В одном лесу на краю заросшего ежевикой оврага росла старая раскидистая липа. Под корнями липы в опрятной норке жил ёжик. Обыкновенный ёжик, маленький и трудолюбивый. И колючий – само собой.

Ёжик дружил с вороной. Ворона была чёрной, любопытной и всюду совала свой длинный клюв. Целыми днями она летала по лесу, слушала, о чём трещат болтушки-сороки, и потому была в курсе всех событий и новостей.

Ёжик собирал грибы и складывал их в норе, в самой дальней кладовке. Так он готовился к зиме. А ворона запасов на зиму не делала, но любила прилетать к ёжику в гости. Тогда они садились под липой, пили чай с ежевичным вареньем и разговаривали обо всём на свете.

Когда липа зацветала, на её душистый липовый цвет с деловым жужжанием слетались пчёлы. Они собирали сладкую пыльцу и разносили по ульям.

А ульи стояли на самом краю леса. Там жил старый пасечник со своей женой, доброй и работящей старушкой. Днём и ночью он ухаживал за пчёлами, подкармливал их, лечил, следил за ульями, а жена вела дом и хозяйство. Верные собаки сторожили двор и охраняли пасеку от непрошеных гостей.

Зато желанным гостям здесь всегда были рады. Их ожидал накрытый белой скатертью стол, пышущий паром самовар, горячие пироги и сладкий душистый мёд.

Наша ворона частенько наведывалась на пасеку – поболтать с хозяином. Старый пасечник ей нравился, она даже следила, чтобы другие птицы не разоряли его огород, а он за то кормил её корочками.

Всё бы хорошо, да нечаянно случилась беда – наступил мышиный год. Мышей всюду развелось – тьма-тьмущая. Стали они по полям, по деревням безобразничать.

Добрались мыши и до пасеки. В кладовой, в амбаре и даже в самой избе наточили нор, и давай припасы истреблять. А то ещё худо, что не было у пасечника кота в хозяйстве. Старый кот помер в запрошлом годе, а новым старик не успел обзавестись, всё как-то недосуг было. Мышам без кота – полное раздолье! Да ещё повадились серые разбойники ульи на пасеке грызть. Пчёлам урон, хозяйству убыток, хозяевам огорчение.

Почесал пасечник в затылке, запряг коня и поехал на рынок – кота покупать. Купил у какой-то бабки за алтын1, привез домой.

– Лови мышей, – приказал.

Только кот бедовый попался. В первую же ночь забрался в кладовую, сожрал сало, вяленому лещу хвост отгрыз, в хате со стола кусок пирога утащил, в погребе разбил крынку и всю сметану слизал. Наелся и завалился спать, а мышей ловить и вовсе не стал.

Пасечник наутро увидал такое дело, хвать кота за шиворот – и на рынок. Отыскал ту бабку, побранился с ней маленько, кота ей возвернул, алтын назад забрал. Пошёл по рядам, видит – мужичок невзрачный другого кота продает. Кот важный, пушистый. Приценился пасечник, поторговался, да и купил за пятак.

Приехал старик домой, выпустил кота. Ну, думает, беда мышам.

Только на этот раз кот ленивым оказался. Целыми днями на солнышке валяется, живот греет. А как проголодается, ходит за стариками и мяучит, да так жалобно:

– Ку-у-ушать! Ку-у-ушать! Да-а-айте!

Пасечник – он строгий.

– Нечего! – говорит. – Иди мышей лови, вот и будет тебе пропитание!

А жена его сердобольная жалеет лодыря. Как не видит муж – вынесет коту, покормит, молока нальет. Ему только того и надо – наестся досыта, молока надуется и снова на работу – живот на солнце греть.

Собакам-сторожам такой расклад не по душе.

– На нашей пасеке, – говорят, – отродясь дармоедов не было. У нас каждый к своему делу приставлен и работает на совесть. А кто трудиться не хочет, тот пускай и не ест.

Кот над ними посмеивается:

– Эх, вы, мужичьё неумытое, дворняги необразованные! Работа – ваша забота, а мне утруждать себя низким занятием не пристало. Я благородных кровей кот, у меня прадед из Персии.

Разошёлся – хвост трубой, лапами машет:

– Да я! – кричит, – в барской усадьбе жил, на бархатной подушке спал, парную телятину по десять раз на дню кушал! С колокольчиком золотым на шее прогуливался! Меня барыня самолично ручкой поглаживала, меня барин за обедом рюмочкой валерьянки удостаивал! Да я у генералов на коленях лежал! Я министрам об ноги терся! На меня однажды сам Государь ненароком сесть изволил!

Заврался кот. Обнаглел, раскомандовался:

– Отныне, – говорит, – не смейте меня звать иначе, как «ваше превосходительство»! Все приказы мои исполняйте с усердием и расторопно, а наградою за труды будет вам моя благосклонность.

Опешили собаки от этакой наглости. Рассердились, зарычали, залаяли. Хотели вздуть бахвальщика, чтобы в чувство привести и работать заставить. А он от них на крышу забрался, развалился там и лежит – в ус не дует.

Видит пасечник – опять дела нет. Осерчал, поймал кота, сунул в мешок и вернулся на рынок. По рядам пошёл, мужичка невзрачного нашёл. Отругал его по первое число.

– Что ж ты, – говорит, – такую неспособную скотину продаёшь?

Мужичок смеётся:

– Тут ты чистокровно промахнулся. Этот шельмец за всю свою жизнь ни одной мыши не поймал. Его в дому только для украшения и держать, а более он ни на что не способен.

– Ну, раз так – возвращай пятак!

Но мужичок воспротивился:

– Проданный товар, – говорит, – назад не принимается, и деньги возврату не подлежат.

Плюнул старик, вытряхнул кота из мешка в навозную кучу и домой поехал.

А дома жена говорит:

– Спасенья от мышей нету. Так вот под ногами и шныряют. Езжай-ка ты, муженек, в деревню, кума проведай, гостинец передай да попроси у него кота.

Вспомнил пасечник, что кот у кума и впрямь – знатный истребитель мышиный.

Взял он бочонок, налил мёдом, сел в телегу и поехал в гости.

Понравился мёд куму.

– Бери, – говорит, – кота. Но не насовсем, а на время одолжись.

Поначалу кумов кот рьяно за дело взялся и мышей хорошо прижал. Но потом, то ли по дому затосковал, то ли по кошке с котятами, а только однажды сбежал он с пасеки и назад в деревню воротился.

Мыши видят – вольница! – и опять за своё. Сало в кладовой поточили, мешок муки в амбаре распотрошили, улей прогрызли и пчёл поели.

Пригорюнился старик, сел на крылечке – чуть не плачет.

Мимо ворона пролетала. Увидала она пасечника, приземлилась рядом, да и говорит:

– Здоров будь, старче! Что стряслось, о чём печалишься?

– Здравствуй, ворона, – отвечает ей пасечник. – Понимаешь ты, беда у меня какая…

Рассказал он вороне и про мышей, и про котов.

Посмеялась ворона.

– Эх ты! – говорит, – Нашёл, о чём грустить. Чего меня не спросил? Я бы тебе давно помогла.

– Да чем же ты поможешь? – не поверил дед. – Аль сама мышей будешь ловить?

– Отродясь за мышами не гонялась, – сказала ворона, – А вот добрым советом помочь могу, ежели хочешь.

– Ну, помоги.

– Ёжика зови, старик! Он тебе в два счета с мышами управится.

Обрадовался пасечник:

– А и верно! Воронушка, милая! Найди мне ёжика такого! А я уж в долгу не останусь!

– Ладно, – говорит ворона. – Выручу. Предоставлю тебе работника. Только уговор – ёжика не обижать, за службу расплатиться сполна.

– О чём речь! Всё будет честь по чести, – заверил пасечник.

Столковались.

Повеселел старик. Пошёл, песни запел.

А ворона к ёжику полетела.

Ёжик в это время под липой сидел и малину кушал. Ягоды крупные, сладкие, в соку. Он возьмёт одну, покрутит, полюбуется, да в рот и положит. Глазки зажмурит, почмокает от удовольствия, поднимет другую, поглядит, как она на солнышке светится – и съест.

Тут ворона объявилась.

– Сидишь! – накинулась на ёжика. – Баклуши бьёшь? Ягоду кушаешь?

– Угум, – ответил ёжик. – Кушаю. И ты угощайся.

– Вот ещё! – возмутилась ворона. – Пока ты тут малиной услаждаешься, я тебя на работу определила. Вставай, хватит бездельничать!

– Я, ворона, от работы и не отказываюсь, – сказал ёжик. – Но ты толком объясни: что, где и как?

– На пасеке трудиться будешь. Работа сдельная. Харчи хозяйские. Отработаешь – бочонок мёда получишь.

– Мёд – это хорошо! – обрадовался ёжик. – Мёд нам в самый раз! Чай будем с мёдом пить.

Побежал ёжик на край леса, нашёл пасеку, нанялся на службу.

Пасечник ему сказал:

– Живи. Работай. Поить тебя будем молоком. А кормить – не взыщи. Мышами питайся.

Ёжик согласен.

Стал он у пасечника жить. Днём спит, а ночью на охоту выходит. Службу несет справно, мышей ловит не за страх, а за совесть. Мыши-то и присмирели. Кто поумнее был – в бега подался, остальные на собственную погибель остались. Старики рады: и ульи целы, и в кладовых порядок. Ёжика жалуют, трижды в день парным молоком потчуют. Вечером зовут пить чай. Старик мёдом угощает, старуха – пирогами. Собаки ёжика уважают, по имени-отчеству величают.

– Этот из наших, – говорят. – Из служивых.

Ворона иногда прилетала друга проведать. Посидят, поговорят, чайком побалуются.

Три недели прожил на пасеке ёжик и всех мышей вчистую извёл. Пасечник доволен. Смастерил он для ёжика бочонок – не маленький, не большой, а в самый раз – налил его мёдом душистым, вручил торжественно.

– Спасибо тебе, – говорит, – за добрую службу. Получай плату, как условились.

Поблагодарил ёжик пасечника, поплевал на лапы и покатил бочонок по тропинке.

Тут бы и сказке конец, да на беду вынесло на тропинку медведя.

Был тот медведь лодырь и грубиян, и стонал от него весь лес. Сильных задирал, слабых обижал – где кого ни встретит, съесть норовит, а не съест, так наорёт, нагрубит. Гнёзда и муравейники разорял. В малинник забредёт – все кусты сомнёт да потопчет, орешник нагнёт и все ветки пообломает. Хам, да и только.

Вот пыхтит ёжик по тропинке, бочонок толкает, ничего за бочонком не наблюдает. А медведь поперек тропинки стал, лапы в бока упёр да как рявкнет:

– Что за груз?! Куда катишь беспошлинно?

Ёжик – он не робкого десятка был – а тут испугался от неожиданности, оробел.

– Вот, – пролепетал. – Мёд… домой… с чаем чтобы…

– Мёд? – обрадовался медведь. – Вот это славно, это хорошо! Я медок уважаю. Дай-ка сюда!

Нагнулся, подхватил бочонок, взвалил на плечо.

– Отдай! – закричал ёжик. – Отдай! Мой это мёд!

– А ну, цыц! – грозно рявкнул медведь. – Не то, как двину – и дух вон!

– Отдай, – заплакал ёжик. – Я его честно заработал.

Ухмыльнулся медведь:

– Заработал – молодец! Так ведь кому заработал? Думаешь, себе? Нет – мне! Я ведь кто? Медведь! Значит, мёд кому? Мне! А вам, ежам, мёд вообще не полагается. Жуйте грибы, мышей ловите и лягушек на болоте.

Захохотал медведь – и в чащу. Ёжик было кинулся за ним, да медведь обернулся, нахмурился, лапой погрозил.

«И дух вон!» – вспомнилось ёжику.

Заплакал он горько и побрёл домой.

А дома под липой ворона сидит, дожидается. Уже и чашки расставила, и воду вскипятила. В пузатом чайничке заварила душистый липовый цвет, сахарку щипчиками наколола. Увидала ёжика, обрадовалась.

– Здорово, колючий! – кричит. – Ну, где твоё жалованье? Давай-ка сюда медок, я уж и плошку расписную приготовила!

А ёжик стоит, лапками слезинки утирает.

Посерьёзнела ворона, принахмурилась.

– Что случилось? – спрашивает. – Где мёд? Неужто обманул пасечник, за службу не расплатился? Вот я ему!..

– Что ты, что ты! – испугался ёжик. – С дедушкой у нас всё по совести, без обиды. Он мне во-от такой бочонок мёда дал. Я его домой катил, да медведь по дороге отнял.

– Медведь?! – вскричала ворона, – Этот разбойник косолапый? Ну, погоди же, я его проучу, я ему покажу, как мёд отбирать! Он у меня ещё попляшет!

Совсем уже собралась ворона лететь на медведя войной, да опомнилась.

– Чего это я? – говорит, – Косолапого мы всегда наказать успеем, а давай-ка прежде чайку попьем, пока не остыл.

Сели они чай пить. Ёжик из чашки, а ворона в блюдце налила и потягивает, сахарок – вприкуску. По две чашки выпили, ёжик маленько приободрился, повеселел. Да и то сказать: лучшее утешение в беде – надёжный друг рядом.

– Ты не плачь, не тужи, – ободряет пернатая. – Всё образуется. Вот помяни моё слово: медведь сам тебе убыток возместит.

Подумала и добавила:

– Даже сверх того.

Ёжик не верит:

– Да как же он возместит? Сам не станет, а чужой не заставит. Медведь – самый сильный в лесу. Так что плакал, ворона, мой медок.

– Ничего, – посмеивается ворона. – И на его силу сила найдется.

– Разве что слона приведёшь?

– Обойдемся без слонов, – говорит ворона. – Есть кое-кто и поближе. Говорю тебе: всё вернёт нам косолапый!

– Да кто ж его заставит?

– Я и заставлю. Не будь я ворона.

– Да как же ты это сделаешь?

Усмехнулась пернатая, сощурилась лукаво.

– Это, – говорит, – моя забота. Ты сиди себе дома и жди.

Допила ворона чай, кусочек сахара расщёлкала.

Повторила:

– Жди.

И улетела.

Вздохнул ёжик, собрал чашки и пошёл посуду мыть.

А ворона отправилась медведя искать. Искала-искала, всех птиц порасспросила. Наконец, сороки вездесущие указали: в ельнике обжора засел.

Полетела ворона в ельник, видит, и впрямь – развалился медведь на полянке, толстым задом зелёный мох придавил, бочонок лапами тискает. Ещё бы, редкий случай выпал – медком позабавиться.

Он, Топтыгин, как все медведи, охоч был до мёду, а вот добывать его не умел. Дикие пчёлы высоко живут, в дупле. Стало быть, за мёдом лезть надо, а косолапый, ужас как этого не любил. Однажды всё же пересилил свою лень, полез. Добрался, морду в дупло просунул, а пчёлы, даром что дикие, вежливо так жужжат:

– Ж-ж-драштвуй, куманёк! Ж-ж-жаходи, ж-ж-жаходи!

Уважили они Топтыгина. Загудели, налетели, жала в нос вонзили. Косолапый с дерева мешком бухнулся, подскочил и пошёл лапами перебирать! Да так шустро, что со стороны не поймёшь, сколько их у него – четыре или восемь?

А пчёлы следом летят, смеются:

– Не ж-ж-жабывай нас, куманёк! Ж-ж-жаходи ещё!

Проскакал Топтыгин с версту, плюхнулся в ручей и до самой ночи в холодной воде распухший нос отмачивал.

А мёду-то хочется!

Решил медведь пасеку обворовать. Ночью через ограду перелез, к улью подкрался, крышку приподнял, рамку когтями подцепил и тащит. Ну, думает, полакомлюсь! Да куда там! Собаки услыхали, всполошились – налетели, окружили, лают, за ноги хватают. Упал Топтыгин, одной лапой соты к себе жмёт, а остальными от собак отмахивается. Тут пасечник из дома выбежал с ружьем да как жахнет дуплетом! Медведь от страха рамку бросил, изгородь по-заячьи перескочил и дёру в лес! Даже собаки удивились: ну бегает! Чисто олень!

С тех пор и не доводилось Топтыгину медку испробовать. Понятно, что теперь обрадовался он добыче беззаконной. В ельник завалился, затычку выдернул зубами и пьёт – в пасть льёт. Жадничает, торопится. Золотистая медовая струя по лохматой морде течёт, Топтыгин её лапой подбирает, языком слизывает. Давится, чавкает, ворчит. Весь мёд выпил, бочонок разломал, облизал дощечки и под ёлку зашвырнул. В мох завалился, повернулся на бок и захрапел.

А вороне только этого и надо. Дождалась она, когда медведь уснёт, опустилась на пенёчек, поближе к медвежьему уху, да как гаркнет:

– КАР-Р-Р-Р!

Словно из пушки пальнули.

И назад на ветку – порх!

Подскочил медведь. Ничего не поймёт спросонья. Глазищи испуганные таращит.

– Что такое? – кричит. – Где война?! С какой державой?

Ворона сидит на ветке, посмеивается.

Пришёл в себя медведь, покрутил головой – никого. Повертелся, поворчал, да и уснул. Ворона тут же – шасть вниз. Наклонилась к медвежьему уху и снова:

– КАР-Р-Р-Р-Р!

И на ветку.

Подпрыгнул медведь, заметался. Глаза бешеные, злые, ворочаются.

– Кто посмел? – орёт. – Придавлю, как мухомор!

Поглядел по сторонам, ворону заметил и спрашивает грубо:

– Эй, чернопёрая! Не видала ли, кто здесь шумит, мой драгоценный покой тревожит?

– Видала, – отвечает ворона.

– Да кто же он? Представь мне этого негодяя!

– Про негодяя ничего не знаю, – говорит ворона. – А только кроме нас с тобой тут и нет никого. Стало быть, это я тебя тревожу, больше некому.

– Ты?!! – взревел медведь. – Да как ты осмелилась? А ну сей же час спускайся на экзекуцию!

– Вот ещё! – хмыкнула ворона. – Мне и здесь хорошо.

– Спустись! – бушует косолапый. – Прими справедливое наказание!

– Кто бы говорил о справедливости? – возмутилась ворона. – Ты почто у ёжика бочонок с мёдом отнял? Зачем честного работника обидел?

– А затем, что я этому лесу хозяин. Стало быть, всё, что ни есть в лесу, мне принадлежит. И мёд мой, и ёжик мой, и ты, чернопёрая, тоже моя.

– Да кто ж тебе такую глупость сказал?

– Сам догадался, – хвалится Топтыгин. – Своим умом дошёл. Спрашиваю себя: кто у нас тут самый главный, кто хозяин? И отвечаю: кто самый сильный, тот и хозяин. Стало быть, я и есть. Сильнее меня в лесу никого.

– Голова большая, да ума в ней мало, – отрезала ворона. – Глупый ты, медведь. Настоящий хозяин своего дома не разоряет, домашних не обижает, он всё бережёт, обо всех заботится. А у тебя одна лишь забота о собственном брюхе. Какой же ты хозяин, когда от тебя все в лесу стонут?

– А какое мне дело до всех? – чванится медведь. – Пусть боятся меня и угождают во всём, вот и не будут стонать. А то взяли моду – над ухом каркать.

Почесал Топтыгин затылок.

– Ладно, – объявляет. – Я тебя прощаю. А теперь лети отсюда. Я спать буду.

– Ну, нет, – говорит ворона. – Не будет тебе, косолапый, ни отдыха, ни сна, ни покоя, покуда весь мёд ёжику не вернёшь, до последней капли.

Подумала и добавила:

– И даже сверх того.

А медведь будто не слышит: улёгся в мох, на бок повернулся и засопел, только лапой махнул – лети, мол.

Ну, на этот раз ворона и спускаться не стала. Прямо с ветки завела:

– КАР-КАР! КАР-КАР! КАР-КАР!

Взбеленился медведь. Подскочил к ёлке, обхватил лапами ствол и давай трясти – туда-сюда, туда-сюда! А ворона на другую ель перелетела и оттуда:

– КАР-КАР! КАР-КАР!

Полез Топтыгин за вороной. До середины добрался, ан глядь – она уже на другом дереве. И всё своё:

– КАР-КАР! Верни ёжику мёд!

Хотел медведь ворону камнем подшибить или палкой, а она забралась на самую верхушку и смеется:

– Ну-тко, попади!

Кидал Топтыгин камни, кидал палки да притомился. И то сказать: какой из косолапого метальщик? Что ни бросит – всё мимо!

А ворона насмехается:

– КАР-КАР! Маху дал! Метил в солнце – в луну попал!

– Ладно! – сказал медведь и лапой вороне погрозил. – Я знаю, кто не промахнётся. Поглядим тогда, кому весело станет.

Побежал он охотников искать. Бегал-бегал и нашёл одного. Обычный охотник, не молодой, не старый – в руках ружьё, на поясе селезень, пёс у ноги. Увидал охотник медведя, испугался, попятился, ружьишком прикрылся. А патроны-то в ружье стреляные, бесполезные.

Пёс глупый, кинулся было, да медведь рявкнул:

– Отзови пса! Порву!

– Полкан! Ко мне! – крикнул охотник.

Полкан вернулся, сел послушно у хозяйских ног, а сам на медведя глядит и клыки скалит: мол, не замай!

Медведь ворчит:

– Не боись, не трону. Потолковать надо.

– А что ж, – соглашается охотник, – надо так надо. Отчего ж не потолковать? Давай потолкуем.

Сел Топтыгин на пенёк, строгость на себя напустил.

– Ты почто, – говорит, – в моём лесу охотишься без моего на то дозволения? По справедливости закона должен я тебя теперь наказать и к штрафу представить.

Охотник удивился.

– Прости, Михаил Потапыч, – отвечает. – Не знал я, что ты этому лесу губернатор. Готов я свою ошибку исправить и штраф уплатить. Что возьмёшь отступного?

А сам потихоньку ружьишко-то надломил и пустые гильзы вытягивает.

Медведь доволен. Пятку почесал.

– Это деловой разговор, – говорит. – Денег я с тебя не возьму – к чему они мне? Даже добычу отнимать не стану. А вот службу ты мне сослужи.

– Ежели служба по силам, – соглашается охотник, – отчего ж не сослужить? В чём служба-то?

А сам стреляные гильзы под ноги бросил, сумку открыл, патроны достал и в стволы их заталкивает. А патроны-то – смех один! – с мелкой картечью, на утку. Ими стрелять, только пуще зверя злить.

Но у охотника свой резон.

– Служба простая, – поясняет медведь. – Есть у нас в лесу ворона одна, дюже нахальная. Всё она мне беспокойство причиняет, не даёт, понимаешь, покоя. Ты её из ружья подбей, чтобы она меня впредь беспокоить не смела, а я тебя тревожить не стану: гуляй, где хочешь, уток стреляй, сколько влезет! Идёт?

– Ну что ж, – соглашается охотник, – служба привычная.

А сам стволы защелкнул и курки взводит.

– Ворону подбить, конечно, можно, – рассуждает охотник. – Да больно уж дичь непрестижная. Ну, как другие охотники узнают? Ведь засмеют так, что и на людях больше не покажешься. А вот медвежья шкура – знатный трофей! Им хошь перед кем похвалиться можно.

И ружьишко к плечу прилаживает.

– Ты что это? – встревожился медведь. – Ты, парень, не дури. Порву ведь, не помилую.

А у самого голос дрожит.

Охотник смеётся:

– Ты, ваша губернаторская светлость, против ружья, что таракан против сапога. Другой, может, и порвал бы, а ты, братец, велик да трусоват. Мы, охотники, твою милость давно знаем. Ещё и губернатором объявился! Ну-ка, Полкан, давай попотчуем самозванца!

Как увидал Топтыгин нацеленные в него стволы – испугался, даже перепачкался со страху. С пенька спрыгнул – и в лес. Охотник пальнул вслед из обоих стволов, да разве медвежью шкуру картечью пробьёшь? Только зад обожгло.

Полкан погнался было за медведем, да охотник отозвал.

– Не утруждайся, – посмеивается. – Пускай его губернаторская светлость маленько пробежится, жирок растрясёт.

А Топтыгин, уж на что в последнее время чудеса бега являл, а тут все собственные рекорды побил. Пронёсся по лесу, будто из пушки выстрелили. В чащу забежал, зарылся в валежник, притаился и слушает – нет ли погони?

Потом отлежался и говорит себе:

– Ну, нашёл помощника, нечего сказать! Хорошо, жив остался.

Выбрался из валежника, сел и давай дробины из лохматого седалища выковыривать.

– Зато, – ворчит, – вороны нет.

А ворона – тут как тут, легка на помине. Прилетела, на валежник села и запела:

– КАР-КАР! Верни ёжику мёд!

Взревел медведь. Подскочил, весь валежник разметал. А ворона уже с дерева кричит:

– Верни! Верни ёжику мёд!

Косолапый и метался, и бранился, и уговаривал ворону, и грозил, и умолял.

Но пернатая непреклонна:

– Отдай ёжику мёд, что разбоем отнял, тогда оставлю в покое.

– Ах, так?! – орёт медведь. – Ну вот, я тебя перехитрю!

Нагнулся, сгрёб лапами мягкий мох и в уши затолкал:

– Каркай теперь, сколько влезет.

Развалился под кустом и лежит, довольный.

Ворона покаркала-пошумела, видит – дела нет, не слыхать косолапому. Снялась и улетела.

Развеселился медведь.

– Ловко, – думает, – черноперую провёл. Небось, к ёжику полетела, жаловаться. То-то! Пусть их порыдают на пару. А то, чего удумали – мёду им подавай! Самим мало!

Разомлел косолапый, задремал.

А тут ворона возвратилась. Она, покуда Топтыгин победу праздновал, слетала в соседний лесок, привела оттуда всю дальнюю родню. Налетело вороньё – словно туча в ельник опустилась. А как начали они кричать да галдеть – тут будто гром загремел:

– КАР-Р-Р! КАР-Р-Р! КАР-Р-Р-Р!!!

От такого галдежа и мох в ушах не спасёт.

Полдня медведь терпел. Терпел да не вытерпел. Крутился, вертелся, после лапы к ушам прижал, да как взвоет:

– Не надо! Не могу больше! Помилуйте!

Ворона знак подала – притихло воронье племя.

Топтыгин перед вороной на колени бухнулся, просит слёзно:

– Матушка ворона! Сжалься! Отпусти душу на покаяние! Вели не каркать больше, а то я с ума сойду в одночасье!

– Что, – говорит ворона, – проняло-таки?

– Проняло, ох, проняло! – стонет медведь. – Нету больше моченьки терпеть! Сдаюсь! Что велишь – всё сделаю! Только не шумите больше, не каркайте!

– А мне от тебя ничего и не надо, – говорит пернатая, – кроме бочонка мёда, что у ёжика отнял.

– Я бы и рад вернуть, – кается медведь, – да ведь нету мёда. Съел я его, сама знаешь.

– Ну, так найди ещё.

– Да где же его взять? Нешто украсть?

– Ты, косолапый, столько уже пережил, – говорит ворона строго, – а ума не нажил. Нам краденого не надо. Хочешь мёда – пойди и заработай.

– Да как же? Где же?

– Коль меня послушаешься, то и ёжику долг вернёшь, и себя не обидишь.

Почесал медведь затылок. Ему, лентяю, вишь, не хотелось работать. Однако посмотрел он на многочисленную воронью родню, поёжился. Потом вспомнил, как мёд сладок, – и решился.

– А, будь что будет! – кричит. – Согласен!

Полетела ворона к пасечнику.

Старик поначалу и слушать не захотел.

– Да ты что?! – закричал. – Этакого козла да в огород! Не надобен! Он же мне все ульи разломает, весь мёд выгребет! А ну, как ещё старуху мою до смерти перепугает?

– Не перепугает, – говорит ворона. – Чего боишься? И собаки у тебя есть, и ружьё. Лет-то тебе уж много, тяжёлую работу одному, поди, трудно ворочать? А тут работник дармовой, сильный. Я за медведя ручаюсь – убытка от него не будет. Вспомни, с ёжиком я тебя не подвела.

– Это верно, – почесал бороду пасечник. – Мышей и доселе не видать. Однако ж, то ёжик, а то – медведь. Боязно как-то.

– Да что боязно, что боязно? – рассердилась ворона. – Говорю же: за медведя я ручаюсь. Моё воронье слово крепко!

– Эх, была ни была! – решился пасечник. – Веди Топтыгина. Только не обессудь, держать его буду строго.

– Ему как раз это и требуется, иначе нельзя. Слабину дашь – всё дело загубишь.

– Ну, а ёжику я взамен другой бочонок с мёдом отправлю.

– Э, нет! – говорит ворона. – Медведь отнял, пусть он и возвращает. Только, как бочонок мастерить станешь, мастери побольше, чтобы мёду было столько же, да еще и с довеском.

Столковались.

Полетела ворона в лес. Привела Топтыгина.

Медведь у самых ворот оробел, на месте затоптался.

– Ну, чего? – ворона спрашивает. – В чём задержка?

– Боюсь, – шепчет медведь. – Воровать я сюда лазил.

Ворона смеётся:

– Кто старое помянет, тому глаз вон! Ты нынче себя покажи!

Зашёл косолапый во двор. Видит: стоит пасечник у крыльца. Ружьё под рукой, собаки рядом. Старуха испуганная в окошко выглядывает.

– Добро пожаловать, – говорит старик. – Проходи.

Собаки для порядка порычали, но с места не тронулись.

Медведь робко приблизился, откашлялся.

– Есть ли работа? – поинтересовался.

– Как не быть! – отвечает пасечник. – Работы хватит. Мы хороших работников ценим. По труду привечаем, по труду и награду даём. Ежели есть желание и усердие, милости прошу. А нет – так от ворот поворот. Лентяи нам не нужны. Коли устраивает всё – живи, работай. Харчами не обидим. Согласен?

– Согласен! – кричит медведь. – Принимай в батраки!

Поначалу тяжко пришлось косолапому. Лень-то матушка прежде него родилась. Непривычно было Топтыгину вставать с петухами и ложиться затемно. Работы для него и впрямь немало было припасено: ульи перетаскивать, огород копать, брёвна из лесу таскать, дрова пилить да рубить на поленья, жернова тяжелые крутить – зерно в муку перемалывать, камни для ограды тесать, бочонки для мёда мастерить – мало ли?

Ворона прилетит, посмотрит.

– Усерднее, – прикрикнет, – работай! Прояви старание! Не отлынивай!

Куда уж тут отлынивать? По пятам собаки ходят, присматривают. Только что Топтыгин в сторонку отойдет – на травке поваляться, они тут как тут!

– Ты чего это, – говорят, – разлёгся? Рано еще отдыхать. Обед не скоро.

Поворчит медведь, поворчит да поднимется. И дальше пойдет работать.

Прошла неделя, другая. Пообвыкся косолапый. Уже и труд не таким тяжёлым казаться стал.

Начал Топтыгин понемногу в работе усердие проявлять. Пасечник доволен. Пригласил как-то медведя вечером чай пить с пирогами.

Отведал медведь старухиных пирогов, и показалось ему, что ничего вкуснее он в жизни не едал. Пироги всякие – с мясом, с капустой, с грибами, с рыбой, с мёдом. Медведь половину пирогов умял, на стариков смотрит.

– Можно еще? – спрашивает робко.

Старик посмеивается:

– Можно.

Старуха суетится, работника потчует:

– Кушай, Михайло Потапыч, кушай, кормилец.

Жуёт пироги Топтыгин, чавкает, жмурится от удовольствия. Всё съел и лапы облизал.

– Ай, до чего же славно! – говорит. – Одного не пойму: вроде и раньше пироги есть доводилось, а так вкусно мне только теперь. Отчего бы?

– А оттого, – объясняет пасечник, – что раньше ты дармовым хлебом питался, а теперь – трудовым. Честно заработанный кусок особую сладость имеет.

– Ну, ежели так… – говорит медведь.

Встал он, поклонился старикам в ноги и просит:

– Люди добрые, оставьте меня на пасеке жить. Буду я вам всякую работу исполнять и жалованья не потребую, а только пускай старуха меня и впредь пирогами кормит.

Переглянулись хозяева.

– Ну что ж, – говорит старик, – живи. От нас не убудет. Работай честно – будут тебе и пироги.

Обрадовался медведь, в пляс пустился. Пасечник в дом за балалайкой сходил, и пошло у них веселье! Старик играет, медведь вприсядку ходит, старуха песни поёт. Ворона прилетела, за Топтыгина порадовалась. Выпила две чашки чая, барыню сплясала.

На другой день дал пасечник медведю бочонок с мёдом.

– Ступай, – говорит, – с ёжиком рассчитайся. Да впредь маленьких и слабых не обижай.

Взял медведь бочонок в охапку и пошёл по тропинке в лес. Хотел было по дороге отпить медку – да устыдился, не стал.

Привела тропка к оврагу. А там под старой липой ёжик с вороной сидят – медведя дожидаются. Стол у них накрыт, скатерть чистая, кипяточек готов, и чашки расставлены.

– Прости ты меня, – говорит медведь ёжику. – Никогда больше я тебя не обижу. Вот, возвращаю всё, что отнял, и даже сверх того.

И бочонок на землю поставил.

А вороне сказал:

– Спасибо, пернатая, что уму-разуму научила. Я теперь умнее стал.

– А и не за что, – ворона отвечает. – Смотри, только, вдругорядь не поглупей.

– Что ты! Что ты! – испугался медведь. – Снова разбойником? Нет уж, уволь! В работниках лучше. Телу тесней – душе просторней.

– То-то, – говорит ворона.

А ёжик сказал:

– Давайте чай пить.

И сели они пить чай. С мёдом. Правда, медведь кушать мёд постеснялся и чай пил с вареньем, но зато уж две банки ежевичного варенья в одиночку уговорил.

С тех пор медведь остался жить на пасеке. Старик ему в саду берлогу вырыл. Как зима приходит, косолапый в берлогу забирается и спит там до весны. Зато уж весной вылезает из берлоги голодный да тощий – и сразу к старухе. А у той уже пироги с пылу с жару. Откормится Топтыгин, силёнок наберётся – и за работу. Работы на пасеке всегда хватает.

А летом, когда цветет липа, берёт медведь бочонок с мёдом и идет в гости к ёжику и вороне. Там, на краю старого ежевичного оврага они пьют душистый липовый чай, кушают мёд из расписной деревянной плошки и разговаривают обо всём на свете.

Алтын (устар.) – трёхкопеечная монета.