концертом из музыки композитора – «музыкальным утром памяти Чайковского».

А Большой зал открылся 7 апреля 1901 года другим произведением – специально написанной к этому случаю преподавателем консерватории композитором Ф.Ф. Кенеманом кантатой-гимном «Воздвигнут храм искусству дорогому». Завершился концерт все той же увертюрой к опере «Руслан и Людмила». В этот день директор Сафонов в своей речи окрестил Большой зал «венцом нового здания консерватории», а его лучшим украшением назвал орган. Радости его не было предела – стройка, растянувшаяся с первоначально запланированных трех лет до шести (по причине нехватки средств), наконец-то закончилась. Строительство обошлось в миллион рублей

Большой зал консерватории

Вскоре после открытия архитектор Загорский заявил о желании «сохранить за собой пожизненно и безвозмездно должность архитектора при здании консерватории». Загорский создал замечательное здание, подлинный храм музыки, атмосферу которого создают два ряда строгих дорических колонн нижнего вестибюля Большого зала. Античную среду дополняют копии древнегреческих статуй амазонок, что когда-то стояли в храме Артемиды в Эфесе. Высокие потолки, огромное пространство, много воздуха – появилось все, чего так недоставало прежнему воронцовскому дому. Каким тесным он был по сравнению с новым зданием, где на концерт могли собраться уже почти две тысячи человек (точнее, 1853), заняв места в партере на десяти рядах деревянных кресел и восемнадцати рядах стульев, а также в амфитеатре и балконе. Предусмотрели и ложу для главного зрителя – государя, слева от сцены, ее и по сей день отличает от аналогичной правой ложи специфический декор с символами власти. Огромные окна Большого зала позволяют внимать музыке при дневном свете.

Деревянные кресла со временем уступили место мягким, а вот акустика Большого зала не изменилась. Она достойна отдельной оценки, ибо зал представляет собой грандиозный музыкальный инструмент, где двойной деревянный потолок служит декой, позволяющей донести звук со сцены до самого последнего ряда. Причем раньше пели без микрофонов – усилители звука тогда еще не изобрели.

Сегодня взорам поднимающихся по лестницам зрителей Большого зала предстает то самое панно «Святая Цецилия», привет от эпохи модерна (растительный декор и прочее), очень к месту пришедшееся в неоклассических интерьерах Большого зала. Основой витража послужила картина Николя Пуссена с аналогичным названием. Обычно витражи размешают в готических соборах, на большой высоте от пола, чтобы проникающее через разноцветное стекло солнце освещало внутреннее пространство, приводя к гармонии пространства и света. В Большом зале к этим трем стихиям добавляется музыка, создавая необходимое для духовного развития человека настроение. К моменту открытия витраж по своим большим размерам (5 х 4 м) уступал разве что витражу в Исаакиевском соборе, площадь которого превышала 29 кв. м.

С этим витражом вышла занятная история. В октябре 1941 года во время бомбежки Москвы, он разбился на мелкие осколки, которые были собраны сотрудниками консерватории (насколько это представлялось возможным) и долго хранились в подвале. Стену заложили кирпичом, на место витража повесили картину «Славянские композиторы» Ильи Репина. О реставрации витража речь зашла лишь в конце 1970-х годов. Из подвалов вытащили ящики с остатками витража и стали выкладывать его по кусочкам на паркете в фойе партера. Тут-то и выяснилось, что от образа самой мученицы Цецилии не осталось и следа, сохранились лишь осколки фона с орнаментом. Восстановление пришлось отсрочить, а в 1990-х годах ящики с осколками пропали. Хорошо хоть, что осталась старая фотография, по ней уже в 2011 году и создали новый витраж (опять же в Петербурге) по современным технологиям. Ныне он встречает посетителей Большого зала на том же месте, но кто был автором того, первого витража, так и неизвестно.

Славянские композиторы. Фрагмент картины И.Репина

А картину «Славянские композиторы» после вторичного обретения витража повесили неподалеку, хотя ее не назовешь шедевром Репина. Писал он ее для ресторана «Славянский базар» по заказу его владельца А.А. Пороховщикова, мецената и славянофила. Он и поставил задачу перед художником – отобразить на холсте собрание русских, польских и чешских композиторов. Поначалу заказчик обратился к модному тогда Константину Маковскому, который заломил за работу аж 25 000 рублей. Молодой Репин оказался куда более сговорчивым, его устроила сумма всего в 1500 рублей, за что он был подвергнут остракизму: мол, сбивает цену. От него требовалось всего ничего: собрать вместе композиторов, большая часть которых давно отошла в мир иной. Получался прямо-таки библейский сюжет. Кандидатуры достойных назвал сам Пороховщиков, которому с выбором помог Николай Рубинштейн, вместе с братом Антоном также попавший на картину. А вот Мусоргский, Бородин и Чайковский такой чести не удостоились. Репин обратился к Пороховщикову с просьбой добавить их к сонму избранных, на что получил довольно грубый ответ: «Нет, уж вы всяким мусором не засоряйте этой картины! Да вам же легче: скорее! скорее! Торопитесь с картиной, ее ждут…» Пороховщиков благоговел перед Рубинштейном, не подвергая сомнению его точку зрения на то, кого считать композитором, а кого нет. И если отсутствие Бородина с Мусоргским объясняется неприятием Рубинштейном «Могучей кучки», то с Чайковским сложнее. Вероятно, директор консерватории видел его лишь профессором своего заведения.

Московские купцы, собравшиеся в «Славянском базаре», картину приняли хорошо. Павел Третьяков даже намеревался купить ее для своей галереи, но цена оказалась слишком высока – картина явилась хорошим вложением средств для хозяина ресторана. Стасов же, сожалея об отсутствии Мусоргского, сделал такой вывод: «По всей вероятности, не от живописца зависел выбор для картины тех или других личностей, и очень могло статься, что московские заказчики, очень твердо зная Верстовского и Варламова, еще ничего не слыхали о петербургских композиторах новейшего времени, гораздо более замечательных, чем авторы “Аскольдовой могилы” и разных романсов сомнительного достоинства». Это был явный выпад и против Рубинштейна в том числе, и против Москвы вообще. Иван Тургенев не стал стесняться в выражениях: «Что же касается Репина, то откровенно вам скажу, что хуже сюжета я для картины и придумать не могу – и искренне об этом сожалею: тут как раз впадешь в аллегорию, в казенщину, в ходульность…» – писал он Стасову в марте 1872 году. Позднее писатель назвал картину «холодным винегретом живых и мертвых»…

И все же изюминкой здания являются не картины, а его предназначение. Даже стены были выстроены по особой схеме – как бутерброд, в котором деревянное обрамление скрывает воздушную прослойку, обеспечивая отличную звукоизоляцию. Иначе нельзя – когда в каждом классе играет то скрипка, то фортепьяно. Есть и еще одна особенность – в главном здании нет ни одного учебного класса, окно которого было бы обращено на север.

Если посмотреть на карту, то бросается в глаза и несимметричность здания, что было вызвано необходимостью застройки всего участка целиком (вероятно, здесь проявилось влияние Сафонова, человека не только творческого, но и делового). Потому и корпуса выстроены вровень с главным зданием и отличаются друг от друга. Правый корпус был предназначен для проживания профессоров, согласно замечательной консерваторской традиции, по которой места работы и жительства преподавателей должны соседствовать друг с другом. Здесь долгое время жили органист А.Ф. Гедике, скрипач И.В. Гржимали, семья Сараджевых – отец-дирижер и его сын Константин, звонарь-виртуоз с редким слухом, музыкальный критик П.А. Ламм и другие. В 1957 году этот корпус был отдан под учебные классы. В левом корпусе разместилась администрация.

Слушатели Большого зала смогли по достоинству оценить уникальную акустику, когда через неделю после его открытия здесь пел Федор Шаляпин, решивший включить в концерт наряду с классикой отвечающую духу предреволюционного времени песню композитора Сахновского на политически подозрительные стихи поэта Мельшина-Якубовича. «Кипела тогда во мне молодая кровь, и увлекался я всеми свободами», – замечает Шаляпин. Песня была обращением к родине:

За что любить тебя? Какая ты нам мать, Когда и мачеха бесчеловечно злая Не станет пасынка так беспощадно гнать, Как ты детей своих казнишь, не уставая? (…) Во мраке без зари живыми погребала; Гнала на край земли, в снега безлюдных стран. Во цвете силы – убивала… Мечты великие без жалости губя, Ты, как преступников, позором нас клеймила. (…) Какая ж мать ты нам? За что любить тебя?

Публика бурей оваций приняла выступление певца. В антракте в артистическую к Шаляпину зашел московский обер-полицмейстер генерал Дмитрий Трепов, большой его поклонник. «Ласковый, благовоспитанный, в эффектно расшитом мундире, припахивая немного духами, генерал расправлял на рябом лице бравого солдата белокурый ус и вкрадчиво говорил: “Зачем это вы, Федор Иванович, поете такие никому не нужные прокламационные арии? Ведь если вдуматься, эти рокочущие слова в своем содержании очень глупы, а вы так хорошо поете, что хотелось бы от вас слушать что-нибудь о любви, о природе…"Сентиментальный, вероятно, был он человек! И все-таки я чувствовал, что за всей этой дружеской вкрадчивостью где-то в затылке обер-полицмейстера роится в эту минуту мысль о нарушении мною порядка и тишины в публичном месте. Я сказал генералу Трепову, что песня – хорошая, слова красивые, мне нравятся, отчего же не спеть? Политический резон моего собеседника я на этот раз пропустил мимо ушей и в спор с ним не вступил». Придерживающийся консервативных взглядов, Сафонов не приветствовал политической активности в стенах консерватории (это как раз естественно – слова-то однокоренные!) и событиям 1905 года не сочувствовал, полагая, что музыка отдельно, а политика отдельно. Ведь до чего додумались – прятать в органе Большого зала оружие! Осенью и зимой 1905 года вместо дирижеров и музыкантов со сцены консерватории выступали и произносили политические спичи разного рода агитаторы. Все перевернулось вверх дном.

В эти годы Василий Ильич все больше бывает за границей. Он гастролирует в Берлине и Париже, Лондоне и Риме, исполняя в основном русскую музыку. А внутри консерватории вызревает конфликт: Сергей Танеев, ратуя за коллегиальное управление, высказывается против единоличного руководства Сафонова, за глаза именуемого «царьком». И тогда тот решаетуйти из консерватории, в которую вложил столько сил и нервов. И хотя в 1906 году его вновь избирают в директора, от должности он отказывается, как и от аналогичного предложения, последовавшего из Петербургской консерватории.

Сафонов решает полностью посвятить себя музыке и уезжает в Америку, где руководит Нью-Йоркским филармоническим оркестром и Национальной консерваторией Америки. Он стоит за пультом крупнейших оркестров мира: «Я баклуши не бью и русское знамя держу как следует» – его слова тех лет. Умер он в Кисловодске в 1918 году, гражданскую панихиду устроили в Малом зале консерватории. Его дочь Анна на похоронах присутствовать не могла – в это время она находилась в Омске, со своим возлюбленным, адмиралом Колчаком[17].

После Сафонова директором стал М.М. Ипполитов-Иванов, о котором вспоминали как о человеке чрезвычайно доступном, простом и приветливом. «К нему каждый мог прийти с открытой душой за советом и встречал неизменно радушное отношение. Никто не уходил от него неуспокоенным, необнадеженным. Он умел, благодаря своему прекрасному характеру, со всеми ладить и быстро ликвидировать всякие недоразумения самым мирным путем. Учеников всех знал как свои пять пальцев. На вечерах и экзаменах всегда сам присутствовал, сидел от начала до конца и обсуждал выступления учащихся. Поразительно метко определял способности учащихся». В 1908 году конкурс на фортепианное отделение составлял пять человек на место.

Все, кто хоть раз слушал музыку в Большом зале, не могли не обратить внимания на изящную лепнину, украшающую внутреннее убранство залов, автором которой стал скульптор А.А. Аладьин. Декор исполнен в музыкальной тематике (лира и скрещенные трубы). В Большом, как и в Малом, зале над сценой размещен медальон-барельеф Николая Рубинштейна. А вот четырнадцать настенных овальных портретов великих композиторов для Большого зала написал академик живописи Николай Корнилиевич Бодаревский. Кандидатуры на роль великих выбрал лично Сафонов, что уже тогда вызвало споры (как и в случае с репинской картиной). Лики гениев разместились в такой последовательности: слева шли Чайковский, Бетховен, Гендель, Шуберт, Шуман, Глюк, Антон Рубинштейн, по правой стороне – Глинка, Бах, Моцарт, Гайдн, Мендельсон, Вагнер, Бородин.

Однако писавший свои картины на рубеже веков Бодаревский и не предполагал, что через пятьдесят лет у него появятся соавторы по созданию галереи композиторов. В 1953 году художники М.А. Суздальцев и Н.П. Мещанинов создали для Большого зала новые портреты. Это были изображения Мусоргского, Шопена, Даргомыжского и Римского-Корсакова. Естественно, чтобы разместить новые портреты в зале, требовалось убрать из него четыре старых. «Крайними» оказались Гендель, Глюк, Гайдн и Мендельсон. Причиной произошедшего послужило мнение «сверху». Кому-то из сиятельных посетителей Большого зала не понравилось, что зарубежных композиторов в ряду «великих» больше, чем их русских коллег. Новые портреты по стилю ничем не отличались от старых, разве что надписи под ними свидетельствовали о разном времени создания.

Исчезновение портрета Мендельсона было по-разному воспринято посетителями Большого зала, вызвав у одних восторг, у других уныние. Бывший главный патологоанатом 3-го Прибалтийского фронта Яков Рапопорт (1898–1996), известный в Москве ученый-медик и один из главных фигурантов «дела врачей», сразу уразумел, что к чему: «Был изгнан из Большого зала Консерватории портрет Мендельсона. Портрет этого выдающегося композитора XIX века, внесшего огромный вклад в музыкальную культуру не только своим замечательным творчеством, но и “открытием” Баха, до него малоизвестного композитора, был в настенном медальоне Большого зала вместе с другими композиторами мирового класса. “Вынос” портрета Мендельсона, украшавшего вместе с другими композиторами Большой зал Консерватории, был совершен в период борьбы с так называемым космополитизмом. “Вынесли” не Вагнера, другого немецкого композитора, но ярого немецкого националиста и шовиниста, кощунственно провозгласившего гений Бетховена принадлежавшим только Германии и ей служащим. Творчество Вагнера, замечательное в музыкальном отношении, было принято на вооружение гитлеровцами, так как он в нем якобы прославлял музыкой истинно германский дух. “Вынесли” соотечественника Вагнера – немецкого еврея Мендельсона и заменили его Даргомыжским. Не углубляясь в сравнительную оценку творчества обоих композиторов – Мендельсона и его “сменщика”, – существенно то, что при строительстве Большого зала Консерватории (в конце XIX века) общественный комитет, руководивший строительством, принял решение, что в медальонах должны быть только симфонисты (у Даргомыжского нет ни одной симфонии). Вопреки этому правилу, Мендельсона, пережившего в Большом зале Консерватории двух царей-самодержцев и царский антисемитизм, заменили Даргомыжским».

Снятые портреты спрятали так далеко, что обнаружились они лишь спустя полвека, и не все, а лишь два из них: Мендельсона и Гайдна. Оказывается, хранились они на складе. В 2000 году портреты были отреставрированы художниками А.В. Нестеровым и Н.В. Акимовой. Но вернуть их на прежнее место все же не решились: а мало ли что, вдруг кто-нибудь да что-нибудь скажет или подумает? В итоге портреты разместили у центрального входа в партер Большого зала. Увлекательна история третьего зала консерватории – Рахманиновского, названного так в 1986 году в честь ее выпускника Сергея Васильевича Рахманинова. Зданию, в котором он размещается, уже более двух веков, оно известно как дом Колычевых. В 1886–1918 годах в его стенах находилось Синодальное училище церковного пения, готовившее певчих для храмов. Ученики, мальчики, жили тут же. Можно себе представить, какие требования предъявлялись к ним, если зал, специально пристроенный для хоровых занятий в 1898 году, прославился на всю Москву своей уникальной акустикой, сравнимой разве что с акустикой кремлевских соборов. Его называли также бело-голубым залом, выступать под его сводами почитали за честь лучшие вокалисты России.

С 1923 года в доме обосновался юридический факультет Московского университета, консерватории его передали в 1963 году, а еще через пять лет включили в общий архитектурный ансамбль. Открылся зал в 1983 году выступлением Святослава Рихтера.

Появился в консерватории и свой музей, ставший первым музыкальным музеем в России. Он открылся 11 марта 1912 года в первом амфитеатре Большого зала. Музею по праву дали имя Николая Рубинштейна. Показывать в экспозиции было что – личные вещи основателя, музыкальные инструменты, автографы рукописей, афиши и многое другое. В разгар войны, в 1943 году (!), музей обрел самостоятельность от консерватории, а с 1954 года стал официально называться «Государственный центральный музей музыкальной культуры им. М.И. Глинки». Так имя основателя консерватории исчезло из названия ее бывшего музея, переехавшего в 1960-х годах в палаты Троекурова в Охотном Ряду, а оттуда в 1983 году в специально выстроенное здание на улице Фадеева. А консерваторский музей имени Николая Рубинштейна стал возрождаться с начала 1990-х годов и нынче вновь открыт для посетителей Большого зала.

В середине 1920-х годов в консерваторию ходили смотреть… кино. В период НЭПа в Москве расцвел кинобизнес, помимо государственных кинотеатров расплодились и частные. На Арбатской площади был кинотеатр «Первый Совкино», на улице Арбат открылось аж два кинотеатра – «Карнавал» и «Арс» (здесь герои Михаила Зощенко спешили занять лучшие места, ибо дешевые билеты не предусматривали конкретного места – кому какой стул достанется, там и садись). Кинотеатр «Аквариум» работал на Триумфальной площади, а на тогда еще Страстной (а не Пушкинской) крутили кино в «Ша-Нуар», на Тверской был «Великий немой». Показ кино оказался настолько прибыльным, что из Большого зала выселили музыкантов (в Малый), повесили огромный экран и назвали все это дело «Колоссом». Что смотрели? «Показывали, – вспоминал князь Сергей Голицын, – дореволюционные фильмы с Мозжухиным и Верой Холодной, усиленно протаскивали примитивные и скучные фильмы-агитки со свирепыми белогвардейцами и капиталистами. А народ стремился на американские боевики с ковбоями, с бандитами, с похищаемыми красавицами, с загадочными преступлениями. И непременно в семи сериях, и каждая серия обрывалась на самом интересном месте. Помню такой фильм: девушка бежит по крышам вагонов быстро мчащегося поезда, за нею гонятся бандиты и лупят в нее из револьверов; она добегает до последнего вагона… Казалось бы, нет ей спасения… Последняя надпись “конец второй серии, третья серия такого-то числа”, и в зале зажигается свет. Целую неделю ты изнываешь от нетерпения, знаешь, что девушка спасется, весь только вопрос – как? Оказывается, мимо на воздушном шаре пролетал ученый, с его корзинки свешивалась веревка, девушка зацепилась за нее и была спасена. Четвертая серия кончалась, как бандиты девушку поймали, спустили в шахту, там привязали к металлической штанге, в шахту напустили воды. Вода поднялась до подбородка девушки, и тут опять загорелась надпись – “конец четвертой серии”. И ты снова изнываешь. Ну как же не достать денег на эту четвертую! Эпоха большого искусства немого кино, и заграничного и нашего, пришла позднее».

Валил народ на немой немецкий фильм «Нибелунги», музыкальное сопровождение – музыку Вагнера – для которого исполнял оркестр, а иногда и просто тапер: «Конечно, я обмирала на первой серии, где герой Зигфрид. Рыцарь! Что может быть прекраснее для девочки? Кримгильда тоже была очень хороша. Особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, у меня-то были хвостики на голове. Но Зигфрид – вот ради кого стоило ходить в кино сколько угодно», – вспоминала москвичка Алла Андреева.

Консерватория в 1930-е годы

Показывали уже в то время и фильмы в трехмерном измерении. Именно в «Колоссе» был первый сеанс такого кино, зрителям при покупке билетов выдавали и специальные пластмассовые очки с красным и зеленым стеклом. Ощущение, по воспоминаниям очевидцев, было необычным – как будто все действие на экране происходит совсем близко, около тебя. Кино крутили в консерватории в 1924–1933 годах.

С 1926 по 1928 год по соседству с консерваторией в том самом доме Колычевых на факультете советского права университета учился Варлам Шаламов. Он бегал в консерваторию хотя бы чего-нибудь покушать: «Наш институт, наш факультет был впритык с консерваторией, и при желании проникнуть в здание, проскочить сквозь барьер консерватории было [можно]. Но что нам там слушать? Иностранных скрипачей, советских пианистов? Не скрипачей, не пианистов слушали, а, всем телом, всем мозгом, всеми нервами своими напрягаясь, слушали ораторов. Для того чтобы слышать ораторов, в консерваторию ходить было не надо – все словесные, и бессловесные, и не словесные турниры шли у нас же, хотя Коммунистическая, бывшая Богословская, аудитория поменьше была Большого зала консерватории – наиболее крупного тогда кино в Москве. Консерватория так и называлась – кино “Колосс”, причем, по упрямой московской обмолвке, тому упрямству, которое заставляет произносить “на Москва-реке”, а не “на Москве-реке”. Большой зал консерватории назывался “Киноколосс”. В консерватории было то, чего не было в университете, – буфет. Мы все имели талоны в столовую латинского квартала Москвы, но буфет консерватории был подарком. И хоть там, кроме бутербродов со свеклой, а иногда с кетовой икрой, тоже ничего не было, все же деятели искусства как-то подкармливались. Вот этот буфет и был предметом наших постоянных атак. Пускали туда по консерваторским пропускам с фотографиями, и такой свой пропуск нам отдал студент консерватории». Шаламова исключили из университета «за сокрытие социального происхождения», он, оказывается, не указал в анкете, что его отец – священник. А в 1929 году последовал первый арест писателя.

Эпоха, наступившая после 1917 года, привела не только к эмиграции выдающихся русских музыкантов и композиторов – Рахманинова, Стравинского и многих других, но и породила новые формы исполнительства. В 1920-х годах в Московской консерватории организовался так называемый Персимфанс – первый симфонический оркестр без дирижера, куда вошли преподаватели и студенты оркестрового факультета, а также музыканты Большого театра. А еще возник «Проколл» – производственный коллектив студентов-композиторов, сочинявших в складчину кантаты и оратории. Более жизнедеятельным оказался квартет имени Бетховена, созданный в 1923 году.

Как мы помним, еще при Рубинштейне в консерваторию принимали без сословных ограничений. Это условие попытались нарушить большевики: слишком много было среди студентов и профессоров интеллигенции и прочих буржуев, потому потребовалось усилить социальный отбор при приеме непролетарского состава учащихся и взять курс на пополнение педагогических кадров «пролетарской и близкой рабочему классу молодежью». Короче, привести все в соответствие с «марксистским методом». На новом факультете – рабфаке – социальный состав был такой: беспризорник, сын мастера оружейного завода, сын маляра, типографщик и тому подобное. В общем, «вышли мы все из народа» и сразу пришли в консерваторию.

Борьба с классическим наследием прошлого привела к тому, что в феврале 1931 года консерваторию переименовали в Высшую музыкальную школу имени Феликса Кона – завсектором искусств Наркомпроса и большого любителя песен «Варшавянка» и «По долинам и по взгорьям». Судя по всему, это и было главным критерием переименования. Остряки сразу же переиначили новое название консерватории, обозвав ее Конской школой. Новый ректор Б.С. Пшибышевский (1929–1931), отменив экзамены и оценки, во главу угла поставил активную общественную позицию студента, чем немало озадачил старую профессуру. Из всех композиторов «социально близкими» пролетариату были объявлены любимый Лениным Бетховен (это и так понятно) и Мусоргский, «основоположник народно-революционного бунтарского начала в русской музыке». Все остальные – классово чуждые, как то: певец «русского загнивающего паразитического аристократизма» Чайковский, мракобес Скрябин, церковник Бах, салонный эстет Шопен и белогвардеец Рахманинов. А вскоре последовали и первые итоги работы «Конской школы» – ее ученики не были допущены даже на последний тур Второго международного конкурса пианистов в Варшаве в начале 1932 года. Зато, видимо, с пролетарским происхождением у них было все в порядке. Вакханалия в консерватории закончилась уже осенью 1932 года, в октябре все вернули на свои места, в том числе и название.

За сто пятьдесят лет своего существования консерватория воспитала музыкальную элиту России и Советского Союза, подарив миру немало замечательных имен, начертанных золотом на памятных досках, украшающих интерьеры здания. Среди руководителей консерватории были крупнейшие музыканты своего времени – Константин Игумнов, Генрих Нейгауз, Виссарион Шебалин, Александр Свешников. Помимо уже упомянутых на сценах консерваторских залов выступали Надежда Обухова, Ирина Архипова, Галина Вишневская, Ирина Образцова, Леонид Собинов, Сергей Лемешев, Иван Козловский, Максим Михайлов, Владимир Атлантов, Евгений Нестеренко, играли Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Мария

Юдина, Мстислав Ростропович, Олег Каган, Леонид Коган, дирижировали Николай Голованов, Евгений Светланов, Геннадий Рождественский, Рудольф Баршай, Кирилл Кондрашин. Здесь же исполнялись премьеры произведений Сергея Прокофьева, Дмитрия Шостаковича, Георгия Свиридова, Родиона Щедрина и многих других.

Прокофьева можно было нередко встретить на Большой Никитской – он шел в консерваторию пешком из своего дома в Камергерском переулке, где жил в коммунальной квартире. Неподалеку обитали и другие корифеи – певцы и музыканты, они жили в Брюсовом переулке, на Кисловке, на Тверском бульваре. Квартал вокруг консерватории можно назвать музыкальным – он был населен очень интеллигентной и культурной публикой.

Мимо консерватории часто ездил Лаврентий Берия – его водитель по обыкновению снижал скорость машины, давая возможность своему патрону повнимательнее рассмотреть идущих по улице студенток. Москвич Андрей Трубецкой запомнил глаза сталинского сатрапа: «Берия, положив руки на портфель, стоявший у него на коленях, повернул голову направо и рассматривал пешеходов. Было заметно, что он обратил внимание на мою спутницу. Мне запомнились его крючковатый нос и водянистые глаза осьминога за стеклами пенсне, глаза, провожавшие мою спутницу. Мы миновали машину. Через некоторое время я вновь услышал сигнал машины, и Берия обогнал нас. Теперь он уже активно рассматривал мою попутчицу, а я еще раз внутренне содрогнулся». Благодаря тому, что многих из советских музыкантов если и выпускали на Запад, то с большим трудом, в Москве сложилась уникальная культурная атмосфера – за три рубля можно было будничным вечером насладиться игрой исполнителей мирового уровня. А купившие билет на балкон Большого зала консерватории за сущие копейки приобщались к классике почти бесплатно. Г. Вишневская так писала о консерваторской публике: «В отличие от Большого театра, на концертах в Большом зале консерватории встречаешь всегда одних и тех же людей – это москвичи. Одна половина их – в основном, усталые интеллигентные женщины. Прямо с работы, не переодеваясь, порою с продуктовыми сумками в руках, идут они на симфонические концерты или вокальные вечера. Чаще всего они одиноки, без семьи, и музыка в их жизни играет важнейшую роль. Другая же половина – профессионалы: инструменталисты, певцы, студенты и преподаватели консерватории, музыкальных школ, а также артисты разных оркестров. Это та самая московская публика, о которой остаются столь теплые воспоминания у всех западных гастролеров, посещающих столицу Советского Союза». Существовало даже такое понятие «консерваторские лица» – это была особая порода людей. «По дороге в московскую консерваторию по улице Герцена я безошибочно узнавала людей, которые идут на концерт. У нас дома однажды встретились два не знакомых между собою человека, долго вглядывались – и оба вспомнили: “Да ведь мы же постоянно встречались на концертах!” Особый орден. Международный», – вспоминала в эмиграции Раиса Копелева.

В Москву приезжало немало звезд мировой величины, таковым был и немецкий дирижер Отто Клемперер (1885–1973), необычайно популярный у советской интеллигенции. В1933 году он эмигрировал из гитлеровской Германии в Америку, где стал дирижером Лос-Анджелесского филармонического оркестра, с которым исполнил немало произведений классики, особенно немецкой – Бетховена, Брамса, Малера. Во время его концертов Большой зал консерватории был переполнен, билеты было не достать, ну а счастливчики запомнили его выступления на всю жизнь. Так было и зимой 1936 года: «Не забыть концертов Отто Клемперера. Мы сидим в партере. Исполняются третья и девятая симфонии Бетховена. Клемперер высокий, худой – не в традиционном фраке, а в несколько мешковатом пиджаке. Его манера дирижировать необыкновенна. Невольно чувствуешь, как едины музыка и дирижер, как он весь ушел в замысел Бетховена. На его пюпитре нет партитуры. Руки не связывает дирижерская палочка – они свободно взлетают над оркестром. Тонкие узловатые пальцы, старческие кисти, но столько в них пластичности, столько нежности. Но вот они сжимаются в кулаки и бьют, дробят, протестуют. Потом эти руки молят, жалуются и опять взлетают в протесте, в борьбе. Клемперер или это сам Бетховен? Слушатели замерли, забыв обо всем. Клемперер поднимается на цыпочки, возвышаются над оркестром его руки, седая голова. Кажется, он сам сейчас взлетит на крыльях своего порыва, и вдруг все сникает. Все ниже, ниже клонится дирижер, ниже голова, руки – весь он почти под пюпитром. Скорбная музыка, тяжкая судьбина. Но нет, не сломлен человек. Нет унижения – есть борьба. И опять взлетают руки-птицы, и хор гремит “К радости”. Вторым концертом был реквием Берлиоза. Кажется, исполнителей больше, чем слушателей. Сцена заполнена большим симфоническим оркестром, хором, а на боковых балконах два духовых оркестра», – вспоминала москвичка Галина Степанова.

А вот Наталья Сац была лично знакома с дирижером с 1928 года, когда на вечеринке в МХТ она представилась ему как директор детского театра. Клемперер тогда расхохотался: ну и ну, такой молодой директор! На следующий день она получила от него персональное приглашение в красивом конверте: «Милостивая государыня директор Детского театра Наталия Сац, прошу Вас оказать мне честь и посетить мой сегодняшний концерт». Наталья Сац отправилась на концерте мамой: «Мы пришли в Большой зал консерватории за полчаса до начала, но дойти до гардероба оказалось совсем не просто. Одиночки и целые группы людей разного возраста с молящим: “Нет ли лишнего билетика?” – очень затрудняли продвижение по консерваторскому двору. Занятая по горло делами Детского театра, я ничего не слышала про концерты нового для Москвы дирижера и только пожимала плечами: “Как дикие, до чего иностранцу обрадовались”. Мама была наэлектризована, как и все обладатели билетов, она волновалась и, только сев в середине четвертого ряда, благоговейно замолкла. Люди не только заняли все места – они стояли в проходах, в ложах, в дверях, спорили со сбившимися с ног билетершами.

Но вот огромный оркестр занял свои места на эстраде, музыканты захлопали смычками по пультам и устремили глаза на моего вчерашнего знакомого. Он казался еще больше, чем вчера, – во фраке, белом жилете, галстуке-бабочке, со старательно приглаженными завитками волос. Мне даже смешно стало. Ну и рост! Гулливер среди лилипутов. Но между пультов музыкантов он прошел как-то даже грациозно, никого не задел, хотя проходы были для него узки. Его появление приветствовали тепло, но, казалось, он не глядит через стекла очков на публику, а отгородился ими от всего внешнего, и аплодисменты, словно чтобы не вспугнуть его собранность, как-то сразу замолкли. Он повернулся к оркестру и поднял огромные крылья рук.

Это была Шестая, “Пасторальная” симфония Бетховена. Меня поразила звучащая тишина, тончайшие нюансы. Он достигал их, казалось, так просто – мановением руки; все его пальцы, каждый сустав, чудодейственно помогали тончайшему раскрытию партитуры.

Клемперер стоял на ровном полу. Пьедестал, на который становились все дирижеры, был ему совершенно не нужен. Он был вершинно виден всем без исключения музыкантам и так. Неизбежного у других дирижеров пульта с нотной партитурой перед Клемперером также не было. Все, что он дирижировал, он знал наизусть. Он держался совершенно просто. Минимальные, точные и выразительные жесты только для возникновения звучаний – ничего для публики. Да он о публике вроде бы и совсем забыл. Только когда между частями симфонии раздались аплодисменты, он повернулся один раз с болью на лице, словно сказал: “Не прерывайте, дослушайте до конца, зачем шум, когда музыка только прервана, но не закончена”. И тишина, наэлектризованная восприятием двух тысяч слушателей, больше не прерывалась до самого конца. Тишина сберегла последние аккорды на несколько мгновений дольше, чем они звучали, услышанное словно выиграло время, чтобы спуститься в память слушателей глубоко, затаиться там надолго. Но потом, казалось, аплодисментам и вызовам не будет конца. В шестой раз дирижер снова почтительно поклонился публике и каким-то одному ему ведомым движением дал понять, что больше не будет выходить кланяться – второе отделение ждет его сосредоточенности. И вот… Девятая симфония Бетховена! Я не слышала ее прежде. Где взять слова, чтобы говорить о Девятой, когда ею дирижирует Клемперер?! Казалось, звучит не только оркестр – каждый слушатель, своды здания, земля, небо. О, это дерзкое фортиссимо Клемперера, когда его черные крылья-руки повелевают, укрощают и снова будят титанические звуки протеста, страсти, веры! И как органичен он сам: нос, тонкие губы, острый подбородок, разметавшиеся, как у дьявола, черные завитки волос, такая пропорциональная в своем величии фигура… Потрясающее проникновение в звучащие образы, масштабы понимания Бетховена, способность волновать, всецело увлечь слушателей… После конца Девятой зал ревел, как буря… Мою маму вместе со многими другими “вынесло” к эстраде, она была в исступлении, доселе мною невиданном, махала руками, кричала “брависсимо”.

Мы ушли после десятого вызова дирижера, когда многие еще оставались в зале - видно, не знали, как вернуться обратно в свои берега. Шли мы молча. Мне было и хорошо и неловко. Почему вчера он показался мне таким неприятным? Конечно, сегодня он был совсем другим, такого человека только в творчестве узнать можно, но была у меня и предвзятость. Теперь, после концерта, он для меня не был иностранцем. Язык музыки - единственный, который понимают все народы. Такой музыкант, как Клемперер, безусловно, не может быть чужим».

На следующий день Клемперер вновь захотел видеть Наталью Сац на своем концерте, отказаться она не могла: «Когда Клемперер дирижирует, он совсем другой, чем в жизни. В жизни он может и раздражать, и казаться громоздким, с ним есть о чем спорить. Когда же дирижирует - это такая огромная правда, что хочется только вбирать ее. Клемперер-дирижер - огромная загадка природы, ее неповторимое чудо. Он создан с ювелирно точной отработкой всего внешнего, поразительной силой и многогранностью внутреннего.

Все в нем задумано для одной цели: он - дирижер. Репетировать жесты перед зеркалом? Ему это неизвестно. Жесты приходят только во время музыки, ее задачами тут же рожденные. Клемперер, весь огромный Клемперер, входит в звучащий оркестр, как рыба в воду, чтобы стать неотделимым от музыки».

После концерта дирижер ждал Сац в артистической, она увидела около двери очередь из весьма авторитетных людей, но никто не заходил. «Дверь артистической приоткрылась и показались совершенно мокрая голова и шея полуголого Клемперера. Интересное там было: совершенно мокрая, точно ее принесли с речки, фрачная рубашка, которая, когда он дирижировал, была так хорошо накрахмалена, а теперь стала такой жалкой. Оказывается, дирижировать - это и огромная чисто физическая отдача! Он и сидел сейчас какой-то вдруг осунувшийся, подурневший. Все отдал Бетховену, концерту, нам!»

Так и повелось: приезжая в Москву в дальнейшем, Клемперер, уже выходя из вагона, спрашивал у встречавших: «Как дела у Детского театра и Наташи?» А Наташе было не до романтических отношений - все ее мысли занимал театр, личная жизнь была на третьем плане. Московские же поклонницы заваливали дирижера цветами после концертов. Популярность его была фантастической. Бисировал он по несколько раз, так случилось на первом московском исполнении сюиты Курта Вайля к «Трехгрошовой опере» Брехта, «Баллада о Мэкки-ноже» повторялась им трижды, Большой зал консерватории ревел от восторга. В 1931 году Сац выезжала в Берлин ставить «Фальстафа» Верди, дирижировал Клемперер. Поездки за рубеж прекратились после ее ареста в 1937 году.

А среди тех, кто слушал стоя музыку, бывал и Борис Пастернак, когда-то мечтавший о карьере композитора и готовившийся к поступлению в консерваторию. У него даже есть строчки об этом: «Рифма не вторенье строк, а гардеробный номерок, талон на место у колонн.» Стихотворение это написано в 1931 году и посвящено Зинаиде Нейгауз, супруге известного пианиста, которая станет женой поэта.

Трудно поверить: на сцене консерватории танцевала сама Майя Плисецкая, хотя видели это немногие. В конце 1949 года на сцене Большого зала проходили репетиции правительственного концерта к 70-летию Сталина. Многие мечтали выступить, но позвали лишь самых доверенных, а среди них и Плисецкую. Ее вызвали и поручили станцевать прыжковую вариацию из балета «Дон Кихот», сказав: «Тебе выпадает высочайшая честь. Будешь участвовать в кремлевском концерте 22 декабря». Репетиции проходили ежедневно в Большом зале консерватории: «Начались многочасовые бдения. Ни класса, ни завтрака, сиди битый день на скрипучих креслах консерватории. Жди, когда вызовут. В партере полно сосредоточенных, внимательных господ-наблюдателей. И комиссия, и коллегия, охрана НКВД - все тут как тут. Сверяют физиономии артистов с их “личными” делами по отделу кадров. Каждый номер гоняют по сто раз. Репетируют поклоны, выход, уход, реверанс к богу. Тут пишу бог с маленькой буквы, Сталин был роста мелкого.

Все поют и поют дуэтом Козловский с Михайловым. Народную песню. Вот-вот сорвут голоса. В полную силу, отлынивать не дадут. Вера Давыдова, от тайной страсти к которой пылало кавказское сердце полководца народов (Москва полнилась слухами), повторяет и повторяет свою бархатную арию. Арий поменяли немало, силятся подобрать самую-самую... Валерия Барсова, знаменитое колоратуро той поры, тяжелая, приземистая, зябко кутается в оренбургскую шаль. Голос устал, похрипывает. Зал консерватории не самый теплый в Москве. Томится Лепешинская. Без нее правительственные концерты не обходились. Сталин ей симпатизировал, прозвав «стрекозой» (опять же слухи). К тому же составители концертов никогда не забывали, что грозный муж балерины - соратник людоеда Берии (Леонид Райхман. - А.В.). Генералов НКВД боялись нещадно.

Со мной опять все неладно. Прыжковая вариация - совсем кроха, каких-то сорок секунд. Не успеет юбиляр со зваными гостями рассмотреть молодое дарование, полюбоваться техникой прыжка. Назавтра велят повторить соло дважды.

Прыгаю вторично, теперь с другой ноги. Опять нехорошо. Музыка та же, как шарманка. Следующий день просто сижу. Танцевать не зовут. Похоже, выкинут из концерта. Лавровский предлагает комиссии “художественное” решение. Пианисту сыграть прыжковую вариацию Лауренсии, а мне дважды пропрыгать “Дон Кихота”. Эрудиты соглашаются. Я с трудом свожу концы с концами: сама танцую, сама балетмейстер. Но сцена консерватории привольная, широкая, прыгаю во всю мощь. Стараюсь. Вылететь из концерта нельзя. Затопчут, засмеют: не подошла. Рыльце, похоже, в пуху. Комиссия - коллегия довольны. Подзывают, спрашивают, не лучше ли одеться в пачку красного цвета. День-то красный, великий для человечества. Ясно, соглашаюсь. Предложите танцевать хоть в маскировочном халате, покорюсь. Обратного ходу нет. Засмеют, растопчут. А какого цвета, товарищ Плисецкая, будет головной убор, в тон? А прическа? Всем интересуются, гады. Бдят. Юбилей справляли днем позже календарного дня рождения».

Участие в юбилейном концерте повлияло на карьеру балерины - через два года ей присвоили звание заслуженной артистки РСФСР.

История Московской консерватории прошла разные этапы. Чего здесь только не происходило! Сегодня многие говорят о недостаточном внимании государства к развитию музыкальной культуры, а бывали моменты, когда это внимание носило слишком выраженный характер. Вот ставший уже историческим документ, характеризующий прошедшее время. В отчете о проверке Московской консерватории, составленном на имя М.А. Суслова и датированном 2 февраля 1948 года, консерватория была названа «питомником формалиствующих (слово-то какое! - А.В.) молодых композиторов и музыковедов». Далее говорилось: «Воспитание молодых композиторов, отданное на откуп Шостаковичу, Шебалину, Ан. Александрову, принимало все более формалистический характер. Творчество значительной части студентов-композиторов несет отпечаток нездоровой атмосферы на композиторском факультете: отгороженность от жизни, замкнутость в кругу технических, формальных задач, абстрактность и схоластичность музыкального языка, крайний индивидуализм, при обостренном интересе к западноевропейской модернистической музыке и при явно выраженном пренебрежении к демократическим музыкальным средствам и жанрам. Ни директор консерватории Шебалин, ни тем более педагог Шостакович даже не пытались предотвратить эти вредные увлечения вверенной им молодежи. Шебалин упорно добивался исключения политэкономии и философии из учебного плана композиторского отделения “как излишних для музыкантов”, член парткома Д. Ойстрах постоянно выступает против обучения пианистов и скрипачей основам марксизма-ленинизма. Профессора Нежданова, Козолупов, Юдина говорят своим студентам: “Меньше занимайтесь марксизмом, это - прикладная дисциплина, за нее можно браться в последнюю очередь”. Многие педагоги консерватории не ходят на собрания. Газет не читают, в политике не разбираются». Проверка не прошла для консерватории бесследно, вскоре, в июле 1948 года, директор консерватории композитор-формалист Виссарион Шебалин был снят с должности. Выгнали и Дмитрия Шостаковича, лишив его звания профессора. Причем увольнение произошло своеобразно - композитор пришел на занятия, а ему отказались выдавать ключ от аудитории. Уволили его за дело - совсем не разбирался в марксизме-ленинизме, а ведь ему доверили принимать экзамен по этому важнейшему для всех музыкантов предмету. Но что он мог спросить? Как-то сидит Шостакович на экзамене в консерватории и думает, какой бы вопрос задать студенту, чтобы тот наверняка ответил. А в аудитории висит плакат «Искусство принадлежит народу. В.И. Ленин». Композитор спрашивает: «Кому принадлежит искусство?» Студент молчит. «Ну кому, подумайте, вспомните, что Ленин по этому поводу сказал?» Студент - бестолочь такая! - так и не понял, и двойку получил. А в другой раз Шостакович поставил пятерку студентке, которая на вопрос, что такое ревизионизм, ответила: «Это высшая стадия развития марксизма-ленинизма». В Союзе композиторов его тоже мучили, заставив изучать работы Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» и «Экономические проблемы социализма в СССР». Все советские люди должны были прочитать их и законспектировать. Так к Шостаковичу прикрепили специального преподавателя, проверявшего его тетрадки, которые за композитора вел его друг Исаак Гликман.

В 1956 году, когда Шостаковича реабилитировали, в консерватории готовился его полувековой юбилей. Но отмечать его здесь композитор не желал, относясь к этому с большим раздражением и скукой. «Его заранее пугал поток юбилейных речей, - пишет Гликман, - в которых будет много фальши и лицемерия. Те, кто его травили, напялят маски горячих поклонников и будут его лобызать. Вечер состоялся 24 сентября в переполненном зале консерватории. Дмитрий Дмитриевич находился на эстраде, окруженный корзинами цветов. Вид у него был отнюдь не счастливый. Мне он казался человеком, приговоренным к словесной пытке. Он делал усилия, чтобы с интересом внимать речам, которые ему были неинтересны, не нужны. Каждый из ораторов в конце своей тирады пытался поцеловать его, но я заметил, как он ловко и вроде бы случайно локтем отталкивал от себя тех, кто ему был неприятен и антипатичен. На вечере, разумеется, выступали и любящие, и искренне почитавшие Шостаковича - человека и композитора. На следующее утро Дмитрий Дмитриевич бросал рассеянный и какой-то отчужденный взгляд на груду сувениров, преподнесенных ему на юбилее. Подарки эти ему тоже казались неинтересными и ненужными».

Для всего западного мира консерватория ассоциируется прежде всего с Международным конкурсом имени П.И. Чайковского, памятник которому работы Веры Мухиной был открыт в 1954 году перед входом в здание (хотя изначально планировалось увековечить таким образом память Николая Рубинштейна). Первый праздник мировой классической музыки прошел здесь в марте 1958 года. В том году он проводился по двум специальностям: фортепиано и скрипка. На конкурс из-за приоткрытого «железного занавеса» съехалось немало иностранных участников, что само по себе превратило музыкальное соревнование в политическое событие с неожиданными последствиями. Так и случилось: самым лучшим исполнителем Первого концерта Чайковского стал молодой техасец Харви Ван Клиберн. За ним следовали советские пианисты Лев Власенко и Наум Штаркман, а также китаец Лю Ши Кунь.

Конкурс им. П.И. Чайковского. Ван Клиберн и Д.Д. Шостакович

Симпатии московской публики были на стороне улыбчивого Клиберна. 11 апреля во время прослушивания допущенных на третий тур ему устроили овацию. Зал встал и несколько минут неистовствовал: «Первая премия! Первая премия!» Встали и члены международного жюри. Сам Рихтер поставил Клиберну высший балл. Ситуация вышла из под контроля: конкурс-то он международный, но это не значит, что первая премия должна достаться гражданину США!

Последнее слово оставалось за самым главным человеком в стране. К Никите Хрущеву пришли министр культуры Екатерина Фурцева и секретарь ЦК Михаил Суслов, настаивавший на некоей золотой середине: первую премию следует присудить Клиберну и Власенко одновременно. Фурцева привела весомые аргументы в пользу того, что победу надо отдать только Клиберну, преимущество которого было очевидным. Кроме того, Клиберн не такой уж и чужой: он учился в США у профессора Розины Левиной, а она, в свою очередь, принадлежит к школе Василия Сафонова.

Даже советские члены жюри отказались поддержать затею Суслова, последним аргументом которого было то, что Клиберн - американец. Авторитет конкурса был под большим вопросом. Но Хрущев сказал: «Раз жюри настаивает, то не надо нам вмешиваться. Они профессионалы. А то, что победил американец, даже хорошо, покажем миру нашу непредвзятость». Никита Сергеевич оказался прав - Клиберна встретили на родной техасщине как героя.

Консерватория сегодня

А как полюбили его москвичи! Оглушительной овацией они приветствовали его на заключительном концерте призеров конкурса 14 апреля 1958 года. В тот вечер Хрущев вместе с королевой Бельгии Елизаветой слушал Клиберна в ложе Большого зала. А на бис (которым в тот вечер, казалось, не будет конца) он сыграл... «Подмосковные вечера». Большой зал ревел от восторга. Клиберн стал любимцем московской публики. Любовь эта оказалась взаимной. За кулисами Хрущев сказал высокому, ростом с каланчу, Клиберну: «Дрожжами вас там, что ли, кормят в Техасе?» Клиберну перевели, но он не понял. Впрочем, выражения Хрущева американцам всегда были непонятны.

На втором конкурсе в 1962 году Клиберна встречали уже как почетного гостя конкурса, вновь сорвавшего бисы на выступлениях в Большом зале консерватории. В том году на втором конкурсе соревновались еще и виолончелисты, а еще через четыре года, на третьем конкурсе, - вокалисты, что свидетельствовало о мировом признании этого интереснейшего музыкального первенства. Ну а юбилейный, пятнадцатый конкурс прошел в стенах консерватории в 2015 году и был приурочен к 175-летию со дня рождения Чайковского.

Исполняя волю юного поэта, друзья «в час смерти» на его руку надели перстень Волконской. Когда в 1930 году прах переносили на Новодевичье кладбище, будущей женой реставратора Петра Барановского Марией Юрьевной был найден и знаменитый перстень. Он хранится ныне в Литературном музее.

После подавления восстания декабристов круг посетителей салона сильно поредел. Кое-кого сослали в Сибирь. Над Волконской был установлен полицейский надзор. «Между дамами две самые непримиримые и всегда готовые разорвать на части правительство - княгиня Волконская и генеральша Коновницына. Их частные кружки служат средоточием всех недовольных; и нет брани злее той, которую они извергают на правительство и его слуг», - отчитывалось Третье отделение перед своим грозным начальником Бенкендорфом.

Одним из частых посетителей салона Зинаиды Волконской был польский поэт Адам Мицкевич, проводивший в Петербурге и Москве годы своей «почетной ссылки». Ввел его в дом Волконской тот же Вяземский, переводивший сонеты Мицкевича и в 1827 году опубликовавший статью о них в «Московском телеграфе». «Знаменитый польский поэт Мицкевич, неволею посетивший Москву, был также одним из дорогих гостей Белосельских палат, его “Дзяды” и “Крымские сонеты” очень славились в то время, и он изумлял необычайною своей импровизацией трагических сцен. Общество его было весьма приятно, и мне часто случалось наслаждаться его беседой, в которой не был заметен ретивый поляк, хотя и в душе патриот, но, прежде всего, высказывался великий поэт», - отмечал мемуарист.

Зинаида Волконская пользовалась вполне обоснованной популярностью у мужской половины. Нельзя не процитировать в этой связи пушкинские строки, посвященные ей:

Среди рассеянной Москвы; При толках виста и бостона, При бальном лепете молвы Ты любишь игры Аполлона. Царица муз и красоты, Рукою нежной держишь ты Волшебный скипетр вдохновенный, И над задумчивым челом, Двойным увенчанным венком, И вьется и пылает гений. Певца, плененного тобой...

Однажды в салоне Волконской с этим самым Аполлоном, упомянутым Пушкиным в стихотворении, в перерыве между обедом и чтением произошло вот что. Молодой поэт Андрей Муравьев случайно сломал руку у гипсовой статуи одноименного бога, а затем начертил на пьедестале памятника свой свежесочиненный стишок:

О, Аполлон! Поклонник твой Хотел померяться с тобой, Но оступился и упал. Ты горделивца наказал: Хотел пожертвовать рукой, Чтобы остался он с ногой.

Этими стихами Муравьев тотчас вызвал на себя безжалостный поэтический огонь Пушкина. Вот как сам пострадавший (мы имеем в виду Муравьева, а не Аполлона) рассказывает об этом: «Часто бывал я на вечерах и маскарадах, и тут однажды, по моей неловкости, случилось мне сломать руку колоссальной гипсовой статуи Аполлона, которая украшала театральную залу. Это навлекло мне злую эпиграмму Пушкина, который, не разобрав стихов, сейчас же написанных мною, в свое оправдание, на пьедестале статуи, думал прочесть в них, что я называю себя соперником Аполлона».

Один из свидетелей сцены дополняет картину случившегося: «В 1827 году он <Муравьев> пописывал стишки и раз, отломив нечаянно (упираю на это слово) руку у гипсового Аполлона Бельведерского на парадной лестнице Белосельского дома, тут же начертил какой-то акростих. Могу сказать почти утвердительно, что А.С. Пушкина при этом не было», - писал Бутурлин.

Нельзя с уверенностью утверждать, видел ли сам Александр Сергеевич процесс порчи статуи, но ему совершенно точно об этом рассказали и показали. Досаду Муравьева вызвал не тот факт, что он что-то сломал, а то, что стал объектом эпиграммы со стороны самого «прославленного сочинителя»:

Лук звенит; стрела трепещет, И, клубясь, издох Пифон; И твой лик победой блещет, Бельведерский Аполлон! Кто ж вступился за Пифона, Кто разбил твой истукан? Ты, соперник Аполлона, Бельведерский Митрофан.

Эпиграмму напечатал «Московский вестник», после чего Пушкин остроумно заметил: «Однако ж, чтоб не вышло чего из этой эпиграммы. Мне предсказана смерть от белого человека или белой лошади, а NN - и белый человек и лошадь».

Тот самый Аполлон Бельведерский

А незадачливый поэт, который, быть может, и останется в истории литературы как человек, удостоившийся пушкинской эпиграммы, поспешил ответить стихотворением «Ответ Хлопушкину»:

Как не злиться Митрофану: Аполлон обидел нас; Посадил он обезьяну В первом месте на Парнас.

Пушкин вряд ли мог обидеться: его как только не обзывали в эпиграммах: Толстой-Американец[20] назвал даже Чушкиным, а теперь вот нарекли Хлопушкиным. А про свое сходство с обезьяной он и сам знал. Сергей Соболевский, друг Пушкина, успокаивал бедного Муравьева. На его вопрос: «Какая могла быть причина, что Пушкин, оказывавший мне столь много приязни, написал на меня такую злую эпиграмму?» - Соболевский ответил: «Вам покажется странным мое объяснение, но это сущая правда; у Пушкина всегда была страсть выпытывать будущее, и он обращался ко всякого рода гадальщицам. Одна из них предсказала ему, что он должен остерегаться высокого белокурого молодого человека, от которого придет ему смерть. Пушкин довольно суеверен, и потому, как только случай сведет его с человеком, имеющим все сии наружные свойства, ему сейчас приходит на мысль испытать: не это ли роковой человек? Он даже старается раздражить его, чтобы скорее искусить свою судьбу. Так случилось и с вами, хотя Пушкин к вам очень расположен».

Далее Муравьев заключал: «Не странно ли, что предсказание, слышанное мною в 1827 году, от слова до слова сбылось над Пушкиным ровно через десять лет». Добавим, что в дальнейшем прозвище «Бельведерский Митрофан» с легкой руки Пушкина закрепилось за Муравьевым. Вот какие любопытные литературные последствия вызвало маленькое происшествие в салоне княгини Волконской на Тверской улице, случившееся в 1827 году.

В воспоминаниях современников остались и другие яркие свидетельства посещения Пушкиным салона на Тверской. Обрусевший француз Лаврентий Николаевич Обер, служивший учителем французского языка в 1-й московской гимназии, рассказывал: «Встречался я с Пушкиным довольно часто в салонах княгини Зинаиды Волконской. На этих вечерах любимою забавою молодежи была игра в шарады. Однажды Пушкин придумал слово; для второй части его нужно было представить переход евреев через Аравийскую пустыню. Пушкин взял себе красную шаль княгини и сказал нам, что он будет изображать “скалу в пустыне”. Мы все были в недоумении от такого выбора: живой, остроумный Пушкин захотел вдруг изображать неподвижный, неодушевленный предмет. Пушкин взобрался на стол и покрылся шалью. Все зрители уселись, действие началось. Я играл Моисея. Когда я, по уговору, прикоснулся жезлом (роль жезла играл веер княгини) к скале, Пушкин вдруг высунул из-под шали горлышко бутылки, и струя воды с шумом полилась на пол. Раздался дружный хохот и зрителей, и действующих лиц. Пушкин соскочил быстро со стола, очутился в минуту возле княгини, а она, улыбаясь, взяла Пушкина за ухо и сказала: “Mauvais sujet que vous etes, Alexandre, d'avoir represante de la sorte le rocher!” ("Этакий вы плутишка, Александр, как вы изобразили скалу!” - фр.)».

А когда поэта не было в Москве, княгиня писала ему: «Возвращайтесь! Московский воздух как будто полегче. Великому русскому поэту подобает писать или среди раздолья степей, или под сенью Кремля».

В 1820-е годы, по словам Петра Вяземского, «в Москве дом княгини Зинаиды Волконской был изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества». Одну из таких замечательных личностей провожали здесь зимним вечером 26 декабря 1826 года в Сибирь. Мария Николаевна Волконская покидала Москву и уезжала вслед за мужем - декабристом С.Г. Волконским, приговоренным к ссылке (кстати, братом мужа Зинаиды Волконской Никиты Волконского). Пушкин не мог не прийти попрощаться. Ведь Марию Волконскую он знал, еще когда она носила девичью фамилию Раевская. Поэт сблизился с семьей Раевских во время их путешествия на Кавказ и в Крым. Марию Волконскую принято называть «утаенной любовью» Пушкина, а с именем ее связывают стихотворения «Редеет облаков летучая гряда» (1820), «Таврида» (1822), «Ненастный день потух» (1824), «Буря» («Ты видел деву на скале», 1825), «Не пой, красавица, при мне» (1828), «На холмах Грузии» (1829).

Вид на дом Козицкой со стороны  Страстного монастыря. Худ. Шарлемань, сер. XIX века

Вот как сама Мария Волконская писала о том дне в своих «Записках»: «В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей невестки, которая приняла меня с такой нежностью и

добротой, которых я никогда не забуду: она окружила меня заботами, вниманием, любовью и состраданием. Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, которые были тогда в Москве, и несколько талантливых певиц. Прекрасное итальянское пение привело меня в восхищение, а мысль, что я слышу его в последний раз, делала его для меня еще прекраснее. Дорогой я простудилась и совершенно потеряла голос, а они пели как раз те вещи, которые я изучила лучше всего, и я мучилась от невозможности принять участие в пении. Я говорила им: “Еще, еще! Подумайте только, ведь я никогда больше не услышу музыки!” Пушкин, наш великий поэт, тоже был здесь... Во время добровольного изгнания нас, жен сосланных в Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения: он хотел передать мне свое “Послание к узникам” (“Во глубине сибирских руд”) для вручения им, но я уехала в ту же ночь, и он передал его Александрине Муравьевой. Пушкин говорил мне: “Я хочу написать сочинение о Пугачеве. Я отправлюсь на места, перееду через Урал, проеду дальше и приду просить у вас убежища в Нер-ч и неких рудниках”».

Другой поэт, Николай Некрасов, в своей поэме «Русские женщины» от лица Марии Волконской сочинил следующий рассказ:

...Я скоро в Москву прискакала, К сестре Зинаиде. Мила и умна Была молодая княгиня, Как музыку знала! Как пела она! Искусство ей было святыня. Она нам оставила книгу новелл, Исполненных грации нежной, Поэт Веневитинов стансы ей пел, Влюбленный в нее безнадежно; В Италии год Зинаида жила И к нам - по сказанью поэта — «Цвет южного неба в очах принесла». Царица московского света, Она не чуждалась артистов, - житье Им было у Зины в гостиной; Они уважали, любили ее И Северной звали Коринной...

Салон Северной Коринны (поэтессы Древней Греции) прекратил свое существование в 1829 году с отъездом Волконской в Италию. В 1830-х годах княгиня с мужем Никитой Волконским жили в одном из самых известных уголков Рима - палаццо Поли, перед фасадом которого расположен знаменитый фонтан Треви с богом Океаном, созданный по эскизам Бернини (каждый день желающие вернуться в Рим туристы оставляют в фонтане в среднем до тысячи евро мелочью!). Княгиня, мечтающая о встрече российской и европейской культур, выбрала для себя не самое плохое место жительства. И как бы ни был хорош особняк на Тверской, с палаццо Поли он все же не выдерживает конкуренции. В Россию она наезжала еще несколько раз, но уже католичкой. Говорят, в 1840 году, приехав, она вдруг вновь захотела вернуться в православие.

Что же касается ее мужа, то в тени своей блистательной супруги он как-то малоприметен - а жаль. Иногда о нем и вовсе забывают написать. Мы восполним этот пробел. Никита Григорьевич Волконский (1781-1844) - храбрый русский офицер, обладатель орденов Св. Анны I степени с короной, Св. Владимира II степени, а также золотой шпаги с алмазами. Воевал он и с турками, и с французами. В 1807 году, за четыре года до брака с княгиней Зинаидой, он был произведен в полковники и назначен флигель-адъютантом к Александру I. Вскоре царь решил отрядить его с письмом к «брату своему» Наполеону I, который принял посланца и ласково говорил с ним. Известно, что французский император в той беседе высоко отозвался о русских солдатах: «Им скажи только - иди, и идут, а нашим еще надо толковать, куда их ведут», а также подарил Волконскому перстень с бриллиантом. Во время Отечественной войны Волконский был ранен, после излечения вновь в строю, участник заграничных походов

русской армии, сражается под Люценом, Бауденом и Дрезденом. В 1813 году произведен в генерал-майоры с зачислением в свиту императора, которого сопровождал в 1815 году на Венский конгресс. Семья ездила с ним: супруга услаждала слух монархов - победителей Наполеона, с нею был и маленький сынок Саша, постреленок четырех лет. Никита Григорьевич был не из тех Волконских, что составили заговор 1825 года (мы имеем в виду его брата). Вот ведь как - в одной семье столь разные люди! После отставки он, как и жена, принял католическую веру и уехал в Рим.

В старости Волконская ударилась в мистику и благотворительность. «Прелаты и монахи окончательно разорили ее... Ее дом, все ее имущество, даже склеп, где лежало тело ее мужа, проданы за долги», - писал современник. Похоронены Волконские в церкви Св. Викентия и Анастасии, что напротив знаменитого фонтана. А потомки Белосельских-Белозерских жили в московском особняке примерно до середины XIX века.

В 1860-х годах в доме на Тверской размещался престижный детский пансион Э.Х. Репмана, от него в начале 1870-х годов здание перешло к Самуилу Малкиелю, поставщику обуви для императорской армии. Коммерции советник, потомственный почетный гражданин, получивший право жить вне черты оседлости, Малкиель разбогател на военных подрядах. Он владел дорогой недвижимостью в обеих столицах. В Москве для переделки дома Волконской он нанял выпускника Императорской художественной академии в Вене архитектора Августа Вебера. В 1874 году фасад здания утратил все приметы «римского палаццо» на Тверской, и в частности классический портик с колоннами. Но роскошный интерьер архитектору все же хватило ума сохранить.

После прогоревшего Малкиеля (подошвы для солдатских сапог оказались сделанными из дешевого и недолговечного сырья) дом пошел по рукам. На первом этаже разместился магазин портного Корпуса, на втором - богатые жильцы. Особняком по очереди владели купцы Носовы, Ланины, Морозовы. Но, бесспорно, наиболее известным купцом - владельцем дома с 1898 года являлся потомственный дворянин Григорий Григорьевич Елисеев (1864-1949), представитель знатной династии Елисеевых, происходившей из крепостных Ярославской губернии.

Дед Григория Елисеева - Петр Елисеевич некогда был садовником в рыбинском имении графа Николая Шереметева, того самого, что женился на крепостной актрисе Прасковье Ковалевой, ставшей Жемчуговой. Так что Елисеевы и Ковалева - одного поля ягоды (да и не Елисеевы они никакие, а Касаткины: Петр Касаткин - так звали садовника). С ягод-то и завязалась вся эта история. Садовник оказался на редкость прытким и деловым. Как-то в году 1812-м, морозною зимою, под Рождество преподнес он своему барину блюдо свежей земляники. Шереметев был ошеломлен: «Откуда взял?! Как?!» Не дождавшись вразумительного ответа, граф объявил садовнику: «Проси чего хочешь за свою землянику!» А тот, не будь дураком, быстро сориентировался: «Хочу - говорит, - Ваше сиятельство, вольную». Шереметев на радостях дал и вольную, и сто рублей в придачу.

Петр Елисеевич, недолго думая, собрал свои неказистые пожитки, прихватил жену и выехал в Петербург. Свое торговое дело он начал на Невском проспекте. Нет, конечно, ста рублей на магазин не хватило. Человек деловой, предприимчивый, он решил покупать оптом заморские фрукты - апельсины - и продавать их поштучно проезжавшим и проходившим мимо него петербуржцам. Вместе с женой они продавали апельсины (по копейке за штуку) с деревянных лотков, умещавшихся на голове. За день можно было выручить целый рубль, а за неделю -наторговать на семь рублей! А что, если продавать апельсины не только с женой, а пристроить к этому делу трех сыновей и младшего брата Гришу? И уже в 1813 году все они были в Петербурге, жили тут же, на Невском, в арендованной для торговли лавке. В том знаменательном году и возникло в столице Товарищество «Братья Елисеевы». Так Петр и Григорий Касаткины решили сохранить память о своем отце - с тех пор и стали они зваться Елисеевыми.

Дела быстро шли в гору. Да и товар для продажи Елисеевы выбрали на редкость удачный -торговать надо тем, чего у нас нет и где конкуренция отсутствует как таковая. Апельсинами и прочими заморскими фруктами торговали уже не сами Елисеевы, а нанятые ими торговцы. Лавки открылись и в других частях города. А Петр Елисеев задумывался над дальнейшим расширением бизнеса: а что, если покупать фрукты не у перекупщиков-оптовиков, а прямо там, где они произрастают? Это какую же прибыль можно получить! Для налаживания международных связей в 1821 году он отправился на остров Мадейру, где перезнакомился с местными виноделами. Как это ему удалось сделать, до сих пор остается загадкой, ибо иностранными языками Елисеев не владел. Тем не менее он быстренько договорился с тамошними виноградарями о поставках вина в Россию.

Надо ли говорить, каков был спрос на колониальные товары, привозимые Елисеевыми из-за границы, особенно на вино? Начав с Мадейры, Елисеевы постепенно объехали всю Европу: Францию, Германию, Италию, Испанию, Португалию, Англию. Вина всех этих стран можно было приобрести в магазине Елисеевых на Васильевском острове. Что же до фруктов - не то что какой-нибудь фейхоа или финик, а даже папайю можно было достать у Елисеевых, превратившихся для петербургских гурманов в поставщика № 1.

Елисеевы завели собственный флот (на нем они добрались до Индии с ее пряностями и приправами), во Франции по-накупили подвалов и погребов, где хранили виноград, предназначавшийся для вывоза в Россию. И кто бы ни стоял во главе фирмы, основным девизом Елисеевых на протяжении нескольких десятилетий был «цена и качество». Все всегда свежее, ни одного гнилого или испортившегося товара, и стоимость приемлемая.

После смерти Петра Елисеева в 1825 году дело возглавил его сын Григорий Петрович, ставший действительным статским советником и гласным Петербургской городской думы, при нем в 1873 и 1874 годах фирма удостоилась золотых медалей на международных выставках в Париже и Лондоне.

Высоко оценили заслуги Елисеевых и на родине, пожаловав в 1874 году специальным императорским указом право ставить государственный герб на упаковке своей продукции. Сын Григория Петровича, тоже Григорий (этим именем по семейной традиции называли старших сыновей) значительно расширил фамильное предприятие. В Париже, куда он в 1900 году отправил на выставку свою коллекцию вин, фирме присудили золотую медаль «За выдержку французских вин» и устроили обед в его честь в ресторане Эйфелевой башни, а еще наградили орденом Почетного легиона. Григорий Елисеев не только продолжил дело отца и деда, но и увеличил оборот Торгового дома «Братья Елисеевы» в 20 раз. К началу XX века его предприятие завозило в Россию одну четвертую часть всего импортного вина, а кроме того - чай, кофе, прованское масло, сардины, анчоусы, ост-индский сахар, ром, трюфели и всякую всячину.

На долгие годы прилагательное «елисеевский» стало синонимом качества. Когда читаешь классиков русской литературы, создается впечатление, что кроме елисеевских вин в России ничего более и не было. У Достоевского в «Униженных и оскорбленных» читаем: «Ровно в семь часов вечера я уже был у Маслобоева <...>, на маленьком столике, в стороне, тоже накрытом белою скатертью, стояли две вазы с шампанским. На столе перед диваном красовались три бутылки: сотерн, лафит и коньяк, - бутылки елисеевские и предорогие».

Дмитрий Мамин-Сибиряк в повести «Верный раб» пишет: «Хозяин усадил гостей на диван и суетливо бегал из комнаты в комнату, вытаскивая разное барское угощение - початую бутылку елисеевской мадеры, кусок сыра, коробку сардин и т. д.».

«Потом идет крендель, уже классический, котелки, уключины. диск кривится, бутылка нюи с елисеевской маркой (непременно елисеевский нюи - что же вы еще придумаете более терпкого и таинственного?), пьяницы с глазами кроликов», - читаем в записках у Иннокентия Анненского.

А вот Викентий Вересаев в повести «Два конца»: «Она поставила на стол бутылку елисеевского лафита. И горячая нежность шевельнулась в его душе».

Елисеевскии магазин после открытия

Можно было и не ходить к Елисеевым за вином, но не знать об их разнообразии было нельзя. Именно миллионер Григорий Елисеев и открыл на Тверской летом 1901 года большой гастроном для продажи перечисленных вин и деликатесов - «Магазин Елисеева и погреба русских и иностранных вин». В нем имелось пять отделов: колониально-гастрономических товаров, хрусталя Баккара, бакалейный, кондитерский, фруктовый, коптильные и засолочные цеха, а также своя пекарня, выпекавшая вкуснейшие пирожные. Такой же магазин открыли и в Санкт-Петербурге на Невском проспекте, а затем и в Киеве. У Елисеева можно было встретить и хорошо одетого господина, и простолюдина, ибо магазины предназначались не только для богатого сословия, и дня не способного протянуть без оливок и анчоусов, но и для народа попроще, приходящего сюда за хлебом и молоком.

Сметливый Григорий Елисеев с выдумкой подошел к перестройке бывшего дома Волконской. Уже сам процесс строительства он превратил в рекламный трюк. Елисеев приказал одеть особняк со всех сторон в деревянные леса, что вызвало жгучий интерес у москвичей, мучившихся вопросом: что же здесь все-таки будет, да еще и рядом со Страстным монастырем?

«Идет год, второй, но плотные леса все еще окружают стройку. Москвичи-старожилы, помнившие, что здесь когда-то жили черти и водились привидения, осторожно переходили на другую сторону, тем более что о таинственной стройке шла легенда за легендой. Нашлись смельчаки, которые, несмотря на охрану и стаю огромных степных овчарок во дворе, все-таки ухитрялись проникнуть внутрь, чтобы потом рассказывать чудеса:

- Индийская пагода воздвигается.

- Мавританский замок.

- Языческий храм Бахуса.

Последнее оказалось ближе всего к истине.

Наконец леса были сняты, тротуары очищены, и засверкали тысячи огней сквозь огромные зеркальные стекла. Храм Бахуса», - описывал происходящее Владимир Гиляровский. Перестройкой дома занимался петербургский зодчий Гавриил Барановский, семейный архитектор Елисеевых (есть же семейные врачи, почему бы не бывать и семейным зодчим). Для Елисеевых Барановский построил несколько домов в Санкт-Петербурге. Работая над проектом московского магазина Елисеевых, Барановский так увлекся, что не скрывал от близких - он создает архитектурный памятник самому себе, а не только дворец изобилия. Московские власти препятствий зодчему не чинили, закрывая глаза на увеличение проемов окон, слом перегородок, разрушение одноэтажного домика во дворе будущего магазина.

Отделкой интерьеров вместе с Барановским занимались архитекторы Владимир Воейков и Мариан Перетяткович, в результате чего была окончательно утрачена широкая беломраморная лестница, которая вела в салон Волконской. Пострадали и сами апартаменты княгини, сегодня мы лишь мысленно можем представить себе, где именно находился салон: следует подойти к бывшему рыбному отделу и посмотреть вверх.

Туда обычно и устремлялись любители камерного пения и живых картин. На месте апартаментов возник огромный торговый зал, сияющий тысячами огней огромных люстр, бросающих ослепительный свет на затейливые интерьеры стен и ломящиеся от яств витрины и прилавки. Центральный проезд для карет превратился в главный вход в магазин.

Летним днем 1901 года деревянный ящик наконец-то показал свою начинку. В прозе и не передать впечатления немногих счастливых обладателей пригласительных с золотой виньеткой билетов.

А на Тверской в дворце роскошном Елисеев Привлек толпы несметные народа Блестящей выставкой колбас, печений, лакомств... Ряды окороков, копченых и вареных, Индейки, фаршированные гуси. Колбасы с чесноком, с фисташками и перцем, Сыры всех возрастов - и честер, и швейцарский, И жидкий бри, и пармезон гранитный. Приказчик Алексей Ильич старается у фруктов, Уложенных душистой пирамидой, Наполнивших корзины в пестрых лентах. Здесь все - от кальвиля французского с гербами До ананасов и невиданных японских вишен.

Стихи эти написал сам Владимир Гиляровский, участник открытия «Храма обжорства». «Елисеевский» (он мог называться и «Касаткинским») сразу стал главным магазином Москвы, задававшим тон всей остальной торговле.

Интерьер магазина

Не обошлось, правда, и без ложки дегтя. Нет, дегтем Елисеев не торговал, просто к нему уже на следующий день после открытия пожаловал местный пристав, которого он почему-то забыл пригласить на открытие магазина. Пристав открыл Америку: вход в Елисеевский магазин, торговавший вином, располагался слишком близко от храма Дмитрия Солунского. В царской России существовало такое правило, согласно которому торговля спиртным не должна вестись ближе определенного расстояния от церквей и храмов (это как сейчас, когда палатки с пивом переносят подальше от школ).

Директорат Елисеевского магазина.

В центре - Григорий Григорьевич Елисеев

Принципиальный служитель закона дал Елисееву сутки на исправление, иначе магазин закроют. За ночь нанятые Елисеевым рабочие прорубили новую дверь для винного отдела, с переулка. Теперь придраться было не к чему.

А тем временем подрастала новая смена - у Григория Елисеева было шестеро детей, на образование которых он денег не жалел. Правда, старшего сына звали не Григорием, как испокон веку заведено было в семье, а Сергеем. И у него душа к торговому делу не лежала, а интересовали Сергея Елисеева науки. В 1912 году он стал первым европейцем, окончившим Токийский императорский университет, преподавал восточные языки в Петербургском университете. Но кроме него, слава Богу, было еще четыре сына и дочь. И все вроде бы шло по-старому, в лучших елисеевских традициях. Глава династии вправе был ожидать от своих наследников не только уважения и глубокого почтения, но и дальнейшего развития бизнеса, приносящего огромные барыши.

В один день все перевернулось верх дном. Не происки конкурентов сыграли злую шутку с любвеобильным Григорием Елисеевым, а тяжелая семейная драма. 1 октября 1914 года жена его Мария Андреевна повесилась на косе, не выдержав переживаний от плохо скрываемой измены мужа. А ведь она с 1896 года была еще и компаньонкой супруга в Товариществе «Братья Елисеевы».

Не прошло и месяца, как Григорий Елисеев обвенчался с полюбовницей. Прознав об этом, сыновья прокляли отца и дали зарок отнять у него единственную дочь Марию, что в итоге и сделали. Девочку выкрали среди бела дня по пути из гимназии домой. Теперь потомственный дворянин Елисеев остался один как осенний лист. А репортерам только этого и надо - наперебой описывали московские и петербургские газеты подробности произошедшего, смакуя детали и обсуждая подробности. Желтая пресса - она и есть желтая. И уже не магазины Елисеева были главным объектом журналистских статей, а исключительно его личная жизнь и война с сыновьями. Написали и о попытках Елисеева судиться с похитителями, но куда там - дочь сама заявила, что жить с родным папашей не желает. В 1914 году он уехал из России. А тут как раз 1917 год подоспел. Еле успел Елисеев унести ноги, бросив все - и магазины, и шоколадную фабрику, и пивной завод «Новая Бавария», и конные заводы, и автомобильную фабрику - было что оставить на память победившему пролетариату. Понаехавшая в Москву солдатня с открытым ртом взирала на роскошества Елисеевского магазина на Тверской, потому как более смотреть было не на что - после Октябрьского переворота куда-то подевались все товары. Кому-то могло показаться, что продукты забрал с собою в Париж Елисеев.

Как вспоминала Н.В. Крандиевская, вторая жена писателя Алексея Николаевича Толстого, весной 1918 года в Москве весьма сильно ощущался продовольственный голод, и вот, когда прислуга, вернувшись с рынка, объявила, что провизии нет и не будет. Толстой очень удивился: «То есть как это не будет? Что за чепуха? Пошлите к Елисееву за сосисками и не устраивайте паники». Но выяснилось, что двери магазина Елисеева на Тверской улице закрыты наглухо и висит на них лаконичная надпись: «Продуктов нет» («И не будет», - приписал кто-то сбоку мелом).

Уехав в эмиграцию, Григорий Григорьевич сохранил себе жизнь, он прожил 84 года и упокоился в 1949 году на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем. Его сын Сергей прожил 86 лет, он стал крупным востоковедом, преподавал в Сорбонне, удостоился, как и отец, ордена Почетного легиона, только не за лучшие вина, а за научные достижения. Два его сына Никита и Вадим - внуки Григория Григорьевича - также стали востоковедами. Они участвовали в движении Сопротивления, а Вадим Сергеевич Елисеев внес бесценный вклад в развитие французской культуры. С 1956 года он служил главным хранителем художественных и исторических музеев Парижа, неоднократно бывал в СССР и России. Во время своих приездов в Москву Вадим Елисеев нередко останавливался в гостинице «Националь» и любил прогуляться по улице Горького. В 1970-е годы интеллигентного мужчину с повязанным по-французски шарфом на шее не раз видели продавцы магазина. Он производил странное впечатление: по виду - иностранец, а говорил по-русски, ничего не покупал, лишь смотрел на оставшиеся нетронутыми с давних времен интерьеры Елисеевского.

Отказавшиеся от наследства другие сыновья также не захотели связывать свою жизнь с коммерцией. Николай, получив юридическое образование, работал адвокатом, умер в эмиграции. Григорий (врач) и Петр (инженер) остались в СССР, стали жертвами репрессий. Лишь Александр дожил до 1953 года.

Торговая марка Елисеевского магазина

Отдел колониально-гастрономических товаров

Внутренний вид магазина

Бакалейный отдел магазина

Сейчас потомки Елисеева живут во Франции, Швейцарии, Америке. Среди них по-прежнему нет ни одного коммерсанта... Они старательно ухаживают за могилами Николая Григорьевича и Сергея Григорьевича на Сен-Женевьев-де-Буа. А место упокоения Григория Григорьевича со второй женой выглядит совершенно заброшенным. Потомки его так и не простили.

Несмотря на то что особняк на Тверской принадлежал Елисеевым лишь до 1917 года, в дальнейшем предназначение дома не изменилось (хорошо покушать хотелось и после Октябрьского переворота). В советские времена магазин был известен как гастроном № 1, а в народе его все равно называли Елисеевским. Старожилы любили говаривать: «Зайду к Елисееву».

Правда, доступным для простых советских людей этот магазин стал только в последние десятилетия Советской власти. Дело в том, что долгое время Елисеевский был открыт только для иностранцев и представителей номенклатуры, затем рамки расширили. Сюда стали пускать и тех, у кого были советские деньги. Но число таких покупателей было невелико, так как и до войны, и несколько лет после в СССР была карточная система.

Но все же в Елисеевском всегда можно было если уж не купить дефицитные продукты, то хотя бы посмотреть на них. Поддержка приятельских (а лучше - дружеских) отношений с работниками сферы торговли была основным условием доступа к дефицитным продуктам. Директора центральных магазинов Москвы не испытывали нужды в друзьях. Приемная директора гастронома № 1 на улице Горького (в народе все равно оставшегося Елисеевским) с утра до ночи была полна посетителями - узнаваемыми артистами театра и кино, звездами эстрады, писателями, спортсменами, даже космонавтами. Большие начальники сами не приезжали - присылали шоферов, складывавших коробки со всякой всячиной в багажники персональных черных «волг».

Директор магазина «Отличник советской торговли» Юрий Соколов вел себя так, будто ничего со времен Елисеевых не изменилось. Они-то в 1901 году открывали свой «храм обжорства» как магазин колониальных товаров, но и Соколов по-хозяйски чувствовал себя в их кабинете, в котором даже сейф остался с давних времен. Его магазин всегда получал самые свежие и редкие продукты с базы, которыми Соколов торговал из-под прилавка или «из-под полы» - то есть не пуская их в свободную продажу, а придерживая для нужных людей.

Соколов в ответ на их просьбы - кому на свадьбу, кому на юбилей или семейный праздник - одаривал (за деньги, разумеется) деликатесами: одному балычок, другому ветчинку, третьему анчоусы, четвертому финский сервелат. Та же самая картина наблюдалась и в других гастрономах, например в «Смоленском» в конце Старого Арбата. Все было похоже, только фамилия тамошнего директора была иной. Какой? А не все ли равно, таковы были правила игры, система взаимоотношений, если хотите.

Чтобы стать клиентом Соколова, нужна была рекомендация от проверенного человека - это было привычное дело. «Я от Ивана Ивановича» - расхожая фраза и, одновременно, рекомендация того времени, означающая «блат». Блат - это пропуск к дефицитным благам и товарам посредством неформальных контактов. Пришедших в кабинет к Соколову новых посетителей он встречал не то чтобы небрежно, а с некоей едва уловимой усталостью в глазах от постоянных усилий доказывать людям, что кем бы они ни были, это не они для него, а он для них существует - один такой в Москве. На столе директора всегда лежала высокая пачка визитных карточек для демонстрации широты его клиентуры. Естественно, что бытовых проблем у Соколова не было ни с чем - ни с дефицитными билетами на хоккей, в театр, на концерт. Жена его носила редкое имя Флорида, и служила она не врачом поликлиники (как супруга партийного начальника столицы Виктора Гришина), а директором магазина «Подарки» в начале улицы Горького. Торговля дефицитом стала семейным бизнесом Соколовых.

Юрий Соколов и был подлинным хозяином жизни в Москве, не зря же его продуктовый Клондайк расположился почти напротив Моссовета, обозначавшего номинальную народную власть в городе. Директор гастронома, разъезжавший на «мерседесе», поднялся на такую недосягаемую высоту, падение с которой было весьма болезненно. Слишком уж вызывающе демонстрировал он собственную значимость, ибо на «мерседесах» в те годы позволяли себе ездить преимущественно медийные фигуры - Владимир Высоцкий, Сергей Михалков, Андрей Миронов. А тут - торгаш какой-то (словечко ушедшей эпохи). Это было нетипично. Возможности у «торгашей» были безграничны. Как-то в середине 1970-х годов произошел такой случай. Член Политбюро товарищ Пельше ехал себе спокойно по Рублевскому шоссе на «членовозе», пока вдруг его не обогнал какой-то наглец на иномарке. А обгонять правительственные кортежи тогда, как и сейчас, было весьма опасно. Пельше приказал остановить машину и проверить документы у водителя. Оказалось, что за рулем сидел сын заместителя директора одного из гастрономов Москвы, предъявивший работникам ГАИ спецталон (аналог мигалки, дававший огромные привилегии его обладателям). В результате расследования установили, что спецталоны выдавал по дружбе всем этим «гастрономам» один из руководителей московской госавтоинспекции.

Работники торговли были основными объектами критики в том же журнале «Крокодил», подвергаясь обструкции за обвес, обсчет покупателя, хамское к нему отношение. В некоторых московских магазинах первое, о чем спрашивали молодого выпускника торгового техникума, было: «Воровать умеешь?» - «Нет? Научим!» И учили довольно быстро, как, в частности, заработать на мокром сахарном песке. Ставишь мешок в пятьдесят кило на ночь в таз с водой, а утром его на продажу: мокрый сахар весит больше. А потом люди удивлялись - почему это у них в сахарницах песок будто каменный. И как только с торгашами этими не боролись, даже народный контроль ввели, это когда группы трудящихся с предприятий приходили с проверкой в магазины. Только народные контролеры тоже люди, им тоже есть хочется.

Тот факт, что все работники торговли сплошь воруют, утверждали даже советские кинофильмы: «По-вашему, по-мещанскому, если человек - работник торговли, то он обязательно вор и взяточник? Что она может украсть на рынке? Это же не магазин, в конце концов!» Эти слова - из кинофильма «Г араж», и демонстрируют они непоколебимую убежденность советского человека, что магазин - скопище воров и несунов.

Юрий Соколов дорожил дружбой с Аркадием Райкиным, который в одном из своих самых популярных монологов «Дефицит» про него же и рассказывал.

После прихода к власти в 1982 году Ю.В. Андропова была объявлена кампания по борьбе с коррупцией и хищениями. В 1983 году Соколова арестовали прямо в кабинете и в наручниках провели через торговый зал. Лучшего пиара кампании против коррупционеров, якобы и создававших дефицит, трудно было придумать. К вечеру следующего дня московское «очередное» радио уже вовсю болтало об аресте елисеевского директора. Обвинялся Соколов во взяточничестве. Поначалу никаких показаний он не давал. Но затем стал сотрудничать со следствием, надеясь на смягчение наказания. Суд состоялся в 1984 году. Но когда судья огласил приговор - высшая мера наказания с конфискацией имущества, - Соколов был поражен. Его не спасли даже боевые награды, он был участником Великой Отечественной войны с 1941 года. Вскоре приговор был приведен в исполнение. Но продуктов от этого больше не стало.

А вот бывшие сослуживцы Соколова с теплотой вспоминают по телевизору о своем директоре. Исключительно хозяйственный был человек, прекрасный организатор, говорят они, первый приходил в магазин, открывал его, и он же закрывал. А то, что «брал», так это везде так было. И ведь не себе оставлял, а все наверх передавал. Но кому шли «взятки» там, наверху, советские люди так и не узнали. Пройдет всего лет десять, и за такие дела вместо расстрела будут раздавать ордена.

В этом доме еще задолго до Соколова любили бывать многие представители российской интеллигенции, ученые, артисты, писатели. В 1901 году здесь располагался Литературно-художественный кружок. Собирались в особняке и члены Русского охотничьего клуба, и московские купцы (некоторое время в здании был Московский коммерческий суд), а еще дом сдавался под Инженерное училище и Первую женскую гимназию. В 1900-х годах в жилой части здания жил театральный режиссер Юрий Озаровский. У него часто бывал упоминавшийся уже писатель Алексей Толстой. Вместе с режиссером он обсуждал будущую постановку в театре Корша пьесы «Горький цвет».

С 1935 года в одной из квартир дома жил писатель Николай Островский, автор знаменитого в советское время романа «Как закалялась сталь». Известно, что в последние годы жизни писатель был тяжко болен, парализован, но продолжал писать. К этому времени относится создание Островским романа «Рожденные бурей». Писатель умер 32 лет от роду в 1936 году, что не помешало более чем через три десятка лет наградить его премией Ленинского комсомола. В 1940 году в его квартире создается мемориальный музей.

В последние годы дом этот вновь стал привлекать внимание любителей всякого рода мистики, которой так увлекалась Зинаида Волконская. В наше затейливое время вновь востребованной оказалась история о якобы водившихся здесь полтора века назад привидениях. Жила в этом доме некая старая графиня (почти что Пиковая дама), державшая в страхе своих слуг, которых нещадно пороли на любую провинность. Старуха была слаба памятью и постоянно забывала, куда прятала свои бриллианты, как когда-то Екатерина Козицкая. В пропаже она обвиняла дворню. Одна из строго наказанных за мнимый проступок служанок задумала проучить барыню и, обрядившись в белые одежды, ночью прогулялась по дому, сильно напугав все его население. Одного раза было достаточно, чтобы заставить графиню покинуть особняк со всем своим имуществом. Только вот местонахождение тайника она никак не могла вспомнить, и потому после ее отъезда привидения стали появляться в доме чуть ли не каждую ночь - ими оказались какие-то темные личности, искавшие несметные богатства. Сокровищ они не нашли, зато их самих сцапала полиция. А здание затем выставили на продажу, причем за весьма умеренную цену - кому же нужен «дом с привидениями»? Впрочем, таких историй Москва за свою многолетнюю историю знает немало...

В номерах мы проводили весь день и вечер до 11 часов, а спать уходили в дортуары, которые были значительно больше наших номеров и находились в правом крыле университетского здания, если смотреть со стороны Моховой. Номера и спальни размещались по обе стороны коридора, который тянулся по всему зданию от левого крыла, выходившего на Никитскую, и до правого. Между дортуарами и номерами была большая зала, в которую мы, проснувшись, выходили умываться. Вдоль стен ее стояли сплошные гардеробные шкафы с нашим платьем и бельем, а посередине - две громадные посудины. На каждой в виде огромного самовара или паровика резервуар для воды, которую умывающийся добывал, поднимая и спуская вложенный в отверстие ключ. Таких ключей в посудине было не менее десяти, так что в самое короткое время успевали умыться все полтораста студентов. Здесь же цирюльники брили усы и бороду более пожилым из нас, или, точнее, более совершеннолетним, на которых, озираясь назад от той машины во время умыванья, мы взглядывали с уважением и особенно, когда бреемый вскрикивал и давал пощечину брадобрею. Это осталось особенно живо в моей памяти, потому что случалось почти ежедневно, так как подрядчик-цирюльник обыкновенно командировал к нам неумелых мальчишек, чтобы напрактиковать их в бритье. Номер, в котором я жил в течение всех четырех лет университетского курса, занимал задний угол здания с окнами на Никитскую и на задний двор университета, где и теперь еще находится сад, в котором мы обыкновенно гуляли и, сидя на скамейках, читали книги или заучивали свои лекции.

Пить чай, обедать и ужинать мы спускались в нижний этаж, в громадную залу, в которой за столами, расставленными в два ряда, могли свободно разместиться мы все в числе полутораста человек.

Чтобы не пропускать ничего, надобно прибавить, что в том же верхнем этаже, при наших номерах, находились еще две комнаты, одна побольше, для нашей библиотеки, так сказать, фундаментальной, с книгами более дорогими и многотомными, а другая поменьше, с одним окном, выходящим на задний двор с садом - для карцера. С тех пор как явился к нам попечителем граф Сергий Григорьевич Строганов в 1835 году вместе с инспектором Платоном Степановичем Нахимовым, комнатка эта навсегда оставалась пустою. Но в первый год моего студенчества, еще в попечительство князя Сергия Михайловича Голицына и его помощника Дмитрия Павловича Голохвастова, в ней приключилась великая беда.

Карцер помещался как раз над большою аудиториею первого курса, находящеюся под упомянутою выше библиотечною залою, с окнами также на задний двор. Дело было осенью. Лекцию читал Степан Петрович Шевырев, на кафедре, стоящей к стене между окнами. Мы со своих лавок слушали и смотрели на профессора и в окна. Вдруг направо за окном мгновенно пролетела какая-то темная, длинная масса и вместе с тем раздался страшный, раздирающий душу вопль. Мы все повскакали со скамеек. Степан Петрович опрометью бросился с кафедры, и все мы вместе с профессором стремглав ринулись из аудитории на заднее крыльцо (дверь на него из больших сеней теперь уже заделана). Налево от него, на каменном помосте лежал ничком человек в солдатской шинели, не шелохнувшись; около него уже суетилось человека три из университетской прислуги, поворачивая его навзничь. Он был уже мертв, с окровавленным и изуродованным лицом. Это был казеннокоштный студент, накануне посаженный в карцер за то, что был мертвецки пьян, а на другой день в 12 часов дня бросился из окна, как и почему осталось неизвестным. Тотчас же вслед за этой катастрофой было приказано в это окно вставить железную решетку.

Живя в своих номерах, мы были во всем обеспечены и, не заботясь ни о чем, без копейки в кармане, учились, читали и веселились вдоволь. Нашему довольству завидовали многие из своекоштных. Все было казенное, начиная от одежды и книг, рекомендованных профессорами для лекций, и до сальных свечей, писчей бумаги, карандашей, чернил и перьев с перочинным ножичком. Тогда еще перья были гусиные и надо было их чинить. Без нашего ведома нам менялось белье, чистилось платье и сапоги, пришивалась недостающая пуговица на вицмундире. В номере помещалось столько студентов, чтобы им было не тесно. У каждого был свой столик (конторки были заведены уже после). Его доска настолько была велика, что можно было удобно писать, расставив локти; под доскою был выдвижной ящик для тетрадей, писем и всякой мелочи, а нижнее пространство с створчатыми дверцами было перегорожено полкою для книг; можно было бы класть туда что-нибудь и съестное или сласти, но этого не было у нас в обычае и мы даже гнушались такого филистерского хозяйства. Если случалось что купить съестного, мы предпочитали истреблять тут же или на улице. В нашем номере был только один запасливый студент, из математиков. Он как-то ухищрялся экономить свои сальные свечи, и таким образом держал в своем столике всегда порядочный их запас и ссужал того из нас, у кого не хватало свечи.

Столики были расставлены аршина на два с половиной друг от друга вдоль стен, но так, чтобы садиться лицом к окну, а спиною ко входной двери, ведущей в коридор. Вдоль глухой стены помещался широкий и очень длинный диван с подушкой, обтянутой сафьяном, так чтобы двое могли улечься врастяжку головами врознь, не толкая друг друга ногами. Над диваном висело большое зеркало. Впрочем, не помню, чтобы кто-нибудь из нас интересовался своей личностью и любовался на себя в зеркало...

В помещении, где с утра и до поздней ночи собрано до десятка веселых молодых людей, никакими предписаниями и стараниями нельзя водворить надлежащую тишину и спокойствие. У нас в номере не выпадало ни одной минуты, в которую пролетел бы над нами тихий ангел. Постоянно в ушах гам, стукотня и шум. Кто шагает взад и вперед по всему номеру, кто бранится с своим соседом, а то музыкант пилит на скрипке или дудит на флейте. Привычка - вторая натура, и каждый из нас, не обращая внимания на оглушительную атмосферу, усердно читал свою книгу или писал сочинение. Так привыкают к мельничному грохоту, и самая тишина в природе, по учению древних философов, есть не что иное, как сладостная гармония бесконечно разнообразных звуков. Я не отвык и до глубокой старости читать и писать, когда кругом меня говорят, шумят и толкутся.

Для сношений с начальством по нуждам товарищей и для каких-либо экстренных случаев в каждом номере выбирался один из студентов, который назывался старшим. Он же призывался к ответу и за беспорядок или шалость, выходящие из пределов дозволенного. Последние два года до окончания курса старшим студентом был назначен я.

Ближайшим начальством нашим был дежурный субинспектор. Тут же из коридора был для него небольшой кабинет, нечто вроде канцелярии, так что во всякое время каждый студент мог обратиться к нему со своим делом.

Наши дни и часы были подчинены строгой дисциплине. Мы вставали в семь часов утра. В восемь пили в столовой чай с булками, а в девять отправлялись на лекции, возвращались в два часа, и в половине третьего обедали, а в восемь ужинали, в одиннадцать ложились спать. Кто не обедал или не ужинал дома, должен был предварительно уведомить об этом дежурного субинспектора, а также испросить у него разрешение переночевать у родных или знакомых с сообщением адреса, у кого именно.

Кормили нас недурно. Мы любили казенные щи и кашу, но говяжьи котлеты казались нам сомнительного достоинства, хотя и были сильно приправлены бурой болтушкою с корицею, гвоздикою и лавровым листом. Из-за этих котлет случались иногда за обедом истории, в которых действующими лицами всегда были медики. Дело начиналось глухим шумом; дежурный субинспектор подходит и спрашивает, что там такое; ему жалуются на эконома, что он кормит нас падалью. Обвиняемый является на суд, и начинается расправа, которая обыкновенно ни к чему не приводила. Хорошо помню эти истории, потому что и мне, и многим другим из нас они очень не нравились по грубости и цинизму.

Впрочем, эти мелочи заслоняются передо мною одним тяжелым воспоминанием, которое соединено со стенами нашей столовой. Был один медик уже последнего курса, можно сказать, пожилой в сравнении с нами, словесниками, среднего роста, с одутлым лицом и густыми рыжеватыми бакенбардами, даже немножко лысый. Фамилии его не припомню. Приходим мы обедать, и только что расселись по своим местам, - на пустом пространстве между столами появилась фигура в солдатской шинели, и медленными шагами, понурив голову, стала приближаться. Это был тот самый студент. Мы были взволнованы и потрясены неожиданным впечатлением жалости и горя, потому что хорошо понимали весь ужас этого шутовского маскарада. Медленно и тихо прошел он далее и сел у окна за маленьким столиком, назначенным для его обеда.

За большие проступки наказывали тогда студентов солдатчиною. На первый раз, в виде угрозы и для острастки другим, виновный только облекался вместо вицмундира в солдатскую сермягу и как бы выставлялся на позор; если же потом снова провинится, ему брили лоб. Само собою разумеется, рассказанный случай мог произойти только в первый год моего пребывания в университете при князе Сергии Михайловиче Голицыне, который был попечителем только для парада; всеми же делами по управлению округа заведовал Дмитрий Павлович Голохвастов. Тогда зачастую слышалась угроза солдатчиною, и спустя много лет после того мерещилось мне иногда во сне, что мне бреют лоб и я надеваю на себя солдатскую амуницию. Слава Богу, что на следующий год явился к нам граф Сергий Григорьевич Строганов и привез с собою нашего милого и дорогого инспектора Платона Степановича Нахимова. С тех пор страхи и ужасы прекратились, и наступило для студентов счастливое время.

Чтобы ориентироваться в соседстве нашего студенческого общежития, я должен несколько познакомить вас с населением всех корпусов университетской усадьбы в пределах Моховой, Никитской и Долгоруковского переулка, соединяющего эту последнюю улицу с Тверской... На заднем дворе длинный двухэтажный корпус, который тянется по Никитской до угольных ворот, выходящих на улицу против Никитского монастыря, был занят клиникою и так называемыми кандидатскими номерами, в которых помещались ассистенты клиники и оставляемые при университете лучшие из кончивших курс кандидатов. Тут же была и квартира университетского священника, профессора богословия Терновского. Надобно припомнить, что так называемая клиника на углу Рождественки и Кузнецкого моста еще составляла тогда самостоятельное учреждение под названием медико-хирургической академии, куда прием студентов был значительно легче и менее разборчив, нежели в университет.

Корпус, о котором я говорю, в то время не был перегорожен поперечною пристройкою, так что между ним и садом был свободный проход от главного здания в ворота на Никитскую. Нам, студентам, доставляло особенное удовольствие избирать в летнюю пору именно этот путь. В стороне корпуса, ближайшей к главному зданию, в нижнем этаже тянулась открытая галерея; по ней любила прогуливаться взад и вперед очень красивая девица, стройная, белая и румяная, с роскошными русыми косами; и тут же на балконе обыкновенно сиживал старичок, ее отец. Это был муж главной акушерки, по фамилии Армфельд, которая заведовала родильным отделением клиники, помещавшимся в этой части корпуса. Ее дочь вскоре вышла замуж за профессора политической экономии Чевилева, который был дружен с ее братом и вместе с ним воротился из-за границы в 1835 году. Молодой Армфельд был медик и получил в Московском университете кафедру истории медицины.

Позади сада, в котором, как сказано выше, мы гуляли и читали, между анатомическим театром и клиникою стояла деревянная башня: ее верхняя часть имела вид садовой открытой беседки с крышею на столбах, или деревянной колокольни с пролетом. На месте большого колокола в этой беседке довольно часто в летнюю пору висел с перекладины человечий скелет, кое-как связанный по суставам веревочками. Надобно вам знать, что в подвалах анатомического театра был склад трупов для лекций по анатомии; из них выбирался один для скелета; служители-солдаты клали его в котел, вываривали кости и потом для просушки вывешивали в пролетах башни, где обыкновенно сушилось солдатское белье.

На университетском дворе, направо, у самых ворот, выходящих в Долгоруковский переулок, стояло тогда невысокое каменное здание, которое было занято квартирою ректора университета, Болдырева, профессора арабского и персидского языков, очень доброго и всеми уважаемого. Он был тогда человек уже пожилой, очень любил молодого профессора эстетики Надеждина и дал ему помещение у себя, а Надеждин, в свою очередь, в одной из своих комнат держал при себе Белинского, впоследствии ставшего знаменитым критиком, а тогда не более как студента, который, не кончив университетского курса, был сотрудником и правою рукою Надеждина, издававшего в то время журнал “Телескоп”. Особенное удобство для этого издания состояло в том, что оно тут же, в стенах этого корпуса, и подвергалось цензуре, так как ректор Болдырев был вместе и цензором».

В старом здании побывал однажды и Пушкин, случилось сие историческое событие 27 сентября 1832 года. «Сегодня еду слушать Давыдова, профессора; но я ни до каких Давыдовых, кроме Дениса, не охотник - а в Московском университете я оглашенный. Мое появление произведет шум и соблазн, а это приятно щекотит мое самолюбие», - сообщал поэт жене. Читал лекцию по русской словесности профессор И.И. Давыдов. О том пушкинском появлении в университетских стенах восторженно вспоминал будущий писатель, а тогда еще 20-летний студент словесного отделения, Иван Гончаров:

«Когда он вошел, для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то время был в чаду обаяния от его поэзии; я питался ею, как молоком матери; стих его приводил меня в дрожь восторга. Перед тем однажды я видел его в церкви, у обедни - и не спускал с него глаз. Черты его лица врезались у меня в памяти. И вдруг этот гений, эта слава и гордость России - передо мною в пяти шагах! Я не верил глазам. Читал лекцию Давыдов, профессор истории русской литературы. “Вот вам теория искусства, - сказал Уваров, обращаясь к нам, студентам, и указывая на Давыдова, - а вот и самое искусство”, - прибавил он, указывая на Пушкина.

Он эффектно отчеканил эту фразу, очевидно заранее приготовленную. Мы все жадно впились глазами в Пушкина. Давыдов оканчивал лекцию. Речь шла о “Слове о полку Игоревом”. Тут же ожидал своей очереди читать лекцию, после Давыдова, и Каченовский. Нечаянно между ними завязался, по поводу “Слова о полку Игоревом”, разговор, который мало-помалу перешел в горячий спор. “Подойдите ближе, господа, - это для вас интересно”, - пригласил нас Уваров, и мы тесной толпой, как стеной, окружили Пушкина, Уварова и обоих профессоров. Не умею выразить, как велико было наше наслаждение - видеть и слышать нашего кумира». Упоминаемые Гончаровым персонажи - С.С. Уваров, заместитель министра народного просвещения, и М.Т. Каченовский, историк и критик.

В тот день Пушкин показался некоторым студентам похожим на обезьяну - этому сравнению Александр Сергеевич вряд ли бы удивился. Он и сам с лицейских времен замечал за собой подобное родство. Сохранилась эпиграмма одного из студентов:

Мопса старая вступила С обезьяной в страшный спор: Утверждала, говорила, Что песнь Игорева вздор. Обезьяна строит рожи, Просит факты указать; Мопса рвется вон из кожи И не может доказать.

«Бой был неравен... Он и теперь еще, кажется, более на стороне профессора, - и не мудрено! Пушкин угадывал только чутьем то, что уже после него подтвердила новая школа Филологии неопровержимыми данными; но этого оружия она еще не имела в его время, а поэт не мог разорвать хитросплетенной паутины “злого паука"», - писал Аполлон Майков. Но при всей нелюбви Пушкина к университетам, он все же не случайно и не через силу забрел на лекцию профессора

Давыдова о «Слове о полку Игореве». Поэт давно интересовался этим произведением, намереваясь со временем издать его с критическими примечаниями в поэтическом переводе В.А. Жуковского. Итогом его углубленных занятий по изучению знаменитого памятника древнерусской литературы стала незаконченная статья «Песнь о полку Игореве». А Иван Гончаров свое почти молитвенное благоговение перед именем Пушкина, излучавшего свое обаяние и в этот раз, сохранил на всю жизнь («Пушкин с детства был моим идеалом», - говорил он позднее). Запомнилась Гончарову и внешность поэта: «С первого взгляда наружность его казалась невзрачною. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которых потом не забудешь. В позе, в жестах, сопровождавших его речь, была сдержанность светского, благовоспитанного человека. Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского. Во всех других копиях у него глаза сделаны слишком открытыми, почти выпуклыми, нос выдающимся - это неверно. У него было небольшое лицо и прекрасная, пропорциональная лицу, голова, с негустыми, кудрявыми волосами».

И если лекция на Пушкина особого впечатления не произвела, то о своем споре с Каченовским и о личном знакомстве с ним в тот день он счел своим долгом сообщить жене: «На днях был я приглашен Уваровым в университет. Там встретился с Каченовским (с которым, надобно тебе сказать, бранивались мы, как торговки на вшивом рынке). А тут разговорились с ним так дружески, так сладко, что у всех предстоящих потекли слезы умиления. Передай это Вяземскому». Пушкин, похоже, иронизирует - «слезы умиления», ведь Гончаров свидетельствует о «беспощадном ноже», «молниях» и прочих полемических инструментах Каченовского - какое уж тут умиление!

Михаил Трофимович Каченовский - давний противник Пушкина. Незаурядная личность: профессор по русской истории, статистике, географии и русской словесности, журналист и переводчик, в течение многих лет он редактировал и писал в журнал «Вестник Европы». Вестник, водимый профессором, боролся с «Арзамасом», литературной и, позднее, исторической школой Карамзина, являясь, в свою очередь, постоянным объектом нападок самих «арзамасцев» («История государства Российского» вызвала крайнее возмущение Каченовского). Против Пушкина Каченовский выступил еще в 1820 году, напечатав в своем вестнике крайне придирчивую рецензию на поэму «Руслан и Людмила».

Пушкин активно и небезрезультатно боролся с Каченовским, написав на него кучу эпиграмм («Хаврониос! Ругатель закоснелый», «Клеветник без дарованья», «Жив, жив, Курилка», «Там, где древний Кочерговский», «Как сатирой безымянной» - названия говорят сами за себя). Поэт сравнивал Михаила Трофимовича с Тредиаковским - «образцом смешной старозаветности, тупости и бездарности» (бытовало в пушкинское время и такое мнение).

Каченовский подписывался псевдонимом «Лужницкий старец», ибо жил в Лужниках, чем не преминул воспользоваться Пушкин в стихотворении «Чаадаеву» в 1821 году:

Оратор Лужников, никем не замечаем, Мне мало досаждал своим безвредным лаем.

С собакой он продолжал сравнивать Каченовского и позднее:

Охотник до журнальной драки, Сей усыпительный зоил Разводит опиум чернил Слюною бешеной собаки.

Пушкин не мог простить Каченовскому и его неуважение к Карамзину, подозревая его в зависти к историку. Разделяло их разное мнение о подлинности «Слова о полку Игореве», свидетелями чего и стали студенты Московского университета. Несмотря на довольно оскорбительные пушкинские эпиграммы, Каченовский все же ценил талант Александра Сергеевича.

Ровно через три месяца после встречи с Пушкиным в университете 27 декабря 1832 года Каченовский на выборах новых членов Российской академии подал свой голос за Пушкина. А вскоре после смерти Пушкина Каченовский писал: «Один только писатель у нас мог писать историю простым, но живым и сильным, достойным ее языком. Это Александр Сергеевич Пушкин, давший превосходный образец исторического изложения в своей “Истории Пугачевского бунта"». А вот еще один спорщик, профессор Давыдов, пикировавшийся в тот день с Пушкиным с университетской кафедры, даже не упомянул поэта в своей лекции по истории русской литературы в 1842 году, желая угодить Сергею Семеновичу Уварову, бывшему тогда министром народного просвещения. Кто именно победил в том споре, до сих пор остается предметом дискуссий.

А в самом университете лучшим поэтом считался Федор Тютчев, б июля 1820 года сам генерал-губернатор Москвы Дмитрий Голицын пожаловал на торжественный акт в университет, на котором молодому, но очень одаренному поэту Тютчеву вручали похвальный лист. Публичное чтение его оды «Урания» в присутствии высокого начальства означало его официальное признание лучшим университетским пиитом, учеником и преемником профессора Алексея Мерзлякова, обычно читавшего в торжественных собраниях свои оды. «В пять часов пополудни, по прибытии в большую университетскую аудиторию его сиятельства г. московского военного генерал-губернатора князя Дмитрия Владимировича Голицына и других знаменитых особ, как духовных, так и светских, приглашенных программами, торжество открыто хором, после чего читаны речи: на латинском языке экстраординарным профессором Давыдовым: о духе философии греческой и римской; на российском языке ординарным профессором Сандуновым: о необходимости знать законы гражданские и о способе учить и учиться российскому законоведению. За сим следовала вторая часть хора, потом магистр Маслов прочел сочиненные студентом Тютчевым стихи “Урания”, а секретарь совета профессор Двигубский краткую историю университета за прошлый год», - читаем в докладе попечителя Московского учебного округа А.П. Оболенского министру духовных дел и народного просвещения А.Н. Голицыну.

Иван Гончаров рисует для нас и образ самого университета: «Мы. смотрели на университет как на святилище и вступали в его стены со страхом и трепетом. Я говорю о Московском университете, на котором, как на всей Москве, по словам Грибоедова, лежал особый отпечаток... Наш университет в Москве был святилищем не для одних нас, учащихся, но и для их семейств и для всего общества. Образование, вынесенное из университета, ценилось выше всякого другого. Москва гордилась своим университетом, любила студентов, как будущих самых полезных, может быть, громких, блестящих деятелей общества. Студенты гордились своим званием и дорожили занятиями, видя общую к себе симпатию и уважение. Они важно расхаживали по Москве, кокетничая своим званием и малиновыми воротниками. Даже простые люди и те при встречах ласково провожали глазами юношей в малиновых воротниках. Я не говорю об исключениях. В разносословной и разнохарактерной толпе, при различии воспитания, нравов и привычек, являлись, конечно, и мало подготовленные к серьезному учению, и дурно воспитанные молодые люди, и просто шалуны и повесы. Иногда пробегали в городе - впрочем, редкие - слухи о шумных пирушках в трактире, о шалостях, вроде, например, перемены ночью вывесок у торговцев, или задорных пререканий с полициею и т. д. Но большинство студентов держало себя прилично и дорожило доброй репутацией и симпатиями общества».

Аналитики из Третьего отделения Его Императорского Величества канцелярии считали по-другому: «В Московском университете царит скверный дух, дипломы там публично продаются, и тот, кто не брал частных уроков по 15 рублей за час, не может получить такового диплома. Жалуются на недостаток преподавателей и наставников». Что и говорить, характеристика убийственная. А некоторые читатели скажут: как немного изменилось за без малого два века!

Еще один студент университета на Моховой 1830-х годов, Александр Герцен, с особой теплотой писал о своей альма-матер: «В истории русского образования и в жизни двух последних поколений Московский университет и Царскосельский лицей играют значительную роль. Московский университет вырос в своем значении вместе с Москвою после 1812 года; разжалованная императором Петром из царских столиц, Москва была произведена императором Наполеоном (сколько волею, а вдвое того неволею) в столицы народа русского. Народ догадался по боли, которую чувствовал при вести о ее занятии неприятелем, о своей кровной связи с Москвой. С тех пор началась для нее новая эпоха. В ней университет больше и больше становился средоточием русского образования. Все условия для его развития были соединены - историческое значение, географическое положение и отсутствие царя.

Сильно возбужденная деятельность ума в Петербурге, после Павла, мрачно замкнулась 14 декабрем. Явился Николай с пятью виселицами[21], с каторжной работой, белым ремнем[22]и голубым Бенкендорфом[23]. Все пошло назад, кровь бросилась к сердцу, деятельность, скрытая наружи, закипала, таясь внутри. Московский университет устоял и начал первый вырезываться из-за всеобщего тумана. Государь его возненавидел с Полежаевской истории. Опальный университет рос влиянием, в него, как в общий резервуар, вливались юные силы России со всех сторон, из всех слоев; в его залах они очищались от предрассудков, захваченных у домашнего очага, приходили к одному уровню, братались между собой и снова разливались во все стороны России, во все слои ее. Как большая часть живых мальчиков, воспитанных в одиночестве, я с такой искренностью и стремительностью бросался каждому на шею, с такой безумной неосторожностью делал пропаганду и так откровенно сам всех любил, что не мог не вызвать горячий ответ со стороны аудитории, состоявшей из юношей почти одного возраста, мне был тогда семнадцатый год (Герцен родился в 1812 году. - А.В.). Мудрые правила - со всеми быть учтивым и ни с кем близким, никому не доверяться - столько же способствовали этим сближениям, как неотлучная мысль, с которой мы вступили в университет, - мысль, что здесь совершатся наши мечты, что здесь мы бросим семена, положим основу союзу. Мы были уверены, что из этой аудитории выйдет та фаланга, которая пойдет вслед за Пестелем и Рылеевым, и что мы будем в ней.

Молодежь была прекрасная в наш курс. Именно в это время пробуждались у нас больше и больше теоретические стремления. Семинарская выучка и шляхетская лень равно исчезали, не заменяясь еще немецким утилитаризмом, удобряющим умы наукой, как поля навозом для усиленной жатвы. Порядочный круг студентов не принимал больше науку за необходимый, но скучный проселок, которым скорее объезжают в коллежские асессоры. Возникавшие вопросы вовсе не относились до табели о рангах.

С другой стороны, научный интерес не успел еще выродиться в доктринаризм; наука не отвлекала от вмешательства в жизнь, страдавшую вокруг. Это сочувствие с нею необыкновенно поднимало гражданскую нравственность студентов. Мы и наши товарищи говорили в аудитории открыто все, что приходило в голову; тетрадки запрещенных стихов ходили из рук в руки, запрещенные книги читались с комментариями, и при всем том я не помню ни одного доноса из аудитории, ни одного предательства. Были робкие молодые люди, уклонявшиеся, отстранявшиеся, - но и те молчали».

Среди тех, кто учился с Герценом, читая запрещенные стихи Рылеева в рукописных тетрадях (самиздат!), был и Михаил Лермонтов, принятый в университет 1 сентября 1830 года. Среди его экзаменаторов в комиссии сидел Михаил Погодин, историк и публицист. Вступительные испытания Лермонтов прошел успешно.

Строго ли спрашивали с абитуриентов? Об этом повествует рассказ еще одного студента университета, П.Ф. Вистенгофа[24]: «Меня экзаменовали более нежели легко. Сами профессора вполголоса подсказывали ответы на заданные вопросы. Ответы по билетам тогда еще не были введены. Я был принят в студенты по словесному факультету. С восторгом поздравляли меня родные, мечтали о будущей карьере, строили различные воздушные замки. Я был тоже доволен судьбой своей. Новая обстановка, будущие товарищи, положение в обществе - все это поощряло, тянуло к университетскому зданию, возбуждало чувство собственного достоинства».

С самого начала учеба Лермонтова в университете не заладилась. А все дело в холере, накрывшей Москву и Россию осенью 1830 года. Лишь с началом следующего, 1831 года занятия возобновились. Студент Лермонтов, пребывая на нравственно-политическом отделении университета, стал посещать и обязательные для него лекции на словесном отделении, где училось почти 160 студентов, большей частью из разночинцев. Деканом словесного отделения был тот самый Каченовский, что спорил с Пушкиным, профессорами - А.В. Болдырев, преподававший востоковедение; опять же И.И. Давыдов, Н.И. Надеждин, теоретик в области изящных искусств и археологии; П.В. Победоносцев, риторик; и настоятель университетского храма П.М. Терновский, читавший церковную историю. Лекции Победоносцева Лермонтов слушал вместе с Виссарионом Белинским и Николаем Станкевичем. К концу учебного года по многим предметам они нахватали двоек. Лишь Погодин поставил Лермонтову тройку.

Не очень удовлетворительные результаты обучения говорили и о том, что головы студентов занимало совсем другое. В марте 1831 года произошел в университете весьма неприятный инцидент. Был там такой профессор - орденоносец уголовного права (награжденный орденами Св. Анны и Св. Владимира) Малов Михаил Яковлевич (1790-1849). Магистерская диссертация его называлась на редкость красноречиво и актуально: «Монархическое правление есть превосходное из всех других правлений, а в России - необходимое и единственно возможное». Так же он и преподавал: жестко и даже порою грубо. Вот студенты и взбунтовались. Герцен рассказывает: «Малов был глупый, грубый и необразованный профессор в политическом отделении. Студенты презирали его, смеялись над ним.

- Сколько у вас профессоров в отделении? - спросил как-то попечитель у студента в политической аудитории.

- Без Малова девять, - отвечал студент.

Вот этот-то профессор, которого надобно было вычесть для того, чтоб осталось девять, стал больше и больше делать дерзостей студентам; студенты решились прогнать его из аудитории. Сговорившись, они прислали в наше отделение двух парламентеров, приглашая меня прийти с вспомогательным войском. Я тотчас объявил клич идти войной на Малова, несколько человек пошли со мной; когда мы пришли в политическую аудиторию, Малов был налицо и видел нас. У всех студентов на лицах был написан один страх: ну, как он в этот день не сделает никакого грубого замечания. Страх этот скоро прошел. Через край полная аудитория была непокойна и издавала глухой, сдавленный гул. Малов сделал какое-то замечание, началось шарканье.

- Вы выражаете ваши мысли, как лошади, ногами, - заметил Малов, воображавший, вероятно, что лошади думают галопом и рысью, - и буря поднялась; свист, шарканье, крик: “Вон его, вон его! Pereat! (лат. - сгинет!)”

Малов, бледный как полотно, сделал отчаянное усилие овладеть шумом, и не мог, студенты вскочили на лавки. Малов тихо сошел с кафедры и, съежившись, стал пробираться к дверям; аудитория - за ним, его проводили по университетскому двору на улицу и бросили вслед за ним его калоши. Последнее обстоятельство было важно, на улице дело получило совсем иной характер; но будто есть на свете молодые люди семнадцати-восемнадцати лет, которые думают об этом.

Университетский совет перепугался и убедил попечителя представить дело оконченным и для того виновных или так кого-нибудь посадить в карцер. Это было неглупо. Легко может быть, что в противном случае государь прислал бы флигель-адъютанта, который для получения креста сделал бы из этого дела заговор, восстание, бунт и предложил бы всех отправить на каторжную работу, а государь помиловал бы в солдаты. Видя, что порок наказан и нравственность торжествует, государь ограничился тем, что высочайше соизволил утвердить волю студентов и отставил профессора. Мы Малова прогнали до университетских ворот, а он его выгнал за ворота... Итак, дело закипело. На другой день после обеда приплелся ко мне сторож из правления, седой старик, который добросовестно принимал a la lettre (фр. - буквально), что студенты ему давали деньги на водку, и потому постоянно поддерживал себя в состоянии более близком к пьяному, чем к трезвому. Он в обшлаге шинели принес от “пехтура” записочку - мне было велено явиться к нему в семь часов вечера. <...> Ректором был тогда Двигубский <...> он принял нас чрезвычайно круто и был груб; я порол страшную дичь и был неучтив. <...> Раздраженный Двигубский велел явиться на другое утро в совет, там в полчаса времени нас допросили, осудили, приговорили и послали сентенцию на утверждение князя Голицына.

Едва я успел в аудитории пять или шесть раз в лицах представить студентам суд и расправу университетского сената, как вдруг в начале лекции явился инспектор, русской службы майор и французский танцмейстер, с унтер-офицером и с приказом в руке - меня взять и свести в карцер. Часть студентов пошла провожать, на дворе тоже толпилась молодежь: видно, меня не первого вели; когда мы проходили, все махали фуражками, руками; университетские солдаты двигали их назад, студенты не шли.

В грязном подвале, служившем карцером, я уже нашел двух арестантов: Арапетова и Орлова; князя Андрея Оболенского и Розенгейма посадили в другую комнату, всего было шесть человек, наказанных по маловскому делу. Нас было велено содержать на хлебе и воде, ректор прислал какой-то суп, мы отказались, и хорошо сделали: как только смерклось и университет опустел, товарищи принесли нам сыру, дичи, сигар, вина и ликеру. Солдат сердился, ворчал, брал двугривенные и носил припасы. После полуночи он пошел далее и пустил к нам несколько человек гостей. Так проводили мы время, пируя ночью и ложась спать днем. <.. >

Учились ли мы при всем этом чему-нибудь, могли ли научиться? Полагаю, что “да”. Преподавание было скуднее, объем его меньше, чем в сороковых годах. Университет, впрочем, не должен оканчивать научное воспитание; его дело - поставить человека а тете (фр. - дать ему возможность) продолжать на своих ногах; его дело - возбудить вопросы, научить спрашивать. Именно это-то и делали такие профессора, как М.Г. Павлов, а с другой стороны - и такие, как Каченовский. Но больше лекций и профессоров развивала студентов аудитория юным столкновением, обменом мыслей, чтений. Московский университет свое дело делал; профессора, способствовавшие своими лекциями развитию Лермонтова, Белинского, И. Тургенева, Кавелина[25], Пирогова, могут спокойно играть в бостон и еще спокойнее лежать под землей».

Вся эта история случилась 16 марта 1831 года во время лекции Малова о брачном союзе (правда, сам Малов потом утверждал, что лекция называлась «О благе монархизма»). Лермонтов также принимал участие в своеобразном бунте, но наказания не последовало. Хотя фамилия Лермонтова наверняка осталась в бумагах Третьего отделения. Николаю I, конечно, доложили, но в этот раз разгонять Московский университет по примеру Благородного пансиона он не решился (хотя, конечно, при желании можно было и раздуть дело). История получила название «маловской», а сам профессор был при увольнении от должности пожалован пенсией в размере 400 рублей ассигнациями, что было вдвое больше его профессорского оклада.

Лермонтов вел себя с профессорами довольно смело, не стеснялся спорить, невзирая на лица. Так, «профессор Победоносцев, читавший изящную словесность, задал Лермонтову какой-то вопрос. Лермонтов начал бойко и с уверенностью отвечать. Профессор сначала слушал его, а потом остановил и сказал:

- Я вам этого не читал; я желал бы, чтобы вы мне отвечали именно то, что я проходил. Откуда могли вы почерпнуть эти знания?

- Это правда, господин профессор, того, что я сейчас говорил, вы нам не читали и не могли передавать, потому что это слишком ново и до вас еще не дошло. Я пользуюсь источниками из своей собственной библиотеки, снабженной всем современным.

Мы все переглянулись. Подобный ответ дан был и адъюнкт-профессору Гастеву, читавшему геральдику и нумизматику. Дерзкими выходками этими профессора обиделись и постарались срезать Лермонтова на публичных экзаменах», - вспоминал Вистенгоф.

В связи с этим эпизодом вспоминается характеристика, данная Лермонтовым профессору Зиновьеву, готовившему его к пансиону. Уже тогда дерзкий юноша засомневался в способностях ученого. В университете максимализм Лермонтова проявился с еще большей силой. Не пришел Лермонтов и на экзамен к Победоносцеву, что избавило последнего от необходимости выслушивать правду-матку от нахального студента.

А вообще сверстники Лермонтова особо не церемонились с профессором Победоносцевым: «Не забыть мне одного забавного случая на лекции риторики. Преподаватель ее, Победоносцев, в самом азарте объяснения хрий[26] вдруг остановился и, обратившись к Белинскому, сказал:

- Что ты, Белинский, сидишь так беспокойно, как будто на шиле, и ничего не слушаешь? Повтори-ка мне последние слова, на чем я остановился?

- Вы остановились на словах, что я сижу на шиле, - отвечал спокойно и не задумавшись Белинский».

Студенты разразились смехом. Победоносцев с гордым презрением отвернулся и продолжил свою лекцию о хриях, инверсах и автониянах. Как и следовало ожидать, горько потом пришлось Белинскому за его убийственно едкий ответ. Поступивший в университет на год позже Лермонтова К.С. Аксаков вспоминал: «На первом курсе я застал еще Победоносцева, преподававшего риторику по старинным преданиям, [и стало] невыносимо скучно:

- Ну что, Аксаков, когда же ты мне хрийку напишешь? - говорил, бывало, Победоносцев.

Студенты, нечего делать, подавали ему хрийки».

Но как бы плохо ни относились к Победоносцеву студенты, сам он, видимо, обладал недюжинными воспитательными способностями. У него было одиннадцать детей, младший из которых превзошел своего отца. В самом деле, кто не знает у нас Константина Петровича Победоносцева, профессора Московского университета, ставшего главным воспитателем великих князей и обер-прокурором Святейшего синода? И хотя выдвинулся он при Александре II, его видение государственного устройства Российской империи во многом совпадало со взглядами государя Николая Павловича. Но вернемся к Победоносцеву-отцу. Сточки зрения его коллег, он был вполне профессиональным преподавателем, «читал риторику по старинным руководствам (Ломоносова, Мерзлякова и др.) и главное внимание обращал на практические занятия, на чистоту речи и на строгое соблюдение правил грамматики».

Студентов, в том числе и Лермонтова, Победоносцев раздражал своим консерватизмом и педантизмом. Неудивительно, что у этого профессора он пропустил больше всего лекций. Наконец, Лермонтову стало просто скучно. У него и любимая поза в университете была соответствующая - он часто сидел, подпирая голову рукой, что не свидетельствовало о явном интересе к происходящему в аудитории. Таким запомнил его Гончаров, которому Лермонтов казался «апатичным», «говорил мало и сидел всегда в ленивой позе, полулежа, опершись на локоть».

Еще более красочен портрет, нарисованный Вистенгофом: «Мы стали замечать, что в среде нашей аудитории, между всеми нами, один только человек как-то рельефно отличался от других; он заставил нас обратить на себя особенное внимание. Этот человек, казалось, сам никем не интересовался, избегал всякого сближения с товарищами, ни с кем не говорил, держал себя совершенно замкнуто и в стороне от нас, даже и садился он постоянно на одном месте, всегда отдельно, в углу аудитории, у окна; по обыкновению, подпершись локтем, он читал с напряженным, сосредоточенным вниманием, не слушая преподавания профессора. Даже шум, происходивший при перемене часов, не производил на него никакого впечатления. Он был небольшого роста, некрасиво сложен, смугл лицом, имел темные, приглаженные на голове и висках волосы и пронзительные темно-карие большие глаза, презрительно глядевшие на все окружающее. Вся фигура этого человека возбуждала интерес и внимание, привлекала и отталкивала. Мы знали только, что фамилия его - Лермонтов. Прошло около двух месяцев, а он неизменно оставался с нами в тех же неприступных отношениях. Студенты не выдержали. Такое обособленное исключительное поведение одного из среды нашей возбуждало толки. Одних подстрекало любопытство, или даже сердило, некоторых обижало. Каждому хотелось ближе узнать этого человека, снять маску, скрывавшую затаенные его мысли, и заставить высказаться... Однажды студенты, близко ко мне стоявшие, считая меня за более смелого, обратились ко мне с предложением отыскать какой-нибудь предлог для начатия разговора с Лермонтовым и тем вызвать его на какое-нибудь сообщение. “Вы подойдите, Вистенгоф, к Лермонтову и спросите его, какую это он читает книгу с таким постоянным, напряженным вниманием? Это предлог для разговора самый основательный”, - сказал мне студент Красов, кивая головой в тот угол, где сидел Лермонтов.

Умные и серьезные студенты Ефремов и Станкевич одобрили совет этот. Недолго думая, я отправился. “Позвольте спросить вас, Лермонтов, какую это книгу вы читаете? Без сомнения, очень интересную, судя по тому, как углубились вы в нее. Нельзя ли ею поделиться и с нами?” -обратился я к нему, не без некоторого волнения, подойдя к его одинокой скамейке. Мельком взглянув в книгу, я успел только распознать, что она была английская. Он мгновенно оторвался от чтения. Как удар молнии сверкнули его глаза; трудно было выдержать этот насквозь пронизывающий, неприветливый взгляд. “Для чего это вам хочется знать? Будет бесполезно, если я удовлетворю вашему любопытству. Содержание этой книги вас нисколько не может интересовать, потому что вы не поймете тут ничего, если я даже и сообщу вам содержание ее”, -ответил он мне резко, приняв прежнюю свою позу и продолжая опять читать. Как бы ужаленный, бросился я от него».

Если учесть, что в университетском благородном пансионе Лермонтов продержался с сентября 1828 по апрель 1830 года, то есть год и восемь месяцев, то ко времени своей неявки на экзамены в июне 1832 года срок его пребывания в университете вышел даже большим, на два месяца. Лермонтов, если можно так выразиться, подзадержался в святилище науки на Моховой. Уже 1 июня он обратился с прошением об увольнении из университета. Университет и Лермонтов расстались без сожаления. В университетских бумагах сохранилась запись, сопровождавшая фамилию поэта: «Посоветовано уйти». Ну а Лермонтов отвечал своей бывшей альма-матер тем же, отзываясь о «профессорах отсталых, глупых, бездарных, устарелых, как равно и о тогдашней университетской нелепой администрации».

Постепенно Московский университет увеличивал число студентов и преподавателей, развивал диапазон научных направлений, расширял исследовательскую работу, став в результате крупнейшим научным центром Российской империи. Университет имел также собственную типографию и цензуру. Новый этап жизни университета наступил с покупкой для него соседней усадьбы на Моховой улице (ныне дом 9, строение 1А).

Одно из первых известных на этом месте каменных зданий - дворец адмирала Ф.М. Апраксина, построенный в 1710-е годы. Это был трехэтажный особняк с овальным куполом. Художник Илларион Мошков, ученик Федора Алексеева, запечатлел панораму Моховой улицы времен существования дворца Апраксина на одном из своих эскизов. С 1737 года дворец (на иллюстрации он слева) перешел во владение Главной аптеки и Медицинской коллегии. С конца XVIII века хозяином особняка стал А.И. Пашков - двоюродный брат того Пашкова, дом которого ныне стоит в начале Моховой. Пашковы собирались давать здесь балы и театральные представления.

В конце XVIII - начале XIX века по проекту Василия Баженова проводилась перестройка усадьбы. Главный ее дом находился в центре, а по бокам располагались два флигеля, причем Баженов использовал уже существующие здания, принадлежавшие Медицинской коллегии, в том числе и аптекарский флигель. Однако строительство не было завершено. В правом флигеле Пашков в 1797 году устроил конный манеж, а с 1806 года там давал свои представления казенный театр. В 1832 году казна выкупает усадьбу у Пашковых для нужд расширяющегося университета. Первому университету России были нужны новые площади. Начинается реконструкция здания, которая поручается архитектору Евграфу Тюрину. Ученик Доменико Жилярди, он является автором проектов таких зданий, как Елоховский собор, церковь Святой Татианы, императорские дворцы в Коломенском и Нескучном саду и многих других. Реконструкция осуществлялась в 1833-1835 годах, в результате чего главный дом усадьбы Пашковых был перестроен под аудиторный корпус Московского университета. Перед архитектором стояла сложная задача - объединить разрозненные усадебные здания в стилистически единый ансамбль. Левый флигель усадьбы перестроили под библиотеку, а правый флигель приспособили под университетскую церковь. Помимо прочего, по тогдашней моде поменялся облик колоннады - была коринфская, а стала дорическая. Интересно, что зодчий работал на строительстве здания, не получая жалованья. Позже, в 1904 году, здание аудиторного корпуса вновь перестраивалось (арх. К.М. Быковский). Долгое время, да иногда и сейчас, в народе этот дом называют новым зданием университета.

В николаевскую эпоху над университетом не раз сгущались тучи, в частности в конце 1840-х годов, когда обострилась международная обстановка и в Европе запахло революцией. Царь забеспокоился и принялся за искоренение заразных либеральных идей в российском обществе. Кроме ужесточения цензуры рассматривалась и такая крутая мера, как упразднение университетов - главных источников либерализма, в том числе и московского. Для острастки Николай Павлович в 1848 году отправил в Москву генерал-губернатором Арсения Закревского, бывшего министра внутренних дел. Назначение было весьма символичным. Университет для Закревского был что красная тряпка для быка.

Вид на здание Московского университета со стороны реки Неглинной.

Худ. И. Мошков, 1800-е годы

Например, в самый разгар Крымской войны, в период обороны Севастополя в 1855 году, он придумал устроить бал в честь столетия Московского университета, для чего приказал каждый день собирать студентов на построение и шагистику. Это делалось для поднятия патриотических настроений в Москве. Много в университете было и подозрительных людей, особенно среди преподавателей философии, о чем Закревский докладывал управляющему третьим отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии Леонтию Дубельту: «Выпущенный из Московского университета, со степенью кандидата, уроженец Западных губерний Александр Зенович, не желая вступить в службу, потому будто бы, что имеет исключительную страсть к наукам и намерен при первой возможности отправиться за границу, живет в Москве довольно богато и, чуждаясь общества русских, собирал в своем доме поляков, рассуждал с ними о политике и при всяком удобном случае провозглашал свою ненависть к русским». В итоге Зеновича, выпускника юридического факультета, в 1849 году выслали в Пермь. В дальнейшем он будет тобольским гражданским губернатором (1863-1867). А вот кого можно было не остерегаться на предмет опасных мыслей, так это купечества. Но вот ведь какая штука -несмотря на открытость университета не только дворянскому сословию, московское купечество не спешило на Моховую. Как писал купец Николай Вишняков, оно «не доверяло просвещению и не признавало для себя его необходимости. До середины 1850-х годов между нашей многочисленной родней и знакомыми не было ни одного лица с университетским образованием. Старики держались того взгляда, что наука только отбивает от дела, и, со своей точки зрения, были безусловно правы. Условия, среди которых жило купечество, были до такой степени первобытны, что у человека, получившего мало-мальски сносное образование, должно было являться непреодолимое желание уйти из этой среды. Конечно, этому бывали не раз и примеры. Старое поколение запоминало это и сердилось, не будучи в состоянии оценить причины отвращения. В самом деле, с точки зрения, например, моего отца, что требовалось для его сыновей? Требовалось, чтобы они вышли хорошими купцами, поддержкой ему на старость и продолжателями его дела, которое кормило семью и давало хороший барыш... Если сыновей образовывать дальше, то сделаешь из них только “ученых”, которые будут брезговать отцовским делом и оно, значит, рано или поздно обречено будет на погибель, а сами молодые люди под конец пойдут по миру. Наука плохо кормит, а в чиновники им идти не к лицу: зазорно состоятельному купеческому сыну от своего-то прибыльного дела записываться в чернильные крысы. Таким образом, наука была страшилищем, враждебным как семейным, так и торговым интересам».

Во второй половине XIX века многое стало меняться, Московский университет стал все больше превращаться в своеобразный «генератор» передовых идей своего времени, особенно в области общественного переустройства. «Тогдашнее студенчество делилось на множество кружков, но совершенно частного характера, без определенной организации и представительства, и с этими кружками профессорам приходилось вступать в сношения исключительно по вопросам научного характера. Столкновения между отдельными студентами и целой группой их бывали у членов инспекции, но они не принимали за время моего пребывания в университете слишком острого характера, подобного тому, что было потом, в конце семидесятых и восьмидесятых годов. Студенты в шестидесятых годах были менее требовательны, чем теперь, в отношении своих академических прав, и собственно на этой почве я помню лишь одно крупное явление, “Полунинскую историю”, возникшую, если не ошибаюсь, уже в начале 1870 года из-за недовольства студентов-медиков профессором Полуниным, слушать лекции которого они отказывались, кончившуюся тем, что, кажется, семнадцать студентов были исключены из университета. На юридическом факультете эта история, вызвавшая сильное раздражение против начальства, применившего столь строгую дисциплинарную меру, отозвалась тем, что между студентами была открыта подписка в пользу исключенных и собрана порядочная сумма.

Вообще 1870 год, я говорю про первую его половину, прошел в студенчестве не так тихо и покойно, как предшествовавшие. В отдельных студенческих кружках усилилось зародившееся, конечно, еще раньше брожение политического характера, находившееся в связи с таким же, но более энергичным движением студентов Петровской академии. В аудиториях во время междулекционных перерывов появлялись иногда ораторы, не непременно из своих студентов, бывали даже гости из Петербурга, и состоялось несколько сходок, в большинстве на университетском дворе, за старым университетом. Говорилось на них, кроме вопросов академической жизни, о начавшейся реакции, о необходимости общестуденческой организации и взаимной поддержки кружков и т. п. Около этого времени было произведено между студентами довольно много обысков и несколько арестов, что вызвало, само собой разумеется, протесты и требования об освобождении товарищей. Все это было, однако, лишь подготовлением и началом тех бурь, которые впоследствии разразились среди московского студенчества, приняв гораздо более острый характер и приблизившись по направлению к общему, не специально студенческому, движению. В кружках, о которых я упомянул, уже тогда говорилось о необходимости сближения с народом, о том, что надо “идти в народ” с целью помощи ему духовной и материальной, развития его, пробуждения в нем сознания человеческих и гражданских прав, и, конечно, читалась недозволенная цензурой литература», - вспоминал в 1914 году выпускник университета, а позднее его преподаватель Н.В. Давыдов.

Университет дал России много прогрессивных ученых, писателей, общественных деятелей. Их имена начертаны на многочисленных мемориальных досках на близлежащих зданиях, а в советское время они были увековечены в названиях улиц. Большая Никитская была переименована в улицу Герцена, а ее близлежащие переулки получили имена Белинского, Грановского, Огарева, Станкевича - деятелей русской культуры и науки, связанных с Московским университетом.

В университете учились или преподавали такие выдающиеся ученые и граждане России, как П.Л. Чебышев, Н.И. Пирогов, Н.В. Склифосовский, А.Г. Столетов, И.М. Сеченов, К.А. Тимирязев, Н.Е. Жуковский, С.А. Чаплыгин, Н.Д. Зелинский, Д.Н. Анучин, С.И. Вавилов, Д.И. Фонвизин, А.С. Грибоедов, И.С. Тургенев, А.Н. Островский, А.П. Чехов, К.Д. Ушинский и многие другие.

А вот великому русскому художнику Илье Репину так и не удалось поступить в Московский университет. В 1881 году, 37 лет отроду, будучи уже знаменитым художником, он решил поступить в Московский университет, и только бюрократизм канцелярии оттолкнул его от выполнения этого намерения. Репин писал Стасову: «Здесь я бы хотел поступить в университет... но там, начиная с Тихонравова, ректора, оказались такие чинодралы, держиморды, что я, потратив две недели на хождение в их канцелярию, наконец плюнул, взял обратно документы и проклял этот вертеп подьячих. Легче получить аудиенцию у императора, чем удостоиться быть принятым ректором университета!»

Значение университета для Москвы было несколько иным, нежели роль петербургского университета в тогдашней столице. Связано это было в том числе и с географическим расположением. В Москве, в отличие от Петербурга, университет стоит в самом центре города, распространяя свое влияние буквально на все сферы жизни общества. Еще Петр Боборыкин[27] в 1881 году подмечал «умственное движение Москвы», которое идет с Моховой улицы: «Здания старого и нового университетов повиты славными воспоминаниями. Из этих домов, с их кабинетами, анатомическим театром и лабораториями, идет влияние на всю Россию. Имена, целые эпохи, множество анекдотических подробностей окружают московский университет особым обаянием. Если Петербург о какой-нибудь студенческой истории и о каком-нибудь столкновении ректора с попечителем будет говорить три дня, то Москва протолкует три недели, а то и больше. На число образованных людей, мужчин и женщин, здесь приходится гораздо больше студентов. В Петербурге, сколько я присматривался в последнее время, студенты живут особняком, на Васильевском острове, на Выборгской и Петербургской стороне; если бывают в обществе, то присутствие их незаметно, число других молодых людей, офицеров, чиновников, воспитанников разных специальных заведений слишком велико. В Москве же они - молодые люди по преимуществу. И на вечеринках в купеческих домах, и в среднем помещичьем сословии и, наконец, в здешнем большом свете состав кавалеров пополняется студентами. К университетской молодежи город относится гораздо мягче, чем, например, к студентам Петровской академии. Это два лагеря. Даже между молодежью того и другого заведения есть значительный антагонизм. На “петровцев”, как их называют здесь, и университет, и город смотрят как на что-то немосковское, как на сборище пришлецов (вариант написания слова «пришелец». - А.В.), как на отпрысков Петербурга. Кто здесь пожил, и в городе, и вблизи Петровской академии, тот это хорошо знает. Нужды нет, что университетская молодежь вызывает патриотический задор в своих соседях по Охотному ряду, в так называемых “мясниках”. Самый заскорузлый московский обыватель сжился с представлением об университете и об университетских порядках».

Не любили слишком умных питомцев университета не только в Охотном ряду, но и в среде московского чиновничества. У Островского в «Доходном месте» Жадов жалуется на Юсова: «Что этот старый хрыч разворчался! Что я ему сделал! Университетских, говорит, терпеть не могу. Да разве я виноват?» Сам же Юсов про Жадова говорит так: «Как же ему не разговаривать! Надобно же ему показать-то, что в университете был».

Не случайно и то, что именно в университете состоялись торжества в честь установки первого памятника Пушкину в Москве (и России). В течение трех дней после открытия памятника проходили в Москве вечера памяти поэта, на которых читали его стихи, звучала музыка, выступали известные литераторы и историки. 8 июня 1880 года в большой аудитории Московского университета состоялось праздничное заседание Общества любителей российской словесности: «Громадная зала, уставленная бесконечными рядами стульев, представляла собою редкое зрелище: все места были заняты блестящею и нарядною публикою; стояли даже в проходах; а вокруг залы, точно живая волнующаяся кайма, целое море голов преимущественно учащейся молодежи, занимавшее все пространство между колоннами, а также обширные хоры. Вход был по розданным даровым билетам; в самую же залу, по особо разосланным приглашениям, стекались приехавшие на торжества почетные гости, представители литературы, науки, искусства и все, что было в Москве выдающегося, заметного, так называемая “вся Москва”.

В первом ряду, на первом плане - семья Пушкина. Старший сын Александр Александрович, командир Нарвского гусарского полка, только что пожалованный флигель-адъютантом, в военном мундире, с седой бородой, в очках; второй сын - Григорий Александрович, служивший по судебному ведомству, моложавый, во фраке; две дочери: одна - постоянно жившая в Москве, вдова генерала Гартунга (...) и другая - графиня Меренберг - морганатическая супруга герцога Гессен-Нассауского, необыкновенно красивая, похожая на свою мать. (...) Рядом с Пушкиными сидел, представляя собою как бы целую эпоху старой патриархальной Москвы, московский генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгоруков. Он правил Москвою свыше двадцати пяти лет. (...) С дворянством сидело именитое купечество московское: братья Третьяковы - городской голова Сергей Михайлович, “брат галереи”, и Павел Михайлович -“сама галерея”, как звали в Москве создателя знаменитого Московского музея; тут же сидели владетели сказочных мануфактур», - писал очевидец.

Революционные настроения начала XX века не могли не затронуть Московский университет, студенты которого в этот период часто превращали аудитории в места сходок. Не раз на Моховой улице перед университетом происходили демонстрации, а полиция загоняла арестованных демонстрантов в обширное и пустующее здание близлежащего Манежа. Царское правительство неоднократно закрывало университет. В 1911 году в знак протеста против введения в университет полицейских войск и массового исключения студентов более ста профессоров и преподавателей покинули его стены, в том числе В.И. Вернадский, Ф.Ф. Фортунатов, А.Н. Реформатский.

Новая история университета началась в 1917 году. Будучи и раньше колыбелью вольнодумства, университет на себе испытал все прелести установления советской власти. Вот интересный документ - запись выступления ректора М.А. Мензбира, на заседании Совета университета 11 ноября 1917 года: «Во время событий 20 октября - 2 ноября Московский университет потерял пятнадцать - двадцать студентов, и ректор предложил почтить их память вставанием, что и было исполнено присутствовавшими. Засим ректор сообщил ход событий, поскольку таковые касались университета. В пятницу, 27-го, как известно, служителями была проведена однодневная забастовка. Студенты приняли на себя охрану помещений и имущества университета. Ввиду появившихся тревожных слухов студенты продлили охрану и на последующие дни. Всего в охране было человек тридцать. Оружие им было выдано из Александровского училища. Задачей своей студенты имели охрану университета от возможных попыток ограбления со стороны злоумышленников и с этой целью дежурили у ворот и во дворах.

С вечера пятницы началась стрельба в городе. Двор старого здания подвергся обстрелу, между прочим, из Национальной гостиницы, причем был убит оставленный при университете С.В. Семенкович. Последующие дни на улицах шла борьба между сторонниками правительства и большевистскими войсками. Особенно упорный бой был у Никитских ворот. Обстреливалась и вся Никитская, причем погиб на углу Шереметьевского переулка поручик Н.А. Северцев. В четверг старое здание было занято большевиками, после чего как старое, так и новое здание было оставлено студенческой охраной.

В четверг вечером, как известно, борьба кончилась капитуляцией юнкеров. За время боев пострадало около двадцати студентов. Повреждения, нанесенные обстрелом университетским зданиям, заключаются в следующем: 1) в Институте сравнительной анатомии гранатой пробита стена во втором этаже, причем уничтожено шесть шкафов с научными препаратами; 2) в Зоологическом музее снарядом пробит потолок, причем повреждены три шкафа с крупными предметами и большое зеркальное стекло; 3) повреждена балка над Геологическим институтом; 4) повреждены стены и стекла в Физическом институте; 5) пробита снарядом угловая стена старого здания, причем почти (полностью) уничтожено все помещение Библиографического общества со всем имуществом, и сильно пострадали коллекции географического и этнографического кабинетов.

Были обыски: на квартирах профессоров Кожевникова и Чирвинского, в клиниках - у советника правления, экзекутора и других лиц, причем в клиниках были конфискованы запасы чая, сахара, риса, спирта, мыла, папирос, принадлежавшие по большей части клиникам и госпиталю.

От обстрела также пострадали и некоторые клиники. Бастовавшие до того времени клинические служащие стали на работу. Один из служителей выказал большое мужество, доставляя клиникам провизию во время обстрела.

После того как был заключен договор с большевиками, университет был осмотрен. В университетской церкви была совершена панихида по убитым студентам. Торжественные похороны как студентов, так и других лиц, сражавшихся на стороне правительства, назначены на понедельник, 13 ноября, в церкви Большого Вознесения. Студенческая комиссия приглашает в церковь всех профессоров. Погребение предположено на Братском кладбище».

Новые времена привнесли в жизнь университета много необычного, например большое внимание привлекли к себе выборы ректора. Поначалу на должность ректора выбирали самых достойных ученых, но постепенно эта процедура стала чистой формальностью, поэтому неудивительно, что в 1925 году ученый совет Московского университета, состоявший в основном из убеленной сединами старой профессуры, избрал открытым голосованием нового ректора, юриста Андрея Вышинского. Проголосовали за него с редким единодушием и потом горько об этом пожалели. Вышинский сразу же обратил все свои силы на борьбу с классовыми врагами. Надо сказать, что еще и до него в начале 1920-х годов в МГУ перестали преподавать философы Н.А. Бердяев, И.А. Ильин, С.Л. Франк - они были высланы из России на так называемом философском пароходе. Тех же, кто не получил «билет» на этот пароход, продолжали изгонять из университета с помощью «проверочных комиссий», переизбрания профессуры. Все это Вышинский активно проводил в жизнь. Вот весьма красноречивый отрывок из его статьи того времени, она называлась «Актуальные вопросы высшей школы»:

«В высшей школе, как и во всем обществе, идет классовая борьба, усиливающаяся и углубляющаяся... Классовые интересы, враждебные пролетариату, пытаются опереться на авторитет университетских кафедр, закрепиться на этих позициях и от обороны перейти иной раз даже в нападение. Проповедь кулацкой, поповской и народнической мелкобуржуазной идеологии должна быть решительно устранена из стен высшей советской школы». Вышинский руководил университетом до 1928 года.

До 1933 года система организации обучения в университете переживала разнообразные изменения - так, например, факультеты были реорганизованы в отделения, многие из них были выведены из состава университета с образованием в дальнейшем на их основе самостоятельных вузов. Система факультетов была восстановлена лишь к середине 1930-х годов. В 1932-1937 годах университет носил имя историка-марксиста М.Н. Покровского.

В 1941 году университет был эвакуирован в Среднюю Азию. Однако и на этот раз не обошлось без осложнений. Ректор Алексей Сергеевич Бутягин (1939-1941) выехал из Москвы еще до того, как было назначено новое место дислокации университета. Возглавляемая им группа профессоров почему-то устремилась в Ташкент еще 14 октября 1941 года (основная паника в Москве пришлась на 16-е число), и уже там они узнали, что местом их назначения был определен Ашхабад. Эвакуация была больше похожа на бегство. Профессора утверждали, что Ашхабад совершенно не годится для развертывания там деятельности МГУ, но им все же пришлось туда переехать из Ташкента. А Бутягина сняли с работы. Многие студенты и преподаватели добровольцами ушли на фронт.

Немалый урон нанесла зданию бомбардировка 29 октября 1941 года. Это был тот знаменитый налет, во время которого был поврежден памятник Ломоносову во дворе «нового» здания университета - его снесло с постамента взрывом фугаса. В здании были выбиты окна, двери, разрушена крыша, разбиты мраморные подоконники, повсюду валялись куски чугунной решетки из двора университета. Разрушения и завалы были велики.

Вид с крыши университета на Манежную площадь, конец 1930-х годов

Все эти непростые годы университет оберегала его небесная покровительница - святая Татиана Римская, принявшая мученическую смерть за христианскую веру 12 января 226 года. В этот день в 1755 году и был основан университет, сегодня это праздник - День российского студенчества (по новому стилю 25 января). Храм Святой мученицы Татианы расположен по адресу Моховая улица, 9. История этого красивого здания с колоннами длится уже более двух веков. Чего здесь только не было! И аптека, и манеж для верховой езды, и театр, и храм, потом опять театр и, наконец, вновь храм, существующий в этих много повидавших стенах и по сию пору.

Но обо всем по порядку. В конце XVIII века здание, известное как аптекарский флигель, перешло в собственность А.И. Пашкова, устроившего здесь манеж. Добавим, что переходя от одного хозяина к другому, дом переживал и частые перестройки, устраиваемые по вкусу нового владельца и архитектора, к которому он обращался. После Василия Баженова в начале 1830-х годов привести флигель в соответствие требованиям времени и заказчика,т. е. университета, взялся уже другой известный нам архитектор - Евграф Тюрин. По его проекту и получила свое окончательное архитектурное воплощение церковь Святой мученицы Татианы (прежде домовой храм университета располагался в левой части старого здания).

Фасад церкви украшен изящной полуротондой, которая выполняет роль связующего звена всей архитектурной композиции Манежной площади, и классической простотой своих дорических колонн указывает на предназначение здания. Архитектурными приемами (одинаковая высота, угловые закругления, сходство ордера и лепнины) зодчий объединил эту постройку с угловой частью соседнего старого здания университета, создав парадный въезд на Большую Никитскую улицу, в сердце московского Латинского квартала.

Интерьер храма, украшенный скульптурами работы И.П. Витали, также производил большое впечатление.

В 1908 году церковь была обновлена, отреставрирован иконостас. В 1913 году на храме установили деревянный четырехконечный крест, а на фронтоне поместили надпись: «Свет Христов просвещает всех», исполненную древнеславянской вязью (старая гласила: «Приступите к Нему и просветитеся»).

Дом этот интересен не только своими архитектурными достоинствами. В настоящее время здесь, как и много лет назад, находится храм. А задолго до храма здесь был... театр. «Там, где теперь алтарь университетской церкви, была раньше театральная гардеробная, и когда начинался съезд артисток, артистов и кордебалетов (в огромных каретах), можно было видеть из окон всю эту разукрашенную суматоху: окна или вовсе не занавешивались, или занавешивались плохо. В бенефисы какой-нибудь неведомый театральный посланец раздавал нам несколько билетов, разумеется, в раек, со словами: “Хлопайте, господа, больше!” Близость театра давала возможность, у кого были деньги, посещать лучшие спектакли. Всем помнится: и “Эдип в Афинах”, и “Дмитрий Донской”, и “Поликсена”, и “Русалка"», - вспоминал один из зрителей, бывавший здесь на представлениях в 1818 году. Театральная труппа из актеров Московского университета - первый студенческий театр - возникла в 1756 году под руководством Михаила Хераскова, который вместе с А.П. Сумароковым писал и пьесы. Среди актеров этого театра были Я.П. Булгаков, впоследствии известный литератор, и студент университета Д.И. Фонвизин, будущий драматург, и считающаяся первой русской актрисой Авдотья Михайлова. Наиболее отличившихся актеров по повелению императрицы Елизаветы Петровны награждали шпагами «для поощрения талантов».

Театр часто менял адрес, пока не обосновался в этом здании под именем Императорского Московского театра. В 1806 году в бывшем флигеле усадьбы А.И. Пашкова на Моховой состоялось первое театральное представление. Позднее здание перестроили, сделав его более удобным для театральных постановок, которые шли здесь с перерывами до 1824 года. В 1807 году архитектор К.И. Росси построил для театра дом у Арбатских ворот, но несмотря на это оперы и балеты чаще всего проходили именно в пашковском флигеле. Флигель выгорел во время пожара 1812 года, но был восстановлен (а здание Арбатского театра сгорело полностью). Некоторое время спектакли шли и в доме С.С. Апраксина на Знаменке, а с 1814 года они возобновились и на сцене пашковского флигеля. Первой пьесой, поставленной здесь после Отечественной войны, была драма Б. Федорова «Крестьянин-офицер, или Известие о прогнании французов из Москвы». Спектакль прошел тридцать раз подряд и пользовался огромным успехом у публики.

Именно с этим домом на Моховой связан дебют на московской театральной сцене двух выдающихся русских актеров. В 1817 году в спектакле «Коварство и любовь» выступил Павел Степанович Мочалов, а 20 сентября 1822 года здесь состоялось первое московское выступление Михаила Семеновича Щепкина в пятиактной комедии Загоскина «Господин Богатонов, или Провинциал в столице».

В 1819 году во время кратковременного пребывания в Москве с бабушкой в театр приходил маленький Миша Лермонтов. О том его посещении Первопрестольной известно вовсе не много: где жил, куда его водили. Есть лишь мимолетное воспоминание в одном из его взрослых писем, что он «видел оперу “Невидимка"». Полное название этой оперы - «Князь-Невидимка, или Личардо-Волшебник», музыку к ней сочинил К.А. Кавос, слова - Е. Лифанов. Трудно сказать, в каком месяце 1819 года пятилетнего Мишеньку привезли в Москву. Достоверно можно утверждать лишь, что произошло это не раньше 1 июля - дня премьеры оперы «Князь-Невидимка, или Личардо-Волшебник». Для восприятия маленького ребенка это было вполне доступное музыкальное произведение, поставленное как опера-сказка. В то же время это была одна из роскошнейших постановок того времени, как отзывались о ней современники.

Однако Императорскому Московскому театру вскоре стало тесно в пашковском флигеле, и по проекту архитектора О.И. Бове (занимавшегося помимо прочих своих обязанностей еще и проектированием архитектурного ансамбля Театральной площади) к 1824 году был перестроен дом купца-театрала Варги. В нем в октябре того же года состоялось открытие Малого театра, где ставились драматические спектакли.

А в январе 1825 года был открыт Большой театр, построенный на месте сгоревшего Петровского театра Медокса, - там проходили оперные и балетные представления. Оба театральных здания и по сей день составляют единый архитектурный ансамбль Театральной площади. Подавляющее число актеров театральных трупп составили артисты, выступавшие ранее на сцене пашковского флигеля. Вот так из университетского театра возникли два самых известных и заслуженных русских театра.

Здание, где зародился московский театр, стоит и сегодня на Моховой улице и известно нам как церковь Святой мученицы Татианы и домовой университетский храм. История его насчитывает уже более ста восьмидесяти лет. Храм был освящен в сентябре 1837 года митрополитом Московским Филаретом в присутствии министра просвещения графа Уварова (в 1817-1837 годах университетским домовым храмом была церковь Великомученика Георгия, что на Красной Горке, ныне на ее месте находится здание Государственной думы в Охотном Ряду).

Первым настоятелем церкви, которого возвел в этот сан митрополит Филарет, стал профессор богословия протоиерей Петр Матвеевич Терновский. Появление новой кафедры богословия стало следствием нового университетского устава 1835 года, отражавшего реалии николаевской эпохи. Утром отец Петр принимал экзамены, а днем мог отпустить грехи. И непонятно, что было сделать проще - сдать экзамен на отлично или исповедоваться, ибо спрашивал духовник-профессор строго. Афанасий Фет запомнил его на всю жизнь: «Получить у священника протоиерея Терновского хороший балл было отличной рекомендацией, а я (...) был весьма силен в Катехизисе и получил пять». Бывало, что вместе с отцом Петром экзамены принимал и митрополит Филарет. Угодить обоим было трудно, но Борису Чичерину удалось: Филарет его похвалил, а отец Петр поставил «пять с крестом - дело в Университете неслыханное». Да что митрополит - сам государь Николай Павлович лично пожаловал в храм 22 ноября 1837 года, дабы принять благословение от настоятеля и выразить ему благодарность за его «усердие и полезные труды».

Прихожанами храма были в основном преподаватели и студенты Московского университета. Здесь отпевали многих выдающихся людей. В конце февраля 1852 года в церкви отпевали Николая Васильевича Гоголя, почетного члена Московского университета. Печальной церемонии предшествовал раздор в стане друзей писателя: одни - славянофилы - настаивали, что отпевать Гоголя следует в обычной приходской церкви, другие считали, что только в храме Св. Татианы. Иван Аксаков вспоминал: «Сначала делом похорон стали распоряжаться его ближайшие друзья, но потом университет, трактовавший Гоголя в последнее время как полусумасшедшего, опомнился, предъявил свои права и оттеснил нас от распоряжений. Оно вышло лучше, потому что похороны получили более общественный и торжественный характер, и мы все это признали и предоставили университету полную свободу распоряжаться, сами став в тени».

Окончательное решение принял генерал-губернатор Закревский: Гоголя, как почетного члена здешнего университета, непременно отпевать в университетской церкви. Во избежание пересудов граф разрешил пускать в храм всех, кто пожелает. Он и сам приехал на Моховую, дабы следить на порядком, хотя Гоголя никогда не читал. Гроб с телом Гоголя внесли в храм его друзья и университетские профессора. Из церкви процессия направилась на кладбище Данилова монастыря. Как вспоминал один из участников церемонии, за гробом шло несметное число лиц из всех сословий, которым не видно было конца.

В начале октября 1855 года в домовой церкви отпевали профессора Тимофея Николаевича Грановского, читавшего публичные лекции по истории средневековой Европы в актовом зале Московского университета, на которые собирались слушатели со всей Москвы. Русский этнограф И.Г. Прыжов, присутствовавший на похоронах Грановского, позднее описал их так: «б октября, вечером, ученики и друзья собрались к нему на квартиру и вынесли покойного в университетскую церковь. Туту гроба ночью сходились все друзья и товарищи, которых жизнь раскидала по разным углам, сходились, жали друг другу руки. Гроб несли студенты. У лестницы церкви, убранной цветами и зеленью, гроб встретили и взяли на руки профессора. 7 октября Грановского похоронили. Друзья, ученики и студенты несли гроб до самой могилы на Пятницкое кладбище».

В домовом университетском храме отпевали историка Сергея Михайловича Соловьева, здесь же прощались с Афанасием Фетом. Заупокойную литургию по поэту совершил протоиерей храма Христа Спасителя А.И. Соколов. На отпевание в церковь пришли члены Общества любителей российской словесности вместе с его председателем Н.С. Тихонравовым, многие профессора и студенты Московского университета. После прощания гроб вынесли из церкви, поставили на катафалк, и похоронная процессия направилась к Курскому вокзалу (Фета похоронили в Орловской губернии).

Но не будем о грустном. В домовой церкви Святой мученицы Татианы не только отпевали -здесь с разрешения университетского начальства венчали студентов и крестили детей преподавателей. В 1892 году в храме крестили маленькую Марину Цветаеву, таинство крещения совершил протоиерей Н.А. Елеонский, близкий друг ее отца, профессора университета Ивана Владимировича Цветаева. Через два года здесь крестили младшую сестру Анастасию.

А как преображался храм на Пасху! Вспоминает бывший студент университета И.А. Свиньин: «Бывало, еще задолго до службы покинешь свой скромный приют и спешишь в университетскую церковь, движимый желанием занять там поудобнее местечко. Передо мной на темном фоне ночи развертывалась величественная картина: длинная полоса огней от фонарей карет, гарцующие жандармы, шум и гром подъезжающих экипажей, раззолоченные мундиры, ленты, ордена. и к довершению всего, блистающий огнями подъезд входа, до тесноты переполненный публикою, которая в благоговейном молчании стояла у притвора храма в ожидании крестного хода».

Поздней осенью 1917 года храм Св. Татианы оказался в очаге кровопролитных боев между красными и белыми. Красные обстреливали церковь со стороны Манежной площади. «Весь алтарь изрешетило пулями, кроме престола. Хорошо бы, чтоб это было оставлено в том же виде на стыд всем потомкам», - писал в своем дневнике профессор университета Ю.В. Готье. Здесь же в церкви отпевали убитых. 7 ноября Готье записал: «Днем был на панихиде по убитым студентам и даже разревелся; церковь полна молодежи; наш богослов пр. Боголюбский произнес довольно сильную речь, вызвавшую рыдания, в конце он потребовал, чтобы “Вечную память” пели все - это было сильно и величественно. Сознаюсь, что я плакал, потому что “Вечную память” пели не только этим несчастным молодым людям, неведомо за что отдавшим жизнь, а всей несчастной многострадальной России».

В 1918 году Татьянин день отмечался по новому стилю - 25 января, но он был не праздничным, а печальным. В церкви была совершена заупокойная служба по убитым членам Учредительного собрания Ф.Ф. Кокошкину и А.И. Шингареву. «Вчера грустная печальная Татьяна, какой еще не было; был в университетской церкви с таким чувством, что в последний раз, может быть», - Готье оказался прав, это было последнее празднование престольного праздника университетской церкви.

После Октябрьского переворота не минуло и года, как богослужения в церкви были запрещены. Как, впрочем, и во многих других московских церквях. Но именно на этот храм большевики обратили особое внимание - во-первых, расположен рядом с Кремлем, во-вторых, был домовой церковью

Московского университета. Особым распоряжением Наркомпроса домовые церкви во всех учебных заведениях были закрыты, в том числе и церковь Св. Татианы. А бывшего ректора Мензбира чуть не отдали под революционный трибунал за препятствование отделения церкви от государства. С 1918 года функцию домовой университетской церкви (конечно, неофициально) вновь взял на себя храм Великомученика Георгия, что на Красной Горке, снесенный через пятнадцать лет.

Церковь Св. Татианы не просто закрыли, над ней еще и надругались. В одну из весенних ночей 1919 года к университету прибыли вооруженные представители победившего пролетариата, чтобы сбить со здания церкви православный крест, икону св. Татианы и надпись на фронтоне. «Наступила ненастная ночь, а когда я прибыл в университетскую церковь, то разразилась жестокая гроза. Точно в назначенное время подъехали два грузовика с рабочими, которые под проливным дождем при грозных раскатах грома и блеске молнии приступили к своей разрушительной работе. Крест и икона были сняты довольно быстро, но сбивание надписи потребовало значительного времени. Лишь под утро работа закончилась, и распорядитель явился ко мне для подписания протокола. Все было проведено с обеих сторон вполне корректно. Что же касается рабочих, то несмотря на то, что был послан, по-видимому, особенно испытанный кадр, в лицах и движениях их явно сквозило смущение, вызванное как странностью порученной им ночной работы, так и грозной картиной разбушевавшейся стихии», - вспоминал тогдашний ректор университета М.М. Новиков. Обращает на себя внимание время, выбранное для визита вандалов, - полночь. Видимо, боялись новые власти днем вершить свои вызванные революционной необходимостью дела. Впоследствии именно ночь стала основной спутницей таких вот визитов вооруженных людей. И когда с церквями расправились, взялись уже и за их бывших прихожан. Их брали тоже по ночам.

Внутри церковь изрядно пострадала. Иконы и церковное имущество были признаны художественной ценностью и сложены в алтаре. Дальнейшая их судьба неизвестна. После 1922 года утварь передали в еще открытые московские храмы, в том числе и в церковь Большое Вознесение, что у Никитских ворот. Но и ее вскоре закрыли, в 1931 году. Паникадило храма переделали в люстру, при этом уничтожив его нижнюю часть. Люстра затем долго светила читателям университетской библиотеки на Моховой. Но ряд церковных предметов все же дожили до сего дня. Как, например, скульптура Ангела Радости, переданная после закрытия храма в Донской монастырь, где она была воздвигнута над могилой князя Голицына в церкви Св. Михаила Архангела. В 1995 году, когда началась реставрация фамильной усыпальницы Голицыных, скульптура была отправлена в Музей архитектуры им. Щусева для дальнейшей передачи домовой церкви Св. Татианы.

Храм Св. Татианы

А что же стало с помещением бывшей церкви? Прошло немного времени, и здесь открылся читальный зал. Древнеславянскую вязь букв, сбитых под проливным дождем в 1919 году, заменила новая надпись: «Наука - Трудящимся». Воистину, свято место пусто не бывает. К пятой годовщине Октябрьской революции в бывшем храме открыли университетский клуб. Он использовался в соответствии с его назначением: для отдыха студентов, профессоров и сотрудников университета. 4 ноября 1927 году Владимир Маяковский прочитал в бывшем храме свою только что законченную поэму «Хорошо». А православным богослужениям новые власти довольно быстро нашли замену. Ею стали богослужения другого рода - комсомольские и партийные собрания, на которых выступали видные деятели кремлевской верхушки, в том числе Рыков, Каменев, Луначарский, Бухарин и другие.

13 декабря 1965 года в здании обосновался новый жилец, а точнее, целое «Общество охраны памятников истории и культуры». Наверное, именно в советские времена оно и могло возникнуть, надо же такое придумать - власть охраняла памятники, которые сама же и разрушала. С другой стороны, это был большой прогресс: лучше уж тратить деньги на охрану памятников, чем на охрану невинных людей в лагерях. И если появление охраняющей организации в стенах бывшего храма нельзя было назвать стопроцентным кощунством, то рождение под его сводами театра под это определение подходит весьма точно, ибо на Руси театральное действо считалось делом греховным, его называли «позорище».

В мае 1958 года актриса Малого театра А.А. Яблочкина торжественно открыла здесь Студенческий театр МГУ со словами: «Несите красоту и правду жизни людям!» Почти через сто тридцать лет пашковский флигель вновь заполнился зрителями. В алтаре разместилась сцена, а в самом храме - зрительный зал. Первым руководителем Студенческого театра стал актер и режиссер Ролан Быков. Славу театру принес спектакль по пьесе чешского писателя П. Когоута «Такая любовь» (в главной роли блеснула студентка МГУ Ия Саввина, впоследствии народная артистка СССР, актриса Театра им. Моссовета, горького МХАТа им. Чехова[28]). Кроме Саввиной, выпускницы факультета журналистики МГУ, на сцене театра проявился талант Аллы Демидовой, Александра Филиппенко, Марка Захарова. О феноменальной популярности театра свидетельствует тот факт, что водители троллейбуса нередко вместо объявления «Улица Герцена» говорили «Студенческий театр МГУ». В 1960-1968 годах руководителем Студенческого театра был кинорежиссер С.И. Юткевич, затем его сменил С.И. Туманов. Театр обрел большую популярность в столице и за ее пределами.

В 1990-е годы, которые теперь принято называть лихими, театр довольно сильно отклонился от пути, предначертанного ему актрисой Яблочкиной. Доживи она до сих дней, то удивилась бы тому, как по-разному можно трактовать понятия «красота» и «правда жизни» в зависимости от экономической конъюнктуры. Утверждение красоты дошло до того, что в 1993 году в этих стенах проводилась выставка породистых собак.

Борьба за возвращение домовой университетской церкви продолжалась, к счастью, без кровопролития. Община храма, существующая с 1993 года, добилась возобновления богослужений, которые впервые после долгого перерыва прошли здесь 25 января 1995 года - в Татьянин день. В храме в настоящее время все почти так же, как и до 1917 года, тому способствуют хранящиеся в нем святыни: частица десницы Св. мученицы Татианы, привезенная из Псково-Печерского монастыря, частицы мощей преподобного Максима Грека, святого Филарета, митрополита Московского и других святых, а также чтимые иконы Божией Матери «Прибавление ума» и «Неупиваемая чаша», икона «10 000 младенцев, в Вифлееме убиенных». При храме действует воскресная школа для детей, школа духовного пения, кружок по изучению древнегреческого и славянского языков, швейная мастерская, библиотека, книжная лавка; проводятся «Татьянинские вечера», организуются паломнические поездки.

Московский университет на Моховой, 1960-е годы

Мы не раз упоминали о Татьянином дне - одном из самых популярных московских праздников, и не только в стенах университета. Традиция начинать празднование молебном в университетском храме жива и поныне, несмотря на долгие годы забвения. Как вспоминал один из участников празднования Татьяниного дня более века назад, в этот день 12 января по старому стилю в университетской церкви рано поутру собиралось все начальство, преподаватели, студенты, гости. Присутствующие были одеты в мундиры и фраки. Торжественный молебен служил архиерей. «Многие лета» пел студенческий хор. После окончания службы собравшиеся переходили из церкви в большой актовый зал аудиторного корпуса. Там открывалось что-то вроде торжественного заседания. Речь держал ректор университета. Он зачитывал годовой отчет о работе университета. Затем начиналась раздача медалей. Оркестр играл туш. Медалистов поздравляли. Продолжением празднования являлось исполнение гимна «Гаудеамус». Пели все, и профессора, и студенты. После официальной части в стенах университета за его стенами начиналась неофициальная, и продолжалась она в трактирах и кабаках. В связи с последним фактом московской полиции отдавалось распоряжение, во избежание недоразумений, не проявлять особого усердия и, «а в случае ежели что», смотреть на нарушение порядка сквозь пальцы. Но на всякий случай полиция была рассована под каждой подворотней (эту традицию, похоже, удалось сохранить до сегодняшнего дня. - А.В.).

Постепенно студенты заполняли близлежащие рестораны, пивные, кофейни. А бывшие студенты - профессора, адвокаты, врачи, инженеры, чиновники - по традиции праздновали Татьянин день в «Эрмитаже». Полно народу было и в Большой Московской гостинице (речь о ней пойдет в главе 7), где справляли «Татьяну» окончившие университет купцы, фабриканты, служащие банков. И если с утра пели «Гаудеамус», то к вечеру часто слышалась другая песня -«Татьяна». Исполнялась она несколькими голосами:

Да здравствует Татьяна, Татьяна, Татьяна!

Вся наша братия пьяна, вся пьяна, вся пьяна

В Татьянин славный день.

- А кто виноват?

- спрашивал кто-то.

- Разве мы?

Хор отвечал:

- Нет! Татьяна!

И все подхватывали:

Да здравствует Татьяна, Татьяна, Татьяна!

Нас Лев Толстой бранит, бранит

И пить нам не велит, не велит, не велит,

И в пьянстве обличает.

- А кто виноват?

- раздавалось опять.

- Разве мы? Нет! Татьяна!

И опять все разом:

Да здравствует Татьяна, Татьяна, Татьяна!

Вся наша братия пьяна...

Под вечер центральные московские улицы были заполнены гуляющей молодежью. Так заканчивался в старой Москве Татьянин день.

Строительство библиотеки университета

Еще одно здание университетского квартала было выстроено для библиотеки (Моховая, 9, стр. 9).

Библиотека университета столетие назад

Это самое дорогое сокровище и реликвия университета (кроме, конечно, орденов Ленина, Трудового Красного Знамени, а также ордена «Знамя Труда» ГДР и ордена «Народная Республика Болгария» 1-й степени). Библиотека вселилась в это здание в 1904 году, для чего его, собственно, и перестроили в 1897-1904 годах по проекту арх. К.М. Быковского. Перестройка осуществлялась из еще одного пашковского флигеля - левого.

Библиотека университета в наше время

«Здание, - писал журнал “Строитель”,- воздвигается в стиле итальянского Ренессанса по проекту и под наблюдением профессора архитектуры К.М. Быковского. Оно будет двухэтажным с полуподвальным помещением; последнее предназначено для университетского архива. По Моховой здание равняется 37 саженей; затем оно поворачивает углом к новому зданию университета (...), имея протяжение по этой стороне до 20 саженей. Угол здания, выходящий на Моховую, устраивается в виде ротонды с куполом. Несмотря на то, что здание строится в два этажа, оно будет очень высокое. Фасад библиотеки будет украшен рядом колонн с бюстами ученых и писателей наверху. Здание будет отступать от тротуара на четыре сажени. Вход (.) не с Моховой, а со стороны Ломоносовского памятника».

Но учреждена библиотека была гораздо раньше - одновременно с университетом в 1755 году, и до 1791 года помещалась в том же доме у Воскресенских ворот. Первоначально библиотека не располагала своим собственным помещением, иногда в ее стенах читались лекции. Она служила еще и музеем всяких драгоценных приношений и приобретений, передаваемых в дар университету, в ней хранились также приборы и инструменты физического кабинета. В 1770 году у библиотеки появилось собственное помещение - две палаты в доме у Воскресенских ворот.

Как и было задумано Шуваловым и Ломоносовым, библиотека стала первой публичной в России: «Московского Императорского Университета библиотека, состоящая из знатного числа книг почти на всех европейских языках в удовольствие любителям наук и охотников до чтения книг, имеет быть отворена завтрашнего дня и впредь во всякую среду и субботу от двух до пяти пополудни», - извещали «Московские ведомости» в 1756 году.

Попробуйте сегодня зайти в любую библиотеку и попросить кустоса. На вас посмотрят удивленными глазами, ибо это не кто иной, как хранитель книг. Тогда эту должность обычно исправлял студент, а над ним сидел суббиблиотекариус и обербиблиотекариус (директор, значит). Всего три человека обслуживали читателей в XVIII веке. Первым обербиблиотекариусом назначили Хераскова, управлявшего еще и типографией университета, ставшей поначалу основным источником для пополнения библиотеки. Одним из первых в университетской типографии отпечатали собрание сочинений Ломоносова, представляющее на сегодняшний день исключительную историческую ценность.

Для развития типографского дела в университете немало сделал Николай Новиков. В апреле 1779 года он по контракту арендовал на десять лет университетскую типографию. Оригинал контракта долгое время не был известен исследователям. Из документа следует, что официально университет имел дело с одним Новиковым, который считался единственным распорядителем предприятия; статьи контракта определяли расположение типографии, словолитной, книжной лавки и магазина, устанавливали количество книг и газет, которые должны выдаваться университету в качестве обязательного экземпляра. Прошло пять лет, и некогда убыточное предприятие превратилось в одну из самых больших по мощности типографий, выпускавшую журналы и книги, общее число названий которых к 1785 году дошло до четырехсот. Благодаря Новикову во многих городах России, в том числе и в Петербурге, стали появляться издания с маркой Московского университета. Способствовали этому и университетские книжные лавки, одна из которых была на Страстном бульваре Москвы.

По университетскому уставу 1803 года устанавливалась ежегодная сумма финансирования библиотеки - полторы тысячи рублей. Комплектование библиотеки осуществлялось следующим образом: в конце года деканы отделений представляли Совету университета список необходимых книг, который с учетом имевшихся средств принимал окончательное решение. Библиотеку в разное время возглавляли ученые и профессора университета: А.А. Тельс, И.Т. Рейхель, Х.А. Чеботарев, И.А. Гейм, Ф.Ф. Рейсс, А.И. Калишевский.

Когда в 1786 году началось строительство здания университета на Моховой, там предусматривалось и помещение под библиотеку, но процесс из-за отсутствия средств затягивался. Вместе с тем фонды книгохранилища росли, и в 1791 году библиотека переехала во флигеля усадьбы князя Репнина на Моховой улице (не сохранились).

В 1793 году библиотека разместилась в правом крыле нового здания университета на третьем этаже, в актовом зале с галереей, и пребывала там до 1812 года, когда была почти вся уничтожена пожаром. Процесс восстановления фондов растянулся на несколько лет. Первым, что купили для библиотеки после пожара, стало весьма символичное издание - географическая карта «Театр войны». Министр народного просвещения А.К. Разумовский предложил для пополнения фондов прислать дублетные экземпляры книг из библиотеки Академии наук. Через «Московские ведомости» университет обратился «ко всем любителям отечественного просвещения» с просьбой «к посильным пожертвованиям книгами, или другим образом, для скорейшего восстановления» библиотеки. Дарители не замедлили откликнуться. Книги прислали из Дерптского и Казанского университетов, от Московского отделения Медико-хирургической академии, помогли и частные лица, в том числе владелец металлургических заводов Никита Демидов, мореплаватели Иван Крузенштерн и Юрий Лисянский. К началу 1815 года количество изданий в библиотеке удалось довести до более чем семи тысяч книг. К тому времени библиотека устроилась во временно отведенном ей помещении отремонтированного анатомического корпуса, что стоял во дворе главного здания.

Прошло более трех десятков лет, и библиотека занимала почти весь этаж крыла старого корпуса, что выходил на Большую Никитскую улицу. Там разместились читальный зал, каталоги, стол с периодическими изданиями, к 1848 году в библиотеке насчитывалась почти 51 тысяча книг и 1000 газет и журналов. С 1863 года библиотека стала называться фундаментальной, а на покупку книг ежегодно выделялось по 6000 рублей.

И все же наиболее ценную долю книжного собрания составляли дары - личные библиотеки. Например, библиотека семьи Дмитриевых в 11 500 томов, собиравшаяся на протяжении XIX века баснописцем Иваном Дмитриевым и его племянником критиком Михаилом Дмитриевым. Или библиотека Муравьевых, собранная попечителем Московского университета и писателем Михаилом Муравьевым и его сыном декабристом Никитой. Это 3603 тома на русском и многих европейских языках по истории, литературе, праву, философии. Свое достойное место в фондах заняла библиотека генерала Алексея Ермолова, любившего самолично переплетать книги. Традицией стало поступление книжных даров от профессоров университета - личных библиотек Т.Н. Грановского, С.М. Соловьева, П.Е. Кудрявцева и К.В. Базилевича, филологов О.М. Бодянского, Ф.И. Буслаева, Г.А. Иванова и Н.К. Гудзия, профессора химии В.Ф. Лугинина и многих других. Отдельный интерес представляют книги с дарственными надписями и отметками владельцев.

Московский университет сегодня

Среди бесценных памятников библиотеки - пергаментная греческая рукопись X века, сборник, в составе которого находится единственный сохранившийся список Хроники Петра Александрийского (именно эта рукопись и уцелела в 1812 году), миниатюрный византийский «Апостол» 1072 года, рукописная Библия XIII века. Евангелие XIII века. Печатные редкости представлены листом латинской «Грамматики» Элия Доната (IV век н. э.), напечатанной Иоганном Гутенбергом в 1445-1450 годах, «Элементами геометрии» Евклида 1482 года, «Географией» Клавдия Птолемея 1482 года, фолиантом «Канон медицины» Авиценны 1498 года печати. В буквальном смысле бесценными являются первое издание труда Николая Коперника «Об обращении небесных сфер», напечатанное в 1543 году в Нюрнберге, прижизненное издание книги Альбрехта Дюрера «Искусство измерения», напечатанное там же в 1525 году, прижизненное издание «Трактата об инструменте пропорций» Галилео Галилея, первое прижизненное издание «Математических начал натуральной философии» Исаака Ньютона, выпущенное в Лондоне в 1687 году. Не менее драгоценны и памятники отечественного книгоиздания, в частности экземпляры первой русской печатной книги «Апостол», напечатанной Иваном Федоровым в 1564 году. Прижизненные издания произведений русских писателей также составляют гордость университетской библиотеки.

Так называемое новое здание университета в наше время

Книг становилось все больше, а потому назрел вопрос о новом здании, торжественная закладка которого состоялась в 1894 году. На бронзовой доске, замурованной в фундамент, было выгравировано: «Здание библиотеки строится на средства, пожертвованные М.И. Муравьевым-Апостолом, Ф.И. Ушаковой и М.И. Павловой, по проекту архитектора К.М. Быковского и под наблюдением архитектора З.И. Иванова». Новое здание библиотеки открылось 1 сентября 1904 года.

В связи со строительством в 1948-1953 годах нового здания МГУ на юго-западе Москвы часть книжных фондов перевезли на Ленинские горы. В старом же здании библиотеки на Моховой улице остались фонды гуманитарных факультетов университета. Через пятьдесят лет университетской библиотеке опять понадобилось новое здание. 25 января 2005 года, ко дню основания Московского университета - дню святой Татианы, - было завершено строительство Интеллектуального центра - Фундаментальной библиотеки на Ломоносовском проспекте. Сейчас на Моховой расположен Отдел редких книг и рукописей библиотеки, насчитывающий более двухсот тысяч памятников отечественной и мировой культуры.

За более чем двухсотпятидесятилетнюю историю университетской библиотеки непрерывно рос не только ее научный потенциал, но и количество читателей. Поэтому ничего удивительного нет в том, что из одного ростка - древнего здания у Воскресенских ворот, где поначалу размещалась библиотека, она разрослась подобно огромному ветвистому дереву и занимает сегодня почти двадцать зданий.

Строительство Ярославского вокзала, 1903-1904 годы

Проект Ярославского вокзала был довольно быстро одобрен во всех инстанциях, в том числе и императором Николаем II. Но из-за осенних затяжных дождей и «за поздним временем», то есть из-за зимы, начало работ отложили до весны 1902 года. Применив новые строительные материалы: железобетон, металлоконструкции, облицовочные плитки, Шехтель сумел создать уникальное здание со значительно меньшими затратами, чем потребовал бы традиционно штукатурный метод. В архивах сохранилась докладная записка управляющего железной дорогой Москва — Ярославль — Архангельск, специально отмечавшего экономичность проекта Шехтеля: убранство Ярославского вокзала много дешевле традиционного штукатурного, в нем удобно и рационально используется застроенная площадь.

Рисунки Шехтеля для выставки в Глазго, на одном из которых явно угадываются черты главного входа Ярославского вокзала

19 декабря 1904 года газеты написали о предстоящем открытии и освящении «заново перестроенного и значительно расширенного здания Московского вокзала Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги». Как видим, в названии дороги перечислены были к этому времени уже названия трех русских городов - центров крупнейших российских губерний, что символизировало значительный рост протяженности путей сообщения данного направления. Новое здание по объему более чем в три раза превышало прежнее. В правом крыле располагались парадные и служебные комнаты, в левой части - зал для публики, приезжающей встречать пассажиров, то есть схема прежнего вокзала была соблюдена. Правда, весь второй этаж отводился для управления дороги, там же нашлось и место для зала заседаний Совета дороги. В то же время Шехтелю удалось четко определить план нового, современного и отвечающего времени вокзала, создаваемого как крупное общественное сооружение. В нем сочетались просторный кассовый вестибюль, большие залы ожидания с удобными выходами на перрон, многочисленными служебными помещениями.

Но самой высокой похвалы современников в еще большей степени оказались удостоены внешние черты нового, ни с чем не сравнимого фасада Ярославского вокзала. Такого прежде ни Москва, ни Россия еще не видывали, а видели их в... Шотландии. Дело в том, что Ярославский вокзал стал повторением в камне деревянных павильонов на международной выставке в Глазго. В 1903 году в разгар работы над проектом Ярославского вокзала Шехтель послал одному из друзей свой экслибрис со следующим пояснением: «На нем я изобразил уголок моих построек в Глазго. Эти постройки, в которых я старался придать русскому стилю суровость и стройность северных построек, мне милы более моих других произведений. Для меня это мой девиз».

Основной темой для своего нового проекта Федор Шехтель выбрал воплощение облика суровой природы и бескрайних просторов Русского Севера. Отображение образа этого прекрасного русского края, куда предстояло отправиться пассажирам с Ярославского вокзала, как нельзя лучше удалось зодчему.

Вглядимся, например, в черты гигантской арки главного входа в вокзал. Как похожа она на древние крепостные ворота (кажется, что главный акцент архитектор сделал именно на вход), а кто-то находит здесь ассоциации и с готовым поглотить вас неведомым морским чудищем, внезапно появившимся на поверхности моря с маленькими глазками-окошками. Сама центральная башня вокзала настолько оригинальна, что, не имея аналогов, напоминает разглядывающим ее прохожим и жилище оленевода, и снежную горку - забаву для зимних катаний, и русский народный северный головной убор кокошник.

Здание Ярославского вокзала, главный вход

В нише над входом архитектор поместил рельефное изображение гербов трех крупнейших городов, связанных с северным направлением железной дороги, - Москвы, Ярославля и Архангельска. Это Георгий Победоносец (Москва), поражающий дьявола Михаил Архангел (Архангельск) и медведь с секирой (Ярославль). И внешний вид вокзала, и его интерьер щедро украшены фигурами медведей, оленей, птиц и прочей фауны этого региона.

В советское время декоративная символика вокзала была дополнена соответствующими элементами, включающими в себя изображения серпа и молота.

Не могут не привлечь внимания и такие качества воплощенного проекта, как массивность башен вокзала, облицованных изразцами, шатровое завершение левой угловой башни, напоминающее башни Московского Кремля, ажурный гребешок «теремной» кровли правой башни с венчающим ее козырьком-гребнем, неяркое цветовое решение фасадов, майоликовые панно и многое другое. Все эти оригинальные элементы скорее не исторические, а сказочные, и создают героико-былинный образ Северной Руси.

Стремясь в художественно-образной форме рассказать о тех местах, к которым ведет начинающаяся здесь дорога, Шехтель обратился к свободной вариации современного модерна на тему древнерусской архитектуры.

Специалисты отмечают, что, несмотря на использование в убранстве вокзала оригинальных архитектурных мотивов севера России - Ярославской, Костромской и Архангельской губерний, совмещенных с новой, свойственной модерну композиционной схемой, определенная подражательность форм все-таки усматривается и связывает это здание с архитектурой второй половины XIX века.

Элементы архитектуры Русского Севера, майоликовые панно, навевающие ассоциации с барокко Московской Руси, архитектурные тенденции девятисотых переплетены в облике одного здания. Шехтель подошел к грани эклектики, но не «заступил» за эту грань. Облик Ярославского вокзала сочетает романтизм, легкость и таинственность, присущую Серебряному веку, и торжественность, подобающую северным вратам древней столицы. Все это позволяет называть здание феноменом ориенталистского модерна, или неорусского стиля.

Фасады Ярославского вокзала, обогащенные ризалитами[29], башнями, отличаются подчеркнутой объемностью и разнообразием крупных форм. Здание, как и многие другие постройки Шехтеля, рассчитано на рассмотрение вблизи - только при непосредственном столкновении с фасадом раскрывается вся мощь обобщенных крупных форм, могучая пластика объемов. Это подтверждается рисунками самого Шехтеля, на которых Ярославский вокзал будто специально представлен в сильном ракурсе - чтобы ощутить то эмоциональное впечатление, которое должно производить здание. При сооружении Ярославского вокзала нашли применение основные элементы из арсенала новых декоративных средств того времени: широкий фризовый пояс из мягко переливающихся зеленовато-коричневых глазурованных плиток, хорошо гармонирующих с серым тоном стен, цветные орнаментальные и резные майоликовые вставки, ажурные металлические «кружева» в коньках кровли и стрелках арок, в свою очередь трактованные в характере Русского Севера. Фриз и майоликовые вставки выполнялись по собственноручным рисункам Шехтеля в Абрамцевской мастерской.

Со времени открытия Ярославского вокзала прошло несколько десятков лет, и оказалось, что уже и эти размеры вокзала мало отвечают реалиям. Вот уже и новое шехтелевское здание стало тесным и неудобным.

Первая реконструкция Ярославского вокзала началась с тридцатых годов прошлого века. В 1946-1947 годах переделали интерьеры здания. Новая отделка помещений, хотя и не была выдержана в каком-либо модном стиле, больше подходила для прозаических вестибюлей и залов ожидания. Свою руку к проектированию отделки приложил советский зодчий Алексей Николаевич Душкин - автор проектов таких запоминающихся станций московского метрополитена, как «Кропоткинская» и «Маяковская».

Затянувшаяся на десятилетия перестройка окончилась к 1966 году, когда всю освобожденную от старых путей площадь архитекторы А. Кулагин и Г. Матохина застроили огромным двухэтажным залом ожидания, зажатым между крыльями старого вокзала. И с тех пор прибывающих в Москву пассажиров встречала стеклянная стена, образующая тыл вокзала. Но в ходе всех перестроек и реконструкций оставался нетронутым передний, главный фасад здания, что подчеркивало его шедевральность и неповторимость.

Вторая реконструкция вокзала проводилась в 1994-2004 годах, в результате чего перепланировали билетные кассы поездов дальнего следования, увеличили площадь залов ожидания на 1800 кв. м, количество пригородных касс и мест для отдыха пассажиров.

Панно из «Северного цикла» К. Коровина, украшавшие интерьер Ярославского вокзала сто лет назад. «Базар на пристани в Архангельске»

В процессе реконструкции выявилось немало более поздних по времени наслоений на проект Шехтеля. Так, за расписанием поездов обнаружили широкую дверь в неизвестную комнату. В галерее, ведущей от вестибюля к кассам, открылись стены с замурованными ранее дверными проемами. Самая интересная находка - зал ожидания для пассажиров 1-го класса, где раньше висели картины художника Константина Коровина на темы Русского Севера. Сегодня интерьер вокзала украшают копии этих замечательных картин - «Базар на пристани в Архангельске», «Северное сияние», «Разделка кита» и т. д. Их объединяет общее название - «Северный цикл».

«Разделка крупной рыбы»

Крайне любопытна история создания «Северного цикла», появление которого стало результатом своеобразной творческой командировки двух художников - К. Коровина и В. Серова на побережье Белого моря осенью 1894 года. Сообщая художникам о предстоящей им поездке, Савва Мамонтов пошутил: «Мы вас приговорили в Сибирь, в ссылку». При этом разговоре присутствовали также В.Д. Поленов, В.М. Васнецов и профессор А.В. Прахов[30].

Мамонтов пояснил: «В Нижнем будет Всероссийская выставка, мы решили предложить вам сделать проект павильона отдела “Крайний Север”, и вы должны поехать на Мурман. Вот и Антон Серов (прозвище Серова. - А.В.) хочет ехать с вами.

Покуда Архангельская дорога еще строится, вы поедете от Вологды по Сухоне, Северной Двине, а там на пароходе “Ломоносов” по Ледовитому океану. Я уже говорил с Витте, и он сочувствует моей затее построить этот отдел на выставке.

- Мой сын поедет с вами, - сказал Прахов. - Он будет собирать разные сведения об улове рыбы, составлять статистику.

- Ну, Константин, - сказал Серов, - сдавайся, значит, мы в эскимосы с тобой поступаем.

- Интересно. И я бы поехал, - сказал Поленов. - Полярное солнце, океан, северное сияние, олени, киты, белые медведи...

Все как-то задумались, смотря на большую карту, которую Савва Иванович развернул на столе.

- Вот тут, - В.М. Васнецов указал на карту, - какое искусство было прежде - удивление, иконы какие, диво дивное. Теперь не очень-то поймут все величие искусства этого края», -вспоминал Коровин.

Если сказать, что Русский Север покорил художников - значит, ничего не сказать: «Какой чудесный край, Север Дикий! И ни капли злобы здесь нет от людей. И какой тут быт, подумай, и какая красота!.. Тоша, я бы хотел остаться жить здесь навсегда... Но на Севере Диком я тогда не остался. Не та была у меня, как видно, судьба», - признавался Коровин Серову.

В 1896 году «Северный цикл» был показан на Всероссийской промышленно-художественной выставке в Нижнем Новгороде, где картины получили высокую оценку. А после постройки нового здания Ярославского вокзала они нашли свое достойное место под его сводами.

Однако последующие десятилетия показали, что вокзал - не лучшее место для картин. Провисев долгие годы на вокзале, а затем пролежав в запасниках Третьяковской галереи, холсты Коровина покрылись грязью и деформировались, дойдя до критического состояния. Лишь 150-летие Константина Коровина заставило обратить внимание на необходимость реставрации полотен «Северного цикла». К сожалению, реставрация их проходит до сих пор и не так быстро, как хотелось бы, по весьма распространенной сегодня причине - отсутствии средств.

Очень важно назвать еще одного зодчего, плоды труда которого - огромные черные колонны, до сих пор привлекают внимание всех, кто заходит внутрь Ярославского вокзала. Речь идет о чрезвычайно плодовитом и предприимчивом московском зодчем Льве Николаевиче Кекушеве (1862-1917/1919), спроектировавшем перрон вокзала, построенный в 1910 году. Но как перронные колонны оказались внутри здания? Дело в том, что сто лет назад железнодорожные пути подходили к самому вестибюлю, а вокзальные корпуса охватывали их подобно букве «П». Правая «ножка» этой буквы нависала над одним из перронов, поддерживаемая рядом необыкновенно толстых, будто раздавленных покоящейся на них тяжестью, колонн. В ходе многочисленных реконструкций пути отодвигали все дальше и дальше, а на освобождаемом месте между ножками «П» выросли новые помещения.

Коллонада архитектора Льва Кекушева

Колонны оказались в главном зале ожидания, где и поныне вызывают вполне законный интерес пассажиров. Как раз этот бывший крытый перрон и необыкновенные колонны и являются работой Кекушева.

Примечательно, что Кекушев еще за десять лет до этого работал над более крупным проектом - новым зданием всего вокзала, но проект осуществлен не был.

Ну а что же Шехтель? После Ярославского вокзала на волне успеха он создал проект здания Московского Художественного театра (1902 год), зрительный зал которого был разработан им в своей фирменной манере - на контрасте темного низа и светлого верха. Символом театра стал его занавес с летящей над волнами белой чайкой, что обозначало глубокое проникновение зодчего в чеховскую драматургию. За проект банка Товарищества мануфактур П.М. Рябушинского с сыновьями (1903 год) на Биржевой площади, где Шехтель полностью отказался от стихии изогнутых линий, его назвали «рыцарем прямого угла». Архитектор не отказывается от опытов, пытаясь соединить модерн с популярными идеями рационализма и протофункционализма. В итоге рождаются проекты типографии П.П. Рябушинского «Утро России» в Большом Путинковском переулке (1907-1909 годы), дома Московского купеческого общества в Малом Черкасском переулке (1909 год), кинотеатра «Художественный» на Арбатской площади (1912 год). Это уже был не неорусский стиль, а рациональный модерн, представляющий Шехтеля как предтечу конструктивизма.

Непревзойденный талант и авангардное значение архитектора признали на Родине, избрав его в Академию художеств, Шехтель стал надворным советником, обладателем орденов Св. Анны и Станислава, жил в спроектированном им самим же доме на Большой Садовой улице (ныне дом 4, строение 1). Высок был его авторитет и на Западе - ведущие архитектурные общества Парижа, Рима, Берлина, Вены и других городов избрали его своим членом. Однако дальнейшее приложение творческих способностей зодчего прервали катаклизмы глобального масштаба -события 1917 года и последовавшая затем Гражданская война. Рухнула не только Российская империя, но и столь любимый Шехтелем (и любящий его) класс капиталистов и предпринимателей, которых стали называть мироедами и буржуями, а вместе с ними ушла и модернистская эстетика. Заказов не стало вовсе (да и их и не могло быть!), исчезла та плодотворная среда, что позволяла архитектору творить, экспериментировать и фантазировать.

Шехтель, пытаясь перестроиться, развил активную общественную деятельность. А какой он спроектировал мавзолей на Красной площади - пирамида Хеопса, да и только! Это было слишком смело и навеяло большевистским вождям нехорошие ассоциации. Сегодня похожая пирамида стоит во дворе Лувра, что можно рассматривать и как прозорливость Шехтеля (опередил свое время!). Подавляющую часть других проектов зодчего советского периода постигла участь мавзолея - они остались на бумаге. Разве что ему дали выстроить павильон Туркестана на Всероссийской сельскохозяйственной выставке 1923 года. Шехтель не стал своим для новой власти и нового искусства - иначе его бы не выселили из дома на Большой Садовой. Итог своей бурной жизни Шехтель подвел такой: «Я строил всем богатейшим людям России и остался нищим. Глупо, но я чист». Умер он в 1926 году, похоронен на Ваганьковском кладбище.

Ярославский вокзал стал самым известным зданием-памятником Шехтеля с точки зрения его масштабности и значения. Он отличается от своих восьми московских собратьев не только неповторимым фасадом. Принято считать, что здесь берут свое начало все российские дороги, т. к. на этом вокзале находится «нулевой километр». Здесь же начинается и Транссибирская магистраль, с Ярославского уходят поезда самого дальнего в мире следования - до берегов Тихого океана. Отсюда берет начало одна из самых длинных в мире железнодорожных линий -более девяти тысяч километров. Далеко-далеко уходят поезда, унося своих пассажиров на бескрайние просторы нашей необъятной Родины... А закончить рассказ о Ярославском вокзале хочется стихотворными строками замечательного вологодского поэта Александра Романова, написанными еще в 1962 году и посвященными Василию Белову:

С Ярославского вокзала, С Ленинградского вокзала В ночь уходят поезда. (...) Утро медленно краснеет. Здравствуй; батюшка наш Север! Ты гостей, конечно, ждал. Он шагает нам навстречу, Развернув огромно плечи От железного Урала До гранитных финских скал. Он в зелёной телогрейке, Строгий, жилистый и крепкий, Весь от инея седой, Шапку низко нахлобучив Из мехов из самых лучших И с Полярною звездой! Звёздный свет нам в лица сеет Милый Север, добрый Север...

А каков был наборный паркет Колонного зала, площадью более шестисот квадратных метров! В его зеркальной глади отражались великолепные люстры, висящие между колоннами, подчеркивающие их стройный ряд. Потолок тогда был покрыт огромным панно на мифологические сюжеты работы художника Д. Скотти, простенки закрывали росписи А. Каноппи (утрачены в 1812 году). Помимо Колонного Казаков спроектировал и другие залы, меньшие по площади - Екатерининский, Крестовый, Александровский (в честь императора Александра I), а также названные в честь основателей Голицынский и Соймоновский. Ну а память об архитекторе хранит Казаковский зал. В этих залах-гостиных играли в карты, читали газеты и книги, проводили время за беседой.

16 июля 1812 года в Колонном зале состоялось важнейшее историческое событие -дворянское собрание Москвы выбрало начальника Московского ополчения, «главнокомандующего Московской военной силы», которая должна была в составе русской армии выступить против огромной наполеоновской армады. Главой ополчения избрали М.И. Кутузова, получившего наибольшее число голосов - 243, второе место занял генерал-губернатор граф Федор Ростопчин. Почти одновременно дворяне Петербурга также выбирают Кутузова начальником своего ополчения. В итоге император утверждает Кутузова начальником петербургского ополчения. В Москве ополчением будет командовать граф И.И. Морков. В условиях отступления русской армии и непрекращающихся распрей между Багратионом и Барклаем Кутузов становится чуть ли не единственной надеждой России. Ему же предстоит и защищать Москву, после того как 5 августа созданный Александром I Особый комитет выберет его из шести кандидатур на пост главнокомандующего.

Кстати, веселье в Благородном собрании не прекращалось даже в предшествующие сдаче Москвы тревожные дни конца августа 1812 года, когда основная масса дворян выехала из Первопрестольной. Те же, кто еще не уехал, пытались сохранять видимость спокойствия и светской жизни. Так, 30 августа в Колонном зале по случаю тезоименитства государя был дан бал-маскарад, народу, правда, наскребли немного. «С полдюжины раненых молодых, да с дюжину не весьма пристойных девиц», - читаем в одном из писем.

Во время французской оккупации Благородное собрание сгорело вместе со всем содержимым - книгами, мебелью, фарфором, картинами и прочим имуществом, спрятанным в кладовой. Наша знакомая фрейлина Волкова в декабре 1812 года танцевала на балах в Тамбове, но, позабыв все претензии к старшинам московского собрания, она с горечью констатировала: «Вот уже три недели, как здесь пляшут по воскресеньям в жалком, уродливом доме, в котором жители Тамбова веселятся более, нежели веселились мы в прекрасном московском здании. Наше московское собрание только что собирались отделать и украсить на нынешнюю зиму, а негодяи-французы превратили его в пепел».

Первое время на месте оставшихся от собрания руин были лавки московских купцов, плативших за аренду хоть какие-то деньги. Но их вряд ли бы хватило на восстановление дома, если бы не пожертвования, в том числе от императора - 150 тысяч рублей. Здание пришлось заложить в Опекунском совете.

Восстанавливалось здание по проекту ученика Казакова архитектора Алексея Никитича Бакарева в 1813-1815 годах (пока члены Благородного собрания собирались на Большой Никитской улице). Сын Бакарева Владимир на правах очевидца рассказывал, что вопросами возобновления собрания занимались его старшины и наиболее авторитетные московские дворяне, среди которых были князья Н.Б. Юсупов, Ю.В. Долгорукий, А.М. Урусов, граф С.С. Апраксин, а также «эконом собрания - Николай Григорьевич Григорьев, бухгалтер - Потапов и письмоводитель - Акатов».

Бакарев пишет: «Всеми работами и делами по возобновлению дома заведовал князь Александр Михайлович Урусов: он каждый день приезжал в дом и осматривал работы. Князь очень был взыскателен и особенно строг был с подрядчиками, они его трепетали и боялись как огня. Старшина князь Юрий Владимирович Долгорукий был один только раз в Собрании, к концу его отделки, и, выходя из него, случайно приказал именно мне сказать его лакеям, чтобы экипаж его подали к заднему подъезду. Два слова об этом знаменитом вельможе или, лучше, сановнике. Князь Долгорукий еще в царствование Екатерины Алексеевны был главнокомандующим в Москве, он имел [орден] Андрея Первозванного и чин генерал-аншефа. Вот его портрет: бодрый старичок, самого среднего роста, сухой, седой; одет был в длинный синий сюртук, на голове круглая мягкая шляпа, в руках натуральная трость. Говорили тогда, что он отказался быть старшиною за то, что не согласились с ним, как он желал, разместить люстры не между колонн, как они теперь размещены, а посредине залы, с потолка.

Старшин Апраксина и Мерлина я никогда не видал на работах Собрания, князя же Юсупова видел в Собрании только в день открытия. Мы все его встречали пред передней, где отец мой представил князю и меня. Князь очень ласково говорил отцу моему, но что - ей-ей, забыл, думаю, что он хвалил его труды. Я же вовсе не занимался этими разговорами, я был в восторге от публики и залы, которая блестела в огне. Первая поражала меня богатыми костюмами, и особенно дамы, тем более что я был тогда молод, неопытен и видел все это в первый раз в жизнь мою; а вторая, т. е. зала, наводила на меня многие впечатления.

Я до того восхищался ею, что не помнил себя от радости, я почти бегал по ней взад и вперед (разумеется, когда еще никого в ней не было), входил и сходил с хор несколько раз, чтобы и с них полюбоваться на залу. Это даже заметил князь Урусов, он понял мою радость, мой восторг и, улыбаясь, сказал мне: “Ты летаешь как стриж”. Да, эти немногие мгновения и до сих пор памятны мне: собрание тогдашних дворян, из коих большая часть знатных и славных родов, а дамы казались мне, и особенно девицы, такими красавицами, что и во сне таких не увидишь!

Глаза мои не могли остановиться на чем-либо, меня беспрерывно занимало и то и другое, взор мой прыгал с предмета к предмету, украшавшему собою внутренность залы, и мне в те минуты казалось, что я нахожусь в волшебном замке! К довершению всего этого я видел издали, как часто то тому, то другому старшине или какому-либо сановнику отец мой кланялся, потому что они превозносили залу и благодарили отца моего за его труды, которые всем доставили столь много удовольствия видеть такое произведение, которого прежде не было в Москве. Сердце мое трепетало от радости!

Случилось так, что ко времени открытия Благородного собрания прибыл в Москву персидский посол (в числе других подарков, согласно восточному обыкновению, он привел с собою двух необыкновенно больших слонов), который и был приглашен в Собрание со всею своею свитою. Я вдоволь на него насмотрелся. Посол имел довольно большой рост, черную огромную бороду, [был] в известном азиатском костюме, с богатою рукояткою у сабли, в высокой черной бараньей шапке, в руках у него была натуральная трость с набалдашником, усыпанным алмазами.

Свита его был одета точно так же, с тою только разницею, что много уступала одежде посла в богатстве, и только один толмач имел в руках своих трость, прочие имели за поясами небольшие кинжалы. Посол сидел в зале в углу, на правой стороне при входе в залу. По правую его руку сидел рядом с ним князь Юсупов, а по левую - не помню кто. С послом разговаривали через толмача. Посла угощали чаем и фруктами. Если не ошибаюсь, послу было около 60 лет, этих же лет был и толмач, прочая ж свита была средних лет. Все они, кажется, дивились и зале, а более прекрасным дамам!

В день же открытия Собрания я в первый раз видел Федора Кирилловича Соколова, того самого архитектора, который, говорят, проживал в год около 40 тысяч рублей! И который, как я впоследствии узнал, никогда сам ничем не занимался, а имел у себя чертежную или, лучше сказать, мастерскую. За всем этим Соколов был до 1812 года известным архитектором, имел чин статского советника и ордена: Владимира 4-й степени и Анны 2-й степени с алмазами. Он всегда носил косу. Я очень был рад, увидав такого любимца случаев! Он сидел, играл в карты; на нем был мундир с красным воротником, но без шитья (тогда без мундира никто не допускался в Собрание). Многие из мужчин, например князья Юсупов и Урусов - оба они носили пудру.

При открытии Собрания публику угощали даром превосходным конфектами, свежими фруктами, чаем и ужином. Открытие Собрания случилось в 1814 году, в конце августа или в сентябре, через что публики было весьма немного.

По окончании ужина мы с отцом сошли вниз к эконому, где мне отец дал огромный узел с конфектами и фруктами, который и поступил в мою собственность.

Возобновление строений Собрания было моею первою практическою наукою. На работах Собрания я находился с утра и до обеда, который я имел у себя дома; после обеда я возвращался в Собрание и находился там до прекращения работ - так продолжалось до самого открытия Собрания. Когда штукатурили потолок большой залы, я ходил туда смотреть, учиться, и в один мой приход туда едва не убился я до смерти: засмотревшись на что-то, одна моя нога проскочила уже между двух досок, и еще минута - я бы полетел на пол залы, но Бог определил иначе.

К счастию моему, подле меня стоял здоровый штукатур, который успел меня подхватить под мышки и с помощью других подоспевших рабочих стащил меня с опрокинувшихся уже досок. Сначала я очень напугался, но через полчаса, если не менее, я уже преспокойно расхаживал по строению, как будто ничего не было, одного только я побаивался, чтобы отец мой не узнал об этой проделке. Я боялся, что он запретит мне ходить в Собрание».

Бакарев был еще ребенком, но подробности запомнил хорошо. Особенно интересно упоминание о визите персидского посла, державшего путь в Петербург для переговоров с Александром I.

Когда в Москву пришла весть о взятии Парижа, дворянство Первопрестольной 24 апреля 1814 года закатило пышный бал: «Блистательное освещение дома, огромная музыка, воспевающая торжество праздника, и многочисленное собрание нежных родителей и близких родственников героев, прославившихся на берегах Сены храбростью и великодушием, добродетелями, насажденными в них великим монархом, составило бал сей знаменитым», - с восторгом писали «Московские ведомости».

Было и еще одно существенное отличие Благородного собрания от Английского клуба, ставшего оплотом недовольной московской фронды и «старых взяточников», как писалось в отчете Третьего отделения. Девиз «Шумим, братец, шумим!» здесь не был актуален. Собрание было куда более светским и жило по правилу: «Все запрещенные и нравственности противные рассуждения и разговоры касательно до разности вер, или относящиеся до правительства и начальствующих, также и все сатирические изречения возбраняются».

Еще Пушкин в «Путешествии из Москвы в Петербург» отмечал: «В зале Благородного собрания два раза в неделю было до пяти тысяч народу. Тут молодые люди знакомились между собою; улаживались свадьбы». Поэт не раз приходил сюда после возвращения в Москву в 1826 году, а в 1827 и 1831 годах был записан членом собрания, за что платил по пятьдесят рублей в год.

Для холостого Пушкина посещение собрания вызывало особый интерес, ибо блеск огромной люстры Колонного зала во всей красе освещал обнаженные, насколько это дозволяли приличия, прелести московских дам. Не зря биограф поэта П.И. Бартенев отмечал, что в свою первую московскую зиму 1826/1827 года Александр Сергеевич познакомился в собрании с Екатериной Ушаковой, у них завязался роман. Московские сплетницы обсуждали, что «на балах, на гуляньях он говорил только с нею, а когда ее не было, сидел целый вечер в углу задумавшись, и ничто уже не в силах развлечь его». В порыве вдохновения поэт посвятил Ушаковой стихотворение «В отдалении от Вас». Неизвестно, когда закончились шуры-муры с Екатериной, да только поэт успел положить глаз на ее шестнадцатилетнюю младшую сестру Елизавету. Именно в ее альбоме он набросал свой «Донжуанский список».

А некоторые специально приходили в собрание, задавшись целью посмотреть на живого классика. Т.П. Пассек признается: «Мы страстно желали видеть Пушкина, поэмами которого так упивались, и увидали его спустя года полтора в Благородном собрании. Мы были на хорах, внизу многочисленное общество. Вдруг среди него сделалось особого рода движение. В залу вошли два молодые человека, один - высокий блондин, другой - среднего роста брюнет, с черными кудрявыми волосами и резко-выразительным лицом. Смотрите, сказали нам, блондин - Баратынский, брюнет - Пушкин».

В собрании, зимой 1828/1829 года, по словам Петра Вяземского, Пушкин впервые увидел и шестнадцатилетнюю Наталью Гончарову, случилось это на одном из детских балов танцмейстера П.А. Иогеля. А весной 1830 года поэт приходил в собрание уже вместе со своей будущей невестой, на правах жениха. Помолвка состоялась б мая того же года, а за три дня до этого влюбленные смотрели драму Коцебу «Ненависть к людям и раскаянье» с участием Е.С. Семеновой.

А.С. Пушкин с женой на балу. Фрагмент картины Н.Ульянова,1937

В тот год знаменитая трагическая актриса Екатерина Семеновна Семенова (в замужестве княгиня Гагарина) снискала успех и в другой пьесе - трагедии в 4 действиях Ф.В. Цыглера «Эйлалия Мейнау, или Следствия примирения». Дядя поэта Василий Пушкин записал 27 апреля 1830 года: «Сегодня у нас в Благородном собрании дают спектакль в пользу бедных. Ф.Ф. Кокошкин будет кобениться в роли Мейнау. Театр устроен в большой зале (т. е. Колонном зале. - А.В.). За каждое место платят по 10 рублей. Многие по произволению. Я жалею, что не увижу кн. Гагариной, бывшей Семеновой, в роли Эйлалии». Отметим для себя, что стоимость театрального билета - 10 целковых - была более чем высокой, все объясняет благотворительное назначение спектакля. Александр Вельтман[31], столкнувшийся с супругами Пушкиными в Благородном собрании в начале 1831 года, с ходу сочинил экспромт: «Пушкин, ты - поэт, а жена твоя - воплощенная поэзия».

А какие в Москве закатывали праздники - не чета Петербургу! Москвичи, заезжавшие в Северную столицу, свысока говорили петербуржцам: «Эх, вы здесь не знаете, что такое веселье. Погляди-ка, любезный, как тешатся у нас в Москве. По два, по три бала в вечер, домашние театры, обеды, катанья; у Медокса в маскераде битком набито, в Благородном собрании давка; одним словом, такая гульба, братец, что когда придет великий пост, так все врастяжку лежат. Ну, конечно, ты не найдешь у нас такого утончения, таких парижских форм, такого приличия, какими щеголяют здесь. Может быть, кое-что покажется тебе и странным, да зато, любезный друг, мы в Москве и живем, и веселимся, и гуляем - всё нараспашку!»

Но было и еще одно отличие от Петербурга, некая провинциальность Москвы, которую подметил П. Боборыкин в 1881 году: «Где москвич в зимний сезон проводит свои вечера? В здании Благородного собрания. Прибавьте к этому два театра, стоящие рядом, и вы резюмируете собой почти всю общественность Москвы. В доме Благородного собрания даются и балы, и маскарады, и концерты, и публичные чтения разных обществ и кружков, дворянского сословия и клуба, помещающегося тут же. Всякое официальное торжество, прием, поздравления, торжественные годовщины устраиваются по типу губернского города. Сословный характер резче. Человеку, привыкшему к прежним порядкам, здесь все еще удобнее себя чувствовать, -как будто живет еще тот склад общества, который воспитал дореформенных людей. Поэтому каждый москвич, много выезжающий, встречается постоянно с одними и теми же лицами. То, что составляет выдающуюся публику, бывает везде. Все знают друг друга, если не лично, то поименно и в лицо. Рассчитывать вы можете всегда почти на один и тот же персонал и в заседании ученого общества, и на публичной лекции, и в концерте, и в спектакле. Все, что случается в думе, или в университете, в театральном мире, в консерватории - делается сильнее предметом всеобщих толков, чем в Петербурге, - все равно, как в большом губернском городе».

Начало каждого сезона Благородного собрания зависело от того, какой император сидел на троне, поскольку именно в честь тезоименитства (день крещения) того или иного царя устраивался бал. Для того, кто впервые приходил в собрание, бал был сродни потрясению. Девятнадцатилетнего Якова Ивановича де Санглена[32] привели в Благородное собрание в 1795 году: «Меня возили по родным, знакомым и по всем публичным местам; словом - знакомили с Москвою, ее достопамятностями, обычаями, нравами. Ничто меня так не поразило, как первый мой въезд в благородное собрание: все показалось миг волшебством, а я сам обвороженным. Блеск золота, серебра, бриллиантов, удивительное освещение, кавалеры в мундирах, шелковых чулках, grande tenue; дамы в бриллиантовых диадемах, цветах, в самых богатых нарядах, до двух тысяч людей в собрании; все это должно было поразить провинциала, видевшаго это в первый раз. Присовокупите к тому самую утонченную вежливость, улыбку удовольствия на лицах всех, снисходительность стариков к младшим, почтение последних к первым, и вы будете иметь некоторое понятие о благородном собрании 1795 года. Чтобы описать этот очаровательный поэтический мир, эту благородную свободу в обращении, оживлявшую всех, нужно перо искуснее моего. Я уже не говорю о том количестве больших заслуженных бар, которые, как древние полубоги, посещали эти собрания и примером своим научали молодых вежливости и снисходительности».

Сюда же впервые пришел юный Михаил Лермонтов вместе со своим отцом, Юрием Петровичем, бывшим членом собрания в 1815,1819 и 1822 годах. Помимо членов, были еще и так называемые визитеры и просто гости. Дворянин, желающий вступить в члены собрания, должен был представить документ, подтверждающий его дворянское происхождение, за подписями губернского предводителя дворянства либо двух членов Благородного собрания, которые соглашались быть его поручителями. Если препятствий не возникало, то претендента записывали в ежегодную «Книгу членов-кавалеров» (для дам и девиц была заведена особая книга), и он приобретал годовой билет. Билеты эти были именными и давали их владельцам право входа в собрание в любые дни, когда оно было открыто. По истечении года билет следовало продлевать, в противном случае его владелец выбывал из числа членов собрания. Билет для мужчин стоил 50 рублей серебром, дамский - 25 рублей, билет для девиц - 10 рублей. Отдельно оплачивались обеды, по 4 рубля медью с мужчин и 2 рубля с женщин.

Визитерами называли дворян, живших в Москве постоянно или хотя бы приезжавших на зиму, которые по каким-либо причинам не вступили в число членов собрания. Они могли посещать собрание только в дни балов, маскарадов или концертов, каждый раз беря в конторе собрания разовый билет. Покупая билет, посетитель должен был предъявить записку от рекомендующего его члена собрания и записать свое имя, звание и чин в специальную «Визитерную книгу». Билет для посетителя мог взять заранее и сам член собрания; в этом случае в «Визитерную книгу» записывался не только посетитель, но и «пропозирующий» (от фр. proposer - представлять, предлагать) его член. Записи эти могли делаться как ими собственноручно, так и письмоводителем собрания (он же бухгалтер и продающий билеты кассир).

В иные годы получить разовый билет было непросто. На какие ухищрения не шли некоторые, дабы проникнуть в собрание. Жил в Москве Павел Воинович Нащокин (1801-1854), друживший с Пушкиным и Гоголем. Как-то зимой 1839 года его супруга Вера Александровна предложила сестрам Гоголя Анне и Елизавете поехать с ней на бал: «Мне очень хотелось повеселить девочек, а для этого надо было повезти их в Благородное собрание на бал. В те времена доступ туда имели исключительно баре, членских билетов было весьма ограниченное количество, да и стоили они довольно дорого. Тогда я устроила такую штуку: из картона вырезала два билета такой величины и формы, как настоящий, и каждой из сестер Гоголя приколола по одному на грудь, а свой настоящий билет взяла с собой. Швейцар знал меня в лицо, как постоянного члена, и вместе со мной пропустили мнимых новых членов. Гоголь, когда мы собирались на бал, говорил моему мужу: “Посадят твою жену, Павел Воинович, непременно посадят с фальшивыми билетами-то!” И на самом деле наши мужчины были несколько в тревожном настроении, ожидая нас дома с чаем... “Молодец, Вера Александровна, вот молодец-то!” - говорил довольный Гоголь, когда мы, натанцевавшись, возвратились из собрания».

Но Лермонтову не пришлось мастерить подделку. Изучение «Визитерных книг» Благородного собрания позволило установить точные даты посещения Лермонтовым особняка на Охотном ряду. Это случилось 18 января 1830 года, во время зимних каникул. Юрий Петрович с сыном пришли на маскарад. Кто знает, быть может, придя домой на Малую Молчановку именно из Благородного собрания, юный поэт доверил свои чувства бумаге:

Один среди людского шума Возрос под сенью чуждой я. И гордо творческая дума На сердце зрела у меня.

По крайней мере на автографе стихотворения так и отмечено: «1830 года в начале».

Начиная со своего первого выхода в свет в январе 1830 года, Лермонтов довольно часто бывает в Благородном собрании. Удалось ему попасть и на устроенный 8 марта 1830 года в зале собрания концерт знаменитого пианиста Джона Фильда, послушать которого пришел и сам государь Николай Павлович. Кроме игры Фильда, слух самодержца и еще двух тысяч зрителей услаждали своим вокалом певцы Петр Булахов и Надежда Репина. Концерт остался в памяти москвичей ярким и запоминающимся событием. О нем писал Василий Пушкин: «Ввечеру был концерт в благородном собрании. В нем участвовали лучшие здешние музыканты, певцы и певицы; Фильд, Шульц (арфист. - А.В.), Марку (виолончелист. - А.В.), Миллер (певец. - А.В.), Булахов и пр.».

В своих произведениях Лермонтов не раз упоминает о Благородном собрании. Например, в «Странном человеке» читаем: «В прошлый раз в Собрании один кавалер уронил замаскированную даму». Вот и Максим Максимыч в «Герое нашего времени» вспоминал: «Видал я наших губернских барышень, а раз был-с и в Москве в благородном собрании, лет 20 тому назад, - только куда им! совсем не то!»

Благородное собрание не перестало быть для Лермонтова одним из частых мест проведения досуга и после поступления в Московский университет, немало студентов которого разделяли его привязанность. Слушатель словесного отделения Павел Федорович Вистенгоф вспоминал: «Лермонтов любил посещать каждый вторник тогдашнее великолепное Московское Благородное собрание, блестящие балы которого были очаровательны. Он всегда был изысканно одет, а при встрече с нами делал вид, будто нас не замечает. Не похоже было, что мы с ним были в одном университете, на одном факультете и на одном и том же курсе. Он постоянно окружен был хорошенькими молодыми дамами высшего общества и довольно фамильярно разговаривал и прохаживался по залам с почтенными и влиятельными лицами. Танцующим мы его никогда не видали».

Биографы Лермонтова установили, что поэт был в собрании на музыкальном вечере 25 марта 1831 года. Из «Визитерной книги» следует, что билет для поэта взял его старший приятель Алексей Степанович Киреевский, представитель известной московской литературной семьи, входившей в пушкинский круг. Киреевский приходился двоюродным братом славянофилу А.С. Хомякову. И в дальнейшем Лермонтов обычно приходил на балы в дом на Охотном ряду не один, а с приятелями. Так было и 17 ноября 1831 года, и 24 ноября 1831 года, когда Лермонтова сопровождали Николай Столыпин и Алексей Лопухин. Видели Лермонтова в Благородном собрании и б декабря 1831 года, в тот день светское общество было представлено Д.В. Давыдовым, М.Н. Загоскиным, Б.К. Данзасом и другими достойными людьми.

Влекли студента Лермонтова в Благородное собрание и маскарады. Об этом пишет и Вистенгоф: «В старое доброе время любили повеселиться. Процветали всевозможные удовольствия: балы, собранья, маскарады, театры, цирки, званые обеды и радушный прием во всякое время в каждом доме. Многие из нас усердно посещали все эти одуряющие собрания и различные кружки общества, забывая и лекции, и премудрых профессоров наших». Недаром свою пьесу Лермонтов назвал «Маскарад»! Суть его посещений была даже не в том, чтобы себя показать. Поэт был уверен:

Под маской все чины равны, У маски ни души, ни званья нет, - есть тело. И если маскою черты утаены, То маску с чувств снимают смело.

Снятие масок стало одной из целей его маскарада. О том, что собой представлял маскарад с участием московского света, рассказывает Вигель: «На одном из них [маскарадов], в Благородном собрании, самом блистательном и многолюдном, явилась старшая из трех дочерей князя Василия Алексеевича Хованского, о которых не один раз я упоминал. Она была одета какой-то воинственной девой, с каской на голове, в куртке светло-зеленого цвета с оранжевым, вместо обыкновенных лент, украшенная георгиевскими, принадлежащими гвардейскому егерскому полку, коего Багратион был шефом, и своим прекрасным голосом пропела стихи во славу его. Все это было очень трогательно и немного смешно». Лермонтов также являлся на маскарады в Благородное собрание в причудливых одеяниях. На Новый год 31 декабря 1831 года он, по воспоминаниям А.П. Шан-Гирея[33], «явился в костюме астролога, с огромной книгой судеб под мышкой, в этой книге должность каббалистических знаков исправляли китайские буквы, вырезанные мною из черной бумаги, срисованные в колоссальном виде с чайного ящика и вклеенные на каждой странице; под буквами вписаны были <...> стихи, назначенные разным знакомым, которых было вероятие встретить в маскараде».

Стихов этих лермонтоведы насчитали семнадцать штук. В основном носили они критический характер. Нам, несомненно, очень интересно знать, что за причина заставила Михаила Юрьевича нарядиться астрологом-предсказателем. Ведь к тому времени сказка «Золотой петушок» еще не была написана Пушкиным. Быть может, Михаил Юрьевич задумал сочинить свою похожую сказку? В тот вечер Лермонтов весьма напоминал как с неба свалившегося на царя Додона звездочета-прорицателя...

Во все времена на маскарадах нужно было держать ухо востро. Случались и курьезы. Как-то в 1890-х годах московский деловой человек Николай Варенцов получил загадочную телеграмму: «Будьте в Благородном собрании на маскараде в воскресенье». И подпись: «Голубое домино». Значит, какая-то неизвестная дама, решил Варенцов, чрезвычайно желает с ним познакомиться и будет на маскараде под маской домино.

Он вспоминал: «Я еле дождался воскресенья, пришел туда первым, когда еще только начали зажигать лампы. Сел в первой маленькой зале на диванчик и начал ожидать голубое домино. Часов в десять я вижу поднимающуюся по лестнице маску в голубом изящном домино, почти всю опутанную дорогими кружевами, в голубых туфельках; у меня так сердце и затрепетало: не она ли? Домино проходит мимо, пристально смотря на меня, но скоро возвращается обратно и садится на тот же диванчик, на котором сижу я.

Я волнуюсь, про себя думаю: не это ли домино, приславшее мне телеграмму? Но как я начну с ней разговаривать? Придумываю в голове фразы, но горло пересохло, язык прилип к гортани, и ничего произнести не могу. Домино меня сама выручает, спросив: “Скажите, пожалуйста, который час?” С этого завязывается разговор, и я ей предлагаю руку для прогулок по залам. Моя дама в домино, в изящном, дорогом костюме, на шее жемчужное ожерелье, в ушах солитеры, от нее идет запах тонких парижских духов - все это меня одурманивает и волнует, воображение мое дорисовывает ее красоту и молодость. В разговоре она упоминает известные московские фамилии и в том числе называет фамилию, имя, отчество моей тетушки, Софии Николаевны Алексеевой. Нужно сказать, что моя тетушка была большая пуританка, попасть к ней в дом лицу с сомнительной репутацией было невозможно. Хотя она была из купеческого рода, но она не сближалась с лицами этого круга, предпочитая общество из интеллигентных людей. И это мне дало право думать, что моя дама из такого же общества.

Когда я гулял с ней по залам, ко мне подошла другая дама, тоже в голубом домино, и сказала: “Я тебя ожидала и искала!” Но я уже не мог покинуть свою даму, я так увлекся ею, тем более что подошедшая домино не была так изящно одета. Боясь, что новое голубое домино опять будет ко мне подходить, предложил своей даме прокатиться за город в “Стрельну”.

Она согласилась. Дорогой, а потом в отдельном кабинете я упрашиваю снять маску, и после некоторых уговариваний она снимает. О, ужас! Мною созданная иллюзия была жестоко разбита: оказалось, женщина далеко не молодая, хотя еще с сохранившимися красивыми чертами лица; я чуть не вскрикнул от огорчения, и вскоре мы катили обратно, с одним моим желанием - скорее доставить мою даму домой. К сожалению, это приключение еще не кончилось из-за моей болтливости: я сказал свою фамилию и что Софья Николаевна моя тетушка; через несколько дней получаю от нее безграмотное письмо с приглашением приехать куда-то, потом второе и еще несколько телеграмм, но я не поехал на эти свидания».

Но дама все равно достала несостоявшегося кавалера. Выяснилось, что это была бывшая портниха его тетушки, превратившаяся в содержанку у одного из богатых мужчин Москвы и удачно сделавшая затем карьеру супруги своего благодетеля. В Благородном собрании она искала новых любовных приключений.

Сюжет «Летучей мыши» отнюдь не вымысел. И в Москве бывало, что жены, переодеваясь в новые наряды, надевая маску и меняя голос, разыгрывали таким образом своих мужей-простофиль, присылая им соблазнительные приглашения о встрече на маскараде с неизвестной красоткой.

В Благородном собрании были и свои люди-достопримечательности. Одним из таких непременных персонажей была Настасья Дмитриевна Офросимова[34] (1753-1826), послужившая прототипом московской барыни Марьи Дмитриевны Ахросимовой в романе «Война и мир» Льва Толстого и Анфисы Ниловны Хлестовой в «Горе от ума» Александра Грибоедова.

В рассказах москвички Е.П. Яньковой, записанных ее внуком Благово, приводится очень колоритная характеристика: «Настасья Дмитриевна была старуха пресамонравная и пресумасбродная: требовала, чтобы все, и знакомые и незнакомые, ей оказывали особый почет. Бывало, сидит она в собрании, и боже избави, если какой-нибудь молодой человек или барышня пройдут мимо нее и ей не поклонятся: “Молодой человек, поди-ка сюда, скажи мне, кто ты такой, как твоя фамилия?” - “Такой-то”. - “Я твоего отца знала и бабушку знала, а ты идешь мимо меня и головой не кивнешь; видишь, сидит старуха, ну и поклонись, голова не отвалится; мало тебя драли за уши, а то бы повежливее был”.

И так при всех ошельмует, что от стыда сгоришь. И молодые девушки тоже непременно подойди к старухе и присядь перед ней, а не то разбранит.

- И с дедушкой и с бабушкой была дружна, а ты, глупая девчонка, ко мне и не подойдешь; ну, плохо же тебя воспитали, что не внушили уважения к старшим.

Бывало, как едут матери со своими дочерьми на бал или в собрание, и твердят им:

- Смотрите же, ежели увидите старуху Офросимову, подойдите к ней да присядьте пониже.

Говорят, она и в своей семье была пресердитая: чуть что не по ней, так и сыновьям своим, уже взрослым, не задумается и надает пощечин».

А вот о каком случае на одном из балов рассказывает Д. Свербеев[35]: «Она на ползалы закричала мне: “Свербеев, поди сюда!” Бросившись в противоположный угол огромной залы, надеялся я, что обойдусь без грозной с нею встречи, но не прошло и четверти часа, дежурный на этот вечер старшина, мне незнакомый, с учтивой улыбкой пригласил меня итти к Настасье Дмитриевне. Я отвечал: “Сейчас”. Старшина, повторяя приглашение, объявил, что ему приказано меня к ней привести. - “Что это ты с собой делаешь? Небось, давно здесь, а у меня еще не был. Видно, таскаешься по трактирам, по кабакам, да где-нибудь еще хуже, - сказала она, - оттого и порядочных людей бегаешь. Ты знаешь, я любила твою мать, уважала твоего отца” (...) Ну, бог тебя простит, завтра ко мне обедать”. (...) Настасье Дмитриевне угодно было гулять зигзагами. (...) Напрасно дочь ее и я робко заметили было ей, что таким образом мы мешаем танцующим. Она ответила громко: “Мне, мои милые, везде дорога”. И действительно, сотни пляшущих от нас сторонились и уготовляли нам путь широкий и высокоторжественный».

И еще: «В 1809 году Офросимовой удалось одним словом с выразительной жестикуляцией уничтожить взяточника, сенатора С. (...) Государь сидел в своей маленькой ложе. (...) Офросимова, не подчинявшаяся никаким обычаям, была в первом ряду кресел и в антракте, привстав, стала к рампе, (...) судорожно засучивая рукава своего платья. Увидев в 3 или 4 No бенуара сенатора, она (.) в виду всех пальцем погрозила сенатору, и, указав движением руки на ложу государя, громогласно, во всеуслышанье партера, произнесла: “С., берегись!” Затем она преспокойно села в свои кресла, а С. кажется, вышел из ложи». И действительно, вскоре сенатора отправили в отставку.

Офросимову называли в шутку московским воеводой, Марфой Посадницей. По отзывам Михаила Пыляева, она была «старуха высокая, мужского склада, с порядочными даже усами; лицо у нее было суровое, смуглое, с черными глазами; словом, тип, под которым дети обыкновенно воображают колдунью». «У меня есть руки, а у них - щеки», - это выражение она часто повторяла. А более всех ее боялся муж, боевой генерал Павел Афанасьевич Офросимов (1752-1817). В 1807 году Офросимова попала и в комедию Федора Ростопчина (когда он еще не был московским генерал-губернатором) «Вести, или Живой убитый», где автор под вымышленными фамилиями вывел реальных персонажей, знакомых всему московскому свету своими выходками и причудами. Была там и дама с явно издевательским именем-отчеством Маремьяна Бабровна. Вигель, сходив на премьеру, узнал в ней Офросимову: «В вестовщице Маремьяне Бабровне Набатовой всякий узнает знаменитую лет сорок сряду законодательницу московских гостиных. Она была воплощенная неблагопристойность, ругала дам в глаза, толкала мужчин кулаками в грудь и во что попало, и была грозой женщин зазорного поведения, пока они совершенно ей не покорялись: тогда брала их под свою защиту и покровительство. Поэтому можно посудить о тоне тогдашних московских обществ».

Благородное собрание, XIX век

Особым днем был день рождения государя, в честь чего в Благородном собрании обязательно устраивался бал. Так было 12 декабря - в день рождения Александра I. В письме от 10 декабря 1805 года москвич Степан Жихарев отметил: «Все наши власти и знать в великой ажитации по случаю послезавтрашнего дня. У главнокомандующего огромный обед, а вечером нарядный бал в дворянском собрании». А затем 12 декабря: «Между тем как наши знатные москвичи праздновали рождение государя и благополучное возвращение его из армии, сперва на большом обеде у начальника столицы, а после на бале в дворянском собрании». Подобные же приемы устраивались и в царствования следующих императоров.

Пышные балы устраивались и по поводу приезда самих государей, на который было обращено все внимание публики, особенно женской ее половины: на кого обратит внимание монарх? С кем проговорит больше всего, а с кем просто перекинется парой фраз? Петр Вяземский пишет о посещении собрания Александром I, заметившим молодую и красивую дочь князя П.А. Оболенского: «Государь, с обыкновенною любезностью своею и внимательностью к прекрасному полу, отличал ее: разговаривал с нею в Благородном собрании и в частных домах, не раз на балах проходил с нею полонезы. Разумеется, Москва не пропустила этого мимо глаз и толков своих. Однажды домашние говорили о том при княгине-матери и шутя делали разные предположения. “Прежде этого задушу я ее своими руками”, - сказала Римская матрона, которая о Риме никакого понятия не имела. Нечего и говорить, что царское волокитство и все шуточные предсказания никакого следа по себе не оставили».

Танцам обучал знаменитый танцмейстер Йогель. К нему возили детей со всей Москвы, и Пушкин в детстве у него занимался. Танцы - вообще дело серьезное. В собрании танцами управлял так называемый бальный дирижер, объявлявший следующую фигуру. Иногда между танцевавшими мужчинами разыгрывались нешуточные бои. Загоскин рассказывал, как некий «Иван Павлович третьего дня завел ужасную историю в Благородном собрании и вызывал на дуэль Алексея Степановича, который был во второй паре и, не спросясь у него, переменил фигуру в экоссезе». А все оттого, что нарушение сложившегося танцевального этикета приравнивалось к оскорблению. Нельзя было, в частности, танцевать с незнакомой девушкой более одного раза. А если танцуешь, будь добр, представься затем ее родне, присутствовавшей здесь же, в зале, какой-нибудь Офросимовой, которая не отвяжется со своими пошлыми расспросами. А приходить на бал девушке одной - упаси господь, неприлично. Существовали даже возрастные рамки для танцующих, для женщин с 16 до 27 лет, для мужчин до 38. Страшным преступлением считалось, если одна и та же пара танцует друг с другом более трех раз за вечер. Это вызывало серьезные подозрения у сидящих по стенам престарелых московских сплетниц, считавших кто, с кем и сколько танцевал.

Не молчали и московские злые языки: «Третьего дня в Благородном собрании был бал, на котором находилось человек около пятисот. Я там присутствовал, и было не скушно. Урусова, соседки Пушкины, княжны Щербатовы, Корсаковы, Баранова и многие другие на бале отличились. Киселевой не было; причиною тому отъезд генерала qui s'eleve (который себя воспитывает. - фр.), как называет его Хомутова», - фиксировал Василий Пушкин. Генерал qui s'eleve - это каламбур, читается по-русски как Киселев.

Как правило, открывалось собрание в первый вторник октября, а закрывалось в первый вторник мая (смотрины невест тоже устраивались по вторникам). В Великий пост балы и маскарады прекращались, начиналась пора концертов. На Страстной неделе устраивались чтения, выставки, благотворительные базары, на которых продавались всякие безделушки, мелкие вещи, салфетки, вышитые полотенца, кошельки, подушки и прочие предметы рукоделия. Сборы шли в пользу нуждающихся и бедных.

Петр Вяземский писал в 1866 году: «Дворянский клуб или Московское благородное собрание было сборным местом русского дворянства. Пространная и великолепная зала в красивом здании, которая в то время служила одним из украшений Москвы и не имела себе подобной в России, созывала на балы по вторникам многолюдное собрание, тысяч до трех, до пяти и более. Это был настоящий съезд России, начиная от вельможи до мелкопоместного дворянина из какого-нибудь уезда Уфимской губернии, от статс-дамы до скромной уездной невесты, которую родители привозили в это собрание с тем, чтобы на людей посмотреть, а особенно себя показать и, вследствие того, выйти замуж. Эти вторники служили для многих исходными днями браков, семейного счастия и блестящих судеб. Мы все, молодые люди тогдашнего поколения, торжествовали в этом доме вступление свое в возрасте светлого совершеннолетия. Тут учились мы любезничать с дамами, влюбляться, пользоваться правами и, вместе с тем, покоряться обязанностям общежития. Тут учились мы и чинопочитанию и почитанию старости. Для многих из нас эти вторники долго теплились светлыми днями в летописях сердечной памяти».

А почему, собственно, московское собрание слыло ярмаркой невест, а не петербургское? Все очень просто объяснялось - в столице женщин было в два раза меньше, чем мужчин. Вот и приходилось ехать в Москву, где демографическая ситуация в этом плане была не в пример лучше. Рожали в то время помногу, у князя Петра Александровича Оболенского (1742-1822) и его жены Екатерины Андреевны Вяземской (1741-1811) было, к примеру, двадцать детей! Во многих дворянских семьях Первопрестольной дочерей на выданье имелось немало. Благородное собрание Москвы стало первым по значению местом, где можно было познакомиться молодым людям. Ибо без спроса тогда в чужие дома в гости не ходили, а тут - пожалуйста, приезжай, танцуй, только деньги за вход заплати да дворянское происхождение подтверди.

Было бы наивным полагать, что в дворянском собрании все были равны. Как раз нет, здесь ярко проявлялись сословные отличия. Всякого рода евгении онегины, да элен безуховы, да прочие светские персонажи, считая себя не четой приезжим провинциалам, кучковались отдельно, как правило в левой части Колонного зала. Они выделялись модными нарядами («Как денди лондонский одет»), высокомерной манерой поведения, исключительно французской речью.

В противоположной части собиралась публика попроще: «Здесь поражает вас пестрота дамских и мужских нарядов, здесь вы видите веселые, довольные собою лица и фраки темно-малинового цвета, украшенные металлическими пуговицами, цветные жилеты и панталоны, разнородные галстуки с отчаянными узлами, удивительные бакенбарды; желтые, голубые, пунцовые, полосатые, клетчатые платья, громадные чепцы и токи, свежие, здоровые, круглые румяные лица, плоские вздернутые кверху носики, маленькие ножки и толстые пухлые ноги, от которых лопаются атласные башмаки, большие, непропорциональные, даже непозволительные груди». Интересно, что в Благородное собрание специально привозили крепостных актрис домашних провинциальных театров, чтобы они, находясь на хорах во время блестящих балов, еще лучше могли «воспринять» манеры светских людей. Нередко там же, на галерее, стояли и только что приехавшие в Москву дворяне, они словно зрители присматривались к действу, больше похожему на театр, стараясь перенять обычаи и привычки, чтобы не ударить в грязь лицом. Особое внимание вызывали туалеты московских денди и светских лиц. Но иногда и сами москвичи поднимались наверх, поглазеть на публику, для этого не требовалось надевать фрак, вот потому Василий Пушкин и сообщает Вяземскому в июне 1818 года: «Сегодня я поеду в Благородное собрание - на хоры. Пудриться я не люблю, да и наместнический мундир мне не по сердцу. Я всех увижу издали».

Но встречались и такие, кто считал для себя недостойным появляться в собрании в одном обществе с сонмом уездных девиц и мелких помещиков Среднерусской возвышенности. Загоскин рассказывает про одну из высокомерных московских дам, презиравших дворец в Охотном ряду: «В Москве ей гораздо легче было попасть в высший круг общества. Она бывала на балах у графини А***, на вечерах у княгини С***, и сама назначила у себя дни по вторникам, вероятно для того, чтоб все знали, что она никогда не бывает в Благородном собрании». Для таких появление в Благородном собрании - дурной тон, сам же Загоскин в 1834 году в «Замечании для иногородних» указывает уже тогда распространенное прохладное отношение московской богемы к сему общественному заведению: «Московское Благородное собрание, без всякого сомнения, одно из великолепнейших клубных заведений в Европе; но хороший тон требует, чтоб его посещали как можно реже».

Посещение собрания было непременным пунктом культурной программы зарубежных монархов. В июне 1818 года в Москву пожаловал прусский король Фридрих Вильгельм III.

Блеск восстановленного Благородного собрания ослепил его. Василий Пушкин заметил 8 июня 1818 года: «Бал в Благородном собрании. Король прусской помолодел и похорошел, и, кажется, Москвою чрезвычайно доволен».

В 1820 году в Москву приехал новый генерал-губернатор Дмитрий Голицын, которому было суждено править Первопрестольной почти четверть века и оставить о себе прекрасную память среди горожан. Первый свой визит он совершил в собрание в Охотном ряду. Александр Булгаков, чиновник по особым поручениям, записал в своем дневнике 29 февраля 1820 года: «Князь Дмитрий Владимирович сказывал, что поедет в Собрание, то есть в концерт... В Собрании было с лишком 500 человек, и натурально князь обращал на себя всеобщее внимание; иные, как здесь водится, без всякого стыда забегали и смотрели ему в глаза, как смотрят на шкуру человека, покрытого чешуею». Далее был концерт с «довольно дурным пением какой-то мамзели и какого-то мусье». В дальнейшем Голицын не раз посещал собрание.

Но обычно концерты собирали больше народу и не всегда на них пели дурными голосами, а если пели хорошо, то это становилось известно всему городу: «В прошедший вторник, 2 апреля, был в Собрании благородном прекрасный концерт. Мелас (итальянская певица петербургской оперы. - А.В.) пела, Ромберг играл на виолончели. Сказывают, что в концерте находилось 1200 человек. Это похоже на старину», - рассказывал В. Пушкин Вяземскому в 1829 году.

В июне 1831 года в Благородном собрании прошла мануфактурная выставка, «замечательная по успеху, который превысил общее ожидание, важная по неминуемым последствиям своим в будущем, выставка была таким занимательным событием, таким необыкновенным мирным торжеством, близким сердцу истинного патриота, что она должна была быть празднована общественною признательностью», - отметил посетивший это мероприятие князь Петр Вяземский.

В Благородном собрании проходили и официальные мероприятия, как правило, во время своих визитов в Первопрестольную в Колонном зале императоры встречались с дворянством. 6 сентября 1826 года по случаю коронации Николая Павловича московские дворяне дали прием в честь новоявленного монарха. Александр Булгаков писал в дневнике: «Дворянство угощало Государя в большой зале Благородного собрания, которая была освещена очень хорошо, только жаль, что прибегнули к шкаликам[36], от коих всегда бывает и запах и чрезмерная жара, хотя и были они зажжены токмо на хорах, на коих и без того такое было множество зрителей, что половина имевших билеты хорных с трудом могли дойти до половины лестницы и, не имея средств добраться до хор, возвратились назад и уехали домой, ничего не видевши. Сему виною директоры, коим не следовало давать более билетов, нежели хоры заключать могут в себе людей. Внизу не было большой тесноты, хотя все по обыкновению находились в большой зале. Буфет также порядочно был населен, ибо напитки и пирожное раздавались без денег. Вообще было более 2000 членов и посетителей. Чужестранным министрам, свитам их и приезжим из Петербурга по дворам посылаемы были приглашения; все прочие, здесь служащие, живущие или имеющие дом в Москве, должны были записываться членами».

Так было и в декабре 1858 года, когда приехал Александр II. Приход его к власти в России в 1855 году вызвал большие перемены. Император объявил либеральные послабления: амнистия декабристам и другим политическим заключенным, закрытие Высшего цензурного комитета, прекращение полицейского надзора над инакомыслящими, отмена телесных наказаний и прочее. И самое главное - реформа по отмене крепостного права. В это время генерал-губернатором Москвы был Арсений Андреевич Закревский (1783-1865), для которого само слово «реформа» было словно красная тряпка для быка. А уж отмена крепостного права и вовсе была для него немыслимой. Он всячески сопротивлялся освобождению крестьян, ставил палки в колеса тем московским дворянам, кто по своей инициативе хотел бы отпустить на волю своих крепостных крестьян. А в других губерниях империи, не в пример Москве, эти процессы активно шли.

Арсений Андреевич управлял Москвой как помещик своей усадьбой, кого хотел - миловал или наказывал. Он сам себе был и суд, и прокурор, а потому так противился учреждению в Москве губернского комитета по крестьянскому делу. Это про него сообщалось в «Политическом обозрении за 1858 год», подготовленном Третьим отделением для государя: «Большая часть помещиков смотрит на это дело, как на несправедливое отнятие у них собственности и как на будущее их разорение. (...) При таком взгляде (...) только настояние местного начальства и содействие немногих избранных помещиков, побудили дворян литовских, а за ними с. - петербургских и нижегородских просить об учреждении губернских комитетов. Москва медлила подражать данному примеру; а прочие губернии ждали, что скажет древняя столица? У многих таилась и доселе еще таится мысль, что само правительство (...) может быть, ее отменит».

Но правительство и государь ничего отменять не собирались. Александр II проявил по отношению к Закревскому удивительное долготерпение. В январе 1858 года он посылает в Москву свой рескрипт, которым указывает на необходимость в течение полугода закончить подготовку к проведению в губернии реформы по отмене крепостного права. Но воз и ныне там. Тогда в августе того же года государь сам приезжает к Закревскому и держит речь перед дворянами: «Вы помните, когда я два года тому назад. говорил вам, что рано или поздно надобно приступить к изменению крепостного права и что надобно, чтобы оно началось лучше сверху, чем снизу. Я дал вам начала и от них никак не отступлю».

Однако московские помещики с большей охотой слушали не своего государя, а московского генерал-губернатора. Они вновь проигнорировали призыв Александра II и, собравшись в ноябре 1858 года на заседание комитета по крестьянскому делу, так и не решили с выкупом земли крестьянами.

Закревский играл в этом пассивном сопротивлении, сравнимом с саботажем, первую скрипку. Благодаря ему, в тот год Собрание не услышало своего государя.

30 августа 1865 года Александр II назначил в Москву очередным генерал-губернатором Владимира Андреевича Долгорукова (1810-1891). Князь пришел на место генерала от инфантерии Михаила Александровича Офросимова, руководившего Москвой чуть более года. Отставку Офросимова связывали с тем, что он якобы вольно или невольно покровительствовал московской дворянской фронде, которая, как мы знаем из прошлых глав, зачастую смела иметь свое, особое мнение по важнейшим политическим вопросам. В данном случае императору якобы не понравилось слишком активное «продавливание» московскими дворянами вопроса о необходимости для России конституции.

Таким образом, новый генерал-губернатор Долгоруков, вдоволь осыпанный царскими милостями, явился в Москву как человек из Северной столицы. Но было бы неверным думать, что князь должен был сосредоточиться на решении исключительно хозяйственных вопросов. В это время в Российской империи шла земская реформа - очень значительный шаг на пути к демократизации жизни общества, введению самоуправления на муниципальном уровне. Дело было новое и для властей, и для народа.

Император надеялся, что Долгоруков сможет с большей эффективностью реализовать все пункты «Положения о губернских и уездных земских учреждениях», утвержденного 1 января 1864 года, чем его столичный коллега граф Н.В. Левашов, который не нашел общего языка со столичными земцами, итогом чего стало закрытие земского собрания в столице «за возбуждение недоверия к правительству». За тем, как будет проведена земская реформа в Москве, внимательно следила и вся дворянская Россия. Г енерал-губернаторство Долгорукова началось не с традиционного приема, а с открытия московского земского собрания 3 октября 1865 года. Историческое событие состоялось в Колонном зале. Градоначальник обратился к земцам со следующими словами: «Дарованные Вам Всемилостивейшим Государем права и доверие сословий, избравших вас своими представителями, налагают на вас важные обязанности и заботы. Оправдать вашими действиями доверие Монарха и всех сословий - вот прекрасная цель, вот дорогая для вас награда, которая предстоит вам».

Среди собравшихся в тот день послушать генерал-губернатора земцев были в основном представители богатых сословий - крупные землевладельцы - дворяне, купцы, фабриканты, владельцы московской недвижимости, а также и сельские старосты и зажиточные крестьяне-кулаки. Долгоруков не пытался давить на земцев: уже то, что после открытия собрания он уехал, произвело большое впечатление на оставшихся, расценивших это как проявление доверия градоначальника. Так было на протяжении всего периода градоначальства князя. Долгоруков понимал, что Россия уже давно созрела для введения земского самоуправления, и потому всячески способствовал его работе.

Хотя земство и не входило в систему органов государственного управления, к его компетенции относился огромный круг вопросов местного значения: попечительство над школами и больницами, организация почтового дела, содержание тюрем, устройство и ремонт почтовых трактов и дорог, ведение статистики и прочее. Например, благодаря земству в Московской губернии появились первые учительские семинарии для подготовки учителей начальных школ. Долгоруков как градоначальник утверждал постановления о земских сметах на расходы, разделении дорог на губернские и уездные, проведении местных выставок и тому подобное.

В Благородном собрании созывались съезды дворянских губернских и уездных обществ, как обычные, так и чрезвычайные. На них съезжались все местные потомственные дворяне, которые выбирали губернских и уездных предводителей дворянства. Особенно торжественным был съезд 19 февраля 1911 года, приуроченный к полувековому юбилею отмены крепостного права. В девять часов утра все официальные лица, московские чиновники и гости отправились в Успенский собор на литургию и молебен. Затем участники праздника проследовали на банкет в Благородное собрание. Предводитель московского дворянства А.Д. Самарин, обратившись к ним с приветственным словом и указав, что в этот знаменательный день он приветствует вековую связь между дворянами и крестьянами, объединенными любовью и преданностью к своему государю, провозгласил здравицу за царя. Затем Самарин добавил, что московское дворянство радо видеть у себя крестьян, ибо это доказательство отсутствия розни между обоими сословиями, и поднял бокал за крестьян Московской губернии.

К обеду в Благородное собрание начали съезжаться дворяне с семьями, при входе в Екатерининский зал всем гостям вручали «Памятку московского дворянства к 50-летию освобождения крестьян от крепостной зависимости». Когда все собрались, отслужена была панихида по царю-освободителю Александру II и всем московским дворянам, принимавшим участие в разработке и проведении в жизнь реформы. Что было дальше, описывает Владимир Федорович Джунковский[37](1865-1938), губернатор Москвы в 1908-1913 годах: «После молебствия все приглашенные перешли в Колонный зал. Здесь, на особом возвышении, покрытом красным сукном, был установлен портрет царя-освободителя, богато украшенный тропической зеленью. Перед портретом были размещены два ряда кресел и стол, на котором лежало историческое перо, которым царь-освободитель начертал свое имя на Положении 19 февраля 1861 года. Справа от стола, в тропической зелени, была помещена кафедра для лиц, имевших доклады.

Огромный красивый зал собрания, залитый электрическим светом, был переполнен приглашенными лицами. В первом ряду, перед столом, за которым заняли места члены губернского присутствия, поместились преосвященные епископы Московской епархии -Трифон, Анастасий и Василий, командующий войсками Московского военного округа генерал от кавалерии П.А. Плеве, командир гренадерского корпуса генерал от инфантерии Э.Б. Экк, московский градоначальник генерал - майор А.А. Адрианов, московский городской голова Н.И. Гучков, почетный опекун генерал от кавалерии А.А. Пушкин, директор Исторического музея князь Н.С. Щербатов и много других приглашенных, среди них предводители и депутаты дворянства с супругами, земские начальники, волостные старшины, председатели судов и т. д.

(...) В два с половиной часа я объявил торжественное заседание открытым. После этого я предложил выслушать высочайший рескрипт, данный Государем на имя Председателя Совета Министров П.А. Столыпина, по прочтении которого я провозгласил “ура” Государю, причем оркестр и синодальный хор, находившиеся на хорах, исполнили национальный гимн. Тогда по желанию всех собравшихся составлена была депеша Государю с выражением беззаветной преданности его величеству всего собрания и готовности отдать все силы на служение царю и Родине. По одобрении текста депеша была послана.»

Благородное собрание до постройки Московской консерватории было основной площадкой Императорского Русского музыкального общества. Оно было создано в 1859 году в Петербурге, а в 1860 году открылось и в Москве. Главной целью его было просвещение широких слоев населения: «Содействовать распространению музыкального образования в России, способствовать развитию всех отраслей музыкального искусства и поощрять способных русских художников (сочинителей и исполнителей) и преподавателей музыкальных предметов», - читаем мы в уставе общества. Более определенно выразился один из его организаторов, брат критика В.В. Стасова, Д. В. Стасов: «Сделать хорошую музыку доступной большим массам публики».

В составе оркестра Императорского Русского музыкального общества, которым руководил Николай Рубинштейн, выступали лучшие на тот момент музыканты. Дирижерами были сам Рубинштейн и его брат Антон, а также П.И. Чайковский, С.И. Танеев, А.К. Глазунов, С.В. Рахманинов, Н.А. Римский-Корсаков, А.Н. Скрябин, В.И. Сафонов, М.М. Ипполитов-Иванов. Из-за границы приезжали и дирижировали премьерами своих сочинений Берлиоз, Дворжак, Малер, Штраус.

На концертах (нередко благотворительных, в пользу больниц, приютов, богаделен) исполнялась классическая музыка Баха, Бетховена, Генделя, Гайдна, Моцарта, Мендельсона, Брамса, Шумана, Берлиоза, Вагнера, Листа. Просветительская цель общества достигалась в том числе и благодаря общедоступным концертам, билеты на которые были весьма недороги.

Описание одного из таких концертов, обычно проводившихся по субботам и собиравших «всю Москву», находим у П.Д. Боборыкина в романе «Китай-город»: «Двери хлопали, сквозной ветер так и гулял. В больших сенях стеной стояли лакеи с шубами. Все прибывающие дамы раздевались у лестницы. Белый и голубой цвета преобладали в платьях. По красному сукну ступенек поднимались слегка колеблющиеся, длинные, обтянутые женские фигуры, волоча шлейфы или подбирая их одной рукой. На площадке перед широким зеркалом стояли несколько дам и оправлялись. Правее и левее у зеркала же топтались молодые люди во фраках, двое даже в белых галстуках. Они надевали перчатки. На этот концерт съехалась вся Москва. В программе стояла приезжая из Милана певица и исполнение в первый раз новой вещи Чайковского. Мраморный лев глядится в зеркало. Его голова и щит с гербом придают лестнице торжественный стиль. Потолок не успел еще закоптиться. Он лепной. Жирандоли на верхней площадке зажжены во все рожки. Там, у мраморных сквозных перил, мужчины стоят и ждут, перегнувшись книзу. На стуле сидит частный пристав и разговаривает с худым желтым брюнетом в сюртуке, имеющим вид смотрителя».

А вот и ритуал раздевания: «Суматоха и в сенях и левее, за арками, где отдают на сбережение платье приехавшие без своей прислуги. Оттуда выбегали обдерганные, нечистые лакеи, нанимающиеся поденно, приставали к публике, тащили каждый к себе, совали нумера. На прилавке складывались шубы и пальто, калоши клались в холщовые мешки - и все это исчезало в глубинах помещения с перегородками». Посещение концертов равносильно было выходу в свет, многие, особенно женщины, ездили в Благородное собрание не только слушать Чайковского: «Люстры были зажжены не во все свечи. Свет терялся в пыльной мгле между толстыми колоннами; с хор виднелись ряды голов в два яруса, открывались шеи, рукава, иногда целый бюст. Все это тонуло в темноте стены, прорезанной полукруглыми окнами. За колоннами внизу, на диванах, сплошной цепью расселись рано забравшиеся посетительницы концертов, и чем ближе к эстраде, помещающейся перед круглой гостиной, тем женщин больше и больше. В гостиной вдоль арок, на четырех рядах кресел, на больших диванах и по всей противоположной стене жужжит целый рой женских сдержанных голосов. Темных платьев почти не было видно. Здесь только в начале концерта слушают, но разговоры не прекращаются. Это салон, приставленный к концертной зале. Углубиться в симфонию невозможно. Тут же “вся Москва”, и та, что притворяется любительницей музыки, и та, что не знает, где ей показать себя. “Музыкалка” превратилась в выставку нарядов и невест, в вечернюю Голофтеевскую галерею[38], куда ездят лорнировать, шептаться по углам, громко говорить посредине, зевать, встречаться со знакомыми на разъезде. Большой город, большое общество, когда видишь его в куче, и деньгами пахнет, и пожить хочется всем».

Сразу можно было понять, кто и за чем пришел. В партер направлялась публика побогаче, в платьях и фраках, а на хоры народ победнее - дамы в простеньких туалетах, в черных шерстяных платьях, старушки, пожилые барыни в наколках, гимназисты, девочки-подростки и дети.

В 1880 году Благородное собрание превратилось в центр торжеств по случаю открытия в Москве памятника Пушкину.

Пушкинский праздник был организован Обществом любителей российской словесности, и поначалу его наметили на день рождения поэта 26 мая 1880 года (по старому стилю), но смерть императрицы Марии Александровны (матери Александра III) нарушила эти планы. По окончании траура, б июня 1880-го на Тверском бульваре торжественно явили миру первый в России памятник поэту. А вечером состоялось литературно-музыкальное собрание в Колонном зале. На следующий день праздник продолжился там же публичным заседанием с чтением речей, а 8 июня - заключительным заседанием. Завершилось все концертом.

Писателя Глеба Успенского поразило пустословие заседаний в собрании: «Вчера, 8-го июня, музыкально-литературным вечером в залах Благородного собрания окончились четырехдневные торжества в честь открытия памятника Пушкину, и сегодня же мне бы хотелось передать вынесенные впечатления. В течение двух с половиною суток никто почти (за исключением Тургенева, Достоевского) не счел возможным выяснить идеалы и заботы, волновавшие умную голову Пушкина. Напротив, руководствуясь в характеристике его личности и дарования фактами, исключительно относившимися к его времени, господа ораторы, при всем своем рвении, и то только едва-едва, сумели выяснить Пушкина в прошлом, отдалили это значение в глубь прошлого. Привязанные, точно веревкой, к великому имени Пушкина, они сумели-таки поутомить внимание слушателей, под конец торжеств начавших даже чувствовать некоторую оскомину от ежемгновенного повторения “Пушкин”, “Пушкина”, “Пушкину"!.. И чего-чего только не говорилось о нем! Он сказочный богатырь, Илья-Муромец, да, пожалуй, чуть ли даже и не Соловей-разбойник! Он летает на ковре-самолете, носится из конца в конец, из Петербурга в Кишинев, в Одессу, в Крым, на Кавказ, в Москву. Пушкин - это возбуждение русской музы, это незапечатленный ключ, Пушкин слышит дальний отзыв друга, бред цыганки, песню Грузии, крик орла, заунывный ропот океана. Пушкина честят и славят всяк народ и всяк язык, но мы, русские, юнейшие из народов, мы, узнавшие себя в первый раз в его творениях, мы приветствуем Пушкина как предтечу тех чудес, которые, может быть, нам “суждено явить"». Утомленная речами ораторов публика с надеждой ожидала выступления Ивана Сергеевича Тургенева -скажет ли он действительно что-то важное и новое о Пушкине. Писатель попытался объяснить, почему забыли великого русского поэта, ибо памятник ему открылся более чем сорок лет после его смерти, что, согласитесь, несколько странно. Главный вывод автора «Записок охотника» был таков: причина охлаждения общества к творчеству Пушкина лежала в историческом развитии общества. «Забвение поэта произошло оттого, что возникли нежданные, но законные и неотразимые потребности, явились запросы, на которые нельзя было не дать ответа. Не до поэзии, не до художества было тогда. Поэт-эхо (Пушкин. - А.В.) сменился поэтом-глашатаем; раздался голос “мести и печали”, а за ним явились и пошли другие, пошли сами и повели за собою нарастающее поколение».

Речь Тургенева в Благородном собрании была, несмотря на аплодисменты, встречена холодновато. А все потому, что, как отмечал М.М. Ковалевский, «слово, сказанное Тургеневым на публичном заседании в память Пушкина, по содержанию своему было рассчитано не столько на большую, сколько на избранную публику. Не было в нем речи о русском человеке как всечеловеке, ни о необходимости человеку образованному смириться перед народом, перенять его вкусы и убеждения. Тургенев ограничился тем, что охарактеризовал Пушкина как художника. Сказанное им было слишком тонко и умно, чтобы быть оцененным всеми. Его слова направлялись более к разуму, нежели к чувству толпы».

А вот когда на сцену вышел Достоевский, тут и началось! До этого писатель «смирнехонько» сидел, притулившись у сцены, что-то кропая в тетрадке. Но как только Федор Михайлович заговорил, «не прошло пяти минут, как у него во власти были все сердца, все мысли, вся душа всякого, без различия, присутствовавшего в собрании. Говорил он просто, совершенно так, как бы разговаривал с знакомыми людьми, не надседаясь в выкрикивании громких фраз, не закидывая головы. Просто и внятно, без малейших отступлений и ненужных украшений, он сказал публике, что думает о Пушкине, как выразителе стремлений, надежд и желаний той самой публики, которая слушает его сию минуту, в этом же зале. Он нашел возможным, так сказать, привести Пушкина в этот зал и устами его объяснить обществу, собравшемуся здесь, кое-что в теперешнем его положении, в теперешней заботе, в теперешней тоске. До Достоевского этого никто не делал, и вот главная причина необыкновенного успеха его речи». Что же такого сказал Достоевский в тот день о Пушкине, что его речь разошлась на цитаты? Вот ее важнейшие положения: «Пушкин, как личность и как поэт, есть самобытнейшее, великолепнейшее выражение всех свойств чисто русского духа. Эта чисто русская самобытность не покидала Пушкина даже в самом раннем периоде его деятельности, в период подражательности иностранным образцам. Изучая Пушкина, можешь в совершенстве знать - что такое, какие сокровища заключает в себе душа русского человека, какими муками она томится, и в то же время можешь с точностью определить, на какую потребу, на какую задачу в жизни всего человечества нужны и предназначены эти прирожденные русской натуре, русской душе качества».

Достоевский также изрек, что русский человек по сути своей скиталец и страдает за все человечество ради его счастья. «Пушкин, чуткий душой, провидел эту предназначенную русскому народу миссию и в самую раннюю пору литературной деятельности изобразил такого скитальца сначала в Алеко, потом в Евгении Онегине». И пока это счастье не наступит, русскому человеку суждено блуждать и мучиться. Достоевскому устроили оглушительную овацию, один из молодых слушателей, пожавший ему руку, упал в обморок прямо на сцене. Врачи откачали его.

В середине февраля 1884 года московские газеты объявили о предстоящем благотворительном бале в Благородном собрании. Бал затевался Французским благотворительным обществом, основанным в Москве еще в 1829 году. А вот и подробности: «Большой костюмированный бал-паре (маскарад. - А.В.). Часть сбора с бала будет предоставлена в пользу недостаточных студентов Московского университета. Большой оркестр под управлением г. Рябова. Военный оркестр. Залы будут богато убраны цветами, растениями, эмблемами и проч. Большое аллегри, в состав выигрышей которого войдет большое количество ценных предметов. Главный выигрыш: ваза севрского фарфора, дар президента французской республики. 2-й выигрыш - прибор для камина, стоящий 600 р., пожертвованный г. Шопен. Прохладительные напитки и мороженое будут предлагаться публике бесплатно. В беседках будут продаваться живые цветы, выписанные из Ниццы, а также шампанское».

Газета с объявлением попалась на глаза молодому фельетонисту Антоше Чехонте, очень рассмешили его «живые цветы, выписанные из Ниццы», вдохновив на сочинение рассказика «Сон репортера», опубликованного в седьмом номере журнала «Будильник». Герою фельетона корреспонденту Петру Семеновичу снится, как его «карета останавливается у подъезда Благородного собрания. Он, нахмурив лоб, сдает свое платье и с важностью идет вверх по богато убранной, освещенной лестнице. Тропические растения, цветы из Ниццы, костюмы, стоящие тысячи». Затем он выигрывает ту самую вазу от французского президента и знакомится со «знатной француженкой», выписанной «из Ниццы вместе с цветами». В итоге она же и разбивает вазу кулаком, а Петр Семенович падает во сне с дивана.

Я помню: переливы люстр; Я помню: зал белоколонный Звучит Бетховеном, волной; И Благородное собранье...

так писал Андрей Белый в поэме «Первое свидание». А вот Маяковский не вынес исполнения музыки Рахманинова, так и записал 4 февраля 1912 года: «Благородное собрание. Концерт. Рахманинов. Остров мертвых. Бежал от невыносимой мелодизированной скуки. Через минуту и Бурлюк. Расхохотались друг в друга. Вышли шляться вместе».

В Благородном собрании пели солисты императорских театров Ф. Шаляпин, А. Нежданова, Н. Обухова, А. Пирогов, танцевали Е. Гельцер и В. Тихомиров. С восторгом принимала публика концерты своего кумира Леонида Собинова в 1900-х годах, поклонницы «русского Орфея» неистовствовали. У Тэффи в одной из ее зарисовок фигурирует «собиновская психопатка на концерте в Дворянском собрании».

Чтобы выступать вне сцены императорского театра, ее актеру нужно было еще просить разрешения, ибо дирекция запрещала всякого рода антрепризы. В таких случаях артисты повторяли слова из гоголевского «Ревизора»: «Помилуйте, казенного жалованья не хватает на чай и сахар». И тогда им шли навстречу, разрешая выступать на благотворительных вечерах, но при одном условии - только не под своими фамилиями. Вот и висели в собрании афиши, где вместо знаменитых фамилий в каждой строчке только точки. Но публика знала, если напротив Ленского стоят точки, значит, поет Собинов, а монолог Чацкого и Гамлета исполнит Южин из Малого театра. Фамилии остальных участи и ков благотворительных концертов остроумно сокращали - Д. Ал. Матов, Х.О. Хлов, П.Р. Авдин. В одной из газет после концерта как-то написали: «И даже некто П.И. Рогов поет как будто Пирогов». Случались в собрании и комические происшествия, в которые приходилось вмешиваться полиции. На рубеже XIX-XX веков в Москве организовался литературный кружок «Среда», одним из вдохновителей которого явился Николай Телешов. Диапазон кружка был весьма широким, кто только не выступал на его собраниях! В декабре 1902 года Леониду Андрееву, члену кружка, было поручено устроить литературный вечер в пользу Общества помощи учащимся женщинам. Андреев согласился, позвав с собою коллег из «Среды». Телешов рассказывал: «Сам он (Андреев. - А.В.) решил прочитать новый рассказ “Иностранец”, Найденов - отрывок из пьесы “Жильцы”, Бунин - “На край света”, на мою долю досталась легенда “О трех юношах” и на долю Скитальца[39] - стихи. Интерес к группе писателей из “Среды” в то время только что разрастался, и билеты брались бойко. Громадный Колонный зал бывшего Благородного собрания, теперешнего Дома союзов, был переполнен. Авторов, впервые появившихся перед публикой на эстраде, шумно и долго приветствовали; успех вечера ярко определился. По установившемуся обычаю, на больших вечерах, особенно в лучшем из московских помещений, исполнители одевались парадно: певицы - в бальных платьях, чтецы и музыканты - во фраках. Один только Скиталец, пришедший к самому концу вечера, явился в неизменной своей блузе и только вместо обыкновенного галстука размахнул по всей груди какой-то широкий синий бант. Ввиду опоздания ему достался самый последний, заключительный номер. И вот в раскаленную уже успехом вечера атмосферу, после скрипок, фраков, причесок и дамских декольте, вдруг врывается нечто новое, еще невиданное в этих стенах - на эстраду почти вбегает косматый, свирепого вида блузник, делает движения, как бы собираясь засучивать рукава, быстрыми шагами подходит к самому краю помоста и, вскинув голову, громким голосом, на весь огромный зал, переполненный нарядной публикой, выбрасывает слова, точно камни:

... Пусть лежит у вас на сердце тень! Песнь моя не понравится вам: Зазвенит она, словно кистень, По пустым головам! Я к вам явился возвестить: Жизнь казни вашей ждет! Жизнь хочет вам нещадно мстить — Она за мной идет!..

Когда он кончил это стихотворение и замолк, то поднялся в зале не только стук, треск и гром, но буквально заревела буря. По словам газеты “Курьер”, сохранившейся у меня в вырезке, “буря эта превратилась в настоящий ураган, когда Скиталец на бис прочел стихотворение «Нет, я не с вами». Стены Благородного собрания, вероятно, в первый раз слышали такие песни и никогда не видели исполнителя в столь простом костюме...” Так сообщала газета. Так это все и было на самом деле. Но в тогдашних газетах все-таки нельзя было написать обо всем, что случилось. “Я ненавижу глубоко, страстно / Всех вас; вы - жабы в гнилом болоте!” - так выкрикивал Скиталец в публику громовым голосом, потрясая над головой рукою и встряхивая волосами:

Мой бог - не ваш бог; ваш бог прощает... А мой бог - мститель! Мой бог карает! Мой бог предаст вас громам и карам, Господь мой грянет грозой над вами И оживит вас своим ударом!

Полицейский пристав, сидевший на дежурстве в первом ряду кресел, не дожидаясь конца, не поднялся, а вскочил и резко заявил, что прекращает концерт. Публика с криками бросилась с мест к эстраде, придвинулась вплотную, а молодежь полезла даже на самый помост, чтобы приветствовать автора; кричали: “Качать! Качать!..” Стук и топот, визг и крики, восторги и возмущение - все это оглушало, ничего нельзя было разобрать. Полиция распорядилась гасить огни. И блестящий зал сразу потускнел. Одна за одной гасли огромные люстры, но народ не расходился и все кричал и стучал, вызывая Скитальца на бис. В зале становилось уже темно. Наконец, полиция явилась в артистическую комнату, где для участвующих был сервирован чай.

- Немедленно покиньте помещение!

И когда удалили исполнителей, публика поневоле затихла и в полутьме побрела к своим шубам. Но на улице, возле подъезда, опять поднялись возгласы и крики.

Кончилось все это тем, что Скиталец уехал на Волгу, Общество помощи учащимся женщинам заработало с вечера хорошую сумму, а Леонид Андреев, как официальный устроитель вечера, подписавший афишу, внезапно был привлечен к ответственности в уголовном порядке за то, что не воспрепятствовал Скитальцу прочитать стихотворение, где пророчилась революция и гнев народный. Газету “Курьер” за то, что она на другой день поместила сочувственный отчет о вечере и напечатала стихотворение Скитальца “Гусляр”, им прочитанное, запретили на несколько месяцев. В дальнейшем всех нас вызывали к следователю для допроса, а затем свидетелями в суд, где Андреев сидел на скамье подсудимых и чуть-чуть не пострадал неведомо за что.

"Писал Скиталец, читал Скиталец и прославился Скиталец, а меня хотят посадить либо выслать”, - смеялся Леонид Николаевич уже в зале суда перед началом процесса. Однако суд его оправдал».

Дом союзов во время слома старого Охотного ряда (слева палаты Голицына), начало 1930-х годов

В самом начале XX века в Благородном собрании вновь собрались архитекторы и строители. Апологет модерна московский архитектор Александр Фелицианович Мейснер получил заказ на перестройку и расширение здания. Надо отдать ему должное, старый особняк он пожалел, пойдя против моды и изменяя его пропорции в стиле классицизма XVIII века. Он надстроил Благородное собрание третьим этажом, изменил композицию фасадов и внутреннюю планировку, однако интерьер казаковского Колонного зала и прилегающих гостиных сохранил нетронутым. Первый этаж стал цокольным, над ним возник колонный портик. Здание подросло и поправилось, но от этого не потеряло своей легкости и изящности, таковым оно и осталось сегодня.

После 1917 года государей здесь уже не встречали, а провожали. В 1924 году, когда в Горках скончался вождь мирового пролетариата, его соратники задумались - где организовать прощание? Хотели в Манеже, но он не подошел по идеологическим соображениям, ибо в нем москвичи прощались с Александром III. И тогда остановились на Благородном собрании, которое к тому же обрело новое имя - Дом союзов. Подразумевалось, что это название будет указывать на значение и роль профсоюзов в стране социализма.

22 января 1924 года в Доме союзов началась работа над будущим мавзолеем. Архитектор А.В. Щусев рассказывал так: «Около 12 часов ночи я был срочно вызван в Колонный зал Дома Советов. Несмотря на поздний час, непрерывной волной стекались потрясенные, взволнованные массы к гробу великого человека, величайшего друга трудящихся. В комнате, куда меня привели, находились члены правительства и комиссии по похоронам В.И. Ленина. От имени правительства мне было дано задание немедленно приступить к проектированию и сооружению временного мавзолея. Я имел время только для того, чтобы захватить необходимые инструменты из мастерской, а затем должен был направиться в помещение, предоставленное мне для работы. Уже наутро необходимо было начать разработку трибун, закладку фундамента и склепа мавзолея. Прежде чем приступить к эскизу мавзолея, я пригласил для совещания по поводу архитектурных его принципов своих друзей-архитекторов. На совещании я высказал свои соображения о том, что силуэт должен быть не высотным, а иметь ступенчатую форму. Надпись на мавзолее я предложил простую - одно слово. Это слово - ЛЕНИН. Все сооружение должно быть сделано из дерева и обшито досками. К четырем часам утра эскизный набросок мавзолея был готов, я наскоро поставил размеры и вызвал техников для подсчета деревянных конструкций».

Так и повелось с тех пор - как только умирал выдающийся деятель коммунистической партии и Советского государства, сразу отменялись все мероприятия в Доме союзов (как случилось 10 ноября 1982 года[40] - отменили концерт к Дню милиции). Окна и люстры занавешивали черным крепом, на фасаде - огромный портрет усопшего в траурной рамке. Прощание обычно длилось три дня, после чего гроб выносили на руках из Дома союзов, ставили на артиллерийский лафет и привычным маршрутом везли на Красную площадь, а там - митинг с согнанным заранее народом. И далее уж как повезет - кого-то хоронили у Кремлевской стены (как Буденного и Ворошилова), а кого-то, рангом пониже, замуровывали в стену. Таким образом, бывшее Благородное собрание стало важнейшим этапом многолетнего сакрального большевистского ритуала, в котором смерть возводилась выше жизни, как в общем-то в любой религии. Без Благородного собрания - Дома союзов - здесь было просто не обойтись. Самым массовым вышло прощание со Сталиным. Как только стало известного о его смерти 5 марта 1953 года на подмосковной даче в Волынском, народ устремился в Москву со всей страны. Тело отца народов было выставлено б марта в Колонном зале Дома союзов. Его одели в мундир серого цвета с нашитыми погонами генералиссимуса и золотыми пуговицами, на китель прикрепили медали Героя Советского Союза и Социалистического Труда. Венков было столько, что ими заставили все прилегающие улицы и переулки.

В один день с вождем ушел из жизни композитор Сергей

Прокофьев. «Как жаль, что Сергей Сергеевич не узнал о смерти Сталина», - сказал тогда Дмитрий Шостакович. Ученики композитора с трудом нашли скромный букетик цветов на гроб Прокофьева - все, что цвело и росло в Советском Союзе, предназначалось в те дни лишь для генералиссимуса. Прокофьева никак не могли вывезти из Камергерского переулка, где он жил, поскольку центр Москвы был перекрыт. Пришлось нести гроб композитора на руках.

Советские граждане, словно в каком-то забытьи, стремились пробиться к Дому союзов, чтобы увидеть почившего в бозе небожителя. Вскоре все дороги к столице оказались забиты, автомобильное движение встало уже у Серпухова. А люди все шли и шли. В результате случилось несчастье - вторая Ходынка, в давке погибло около пятисот человек, точные цифры не известны до сих пор, так как уже тогда подробности трагедии были засекречены. Получилось как в Древнем Египте - умерший фараон забрал с собою на тот свет души ни в чем не повинных людей.

В те дни в Колонном зале собрали лучших, выдающихся музыкантов и исполнителей классической музыки - Рихтера, Гилельса, Ойстраха, Ростроповича и других. Меняя друг друга, они играли Шопена и тому подобную музыку, звучавшую в прямом эфире по радио (другого в то время и не было). И вот в один прекрасный момент, когда музыканты отдыхали, к ним пришел Хрущев. Посмотрев на притихших артистов (они гадали: может, Никите Сергеевичу музыка не нравится?), он произнес неожиданное: «Повеселей, ребята, повеселей!» Виолончелист Валентин Берлинский рассказывал автору этих строк, как его, молодого музыканта, отправили тогда в Колонный зал играть в составе симфонического оркестра. И вот сидит он, а рядом другой виолончелист, колоритный одессит. Между ними состоялся следующий диалог:

- Как вы думаете, нам за это заплатят? - спрашивает он Берлинского.

- Вы знаете, играть на похоронах товарища Сталина это уже великая честь!

- Тогда для меня сегодня двойное горе!

Пригнали в Дом союзов и хор Большого театра: «По улицам Москвы из репродукторов катились волны душераздирающих траурных мелодий. Всех сопрано Большого театра в срочном порядке вызвали на репетицию, чтобы петь “Грезы” Шумана в Колонном зале Дома союзов, где стоял гроб с телом Сталина. Пели мы без слов, с закрытыми ртами - “мычали”. После репетиции всех повели в Колонный зал, а меня не взяли - отдел кадров отсеял: новенькая, только полгода в театре. Видно, доверия мне не было. И мычать пошло проверенное стадо», - рассказывала Галина Вишневская.

Если сказать, что главным предназначением Дома союзов стало проведение пышных государственных похорон, то это вряд ли будет ошибкой. Но поскольку сменивший Сталина Хрущев, отправленный в отставку в 1964 году, на правах персонального пенсионера упокоился на Новодевичьем кладбище, то следующим главой государства, с которым прощались советские люди, стал борец за мир во всем мире, «дорогой Леонид Ильич Брежнев». В тот год - 1982-й -началось то, что москвичи-острословы назвали «великим почином». В начале года ушел из жизни товарищ Суслов, серый кардинал и второй человек в партии, затем в ноябре сам Брежнев, ну а дальше пошло-поехало: в 1983-м - Пельше, в 1984-м - Андропов и Устинов, наконец, в 1985 году - Черненко. Все эти годы диктор Центрального телевидения Игорь Кириллов не снимал черного строгого костюма - умаялся человек, объявляя советскому народу очередное траурное извещение «От Центрального Комитета... и т. д.». Ну а Колонный зал работал просто на износ, в три смены. Обычно по случаю кончины того или иного государственного деятеля объявлялся трехдневный траур, в течение которого отменялись все развлекательные мероприятия, а по телевидению и радио с утра до вечера транслировалась классическая музыка. Московские театры также обязаны были менять свой репертуар. Так произошло в марте 1985 года, когда скончался К.У. Черненко. В Театре сатиры в тот день должен был идти спектакль «Восемнадцатый верблюд», его заменили на «Прощай, конферансье!».

Колонный зал использовался и для других печальных мероприятий. Было это в 1930-х годах, в эпоху разгула массовых репрессий. Здесь витийствовал кровавый прокурор Андрей Вышинский, призывавший «изменников и шпионов, продавших врагу нашу Родину, расстрелять как поганых псов». Многих невиновных людей отправил он на тот свет, а сам тихо скончался от инфаркта в 1954 году в Нью-Йорке, куда его сослали в ООН с глаз долой из Москвы при дележке сталинского наследства.

С 1936 по 1938 год в Колонном зале, где когда-то прощались с Лениным, состоялись три так называемых московских процесса над его бывшими соратниками, что весьма символично. В чем их только не обвиняли - в шпионаже на почти все западные страны, в покушениях на Сталина, во вредительстве и диверсиях, в реставрации монархии и тому подобном. Многие обвиняемые публично соглашались с выдвинутыми против них вздорными обвинениями, поливали грязью друг друга, поскольку перед процессами с ними проводили «подготовительную» работу, попросту говоря, били и издевались.

Первый процесс «Троцкистско-Зиновьевского террористического центра» открылся в августе 1936 года. Основными обвиняемыми на них были Н. Зиновьев и Л. Каменев. Второй процесс «Параллельного антисоветского троцкистского центра» Г. Пятакова и Г. Сокольникова начался в январе. На третьем процессе «Правотроцкистского блока» в марте 1938 года судили Н. Бухарина, А. Рыкова и Г. Ягоду (организатора первого московского процесса). Сталин тайно наблюдал за судилищем через маленькое окошечко одного из помещений на втором этаже здания. С иезуитским интересом следил он, как поведут себя его вчерашние друзья и коллеги, с которыми он не раз сидел за общим столом, шутил, смеялся, обсуждал планы на светлое будущее. Смертные приговоры он утверждал лично.

Как только Вышинский в качестве прокурора-обвините-ля оглашал очередное требование расстрелять всех подсудимых, Колонный зал словно взрывался от воплей и рева: переодетые в штатское сотрудники НКВД, изображая якобы простых советских граждан, орали «расстрелять, расстрелять!!!», демонстрируя всенародную поддержку приговору. Затем в один миг крики прекращались и все усаживались на место до следующего «номера». Это был даже не цирк, а кровавый театр, причем актеров, и плохих, и хороших, было много, а режиссер один. Он как Карабас-Барабас дергал за веревочки, кого хотел - миловал, а кого и лишал жизни. Еще в 1928 году Маяковский, придя в Колонный зал, сочинил стихотворение «Дом союзов 17 июля», сразу же опубликованное в «Комсомольской правде». В тот день там открылся шестой Всемирный конгресс Коминтерна, на котором выступал Николай Бухарин:

(...) Товарищ Бухарин из-под замызганных пальм говорит — потеряли кого. И зал отзывается: «Вы жертвою пали... Вы жертвою пали в борьбе роковой». Бедой к убийцам, песня, иди! (...)

Когда Бухарина в 1938 году после судилища в Доме союзов расстреляли, эти стихи больше не печатали вплоть до 1958 года.

Но не будем о грустном. В это же время в Колонном зале каждый Новый год проходил веселый праздник. Впервые детская новогодняя елка была проведена в 1935 году, когда ее официально разрешили на самом высоком уровне (запрет стал следствием борьбы с религией и отмены празднования Рождества в 1929-м). Это стало событием, помимо елки с красной звездой (аналог Вифлеемской звезды) зрители познакомились и с новыми персонажами - Дедушкой Морозом и откуда-то взявшейся Снегурочкой, назначенной внучкой. Так герои языческой мифологии стали привычными персонажами советского быта.

Дом союзов в 1930-е годы. Слева угол здания Восток-кино, бывшей гостиницы «Континенталь»

Акустика Колонного зала позволяла зрителям, пришедшим на концерты, наслаждаться звуками музыки и вокала даже из самых последних рядов. Поэтому здесь выступать было почетно, не было, наверное, в Советском Союзе певца, который хотя бы раз не спел с этой сцены. Творческие вечера композиторов, поэтов, концерты ко Дню советской милиции - что только не видели эти легендарные колонны, если бы у них были глаза.

Галина Вишневская рассказывает о своем участии в одном из праздничных концертов: «Все знаменитости Москвы в праздничные дни, подхватив ноги в руки, носятся по концертным залам, собирая жатву. Однажды бегу на концерт в Колонный зал Дома союзов и в вестибюле с ходу лбом сталкиваюсь... с Лениным! Господи.

- Куда, барышня, так торопитесь?

Признаюсь, от неожиданности сомлела: “вечно живой” стоит рядом на двух ногах - как из гроба вынули! А это Грибов и Массальский - артисты МХАТа - прискакали играть сцену из “Кремлевских курантов": разговор Ленина с Гербертом Уэллсом об электрификации.

Вышла я на сцену, спела свою программу. Публика аплодирует, требует бисировать, а та пара в кулисе своей очереди ждет, на часы поглядывает: на следующий концерт опаздывают - и ногами перебирают, как кони в стойле.

Грибов мне говорит (а он уже “в образе”, грассирует, на весь вечер настроился):

- Ну, багышня догогая, поскогей упгавляйтесь, мы же все опаздываем!..

И смешно, и чувство такое, будто ожившая мумия из мавзолея со мной разговаривает. Администраторша моя на меня шубу надевает, а Ленин - одну руку за жилет, другую вперед - и на сцену, за ним с моноклем в глазу Уэллс, а мы - в машину, и дальше. Примчались в другой зал.

- Скорее, сейчас ваш выход!

А я смотрю - глазам не верю: Ленин стоит на сцене. Мать честная! Может, я с ума сошла? Ведь он остался там, в Колонном зале, - как же он меня обскакал? Или я так уж нахал-турилась, что мне мерещится? Приглядываюсь: вроде худее того, что в Колонном зале был. Оказывается, это пара из другого театра - конкуренты!

Так и мечутся Ленины до поздней ночи по праздничной Москве, подрабатывая лишние копейки. Гримируются каждый в своем театре, надевают кепочку - да поглубже, чтобы народ на улицах или в лифте не пугался. Так ведь со страху и помереть недолго - окажись рядом “вечно живой”. Воскрес!» Незабываемым вышло и другое зрелище: самый длинный в истории шахматный матч на первенство мира между Анатолием Карповым и Гарри Каспаровым, проходивший с 9 сентября 1984 года по 15 февраля 1985 года в Колонном зале. В Советском Союзе шахматами увлекались и стар и млад. Оно и понятно - для игры требовалось совсем немного: доска и фигуры, что делало шахматы общедоступными. Это вам не снобистский большой теннис или тем более гольф. Вспомним, что даже герои кинокомедии «Джентльмены удачи», отпетые уголовники, умеют двигать фигуры, а один из них так и говорит: «Лошадью ходи, лошадью!»

И поэтому когда начался очередной матч на звание чемпиона мира, в котором оба претендента были советскими гражданами, к чему в общем-то все уже привыкли (настолько сильна была шахматная школа в СССР), никто не подозревал, каким скандалом он закончится. Поначалу выигрывать стал Карпов, после 9-й партий ведя со счетом 4:0. Затем сыграли еще 17 партий, и Карпов опять выиграл, а счет стал 5:0. Казалось бы, что конец матча близок, для победы Карпову не хватает одного очка. Но дальше у Анатолия Евгеньевича дело не пошло. Опять ничьи. И вдруг Каспаров выигрывает 32-ю партию, а потом 47-ю и 48-ю подряд. И счет становится 5:3, и это при 40 ничьих.

Уборка снега в Охотном Ряду, справа - остановка автобуса № 3, 1950-е годы

Устали и игроки, и зрители, и Колонный зал, на сцене которого сидели за шахматной доской претенденты. Матч превращался в нескончаемый, нудный и изматывающий кросс. В самом факте того, что советские шахматисты играют-играют и никак не могут выиграть друг у друга, была какая-то чертовщина. Это сегодня некоторые умники восклицают, что, мол, уже тогда было ясно, что Советский Союз, как и советский спорт, развалится и что матч Карпов - Каспаров есть не что иное, как соревнование двух идеологий, застоя и перестройки. Но в 1985 году матч воспринимался как результат отсутствия каких-либо ограничений на продолжительность подобных мероприятий.

Дом союзов, вид с Большой Дмитровки

Не дождавшись окончания первенства, скончался генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Черненко, как говорят, прямо у телевизора. Пришлось прерывать матч, дабы уступить место церемонии похорон, а это, как мы уже поняли, было незыблемо. Продолжение матча в таком же темпе было даже опасно. Насколько хватит следующего генерального секретаря? Неизвестно, сколько еще могли бы они сыграть партий вничью, если бы президент ФИДЕ Флоренсио Кампоманес не прервал матч на том основании, что исчерпаны «физические и, возможно, психологические ресурсы не только участников матча, но и всех, имеющих к нему отношение». Общественность поддержала это мужественное решение, но только не Карпов с Каспаровым, уже не представлявшие своего дальнейшего существования вне сцены Колонного зала. Громче всех топал ногами более молодой Каспаров, у которого, похоже, открылось второе дыхание. Он подозревал Кампоманеса в симпатиях к Карпову - дескать, матч прерван специально, чтобы не дать проиграть шахматисту-орденоносцу.

Анатолий Карпов, конечно, был ближе партии и правительству, чем дерзкий Каспаров, хотя бы своим происхождением. Не зря еще сам Леонид Ильич, вручая Карпову орден Ленина за его первую мировую победу, напутствовал: «Взял корону, держи крепче!» И это притом, что Брежнев в шахматы не играл, а мог бы достойно представлять интересы Советского Союза на мировом чемпионате по домино, если бы таковой тогда проводился.

В итоге Карпов согласился прервать матч, а Каспаров заявил, что это все неспортивный плохо поставленный спектакль. С другой стороны, чего он хотел? Ведь матч проходил на сцене Колонного зала, видевшего и не такие постановки и даже с более печальными итогами. Но был и позитивный результат - Международная федерация шахмат ограничила продолжительность следующего матча мирового первенства, перенесенного на осень 1985 года, 24 партиями. Впоследствии Каспаров все же выиграл у Карпова и получил на плечи лавровый венок

Сегодня Колонный зал, благодаря своей уникальной акустике, по-прежнему остается в ряду лучших концертных залов столицы.

Судя по упомянутым в стишке событиям, сочинен он не ранее 1859 года.

Богатым ли человеком был Печкин, заведению которого отдавали предпочтение даже перед театральными представлениями? Судя по найденным данным, денежки у него водились. Как рассказывает «Московская памятная книжка, или Адрес-календарь жителей Москвы на 1869 год», являющаяся ныне библиографической редкостью и представляющая собой солидный фолиант в 1160 страниц, Иван Печкин хоть и с помощью супруги, но скопил деньжат на собственный дом. Во второй части упомянутой книги, на странице 422, узнаем, что Иван Семенович уже перешел из 3-й во 2-ю гильдию купцов, живет не на Тверской, а на Таганке, на Больших Каменщиках, в доме жены Афимьи Ивановны Печкиной, также купчихи 2-й гильдии. Видимо, эту женщину имел в виду В.А. Никольский в книге «Старая Москва» 1924 года, когда писал, что у Печкина «московская аристократия былых времен устраивала иногда обеды, чтобы позабавиться трактирною обстановкой. В дни таких обедов за буфетною стойкой стояла сама хозяйка - купчиха с накрашенным лицом и в громадных бриллиантовых серьгах». А вот дети Печкиных за стойкой не стояли. Сергей и Николай Печкины жили тоже на Таганке, но не пошли по купеческой линии, числились помощниками секретарей в Московском окружном суде.

К 1869 году Печкин уже как лет десять на заслуженном отдыхе, а у трактира появился новый хозяин - знакомый нам его бывший приказчик Иван Дмитриевич Гурин. Он уже купец 2-й гильдии и живет в доме Карновича на Воскресенской площади. Бывший приказчик-то, видно, оказался не в пример деловитее Печкина, а иначе откуда у него столько недвижимости: собственный дом в Мясницкой части - в Сандуновском переулке, и в Сущевской части - в Александровском и

Тихвинском переулках. Все три дома сдает Гурин внаем, а сам живет рядом со своим заведением, чтобы на работу ходить было близко.

Иван Гурин начал с того, что повесил над трактиром новую вывеску, извещавшую всех, то отныне здесь никакой не «Железный» трактир, а «Московский», да и площадь его серьезно расширилась. Трактир по-прежнему находился на втором этаже, куда вела лестница, устланная ворсистым ковром и обрамленная перилами, обтянутыми красным сукном. Гостей встречал гардероб - как тогда говорили «раздевальня», дальше стоял прилавок с водкой и закуской.

Гурин, в отличие от Печкина, студентов уже не приваживал. Какой с них толк? Маета одна, закажут на пятиалтынный, а сидят полдня, лишь место занимают да дым от них коромыслом -курят много. Желанными гостями стали в трактире «Московский» солидные люди - купцы всех гильдий, это к их услугам было более десяти залов, да еще столько же отдельных кабинетов.

Обслуживать клиентов в кабинетах было очень выгодно. Бывало, придет такой прожигатель жизни - «Ипполит Матвеевич» - в трактир, только кошелек свой вынет, а половой, оценив его толщину, и давай клиента со всех сторон обхаживать: и то изволите, и это, а еще и пятое-десятое. И водочку носит графин за графином. Тут уж не зевай: сажай рядом за столик симпатичную девушку несложного поведения, чтобы она купца этого в кабинет увела. А там - фортепьяно. И пошло веселье и развод на деньги. А барышня, знай себе, фрукты заказывает, говорит, что это ей доктор прописал. И все подороже - и ананасы, и виноград, и персики. Откусит раз-другой и обратно в вазу кладет, мол, не нравится. Другие несите, посвежее. А гостю-то уж неловко отказаться, получается, сам девушку пригласил. И шампанское рекой льется. А денежки-то идут! И вот уже хор в кабинете зазывными песнями гостей развлекает. Тем временем клиент уже дошел до кондиции. До какой? До нужной, про которую половые так говорили: «Они уже лицом в салате изволят лежать, пора выносить их». Пора и честь знать.

Тут уж все рады - и барышня, разводившая клиента на деньги и получающая до десяти процентов от счета, и половые, что не стесняются пустые бутылки в кабинет занести и выдать их за выпитые клиентом же, и распорядитель - он тоже в доле и в случае жалобы на обсчет и глазом не моргнет. Не зря бытовала среди московских половых поговорка: «Нас учить не надо, мы и сами жульничать умеем!» Благодаря приват-доценту Московского университета Николаю Васильевичу Давыдову (1848-1920), автору воспоминаний о Москве XIX века, мы имеем редкую возможность почувствовать себя посетителями «Московского»: «Зала была сплошь уставлена в несколько линий диванчиками и столиками, за которыми можно было устроиться вчетвером; в глубине залы... имелась дверь в коридор с отдельными кабинетами, то есть просто большими комнатами со столом посредине и фортепьяно. Все это было отделано очень просто, без ковров, занавесей и т. п., но содержалось достаточно чисто.

Про тогдашние трактиры можно было сказать, что они “красны не углами, а пирогами”. У Гурина были интересные серебряные, иные позолоченные, жбаны и чаны, в которых подавался квас и бывшее когда-то в ходу “лампопо” (коктейль из клюквенного морса. - А.В.). Трактиры славились, и не без основания, чисто русскими блюдами: таких поросят, отбивных телячьих котлет, суточных щей с кашей, рассольника, ухи, селянки, осетрины, расстегаев, подовых пирогов, пожарских котлет, блинов и гурьевской каши нельзя было нигде получить, кроме Москвы. Любители-гастрономы выписывали в Петербург московских поросят и замороженные расстегаи. Трактирные порции отличались еще размерами; они были рассчитаны на людей с двойным или даже тройным желудком, и с полпорцией нелегко было справиться.

...Дам никогда не бывало в общей зале, и рядом с элегантной молодежью сидели совсем просто одетые и скромные люди, а очень много лиц торгового сословия в кафтанах пребывали в трактирах, предаваясь исключительно чаепитию; кое-когда, но все реже и реже, появлялись люди старинного фасона, требовавшие и торжественно курившие трубки с длинными чубуками, причем в отверстие чубука вставлялся свежий мундштук из гусиного пера, а трубка приносилась половым уже раскуренная.

В общей зале было довольно чинно, чему содействовал служительский персонал - половые. Это были старые и молодые люди, но решительно все степенного вида, покойные, учтивые и в своем роде очень элегантные; чистота их одеяний - белых рубашек, была образцовая. И вот они умели предупреждать и быстро прекращать скандалы, к которым тогдашняя публика была достаточно расположена, нередко безобразничая в трактирах второго сорта, а особенно в загородных ресторанах. Трактиры, кроме случайной, имели, конечно, и свою постоянную публику, и частые посетители величались половыми по имени и отчеству и состояли с ними в дружбе».

Но не всегда половые были почтительны по отношению к посетителям. Был у Гурина половой Иван по фамилии Селедкин, умело пользовавшийся этим. Когда какой-нибудь новый гость заказывал селедку, он разыгрывал сцену: «Я тебе дам селедку! А по морде хочешь?» Бывалые люди знали, что таким образом Селедкин пытается заработать на чай, ломая из себя обиженного. Как правило, этим дело и заканчивалось.

«Раза четыре на дню, - продолжает Давыдов, - вдоль всех рядов столиков общей залы проходил собственник трактира Гурин, любезно кланяясь своим “гостям"; это был очень благообразный, совершенно седой, строгого облика старик с небольшой бородой, с пробором посредине головы, остриженной в скобку; одет он был в старинного фасона русский кафтан. Каких-либо распорядителей не полагалось, и возникавшие иногда по поводу подаваемого счета недоразумения разрешались находившимся за буфетным прилавком, где за конторкой писались и счета, приказчиком.

Подходить к буфету не было принято, и посетителям водка с закуской - “казенной”, как ее звали, а именно кусок вареной ветчины и соленый огурец, подавалась к занятому столику. Вина были хорошие, лучших московских погребов, а шампанское тогда шло главным образом “Редерер Силлери”. Сухих сортов еще не водилось. “Лампопо” пили только особые любители, или когда компания до того разойдется, что, перепробовав все вина, решительно уж не знает, что бы еще спросить. Питье это было довольно отвратительно на вкус.

Любители выпивки выдумывали и другие напитки, брошенные теперь, и не без основания, так как все они были, в сущности, невкусны. Пили, например, “медведя” - смесь водки с портером, “турку”, приготовлявшуюся таким образом, что в высокий бокал наливался до половины ликер мараскино, потом аккуратно выпускался сырой желток яйца, а остальное доливалось коньяком, и смесь эту нужно было выпить залпом. Были и иные напитки, но все они, в сущности, употреблялись не ради вкусового эффекта, а из чудачества или когда компания доходила до восторженного состояния; они весьма содействовали тому, что московским любителям выпивки приходилось видать на улице или в театре и “белого слона”, и “индийского принца”, и их родоначальника - “чертика"».

«Редерер Силлери» - сорт белого шампанского, производимого во Франции в окрестностях Реймса, оно пользовалось в России большой популярностью, поставлялось в хрустальных бутылках с золотым гербом. Герои комедии Красовского «Жених из Ножевой линии» 1854 года говорят между собой: «А теперь, для начала дела, не худо бы я бутылочку шампанского. Да знаешь ли что, Ваня?.. Поедем-ка к Печкину; там и хватим редерцу».

Добавим к заметкам Давыдова, что трактир Гурина славился свой водкой, настаивавшейся на листьях черной смородины, и называвшейся «листовка». Иван Дмитриевич сам приготавливал крепкий напиток, никому не доверяя. У Островского в «Трудовом хлебе» (сцены из жизни захолустья 1874 года) описывается мечта героя: «Блестящий чертог Гурина, музыки гром, бежит половой, несет графинчик листовочки, пар от селянки».

Помимо селянки фирменным блюдом Гурина была утка, фаршированная солеными груздями. Предлагали блюдо обычно по осени. Но отобедавший здесь как-то Николай Лесков почему-то остался крайне недоволен и в 1871 году в повести с характерным названием «Смех и горе» упомянул туринское заведение в негативном свете: «Поел у Гурина пресловутой утки с груздями, заболел и еду в деревню».

А вот члены Общества московских рыболовов предпочитали «листовочку», главным образом, под рыбные блюда. Собирались они у Гурина даже более часто, чем на берегу Москвы-реки, напротив храма Христа Спасителя, где в обычной избе была их штаб-квартира. Но если там они в основном пили, а не ловили, то в трактире только пили и ели. Происходили собрания в большом белом зале, председательствовал первый рыболов Москвы Николай Пастухов, главный редактор «Московского листка». За столом сидели люди степенные - чиновники, купцы, отставные офицеры и просто подозрительные личности. Проблемы обсуждались наиважнейшие - об изобретении нового поплавка (дело рук купца Носикова), о чудо-приманке, от которой рыба теряла рассудок и сама бросалась на крючок. Чем больше был перерыв между первым и вторым графином водки, тем серьезнее ставились вопросы. Ну а после третьего графина начинались рассказы о рыбацких подвигах, и здесь фантазиям рыболовов и краю не было.

Угощали в «Московском» и французского поэта и путешественника Теофиля Готье (1811-1872). Он побывал в России впервые в 1859 году. Готье, как любым путешественником, владело естественное желание попробовать что-то из национальной кухни. Обедать в гостиницу он не пошел, а отправился в «Московский», в меню которого в тот зимний день были щи, икра осетровая и белужья, молочный поросенок, волжские стерлядки с солеными огурцами и хреном, а на третье - квас и шампанское. Он писал: «Мы поднялись по натопленной лестнице и очутились в вестибюле, походившем на магазин нужных товаров. Нас мгновенно освободили от шуб, которые повесили рядом с другими на вешалку.

Что касается шуб, русские слуги не ошибаются и сразу надевают вам на плечи именно вашу без номерка и не ожидая никакого знака благодарности. В первой комнате находилось нечто вроде бара, переполненного бутылками кюммеля, водки, коньяка и ликеров, икрой, селедками, анчоусами, копченой говядиной, оленьими и лосиными языками, сырами, маринадами, деликатесами, предназначенными разжечь аппетит перед обедом. У стены стоял инструмент вроде шарманки с системой труб и барабанов. В Италии их возят по улицам, установив на запряженную лошадью повозку. Ручку ее крутил мужик, проигрывая какую-то мелодию из новой оперы. Многочисленные залы, где под потолком плавал дым от сигар и трубок, шли анфиладой, один за другим, так далеко, что вторая шарманка, установленная на другом конце, могла, не создавая какофонии, играть другую мелодию. Мы обедали между Доницетти и Верди.

Особенностью этого ресторана было то, что вместо повсеместных татар, обслуживание было доверено попросту мужикам. Чувствовалось, по крайней мере, что мы находимся в России. Мужики, молодые и ладные, причесанные на прямой пробор, с тщательно расчесанной бородой и открытой шеей, одеты были в подвязанные на талии розовые или белые летние рубахи и синие, заправленные в сапоги широкие штаны. При всей свободе национального костюма они обладали хорошей осанкой и большим природным изяществом. По большей части они были блондинами, того орехово-светлого тона, который легенда приписывает волосам Иисуса Христа, а черты некоторых отличались правильностью, которую чаще можно видеть в России у мужчин, нежели у женщин. Одетые подобным образом, в позах почтительного ожидания, они имели вид античных рабов на пороге триклиниума[42].

После обеда я выкурил несколько трубок русского чрезвычайно крепкого табака, выпил два-три стакана прекрасного чая (в России чай не пьют из чашек), сквозь общий шум разговоров рассеянно слушая исполнявшиеся на шарманках мелодии и крайне удовлетворенный тем, что отведал национальной кухни».

Как все-таки занятно читать мнение иностранцев, невзначай попавших в страну, где по улицам якобы ходят медведи! Приглянувшаяся французу шарманка - механический «оркестрион» - выполняла роль музыкального автомата. Музыкой трактир славился еще при Печкине, у которого стояли так называемые машины. С июня 1846 года по январь 1848 года в журнале «Библиотека для чтения» печатался роман Александра Вельтмана «Приключения, почерпнутые из моря житейского» (занятно, что этот журнал читали и посетители трактира). Приехавшему в Москву приезжему человеку с ходу рекомендуют ехать к Печкину: «Какие там машины! Как играют, чудо! Против Кремлевского сада».

Снаружи машина напоминала обычный шкаф, скрывавший внутри небольшой орган. «Оркестрионы» получили распространение в Москве в 1830-х годах, когда они еще приводились в движение специальным человеком, крутящим ручку для извлечения звуков. Сегодня их можно увидеть разве что в музеях - музыка была записана на больших медных дисках, испещренных дырочками, в которые при вращении дисков попадал стержень.

Гурин купил новые машины, полностью механические, одна такая стояла в главном двусветном зале трактира[43], и по уверению самого Ивана Дмитриевича, обошлась ему в 40 тысяч целковых. Мелодии исполнялись оркестрионом на заказ из своеобразного музыкального меню, которое половые раздавали посетителям. Помимо Верди можно было послушать и русские народные песни, а также и отрывки из отечественных опер, например «Жизнь за царя».

Как писал Никольский, «эта машина любопытно воспевалась в своеобразной чисто московской отрасли русской поэзии - поздравительных стихах, которые трактирные служащие подносили посетителям обыкновенно на Масленице:

Вина крепки, блюда вкусны И звучит оркестрион, на котором: Мейербер, Обер, Гуно, Штраус дивный и Россини Приютилися давно».

А на одном из московских трактиров красовалась такая вывеска: «Трактир с арганом и отдельными кабинетами». Вообще же в московских трактирах следили за музыкальными новинками, чтобы потрафить, таким образом, иностранцам: «Надо гостю потрафлять, а не в рот ему смотреть и ворон считать!» Когда в 1876 году в Байройте состоялась премьера вагнеровского «Кольца нибелунгов», московские трактирщики захотели и у себя иметь такую музыку. А в дни Великого поста музыкальные машины играли только государственный гимн «Боже, царя храни».

Поразившие Готье официанты-блондины были даже более значимой достопримечательностью трактиров Охотного ряда, чем музыкальный автомат. Откуда они, собственно, взялись? Это были типичные представители ярославского землячества, заграбаставшего весь трактирный бизнес Первопрестольной. Уроженцы других русских городов и сел сюда даже не совались, правда, у них было где приложить свои силы. В частности, приезжие из Твери занимались сапожным ремеслом, туляки - банным промыслом, можайцы с рязанцами шили москвичам одежду и головные уборы, ну а владимирцы утвердились в плотницком деле. А москвичи? Москвичи все это ели, пили, носили...

Про этих юрких ярославцев говорили: «одна нога здесь, другая - на кухне», «его мать бегом родила». А прозвища им давали какие: ярославский фартух, ярославский земляк, гаврилочник, толокно из реки хлебал, и, конечно, шестерка. Последнее прозвище благополучно дожило до наших дней и значительно расширило свое значение. А тогда шестеркой называли полового, работавшего за ежемесячный оклад в шесть рублей. За эти деньги «человек» должен был чуть ли не расстилаться перед клиентом, ибо в других трактирах, менее престижных, денег хозяин половым вовсе не платил. Выживай как знаешь - за счет чаевых или путем обсчета. В трактирах Охотного ряда все теплые шестерочные места были заняты ярославцами.

Иван Тимофеевич Кокорев[44] еще в 1849 году констатировал не без удивления: «Ни в Москве, ни в Петербурге нет гостей многочисленней ярославцев, и никто так сразу не бросается в глаза, как они. Не подумайте, однако, чтобы их выказывало высокое “о”, на которое усердно напирает ярославец у себя дома; нет, благодаря своей переимчивости, он, живя в Питере, сумеет объясняться и с чухною и с немцем; а свести понемногу, как пообживется, свое родное “о” на московское “а” ему уж не трудно. Отличие его совсем не то.

Взгляните на этого парня: кудрерусый, кровь с молоком, смотрит таким молодцом, что хоть бы сейчас поздравить его гвардейцем; повернется, пройдет - все суставы говорят; скажет слово - рублем подарит; а одет - точно как будто про него сложена песня: “По мосту, мосту, по калиновому” - и кафтан синего сукна, и кушак алый, и красная александрийская рубашка, и шелковый платок на шее, а другой в кармане, и шляпа поярковая набекрень, и сапоги козловые со скрипом. Так бы и обнял подобного представителя славянской красоты! Это и есть ярославец белотельный, потомок тех самых людей, которые три пуда мыла извели, заботясь смыть родимое пятнышко.

В трактире. Фрагмент картины худ. В. Маковецкого, 1887

Да вот вопрос: откуда же взялась у него, конечно, не молодцеватая выправка, с которою он, знать, родился, а та щеголеватая одежда, что далеко не по карману и обычаю крестьянскому? А вот откуда. Между всеми столичными пришельцами и с огнем не найдешь никого смышленее ярославца. Примется он, положим, за розничную торговлю с единственным рублем в кармане, поторгует месяц, много два, серым товаром, а потом у него заведутся и деньжонки и кредит, и пойдет он разнашивать “пельсины, лимоны хороши, коврижки сахарны, игрушки детски, семгу малосольну, икру паюсну, арбузы моздокские, виноград астраханский” - товар все благородный, от которого и барыш не копеечный. Наймется ли ярославец в сидельцы, и тут он умеет зашибить копейку, не пренебрегая, впрочем, выгодами своего хозяина. А что за ловкость у него в обращении с покупателями, что за уменье всучить вещь, которая или не показалась вам, или нужна не к спеху, но к которой вы попробовали прицениться! Что за вид простосердечия в божбах и истины в уверениях насчет доброты товара! Какое мастерство в знании, с кого можно взять лишнее, кому следует уступить, с кем необходимо поторговаться до упаду! Как раз применяется к нему поговорка: “Ласковое телятко две матки сосет”. Прошу не считать этих похвал преувеличенными: ярославец мне не сродни, взяток я с него не брал и говорю чистую правду. Не угодно ли сравнить его с любым разносчиком, вот хоть с этим яблочником, которого по ухватке сейчас видно, что не ярославской породы.

Здесь прежде всего поражает следующий замечательный факт: между разносчиками встретите многих и не с ярославской стороны, но трактирщики все оттуда. Трактирщик не ярославец - явление странное, существо подозрительное. И не в одной Москве, а в целой России, с незапамятных времен, белотельцы присвоили себе эту монополию. Где есть заведение для распивания чаю, там непременно найдутся и ярославцы, и, наоборот, куда бы ни занесло их желанье заработать деньгу, везде норовят они завести хоть растеряцыю, коли не трактир. Не диво, что при таком сочувствии к чаю в Ярославской губернии найдется множество семейств, в которых от подростка до старика с бородою все трактирщики; не диво, что иной ярославец три четверти жизни своей проведет в трактире: мальчугой он поступит в заведение, сперва на кухню, для присмотра за кубом, за чисткою посуды, и в это время ходит чрезвычайным замарашкой, в ущерб своему лицу белому; потом, за выслугу лет, за расторопность, переводится в залу, где приучается к исполнению многосложных обязанностей полового, бегает на посылках, и, наконец, после пятилетнего или более искуса делается полным молодцом; возмужалый, он нередко повышается в звание буфетчика, а на закате дней отправляет важную службу приказчика - и часто все в одном трактире. Зато уж каким мастером своего дела становится он, и как кипит это дело у него в руках! Разносчик часто из корыстных видов умасливает покупателя, озабочиваясь сбытом своего товара; напротив, побуждения трактирщика к услуге гостю гораздо благороднее. В заведении на все существует определенная цена, запросов нет, всякий приходит с непременным желанием подкрепить чем-нибудь свои силы; следовательно, половому остается лишь оправдать доверие, оказанное его заведению гостем, послужить вам - если не всегда верою и правдою, то, по крайней мере, усердно и ловко. Если гость почетный, ярославец ведет его чуть-чуть не под руки на избранное место; “что прикажете, чего изволите, слушаю-с, сударь” -не сходят у него с языка при выслушании распоряжений посетителя. Воля ваша исполняется в мгновение ока, и ярославец отходит на почтительное расстояние или спешит встречать новых гостей, готовый, однако, живо явиться на первый ваш призыв. И надобно иметь такие же зоркие глаза и слухменные уши, как у него, чтобы среди говора посетителей, звона чашек и нередко звуков музыкальной машины отличить призывный стук или повелительное - “челаээк”, произносимое известного рода гостями; надо обладать его ловкостью, достойной учителя гимнастики, чтобы сновать со скоростью семи верст в час и взад и вперед, то по зале, то к буфету, то на кухню, сновать среди беспрестанно входящих и выходящих гостей и не задеть ни за кого. Ярославец, когда он несет на отлете грузный поднос в одной руке и пару чайников в другой, несет, едва касаясь ногами до пола, так что не шелохнется ни одна чашка, - потом, когда бросает (ставит - тяжелое для него слово) этот поднос на стол и заставляет вас бояться за целость чашек, - он в эти минуты достоин кисти Теньера (имеется в виду Давид Тенирс Младший, известный художник и гравер фламандской школы. - А.В.).

Число ярославцев, временно живущих в Москве, можно определить приблизительно: трактирных заведений в ней считается более трехсот; следовательно, полагая кругом по десяти человек служителей на каждое, выйдет с лишком три тысячи одних трактирщиков; да наверно столько же наберется разносчиков и лавочников. Эти шесть тысяч человек составляют здесь промышленную колонию, и как ни привольна жизнь в столице, а все дома кажется лучше. И ярославец как можно чаще навещает свою родину - разносчик каждогодно, а трактирщик, смотря по обстоятельствам, через два-три года. Приезжают они домой в рабочую пору и сгоряча, в охотку, работают на славу; привозят с собой и гостинцев, и денег, и разные прихоти цивилизованного быта, к которым приучились в Москве; поживут себе как гости, да и возвращаются опять наживать копейку. И наживают они ее до седых волос, а все кажется мало, и все не знают они, когда пойдут на окончательный отдых в дедовскую избу, да станут, полеживая на теплых полатях, вспоминать старину и учить внуков, как следует вести себя в матушке-Москве».

Вот из таких деловых ярославцев и набирали персонал сначала Печкин, а затем и Гурин. Году в 1840-м из угличской деревни привезли в Москву десятилетнего мальчика Ваню Тестова. Поначалу почти год мыл он посуду в трактире, да, видимо, хорошо, потому как затем пошел на повышение - на кухню, мальчиком на побегушках - подай да принеси. Пока бегал, учил названия блюд да кушаний. Затем перевели Ваню в подручные на пять лет: то с кухни принести, то посуду со стола убрать, а порою доверяли иной раз заказ принять у клиента. Это была школа половых, аттестатом которой служил бумажник для чеков и денег - «лопаточник для марок». А кроме лопаточника успешному выпускнику вручали шелковый пояс, за который этот самый лопаточник затыкался. Ваня был смышленым, деловым юношей и к восемнадцати годам стал полноправным половым в трактире, и уже сам учил уму-разуму своих земляков-ярославцев, приезжавших в Москву работать. Вершиной карьеры Тестова стала должность главного приказчика. Хорошо уяснив всю подноготную трактирного дела, решил Иван Тестов открыть свое заведение. И действительно - сколько же можно спину гнуть на Гурина да чужие барыши пересчитывать, в пору уж самому владеть трактиром. И вот в 1868 году уговорил он миллионера Патрикеева сдать ему под трактир дом в Охотном ряду, а прежнего трактирщика - Егорова -выгнать. Так и порешили, и появился здесь новый «Большой Патрикеевский трактир». Под этой огромной вывеской висела другая, чуть поменьше: «И.Я. Тестов».

Хорошего конкурента воспитал Гурин, трактир которого в 1876 году был выкуплен, а затем снесен купцом-миллионе-ром Карзинкиным, выстроившим «Большую Московскую гостиницу», но это уже другая история. А Тестов... «Заторговал Тестов, щеголяя русским столом, - пишет Гиляровский. - И купечество и барство валом валило в новый трактир. Особенно бойко торговля шла с августа, когда помещики со всей России везли детей учиться в Москву в учебные заведения и когда установилась традиция - пообедать с детьми у Тестова. После спектакля стояла очередью театральная публика. Слава Тестова забила Гурина».

А в 1878 году Тестов стал еще и поставщиком императорского двора, честь высочайшая, все равно что знак качества. В подтверждение чего к трактирной вывеске и в меню добавился государственный герб. У Тестова работать было почетно, полового из его трактира так и называли - тестовец, что было лучшей профессиональной характеристикой, большего и не требовалось, чтобы продемонстрировать свою высокую квалификацию.

«Петербургская знать во главе с великими князьями специально приезжала из Петербурга съесть тестовского поросенка, раковый суп с расстегаями и знаменитую гурьевскую кашу, которая, кстати сказать, ничего общего с Гурьинским трактиром не имела, а была придумана каким-то мифическим Гурьевым. Кроме ряда кабинетов в трактире были две огромные залы, где на часы обеда или завтрака именитые купцы имели свои столы, которые до известного часа никем не могли быть заняты. Так, в левой зале крайний столик у окна с четырех часов стоял за миллионером Ив. Вас. Чижевым, бритым, толстенным стариком огромного роста. Он в свой час аккуратно садился за стол, всегда почти один, ел часа два и между блюдами дремал.

Меню его было таково: порция холодной белуги или осетрины с хреном, икра, две тарелки ракового супа, селянки рыбной или селянки из почек с двумя расстегаями, а потом жареный поросенок, телятина или рыбное, смотря по сезону. Летом обязательно ботвинья с осетриной, белорыбицей и сухим тертым балыком. Затем на третье блюдо неизменно сковорода гурьевской каши. Иногда позволял себе отступление, заменяя расстегаи байдаковским пирогом - огромной кулебякой с начинкой в двенадцать ярусов, где было все, начиная от слоя налимьей печенки и кончая слоем костяных мозгов в черном масле. При этом пил красное и белое вино, а подремав с полчаса, уезжал домой спать, чтобы с восьми вечера быть в Купеческом клубе, есть целый вечер по особому заказу уже с большой компанией и выпить шампанского. Заказывал в клубе он всегда сам, и никто из компанейцев ему не противоречил.

- У меня этих разных фоли-жоли да фрикасе-курасе не полагается. По-русски едим - зато брюхо не болит, по докторам не мечемся, полоскаться по заграницам не шатаемся.

И до преклонных лет в добром здравье дожил этот гурман. Много их бывало у Тестова», - писал Гиляровский. Тестовские расстегаи любил Федор Иванович Шаляпин и пристрастил к этому делу своего молодого друга Сергея Рахманинова: «Пришел в театр еще совсем молодой человек. Меня познакомили с ним. Сказали, что это музыкант, только что окончивший консерваторию. За конкурсное сочинение - оперу “Алеко” по Пушкину - получил золотую медаль. Будет дирижировать у Мамонтова оперой “Самсон и Далила”. Все это очень импонировало. Подружились горячей юношеской дружбой. Часто ходили к Тестову расстегаи кушать, говорить о театре, музыке и всякой всячине».

А как было не обедать у Тестова, ибо даже поросят откармливал он особым методом, держа их в специальных люльках, перегораживая свинячьи ноги специальной решеткой, чтобы «поросеночек с жирку не сбрыкнул». Тестов так и говорил, со слезами на глазах: «поросеночек» - и сообщал подробности: «А последние деньки его поить сливками, чтобы жирком налился. Когда уж он сядет на задние окорочка, - тут его приколоть и нужно: чтоб ударчик не хватил маленького!» Далеко пошла поросячья слава! В романе Мельникова-Печерского «На горах» герои за обеденным столом уплетают «окорочок белоснежного московского поросенка» и при этом говорят: «Важный у тебя поросенок, Зиновий Алексеич!.. Неужто здесь поён?

- Московский, - сказал Зиновий Алексеич. - Где, опричь Москвы, таких поросят найти?.. И в Москве-то не везде такого найдешь - в Новотроицком да в Патрикеевском, а по другим местам лучше и не спрашивай».

Любили к Тестову зайти московские журналисты и писатели. Более десяти лет столовался в «Большом Патрикеевском» главный редактор «Московского листка» Николай Пастухов. В мае 1883 года Пастухов привел сюда молодого Чехова - уговаривать на сотрудничество. Переговоры прошли с трудом: «Живи я в отдельности, я жил бы богачом, ну, а теперь... на реках Вавилонских седохом и плакахом. Пастухов водил меня ужинать к Тестову, пообещал б к. за строчку. Я заработал бы у него не сто, а 200 в месяц, но, сам видишь, лучше без штанов с голой жопой на визит пойти, чем у него работать», - сообщал писатель своему брату в письме от 13 мая 1883 года. В сентябре 1884 года Чехов обедал здесь с Лейкиным, обещавшим издать его рассказы. Но не издал, а Чехову нужны были деньги. И вот 1 апреля 1885 года писатель напоминает: «Когда-то я издам свои рассказики? Проклятое безденежье всю механику портит. В Москве находятся издатели-типографы, но в Москве цензура книги не пустит, ибо все мои отборные рассказы, по московским понятиям, подрывают основы (первая книга Чехова была запрещена к изданию. -А.В.)... Когда-то, сидя у Тестова, Вы обещали мне издать мою прозу. Если Вы не раздумали, то Исайя ликуй, если же Вам некогда со мной возиться и планы Ваши изменились, то возьму весь свой литературный хлам и продам оптом на Никольскую. Чего ему валяться под тюфяком? На случай, ежели бы Вы когда-либо, хотя бы даже в отдаленном будущем, пожелали препроводить меня на эмпиреи, то ведайте, что я соглашусь на любые условия, хотя бы даже на ежедневный прием унца касторового масла или на переход в магометанскую веру». Первый большой сборник Чехова «Пестрые рассказы» вышел в 1886 году в журнале «Осколки».

Завсегдатай трактира Охотного ряда Антон Чехов

Татьянин день бывшие выпускники Московского университета также отмечали у Тестова, удостоившись внимания Чехова: «Сто тридцатая Татьяна отпразднована en grand и с трезвоном во вся тяжкая. Татьянин день - это такой день, в который разрешается напиваться до положения риз даже невинным младенцам и классным дамам. В этом году было выпито все, кроме Москвы-реки, которая избегла злой участи, благодаря только тому обстоятельству, что она замерзла. В Патрикеевском <...> и прочих злачных местах выпито было столько, что дрожали стекла», - читаем в «Осколках московской жизни» 19 января 1885 года.

А вот на следующий год, видимо по причине его неюбилейности, все прошло более гладко: «Отдельными кружками профессора университета и бывшие его студенты обедали в трактире Тестова, Большой московской гостинице и “Эрмитаже”. Товарищеские обеды эти прошли в высшей степени задушевно и весело, при воспоминании о прошлых студенческих временах и дорогой alma mater», - писал «Московский листок» 13 января 1886 года.

У Тестова в половых служил все тот же Селедкин, что работал ранее у Гурина. Репертуар его был что и прежде. Говоря современным языком, он разводил приезжих на селедку, изображая оскорбление. Как услышит это слово, так вне себя от гнева. И вот как-то раз заходит он в зал и слышит, как один из посетителей заказывает: «Селедку не забудь, селедку!» Не видя того, кто эти слова произнес, Селедкин закричал: «Я тебе, мерзавец, дам селедку! А по морде хочешь?». «Мерзавцем» оказался вновь назначенный в Москву начальник Московского губернского жандармского управления генерал-лейтенант Иван Слезкин, человек суровый и важный, главный следователь по делу о революционной пропаганде, возникшей в 1874 году в половине губерний Российской империи. Всех пропагандистов и агитаторов он тогда переловил, за что был представлен к ордену.

Это был тот самый Слезкин, что сказал Льву Толстому: «Граф! Слава ваша слишком велика, чтобы наши тюрьмы могли ее вместить». Так что невоздержанного и алчного Селедкина Слезкин мог отправить вслед за агитаторами, ведь слава тестовского полового была хоть и почтенна, но не настолько, как у великого русского писателя. Тем более что угроза дать в морду селедкой могла быть интерпретирована как покушение на жизнь государственного деятеля. Но то ли уговоры самого Тестова подействовали (официант - профессия тяжелая, с людьми приходится работать), то ли потому, что адъютантом генерала служил ротмистр по фамилии Дудкин (музыкальная фамилия!), Слезкин сжалился. Ничего Селедкину не сделалось, только после этого случая свою привычку ему пришлось забыть.

У Тестова нравы были еще те. Иностранцы и москвичи кушали у него отдельно, в разных залах. Как-то изголодавшийся после своих среднеазиатских турне в трактир в Охотном ряду заглянул знаменитый художник-баталист Василий Верещагин: «Последний раз я возвратился из Туркестана через Сибирь; по курьерской подорожной скакал 4 недели сряду, то делая по 250 верст в сутки, то кружась целую ночь в снежной вьюге за 2,3 версты от станции. Еда была, конечно, не знаменитая, и, признаюсь, мысль о хорошем обеде в Москве часто занимала голову. Приехавши в “матерь городов русских”, я отправился в Патрикеевский трактир и только было расположился под звуки органа выбрать блюда, как подскочили половые с просьбою “пожаловать на черную половину”. Я был в новом романовском полушубке. - Почему же это? Ведь от меня не воняет! - Никак нет-с, только вы в русском платье. - Ну так что же? - В русском платье не полагается - пожалуйте на русскую половину. - Не бушевать же в трактире, -похлебал ухи на черной половине».

Кроме ухи, готовили у Тестова и фирменные суточные щи, к чему относились так же священно, как к выкармливанию поросят. В горшок с уже сваренными щами клали мозги, после чего его замазывали тестом и на сутки выставляли на воздух. Вокруг щей ходить полагалось только на цыпочках: «Тихо, щи доходят! Таинство!» Не дай бог мальчонке на побегушках просвистеть мимо, сам Тестов за ухо поймает и давай учить уму-разуму: «Тут щи доходят, а ты. бегом, нехристь какой!»

Но бывали и проколы. Для работников кухонь и столовых есть одна извечная проблема -куда девать пахучие излишки, кроме тех, что удается унести домой. Закупают, например, свинину или говядину, а пустить ее в производство не удается - с душком продукт, и все тут. Здесь главное оперативно ее в дело пустить и подсунуть какому-нибудь неискушенному едоку. Купец Иван Слонов рассказывал, как еще мальчиком работал он в башмачной лавке Ножевой линии. И вот как-то хозяин, лавочник Заборов, вреднющий старик-скряга, кормивший трудившихся на него детей чем бог на душу положит, расщедрился, дав мальчишкам двадцать пять рублей. Он сказал, чтобы духу их не было дома (купец жил в Замоскворечье), пока не закончится свадьба его сына. Ну, ребята и обрадовались возможности поесть по-человечески в первый раз. Всем гуртом заявились они к Тестову, заказав два десятка порций рубленых говяжьих котлет с горошком. Половой лишь руками развел - ну и публика! Но заказ исполнил, таковы были правила, равные для всех, кто бы ни пришел в трактир.

Полчаса пролетели незаметно, и вот идет половой с огромной тарелкой, на которой возвышается гора пышущих жаром котлет, как у Пушкина в «Евгении Онегине» - «горячий жар котлет». Полуголодные ребята с ходу набросились на еду, однако, смолотив половину, учуяли странный запашок: мясо-то несвежее! Опыт-то у них имелся какой-никакой, ибо росли они на рынке. Рубленые котлеты потому так и называются, что сделаны из рубленого мяса, в которое можно добавить кусок и второй свежести, и третьей.

Поднялся шум и гвалт, половой пытался было отвертеться: что с них взять, с детей-то! Но подошедший к столу распорядитель взял их сторону, приказав немедля убрать не съеденные котлеты и принести свежие. Вдоволь наевшись, мальчики отправились догуливать выпавший им счастливый выходной в райскую ложу Большого театра, которую они выкупили за четыре с полтиной.

Патрикеевский трактир избрало местом своих регулярных собраний Общество русских драматических писателей и оперных композиторов - первый профсоюз деятелей искусства, основанный в 1874 году в Москве. Главной целью объединившихся творцов была задача актуальная и по сей день - защита авторских прав. Поначалу в общество входили лишь драматурги, они договорились бороться с нарушением своих прав на созданные произведения сообща - не разрешать постановки своих пьес на театральной сцене без их согласия (а это было весьма распространено в России). Во многих городах агенты общества от его имени заключали договора, дававшие право ставить тот или иной спектакль на условиях выплаты авторского гонорара. В случае невыплаты гонорара агент запрещал постановку пьесы через нотариуса. Первым председателем общества был Александр Островский, членами профсоюза были Алексей К. Толстой, Г.П. Данилевский, П.Д. Боборыкин, Н.А. Некрасов, А.Ф. Писемский, Н.С. Лесков, М.Е. Салтыков-Щедрин, И.С. Тургенев, А.П. Чехов, Д.Н. Мамин-Сибиряк и другие сочинители, сумевшие наскрести в своих карманах 15 рублей (вступительный взнос). В 1875 году к драматургам присоединились композиторы, предводительствуемые Н.А. Римским-Корсаковым. После смерти Островского председателями общества были С.А. Юрьев, А.А. Майков, И.В. Шпажинский. Юридическую службу Общества возглавлял сам Ф.Н. Плевако. Общество проводило творческие вечера, создало свою премию - Грибоедовскую, вручавшуюся победителям конкурса на лучшую пьесу. Премию обмывали у Тестова.

Секретарь Островского Н.Л. Кропачев рассказывал, что в 1879 году после осеннего собрания общества его члены собрались поужинать в Патрикеевском трактире, «где за закуской Александр Николаевич предложил мне выпить “брудершафт”. Я, разумеется, принял его предложение с восторгом, но тут же отказался говорить ему “ты”, предоставив ему сохранить это право за собой по отношению ко мне, и я был счастлив его дружественным расположением ко мне. После этого он называл меня amicus, или друг, и почасту говорил мне “ты"». Кстати, биографы драматурга до сих пор спорят - какой именно трактир Охотного ряда послужил местом третьего действия «Доходного места», где говорится так: «Трактир. Задняя занавесь на втором плане, посреди машина, направо отворенная дверь, в которую видна комната, налево вешалка для платья, на авансцене по обе стороны столы с диванами». Скорее всего, это трактир Печкина, ибо пьеса написана в 1857 году.

Когда в 1904 году грянула неудачная для России война с японцами, трактир превратился в ресторан, что отразилось не только на вывеске, но и интерьере, заполнившимся современными столами и стульями, а также всякого рода декадентской живописью. Существенно обновилось и меню, в основном иностранными названиями. Мода не обошла своим влиянием и Охотный ряд и призвана была привлечь к Тестову новых посетителей.

Что же до старых бородатых клиентов, не могущих и глаза поднять на какую-нибудь откровенную картину («Срамота одна!») и с третьего раза учившихся произносить новые слова («метр... метр... метрдотель - прости, господи!»), то специально для них, не принявших модерна, оставили небольшой зал - «низенький, с широкими дубовыми креслами и на разлатых диванах». Сядет на такой диван седобородый купчишка и крякнет от удовольствия: «Вот это другое дело, здесь по-старому, по-тестовски, как прежде!»

Незадолго до Октябрьского переворота, в 1913 году, ресторан принадлежал торговому дому «Тестова И.Я. сыновья». Среди московских купцов, как известно, было немало старообрядцев. И в Охотном ряду был трактир «Русский», принадлежавший представителю этого религиозного течения. В «благочестивом» трактире ярославца Егора Константиновича Егорова запрещалось курить (но на улицу не выгоняли - для курения отводился специальный кабинет). Не дай бог было нарушить и пост, а потому пищу в такие дни подавали постную. Неудивительно, что частыми гостями трактира стали все те же седобородые старообрядцы. Да и половых Егоров тоже брал своих, перевезя в Москву чуть ли не всю родную деревню Потыпкино Рыбинского уезда. А по субботам он самолично раздавал милостыню, причем всем подряд. Интерьеры егоровского трактира и вовсе представляли собой нечто ветхозаветное: «Окрашенные в серый цвет стены, деревянные лавки и столы, потемневшие от времени, бросающиеся в глаза пестрые цветные скатерти ярославского изделия; простота сервировки; деревянная расписная чашка сложкою троицкого образца, наполненная клюквенным морсом, отпускаемым здесь бесплатно; по углам тяжелые киоты с образами в ценных серебряных ризах, с неугасимыми лампадами, а вверху - клетки с разными птицами. Все это вместе сообщало окружающей обстановке что-то мрачное, таинственное, производящее на свежего человека гнетущее впечатление. Такое впечатление еще более усиливалось при виде почтенных старцев, мирно восседающих возле столов за парочкою-другою чайку с угрызеньицем или медком, ведущих шепотом, боязливо, едва внятно душеспасительные беседы с воздыханием на тему о суете сует и всяческой суете. А над всей этой картиной царила глубокая тишина, изредка прерываемая то хриплым боем часов, то отчаянной трелью птиц, заключенных в неволе», - свидетельствовал И.А. Свиньин.

Кухня у Егорова была превосходная, а какой чай подавали в особой «китайской» комнате. Пальчики оближешь! И это притом, что старообрядческая церковь употребление чая, мягко говоря, не приветствовала (а некоторые ее последователи и сейчас от него отказываются). За чай могли даже отлучить от церкви, расценивая его питье как грех сластолюбия. Считалось, что чай, происходящий из «ханской земли», то есть Китая, несет в себе сущее зло. А источником зла считался самовар - «шипящее чудище», как обозвал его один из случайных гостей Егорова, впервые приехавший в Первопрестольную помор-крестьянин с Русского Севера. «Чур, чур меня, зелье басурманское», - только и смог он вымолвить, крестясь не переставая. Пришлось готовить ему узвар[45].

Но все-таки чаепитие было злом меньшим, чем курение табака или пьянство. Наименее консервативные старообрядцы, к коим относился и Егоров, позволяли себе грешить - пить чай, после чего немедля замаливали этот грех, благо икон в трактире имелось в достатке. От егоровского трактира и пошла поговорка: «Чайку покушать да органчика послушать» - и это в то время, когда про другие аналогичные заведения говорили: «Такой чай, что Москву насквозь видно». За чаем не только велись благопристойные беседы, но и, например, деловые переговоры. Пригласить на чай у Егорова купец-должник мог и своих кредиторов, дабы продлить срок выплаты займа. Чай пили с сахаром (в пост подавали сахар из картофельной патоки или засахаренный «кувшинный» изюм), медом, вареньем, калачами и кренделями, баранками (огромной величины - с голову человека) и бубликами, гренками и конфетами, пастилой и мармеладом, и, конечно, пряниками всевозможных видов и вкусов. А вот лимоны были роскошью, в народе их называли «алимоны». Бытовала даже такая поговорка: «Купец Артамон ест лимон, а мы, молодцы, - одни огурцы». Кстати, об огурцах: завсегдатаем егоровского трактира был один купец-старообрядец, что не садился пить чай без соленых огурцов. Такая вот «закуска» к чаю. Соленые огурцы он любил макать в мед, чем удивлял видавших виды чаевников. У Егорова пекли и вкуснейший чайный хлеб из заварной муки на дрожжах. Его всегда подавали к чаю, причем рецептура чайного хлеба насчитывала более двух десятков вариантов.

«С чая лиха не бывает», - повторял Егоров, поглаживая свою окладистую бороду. Правда, ближе к концу XIX века в ходу появилась иная поговорка: «Чай, кофей - не по нутру, была бы водка поутру». Почему-то посетители норовили все пить водочку вместо чая. Так, в Центральном историческом архиве Москвы хранится дневник купца Петра Васильевича Медведева, регулярно напивавшегося в егоровском трактире. 28 января 1859 года он записал: «Вот сегодня в городе виделся со знакомыми - пьешь чай, беседуешь, все хорошо. Сходил к вечерне в Заиконоспасский монастырь. Вечерня идет здесь исполнительно. Поют стихиры празднуемому святому. Слушаешь и не наслушаешься, таково в душе хорошо, кажется, всем доволен. Но, наконец, при этом довольстве нужно бы идти, заперши лавку, домой. Нет, привычка бывать по вечерам в трактире так и тянет; стараешься отыскать приятеля и, конечно, найдешь (а эта привычка вошла по милости Сидорова Тимофея - чтоб ему бес приснился). Так и сегодня: Иван А. Свешников пригласил, и я обрадовался, будто какому кладу. Пошли в Егоров. Слово за слово, судили-рядили про дела, про себя, да касалось и до людей. Рюмка за рюмкой, в голове зашумело, ну и ври что попало, а там шампанского. Напился я до положения риз, а он, кажется, ровно пил, но все-таки довольно тверд. Кое-как я доехал до дома и лег на кровать, как говорится, лыка не вяжет, мертвецки пьян. Вот и поди смотри на себя. Стараюсь исправиться и сколько даю себе обещание не быть пьяным, а ежели пить, то пить разумно, но никак не могу удержать себя; к тому же и страсти не имею к вину, а с людьми за компанию налижусь - вот слабость характера. И не хочется, и не по комплекции, и нездоровится, и трата денег, а все пью». Да, веселие Руси есть пити, и только не чая.

Любил к Егорову зайти Иван Бунин. В «Темных аллеях» он описывал свои впечатления от съеденного и увиденного: «В нижнем этаже в трактире Егорова в Охотном ряду было полно лохматыми, толсто одетыми извозчиками, резавшими стопки блинов, залитых сверх меры маслом и сметаной, было парно, как в бане. В верхних комнатах, тоже очень теплых, с низкими потолками, старозаветные купцы запивали огненные блины с зернистой икрой замороженным шампанским...Подошел половой в белых штанах и белой рубахе, подпоясанный малиновым жгутом, почтительно напомнил: - Извините, господин, курить у нас нельзя. И тотчас, с особой угодливостью, начал скороговоркой: - К блинам что прикажете? Домашнего травничку? Икорки, семушки? К ушице у нас херес на редкость хорош есть, а к наважке.»

Верхний этаж егоровского трактира скрывал чудо-чудное, диво-дивное - стеклянный бассейн, но не для того, чтобы расшалившиеся купцы купали там молоденьких актрис в шампанском (типичное развлечение мироедов!). В бассейне плавала стерлядь. А в клетках, подвешенных под потолком, разливались трелями соловьи - курские да валдайские, которых приходили послушать специально.

На втором этаже больше понравилось и Бунину, он глазами своего героя Арсеньева запомнил его таким: «.Я завтракал в знаменитом трактире Егорова в Охотном ряду. Там было чудесно: внизу довольно серо и шумно от торгового простонародья, зато наверху, в двух невысоких зальцах, чисто, тихо, пристойно, - даже курить не дозволялось, - и очень уютно от солнца, глядевшего в теплые маленькие окна откуда-то с надворья, от заливавшейся в клетке канарейки; в углу мерцала белым огоньком лампада, на одной стене, занимая всю ее верхнюю половину, блестела смуглым лаком темная картина: чешуйчатая, кверху загнутая крыша, длинная терраса и на ней несоответственно большие фигуры пьющих чай китайцев, желтолицых, в золотых халатах, в зеленых колпаках, как на дешевых лампах.»

Стопки блинов не случайно угодили на страницы бунинских произведений. Это были вкуснейшие так называемые воронинские блины, ибо блинная на первом этаже трактира когда-то принадлежала купцу Воронину, а от него перешла к Егорову. Но ворона с блином в клюве -символ прежнего владельца - на вывеске осталась. Секрет приготовления блинов Егоров никому не сообщал. Они были так вкусны, что однажды некий купец, объевшийся блинами, прямо за столом и помер, утроив славу заведения («Вкусно, аж жуть берет!»). Постепенно воронинские блины переименовали в егоровские, Влас Дорошевич даже написал: «Москва Егоровских блинов», причем Егоровских - с большой буквы! Да, это вам не видавший виды фастфуд из просроченной муки и прогорклого масла, используемого по пятому разу. Блины пеклись тут же в большой печи, так что ели их с пылу с жару, добавляя не какой-то кетчуп, а самые что ни на есть русские добавки - осетрину, белужину, сметанку, хренок, вареньице. Егоровское заведение было просто-таки находкой для Чехова. Антон Павлович упоминал его по каждому случаю как некое московское недоразумение: «Я, пожалуй, могу написать про думу, мостовые, про трактир Егорова. да что тут осколочного и интересного?» - спрашивал он Николая Лейкина 22 марта 1885 года.

А вот еще из «Осколков московской жизни»: «Гешефтма-херствующие москвичи, когда им не хочется расставаться с деньгами, поступают таким образом. Берут лист обыкновенной газетной бумаги, режут его на маленькие кусочки и каждому кусочку дают особое наименование. Один называют трехрублевкой, другой 2 р. 16 коп., третий четвертной и т. д. И таким образом получаются купоны, за которые можно закусить и выпить и в Salon сходить. Операция не сложная, но для коммерческого человека она находка. “Купонный вопрос”, занимающий теперь московские умы, присущ только одной Москве в такой же мере, как аблакаты[46] из-под Иверской, разбойник Чуркин и трактир для некурящих Егорова». Или: «По Москве ходит и упорно держится в народе один зловредный слух. Говорят, что известный (Москве, но не России) г. Шестеркин хочет сотворить “газету”. Не хочется верить этому слуху. Считался доселе г. Шестеркин гражданином полезным и благонамеренным. Уважали его и протоиереи, и диаконы, и сахаровские певчие, и даже содержатель “некурящего” трактира Егоров. Правда, он несколько горяч, молод душой, всюду сует свой шестеркинский нос не в свое дело, мнит себя между купечеством Плевакой, но ведь все это пустяки, мало умаляющие его гражданские добродетели. Считался благонамеренным, и вдруг - слухи!.. Расти, портерная пресса! Твое время!»

Если у Тестова достопримечательностью был половой Селедкин, то у Егорова - Петр Кириллов, ярославский уроженец, мальчиком привезенный в Охотный ряд из Углича, к концу своей карьеры умевший так обвести вокруг пальца клиента, что тот еще и благодарен оставался. Это будто про него сложил народ поговорку «Семь по семь - рубль сорок семь» или еще: «Две рюмочки по двадцать - рубль двадцать». Однажды Петр Кириллов чуть было не обсчитал самого Гиляровского: «Наглядевшись на охотнорядских торговцев, практиковавших обмер, обвес и обман, он ловко применил их методы торгового дела к своей профессии. Кушанья тогда заказывали на слово, деньги, полученные от гостя, половые несли прямо в буфет, никуда не заходя, платили, получали сдачу и на тарелке несли ее, тоже не останавливаясь, к гостю. Если последний давал на чай, то чайные деньги сдавали в буфет на учет и делили после. Кажется, ничего украсть нельзя, а Петр Кирилыч ухитрялся. Он как-то прятал деньги в рукава, засовывал их в диван, куда садился знакомый подрядчик, который брал и уносил эти деньги, вел им счет и после, на дому, рассчитывался с Петром Кирилычем. И многие знали, а поймать не могли. Уж очень ловок был. Даст, бывало, гость ему сто рублей разменять. Вмиг разменяет, сочтет на глазах гостя, тот положит в карман, и делу конец. А другой гость начнет пересчитывать:

- Чего ты принес? Тут пятишки нет, всего девяносто пять. Удивится Петр Кириллов. Сам перечтет, положит деньги на стол, поставит сверху на них солонку или тарелку.

- Верно, не хватает пятишки! Сейчас сбегаю, не обронил ли на буфете.

Через минуту возвращается сияющий и бросает пятерку.

- Ваша правда. На буфете забыл. Гость доволен, а Петр Кирилыч вдвое.

В то время, когда пересчитывал деньги, он успел стащить красненькую, а добавил только пятерку».

А про то, как Петр Кириллов вынимал последнее у пьяных, и говорить не приходится. Что уж тут поделаешь - не обманешь, не продашь - эту охотнорядскую истину половые усвоили как нельзя лучше. Многое прощалось Петру Кириллову за его искусное умение разрезать рыбные расстегаи. Приготовить такой пирог с дыркой посередине, заполненной осетриной и налимьей печенкой, это полдела. А вот как разделать его - вот вопрос. «Ловкий Петр Кирилыч первый придумал “художественно” разрезать такой пирог. В одной руке вилка, в другой ножик; несколько взмахов руки, и в один миг расстегай обращался в десятки тоненьких ломтиков, разбегавшихся от центрального куска печенки к толстым румяным краям пирога, сохранившего свою форму. Пошла эта мода по всей Москве, но мало кто умел так “художественно” резать расстегаи, как Петр Кирилыч, разве только у Тестова - Кузьма да Иван Семеныч. Это были художники!»

Петр Кириллов мог бы еще долго трудиться у Егорова, если бы не марки - суррогатные деньги (о них - «купонах» - и писал Чехов), на которые половые должны были обменивать полученный от клиентов расчет. Воровать стало сложнее, и опытный резчик расстегаев укатил к себе на родину в Углич, где имел богатый дом.

Извозчики за чаем. Фрагмент картины худ. Б. Кустодиева, 1920

У Егорова было удобно заказывать с собою и своеобразный сухой паек. Любили москвичи в воскресный день съездить погулять в Царицыно, да в Сокольники и на Воробьевы горы - Москву обозреть с птичьего полета. А как же без провизии? Вот и посылали к Егорову в Охотный за снедью всякой. Будущему писателю Ивану Шмелеву, автору «Лета Господня», родные доверяли съездить к Егорову «взять по записке, чего для гулянья полагается: сырку, колбасы с языком, балычку, икорки, свежих огурчиков, мармеладцу, лимончиков».

Пантелеймон Романов в своем романе-эпопее «Русь», писавшемся лет через десять после Октябрьского переворота, вспоминал: «Хорошо бы сейчас в трактире Егорова в Охотном ряду заказать осетрину под крепким хреном, съесть раковый суп в “Праге” и выпить бутылку старого доброго шабли с дюжиной остендских устриц!» В 1902 году трактир Егорова перешел к его зятю С.С. Утину, устроившему здесь роскошный ресторан.

Ну а где столовался простой народ - будущий пролетариат и гегемон? Для него были в Охотном ряду и трактиры попроще, например «Лондон», куда хаживали извозчики. При этих трактирах имелась обычно парковка - для гужевого транспорта (то бишь лошадей).

Говоря об извозчьих трактирах, не грех вспомнить известную картину Бориса Кустодиева «Московский трактир». Художник ярко и самобытно изобразил обычную вроде бы сцену из жизни простого люда: в центре за одним столом сидят и дуют чай из блюдец словно подобранные один к одному извозчики. В середине, под самой иконой и горящей лампадкой, сидит старейшина компании, седобородый старец. На первом плане один из извозчиков (самый молодой) читает газету, под потолком - клетки с птицами, в соседней зале пальма. Половые с чайниками спешат угодить клиентам. Патриархальная Москва, да и только.

Имелись в Охотном ряду и трактиры для лакеев, ожидающих своих хозяев-театралов, и для прислуги, закупавшей провизию для господ (со стороны охотнорядских купцов это было наподобие взятки - угостить знакомого повара обедом). А был еще трактир, в который приходили совсем не затем, чтобы подкрепиться, называли его «Шумла».

Московский трактир.

Фрагмент картины худ. Б. Кустодиева, 1916

Порядочные люди порог трактира даже и не переступали. Публика в нем сидела специфическая - жулики да аферисты. За столами «Шумлы» проворачивали свои темные делишки те, кого сегодня принято называть «решальщики вопросов», кто мог за взятку дать ложные показания или, напротив, оговорить неповинную голову. И все, само собой, за соответствующее вознаграждение.

Как вспоминал старый актер Иван Горбунов, здесь ошивались дельцы, изгнанные из московских палат, судов и приказов - «всякие секретари - и губернские, и коллежские, и проворовавшиеся повытчики, бывшие комиссары, и архивариус, потерявший в пьяном виде вверенное ему на хранение какое-то важное дело, и заведомые лжесвидетели, и честные люди, но от пьянства лишившиеся образа и подобия божия. В этом трактире и ведалось ими, и оберегалось всякое московских людей воровство, и поклепы, и волокита. Здесь они писали “со слов просителя” просьбы, отзывы, делали консультации, бегали расписываться “за безграмотностью просителя”. И текла их жизнь, полная лишений, полная непробудного пьянства и угрызений совести, у кого она оставалась».

Начало новых времен задавило трактирную Москву. Все больше стало ресторанов, потчевавших своих гостей всякими там «оливье» и «консоме». Постепенно с самими трактирами исчезли и их завсегдатаи - седобородые купцы, часами гонявшие чаи с сахарком вприкуску да вприглядку. «Пришли новые люди на Москву, чужие люди, - писал Влас Дорошевич. - Ломать стали Москву. По-своему переиначивать начали нашу старуху. Участком запахло. Участком там, где пахло романтизмом...»

Трактирный бизнес Охотного ряда, как правило, дополнялся гостиничным. Но если обычно трактир содержится при гостинице, то здесь было наоборот. Все встало на свои места с появлением «Большой Московской гостиницы», выстроенной в 1878 году купцом 2-й гильдии Сергеем Сергеевичем Карзинкиным (1869-1918) на месте Московского трактира, напротив Воскресенских ворот. Владельцу ветхого здания Карновичу (из-за чего дом давно уже прозвали Карновичевской руиной) Карзинкин отвалил 600 тысяч рублей. Один из богатейших людей Москвы, Карзинкин слыл еще и большим гурманом, питая слабость к дорогим обедам и банкетам. Один из сидевших за столом поведал миру, что средний такой обед «обходился во много тысяч рублей, и вина подавались такие, что даже знатоки только щелкали языками да пальчики облизывали. Да и немудрено: сам он [Карзинкин] был в этом деле лучший знаток и даже имел особого экспедитора во Франции, который и выписывал по его заказу из Шампани и прочих винных французских центров этого товара свыше чем на 30 000 рублей в год».

Открытие новой гостиницы превратилось в общегородское празднество, целью которого было поразить всех и роскошью, и щедростью, и богатством новой московской достопримечательности. Под стать гостинице и ресторан, призванный затмить славу прежнего старого трактира с его молочными поросятами.

На торжество позвали и Петра Боборыкина, записавшего свои впечатления в 1882 году: «Эта глыба кирпича, еще не получившая штукатурки, высилась пестрой стеной, тяжелая, лишенная стиля, построенная для еды и попоек, бесконечного питья чаю, трескотни органа и для “нумерных” помещений с кроватями, занимающих верхний этаж. Над третьим этажом левой половины дома блестела синяя вывеска с аршинными буквами: “Ресторан”. Вот его-то и открывали. Залы - в два света, под белый мрамор, с темно-красными диванами. Уже отслужили молебен. Половые и мальчишки в туго выглаженных рубашках с малиновыми кушаками празднично суетились и справляли торжество открытия. На столах лежали только что отпечатанные карточки “горячих” и разных “новостей" - с огромными ценами. Из залы ряд комнат ведет от большой машины к другой - поменьше. Длинный коридор с кабинетами заканчивался отделением под свадьбы и вечеринки, с нишей для музыкантов. Чугунная лестница, устланная коврами, поднимается наверх в “нумера”, ожидавшие уже своей особой публики. Вешалки обширной швейцарской - со служителями в сибирках[47] и высоких сапогах -покрывались верхним платьем. Стоящий при входе малый то и дело дергал за ручки. Шел все больше купец. А потом стали подъезжать и господа... У всех лица сияли... Справлялось чисто московское торжество.

Площадь перед Воскресенскими воротами полна была дребезжания дрожек. Извозчики-лихачи выстроились в ряд, поближе к рельсам железно-конной дороги. Вагоны ползли вверх и вниз, грузно останавливаясь перед станцией, издали похожей на большой птичник. Из-за нее выставляется желтое здание старых присутственных мест, скучное и плотно сколоченное, навевающее память о “яме” и первобытных приказных. Лавчонки около Иверской идут в гору. Сноп зажженных свечей выделяется на солнечном свете в глубине часовни. На паперти в два ряда выстроились монахини с книжками. Поднимаются и опускаются головы отвешивающих земные поклоны. Томительно тащатся пролетки вверх под ворота. Две остроконечные башни с гербами пускают яркую ноту в этот хор впечатлений глаза, уха и обоняния. Минареты и крыши Исторического музея дают ощущение настоящего Востока. Справа решетка Александровского сада и стена Кремля с целой вереницей желтых, светло-бирюзовых, персиковых стен. А там, правее, огромный золотой шишак храма Спасителя. И пыль, пыль гуляет во всех направлениях, играя в солнечных лучах.

Гости все прибывают в новооткрытую залу. Селянки, расстегаи, ботвиньи чередуются на столах. Все блестит и ликует. Желудок растягивается. Все вместит в себя этот луженый котел: и русскую и французскую еду, и ерофеич и шатоикем. Машина загрохотала с каким-то остервенением. Захлебывается трактирный люд. Колокола зазвенели поверх разговоров, ходьбы, смеха, возгласов, сквернословия, поверх дыма папирос и чада котлет с горошком. Оглушительно трещит машина победный хор: “Славься, славься, святая Русь!”».

А вот архитектору Ивану Бондаренко этот «огромный дом безвкусной архитектуры» пришелся не по нутру. Он назвал «Большую московскую гостиницу» «центральным биржевым трактирным местом, с обширной клиентурой, преимущественно из крупных фабрикантов». Вероятно, что зодчий не был приверженцем популярного тогда русского стиля, в коем «Большую Московскую гостиницу» и отделал один из его главных апологетов - Иван Ропет. Тут было все, как проповедовал идеолог «русского стиля» Владимир Стасов: узоры с расшитых вручную полотенец, народные орнаменты и тому подобное. И хотя вместо трактира при гостинице открыли ресторан из десяти огромных отменно оформленных залов и множества отдельных кабинетов, здесь по-прежнему играла музыкальная машина, исполнявшая песню «Снеги белые» и гимн «Коль славен наш Господь в Сионе». Говорили, правда, что машина слишком была велика и звуки ее оглушали сидевших в главном двусветном зале клиентов (зал был к тому же в два этажа, да еще и с хорами).

«Большая Московская гостиница» на месте «Московского трактира», конец XIX века

Для себя лично Карзинкин, не стеснявшийся тут же и обедать, дабы доказать высокое качество обслуживания, обустроил в «Большой Московской» еще и многокомнатную квартиру. Но воспользоваться ею не успел, скончавшись в 1881 году и оставив после себя трем сыновьям двадцать миллионов рублей и гостиницу в Охотном ряду в придачу.

В великолепных номерах «Большой Московской» останавливался весь цвет русской культуры конца XIX - начала XX века. Здесь жили П.И. Чайковский, Н.Г. Рубинштейн, Н.А. Римский-Корсаков, А.П. Чехов, И.А. Бунин, Ф.И. Шаляпин, С.В. Рахманинов, М.А. Балакирев, А.А. Фет и многие другие. Один из служащих «Большой Московской» вспоминал: «Чайковский гостиницу нашу любил. Приедет, бывало, днем, так часа в три-четыре, - народу в это время нет, завтраки кончились, обеды не начинались, - сядет в уголок, велит подать бутылочку лафиту и сидит один, подопрет руку и все думает о чем-то. Добрый был человек, большой доброты». Писатель Иван Щеглов как-то засиделся с Чеховым в «Большой Московской» до рассвета, настолько захватывающим вышел разговор: «Вспоминается мне, между прочим, одно полночное пиршество в “Большой Московской” гостинице в обществе А.П. Чехова и А.С. Суворина. Тема, тронутая Чеховым (о рутине и тенденциозности, заедающих современную русскую литературу и искусство) <...> оказалась, однако, чересчур обширной, и было неудивительно, что, когда мы покинули “Большую Московскую” гостиницу, на улице светало и в московских церквах звонили к ранней обедне».

Как-то Шаляпин в порыве вдохновения на исходе ресторанного пиршества вознамерился посадить Бунина на собственные плечи и отнести его в гостиничный номер, что был на пятом этаже. Писатель попытался было отказаться от такой чести, но разве совладаешь с великим русским певцом, когда он в образе? И ничего, донес.

Вслед за самим Буниным и многие его герои становились постояльцами «Большой Московской», в которой кроме отличной гастрономии «разливается струнная музыка <...>, и все покрывающие то распутно-томные, то залихватски-бурные струнные волны». Здесь же, в одном из кабинетов, окруженный коллегами по цеху, Иван Алексеевич читал отрывки из повести «Деревня». «Читал он хорошо, изображая людей в лицах. Впечатление было большое, сильное», - утверждала супруга писателя.

Вслед за Иваном Буниным многие его герои становились постояльцами «Московской гостиницы»

Ну и конечно, знаменитое московское изобилие. Чтобы описать его, нужен талант Бунина: «Розовая семга, смугло-телесный балык, блюдо с раскрытыми на ледяных осколках раковинами, оранжевый квадрат честера, черная блестящая глыба паюсной икры, белый и потный от холода ушат с шампанским», - все это вкушали герои его рассказа «Ида». Уже само перечисление деликатесов отдает патриархальностью. Где теперь эти балыки да хрустальные вазы с икрой? Хотя и гостиница была новая, и стиль ее «псевдорусский», а душа старинной Москвы из нее никуда не делась, теплилась. Писатель Борис Садовской, поступивший в университет в 1902 году, уловил эту атмосферу: «Я застал еще старую историческую Москву, близкую к эпохе “Анны Карениной”, полную преданий сороковых годов. Ее увековечил Андрей Белый во “Второй симфонии”. Трамваев не было. Конки, звеня, пробирались по-черепашьи от Разгуляя к Новодевичьему монастырю. Москва походила на огромный губернский город. Автомобили встречались как исключение, по улицам и бульварам можно было гулять, мечтая и глядя в небо. Арбат весь розовый, точно весенняя сказка. Развесистая дряхлая Воздвиженка, веселая Тверская, чинный Кузнецкий. У Ильинских ворот книжные лавочки, лотки, крики разносчиков. Слышно, как воркуют голуби, заливаются петухи. Домики, сады, калитки. Колокольный звон, извозчики, переулки, белые половые, знаменитый блинами трактир Егорова, стоявший в Охотном ряду с 1790 года. Еще живы были престарелый Забелин, хромой Бартенев, суровый Толстой. В Сандуновских банях любил париться Боборыкин. В “Большой Московской” легко было встретить Чехова, одиноко сидящего за стаканом чаю».

Вся эта музыка умолкла в 1917 году, а гостиница Карзинкина чудом переживет смутные времена, став «Гранд-отелем».

Сносят Охотный ряд, начало 1930-х годов

В 1930-х годах ее надстроят, увеличив число номеров до ста. Снесут отель лишь в середине 1970-х годов. Тогда же исчезнет с Охотного ряда бывший отель «Континеталь», перестроенный из сенатской типографии архитектором А.П. Белоярцевым по заказу почетного гражданина Н.А. Журавлева в 1887 году. Любопытно, что московские извозчики так и не научились правильно выговаривать название отеля, переделав его из «Континенталя» в «Канитель». Ресторан и номера в «Канители» были неплохие, иначе бы после 1917 года большевики не национализировали бы его под свой очередной Дом советов, двадцатый по счету.

А еще вожди пролетариата любили кино, которое крутили в «Континентале», назначив его важнейшим из искусств. В 1928 году здесь открылось «Восток-кино», вывеску которого запечатлели многие фотографы той эпохи. Это была специализированная киностудия, призванная просвещать население бывших национальных окраин Российской империи. Назывались киноленты соответственно: «Турксиб», «Зелимхан», «Игденбу» и тому подобное.

Когда красный Восток сочли окончательно просвещенным, кинотеатр приспособили для показа стереофильмов. Он так и назывался - «Стереокино», в нем создавалась иллюзия объемного изображения. Это был один из первых широкоэкранных кинотеатров Москвы. Киносеансы шли с утра до вечера и начинались каждый час.

Дом СТО и гостиница «Москва» уже построены, конец 1930-х годов

Еще в 1932 году в Охотном ряду сидела редакция юмористического журнала «Крокодил», куда носили свои рассказы Илья Ильф и Евгений Петров. И вот в один прекрасный день, когда авторы явились в редакцию «Крокодила» с новой рукописью, перед ними предстала следующая картина: «Сотрудники стояли в шляпах, а курьеры, кряхтя, уносили столы на тумбах, пишущие машинки и прочую утварь.

- Идем отсюда скорее, - сказал редактор, - наш дом сносят. Здесь будет гостиница Моссовета на тысячу номеров. И действительно, дом уже обносили забором». Необходимость благоустройства Охотного ряда назрела еще в начале XX века. А уж после 1917 года в большевистской Москве все эти лавки да рыбные и мясные ряды, купеческие трактиры, воспетые Гиляровским, выглядели сущим анахронизмом. По замыслу вождей победившего пролетариата на том самом месте, где нынче взгромоздилась гостиница «Москва», должен был вознестись Дворец труда. В Петербурге тоже был свой дворец - под него приспособили резиденцию великого князя Николая Николаевича. А в Москве для этих целей решили строить новое здание, конкурс на проект которого провели в 1922 году.

Но Дворец труда, однако, так и не был выстроен здесь. Зато обострилась иная проблема -недостаток гостиниц в советской столице, куда с каждым годом приезжало все больше и больше самых разных людей, особенно из-за границы. «Националь» и «Метрополь» уже очевидно не справлялись со своей задачей. И потому в 1931 году объявили новый конкурс уже на другое здание - гостиницу Моссовета «Москва». Как и было принято, из представленных на конкурс восьми проектов ни один не был принят к осуществлению.

В 1932 году второй конкурс, закрытый, выбрал из трех проектов работу молодых зодчих-конструктивистов Леонида Савельева и Освальда Стапрана. Проект они представили соответствующий. И в Охотном ряду закипела стройка. Но рано радовались молодые лауреаты. Отрезвление пришло довольно скоро. То, что им не повезло, - это мягко сказано, поскольку на этот год и пришелся коренной поворот в развитии всех видов социалистического искусства. На смену всевозможным течениям пришел новый стиль - социалистический реализм, суть которого можно определить следующим образом: изображение действительности глазами руководства.

Строительство гостиницы «Москва»

А «ударное» строительство гостиницы уже идет полным ходом, и принципиально в конструктивистском проекте изменить что-либо не представляется возможным. Стапран и Савельев пытаются максимально стереть все признаки вредного архитектурного стиля на уже частично построенных корпусах - навешивают на фасады балконы и колоннады. Однако перелицованная даже путем своеобразного «переодевания» гостиница все равно навевает конструктивистские мотивы. Видимо, молодым зодчим не хватало широты творческих возможностей, что позволило бы им должным образом ответить на изменение архитектурной политики. «Молодые и малоопытные архитекторы Л.И. Савельев и С.А. Стапран приступили к проектированию в конструктивистских формах крупнейшей в Москве гостиницы в Охотном ряду, но новые, повышенные требования к архитектурно-художественным качествам сооружения, его ответственное положение в центре города явились причиной серьезной переделки проекта как совершенно неудовлетворительного. Уже произведенные работы не дали возможности вовсе отказаться от проекта и серьезно затруднили его переработку. Попытки отдельных архитекторов исправить проект “на ходу” не привели к желательным результатам», -совершенно справедливо отмечал в этой связи архитектор К.И. Афанасьев.

И вот, после уже начавшегося строительства на его «укрепление» бросают в качестве главного архитектора маститого советского зодчего, автора мавзолея и Казанского вокзала, Алексея Викторовича Щусева (1873-1949). Происходит это в октябре 1933 года. Для молодых Савельева и Стапрана, годившихся Щусеву в сыновья, он не был посторонним человеком. Ведь они работали в Архитектурно-проектной мастерской № 2 Моссовета под его руководством. К тому же Щусев числился консультантом проекта. Так что распоряжение президиума Моссовета - «полностью подчиняться указаниям т. Щусева» - для них не являлось чем-то новым.

В помощь Щусеву также образовывается специальная архитектурная комиссия по проектированию гостиницы в составе чиновников и архитекторов, среди которых был Иван Жолтовский, еще один корифей. Щусев, как старший товарищ и коллега, формулирует основные задачи, стоящие перед возглавляемым им коллективом. Первое: избегнуть роскоши дурного тона, но сделать одновременно гостиницу красивой и комфортабельной. Второе: обеспечить действительно современное и высококачественное оборудование гостиницы сигнализацией, отоплением, вентиляцией, санитарно-техническим оборудованием и т. д. Третье: спроектировать и построить все номера, а особенно номера люкс, по последнему слову техники, причем вся работа должна быть произведена своими силами и из советских материалов.

Вот этими-то отечественными материалами Щусев щедро украсил фасады гостиницы, одевшейся в красный гранит. А еще он накинул сверху лепной карниз. Сооружение под пером зодчего приобрело мощный и монументальный вид, как он сам и сформулировал. Щусев писал так: «Люди попадают в столицу в несколько приподнятом настроении, и поместить их в мрачную обстановку было бы неправильным: нужно было создать радостное здание. Кроме того, следует указать, что самой эффектной частью гостиницы будут ресторан и банкетный зал. Они будут значительно сильнее по архитектуре и по отделке и составят лучшую часть здания».

Факт малоизвестный: Алексей Викторович обратился к Вере Мухиной с предложением создать скульптурное оформление для фасада. Предполагалось занять скульптурами Мухиной четыре полукруглые ниши, спроектированные рядом с главным входом. Мухина писала: «Когда мне было поручено для строительства гостиницы Моссовета дать скульптуру, которая будет украшать четыре ниши, я предложила следующую тематику: вылепить завоевателей стихий. Мне хотелось сделать стратонавта - завоевателя стратосферы, альпиниста - завоевателя гор, шахтера - завоевателя недр земли и эпроновца[48] - завоевателя глубин моря. Я сделала небольшой эскиз, он одобрен. У меня особо глубоко запала мысль сделать эпроновца».

Тем не менее дальше эскизов дело не двинулось. Образы шахтеров и альпинистов так и остались на бумаге, встав в ряд многих неосуществленных проектов Веры Игнатьевны, что в какой-то мере роднило ее с Щусевым.

В общем-то и Щусев (числящийся главным архитектором гостиницы), и Стапран, и Савельев (его официальные заместители) занимались тем, за что уже после смерти Сталина будут сурово критиковать зодчих, - украшательством. Причем эскизы всякого рода декоративных деталей создавались во время строительства, а не до него, как обычно бывает при нормальной организации работ.

Кроме этой очевидной трудности были и другие: необходимость сдать объект как можно быстрее, к ноябрю 1934 года - семнадцатой годовщине революции; низкий уровень квалификации работников, часть которых даже не умела читать чертежи; постоянное вмешательство вышестоящих органов власти, навязывающих зодчим свое дилетантское мнение. Одного из таких «соавторов» называет сам Щусев: «Исключительная роль в проектировании здания принадлежит тов. Л.М. Кагановичу, который неоднократно давал проектировщикам и строителям ценнейшие указания». Да, глава партийной организации столицы Лазарь Моисеевич Каганович совал свой нос в каждую дырку, отсутствие среднего образования ему нисколько не мешало. Он приезжал к архитекторам, на стройку, изрекал свои глубокомысленные установки, мол, «тщательнее надо, товарищи!». Это считалось нормальным, когда ничего не смыслящий в архитектуре человек определяет, как и что строить. Получается какая-то княгиня Дашкова с партийным значком.

На своих подчиненных Щусев жаловался: «Бригада моя была очень слаба. Мне приходилось учить ее на ходу и прорабатывать все детали с очень слабыми силами, применяя чрезвычайно быстрые темпы. Строить гостиницу в 11-16 этажей из кирпича мы не можем; поэтому был задуман железобетон. Исходя из него, нужно было создать новую архитектуру. Железобетонные работы велись на стройке круглый год; в зависимости от марки бетона, в строительстве применялись разные инертные: так, например, для марки “110” и “90” был использован кирпичный щебень, полученный от разборки старых охотнорядских купеческих лавок, что в значительной мере сократило стоимость бетонных работ».

Власть строго контролировала строительство первой советской гостиницы, не жалея ни людских, ни материальных ресурсов: «При строительстве гостиницы “Москва” вынуто земли -65 621 м³. Уложено бетона 23 000 м³. Израсходовано металла 4000 тонн. Произведено малярных работ 150 тыс. м². Израсходовано строительных материалов 11 тыс. вагонов, стекла - 5890 м². Облицовано плитками 10 700 м². Смонтировано металлических труб 62 км. Оштукатурено 165 тыс. м². Уложено: паркета 20 тыс. м², электропровода и кабеля 450 км, гранита и мрамора 7700 м²», - информировал своих читателей журнал «Строительство Москвы» в 1935 году.

В ресторане гостиницы «Москва», 1930-е годы

После неоднократных переносов срока сдачи 20 декабря 1935 года гостиница «Москва» наконец открывает свои двери, правда, пока для экскурсантов, среди которых был и Илья Ильф, не пожалевший авторов. «Архитектурная прогулка: вестибюль гостиницы “Москва”... Поэма экстаза. Рухнули строительные леса, и ввысь стремительно взмыли строительные линии нового замечательного здания. Двенадцать четырехугольных колонн встречают нас в вестибюле. Мебели так много, что можно растеряться. Коридор убегает вдаль. Муза водила на этот раз рукой круглого идиота», - писал он.

Чего здесь только не было: море электрического света, мраморные полы, лифты (чудо техники!), а в номерах— горячая и холодная вода, отопление, туалеты и ванные комнаты, телефон. А еще - авторские картины и скульптура. На верхней террасе вольготно расположился ресторан.

Но и после официальной сдачи в эксплуатацию гостиница продолжала достраиваться, обещая занять всей своей громадой целый квартал на Охотнорядской площади. «Москва» должна была включить в себя даже огромный Большой академический кинотеатр СССР на четыре тысячи мест.

Как известно, фасад гостиницы «Москва» вышел асимметричным - левая и правая стороны фасада, выходящего на Манежную площадь, отличаются друг от друга. Происхождение этой асимметрии до сих пор вызывает самые разные толки. Говорят, что когда Щусев делал отмывку фасада, он разделил его тонкой линией посередине, дабы предложить на выбор два варианта, и в таком виде представил Сталину. Вождь, не разобравшись (а может, и специально), поставил свою подпись, а возразить ему никто не решился. Уж и неизвестно, кто впервые выдумал эту легенду, во всяком случае, в истории Москвы она не единственная, взять хотя бы городское предание о необычной форме Театра Красной армии, повторяющей силуэт пятиконечной звезды. Якобы во время проектирования кто-то из советских вождей (маршал Ворошилов) взял пепельницу и, обведя ее карандашом, сказал архитекторам, каким должен быть театр.

На самом деле причины этого удивительного архитектурного парадокса лежат более глубоко. Пока строилась гостиница, в Москве в июне 1937 года собирается Первый съезд советских архитекторов, основным докладчиком на котором выступает Щусев. Здесь он произносит свои знаменитые слова: «В архитектуре непосредственными преемниками Рима являемся только мы, только в социалистическом обществе и при социалистической технике возможно строительство в еще больших масштабах и еще большего художественного совершенства». На съезде был окончательно заклеймен конструктивизм как исключительно вредное, формалистическое направление в архитектуре.

И вот, в последний день съезда случилось непредвиденное. Щусев позволил себе публично возразить председателю Совнаркома и ближайшему сталинскому подручному Вячеславу Молотову. Как вспоминал архитектор Николай Львович Шевяков, соавтор Щусева по одной из дореволюционных московских построек, Алексей Викторович припоздал к началу заседания и места ему не нашлось. Тогда Молотов, сидевший в президиуме, предложил ему место рядом с собой.

Выйдя на трибуну, Молотов стал учить зодчих уму-разуму: дескать, самые лучшие заказы -дворцы - ведущие архитекторы забрали себе, а все, что помельче и подешевле - школы, бани да магазины, - взяли и отдали неопытной молодежи. Вероятно, это был камешек в огород Щусева. Ему бы промолчать, а он возьми и произнеси: «Так что же, следовало молодежи поручить дворцы?» В ответ Молотов, второй человек в государстве, раздраженно заметил: «Если вам не нравятся наши установки, мы можем вам дать визу за границу!» На этом дискуссия и закончилась, а для Щусева начались тяжелые испытания. Прилюдная пикировка с Молотовым очень дорого ему обошлась. Странно, что Щусев, человек опытный и внимательный к заказчикам, позволил себе нечто подобное. Он мог и не знать о том, как во время встречи Молотова с делегатами съезда кто-то пожаловался ему на видного немецкого зодчего Эрнста Мая, который с начала 1930-х годов активно работал в Советском Союзе, создав проекты реконструкции порядка двадцати городов, в том числе и Москвы. Как рассказывал участник той встречи С.Е. Чернышев, Председатель Совнаркома огорчился, узнав, что Май уже выехал из СССР: «Жаль, что выпустили, - заметил Молотов. - Надо было посадить лет на десять».

Вид с Моховой на недостроенную гостиницу «Москва», 1930-е годы

Так что с архитекторами в те годы поступали так же, как и со многими советскими людьми. Взять хотя бы репрессированного в 1938 году бывшего ректора Всесоюзной академии архитектуры Михаила Васильевича Крюкова, скончавшегося в Воркуте в 1944 году. Главным архитектором Воркуты в 1939-1942 годах был бывший помощник Щусева Вячеслав Константинович Олтаржевский, крупный специалист в области высотного строительства, поплатившийся ссылкой на Север за свои зарубежные поездки. В 1931 году оказался за решеткой архитектор Николай Евгеньевич Лансере, брат Евгения Евгеньевича Лансере, оформлявшего Казанский вокзал. В 1943 году арестовали архитектора Мирона Ивановича Мержанова, которого не спасло даже то, что он выстроил для Сталина несколько государственных дач. И это лишь несколько примеров из весьма длинного списка пострадавших. Так что снаряды ложились почти рядом со Щусевым. Но в Воркуту его не отправили, сразу после съезда он выехал в двухмесячный отпуск в Ессентуки.

Гром грянул 30 августа 1937 года, когда в газете «Правда» вышла статья под броским и претендующим на истину в последней инстанции названием «Жизнь и деятельность архитектора Щусева». «Уважаемый товарищ редактор! Внимание, которым у нас постоянно окружены выдающиеся люди искусства и науки, отдающие все свои творческие силы на пользу социалистического строительства, огромно. Наша страна знает такие светлые имена, как академик О.Ю. Шмидт, проф. Столярский, народный артист СССР Станиславский и многие другие, являющиеся гордостью нашей родины. Тем более обидно, когда за личиной крупного советского деятеля скрывается политическая нечистоплотность, гнусное честолюбие и антиморальное поведение. Мы имеем в виду деятельность академика архитектуры А. Щусева.

К своей творческой работе Щусев относится нечестно. Он берет на себя одновременно множество всякого рода работ и, так как сам их выполнить не может, фактически прибегает к антрепризе в архитектуре, чего, конечно, не сделает ни один уважающий себя мастер. В целях стяжания большей славы и удовлетворения своих личных интересов Щусев докатился до прямого присвоения чужих проектов, до подлогов.

В 1932 году на закрытом конкурсе был принят к постройке и премирован Моссоветом наш проект гостиницы “Москва”, в Охотном Ряду. Это была наша двенадцатая премия на всесоюзных архитектурных конкурсах. По нашим проектам выстроен ряд новых жилищно-муниципальных и общественных сооружений. Нашей декоративно-композиционной работой также является известное москвичам кафе Наркомпищепрома на углу Красной площади.

Для консультации проекта гостиницы “Москва” был приглашен А. Щусев, который настолько поверхностно просмотрел проект, что даже не дал нам на нем своей подписи консультанта. При обсуждении проекта мы были назначены главными архитекторами строительства гостиницы, а А. Щусев - ответственным консультантом. Но консультант сразу же стал проявлять тенденцию к присвоению авторства.

К осени здание выросло на 7 этажей. Щусев за это время пришел на стройку всего два раза. Своим условием для участия в работе он поставил назначение его соавтором проекта и руководителем проектирования. Требования А. Щусева были почему-то удовлетворены. В течение зимы А. Щусев сделал шесть своих вариантов фасада гостиницы, которые Московским советом были все отклонены как непригодные. Нам же к началу второго строительного сезона было поручено срочно разработать наш прежний проект, по которому и продолжалось строительство. Щусев “обиделся” и ушел. Вскоре Моспроект освободил его от работы.

Приближался конец второго строительного сезона. Гостиница за это время была вчерне выстроена. Преклоняясь перед авторитетом Щусева и желая привлечь его опыт к такому большому строительству, отдел проектирования Моссовета снова пригласил его. Однако теперь Щусев для своего возвращения поставил вымогательские условия, требуя неограниченных полномочий и права первой подписи. Незаконное требование и на этот раз было удовлетворено. Мы сделали ошибку, что тогда не возражали против такого положения. Мы искренне считали, что участие видного специалиста будет служить интересам дела. Но, конечно, имели в виду честное, подлинное содружество.

Но и после этого Щусев ничего для строительства не сделал. Он просто поручил своим помощникам прибавить к нашему проекту фасада один верхний этаж, ненужные лепные украшения и т. п. и представил это на рассмотрение Моссовета без наших подписей. Новый, “улучшенный” проект фасада опять не был принят, и Щусеву было указано на недопустимое затирание подлинных авторов проекта.

Щусев вышел и из этого положения. Он велел скопировать наш фасад, добавил к нему витиеватые детали, вазочки на колоннаде крыши, лепные украшения у входа (теперь снятые) и запроектировал надстройку одного этажа над угловыми башнями, использовав один из наших вариантов проекта. Крайне важно отметить, что первоначальный план здания, являющийся основой всей архитектурной композиции, Щусев не был в состоянии подвергнуть никаким изменениям. Однако, добиваясь права считаться автором и пользуясь своим служебным положением, Щусев все же производил ломку деталей здания, несмотря на очевидную нецелесообразность этого. Так, например, были срублены плиты балконов, которые стали из-за этого малопригодными для пользования. Готовый венчающий карниз здания из железобетона он заставил срубить и перенес его на несколько десятков сантиметров выше.

Параллельно с выпуском рабочих чертежей мы выполнили эскизы отделки внутренних помещений гостиницы “Москва”. Во время нашего пребывания в заграничной командировке Щусев поместил в журналах “Строительство Москва” и “Архитектура СССР” всю внутреннюю отделку, сделанную исключительно по нашему проекту, поставив на первом месте свою фамилию. Может быть, Щусев, считая себя соавтором, решил не разграничивать авторства? Но нет. Тут же, помещая собственное оформление ресторана, он подписывает его один, хотя в основу этого оформления положен эскиз художника Матрунина. Запроектированное тем же художником в отсутствие Щусева оформление магазина “Гастроном" также было опубликовано как работа Щусева.

Всякими правдами и неправдами добившись соавторства, Щусев решил избавиться от основных авторов. Для этого ему нужно быть стать “полным” хозяином проектирования.

Щусев добился ликвидации бюро проектирования гостиницы “Москва”, сосредоточив всю работу в своей мастерской. Основные опытные, квалифицированные кадры бюро проектирования, создававшиеся в течение пяти лет, оказались разогнанными. Бывший начальник отдела проектирования Моссовета В. Дедюхин покрывал эти безобразия, придерживаясь “мудрой” политики - сохранять хорошие отношения с академиком Щусевым.

Специальным приказом, содержавшим возмутительные угрозы по нашему адресу, Щусев запрещал нам давать какие-либо сведения о гостинице в печать. Все беседы и статьи в большинстве случаев он давал от своего имени и добился, наконец, того, что создалось мнение, будто гостиница “Москва” строится им одним. Чувствуя свою безнаказанность, Щусев наглел все больше и больше. На проектах второй и третьей очередей ставленник Щусева - техник В. Аболь, по его прямому распоряжению счистил наши подписи. После этого подхалим Аболь получил повышение.

Впрочем, этот возмутительный факт характерен для Щусева и является обычным методом его работы. Зимой этого года, по прямому указанию Щусева, была счищена подпись его соавтора -архитектора С. Сардарьяна на проекте Москворецкого моста. В 1933 году было начато строительство театра имени Мейерхольда по проекту народного артиста Вс. Мейерхольда и архитекторов М. Бархина и С. Вахтангова, к которым позже в качестве соавтора также был привлечен Щусев. Через некоторое время, как и всегда в таких случаях, Щусев оказался единственным “автором” проекта этого здания.

Мы, беспартийные советские архитекторы, не можем без чувства глубокого возмущения говорить о Щусеве, известном среди архитекторов своими антисоветскими, контрреволюционными настроениями. Характерно, что ближайшими к нему людьми были темные личности, вроде Лузана, Александрова и Шухаева, ныне арестованных органами НКВД.

Перед советской архитектурой стоят задачи громаднейшей важности. Прошедший недавно Всесоюзный съезд архитекторов показал, как высоко ценит нашу работу советская страна. Съезд показал, по выражению “Правды”, что “архитектура в Советском Союзе - не частное дело архитекторов и предпринимателей; в ней кровно заинтересованы трудящиеся массы города и колхозной деревни”. В свете этих больших проблем, которые стоят перед всей советской архитектурой, призванной стать на уровень требований эпохи, особенно неприглядно выглядят факты из деятельности Щусева. Человек морально нечистоплотный, живущий чуждыми социализму интересами, не может участвовать в созидании величайших памятников истории, которые должны показать будущим поколениям все величие нашей эпохи, величие борьбы за укрепление диктатуры пролетариата, борьбы за укрепление социализма.

То, о чем мы здесь рассказали, - не частный случай из нашей жизни. Ибо подобные болезненные явления создают нездоровую атмосферу в среде архитекторов, уводят нас от наших творческих вопросов, отбрасывая к самым гнусным порядкам, возможным только в условиях капиталистической действительности. Мы не сомневаемся в том, что советская общественность по достоинству оценит деятельность Щусева». Авторами этой своеобразной биографии своего начальника выступили Савельев и Стапран. Они давно уже затаили обиду на Щусева, считая, что он примазался к их проекту, пытается присвоить авторство. Действительно, и сейчас трудно определить - в какой части каждый из трех зодчих внес свой вклад в проект гостиницы. Это, скорее, вопрос профессиональной чести каждого из них. Но после того знаменательного диалога с Молотовым на съезде этическая проблема переросла в политическую. По сути, увидев, что Щусеву указали на место, его недоброжелатели, «друзья» и «приятели», поняли, что настало время поплатиться с ним и за его успех, и за славу, и за привилегии, короче говоря, за все то, что называют «положение в обществе».

Удивляет резкий тон статьи, кажется, что написана она не обидевшимися зодчими, а каким-то более значимым лицом, взявшим на себя полномочия решать, кто может, а кто не может участвовать «в созидании величайших памятников истории».

Величайший памятник - это, конечно, не гостиница, а мавзолей. Так что автором этого сооружения мог быть объявлен и другой человек.

Если рассматривать эту статью не только как сведение личных счетов со Щусевым, а в более широком контексте, то она вполне вписывается в стиль управления советским искусством в 1930—1950-е годы. Подобные публикации ставили своей целью оказать давление не только на архитекторов, но и на писателей, композиторов. Возьмем хотя бы статью 1936 года в «Правде» -«Сумбур вместо музыки», направленную против Дмитрия Шостаковича, обвиненного во всевозможных тяжких грехах, и в том числе в формализме. Статья больно ударила по композитору, отбив желание и у многих его коллег высовываться, особенно зловеще звучали следующие слова: «Это игра в заумные вещи, которая может кончиться очень плохо».

И статья в «Правде», и последовавшие за ней «письма в редакцию» от неожиданно прозревших коллег Щусева, и публикации в других изданиях били по вчерашнему корифею прямой наводкой. В ответ ошеломленный Щусев послал было телеграмму в Союз архитекторов с просьбой защитить его честную репутацию от «грязной клеветы Савельева и Стапрана». Однако в родном союзе его не поддержали. Более того, уже через день после выхода газеты, 2 сентября 1937 года, была собрана партгруппа Всесоюзного и Московского союза архитекторов под председательством Каро Алабяна, на которой вчерашние коллеги будто соревновались в том, как больнее ударить по Щусеву. Оказывается, что у Щусева «антисоветская физиономия», что он как царский академик не имеет права называться академиком советским, и самое главное, что он есть самый настоящий классовый враг, в отношении которого должно принять самые срочные радикальные меры.

Собралось и правление московского отделения Союза советских архитекторов. Вчерашние ученики и соратники принялись выливать на него потоки грязи. Вот лишь некоторые выступления. Архитектор Гольц: «У Щусева нет творческих принципов, идейно-творческой линии. Он ничего не ищет, а только штампует и фабрикует. Ведь он часто говорил: “Берите все стили и комбинируйте”. Комбинируйте! Вот какой “символ веры” был у архитектора Щусева. И по какому праву он считался “ведущим” советским зодчим? Когда смотришь произведения и проекты, подписанные Щусевым, то видишь множество рук. Разнобой, разностилье, какофония, как будто это делала не одна уверенная рука мастера, а несколько рук мастеров и подмастерьев. Это и неудивительно, ибо на Щусева действительно работает множество рук». Архитектор Вайнштейн: «Союз и отдел проектирования либеральничали со Щусевым, боялись его “обидеть” и тем самым способствовали его антигосударственной деятельности». Обращает на себя внимание, как быстро разнообразные претензии к зодчему (и обоснованные, и не совсем) оформились в такие понятия, как «дело Щусева» и «антигосударственная деятельность». А это уже термины из уголовной практики.

После таких обвинений должны были последовать собрания трудовых коллективов, на которых обвиняемого в политическом двурушничестве следовало заклеймить позором и подвергнуть общественному осуждению. Так и случилось. Во всех проектных мастерских провели соответствующие мероприятия. Но главным должно было быть собрание в его мастерской № 2. Сам Щусев на собрание не явился, зато присутствовал его сын Михаил. Щусеву припомнили все. Одного он назвал как-то Спинозой, про другого сказал, что у него гарем. А третьего, комсомольца, обозвал «подкидышем». Про одного из коллег-сверстников выразился: «Он делает вид, что головой витает в облаках, а на самом деле двумя руками шарит по земле». Что и говорить, такое не забывается. А как раздражало многих знаменитое бриллиантовое кольцо на пальце у Щусева, превратившееся в бельмо на глазу и доказывающее буржуйское прошлое архитектора!

Масло в огонь подлил рассказ архитектора Виктора Биркенберга, работавшего над проектом комплекса зданий Академии наук, заказ на который был получен Щусевым: «Он (Щусев. - А.В.) пригласил меня в свой кабинет и предложил работать вместе с ним. Я полностью отдался работе над проектом, просиживал за доской ежедневно в течение ряда месяцев по многу часов. Щусев же ограничивался тем, что давал общие указания, мои и других молодых архитекторов решения и наброски одобрял или не одобрял, предлагал отказаться от одного, изменить другие и т. д. Наконец, проекты были закончены. Щусев поставил на них свою подпись, как автор проекта. Я же был допущен к подписи без надлежащей конкретизации моего отношения к проекту. Трудно было понять, что это означает, но одно было ясно. Автором является лишь Щусев, я даже не соавтор. Но случилось так, что в приложении к “Архитектурной газете”, посвященном проекту Академии наук, авторами проекта были названы и Щусев и Биркенберг. Этим была только отдана дань справедливости: по меньшей мере, я имел право претендовать на соавторство. Однако надо было видеть, какую обиду выразил Щусев, когда увидел на страницах приложения рядом со своим и мое имя! Чтобы успокоить Щусева, я написал в газету письмо, в котором просил считать автором проекта одного лишь Щусева. Но работать дальше со Щусевым над этим проектом я, разумеется, уже не мог. Меня отталкивало это непомерное тщеславие, ищущее удовлетворения во что бы то ни стало, хотя бы и ценою нарушения прав других.

Я был вынужден отказаться от работы над проектом Академии наук еще и потому, что Щусев с тех пор стал распространять самые некрасивые измышления обо мне, рассказывал окружающим, что я хотел ограбить его на старости лет. Говорил он также, что проект вышел хуже, чем должен был быть, так как в этой работе слишком сильно проявлялась моя (Биркенберга) индивидуальность. Правда, эти измышления меня не особенно удивили. Они были в стиле Щусева. Если работа была удачна, он говорил: ну, конечно, ведь я все же Щусев. Если проект встречал не совсем положительную оценку, Щусев начинал доказывать, что проект ему испортили его помощники.

Как проходит “рабочий день” Щусева? Щусев в среднем бывает в мастерской не более двух-трех часов в день. Первый час из этих трех он проводит у себя в кабинете, подписывает различные бумажки, приказы, т. е. выполняет функции администратора. Затем направляется в свою группу, где проводит час-полтора за просмотром работ, выполненных за день его “учениками”. Этим и исчерпывается его “творческая” работа. Когда же он успел выполнить то бесконечное число работ, на которых поставлено его имя? Ведь известно, что и дома, как и в мастерской, Щусев не работает с карандашом в руке, во всяком случае, он из дому никогда не приносит каких-либо графически выраженных решений той или иной художественной задачи, каких-либо набросков, фрагментов, планов.

Щусев, к сожалению, не единичное явление. Мы знаем и другие случаи, когда мастера и опытные архитекторы, руководя той или иной проектной организацией, той или иной архитектурно-проектной мастерской и бригадой, думают больше о своих личных целях, чем о воспитании молодых архитектурных кадров».

Последний абзац этого выступления раскрывает саму суть существовавшей в то время порочной системы организации работ архитектурных мастерских. И своим выпадом против Щусева архитектор Биркенберг выразил общее мнение многих молодых (и не очень) зодчих, работавших в подчинении у крупных мастеров. Молодых не устраивало положение подмастерьев, но и мэтры не спешили уступать насиженные десятилетиями места - уж слишком трудно они им доставались. Что же касается Виктора Биркенберга, то вскоре он на себе испытал последствия обвинений в «антигосударственной деятельности». Судьба его сложилась трагически - через полгода он был арестован как немецкий шпион и расстрелян. Посеявший ветер пожнет бурю.

Всеобщим голосованием архитекторов мастерской № 2 двурушника Щусева единогласно осудили, при одном воздержавшемся. Этим порядочным человеком оказался Евгений Лансере, сын того академика Лансере, что начинал работать с зодчим над росписью Казанского вокзала. Ответ самого Щусева на призыв покаяться в грехах, признаться в плагиате был таков: «Да, у меня много грехов. Но новый грех брать на душу не хочу. Я с голого пиджак не снимал!»

Сразу после собрания все проекты у Щусева отобрали, раздав его помощникам, которым приказали стать «авторами». Почти все согласились, кроме одного-двух преданных зодчему людей. В частности, архитектор Антонина Заболотская, которой отдали проект Казанского вокзала, продолжала тайно консультироваться с Щусевым. По ночам к нему домой в Гагаринский переулок как шпионы пробирались не предавшие его помощники, дабы посоветоваться с ним. Это было опасно. Естественно, что из Союза советских архитекторов Щусева исключили немедленно. В Академии архитектуры единственным, кто заступился за Щусева, стал Виктор Веснин. Прокомментировав обвинение Щусева в плагиате, он молвил: «Кто из вас без греха, пусть первый бросит в него камень!» Однако желающих побросаться камнями оказалось предостаточно, и среди них тот, кого Щусев упорно продвигал наверх - Дмитрий Чечулин. Чечулин и возглавил вместо своего учителя мастерскую, предложив поддержавшим Щусева сотрудникам подыскать другое место работы.

В это время опальный Щусев сидел дома. Никто из коллег не решался не то что навестить, а даже позвонить ему. Такое было жуткое время - если над человеком нависал дамоклов меч, его сразу же переставали замечать. Не здоровались, а чтобы не встречаться, переходили на другую сторону улицы. Предательство друзей и родственников было формой спасения от подобной же участи. Страх в людях сидел большой. К Щусеву приходили лишь брат Павел и старый его учитель академик архитектуры Г.И. Котов.

Лишенный работы, Алексей Викторович не был подавлен. Он много рисовал (в Императорскую академию художеств он поначалу хотел поступать как художник), разбирал архив. Он искал доказательства своей правоты. Перерыв кучу пожелтевших бумаг, Щусев сначала нашел документ, подтверждавший приобретение им до революции дачи, которую у него успели отобрать. Какое везение! Теперь он мог доказать, что купил ее лично на заработанные деньги.

Но главная удача была впереди, она скрывалась на самом дне старого сундука. Щусев нашел бумаги, опровергающие обвинения в плагиате и присвоении чужого проекта. Его сотрудница Ирина Синева, с которой он многим делился в эти дни и месяцы, рассказывала: «Моссовет предложил Алексею Викторовичу возглавить проектирование и выправить проект. На это предложение Алексей Викторович ответил категорическим отказом, мотивировав его тем, что он не привык работать с соавторами ("соавтор - это архитектурная жена - его нужно любить и с ним советоваться”). Тогда последовало постановление Моссовета, отстранявшее от проектирования Савельева и Стапрана и поручавшее Алексею Викторовичу создание нового проекта гостиницы. Постановлению Алексей Викторович подчинился, и проектирование началось. Савельев и Стапран остались в составе бригады и получили работу по проектированию отдельных интерьеров. Когда новый эскизный проект был готов, доски фасадов покрашены и подписаны, Савельев и Стапран проникли в закрытый кабинет Алексея Викторовича и поставили на них свои подписи. Утром, обнаружив эти подписи, Алексей Викторович приказал их счистить...»

Вот, оказывается, в чем истинная подоплека событий - такой ее, по крайней мере, видел Щусев: Савельев и Стапран сами поставили свои подписи под проектом гостиницы «Москва»!

Шла неделя за неделей, месяц за месяцем, а Щусев все сидел в своей мастерской. События против обыкновения - ареста или ссылки в Воркуту - далее не развивались. Запущенная в отношении академика кампания забуксовала. Это почувствовали многие. И вот по вечерам к Щусеву стали потихоньку приходить его бывшие помощники и ученики с извинениями. Как только стемнеет - идут к нему архитекторы просить прощения. Известный архитектор Георгий Гольц тоже пришел каяться, на что услышал от Щусева: «Вам-то должно быть стыдно, вы ведь человек интеллигентный.» Как же кончилась опала для Щусева? Просидев год без работы, он вновь был возвращен к работе над гостиницей «Москва».

Каким образом это произошло? На этот вопрос есть по крайней мере два ответа. Первый дает Синева: «В опале Алексей Викторович провел около года. За этот год президент Академии наук академик Комаров запросил правительство, как быть с проектированием здания президиума АН СССР - ведь Алексей Викторович на международном конкурсе был удостоен первой премии за проект этого здания. Ответ на запрос президента Академии наук был в положительном для Алексея Викторовича смысле, хотя и в несколько странной редакции. Смысл был таков, что Щусев был наказан как человек, но его высокого мастерства никто не отрицал, поэтому ему следует заказать проект здания президиума АН СССР и создать условия для скорейшего начала проектирования». Еще одна возможная причина возвращения Щусева к работе изложена в воспоминаниях другого щусевского сотрудника, выступившего его соавтором по дому Наркомзема, - Дмитрия Дмитриевича Булгакова. Последний утверждал, что Щусев, узнав об аресте Михаила Нестерова, добился приема у самого замнаркома госбезопасности Лаврентия Берии. Тут и выяснилось, что Берия хорошо знаком с творчеством Щусева. Мало того что Щусеву удалось отбить своего друга Михаила Нестерова от НКВД, он еще и получил от Берии предложение строить в Тбилиси Институт Маркса - Энгельса - Ленина. Скорее всего, Булгаков перепутал - за арестованного Нестерова Щусев заступался в 1924 году, а в 1938 году он ходил просить за зятя художника - Виктора Николаевича Шретера. Нестеров тогда не был арестован.

Эта интереснейшая версия подтверждается рассказом сына Берии, Серго: «Он (Берия. - А.В.) был очень разносторонним и талантливым человеком, творческой личностью. В юности учился играть на скрипке, и у него неплохо получалось, но из-за объективных препятствий он не смог продолжить обучение. Семья отца жила очень бедно - чтобы дать сыну образование, мой дед продал дом. Отец хотел стать архитектором, закончил три курса архитектурного факультета. И хотя ему не суждено было доучиться, он до конца жизни любил эту профессию. Помню, как у нас в доме часто собирались известные архитекторы того времени - Щусев и Абросимов, отец с интересом обсуждал с ними различные проекты. Никогда не забуду, как они насмехались над утопическим проектом постройки гигантского, высотой почти в 300 метров, Дворца Советов в Москве на месте разрушенного собора. Бредовость этой затеи их забавляла. Кстати, и Сталин, вопреки расхожему мнению, весьма холодно относился к этому строительству. Тем не менее дворец все же начали возводить».

Действительно, Берия три года отучился в Бакинском техническом училище, где впервые и узнал о Казанском вокзале и его архитекторе Щусеве, по произведениям которого будущий всесильный нарком постигал архитектуру. Так что версия о Берии, вступившемся за Щусева, вполне правдоподобна. Алексей Викторович рассказывал, как проходила его официальная реабилитация: «Однажды вечером в здании Академии архитектуры собрались несколько человек: президент В.А. Веснин, вице-президент К.С. Алабян, архитекторы Савельев и Стапран. Председательствовавший В.А. Веснин произнес краткую вступительную речь и предоставил слово одному из двух обвинителей. Не знаю, кто из них говорил, но выступление было довольно длинным и по своему содержанию мало отличалось от писем, помещенных за год до этого в “Правде”. Тон был запальчивый, но, когда произносилось “Щусев”, В.А. Веснин звонил в колокольчик и поправлял: “Прошу Вас говорить “академик Щусев или Алексей Викторович”. После окончания этой запальчивой речи В.А. Веснин достал из ящика стола фотографию и, не выпуская ее из рук, показал сидевшим в некотором отдалении Савельеву и Стапрану и тут же спросил: “Скажите, пожалуйста, что это за здание?” Оба ответили, что это их первоначальный проект гостиницы “Москва”. “Стыдно вам, молодые люди!” - воскликнул Веснин и перебросил им фотографию. Это оказался фасад гостиницы для какого-то южного города (кажется, Ялты), выполненный Алексеем Викторовичем задолго до начала работ по проектированию гостиницы “Москва”.

В “Архитектурной газете” на третьей странице была помещена маленькая заметка о том, что такого-то числа такого-то года специально выделенная комиссия рассмотрела претензии Савельева и Стапрана к академику Щусеву и нашла их несостоятельными».

Та самая фотография, что была показана Весниным незадачливым авторам «Москвы», изображала не гостиницу в Ялте, а санаторий в Мацесте, спроектированный Щусевым по конкурсу еще в 1927 году. Вот и получается, что еще неизвестно, кто у кого что украл. А размеры газетной заметки были слишком малы, чтобы компенсировать Щусеву понесенный моральный ущерб и потраченные нервы.

Охотный ряд и не узнать... Начало 1940-х годов

Очень любопытна история о несостоявшемся восстановлении Щусева в Союзе архитекторов. Зодчий не простил гонений и возвращаться туда не собирался, а вместо этого вступил в Союз художников-оформителей. Он поставил условие, что вернется в ряды союза лишь при условии изгнания оттуда Савельева и Стапрана. В итоге восстановили его посмертно. Вернувшись в работу, Щусев принялся достраивать здание гостиницы «Москва», одна башня которой уже была возведена Савельевым и Стапраном. Тогда Щусев, выстроив вторую башню по своему проекту, остроумно решил закрепить свое авторство, вот и вышло как в песне «Уральская рябинушка»: «Справа кудри токаря, слева кузнеца».

Итак, столь «разный» фасад гостиницы стал следствием политической конъюнктуры, господствовавшей в 1930-е годы, насилием над творчеством, попытки со стороны власти навязать архитекторам свое некомпетентное мнение. Что в результате и вышло - здание гостиницы, которое трудно назвать шедевром. Зато можно сказать, что гостиница «Москва» в полной мере отразила то жестокое время, в которое она строилась. Жертвами стали и сами зодчие.

Отдельная тема - знаменитые постояльцы «Москвы». Не было в Советском Союзе более-менее известного человека, который хотя бы раз не побывал в роли ее гостя. Артисты, писатели, художники, ученые и простые граждане, делегаты всяких съездов и собраний -широкая палитра мемуаров, воспоминаний, впечатлений.

Одним из старожилов гостиницы был Аркадий Исаакович Райкин (1911-1987). Известность пришла к нему еще до войны (артист тогда жил в Ленинграде), афиши, объявляющие о его гастролях в Москве, печатались огромными буквами. Впервые он поселился в гостинице в 1940 году, останавливался исключительно в одном и том же номере 1211 и мог жить здесь до полугода. Так продолжалось более четверти века, до тех пор, пока Райкин не получил в столице квартиру в Благовещенском переулке. Он стал одним из самых популярных людей в Советском Союзе, актер шутил на даче у Сталина, дружил с Брежневым, его монологи и скетчи расходились на цитаты. Но одному Богу известно, чего это стоило Райкину. Он поседел, когда ему еще не было тридцати, а потому большую часть жизни вынужден был красить волосы в черный цвет. Как-то после очередного концерта в Москве поздним вечером Райкин приехал в гостиницу. Выйдя из лифта на своем этаже, он решил развлечься - медленно шагая к номеру, артист стал снимать с себя одежду, до тех пор, пока не остался совсем голым. Жене, идущей позади, оставалось лишь подбирать брошенные супругом вещи.

Часто жил в гостинице «Москва» лауреат Нобелевской премии Михаил Александрович Шолохов (1905-1984). В 1957 году он послал свой рассказ «Судьба человека» Никите Хрущеву, надеясь, что тот разрешит его печатать. Дело в том, что ни один журнал или газета не решались опубликовать это произведение о тяжелой судьбе советского солдата, оказавшегося в плену. Слишком свежи еще были воспоминания о сталинском времени когда всех попавших в плен, объявили предателями. Хрущев прочитал «Судьбу человека» в один присест и захотел немедленно связаться с писателем. Позвонили в Вешенскую, но там ответили, что Михаил Александрович подойти к телефону не может. Хрущев догадался, что Шолохов находится в состоянии запоя, в которое он периодически погружался. Лишь когда запой кончился, Шолохов объявился. Выяснилось, что он не был ни в какой Вешенской, а сидел в гостинице «Москва». Хрущев принял его и разрешил напечатать «Судьбу человека».

Шолохова не раз обвиняли в плагиате «Тихого Дона», даже сегодня, когда найдена рукопись романа-эпопеи, от начала до конца написанная им, все равно остаются сомневающиеся в его авторстве, дескать, написано все набело, где же черновик? Тут следует отметить, что у Шолохова была блестящая память. В 1959 году, находясь в гостинице «Москва», он диктовал главы из своего нового романа «Поднятая целина». Приехав в столицу, писатель обнаружил, что рукопись романа забыл в Вешенской, тогда он вызвал стенографистку и целых две недели по памяти диктовал ей свое произведение. И это не единственный пример. Он мог остановиться и с ходу в голове сочинить новый кусок романа (ему на это требовалось от силы полчаса), а затем диктовал его.

Что же касается «Тихого Дона», то однажды Шолохов, находясь опять же в нередком для него состоянии опьянения, признался Элине Быстрицкой (исполнительнице роли Аксиньи): «Ты думаешь, я не знаю, что я выше “Тихого Дона” ничего не написал?»

Во время Великой Отечественной войны в «Москве» поселили эвакуированных из Ленинграда писателей и композиторов. Здесь жили Ольга Берггольц, Михаил Зощенко, Борис Асафьев, Дмитрий Шостакович.

Дмитрий Дмитриевич Шостакович (1906-1975) в октябре 1941 года привез с собою партитуру знаменитой Седьмой симфонии, известной как Ленинградская. Ее премьера состоялась весной 1942 года в Доме союзов. Уехав из родного города на Неве, где он тушил на крыше своего дома зажигалки, композитор попал из огня да в полымя. В Москве тоже были бомбежки, во время которых семья Шостаковичей - супруга Нина Васильевна, дочь Галя и сын Максим - спускалась в бомбоубежище. Пока не прекращался налет вражеской авиации, Дмитрий Дмитриевич беспокойно ходил взад-вперед по бомбоубежищу, как бы обращаясь к изобретателям первого летательного аппарата: «Братья Райт, братья Райт, что вы наделали, что вы наделали!»

Шостаковичу долго не могли подобрать квартиру в столице, 15 марта 1943 года он писал одному из адресатов: «По возвращении в Москву я приступаю к занятиям в Московской консерватории, куда зачислен профессором. Будет у меня 1 (один) аспирант. Закончил здесь трехчастную сонату для рояля. Квартиры в Москве пока нет, но обещают. Живу в гостинице “Москва”, № 30. Если решится квартирный вопрос, то перевезу из Куйбышева детей. Нина сейчас в Москве хлопочет по разным бытовым и квартирным делам, и пока довольно безрезультатно». В итоге композитор переехал-таки в новую квартиру на Мясницкой улице, став москвичом на всю оставшуюся жизнь.

Поэтесса Ольга Федоровна Берггольц (1910-1975) поселилась в гостинице, уже успев хлебнуть блокадного горя. Ее вывезли из Ленинграда в начале марта 1942 года, когда люди тысячами умирали там от голода. Берггольц никак не могла понять, почему в столице ничего не говорят об ужасах блокады. Она негодовала, что москвичи не знают о том, как «люди умирают от голода, что нет транспорта, нет огня и воды», возмущалась, что ее стихи цензурируют, подозревая их в пессимизме: «Это слишком уж мрачно, можно обо всем, но никаких упоминаний о голоде. Ни слова о голоде и вообще как можно добрее и даже веселее. Мне ведь так и не дали прочитать по радио ни одного из лучших моих ленинградских стихов. Что касается “Февральского дневника”, то по радио его передавать, видимо, не будут: ленинградцы мужаются - ну и Бог с ними».

В июле 1943 года в «Москве» жил Сергей Владимирович Михалков (1913-2009). Как-то вернувшись с фронта, где он находился в качестве военного корреспондента, и зайдя в ресторан «Арагви» на Тверской, поэт узнал, что объявлен конкурс на новый государственный гимн. Но его не пригласили, тогда он решил проявить инициативу и вместе со своим другом Эль-Регистаном (псевдоним Габриэля Урекляна) принялся сочинять гимн. Начали прямо утром следующего дня, в номере гостиницы. Михалков писал, а Эль-Регистан редактировал. Закончив, послали текст Шостаковичу, а потом вновь уехали на фронт. Прошло несколько месяцев, когда маршал Ворошилов вызвал их и обрадовал: «Вот что, товарищи, вы очень не зазнавайтесь, но товарищ Сталин обратил внимание на ваши слова, и с вами будем работать, а с остальными - нет».

Писатель Всеволод Вячеславович Иванов (1895-1963) в своем дневнике приводит любопытные подробности военной жизни в «Москве» в 1942 году: «6 ноября. Пятница. Самое удивительное, пожалуй, быстрота, с которой течет время в Москве. Я включил радио, и вдруг заговорил Сталин. Он говорил с сильным кавказским акцентом, выговаривал вместо “б” - “п”, булькала вода, в конце фраз у него не хватало голоса, и он говорил совсем тихо. Вся гостиница замерла. Нет ни шагов, ни голосов. Я сидел на розовато-коричневом узком диване, против меня стол под красное дерево, голубая, покрашенная масляной краской стена, на ней гравюра в сосновой рамке - Баку, старый город - вдали нефтяные вышки. На тоненьком ночном столике микрофон - и оттуда несется голос, определяющий судьбы страны, войны. Голос иногда неправильно произносит слова, не договаривает их, - к концу речи он, видимо, слегка устал, - но как волнительно... 7 ноября. Суббота. Праздничный завтрак в гостинице: манная каша без молока, но с маслом, - ложек пять и около двух третей (остальное подавальщицы отливают себе - я видел) стакана какао, на воде, но с сахаром».

Писателей, имеющих московскую прописку, через определенное время выселяли из гостиницы, чему они активно сопротивлялись, поскольку в их квартирах отопления не было вовсе. В писательском доме в Лаврушинском переулке холод стоял жуткий. В декабре 1942 года выселили и Всеволода Иванова с Борисом Пастернаком.

В «Москве» случались и печальные события. 28 июня 1942 года, сорвавшись в лестничный пролет между 9-м и 10-м этажами гостиницы, погиб белорусский поэт и лауреат Сталинской премии 1-й степени Янка Купала (р. 1882). Свидетелей трагического происшествия не было, а потому по городу сразу поползли слухи, что самобытному белорусскому поэту помогли уйти из жизни. Обстоятельства того дня до сих пор неясны.

Охотный Ряд, 1950-е годы

Купала сидел с друзьями в номере, когда вдруг его кто-то вызвал на разговор. Он сказал, что ему надо кое с кем переговорить и что он через минуту вернется. Его хватились, когда с лестницы послышался странный шум. Тело поэта лежало внизу. Свидетели видели убегавшую вверх по лестнице неизвестную женщину. А на площадке между этажами нашли ботинок писателя. Как он туда попал, объяснить трудно. Знакомые Купалы утверждали, что он почти не пил по причине слабого здоровья, а значит, версия о его нетрезвом состоянии как причине гибели несостоятельна. Самоубийство тоже сомнительно, ибо за несколько мгновений до смерти его видели в хорошем настроении, он даже приглашал друзей на свой шестидесятилетний юбилей, который должен был наступить через десять дней. Кроме того, на следующий день ему предстояло выступить по радио на территорию оккупированной Беларуси и получить гонорар за свою книгу. До сих пор белорусские историки надеются отыскать в архивах органов госбезопасности факты, подтверждающие неслучайность смерти поэта, считающегося в современной Белоруссии классиком № 1. Можно ли было упасть с такой высоты, перегнувшись через перила? У тех, кто сомневается, есть возможность это проверить - в Минском музее Купалы выставлены те самые перила, вывезенные из России после разрушения гостиницы «Москва», а также ступеньки злосчастной лестницы.

Да, знаменитостей в «Москве» проживало так много, что на каждом номере впору было вешать памятную доску с текстом: «Здесь жил такой-то...» Встречались, правда, и жильцы с подмоченной репутацией. Ближайший сподвижник Трофима Лысенко, академик-марксист Исай Презент из Ленинграда, в начале 1950-х годов преподавал на биологическом факультете МГУ. Чему он был способен научить - еще вопрос. Его научные заслуги весьма сомнительны, зато, отличаясь непомерной похотливостью, он принимал экзамены у отстающих студенток в своем номере № 1001. Его за глаза так и прозвали - «Тысяча и одна ночь».

В 1968 году стартовало строительство второй очереди гостиницы по проекту архитекторов Александра Борецкого, Игоря Рожина и Дмитрия Солопова. Для нового корпуса снесли в 1976 году старую «Большую Московскую гостиницу» купца Карзинкина. Теперь помимо десятиэтажного основного корпуса к гостинице примыкала и часть здания в шесть этажей. Но уровень большинства номеров и сервиса едва дотягивал до трех звезд. А в 2004 году снесли уже саму «Москву», чем навсегда положили конец спорам о ее авторстве, потому как нынешнее здание, появившееся здесь в 2013 году, связано с прежним лишь названием, да и относительной «похожестью» фасада. Та, истинная «Москва», осталась лишь на этикетке водки «Столичная».

Несмотря на то что вспомогательные строения вокруг Воспитательного дома сгорели, как то: аптека, конюшни, домашняя кузница, само здание удалось отстоять. В последующие ночи служащие дома неотлучно охраняли дровяной склад, опасаясь его возгорания.

б сентября, когда большая часть Москвы была уничтожена пожаром, в Кремль решил вернуться и Наполеон, которого разбушевавшаяся стихия заставила ранее срочно бежать из Кремля в Петровский путевой дворец. Но даже и во дворце стекла от жара нагревались настолько, что к ним невозможно было подойти, поэтому волосы любопытного императора обгорели, когда он пытался наблюдать за пожаром в окно.

В этот же день Наполеон, обозревая дымящиеся развалины, не мог не обратить внимания на оставшийся целым и невредимым Воспитательный дом, героически спасенный его жителями от уничтожения. Как вспоминал Фэн, секретарь-архивист императора, Наполеон сказал другому своему помощнику: «Поезжайте и посмотрите от моего имени, что сталось с этими маленькими несчастными».

Этого помощника, секретаря-переводчика звали Лелорнь де Идевиль. Он хорошо говорил по-русски и, как и упомянутый главный интендант Лессепс, бывал в России до войны и даже успел тогда познакомиться с Тутолминым, которого он охарактеризовал своему императору как весьма достойного человека.

Судя по записям Фэна, Тутолмин очень обрадовался Лелорню: «Защита вашего государя стала для нас милостью неба, и без защиты, которую ваш государь нам предоставил, не было бы надежды защитить наш дом оттого, чтобы он не стал добычей грабежа и пожара». Не меньший восторг вызвало его появление и у детей, дружной ватагой обступивших француза. Собственно, Лелорнь приехал за Тутолминым, которого он затем повез в Кремль на встречу с самим императором Наполеоном. Встреча эта стала поистине исторической, поскольку иллюстрирует пример поисков мира с Александром I, предпринятых французским императором в сентябре 1812 года.

Таким увидел Иван Тутолмин Наполеона. Фрагмент портрета Ж.Л. Давида, 1812

Тема эта заслуживает отдельной статьи, но совсем мы ее обойти не можем, так как раскрытие роли Тутолмина здесь довольно важно для понимания сути происходящего. Наполеон принял Тутолмина в Кремле 7 сентября. Разговор продолжался почти полчаса, в течение которого говорил в основном Наполеон. О содержании их разговора мы можем судить как по письмам и донесениям самого Тутолмина (например, его письмо вдовствующей императрице Марии Федоровне от 11 ноября 1812 года, опубликованное в 1900 году в «Русском архиве», № 11), так и по воспоминаниям наполеоновского секретаря Фэна.

Войдя в кабинет, Тутолмин поклонился Наполеону, находившемуся в хорошем расположении духа, что продемонстрировала не совсем уместная шутка императора. Он спросил, боятся ли до сих пор сироты Воспитательного дома, что французы их съедят? В ответ Тутолмин изрек обязательные в таком случае слова благодарности в адрес императора за его заботу о детях, за выделенную охрану и так далее. Видимо, удовлетворившись ответом Тутолмина, Наполеон решил прочитать ему лекцию о том, что если бы «этот Ростопчин» не сжег Москву, то всем москвичам было бы сейчас так же хорошо, как и населению Воспитательного дома.

Ростопчина Наполеон вспоминал не раз и не два в своем обличительном монологе, причем самыми недобрыми словами. Могло даже сложиться впечатление, что поскольку Москва занята французами, то и в этом также виноват московский генерал-губернатор. «Донесите о том императору Александру!» - то ли попросил, то ли приказал Наполеон Тутолмину.

Наговорившись, напоследок (так решил Иван Акинфиевич) Наполеон спросил русского, не нужно ему чего еще. Набравшись храбрости, Тутолмин испросил разрешения написать в столицу о чудесном спасении Воспитательного дома. Император милостиво разрешил.

Затем, ознакомившись со списком детей, который захватил с собою Тутолмин, Наполеон вновь пошутил, сказав с улыбкой, что всех взрослых девиц таки успели эвакуировать! (Действительно, детей старше 11 лет велела вывезти в Казань вдовствующая императрица Мария Федоровна, еще 22 августа давшая следующее указание: «Помышляя, что жизнь, честь, невинность и нравы их могут подвергнуться опасности, я почитаю необходимым удалить из Москвы всех воспитанниц свыше 11 лет и воспитанников свыше 12 лет».) Тутолмин не преминул пожаловаться и на оставшийся месячный запас продовольствия в Воспитательном доме.

Граф Ф.В. Ростопчин. Фрагмент портрета О. Кипренского, 1809

Неизвестно, какую еще шутку отпустил бы Наполеон, если бы взгляд его не остановился на окне, откуда ему вновь показалась сгоревшая Москва. Император опять переключился на больную тему: «Несчастный! К бедствиям войны, и без того великим, он прибавил ужасный пожар, и сделал это своей рукой хладнокровно! Варвар! Разве не довольно было бросить бедных детей, над которыми он первый попечитель, и 20 тысяч раненых, которых русская армия доверила его заботам? Женщины, дети, старики, сироты, раненые - все были обречены на безжалостное уничтожение! И он считает, что он римлянин! Это дикий сумасшедший!» Нетрудно догадаться, что Наполеон вновь вспомнил о Ростопчине, дав ему такую объемную и эмоциональную характеристику.

Наконец, взяв себя в руки, Наполеон выдавил из себя то, ради чего он и позвал в Кремль Тутолмина: он выразил готовность к заключению мира с Александром I, которого, как оказалось, он очень любит и уважает. Тутолмин и призван был стать тем перекидным мостиком, по которому желание «миролюбивого» французского императора достигло бы ушей и глаз русского государя. Наполеон попросил Тутолмина немедля написать соответствующий рапорт своему царю.

Уже на следующий день Тутолмин такое письмо отправил и отвез в Кремль для ознакомления с его текстом французского императора. Долгими путями шел рапорт Тутолмина в столицу, но в конце концов достиг царского двора. Однако ответа не удостоился - в переписку с Наполеоном Александр I вступать не пожелал.

А население Воспитательного дома все прибавлялось, но теперь уже не за счет москвичей, искавших под его крышей спасения и тепла, а посредством расквартирования там французских жандармов, коих для охраны дома прибыло три сотни человек. И ведь всех их надо было кормить и расселять! Тутолмину даже пришлось отдать жандармскому полковнику свою собственную квартиру. Жандармы, надо отдать им должное, исправно несли службу, ограждая Воспитательный дом от мародеров.

Однако в еще большем количестве французы наводнили Воспитательный дом, когда в нем был устроен госпиталь для раненых и больных солдат и офицеров. И тогда возникла третья опасность: заразные французы могли вызвать эпидемию среди воспитанников и рожениц с грудными детьми. 10 сентября Тутолмин опять осмелился возражать, апеллируя к Наполеону: «Всемилостивейший Государь! Ваше Императорское и Королевское Величество изволили удостоить невинных и несчастных детей Вашего покровительства. Я повергаюсь к стопам Вашим, прося о продолжении оного... и умоляю Ваше Величество не допустить того, чтобы заведение, основанное на человеколюбии и состоящее под Высочайшим покровительством, приведено было в расстройство. Я униженно прошу Ваше Величество повелеть поместить больных в большое окружное строение и корделожи, в которых находится теперь Ваша гвардия».

В общей сложности через устроенный таким образом в Воспитательном доме лазарет прошло более восьми тысяч французов. Соседство это не прошло даром для населения дома. У детей и служащих началось расстройство здоровья, болезни, повысилась смертность. А как же иначе может быть в условиях жуткой антисанитарии - ведь умерших оккупантов (всего за это время скончалось около двух тысяч французов) хоронили тут же, рядом, неподалеку от стены Китай-города, кое-как присыпая землей и известью.

Вскоре обнаружилась и большая потребность в муке и крупах, необходимых для кормления детей: «В доме сем хлеба оставалось уже очень мало, доходило почти терпеть голод, бедныя питомцы питались только третьей долей своей порции; протчие ж живились одною вареною пшеницею. Благодарение Богу, что сие жестокое время случилось еще осенью, и можно было кое-как довольствоваться огородными овощами».

Тогда Тутолмин вновь был вынужден обратиться к помощи французов, выдавших Воспитательному дому 100 центнеров пшеницы и 20 центнеров круп. Но все это нужно было перемолоть, а мельниц в окрестностях Москвы почти не осталось. Как вспоминал эконом Христиани, с трудом удалось ему отыскать одну мельницу, на которую в сопровождении французских жандармов он и отправился. Поездка эта была сопряжена с большими опасностями и риском для жизни, создаваемым, в первую очередь, мародерами.

Для питания детей необходимо было и молоко, которое могли дать коровы и козы. Рогатый скот тоже надо было защищать. Еще 31 августа, как писал Христиани, «многочисленный отряд казаков, приехав к нам на скотный двор, разорили совершенно и увезли не вымолоченный овес и 8 тыс. пудов сена, которыми мы было запаслись. Опасаясь лишиться всего нашего скота, состоявшего из 51 коров и телят, приказал я с согласия его превосходительства г-на Тутолмина пригнать оной ночью на 1-й сентябрь в Москву; но козы наши, коих было 19, разбежались по полям, и их невозможно было спасти». Переживших галльское нашествие коров берегли как сокровище.

Слава богу, с наступлением октября французы засобирались домой. Напоследок Наполеон решил последовать примеру так ненавистного ему Ростопчина и окончательно спалить Москву. Перед служащими дома вновь возникла серьезная проблема сохранения здания.

«Седьмого числа октября горел Симонов монастырь, Петровский дворец, и видны были еще в нескольких местах вновь открывшиеся пожары. 10-й октябрь, в который день гнусные варвары приготовлялись выступить из городу, был один из ужаснейших для нас. Мы приняли всевозможные меры предосторожности на будущую ночь, и никто не помышлял о сне. Во весь сей день был ужасный пожар. Сначала зажгли большой питейный магазин. После обеда загорелся великолепный дворец в Кремле, потом военный Комиссариат и некоторые другие строения. Вечер был холоден, и дождь шел беспрестанно. На всех кровлях дома нашего расставлены были люди. Я занял место у задних наших ворот с довольным числом людей, потому что беспрестанно проезжали неприятельские разъезды. Около половины второго часа затмился огонь в Кремле, и в сие самое время взорвало часть Кремля на воздух с ужасным треском; в течение часа воспоследовало еще четыре таких же извержений, коими, однако ж, никого не повредило. Дом наш не понес также ни малейшего вреда, окроме того, что перетрескалось множество стекол», - вспоминал один из служащих дома.

Последние дни перед бегством из Москвы оккупационные власти вели себя по отношению к Воспитательному дому весьма противоречиво. 5 октября (здесь и далее даты по старому стилю) французы попросили Тутолмина одолжить им хоть немного хлеба для армии, б октября караул жандармов и вовсе снялся с охраны Воспитательного дома, поспешив вдогонку за армией. Вместо этого 9 октября Лессепс распорядился, чтобы его солдаты, охранявшие французские лазареты в доме, взяли под караул и его население. В то же время Лессепс настойчиво просил Тутолмина принять у себя московских французов, т. е. тех, кто остался ждать Наполеона в оставленной русской армией Москве.

Не имея возможности забрать с собою и тяжелораненых и больных солдат, «губернатор, поставленный французским правительством, Лессепс, писал очень убедительное письмо к г-ну Тутолмину, дабы в случае прихода в Москву российских войск имел он попечение в рассуждении оставшихся в оной французских больных и раненых».

Занятно, что, уходя из дома, французские жандармы и караульные запирали свое имущество и напитки в шкафах, ставя при этом свои печати «с тем, что, ежели они чрез две недели не возвратятся, то предоставляли оными пользоваться кому угодно... Перед выходом своим французы уверяли, что они надеются непременно в скором времени опять возвратиться в Москву, но мы в сердцах своих отвечали им: да сохранит нас Бог от таковых доброжелательных гостей и да приберет вас черт в преисподнюю, от лица земли русской!»

После того как 10 октября последний французский караульный солдат покинул свой пост в Воспитательном доме («Ввечеру в девятом часу французский караул в Воспитательном доме был снят, почему нетрудно угадать было, что они из Москвы хотели бежать опрометью»), здание оставалось без охраны почти сутки.

Воспитательный дом, вид со стороны Москворецкой набережной, начало XX века

Об обстановке в Москве в эти часы рассказывает служащий Воспитательного дома: «Десятого числа во весь день слышны были частые ружейные и пистолетные выстрелы, к вечеру пальба усилилась, причем были слышны и пушечные выстрелы, что продолжалось почти всю ночь. Наши казаки приезжали в предместья Москвы, выгоняли из больниц французских раненых, они кучами тащились в Воспитательный дом, а некоторых переносили на носилках, как в единственное убежище от предстоящей опасности».

Итак, первыми русскими солдатами, переступившими порог Воспитательного дома, стали казаки генерал-майора Иловайского и толпа крестьян. Как вели себя они по отношению к ставшим уже пленными французам, которых на попечении Тутолмина Лессепс оставил более тысячи человек? «Казаки, сопровождаемые толпою крестьян, ворвавшись в окружное строение, стали отнимать у больных и раненых французов оружие, ограбили их и расхитили все имущество живших в том строении служителей».

Такая реакция казаков была вызвана и тем, что французы никак не желали отдавать имевшееся у них в большом количестве оружие. К тому же ненависть к оккупантам подкреплялась и тем, что сами они так же вели себя по отношению к русским раненым, оставшимся в Москве. И в этом одна из причин попытки устроить самосуд над французами. С трудом Тутолмину удалось предотвратить расправу. А за поведение казаков генерал-майор Иловайский даже был вынужден извиняться перед Тутолминым.

Под охрану Воспитательный дом взяли военнослужащие уже другого соединения. Как сообщал Тутолмин в своем донесении императрице Марии Федоровне, гусарский полк генерал-майора Бенкендорфа вошел в Москву 11 октября и «снабдил Воспитательный дом караулом и оказывал мне всевозможное свое пособие, по принятой им на себя в городе должности коменданта».

Окончательно от нежданных французских постояльцев Воспитательный дом был очищен лишь к 25 октября, когда большую часть раненых перевели в другие госпиталя. Милость к захваченным в плен оккупантам проявила вдовствующая императрица Мария Федоровна, взяв под свое покровительство оставшихся в доме двух десятках французских раненых. Она присылала им лекарства, деньги, интересовалась их здоровьем. Один из пленных французов, оказавшийся врачом, решил даже остаться на службе в ведомстве императрицы Марии Федоровны.

Воспитательный дом сегодня

Оставленные после французских раненых разоренные ими помещения без окон и мебели, дверей, употребленных на растопку печей, требовали серьезного ремонта. Но еще более необходимо было лечение детей, пострадавших не только физически, но и духовно от почти месячного соседства с оккупантами.

Не будем забывать и о невыносимой антисанитарной обстановке в Москве, царившей после бегства из нее оккупантов. И это была четвертая опасность для жизни детей, с которой пришлось бороться Ивану Акинфиевичу Тутолмину и его сотрудникам, - зараженная из-за большого числа беспорядочных захоронений питьевая вода. Ни к чему не привели и попытки вырыть новые колодцы. Тогда «императрица приказала процеживать воду через уголья. Для уничтожения смрадных испарений, оставшихся от лежавших трупов, землю посыпали негашеною известью по способу Крейтона. Покои всеми мерами выветривали; окна и двери в покоях, занимаемых неприятелем, оставлены на всю зиму отворенными».

На протяжении всего времени французской оккупации Воспитательный дом принимал у себя и новых подкидышей, и детей, ставших сиротами. Сами французы прислали более двадцати найденных ими детей, некоторым из них были даже даны фамилии Наполеоновы, впрочем, после изгнания оккупантов эти фамилии были заменены на более благозвучные, русские.

Не только воспитанники дома нуждались в серьезной реабилитации после изгнания захватчиков из Москвы, но и их главный надзиратель шестидесятилетний Иван Акинфиевич Тутолмин, здоровье которого оказалось серьезно подорвано нервным расстройством. А посему императрица отправила его на лечение на Кавказ, продлившееся восемь месяцев.

За все, сделанное Тутолминым для спасения Воспитательного дома и его населения (что в полной мере позволяет назвать его поведение подвигом), Иван Акинфиевич был награжден орденом Св. Анны I степени. Награды получили и другие служащие дома.

Произошедшие в сентябре 1812 года события в Воспитательном доме, бесстрашное поведение его служащих во главе с Иваном Тутолминым еще раз убеждают нас в справедливости сказанных Львом Толстым слов о скрытом чувстве патриотизма русского народа, которое обнаруживается, когда он лицом к лицу сталкивался с врагом и отказывался вступать с ним в какие-либо соглашения, пока он не будет изгнан из пределов родины.

К концу 1830-х годов на Измайловском острове стояло всего шесть домов, принадлежавших бывшим придворным истопникам, полотерам, рабочим и их семьям.

И вновь крутой поворот в жизни Измайлова сыграл приезд сюда очередного монарха из династии Романовых. В 1837 году здешние места посетил Николай I. Год тот был особый: четверть века со дня окончания Отечественной войны 1812 года. Царь выбрал опустевший Измайловский остров для размещения на нем богадельни для ветеранов прошедших сражений. Выбор этот кажется на редкость символичным, так же как и создание Алексеем Михайловичем на здешних землях своей резиденции, характеризовавшее преемственность власти. Появление в Измайлове богадельни для призрения увечных солдат было очень уместным - ведь здесь когда-то Петр I нашел тот самый ботик «Святой Николай», ставший, если можно так выразиться, первой ласточкой флота российского. С Измайловом накрепко была связана память о достославных победах русского оружия, так где же еще, как не здесь, строить богадельню для воинов?

Николай I утвердил проект богадельни: «Государь Император Высочайше повелеть соизволил: остров, на котором существует в с. Измайлове, Московской Губернии, бывшие Дворцовые строения, кои по Высочайше утвержденному 26 ноября 1838 года проекту, об устройстве в том Селе Военной Богадельни, предназначены под помещение квартир и хозяйственных заведений сей Богадельни, передать в военное ведомство. Имею честь покорнейше просить, приказать означенный остров передать в ведение Строительного комитета I округа корпуса инженеров Военных поселений. Военный Министр Граф Чернышев».

Создать проект богадельни государь поручил зодчему Константину Тону, наиболее точно воплотившему в своих произведениях идеологическую триаду николаевского царствования -«православие, самодержавие, народность». А потому уже существовавший на Измайловском острове Покровский храм пришелся очень кстати, став, по задумке Тона, центральной частью будущей богадельни. Хотя не все остались довольны его проектом, упрекнув в слишком вольном обращении с древним зданием храма. Дело в том, что Тон задумал разобрать его северное и южное крыльцо, чтобы соединить храм со вновь спроектированными корпусами богадельни, стилизованными под XVII век, время Алексея Михайловича. Зато такой проект обрадовал главного заказчика - Николая I: старые и больные ветераны могли ходить на церковную службу, не покидая богадельни. А Покровский собор, таким образом, становился ее домовой церковью.

Перед тем как начать строительство, с острова отселили местных жителей, которым за их дома было заплачено в среднем по сто рублей. Объявили торги на поставку «рабочих людей и материалов, потребных для построения в Селе Измайлове Военной Богадельни». Причем крепостных рабочих покупали так же, как и кирпичи, - скопом.

Николай I. Худ. Ф. Крюгер, 1852

Строили Измайловскую богадельню довольно долго - с течением времени число ветеранов все увеличивалось, а потому и строительные работы не прекращались. Но первый этап работ был все же закончен к 1849 году. Кроме того, помимо строительства трех новых трехэтажных корпусов, отреставрировали сам Покровский собор, храм Иоасафа, Мостовую башню, Передние и Задние ворота Государева двора, палату, где хранился ботик Петра, построили новый мост.

Николай I весьма тщательно следил за постройкой богадельни, интересовался, как идут работы. 12 апреля 1849 года он сам приехал в Измайлово по случаю освящения обновленного Покровского собора, сопровождаемый великим князем Михаилом Павловичем и архитектором Тоном. Царь все очень придирчиво осмотрел, как будто ему самому предстояло здесь жить.

Так, ревизуя корпуса богадельни, Николай заметил, что лестницы с этажа на этаж слишком неудобны для будущих жильцов, людей немолодых и нездоровых, а потому на межлестничных переходах следует установить скамейки, а вдоль самих лестниц - деревянные поручни. Заботясь о ветеранах, государь велел сделать на этажах по восемь умывальников с пятью кранами в каждом (водопровод к тому времени уже провели). Самое интересное, что эти «николаевские» умывальники сохранились до нашего времени!

Царь приказал исправить обнаруженные им недостатки, велев не ломать, а сохранить старую стену Государева двора. Также он распорядился разбить сад перед въездом в богадельню, внутри провести дорогу, а вдоль нее - устроить огороды.

В соответствии с «Временным уставом Измайловской военной богадельни» 1850 года было объявлено, что «Измайловская Военная Богадельня учреждается для призрения отставных офицеров и нижних чинов, не могущих за старостью лет, болезнями или увечьями, снискивать себе пропитание трудами», что «Военная Богадельня помещается в здании, которое возведено для нее близ Москвы, в селе Измайловском» и так далее.

Устанавливалось и первоначальное число призреваемых - 10 офицеров и 100 нижних чинов. Таковых и было к ее открытию, однако уже к 1852 году количество нижних чинов выросло вдвое, а к 1870 году - вчетверо. Многие из жителей богадельни здесь же и работали -дворниками, истопниками, садовниками и тому подобное. Здесь было немало и старых отставников, в том числе не ходячих и слепых участников Отечественной и Кавказской войн, Георгиевских кавалеров. Каждый солдат, отслуживший положенный срок - 25, а позднее и 20 лет, и желающий поступить в богадельню, мог прийти с документами к директору и после освидетельствования врача и запроса в Главное военно-медицинское управление его принимали под «призрение».

В Измайлове вновь закипела жизнь, и хотя иностранные дипломаты да царские вельможи сюда почти не заглядывали, жители богадельни без государственного внимания не оставались. Внимание это было направлено на бесперебойное снабжение богадельни и обеспечение ее нужд. Для ее содержания требовались немалые деньги - 27 тысяч в год, а потому необходимо было привлечение частных пожертвований. В 1851 году московская купеческая управа объявила подписку в пользу Измайловской военной богадельни. Но дело едва сдвинулось бы с мертвой точки, если бы тогдашний генерал-губернатор Арсений Андреевич Закревский не «попросил» купцов «скинуться». В итоге набрали капитал в 50 000 рублей! Рады были все - и градоначальник, и государь, поручивший Закревскому «изъявить Московскому купечеству... душевную признательность и уверить его в постоянном. благоволении».

И как ни дорого обошлась купцам «душевная признательность» - вольно или невольно они жертвовали из своего кармана десятки тысяч рублей, - но ведь дело-то было благое! Архивные источники свидетельствуют, что московские купцы Досужев и Радионов «доставили в полное распоряжение Закревского на разные благотворительные цели 60 000 рублей серебром, из которых Закревский внес в московский Опекунский Совет 20 тысяч рублей на Измайловскую военную богадельню», а «торгующие в Москве инородные купцы доставили Закревскому 1200 рублей серебром»; купец Мазурин дал 10 000 рублей серебром на первоначальное обзаведение учреждения мебелью; его коллега Волков «принял на свой счет» полное обеспечение одеждой, бельем и обувью 10 офицеров, 100 нижних чинов, прислуги и лазарета; купец Сорокин взялся оплатить питание всех на тот момент 110 призреваемых со дня открытия богадельни в течение года и так далее. В итоге в 1851 году в богадельню было принято еще дополнительно 50 человек.

Арсений Андреевич Закревский уже сам находился в том возрасте, когда старые раны, полученные в боях за Отечество, давали о себе знать. И потому московскому градоначальнику были ближе чаяния инвалидов и ветеранов, чем стенания купцов, немало зарабатывавших на поставках продовольствия и обмундирования на очередную войну. Как и свое давнишнее назначение в созданный в 1814 году Комитет для вспомоществования изувеченным и раненым, так и новое дело по обустройству Измайловской военной богадельни Закревский воспринял как святую обязанность.

Как приятно ему было сообщать теперь уже новому государю - Александру II, что по случаю его коронации к августу 1856 года московское купечество собрало для богадельни 300 000 рублей серебром. В своем письме к Александру II Закревский особо отмечал, что деньги собраны при его «содействии». Кроме того, благодаря его усилиям из Московской городской думы ежегодно отпускались на столовое содержание богадельни 8500 рублей серебром. А в марте 1856 года Арсений Андреевич сообщил в столицу «о желании почетных граждан Василия Рахманова и Козьмы Солдатенкова пожертвовать 80 000 рублей серебром на постройку нового каменного корпуса на 200 инвалидов», возведенного впоследствии по проекту архитектора М.Д. Быковского в 1856-1859 годах. Во время своего посещения богадельни 2 сентября 1856 года Александр II выразил пожелание использовать этот корпус для семейных инвалидов, что и было сделано.

В 1859 году, в последний год генерал-губернаторства Закревского, московские купцы порадовали его следующим решением: «По предмету, столь близкому нашему сердцу, и с тем вместе, по чувствам глубокого нашего уважения, к Особе его Сиятельства графа Арсения Андреевича Закревского, мы, нижеподписавшиеся, согласились единодушно пожертвовать капитал для выстройки отдельно каменного одноэтажного корпуса для инвалидов его Сиятельства...» Этот корпус, получивший название Семейного, поначалу был рассчитан на проживание 15 офицеров с семьями, на содержание которых Закревский положил под проценты 39 500 рублей. Он был построен неподалеку отхрама Иосафа царевича Индийского.

Современники отмечали более чем сносные условия жизни ветеранов: «Помещения инвалидов, удобные и опрятные, больница, аптечка, библиотека, столовая, убранная прекрасными портретами царскими, мраморным бюстом Николая I. Кушанье здоровое, сытное и вкусное. Кажется, здесь все придумано, чтобы доставить призреваемым покой и удобство в жизни».

Николаевская богадельня (так ее назвали в память о царе-основателе) существовала в Измайлове до 1917 года, когда и прекратилось царствование династии Романовых в России. В те тяжкие дни побывал здесь Иван Бунин, отразивший свои впечатления об Измайлове в записках из цикла «Странствия»: «В жаркий день, в конце апреля, ходил в село Измайлово, вотчину царя Алексея Михайловича. Выйдя за город, не знал, какой дорогой идти. Встречный мужик сказал: “Это, должно быть, туда, где церьква с синим кумполом”. Шел еще долго, очень устал. Но весна, тепло, радость, - было удивительно хорошо. Увидал, наконец, древний собор, с зелеными главами, которые мужик назвал синими, - как часто называют мужики зеленое синим, - увидал весенний сквозной лес, а в лесу стены, древнюю башню, ворота и храм Иосафа, нежно сиявший в небе среди голых деревьев позолотой, узорами, зеленью глав, - в небе, которое было особенно прекрасно от кое-где стоявших в нем синих и лазурных облаков. Теперь тут казармы имени Баумана. Идут какие-то перестройки, что-то ломают внутри теремов, из которых вырываются порой клубы известковой пыли. В храме тоже ломают. Окна пусты, рамы в них выдраны, пол завален и мусором, и этими рамами, и битым стеклом. Золотой иконостас кое-где зияет дырами -вынуты некоторые иконы. Когда я вошел, воробьи ливнем взвились с полу, с мусора, и усыпали иконостас по дырам и по выступам риз над ликами святых. А как знаменита была когда-то эта вотчина!»

Но в 1917 году история Измайлова не закончилась, древняя вотчина Романовых неожиданно (а может быть, и закономерно - вожди уже успели неплохо освоиться в кремлевских царских палатах) привлекла к себе внимание большевиков во главе с Иосифом Сталиным. По утвержденному им же в июле 1935 года плану генеральной реконструкции Москвы, названному в честь него «сталинским», в северной живописной части Измайлова должен был быть построен грандиозный стадион для спортивных состязаний, а также парадов и демонстраций. Это был еще один козырь в соревновании с Берлином, получившим право на проведение Олимпийских игр 1936 года, открывшихся на огромном стадионе «Олимпиа-штадион». Этот стадион и стал основным местом действия знаменитого фильма Лени Рифеншталь «Олимпия». Помимо стадиона Гитлер и Сталин соревновались также в строительстве самого высокого дворца в мире, известного в Москве как Дворец Советов.

Проект стадиона им. Сталина в Измайлове

Сталин задумал переплюнуть Гитлера, поручив архитекторам создать такой проект стадиона, который мог бы вмещать в себя до 200 000 человек, что в 2,5 раза превышало вместимость берлинской арены. Когда смотришь на старые архивные планы стадиона, невозможно не прийти к мысли, что в случае их воплощения Москва получила бы свой советский Колизей, только в отличие от римского аналога его окружали бы трибуны лишь с трех сторон.

Проект главной трибуны стадиона им. Сталина в Измайлове

Четвертая, восточная сторона выходила бы прямиком на огромное поле, куда способны были приземляться легкомоторные самолеты, въезжать танки и торжественным маршем входить полки солдат, представая перед взором генералиссимуса. Вокруг стадиона образовался бы спортивный городок, предназначенный для массовых занятий спортом: многочисленные площадки для различных состязаний, велотреки, водно-лыжная база (на берегу пруда), здания для тренировок, общежития для спортсменов и так далее общей площадью более трехсот гектаров.

Проект стадиона им. Сталина в Измайлове, внутренний двор

Над осуществлением проекта с 1933 года трудился большой коллектив архитекторов во главе с Николаем Джемсовичем Колли (1894-1966), учеником Алексея Щусева. Редкая фамилия указывает на его шотландские корни, впрочем, потомки этого гордого народа прижились и хорошо известны в России. Колли известен прежде всего как автор проектов станций метро «Парк Культуры», «Кировская», «Павелецкая-Кольцевая», а также дома «Новая Москва» на Ленинградском проспекте (ныне перестроен), Большого Каменного и Новоарбатского мостов. Именно ему было поручено руководить проектными работами по созданию «Центрального стадиона СССР имени И.В. Сталина» в Измайлове.

Колли рассказывал: «Зритель должен свободно ощущать естественное природное окружение стадиона. Он должен быть поставлен в условия хорошей видимости, в хорошие условия в отношении направления стран света, ветра и пр. Вместе с тем должна быть создана обстановка, которая бы способствовала тому, чтобы каждый зритель воспринимал себя в неразрывной связи с мощным коллективом, с происходящими действиями и окружающей природой. Эти предпосылки и определили форму стадиона. Стадион должен быть построен так, чтобы зритель не был оторван от природы, чтобы внимание его не было приковано только к месту демонстрации, чтобы перед ним открывалась перспектива прекрасного пейзажа с видом на пруд и лесной массив Измайловского парка культуры и отдыха».

Первым главным мероприятием на стадионе должна была стать в 1935 году своя, социалистическая олимпиада - Всемирная спартакиада Красного спортивного интернационала, должная продемонстрировать всему миру, что и мы «сами с усами», и утереть, так сказать, нос буржуям. Однако, как говорят в народе, кишка оказалась тонка. Куда там всемирную олимпиаду - провести бы для начала футбольный матч (хотя Сталин не был болельщиком, он любил погонять шары, но бильярдные). Стадион в Измайлове был для него своеобразным бильярдным столом, только огромным.

Село Измайлово, 1950-е годы

И тогда аппетиты умерили, объявив о грядущей Спартакиаде народов СССР. Она-то и дала циклопическому сооружению еще одно название - Стадион Народов. «Для обеспечения соответствующего проведения спартакиады построить в городе Москве Центральный стадион народов СССР. При строительстве стадиона исходить из сооружения зрительных трибун не менее как на 120 000 нумерованных мест и достаточного количества различного рода физкультурных сооружений вспомогательного значения учебного и массового пользования», - писали газеты.

Измайлово сегодня

Строительство шло ни шатко ни валко. Сохранившиеся документы свидетельствуют: голый энтузиазм и лозунги ударной комсомольской стройки явно не могли заменить достойный уровень оплаты и современную технику, которой не было. А иначе как объяснить, что из более чем восьмисот строителей, принятых на работу в 1935 году, 90 % было уволено, причем за нарушение трудовой дисциплины - треть. А из отпущенных на строительство 20 миллионов рублей куда-то подевалась половина. Видимо, все силы чекистов ушли на возведение другого утопического проекта - Дворца Советов на Волхонке.

Но нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики. Первые каркасы трибун выросли в Измайлове в 1936 году, одну из трибун успели отстроить к 1939 году, однако начавшаяся война с Финляндией заставила отложить строительство. Под землей работа не прекращалась - там вырыли глубокий бункер для Сталина, в который он мог бы попадать непосредственно из Кремля по секретной подземной дороге. Судя по этому, планы на Измайлово у вождя были большие.

Для доставки зрителей на стадион спроектировали трехпутную станцию метро под названием «Стадион имени Сталина». Известная сегодня как «Партизанская», она сохранила свою уникальность как самая широкая станция московского метрополитена. Планировалось, что пассажиры будут подниматься на поверхность одновременно по шести эскалаторам (!), сразу попадая на стадион.

Однако строительство Сталинского Колизея не было продолжено после войны, последствия которой, прежде всего отсутствие необходимого числа рабочих рук, не могли не отразиться на архитектурных планах вождя. Даже сталинские высотки - и те были выстроены заключенными.

В 1960-х годах недостроенные сооружения приспособили для нужд куда менее масштабного стадиона Института физкультуры. И это хорошо, пережив лихолетье, бывшая царская вотчина в Измайлове (а точнее, то, что от нее осталось) превратилась сегодня в интереснейший музей-заповедник, хранящий еще немало тайн и легенд.