Старый Фео сгорбленно сидел на полу возле очага и бессмысленно глядел в пламя. Огненные языки жадно лизали сухую деревянную ножку последнего табурета, истончали ее, превращали в пепел. Больше в хижине дров не осталось.

Ночи становились все холоднее. Двуликий лицемерный октябрь днем согревал по-летнему ласковым солнцем, а ночью безжалостно давил заморозками. Хорошо молодым, думал Фео, у них горячая кровь, а у него студеная, словно колодезная вода.

Купить дров? Старик пошарил узкими узловатыми пальцами в кошельке, нащупал одну мелкую медную монету, достал ее, поднес к глазам, повертел и со вздохом положил обратно. Да, на это можно купить лишь хлеба, и то немного.

Он зябко пошевелился, поплотнее закутался в старое заплатанное одеяло. Завтра, подумал он. Завтра вместо ярмарки он отправится в дальнюю рощу за хворостом. На ярмарку все равно идти незачем. Там хозяйничает Берт, все зрители – у него.

Фео вспомнил молодое здоровое лицо Берта и поморщился. Откуда он появился, этот разряженный модный красавчик, веселый и шумный? Его куклы, новенькие, гладкие, ярко размалеванные – невероятно грудастые женщины, мужественные широкоплечие рыцари, смешные уродливые карлики-злодеи – все они притягивали взгляд, манили, заставляли местных жителей легко расставаться с монетами. Берт обращался со зрителями так же легко, как и с куклами. Он мог говорить разными голосами, он непринужденно шутил и заигрывал, он делал все, что любила толпа. Представления его были просты, понятны и до пошлости примитивны. Героини Берта вели себя бесстыже – и это нравилось мужчинам, герои Берта были всегда уверены в себе – и это нравилось женщинам. А детям нравилось, что в спектаклях молодого нахала было много действа: там сражались, обнимали, целовались, и опять сражались, куда-то скакали, за кем-то гнались, кого-то догоняли – все мелькало, звенело, стучало, слов было мало, да они и не значили ничего.

И еще заметил старый кукловод: Берт без труда смешил людей, но еще никого на своих спектаклях он не заставил плакать.

В очаге звонко щелкнуло. Старик вздрогнул и поднял голову. На стене напротив на длинных прочных нитях висели его марионетки. Такие же старые, как и он сам, потертые жизнью, выцветшие, потрескавшиеся. Кукольные платья их обносились, истрепались, некогда красивые деревянные лица истерлись и потускнели. Дети мои, с грустной нежностью подумал Фео, вам нужны новые наряды, вам нужна легкая изящная кисть искусного живописца, который придаст вашим лицам былую светлую красоту. Но где их взять? Если бы друзья… Портной, который из маленьких обрезков ткани, из крохотных лоскутков мастерил удивительные миниатюрные платья; художник – он каждый год старательно водил кистью, обновляя глаза, носы, брови куклам, которых ласково называл по именам и встречал, как своих добрых старых знакомых. Если бы друзья были живы…

Старик горько вздохнул. Друзей больше нет, и помощи ждать неоткуда. Конечно, в городе еще есть и портные, и художники, но все они хотят денег, а денег нет и не будет. Пока на ярмарке не появился этот проклятый Берт, у старого кукловода были зрители, были и деньги, но теперь никому не нужны истории о романтической любви и верности, о благородстве отношений и роковых страстях. Люди не хотят так жить, а значит, не хотят этого видеть и на сцене. Все должно быть быстро и просто, просто и быстро. И, по возможности, смешно.

Минувший день принес всего лишь одну монету. И, как ни странно, дал ее… Берт. Да, он подошел взглянуть на игру старого кукловода, смотрел долго и внимательно, затем как-то странно хмыкнул, сказал, что вечером зайдет для разговора, бросил в коробку потертую медную денежку и ушел. А вечером, на закате, он ввалился в хижину, сытый, пьяный, довольный собой, сказал, что уважает старых мастеров, что из уважения хочет помочь, и предложил работать у него. Только все это барахло, сказал молодой наглец и ткнул пальцем в ближайшую марионетку, нужно бросить в огонь, оно никому не нужно и не пользуется спросом. Он знал, что старик согласится, что не может не согласиться.

Но Фео не согласился. Лет двадцать назад он бы просто взял молокососа в охапку и выкинул из хижины, лет десять назад – указал бы на дверь, но сейчас… Сейчас он всего лишь буркнул: «Я подумаю».

Берт удивился. Он сильно удивился, глаза его распахнулись широко и весело. Что такое? – говорил весь его вид, – в твоем ли положении торговаться? А потом эти глаза сложились в узкие щелки-бойницы, и там вспыхнули злые искорки. Он ведь пришел, как победитель, за капитуляцией, а победа обидно выскальзывала из пальцев, привыкших крепко хвататься за все блага этой жизни. Старик видел, что Берту очень хочется сказать – сдохни! – и понимал, почему он этого не говорит. Старый кукольник со своими марионетками делал то, что этому юнцу и не снилось. Секреты мастерства трудно ухватить на лету, они передаются от учителя к ученику, а Берт не хотел быть учеником, он жаждал быть хозяином и даром получить то, за что другие расплачиваются годами терпения и покорности.

Поэтому молодой кукольник только снисходительно усмехнулся. И сказал, рассматривая хижину: «Хорошая еда, вино, крыша над головой, теплая постель…» Помолчал и добавил: «Каждый день!» А когда уходил, задержался в дверях и внятно произнес: «Ну-ну. Подумай». И хлопнул дверью.

Фео прислонился спиной к стене и устало закрыл глаза. Дремота одолевала, но он не хотел спать, потому что в последние дни видел один и тот же повторяющийся сон. Снилось ему, что в хижину входит старик, похожий на него самого, только более бледный и костлявый. Он шаркает по земляному полу, надрывно кашляет, ставит в углу свою косу, затем ковыляет к стене, снимает с гвоздей марионеток и одну за другой швыряет в жаркое пламя очага. Что ты делаешь, кричит Фео, зачем? Постой! Но старик не слышит, он угрюмо и монотонно делает свою работу. Королей – в огонь! Принцесс – в огонь! Героев и злодеев, уродов и красавиц, стариков и детей, слуг и господ – всех в огонь, без разбора! Когда последняя марионетка вспыхивает, охваченная пламенем, старик медленно поворачивается к старому кукловоду и смотрит на него в упор своими черными пустыми глазницами. Фео протягивает руку к огню, видит серебристую нить, протянувшуюся от ладони, и в изумлении замечает, что он тоже стал марионеткой, и от его рук и ног тянутся вверх, в темноту под потолком, упругие нити. А старик, кашляя, уже бредет в угол и возвращается оттуда, сжимая в костлявых руках сверкающую косу. Нет, шепчет Фео, не надо, но страшный гость безжалостно размахивается и рассекает первую нить, вторую, третью… Нити лопаются звонко, как струны, а старик все не унимается, и вдруг кукловод видит, что на самом деле это Берт машет косой и весело кричит: «Все думаешь? Ну-ну!» И уже последняя нить отчаянно звенит, натянутая до предела, а жуткая коса замерла, словно в раздумье, и Фео не в силах отвести взгляд от языков пламени, безумно пляшущих на отведенном в замахе остро отточенном лезвии…

Старик проснулся и открыл глаза.

Светало. Было холодно и очень хотелось есть. Огонь в очаге погас, но даже в полутьме хижины Фео видел, как марионетки улыбаются ему полустертыми нарисованными ртами. Он слабо улыбнулся в ответ. Странно. Сколько лет они вместе? Почти полвека… За это время самые разные люди прошли сквозь его жизнь и покинули ее, не оставив почти никакого следа в слабеющей памяти. А эти игрушки по-прежнему с ним, и будут с ним до конца.

Нет, не игрушки, сказал себе старик с мягким упреком. Они никогда не были для него игрушками. Никогда. Он всегда любил их, как живых. А они…

Фео засмеялся и тут же закашлялся, судорожно схватился за грудь, будто желая избавиться от раздирающего горло приступа, но, прокашлявшись, снова стал смеяться. Берт – глупец! Ему никогда не стать мастером, даже если старый кукловод будет ползать у его ног на коленях и стирать рукавом пыль с его сапог! Куклы Фео были живыми, потому что он изо дня в день, из года в год вкладывал в них свою душу. Марионетки Берта всегда будут мертвыми, потому что животворящая сила человека не коснулась их бездушной деревянной плоти.

Тебе не понять этого, Берт, думал мастер, ты привык тянуть соки из своих кукол. Ты безжалостно выжимал из них остатки жизни, вместо того, чтобы подарить им свою, тебе нужно было родиться сборщиком налогов, но не отцом марионеток. Тебя спасают только человеческая глупость, жадность и сластолюбие. Но когда-нибудь люди поумнеют, Берт, они обязательно поумнеют, думал старый кукловод, и тогда никто не захочет смотреть на тот свиной хлев, который ты по своему скудоумию называешь жизнью. Жизнь не такая, Берт, она не может быть такой, она не должна быть такой. А если нет – провались она пропадом вместе с тобой и тебе подобными!

Надо уходить, подумал Фео. Здесь не заработать и не прожить. Но куда можно уйти с одной медной монеткой в кошельке? Пойти к Берту? Не насовсем, на время, только на самое маленькое, короткое время…

Старик отчаянно стиснул кулаки. Нельзя. Молодой кукольник обязательно заставит его играть новыми марионетками, а они мертвые! Как он возьмется за нити, на концах которых – висельники? Нет, конечно, я мог бы вдохнуть в них жизнь, думал старый кукловод, мог бы, но… я слишком стар, чтобы заводить себе новых детей. Если Берт станет умнее, он сам сделает это. Если же нет… Что ж, мало ли в мире мертвого дерева? Больше ли, меньше – какая разница?

Нужны деньги, чтобы уехать отсюда, как можно дальше, туда, где нет крикливых бесстыжих кукол, где люди еще не отупели окончательно. Но как? Просить – стыдно, красть – грешно. Надо было что-то придумать, нечто необычное, но приемлемое. Может, сыграть разок, как Берт? Всего лишь раз, заработать денег, уехать и все забыть. Фео возбужденно усмехнулся. А что! Разве он не сможет? Сможет, да еще как! Он-то знает все тайные пружинки человеческой души, в том числе и темные, он сумеет на них нажать так, чтобы приковать скотоподобную часть зрителя к своему зрелищу, он столько выжмет из их толстых кошельков!

Старик поспешно поднялся и замер. Тонкая милая принцесса Алель, чуть склонив головку, печально смотрела на него большими нарисованными глазами. И Фео понял, что погиб, и выхода у него нет. Ну не мог он из этой светлой и чистой марионетки сделать похотливую мартышку! Не мог он предать все, во что так свято верил, предать своих кукол, которых сам же учил добру и справедливости! Не мог.

Надо было искать другой выход.

И кукловод вспомнил, как когда-то давно в своих спектаклях зло и ядовито высмеивал сильных мира сего. Это было небезопасно, но народ такие представления любил. Жители городов и деревень, обычно дрожащие перед самым мелким чиновником, с довольным хохотом встречали насмешки, нацеленные во власть, и охотно платили за полученное удовольствие. Правда, после того, как насмешников такого рода королевская стража стала вылавливать по дорогам, городам и ярмаркам, Фео подобные спектакли прекратил, справедливо рассудив, что лучше сохранить голову и ремесло, чем потерять и то, и другое.

Они забыли, думал старик, снимая кукол со стены и бережно укладывая их в корзину, забыли, как можно смеяться над сильными. Ну, ничего, ничего. Он им напомнит!

Фео вышел на ярмарку, которая, несмотря на ранний час, уже проснулась и наполняла окрестности людским гомоном. На последнюю монету старик купил кусок хлеба и сразу съел. Все силы, бормотал он, возвращаясь домой, мне нужны сегодня все силы.

У самой хижины кукловод вдруг остановился. На мгновение ему показалось, что перед ним мелькнула знакомая серебристая нить. Фео тряхнул головой, настороженно осмотрелся. Ничего.

Солнечный луч, подумал он, всего лишь солнечный луч. Надо больше спать.

Потом он устанавливал шаткую переносную сцену на своем обычном месте, отбирал и готовил кукол для предстоящей им роли. А ведь мальчишка не дерзнет, думал он, ни за что не осмелится поднять голос на власть. Еще бы! С теми, в чьих руках сила, надо дружить, им надо угождать без конца. Слабо тебе, Берт? Да, слабо!

Но вот кукловод взял в руки деревянные, скрепленные крест-накрест дощечки, и представление началось.

Сначала прохожие по привычке пробегали мимо. Потом один остановился, прислушался и придвинулся поближе. За ним второй, третий. Ну, а где трое, там и толпа наберется. Вскоре перед сценой яблоку было негде упасть. Все завороженно слушали, как старый кукловод бесстрашно высмеивает и поносит сиятельных городских вельмож. Мужчины посмеивались, многозначительно переглядывались, подталкивали друг друга, шептались и запускали пальцы в кошельки, чтобы вознаградить мастера за смелость. Уже брызнули в сторону сцены первые монетки…

А Фео был в ударе. Слишком многое зависело от этой игры, он чувствовал особое вдохновение и играл замечательно. Пальцы его порхали над сценой, тонко чувствуя малейшие движения деревянных существ, голос мастера звенел, и даже привычный кашель сдался, отступил и не мешал представлению. Кукловод видел собравшихся зрителей, их довольные азартные лица, и радовался своему успеху, как ребенок. Он пел, шутил, смеялся, с быстротой молнии менял героев, декорации, и он… несколько раз упомянул имя герцога.

В какой-то момент старик почувствовал неладное, поднял голову и остолбенел. Куклы в его руках безжизненно повисли.

Народ расходился. Нет, не расходился – разбегался. Кто-то действительно удирал, и спины их уже мелькали в дальних торговых рядах, кто-то поспешно вышагивал прочь, а большинство просто разбрелось и делало вид, что интересуется содержимым ближайших прилавков. А на опустевшем месте, заложив руки за спину, лениво покачивался на пятках человек и презрительно смотрел на кукловода.

Старик знал его. Эти желтые соломенные волосы, узкое бледное лицо, бесцветные рыбьи глаза… Доносчик. Профессиональный стервятник, питающийся трупами.

Дурак, думал Фео, глядя на доносчика, какую же корысть ты во мне нашел? Дадут тебе половину моего имущества, и что ты с ним будешь делать? У меня же ничего, кроме этих кукол, но в них вся моя жизнь, а для тебя они что? Старые деревяшки в рваном тряпье!

Губы доносчика дрогнули, искривились в гнусной кривой усмешке, он резко повернулся и торопливо зашагал прочь. Старый Фео проводил его равнодушным взглядом, взял корзину и молча уложил в нее марионеток. На земле и на сцене тускло поблескивали брошенные зрителями монеты, но старик не стал их собирать. Теперь это не имело никакого смысла.

Он поднял корзину и побрел назад, в свою хижину. Все, бормотал Фео, кончились наши с вами спектакли. Не будет больше сказок, будет один лишь Берт.

Кукловод замедлил шаг, обернулся, чтобы взглянуть на место своего последнего представления и замер, пораженный. Людская толпа тихо и, как ему показалось, осторожно следовала за ним в отдалении. Он остановился – остановились и они.

В первый момент ему показалось, что люди хотят заступиться за него, но потом он все понял и захохотал так, что народ чуть отпрянул в испуге.

– Последний раз! Только для вас! – хрипло закричал старый кукловод и зашелся в надсадном кашле. – Бесплатно! Приглашаю всех! Только одно представление. «Смерть старого кукольника»! Прошу! – он театрально поклонился.

Люди молчали. Старик с жалостью посмотрел на них. В их глазах он видел одно только нетерпеливое ожидание и ни капли сочувствия. Скоты, подумал Фео и побрел домой, уже не оглядываясь. Народ тут же загудел и двинулся за ним.

В хижине старик развесил марионеток на стене и в последний раз сел на свое соломенное ложе.

– Ну, вот и все, – сказал он, с любовью глядя на кукол, – я вас покидаю, детки. Простите старика Фео. Если вам повезет, попадете к детишкам. Дети, они еще умеют играют и любить, как надо. Они обязательно вас полюбят, потому что таких, как вы, нельзя не полюбить. Они не посягнут на вашу чистоту. Если же нет… – кукловод горько усмехнулся, – тогда огонь – не самая худшая доля.

Теперь мой выход. Я стану марионеткой. Набросят петлю и на сук… Хоть в последнее мгновение поживу вашей жизнью. Может, наконец, узнаю и пойму, каково это – быть куклой и висеть на нитке…

Гул за стеной стих, и сквозь наступившую тишину до старика донеслись далекие звуки лязгающих доспехов.

– Пора, – сказал Фео и встал.

Он вышел из хижины и увидел раздавшуюся людскую толпу. В этот живой коридор въезжал всадник. Рядом с ним семенил желтоволосый доносчик, он злорадно поглядывал на кукловода и что-то горячо рассказывал сидящему в седле. За ними следовал отряд стражи. Замыкал шествие толстый небритый палач. Свернутая кольцами веревка висела у него на плече. В руках он нес высокую деревянную скамейку.

Фео поднял руку, чтобы заслониться от солнца, но тут что-то светлое и блестящее мелькнуло перед глазами, старик отодвинул ладонь от лица и удивленно замер.

Из ладони выходила прозрачная серебряная нить. Фео поднял другую руку и увидел вторую нить, точно такую же.

Кукловод тут же забыл обо всем: о приближающемся грозном отряде, о предстоящей казни, о толпе ротозеев, собравшихся поглазеть на его смерть. Фео повернулся к ним спиной и с радостным недоумением смотрел, как сверкающие нити тянутся от него к старой хижине – туда, где остались его марионетки.

Ну, конечно, думал он, эти нити связывали нас всегда, почему же я увидел их только сейчас? Странно, как раньше ему не приходило в голову, что всякая нить – о двух концах, и потянуть можно за любой…

В сердце горячо толкнулась надежда. Друзья мои! Я…

Но тут тяжелая грубая рука легла на плечо старика и рывком развернула его.

Перед кукловодом на холеном жеребце восседал немолодой и суровый вельможа. Фео знал его. Граф Валлен, правая рука герцога, его дальний родственник и верный слуга. О графе ходила равно добрая и дурная молва, говорили, что он жесток, но справедлив.

От графа не ускользнула радость, затаившаяся в морщинистом лице старика. Вельможа удивленно приподнял бровь.

– Ты ли кукольник Фео? – спросил он.

– Я, господин, – сказал Фео, улыбаясь.

– На тебя поступил донос. Ты дерзнул похулить светлейшее имя нашего герцога – это правда?

– Мой господин, – залепетал желтоволосый, – тому есть свидетели…

– Помолчи! – сурово оборвал доносчика Валлен и, обращаясь к старику, потребовал:

– Ну? Отвечай.

– Да, это правда, – сказал кукловод.

– По закону, – холодно произнес вельможа, – лицо, осмелившееся произнести хулу на светлейшего, должно быть тотчас же по доказательстве вины казнено через повешение. Ты сознался, вина доказана. Палач! Исполняй!

Толстяк выдвинулся вперед, осмотрелся, увидел большую раскидистую липу рядом с хижиной. Отыскав глазами подходящий сук, он довольно ухмыльнулся, снял с плеча веревку и принялся мастерить петлю.

Сердце кукловода бешено заколотилось. Что же вы, закричал он мысленно, это же ваша игра! Я всю жизнь наделял вас умом, силой и ловкостью. Теперь ваша очередь. Дайте мне необыкновенную силу! Я раскидаю их, как котят! Сделайте меня чародеем! Я разгоню их молниями с неба! Мы с вами вскочим на коня и умчимся туда, где нет ни герцога, ни его стражи, ни рыбоглазых доносчиков, ни толстых слюнявых палачей с предательскими добродушными мордами, где нет Берта с его фальшивыми марионетками. Ну?! Вы же теперь творцы, вы же все можете!..

Он замер, прислушиваясь к себе, все еще надеясь, что произойдет что-то необыкновенное, что невидимая река хлынет в тело, наполняя его силой давно ушедшей молодости, что вот сейчас он сможет сделать нечто удивительное и…

Палач со скучающим видом приблизился к старику, набросил ему петлю на шею, кивнул в сторону дерева и ласково сказал:

– Пойдем?

Фео в недоумении посмотрел на свои руки. Потом на палача. Обвел изумленным взглядом народ. Нити! Они были на месте!

Но ничего не происходило.

Все правильно, обреченно подумал старик, все так и должно быть. Ничего они не смогут. Они всего лишь куклы, фантазия им чужда. У них нет ни мыслей, ни желаний. Все, что они имеют – мое. Это я дал им. Они умеют играть, но не могут управлять. И, выходит, эти нити бесполезны.

Палач дернул за веревку и нетерпеливо забормотал:

– Ну, пойдем, пойдем…

– Пойдем, – покорно согласился Фео. Теперь уж точно все равно. Нити не помогут.

И тут он услышал мелодичный голосок, который журчащим колокольчиком зазвенел в душе. Фео сразу узнал его. Во всех своих спектаклях он сам озвучивал своих кукол, но в голове его всегда звучали их настоящие голоса. Каждый их них говорил по-своему, и кукловод, посмеиваясь над собственной хрипотой, всегда жалел, что зрители не могут услышать то, что слышит он. И вот теперь нежный, напевный голос принцессы Алель ласково прошептал: «Последнее желание…»

– Последнее желание! – отчаянно выкрикнул старик, хватаясь за эти слова, как за соломинку.

Граф недовольно сдвинул брови, но тут же равнодушно пожал плечами.

– Хорошо, – сказал он. – Чего ты хочешь?

Фео шагнул к стражникам. Он брал их за руки, трогал панцири, заглядывал в лица и бессвязно бормотал: «Хорошие доспехи… Отличный шлем, прочный, да… О, этот меч, наверняка острый…»

– Да он рехнулся! – воскликнул чей-то голос. Но кукловод не обратил на него внимания. Ему крайне важно было дотронуться до всех в отряде, потому что от каждого, до кого он дотрагивался, тут же в сторону хижины протягивались прозрачные серебристые нити. Только графа Валлена Фео трогать не стал, потому что об этом предупредил тревожный голосок принцессы.

Вот как, думал старик про себя, значит, вы решили так? Мы сделаем их марионетками и заставим перебить друг друга? И путь свободен? Десяток мертвых тел и кровь, страх и ужас – достойная плата за свободу? Но разве этому мы служили, разве это мы несли людям? Мы прожили длинную, трудную и интересную жизнь, а в итоге что? Представление, достойное Берта?

Нет, воскликнул в душе Фео, я не хочу. Пусть уж лучше меня повесят! Не надо!

И вновь ласковый успокаивающий голосок принцессы прозвенел еле слышно и затих.

Ладно, решил кукловод и увидел, как до звона натянулись серебристые нити. Пусть будет по-вашему. Он отступил к хижине, сжал кулаки и отчаянно выкрикнул:

– Начинайте!

И зажмурился, ожидая услышать звон стали и ужас предсмертных криков.

Но в наступившей гробовой тишине вдруг кто-то запел. Голос был грубый, он хрипел и фальшивил, но Фео ясно слышал, как ему вторит другой, чистый и нежный голосок.

И тогда старик открыл глаза.

Стражники пели и танцевали перед потрясенной людской толпой. Выходило это довольно неуклюже, но невидимые нити помогали, и с каждой нотой, с каждым па, у этих странных актеров получалось все лучше и лучше.

Граф Валлен, широко распахнув изумленные глаза, смотрел на неожиданно сошедших с ума воинов, он хотел им что-то сказать, но не мог произнести ни слова.

Старый Фео тоже в недоумении глядел на происходящее. Он не сразу понял, что происходит, но потом его вдруг озарило!

Стражники играли его любимый спектакль – «Легенду о принцессе Алель».

Рядом всхлипнул палач. Было странно видеть, как слезы текут по его глупому лоснящемуся лицу.

Вельможа пришел в себя. Он тронул поводья, осторожно объехал танцующих и приблизился к старому кукловоду. Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза.

– Ты странный человек, – сказал, наконец, граф Валлен. – Играешь марионетками, как людьми, и людьми, словно марионетками. Кто ты? Великий чародей?

Старик покачал головой.

– Нет, господин, – честно ответил он, – я не чародей. Я всего лишь бедный кукольник. Мои куклы – все, что я имею в этой жизни.

– Кто бы ты ни был, – сказал граф, – покинь этот город. Чем скорее, тем лучше.

Он снял с пояса тугой кошелек, бросил кукловоду и приказал:

– Отпусти их.

Старик подбросил кошелек на ладони и спрятал в карман.

– Довольно! – произнес он.

Светящиеся нити тотчас погасли. Стражники еще какое-то время приплясывали по инерции, затем почувствовали свободу, завопили в ужасе и бросились бежать. Зрители брызнули от них врассыпную. И только граф спокойно развернул коня и невозмутимо поехал прочь.

Вскоре поблизости не осталось ни одной живой души. Лишь старый кукловод Фео стоял возле своей хижины с петлей на шее и смотрел в темнеющее закатное небо.

И смеялся.

И плакал.

А за спиной его тонко подрагивали сверкающие серебристые нити.