Иван Долгорукий покосился на сидящего с невозмутимым видом за огромным столом рыжего парня, что-то помечающего в развернутом перед ним листе бумаги, и раздражено стукнул кулаком по подлокотнику кресла, в котором сидел, ожидая, когда же уже государь соизволит его принять. Да, многое изменилось за время его отсутствия, очень многое. А когда-то он, помнится, ногой такие двери открывал, и все ему с рук сходило, а вот теперь смотри-ка, как смерд какой ждет сидит, когда верный пес получит от хозяина команду впустить его. Это, если тот унизительный обыск опустить, коий ему на входе гвардейцы учинили, даже сапоги велели снять и потрясти, прежде чем снова надеть позволили, словно опускало его ниже самого Кузина, а ведь Иван Долгорукий все еще князь. Он даже попытался возразить, когда шпагу его забрали и в специальную нишу поставили, сказав, что на выходе сможет забрать. Только вот гвардейцы не прониклись, и все равно отобрали оружие. Но вышедший на шум Михайлов хмуро сказал, что в месте пребывания императорской семьи ни одна шельма вооруженной ходить не будет, за исключением самого государя и некоторых особо приближенных лиц, имеющих право доступа без доклада. И что князь Долгорукий к этим людям не относится. Это было в первый его визит сюда в эту приемную, больше он таких ошибок не совершал и обыску не сопротивлялся, так же, как и передаче шпаги на хранение.

— Да сколько мне ждать-то? Может, вообще домой идти, дабы время зазря не терять? Уже третий раз отворот-поворот даешь, — Иван не выдержал и задал вполне нормальный с его точки зрения вопрос. Кузин же, вот песий сын, из холопов так высоко поднявшийся, только посмотрел на него исподлобья и покачал головой.

— Не могу ответить, тебе, князь. В таких вещах, как вот такая аудиенция, без предварительного доклада, я государю не могу подсказывать. Он сам должен решить, сможет ли отложить то дело, коим сейчас занимается, и уделить тебе времени своего, али нет, тогда действительно придется тебе, князь, домой идти и ждать, когда гонец с точным временем явится. Ты же отказываешься пойти простым путем, словно что-то доказать кому желаешь, — и Кузин снова уткнулся в какую-то бумагу. Ну, хотя бы смотреть перестал на него, будто и не ожидал увидеть когда-нибудь Долгорукова в живых, словно бы призрак к нему в приемную влетел. Вот же словечко придумали «приемная», но суть верно передана, тут и не поспоришь. И Иван, скрипя зубами, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Он очень устал, отбиваясь от нападок Петьки Шереметьева, который дал ему с семьей приют, не смог сестру родную, да еще и с младенчиком на руках на улицу выкинуть, но крови уже попортил основательно, да так, что Иван утром, не отдохнув как следует, рванул сюда, подозревая, что ждать придется снова, как и в те два раза, когда государь так и не допустил его до себя.

Однако подремать ему не дали. Тишину приемной, прерываемую изредка скрипом пера и шелестом бумаги, нарушил топот не одной пары ног, раздавшихся за дверью, которая практически сразу распахнулась и в приемную быстрым шагом вошли четверо человек, среди которых Иван, приоткрывший один глаз, без труда узнал Томаса Гордона, Василия Мятлева и Артемия Толбухина. Четвертый — молоденький совсем гардемарин, с посеревшим от усталости лицом, был ему незнаком.

Мельком взглянув на Ивана и, кажется, не узнав в дремавшем в кресле офицере в потрепанном камзоле и с сильно загорелым, обветренным лицом бывшего блистательного князя, первейшего государева фаворита, коему прощалось абсолютно все… до определенного времени, троица довольно известных личностей направилась прямиком к приподнявшемуся и нахмурившемуся Митьке, а гардемарин, оглянувшись по сторонам, присел в кресло, стоящее рядом с тем, в котором расположился Долгорукий. Иван покосился на паренька. Видимо тот не просто не узнал его, он понятия не имел, кем ожидающий аудиенции посетитель мог оказаться. Не воспользоваться подвернувшейся ситуацией Иван просто не мог.

— Что произошло? — чуть наклонившись в сторону гардемарина очень тихо спросил он, наблюдая при этом, как Кузину о чем-то вполголоса рассказывают трое весьма почтенных посетителей.

— Шведы пытались с наскока взять Кронштадт и, укрепившись в нем, пропустить корабли к Петербургу, — также шепотом ответил Ивану гардемарин. — И после этого диктовать условиях государю, Петру Алексеевичу.

— Умно, — Иван задумчиво посмотрел на гардемарина. — Но, раз ты говоришь, что хотели, означает ли это, что не получилось ничего у шведов?

— Не получилось, — кивнул Алексей Белов, а это был именно он, и добавил. — Василий Алексеевич сумел потопить разведчика, а еще из воды выловили Карла Ханса Вахтмейстера. Он-то про планы все и рассказал, прежде, чем к Андрею Ивановичу Ушакову попал. Очень потом Андрей Иванович обижался, все пенял Василию Алексеевичу, мол, тот работы и службы хочет его лишить, такие дела делая, — говоря то, что уже было многим известно, Алексей не добавил, что потопить шведский фрегат удалось только когда Вахтмейстер думал, что совладал с практически необученной командой и «Стремительный» уже медленно погружался на дно. Оставив пальбу, шведы решили взять корабль на абордаж, дабы чем-нибудь поживиться, но, когда они подошли ближе, их ждал весьма неприятный сюрприз от, казалось бы, уже поверженного корабля. А Вахтмейстера выловили из воды уже в шлюпке, на которой спасался выживший экипаж «Стремительного». Их подобрала вскоре «Елизавета», успевшая вернуться, чтобы оказать помощь, передав все, что было нужно в Кронштадт. Не рассказал он и о том, как буквально остолбенел от ужаса, когда рядом с мостиком упало ядро и его однокашнику Вовке Троицкому оторвало этим ядром голову. Было столько крови… Он сумел взять себя в руки только после увесистой оплеухи, которую ему отвесил Мятлев, что-то яростно крича при этом. В себя-то он пришел и даже сумел не впадать больше в ступор при виде смерти, в тот день ходившей за ним по пятам, но вот уже которую ночь просыпался в холодном поту, видя постоянно одну и ту же картину — гибель Троицкого. Ничего этого Белов не рассказал, тому, кому надо, и так знают, а остальным и не стоит знать.

В это время Кузин поднялся со своего места и негромко проговорил:

— Я сейчас узнаю. Обождите пока здесь, — и решительно направился к входу в кабинет. Вышел он меньше, чем через минуту и кивнул на дверь. — Заходите. Все. Гардемарин Белов, тебя это тоже касается.

Когда четверо моряков, принесшие, судя по всему, не слишком приятные новости потянулись к кабинету, Долгорукий ухмыльнувшись спросил Митьку, который смотрел как входит последним, выглядевший чрезвычайно взволнованным, Белов, скрестив руки на груди и нахмурившись.

— Я так понимаю, мне снова можно идти домой? — в его голосе помимо воли прозвучала ирония. А ведь те сведенья, кои он привез, тоже были важными, но нет, его как бродячую собаку за порог не пускали.

— Нет, — ровно ответил Кузин, все еще глядя на дверь. — Скоро придет граф Шереметьев. Государь велел звать вас обоих разом.

— О, Боже, — Иван даже глаза закатил. — Вот только с ним мне к государю и не хватало попасть.

— Так государь Петр Алексеевич распорядился. Но ты, Иван Алексеевич, можешь попробовать оспорить его приказ, — усмехнулся Кузин и прошел за свой стол.

— Нет уж, не горю желанием испытывать терпение государя. А вот ему, кажется, вполне даже по нраву испытывать мое, — пробурчал Долгорукий, устраиваясь в кресле поудобнее, потому как понятия не имел, сколько ему еще нужно будет ждать.

Как оказалось, ждать пришлось совсем не так уж и долго, во всяком случае, графа Шереметьева, который вошел в приемную буквально через пять минут.

— Как же я надеялся, что ты сбежал от Наташки, оставив ее с дитем в моем доме, и подавшись на поиски всего того, что было тебе так дорого когда-то, — Петька рухнул в то самое кресло, в котором совсем недавно сидел Белов.

— Не дождешься, — парировал Иван, разглядывая свою руку, огрубевшую от тяжелой работы, и дорогой обручальный перстень, единственную дорогую вещь, которая у него осталась. Этот перстень стоил целое состояние, но Долгорукий все никак не решался его продать, тем более, что… — Я Наталью не брошу, и не надейся, даже, если ты нас из дома выгонишь, найдем, где остановиться.

— Ты же ей жизнь испортил, сволочь, — Петька поморщился. — Уехал бы потихоньку, Наташка бы поплакала с месяцок, да на кого более достойного взгляд бросила. Спасибо хоть в землях тех уберечь сумел, да домой вернул…

— Пожалуйста, — перебил Петьку Иван. — Я же это для тебя специально расстарался, а не потому, что уберечь жену с сыном — это первостепенная моя задача и смысл жизни.

— Ха-ха, я оценил, посмотрим, как государь Петр Алексеевич оценит.

— А что же ты, Петруха, здесь со мной сидишь, а не в кабинет к государю ломишься? — Долгорукий стиснул зубы. Он уже до такой степени за эти дни устал от этих бесконечных упреков, что, ежели бы не Наташа, то действительно сбежал бы уже куда глаза глядят, даже, если бы оставаться в Петькином доме ему приказал бы сам государь Петр Алексеевич.

— Ну, энто ты мог запросто куда угодно завалиться, а у меня понимание имеется, что, ежели бы государь хотел, чтобы я там сейчас присутствовал, то он не поленился бы вон через Дмитрия свою волю мне передать. Потому что, Ваня, я блюду, прежде всего интересы государя и Отчизны, а не свои и своего кармана, — Петька произнес это с таким явным наслаждением, что Иван сжал кулаки, потому что желание дать по морде шурину становилось нестерпимым, а устроить драку в приемной государя — это такое себе удовольствие, которое наверняка закончится не слишком хорошо. Вместо этого он сунул руку в карман и нащупал там небольшую статуэтку, которую хотел показать государю, и рассказать уже, с чем ему удалось вернуться. Его корабль, как и второй, а они шли парой, чтобы у пиратов не было соблазна напасть, успел пройти до Ревеля как раз до этих непонятных нападений шведов, но сейчас Иван начал беспокоиться о его сохранности, точнее, даже не его, а груза, который надежно схоронен в трюмах и который охраняет верная команда, до сей поры не сошедшая на берег. И так они потеряли столько времени, сидя в карантинной зоне, прежде чем направиться в Москву. Благо в Ревеле еще помнили его, и с готовностью помогли с каретой и подорожной.

Иван в который раз закрыл глаза, чтобы накатившая дремота окунула его во влажное марево тропического леса, по которому они пробирались на побережье. И противниками для них стали вовсе не дикари, которые приняли этих новых белых вполне дружелюбно, тем более, что они вовсе не собирались их как-то притеснять, во всяком случае пока. Их было слишком мало, чтобы начинать делить с местными территорию. К тому же, никто из них даже не сомневался, что Петр Алексеевич не слишком надеялся на их успех, но переселенцы и сосланные с ними попы и преображенцы вцепились в эту землю зубами, не собираясь с нее уходить по доброй воле. Вот только им нужна была помощь, и Долгорукого отправили за ней, надеясь, что государь вспомнит все-таки, что когда-то называл Ивана другом.

Высадили их голландцы вовсе не там, где наметил государь, но выяснилось это уже после того, как нагрянули испанцы. А так как староверам на какие-то там папские пакты было наплевать, то в итоге вышел спор насчет территории, которую они уже объявили своей, и на которой никого из иноземцев пока не было. В ответ на показанную карту, которую ткнул в лицо старшему староверу командир экспедиционного отряда испанцев, Игнат Лаптев ответил, что может такую вот прямо сейчас нарисовать, и отметить эту территорию за Российской империей, так что она для него вообще ничего не значит. Главное, кто успел на еще ничейной земле флаг страны своей установить над фортом, тот и хозяин территории, и это были вовсе не испанцы. Конфликт был неизбежен, и Иван должен был убедить Петра хотя бы переговорить для начала с Испанией, может быть, предложить им что-нибудь за этот кусок довольно опасной земли, потому что там было, за что и повоевать, вот только, Испания пока об этом не знала, и, как уверился сам Иван, не слишком дорожила именно этой территорией, потому что на ней не было ни золота, ни серебра. Каким образом они умудрились высадиться на том небольшом участке четко отмеренной территории, миновав при этом пару довольно крупных городков, принадлежащих испанцам, оставалось загадкой, так же, как и то, что неопытные в то время русские моряки, да и сам Иван Долгорукий, проворонили момент, когда их флотилия прошла по Магелланову проливу, выйдя в Тихий океан. Голландцы объяснили это потом тем, что не совсем поняли, куда именно нужно было попасть русским, да и шторм, который долго швырял их флотилию так, что они едва не потерялись, разбросанные в океане, внес свои коррективы. Испанцы же побоялись вступать в вооруженный конфликт, учитывая то, что противостоять им собирались вовсе не туземцы, над которыми они имели неоспоримое преимущество, да и флотилия, ради которой к русским и отправили экспедицию, внушала определенное уважение. Ну и то, что здесь не было золота и серебра определяло не слишком великий гарнизон, предоставленный для охраны испанской короной. Однако, решать что-то нужно было, и Иван с семьей и очень ценным грузом отправился в обратный путь, пообещав вернуться с каким-либо решением и помощью, и он намеревался сдержать слово.

Дверь распахнулась и оттуда начали выходить моряки, что-то между собой обсуждая. Дмитрий Кузин выскочил из-за своего стола и скрылся за дверьми кабинета. Вышел он оттуда минут через пять, и кивнул встрепенувшемуся Ивану и вскочившему Петьке, что можно входить. Когда Иван вошел в кабинет вслед за Шереметьевым, то увидел, что государь стоит к ним спиной и задумчиво смотрит в окно, за которым таял последний снег и заливались птицы, приветствуя буйство весны и зарождение новой жизни.

Долгорукий в нерешительности остановился, не зная, как себя вести с этим Петром Алексеевичем, которого едва узнавал. Строгий, практически лишенный украшений камзол очень необычной формы подчеркивал ширину плеч и узкую талию этого уже молодого мужчины, а не просто рослого мальчика, которого он запомнил, когда уезжал. Петр продолжал смотреть в окно и, казалось, не замечал посетителей, которые не решались нарушить напряженное молчание. Наконец, государь обернулся, и Иван увидел перед собой повзрослевшее лицо с пронзительным цепким взглядом, который только начал образовываться у Петра к моменту его отъезда.

— Ну, здравствуй, Ваня, давно не виделись. Садись, рассказывай, мне дюже интересно послушать про страну, которая так тебя солнцем обласкала, — и он первым подошел к столу, усаживаясь в кресло, взмахом руки указывая, что они могут сесть в кресла, стоящие напротив. После этого он поставил руки на стол, опершись локтями и положил подбородок на сцепленные пальцы, всем своим видом показывая, что готов внимательно выслушать все, что поведает ему Долгорукий, не перебивая.

Шведы решились на весьма спорный и неожиданный поступок. И ведь если бы в море в это время не проходила гонка за отпуском среди гардемаринов, то у них вполне могло получиться. Не зря я отказался от идеи оставить Петербург в качестве столицы, слишком он нехорошо расположен. Но все же город Петра ценен, и я не намереваюсь его терять, тем более, что как-то плавно он становится этакой русской Сорбонной, в которой будут сконцентрировано большинство учебных заведений страны. Только вот, чтобы избежать студенческих бунтов, что мне прикажите делать? Может несколько тюрем вокруг расположить, особо строгого режима, чтобы дурь из юных голов одним своим видом выбивали? Сложный вопрос, но его, тем не менее нужно решать, пока время на эти решения есть. Но это в перспективе, а пока — шведы.

Сейчас на этом стихийном собрании, куда прибыли весьма занятые люди, побросав свои дела, чтобы сообщить о случившемся, было принято решение — сформировать флотилию, пускай небольшую, потому что шведы вряд ли смогут много кораблей сюда направить, им тогда нечем будет от датчан защищаться, да от Пруссии, регент которой копытом бьет, для охраны границ.

Кроме того, Фридрих уже выдвинулся к своим войскам, оставленным на зимовку в Финляндии, с дополнительными резервами в виде пяти полноценных полков, включая один драгунский и целым обозом с вещами, необходимыми для любой армии, а значит, совсем скоро шведам станет жарковато. Всю зиму Фридрих просидел в подаренном мною поместье, вместе с польской шлюхой, к которой относился, вопреки моим указаниям, вполне уважительно, и, понимая это, не казал носа, прибыв лишь за назначением и презентовав мне огромную кипу бумаг, в которых были расписаны его видения формирования армии с учетом специфики русских, которых он уже изучил достаточно, чтобы иметь возможность применять эти знания на практике. Я только начал читать, но уже видел, что некоторые идеи превосходят даже то, что я когда-то видел в своем мире. Я как раз изучал сей труд, когда прибыли адмиралы и гардемарин Белов, которого притащил с собой Мятлев, рассказывая, что его ударило рухнувшей мачтой, и пока он валялся без сознания, Белов, изображающий на этих учениях капитана, сумел каким-то невероятным образом повернуть корабль к противнику боком, и вдарить из всех оставшихся в рабочем состоянии пушек, практически в упор. Он же сумел расцепить уже сцепленные корабли, и организовать эвакуацию выживших, и он же выловил за шиворот из воды шведского адмирала, приняв его за члена своей команды.

Я молча выслушал, и кивнул. Если мальчишка и обиделся на такое пренебрежение, то зря, у меня просто не было слов, чтобы описать ситуацию и мою благодарность ему, не сорвавшись на такие грязные ругательства, что пришлось бы просить епитимию на себя накладывать, чтобы язык очистить. Когда они вышли, я немного успокоился и поручил Митьке узнать имена всех выживших и погибших для предоставления к награде, которую я решил учредить: орден святого Николая, покровителя моряков. Тем ребятам, которые погибли — посмертно, остальных привезти сюда в Москву и торжественно вручить на балу, который в их честь состоится. Орден будет трех степеней. Вторую получат выжившие, а Белов, Мятлев и погибшие — первой. Плюс денежное вознаграждение — двести пятьдесят рублей за первую степень, они пойдут родителям погибших гардемаринов, доказавших, что я все делаю пока правильно, сто рублей за вторую степень — ей-богу, они это заслужили. Гардемарины же, с «Елизаветы» вернувшиеся за товарищами, передав предварительно информацию, получат ордена третьей степени, и двадцать рублей премии. Ну и плюс месячный отпуск для всех. Пускай отдохнут.

Отпустив Митьку, велев впустить Долгорукого, я подошел к окну. Как же так? Я стараюсь вырастить кадры, потому что мы просто вешаемся все из-за нехватки людей, и вот так теряем еще не обученных как следует мальчишек. Так не должно быть. Это неправильно, и шведы мне за эти потери ответят.

Долгорукий вошел вместе с Петькой. Из донесений, которые каждое утро ложатся мне на стол, я знаю, что они едва ли не дерутся, причем провокатором является именно Петька, давший приют Долгоруким из-за сестры своей Натальи. Повернувшись, я посмотрел на совершенно незнакомого мне человека. Высокий, он сильно похудел, и старая одежда болталась на Иване, как на вешалке. Но, кроме этого, его фигура изменилась все же в лучшую сторону. Наросли мышцы, стан стал более гибким, а то в нашу последнюю встречу уже и вполне авторитетный живот начинал выпирать. Лицо загорелое, обветренное, взгляд прямой. Ссылка однозначно пошла Ивану на пользу.

— Ну, здравствуй, Ваня… — он вздрогнул, словно не ожидал от меня подобного приветствия.

Усевшись за стол, я приготовился слушать, но Долгорукий, который никогда не лез за словом в карман, внезапно заробел и сидел, не зная, что сказать. Но, когда молчать дольше уже было неприлично, он сунул руку в карман и достал маленькую фигурку, судя по всему выполненную из золота. Я удивленно перевел взгляд с фигурки на Ивана и обратно.

— Если не ошибаюсь, это изображение Виракочи, — медленно произнес я, беря фигурку и рассматривая ее со всех сторон. Затем так же медленно ставя ее на стол и поднимая взгляд на Ивана. — И, если память мне еще не изменила, я послал вас в места, в которых инков никогда не было. Откуда же у тебя в таком случае изображение этого божества?

— Понимаешь, государь Петр Алексеевич, произошло небольшое недоразумение, — пробормотал Долгорукий, разглядывая Виракочи, словно тот мог подсказать ему ответы. — Наша флотилия попала в шторм, а когда океан успокоился, выяснилось, что астролябия кормчего флагманского судна немного повредилась. Мы сбились с пути… в общем, пристали мы совсем не туда, куда планировали, и теперь тебе желательно как-то уладить это недоразумение с Испанией… — я почувствовал, как у меня дернулся глаз. — Мы случайно обнаружили тайное захоронение, когда проводили разведку, где полно таких вот вещиц. Их настолько много, что хватит и этот регион на ноги поднять и заставить приносить доход, казне опять же большой прибыток…

— Испанцы не расстанутся с территорией, которую уже застолбили, — я покачал головой.

— Значит, нужно их как-то убедить, государь Петр Алексеевич, это важно, неужели ты бросишь своих людей погибать? Да и к тому же там нет ни золота, ни серебра, ну, кроме того захоронения, кое возможно кто-то из испанцев сам и оставил, да сгинул, не вернувшись за ним, слишком уж давно туда никто не заходил. Так что ни самим трудиться, ни завозить туда рабов для Испании не слишком выгодно, все равно отдача мала. А мы можем рассадить те деревья, в которых ты, государь, так заинтересован, да много что можно сделать, на самом деле.

— Ну, хорошо, что это за территория, из-за которой я начну торговаться с Испанией? — неохотно спросил я, посматривая на золотую статуэтку, понимая, что решать возникший конфликт все же придется.

— Испанцы называют ее Новой Кастилией, — пробормотал Иван и втянул голову в плечи.

— Что? — я почувствовал, как у меня глаза расширились, заняв добрую половину лица. — Я многое могу понять, очень многое. Я могу даже понять, почему Павлуцкий вступил в бой на чужой территории, там все произошло очень быстро и было не до разбирательств. Но, ради Бога, кто-нибудь мне сумеет объяснить, как можно было очутиться вместо Атлантического побережья на побережье Тихого океана, и каким образом вы, судя по всему, незаметно пройдя Магелланов пролив, совершенно случайно очутились в Эквадоре?! — последние слова я уже проорал, и после этого рухнул обратно в кресло, из которого успел вскочить на ноги. Уму непостижимо. И что мне теперь делать?

Кроме проблем с Испанией Долгорукий привез мне саженцы гевеи, понятия не имею, где он их взял, говорит, что они вынуждены были на обратном пути пристать теперь уже к «нужному» берегу. Путем перекрестного допроса с Петькой Шереметьевым, который собрался и сумел мне помочь в выявлении истины, удалось понять следующее: когда флотилия уже подходила к берегам Америки, разразился шторм. Шторм был тяжелым, флотилию разбросало довольно далеко друг от друга, да и к тому же сломало грот-мачту. К счастью ее удалось кое-как починить, когда ветер немного стих, да и то, один из матросов упал за борт, несмотря на то, что его привязали канатом, как раз во избежание подобного падения.

Но злоключения моих ссыльных на этом не закончились. Когда флотилия была собрана в одну компактную группу, выяснился этот неприятный факт про астролябию, вот только Иван забыл упомянуть, что упавший обломок мачты не сразу в море выбросило, она успела еще повредить компас. Такие неудачи одна за другой редко, но случаются, это я признал, скрепя сердце.

А потом команда заболела. Собственно, моряки, скорее всего уже страдали от цинги, все-таки они очень много времени проводили в море, но после шторма, дела становились все хуже. Долгорукий долго молчал, а затем неохотно добавил, что, вероятно, капитан их корабля уже тогда стал на голову скорбным, просто они поздно сообразили. Две трети команды погибли от цинги, ну еще бы, настолько затянуть путешествие, это додуматься надо. Ну и что, что у капитана флагмана крыша вместе с астролябией поехала, другие капитаны не могли передать ему, что тот что-то не то делает? Или им вообще было наплевать на все? Корабли наняли, за фрахт заплатили, а дальше — куда ветер вынесет, что ли? Или с картами какие-то проблемы? Астролябия у них сломалась, голова бы лучше сломалась.

Если подытожить, то безмятежная бухта, где они в итоге высадились, показалась всем просто раем на Земле и ответом на все их молитвы и вообще той самой Землей Обетованной. Измученные люди даже не задали вопроса, а куда они вообще приплыли?

В общем, пока переселенцы разбирались с тем, где начинать закладывать форт, Долгорукий разбирался с картами, этими чертовыми астролябиями и в ускоренном режиме постигал морскую науку, потому что капитан был совсем плох, а Иван был единственным, кто понимал голландский язык. Взятый с собой, вроде бы ученик капитана, очень неудачно попал под ту же самую мачту и отдал Богу душу. Получалось, что обратно вести корабль придется, как ни крути, Ваньке, просто другого кандидата не было. И пришлось князю постигать науку, кою гардемарины постигают несколько лет. Правда, у него этих нескольких лет не было.

На мой вопрос, не хочет ли Иван вернуть корабли голландцам, тот пожал плечами и сказал, что некому возвращать — этот вопрос так и остался открытым, Ванька же их у капитанов-владельцев фрахтовал, а капитаны того… Потому что обратно два корабля шли под руководством именно Долгорукого, который проникся морской романтикой, и теперь мог по праву называть себя морским волком. Наталья ребенка родила уже на корабле, когда обратно шли. Моряки посчитали это хорошим знаком, и ведь действительно ничего больше страшного не случилось. И кстати, права поговорка, что познается в сравнении. Заставлять пить не очень вкусные компотики и жрать супы и команду, которая обучалась у голландцев, и переселенцев, приходилось лишь поначалу. А вот когда хозяева кораблей начали выблевывать кровавые сгустки вместе с зубами и гадить кровью, при этом у наших вроде все было более-менее, даже до самого тупого дошло, почему у них как раз со здоровьем более и менее. Они этот шиповник просто зубами начали грызть, насыпая в карман и постоянно в рот закидывая.

Кроме золота и саженцев гевеи, Ванька так и не признался, где их взял, он привез также и саженцы красной хины, из коры которой и добывали то самое, известное каждому ребенку в моем мире лекарство от малярии. Собственно, он припер мне кусок самой коры и настой из этой коры во флаконе, невозможно горький, красный, но прекрасно работающий. Правда, так же прекрасно красящий кожу в желтоватый цвет при употреблении. Но тут такое: хочешь жить, потерпишь, тем более, что это не признак желтухи, а просто такие вот особенности лекарства, из-за которых американские ученые вынуждены были изобретать тоник, чтобы уменьшить горечь и убрать желтушность кожи у очень чувствительных к этому аспекту американских военных.

Кроме этого, Долгорукий долго мялся, и наконец сказал, что туземцы вылечили его собственное заражение, когда он порезал ногу и все шло к тому, что ее в итоге отрежут, да и вообще выздоровление было под большим вопросом. Тогда гвардейцы бывшего преображенского притащили к нему то ли шамана, то ли лекаря племени, которое бананы неподалеку околачивало, и тот вылечил князя с помощью плесени, которую Ванька привез, чтобы… ну вот чтобы и у меня такая штука была. Я же только философски пожал плечами и велел передать и кору, и настой, и плесень Лерхе. Кажется, он сумел несколько вполне приличных аптекарей себе заманить, вот пускай и разбираются. А саженцы, которые Иван привез с собой, чтобы они не завяли окончательно, передали уже практически готовому начать работу университету, который должен был в сентябре набрать первый курс, с пожеланием начать разбивать ботанический сад.

Отправив Долгорукого вместе с Петькой готовиться к поездке в Ревель, доставку ценностей я поручил именно Шереметьеву, я подошел к карте на стене, уже изрядно попорченной моими постоянными правками, и, глядя на нее, просто завис, обдумывая совершенно ненужные мне проблемы, которые добавились ко всем другим.

Что делать с Эквадором, где вполне вольготно устроились староверы, готовые налоги платить бананами, сахарным тростником и вообще всем, что там произрастало в обмен на то, чтобы их наконец-то оставили в покое. Вот только так дело не пойдет. Оставь их там одних — махом получу независимую республику, а оно мне надо? Нет, не надо. И тут на самом деле два варианта: или их там бросить к чертовой матери, или же все-таки попытаться с Испанией договориться, и сделать Эквадор провинцией Российской империи. А уж староверы — те еще типы, они гораздо быстрее итальянцев помидоры распробуют и кетчуп начнут производить для продажи. Да найдут на самом деле, чем торговать, ведь не зря же самые матерые купцы как раз из них повыходили. Вернувшись к столу, я рухнул в кресло и обхватил голову руками.

Самое поганое заключается в том, что мне нечего предложить Испании в обмен на эту, действительно не особо нужную ей территорию. Хоть совместное сафари предлагай в Индии со мной и Надир-шахом, тем более, что испанская корона совсем недавно последнюю власть над своими колониями потеряла, да и сами колонии под большим вопросом, потому что часть уже уплыла к бритам и тем же голландцам, а оставшиеся на подходе.

Я замер и выпрямился в кресле. Так, Петя, замри и попытайся не потерять эту мысль, а еще лучше, запиши ее. Так, значит, Надиру — север Индии, испанцам — юг, ну а я скромненько контрибуцией обойдусь. Мне там земли не нужны, я их все равно не смогу контролировать, слишком много акул вокруг такого лакомого куска вертится. Потому что в Индии, в отличие от задрипанного Эквадора — есть, что брать, и испанцы это отлично знают. Я помогаю вернуть Испании утраченное, остатки которого уже вовсю пытаются прибрать к рукам бриты с голландцами, даже не стесняясь, что у этих мест есть хозяин. А Испания не может им противостоять везде. И она выберет в итоге Южную Америку, потому что в отличие от Индии, она англичанам не особо приглянулась. Но в Индии они пока только пытаются, отхватывая куски у не способных сопротивляться Испании и Португалии, потому что Роберту Клайву, который завершит британизацию Индии сейчас всего пять лет. Сомневаюсь, что в столь нежном возрасте он сумеет что-нибудь нам противопоставить. А вот сумеют ли испанцы удержать повторно завоеванное — меня вообще не касается. Чем больше хаоса у соседей, тем лучше мне. Я-то честно выполню уговор — помогу, действительно помогу, но вот как только последний обоз с награбленным… то есть, экспроприированным, скроется с глаз долой, участие Российской империи в Индийском турне на этом прекратится.

И Надир, и испанцы будут счастливы такому исходу и даже не попытаются возражать, в первое время, а потом придут англичане, может быть одни, а может и с голландцами, и всем станет резко не до смеха, потому что за Индию, что ни говори — стоит биться. Только вот не мне, у меня и своих битв достаточно.

Но черт возьми, я-то надеялся, что голландцы высадятся где-нибудь в районе Бразилии. С португальцами проще было бы договориться, они настолько сильно зависят от Британии, что с удовольствием пошли бы на сделку в обмен на некоторое ослабление этого ига хоть в какой отрасли. Ну да ладно, будем играть теми картами, что нам сдала судьба, или кто там за феномен всемирного невезения отвечает?

С другой стороны, если все-таки договоримся, то у нас появится порт, чтобы в Тихом океане можно было куда-то пристать и не нарваться на пулю или дротик, смазанный кураре, потому что неподалеку от Эквадора расположилась гряда Галапагосских островов, которые, несмотря на активную вулканическую деятельность, вполне пригодны для строительства военных баз. Да и пиратство можно поприжать, взяв острова под свой контроль. И я даже знаю, кто, в случае успеха составит основной воинский костяк — да казаки. Те что погорластее. Вот уж эти точно дадут пиратам прикурить. А чтобы их потребность в зипунах обеспечить, я даже, возможно, уподоблюсь бритам и начну каперские свидетельства раздавать. Вот казачки-то порадуются. Вскочив, я снова подошел к карте, внимательно ее изучая. Отсутствие Антарктиды немного смущало, но да ладно, я-то знаю, что она там.

В кабинет вошел Митька со свежей газетой и молча положил мне ее на стол, поставив рядом кофейник. Вот, кстати, если удастся что-то с Эквадором решить — то там можно просто прекрасный кофе выращивать.

Подойдя к столу, я взял чашку, налил кофе из кофейника и плеснул немного молока, сдобрив сахаром, после чего сделал глоток, покосившись на газету.

Ушлый Юдин успел развернуться не только почитай по всей России: ту типографию, в которой Фридрих в Берлине себе на жизнь зарабатывал, перепечатывая переведенные тогда еще листы, он у Фридриха выкупил, расширил помещение и соответственно производственные площади, найдя владельца и выкупив весь дом, в котором ютилась крошечная типография Фридриха, и теперь у нас собственное агентство новостей начало образовываться. А в газете появилась пара страниц, посвященных заграничной жизни, которые пользовались стабильным успехом, ведь жизнь заграничных монархов, в отличие от моей, так и била ключом. Балы, маскарады, официальные любовницы на контрактной основе… Плевались, читая, называли срамотой, но все равно, черт их подери, читали. Есть у меня смутные подозрения, что Юдин на газетах не остановится, и в итоге его семейство станет медиамагнатами и мультимиллиардерами. Ну а пока он мне именно как газетчик и журналист нужен.

Кровно заинтересованный в том, чтобы дело быстро пошло на лад, Афанасий Абрамович Гончаров, коего я припахал к развертыванию бумажного производства по всей России, подошел к своему контракту со всей ответственностью. Он даже где-то откопал местных Кулибиных, которые посовещались с болтающимся без дела из-за отсутствия идей Джоном Кеем, и почти на пятьдесят лет раньше Робера умудрились собрать станок, который все деревянные остатки, а также макулатуру перерабатывал в бумажное сырье. Гончаров тут же организовал сбор всех плотницких отходов, уже ненужных бумаг и прочего для изготовления сырья для газет, куда оно шло куда более низкого качества, чем на другие изделия. Народ быстро это просек и вторичное сырье начали сдавать тоннами, что позволило увеличить объем готовой продукции, без большого ущерба лесного массива. Я же отдал приказ о санитарной вырубке для тех же целей, и в бумажные уже не мастерские, а полноценные фабрики начали свозить некондиционный лес, чаще всего пораженный разными заболеваниями. Оценив старания Гончарова, я намекнул на потомственное дворянство, ежели не остановит темпов и наладит дело не только в Москве, Петербурге и Новгороде, где он успел на неполные полгода развернуться, но и в других губерниях нашей необъятной страны.

Еще раз покосившись на газету, я посмотрел на Митьку. Если принес вот так в середине рабочего дня, значит, в ней есть что-то важное. Рыться и искать не хотелось, тем более, что Митька прекрасно знал уже ставшей традицией мое вечернее чтение газеты совместно с Филиппой. Это был час уютного молчания, когда мы усаживались в ее будуаре и шуршали страницами. При этом Филиппа любила устраиваться на полу, используя мои ноги в качестве опоры. Сам того не подозревая, я так ее нагрузил, что в течение дня мы даже на обеде иной раз не встречались, каждый был по горло занят своими делами. Самое смешное, что очень скоро мы сыскали славу этаких затворников, чуждых светских увеселений, а я же был рад, что нашел наверное единственную женщину, которая полностью разделяла мои взгляды на бесконечные балы и развлечения. Куда интереснее было заниматься чем-то действительно важным, что в итоге принесет свои плоды. Нет, развлекаться тоже иногда надо, чтобы мозг банально перезагрузить, но не каждый же день.

Филиппа не жаловалась, ей это действительно нравилось. Она даже однажды при родах присутствовала, чтобы что-то понять. Вернулась бледная, но настроенная весьма решительно. Через неделю пришла ко мне с проектом указа и просьбой выделить деньги на книги по медицине, потому что своих не было. На вопрос, она хочет, чтобы медикусов готовил университет или сразу созданная лекарская школа, Филиппа промолчала, а потом сообщила, что подумает. Думала, кстати, до сих пор, постоянно совещаясь с Бидлоо, которому видимо заняться было нечем, и реже с крайне занятым Лерхе.

— Вторая страница, — невозмутимо произнес Митька, заметив мой взгляд. Я открыл газету сразу на второй странице и чуть не упал, потому что на меня со страницы смотрела корова. Проведя пальцем по рисунку, я растер краску между двумя пальцами — она сильно мазалась, но факт оставался фактом — это была первая иллюстрация в обычной газете. Долго разглядывая рисунок, я мысленно выписал Юдину премию, но тут же отбросил эти ненужные и вредные мысли — он не умеет работать нормально без угрозы лишить его чего-нибудь не жизненно важного, и не мешающего дальнейшей работе. Налюбовавшись на корову, я приступил к чтению самой статьи. Прочитав, задумался уже над премией себе любимому, потому что я — молодец. Вот так, сам себя не похвалишь, никто и не додумается это сделать. А молодец я в том плане, что догадался навесить вакцинацию от оспы на попов.

Представители Синода не полуграмотные попы из глубинки, они высокообразованные люди, и быстро смекнули, что эффект от вакцины имеет место быть, к тому же живых примеров перед глазами было предостаточно. Тогда они привились сами, посмотрели на результат, заставили привиться всю монашескую братию, в которую тоже не всех подряд брали, несмотря на разные досужие домыслы. Тот же Мендель — монах-августинец, если что, а вообще на божественное посягнул, основные принципы генетики вывел. Так что тут все прошло гладко. А вот потом святые отцы собрались, подумали и придумали-таки удивительную схему распространения прививки в массы. Они в приказном порядке велели всем попам внести в свои проповеди сказания о коровах, которые были даны нам Господом нашим не просто так, а как кормилицы и защитницы детей Его, и это совершенная истина, потому что для крестьянина корова — это святое, хоть мы и не в Индии живем. Эти проповеди читались в каждом мало-мальском приходе несколько недель, а затем начали понемногу разводиться тезисами по типу: хоть Господь терпел и нам, вроде как велел, но вот коровки-кормилицы за что страдают, поражаясь оспенной дрянью? А не за тем ли, дети мои, чтобы помочь неразумным чадам избежать хвори страшной через кормилицу-защитницу свою, коя в успокоение и во спасение нам дана, аминь. К тому же коровья оспа легко переносится не только людьми, но и самими коровами, которые, о, чудо, выздоравливали практически сразу, как только заразу человеку передавали, дабы защитить его от черной оспы, которой коровы — не болеют. Логично? Еще бы. Согласно статье вакцинация по стране прет полным ходом, и никто, я в том числе, ни слухом, ни духом. Конечно, такие вещи лучше под наблюдением лекарей делать, но хотя бы так, и то хлеб. Хитрые деды из Синода даже особо экзальтированных прихожанок в массы выпускали, которые про чудесные избавления орали, прямо в духе современных мне представлений на околобожественные темы с бьющимися в экстазе излеченными. Молодцы, нечего сказать. И у кого только научились?

— У Юдина, — усмехнувшись, ответил мне Митька, когда я задал этот вопрос, — он святым отцам, когда историю свою писал так прямо и сказал, что доказательств бы для народа побольше, и вообще все массово в коровники попрут и руки царапать начнут. Он же вставил истории про чудесные спасения императора и императрицы, которым Господь телочков накануне болезни подсунул, дабы правили они на радость…

— Да уж, Юдин у нас один такой, — я сложил газету, чтобы вернуться к ней вечером.

— И не надейся, государь Петр Алексеевич, — Митька хмыкнул, — он себе таких же подобрал работников. И по вечерам проводит обучение, как сделать историю красочнее и интереснее, — я прикрыл глаза рукой. Боже, что я наделал? Не выпустил ли джинна из бутылки? Но его теперь назад не загонишь, народ требует зрелищ, то есть хорошего и горячего чтива, и желательно почаще.

— Горенки полностью Долгоруким возвращаешь, государь Петр Алексеевич? — Митька готовился проект приказа составлять.

— Ванька их купил, и заплатил золотом, — я кивнул на статуэтку. — Да и надо же им где-то жить. Как он сына-то назвал? — запоздало поинтересовался у выходящего Митьки.

— Петр, — он усмехнулся и уже приготовился закрыть за собой дверь, но я его остановил.

— Румянцев где? — Петр значит, ну-ну.

— Пытается увезти обратно во Францию Филиппа Орлеанского и его… хм, подругу.

— Получается? — я только зубами скрипнул, потому что никак невыгоняемые французы начали меня уже раздражать.

— С трудом, но сундуки не далее, как сегодня утром, удалось наконец собрать и даже закрепить на карете. Так что, возможно, уже завтра выдвинутся. Осталось же всего ничего — шевалье в карету загрузить, — я не удержался и хмыкнул.

— Вот скажи мне, как он с Шуваловыми умудрился настолько общий язык найти? — я покачал головой и потянулся. Работать не хотелось, да и не было каких-то особо важных дел, за исключением того, чтобы Румянцева послать к испанцам с предложением разрешить наш назревающий конфликт полюбовно. С французами можно кого другого отправить, все равно у нас с Людовиком пока вооруженный нейтралитет и почти что мир и дружба.

— На почве особой остроты ума, надо полагать, — Митька вздохнул и закрыл дверь, но теперь уже с этой стороны. — Мне тут намедни весточка пришла от моего Мастера по масонской ложе. Просит он одного кандидата посвятить в его отсутствие. Очень уже тот горит желанием разделить с братьями их нелегкий труд.

— И кто этот жаждущий? — я внимательно посмотрел на Митьку. Тот немного замялся, словно не хотел мне говорить, хотя я точно знаю, что Ушаков имеет все имена потенциальных братцев-каменщиков. Наконец, Митька вздохнул и тихо произнес.

— Воронцов это…

— Что? — я даже вскочил на ноги. — Секретарь Филиппы?

— Ну… да, — развел руками Митька. — Ты только не волнуйся, государь Петр Алексеевич, я с него глаз и так не спускаю, все-таки над секретарями я пока главный. Да и не призывает ложа к насилию…

— Я знаю, — я снова опустился в кресло и прикрыл глаза рукой. — Я знаю, масоны могут всего лишь за своих заморских братьев просить. Но… А, ладно, посвящай этого малолетнего кретина, пущай почувствует собственную значимость, — я махнул рукой, показывая свое отношение ко всему этому сборищу.

— Михаил Воронцов твой ровесник, государь, — ухмыльнулся Митька.

— Я знаю, вот только он слишком уж хочет уподобиться иноземцам, поэтому Магистру в ноги и упал, — я побарабанил пальцами по столу. — Вот что, Мишка этот с братьями Шуваловыми больно дружен был, когда у Елизаветы в пажах ошивался. Проверить бы надобно, а не так уж случаен этот загул с шевалье Орлеанским произошел.

— Я передам Андрею Ивановичу, — кивнул Митька.

— Передай, — я задумчиво посмотрел на него. — Как тебе в роли дворянина живется? — он пожал плечами, словно говоря, что разницы особой не почувствовал. — А что Мастер ложи, не заподозрил тебя ни в чем, пока не уехал оборону настраивать в Астрахань?

— Нет, — Митька покачал головой. — Более того, он убедился в моей полезности, когда того же Воронцова назначили к государыне секретарем. Он был уверен, что это я поспособствовал, ну, а я не переубеждал его.

— Разумно, — я бросил взгляд на карту. — Позови Румянцева и можешь Воронцова посвящать. Да смотри, не посрами вольных каменщиков, как следует прими, — Митька откинул рыжую голову и хохотнул прежде чем выйти, а я же снова задумался над тем, как бы половчее продать испанцам заплесневевший сыр, выдавая его за элитный дор блю.

Филиппа отложила в сторону дописанное письмо, адресованное герцогине Орлеанской, в котором она просила присмотреть учебные пособия по медицине, которые, находясь в Париже, было гораздо легче приобрести.

В кабинет императрицы вошла княжна Черкасская и присела за небольшой столик, на котором лежала неразобранная корреспонденция. Филиппа не слишком жаловала Воронцова и предпочитала, чтобы письма разбирал кто-то из ее фрейлин.

— Государь сегодня принял Долгорукого, и они вместе с графом Шереметьевым отправляются в Ревель с каким-то тайным поручением, — не глядя на государыню тихо проговорила Варя.

— Ты чего-то опасаешься? — Филиппа так старательно учила русский язык, что говорила уже почти свободно, только слегка грассировали у нее в речи некоторые звуки, выдавая этим милым акцентом, что она не рождена была русской.

— Там война неподалеку, — вздохнула Варя. — И да, я очень боюсь за него. Он же в самое пекло обязательно полезет, а у меня на душе неспокойно.

— Кто полезет в пекло, Долгорукий? — поддразнила Варю Филиппа.

— Да при чем здесь Ванька Долгорукий? — Варя всплеснула руками. — Я за Петьку боюсь.

— Ничего с твоим Петькой не случится, а ты лучше не нагоняй страху, — и Филиппа принялась еще раз перечитывать письмо Елизавете, практически не видя, что же в нем написано. Война пугала ее, и она с ужасом ждала того момента, когда Петр ей однажды скажет, что отправляется в путь, потому что его ждет очередной еще не захваченный город. Но такова стезя мужчин, воевать, чтобы не завоевали их самих, их земли и семьи. А стезя женщин — ждать и помогать им по мере своих сил.

— Государыня Елизавета Александровна, — в кабинет вошел Воронцов, и Филиппа подняла на него взгляд. Почему-то ей не нравился этот красивый лощеный юноша. Она сама не могла назвать причин своего недовольства им, просто что-то постоянно ее раздражало: то чрезмерное следование этикету, присущее больше двору ее отца, сумевшего даже простые приветствия превратить в нечто грязное и пошлое, то часто употребляемые им английские выражения, таких, казалось бы, мелочей было много, и каждая из них все больше и больше настраивало юную императрицу против своего секретаря. Но она пока что не спешила его менять, сочтя свои претензии чистой воды делом вкуса, и потому не стоившими того, чтобы нагружать подобными проблемами Петра.

— Да, Михаил, ты что-то хотел мне сообщить? — Филиппа улыбнулась, поощряя Воронцова побыстрее сделать доклад и уйти уже с глаз долой.

— Я даже не знаю, как сказать, государыня… — замялся Воронцов. — Бурнеша Арбен Адри нижайше просит позволения удостоить ее аудиенции государыни-императрицы Российской империи, — выпалил Воронцов на одном дыхании.

— Кто? — Филиппа пыталась сообразить, о чем вообще говорит ее секретарь, но суть сказанного ускользала от нее. Хотя, она где-то слышала определение бурнеши. Точно, в Албании служило много ее соотечественников, и они-то когда-то со смехом рассказывали ее отцу о воинах-девственницах, которые в силу определенных обстоятельств вынуждены были взвалить на себя заботу о семье. — А что говорит по этому поводу Андрей Иванович? — она нахмурилась, пытаясь понять, как ей правильно поступить. С другой стороны Филиппа понимала эту девушку, прибывшую за тридевять земель для того, чтобы пообщаться с кем-то из правителей страны, но вот все-таки общаться ей было бы проще с женщиной, потому что быть бурнешой в мире, принадлежащем мужчинам, ой как непросто.

— Андрей Иванович написал отчет для государя… — неуверенно произнес Воронцов, — он сейчас как раз направлялся к Петру Алексеевичу с ежедневным докладом.

— Немедленно найди его и пригласи сюда. Полагаю, что государь не слишком огорчится небольшой задержке Андрея Ивановича, ведь и случай нестандартный выходит.

— Я попытаюсь, государыня, — коротко поклонившись, Воронцов направился к выходу, но его остановил голос Филиппы.

— Нашу гостью устрой поудобнее, чтобы ждать ей пришлось с комфортом, и передай, что сегодня я обязательно приму ее, — секретарь снова поклонился и теперь уже вышел, прикрыв за собой дверь. Варя подождала, когда он скроется и тихо спросила.

— Я не понимаю, государыня, а кто это — бурнеша? — тихо спросила она, оглядываясь на дверь кабинета, словно непонятная гостья могла ее услышать.

— Это очень сложно, — пробормотала Филиппа, сжав виски пальцами. Такой растерянной она себя не чувствовала даже в тот момент, когда узнала о предательстве Австрии. Но ничего, сейчас придет Ушаков и обязательно поможет. Вот только… сообщить мужу сейчас о странном визите, или подождать результатов? Думала Филиппа недолго. Именно сегодня из всех ее фрейлин рядом находилась только княжна Черкасская. Остальные по ее поручению ушли в Новодевичий монастырь, чтобы посмотреть, как там устроились монахини монастыря, перенесенного из Кремля, и как вообще все там организовали. Сама она не поехала, потому что хотела составить приличное письмо герцогине Орлеанской. Повернувшись к Варе, Филиппа добавила. — Сходи-ка, Варвара, до государя Петра Алексеевича. Передай, что я хочу его видеть, и что ему будет небезынтересно познакомиться с моей гостьей.

Варя встала и быстро вышмыгнула за дверь, горя от любопытства посмотреть на ту, кто ждет в приемной наподобие той, что устроил Дмитрий Кузин, только возле кабинета государыни.

В приемной сидела темноволосая девушка, но то, что это девушка, Варя поняла только тогда, когда она слегка развернулась и под странного вида кафтаном обозначилась грудь. Девушка была не просто одета в мужские одежды, она была коротко стрижена, не носила никаких украшений и совершенно никаким образом не показывала свою женственность. Рядом с ее креслом стояли нахмурившиеся воины, которые чувствовали себя явно неуютно, лишенные охраной дворца привычного им оружия.

Это все было так интересно. Варя уже не была огорчена, что сегодня настала ее очередь делать скучную работу по разбору корреспонденции государыни, а не прогуляться по монастырскому парку, который, говорят, сильно расширили.

Пройдя по приемной, княжна столкнулась в дверях со спешащим к государыне Ушаковым. Андрей Иванович внимательно посмотрел на Варю, и она почувствовала, как душа проваливается в пятки, настолько тяжелый был взгляд у Катькиного отца. Опустив голову, чтобы вот прямо здесь не начать в чем-нибудь признаваться, Варвара выскользнула в коридор и едва ли не бегом побежала к кабинету государя, который располагался неподалеку отсюда. Пробегая мимо коридора, ведущего в северное крыло, Варя не удержалась и прыснула, мило при этом покраснев. В свете столько слухов ходило про то, как проводит досуг венценосная пара, но Варя точно знала, что у них одна спальня на двоих. Срам-то какой, она покачала головой и снова покраснела, вспомнив, как придя давеча как обычно в половине восьмого она, не подумавши сунула голову в спальню государыни и едва чувств не лишилась, увидев ее обнаженную, сидящую на государе словно верхом, запрокинув голову. Это было так неприлично, но так притягательно, что она осторожно закрыла дверь и долго стояла, прислонившись к ней затылком, стараясь утихомирить пустившееся вскачь сердце, да дожидаясь, когда краска, залившая и лицо и даже шею, сойдет и дышать станет свободнее.

С трудом утихомирив разыгравшееся воображение, Варя вошла в приемную.

— В чем дело, Варвара Алексеевна? — Дмитрий поднялся со своего места и подошел к ней, отвесив приветственный поклон.

— Государыня просит Петра Алексеевича присоединиться к ней и ее гостье, — выпалила Варя, заметив, что робеет перед этим молодым еще парнем ничуть не хуже, чем перед Ушаковым.

— И что же это за гостья такая, что понадобилось отвлекать государя от дел? — Кузин слегка нахмурился, разглядывая Варю так, словно это она откуда-то эту странную девицу притащила, чтобы специально государя из его логова выманить.

— Я не знаю, — Варя пожала плечами. — Воронцов, когда объявлял о ее нижайшей просьбе, назвал эту гостью бурнеша.

— Вот как, — Митька задумался, затем решительно направился к двери кабинета. — Ожидай, Варвара Алексеевна, я сейчас передам тебе решение государя.

Варя осталась ждать, подальше отойдя от скамеек, украшенных металлическими завитушками, из-за которых так нехорошо вышло в прошлый ее визит в эту приемную.

Ждать пришлось недолго, уже через минуту дверь распахнулась и из кабинета вместе с Митькой вышел Петр Алексеевич.

— Идем, Варвара Алексеевна, не будем заставлять себя ждать, — Варя потупилась. Как всегда, в присутствии государя, ноги стали ватными, а на висках проявилась испарина. Девушка развернулась и уже хотела было побежать впереди, как вдруг ощутила тепло чужой руки, ухватившей ее за предплечье. Вздрогнув всем телом, она подняла испуганный взгляд. Чтобы посмотреть в лицо Петру Алексеевичу, ей пришлось задрать голову. Он держал ее достаточно бережно, не стискивая и не причиняя боли, но Варя от этого простого прикосновения была готова в обморок грохнуться вот прямо сейчас. — Почему ты так меня боишься, Варвара Алексеевна? Вроде бы я никого на твоих глазах не мучил и жизни не лишал, да даже ни разу ноги тебе не оттоптал, когда мазурку нам приходилось вместе отплясывать? — государь внимательно смотрел на нее, а Варя не знала, что ему ответить. Этот страх был иррационален, не обоснован ничем. Он просто был, и княжна ничего не могла с собой поделать. — Понятно. Надеюсь, после того, как ты станешь графиней Шереметьевой, твой муж сумеет выведать у тебя сей секрет и поведает его мне, — после этого он отпустил ее и направился прочь из приемной. Варя поспешила за ним, успев заметить осуждающий взгляд Митьки Кузина. Да кто он такой, чтобы осуждать ее? Варя вспыхнула и стиснула зубы, стараясь убедить себя, что ничего страшного в государе нет, и что она просто блаженная.

В приемной перед кабинетом государыни странной девушки уже не было, только двое мужчин из ее сопровождения скучали в обществе Воронцова, весь вид которого говорил о том, что он многое бы отдал, лишь бы поприсутствовать при разговоре, который сейчас происходил в кабинете.

Увидев входящего государя, Михаил вскочил и отвесил глубокий поклон. Мужчины же недоуменно посмотрели на него, они так и не поняли, кто это прошел мимо них и скрылся за тяжелыми дверьми кабинета русской императрицы. Варя же, бросив на них быстрый взгляд, и едва удержавшись от того, чтобы совершенно по-детски не показать язык Воронцову, исчезла за дверьми, которые плотно закрылись за ней.

Сегодняшний день продолжил череду полных необычных открытий дней. От одного упоминания о бурнеши, у меня челюсть отвалилась. Интересно, что дева Албании делает здесь в России, да еще и у Филиппы в гостях? Любопытство было настолько сильным, что я бросил попытку сочинить нечто достойное в послании к королю Испании, обращаясь завуалированно к Изабелле, потому что член в этой семейке явно не у мужа в штанах.

В кабинете у Филиппы, кроме нее самой и сидящей в гостевом кресле девушки, больше похожей на несколько женственного мальчика, присутствовал еще и Ушаков, который попытался вскочить, когда увидел меня. Я же взмахом руки оставил его на месте и подошел к креслу жены, и встал у нее за спиной, облокотившись на спинку.

— Позволь представить тебе, государь Петр Алексеевич, бурнешу Арбен Адри, — тихо сказала Филиппа по-французски, видимо, путем исключений выявив язык, который известен всем, находившемся в комнате людям, кроме Варвары Черкасской, которая выглядела не слишком довольной этим обстоятельством.

— Я чрезвычайно рад приветствовать бурнешу в своей стране и своем доме, — медленно проговорил я, рассматривая довольно миловидное личико. Интересно, что заставило ее отречься от своей женственности и взять в руки оружие? — Что заставило тебя покинуть дом и совершить это длинное путешествие?

— Ваше императорское величество, — девушка хотела подняться, но я жестом остановил ее.

— Не стоит, — прокомментировал я свои действия. — Ты прибыла сюда без верительных грамот, можно сказать, что тайно. Я почти уверен в том, что причина твоя веская.

— Да, ваше величество, — она склонила голову. — Я действительно прибыла сюда, чтобы умолять помочь, но приму любое ваше решение со всем смирением. Вам, наверное, любопытно, почему я оставила вышивание и взяла в руки меч? — задала вопрос Арбен.

— Это настолько очевидно, что даже не требует подтверждения, — кивнув, я подтвердил ее предположение.

— Как вы наверняка знаете, не так давно в Константинополе произошло восстание шиитов, в результате которого казнили великого визиря и бунтующие под предводительством этой свиньи нечестивой Хорпештели Халила, который своими речами смутил янычар, заставив тех предать свои клятвы, которые они давали султану Ахмеду.

— В общем и целом, — неопределенно ответил я, бросив быстрый взгляд на Ушакова, который только головой покачал. Ой как же все нехорошо-то. Только что закончившееся восстание, про которое я вообще ни слухом, ни духом, смена существующей власти, да еще и эти чертовы шииты. Теперь понятно, почему все мало-мальские государства в спешном порядке направили в Константинополь своих посланников, да для того, чтобы почтение новому султану выказать, один я, баран, не у дел остался. Поэтому-то у Шафирова все так туго идет, почти со скрипом.

— Я понимаю, ваше императорское величество, что вам не слишком интересно, что там происходит у осман, но их трагедия — это начала трагедии моей семьи, — девушка вздохнула. — Именно с этого восстания пошел отсчет дней, когда я отказала своему жениху и остригла волосы, облачившись в мужскую одежду. Тогда в Константинополе не все янычары перешли на сторону бунтовщиков. Часть из них остались верными султану Ахмеду и защищали Топкапы до последнего вздоха. Среди них был и трое моих братьев, сложивших головы за дело, которое они считали правым. Никто и никогда не сможет обвинить семью Адри в трусости и неверности.

— Я так понимаю, все это подчинено мести? — я обвел ее облик неопределенным жестом, намекая на ее отречение от своей женской сущности.

— И это тоже, но главное заключалось в том, что кто-то должен был защитить мою семью, особенно младших девочек, — она снова вздохнула.

— И я все же не совсем понимаю цель твоего нахождения здесь, — я покачал головой, отметив про себя, что Ушаков быстро пишет что-то, открыв свою уже ставшую знаменитой папку. — Не для того же, чтобы поведать трагичную историю твоей семьи?

— К тому же, разве главаря бунта не приказал убить новый султан? — Ушаков оторвал взгляд от бумаг и остро глянул на гостью. — Я не в курсе проблемы, но, зная осман и зная, что именно сейчас в Константинополе все относительно спокойно, можно прийти к такому выводу. А шииты быстро утихомирятся, ежели у них не будет лидера.

— Да, разумеется, — девушка пожала плечами, словно речь шла о какой-то банальности. — Патрона, таково было прозвище Хатилы, разумеется казнили, как только Махмуд устроился на троне вполне комфортно. Месть за братьев — это святое, но мстить мне некому. Я здесь нахожусь совсем по другой причине, — она на мгновение замолчала, а затем решительно продолжила. — Моя семья осталась верна прежней власти, которой все мы клялись, но это разумеется не имело бы значения, если бы султан Ахмед погиб в горне восстания…

— Ты хочешь сказать, что султан жив? — я выпрямился, ухватившись за спинку кресла жены так, что пальцы побелели. — Махмуд что, идиот? Оставлять в живых предыдущего правителя — это давать постоянные поводы для новых восстаний, только сейчас в пользу прежнего правителя, — сдержаться я не сумел, хотя пытался. Это же азбука для любого заговорщика — хочешь без особых проблем править — убей предшественника. Потому что даже в этом случае геморроя в виде постоянно всплывающих Лжедмитриев и Лжепетров хватит сполна, а если уж предыдущий правитель, сумевший себя как-то зарекомендовать, все еще жив…

— Ахмед жив, — кивнула девушка и сжала кулаки. — Ему удалось бежать, после того, как люди Махмуда заставили его подписать отречение. И даже большая часть членов его семьи жива, включая детей…

— Так, — я потер лоб. — Так, мне нужно подумать. Я так понимаю, все дети выразили полную лояльность новому правительству?

— Не совсем. Точнее, на словах, да, но среди них есть недовольные. Махмуд — ретроград. Он против любого прогресса. Он толкнет страну назад, потому что думает, что величие предков будет обоснованно и сейчас, но это не так, потому что другие страны не стоят на месте. Это будет началом конца Османской империи, и все понимающие люди об этом говорят, — горячо воскликнула Арбен. Ну, я мог бы поспорить, потому что знал об Ахмеде, что и его коснулась тюльпановая лихорадка в особо тяжелой форме, да и бунты просто так на ровном месте не случаются, но все-таки в чем-то она права — любой застой империи — это маятник, который потащит ее назад в пропасть. А Ахмед так или иначе, а поддерживал прогрессорство и культурное развитие страны. Большинство памятников культуры современного мне Стамбула были построены именно при нем. Но почему смена власти прошла мимо меня-то? Да потому что, кроме Шафирова, у меня в том гадюшнике вообще никого нет. Вон, Ушаков уже понял наш промах и теперь размышляет над этим вопросом. Я так понимаю, что бунт и смена власти были стремительными, как спичка вспыхнули и тут же погасли, никак не отразившись на внешних отношениях османов. Мы же в это время были заняты проблемой Крыма, который под шумок повеселился, и собственной войной. Вот поэтому-то диван никак не среагировал на шалости крымчан, им некогда было, они власть делили. Я посмотрел на ожидающую моего ответа Арбен.

— Уважаемая бурнеша Арди, — я улыбнулся. — Я правильно понял, что ты настаивала на встрече с императрицей, чтобы та похлопотала о встрече со мной?

— Да, ваше императорское величество, именно поэтому я настаивала на встрече с ее величеством. Двум женщинам проще договориться о подобной встрече, даже если именно она является итогом моего присутствия здесь, — она наклонила голову в знак согласия с моими словами. — Мне повезло, что ее величество очень умная женщина и сразу поняла причины моего нахождения в вашей стране. Если вы разрешите, то мне хотелось бы перейти непосредственно к делу, которое и привело меня сюда, — я кивнул, показывая, что она может продолжать. — Как я уже сказала, не все считают воцарение Махмуда правильным для Османской империи, но практически все те, кто считался союзником и даже другом Ахмеда сразу же бросились к Махмуду, подтверждать старые договоренности. Даже Австрия, которая числилась во врагах, пытается наладить отношения, — ах вот почему Карл молчит, он занят, он меня в который раз предает, пытаясь за моей спиной с османами договориться. Ну ты и гнида, дядюшка. Ну ничего, и твоя очередь подойдет. — И лишь Российская империя не воспользовалась ситуацией, — не льсти мне, я просто тормоз, который проворонил все на свете, а не великий стратег. — И поэтому Ахмед и его верные слуги просят у вашего величества рассмотреть возможность помощи, которая в случае успеха выльется в добрые добрососедские отношения в дальнейшем и великую благодарность султана Ахмеда. — Ага, знаю я вашу благодарность. Но… неужели эта стерва, которая Судьба, наконец-то решила явить мне свой лик?

— Почему султан решил обратиться именно ко мне? Не только же потому, что я не послал послов среди всех прочих, для попытки примириться с Махмудом?

— Нет, думаю, что новости о воцарении Махмуда могли до вас просто не дойти, в связи с тем, что произошло осенью в самый разгар бунта в Крыму, — а ты умна, действительно умна, как я погляжу. Не даром тебя заставили штаны надеть, отказавшись от радости материнства. — Но именно из-за событий в Крыму, Ахмед решился на эту просьбу, — и она поднялась из кресла и низко поклонилась. Ну да, именно что из-за Крыма, а еще из-за того, что я — это я, а не экзальтированная фанатичка Анька, у которой был бы шанс с турками, но она его доблестно просрала, да простит меня Судьба за мой французский.

— Ну конечно же я помогу. И именно из-за событий в Крыму, — я улыбнулся. — Тебе предоставят покои здесь во дворце, бернуша Арди, дабы ты смогла как следует отдохнуть, а я тем временем соберу своих советников, и мы обсудим объем помощи.

Она все поняла и встала. Вместе с ней из своего кресла поднялась задумчивая Филиппа, которая, вот умничка, быстро врубилась, что от нее требуется дать распоряжение, чтобы поселить эту девушку со всем комфортом.

Ну конечно же я помогу воцарению законной свергнутой власти в Константинополе. Я так усиленно буду помогать, что никто даже не заподозрит, до какой степени мне наплевать, кто из турок станет в итоге главным. Я даже под видом помощи устрою нападение на Очаков и Крым — вот такой я щедрый, все ради нового союзника! Взглянув на Ушакова, который быстро поднялся, прекрасно понимая, что от него требуется, я направился в свой кабинет. У Российской империи появился шанс захватить Крым с наскока, потому что турки точно не придут и, видит Бог, я его не упущу.

Петька Шереметьев покосился на Долгорукого, который ехал рядом с ним. Чтобы сэкономить время они решили не брать с собой солдат охраны, намереваясь разжиться этим добром в Ревеле. Позади была уже добрая половина пути, и всю эту половину они лаялись почем свет стоит, особенно когда дорога, мокрая после дождя и еще не совсем просохшая из-за только-только вступившей в свои права весны, не позволяли ехать быстро: лошади начинали скользить и посланные за ценным грузом родственнички могли позволить себе пустить их неспешной рысью, чтобы благородные животные ноги себе не переломали. С ними, чуть позади ехали два денщика, которые только вздыхали, поглядывая друг на друга и слыша брань своих господ. А Шереметьев и Долгорукий, похоже, не уставали предъявлять друг другу бесконечные претензии, возмещая обиды, которые преследовали Петьку еще с отрочества, когда ворвавшийся в жизнь Петра как яркая китайская ракета Долгорукий, заставил государя забыть друга детства, который делил с ним его самые безрадостные годы. В свою очередь Долгорукий почему-то назначил именно вернувшего расположение Петра Шереметьева главным виновником своей опалы.

— Ой не похоже, что они прекратят лаяться, — покачал головой Митрич, давний денщик князя Долгорукого, который пошел за своим господином в ссылку, и вернулся с ним на родину. Вскоре они снова пойдут морем-океяном туда, куда завезли их проклятующие голландцы, и Митрич будет рядом с молодым князем, пока его ноги держат, да руки могут пистоль крепко держать, да сапоги княжеские до зеркального блеска чистить.

— И не говори, — вторил ему Иваныч, денщик, который Петьке еще от отца его покойного перешел в услужение. И вроде бы и не замечал граф его совсем иной раз, но почитай шагу не мог ступить, чтобы так или иначе со старым воякой словечком не перекинуться да совета не спросить. — И в чем печаль-то? Не пойму я их склоки. Как бабы базарные ей-богу, тьфу, срамота, — и он сплюнул на землю под копыта своей каурой кобылки.

— Да все государя никак поделить не могут, черти окаянные, — Митрич неодобрительно посмотрел на едущих впереди господ, которые, похоже, снова нашли повод, чтобы повздорить.

— Да что же государь, девка красная, чтобы его внимание делить? — Иваныч снова сплюнул. — Это государыне орла нашего блюсти надобно, чтобы за чужими юбками не бегал, а энти на то и други, чтобы помогать государю во всем, а не тревожить его своими склоками постоянными.

— И не говори, все не уймутся никак. Так бы и отходил нагайкой да по хребту, — Митрич в расстройстве чувств вытащил из кармана сухой шиповник и закинул в рот. Привычка, которая с корабля перебралась за ним на сушу, и никак не хотела отпускать. Да и не пытался старый солдат, которому на старости лет пришлось в моряки переквалифицироваться от этой привычки избавиться, на опыте харкающих кровью голландцев поняв, что государь дерьма не посоветует.

Тем временем ссора набирала обороты. Что характерно, но сейчас первым задираться начал Долгорукий.

— Я слышал, что ты с княжной Черкасской обручился, — начал Ванька, вынужденно направляя своего коня поближе к шурину, потому что дорога начала понемногу сужаться.

— Долго же ты терпел, чтобы тему поднять, о коей уже всем давно известно, — фыркнул Петька.

— Я был занят, — лениво парировал Ванька. — Цельными днями торчал в Лефортовом дворце, дабы с государем встретиться, наконец-то и новости ему поведать. Ну а дома ты мне ни слова не давал ни вставить, ни разузнать чего. А оно вон как интересно-то оказалось. Значит, ледяная княжна сдала позиции, или же папаша ейный дочь за тебя сосватал, дабы государю угодить, его фаворита остепенив, а то совсем опаскудился по чужим спальням шастая? — Долгорукий глумливо ухмыльнулся.

— Да куда уж мне до тебя, Ванюша? — ответил Петька с такой же ухмылкой. — Я по крайней мере мужних жен в присутствии их мужей не домогаюсь, как ты бывало делал. Трубецкой тому прекрасный пример был. Что думал такое распутство всегда будет с рук сходить? Али же заграницами часто ошиваясь как у тех же французов захотелось, кои и постороннего мужика в супружескую постель вполне могут впустить…

— Лично убеждался, я смотрю, — голос Долгорукого был таким сладким, что Петьке аж пить захотелось. — Недаром тебя государь в Париж отсылал, там ты его репутации никак не мог навредить, наоборот, наверняка, за монаха сошел. Ну ничего, с Варенькой-то тебе совсем скучно придется. Не даром же ее ледяной княжной зовут за глаза. И вдовушку веселую уже не найдешь, государь плохо отреагирует на измену жене, он-то сам на свою француженку как на какую куртизанку смотрит, аж жарко от таких взглядов становится. И что только нашел в ней? Кожа да кости. Уж лучше бы на Катьке женился ей-богу, там хоть ухватить есть за что…

— Пасть свою поганую заткни, — процедил Петька, стискивая зубы.

— А то что? Государю донесешь? Думаешь, он хуже, чем сейчас начнет к Долгоруким относиться? А не боишься, что и Наталью мою еще большая опала коснется? Сестру хоть пожалей, да племянника.

— Так ты и не делай так, чтобы они пострадали. Думай, что молотишь, и про кого.

— Ну, Петруха, я вообще-то хотел про тебя. Вот женишься и познаешь весь холод подобных супружеских объятий, а деться-то уже некуда будет…

— Я тебе сказал, заткнись, шельма паскудная, — Петька развернулся к Долгорукому, сверля того практически ненавидящим взглядом. — Не смей имя Варвары трепать своим языком поганым.

— Да ладно, Петруха, я же тебе по-дружески все это говорю. Признаюсь, пока не был знаком со светом моим Наташенькой, было дело, хотел к княжне свататься, больно уж за ней приданое интересное князь Черкасский дает. На какой-то ассамблее решил будущую невесту в уголочке слегка прижать да поцелуй невинный с девичьих губ сорвать. Так чуть не обжегся об холодность лютую…

Петька перекинул ногу через седло и бросился на Долгорукого. Тот ждал этого броска. Оба были великолепными наездниками, поэтому сумели сгруппироваться и покатились по земле прямиком в ближайшие кусты леска, по которому ехали уже минут как десять.

Петька оказался быстрее. Вскочив, он сел на ноги все еще валяющегося на земле Ваньки и вмазал тому по ухмыляющейся роже. Брызнула кровь из разбитого носа, и тут Долгорукий извернулся, сбросил с себя Шереметьева и теперь уже он оказался сверху. Но Петька из-за постоянных упражнений с государем обладал большей гибкостью. Зато закаленный в океане и при обустройстве на жаркой неприветливой земле Ванька физически более сильным.

Теперь они уже ничего не говорили, а просто молча катались по земле, не давая подняться сопернику и периодически награждая друг друга зуботычинами.

Их денщики тем временем поймали лошадей и, матерясь сквозь зубы, бросились искать пропавших из вида господ.

Петька первым почувствовал опасность, но, разгоряченный дракой Ванька не обратил внимания на внезапно замершего Шереметьева, затылок которого ощутил под собой в тот момент пустоту. Одно неверное движение, и они покатились в глубокий овраг, успев только прикрыть руками головы и хоть как-то сгруппироваться, чтобы ноги не переломать. Остановилось их падение лишь когда они упали мордами прямиком в протекающий по дну ручей. Некоторое время оба лежали молча, переводя дыхание и пытаясь убедиться в том, что все еще живы. Наконец, Петька с протяжным стоном поднялся на четвереньки, а затем и на ноги. Подойдя к лежащему неподалеку Долгорукому, он сначала хотел пнуть того как следует да в печенку, чтобы впредь неповадно было, но затем передумал и протянул князю руку, помогая подняться.

— И как теперь подниматься будем наверх? — спросил Петька, задрав голову и разглядывая стену оврага, возвышающуюся над ними.

— Да тут вроде несложно, — Иван подошел поближе и уцепился за торчащий из земли корень. — Стена довольно пологая, а если кинжалами будем себе помогать, то спокойно заберемся.

— Не попробуем, не узнаем, — Петька вытащил кинжал, недоумевая, каким образом он на него не напоролся при падении, и воткнул его со всей силой в стену оврага у себя над головой. После этого придерживаясь за него одной рукой, он ухватился за торчащий корень другой и медленно полез наверх. Параллельно с ним Иван начал свое восхождение.

Как Долгорукий ни утверждал, что овраг довольно пологий, поднимались они достаточно долго, чтобы задастся вопросом, а где, собственно, черти носят их денщиков, которые вполне могли уже их найти и сбросить веревки, чтобы облегчить путь своим господам. Вот только денщиков не было, и голосов, зовущих их, тоже не было слышно, так что постепенно в головы начали заползать непрошеные мысли про то, что что-то здесь не так. Поэтому, когда они синхронно ухватились за долгожданный край оврага и выползли из него, то не стали сразу же подниматься на ноги, а наоборот, приникли к земле, чтобы не привлекать внимания, избегая возможной опасности.

Невдалеке раздались голоса и послышались звуки ударов. Переглянувшись, Шереметьев с Долгоруким поползли в том направлении, жалея о том, что травка только-только начала пробиваться из голой земли и спрятаться в ней не представлялось возможным. К счастью, на пути их следования оказался роскошный куст бузины, ветви которого были настолько густо переплетены, что даже без листвы, он довольно неплохо закрыл собой молодых людей, осторожно выглянувших в щелки, между ветками.

Старые вояки сидели на земле, связанные с огромными фингалами под глазами, а перед ними расхаживали пятеро человек, принадлежность которых по одежде ни Шереметьев, ни Долгорукий не смогли определить, слишком уж надетые вещи не вязались ни с одним из знакомых им образов.

— Еще раз спрашиваю, вы кто и куда направляетесь? — один из пленивших денщиков людей стоял напротив них, и задавал вопросы негромким голосом.

— А я в который раз тебе отвечаю, беглые мы. Коней вот свели у князя и подались на волю, — ответил Митрич за обоих.

— Вот так свели таких коней, и никто за вами даже погоду не организовал? — в ответ Митрич как сумел пожал плечами, что из-за связанных за спиной рук было сделать затруднительно.

— Дык, кто ж их господ-то поймет? А у князя Черкасского денег куры не клюют, у него поди цельная конюшня, что тот дворец. Он еще долго коняшек не хватится, ежели вообще хватится. Не Цезаря же государева мы со двора свели, — при упоминании о государе, стоящий напротив пленников мужик так сморщился, словно клюкву неспелую раскусил. — А вы кто, люди добрые сами будете-то? — спросил мужика Митрич. Тот замахнулся, и Ванька сжал кулаки, но удара не последовало. Мужик внезапно опустил руку и усмехнулся, глядя на связанных уже не молодых людей.

— Мы-то? Мы ближайшие слуги государя императора Петра Алексеевича, коего тати из князей держат в крепости в Кронштадте, — высокопарно провозгласил мужик, а Петька недоуменно посмотрел на Долгорукого, который только плечами пожал.

— Ого, страсти-то какие говоришь, мил человек, — протянул в ответ Иваныч. — Токмо чудится мне, что брешешь ты. Я-то Цезаря, про коего дружок мой недавно баял, своими глазами видал. Зверь, а не конь. Того и гляди из ноздрей пламя рванет. Не пустил бы он к себе никого, акромя государя, а он на днях прогуливался с молодой женой. Уединения видать искали, но энто дело молодое, да и наследник трону надобен. Так что, брешешь ты про государя-то.

Мужик поморщился и наотмашь ударил по лицу старого солдата. Вот сейчас кулаки сжал Петька, а Иван покачал головой и потянулся к поясу, расстегивая петли и освобождая оба пистолета. Привычка абсолютно все пристегивать, привязывать и намертво приматывать, появилась у него в море, когда во время качки можно остаться в одном исподнем, растеряв все самое необходимое. Протянув один пистолет Шереметьеву, Иван принялся заряжать свой, стараясь не делать резких движений, чтобы не привлечь внимания. Петр последовал его примеру. Когда пистолеты были снаряжены, они взяли в левые руки кинжалы и, кивнув друг другу, вскочили на ноги, одновременно разряжая пистолеты в двоих разбойников. Их появление было неожиданным, и это позволило выиграть драгоценные секунды. Очень скоро все было кончено, и Петька ударом рукояти кинжала в висок, отправил в глубокое беспамятство предводителя этой странной пятерки, который байку про Петра сочинил.

— Ну а теперь узнаем, кто это были на самом деле, — проговорил Иван, наблюдая, как Митрич сноровисто связывает единственного оставленного в живых противника. Буквально через минуту тот приоткрыл глаза и застонал. Когда его взгляд сконцентрировался на князе, Долгорукий вытащил кинжал и поднес его к лицу пленника, прислонив кончик под глазом. — Я, конечно, не Андрей Иванович, тому даже кинжала не требуется, чтобы кого-то разговорить, чаще всего, но я тоже кое-что умею, так что, мил человек лучше по-хорошему рассказывай, кто ты и что делаешь здесь?

После окончания допроса, Иван Долгорукий без всяких сантиментов перерезал пленнику глотку, и они с Шереметьевым снова тронулись в путь. Некоторое время ехали молча, а примерно через полчаса напряженного раздумья Петька задал вопрос.

— На что они рассчитывали? В их байку все равно никто бы не поверил.

— Ну не скажи, — Ванька покачал головой. — Мало кто знает, как выглядит на самом деле Петр Алексеевич, и какое-то время местный народ вполне можно было держать в сомнениях, а от сомнений недалеко и до бунта. Просто Швеция уже хватается за соломинку, пусть и такую сомнительную. Кто-то все равно поверит в эти россказни. Главная цель у них остается неизменна — Кронштадт. А вот Ревельскому губернатору нужно посоветовать пристальнее следить за своими подчиненными.

— И Андрею Ивановичу нужно передать про эту байку. Не может быть, чтобы эта пятерка была единственной, кому поручено такие сказки рассказывать, — Петька нахмурился. — А еще нужно как-то убедить государя, что пора портрет рисовать и профиль на монетах печатать, дабы подданные были в курсе, как их император вообще выглядит.

— А вот это правильная мысль, — Ванька улыбнулся. — А то уже я даже начал забывать, какой он. А так, на монету посмотрю и сразу вспомню.

— У нас проблемы, — Ушаков вошел без стука и сразу же сел в кресло.

— А когда их у нас не было? — я посмотрел на свою тошнотворную попытку написать письмо испанцам, скривился и смял лист, отшвырнув его в сторону. — Что на этот раз? — достойная дочь Албании была послана обратно к Ахмеду с заверениями дружбы и просьбой озвучить, как я могу помочь царственному собрату. Сейчас оставалось только ждать результата и готовить войска к выступлению.

— Надир-шах написал письмо Махмуду, в котором выражает надежду на заключение мира, на том основании, что они принадлежат к одной ветке тюркских народов, — я удивленно посмотрел на Ушакова.

— И что послужило такой разительной переменой в планах самого Надира? — я смял уже чистый лист бумаги. И швырнул его в сторону исписанного.

— Он недавно вырезал последних представителей Сефевидов, и взял Кабул. А сейчас движется прямиком к Индии, потому что мечтает о павлиньем троне, — Ушаков скривился. Вот это поворот, как говорится. Надир в своих действиях ведет себя совсем не так, как я помню. Вот он пресловутый эффект бабочки, или, скорее всего, слона. — И да, Юсуп Арыков снова бузить вздумал. Ведет активную переписку с шахом Мухаммедом из Среднего жуза.

— Дьявол, — я почувствовал, как ломается в моих руках перо, а пальцы пачкаются чернилами, — они что, сговорились? Вот что, Андрей Иванович, пошли к Шафирову гонца, пущай он делает что хочет, но письмо Надира или должно затеряться, или его должны отвергнуть. И еще. Англичане при дворе Надира присутствуют? — Ушаков усмехнулся и утвердительно кивнул.

— Да. В количестве аж шести рыл. И они весьма неплохо справляются с тем, что поют ему в уши как сладкоголосая птица Сирин. И какой он красивый и какой замечательный и зачем ему союзники, ежели он сам способен завоевать Великого Могола и все, что ему принадлежит.

— И они, как это ни прискорбно, правы, — я стиснул зубы и недоуменно посмотрел на переломанное перо. — Головин должен ускориться с проталкиванием Акта о гербовых сборах. Это важно, Андрей Иванович. Румянцев пущай летит в Испанию как на крыльях и разузнает, что нужно Изабелле. Чем мы можем заплатить, чтобы та территория, пусть и урезанная, с которой пришел Долгорукий, стала нашей. Если мы сейчас не зацепимся за Америки, то не зацепимся за них никогда. Черт, — я яростно начал стирать чернила с пальцев, но казалось, что только больше размазываю их по коже. — Черт! — отшвырнув в сторону платок, я с ненавистью посмотрел на смятую бумагу. Если я до сегодняшнего момента еще мог как-то пользоваться своим послезнанием, то теперешние события показали во всей своей красе, что уже не могу. Все, это совершенно другая история, и люди здесь ведут себя не так, как я привык думать. То преимущество, что у меня было, растаяло как дым, остались такие мелочи, типа причины Войны за независимость. Зато Долгорукий припер первый пенициллин — вроде бы мелочь, а приятно. Тем более, что Флемингу, похоже, лавры не достанутся.

— Что делать с башкирами? — деловито спросил Ушаков.

— Пригласи лидеров сюда. Поговорим, выясним, чем они вечно недовольны. Если не придем к какому-либо решению, то предложим им переехать на один из тех островов, которые нам достанутся после совместной с французами экспедиции. Пущай где-нибудь подальше баранам хвосты выкручивают, — Ушаков согласно кивнул, делая какие-то заметки.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел Брюс, торжественно неся в руках такой знакомый прибор. Поставив его передо мной на стол, он посмотрел на часы и молча поднял вверх указательный палец. Как только стрелки передвинулись в ту позицию, какая была нужна Якову Вилимовичу прибор ожил и по столу поползла бумага с четко отпечатанными на ней знаками морзянки. Я вместе с Ушаковым с приоткрытым ртом смотрел на это чудо, которое очень мало было похоже на тот опытный образец, который я давным-давно собрал на коленке в мастерской Петра Великого. Я даже забыл про выпачканные руки, которые так и не оттерлись от чернил. Торжественно оторвав бумагу, закончившую выползать из специального отверстия, Брюс торжественным жестом, широко улыбаясь, протянул ее мне. Я принял телеграмму дрожащими руками и попытался разобраться, что на ней написано. «Получилось», вот какое послание сейчас лежало у меня на ладони. Я вопросительно посмотрел на Борюса.

— Где установлен подающий сигнал прибор? — я внимательно рассматривал аппарат, словно ребенок, которому подарили огромную корзину различных сладостей.

— В университете, государь Петр Алексеевич, — Брюс не переставал улыбаться. — Конечно, нужно сейчас думать, каким образом увеличить передачу сообщений, выявить максимальное расстояние, может так получиться, что наша задумка с расположением почтовых станций верна, и не нужно будет ничего придумывать дополнительно. Дел предстоит много, не спорю, но вот он, первый действующий образец!

— Потрясающе, — прошептал я, проводя перепачканными пальцами по корпусу прибора. — Это потрясающе. Но я смотрю, ты немного переделал прибор?

— Пришлось, государь Петр Алексеевич, — пожал плечами Брюс. — Но мне помогли, конечно. Бернулли-старший весьма заинтересовался прибором, и мы вдвоем довели его вот до этого вида, но, можно с уверенностью сказать, что наши работы на том не закончатся.

— Потрясающе, — еще раз проговорил я. — Вы блестяще потрудились, у меня слов нет.

— Это лучшая награда для меня, государь Петр Алексеевич, — улыбнулся Брюс. — Думаю, что прибор можно будет поставить в приемной, дабы принимаемые сообщения, которые пока являются частью эксперимента, не тревожили тебя понапрасну.

— Да, думаю, что это будет хорошей идеей, — я посмотрел на вошедшего в кабинет Митьку, который ухмыльнулся и подошел к столу, чтобы забрать телеграф. Провод был в тканной обмотке, причем использовали плотную джинсу. Но, конечно, лучше бы это был каучук. Ничего, скоро все будет, включая и каучук, а пока моя мечта хоть о какой-то связи с отдаленными районами, похоже, начала осуществляться.

— Какая сука это написала?! — заорал я, отшвыривая в сторону злополучную газету, и охая, когда висок уже привычно прострелило острой болью. Митька тут же протянул мне платок, в который завернули лед, вытащенный специально из ледника, и который уже успел подтаять на серебряном подносе, стоящем на маленьком столике возле окна. Я схватил платок со льдом и с облегчением приложил его в подбитому глазу, который жутко болел, и я им вдобавок плохо видел. Хорошо еще, что не переломал себе ничего «усмиряя дурное стадо этих баранов», которые вчера такую бучу устроили.

— Александр Кожин, — прочитал Митька имя этого борзописца. Так как штат газетный разросся, каждый, кто приложил ручонку к созданию газеты, сейчас подписывал свои опусы, и это было прекрасно в том плане, что не приходилось долго искать подобного шутника, чтобы Юдина мордой натыкать и дать по шее с дальнейшей передачей провинившегося. — Да ладно тебе яриться, государь Петр Алексеевич, ничего такого он не написал, чего бы десятки москвичей своими глазами не видели, включая и «молодое тело, бесстыдно обнаженное», — я злобно посмотрел на него и увидел, что Митька едва сдерживается, чтобы не заржать, когда его взгляд падал на статью. Я, перевернув платок более холодной стороной, процедил.

— Кофе мне принеси, весельчак, — и, откинувшись на спинку стула, задумался о вчерашнем происшествии, которое ничем другим, кроме как недоразумением назвать было нельзя, но и последствия сейчас предсказать невозможно.

Началось все довольно буднично. Я выехал в Кремль, чтобы посмотреть, как продвигаются работы по реконструкции моего будущего жилища. В общем и целом, мне нравилось то, что получалось. Растрелли и Кнобельсдорф работали в совершенно разных стилях, но на каком-то моменте сумели договориться, и теперь две стиля плавно переплетались между собой, создавая нечто принципиально новое. Мрачные стрельчатые линии немца очень органично вплетались в легкие завитушки итальянца и эти вплетения завораживали, притягивали взгляд.

— Мы назвали этот стиль Кремлевское барокко, — степенно произнес Растрелли, заметив мой интерес. — Мы также старались не трогать самобытную изысканность церквей, но многие из них нуждаются в реставрации, на которую просим позволения у вашего императорского величества, — и он льстиво расшаркался передо мною. Но я и сам видел, что некоторые, особенно старинные здания не вписываются в получающийся ансамбль, поэтому без особых раздумий выдал разрешение с условием узнаваемости храмов.

Покивав в ответ, Растрелли продолжил мою экскурсию. Уже был почти закончен основной дворец — место пребывания императорской семьи, а также полностью перестроен Патриарший дворец, из которого сделали Министерский дворец, чье предназначение было понятно из названия.

Побродив еще некоторое время по стройке, я вышел к Китай-городу, где меня ждал взвод сопровождения и нетерпеливо бьющий копытом об землю Цезарь. Потрепав верного друга по шее, я вскочил в седло и выехал с территории Кремля.

А в это же самое время…

У Эйлера что-то то ли получилось, то ли не совсем получилось, но он решил провести испытания очередной версии воздушного шара на свежем воздухе, и выбрал довольно пустынное место, которое Михайлов запретил трогать и как-то украшать, как раз за Кремлевской стеной в районе Китай-города.

За ним увязались оба Бернулли, Ломоносов и еще несколько ученых, решившись размять косточки. Как я впоследствии понял, Эйлер разработал какую-то хитрую заслонку, которая могла регулировать давление пара в куполе шара и тем самым влиять на высоту. А Мопертюи, когда-то увязавшийся за Бернулли-старшим, и как-то незаметно прижившийся в Москве, сумел соорудить из некоторого количества каучука, привезенного Ванькой в паре бочек, нечто, похожее на резину. То ли он вулканизацию провел, наткнувшись на нее случайно, то ли еще что сделал, я пока в такие подробности не вдавался, я даже не знал про привезенный каучук, который Ванька припер под видом диковинки, но, похоже, не осознавал его ценности.

В общем, все это не столь важно, потому что к последующим событиям отношения практически не имеет. Когда эксперимент Эйлера завершился удачно, и он наблюдал за погрузкой шара на телегу, искоса поглядывая на пытающегося растягивать получившийся кусок не очень качественной, но все же резины, Мопертюи, и прикидывая, как можно вот это применить к его детищу-воздушному шару, на площадь, на которой и расположились негромко переговаривающиеся ученые, вышла весьма представительная делегация попов, среди которых сновал, ну кто бы мог подумать, Шумахер, и что-то яростно им доказывал.

Как впоследствии выяснилось, вопрос шел о переносе Славяно-греко-латинской академии… куда-нибудь, потому что время шло и уже давно вышел отведенный мною срок, а решения никакого принято так и не было. Попы не хотели ничего ему обещать, а практически все монастыри не годились для переселения учащихся академии, потому что на их территориях расположились больницы.

Оставались храмы и молитвенные дома, а также дома для расселения прибывших помолиться паломников, не слишком двинутых, и ограничившихся церквями. Но любой храм в этом случае требовал перестройки, добавления площадей, да и просто строительства учебных зданий и общежития для учащихся. Никто на себя такую мороку брать не хотел, да и меня беспокоить по этому вопросу почему-то попы не желали.

И вот Шумахер не выдержал и присоединился к делегации, которую пригласил Растрелли, дабы они точно указали, какие именно элементы храмов, расположенных на территории Кремля, никак нельзя трогать, чтобы не нарушить самобытность и связь с Господом, или что там у них подразумевается под святынями. Вот к этим весьма почтенным и обладающим высокими духовными званиями священникам и присоединился вездесущий Шумахер.

Делегация священнослужителей, назначенных, кстати, решением Синода, вышла на площадь. Делить им с учеными мужами было нечего, кроме того, они с важным видом покивали косматыми головами, приветствуя оных. Довольно сухо, но все же приветствуя. Но! Среди них присутствовал Шумахер, который успел уже всем надоесть до колик. Завидев тех, над которыми совсем недавно у него была власть и власть довольно существенная, этот тип решил напомнить им о себе, и заодно попытаться решить свою проблему, как обычно решив выехать на чужом горбу.

Пока пытающиеся понять, что от них нужно ненавистному библиотекарю, попортившему многим из них крови, Шумахер принялся выступать, настаивая на том, чтобы Бильфингер едва ли не принял академию под свое крыло и начал вот прямо сейчас выделять достойные помещения для учащихся. Бильфингер слегка охренел и попытался выяснить у не менее офигевших попов, с чего бы это физикам и естествоиспытателям, а также разным химикам принимать на себя бремя обучения отроков, многие из которых затем примут сан? Такое положение вещей что, совсем никак не напрягло многоуважаемых попов? Но попы, не разобравшись почему-то приняли возмущения Бильфингера на свой счет, что это он их чуть ли обвинял в том, что они хотят избавиться от своих потенциальных кадров, путем сбагривания их едва ли не конкурентам и в большинстве своем вообще еретикам.

Слово за слово и полемика стала происходить на повышенных тонах. Но, дело бы на этом и закончилось, тем более что к месту брани стали подтягиваться гвардейцы конвоя, командиру которого совершенно не понравилось подобное громкоговорящее столпотворение по пути следования охраняемого лица, вот только в дело вступил Его Величество Случай.

Мопертюи практически не принимал участия в разгорающемся скандале. Он, к счастью для себя, с Шумахером был не знаком, и суть претензий того не понимал, потому стоял в стороночке и все еще пытался что-то делать со своим куском скверной резины. К нему присоединился Ломоносов, которому еще не чину было пасть открывать в присутствии таких личностей, которые в это время орали друг на друга, уже практически не понимая, кто и что говорит, потому что почти все ученые мужи в пылу ссоры перешли на свои родные языки. То ли они сжатие решили проверить, то ли растягивание — ни тот, ни другой в точности не помнил, когда, заикаясь рассказывал о произошедшем взбешенному Ушакову, который и так работал на износ и еще на подобные дела вынужден был отвлекаться. Если подытожить, эти два гения, и я нисколько не кривлю душой, так их называя, что-то непотребное делали с куском резины, а Шумахер, подошел к ним слишком близко, стараясь уйти от разгоряченных перебранкой спорщиков и встать там, где в данный момент было поспокойнее. Злополучная резина вырвалась из рук экспериментаторов и заехала Шумахеру прямиком в лоб. Скорее от неожиданности, чем получив серьезные увечья, Иван Данилович взмахнул руками и, пытаясь сохранить равновесие завалился прямо на рослого Ломоносова, боднув того головой в живот. Не ожидавший нападения Михаил отшвырнул врезавшееся в него тело, а так как силушкой богатырской он обделен не был, то Шумахер от его оплеухи отлетел прямиком к одному из стоявших поблизости попов. Чтобы все же устоять на ногах, этот идиот не придумал ничего лучшего, чем… вцепиться священнику в бороду! Совершенно нетрудно догадаться, к чему привело подобное кощунство.

Командир конвоя отдал приказ разнять мутузивших друг друга с упоением людей, максимально щадящим образом, потому что прекрасно знал, что за каждого из них, даже за придурка Шумахера, я его на башку укорочу — их слишком мало в Российской империи по-настоящему грамотных и образованных людей, чтобы можно было позволить себе потерять хотя бы одного. Проблема заключалась в том, что бьющиеся на площади ученые со священниками вовсе не хотели, чтобы их разнимали. Многовековая классовая ненависть именно в этот день нашла выход и теперь они вымещали друг на друге все те обиды, что были даже не конкретно этим ученым конкретно этими священниками нанесены. Не прошло и минуты, как гвардейцы увязли в принимающей непредсказуемый оборот безобразной драке.

И как раз на этой мажорной ноте я решил покинуть Кремль. Одновременно с этим телега, в которую забросили не полностью опустошенный шар Эйлера, была буквально атакована с двух сторон и не выдержав такого отношения, опрокинулась навзничь. Воздух с шумом вырвался из-под купола, а само падение сопровождалось сильным стуком, который напомнил взрыв. Цезарь до сих пор окончательно не оправился после той засады, и если на поле боя он ждал, что сейчас начнет взрываться вокруг множество снарядов, и хоть и вздрагивал, но все же мог себя перебороть, то вот так внезапно. Я не знаю, может быть он в этот момент вспоминал резкий, бьющий по ушам до контузии звук, пришедшую после него волну, которую он не мог выдержать, заваливаясь на землю. Услышав нечто похожее в то время, когда он вот-вот уже намеревался понестись вскачь, Цезарь резко остановился и поднялся на задние ноги, начав бить в воздухе передними. Ну а я не ожидал, что он так себя поведет, и принялся махать рукой, с зажатой в ней нагайкой, чтобы удержаться в седле и не вылететь из него ласточкой. Но, как я ни старался, падения избежать не удалось, но я буквально своей пятой точкой почувствовал этот момент и сумел сгруппироваться, отшвырнув нагайку в сторону.

Какой-то поп, рядом с которым все и произошло, узнал меня и, всплеснув руками, принялся ловить, но поймал только камзол, в который вцепился своей огромной лапищей, сгребая вместе с ним рубашку и даже чуток кожи, оставив весьма интересный синяк под лопаткой, за который мне еще предстоит как-то отчитываться перед женой в том случае, если синяк этот не сойдет к моменту ее возвращения. В итоге на земле мы оказались вместе с попом, а я ко всему прочему еще и голый по пояс. Уж не знаю за кого меня приняли приблизившиеся уже изрядно потрепанные участники драки, но, не успел я подняться, как мне в глаз прилетел чей-то кулак, возможно даже Михайлова, который прорывался ко мне, метеля всех, кто под его кулаки попадался. Ну вот тут я не сдержался и душу отвел, раздавая оплеухи всякому, кто приближался ко мне, не разбирая, кого я вообще бью. Кадил у святош, кстати, не было — это художественное преувеличение настоящего художника Александра Кожина. В конечном счете озверевший Михайлов навел порядок, и всех участников утащили на правеж к чрезвычайно раздраженному Ушакову. Когда все успокоилось, и я стоял, тяжело дыша с расплывающимся на пол-лица фингалом и сбитыми костяшками на сжатых кулаках, оказалось, что меня все это время опекали четверо гвардейцев, изрядно потрепанных, но не подпустивших никого к моему телу, кроме самого первого энтузиаста, сорвавшего с меня одежду. Но там был настоятель храма Василия Блаженного, как именовался этот храм в народе, и заподозрить в нем хулу… Такое даже Михайлову в голову не пришло.

Бросив уже теплый и очень мокрый платок на поднос, который подставил мне Митька, я потрогал кончиками пальцем припухший глаз и скривился.

— Пиши указ, — мрачно скомандовал я встрепенувшемуся Митьке. — Вынести Славяно-греко-латинскую академию за пределы монастырских стен. Отдать под оную здания, принадлежащие ранее Морской академии. Реставрация и приведение в божеский вид, а также организация общежития для учащихся производиться будет за счет Священного Синода. Отвечает за готовность к приему отроков к сентябрю этого года Шумахер. При неисполнении будет бит нещадно плетьми и сослан в Томск, университет закладывать… Да, он после открытия академии на новом месте, все равно в Томск поедет, а затем в Иркутск. Университет не университет, а пару академий в Сибири открывать надобно, да реальных училищ поболе. Последнее в указе не писать, — откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза. Как же тоскливо. Просто хоть волком вой, и работать совершенно неохота. Пойти снова в какую-нибудь драку ввязаться, что ли.

— Не переживай, государь, она вернется, и все будет хорошо, — приоткрыв один глаз, я посмотрел на Митьку. Надо же, все видит и все замечает. Да только я и не скрываю, что после отъезда Филиппы настроение у меня рухнуло в пропасть жесточайшей меланхолии и с тех пор никак не хочет оттуда выбираться. Пришлось признаваться самому себе, мне без нее плохо. А еще хуже ждать и накручивать себя мыслями, что она может никогда не вернуться.

Уехала Филиппа в Испанию вместе с Румянцевым. Видя мои метания, она однажды предложила мне рассказать ей, что меня гложет и, когда я рассказал о злоключениях Ивана Долгорукова и всей его флотилии, Филиппа долго молчала, а потом весьма неохотно произнесла.

— В Мадрид должна ехать я. Это будет вполне нормально, если императрица Российская захотела навестить сестру, которая так мерзко с ней когда-то обошлась.

— Нет, — совершенно спокойно ответил я. — Ни за что. В Мадрид ты не поедешь ни при каких обстоятельствах!

— Но это будет вполне приемлемый выход для всех нас. Изабелла мне должна почти два года жизни, которую я считала загубленной из-за досужих домыслов. И, если бы тебе так сильно не захотелось избавиться от герцогини Орлеанской, и так сильно не хотелось заполучить французские корабли, и ты бы не приехал в Париж, то неизвестно, была бы я еще жива? Вполне могло получиться, что меня бы замучил тот же граф де Сад. Или я умерла бы от оспы… — я попытался мягко закрыть ей ладонью рот, но Филиппа сердито отмахнулась. — Уже тогда она стала понимать, что натворила и пыталась сгладить ситуацию, задобрить меня и даже вела речь о повторной помолвке с Карлом. Моя мать была в восторге, знаешь ли. Но спорить с его величеством, когда тот решил отдать меня тебе, не решилась. Изабелла мне должна, и она прекрасно это понимает. Мне будет проще склонить ее к мысли о моем полном прощении и вполне дружеских чувствах, при некоторых уступках с ее стороны.

Мозгом я понимал, что она права. Но, когда мы слушаем, что нам нашептывает разум, особенно в подобных ситуациях. Вот только долго сопротивляться я не мог. Монархи связаны совершенно иными обстоятельствами и не могут себе позволить принимать решения так же, как и простые смертные, и спустя две недели поезд императрицы, растянувшийся на добрую версту, выехал, дабы она смогла навестить сестру, которая вот-вот должна была разрешиться от бремени. А впереди Филиппы несся курьер, в десятидневной форе, чтобы уведомить те города, в которых императрица будет останавливаться на отдых, о ее скором визите, ну, чтобы совсем как снег на голову не упасть. Ну и испанцев о такой радости необходимо было предупредить. Как бы сестренка от этой новости не родила раньше времени. Знает ведь, сучка, что натворила в свое время, хотя, я вот, например, был ей за это очень даже благодарен.

И с того самого момента, когда я посадил ее в карету, и начались длинные дни, окрашенные меланхолией. Меня не радовали даже вести с фронтов — кампания шла вполне удачно для Фридриха, но я в нем почти не сомневался. Астрахань тоже уже почти полностью окопалась, недаром же я масона послал заведовать линиями обороны. Весь же остальной мир погрузился в ожидание чего-то грандиозного, что навсегда изменит существующий порядок вещей.

Гавриил Иванович Головкин вошел быстрым энергичным шагом в прихожую купленного им в Лондоне дома и, остановившись на пороге, сразу же стянул с головы опостылевший парик. Стремительно приближалось лето, и в этих буклях было жутко жарко, того и гляди удар хватит, из-за перегрева маковки. Подумав, он также стянул придворный камзол, тяжелый и расшитый россыпью драгоценных камней. Повернувшись, чтобы пройти в гостиную, он столкнулся лицом к лицу с Семеном Орловым, который как раз собирался выходить из дома. Гавриила Ивановича просто распирало от того, что он просто блестяще справился с заданием, данным ему государем, и ему не терпелось поделиться с Орловым, с которым он за последние месяцы уже почти сдружился.

— Вот что значит, Семен, опыт, — он скупо улыбнулся, а Орлов притормозил и изобразил на лице вежливую заинтересованность. — Мне удалось протолкнуть этот странный акт, о котором дал наказ государь Петр Алексеевич. Георг принял его благосклонно, и парламент уже готовится оповестить колонии о его принятии. Уже завтра курьер отправится в Дувр, где его ждет пакетбот, чтобы везти в Америки.

— Вот как, — Семен задумчиво потер подбородок. После прогремевшего на улицах Лондона взрыва, имевшего значительный резонанс в обществе, прошло уже несколько месяцев, но исполнителя так и не нашли, да, впрочем, и не сильно-то искали. И если сначала он выходил из дома лишь в случаях чрезвычайной важности, то сейчас уже свободно гулял там, где ему вздумается. — Я получил письмо намедни от Николая Федоровича Головина, где тот сетует на занятость, и на то, что никак не может накопать тот злосчастный мешок земли, коей государю для университета понадобился. Мол казаки куда-то умотали, наверное, шельмы, брагу хлещут с местными, вот его сиятельство и вынужден сам лопату в белы ручки взять. Да еще просил он меня вскользь встретить и всячески пособить его новому приятелю Бенджамину Франклину, что сегодня должен в тот же Дувр прибыть из колоний, и имеет что высказать Парламенту и самому королю. И я вот думаю, а не связаны ли эти события: твои, Гавриил Иванович, пляски вокруг какого-то акта, коий как раз аккурат для колоний был принят и то, зачем государь послал Головина. Ведь не за землей же, на самом деле его сиятельство туда поехал, да еще и с Павлуцким и его бешеными казаками.

— Вполне возможно, — теперь уже призадумался Головкин. — Не нас же одних государь послал свою волю выполнять. Ведь вероятность того, что он думал на два шага вперед и это действительно никакое не совпадение, крайне велика. Государь еще с нашего разгона и взятие за причинное место этого интригана де Лириа поражал меня своим умом. Вот что значит дедова кровь заговорила. Знаешь, Семен, поеду-ка я с тобой. С мистером Франклиным пообщаюсь. Косточки свои старые растрясу, да морским бризом подышать после столь сложной работы не мешало бы. Ежели это замысел государя, то я сумею его понять и постараюсь помочь в его скорейшем осуществлении.

Мадрид остался ровно таким же, каким он запомнился Филиппе. Вот только отношение к ней самой поменялось: из покровительственного и чаще снисходительного, оно стало льстиво-почтительным. Все те, кто всего несколько лет назад пытался поучать под видом доброго расположения и тем самым обеспечить себе лояльность, а когда пошли те нелепые сплетни, не скрывали своего пренебрежения и даже какой-то жалости сильно разбавленной брезгливостью. Филиппе тогда даже казалось, что осуждают не просто ее, якобы проступки и безнравственность, а то, что она умудрилась попасться, тем самым вычеркнув себя из кандидатур достойных интриганок. Тогда ее акции настолько сильно и быстро рухнули вниз, что она опомниться не успела, как уже ехала домой, опозоренная и растоптанная. То ли дело сейчас. Она не всего лишь одна из многочисленных невест не менее многочисленных инфантов, которых Изабелла собирала в Мадриде, не дав им даже вырасти спокойно в тиши родных домов, она императрица огромной, хоть и считающейся варварской страны, муж которой уже показал зубы, практически уничтожив Речь Посполитую. Никто не успел опомниться и что-то предпринять, как молодой император, взяв Варшаву, твердо сказал, что не даст существовать такому государству как Польша. Слишком часто они били Россию в спину, чтобы его начало волновать мнение ближайших и не только ближайших соседей. Да что уж говорить, глядя на него, даже Людовик французский начал шевелиться, и пытаться, пока всего лишь пытаться вести дела страны самостоятельно, и даже умудрился издать пару законов, которые реально действовали на благо. Это если не брать во внимание огромную совместную флотилию, что ушла в Тихий океан с совершенно определенной целью — приращение территорий. Конечно, не последнюю роль во всем этом играла герцогиня Орлеанская, стремительно завоевывающая монарха, но все еще не подпускающая его к себе, хотя и щедро раздающая авансы. Она не только красива, но и оказалась не лишена ума. Да и к тому же, искренне привязалась к пасынку, которого забрала у родного отца и теперь занималась его воспитанием в преобразившемся Пале-Рояле.

Российской императрице выделили целое крыло Мадридского дворца. Филиппа так и не узнала, кого же оттуда выгнали, чтобы обеспечить всевозможный комфорт такой знатной гостье. Завтра должна была состояться официальная встреча с королем и королевой, а на сегодняшний день — день приезда, когда ей положено было отдыхать с дороги, она запланировала встречу с сестрой Луизой Елизаветой. Она не ждала от этой встречи ничего хорошего, но так как это была официальная причина, по которой она приехала в Мадрид, а именно: «поддержка любимой сестры в ее скором материнстве», то и отказаться от встречи Филиппа не могла. И она была решительно настроена на то, чтобы присутствовать при родах, чтобы увидеть, как с этим делом обстоят дела в Испании, помимо ее основной миссии.

— Ее королевское высочество, инфанта Луиза Елизавета к ее императорскому величеству императрице Елизавете, — торжественно провозгласил приставленный к ней дворецкий, и Филиппа обернулась к входящей в комнату, которую она выбрала своим временным кабинетом, сестре. Филиппа внимательно осмотрела Луизу Елизавету. Ее беременность не бросалась в глаза, более того, Филиппа заметила, что сестра до сих пор носит корсет.

— Ваше императорское величество, — Луиза Елизавета сделала реверанс. Как бы она ни относилась к Филиппе, но обязана была проявлять уважение к императрице.

— Только ради этого стоило вернуться, — не удержавшись, усмехнулась Филиппа, не спешившая хоть как-то приветствовать сестру. Наконец, выдержав паузу и получив взгляд, полный неприязни от инфанты, она указала на диван. — Садись, не думаю, что тебе можно долго стоять. А еще я сомневаюсь, что вот это, — и она жестом указала на корсет, — полезно для дитя.

— Женщина не должна выставлять напоказ свое положение, — ответила Луиза Елизавета, но приглашению разместиться на диване последовала, скинув туфли, которые нещадно жали опухшие ноги.

— Это глупо…

— Это жизнь, — перебила сестру инфанта. — Когда семя твоего императорского жеребца даст всходы в твоем лоне, вот тогда ты поймешь. Не сочти за грубость то, что я обращаюсь к тебе вот так запросто, но, мы ведь сестры?

— Конечно, — и они обе улыбнулись, просто физически ощущая фальшь этих улыбок.

— Тогда поделись со своей бедной сестрой, — на этот раз во взгляде Луизы Елизаветы горело любопытство, — твой муж действительно так хорош собой, как о нем говорят?

— Я не знаю, кто о нем говорит, и что о нем говорят при европейских дворах, но то, что Петр красив, не вызывает сомнений. Как мне, смущаясь, поведал мой новый секретарь, он однажды на поле боя был ранен и принял склонившегося над ним государя за архангела Михаила.

— Значит, на этот раз тебе повезло, — Луиза Елизавета задумалась, а затем тряхнула головой, отчего с напудренного парика посыпалась рисовая пудра, что вызвало гримаску брезгливости к отвыкшей от подобных украшений Филиппы.

— Судя по всему, тебе тоже… сестра. Фердинанд, а? И да, не поведаешь, как произошла та трагедия с несчастной Барбарой?

— О, Луис умер от оспы, как ты знаешь.

— Это я знаю. Я практически сразу уехала, после этого трагического события. А перед этим моя жизнь здесь превратилась в пытку злословием. Это долго не забывается, особенно для молоденькой девочки, которая даже не слишком в тот момент понимала, в чем ее конкретно обвиняют.

— О, кто старое помянет… — махнула рукой Луиза Елизавета. — К тому же, ты не можешь признать, что я таким образом оказала тебе услугу. Ведь, если бы ты не вернулась в Париж, то сейчас не имела бы в мужьях молодого и опасного хищника, который будоражит умы и кружит головы у доброй половины Европы.

— Слишком много разговоров о Петре, — сухо прервала ее Филиппа.

— Самая популярная тема, год уж точно, — инфанта поморщилась и поменяла положение тела. Было видно невооруженным взглядом, что корсет все же причиняет ей массу неудобств. — И да, я тоже обязана ему своим теперешним положением.

— Что? Что ты хочешь этим сказать? — Филиппа нахмурилась.

— О, вовсе не своей беременностью, я еще не сошла с ума, придумывая такое, — Луиза откинула голову назад и хрипло рассмеялась. — Я его даже ни разу не видела. Вдруг сплетни преувеличивают и мне вовсе не захотелось бы проверить его мужественность. Да и речь не о том, на самом деле. Все дело в испанцах, дорогая моя сестра.

— Интересный поворот. И что именно произошло? — Филиппа слышала краем уха, что Барбара Браганса не дожила каких-то недель до свадьбы с инфантом Фредериком, который сейчас являлся наследником испанского престола. И что Луиза Елизавета обратилась к Людовику с просьбой одобрить ее брак с внезапно ставшим «незанятым» Фредериком, который ее просьбу удовлетворил. Самой Филиппе были неинтересны подробности произошедшего, но сейчас, услышав, что ее Петр как-то косвенно с этим связан, она превратилась в слух, рассчитывая услышать что-то, что поможет ей в ее нелегкой миссии.

— Начну, пожалуй, с себя, — Луиза Елизавета снова поменяла положение тела, подумав пару секунд, положила под поясницу подушку и выдохнула с облегчением. — Как вдовствующей королеве мне была положена пенсия в размере шестисот тысяч ливров. Два года я пребывала в прострации, и не могла понять, что вообще произошло, но потом горе утихло, и я напрямую спросила у Изабеллы, а где, собственно мои деньги. На что эта су… ее величество заявила, что Испания не обязана мне ничего платить и не собирается этого делать. Я принесла со своим приданым четыре миллиона ливров этому идиоту Луису, а в итоге осталась ни с чем! Кроме того, она заявила, что будет настаивать на расторжении нашего брака, как не осуществившегося в физической его сути. Это было так унизительно… Они меня осматривали, чтобы убедиться в моей девственности! Дальше настала волокита с папским престолом, который сначала отказался аннулировать мой брак, но в итоге Изабелла дожала папскую канцелярию, и я из вдовствующей королевы Испании, снова стала мадемуазель де Блуа. И вот когда настала пора возвращаться в Париж, чтобы составить тебе компанию в твоем униженном испанцами положении, пришли вести от де Лириа, который был в то время послом ко двору твоего мужа, о том, что он пришел к некоторым ниям с убитым горем от потери любимой сестры юным императором Петром. Все тогда страшно переругались между собой, пытаясь понять, нужно ли идти на сделку с Российской империей, но когда пошли товары для оснащения наших кораблей, да еще и по сильно заниженным ценам, Карлу пришлось принимать решение. А пока все были заняты так внезапно свалившейся на Испанию благосклонностью этого русского варвара, и которую совсем неохота было терять, состояние здоровья португальской принцессы оставляло желать лучшего. Мы с Барбарой сдружились на почве взаимной неприязни к Изабелле, и только я одна видела, как она угасает день за днем. Медики только руками разводили и не знали, что можно сделать. Барбара страдала от приступов астмы, которые учащались и учащались, и однажды этот приступ никак не останавливался, и в конце концов остановился вместе с дыханием бедняжки. Милый Фердинанд был просто убит горем, — и Луиза Елизавета поднесла платок к абсолютно сухим глазам.

— И ты конечно же не преминула его утешить, — язвительно заметила Филиппа.

— Ну да, мы ведь были с ним так дружны еще в то время как Луис был жив, — Луиза Елизавета опустила руку с платком и с вызовом посмотрела на сестру.

— Хм, — Филиппа не помнила проявлений такой уж большой дружбы между сестрой и инфантом Фердинандом. Более того, она не помнила проявлений дружбы своей сестры вообще к кому-либо. — И Изабелла не была против вашей с Фердинандом свадьбы?

— Конечно же она была против, — Луиза Елизавета пожала плечами. — Но Фердинанд настолько не любит свою мачеху, что приложил все усилия к тому, чтобы эта свадьба состоялась.

— А король Людовик не захотел терять своего положения в Испании, или ему не захотелось содержать тебя? — Филиппа улыбнулась, с трудом удержавшись, чтобы не высказаться о том, что нахождение Луизы Елизаветы подле заболевшей невесты Фердинанда выглядит очень подозрительно, если не сказать большего.

— Как ты понимаешь, мне все равно, какие у него были мотивы. Тем более, что в политику я лезть не собираюсь. Во всяком случае пока снова не стану королевой. А это вполне может скоро произойти. У его величества в очередной раз разовьется его знаменитая меланхолия, и он в очередной раз уступит трон своему сыну. — «Главное, чтобы это произошло не раньше того момента, как я уеду отсюда», — промелькнуло в голове Филиппы. — Ну а когда ты подаришь своему мужу наследника? — в голосе Луизы Елизаветы прозвучало такое знакомое злорадство, что у Филиппы сами собой сжались кулаки. Все никак не наступающая беременность — это было для Филиппы больной темой. Она бы так не реагировала, если бы не делила постель с Петром задолго до свадьбы. Если в течение года она не сможет забеременеть, то начнут возникать перешептывания, а там и до развода недалеко. Уж она-то прекрасно знает, что случается с неудачницами, которые не могут дать трону наследника. И с каждым месяцем очередной неудачи, она понемногу начала причислять себя к этим неудачницам. Поэтому-то Филиппа и настояла на этой поездке, в надежде помочь стране, которая ей нравилась, и которая много чего ей дала. Ну и еще ей хотелось оставить хоть какой-то след в истории этой страны, а не отделаться одной строчкой, что была такая первая жена у Петра Второго, а что с ней дальше случилось — неизвестно.

— Ты должно быть устала, тебе нужно отдыхать, — сухо сообщила она сестре, обращая внимание на то, что за окном уже начало темнеть.

— Ох, ты так добра, и так заботишься о моем самочувствии, — буквально пропела Луиза Елизавета, с трудом поднимаясь с диванчика и надевая ненавистные туфли, которые снова сдавили отекшие ноги.

Филиппа наблюдала, как та выходит, не делая ни малейшей попытки ей помочь. Когда дверь за сестрой закрылась, она вздохнула.

— Ничего не поменялось. Как она была злобной сукой, так и осталась. Бедная Барбара, — и Филиппа покачала головой, решительно подходя к окну, открытое ею по привычке, чтобы закрыть его и кликнуть служанок. Пора все-таки поспать, завтра предстоит тяжелый день, потому что день встречи с королевой Изабеллой не может быть легким.

— Филиппа, о, Филиппа, ты стала еще прекрасней, — Филиппа отпрыгнула от окна и тихонько взвизгнула, глядя, как на подоконнике повис молодой человек, весьма знакомой наружности. Присмотревшись, она сделала шаг в его сторону.

— Карл? Что ты здесь делаешь, да еще в такое время?

— Султан Ахмед прибыл инкогнито, дабы тайно встретиться с тобой, государь Петр Алексеевич, — Ушаков неслышно прошелся по комнате и сел за стол напротив меня, дождавшись разрешительного кивка.

— Ты слышишь, Андрей Иванович, сколько иронии и просто небывалых странностей прозвучало в этой твоей фразе о том, что османский султан пробыл куда-то инкогнито, то есть без шествия слонов и увеселений на многие дни всего лишь от осознания того, что светлоликий султан решил тебя навестить, — я задумчиво посмотрел на стол, где передо мной лежала Табель о рангах, освоенная уже наполовину. — И что хочет Ахмед, встречи со мной?

— Наверное, это кому-то покажется странным, но нет, — Ушаков покачал головой. — Более того, он вообще не хочет встречаться с тобой, государь Петр Алексеевич. Он почему-то решил, что я являюсь кем-то вроде Великого визиря, поэтому общение со мной — его потолок как изгнанника, которого силой принудили отказаться от трона и кто, собственный племянник.

— И это правитель, который считается одним наиболее прогрессивных. И что думать о других, менее подверженных прогрессу? — я решительно сунул закладку в центр довольно обширного труда и захлопнул Табель, отодвигая ее в сторону. Это сейчас не главное. Сейчас главное — это Крым и вообще часть Черноморского побережья.

Из уроков истории я знал одну веху, которая не менялась никогда. Никто не режет врагов с большим остервенением, чем представители одной веры. Поэтому моя «помощь» Ахмеду будет состоять из бешеных башкир, чьи лидеры уже получили от меня такой тазир из-за своих противоправных действий, что запомнили урок, я надеюсь, надолго. В качестве искупления они сами выбрали себе каффару, в виде молитв действием, и именно башкиры будут составлять костяк моих войск, которые я брошу на Крым и побережье Черного моря, и частично пошлю вместе с Ахмедом, чтобы он напал на племянничка с другой стороны. Очаков я предполагаю брать классически, силами Ласси, а вот на Каспии придется в спешном порядке укрепляться, и, черт подери, у меня нет там многопушечных кораблей, которые могли бы прикрыть прибрежные города своим огнем. Нехватка ресурсов ощущалась во всем, хорошо хоть в армию сейчас, учитывая привилегии, шли с большей охотой, да, благодаря системе орошения, опробованной, где придется, Российской империи не грозил голод. А там и Кубань начнем осваивать с ее землей да доставшуюся мне часть Речи Посполитой. Ну и картоху начали активнее высаживать, иной раз до трети посевной площади отведя для нее. По моему приказу по деревням и весям ходили вроде бы торгаши, которые семена по дешёвке из-под полы предлагали купить, шепотом рассказывая об удивительных свойствах этого овоща. Мужики останутся мужиками и через тысячу лет, я на это очень сильно надеюсь, а потому, нужно лишь какой-нибудь глупый приказ выпустить, вроде того, что определенные овощи не продаются тем, у кого причинное место, ну скажем, меньше трети аршина. Очереди выстроятся… а потом еще и урожаем друг перед другом хвастаться начнут, мол, смотри, кум, ага… Потому что внедрение той же картохи можно сделать быстрее, попросту приказать и насильно заставить ее сажать, вот только у меня нет времени на подавления различных картофельных или еще каких бунтов. А полезность они сами поймут, когда зимой жрать что будет. Тогда и бабы начнут всех убеждать, что да, у ейного мужа не то что треть, у него поларшина! Гигант, потому давай побольше семян, че вылупился, зависть — грех великий.

Сейчас мне нужно укрепиться в тех границах, какие я себе наметил. И так укрепиться, чтобы ни одна падла рот не посмела в ближайшее время раскрыть. Потом организовать самую новую, самую крутую пограничную службу, а вот затем уже можно вплотную, а не наскоками, заниматься тем самым прогрессорством, в котором я вон Ахмеда заподозрил.

— Спорный вопрос, — протянул Ушаков, потирая шею. — Ахмед готов обсудить условия сотрудничества. За него стоит Валахия, Сербия и Албания, остальные европейские вассальные государства будут соблюдать нейтралитет, ожидая, вероятно, кто из султанов одержит победу.

— Логично, — я пожал плечами. Нормальная позиция, между прочим, хотя… — Андрей Иванович, вот делай что хочешь, но в нейтральные страны нужно заслать по несколько агентов. Ну не может такого быть, что никто из них не захочет воспользоваться ситуацией и не выскочить из-под вассалитета Османской империи.

— И что мы будем с ними делать? Просто наблюдать али поможем в их нелегком труде?

— Конечно же поможем, — я улыбнулся и повторил. — Конечно мы им поможем.

Дверь приоткрылась и показался Митька.

— Соймонов Леонтий Яковлевич и Татищев Василий Никитич по твоему приказу прибыли, государь Петр Алексеевич. Впущать?

— А ты думаешь, что я их позвал, дабы они на то, как ты приемную обустроил, полюбовались? — Митька кивнул и исчез из поля моего зрения.

И Соймонов, и Татищев пока не были мною привлечены к каким-либо серьезным делам, но вот теперь настала пора убедиться, что они действительно такие, какими я их помню из лекций по истории в университете. От Татищева наша историчка вообще фанатела, и могла рассказывать о нем, лишь закатив глаза. Когда они вошли в кабинет, прилагая все усилия, чтобы не начать оглядываться по сторонам, я в свою очередь разглядывал их. Оба довольно высокие, статные и загорелые, значит, много времени проводят на улице. Смотрят прямо, у Соймонова читается в глазах вызов, что никак не вяжется с его письмом, в котором он бьет челом и рабом моим себя называет, прося себе войск побольше, чтобы суметь очередное выступление башкир вовремя не допустить. Мне понравилась эта формулировка «не допустить». Не «подавить», а «не допустить». Это многое говорит о человеке. Я махнул на кресла, стоящие рядом с креслом Ушакова. Андрей Иванович даже весьма ловко подвинулся вместе со своим сиденьем. Когда они все разместились, я еще раз внимательно осмотрел приглашенных офицеров и только после этого обратился к Соймонову.

— Как ты смотришь, Леонтий Яковлевич, на то, чтобы отдать Астрахань под начало Василия Никитича, дабы тот укрепил ее как следует и проследил за строительством линий обороны, а самому, добавив к своим полкам своих старых друзей, неугомонных башкиров, пойти против Крымского ханства?

— Я… государь Петр Алексеевич, уверен ли ты, что башкирам можно доверять в таком деле…

— Пока да, они мне поклялись в присутствии муфтия, что будут себя хорошо вести и больше не пытаться учинять беспорядки. Врут, конечно, но если мы их быстренько займем каким-то делом, пока рубцы от хлыста еще не зажили как следует, то вполне может и получиться, — я откинулся на спинку своего кресла. — Вот только, что скажешь насчет населения Астрахани, много ли там баб и ребятишек?

— Да хватает, — он растерялся от неожиданности вопроса.

— Хватает, — я задумчиво пальцем по губам провел. — А не должно хватать. И поэтому, Василий Никитич, — я повернулся к Татищеву. — Год назад ты челобитную мне послал, что город хочешь основать вокруг крепости Ставрополь, — я не помню, когда конкретно был Ставрополь основан, но, сдается мне, что позже. Вот только все нормальные и деятельные ставленники уже давно просекли, что ко мне можно и нужно обращаться с разумной инициативой, которая при внимательном рассмотрении скорее всего будет поддержана. Так и Соймонов с Татищевым, которые мысль о городе еще несколько лет бы точно вынашивали, не решаясь обратиться к правительству, уже год назад должны были приступить к строительству. — И как дела в городе святого креста обстоят?

— Хорошо обстоят, — осторожно ответил Татищев. — Не сумлевайся, государь Петр Алексеевич, город изначально закладывается, как ты велел, чтобы испражнения все не в выгребные ямы, а в селитряницы уходили, а в домах была подача воды с водонапорных башен и англицкие уборные, ну те, которые сливают все, проталкивая в клоаки.

— Это хорошо, — я прищурился. — А скажи мне, Василий Никитович, сможет город тот всех баб с ребятишками из Астрахани вместить? Да к делу какому пристроить? В гошпиталях помогать, например, еще где.

— Место-то найдется, но для чего, государь?

— Да для того, что в Астрахани и окрест нее скоро так жарко будет, черти обзавидуются в преисподней. И ты хочешь в этом аду души безвинные оставить? А прорвут татары оборону, и что? В полон всех, до кого дотянутся, погонят? — Татищев совесть имел, поэтому под моим взглядом заерзал и потупился. — Полагаю, что задание для всех понятно. Три дня на обдумывание и разработку первоначального плана действий. Больше дать не могу, скоро события завертятся так, что не остановим, — Соймонов первым понял, что их только что послали работать и вскочил. Татищев несколько задержался, все намеревался что-то сказать, но так и не решился. В полном молчании они вышли из кабинета, а Ушаков задумчиво смотрел им вслед. После того, как дверь закрылась, Андрей Иванович повернулся ко мне.

— Что передать Шафирову, государь Петр Алексеевич?

— А передай-ка ты ему, чтобы он предупредил Махмуда о том, что дядя собирается вернуть себе утраченный трон и весьма удобный дворец, и в отличие от племянника не будет оставлять предыдущего султана в живых, — я бросил взгляд на расчерченную вдоль и поперек карту. — Да, сделать это он должен только после того, как войска Ахмеда придут в наступление, а они должны прийти в наступление только после того, как поезд императрицы пересечет границу Российской империи в самой западной ее части, я не хочу неожиданностей.

— Ты хочешь предать Ахмеда, государь? — Ушаков смотрел на меня недоверчиво.

— Нет, конечно. Предать можно того, кому клялся в верности, а я османам ничего не должен. Мне вообще плевать, кто из них в конечном итоге победит и какой ценой. Нам выгодно, чтобы эта резня между двумя родственничками на несколько лет продлилась, откинув Османскую империю да-а-а-леко назад. Так что да, я от всего сердца буду помогать по мере моих скромных сил и тем, и другим, — и я улыбнулся, еще и от того как Ушаков слегка отшатнулся, подозревая, что улыбка моя больше похожа на оскал. — И да, как там дела у Бенджамина нашего Франклина? Его парламент уже послал… обратно в колонии? Нам очень важно не пропустить момент, когда он выедет обратно из Дувра.

Первым порывом Филиппы было захлопнуть окно, отрезав тем самым путь Карла в ее комнату, чтобы избежать возможных кривотолков. И она уже сделал шаг, чтобы сделать это, но тут, висящий, уцепившись за подоконник, инфант решил вползти повыше, чтобы сделать последний рывок к своей цели. Парапет, по которому он шел, был гораздо ниже, чем он рассчитывал, когда забирался на второй этаж, используя украшения здания в качестве опоры для рук и ног, а ростом Карл не обладал слишком высоким, и получилось так, что он действительно повис на высоте второго этажа, дрыгая ногами, потому что не мог закинуть ни одну на подоконник, так же как не мог подтянуться на руках, и виновата в этом была перевязь, которой он зацепился за какой-то завиток лепнины. А попытка сменить положение, чтобы снова встать на парапет, привела к тому, что руки непроизвольно разжались, из-за того, что злосчастная перевязь больно рванула грудь и спину, и Карл полетел вниз, прямо на роскошный куст бордовых роз, растущий под окном и наполняющий воздух великолепным ароматом, который спас его от серьезных повреждений, но вот от собственных шипов разумеется не уберег. Упал он молча, чем на секунду завоевал уважение Филиппы, которая задумчиво посмотрела на часы и уже не спеша подошла к окну. Облокотившись на подоконник, она посмотрела вниз, чтобы убедиться, что ее бывший жених все еще жив, и пробормотала.

— Не могу себе представить Петра в ситуации, когда он вытаскивал бы из задницы шипы, вместо того, чтобы заключить меня в объятья. И вот в это я всерьез думала, что влюблена? Боже, прости мне эту глупость, — она на секунду замолчала, а затем добавила более громко. — Меня могло бы скомпрометировать твое нахождение в пределах моих апартаментов несколько большее тех двух минут, которые ты доблестно висел, пытаясь сюда забраться, но теперь, это сделать не удастся ни одному злому языку. Вот только, Карл, появилась проблема. Скоро здесь будет проходить стража, совершающая обход, если у них не поменялись часы дозора, и про меня снова начнут болтать, что на этот раз я выкидываю назойливых поклонников в окно, чтобы избавиться от них, коли у меня под рукой нет кочерги, — в ответ ей раздался то ли всхлип, то ли стон. Розовый куст весьма крепко держал инфанта, который едва не поставил Филиппу в чудовищное положение. — А ведь я действительно тебя любила, Карл. Я любила тебя настолько, что пыталась загнать в самую глубь себя всех своих демонов. Я готова была измениться ради тебя, стать идеальной женой, проводящей все время за пяльцами, я боролась за тебя до самого того момента, как меня засунули, словно ненужную вещь в карету и оправили в Париж. И до того момента, пока я не встретила одного высокого красивого русского офицера, приехавшего с сопровождением герцогини Орлеанской, я каждый день задавала себе вопрос, что я сделала не так? Что я сделала, такого, что ты не боролся за меня? Что даже не попытался этого сделать? Только вот сейчас твой ответ меня очень мало волнует, Карл, действительно очень мало, — и она распрямилась, чтобы закрыть уже окно, оставив инфанта валяться в розах, а случайных свидетелей гадать, что же с несчастным Карлом произошло.

Сделав шаг назад, Филиппа задела ногой вазу, стоящую рядом с окном и опасно качнувшуюся, но все же устоявшую. Она задумчиво посмотрела на вазу, затем перевела взгляд на барахтающегося, уже не сдерживающего брань Карла, и снова взглянула на часы. После этого, улыбнувшись так, что, увидь Карл сейчас ее улыбку, он бежал бы прочь со всех ног, Филиппа подошла к зеркалу и внимательно рассмотрела свое отражение.

— Самое смешное заключается в том, что перед Петром мне не нужно притворяться, особенно, когда мы наедине. Он прекрасно видит и осознает, что я вовсе не та нежная и хрупкая роза Франции, как меня называли даже здесь. Что я, прежде всего, дочь своего отца, который был самым подлым и потому опасным человеком, которого носила Земля. Во всяком случае, в этом столетии. И он мог любую ситуацию, даже если первоначально она казалась проигрышной, обернуть в свою пользу. Прости, Карл, но за все в этой жизни надо платить, а за глупость, так вдвойне. Уж этот урок я навсегда усвоила, и преподала мне его твоя семейка, — Филиппа быстро сняла с руки все перстни, кроме одного, грани которого отличались особой остротой, перевернула кольцо на пальце таким образом, чтобы камень оказался внутри, и резко ударила себя по щеке. — Ш-ш-ш, больно, — прошипела она, разглядывая довольно глубокую царапину, которая тянулась через всю щеку, задевая нижнюю губу, и в которой уже начали скапливаться капельки крови. После этого она схватила ножницы и специально небрежно сделала надрез на лифе своего платья, после этого рванула в стороны, чтобы порез превратился в разрыв, тщательно следя за тем, чтобы не было видно груди. Пара шпилек были брошены на пол и часть волос рассыпались по спине, а часть все еще была в прическе. Посмотрев в зеркале на себя и оставшись довольной тем, что она увидела, Филиппа подошла ко все еще распахнутому окну. Карл уже сидел на земле, выпутывая свое щедро расшитое золотыми нитями одеяния, из колючек. — Прости, Карл, но все должно быть достоверно, — пробормотала Филиппа, хватая ту самую вазу, о которую не так давно запнулась, и выбрасывая ее в окно. Ваза разлетелась вдребезги, окатив осколками успевшего лишь прикрыть глаза, чтобы избежать порезов и на них, Карла.

— Ты что совсем с ума сошла? — прорычал инфант и рванулся, но куст держал крепко, а к порезам от шипов, прибавились порезы от разбитого фарфора.

— О, нет, мой рассудок светел, как никогда, — и Филиппа усмехнулась. — Ну а теперь пора покричать, — и тут же завизжала. — А-а-а, на помощь! Помогите! Спасите меня кто-нибудь!

Дверь раскрылась далеко не сразу. Филиппа уже со злостью начала думать, а что если бы взаправду что-то случилось, то она бы погибла, потому что так и не дождалась бы помощи! Набрав в грудь побольше воздуха, она уже захотела снова закричать, но тут дверь распахнулась, и в комнату к своей императрице ворвались приехавшие с ней гвардейцы, которых пытались задержать гвардейцы испанские, думающие, что русские позарились на их привилегии. Шпаги гвардии были обнажены, и они выискивали, налившимися кровью глазами того нечестивца, коей покусился на святое, на государыню. Вслед за гвардейцами вбежали служанки, которые сразу не могли прорваться сквозь затор к своей госпоже, а следом за ними вбежал Румянцев и королева Изабелла.

Филиппа, только взглянув на нее, тут же поняла, что ее хотели опорочить. Она никогда бы в жизни не отмылась, зайди Румянцев, вместе с тащившей его королевой в комнаты Филиппы, и застань они там Карла, будь она настолько глупа, если бы позволила ему войти. Филиппа была уверена, что этот ночной визит — вовсе не идея Карла, что его к ней подтолкнули и возможно, что это была сама Изабелла. Ощутив такую злость, что стало трудно дышать, она сжала кулаки, а затем бросилась к Румянцеву и упала ему на грудь, старательно поливая ее слезами.

— Это было так ужасно, ужасно! — рыдала она навзрыд.

— Что произошло, Елизавета Александровна, — Румянцев мягко отстранил от себе бьющуюся в истерике императрицу, и нахмурился, увидев царапину на ее лице — след сильного удара, словно кто-то бил наотмашь, и порванный корсаж. Это же разглядели и другие участники драмы. Один из офицеров подскочил к окну и посмотрел вниз.

— Так вот же он, тать, помятый валяется на земле, — крикнул он. — Прямо на куст спиной упал, видать, государыня сумела столкнуть его, пока боролась, — и он выпрыгнул из окна, сгруппировавшись так, что всем стало ясно, подобный номер он исполняет не впервые. Вслед за ним в окно выскочили еще двое, и внизу послышались крики и звуки ударов.

— Я хотела закрыть окно, когда он напал, — тем временем всхлипывала Филиппа, прерывая рассказом рыдания. — Я открывала окно, когда у меня гостила сестра. Она беременна, знаете ли, и ей стало душно. Но когда она ушла, я направилась к окну, чтобы его закрыть, и тут в комнату запрыгнул этот мужчина. Я даже не разглядела, кто это был. Он схватил меня прямо за лиф платья, своими грязными лапами, а когда я его ударила по лицу шпилькой, меня мой супруг научил, чтобы я смогла в таких ситуациях защититься, он отпустил меня, но ненадолго, — Румянцев еще раз внимательно посмотрел на Филиппу. Что-то не совсем вязалось. Что-то было не так, но что, опытный царедворец никак не мог понять. — Тогда он меня ударил по лицу, но сам оступился и навалился на подоконник. Ему было, наверное, очень больно, после моего удара, потому что он приложил на мгновение руку к лицу. Тогда я схватила вазу и ударила его по голове, и он вывалился в окно. Я кричала, но никто не шел мне на помощь! — и она снова уткнулась в плечо Румянцева, а все ее тело содрогалось от рыданий. — Александр Иванович, мы немедленно покидаем эту страну, прибежище такого разврата, что гостья не может чувствовать себя в безопасности даже под сенью комнат, которые были выделены ей специально. Я буду лучше на конюшне спать, чем позволю кому-нибудь себя обесчестить!

— Ну-ну, дорогая моя, вы же не возражаете, ваше императорское величество, если я буду обращаться к вам по-матерински, как это было в прежние времена? — Филиппа всхлипывая покачала головой. — Не нужно принимать поспешных решений. Ведь может быть все произошедшее — всего лишь недоразумение…

— Какое это может быть недоразумение, если все лицо ее величества в крови, а одежду пытались порвать, и лишь случайность не позволила подлецу добиться своего, — воскликнул Румянцев то, что должен был воскликнуть. — Ее величество права, мы немедленно уезжаем, а прежде, я пошлю гонца к его величеству, чтобы обрисовать ситуацию.

— Ах, давайте все же дождемся утра. Тем более, что ее величеству нанесли травму, и я настаиваю, чтобы ее осмотрел лекарь…

— Вы можете настаивать на чем угодно, ваше величество, но никто из нас теперь ни на секунду не оставит ее императорское величество в одиночестве, дабы подобное потрясение не повторилось.

— Разумеется, я немедленно пришлю лекаря, — Филиппа подняла глаза и увидела перекошенное лицо Изабеллы, которая в тот момент соображала, почему ей не пришла в голову гениальная идея отравить сыночков ее мужа в глубоком детстве, чтобы сейчас избежать очень невыгодной для Испании ситуации. Потому что, валяйся на земле под окном кто-то другой, а не инфант, еще можно было выпутаться и даже попробовать очернить Филиппу, говоря, что произошла ссора любовников. Ей, конечно же не поверили бы, но Россия и Испания остались бы при своих. Но то, что там валяется именно Карл, перечеркивало все ее попытки замять дело жирным крестом. Войны случались из-за меньшего. А Испания сейчас, когда большинство ее солдат находится в различных колониях, особенно уязвима. Но кто бы мог подумать, что эта стерва выкинет бывшего возлюбленного в окно? И как на самом деле ей все это удалось провернуть? И тут Изабелла увидела внимательно наблюдавшие за ней черные глаза, в которых не было ни единой слезинки, только застывшее торжество, и внезапно поняла, что зря она недооценила девчонок Филиппа Орлеанского, этого змея, который пребольно жалил всех, до кого он мог дотянуться. И что это уже не испуганные маленькие девочки, а самые настоящие гадюки, в которых так внезапно проснулась черная, как его душа, кровь их адского папаши. Повернувшись к одному из испанцев, она шепнула. — Помогите тому бедолаге, что так неудачно упал, а не то, бравые гвардейцы его до смерти забьют, а мне, в отличие от ее величества императрицы, этого все-таки не хочется допускать.

— Господи, Филиппа, что произошло? Что с тобой? — в комнату ворвалась Луиза Елизавета, на лице которой было написано искреннее беспокойство. — Я даже до конца коридора не успела дойти, как услышала какой-то звон и твои крики, — если еще оставался шанс, хоть как-то повлиять на произошедшие события, то жена Фердинанда только что этот шанс перечеркнула, выставив временные рамки, во время которых встреча с любовником попросту невозможна. И подтвердить эти рамки может кто угодно, начиная от служанок, заканчивая охраной, которая дежурила на входе, и видела, как уходит инфанта. Ну а непростые отношения сестер не позволяли думать о заговоре даже самым злобным скептикам.

Изабелла едва не расхохоталась. Она хотела подловить Филиппу, но сама, своими руками дала ей шанс на то, чтобы потребовать от Испании очень и очень многое. Словно сама судьба развернулась и дала ей пинок за то, как она когда-то обошлась с этой девчонкой. И что-то говорило Изабелле, что Филиппа этот шанс не упустит. Ведь могла же она просто, ну ладно, даже выкинуть Карла из окна. Никто бы ничего и не узнал, а они с графом Румянцевым всего лишь встретили ее спокойно готовящейся ко сну. Но нет, она даже поранила себя специально, Изабелла была в этом просто уверена, потому что представить себе Карла, поднявшего на Филиппу руку, она не смогла. Ну что же, остается достойно доиграть эту партию и попытаться выйти из игры с минимальными потерями. И Изабелла, гордо вскинув голову, пошла по коридору, чтобы действительно кликнуть личного лекаря, хотя с превеликим удовольствием послала бы к этой дряни не лекаря, а хладнокровного убийцу, а также созвать советников, чтобы определиться, что делать дальше.

Когда суматоха улеглась, и лекарь осмотрел Филиппу, обработал рану на лице и сказал, что ей необходимо выпить вина с травами для успокоения нервов, а все остальные, включая сестру Филиппы, разошлись, предварительно придя в ужас от того, что неудавшимся насильником и возможно убийцей оказался милый Карл, Румянцев остался с Филиппой наедине, заявив, что способен защитить свою духовную дочь, и вообще дверь можно плотно не закрывать. Подойдя к окну, он выглянул из него, и принялся рассматривать помятый и обломанный куст, который был освещен светом из окна, падавшим прямо на поникшие розы, которые начали пахнуть еще интенсивнее. Повернувшись к Филиппе, он также внимательно осмотрел ее руки, и прищурился, увидев перевернутый камень на перстне, который из-за волнения Филиппа не догадалась повернуть обратно. Румянцев вздохнул, подошел к сидящей за туалетным столиком государыне и похлопал ее по руке.

— Государыня моя, я больше других знаю тебя, и могу с уверенностью сказать, что ни одним своим действием ты даже в помыслах своих не опорочила бы государя Петра Алексеевича. Более того, тот бедный куст явно свидетельствует за то, что инфант был именно выброшен из твоего окна. Но, чтобы завтра начать торговаться, а я подозреваю, что именно поэтому ты нанесла урон и боль своему милому личику, я должен знать, что произошло на самом деле, дабы не попасть впросак.

— И что же меня выдало? — спокойно ответила Филиппа, поднимая щетку и начав расчесывать волосы.

— Ты говорила на испанском языке, так, чтобы все присутствующие слышали тебя и поняли, о чем ты говоришь, — Румянцев вздохнул. — Хотя в минуты такого потрясения я ждал скорее французскую речь. Ну и так, по мелочам, — и он жестом указал на перстень. — И что навело тебя на эту мысль?

— Это старый прием, — Филиппа усмехнулась. — Я читала, что одна из королев древности таким образом избавилась от всех старших сыновей своего мужа, указывая на то, что они ее домогались. Я все время смотрела на часы, чтобы не выйти за те рамки, о которых шептались дамы в доме моего отца, необходимые для адюльтера, — она вздохнула. — Так что никто не посмеет меня обвинить в измене, на кою у нас просто не хватило бы времени. А вот в нечестивых намерениях Карла, вполне.

— Возможно, но в насилии? Карла? — Румянцев усмехнулся.

— А в попытке развязать войну, пытаясь опорочить гостью? — теперь улыбнулась Филиппа. — Изабелле нужно будет очень сильно постараться, чтобы замять дело, и всем рассказать, что это была случайность, например, я получила порез на лице шпорой сапога, когда подошла к окну, а там как раз лез Карл, дабы пожелать спокойно ночи даме, чьи покои расположены над моими. А еще он начал падать и случайно, чтобы удержаться, ухватился за мой корсаж, а я просто все неправильно поняла, да еще и вазой его приласкала.

— Знаешь, государыня моя, я думал, что везу очень милую и умную девочку, которую Петр Алексеевич может в итоге подавить, — Румянцев встал, на этот раз глядя на нее серьезно. — Я рад, что привез государю императрицу, — он поклонился и направился к выходу. — Завтра нам предстоит очень тяжелый день. К тому же теперь все время, пока мы находимся здесь, с тобой будет рядом находится кто-нибудь из верных тебе людей и пара служанок.

— Я потерплю до Москвы, — она слабо улыбнулась и снова взяла щетку. — Ну а там государь Петр Алексеевич сумеет меня защитить.

— Фридрих вошел в Гельсингфорс, — Митька положил передо мною сверток донесения, которое привез гонец.

— Потери? — я выпрямился от маленькой печки, в которой жег уголь, чтобы сравнить имеющиеся образцы, и стянул рукавицы и фартук.

— Не столь велики, как могли быть, — Митька задумчиво смотрел на ровное пламя, бьющееся в печке. — Ласси сказывал, что и он не сумел бы лучше все организовать.

— Отлично, — вытерев пот с лица платком, специально положенным на отдельном столе в мастерской, я только после этого развернул послание. — Ну все же потери есть, хотя да, и не настолько чудовищные, чтобы начать паниковать. И кроме этого Фридрих не ожидает большего сопротивления, потому что силы Швеции практически себя исчерпали и им теперь не до Финского княжества, при доме бы остаться. Как идет подготовка к вывозу женщин и детей из Астрахани?

— Полным ходом, — Митька оторвал взгляд от печки и посмотрел на меня. — Только мне, так же, как и Татищеву не совсем понятно место их вывоза…

— Это-то как раз просто, — я сел на табурет, стоящий возле стола. — Не слишком далеко, чтобы все еще чувствовалась угроза их безопасности, но и не совсем рядом, чтобы не волноваться за них во время битвы. Оптимальное расстояние, чтобы солдаты не расслаблялись, но и не дергались словно их за бока щиплют. Трубецкой прислал пробы породы с реки Лугань?

— Прислал. Молодой Ломоносов в них закопался, говорит, что зело жирные земли: и уголь есть и железная руда встречается. Не так много, как в Сибири на Томи, но достаточно, чтобы начать добычу полноценную.

— Я так и думал, — кивнув, я посмотрел на горящий уголь. — Демидов отписался, как проходят его эксперименты с углем древесным и каменным? — в последнее время дел стало так много, что я уже физически не мог объять необъятное. Основные моменты мне докладывали министры, а вот такие, кои я в частном порядке пока решал, в большинстве своем императорской канцелярии поручено было отслеживать.

— Вроде бы испытал оба, говорит, что разница есть, но незначительна. Да еще он сталь начал как-то по особенному калить. Его поляк у бритов вроде как подсмотрел. Как только результат появится, так сразу же отпишется. Так, а что по Лугани?

— Завод там надобно ставить, вот что, — я встал и подошел к печи. Надо было потушить пламя, прежде чем выходить из мастерской. — Но это в будущем. Румянцев прислал гонца, что Луиза Елизавета благополучно разрешилась от бремени мальчиком, и они с Филиппой возвращаются домой, а вот с чем, молчит, гад. Не с пустыми руками, это точно, и Филиппа ничего не пишет. — Митька только понимающе покивал, он эти послания впереди меня читал, и тоже никак не может дождаться, когда же они приедут, чтобы все разузнать. Да еще Румянцев, сволочь, нагнетает, пишет, что могу разгневаться, потому все будет сказано лично по приезду. Я же знаю только, что с Филиппой едет Андре Левре, которого она каким-то невероятным образом сумела заманить в Россию. Понятно, что к самим родам его мало кто допустит, все-таки женщины еще не привыкли показывать сокровенное мужчинам, но вместе с протеже Филиппы Кондоиди, они сумеют организовать повивальное дело в Российской империи, потому что задерганному Лерхе вообще не до женщин и их проблем. Филиппа же по официальной версии поехала именно затем, чтобы через сестру к таинству рождения приблизиться, ну и по святым местам по дороге проехаться, куда же без них.

— Андрей Иванович спрашивает, пора давать отмашку нашей помощи «османам» али еще обождать?

— Давайте, только к крымчакам после вывоза женщин и детей, и пущай активнее казаков привлекают. Им на этой земле жить, ежели не напакостят, и не вышвырну я их к чертовой матери вон Долгорукому помогать Америки осваивать, так что пущай не ленятся, а землицу свою с оружием в руках защищают и преумножают. Я вообще против этой вольницы. Сейчас, когда отрицательного примера запорожцев и некрасовцев нет, спасибо в этом Крымскому хану, пора бы и у наших казачков порядок навести.

— А Шереметьева к ним отправлять — это хорошая идея? — в голосе Митьки прозвучал скепсис.

— Он хочет на дипломатическую стезю выйти, вот пущай на казаках тренируется, как можно прийти к определенным соглашениям. Что там время? — я посмотрел на часы. — Так, сейчас рубаху сменить, дабы потом не смердеть, и пора уже включаться в работу, а то министры решат, что я не приду к ним, да еще разбегутся по своим норам, — я вздохнул и направился к двери. Интересно, настанет ли то время, когда я смогу, наконец, как следует отдохнуть?

— Никита Федорович, погоди, куды ты разогнался, пень старый? — князь Волконский остановился и обернулся, поджидая догоняющего его Радищева. — Ох, насилу угнался. И чего это ты так понесся, словно тебя кнутом подгоняет кто.

— Да задумался чего-то, Афанасий Прокофьевич, — Волконский переложил папку из одной руки в другую и провел ладонью по своим коротким волосам, которые сейчас стригли, глядя на государя, чья прическа из месяца в месяц становилась все короче и короче, практически все, от мала до велика. — Иной раз смотрю на государя и думаю, круто берется Петр Алексеевич, а потом как вспомню деда его, так и сразу же мысли энти глупые свисть из головы. По сравнению с дедом, государь зело мягок, все сперва уговорами пытается добиться своего, токмо когда совсем не понимают людишки глупые, кулаком по столу бьет…

— Ну да, уж дед-то руки об столешницы не разбивал, он сразу по мордасам, да лбом об ту же столешницу… Энто ежели нужный ему человек заупрямился, ну а ежели не совсем нужный, то топориком мог приласкать, до чего дотянется: борода ли, шея ли, все едино, упокой Господь душу его грешную, — Волконский с Радищевым переглянулись. Оба они были сподвижниками начинаний Петра Первого, но все равно вздрогнули, вспомнив монарха в плохом расположении духа. — Ничего, глядишь, не понадобится государю так лютовать.

— Боюсь, как бы до заговора какого не дошло, — покачал головой Волконский.

— На то Ушаков у государя имеется, чтобы заговоры раскрывать, — махнул рукой Радищев. — А ты, Никита Федорович, никак про законы об обязанности службы и о земле обдумываешь?

— Даже более, о земле. Не знамо потому как к чему это привесть может.

Проект закона о земле государь представил Кабинету министров только что, велев сгладить все острые углы и приступить к реализации как можно скорее. И вроде бы ничего такого в этом законе не было, что могло к волнениям каким привести, вот только Волконский, да и не только он, почему-то ожидал, что это только начало, и что за этим законом пойдут другие, вроде бы такие же незаметные, но которые в итоге существенно изменят всю жизнь Российской империи. Но пока что в законе говорилось, что вся земля, принадлежащая помещикам ли, али промышленникам, али купцам, да хоть крестьянину, коий случайно в земле клад откопал и сумел выкупиться у барина, да землицы прикупить, делиться должна будет на две части. Части эти будут неравными: тридцать частей оной войдут в неотделимую собственность, кою нельзя будет ни продать, ни в карты проиграть, и каким-то образом от нее избавиться, и уплата налогов за эту часть будет всегда идти в полном объеме и без послаблений. В общем, если обзавелся землицей, то будь добр ее холить и лелеять, потому как никуда ты от нее не денешься, и она может стать как первейшим твоим богатством, так и похоронить тебя, бросив предварительно в долговую яму. Землю эту можно было продать только государству, но в этом случае уже никогда ни тебе, ни твоим ближайшим потомкам землицей не владеть. Другие семьдесят частей могут стать отчуждаемыми. То есть, владелец имеет право делать с ними что угодно, хоть вообще ничего не делать, но сорок частей этой земли обязаны быть предоставлены крестьянской общине, а они уже сами поделят как им видится наделы. Барская земля может иметь с общинной общую границу, но пересекать оную не может. Все работы должны вестись отдельно, а не перескакивая с надела на надел через барскую полоску. И еще десять частей — должно уйти на подворные крестьянские хозяйства. Ежели огорода не будет, то бить крестьянина будут плетьми особые проверяющие, а вот барин получит штраф. Размер штрафа — по двадцати рублей за каждый бесхозяйственный двор. Барщина на хозяйской земле падает на общину. Как они будут распределяться между собой — вообще никого не волнует. Хоть очередность установят. Подать не должна превышать тридцати частей того, что община получила, и за этим тоже будут следить специальные людишки от казначейства, дабы из крестьян всех соков не вытягивали. Потому как сытый крестьянин — хороший работник, а вот голодный ни о чем, кроме прихода Стеньки Разина и не думает, потому чаще подается в бега али в тати, а по переписным сказкам и так народу почитай на пять-семь мильонов меньше, чем в действительности, и это только мужиков. Подать обязаны передавать не каждым двором, а в складчину в специально установленный день. Также каждый помещик был обязан при наличии на его земле общины более чем в тридцать дворов организовать в деревнях церкви. Пусть небольшие, но с попом, кои в свою очередь обязаны были открыть класс для детей от девяти лет и старше — это, как сказал государь, добровольно-принудительно, но и ежели кто старше восемнадцати лет захочет грамоте обучиться, препонов не чинить, а обучать со всем старанием. Также каждая община, в более чем тридцать дворов, должна была уже за свой счет организовать двух девочек, обученных грамоте, и двух парней, кои тоже науку первейшую освоили, отправить в ближайший крупный населенный пункт, в коем имеется шпиталь при приходах, будь то соборы, али монастыри, для обучения лекарскому и бабьему делу. Как только они сдадут специальный экзамен отдельной комиссии и получат соответствующую бумагу, то обязаны вернуться в свою общину, в коей за государственный счет будет построена богадельня, для пользования страждущих. Туда же по идее смогут прийти и те людишки, кто в меньших общинах в округе обитает.

— Да вот вроде и правильно все, — Волконский снова переложил из руки в руки папку. — Я те же мысли всегда имел: не можешь с землицей управляться, нечего тебе ее в руки давать. Но вот как-то это…

— Ново? — подсказал Радищев. Ему как-то было все равно, своей земли у него было не столь много, чтобы паниковать начинать. По новому приказу ему даже церковь строить не нужно было. — Так ведь и платья, что на нас сейчас надеты — тоже новым были, и газету поначалу за диковинку принимали, ничего, привыкли, да так, что ежели мальчишки типографские задержатся где, уже и нервничать начинаем, что газету не несут, и к этому привыкнем. А кто сам не привыкнет, так его заставят новый порядок полюбить. Армия Петра Алексеевича боготворит, готовы наши славные вои государя всю жизнь на руках носить, потому что не беспросветную службу им дал, а надежду, что смогут зажить по-человечески, когда выйдут на пенсион. Ну и молодежь. Та вообще последний ум потеряла, особливо, когда гардемаринов тех, что подвиг совершили, награждали. Да и то, что про погибших не забыл, и награды вручил родителям, специально в Москву привезенным… Моя Анастасия Григорьевна рыдала так, что платочек выжимать можно было.

— А про службу? Что все, кто прописан был и будет в дворянской книге, обязан в любом виде службу нести перед государем и отечеством, иначе может быть вычеркнут на веки вечные из книги вместе с потомством своим аж до четвертого колена? И книгу эту когда-то успели записать, — Волконский посмотрел в окно. Про молодежь Радищев прав был, Мишка его ажно трясется весь уже неделю, как только узнал, что государь велел всем министрам сыновей своих от пятнадцати до двадцати лет, кои по каким-то причинам не попали на обучение в кадетскую и навигационную академии, привести к нему аккурат завтрашним числом в кабинет. Он хочет с ними о чем-то поговорить.

— Книгу ему Юдин написал, по переписи. Опять поди что-то не то ляпнул, не подумав, вот его и отрядили все дворянские роды переписать да в книгу оформить, — и Радищев хохотнул. — Я про другое хотел у тебя, Никита Федорович попросить. Слыхивал я, что конезаводы тебе государь велел основать, да новую породу тягловых лошадей вывести.

— Есть такое дело, — кивнул Волконский. — А тебе, Афанасий Прокофьевич, что за печаль?

— Да хочу посадить своих полицейских на коней. Дабы они могли больше патрулей выставлять, да и до места лиходейства добираться было бы сподручнее и быстрее. Я даже выспросил у государя, можно ли конюшню организовать, и он одобрил. Правда мудрено сказал, что нужно учиться самым головастым из моих людей преступления распутывать. А главное, вывести энтих ищеек в отдельный кабинет, дабы они мозги напрягали, выстраивая путь татя к злодеянию его. Как гончак заячьи следы распутывает. И не забывали каждый шаг свой записывать, дабы ничего не забыть ненароком. Так чтобы распутывать, тоже на своих двоих не набегаешься, — Радищев развел руками.

— Ну, — Волконский задумчиво посмотрел на главного полицейского и после непродолжительной паузы произнес. — Выбраковку могу за умеренную плату одолжить. По семи рублей за коня.

— Да побойся Бога, какие семь рублей? — Радищев от возмущения даже покраснел весь. — Откуда у меня такие деньжищи? Да я только заикнусь, как мне Черкасский из каждой ямы начнет выскакивать и ревизией грозить. Ревизии я не боюсь, все честь по чести у меня, но они же окаянные время отнимут, четыре рубля и ни полушки больше!

— Пять, кровопийца. Мне лошадок надобно только отборными овсами кормить, дабы порода улучшилась, — теперь уже возмутился Волконский. — Я своих коней каждого по морде могу узнать. Ты же татей своих узнаешь? Я каждую волосинку описать могу на полстраницы, а ты мне предлагаешь какие-то четыре рубля. У меня каждый удачный жеребчик и кобылка подробно описаны и в специальном шкафу стопочкой хранятся. Чтобы не было такого, что мне пеняли на производителя. Я вот шкафчик-то открою, листок евойный вытащу и прочитаю, что нет уж, жеребец Голиаф никогда не имел белой полоски посеред лба, только рыжину на кончиках обоих ушей…

— Никита Федорович, дорогой ты мой, человечище! — Радищев схватил Волконского за плечи и крепко обнял. — Я уже почитай шестой месяц сообразить не могу, как мне татей, что известные мне и уже бывалым полицейским перед молодыми да дворниками обрисовать. Чтобы мог любой дворник сказать, что Васька Косой энто был, а не кто-то еще. Будет тебе пять с полтиной рублей за жеребчиков, присылай, мое управление честь по чести рассчитается, — и отпустив князя, Радищев пошел быстрым шагом по коридору. Волконский же смотрел расширенными глазами ему вслед.

— Он что же, хочет людишек, пусть даже таких никчемных, как тати энти, как лошадей описывать? Чудны дела твои, Господи, — и Волконский, покачав головой, направился к выходу из дворца. Дел предстояло много, а времени им государь давал на выполнение все меньше и меньше.

Петр Шереметьев покосился на едущего рядом с ним Долгорукого.

— И чего ты за мною увязался? — они уже могли мирно сосуществовать на одной планете, но разговор о дружбе пока не заходил.

— Да скучно, — протянул Иван. — Ну и Наталье я больше мешаю сейчас, чем помощь могу какую дать. Пока Петька от груди не отлучен, отец ему сильно не нужен. Да и сидеть у бабских юбок, то еще удовольствие. Ранее так к государю мог запросто пойти, да помочь в делах государственных, а то и просто гульбу затеять, а сейчас… — он махнул рукой. — Государь меня не жалует, вестей по испанцам пока нет, вроде бы надобно корабли готовить, дабы в обратный путь налаживаться, ан нет, война в тех местах идет. Шведы за родное с прусаками и датчанами сцепились. Опасно мимо них сейчас проходить. Ну а гулять и вовсе не интересно.

— Раньше интересно было, а сейчас интерес весь пропал, — Петр скептически хмыкнул.

— Ну что тут сказать, невзгоды, наверное, способствуют переосмыслению, — глубокомысленно произнес Иван.

— И способствуют развитию философских начинаний, — Петька посмотрел на Ивана и прищурился. — А скажи-ка мне, князь мой разлюбезный, государь Петр Алексеевич был очень добр и одарил тебя обратно Горенками. А почему в этом случае ты продолжаешь жить в моем доме?

— Ну дак я в Горенки отца пустил, а Наташеньке в такое время лучше дома живется, в коем ее детство и юность прошла. Тем более, что нас-то там почитай что и нет, никто ей не мешает подружек зазвать, да о своем поболтать.

— Это точно, — Петька задумался. Наташа вроде с Варварой сдружилась, и та сейчас, когда государыня по делам да по святым местам уехала, частенько к сестрице его захаживала. Он, когда из Ревеля вернулся с грузом драгоценным, так и завалился в гостиную грязный, вонючий, потому как попали они в ливень, который дорогу скользкой сделал, до того участка еще не добрался племянник Брюса. Телегу стащило с дороги, и они все вместе ее вытаскивали за колеса да в грязище. Петька тогда орал как помешанный, что нечего срезать, надобно по нормальному новому тракту ехать. И надо же тому было случиться, что на Монетном дворе, куда привезли золотишко, государь им встретился. Он осмотрел его Петьку- с ног до головы, затем хмыкнул и спокойно так произнес.

— Молодцы, но ты иди, Петр, вымойся, опосля доложитесь.

И они пошли в Петькин дом, а в гостиной в это время сидела его невеста. И вроде бы скоро она станет его женой, и будет видеть его во всяком виде, а как-то неудобно стало. Но Варвара просто поднялась с диванчика и улыбнулась.

— Я вижу, у вас был непростой день. Вы оба пока освежитесь, а мы с Натальей соберем на стол, — тогда-то Петька понял, что сделал правильный выбор.

К ним подъехал Барятинский Иван Федорович, назначенный Петром Алексеевичем командующим теми десятью полками, что шли с ними для закрепления в Царицыне, откуда планировалось наступление на Крым, как только Ласси покончит со всеми своими делами в бывшей Польше и присоединится к стремительно разрастающемуся гарнизону, куда еще по зиме был отправлен приказ, укрепляться и ставить линии обороны. У Петра Алексеевича не было предположения, что крымчаки в случае прорыва обороны, все-таки выйдут на Волгу, но, как говорилось, чем черт не шутит, всякое может случиться, тем более, что сам Ласси с войсками отправится в многострадальный Очаков, пока османам будет не до дальних своих провинций. Поэтому-то Барятинского, после окончательного планирования, и назначили командующим выдвинувшихся полков, потому что он воевал с персами и вполне мог предугадать действия крымчаков в ответ на то или иное действие русских. Кейт, как только завершит оборону Астрахани, должен будет выдвинуться на Царицын, ну а там, Ласси по прибытии примет окончательное решение: кто куда и зачем пойдет. В этом Петр Алексеевич дал ему карт-бланш, учитывая его опыт и стратегическое мышление.

Полки выдвинулись уже давно и лишь сегодня утром не сдерживаемые пешими воями Шереметьев с Долгоруким нагнали их, имея предписание не соваться к казакам без поддержки хотя бы трех рот, которые они должны были взять с собой на переговоры.

— Что-то случилось, Иван Федорович? — спросил Шереметьев, заметив промелькнувшую тень беспокойства на лице Барятинского.

— Да что-то неспокойно. Дозор уже с час как вернуться должен был, а его все нет. Нехорошо это, вот помяни мое слово, Петр Борисович, — на Долгорукова он не смотрел, словно Ивана вовсе здесь не было. Ванька невесело усмехнулся. Да, стоило раз оступиться, и словно прокаженным стал. Почитай все, глядя на него взгляд отводят, а ведь совсем еще не так давно лебезили перед всеми Долгорукими. Нет, нужно возвращаться в Америки, туда, где они почти равны всем остальным колонистам, потому что трудиться приходится даже Наталье, которая раньше-то акромя иголки для вышивания, али кисти для рисования ничего в руках и не держала.

— И что это может значить? — Петька привстал на стременах и огляделся. Волнение командующего передалось и ему. — Засада?

— Не знаю, Петр Борисович, — Барятинский покачал головой. — Может быть и засада. Мы же по Дону уже неделю идем. Даже странно, что еще никто не проверил нас на прочность.

— И что предлагаешь, Иван Федорович? — нахмурившийся Долгорукий натянул поводья, заставляя своего коня остановиться. На этот раз он был удостоен неприязненного взгляда, но, тем не менее, Барятинский ответил.

— Трубить привал буду, хоть и не по плану, но так, хотя бы не на марше будем, ежели кто решится армию пощипать.

— Так труби, — раздраженно бросил Долгорукий, и тут же раздался сигнал к привалу.

Пока солдаты споро разбивали привал, к все еще сидящим в седлах офицерам подскочил молоденький подпоручик. Судя по тому, как закатил глаза Барятинский, подпоручик успел за этот поход так ему надоесть, что он уже не знал, куда деваться от него.

— Чего тебе, Корнилий Богданович? — спросил он у подпоручика только для того, чтобы тот побыстрее отстал от него.

— Хочу узнать, Иван Федорович, как долго стоять будем, есть ли возможность лошадей выпрячь из орудий?

— Часа два простоим, — подумав, решил дать себе и своим подозрениям фору командующий. — Сам решай, что лучше. Государь тебе приказал различные тактики опробовать, не мне, и тебе перед ним ответ держать, — Корнилий Бороздин, которому государь Петр Алексеевич действительно дал специальное поручение, вспыхнул и, закусив нижнюю губу напряженно кивнул. — Ну а что ты от меня хочешь? Проявил инициативу, теперь расплачивайся, и я здесь совсем не при чем! — подпоручик снова кивнул и отъехал о чем-то напряженно размышляя. — Вот же морока на мою голову, — Барятинский потер шею. — Влез дурень энтот молодой, когда государь последнее собрание штаба офицеров в Москве проводил, с тем, что при деде государя начали робко создавать роты специальной артиллерийской поддержки, кои по всему полю лошадьми таскались, и обслуга коих была при конях, дабы быстро помочь огневой мощью там, где совсем жарко становится. Государь его выслушал и назначил главным над быстро сформированными тремя такими ротами, чтобы Бороздин, значит, всячески их испытал, да ему, государю, пространный отчет предоставил, и по его отчету, Петр Алексеевич будет ужо судить, что дальше делать с данными ротами, убирать совсем или наоборот к каждому полку приставлять.

— Тихо! — крикнул прислушивающийся Петька, полжизни своей молодой проведший на охоте. Все тут же замолчали, и в наступившей тишине отчетливо услышали топот множества копыт. Гораздо больше, чем, если бы этот звук издавал возвращающийся дозор. — Ах ты ж, — только и смог проговорить Петька, когда его прервал рев, издаваемый луженой глоткой Барятинского.

— Бороздин, сукин сын, выводи свои орудия! Всем полкам! Занять круговую оборону! Приготовиться к бою! — и он, вместе с Долгоруким и Шереметьевым пустили коней вскачь, пытаясь успеть укрыться за спешно возводимыми укреплениями, чаще всего представляющими собой перевернутые телеги обоза.

— Таким образом выявлено еще трое самозванцев, коих шведы пытаются выдать за тебя, государь Петр Алексеевич, в отчаянной попытке пробиться к Кронштадту, дабы вынудить воюющие стороны сесть за стол переговоров, — Ушаков закончил доклад и закрыл папку, на этот раз украшенную замшей с позолотой. Папки — это был его фетиш. Другие министры быстро переняли моду носить документы в папках, но ни у кого из них не было такого их выбора. Это просто было удобно, и все прекрасно обходились просто обшивкой телячьей кожей. Все, кроме Андрея Ивановича, который скоро, по-моему, объявит культ папке, настолько он тщательно велел украшать те, что у него имелись, и дополнять различным функционалом. Например, немецким грифельным карандашом, привязанным к внутренней стороне бумагохранилища с помощью золотых нитей. Карандаши вообще начали пользоваться спросом, пора бы отечественное производство налаживать.

— Забавно, — я задумчиво крутил в пальцах этот самый карандаш. — И что, кто-то верит в этих самозванцев?

— Нет, — Ушаков пожал плечами. — Но, государь, я присоединяюсь к просьбе графа Шереметьева, пригласить художника и уже увековечить твой образ хоть на монетах, коли ты такой противник портретов.

— Ладно, хорошо, зовите своих художников, черт с вами, — я махнул рукой. Они меня все-таки додавили, черти полосатые. Мол, поэтому эти бредни и проскальзывают, что никто не знает, как выглядит на самом деле государь. — Что еще?

— Екатерина Иоанновна скоропостижно скончалась, Мекленбург-Шверин безутешен.

— Какая жуткая трагедия. И как сие произошло?

— Несчастный случай, герцогиня подавилась вишневой косточкой, — Ушаков провел указательным пальцем по узору застежки своей папки.

— Ужас какой, — я повернулся к Митьке. — Пошли герцогу мои искренние соболезнования, — Митька кивнул и быстро записал свое задание. — Полагаю, Толстой сейчас как раз в герцогстве?

— Да, государь. Вместе с товарищами. У него внезапно возник приступ подагры, и ему посоветовали лечение в Мекленбург-Шверине, — Ушаков улыбнулся краешками губ. Возможно мои потомки назовут меня когда-то монстром, вот только я собираюсь проводить довольно радикальные реформы, и пока я остаюсь единственным реальным претендентом на престол, мне заговорщики особо не страшны. Кого они посадят на мое место? Петера-Ульбриха? Он еще дитя, который не так давно лишился матери. Вряд ли кому-нибудь придет в голову сейчас планировать его в качестве Петра Третьего. Ну а от женщин я вроде бы так или иначе избавился. Даже от Екатерины, которая ничем не провинилась, кроме того, что Анну Леопольдовну родила, которая тоже пока что еще дитя, и сама по себе претендовать на престол Российской империи не может. Мне не нужны потрясения, только не сейчас.

— Да, государь, в Малороссии, в связи со всеми этими событиями в Польше, начали появляться беженцы. И в Киеве не знают, что с ними делать, — добавил Ушаков.

— Запомни, Андрей Иванович, нет никакой Малороссии. Есть Российская империя и Киевская губерния, — жестко прервал я его. — Это понятно? — он кивнул. — Хорошо. Ну тогда, Леонтьева ко мне. почему-то мне кажется, что он со своими обязанностями не слишком справляется. Вот здесь, в Москве, и разберемся так ли это.

Сегодня я решил встретиться с сыновьями моих ближайших помощников, которые по вполне уважительным причинам не приступили в свое время к обязательной службе, и не поступили ни в какое учебное заведение, которых к счастью было пока немного. Причины у них были очень уважительные, им некогда было о такой ерунде как императорская служба думать, они заговоры и покушения в это время устраивали. Например, среди них были и такие как Михаил Волконский, так качественно испортивший жизнь и Ушакову, который едва с ней не расстался, и мне, потому что я понятия не имею, как буду обходиться без Андрея Ивановича. Тогда я сгоряча едва не сослал его отца со всем семейством с глаз долой. Опомнился вовремя, вернул Волконского и напряг самой неблагодарной работой — сельским хозяйством и вообще пока что любым хозяйством, потому что разделить его работу между ним и кем-то еще никак не получается, не выросла у меня еще смена этим динозаврам, которых дед мой скорее всего специально из самых захудалых родов вытащил, перышки им слегка почистил и пнул от всей царской, а затем императорской души — работать, орлы мои. Они и работают. Кряхтят от нагрузок, которые с каждым днем все больше, но не ропщут, потому что видят, я наравне с ними эту лямку тяну. Бурлак, чтоб их, я отшвырнул в сторону очередной отчет. Суки они, бурлаки эти. Мало того, что жрут за государственный счет, так еще и права качать начали. Черкасский вон мне заработки средней артели притащил — до шестидесяти рублей заработок у обездоленных, а сколько командир получает, так я лучше промолчу, чтобы не расстраиваться. Я хмуро посмотрел на Ягужинского.

— С кем они судиться удумали? — говорить пришлось сквозь стиснутые зубы, потому что в противном случае я бы крыл матом всех подряд да без остановки.

— С купцом Афанасьевым, у коего самый большой частный речной флот числится. Говорят, что против правил то, что Афанасьев своих работяг везет, дабы они в лямки впряглись, ежели мель, али еще что. Даже трое сыновей Афанасьевских, богатыри, не чета многим, по Волге ходют, и в лямку впрягаются. Ну а артели возмущены, что, мол, хлеб последний кровопийца Афанасьев у них отбирает, и что участки Волги уже давно артелями между собой поделены по чести и, по справедливости. Ты все еще уверен, государь Петр Алексеевич, что хочешь судейство сделать только государственным органам, с ставленниками на местах? — Ягужинский ткнул пальцем в свой отчет.

— А куда мне деваться, Павел Иванович? — я поднял отчет и принялся заново его читать. — Ежели хотим порядку, то энтот порядок надобно самим обеспечивать. Во всех сферах, от полицейских и до судейских. Тогда претензии могут быть за неправедное судейство ко мне, как к государю, а потому нечестных на руку судей и прокуроров ждет смертная казнь без права обжалования.

Вообще с этим почти анекдотическим случаем нужно было разобраться по всей строгости и с полным соблюдением всех норм и процедур, и сделать это показательно с освещением в газете каждого этапа, потому что я стою у истоков того, что когда-нибудь в будущем назовут прецедентным правом. Я вот прямо сейчас вижу, что Афанасьев проиграет всего одной артели, с которой он три года назад заключил бессрочный договор на пользование услугами артели по одному особенно сложному участку Волги. А вот с остальными никаких договоров не было. Правда, необходимо узнать, не было ли устных договоренностей, но это уже дело Ягужинского. Я туда уж точно не полезу, мне заняться есть чем.

— Полагаю, что это разумно, государь и поначалу отпугнет лишних людишек, но потом все равно осмелеют, — разумно заметил Ягужинский.

— А ты на что, Павел Иванович? Тебе и проследить, чтобы такие сволочи, порочащее мое имя не попадались, — я закрыл отчет уже окончательно. — Что там за наем устроил Радищев с Волконским?

— Радищев хочет своих полицейских на лошадей посадить, а Волконский согласен выбраковку из своей выводимой породы одолжить ему за умеренную плату, — Ягужинский задумался. — В защиту Никиты Федоровича хочу сказать, что не себе на карман те деньги нужны, а на нужды его конюшни, потому как того, что дается государством, только-только хватает. Он уже и личные средства вкладывает потихоньку в своих битюгов обожаемых.

— И почему же не докладывает? — я удивленно посмотрел на обер-прокурора.

— Опасается, — после секундной паузы ответил Ягужинский. — Думает, что решишь ты, государь, будто он не подходит для службы, что ты ему назначил.

— Тьфу, — я не удержался и сплюнул. — Вы меня когда-нибудь до кондрашки доведете своими юродивыми выходками, — в ответ Ягужинский только пожал плечами. — Пущай напишет, что ему надобно и для чего, а также примерную сумму на все хотелки. А там поглядим. Ежели все меня устроит и выбраковки не слишком нужны Никите Федоровичу, то взамен пущай Радищеву их так поставляет. Конюшня и у одного, и у другого на казенном обеспечение числится. А что у нас с единым судебным уложением? — это я поставил задачу перед Ягужинским, Радищевым и Ушаковым разработать нечто вроде единого уголовного и административного кодекса. А для их разработки следовало сначала довести до ума классификацию преступлений, согласно их тяжести, и предусмотренное за них наказание. Нет в какой-то степени все это было, но почему-то не приведено до сих пор к какому-то единому знаменателю. И им же нужно было вывести военные преступления из полномочий суда гражданского, потому как там и преступления другие, и наказания соответственные, и решение должен принимать военный трибунал, основной офис которого я планировал перевести в Петербург, чтобы полностью оградить от других подобных ему ведомств.

— Да вот пытаемся все по полочкам, прости Господи, разложить, — Ягужинский довольным не выглядел, но хотя бы разговаривать со мной стал и даже недовольство тем или иным моим решением выказывать. Ну а как иначе? Всем мил не будешь, это аксиома, которую просто нужно воспринимать как должное. Вот, например, Курляндия. Посидела, подумала и решила, что вот такой захват и полное присоединение к Российской империи не на правах вассалов, а на правах губернии — их не устраивает. Ну там Остерман очень интенсивно грехи замаливает. Быстро с назревающим бунтом разобрался, да и Ласси как раз мимо шел, чтобы уже развернуться поближе к Царицыну. Все-таки, после долгих споров и разборов, я решил сделать опорной точкой и главным штабом армии в черноморской кампании именно Царицын. — За год поди разгребем энти конюшни Авгиевы, — год — это конечно срок, но с другой стороны, хорошо хоть год, учитывая их загруженность. Я кивнул, и сделал пометку в своем ежедневнике, который завел совсем недавно, когда впервые забыл что-то важное. Оно просто вылетело из головы, не задержавшись ни на минуту, во время которой я мог бы наказать помнить Митьке, который уже давно на память не надеется и все аккуратно фиксирует. — И еще одно, государь Петр Алексеевич, весь наш кабинет просит еще несколько месяцев на доведения до ума закона о налогах и сборах. Да еще к нему же закон о землице приспособить, потому как тесно оне связаны друг с другом оказались.

— И сколько времени просите? — я прищурился. Вообще я не думал, что они за полгода справятся. Да всему кабинету пару месяцев понадобится, чтобы через себя переступить и прежде не о собственной мошне подумать, а о благе государственном.

— До Нового года дай отсрочку, государь, либо от дел каких освобождай, — Ягужинский даже покраснел от собственной смелости, но я только пожал плечами и сделал очередную заметку.

— Хорошо, но третьего января — крайний срок. Не будет указов на утверждение, примете то, что я сам напишу, а так как вас много, а я один, то на последствия не жалуйтесь, — вот тут Ягужинский опешил. Видимо, не думал, что я так легко соглашусь. Но тут такое дело, что я прекрасно понимаю, что такие вещи с наскока не делаются. Нужно все тщательно обдумать, взвесить все риски и учесть все нюансы. Я своими проектами лишь задал канву, из которой может так получиться, что и вовсе ничего не останется, но я все равно приму то что, получится в итоге, потому что, прочитав, пойму, что вот так — это правильно и так и должно быть. — Ну что ты так на меня смотришь, Павел Иванович, я тогда зол был непотребно, и про полгода больше для устрашения сказал. Эти указы станут новой вехой в развитии государства, и это похвально, что вы так достойно и с таким усердием к ним относитесь. Единственное мое пожелание — не делать исключений для различных уголков нашей империи. Ни о каких половинчатых указах чтобы я даже не слышал. Послабление можно и нужно делать только тем, кто в этом шибко нуждается. Сибирь, например, али Поморье. В ихнем холоде никакого хлеба не вырастишь, вот и нужно для них особые условия прописывать, а вовсе не для Лифляндии, Эстляндии и Ингерманландии. Не говоря уже о Курляндии и других присоединенных не так давно землях. Еще раз повторяю, никакого политического разделения нет и быть не может. Только климатические условия. Не захотят жить как полноценные поданные Российской империи — Сибирь большая, а то и с Иваном Долгоруким можно в путь отправиться. И пущай медведям, али пираньям рассказывают, какой плохой в Российской империи император.

Павел Ягужинский долго смотрел на молодого императора. Или он сломает себе хребет, или станет действительно великим императором, потому что поставил перед собой цель — действительно не на словах, а в делах сделать то, что висело над Российской империей дамокловым мечом еще со времен Ивана Третьего. Петр Алексеевич, решил полноценно объединить империю, сделав ее единым целым, и для этого не погнушается ничем, даже выдворением какой-нибудь недовольной народности с ее законного насиженного места куда-нибудь в самые суровые уголки той же Сибири, и он только что сказал об этом в весьма однозначном ключе. И к чему это приведет, одному Богу известно.

Отряд налетевших крымчаков был довольно крупным. Они постоянно накатывали волнами, обстреливали засевших в укрытии русских, и отскакивали назад. Постоянно кружась на лошадях вокруг наспех созданного укрытия, которое сделал Ингерманландский полк, идущий во главе этого марша, татары, тем не менее не приближались к нему на расстояние выстрела. Команды открывать огонь не было, и в стоящей вокруг тишине звучали редкие ружейные выстрелы, но чаще всего, в сторону укрытий летели стрелы.

— Сколько их здесь? — Петька выдернул стрелу, попавшую в мешок с фуражом, в непосредственной близости от его уха.

— Да как их сосчитать, коли кружат, аки вороны? — Долгорукий пригнул голову еще ниже, и похлопал по шее коня, который лежал рядом с ним, все время порываясь подняться. — Да лежи ты, целее будешь, — процедил он животному, которому было очень неудобно лежать в такой вот позе.

— Много, Петр Борисович, — ответил Петьке Барятинский. — Возможно даже, это тот самый отряд, коий Алешковскую сечь вырезал, да некрасовцев всех под нож подвел. Я только не пойму, зачем они вообще выскочили нам навстречу, если по всем правилам должны Перекоп охранять.

— А на это я могу ответить, — Петька уже почти распластался по земле, и чтобы нормально говорить, ему приходилось выворачивать шею. — Шафиров отписался, что когда Ахмед подписал свое отречение, то его любимчика Менгли-Гирея попросили освободить ханский трон и отдать его Каплан-Гирею. Пока ханы менялись местами, отряды их доблестных воинов, практически лишенные нормального руководства, решили совершить парочку набегов. Сейчас же Каплан-Гирею все равно, куда они подались, потому что Ахмед собирается вернуть себе трон, и заодно вернуть на посты своих любимцев, к коим Каплан-Гирей никогда не относился.

— Или же он никогда не имел над ними власти, — проговорил Иван Долгорукий задумчиво. — Второй полк далеко от нас?

— В трех верстах, — Барятинский потер шею. — Сейчас ближе. Но они идут прямиком в ловушку.

— Не идут. Коли орудия грохнут, даже самый тупой сообразит, что что-то здесь не так, — и они невольно прислушались, мысленно призывая Бороздина не медлить, и развернуть уже пушки в сторону нападавших, чтобы уже спрятавшиеся в своих ненадежных укрытиях люди смогли что-нибудь предпринять.

Словно в ответ на их молитвы невдалеке прозвучал грохот, затем еще и еще… в ушах зазвенело, и на мгновение лежащие люди оказались дезориентированы, но это чувство быстро прошло, потому что одновременно с этим, откуда-то со стороны раздался громкий свист и топот множества конских копыт. Шедшие вслед за головным полком кавалеристы действительно быстро сообразили, что к чему, и сумели обойти неприятеля, занятого своей огрызающейся добычей, и ударить сразу с двух сторон, беря татар в клещи. Вот тут-то и Барятинский сумел вскочить, раздавая приказы, а Шереметьев и Долгорукий присоединились к царившему вокруг хаосу. Все закончилось очень быстро. Потери со стороны российской армии были минимальными, а вот отряд крымчаков оказался вовсе не таким большим, как вначале показалось Барятинскому. На самом деле это был отряд, состоящий из молодняка, которым захотелось удаль молодецкую проверить, совершив набег. А решились они на этот набег по одной простой причине: Порта велела прийти хану вместе с армией, который был достаточно близко территориально к восставшему султану, и попытаться задержать Ахмеда, пока они сами раскачаются. Игнорировать приказ фактических хозяев Крыма Каплан-Гирей не мог, и поэтому, невзирая на уже почтенный возраст, лично возглавил многотысячное войско и двинулся навстречу Ахмеду. Слушая лепет одного из мальчишек, которого удалось взять живьем, Барятинский переглянулся с Шереметьевым. Другого такого шанса у них могло попросту не возникнуть. Они просто обязаны были, не дожидаясь Ласси, как можно быстрее достичь конечной точки своего назначения и, проверив то, что говорил им сейчас неразумный отрок, попытаться взять Перекоп, оставшийся практически без охраны.

Михаил Волконский сидел в приемной государя и осторожно осматривался по сторонам. Здесь он был впервые. Они уже собирали вещи, дабы по приказу государя отправляться в Курляндию, чтобы отец там службу вести начал под началом Ушакова, коего Михаил просто ненавидел и ненависть эта никуда не ушла, даже после неудавшегося покушения и бесконечных допросов тем же самым Ушаковым, когда пришел приказ о том, чтобы они пока обождали. Михаил все еще был уверен, что это Андрей Иванович весьма ловко влияет на государя, проворачивая какие-то свои делишки, и ему было дюже обидно за молодого Петра Алексеевича. Почитай два года сидел он дома безвылазно, согласно государеву указу, и лишь два месяца назад разрешили ему выходить из дома под присмотром гвардейцев. Ему и Яшке Мартынову, который в стороночке в этой же приемной примостился, сидит вон, как сыч поглядывает на него, обвиняет, ну конечно же обвиняет в том, что в опале такой глубокой весь их род оказался. Не как Толстые, конечно, кои только дальней ветвью, к палачу царевича Алексея никоим боком не касались, сейчас очень несмело пытаются в свет вернуться. Ну им деваться некуда — девок-то замуж пора отдавать, а коли на ассамблеях показывать их не будут, где женихов сыскать? А у старшей ветви государь лишь деток малых пожалел, к государыне в пажество отдал. Мишка в очередной раз вздохнул. Боязно-то как. И хочется с Петром Алексеевичем поговорить, и страх берет, а вдруг Ушаков на «беседе» присутствовать будет?

— Митя, Анна Гавриловна просит узнать, когда уже приедет государыня? — звонкий девичий голосок заставил всех сидящих в приемной юношей, каждый из которых задумчиво рассматривал пол, потому что, каждый из присутствующих успел в чем-то провиниться. Чертыхнувшись про себя, что не заметил, как она впорхнула в приемную, Михаил быстро поднялся, и его примеру последовали все остальные, приветствовав гостью.

— Уже скоро, Екатерина Андреевна, — Дмитрий улыбнулся и подскочил, чтобы не сидеть перед стоящей перед его столом девушкой. Та вернула ему кокетливую улыбку, от которой на щеках засияли ямочки. Михаил приподнял бровь. Интересно, кто эта краля? От светской жизни он по понятным причинам отстал, а девушка, скорее всего, совсем недавно стала в свет выходить. — Можешь передать Анне Гавриловне, что недели не пройдет, как скука ваша закончится.

— Ой, скорее бы, — Катя всплеснула руками. — А то заняться и взаправду нечем. Так привыкли мы постоянно бегать да задания государыни выполнять.

Она снова улыбнулась смутившемуся Кузину, которого Ушаков натаскал как того пса, и который только холодом обдал, когда вошли они толпой молчаливой, все, кого на беседу государь пригласил. А тут надо же, засмущался. Но девушка и в правду чудо как хороша. Почувствовав заинтересованный взгляд, Екатерина обернулась, оглядела Михаила с ног до головы, и снова улыбнулась, на сей раз опустив глаза, но не забыв напоследок стрельнуть из-под опущенных ресниц. Когда она вышла из приемной, Кузин сел на свое место и повернулся к Волконскому.

— Я на твоем месте, Михаил Никитич, на многое не рассчитывал бы, — Миша только досадливо поморщился. Надо же, разглядеть успел ушаковский выкормыш, что заинтересованность он к девушке проявил. Бросив на Митьку неприязненный взгляд, Волконский сел на место, с которого недавно поднялся.

— Это почему же? Я вроде бы все еще князь, не нищий, да и собой пригож, говорят, — тихо парировал он выпад Кузина.

— Так-то оно так, вот только я даже не знаю, что должно произойти, дабы Андрей Иванович разрешил тебе даже приблизиться к его дочери, — хмыкнул Митька, и, подхватив какие-то документы, кои последние минуты тщательно сортировал, направился к входу в кабинет.

Вот значит как, эта девица — дочь Ушакова. Михаил задумчиво посмотрел на дверь, через которую Катерина вышла. Очень интересно.

Дверь кабинета приоткрылась и из нее вышел обер-прокурор Павел Ягужинский. Окинув собравшихся молодых людей подозрительным взглядом, он молча прошел к выходу, а из кабинета высунулся Кузин и негромко проговорил.

— Проходите, — и встал в дверях, направляя подходящих юношей к месту, куда им надлежало в кабинете пройти.

Недалеко от двери стоял стол с расставленными вокруг него стульями. Стулья были расставлены таким образом, что торцы оставались свободными. Вот на эти стулья Митька и указывал, входящим в кабинет государя посетителям. Михаил Волконский зашел последним. Он не планировал, чтобы так вышло, просто в последний момент ноги стали ватными, и он с трудом поднялся с того диванчика, на котором так удобно было сидеть. Всего за столом оставалось пустыми три места, и на одно из них ему указал Кузин. После того, как Волконский расположился за столом, Митька закрыл дверь и сел на второе свободное место. Оставался только один стул, который еще не был занят, как раз напротив Михаила, между Кузиным и Голицким — одним из молодых офицеров императорской канцелярии. Надо же, Михаил оказывается так задумался, что не заметил не только появление Екатерины Ушаковой, но и Голицкого пропустил, если конечно он не присутствовал в кабинете при разговоре государя с Ягужинским. Дверь, ведущая в маленькую комнатку при кабинете, распахнулась и оттуда стремительным шагом, коим всегда ходил, словно боялся куда-то опоздать, вышел государь Петр Алексеевич, на ходу одергивая свой сюртук, к виду коего уже начали привыкать, а молодежь и вовсе уже вовсю шила себе такие же. Михаил, повинуясь вдалбливаемым с самых младых ногтей вопросам этикета, уже приготовился, чтобы вскочить со стула, краем глаза отметив, что и все остальные вот-вот последуют его примеру, но государь поднял руку, приказывая оставаться на местах, и сел на тот самый свободный стул, прямо напротив Михаила. Волконский внезапно ощутил, как перехватывает дыхание, краем глаза заметив, что Яшка Мартынов вообще собрался в обморок, похоже, упасть. А государь тем временем внимательно осмотрел их и негромко произнес.

— Ну вот и все бунтовщики из знатных и уважаемых семей, кои уже познакомились с Ушаковым Андреем Ивановичем, но вот я такой чести удостоен пока что не был. Я прекрасно знаю, что половине из присутствующих здесь я не люб, но так ведь я и не девка красная, чтобы нравиться вам. Вот только, кто-нибудь из вас сможет мне объяснить, чего вы хотели добиться, когда, наслушавшись речей сладких, кои иноземные послы вам в уши лили, что ту амброзию, пытались Анну Иоанновну на трон заместо меня засунуть, или того же Андрея Ивановича угробить?

— Да потому что ты, государь, попираешь права дворянства, на кои опираться должон, и кои трон твой своими руками держат… — один из посетителей, в котором Михаил узнал Австриевского Никиту, вскочил на ноги, глядя на государя блестящими глазами, сверкающими с лихорадочно горящего лица.

— Сядь, иначе я не только права твои попру, и сделаю энто собственноручно, — тихо проговорил государь, и Никита сел, словно он был марионеткой, у коей ниточки обрезали. — Вот это я и хотел услышать, — он задумался, а затем снова обвел присутствующих пристальным взглядом. — Вот Австриевский только что про права лепетал, почти как отрок неразумный, а ведь он меня на два года постарше будет. Так вот, права дворянства про которые вы все уже позабыли, ведя вполне комфортное существование на шеях у отцов, кои скоро упадут под неподъемным весом дел, кои только множатся, и никто из вас не подставил своего широкого плеча, предпочитая нагружать их еще и проблемами. Я вот, например, собрал вас всех здесь только для того, чтобы напомнить — права дворян всегда и во все времена, в любой стране мира заключаются лишь в одном, в праве служить своему государю и своей отчизне, — Михаил опустил взгляд. Не ждал он того, что ему может стать стыдно. А ведь не только Австриевский старше государя. Все они его старше, и чем они прославились, кроме того, что дома как в клетке просидели за дикую глупость, которая по здравому рассуждению не могла в их головах самостоятельно зародиться? — А ведь существуют акромя прав еще и обязанности. И, если право у вас у всех только одно, то вот обязанностей ой как много, — государь на мгновение замолчал, затем еще больше понизив голос продолжил. — Митя, сопроводи графа Австриевского вон, он так ничего и не понял, видать умом не вышел, либо из люльки кувыркнулся в детстве, пока нянька нерадивая задремала, — подождав, пока Митька выведет Никиту, крепко держа того за плечо и вернется на свое место, Петр Алексеевич продолжил. — Так вот, как я уже говорил, обязанностей у всех вас гораздо больше, чем прав, и я хочу сейчас поговорить об одной из них — служении отечеству, не щадя живота своего. Лучше признайтесь, кто из вас так сильно животом своим дорожит, что обязанность эта станет обузой, кою охота будет очень быстро сбросить с плеч? — на этот раз ему ответили легким гулом недовольства, за то, что он так плохо о них подумал. — Очень хорошо. Тогда я хочу спросить вас, вы пойдете искуплять свою вину и заодно начать уже выполнять свои обязанности, поступив на службу в ведомство Андрея Ивановича Ушакова? — Миша почувствовал, что у него дернулся глаз.

— Но почему именно туда? И почему ты, государь, выбрал нас на эту службу? — спросил он, чувствуя, что голос его сел и хрипит.

— Тому есть много причин: именно в Тайной Канцелярии вы все будете под неусыпным наблюдением Андрея Ивановича, у Ушакова просто катастрофически не хватает людей, и он банально не всегда успевает ваши же шалости открывать, и, что немаловажно, вы все бунтовщики, а значит умеете думать, как они, и сумеете первыми распознать в толпе тех, кто так близок к вам по духу.

— Фе-е-е, ну какое же оно жутко горькое, лекарство энто, — Софья Дмитриевна Матюшина отставила в сторону кубок, в котором приехавший столичный лекарь и разводил то самое лекарство, которое полагалось пить, дабы не подхватить лихорадку, коя на глазах сосланных на побережье Каспийского моря Матюшиных уносила жизни не только пришедших с ними людей, но и местных жителей, хотя казалось бы, уж они-то за столько лет уже должны были научиться бороться с этим недугом, но нет, жили в вечном страхе заболеть. Поговаривали злые языки, что Гилян Петру Великому так и досталась, потому что персы сами ее отдали, именно из-за этой злой лихорадки, что уносила жизни сотнями, а вовсе не потому что он завоевал ее.

— Лекарство не должно быть сладким, чай не мед, — сам Матюшин выпил свою порцию не морщась, но по мнению Софьи Дмитриевны, в том была больше заслуга грога, который ее супруг частенько употреблял, когда думал, что она не видит. Хоть Матюшин и считал свое назначение сюда, да вместе с Соловьевыми, наказанием за неведомые ему заслуги, но не мог не оценить того, что государь заботился о своем троюродном дядюшке и постоянно присылал дополнительные войска и всячески интересовался про то, как ему здесь живется-можется, а сейчас вон, лекаря прислал, да не с пустыми руками. — Ты бы, душа моя, шла отдыхать, а то истомилась вконец…

— Я устала уже отдыхать! — Софья Дмитриевна грозно посмотрела на мужа, скрестив руки на пышной груди, соблазнительно белевшей в глубоком вырезе корсажа. Их ссылка претила ее деятельной натуре, но Матюшин ничего не мог поделать, чтобы как-то помочь ей в этом, ежели только обратно в Москву отослать. Но тогда ему самому стало бы тоскливо, слишком уж долго добивался он своей жены, чтобы вот так надолго расстаться. — Тебя постоянно нет дома. Ты с моим папенькой какие-то дела все время крутишь, а мне что прикажешь делать? Когда мы в Москве жили, я могла подруг позвать, сама куда сходить, посплетничать, ассамблею организовать… А сейчас я пью эту жуткую дрянь, от которой моя кожа стала желтеть, и все, о чем прошу — это побыть со мной, али придумать, чем мне заняться!

— Да не могу я побыть с тобой, Софьюшка, государь наказ прислал, начать линии обороны организовывать по границе. И с Левашовым Василием Яковлевичем выехать в крепость Святого Креста, чтобы там осмотреться, да двигаться дальше к Кавказским горам. Пока что имеющиеся в наличии казацкие поселения как оборонную линию приспособить, а дальше решать, где закладывать крепости. Государь наш Петр Алексеевич, разрешил все, кроме одной десятины от полученных с Гиляни доходов пустить на обустройства эти. А вчерась батюшка твой весть принес, навроде персияне хотят с османами замириться. Тогда точно нам тут жарковато может стать, ежели пройдет у них такой фокус.

— Персам не нужен Гилян, — попыталась возразить супругу Софья Дмитриевна, но делала это крайне неуверенно.

— Так-то это так, душа моя, вот токмо все одно боязно. Лучше уж мы с Левашовым подстрахуемся. А вот тебе занятие я уже придумал. Скоро сюда прибудет Прядунов Федор Савельевич, давний знакомец батюшки твоего, еще по Архангельску. Поручено ему нефть здесь искать, потому как государь прознал, что именно здесь греческий огонь первоначально делать научились. Да приедет он не с пустыми руками. Государь ему лично куб какой-то перегонный смастерил, как дед его бывало диковинку какую из мастерской своей вынесет. Вроде бы в энтом кубе можно нефть перегонять. Получается желтая маслянистая вонючая жижа, коей надобно фонари заправлять, и черная грязища, кою государь велел приспособить разными способами: в специальных печах ее заместо дров закидывать, а еще уздечки лошадиные смазывать, чтобы гнус отгонять. И ежели куб и печь заработают, то Прядунову было поручено там, где найдет он нефть, завод организовать, да по России сии продукты развозить.

— Мудрено как-то, — неуверенно произнесла Софья Дмитриевна и начала обмахивать себя веером, пытаясь хоть таким образом ненадолго разогнать сводящую с ума жару. Она еще застала указ государя о всеобщем мытье, коий был продолжением того, что еще дед его Петр Великий издавал. Вот только при том Петре приказ этот мало кто выполнял, а при его молодом внуке поди ж ты, начали. Да еще как начали, а все потому, что даже фаворита своего, Петьку Шереметьева государь не пощадил, прямо принародно того на конюшню оттащили гвардейцы, когда нюхач дурной запах учуял, дабы плетей выписать. Теперь же на такой жаре ежедневное мытье стало не тягостью, а жесткой необходимостью. И она жестко блюла в этом деле всех домашних, как лекари в полках, что все прибывали и прибывали, расходясь по всей территории русской, что по берегам Каспийского моря была раскинута, следили, дабы солдаты четко выполняли наказы, кои в специальной книжице были записаны. Поговаривают, что книжицу эту Лерхе, еще один любимец государя написал. Софья Дмитриевна поежилась, когда ворвавшийся в распахнутое окно морской ветерок немного охладил разгоряченную кожу: не хотела бы она, чтобы кто-то из ее родных попал в ранг любимцев государевых, потому как своих фаворитов Петр Алексеевич не жалел, гонял в хвост и в гриву. Да что там, он, судя по тому, что в газете написано, коя хоть и с опозданиями, но все-таки доходила до них, чаще всего целой стопкой, даже жену молодую заставил какими-то шибко мудреными делами заниматься. Она ажно бледненькая вся занедужила, пришлось на родину отправляться, да на теплое побережье, дабы румянец на щечки вернуть. Софья Дмитриевна опять поежилась, вспомнив острый, словно режущий по живому взгляд совсем еще молодого государя. Деспот он, как есть деспот. Никто слово поперек пикнуть не может. А тот, кто все-таки рот открывает, быстро у Ушакова в застенках оказывается. Вон, в последней газете написано, что даже любимец его Шереметьев сбежал с крымчаками биться, лишь бы подальше от государя хоть на время оказаться. Но красив государь, несмотря на нрав крутой, словно ангел падший. Софья Дмитриевна вспыхнула и еще интенсивнее принялась веером обмахиваться, искоса поглядывая на мужа, который уже вроде и уйти должен, но все ждал чего-то или кого-то. А на мужа она взглянула, чтобы убедиться, что он мыслей ее не прочел нечестивых, кои жаром обдали лицо, стоило ей вспомнить томление, которое охватило ее, когда государь мимоходом взглядом своих холодных светлых глаз ее ожег.

Михаил Афанасьевич же за ходом мыслей своей энергичной супруги не следил, он ожидал, когда прибудет в его дом еще один генерал, с коим он и отправится в Раш на встречу с Левашовым. Стоило ему только подумать об этом, как дверь распахнулась, и долгожданный гость решительным шагом вошел в комнату.

— Ах, Густав Иоганнович, рад, весьма рад видеть тебя, — Матюшин поспешил навстречу с генералом Гербером, срочно прибывшим из Москвы.

Гербер, заметив, что Матюшин в комнате не один, раскланялся и припал к ручке Софьи Дмитриевны, и лишь потом повернулся к хозяину.

— Я пришел, чтобы только сказать, что не смогу пойти с тобой, Михаил Афанасьевич, — за все те годы, что он прожил в России, Гербер весьма неплохо научился говорить по-русски, но отчество Матюшина произносил все равно очень медленно, словно раскладывая его по слогам. — Государь Петр Алексеевич велел мне доставить тебе десяток пушек, да почитай с полтыщи ружей, со всем огневым запасом, а потом двигаться в сторону Хивы, дабы узнать, что все-таки на самом деле с Бековичем-Черкасским приключилось. Вот только подозреваю, что не просто так мы в эти пустынные степи подадимся, но что бы государь не ставил перед нами в задачу, мне о том неведомо, не поделился он со мной своими задумками.

— Ну что же, Густав Иоганнович, хоть и жаль мне слышать подобные новости, вот только пушкам я рад безмерно. Да, а государь повелел тебе гадость эту горькую пить, да солдат ею поить? — и Матюшин кивком головы указал на фыркнувшего лекаря, который их лекарством ежедневно потчевал.

— Еще как, — Гербер вздохнул, — он ее как-то мудрено хиной называет, и грозит головы лишить, ежели узнает, что в войске лихорадка вспыхнула, али еще какие болезни, а я при этом не уследил, чтобы солдаты и горечь энту жрали, и все правила медикусов выполняли, и воду только после того как долго прокипятится пили… — Гербер рукой махнул. — Так и сказал, что ежели что-то из энтого случится, то я сделаю для себя лучше, погибнув где-нибудь возле энтой Хивы проклятущей.

— И все же боится государь, что персы могут в спину ударить, потому так готовиться велит, — и Матюшин с задумчивым видом направился к выходу из комнаты. — Ну пойдем же скорее, на пушки твои посмотрим.

Когда мужчины вышли из комнаты, Софья Дмитриевна покачала головой. Вот же, все им о пушках, да о войнах рассуждать. Она повернулась к молодому лекарю, который все это время стоял возле окна, глядя на виднеющееся отсюда море. Словно почувствовав ее взгляд, он повернулся к хозяйке дома. Софья Дмитриевна вначале дернула рукой, будто хотела что-то ему сказать, но передумала и вышла из комнаты, чтобы отдать распоряжение насчет обеда, за которым у них в кои-то веки будут гости присутствовать. Алексей же Синицын подошел к столу и развернул большую тетрадь, чтобы записать туда свои наблюдения о том, как действует привезенное князем Долгоруким из Америк лекарство. Сделав необходимые отметки, он направился в развернутый неподалеку госпиталь, чтобы описать, как лекарство действует на больных лихорадкой людей. То, что оно явно помогало, было уже очевидно, и вскоре Синицыну предстояло начать длинный путь обратно в Москву, чтобы доложить Лерхе о проведенном опыте, а там может так получиться, что и государь изъявит желание сам его выслушать. Алексей и ожидал этого, и одновременно страшился, потому что привычка государя награждать за хорошо выполненную работу еще более сложной работой уже стала просто притчей во языцех.

Сегодня впервые на улицах Москвы зажигали фонари. Если все пройдет успешно, то вскоре уличное освещение вместе с приличными дорогами и тротуарами, а также городскими канализациями, прозванными по аналогии с римскими — клоаками, будут функционировать в каждом городе. Если честно, я устал ждать, когда кто-то из ученых придет к таким элементарным для меня вещам как керосин, а также керосиновые лампы, поэтому я попросту сам сделал перегонный куб для нефти и смастерил саму лампу. В такие вещи как электричество и медленно, но верно сооружаемое телеграфное сообщение я не лез, хотя порой меня так и подмывало «помочь» во всем разобраться знаменитейшим ученым, которых постепенно становилось все больше. Нет, я никого не звал. Они сами приезжали, чтобы пообщаться, провести весьма эмоциональные по накалу страстей диспуты, и некоторые из них оставались. Я разрешал, весьма неохотно, надо сказать, просто от сердца отрывая новые должности, и первое, что они должны были сделать — это выучить русский язык. Потому что основное правило открывшегося университета, которое я озвучил: обучение будет вестись только на официально принятом языке Российской империи. Почему-то мне вовсе не хотелось, чтобы в будущей войне с Францией, если такая все же случится, русских офицеров убивали партизаны, потому что многие из них по-русски не могли двух слов связать, разговаривая друг с другом исключительно на языке врага. Нет, оголтелым западноненавистником я не был, более того, Эйлер все еще оставался моим кумиром, и никто не мог его сбросить с этого пьедестала, на который я его собственноручно воздвиг еще во время учебы в университете, но такие вещи как государственный флаг и язык, я считал неприкосновенными. Я же, когда приезжал в чужую страну, разговаривал исключительно на языке этой страны, так что, те кто хочет жить в Российской империи, обязан говорить по-русски. И мне плевать на традиционные способы вербального общения. Традиции можно по-разному соблюдать. За это меня уже ненавидели те, кто в моей реальности назывался малыми народностями. И мне опять же было плевать. Если подданный империи с представителями власти будет разговаривать через толмача, то лично для меня это будет выглядеть как минимум странно. Отсюда такие драконовые требования. Ну а так как иной раз единственными учителями на многие версты вокруг являлись православные священники, которых я обязал заниматься с детьми, то нетрудно догадаться, что они вполне могли влиять на неокрепшие детские умы так, как им позволяет совесть.

Обо всем этом я размышлял, когда стоял, глядя как пожарный, а зажигать и тушить фонари вменили им в обязанности, ловко забрался по приставленной к столбу фонаря лестнице и через несколько секунд зажегшийся фонарь осветил довольно большой участок до этого момента пребывающий в полумраке летней ночи. И как по команде вслед за этим фонарем, возле которого мы стояли, загорелся следующий, потом еще один, и еще, и вот уже вся улица была освещена, а со всех сторон послышались свист и улюлюканье. Ну, с Богом, как говорится. Я незаметно выдохнул, потому что до конца не был уверен в том, что у меня все получилось как надо, все-таки керосин был очень кустарного производства, но, глядя на освещенную улицу, понял, что у меня все получилось. Нефть мне, кстати, подогнал Трубецкой, которого я назначил генерал-губернатором новой провинции. Как оказалось, поляки уже лет пятьдесят, если не больше, каким-то образом умудрялись освещать улицы практически необработанной нефтью. Почему-то я на данный факт не обратил внимания, когда сам посещал бывшую Польшу. Ну да ладно, главное, что Трубецкой нашел склад с нефтью и, не зная, как ею распорядиться, прислал в Москву.

Я тронул поводья, и Цезарь развернулся весь преисполненный собственного достоинства. Вокруг меня повторили маневр гвардейцы, ну а затем и все остальные придворные, которые решили поприсутствовать на данном световом шоу. Невдалеке вертелся Юдин. Я просто уверен в том, что этот слишком уж деятельный господин вскоре огромную статью напишет, посвященную проблеме освещения нашей жизни, тьфу, наших городов.

На пути моего следования во дворец продолжали зажигаться фонари. Зрелище было удивительным, торжественным и даже немного волнующим.

Теперь нужно запустить в производство керосиновые лампы и можно сказать, что я сделал для страны все, что мог. Хотя нет, вру, не все. А все потому, что я хочу изобрести велосипед. Для этого очень хороший кузнец, по имени Иван уже ковал детали по моим эскизам. Единственное, что пока останавливало от полноценной сборки, это мое плохое понимания того, как можно использовать колеса без резины. Точнее, я понимаю, что прекрасно можно, в каретах же езжу, но что-то меня все-таки останавливает.

— Государь Петр Алексеевич, — я посмотрел на подъехавшего ко мне Ушакова, который выбрал время, чтобы посмотреть на такое воистину незабываемое зрелище, как освещение Москвы. Петербург, к примеру, еще в проекте учитывал наличие освещения. Здесь же все устанавливалось с нуля.

— Да, Андрей Иванович, какое удивительное и даже грандиозное зрелище, ты только посмотри, — и я указал вперед, где по мере нашего неспешного передвижения загорались все новые и новые фонари.

— Зрелище заслуживает всяческих похвал, но более любо взгляду Радищева, мы же из Тайной канцелярии больше любим темноту или полумрак, — я хохотнул над этой самоиронией, но Ушаков, тоже улыбнувшийся при этом, быстро спрятал улыбку и продолжил говорить. — Вести из Англии пришли, не слишком радостные. Гавриил Иванович сообщил, что ко двору короля Георга Атмаджа-паша прибыл с богатыми дарами. А англичане в свою очередь приняли его приветливо, и напирают на добрые отношения с Надиром. Ну и пытаются османов с австрияками замирить, скоро ведь свадьба должна состояться между наследником английской короны и Марией-Терезией.

— Дьявол, — я непроизвольно сжал руку в кулаке, натянув при этом поводья, чем заслужил возмущенный взгляд Цезаря. Чтобы успокоить его и успокоиться самому, я принялся поглаживать коня по шее.

Все мои усилия привели только к тому, что вектор немного сместился, но перспективная гегемония англов как была, так и осталась, просто они поменяли союзников, вот и все. Что же делать? Как не допустить объединения этнических тюрков? Я не смогу воевать еще и с Надиром. Хоть и укрепляю тылы, но если он все-таки нападет, то все, я даже не могу представить, сколько Россия потеряет. Проклятые бриты, и почему ваши острова вместе с Атлантидой под воду не ушли, когда та затонула?

— Отряд Толстого сейчас в Ла-Рошели на океанские виды любуется, — как бы невзначай заметил Ушаков, а я внимательно на него посмотрел. Как бы невероятно это ни звучало, но благодаря тому смертельно опасному приключению, что довелось пережить мне вместе с Филиппой, Ушаков обзавелся ликвидатором чуть ли не экстра-класса. А еще больше этого не ожидал сам Толстой, который похоже серьезно кайфовал, готовясь к выполнению очередного убийства или организации «несчастного случая». Очень быстро из опекаемого, приговоренного заранее к смерти «ежели что» узника, он превратился в лидера группы, и когда к нему приехал человек от Ушакова, сухо сообщивший, что он искупил свой грех и может валить куда подальше, то едва ли не в истерику впал. Так что сейчас Толстой полноправно служит в Тайной канцелярии в очень секретном подразделении, и даже жалование получает, кроме оргазмического удовольствия от самой работы. Но Толстой — это штучный товар, стоит ли им рисковать в данном случае? Мне понадобилась секунда, чтобы принять решение, которое никогда не будет оформлено в приказ на бумаге. И потомки о нем узнают, если только Толстой доживет до преклонных лет и в нем проснется литературный дар его семейства при написания собственных мемуаров.

— Цель — Атмаджа-паша. И, Андрей Иванович, все должно быть громко и максимально кроваво. А еще, ни у кого не должно быть сомнений, что посла угробил австрияк, желательно в компании с персом, — Ушаков кивнул, и, тронув поводья, отъехал в сторону, оставив меня переваривать полученную информацию. Когда же мы въехали на территорию Лефортова дворца, то меня встретила вереница карет, шум, гвалт, очень много света, несмотря на стоящую на дворе ночь, но все это словно отодвинулось на второй план, когда я увидел стоящую возле входных дверей Филиппу.

Филиппа велела не останавливаться, хотя уже наступала ночь, и гнать лошадей до тех пор, пока темнота не скроет дороги. Благо летние дни были длинными, и их поезд практически уже въезжал в Москву, когда стало совсем темно. Ругаясь вполголоса, кучер соскочил с козел, подхватил коренного под уздцы и повел его шагом, тщательно рассматривая, куда ступать, чтобы кони ноги не переломали. И тут на пути их следования вспыхнул первый фонарь, потом еще один, и еще… поезд даже остановился и сидящие в каретах и костерящие на чем стоит юную императрицу, которой так не терпелось попасть к мужу в объятья, что она подвергла всех опасности ночного переезда, выскочили на улицу, глядя на желтоватое теплое пламя, которое освещало им дорогу домой. Это было даже символично, не говоря уже о красоте. Воздух пах специально высаженными цветами, и где-то стрекотали сверчки, а вокруг фонарей уже начали кружиться глупые мотыльки, которым суждено было погибнуть в этом пламени. Филиппа тоже вышла из кареты, и огляделась по сторонам, она наконец-то дома, и этого уже ничто не изменит.

Любовались они обновленным городом минут десять, после чего Филиппа села в карету и велела ехать прямиком во дворец.

Она стояла на крыльце, когда на подъездной дорожке показалась кавалькада всадников. Петра на огромном черном коне она узнала сразу и так и стояла, пока он подъезжал ближе, пока соскакивал с Цезаря и быстрым шагом подходил к ней. Словно они остались одни на этом крыльце, в этом мире. Она как сквозь туман смотрела, как он склонился к ее руке и вздрогнула, ощутив прикосновение губ к холодной коже. Перед императорской четой распахнули двери, и они молча вошли в полутемный холл ночного дворца. Петр молчал. Он даже не поприветствовал ее. Просто молча вел по темным коридорам. Когда они проходили мимо его кабинета, он внезапно воскликнул.

— К черту все, — и рывком затащил ее внутрь.

Филиппа только пискнула, а потом негромко рассмеялась, когда он усадил ее на стол, задирая пышные юбки и ломая неподатливые перекладины кринолина. Словно они любовники, которые украли украдкой минутку, чтобы уединившись, насладиться друг другом, а не муж и жена, у которых впереди вся ночь и общая на эту ночь спальня. Но эти мысли вылетели из головы, стоило ему притянуть ее к себе. Филиппа вцепилась в его плечи и, откинув голову, тихонько застонала, закрыв глаза, отдаваясь и принимая его, осознавая, как же сильно соскучилась за эти месяцы, и что он молодец, что не стал ждать, чтобы все прошло чинно в тиши спальни.

Когда все закончилось, он прислонил покрытый испариной лоб к ее обнаженному плечу.

— Прости.

— За что? — Филиппа смотрела на него затуманенным взглядом и не понимала, что он имеет в виду.

— За то, что не смог дотерпеть до спальни, — Петр слегка отодвинулся, заглядывая ей в лицо.

— Не смей просить за это прощения, — Филиппа слегка нахмурилась, а он улыбнулся совершенно мальчишеской улыбкой, которая так редко появлялась на его всегда серьезном лице.

— Хорошо, не буду, — он кивнул и помог ей сползти со стола и даже начал поправлять платье, которое, как Филиппа подозревала, было окончательно испорчено. — Ну, давай, рассказывай.

— О чем рассказывать? — тело, охваченное за секунду до этого негой, заметно напряглось, а Петр, заметивший это нахмурился.

— Как съездила.

— Ну-у-у, — протянула Филиппа и опустила взгляд. Да, это будет сложно. И она надеялась, что он не слишком сильно рассердится, когда все узнает.

Сидя в кабинете, наказав предварительно Митьке, что никого сегодня не принимаю, я обдумывал сложившуюся ситуацию. Мне необходимо было остаться наедине с собой на достаточное время, чтобы все как следует обдумать. А обдумать мне было что.

Филиппе, точнее Румянцеву, уполномоченному мною заключать выгодные для Российской империи договора, пришлось очень сильно постараться, ведя окончательные переговоры с королем Испании, тщательно обходя стороной тему приведших к переговорам обстоятельств, о многих нюансах которых этот истерик, склонный к «меланхолии», даже не подозревал. Александру Ивановичу удалось заключить несколько крупных договоров с Испанией, но случилось это только после того, как женщины провели собственные переговоры, проходившие весьма эмоционально, о градусе эмоциональности я могу судить лишь по докладам Румянцева, и наконец-то договорились. Под «женщинами» я подразумеваю Филиппу и Изабеллу. То, что являлось аргументом в этом споре я пока в своих размышлениях не затрагивал, стараясь не думать о случившемся, чтобы снова не сорваться, слишком уж этот аргумент был на мой взгляд специфический. По итогам этих, так называемых переговоров, Испания уступает нам Эквадор в границах меньше нынешних на сто верст по периметру, за исключением береговой линии, за чисто символическую цену в сто рублей. Весьма неплохой результат на мой взгляд. Также Румянцев, воспользовавшись моментом, сумел уговорить короля уступить Российской империи ненужное Испании побережье Северной Америки, а именно, территорию современной мне Калифорнии. Хоть Калифорния и не нужна была Испании, и, насколько помню, они довольно легко расстались с ней, отдав Мексике, мне пришлось раскошелиться на миллион серебряных эскудо, отчего моя жаба едва не выпрыгнула из груди и не схватила меня за горло. Оставалось только ратовать за то, что получу я в перспективе от этих земель несколько больше, чем отдал. К тому же, мое яростное нежелание устраивать разные балы, маскарады и прочие увеселения без значимой причины, строить ледяные дворцы, которые обходились казне чуть меньше, чем реконструкция одного из кремлевских дворцов, и тому подобные развлечения, помогали очень сильно экономить, а, следовательно, вкладывать эти деньги в развитие. К тому же я совершенно не стеснялся использовать конфискованные средства у политических заключенных на нужды империи. Так, например, Калифорнию мне купила Аннушка, приданое которой я честь по чести передал ее новому мужу, а вот то, что у нее осталось в Курляндии было конфисковано в казну. Да и князь Черкасский снова и снова подтверждал свою славу второго царя Мидаса, делая деньги буквально на всем. Так, например, бумажные облигации медленно, но верно вытесняли хождение золота и серебра на территории Российской империи, и это касалось даже иноземных купцов. Ну, тут такое, хочешь торговать в России, а рынок был довольно перспективен, будешь торговать на наших условиях, а условия были таковы, что иноземцам приходилось совершать обмен дважды: сначала золото и серебро переводить в облигации, а затем наоборот, облигации обратно в золото и серебро по совершенно негуманному курсу. И все равно это было выгодно, так что, пыхтели, но меняли, куда деваться-то?

Я вытащил из ящика стола несколько облигаций. Скоро их заменят на другие. Такую систему предложил сам Черкасский — новые облигации, имеющие тот же рисунок, что и предыдущая партия — не выпускались. Войдя в оборот, они постепенно трепались и изымались Монетным двором, из хождения. Таким образом Черкасский пытался избежать фальшивок. Довольно грамотное решение — новыми могли быть лишь облигации, выпущенные Монетным двором одной-единственной партией. Закрыв стол, я встал и подошел к карте, которую уже исчеркал всю вдоль и поперек. Надо бы новую наказать повесить.

Ткнув пальцем в калифорнийский берег, я принялся его разглядывать. Вот здесь, здесь и здесь нужно уже сейчас закладывать порты: я снова посмотрел на те места, где располагались известные мне Лос-Анжелес, Ричмонд и Окленд. Естественно, названия у этих портов, а, соответственно, городов сейчас будут совершенно другими. Скоро там должен пройти Беринг. Он подходит к делу ответственно, и вместе с Козыревским сумеет составить прекрасную карту побережья, а когда они вернутся, я отправлю Козыревского обратно. Он имеет прекрасные лидерские качества, необходимые для первопроходца. Да и не нужно дразнить Синод лишний раз, для которого он как бельмо на глазу. Козыревский — личность неординарная и просто сгноить его в тюрьме или на каторге — это непростительное расточительство, особенно в случае тотального дефицита кадров.

Я провел пальцем по западному побережью обеих Америк. Вот здесь теперь территория, принадлежащая Российскому государству. Я честно ее купил: не аннексировал, не завоевал, а купил, и это дает мне определенные преимущества. Всего лишь сделка, вполне законная, а потому не предусматривающая пересмотра.

Также мне в качестве бонуса отдавали Галапагосские острова. Ну, я понимаю испанцев. Чтобы их как-то использовать, нужно сначала пиратов оттуда выбить. Занятие, которое можно назвать бесполезным, потому что бороться с пиратами, почти то же самое, что бороться с тараканами, все равно откуда-то наползут, чаще всего от соседей. Но это уже проблема Долгорукого. Формальности я утряс, а ежели он хочет там нормально устроиться, то проявит все свои знания и умения на полную мощность, дабы жизнь эта была приятной во всех смыслах. Уж фантазии и упорства Ваньке не занимать, одна афера с поддельным завещанием чего стоит.

Правда, теперь Долгорукого нужно было еще дождаться. Он составил компанию Петьке Шереметьеву, отправившемуся к казачьему атаману Лопатину Андрею Ивановичу.

Гонец утром принес весть, что Барятинскому удалось воспользоваться отсутствием большей части крымского войска во главе с ханом и занять Перекоп, и теперь он там ожидал Ласси. Шереметьева и Долгорукого в составе армии не было, они уже отделились, направляясь со взводом драгун к Лопатину, и известий от них я не получал давно. Настолько давно, что уже начинал нервничать.

Трубецкой зарылся по уши, пытаясь разгрести сложные взаимоотношения шляхты с окружающим миром. Отношения эти настолько радовали Никиту Юрьевича, что он дважды прислал уже письма-отчеты, в которых проскальзывали нецензурные выражения, которые он от переполнявших его чувств был не в силах даже затереть. Хорошо еще, что самая непримиримая часть его новых подопечных либо осталась, либо ушла к Варшаве и западнее, на земли, которые сейчас принадлежали Пруссии, согласно Варшавскому договору.

И лишь Фридрих гордо шел по Финляндии, неторопливым шагом, забирая все больше и больше территорий, которые, если честно и не сопротивлялись особо, потому что защищать их было некому. Думаю, такими темпами к зиме можно объявлять бывшее Финское княжество Финской губернией, не дожидаясь подписания мирного договора, и ставить генерал-губернатором Фридриха. По размерам эта территория будет как бы не побольше не доставшейся ему Пруссии; от начальства, то бишь от меня далеко, живи — не хочу. Пускай на флейтах для своей польской шлюшки играет, и проводит испытания своих в большинстве своем разумных теорий в полевых условиях. Я же собираюсь вместе с генерал-губернаторством предоставить ему полную свободу действий в качестве внедрения нововведений, как он их видит. Это будет своеобразный полигон, потому что, сдается мне, что в отсутствие бесконечных войн и дележа чьих-то наследств, Фридрих способен на еще более грамотные и весьма своевременные реформы, чем те, коими он славился в моем мире. Ну а я буду запрашивать отчеты, посылать проверяющих время от времени и, если меня что-то заинтересует, то это вполне можно попробовать внедрить в практику во всей Российской империи.

Я вздохнул. В моей жизни и правлении наступил тот момент, когда дел наваливалось столько, что они грозили погрести меня под собой. Я элементарно не успевал за постоянно меняющейся обстановкой. И сейчас, когда, наконец-то начали появляться способные и талантливые люди, способные проявить себя на управленческой стезе, я начал задумываться о создании какого-нибудь законодательного органа. При этом Парламент меня категорически не устраивал, так же как различные Думы. Я вовсе не был шовинистом, но никогда не считал, что кухарка может чем-то управлять, кроме своей кухни. И то, чаще всего, лучшие кухни находятся под руководством шеф-поваров, а вовсе не кухарок. Наиболее оптимально было бы создать нечто достаточно компактное на основе Императорской канцелярии, с введением званий титулярных советников — мне просто нравилось, как это звучит. Вот эти самые титулярные советники и составят законодательный кабинет. Проекты законов они будут составлять для различных ситуаций, которые им будет определять Кабинет министров и лично император, а затем представлять эти проекты на заседаниях Кабинета министров в присутствии императора. Тут же будут вноситься поправки и на следующем заседании процедура повторится. Когда будут учтены все нюансы, вот тогда законы будут переписаны набело, пропечатаны в газете и вступят в силу. Как по мне, то это была бы пока оптимальная система. Исключающая то, что я наблюдал, причем неоднократно. Большинством голосов примут какую-нибудь ересь, иногда даже не читая, а потом начинают поправки вносить. Нет, чтобы один раз все разобрать как следует по пунктам, и больше к этим вопросам не возвращаться. Нет же. Надо обязательно создать трудности, чтобы их потом героически преодолевать. А самый главный парадокс, прямо-таки вишенка на торте: те многолюдные, неповоротливые структуры, которые я не хотел возрождать просто категорически, забывали, причем очень часто отменять действие предыдущего закона, и однажды наступал момент, когда два этих закона, старый, который все еще был действителен и новый, вступали в конфликт противоречий, потому что они чаще всего противоречили друг другу. Веселуха от этого обычно прет такая, что даже в сказке не сказать. Конечно, кому-то такое положение дел возможно доставляет определенное извращенное удовольствие, но мне — нет. Поэтому я рискну сделать так, как планирую, тем более, что список кандидатов в титулярные советники уже готов, и скоро я выдвину его на обсуждение Кабинета министров.

— Государь Петр Алексеевич, — Митька проскользнул в кабинет практически неслышно. А ведь когда-то топал как слон, так и норовя что-нибудь свалить по ходу своего движения. Он вообще мало теперь напоминал того парнишку, который следил за печкой в моей карете. Только что такой же рыжий остался. Цепкий, словно бы сканирующий взгляд, плавные движения… Я знаю, что Ушаков готовит его себе на замену и могу только надеяться, что потребность в такой замене произойдет не скоро, потому что плохо представляю, что я буду делать без одного из них.

— Я просил меня не беспокоить, — не оборачиваясь, произнес я, не отрывая взгляда от карты, пытаясь представить, где сейчас находится совместная русско-французская флотилия в приличное такое количество вымпелов. Дошли ли они до первых островов? А если дошли, то что там обнаружили? Когда у меня родится сын, и станет взрослым, я-то еще буду в самом соку. Тогда я оставлю его и.о. императора и рвану вместе с Филиппой на Гавайи. Всегда хотел побывать на Гавайях. А за то время, пока мы туда доберемся, пока накупаемся в океане вдоволь, пока вернемся обратно, станет ясно, может ли наше чадо править. Ну, тут все просто: если мы вернемся, а в стране будет все тихо-мирно, никаких войн и катаклизмов, казна не пустая, дворец не разобран по кирпичикам, то вполне себе смену вырастили. Ну а если, что-то пойдет не так, надеюсь, у меня еще останется время, чтобы все поправить и наследничку мозги на место вправить.

— Художник прибыл. Ты запамятовал, наверное, что назначил встречу на энтот час, — невозмутимо пояснил Митька. Я же досадливо поморщился, потому что действительно забыл про то, что согласился сегодня позировать какому-то художнику, которого притащила откуда-то Ягужинская. Я не слишком разбирался в живописи, и мне было, в общем-то все равно, кто будет писать мой портрет, лишь бы похоже получилось, потому что с реализмом в этом веке было очень печально, во всяком случае, я не помню ни одного портрета, который походил бы на оригинал.

— Зови, — махнул я Митьке рукой. — Надеюсь, это не затянется надолго.

Он склонил голову и вышел, а в следующее мгновение в кабинет влетел невысокий, плотный, но весьма энергичный человек, с зажатыми под мышкой рисовальными принадлежностями, среди которых я почему-то не увидел красок. Он что, намекает, что я буду перед ним всеми днями истукана изображать, пока он, наконец, напишет свой шедевр?

— Государь Петр Алексеевич, меня зовут Иван Никитин, и это просто огромная честь для меня… — он не договорил, склонившись в поклоне, после чего выпрямился и уже хотел было что-то добавить, но я прервал его.

— Ты мне только одно скажи, Иван Никитин, сколько это займет времени, и почему у тебя нет с собой красок, да и холста я не вижу, — выразительно посмотрев на художника, который тем временем принялся раскладывать принесенные с собой принадлежности на маленький столик, возле которого он остановился, я перевел взгляд на его инструменты.

— В этом нет необходимости, государь Петр Алексеевич, — Никитин вытащил лист бумаги, разложил складной мольберт, и взял в руки самый обычный уголь, который достал из берестяной шкатулки. — Я сейчас набросаю твой облик, а затем в мастерской доведу все до конца. Твоего присутствия, государь Петр Алексеевич, не будет требоваться. Ежели только что подзабуду, тогда буду еще раз челом бить о встрече.

— Ну-ну, — я покачал головой. — Зато теперь становится понятно, почему люди на портретах совершенно не похожи на тех людей, с коих те портреты писались. Потому что художники так их видят.

— Мои портреты всегда похожи на людей, с коих они писались, — Никитин поджал губы. Надо же, вот так невзначай обидел художника. Стыдно должно быть, Петр Алексеевич.

— Ладно-ладно, — я примирительно махнул рукой. Еще станется с него чучелом каким меня изобразить, и ведь потомки не поверят, что это всего лишь месть непонятого и обиженного гения. — Делай свои наброски. Ежели портрет получится похожим на меня, то я, пожалуй, разрешу тебе, Иван Никитин, портрет государыни написать.

— О-о-о, — он на мгновение замер и прикрыл глаза. Рука его в этот момент словно застыла, при этом уголь не касался бумаги. Никитин замер на мгновение, а затем встряхнулся и продолжил рисовать, время от времени начиная растушёвывать уголь рукой, отчего та стала вскоре черной.

— Получается, что я уже позирую? — задал я очередной вопрос, глядя на размашисто рисующего художника.

— Да, свет очень удачно падает на твое лицо, государь Петр Алексеевич, я не хотел упускать момент, — Никитин пристально посмотрел на меня и снова спрятался за мольбертом. Он замолчал, я тоже не горел особым желанием продолжать беседу. Некоторое время Никитин трудился молча, а затем негромко произнес. — Могу я испросить у тебя, государь Петр Алексеевич, коли уж удалось так близко к тебе оказаться?

— Спрашивай, — разрешил я, пытаясь отгадать, что же он хочет у меня попросить.

— Издай указ об открытии самой настоящей школы художеств, государь Петр Алексеевич. А то приходится нам по Европам шастать, в надежде, что кто-то из живописцев примет на обучение. Вот токмо мы там не нужны. У них свои ученики имеются. Да и конкуренцию плодить не желают художники иноземные. К нам относятся, как к холопам, всю грязь скидывают и редко учат, хоть и деньги им за нас уплачены. Я до многого сам доходил, своим умом. А ведь еще и языку надо разуметь иноземному. Не всякий может таковыми знаниями похвастать. Ну а будет своя школа, и о русском искусстве заговорят. Талантов-то на нашей земле много. Уже к нам будут иноземцы своих подмастерьев посылать, дабы секретами те овладели.

М-да, не угадал. Академия искусств, это было последнее, о чем я подумал, когда, развлекаясь пытался представить, о чем попросит меня Иван Никитин. Почему-то первым мне на ум пришли краски и китайская тушь, кои он может попросить, чтобы портрет удачным получился. Но, тем не менее, вопрос был задан, и на него необходимо было ответить. Я думал несколько секунд, прежде, чем принять решение.

— Я, пожалуй, соглашусь. Вот только для того есть несколько условий, — Иван Никитин снова замер с углем в руке, и лишь спустя пять секунд исчез за мольбертом, продолжая рисовать. — Во-первых, школа эта будет основана и расположится в Петербурге. Здесь, в Москве, у меня просто нет подходящих зданий, а там они имеются. Во-вторых, не скажу когда, но художникам придется потесниться, дабы в этой же академии обучались музыканты и любые другие представители тех людей, что считаются людьми искусства. Ну, и, наконец, в-третьих, а где ты возьмешь учителей для этой, ну пускай будет, Академии искусств?

— Эм-м, — Никитин слегка завис. Наконец, он отмер. — А почему я должен искать учителей для энтой академии?

— Потому что это ты предложил, — я внимательно смотрел на него, отмечая, что Никитин стал весьма взволнован, и часто останавливался в процессе своей работы. — Не я же буду заниматься этой академией. Тем более, что я ничего в искусстве, почитай, не смыслю. А раз ты, Иван Никитин, выступил с предложением создания подобного заведения, то тебе его и строить. И тебе составлять ведомости, кои я будут внимательнейшим образом изучать, и, если ты сумеешь меня убедить, что данные расходы необходимы для развития и совершенствования академии, то я смогу утвердиться в мысли, что поступаю правильно, и деньги будут выделены в полном объеме, — он опустил руку и теперь внимательно смотрел на меня, я же слегка наклонил голову, и в свою очередь рассматривал Никитина. — В чем дело, Иван Никитин? Ты уже не хочешь основывать школу?

— Хочу, — художник упрямо набычился. — Но я никогда в жизни не руководил никем, кроме себя самого…

— Значит, самое время научиться это делать, — жестко прервал я его, и тут увидел, что Никитин убирает свои угли в берестяную шкатулку, которую притащил с собой. — Я так понимаю, что ты уже закончил свои наброски?

— Да, этого достаточно, дабы к полноценному портрету приступить. И, государь Петр Алексеевич, я буду думать об школе художественной. Когда портрет готовый притащу, то и про учителей, и про все то, о чем ты, государь Петр Алексеевич, говорил, тебе выложу, не сумлевайся, — и он пошел к двери, так сильно задумавшись, что на лбу проступила глубокая складка. Ну что же, время покажет, насколько сильно Иван Никитин заинтересован в школе искусств. Ведь вполне может оказаться, что он поймет, что не потянет. А эта академия, хоть и важное звено в нашем развитие, но далеко не самое главное. Есть дела и поважнее. Возьмется Никитин, один ли или с единомышленниками — флаг ему в руки, как говорится, а не возьмется, ну что же тут поделаешь, придется ждать того, кто возьмется и, самое главное, доведет дело до логического конца.

Размышляя о странных перипетиях судьбы, я уже хотел сделать шаг от карты, но тут дверь распахнулась, и в кабинет вбежал Репнин, следом за которым несся обеспокоенный Митька. Одного взгляда на Репнина мне хватило, чтобы понять: что-то случилось. Что-то очень нехорошее, если не сказать больше. Начальник императорской канцелярии замер в нескольких шагах от меня. Он молчал, видимо, не знал, как сообщить новость, заставившую его мчаться ко мне на всех порах, потому что грудь Репнина вздымалась как меха в хорошей кузне, и он с трудом переводил дыхание.

— Юра, что произошло? — тихо спросил я, чтобы помочь ему собраться с мыслями.

— Бунт, государь Петр Алексеевич, — выпалил Репнин. — Некрасовцев не всех крымчаки положили. Кое-кто выжил. Как те, что из сечи к тебе приехали в Польшу. Только вот они почему-то обвинили во всем не крымского хана, а тебя. Как-то удалось им смутить умы приютивших их казаков… — он замолчал, а затем продолжил. — Лопатин убит. Казачьи станицы полыхают: брат идет на брата, а сын на отца… — я сжал кулаки, невидяще глядя перед собой.

— Шереметьев и Долгорукий, — только и сумел вытолкнуть из внезапно пересохшего горла, и сфокусировал взгляд на Репнине, потом схватил со стола хрустальный бокал и залпом выпил налитую в него воду.

— Они были с Лопатиным, когда все началось, — дзынь, я с удивлением смотрел на раздавленный бокал и стекающую по ладони кровь, вперемешку с падающими на пол стеклами. Митька охнул и выбежал из кабинета, а Репнин быстро шагнул ко мне и принялся разжимать непослушные пальцы, чтобы убрать осколки и, хотя бы платком, перевязать кровоточащую руку. — Их не видели мертвыми, государь Петр Алексеевич, может быть есть еще надежда…

— Послать туда семеновцев, Московский пехотный полк и два драгунских, — без всяких эмоций проговорил я.

— Государь, их не видели мертвыми… — повторил Репнин.

— Я слышал, Юра. Вот только проблема в том, что, ежели они были живы, то дали бы об этом знать, хотя бы гонцу, что весть эту привез, — и я, резко сжал кулак, чтобы остановить кровь, вот только, кажется, в ране остался кусочек стекла. Но ничего, сейчас лекарь прискочит, вытащит, а мне надо подумать, как Наталье Долгорукой и Варваре Черкасской эти вести преподнести.

Молодой офицер в потрепанной одежде выглянул из-за обгоревшего с одной стороны дома, чтобы оценить обстановку, в особенности наличие бунтовщиков где-то поблизости. Он уже давно потерял счет дням, и плохо различал такие нюансы как утро или вечер. Сутки разделились для него надвое: когда светло — это день и надо идти, чтобы побыстрее покинуть территорию, контролируемую бунтовщиками, которые теперь организовывали большие казачьи разъезды, чтобы кошмарить местных и отлавливать таких вот как он, сумевших вырваться из кровавой мясорубки первых дней бунта. За днем следовала ночь — это когда было совсем темно и небезопасно идти, чтобы ноги не переломать. В это время можно было немного поспать, чтобы гудящая от усталости, недоедания и постоянной тревоги голова хоть чуть-чуть начала соображать. Попасться разъезду просто из-за общей заторможенности и стать предметом для измывательств, почувствовавших кровь и безнаказанность щенкам, не хотелось просто категорично. А ведь многие из казачат, которые сейчас разъезжали с гордым видом и думали, что это им с рук сойдет, а нет, так за мамкину юбку всегда успеют спрятаться, были едва ли не моложе государя. Только вот он не помнил, чтобы государь, даже будучи еще более юным, позволял себе такие непотребства. Перегибы были, конечно, куда же без них, когда взрослеешь, вот только лет с четырнадцати он начал брать полноту принятых решений на себя, и его отрочество закончилось окончательно. Эти же… офицер брезгливо поморщился, телки безусые и бесхребетные. Нагайкой такого перетяни вдоль хребта, сразу слезу пустит, станет дяденькой называть. Противно. И казакам бывалым противно. Потому-то сами пытаются порядок навести, не привлекая государя, стыдно потому как, сами же таких дворняг в воспитании где-то упустили. Но чем дольше молчат, тем злее и наглее будут эти щенки становиться, больше бед принесут, он-то знает, сам таким был, пока государь Петр Алексеевич дурь из башки не выбил.

Офицер снова осторожно выглянул, из-за своего ненадежного убежища. Большой двор был пуст. Никакого присутствия как хозяев, так и бунтующих казачков не наблюдалось. Не было слышно ни лая собак, ни квохтанья кур, ни мычания коровы, которые обязательно должны были присутствовать в этом крепком на первый взгляд хозяйстве. Офицер уже хотел было выйти из-за дома, чтобы осмотреться получше, но тут дверь избы отворилась и на крыльцо вышел, шаркая ногами старый дед.

— Ох, дела наши тяжкие. Вот же, Гришка, паскуда, чуть грех на душу не взял из-за него, прости Господи. А ведь рука так и тянулася к хлысту, поперек хребта перетянуть, шельму такую.

— Батя, ушел Гришка? — на двор въехала телега, которой управлял крепкий на вид темноволосый бородач. Он хмурясь осмотрел двор, и сплюнул. — Вот гад, а еще брательник. Вы с матерью точно его сродили, али в лесу все-таки подобрали? Совсем руками работать не хочет, сукин сын! Все за легкой наживой тянет его. Стенькой Разиным себя возомнил, подись, токмо подзабыл, паршивец, что тот поначалу знатным атаманом был. Чего забрал-то?

— Всю жратву, что в доме осталась выгреб подчистую. Пришлось брехать, что ты баб да скотину на ярмарку повез. Все, мол продашь, да заморских здоровенных курей купишь, которые с барана вымахивают, как их там, о, вспомнил, индюков целую дюжину грозился привезти. Ох и обозлился же Гришка, ох и кулачищами замахал. Петуха красного хотел пустить, да одумался, дурья башка, сам и потушил вместе с дружками, вона одна токмо стена задета. Не насквозь, будет время — починим, когда этих молодцов за жабры государевы вои возьмут, — дед хмуро посмотрел на обожженные бревна и сплюнул, а офицер тем временем перевел дух, потому что едва успел спрятаться, чтобы стоящие во дворе мужики не заметили его не вовремя. У него все еще оставались сомнения в том, стоит ли довериться этим людям, или все-таки нет. Но, с другой стороны, ему очень нужна была помощь, настолько, что он готов был рискнуть.

— Поеду я тогда, девок кликну с заимки, коли Гришка уехал, ирод проклятущий, вместе с дружками своими заклятыми, да Матрену привезу. Пущай домой со скотиной возвращаются. А Гришку, вот помяни мое слово, батя, его же дружки первому же подпоручику сдадут и не поморщатся, — мужик сказал это довольно уверенно, и офицер полностью уверился в своем желании просить у них помощи. Раз у них хватило мудрости, хитрости или чего еще, чтобы успеть спрятать женщин и самое ценное, что может быть на хуторе — птицу и скотину, то хватит ума как-то помочь и ему, а уж его благодарность будет большой, это он мог и самому себе пообещать и им, только бы до тех подпоручиков добраться.

— Та не, пущай посидят чуток. Ничо с ими не случится там. Лето на дворе, не замерзнут поди, а и замерзнут, уж ума хватит, несмотря на косы, печку затопить. Там хворосту вокруг глаза разбегаются, пару лет только им топиться можно. Да и шиповника там хошь литовкой коси, пущай оберут, коли заняться нечем, закупщикам царским сдадим, все денежка ко двору будет. Той же Матрене бусы каки купишь у коробейников. От радости-то будет. Поди на этот раз пацаненка от радости великой заделать сумеешь. А то все три дитяти — и девки…

— Простите, люди добрые, что прерываю, да и вообще притащился на двор ваш гостем незваным и негаданным, но мне очень нужна помощь, — офицер, не дав деду досказать, как именно тот видит процесс заделывания пацаненка, слегка покачиваясь от усталости, и щурясь из-за мельтешащих перед глазами мушек, вышел из-за избы. Мужики уставились на него так, словно и не человек им показался, а черт прямиком из преисподней выскочил. Тот, что помоложе, чернобородый, бросился к телеге, на которой въехал недавно во двор, и схватил с них вилы, которые тут же наставил в сторону непонятно откуда здесь взявшегося оборванного барина. Хорошие вилы, из кованого железа, видать действительно очень даже зажиточный хутор попался. — Я не причиню вам никакого вреда, — офицер поднял руки, показывая, что они пустые и он не собирается хвататься за шпагу или пистоль, рукоять которого торчала у него из-за пояса. — Да и не смогу против двоих-то сдюжить. Мне действительно нужна помощь. Я заплачý.

— А ты кто такой будешь, твое благородие? — очень осторожно спросил мужик, не спешащий, однако, вилы опускать, но общий вид офицера действительно не способствовал сильному опасению, скорее он вызывал даже жалость. По осунувшемуся, давно небритому лицу, да по тому, как того шатало из стороны в сторону, видно было, что он смертельно устал, и, скорее всего голоден. — И каку же помощь мы сможем тебе дать, простые людишки?

— Я князь Иван Долгорукий, — офицер опустил руку и схватился за перила крыльца, чтобы не упасть. — У меня там в лесу друг раненный. Нам бы отдохнуть чуток, да до любого императорского войска дойти. Друг мой, граф Петр Шереметьев, ближайший друг государя. Ежели поможете, то мы уж не поскупимся.

— Да не в благостях дело-то, — мужик опустил вилы и почесал затылок. — Помочь ближнему — благое дело. Да и раненному к тому ж. А то ежели он помрет, то потом святой Петр не скажет ли мне про то, что из-за меня помер, из-за того, что в домашнее тепло вовремя не притащил, да до лекаря какого не довез? Я такой грех на душу точно не возьму. Я вон Гришку, сукина сына, и то не прибил до смерти, когда тот к татям тем подался, прости Господи душу мою грешную. А ведь так хотелось, прямо руки чесались колун схватить, — и он размашисто перекрестился. — Ну что, батя, поможем?

— Да куды денемся-то. Иди за его благородием. Вдвоем-то раненного лучше тащить, нежели одному, а я пока кровать приготовлю, дабы уложить, значица, — по старику видно было, что не хочет он помогать, не хочет, но и боится, а как до государя дойдет, что дружка евойного не выручил, руки вовремя не подал, куды вместе с семейством прятаться будет на старости лет? В Америки подастся? Так и там достанут, ежели не врет офицер энтот длинный. Он ить грамотный, и газеты почитывает, знает, что государь князя Долгорукого как раз в Америки и посылал, так что и там не спрячутся. Уж лучше помочь разок, тем более, что той помощи-то на один плевок выходит.

Раненный был плох. Все-то время, когда Иван Долгорукий и мужик, представившийся по дороге Семеном Бородой, тащили его из леса, он не приходил в сознание, которое потерял сразу же после того, как Иван ушел к хутору, оставив его под корнем огромной сосны, прикрыв ее же ветками, только тихо постанывал, когда кто-то из них не слишком удобно его перехватывал. Иван сразу же отверг желание Семена на лошади до места добираться, потому что телегу все равно пришлось бы бросать, пешком даже быстрее получалось. Когда они уже вошли со своей непростой ношей во двор, старик уже их ждал.

— Сюда давайте, в баню. Отмыть надобно, да бельишко свежее надеть, — Долгорукий и сам бы не отказался помыться и переодеться, но сейчас думать нужно было прежде всего о Петьке, который в последний день уже начал бредить, а жар никак не спадал. Это, да еще и дикая усталость заставили Ивана выйти к людям, потому что в лесу Шереметьев точно погиб бы, да и сам князь уже настолько обессилел, что вряд ли сумел бы отбиться, напади на них кто.

Всего ран было две: первая пуля чиркнула по боку, была хорошо перевязана и уже начала рубцеваться, а вот вторая в ноге раздробила колено и, похоже, в нем и застряла. Плохая была рана. К тому же, вынужденный идти, хоть и опираясь на Долгорукого, Петька постоянно эту рану тревожил, и она уже начала гноиться. Оттого и жар бил его, словно холодно ему было в баньке-то, а сам горячий как та печка, так жаром и пыхал. Глядя на него дед Степан только головой покачал.

— Семен, везти их надобно. Гришка, паскудный сукин сын, говаривал, что полк какой-то видел, навроде бы к Смоле направлялся. Там тати главные, что от некрасовцев — бесовьих детей пришли, да умы наших недорослей смутили, окаянные. Туды надобно везти. Иначе помрет барин, зараза, что с пулей пришла в колено, уже в крови пошла гулять. Либо того и гляди пойдет. Мы-то здеся ничегошеньки не смогем сделать. Так что давай, барин, грязищу смой с себя, на стол посметаю, чего Гришка не упер, а отоспишься в телеге. Сейчас Семен сена в телегу свежего накидает, мягче перины твоей получится.

Иван был готов на голой лавке уснуть, поэтому только кивнул. Одежду и ему, и Шереметьеву подобрали простую, но добротную. Свою, да и Петькину оставили у деда. Сукно там доброе, применят куда-нибудь. Перевязи только и забрал Иван, да пистолеты. Все деньги, которые выгреб из карманов, а всего монет у него и Петьки оказалось почти два рубля, отдал деду, который даже онемел сначала от такой щедрости. Но Ванька только рукой махнул и завалился на свежее сено, съев перед этим тюрю, которую приготовил ему дед Степан, размягчивший в незамеченном татями молоке сухарики, которые тоже незваные гости проглядели.

Долгорукий с Шереметьевым и взводом драгун въехали в Черкасск через несколько дней, после того, как распрощались с Барятинским, спешившим к Перекопу, пока крымский хан отсутствовал с большей частью своего войска.

Лопатин принял их в Атамановом подворье как самых дорогих родственников, особенно сильно засуетившись, когда они представились, но до переговоров с казачьим атаманом так дойти и не успели. Уже через два часа, после их прибытия, когда они сидели за накрытым на скорую руку столом, который тем не менее ломился от яств и спиртного, на Майдане — в Казачьем Круге, в который упиралось подворье, послышались яростные крики, а затем раздалась стрельба. Лопатин выбежал из дома первым. С одной нагайкой в руке. За ним следовал Шереметьев, кликнувший драгун. Ванька немного замешкался, заряжая разряженный пистолет, и тем самым сумел оказаться за пределами засады, в которую попали остальные. Разрядив пистолет в спину одного из некрасовцев, а в засаде на атамана и императорских посланников принимали участие только они, остальные, даже те казаки, которые в итоге последовали за смутьянами, отказались в этом участвовать, Иван сумел пробиться к кругу, прорубая себе дорогу саблей, которую он в последнее время, особенно после того как пристрастился к морю, начал предпочитать шпаге, и вытащить оттуда раненного, но все еще продолжающего сопротивляться Петьку, который вовсе не зря почитай каждый день с государем фехтованием занимался, и смог успешно отбиваться сразу от троих противников, в то время как еще двое лежали неподалеку на земле, а сам он был ранен первыми залпами. Драгуны погибли все. Лопатина некрасовцы только ранили и взяли живым, как хотели и Петьку, чтобы прилюдно казнить. С Лопатиным получилось, с Петькой нет. Пока Шереметьеву не стало плохо, они даже пытались что-нибудь предпринять по поводу освобождения атамана, которого продержали в холодной в течение суток, прежде чем обезглавить.

И вот тогда одновременно Петьку затрясло в лихорадке, а Черкасск залихорадило от братоубийственной войны. Нужно было уходить, но лошадей у них не было, а бунтовщики рванули по всем окрестностям, грабя, насилуя, и все это под крики, что император, мол, их предал и позволил крымчакам глумиться над душами православными. Про то, что многие из них сами, по доброй воле служили «проклятым крымчакам» лишь бы не идти на службу к государю императору, те же некрасовцы благополучно забыли, или не забыли, но умалчивали, не упоминая перед развесившим уши перед ними, бывалыми воями, молодняком.

Пробираться приходилось лесами, время от времени выходя из них, чтобы добыть немного еды на окраинных хуторах, благо в карманах звенели монетки, на которые сердобольные казачки меняли молоко, хлеб и, как ни странно, картофель. Шереметьев вспомнил, как государь рассказывал, что картофель можно прямо в кожуре запекать в углях, что они и делали. Получалось действительно вкусно и довольно питательно.

Вот только Петьке становилось все хуже и хуже, да и сам Долгорукий, который практически не спал все это время, едва на ногах держался. За пару дней до того, как Иван вышел к хутору Бороды, Петька уже просил его бросить и пробираться самому, потому что идти он почти уже не мог, и почти все время висел мешком на Иване.

— Ага, я тебя брошу, а мне потом Натаха кадык ночью вырвет. Это ежели ей что-то достанется, чтобы в постель уложить, потому как сначала мне государь Петр Алексеевич за тебя что-нить отрежет, а потом Варька твоя. Эта может, ужо поверь. Тебе год с ней за пять казаться будет. Ты сам бунт какой устроишь, лишь бы тебя на каторгу отдохнуть от змеи твоей подколодной государь отправил, — переводя дыхание через каждое слово ответил Иван. На последнем слое он запнулся об какой-то корень, и они вместе рухнули на землю, и Шереметьев тут же потерял сознание, а Иван, стирая грязным кулаком прокатившуюся по щеке злую слезу понял одно: пришло время выйти к людям, а там, будь, что будет.

— Эй, а ну стоять, куда прешь? — громкий окрик разбудил Ивана, и он приподнялся на локтях, с трудом продирая глаза, чтобы посмотреть, кто это разорался. Телега стояла и отсутствие мерного покачивание окончательно вырвало Долгорукого из сна. Вокруг телеги очень плотным кольцом стояли гвардейцы, и направляли на них ружья. Семеновцев, одетых в новую летнюю форму, не такую красивую, как была раньше, но очень удобную и практически исключающую белый цвет, который сиял на солнце так, что делал носящего его солдата прекрасной мишенью для стрелков, он узнал сразу.

— Ты чего орешь, капрал? — протянул он хриплым голосом. — Не видишь что ли, что никого опасного здесь нет. Али вы на каждого ежа так скопом наступаете? Командует вами кто? — капрал пристально разглядывал его, потом охнул, и быстро проговорил.

— Полковник Стрешнев Николай Иванович, твое благородие, недавно государем на командование назначен, — при этом он смотрел на Ивана так, словно призрака увидел. — Я сейчас кликну его, — и капрал развернулся и куда-то побежал, вот только остальные семеновцы еще плотнее взяли телегу в кольцо, не сводя с Долгорукого напряженных взглядов. Иван от такого пристального внимания вооруженных людей начал все сильнее нервничать, как и сидящий полумертвый от страха Семен, который даже не шевелился и, кажется, дышал через раз. Только справная кобылка, запряженная в телегу, равнодушно посмотрела на одного из гвардейцев и, углядев у того торчащую из кармана неуставную морковь, ловко схватила ее и, несмотря на вопли ограбленного семеновца, принялась с флегматичным видом пережевывать. В этот момент от криков лишенного морковки гвардейца очнулся Шереметьев. Застонав, он даже сумел приподняться, отчего его увидели столпившиеся вокруг с заряженными ружьями гвардейцы и напряглись, даже оравший тут же заткнулся, перестал грозить лошадке всеми карами небесными и схватился за опущенное ружье.

— Где мы? — прохрипел Шереметьев, отыскав мутным взглядом Долгорукого.

— Мы почти в безопасности. Лежи уже, а то опять рану потревожишь, — Петька послушно откинулся на сено, ему было плохо, все болело, и он даже не рад был, что пришел в себя.

— Пить. Горит все внутри, — с трудом проговорил он сухими, потрескавшимися от сильного жара губами.

— Сейчас, Петя, потерпи. Сейчас будет тебе вода, — засуетился Долгорукий, который никак не мог понять, то, что Шереметьев перестал трястись, и ему стало жарко так, что пот полил едва ли не ручьями, хорошо, или не очень. — У вас вода есть? — обратился он к гвардейцам. Семен все это время благоразумно молчал, надеясь, что барин не слукавил и действительно друг государев, а то прибьют их эти молчаливые гвардейцы, как есть прибьют. Ивану тем временем кто-то из семеновцев протянул баклажку с родниковой водой, которую недавно набрал, заприметив родник по дороге, мимо которого они шли. Долгорукий сел так, чтобы приподнятый Шереметьев смог опираться спиной ему на грудь, и прислонил горлышко баклажки к высохшим губам. Петька сделал два больших глотка, когда раздался чей-то крик.

— Убери немедленно! Ему, может быть, и нельзя вовсе пока пить! — Долгорукий поднял голову и выдохнул с облегчением, которое даже не сумел сдерживать. Вместе с Стрешневым, которого он немного знал, к телеге подошел молодой лекарь, который прямо здесь же и начал осматривать Шереметьева.

— У тебя есть та белая плесень, которую я привез? — тихо спросил Иван у лекаря, не надеясь, впрочем, на положительный ответ.

— Не совсем. Аптекарям вытяжку из нее удалось получить и высушить. У меня есть порошок, который весьма неплохо себя проявил в госпиталях. Теперь вот граф станет подопытным. А что делать, ежели заражение крови уже пошло, и плесень жрать будешь, да на рану сыпать, а то, самое малое, это без ноги граф останется, ежели совсем не отойдет в мир иной, — лекарь соскочил с телеги, и к Долгорукому подошел молодой полковник.

— Я даже сначала не поверил, когда капрал с выпученными глазами прибежал и доложил, кого нарушитель этот привез. Лекаря вот кликнул, как знал, что пригодится, и сюда рванул. Вас ведь обоих, почитай, похоронили уже. Как раз в тот день, как мы вышли, чтобы сюда успеть, государю сообщили, что про вас ничего не известно, но что вы оба у Лопатина в тот самый момент, когда эти твари взбунтовались на ровном месте, находились, — сказал Стрешнев вместо приветствия. А затем повернулся к выдохнувшему с облегчением Семену. — Двигай за капралом, мил человек. Разойдись!

Телега тронулась и не спеша покатилась за шедшим впереди капралом. Лошадка на ходу доедала морковь, а Стрешнев шел рядом с телегой, продолжая разговаривать с Долгоруким и с беспокойством поглядывая на лежащего без сознания Шереметьева.

— Вы бунт-то подавили уже? — Иван выбрался из-под потяжелевшего Петьки и сел рядом, не решаясь пока соскакивать с телеги, чтобы идти, боясь, что гудящие ноги его могут подвести.

— Да мы почитай второй день как сюда вышли. Государь Петр Алексеевич, больно осерчал на бунтовщиков энтих, аж три полка сюда направил. Мы-то от Москвы скорым шагом шли, а остальные ближе гораздо были. Уже и успели пошуметь. Почитай все почистили по округам, один Черкасск остался. Там вся эта шушера сбилась, да ворота накрепко заперла. Знают, суки, что пощады не будет, потому огрызаться хорошо начнут. Да и все заводилы там же окопались. Так что не взыщи, князь, а придется вам заново в Черкасск ехать, — полковник развел руками. — Я сейчас не могу вам и лекаря отдать и сопровождение выделить.

— В Черкасск, так в Черкасск, — махнул рукой Долгорукий. — Главное, чтобы лекарь хороший был.

— Вот об этом не сумлевайся. Лерхе плохих до войск не допускает. Сам гоняет каждого и в хвост, и в гриву.

— Дай Бог, чтобы прав ты оказался, — прошептал Иван с беспокойством глядя на Петьку, который в это время тяжело и шумно дышал, а жаром от него веяло так, что можно было обжечься.

В большом доме Шереметьевых было тихо. Настолько тихо, что даже девки дворовые только и делали, что шмыгали по натертым до блеска полам безмолвными тенями, стараясь не задерживать надолго возле небольшой полутемной часовенки, которая почти всегда пустовала, и в нее забегали лишь для того, чтобы пыль смахнуть, да масло в лампадках сменить, дабы на иконы не чадили. Лишь в церковные праздники малые, когда не нужно было государя на службу в храмы сопровождать, проводили здесь хозяева положенное время, чтобы потом снова забыть на время о том, что двери эти узорчатые все же открываются. Нет, Шереметьевы не были богохульниками или, прости Господи, атеистами, но и чело не разбивали пред иконами, под суровыми взглядами взирающих на них святых, предпочитая, как любил поговаривать Петр Борисович, молитву делами своими производить. И продолжалось такое положение дел аккурат до того страшного момента, когда через государыню, да через княжну Черкасскую не дошли до Натальи Долгорукой, в девичестве Шереметьевой страшные слухи о том, что, возможно, ее возлюбленного мужа и брата любимого, непутевого до сих пор, нет в живых. И что даже тел нет, чтобы оплакать смогли как следует, а не рвать себе ежечасно душу, поддаваясь пустым, как уже все шептались вокруг, надеждам.

— Господи, спаси и сохрани, — княгиня Долгорукая, перебирая четки, стояла в часовенке на коленах, и уже сухими глазами смотрела на Святую Троицу, не зная, какими еще словами обращаться к ним, чтобы хоть вестью благой, или не очень облагодействовали.

Громкий плач ребенка прорезал стоящую вокруг тишину и, казалось бы, уже вечный полумрак, поселившийся в этом доме. Наталья вскочила на ноги и бросилась к сыну, который редко так сильно кричал, что сердце материнское едва ли на части не разорвалось.

В большом холле навстречу ей спешила нянька, держащая на руках плачущего князя.

— Петенька, ну что с тобой, соколик ты мой? — Наталья приняла сына на руки и дотронулась губами до лобика, вроде бы не горячий, значит, жара, предвестника всех жутких хворей у ребенка нет.

— Да зубки у князя нашего прорываться хотят, вон, поди, как десны опухли, — покачала головой нянька. — Медком надо их натереть, чтобы не тревожили хоть на времечко.

— А я помню, мне нянька говорила, что надобно сухарик в чистую тряпицу обернуть и дать дитю, пущай пососет, али десенки свои почешет. Токмо тряпица плотно должна сухарик-то облегать, дабы не поцарапался горемычный, — Наталья обернулась, слабо улыбнувшись гостье, покачав головой, отметив, что платье на Варе темно-синее, практически без отделки. Скромное дюже, словно она уже траур на себя надела, хоть и не был Петька ее мужем, не успели они обвенчаться-то, и шанс, что когда-нибудь обвенчаются, таял с каждым днем, как последний снег на майском солнышке.

— Думаю, Настасья, надо оба способа попробовать, — объявила Наталья, не отдавая, впрочем, Петра няньке в руки. На руках у матери он немного успокоился, и теперь сидел и, поливая ее слюнями, деловито пытался оторвать крупную жемчужину с ее корсажа, неудобно свесившись. — Петруша, прекрати баловать. Нельзя тебе покамест эти игрушки, — она перехватила сына поудобнее, на что тот недовольно запыхтел. Наталья же обратилась к няньке. — Ну что стоишь, Настасья, поди на кухню и приготовь и меду и сухарик в тряпице, да смотри, руки перед тем помой, да с мылом, — наказала она и повернулась к гостье. — Давеча Лерхе забегал. Поведал, что те сиротки, коих в полной чистоте блюдут, реже всякие болезни на себя цепляют.

— Да, я знаю, — Варя кивнула и пока несостоявшиеся родственницы, но вполне себе подруги направились в гостиную, чтобы расположиться там со всем комфортом. — Лерхе к государыне, что министры к государю каждое утро, в одно и то же время забегает. Иной раз один, иной раз целый табор за собой тянет. Государыня их работу лекарской реформацией называет. Все думы и дела токмо этому делу посвящает. Анна Гавриловна уже и пеняет государыне, что не только о нуждах страждущих думать надобно, но и о себе подумать не мешало бы, — Варя вздохнула. — Это на наследника намекает, словно не видит, что только расстраивает государыню. Петр Алексеевич и так каждую ночь у жены ночует, что еще она может сделать, чтобы понести?

— Ну, не нам к ним под одеяло заглядывать, — вздохнула Наталья. — Есть какие новости? — в ответ Варя только покачала головой. Нет никаких новостей. Она и сама уже извелась, да так, что Филиппа, видя состояние своей фрейлины, отпускала ее навестить княгиню Долгорукую с каждым днем все раньше и раньше. — Я не могу больше так, — Наталья прикусила губу. — Это безвестие меня просто убивает.

Внезапно тишину, ставшую уже привычной, разорвал громкий шум, стук дверей и чьи-то крики.

— Что там происходит? — Варя поднялась с небольшого диванчика, на котором сидела. — Кто-то приехал? Наталья, ты ждешь гостей?

— Нет, конечно, какие могут быть гости в такое время? — княгиня встала и решительно направилась к дверям, и даже Петр у нее на руках сел так прямо, как сумел, обхватив ручкой мать за шею.

Варя обогнала ее, чтобы придержать дверь перед Натальей с ребенком на руках, но они не успели дойти до дверей каких-то несколько шагов, как она распахнулась и в комнату вошли двое мужчин. Наталья негромко вскрикнула и покачнулась, а высокий офицер бросился к ней и поддержал, не давая упасть, обхватив за талию и прижав к себе вместе с пискнувшим и готовящемся заорать ребенком. Она же только цеплялась за него одной рукой и, даже не пытаясь сдержать слезы, лепетала.

— Ваня, Ванечка, живой, — это было неожиданно и так странно, потому что Наталья Долгорукая вот уже два месяца плакать не могла. Не могла выдавить из себя ни слезинки и оттого злилась на себя. А тут стоило им войти в гостиную живыми, как слезы ручьями хлынули из глаз, хотя, казалось бы, радоваться надо. Иван же ничего не говорил, молча прижимая их к себе. Он даже не пытался успокоить рыдающую жену и хныкающего ребенка. Сколько раз он прокручивал эту сцену в своей голове, и каждый раз у него находились правильные слова, а вот когда встреча произошла не в голове, а на самом деле, и слов никаких подобрать не сумел, лишь сам с трудом слезу сдерживал, потому как знал, что только вера не давала его Наташеньке похоронить его окончательно.

В тоже время в дверях продолжала стоять Варя, прижимающая руки к груди и пожирающая глазами Петра, непривычно сурового. На висках у него она заметила несколько седых волосинок, а на переносице залегла глубокая складка, делавшая юное еще лицо старше и серьезнее. Шереметьев стоял, тяжело опираясь на тяжелую трость, а когда сделал шаг, то княжна заметила, что нога его не сгибается в колене, и идет он, наваливаясь на трость, подтаскивая ногу, как палку какую, словно не его нога, чужая, и он не умеет ею управлять.

— Ну вот, Варвара Андреевна, твой жених колченогим остался, — Петр саркастически усмехнулся. — Теперь не сплясать мне на ассамблее. И на охоту никак не выехать. Да и вообще, вряд ли на лошади могу скакать. Всё только на каретах ездить придется. И вот теперь ответь мне, а нужен ли тебе, молодой красавице такой жених, который не всякого старика обогнать сумеет? Так что, ежели отменить свадьбу отца своего попросишь, не буду я препятствий чинить.

— Вот, значит, как ты думаешь обо мне, — Варя прищурилась. Радость от того, что он вернулся, что он жив, быстро сменялась обидой на его несправедливые слова. — Да как у тебе только язык повернулся такое сказать? — она сжала кулачки. — А знаешь, Петруша, прав ты, зачем я убивалась, ночей не спала? Зачем траур как дура, жена незамужняя нацепила? — не закончив обличительную речь, потому что побоялась позорно разреветься, Варя попыталась проскочить мимо него в дверь, но уже в коридоре зацепилась юбкой за завиток ценной панели, украшающей стену. Яростно дергая ее, пытаясь освободиться, она не сразу заметила, как Петр шагнул вслед за ней.

Дверь захлопнулась, оставляя Долгоруких в комнате, а их вдвоем в полумраке коридора. Сильные руки легли на ее плечи и с силой притиснули к стене, а через секунду Варя ощутила каждой клеточкой прижавшееся к ней крепкое мужское тело. Он не извинялся, лишь губами собирал слезинки со щек, которые все-таки пробились, хотя Варя приказывала себе не плакать. Она с полминуты стояла безучастно, а потом сама обхватила Шереметьева за шею.

— Да как у тебя язык только повернулся такое сказать, словно отказываешься от меня, — прошептала она ему прямо в губы. — Да ежели бы кто-то нужен мне был, разве же я бы ждала тебя, хоть многие уже и похоронить успели?

— Я… Господи, Варя, — он уткнулся лбом ей в плечо. — Я распоряжусь, чтобы со свадьбой не тянуть. Ежели не против ты.

— Не против. Я тебя больше никуда одного не отпущу, — она все-таки всхлипнула, впервые почувствовав облегчение после всех этих дней, заполненных беспробудной тоской.

— Да я и не смогу никуда убежать, — он хмыкнул. — Государь так вообще сказал, что так даже лучше. Зато сейчас я постоянно под приглядом буду, а дел он мне найдет, еще взвою от такой радости, как императорское благословление.

— Ну и слава Богу, — с чувством произнесла Варя, почувствовав наконец-то в полной мере, что он жив и что он с ней и никуда от нее не денется.

Сегодня у меня весьма удачный день. Удачный настолько, что я решил дать в ближайшее время бал. Как только с казаками разберусь. Но с ними я долго валандаться не собираюсь. Пора раз и навсегда с этой вольницей кончать. И я даже знаю, куда они поедут. Пиратов из Тихого океана выкуривать. Со всех островов, кои Российской империи сейчас принадлежат. Народец у них хороший прирост дал, согласно переписи, коя еще раз среди казачков проведена была. Как раз хватит для того, чтобы поселения заложить. Как и на территории Калифорнии. Хватит. Терпение у меня закончилось окончательно, когда пришлось практически уничтожить Черкасск, чтобы выкурить из него главарей бунта. Когда я узнал об этом, то даже думать не мог от сжигающей меня напалмом ярости. Появилось стойкое желание собрать всех выживших казаков и не разбирая на правых и виноватых пустить под топор. Потом, слегка одумавшись, едва не издал приказ всех скопом отослать в Сибирь, но меня отговорили. Весь Кабинет министров отговаривал, настаивая на том, что провинившийся и устроивший междоусобную резню молодняк действительно достоин лишь без суда и следствия отправиться в Сибирь, снег убирать. А вот остальные, вроде бы ни при чем. Я возражал, заявляя, что еще как при чем. Это они так молодежь воспитали, что те на кривую дорожку подались, потому как дети их не в капусте народились и не крапивой в огородах выросли, так что доля вины ложится на родителей без каких-либо оговорок.

Пободались мы тогда знатно, но пришли к определенному компромиссу, который устроил всех нас. На мое благостное расположение духа повлияли также новости, пришедшие с полей. И главная из них, по моему мнению, была та, что Иван Долгорукий и Петр Шереметьев выжили в той мясорубке и даже, почитай, не пострадали. Точнее, пострадал и довольно сильно Петька. Ногу ему удалось спасти, но вот всякую подвижность она потеряла навсегда. Ничего, невелика беда, главное, живой, чертяка. Я ему даже подарок велел изготовить. Модную в это время трость, со спрятанным внутри клинком.

Другая весьма радостная для меня новость заключалась в том, что моим войскам удалось захватить Крым. Там вообще анекдотическая история приключилась: Ласси как мог спешил к Перекопу, где конкретно так окопался Барятинский. Решив «срезать», Ласси за каким-то хреном свернул на европейскую территорию, не подконтрольную Российской империи, и с которой договора о проходе русских войск, естественно, не было. Вот только сейчас там творился такой бардак, что, похоже, в этих странах вообще запутались, кто может проходить по их территориям, а кто такого права не имеет. Борьба дяди с племянником вышла на новый уровень и уже грозила захватить всю Османскую империю.

Видя то, что творится, персы осадили своих коней, и повернули все-таки в сторону Дели, а Надир-шах прислал мне витиеватое письмо, в котором говорилось о том, что мое послание якобы затерялось, а теперь нашлось и он с радостью хочет предложить мне поучаствовать в грабеже Индии. Я его понимаю, всю Индию захватить в одну харю у него ни тогда не хватило ресурсов, ни сейчас не хватит, так что я его скорее всего поддержу. У меня те ногайцы, кто принял российское подданство, в основном на прикаспийских территориях сильно глаза мозолят. Вот пускай с дальними родичами за зипунами сходят. Я им даже пушку дам. Две! Пущай помнят мою доброту и щедрость души. Потому что Надир не просто так в прыжке переобулся. В таких ситуациях, которые сейчас происходят в Османской империи, можно как захватить то, что хочешь захватить, так и сгинуть, попав под замес двух воюющих сторон, которые иной раз сумеют объединить усилия, чтобы прогнать чужака, дабы не мешал резать друг друга. Так как нет ничего более беспощадного, более кровавого и бессмысленного, а от того еще более жестокого, чем гражданская война. И мне искренне жаль людей, которые этого не понимают. Потому что абсолютно любая война начинается для того, чтобы в итоге был заключен мирный договор на выгодных для победившей стороны условиях. Это касается абсолютно любых войн, кроме гражданских. Там другие условия. Такие войны заканчиваются или полным уничтожением, или безоговорочной капитуляцией одной из сторон, и третьего не дано.

Так вот Ласси, шел быстрым маршем то ли через Румынию, то ли через Валахию, он сам затруднялся ответить, когда с ходу влетел в довольно бодрое противостояние крымчаков, призванных султаном на помощь, и ногайцев, которые им всегда какие-то палки в колеса вставляли. Но, это потом выяснилось. А в тот момент, когда войска вышли прямиком к полю сражения, причем совершенно спонтанному, потому что разведка никакого признака противостояния не наблюдала, разбираться, кто где не было времени. Тем более, что бывшие соперники решили прямо на поле боя объединиться против вышедшей на них армии. Ласси и не стал разбираться. В итоге ногайцы сбежали, крымчаки были перебиты, а это были всего лишь ошметки армии, которые двигались в направлении дома, а сам хан получил случайную пулю в голову, которая отрикошетила от чего-то и нашла все-таки свою жертву. Результат был предсказуем. Хоть армия и была на марше, но это была именно армия, и она не была в это время занята кровавыми разборками между, к примеру собственными полками.

Так что, когда Ласси прибыл к Перекопу, все было уже готово для того, чтобы Крым сдался без особого сопротивления. Теперь оставалось его удержать и в этом не последнюю роль играли полковые лекари и драконовские методы, применяемые ко всем без разбора, невзирая на чины и достоинства, за выполнение поручений этих самых лекарей, которых с каждым днем становилось все больше и больше.

А все потому, что в той истории, которую я знаю, Крым брали неоднократно. Его брали почти в каждом веке, а иной раз и дважды, но не могли там закрепиться по двум причинам: османы быстро набегали, чтобы навести порядок, чего сейчас не будет, так они сильно заняты и на вопли крымчаков им плевать. Тем более, что законного хана у крымчаков нет, и я не дам шанса ему появиться на подконтрольной мне территории. Через мурз населению Крыма уже сейчас было передано следующее: у них есть три месяца, чтобы собрать манатки и свалить к чертовой матери. Если есть желание остаться в составе Российской империи, и вера крепка настолько, что отказ от нее подобен смерти, но и к туркам не хочется, то добро пожаловать в Казань. Там приносят клятвы местным имамам, присягают новой родине и начинают устраиваться на новом месте. Нет такого желания — Константинополь недалеко, не хочется в Константинополь — Албания примет с распростертыми объятьями, потому что османам сейчас каждый мужчина для вливания в войско хоть с какой стороны пригодится. Законный султан Ахмед, например, получал от меня помощь в виде не только лояльных ему башкир, но и в виде огнестрельного оружия. А вот не менее законный сутан Махмуд получал помощь только оружием, хотя именно он — небезвозмездно. Так что бравые крымские парни и тому, и другому ко двору придутся. В Крым же были приглашены на постоянное место жительство поляки, принявшие православие, но не желающие перебираться в Сибирь, как и оставаться на прежних местах. В основном это была обнищавшая шляхта, которой мною выдавались некоторые преференции в виде земли, в обмен на то, что они составят ополчение вдобавок к расположившимся на территории Крыма войскам и будут с оружием в руках защищать свою новую землю. Большинство согласилось. Также был отдан приказ о закладке большой крепости в том месте, где я помнил Севастополь. Порт и стратегическая оборонительная крепость. Пока крепость. Если все пойдет хорошо, то и город в конечном счете будет возведен.

Также из хороших новостей был доклад Лерхе, который уже не падал от усталости: или втянулся, или догадался часть забот переложить на помощников. В докладе было сказано, что мои беспрецедентные меры, основанные на пограничных санитарных кордонах, прививках против оспы, которые я полностью свалил на церковь, против которой рыпнуться не смел никто, основание госпиталей и насильно прививаемые методы гигиены, вдобавок с огромным количеством открытых при госпиталях аптек и другие способы преумножения здоровья населения в том числе и данная возможность заработать лишнюю копеечку на сборах дикоросов, дали плоды. Начинающаяся новая эпидемия чумы благополучно миновала Российскую империю, задев лишь краем на территории, которая совсем недавно принадлежала Польше. Но там быстро все изолировали, вымыли, больных может быть и сожгли, я в детали не вдавался, залили карболовой кислотой и усилили принятые в империи меры санитарной безопасности, так что до меня известия о данной вспышке дошли уже постфактум, как свершившееся и ликвидированное. Прочитав доклад, я велел выдать лекарям небольшую премию и особо ценное пожатие руки, и отложил в сторону для отправления в архив. Также заметно уменьшилась детская смертность от той же оспы, матерей от родовой горячки, и общая смертность в войсках от кишечных болезней. Снизилась общая смертность от тифа, потому что я намекнул на связь со вшами, медики вместе с натуралистами провели несколько страшных опытов на крысах, подтвердили, и теперь за вшей начали пороть. Народец сначала вроде начал роптать, но у меня было уникальное средство борьбы с подобными волнениями — Священный Синод, который популярно объяснил, что Иисус завшивленным точно не ходил, и даже, если вшей наслал на нас Господь, то он вовсе не заставлял нас всех с напастью этой не бороться до победного конца. Аминь.

— Государь, князь Черкасский принес проект налоговой реформы на рассмотрение, — Митька вошел как обычно неслышно и положил увесистую пачку бумаг мне на стол. — Как я понял, твои министры скрепя сердце учли доклады Маслова и Посошкова.

— Посошков в экспериментальных теплицах заперся? — спросил я, подходя к столу и бездумно начав перебирать бумаги.

— Сразу же, как только прибыл. Доклад тебе, как оказалось, заранее был составлен, во время путешествия, — Митька вроде бы и отвечал четко, но мысли его явно были где-то далеко, в каких-то заоблачных сферах.

— Это хорошо, — я кивнул. — Очень работоспособный парень оказался. Надеюсь, его запал не погаснет.

— Не должен, — Митька повернулся, чтобы уйти.

— Стой, — я остановил его, пристально разглядывая при этом. Он послушно остановился и посмотрел преданными глазами. — Что случилось? Что тебя гнетет?

— Я не… — он запнулся, потом твердо ответил. — Ничего не гнетет, почудилось тебе, государь Петр Алексеевич.

— А теперь еще раз и правду, — я не отводил от него тяжелого взгляда.

— Это… — он потер лоб, а затем выпалил. — Михаил Волконский вокруг Екатерины Андреевны Ушаковой так и вьется. А всем же известно, что отца ее он ненавидит лютой ненавистью. Как бы беда не приключилась.

— Вот как, интересно, — я задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Иди, Митя, а насчет Екатерины не беспокойся. Я с Андреем Ивановичем лично поговорю, он как раз прийти ко мне должен.

Я остановился у забора, огораживающего территорию теплиц, под которые были отданы весьма значительные площади, и соскочил с Цезаря. Стремительно входящая в свои права осень скоро покажет первые результаты этого, в большем случае социального эксперимента. Все-таки подобные питомники играют очень важную роль в сельском хозяйстве, прежде всего в плане выведения новых более жизнеспособных, более плодоносных, более вкусных и так далее сортов культурных растений. А Российской империи сейчас как никогда необходимы эти самые растения и в большом количестве. Мне составлял компанию в этой поездке, кроме охраны, Иван Долгорукий, который, возможно, ехать со мной никуда не хотел, но его никто не спрашивал, просто приказали сопровождать государя, и все дела. Судя по выражению его лица, весьма решительного, надо сказать, ничего хорошего от этой поездки он не ждал, но за эти годы научился держать себя в руках и на рожон не лезть. А там, глядишь и отвлекусь на кого другого, мало ли недоумков, которые способны вывести меня из себя?

Нас выбежал встречать сам Посошков, даже не оттерший от земли как следует руки. Так и бежал к воротам, размахивая во все стороны своими граблями немытыми.

— Государь Петр Алексеевич, — немного задыхаясь проговорил он, остановившись у выросшего у него на пути гвардейца. — Я тебя не ожидал сегодня здесь увидеть.

— В этом-то вся соль, вот в такой внезапности — позволяет увидеть все без прикрас и не только в самом деле, но и всякое по мелочам окинуть взглядом, покуда не спрятали от пристального взгляда проверяющего, — Посошков даже в лице изменился, и так и рвался доказать мне, что я не прав, и прятать могут кто угодно, но не он. — Показывай свое хозяйство, не томи, — и я направился вслед за своим доморощенным Мичуриным, который сразу же приступил к пояснениям того, какими дровами топятся печи теплиц, и как дорого встало стекло, пропускающее свет, и без которого о парниках никакой речи быть не могло. Но все записано, до копеечки, и я могу сам лично в этом убедиться, как только мне расходные книги предъявят. Я слушал вполуха, отмечая про себя, что примерно так себе это хозяйство и представлял. Когда же Посошков закончил со своей пространственной лекцией, и спросил о том, желаю ли я пройти куда-то конкретно, может быть в административную часть, но я махнул рукой отпуская его, заявив, что хочу походить туда, куда нога повернет, дабы посмотреть все, на что захочется взглянуть, да на что глаз упадет, чтобы самому все оценить, не отвлекаясь на авторитетное мнение Посошкова, который вполне сумеет меня заболтать, потому что я в ботанике не слишком разбираюсь, от слова совсем. Для меня большим достижением считалось в свое время то, что я знал, как растет картошка, как ее сажать, полоть, окучивать и выкапывать. А уж как она спину ломает… К счастью, сейчас мне не нужно самому ковыряться в земле, чтобы добыть вкуснейшие клубни, ну а плохо то, что большинство крупных и по-настоящему вкусных сортов пока не выведены. Но ничего, легка беда началом. И до элитных сортов дело дойдет, главное, чтобы время было на это. После того, как я отослал все время оглядывающегося Посошкова заниматься своими делами, то с задумчивым видом двинулся медленно мимо небольших парников с вовсю колосящимися растениями.

Долгорукий, недолго колеблясь, присоединился ко мне и теперь шел рядом, заложив руки за спину. Уж не знаю, о чем он думал, возможно о том, что не пронесло, и отдуваться за неведомый пока грех придется именно ему. С высоким Ванькой мне было вполне комфортно общаться, потому как росту мы были примерно одинакового. Не нужно было ни голову наклонять, что часто бывало, ни задирать, чего практически никогда не случалось. Некоторое время шли молча, но, спустя несколько минут, Иван решил нарушить окружающую нас тишину и выяснить, наконец, для чего я его от семьи оторвал и к себе призвал, что крайне редко случалось, в последнее-то время особенно.

— Когда я выезжаю? — тихо спросил он, приноравливаясь к моему неспешному шагу. Самому видимо хотелось рвануть едва ли не бегом, чтобы подальше от меня оказаться. Вот ведь, судьба, раньше-то спал со мною в одной опочивальне, вроде как сон охраняя, на самом деле о своем месте подле меня заботясь, а сейчас едва ли не бежать готов. И ведь никто ему не виноват в таком положении дел, сам наворотил все это, собственными ручками шаловливыми, кои подпись мою старую слишком уж хорошо подделывать научились.

— Как только я полностью определюсь с составом переселенцев, очень может быть, что и вынужденных, да с кораблями сопровождения, так и готовиться начнешь. Дело трудное предстоит, уже на своих землях утвердиться, да не сплоховать там. Не беспокойся, в одиночку я тебя не отправлю, большой караван поведешь. Главное, ничего не забыть. А корабли у нас хорошие имеются. Мы тут почти случайно несколько прекрасных океанских суден у англичан сторговали, почти даром, всего-то жизни их командиров и экипажей они стоили, — я шел, глядя прямо перед собой. Сегодня был один из немногих дней, когда мне удалось выкроить небольшую передышку в вечном беге по кругу, называемом «управление государством». Иногда хотелось махнуть рукой и податься в отпуск. Отправиться туда, где много солнца и есть песчаный пляж. И на этот пляж завалиться и сутки вообще ничего не делать, вяло дрыгая ногами, когда на них набегать волны начнут. Но пока нельзя было останавливаться, никак нельзя. Стоит дать слабину — сожрут. Причем те же сожрут, кто сейчас в рот заглядывает. Я пока что сам себе напоминал молодого вожака в многочисленной, сильной и весьма агрессивной стае. Только раз стоит совершить ошибку, и в загривок тут же вцепится как минимум десяток жаждущих заполучить твое место волков с воплем: «Акела промахнулся!» Даже, если и не промахнулся, даже, если всего лишь немного оступился, едва не попав в волчий капкан, это практически ничего не значит. Закон джунглей во всем его кровавом великолепии — или ты, или тебя, третье дается очень редко.

— Я не беспокоюсь, вот об этом точно нет у меня волнения. Знаю, что все будет обеспечено по первому требованию, чай действительно не на морскую прогулку на яхте отправляемся, — спокойно ответил Иван. — Флотилия пойдет из Черного моря?

— Вряд ли, там сейчас пока слишком неспокойно. Все друг с другом что-от делят, просто удивительно, что творится, — я покачал головой, а Ванька покосился на меня, но ничего не сказал. — С казачками-то справишься, коли все же решу благословить эту вольницу под зад своим императорским пинком, на новые земли?

— Ежели со староверами, кои на одном борту с духовенством расположились, справился, то уж с этими сам Господь велел, — он криво усмехнулся, а я остановился, вынуждая остановиться и его тоже. Охрана тут же образовала вокруг нас полукруг, соблюдая, однако, личное пространство. Михайлов не прекращал совершенствование охраны августейшей семьи, и, если его же подчиненные его в итоге не прикончат, сможет считаться отцом-основателем этого непростого дела.

Вообще, все мои ставленники быстро разбирались в назначенных им делах. Пыхтели, но справлялись, да и еще умудрялись какие-то новшества вводить. Вот, например, Радищев начал осваивать криминалистику, при этом не лез в те дебри, кои ему пока неведомы, а с простейшего начал, с опросов возможных свидетелей. Точнее, даже не он, а один из его полицейских однажды без всякой надежды спросил сидящую у окна бабку, а не видела ли она того татя, который обобрал подвыпившего купца Нейминова, возвращавшегося навеселе домой. А она возьми да и скажи, что видела. Да еще и описала его так, что узнать было легко этого известного в полицейском ведомстве молодчика. А Радищев не дурак, тут же внес этот пункт в обязательные к исполнению, для такого вот выяснения и даже термин придумал «выспрашивание». Немного непривычно для моего слуха, но я со своим самоваром давно уже никуда не лезу. Максимум ученым мужам чем-то помогу. Как например намедни не удержался и дописал формулу длины волны света, добавив непонятную еще частоту. Эйлер потом вместе с обоими Бернулли голову ломали над тем, кто это сделал. В итоге сошлись на версии, что какой-то самородок из студентов. Но дело-то пошло куда как веселее после этого и вплотную приблизило младшего Бернулли к разложению света на спектры. Термин «дисперсия» был введен Ньютоном, который вплотную занимался светом, но он так и не дошел до волны, а вот Бернулли вот-вот дойдет, и это станет существенным прорывом. А там и до открытия гелия зацикленным на создании чего-то, похожего на дирижабль, Эйлером недалеко. И я ничуть не сомневался в способности Ваньки держать в кулаке толпу. Но с собой я его потащил вовсе не за тем, чтобы разговаривать про его предстоящее вскорости отплытие, а для того, чтобы выпороть без свидетелей.

— Ага, значит, с казачками справиться сумеешь, — я задумчиво изучал его лицо, на котором уже начала появляться слабая пока тревожность. — А вот с головой со своей железной договориться ну никак не в силах.

— В чем я на этот раз провинился перед тобой, государь Петр Алексеевич? — и он склонил голову. Надо же, когда прижмет, он быстро соображает, и покаяние умеет мастерски изображать.

— Да в общем-то, Ваня, не слишком во многом, старые грехи ты, вроде бы, искупил уже. А вот из новых в тебе проявилась чрезмерная забывчивость. Так, например, ты забыл сообщить мне с курьером, после взятия Черкасска, что жив, и что Шереметьев жив, токмо покалечен немного. И я хочу сейчас знать, Ваня, энто ты просто «забыл», али «забыл» с каким-то умыслом не слишком добрым?

— Окстись, государь, — Ванька побледнел и отшатнулся от меня, а ближайший охранник положил руку на рукоять сабли, которыми Михайлов, после долгого раздумья снабдил своих подчиненных, говоря, что она удобнее для того, чтобы действовать быстро. — Да я Петьку на себе почитай тащил верст не считая, как я мог о какой-то хуле при этом думать?

— Вот и я думаю, что не мог, — ответил я, делая знак встрепенувшейся охране, чтобы откатили назад. — Как он обосновал свое желание не докладывать мне о своем увечье? — Долгорукий вздрогнул и пристально посмотрел на меня.

— Откуда, государь, известно тебе, что это Петька упросил меня Христом-Богом обождать с докладом?

— Тоже мне, тайна великая, — я хмыкнул. — Это очевидно, Ваня. Говори, пошто повелся на его речи, и скрыл от государя своего правду о вашем спасении?

— Не хотел Петька, чтоб Наташа прознала, — нехотя ответил Долгорукий. — Боялся, что сама примчит, да Варвару Черкасскую за собой потащит. А ить мы долго не знали, выживет ли он вообще, да ногу ли сохранит… Ну а когда на поправку пошел, так и ехать надобно было уже, что толку гонца гонять?

— Понятно, — я развернулся и медленно продолжил прерванный путь вдоль парников. — Я тебя генерал-губернатором назначил новых земель. Ежели что еще сумеешь присоединить, не стесняйся. Главное, чтобы людишек тебе хватило.

— Мы с местными навроде бы сошлись, можно их к Российской империи привлечь. Все же защиту мы можем им дать супротив испанцев. Да и попы не слишком дурные с нами пошли да за долгий путь со староверами-то смирению выучились. С плеча рубить не будут, не фанатики как-никак, так что, вполне может кого и в веру православную перекрестят, — новость о назначении он воспринял почти спокойно, но складка между бровей говорила о том, что он все понимает, особенно то, что это вовсе не синекура и пахать придется, что тому каторжнику на галерах.

— Это хорошо. Казаков по большему случаю на островах сели. Там корсары воду мутят, а эти смутьяны уже показали, что им все равно, кому глотки резать, вот пущай удаль молодецкую на деле покажут, — я развернулся и направился к выходу, на ходу осматривая все новые парники.

— Значит, пустое это, что Сечь ты разрешишь восстановить, — Иван успокоился и теперь шел рядом предельно внимательный и сосредоточенный.

— Ну а ты как думаешь сам-то? — я вздохнул. — Никогда это я больше не повторю, и ты не смей, но где-то я даже признателен крымчакам, что такую занозу от нас вытащили. Ежели бы не они, то нам самим с Сечью пришлось бы разбираться, а тут вона как удачно вышло.

— Это… — Иван кашлянул. — Я не скажу, не сумлевайся. Вопрос дозволишь задать? — внезапно спросил он.

— Задавай, — я с любопытством покосился на него, ожидая, что же Долгорукий может у меня спросить.

— Послов Валахии и Молдавии, государь, долго еще мурыжить будешь, али примешь уже? — да, я чего угодно ожидал, но не этого.

— А что, уже и до тебя добрались? — я усмехнулся.

— Добрались, — Ванька шею потер, и сконфуженно улыбнулся. — Помнят еще, что вес я имел подле тебя, вот и пришли на поклон, дабы я спросил, будешь ли ты их вообще принимать, али так и оставишь при новом министерстве сидеть? Своего посольства-то у них нет в Российской империи.

— Приму, — я пожал плечами. — Почему не принять. Вот только с размерами помощи определюсь, кою оказать им повелю, и сразу же приму.

— Помощи? А откуда ведомо-то тебе, государь Петр Алексеевич, что они будут помощи твоей просить?

— Это легко, Ваня, — мы как раз дошли до ворот, и я подошел к Цезарю, потрепав его по шее и скормив специально взятую с собой морковку. — Османы сцепились как бешеные псы, и им сразу стало слегка не до вассалов. Просить военной помощи они тоже остерегаются, потому как не ведают, кого из обоих совершенно законных султанов будут поддерживать их подопечные, а ну как на предателей нарвутся? И на фоне этой свары и вакханалии, эти самые вассалы приподняли головы, чтобы осмотреться вокруг и внезапно осознать, а ведь сейчас самое что ни на есть подходящее время, чтобы за независимость свою побороться. Хотя бы попробовать.

— И мы будем помогать? — Иван прищурился.

— Конечно, — я пожал плечами и вскочил в седло. — Я же добрый император. Мне их всех так жалко, что я даже пушек могу подарить. Три, нет, четыре. Да, четыре пушки в самый раз…

Только я тронул поводья, как ко мне подбежал один из молодых служащих Императорской канцелярии. Я его часто видел вместе с Репниным, но именем так и не поинтересовался до сих пор.

— Государь Петр Алексеевич, — он кашлянул, отдышавшись и уже внятно проговорил. — Юрий Никитич Христом-Богом просит тебя вернуться побыстрее, потому как он нигде не может Андрея Ивановича найти, а сам не знает, что можно предпринять…

— Что случилось? — я нахмурился.

— Дуэль, государь Петр Алексеевич. Сначала драка была, дюже безобразная, даже государыня возмутилась и велела растащить драчунов, а теперь дуэль…

— Между кем? Что ты как кашу перекатываешь во рту? Говори внятно!

— Ну дык, Дмитрий Кузин, секретарь твой, с молодым Волконским сцепился, коего направили в твою приемную бумаги какие-то донести.

— Что? — я никак не мог понять, что Митька, мой Митька — образец невозмутимости с кем-то подрался, а теперь еще и на дуэли биться хочет. — И что они не поделили?

— То неведомо мне, — пожал плечами парень. Надо бы поинтересоваться у Репнина, как его все-таки зовут.

— Где у них дуэль-то назначена? — процедил я сквозь зубы. Цезарь, словно почувствовав мое настроение переступил с ноги на ногу.

— Да прямо в парке дворца-то Лефортова, — махнул рукой, видимо, показывая направление парень.

— Я им покажу дуэль, — прошипев, я с места подал шенкелей Цезарю и тот рванул рысью. Ванька и гвардейцы едва поспевали за мной. Это надо же, что удумали. Дуэли запрещены законом, и я очень скоро это напомню кое-кому.

— Господин Франклин, вы уже уезжаете? — опираясь на трость к меряющему шагами пристань Франклину подошел граф Головкин. Чуть сзади от графа шел Семен Орлов, за которым пара служащих пристаней волокли сундук. — Вот мой друг, решил составить вам компанию. Я бы тоже не отказался навестить Николая Головина, но возраст, чтоб его. Вот, уже и без трости ходить не могу, так суставы ноют. А все погода эта проклятущая. Постоянные туманы. Жуть просто.

— Я бы не был столь категоричен, — Франклин покачал головой. — Дожди и ветер, вот жуть, а туман — это даже где-то загадочно. А вы, граф, пришли проводить своего друга?

— Да, я, знаете ли, уже привык к нему. Но Семен, вот душа неугомонная, решил пересечь океан, чтобы самому увидеть все то об Америках, что знает лишь понаслышке.

— Думаю, господину Орлову понравится Филадельфия, — Франклин бросил равнодушный взгляд на молодого, не старше тридцати лет, человека с явной военной выправкой, который следил за тем, как поднимают по сходням его сундук, — он ведь собирается посетить именно Филадельфию, я правильно вас понял?

— Если граф Головнин сейчас находится в Филадельфии, то да, Семен задержится там с ним. О, кажется, капитан дает знак, что скоро корабль отчалит. Пойду, попрощаюсь. Даже не знаю, увидимся ли мы еще, возраст, господин Франклин, никого не щадит, запомните это, — и Головкин, тяжело опираясь на трость, направился к Орлову, который уже приготовился взойти на корабль.

— Ох и не хочется мне так далеко от родины пребывать, — тихо проговорил Орлов, когда Головкин подошел к нему.

— Я куда деваться, Семен? — Головкин лишь покачал головой. — Приказы государя, Петра Алексеевича не обсуждаются.

— Да понимаю я, — Орлов потер шею. — Вот только как государь может знать, что, получив от ворот поворот Франклин энтот, тут же в колонии рванет, да смуту начнет затевать?

— Вот уж неведомо мне сие, Семен. Очень может получиться, что не мы единственные люди у государя при дворе Георга. А знать друг о дружке нам не положено.

— Да уж, — Орлов вздохнул. — Как мне к Франклину-то подкатить, чтобы он меня не послал к такой-то матери? — Семен еще не упомянул о том, что ему, после того как передаст секретные бумаги, кои курьер притащил ночью как тать, Головину, ему нужно будет найти Павлуцкого и вместе с ним и отрядом казаков, двинуться в глубь материка, пробираясь к месту на карте, которое государь назвал Калифорния, высмотреть все по дороге, карты кое-какие составить, а после ждать в условленном месте, когда за ними придет корабль, чтобы увезти на родину уже через другой океан. Задание было сложное и опасное, но, дух авантюризма, присущий Орлову, уже захватил того с головой, и он уже сейчас принялся делать в голове наброски плана своих дальнейших действий.

— Господин Франклин прежде всего ученый. К тому же обладающий повышенным самомнением, — Головкин сейчас говорил словами из письма государя, в котором тот именно так характеризовал подходящего к ним Франклина. — Нужно много восхищаться его гением, и просить объяснить некоторые принципы его изобретений. Вот, держи, Семен, парочка его трудов. Написано по-аглицки, но у меня ощущение начало складываться, что я и вовсе только на этом порождении саксов разговариваю и всегда разговаривал.

Орлов кивнул и, неожиданно для себя, крепко обнял графа.

— Береги себя, Гаврила Иванович.

— Это ты себя береги, Семен, — Головкин обнял его в ответ. — Задачу тебе государь задал очень сложную, ты уж не посрами доверие.

— Эх, знать бы еще, что за всем этим стоит, — Орлов выпустил графа из объятий и поправил на голове шляпу. — И для каких целей я везу столько деньжищ, кои должен передать Франклину на «цели добра, справедливости, свободы и демократии»? Да и еще это сделать таким образом, будто едва в обморок, аки девица в тугом корсете, не падаю от его могучих мыслей. Ну все, пора, — и он, бросив задумчивый взгляд на уже приблизившегося Франклина, побежал по сходням на корабль.

Головкин, дождавшись, когда Семен, будучи уже на палубе, раскланялся с взошедшим на борт Франклиным, и, что-то сказав явно заинтересованному американскому деятелю, ушел вместе с тем в сторону кормы.

Развернувшись, Головкин направился к поджидающей его невдалеке карете, чтобы ехать в Лондон. Внезапно дорогу ему заступил молодой еще парень с улыбкой прожженного повесы.

— Гавриил Иванович, ай да встреча, — присмотревшись, Головкин даже отшатнулся слегка, признав в парне одного из плотно попавших в немилость Толстых, за чьей спиной маячили два уже явно нюхнувших пороху унтера. — Да что же ты так от меня шарахаешься, словно испачкаться боишься?

— Такова уж у Толстых слава, что немудрено опасаться подобного, — немного помолчав, ответил ему Головкин. — Но не мне, всего лишь изгнаннику боятся каких-либо последствий.

— Брось, Гавриил Иванович, — внезапно посерьезнев, сказал Толстой и посторонился, давая дорогу Головкину. Пристроившись рядом, медленно пошел рядом, приноравливаясь к медленным шагам своего собеседника. — Все мы преданные холопы государя нашего, Петра Алексеевича. Я вот тут недавно слышал про несчастье с османом произошедшее, ужас просто, прости Господи, — и его губы тронула легкая улыбка, от которой волосы на затылке у Головкина зашевелились. — Петр Алексеевич велел кланяться тебе и организовать мне знакомство с Александром Поупом и Генри Сен-Джоном, виконтом Болингброком. Не бойся, я всего лишь должен им передать, что один маленький мальчик по имени Чарльз Эдвард Стюарт, проживающий сейчас в Италии, очень хочет с ними познакомиться.

— И это будет все, что повелел мне сделать государь? — Головкин остановился у кареты и взялся за дверцу, чтобы ее открыть. Пользоваться услугами слуг он не любил, предпочитая такие простейшие дела выполнять самостоятельно, чем сыскал при английском дворе славу скромнейшего человека.

— Не совсем, — Толстой покачал головой. — Мне крайне важно, чтобы ты поведал мне, Гавриил Иванович, все, что знаешь про Джеймса Стэнхоупа. Чем живет, к какой даме вечерами заглядывает, в общем, абсолютно все.

— Это того, кто место Уолпола занял и сейчас первым министром является? — Головкин нахмурился.

— Да, именно, вот видишь, Гавриил Иванович, — голос Толстого стал вкрадчивым и граф снова почувствовал, как зашевелились волосы на его затылке, словно сама смерть заглянула ему в лицо, — мы отлично друг друга понимаем. Не подвезешь до Лондона? — и, не дожидаясь согласия, первым заскочил в карету, а унтеры бодро пристроились на запятках. Головкин лишь покачал головой и полез в карету, думая о том, насколько же сильно государя англичане разозлили, что он идет на такие меры, чтобы им качественно подгадить.

— Поди прочь! — Екатерина Ушакова вскочила с диванчика, на котором расположилась, ожидая выхода императрицы.

— Государыня Елизавета Александровна, позволь я хотя бы Марго кликну, раз моя помощь тебе не мила, — мягкий голос служанки попробовал увещевать Филиппу, которая впервые на памяти Кати повысила голос на прислугу. Молодая императрица всегда старалась быть предельно корректной, помня, что именно слуги знают о своих господах предельно много.

— Если бы я хотела, чтобы пришла Марго, я бы позвала Марго, что здесь непонятного?

— Но…

— Вон! Вон поди! Я хочу остаться одна! — из спальни государыни вылетела раскрасневшаяся служанка, держащая в дрожащих руках щетку для волос.

— Стоять, — холодный голос Анна Гавриловны заставил девушку остановиться и затравленно оглянуться на статс-фрейлину, которая направлялась к ней, придерживая широкие фижмы своего пышного платья. В некоторых моментах Ягужинскую прислуга опасалась куда больше, нежели государыню императрицу, и эти опасения не на пустом месте родились. — Что там происходит? — Ягужинская указала на дверь опочивальни, за которой слышалась просто портовая брань на французском языке, произносимая мелодичным голосом государыни. К некоторым идиомам Анна Гавриловна даже прислушивалась, стараясь одновременно и пытать служанку, и запомнить ядреные словечки.

— Государыню Елизавету Александровну сегодня с самого утра все не устраивает, — служанка всплеснула руками. — То щетка слишком жесткая, то наоборот слишком мягкая, то руки у меня слишком холодные, то… — и она зарыдала. — Я виновата, прости, твоя милость, но государыня не дала мне ее утрешний туалет завершить. Пришлось просто в нетугую косу волосы заплесть и вокруг головы уложить. Так вырвала ленты, назвала неумехой, которая ее уродиной сделать пытается, и вон выгнала. И Марго звать не велела.

— Это я слышала. Государыня об этих своих желаниях, похоже, половину дворца оповестила, а вторая половина, коя знает язык франков, тоже о чем-то подозревает, — спокойно прервала ее Анна Гавриловна. — Что государыня делала, когда ты уже уходила? Если судить по некоторым оборотам, там есть что-то слишком прочное, что невозможно сломать? — служанка, которая была остановлена в тот момент, когда неслась к старшей горничной Марго, приехавшей с государыней из Франции, несмотря на запрет делать это, ненадолго задумалась, а затем решительно выдала.

— Фижмы ломает. А которые на китовом усе — режет. Я ножницы, коими овец стригут еле нашла, когда государыня их сегодня запросила.

— Зачем? — Ягужинская почувствовала, как расширяются ее глаза. Она моргнула, чтобы отогнать картину сломанных каркасов и обвисших тряпками платьев. Хоть Филиппа и не требовала каждый день новое платье, и даже имела несколько особо любимых, но все они надевались поверх фижм, некоторые из которых были даже шире, чем те, что надеты сегодня на самой Ягужинской.

— Сказала, что они ее в грех ярости вгоняют. Что она хочет легкости движений, а не поворачиваться каждый раз боком, чтобы в дверь войти.

— Но… — Анна Гавриловна сжала пальцами виски. — Как же государыня собирается надеть хоть одно платье, ежели нет каркаса? Они же просто не будут смотреться. Уж не собирается же она эпатировать двор, расхаживая либо в бесформенной тряпке, либо вообще в пеньюаре?

— Во-о-о-т, — протянула Дарья, как звали эту миловидную девушку, приставленную к государыне, после того, как ее проверили и перепроверили: Ушаков, затем Михайлов, потом опять Ушаков. — Я то же самое государыне сказала, а она меня выгнала.

— Гаспаряна сюда, живей! — дверь опочивальни слегка приоткрылась и до ожидающих императрицу придворных донесся раздраженный голос Филиппы.

— Семен! Семен! — позвала Анна Гавриловна, и в комнату тут же заскочил Голицкий, который временно замещал захворавшего Воронцова на месте секретаря государыни. — Семен, Гаспаряна сюда, быстро. Да пущай все принадлежности свои портняцкие с собой тащит. И не медлит ни секундочки! У нас тут, похоже, катастрофа намечается, — и она, решительно подхватив юбки, направилась прямиком в спальню, дабы попытаться успокоить не с той ноги вставшую государыню, и оценить масштаб этой самой катастрофы, к которой вроде бы не было никаких предпосылок еще вчера.

Сегодня они должны были направиться с проверкой в школу для девочек так называемого среднего сословия, открывшуюся здесь в Москве стараниями самой Филиппы. Из лучших учениц этой школы, которые покажут прилежание и усвоение различных наук, кои им будут преподаваться, а также покажут себя как имеющие определенный вкус юные особы, будут набираться в уже через три года курсистки в Институт благородных девиц, который вовсю организовывает Меншикова в Петербурге. Девочки же из дворянских семей и высшего купечества обычно находятся на домашнем обучении, и так или иначе к поступлению в будущее престижное учебное заведение будут подготовлены. Как бы ни хотел государь, чтобы было иначе, но первые курсы будут набирать именно что из аристократок и дочерей купцов первой гильдии, и это добавит престижу институту, куда в скором времени будут набирать и дочерей небогатых дворян и девочек из менее богатых семей купцов и промышленников, разумеется после окончания школ для девочек, кои государыня планирует открыть по всей Российской империи и даже объявила о сборе пожертвований на сие благое дело. Пожертвования копились на специальном счету в государственном банке и распоряжался ими князь Черкасский лично, который и сам внес внушительную сумму на сей счет.

Институт же благородных девиц грозил стать дюже престижным еще и из-за того, что Филиппа подала проект приказа государю на утверждение о создании мест в министерствах для своих придворных дам, кои захотят дела, отданные ей самой на откуп, и которые, похоже, закрепятся за всеми последующими императрицами, курировать. Сама же Филиппа чувствовала, что уже не справляется с грузом обязанностей, который не иссякал, а становился все больше, и все чаще и чаще привлекала она себе в помощь своих фрейлин, которые, в общем-то были не против, потому что так чувствовали, что действительно помогают своим измотанным вконец мужьям, отцам и женихам. Это даже становилось модным на ассамблее этак небрежно обмахнувшись веером проворковать:

— Боже, я так устала, весь день проведя в церковной школе, проверяя нужды детей, коих попы грамоте учат, и составляя списки для кабинетов обеспечения с самыми насущными, что едва успела ванну принять, прежде, чем сюда ехать. Даже платье новое некогда примерить, пришлось в этом ехать, хотя я именно в нем на прошлой ассамблее была.

Если государь утвердит эти кураторские места из назначений государыни, то кого попало и по протекции туда брать не станут, только после сложного экзамена, потому что основным требованием станет необходимость что-то понимать в том деле, которое собираешься курировать, а для этого необходимо постичь кое-какие науки. Не все, упаси Господи, но некоторые, в пределах разумного, дабы привить понимание происходящих дел. И именно это было поручено организовать Меншиковой государем в первую очередь.

Школу же здесь в Москве взялась основывать близкая подруга Анны Гавриловны Наталья Лопухина. Государь дозволил ей взять дело в свои руки, изволив пошутить при этом, что все бабские дурости в головах рождаются из-за того, что скука заедает их смертная. А коли к делу женщин пристроить, то и не налюбуешься на голубок. Сама Ягужинская не знала, насколько он был в тот момент серьезен, но что отчасти прав, было по Лопухиной видно, потому что помогать ей государь даже и не собирался, и распоряжений своим чертовым министрам таких тоже не давал. Денег выделил, чей-то конфискованный дворец передал и все, больше никто не поможет тебе, сама крутись, коли вызвалась. Лопухина, известная сплетница и болтушка, начала крутиться, да так, что никто от нее в последнее время не только сплетен, просто речей мало слышал. Да и на ассамблеях ее не было в последнее время видно и даже на домашних вечерах, вошедших в моду еще во время траура по царевне Наталье, да так и продолжающихся пользоваться успехом. Лопухиной же было не до развлечений, она нередко плакала по вечерам, приезжавши к Ягужинской после изнурительного заботами дня. Но Анна Гавриловна ничем не могла помочь подруге, только что утешить, потому что у нее и самой дел было по горло.

Справилась в итоге Лопухина. Школа гордостью ее стала, ее детищем, и государыня даже захотела оценить это детище, познакомившись с подопечными и наставницами, и вот с утра такой конфуз.

Филиппа сидела на полу в груде приведенных в абсолютную негодность панье, разобранных на мелкие планки или же изрезанные неровными кусками, закрыв лицо руками. Анне Гавриловне даже почудилось, что она всхлипнула.

— Государыня Елизавета Александровна, — Ягужинская вздохнула и с трудом, но сумела опуститься на пол рядом с Филиппой. — Что произошло? Что привело тебя в такое волнение?

— Я не знаю, — Филиппа покачала головой. Ее волосы были небрежно схвачены лентой и разметались по плечам. — От одного вида кринолина мне хочется что-нибудь разбить, а корсет вызывает рвотные позывы. Что со мной происходит? — и она прикусила нижнюю губу, прижав тонкие пальцы к вискам, сдавливая их, словно у нее болела голова.

— Хотелось бы мне знать. Может быть, кликнуть медикуса, дабы осмотрел тебя, государыня? — Анна Гавриловна протянула руку, дотронувшись до холодной руки Филиппы.

— Нет, не надо медикуса, я вполне неплохо себя чувствую, — Филиппа с гримасой отвращения обвела взглядом валяющиеся на полу останки каркасов платьев, после чего встала, поплотнее закутавшись в пеньюар. — И юбки. Все эти юбки вызывают в меня изжогу и мигрень. Мне от одного вида на них становится жарко, да так, что я едва сознания не теряю от дурноты.

Дверь приоткрылась и в комнату заглянула Катерина Ушакова.

— Гаспарян прибыл, государыня Елизавета Александровна. Просить?

— Конечно проси, государыне надеть нечего, — Анна Гавриловна протянула руку Галицкому, вошедшему вслед за портным, которому благоволила Филиппа, потому что он улавливал малейшее ее желание. Семен покраснел, но руку статс-фрейлины подхватил, помогая ей подняться.

Портной же, немолодой уже мужчина, невысокий и чернявый внимательно осмотрел Филиппу, и нахмурился, наклонив голову. Затем перевел взгляд на царивший в комнате беспорядок, снова посмотрел на императрицу и внезапно улыбнулся.

— Как я понимаю, государыня Елизавета Александровна, нужно что-нибудь из того что осталось соорудить нечто воздушное и легкое? — Гаспарян понимающе улыбался, а Филиппа неуверенно кивнула. — Но что будем делать с нижними юбками, дабы соблюсти все приличия? — Филиппа переглянулась с Ягужинской и пожала плечами. — Хм, задача, — маленький портной задумчиво потер подбородок, а затем перевел взгляд на мнущегося у двери Голицкого. — А это идея, — пробормотал он, направляясь к гардеробной императрицы. Сама Филиппа и Анна Гавриловна подались следом. Государыню ни в коем случае нельзя было оставлять наедине даже с портным, и этот момент Михайлов особенно настойчиво просил Ягужинскую не выпускать из вида. Голицкий же, потоптавшись у двери и почувствовав себя весьма неуютно, решил выйти из спальни. А маленький портной тем временем продолжал. — Я недавно узнал о некой весьма пикантной новинке при дворе его величества Людовика. Как известно, дамы под влиянием герцогине Орлеанской начали много времени проводить на воздухе, в весьма энергичных развлечениях. Они много бегают и даже, прости Господи, прыгают, а это может вызвать небольшой конфуз, ежели юбка подымется несколько выше, чем позволено простой пикантностью. И тогда на помощь дамам пришли, кто бы вы думали, османы, с их традициями у дам носить широкие шаровары. Вот такие шаровары впервые герцогиня Орлеанская и поддела вместо нижних юбок. Вроде бы и не слишком прилично это, но жадным взорам не довелось увидеть женского тела. Сейчас же я попробую, пока мои помощники подгоняют пару платьев, из нижней юбки соорудить этакие шаровары, которые решат нашу проблему, — Филиппа задумалась, а затем неуверенно кивнула.

— Но к завтрашнему утру в гардеробе должно быть достаточно платьев и этих, шароваров, — наконец произнесла она.

— Разумеется, государыня, — Гаспарян поклонился. — Предлагаю взять за основу греческую тогу. Платье струящееся и не нуждающееся в панье, перехваченное прямо под грудью широкой лентой. Но корсет все же придется носить, — посмотрев на нахмуренное личико императрицы, тут же исправился. — Просто, чтобы грудь красиво смотрелась в корсаже, а ленте было что подчеркнуть. Платье не будет нуждаться в обрисовке талии, так что утягивание можно отменить вовсе.

— Ну, хорошо, давай попробуем, — приняла решение Филиппа под удивленным взглядом Анны Гавриловны, которая сейчас размышляла только о том, что делать дамам и девицам, ежели Филиппе понравится предложенный вариант и она введет подобные силуэты в моду?

В будуаре Екатерина Ушакова о чем-тот шепталась с Варварой Черкасской. Девушки сидели рядышком, совсем близко друг к другу, наклонив головы так, что они практически соприкасались. Дверь открылась, и в будуар впорхнула Марго, направившись сразу же к государыне, да вошел Михаил Волконский, в сопровождении Дмитрия Кузина.

— Митя, что же вы оба здесь делаете, ежели тебе и вовсе при государе положено обретаться, — всплеснула руками Катя Ушакова. На Волконского она даже не взглянула, что заставило Михаила недобро прищуриться.

— А мы здесь как раз по поручению государя Петра Алексеевича, Екатерина Андреевна, — Кузин коротко поклонился. — Поручено нам с князем сопровождать государыню и всех вас при выезде в школу энту для девочек.

— Я считаю, что блажь это все, — протянул Волконский. — Ну что за морока девок чему-то учить, ежели удел их один — муж и дети.

— Ты не прав, Михаил Никитич, — тихо ответила ему Катя, чье личико слегка порозовело от возмущения. — Государыня очень помогает государю Петру Алексеевичу взяв малую часть его забот в свои руки. А ежели бы у нее было в достатке помощниц, то и вас, провинившихся смутьянов не пришлось бы к делам привлекать, кои вы по скудности ума того и гляди провалите, — вот тут покраснел Михаил.

— Вот кому-кому, а тебе, Екатерина Андреевна, точно нечего делать около государственной службы. Твой удел точно мужа блюсти и в редкий год дитя под сердцем не вынашивать, но, с такой-то косой, и немудрено, — он усмехнулся, а Кузин, нахмурившись, ответил ему вместо Екатерины, глаза которой сверкнули, но ответить наглецу она не успела.

— Уж не мечтаешь ли ты, княже, чтобы Екатерина Андреевна тебя в качестве мужа обихаживала, слишком уж часто я от тебя подобные выпады слышу.

— Ну а почему бы и нет, — протянул Волконский, оглядывая вспыхнувшую Ушакову с ног до головы. — Уж не тебе, дворняга подзаборная о чем-то подобном мечтать.

Митька не сдержался. Не перед девушкой, которая действительно заставляла его мечтать о несбыточном. Удар у него был поставлен. Михаил кулем свалился на пол и тотчас вскочил взбешенный.

— Да как ты…

— Смею, — с еле сдерживаемой яростью прошипел Митька. — Не для того меня государь в дворянское достоинство возвел, чтобы выслушивать от того, по кому палач дюже исстрадался брехню всяку.

— Дворянин, говоришь, — Волконский смерил его презрительным взглядом. — Тогда в парк, сейчас. Дуэль! Биться до смерти!

— Как скажешь, князь, надеюсь, отец не слишком расстроится, когда хоронить тебя время придет.

И они выскочили из будуара, а Катя вскочила на ноги и бросилась сначала в сторону спальни, из которой уже давно не было слышно воплей, но, затем передумала и побежала из комнаты, прямиком к подпиравшему дверь Голицкому.

— Семен, где государь? — заламывая руки, простонала девушка.

— Уехал парники проверять с Долгоруким, — тут же ответил вскочивший Голицкий.

— Нужно его найти и немедленно все это рассказать, — она умоляюще глянула на молодого человека, который от неожиданности кашлянул.

— Я не могу оставить пост, Екатерина Андреевна, — он задумчиво посмотрел на нее. — Но, у меня есть идея, я ненадолго отлучусь, государыня и не заметит, что меня нет, — и он побежал по коридору, чтобы как можно быстрее попасть в Императорскую канцелярию и найти своего патрона Юрия Никитича Репнина.

Наш небольшой отряд ворвался в парк в тот момент, когда Митька сумел ранить этого молодого придурка Волконского. Как же я устал от этого предка такого же дебила-декабриста, кто бы знал. Особо не церемонясь, я направил Цезаря прямо на них. Пускай лучше зарежутся, козлы, если мне коня заденут шпагами.

Цезарь просто разметал их по сторонам своей широкой грудью. Пока они, стоная, поднимались на ноги, я соскочил с Цезаря, подавив острое желание схватить нагайку и охреначить обоих да вдоль хребтов.

— А не напомнит ли мне кто, разрешены ли дуэли в Российской империи, да еще и в месте пребывания императорской семьи? — я приложил руку к уху. — Ась? Что-то не слышу, как мне хор голосов говорит про то, что никак нет, не разрешены. Из-за чего хоть сцепились? — и снова в ответ тишина. — Ясно, что дело темное. В холодную обоих. Ну тебе, Мишаня, не привыкать, а вот для тебя, Митька, полезный опыт по другую сторону решетки немного посидеть.

Отвернувшись от этих… орлов, я отдал поводья подбежавшему конюху, потрепав Цезаря по шее, и уже развернулся, чтобы идти ко входу во дворец, думая о том, что понятия не имею, чем займусь в отсутствие Митьки, но так и замер на месте, не в состоянии отвести взгляда от картины, которая предстала передо мной в виде бежавшей в нашу сторону темноволосой красавицы, чьи волосы свободно падали на спину и немного развевались на ветру. Бежавшая за ней свита явно не успевала, скорее всего, из-за тяжелых придворных туалетов, в то время, как красавица была одета во что-то, напомнившее мне платья девятнадцатого века, какие я помнил по историческим фильмам, но все же сильно отличавшееся. От такого зрелища у меня во рту пересохло. Ну нельзя же вот так без подготовки, меня же сейчас разорвет от похоти.

— Однако, — я приподнял бровь, не сводя с Филиппы тяжелого взгляда, особенно от ее корсажа, в котором грудь просто ходуном ходила, заставляя подрагивать нежные полушария.

— О, Петр, — она приложила руку к тому месту, от которого я не мог оторвать взгляда. — Я, как только узнала, тут же побежала, чтобы помешать этим дуракам, но ты успел первым.

— Я всегда успеваю первым, — и я усмехнулся, не в силах скрыть самодовольства. — Вот только ответь мне, душа моя. Я не про платье, хотя мне и интересно узнать, что именно толкнуло тебя на подобные эксперименты, я про то, почему ты сорвалась и побежала мешать дуэли двух кретинов, в то время, как могла спокойно поручить арестовать их гвардейцам Михайлова? — я прищурился и приблизился еще ближе, мягко обхватив ее за плечи.

— Я не… — Филиппа потерла лоб, на котором я внезапно увидел испарину, которая явно не имела ничего общего с этой гонкой по парку. — Я не знаю, — добавила она, а затем согнулась пополам и ее вырвало прямо на меня. — От тебя воняет конским потом, — прорыдала она, сквозь спазмы, а потом обмякла.

Разволновавшись не на шутку, я подхватил жену на руки, предварительно стянув и бросив на землю испачканный сюртук.

— Лерхе сюда, живо! — и сам понес ее во дворец, никому не доверяя свою драгоценную ношу.

Внеся Филиппу в спальню, немного устав при этом, хоть на полдороге она и пришла в себя и уцепилась за мою шею руками, существенно снизив тем самым нагрузку на мои руки, я положил ее на кровать.

— Сейчас тебя осмотрит Лерхе, — тихо проговорил я, проводя рукой по ее лбу, собирая вновь выступившую испарину. — И не спорь со мной, — остановил я попытку Филиппы возразить.

— Что случилось, государь Петр Алексеевич, — в комнату ввалился запыхавшийся Лерхе, который с удивлением разглядывал царивший вокруг бардак из обломков фижм и обрывков ткани, который я сам только что заметил. Что, черт возьми здесь произошло?

— Осмотри императрицу, — коротко бросил я ему, и вышел из спальни, чтобы расспросить Ягужинскую, но не найдя ее в будуаре. — Где все, черт вас подери?! — рявкнул я на явно чем-то расстроенную Екатерину.

— Анна Гавриловна с Варей поехали школу смотреть, чтобы девочек не расстраивать, и сказать им, что государыне нездоровится, но скоро она их обязательно посетит, — и Екатерина всхлипнула.

— А ты чего вздыхаешь? Тоже ехать хотела, а тебя не взяли с собой? — я хмуро продолжал рассматривать Ушакову. Та покачала головой и внезапно выпалила.

— Что с ним будет, государь Петр Алексеевич?

— С кем? — я даже сначала не понял, о чем она говорит. — С Мишкой, что ли, Волконским?

— Да при чем тут этот дурак? — она сердито всплеснула руками, словно я сказал что-то в высшей степени неприличное. — Я про Митю Кузина спрашиваю.

Пока я подбирал челюсть, с удивлением глядя на Ушакову, дверь спальни открылась, и оттуда выскочил не менее ошарашенный Лерхе.

— Государь Петр Алексеевич, — он остановился, затем зачастил. — Я даже не знаю, как сказать…

— Да говори, не томи, — процедил я, готовясь услышать самое худшее.

— Государыня непраздна, — ответил он, глядя мне прямо в глаза. — Мало еще времени прошло, но все признаки налицо.

Я с размаху сел на стоящий позади диванчик и прикрыл глаза рукой. Неужели я совсем скоро стану отцом?

Сегодня мы утвердили первый пакет реформ, касающихся изменения налогообложения, и, наконец-то, утрясли все нюансы нового закона о земле, который, наверное, уже в двухсотый раз был направлен на доработку. Учитывая, что большая часть армии в настоящее время где только вяло не воевала, в основном поддерживая порядок среди местного населения, прививая им русификацию, ломать копья, выбивая эту самую пресловутую землю из-под ног у поместного дворянства, было бы с моей стороны довольно глупым решением, поэтому приходилось договариваться. Но по основным вопросам вроде бы решили, и привели закон к тому виду, который бы устроил в конце концов и дворянство, и меня.

Земля оставалась за дворянами, но я настоял на отчуждении не менее сорока процентов в пользу деревень, наделы внутри которой распределялись на усмотрение самих крестьян, путем уведомления старостами кому какой надел выделен и почему именно вот так. Землю поместных дворян нельзя было проиграть в карты, а продать можно было только государству, но с указанием причины. Тем не менее, термин «рачительный хозяин» был вставлен в проект приказа самими министрами, и подразумевал он под собой именно то, что означал. Специально никто ездить и проверять состояние земель, естественно, не будет, вот только Ушаков вывел стукачество на новый уровень, и добрый сосед вполне мог накатать кляузу, которая как раз проверялась. В общем, большинству дворян, постоянно проживающим в Москве, этот закон добавлял того еще геморроя. Потому что нужно было собираться и ехать в родные поместья, дабы их просто не отобрали в пользу казны. Мне даже пришлось выделить месяцы, во время которых мои министры будут отсутствовать, дабы самим заняться своими землями, и оперативно подправить выявленные огрехи. Вот тут я едва не дал слабину и почти сдал назад, но все клятвенно пообещали мне подготовить толковых заместителей, чтобы государственная машина не останавливалась на каникулы. Я пришел сюда из того времени, когда каждый час промедления мог стать фатальным. Здесь в восемнадцатом веке жизнь была более неспешная, но уже во время моего первого года жизни здесь, когда я пытался играть на опережение со смертью, у меня выработалась потребность именно опережения, и мой пунктик насчет слишком медленной связи иногда заставлял на стены кидаться. Но этот вопрос хоть понемногу, хоть со скрипом, но решался, и по Москве уже начали работать первые телеграфы. Я быстренько наложил на всю систему связи вето размером с Эверест, и распорядился установить аппараты только в государственных учреждениях. За утерю секретов производства, шифрования и всех основных деталей процесса и ухода их на сторону, а именно на сторону другого государства, не важно какого, полагалась смертная казнь. Конечно, секреты все равно уйдут, но первые плоды из системы быстрой связи, а вместе с тем быстрого реагирования и принятия управленческих решений я все равно сниму.

Что касается налогообложения, то тут все было одновременно и сложно, и очень сложно для понимания людей восемнадцатого века, потому что часть налогов тесно привязывалась к земле, часть к получаемой с этой земли прибыли, а часть оставалось подушевым. При этом самая большая проблема, как оказалась, была не в привязке налогов к земле, это со скрипом и многочисленными поправками все-таки приняли, а в том, что я настаивал на учете в подушевом налоге женщин. Именно тот аспект, что женщина тоже человек и может обладать в государстве определенными правами, например, в судебной системе и в налоговой системе, встретил самые громкие возражения, которые мне только сейчас удалось преодолеть и именно учет женщин в подушевом налоге и был принят сегодня. Остальное уже не казалось таким страшным, даже запрет за разлучение семей крестьян, если только кто-то из семьи не совершил преступления, за которое полагалась ссылка, встретило гораздо меньше воплей и были они так себе, вяленькие, исключительно для порядка.

Также мне удалось продавить изменения в положении крестьян. Крепость как таковая сохранялась, но появились существенные послабления. Например, налог за крестьянина платить будет все-таки помещик, но крестьянин должен будет его отработать. А вот как отработать — это дело самого помещика и самого крестьянина. Мог полностью отпахать за налоги сверх барщины. Мог часть отдать деньгами. Также помещик не имел права устанавливать барщину на срок, препятствующий обработке крестьянами своих наделов, и не имел права задерживать крестьянина, если он во время межсезонья — поздней осенью, зимой или ранней весной захочет подработать где-нибудь на стороне.

Крестьяне могли в свою очередь выкупать себя, но только вместе с семьями по заранее оговоренной и записанной у попов в специальной книге цене, а дальше семья могла остаться на старом месте и уже арендовать какую-нибудь полоску земли у помещика, но не ту, которая оставалась за деревней, а ту, которую помещик решит сдать в аренду, или же семья была вольна уехать, благо земли в империи хватало, чтобы получить свой собственный надел на выбор: за океаном, в Сибири или на вновь присоединенных территориях, откуда постепенно выживали местных, потому что своего указа я не отменял. Для простых людей — хочешь жить в привычной обстановке? Вон там церковь, переходи в православие вместе с семьей, а то, что женщина тоже человек распространялось на всю Российскую империю, приноси клятву верности и продолжай жить, правда по другим законам, потому что закон на всей территории Российской империи — один, без каких-либо экивоков. Не хочешь принимать правила игры — у тебя есть пара недель, чтобы свалить куда подальше за пределы Российской империи.

И все это ни в коей мере не касалось знати. Вот дворянам категорически запрещалось оставаться на местах. Или православие и выбирай другой регион проживания, и если убедишь меня в своей полезности, то и с неплохим наделом, или же берем носильные вещи и, так уж и быть, фамильные побрякушки, и специально выделенный генерал-губернатором конвой тебя с семьей проводит до границы. А вот до границы с кем, это тебе решать. Хотя сейчас в Европе почти везде небезопасно. Беззастенчиво пользуясь опытом тех же англосаксов, я был просто мегазаботливым соседом и помогал всем, чем только можно, при этом помогая абсолютно всем и даже «безвозмездно, то есть даром», не заключая никаких при этом союзов. Ну а почему не помочь той же Валахии и Молдавии, если они так просят? Тем более, радость у меня, я отцом скоро стану!

Министры начали собирать бумаги в свои папки, теперь не только у Ушакова папки представляли собой настоящие произведения искусства. Это стало своего рода фетишем, и каждый изгалялся, как только мог, дабы внести в свою папку какую-нибудь изюминку. Вот, например, князь Черкасский приказал кузнецу сделать диковинную застежку, чтобы ни у кого такой не было. Тот долго чесал репу и, после долгих раздумий, взял и изобрел поворотный замок. Его метод тотчас «ушел» на сторону, потому что об авторском праве никто даже не заикался, и уже вовсю применялись к сумкам, которые я велел шить из кожи для гонцов. Так скоро и до портфельных замков дойдет, тем более, что попытки сделать нечто подобное уже имелись.

Негромко переговариваясь, первые люди империи потянулись на выход из кабинета. Я все еще не оставлял надежды, что к рождению ребенка нам удастся перебраться в Кремль, но пока работы там были в полном разгаре, и императорская семья продолжала жить в Лефортовом дворце. Хотя здание Кабинета министров было уже готово, и скоро я намеревался провести там первое совещание, но пока традиционно каждое утро эти чрезвычайно занятые люди направлялись сюда, чтобы обсудить спорные моменты и произвести доклады по своим министерствам.

Ушаков хоть и поднялся вместе со всеми, но к выходу не пошел, а, потоптавшись на месте, подошел ко мне, дождавшись, когда за шедшим последним и вздыхающим Волконским закроется дверь.

— Ты хочешь мне что-то сказать, Андрей Иванович? — спросил я, примерно догадываясь, о чем он хотел поговорить.

— Хочу, государь Петр Алексеевич, — он бросил папку на стол и, не дожидаясь разрешения, сел, хмуро глядя на меня при этом. — Спросить хочу, как долго ты еще намерен Митьку Кузина, да остолопа энтого Мишку Волконского в казематах держать? Вон князь Волконский почитай уже не знает, что и делать ему, весь с лица спал. И мне без Митьки никак не справиться, да и тебе, посмотрю, — и он весьма красноречиво поглядел на мой стол, где с самого раннего утра стоял выцеженный кофейник да чашка грязная.

М-да, при Митьке такого не наблюдалось. Голицкий хоть и хваткий парень, но не успевает и за мной, и за Филиппой. Репнин занят просто по самое не могу, зарывшись в бумаги готовит те приказы, кои мы с министрами здесь совместно принимаем, да так, что уже сейчас понятно — вот она основа будущего российского законодательства. Создание этого свода законов и есть моя цель, вот к чему я пытаюсь подойти. Все чисто технические моменты, именуемые прогрессом — они и так состоятся, одни раньше, другие чуть позже, но от них никуда не уйдешь. Одно то, что мне все еще удается удерживать всю эту разношерстную ученую братию является большим моим достижением. А ведь в другое время все они уже давно переругались друг с другом и разъехались по миру, но сейчас, кроме университета, у них есть одно цементирующее звено — я. Я, который подвергает сомнению любое их начинание, и для того же Эйлера считается едва ли не долгом чести доказать мне, что я не прав и вообще очень заблуждаюсь в своих суждениях о их работе. Я снова посмотрел на чашку, чертов Воронцов, похоже, выздоравливать не собирается, но болен он серьезно, я, хоть и не врач, видел это отчетливо, когда он совершенно бледно-зеленый пытался прорваться ко мне, дабы встать на защиту Кузина, который, как известно его патроном по Ложе является. Не пустили его конечно ко мне, ну а вдруг заразу какую принесет, но издали я все же его наблюдал. Чашка стояла на столе немым укором, приковывая взгляд. Ушаков ждал терпеливо, что я ему отвечу, но я молчал, потому что и сам не понимал, почему эти придурки до сих пор на нарах сидят, аккурат дверь в дверь, и поговорить могут, и поругаться, когда не видит их никто. Ведь, по сути, вина их так себе была, за это вроде бы никогда и никого за жабры не брали, ну подрались, ну так кровь молодая, да горячая, ан нет, не поднималась у меня рука — вот просто так взять и отпустить, хоть и нелегко мне без Митьки приходилось, что уж там говорить.

— И что ты предлагаешь мне сделать, Андрей Иванович? — наконец задал я ему вопрос, обходя стол и садясь прямо перед этой злосчастной чашкой с уже засохшей кофейной гущей на дне. — Наказать-то требуется, чтобы и другим неповадно было, и чтобы все видели, для закона в моем лице нет любимчиков.

— Парк у тебя слишком запущен, государь Петр Алексеевич, — задумчиво проговорил Ушаков, вставая из-за стола и подходя к столу. — На днях вот слыхивал, как Шетарди говорил, мол, парк едва ли не позорит императора, своей неухоженностью. То ли дело в Версале, вот там среди фонтанов и цветников душа радуется и поет, словно ее ангелы убаюкивают.

— А Шетарди, оказывается, романтик, вот уж неожиданность знатная, — я хмыкнул. — Но прав, шельмец, парком давно как следует никто не занимался, я даже намедни едва в яблоко лошадиное не наступил, прогуливаясь по дорожке. Значит, предлагаешь их определить на работы? В качестве достойного наказания?

— С Верховным тайным советом у тебя шибко хорошо вышло, государь, — Ушаков усмехнулся и вернулся к столу, сев напротив меня. — Остерман, вона, так вообще на своих селитряницах как поднялся. Сидит в Курляндии и в ус не дует, шельма. Но доходы в казну, по докладам Черкасского хорошие идут, чего уж там, — он снова усмехнулся. — Знаю, что захочешь ты этих молодых дураков нужники чистить заставить, потому и прошу о снисхождении. Сватовство сватовством, но личные привязанности должны снисхождения давать, а уж Кузин с тобой, почитай, столько времени обретается, тому же Петьке Шереметьеву не снилось такое.

— А скажи мне, Андрей Иванович, тебе-то какой интерес к Митьке? Знаю, готовишь ты его себе на замену, но об отставке рановато задумываться начал. Так даже, ежели бы нужники чистить заставил, то на пользу бы пошло, для усмирения гордыни, коей, похоже, страдать он начал, — я улыбнулся краешком губ, а Ушаков подвинул к себе папку и принялся проводить пальцем по замысловатому узору обклада. Вздохнув, он поднял на меня глаза и поморщился.

— Катька, зараза такая, в ноги бросилась, когда ты ляпнул ей сгоряча, что на голову смутьянов обоих укоротить велишь, — он снова вздохнул. Да, кажется, я говорил в сердцах что-то подобное. Но тогда я еще не знал о положении Филиппы, и, похоже, переволновался. — Слезы в три ручья, вопли. Христом-Богом просила умолять тебя, государь, чтобы простил дураков на первый раз, ну, или, если и наказал, то не до смерти.

— Тяжело иметь дочь, — я слабо улыбнулся.

— Ой, тяжело, — Андрей Иванович головой покачал. — У самого появится, тогда узнаешь, государь.

Каким-то непонятным маневром новость о положении императрицы просочилась среди двора, хотя знали об этом немногие, и этим немногим я велел пока держать язык за зубами. Но, тем не менее, все уже обо всем знали, и старательно делали вид, что никто ни сном, ни духом, вот только чуть ли не с подушками наперевес ходили, да с веерами размером с опахало, а вдруг государыня сомлеет? Кто-то же должен ей подушечку подать да веером обмахнуть, раз государь, ирод такой, невзирая на беременность жены ни в какую не согласился убрать с нее и часть обязанностей. Мол, беременность — это не тяжелая болезнь, и как раз сейчас государыне положено больше двигаться. И откуда вообще ереси такой набрался? Еще бы додумался бедняжку по плацу гонять, как Михайлов своих гвардейцев. Филиппа злилась на такое повышенное внимание, но к счастью, несмотря на гормональные заскоки вела себя вполне прилично, и устраивала мне сцены исключительно в спальне, которые частенько заканчивались очень даже горячо и пикантно.

— А скажи, Андрей Иванович, Екатерина конкретно сообщила в чьей судьбе участвовала таким чисто женским способом? Али сам как-то догадался? Сердце отцовское подсказало? — я уже откровенно улыбался, глядя на смутившегося Ушакова.

— Сама сказала, когда я прямо ей сказал, что, ежели об недоотравителе моем печется, то пущай лучше все думы энти из головы выбросит. Я ее лучше в монастырь свезу, чем за Мишку Волконского выдам, — горячо ответил Ушаков. — Тогда и сказала она, что вовсе не про Мишку сердечко девичье беспокойство охватило, — он замолчал и задумался. — Я все понимаю, и лучше Митьки никого не могу представить себе дабы со временем Тайную канцелярию в его цепкие руки передать, как время мое придет, но как зять…

— Вот тут неволить тебя не могу, Андрей Иванович, — я развел руками. — Такие решения только ты и можешь принять.

— Да знаю, — Ушаков махнул рукой. — А коли все-таки прикажешь, государь, Катьку за Кузина отдать? Кто я такой, чтобы воли императорской противиться? Все мы холопы твои, как скажешь, так оно и будет, — и он посмотрел на меня с надеждой. Я аж крякнул. Вот ведь жук. И дочь не хочет против себя настраивать, но, с другой стороны, я его понимаю, Митька Кузин, без году неделя поместный дворянин, не самая лучшая партия для дочери графа.

— Я подумаю, Андрей Иванович, — наконец, я сумел дать ответ на этот непростой вопрос. — И передам тебе о решении своем лично. Ну а теперича ступай, и назначь смутьянам хорошее наказание. Например, работа весь день, а ночевать снова в камеру. И так в течении пары недель. Неча задарма кормить их, прав ты, пущай кошт отрабатывают.

Ушаков быстренько подобрал папку и убрался, пока я в чем-нибудь не одумался и не передумал. Я же снова посмотрел на стол.

— Степан! Степан, сукин ты сын! — дверь отворилась и в кабинет вбежал растрепанный Голицкий. — Убери здесь все, — я уже спокойно кивнул на стол, с которого Голицкий спешно убирал кофейник и так раздражающую меня чашку. Чашка раздражала до такой степени, что хотелось садануть ею о стену, но, как рачительный хозяин я не мог себе позволить подобные детские выходки.

— Государь Петр Алексеевич, там Нартов ждет. Уже часа полтора как, — уже у двери сообщил Степан.

— А что же ты молчал-то? — с языка готово было сорваться крепкое словцо, но я его придержал, негоже срываться на секретаря, который не виноват, что его еще не вышколили до идеала.

— Так звать? — я резко обернулся и взглядом дал понять побледневшему Голицкому, что тот крепко нарывается.

Юркнув за дверь, которую оставил слегка приоткрытой, он прямо от порога громко произнес, правда с той стороны двери, но это уже мелочи.

— Нартов Андрей Константинович к государю.

Через приоткрытую дверь в кабинет зашел не старый еще мужчина весьма приятной наружности.

— Проходи, Андрей Константинович, — я махнул рукой на кресло для посетителей. Нартов, о котором я только знал, но еще никогда его не видел, присел на краешек, нервно оглядываясь по сторонам. — Слышал я тут намедни, как князь Черкасский дифирамбы тебе пел, рассказывая, как хорошо ты дело чеканное, да печатное поставил. И типографию оснастил и чеканку наладил…

— Пустое то, — махнул он рукой и отрешенно посмотрел на меня. — Мне бы стоящим делом заняться, государь Петр Алексеевич, да чтобы пользу какую принести во славу отечества.

— Золотые слова, Андрей Константинович, золотые слова, — я сел напротив него. — Вот об этом я и позвал тебя, дабы поговорить. Видел я намедни чертежи твоего станка, что сумеет идеального сечения трубы делать, да еще и диаметру различного, хошь для пушек дуло клепай, а хошь и в бусах женских отверстие прорубит, не повредив при этом болванку.

— Да сколь лет уже тем чертежам, — Нартов скривился. — Еще при деде твоем, государь, при Петре Алексеевиче чертил я их. Петр Алексеевич даже по заграницам меня отправил, дабы мастеров найти, что машину таку соберут, но, увы… — и он развел руками.

— И об этом огорчении твоем ведаю я, Андрей Константинович, — я сложил руки домиком и опустил на них подбородок, глядя на гениального токаря, по чьим чертежам сумели работать англичане, да и то лишь век спустя. Чем больше я живу в этой эпохе, тем больше убеждаюсь, что практически все, что я знаю, кроме, разумеется электроники, когда-то уже создавалось, но по каким-то причинам было невостребовано. Ну про Нартова понятно, кому он мог быть интересен, ежели меня не случилось? Аньке, что ли? Или ее лошаднику, у которого мозгов хватило его, по крайней мере, в Академию наук определить, когда он работу Монетного двора наладил. Но мне он не был интересен как ученый — потому что как ученый, Нартов не состоялся. А вот как гениальный токарь, опередивший свое время, вполне. Да что далеко ходить, многие части современных мне токарных станков имеют детали, разработанные этим нервным человеком, что сидит сейчас передо мной, и они практически за столько лет не поменялись! — Андрей Константинович, меня интересуют эти станки. В парке этого дворца расположена императорская мастерская, где я иной раз по стопам деда моего следую. Кузнецы все там от Бога, помощники грамоте обучены, работай — не хочу.

— Но… — Нартов на мгновение задумался, что-то быстро просчитывая про себя. — Хорошо, я могу попробовать. А есть ли, государь, у тебя какие отдельные пожелания?

— Да, — я бросил на стол безделушку египетскую, которую мне Митька притащил, у купца какого-то в лавке углядев, так как знал, что я к подобным безделицам слишком уж дышу неровно. — Этот металл называется латунь. Вместе с тобой, Андрей Константинович, работать в мастерской будет студент Московского университета Михаил Васильевич Ломоносов. Его задача предельно ясна — сделать производство латуни выгодным, чтобы она стоила ненамного дороже того олова, что в нее добавляется. А еще с тобой будет гвардеец один обитать в мастерской, Калашников. Он недавно мне довольно грамотный макет многозарядного револьвера притащил и поклялся, что обратился к Бернулли-старшему и тот ему подсказал, как сделать так, чтобы он сам перезаряжался на следующий выстрел. Но, проблема в том, что составить этот механизм довольно просто, у Бильфингера его паровая машина уже намного сложнее получается, так скоро сама на тяге пара побежит, прости Господи, — и я размашисто перекрестился, а затем продолжил. — Так вот, проблема не в самом механизме, а в патроне, который должен быть полностью собран и оснащен. Эйлер предложил, надо сказать, мимоходом, потому как он другими делами увлечен, чтобы мы попробовали использовать латунь в качестве гильзы. Но появилась другая проблема — сама гильза и те отверстия, куда энту гильзу засунуть можно. Сам понимаешь, они должны совпадать идеально. Вот тут-то ты мне и нужен, просто позарез нужен, Андрей Константинович.

— Как-то это… невероятно звучит, — наконец сумел сформулировать свою мысль Нартов.

— Ну так не оскудела Российская земля на таланты. Все в ваших руках, — я улыбнулся и выпрямился в кресле, показывая тем самым, что аудиенция подходит к концу. — Любые ресурсы в пределах разумного, естественно.

— Надо думать, — он возвел взгляд к потолку. — Да, можно попробовать, — ему было уже все равно, где он находился. Гениальный не только токарь, но и скульптор, он уже витал в каких-то своих высших материях. Я-то всю жизнь был простым ремесленником и мне очень хотелось бы узнать, что же он все-таки видит. — Мне бы мортиру мою круговую, государь Петр Алексеевич, — он наконец посмотрел на меня затуманенными глазами.

— Я уже сказал, что получишь все в пределах разумного. Ступай, Голицкий проводит тебя в мастерскую и представит остальным. И список не забудь составить того, что потребуется.

Нартов ушел, а я закрыл глаза. Прогресс не остановить, но, чтобы он развивался быстрее, надо просто ему не мешать, и эту истину я понял уже давно.

Я сидел в кабинете и ждал, когда придет Лерхе. Все дела на сегодня были отменены, и я, разложив перед собой листы бумаги, преобразовывал тройной интеграл по методу Гаусса. Когда я очень сильно нервничал, то всегда занимался этим чертовым вычислением. Оно меня успокаивало, а то, что я жутко нервничал, было заметно невооруженным взглядом. Это довольно странное успокоительное я начал применять еще в университете, и, как оказалось, пронес сквозь века в прямом смысле этого слова. Вот только я впервые нервничал так сильно, что принялся сбрасывать напряжение подобным образом. А все дело в том, что произошло сразу два события, выбившие меня из колеи. И, если с первым вроде бы удалось справиться, и я всего лишь ждал сейчас общий отчет, то все, что касалось второго, вызывало стойкую изжогу и желание совершить нечто безумное, например, решать уравнение методом человека, который не то что еще не родился, а которого даже еще в проекте не было.

Первое потрясение пришло в виде сообщения, что в Крым потянулся поток беженцев, от гражданской войны в Османской империи, которой, казалось, не будет конца, и у нескольких человек на карантине обнаружилась чума. К счастью Лерхе очень хорошо выдрессировал своих военных и карантинных врачей и вроде бы дальше карантинной зоны зараза не пошла, что можно считать моей маленькой победой. Кстати сказать, это происшествие возымело положительный воспитательный момент: солдаты, которых частично, соблюдая все меры безопасности, известные на этот момент, привлекались к ликвидации последствий. Они были далеко не глупы, и прекрасно видели, что умирали очень мучительно смертью те люди, которые не выполняли распоряжений медикусов. Поэтому в армии Ласси после данного происшествия стало наблюдаться гораздо меньше смутьянов, предпочитавших плеть мытью рук и кипячению воды. Но, все уже произошло и теперь я ждал полноценного доклада с перечислением тех мер, которые применялись для недопущения развитии эпидемии. Моя нозофобия, то есть боязнь болезней, настойчиво твердила, что это все не просто так, что больные специально были посланы в Крым дружелюбными османами, и что в этой вспышке необходимо как следует разобраться, дабы не пропустить ничего подобного в другие разы.

Ну и второе, что, собственно, и привело меня к настойчивой потребности заняться успокоительными мантрами в виде вычислений какого-то произвольного уравнения. Филиппе стало плохо утром, и это несколько отличалось от ее обычной тошноты. В общем, я переволновался, и, передав жену Лерхе, банально сбежал сюда, чтобы попытаться успокоиться.

— Государь Петр Алексеевич, князь Долгорукий просит принять его, — Голицкий тихонько вошел в кабинет, прикрыв за собой двери.

— Я просил гнать всех в шею, и к Ивану это тоже относится, — я бросил перо на стол, прямо на незавершенное решение уравнения и скрестил руки на груди.

— Но, государь Петр Алексеевич, князь Долгорукий завтра выезжает вместе с семьей, чтобы проверить готовность кораблей, и отправляться в путь, пока осень не вошла как следует в свои права, — черт, я и забыл совсем, что Ванька завтра отчаливает. Нет, пока он не отчаливает, но готовность все тщательно проверить самому, мне определенно нравилась.

— Я совсем забыл, — повторил я мысли вслух, затем резко встал и подошел к окну. За окном два арестанта на общественных работах в это время расчищали прогулочные дорожки, недобро при этом поглядывая друг на друга. Ну вот, а кто-то говорил, что совместный труд может привести к определенному, если не сближению, то по крайней мере к выражению нейтралитета. Только вот получается, не в этот раз. Покачав головой, не отводя взгляда от Митьки и Волконского, я негромко добавил. — Ну что же, зови, потому как незнамо никому, встретимся ли мы вновь когда-нибудь или уже нет.

Ванька зашел в кабинет совершенно бесшумно. Я скорее почувствовал его нахождение у себя за спиной, чем услышал. Некоторое время мы молчали. Я все это время наблюдал за Волконским и Митькой. Вроде бы дальше словесной перепалки дело не заходило, и я решил обратить внимание на Долгорукого.

— Ну что, Ваня, собираешься? — спросил я, обернувшись к нему. Мы стояли друг напротив друга, вроде бы так близко и одновременно так далеко. А ведь когда-то юный Петр не мог и дня прожить без друга закадычного, даже, когда Ванька ногу сломал однажды, сидел возле его постели как самая преданная сиделка, или, скорее, собачонка, никому не нужная, к которой только этот довольно противоречивый экземпляр проявлял участие. В какой-то мере я понимаю Петра, ребенку нужно чувствовать себя нужным, а это получалось в то время только у Долгорукого. И вот ведь какой поворот судьбы, как только наступила опала и отдаление от себя провинившегося князя, так практически сразу же с него отлетела вся эта шелуха первого фаворита и он стал едва ли не лучшим представителем «России верных сыновей». С другой стороны, он был жив, потому что Анька в моем мире не дала ему шанса себя раскрыть. А я, получается, дал.

— Собираюсь, государь Петр Алексеевич. Вот зашел попрощаться, да спросить, нет ли каких заданий для меня, а то сам-то в последнее время никак не хочешь что-то мне передавать, но тут понятно, заботы, да еще весть о скором наследнике подоспела, — обиделся он, что ли, что я его игнорирую? Вот только я не игнорирую, мне просто некогда с ним сюсюкаться. То, что для Шереметьева нахожу это время и мы проводим обязательные спарринги ежеутренние, дабы, несмотря на ранение, смог он себя защитить, то друг он мой, чуть ли не единственный. А другом остался, потому как за все это время ничего не потребовал и даже не попросил. Даже Варю свою сам добивался без моего участия. Ну не считать же участием ту шалость откровенную со сватовством? Там уже все решено практически к тому моменту было.

— Что же так резво засобирался? На свадьбу Петькину остаться не хочешь?

— Хочу, государь, и Наталья хочет, шибко хочет, но свадьба на начало октября запланирована, а море ждать не будет. Не хочу рисковать понапрасну.

— Похвально, — мы продолжали стоять напротив друг друга, и, похоже, не знали, что можно еще сказать. То, что Иван умудрился выйти из глубочайшей опалы, и, хотя его отъезд и напоминал больше ссылку, но ссылку почетную в звании адмирала целой флотилии, назад из которой вернется лишь небольшая часть, остальные останутся в Тихом океане, да в звании генерал-губернатора Алексеевской губернии, существенно снизило накал страстей и к Долгоруким стали относиться терпимее, чем это было еще год назад, когда оставшимся в России представителям этого семейства было отказано в посещении многих домов. Алексеевская губерния же… Это я быстренько переименовал Эквадор, а заодно и близлежайщие острова, включенные в ее состав, в честь прадеда Алексея Михайловича, весьма прогрессивного царя, который и дал тот самый толчок России, который потом вполне успешно, где-то удачно, где-то не очень, продолжил его сын. Сделано это было намеренно, чтобы у оставшихся там переселенцев, а их с насиженной земли я не гнал, при условии, что они примут православие и законы Российской империи, естественно, не возникло иллюзий насчет разных там независимостей. Не может быть независимой губерния. Пусть и такая отдаленная. К тому же статус губернии, а не колонии, тоже весьма положительным образом влиял на психологическое осознание причастности именно к империи со всеми вытекающими вроде военной, финансовой и всякой другой помощи. И Ванька это прекрасно понимал. Выбор именно его в покорители тех диких еще мест — это была моя гениальная находка. Молодой, красивый, боевой офицер, флотоводец, и страстная взрывная натура, может повести за собой многих, недаром в его бытность фаворита так много людей едва ли не в рот ему заглядывали, и дело тут было даже не в его фаворе, точнее, не только в нем. А если еще и прибавить ко всему этому некоторое чувство вины, которую он до сих пор чувствовал и просто из кожи готов был вылезти, дабы искупить ее хотя бы в своих глазах, то в совокупности все это могло дать просто блестящий результат.

— Я погляжу, государь, что тех офицеров, кои на наши просьбы пошли и не рассказали в депешах о том, что мы живы с Петрухой, ты и не наказал вовсе, а то я все просить за них хотел, токмо боязно было.

— А за что бы я их наказывал? — я даже удивился. — Вы не были в том бунте офицерами армии. Шереметьев — посланник к атаману казаков и цель его была дипломатическая. Ты же вообще просто с шурином увязался. Это не их обязанностью было о вас сообщать или не сообщать. Это ваша обязанность была, и Петька уже получил свое и каждое утро получает, ну а тебе повезло, Шереметьев за вас двоих отдувается передо мной.

— Ну, тогда пойду я, государь, — Долгорукий еще некоторое время потоптался на пороге. — Мне еще казаков муштровать, чтобы не забаловали.

— Как они отнеслись к переселению? — я специально не интересовался практически последним оплотом казачьей вольницы, которая просто перестала быть. осталась небольшая часть в Сибири, да с Павлуцким сейчас Калифорнию осваивают и союзы с ирокезскими племенами заключают. Так что Америки абсолютно точно в этом мире узнают, кто такие казаки и уже не будут их путать ни с кем другим, потому что эти буйные товарищи незабываемы. Вообще была мысль с индейцами по-хорошему договориться, ну тут на Павлуцкого надежды мало, он с чукчами-то непривередливыми не смог контакт наладить, если что Головина попрошу подключиться. Он черт сладкоречивый, может что и выйдет. А пока суть да дело, Ягужинскому было поручено составить указ о неотделимости территорий Российской империи, чтобы ни одна падла не додумалась сдать в аренду или продать ни одного клочка земли. потому что эти границы очень выгодны с точки зрения оборонного комплекса. Когда соперник со всех сторон обложен хоть и достаточно отдаленными губерниями, чтобы напасть на метрополию, он все равно вынужден будет пройти эти самые губернии, а это даст время на мобилизацию и достойный ответ.

— Они… смирились, — наконец, после долгого молчания ответил Долгорукий, когда я уже думал, что они не ответит никогда.

— Ну что же, тогда, не буду задерживать боле, — и тут я, сам того от себя не ожидая, подошел к нему, крепко обнял и, уткнув свой лоб в его, пробормотал. — Удачи, Ваня, видит Бог, она тебе понадобится.

— Я… — он в свою очередь так меня стиснул, что я даже поморщился, а потом отступил и, низко поклонившись, выбежал из кабинета, но прежде я успел заметить отразившееся на его лице смятение. Не знаю, как перед собой, а передо мной он уже давно свою вину искупил. Будем надеяться, что этот запал не пропадет даром.

Я посмотрел на стол, где все еще лежали листы с незаконченным уравнением, но, прежде чем сесть и продолжить решение, подошел к окну, чтобы еще раз взглянуть на арестантов. Всегда приятно посмотреть, как другие работают, особенно, когда пресветлый князь чуть ли не голыми руками конские яблоки в тачку скидывает. Ценное удобрение им было велено залить теплой водичкой, а для этого ее надо было сначала нагреть, разумеется, потом перелить содержимое тачки в специальную яму на краю парка, где созревал перегной, а то в саду уже даже цветы приличные расти перестали, ну и вымыть тачку, чтобы утром приступить к очередной порции такой нужной работы, которая должна была в итоге укрепить престиж государя императора. Картина, открывшаяся мне, на первый взгляд порадовала взгляд, но стоило мне уже решиться отойти от окна, как арестанты резко остановились друг напротив друга. Волконский что-то резкое бросил Митьке, тот сжал кулаки и ответил, похоже, в привычной ему немного ехидной манере. Это вывело Волконского из себя, и спустя секунду они уже катались по земле, активно мутузя друг друга.

— Да что это такое вообще? — я отскочил от окна и бросился к выходу из кабинета.

В дверях столкнулся с Эйлером, который в весьма возбужденном состоянии держал в руках какую-то тряпку, Голицким, который Эйлера весьма активно задерживал, не давая пройти.

— Государь Петр Алексеевич, я имею вам сказать… — когда он нервничал, его акцент усиливался просто в геометрической прогрессии.

— Не сейчас, — прорычал я, пробегая мимо ошарашенного секретаря. Уже выбегая из приемной, крикнул Голицкому. — Пускай Леонард Паулевич подождет в кабинете, я скоро буду. Убью сейчас кого-нибудь по быстренькому, и приду, — последнее предложение я пробормотал на грани слышимости. Меня никто и не расслышал, а ежели расслышал, то не придал моим словам никакого значения.

Когда я прибежал к месту стычки, все уже закончилось. Подбежавшие гвардейцы растащили их по сторонам и теперь откровенно не знали, что делать с высокопоставленными нарушителями. Мое появление восприняли с таким облегчением, что это даже на гвардейских мордах отразилось. Я же долго разглядывал виновников данного торжества. У Митьки была рассечена бровь, Волконскому же досталось больше. Он зажимал разбитый нос, из которого капала на землю кровь, один глаз у него уже начал затекать, и кажется на земле я видел выбитый зуб.

— У вас есть ровно пятнадцать секунд, чтобы объяснить мне, что между вами происходит, и тогда, возможно, я уже приму окончательное решение по поводу ваших судеб, — процедил я, когда закончил разглядывание этих придурков.

Они молчали, глядя перед собой. Я почувствовал, как у меня дернулась щека. Понятно, «Cherchez la femme», как говорится. Ну все, кажется, я дорос уже до принятия предложения Андрея Ивановича, иначе ничего путного не выйдет. Терять Митьку я не намерен, да и из этого туповатого недоросля еще может выйти толк. Нужно только найти его скрытым очень глубоко талантам достойное применение. Повернувшись к гвардейцам, я коротко приказал.

— В каземат, обоих. Да пускай морды из разбитые медикусы посмотрят, не мне же одному на срамоту таку любоваться. С трех пополудни по одному в мой кабинет на правеж. Начать с Волконского, — отдав распоряжение, я резко развернулся на каблуках и быстрым шагом направился обратно во дворец. Там же меня вроде Эйлер ждет, ежели я что-то не напутал в спешке.

Уже перед входом заметил какое-то разбирательство. Подойдя поближе, обнаружил Демидова, который хотел прорваться внутрь, но его не пускали гвардейцы, говоря, что государь никого не принимает. А так как Демидов не входил в тот не слишком большой список людей, которые имели право входить ко мне без доклада, то его на пороге и держали. Он же ругался и даже где-то матом, утверждая, что ему надобно только к секретарю моему попасть, чтобы честь по чести на прием записаться.

— Да вы что меня сегодня все добить хотите? — не удержавшись пробормотал я, а вслух же громко проговорил. — Акинфий Никитич, какая безусловно неожиданная встреча. И что же привело тебя в такое состояние, что ты готов прорываться сквозь вооруженных гвардейцев, дабы попасть в итоге ко мне на аудиенцию?

— Государь Петр Алексеевич, — промышленник отступил на несколько шагов назад, пропуская меня, а затем решительно заговорил. — Бунт у меня случился на заводе на Уральском, там, где как раз сталь для пушек льется.

— Тоже мне новость, — я пожал плечами, а потом развернулся и внимательно посмотрел на него. — Только вот, сдается мне, что бунты на ровном месте не происходят. Я надеюсь, ты читал про «рачительных хозяев» указ? Он не мною составлен, так все мои министры и большинство дворян поместных решило, — ну, допустим, про большинство дворян я слегка приукрасил, но имею право, дабы до особо медных лбов, коими славились Демидовы, дошло, что нужно в жизни что-то менять, ежели на бобах не хочешь остаться. — У «рачительных хозяев» крестьяне не бунтуют, поверь. Им некогда бунтовать, потому что большинство крестьян все-таки работящие и за копеечку лишнюю многое могут сделать. а бунт, это прямое указание мне послать на этот завод специальную комиссию, дабы она убедилось, что предпосылок для бунта не было, и дело всего лишь в очередных горлопанах, кои смутили умы народа православного. Ведь нет на твоих заводах предпосылок для бунтов? И сумму выкупа ты каждой семье назначил, и за переработку деньгой уже живой платишь? И выходные даешь, и медикуса содержишь, дабы тот рабочих твоих пользовал? И ребятишек мелких в цеха не суешь, а даешь согласно моему указу высочайшему полноценно у попов в начальной школе грамоте обучаться? И рабочий день у тебя ограничен девятью часами, а все, что выше на переработку падает? И так по всем пунктам, что для заводов и мануфактур написаны? Я вот лично проследил, чтобы на Романовских мануфактурах и мыловарнях все это соблюдалось, и знаешь что, Акинфий Никитич, не поверишь, но прибыль подпрыгнула чуть ли не вдвое, потому как заработать лишнюю деньгу ой как много желающих нашлось, молодых да холостых в основном, нам ажно пришлось смены устанавливать, и ночные запускать. Так что ты подумай, Акинфий Никитич, а еще лучше, съезди, сам проверь, да сравни с указом. Комиссия же что, в делах сталелитейных не понимает ни бельмеса, они по бумажке по указной все будут проверять да крестики рисовать, ежели все строго по указу совпадает. Ну а ежели не совпадает, не обессудь, штраф к тебе придет на первый раз колоссальный. Да, как дела с дорогой?

— Дорога тянется, — угрюмо проговорил Демидов, что-то усиленно обдумывая. — Спасибо тебе, государь, что разъяснил про непонятности. Я же как раз-таки из-за комиссии энтой распроклятой сюда мчался, когда уведомление получил, что гости ко мне собрались, аж из самой Москвы.

— Ну дак, имеют право, и я первым Елизаветинскую мыловарню под проверку предоставил, чтобы навыки получили и не мучили пустым владельцев, по чью душу явились, — я пожал плечами. — Ну а ежели еще чего-то хочешь услыхать от меня, Акинфей Никитич, то будь добр, дождись, когда Кузин Дмитрий Иванович морду залечит, да на службу выйдет и тогда все честь по чести на аудиенцию записывайся, — и я пристально посмотрел на него. Так пристально, что Демидов невольно вздрогнул. Ну а как еще учить этих болванов правилам экономического роста? Только заставить, потому что постулат Форда «Я плачу хорошие зарплаты, не потому что богат. Я потому богат, что плачу хорошие зарплаты», до них самостоятельно будут доходить очень долго, а мне нельзя долго, мне нужно успеть все сделать по максимуму, потому что после меня уже не будет знаний таких вот постулатов. А самый простой способ — обязать поступать так, как я считаю нужным. Недовольные безусловно будут, но это пока. Потом пойдут прибыли и в итоге окажется, что император под давлением прозорливых промышленников родил такой замечательный указ. Ну да мне не жалко, пускай, что угодно пишут, лишь бы сработало. Демидов же лишь покачал головой и погладил бороду, за которую в свое время весьма большой налог платил.

— Нет-нет, все на свои места уже встало, и прости меня, государь Петр Алексеевич, за то, что время твое драгоценное отнял, — поклонившись в пояс, Демидов начал отступать и тут как по заказу к карете провели моих смутьянов с уже обработанными медикусом мордами. Вот только их побитость сразу же бросалась в глаза. Демидов бросил взгляд на помятые физиономии, а потом посмотрел шальным взглядом на меня. В ответ на что я только мысленно сплюнул и зашел уже с крыльца во дворец. Ну все, к вечеру вся Москва будет гудеть про то, что я к себе в Лефортово привожу заарестованных, чтобы лично им морды править. С другой стороны, может, хоть это слегка остудит наиболее горячие головы?

Снова вспомнив про Эйлера, я поспешил в кабинет. Там я застал великолепную картину собственного идиотизма, грязно выругавшись сквозь зубы. Эйлер, бросил тряпку, которую до этого прижимал к груди, нахмурившись разглядывал листы с незаконченным уравнением, которое я решал, чтобы отвлечься.

— Что это, государь? — тихо спросил он.

— Попытка изменить немного формулу Ньютона-Лейбница, — пробормотал я.

— Да, я вижу, но решение… это же попытка решить заданные интегралы для всех, абсолютно всех линейных уравнений, это…

— Это не закончено, и я не знаю, как мне это закончить, — перебил я великого математика и физика, фанатом которого до сих пор являлся.

— Я… можно я возьму это с собой и подумаю, — и, не дожидаясь моего согласия, Эйлер быстро спрятал бумаги во внутренний карман камзола. Я успел что-то крякнуть про то, что, скорее всего, этого не нужно делать, что это всего лишь блажь и вообще все здесь неверно… Куда там, меня только что нагло обворовали, а я мог смотреть на это и глазами хлопать.

— Леонард Паулевич, ты же не за тем пришел, чтобы забирать мои скромные упражнения в математике? — я обошел стол и сел на свое законное место.

— Нет, конечно, нет, — он смотрел на меня с любопытством, и от этого становилось слегка не по себе. — Вот, — и он придвинул ко мне тряпку. — Этот твой замечательно-кошмарный ткач снова едва не совершил катастрофу, которая в очередной раз оказалась неслыханной удачей, — я моргнул. Что там снова мой чудо-ткач сотворил? Что еще на этом уровне развития мануфактур он смог учудить? И самое главное, как у него это получается делать абсолютно случайно?! — Уж не знаю, как ему это удается, но… — Эйлер развел руками. — Это удачливый неудачник нес отрез денима на покраску, когда случайно опрокинул горячий воск, коим хотели начистить пуговицы на новых комплектах военной формы, в чан с льняным маслом, запнулся, чуть не рухнул в этот чан сам, но удержался на ногах, вот только тот отрез денима все же в том чане очутился. Когда его выловили, я как раз находился в лаборатории мануфактуры. Услышав страшный шум, а это, как оказалось, управляющий пытался бедолагу самого макнуть в получившееся варево, я успел его спасти, и заодно полюбопытствовал, что же у несчастного вышло на этот раз. И вот, — он придвинул ко мне тряпку еще ближе. Я, сгорая от любопытства, развернул ее и прижал ко рту кулак, потому что передо мной лежала самая что ни на есть «масляная кожа». Ее мало того, что можно было использовать как изолирующий материал, пока мы не получили свой каучук, так еще и эта ткань идеально подходила для нужд Эйлера, который никак не оставлял попыток построить дирижабль. Причем у него уже были даже готовые чертежи, которые даже чем-то напоминали знакомые мне цеппелины. Вот только с материалами была проблема, в том числе и с тканью, которую можно использовать. Теперь же как раз эта проблема решена. Остается только гадать, где я возьму столько воска, чтобы обеспечить хотя бы потребность страны в непромокаемой ткани, и как сохранить секретность, хотя бы на первых порах. Подвинув ткань обратно в направлении Эйлера, я кивнул.

— Хорошо, можешь начинать работать. И да, как ты думаешь, Леонард Паулевич, стоит ли нам запереть этого чудесного ткача в лаборатории с наказом ничего там не трогать, чтобы он еще что-нибудь изобрел? — с полминуты Эйлер обдумывал мою идею, затем с сожалением покачал головой.

— Нет, государь. Это случайная искра Божья, коя попала в человека, который не может ею распорядиться правильно. По-другому такое работать не будет, потому отдай только приказ, чтобы его не наказывали до того момента, как мы не изучим последствия его катастроф. Сдается мне, что их было гораздо больше, чем нам в итоге досталось.

Я только хмыкнул, глядя как он уходит. Думать над потерянным методом было лень, сможет разобраться, ну, значит, так тому и быть, не сможет — значит еще не время.

Дверь снова отворилась и на этот раз вошел без представления тот, кого я ждал уже с самого утра с таким нетерпением. Лерхе протянул мне увесистый пакет с докладом, я же, кинув его на стол, не сводил с него взгляда.

— Ну что ты молчишь? Что с ней? — я не выдержал и даже повысил голос.

— Ничего страшного нет, государь, — Лерхе улыбнулся. — Государыне нехорошо, потому что, судя по всем признакам, она ожидает рождения двойни.

— Что? — я уставился на него, с размаху сев в кресло. Ни фига себе заявления. Ладно, главное, что и с детьми и с Филиппой все хорошо. Ну а что будет дальше, покажет время.

Кузин дотронулся до рассеченной брови и поморщился. Кровь еле удалось остановить, но, как медикус объяснил, раны в этих местах всегда очень кровавые. Уже второй раз он не смог собраться и ввязался в драку с Волконским, но, когда Митька только смотрел на него, у него в глазах темнело. Этот гад ползучий едва Андрея Ивановича на тот свет не отправил с приятелями своими, а теперь еще и к его дочери клинья подбивать пытается. И он, Митька Кузин, ничего не может сделать, чтобы защитить дорогих ему людей, потому что князь Волконский выше его во всем: по происхождению, по обеспеченности, и внешне Мишка Волконский красавцем считается, у него же, Митьки Кузина, нет ничего, почитай сирота, когда тятя помер, без роду и племени, бывший холоп государев, которому повезло однажды в одной карете в качестве слуги с государем прокатиться, и тот его по какой-то причине заметил. И Митька уже и не рад был, что во время службы государю научился многому и, что самое главное, у него появилась гордость. Свое дворянство он честным трудом заслужил и гордился этим. И вот сейчас, когда появился в его жизни Волконский, он, понимая, что болтается на волоске, все равно ничего с собой поделать не мог. Эта самая проклятая гордость не позволяла просто мимо пройти, когда этот гад о Екатерине разные гадости говорить начинал.

Скрипнула дверь, ведущая в каземат, что находился здесь же в Лефортовом дворце. Не такие уже они с Волконским преступники, чтобы на них тратиться, отвозя в настоящие казематы, что в подвалах Тайной канцелярии расположены. Здесь же были места для нашкодивших дворян: было чисто, в камерах стояли настоящие кровати, стояли столы и стулья, и ведро с нечистотами ежедневно менялось. Холодновато только, но на кровати лежало одеяло, и можно было в него кутаться, чтобы согреться. Охраны постоянно здесь не было, только гвардейцы Михайлова заходили, еду принести, ведро поменять, вывести куда-нибудь, когда необходимость возникнет. Один раз Андрей Иванович приходил. Ругался дюже, называл мальчишкой несмышленышем, а потом объявил, что должны они с Волконским конский навоз с парковых дорожек вычищать, да щебенку просеивать, чтобы дорожки прямо на загляденье стали. Митька тогда только плечами пожал, признавая приговор справедливым, ну а Волконский почти неделю крепился, зубами только скрежетал, а сегодня вон поди, не сдержался, принялся с самого начала работы выводить Митьку из себя. Почти к обеду он достиг своей цели и надо было такому случиться, когда государь Петр Алексеевич к окну подошел. Видимо судьба решила навечно отвернуться от Митьки Кузина, решив, что слишком уж много ему отвалить успела.

Легкие шаги по коридору не были похожи на тяжелую поступь гвардейцев, и Митьке стало любопытно, кто же это мог быть. Встав с кровати, на которой он полулежал, свесив ноги на пол, чтобы не разуваться, потому что Волконского увели довольно давно, и скоро должны были прийти за ним, он подошел к решетке своей камеры, и увидел, что с той стороны к нему решительно подходит невысокая женская фигурка, одетая в это новое модное платье, которое даже очертания ног могло обрисовывать, и от одного вида женщин в котором у мужчин… хм… душа воспаряла, настолько они считались чуть ли не неприличными. Обнаженные руки, обнаженные плечи, полуобнаженная грудь, волосы забраны вверх, и на плечи падают словно случайно выбившиеся из прически пряди. Первой в подобном наряде он увидел государыню, которая как раз выбирала фасон нового платья, как поговаривали, когда вынуждена была бежать к месту их с Волконским дуэли, чтобы предотвратить катастрофу. Женщина прижалась к решетке и только тогда в тусклом свете одинокого фонаря, освещавшего коридор, Митьке удалось ее рассмотреть.

— Екатерина Андреевна? — в его голосе прозвучало удивление. — Чем обязан такой нечаянной радости видеть тебя в столь неприятном месте? — Митька так сильно вцепился в решетку, что у него пальцы побелели. — Или же ты пришла навестить князя Волконского, так его нет здесь, к государю уже давно увели, и пока не вернули обратно…

— Да кому он нужен, этот Волконский, разве что отцу своему, который так за Мишеньку печется, я тебя, Митя, повидать пришла.

— Это государыня приказала? — Митька все еще пытался найти разумное объяснение этого визита, потому что верить в другое объяснение и хотелось, и было страшно о нем подумать.

— Государыня на сносях, ее сейчас вообще мало что интересует, кроме дитя. Она уже даже разговаривать с ним пытается, хоть животик еще не слишком большой. Песенки ему французские напевает, — и Катя улыбнулась, — она даже не слишком внимание обратила на то, что вместо Воронцова, к ней секретарем Степана Голицкого приставили.

— Стой, а с государем тогда кто? Кто Петру Алексеевичу помогает в делах разобраться?

— Так Семен и помогает. Бегает туда-сюда, ну и часто не успевает. Если государь еще ждет, то государыня… — Екатерина покачала головой, — она очень вспыльчивая стала. Накричать может без повода, а потом сама в слезы и извиняется.

— Она дитя ждет, сейчас за двоих живет, они же пока неразлучны, — пожал плечами Митька, который еще в свою бытность холопом успел на беременных женщин насмотреться, коих и среди холопок много бывало. По-разному они, конечно, себя в это время вели, но бывало, что и так же как государыня. Ну что с этим теперь поделать, видимо так ребенок на мать влияет.

— Митя, и пришла, я решилась прийти, потому что… — дверь снова скрипнула, на этот раз по коридору шел гвардеец. Подойдя к камере, в которой сидел Кузин, он покосился на Ушакову, но ничего не сказал, а просто отворил дверь и кивнул на выход.

— Пошли уже, государь ждет, — Митька вышел из камеры, бросил взгляд на Екатерину и быстро пошел по коридору. За ним шел гвардеец, а замыкала как раз Ушакова. Перед тем как выйти, гвардеец повернулся к Кате. — Ну что, успели поговорить? — она только горестно вздохнула и покачала головой. — Ну, энто ничего, еще успеете наговориться вдоволь, — гвардеец слегка улыбнулся.

— Ага, ежели успеем, а нечто государь сошлет его в Сибирь? — прошептала бледная Катя.

— Кого, Митьку, что ли? — гвардеец не выдержал и хохотнул. — Да он уже давеча шипел, что никто ничего не успевает, и он сам не успевает, потому что Митька остолоп такой зачем-то в ссору с Волконским ввязался. Не переживай, не отправит, ежели только с поручением каким, да и то вряд ли, — он выпустил Екатерину из подвала, в котором и была расположена эта маленькая тюрьма, из шести камер, затерявшаяся между погребами с продуктами и винами, и запер дверь. Все это время Митька терпеливо ждал своего конвоира, не отводя при этом взгляда с Екатерины. Гвардеец подошел к нему ближе и Митька, резко повернувшись, направился впереди своего конвоира по знакомым до последней плитки дороге к кабинету государя.

В приемной на его, Митькином, месте сидел Семен Голицкий, который, увидев приятеля, подмигнул ему и кивнул на дверь. Все вели себя так, словно ничего не произошло и что будто бы сейчас его немного пожурят, и он снова вернется к своим обязанностям, как ни в чем ни бывало. Вот сам Митька себя накручивал уже почти неделю, и был практически уверен в том, что направится прямиком из кабинета в ссылку, причем Сибирь, следуя последним тенденциям, еще нужно было заслужить, а то и палачу в руки отдадут. Почему-то ему самому его вина казалась куда как больше, чем всем вокруг.

Он оглянулся, и увидел, что сопровождающий его гвардеец даже не зашел в приемную, оставшись за дверью, а может быть и вовсе давно уже бросил сопровождать нашкодившего секретаря, полагая, что того сейчас как котенка носом в шкоду натыкают и на этом все. Митька в который раз потрогал болевшую бровь и, глубоко вздохнув, вошел в кабинет, решив, что от судьбы все равно никуда не уйдешь.

— Вот, Андрей Иванович, полюбуйся, раскаявшийся грешник, хоть иконы пиши, — раздался насмешливый голос государя Петра Алексеевича. Митька поднял голову и встретился с взглядом светлых глаз, которые в таком освещении казались стальными, хотя он точно знал, что глаза у государя голубые иногда даже отливающие синевой. Он стоял возле окна, сложив руки на груди и насмешливо смотрел на Митьку, обращаясь при этом к сидящему в гостевом кресле Ушакову Андрею Ивановичу. — Глаза долу, а на лице вся скорбь еврейского народа. Это ты его научил так раскаянье изображать?

— Раскаянье в обучение при Тайной Канцелярии не входит, — немного ворчливо проговорил Ушаков. — А почему жидов упомянул, можно поинтересоваться, государь Петр Алексеевич?

— Потому что, Андрей Иванович, они считают себя богоизбранным народом, так что чью скорбь, чем не их к несправедливости этого мира, надобно вот подобным скоморохам изображать? Митька, хватит ковер взглядом полировать, ежели чистота не нравится, горничную разрешаю прямо на ковре энтом повоспитывать, но только один раз, потому как потом поздно будет. Не люблю я, понимаешь, когда мужья от жен на сторону бегают.

— Пошто мужей-то упомянул, государь Петр Алексеевич, — невольно вырвалось у Митьки, и он снова вскинул глаза на императора. — Нешто я женат?

— А с горничной на ковре ты, стало быть, согласен, — задумчиво проговорил Петр Алексеевич, с интересом поглядывая на своего секретаря, который от такого заявления так покраснел, что аж уши заполыхали. — Какой ты однако еще и развратник оказался, надо же. Вот уж про кого оказывается сказ про омут и чертей в нем не в бровь, а в глаз оказался, — и государь покачал головой. Митька вспыхнул еще больше, хотя, казалось бы, больше некуда, и уже вскинул голову, чтобы ответить, но его опередил Ушаков.

— Ну буде уже, государь, над парнем измываться. Видишь же, что осознал, раскаялся, и больше так вести себя в присутствии твоей персоны не будет, — довольно снисходительно проговорил Андрей Иванович, на что государь скептически заметил.

— А значит ли это твое замечание, Андрей Иванович, что в отсутствие моей персоны, Митька начнет всякие непотребства совершать, ежели уже не совершает, да еще и с твоего позволения? — государь прищурился, Ушаков же поджал губы.

— Позволь, государь Петр Алексеевич, объясниться…

— Не позволю, — перебил император Митьку. — Раз твой наставник такие оговорки делает, то, как я это понимаю, это неспроста. Андрей Иванович не может просто так оговориться. Но раз пошла такая пьянка, значит, необходимо наказать вас обоих, дабы другим неповадно было ничего подобного затевать. А то ишь что придумали, один указы императорские направо-налево нарушает, другой его в этом покрывает… — он замолчал и задумался, но лишь на мгновение, а затем резко выпалил. — Раз ты, Андрей Иванович, как подчиненного своего не можешь Митьку в узде держать, то поди, как родственника вполне сможешь. Вот вам, обоим, мое повеление, тебе, Андрей Иванович, выдать Катьку за Митьку, и как зятя уже держать в строгости, не давая спуска, дабы не порочил ни твоего имени, ни дочери твоей. Тебе же, Митька, принять Екатерину со всей любовью и ласкою, и не дай тебе бог, услышу от кого, что обидел ты душу безгрешную, что за вас обоих ныне страдать должна будет. А теперь, пошли вон, оба, решайте, когда венчание состоится, ты же, Митька, отмывайся, завтрева к службе приступишь, отдохнул на нарах, хватит.

Митька явно хотел что-то булькнуть, но, побагровевший Ушаков вскочил со стула, схватил его за шиворот и буквально вытащил из кабинета. Когда дверь за ними закрылась, я подождал еще немного, а потом рухнул в свое кресло и расхохотался. Ну Ушаков, ну режиссер-постановщик. Ничего, Митьке полезны такие потрясения, а то голова может от успехов закружиться.

Вдоволь насмеявшись, я взял чистый лист бумаги и набросал указ.

— Семен! — Голицкий тут же заскочил в кабинет. — Завтра Кузин на свое место возвращается, так что ты полностью переходишь к государыне, пока Воронцов не вылечит эту странную болезнь, которую подхватил где-то ненароком. Чем он хоть болеет, медикусы говорят? — я посмотрел на него, оглядывая при этом с ног до головы.

— Говорят, что это от потребления непомерного спиртного крепкого, — выпалил Голицкий.

— Вот как, и что же за горе у него? — я отложил в сторону перо, невольно нахмурившись.

— Так запил он, когда о гибели Джеймса Кейта узнал, — пожал плечами Голицкий, всем своим видом показывая свое отношение к тем военным, которых дед набрал по всему миру и в российскую армию на генеральские должности поставил.

— Да что ты, как интересно, — я задумался на секунду, а затем встряхнулся. — Вот это отнеси в императорскую канцелярию. Пущай Репнин в дело пустит как можно скорее, — Голицкий помялся немного, а затем выпалил. — В приемной Александр Каподистрия сидит. Ему было назначено еще до того, как решил ты никого сегодня не принимать, и я пока не решился его восвояси отправить. А передать, что аудиенция перенесена, мы не смогли, потому как не знаем, где именно он живет.

— Каподистрия? Грек? И что он здесь делает? Еще один проситель в поддержку одного из родственничков, которые никак не могут султанский дворец Порты поделить? — мне о нем не докладывали, и я был на самом деле просто счастлив, что завтра Митька возвращается на свое место.

— Я не знаю, государь Петр Алексеевич, — Голицкому хватило ума выглядеть виноватым, но он в другой стороны и так между мною и Филиппой разрывается, ничего завтра ему уже попроще будет.

— Вот что, предложи ему чай или кофе, скажи, что аудиенция состоится, но чуть позже и надо немного подождать. А пока отнеси указ Репнину, а прежде отправь кого-нибудь за графом Шереметьевым. Пора его уже к делам привлекать, а то надоел уже мне, постоянно со страданием от собственного несовершенства ходит.

— Будет сделано, государь Петр Алексеевич, — Семен выскочил из кабинета, а я задумчиво побарабанил пальцами по столу. Интересно, что греку здесь понадобилось? Ну это я скоро и так узнаю.

Поднявшись из кресла, я подошел к окну. Осень быстро набирала силу, вступая в свои права. Почти все запланированные мною долголетние проекты были запущены, оставалось лишь ждать результатов, а там уже оценить получившееся, провести работу над ошибками, которые все равно повылазят и поставить перед собой новую цель. Может быть, можно было бы как Людовик в носу ковыряться, периодически свежих курочек ощипывая, но это претило моему нутру. Я ведь ученый, исследователь, и мне пока безумно интересно исследовать эту жизнь и проводить перспективные эксперименты не только в конкретной стране, но и по всему миру. Наверное, когда я умру, то меня назовут историки, особенно историки других стран этаким пауком, злодеем мирового масштаба, который умудрился стравить между собой едва ли не бывших соратников и постоянно подливал огонь в горнила всех локальных войн, которые сейчас происходили по всей Европе, очень искусно выводя при этом из-под удара свою страну. Ну и плевать. Пусть лучше я, чем меня. Самое главное, я не чувствую никакого раскаянья в связи с этим. Вообще никакого. Мне попросту плевать на то, что они там делают друг с другом, пускай хоть жрать друг дружку начинают. Теперь вот у меня в планах ослабить набравшую очки и практически разгромившую Швецию Пруссию. Я пока жду, когда они полностью уберут это неадекватное государство с мировой карты. А к тому все и шло, потому что регент у Пруссии сейчас — просто мечта такого вот бесчестного типа, вроде меня. Я даже знаю, что сделаю. Я стравлю его с Данией прямо над останками убитого ими шведского льва. Пущай развлекаются. Как будет развлекаться Долгорукий, когда поймет, какую я ему свинью напоследок подложил в виде Михаила Волконского, который, вместо того, чтобы покаяться, сегодня открыл рот, и так меня вывел из себя, что я определил место его будущего обитания — Алексеевская губерния под началом генерал-губернатора Ивана Долгорукого, без права возвращаться на родину в течение двадцати лет. Именно об этом побежал оформлять указ Голицкий.

Петька Шереметьев явился так быстро, как только мог. Не прошло и десяти минут, как он стоял посреди моего кабинета. Я молча разглядывал его, затем усмехнулся.

— Как я понимаю, нашли тебя подле Варвары Черкасской, — протянул я, отходя от окна и садясь за стол.

— Варя письмо попросила помочь составить от имени государыни императрицы к рассмотрению для князя Черкасского и князя Волконского, о том, что надобно подвоз как-то организовать для ребятишек, в чьих небольших деревеньках нет своей церкви и попа, коий обучал бы их грамоте.

— Равные возможности для всех, — задумчиво проговорил я. — Да, раз ты так яро занимаешься делами императрицы, то, возможно, ответишь, а не забыли ли про то, что эти равные возможности должны предоставляться и для жителей, которые пожелали остаться в составе Российской империи на присоединённых территориях?

— Там-то попы в первую очередь активировались. Сами овец божьих под сень церкви сгоняют, без напоминаний лишних, — усмехнулся Петька. — Отец Феофан зорко следит за энтим делом, аки коршун из поднебесья.

— Это хорошо, — я продолжал смотреть на него. Не могу сказать, что рад его ранению, но она явно пошло Петьке на пользу. Он стал гораздо серьезнее. Уже даже внешне не напоминал того раздолбая, каким был еще совсем недавно. — Знаешь ли, Петр Борисович, что все никак не могу я последний Посольский приказ упразднить и создать полноценное министерство иностранных дел? — он кивнул, ну об этом всем было известно. — А не могу я этого сделать, потому что не вижу главы для столь важного министерства. А оно очень важным будет, потому как именно от него будет во многом зависеть, завязнет ли Российская империя во всех возможных войнах, или же сумеет обойти их стороной, приобретая тем не менее определенную прибыль? Я бы давно уже попробовал тебя, потому как вижу, что дюже ты политикой других стран заинтересован, но не подходил ты для этой должности, уж извини, Петя, никак не подходил. Ты слишком страстным был, почти бескомпромиссным и честь была у тебя на первом месте. А в таком деле, как международная политика, иной раз нужно честью поступаться. Иначе никак, сожрут и даже косточек не оставят. Сейчас же, вижу я, что изменился ты. И хочу заново проверку тебе устроить. Там, в приемной сидит и ждет аудиенции грек. Я не знаю, зачем он там сидит, и каким будет наш разговор. Но от твоих действий будет зависеть, кем ты подле меня останешься. Готов попробовать? — Петька не отрываясь смотрел мне в глаза, а затем очень медленно кивнул. — Тогда садись за стол, где мы с министрами заседаем, послушаем, что нам энтот грек непонятный сейчас скажет.

Пока Шереметьев, подходил к столу, опираясь на трость, пока выбирал место, пока усаживался, я подошел к двери, открыл ее, и сказал Голицкому.

— Зови, — после этого быстро прошел к столу и занял свое место чуть в стороне от Петьки.

Александр Каподистрия тихо вошел, оглядел кабинет и направился прямиком к столу, за которым мы сидели. Глядел он при этом исключительно на меня.

— Ваше императорское величество, я чрезвычайно рад, что вы выделили мне немного времени, — к счастью для посланника в образование дворян начала восемнадцатого века входило обязательное знание латыни и греческого языков, иначе бы он конкретно увяз, потому что русский знал отвратительно.

— Садитесь, господин Каподистрия, — когда я заговорил на его родном языке, Александр едва не всхлипнул от облегчения. — Вон туда садитесь, напротив графа Шереметьева, и поведайте нам с графом, что же привело вас сюда — так далеко от дома, — он как будто только сейчас увидел криво усмехнувшегося Петьку, потому что мигнул и сел на указанное место. Глубоко вздохнув он быстро заговорил, словно боясь, что его перебьют.

— Попасть сюда было для меня очень сложно, но я сделал это, потому что, видя, что сейчас происходит, увидел во все набирающей обороты войны в самой Порте шанс для моего народа. Ваше величество, это не моя личная прихоть, это изъявление всего греческого народа. Помогите нам сбросить османское ярмо и возьмите под свою руку как республику в составе вашей империи, и, поверьте, более благодарных людей вы больше никогда и нигде не получите, — говорил он страстно, комкая в руках огромный пакет. Развернув этот пакет, он протянул мне здоровенный пук бумаг, исписанных так плотно, что не было практически просвета между буквами. — Здесь имена тех, кто изъявляет это желание вместе со мной. Здесь все греки, а также православные армяне, которые проживают на греческих островах.

— Это… очень необычное и смелое предложение, — протянул я, и мы с Петькой переглянулись. — Положению Порты сейчас действительно не позавидуешь, но почему вы сам не хотите попытаться восстать и обрести полную независимость?

— Мы так и сделаем, если вы откажетесь, — Александр Каподистрия опустил голову. — Вы не представляете, ваше императорское величество, что творят османы в наших домах. Нам запрещено разговаривать на родном языке, нам запрещено креститься в нашу православную веру, у нас могут просто походя отобрать абсолютно все, а налог кровью? Наши женщины не хотят больше пополнять армию янычар своими сыновьями. Так что да, мы поднимем бунт, и даже, скорее всего одержим победу. Но что потом? Мы не сможем удержать отбитое у Порты, если она опомнится и снова захочет нас вернуть в свое лоно. А жить так уже просто нет сил.

— Но, делая такое предложение мне, вы должны понимать, что будете обязаны подчиняться законам Российской империи… И так же предоставлять своих сыновей теперь уже в Российскую армию.

— Да, но это будет православная армия, и… мы изучили большинство законов Российской империи и считаем их вполне приемлемой платой за защиту и спокойствие.

— А что получим в этом случае мы? — голос Петьки прозвучал глухо, но сама постановка вопроса мне понравилась.

— Вы получите порты в Черном море, — Александр пожал плечами. — Вдобавок ко многим ресурсам продовольственным и людским. Наши земли плодовиты, как и наши женщины, если дать им хорошую жизнь. Да и священники русской православной церкви вряд ли откажутся заглянуть в тщательно спрятанные в горах библиотеки древних храмов. Первых православных храмов на Земле.

— Верно, не откажутся, — я задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Вот что, господин Каподистрия, оставляйте эти ваши бумаги. Повторная аудиенция состоится послезавтра в это же время, — грек быстро поднялся и направился к двери, но тут я его остановил. — Господин Каподистрия, чтобы в следующий раз не искать вас по всей Москве, если нам срочно понадобятся кое-какие пояснения, я прикажу выделить вам комнаты здесь, в Лефортовом дворце, — он в это время во все глаза смотрел на меня, затем медленно кивнул. Я отдал распоряжения заглянувшему на мой зов Семену, и когда дверь кабинета закрылась, повернулся к Петьке. — Ну, что скажешь?

— Когда-нибудь, лет через триста, наши потомки будут смотреть на энти списки где-нибудь в кунцкамере и говорить, что греческий народ победил турок и пришел к тебе, дабы ты взял их под свое крыло, чтобы не потерять с таким трудом вновь обретенную веру, — я с удивлением посмотрел на Петьку, но промолчал. — Надо собраться и обсудить эту ситуацию с теми, кто может быть заинтересован.

— И кого хочешь позвать? — я с любопытством подался вперед. Сам-то я уже решил, что помогу, но мне нужно было, чтобы решение принял именно Шереметьев.

— Бутурлина, мы сейчас только у него можем безболезненно выделить войска. Черкасского, нужно посчитать во сколько нам эта «помощь» обойдется и сможем ли мы быстро компенсировать убытки. Ягужинского, он должен определить насколько законно будет осуществлен подобный переход, и не навредит ли он Российской империи, чтобы комар носа не подточил. Ну и кого-нибудь из представителей Синода. Все-таки здесь на первый план выходит вопрос веры и защиты православного народа от ига Порты.

— Действуй, — я поднялся из-за стола. — Да, попробуй Синод уговорить, чтобы они немного растрясли мошну на столь богоугодное дело, а то мы скоро по миру пойдем, всем помогая. Вот даже Валахии помогли, ажно три десятка пушек выделили, мне скоро капли какие пить придется от такого транжирства. А нам ведь еще пару портов надо на Черном море заложить. Так что, работайте. А я, пожалуй, пойду к императрице. Ей сегодня нездоровилось, пожалуй, приглашу ее на прогулку по парку. Моим детям нужно вместе с их матерью тоже иногда отдых устраивать и воздухом свежим дышать, — и я вышел из кабинета, оставив Петьку сидеть за столом с приоткрытым от изумления ртом.

— Господи, ну почему так долго? — я обхватил голову руками, когда за дверью раздался очередной болезненный вскрик, который быстро прервался потоком изощренной брани, в котором самое малое, что со мной грозили сделать — это лишить предмета гордости всех мужчин. К счастью, брань была исключительно на французском, который при российском дворе мало кто понимал. Румянцев, являющийся крестным отцом императрицы в православии, и сидящий тут же, в ожидании, когда Филиппа разродится, покосился на меня, но ничего не сказал. Я же повернулся к Лерхе, который сидел недалеко от дверей с объемной сумкой, чтобы в случае непредвиденной ситуации бежать на помощь своим коллегам, которые в это время находились рядом с Филиппой. — Почему ты здесь, а не там, — я встал и указал пальцем на двери спальни.

— Потому что с государыней там сейчас Левре, Кондоиди и та девушка, которую Левре позвал, Анжелика Кудре. Я же не акушер в большей степени. То есть, наблюдать за нормальной беременностью и принять роды я, конечно, могу, но это не моя основная работа, государь, — попытался достучаться до моего разума Лерхе. — С государыней сейчас самые лучшие представители профессии. Те самые, которые вывели за столь короткое время родовое дело в Российской империи на совершенно новый лад. Императрица молодая, здоровая и сильная. У нее широкие бедра, и нет никакой вероятности того, что ребенку будет невозможно пройти.

— Но почему так долго? — я запустил руки в волосы и рванул.

— Потому что это первые роды, государь, — Лерхе вздохнул. Я понимаю, он уже устал от меня, но меня этот докторишка может понять?

Когда сегодня утром начались схватки и отошли воды я с ужасом начал представлять себе все что угодно, включая смерть в муках Филиппы и детей. Но даже тогда я не думал, что все это займет столько времени!

— Еще слишком рано, рано! Ты сам об этом говорил, — и я ткнул Лерхе пальцем в грудь.

— Двойня редко рождается в срок, государь, и это нормально, — в очередной раз вздохнул Лерхе.

— Да что в это может быть нормального?!

— Государь, тут гонец прибыл, вести дюже срочные привез, — в дверь будуара просунулась голова Митьки, и одновременно с этим из-за двери спальни раздался очередной болезненный стон, услышав который, он побледнел и в тот же миг скрылся.

— Иди, государь Петр Алексеевич, прими гонца. Все время быстрее пойдет. Да не бойся, ежели что, не приведи Господи, случится, тебе сразу сообщат. А что долго, так это нормально. Вот помню, Мария Андреевна Катюху рожала, так бедняга весь день и вечер промучилась, почитай до ночи самой. Ничего, потом все легче будет идти и быстрее. Как только первенец дорогу на свет божий из материнской утробы пробьет.

Я дико на него взглянул и вышел из будуара в коридор, в котором расположились все фрейлины с супругами, и чинно ждали, когда можно будет пройти, чтобы поздравить императрицу с рождением детей.

Когда я появился из будуара, все, включая дам, вскочили и застыли в поклоне. Я же, выцепив взглядом Митьку, кивнул ему на дверь в соседнюю комнату, которая в итоге оказалась комнатой для горничных императрицы. Девицы все стояли перед иконой и молились. Услышав звук открываемой двери, они резво вскочили на ноги, глядя на меня огромными перепуганными глазами.

— Все вон, — для наглядности я указал пальцем на дверь. подошел к столу, снял со стула этакую весьма пикантную смесь турецких женских шаровар с панталонами из моего мира, которые все больше и больше набирали популярность среди женщин, потому что позволяли скрывать то, что не предназначено для мужского взгляда и при этом не париться насчет новых фасонов платьев, которые не подразумевали ни каркасов, ни множества нижних юбок, и отшвырнул их на чью-то кровать, после чего сел на стул и посмотрел на Митьку. — Ну, и где твой гонец?

— Сейчас приведу, — он сразу же исчез, оставив меня созерцать платье, той самой модели, висящее на спинке соседнего стула. Качество было не очень, не императорское, естественно, но вполне себе ничего.

Я, когда в первые разы пытался определить их стиль, долго думал, и наконец изрек гениальную мысль, что, получается, это нечто среднее между греческой тогой и традиционным русским сарафаном. Идея прижилась, и часто даже самые смелые модницы стали использовать некоторые элементы тех самых сарафанов, о которых я, вроде бы в шутку упомянул. Но самое интересное заключалось в том, что эти платья произвели фурор при французском дворе, который до этого являлся законодателем мировой моды. Тут уж я постарался, чего уж там скромничать, просто послал Лизке телегу с этим добром, а она пришла от подарков в восторг, ну а так как слово герцогини Орлеанской во многих вопросах считалось едва ли не последней инстанцией, то очень скоро французский двор щеголял в фасонах, изобретенных российской императрицей. Ну а что еще Филиппа с ножницами и старыми платьями делала? Правильно, новый фасон изобретала, который так и назвали Филиппинский.

Дверь приоткрылась, оторвав меня от созерцания платья. Здесь не было слышно криков Филиппы, и это немного успокаивало. Не так чтобы полностью, но немного все же успокаивало.

— Государь Петр Алексеевич, гонец последнего этапа Алексей Рыжов, — объявил Митька и втолкнул в тесную комнатку высокого офицера, который тут же встал навытяжку, не сводя с меня взгляда. Обычно я с гонцами дел не имел, их потрошил тот же Митька. Но тут непонятная картина, то ли Митьке сейчас сильно некогда, он жену успокаивает, которая сжалась в комочек в коридоре, сильно переживая за свою государыню, то ли он таким образом пытался меня отвлечь от переживаний. Как бы то ни было, но гонец стоял сейчас передо мной и старательно стараясь не коситься на элементы женского гардероба, разбросанного по всей комнатке.

— И что за новости ты мне привез, Алексей Рыжов? — спросил я его, привлекая внимание снова к своей персоне.

— Письмо от графа Головкина, письмо от герцогини Орлеанской и письмо от графини Миллезимо, государь Петр Алексеевич, — он протянул мне письма, которые были так странно отправлены мне, я едва не спросил про то, кто такая графиня Миллезимо и откуда она знает посла, с которым и сумела передать письмо. И лишь когда взял письма в руки, до меня дошло, ну конечно, это же Катька Долгорукая. Чего это она объявилась так внезапно?

— На словах что-то было? — я бросил взгляд на гонца, но тот покачал головой. — Ступай, тебе нужно отдохнуть, — это я проговорил, распечатывая письмо от Катьки. Все письма уже были проверены на наличие яда и других неприятных сюрпризов и небрежно заклеены снова. И зачем стараются, спрашивается? Думают, что я получаю удовольствие от вскрытия печатей? Развернув лист, я погрузился в чтение. Письмо было коротким, но необычайно важным. А еще Екатерина сильно рисковала, прислав его мне. Что случилось бы, попади оно не в те руки, я не хочу даже представлять себе. Отложив в сторону открытое письмо, я вскрыл Лизкино. Это было попроще, и в общем-то содержало информацию, которую я и так знал, вот только причины этих событий самой Елизавете знать не полагалось, поэтому спасибо ей огромное за то, что она таким вот образом попыталась меня предупредить о смене некоторых декораций. Ну и наконец письмо Головкина. Оно только подтверждало то, что было написано Елизаветой. Некоторое время я сидел неподвижно, гладя на лампадку перед иконой, затем резко встал со стула и подошел к двери. — Кузин и Шереметьев ко мне, галопом! — рявкнул я и, захлопнув за собой дверь, снова сел на стул. Митька с Петькой вошли в комнатку через минуту, и сразу стало тесно. Я придвинул им письмо графини. — Читайте.

Пару минут было тихо, затем Митька отодвинул письмо в сторону.

— Быть того не может, — протянул он.

— Еще как может, вот только от Австрии я такого ну никак не ожидал, — Петька встал и принялся мерить комнатку шагами, опираясь на трость. — Я не пойму, чего они хотят этим добиться? — и он указал на письмо. — Османы никогда не бывают честными со своими союзниками, это противоречит всему, что я о них знаю, — добавил он.

— Это все знают, — я гипнотизировал взглядом письмо в надежде, что оно куда-нибудь исчезнет. Но письмо оставалось лежать на месте, притягивая наши взгляды. — Думаю, что Австрию больше беспокоит усиление Пруссии. И послы в Порту должны будут выпросить у дивана гарантию того, что войска из Европы не уйдут, а ударят по Пруссии, армия которой похоже решила переехать под Стокгольм. Они уже столько месяцев не могут взять столицу, что я бы на месте Леопольда плюнул на это гиблое дело и попытался бы заключить мир.

— Значит, нужно сделать так, чтобы Леопольд плюнул и вернулся в Берлин. Мы корабли у них не отобрали? — задал вполне логичный вопрос Петька.

— Не все, — я задумался. — А что, если небольшое восстание шляхты в Варшаве? Поляки славятся тем, что любят такую вот свинью ближним подкладывать.

— Думаешь, государь, это сработает? — недоверчиво спросил Митька.

— Не знаю. Но в любом случае, пруссаки должны будут вернуться.

— Австрия, скорее всего, рассчитывает на помощь Франции. При любом раскладе, французы с радостью придут…

— Не придут, — я пальцами придвинул им второе письмо. — Неделю назад в Париже нелепо погиб кардинал Флери. Представляете, гулял по собственному саду, любовался снежком пушистым, летящим с небес на землю, поскользнулся и упал, а следом упала сорвавшаяся с карниза здоровенная сосулька да прямиком на затылок кардинала. Ужас какой, не правда ли? Митька, мы должны отправить письмо с сожалениями нашему царственному собрату, королю Людовику, которому сейчас точно не до огрызка Польши, ни до Австрии с Пруссией. К тому же трагически погиб очередной премьер-министр, и правительство нашего царственного собрата Георга сейчас занято больше выяснением отношений, чем планированием военной помощи кому бы то ни было, да и в американских колониях совсем беда. Колонисты решили, что им не нужна Великобритания в качестве метрополии. Похоже, они готовы начать бунт, который очень быстро в самую настоящую войну может перерасти.

— Какой кошмар, — покачал головой Петька. — Это надо же, что в мире творится. Да, пользуясь случаем, хочу сообщить, что буквально три часа назад принял представителей сразу трех посольств. Принял их верительные грамоты, выяснил основную причину посольств и теперь даже не знаю, допускать их до тебя, государь Петр Алексеевич, или же не стоит?

— И кто там притащился в такое время? — Я что есть сил прислушивался, но не мог услышать ни звука из спальни Филиппы.

— Послы Венеции и Генуи — эти с претензиями по поводу Греции. Хотят, мол, прежнее влияние, ежели нам удастся османов выкинуть вон с островов…

— Хрен им, — тут же ответил я, не дав даже договорить. — Мы такие деньжищи туда закинули, и вот просто так взять и отдать тем, кто доблестно просрал свой шанс? А они больше ничего не хотят? Чтобы я им корону свою венчальную на престол подарил в знак уважения? Я не приму эти посольства, иначе разгорится дипломатический скандал. И Венеция, и Генуя утрутся, кто они такие в сравнении с Российской империей, но осадок все равно останется, и бродить хуже браги будет. Так что ты их, Петя, как-нибудь поделикатнее вышвырни отсюда, — Петька серьезно кивнул. — И кто третий?

— О, третье посольство из Дели. До Великого Могола дошло, что можно не играть в святую невинность, а попросить помощи у почти соседа в связи с начавшимися нападениями персов. Пока еще не слишком разрушительными, но с каждым разом набирающими обороты. Послы с огромным караваном подарков и заверений.

— Ежели сегодня все пройдет как надо, то на послезавтра назначь. Филиппа тоже подаркам пущай порадуется. А помочь можно. Надир-шах так нас некрасиво обмануть хотел, что грех его не наказать за это. Но должно быть условие. Мы помогаем, и даже, я оставлю у Великого Могола пару полков для дальнейшей защиты с одним условием — всех католиков из Индии высвистнуть с треском, ежели надо, то полки помогут, и торговля будет вестись исключительно с Российской империей. Ежели нет, то пущай просят покровительство и защиты у Ост-Индской компании, ежели Дели сохранят, конечно. А подарки я все равно приму. Там должны быть безумные подарки. Про Варшаву не забудь. Да, отряди гонца, пущай флот предупредят, что в незамерзающих портах готовят корабли к эвакуации Леопольда с его армией. Мы же не звери, мы завсегда поможем своему верному союзнику.

И я стремительно поднялся со стула и вышел из комнаты, практически бегом добравшись до будуара Филиппы. Это еще Петька о четвертом посольстве не знает от цинцев, которое вот-вот должно подойти. Я знаю, потому что мне в письме об этом Лаптев отписал, который встретил это посольство во время своих научных изысканий на Амуре. Цинцы весьма недовольны тем, что китайцы нашли лазейку и теперь потихоньку бегут в Российскую империю, весьма активно крестясь в православие и предлагая помощь в строительстве городов-портов на отошедших мне территориях. Ну а я-то что сделать могу? У меня и так санитарные кордоны повсюду стоят. Иноземцы уже воют, ну что тут поделать, ежели я разных смертельных инфекций как огня боюсь, и вовсю потакаю своей паранойе. А китайцы так сильно цинцев не любят, что готовы очень на многое, лишь бы из-под их контроля уйти. Мне же китайцы, особенно те, что владеют определенными навыками лишними не будут, ну не депортировать же несчастных. Тем более, что слово «депортация» еще не придумали. Так что цинцам придется лишь смириться с тем, что император в Российской империи такой вот блаженный — всем помочь готов. Как вот сейчас очень даже готов помочь Великому Моголу, и почти за просто так, я же не обворовывать его хочу, а торговать. Правда в отсутствие конкурентов, но это, право, такая мелочь.

В будуаре было подозрительно тихо. У меня аж в глазах потемнело, когда я вошел, а вокруг звенящая тишина. Чуть ли не бегом бросился к дверям в спальню жены и уже открыл дверь, как на меня обрушился громкий детский рев, к которому тут же присоединился второй.

Я отступил и без сил рухнул на стоящую недалеко от двери софу. Господи Боже мой, почему я слышу детей, но не слышу Филиппу? Что происходит?

— Что происходит? — тихо задал я вопрос, но меня, как оказалось услышали.

— О, ваше императорское величество, поздравляю, — из спальни вышла молодая женщина в строгом чепце, которая несла на руках шевелящийся кулек. Он был такой маленький. — Эта наша принцесса, боевая девчушка, родилась первой, опередив своего брата почти на целый час, — проворковала она и вдруг протянула кулек мне. Я вскочил в панике, оглядываясь по сторонам. Как такую кроху вообще можно на руки взять, я же раздавлю ее. — Держите, ваше императорское величество, она же ваша.

— Филиппа… — сумел проскрипеть я, все еще не решаясь взять из рук акушерки кулек.

— О, с ее величеством все хорошо, но она немного устала. Мы приведем ее и дофина в порядок, и вы сможете войти, иначе я боюсь, что меня отравят, если я допущу вас увидеть ее величество в растрепанном виде. — Дофина? И тут до мен дошло, что мы говорим по-французски. Ах да, это же Анжелика… как там ее, не помню. Ее тот акушер, который все бегал с изобретенным им же прибором, тазомером, кажется, притащил в Россию. Совершенно машинально я сделал шаг в сторону спальни и тут мне на руки лег теплый шевелящийся и покряхтывающий кулек. Паника снова накрыла меня с головой. Я совершенно не понимал, что мне делать. — Держите ее крепче, ей не нравится, что ее держат над пропастью. Не бойтесь, вы ее не раздавите, — я последовал дельному в общем-то совету и прижал кулек к груди и только после этого решил посмотреть. Понять на кого было похоже это крохотное нахмуренное личико было невозможно. Время шло, а я продолжал стоять, жадно вглядываясь в крохотные черты, и тут ей похоже надоело, что я ничего не делаю и просто стою столбом, потому что она начала снова ворочаться и кряхтеть, и через минуту сумела вытащить крошечную ручку. Я осторожно поднял указательный палец и дотронулся до кулачка, на котором было видно маленькие ямочки. Ручка тут же раскрылась и цепко ухватила мой палец, а взгляд младенца встретился с моим. И вот тогда я понял, что означает понятие любовь. Совершенно иррациональное, необъяснимое, но, тем не менее, безумно огромное, включающее в себя весь мир. Любовь отца к своему ребенку. И осознание, что все, чего я добился, все, что я делал здесь, нередко рвя жилы, я делал для нее и для ее младшего брата.

— Вы можете войти, государь, — я перевел взгляд на Лерхе. Вот почему я так разволновался — потому что не увидел его в будуаре, и решил, что в спальне понадобилась помощь. Она, скорее всего и понадобилась, но в плане уборки, переодевании Филиппы и моего сына, смены постели и бог знает, чего еще.

Я вошел, неся дочь на руках. Филиппа полусидела на огромной кровати, с таким же кульком на руках, что был и у меня. Несмотря на то, что ее явно вымыли, переодели и расчесали, выглядела она утомленной. Да и к тому же дети явно проявляли беспокойство. Я сел со своей драгоценной ношей рядом с женой, слегка касаясь плечом ее плеча, и поглядывая на нее и на сына.

— Они голодны, — безапелляционно произнес Кондоиди. — Если ваши величества позволят, я передам их высочеств кормилицам, — все правильно, знатные дамы не выкармливали своих детей. Да и Филиппе не хватит молока на двоих.

— Тщательно следи за тем, что они едят, — я пристально посмотрел на него. — Дети еще слишком малы, чтобы жирные колбасы с брагой употреблять.

— Да, государь, я прослежу, — он поклонился. — Вы правы, то, что ест кормилица, то ест и дитя, — и он выскочил из спальни, явно направляясь в смежную комнату, которая в ближайший месяц будет детской. На этом настояла сама Филиппа, которая не хотела терять детей из вида ни на секунду. Эту комнату приготовили уже давно, да и кормилиц Филиппа присмотрела среди прислуги заранее. У меня из рук дочь забрала все та же Анжелика, а когда она вернулась за наследником, то я, прежде чем передать его ей, долго держал сына в руках, пока он не скривил личико и не захныкал.

— Ваше императорское величество, его высочество голоден, — напомнила мне акушерка и я весьма неохотно передал его ей.

— Спасибо тебе, родная, — наклонившись, я поцеловал Филиппу в влажный от пота лоб.

— У меня грудь болит, — внезапно пожаловалась она, поднося руку к перевязанной очень туго груди, чтобы остановить выработку молока.

— Это скоро пройдет, — я еще раз ее поцеловал в лоб и поднялся с кровати.

— Как мы назовем их? — я на секунду задумался, а затем решительно произнес. — Я долго думал над этим вопросом и решил, что будет лучше назвать их в честь по-настоящему сильных личностей. Русью правило немало правителей и некоторые из них изменяли историю в прямом смысле этого слова. Некоторых из них звали одинаково. Я предлагаю назвать их именами тех правителей, среди которых я не встречал слабых личностей: сына — Владимир, дочь — Ольга.

— Красивые имена, мне нравятся, — Филиппа улыбнулась.

— Я должен оповестить всех, кто уже нюхательные соли нюхает от волнения, и я не о дамах сейчас говорю, потому что точно видел, как Ягужинский отбирал у жены флакон, — Филиппа прижала руку ко рту и улыбнулась, — что у нас родился цесаревич Владимир и великая княжна Ольга. А послезавтра мы будем принимать много различных даров от Великого Могола, который хочет этим купить пару наших полков. Обожаю открывать подарки, а ты? — и я, подмигнув ей, вышел из спальни, чтобы объявить радостную новость.

Я сидел верхом на коне и принимал военный парад, проходящий через недавно установленную Триумфальную арку. Парад посвящался окончательной победе над Османской империей, в войну с которой мы все же вынуждены были ввязаться. Благо к тому времени Порта была настолько обескровлена, что ее победить было довольно несложно. Тем более, что бывшим союзникам было некогда, они друг другом занимались: Австрия против Пруссии, и этому противостоянию не было видно конца. Я же под шумок захапал Кенигсберг. Но тут все произошло очень даже интересно. Князь Трубецкой слегка охренел, когда к нему заявились все три губернатора и предложили взять тройственный город под свою руку, потому что они деловые люди, а бизнес страдает, да и за жизнь во время этих бесконечных склок как-то боязно. Они знают, что надо принимать православие, но вполне готовы к этому, и вообще они все деловые люди, так что давайте договоримся полюбовно. Трубецкой почесал тыкву, и решил на свой страх и риск помочь, раз так настойчиво просят. Когда же разразился скандал, он попытался сдать назад, но троица ушлых бургомистров начала выкручивать ему руки на манер: «Ах ты, гад, поматросил и бросить захотел? Нет уж, раз обещал — женись!» В общем, пришлось в срочном порядке направлять туда Шереметьева и Ушакова для выяснения подробностей и наведения порядка. Пришлось в результате пожертвовать Данцигом, с которым с самого начала начали возникать множество мелких проблем и не очень мелких проблем. Прикинув все «за» и «против», я решился на обмен. Правда, пришлось срочно менять границу, но в итоге все вышло довольно неплохо.

— Ваше императорское величество, могу я воспользоваться ситуацией и спросить вас о том, когда вы снимете эмбарго на поставку в Великобританию так необходимых нам материалов? — прошептал английский посол, чья кобылка пристроилась возле Цезаря только потому, что он не видел в ней соперника и не проявлял агрессии.

— Я вам в тысячный раз повторяю, я не накладывал эмбарго на продукцию. Хотите, покупайте, вы же сами не хотите. А вывоз древесину запрещен под страхом смертной казни, она нам самим нужна.

— Ну конечно, особенно с учетом торговли с Индией, которую вы практически монополизировали, вытеснив Ост-Индскую компанию, — продолжал шептать англичанин. Я покосился на него. Он что, совсем страх потерял, кретин? То, что я позволил Георгу прислать посла, которого сначала так сильно ждал, а потом долго не давал такого права, еще не значит, что я дал слабину и кинусь к Англии с распростертыми объятьями.

— Это было решение Великого Могола. А на своих землях только он вправе решать с кем ему торговать, а с кем нет. Он попросил помощи, кто же вам виноват, что вы отказались, а мы — нет? Теперь пожинайте плоды собственной глупости.

— Мы не могли, у нас были сложности с флотом, которые мы не можем решить до сих пор. И в колониях начались волнения…

— Ах да, вы, когда уже разберетесь с колониями? Мне как соседу весьма неприятно, что мимо меня постоянно бегают вооруженные люди, часто забываясь и пересекая границу.

— Мы бы уже давно разобрались с американскими колониями, если бы кто-то не продавал мятежникам, да и индейцам оружие! — взвился англичанин.

— Мы продаем оружие тем, кто, во-первых, не воюет этим оружием против нас, и во-вторых, тому, кто платит, это всего лишь торговля и никаких других подоплек я в этом не вижу. А вы, господин Флипс, похоже начали забываться, — я кивнул гвардейцу, который подскочил к послу и подхватил под уздцы его лошадь, чтобы отвести от меня подальше. — Вам отказано от посещения двора на три месяца, не скучайте.

— Ваше величество, ваше величество… — заверещал Флипс, но его уже оттащили от меня, и я наконец-то вздохнул с облегчением. Место посла тут же занял открытый экипаж — ноу-хау, изобретенное Шереметьевым, нога которого ездить верхом не позволяла, а ветра в волосы хотелось.

— Как же он мне уже надоел, — посетовал министр иностранных дел, покосившись на верещавшего англичанина. — Просто проходу не дет.

— Англичане никак не могут понять, что им никто ничего не должен, — я поморщился. — Что французы?

— А что французы? Французы веселятся на вечных балах и карнавалах и активно осваивают свои острова. Островов много, а твердой руки нет. Вот и что им делать беднягам?

— Продолжать веселиться, — я хмыкнул. — Когда Георгу вручат дополнительный сюрприз в виде претендента на корону?

— Через два месяца, — Петька улыбнулся. — Толстой скучает. А когда Толстой скучает, это может плохо закончиться. Можно добавить неразберихи у персов? — я покосился на него. Уж не знаю, что ему персы сделали, но он почему-то жутко на них злился и пытался нагадить при каждом удобном случае.

— Попробуй, только сомневаюсь, что персы не вычислят мужчину вполне европейской внешности.

— Вот и пускай докажет, что он такой незаменимый, — Петька жестко ухмыльнулся. — О, вот это дура, — он задрал голову вверх, где как раз над аркой проплывал вытянутый шар, с герметичной коробкой под брюхом. Не было видно ни пара, ни веревок, шар двигался хоть и медленно, но сам и в том направлении, куда нужно было пилоту. Это был не дирижабль в чистом виде, но нечто очень на него похожее. Эйлер все-таки использовал водород. Это делало шар опасным, склонным к взрывам и горению, поэтому до пассажирских перевозок было еще очень далеко, а вот проблема с почтовой связью, связью среди войск и быстрая переброска необходимого вооружения была практически решена. Но сам Эйлер вовсе не хотел останавливаться на достигнутом. Это была его идефикс, и многое очень быстро пошло у моих ученых семимильными шагами, когда они все-таки расшифровали метод Гаусса. Особенный прорыв был в вычислении составляющих разных видов стали, где собственно метод Гаусса нашел в моем мире наибольшее практическое применение.

— Не толкайся, дай мне посмотреть, — раздался неподалеку сердитый детский голосок.

— Сам не толкайся, а лучше подвинься, — вторил ему второй, принадлежащий девочке.

— Почему это я должен двигаться? Сама двигайся!

— Потому что я старшая, вот, — в голосе девочке прозвучало такое самодовольство, я что не сдержался и прыснул, тут же изобразив приступ кашля, закрыв рот кулаком. Шереметьев покосился в сторону второй открытой коляски-ландо, где пытались отпихнуть друг друга с траектории лучшего обзора два маленьких человечка с очень пышными титулами. — Мама, ну скажи ему!

— Мама, ты ей должна сказать!

— Владимир, Ольга, немедленно прекратите. Сядьте прямо и внимательно смотрите на происходящее без лишних движений. На вас смотрят почти все солдаты, они должны видеть, что великие князья уважают их труды и подвиги, — спокойный голос Филиппы осадил маленьких гиперактивных бесенят, с которыми порой никто не мог справиться, кроме родителей.

— Государь, я видел проект последнего указа. Ты ограничил титулование великих князей и княжон исключительно детьми императора. С чем это связано? — Шереметьев оторвал взгляд от детей, и посмотрел на меня.

— Чтобы не плодить дармоедов, — я пожал плечами. — Даже великие князья должны учиться. Ольга точно в институт благородных девиц пойдет. Владимир же мечтает о морской школе. Я его неволить не буду. Хочет стать гардемарином, значит станет им. Ты-то своего Алешку куда хочешь отдать?

— Да все туда же, в навигацкую. Он хочет повидать все наши острова, просто бредит ими, — Шереметьев покачал головой. — Я обещал его к Ваньке отправить с очередной оказией, когда подрастет, естественно, — мы переглянулись и синхронно улыбнулись. Да, сейчас часто разговоры на детей переходили. Но это нормально, они же наше будущее. Я поправил перевязь со шпагой и кобурой с самым настоящим револьвером. Не совсем таким, какой я видел когда-то в фильмах про ковбоев, но очень похожим.

— Так, пора, — последний солдат вошел на площадь через Триумфальную арку и занял свое место.

Я выехал, с трудом сдерживая коня, которому уже надоело смирно стоять, но он все же подчинился моей руке и пошел красивым шагом вперед высоко поднимая одновременно изящные и мощные ноги. Проехав вдоль шеренг, провожавших каждое мое движение настороженным и одновременно восхищенным взглядом, я остановился на середине площади. На площади был создан великолепный акустический эффект, который позволял мне говорить, не напрягая связок.

— Солдаты и офицеры, мы прошли все вместе длинный и сложный путь. Многое уже было сделано, многое нам еще предстоит сделать, но одно мы должны помнить, мы сильны, пока мы — единое целое, пока мы кулак, никто не сможет сломать нам пальцы по одному. Только от нас зависит, как будем жить мы сами и как будут жить наши потомки, только мы сами куем свою судьбу и не полагаемся на случайности. У нашей родины много врагов и снаружи и, как ни прискорбно, внутри, но пока мы стоим на ее защите, никому не удастся нас сломить. Ура! — шпага из ножен, и снова по кругу, теперь уже рысью, провожаемый звенящим в небе «ура».