Книги Жоржа Сименона известны всему миру. По количеству переводов он разделяет первые места с Гюго и Жюлем Верном. Мастер детективного сюжета, невероятно плодовитый писатель (более 400 опубликованных произведений!), создатель одного из самых обаятельных сыщиков ХХ века — комиссара Мегрэ.
В настоящий сборник вошли восемь известных романов Сименона разных жанров: детективные истории, остросюжетные триллеры, психологические драмы, а также изящная история любви и одиночества «Три комнаты на Манхэттене», ставшая одним из эталонов жанра благодаря экранизации Марселя Карне (1965 г., главные роли исполнили Анни Жирардо и Морис Роне).
v 1.0 — создание fb2 — (Alesh)
Georges Simenon
LES INCONNUS DANS LA MAISON
Copyright © 1940, Georges Simenon Limited
IL PLEUT BERGÈRE…
Copyright © 1941, Georges Simenon Limited
TROIS CHAMBRES À MANHATTAN
Copyright © 1946, Georges Simenon Limited
LE FOND DE LA BOUTEILLE
Copyright © 1948, Georges Simenon Limited
UN NOUVEAU DANS LA VILLE
Copyright © 1950, Georges Simenon Limited
LES FRÈRES RICO
Copyright © 1952, Georges Simenon Limited
LE TRAIN DE VENISE
Copyright © 1965, Georges Simenon Limited
LE CHAT
Copyright © 1967, Georges Simenon Limited
GEORGES SIMENON ®
© Н. М. Брандис (наследник), перевод, 2022
© Н. М. Жаркова (наследник), перевод, 2022
© Ю. Б. Корнеев (наследники), перевод, 2022
© В. Н. Курелла (наследник), перевод, 2022
© Ю. П. Уваров (наследники), перевод, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022
Издательство Иностранка®
— Алло! Это Рожиссар?
Прокурор стоял в нижней рубашке возле постели, а с постели на него взирали удивленные глаза супруги. Прокурору было холодно, особенно мерзли ноги. Звонок поднял его так внезапно, что он не успел нашарить ночные туфли.
— Да, а кто его просит?
Он нахмурился и повторил специально для жены:
— Лурса? Это вы, Гектор?
Заинтригованная разговором супруга прокурора, высвободив из-под одеяла длинную, неестественно белую руку, взяла отводную трубку.
— Что? Что?
Голос адвоката Лурса, доводившегося двоюродным братом супруге прокурора, невозмутимо продолжал:
— Я только что обнаружил у себя в доме незнакомого субъекта… На кровати на третьем этаже… Он как раз скончался, когда я вошел… Хорошо бы вам заняться этим делом, Жерар… Все это ужасно неприятно… По-моему, тут явное преступление…
Когда прокурор повесил трубку, Лоранс Рожиссар, которая терпеть не могла своего кузена, небрежно проронила:
— Не протрезвился еще!
В этот вечер все, казалось, было как обычно, пожалуй, еще и потому, что под струями проливного дождя все застыло, оцепенело. Холодный дождь — предвестник зимы — прошел в этом сезоне впервые, и кино на улице Алье пустовало, если не считать двух-трех влюбленных парочек. Кассирша, без толку мерзнувшая в своей стеклянной клетке, с отвращением поглядывала на дождевые капли, поблескивавшие в свете электрических фонарей.
Мулэн был именно таким, каким полагается быть Мулэну в октябре месяце. В «Отель де Пари», в «Дофине», в «Алье» за табльдотом обедали коммивояжеры, и им прислуживали официантки в черных платьях, черных чулочках и белых фартучках; изредка по улице проезжала машина, направляясь не то в Невер, не то в Клермон, а может быть, и в Париж.
Жалюзи магазинов были опущены, на вывески щедро лилась с неба вода — лилась на огромную красную шляпу над магазином Блюше, на гигантский хронометр над магазином Теллье, рядом с которым красовалась золотая лошадиная голова — знак того, что здесь торгуют кониной.
За домами просвистел монлюсонский местный поезд, увозивший всего с десяток пассажиров.
В префектуре давали ежемесячный обед на двадцать персон, громко именуемый «банкетом», на который неизменно собирались всегда одни и те же приглашенные.
Редко-редко попадалось не закрытое ставнями окно, а за ним — освещенные электрическим светом фигуры. И в этом лабиринте улочек, до блеска отлакированных дождем, шаги редких прохожих звучали как-то робко, чуть ли не конфузливо.
Стоявший на углу улицы, облюбованной нотариусами и адвокатами, дом Лурса — точнее, Лурса де Сен-Мара — выглядел еще более сонным, чем его соседи, или, вернее, более таинственными казались два его крыла, отделенные от улицы высокой стеной, мощеный двор, где посреди пустого бассейна красовался Аполлон, из его уст с зажатой в зубах трубочкой уже не била струя воды.
В столовой, помещавшейся на втором этаже, сидел сам Гектор Лурса, подставив сутулую спину теплу камина, откуда наползал в комнату желтоватый дым от еле тлевших брикетов.
Нынче вечером у Лурса были точно такие же, как и всегда, — ничуть не больше и не меньше — мешки под глазами и все такие же студенистые зрачки, что придавало его взгляду неопределенно-тревожное выражение.
Стол был круглый, скатерть — белоснежная. Сидевшая напротив Лурса его дочь Николь старательно жевала с сумрачным, невозмутимым видом.
Оба молчали. Лурса ел неопрятно, тянулся к тарелке, словно овца к траве, шумно чавкал и временами вздыхал то ли от скуки, то ли от усталости.
Покончив с очередным блюдом, он слегка отодвигался от стола, чтобы дать простор объемистому брюшку, и ждал.
Ожидание это было столь заметным, что Николь воспринимала его как сигнал и слегка поворачивала голову к горничной, стоявшей у стены.
Горничная тут же открывала крышку люка и кричала в шахту подъемника:
— Можно подавать!
Там внизу, в глубоком подвале, помещалась мрачная кухня со сводчатым, как в церкви, потолком; и, услышав крик, низенькая, тощая, уродливая женщина, только что пристроившаяся на кончике стола, чтобы поесть, вскакивала, брала с плиты блюдо и ставила его на подъемник.
И, как всегда, не дойдя нескольких метров до места назначения, механизм сдавал, сцепление заедало, и лишь после многочисленных попыток горничной, караулившей наверху, каким-то чудом удавалось выхватить из подъемника давно ожидаемое блюдо.
Каминная труба не тянула. Весь дом был полон вещей, которые вообще не действовали или действовали из рук вон плохо. Это сразу бросалось в глаза. Положив локти на стол, Лурса горестно вздыхал при каждой очередной аварии подъемника; а когда порывом ветра из камина выбросило длинный язык пламени, Николь забарабанила пальцами по краю стола, что служило у нее признаком дурного настроения.
— Ну что же, Анжель?
— Сейчас, мадемуазель.
Николь пила белое вино, которое подавали в графине. Ее отец предпочитал бургундское и неизменно выпивал за обедом целую бутылку.
— Мадемуазель может сразу же после обеда рассчитаться со мной?
Лурса рассеянно прислушивался к разговору. Он почти не знал этой горничной, только отметил про себя, что она значительно выше и плотнее, чем их прежние служанки, к которым он привык больше, чем к этой рослой девице с энергичной физиономией и спокойно-непочтительными повадками.
— Ваша расчетная книжка при вас?
— Я отдала ее Фине.
Финой, то есть Жозефиной, звалась их кухарка, карлица с дергавшимся лицом, отправлявшая наверх блюда из кухни.
— Хорошо.
Лурса не спросил у дочери, почему горничная уходит от них — по доброй воле или ее рассчитали. Каждые две недели у них появлялась новая служанка, и это было ему глубоко безразлично.
Он жевал вареные каштаны и ухитрился осыпать крошками свою домашнюю куртку из черного вельвета. Впрочем, это не имело значения, так как куртка была вся в пятнах. Слышно было, как из крана капает вода, — очевидно, и этот кран тоже нуждался в починке.
После каштанов Лурса подождал еще с минуту, но, поняв, что продолжения не последует, скомкал салфетку и бросил на стол, так как не в его привычках было складывать ее как полагается. Потом он поднялся со стула.
Сегодняшний вечер прошел совсем так, как и все прочие, без малейших отклонений. Отец не глядел на Николь. Только бросил ей уже с порога:
— Спокойной ночи.
К этому часу походка его становилась грузной, не слишком уверенной. В течение дня Лурса успевал выпить две или три бутылки — чаще всего три — все того же бургундского, за которым он сам спускался в погреб, едва пробудившись ото сна, и со всей осторожностью относил вино к себе в комнату.
При желании с улицы можно было бы проследить путь Лурса, так как сквозь узкие щели ставен по мере его продвижения пробивались тонкие лучики света, можно было даже установить, что адвокат добрался до своего кабинета, расположенного в крайней комнате правого крыла особняка.
Дверь кабинета была давным-давно обита клеенкой — еще во времена отца Лурса, тоже адвоката, а может быть, даже во времена деда, бывшего в течение двадцати лет мэром города. Черная клеенка местами разорвалась, как сукно на старом трактирном бильярде.
В камине, там, где полагается быть подставке для дров или решетке для угля, еще в незапамятные времена и по забытым уже сейчас причинам поставили, конечно временно, маленькую чугунную печурку, но она так и прижилась в кабинете со своей коленчатой трубой. Печурка пыхтела, старательно раскалялась докрасна, и время от времени Лурса подходил к ней, как к доброму псу, и, дружески бросая в ее пасть совок углей, присаживался возле нее на корточки, чтобы помешать золу.
Пассажирский поезд на Монлюсон уже прошел. Теперь за городом посвистывал другой, на сей раз, очевидно, товарный состав. На экране для горстки зрителей, жавшихся в углах кинозала, пахнувшего мокрой одеждой, проплывали, подрагивая, кадры какого-то фильма. Префект пригласил своих гостей в курительную комнату и открыл ящик сигар.
Прокурор Рожиссар, воспользовавшись тем, что сегодня партия бриджа не состоялась, решил пораньше лечь спать, а его жена читала рядом в постели.
Лурса высморкался так, как сморкаются только старики да крестьяне: сначала развернул платок во всю ширину, потом произвел носом трубный звук три раза подряд, после паузы еще пять раз и так же аккуратно сложил платок.
Он был один в своем жарко натопленном логове, которое всегда запирал на ключ по склонности натуры. Из-за порочной склонности, уточняла Николь.
Его седые волосы были всклокочены от природы, а он еще усиливал живописный беспорядок, проводя по ним всей пятерней от затылка ко лбу. Бородка была подстрижена клинышком, но не совсем ровно, а седые усы пожелтели от никотина.
Повсюду — на полу, в пепельницах, у печурки, даже на стопках книг — валялись окурки.
Тяжело ступая, Лурса с сигаретой во рту пошел за бутылкой, которая пока что доходила на углу каминной доски до нужной температуры.
По Парижской улице, минуя отдаленные жилые массивы, изредка проезжали автобусы, вокруг фар вскипали капли дождя, непрерывно двигались «дворники», а внутри автобусов мертвенно белели пятна лиц.
Делать Лурса было нечего, он дал потухнуть окурку, потом снова зажег, потом выплюнул его на пол, а рука его тем временем нащупала первую попавшуюся книгу и открыла ее на случайно попавшейся странице.
Так он читал, не особенно усердно, потягивая маленькими глотками вино, мурлыкая себе что-то под нос, сплетая и расплетая ноги. Книг в кабинете было множество, чуть не до самого потолка. И в коридорах тоже, и во всех прочих комнатах были книги, его собственные и те, что достались ему от отца и деда.
Без особой охоты Лурса подходил к полке, стоял перед ней, очевидно забыв, зачем он здесь, и успевал выкурить сигарету, прежде чем выбирал книгу, потом утаскивал ее в свой кабинет совсем как щенок, который старательно запрятывает сухую корку под соломенную подстилку конуры…
Так длилось двадцать, точнее, восемнадцать лет, и никогда еще никому не удавалось уговорить его пообедать вне дома, ни у Рожиссаров — его родичей, которые устраивали по пятницам обеды, после чего следовал бридж, ни у старшины адвокатского сословия, который был ближайшим другом его покойного отца, ни у его зятя Доссена, у которого собирались политические деятели, ни у префекта, хотя каждый вновь назначенный префект, не зная еще нрава Лурса, поначалу посылал ему приглашение.
Он почесывался, отфыркивался, сморкался. Ему было жарко. На домашнюю куртку с сигареты щедро сыпался тонкий пепел. Он прочел десять страниц какого-то труда по юриспруденции и сразу же открыл на середине чьи-то мемуары семнадцатого века.
Время шло, с каждым часом Лурса все больше тяжелел, глаза становились все более водянистыми, а движения торжественно медлительными.
Спальня, которую звали просто «комната», то есть та спальня, где поколение за поколением спали хозяева дома и которую сам Лурса занимал с женой, находилась в противоположном крыле дома на том же этаже. Но он уже давно не пользовался этой спальней. Когда вино кончалось, иной раз к полуночи, а иной раз значительно позже, он покидал кабинет, но, прежде чем уйти, никогда не забывал выключить электричество и приоткрыть окно, чтобы не угореть от печурки.
Затем он перебирался в соседнюю комнату, бывшую секретарскую, где теперь по распоряжению Лурса поставили железную кровать; не закрывая дверей, он раздевался, ложился и курил еще несколько минут в постели и наконец, шумно вздохнув, засыпал.
Сегодня вечером — это была вторая среда месяца, раз в префектуре давали обед для избранных, — Лурса особенно тщательно занялся печуркой, подложил угля и наслаждался более обычного разлившимся по комнате теплом, так как на дворе стояли холода, а в стекла барабанил дождь.
Он слышал стук капель, порой скрипел неплотно прикрытый ставень; внезапно поднялся ветер, шквальными порывами пролетал по улицам. Слышал он также размеренное, как стук метронома, тиканье своих золотых часов, лежавших в кармане жилета.
Он перечел несколько страниц путешествия Тамерлана, от книги шел запах ветхости, а переплет обтрепался. Возможно, он собрался уже идти за новой порцией духовной пищи, как вдруг медленно поднял голову, удивленный, заинтригованный.
Обычно, кроме свистков товарных составов да отдаленного шелеста автомобильных шин, сюда не долетало ни звука, если не считать шагов Жозефины Карлицы, которая всегда ложилась точно в десять часов, но с каким-то маниакальным упорством, прежде чем лечь в постель, раз двадцать обходила во всех направлениях свою каморку, помещавшуюся как раз над кабинетом хозяина.
Но ведь Фина давно легла. Какой-то новый звук, звук непривычный, достиг слуха Лурса, погруженного в сонное оцепенение.
Сначала ему почудилось, будто щелкает кнут, утрами он слышал такое щелканье, когда по их улице проезжал мусорщик на своей повозке.
Но этот звук шел не с улицы. И это было не щелканье кнута. Эхо от этого звука распространилось шире, звучало дольше. Вернее, ему показалось, будто его с размаху ударили в грудь, и он стал прислушиваться с недовольным, хмурым лицом; в общем, чувство, охватившее его в первую минуту, хоть и не было тревогой, но весьма походило на тревогу.
Но что показалось ему особенно странным, это тишина, наступившая затем. Тишина какой-то противоестественной плотности, в которой как бы дрожали взбаламученные волны.
Поднялся он не сразу. Сначала налил в стакан вина, выпил его залпом, зажал в зубах новую сигарету, встал, недоверчиво оглядываясь, шагнул к двери, но, прежде чем открыть ее, снова прислушался.
В коридоре он повернул выключатель, и три пыльные лампочки вспыхнули под потолком, подчеркнув длину коридора и осветив лишь пустоту и безмолвие.
— Николь! — произнес он вполголоса.
Теперь он уже знал, что слышал выстрел. Он, правда, пытался убедить себя, что, возможно, стреляли на улице, но сам в это не верил.
Он не очень испугался. Шел он медленно, по обыкновению ссутулясь, переваливаясь на ходу, как медведь, за что упрекала Лурса кузина Рожиссар, уверявшая, что он нарочно так ходит, желая поинтересничать. Впрочем, чего только она о нем не говорила!
Он добрался до каменной белой лестницы с металлическими перилами и, перегнувшись, оглядел пустую прихожую.
— Николь!
Хотя позвал он негромко, голос его разнесся эхом по всему дому.
Возможно, он ограничился бы тем, что прошел бы по коридору и снова заперся бы в своем мирном и жарко натопленном кабинете.
Но вдруг ему почудилось, что над его головой раздались поспешные шаги, хотя в этой половине верхнего этажа сейчас никто не жил, а раньше, когда у Лурса были еще дворник, шофер, садовник и горничные, мансарду занимала прислуга.
Спальня Николь помещалась в самом конце левого крыла дома, и отец направился туда по длинному коридору, совсем такому же, как тот, что вел в его кабинет, с той лишь разницей, что здесь из трех лампочек горели всего две. Он остановился перед дверьми спальни, бегло отметив про себя, что в щелку пробился луч света и тут же погас.
— Николь! — снова позвал он.
И постучал в дверь.
— Что случилось? — спросила дочь.
Он готов был поклясться, что голос доносится не из кровати, которая, по его расчетам, находилась много левее, — по крайней мере, так было в тот раз, когда, года два назад, Лурса случайно забрел в спальню дочери.
— Откройте! — сказал он только.
— Сию минуту…
Минута, однако, длилась довольно долго, за дверью кто-то суетился, стараясь не стукнуть и не зашуметь.
В дальнем конце коридора находилась винтовая лестница, которой пользовались все обитатели дома, хотя считалась она лестницей для прислуги.
Лурса все еще ждал, когда внезапно скрипнула ступенька винтовой лестницы. Тут уж сомнений быть не могло. И когда он обернулся со всей отпущенной ему природой ловкостью, ему показалось, нет, не показалось, он отчетливо увидел, как кто-то скользнул по ступенькам, скорее мужчина, чем женщина; он мог бы даже поклясться, что это был молодой человек в бежевом плаще.
Дверь открылась, Николь оглядела отца с обычным своим спокойствием, где не было места ни любопытству, ни любви, с тем спокойствием, которое порождается лишь глубочайшим равнодушием.
— Что вам надо?
Лампа под потолком и ночник горели, кровать была смята, но Лурса решил, что простыни разбросаны с умыслом. Николь была в халатике, но в чулках.
— Вы ничего не слышали? — спросил он, снова бросив взгляд на винтовую лестницу.
Она сочла нужным объяснить ему:
— Я спала.
— В доме кто-то есть.
— Вот как?
Одежда Николь валялась на коврике.
— Мне показалось, что кто-то стрелял…
Лурса направился в дальний конец коридора. Он не испытывал страха. Не волновался. Еще немного, и он, презрительно пожав плечами, возвратился бы к себе в кабинет. Но если действительно стреляли, если он действительно видел молодого человека, промелькнувшего на лестнице, пожалуй, лучше пойти посмотреть.
Самое удивительное было то, что Николь не сразу последовала за отцом. Она замешкалась в спальне, и, когда он, почувствовав за спиной ее присутствие, оглянулся, Николь уже была без чулок.
Ему это было все равно. Николь могла делать все, что ей заблагорассудится. Все эти подробности он отмечал про себя просто так, бессознательно.
— Я уверен, что по лестнице только что спустился какой-то человек. Раз дверь внизу не хлопнула, значит он укрылся где-нибудь в темноте.
— Интересно, чем здесь может поживиться вор. Разве что старыми книгами…
Николь была выше отца, такая же ширококостная, даже, пожалуй, полная, ее густые белокурые волосы отдавали рыжиной, а желтые, как часто бывает у рыжих, глаза казались особенно светлыми.
Она шла за отцом без всякой охоты, но и без страха, такая же хмурая, как и ее родитель.
— Я ничего больше не слышу, — сказал Лурса.
Взглянув на Николь, он подумал, что, может быть, молодой человек как раз приходил к дочери, и снова чуть было не повернул к себе в кабинет.
Но, случайно подняв голову к лестничной клетке, он заметил наверху расплывчатое пятно света.
— На третьем этаже горит лампочка.
— А может быть, это Фина?
Он бросил на дочь тяжелый презрительный взгляд. Что делать Фине в полночь в этой части дома, куда складывали всякую рухлядь? К тому же Фина отчаянная трусиха; когда Лурса уезжал из дому, она заявляла, что будет ночевать в комнате Николь, и действительно перетаскивала туда свою раскладушку.
Он неторопливо поднимался со ступеньки на ступеньку, догадываясь, что это их ночное путешествие неприятно дочери. Впервые за долгие годы он отступил от своего обычного, жестко ограниченного маршрута.
Сейчас он словно проникал в неведомый ему мир и усиленно принюхивался, потому что чем выше он поднимался, тем явственнее становился запах пороха.
Коридор на третьем этаже был совсем узкий. В незапамятные времена, лет тридцать тому назад, в коридоре второго этажа сменили ковры и старый ковер расстелили здесь. Вдоль стен шли полки, плотно забитые книгами без переплетов, журналами, сборниками, разрозненными комплектами газет.
Николь все так же невозмутимо шла за отцом.
— Вы же видите, здесь никого нет!
Она не прибавила: «Вы выпили лишнего». Но невысказанный упрек явно читался в ее глазах.
— Кто-то ведь зажег здесь свет! — возразил он, указывая на горящую электрическую лампочку.
И, нагнувшись, добавил:
— И бросил незатушенную сигарету!
Сигарета, которую он подобрал с пола, уже прожгла красноватый ковер, и в дырку виднелись нитки основы.
Он шумно вздохнул, потому что подъем дался ему нелегко, нерешительно шагнул вперед, все еще прикидывая в уме, не разумнее ли вернуться к себе в кабинет.
С третьим этажом у него были связаны воспоминания детства — тогда все три комнаты, расположенные по левой стороне коридора, занимала прислуга. В первой с края жила Ева, горничная, предмет его тайных воздыханий, которую он как-то вечером застал с шофером в весьма недвусмысленной и надолго запомнившейся ему позе.
Заднюю комнату занимал Эзеб, садовник, и к нему Лурса мальчишкой ходил мастерить силки для воробьев.
Ему показалось, что дверь в эту комнату неплотно прикрыта. Он прошел вперед, дочь на этот раз осталась стоять на месте, и толкнул дверь без особого любопытства, просто чтобы посмотреть, что сталось с жильем Эзеба.
Стоявший здесь запах не оставлял никаких сомнений, к тому же ему почудилось в глубине комнаты какое-то легкое движение, вернее, какой-то трепет жизни.
Лурса поискал выключатель, так как уже забыл, с какой стороны он расположен. При свете лампочки он увидел пару устремленных на него глаз.
Он не шелохнулся. Просто не мог. Было что-то необычное во всем этом происшествии, в этих глазах.
Этими глазами смотрел на него человек, лежавший на постели. Плед прикрывал его лишь до пояса. Одна нога в пухлой повязке, возможно даже с шиной — такие шины накладывают при переломах, — свисала с кровати.
Впрочем, всего этого Лурса почти не заметил. Единственное, что имело значение, — это глаза незнакомца, смотревшего на Лурса в его собственном доме, под его кровом, с невысказанным мучительным вопросом.
На постели лежал мужчина; лицо, коротко подстриженные бобриком густые волосы — все было явно мужским, а вот глаза, глаза были совсем детские, огромные, испуганные, и Лурса показалось даже, что в них застыли слезы.
Ноздри вздрогнули, губы шевельнулись. Лицо исказила еле заметная гримаса вроде той, что предшествует крику или плачу.
Звук… Человеческий звук… Не то бульканье, не то первый хриплый зов новорожденного…
И сразу же тело опало, застыло в неподвижности, и произошло это так внезапно, что Лурса на мгновение затаил дыхание.
Когда наконец он пришел в себя, ему хватило сил лишь провести ладонью по волосам и сказать, причем он услышал свой голос будто со стороны:
— Да он, очевидно, умер…
Лурса повернулся к Николь, которая стояла чуть поодаль, в коридоре, в лазоревых домашних туфлях на босу ногу. Он повторил:
— Умер.
И тут же озадаченно спросил:
— А кто он?
Нет, Лурса не был пьян. Да он никогда и не бывал пьян. По мере того как день близился к вечеру, поступь его становилась вся тяжелее, голова, особенно голова, тоже тяжелела, мысли лениво цеплялись одна за другую, и случалось, он произносил вполголоса какие-то слова — слова, которых не мог понять никто из посторонних и которые были единственными внешними проявлениями его внутренней жизни.
Николь смотрела на отца с ошеломленным видом, будто самым необычным за сегодняшний вечер был не выстрел, не зажженная лампочка, не человек, умерший в этой комнате, а сам Лурса, как всегда, невозмутимо спокойный и грузный.
Кассирша в кинотеатре наконец закрыла свою стеклянную кассу, где сидеть зимой было подлинной мукой, хотя она приносила с собой из дома грелки. Парочки на минуту появлялись в полосе света и сразу исчезали в сыром мраке. Скоро во всех кварталах откроются и тут же захлопнутся двери, в уличной тишине гулко разнесется:
— До завтра…
— Покойной ночи…
В префектуре уже разносят оранжад — первый сигнал гостям, что пора расходиться.
— Алло! Рожиссар?
Прокурор, стоя в ночной рубашке — он так и не мог привыкнуть спать в пижаме, — нахмурился и покосился на жену, поднявшую от книги глаза.
— Что вы говорите?.. Как, как?
Лурса вернулся к себе в кабинет. Николь, все еще в халате, стояла у порога. Фина — она же Карла — не подавала признаков жизни; если даже она проснулась, то, наверное, забилась от страха под одеяло и жадно ловит все шумы в доме.
Лурса повесил телефонную трубку, ему захотелось выпить, но бутылка оказалась пустой. Дневной запас уже иссяк. Придется спускаться в погреб, где до сих пор так и не собрались провести электричество.
— Думаю, что вас будут допрашивать, — обратился он к дочери. — Поэтому советую хорошенько собраться с мыслями. Может быть, вы все-таки оденетесь?
Николь жестко взглянула на отца. Впрочем, это не имело никакого значения, раз они все равно не любили друг друга и с молчаливого согласия уже давно ограничили свои отношения только встречами в столовой. Да и то скорее по привычке, потому что даже за едой они по большей части молчали.
— Если вы знаете этого человека, по-моему, разумнее сразу в этом признаться. А что касается того, который прошел…
Николь повторила:
— Я ничего не знаю.
— Как вам угодно. Будут допрашивать также Фину и, безусловно, горничную, которую вы рассчитали…
Он не глядел на дочь, но ему почудилось, будто эти слова произвели на нее впечатление.
— Они скоро придут, — заключил он, вставая и направляясь к двери.
Впрочем, не так-то уж скоро! Конечно, Рожиссар явится не один, он непременно вызовет секретаря суда, комиссара полиции или жандармов. В курительной комнате в стенном шкафу стояли ликеры и винный спирт, но Лурса к ним никогда не притрагивался, он направился в погреб; свечу он с трудом отыскал в кухне, потому что, за исключением облюбованного им уголка, был словно чужой в собственном доме.
Раньше в этой кухне, еще во времена Евы…
Он взял бутылку там, где и обычно, — на полках, тяжело отдуваясь, поднялся из погреба, сделал передышку на первом этаже и из любопытства решил проверить дверь черного хода, выходившую в тупик Таннер.
Дверь не была заперта на ключ. Он открыл ее — с улицы на него неприятно пахнуло холодом и вонью помоек, — снова закрыл дверь и побрел в свой кабинет.
Николь здесь уже не было. Должно быть, пошла одеваться. С улицы донесся шум; приоткрыв ставни, Лурса заметил полицейского на мотоцикле, которого, очевидно, прислал Рожиссар и который теперь ждал прокурора на обочине тротуара возле дома.
Лурса аккуратно содрал воск с пробки, откупорил бутылку, думая о том мертвеце, о том человеке наверху, которому выстрелили прямо в грудь, почти в упор, думал он также о стрелявшем: по-видимому, тот не отличался особенным хладнокровием, ибо пуля не пробила сердца, а попала много выше, почти в шею. Очевидно, поэтому раненый и не крикнул, а издал какое-то урчание. Он умер от потери крови там, наверху, и одна нога у него свисала с постели.
Был он высокого роста, почти гигант, и оттого, что он лежал неподвижно, вытянувшись, он казался особенно огромным. Стоя, он был, должно быть, на голову выше Лурса, и черты лица у него были грубые, в них проглядывало что-то бессознательно зверское, как это бывает порой у крестьян могучего телосложения.
Как удивился бы Лурса, если бы заметил, что, выпив полстакана бургундского, произнес вслух:
— Странно все-таки!
Сверху донесся какой-то шорох. Карла ворочалась на своей постели, но поднять ее удастся только силой.
В «Отель де Пари» трое коммивояжеров сели играть в белот с хозяином, время от времени поглядывавшим на часы. Пивные уже закрывались. В префектуре привратник собственноручно запер тяжелые двери, и последняя машина отъехала от подъезда.
Дождь лил все так же упорно, только падал он теперь косыми струями, потому что поднялся северо-восточный ветер и там, далеко в море, должно быть, разыгрался шторм.
Поставив локти на письменный стол, Лурса скреб пальцами голову, осыпал пеплом отвороты куртки, потом обвел комнату взглядом своих водянистых глаз, тяжело с присвистом вздохнул и пробормотал:
— Они от этого прямо с ума сойдут.
«Они» — это в первую очередь, конечно, Рожиссар или, скорее, Лоранс, его супруга, которую страстно интересуют проблемы добра и зла, все, что делается, и все, что, по ее мнению, следовало бы делать; а затем уже прочие, например судейские в полном составе, которые обычно не знали, как себя вести, когда Лурса случалось выступать защитником; в общем, все они — судьи, его коллеги адвокаты и еще такие типы, как Доссен, его зять Доссен — владелец завода сельскохозяйственных машин, который трется среди политических деятелей и метит на должность генерального советника; как его жена Марта, вечно больная, вечно скорбящая, вечно одетая в какие-то разлетающиеся хламиды, — и хотя доводится она родной сестрой Лурса, они не видятся годами; вся улица, все солидные люди, по-настоящему состоятельные или прикидывающиеся таковыми, коммерсанты и рестораторы, члены различных комитетов, равно как и члены фешенебельного клуба, все сливки общества и все его подонки.
Хочешь не хочешь — придется начать расследование!
Потому что незнакомца убили на постели в его доме…
А он, Лурса, в сущности их родич, родич тех, с которыми считаются, которые достигли известного положения, родич по узам крови или по узам брака, внук бывшего мэра, чьим именем названа одна из улиц города и чей бюст водружен в одном из городских скверов!
Он осушил стакан и сразу налил еще вина, но выпить не успел, так как к дому шумно подкатили машины, две или даже больше; Фина по-прежнему не желает вылезать из постели, Николь ни за что не спустится, и придется самому идти вниз, возиться с непривычными засовами, пока там, на улице, хлопают дверцы автомобилей.
Когда Лурса открыл глаза, было уже одиннадцать, но он еще не знал этого, так как ему лень было протянуть руку и вынуть из жилетного кармана часы. В комнате из-за закрытых ставен стоял полумрак, как в подвале, и только в ставнях ярко светились две маленькие круглые дырочки.
На эти два блестящих глазка Лурса обычно глядел с сосредоточенным вниманием, как, пожалуй, ни на что больше во всем свете, — с таким сосредоточенным вниманием часами могут рассматривать какой-нибудь пустяк дети — ведь по этим глазка́м он должен был угадать, какая сегодня погода. Отнюдь не будучи суеверным, Лурса создал свою собственную систему примет: так, в те дни, когда он правильно угадывал, какая на дворе погода, все шло благополучно.
Солнце! — решил он. Потом грузно повернулся на бок и нажал кнопку звонка, который заверещал под сводами похожей на склеп кухни, где царила их Фина. Как раз сейчас она наливала стакан вина полицейскому, без церемоний усевшемуся за стол.
— Что это? — осведомился полицейский.
И Фина равнодушно ответила:
— Да так, ничего.
Лежа с открытыми глазами, Лурса ждал, прислушиваясь к тому, что творится в доме, но звуки доходили сюда расплывчатые, приглушенные расстоянием и поэтому непонятные. Он позвонил еще раз. Полицейский взглянул на Фину, а та в ответ пожала плечами:
— Чтоб он сдох!
Она сняла кофеварку, стоявшую на краю плиты, сердито тряхнула ее, наполнила кофейник, схватила со стола засиженную мухами сахарницу. Поднявшись наверх, она не дала себе труда ни постучать в дверь кабинета, ни пожелать хозяину доброго утра. Просто грохнула поднос на стул, служивший ночным столиком, затем подошла к окну и открыла ставни.
Лурса понял, что проиграл. Небо было серо-зеленое, цвета ртути. Правда, через мгновение оно вроде просветлело, но тут же снова нахмурилось, его заволокли дождевые тучи, дышавшие холодом.
— Кто там внизу?
Каждое утро, просыпаясь, Лурса переживал малоприятный час, но он уже свыкся и разработал целую серию приемов, чтобы хоть отчасти смягчить утренние муки. Главное — не торопиться вставать и двигаться, потому что голова после сна какая-то пустая и в желудке начинаются спазмы. Надо подождать, пока Карла разожжет огонь, что она и проделывала, грубо хватая уголь и спички, словно срывала на них злость.
— Людей полно и внизу, и наверху! — ответила она, бросая на кровать хозяйскую рубашку.
— А где мадемуазель?
— Заперлась с одним из этих господ и сидит целый час в большой гостиной.
Злобный нрав Карлы уже не казался ему таким забавным, как в былые времена, он уже успел к нему привыкнуть. Николь было всего два года, когда Фину взяли в дом смотреть за девочкой, и внезапно в один прекрасный день она возненавидела всех на свете, а в особенности самого Лурса.
Впрочем, адвоката это мало заботило. Он вообще не замечал, что делается в доме, и все же ему случалось, открыв по ошибке дверь, застать их Карлу, которая, стоя на коленях, старалась отогреть в руках или у тощей своей груди босые ноги Николь, что не мешало ей злиться на свою молодую хозяйку иногда по несколько недель кряду по каким-то своим таинственным причинам!
После чашки кофе наступила очередь минеральной воды, он прополаскивал ею горло, потом выпивал целую бутылку. Только после всех этих процедур можно было вставать. Но окончательно он начинал чувствовать себя человеком часом позднее, выпив два-три стакана вина.
— Прокурор тоже приехал?
— Я его не знаю!
Лурса редко пользовался ванной комнатой, находившейся в противоположном конце дома, напротив его бывшей спальни. Ему вполне хватало тазика в стенном шкафу, стакана с зубной щеткой и гребенки. Он одевался в присутствии Фины, присевшей на корточки возле печурки, печурка у нее капризничала и никогда не загоралась сразу.
— А как себя чувствует мадемуазель?
И Фина, скорчившись у печурки, ответила ему, словно укусила своими острыми, как у грызуна, зубами:
— А как она, по-вашему, должна себя чувствовать?
Вчера все получилось довольно забавно. Рожиссар, очень высокий и очень тощий субъект, так же как и его жена, — недаром в городе их прозвали Жердями! — с озабоченным видом пожал кузену руку и, недовольно нахмурившись, спросил:
— Что это вы такое нарассказали по телефону?
Чувствовалось, что он ничуть не удивится, если адвокат фыркнет ему в лицо и крикнет:
— А вы и поверили?
Но не тут-то было! На кровати действительно лежал труп, и прокурор готов был поклясться, что Лурса демонстрирует его с гордостью, чуть ли не с радостной улыбкой на лице.
— Вот! — заявил он. — Не знаю ни кто он, ни как он сюда попал, ни что с ним случилось. Думаю, это уж по вашей части, не так ли?
Секретарь то и дело кашлял, и Лурса, не удержавшись, взглянул на него сначала нетерпеливо, а потом с нескрываемой злобой, до того его раздражало это назойливое покашливание. Приехал также комиссар — не то Бине, не то Визе, коротышка с выпученными рыбьими глазами, с поредевшей шевелюрой; этот с каким-то маниакальным упорством вставлял кстати и некстати «извините». Без всякого злого умысла он все время попадался вам под ноги, и скоро Лурса не мог без отвращения видеть ни самого Бине, ни его ратиновое пальто шоколадного цвета.
— Николь дома? — осведомился Рожиссар, который, пожалуй, впервые в жизни испытывал столь неприятное ощущение.
— Одевается. Сейчас придет.
— Она знает?
— Она была со мной, когда я открыл дверь.
Очевидно, Лурса выпил много, даже чуть больше, чем обычно, и язык у него слегка заплетался. Это было неприятно, особенно перед секретарем, перед комиссаром, перед товарищем прокурора, который только что прибыл вместе с начальником полиции.
— Никто в доме этого человека не знает?
Все-таки Николь молодец. Уже вышла к посетителям, да еще как вышла! Лурса удивился — настоящая светская дама. Казалось, она просто появилась в салоне, где ее ждут гости, и протянула прокурору руку.
— Здравствуйте, кузен…
И, повернувшись к остальным, проговорила, ожидая, когда их ей представят:
— Господа…
Это было подлинное откровение, отец впервые видел дочь такой.
— А что, если мы отсюда уйдем? — предложил Рожиссар Жердь. На его нервы начинал действовать этот труп с открытыми глазами. — Может быть, комиссар, вы воспользуетесь случаем и осмотрите комнату?
Перешли в столовую, так как уже много лет хозяева не пользовались гостиной нижнего этажа.
— Разрешите, Лурса, побеседовать с Николь?
— Пожалуйста. Если я вам понадоблюсь, я буду у себя в кабинете.
Через полчаса к нему в кабинет пришел Рожиссар, на сей раз один.
— Николь твердит, что ничего не знает. Вообще малоприятная история, Лурса. Я велел отвезти тело в морг. Не стоит начинать расследование ночью. Придется оставить здесь в доме человека…
Пусть оставляет, если хочет! Взгляд адвоката был еще более мутным, чем обычно, а на письменном столе стояла пустая бутылка.
— Вы действительно не имеете ни малейшего представления о том, что произошло?
— Ни малейшего!
Произнес он эти слова таким тоном, который при желании можно было счесть за угрозу. А может, он просто насмехался над своим кузеном.
Положение было особенно щекотливым потому, что Гектор Лурса, даже пьяница и нелюдим, каким он стал с годами, все еще принадлежал к хорошему обществу Мулэна.
Конечно, он не посещал салонов, но ни с кем не был в ссоре, и при случайных встречах на улице или в суде ему пожимали руку.
А если он пил, то пил в одиночестве, в своей норе, и правил приличия не нарушал.
В чем же можно было его упрекнуть? Напротив, еще приходилось его жалеть, сокрушенно вздыхать: «Какая досада! Безусловно, самый одаренный человек в городе!»
Это было истинной правдой, хотя вспоминали об этом лишь в тех редких случаях, когда Лурса соглашался выступить защитником в суде.
Прежде за ним ничего такого не замечали до тех самых пор, когда восемнадцать лет назад перед Рождеством его жена вдруг навсегда покинула дом, оставив на руках мужа двухлетнюю крошку Николь. Передавая друг другу эту историю, люди невольно улыбались. В течение долгих недель дверь его дома была на запоре. Более или менее близкие родичи Лурса, такие как Рожиссар, выговаривали ему:
— Нельзя так раскисать, дорогой мой. Нельзя же в самом деле жить вне общества, как больное животное!
Но оказалось — можно, раз он прожил так целых восемнадцать лет! Целых восемнадцать лет, в течение которых он не испытывал нужды в человеческом обществе; ему не требовались ни друзья, ни любовницы, ни даже слуги, так как Фина, которую он нанял, не занималась ничем, кроме Николь.
А он ею не занимался. Он просто не замечал дочь, и не замечал с умыслом. Не то чтобы он ее ненавидел, ведь не может в самом деле девочка отвечать за чужие грехи, но, сопоставив кое-какие факты, Лурса даже стал подозревать, что Николь не его дочь, а дочь помощника тогдашнего префекта.
Эта драма без драмы взбудоражила все умы. Главным образом потому, что произошло все это совершенно неожиданно, потому, что бегству жены Лурса не предшествовали сплетни, потому, что никто так и не узнал, что было потом.
Звали ее Женевьева. И она принадлежала к одному из десяти лучших семейств города. Была она хорошенькая, хрупкая. Когда она вышла за Лурса, все считали, что это брак по любви.
Ни сплетен в течение трех лет после свадьбы, ни компрометирующих слухов. И вот в один прекрасный день стало известно, что Женевьева укатила, не сказав никому ни слова, с Бернаром, что она уже давно, чуть ли не с первых дней замужества, была его любовницей, иные уверяли даже, что и до замужества тоже.
И с тех пор о беглецах не было ни слуху ни духу. Ничего, совсем ничего! Лишь один-единственный раз родители Женевьевы получили открытку из Египта, а на открытке стояла только ее подпись.
Чувствуя во рту вязкую горечь, он прошел по коридору, добрался до лестницы и увидел с площадки, что на нижней ступеньке сидят какие-то два человека в шляпах. С минуту он глядел на них тяжелым и рассеянным взглядом, который с трудом можно было вынести, взгляд этот появился в последние годы, и в нем ничего нельзя было прочесть, — потом поднялся на третий этаж, откуда доносился шум голосов и шаги.
Комиссар Бине, пятившийся задом, натолкнулся на Лурса, перепугался и завел свои бесконечные «извините». Тут было еще три человека, один из них фотограф с чудовищно огромным аппаратом, и все работали так, как привыкли работать: кто с трубкой, кто с сигаретой в зубах, что-то вымеряли, что-то искали, передвигали мебель в комнате, где был обнаружен труп.
— Прокурор не приехал? — спросил Лурса, поглядев с минуту на эту возню.
— Не думаю, что он вообще приедет: здесь следователь.
— А кто именно?
— Дюкуп. По-моему, он внизу ведет допрос. Извините, пожалуйста…
— За что извинить? — довольно миролюбиво осведомился Лурса.
— За… за весь этот беспорядок…
Пожав плечами, Лурса уже вышел прочь. Пора было спуститься в погреб за дневной порцией вина.
Нынче утром дом был холодный, шумный, по нему гуляли непривычные сквозняки, раздавались странные для уха звуки. На каждом шагу он наталкивался на незнакомых людей, спускавшихся или подымавшихся по лестнице. Иногда звонили у входной двери, и кто-нибудь из полицейских шел открывать.
Должно быть, прислуга соседей, вместо того чтобы заниматься своим делом, торчит на пороге или выглядывает в окна. А Лурса тем временем сходил в погреб и, отдуваясь, поднялся наверх с тремя бутылками, равнодушно обходя полицейских.
В ту минуту, когда он проходил мимо большой гостиной, открылась дверь. Оттуда вышла Николь, очень высокая, очень прямая, с наигранно невозмутимым выражением лица, и инстинктивно остановилась, заметив отца. Позади вырисовывался силуэт Дюкупа в новенькой паре, с подвитыми волосами, с крысиной болезненной мордочкой и с иронической улыбкой на губах, которую он усвоил на все случаи жизни, главным образом потому, что считал ее неотразимой.
Одну бутылку Лурса держал в левой руке, две другие — в правой, и, хотя Дюкуп уставился на него, он не испытал ни малейшего смущения. Николь тоже посмотрела на эти злосчастные бутылки. Ей, очевидно, хотелось что-то сказать, но она подавила это желание и, тяжело вздохнув, прошла мимо.
— Дорогой мэтр… — начал Дюкуп.
Ему было лет тридцать. Его выдвигали. И всегда будут выдвигать, ибо он делал все для этого необходимое. И женился он на косоглазой, зато вошел через нее в местное высшее общество.
— Поскольку мне сказали, что вы еще спите, я счел своим долгом вас не беспокоить…
Лурса вошел в гостиную и поставил бутылки на стол; стол этот, очевидно, принесли из другой комнаты, потому что раньше его здесь не было. Гостиная была пустая, огромная. Натертый паркет покрывала густая пыль, позолоченные стулья — единственная здесь мебель — стояли вдоль стен, словно сейчас должен начаться бал. Ставни открыли только на одном окне, а на трех других они были заперты, и, так как гостиную давно не топили, Дюкуп не решился снять пальто с хлястиком. Секретарь, сидевший над бумагами, поднялся при виде Лурса. И при каждом шаге, даже при слабом дуновении ветерка, позвякивала люстра, огромная люстра с хрустальными подвесками, издававшими мелодическое треньканье.
— По совету господина прокурора первой мы допросили вашу дочь.
Нет, Лурса решительно не улыбалось сидеть здесь, в этой гостиной, чересчур большой, чересчур холодной и чересчур пустой. Он оглядел комнату; казалось, он ищет укромный уголок, куда можно забиться, а возможно, просто стакан, чтобы выпить вина.
— Пойдемте в мой кабинет! — буркнул он, собрав свои бутылки.
Секретарь не знал, идти ли ему за ними. Дюкуп тоже не мог решить этого вопроса. Поэтому Лурса сам сказал секретарю:
— Когда вы понадобитесь, вас позовут.
Он все еще не зажег сигарету, хотя уже давно держал ее в зубах, и теперь кончик ее совсем размок. Он поднялся по лестнице. Дюкуп шел за ним следом. Лягнув дверь ногой, Лурса захлопнул ее, и тут, в своей норе, снова стал наконец самим собой, снова начал фыркать, сморкаться, взял из стенного шкафчика стакан, налил себе вина и, поглядев на следователя, спросил, держа бутылку в руке:
— Угодно?
— Так рано не пью… Спасибо… У меня с вашей дочерью была длинная беседа, мы говорили почти два часа. Мне удалось ее убедить, что молчание пойдет ей же во вред.
Лурса, покружив по комнате, как кабан в логове, нашел наконец удобную позицию — сел в потертое кожаное кресло так, чтобы можно было, не сходя с места, помешать кочергой в печурке или налить себе стакан вина.
— Вряд ли стоит вам говорить, дорогой мэтр, что, когда сегодня утром прокурор возложил на меня эту тяжелую миссию…
Трудно же приходилось ему с Лурса; во-первых, Лурса не слушал, а во-вторых, в глазах его ясно читалось: «Болван!»
— Только уступая его настойчивым просьбам, я согласился…
— Сигарету?
— Благодарю вас! Согласитесь сами, должен же был кто-то в доме знать, откуда взялся этот человек. Исходя из этих соображений, мне оставалось одно — выбрать между…
— Послушайте-ка, Дюкуп, расскажите мне сразу, что говорила вам моя дочь.
— К этому я и веду! Признаюсь, мне стоило немалого труда ее убедить; но пусть даже она повиновалась самым благородным чувствам, в данном случае в ней говорило желание выгородить своих друзей…
— Вы мне надоели, Дюкуп!
Лурса сказал не «надоели», а прибег к гораздо более грубому выражению и еще глубже ушел в кресло, чувствуя, как тепло алкоголя и печурки приятно расходится по всем жилкам его тела.
— Сейчас вам станут понятны мои затруднения… Все мы, так уж устроен человек, охотно принимаем на веру видимость, все то чисто внешнее, что нас окружает, и нам трудно вообразить себе, что под этой вполне мирной оболочкой существует своя, так сказать, подспудная жизнь, и она-то…
Лурса высморкался, цинично издав носом трубный звук, показывая этим, что хватит с него рассуждений, и Дюкуп застыл в позе оскорбленного достоинства.
— Как вам угодно! Но только да будет вам известно, мадемуазель Николь иной раз вечерами уходила со своими друзьями. Или принимала их у себя, здесь…
Он ждал, как отнесется отец к этому разоблачению, но Лурса даже бровью не повел, казалось, он в восторге от этой вести.
— У себя в спальне? — спросил он.
— На третьем этаже. Там есть комната, скорее кладовка, так вот они окрестили ее «Хлам-баром», если не ошибаюсь…
Зазвонил телефон. Лурса поступил точно так же, как их Карла нынче утром: он просто не взял трубку и решился снять ее, лишь когда от звона заломило в ушах.
— Кто говорит? А, это вы, Рожиссар? Да! Он у меня в кабинете. Нет! Ничего еще не знаю. Он только что начал… Хорошо! Передаю ему трубку.
И Дюкуп с вежливым трепетом взял трубку:
— Да, господин прокурор… Да, да, господин прокурор. Значит, вы хотите… Хорошо, господин прокурор.
Косой взгляд в сторону Лурса.
— Да, он здесь… Простите? Будет исполнено, господин прокурор… Я сообщил ему, что компания молодых людей имела обыкновение собираться или в городе, в баре, что у рынка, или здесь… Да, да, на третьем этаже… Нет! Не в той комнате, а в соседней. Две недели назад в их компанию попал новичок… Шутки ради они его напоили… А потом, так сказать, в качестве испытания поручили ему угнать машину и отвезти всю компанию в кабачок, расположенный в двенадцати километрах от Мулэна… Да, разумеется, я записал имена… Да, да! Я об этом сразу подумал… Машина принадлежит помощнику мэра, и в то утро ее нашли с помятым крылом, а пятна крови были на… Хорошо! Как, как?.. Простите, господин прокурор. Сейчас возьму бумажку, где записаны имена…
Какое иное чувство, кроме желания взбесить следователя, могло заставить Лурса подняться с кресла и начать кружить по кабинету? И хотя Дюкуп бросал на него нетерпеливые, чуть ли не умоляющие взгляды, Лурса топтался вокруг него и громко сопел.
— Сейчас, господин прокурор… Первый — Эдмон Доссен… Да, сын Шарля Доссена… Пока точно не знаю. Пока еще трудно установить роль каждого участника… Затем Жюль Дайа, сын колбасника с улицы Алье… Правильно! Я собираюсь туда зайти… Просто записал имена, среди прочих есть также один банковский служащий… Его отец — кассир в Кредитном банке, где работает также и сын, фамилия — Детриво… Алло, алло! Да, господин прокурор… Потом некий Люска… И наконец, новичок Эмиль Маню, его мать вдова и дает уроки музыки… На обратном пути Маню был в высшей степени возбужден… Они заметили на дороге силуэт высокого человека с поднятой рукой… Резкий толчок. Тогда молодые люди остановили машину и увидели раненого человека… Да, господин прокурор, мадемуазель Николь была с ними… Должно быть, они совсем растерялись, что и понятно! Кажется, тот тип им грозил, и мадемуазель Николь предложила отвезти раненого к ней… Ну да, господин Лурса ничего не знал. Нет, кухарка узнала об этом на следующий день. Безусловно!.. Сейчас ее допрошу… За доктором Матре ходил Эдмон Доссен… У раненого оказался перелом ноги, сантиметров на десять сорвало с костей мясо… Да, он по-прежнему здесь.
«Он» тем временем спокойно наливал себе вино. Ибо, совершенно очевидно, речь шла о Лурса!
— Алло… Что, что? Простите, рядом шумят… Я ее спрашивал… После того они собирались несколько раз, да, да… Она уверяет, что у раненого оказался несносный характер, он их совсем замучил своими требованиями…
Лурса улыбнулся с таким видом, будто его до крайности позабавило известие, что в течение двух недель под его кровом, без его ведома, находился какой-то раненый, да к тому же еще больного посещал доктор Матре (его соученик по лицею), и что здесь происходили сборища молодых людей, из коих он знал только одного Доссена, сына своей родной сестры, этой Зануды, как он величал ее про себя.
— Совершенно очевидно!.. Хорошо… Да, я понял!.. Именно на этом пункте я особенно и настаивал… По-моему, она говорила вполне откровенно… Добавила, что вчера вечером у нее был Эмиль Маню… Да-да, сын той самой вдовы, которая дает уроки музыки… Она и ей тоже дает уроки музыки… Алло, алло! Не слышу… Они вместе ходили проведать раненого… После чего мадемуазель Николь отвела гостя к себе в спальню…
Досадливый взгляд в сторону Лурса, на лице которого нельзя было прочесть ни досады, ни гнева. Напротив! Дюкуп готов был поклясться, что адвокат внутренне ликует!
— Конечно… Я тоже удивился… Это возможно… Я так и подумал… Да, я читал этот труд… Я знаю случаи, когда девушки возводят на себя поклеп… Но, как вам известно, она особа скорее положительная… Ее приятель ушел от нее без двадцати двенадцать… Она его не провожала…
Какие замечания сделал прокурор на том конце провода? Следователь не мог сдержать улыбки.
— Верно! Сюда входят и выходят, как в гостиницу… По-моему, дверь, выходящая в тупик, не запирается… Она услышала выстрел через несколько секунд после ухода Эмиля Маню… И не сразу решилась выйти из спальни… А когда собралась с духом, в коридоре показался отец… Да, придется повозиться с этим делом. Хорошо! Я ему скажу… До скорого свидания, господин прокурор…
Дюкуп повесил трубку и, чувствуя себя отчасти отмщенным, повернулся к адвокату:
— Прокурор просил меня сказать вам, что он очень огорчен, что сделает все от него зависящее, дабы имя мадемуазель Николь не попало в газеты в связи с этой историей. Вы слышали, что я ему говорил… Добавить мне, пожалуй, нечего… Я придерживаюсь того же мнения, что и прокурор: дело это исключительно щекотливое и исключительно неприятное для всех.
— Будьте добры, назовите мне их имена и дайте адреса.
— У меня они еще не все… Ваша дочь сама точно не знает все адреса, в частности, например, адреса Маню… А теперь от имени прокурора я должен с вашего согласия подвергнуть вас официальному допросу… Ведь в вашем доме…
Лурса уже открыл дверь и крикнул в коридор:
— Пошлите сюда секретаря… Эй, вы, там, внизу, слышите… Пошлите к следователю секретаря…
Очевидно, сейчас Рожиссар звонит госпоже Доссен, а она, скорбная, в блеклом одеянии, скорее всего в лиловатом, со своими изысканными манерами, еле переползает с одного дивана на другой, и единственное усилие, которое она может себе позволить, — это поправить тонкими пальцами цветы в вазе.
Трудно было представить себе человека меньше похожего на Лурса. В их семействе она была олицетворением изысканности. И вышла замуж за Доссена, который тоже был подчеркнуто элегантен; супруги построили за Майлем самую шикарную в Мулэне виллу, где гостей обслуживал дворецкий в белых перчатках, что в городе было большой редкостью.
«Алло! Это вы, дорогая? Ну как вы себя чувствуете? Я просто в отчаянии. Однако я должен предупредить вас, что ваш сын… Конечно, конечно! Мы сделаем все, что в наших силах…» Лурса чудилось, будто он слышит телефонный звонок, видит, как его обезумевшая от горя сестра среди диванных подушек и букетов звонит горничной и только тогда позволяет себе роскошь упасть в обморок.
— Вы меня звали, господин следователь?
— Соблаговолите записать предварительные данные о господине Лурса…
— Гектор-Доминик-Франсуа Лурса де Сен-Мар, — отчеканил Лурса с жесткой иронией. — Коллегия адвокатов города Мулэна. Сорок восемь лет, женат на Женевьеве Лурса, урожденной Грозильер, отбывшей в неизвестном направлении…
Секретарь поднял голову, посмотрел на своего начальника, как бы спрашивая у него совета, заносить ли в протокол эти последние слова.
— Пишите: «Мне неизвестно, что делала или что могла делать вышеупомянутая Николь Лурса; мне неизвестно, что происходило в тех комнатах моего дома, где я не бываю, и это меня ничуть не интересует. Услышав, как мне показалось, выстрел в ночь со среды на четверг, я, к сожалению, проявил излишнюю нервозность и обнаружил в кровати на третьем этаже убитого пулей неизвестного мне человека. Больше добавить ничего не имею».
Лурса повернулся к Дюкупу, который то сплетал, то расплетал ноги:
— Сигарету?
— Спасибо.
— Бургундского?
— Я уже вам сказал…
— Что никогда не пьете по утрам! Тем хуже для вас! А теперь…
Он замолчал, всем своим видом показывая, что хочет побыть в одиночестве.
— Я должен еще попросить вашего разрешения на допрос прислуги… Что касается горничной, которую вчера вечером рассчитали, то ее уже разыскивают… Вам должно быть яснее, чем любому…
— Именно чем любому!
— Фотография убитого и отпечатки его пальцев посланы в Париж, об этом позаботился комиссар Бине…
И Лурса вдруг пророкотал совершенно не к месту, так, словно пропел всем известный припев:
— Бедняжка Бине!
— Бине весьма ценный служащий…
— Ну конечно! Еще бы не ценный!
Лурса не расправился еще с первой бутылкой из своей дневной порции. Но уже прошла обычная по утрам хмурость, скверный вкус во рту и противное чувство пустоты в голове.
— Весьма возможно, я буду вынужден…
— Пожалуйста…
— Но…
К черту Дюкупа! Он до смерти надоел Лурса, и Лурса открыл дверь.
— Вы должны признать, что я сделал все, что мог, лишь бы…
— Совершенно верно, господин Дюкуп…
В устах Лурса имя следователя прозвучало как ругательство.
— Что касается журналистов…
— Надеюсь, вы сами сумеете уладить это дело?
Поскорее бы он убрался отсюда, этот чертов сукин сын! Разве можно спокойно все обдумать, когда перед глазами торчит физиономия такого Дюкупа, который к тому же продушил весь кабинет запахом своей скверной помады или фиксатуара.
Итак, Николь…
Он пожал руку следователю, потом секретарю и, желая положить конец всему, запер дверь кабинета на ключ.
Николь…
Он так яростно разворошил в печурке золу, что язык пламени вырвался наружу и чуть не опалил ему брюки.
Николь…
Он дважды обошел кабинет, налил полный стакан вина, стоя выпил его залпом, потом присел и стал разглядывать листок бумаги, на котором были нацарапаны имена молодых людей, тех, что назвал по телефону Дюкуп.
Николь…
А он-то считал ее просто тупой дылдой! От подъезда отъехала машина: должно быть, Дюкуп.
По всему дому расползлись чужие люди.
Что же могла натворить Николь?
Он не засмеялся вслух. Даже не улыбнулся, хотя испытывал чувство жгучего интереса, которое вдруг пробудило в нем какое-то радостное ощущение, почти ликование, обволакивающее, как теплая ванна.
Было около часа дня. Лурса вошел в столовую и обнаружил там Карлу, которая злобно швыряла на стол тарелки. Сам не зная почему, он не сел к столу, а стал спиной к камину, где тлел уголь.
Тут Фина, раза два нетерпеливо дернув рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мухи, соблаговолила заговорить, роясь в ящике с серебром:
— Надеюсь, вы мне не звонили?
Он взглянул на нее и до того был поражен тем, какая их Фина маленькая, уродливая, злобная, что чуть было не спросил себя, что, собственно, она делает в его доме. Заметил он также, что на полке, где сейчас стоят тарелки, раньше хранились салфетки, и с удивлением подумал, что не замечал раньше этой перемены.
В обычное время он ждал удара колокола, извещавшего о часе трапезы, как и в те далекие времена, когда дом действительно был обитаем. После удара колокола он копался еще четверть часа, а то и больше, у себя в кабинете, потом, вдруг решившись, шел в столовую, где его поджидала Николь с книгой в руках.
Николь молча откладывала книгу и бросала выразительный взгляд на горничную, означавший, что пора подавать на стол.
А сегодня он впервые опередил Николь. Глядя на Карлу, он спросил себя, зачем она выползла на свет божий из своей подземной кухни и накрывает на стол, но тут же вспомнил, что горничную вчера рассчитали.
Все-таки любопытно! Он и сам не сумел бы сразу ответить, что же тут такого любопытного. Просто смутное ощущение какой-то новизны. Он был здесь у себя, в доме, где появился на свет божий, в доме, где он жил все это время, но он вдруг с удивлением подумал: только для того, чтобы известить двух человек о часе трапезы, зачем-то бьют в огромный монастырский колокол.
Фина вышла из столовой, даже не оглянувшись на хозяина. Она ненавидела его всеми силами души, и, не стесняясь, говорила Николь:
— Ваш грязный скот папаша…
Колокол громко звякнул. В столовую вошла Николь со спокойным, почти безмятежным выражением — по ее лицу трудно было сказать, что эта молодая особа битых два часа просидела на допросе у следователя. Видимо, она не проронила ни слезинки. Впервые Лурса заметил поразивший его факт: Николь, оказывается, занималась хозяйством! Правда, не бог весть как усердно, просто, входя, оглядела стол машинальным взглядом хозяйки дома. Потом она открыла люк и, склонившись над подъемником, произнесла вполголоса:
— Подавайте, Фина.
И об этом она подумала. Сама заменила горничную, поставила блюдо на стол и только после этого села. И все это даже не глядя на отца, не сказав ни слова о ночном происшествии, не интересуясь его переживаниями.
И хотя он ел, как всегда, неряшливо, смаковал бургундское, шумно жевал, его невольно тянуло посмотреть на Николь, но он не осмеливался сделать это открыто и лишь исподтишка бросал на нее быстрые взгляды.
И что самое удивительное, ему было бы приятно поговорить с ней о чем угодно, лишь бы услышать ее голос, да и свой собственный тоже, в этой столовой, где раздавался лишь стук вилок о тарелки да потрескивал в камине уголь.
— Подавайте, Фина! — бросила Николь в подъемник.
Николь была, пожалуй, излишне полновата, но уж никак не производила впечатление ветреной. Это-то больше всего удивило Лурса. В тяжеловесной, невозмутимой Николь чувствовалась какая-то нетронутая сила, сила покоя.
И скрепя сердце он вытащил из кармана вместе с крошками табака смятый листок бумаги, на котором записал имена, и спросил:
— А чем он занимается, этот Эмиль Маню?
Ему самому было неловко, что он заговорил, нарушил многолетнюю традицию молчания. Еще немного, и он покраснел бы от стыда, что изменил самому себе.
Николь обернулась к отцу, глаза у нее были большие, лоб гладкий. Она тут же бросила взгляд на бумагу. И, сразу все поняв, ответила:
— Служит приказчиком в книжной лавке Жоржа.
Вот здесь бы и мог получиться настоящий разговор. Если бы только Николь добавила еще несколько ничего не значащих слов, кроме тех немногих, что потребовались для точного ответа.
Но разговор иссяк. Чтобы придать себе духу, Лурса поглядел на бумажку, лежавшую возле его прибора, и зажевал с новой энергией.
В три часа он по давнишней привычке выводил себя прогуляться, как выводят прогуляться собаку; казалось даже, что он ведет себя на поводке, и всякий раз ходил он по одним и тем же кварталам, мимо одних и тех же домов.
Но сегодня, выйдя из подъезда, сразу же нарушил ритуал, остановился, оглянулся и встал на краю тротуара, разглядывая собственный дом.
Трудно было понять, что испытывает он в эту минуту, доволен он или нет. Просто все было так необычно! Он увидел свой дом! Увидел другими глазами, увидел таким, каким видел мальчишкой, а потом юношей, приезжая на каникулы сюда из Парижа, где учился на юридическом факультете.
Нет, это не было, конечно, волнением сердца. Впрочем, ни за какие блага мира он не согласился бы поддаться такому волнению. И поэтому разыгрывал брюзгу.
Во всяком случае, любопытно было отметить, что… Словом, в те пресловутые вечера «они», наверное, зажигали свет! И с улицы виден был этот свет, просачивавшийся сквозь щели ставен.
Эта дверь, выходившая в тупик, никогда не запиралась на ночь. Неужели соседи ни разу не заметили крадущиеся к ней тени?
И Николь в своей спальне с этим…
Пришлось свериться с бумажкой: с этим Маню! С Эмилем Маню! Имя вполне подходящее к бежевому плащу, к силуэту, который промелькнул в конце коридора…
Словом, если они сидели вдвоем в спальне, то, значит…
Он зашагал по улице, покачивая головой, ссутулясь, заложив руки за спину, и вдруг остановился, заметив, что на него глядит какая-то девочка. Должно быть, соседская. В свое время он знал всех жителей квартала, но с тех пор одни переехали, другие умерли. А кто и родился! Так чья же это девочка? Что она думает, глядя на него? Почему у нее такой испуганный вид?
Возможно, родители пугали ее, говорили, вот идет дядя бука или людоед.
Через минуту он поймал себя на том, что бормочет вслух:
— Ах да, она же берет уроки музыки!
Лурса снова подумал о Николь. Он редко слышал, как она играет на пианино, и игра ее доставляла ему мало удовольствия. Но он как-то не отдавал себе отчета, что Николь берет уроки музыки. Никогда он не задавался вопросом, любит ли она музыку, почему она выбрала себе именно эту учительницу, а не другую. Иногда он встречал на лестнице или в коридоре седовласую даму, которая почтительно ему кланялась.
Любопытно! И еще более любопытно, что забрел на улицу Алье, куда обычно не заглядывал во время своих послеобеденных вылазок, что остановился он и стоит перед витриной книжной лавки Жоржа, по-старомодному унылой и бесцветной витриной, освещенной так слабо, что издали казалось, будто магазин закрыт.
Лурса зашел в магазин и сразу же узнал старика Жоржа, который, сколько он его помнил, всегда был старый, угрюмый, злой, всегда носил фуражку, всегда был усатый, как морж, и бровастый, как Клемансо.
Книготорговец писал что-то, стоя за высокой конторкой, и поднял голову, лишь когда в глубине вытянутого в длину магазина, в том углу, где с утра до вечера горела электрическая лампочка и где выстроились на полках книги в черных коленкоровых переплетах, предназначенные для выдачи читателям, показался молодой человек, спускавшийся с лестницы.
Первые несколько шагов он сделал вполне непринужденно и был таким, каким ему и полагалось быть; похожих юношей нередко видишь в книжном или другом магазине — не особенно определенной наружности, длинношеие, чаще всего белокурые, с невыразительными чертами лица.
Вдруг он остановился. Возможно, узнал адвоката, которого ему, очевидно, показали на улице. Как знать? А возможно, видел Лурса в его собственном доме, раз…
Побледнев как мертвец, напрягшись всем телом, юноша бросал вокруг растерянные взгляды, словно искал помощи.
А Лурса вдруг заметил, что уже вошел в роль, даже свирепо вращает глазами!
— Что вы… Что вам…
И не смог докончить фразы! У мальчишки перехватило дыхание! Лурса видел, как судорожно заходил кадык над небесно-голубым галстуком.
Старик Жорж удивленно поднял голову.
— Дайте-ка мне книгу, молодой человек!
— Какую книгу, месье?
— Любую. Какая вам понравится…
— Покажите месье последние новинки! — счел необходимым вмешаться хозяин.
Мальчишка засуетился и только чудом не свалил на пол стопку книг. Он действительно был совсем мальчишка! Ему и девятнадцати не было, вернее всего, семнадцать. Худенький, как до времени выросший цыпленок. Настоящий петушок, который мнит себя солидным петухом!
Значит, это он, сидя за рулем машины…
Лурса что-то проворчал себе в усы. Он злился на себя за то, что думает обо всех этих вещах, даже за то, что интересуется ими. Почти двадцать лет он продержался молодцом и вдруг из-за какой-то дурацкой истории…
— Ладно! Давайте эту! Завертывать не стоит!
Говорил он сухим, злобным тоном.
— Сколько с меня?
— Восемнадцать франков, месье. Сейчас я вам дам обложку.
— Не стоит.
Выйдя из магазина, он сунул книжку в карман и почувствовал жажду. Он с трудом узнавал улицу Алье, а ведь в Мулэне она считалась главной. К примеру, возле лавки оружейника, которая ничуть не изменилась, вырос огромный «Магазин стандартных цен» с нестерпимо яркими фонарями, выплеснувший избыток товаров даже на тротуар, а в самом магазине на полках рядом с сырами лежали ткани и стояли патефоны.
Чуть дальше, там, где улица незаметно шла под уклон, над тремя витринами, выложенными мрамором, он прочел: «Колбасная Дайа».
Этот Дайа тоже бывал в его доме с Доссеном и всей их шайкой.
Может быть, среди тех, кто суетится у прилавка колбасной, находится сейчас и Дайа-сын? Продавщицы, все в белом, очень молоденькие, носились взад и вперед с непостижимой быстротой… Вон какой-то человек в тиковом пиджачке в полоску и в белом фартуке… Да нет же! Этому рыжеватому детине без шеи на вид лет сорок… Может быть, другой рыжий, одетый точно так же, как и первый, тот, что рубит от куска мяса котлеты?
Магазин, очевидно, процветал, и Лурса удивился, как такой небольшой городок способен поглотить столько колбасных и мясных изделий!
В каком баре, сказал Дюкуп, они встречались? Лурса не записал названия. Помнил только, что это неподалеку от рынка, и углубился в узкие улочки мрачного квартала.
«Боксинг-бар»! Именно он! Небольшое решетчатое окно украшали незатейливые занавесочки в деревенском стиле. Совсем маленькое помещение, два коричневых столика и с полдюжины стульев, высокая стойка.
В баре было пусто. Шагая тяжело, по-медвежьи, Лурса хмуро и подозрительно разглядывал фотографии артистов и боксеров, приклеенные прямо к стеклу зеркала, слишком высокие табуреты, смеситель для приготовления коктейлей.
Наконец за стойкой появился человек, словно выскочил из театрального люка, да, пожалуй, так оно и было, потому что, чтобы войти сюда из соседней комнаты, приходилось нагибаться и пролезать в узкое отверстие.
Был он в белой куртке, дожевывал что-то на ходу и, неприветливо поглядев на адвоката, прогремел, схватив салфетку:
— Что угодно?
Знал ли он Лурса? Был ли он в курсе дела? Несомненно…
Несомненно также, что это явно подозрительная личность, очевидно бывший боксер или ярмарочный борец, о чем свидетельствовал перебитый нос и какой-то чересчур плоский лоб.
— Есть у вас красное вино?
По-прежнему усердно двигая челюстями, боксер взял бутылку, поднес ее к свету, чтобы посмотреть, сколько осталось вина, и наконец с равнодушным видом налил клиенту. Вино на вкус отдавало пробкой. Лурса не завел разговора, не задал ни одного вопроса. Так он и удалился, прошел быстрым шагом мрачный квартал и вернулся домой в убийственном настроении.
Он сам не помнил, как поднялся по лестнице и очутился на втором этаже. Он зажег карманный фонарик, чтобы осветить себе путь, и тут только, почувствовав в кармане какую-то постороннюю тяжесть, сообразил, что это книга.
— Идиот! — буркнул он вслух.
Ему не терпелось как можно скорее очутиться в своем углу, запереть на ключ обитую клеенкой дверь…
На пороге кабинета он нахмурил брови и спросил:
— Что это вы здесь делаете?
Бедный комиссар Бине! Никак он не ждал подобного приема. Он испуганно поднялся, согнулся в три погибели, рассыпался в извинениях. Сюда, в кабинет, его привела Жозефина, когда еще не стемнело. И ушла, бросив на произвол судьбы, а комиссар так и остался сидеть здесь, держа на коленях шляпу, сначала в сумерках, потом в полном мраке.
— Я считал, что обязан поставить вас в известность… Особенно учитывая, что все произошло у вас в доме…
Но Лурса уже снова вступил во владение своим кабинетом, своей печуркой, своим бургундским, своими сигаретами, заполняя все своим собственным запахом.
— Ну, что вы такое обнаружили? Не угодно ли?
— Не откажусь.
Тут он явно промахнулся, потому что Лурса предложил бургундского только из вежливости и сейчас тщетно рыскал по кабинету в поисках второго стакана.
Бине поспешил заверить:
— Я только так сказал… Ради бога, не беспокойтесь…
Но для Лурса это было делом чести, он решил во что бы то ни стало отыскать стакан, хотя бы даже пришлось идти в столовую. Там он и взял стакан, налил вино чуть ли не угрожающим жестом.
— Пейте!.. Так о чем вы говорили?
— О том, что хотел поставить вас в известность. Может быть, вы будете нам полезны. Нам только что звонили из Парижа. Тот человек опознан. Это довольно опасный субъект. Некто Луи Кагален, по кличке Большой Луи. Могу прислать вам копию его дела. Родился он в департаменте Канталь, в деревне. В семнадцать лет, вернувшись с пирушки, он ударил своего хозяина заступом и чуть не убил только за то, что хозяин упрекнул его в пьянстве. Из-за этой истории он находился с семнадцати до двадцати одного года в исправительном заведении, где вел себя не самым лучшим образом, и после выхода на свободу неоднократно имел неприятности с полицией, вернее, с жандармерией, так как предпочитал подвизаться в сельской местности.
Еще один, нашедший приют под кровом Лурса! В двадцати метрах от кабинета, где Лурса чувствовал себя хозяином. И никогда ему даже в голову не приходило, что…
— Думаю, господин Дюкуп сам допросит по очереди молодых людей. Я повидался с доктором Матре, который охотно сообщил мне все нужные сведения. Он подтвердил, что как-то вечером, вернее, ночью, поскольку был уже час пополуночи, за ним зашел Эдмон Доссен и провел его в этот дом, потребовав сохранения профессиональной тайны. Большой Луи был довольно серьезно ранен, его сшибло машиной, которую угнала веселящаяся компания. Доктор приходил сюда еще трижды, и всякий раз его встречала мадемуазель Николь. Дважды с ней был вышеупомянутый Эмиль Маню…
Он уже опять был прежний равнодушный Лурса, грузный, с водянистым взглядом.
— А теперь я хочу поговорить с вами о самом главном. Как вы видели, Большой Луи, без сомнения, был убит в упор пулей из револьвера калибра шесть тридцать пять. Я нашел в комнате гильзу. Но мне не удалось обнаружить револьвер.
— Убийца унес его с собой! — сказал Лурса как о неоспоримом факте.
— Верно. Или спрятал! Все это очень неприятно.
И комиссар поднялся.
— Думаю, что мне незачем сюда больше приходить, — произнес он. — Но если вы хотите, чтобы я держал вас в курсе дела, то…
Лишь минут через пять после его ухода Лурса проговорил вслух:
— Странный субъект!
И добавил:
— В сущности, что он здесь делал? На что намекал?
Он оглядел письменный стол, печурку, початую бутылку вина, сигарету, дымившуюся на краю пепельницы, кресло, на котором сидел толстяк-комиссар, потом, словно с сожалением оторвавшись от этой привычной обстановки, открыл дверь и с глубоким вздохом пустился на поиски.
Но как только он подошел к парадной лестнице, кто-то поднялся со стула ему навстречу, кто-то, кто ждал его, очевидно, уже давно, подобно тому как комиссар полиции поджидал его в кабинете.
Лурса не сразу узнал Анжель, горничную, которую накануне прогнала Николь. Правда и то, что сейчас на ней была темная шляпка, синий английский костюм, кремовая шелковая блузка, подчеркивавшая ее мощный бюст, да к тому же еще она чудовищно размалевала себе все лицо — щеки чем-то лиловато-красным, а ресницы не то черным, не то синим.
— Соблаговолит она меня принять или нет?
И тут же на лестничной площадке разыгралась сцена, столь неожиданная, что Лурса почти ничего не понял. Опять обнаружилось нечто, о чем он и не подозревал, — грубость, тошнотворная вульгарность этой вдруг распоясавшейся девицы, которая хоть и недолго, но все же жила под его кровом, прислуживала ему за столом, стелила ему постель.
— Сколько вы мне дадите?
И так как он не понял, она продолжала:
— Надеюсь, еще не успели налакаться? И то верно, сейчас еще не время! Да не пяльте на меня глаза, не воображайте, что вам удастся меня запугать, да и вашей дочки, как там она ни пыжится, я тоже не боюсь. Меня голыми руками не возьмешь! Подумайте только, сажусь в поезд, еду к себе домой отдохнуть. Живу у родственников, и что же происходит: являются жандармы и уводят меня, словно воровку какую-нибудь, не сказав, в чем дело! А в суде меня целый час продержали в коридоре, даже поесть не успела! А все по милости вашей шлюхи-дочери. Будьте уверены, я им все выложила…
Даже независимо от смысла слов, хотя Лурса в них почти не вслушивался, его поразило само неистовство этой скороговорки, где звучали злоба и презрение той, которую до сегодняшнего дня он видел только в черном платье и белом фартучке.
— Я знаю, как на это смотрят в деревне, там ни за что не поверят, что жандармы могут зазря человека забрать! Если начнут справки наводить, всегда найдутся соседи, которые захотят мне напакостить. Вы люди богатые и можете заплатить, хоть живете как свиньи какие-нибудь…
«Как свиньи»… Это слово поразило его… Он огляделся вокруг, будто впервые увидел свое запущенное жилье.
— Сколько же вы мне дадите?
— А что вы сказали следователю?
— Не беспокойтесь, все как есть сказала! О том, что здесь творилось. Да ведь если кому рассказать, ни один разумный человек не поверил бы, пока не случилась эта история… Поначалу я даже подумала, уж не чокнутые ли вы оба… Вернее, все трое, потому что ведьма Фина вам тоже под стать… Вот уж карга, прости господи! Но это не мое дело… А вот насчет пирушек наверху с молодыми людьми, которым спать бы тихонько у себя дома…
Может быть, лучше заставить ее замолчать? Конечно! Но к чему? Любопытно послушать! Лурса с интересом смотрел на нее, стараясь понять, откуда такое неистовство.
— И еще святош разыгрывают! И еще сахар и масло на кухне проверяют. И еще если кофе чуть не такой горячий, выговоры дают! А водку глушат почище любого мужика! Из подвала бутылками тащат! Заведут патефон и пляшут до четырех утра!
Значит, был и патефон! И танцы!
— А потом мне же за ними прибирай!.. Хорошо еще, если не наблюют на пол! Хорошо еще, если в постели не валяется какой-нибудь проходимец, который, видите ли, не смог до дома добраться!.. Веселенькие дела, ничего не скажешь! А с прислугой обращаются как…
Лурса вскинул голову. Ему почудился слабый шорох. В тускло освещенном коридоре позади Анжель он заметил фигуру дочери, которая вышла из своей спальни и, неподвижно стоя, слушала.
Он молчал. Анжель все больше распалялась.
— Если желаете знать, что я говорила ему, следователю то есть, — хоть он под конец и пытался мне рот заткнуть, — так я, не стыдясь, повторю: так вот, я сказала, что всех их пора в тюрьму упрятать, и вашу дочку заодно. Одна беда — есть люди, которых не смеют тронуть… Спросите-ка у вашей красотки, что это они таскали в свертках… А еще лучше возьмите-ка у нее ключ от чердака, если только она его найдет… А насчет того, кого они укокошили, может, они и правильно сделали, потому что он ничуть не лучше их. Ну, наслушались? Хватит, может?.. Чего вы на меня так уставились?.. Раз вы мне причинили такой ущерб да я еще сколько времени зря потеряла, вы должны дать мне тысячу франков…
Николь по-прежнему стояла неподвижно, и отец подумал, вмешается она в разговор или нет.
— А вы заявили следователю, что намерены требовать с меня деньги?
— Я предупредила его, что хочу получить возмещение… По тому, как со мной говорили, я поняла, чем все кончится! «Не болтайте лишнего», «будьте благоразумны», «поскольку следствие еще не закончено»… И пошел, и поехал… Потому что у этих молодых людей папаши богатые да знатные!.. Рано или поздно дело замнут, что ж, тем хуже для того бедняги, который сдуру дал себя укокошить… Ну как?
— Я сейчас дам вам тысячу франков.
И даст не потому, что ее боится. И уж совсем не для того, чтобы заставить ее замолчать. Их беседа стоит тысячи франков.
Он направился в кабинет за деньгами, а заодно выпил стакан вина. Когда он вернулся к Анжель, она снова победоносно уселась на стул.
— Спасибо! — проговорила она и, сложив деньги, сунула их в сумочку.
Может быть, она уже раскаялась в своих словах? Во всяком случае, она украдкой поглядывала на Лурса.
— О вас-то лично не скажешь, что вы плохой человек, зато…
Она не закончила своей мысли. Без сомнения, потому, что не знала, что хочет сказать. И, кроме того, при ней сейчас были деньги. Как знать? Никому нельзя верить!
— Не беспокойтесь, я сама закрою дверь.
Он остался стоять в коридоре и глядел на дочь, которая находилась меньше чем в пяти метрах от него, сегодня она была в светлом платье. Если она не ушла сразу в свою спальню, значит решила, что он с ней заговорит.
Он и хотел заговорить. Даже раскрыл было рот.
Но что он ей скажет? И как?
Заговорить он не осмелился. Как-то смутился. Слишком многое от него еще ускользало. Должно быть, Николь поняла это так же хорошо, как и отец, потому что, закрыв дверь, исчезла.
А куда он направлялся, когда случайно встретил в коридоре эту фурию Анжель? Пришлось сделать усилие, чтобы вспомнить. В сущности, он просто без цели бродил по дому.
Что имела в виду Анжель, говоря о чердаке? И о каком чердаке, собственно, шла речь, так как у них было целых четыре, даже пять чердаков в разных частях дома. А свертки? С чем?
Тут только он отдал себе отчет, что в его кабинете уже несколько минут надрывается телефон, но мысль о том, что надо снять трубку, пришла ему в голову не сразу, да и то потому, что этот звонок раздражал его.
Он снова вернулся в кабинет, где все было неизменно и незыблемо, где даже сам беспорядок был его родным беспорядком.
— Алло… Что? Марта? Что вам нужно?
Сестра! Странно, что она не позвонила раньше, она, возлежащая в шезлонге на своей великолепной вилле в стиле модерн…
— Если вы будете одновременно говорить и плакать, предупреждаю, что ничего не разберу.
И как только могло получиться, что эта высокая дама, бледная и изысканная, болезненная, томная, вялая, будто подкошенный цветок, — как могло получиться, что она его родная сестра!
— А мне какое дело! — сказал он, садясь в кресло и наливая себе стакан вина.
Так он ответил сестре, сообщившей, что ее сына только что вызвал к себе следователь.
— Что вы там мелете? Я?
Просто восхитительно! Сестрица упрекает его в том, что корень зла в нем, что виноват он, так плохо воспитавший свою дочь. И еще что-то…
— Чтобы я просил за?.. Да ни за что на свете!.. В тюрьму? Ну так вот, я считаю, что это им не повредит… Послушайте, Марта… Слушайте, Марта… Слушайте же, говорю я вам… Вы мне осточертели, слышите? Да, да! Именно так! Покойной ночи!
С ним не случалось такого уже давно, так давно, что он даже смутился. Он только что испытал гнев, здоровый хороший гнев, гнев этот приятно пощипывал кожу, шел из самой глубины его существа. Шумно выдохнув воздух, он буркнул:
— Вот еще…
Он не сразу выпил очередной стакан. Даже не был уверен, действительно ли ему так уж хочется оглушить себя алкоголем, как обычно.
Ставни еще не были закрыты. За стеклами, казавшимися атласно-голубыми, виднелись язычки газа, фасады, мостовые, прохожие.
Вдруг он вспомнил улицу Алье. Но не решился спросить себя, хотелось ли ему снова побывать там, смешавшись с толпой, побродить в ярком свете «Магазина стандартных цен» или перед роскошной колбасной.
В котором часу закрывается книжный магазин Жоржа? Молодой человек в плаще, Эмиль Маню, скоро кончит работу. Интересно, что он будет делать? Куда направится?
Если бы только он мог поговорить с Николь…
Должно быть, всех их мучил неотвязный страх, всех их — и сына колбасника, и банковского служащего, и этого идиота Доссена, которого каждое лето посылают лечиться в горы, потому что у него, как и у мамаши, деликатное здоровье, а папаша тем временем, разъезжая по делам, кутит с девицами.
Но больше всех, должно быть, сходит с ума Рожиссар, который с первых шагов своей судейской карьеры живет под страхом могущих быть неприятностей.
Что ж, неприятности у него уже есть! Должно быть, держит со своей супругой военный совет в их пошлой спальне.
Почему Лурса вдруг вытащил из кармана смятую бумажку, положил ее перед собой на письменный стол и разгладил кончиками пальцев?
…Доссен… Дайа… Детриво… Маню…
А как звали того, убитого? Луи Кагален, по кличке Большой Луи!
Зажав перо в своей огромной лапище, Лурса вписал и это имя рядом с прочими, потом подумал, что гораздо забавнее было бы написать его красными чернилами.
Все-таки он выпил. Может быть, хоть это поможет. Потом старательно стал подкладывать уголь в печурку, проверил ключ в замке, помешал золу и делал все это не без задней мысли. Было бы неплохо повторить все свои вчерашние жесты, жить так, как вчера, когда еще ничего не произошло, не позволить себя вовлечь, потому что…
Почему, в сущности?
Дверь открылась без стука. Это была Карла, как и всегда, злобная, надутая.
— Там внизу вас ждет молодой человек, хочет с вами поговорить.
— А кто он?
— Он мне своего имени не сказал, но я его знаю…
Карла замолчала, ожидая вопроса.
— Кто же он?
— Месье Эмиль…
Эта чертова Фина произнесла «месье Эмиль», словно леденец разгрызла. Бесполезно расспрашивать, что она о нем знает, очевидно, это ее любимчик, она грудью готова защищать его от своего грубияна-хозяина.
— Эмиль Маню?
Она поправила Лурса:
— Месье Эмиль… Примете его?
Месье Эмиль в своем бежевом плаще одиноко шагал по плиткам плохо освещенной прихожей, изредка задирая голову и поглядывая на чугунную лестницу, где наконец появилась Жозефина.
— Можете войти! — объявила она.
Лурса для большей уверенности налил себе стакан вина, но выпил его чуть ли не украдкой.
— Садитесь!
Но тот, к кому Лурса адресовал эти слова, был в таком напряжении, что не мог заставить себя сесть. Он взлетел сюда одним духом, будто стремясь опередить самого себя, и застыл, натолкнувшись на внезапно возникшую перед ним реальность: жарко натопленная комната, старый бородач с опухшими веками, сидевший в кресле.
— Я пришел вам сказать…
И тут, сам того не желая, возможно, в силу внутреннего протеста против чего-то, Лурса заорал:
— Да садитесь же, черт вас побери!
Конечно, неприятно разговаривать сидя, когда собеседник стоит, однако это еще не причина, чтобы так орать. Молодой человек, как громом пораженный, с ужасом глядел на Лурса, даже не подумав взять стул. На нем был бежевый плащ грязноватого цвета; такой оттенок со временем приобретает одежда, которая не один сезон висит на улице перед магазином готового платья. Поношенные ботинки, очевидно, уже не раз побывали в руках сапожника.
Неожиданно поднявшись с места, Лурса сам пододвинул кресло своему собеседнику и, облегченно вздохнув, снова уселся.
— Вы пришли мне сказать?..
Юноша смешался. Как только его прервали, запал его кончился, он совсем сник. Но, однако, самообладания не потерял. В нем удивительно уживались униженность и гордыня.
Хотя Лурса сердито глядел на незнакомца, тот не отвернулся и, казалось, всем своим видом говорил: «Только не воображайте, что вы меня запугали».
Но губы его дрожали, и дрожащими пальцами он теребил край фетровой шляпы.
— Я знаю, что вы думаете, знаю, почему вы приходили сегодня в книжную лавку…
Он первым пошел в атаку, простодушный и в то же время замкнутый, и в его устах фраза эта означала примерно следующее: «Пусть вы адвокат, пусть вы пожилой человек, пусть живете в особняке и пытаетесь меня запугать, я сразу все понял…»
А Лурса тем временем старался вспомнить, был ли он в свое время таким же худеньким, костлявым, с жиденькими икрами, с выступающим кадыком, с хмурым взглядом, готовый каждую минуту взорваться. Интересно, что испытывал он в ту пору при виде сорокапятилетнего мужчины — уважение или страх?
Голос Эмиля Маню прозвучал твердо, когда он заявил:
— Это не я убил Большого Луи!
Теперь он с трепетом ждал ответа врага, а Лурса тем временем старался изобразить на своем хмуром лице улыбку.
— А откуда вы знаете, что Большого Луи убили?
И тут же понял, что слишком поторопился, совершил промах. Газеты, точнее, единственная выходившая в Мулэне газета еще ничего не сообщила о ночном происшествии. Соседи, если они и видели карету морга, стоявшую у подъезда дома Лурса, не знали точно, что случилось.
— Потому что знаю!
— Вас кто-то известил?
— Да… Я недавно получил от Николь записку.
Видно было, что он решил заранее действовать в открытую, и во взгляде его явно читалось: «Вы сами видите, я ничего от вас не таю! Можете шпионить за мной, как сейчас шпионите, можете следить за каждым моим движением…»
И, желая дать доказательство своей искренности, он вынул из кармана записку:
— Вот! Прочтите!
Это действительно был четкий почерк Николь: «Большой Луи умер. Следователь мучил меня в течение двух часов. Я сказала ему все о происшествии и о наших сборищах и назвала имена».
И все. Ни обращения, ни подписи.
— Когда я приходил в книжную лавку, вы уже получили эту записку?
— Да.
— Значит, вам ее принесли?
— Принесла Фина. Она всем нам разнесла записки…
Итак, Николь сразу же после допроса, который учинил ей Дюкуп, села и хладнокровно написала пять или шесть записочек!.. И Карла бегала по всему городу, чтобы поскорее вручить их адресатам!..
— Вот чего я не могу взять в толк, молодой человек: почему вы пришли именно ко мне, да, да, ко мне, чтобы сообщить, что не вы убили Большого Луи?
— Потому что вы меня видели!
Теперь он открыто бросал вызов Лурса и смотрел на него таким напряженным взглядом, что адвокату даже стало не по себе.
— Я знал, что вы меня видели и что, возможно, даже узнали. Поэтому-то вы и пришли в книжную лавку. Если вы сообщите об этом полиции, меня арестуют…
Сейчас перед Лурса был взрослый мужчина, нервный, страстный, и эта удивительная двойственность, уживавшаяся в юнце, совсем сбила адвоката с толку. Но уже через минуту нижняя губа Эмиля дрогнула, как у ребенка, готового разреветься, лицо обмякло, и Лурса невольно подумал, что просто грешно принимать этого мальчика всерьез…
— А если меня арестуют, моя мать…
Боясь расплакаться, он сжал кулаки, вскочил с кресла и с ненавистью поглядел на этого человека, пытавшегося его унизить, медленно потягивавшего — в такую минуту! — вино.
— Я знаю, что вы мне не верите, знаю, вы отправите меня в тюрьму, и моя мать лишится учеников…
— Потише! Потише! Вина не желаете? Ну, как угодно. Почему вы говорите о матери, а не об отце?
— Отец давно умер.
— А кем он был?
— Работал чертежником у Доссена.
— Где вы живете? Вы живете вдвоем с матерью?
— Да. Я единственный сын. Живем мы на улице Эрнест-Вуавенон…
Новая улица, в новом квартале, неподалеку от кладбища, новенькие чистенькие домики, где ютится мелкий люд. Молодой человек, видимо, ненавидит эту улицу Эрнест-Вуавенон, стыдится, что живет там; это чувствовалось даже в тоне, каким он произнес ее название. Гордый юноша! Он даже переиграл, спросив:
— А вам-то что до этого?
— Я ведь просил вас сесть…
— Извините!
— Если я видел именно вас спускающимся по черной лестнице, мне было бы интересно знать, что вы делали на третьем этаже. Незадолго до этого вы вышли из спальни Николь. Полагаю, вы собирались идти домой?
— Да.
Как бы повел себя сам Лурса в восемнадцать-девятнадцать лет, если бы очутился в подобном положении? Ведь, в конце концов, мальчуган разговаривает с отцом Николь, с отцом, который знает, что в полночь этот самый мальчуган вышел из спальни его родной дочери!
Но именно сейчас, когда разговор дошел до самого опасного пункта, Маню вдруг успокоился.
— Я хотел спуститься и выйти в тупик, но как раз в эту минуту, когда я был уже на лестнице, раздался выстрел. Сам не знаю, почему я не бросился бежать, а поднялся наверх. Кто-то вышел из комнаты Большого Луи…
— Вы видели убийцу?
— Нет. В коридоре было темно.
Он так старался глядеть прямо в лицо адвокату, что, казалось, твердил про себя: «Вы же видите, я не лгу! Клянусь вам, я его не узнал».
— Ну а потом что?
— Должно быть, тот мужчина меня увидел или услышал мои шаги…
— Значит, это был мужчина?
— Думаю, что да.
— А не могла это быть, предположим, Николь?
— Нет, ведь я только что попрощался с ней на пороге ее спальни…
— А что сделал этот мужчина?
— Бросился бежать по коридору. Потом вошел в одну из комнат и заперся на ключ. Я испугался и стал спускаться…
— Даже не попытавшись узнать, что случилось с Большим Луи?
— Да.
— Вы сразу же и ушли?
— Нет. Я остался на первом этаже и слышал, как вы подымаетесь.
— Значит, кроме вас, в доме находилось еще одно постороннее лицо?
— Я говорю правду!
Потом добавил скороговоркой:
— Я пришел просить вас, если только еще не поздно, никому не говорить, что я был здесь. Матери и без того много горя… А главное, все это свалится на нас… Мы небогаты…
Лурса не шевелился, свет от лампы, стоявшей рядом на письменном столе, как бы вставил его в оправу мрака, и от этого он казался еще шире, еще массивнее.
— Я хотел вам сказать также…
Эмиль Маню шмыгнул носом, потупился, потом вдруг быстро вскинул голову, и в этом движении снова почувствовался вызов.
— Я собирался просить у вас руки Николь… И если бы всего этого не произошло, я сумел бы добиться положения…
Он весь был в этом: деньги, положение, мучительный комплекс неполноценности, бремя, против которого он боролся всеми силами, но так неуклюже, что то и дело начинал дерзить.
— Вы рассчитывали уйти из книжной лавки Жоржа?
— А вы думаете, что я всю жизнь буду приказчиком?
— Ясно! Ясно! И вы, без сомнения, собирались переехать в Париж…
— Да, собирался.
— И делать там дела?
Эмиль Маню уловил насмешку в голосе адвоката.
— Не знаю, какие я делал бы дела, но, надеюсь, сумел бы устроиться не хуже других…
Так и есть! Ну вот он, этот болван, еще и разревелся!.. И виноват в этом Лурса, который не сумел подойти к нему по-человечески, теперь он уставился на мальчишку, и в его больших глазах читалась досада и невольная жалость.
— Я люблю Николь… Николь меня любит…
— Так я и думал, раз она принимает вас ночью в своей спальне.
Лурса не мог сдержаться. Это было сильнее его. И однако, он отлично понимал, что в представлении этого юноши он настоящее чудовище — одна уж обстановка кабинета чего стоила…
— Мы поклялись друг другу, что поженимся…
Обшарив все карманы, он вытащил носовой платок, ему удалось вытереть глаза, высморкаться, отдышаться, и тут только он решился посмотреть на Лурса.
— Как давно вы знаете Николь?
— Очень давно… Она часто приходила к нам в магазин менять книги.
— Там вы и познакомились?
— Нет… Я ведь простой приказчик!
Опять! С каким трудом он переносит свою жалкую участь.
— А потом о ней говорила мне мама… Мама к вам ходит… После смерти отца она преподает музыку и только поэтому смогла дать мне образование… Николь очень часто отменяла уроки, мама поэтому о ней и говорила. Николь в одиннадцать часов утра еще спит…
В иные минуты, как, например, сейчас, он, очевидно, был способен говорить вполне миролюбиво, откровенно.
— А в их компанию меня ввел Люска…
— Что это еще за Люска?
— Разве вы не знаете магазин его отца? Это напротив мужской школы… Там продают игрушки, шары, конфеты, удочки… А сын служит приказчиком в «Магазине стандартных цен»…
Почему упоминание мужской школы и торговца шарами заставило Лурса задуматься? В его время напротив школы не было магазина Люска; там на маленьком столике раскладывала свой товар славная женщина, тетушка Пино, торговавшая леденцами и винными ягодами…
Если бы в кабинете не сидел этот молодой человек, Лурса, возможно, подошел бы к зеркалу поглядеть на себя, потому что вдруг с удивлением почувствовал жесткую щетину, густо покрывавшую щеки и подбородок.
— Итак, с кем же познакомил вас этот самый Люска? И где?
— У Джо.
— А кто это Джо?
— Бывший боксер, он содержит «Боксинг-бар» у рынка…
Самое волнующее во всем этом было то, что сейчас Лурса жил как бы в двух различных планах. Само собой разумеется, Лурса был здесь, сидел за письменным столом, заполняя своим объемистым задом все кресло, перебирая неухоженными пальцами бороду. Справа от него стояла бутылка вина, позади была печурка, вдоль стен — книги, все привычные предметы на положенных местах.
Однако он впервые осознал, что он здесь, что он — Лурса, что ему сорок восемь лет и что он такой грузный, такой бородатый, такой неопрятный! И слушает то запинающуюся, то торопливую речь молодого человека, лишь украдкой поглядывая на него.
«Я тоже был таким же худым», — думал Лурса.
Но у него, Лурса, не было друзей. Он жил один. Источником его увлечения были идеи, философы и поэты. Возможно, от этого и пошло все зло. Он попытался представить себя таким, каким был, когда ухаживал за Женевьевой, представить себя с ней рядом.
А между тем Эмиль Маню, который и не подозревал, в каких эмпиреях витает мыслью его собеседник, продолжал рассказывать:
— Я явился туда в тот вечер, когда произошел случай с машиной. Ужасно я невезучий. Это у нас в семье. Мой отец умер в тридцать два года…
Лурса с удивлением услышал свой собственный вопрос:
— От чего умер?
— От воспаления легких, а заболел он в воскресенье, когда мы ходили на праздник авиации и вдруг начался дождь…
Кто же еще умер от той же болезни? Брат Женевьевы, но он был моложе, ему не исполнилось и двадцати четырех, а случилось это вскоре после женитьбы Лурса.
Сигарет на столе не оказалось, и это раздражало Лурса. Ему почудилось, что то время, когда с ним еще была Женевьева, и сегодняшний день разделяет вовсе не бездна, а стоячее болото, грязная лужа, в которой он барахтался и барахтается и поныне.
Ну нет, дудки! Вон, оказывается, куда увлек его этот нервозный, окоченевший от гордости мальчишка.
— Вы угнали машину, которая вам не принадлежала?
— Эдмон сказал, что они всегда так поступают, когда Дайа не может взять грузовичок…
— Ах так! Значит, обычно вы разъезжали на грузовичке колбасника?
— Да! Их гараж далеко от дома, и отец Дайа не знал, что мы берем грузовичок.
— Стало быть, родители вообще ничего не знали! А что вы делали у Джо?
— Эдмон учил меня играть в покер и экарте…
Еще одна особа, в данном случае его сестрица Марта, обомлеет, узнав, чем занимался ее сынок! Пожалуй, самое невероятное, что в этой истории замешан Эдмон Доссен — хрупкий, высокий юноша с нежным румянцем, с девчоночьими глазами, трогательно ухаживающий за больной матерью.
— Эдмон был главарем?
— Пожалуй… Хотя, собственно говоря, у нас вообще главаря не было, но…
— Понятно!
— Так как я был новичок, они меня напоили. Потом сказали, что мы поедем на машине в «Харчевню утопленников»…
— Разумеется, Николь была с вами?
— Да.
— В сущности, с кем она была особенно близка? Ибо законно предположить…
Эмиль вспыхнул:
— Не знаю… Сначала я тоже думал… Но он поклялся головой матери, что между ними ничего нет…
— Кто же это?
— Доссен… Просто это была игра… Обоим хотелось, чтобы этому верили… Они нарочно вели себя и разговаривали так, словно были близки…
— Вы угнали первую попавшуюся машину?
— Да… У меня есть права… хотя пользуюсь я ими нечасто… И так как у нас нет машины, то практики мне тоже не хватает… Шел дождь… А на обратном пути…
— Минуточку! А что вы делали в этой самой харчевне?
— Ничего… Когда мы приехали, было уже заперто… Это маленький ресторанчик на самом берегу… Хозяйка встала с постели и подняла своих девочек…
— Там и девочки тоже есть?
— Всего две… Ева и Клара… По-моему, они не такие, как вы подумали… Впрочем, я сначала тоже так думал… Эдмон пытался мне это внушить… Мы танцевали под патефон… А пили только пиво и белое вино, больше там ничего не было… Ну вот мы и решили…
— Продолжить пирушку здесь?
— Да.
Хотя внешне поведение Лурса ничуть не переменилось, Эмиль, однако, почувствовал, что ему можно сказать все.
— Я даже не знаю, как произошел несчастный случай. Еще в «Боксинге» они заставили меня выпить ерша… А в харчевне я пил белое вино… Когда я хотел затормозить машину, было уже поздно… Меня вырвало… Тогда за руль сел Дайа, и, по-моему, им пришлось помочь мне взойти…
— Взойти сюда наверх?
— Да… Я заснул… И проснулся в четыре часа утра, когда доктор уже ушел…
— А Николь?
— Она не спала и сидела возле меня. Все уже разошлись по домам, за исключением Большого Луи, его положили в постель, и он на нас так смотрел… Мне было ужасно стыдно… Я попросил прощения у Николь и у этого человека, ведь я тогда еще его не знал…
Эмиль снова поднялся, видимо испугавшись, что наболтал лишнего и теперь уж наверняка попал в ловушку, расставленную адвокатом.
Но тут ход его мыслей внезапно переменился, и он заявил решительным тоном:
— Если полиция за мной придет, я успею покончить с собой!
Откуда у него вдруг такие мысли? Почему он снова весь как-то сжался, продолжая свою исповедь?
— Сам не знаю, зачем я вообще к вам пришел. Возможно, просто по глупости… Но прежде чем уйти, я хочу попросить у вас разрешения сказать два слова Николь…
— Да сядьте вы!
— Не могу… Простите меня, пожалуйста, но я пережил страшный день. Мама ни о чем не догадывается… И однако, уже целые две недели она очень беспокоится, так как я возвращаюсь домой поздно… Разве это моя вина, скажите?
Уж не надеялся ли он, что Лурса станет его утешать? Очень возможно, что и так. И вовсе это у него не от цинизма. Тут обдуманного намерения нет. Во всей этой истории он видел лишь себя, себя одного, вернее, себя и Николь, что одно и то же, ибо Николь существовала только в связи с ним.
Разве Лурса, когда его бросила жена…
Привычным жестом он опрокинул стакан вина; и снова подумал, почему в связи со всеми этими мальчишескими историями он все время возвращается мыслями к самому себе. Только сейчас он это заметил. В течение целого часа он думал в первую очередь о себе, а не об Эмиле, Николь и их дружках. В голове у него все смешалось, как будто могла существовать какая-то связь между событиями сегодняшнего дня и теми, давно отошедшими в прошлое.
Ничего общего! Ничего похожего! Вовсе он не был бедным, как этот Маню, не был евреем, как Люска, не был таким хилым, как его племянник Доссен. Он не ходил в «Боксинг-бар» и не развлекался, выдавая двоюродную сестру за любовницу.
Его и этих молодых людей разделяло не только то, что принадлежали они к разным поколениям.
Он был одиноким, вот кем он был. Только сейчас ему открылась истина! Даже подростком он был одинок из гордости. И думал, что можно остаться одиноким, живя вдвоем… А потом в один прекрасный день вдруг обнаружил, что дом его пуст…
Но почему ему было так неприятно чувствовать под пальцами жесткую щетину бороды?
Неужели надо признаться самому себе, что им овладело некое чувство, до ужаса напоминавшее обыкновенное унижение?
Может быть, оттого, что ему уже сорок восемь лет? Оттого, что он опустился, ходит грязный? Или пьет?
Он не хотел об этом думать. Уже дважды до него долетали удары колокола, извещавшие о часе обеда, а он даже не пошевелился.
В длинном коридоре прозвучали чьи-то шаги, кто-то повернул ручку двери. Потом спохватился и постучал.
— Кто там?
— Это я.
Ровный голос Николь. Лурса открыл дверь. Ясно, дочь уже знает, что Маню у него в кабинете. Карла, конечно, не преминула сообщить ей об этом.
Поэтому-то, черт возьми, она так спокойна, поэтому-то так аккуратно уложила свои белокурые волосы, собранные тяжелым узлом на затылке, поэтому так безмятежен ее взгляд и даже не порозовела ее матовая кожа!
— Я не хотела вас беспокоить…
Она подошла к юноше, протянула ему руку:
— Добрый день, Эмиль.
Выходило, что чуть ли не он, Лурса, здесь лишний.
— Добрый день, Николь! Я во всем признался твоему отцу…
— И хорошо сделал!
Они были на «ты»! Даже Карла, дувшаяся на весь божий свет, и та называла его месье Эмиль… Они, именно они, были близкими в этом доме. Это они образовали союз! Это они — семья!
И не его, отца, а Эмиля спросила Николь:
— Ну, что же вы решили?
Лурса повернулся к ним спиной, ибо не был уверен, что выражение лица не выдаст его, а он не желал давать им повод торжествовать над собой. Оставался единственный способ с честью выйти из положения — налить себе стакан вина и выпить. Почему его жест вызывает в них брезгливое чувство? Разве сами-то они не пьют?! Ведь их шайка только тем и занималась, что пила напропалую и танцевала под патефон.
Уж не ищет ли он себе оправдания? Никто на него и не собирался нападать. А раз он повернулся к ним спиной, так и осталось невыясненным, что именно выразили их лица — брезгливость или простое неодобрение.
Правда…
Да, да, вся правда в том, и он вынужден это признать, что в течение этого часа, может, с самого утра, а возможно, уже очень давно его тяготило одиночество! В конце концов оно превратилось в какой-то тоскливый страх, приобрело приторный вкус стыда.
Один во времени и пространстве! Один с самим собой, наедине с этим грузным, плохо ухоженным телом, с этой неаккуратно подстриженной бородой, с этими большими глазами, по которым сразу видно, что он страдает печенью, наедине со своими какими-то прогорклыми мыслями и с бургундским, от которого его подчас мутит.
Когда он обернулся, лицо его, как и всегда, кривила недобрая усмешка.
— Чего же вы ждете?
Они, бедняжки, и сами не знали, чего ждут! Эмиль окончательно растерялся, и только спокойствие Николь помогло ему обрести равновесие.
— Можно, я провожу его донизу? — спросила дочь.
Лурса только молча пожал плечами.
Они не успели сделать по коридору и десяти шагов, а он уже подошел к зеркалу и уставился на свое отражение.
— Алло!.. Это вы, Гектор?
Опять Зануда!
— Я просто с ума схожу от волнения. Не заглянете ли вы ко мне хоть на минутку?.. Шарль по делам в Париже. Я постаралась объяснить ему по телефону, что случилось, но он раньше завтрашнего дня приехать не сможет…
Лурса был неумолим. Пусть сестра хоть в ногах у него валяется, пусть корчится от страха, он даже пальцем не пошевелит. А его раздушенный зятек, конечно, в эту самую минуту обедает с девочками в отдельном кабинете!
— Послушайте, Эдмон еще не вернулся… Я боюсь говорить об этом по телефону… Как, по-вашему, нас не подслушивают?
Лурса нарочно ничего не ответил.
— До сих пор он сидит у следователя… Дюкуп мне только что звонил… Вернее, я просила об этом Рожиссара, просила, чтобы меня держали в курсе дела. Кажется, допрос еще не кончен… Дюкуп не сообщил мне никаких подробностей, но дал понять, что все гораздо серьезнее, чем ему казалось поначалу, и что дело будет трудно замять.
— Ну и что? — спросил он, нарочно усиливая хрипоту в голосе.
— Но, Гектор…
— Что?
— Ведь все произошло в вашем доме. Это Николь… Короче, если бы вы следили за ней… Извините, пожалуйста… Нет! Я вовсе не это хотела сказать… Поймите, я совсем больна от волнения. Я вынуждена была лечь в постель и вызвала врача.
Она и так вызывала врача три-четыре раза в неделю по любым пустякам: то у нее был истерический припадок, то просто не знала, как убить время…
Болезни для нее то же самое, что красное вино для ее родного брата!
— Послушайте, Гектор!.. Сделайте над собой усилие… Приезжайте ко мне сейчас… Вернее, будьте милым…
— Я не милый!
— Да замолчите! Я сама знаю, какой вы! Но не могу же я в моем теперешнем состоянии идти в суд. Зайдите за Эдмоном и приведите его, если допрос уже кончился. Я так боюсь, что он наделает глупостей! Приведете его домой и, кроме того, дадите мне совет… Вернее, дадите совет ему…
Ответит он или нет? Во всяком случае, он что-то буркнул. Потом положил трубку и продолжал стоять у письменного стола, сердито хмурясь, потому что по-прежнему чувствовал себя чужаком.
Уходя, Николь не закрыла за собой дверь. Он прошел по коридору, заглянул в столовую, где за столом уже сидела дочь.
Николь поднялась, как по сигналу, открыла дверцу подъемника:
— Суп, Фина!
Она избегала глядеть на отца. Что она о нем думает? Что сказал ей Маню, когда она провожала его до двери? Какими были их прощальные объятия?
Вдруг он почувствовал усталость. Его плоть тосковала, как по утрам, до первого стакана вина.
— Какой сегодня суп? — спросил он.
— Пюре гороховое.
— А почему в таком случае нет гренков?
Фина забыла сделать гренки! А ведь к гороховому супу полагаются гренки! Он вспылил:
— Ясно, носится по городу, разносит молодым людям записки, где же ей заниматься кухней! И само собой разумеется, никто не позаботился нанять новую служанку.
На него взглянули удивленные глаза Николь. Впервые за много лет он проявил интерес к хозяйственным делам и сам не заметил этого.
— Я уже нашла служанку, она придет завтра утром.
Тут он чуть было не взорвался. Оказывается, несмотря на все, что произошло, несмотря на допрос, записки, которые она успела разослать, несмотря на то, что их дом полон полиции, несмотря… несмотря ни на что, она, видите ли, еще позаботилась найти новую горничную вместо Анжель.
— А откуда она? — подозрительно осведомился Лурса.
— Из монастыря.
— Как? Как? Откуда?
— Она работала в монастыре прислугой. А теперь она обручена… Зовут ее Элеонора…
Не мог же он в самом деле злиться из-за того, что их новая служанка зовется Элеонорой!
Он принялся за еду, но, не кончив тарелки, вдруг заметил, что со свистом втягивает суп, сидит, низко нагнувшись над столом, громко отдувается, как плохо воспитанные дети или крестьяне.
Он покосился на Николь. Она не глядела в его сторону. Привыкла к этому! Ела она аккуратно, думая о чем-то своем.
И тут он поспешно, даже слишком поспешно снова уткнулся в тарелку, потому что без всяких видимых причин с ним случилось нечто идиотское, невероятно идиотское, в чем он сам не разобрался и что не должно было случиться: у него вдруг защипало в глазах, лицо вспухло.
Хорошенький, должно быть, у него вид!
Но ведь эти поганые ребята…
— Куда вы идете, отец?
Она назвала его отцом! Не папой же его называть! Только этого недоставало! Он был просто не в состоянии сразу ответить на ее вопрос. Швырнув скомканную салфетку на стул, он направился к двери.
И только на пороге ему удалось выдавить из себя:
— К тете Марте! Уф!
Но самое невероятное было то, что он действительно надел пальто и пошел к Марте.
У него было такое впечатление, будто он погружается в самую гущу жизни. Он делал давно забытые жесты и движения, возможно, делал их всегда, но как-то не отдавая себе в этом отчета, — например, зябко поднял воротник пальто, поглубже засунул руки в карманы, наслаждаясь холодом и дождем, тайной, которую хранили эти улицы, все пятнистые, все блестящие от света.
Еще спешили куда-то прохожие, и он даже подумал: куда идут все эти люди? Как давно ему не доводилось вечерами выходить из дома? На улице Алье прибавились новые огни, и кинотеатр помещался не там, где прежний, извещавший о начале сеанса непрерывным дребезжанием звонка.
Лурса шагал быстро. Пока еще он поглядывал на людей и предметы искоса, словно стыдясь своего любопытства. С первого раза он не сдастся. Он бормотал что-то себе под нос. Когда он позвонил у двери дома Доссенов — сплошное стекло и чугун, — к нему уже вернулась обычная озлобленность, и она сверкнула в презрительном взгляде, которым Лурса смерил одетого наподобие бармена, в белую курточку, дворецкого, бросившегося снимать с посетителя пальто.
— Где сестра?
— Мадам в малом будуаре. Не угодно ли месье следовать за мной?
А что, если взять и не вытереть ног, просто так, из протеста против этого белоснежного холла, против всей этой новизны, этого модерна, против всей этой кричащей роскоши? Конечно, он этого не сделал, но все-таки подумал.
Затем зажег сигарету, а спичку кинул на пол.
— Входите, Гектор… Закройте дверь, Жозеф… Когда месье Эдмон вернется, попросите его пройти прямо ко мне.
Лурса уже весь ощетинился, как кабан. Он не любил сестру, хотя она ничего худого ему не сделала. Он сердился на нее за ее страдающий вид, за ее вялую и тусклую элегантность, а может быть, еще и за то, что она вышла замуж за Доссена, живет в этом особняке и держит великолепно вышколенную прислугу.
Но тут не было зависти. Доссены не богаче его самого.
— Садитесь, Гектор… Как мило с вашей стороны, что вы пришли… Вы не заглянули по дороге в суд? Что вам, в сущности, известно? Что вам сказала Николь? Надеюсь, вы заставили ее все сказать…
— Ничего я не знаю, кроме того, что они в моем доме убили человека!
В эту минуту он спрашивал самого себя, почему он так не любит Доссенов, и не находил достаточно убедительного ответа. Конечно, он презирал их за тщеславие, за особняк, который они себе построили и который стал смыслом их жизни. Сам Доссен со своими усиками, пропахшими ликером или духами сомнительных дам, был в его глазах олицетворением счастливого болвана.
— Неужели вы, Гектор, хотите сказать, что это дети…
— Очень похоже…
Она поднялась с кушетки, забыв о своих болях — после рождения Эдмона у нее вечно ныл живот.
— Вы с ума сошли! А если вы шутите, так это просто гнусно. Вы же знаете, я вся дрожу. И звонила я вам потому, что не в силах одна справиться со своей тревогой. Вы пришли ко мне! Это целое событие! Но вы, оказывается, пришли лишь затем, чтобы цинично заявить, что наши дети…
— Вы, по-моему, хотели знать правду?
В сущности, если бы в свое время ничего не произошло, теперь его жене — ибо тогда он имел бы жену — было бы почти столько же лет, сколько Марте. Интересно, поддались бы и они тоже поветрию, охватившему в последние годы все богатые семьи Мулэна, построили бы себе новый дом или нет?
Трудно сказать. Кроме того, глядя на сестру, он думал разом о множестве вещей. Особенно остро он чувствовал, что не может представить себя женатым, возможно, даже отцом других детей, не знает, чем бы он занимался все эти годы.
— Послушайте, Гектор! Я знаю, что вы не всегда бываете в нормальном состоянии. Возможно, вы сегодня уже выпили. Но поймите, сейчас не время сидеть взаперти в своей грязной норе! В том, что произошло, есть доля и вашей вины. Если бы вы воспитали свою дочь как полагается…
— Послушайте, Марта, вы меня позвали для того, чтобы ругать?
— Да, если только таким путем вы сможете осознать свой долг!.. Эти дети не несут ответственности… В каком другом доме они могли собираться ночами и вытворять глупости?.. Знаете, о чем я думаю? Действительно ли вы не были в курсе всего, что у вас творилось?.. А теперь вы не хотите пальцем пошевелить… Вы же адвокат… В суде вас жалеют, но уважают, несмотря ни на что…
Она так и сказала — «несмотря ни на что!». Сказала, что его жалеют.
— Не знаю, похожа ли Николь на свою мать, но…
— Марта!
— Что?
— Поди сюда…
— Зачем?
Чтобы дать ей пощечину! Он и дал, и сам не меньше сестры удивился своему жесту. И проворчал:
— Поняла?
Впервые с тех пор, как они стали взрослыми, он обратился к ней на «ты».
— Я ведь не интересуюсь ни твоим супругом, ни…
И замолчал. Замолчал вовремя. Неужели же он, который презирает их всех — и этих, и тех, — он, у которого хватило силы восемнадцать лет просидеть в одиночку в своем углу, в своей норе, прибегнет к подобным аргументам? Возьмет да и крикнет сестре, что ее муж, вечно находящийся в разъездах, обманывает жену на каждом шагу, что весь город это знает, она сама это знает и что ее вечные недомогания и плохое здоровье их Эдмона дружно приписывают застарелой дурной болезни?!
Он неуклюже тыкался по комнате в поисках своей шляпы, забыв, что ее взял дворецкий. Марта плакала. Трудно было сейчас представить себе, что обоим уже за сорок, что оба они, что называется, люди рассудительные.
— Вы уходите?
— Да.
— И не дождетесь Эдмона?
— Если будут какие-нибудь новости, пусть придет ко мне завтра утром.
— Вы выпили?
— Нет.
Просто он злился; и особенно его злило, если хорошенько разобраться, то, что впервые он задал себе вопрос: «Почему целых восемнадцать лет я жил как медведь?» Он даже спросил себя, действительно ли в этом повинна Женевьева, то, что она ушла к другому и что он страдал от их разрыва.
Разве в его студенческой комнатке в Париже не царил тот же беспорядок, что и в его теперешнем кабинете, та же подозрительная обжитость? Уже в те времена он жадно вгрызался в книги, целыми часами читал и перечитывал поэтов и философов, с каким-то стыдливым удовольствием принюхиваясь к собственным запахам.
Очутившись в холле, он вырвал шляпу из рук дворецкого, обернулся, снова смерил его презрительным взглядом и тут же подумал: «Интересно, за кого этот тип меня принимает!»
Правда заключалась в том, что он никогда не пытался жить. И понял он это только сейчас, когда вылез из своей норы в город, и, пожалуй, еще удивительнее было то, что ему не хотелось возвращаться домой; он снова принялся бродить по улицам.
Так же как он искоса следил за дворецким сестры, Лурса приглядывался теперь к скользившим мимо теням прохожих, к силуэтам людей, казавшихся особенно таинственными в пропитанной дождем полутьме.
Интересно, что во всем этом узрела его сестрица? Ясно: все, кроме правды. Она сказала, что его, видите ли, жалеют! Считают оригиналом, несчастненьким. Почему уж тогда не просто босяком?
А он их всех презирает, ненавидит, всех подряд! Всех этих Дюкупов, Доссенов, Рожиссаров и иже с ними, тех, которые воображают, что они живые люди, только потому…
От его пальто пахло мокрой шерстью, и в бороде, как жемчужинки, поблескивали капли дождя. Когда он добрался до улицы Алье, держась, сам не зная почему, поближе к домам, он решил, что похож на пожилого господина, боязливо пробирающегося в подозрительный притон.
Он прошел мимо пивной. Стекла запотели, но все-таки было видно, как в зале, среди клубов табачного дыма, одни посетители сражаются в бильярд, другие в карты; и Лурса вспомнил, что никогда не был способен вписаться вот так в чужое спокойное существование. Он завидовал этим людям. Завидовал всем, кто жил вокруг него, рядом с ним, завидовал незнакомым прохожим, которые шагали мимо, шли куда-то.
Завидовал Эмилю Маню! Трепещущему, как туго натянутая струна, издерганному, до того нервному, что мучительно было следить за слишком частыми переменами его лица; этому Маню, то говорившему о своей любви, то о смерти, недоверчиво и пристально приглядывавшемуся к Лурса, умолявшему его, готовому тут же вновь перейти к угрозам!
Эмиль Маню с дружками проходил по этим улицам в тот же час. И Николь с ними! День за днем, час за часом они придумывали себе приключения.
А родители тем временем притворялись, что живут, украшали свои дома, заботились о выправке слуг, о качестве коктейлей, беспокоились, удался ли им званый обед или партия в бридж.
Вот Марта заговорила о своем сыне. Полно, да знает ли она его? Совершенно не знает! Не знает так же, как Лурса еще накануне не знал своей дочери!
Дойдя до «Боксинг-бара», он, не колеблясь, открыл дверь и отряхнул мокрое пальто.
Небольшая комната, освещенная неярким светом ламп, была почти пуста. На столике дремала кошка. Около стойки хозяин с двумя женщинами играл в карты; с первого взгляда Лурса догадался, что обе его партнерши принадлежат к той ночной породе дам, которые выползают на улицу только с наступлением темноты.
Никогда он не думал о том, что такие существуют в их Мулэне. Он сел, скрестил ноги. Джо, положив на стол карты и недокуренную сигарету, подошел к нему:
— Чем могу служить?
Лурса заказал стакан грога. Джо поставил воду на электрическую плитку и, пока вода грелась, украдкой поглядывал на клиента. Женщины тоже смотрели на него, посасывая сигареты. Кажется, одна из них собиралась испробовать на Лурса свои чары, но Джо махнул ей рукой, как бы говоря, что ничего, мол, не выйдет.
Кошка громко мурлыкала. В баре было удивительно спокойно. Даже шаги прохожих не были слышны.
— Может, вы хотите со мной поговорить, месье Лурса? — спросил Джо, поставив перед посетителем стакан грога.
— Вы меня знаете?
— Когда вы заходили сюда после полудня, я сразу решил, что это вы. Я ведь слышал, понимаете?
И он машинально кинул взгляд на стоявший в углу столик, за которым, очевидно, и собиралась вся компания.
— Разрешите?
Он присел рядом с Лурса. Женщины покорно ждали.
— Просто удивительно, что полиция до сих пор меня не допросила. Прошу заметить, я к этому делу никакого касательства не имею. Напротив, если кто и мог их утихомирить, так только я один! Но сами знаете, как в их годы…
Джо чувствовал себя вполне непринужденно, — видно, он был способен беседовать таким же развязным тоном и со следователем или даже с судьей.
— Не говоря уже о том, что они больше трепались, чем делали… Хотите знать мое мнение? Так вот: все эти гангстеры из кинокартин им голову вскружили. Поэтому-то они и держались так нахально, как будто и впрямь блатные. Но если вы думаете, что я хоть столечко в этом замешан, то ошибаетесь… Ну что, разве я не прав?
Джо заговорил полным голосом, очевидно обращаясь к двум своим дамам:
— А что я вам всем говорил?.. Сколько раз предупреждал, что рано или поздно у меня из-за них будут неприятности. Когда они слишком напивались, я отказывался им подавать… В тот вечер, когда они привели с собой мальчишку-новичка, Эмиля, и когда он умолял меня, чтобы я дал ему денег под залог его часов, я двадцать франков ему дал, а от часов отказался… Оно и понятно, в мои-то годы…
Должно быть, содержателя «Боксинг-бара» заинтриговал Лурса, который так не походил на тот образ, какой Джо себе составил. Интересно, что тут нарассказывали о нем мальчишки? Должно быть, изобразили его безнадежным пьяницей и скотиной!
Джо улыбнулся чуть ли не фамильярно:
— Но больше всего меня удивило, что вы ничего не слышали… Иногда они торчали у вас в доме до пяти часов утра… Так что я начал уже подумывать…
— Что вы выпьете?
Джо подмигнул. Еще немного, и он бы дружески толкнул Лурса локтем в бок, и тот ничуть бы не рассердился, напротив!
— Пожалуй, стаканчик мятной… Уважаете мятную?
Проходя мимо девиц, Джо им подмигнул. Одна девица тут же поднялась, одернула юбку и тем же движением поправила под юбкой штанишки, которые, очевидно, были ей узки и впивались в ляжки.
— Пойду пройдусь, — заявила она.
Через несколько минут Лурса и боксер остались вдвоем в баре, где стояла клейкая, как сироп, тишина.
— Хотите знать мое мнение? Мне ведь виднее, чем многим другим. Не то чтобы они мне исповедовались, потому что я не любитель… Но собирались здесь почти каждый вечер… Я слышал их разговоры, хотя виду не показывал. Так вот, к примеру, ваша барышня и месье Эдмон, я пари готов держать — между ними ничего не было… Даже больше скажу: уверен, что месье Эдмон женским полом вообще не интересуется… Меня в таких делах не проведешь… Он слабосильный… И поклясться готов, из робких… А робкие — они отчаянные… Ну а мальчишка…
Мальчишка — это, конечно, Эмиль Маню, и Лурса понравилось, что боксер говорит о нем с симпатией.
— Уже в первый вечер я хотел посоветовать ему уйти. А также и еще одному, они называли его Люска, он с утра до вечера торчит на улице, торгует с лотка от «Магазина стандартных цен». Вы меня поймите хорошенько… Месье Эдмон и тот тип, который время от времени сюда заглядывал, вот только имя его забыл, словом, сын одного промышленника, — они могут себе позволить валяться в постели, вставать хоть в полдень… А потом, если и случится худое, родители тут как тут… Но когда приходит мальчишка не бог весть какой раскормленный, да и дома, видать, у них с деньгами негусто… Такие-то и стараются не отстать и даже перегнать прочих… Этот Эмиль, он никогда, видать, и вина-то не пил, по лицу было заметно… На следующий день они сюда не явились, но через два дня месье Эдмон мне рассказал, что они сшибли какого-то человека и он лежит у вас в доме… Хотите верьте, хотите нет, но я им сразу заявил, пусть идут в полицию…
Минутами Лурса приходилось делать усилия, чтобы убедить себя, что это он сидит здесь, слушает рассказ Джо, что ему хочется слушать еще и еще, даже задавать вопросы.
— А Большого Луи вы знали?
— Нет. Но я о нем слыхал. И сразу все понял. Тип, надо сказать, не особенно приятный, под стать всем деревенским бродягам. Словом, такие, как он, способны удушить девчонку, если она попадется им одна в лесу, или пришибить старика из-за какой-нибудь сотни франков… Да вы такие вещи лучше меня знаете, ведь вы адвокат. Зря они сдрейфили, лучше бросили бы его на обочине… А когда его поместили у вас, в порядочном доме, когда он увидел, что все эти юнцы с ума от страха сходят, а ваша дочка за ним ухаживает, как сиделка, ну, конечно, он решил этим воспользоваться!.. Еще бы, прямо на золотую жилу напал! И чего только он от них не требовал…
Свойским жестом он протянул Лурса сигарету, поднес зажигалку.
— Единственное, что я могу вам сказать, что у всех у них было тяжело на душе. Они уже не дурачились, как раньше… Иногда шушукались между собой, а стоило мне подойти, сразу замолкали… Только ведь это не мое дело. Разве не так? А вот насчет того, как они рассчитывали от него отделаться… потому что нельзя же в самом деле держать покойника в вашем доме… По-моему, они собирались оттащить его к реке… Да что там! Лучше будет, если я вам все скажу. Так вот, немного за полдень месье Эдмон заглянул после лекции ко мне. Он и всегда-то бледный, а в тот раз был просто зеленый, а глаза ввалились, как у роженицы. Я даже засомневался, давать ли ему вина или нет. «Тут один дурака свалял, — говорит он мне. — А эти кретины все принимают всерьез». Я надеялся, что он еще что-нибудь сообщит, и уставился на него. Но, видно, он здорово торопился. «Неприятностей не оберешься. — Это он уже с порога сказал и даже вздохнул. — Особенно при такой матушке, как моя…»
Карла, говоря о Маню, ласково называла его «месье Эмиль». Джо Боксер, говоря о Доссене, называл его «месье Эдмон», потому что тот был сыном богача, владельца завода сельскохозяйственных машин, а возможно, также считал его главарем, ведь Эдмон всегда платил за всю компанию.
Лурса вникал в слова Джо, как в текст книги. Он копался в них, жадно выискивая мельчайшие крупицы правды.
Видно, Джо уже успел привыкнуть к своему клиенту, к его мохнатой большой голове, к его водянистым глазам, потому что, поднявшись, предложил на сей раз по собственному почину:
— Разрешите повторить?
Он подал грог и снова без церемонии уселся рядом с Лурса.
— Нынче днем я все время ждал, когда вы придете меня порасспросить. А потом решил: раз тут замешаны молодые люди из лучших семей, дело замнут… Однако говорят, что месье Эдмона вызывали в суд.
— А кто вам сказал?
— Сказал тот, что из банка… Как же его звать? Ах да, Детриво… Вот уж чего я не могу взять в толк, почему он с ними связался… Вы его знаете?
— Нет.
— Высокий такой, тощий… Правда, в их годы все худые, один только колбасник жирный. Но этот банковский хоть и тощий, но на них не похож — в очках, волосы на пробор, и уж до того чинный, до того стеснительный, прямо на нервы действует… Говорят, что его папаша тридцать лет кассиром работает в том же банке… Можете себе представить, какой у них начнется тарарам! Он и так совсем голову потерял…
— Кто, отец?
— Нет, сын… Примчался сюда на велосипеде сразу же, как кончил работу. Думаю, что он получил записочку…
Записочку от Николь, черт побери! Никого не забыла, пришлось их Карле побегать по городу!
— …Он боялся возвращаться домой. Спросил меня вроде бы и не про себя, насчет парижской полиции, скоро ли она обнаружит в случае надобности человека… Я ему посоветовал не удирать, сказал, что через несколько месяцев все равно найдут…
Возможно, боксер вдруг почувствовал смутную тревогу, уж слишком невозмутимо спокоен был Лурса.
— Скажите, вы сами этим делом займетесь? Говорят, когда вы выступаете в суде, дело почти наверняка выиграно, только выступаете вы нечасто. Во всяком случае, если я понадоблюсь вам как свидетель… Конечно, у меня, как и у всех нас, грешных, были в прежние годы неприятности с полицией, но со времени последней амнистии я перед законом чист как стеклышко… Они и заикнуться об этом не имеют права.
Лурса не мог заставить себя встать и уйти. Он злился, что сидит здесь, слушает, и в то же время весь внутренне дрожал от возбуждения, как ребенок, которому рассказывают захватывающую сказку, и, как бы ни была она длинна, ему все мало.
— А что такое их «Харчевня утопленников»? — спросил он, подавляя в себе желание заказать четвертый стакан грога.
Глаза у него уже пощипывало. Ему было жарко. Не следовало бы нынче вечером пить лишнего.
— Откровенно говоря, ничего особенного. Просто они выдумывали невесть что. К примеру, если они встречали у меня какого-нибудь незнакомого парня, они тут же сочиняли, будто это опасный рецидивист… А то уверяли, что за ними следит полиция, и посылали меня поглядеть, нет ли кого на улице. Думаю даже, что все они накупили себе револьверов, только не посмели пустить их в ход.
— Однако один все-таки осмелился и пустил в ход! — прервал его Лурса.
И где?! У него в доме! Под его кровом! И никто в их городе Мулэне, а он еще меньше, чем прочие, не подозревал, что существует группа молодежи, живущая своей особой, отличной от других жизнью.
Эдмон был ласков со своей мамочкой, ласков, как девчонка, об этом постоянно твердила Марта, ставя сына в пример… А вечером…
— Сколько я вам должен?
— Шестнадцать франков… Я посчитал вам, так сказать, как другу, как им… А по-вашему, тот, кто стрелял… сойдет это ему с рук, то есть найдут смягчающие?
Джо говорил со знанием дела, только старался избегать кое-каких слов, видно, был стреляный воробей.
— В последнее время здорово придираются… В Руане казнили парня, а ему и девятнадцати не было…
На углу улицы Лурса натолкнулся на одну из тех двух девиц; раскрыв зонтик, она прогуливалась взад и вперед по тротуару, ковыляя на высоких каблуках, и, заметив адвоката, фамильярно бросила: «Покойной ночи!»
Он взбунтовался, не пожелал возвращаться домой, в свою конуру, где увяз, как в болоте, на целых восемнадцать лет. И сделал нечто совершенно неожиданное. Очутившись на площади Алье и увидев проезжавшее мимо пустое такси, он окликнул шофера:
— Знаете кабачок, который называется «Харчевня утопленников»?
— Это не со стороны старого почтамта?
— По-моему, да.
— Значит, вас туда везти?
Шофер, с виду добродетельный отец семейства, испытующе оглядел клиента и наконец соизволил открыть дверцу.
— Туда и обратно получится шестьдесят франков.
Сколько же времени он не пользовался такси, особенно ночью? Вряд ли он даже помнил своеобразный запах ночных улиц, пригороды, новый квартал за кладбищем, где жил Эмиль Маню со своей матерью.
— Что-то горит! — проговорил шофер, оглянувшись.
Тлел окурок, который Лурса кинул на коврик и плохо притоптал каблуком.
— А знаете, боюсь, что там уже все улеглись…
Лурса попалась частная машина давнишнего выпуска, где водитель не отделен от пассажира. Чувствовалось, что шофер не прочь поболтать. «Дворники» с противным скрипом ползали по ветровому стеклу. Время от времени их ослеплял свет фар встречных машин.
— Подождите-ка, кажется, поворот здесь… Признаться, нечасто сюда приходится ездить…
В конце разбитой дороги, метрах в двухстах от фермы с выбеленными известью стенами, они заметили поблескивавшую ленту реки, низкий болотистый берег и трехэтажный дом, откуда падал свет.
— Вы там долго задержитесь?
— Не думаю.
Он прочел все на свете, все переварил, все передумал, старался день за днем, год за годом решить все вопросы, которые ставит перед собой человечество, и не умел сделать того, что умеет любой, — войти в кабачок, сесть за стол.
Откровенно говоря, он даже не подозревал, что существуют подобные места, и продвигался поэтому как-то боком, подозрительно оглядываясь вокруг.
Однако пресловутый кабачок оказался обыкновенным кафе, много опрятнее, чем обычные пригородные заведения, со своими выкрашенными масляной краской стенами, с многоцветными рекламами и со стойкой из лакированной сосны.
Кабачок, неизвестно почему, производил впечатление скорее частного дома, хотя тут, как и полагается, стояли в ряд столики, а на полках красовались бутылки. Здесь было как-то чересчур мирно, даже интимно, словно на кухне у хозяев средней руки. Окна были плотно прикрыты занавесками кремового цвета.
За одним из столиков сидел посетитель, мужчина средних лет, и Лурса принял его за торговца зерном или птицей. Впрочем, еще у входа он заметил грузовичок с потушенными фарами.
Рядом с торговцем сидела молоденькая девушка, и, когда адвокат открыл дверь, ему почудилось, будто торговец быстро отдернул руку от зада девицы.
Теперь они вдвоем уставились на Лурса и ждали, заинтригованные или раздосадованные. А он уселся за столик, снова отряхнул свое тяжелое намокшее пальто.
— Что прикажете? — спросила, подходя к нему, девушка.
— Грога.
— Очаг уже потушили, а газа у нас нет. Может, возьмете стаканчик рома?
Она открыла крашеную дверь и крикнула, закинув голову к площадке лестницы:
— Мама! Ева!..
Потом вернулась к своему кавалеру, положила локти на стол и улыбнулась ему со всей любезностью, на какую только способен человек, падающий с ног от желания спать.
— Ну, что же вы ему ответили? — полушепотом спросила она, по-видимому продолжая прерванный разговор.
Дверь, ведущая внутрь заведения, так и осталась открытой. А там, в темноте, Лурса разглядел смотревшую на него женщину, очень худую, лет сорока; верно, она уже собиралась ложиться, так как в волосах у нее торчали бигуди.
Их взгляды встретились, и женщина отступила в темноту, исчезла, очевидно, поднялась на второй этаж, где сразу же затопали над головой Лурса по крайней мере две пары ног. Только минут через пять появилась Ева, до того похожая на сидевшую за столиком девушку, что Лурса сразу догадался, что это сестры, и, когда она подошла к нему, его обдало приторным запахом только что поднявшейся с постели женщины.
— Что вы заказали?
— Ром, — бросил Лурса.
— Стакан или рюмку?
Он заказал стакан. Все здесь вызывало его любопытство. Ему ничего не хотелось упустить. Он пытался представить себе компанию молодых людей и Николь… Эмиля Маню, который в тот вечер приехал с ними сюда в первый раз и напился…
За Лурса наблюдали. Старались угадать, зачем он явился. Ева подала ему ром, но присесть рядом не посмела. С минуту она постояла у столика, потом отошла к стойке, а торговец птицей тем временем вытащил из кармана кошелек:
— Сколько я вам должен?
— Уже уходите?
Торговец молча указал глазами на Лурса, как бы желая сказать: «А стоит, по-вашему, оставаться?»
Она ласково улыбнулась, проводила его до дверей, даже вышла на крыльцо, где, должно быть, быстро клюнула своего кавалера в щеку, позволила себя обнять.
Когда она вернулась в зал, с нее уже слетело прежнее оживление, но она все же попыталась из последних сил быть любезной и даже кинула в сторону Лурса:
— Ну и погодка!
Потом спросила:
— Вы не здешний? Вы коммивояжер?
Сестры были не уродливые, скорее даже миловидные, но уж очень бесцветные.
— До чего пить хочется, Ева! Не закажете ли мне, месье, лимонаду?
Лурса определенно казалось, что время от времени мамаша этих барышень заглядывает из темноты в полуоткрытую дверь, поэтому он сконфузился, словно его поймали на месте преступления.
— За ваше здоровье! Может, вы и для Евы стаканчик закажете? Выпей чего-нибудь, Ева…
Кончилось тем, что обе сестры очутились за его столиком; он не знал, о чем с ними говорить, и таращил глаза. Девицы обменивались понимающими, весьма красноречивыми взглядами. А он, видя это, догадался, чего от него ждут, и окончательно смутился.
— Сколько с меня?
— Девять франков пятьдесят… У вас мелочи нет?.. Вы на машине приехали?
Шофер, сидя за рулем, поджидал его и сразу тронул машину.
— Ну как, видно, не вышло?.. Я вас предупреждал, но поди знай… Кто хочет выпить и похохотать или девчонок немного пощупать, это еще можно… А вот насчет всего прочего…
Тут только Лурса отдал себе отчет, что к его смущению примешивается чувство известной гордости: как-никак, его сочли человеком, который едет за несколько километров в пригород, едет в специальное заведение, чтобы пощупать девочек.
Он сам бы не мог объяснить, почему к этому мимолетному ощущению гордости примешалось вдруг воспоминание о его сестре Марте. Он увидел, как она стоит в своем блекло-зеленом одеянии, а он бьет ее по щеке. Ему хотелось, чтобы она сейчас на него посмотрела…
— А много туда народу ездит? — спросил он и нагнулся, чтобы расслышать ответ шофера.
— Ездят больше завсегдатаи, которые воображают, что в один прекрасный день им удастся… Ездят молодые люди целыми компаниями. Этим хочется пошуметь, и в городе, в тамошних кафе, они не смеют…
В новом квартале, где были проложены еще не все улицы и где жил Эмиль Маню, уже потухли огни. А в «Боксинг-баре» за спущенными занавесками можно было разглядеть два темных силуэта.
— Куда везти?
— Да не важно куда… Высадите хотя бы здесь, на углу…
Как гуляка, который вопреки здравому смыслу желает затянуть уже окончившийся праздник, Лурса старался продлить сегодняшний вечер, он шел, изредка останавливаясь и вслушиваясь в шум отдаленных шагов.
На их улице стояли большие дома, похожие на его собственный особняк, и он ненавидел эти дома, как ненавидел тех, кто живет в них, как ненавидел собственную сестру, Доссена, Рожиссара и его супругу, Дюкупа и помощника прокурора — всех этих людей, которые не сделали ему ничего плохого, но которые находились по ту сторону баррикады, где, в сущности, было и его место, там, где он находился бы сейчас, если бы жена его не сбежала с неким Бернаром, если бы он восемнадцать лет не просидел сиднем в своем кабинете, если бы случайно не открыл кишение жизни, о чем он и не подозревал, не обнаружил жизни, существовавшей отдельно от той официальной, показной жизни города, не разглядел бы наконец совсем иные существа, о чем он тоже не подозревал; в частности, собственную дочь Николь, не испугавшуюся следователя и разославшую записочки по всему городу, Джо Боксера, поставившего ему угощение, Эмиля Маню, который то хорохорился, то рыдал — всех, включая этого хилого Эдмона Доссена, наделавшего хлопот своему хлыщу-папаше и своей утонченной мамочке; вплоть до банковского служащего, сына образцового кассира, которого он еще не видел и который — вот кретин! — решил скрыться в Париже, и этого Люска, торгующего на улице от «Магазина стандартных цен»…
Тут только он обнаружил, что забыл ключ от входной двери. Он позвонил, хотя отлично знал, что Карла побоится пойти отворить, и Николь, верно, спит сном праведницы.
На всякий случай он свернул в тупик и, обнаружив, что черный ход, как и всегда, не заперт, вошел в дом.
Вошел с таким ощущением, будто он сам отчасти принадлежит к их шайке.
Все было как в сказке: лежа в постели со спутанной бородой, которая подрагивала от мощного храпа, как пырей на ветру, он, очевидно, казался огромным, огромным и злым, настоящий Злой Людоед.
А она, Карла, вошедшая на цыпочках в кабинет, разглядывавшая с порога хозяина, была Фея-хлопотунья, которая обегала весь город, лишь бы спасти свою любимицу Принцессу, разнося записки на улицу Алье, к Люска, к Детриво, к Доссену, Фея, суровая ко всем людям, но на редкость добрая к той, кому отдала свою жизнь.
Лурса невольно улыбнулся. Эта мысль пришла ему в голову как раз в ту минуту, когда Фина ковыляла к его постели, с любопытством поглядывая на хозяина. Как знать? Когда он лежал по утрам вот так, вяло вытянувшись во весь рост, в сущности совсем беззащитный, возможно, ее не раз подмывало отомстить ему иным способом, а не просто корчить по его адресу гримасы?
Опять шел дождь, он понял это сразу. К тому же с вечера он забыл закрыть ставни в кабинете.
— Что это, Фина?
— Письмо.
— И вы решили разбудить меня ради письма?
— Его жандарм принес и сказал — срочное.
Он отметил про себя, что у Фины усталый, угрюмый вид, что вся она какая-то пришибленная. Сейчас ей было не до их ежеутренних мелких перепалок, она явно ждала, когда он распечатает конверт.
— Что-нибудь плохое? — спросила она.
— Прокурор просит меня зайти сегодня утром в суд.
Вот, должно быть, удивилась Карла, увидев, что он, пренебрегши ритуалом утреннего вставания, сразу же вскочил с постели и быстро оделся.
— Мадемуазель встала? — спросил он, застегивая брюки.
— Она уже давно ушла.
— Сколько сейчас времени?
— Около одиннадцати. А мадемуазель ушла, когда еще десяти не было.
— Вы не знаете, куда она пошла?
Сейчас оба с молчаливого уговора как бы заключили перемирие. Фина ответила не сразу, она подозрительно оглядела Лурса, но, очевидно, решила, что лучше сказать правду.
— За ней приходила мать месье Эмиля.
— Мать Эмиля Маню?
И Фина ответила жестко, так, словно в этом был виноват Лурса:
— Его сегодня утром арестовали.
Итак, пока он лежал в постели, потел, дрых, как огромный мохнатый зверь… Лурса видел в окне тускло-зеленое небо, мокрую пустынную улицу, молочницу с мешком на голове, пересекавшую мостовую, зонтик, завернувший за угол, и каменные стены домов в расплывчатых пятнах сырости.
Стояло глухое, грустное время года, пожалуй, еще более грустное, чем белесый зимний холод, и было ветрено, как в День Всех Святых. Он представил себе новый квартал у кладбища, новые длинные улицы. Как же называется их улица? Ах да, улица Эрнест-Вуавенон! И названа она не в честь какой-нибудь местной знаменитости, а просто по имени владельца этого участка.
И живут там люди, которые, пока он лежит в постели, сморенный сном, подымаются на рассвете, выходят навстречу этой сырости и едут на работу в город, по большей части на велосипеде.
Как и когда за ним пришла полиция? Безусловно, раньше восьми часов, чтобы схватить Эмиля Маню, пока он не уехал в книжный магазин. Должно быть, на углу стоял полицейский, и соседи поглядывали на него, приподняв занавески.
А госпожа Маню тем временем готовила завтрак, Эмиль одевался…
Как бы желая добить хозяина, Карла, глядя куда-то в сторону, бросила ему самый тяжелый упрек:
— Он пытался себя убить…
— Что? Хотел покончить жизнь самоубийством? Чем?
— Револьвером.
— Он ранен?
— Да не вышло у него… Осечка… Когда он услышал, что полицейские говорят с его матерью в коридоре, он побежал на чердак и там…
Стены в их коридоре, конечно, выкрашены под мрамор, Лурса был в этом уверен, перед каждой дверью половичок, а эти скоты из полиции, которые всегда кажутся почему-то слишком громоздкими, непременно оставляют на паркете следы своих мокрых сапожищ.
Фина начала оправлять постель. Лурса снял с вешалки свое не просохшее после вчерашней ночи пальто, взял котелок. На дворе стоял пронизывающий холод, как в пещере, и иной раз среди множества совершенно одинаковых капель, барабанивших по крышам домов, попадались какие-то особенно крупные и злые.
Итак, первой мыслью госпожи Маню было пойти за Николь. Чтобы ее упрекать? Конечно нет! И тем не менее в глубине души она, мать этого мальчика и к тому же стоящая на общественной лестнице бесконечно ниже, чем Лурса, она, госпожа Маню, не может не считать Николь ответственной за эту катастрофу.
Как, должно быть, стыдно было ей идти по своей улице, по своему кварталу! Она шла и плакала, говорила сама с собой вслух! Умоляла Николь вмешаться.
И обратно они шли вдвоем. Шли защищать Эмиля, оставив его, спящего Людоеда, под охраной Карлы.
Тут только Лурса понял смысл письма, полученного от прокурора, письма, которое не было, в сущности, официальной повесткой:
Письмо было подписано Рожиссаром, и Лурса отметил, что прокурор постарался написать письмо как можно суше.
Адвокат вовсе не собирался хорохориться. И не думал о том, как должен себя вести. Однако, когда он проходил через приемную, где толпились посетители и его коллеги адвокаты в мантиях, он против собственной воли зашагал с таким видом, с каким идет человек, которого ждут враги и который решил ввязаться в бой. Ссутулившись, засунув руки в карманы, он, тяжело ступая, стал подниматься по лестнице.
Не доходя до лестничной площадки, он заметил двух женщин, которые сидели на скамейке, прислонившись к выкрашенной в неопределенно-зеленый цвет стене; так как он поднимался, ему сначала бросился в глаза подол черной юбки и ботинки на пуговицах, принадлежавшие госпоже Маню, матери Эмиля; она держала в руке носовой платочек, а ее соседка, которой могла быть только Николь, сжимала эту руку с платочком не столько нежным, сколько машинальным жестом.
Госпожа Маню не плакала, но, видно, уже наплакалась вволю, и в глазах ее застыло растерянное выражение. Тут же ждал своей очереди какой-то старичок, а на соседней скамейке между жандармами сидел бродяга.
Лурса поднялся на самый верх, прошел мимо двух женщин, даже не оглянувшись на них, без стука открыл дверь прокурорского кабинета.
Он удачно избежал сцены в коридоре, и то уж слава богу! В полутемном кабинете находились двое — на фоне окна видны были два темных силуэта, и оба обернулись одновременно, как по команде.
— Наконец-то! — не удержался Рожиссар, направляясь к письменному столу и подвигая себе стул.
Вторым оказался Дюкуп, какой-то особенно крысоподобный, и Лурса заметил, что оба с умыслом стараются держаться подальше от него, иначе им пришлось бы подавать ему руку.
— Садитесь, Гектор. Держу пари, что я вас разбудил.
При всем желании Рожиссар не мог обращаться к Лурса иначе, как по имени, коль скоро они состоят в родстве и даже росли вместе. Зато он отыгрался за это послабление, подпустив шпильку в конце фразы. С той же целью он принял важный вид и с преувеличенным вниманием стал копаться в бумагах, словно перед ним находился обычный преступник, которого следует поначалу хорошенько запугать.
А Дюкуп остался стоять в позе постороннего зрителя, которому известен весь ход спектакля и который заранее предвкушает удовольствие.
— Я очень огорчен тем, что произошло… Даже больше чем огорчен… Я не желаю от вас ничего скрывать и прошу вас не разглашать того, что я вам сейчас скажу: вчера вечером я позвонил в министерство и попросил у них совета, заметьте, впервые за все годы моей работы!
Весь этот город, все эти крыши, которые сечет дождь, мокрые следы на полу в кулуарах суда, две женщины на скамейке… А Эмиль? Ясно, в каком-нибудь мерзком закутке этой твердыни правосудия он ждет допроса в обществе полицейского.
— Разумеется, я вызвал вас неофициально. Мы с Дюкупом считаем необходимым с вами проконсультироваться или хотя бы держать вас в курсе дела. Так вот, вчера Дюкуп долго допрашивал сына Доссена, и я сам присутствовал на допросе, вернее, на части допроса. Вы его знаете, ведь он ваш племянник… Признаюсь, мне от души жаль беднягу… Я не раз с ним встречался у них в доме на обедах… Он производил на меня впечатление хрупкого, болезненного юноши, удивительно нежного, даже руки и глаза у него девичьи… В кабинете Дюкупа, который, надо сказать, вел допрос весьма деликатно, ваш племянник проявил прямо-таки болезненную чувствительность, так разнервничался, что я уже думал было вызвать врача. Сначала он долго не сдавался, а потом заговорил…
Реакция Лурса на это сообщение была столь неожиданна, во всяком случае неожиданна для обоих его собеседников, что они удивленно на него взглянули и умолкли: адвокат поднялся, снял пальто, повесил его в знакомый стенной шкаф, вынул из кармана пачку сигарет, снова сел на стул и, положив себе на колени записную книжку, тряхнул правой рукой с зажатым в ней карандашом, чтобы грифель встал на место.
— Разрешите?
Те двое обменялись тревожным взглядом, не зная, как объяснить такое поведение, скрыта ли в нем угроза.
— Полагаю, вы сами понимаете: то, что я вам сообщаю, станет известно через несколько часов всему городу, ибо невозможно замять дело, раз помимо всего прочего совершено убийство. Министерство придерживается моего мнения: во всей этой драме Эдмон Доссен лишь статист и, если хотите, в известной мере жертва. Я его понимаю, особенно теперь, когда я имел случай убедиться в его необыкновенной впечатлительности. Так вот, несколько молодых людей из хороших семей, и не только из хороших, посещали маленький бар возле рынка; и в числе прочих сын колбасника, сын одного…
— Знаю! — прервал прокурора Лурса.
— В таком случае вы, очевидно, знаете также, что ваша дочь являлась как бы центром этой группы, а ваш дом был их штаб-квартирой. Я в отчаянии, и не только из-за вас, но и из-за всех нас, так как скандал отзовется на всем высшем обществе Мулэна. Согласитесь, что в суде будет достаточно трудно убедить наших милейших присяжных, будто эта шайка молодежи могла собираться ночами в доме, танцевала там под патефон и напивалась, а хозяин дома…
Дюкуп, видимо взявший на себя роль публики, одобрительно закивал.
— Все это не зашло бы столь далеко, если бы три недели назад в их группу не попал новичок, некто Маню, который в первый же вечер предложил угнать машину — если вам угодно, одолжить ее на время у владельца, — дабы вся компания могла продолжать веселиться в некоем пригородном кабачке… Замечу, кстати, что Эдмон Доссен вел себя во всей этой истории самым достойным образом; надеюсь, вам известно, что именно он взял на себя неблагодарную роль позвонить доктору Матре и потребовал от него сохранения профессиональной тайны…
Самое любопытное было во время рассказа прокурора обнаруживать в памяти полузабытые воспоминания детства, особое выражение лица, манеры Марты. Лурса померещилось, что он и сейчас слышит ее голос в ответ на родительский вопрос, кто из них двоих нашкодил: «Гектор!»
А так как уже тогда Марта была болезненной и такой же нервной, как теперь ее сынок, родители не осмеливались ей перечить. Однако это не мешало ей бросать на брата торжествующий взгляд, в котором ясно читалось: «Опять я их провела! А ты влип!»
Рожиссар Жердь с приличествующей в подобных обстоятельствах миной продолжал:
— Я вынужден был заняться одной из сторон вопроса, который неизбежно станет публичным достоянием. Другими словами, я пытался установить, каковы были на самом деле отношения между Доссеном и Николь… И уверен, что Эдмон не солгал и что между ними ничего не было… Просто они развлекались, разыгрывая перед друзьями и незнакомыми людьми комедию близости, делали вид, что они любовники; но это была только игра. Простите, что я касаюсь таких вещей. Но не думаю, что так же было и с вышеназванным Маню… Присутствие раненого в вашем доме стало превосходным поводом для ежевечерних встреч… И я имею все основания полагать, что раненый дурно влиял на молодого человека… Словом, у меня сложилось вполне определенное мнение… Надеюсь, вы признаёте за мной наличие известного опыта в вопросах криминалистики. Маню принадлежит к разновидности экзальтированных юнцов, которых при желании можно превратить или в святых, или в каторжников, поскольку у них нет ничего за душой и они с величайшей легкостью воспринимают чужие импульсы… Все прочие забавлялись более или менее невинно, а он внес в эту игру достаточно опасную струю реального действия… Конечно, Доссен не мог сформулировать это так же четко, но таков подтекст его признаний… С появлением Маню сборища приняли совсем новый характер, и члены группы замышляли даже вылазки, целью которых был настоящий грабеж… Допустим, что главная вина падает на Большого Луи, о котором продолжают поступать самые неприятные сведения… В связи с этим вам небезынтересно будет узнать, что в течение двух недель, которые Большой Луи провел под вашим кровом, он отправил несколько почтовых переводов общей суммой на две тысячи шестьсот франков в деревню некоей девице, от которой имеет троих детей и которая проживает где-то в Нормандии… Копии этих переводов обнаружены… Я поручил тамошнему прокурору произвести проверку в Онфлэре и допросить эту женщину; в случае надобности я дам распоряжение доставить ее сюда. Все это — увы! — приводит нас к тому, что в моих глазах является бесспорной истиной, и Дюкуп, которому я благодарен за проявленные им во время следствия такт и беспристрастность…
Лурса кашлянул. Только кашлянул, и больше ничего, и рассеянно продолжал штриховать рисунок, который набросал в своей записной книжке.
— …Этот Маню, попав под влияние Большого Луи и действуя по его указке, вынужден был совершать нечистоплотные поступки, ибо, по словам Доссена, эти две тысячи шестьсот франков могли быть добыты только им, Маню… Испугался ли Маню в конце концов? Или Большой Луи стал предъявлять непомерные требования?.. Так или иначе, он решил его убрать…
И добавил торжественным тоном, так, словно Лурса не был в курсе дела:
— Я велел арестовать Маню сегодня утром. Сейчас он здесь. Через несколько минут я рассчитываю начать допрос…
Рожиссар поднялся, подошел к окну и выглянул на улицу.
— Самое огорчительное во всем этом деле то, что ваша дочь сочла своим долгом сразу же примчаться сюда вместе с матерью этого юноши. Сейчас обе они сидят в коридоре… Впрочем, вы сами их, должно быть, видели… Дюкуп попытался вмешаться, попросил, разумеется неофициально, вашу дочь не афишировать себя до такой степени, но ответа не получил… В данных обстоятельствах, если мне предложат выступить в роли обвинителя, трудно будет объяснить…
Лурса поднял голову.
— Почему вы не арестовали мою дочь? — отчеканил он удивительно безмятежным тоном.
— Ну, пока до этого еще не дошло. Тем не менее я велел вас вызвать. Хотел поговорить с вами, сразу ввести в курс дела. Ваше положение в городе несколько особое. Вас уважают, ибо каждый знает, до какой степени пагубно отразились на вас известные несчастные события… Вам прощают ваши странности и…
При этих словах Лурса вдруг вспомнил, что ничего еще не пил утром.
— …Впрочем, нет нужды уточнять… Конечно, было бы значительно лучше, если бы Николь получила другое воспитание, если бы за ней приглядывали, как за всеми девушками… и…
Лурса снова кашлянул. Те двое переглянулись почти тревожно. Конечно, они ждали иного: что им придется иметь дело или с униженным, разбитым человеком, который будет их умолять, или с разбушевавшимся пьяницей, которого без труда можно осадить.
— У вас есть доказательства против Эмиля Маню?
— Во всяком случае, достаточно сильные подозрения. В ночь убийства он был в вашем доме. Ваша дочь в этом призналась. Она чуть ли не хвасталась тем, что большую часть вечера он провел в ее спальне…
Раз этого Лурса ничем не проймешь, будем говорить начистоту.
— Поняли наконец, в чем дело?
— Мне очень хотелось бы присутствовать при допросе Эмиля Маню.
— Вы намерены защищать его в суде?
— Еще не знаю.
— Послушайте, Гектор…
Прокурор сделал знак Дюкупу, и тот вышел из комнаты с самым независимым видом, затем прокурор приблизился к Лурса и заговорил вполголоса:
— Мы с вами родственники… Моя жена ужасно удручена всей этой историей… Ваша сестра Марта звонила мне сегодня утром… Эдмон слег… Его положение внушает самую серьезную тревогу, так как он находится в состоянии сильнейшей нервной депрессии. Шарль вернулся из Парижа нынче утром и тоже мне звонил… Излишне говорить, что он без злобы не может слышать вашего имени… Утром все чуть было не уладилось… Когда полиция пришла за Маню, он улизнул на чердак и попытался покончить с собой… Или револьвер отказал, или, находясь в лихорадочном состоянии, Маню забыл спустить предохранитель… А может быть, решил разыграть комедию, что тоже не исключено… Так или иначе, если бы произошел несчастный случай, нам легче было бы замять дело… То, что он виноват в убийстве, не подлежит никакому сомнению, тем более что попытка самоубийства выдала его с головой… Но давайте предположим на минуту, что, желая отомстить, он втянет в это дело вашу дочь, Эдмона и всех их друзей… Согласитесь, что весь город, ваши родные и друзья достаточно долго уважали ваше желание жить в одиночестве и молчали о ваших маниях, пристрастиях и чудачествах… Теперь создалось серьезное, я бы сказал, даже трагическое положение…
Лурса, закурив сигарету, сказал:
— Нельзя ли ввести Маню?
Однако он был взволнован. Но совсем не так, как им хотелось. Лурса волновался, как мальчик на первом любовном свидании; и знай те двое об этом, они задохлись бы от злости.
Он ждал Маню! Ему не терпелось увидеть его вновь! Он завидовал Карле, которая накануне бегала по всему городу, разнося записки от Николь! Завидовал своей дочери, сидевшей на скамейке в суде в обществе жандармов и воров, рядом с плачущей матерью; завидовал дочери, которая невозмутимо бросала вызов всем тем, кто нарочно шнырял взад и вперед, глядя на нее с жалостью и любопытством.
С ним произошло нечто удивительное, неожиданное, настоящее потрясение! Он вылез из своей берлоги! Вышел в город, на улицу!
Он вдруг увидел Николь за обедом, Николь, которая за неимением горничной сама поднималась и принимала блюда у подъемника, ставила их на стол, не проронив ни слова.
Он видел Маню… Слышал Джо Боксера… Он посетил эту подозрительную харчевню с двумя девицами, за которыми из-за приоткрытой двери следит их матушка в халате…
Ему захотелось…
Было чудовищно трудно не только произнести это вслух, но даже сформулировать свою мысль про себя, тем более что все это было для него непривычно и он боялся смешных положений.
Он не осмелился докончить: «захотелось жить». Может быть, лучше сказать: «захотелось драться»? Это, пожалуй, точнее. Встряхнуться, стряхнуть солому, приставшую в логове, подозрительные запахи, въевшиеся в кожу, всю непереносимую прогорклость своего я, которое слишком долго томилось между четырех стен, уставленных книгами…
И броситься вперед…
Сказать Николь, сев за стол против нее, сказать сейчас же, непринужденным, даже легкомысленным тоном: «Не бойся!»
И пусть она поймет, что он такой же, как они, что он с ними, а не с теми, другими, что он со своей дочерью, с Карлой, с Эмилем, с этой матерью, дающей уроки музыки.
Сегодня он еще не пил! Он отяжелел, зато чувствовал себя сильным, прекрасно владел собой.
Он поглядывал на дверь. Его сжигало нетерпение. Он ловил шумы, различал шаги полицейских в длинном коридоре, приглушенный крик госпожи Маню, ее рыдания; видимо, она пыталась броситься на шею сыну, но ее оттолкнули…
Наконец-то… В щелку двери просунулась жестко очерченная физиономия полицейского в штатском, который взглядом спросил прокурора и, получив столь же молчаливый ответ, по знаку Рожиссара ввел молодого человека…
Рожиссар, который каждый год отправлялся на поклонение святым местам в Лурд[1] и в Рим в блаженной надежде зачать ребенка, заговорил так, как полагается говорить прокурору:
— Господин следователь задаст вам несколько вопросов, но ваши ответы записываться не будут, так как этот допрос неофициальный. Можете поэтому говорить совершенно искренне, что я от души вам и советую…
Почему первым среди всех присутствующих мальчуган заметил именно Лурса? Именно Лурса искали его живые быстрые глаза с первой же минуты, когда его ввели в кабинет прокурора, где царил официальный полумрак.
И Лурса невольно отпрянул, смущенный и опечаленный. Да, опечаленный, ибо он сразу почуял, что Эмиль сердит на него, что именно его юноша считает ответственным за все случившееся. Даже, пожалуй, более того! Казалось, он говорит: «Я приходил к вам и чистосердечно признался во всем. Расплакался перед вами. Сказал все, что было у меня на сердце. И вас, вас я встречаю здесь. Это из-за вас меня арестовали, из-за вас, который…»
Эмилю не предложили стула. Роста он был среднего, брючина на правом колене была забрызгана грязью. Хотя он старался овладеть собою, руки его тряслись.
Лурса завидовал ему. Даже не так его восемнадцати годам, как его способности приходить в такое полное отчаяние и, стоя здесь почти в полуобморочном состоянии, считать, что вся вселенная рухнула, знать, что мама плачет, Николь ждет и никогда не заподозрит его ни в чем дурном, что Карла приняла его, только его одного, в сердце свое, хотя, казалось бы, вся ее неистовая любовь уже давно отдана Николь.
Его любят! Любят безудержно! Любят безоговорочно! Пусть его мучат, пусть его осудят, пусть казнят, все равно три женщины всегда будут верить в него!
Что он сейчас чувствовал? Он, должно быть, весь напрягся, чтобы не повернуться к Лурса, чтобы глядеть прямо на Дюкупа, который сидел теперь за письменным столом, в то время как прокурор шагал по кабинету.
— Как вам уже сказал господин прокурор…
— Я не убивал Большого Луи!
Эти слова взорвались, как бомба, неудержимо и смятенно.
— Попрошу меня не прерывать… Как вам уже сказал господин прокурор, сейчас идет не официальный допрос, а скорее частная беседа…
— Я не убивал!
Он схватился рукой за край письменного стола: стол был красного дерева, обтянутый зеленой кожей. Возможно, ему отказали ноги. Только он один замечал этот письменный стол, это тусклое окно, куда заглядывал день, которого все они не видели, не желали видеть.
— Не хочу идти в тюрьму!.. Я…
Он повернулся всем телом к Лурса, и во взгляде его горело безумное желание броситься на адвоката и расцарапать ему физиономию.
— Это он, это он вам сказал…
— Успокойтесь! Прошу вас…
Прокурор положил руку на плечо Эмиля. А Лурса понурил голову, его жгло настоящее горе, какое-то смутное неопределенное чувство стыда за то, что он не сумел внушить доверие этому мальчугану.
Впрочем, и Николь тоже. И Карле. И уж разумеется, этой несчастной матери, мимо которой он только что прошел!
Он их враг!
— Это я попросил месье Лурса присутствовать при разговоре, учитывая особое положение, в каком он очутился. Убежден, что вы не отдаете себе в этом отчета. Вы молоды, импульсивны. Вы действовали безрассудно и, к несчастью…
— Значит, вы думаете, что это я убил Большого Луи?
Он задрожал всем телом, но не от страха, Лурса сразу об этом догадался, а от жестокой тоски, от сознания, что тебя не поймут посторонние, что ты один против всех, ты загнан, окружен, отдан на растерзание двум коварным чиновникам в присутствии какого-то Лурса, который сейчас казался юноше огромным злобным зверем, притаившимся в углу.
— Неправда! Я воровал, верно! Но и другие тоже воровали.
Он заплакал без слез, только лицо его исказила гримаса, с непостижимой быстротой сменившаяся десятком других, так что на него больно было смотреть.
— Меня не имеют права арестовывать одного!.. Я не убивал!.. Слышите? Я не…
— Ш-ш! Тише, тише…
Прокурор испугался, что крики Эмиля услышат в коридоре, хотя дверь кабинета была обита войлоком.
— Меня увели из дома в наручниках, будто я…
Неожиданно для всех присутствующих Дюкуп ударил по столу разрезальным ножом и машинально прикрикнул:
— Молчать!
Было это до того неожиданно, что пораженный Маню замолчал и тупо уставился на следователя.
— Вы находитесь здесь, чтобы отвечать на наши вопросы, а не для того, чтобы разыгрывать непристойную комедию… Вынужден призвать вас к благоразумию…
Эмиль, нетвердо стоявший на своих по-мальчишески тонких ногах, пошатнулся, над его верхней губой и на висках заблестели капли пота. Шея его сзади напоминала цыплячью.
— Вы не отрицаете, что позаимствовали, — видите, как вежливо я с вами говорю, — чужую машину, чтобы отвезти своих приятелей за город. Машина принадлежала помощнику мэра, и по вашей неопытности или потому, что вы находились в состоянии опьянения, произошел несчастный случай.
Насупив брови и хмуря лоб, который прочертили три складки, Эмиль вслушивался в слова следователя, но ничего не понимал. Слова доходили до него с трудом, были просто набором звуков, лишенных всякого смысла, даже слово «машина» не дошло до сознания. Фразы были слишком длинные, Дюкуп слишком спокоен, слишком сух и прям, слишком подозрителен.
— Нужно заметить, что до того дня, вернее, до той ночи о юношах, ставших впоследствии вашими друзьями, в городе не было никаких разговоров и у них не было никаких неприятностей.
Эмиль снова оглянулся. Его взгляд встретился со взглядом Лурса, который сидел в самом темном углу кабинета около камина в стиле ампир.
Маню по-прежнему ничего не понимал. Барахтался в какой-то жиже. Искал точки опоры. Взгляд его говорил: «Что вы еще выдумали?»
— Обернитесь ко мне и соблаговолите отвечать на вопросы. Давно вы работаете в качестве продавца в книжном магазине Жоржа?
— Год.
— А до того?
— Учился в школе.
— Простите, простите! А не работали ли вы некоторое время в агентстве по продаже недвижимого имущества на улице Гамбетты?
На сей раз мальчик яростно оглядел их всех и крикнул:
— Да!
— Не скажете ли вы нам, при каких обстоятельствах вы ушли из агентства?
Мальчишка вызывающе вскинул голову. Он весь словно застыл, с головы до ног.
— Меня выгнали! Да, выгнали! Точнее, господин Гольдштейн, плативший мне двести франков в месяц при условии, что я буду разъезжать по их делам на своем собственном велосипеде, выгнал меня потому, что в так называемой малой кассе оказалась недостача в двенадцать франков.
— Или около того. В малой, как вы выражаетесь, кассе хранились деньги, которые Гольдштейн выдавал вам на марки, на заказные отправления, на мелкие канцелярские расходы. В течение известного времени он терпеливо следил за вами, отмечал все ваши расходы на посылки, ваши траты и так далее. Таким образом, он поймал вас с поличным… Вы мошенничали с марками и с расходами на транспорт.
Наступило молчание, долгое, давящее. Дождь не унимался. И тишина, царившая в коридоре за дверью, почему-то казалась еще более пугающей, чем здесь, в кабинете прокурора.
Рожиссар движением руки остановил Дюкупа, и тот понял, что не стоит задерживаться на мелочах.
Но было уже слишком поздно. Следователь колко и настойчиво спросил:
— Ну, что же вы нам скажете?
Молчание.
— Полагаю, что вы признаетесь?
Тут трое мужчин почти физически увидели вздох Маню, шедший из самой глубины легких; потом он выпрямился, медленно обвел присутствующих глазами и отчеканил:
— Больше я ничего не скажу!
Взгляд его задержался на лице Лурса, и в нем промелькнула тень колебания, сомнения — возможно, потому, что большие глаза адвоката были еще печальнее, чем всегда.
Через полчаса по зданию суда разнесся слух, что Лурса будет защищать Эмиля Маню. Он еще сидел в кабинете прокурора. Дверь все время оставалась закрытой, только раз Рожиссар покинул комнату — он обещал жене позвонить в половине двенадцатого и, не желая говорить из кабинета, ходил в соседнее помещение.
— Он чуть ли не умолял мальчишку, чтобы тот согласился взять его защитником! — сказал месье Жердь своей не менее длинной супруге, находившейся на другом конце провода.
Прокурор явно преувеличивал. Правдой было лишь то, что описываемая им сцена прошла довольно-таки нелепо, и повинны в этом были в равной мере все присутствующие. Рожиссар с Дюкупом растерялись, когда юноша рассвирепел и отказался отвечать на их вопросы. Они отошли к окну и стали вполголоса совещаться. Вернувшись к столу, Дюкуп объявил:
— Я считаю своим долгом сообщить вам, что по закону вы можете уже сейчас вызвать сюда своего будущего адвоката и потребовать его присутствия при дальнейших допросах…
Понятно, что при слове «адвокат» Маню машинально взглянул на Лурса. Просто по ассоциации идей. Однако Лурса чуть ли не покраснел. Возможно, ему еще удалось бы скрыть свои чувства от людей взрослых. Но не от этого мальчугана, потому что те чувства, которые сейчас владели им самим, были столь же наивными и столь же бурными, как чувства ребенка.
Он буквально сгорал от желания защищать Эмиля! И так как он знал, что желание это светится в его глазах, он отвернулся.
Маню ему не доверяет. А раз не доверяет…
Те двое, Рожиссар и Дюкуп, ничего не поняли, потому что реакция Эмиля была чисто мальчишеская, не как у взрослого, но он, Лурса, решил, что понимает, так как хотел понять. Эмиль насторожился. Он думал: «Возможно, из-за него меня и взяли… Он сердится, что я скомпрометировал его семью… Он в родстве со всеми этими людьми…»
И он произнес вслух, стараясь поймать взгляд своего партнера по игре:
— Я выбираю господина Лурса!
Это означало: «Вы видите, я ничего не боюсь! Мне нечего скрывать! Я и сам еще не знаю — враг вы мне или друг. Но сейчас, когда я доверился вам, доверился по доброй воле, вы не посмеете меня предать!..»
Прокурор и следователь переглянулись. Дюкуп озабоченно почесал авторучкой кончик своего длинного носа. А Лурса просто сказал:
— Согласен… Полагаю, господа, что в таком случае после опознания личности обвиняемого вы дадите мне время изучить дело. Давайте отложим допрос на завтра.
Прокурор вызвал секретаря.
Когда Лурса вышел из прокурорского кабинета, до Николь и госпожи Маню уже дошла новость. Они обе одновременно поднялись со скамейки. Николь поглядела на отца с любопытством, только с любопытством. Она еще не понимала. И предпочитала выжидать.
Но трудно было требовать такой же выдержки от матери Маню.
Вся публика в приемной могла видеть их троих — в центре Лурса, поглядывавшего вокруг с каким-то странным выражением. Некоторые нарочно замешкались, чтобы на него посмотреть.
У госпожи Маню были красные, заплаканные глаза, в руке она комкала носовой платочек. Подобно всем несведущим в вопросах правосудия, она засыпала Лурса вопросами:
— Раз его не обвинили, почему же его не выпускают? Как же можно держать в тюрьме человека, когда против него нет никаких доказательств? Все это те, другие, господин Лурса! Поверьте мне, я его знаю и говорю, что его втянули другие…
Кое-кто улыбался. В глазах адвокатов зрелище их коллеги, на которого насел клиент, всегда немного комично. Поэтому-то они стараются избегать публичных сцен.
А он, Лурса, продолжал стоять здесь словно нарочно. Госпожа Маню тоже была чуточку смешна, смешна и трогательна, как-то удивительна жалка, минутами трагична.
— До последнего времени мальчик даже из дома никогда не выходил… В конце концов, если хотите, это я виновата в том, что произошло… Я ему каждый день твердила: «Эмиль, разве можно после работы безвыходно сидеть в комнате? Ты слишком много читаешь… Пойди подыши свежим воздухом, повидайся со своими сверстниками». Мне хотелось, чтобы его друзья заглядывали к нам вечерком, играли в какие-нибудь игры…
Время от времени она, несмотря на свое волнение, бросала на Лурса чересчур проницательные взгляды; несмотря ни на что, она не доверяла ему, как, очевидно, не доверяла любому, даже сыну.
— Он начал по вечерам уходить с Люска, и мне это определенно не понравилось… Потом стал возвращаться все позже и позже, да и характер у него изменился. Я не знала, куда он ходит… Иногда он спал в ночь всего часа три…
Слушал ли ее Лурса? Он смотрел на Николь, которая с некоторым нетерпением ждала конца этих излияний. Смотрел на тонкое лицо матери Маню, которая считала своим долгом время от времени всхлипывать.
— Если это ему поможет, не стесняйтесь с расходами… Мы люди небогатые. У меня на руках свекровь… Но ради него я соглашусь до конца моих дней сидеть на черством хлебе…
Молодой стажер изредка слал корреспонденции в одну парижскую газету. Не снимая мантии, он сбегал за фотографом, который жил напротив здания суда. И оба внезапно возникли перед Лурса, причем фотограф был вооружен огромным аппаратом, каким снимают новобрачных или банкеты.
— Разрешите?
Госпожа Маню приняла достойный вид. Лурса даже бровью не повел. Когда съемка окончилась, он сказал Николь:
— Проводите госпожу Маню до дому. Дождь, по-моему, стал еще сильнее. Возьмите такси…
Он был уже почти с ними, но они еще не приняли его в свой круг. Особенно чувствовалось это за завтраком, который подавала Карла, поднявшаяся для такого случая из кухни. Новая горничная, которая явилась нынче утром, не подошла, по крайней мере по словам Фины.
Фине так не терпелось узнать все подробности, что она, подавая на стол, не переставала расспрашивать Николь. Не то чтобы она не доверяла Лурса. Тут, возможно, крылось нечто более серьезное, чем недоверие. Она просто не знала его и боялась, как бы он не навредил!
— А что он сказал?
— Да ничего не сказал, Фина. Я его видела только мельком. Он выбрал отца своим адвокатом…
А отец ел, пил, и рядом с ним, по обыкновению, стояла бутылка бургундского. Он охотно вмешался бы в беседу, да застеснялся. Однако заметил:
— Я увижусь с ним сегодня в тюрьме… Если вы, Николь, хотите ему что-нибудь передать…
— Нет… Или, вернее, скажите ему, что полицейские сделали у них обыск, но ничего не обнаружили…
Самое удивительное было то, что Карла теперь вертелась возле Лурса, как пес возле нового хозяина.
— А в котором часу вы с ним увидитесь? — спросила Николь.
— В три…
— А мне нельзя его повидать?
— Сегодня нет. Завтра я направлю просьбу судье…
Все получалось пока что неловко, как-то неуверенно.
Но, пожалуй, еще показательнее, чем все эти разговоры, был один факт, до того мелкий, что даже Фина ничего не заметила, хотя именно он свидетельствовал о том, что в доме повеяло чем-то новым.
Лурса выпил примерно полбутылки. А обычно к этому времени он уже успевал выпить целую и доканчивал ту, что ему ставили на стол. Когда Лурса потянулся за бутылкой, Николь взглянула на отца. Он почувствовал ее взгляд, понял, что он означает… На миг его рука застыла над столом. Но все же он налил себе вина, налил меньше четверти стакана, будто устыдясь чего-то.
А через несколько минут он прошел к себе в кабинет, где сегодня утром даже не успел поставить греться бургундское.
Все тот же промозглый холод, тюремный двор, коридоры, надзиратель, куривший длинную вонючую трубку.
— Добрый день, Тома.
— Добрый день, господин Лурса. Давненько я не имел удовольствия вас видеть. Вы к тому молодому человеку пришли, если не ошибаюсь? Где вам угодно его видеть, в приемной или у него в камере? Он рта не раскрыл с тех пор, как его сюда доставили, даже от еды отказался.
В городе по случаю хмурой погоды уже зажгли фонари, в витринах вспыхнул электрический свет. Лурса с кожаным портфелем в руках последовал за Тома, который отпер дверь под номером 17 со словами:
— Подождите-ка здесь. Я сейчас уведу другого.
Эмиля поместили в камере для двоих. И, увидев его соседа, адвокат недовольно нахмурился. Судя по всему, в напарники Эмилю попался завсегдатай мест заключения, типичная шпана, растленный субъект, которому, вероятно, поручили прощупать новичка.
Маню сидел в своем уголке. Оставшись наедине с Лурса, он только чуть-чуть поднял голову и взглянул на адвоката. Стояла тишина, особенно гнетущая, потому что тюрьма находилась в центре города, а его дыхание сюда не долетало; тишину прервало лишь чирканье спички по коробку, так как Лурса собирался закурить.
— Не хотите сигарету?
Отрицательное покачивание головы. Но уже через секунду Эмиль протянул за сигаретой руку и неуверенно произнес:
— Спасибо!
Обоих смущало это свидание с глазу на глаз, особенно остро ощущал неловкость Лурса; желая сбросить оцепенение тишины, он спросил:
— Почему вы пытались покончить с собой?
— Потому что я не хотел идти в тюрьму.
— Однако сейчас вы в тюрьме и сами могли убедиться, что не так страшен черт, как его малюют. Впрочем, долго вы здесь не останетесь. Кто убил Большого Луи?
Он явно поспешил. Маню откинул голову таким резким движением, что адвокату почудилось, будто он готовится к прыжку.
— Почему вы меня спрашиваете об этом? Вы, должно быть, думаете, что я знаю? Может, вы тоже считаете, что убил я?
— Я убежден, что не вы. И надеюсь это доказать. Но если вы мне не поможете, боюсь, мне это, к несчастью, не удастся…
Смущало Лурса не то обстоятельство, что они сидят вдвоем в этой плохо освещенной камере, а отчетливое сознание, что ставит он вопросы не потому, что так велит профессиональный долг, а скорее из любопытства.
Если бы еще речь шла об обыкновенном, так сказать, безличном любопытстве. Но ему хотелось знать все, чтобы приблизиться к их компании, войти в нее самому.
Впрочем, слово «компания» ничего не объясняло; просто свой порядок вещей, своя жизнь в ходе общей жизни, чуть ли не особый город в городе, своя особая манера мыслить и чувствовать, крохотная щепотка человеческих существ, которые, подобно некоторым планетам в небесах, следуют по своей собственной таинственной орбите, нисколько не заботясь о великом мировом порядке.
Именно потому, что некий Эмиль, потому, что некая Николь очутились вне установленных людьми правил, их так трудно было приручить. Лурса мог сколько угодно вращать своими большими водянистыми глазами, крутить головой, как медведь или, вернее, как бородатый морж…
— Можете ли вы сказать, через кого вы свели знакомство с шайкой?
— Я уже вам говорил — через Люска!
Итак, Маню, несмотря на свой растерянный вид, все-таки сохранил здравый смысл, ибо помнил все, что наговорил в запале адвокату, хотя, казалось, тогда совсем потерял хладнокровие.
— Вам сообщили правила, принятые шайкой, и всякие там пароли?
Лурса пытался припомнить собственное детство, но ему пришлось заглянуть в свое прошлое много дальше, за пределы возраста Эмиля, ибо в восемнадцать лет он был уже одинок.
— Существовал устав…
— Писаный?
— Да… Его хранил в бумажнике Эдмон Доссен… Он, должно быть, его сжег…
— Зачем?
Очевидно, юноша счел этот вопрос нелепым, так как вместо ответа молча пожал плечами. Но Лурса не пал духом, наоборот, он решил, что все же добился успеха, и снова протянул Эмилю портсигар.
— Полагаю, что этот устав составил Доссен?
— Мне об этом не сообщили, но это вполне в его характере.
— Что в его характере? Организовывать общества?
— Усложнять жизнь! Разводить писанину! Он заставил меня подписать один документ насчет Николь…
Тут требовался бесконечно деликатный подход. Одно неловкое слово — и Маню опять уйдет в свою раковину. Лурса не решился приставать к нему с расспросами. И попытался обратить все в шутку:
— Контракт?
И мальчуган, не поднимая глаз от бетонного пола, ответил:
— Он мне ее продал… Вам этого не понять… Это входило в правила… По уставу ни один член группы не имел права отнять у другого женщину без его согласия и без особого возмещения…
Он покраснел, только сейчас догадавшись, что для чужого уха все это звучит чудовищно и ужасно. И однако, это была чистая правда!
— И за сколько же вы ее купили?
— Я обязался уплачивать пятьдесят франков в месяц в течение года.
— А Эдмон? Значит, он был предыдущим владельцем?
— Так, по крайней мере, он пытался представить дело, но я отлично видел, что между ними никогда ничего не было…
— Полагаю также, что мой племянник Доссен сжег и эту бумажку… С ваших слов получается, вроде он был у вас главарем…
— Он и был!
— Итак, речь шла не о простых встречах друзей, но о настоящей организации. Как же она называлась?
— Банда «Боксинг».
— Джо Боксер входил в нее?
— Нет… Устав он знал, но не хотел мешаться в такие дела, потому что у него патент…
— Не понимаю…
— Ну, если бы его взяли, у него отобрали бы патент… Так как он рецидивист…
Лурса не улыбнулся, услышав это столь неожиданное в устах Эмиля слово. За стенами тюрьмы на город уже, должно быть, спустилась ночь. Порой из коридора доносились размеренные шаги надзирателя.
— У вас были определенные дни для сборищ?
— Мы встречались каждый день в «Боксинг-баре», но эта явка была необязательной. Только по субботам все обязаны были собираться в баре и приносить…
Он замолчал.
— Что приносить?
— Если я скажу вам все без утайки, вы сохраните профессиональную тайну?
— Я не имею права говорить что-либо без вашего разрешения.
— Тогда дайте мне еще сигарету… У меня их отобрали. Не только сигареты, но и все, что было в карманах. И шнурки от ботинок тоже.
Он готов был разреветься. Еще секунду назад он говорил вполне здраво, а сейчас, увидев свои ботинки без шнурков, проведя рукой по распахнутому вороту сорочки, он судорожно дернул шеей, еле сдерживая рыдания.
— Будьте мужчиной, Маню! — произнес Лурса почти без иронии в голосе. — Вы говорили, что каждую неделю члены группы должны были приносить…
— Какой-нибудь украденный предмет! Вот что! Я не желаю лгать! Я знал, когда Люска обещал свести меня с ними, что у них это принято…
— Откуда вы это знали?
— Мне говорили.
— Кто?
— Почти все молодые люди в городе были в курсе дела… Подробностей они, конечно, не знали… Но говорили, что существует шайка…
— Вы давали клятву?
— Письменно.
— Полагаю, что вам надо было пройти через какое-то испытание?
— Как раз та машина… Если бы оказалось, что я не умею водить, я должен был бы пробраться в пустой дом, просидеть там час и вернуться с какой-нибудь вещью…
— С любой?
— Предпочтительно с какой-нибудь громоздкой, чтобы трудно было ее вынести. Это как бы состязание… Самым простым считалось стащить что-нибудь с прилавка… Люска однажды принес тыкву весом в десять кило…
— А что вы делали с добычей?
Эмиль насупился и молчал.
— Полагаю, что все это сносилось ко мне в дом?
— Да, на чердак!
— До того как вы вступили в шайку, сколько времени продолжались такие налеты?
— Должно быть, месяца два… не знаю точно… По-моему, этой игре Эдмон научился на каникулах в Экс-ле-Бэне, там несколько человек развлекались такими делами…
Лурса не раз спрашивал себя, как могла установиться такая близость между Николь и ее кузеном Эдмоном. А все оказалось так просто! Правда, удивляться начал он еще в отдаленную эпоху — кажется, дня три тому назад, — когда еще безвылазно сидел в своей берлоге.
Его сестра Марта как-то сообщила письмом, что сняла в Экс-ле-Бэне виллу, и спрашивала, не отпустит ли он погостить к ним Николь.
Николь провела там месяц, и Лурса не беспокоился о ней, вообще не беспокоился, жила ли она дома или уезжала.
Значит, вот какими играми в Экс-ле-Бэне развлекались юноши и девушки из хороших семейств, пока их родители посещали водолечебницы и казино!
— Эдмон приносил много вещей?
— Однажды он принес серебряное ситечко для кофе из пивной на улице Гамбетты. Другой раз начался спор, так как Детриво заявил, что будет брать потихоньку вещи только у себя дома, а по-настоящему не желает воровать, боится… Тем не менее, когда Большой Луи заговорил о полиции, даже признался, что находится не в ладах с правосудием и не желает, чтобы его снова забрали, именно Эдмон хвастался тем, что мы делали…
— Все это происходило в маленькой комнатке на третьем этаже?
— Да… Эдмон слишком уж умничал, все раздувал… Это в его стиле… Уверен, что Большой Луи стал требовать денег только из-за него… Он утверждал, что из-за несчастного случая, то есть из-за нас, он не может работать, а жена ждет почтовых переводов… Сначала он потребовал тысячу франков и велел принести их на следующий день…
— Вы устроили складчину?
— Нет! Все от меня отступились!
— И кто же достал эту тысячу?
— Я…
Теперь он уже не плакал, а просто отвернулся к стене, потом вдруг, повинуясь внутренней потребности, взглянул с вызовом прямо в глаза адвокату:
— А что я мог, по-вашему, сделать? Все твердили, что виноват я, что я нахвастался, будто умею водить машину… Из-за Большого Луи я каждый вечер мог видеться с Николь… Я все вам должен говорить, верно? Ведь вы мой адвокат… Вы сами захотели! Да, да! Я это сразу почувствовал… Не знаю, почему вы так поступили, только вам захотелось! Теперь пеняйте на себя! Если бы я мог убежать с Николь, не важно куда…
— А она, что она говорила по этому поводу?
— Ничего не говорила.
— А где вы взяли тысячу франков?
— Дома… Мама еще не знает… Я рассчитывал рано или поздно возвратить… Я знаю, где у мамы лежат деньги: в бельевом шкафу, в старом папином бумажнике…
— А остальную сумму?
— Какую остальную?
— Две тысячи шестьсот франков?
— Кто вам о них сказал?
— К сожалению, приобщено к делу. Полиция обнаружила почтовые переводы, которые Большой Луи посылал своей подружке…
— А где доказательства, что это я их посылал?
— Приходится предполагать, что вы.
— Люска дал мне взаймы четыреста франков… А остальные… Рано или поздно вы все равно узнаете, потому что, когда он будет сводить счета… Я не знал, что делать… Большой Луи мне угрожал, говорил, что предпочтет во всем покаяться полиции и нас всех засадят в тюрьму. Вы знаете господина Тестю?
— Рантье с Оружейной площади?
— Да… Это наш клиент… Он покупает много книг, особенно дорогие издания, мы их для него выписываем из Парижа… Так вот, Тестю пришел в магазин, когда господин Жорж поднялся на минуточку к себе выпить чаю — он всегда в четыре часа пьет чай… и заплатил по счету… Тысячу триста тридцать два франка… Я их взял… Я рассчитывал вернуть их до конца месяца…
— Каким образом?
— Не знаю. Я бы нашел средство… Не могло же так длиться вечно… Клянусь, я не вор! Впрочем, Эдмон был в курсе…
— В курсе чего?
— Я объявил ему, что не желаю до бесконечности быть козлом отпущения… Пускай и другие мне помогут… Если бы они не напоили меня в тот день…
Отдаленные гудки автомобиля прорезали густой пласт тишины, напомнив обоим, что рядом лежит небольшой городок и каждый житель здесь убежден, что знает, чем живет его сосед.
Почему именно сейчас Лурса вспомнил о Судейском клубе? Никакого отношения к их разговору это не имело. Несколько лет назад судьи и адвокаты — было это в ту эпоху, когда бридж только-только начал проникать в провинцию, — решили создать свой клуб, так как в городе клуба бриджистов еще не существовало.
В течение нескольких недель все сколько-нибудь значительные обитатели Мулэна получали циркуляры и приглашения. Был даже создан временный комитет, и Дюкупа выбрали генеральным секретарем.
Потом избрали постоянный комитет под председательством Рожиссара и одного генерала. Почему именно генерала? И под клуб купили особняк на углу авеню Виктора Гюго.
Лурса обнаружил свое имя в списке членов клуба не потому, что он дал согласие, а потому, что зачисляли подряд всех влиятельных лиц Мулэна. Он даже получил роскошно изданные бюллетени клуба.
Но и в тишь его кабинета, где он отгородился от мира, доходило эхо споров, которые вспыхивали каждый раз, когда вставал вопрос о приеме новых членов. Кое-кто настаивал, чтобы прием в клуб был ограничен, чтобы в него входили только сливки мулэнского общества. Другие, напротив, в целях пополнения бюджета предлагали более демократический статут.
Судейские оспаривали у адвокатуры почетные места; три заседания были посвящены вопросу о приеме некоего хирурга, делавшего пластические операции, причем одна половина членов клуба требовала его принять, а другая отвергала его кандидатуру.
Дюкуп, все еще находившийся на посту генерального секретаря, последовал примеру прокурора, когда тот с доброй половиной своих соклубников вышел из состава правления после одного особенно бурного заседания.
Потом о клубе забыли, и вспомнили всю эту историю только через несколько недель, в тот самый день, когда поставщики предъявили свои требования, и тут лишь обнаружилось, что главный распорядитель подписывал довольно странные счета…
Правда и то, что дело чуть не дошло до суда; от каждого члена клуба пришлось потребовать определенной денежной жертвы, на что многие ответили отказом.
— Скажите-ка, Маню…
Он чуть было не сказал: Эмиль.
— Мне необходимо знать всех членов вашей, как вы выражаетесь, шайки… Большой Луи никогда не говорил, что его намеревается посетить кто-нибудь из его друзей или сообщников?
— Нет!
— А о том, что его любовница собирается приехать в Мулэн?
— Нет!
— Между вами обсуждался вопрос о том, что надо как-нибудь от него отделаться?
— Да.
Надзиратель постучал в дверь, приоткрыл ее:
— Вам пакет, господин адвокат… Принес из прокуратуры рассыльный…
Лурса разорвал конверт и прочел несколько строк, напечатанных на машинке:
«Прокурор имеет честь сообщить мэтру Лурса, что некий Жан Детриво исчез из родительского дома со вчерашнего вечера».
Все запутывалось окончательно! И как на грех, он, Лурса, за восемнадцать лет отучился понимать чужую жизнь.
Однако он что-то чувствовал… Ему казалось, что надо сделать еще одно усилие, и он ухватит все эти… все эти…
— Детриво… — произнес он вслух.
— Что, что?
— Что вы думаете о Детриво?
— Он наш сосед… Его родители построили дом на нашей улице.
— А как он попал в шайку?
— Сам не знаю… Он очкарик… Всегда хотел быть всех хитрее или, как он говорил, всех объективнее. Он такой бледный, тихий…
— Из прокуратуры мне сообщили, что он исчез.
Маню задумался, и забавно было видеть, как этот взрослый мальчуган размышляет; даже лицо его стало по-мужски напряженным.
— Нет! — сказал он наконец.
— Что нет?
— Не думаю, что это он… Он воровал зажигалки.
Лурса утомили эти постоянные усилия, которых требовала от него беседа. Потому что приходилось расшифровывать каждую фразу, словно стенограмму или написанное кодом письмо.
— Не понимаю, — признался он.
— Это было легче всего… Он покупал в табачном магазине сигареты, а там на прилавке выставлены зажигалки… Он нарочно ронял несколько штук на пол… Потом извинялся, поднимал их, а одну клал себе в карман…
— Скажите, Маню…
Он снова чуть было не назвал его Эмилем. Чуть было не задал вопрос, который не следовало задавать. Он хотел спросить: «Каким все-таки побуждениям повиновались вы, идя на воровство?»
Нет, нет! Слишком глупо! Он понял это, еще в сущности ничего не поняв; он барахтался между внезапными вспышками озарения и противоречиями.
— И все-таки был один из вашей компании…
— Да.
— Кто?
Молчание. Маню по-прежнему глядел в пол.
— Не знаю.
— Доссен?
— Не думаю… Или тогда…
— Что тогда?
— Тогда он боялся бы…
Впервые за весь сегодняшний день Лурса почувствовал, что ему недостает обычной порции вина. Он устал. Обмяк.
— Вероятно, завтра к девяти часам утра вас отведут в суд. Попытаюсь увидеться с вами до допроса. Если не удастся, я, во всяком случае, буду присутствовать. Не спешите с ответом. В случае надобности открыто спрашивайте у меня совета. Думаю, что следует сказать всю правду о воровстве…
Он понимал, что Маню разочарован, да и Лурса чувствовал разочарование, сам не зная почему. Очевидно, потому, что хотел ускорить ход событий, надеялся одним махом проникнуть в тот неведомый мир, существование которого он лишь предчувствовал.
Да и Эмилю он не сказал ничего определенного. Когда дверь за адвокатом закрылась, тот оказался во власти все той же растерянности…
Правда, дверь в камеру тут же открылась снова. Это вернулся адвокат.
— Да, я совсем забыл! Я немедленно сделаю заявление, чтобы к вам в камеру поместили кого-нибудь другого. Этот — «наседка». Но не доверяйте и тому, кто придет на его место.
Может быть, все это потому, что между ними существует разница почти в тридцать лет? Словом, контакта не получилось! Выйдя из ворот тюрьмы под дождь, Лурса, прижимая к левому боку портфель, поглядел на язычки газа, на отблески фонарей, на улицу, где у перекрестка двигалась плотная толпа.
Справа находилось маленькое бистро, откуда некоторым заключенным приносили обед. Лурса вошел.
— Красного вина…
Сейчас было самое время выпить. Он был растерян, чуть ли не с тоской вспоминал свой кабинет с его устоявшимся одиночеством.
Трактирщик в вязаной фуфайке молча глядел, как Лурса пьет вино, и наконец спросил:
— По-вашему, много народу втянуто в это дело? Верно ли, что почти все молодые люди из хороших семей состояли в шайке?
Итак, весь город был уже в курсе дела.
— Налейте еще…
Вино было густое, терпкое, лиловатое.
Лурса расплатился. Для первого раза он слишком долго пробыл на воле, слишком много общался с людьми. Разве выздоравливающий человек может с первого же дня ходить, не отдыхая, с утра до вечера?
Вновь очутившись на улице, он, однако, заколебался — ему захотелось снова зайти в суд, без всякой на то причины, просто чтобы вдохнуть воздуха, которым дышит враждебный лагерь.
Лурса поднял голову, исподтишка поглядел на дочь, встал с кресла и пошел помешать в печурке, которая временами, особенно когда налетал шквальный ветер, начинала фыркать. Он чувствовал, что Николь, старательно склонившаяся над папками, наблюдает за ним, даже не скосив глаз, что она как бы держит его на кончике невидимой нити, и все-таки направился к стенному шкафу, открыл его, взял бутылку рома.
— Тебе не холодно? — неловко буркнул он.
Она ответила, что не холодно, и в голосе ее прозвучали одновременно упрек и снисхождение. Уже несколько раз он ставил бутылку на место, не налив себе рома, и только глубоко вздыхал от усталости.
— Последняя ночь!.. А завтра…
Было уже за полночь, и город был пустынный, небо светлое, но какое-то безжалостно-светлое, по улицам гулял ветер, вздымая с мостовой тонкую снежную пыль.
Ставни в кабинете он не закрыл, и на всей их улице, во всем их квартале окошко Лурса было единственным живым пятнышком.
Они приближались к концу туннеля, туннеля протяженностью в три месяца. Утром первого января уже рассеялась тяжелая скуфья сырости, давившая на город. Кончились эти липкие ночи, когда невольно держишься поближе к домам, а с крыш падают капли, и все бело-черное и блеклое, как офорт.
Ночи стали такие длинные, что от прожитого дня ничего не оставалось в памяти, кроме слабо освещенных лавчонок, запотевших окон, подбитых мраком улиц, где каждый прохожий становился загадкой.
— До чего ты дошла? — спросил Лурса, садясь и шаря вокруг себя, чтобы отыскать пачку сигарет.
— До шестьдесят третьей! — ответила Николь.
— Тебя не клонит ко сну?
Она отрицательно покачала головой. Шестьдесят три папки из девяноста семи! Девяносто семь папок стопкой лежали здесь, на письменном столе, одни — разбухшие от бумаг, другие — совсем плоские, в них подчас хранилась всего одна-единственная страничка.
Посреди каминной доски на бесцветном листке календаря выделялись огромные черные цифры: воскресенье 12 января. И так как было за полночь, уже наступил понедельник 13 января, другими словами, наступил
Возможно, для других он ничего не значил. Но для Лурса, для Николь, для Карлы, для горничной, для некоторых людей в их городе и вне его, понедельник 13-го был концом туннеля. В восемь часов утра наряд полиции выстроится на ступеньках здания суда и будет проверять пропуска, которые были розданы не щедро. Тюремная карета доставит Эмиля Маню, который за это время успел еще похудеть, но возмужал и которому мать на той неделе купила новый костюм; Лурса в раздевалке наденет свою мантию, с ней немало повозилась Николь, выводя жирные пятна.
— Разве нет второго допроса Пижоле? — удивилась Николь, наморщив лоб.
Кто знает, кто такой Пижоле? Они! Они да еще несколько человек, которые так долго корпели над этим делом, что могли бы объясняться между собой на непонятном для других языке.
— Был лишь один допрос, от двенадцатого декабря, — не задумываясь, ответил Лурса.
— А я почему-то вбила себе в голову, что должно быть два допроса…
Пижоле — сосед Детриво — жил сейчас в родном городе на ренту; в свое время он играл вторую или третью скрипку в Парижской опере. Сосед Детриво и, следовательно, живет на одной улице с Маню.
«Я с ним не знаком… Знал только, что чуть подальше, через несколько домов, кто-то дает уроки игры на фортепьяно… Что касается Детриво, то я мог их наблюдать в их же саду из своего окна… Разумеется, летом. Когда они сидели в столовой, ко мне доносился гул голосов… Недостаточно отчетливо, чтобы разобрать… Только изредка словечко-другое… Зато я слышал, как у них открывали или запирали дверь… Я никогда не засыпаю раньше двух часов ночи… Привык в театре… Читаю в постели… Замечал, что кто-то у Детриво возвращается очень поздно, так что иногда даже просыпался от стука».
Все это было, так сказать, предисловием к вопросу, поставленному следователем Дюкупом:
«Вы помните ночь с седьмого на восьмое октября?»
«Чудесно помню».
«Что дает вам основание утверждать это столь категорически?»
«Одна деталь: после полудня я встретил своего приятеля, который, по моим расчетам, должен был находиться еще на Мадагаскаре…»
«А почему вы думаете, что это было именно седьмое?»
«Мы вместе пошли в кафе, что случается со мной редко. Там, в кафе, прямо передо мной висел большой календарь, и я как сейчас вижу цифру семь… С другой стороны, я уверен, что в этот вечер кто-то из Детриво вернулся в два часа ночи, как раз тогда, когда я собирался погасить свет…»
Девяносто семь папок! Девяносто семь человек, подчас самые неожиданные фигуры, уже переставшие быть индивидуальностью — полицейским, девушкой из кафе, продавцом из «Магазина стандартных цен», клиентом книжной лавки Жоржа, — уже превратившиеся в частицу огромного дела, которое в последний раз листала Николь.
В восемь часов утра Эмиль Маню, обвиняемый в убийстве Луи Кагалена, по кличке Большой Луи, совершенном 8 октября вскоре после полуночи в особняке, принадлежащем Гектору Лурса де Сен-Мару, адвокату, сядет на скамью подсудимых, и начнется суд.
В течение трех месяцев, пока длилось следствие, небо, не переставая ни на час, проливало слезы, город был грязный и серый, и люди сновали взад и вперед по улицам, словно муравьи, спешившие по каким-то своим загадочным делам.
На столе Лурса лежали девяносто семь папок из грубого желтоватого картона и на каждой фиолетовыми чернилами были написаны фамилии.
Но день за днем, ночь за ночью, час за часом каждая папка, каждый листок оживали, становились мужчиной или женщиной, имеющими свое занятие, свое жилище, свои недостатки или пороки, свои мании, свою манеру говорить и держаться.
Вначале их была всего жалкая горсточка: Эдмон Доссен, которого родители послали в санаторий в Швейцарию, сын колбасника Дайа, Детриво, которого в конце концов обнаружили в Париже на Центральном рынке, где он без гроша в кармане бродил вокруг повозок с овощами в надежде, что его позовут разгружать их… Потом Люска, которого каждый божий день можно было видеть на улице возле «Магазина стандартных цен», где шла распродажа и где он торговал грубыми охотничьими сапогами…
Потом Груэн, который редко встречался с членами шайки, но все же состоял в ней и который был сыном генерального советника!
В течение трех месяцев — за исключением последних недель — Эмиля Маню каждое утро под конвоем двух жандармов доставляли из тюрьмы в суд, и дни заключения текли так же медленно, как в книжной лавке Жоржа, были так же до мелочей регламентированы.
Хотя Дюкуп отлично знал, что подследственный понадобится ему не раньше десяти или одиннадцати часов, он требовал, чтобы Маню был в его распоряжении уже с восьми утра. В этот ранний час в коридоре суда еще горел свет и уборщицы мыли полы.
Маню вводили в крошечный чуланчик, который отвели специально для него: грязные стены, скамья и в углу помятые ведра и щетки. Один из жандармов уходил выпить кофе и возвращался с газетой в руке, а от усов его попахивало ромом. Потом уходил второй. Свет электрической лампочки бледнел. Над головой раздавались шаги: значит, явился Дюкуп, раскладывает бумаги, передвигает кресло, устраивается поудобнее и сейчас велит вызвать первого свидетеля…
Возможно, и есть в городе люди, которые еще живут иными мыслями, у них свои заботы, свои планы; но для нескольких человек весь мир в какой-то мере застыл восьмого октября после полуночи.
«Вы Софи Штюфф, содержательница кабачка в местечке, называемом Клокто?»
«Да, господин следователь».
«Вы родились в Страсбурге и вступили в брак с неким Штюффом, служившим в отделе городской очистки… Оставшись вдовой с двумя дочерьми, Евой и Кларой, вы жили сначала в Бретиньи, где работали поденщицей… Вы сожительствовали с неким Труле, который вас бил и на которого вы подавали жалобу…»
Речь шла о кабатчице, хозяйке «Харчевни утопленников». Всего пять страниц, включая допрос обеих дочек. Но он, Лурса, он ездил в харчевню три-четыре раза, любовался портретом покойного Штюффа, тупо взиравшего на свет божий, любовался и прочими фотографиями, в частности — обеих дочек еще в младенческом возрасте и даже этого самого Труле, который был жандармом и колотил свою сожительницу.
«Кто из всей этой шайки был наиболее активным? Кто обычно платил за остальных?»
«Месье Эдмон, конечно!»
Один лишь Лурса знал через Николь, что каждый перед попойкой вносил свою долю Эдмону!
«Танцуя, он сдвигал каскетку на ухо и не выпускал изо рта сигареты. Он приносил пластинки с „жава“, потому что тогда у нас их еще не было. Держался он очень прямо и уверял, что так принято на танцульках…»
«Он за вами не ухаживал?»
«Он делал вид, что нас презирает. — (Это показания Евы, младшей сестры.) — Называл нас шлюшками. Притворялся, что верит, будто у нас, в нашем доме…»
«Что в вашем доме?»
«Ну как это вы не понимаете? Думал, что у нас в доме на верхнем этаже есть специальные комнаты и мы ходим туда с любым… Стоял на своем, да и только…»
«И он ни разу не пожелал туда подняться?»
«Нет… Зато колбасник…»
«Что он такое делал, этот колбасник?»
«Вечно нас хватал… Как мы его ни отталкивали, он снова за свое брался… Если не ко мне приставал, то к моей сестре, а то и к маме… Ему только бы женщина!.. А сам гоготал!.. Рассказывал всякие мерзкие истории…»
Дюкуп и Лурса теперь уже не здоровались за руку. Когда Лурса входил в кабинет следователя во время допроса Маню или для того, чтобы присутствовать при очной ставке, оба холодно обменивались любезностями.
«Прошу вас… Нет, сначала вы… Если высокоуважаемый защитник…»
Лурса, казалось, приносил с собой в здание суда в складках одежды, в щетине бороды, даже в своих ужимках и гримасах, даже в больших своих глазах след того странного затхлого мира, куда он в одиночестве погружался на долгие часы и откуда возвращался с новой добычей, с новым, еще не знакомым накануне именем и тут же заводил новую желтую папку.
Это он обнаружил Пижоле! Это он чуть ли не силком привел к следователю жирного господина Люска, Эфраима Люска с такими необъятными ляжками, что он даже ходил раскорякой.
Торговец игрушками, устрашенный близостью правосудия, бормотал: «Я думал, мой сын просто влюблен. Я так и сказал его матери. Мы оба очень волновались…»
Комиссар Бине тоже шнырял по всем закоулкам города и порой приводил нового свидетеля.
Теперь груда папок лежала здесь, на письменном столе Лурса, печурка временами вспыхивала, и Николь старалась сидеть особенно прямо, чтобы отец не заметил, как клонит ее ко сну.
Это она добровольно взяла на себя обязанности отцовского секретаря, что-то отмечала, сопоставляла показания, часы, минуты, сортировала бумаги, клала их каждый день на угол стола, всегда на один и тот же. Как-то, обмолвившись, отец сказал ей «ты».
Работа продолжалась главным образом по ночам, когда только они двое бодрствовали в доме, на их улице, а возможно, и во всем городе, и Лурса, вздыхая, косился на стенной шкаф, где хранилось вино.
Ибо теперь он брал из погреба только одну бутылку красного и растягивал ее на целый день! Иногда ему удавалось схитрить, он выбирался из здания суда через боковую дверь, входил в бистро и заказывал божоле.
Сначала он дал себе обещание брать только один стакан. Потом как-то неосмотрительно показал хозяину на пустой стакан, и тот налил еще вина, а с тех пор подавал ему вторую порцию, не дожидаясь заказа.
Но теперь он никогда не был пьян! Ни разу! Даже наоборот! Но вот сегодня, чтобы не притупились зубы, ему требовалась дополнительная порция алкоголя.
— Я отмечу противоречия в показаниях Берго, — сказала Николь, подчеркивая фразу жирной красной чертой. — Он уверяет, что двадцать первого октября Эмиль приходил к нему, чтобы продать часы… А судя по материалам, это не могло быть раньше четырнадцатого или пятнадцатого… Берго ошибся на целую неделю…
Берго! Еще один, о чьем существовании Лурса раньше и не подозревал! Редко-редко кто заходил, да и то случайно, в его часовую мастерскую, такую узенькую, что с улицы ее трудно было заметить; к тому же она была расположена очень неудачно — между мясной и бакалейной лавками, за рынком.
Берго… Огромный, дряблый, с отвислым животом… Берго, от которого вечно разило прогорклым маслом и который, казалось, впервые в жизни решился покинуть свою тихую заводь, где ржавели старые будильники, разобранные часовые механизмы и поддельные побрякушки…
Однако он жил! И другие тоже! И их имена, произнесенные вслух, звучали уже не как обычные имена!
Как раз когда дочь упомянула Берго, Лурса, сам того не желая, нашел определение своему собственному состоянию: в эту минуту он был подобен ученому, посвятившему годы и годы какому-нибудь монументальному труду, скажем, исследованию в десяти томах о жесткокрылых или о Четвертой династии…
Все было здесь, на его письменном столе! Вместе с именами, которые для большинства людей или ничего не значат, или значат очень мало.
Берго… Пижоле… Штюфф…
Для него они были исполнены смысла, жизни, трагедии! Стопка возвышалась, как колонна, и…
Он снова поднялся и, стараясь не замечать взгляда дочери, открыл стенной шкаф и налил себе чуточку рома.
Ибо теперь, когда все было кончено, требовалось сохранить веру. Никак нельзя по выходе из туннеля вновь попасть в зубья будничной рутины…
Но существовал Большой Луи, разумеется — мертвый Луи, живой он не представлял никакого интереса.
И еще тот, кто его убил.
И тот, кто его не убивал: Эмиль, который то весь сжимался, то сидел как оглушенный, иногда вскипал от гнева, заходился в настоящей истерике и вопил в кабинете Дюкупа:
— Я же вам говорю, что я не виноват… Вы не имеете права!.. Вы грязный тип!..
Грязным типом он обзывал вылощенного до блеска Дюкупа! Иногда он говорил, как и все, интересовался подробностями.
— А много будет народу? Правда, что из Парижа приедут журналисты?
Дюкуп в конце концов устал и, воспользовавшись рождественскими каникулами, укатил в горы отдохнуть.
От всего этого подступало к горлу, душило. Иной раз Лурса начинало казаться, что он живет не среди людей, а среди их теней.
Уже трижды после начала событий отец и сын Дайа, колбасники, затевали драку, колотили друг друга руками, ногами.
— Ты меня не запугаешь! — кричал сын.
— Ах ты, грязный ворюга!..
— Будто сам воровать не умеешь!
Приходилось вмешиваться посторонним. Один раз вызывали даже полицию, так как папаша разбил сыну в кровь губу.
А к Детриво, которого отыскали в Париже и который ни за какие блага мира не соглашался возвращаться в Мулэн, потому что, по его словам, он там умрет от стыда, уехал его отец, кассир. Оба они порешили, что юноша, не дожидаясь призыва, немедленно поступит на военную службу.
Теперь он служил в интендантстве Орлеана и ходил в чересчур длинной шинели, очевидно, все такой же — в очках и с прыщами на физиономии.
Четыре допроса и одна очная ставка с Маню.
«Сам не понимаю, как я мог это сделать! Я дал себя завлечь… Я всегда отказывался красть деньги, даже у родителей…»
Историю с кражами потушили. Отец Эдмона Доссена расплатился за всех. Торговцам дали отступного, и те не подали жалобы. Местная газета молчала.
Тем не менее в городе было несколько человек, на которых при встрече оборачивались. Можно было даже сказать, что существует два города, два Мулэна: один живет неизвестно зачем, без смысла и цели, и другой, для которого дело Маню было как бы неким стержнем, весь в тайниках мрака, полный самых неожиданных персонажей; вот их-то Лурса и извлекал на свет божий, а затем заводил новую папку с именем одного из них на обложке.
— Не слишком ли ты будешь завтра усталой?
Николь насмешливо улыбнулась. Разве когда-нибудь показывала она при посторонних хоть малейшую усталость или уныние? Она сбивала с толку именно тем, что всегда оставалась сама собой, невозмутимая, упрямая; казалось, даже в округлых линиях ее лица и фигуры было что-то вызывающее.
Николь не похудела. Никуда не поехала на рождественские каникулы. Каждый вечер отец, вернувшись из суда, заставал дочь у себя в кабинете в неизменно ровном расположении духа.
Она взяла последнюю папку, лежавшую поодаль от других, где находился всего один листок дешевенькой почтовой бумаги, какую продают в бакалейных лавочках. Почерк был женский, неинтеллигентный, чернила водянистые, такие обычно бывают на почте или в кафе, перо плохое, так как вокруг букв синели чернильные брызги.
Письмо пришло по почте на второй день Рождества, и все розыски, в частности те, которые проводились полицией по требованию Лурса, не дали результатов.
Сначала он подумал об Анжель, прежней их горничной, которая приходила его шантажировать и которую Лурса чуть было не заподозрил в убийстве Большого Луи.
Анжель устроилась работать в кафе «Невере». Он специально ездил туда, чтобы получить образчик ее почерка.
Оказалось, не она.
Тогда Лурса вспомнил о подружке Большого Луи, об этой женщине, что жила в окрестностях Онфлэра и которой покойный посылал деньги. Тот же результат!
Полиция искала адресата в обоих публичных домах Мулэна, потому что нередко убийца, не зная, кому открыть душу, пускается в откровенности с девицами.
Дюкуп утверждал, что это грубая шутка, если не дурно пахнущий маневр защиты.
Ждали второго письма, ибо те, что шлют такие послания, редко ограничиваются одним.
И вот нынче ночью — было уже без десяти час — Николь и Лурса вдруг вскочили с места, переглянулись; в передней изо всех сил зазвонил колокольчик…
Лурса быстро вышел из кабинета. Спустился по лестнице, прошел через прихожую, нащупал засов.
— Увидел свет, вот и решил… — раздался голос, и Лурса сразу его узнал.
В переднюю ввалился Джо Боксер и пророкотал:
— Можете уделить мне минуточку для разговора?
Лурса десятки раз заглядывал вечерами в «Боксинг-бар», но Джо никогда еще не переступал порога их дома и поэтому первым делом с невольным чувством любопытства огляделся вокруг. В кабинете он поздоровался с Николь и остановился в нерешительности, не зная, сесть ли ему или лучше постоять.
— Боюсь, что я сделал глупость, — проговорил он, присаживаясь на самый краешек письменного стола. — Вы сейчас меня отругаете и будете совершенно правы…
Он взял сигарету из протянутой Лурса пачки, оценивающим взглядом оглядел стопку папок.
— Вы сами знаете, как бывает вечерами в бистро… то густо, то пусто… Сегодня, например, сидели мы вчетвером. Помните Адель, полное ее имя Адель Пигасс, такая косоглазенькая, она обычно стоит на углу нашей улицы… Живет она с ярмарочным борцом, с Жэном из Бордо, и он тоже с ней пришел… Потом явилась Гурд, толстуха, — у той особая клиентура, та больше по солдатам… Сели мы играть в карты, чинно-благородно, просто чтобы провести время… Сам не знаю почему, я вдруг сказал: «А адвокат славный малый. Он дал мне пропуск…» Потому что вас мы промеж себя зовем адвокатом. И тут Адель спрашивает, какой пропуск, не в суд ли… И просит, не могу ли я и ей тоже пропуск достать. Я отвечаю, что это, мол, очень трудно, потому что всем хочется попасть… Вот тут-то у нас вышла перепалка.
«Мог бы, — говорит, — позаботиться о друзьях».
«Взяла бы, — говорю, — да и попросила сама…»
«Уж если кому идти в суд, так не тебе, а мне…»
«Интересно знать, почему это?»
«Потому!»
Представляете? А игра идет!
«И ты бы встала в восемь часов, чтобы идти в суд?»
Я, конечно, очень удивился, потому и спросил.
«Ясно, встала бы!»
«Так она тебе и встанет, — заворчал Жэн. — Давайте играть, нельзя ли без разговорчиков?!»
«Раз я сказала, значит так я и сделала бы… Если бы я хотела получить пропуск, мне бы его скорее, чем кому другому, дали!»
«Интересно узнать, почему это?»
«Да еще в первом ряду!»
«Может, прямо с судьями сядешь?»
«Со свидетелями!»
«Во-первых, свидетели сидят не в первом ряду, а в соседней комнате. А во-вторых, какой из тебя свидетель…»
«Только потому, что не хочу свидетелем быть…»
«Потому что тебе сказать нечего».
«Да ладно, давайте играть…»
«Чего ты выдумываешь?!»
«Я? Я выдумываю?»
И пошло. Жэн на нее так странно глядит. Надо сказать, что Адель не ломака какая-нибудь. Кончили игру. Я поставил им по последнему стаканчику. Тут Адель объявляет:
«За здоровье убийцы!»
«А ты хоть знаешь убийцу?»
«Еще бы не знала!»
«Ну? Ну?»
Тут Гурд вздохнула:
«Неужели вы не видите, что Адель просто похваляется?»
А я, сами понимаете, вот прямо чувствую, что Адель не такая, как всегда. И подзадориваю ее. Я-то знаю, как с ней надо обращаться. Сделал вид, что не верю.
«Конечно, я его знаю! Знаю даже, куда он закинул свой револьвер…»
«Куда?»
«Не скажу… Вечером, когда он уже не мог молчать…»
«Ты с ним спала, что ли?»
«Три раза…»
«А кто он?»
«Не скажу».
«Ему не скажешь, а мне скажешь!» — это Жэн говорит.
«А тебе и подавно».
Тут я свалял дурака. Уж больно разгорячился. Напомнил Адель, что она мне должна кругленькую сумму и еще что летом, когда ей нечего было есть, так я кормил ее сэндвичами и денег не брал…
«Если ты мне скажешь…»
«Не скажу!»
Хлоп! Это я не удержался и влепил ей пощечину! Крикнул, что глаза бы мои на нее не глядели, что она дрянь неблагодарная, что она… Мне так хотелось узнать, что я начал ее крыть, сам уж не помню, чего наговорил… И под конец выставил за дверь, а заодно и Жэна, потому что он встал на ее сторону… А ведь Жэн знает, что мне есть что про него рассказать… Ну, словом, это уж другая история, и что Жэн наделал — это нас с вами не касается… Так вот оно и вышло!.. Остались мы с Гурд, сидим, смотрим друг на друга, и думаю я, правильно ли я сделал. Тут я решил, раз завтра эта штука начинается, может быть, вы еще не спите…
— Вам ее почерк известен? — спросил Лурса, открывая самую тощую папку.
— Не знаю, умеет ли она вообще писать. Подождите-ка. Ах да! Два раза она писала у меня письма в санаторий, где находился ее сын… У нее, видите ли, пятилетний сынишка в санатории… А вот почерка ее не знаю.
— Где она живет?
— Рядом со мной, в доме тетки Морю, у старухи во дворе четыре комнаты, и она сдает их по неделям.
Лурса подошел к стенному шкафу и украдкой, почти против воли, отхлебнул глоток рома.
А через четверть часа он уже следом за Джо входил в темный коридор покосившегося домишки. Посредине, на выщербленном полу коридора, стояла непросыхающая лужа. В мощеном дворе — ведра, помойные баки, белье, развешанное на проволоке.
Джо постучал в дверь. Внутри зашевелились. Сонный голос спросил:
— Кто там?
— Это я, Джо!.. Мне нужно срочно поговорить с Адель.
Отвечавший, должно быть, лежал в постели.
— Ее дома нет.
— Значит, она еще не возвращалась?
— Возвратилась и снова ушла.
— С Жэном?
— Откуда я знаю с кем?
Над их головой открылось окошко. Из него выглянула голова, особенно странная потому, что луна освещала только одну половину лица, — голова Гурд.
— По-моему, Жэн ждал ее в коридоре… Ты, Джо, здорово их напугал!..
— Мне нужно с ней поговорить, — негромко сказал Лурса.
— Скажи, а мы у тебя подождать не можем?
— Комната у меня не убрана…
Они поднялись по неосвещенной винтовой лестнице. Навстречу им вышла Гурд в пестром халатике с керосиновой лампой в руке.
— Простите, господин Лурса, что я вас так принимаю… У меня до вас гости были, дважды, ну и…
Она затолкала ногой под кровать эмалированное биде.
— Разрешите, я лягу? Здесь такой холодище…
— Я хочу задать вам один вопрос… Вы работаете примерно в том же районе, что и Адель… Может быть, вам известно, какие молодые люди ходили к ней?
— До или после?
У Лурса невольно вырвался вопрос:
— После чего?
— После Большого Луи! Словом, после всей этой истории! До, я знаю, к ней заходил месье Эдмон… И даже… Постойте-ка, вам я могу сказать… У него это было в первый раз… Он хотел сделать опыт… Кажется… Словом, трудно было, поняли?
— Ну и после?
— Вот не знаю… Она рассказала мне, что он даже ревел от злости и дал ей сто монет, только бы молчала.
— Вы никогда не видали ее с кем-нибудь другим?
— Подождите-ка… Дайте подумать… Нет! Ведь мы устраиваемся так, чтобы друг другу не мешать… Да и гости стараются проскользнуть незаметно…
— А вы не знаете, куда она могла уехать?
— Она ничего не сказала. Знаю только, что у нее в Париже есть замужняя сестра… Живет где-то около Обсерватуар… Она консьержка… Есть у нее и брат, он жандарм, но где — мне неизвестно…
Дюкупа разбудил ночью телефонный звонок, и он даже подскочил в постели. Потом позвонили комиссару полиции. Полицейских сняли с постов, их разослали повсюду, кого на мотоцикле, кого пешком. В три часа утра вышел из дому и сам комиссар Бине.
Этой ночью усиленные посты стояли у вокзала, у автобусных остановок, дожидаясь отправки первого утреннего автобуса, а во всех отелях у приезжих проверяли документы.
В восемь часов утра в суде открылись двери; у подъезда под ледяным небом ждали двести человек, напор которых еле сдерживали полицейские.
Это было неизбежно, однако он сердито насупил мохнатые брови: госпожа Маню ухитрилась пробраться в каморку, где под охраной двух жандармов сидел ее сын. И самое нелепое во всем этом было то, что Лурса почудилось как бы веяние первого причастия или свадебной церемонии. Все эти люди с покрасневшими от холода носами шагали, засунув руки в карманы, под ледяным ветром в одном и том же направлении как раз в тот час, когда зазвонили к мессе… Пропуска, которые полагалось предъявлять при входе, адвокаты в мантиях, сновавшие взад и вперед, хоть и без толку, но с важно-озабоченным видом… Наконец, сам Маню, во всем новом с головы до пят, в новой темно-синей паре, которую мать сочла более парадной, в новых лакированных туфлях, которые пахли магазином и поскрипывали на ходу… Уж не она ли собственноручно приладила ему галстук-бабочку в горошек?
И сама она тоже нарядилась, как на праздник, даже чуть-чуть надушилась. И плакала, не плача, — такая у нее была привычка. Она бросилась к адвокату, и он на мгновение испугался, что она прильнет головой к его груди.
— Доверяю вам его, господин Лурса! Доверяю вам все, что мне осталось в этом мире!
Ну ясно, ясно! Если бы дело затянулось еще хоть немного, если бы, например, встал вопрос о кассации, он непременно возненавидел бы ее всеми силами души. Слишком уж она хорошая! Всего в ней слишком: и скромности, и достоинства, и прекрасного воспитания, и чувствительности!
Но, с другой стороны, как же ее не жалеть? Она вдова. Она небогата. Она трудилась, чтобы воспитать сына. Подавала ему только самые лучшие примеры, и все-таки он здесь, на скамье подсудимых…
Ей следовало бы быть героиней трагедии, и действительно временами она была бесконечно трогательна, когда вдруг без всяких причин терялась, забывала, где она и что происходит вокруг, тоскливо озираясь, как заблудившийся в лабиринте города ребенок.
Лурса недолюбливал ее. Что поделаешь? Он был уверен, что Эмилю было тошно в их маленьком, слишком опрятном домике на улице Эрнест-Вуавенон.
— Вы надеетесь на благополучный исход, господин Лурса?
— Безусловно, мадам! Безусловно!
Началась суета. Каждый боялся что-нибудь забыть. Председатель суда, уже облаченный в красную мантию, время от времени приоткрывал дверь, ведущую в зал, стараясь определить, тепло там или нет, потому что все окна затянуло изморозью и в помещение проникал серо-стальной зимний свет.
Лурса заглянул в комнату для свидетелей и увидел Николь, со спокойно-благоразумным видом сидевшую на самом краешке скамейки.
Полиция еще не разыскала ни Адель Пигасс, ни Жэна из Бордо. У Дюкупа был скверный вид, красные, как у кролика, глаза, он вообще не мог похвастаться здоровьем, а после телефонного звонка Лурса так и не уснул до самого утра.
— Суд идет!
Лурса с развевающимися рукавами мантии пробирался к своему месту с такой свирепой физиономией, что казалось, будто он сейчас что-то глухо прорычит. Он положил перед собой девяносто семь желтых папок с чувством какого-то зловещего удовлетворения и поглядел в зал, поглядел на судей, на публику, ощущая трепет в каждой жилке.
Приступили к отбору присяжных.
— Нет отвода со стороны защиты?
— Отвода нет.
Джо Боксер был здесь и сидел в первом ряду с видом ближайшего родственника. Перешли к вызову свидетелей, но зал еще не утихомирился.
— Дело, которое мы рассматриваем сегодня, — печальным голосом объявил председатель, — весьма щекотливого свойства, и предупреждаю публику, что не потерплю никаких инцидентов и при малейшем шуме прикажу очистить зал.
Господин Никэ, вот как его зовут! Еще в те времена, когда был жив отец Лурса, господин Никэ посещал их дом. Пожалуй, ни у кого не было столько доброй воли, как у него. Ее было даже с избытком, и голубые, как у ангела, светлые глаза господина Никэ призывали всех в свидетели его благородных усилий.
К несчастью, у него имелся подбородок, необыкновенный подбородок, и рот тоже не как у всех. Подбородок был равен по объему всей остальной физиономии и к тому же какой-то неестественно плоский, а вечно полуоткрытый рот шел от уха до уха. Это было уже настоящим физическим недостатком, потому что, когда господин Никэ задумывался или печалился, люди, не знавшие его, могли подумать, будто он смеется, смеется сардоническим, если не идиотским, смехом.
— Предупреждаю господ присяжных, что прокурор отвел одного из главных свидетелей обвинения — Гектора Лурса де Сен-Мара, чтобы он мог выступить в качестве защитника подсудимого. Впрочем, его свидетельские показания фактически бесполезны, ибо подсудимый не отрицает тех показаний, которые в начале следствия дал господин Лурса де Сен-Мар…
Все взгляды обратились к адвокату, и он, как медведь в зоологическом саду, медленно повернулся к публике, словно почуял, что она сгорает от любопытства.
А Эмиль, сидевший на скамье подсудимых между двух жандармов в своем синем костюме, с галстуком-бабочкой в белый горошек, и впрямь походил на первопричастника, во всяком случае выглядел непростительно молодым; иногда, набравшись храбрости, которую, казалось, он черпал где-то на полу, куда упорно были устремлены его глаза, он бросал тоскливо испуганный взгляд на толпу, выискивая знакомые лица.
В зале было холодно, несмотря на скопление людей, и, так как заседания суда должны были продлиться по меньшей мере дня три, председатель мимоходом пообещал присяжным, что он сам лично проследит за тем, чтобы в помещении установили временную печку.
Чтение обвинительного акта. Допрос Эмиля, который отвечал односложными фразами, не спуская глаз со своего адвоката.
Потом весь ощетинившийся Лурса.
— Господин председатель, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами я вынужден просить суд отложить судебное заседание. Одна женщина сегодня ночью заявила, что ей известен убийца Большого Луи.
— Где эта женщина?
— Полиция ее сейчас ищет. Я прошу, чтобы любыми средствами ей был вручен вызов в суд, а пока что…
Начались бесконечные прения. Посоветовались с Рожиссаром, и тот велел вызвать Дюкупа.
— Разумеется, поиски будут продолжать, и девица по имени Адель Пигасс будет доставлена сюда в ближайшее время. Таким образом, ничто не помешает начать допрос остальных девяносто семи свидетелей… Введите первого свидетеля!
Первым вышел Дюкуп, который в течение часа с четвертью подробно докладывал о ходе следствия.
«Восемнадцать лет. Уже замечен в мелких кражах у своих первых хозяев… Склонен к одиночеству, характер обидчивый… До того дня, когда он вступил в группу „Боксинг-бар“, эта группа не привлекала к себе ничьего внимания… Он напивается… Из бахвальства угоняет машину у почтенного человека… Ибо Маню непомерно тщеславен, недоволен жизнью, словом, такие становятся бунтарями… Обычные развлечения, которым предаются юноши его лет, кажутся Маню менее увлекательными, чем перспектива втереться — и через черный ход! — в аристократический дом, о чем он давно мечтал…»
Дюкуп резал, как остро отточенный перочинный нож, поджимал губы, время от времени поворачивался к Лурса.
«…Его ответы, его поведение продиктованы той же гордыней, даже притворная попытка покончить с собой в момент ареста не что иное, как желание вызвать интерес к своей особе…»
Лурса невольно взглянул на Эмиля Маню, и на губах у него промелькнула неопределенная улыбка.
Все это правда, он сам это почуял! Мальчишку грызет сознание своей неполноценности…
Однажды, когда Лурса отправился на улицу Эрнест-Вуавенон побеседовать с госпожой Маню, Эмиль при их встрече спросил адвоката, горько усмехнувшись:
— Она показывала вам акварели? Наш дом забит ими сверху донизу… Это было увлечением моего отца… Все вечера, все воскресные дни он разрисовывал почтовые открытки…
Помолчав немного, он, очевидно, почувствовал потребность пояснить свои слова:
— В моей спальне есть умывальник — таз и кувшин, расписанные розовыми цветами… Только я не имею права ими пользоваться — вдруг разобью… И, кроме того, при мытье летят брызги… Словом, я поставил на белый деревянный столик простой эмалированный таз и положил на пол кусочек линолеума.
Все причиняло ему страдания: и купленный по дешевке плащ мерзкого цвета, и туфли, к которым уже раза два-три подбивали подметки, и тон матери, невольная почтительность, с какой она говорила о богатых людях и о молоденьких девушках, своих ученицах.
Он страдал, обслуживая у Жоржа бывших своих школьных товарищей, страдал, когда каждое утро приходилось обметать метелочкой пыль с книжных полок.
Страдал, что сидел взаперти в магазине с утра до вечера, страдал, так как жизнь текла мимо и он наблюдал ее лишь сквозь витрину.
Страдал, видя, как в одиннадцать часов юноши вроде Эдмона Доссена с учебниками под мышкой возвращались с занятий и, прежде чем отправиться завтракать, раз пять-шесть пробегали по улице Алье.
А ведь приходилось еще работать рассыльным, шагать по всему городу с огромными пачками книг, звонить у дверей клиентов господина Жоржа, и слуги иногда давали ему на чай!
Дюкуп сказал не все. Ему неизвестны были эти подробности.
«Бунтарь… Обидчивый…»
И этого хватало! И еще одно замечание, отягчающее вину: «А ведь он имел перед собой только добрые примеры…»
Лурса поискал глазами глаза Эмиля. Ну конечно, только добрые примеры! Как же иначе, черт побери!.. Достаточно поглядеть на портрет его отца, такого кроткого, такого всем довольного, хотя багровый румянец на скулах и узкие плечи выдавали его неизлечимый недуг.
Чертежник на заводе Доссена, выпускающем сельскохозяйственные машины, он величал себя: «Начальник технической службы». Родом он был из Капестана. Отец его умер, осталась только мать.
Когда отец Эмиля скончался, пришлось, как и прежде, высылать старой госпоже Маню на жизнь двести франков в месяц, и старушка писала на своих визитных карточках: «Эмилия Маню, из Капестана, живет на ренту».
А разве мать Эмиля не велела выгравировать на медной дощечке: «Преподавательница музыки», хотя не имела диплома и могла дать детям лишь первоначальные навыки игры на пианино и самые поверхностные знания молоденьким девушкам, глубоко равнодушным к музыке!
А их бифштексы! Эмиль как-то раз намекнул на эти самые бифштексы: крохотные, тонюсенькие кусочки мяса… Сопровождаемые к тому же традиционной фразой: «Ешь, тебе нужно набираться сил…»
Что тут мог понять Дюкуп? Да и все сидящие в зале.
«Следствием установлено, что вплоть до нынешней осени Эмиль Маню имел только одного друга, вернее, приятеля — Жюстена Люска, сына торговца, который работает как раз напротив книжной лавки Жоржа, где служит Маню… Они вместе учились в городской школе… Следует заметить, что Маню считался прекрасным учеником, легко усваивал все предметы, всегда имел отличные отметки… Люска же по причине его рыжей шевелюры, его фамилии, его настоящего имени Эфраим и восточного происхождения отца травили одноклассники…
Два мальчика, два различных уже в ту пору темперамента… Люска, кроткий, терпеливый, молча сносил насмешки, даже самые грубые, если не жестокие…»
И это правда! Только Дюкуп, разумеется, опять ничего не понял! А правда в том, что Люска, стремясь постичь тайны коммерции, нанялся продавцом в «Магазин стандартных цен», торговал, нисколько этим не стесняясь, прямо на тротуаре, был, как говорится, зазывалой; а ведь это еще более унизительная и трудная работа.
Одевался он плохо, но не обращал на это внимания. Ему говорили, что от него воняет совсем как в лавке его папаши, и он не спорил. Владельцы «Магазина стандартных цен» запрещали своим уличным продавцам носить пальто, что, по их мнению, придало бы молодым людям вид жертв, и им приходилось зимой поддевать под пиджак два свитера.
«Нам удалось установить, что именно Маню настаивал, чтобы его товарищ ввел его в вышеуказанную группу молодых людей, которых можно было бы назвать, правда не без романтического преувеличения, „золотой молодежью“ нашего города… В тот вечер шел дождь, и в восемь часов тридцать минут Маню ждал Люска под большими часами, служившими вывеской господину Трюфье на улице Алье… Люска пришел с запозданием, так как у его матери, что случалось нередко, начался сердечный припадок…
Молодые люди направились в „Боксинг-бар“, где должны были встретиться с членами группы, ибо именно в этом баре происходили их сборища…»
Лурса, который, казалось, задремал под звук голоса следователя, медленно поднял голову, так как Дюкуп перешел к самому щекотливому пункту.
«Поскольку жалоб не поступало, поскольку никакого ощутимого вреда вышеупомянутая группа не причиняла, следствие не сочло необходимым останавливаться на некоторых поступках и действиях ее членов… Допустим, что эти молодые люди подверглись тлетворным современным веяниям, что на них оказали пагубное влияние известная литература, фильмы, некоторые примеры, бороться с которыми у них не хватало моральных сил…»
И Дюкуп докончил мысль, гордясь своей утонченностью: «Мы не помним той эпохи, когда романтизм требовал, чтобы молодые люди были непременно больны чахоткой… Самые пожилые из нас еще помнят те времена, когда идеалом молодежи был кавалерийский офицер, потом уже почти на нашей памяти пришла эпоха „прожигателей жизни“, „клубменов“. А сейчас мы живем в эпоху гангстеризма, и не следует удивляться тому, что…»
Лурса не мог отказать себе в удовольствии буркнуть в бороду:
— Болван!
Слишком это было легко! Было это и верно, и неверно! Впрочем, один только он знал это, один он, неповоротливый, тяжеловесный, чудовищно реальный среди всей этой нежити.
Сегодня утром он не выпил ни капли. Он ждал перерыва, чтобы сбегать в бистро напротив суда и залпом проглотить два-три стакана красного вина; время от времени он впустую растравлял свое презрение и злобу, и отсюда, как ему казалось, шла горечь, та, что мучила его по утрам.
Когда он сам был молод, он вряд ли даже знал о существовании таких юношей, как Эмиль Маню, бедных, нетерпеливых, стесненных в каждом своем движении.
Да и замечал ли он вообще хоть что-нибудь? Он жил как в трагедии, среди накала благородных чувств, и когда полюбил, то полюбил всем своим существом, так что уже не оставалось места ни для сомнений, ни для мелочных расчетов.
Не удивительно ли, что он думает о таких вещах здесь, в этом зале, который существовал уже в те времена и видел целую череду подобных дел?
А он вот ничего не видел! Город и тогда был такой, как сейчас, так, видно, Мулэну на роду написано, — с Рожиссарами, с Дюкупами, с Мартой, с элегантным уже и тогда Доссеном, с подозрительными кварталами, с барами вроде «Боксинга», с мелькающими женскими тенями на тротуарах.
А он, Лурса, жил в некоем идеальном мире, где было поровну науки и любви. Или, вернее…
Он любил! Чего там! Любил всей душой, самыми потаенными ее уголками. А раз так, какая надобность выказывать свою любовь, зачем это внешнее, всегда смехотворное, проявление чувств?
Он целовал жену и запирался в своем кабинете, виделся с ней за обедом. Она ждала ребенка, и он был счастлив. У него родилась дочь, и три-четыре раза в день он заглядывал в детскую.
Если пользоваться языком Дюкупа, то была «традиционная» эпоха. Сам город был ясен и прост, как будто его построил ребенок из детского «Конструктора». Суд, префектура, мэрия и церковь! Судьи, адвокаты! Крупная буржуазия, а внизу люди, которых он не знал, которые отправляются поутру в контору или в магазин, затем торговцы, которые с грохотом открывают на заре ставни лавок.
Эта эпоха для него лично кончилась на следующий день после бегства Женевьевы с Бернаром!
И вместо того чтобы кричать и стенать, он стер все одним махом, как стирают мел с грифельной доски.
Кругом одни дураки! Целый город дураков, ничтожных людей, которые не знают даже, зачем живут на белом свете, и которые тупо шагают вперед, как быки в ярме, позвякивая кто бубенчиком, кто колокольчиком, привешенным к шее.
Город стал лишь декорацией, лепившейся вокруг небольшого логова, которое он населил своей собственной жизнью, своими запахами, своим презрением к роду человеческому; его кабинет — и за стенами кабинета как бы ничья земля, no man’s Land, дом, постепенно приходивший в упадок, где росла маленькая девочка, ничуть его не интересовавшая…
Судьи? Болваны! И к тому же в большинстве рогоносцы!
Адвокаты? Тоже болваны, а некоторые просто сволочи!
Все до одного!
Доссены, которые положили жизнь на то, чтобы их дом был самым красивым в городе, и Марта, которая ввела в моду дворецких в белых перчатках, хотя они перевелись в городе еще задолго до войны.
Рожиссар, который ездит по святым местам в надежде, что умолит небеса послать ему ребенка — разумеется, длинного, тощего младенца, как он сам и его супруга.
Дюкуп, который рано или поздно станет важной персоной, ибо делает все, что для этого нужно.
Добрая печурка, красное, темно-красное вино и книги, все книги на свете. Таков был мир Лурса. Он знал все! Он все прочел! Он имел право насмехаться над людьми, сидя один в своем углу.
— Сборище болванов!
Он охотно добавлял:
— Зловредных болванов!
И вот, словно пламя пожара охватило дом, и там обнаружился целый выводок мальчишек…
Потом по их следам он стал бегать по городу…
Он открывал людей, запахи, звуки, магазины, свет, чувства — людскую магму с ее кишением, жизнь, отнюдь не похожую на трагедию, и охваченных страстями дураков, неожиданные, непонятные взаимоотношения между людьми и вещами, сквозняки на перекрестках и запоздалого прохожего, лавочку, которая бог знает почему еще не закрыта ночью, нервного молодого человека, ожидающего под большими часами, знакомыми всему городу, своего приятеля, чтобы тот повел его навстречу будущему…
Время от времени он с ворчанием шевелился, и все глаза обращались к нему, и в первую очередь глаза Дюкупа, который боялся потерять нить, хотя выдолбил свою речь наизусть.
Никто не понимал, что он, Лурса, делает здесь, ибо, по общему мнению, он должен был бы, воспользовавшись благовидным предлогом, уехать путешествовать или сказаться тяжелобольным. Сестра ему прямо об этом заявила. Она-то ведь больна. И ее сын болен, и так серьезно, что ему необходим швейцарский климат.
Сам Доссен тоже приходил к Лурса, и Рожиссар разговаривал с Лурса не только на правах родственника, но и как лицо официальное.
По сути дела, он, сидевший сейчас на скамье защиты, он сам почти подсудимый. Что он будет делать, когда речь зайдет о его собственной дочери?
Ибо речь о ней рано или поздно зайдет. Дюкуп уже подбирался к этой теме маленькими зигзагообразными ходами.
«…Все свидетельствуют о том, что молодые люди были скорее неосторожны, чем злонамеренны, что после несчастного случая, происшедшего по вине Эмиля Маню, они ни на минуту не собирались бросить раненого на дороге, хотя положение для них создалось угрожающее… К несчастью, и тут мы не можем сказать ничего в пользу подсудимого, которого, по его собственному признанию, в этот момент тошнило где-то на обочине дороги и который ни в чем не отдавал себе отчета…
Мадемуазель Лурса делом доказала свое самообладание и мягкосердечие. Она дала согласие принять раненого у себя в доме…»
А его, Лурса, подмывало выкрикнуть наподобие одного маньяка, которого он видел на каком-то митинге, куда случайно попал: «Неправда!»
И если он не сказал этого вслух, то его презрительная поза была достаточно красноречива.
Неправда это! Все неправда! Не мягкосердечие и даже не самообладание! Ибо теперь он знал цену этому самообладанию, которое все приписывали его дочери. Он знал теперь, что приходит оно к ней на помощь именно в минуты наибольшей растерянности.
Правда прежде всего в том, что все они были пьяны. Он расспрашивал каждого по очереди… И каждый лишь с трудом мог припомнить, что делали другие. Шел дождь, видимость была плохая. Они даже не знали в точности, что произошло. «Дворники» продолжали двигаться по стеклу. Эмилю показалось, будто он увидел кровь, он вцепился в ствол дерева, и его начало рвать.
Навстречу им проехал автомобиль, и, так как их машина стояла посреди дороги, шофер крикнул им:
— Идиоты!
Большой Луи зашевелился. Тогда они еще не знали, кого сшибли; но как раз при красном свете задних фар они увидели какого-то человека, он задвигался, присел на корточки, пытаясь встать, половина лица его была залита кровью, глаза блуждали, а одна нога странно откинута.
— Не уезжайте! — раздался голос. — Не смейте уезжать! Помогите мне…
Правдой было то, что если они подошли к нему, то лишь для того, чтобы заставить его замолчать.
— Загубили меня, гады! — простонал тот. — Теперь везите меня куда-нибудь… Только не в больницу… И только не в полицию, слышите?! Кто вы такие? Дерьмо! Сосунки!
Вот что было в действительности! Он сам ими командовал. Дайа, колбасник, потащил его к машине с помощью Детриво, который держал раненого за ноги и то и дело ронял очки. О Маню все забыли. Он свалился под дерево, и его тоже пришлось нести, вталкивать в машину, мокрого, грязного.
Сейчас, во время допроса Николь, они узнают все! Она не говорила о своем мягкосердечии. Она просто ответила на вопрос:
— …Это он! Это он велел нам пойти за доктором, но не велел ничего сообщать в полицию. Эдмон уже заметил у него татуировку.
— А кто пошел за доктором?
— Мы решили, пусть идет Эдмон, потому что он знаком с врачом…
Они выслушают также и доктора Матре. Его свидетельские показания здесь, в папке № 17.
«Сначала я решил, что при раненом находятся только мадемуазель Николь и ее двоюродный брат Доссен. Потом я заметил, что дверь соседней комнаты полуоткрыта. И только под конец я обнаружил, что там находится целая группа молодых людей, которые умирали от волнения и страха. Один из них лежал прямо на полу, и я посоветовал дать ему выспаться, потому что он был сильно пьян…»
Бедняга Матре, который пользовал лучшие семьи города и у которого был торжественно-благородный вид героев Жюля Верна!
«Мне хотелось установить поведение каждого из них в течение этой ночи», — продолжал Дюкуп, у него совсем застыли руки, и время от времени он щелкал пальцами, желая их согреть.
Неправда! Этого потребовал он, Лурса!
«Мадемуазель Лурса выказала исключительное мужество и, по словам доктора Матре, вела себя как настоящая сиделка…»
Черта с два! В подобных обстоятельствах Николь продолжает жить по инерции, машинально, что и позволяет ей сохранять видимость спокойствия.
«Эдмон Доссен, будучи весьма встревожен, попросил совета у врача, которого тот не мог ему дать… Он сам сейчас об этом скажет…»
Что скажет? Что это, мол, не его вина. Что он готов был уплатить стоимость содержания раненого в больнице. Что предлагал просить за Большого Луи одного депутата, друга своего отца…
И наконец, Детриво, который то и дело терял очки, видел всю эту сцену своими близорукими глазами и судил о ней своей жалкой головой!
Пусть кто-нибудь спросит Лурса: «А вы действительно ничего не слышали?»
Он даже не будет ссылаться на то, что у них длинные коридоры, лестницы, что в доме два крыла; он скажет: «Я был пьян, господа!»
Что тоже не совсем правда. Он был таким же, как и все прочие вечера, когда его засасывало одиночество, — разомлевший, вялый, неуклюжий.
Присяжные старались придать себе равнодушный и серьезный вид, потому что в зале у каждого было много знакомых. Публика ждала конца выступления Дюкупа и выхода главных актеров. Иногда кто-нибудь потихоньку подходил, шептал два слова на ухо Рожиссару, который сидел в прокурорском кресле, поставив перед собой коробочку с мятными лепешками.
Все эти появления означали: «Еще не нашли!»
Не нашли девицу Пигасс! Ибо здесь Адель превратилась в девицу Пигасс!
Взгляд Рожиссара в сторону Лурса: «Нет… Ничего нового… Еще нет… Очень сожалею».
У Дюкупа пересохло во рту, и говорил он уже не так гладко. Со своего места ему не видно было Лурса, но и на расстоянии чувствовал он его собранную в кулак волю и мефистофельскую ухмылку.
«Именно этой ночью, в четыре часа утра, подсудимый завязал отношения с мадемуазель Лурса, которая ухаживала за ним так же, как и за раненым…»
Они сделали буквально все, лишь бы избавить Лурса от позора. Умоляли не появляться в суде — не только ради него самого, но и ради всей семьи, ради его коллег адвокатов, ради всех тех, что в Мулэне считаются порядочными людьми!
А он предпочел выставить себя на всеобщее обозрение!.. Если бы они еще знали, чему он улыбнулся именно в эту минуту… Да тому, что, собираясь в суд нынче утром, он чуть было не поддался искушению и не сбрил бороду! Вот была бы комедия! Явился бы перед ними свежевыбритый, с аккуратно расчесанной шевелюрой, в крахмальном безукоризненном воротничке!
«Восемнадцатого октября, во время третьего допроса, обвиняемый сообщил нам, что через посредство своего приятеля Люска вошел в чужую ему среду и что его побудила к этому любовь к мадемуазель Лурса… Таким образом, пытаясь объяснить свое поведение той ночью, он уверяет, что, проснувшись и чувствуя себя еще больным, он пустился в длинное страстное объяснение…
Мадемуазель Лурса со своей стороны заявила нам:
— Ему было стыдно за все происшедшее и за испачканную одежду… Он умолял меня его простить. Он был очень взволнован… Признался, что хотел только одного — ближе познакомиться со мной…»
Дюкуп, так же как и свидетели, не имел права пользоваться написанным материалом. Поэтому он временами закрывал глаза, стараясь точно вспомнить заранее приготовленную фразу, какую-нибудь свою отметку, документ.
«Установлено, что в дальнейшем Маню бывал в доме так часто, как только позволяли обстоятельства. Я не беру на себя смелость утверждать, что он цинично воспользовался этим происшествием, которое послужило прекрасным извинением его частых визитов…
Однако…»
Неправда! Никогда Дюкупу не было восемнадцати лет, никогда он не знал, что такое любовь и наваждение, от которых спирает в груди! Да и сам Лурса тоже. Но Лурса все-таки удалось вдохнуть аромат чужих восемнадцати лет!
«Начиная с этого времени он приходит каждый вечер, вернее было бы сказать — каждую ночь, и иногда возвращается домой к матери не раньше трех часов утра… Он пробирался, как вор, через черный ход, выходящий в тупик…»
Неправда! Вовсе не как вор!
Лурса минутами был так далек от этого судилища, что несколько раз совал руку в карман за сигаретами, готов был зажечь спичку.
«На мои вопросы о его отношениях с мадемуазель Лурса он цинично ответил:
— Я не намерен сообщать подробности моей личной жизни…
Однако он не отрицал, что воспользовался интимностью, которая неизбежно создалась в результате этой драмы, и что часто пробирался в спальню к молодой девушке».
Лурса предупреждали: «Вы сделаете задачу суда еще более трудной, чем она есть… Ваше присутствие наверняка вызовет скандал!»
И в самом деле, вся публика глядела на него, и он глядел на нее своими большими глазами, самодовольно усмехаясь в бороду.
— При малейшем нарушении порядка я прикажу очистить зал! — крикнул председатель, когда в зале поднялся шум и шепот любопытства.
А Дюкуп, у которого горело лицо и мерзли руки, продолжал: «Спустя двенадцать дней разразилась драма… Установить, чем были эти двенадцать дней для обычных посетителей дома, и являлось задачей следствия…»
Для Лурса все было много проще! Его печурка! Его бургундское! Книги, которые он наудачу снимал с полки, прочитывал три или пятьдесят страниц, стакан, куда он подливал вино, и этот добрый теплый дух, который, казалось, исходил от него самого, сливался с ним, его он вдыхал, засыпая.
«Переходя к вопросу об отношениях между обвиняемым и мадемуазель Лурса, бесполезно…»
Верно! Верно! Они были любовниками! Если уж говорить точно, стали ими на третий же день! И с тех пор пошло! Эмиль любил ее страстно, лихорадочно, с гордостью и даже с каким-то отчаянием. А Николь, надо полагать, покорило это неистовство чувств.
Они любили друг друга. Они способны были сжечь дотла весь город, если город восстанет против их любви.
Прочие, те, что способствовали их встречам, сами того не зная — все эти Эдмоны, Дайа, Детриво, Люска и сын генерального советника Груэн, — были лишь простыми статистами, стесняющими фигурантами.
Еще более стесняющими, чем Большой Луи, который имел в их глазах хотя бы то преимущество, что служил как бы алиби, извинением, поводом для частых визитов Эмиля…
Началось все это с такой сильной и острой ноты — именно из-за драмы, автомашины, крови, — что любовь сразу же достигла своего пароксизма…
А этот Дюкуп с его бледной мордочкой режет перед судьями эти чувства на тоненькие ломтики.
Впереди и чуть слева от Дюкупа в прокурорском кресле сидел Рожиссар, направо — особенно беспокоивший, хоть и невидимый ему Лурса, а напротив маячила гигантская пасть председателя Никэ, который делал все, что мог, и даже записывал что-то…
«Подхожу к трагической ночи и…»
Лурса почувствовал неодолимую жажду. Он приподнялся, протянул руку жестом школьника, просящегося по малой нужде, и прогремел:
— Предлагаю сделать перерыв…
Конец его фразы заглушили шаги, грохот стульев и скамеек.
После перерыва каждый не без удовольствия вернулся на уже обжитое место. Публика переглядывалась. Люди кивали друг другу вежливо или заговорщически лукаво, а председатель Никэ был непомерно горд тем, что за такой рекордно короткий срок в зале успели воздвигнуть монументальную печь и даже вывели в окно трубу. Правда, печка немного дымила, но можно считать, что дымит она потому, что ее только что разожгли.
Словом, каждый устраивался с комфортом, врастал в процесс.
— Если защита не возражает, мы решили первым выслушать свидетеля Детриво, так как ему надо немедленно возвращаться в полк…
Детриво пробирался на свидетельское место, на каждом шагу прося прощения у тех, кого он потревожил; людей набралось множество, и адвокаты стояли во всех проходах.
Председатель был явно доволен и раскрывал рот еще шире, еще страшнее, чем обычно. Он оглядел присяжных, своих помощников, прокурора на прокурорском месте с таким видом, будто перед ним сидели его самые лучшие друзья, и, казалось, всем своим видом говорил: «Признайтесь, что все идет неплохо! Особенно с тех пор, когда поставили печку…»
А вслух он произнес отеческим тоном, обращаясь к Детриво:
— Не робейте, приблизьтесь…
В суконных штанах защитного цвета могли бы поместиться три таких зада, как у бывшего банковского служащего, а ремень, затянутый слишком высоко, заминал гимнастерку глубокими складками и перерезал талию так, что молодой человек походил на детскую игрушку «дьяболо».
— Повернитесь к господам присяжным… Вы не родственник подсудимого, не состоите у него в услужении? Поклянитесь говорить правду, одну только правду… Подымите правую руку…
Лурса невольно улыбнулся. Он глядел на Эмиля Маню, а тот, не замечая, что за ним наблюдают, буквально обмер при виде своего бывшего приятеля. В эту минуту в глубине зала началась суматоха. Детриво-отец закрыл руками лицо, зарыдал и в этой театральной позе, долженствующей выразить стыд и отчаяние, стал пробираться к выходу, не в силах вынести трагическое зрелище.
Толпа, пропустив его, сомкнулась, председатель заглянул в дело:
— Итак… Вы были приятелем Эмиля Маню… Вы были в их группе в ночь, когда произошел несчастный случай?
— Да, господин председатель…
Вот уж кого не надо учить, как отвечать судьям! Ни твердить ему, что свидетель должен держаться просто и скромно!
— Итак!.. — (Без этого «итак» господин Никэ затруднялся начать фразу.) — Итак, вы знали подсудимого до этого памятного вечера?
— Только с виду, господин председатель.
— Итак, только с виду! Если не ошибаюсь, вы живете на одной улице? Значит, вы не были ни друзьями, ни даже приятелями?
Казалось, председатель сделал сногсшибательное открытие, с таким ликующим видом продолжал он допрос:
— Итак, поскольку вы оба работали в центре города, разве не случалось вам выходить из дому в один и тот же час?
— Я ездил на велосипеде, господин председатель.
— На велосипеде!.. Но ведь у вас не было никаких моральных или иных причин не встречаться с Эмилем Маню?
— Нет… Почему же…
— Какое впечатление произвел на вас обвиняемый, когда вы познакомились с ним в «Боксинг-баре»?
— Никакого, господин председатель.
— Он не показался вам робким?
— Нет, господин председатель.
— Итак, вы ничего особенного в нем не заметили?
— Он не умел играть в карты…
— А вы его научили? Какой же вы его научили игре?
— Экарте. Его учил Эдмон и выиграл у него пятьдесят франков…
— Вашему другу Эдмону, очевидно, очень везло?
И свидетель простодушно ответил, но тут же сбился, смущенный реакцией публики:
— Он передергивал.
Впервые после перерыва послышался смех публики, и с этой минуты она пришла в самое благодушное настроение.
— Ах так! Передергивал! А часто он передергивал?
— Всегда. И не скрывал этого.
— И вы все-таки играли с ним?
— Мы хотели разгадать его трюки…
Рожиссар и сидевший слева от него помощник прокурора переглянулись, ибо помощник этот славился по всему Мулэну карточными фокусами. А председатель тщетно пытался угадать, что за молчаливый диалог происходит за его спиной.
— Полагаю, что вы много выпили в тот вечер?
— Как и всегда.
— То есть? Сколько приблизительно?
— Пять или шесть рюмок.
— Чего?
— Коньяку с перно…
Новый взрыв смеха волной прошел по залу и затих в глубине. Один только Эмиль не улыбнулся, он слушал, уперев подбородок в сложенные на барьере руки и не спуская глаз с приятеля.
— Кто предложил отправиться в «Харчевню утопленников»?
— Не помню.
Но Эмиль Маню вдруг зашевелился, что явно означало: «Лгун!»
— Это подсудимый первый заговорил о том, что надо… ну, скажем, взять на время машину? Итак… Каким образом вы устраивались в другое время?
— Дайа возил нас на грузовике своего отца. А в этот вечер на грузовике поехали в Невер за свиньями…
— Так что Маню счел нужным угнать первую попавшуюся машину?
— Возможно, его подбили на это…
— Кто подбил?
— Все понемногу…
Детриво хотелось быть по-настоящему честным. Он и старался быть таким. Сам чувствовал, что трусит, что ему следовало бы сказать: «Мы стали над новичком насмехаться. Заставляли его пить. Дразнили, что ему не угнать машину…»
— Короче, подсудимый довез вас до «Харчевни утопленников». А что произошло там?
— Там мы пили белое вино… У них ничего другого не было, только белое вино и пиво… Потом танцевали…
— Маню тоже танцевал? С кем?
— С Николь.
— Если не ошибаюсь, в этой харчевне с таким странным названием были еще две девушки — Ева и Клара. Что вы с ними делали?
Вопрос был смелый, и председатель ужасно возгордился, что его задал, но и перепугался.
— Так просто, дурачились…
— И ничего больше?
— Я лично, во всяком случае, ничего больше себе не позволил.
— А ваши приятели?
— Не знаю… Я не видел, чтобы кто-нибудь подымался наверх…
Снова смех, улыбки; только Эмиль и Детриво не усмотрели в этих словах ничего особенного. Это был их язык, и они говорили о хорошо знакомых им вещах.
— Итак, я не буду просить вас рассказывать о самом инциденте, о котором нам исчерпывающим образом сообщил нынче утром господин следователь. Полагаю, что вы часто бывали у мадемуазель Лурса?
— Да, часто.
— Пили и танцевали? А вы не боялись, что вас застигнет на месте отец этой девушки?
Самое любопытное было то, что Детриво поглядел на Эмиля, как бы спрашивая у него совета: «Что отвечать?»
А председатель продолжал:
— Пойдем дальше! Присутствие Большого Луи в доме внесло изменения в привычки вашей группы?
— Мы боялись.
— Ага! Боялись! Боялись, разумеется, того, что Большой Луи устроит скандал?
— Нет… Да… Мы его боялись!
Лурса глубоко вздохнул. Болван несчастный этот председатель! Совсем ничего не понимает! Разве сам он не помнит своих детских страхов? Мальчишки играли в гангстеров, и вот в их компанию затесался настоящий гангстер, здоровая скотина с татуировкой, он и в тюрьме сидел, и, возможно, совершил не одно преступление!..
Большой Луи пользовался этим, разрази тебя гром! Он им такого про себя нарассказал, чего и не бывало! А они, фанфароны, хвастались перед ним своими мелкими кражами!
— Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать, так как это очень важно. Возникал ли у вас вопрос о том, чтобы отделаться от Большого Луи и каким способом отделаться?.. Я спрашиваю, говорили ли вы об этом на ваших сборищах, или, может быть, дома, или в «Боксинг-баре», или еще где-нибудь?
— Да, господин председатель.
— А кто говорил?
— Не помню. Просто говорили, что он будет всю жизнь нас шантажировать, что в нашем лице он напал на золотую жилу, что он вечно будет требовать от нас денег…
— А говорили о том, что его надо убить?
— Да, господин председатель.
— Так-таки хладнокровно обсуждали этот вопрос?
Да нет, вовсе не хладнокровно! Лурса энергично задвигался на скамейке. Все это бесполезно, раз никто не желает вникнуть в разговоры и лексикон этих мальчишек! Если они даже обсуждали план убийства в мельчайших подробностях, все равно это ничего не значило! Они выдумывали разные драмы просто для забавы, вот и все!
— Мэтр Лурса… Вы хотите задать вопрос свидетелю?
Он, очевидно, заметил, что Лурса ерзает на скамье.
— Да, господин председатель… Мне хотелось бы, чтобы вы спросили, кто из них, кроме Маню, был влюблен в Николь!
— Свидетель, слышали вопрос? Прошу вас, не смущайтесь. Я понимаю, что создалось не совсем обычное положение, но вы должны видеть в мэтре Лурса только защитника подсудимого. Отвечайте.
— Не знаю.
— Разрешите, господин председатель? До появления Маню кто был обычным кавалером Николь?
— Эдмон Доссен…
— Другими словами, он старался прослыть ее любовником, а на деле им не был, не так ли? Это, в сущности, входило в игру! Но был ли еще кто-нибудь влюблен, по-настоящему влюблен в Николь?
— Думаю, что Люска…
— Делал ли он вам соответствующие признания?
— Нет! Он вообще неразговорчив…
— Ваша шайка распалась оттого, что произошел несчастный случай и в доме лежал раненый?
Детриво молчал, а Лурса добавил:
— А может быть, скорее из-за того, что у Николь появился настоящий любовник?
В глубине зала началась толкотня, так как задним тоже хотелось видеть. Детриво не знал, что ответить, и опустил голову.
— Всё, господин председатель.
— Больше вопросов нет? Господин прокурор?
— Вопросов больше нет!
— Никто не возражает, если свидетель отправится в свой гарнизон? Благодарю вас.
Все заранее знали, что рано или поздно придется коснуться таких вопросов, но господин председатель все-таки почувствовал, что его начинает лихорадить.
— Введите мадемуазель Николь Лурса… Прошу прощения, господин адвокат.
Вместо того чтобы постараться стать как можно незаметнее, Лурса еще больше раздулся!
— Клянитесь говорить только правду, одну только правду. Подымите правую руку, скажите: клянусь. Вы заявили полиции, а потом на следствии, что вечером седьмого октября подсудимый находился в вашей спальне…
— Да, господин председатель.
Николь смотрела на него любезно, просто, с великолепным самообладанием.
— Поднимались ли вы вдвоем навестить раненого?
— Нет, господин председатель. Я ходила к нему одна в девять часов, относила ему ужин.
— Следовательно, посещения Маню не были связаны с уходом за Большим Луи?
— Нет, господин председатель.
— Хорошо, на ответе не настаиваю… В этот вечер вы не ждали никого из ваших приятелей?
— Никого! Они уже несколько дней ко мне не приходили.
— И вам известно, почему не приходили?
— Потому что знали, что мы предпочитаем быть одни.
Присутствующие наблюдали за Лурса, пожалуй, еще с большим любопытством, чем за Николь, и Лурса внезапно захотелось им улыбнуться.
— В котором часу Эмиль ушел от вас?
— Около полуночи. Я настояла, чтобы он вернулся домой пораньше и лег спать, так как у него был усталый вид.
— И это вы называете рано ложиться?
— Обычно он уходил в два-три часа ночи…
Рожиссар вертел в пальцах карандашик и разглядывал его с бесконечным интересом.
— Вы говорили о Большом Луи?
— Точно не припомню, но думаю, что нет.
— Когда Маню расставался с вами на пороге вашей спальни, он решил немедленно отправиться домой. Однако несколько минут спустя ваш отец видел, как он спускался с третьего этажа. Это верно?
— Совершенно верно.
— А что, по вашему предположению, Маню делал на третьем этаже?
— Он вам об этом сказал. Он услышал шум и пошел посмотреть.
Судья вполголоса спросил что-то у своих помощников. Все трое пожали плечами. Взгляд в сторону Рожиссара, который потряс головой, взгляд в сторону Лурса…
— Спасибо… Можете быть свободной…
Николь слегка нагнула голову, как бы в поклоне, с самым непринужденным видом села рядом с отцом и тут же взялась за свои обязанности секретарши. Председатель кашлянул. Рожиссар чуть не сломал свой карандашик. В глубине зала снова произошло движение, хотя никто толком не знал, чем оно вызвано…
— Введите следующего свидетеля… Эдмон Доссен… Клянитесь… правду… правду… правую руку… к присяжным… Клянитесь… Здесь приложено медицинское свидетельство, удостоверяющее, что вы только что перенесли серьезную болезнь и что в связи с вашим состоянием вам прописан щадящий режим…
Эдмон действительно был бледен, как-то по-женски бледен. Он знал это. И играл на этом. Не испытывая ни малейших угрызений совести, он взглянул прямо в лицо Маню.
— Что вы знаете об этом деле? Повернитесь лицом к господам присяжным. Говорите громче…
— Пришлось вернуть все вещи, как в Эксе…
— Вы имеете в виду Экс-ле-Бэн, где вы играли в ту же игру, назовем ее условно «в гангстеры», и где вы возвращали похищенные предметы?
— Их просто клали каждое утро у источника, и полиция их находила… В Мулэне мы решили собрать сначала побольше трофеев… Главным образом потому, что в нашем распоряжении был целый этаж…
— В доме вашего дяди, не так ли? Как относился к вашему поведению подсудимый?
— Он все принимал всерьез… Я первый сказал остальным, что из-за него у нас будут неприятности…
Казалось, Лурса не слушает. Минутами он будто спал, скрестив на груди руки, опустив голову, и помощник судьи, не выдержав, толкнул председателя локтем.
— Как по-вашему, был ли подсудимый напуган ходом событий?
— Он совсем с ума сходил… Особенно когда Большой Луи стал требовать денег.
— Вам известно, что он воровал эти деньги?
Ответа на вопрос не последовало. Николь, порывшись в папках, вытащила какой-то листок и протянула отцу.
— Один вопрос, господин председатель… Не будете ли вы так добры спросить свидетеля, имел ли он отношения с девицей Пигасс, которую пока что безуспешно разыскивает полиция?
— Вы слышали вопрос? Отвечайте.
— Да… То есть…
— Много раз? — настаивал Лурса.
— Всего один…
Печка по-прежнему дымила. Стрелки медленно переползали по желтоватому циферблату часов, висевших над головой судьи.
И по-прежнему, как въедливое мурлыканье, все те же формулы, все те же слоги, повторенные десятки раз, уже потерявшие всякий смысл, ставшие простым припевом:
— Повернитесь к господам присяжным… Вопросов у защиты нет?
Лурса вздрогнул от неожиданности, так как думал совсем о другом. Думал о том, что его племянник Эдмон не доживет до старости, что ему осталось жить всего года два-три.
Почему? Да просто так показалось! Он глядел на племянника большими затуманенными глазами. Такой взгляд бывал у Лурса, когда он проникал в самую суть вещей.
Вопрос? Какой вопрос? Все это бессмысленно! Целая груда желтых папок полна ими, вопросами и ответами. Самыми разнообразными, включая времяпрепровождение Эдмона вечером седьмого октября.
Он просидел в «Боксинг-баре» примерно до полуночи. Вернулся к себе домой, и Детриво проводил его до подъезда.
Может быть, это была правда, может быть, нет, этого установить не удалось…
Если Эдмон убил Большого Луи…
Он на это способен! И Детриво тоже! Все они вполне на это способны, без всяких побудительных мотивов, просто потому, что таково логическое завершение игры!
Даже Эмиль!..
Почему Лурса ни разу не приходило в голову, что стрелял в Большого Луи Эмиль? Вот он сидит напротив, он снова весь напрягся, с ненавистью глядит на Доссена младшего!
Должно быть, он возненавидел Эдмона с первого же дня, потому что Эдмон был богат, потому что он был главарем их шайки, потому что он держался с Николь как собственник, потому что он принадлежал к влиятельной семье — словом, десятки разных потому что!
И Доссен его тоже ненавидел. Но совсем по противоположным причинам…
Однако все это можно довести до сознания пошляков-присяжных и судей не с помощью дурацких вопросов и ответов.
— Когда вы узнали, что Большой Луи убит, вы тотчас же заподозрили Эмиля Маню?
— Не знаю…
— Не подозревали вы в убийстве других ваших товарищей?
— Не знаю… Нет… Не думаю…
После допроса молодых людей дело пойдет быстрее. Но председатель старался выполнять свою миссию как можно тщательнее.
— Только сейчас ваш приятель Детриво сказал, что не может без стыда и сожаления думать о том, что позволил увлечь себя на столь опасный путь. А вы?..
И Эдмон бросил:
— Я сожалею…
Не то что Детриво, который заранее приготовил свою маленькую речь и с видом кающегося грешника шпарил ее наизусть: «Я сожалею о том, что я сделал, и стыжусь, что покрыл позором свою семью, где видел только добрые примеры… Прошу простить мне все то зло, которое я мог причинить и причинил… я… я…»
Еще целый час длилось заседание, уже при желтоватом свете больших ламп, освещавших только трибуну; в углах, как в церкви, залегла густая тень, и лишь отдельные лица светлыми пятнами выступали на общем темном фоне.
Анжель в комнате для свидетелей обливала грязью семейство Лурса, пронзительным голосом сообщала желающим мерзкие истории о папаше, о дочке и даже о Карле, которая хмуро забилась в уголок.
Когда публика стала расходиться с тем характерным шарканьем, какое обычно раздается в церкви после окончания торжественной мессы, каждый с удивлением, как что-то незнакомое, ощутил за стенами суда привычный уличный воздух, свет уличных фонарей, знакомые шумы, скользкие мостовые, автомашины, прохожих, продолжавших жить мирной будничной жизнью.
Джо Боксер поплелся за Лурса:
— Ума не приложу, куда она могла деться! Я повсюду ее искал. Не удивлюсь, если она вообще смоется… А вы что на этот счет скажете? По-моему, до сих пор все шло не особенно скверно?
Карла на обратном пути забежала в магазин купить что-нибудь к обеду, так как не успела ничего приготовить. Весь дом пропитала тишина, звонкая пустота.
Они не знали, что делать, за что взяться. Они уже отключились от судебного процесса, но еще не включились в обычную жизнь.
Николь села обедать. Несколько раз Лурса ловил на себе взгляд дочери, и, хотя он догадывался, о чем она думает, он предпочитал, чтобы она не заговаривала с ним.
Ибо уже давно ей случалось вот так поглядывать на отца, с любопытством, с каким-то иным, пока еще робким чувством, которое не было целиком благодарностью, не было еще любовью, но которое можно было бы определить как некую смесь чувств, где преобладает симпатия, а возможно, и восхищение.
— Что вы будете делать нынче вечером? — спросила она, вставая из-за стола.
— Ничего… Пойду лягу.
Это была неправда. И Николь слегка встревожилась. Он знал, что она встревожена и чем именно встревожена. Но не мог же он ни с того ни с сего пообещать ей, что бросит пить!
К тому же ему было необходимо выпить в одиночестве, запереть дверь, покурить, помешать в печурке, необходимо было садиться, вставать, ворчать, растрепать бороду и шевелюру.
Он слышал, как Николь трижды подходила к двери кабинета, чтобы послушать, чтобы успокоиться.
А он кружил по комнате… Среди этих мальчишек был один, был наверняка один, который вошел в комнату к Большому Луи и выстрелил…
И этот один знал, что убийца он и что Эмиль невиновен! Знал вот уже несколько месяцев! Его допрашивали наряду с другими, он отвечал, каждый вечер ложился в постель, спал, просыпался, встречал новый день, который нужно прожить!
Иногда вечерами, надеясь вырваться из круга назойливого одиночества, он бродил по улицам, приближался к другой тени, к Адель Пигасс, и шел за ней в ее зловонную каморку, чтобы заняться любовью.
И каждый раз он был на волосок от того, чтобы сказать ей все…
Но он сдерживался. Потом приходил снова. Снова сдерживался и в конце концов сдался.
Каким тоном он рассказал ей всю правду? Хвастался? Хихикал? Играл в цинизм? Или, напротив, не скрывал страха?
Что касается его, Лурса, он не в силах даже…
А ведь он смотрел им прямо в глаза: в глаза Детриво, который страстно желал всем угодить, в глаза Доссена, счастливого тем, что из-за болезни ему удалось уйти от ответственности.
Казалось, Эдмон говорил: «Вы же видите, что я слабый, что мне недолго жить… Ну вот я и развлекался… Это ведь никому не мешало!..»
Завтра утром будут выслушаны свидетельские показания колбасника, затем Люска, отец которого после всех этих ужасных событий таял как воск.
В церквах зазвонили колокола. Адель со своим Жэном была где-то здесь, они спрятались, затаились, потому что их, несомненно, предупредили о розыске.
Десятки раз Лурса подымался, шел к стенному шкафу, наливал в стакан несколько капель рому, с каждым разом увеличивая порцию, и наконец лег с неотвязным чувством, что нужно сделать последнее, легчайшее усилие, но что сделать его как раз невозможно.
Рожиссары радовались от души. Два заседания суда прошли благополучно. Кое-какие щекотливые вопросы удалось лишь слегка затронуть. Медведь вел себя вполне пристойно, да и Николь проявила относительную сдержанность. Шли оживленные переговоры по телефону. Доссену хотелось узнать, не может ли завтра произойти какой-нибудь неожиданный инцидент. Марта бодрствовала в спальне сына, так как у Эдмона слегка поднялась температура. Люска заперся на ключ в своей комнате, которая была не настоящей комнатой, а чем-то вроде гаража или сарая, стоявшего посреди двора.
А госпожа Маню молилась, одна во всем своем доме, молилась, потом плакала, потом пошла проверить, хорошо ли заперта дверь, так как ей было страшно, потом поплакала еще немного и, уже засыпая, пробормотала вполголоса что-то, словно убаюкивая свою боль.
В восемь часов утра по улицам снова двинулся кортеж, мужчины, женщины группами стекались к зданию суда, люди узнавали своих соседей по скамьям, и если еще не раскланивались, то уже обменивались неопределенно любезными улыбками.
Эмиль был все в той же синей паре, в том же галстуке. Вид у него был более замкнутый, чем накануне, возможно, потому, что он очень устал.
А Джо Боксера Лурса не обнаружил в комнате свидетелей, хотя ему полагалось бы находиться там, ибо сегодня утром была его очередь.
— Суд идет!
«…следующий свидетель… говорите правду… правду… спода… сяжные…»
Допрашивали Дайа, в коричневом костюме, с веснушчатым лицом, с коротко подстриженными, как у новобранца, волосами. Этот ничего не воспринимал трагически, и, должно быть, в зале сидело немало его приятелей, так как он то и дело оборачивался и все подмигивал кому-то.
— Вы работаете в колбасной у вашего отца и на следствии показали, что несколько раз вам случалось брать из кладовой окорока…
И парень хвастливо подтвердил:
— Если бы я сам об этом не сказал, никто бы в жизни не заметил!
— Вы также брали деньги из кассы?
— Как будто другие стесняются!..
— Простите, не понимаю…
— Я говорю, что все берут из кассы… Отец, дядя.
— По-моему, ваш отец…
— Никогда счет не сходился, каждый вечер мать орала. Какая разница, чуть меньше, чуть больше!..
— Вы познакомились с обвиняемым в «Боксинг-баре» в тот вечер, когда произошел несчастный случай…
Вдруг Лурса вздрогнул. Какой-то человек, добравшийся только до третьего ряда и, видимо, безнадежно застрявший, так как адвокаты в мантиях загородили все проходы, делал ему отчаянные знаки.
Лурса его не знал. Человек еще молодой и, по-видимому, принадлежащий к окружению Джо Боксера.
Лурса встал и направился к нему.
— Срочное дело! — шепнул незнакомец, протягивая через плечи адвокатов смятый конверт.
И пока продолжался допрос колбасника, Лурса, вернувшись на свое место, прочитал записку, но даже бровью не повел, чувствуя на себе тревожный взгляд Рожиссара.
«Я их нашел. С нашей стороны было бы не особенно шикарно втягивать их в это дело, так как Жэн, оказывается, кое в чем замешан, а я и не знал. Я пристал к Адель, и она сказала мне, кто он. Это Люска. Это он пришил голубчика. Найдите возможность его присобачить, не подводя девчонку.
Я в комнате свидетелей. Но ни слова никому! Вы обещали мне все делать честно!»
Председатель вытянул голову, стараясь разглядеть лицо Лурса. Казалось, бедняга со своим массивным подбородком и ртом, словно прорезанным ударом сабли, сардонически смеется.
— Не хотите ли вы, мэтр?..
— Простите, вопросов не имею!
— А вы, господин прокурор?
— Вопросов не имею. Возможно, было бы разумнее для ускорения хода дела и чтобы не злоупотреблять терпением господ присяжных…
…следующий свидетель…
Еще один взгляд через головы судей на окончательно пришибленного Эмиля Маню.
— Эфраим Люска, называемый Жюстеном… клянитесь… всю правду… скажите: клянусь… обернитесь… господам присяжным… Вы познакомились с подсудимым… Простите! Из дела явствует, что вы знали его очень давно, коль скоро вы вместе учились в школе…
Печка дымила. Дым бил прямо в лицо девятого присяжного, ел ему глаза, и присяжный отмахивался носовым платком.
Лурса, положив локти на стол, уткнув подбородок в ладони, прикрыл глаза и не шевелился.
Стоявшие с ним рядом в глубине зала его не знали. Возможно, они смутно догадывались, что принадлежит он к той породе людей, что лежат прямо на полу в коридорах ночных поездов, на вокзалах, терпеливо ждут в полицейском участке, пристроившись на самом краешке скамейки, или безуспешно пытаются объясниться с гостями на невозможном французском языке; к тем, кого высаживают на границах, на кого покрикивает начальство, и, быть может, именно поэтому у них обычно красные, испуганные, как у серны, глаза.
Возможно, просто потому, что от его вельветовой куртки дурно пахло, все его сторонились? А он, казалось, ничего не замечал. Он смотрел прямо перед собой не то вдохновенно, не то ошалело, терпеливо снося толчки соседей то справа, то слева. Лицо его украшали пышные висячие усы — с такими усами изображали до войны на картинках болгар; его нетрудно было представить себе в каком-нибудь национальном костюме, с металлическими пуговицами из золотых монет на куртке, в фасонных сапожках, с серьгой в ухе, с бичом в руке…
А вот бедняга-председатель Никэ со своей физиономией, как бы расколотой надвое линией рта, ужасно походил на циничную и крикливую марионетку, которой манипулирует чревовещатель.
Что это он сказал, председатель? Лурса прислушался. Отдельные фразы бессознательно запечатлевались в его мозгу.
Он поглядывал на человека, затиснутого напором толпы в дальний угол; тот с трудом сохранял равновесие, стоя на цыпочках за плотными рядами адвокатов в мантиях.
«…отец родился в Батуме в…»
Ведь это же занесено в дело! В папке Люска… Люска-отец родился в Батуме, у подножия Кавказских гор, в городе, где смешалось двадцать восемь различных национальностей. Что носили его предки — шелковый халат, феску или тюрбан? Так или иначе, наступил день, когда он покинул Батум, как раньше его отец покинул, вероятно, какой-нибудь другой край. Когда ему было лет десять, семья жила уже в Константинополе, а два года спустя — в Париже, на улице Сен-Поль!
Он был смуглый, маслянистый, почти липкий. А его отпрыск, конечный продукт этого брожения, Люска-младший, топтавшийся у барьера, был рыж, и курчавая его шевелюра окружала голову наподобие нимба.
— Я познакомился с Эдмоном Доссеном как-то вечером, когда играл на бильярде в пивной на площади Республики.
Можно поручиться, что председатель тоже ломает себе голову над вопросом, каким образом смиренный Люска, продавец-зазывала «Магазина стандартных цен», мог втереться в блестящее окружение Эдмона. Знатные вельможи нуждаются в придворных. Доссен был своего рода знатным вельможей, и преклонение этого рыженького уроженца Востока, должно быть, льстило его барству. Тот смеялся, когда требовалось смеяться, все одобрял, вился ужом, улыбался, сносил любые капризы Эдмона…
— А когда это было?
— Прошлой зимой…
— Повернитесь к присяжным, не бойтесь… Говорите громче…
— Прошлой зимой…
Лурса нахмурился. Пожалуй, добрых пять минут он глядел на отца, оттиснутого вглубь зала, думал только о нем, пытался перечувствовать все…
Потом с таким видом, будто его только что разбудили, Лурса нагнулся к Николь и шепнул ей несколько слов. Пока она рылась в папках, адвокат смотрел на молодого Люска, удивляясь, что допрос еще не кончен, и старался определить или угадать, как человек, опоздавший к мессе, что же сейчас происходит.
— Верно, — подтвердила Николь. — Это как раз вы заставили вызвать его в суд…
Лурса поднялся. Не важно, что он прервал чью-то фразу.
— Прошу прощения, господин председатель… Я установил, что в зале есть свидетель, которого еще не заслушивали…
Понятно, все взоры устремились в зал. Публика завертелась на скамейках, оглядывая собственные ряды. И самое удивительное было то, что отец Люска со своими кроткими, испуганными глазами тоже обернулся вместе со всеми прочими, делая вид, что речь идет не о нем.
— Кого вы имеете в виду, мэтр Лурса?
— Эфраима Люска-старшего… которому полагалось бы находиться в комнате свидетелей.
Сын тем временем стоял у перил и почесывал себе нос.
— Эфраим Люска!.. Кто пропустил вас в зал? Каким образом получилось, что вы не находитесь в комнате свидетелей?.. Откуда вы вошли?..
И человек с большими кроткими глазами неопределенным жестом указал на одну из дверей, хотя было очевидно, что войти через нее он не мог. Снова он стал жертвой рока! Он сам не понимал ни почему он здесь, ни как сюда попал и стал пробираться сквозь толпу, бормоча себе что-то под нос, по направлению к комнате свидетелей, где ему полагалось быть.
— Вернемся к нашим баранам…
Господин Никэ процитировал эту знаменитую фразу машинально, не глядя на сына Люска, и с удивлением услышал взрыв смеха; только взглянув на курчавое руно свидетеля, он понял причину общего веселья.
— Вопросов нет, господин прокурор?
— Я хотел бы только спросить свидетеля, который знал подсудимого со школьной скамьи, считал ли он его откровенным и жизнерадостным мальчиком или скорее обидчивым?
Вначале Эмиль Маню, зная, что за ним наблюдают, не решался быть самим собой. Но теперь он забыл о публике, сидевшей в зале, и временами лицо его кривила непроизвольная гримаса. Как раз в эту минуту он вытянул вперед шею, чтобы лучше видеть Люска, и лицо его приняло мальчишеское выражение, с каким один школьник задирает другого.
Люска тоже повернулся к Эмилю, и взгляд его был еще мрачнее, чем взгляд его школьного товарища.
— Скорее, обидчивый, — отчеканил он.
Эмиль насмешливо хихикнул! Еще немного, и он призвал бы суд в свидетели, таким неслыханным и чудовищным показалось ему нахальное утверждение Люска, что он был обидчив. Он с трудом удержался, чтобы не встать с места, не запротестовать вслух.
— Насколько я вас понял, вы хотите сказать, что он был завистливым… Не торопитесь отвечать… Маню, как и вы, жил в скромных условиях… Многие ваши одноклассники были не так далеки друг от друга по своему имущественному положению. В таких случаях часто возникают различные кланы… Рождается зависть, которая легко переходит в ненависть…
Тут послышался голос Маню, который начал было:
— Да что ты там…
Но председатель прикрикнул:
— Молчать! Дайте говорить свидетелю!
Впервые с начала процесса Маню взбесился от злости и готов был призвать весь зал в свидетели такой неслыханной наглости. Не в силах сдержаться, он продолжал что-то ворчать, и председатель повторил:
— Молчать! Только свидетель имеет слово…
— Да, господин председатель…
— Что да? Означает ли это, как сказал господин прокурор, что ваш товарищ был завистлив?
— Да…
Тут заговорил Рожиссар:
— Судя по вашим прежним заявлениям, подсудимый — впрочем, он сам это подтверждает — просил вас познакомить его с вашими приятелями… Припомните-ка хорошенько… Не было ли поведение Маню в отношении Эдмона Доссена вызывающим с первого же вечера, то есть с того вечера, когда произошел несчастный случай?
— Чувствовалось, что он его не любит!
— Хорошо! «Чувствовалось, что он его не любит». Выражал ли он свою неприязнь более откровенным образом?
— Он обвинил Эдмона, что тот передергивает…
Временами казалось, что Эмиль не выдержит и перепрыгнет через перила, отгораживавшие его от публики, до того он был напряжен.
— А что ответил Доссен?
— Что это правда, что он самый из всех нас умный и что Маню, если только сумеет, пусть тоже передергивает…
— В течение последующих дней вы часто виделись с Маню? Если не ошибаюсь, вы оба работали на одной и той же улице?
— Первые два-три дня.
— Что?
— Он со мной разговаривал… Потом, когда у него с Николь все пошло хорошо…
Хотя на брюках у него не было складок, все заметили, как дрожат его колени, словно Люска била лихорадка.
— Продолжайте… Мы стараемся установить истину.
— Он перестал интересоваться нами, и мной в том числе…
— Короче, он достиг цели! — отрезал Рожиссар, самодовольно выпрямляя стан. — Благодарю вас. Больше вопросов не имею, господин председатель…
Лурса медленно поднялся с места.
Первые же его слова были началом боя:
— Не может ли свидетель сказать, сколько отец давал ему карманных денег?
И когда Люска живо повернулся к адвокату, сбитый с толку этим вопросом, Рожиссар сделал знак председателю.
Но Лурса уточнил:
— Господин прокурор требовал от свидетеля не точных, вполне определенных сведений, а, так сказать, сугубо личного мнения. Да позволит он мне в свою очередь осветить личность Эфраима Люска, называемого Жюстеном…
Не успел он закончить фразу, как Люска стремительно произнес:
— Мне не давали денег! Я сам их зарабатывал!
— Чудесно! Разрешите узнать, сколько вы зарабатывали в «Магазине стандартных цен»?
— Примерно четыреста пятьдесят франков в месяц.
— Вы оставляли их себе?
— Из этой суммы я давал родителям на питание и стирку триста франков.
— Сколько времени вы работаете?
— Два года.
— Есть у вас сбережения?
Он злобно бросал свидетелю вопросы прямо в лицо. Рожиссар снова беспокойно шевельнулся в кресле и наклонился с таким расчетом, чтобы председатель мог услышать его слова, произнесенные вполголоса.
— Больше двух тысяч франков, — буркнул Люска.
Лурса с удовлетворенным видом повернулся к присяжным:
— Свидетель Эфраим Люска имеет больше двух тысяч франков сбережений, а ему только девятнадцать лет. Работает он всего два года.
И снова злобно спросил:
— А одеваться вам приходилось на оставшиеся сто пятьдесят франков?
— Да.
— Значит, вы одевались на эти деньги, и тем не менее вам удавалось откладывать примерно по сто франков в месяц… Иными словами, у вас не оставалось на личные расходы и пятидесяти франков… Может быть, вы тоже умеете передергивать в покер?
Люска растерялся. Он не мог отвести глаз от этого мастодонта, от этой лохматой физиономии, от этого рта, откуда, как пушечные ядра, вылетали вопрос за вопросом.
— Нет…
— Стало быть, в покер вы играли честно! Может быть, вы воровали деньги из кассы родителей?
Даже Эмиль и тот оцепенел от изумления! Рожиссар соответствующей мимикой старался показать, сколь ненужным, если не просто скандальным, считает он этот допрос, и жестами умолял председателя вмешаться.
— Я никогда не воровал у родителей…
Председатель стукнул по столу разрезальным ножом, но Лурса не слышал.
— Сколько раз вы кутили с Доссеном и его приятелями? Не знаете? Попытайтесь припомнить… Хотя бы приблизительно. Тридцать раз? Или больше? Сорок? Что-нибудь между тридцатью и сорока? И вы пили наравне с другими, полагаю? То есть больше четырех рюмок за вечер…
Голос председателя прозвучал одновременно с вопросом Лурса, и Лурса, мгновенно утихомирившись, повернулся к нему.
— Господин прокурор обратил мое внимание на то, что вопросы свидетелю можно ставить только через председателя… Поэтому прошу вас, мэтр Лурса, соблаговолите…
— Слушаюсь, господин председатель… Не сделаете ли вы величайшее одолжение узнать у свидетеля, кто за него платил?
И председатель явно неохотно повторил вопрос:
— Потрудитесь сказать господам присяжным, кто за вас платил?
— Не знаю…
Люска не спускал полные злобы глаза с адвоката.
— Не спросите ли вы, господин председатель, платил ли его приятель Маню за себя?
Рожиссар требует, чтобы все формальности были соблюдены! Пожалуйста! Теперь председателю придется, как попугаю, повторять чужие вопросы.
— …вас спрашивают, платил ли за себя Маню?
— Платил ворованными деньгами!
Всего десять минут назад зал был спокоен, даже чуточку угрюм. Но вот публика почуяла, что идет бой, хотя она даже не заметила его начала. Никто не понял, что именно произошло. Присутствовавшие оторопело глядели на адвоката, который вскочил с места, как дьявол, и громовым голосом задавал какие-то пустяковые вопросы.
Черты лица Эмиля обострились. Возможно, он начал что-то понимать?
А тем временем Люска со своей нимбообразной шевелюрой внезапно почувствовал себя ужасно одиноким среди всей этой толпы.
— Мне хотелось бы знать, господин председатель, были ли у свидетеля подружки или любовницы.
Вопрос, повторенный устами господина председателя, прозвучал совсем нелепо.
В ответ последовало злобное:
— Нет!
— Чем это объяснялось: робостью, отсутствием интереса или природной бережливостью?
— Господин председатель, — протестующе начал Рожиссар, — думаю, что подобные вопросы…
— Вы предпочитаете, господин прокурор, чтобы я задавал их в иной форме? Хорошо, поставлю точку над «и». До того как Эмиль Маню вошел в шайку, был ли Эфраим Люска влюблен в Николь?
Молчание. Сидевшие ближе увидели, как Люска судорожно проглотил слюну.
— Один из свидетелей сказал нам вчера, что Люска был влюблен… И сейчас вы убедитесь сами, что этот вопрос немаловажен. Задавая вопросы, я пытаюсь установить, что Люска был девственником, скупцом и человеком скрытным… У него не было приключений, так же как у его приятеля Доссена, который только несколько недель назад обратился к профессионалке с просьбой просветить его…
Гул протеста. Но Лурса не сдавался, он стоял на своем. Тщетно председатель стучал по столу разрезальным ножом.
— Отвечайте, Люска!.. Когда через несколько дней после смерти Большого Луи вы заговорили на углу улицы Потье с девицей Адель Пигасс, впервые ли вы тогда имели сношения с женщиной?
Люска не шелохнулся. Только побледнел и уставился в одну точку широко открытыми немигающими глазами.
— Девица Пигасс, которая посещала «Боксинг-бар» и занималась своей профессией на улочках, прилегающих к рынку, упоминалась здесь не раз и, надеюсь, сейчас выступит на суде в качестве свидетельницы…
— Больше вопросов нет? — рискнул спросить господин Никэ.
— Еще несколько, господин председатель. Не соблаговолите ли вы спросить у свидетеля, почему он вдруг почувствовал необходимость сблизиться с этой девицей и посещал ее несколько раз?
— Слышали вопрос?
— Я не знаю, о ком идет речь…
Эмиль уже не сидел, он почти стоял. Вцепившись обеими руками в барьер, он так сильно наклонился вперед, что его ляжки не касались скамейки, и жандарм даже придержал его за локоть.
— Не спросите ли вы у свидетеля…
Лурса не договорил. Рожиссар снова обратился с протестом…
— Прошу прощения! Не окажете ли вы мне, господин председатель, величайшее одолжение спросить у свидетеля, в чем он как-то ночью, лежа в постели с вышеупомянутой девицей, ей признался?
Следовало держать его все время, каждую секунду, на прицеле своего взгляда. Мгновенная передышка — и он, чего доброго, оправится. В нем чувствовался как бы прилив и отлив, падение и взлет, то он весь напрягался, свирепый и жестокий, то, растерянный, искал опоры вовне.
— Не слышу ответа, господин председатель…
— Говорите громче, Люска…
На этот раз Люска глядел на Эмиля, на Эмиля, который громко и тяжело дышал, весь нагнувшись вперед, словно собираясь перескочить через препятствие.
— Мне нечего сказать… Все это неправда!..
— Господин председатель… — попытался еще раз вмешаться Рожиссар.
— Господин председатель, я прошу дать мне возможность спокойно продолжать допрос… Соблаговолите спросить свидетеля: правда ли, что вечером седьмого октября, когда Маню, услышав выстрел, поднялся на третий этаж, Люска успел проскользнуть на чердак, где ему пришлось просидеть несколько часов, так как обратный путь был отрезан следователем и полицией?
Маню сжал кулаки с такой силой, что, должно быть, почувствовал боль. В зале никто не шевелился, и Эфраим Люска, он же Жюстен, был всех неподвижнее, недвижим, как неодушевленный предмет.
Все ждали. Никто не нарушал его молчания. А сам Лурса, стоя с вытянутыми руками, казалось, гипнотизировал его.
Наконец голос, идущий откуда-то издалека, произнес:
— Я не был тогда в доме.
Послышался дружный вздох публики, но это не был вздох облегчения. В воздухе пахло нетерпением, насмешкой. Все ждали, обернувшись к Лурса.
— Может ли свидетель подтвердить нам клятвенно, что в тот вечер он был у себя дома, в постели? Пусть он повернется к Эмилю Маню и скажет ему…
— Тише! — вне себя завопил председатель.
Никто не проронил ни слова. Только в глубине зала раздавалось нетерпеливое шарканье ног.
— Поскольку вы не смеете взглянуть в лицо Маню…
Тут он взглянул. Повернулся всем телом, вскинул голову. Эмиль не выдержал, рывком вскочил и крикнул с искаженным лицом:
— Убийца! Подлец! Подлец!
Губы его тряслись. Всем показалось, что в припадке нервного напряжения он сейчас заплачет.
— Подлец! Подлец!
И все увидели, как задрожал тот, другой, по-прежнему один среди огромного пустого пространства. Казалось, слышно было даже, как лязгают его зубы.
Сколько времени продолжалось ожидание? Несколько секунд? Несколько долей секунды?
Потом неожиданным для всех движением Люска бросился ничком на пол, обхватил голову руками и зарыдал навзрыд.
Непомерно огромный рот, прорезавший лицо председателя, нелепый рот паяца, казалось, безмолвно смеется.
Лурса медленно опустился на место, нащупал в кармане мантии носовой платок, утер лоб, глаза и шепнул мертвенно-бледной Николь:
— Не могу больше!
Все было омерзительно — и господин председатель, надевший шапочку, предварительно спросив о чем-то своих помощников; и красные и черные мантии, выпархивающие из зала; и присяжные, неохотно удалившиеся на совещание, словно их приковало к себе зрелище тела, распростертого на полу у ног двух адвокатов и одной адвокатессы, белокурой до неестественности.
Эмиль, которого уводили, уже совсем ничего не понимал, он тоже обернулся несколько раз, встревоженный и потрясенный.
Лурса сидел на своем месте, неуклюжий, хмурый, физически больной от всей той ненависти, которая благодаря ему всплыла со дна на поверхность, всей этой не просто людской ненависти, а ненависти юношей, куда более острой, куда более мучительной, более свирепой, ибо выросла она на почве унижения и зависти, из-за вечной нехватки карманных денег, из-за рваных ботинок!
— Значит, по-вашему, дело пошлют на доследование?
Лурса вскинул большие глаза на своего коллегу адвоката, задавшего ему вопрос. Разве его, Лурса, это касается? В судейской комнате стоял шум. Кликнули на выручку опытных судей. Дюкуп метался в беспокойстве.
В зале осталась только публика, боявшаяся потерять места, она сидела не шевелясь и глядела на пустые скамьи судейских, где не было теперь никого, кроме Лурса с дочерью.
— Вы, должно быть, хотите подышать немного свежим воздухом, отец?
Зря она это! Ну и ладно! Ему хотелось пить, чудовищно хотелось! И плевать, что его увидят, когда он в своей мантии ввалится в бистро напротив…
— Правда, что Люска признался? — спросил его хозяин, подавая стакан божоле.
Ясно, признался! И отныне все потечет, как ручей: признания, подробности, включая те, которых у него не спросят, которых предпочли бы не слышать!
Неужели они не поняли, что когда Люска бросился на пол, то причиной тому была усталость, страстное желание покоя? И если он заплакал, то потому, что почувствовал облегчение. Потому что теперь он уже мог не быть наедине с самим собой, со всей этой грязной правдой, которую знал только он и которая приобретет иное качество, качество драмы, подлинной драмы, такой, какой представляют ее себе люди.
Покончено раз и навсегда с болезненным гнетом, с этим ежеминутным унижением, а главное — покончено со страхом!
Знал ли он хоть то, почему убил? Это уже не имело никакого значения! Все переиначат. Переведут на пристойный язык.
Будут говорить о ревности… О загубленной любви… О ненависти к сопернику, который отбил у него Николь, хотя сам он и заикнуться не смел о своей любви…
Все это станет правдой! Почти прекрасной!
А ведь до этой минуты Люска, оставаясь один и медленно перебирая свои воспоминания, испытывал лишь болезненную зависть бедного юноши, зависть Эфраима Люска, даже не зависть бедного к богатому, к Доссену, которому он добровольно согласился служить, а зависть к такому же, как он, к тому, кого он сам ввел в их круг, к тому, кто продавал книги в магазине напротив и кто перешел ему дорогу, не заметив этого…
— Все то же самое! — вздохнул Лурса.
Который час? Он представления не имел. Его поразило зрелище похоронной процессии, двигавшейся по улице. На тротуаре стояли судейские, адвокаты в своих мантиях… А позади катафалка шли люди, одни тоже в торжественном облачении, другие в трауре. И оба лагеря с любопытством переглядывались, как служители двух различных культов.
Дебаты в судейской комнате все еще шли, то и дело звонили по телефону. Красные мантии вихрем носились по коридорам. Хлопали двери. На все обращенные к ним вопросы жандармы пожимали плечами.
Лурса — на усах у него поблескивали лиловатые капли вина — заказал еще стакан. Вдруг кто-то тронул его за локоть:
— Отец, вас зовет председатель…
Догадавшись, что Лурса не расположен идти на зов господина Никэ, Николь с мольбой поглядела на отца:
— Только на минуточку!
Он допил третий стакан и стал шарить в карманах, ища мелочь.
— Заплатите потом, господин Лурса… Ведь вы еще зайдете к нам?..
Бедная Карла! Как она старалась придать своей уродливой физиономии чуть ли не заискивающее выражение!
— Месье должен выйти к столу… Месье должен что-нибудь скушать…
Ей удалось даже не огорчиться, хотя на письменном столе открыто стояли две бутылки, весь пол был усеян окурками и в кабинете царила обычная для дурных дней гнетущая атмосфера.
Лурса взглянул на нее, зеленовато-бледный, нелепый:
— Хорошо… Нет… Скажите им, Фина, что я устал…
— Месье Эмиль с матушкой так хотят вас поблагодарить…
— Хорошо… Ладно…
— Значит, я им скажу, что вы сейчас выйдете?..
— Нет… Скажите… Скажите им, что я увижусь с ними как-нибудь на днях.
Николь, ждавшая в столовой, сразу все поняла, взглянув на Карлу. Она с трудом выдавила улыбку и обратилась к госпоже Маню:
— Прошу вас, не обращайте внимания. Отец все это время ужасно много работал… Он не такой, как другие…
Эмиль счел необходимым заявить:
— Он спас мне жизнь!
Потом добавил просто:
— Молодец!
Госпожа Маню, беспокоившаяся лишь об одном — как бы получше держаться за столом, — держалась слишком хорошо, слишком напряженно, слишком торжественно.
— Как мило с вашей стороны, что вы пригласили нас обедать… Хотя я, пожалуй, впервые в жизни так счастлива, но боюсь, что в нашем маленьком домике нам вдвоем с Эмилем в этот вечер было бы грустно…
Ей хотелось плакать, хотя причин для слез словно бы и не было.
— Если бы вы только знали, как я исстрадалась! Когда я подумаю, что мой сын…
— Но все ведь кончено, мама!
На Эмиле был все тот же синий костюм, все тот же галстук в горошек. Карла кружила вокруг стола, щедро накладывала Эмилю кушанья с таким видом, словно хотела сказать: «Ешьте-ка! После всего, что вы натерпелись в тюрьме…»
Временами Николь прислушивалась. Маню заметил это и почти заревновал. Он чувствовал, что она не следит за разговором, что думает она о другом, о том, кого здесь нет.
— Что с вами, Николь?
— Ничего, Эмиль…
Как раз в эту минуту она пыталась припомнить, были ли они с Эмилем до всего случившегося на «ты» или на «вы». Ей казалось, что сегодня произошло что-то ни с чем не сообразное.
— Вы ему сказали, что я уезжаю в Париж?
— Да…
— А что он об этом думает?
— Что это очень хорошо.
— А он разрешит вам приехать ко мне, разрешит нам пожениться, когда я создам себе положение?
Почему он так много говорит, и говорит слишком определенно? Она прислушивалась. Но слышно было лишь завывание ветра в каминной трубе да деликатное постукивание вилки о тарелку, вилки, которую госпожа Маню из утонченности держала кончиками пальцев и из тех же соображений подчеркнуто бесшумно жевала пищу.
— Я думаю, как ему удалось это открыть и главное — заставить того признаться…
Подали телятину. Она оказалась пережаренной. Карла извинилась, но ей пришлось все делать одной, она нынче выставила прочь очередную горничную, которая позволила себе дурно отозваться о мадемуазель.
— Разрешите, я отлучусь на минутку?
Николь поднялась, быстро вышла из столовой и остановилась в неосвещенном коридоре, услышав, как хлопнула дверь кабинета и сразу же вслед за этим раздались неверные шаги отца. Она отступила и забилась в темный угол, а он прошел совсем рядом мимо Николь, как проходил раньше десятки раз, не подозревая о ее присутствии.
Действительно ли он ничего не заметил? Почему же в таком случае он приостановился, замедлил шаг? Он тяжело дышал. Он всегда так дышал, потому что слишком много пил. Он спустился по лестнице, надел шляпу и пальто, на ощупь открыл задвижку.
Николь, не шевелясь, постояла в своем углу еще немного. Потом ей захотелось улыбаться, потому что она была счастлива, и она вошла в столовую.
— Подавайте сыр, Фина.
Он брел по улицам, занимая собой почти весь тротуар, и сам не знал, куда идет. Мысль уйти из дому пришла ему как раз в ту минуту, когда он подкладывал в печурку уголь. Он вдруг остановился, огляделся вокруг и почувствовал себя чужим среди этой обстановки, бывшей как бы неотъемлемой частью его самого. Книги, сотни, тысячи книг и спертый воздух, такое ничем невозмутимое спокойствие, что слышно даже течение собственной жизни…
Он шагал, тяжело отдуваясь, делая вид, что не знает, куда идет. Он даже подхихикивал, вспоминая эти две Жерди — Рожиссара и его супругу, — которым, должно быть, сейчас не до смеха; своего зятя Доссена и свою сестрицу Марту, которая, наверное, уже велела вызвать доктора Матре.
Он пересек улицу Алье, очутился около пивной, где играли на бильярде. Сквозь матовое стекло не видно было игроков, но слышался треск шаров, можно было даже угадать, удачен удар или нет.
Здесь играл на бильярде Эфраим Люска…
И их лавка была на месте, узенькая, как щель, в правом крыле дряхлого дома со старомодными жалюзи, которые опускались до самого тротуара.
Оттуда просачивался свет. В лавке было темно, но дверь, ведущая на кухню, которая служила супругам Люска одновременно столовой и спальней, была открыта, и из нее пробивался этот пучок света.
Из дома напротив вышел юноша и со счастливым лицом зашагал к кинотеатру.
Не мог же Лурса подглядывать в замочную скважину, не мог постучать в дверь, не мог сказать торговцу с болгарскими усами: «Если разрешите, я охотно возьмусь…»
Нет! Хватит! Его не поймут! Сочтут за безумца! Нельзя браться за защиту человека, которого ты сам сразил тяжелым ударом! Человека? Даже не человека! Крупицу человека! Крупицу драмы…
Он прошел мимо полицейского, который вздрогнул и пожал плечами, увидев, что адвокат вошел в «Боксинг-бар».
Интересно, с какой целью, по мнению полицейского, пошел в бар Лурса?
— Я так и думал, что вы придете, но сегодня вас не ждал… Хочу вам объяснить насчет той записочки, что вам передал… Месяца два назад Жэн натворил каких-то дел в Ангулеме, и, если бы его сейчас взяли, тогда… Сами понимаете! Жаль, что мне не удалось послушать, как вы громили молодого Люска… Говорят, просто страшно было на вас смотреть… Что прикажете подать?.. Нет, сегодня моя очередь… Когда месье Эмиль придет сюда, я и ему тоже бутылочку поставлю — не простую, а шампанского, ведь мальчуган оказался просто молодцом…
Возможно, потому, что Лурса слишком долго жил в одиночестве, он не сразу свыкался с чужой обстановкой. Чтобы почувствовать себя непринужденно, ему требовалось выпить.
А потом он подумал, что ему лучше сидеть, скажем, в «Харчевне утопленников»: все шоферы его знали, столько раз возили его туда ночью.
Но и там ему было не лучше. Однажды даже, проходя мимо ярко освещенного по случаю приема гостей дома Доссенов, он с трудом отогнал шалую мысль: «А что, если войти и объявить, что я хочу сыграть с ними в бридж?»
Но он предпочитал заходить в тупичок и пить вино со старухой, у которой снимала комнату Гурд и куда возвратилась Адель Пигасс, убедившись, что ее Жэн благополучно перешел границу.
Все эти люди отличались тем, что говорили мало. Выпиваешь стаканчик. Глядишь прямо перед собой. Слова здесь звучат особенно веско, потому что их говорят скупо, и тот, кто их произносит, знает почти все, что можно знать.
Адель после отъезда Жэна, от которого она получила открытку из Брюсселя, пошла в гору, зато дела в «Боксинг-баре» стали хуже, и Джо подумывал приобрести себе на ярмарке балаган.
Вечерами казалось, что улицы, чересчур узкие улицы, проходят где-то под землей, под городом, и Лурса чудилось, будто он пробирается глубоко под чужими жизнями и до него доносится лишь приглушенное их дыхание.
Но самое неприятное было то, что Карла решила после свадьбы мадемуазель Николь отправиться с ней в Париж.
Тогда придется ему самому управляться с девицами типа Анжель или со старыми служанками вроде тех, что работают у кюре!
Следователь, уже не Дюкуп, а другой, назначенный на место Дюкупа, без конца твердил:
— Лурса? Безусловно, никто не знает нашего города так хорошо, как он…
И поскольку собеседник обычно подымал на него строгий взгляд, следователь поспешно добавлял:
— Жаль, что такой светлый ум…
И в последующем бормотании можно было различить лишь самый конец фразы, одно только слово:
— …алкоголь…
Совсем так, как господин Никэ, подобно марионетке, которой орудует чревовещатель, твердил тогда на суде: «…клянитесь также… спода… дымите руку… ернитесь… одам… сяжным…»
Люска получил десять лет. Мать его умерла, а отец по-прежнему торгует шарами в своей лавчонке, где запахи стали словно бы еще гуще.
Пятицветная блестящая открытка, изображающая извержение Везувия, гласила:
Эдмона Доссена поместили в дорогой санаторий. Детриво дослужился до старшего унтер-офицера. Дюкуп переехал в Версаль, Рожиссар отправился на три дня в Лурд в качестве санитара-добровольца. Доссен-отец все так же кутит с девицами в роскошных публичных домах. Дайа-сын женился на дочке торговца удобрениями.
Адель и Гурд по-прежнему поджидают на углу улицы клиентов.
А перед стаканом красного вина сидит в бистро совсем один Лурса, пока еще сохраняя достоинство.
Я сидел на полу возле низкого окна полумесяцем, в окружении своей игрушечной мебели и зверей. Спиной я почти касался толстой печной трубы — она шла снизу из магазина, проходила сквозь перекрытие и, обогрев комнату, исчезала где-то в потолке. Это было очень забавно — когда огонь переставал гудеть, по трубе передавались звуки, и мне было слышно все, что говорилось внизу.
Шел черный дождь. Матушка утверждает, что это собственное мое выражение. И даже будто я употребил его, когда она еще носила меня на руках. Правда, по части воспоминаний матушке моей доверять особенно не следует. Тут мы с ней чаще всего расходимся. Воспоминания ее какие-то слащавые и выцветшие, как те обрамленные бумажными кружевами картинки святых, которые закладывают в молитвенник. Если я напоминаю ей какую-нибудь историю из нашего общего прошлого, она всплескивает руками, возмущается:
— Господи, Жером! Да как ты можешь такое говорить? Ты все видишь в дурном свете! Потом, ты был слишком мал. Ты просто не можешь этого помнить…
И если я не настроен благодушно, начинается довольно жестокая игра.
— Помнишь субботний вечер, когда мне было пять лет?
— Какой еще субботний вечер? К чему это ты опять ведешь?
— А когда я сидел в ванночке и вернулся отец, и вы…
Она краснеет, отворачивается. Потом украдкой кидает на меня взгляд.
— Вечно ты фантазируешь.
Но прав я. Воспоминания детства, даже самого раннего детства, например, когда мне было года три, у меня удивительно ярки, и по прошествии стольких лет я все еще ощущаю запахи, слышу звуки голосов, какой-то странный их резонанс, в частности на винтовой лестнице, соединяющей комнату, где я сидел, с находившейся внизу лавкой.
Если бы я завел с матушкой разговор о приезде тети Валери, она поклялась бы, что я все выдумываю или, во всяком случае, преувеличиваю, и была бы по-своему искренна.
И тем не менее…
Но черный дождь, так или иначе, остается для меня чем-то своеобычным, чем-то неразрывно связанным с нашим маленьким нормандским городком, с рыночной площадью, на которой мы жили, с определенной порой года и даже с определенным временем дня.
Я имею в виду не щедрые грозовые ливни, что за стеклами окна полумесяцем низвергались крупными светлыми каплями, выбивавшими дробь по железному оконному карнизу и булыжнику мостовой, и не туманную морось чахлой белесой зимы.
Когда шел черный дождь, в комнате с низким потолком становилось темно и весь дальний угол вплоть до перегородки, отделявшей спальню родителей, окутывался густым полумраком. Зато отверстие в полу, где проходила винтовая лестница, излучало свет зажженных в лавке газовых рожков.
Со своего места мне не видно было неба. Старые дома на площади, посреди которой стоял крытый рынок с шиферной кровлей, были построены все в одно время и все на один образец. Окна нижнего этажа — там помещались только лавки — очень высокие, сводчатые. Впоследствии окна поделили в высоту пополам и сделали еще одно перекрытие, устроив антресоли.
И получилось, что в антресоли было на уровне пола окно в виде полумесяца.
Я сидел, окруженный своими игрушками, и если свет и доходил до меня, то не столько с неба, сколько от бликов и отражений на мокрой мостовой. В большинстве лавок, так же как в нашей, в такие дни зажигали газ. Изредка я слышал звяканье колокольчика в аптеке или наш звонок. Длились и длились сумерки, населенные бегущими силуэтами, лоснящимися зонтиками, хлопающими сабо; в кафе Костара все гуще плавал дым, а внизу медовый голос матушки, постоянно боявшейся показаться недостаточно любезной, нарушить приличия, как бы журчал:
— Ну разумеется, мадам… Я ручаюсь за краску… Мы не первый год держим этот товар, и никогда еще не было жалоб…
Шел ли дождь? Нет, скорее он лился ручьем, ровно и безостановочно. А когда окончательно темнело, матушка, подойдя к лестнице, кричала снизу:
— Жером!.. Пора спускаться…
Чтобы не зажигать лишнего рожка.
Как же она не понимает, что малейшее отклонение от заведенного порядка не могло не запечатлеться у меня в памяти? Запомнил же я те две недели, когда рыночные часы остановились на десяти минутах одиннадцатого, и маленького бородача, целый день просидевшего на пожарной лестнице за их починкой.
В отношении тети Валери воспоминания мои еще более четки — мне тогда уже исполнилось семь лет, и я потому лишь не ходил в школу, что поговаривали об эпидемии скарлатины; а матушка, надо заметить, боялась эмидемий даже больше любого нарушения приличий.
Сперва за нашим домом, в так называемом ремесленном дворе, послышался резкий звук рожка. Значит, вернулся отец в запряженном парой фургоне. По утрам я, можно сказать, никогда не видел отца, он выезжал очень рано, еще затемно. Иногда он ездил далеко, за четыре-пять лье, смотря по тому, где была ярмарка, и к восьми часам его товар уже лежал разложенный на лотках. Другой раз он отправлялся в какую-нибудь ближнюю деревню и возвращался рано.
Так оно и было в тот день. Видимо, тепло и черный дождь разморили меня, потому что я не двинулся с места; обычно я бежал в спальню родителей взглянуть в окно на большой четырехколесный фургон, на котором желтыми буквами красовалось: «Андре Лекер — ткани и конфекцион — зарекомендовавшая себя фирма».
Пару жеребцов звали Кофе и Кальвадос. А старика, который за ними ходил, сопровождал отца на ярмарки и спал над конюшней, звали Урбеном.
Встрепенулся я, лишь услышав, что отец толкнул дверь черного хода, тогда как обычно, пока Урбен распрягал лошадей, он выгружал товар. В лавке был покупатель. Отец ждал, грея руки над плитой. Но вот звонок проиграл свои несколько ноток, сопровождаемый голосом матушки: «Добрый вечер, мадам, не утруждайте себя…»
— Мне надо с тобой поговорить… — сказал тогда отец. — Пожалуй, тебе лучше вызвать мадемуазель Фольен…
Отчего же я сохранил такое драматическое воспоминание об этом дне? Мадемуазель Фольен вызывали довольно часто. Делалось это очень занятным образом. Матушка поднималась в комнату, где я сидел и которую так и называли «комната», брала с камина подсвечник и стучала в стенку. Надо было стукнуть несколько раз. Наконец жужжание швейной машинки за стеной прекращалось (мадемуазель Фольен была портнихой).
— Мадемуазель Фольен? Вы не пришли бы посидеть в лавке?
Забавно было видеть, как моя всегда такая сдержанная матушка кричит во все горло, уставившись в стену, оклеенную обоями с яркими попугаями. А затем слышать звучащий словно из подземелья ответ:
— Сейчас иду, мадам Лекер!
Отец даже не снял плаща. Дождевые капельки дрожали на его белокурых усах, и он рассеянно бросил мне:
— Здравствуй, сынок…
Отворил дверь в спальню. Стук подков распрягаемых лошадей стал слышен отчетливее. Внизу матушка говорила мадемуазель Фольен:
— Вас это не очень затруднит?.. Просто не знаю, что бы я без вас делала…
И стала подниматься наверх. Сначала из отверстия в полу показалась ее голова с пышным валиком пепельных волос надо лбом и торчащим на макушке шиньоном, затем округлый корсаж, перехваченный в талии широким лакированным поясом, словно бы перерезавшим матушку пополам.
Она с тревогой посмотрела на отца, потом на меня, и я понял, что она не уверена, можно ли мне присутствовать при разговоре.
— Я был у тети Валери, — заявил отец, оглядывая наши две комнаты, будто нам предстоял переезд.
— Как она?
— Почти совсем обезножела… Женщина, приходившая к ней убирать, ушла из-за какой-то истории… Я предложил тете поселиться у нас…
Бедная матушка! Лицо ее выражало полнейшее смятение, рот от изумления и ужаса широко раскрылся, но она лишь слабым голосом пролепетала:
— З-здесь?
Отец снял наконец клеенчатый плащ и башмаки на гвоздях. Вошел в спальню и зажег газовый рожок:
— Я сейчас тебе объясню… Она намерена отобрать дом… Если потребуется, она в суд подаст. Понимаешь, что это значит?.. Мальчонка будет спать с нами… А для тети Валери поставим в комнате кровать.
— Но у нас нет кровати…
— Я купил на распродаже… Урбен сейчас внесет…
— А когда она собирается приехать?
— Завтра…
Дверь в спальню закрыли, и до меня теперь доносился лишь приглушенный шум голосов. Я посмотрел в окно. Помню, что в ту минуту во втором доме слева в ряду домов, стоящих перпендикулярно к нашему, я увидел Альбера: прижав лицо к стеклу, он за мной наблюдал.
Мы ни разу друг с другом не разговаривали. Вероятно, он был примерно одних лет со мной; впрочем, сказать трудно, потому что он все еще носил длинные локоны, как девочка, и одевали его не так, как других мальчиков.
Жил он с бабушкой, и они занимали совершенно одинаковую с нашей комнату над мучным лабазом, с таким же окном полумесяцем, поэтому если Альбера я видел всего целиком, то бабушку его лишь до пояса.
— Надо непременно найти! — вдруг выкрикнул отец.
Дверь распахнулась. Матушка разнервничалась, плакала, что, впрочем, случалось с ней довольно часто. Была она низенькая, пухленькая, и из-за густых пушистых волос голова ее казалась непомерно большой. Кожа очень светлая, глаза голубые.
— Я поищу на чердаке, — сказала она. — У тебя есть спички?
Она зажгла свечу, и я словно завороженный смотрел, как она поднималась прямо с пола к потолку по крутой винтовой лестнице, как толкнула плечом люк и исчезла. Тем временем отец критическим оком оглядел обе наши комнаты, пожал плечами и принялся разбирать мою складную кровать — она не пролезала в дверь. Над нами раздавались шаги матушки; она ворочала ящики, передвигала какие-то тяжелые предметы. За это время никак не меньше трех покупателей заходило в лавку. Посреди площади, где гулял ветер, перед крытым рынком, уже запертым в этот час, торговки засветили на краю прилавка ацетиленовый фонарь.
А дождь лил, лил, все черней, все непроглядней.
— Нашла?
— Кажется… Постой…
Очевидно, она взобралась на ящик. Посыпались какие-то картонки… Отец настороженно ждал, подняв лицо к потолку.
— Может, тебе помочь?
— Нет… Нашла…
Матушка спустилась с чердака, держа в руках черную рамку с треснутым стеклом, в которую вставлена была фотография женщины с буфами на рукавах.
— Это ты стекло разбила?
— Да нет же, Андре… Вспомни… Ты сам, ну когда ты так разозлился на нее… Ты выбросил фотографию в мусорный ящик, и если бы не…
Отец взглянул на меня, подошел вплотную:
— Послушай, сынок… Завтра приезжает тетя Валери… Она будет жить у нас… Смотри не вздумай повторять то, что про нее говорили.
Я долго ломал голову, да и сейчас еще ломаю, что, собственно, он имел в виду.
— Скажи, Генриетта… У малыша ничего другого нет надеть?
— Я собиралась заказать мадемуазель Фольен для него новый костюмчик.
— Может, тебе пойти купить ему что-нибудь поприличней? Мне не хочется, чтобы тетя Валери приняла нас за…
Не помню уж, как он выразился. Отец казался озабоченным. Газ горел плохо. У нас всюду, за исключением лавки, еще стояли не газовые рожки, а простые горелки, и напор был слабый. Во всяком случае, верх горелки был всегда закопчен. Отец почти касался головой потолка полированного дерева. В катившихся по стеклам каплях отражались огни площади.
— Как будто у меня время есть!
— Мадемуазель Фольен еще побудет… Одевайся, Жером…
В доме поднялась кутерьма. День этот был из ряда вон выходящий. Помню сутолоку в низких, плохо освещенных комнатах, мою разобранную кровать и другую кровать, красного дерева, которую Урбен неуклюже втаскивал наверх по частям. Помню матушку перед зеркалом, втыкавшую шпильки в шиньон и натягивавшую сетку на пышные волосы.
— У него нет башмаков… — пробормотала она с зажатыми во рту шпильками.
— Ну и что же?
— Если я тебе об этом сообщаю, то потому, что ты всегда утверждаешь, будто…
Мои игрушки так и остались на полу.
— Поживее одевайся, Жером…
Матушка взяла из конторки деньги с тем грустно-смиренным видом, который всегда принимала в торжественных случаях.
— Вы уж меня извините, мадемуазель Фольен… Постараюсь обернуться побыстрее… Лишний человек в такой квартире, как наша… Ничего не попишешь!..
Улица и холодный дождь. Матушка держала меня за руку. Я отставал, и она тащила меня за собой; потом я вдруг прибавлял шагу и вырывался вперед.
— А что ты мне купишь?
— Костюмчик… Тебе нужно быть очень внимательным к тете Валери… Она старая женщина… И едва ходит…
Я не только никогда ее не видел, но почти ничего не слышал о ней, если не считать смутных упоминаний о существовании какой-то тетки.
Рыночная площадь тонула во мраке. Лавки освещались газом, в маленьких кафе стекла были матовые, у некоторых к тому же в замысловатых узорах.
Лишь угол улицы Сент-Йон выделялся ярко освещенным пятном; мертвенного, синеватого оттенка свет странно дергался и пульсировал: бакалейщик Визер, единственный на весь квартал, установил снаружи, над витринами магазина, мощные дуговые лампы.
— Я хочу охотничий костюм, — заявил я.
Мы шли быстрым шагом. Ветер дул нам в лицо, и мать держала зонт наклонно.
— Не попади в лужу…
А вокруг только ускользающие черные силуэты.
Мы вошли в большое двухэтажное здание магазина готового платья «Добрый пахарь».
— Для вашего сыночка, мадам Лекер?
Манекены. Пропахший табаком старик-приказчик, примеряя, дышал мне в лицо.
— Я хочу охотничий костюм…
— У вас есть охотничий костюм на его возраст?.. По-вашему, это будет прилично?
До сих пор я носил одни только матроски… Меня раздевали, одевали, поворачивали.
— Это не слишком марко?
Бедная матушка! Серый, в мелкую клеточку костюм, который она выбрала, был и без того неопределенного тона, до ужаса уныл!
— А воротнички к нему у вас найдутся?
Мне вручили картонку. Матушка надолго застряла у кассы, к тому же, как владелица торгового предприятия, она пользовалась десятипроцентной скидкой.
— Завтра приезжает мужнина тетя. Ума не приложу, как мы все поместимся, у нас и без того тесно…
Пропахший табаком приказчик преподнес мне комплект плохо отпечатанных загадочных картинок, давным-давно известных, вроде «А где болгарин?..».
В соседнем доме помещалась шоколадная фабрика, и снизу, из зарешеченных подвальных окон, на нас дохнуло жаркой сладостью.
— Не знаю, как быть с башмаками… на заказ уже не успеешь сделать… Ну ничего!..
Матушка была в своем черном суконном пальто в талию, с узенькой горжеткой из куницы.
— Ни во что не вмешивайся… А главное не сболтни, что мы заказываем у Нагельмакеров… Не то возьмут дороже… Чулки у тебя по крайней мере целые, без дырок?
Снова на свет божий появилось большое черное портмоне. Все в тот день было черным: одежда матушки и прохожих, булыжник мостовой, окутанные мраком дома, само небо над нашими головами.
— А галстук? — заикнулся было я.
— Дома сколько угодно лент… Я тебе сама сделаю.
— Синий в горошек…
— Там будет видно… Смотри себе под ноги…
Я так редко гулял с матушкой, «рабой этой лавки», как она любила выражаться, что, если выпадал такой счастливый случай, она всегда водила меня в кондитерскую Хозе и угощала пирожным. Но сейчас матушка и не вспомнила о пирожных. Поглощенный мыслью о новом костюме, я тоже не вспомнил или, точнее, вспомнил, но когда мы уже миновали кондитерскую.
То мы шагали по безлюдным тротуарам едва освещенных улиц, то вдруг окунались в свет и оживление торгового квартала.
— Надо бы купить рыбы на ужин… — вслух размышляла матушка. — Хотя нет… весь дом провоняет…
Уж очень у нас было тесно! Сразу за лавкой квадратная комната — подсобное помещение: кухня и столовая одновременно, с круглым столом посередине и застекленной дверью, сквозь которую, отодвинув занавеску, можно было наблюдать за тем, что делается в лавке.
Так называемая «комната» над лавкой служила мне детской, а родители спали рядом, отделенные от меня деревянной, оклеенной обоями перегородкой.
— Да что ты тащишься, Жером!.. Хоть сегодня постарался бы не сердить меня…
Мы приближались к дому. Уже виден был мертвенный свет бакалеи Визера, и тут, именно на этом свету, мне бросились в глаза два человека: они бежали согнувшись, держа под мышкой кипы только что полученных на вокзале газет. В это время доставляли парижские газеты, но обычно продавцы никогда так не бежали.
Прохожие останавливались, провожали взглядом газетчиков, и на их лицах я заметил то же озабоченное выражение, какое поразило меня сегодня у отца с матерью.
— Газета «Пти паризьен»… Специальный выпуск… Расстрел Феррера!.. Читайте подробности смерти Феррера…
Я понимал: что-то назревает и весь день какой-то особенный. Первое тому свидетельство: газетчики никак не отдышатся от бега. Второе: пять-шесть мужчин — рабочие, купившие газеты, сошлись кучкой, и к ним тут же направились двое полицейских.
— Давай-давай!.. Расходись!.. Никаких сборищ…
Рабочие отходили медленно и неохотно. Полицейские бесцеремонно их подталкивали. Приказчики из бакалеи Визера в серых халатах стояли на пороге магазина вместе с покупателями. На что они глазеют? Что тут происходит?..
— Читайте подробности казни Феррера…
Один из продавцов газет был в старом картузе с изломанным козырьком, что в моих глазах сразу относило его к категории тех, кого матушка называла оборванцами. Голос у него звучал хрипло. Казалось, он кому-то или чему-то бросает вызов. На нем даже не было пальто. Он бежал все так же согнувшись, а газеты его мокли под дождем.
— Читайте…
Я чувствовал вокруг какое-то скрытое удовлетворение, удовлетворение тем, что назревало, драмой, которая давно готовилась и наконец разыгралась.
— Господи… — вздохнула матушка, увлекая меня за собой, словно опасалась, что сейчас начнется драка.
— Читайте…
Сделав крюк, матушка перешла на противоположный тротуар, чтобы не проходить мимо рабочих, которые отступали нехотя, с явной досадой.
— Опять жди забастовок…
Неужели она обращалась ко мне?
Во всяком случае, дойдя до нашей двери, она вздохнула с облегчением. Правда, так бывало всегда. Матушке дышалось свободно лишь у себя в лавке, среди полок, забитых штуками коленкора. В лавке оказалось два или три покупателя, точно уж не помню. Даже не сняв с себя пальто, матушка встала за прилавок.
— Чем могу служить, мадам Жермен?.. Жером!.. Ступай наверх к отцу…
В комнате купленная на распродаже громоздкая кровать красного дерева заняла место моей. А мою поставили в спальню родителей, в проеме между двух окон. В наше отсутствие отец, должно быть, посылал Урбена за стеклом. Теперь, вооружившись блестящим маленьким инструментом, он резал стекло, чтобы вставить в рамку с портретом тети Валери.
— Мать нашла, что хотела?
— Она купила мне охотничий костюм и башмаки.
Окно полумесяцем не занавешивали. Я посмотрел на улицу и в доме напротив увидел Альбера — он ел тартинку с вареньем, — и еще я увидел подол черной юбки и черные войлочные шлепанцы его бабушки.
— Подай-ка мне со стола гвоздь.
Забивая его, отец спросил:
— Что это кричат на улице?
— Расстреляли Феррера…
— Тем лучше!
Я так и не понял, к чему относилось отцовское «тем лучше». Он уже думал о другом.
— Если тетя спросит, давно ли портрет висит на стене, скажешь, что сколько себя помнишь. Понял?
Не знаю, когда матушка успела раздеться и когда ушла мадемуазель Фольен. Газетчики, пробегая по площади, выкрикивали новости.
Немного погодя покупательница сообщила матушке:
— В кафе Костара была свалка. Одного забрали в участок… Весь нос ему расквасили…
В тот вечер я скоро уснул, но спал беспокойно и всякий раз, просыпаясь, слышал, как отец с матушкой шептались в постели. Мне мешал непривычный свет газового фонаря в ремесленном дворе, луч от него ложился полосой как раз над моей кроватью. А дождь все лил…
Утром матушка разбудила меня со словами:
— Одевайся скорей! Приезжает тетя… Главное, будь к ней очень внимателен.
Отец давно отбыл с фургоном, парой жеребцов и стариком Урбеном. У нас в доме могло произойти любое, но родители оставались «рабами торговли», как любила повторять матушка. Фургон Андре Лекера,
Она постучала в стену:
— Вы можете сейчас прийти, мадемуазель Фольен?
Родители пользовались каким-то розовым, очень духовитым мылом, а мне разрешалось мыться только глицериновым, будто бы более полезным для кожи.
— Ты ее поцелуешь… И скажешь: «Здравствуйте, тетя…»
Матушка стояла в корсете, лифчике и пышных панталонах и натягивала нижнюю юбку. По-прежнему лил черный дождь, и в восемь утра свету было не больше, чем в три часа пополудни, когда уже начинало смеркаться.
День был не базарный. Лишь дважды в неделю, в базарные дни, торговля захватывала всю площадь и распространялась на окрестные улицы. В обычные же дни занято было всего несколько прилавков, где торговали в основном маслом, яйцами, овощами и рыбой, доставляемой из Пор-ан-Бессэна и Трувиля.
В одном я завидовал Альберу: и дом его, и окно полумесяцем были расположены так, что он каждое утро мог наблюдать прибытие местного поезда. А я нет.
Конечная станция находилась сразу же за зданием крытого рынка, и со своего наблюдательного поста я хоть и слышал лязг, пыхтение паровоза, свист пара, но видел только дым над шиферной крышей рынка.
— Ты готов, Жером?
— У меня нет галстука.
— Я тебе сделаю, когда спустимся в лавку…
Сделала, называется! Не переставая болтать с мадемуазель Фольен, она отхватила ножницами кусок голубой ленты шириной в два пальца и завязала таким уродливым узлом, что, взглянув на него, я чуть не заревел.
— Идем скорей… Главное, будь полюбезнее с тетей…
На площади люди, укрывшись зонтами и стоя под тентами витрин, читали газеты. Только что прибыл «Пти норман»… «Казнь Феррара»… «Облава на анархистов»…
Все это, видимо, взволновало матушку. Она шла очень быстро, словно бы лавируя среди невидимых опасностей. Запах сыров, затем рыбы… Мы шли напрямик через крытый рынок… А вот и мясной ряд…
— Отличная баранья ножка, мадам Лекер…
Как бы прося извинения, матушка отвечала слабой улыбкой: она всегда боялась кого-нибудь обидеть или огорчить.
— Спасибо… Сегодня нет…
Я не знал, что еще до моего пробуждения она в честь приезда тети Валери купила курицу.
— Постой здесь, Жером… Я пойду справлюсь насчет поезда…
Я стоял рядом с писсуарами. Напротив, в маленьком кафе, закрывавшемся уже в полдень, когда расходилась основная клиентура — рыночные торговцы, посетители спорили за чашкой кофе.
Матушка раскрыла зонтик, вышла было на улицу, вернулась и опять мне наказала:
— Главное, никогда не упоминай о том, что мы про нее говорили… Тебе этого не понять…
Откуда-то, совсем издалека, попутный ветер принес протяжный гудок. Потом показался кургузый паровичок, потом на повороте, один за другим, три вагона с мокрыми крышами и стеклами, запотевшими изнутри и покрытыми капельками снаружи.
Перрон заполнили люди, клетки с курами, утками, круги сыра, мужчины в темно-синих блузах и деревянных башмаках, старушки в вязаных шалях.
— Стой здесь…
Матушка бежала вдоль поезда. Я видел, как она помогла сойти огромной тучной старухе, более объемной, чем отец и мать, вместе взятые, с широким, оплывшим лицом, дряблым тройным подбородком и темными усиками над верхней губой.
Старуха даже не пыталась улыбаться. Она возмущалась чем-то. Потребовала контролера, который рассыпался перед ней в любезностях.
— Подойди, Жером.
Все это не внушало доверия. Я медленно приблизился.
— Поцелуй тетю… подержи над ней зонт, пока я займусь багажом.
Тетя Валери пробурчала:
— Так это ты и есть, малыш?
— Здравствуйте, тетя…
— Здравствуй, племянник…
Из приличия она поцеловала меня, и мне едва не сделалось дурно от незнакомого до сих пор запаха, видимо свойственного старикам.
— Н-да! Веселенькое местечко… Генриетта!.. Не забудь маленький саквояжик, в нем…
Она пыхтела, когда разговаривала. Пыхтела, когда двигалась. Оглядывала все и всех подозрительным и брезгливым взглядом.
— Не понимаю, чего возится твоя мать…
Чего возится? Собирала бесчисленные сумки и свертки тети Валери и пыталась ухватить их двумя руками, — в конце концов, у нее было всего две руки.
— Пройдемте сюда, тетя… — учтиво предложила матушка, нагруженная свертками, теперь она одна занимала полтротуара.
— Ну нет, уволь!.. Не терплю запаха рынка…
Пришлось обойти вокруг рынка, под дождем. Я поднял глаза и увидел Альбера, сидевшего в маленьком креслице возле окна. Он тоже на меня посмотрел. Мне было стыдно за тетю Валери.
Вошли в дом.
— А, ты взяла продавщицу?
Это прозвучало как обвинение.
— Да нет, тетя. Просто мадемуазель Фольен время от времени так любезна…
Прошли в заднюю комнату. Тетя рухнула в отцовское плетеное кресло, которое под ее тяжестью жалобно заскрипело.
— Ну и путешествие! Господи, ну и путешествие… А мужа твоего разве нет дома?
— Вы же знаете, что такое торговля, тетя… Сегодня ярмарка в Лизье, и…
— Ладно уж!.. Ладно!.. Ну ты, бутуз… Расшнуруй мне ботинки… Домашние туфли в коричневом саквояжике… Только осторожно… Там еще бутылка…
Я посмотрел на матушку. Она дважды опустила веки, и я заметил, что она бледнее обычного, только на скулах у нее горели два розовых пятнышка.
Тогда я стал на колени перед тетей Валери и принялся дергать липкие от грязи шнурки.
— Уверяю вас, тетя, наверху вам будет покойнее! И малыш вас развлечет…
Продавая меня всего с потрохами, матушка, разумеется, не решилась взглянуть мне в глаза. Тетя Валери словно тяжким грузом придавила всю нашу жизнь, и это длилось уже целых три дня. По ночам я слышал, как отец шептал матушке на ухо:
— Когда же старая тюлениха наконец угомонится?
Тетя ворочалась в кровати всей своей грузной тушей; казалось, она привстает и с размаху валится на другой бок — усилие, после которого она долго отдувалась, а то и стонала.
Но если я пытаюсь доказать матушке, что мерзкая семидесятичетырехлетняя старуха проделывала все это нарочно, что, мучаясь бессонницей одна, в потемках, она злилась на наш сладкий сон и посапывание за тонкой перегородкой и в отместку, собравшись с силами, привставала и шумно валилась на кровать, матушка только вздыхает:
— Господи, Жером! Ты всегда думаешь дурное о людях…
Но разве сама-то она не старалась отделаться от тети Валери, загнав ее ко мне наверх? Впрочем, я знаю, что ответила бы мне матушка: «Это из-за торговли…»
А также, разумеется, из-за нашего старого и неудобного жилья. Кухня была чересчур мала. Стоило даже в самом разгаре зимы затопить плиту, как через полчаса уже становилось нестерпимо жарко, а от поставленной на огонь кастрюльки супа стены запотевали, и по ним стекала вода. Тут волей-неволей приходилось распахивать дверь в лавку. Первые дни тетя Валери провела, сидя в отцовском плетеном кресле, но вдруг из кухни слышался треск — это тетя Валери с трудом поднималась на ноги и непременно когда в лавке было полно народу; вся ее рыхлая глыба, колыхаясь и пыхтя, приходила в движение и башней воздвигалась над прилавком, отчего матушка мгновенно лишалась дара речи.
— Мы перенесем ваше кресло наверх, тетя Валери…
Она, собственно, была не моей, а отцовской теткой.
— Вот увидите, возле печной трубы очень тепло…
У меня отбирали мое место! Но ей все было мало! Не прошло и часа, как тетя, кряхтя, протиснулась по винтовой лестнице вниз и заявила матушке:
— Если ты полагаешь, что я намерена целый день мерзнуть, — только и тепла что от печной трубы…
Вечером отец обегал весь город. Он вернулся с невиданным мною прежде предметом, доставившим мне впоследствии немало радости. Теперь я знаю: это называлось керосиновой печью. По существу, это была большая керосинка, накрытая ящиком из листового железа, сохранявшим тепло. Вокруг горелки шла полоска слюды, сквозь которую просвечивало трепещущее пламя, бросавшее красноватые блики на паркет.
Спущенное было вниз плетеное кресло вновь втащили наверх. И, сидя на полу, рядом со своим любимым местом, я отныне видел на расстоянии меньше метра черную юбку и войлочные туфли тети Валери.
Дождь все лил, и каждое утро, едва проснувшись, я спешил удостовериться, идет ли он еще. Как раз под моим полукруглым окном вдоль фасада проходил железный карниз сантиметров в тридцать шириной, защищавший полотняную, в красную полоску, маркизу, которую опускали летом. Капли воды на железе играли в захватывающую, постоянно меняющуюся игру. Шлепаясь, они растекались сложным живым рисунком, чем-то напоминающим географическую карту в движении. Я все надеялся увидеть, что получится из рисунка, если дать ему дожить свою жизнь до конца. И рисунок, казалось, тоже на это надеялся, потому что менялся очень быстро; но только он начинал складываться, как падала новая капля и новый рисунок путал и уничтожал предыдущий.
— Твой сын? Мне сдается, он немного придурковат!
Пусть матушка попробует утверждать, что тетя Валери не отозвалась так обо мне однажды, когда я сидел в уборной, оставив, по обыкновению, открытой дверь в коридорчик, ведущий в ремесленный двор! И разве матушка не ответила:
— Он у нас слабенький…
И станет ли она отрицать, что как-то вечером шепнула отцу:
— Просто ужас какой-то! С тех пор как приехала твоя тетка, в уборную не войдешь — такая там вонища…
Я не зря настаиваю на подобных мелочах. Я целиком прав, но под тем предлогом, что мне в ту пору было, мол, всего семь, скажут, будто я по-ребячьи фантазировал или все преувеличивал.
Уже на третий день по приезде тети Валери я почувствовал, что она меня ненавидит. Я даже могу примерно определить, какого рода была эта ненависть.
Я вижу, как она сидит в своем плетеном кресле или, вернее, в плетеном кресле отца (бедняге с ее переселением к нам пришлось довольствоваться стулом) и весь день палец о палец не ударяет.
— Вы не хотите что-нибудь связать, тетя Валери?
— Благодарю покорно, милочка! Никогда в жизни не вязала и на старости лет учиться не собираюсь…
— Так чем бы вам заняться? Желаете, Жером сходит в библиотеку, возьмет вам книжку почитать?
Тетя Валери качала головой. Нет! Она ничем не желала заниматься и ничего не желала делать! Она покоилась в кресле с подернутыми влагой глазами, в которой плавали ядовитые горошинки зрачков.
Она не глядела на улицу, не интересовалась рыночной толчеей. Она глядела только на меня. И злилась, что я сижу на полу, окруженный своими зверями и игрушечной мебелью; злилась, что я способен без конца следить за тем, как вновь и вновь рождаются на железном карнизе водяные рисунки; злилась, что я…
Отпустив очередного покупателя, матушка взбегала наверх, как всегда, свежая и опрятная, как всегда, в клетчатом фартуке с развевающимися на плечах крылышками.
— Вам ничего не надо, тетя Валери?.. Малыш не шалит?..
Именно в то утро разговор зашел о бабушке Альбера. Почти каждый день, в один и тот же час, я видел, как она выходила из двери, примыкавшей к мучному лабазу. Я частенько недоумевал, как это Альбер остается совершенно один; я даже тревожился, так как мои родители никогда не оставили бы меня дома одного.
Звали ее мадам Рамбюр. Она была высокая, сухопарая, с ровным сероватым лицом и в перчатках такого же серого оттенка. Она бросалась в глаза хотя бы потому, что в отличие от всех прочих женщин отправлялась за покупками одетая как на парад: в шляпке, лиловой вуалетке и с ридикюлем на серебряной цепочке.
Не обращавшая ни на что внимание, тетя тем не менее сразу приметила мадам Рамбюр, и я, не давая себе в том ясного отчета, догадывался: так оно и должно быть.
— Что это за фря такая? Воображает о себе слишком много!
Но мадам Рамбюр ничего о себе не воображала. Одетая как бы в полутраур, она просто держалась с достоинством. Конечно, она осторожно приподнимала юбку, переступая через капустные отбросы или лужи, и остерегалась прислоняться к прилавку. Равно как остерегалась отвечать на зазывания торговок и, для того чтобы купить самую малость, дважды обходила весь рынок.
— Несчастная женщина… — вздохнула матушка. — Я как-нибудь вам подробно расскажу… Муж ее занимал видную должность… Если не ошибаюсь, в интендантстве… А сын негодяй… Он уже… — Она понизила голос, но мне все равно было слышно: — Он уже дважды сидел в тюрьме… Внука она к себе взяла, у него чахотка… Живут в двух комнатах, неизвестно даже на что…
Два слова поразили меня: «тюрьма» и «чахотка». Я посмотрел на окно Рамбюров и увидел Альбера: он сидел в своем креслице и листал книжку с картинками. Может, это он от чахотки так похож на девчонку? Но почему его водят всем на потеху с длинными локонами? И почему одевают так чудно́? В тот день, например, на нем была синяя бархатная матроска, такую носил и я до того, как мне купили охотничий костюм. Но вместо воротника с полосками на него надели большой белый репсовый воротник, обшитый кружевами.
Тетя Валери осмотрела его и промолчала. Ей, видно, приятно было сознавать, что хоть этот болен. Но тут в лавке звякнул колокольчик. Матушка исчезла в лестничной клетке. Я услышал голос часто заходившей в лавку рыбной торговки, она жаловалась:
— Уж и не знаю, что с нами будет, все забастовки да забастовки…
Я стал расспрашивать тетю:
— Что такое забастовка?
— Это когда рабочие не хотят больше работать.
— И что же они тогда делают?
— Дерутся с жандармами и перерезают бритвой сухожилия лошадям… — Лицо ее дышало злобой. Маленькие, подернутые влагой глазки вперились в меня. — Если так дальше пойдет, не миновать революции…
Вот тут я и почувствовал, что она меня ненавидит. Она ненавидела меня не так, как ненавидят кого-нибудь взрослые, а как мог бы меня ненавидеть завистливый сверстник. Почему же я все-таки продолжал ее расспрашивать?
— А кто такой Феррер?
— Анархист…
— А что такое анархист?
— Тот, кто хочет сделать революцию и бросает бомбы…
На то, чтобы переварить все это, мне требовались часы, а то и дни, и, мгновенно забыв про тетю Валери, я вновь погрузился в созерцание дождя, железного карниза и рынка с молочно белевшими, как большущий глаз, часами; но сквозь все это, будто сквозь филигрань, мне более или менее отчетливо представлялись другие картины: чахоточный Альбер, с его сидевшим в тюрьме отцом, анархисты, Феррер, рабочие, которые перерезают сухожилия лошадям…
Мне случалось подолгу так забываться, а потом я, вздрогнув, просыпался. На этот раз от моих грез меня оторвал тетин голос. Она сунула руку себе под юбку и извлекла мелочь.
— На!.. Сходи возьми мне журнал, все расхватывают, читают…
Я посмотрел на площадь; вокруг киоска толпились люди, показывая друг другу иллюстрированный журнал. Я бегом спустился вниз.
— Куда ты? — забеспокоилась матушка.
— Купить журнал тете Валери.
Насколько я помню, это был «Пти журналь иллюстре». На цветной обложке фотография остриженного бобриком усатого мужчины с темными глазами. «Анархист Феррер».
А на тыльной стороне другая цветная картинка: какой-то двор, стена, стоящий человек с завязанными глазами и солдаты, вскинувшие ружья. «Казнь Феррера».
Это меня потрясло. Я поднял голову: Альбер смотрел на меня, смешно приплюснув нос к стеклу. Я почувствовал, что он мне завидует; может, тому, что я на улице с непокрытой головой под дождем, а может, тому, что у меня в руках иллюстрированный журнал.
— Одним меньше, и то неплохо! — немного погодя с удовлетворением провозгласила тетя. — Пойди принеси очки. Когда прибудет «Пти паризьен», не забудь мне купить…
Как удавалось это матушке, не представляю. Когда я утром в половине восьмого спускался вниз, полы в лавке и на кухне были вымыты, кофе сварен и стол накрыт. Каким чудом, никогда не теряя из вида прилавка, она ухитрялась все закупать? Когда чистила картошку и ставила варить суп?
И всегда она была опрятна, даже щеголевата, как выражался отец. Да еще каким-то образом успевала прогладить нижнее белье, заштопать мне чулки и даже сшить кое-что из одежды.
— Пойди спроси мать, когда же мы сядем за стол…
Туша тети Валери приходила в движение; чтобы спуститься по узкой кишке винтовой лестницы, ей требовалось добрых две минуты.
— А где сегодня пропадает твой муж?
— Он уехал в Пор-ан-Бессэн… Вернется поздно…
— Словом, ты его почти не видишь.
— Только вечерами… Что поделаешь, торговля…
Из-за той же торговли я часто пропускал занятия в школе и почти не помню, когда гулял с матушкой, — лавку открывали даже по воскресеньям.
Послеобеденные часы прошли без особых происшествий. Тетя Валери дремала в кресле, в комнате сгущались сумерки. Уборщики, одетые в робы, как моряки, мыли из шлангов рынок, а в три часа прошел фонарщик и зажег газовые фонари.
Сквозь матовые стекла кафе Костара мне не видно было, что делается там внутри. Но я различал движущиеся силуэты, и мне показалось, что в тот день там больше народу, чем обычно. Время от времени дверь распахивалась, и на улицу, словно дожидаясь чего-то, выглядывал рабочий. Я понял, в чем дело, когда появился газетчик; человек купил у него целую пачку газет, а немного погодя до меня донеслись крики спорщиков у Костара.
— «Пти паризьен»… — внезапно проснувшись, напомнила тетя Валери.
Я помчался за газетой.
— Зажги свет, — приказала она.
— Матушка не велит мне…
Чтобы зажечь газ, надо было взобраться на табуретку.
— Так скажи ей, чтоб сама пришла зажечь.
В лавке были покупатели. Матушка все же пришла, но голова у нее была занята другим. Она даже не взглянула на нас. Прежде всего торговля! Я опять уселся у окна. Перед кафе Костара взад и вперед прогуливался полицейский.
— Читать ты хоть умеешь? — осведомилась тетя.
— Умею…
— Тогда прочти вот это.
— «За-бас-товки-на-Севере-при-ни-ма-ют-у-гро-жа-ю-щий…»
— Ты не можешь читать побыстрей?
— «…гро-жа-ю-щий-ха-рак-тер-на-место-прибыл-ми-ни-стр-вну-вну…»
— Внутренних дел! — нетерпеливо выкрикнула она.
— «Вну-трен-них-дел-жан-жан…»
Моя усатая тетя глядела на меня, как толстый паук, вероятно, глядит на запутавшуюся в его паутине беспомощную мошку.
— …дармерия!
— «…дар-ме-рия-а-та-ко-ва-ла-ма-ма-ни-фес-тан-тов…» — Я поднял голову. — Что это значит?
— Что жандармы погнали лошадей на манифестантов… Читай дальше… Поймешь…
— «На-счи-ты-ва-ет-ся-двенадцать-убитых-и…»
— Сорок раненых! — досказала она со злобным торжеством.
Я по-прежнему сидел на полу по-турецки среди своих игрушек, газета лежала у меня на коленях, а за мной синело окно, усеянное дождевыми капельками — теми же звездами, и, по сравнению со мной, тетя в кресле возвышалась как монумент.
— Что я тебе предсказывала? Если б ты читал побыстрей, то узнал бы, что в Сент-Этьене они шли по улицам двенадцать часов подряд.
Я посмотрел на улицу. Представил себе ряды рабочих в картузах, в темных комбинезонах, безостановочно шагающих под нашими окнами, конных жандармов, бритвы…
— Но здесь же нет забастовок… — прошептал я.
— Потому что нет заводов, кроме сыроваренного… Но погоди, если это революция, они и сюда явятся!
Клянусь, я почуял здесь игру. Тетя, конечно, куда больше моего боялась революции, но ей нравилось меня пугать. Ее бесила моя безмятежность, моя способность часами мечтать, и она нашла способ смутить мой душевный покой.
— Они всех убьют?
— Всех, кого смогут убить…
— И отца тоже?
— Его в первую очередь, он же торговец.
Тогда я решил отомстить:
— А вас, тетя, они убьют?
Я входил во вкус игры. Тоже становился злобным.
И уж не знаю, как придумал:
— Воткнут вам штык в живот!
Да, да, штык, вонзающийся в толстый, дряблый живот тети Валери, и все, что оттуда вывалится…
— Никакого уважения! — прорычала она, вырывая у меня газету.
Но я уже закусил удила. Тем хуже для нее!
— Вспорют и кишок напустят полную комнату…
— Сейчас же замолчи, грубиян!
— Потом напихают сена и кожу зашьют…
Я хохотал до слез, почти истерически. До икоты. Готов был придумать невесть что, говорить любые дерзости. И в то же время не осмеливался взглянуть на улицу. Мне представлялось, что там лошади, главное — лошади, и жандармы верхом, в касках, с саблями наголо, и черные бегущие фигурки, они увертываются, наклоняются и бритвами перерезают сухожилия лошадям…
— Хорошо же тебя воспитали родители…
Она замолчала, еще не остыв от гнева, уставив студенистые глаза на газету. Моя лихорадка улеглась, как опадает молоко, лишь проткнешь пенку. Когда я посмотрел на улицу, полицейский, поднявшись на цыпочки, заглядывал поверх матового стекла в кафе Костара. По отопительной трубе ко мне доносился мирный голос матушки.
— Всегда выгоднее брать первосортный товар, — заверяла она покупательницу. — За шитье платишь столько же, а износу не будет…
Она, видимо, отмеряла, проворно натягивая материю, метр за метром. Метр был врезан непосредственно в прилавок. Штуку разворачивали. Сухой лязг ножниц, когда делался надрез, и треск разрываемой ткани.
— Больше вам ничего не требуется? Может, фартучки для ваших малышей? Я только что получила очень недорогие и на все роста…
Но нет! Видимо, у покупательницы денег было в обрез. Для меня покупательницы навсегда останутся простоволосыми женщинами, чаще всего в черном, с наброшенным на плечи шерстяным платком, с цепляющимися за юбку ребятишками, которым они шепчут:
— Да стой же смирно! Вот скажу отцу…
В руке кошелек. Взгляд суровый.
— Почем?
— Двенадцать су за метр, ширина восемьдесят…
Пока в уме производится подсчет, губы не перестают шевелиться.
— А подешевле не найдется?
Видел я и таких, которые, уходя, бормотали:
— Посоветуюсь с мужем…
Почему это напомнило мне мадам Рамбюр с ее покупками, исполненную достоинства, печальную и не смеющую отвечать на призывы рыночных торговок, бабушку Альбера? Может, она тоже считала в уме? Матушка говорила: ведь у них почти нет денег. Значит, они бедные. И, обходя подряд прилавки, она все время подсчитывала, выискивая, что бы такое купить подешевле и в то же время попитательнее для внука.
— Тебе надо хорошо питаться и окрепнуть! — повторяла матушка, если я отказывался от какого-нибудь блюда. — Не то захвораешь чахоткой.
А как же чахоточный Альбер?..
Я увидел мадам Рамбюр. Она сидела неподалеку от окна. Она была видна мне лишь до пояса, на коленях у нее лежала развернутая газета, тот же «Пти паризьен». Альбер рядом с ней пил что-то дымящееся, то ли кофе с молоком, то ли шоколад; и время от времени я видел, как шевелятся его губы, когда он разговаривает с бабушкой.
Я-то знал, почему не гуляю по четвергам, как другие мальчики.
«Если завел торговлю…»
Да еще матушка не желала, чтобы я играл с уличными мальчишками.
Ну а Альбер почему не гуляет? Из-за чахотки? Знает ли он, что болен? Знает ли, что отец его сидел в тюрьме?
Тетя Валери, кряхтя, встала и, даже не взглянув на меня, спустилась вниз. Наступил ее час. Она шла в «одно местечко». Потом тетя уже не поднимется наверх и, к ужасу матушки, появится в лавке с такой миной, от которой покупателям впору разбежаться.
Раньше родители могли беседовать между собой о чем угодно, не боясь, что я их услышу. Хотя бы потому, что ложились позже. К тому же нас разделяла перегородка, и, если до меня смутно доносились их голоса, слов я разобрать не мог.
Теперь это стало невозможно. После ужина тетя Валери оставалась внизу до последней минуты. И так как я спал теперь в спальне родителей, то слышал все, о чем они перешептывались.
— Сидит рядом с плитой, видит, что горит, и не подумает снять кастрюльку или позвать меня! — жаловалась матушка. — Ни за что на свете картофелинки не почистит…
И что бы сейчас ни утверждала матушка, я собственными ушами слышал, как отец вздыхал:
— Ей семьдесят четыре, и у нее диабет…
А немного погодя:
— Все-таки у нас будет собственный домик в деревне…
Чего я никак не мог понять, так это истории с Буэнами и пресловутым домом в Сен-Никола, поскольку тетя говорила об этом главным образом по вечерам на кухне, когда я был уже в постели.
Как-то, не так давно, я напомнил матушке, что слышал тогда, но она сразу возмутилась:
— Ты преувеличиваешь, Жером… Странно, что всюду ты выискиваешь одно только дурное…
Однако дома она не получила, и я оказался прав, как прав был в отношении той, несравненно более серьезной истории, которая случилась позже.
Эта история — я не нахожу другого слова — началась именно в тот вечер с газетами, вечер проткнутого штыком живота — словом, в вечер того самого дня, когда мы с тетей Валери разругались, как двое сопливых уличных мальчишек, разругались так, что тетя, будь это в ее власти, каталась бы, сцепившись со мной, по полу и мы бы кусались и царапались за милую душу.
Она меня ненавидела. Я ее не терпел. И продолжал думать о ней, когда она уже спустилась; я глядел на улицу, но злорадно представлял себе ее огромную тушу, втиснутую в нашу действительно крошечную уборную.
Мылась ли она когда-нибудь? В отделенном кретоновой занавеской углу комнаты ей поставили умывальный столик с кувшином и тазом, а под ним ведро для грязной воды. Но удивительно, что, когда матушка в шесть утра проходила через ее комнату разжечь в кухне плиту, тетя сидела совершенно одетая, а мыльной воды в тазу было на самом донышке. Воду из таза приходилось сливать матушке. Тетя Валери не желала ничего делать. За всю жизнь она не взяла в руки половую тряпку.
До того как выйти замуж за Буэна, она служила в почтово-телеграфном ведомстве, а он — в налоговом управлении. Буэн был уроженцем Сен-Никола, родители его были крестьяне. Молодая чета получила назначение в Кан и на протяжении тридцати лет каждый работал сам по себе. Как я узнал впоследствии, у них был ребенок, который родился мертвым, что меня нисколько не удивляет.
— Это несчастье и ожесточило бедную тетю… — вздумала однажды заявить мне матушка. — Не говоря уж о том, что для женщины всю жизнь проработать в конторе…
А как же сама матушка с ее торговлей?
Я представляю себе Буэнов, выходящих одновременно в отставку, поселяющихся в Сен-Никола, в доме, купленном на сбережения, и живущих там на свои две пенсии.
Другие Буэны, те, что остались в деревне, их не выносят. Супруги ни с кем не знаются. Вижу их в фруктовом саду, а зимой в низеньких комнатках, они смотрят на оголившийся сад под дождем.
Затем Буэн умирает… И тут только началась настоящая жизнь тети Валери. Каждое воскресенье она ходит на кладбище, а затем ее прибивает к нам.
— Ей скорее можно посочувствовать, чем осуждать…
Еще одна любимая присказка матушки! Странная, право, женщина, с ее розовой кожей, несоразмерно большой головой, пышным валиком и шиньоном льняных волос и пухленькой фигуркой, разделенной пополам, наподобие дьяболо, широким лакированным поясом!
— Жером!.. Жером!.. Иди подсоби отцу…
Я не услышал рожка. По вечерам обычно предстояла большая работа: надо было внести товар в помещение, разобрать, отложить подмоченные и мятые штуки, которые матушка после ужина проглаживала, готовя на завтрашний день. Ремесленный двор почти не освещался. Урбен был вечно пьян, на что давно перестали обращать внимание. Для нас он скорее являлся принадлежностью конюшни, где спал, чем дома, и мысль, что он мог бы по-человечески сесть с нами за стол, даже никому в голову не приходила.
Незадолго до ужина он являлся на кухню, оставив за порогом деревянные башмаки, и протягивал котелок, куда ему валили все: суп, мясо, овощи. Он сам так хотел. Даже рыбу! После чего он исчезал в своем логове.
— Тетя здорова? — осведомился отец, передавая мне штуки ситца в мелкий цветочек.
— Она говорит, что революция…
— Откуда она знает?
— Из газет.
Свет от фонаря падал на лицо отца. Я увидел, как он нахмурился.
— Это уже в газетах?
Затем, роясь в фургоне, пробормотал:
— Нет, быть того не может…
Я таскал товар на кухню. Немного погодя займемся сортировкой. Цепляя плащ на вешалку в коридоре, отец повел носом, — может, он унюхал запах тети.
Матушка еще пропадала в лавке: сворачивала развернутые после обеда материи. Но все же вышла на кухню встретить отца.
— Что-то случилось, Андре?
Тетя Валери со свирепым видом ждала, чтобы мы наконец сели за стол: время наших трапез не совпадало, видите ли, с ее привычками.
Отец понизил голос:
— В Париже в карету президента республики и румынского короля бросили бомбу… Их даже не задело. Убит один национальный гвардеец. Его лошадь буквально взлетела в воздух… Я узнал, потому что меня по дороге останавливали. Все жандармерии оповещены по телефону…
Я сидел на своем месте, разглядывая клеенку, заменявшую нам скатерть, — все поменьше стирать, опять-таки из-за знаменитой торговли!
Мутные, с прозеленью глаза тети медленно обратились ко мне, сверкая злорадством и будто говоря: «Ага! Что я предсказывала?..»
Меж тем матушка, указав на меня движением подбородка, поспешно проговорила, обращаясь к отцу:
— Расскажешь после ужина!
Но было уже слишком поздно.
Была пятница — день, когда приходила мадемуазель Фольен. Она явилась, как обычно, без пяти восемь, простояв раннюю обедню. Я, с повязанной вокруг шеи салфеткой, ел яйца всмятку. Успевшая позавтракать тетя Валери, шаркая войлочными туфлями, тяжело, ступенька за ступенькой, одолевала винтовую лестницу. А матушка — та, вероятно, уже начала прибираться. Я уверен, что, как всякую пятницу, она кинула мне умоляющий взгляд. И, как всякую пятницу, я надулся.
— Здравствуйте, мадам Лекер. Здравствуй, мой маленький Жером…
От ее намокшего под дождем пальто пахло овчиной. Она была вся в черном, включая митенки. Она наклонилась. Сунула мне в руки большой кулек с конфетами — бумага тоже отсырела. Как видно, горел газ, потому что от кулька на стол падала тень.
— Что надо сказать? — проговорила матушка, которую эта еженедельно повторяющаяся сцена всегда повергала в смущение.
— Спасибо.
— Спасибо кому?
И в то время как старая дева меня целовала, я прошептал настолько тихо, что мог себя убедить, будто не сказал ничего:
— Тетя…
Мадемуазель Фольен не была моей тетей. Но она часто приходила к нам посидеть в магазине и раз в неделю шить, и матушка велела мне так ее называть.
— Но почему, раз она мне не тетя?
На что матушка строго отвечала:
— Она носила тебя на руках, когда ты только-только родился… Если бы ты знал, как я ей обязана!..
Но все детство я упрямился.
— Поцелуй тетю Фольен!
Ни разу я не прикоснулся губами к ее увядшему лицу. Я запрокидывал голову. Более или менее, скорее — менее, касался его щекой, а она делала вид, что не замечает моего отвращения.
А ведь нельзя даже сказать, чтобы мадемуазель Фольен была уродлива. Она мне казалась старой, но вряд ли ей тогда перевалило за сорок, она и сейчас еще жива и, верно, занимает ту же самую комнату, где провела всю свою жизнь. Когда случилось несчастье, именно мадемуазель Фольен похоронила моего отца, а позже, когда я был уже взрослым молодым человеком, она же одолжила мне все свои сбережения, при обстоятельствах, которые я предпочитаю не вспоминать.
Я не желал называть ее тетей. Она приходила без пяти минут восемь из боязни недодать нам хотя бы одну минуту. И в то же время отказывалась брать деньги за те многие часы, которые по другим дням проводила у нас, заменяя матушку в лавке.
У нее был высокий лоб, глаза китаянки или куклы и большая брошь в виде камеи, пристегнутая к черному шелковому корсажу, под которым не было даже намека на женские формы.
И хоть бы я съедал конфеты, которые она считала себя обязанной приносить по пятницам, — нет, потому что они были облиты цветной глазурью.
— Не надо ей говорить об этом… Я куплю тебе другие… — Так решила матушка.
И на следующий день конфеты съедали два наших жеребца — Кофе и Кальвадос!
Мадемуазель Фольен никогда не приходила с пустыми руками. Это была у нее даже какая-то страсть. Ей всегда представлялось, будто она делает слишком мало, остается в долгу, тогда как я совершенно уверен, что платили мы ей за полный рабочий день никак не больше двух франков, ну и еще кормили обедом и в четыре часа давали чай.
Если она из отцовских старых брюк перекраивала мне штанишки, то захватывала из дому кусок сатина или тафты на подкладку.
— Незачем брать хороший товар из лавки… — говорила она. — У меня остались лоскуты от манто, которое я на прошлой неделе шила мадам Донваль…
Когда мы в то утро поднялись в комнату, тетя Валери сидела наряженная в шелковое платье, словно собралась в гости.
— Ты мне поможешь, Жером? — попросила мадемуазель Фольен.
Надо было подтащить к свету задвинутую в угол швейную машинку, на которой, сколько я себя помнил, никогда не было крышки. Вероятно, отец купил ее, подобно большинству вещей у нас в доме, на какой-нибудь деревенской распродаже.
Мадемуазель Фольен с удовольствием посматривала на керосиновую печь и на яркое красное пламя; она всегда зябла и по утрам бывала пугающе бледной, словно только что поднялась с постели.
— Она страшно малокровна, — вздыхала матушка.
Потом помню тетю сидящей в кресле в выходном платье и в золотой цепочке, стрекотанье швейной машинки, обрезки материи на полу и за решеткой дождя, более редкой и сквозной, чем все последние дни, часы на рыночной площади, показывающие девять.
Свисток местного поезда. Белые клубы пара позади крытого рынка заволакивают серое небо.
Затем провал. Видимо, я заигрался со своими зверюшками. Несколько раз внизу продребезжал колокольчик. Но вздрогнул я, только услышав мужской голос в лавке, и тут же из отверстия в полу, прерывисто дыша, выглянула матушка.
— Там вас спрашивает какой-то господин, тетя Валери… А на кухне еще не прибрано!..
— Пусть подымется.
Матушка торопливо огляделась, проверяя, не валяется ли что-нибудь.
— Вы считаете, можно его принять здесь?
— Раз я сказала!
Мадемуазель Фольен хотела было подняться подобрать свои лоскуты, но тетя ее остановила:
— Останьтесь! Секретов никаких нет…
Шаги на лестнице. Тетя, не меняя положения, все так же повернувшись бюстом к окну, произносит, как на сцене:
— Входите же, месье Ливе…
Очень крупный, полный человек с каштановой бородой и в пальто с меховым воротником. Он казался слишком крупным для нашей маленькой комнаты.
— Подай стул, Жером.
— Жером! — позвала снизу матушка.
— Он не помешает! — крикнула ей тетя Валери. — Присаживайтесь, месье Ливе…
Впервые я почувствовал, что тетя — это сила. Естественно, что появление у нас такого человека, как господин Ливе, в пальто с воротником из выдры и кожаным портфелем под мышкой, вывело из равновесия матушку. Тетя даже не пошевельнулась. Она заполняла все кресло. Выпирала из него. И будто предвещая самую страшную кару, она грозно, как мне показалось, произнесла:
— Так вы нашли способ прижать этих негодяев?
— Видите ли…
Месье Ливе открыл портфель и достал оттуда документы.
Мадемуазель Фольен вскочила, засуетилась:
— Я освобожу стол…
— Не беспокойтесь… Я вам уже говорил, мадам Буэн, что дело это весьма щекотливое и что…
— То есть как щекотливое?.. Не станете же вы утверждать, что с такими жуликами…
— Я имею в виду не их, а закон…
Он явно был смущен. Покашливал. Могу поклясться, что гигант побаивался нашей тети.
— Прежде всего, если бы закон был справедлив, этих проходимцев давно бы упрятали в тюрьму. Сажают и не за такие дела… Подумать только, я взяла эту поганку с улицы!.. Что там с улицы! Вытащи я ее из сточной канавы, она не была бы чище… Девчонка жила с дюжиной братьев и сестер в таком хлеву, в каком не стали бы жить и свиньи! Отец каждый вечер напивался. Я поселила ее у себя, в четырнадцать лет она и читать-то не умела… Послала в монастырскую школу… Но я этим монашкам попомню!.. Кто же, как не они, обучили ее всем этим штучкам…
Месье Ливе, выжидавший паузы, чтобы вставить слово, качал головой, предпочитая делать вид, будто соглашается. Мадемуазель Фольен не смела стучать на машинке и, не желая оставаться без дела, сметывала пройму, набрав в рот булавок, и время от времени кидала испуганные взгляды на тетю.
— Элиза Трикé… — начал было месье Ливе.
За столом уже называли эту фамилию, но я не обратил внимания. И в Сен-Никола я никогда не был и даже не знаю, как я тогда представлял себе эту деревню. Теперь-то я там побывал.
Довольно большое село, но фермы лежат разбросанно, и только несколько домов скучилось вокруг церкви с приземистой колокольней.
— Прежде всего, я бы предпочла, чтобы вы не упоминали при мне фамилию Трике… Элизе не следовало ее принимать. Мне не следовало соглашаться… Я не сделала бы большего для собственного ребенка…
— Вы лишили наследства своих племянников… — попытался вставить месье Ливе, все еще державший на коленях портфель.
— Этих проходимцев, еще бы! Все Буэны проходимцы. Еще не успели предать земле моего дорогого усопшего, а они уже привалили всем семейством и стали распоряжаться как у себя дома! Не останови я их, они вынесли бы всю обстановку… И хоть бы один подошел ко мне на кладбище выразить соболезнование… К тому же такие прорвы… Эх, если б знать!.. Был же другой способ не оставить им ничего. Так распорядиться своим имуществом, чтобы иметь пожизненную ренту…
Очень долго, надо признаться, слова «пожизненная рента» оставались для меня загадкой.
— Я хотела им насолить… Подобрала Элизу… Я подобрала бы первую попавшуюся соплячку с улицы… И не будь у Элизы родителей, я бы ее удочерила…
Она взглянула на мадемуазель Фольен, словно ожидая одобрения.
— Вы даже не представляете, какие гадости эти люди мне делали, — продолжала она. — Я говорю о Буэнах, племянниках мужа. С самого начала они не желали признавать во мне родню… Достаточно сказать, что их пащенки подвешивали мне к звонку дохлых кошек… Добро бы только это! Они обмазывали несчастных тварей… надеюсь, догадываетесь чем?.. Я рассчитывала, что с Элизой мне будет не так одиноко в нашем большом доме… Первые годы она не знала, как мне угодить… Такая тихоня, с исповеди возвращается, сложив ручки и потупив глаза… А на самом деле… Верно говорят: в тихом омуте черти водятся… Это у нее в крови сидело, и когда она втюрилась в Трике, так всякий стыд потеряла!.. Одна только я, дура старая, ни о чем не догадывалась… Принимала ее сюсюканье за чистую монету. «Крестненькая» — вот как она меня называла.
Я чуть не прыснул со смеху при мысли, что кто-нибудь мог называть тетю Валери «крестненькой».
— Все крестненькая да крестненькая… «Позвольте мне представить вам молодого человека, который… он такой приличный, такой серьезный… Я не переживу, если вы не дадите своего согласия…» Вот чего, месье Ливе, я не решилась изложить вам в своем письме…
Так вот что месье Ливе держал на коленях, вот что представляли листки с черной каймой, исписанные мелким почерком и исчерченные, будто ученическая тетрадь, красными чернилами.
— Юридически… — начал было он.
Но тетя еще не кончила.
— Он торговал домашней птицей… Я подумала: пусть живет, хоть будет мужчина в доме… Не то чтоб я боялась, я не из пугливых… Но в деревне всегда нужен мужчина в доме, особенно с этими Буэнами и их вечными штучками… Они поженились… Я за все заплатила… А после свадьбы они заявили, что будут жить отдельно, в домике возле церкви, который втихомолку, за моей спиной, сняли…
Мадемуазель Фольен в растерянности вращала глазами. Даю голову на отсечение, что ей потом пришлось распустить сметанную пройму.
— Вы дали крестнице дом в приданое?
— Дала, собственно, не отдавая… Только чтобы он не достался прощелыгам Буэнам…
— Но вы составили документ у нотариуса. У меня тут копия…
— Так или иначе, у нее не было ни гроша за душой, и порешили на том, что супруги будут жить со мной и содержать меня до самой смерти… Как бы не так!.. Ясно, мне же пришлось бы выкладывать денежки…
Этот лентяй Трике принялся меня всюду поносить, что-де старуха такая, старуха сякая, что я, того и гляди, подохну и тогда он сможет продать дом — хибару, как он выражался, — и оплатить все свои долги… А она, поганка, даже перестала со мной здороваться, когда мы встречались на паперти после обедни… И то сказать, скоро она и вовсе перестала ходить в церковь.
— Тем не менее дом принадлежит им; по документам вам предоставлено лишь право пользования…
— Ах, вы так полагаете?.. Нет, месье Ливе… Если вы не способны ничего сделать, я обращусь к другому поверенному… Десять раз буду судиться, если нужно… Продам все до последней рубашки, но эти проходимцы грошом не попользуются!.. Слышите?.. А если я вам скажу, что они уже заложили дом и привели людей его осматривать, улучив время, когда я пошла к вечерне?.. У них остался второй ключ… Они рылись в моих вещах… Я с ними больше не разговариваю, но они мне пишут. И заявляют, что, раз часть помещения была предоставлена им в личное пользование, они вольны эту часть сдать, а такой старухе, как мне, за глаза достаточно и двух комнат. Назло мне они затевают всякие ремонты… Присылают каменщика снять черепицу с крыши или вынуть раму; или плотника, который уносит дверь, якобы чтобы ее подновить. «Мы ей такие сквозняки устроим, что она живо окочурится», — грозился Трике в трактире.
— Трудность, — снова начал месье Ливе, — заключается в том, что вы нотариально все оформили и если не сумеете доказать…
— Я докажу, что они люди без стыда и совести, что им место в тюрьме, что…
Я прильнул к оконному стеклу. Какое-то движение на рынке. Возле главного входа остановился наклейщик и прилепил к стеклу большой белый лист. Издалека я сумел разобрать только жирную черную цифру: 20 000. И был почти уверен, что следующее слово «франков».
Тетя Валери ничего не заметила. Скрестив на животе руки, она тяжело переводила дух, не давая, однако, месье Ливе времени заговорить. Жестом она показала ему, что еще не кончила.
Не знаю почему, я встал и потихоньку спустился вниз. Наверху было тепло и сумрачно. И, как всегда по пятницам, пахло тканью. Внизу матушка, стоя у двери, разговаривала с покупательницей, и обе глядели в сторону объявления, где начинал собираться народ.
— Ты простудишься, Жером!.. Надень пальто…
Но я уже пробирался между рыночными прилавками, и дождь охлаждал мою разгоряченную голову. Я машинально обернулся. Увидел тетину юбку и ее будто забинтованные ступни. Такой вид придавали им войлочные туфли, которые тетя надрезала сверху, так как у нее отекали ноги. А рядом с ней следила за мной взглядом мадемуазель Фольен с лицом китаянки.
НАГРАДА В 20 000 ФРАНКОВ БУДЕТ ВЫДАНА ЛЮБОМУ ЛИЦУ, ПОКАЗАНИЯ КОТОРОГО ПОМОГУТ НАЙТИ ВИНОВНИКА ПОКУШЕНИЯ НА ПЛОЩАДИ ЭТУАЛЬ…
На пальцах женщин налипла рыбья чешуя. Торговка сыром с округлыми розовыми руками стояла почти рядом со мной, и я заметил также печальное лицо мадам Рамбюр.
Не знаю почему, мне вдруг захотелось плакать. Люди молчали. На них словно столбняк нашел. Во мне росла необъяснимая тревога, меня охватывал страх. Хорошо знакомая площадь перестала быть чем-то своим, надежным. Однако матушка стояла на пороге лавки в накрахмаленном фартуке, с тяжелой копной льняных волос. Альбера не видать было в окне. Перед кафе Костара жестикулировали мужчины.
Было темно, как в четыре пополудни, хотя часы над моей головой показывали всего без десяти десять. Дождь наносил на все штриховку.
Я не двигался с места. Чувствовал, как багровеют уши, боялся, что простужусь, и все-таки не мог уйти. Я глядел на объявление. Глядел на все вокруг и ничего не видел. Мне представлялось, что с минуты на минуту площадь наводнят конные жандармы и люди в картузах бросятся перерезать сухожилия лошадям…
А отца нет дома, и вернется он лишь поздно вечером!
Может, воздух и в самом деле был насыщен тревогой? Может, все, подобно мне, сознавали, что творится что-то неладное? Рыночная площадь, улицы, город — весь мир на моих глазах принимал ту же жесткую окраску, что картинки в иллюстрированном журнале, и в довершение всего я представлял себе чету Трике, Элизу и ее мужа, преступниками, за которыми захлопываются кованые тюремные двери.
— Жером!.. — крикнула матушка в нос: таким голосом она имела обыкновение меня звать.
Я притворился, будто не слышу. Мне хотелось остаться тут, в толпе, вертеться у взрослых под ногами, среди юбок кумушек.
Всего несколько лет спустя мне довелось пережить объявление войны, но и тогда мне не так сдавило горло и я не так остро ощутил катастрофу, как в то утро, выйдя из теплой, защищенной комнаты, где керосиновая печь отбрасывала малиновые блики на паркет.
Мне вдруг представилось, что может произойти любое, что все вокруг мрачно, жестоко, злобно, что начнется свалка, будут колотить, убивать, кататься, сцепившись клубком, в грязи.
И не знаю уж, в какой мысленной связи возглавлять весь этот беспорядок, как бы дирижировать им, должна была тетя Валери с ее толстой усатой физиономией, большим дряблым ртом и слезящимися глазками.
«В тюрьму… негодяи… проходимцы…»
Я поднял глаза. Она не двинулась с места и все еще говорила, а месье Ливе что-то писал, положив бумагу на колени и низко согнувшись.
Меня тронули за плечо, я вздрогнул. Это была мадемуазель Фольен. Я чуть не бросился бежать.
— Пора домой, Жером… Мама беспокоится… ты же простудишься…
Я вызывающе на нее посмотрел:
— А мне все равно!
Сознаю, это было глупо, но во мне бурлил непонятный дух мятежа.
Наша до сих пор такая надежная площадь сорвалась с причала, и никогда уже жизнь не станет прежней. Мадемуазель Фольен, вероятно, заметила, как я побледнел, хотя уши у меня горели.
— Пойдем, — настаивала она. — Ты слишком впечатлительный…
Она схватила меня за руку. Пыталась увести. Я уперся.
Мадам Рамбюр удалялась, чуть-чуть наклонив голову. Я слышал, как торговка сыром сказала:
— Не ее ли это сынок подложил родителям бомбу под кровать?
— Пойдем, Жером… Мне трудно тебя тащить…
Я волочил ноги по липкой от грязи рыночной мостовой. Я не хотел возвращаться. Не знаю, что еще меня удерживало.
Помню, что по пути я зацепил ногой корзину с морковью, и мадемуазель Фольен рассыпалась в извинениях перед торговкой. Матушка, отмеряя черный сатин, качала головой.
— Ничего хорошего от этого беднякам не будет, — доказывала ей простоволосая покупательница.
— Пойдем, Жером, я тебя оботру… — вздыхала мадемуазель Фольен.
Жестким полотенцем с красной каймой она вытерла мне лицо и руки, растерла мокрую голову.
На лестнице послышались шаги. Спускался месье Ливе, вид у него был недовольный. Тетя Валери, перегнувшись через перила, кричала ему вслед:
— Тем хуже для вас, если не сумеете… Я обращусь к адвокату… Но никогда, слышите, никогда эти бандиты не получат мой дом!..
Матушка проводила глазами поверенного, и ручаюсь, что его приход взволновал ее куда больше, чем объявление.
Очевидно, я поднялся наверх, потому что опять вижу себя в комнате, где тетя, снимая золотую цепочку и запирая ее в ящик, сама с собой разговаривала.
Может, я бы и не расплакался — сколько я уже сдерживал слезы, — но взгляд мой случайно упал на игрушки, и я увидел, что все разбросано, опрокинуто, жираф сломан пополам, а гиппопотам раздавлен, превращен в порошок.
— Мои звери! — крикнул я.
Тетя пробурчала:
— Не приставай ко мне со своими зверями! Нашел тоже время…
Я был вне себя, распетушился:
— Это ты их сломала!
Напрасно тетя солгала, я это сразу почувствовал.
— Месье Ливе сломал, когда уходил…
— Неправда!.. Это ты… Я знаю, это ты… Ты нарочно!..
Я кричал так громко, что было слышно внизу, и матушка, конечно, всполошилась.
— Да, нарочно… Ты думаешь, я не знаю, что ты сделала это нарочно…
Я был в этом уверен. Уверен в этом и по сей день. Я представлял себе, как взбешенная беседой с поверенным тетя Валери встает и, срывая сердце, пинает ногой игрушки.
К тому же она недолюбливала моих зверей. Еще накануне она злобно на них пялилась.
— Жером!.. Как ты себя ведешь!.. — пролепетала мадемуазель Фольен, не зная, куда деваться.
— Она это нарочно!.. Она… она…
Я искал слова. Но оно так и не пришло мне в голову, и, понимая, что в своем исступлении делаю глупость, я бросил:
— Грязная скотина!
После чего уже мог дать волю рыданиям и всласть кататься по полу среди раскиданных игрушек.
Голова и бюст матушки показались над полом. Отдавая себе отчет в размерах бедствия, она шмыгала носом.
— Не обращайте внимания, тетечка… Обычно…
И она тоже заплакала, а меж тем тетя Валери при помощи мадемуазель Фольен расстегивала шелковое платье и на площади кучками собирался народ.
— А ты, Жером, сейчас же ступай в постель!
— Лучше уж лечь в постель, — всхлипывал я, — чем… чем…
Кажется, проходя мимо тетушки, я попытался лягнуть ее в лодыжку. Матушка совсем потеряла голову. Она отвесила мне пощечину. Нечаянно она попала в уголок глаза, и глаз сразу покраснел.
— Идем… Позже попросишь прощения у тети!
— Не стану просить!
Меня пришлось тащить силой. Я топал ногами. Матушка сняла с меня куртку, штаны, башмаки. Она поворачивала меня, как младенца. Дверь из спальни в комнату не закрыли.
— Мадемуазель Фольен… Вы будете так любезны спуститься в лавку…
И сейчас еще вижу перед собой лицо матушки, расплывшееся, потому что гляжу на нее сквозь слезы, и слезы у нее на глазах — слезы волнения, а может, раскаяния: она впервые меня ударила.
Готовя кровать, она заметила мой покрасневший глаз и совсем растерялась: смочила в холодной воде носовой платок, пригнулась ко мне и, боясь тети, чуть слышно прошептала:
— Я тебе сделала больно?
Я покачал головой и закрыл глаза.
Когда я проснулся, было темно, сквозь полуоткрытую дверь в спальню лился свет. Жужжала швейная машинка. Керосиновая печь бросала красноватый отблеск на стоявшую на камине статую мадонны.
Я чувствовал себя громоздким и ватным, как бывает, когда жар.
Я ссылался, возможно с излишней запальчивостью («Ты всегда хочешь быть правым!» — и сейчас беспрестанно повторяет матушка), я ссылался, повторяю, на свою непогрешимую память. В чем я менее уверен, признаюсь, так это в последовательности того, что мне запомнилось.
Если я необычайно четко, в мельчайших подробностях, как на полотнах примитивистов, вижу перед собой отдельные сцены, мне случается останавливаться в нерешительности, когда надо связать их между собой, дабы восстановить всю цепь событий. И отдельные провалы, по контрасту с окружающим их резким светом, в какой-то мере настораживают.
И вот я дошел до такого провала. Заранее мне его не было видно. Я был убежден, что все прекрасно связывается.
Я лежу в постели, хорошо… Стучит швейная машинка… Стало быть, мадемуазель Фольен у нас… И стало быть, это пятница… Я слышу также унылое бормотание старушечьего голоса, какое иногда улавливаешь, проходя мимо исповедальни. Это тетя Валери перечисляет свои обиды.
И сразу же затем встает другая картина: я с повязанным вокруг шеи фуляровым платком (значит, боялись, что я простудился) стою у окна полумесяцем. Мадемуазель Фольен не крутит машинку, а сметывает что-то на руках; тетя Валери болтает; от печи идет тепло и запах керосина; я вижу на улице три карбидные лампы на прилавках, где торгуют рыбой.
Все словно подтверждает, что это тот же самый день. Однако не помню, чтобы я встал с постели и из спальни родителей перешел в комнату. И еще одна подробность смущает. Перед тем как отправить меня в постель, говорили, что я должен буду извиниться перед тетей. Мне это даже снилось. И спал я потому беспокойно. А сейчас о том нет и речи. Тетя не обращает на меня ни малейшего внимания.
Может, это все-таки не тот день? Минуту назад я непременно стал бы утверждать, что тот, настолько все естественно вытекает одно из другого; но жизнь научила меня, что события как раз никогда не сцепляются, как шестеренки, и всегда возможны необъяснимые паузы.
Но если даже это не тот самый день, значит следующая пятница, поскольку мадемуазель Фольен приходила шить только по пятницам. Проболел ли я всю неделю? Не думаю. Неужели жизнь нашей семьи, жизнь площади внезапно стала до того бесцветной, что мне решительно не за что ухватиться. Можно бы, конечно, расспросить матушку, да что толку, когда ей ничего не стоит ошибиться даже на целый год.
И потом, это ничего не меняет. Важно не переврать факты, которые я здесь излагаю, а насчет этого я ручаюсь.
Лил дождь. Лил черный дождь. Я стоял. Не сидел, по своему обыкновению, на полу, окруженный игрушками, а стоял. Фуляровый платок (старый, весь посекшийся платок отца, им теперь повязывались, только когда болело горло) приятно грел мне шею. Толстая торговка рыбой, которую все звали Титиной, невзирая на дождь, плескала из ведра на прилавок, чтобы придать вид товару.
Титина была такой же тучной, как тетя, но намного ниже ростом и с крохотным пучочком седых волос на макушке. Рыночная балагурка, она, на потеху всем, задирала прохожих, потчевала их хлесткими прибаутками, от которых весь ряд покатывался со смеху.
По словам матушки, это были не настоящие торговки; после обеда рыночная площадь поступала в распоряжение перекупщиц с их карбидными лампами. Зимой они торговали только рыбой и ракушками, летом, с наступлением фруктового сезона, их полку прибывало.
Сейчас мне припомнились кое-какие забытые подробности. Титина, не знаю уж почему, мне благоволила и, когда я проходил мимо, окликала по-базарному крикливым голосом:
— А ну-ка, подойди, с-нок!..
Погружала руку в ящик или корзину и совала мне горсть ракушек-побережниц или серых креветок.
Иногда матушка видела это в витрину.
— Ты их съел? — допытывалась она, когда я возвращался.
Все, что покупалось на рынке утром, считалось заведомо доброкачественным, тогда как к товару перекупщиц относились с опаской.
— Ну смотри!.. Вот не слушаешься!.. И дождешься, схватишь когда-нибудь брюшняк!..
Сквозь сумерки, на прежнем месте, наклеенное на стене рынка, все еще виднелось объявление. Но может, оно провисело там уже неделю? Осталась же на противоположной стене старая афиша гастролировавшего прошлым летом цирка!
Меня также удивляет, что я пропустил мимо ушей все разглагольствования тети и даже затрудняюсь припомнить общий смысл ее рацеи.
Однако же я хорошо помню, что меня что-то тогда поразило, что-то совсем необычное, и я внимательно оглядел всю площадь, стараясь догадаться, чего же недостает. И сейчас вижу часы, показывавшие десять минут шестого. Вижу за матовыми стеклами силуэты посетителей кафе Костара. Даже вижу аптекаря с седой бородкой, наклонившегося над прилавком и растирающего в ступке какие-то снадобья.
И тут я поднял глаза… И понял. Необычным было окно моего друга Альбера — да-да, я назвал его своим другом Альбером, хотя ни разу с ним не разговаривал.
На окне Рамбюров не было настоящих гардин. Но вечерами, когда они садились ужинать, всегда в одно и то же время, мадам Рамбюр подходила к окну и завешивала его, прицепляя к кольцам черный лоскут — вероятно, остаток старого платья.
А в тот вечер — не важно, в ту или другую пятницу, поскольку я не уверен, — хотя было всего десять минут шестого, черный лоскут уже болтался на месте. Это было бы понятно в субботу, когда окно занавешивали раньше, чтобы выкупать Альбера. Я всегда следил за приготовлениями. Как сейчас, помню оцинкованную лохань и два кувшина с горячей водой, чистое белье, которое мадам Рамбюр аккуратно выкладывала на спинку стула.
Но поскольку мадемуазель Фольен у нас шила, значит была пятница, и я в недоумении, почти даже в страхе уставился на черную ткань.
Мадемуазель Фольен села с нами ужинать. Это случалось нередко. Вообще-то, ей полагалось уходить в семь, но она задерживалась, всегда требовалось что-то закончить.
— Не обращайте на меня внимания… — отнекивалась она. — Садитесь за стол… Мне работы на пять минут…
Но все отлично знали, что ее пять минут растягивались до девяти часов вечера, и если бы допустить, то она просидела бы и до поздней ночи.
Она казнилась, что матушка кормит ее лишний раз. Боялась, как бы ее не сочли нахлебницей, и всегда садилась на кончик стула, положив цыплячьи ручки с остренькими пальчиками на самый край стола.
Отец в этот час обычно был возбужден, сидел раскрасневшийся, с блестящими глазами, но не потому, что выпил, — не думаю, чтобы он пил, — а просто после целого дня, проведенного на воздухе, на ветру, под дождем. В духоте нашей крохотной кухоньки его сразу разбирало.
Руку на отсечение даю, что в тот день на ужин были свиные отбивные с брюссельской капустой.
— Мне половиночку, — жеманничала мадемуазель Фольен с «изысканной» миной, для чего складывала губы сердечком; точно с такой же миной матушка обслуживала лучших клиенток.
— Но зачем же, мадемуазель Фольен! Тут на всех хватит…
Тогда, по обыкновению, она все же разрезала отбивную пополам. И, дождавшись минуты, когда на нас никто не смотрит, украдкой перекладывала половину мне на тарелку.
— Тсс!.. В твои годы надо набираться сил…
Я знал, что немного погодя она поступит точно так же с рисовыми котлетами. Прямо какой-то пунктик. Отца это коробило, но вмешиваться он боялся. Это было тем более нелепо, что у нас действительно не считались с едой; не считались еще и потому, что большинство рыночных торговок были нашими покупательницами и уступали нам все по дешевке.
Урбен уже ушел со своим котелком и, верно, пристроился ужинать где-нибудь в уголке конюшни.
— Когда ты соберешься в Сен-Никола? — вдруг спросила тетя.
— В понедельник, — ответил отец: он, казалось, чем-то озабочен.
— Мне хотелось бы, чтобы ты разузнал… Насчет месье Ливе… Я, правда, подозревала, что он такой же каналья, как и остальные… Все поверенные — канальи, а нотариусы в особенности!..
Никогда я не слышал, чтобы кто-нибудь произносил слово «каналья» так, как тетя Валери. Ее большой усатый рот дробил его и выплевывал, будто случайно попавшийся гнилой орех. Она грузно сидела на стуле, огромная, шарообразная, рыхлая и в то же время чугунно тяжелая, загораживая всем тепло от плиты, и переводила свои вечно слезящиеся глаза с одного на другого.
— Я уверена, что он тайком от меня побывал в Сен-Никола, виделся с Элизой и ее Трике… Конечно, он не признается, но я убеждена, что он с ними виделся… Что они ему наобещали, мне неизвестно, а впрочем, догадаться не трудно… Так или иначе, он на их стороне… Ты наведешь справки… Его не могли не заметить…
Мадемуазель Фольен совсем съежилась в комочек и не смела жевать, даже дыхнуть боялась. В тот вечер все домашние казались какими-то измученными.
— А когда ты поедешь в Кан…
— В среду или в четверг, — перебил ее отец.
— Захватишь меня с собой… Мне дали адрес адвоката. Мы вместе пойдем к нему… Я расскажу ему все как есть. Что я ни в коем случае не желаю, чтобы дом достался этим людям — ни дом, ни деньги, — и что я хочу завещать все вам…
Наступило молчание, про которое говорят: «Тихий ангел пролетел…»
Матушка и отец избегали смотреть друг на друга, потом все же обменялись взглядом, украдкой, словно в этом было что-то дурное.
— Еще немного капустки, тетя…
— Спасибо! Она мне не по желудку.
По-моему, я стал еще краснее, чем отец. Как это я раньше не подумал! Я ни о чем не думал! Беспрекословно принял как должное непонятное вторжение в наше и без того тесное жилье тети Валери, которая к нам раньше носа не казала, и слова отца: «Не повторяй то, что слышал…»
Но что такого я мог слышать? А портрет, который так спешно вставили в рамку и повесили на самом видном месте над камином и Мадонной!
Что я слышал?.. Какая-то история с домом, теперь я начал припоминать. Несколько раз за столом заходила речь о каком-то доме, который должен нам достаться по наследству, а потом уже не должен был достаться…
И это слово «дом» звучало у нас по-особенному. Впоследствии я не раз об этом размышлял… Теперь я знаю, что дом тети Валери в Сен-Никола, вероятно, стоил по тем временам тысяч тридцать, поскольку к нему примыкал луг, который сдавался соседям-фермерам.
Родители мои не нуждались в этих тридцати тысячах франков. С тринадцатилетнего возраста — сначала со своим отцом, потом с Урбеном — батюшка круглый год, во всякую погоду и, за редким исключением, всякий день, объезжал ярмарки в округе; я видел его дома лишь вечерами и за ужином. Матушка тоже с первого дня замужества только и делала, что бегала из кухни в лавку и обратно, так что мы, очевидно, жили в относительном достатке.
Однако мы не были
Чтобы в этом убедиться, достаточно было услышать, как матушка вечерами провозглашала:
— Только что видела домовладельца…
— Он заходил?
— Нет… Заглядывал сквозь витрину. Ну как всегда…
Что правда, то правда: месье Реноре был личностью даже устрашающей. Ему принадлежала почти половина всех домов на площади, когда-то составлявших одно целое, если не ошибаюсь — почтовую станцию. Дом, в котором жил Альбер с бабушкой, тоже был частью этого целого, равно как аптека и кафе Костара. Сам же месье Реноре занимал старинный особняк с въездными воротами на улице Сен-Жан, сохранившим вделанные в стены поставцы для факелов и тумбы, с которых садились в седло.
Месье Реноре был тощий, с белыми волосами, белым, цвета слоновой кости, лицом, длинным носом и длинными тонкими губами; все черты заостренные, как у мертвеца. Я ни разу мертвецов не видел, но был твердо убежден, что месье Реноре похож на мертвеца.
Зимой он ходил в шубе с каракулевым воротником и вечно держал в руке трость с серебряным набалдашником.
Поговаривали, что дома принадлежат не ему, а иезуитам и что сам он вроде тоже как бы иезуит. Дважды или трижды в неделю он прогуливался или, вернее, делал обход, медленно шагая и на каждом шагу откидывая назад корпус. Он ни с кем не раскланивался. Подойдет к витрине и подолгу стоит смотрит, что было уже совсем смехотворно: мужчины ведь не интересуются коленкором, готовым дамским платьем и галантереей.
Стоило матушке почувствовать, что он там, стоило сквозь витрину различить его силуэт, как у нее начинали трястись руки. Она совершенно терялась. Не знала, что отвечать покупательницам, и, уверен, иной раз, отмеряя ситец, сбивалась со счета.
Что он рассматривал? Во всяком случае, не матушку, потому что затем он точно так же останавливался перед мучным лабазом, где вообще не было женщины-продавщицы. Приходил ли он удостовериться, что мы не попортили его дом или что торговля идет достаточно бойко и мы сможем уплатить арендную плату?
— Как это так, чтоб не добиться купчей недействительной! — опять взялась за свое тетя Валери. — Прежде всего, они не выполнили своих обязательств, раз не стали жить со мной в доме, как договорились…
— Они письменно обязались? — осведомился отец.
Мне стало за него неловко. Я предпочел бы, чтобы он вообще не интересовался всей этой историей с домом.
— Не письменно, но об этом говорилось в присутствии нотариуса, составлявшего договор… Он тоже каналья, но на суде ему придется повторить то, что он слышал!..
— Но вы ничего не кушаете, тетя… И вы тоже, мадемуазель Фольен.
Матушка любила, чтобы люди за столом ели. Она насильно накладывала им еду на тарелки, подобно тому как мадемуазель Фольен накладывала мне.
— Дом и обстановку я завещаю вам… У меня имеется еще некоторая сумма в банке, ее я отпишу вам перед смертью…
Какая же все-таки это была пятница? Нет, положительно не помню. Но не странно ли, что ни об утренней сцене, ни о сломанных игрушках, ни о пощечине разговор не поднимался…
Дальнейшее почему-то смешалось. Может, меня клонило ко сну? Мадемуазель Фольен надо было что-то дошивать в комнате, и меня не сразу уложили в постель. Ставни в лавке закрыли. Лишь во фрамуге над дверью виден был клочок мрака и дождевые капли.
В углу лавки, возле винтовой лестницы, помещалась конторка, отец на нее облокотился. Тетя Валери осталась на кухне. Матушка раскладывала по полкам штуки полотна. Время от времени отец задавал вопросы:
— Мадаполам «СХ двадцать семь» еще остался?
— Оставалось самая малость. Я только что продала…
— А широкий миткаль?
— Сегодня начала последнюю штуку…
Значит, был день заказов.
— Представитель «Детриве и сыновья» не заезжал? Были жалобы на его перкаль в цветочек — краска никудышная…
Тетя, раскачавшись, стронулась с места и башней воздвиглась между прилавками, не зная, с кем бы заговорить: матушка торопливо сворачивала штуки, отец писал, а мадемуазель Фольен сотрясала потолок швейной машинкой.
Меня же целиком поглощало слово «дом»; в этом коротеньком словечке мне слышалось в тот вечер что-то нехорошее и даже немного постыдное. Я не помню, как отправился спать, а ведь должен же я был, по заведенному порядку, поцеловать матушку, а потом отца в колючие усы.
Обсуждали, нет ли потом родители в постели все эти перипетии с нотариусом, адвокатом и господином Ливе?
«Теперь ты видишь, Жером, что ошибаешься, — торжествовала бы матушка. — Дети всегда такого навыдумывают!..»
Однако я не ошибаюсь. Вот как это произошло. Почему я встал раньше обычного, объяснить не сумею. Впрочем, что тут особенного? Может быть, я захворал?
Или же… Ну конечно! Скорее всего, это именно так. Иногда у нас делали так называемую генеральную уборку. И тогда приглашалась поденщица. Она приступала к работе очень рано, еще до отъезда отца, чтобы успеть прибраться в лавке к открытию. Матушка, повязав голову черной в белый горошек косынкой, помогала ей. А когда они добирались до кухни, бежала наверх переодеться и занимала свое место за прилавком.
Вероятно, так оно и было. В таких случаях мне приносили завтрак наверх: в кухне, перед тем как приняться за мойку пола, стулья громоздили на стол и всю мебель сдвигали в угол.
Оттого-то мы с тетей Валери и оказались в половине восьмого наверху в комнате, возле окна полумесяцем, а на улице было еще темно и горели фонари.
Что мне хорошо запомнилось, так это общий вид рынка, потому что суббота была базарным днем. Все четыре выходящие на площадь улицы были битком забиты окрестными крестьянками, примостившимися возле корзин и клеток с курами и кроликами.
Двуколки стояли за крытым рынком, и оттуда доносились стук копыт и ржание.
Дождь, как ни удивительно, перестал. Мостовая еще была совсем сырой и черной, так же как и квадратная шиферная крыша рынка. Но что сразу бросалось в глаза и меняло всю картину, так это туман, его едва пробивал желтый ореол газовых фонарей.
Похолодало. У прохожих покраснели носы, и они то и дело их утирали. Дверь аптеки стояла настежь, старуха-поломойка гнала грязную воду к порогу. Я ее как сейчас вижу: она повернута ко мне спиной, зад торчит в воздухе, а голова почти у самого пола, и рядом сероватое ведро.
Возчики тащили ящики, корзины, разгружали фургоны. Это был час крупных сделок, когда на рынке распоряжаются оптовики, а в городских квартирах хозяйки еще варят утренний кофе и составляют список покупок.
— Достаточно греет?
Матушка вихрем взлетела по лестнице. Оглядела комнату, удостоверилась, что горелка в керосиновой печи не коптит, потому что тетя и не подумала бы проверить.
— Вам ничего не нужно?.. Из-за тумана придется снова протирать стекла…
Я не знал, отчего придется снова протирать стекла, и эта пустяковая загадка на миг заняла все мои мысли.
— Если вам что-нибудь потребуется, тетя, пожалуйста, не стесняйтесь, сразу же зовите… А ты постарайся быть умником… Ничего, после рождественских каникул опять пойдешь в школу. Сейчас уже нет смысла…
Утренние посетители кафе Костара отличались от вечерних. Утром за вечно грязные столы садились перекусить огородники, возчики, крестьянки, и в набитом людьми зале стоял гул голосов и густой запах пищи.
Я увидел, как приближалась четверка людей. Все, кроме одного, были мне незнакомы, но я сразу почувствовал всю необычность их появления на рынке. Один, длинный и худой, в пальто безупречного покроя и с моноклем, был, видимо, важное лицо. Шагавший рядом с ним толстый коротышка, жестикулируя, что-то объяснял. Другие двое, попроще, держались несколько поодаль, будто ожидая приказаний.
Они пробирались сквозь рыночную толчею, стараясь не запачкаться, и, поискав местечко потише, остановились все четверо под часами, то и дело поглядывая в сторону мучного лабаза.
Дважды или трижды длинный с моноклем доставал из кармана часы и нажимал пружину, отчего крышка резко отскакивала.
Где пропадала тетя Валери? В эту минуту ее не было возле меня. Скорее всего, она была в уборной, куда спускалась дважды в день, всегда в определенный час, и откуда выходила со счастливым вздохом.
Еще взгляд на карманные часы. Я, со своей стороны, посмотрел на большие рыночные — они показывали без одной или двух восемь. Длинный худой подал знак. Толстый коротышка в сопровождении двух других двинулся с места, лавируя между корзинами и прилавками; одного из своих спутников он оставил на тротуаре перед мучным лабазом, а со вторым вошел в примыкавший к лавке узкий коридор, откуда лестница вела к моему другу Альберу.
Матушка сказала бы, что стояла кладбищенская погода. Все серовато-белое, смутное, расплывчатое, нереальное, даже звуки какие-то приглушенные, не как в другие дни.
Лабазник в черной шелковой ермолке на лысом черепе вышел из лавки и заговорил с оставшимся на улице человеком. Не знаю, что он ему сказал. Не знаю, что тот ответил, но он посмотрел на окно полумесяцем мадам Рамбюр.
И тут, мало-помалу, так незаметно, что я, глядевший во все глаза, не сумел бы объяснить, как и с чего это началось, прохожие стали поднимать голову и останавливаться. Не успел я посмотреть на окно Альбера, как перед домом уже собралась целая толпа.
Черная занавеска была снята. Комнату освещала керосиновая лампа, так как на втором этаже не было газа. Альбер сидел в своем креслице — такое, обтянутое гранатовым репсом, кресло мне самому до смерти хотелось иметь. Он был в кальсончиках, и бабушка натягивала на него штаны.
Только когда она так вот наклонялась, я видел ее всю целиком. Сама она уже была одета; я ни разу не застал ее непричесанной или в халате.
Она как будто говорит? О чем это они толкуют? Подняла голову. Вероятно, стучат в дверь? Потом мадам Рамбюр исчезла. Я увидел мужские ноги, черные штиблеты, черные брюки. Про моего друга Альбера совсем забыли, он так и остался сидеть в наполовину надетых бархатных штанах.
— Что там такое происходит? — спросила вошедшая в эту минуту тетя Валери.
Я вздрогнул, будто меня поймали с поличным. Между тем многие посетители вышли из кафе, и по крайней мере полсотни человек уже стояли на тротуаре, задрав голову кверху.
— Не знаю…
— Похоже, что-то случилось. Сходи узнай… Хотя нет… Еще простудишься, и твоя мать скажет, что это я виновата.
— Я узнаю.
— Жером!.. Не надо… Ты…
Внизу, когда я собирался уже выскочить на улицу, матушка удержала меня за руку.
— Ступай наверх, Жером. Такие зрелища не для тебя…
— Почему?
— Нипочему… Ступай наверх!.. Вот и тетя тебя зовет!
Сколько времени я пробыл внизу? Когда я вновь занял свой пост у окна, Альбер сидел уже в штанишках. Я видел ноги лишь одного из двух мужчин. Где же второй?.. Вот он вышел и позвал оставшегося перед домом коллегу. А четвертый, тот, что с моноклем, он по-прежнему неподвижно стоял под часами, словно бы руководя всем издали.
— Похоже, что полиция… — пробормотала тетя Валери.
Я-то ни минуты не сомневался, что полиция; того агента, что остался ждать на тротуаре, молодчика с длинной шеей и торчащим кадыком, я просто знал: иногда он появлялся на рынке и составлял протоколы.
Не все торговки оставили свои места за прилавком. Что бы ни случилось, торговля должна идти своим чередом, но все же тут и там собирались кучки людей, и видно было, что они ожесточенно спорят.
Но что же делали те трое в комнате? Один вышел, что-то доложил человеку в монокле и побежал в противоположную сторону.
Торговка сыром напротив нашей лавки хлопала себя толстыми руками по бедрам, чтобы согреться. А тетя, пододвинув кресло к окну, отчего мне сразу стало хуже видно, причитала:
— Все это плохо кончится… Уж раз началось… Канальи все до единого, вот оно что… Подай-ка мою шаль, Жером…
Это продолжалось битых два часа. Туман не рассеивался. Люди двигались в сыром облаке, из носу у них текло, руки коченели, хозяйки с сетками и сумками ходили от прилавка к прилавку, щупая и прицениваясь, чтобы потом с горделивым видом отойти под насмешки торговок. По-моему, никто лучше меня не изучил все жесты, всю игру физиономий женщин, закупающих на рынке припасы, — и тех, что приходят сюда со служанкой, и тех, которые, подобно мадам Рамбюр, полчаса колеблются, прежде чем купить несчастную парочку камбал, мысленно предаваясь мучительным подсчетам.
Но как появились здесь те, другие? Кто им сообщил? Откуда они взялись? Во всяком случае, неподалеку от кафе постепенно собралась кучка мужчин — мужчин в картузах, плохо одетых, с жесткими лицами, из тех, что в моем представлении перерезают сухожилия лошадям или шагают по улицам, неся транспаранты.
И почти одновременно с ними появились полицейские в форме, прогуливавшиеся взад и вперед с делано небрежным видом и не спускавшие с них глаз.
И те и другие насторожены, но они словно подбивали друг друга, словно бросали друг другу вызов:
— А ну, посмей, начни!
— Нет, это вы начните!
Тетя, подойдя к лестнице, крикнула:
— Генриетта!.. Генриетта!
— Иду!..
Матушка прибежала расстроенная.
— Что там случилось?
— Никто не знает… У мадам Рамбюр на квартире полиция, делают обыск. Наверное, из-за сына… Простите, тетя, но в лавке народ…
В половине одиннадцатого полиция наконец ушла; не полиция в форме, а те двое, что с восьми утра находились в доме и чьи штиблеты и брюки я то и дело видел; почти полчаса они сидели, беседуя с мадам Рамбюр, и толстяк держал на коленях записную книжку.
Господин с моноклем удалился один, словно не имел с теми ничего общего, но наверняка они где-нибудь подальше встретились, и теперь-то я не сомневаюсь, что это был какой-то высший чин, не исключено даже — помощник префекта.
Три… пять… шесть полицейских! К одиннадцати часам их стало уже восемь; они прохаживались парами, стараясь занять весь тротуар, и я догадывался, что они повторяют:
— Проходите… Проходите… Не задерживайтесь…
Небо приняло грязно-желтый оттенок, словно сегодняшние волнения на рынке испачкали даже туман, и я заметил, что фонари не погашены, что тоже придавало этому дню нечто совсем необычное.
Неожиданно мадам Рамбюр подошла к окну и повесила черную занавеску. А что же делает Альбер в темной комнате, недоумевал я, не сообразив, что можно зажечь лампу.
— Я всегда говорила… Когда эта шваль начинает требовать и ей все спускают…
Время от времени тетя Валери после очередного вздоха бросала какую-нибудь такую фразу:
— Газеты еще нет, Жером?
Торговля шла. Рынок жил своей привычной жизнью. Только что появившиеся домашние хозяйки с удивлением поглядывали на полицейских — уж очень их было много — и не без тревоги озирались на кучку неизвестно откуда взявшихся людей, чья молчаливая усмешка походила на угрозу.
В тот день я не вспомнил ни о своей игрушечной мебели, ни о зверях. Не знаю даже, приносила ли матушка мне в десять часов гоголь-моголь, которым меня подкармливали, ибо, по ее словам, я не отличался крепким здоровьем.
Как мне сейчас кажется, дети настолько сильно и остро все воспринимают, что воспринимать длительное время они просто не способны, этим, вероятно, и объясняется новый провал в моей па-мяти.
Четкие картины и впечатления возникают у меня вновь лишь с той минуты — думаю, что было около трех часов, так как почти совсем стемнело, — когда матушка в ответ на повторные требования тети, кричавшей ей в лестничную клетку, принесла наконец наверх свежий номер газеты.
Тетя Валери накинулась на газету со свирепой жадностью, словно это был корм, которого она заждалась. Она потребовала, чтоб я подал ей очки. И даже не потрудилась протереть стекла, хотя одно совсем засалилось.
— Слушай, Жером…
«С первых дней расследования сыскная полиция была убеждена, что покушение на площади Этуаль совершено анархистом-одиночкой. Бомба, хотя и большой разрушительной силы, о чем можно судить по последствиям, изготовлена кустарно, что исключает предположение о группе террористов.
Кроме того, к приезду высокого гостя были приняты особые меры предосторожности, и можно утверждать, что все подозрительные лица, принадлежащие к известным группировкам, были взяты под надзор или подверглись превентивному аресту.
Вчерашний день многие из находившихся на месте преступления были вызваны на улицу Соссэ. Напомним, что, если преступнику и удалось скрыться, воспользовавшись паникой, его все же видели стоявшие рядом люди, в частности целое семейство с авеню де Тери, которое забралось на лестницу-стремянку.
В течение долгих часов полиция, с присущим ей при такого рода опросах терпением, предъявляла людям, которые могли видеть убийцу, сотни фотографических карточек подозрительных.
Можем сообщить, что по меньшей мере пять свидетельских показаний сходятся в опознании одного лица, уроженца французской провинции, который уже однажды заставил о себе говорить при подобных же обстоятельствах.
Речь идет об одном выходце из почтенной семьи, но в настоящее время мы лишены возможности дать более подробные сведения, дабы не помешать работе полиции.
Всюду разосланы соответствующие инструкции.
Мы надеемся в ближайшие дни сообщить нашим читателям все подробности этого дела, по счастью, не имевшего в международном плане тех последствий, которых можно было опасаться…»
Там встречалось много непонятных мне слов. Тетя Валери по два и по три раза перечитывала особенно понравившиеся ей фразы.
— Без сомнения — сын! — злорадно заключила она.
Она имела в виду утренний обыск у Рамбюров. Но сын — для меня это был Альбер. Я ничего не понимал. И совершенно опешил.
— Надо полагать, его не нашли…
Я усиленно думал. «Не нашли»? Но ведь когда вошел комиссар, Альбер сидел дома без штанов!
— Хотя слишком большая наглость явиться сюда и спрятаться у матери…
Нет, это было чересчур для меня! Я не способен был все это переварить. Голова горела и раскалывалась.
Но еще больше меня пугало другое: две группы так и не разошлись: полицейские, делавшие вид, будто прогуливаются, и другие — горстка мужчин, неизвестно почему продолжавшая стоять на площади, где им вовсе нечего было делать.
Я боялся, ужасно боялся!
Не странно ли все-таки, что, доживи я до глубокой старости, доживи я даже до ста лет, два существа навсегда останутся для меня вне рода человеческого, вне всяких и всяческих представлений взрослых; и старик, каким я стану, сидя на солнышке, закрыв глаза, увидит устремляющиеся в небо как бы языки пламени или как бы фосфоресцирующие души; и при всем разуме и жизненном опыте старик этот будет по-прежнему называть их по имени и звать их, а может, и разговаривать с ними?
Первая из этих душ — моя сестра.
Когда, в сущности, я узнал, что у меня была сестренка? Да примерно в ту пору, поскольку тетя Валери нечаянно вызвала это признание однажды вечером, когда мы ужинали за нашим круглым столом. Отец заметил матери, что у нее под глазами темные круги, на что она, наверное, ответила:
— Я немного переутомилась.
Тогда, не знаю уж почему, кинув на меня, словно хотела меня раздавить, уничтожающий взгляд, тетя Валери раскрыла свою противную огромную пасть:
— Жаль, что у тебя не девочка, а мальчик…
Я уставился в тарелку и не видел, как матушка изменилась в лице. Пролетел тихий ангел… Неожиданно я услышал странное сопение, поднял голову: матушка, закрыв лицо руками, вскочила из-за стола, торопливо направилась к двери и, все убыстряя шаг, не сдержав рыданий, устремилась вверх по лестнице.
— Что это с ней? — удивилась тетя.
Отец ответил, и я не узнал его обычного голоса. Ему не хотелось говорить при мне.
— У нас была девочка… — сказал он. — Сразу же после Жерома…
— И она…
— Да… Спустя несколько часов… Сделали все возможное…
Я не заплакал, но кусок не шел мне в горло. Матушка не возвращалась. А скотина-тетка начала рассказывать истории об умерших маленьких девочках, но отец не слушал, он настороженно ловил каждый звук сверху.
Все-таки он дождался конца ужина. И направился к лестнице с таким видом, будто ничего не было сказано. Остаться с глазу на глаз с тетей я просто не мог и потихоньку пошел за ним.
Родители не зажгли света. Я бесшумно приблизился к двери. В полумраке я различил матушку: она лежала ничком на кровати совершенно одетая, уткнувшись лицом в подушку, и спина у нее тряслась от рыданий; а отец — я впервые видел, чтоб отец стоял на коленях возле кровати, — держал матушкину руку, другой рукой гладил ей волосы и шептал:
— Крошечка моя… Бедная моя, любимая крошечка…
Тут и я, не в силах больше сдерживаться, громко разревелся. Никогда прежде я не видел их такими; для меня они были только родителями, лавочниками, семьей.
— Что ты здесь делаешь, Жером?
Отец, немного смущенный, поднялся с пола и отряхнул колени.
— Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы моя сестричка не оставалась в чистилище!..
Недаром же меня обучали катехизису: я представлял сестру, призрачно-белую — реально я себе ее, по правде говоря, никак не представлял, а только в виде некоего ореола — в бесконечно длинном ледяном коридоре.
— Господи, прошу тебя…
В виде ореола снилась она мне и взрослому, как позже мне снился умерший Альбер.
А с этим Альбером, занимающим такое большое место в моих мыслях и в моем сердце, я ни разу даже не заговорил, ни разу даже не пожал ему руку.
Как поразился я на следующее утро, когда подбежал к окну и взглянул на окно полумесяцем, точь-в-точь похожее на мое! У меня совсем вылетело из головы, что сегодня воскресенье. Площадь показалась мне ужасно пустой. Ветер кружил обрывки бумаги по серому булыжнику, и циферблат часов был белым, как иней.
Черную занавеску сняли, как снимали каждый день. Но почему же вместо нее повесили какую-то розовую ткань, оставив лишь небольшой, пальца в два, просвет? Мне не видно было ни Альбера, ни его бабушки. Некоторое время я даже думал, что их нет и они никогда больше не вернутся; но долго и пристально вглядываясь в темную щель между оконным косяком и занавеской, я уловил движение, белесое пятно руки и понял, что они сидят дома, притаившись в темноте.
Лавки еще не открылись. Некоторые вообще сегодня не откроются; на площади сидело всего несколько торговок, которые уйдут часов в одиннадцать. Мое внимание привлекли два человека, один из них был агент с длинной шеей и кадыком; они прохаживались взад и вперед, затем вошли в кафе, дверь стояла отворенной, официант в синем фартуке выметал опилки.
Это воскресенье показалось мне еще однообразнее и скучнее обычного, хотя, что не часто случалось, отец был дома. Пока матушка — она уже вернулась с ранней обедни — готовила завтрак, он в спальне брился. Мне разрешили надеть охотничий костюм и новые башмаки. Выдали положенные два су, я часами звенел ими в кармане, обдумывал, на что бы их истратить.
Товарищей у меня не было. Умытый, одетый, накормленный до отвала булочками и шоколадом, я очутился на холодной улице — руки в карманах, с посиневшими на знобком ветру коленками, весь скованный великолепием нового костюма.
Мне предстояло идти к обедне; я ходил в церковь один, как большой, и даже взял в привычку слушать обедню, стоя в глубине церкви с мужчинами, тогда как Альбер занимал молитвенную скамейку рядом с бабушкой.
Но сегодня они не придут. Матушка за завтраком сказала:
— Утром, у ранней обедни, бедная мадам Рамбюр просто пожирала глазами распятие… Хорошие люди, а как не везет!
И накануне вечером тоже о них шла речь, но обиняками, чтобы я не понял.
— Если б у несчастного мальчика хоть была мать!.. Знаете, тетя, чем теперь занимается особа, на которой был женат сын Рамбюров? Пустилась во все тяжкие…
Я не понимал, что это означает, и, может, поэтому ужаснулся, особенно после того, как тетя Валери, покачивая головой, зловеще прошамкала:
— Вот помяните мое слово!.. Все это плохо кончится…
Возле аптеки провизор месье Бру пытался завести свой только что приобретенный автомобиль, он первым из обитателей нашего квартала обзавелся машиной. Надо думать, я долго стоял ее рассматривал и оторвался лишь затем, чтобы оглядеть с ног до головы двух полицейских, которые вышли из кафе, утирая усы. Дождя не было, но дул порывистый ветер, тучи мчались над самыми крышами, и, когда я поворачивал за угол, на меня обрушивался тугой, пронизывающий шквал, юбки хлопали, женщины хватались за шляпки, а мужчины иной раз бежали догонять котелки, катившиеся в облаке тонкой пыли.
— Господи, сделай так, чтобы ничего плохого не случилось с моим другом Альбером…
По-моему, мужчин в церкви забавлял затесавшийся среди них карапузик, и они тихонько подталкивали меня в первый ряд.
Самое большое впечатление на меня производил конец службы, когда орган звучал в полную мощь своих труб, с басами и тремоло, нравилось мне также долгое шарканье ног по каменным плитам, резкость дневного света, вдруг ударявшего в глаза на паперти, собиравшиеся группками знакомые люди, дожидавшиеся друг друга.
Но сегодня все вдруг устремились к дощатому забору, где бок о бок висели два объявления. Одно было то же, что и наклеенное на стене рынка.
Второе… Мне пришлось протискиваться, но здесь уж никто не уступал дорогу, всем хотелось поскорее прочесть, люди становились на цыпочки, и временами я уже не знал, в какую сторону ткнуться.
— Это точно он, — подтвердил кто-то. — Я его помню, когда он еще служил у страхового агента Берне…
Наконец я пробрался в первый ряд и стал под самым объявлением, повешенным настолько высоко, что мне было плохо его видно. Дамское боа щекотало мне щеку, я даже до сих пор помню запах меха.
НАГРАДА В 20 000 ФРАНКОВ…
Слово в слово, как на первом объявлении. Но здесь крупными буквами значилось имя и, главное, была фотография.
ТОМУ, КТО УКАЖЕТ МЕСТОПРИБЫВАНИЕ ГАСТОНА РАМБЮРА…
Кто-то позади меня бросил:
— Не такой он дурак, чтобы здесь прятаться… И после того случая сомневаюсь, что несчастная мать…
Я впился глазами в портрет и, помнится, был страшно разочарован. И это отец моего друга Альбера?
Тогда я еще не знал, что такое антропометрический портрет и какая бандитская физиономия получается даже у самого честного человека. Воротничка на нем не было. Из распахнутой на шее рубашки торчал кадык. Лицо какое-то все перекошенное, особенно кривым казался нос. Можно было подумать, что он неделю не брился, и глаза под густыми черными бровями глядели мрачно.
Я увязался за толпой. Меня несло, как поплавок. Как всегда, один, руки в карманах коротких штанишек, в распахнутом ратиновом пальто с позолоченными пуговицами, я то забегал вперед, то останавливался, глазел на прохожих, на витрины, иногда наподдавал ногой камень или комок бумаги, но все время неотступно думал об Альбере.
Отец, вероятно, в парикмахерской: когда он не выезжал в воскресенье на ярмарку или рынок, то никогда не упускал случая туда зайти. В церковь он пойдет к поздней обедне, начинавшейся в половине двенадцатого, и за обедом от него будет пахнуть бриллиантином.
Казалось, вот-вот пойдет дождь. Зашлепали крупные капли; они словно бы падали не с неба над городом, их будто несло откуда-то издалека, с моря. Но, едва разрисовав булыжник темными пятнами, дождь перестал.
В раковине играл военный оркестр, уличные мальчишки, расталкивая взрослых, гонялись между стульями.
Как всегда по воскресеньям, к обеду подали курицу. Теперь я уверен, что отец после обедни заходил в кафе выпить аперитив: от его усов пахло по-особенному — спиртным и сладким.
— Несчастная женщина, сколько ей пришлось перестрадать… — вздыхала матушка, разрезав курицу и выкладывая куски на тарелку. — По-твоему, он мог спрятаться здесь?
— Его видели в Гавре! — вмешалась успевшая прочитать газету тетя Валери. — Представляете, если бы я еще жила одна в своем доме и такой вот тип рыскал вокруг Сен-Никола… Что ему стоило меня прикокнуть!
Я метнул взгляд на тетю Валери; при мысли, что такое могло случиться, меня на миг захлестнула радость. Она это почувствовала и раздавила меня взглядом. Когда она на кого-нибудь так глядела, казалось, она и в самом деле давит клопа.
— И все же я убеждена, что такие люди не ответственны в полной мере за свои поступки, — пробормотала матушка. — Ну, сами посудите, тетя… Статочное ли дело, чтобы девятнадцатилетний юноша подкладывал родителям бомбу под кровать?
Матушка сожалела, что заговорила об этом при мне, но было уже поздно.
— Эти книжки задурили ему голову… Или же он больной… Я его помню… Помню еще, как он приезжал на побывку, когда проходил военную службу…
А я смотрел. И слушал.
— Но как получилось, — спросила тетя, — что ни отец, ни мать не пострадали?
— Бомба была замедленного действия. Он ее смастерил из пустой жестянки из-под зеленого горошка… Самое любопытное, что стена рухнула, а кровать осталась цела… Но отец его все-таки от этого умер, с горя…
Папа делал знаки, чтобы при мне таких вещей не рассказывали. Ставни в лавке не закрыли: в кухне было бы слишком темно; но дверь была на запоре, дощечка «Закрыто» подвешена на двух медных цепочках.
Можно бы воспользоваться этим и выйти прогуляться. Не часто, но случалось, что мы гуляли вдоль канала, а на обратном пути заходили посидеть и выпить чего-нибудь в театральном кафе, где по воскресеньям, особенно к вечеру, пахло сигарами и играла музыка.
— Ступайте, ступайте! — настаивала тетя. — Подышите свежим воздухом. Я вовсе не хочу, чтобы вы из-за меня сидели дома. А мне тяжело, да и нет никакой охоты таскаться по улицам…
Мы так никуда и не пошли. Матушка сбегала в кондитерскую Буальдье за пирожными. Потом долго сидели на кухне, не разговаривая и ничего не делая.
— Ты бы пошел поиграл в бильярд, Андре…
Нет! Отец предпочел снять пристяжной воротничок с отложными уголками и проверять счета за конторкой в лавке. Матушка покрутилась на кухне, хватаясь то за одно, то за другое, но, как обычно, кончилось тем, что она тоже оказалась в лавке и стала наводить порядок на полках, нацеплять этикетки на остатки и просматривать книжки с образцами.
— Почему ты не идешь на улицу, Жером? Полдня прошло. А ты вон какой бледный…
Мне не хотелось выходить. Я пошел за своими зверями и игрушечной мебелью и пристроился в лавке, а тетя, не зная, куда деваться, беспрестанно отрывала от дела то отца, то мать.
Началось это около половины третьего. Луч солнца пробился наконец сквозь тучи и озарил верхушки домов. Теперь и на стене крытого рынка появилось второе объявление.
Мне хорошо запомнилась первая группка — отец, мать и две девочки с косичками. Они остановились посреди площади. Девочки держались за руки, и обе были в круглых шляпках пансионерок с широкими приподнятыми полями.
Отец поднял трость, как бы показывая на любопытную деталь пейзажа, но указывал он на окно полумесяцем Рамбюров, завешенное розовым лоскутом, должно быть отслужившей свой век нижней юбкой.
Появились другие гуляющие, якобы направляясь к оркестровой раковине, люди не из нашего квартала, и если они не знали, где окно Рамбюров, то спрашивали у тех, кто знал. Все принарядились по-воскресному. Дети семенили впереди, в вязаных шерстяных перчатках руки у них выглядели неуклюже большими.
Хохоча и подталкивая друг дружку, из-за угла высыпала ватага молодых ребят с красными целлулоидными цветками в петлицах. Они долго стояли на площади, подняли страшный шум и гам и вдруг, засунув пальцы в рот, пронзительно засвистели.
К ним подошел полицейский, что-то сказал. Они неохотно ушли, то и дело оглядываясь.
— Скажи, Андре, я насчет дома…
Ну конечно, тетя. В конце концов пошли за ее плетеным креслом, чтобы она хоть сидела на месте.
И вдруг где-то за нами, со стороны бульвара Республики, — внезапный и сотрясающий воздух, как громовой раскат, воинственный зов фанфары.
Мы переглянулись. Я и сейчас помню удивленный взгляд матушки. Я бросился было на улицу посмотреть.
— Не ходи! — приказал отец. И объяснил матушке и тете: — Это манифестация в защиту забастовок. В газете об этом писали… Они на улице продают значки… Я думал, полиция запретила демонстрацию.
И последнее воспоминание об этом воскресенье: наш старик Урбен, шатаясь и описывая зигзаги, пересекает под вечер площадь, останавливается, бессмысленно-тупо озирается и, сам с собой разговаривая, бредет дальше.
Он, видимо, сразу же лег, потому что не явился к ужину со своим котелком.
А на следующее утро снова лил дождь, правда не такой беспросветно черный, он налетал порывами, шквалами, между которыми случались и белесо-серые, знобкие антракты.
Каждый день тетя читала мне вслух газету, читала нарочно, наблюдая исподтишка, какое это производит на меня впечатление; она напирала на отдельные фразы, перечитывала их по два и по три раза, после чего окидывала взглядом по-прежнему занавешенное бледно-розовым окошко Рамбюров.
— «Полиция получает отовсюду сведения об анархисте Гастоне Рамбюре. Кольцо сжимается, преступнику недолго оставаться на свободе.
Конечно, среди поступающих сведений есть немало ошибочных и даже просто придуманных. Если одни, сообщая, будто видели Рамбюра в самых различных местах одновременно — в Марселе, Лилле, Бордо, даже в крохотной деревушке в Савое, — искренне заблуждались, то другие, давая волю своей безудержной фантазии, лишь усложняли задачу полиции.
Тем не менее уже сейчас кое-что удалось установить. Так, например, если Рамбюр в прошлом был связан с анархистскими кругами, доказано, что в последнее время он не входил ни в какую организацию и порвал со своими прежними друзьями.
По их словам, он человек неуравновешенный, озлобленный, и они не скрывают того, что лишь скрепя сердце допустили его в свою среду.
Мы упоминали, что после двух судимостей Рамбюра лишили права жительства в столице. Некоторое время он жил в Дижоне, работая в различных кафе официантом…»
Мне было досадно до слез, что отец Альбера официант, но перед тетей Валери я и виду не подал.
— Первые лодыри — официанты! — фыркнула она и повторила: — «…кафе официантом. Потом он исчез из Дижонского округа и лишь в связи с ведущимся дознанием полиция напала на его след в меблированных комнатах на улице Лепик.
Утверждают, будто здоровье Рамбюра, который большую часть тюремного заключения провел в больнице, подточено туберкулезом. Показания хозяина меблированных комнат позволяют заключить, что он дошел до крайней степени нищеты.
По нескольку дней кряду он не вставал с постели, и неизвестно было, как и чем он питается.
Когда Рамбюр подолгу задерживал плату за комнату и хозяин грозил выкинуть его на улицу, он исчезал на день или два и возвращался с небольшой суммой, которую вносил в счет долга.
Такое жалкое существование Рамбюр влачил несколько месяцев, и полагают, что незначительные суммы, позволявшие ему продержаться, добывались мелкими кражами…»
Тетушка повторила:
— Мелкими кражами… Слышишь, Жером?.. Но его не арестовали, как не арестовывают этого подлеца Трике. А ведь он как пить дать меня бы прикончил и…
Иногда я караулил больше часа, чтобы в просвете розовой занавески уловить в полумраке хоть какое-то движение. Я даже не знал, Альбер ли это или его бабушка! В комнате было слишком темно. Что-то шевелилось — и явно что-то живое.
— «В этих условиях Рамбюр не в состоянии долго скрываться от полиции и жандармерии. Без денег, без друзей ему далеко не уйти, а если он где-то прячется, что всего вероятнее, то голод принудит его покинуть свою нору…» Слышишь, Жером?
Меня всего трясло, когда жестокосердная старуха между двумя абзацами кидала злобный взгляд на окно. Я был уверен, что Рамбюр там! Уверен с первого же дня той уверенностью, которая отметает любые доводы и которую сама очевидность поколебать не в силах.
Если тетя узнает, она донесет! За обещанные двадцать тысяч франков она пойдет в полицию, и тогда в двух комнатках над мучным лабазом снова сделают обыск!
Вот почему я не отходил от нашего окна. Я охранял отца Альбера, я хотел защитить его, спасти, и в моем представлении единственная опасность исходила от тети Валери.
Я разрабатывал сложнейшие планы действия. Говорил себе, что, когда зажгут лампу, успею что-то разглядеть в щелку, прежде чем розовую занавеску заменят черной. Я часами оставался начеку. Я следил даже за прохожими на площади, которые взяли себе в привычку, задрав голову, смотреть вверх. Я молил Бога:
— Лишь бы они ничего не увидели!
На третий день до меня вдруг дошло, что с самого воскресенья мадам Рамбюр не выходила из дому. Но тогда… что же они едят?
Я вспомнил статью в газете, в которой говорилось о комнате на улице Лепик, где Рамбюр по нескольку дней сидел взаперти и никто не знал, ест ли он вообще.
Решится ли печальная, исполненная достоинства мадам Рамбюр в своей вуалетке и серых перчатках пойти на рынок за покупками? Станут ли ее обслуживать торговки? Не побегут ли, улюлюкая, за нею следом уличные мальчишки?
И если Рамбюра там нет, если он действительно там не скрывается, почему один агент постоянно дежурит на площади, а другой, как я обнаружил позднее, торчит в тупичке, который выходит на улицу Миним (а из этого тупичка можно бежать, если перелезть через стену)?
Что, если Альбер голодает? Матушка говорит — я бледный, оттого что мало бываю на воздухе. А он разве бывает? Ему даже нельзя теперь подойти к окошку! Живет, двигаясь на ощупь, в постоянном полумраке!
Это было, вероятно, в среду вечером. Она стояла посреди площади. Я не видел, как она подошла. Я ее вообще никогда раньше не видел.
Такого рода женщины мне еще не встречалось. Она была в лакированных ботинках на высоких каблуках, манто, надвинутой по самые брови шляпке, рот ярко-красный, а глаза будто обведены черным карандашом.
Вокруг нее толпились женщины. Это подошли перекупщицы. Все глядели на окно полумесяцем, а та орала:
— Выходи, старая хрычовка!.. Чего прячешься, сова лупоглазая! Ведьма!..
Все хохотали. Тетя Валери сразу же наклонилась, прижала толстую свою физиономию к стеклу, затем с прыткостью, на которую я никак не считал ее способной, спустилась в лавку. Пригнувшись, я увидел, что она стоит на тротуаре, прижав руки к животу.
— Самое время нос воротить, да еще считает других непорядочными!..
Занавеска не шелохнулась. Уже зажгли лампы, и за черной занавеской едва угадывался слабый свет, поблескивающий, словно золотые пылинки в нитях ткани.
— Спускайся вниз, выходи, если у тебя хватит духу!..
Потом женщина принялась что-то объяснять окружающим, чего я не понял. Тетя Валери перешла дорогу и стала в нескольких шагах; выбившаяся прядь жирных волос свисала ей на щеку.
— Возмутительно!.. — услышал я снизу голос матушки. — Почему допускают…
Матушка оказалась права. Агент в штатском подошел к группе, вступил в переговоры, был награжден отборной руганью и привел двух полицейских в форме. Финал был еще постыднее. Женщина упиралась. Продолжала выкрикивать всякую несуразицу, и блюстители порядка, подхватив ее под руки, буквально поволокли за собой. Зеваки на площади хохотали, а занавеска так и не шелохнулась.
Я разом обернулся. Тетя стояла в комнате, тяжеловесная, злорадствующая, удовлетворенная.
— Это его мать… — объявила она, пытаясь заглянуть мне в глаза.
Но моя мать, словно почуяв опасность, проводив покупателя, прибежала наверх.
— Жером… Ты что делаешь?..
Чего же спрашивать, она же видела и знала, раз я стоял перед ней. Но она не знала, как удалить меня от тети.
— Сходи побыстрее, купи четыре ломтя ветчины… От окорока… И предупреди, чтоб не резали так толсто, как в прошлый раз…
И вот только благодаря ветчине я узнал, что в то время, как женщина кричала под окном Рамбюров, Альбер сидел дома один. Я побежал, крепко зажав в кулаке выданный мне серебряный франк. Я ни на кого не глядел. Ничего не слышал. Ворвался в колбасную и, задыхаясь, передал поручение.
Потом с пакетиком в руке вышел, колени у меня все еще дрожали. Не знаю уж почему, я заглянул в лавку старухи Тати.
Это была самая грязная лавка в нашем квартале. Помещалась она в первом этаже, где было темно, как в подвале, туда и в самом деле вели вниз две ступеньки. Стены окрашены в безобразный буро-коричневый цвет. И освещалась лавка одной-единственной керосиновой лампой с резервуаром синеватого стекла.
Никто из мало-мальски уважающих себя людей не покупал ничего у Тати, торговавшей понемногу всем, но всегда залежалым товаром; я заметил на витрине головку цветной капусты, несколько пучков лука-порея, два кочана — ничего свежего, сегодняшнего, — яйца в проволочной корзинке, вазы с затвердевшими карамельками. Из лавки несло растительным маслом и керосином.
Зато в конце прилавка, на листе цинка, — батарея бутылок, увенчанных пробками с жестяными носиками; ради этих бутылок сюда и забегали кое-кто из женщин, чтобы под предлогом хозяйственных закупок пропустить рюмочку кальвадоса, а то и отдающей сивухой дрянной водки.
И в этой-то лавке, между двумя липкими прилавками, стояла в тот вечер мадам Рамбюр, стояла прямая, с обычным достоинством, но словно бы потускневшая; впрочем, возможно, в том повинно было дурное освещение. Почти совсем плешивая старуха Тати отвешивала ей стручковую фасоль. И сейчас еще вижу эту зелень фасоли и светло-коричневый бумажный пакет на медной чашке весов.
Но особенно запомнился мне взгляд, брошенный мадам Рамбюр на улицу, на тротуар, на меня, — робкий взгляд, полный страха столкнуться с врагом.
Я решил с ней заговорить. Я не размышлял. Решение пришло само. Мне непременно надо с ней поговорить, открыть ей…
Пакетик с ветчиной, который я держал в руке, стал совсем холодный — видимо, из-за пергаментной бумаги. Во рту будто замазка от ломтика кровяной колбасы, которой, как обычно, угостила меня колбасница.
Мадам Рамбюр купила кочешок цветной капусты и четвертушку кружка древней колбасы, висевшей над вазой с карамельками на витрине. Потом долго шарила в портмоне с тем сокрушенным видом, с каким бедняки в лавках расстаются с каждой монеткой.
Звякнул дверной колокольчик. Я задрожал. На улице вроде бы никого… Рядом мастерская бондаря, где витрину заменяли широкие ворота, а по другую сторону — кузница.
— Ма…д…
Я до того оробел, что не мог продолжать. Слова не шли с языка. Я страдал. Но мне во что бы то ни стало хотелось ей сказать, сказать, что…
— Мадам…
Что она подумала, увидев мальчонку с белым пакетиком в руке, вытянувшегося перед ней на своих ножках-спичках с голыми коленками? Право, не знаю.
Она уставилась на меня, торопливо огляделась по сторонам, словно заподозрив западню, и внезапно, все ускоряя шаг, направилась домой, сжимая сумку с продуктами обеими руками.
Но я хоть узнал, что Альбер поест сегодня фасоли и цветной капусты… Я не посмел идти за ней. По правде говоря, я не очень-то отдавал себе отчет, где я, и очнулся лишь несколько секунд спустя, когда бондарь мне крикнул:
— Поберегись, ребятня!
Что касается ребятни, то я был один. Бондарь катил пустую бочку, она подскакивала в покатой подворотне, а у тротуара наготове стояла тачка.
— Долго же ты ходил! — заметила, когда я вернулся, матушка. И без паузы продолжала, обращаясь к покупательнице: — Большая ширина выгоднее, тогда вам потребуется лишь одна длина и еще на рукава… — Потом, снова повернувшись ко мне и к занавеске, скрывающей застекленную дверь на кухню: — Положи на стол, Жером… И ступай наверх к тете…
В то утро я проснулся с ощущением какого-то безоблачного счастья, такие пробуждения заряжают тебя радостью на целый день. Еще весь во власти сна, едва отдавая себе отчет, что по железу крыши барабанит мелкий дождь, вернее, не барабанит, а шуршит, как мышиный выводок в толще стены, я сразу почувствовал обещание необыкновенного дня. Однако я вовсе не спешил узнать, что именно он мне обещает. Напротив, я зябко кутался в те обрывки сна, за какие мог ухватиться.
Спальня никогда не отапливалась. Печи не было, а камин закрыли оклеенной обоями заслонкой. Зимними утрами нос у меня мерз и был мокрый, как у полугодовалого щенка, и я усердно его тер, прежде чем открыть глаза.
Внезапно, сквозь сетку ресниц, я увидел зеркало над камином в черной с золотом раме и в зеркале безмолвное, чуть затуманенное — потому что едва рассвело — отражение матушки. Подняв руки над головой, она закручивала белокурые волосы в шиньон, а во рту держала наготове шпильки, чтобы его закрепить.
На меня пахнуло отдаленной уже и смутной младенческой порой, когда всякий раз, открывая глаза, я видел перед собой лицо матушки, — той порою, когда мы были всегда вместе, неразлучны, будто остального мира вовсе не существовало.
— Жером! — позвала она, тоже увидев в зеркале, что я проснулся и гляжу на нее. — Так ты и будешь лежать? Ну и лентяй…
И вдруг я вспомнил: тети нет дома! Вот она, радость, которую я еще накануне вечером, засыпая, предвкушал. Она, видимо, встала спозаранок, и отец с помощью Урбена подсадил ее в фургон, чтобы везти в Кан, где она собиралась повидаться с адвокатом.
— Который час?
— Уже восемь…
Как же так? Матушке давно следовало быть одетой и стоять за прилавком.
— Я попросила прийти тетю Фольен… А мы с тобой займемся покупками. Быстрей одевайся!..
Уверен, что и матушка тоже радовалась. Мы могли разговаривать, не понижая голоса, свободно двигаться, не опасаясь появления огромной туши тети Валери, которая вечно загораживала всем дорогу и волочила ноги-тумбы, как каторжник пушечное ядро.
— Что мне надеть?
— Идет дождь. Можешь надеть новый костюм, только возьми плащ…
Я напялил неуклюжий темно-синий суконный плащ с капюшоном, то и дело налезавшим мне на глаза, и с прорезью на боку, чтобы можно было просовывать руку, за которую меня держала матушка.
Любая мелочь этого чудесного дня доставляла мне такое удовольствие, что и сейчас все подробности еще живы в моей памяти, включая «четыре литра виноградного уксуса».
Обычно мы заказывали продукты на целый месяц у Эврара — оптово-розничная торговля бакалеей. У матушки на листке бумаги было перечислено все, что нам требовалось. Продавщица — мадемуазель Жанна — записывала за ней в книгу заказов.
— Два килограмма кофе… Четыре литра виноградного уксуса… — самым естественным тоном продиктовала матушка.
И я до сих пор слышу, как старая дева, сложив губы трубочкой, произносит, выделяя каждый слог и смакуя букву «р»:
— Че-ты-ре-ли-тра-ви-но-град-но-го-ук-су-са… Еще что-нибудь, мадам Лекер?
Если я об этом упоминаю, то лишь в доказательство того, что ничто от меня не ускользало. А между тем весь день у меня не выходил из головы Альбер. Не знаю, так ли это со всеми? Что касается меня, то я и сейчас сохранил способность двигаться, действовать, разговаривать, смотреть и в то же время неотрывно думать о чем-то своем. Может быть, в ту минуту я и не обратил внимания на эти «четыре литра виноградного уксуса» и, не отдавая себе отчета, подмигнул матушке. Но прошли годы, а воспоминание осталось, я и сейчас слышу голос мадемуазель Жанны и вижу ее вытянутую вперед мордочку…
Я мог бы в точности восстановить весь наш маршрут по городу под безостановочно сыплющим мелким холодным дождем, рассказать о леденцах, которыми угощали меня лавочницы, зачерпнув конфеты из вазы, о мокрых следах на кафельных плитах.
В тот день я испытывал какую-то особую нежность к матушке и время от времени украдкой глядел на ее странно моложавое, почти детское лицо.
Кто об этом заговорил? Право, даже не знаю. Было это за несколько дней перед тем. И не в присутствии матушки. Может, мадемуазель Фольен?
Могу лишь поручиться, что передаю весь разговор слово в слово, так как часто потом себе его повторял. Видимо, тетя Валери спросила, имея в виду мою умершую сестричку:
— А что у нее было?
И кто-то, либо мадемуазель Фольен, либо отец, ответил:
— После Жерома у нее было подорвано здоровье… Подумайте, он весил при рождении почти пять кило!.. Это искалечило ее на всю жизнь…
Я не понял, но слова были сказаны: матушка осталась искалечена на всю жизнь, искалечена из-за меня…
— Скажи, мамочка, тетя Валери долго еще пробудет у нас?
— Не знаю…
— Может, она будет жить у нас всегда?
— Надеюсь, что нет…
— Тогда почему ты не скажешь ей, чтоб она уехала?
Мы шли по улице. Матушка держала меня за руку. Она слегка меня дернула и шикнула:
— Ш-ш!..
Но, пройдя немного — матушка держала зонт перед нами наклонно, — я все-таки не вытерпел:
— Она ведь нарочно раздавила моих зверей… Знаешь, мам… Когда подъедет фургон и она станет сходить… Знаешь, чего бы я хотел?.. Чтоб она поскользнулась на подножке… Она шмякнется на мостовую, как переспелая груша, подойдут, а осталась одна каша…
— Сейчас же замолчи, Жером!
Я был слишком взвинчен. Для меня не было большей радости, как раз в месяц отправляться с матушкой за покупками и заходить в магазины. Почти всюду меня чем-нибудь да угощали, и мои карманы оттопыривались от сладостей и шоколада.
Матушка так и подскочила, когда я ни с того ни с сего вдруг с важностью заявил:
— Отец Альбера прячется у мадам Рамбюр.
Она резко повернула ко мне лицо, и моя кисть дернулась книзу.
— Кто тебе сказал?
— Никто.
— Тогда откуда тебе известно?.. Ты его видел?..
Ложь сама просилась на язык. Мне до смерти хотелось сказать: «Да!»
Я ведь был совершенно уверен, что он там. Я, правда, его не видел, не видел своими глазами, и не из-за недостатка терпения — я часами наблюдал за темной щелью розовой занавески и оконным косяком.
То-то и оно… Я слишком долго и пристально смотрел… Я видел двигающихся по комнате людей… Я не поклялся бы, что видел мужчину, но я знал, я был уверен, с первого же дня уверен, что он там.
Вместо того чтобы ответить матушке «да» или честно ответить «нет», я повторил:
— Он там!..
— Замолчи, Жером… Такими вещами не шутят…
Я был весь поглощен своей мыслью.
— Не бойся… Я не скажу тете Валери…
Матушка встревожилась. Сбилась с ноги. Ей хотелось остановиться, чтобы взглянуть мне в лицо, попытаться разгадать, что у меня на уме.
— А при чем тут тетя Валери?
— Она полиции донесет!
— Ты с ума сошел, Жером!..
Я не сошел с ума, но нервы у меня были возбуждены до предела, как случалось, когда со мной слишком долго играли и я терял всякое чувство меры, что обычно кончалось слезами.
— Ей бы только получить двадцать тысяч франков… Я ее ненавижу…
— Разве можно ненавидеть родных…
— Она родня не мне, а папе.
Неужели матушка меня выбранит, встряхнет как следует? К счастью, мы как раз входили в магазин, чтобы купить мне новые перчатки.
— Боже мой! Уже одиннадцать часов… А бедная мадемуазель Фольен все сидит в лавке.
Когда мы вышли на площадь, я перехватил взгляд, который матушка кинула на дом лабазника и на окно Рамбюров, и повторил:
— Он там!
— Замолчи… Ступай скорей наверх и переоденься… Отец рассердится, если застанет тебя в новом костюме.
Боялся ли я упустить хоть минутку этой близости, которой был лишен так долго? До самого вечера я не переставал ластиться к матушке. Обычно она мне не разрешала околачиваться в лавке и раза два или три чуть не отправила меня наверх. Но возможно, и ей было приятно мое присутствие. А возможно, она чувствовала, как сильно в тот день я ее любил.
Альбер не выходил у меня из головы. Мне незачем было вставать с места, я и так издали видел на объявлении фотографию беглеца.
Может, Альбер болен? Может, у него жар? Неужели он способен сидеть целый день в своем креслице и ни разу даже не посмотреть, что делается на воле?
— Скажи, мама, почему она решила отдать нам свой дом?
— Чтобы остаться с нами… Она боится жить одна…
Я прикончил все полученные утром конфеты и шоколадки. Объелся сластей до тошноты, щеки у меня горели. Я представлял себе наш большой фургон на дороге между деревьями и тетю, сидящую возле отца. Почему эта картина представлялась мне непристойной?
Пойдет ли мадам Рамбюр еще раз за покупками в грязную лавчонку старухи Тати? Перед их домом по-прежнему дежурил агент в штатском, но только другой. После обеда я увидел на площади домовладельца, месье Реноре, делавшего свой обычный обход. Он подошел к шпику, и тот, здороваясь с ним, снял шляпу.
Я будто все чего-то ждал, взволнованный и счастливый. Я играл, но без всякого воодушевления; матушка, видно, это заметила и подошла ко мне:
— Не надо больше об этом думать, Жером… Это все тетя Валери со своими газетами навела тебя на такие мысли… Если б сын мадам Рамбюр прятался у нее в доме, полиция бы его нашла… Говорят, сегодня утром там опять делали обыск и бедную мадам Рамбюр два часа допрашивали в здании суда.
Я не ответил. Слишком много мыслей и картин теснилось у меня в голове. Я представлял себе здание суда с длинным рядом ступеней, перерезанных вдоль чугунными перилами…
— Ее посадили в тюрьму?
— Да нет же! Видишь, ты какой… Не думай больше об этом, и все!.. Играй со своими зверями… Постой! Я сейчас засвечу тебе газ… Хочешь, зажгу керосиновую печь?
— Нет! Она для тети Валери…
В голосе у меня невольно прозвучал укор. Разве до приезда тети Валери я не довольствовался теплом, идущим от печной трубы?
— Пойми, Жером, где в таких вот двух комнатках спрятаться взрослому мужчине… Будь умником… Мне надо в лавку.
В тот вечер я еще ни о чем не догадывался, но именно в тот вечер запала мне в голову мысль: «В таких вот комнатках… Взрослый мужчина… спрятаться…»
Я услышал цоканье копыт. Ради тети Валери отец не проехал прямо за дом в ремесленный двор, а остановил фургон на площади. Я кинулся вниз по лестнице. Мы с матушкой одновременно очутились на мокром приступке, и, не знаю почему, я ухватился за ее руку.
Было совсем темно. Уже зажгли фонари. Уступивший свое место тете Урбен сидел внутри с товаром.
Отец сошел первым.
— Осторожно… — посоветовал он. — Подайте мне обе руки…
Козлы были очень высокие, с тремя расположенными друг над другом подножками, и мы с матушкой увидели, как черная туша тети Валери накренилась.
И тут матушка взглянула на меня. Я поймал скользнувшую по ее губам усмешку, почувствовал, как рука ее дрогнула. Она припомнила то, что я говорил ей утром, и мысленно представляла себе, как тетя Валери оступается, шмякается о тротуар и остается лежать бесформенной и безжизненной грудой…
Ничего такого не случилось, но я все же был рад, что мы с матушкой как бы сообщники.
— Хорошо съездили?
— Ужасно!.. С проклятого брезента мне все время текла за шиворот вода…
Так тебе и надо!
— Ну а насчет адвоката… Если и этот начнет крутить… Спроси-ка своего мужа, что я ему выложила… Либо Трике вернут мне дом, либо… Лучше истрачу на это последний сантим и подохну в больнице для бедных… Сама, собственными руками подожгу дом!..
Она протиснулась в слишком тесную для нее лестничную клетку. Помню, как она снимает пальто, подходит к окну, наклоняется:
— А этих все еще не арестовали?
Она смотрела на дом, где жили Рамбюры.
— Вот с такими-то людьми и делают революции… В Кане мы тоже наткнулись на демонстрацию, и пришлось дожидаться, пока все не пройдут… Можно подумать, что полиция с ними заодно…
И тут я совершенно напрасно с ухмылкой посмотрел на нее. Глаза мои, я уверен, сияли торжеством. Меня распирали тайны. Во-первых, история с подножкой и взгляд матушки. Во-вторых, то, что сын мадам Рамбюр…
Если б тетя знала, то ради награды в двадцать тысяч тут же помчалась бы в полицию! Но никогда она не узнает! Я ей ничего не скажу! Только надо быть осмотрительным, чтобы она, боже упаси, не догадалась, надо остерегаться при ней смотреть на их окно.
— Что с тобой такое сегодня?
— Ничего, тетя.
— Небось какую-нибудь пакость сотворил?
А я на это сладким голоском:
— Что вы, тетя…
Она принялась раздеваться при мне; разоблачалась, расхаживая взад и вперед по комнате в нижней юбке, пыхтела и ворчала:
— Твоя матушка могла бы подняться наверх и мне помочь… Но у нее нет и минуты свободной! Все торговля да торговля!..
Она взяла себе в привычку обращаться со мной как с ровесником и изливала передо мной все свои претензии.
— Достаточно того, что твой отец разъезжает по ярмаркам!.. Какая выгода твоей матери целый день торчать в лавке?.. Одни лишние расходы на газ, патент, налоги… Я сейчас только говорила об этом твоему отцу. Вам лучше бы жить маленьким домиком, без лавки… Мать занималась бы хозяйством… Отец продолжал бы свое дело с этим старым пьянчугой, который всю дорогу храпел…
Меня возмущало, что тетя так бесцеремонно вмешивается в нашу жизнь. Она уже считала себя тут полноправной хозяйкой. Лавка ее раздражала, но больше всего раздражало то, что матушка не могла быть целый день к ее услугам.
— Надо все устроить по-другому…
Видать, она это всерьез задумала, так как снова вернулась к той же теме за столом. Взглянула на матушку и заключила:
— На тебе лица нет! И сыночек под стать: желтый, как лимон… А все твоя проклятая лавка…
Матушка взглянула на отца. Тот отвернулся.
— Я уверена, вам было бы куда выгоднее…
На другой день я, по обыкновению, сидел на полу возле керосиновой печи, когда тетя, прочитав газету, стала изливать свое негодование:
— Все-таки непостижимо, как это не могут поймать человека, если повсюду расклеены фотографии и у него нет ни гроша в кармане!..
На что я, не без самодовольства, сказал себе: «Осторожно, Жером! Не подавай вида, что знаешь…»
— Может, он утопился, — произнес я вслух.
Она пожала плечами и бросила на меня презрительный взгляд. Но вдруг, будто порыв ветра, покрывающий рябью стоячую воду канала, какая-то мысль наморщила ее лицо. Мысль превратилась в подозрение. Она уставилась сначала на меня, затем на окно Рамбюров.
— Вчера полиция опять там все обыскала! — поспешил я ее заверить.
В некоторых отношениях тетя Валери действительно была не старше меня. Например, когда мы с ней препирались. Она препиралась со мной не как взрослая с ребенком, а как ребенок с ребенком. И еще за столом она не сводила глаз с моей тарелки, желая удостовериться, не положила ли матушка мне лучший кусок, чем ей!
Вот и сейчас… Можно было подумать, что мы затеяли какую-то игру…
— Так, так… — пробормотала она.
И лишь несколько минут спустя спросила:
— А как его звать, этого мальчишку?
— Альбер.
— Ты иногда с ним играешь?
— Нет.
— А чего ж ты мне сказал, что он твой друг?
— Потому что он мой друг!
У нее сделалось такое лицо, будто она готова растоптать всех моих зверей и игрушечную мебель.
— Не понимаю, почему ты не ходишь, как все, в школу!
— Потому что повальная скарлатина.
— Скарлатина… скарлатина… — пробурчала она.
И тут игра пошла уже всерьез. Я твердо решил увидеть отца Альбера, но не менее твердо решил помешать тому, чтобы его увидела тетя Валери.
А она поняла, что я что-то от нее скрываю, и старалась поймать меня врасплох.
— На что это ты смотришь? — неожиданно спрашивала она.
— Ни на что… На улицу.
— Но на улице ничего такого не происходит.
— А я вот смотрю.
Тогда она поднималась с кресла, волоча ноги в войлочных туфлях, подходила к окну и окидывала взглядом дом, в котором жили Рамбюры.
— С каких это пор они стали прицеплять на окно розовую тряпку?
— С тех пор, как прохожие стали туда глядеть.
Я хорошенько не понял, что она хотела сказать, когда добавила:
— Как знать?.. Женщины такие дуры!..
Может, стоит подстеречь мадам Рамбюр на улице, когда она, дождавшись темноты, пойдет к Тати за покупками? Быстро подойти и посоветовать быть поосторожней, потому что моя тетя Валери…
— А твоя мать с ней знакома?
— С кем?
— С мадам Рамбюр… Я полагаю, это ее покупательница?
— Возможно.
Мое «возможно» намеренно прозвучало весьма загадочно. Теперь-то я отдаю себе отчет, что сделал все, дабы разжечь тетино любопытство и дать пищу ее подозрениям. Если она хоть на час забывала о Рамбюрах, я не выдерживал, нарочно наклонялся и, будто чем-то живо заинтересовавшись, прижимался носом к холодному стеклу.
— Что ты все на площадь смотришь? — с издевкой цедила она.
— Смотрю, как аптекарь ставни закрывает…
Два-три раза в полумраке мелькнул, вернее, мне показалось, что мелькнул знаменитый белый воротник с кружевами Альбера. Я видел также руки. Но я отдал бы все на свете, лишь бы увидеть лицо — лицо человека с фотографии.
— Убийцы всегда прячутся там, где никому не придет в голову их искать…
Теперь игра шла не час и не два, а целыми днями. У меня от нее тяжелела и пылала голова. Опять лил дождь, беспросветный черный дождь, не давая мне выйти на улицу. Кончилось тем, что я с тетей стал как бы обособленным от всего дома островком. У нас был свой язык, свои заботы, свои тайны. Мы друг друга ненавидели и почти в открытую друг за другом следили.
Я дошел до того, что дерзко заявил:
— Матушка никогда не бросит торговлю!
— Она тебе сказала?
— Нет, но я не желаю…
Я понимал, к чему это клонится. Смутно чувствовал, что теткин план таит опасность для нашего образа жизни, для нашей семьи и что опасность прежде всего угрожает матушке. Когда тетя затевала такой разговор — а она затевала его каждый день, это стало ее коньком, — матушка с натянутой улыбкой уклончиво отвечала:
— Со временем, конечно…
— Вот именно! Когда будешь в могиле…
Я весь кипел. Не мог простить отцу, что он не вмешивается. Где-то в районе Сент-Этьена забастовщики разгромили несколько лавок, и тетя ядовито шипела:
— Ждете, чтобы и вас ограбили?
А затем, возле окна полумесяцем, возле светившей красным пламенем керосиновой печи, мы с тетей возобновляли нашу игру. Она читала мне вслух газету, зорко наблюдая за выражением моего лица.
— «Не подлежит сомнению, что благонадежная часть населения крайне недовольна и даже обеспокоена безуспешностью ведущихся розысков. Чтоб человек, приметы которого известны, уже несколько дней ускользал от…»
Тетя вдруг прервала чтение. Огляделась по сторонам и, словно в пространство, спросила:
— В общем, у них такой же дом, как этот?
Я понял ход ее мысли.
— Но полиция…
Матушка поднималась по лестнице.
— На станцию прибыл заказанный тюк ширтинга… Вечером должна зайти старая клиентка, я ей обещала…
— Ты хочешь, чтобы я посидела в лавке?
— Да нет, тетя…
Нет уж, дудки! Чтобы разбежались все покупатели?
— Я позову мадемуазель Фольен, она привыкла… Да я за четверть часа управлюсь…
— Раз ты так держишься за свою лавку… — вздохнула тетя.
Отчего я уставился на матушку? Просто так, от нечего делать. Она постучала в стенку или, вернее…
Я застыл с напряженным лицом, у меня перехватило дыхание. Тетя заметила.
— Что с тобой?
— Ничего…
— Мадемуазель Фольен!.. Мадемуазель Фольен!..
Швейная машинка в соседней квартире остановилась.
— Вы не пришли бы ненадолго посидеть в лавке?.. Я вас все отрываю…
Матушка надела шляпку и поверх фартука накинула пальто.
— Он себя хорошо ведет, тетя?
Это говорилось, чтобы доставить удовольствие тете, но мне это удовольствия не доставило. Правда, я все прощал матушке с тех пор, как узнал, что она осталась искалечена…
Тепло и покой меня совсем разморили, а от только что сделанного открытия меня бросило в жар, щеки и уши стали пунцовыми. Я не смел поднять глаза и машинально переставил столик с подклеенной ножкой из игрушечного набора.
Матушкины удары о стенку вызвали у меня в памяти отдаленное воспоминание… Она, собственно, стучала не в стену, а в дверь, оклеенную теми же обоями, что и вся комната. Со временем в обоях обозначилась щель, а там, где был замок, давно зияла дыра.
Ведь некогда все эти дома составляли одно целое. Комнаты между собою сообщались. Лишь потом, когда стали сдавать помещение под лавки, двери заложили.
Воспоминание было давнишнее. Мне было, вероятно, года три, может, чуть побольше. В то время конторка, которая находилась теперь в лавке возле лестницы, стояла наверху. И, вернувшись домой, отец поднимался сюда подсчитывать выручку.
У него были два сильно потертых кожаных кошелька — большой и маленький. В большой он прятал серебряные монеты, а в маленький — золотые.
Я и сейчас вижу, как он пересчитывает деньги, раскладывая монеты столбиками, и затем запирает их в ящик комода у себя в спальне.
В тот день матушка зачем-то его позвала. Я так хорошо запомнил все еще и потому, что родители часто пересказывали мне этот случай, когда я проказничал, говоря: «Видишь, каким ты всегда был озорником!»
Что я натворил? Я вздумал играть в копилку! Брал золотые монетки и, поднявшись на цыпочки, засовывал по одной в замочную скважину.
Когда отец, вернувшись, стал меня расспрашивать, я без смущения ответил: «Они тут, в копилке…»
Матушка разрыдалась. Я и сейчас еще слышу:
«Придется идти к домовладельцу…»
«Что ты! Такой человек, как месье Реноре!.. Для него это достаточный повод, чтобы попросить нас съехать…»
В соседней комнате тогда уже жила мадемуазель Фольен. Но я не знал одного, что за нашей заложенной дверью была другая, тоже заложенная, а между ними, во всю толщину стены, свободное пространство.
Отец вызвал слесаря. Я сам видел широкий и глубокий, как шкаф, проем. Все монеты нашлись.
— Чего ты улыбаешься?
— Ни от чего, просто так, тетя…
Она обернулась, заметив мой неестественно пристальный взгляд: я не мог оторвать глаз от заложенной двери, вдруг открывшей мне загадку.
— Все ты что-то скрываешь, а я прямо тебе скажу: терпеть не могу, когда скрытничают…
Мне было все равно. Матушка утверждала, что в таких двух комнатках, как наши, никого не спрячешь. А я теперь знал, что она ошибается.
Кому придет в голову искать между двумя дверьми и просить ключ у месье Реноре?
Я так сильно сжал кулаки, что пальцы побелели, будто отмороженные.
Я знал! Знал! Один только я знал! Знал, где прячется отец Альбера! И знал, что его ни за что не найдут!
— Ты куда?
— Никуда…
Я решил перехватить мадам Рамбюр на улице. Мне казалось, что я обязан успокоить ее, шепнув ей быстро, проходя мимо:
— Я знаю!.. Но вы не бойтесь!..
И я это сделал бы. Может, не выговорил все слова достаточно отчетливо, но я это сделал бы, пробегая мимо, до такой степени я был возбужден. Меня с головы до ног била дрожь. Я не надел берета, и волосы мокли под дождем.
«Как раз она сейчас ходит за покупками…»
Меня окликнули:
— А ну-ка подойди, с-нок!..
Толстая торговка рыбой! Она совала мне в руку горсть мокрых холодных улиток.
— Скажешь матери, что рыба у меня еще посвежее той, которую она покупает… Да она больно у тебя гордая!
Почему матушка в представлении Титины была гордой, мне неизвестно. Я посмотрел на окно. Улитки посыпались на землю… Из нашего окна за мной наблюдала тетя Валери, ее расплывшееся лицо напоминало медузу.
Мой порыв иссяк. Я остановился посреди площади, не зная, идти ли дальше или возвращаться, как вдруг услышал тяжелый и мерный топот ног.
Отряд из десяти полицейских, печатая шаг, заворачивал с улицы Сен-Йон, а комиссар полиции в штатском шел по противоположному тротуару. Они остановились посреди площади в каких-нибудь пяти метрах от меня.
— Смирно!
У тротуара стоял автомобиль. Комиссар полиции подошел и отворил дверцу. Из машины вышел уже знакомый мне господин с моноклем.
— Все готово?
— Все готово, господин заместитель… Еще десять моих людей стоят в переулке позади дома…
Матушка возвращалась, согнувшись под тяжестью большого свертка, который несла под мышкой. Я бросился к ней. Уцепился за сверток:
— Они его схватят…
— Кого?
— Отца Альбера!
Тут она заметила скопление полицейских и шепнула:
— Идем скорее домой…
Она даже не подумала спросить меня, что я делаю на улице. Положила мокрый от дождя сверток на прилавок.
— Спасибо, мадемуазель Фольен… Покупательница еще не приходила?.. Ступай наверх, Жером… Я сейчас подымусь…
Я слышал, как она вполголоса что-то говорила мадемуазель Фольен, а в комнате меня встретила широченной улыбкой тетя Валери:
— Надеюсь, уж на этот раз они его поймают!
Что вдруг на меня нашло? Я пригрозил:
— Если ты скажешь… — Кровь громко стучала у меня в висках, и, так как отступать было поздно, я пошел напролом: — Если ты скажешь, я тебя убью!
Вчера я пытался расспросить матушку. Она почти не изменилась, и в ее белокурых волосах едва проглядывают белые нити. Живет она в Кане и, по воле случая, снимает квартиру в доме, где управляющим некий месье Жамб, служивший в письмоводителях у того самого адвоката, к которому ездила тетя.
— Господи, Жером!.. Неужели ты все это помнишь?..
Матушке пришлось напрячь память.
— Ты имеешь в виду ту историю, которая случилась, когда у нас жила тетя Валери?.. Анархист, у которого был сын, маленький мальчик?.. Мальчик потом умер в санатории…
— Не в санатории, — мягко поправил я. — Бабушка отвезла его в горы, неподалеку от Ниццы…
— Как подумаешь, до чего тетя Валери меня мучила из-за лука-порея!
Тут пришел мой черед удивиться. Я помнить не помнил ни о каком луке-порее.
— Ты не помнишь?.. Она же не выносила порея, даже запаха его… И уверяла, что я кладу его в супы и в рагу… Пользуясь тем, что я в лавке, она поднимала крышки у кастрюль.
— А ты в самом деле не клала?
— Самую малость, для пикантности. Но всегда потом вынимала… Как-то вечером она обнаружила кусочек у себя в тарелке… Ты лежал в постели больной… Это когда у тебя была свинка… Я очень устала… Она обозвала меня лгуньей, потому что я сказала, что порея там нет. Потом, слово за слово, уж не знаю, чего она только не наговорила… Твой бедный отец, он же всегда молчал, побелел как мел… Кончики усов у него вздрагивали… Он встал… Даже не знаю, как он мог это выговорить: «Я попрошу вас сейчас же замолчать!.. Моя жена у себя дома, слышите? А вас с завтрашнего дня здесь не будет…» Кажется, тетя обозвала его убийцей… Назавтра она не пожелала уехать, всячески за нас цеплялась… Ее чуть не силком пришлось подталкивать, чтобы посадить на поезд…
— Ну а арест?
— Ах да!.. Это произошло незадолго до того… Там как будто была обещана награда?.. Постой!.. Припоминаю, да… Это аптекарь из Лизье помог его найти… Этот человек… как же его звали?
— Рамбюр… Гастон Рамбюр…
— Верно. Бросая бомбу, он сильно поранил себе руку… Все, кто его видел, указывали, что левая рука у него забинтована… Чтобы купить бинты и лекарства для перевязки, его мать, понимая, что тут все с нее глаз не спускают, отправилась пешком в Лизье и зашла там в ближайшую к вокзалу аптеку… И надо же так случиться!.. Угадай, кто оказался в аптеке?.. Урбен!
— Наш Урбен?
— В Лизье в тот день была ярмарка, и Урбен поехал туда с отцом… Не знаю, что ему понадобилось в аптеке, но он увидел там мадам Рамбюр… А мадам Рамбюр Урбена не знала… «Знаете, кто это?» — просто так, ни о чем не думая, спросил он аптекаря. Но аптекарь — тот подумал, сообразил и отправился в полицию. Он продал ей перекись водорода и все необходимое. Полиция сделала обыск у Рамбюров и удостоверилась, что ни у нее, ни у ее внука нет никаких ран…
— Если я не ошибаюсь, всю премию аптекарю выдать не захотели и половину поделили между собой полицейские…
Я пытался навести матушку на разговор о самом аресте. Но, видимо, ее память устроена иначе, чем моя. Она хорошо помнила все, что ей рассказывали, как, например, эпизод с аптекарем, и забыла, какая в тот вечер стояла погода.
Вижу, как, напрягая память, она отвечает:
— Шел дождь, да?
— А вот и нет! — торжествую я. — Дождь шел целый день, но к вечеру поднялся ветер. Неужели ты не помнишь, как при луне серебрилась шиферная крыша рынка, как зеваки взобрались туда, будто смотреть фейерверк?.. Не помнишь, как жандармы мочились у нашего дома?..
Она покачала головой:
— Нет… Не обратила внимания…
Если я обращаюсь к матушке, то лишь затем, чтобы восполнить пробелы; некоторые картины встают передо мной настолько живо, словно это происходило только вчера.
Родители были люди не любопытные: мы сели за стол, даже не попытавшись узнать, что предпримут полицейские. Ставни были опущены. Газовый рожок в лавке подвернут, и отец, орудуя ножом и вилкой, рассуждал о нашем старом жеребце Кофе, которому скоро придется искать замену.
Несколько раз, услышав на улице шум, я вздрагивал, звуки были какие-то непонятные: шаркающие шаги, голоса, бестолковое хождение взад и вперед, будто по утрам перед открытием рынка.
И вдруг пронзительный свисток, как в то воскресное утро, когда, заложив пальцы в рот, свистела ватага молодых ребят. Отец встал из-за стола и направился к закрытой на засов двери.
— Осторожно, Андре!.. — предостерегла матушка.
Он приоткрыл дверь; потянуло сквозняком, и к нам ворвался гул голосов.
— Не надо, Андре… Зачем напрасно рисковать!.. Если тебе не терпится посмотреть, иди к окну…
Я потихоньку выскользнул из кухни и поднялся наверх; в комнате было темно, но туда проникал свет с улицы. Вот тут я и обратил внимание на луну или, вернее, на залитую луной ослепительно сиявшую крышу рынка. Там еще никого не было.
Видны были только стоявшие в ожидании группки, все смотрели в одну сторону. В лабазе и аптеке месье Бру засели полицейские в форме. На втором этаже занавеска была сорвана. Я разглядел ноги и юбку сидевшей на краю кровати мадам Рамбюр и увидел Альбера; когда он попадался под ноги полицейским, они грубо отстраняли его.
Голосов не было слышно, и движения потому казались нелепыми. Очевидно, несколько человек побежали вверх по лестнице на чердак. В квартире выше этажом, с двумя слуховыми оконцами, где жила больная старушка, зажегся свет.
Рядом со мной скрипнула половица. Это подошла тетя. Но когда я мгновение спустя обернулся, ее уже не было в темноте. Отец и матушка поднялись наверх.
— Мне кажется, будет заваруха, — сказала матушка.
Это чувствовалось в воздухе, даже я чувствовал. Зеваки пока что держались тихо и спокойно, если не считать свистка, но ясно было, что достаточно малейшего повода… Нервы мои были так натянуты, что я с трудом дышал, раскрывая рот, как вытащенная из воды рыба.
— Смотри: тетя!.. — выдохнул я.
И показал пальцем. Тетя Валери была на улице! Она стояла на тротуаре, прямо напротив дома Рамбюров, возле господина с моноклем и агентов. Стояла огромная, выставив вперед живот и сложив на нем руки, и никто, бог ведает почему, не осмеливался оттеснить ее назад к толпе.
— Мадемуазель Фольен, должно быть, места себе не находит, — заметила матушка. — Она ведь такая пугливая… — И постучала в стенку: — Мадемуазель Фольен!.. Мадемуазель Фольен!.. Идите к нам!.. Да-да, идите!.. Постойте-ка… Муж сейчас за вами зайдет… Спустись, Андре… Она одна ни за что не решится выйти… Уверена, что она в темноте молилась…
Бедная мадемуазель Фольен, такая миниатюрная, легонькая, незаметная, что казалась чуть ли не воздушной. Да и матушка тоже производила впечатление воздушности: она не хватала предметы, она чуть прикасалась к ним. Мне иногда представляется, что такой тип женщин уже исчез.
Это разразилось в ту самую минуту, как мадемуазель Фольен, следуя за моим отцом, ступила на улицу, где ей надо было пройти всего несколько шагов. Бог ведает откуда вдруг раздался крик:
— Смерть убийце!..
Затем молчание, словно толпа еще колебалась, словно оценила всю важность настоящей минуты.
Тогда с противоположного конца площади — возле бакалейного магазина Визера — кто-то задорным голосом выкрикнул:
— Долой полицию!..
Как при виде взвившейся в небо ракеты, поднялся гул, глухой, разнородный рокот, в котором смешались голоса, топот ног, возгласы напиравшей толпы…
В тот вечер я не задавался вопросом, почему все это началось; думаю, что не задавался им и никто на площади. Это казалось очевидным. Возбуждение росло само собой и в особых причинах не нуждалось.
Напрасно полицейские стали оттеснять толпу, в ответ раздался уже не один, а сотни свистков. Вот тут-то я обнаружил на серой крыше рынка первого зрителя.
— Входите, мадемуазель Фольен… Я так и подумала, что одной вам будет не по себе.
— Но что это с ними? — недоумевала старая дева.
— Садитесь… Андре нам нальет по рюмочке кальвадоса.
Отовсюду, со всех прилегающих улиц, стекались люди, и площадь с невероятной быстротой заполнялась народом. Внизу слышались грохающие удары о наши ставни, голоса и непривычный звук подошв — шарканье сотен ног по мостовой.
— Как же они не подумали увести бедного малыша?..
Неожиданно я увидел Альбера в его большом белом воротнике. Забытый всеми, он неприкаянно стоял посреди комнаты, в которой всем было не до него. Он не плакал. Он не знал, куда деться.
Вдребезги разлетелось стекло. Кажется, витрина аптекаря, но я не уверен, потому что несколько секунд спустя уже десятка два витрин было разбито камнями, и тогда вызвали жандармерию.
— Что они делают? Вы-то хоть понимаете, что они делают, месье Андре? — убивалась мадемуазель Фольен.
— Видимо, они его ищут! — ответил отец. — Если бы его нашли, все давно было бы кончено…
В темноте я различал только лица родителей, на которые с улицы падал отсвет. Иногда люди на тротуаре, подняв головы, долго нас разглядывали, — должно быть, вид у нас был странный.
Со взрослыми были и дети. Пришли целыми семьями, словно на военный парад. Уличные мальчишки шныряли в толпе и, развлечения ради, испускали дикие вопли, еще усиливая сумятицу.
Что касается тети, то, пользуясь особой милостью, она по-прежнему парила в очищенном пространстве перед дверью лабаза в обществе высокопоставленных лиц, и я готов поклясться, что видел, как она с ними разговаривала.
— Смерть убийце!.. Кончайте уж!.. — орали одни.
— Долой шпиков! — кричали другие. — Смерть фараонам!..
Тогда в нашем темном убежище раздался голос — мой голос, и представляю себе, как вздрогнули родители, если сам я вздрогнул, услышав произнесенные с удивительным, нечеловеческим спокойствием слова:
— Я знаю, где он прячется!
— Ты его видишь?
— Нет… Но я знаю, где он прячется…
И я поднялся с пола. Я сказал еще:
— Смотри, мама… — и постучал по заложенной двери, — у Альбера в комнате точно такой же тайник.
Меня недослушали. С улицы Сент-Йон на площадь выехало человек двадцать конных жандармов. Толпа откачнулась, на наши ставни так надавили, что казалось, они не выдержат напора и все, падая друг на дружку, продавив стекла витрины, ввалятся в лавку.
— Ты задвинул засов, Андре?
Но вдруг какая-то мысль пронзила матушку. Она посмотрела на стоявшую на улице тетю Валери и поискала меня глазами в темноте:
— Жером… Ей-то, по крайней мере, ты ничего не сказал?..
— Да что ты!
Но я покраснел. Я чувствовал себя виноватым. Сердце щипал мучительных страх. Нет! Я действительно ничего не сказал тете. Но все поведение мое — не было ли оно достаточно красноречивым? Когда тетя, стараясь что-то выведать, следила за мной, разве не улыбался я с видом превосходства и разве не случалось мне, помимо воли, кидать взгляд на тайник?
Что, если она догадалась? Или догадается?
— Смотрите, они занавешивают окно…
Кто-то, вероятно, сообразил, что зрелище этой комнаты только разжигает толпу, но, когда окно полумесяцем заслонила черная занавеска, по толпе прокатился гул возмущения, она подалась вперед, отступила и снова подалась вперед.
Как это матушка могла забыть? Я до сих пор слышу запах налитого отцом кальвадоса, вижу неподвижных, плотно прижатых друг к другу коней у выхода из улицы Сент-Йон. Неужели рабочие перережут им поджилки?
Грохот. Это опустились механические ставни кафе Костара.
— Смерть!.. Смерть!.. Смерть!..
Это был уже не крик гнева. Как ни странно, толпа забавлялась, громко скандируя эти слова, словно самые обыкновенные.
Толпа теряла терпение. Она перестала понимать. Чувствовала какую-то жестокость в этой затянувшейся сверх меры охоте на человека. Чуяла тайну, беспомощность полиции, чье-то упущение. Она начала сердиться.
— Кончайте скорей! — заорал тот же самый голос, уже выкрикнувший эти слова.
Стоявший на пороге лабаза комиссар полиции принялся было говорить, но его заглушили свистки и возгласы:
— Долой шпиков!..
— Долой полицию!..
— Лодыри!..
— Смерть фараонам!..
И тут все увидели… это было настолько неожиданно, что у меня лично перехватило дыхание. Какие-то фигуры показались в темном узком проходе, ведущем к квартире Рамбюров. Сперва мелькнуло что-то белое — белое пятно, напоминавшее по форме воротник Альбера. Это и в самом деле был он в сопровождении бабушки и двух агентов.
Не знаю, почему их вывели наружу… На какой-то миг, как и я, недоумевая и стараясь найти объяснение, толпа притихла. Агенты повторяли:
— Пропустите!.. Пропустите!..
И конечно, никто не желал зла ни этой державшейся так прямо старой женщине, ни удивленно озиравшемуся маленькому мальчику. Надавили задние ряды: они поняли, что происходит что-то, и хотели узнать — что именно. Еще несколько шагов, и группка достигнет угла безлюдной улицы Сен-Жозеф.
Сделать это не удалось. Одного из агентов толкнули. Он пошатнулся, но удержался за стенку кафе. Второй едва успел протолкнуть вперед мадам Рамбюр и ухватить за руку мальчика.
По счастью, рядом оказалась дверь кафе Костара, и они юркнули туда. Дверь захлопнулась. В тот же миг где-то со звоном разлетелись стекла… Люди, быть может сами того не желая, но подхваченные общим потоком, ворвались в коридорчик Рамбюров, который тщетно заграждали полицейские.
— Что они делают? — возмущалась матушка. — Нашли они его или все еще ищут?
Господи боже мой… Это было ужасно потешно… Захваченная водоворотом тетя, разводившая толстыми ручищами, словно бы пыталась плыть, и вместе с толпой затянутая, как в воронку, вглубь мучного лабаза.
В окне полумесяцем показались люди. Они, пригнувшись, жестикулировали, разевали рты. Они что-то кричали, но ничего не было слышно — такой оглушительный стоял шум. Сто, а то и двести человек сидели на крыше рынка, и месяц светил так ярко, что видны были даже струйки дыма от сигарет. Жандармы спешились. Может, они дожидались команды? Они держались вдоль домов, и я запомнил одного, рыжего верзилу, который, повернувшись к двери, стал мочиться под громкий смех товарищей, но потом его примеру последовали второй, третий…
— Они всё переломают… — вздыхала мадемуазель Фольен.
Первым в окно выкинули кресло; оно разлетелось на тротуаре под восторженные возгласы, словно ракета в праздник взятия Бастилии 14 июля. За ним последовало кресло поменьше, креслице Альбера, а потом напольные часы…
— Мама!.. Мамочка… — заикался я, впиваясь ногтями в обнаженную руку матушки.
— Что с тобой?.. Что? Ну скажи же!
Она, вероятно, подумала, что я поранился или заболел.
— Мамочка!..
Я не мог говорить. Рот открывался, но горло перехватывали спазмы.
— Гляди…
Дверь… Заложенная дверь… Как это мне сразу не бросилось в глаза?.. Дверь была открыта…
— Они его поймали…
— Боже мой… Надо бы малыша уложить, Андре… Он у нас так заболеет…
Посуда… Кастрюли… Все летело в окно. Тот же путь проделала даже горевшая керосиновая лампа; она погасла уже в воздухе.
В комнате не осталось ровно ничего. Теперь очередь за окнами мансарды. Дома ли бедная старушка? Никому до нее не было дела, и мебель ее точно так же грохалась о тротуар…
— Если жандармы двинутся, — сказал отец, — по-моему, дело кончится бунтом.
— Но куда они его дели?
— Прячут… Чтобы его уберечь. Не то толпа учинит самосуд…
Что такое самосуд? Я не знал и все-таки не стал спрашивать.
Но самое страшное опять-таки придумала матушка:
— А что, если они дом подожгут!.. Ты уверен, что задвинул внизу засов?.. Забери-ка лучше деньги из конторки сюда, Андре…
Отец спустился за деньгами. Матушка сверху ему крикнула:
— Только ни в коем случае не зажигай света!
Кто знает, увидят снаружи свет и разохотятся?
Рыночные часы были у меня перед глазами, однако за весь вечер, даже часть ночи, мне ни разу не пришло в голову посмотреть, который час. Меня наверняка разбирал сон. Мне было давно пора быть в постели. Но усталость лишь усиливала возбуждение, лишь обостряла и без того обостренную чувствительность. У меня ломило даже кончики пальцев. Слезы принесли бы мне облегчение, но плакать я не мог.
— Словно бы кто на…
Мадемуазель Фольен пригнулась.
— Через два дома… Над скобяной лавкой… — пробормотала она.
Мы все четверо следили затаив дыхание. Неужели только мы одни увидели? Людям, стоявшим на площади, не могло быть видно, что делается за три дома на крыше торговца скобяным товаром из-за широченного ее карниза.
В островерхой крыше открылся люк. Сначала из него показалась голова, затем, подтянувшись на руках, вылез мужчина…
— Он бежал…
Никогда не доведется мне видеть такой сгусток страха… Я поклялся бы, что узнал человека с объявления, его выступающий кадык и раскрытый, как на фотографии, ворот рубашки. Рука у него была забинтована белым. Кто-то лез за ним следом — полицейский в форме…
И я понял, что человека этого страшит не поимка и даже не орущая толпа — он боится высоты!
Привычный к ней полицейский подталкивал его сзади, как тюк, и оба достигли гребня крыши.
На крыше рынка поднялся крик, оттуда их увидели. А зрители внизу, которым ничего было не видать, недоумевали.
Был миг, когда мне показалось… Он стоял, покачиваясь, на самом гребне крыши, возле трубы, и я почувствовал, что он вот-вот сорвется. И это не было моей фантазией, потому что полицейский едва успел его ухватить и подтолкнуть на противоположный скат.
Даже голоса наши в ту ночь были неестественными, будто потусторонними, — например, голос отца, произнесшего с нечеловеческим бесстрастием:
— Они уводят его по крышам, чтобы уберечь от толпы.
Не успел он договорить, как с другого конца площади раздались крики, но на сей раз не столько гневные, сколько насмешливо-протестующие.
На углу улицы Сен-Йон, под защитой жандармов и их лошадей, пожарные в блестящих касках прилаживали брандспойты.
Неизвестный мне человек, как оказалось мэр, пытаясь перекричать шум, жестикулировал в окне второго этажа аптеки. Кому-то даже пришла в голову блестящая идея: чтобы установить тишину, затрубить в горн.
Внизу, возле наших ставен, кто-то сказал:
— Требование разойтись…
— Да нет же… Требование — это когда барабан…
— Что он говорит?
Это «что он говорит» передавалось из уст в уста, и ответ шел тем же путем, докатываясь до наших стен.
— Что убийцы здесь больше нет… Он уже в тюрьме… Он просит всех разойтись по домам… Оказывается, пожарные…
Первая порция воды досталась лошадям, хлестнув им под ноги. Вначале напор был еще слишком слабым, но затем струя забила фонтаном, послышались проклятия, взрывы смеха… Какая-то женщина завернула подол на голову, и все смеялись над ее голубой нижней юбкой.
— Идем, Жером, я тебя уложу… Идем… Ты же видишь, все кончилось…
И правда, все кончилось вот так, по-дурацки, настолько по-дурацки, что было непонятно, как всего несколько секунд назад страсти могли достичь такого накала.
Через несколько минут на площади оставались лишь разрозненные группки, и жандармы, сев на коней, не вынимая сабель, полегоньку подгоняли толпу, обмениваясь с людьми шуточками. Зрители с рыночной крыши спускались, помогая друг дружке, и маленький толстячок, который бесстрашно туда залез, теперь боялся с нее спуститься.
Руки у меня дрожали. Я зяб.
— Может, вскипятить тебе чашку молока? — предложила матушка.
— Дай ему лучше глоток вина с сахаром.
— Ты думаешь, можно уже зажечь свет?
И тут я тихонько, сам того не замечая, заплакал. Но плакал я не так, как обычно: то не были слезы печали или гнева, — в теплых струйках как бы изливалось сознание невосполнимой утраты и ужасная безнадежность. Мне хотелось только одного: лечь на пол, остаться одному и чтобы меня до утра не трогали. Я не дал себя раздеть. От кальвадоса я закашлялся и надеялся, что родители подумают, будто это спиртное вышибло у меня слезы.
— Вот и тетя Валери возвращается…
Все-таки я посмотрел в окно. Она стояла посреди площади с незнакомым господином. Издали она махнула нам и продолжала разговаривать, качая головой и сложив руки на животе; наконец она простилась с господином, как с добрым знакомым, а тот поднял шляпу.
— Пойди открой, Андре… Да нет, мадемуазель Фольен!.. Я вас так не отпущу… Сперва мы чего-нибудь перекусим…
Первые слова тети, только она вошла, были:
— А все-таки его поймали!.. Его пришлось вывести на другую улицу… Если бы он попал в руки толпе, его растерзали бы на мелкие кусочки!..
— Ступай спать, Жером…
— Не пойду!
Я спустился вместе со всеми. Стоял в углу у стенки и смотрел, как они едят. Они съели весь остаток ростбифа и еще закусили сыром. Матушка заварила кофе.
— Сегодня или через пару недель!.. — пробурчала ненавистная толстая тетка. И поискала меня глазами.
Потом уже специально для меня, чтобы меня напугать, сделать мне больно, добавила:
— Все равно ему отрубят голову…
Матушка перестала жевать, в свою очередь взглянула на меня, перевела взгляд на тетю, и я понял: конечно, эта мерзкая скотина уберется прочь.
Уверен, что именно об этом матушка долго, понизив голос, говорила в ту ночь с отцом.
Но чего я никак себе не представлял и узнал лишь вчера, так это то, что в конечном счете разрыв произошел из-за лука-порея.
К трем часам ночи, вконец измучившись, он резко встал, оделся, чуть было не вышел на улицу, как был, без галстука и в домашних шлепанцах. Он приподнял воротник пальто, стал совсем похожим на тех людей, что прогуливают своих собак по вечерам или рано утром. Затем, очутившись во дворе дома, который он за два месяца так и не смог ощутить своим, машинально взглянув наверх, обнаружил, что забыл погасить свет. Но у него не хватило духу вернуться.
Что там сейчас у них происходит наверху, у Ж. К. С.? Началась ли рвота у Винни? Вполне вероятно. Обычно она при этом стонет, сначала глухо, потом все громче, пока не разражается истеричными, нескончаемыми рыданиями.
Его шаги гулко звучали на почти пустынных улицах Гринвич-Виллиджа. Он продолжал думать об этих двух людях, которые опять помешали ему спать. Он их никогда не видел и даже не знал, что означают эти начертанные зеленой краской буквы Ж. К. С., которые можно было прочесть на двери его соседа. Ему было также известно, поскольку проходил однажды мимо приоткрытой двери, что пол там был черный и блестящий, очевидно покрытый лаком и полированный. Его это шокировало, потому что мебель в квартире была красного цвета.
Ему было известно уже немало, но все как-то отрывочно, не связано между собой, ну, например, что Ж. К. С. был художником и что Винни жила в Бостоне.
Чем она занималась? Почему она оказывалась в Нью-Йорке всегда только в пятницу вечером, а не на неделе или, скажем, не в уик-энд. В некоторых профессиях так бывает, что отдыхают не по воскресеньям, а в какой-либо другой день. Она приезжала на такси, кажется, с вокзала, около восьми часов вечера. Очевидно, что прибывала в Нью-Йорк на поезде.
Поначалу она говорила резко, громко. Казалось, что у нее два разных голоса. Было слышно, как она прохаживается по комнате, оживленно разговаривает, как человек, пришедший в гости.
Парочка ужинала в ателье. Регулярно из итальянского ресторана, расположенного в этом же квартале, приносили еду за четверть часа до прихода молодой женщины.
Ж. К. С. говорил мало, глухим голосом. Несмотря на незначительную плотность перегородки, все же речь было трудно разобрать. Зато в другие вечера отчетливо слышались обрывки фраз, когда он звонил в Бостон.
Интересно, почему он никогда не начинал звонить раньше полуночи, а иногда даже и в час ночи?
— Алло?.. Междугородная?
И Комб знал, что это надолго. Если и удавалось расслышать слово «Бостон», он никогда не мог уловить название учреждения. Затем упоминалось имя Винни и ее фамилия, которая начиналась на букву П, потом шли О и Л, но окончание так и оставалось ему неизвестным.
А потом следовало долгое приглушенное бормотание.
Это его раздражало. Но все же меньше, чем то, что происходило по пятницам. Что они за ужином пили? Должно быть, немало разных напитков. Во всяком случае, Винни в этом явно усердствовала, ибо ее голос очень скоро становился низким, и в нем начинали звучать металлические нотки.
Как она умудрялась столь стремительно напиваться и так терять голову? Подобной разнузданности и какого-то животного неистовства он не мог даже вообразить.
А сам Ж. К. С., чье лицо он никогда не видел, сохранял самообладание, говорил спокойно, чуть снисходительно.
После каждого взрыва страсти она снова пила и требовала еще выпивки. Чувствовалось, что в ателье все перевернуто вверх дном, и нередко слышался звон разбиваемых рюмок на злополучном черном полу.
Сегодня он вышел, не дожидаясь обычной резкой перемены в состоянии женщины, когда она принималась бегать в ванную и громко икать, потом ее начинало тошнить, раздавался ее плач, и все заканчивалось нескончаемым жалобным воем, который может издавать только раненое животное или самка в состоянии истерии.
Почему же он не перестает думать об этом и почему вообще он оказался на улице? Он ведь собирался как-нибудь утром разглядеть ее в коридоре или на лестнице, когда она будет выходить. Дело в том, что после таких ночей у нее все же хватало сил регулярно вставать в семь часов утра. Ей даже не нужен был будильник. Она не беспокоила своего любовника, поскольку не слышно было, чтобы они разговаривали.
Повозившись немного в ванной и наверняка поцеловав в лоб спящего мужчину, она открывала дверь, выскальзывала наружу и четкими шагами направлялась на улицу в поисках такси, чтобы добраться до вокзала.
Как она при этом выглядела? Можно ли было обнаружить на ее лице, в ее устало опущенных плечах и в ее хриплом голосе следы проведенной ночи?
Ему бы хотелось увидеть именно эту женщину, а совсем не ту, которая прибывала на поезде и, преисполненная уверенности в себе, входила в ателье художника с таким видом, будто зашла в гости к знакомым.
Она привлекала его такой, какой уходила совсем одна, в утреннем тумане, в то время как мужчина с эгоистическим спокойствием продолжал спать, даже не почувствовав, что на его влажном лбу был запечатлен поцелуй.
Он очутился на каком-то перекрестке, который с трудом узнавал. Несколько последних клиентов только что закрывшегося кабаре тщетно ожидали такси. Два человека, изрядно выпившие, стояли на самом углу и никак не могли расстаться. Они пожимали друг другу руки, отходили на несколько шагов и тотчас же вновь сближались, чтобы излить друг другу душу или выразить дружеские чувства.
Казалось, что он тоже только что вышел из кабаре, а не встал с постели.
Но он ничего не пил и чувствовал себя озябшим, ибо провел вечер не там, где было тепло и звучала музыка, а в холодном одиночестве своей пустынной комнаты.
В центре перекрестка темнела металлическая станция наземного метро. У края тротуара появилось наконец такси желтого цвета. Примерно десяток желающих уехать повисли на нем. Но таксисту, правда не без труда, удалось удалиться, так и не взяв никого. Может, водителю было не по пути с этими людьми?
Два широких проспекта, почти пустынные. По обеим сторонам, словно гирлянды, над тротуаром свисают светящиеся шары.
Ближе к углу слепила глаза своей кричащей вульгарностью длинная яркая витрина сосисочной, похожая на большую застекленную клетку, где темными пятнами выделялись какие-то человеческие фигуры. И он вошел туда, чтобы больше не быть в одиночестве.
Вдоль длинной стойки, обитой холодным пластиком, тянулись высокие табуреты, намертво прикрепленные к полу. Два матроса стояли пошатываясь. Один из них торжественно пожал ему руку и пробормотал нечто невнятное.
Он занял первое попавшееся место и оказался рядом с какой-то женщиной, но понял это не сразу, а только когда оглянулся в сторону негра в белой куртке, который застыл в ожидании заказа.
Во всей атмосфере чувствовалось нечто походившее на только что закончившуюся ярмарку, когда народ уже утомился, утихомирился, а вернее, напоминало такие ночи, когда шляешься и не можешь заставить себя идти спать, и, конечно же, тут ощущался Нью-Йорк с его спокойным и жестоким равнодушием.
Он что-то заказал, кажется сосиски. Затем посмотрел на свою соседку, которая разглядывала его. Ей только что подали яичницу с беконом, но она не ела, а курила сигарету, медленно, степенно. На бумаге отпечаталась красная линия ее губ.
— Вы француз?
Она спросила по-французски и, как ему показалось, без всякого акцента.
— Как вы угадали?
— Не знаю. Вы едва вошли и еще даже не заговорили, а я уже подумала, что вы француз.
Она добавила с легким налетом ностальгии в улыбке:
— Парижанин?
— Стопроцентный парижанин.
— А из какого квартала?
Заметила ли она, что взгляд у него чуть затуманился?
— У меня была вилла в Сен-Клу. Вы это место знаете?
И она произнесла так, как обычно объявляют на парижских катерах:
— Севрский мост, Сен-Клу, Понт-дю-Жур.
А затем более тихим голосом сказала:
— Я жила в Париже в течение шести лет… Вы помните церковь д’Отей?.. Моя квартира была совсем рядом, на улице Мирабо, буквально в двух шагах от бассейна Молитор…
Сколько же всего клиентов здесь, в этой сосисочной? Ну от силы наберется десяток. Их отделяли друг от друга пустые табуреты и разделяла другая пустота, которую не выразить словами и еще труднее преодолеть — пустота, как аура, окружающая каждого из них.
Единственным связующим звеном между ними были два негра в грязных куртках. Они отворачивались время от времени к своего рода трапу, где брали тарелку, наполненную чем-то горячим, и подталкивали ее затем по скользкой поверхности стойки в сторону того или иного клиента.
Почему, несмотря на такое яркое освещение, все казалось тусклым и серым? Создавалось впечатление, что даже ослепительный свет был не в состоянии рассеять мглу, которую принесли с собой эти люди, пришедшие из ночной тьмы.
— Что же вы не едите? — спросил он, прерывая затянувшуюся паузу.
— Я еще успею.
Курила она так, как курят американки, изображенные на обложках иллюстрированных журналов и на киноэкранах: те же жесты, та же манера надувать губы при курении. И позы она заимствовала оттуда же: слегка откинула на плечи свое меховое манто, открыв взорам черное шелковое платье, и сидела скрестив длинные ноги, обтянутые тонкими чулками.
Он мог рассмотреть ее, даже не глядя в ее сторону. Вдоль всей задней стены сосисочной тянулось зеркало, и они видели друг друга сидящими рядом. Отражение было очень резким и, несомненно, немного искажало черты лица.
— Вы тоже не едите! — заметила она. — Вы недавно в Нью-Йорке?
— Почти шесть месяцев.
С чего это он вдруг решил ей представиться? Конечно, из-за желания произвести впечатление, о чем тотчас же пожалел.
— Франсуа Комб, — произнес он не без некоторой развязности.
Должна же была она слышать! Однако она никак не отреагировала. А ведь она жила какое-то время во Франции.
— А когда вы жили в Париже?
— Погодите… Последний раз три года тому назад… Я побывала там по возвращении из Швейцарии, но на этот раз я долго не задержалась.
Она добавила:
— Вы бывали в Швейцарии? — И, не дожидаясь ответа: — Я провела две зимы в санатории в Лейзине.
Любопытная вещь: именно эти слова побудили его впервые посмотреть на нее как на женщину. Она продолжала с наигранной веселостью, которая взволновала его:
— Это не так ужасно, как считают многие. Во всяком случае для тех, кто благополучно выкарабкался оттуда… Меня заверили, что я окончательно вылечилась…
Она неторопливо раздавила сигарету в пепельнице, и он еще раз обратил внимание на этот кажущийся кровавым след, который оставили там ее губы. Почему-то в его мозгу мелькнула на секунду мысль о Винни, которую он так ни разу и не видел!
Он вдруг понял, что, наверное, из-за ее голоса. Он не знал ни имени, ни фамилии этой женщины, но она, несомненно, обладала одним из голосов Винни, тем ее голосом, в котором звучали трагические нотки и животная тоска.
Правда, здесь это было несколько приглушенно и напоминало плохо зарубцевавшуюся рану, когда уже не страдаешь от острой боли, но ощущаешь в себе ее постоянное присутствие, ставшее привычным.
Она стала заказывать что-то, обратившись к негру. Комб нахмурился, ибо в ее интонации и выражении лица он обнаружил точно такое же, еле приметное, но явное намерение понравиться, которое он почувствовал, когда она обращалась к нему.
— Ваша яичница совсем остыла, — сказал он с некоторым раздражением.
На что, собственно, он надеялся? Почему у него возникло желание оказаться вне этого зала, подальше уйти от их отражений в этом грязном зеркале?
Неужели он полагал, что они уйдут вот так просто, даже не познакомившись?
Она принялась есть яичницу с раздражающей медлительностью, отвлекаясь время от времени на то, чтобы подсыпать перцу в стакан томатного сока, который только что заказала.
Это было похоже на фильм, снятый замедленной съемкой. В углу один из моряков страдал от той же болезни, от которой именно в эти минуты должна была страдать Винни. Его спутник трогательно, по-братски заботился о нем, а негр взирал на них с полнейшим равнодушием.
Прошло не меньше часа. Они по-прежнему сидели там же, а он так ничего и не узнал о ней. Его раздражало, что она непрестанно искала повод продлить пребывание в этом заведении.
Он вбил себе в голову, как будто это само собой разумеющееся, что они уйдут вместе, а в таком случае она своим необъяснимым упрямством как бы отбирала у них часть того времени, которое им было отпущено судьбой.
Между тем его занимали разные мелочи. Например, акцент. Хотя она и говорила на безупречном французском, все же он различал какой-то легкий акцент, который никак не мог определить.
Только когда он ее спросил, американка ли она, и в ответ она сказала, что родилась в Вене, тогда он все понял.
— Здесь меня называют Кэй, но, когда я была маленькой, меня звали Катрин. Вы бывали в Вене?
— Да, бывал.
— Ах!
Она посмотрела на него примерно так же, как он до этого смотрел на нее. В общем-то, она ничего не знала о нем, а он — о ней. Было уже больше четырех часов утра. Время от времени кто-нибудь входил, взявшись бог знает откуда, и усаживался на один из табуретов с усталым вздохом.
Она все продолжала есть, заказала какой-то ужасный на вид торт, покрытый бледноватым кремом, и кончиком чайной ложки стала отламывать от него маленькие кусочки. В тот момент, когда он решил, что наконец все кончено, она подозвала негра, чтобы заказать у него кофе. А поскольку ей подали его очень горячим, нужно было еще ждать.
— Дайте мне, пожалуйста, сигарету. У меня больше не осталось.
Он знал, что она не уйдет, пока не докурит, и не исключено, что попросит еще одну. Он сам изумлялся своему бессмысленному терпению.
А оказавшись на улице, разве она не может просто протянуть ему руку и попрощаться?
Когда же в конце концов они все-таки выбрались наружу, на перекрестке было пусто, только какой-то мужчина спал стоя, прислонившись к входу в метро. Она не предложила взять такси и самым естественным образом уверенно двинулась по тротуару, как будто этот тротуар должен был куда-то привести ее.
И только когда они прошли уже сотню метров и после того, как она два раза споткнулась из-за своих высоких каблуков, она взяла под руку своего спутника так непринужденно, как если бы они ходили всегда по улицам Нью-Йорка в пять часов утра.
Он, очевидно, будет помнить все самые мельчайшие подробности этой ночи. Но пока она длилась, он никак не мог отделаться от ощущения несуразности, странности всего происходящего; оно казалось ему каким-то ирреальным.
Только когда они прошли мимо десятка зданий, он вдруг понял при виде маленькой церквушки, что они идут по нескончаемой Пятой авеню…
— Интересно знать, не открыта ли она? — сказала Кэй, остановившись.
Потом с неожиданной ностальгией добавила:
— Я так хотела бы, чтобы она была открыта!
Ему пришлось по ее настойчивой просьбе пойти и убедиться, что все двери церкви были закрыты.
— Тем хуже… — вздохнула она, снова взяв его под руку.
Потом, когда они чуть отошли:
— Мне больно ногу, жмет туфля.
— Может быть, стоит поискать такси?
— Нет, идем дальше.
Ему был неизвестен ее адрес, а спросить он не решался. Странным было это ощущение — так вот идти и идти по огромному городу, не имея ни малейшего представления ни о месте, где они находятся, ни об их самом ближайшем будущем. Он увидел их отражение в витрине. Не иначе как от усталости она несколько склонилась к его плечу, и он подумал, что их можно принять за влюбленных, таких, какие еще вчера у него, в его одиночестве, вызывали раздражение.
Ему приходилось, особенно в последние недели, не раз сжимать зубы, когда мимо него проходила пара, от которой исходило почти физическое ощущение любовной близости.
И вот теперь в глазах других людей они тоже кажутся такой парой — странная пара!
— А вы не против выпить сейчас немного виски?
— Я думаю, что это запрещено в такое время.
Но она уже ухватилась за эту новую идею и потянула его в ближайшую улицу, пересекающую Пятую авеню.
— Нет, погодите… Это не здесь… Это на следующей…
Она дважды от волнения ошибалась, не могла найти нужный дом, пока наконец ее нервные усилия не увенчались успехом: открылась запертая дверь маленького бара, откуда просачивалась небольшая полоска света. На них с изумлением уставился мойщик посуды. Но это ее не остановило. Она принялась его настойчиво расспрашивать, и в конце концов, после примерно четверти часа каких-то хождений, они очутились в подвальном помещении, где трое мужчин с сумрачным видом пили у стойки. Место было явно ей знакомо. Она назвала бармена по имени — Джимми, правда вскоре вспомнила, что его звали Тедди. Тогда она подробно принялась разъяснять свою ошибку равнодушному бармену. Она также стала говорить о людях, с которыми приходила сюда однажды, но тот продолжал смотреть на нее пустым, ничего не выражающим взглядом.
Ей понадобилось примерно полчаса, чтобы выпить стакан виски, и она захотела еще один, а затем закурила сигарету, как всегда, якобы последнюю.
— Вот докурю эту сигарету, — обещала она, — и мы пойдем…
Она стала более словоохотливой. На улице ее рука сильнее сжала локоть Комба, она едва не упала, выходя на тротуар.
Вдруг она заговорила о своей дочери. Ее дочь жила где-то в Европе, но он так и не смог выяснить, где и почему она с ней рассталась.
Они оказались в районе Пятьдесят второй улицы и теперь могли видеть в глубине каждой из ее пересекающих улиц огни Бродвея и темную подвижную массу людей на его тротуарах.
Было уже почти шесть часов. Они проделали большой путь. Оба изрядно устали. И Комб наконец решился спросить:
— А где вы живете?
Она резко остановилась и посмотрела на него, как ему показалось, очень сердито. Но вскоре он понял, что ошибся. Сильное волнение и, может быть, неподдельное отчаяние отразились в ее глазах, о которых он пока не мог даже сказать, какого они цвета.
Она оторвалась от него, сделала несколько быстрых шагов, будто собиралась убежать. Потом остановилась и подождала, пока он подойдет.
— Начиная с сегодняшнего утра, — сказала она, обратив к нему свое лицо, ставшее вдруг неподвижным, — я нигде не живу.
Почему он вдруг разволновался настолько, что чуть не заплакал? Они стояли около витрины, шатаясь от усталости, ощущая утреннюю сухость во рту и легкое головокружение.
Неужели два стакана виски так взвинтили их нервы?
Это было просто смешно. У них обоих повлажнели глаза, они, казалось, следят друг за другом. И мужчина в порыве чувств неловким жестом схватил спутницу за запястья.
— Пойдемте… — сказал он.
Потом добавил после небольшой заминки:
— Пойдемте, Кэй.
Впервые он произнес ее имя. Она задала ему вопрос уже покорным голосом:
— А куда мы идем?
Он и сам не знал. Но не мог он привести ее к себе, в это неуютное здание, которое он не выносил, в эту комнату, где он не убирал больше недели и оставил в ужасном беспорядке свою незастеленную постель…
Они снова тронулись в путь. И теперь, после того как она призналась ему, что ей даже негде было жить, он стал бояться потерять ее.
Она принялась рассказывать свою историю, полную разных имен и фамилий, которые ничего ему не говорили, но она произносила их так, будто все должны были их знать.
— Я жила в одной квартире вместе с Джесси… Я так хотела бы, чтобы вы познакомились с Джесси!.. Это самая соблазнительная женщина, которую я когда-либо встречала… Ее муж, Рональд, три года тому назад получил солидный пост в Панаме… Джесси попыталась там жить вместе с ним, но не смогла из-за здоровья… Она вернулась в Нью-Йорк с согласия Рональда, и мы сняли с ней квартиру на двоих… Она находится в Гринвич-Виллидже, недалеко от того места, где мы встретились…
Он слушал ее и одновременно искал глазами вывеску какого-нибудь подходящего отеля. Они не прекращали шагать, и их усталость была до того велика, что они даже уже не чувствовали ее.
— У Джесси был любовник, Энрико, чилиец, женатый, с двумя детьми. Но он собирался разводиться… Вы понимаете?
Он, конечно, понимал. Но очень вяло следил за ходом этой истории.
— Рональда, должно быть, кто-то известил, я даже не знаю кто… В это утро, едва я вышла, как он неожиданно нагрянул… Еще висели пижама и халат Энрико в шкафу. Разыгралась, по-видимому, ужасная сцена… Рональд принадлежит к тому типу людей, которые обычно сохраняют спокойствие в самых трудных обстоятельствах, но я даже не берусь описать, каким он бывает в минуты гнева… Когда я вернулась в два часа дня, дверь была заперта… Один сосед услышал, что я стучу… Джесси до отъезда сумела оставить для меня письмо… Оно у меня с собой.
Она хотела открыть свою сумочку, достать письмо, показать ему. Но они только что пересекли Шестую авеню, и Комб остановился под ярко освещенной вывеской гостиницы. Вывеска была неоновой, с резким, вульгарным фиолетовым отсветом.
Отель «Лотос».
Он подтолкнул Кэй к вестибюлю, и еще сильнее, чем прежде, казалось, что он чего-то боится. Он заговорил вполголоса с ночным портье, склонившись к нему. В конце концов ему вручили ключ с медной планкой.
Тот же портье вызвал для них маленький лифт, в котором пахло уборной. Кэй ущипнула руку своего спутника и сказала ему тихим голосом:
— Попробуй достать виски… могу держать пари, что у него есть…
Только позже он осознал, что она обратилась к нему на «ты».
В этот час Винни обычно бесшумно вставала, вылезала из влажной постели Ж. К. С. и проскальзывала в ванную.
Комната в «Лотосе» казалась такой же серой, как и полоска света, который начал просачиваться сквозь занавеси.
Кэй села в кресло, кинув на его спинку меховое манто, и машинальным движением сбросила замшевые черные туфли на высоких каблуках. Они лежали теперь на ковре.
В руках она держала стакан и пила мелкими глотками, уставившись взглядом в одну точку. На коленях у нее лежала раскрытая сумочка. Спустившаяся петля на чулке стрелочкой прочертила ногу так, что казалось, будто это длинный шрам от раны.
— Налей мне еще стакан, пожалуйста. Клянусь, это последний.
У нее явно кружилась голова. Она выпила этот стакан быстрее, чем предыдущие, и на какой-то момент застыла, замкнулась в себе, как будто унеслась мысленно куда-то далеко, очень далеко и от комнаты, и от мужчины, который ожидал, не зная еще толком, чего именно он ожидает. Наконец она встала. Сквозь тонкую материю чулок просвечивали розовые пальцы ее ног. Поначалу она буквально на секунду повернула голову в сторону, а потом совсем просто, так, будто уже давно это задумала, шагнула в сторону своего спутника, широко расставила руки, чтобы обхватить его за плечи, приподнялась на цыпочках и прижалась ртом к его рту.
В коридорах служащие приступили к уборке, включили пылесосы, а ночной портье внизу уже стал собираться уходить домой.
Самым нелепым было то, что он даже почти обрадовался, не обнаружив ее рядом с собой, тогда как чуть позже, примерно через час или даже через несколько минут, подобное чувство ему казалось уже немыслимым, а то и чудовищным. Это не было, впрочем, вполне осознанной мыслью, так что он мог отрицать почти с чистой совестью, хотя бы даже и перед самим собой, это первое предательство.
Когда он проснулся, комната была погружена в темноту, которую прорезали пучки красноватого света от вывесок, проникающего сквозь щели занавесей.
Он протянул руку, которая наткнулась на холодную простыню.
Неужели он в самом деле обрадовался и подумал, сознательно подумал, что это упрощает и облегчает дело?
Нет, конечно нет, потому что, увидев свет под дверью ванной, он ощутил легкий шок в груди.
Как затем развивались события, он с трудом может вспомнить, настолько все пошло как-то легко и естественно.
Он встал, это он помнил, поскольку сильно хотел курить. Она, должно быть, услышала, что он ходит, и открыла дверь, хотя еще стояла под душем.
— Ты знаешь, который час? — говорила она весело.
Он же, стыдясь своей наготы, принялся искать трусы.
— Я не знаю.
— Половина восьмого вечера, старина Фрэнк.
Когда она его назвала именем, которым никто прежде его не называл, он почувствовал вдруг необычайную легкость. И легкость эта не покидала его еще долго. Все стало вдруг таким простым и ясным, что у него родилось чудесное ощущение, будто он жонглирует жизнью.
Что же еще произошло? Это уже было не важно. И вообще, ничто больше не казалось ему важным.
Он сказал:
— Интересно, а как же я побреюсь?
И она ответила ему слегка иронически, но, пожалуй, скорее, все-таки с нежностью в голосе:
— Нет ничего проще: позвони вниз дежурному, пусть пошлют купить тебе бритву и крем. Хочешь, позвоню?
Это явно забавляло ее. Она проснулась в безоблачном настроении, в то время как он чувствовал себя еще неловко в той реальности, настолько новой для него, что он даже и не очень был уверен, что все это происходит на самом деле.
Всплывали в памяти некоторые ее интонации, когда она, например, отметила с оттенком удовлетворения:
— Да ты совсем не толстый…
Он ответил самым серьезным образом:
— Я всегда занимаюсь спортом.
Он был готов выпятить грудь и напружинить бицепсы.
Казалось странным, что они в этой комнате ложились спать в темноте, а когда проснулись — в ней снова было темно. Он почти боялся ее покинуть, как если бы опасался оставить в ней частицу самого себя, которую он рискует никогда больше не обрести.
И еще одна любопытная деталь: они и не думали больше целоваться. Оба одевались, не стесняясь друг друга. Она произнесла задумчиво:
— Мне придется покупать новые чулки.
И провела пальцем, смочив его слюной, по спущенной дорожке, которую он заметил накануне.
Со своей стороны, он попросил ее с некоторой неловкостью:
— Одолжи, пожалуйста, гребень.
Пустынная улица, на которую они вчера пришли, оказалась шумной, полной народу, на ней было множество баров, ресторанов, небольших магазинов. И все было так густо расположено, что почти не оставалось темных пустот между зданиями.
В такой сутолоке было особенно приятно ощутить, что им удалось вырвать себя из этой толпы, заполнившей Бродвей, и свою относительную независимость и обретенную легкость чувств.
— Ты ничего не забыл?
Они вызвали лифт. Его обслуживала девушка в форме с равнодушным и угрюмым видом, а не тот добряк, которого они видели ночью. Выйди они часом позже, они снова встретили бы его, и он наверняка бы все понял.
Спустившись, Комб направился сдавать ключ дежурному, а Кэй очень спокойно и уверенно ожидала его, как ждут обычно мужа или постоянного любовника.
— Вы сохраняете за собой комнату?
На всякий случай он сказал «да» поспешно и очень тихо не только из-за нее, но в гораздо большей степени из-за своего рода суеверия, дабы не спугнуть судьбу, делая вид, что все, мол, уже известно заранее.
А что, собственно, было ему известно? Да ровным счетом ничего. Они по-прежнему так и не знали ничего друг о друге, во всяком случае не больше, чем накануне. И тем не менее, наверное, не было еще на свете двух существ, двух человеческих тел, которые бросились бы друг к другу так вот, не раздумывая, в безнадежном отчаянии.
Как именно, в какой момент они погрузились в сон? Он этого не мог припомнить. Один раз он проснулся, когда было еще совсем светло. Он увидел ее лицо, с которого еще не сошла печаль, а тело ее казалось распятым: рука и нога свисали с кровати до пола. Он уложил ее поудобнее, она даже не открыла глаза.
Теперь, оказавшись на улице, они повернулись спиной к фиолетовой вывеске «Лотоса», а Кэй держала его под руку, как ночью во время их долгого марша.
Почему ему сейчас стало немного досадно, что вчера она взяла его под руку слишком рано и слишком уж естественно, — совершенно незнакомого ей человека, каким он был для нее тогда?
Она сказала с веселой ноткой в голосе:
— А не поесть ли нам чего-нибудь?
С веселой ноткой потому, что все их сейчас веселило, потому что они шли стремительно, отталкиваясь от толпы, с легкостью пинг-понговых шариков.
— Что это будет — ужин? — спросил он.
И она расхохоталась:
— А может быть, начнем с утреннего завтрака?
Он перестал вроде бы даже понимать, кто он такой и сколько ему лет. И не узнавал больше этот город, который горестно и раздраженно измерил шагами за шесть с лишним месяцев. А теперь вдруг пришел в восторг от его огромных размеров и несуразной застройки.
На этот раз она совершенно непринужденно повела его за собой. Покорно следуя за ней, он спросил:
— Куда же мы идем?
— Чего-нибудь перекусить в кафетерии Рокфеллеровского центра.
Они уже подошли к главному зданию центра. Кэй уверенно зашагала по просторным коридорам, облицованным серым мрамором. Впервые он почувствовал, что ревнует, понимая прекрасно, как это нелепо.
И все же задал вопрос, волнуясь, как школьник:
— Ты… часто сюда приходишь?
— Иногда, когда бываю в этом районе.
— С кем?
— Дурак!
Казалось, что каким-то чудом, за одну ночь, даже меньше чем за ночь, они прошли путь, на который обычно любовники тратят недели, а то и месяцы.
Он поймал себя на том, что внимательно следит за официантом, принимающим у них заказ, желая убедиться, что тот с ней не знаком, что она не приходила сюда часто с кем-нибудь другим и не кивнет ли ей официант в знак того, что узнал ее?
Но он ведь при этом явно не любил ее. Был уверен, что не любит. Например, его передергивало, когда она манерным жестом вынимала сигарету из своей сумки, подносила ее ко рту, измазав губной помадой, потом лихорадочно принималась искать зажигалку.
Курить она не прекращала, даже когда перед ней стоял принесенный заказ. Закончив одну сигарету, она тут же принималась за другую. Пока дойдет до последней капли своего кофе с молоком, она выкурит их несколько штук. А последнюю — на прощание перед уходом, перед тем как подкрасить губы, выпячивая их с раздражающей его серьезностью.
Несмотря ни на что, он оставался на месте, никуда не уходил. Ему даже в голову не приходило, что он может перестать ждать и куда-то уйти. Он видел в зеркале свою улыбку одновременно и напряженную и детскую, напоминавшую ему его школьные годы, когда все представлялось в трагическом свете, когда было неизвестно, чем закончится очередное приключение.
А сейчас ему было сорок восемь лет.
Он ей еще об этом не говорил. Они совсем не затрагивали тему возраста. Скажет ли он ей правду? Или объявит, что ему сорок лет? Или сорок два?
Впрочем, кто знает, будут ли они вообще считать себя знакомыми через час, через полчаса?
А не потому ли они всякий раз тянут время, не спешат уйти, что не видят ничего, что позволяло бы им быть уверенными в их ближайшем будущем?
И снова улица. Право же, только на улице они чувствуют себя вроде как бы на месте. Надо сказать, что и их настроение здесь сразу же меняется к лучшему. Автоматически к ним возвращается та чудесная легкость, которую они обрели, даже не понимая, как это получилось.
Перед кинотеатром толпилась очередь. Кое-где у обитых войлоком дверей стояли люди в форме, охранявшие двери дансингов, которые должны были к вечеру открыться.
Они никуда не входили и даже не думали об этом. Неровной, зигзагообразной бороздой они прокладывали себе путь сквозь толпу, пока вдруг Кэй не повернула к нему свое лицо, озаренное уже известной ему совершенно особой улыбкой.
А по сути дела, не с этой ли улыбки все и началось?
Ему хотелось сказать ей, как ребенку, прежде чем она заговорила:
— Да.
Ибо он знал, чего она хочет, и она это хорошо понимала. Потому-то и обещала:
— Только один, не больше, ну пожалуйста. А?
На первом же углу они толкнули дверь маленького бара. Он был таким уютным, что казался отгороженным от всего мира и специально предназначенным для влюбленных. Как будто бар нарочно поставили на их пути. Кэй посмотрела на своего спутника выразительно, как бы говоря взглядом:
— Ну вот видишь?
Потом, протянув руку, она попросила:
— Дай мне пять центов.
Не понимая, чего она хочет, он протянул ей никелевую монетку. Он увидел, как она переместилась к краю стойки, к огромной машине с округлыми формами. Это был автоматический проигрыватель, заряженный пластинками.
Такой сосредоточенной и серьезной он еще ее не видел. Сдвинув брови, она изучала названия пластинок, указанные рядом с металлическими клавишами. Найдя наконец то, что ей было нужно, она включила машину и вновь взгромоздилась на свой табурет:
— Два скотча.
Она ждала с застывшей улыбкой на губах. При первых же звуках он ощутил укол ревности. С кем, интересно, слушала она эту пластинку, которую с такой серьезностью выбирала?
Он с глупым видом уставился на совершенно равнодушного бармена.
— Послушай… Не делай такого лица, дорогой…
А из музыкального аппарата, светившегося оранжевым светом, лилась негромкая мелодия, очень приятная на слух и будто только тебе адресованная, одна из тех, которые за полгода, а то и год нежного нашептывания вкрадчивыми голосами убаюкивают тысячи влюбленных пар.
Она схватила его за руку, сильно сжала ее и улыбнулась ему. Впервые в этой улыбке он разглядел ее зубы, какой-то удивительной белизны, настолько белые, что казались очень хрупкими.
Разве он собирался что-то сказать?
Она приложила палец к губам:
— Тсс!..
А чуть позже попросила:
— Дай мне еще никелевую монетку, пожалуйста.
И так, попивая виски и почти не разговаривая, они в тот вечер непрерывно слушали эту пластинку, прокручивая ее семь или восемь раз.
— Тебе это не наскучило?
Совсем нет. Скуки он не чувствовал. И тем не менее с ним происходило что-то странное. Ему хотелось все время быть около нее. Казалось, что хорошо ему может быть только тогда, когда она рядом. Его охватывал смертельный страх при мысли о том, что настанет момент, когда им придется расстаться. И в то же время здесь, как и в кафетерии, как и тогда ночью в сосисочной или в баре, куда они заходили, он постоянно находился во власти острого нетерпения, которое почти физически мешало ему долго оставаться на месте.
Музыка в конце концов вызвала у него такой прилив нежности, что он почувствовал, как по коже пошли мурашки. И все же его не покидало желание поскорее уйти. Как-то помимо своей воли он произнес:
— Послушаем еще один раз и пойдем.
Он был недоволен тем, что Кэй способна прерывать их стремительное шествие по городу без цели и смысла.
Она спросила:
— Что ты собираешься делать?
Он не знал. Он давно уже утратил чувство времени и повседневной реальности, да и не хотелось ему снова возвращаться. Хотя какая-то смутная неудовлетворенность мешала ему бездумно наслаждаться моментом.
— Давай пройдемся по Гринвич-Виллиджу, — сказала она.
Не все ли равно? Он был одновременно и очень счастлив, и очень несчастлив. Когда они вышли на улицу, он понял, что она хочет что-то сказать, но не решается. Просто удивительно, как они оба улавливали малейшие перемены в настроении друг друга.
Она же мысленно задавалась вопросом, смогут ли они взять такси. Ведь у них совсем не было речи о деньгах. Ей было вообще неизвестно, богат он или нет. Потому-то она ужаснулась, услышав сумму, которую пришлось заплатить за выпитое виски.
Он поднял руку. Желтая машина остановилась у края тротуара, и они очутились в мягком сумраке автомобиля, как тысячи и тысячи пар в это же самое время. А с двух сторон мелькали разноцветные огни.
Он заметил, что она сняла перчатку. Оказалось, что она сделала это только для того, чтобы вложить свою руку в его, и вот так, не двигаясь, они сидели молча до самой Вашингтон-сквер. Теперь это был уже не тот шумный и безликий Нью-Йорк, который они только что покинули, а квартал города, скорее, похожий на деревню или на небольшой городок, каких можно найти множество в самых разных странах мира.
На тротуарах было безлюдно. Почти не видно магазинов и лавочек. Какая-то пара вышла из-за угла. Мужчина неумело толкал детскую коляску.
— Я очень рада, что ты согласился сюда прийти. Я была здесь так счастлива.
Он испугался, что, наверное, пришло время им рассказать друг другу о себе. Похоже, что она собирается именно этим заняться. Конечно, настанет момент, она заговорит, тогда и ему придется рассказывать.
Но нет. Она замолчала. Была у нее особо нежная манера опираться на его руку, а сейчас она прикоснулась к нему так, как никогда прежде этого не делала. Ничего особенного вроде бы и не произошло: просто, не останавливаясь, на ходу она слегка коснулась его щеки своей щекой, буквально на секунду задержавшись в этом движении.
— Давай повернем налево.
Они находились в пяти минутах ходьбы от его дома. Вспомнив, что не погасил там свет, он внутренне усмехнулся. Она тут же это почувствовала: они уже ничего не могли скрывать друг от друга.
— А почему ты смеешься?
Он чуть не сказал ей, в чем дело, но вовремя удержался, решив, что она непременно захочет подняться к нему.
— Да так просто. Сам не знаю почему.
Она остановилась у края тротуара на какой-то улице, застроенной только трех- и четырехэтажными домами.
— Посмотри… — сказала она.
Она указала на один из домов с белым фасадом, где видны были четыре или пять освещенных окон.
— Здесь я жила вместе с Джесси.
Чуть подальше, в полуподвальном помещении, сразу вслед за китайской прачечной виднелся небольшой итальянский ресторанчик, окна которого были прикрыты занавесками с белыми и красными клетками.
— Сюда мы чаще всего приходили с ней ужинать. — Она сосчитала окна и добавила: — На четвертом этаже, второе и третье окно, если считать справа. Это совсем небольшая квартирка. Там только спальня, гостиная и ванная.
Казалось, он только и ожидал, чтобы услышать неприятные, раздражающие его вещи, и действительно, ему стало как-то нехорошо на душе. От этого он рассердился сам на себя и спросил почти сердито:
— Ну а что же вы делали, когда Энрико приходил к твоей подруге?
— Я спала на диване в гостиной.
— Всегда?
— А что ты имеешь в виду?
Он знал, что она что-то скрывает. Кэй немного неуверенно произнесла последнюю фразу. Когда она отвечала на его вопросы, заметно было ее смущение.
И он с яростью вспомнил тонкую перегородку, которая отделяла его от Винни и ее Ж. К. С.
— Ты прекрасно понимаешь, о чем я думаю…
— Не будем останавливаться, пойдем…
Они были совсем одни в пустынном квартале. Складывалось впечатление, что больше им нечего было сказать друг другу.
— Давай зайдем сюда…
Маленький бар, еще один маленький бар. Но этот-то она должна была хорошо знать, поскольку он находился на ее улице. Ну и пусть! Он сказал «да», и вскоре они об этом пожалели, потому что здесь не было той атмосферы интимности, которую они ощущали в баре, где были недавно. Зал был слишком просторный, с пожелтевшей краской на стенах, с грязной стойкой и стаканами сомнительной чистоты.
— Два скотча.
И тут же добавила:
— Дай мне все же монету.
Была здесь такая же огромная музыкальная машина, но она тщетно пыталась найти свою любимую пластинку. Пока она нажимала на клавиши, отчего звучала самая разная музыка, какой-то мужчина, изрядно выпивший, пытался завести с ней беседу.
Они выпили свое виски, теплое и бледное.
— Пошли…
И вот они снова на улице.
— Ты знаешь, я никогда не спала с Риком.
Он чуть было не хмыкнул: вот теперь-то она называет его больше не Энрико, а Рик. Ему-то что за дело, в конце концов? Разве же она не спала с другими?
— Он попытался один раз, да и то я не совсем уверена.
Почему она не понимает, что лучше бы помолчать? Может быть, она делает это нарочно? У него появилось желание освободить руку, на которую она по-прежнему опиралась, какое-то время идти одному, засунув руки в карманы, зажав в зубах сигарету или, скорее, трубку, чего он еще ни разу не делал, находясь в ее обществе.
— Я хочу, чтобы ты все знал, иначе тебе всякая чушь полезет в голову. Рик — латиноамериканец, понимаешь? Однажды ночью… Это было два месяца тому назад, в августе… Было очень жарко… Ты ведь жил в Нью-Йорке в сезон жары… В квартире было как в парной.
Они вновь оказались на Вашингтон-сквер, медленно пошли по площади, но никак не налаживалось нарушившееся согласие между ними. Почему же она все продолжала говорить, а он делал вид, что не слышит ее?
Ну зачем она вызывала в его голове все эти образы, от которых он не может избавиться? У него было желание сурово приказать ей: «Замолчи!»
— И вы втроем приняли душ? — обронил он презрительно.
— Я пошла туда одна и заперла дверь. С тех пор я стала избегать выходить с ним без Джесси.
— Значит, вам случалось выходить вдвоем?
— А почему бы и нет?
И с видимым простодушием спросила:
— О чем ты подумал?
— Так, ни о чем и обо всем.
— Ты что, ревнуешь к Рику?
— Нет.
— Послушай, а ты бывал когда-нибудь в баре номер один?
Его вдруг охватила страшная усталость. На какое-то мгновение он почувствовал, что ему ужасно надоело таскаться с ней по улицам и он готов воспользоваться первым попавшимся предлогом и покинуть ее. Что же они делают вместе, что их так крепко связывает, будто они уже давно любят друг друга и будут любить вечно?
Какой-то Энрико… Рик… Этот душ втроем… Конечно же, она солгала, он это чувствовал, был в этом уверен… Она была явно не способна устоять перед таким дурацким предложением.
Она лгала не задумываясь, даже не для того, чтобы его обмануть, а просто из потребности лгать, подобно тому как она испытывает потребность останавливать свой взгляд на каждом проходящем мужчине, улыбаться, желая добиться благосклонности от какого-нибудь бармена, официанта в кафетерии или шофера такси.
— Ты видел, как он на меня посмотрел?
О ком это она недавно так сказала? О шофере, который их привез в Гринвич-Виллидж. Он, вероятно, ее и не заметил, думая только о чаевых.
Но, несмотря ни на что, он прошел вслед за ней в зал, слабо освещенный нежно-розовым светом, где какой-то тип играл на пианино, лениво перебирая по клавишам своими длинными белыми пальцами, из-под которых медленно тянулись звуки, вызывая тягостную грусть.
Еще раньше она специально остановилась, чтобы напомнить:
— Оставь свое пальто в гардеробе.
Как будто он сам не знал этого! Она явно командовала им. Она пересекла зал, следуя за метрдотелем, сияющая, оживленно улыбаясь.
Должно быть, она считала себя красавицей. Он же не находил ее красивой, а любил в ней те следы ударов судьбы, которые различал на ее лице: тонкую, как прозрачная луковичная пленка, сетку морщинок на веках, иногда отливающих лиловым отблеском, и, конечно же, опущенные от усталости уголки рта.
— Два скотча.
Ей явно хотелось завязать беседу с метрдотелем, испытать на нем воздействие своих, как она воображала, неотразимых чар. И она принялась с самым серьезным видом расспрашивать о совершенно ненужных вещах: какие номера программы уже показали, что сталось с таким-то артистом, которого она здесь видела несколько месяцев тому назад?
Она закурила сигарету, естественно, слегка отбросив свой мех на плечи и откинув немного назад голову, потом с облегчением вздохнула:
— Ты чем-то недоволен?
Он ответил раздраженно:
— А чем я могу быть недоволен?
— Не знаю. Но я чувствую, что ты меня сейчас ненавидишь.
До чего же она уверена в себе, что вот так просто и без ухищрений заявляет об истинном положении дел. А в чем она уверена? И что, собственно, его удерживает около нее? Что мешает ему вернуться домой?
Он не находил ее соблазнительной. Она не была красивой, не была даже молодой. И словно патина на скульптуре, на ней, вероятно, отложилось множество жизненных превратностей.
А может быть, именно эта патина и привлекала его в ней и вызывала у него волнение?
— Не возражаешь, я сейчас вернусь?
С непринужденным видом она приблизилась к пианисту. И снова чисто автоматически на ее лице возникла улыбка женщины, желающей понравиться. Она наверняка бы очень страдала, если бы даже нищий, которому она дала два су, не посмотрел на нее с восхищением.
Она вернулась к нему довольная. В ее глазах вспыхивали иронические искорки. И по-своему она была права на этот раз, ибо именно для него и для них двоих пустила в ход свое обаяние.
Пальцы, бегающие по клавишам, замедлили темп, и та музыка, что они слушали в маленьком баре, вдруг зазвучала здесь, в этом зале с розовым освещением. Она внимательно слушала, чуть приоткрыв рот, а дым ее сигареты медленно поднимался к ее лицу, как дым от ладана.
Когда мелодия закончилась, она порывисто поднялась и, уже стоя, стала укладывать в сумочку портсигар, зажигалку, перчатки и приказала:
— Расплачивайся… и пойдем!
Видя, что он роется в своих карманах, она вернулась назад, чтобы сказать ему:
— Ты даешь слишком много на чай. Здесь достаточно сорока центов.
Во всем чувствовалось только одно: она вступала в права хозяйки, вступала незаметно, спокойно, без возражений с его стороны. И в самом деле, он не возражал. Около гардероба она произнесла в том же духе:
— Дай двадцать пять центов.
И наконец, уже на улице:
— Не стоит брать такси.
Чтобы ехать — куда? Неужели она была так уверена, что они останутся вместе? Она ведь даже не знала, сохранил ли он комнату в «Лотосе», но он был убежден, что она в этом уверена.
— А может, ты хочешь поехать на метро?
Она все же спрашивает его мнение… И он ответил:
— Потом. Я предпочел бы сначала немного пройтись.
Как и накануне, они оказались в самом начале Пятой авеню, и он даже испытал желание повторить все, как было тогда: пройти по тем же местам, заворачивать за те же углы и, кто знает, может быть, заскочить в тот странный подвальчик, где они пили ночное виски?
Он знал, что она устала, что ей трудно ходить на высоких каблуках. Но он был не прочь хоть немного отомстить, слегка помучить. А кроме того, ему хотелось знать, будет ли она протестовать. Это было нечто вроде испытания.
— Как хочешь.
Начнут ли они теперь говорить о себе? Он этого боялся и одновременно ожидал. Он не столько рвался узнать побольше о жизни Кэй, сколько стремился рассказать ей о своей, и в первую очередь сказать наконец, кто он такой, ибо где-то бессознательно страдал оттого, что его принимают за какого-то простого, обыкновенного человека, да и любят именно как самого заурядного.
Накануне она никак не прореагировала, когда он произнес свое имя. Возможно, она его никогда не слышала? Или же ей просто не могло прийти в голову, что может быть что-то общее между мужчиной, которого она встретила на Манхэттене в три часа ночи, и тем, чье имя ей приходилось видеть начертанным крупными буквами на стенах Парижа.
Когда они проходили мимо венгерского ресторана, она спросила:
— Ты был в Будапеште?
Она и не ждала ответа. Он сказал «да» и увидел, что ей все равно. В глубине души он смутно надеялся, что появился наконец повод поговорить и о нем, но она завела речь о себе.
— Какой восхитительный город! Мне кажется, что там я была счастлива, как нигде. Мне было шестнадцать лет.
Он нахмурил брови, потому что она заговорила с ним о ее шестнадцати годах, и он опасался, как бы какой-нибудь новый Энрико не втесался между ними.
— Я жила с матерью. Я должна тебе показать ее фотографию. Это была самая красивая женщина, которую я когда-либо в жизни видела.
Ему даже на мгновение показалось, что она специально так поступает, чтобы помешать ему говорить о себе. Интересно, что она думает о нем? У нее, несомненно, сложилось ложное представление. Но как бы то ни было, ее рука по-прежнему крепко сжимала его руку, и не чувствовалось ни малейшего поползновения освободить ее.
— Моя мать была великой пианисткой. Ты наверняка слышал ее имя, ибо она выступала во всех столицах: Миллер… Эдна Миллер… Это и моя фамилия, я снова взяла ее после того, как развелась. Это моя девичья фамилия. Дело в том, что моя мать никогда не желала вступать в брак из-за своего искусства. Тебя это удивляет?
— Меня? Нисколько.
Ему хотелось ответить, что его это тем более не удивляет, что он и сам известный артист. Но он-то был женат, и, по сути дела, именно из-за этого…
Он на минуту закрыл глаза. Потом открыл снова и увидел себя как бы глазами постороннего человека, но с еще большей ясностью. Вот он стоит на тротуаре Пятой авеню с женщиной, держащей его за руку. Он ее совсем не знает и собирается с ней идти бог знает куда.
Она неправильно поняла его:
— Тебе со мной скучно?
— Напротив.
— Тебе интересно выслушивать мои девичьи истории?
Попросит ли он ее сейчас замолчать или, напротив, продолжить свой рассказ? Он сам не знал. Он знал только одно: когда она говорила, он ощущал какую-то глухую тяжесть, даже, можно сказать, боль в левой стороне груди.
Почему? Этого он не понимал. А не хочется ли ему, чтобы было так, будто его жизнь началась лишь со вчерашнего дня? Вполне возможно. Это уже не имело никакого значения. И вообще, ничто уже не имело никакого значения, ибо он вдруг решил больше внутренне не противиться тому, что происходит.
Он слушал ее, продолжая путь, глядя на освещенные шары фонарей, которые тянулись вдоль улицы и уходили куда-то в бесконечность. Мимо бесшумно проносились такси. Можно было различить пары, сидящие почти в каждой машине.
А разве же и он сам не испытывал острейшего желания стать частью такой вот пары? Чтобы за его руку держалась женщина, как это сейчас делает Кэй?
— Зайдем на минутку. Не возражаешь?
На этот раз она пригласила его не в бар, а в аптеку и улыбнулась ему. И он понял ее улыбку. Как и он, она думала, что это означает новый этап их близости, ибо ей хотелось купить кое-какие необходимые предметы туалета.
Она позволила ему расплатиться, и это ему понравилось, как и то, что продавец называл ее мадам.
— Ну а теперь, — решила она, — мы можем вернуться.
Он не мог удержаться от иронии, о чем тут же пожалел.
— Как, даже не выпив последнее виски?
— Никакого виски, — ответила она самым серьезным образом. — Сегодня вечером я опять становлюсь, хотя бы ненадолго, шестнадцатилетней девочкой. Тебе не будет скучно?
Ночной портье их узнал. Почему такое удовольствие вызвало простое лицезрение вульгарной вывески сиреневого цвета — «Лотос» — этих нескольких освещенных над входом букв? И не меньшая радость оттого, что этот жалкий и унылый человек приветствует их как старых клиентов?
Откуда такое чувство удовлетворения, когда они оказались вновь в банальной обстановке заурядного гостиничного номера и увидели кровать с двумя подготовленными для сна постелями?
— Сними, пожалуйста, пальто и садись.
Слегка волнуясь, он выполнил ее указание. Она казалась тоже взволнованной. Но точно этого он сказать не мог. Были такие минуты, когда она становилась ему ненавистной, а были и такие мгновения, как сейчас, когда ему хотелось положить голову на плечо этой женщины и разрыдаться.
Он чувствовал себя усталым, но успокоившимся. Он сидел и ждал с легкой, еле приметной улыбкой на губах. Она перехватила его улыбку и явно поняла его правильно, ибо подошла и поцеловала, первый раз за день. Но не с чувственной жадностью и не с тем пылом, который, казалось, был порожден отчаянием, а очень ласково, не спеша, протянув к нему губы и застыв в нерешительности, чтобы потом прикоснуться к его губам и с нежностью прижаться к ним.
Он закрыл глаза. Когда он их открыл и увидел, что ее глаза закрыты, он был ей за это очень признателен.
— Теперь посиди спокойно, не двигайся.
Она встала, погасила люстру, оставив зажженной только совсем маленькую лампу с шелковым абажуром на ночном столике. Потом она направилась к стенному шкафу и извлекла оттуда бутылку виски, начатую накануне.
Она сочла необходимым разъяснить:
— Сейчас это совсем не то…
И он понял. Она спокойно, не торопясь и тщательно отмерив дозы алкоголя и воды, с серьезным видом хозяйки дома наполнила два стакана. Один поставила около своего спутника и как бы между прочим коснулась его лба.
— Тебе хорошо?
Сбросив привычным движением туфли, она забилась в кресло, устроилась там поудобнее и сразу стала похожа на маленькую девочку.
Потом она вздохнула и произнесла каким-то совершенно незнакомым ему голосом:
— Мне очень хорошо.
Их разделяло не больше метра, но они прекрасно знали, что не будут преодолевать сейчас это расстояние, и тихо смотрели друг на друга сквозь полуприкрытые веки. Они были счастливы, видя, как глаза светятся нежностью. И это успокаивало их.
Неужели она сейчас опять заговорит?
И она действительно слегка приоткрыла рот, но для того, чтобы тихо, почти шепотом, начать петь ту самую песню, которая совсем недавно стала их песней.
И этот простой популярный мотив вдруг преобразился в музыкальное произведение такой силы, что у мужчины выступили на глазах слезы и он почувствовал жар в груди.
Она это знала. Она знала все. Она завораживала его своим пением, своим чуть надтреснутым голосом с серьезными интонациями и намеренно стремилась продлить удовольствие, которое они ощущали оттого, что они вдвоем и отрешены от всего остального мира.
Когда она вдруг замолчала, то в наступившей тишине стали слышны уличные шумы.
Они слушали их с явным изумлением. Потом она повторила значительно тише, чем в первый раз, как если бы она боялась вспугнуть судьбу:
— Тебе хорошо?
Услышал ли он слова, которые она затем произнесла, или же они прозвучали в нем самом?
— Мне никогда в жизни не было так хорошо.
Странным было это ощущение. Она говорила. Он был взволнован. Он говорил себе: «Она лжет».
Он был уверен, что она лгала. Возможно, она не придумывала все подряд, хотя он считал ее способной и на это. Ложь получалась из-за некоторых искажений, преувеличений или пропусков.
Два-три раза она наливала себе виски. Он больше не одергивал ее, ибо теперь уже знал, что в это время виски ей необходимо. Оно поддерживало ее. И он ясно представил, как она в другие ночи, с другими мужчинами вот так же пьет, чтобы поддержать свое возбуждение, и говорит, говорит без конца своим волнующим, хрипловатым голосом.
Кто знает, не рассказывала ли она им всем абсолютно одно и то же с такой же искренностью?
Самым поразительным было то, что ему было все равно, во всяком случае, он на нее за это не сердился.
Она рассказывала ему о муже. Он был венгр, граф Ларски. Она вышла за него замуж, по ее словам, в девятнадцатилетнем возрасте. И в этом рассказе была ложь или, скорее, полуложь, поскольку она утверждала, что досталась мужу девственницей, и поведала о грубости мужчины в первую брачную ночь, забыв, что сама же совсем недавно говорила о приключении, которое пережила в семнадцать лет.
Он страдал. Но не столько из-за лжи, сколько из-за самих этих историй, из-за образов, которые они вызывали в его сознании. Если он и сердился, то лишь из-за того, что она с бесстыдством, граничащим с вызовом, очерняла себя в его глазах.
Может быть, она так говорила под влиянием алкоголя? Время от времени он мог хладнокровно оценивать ее: «Эта женщина имеет привычку не спать до трех часов ночи, не в состоянии заставить себя лечь. Она испытывает потребность поддерживать во что бы то ни стало свое возбуждение, поэтому пьет, курит, говорит до нервного изнеможения и в конце концов падает в мужские объятия».
Все же он не уходил! И даже не испытывал ни малейшего побуждения покинуть ее. И чем отчетливее он понимал ситуацию, тем яснее осознавал, что Кэй необходима ему, и в конце концов покорился.
Пожалуй, это самое точное слово: покорился. Трудно сказать, когда именно, в какой момент сложилось у него это решение, но он не хотел больше сопротивляться, что бы еще ни услышал.
Почему же она не замолкает? Как все было бы просто! Он бы обнял ее и прошептал:
— Все это не важно, поскольку мы начинаем все сначала.
— Вновь начать жизнь с нуля. Две жизни. С двух нулей.
Время от времени она прерывала свой рассказ:
— Ты меня не слушаешь.
— Нет, что ты, слушаю.
— Ты, конечно, слушаешь, но иногда вдруг начинаешь думать о другом.
Он же думал о себе, о ней, обо всем сразу. Он был одновременно и самим собой, и собственным зрителем. Он любил ее и смотрел на нее глазами безжалостного судьи.
Она, например, говорила:
— Мы два года жили в Берлине, где мой муж был атташе в венгерском посольстве. Там, точнее говоря, в Сванзее, на берегу озера, и родилась моя дочь Мишель. Тебе нравится имя Мишель?
Но она не собиралась ждать ответа.
— Бедняжка Мишель! Она живет теперь у одной из своих теток, сестры Ларски, которая никогда не выходила замуж и занимает одна огромный замок километрах в ста от Будапешта.
Не нравился ему этот огромный романтический замок, и тем не менее это могло оказаться правдой, а могло быть и выдумкой. И он задавался вопросом: «Интересно, скольким мужчинам она рассказывала эту историю?»
Он нахмурился… Она сразу это заметила.
— Тебе надоело слушать о моей жизни?
— Да нет же.
Несомненно, это было столь же ей необходимо, сколь и последняя сигарета, которая заставляла его обычно испытывать острое нетерпение, ожидая, когда она кончит курить. Да, он чувствовал себя счастливым, вернее сказать, знал, что скоро будет счастлив, и потому так спешил покончить раз и навсегда с прошлым, а может быть, и с настоящим.
— Его назначили первым секретарем посольства в Париже, и мы должны были поселиться в здании посольства, потому что посол был вдовцом, а нужна была женщина для официальных приемов.
Когда же она ему лгала? В их первом разговоре о Париже, еще там, в сосисочной, она утверждала, что жила напротив церкви д’Отей, на улице Мирабо. А венгерское посольство никогда не помещалось на улице Мирабо.
Она продолжала:
— Жан был мужчиной высокого класса, одним из самых умных людей, которых я когда-либо встречала…
И он ревновал. Его раздражало, что она еще плюс ко всему называла бывшего мужа не по фамилии, а по имени.
— Видишь ли, это был знатный господин у себя на родине. Ты не знаешь Венгрии?
— Почему? Знаю.
Она отмахнулась от возражения, нетерпеливо стряхнув пепел своей сигареты.
— Ты не можешь ее знать. Для этого ты слишком француз. Даже я, хотя и родилась в Вене и кровь есть во мне венгерская по линии бабушки, все же не сразу привыкла. Ведь когда я говорю «знатный господин», то это надо понимать не в современном смысле, а в старинном, средневековом. Это был именно знатный господин тех далеких времен. Я видела, как он стегал кнутом слуг. Однажды в Шварцвальде нас чуть не опрокинул шофер. Он свалил его ударом кулака, потом бил каблуком по лицу и спокойно мне заявил: «Жаль, что у меня нет с собой револьвера. Этот недотепа мог бы вас убить».
А Комбу по-прежнему не хватало смелости, чтобы сказать:
— Помолчи, пожалуйста.
Ему казалось, что такая болтовня принижала их обоих: ее — потому что она говорила, а его — потому что слушал.
— Я тогда была беременна. Этим частично объясняется его ярость и его жестокость. А ревновал он до такой степени, что даже за месяц до родов, когда никакому мужчине не могло прийти в голову за мной ухаживать, он следил за мной с утра до вечера. Я не имела права выйти одна. Он запирал меня на ключ в квартире. Более того, он забирал мою обувь и все платья и прятал их в комнате, ключи от которой были только у него.
Как она не понимает, что зря все это говорит и что делает еще хуже, когда добавляет:
— Мы жили в Париже три года.
Вчера заявляла, что шесть лет. С кем же прожила она еще три года?
— Посол (кстати сказать, умер в прошлом году) был одним из самых крупных наших государственных деятелей, ему было уже восемьдесят лет. Он чувствовал ко мне отеческую привязанность, ибо был тридцать лет вдовцом, а детей у него не было.
Он подумал: «Ты лжешь».
Потому что так не могло быть, по крайней мере с ней. Да будь послу хоть девяносто лет или больше, она все равно бы не пожалела никаких усилий, чтобы только вынудить его воздать ей должное.
— По вечерам он часто просил меня читать ему вслух. Это было одной из его последних радостей.
Он с трудом сдержался, чтобы не крикнуть откровенно и грубо:
— А где находились в этот момент его руки?
Ибо на этот счет у него не было никаких сомнений. И он страдал от этого.
«Выкладывай поскорее, вываливай, что там у тебя еще осталось, чтобы больше не касаться всех этих мерзостей».
— Из-за этого муж заявил, что здоровье не позволяет мне жить в Париже, и отправил меня на виллу в Ножане. Его характер становился все более трудным. В конце концов у меня не хватило мужества это выносить, и я уехала.
Совсем одна? Как бы не так! Если бы она уехала по собственной воле, сама по себе, то разве можно было поверить, что в таком случае она оставила бы дочь и не взяла ее с собой? Если бы она по своей инициативе потребовала развода, неужели она оказалась бы в том положении, в котором она находится сейчас?
Он даже сжал кулаки от ярости с явным желанием ее ударить, чтобы отомстить сразу за обоих — и за себя, и за мужа, которого тем не менее не переставал ненавидеть.
— Вот тогда-то ты и попала в Швейцарию? — спросил он, с трудом скрывая иронию.
Она, несомненно, поняла. У него сложилось впечатление, что она вообще все понимает, поскольку она ответила довольно зло, не вдаваясь в детали:
— Не сразу. До этого я год прожила на Лазурном берегу в Италии.
Не сказала — с кем именно, и при этом не стала утверждать, что жила там одна.
Он ненавидел ее. Ему захотелось начать выламывать ей руки, заставить встать на колени, чтобы она просила у него прощения, стеная от боли.
Явная ирония почудилась ему в словах этой женщины, забившейся в кресло, когда она оттуда бросила ему фразу, произнесенную с чудовищным простодушием:
— Ну вот видишь, я тебе рассказываю о моей жизни все.
А остальное — все то, чего она не сказала и чего он не хотел бы и знать? Неужели ей не приходит в голову, что из ее исповеди со всей очевидностью вытекает, что старый посол, конечно же, ее тискал? Слова, которые он хотел бы ей высказать по этому поводу, комом застряли у него в горле, причиняя ему почти физическую боль.
Он поднялся и, не давая толком себе отчета в том, что делает, произнес:
— Иди спать.
Как он и ожидал, она пробормотала:
— Ты позволишь мне закурить?
Он вырвал у нее сигарету и раздавил прямо на ковре:
— Иди ложись.
Он знал, что, чуть отвернувшись, она улыбнулась. Он знал, что она торжествует. Можно подумать, что она способна рассказывать все эти истории только с одной целью: чтобы довести его до того состояния, в котором она его видит сейчас!
«Я к ней не притронусь сегодня, — обещал он себе. — Так она, может быть, поймет!»
Что именно поймет? Это было глупо. А разве не было теперь глупым и несуразным вообще все? Что они делают здесь вдвоем, в номере «Лотоса», за этой фиолетовой вывеской, зазывающей пары, которые проходили мимо?
Он смотрел, как она раздевается, и оставался холодным. Да, именно, он был способен оставаться холодным по отношению к ней. Ее нельзя было назвать красивой и неотразимой, какой она себя воображала. Жизнь отметила патиной и ее тело.
От одной только этой мысли он вдруг почувствовал, как его охватила страшная ярость и возникло острое желание уничтожить начисто прошлое, вобрать в себя все, сделать своим. Яростно, с застывшим от злобы, пугающим взглядом он сжал ее в своих объятиях, буквально надломил ее и с таким неистовством погрузился в нее, как будто хотел раз и навсегда освободиться от мучительного наваждения.
Она смотрела на него, потрясенная, и когда он наконец неподвижно застыл, она заплакала, но не так, как плакала там, за стенкой, Винни, а как плачут дети, и совсем по-детски тихо сказала:
— Ты сделал мне больно.
И опять же, как дитя, она тут же, почти сразу, заснула. В эту ночь на ее лице не было того печального выражения, которое он заметил накануне. Похоже, что на этот раз их объятия принесли ей успокоение. Во сне она чуть надула губы, руки ее легко и безвольно лежали поверх одеяла, а волосы рыжеватой всклокоченной массой выделялись на яркой белизне подушки.
Он не мог заснуть и даже не пытался. К тому же близился рассвет. И когда заря отразилась своим холодным отсветом на окне, он проскользнул за штору и, чтобы освежиться, прижался лбом к холодному стеклу.
Улица казалась неживой, ее оживляли только урны с мусором вдоль тротуаров. Какой-то человек в доме напротив, на том же этаже, брился перед зеркалом, подвешенным к окну. Их взгляды встретились на мгновение.
Но что они могли сказать друг другу? Были они примерно одного возраста. У человека напротив были густые, насупленные брови и залысины на лбу. Находился ли еще кто-нибудь в глубине комнаты? Может быть, на кровати лежала женщина, погруженная еще в глубокий сон?
Если этот человек так рано встал, значит он идет на работу. Интересно знать — на какую? По какой жизненной борозде он бредет?
Вот у него, у Комба, нет больше никакой борозды. Уже несколько месяцев. Но все же еще позавчера он упрямо шел в каком-то более или менее определенном направлении.
А в это утро, на фоне холодного октябрьского рассвета он ощутил себя человеком, который порвал все связи с прошлым и лишился, приближаясь к пятидесяти годам, какой бы то ни было прочной привязанности. Ничего у него больше, по сути дела, не оставалось — ни семьи, ни профессии, ни страны, ни даже в конечном счете и жилья. Ничего и никого, кроме незнакомки, спящей в номере довольно подозрительного отеля.
В доме напротив горела электрическая лампочка, и он вспомнил о том, что не погасил свою. Возможно, это может стать удобным поводом, а то и предлогом?
Действительно, а не съездить ли ему к себе! Кэй будет спать весь день, он уже начинает осваиваться с ее привычками. Он оставит на столе ей записку о том, что вернется.
Там, в Гринвич-Виллидже, он приведет комнату в порядок.
Пока он, заперев дверь, бесшумно оделся в ванной, его голова лихорадочно работала. Он не только тщательно уберет комнату, но и купит цветы. И купит еще недорогой кусок кретоновой материи яркой расцветки, чтобы прикрыть серое покрывало кровати. Потом он пойдет и закажет холодную еду в итальянском ресторане, в том самом, который поставляет еженедельные ужины для Ж. К. С. и Винни.
Ему надо еще позвонить на радио, поскольку на завтра назначена запись. Он должен был позвонить вчера.
Голова работала четко и ясно. Как-то неожиданно, несмотря на усталость, он обрел хладнокровие и заранее радовался, представляя, как пойдет по улице и будет прислушиваться к звуку своих шагов, вдыхая свежий утренний воздух.
Кэй по-прежнему спала, выпятив нижнюю губу, что вызвало у него почти умиленную улыбку. Конечно, она уже заняла определенное место в его жизни. К чему теперь пытаться его соизмерять и как-то оценивать?
Если бы он не боялся ее разбудить, то непременно поцеловал бы в лоб — снисходительно и нежно.
«Я скоро вернусь», — начертал он на листке, вырванном из записной книжки, и положил его на ее портсигар.
И от этого он опять улыбнулся, ибо теперь-то уж она никуда не денется: непременно наткнется на записку.
Оказавшись в холле, он набил трубку, но, прежде чем закурить, вызвал лифт.
Вот как! Внизу не было ночного портье. Его уже сменила одна из девушек в униформе. Не останавливаясь, он прошел мимо нее, застыл как вкопанный на тротуаре и вздохнул полной грудью.
Чуть было не вздохнул с облегчением: «Ну, наконец!»
И только одному богу известно, не задался ли он где-то в глубине души вопросом: вернется ли он назад?
Он сделал несколько шагов, остановился, потом еще прошел немного.
Вдруг он ощутил острую тревогу, как человек, который чувствует, что забыл что-то, а что именно, не может вспомнить.
Он еще раз остановился на самом углу Бродвея и застыл при виде его погасших огней и безлюдных широких тротуаров.
А что будет, если, вернувшись, он обнаружит, что комната пуста?
Едва эта мысль коснулась его сознания, она причинила ему такую боль, привела в такое отчаяние и вызвала такое паническое состояние, что он резко обернулся, чтобы удостовериться, что никто из отеля не выходил.
Несколько мгновений спустя он уже у входа в «Лотос» выбивал свою еще не погасшую трубку, стуча ею по подошве.
— Седьмой, пожалуйста, — бросил он молодой лифтерше, только что спустившей вниз кабину лифта.
Он пришел в себя только тогда, когда убедился, что Кэй спокойно спит, а в их комнате ничего не изменилось.
Он не знал, видела ли она, как он уходил и вернулся. Он в эту минуту испытывал столь глубокое и трудно передаваемое словами волнение, что не имел сил запросто спросить ее об этом. Она, казалось, продолжала спать, пока он раздевался и влезал под одеяло.
И по-прежнему не просыпаясь, она потянулась к нему и прижалась к его телу.
Глаз она так и не разомкнула. Только ее веки слегка дрогнули, не приоткрывая зрачков, напоминая трепет крыльев тяжелой птицы, которая не может взлететь.
Голос был тоже тяжелым, казался далеким, но в нем не чувствовалось никакого упрека, ни обиды и ни тени печали.
— Ты пытался уйти, ведь так?
Он чуть было не заговорил и этим бы все испортил. К счастью, она сама продолжала тем же, но еще более тихим голосом:
— Но ты не смог!
И снова заснула. Может быть, она и не просыпалась вовсе, а просто в глубине своих снов почувствовала эту драму, которая здесь разыгрывалась?
Позже они ни единым словом не обмолвились о происшедшем, даже когда проснулись окончательно.
Это был их лучший час. Об этом они оба подумали так, как если бы прожили вместе уже много подобных утренних часов. Нельзя было поверить, что всего второй раз они просыпаются вот так, бок о бок в одной постели, ощущая такую близость друг к другу, как если бы были любовниками с давних пор.
И даже эта комната в «Лотосе» кажется им совсем родной. Именно в ней оба с изумлением обнаружили, что могут любить.
— Я первая пойду в ванную. Разрешишь?
А потом добавила с удивительным пониманием его желаний:
— А почему ты не куришь свою трубку? Тебе никто не запрещает, ты же знаешь! У нас в Венгрии можно даже встретить немало женщин, курящих трубку.
Утром казалось, что они вовсе и не спали друг с другом. Почти детская чистота проступала в их веселости и в их сияющих от радости глазах. Складывалось впечатление, что они просто играют в жизнь.
— Подумать только, что из-за этого Рональда я теперь никогда не получу своих вещей! У меня там остались два огромных чемодана, набитых одеждой и бельем, а я сейчас не в состоянии даже сменить чулки.
Ее это веселило. Это было чудесно — при пробуждении ощутить полную легкость, зная, что впереди целый день, в котором не предвидится никаких обязательных дел, и можно его заполнить всем, чем захочется.
В этот день ярко светило солнце, весело поблескивая лучами. Обедали они у одной из тех стоек, которые уже стали частью их привычек.
— Ты ничего не будешь иметь против, если мы пойдем погуляем в Центральном парке?
Ему совсем не хотелось ревновать с утра пораньше, но всякий раз, когда она предлагала что-либо или говорила о каком-нибудь месте, он начинал мучиться вопросом: «С кем?»
С кем она ходила гулять в Центральный парк и какие воспоминания пытается воскресить в памяти?
В это утро она выглядела очень молодо. И может быть, именно потому, что чувствовала себя молодой, она рискнула сказать с серьезным видом, когда они шли рядом:
— Знаешь, что я ведь уже очень старая? Мне тридцать два года, скоро будет тридцать три.
Он подсчитал, что ее дочери должно быть примерно двенадцать лет. И он стал приглядываться внимательнее к девочкам, которые играли в парке.
— Ну а мне сорок восемь, — признался он. — Правда, не совсем. Стукнет через месяц.
— Для мужчины возраст не имеет никакого значения.
Не настал ли подходящий момент, когда он сможет рассказать о себе? Он этого ждал и одновременно боялся.
Что же произойдет и что станется с ними, когда они наконец решатся посмотреть в лицо реальной действительности?
До сего времени они были вне жизни, но в какой-то момент им волей-неволей придется в нее вернуться.
Угадала ли она, о чем он думает? Ее рука, освобожденная от перчатки, искала его руку, и, как это уже было в тот раз в такси, она пожала ее с мягкой настойчивостью, как бы желая сказать:
— Погоди, еще не время.
Он решил отвезти ее к себе, но не осмелился. Покидая «Лотос», он полностью расплатился. Она это заметила, но ничего не сказала.
Это могло означать многое! В том числе, например, и то, что эта их прогулка — последняя, во всяком случае, за пределами реального.
И может быть, чтобы в памяти осталось яркое воспоминание, настояла на том, чтобы под руку прогуляться по Центральному парку, где было солнечно и чувствовалось последнее теплое дыхание осени?
Она принялась напевать с серьезным видом песню из того маленького бара. По-видимому, от этого им обоим пришла в голову одна и та же мысль, поскольку, когда начало смеркаться, свежеть, а тени за поворотами аллей стали густеть, они посмотрели друг на друга и как бы по безмолвному соглашению направились в сторону Шестой авеню.
Такси они не брали, а шли пешком. Можно сказать, что таков уж был их удел. Они не могли или не решались останавливаться. Большую часть тех часов, которые они провели вместе с тех пор, как познакомились, — а им кажется, что это было очень давно, — они в основном шагали вот так по тротуарам сквозь толпу, не замечая ее.
Приближался момент, когда они так или иначе будут вынуждены остановиться, и они оба, не сговариваясь, стремились оттянуть его как можно дольше.
— Послушай…
Ее охватывали иногда порывы наивной радости. Это происходило тогда, когда она чувствовала, что судьба улыбается ей. Так было и сейчас, когда они входили в маленький бар, а на фонографе звучала их пластинка. Какой-то матрос сидел у стойки, опершись подбородком на руки, и глядел в пустоту с отрешенным видом.
Кэй сжала руку своего спутника, посмотрела с состраданием на человека, который выбрал для облегчения своей тоски ту же мелодию, что и они.
— Дай мне монетку, — прошептала она.
И она снова поставила пластинку, потом второй и третий раз. Матрос обернулся и грустно улыбнулся ей. Потом залпом опустошил свой стакан и вышел — пошатываясь, задевая наличник двери.
— Бедняга!
Он даже почти не ревновал, разве что чуть-чуть. Ему хотелось с ней поговорить, он чувствовал, что эта потребность усиливается. Но не решался начать.
Может быть, она просто не хотела ему в этом помочь?
Она выпила, но он не стал на нее сердиться и чисто механически последовал ее примеру. Он испытывал и печаль, и счастье одновременно. Чувства его настолько обострились, что на глаза набегали слезы, достаточно было ему услышать их песню или бросить взгляд на этот бар, слабо освещенный приглушенным светом.
Что они еще делали в тот вечер? Ходили, долго ходили, смешиваясь с толпой на Бродвее, забредали в разные бары, но не могли нигде найти той уютной атмосферы, которая была в их любимом уголке.
Они входили, заказывали виски. Кэй непременно закуривала сигарету, потом трогала его за локоть и шепотом говорила:
— Посмотри.
Обычно она указывала на какую-нибудь печальную пару, погруженную в свои невеселые мысли, или на женщину, которая напивалась в одиночку.
Ее как будто притягивали беды других людей. Казалось, что она присматривается, чтобы выбрать ту, которая, вероятно, скоро станет и ее бедой.
— Ну, пойдем.
При этом слове они переглядывались и начинали улыбаться. Уж очень часто произносили его они, слишком часто для тех двух дней и двух ночей, которые они прожили вместе!
— Ты не находишь, что это смешно?
Ему даже не нужно было спрашивать ее о том, что она считает смешным. Они думали об одном и том же, о них двоих. Ведь, по сути, они так и не стали еще по-настоящему знакомыми. Чудом они соединились в этом огромном городе и теперь уже вот цепляются друг за друга с отчаяния, как бы ощущая уже холод одиночества, которое их подстерегало.
На Двадцать четвертой улице находилась китайская лавочка, где продавались миниатюрные черепахи — черепахи-малютки, как гласила надпись.
— Купи мне, пожалуйста, одну.
Черепаху положили в маленькую картонную коробку, и она бережно понесла ее, пытаясь при этом смеяться, но, конечно же, она думала о том, что это был единственный залог их любви.
— Послушай, Кэй…
Она приложила палец к губам.
— Я должен все же тебе сказать, что…
— Тсс! Пойдем лучше перекусим.
Они шли не спеша и на сей раз явно старались задержаться подольше на улице, ибо здесь, в гуще толпы, они чувствовали себя как дома.
Она ела, как и в первый вечер, с раздражающей медлительностью, которая, однако, не вызывала у него больше раздражения.
— Я столько хотела бы тебе рассказать! Видишь ли, я прекрасно понимаю, о чем ты думаешь. Но ты сильно заблуждаешься, мой Фрэнк!
Было уже, наверное, два часа ночи, может быть чуть больше, а они все продолжали ходить, шли в обратном направлении по Пятой авеню, которую целиком уже дважды измерили шагами.
— Куда ты меня ведешь?
Но тут она спохватилась:
— Впрочем, не говори ничего!
Он еще и сам не знал, что собирается предпринять, чего именно хочет, и сердито смотрел прямо перед собой. Она шла рядом, терпеливо ожидая, пока он заговорит, впервые не прерывала затянувшегося молчания.
Постепенно их молчаливая прогулка по ночному городу перерастала в своеобразный торжественный свадебный марш. И они оба так остро это почувствовали, что невольно сильнее прижались друг к другу, и не как любовники, а как два человека, которые долго брели в безысходном одиночестве и вдруг неожиданно ощутили радость и теплоту живого человеческого контакта.
При этом они воспринимали себя не столько мужчиной и женщиной, сколько просто людьми, которые остро нуждаются один в другом.
Буквально шатаясь от усталости, они вышли на тихую и просторную Вашингтон-сквер. Комб чувствовал, что его спутница наверняка удивилась и, вероятно, подумала, что он ведет ее к месту их встречи, к сосисочной, или же к дому Джесси, который она ему показала накануне.
Его губы застыли в невеселой усмешке, ибо он боялся, ужасно боялся того, что намеревался сделать.
Они ведь ни разу еще не сказали, что любят друг друга. Может быть, из-за суеверного страха, а может, их просто удерживало чувство целомудрия или стыда?
Комб узнал свою улицу, разглядел арку двора, из которой выскочил два дня назад, раздраженный шумными любовными утехами своего соседа.
Сегодня же он был настроен гораздо серьезнее и шел прямо, не сворачивая, сознавая важность того, что делает.
Несколько раз ему хотелось остановиться, повернуть вспять, чтобы вновь погрузиться в ирреальность их бродячей жизни.
Словно спасительная гавань, возникли перед его мысленным взором тротуар перед «Лотосом», фиолетовые буквы светящейся вывески и невзрачный портье за стойкой. Как там было все просто!
— Иди сюда! — произнес он наконец, останавливаясь перед входом во двор.
Она безошибочно почувствовала, что наступает момент, может быть столь же значительный, как если бы привратник, украшенный медалями, торжественно и широко растворил перед ними створки церковного портала.
Она, не колеблясь, вступила в небольшой двор, спокойно и без всякого удивления оглядела все вокруг.
— Забавно, — сказала она, пытаясь придать голосу непринужденный тон, — мы же с тобой соседи, а так долго не могли встретиться.
Они вошли в подъезд. Вдоль стен вестибюля тянулись плотные ряды почтовых ящиков. На каждом из них была электрическая кнопка, на большинстве значилась фамилия владельца.
Фамилия Комба там не фигурировала. Он понял, что это она заметила.
— Придется идти пешком. Лифта здесь нет.
— Да тут всего пять этажей, — живо откликнулась она. Видно было, что она успела внимательно рассмотреть здание.
Они поднимались гуськом. Она впереди, он за ней. На четвертом этаже она пропустила его вперед.
Первая дверь налево вела в квартиру Ж. К. С. А дальше была его дверь. Но прежде чем подойти к ней, он вдруг испытал острую потребность остановиться, внимательно вглядеться в лицо своей спутницы и медленно, неотрывно поцеловать ее в губы.
— Входи…
Он не решался смотреть на нее. Пальцы его слегка дрожали.
Больше он не произнес ни слова. Чуть подтолкнув, он провел ее в комнату. Хотя он еще толком этого не осознавал, но дело обстояло так, что он вводил ее в свой дом. Смущенный и взволнованный, он решился наконец впустить ее в свою жизнь. Мертвая тишина, царившая в комнате, встретившей их ярким светом непогашенной лампочки, казалась какой-то прозрачной, нереальной. Он ожидал увидеть здесь грязь и беспорядок, а обнаружил явные признаки одиночества и заброшенности.
Незастеленная постель с вмятиной от головы на подушке, скомканные простыни — следы бессонницы, пижама, эти ночные туфли, эта бесформенная одежда, безжизненно повисшая на стульях…
А на столе, рядом с раскрытой книгой, остатки печальной трапезы одинокого человека!
Он вдруг ясно понял, чего избежал, хотя бы на какое-то время. Он остановился около двери, опустив голову, не осмеливаясь шевельнуться.
Он не глядел в ее сторону, но видел ее и знал, что она внимательно все разглядывает и тоже оценивает глубину его одиночества.
Он думал, что она, наверное, удивлена и раздосадована.
Удивлена она, может быть, и была, но совсем немного, когда обнаружила, что его одиночество еще более абсолютно и безнадежно, чем ее.
Первое, что ей бросилось в глаза, были две фотографии детей — мальчика и девочки.
Она прошептала:
— Значит, и у тебя так же.
Все это происходило крайне медленно, ужасно медленно. Чувствовалось, как идут секунды, десятые доли секунд, самые мельчайшие единицы времени, в ходе которых ставится на карту и их прошлое, и их будущее.
Комб отвел взгляд от лиц своих детей. Теперь у него перед глазами плыла какая-то пелена, которая становилась все более мутной. Его охватил стыд, и, неизвестно почему, ему вдруг захотелось просить прощения.
Тем временем Кэй медленно погасила свою сигарету в пепельнице, сняла меховое манто, шляпу, зашла за спину своего спутника, чтобы закрыть дверь, которую он оставил открытой.
Затем, слегка прикоснувшись пальцем к его воротнику, она сказала совсем просто:
— Снимай пальто, мой дорогой!
Она помогла ему снять пальто и тут же повесила его на вешалку.
Когда вернулась к нему, она казалась более близкой и более человечной. Она улыбалась. В ее улыбке ощущалась скрытая радость, в которой она не хотела признаваться. И Кэй добавила, обвив руками его плечи:
— Видишь ли, я все это знала.
Эту ночь они провели так, будто находились в зале ожидания на вокзале или в автомобиле, застывшем у края дороги из-за поломки. Спали они обнявшись и впервые не занимались любовью.
— Не надо сегодня, — прошептала она просящим тоном.
Он понял или решил, что понял. Они сильно устали, и у них все еще немного кружилась голова, как бывает после долгого путешествия.
А неужели они действительно куда-то прибыли? Легли спать сразу же, даже не пытаясь прибраться в комнате. Как после поездки по морю долго не проходит ощущение качки и болтанки, так и им порой казалось, что они все еще идут в своем бесконечном марше по большому городу.
Впервые они встали, как все люди, утром. Когда Комб проснулся, он увидел, что Кэй открывает входную дверь. Возможно, именно звук отпираемого запора и разбудил его. Первое, что он почувствовал, была тревога.
Но нет. Он рассмотрел ее со спины. Ее шелковистые волосы были распущены, а сама она облачена в один из его халатов, который волочился по полу.
— Что ты ищешь?
Она даже не вздрогнула, обернулась самым естественным образом в сторону постели и сказала ему серьезно, не улыбаясь:
— Молоко. Разве здесь не приносят его по утрам?
— А я никогда не пью молока.
— Ах вот в чем дело!
Прежде чем подойти к нему, она зашла в маленькую кухоньку, где шумно закипала вода на электрической плитке.
— Ты пьешь кофе или чай?
Почему он так разволновался, услышав этот уже привычный голос здесь, в комнате, в которую, кроме него, никто ни разу не заходил? Поначалу он был немного обижен на нее из-за того, что она не поцеловала его утром, но теперь он понял, что гораздо лучше так, как она делает: хлопочет, ходит туда-сюда по комнате, открывает шкафы, принесла ему его шелковый халат голубого цвета.
— Хочешь надеть этот?
Шлепанцы у нее на ногах были слишком велики, из-за чего она вынуждена была передвигаться не отрывая подошв от пола.
— А что ты ешь по утрам?
Он ответил спокойно и непринужденно:
— Когда как. Обычно, если я хочу есть, я спускаюсь вниз в кафе.
— Я нашла в железной коробке и чай, и кофе. Поскольку ты француз, то на всякий случай приготовила кофе.
— Спущусь вниз купить хлеба и масла, — объявил он.
Он чувствовал себя очень молодым. Ему хотелось выйти на улицу. Он знал, что это будет не так, как накануне, когда он покинул «Лотос», но не смог удалиться от него больше чем на сотню метров.
И вот теперь она у него дома. И он, всегда щепетильный по части туалета, даже, может быть, немного слишком, сейчас чуть было не вышел небритым, в ночных туфлях на босу ногу. В таком виде можно встретить нередко по утрам жителей Монмартра, Монпарнаса или какого-нибудь другого небогатого квартала Парижа.
В сегодняшнем осеннем утре ощущалась весна. Он с изумлением обнаружил, что напевает, стоя под душем, а Кэй в это время застилает постель и машинально подпевает ему.
Словно с их плеч сбросили огромный груз лет, которых он раньше не замечал, но они без его ведома давили на позвоночник, заставляя его сгибаться.
— Ты не поцелуешь меня?
Прежде чем отпустить его, она протянула ему свои губы. На лестничной площадке он остановился, сделал полукруг и открыл дверь.
— Кэй!
Она стояла на том же месте и смотрела в его сторону.
— Что?
— Я счастлив.
— И я тоже. Иди…
Ни к чему было больше задерживаться. Все казалось совершенно новым. И даже улица была вроде бы не такая, как прежде, точнее говоря, если он и узнавал ее в целом, но открывал неизвестные ему прежде подробности.
Так, с веселой иронией, чуть окрашенной жалостью, он смотрел теперь на кафе, в котором так часто завтракал в одиночестве, просматривая газеты.
Он остановился, умиленный при виде шарманки, которая стояла у края тротуара. Он готов был поклясться, что впервые видит шарманку в Нью-Йорке. С самого детства она ему не попадалась.
И в ресторане у итальянца также для него было в новинку покупать не для одного, а для двоих. Он заказал кучу разных вещей, которые прежде никогда не брал, чтобы забить ими холодильник.
Он взял с собой хлеб, масло, молоко, яйца, а остальное велел доставить ему домой. Перед уходом он вспомнил:
— Вы теперь будете каждое утро ставить бутылку молока у моей двери.
Снизу он увидел за стеклом Кэй. Она махала ему рукой и выскочила навстречу на лестничную площадку, чтобы освободить его от пакетов.
— Погоди! Я ведь кое-что забыл.
— Что?
— Цветы. Еще вчера утром я собирался сходить за цветами и поставить их в комнате.
— А тебе не кажется, что так лучше?
— Почему?
— Потому что…
Сохраняя серьезность и одновременно улыбаясь, она подыскивала слова с несколько застенчивым видом, который был у них обоих в это утро.
— …потому что так кажется менее новым, понимаешь? Будто это длится у нас уже давно.
И чтобы совсем не расчувствоваться, она заговорила о другом:
— Ты знаешь, что я тут увидела, глядя в окно? Прямо против нас сидит маленький портной — еврей. Ты никогда его не замечал?
Ему доводилось иногда, особенно не присматриваясь, бросать взгляд в сторону маленького человечка, который сидел, поджав под себя ноги по-турецки, и на большом столе изо дня в день что-то шил. У него была длинная грязная борода, пальцы, потемневшие то ли от грязи, то ли от непрестанного соприкосновения с материей.
— Когда я жила в Вене с моей мамой… Я ведь тебе говорила, что моя мать была великой пианисткой, что она была знаменитостью?.. Это так и было… Но поначалу ей довелось испытать немало трудностей… Когда я была маленькой, мы были очень бедными и жили в одной комнате. О! Совсем не такой великолепной, как эта, поскольку не было ни кухни, ни холодильника, ни ванной комнаты… Не было даже воды, и мы должны были, как и все остальные жильцы, ходить мыться под краном общего коридора. А зимой, если бы ты только знал, как было холодно!..
Что я тебе собиралась сказать? Ах да… Когда я болела и не ходила в школу, я целыми днями смотрела в окно и видела как раз напротив нас старого еврея-портного, который настолько похож на этого, что мне даже показалось на какое-то мгновение, что это тот же самый…
Он, не подумав, сказал:
— А может быть, это он и есть?
— Какой же ты глупый! Ему было бы сейчас не меньше ста лет… Ты не находишь, что это любопытное совпадение?.. Меня это привело в хорошее настроение с самого утра.
— Значит, ты в этом нуждалась?
— Нет… Но я снова почувствовала себя девочкой… У меня даже появилось желание немного посмеяться над тобой. Я в молодости была ужасная насмешница. Знаешь, когда я была совсем молодой…
— Что же я сделал смешного?
— Ты позволишь мне задать тебе один вопрос?
— Я слушаю.
— Как так получилось, что у тебя в шкафу висит по меньшей мере восемь халатов? Я, может быть, не должна тебя об этом спрашивать? Но понимаешь, это так необычно для человека, который…
— …который имеет столько халатов, а живет здесь. Ты это хочешь сказать? Все очень просто. Я актер.
Почему он произнес эти слова как бы стыдясь, стараясь не смотреть на нее? В этот день они оба были преисполнены деликатности по отношению друг к другу. Она не покидала их, когда они сидели за неубранным столом и смотрели в окно, за которым виднелся старый портной с бородой раввина.
Впервые они ощутили, что не нужна им больше толпа, в первый раз они, оказавшись лицом к лицу, совсем одни, при этом не испытывали больше потребности ни в пластинке, ни в стакане виски для того, чтобы поддержать возбужденное состояние.
Она не покрасила губы, и это сильно меняло ее лицо. Оно казалось значительно более мягким, с чуть боязливым и робким выражением. Перемена была столь разительной, что сигарета никак не вязалась с обликом этой Кэй.
— Ты разочарована.
— Оттого что ты актер? Почему это должно меня разочаровать?
Она немного погрустнела. И он прекрасно понял почему. Они уже понимали друг друга без слов.
Коль скоро он был актер, а жил, в его-то возрасте, в этой комнате в Гринвич-Виллидже, то это означало, что…
— Это все гораздо сложнее, чем ты думаешь, — сказал он, вздохнув.
— А я ничего не думаю, дорогой мой.
— В Париже я был очень известен. Я могу даже утверждать, что я был знаменит.
— Я должна тебе признаться, что я не запомнила фамилии, которую ты назвал. Ты ведь произнес ее только один раз, в первый вечер, если помнишь? Я же невнимательно слушала, а после не решилась просить тебя повторить.
— Франсуа Комб. Я играл в парижских театрах Мадлен, Мишодьер, Жимназ. У меня были гастроли по всей Европе и по Южной Америке. Исполнял я также главные роли в ряде фильмов. Восемь месяцев тому назад мне предложили контракт на солидную сумму…
Она старалась изо всех сил не показать, что жалеет его. Это причинило бы ему боль.
— Все обстоит совсем не так, как тебе кажется, — поспешил он заверить ее. — Я могу вернуться назад, когда захочу, и вновь займу свое место…
Она налила ему еще чашку кофе, и сделала это так естественно, что он посмотрел на нее с изумлением, ибо близость, которая сама собой, без их ведома проявлялась в их мельчайших жестах, казалась каким-то чудом.
— Все это очень просто и глупо. Я могу тебе рассказать. В Париже все знают, и даже об этом сообщали газетенки. Жена моя была актрисой и тоже знаменитостью. Мари Клэруа…
— Я знаю это имя.
Она тут же пожалела о своих словах, но было уже слишком поздно. По-видимому, он отметил, что ей известно театральное имя его жены, а его нет.
— Она ненамного была моложе меня, — произнес он. — Ей перевалило за сорок. Мы женаты уже семнадцать лет. Моему сыну скоро будет шестнадцать.
Говорил он все это с каким-то отрешенным видом и вполне естественно смотрел на одну из фотографий, украшавших стену. Потом он поднялся и стал ходить взад и вперед по комнате, пока не кончил рассказывать.
— Прошлой зимой, совершенно неожиданно, она мне объявила, что покидает меня и будет жить с одним молодым актером, который только что окончил театральный институт и был принят в Комеди Франсез. Ему был двадцать один год. Происходил этот разговор вечером в нашем доме в Сен-Клу… Это дом, который я построил, ибо я всегда любил собственные дома… У меня очень буржуазный вкус, надо тебе сказать…
Я только вернулся из театра… Она появилась вскоре после меня. Пришла ко мне в кабинет-библиотеку и, пока объявляла о своем решении с эдакой мягкостью, мне и в голову не могло прийти, что тот, другой, уже ожидает ее прямо у двери дома, сидя в такси, которое должно было их увезти. Признаюсь вам… — Он тут же поправился: — Признаюсь тебе, что я был так поражен, до такой степени ошеломлен, что попросил ее хорошенько подумать. Я понимаю теперь, какой смешной казалась ей моя реплика. Я ей сказал: «Поди поспи, малышка. Мы поговорим об этом завтра на свежую голову».
Тогда она мне призналась: «Но дело в том, Франсуа, что я уезжаю прямо сейчас. Ты что, не понимаешь?»
Что же именно я должен понять? Что это было настолько срочно, что она не могла подождать до завтра?
Я действительно тогда не понял. Теперь, кажется, я понимаю. Но я вспылил. И должно быть, наговорил много чудовищных вещей.
Она же не переставала повторять, сохраняя полное спокойствие и почти материнскую нежность в голосе: «Как жаль, Франсуа, что ты не понимаешь!»
Они оба немного помолчали. Тишина была какая-то полновесная, абсолютная, в ней не чувствовалось ни тревоги, ни смущения. Комб закурил трубку так, как обычно это делал в некоторых своих ролях.
— Я не знаю, довелось ли тебе ее видеть в театре или в кино. Еще и сегодня она продолжает играть молодых девушек и не выглядит смешной. Лицо ее, кроткое, нежное, немного печальное, украшают огромные глаза. Они смотрят на вас пристально, полные наивного простодушия. Ну, можно сказать, что это глаза косули, которая с потрясением и упреком разглядывает так зло ранившего ее охотника. Это в духе ее ролей, и в жизни она была такой же, как в ту ночь.
Все газеты об этом писали, одни культурно, деликатно, другие же откровенно и цинично. Этот юнец покинул Комеди Франсез, чтобы дебютировать в одном из театров на бульваре в той же пьесе, что и она. Комеди Франсез предъявил ему иск за нарушение контракта.
— А твои дети?
— Мальчик в Англии, в Итоне. Он там уже два года, и я хотел бы, чтобы ничего не менялось. Моя дочь живет у моей матери в деревне около Пуатье. Я мог бы вполне остаться в Париже. Я продержался там около двух месяцев.
— Ты любил ее?
Он посмотрел на нее, как бы не понимая, что она сказала. В первый раз так вдруг получилось, что слова не имели для них одинакового смысла.
— Мне предложили главную роль в одном серьезном фильме, где она была тоже занята, и я знал, что она туда в конце концов устроит и своего любовника. В нашем ремесле мы обречены постоянно встречаться. Вот один пример. Поскольку мы жили в Сен-Клу и возвращались вечером на машине, нам нередко приходилось видеть друг друга в ресторане Фуке на Елисейских Полях.
— Я хорошо знаю это место.
— Как и большинство актеров, я никогда не ужинаю перед спектаклем, зато довольно плотно ем после. У меня было постоянное место у Фуке. Они там заранее знали, что мне нужно было подавать. Ну и вот! Может быть, и не на следующий день, во всяком случае, совсем немного времени спустя после ее отъезда, там, в ресторане, оказалась моя жена, и была она не одна. Она подошла и поздоровалась со мной за руку так просто и естественно, что могло показаться со стороны, что мы разыгрываем сценку из какой-то пьесы: «Добрый вечер, Франсуа».
И тот, другой, нервно подал мне руку и еле слышно пробормотал: «Добрый вечер, господин Комб».
Они, конечно, ожидали, и я это прекрасно понимал, что я предложу им тут же сесть за мой стол. К этому времени мне уже подали ужин. Я как сейчас вижу эту сцену. В зале было человек пятьдесят, среди них два или три журналиста, и все они смотрели на нас. И вот тогда, в этот вечер я, не задумываясь о последствиях моих слов, объявил им:
«Я собираюсь покинуть Париж».
«Куда же ты направляешься?»
«Мне предложили контракт в Голливуде. И поскольку теперь ничто меня не удерживает здесь…»
Было ли это с ее стороны проявлением цинизма, или же она просто не понимала? Она приняла за чистую монету то, что я ей сказал. Ей было прекрасно известно, что четыре года тому назад я действительно получил предложение из Голливуда и что тогда я отказался, с одной стороны, из-за нее, ибо она не была включена в ангажемент, а с другой — из-за детей, тогда еще слишком маленьких.
Она мне сказала: «Я очень рада за тебя, Франсуа. Я всегда была уверена, что все уладится».
А они так и стояли у стола. В конце концов я пригласил их сесть, сам не знаю зачем.
«Что вы будете заказывать?»
«Ты же прекрасно знаешь, что я не ем перед сном. Только фруктовый сок».
«А вам?»
Этот идиот подумал, что должен заказывать то же, что и она, и не осмелился попросить чего-нибудь покрепче, а он в этом явно нуждался, чтобы придать себе апломба.
«Метрдотель! Два фруктовых сока!»
Я продолжал поглощать свой ужин, а она сидела передо мной.
«Есть у тебя новости от Пьеро?» — спросила моя жена, вынимая из сумки пудреницу.
Пьеро — так мы называли нашего сына.
«Три дня тому назад я получил от него два письма. Ему там по-прежнему очень нравится».
«Тем лучше».
Видишь ли, Кэй…
Почему-то именно в этот момент, не раньше и не позже, она попросила его:
— Зови меня, пожалуйста, Катрин. Тебе не трудно?
Он ходил взад-вперед мимо нее, на минуту остановился и сжал кончики ее пальцев.
— Видишь ли, Катрин… Все это время, пока длился мой ужин, моя жена поглядывала на своего маленького идиота, как будто желала ему сказать: «Все же так просто, ты же видишь! Поэтому не надо бояться».
— Ты ведь по-прежнему любишь ее, да?
Насупившись, он дважды обошел комнату. Дважды останавливался и устремлял свой взгляд в сторону старого еврея-портного в комнате напротив. Затем, сделав затяжную паузу, как в театре перед главной репликой, он встал так, чтобы его лицо и глаза были ярко освещены, прежде чем четко произнести:
— Нет!
Он совсем не хотел волноваться, даже не был взволнован. Для него крайне важно было, чтобы у Кэй не сложилось неверного представления обо всем этом. И он торопливо заговорил в резком тоне:
— Я уехал в Соединенные Штаты. Мой друг, один из наших самых крупных режиссеров, мне говорил: «Место в Голливуде тебе всегда обеспечено. Такой актер, как ты, может и не ждать, пока к нему явятся с предложением о контракте. Езжай прямо туда. Обратись к такому-то и такому-то от моего имени».
Что я и сделал. Меня очень хорошо приняли, очень вежливо.
Ты понимаешь теперь?
— Приняли очень вежливо, но не предложили никакой работы.
— «Если мы решим ставить фильм, где будет что-нибудь подходящее для вас, мы вам дадим знать».
Или еще: «Через несколько месяцев, когда мы утвердим программу будущего производства фильмов…»
Вот и все, Кэй. И ты видишь, как все это глупо.
— Я же просила называть меня Катрин.
— Извини, пожалуйста. Я постепенно привыкну. В Голливуде есть несколько французских артистов, которые хорошо меня знают. Они были очень добры ко мне. Все хотели мне помочь. Но я висел на них мертвым грузом. А у них и без того хлопотная и нелегкая жизнь.
Я не хотел их больше стеснять и предпочел переехать в Нью-Йорк. Ведь контракты можно заполучить и здесь, а не только в Калифорнии.
Сначала я жил в роскошном отеле на Парк-авеню.
Потом в отеле поскромнее.
И вот, в конце концов нашел эту комнату.
И я был совсем один! Я был совсем один…
Ну вот, ты знаешь теперь, почему у меня столько халатов, столько костюмов, столько обуви.
Он прижался лбом к стеклу. К концу его голос задрожал. Он знал, что она сейчас подойдет к нему и сделает это совсем тихо, бесшумно.
Его плечо уже ожидало ее руки, и он не шевелился, продолжал глядеть на еврея-портного в окне напротив. Тот курил огромную фарфоровую трубку. Голос прошептал ему прямо в ухо:
— Ты все еще чувствуешь себя несчастным?
Он отрицательно покачал головой, но не хотел, не мог еще обернуться.
— А ты уверен, что не любишь ее больше?
Тут он вспылил, резко обернулся, в глазах его вспыхнула ярость.
— Какая же ты глупая! Неужели ты ничего не поняла?
И все же нужно было, чтобы она обязательно поняла. Важнее этого ничего не было. А если не поймет она, то кто же еще будет способен понять?
И вечно эта мания все сводить к самому простейшему, все сводить к женщине.
Он стал нервно ходить по комнате и от злости отворачивался, проходя мимо нее.
— Ну как ты не можешь понять, что главное — то, что произошло со мной, именно со мной, со мной! — Последние слова он фактически прокричал: — Только со мной, ибо я остался совсем один, в этом, если хочешь, все дело. Я оказался совершенно незащищенным, как будто вдруг стал голым. И я жил здесь один целых шесть месяцев. Если ты этого не понимаешь, то тогда ты… ты…
Он чуть было не крикнул ей: «…ты недостойна быть здесь!»
Но он вовремя остановился. И замолк с сердитым или, скорее, насупленным видом, какой бывает у мальчишек, только что переживших глупую ссору.
Ему хотелось бы узнать, что же теперь после его криков думает Кэй, каким стало выражение лица, но он упрямо не смотрел в ее сторону и, засунув руки в карманы, принялся зачем-то разглядывать пятно на стене.
Почему она не помогает ему? Разве сейчас не самый подходящий момент для нее, чтобы сделать первый шаг? Неужели же она все сводит к глупой сентиментальности и воображает, что его история — всего лишь вульгарная драма рогоносца?
Он сердился на нее. Даже ненавидел. Да, готов был ее возненавидеть. Он немного склонил голову набок. Мать ему говорила, что в детстве, когда, набедокурив, он хотел это скрыть, то всегда склонял голову к левому плечу.
Он решил рискнуть и посмотреть на нее буквально одним глазом. И увидел, что она плачет и одновременно улыбается. На ее лице, где еще были заметны следы слез, можно было прочесть такую радостную растроганность, что он просто не знал, что же теперь ему делать и как себя вести.
— Подойди сюда, Франсуа.
Она была достаточно умна, чтобы не давать себе отчета в том, как опасно было называть его так в этот момент. Значит, она была настолько уверена в себе?
— Подойди сюда.
Она говорила с ним, как с упрямым, упирающимся ребенком.
— Подойди.
И в конце концов он, вроде бы нехотя, подчинился.
Она должна была бы выглядеть смешной в халате, который волочился по полу, в огромных мужских шлепанцах, без косметики на лице, с растрепавшимися за ночь волосами.
Но она не казалась ему смешной, поскольку он все же направился к ней, пытаясь сохранить недовольный вид.
Она обняла его за голову и положила ее на свое плечо, прижавшись щекой к его щеке. Она не целовала его, но и не отпускала от себя, чтобы он ощутил ее тепло, ее присутствие.
Один глаз у него оставался открытым. Он упрямо сохранял остатки ярости, не давал им улетучиться.
Тогда она произнесла совсем тихо, так тихо, что он, наверное, не различил бы слов, если бы губы, которые их произносили, не были бы прижаты к самому его уху:
— Ты не был так одинок, как я.
Почувствовала ли она, как он сразу внутренне напрягся? Может быть, но она тем не менее верила в себя или, точнее говоря, в их одиночество, которое не позволит им отныне обходиться друг без друга.
— Я тоже должна тебе кое-что рассказать.
Все это она говорила шепотом, и было особенно странным слышать этот шепот в разгар дня в светлой комнате, без сопровождения приглушенной музыки, без всего того, что помогает душе излиться. Шепот на фоне окна, из которого виден старый, жалкий еврей-портной.
— Я прекрасно понимаю, что причиняю тебе боль, потому что ты ревнив. И мне нравится, что ты ревнуешь. И все же я должна тебе все рассказать. Когда ты меня встретил…
Она не сказала «позавчера», и он ей был за это признателен, ибо не хотел больше знать, что они так недавно познакомились. Она продолжила:
— Когда ты меня встретил… — И она заговорила еще тише: —…Я была так одинока, так беспросветно одинока и настолько ощущала себя где-то совсем внизу, откуда уже не выбраться, что я решила последовать за первым попавшимся мужчиной, кто бы он ни был.
…Я тебя люблю, Франсуа!
Она сказала это только один раз. Впрочем, больше ей бы и не удалось, поскольку они так прижались друг к другу, что не могли даже говорить. И казалось, что все внутри у них от этого сжалось: и горло, и грудь, а может быть, даже перестало биться сердце.
После этого что они могли еще сказать друг другу, что сделать? Ничего. А если бы они сейчас вдруг стали заниматься любовью, это бы, несомненно, все испортило.
Он никак не решался ослабить объятия, явно из опасения ощутить пустоту, которая неизбежно возникает после такого напряжения чувств. Она сама, совершенно просто и естественно улыбаясь, выскользнула из его рук и сказала:
— Посмотри напротив. — И добавила: — Он нас видел.
Солнечный луч, как раз вовремя, коснулся их окна, проскользнул в комнату и заиграл ярким трепещущим пятном на стене в нескольких сантиметрах от фотографии одного из детей.
— Ну а теперь, Франсуа, тебе пора идти.
На улице и во всем городе ярко светило солнце, и она понимала, что ему нужно вернуться в реальную жизнь. Это было необходимо для него, для них.
— Ты сейчас переоденешься. Я тебе сама выберу костюм.
А он хотел бы столько сказать ей в связи с ее признанием! Почему она ему этого не позволяет? Она же деловито, по-хозяйски хлопотала, как у себя дома, и даже оказалась способной напевать. Это была их песня, но исполняла она ее на сей раз так, как никогда прежде: очень серьезно, прочувствованно и при этом легко и непринужденно. Казалось, что это не банальный шлягер, а своего рода квинтэссенция всего того, что они только что пережили.
Она рылась в шкафу, где висели его костюмы, и рассуждала вслух:
— Нет, мой господин. Серый сегодня не подойдет. И бежевый тоже. К тому же бежевый цвет вам не к лицу, что бы вы ни думали на этот счет. Вы не брюнет и не достаточно светлый блондин, чтобы вам был к лицу бежевый цвет.
И вдруг она добавила со смехом:
— А какого цвета твои волосы? Представь себе, что я никогда их не разглядывала. Вот глаза твои я хорошо знаю. Они меняют цвет в зависимости от твоих мыслей. Прошлый раз, когда ты приходил ко мне с видом покорившейся жертвы или, скорее, не совсем покорившейся, они были грубого темно-серого цвета, каким окрашивается бушующее море, когда оно укачивает пассажиров. Я даже засомневалась, способен ли ты будешь осилить то совсем уже небольшое расстояние, которое тебе осталось преодолеть, или же я буду вынуждена идти тебе навстречу.
Ну вот, Франсуа! Слушай меня, мой господин! Смотри! Темно-синий. Я убеждена, что в темно-синем костюме ты будешь великолепен.
Он испытывал желание остаться, никуда не уходить, и в то же время у него не хватило мужества противиться ей.
Почему-то он подумал в очередной раз: «Она ведь даже не красива».
И он сердился на себя за то, что не сказал ей, что он тоже ее любит.
А может быть, он просто не был в этом уверен? Он в ней явно нуждался. Он испытывал отчаянный страх потерять ее и снова погрузиться в одиночество. Ну а то, в чем она ему только что призналась…
Он за это был ей очень признателен и вместе с тем сердился на нее. Он думал: «Мог быть и не я, а кто-то другой».
Тогда снисходительно и благосклонно он отдался ее заботам, позволил, чтобы она его одевала, как ребенка.
Он знал, что она не хотела больше, чтобы они произносили в то утро серьезные слова, полные глубокого смысла. Он понимал, что теперь она вошла в роль, которую трудно было бы выдержать без любви.
— Готова держать пари, господин Франсуа, что обычно с этим костюмом вы носите галстук-бабочку. И чтобы это было совсем по-французски, я вам сейчас подберу синий в мелкий белый горошек.
Как было не улыбнуться, коль скоро она была права? Он чуть досадовал на себя, что позволял так с собой обращаться. Он боялся выглядеть смешным.
— Белый платочек в нагрудном кармане, ведь так? Чуть помятый, чтобы не походить на манекен с витрины. Скажите, пожалуйста, где у вас платки?
Все это было глупой игрой. И оба смеялись, разыгрывали комедии, а в глазах у них стояли слезы, и они пытались это скрыть друг от друга, чтобы не расчувствоваться.
— Я совершенно уверена, что тебе нужно повидать разных людей. Да, да! И не пытайся лгать. Я хочу, чтобы ты пошел и встретился с ними.
— Радио… — начал он.
— Ну вот видишь, ты сейчас идешь на радио. Возвращайся, когда захочешь, я буду тебя ждать.
Она чувствовала, что он боится, и, ясно понимая его состояние, не удовлетворилась словесным обещанием и, схватив его за руку выше локтя, сильно сжала ее:
— Ну, пора, Франсуа, heraus![2]
Она употребила слово из языка, на котором начинала говорить.
— Итак, идите, мой господин. По возвращении не ждите особо роскошного обеда.
Оба мысленно подумали о ресторане Фуке, но постарались скрыть эту мысль.
— Надень пальто. Вот это… Черную шляпу, шарф. Да, да…
Она стала подталкивать его к выходу. У нее еще не было времени заняться своим туалетом.
Ей не терпелось скорее остаться одной, он это понимал, но не знал, стоило ли из-за этого сердиться или, напротив, быть ей признательным.
— Я тебе даю два часа, скажем, три, — бросила она ему вслед, когда он закрывал за собой дверь.
Но была вынуждена вновь ее открыть. Он увидел, что она побледнела и была явно смущена.
— Франсуа!
Он поднялся на несколько ступенек.
— Извини меня, что я тебя прошу об этом. Можешь ли ты оставить несколько долларов, чтобы купить что-нибудь к обеду?
Он об этом не подумал. Его лицо покраснело. Ему все это было так непривычно, и тем более здесь, в коридоре, около лестничных перил, как раз напротив двери, на которой зеленой краской намалеваны буквы Ж. К. С.
Ему казалось, что он никогда в жизни не был таким неловким, пока искал свой бумажник, потом деньги, и не хотел, чтобы она подумала, что он их пересчитывает, — ему ведь было все равно. И покраснел еще больше, когда протянул ей несколько долларовых бумажек, не вглядываясь в их стоимость.
— Прошу прощения.
Он все понимал, все чувствовал. И от этого у него перехватывало горло. Ему так хотелось бы вернуться назад в комнату с ней и не сдерживать больше своих эмоций. Но он не осмеливался это сделать, и прежде всего из-за этого вопроса о деньгах.
— Ты не будешь возражать, если я куплю себе пару чулок?
Ему теперь стало ясно, что она делает это нарочно, так как хочет вернуть ему веру в себя, вернуть ему роль мужчины.
— Извини меня, что я об этом не подумал.
— Знаешь, мне, может быть, все-таки рано или поздно удастся вернуть мои чемоданы…
Она продолжала улыбаться. Было совершенно необходимо, чтобы все это делалось с улыбкой, с той особой улыбкой, которая стала откровением их сегодняшнего утра.
— Я не буду расточительной.
Он посмотрел на нее. Она так и оставалась без косметики, не беспокоясь о том, как выглядит в этом мужском халате и шлепанцах, которые должна все время волочить по полу, чтобы они не свалились.
Он стоял на две ступеньки ниже ее.
Он поднялся на эти две ступеньки.
И здесь, в коридоре, перед безликими дверьми, на своего рода ничейной территории, они впервые в этот день всерьез поцеловались. Это был, может быть, вообще их первый настоящий поцелуй; они оба сознавали, что в него вместилось столько всего, и целовались медленно, долго, нежно, казалось, не хотели, чтобы он когда-нибудь кончился. Только звук отпираемой кем-то двери разъединил их губы.
Тогда она сказала просто:
— Иди.
И он стал спускаться, чувствуя себя совсем другим человеком.
Через Ложье, французского драматурга, который жил в Нью-Йорке уже больше двух лет, ему удалось получить несколько передач на радио. Он также исполнял роль француза в одной комедии на Бродвее, но пьеса, которую поначалу опробовали в Бостоне, продержалась всего три недели.
В это утро он не испытывал никакой горечи. Дойдя до Вашингтон-сквер, сел на автобус, идущий от начала до конца Пятой авеню. Чтобы насладиться зрелищем улицы, взобрался на второй этаж, оставаясь все время в веселом расположении духа.
Улица была светлой, казалось, что камни зданий серо-золотистого цвета совсем прозрачные, а наверху, на чистом синем небе, проплывали маленькие пушистые облачка, наподобие тех, что изображают вокруг святых на картинах с религиозным сюжетом.
Здание радио находилось на Шестьдесят шестой улице, и, когда он вышел из автобуса, все еще чувствовал себя счастливым, разве только испытывал легкое беспокойство, смутную тревогу, вроде что-то предчувствовал. Но что он мог предчувствовать?
Ему пришла в голову мысль, что, когда он вернется домой, там не будет Кэй. Он пожал плечами и увидел себя пожимающим плечами, поскольку, придя на несколько минут раньше, остановился перед витриной торговца картинами.
Почему же он мрачнел по мере того, как удалялся от Гринвич-Виллиджа? Он вошел в здание, поднялся на двенадцатый этаж, побрел по хорошо известному коридору. И наконец добрался до просторного, очень светлого зала, где работали несколько десятков сотрудников — мужчин и женщин, а в отдельном отсеке находился заведующий отделом радиопостановок, рыжеволосый, со следами оспы на лице.
Его фамилия была Гурвич. Комб вдруг вспомнил, что он выходец из Венгрии, а теперь все, что хотя бы отдаленно касалось Кэй, очень интересовало его.
— Я ждал вчера вашего звонка. Но это не имеет значения. Садитесь. Ваша передача в среду. Кстати, я жду вашего друга Ложье, он должен прийти с минуты на минуту. Он, вероятно, уже где-то здесь. Вполне возможно, что мы в ближайшее время будем передавать его последнюю пьесу.
Кэй выбрала и надела на него костюм, завязала ему галстук. И это было совсем недавно, почти полчаса тому назад; ему казалось, что он прожил с ней одно из таких незабываемых мгновений, которые связывают навсегда два существа, и вот теперь это кажется уже совсем далеким, почти нереальным.
Пока его собеседник говорил по телефону, он обвел взглядом просторное белое помещение. Взгляд остановился только на черном круге настольных часов. Он пытался восстановить в памяти лицо Кэй, но не смог и сердился за это на нее. Ему более или менее удавалось представить ее на улице, увидеть вновь такой, какой она появилась перед ним в первый раз — в черной шляпке, надвинутой на лоб, с губной помадой на сигарете и с мехом на плечах, чуть откинутым назад. Он был раздражен или, скорее, обеспокоен оттого, что никакой другой ее образ не возникал в его сознании.
Его нетерпение и нервозность стали настолько заметны, что Гурвич спросил его, не отнимая трубки от уха:
— Вы спешите? Не будете ждать Ложье?
Он, конечно же, дождется. Но будто что-то в нем щелкнуло, и стала рассеиваться вся безмятежность. Он не мог точно сказать, когда, в какой момент вдруг исчезло радостное, светлое ощущение жизни, до того для него необычное, что было даже страшно выходить с ним на улицу.
И вот теперь, заглушая в себе стыд, он с напускным безразличием обратился к сидящему перед ним человеку, который кончил наконец говорить:
— Вы ведь из Венгрии. Вы, наверное, знаете графа Ларски?
— Посла?
— Кажется. Да, да… Он сейчас вроде работает послом.
— Если это тот, о котором я думаю, это очень стоящий человек. В настоящее время он посол в Мексике. Он долгое время был первым секретарем посольства в Париже. Там я его и знал. Дело в том, что я — вы это, конечно, знаете — работал в течение восьми лет в фирме «Гомон». Жена его, если мне не изменяет память, сбежала с каким-то проходимцем.
Конечно, ничего другого он и не мог ожидать. Но ему стало мучительно стыдно. Ведь эти слова он сам захотел услышать, для чего и вызвал весь этот разговор. Он решил немедленно его прекратить:
— Достаточно.
Но его собеседник продолжал:
— Неизвестно, что с ней стало. Я однажды встретил ее в Каннах, где снимал фильм в качестве ассистента режиссера. И мне сдается, что я как-то видел ее здесь, в Нью-Йорке.
И он добавил, улыбнувшись:
— Знаете, в конце концов все оказываются в Нью-Йорке. Правда, одни вверху, другие внизу. Мне кажется, что она, скорее, внизу… Ну а по поводу вашей передачи я хотел вам сказать…
Слушал ли его Комб? Он уже сожалел, что пришел, что наговорил лишнего. У него было такое чувство, что он запачкал грязью что-то чистое, но сердился он все же именно на нее.
А за что, толком не знал. Может быть, в глубине души, где-то совсем глубоко, он испытывал разочарование оттого, что, оказывается, она не во всем солгала.
Верил ли он ей, когда она говорила, что была женой первого секретаря посольства? Он теперь и сам не знал, но сердился и говорил сам себе с горечью: «Вот сейчас, когда я вернусь, я увижу, что она уехала. У нее уже это, наверное, вошло в привычку!»
Сама мысль о пустоте, которую он обнаружит, была до такой степени невыносимой, что вызвала у него чисто физическое ощущение тревоги, и он почувствовал боль в груди, как будто это была какая-то болезнь. Он испытал острое желание немедленно оказаться в такси и тут же отправиться в Гринвич-Виллидж.
Мгновение спустя, да, собственно, почти в то же время, он подумал иронически: «Да нет же! Она никуда не денется. Разве не призналась она сама, что в ту ночь, когда мы встретились, на моем месте мог оказаться кто угодно?»
В это время раздался веселый голос:
— Как дела, старина?
Он в ответ выдал улыбку. Должно быть, у него был глупый вид с этой автоматической улыбкой, поскольку Ложье, который только что пришел и пожимал ему руку, выразил беспокойство:
— Что-то не ладится?
— Да нет, что ты. С чего ты взял?
Но этот-то не усложнял себе жизнь или, если и усложнял, то на свой манер. Никогда, например, не называл своего возраста. А ему было не меньше пятидесяти пяти. Оставался холостяком, жил постоянно окруженный молодыми женщинами, в большинстве своем от двадцати до двадцати пяти лет. Они все время менялись. Он ими манипулировал, как жонглер, у которого ни один шарик никогда не остается в руке. И у него эти женщины исчезали, не оставляя никаких следов, и не привносили никаких осложнений в его холостяцкую жизнь.
Он был настолько любезен, что мог сказать по телефону, приглашая ужинать:
— Ты один? Поскольку со мной будет очаровательная подружка, я попрошу ее привести какую-нибудь приятельницу.
Находится ли Кэй еще в комнате? Если бы только он смог хотя бы на мгновение восстановить ее лицо! Он упорно старался это сделать, но ничего не получалось. От этого он становился суеверным и говорил себе: «Это означает, что ее больше там нет».
Потом, может быть, из-за присутствия Ложье и из-за его простодушного цинизма, он отбросил эту мысль и подумал: «Да нет же! Она там, и ее оттуда ничем не выманишь. А вечером она будет мне рассказывать новые байки».
Она лгала — это совершенно очевидно. Несколько раз она ему солгала и, впрочем, сама в этом признавалась. А почему бы ей и не продолжать лгать? Как он должен распознавать, в какой момент она говорит правду? Он сомневался во всем, даже в истории с евреем-портным и с краном в конце общего коридора в Вене. Это все нужно было, чтобы разжалобить его.
— Ты, старик, чего-то сегодня бледноватый. Пойдем съедим по гамбургеру. И никаких возражений! У меня тут буквально трехминутный разговор с Гурвичем, и я свободен.
Почему, пока эти двое беседовали о своих делах, он подумал одновременно и о своей жене, и о Кэй?
Несомненно, из-за фразы венгра: «Она сбежала с каким-то проходимцем».
То же самое можно сказать и о его жене. Ему было все равно. Он был совершенно искренен сегодня утром, когда говорил, что не любит ее больше. В конечном счете совсем не из-за нее он так страдал и был выбит из колеи. Это все гораздо сложнее.
Кэй не сможет, наверное, понять. Ну а почему она должна его понимать? На какой такой нелепый пьедестал он ее поставил только потому, что встретил однажды ночью, когда было нестерпимо переносить одиночество и когда она, со своей стороны, искала мужчину или хотя бы постель?
Ибо, если разобраться, именно постель искала она в ту ночь!
— Ну как, старина?
Он поспешно поднялся с вымученной, покорной улыбкой.
— Ты бы подумал, Гурвич, дорогуша, о роли сенатора для него.
Роль, несомненно, второстепенная. Но как бы то ни было, Ложье оказывал ему любезность. В Париже все было наоборот. Например, семь лет тому назад, как раз в ресторане Фуке, все тот же Ложье умолял его в три часа ночи:
— Ты понимаешь, дружище… Это просто золотая роль… Триста спектаклей обеспечено, не считая провинции и заграничных гастролей. Все дело тут в том, чтобы именно ты сыграл роль этого крепкого волевого парня, иначе все погорит, не будет пьесы… Соглашайся!.. Я тебе расскажу, как нужно поступить… Прочти рукопись… Разберись во всем сам и, если ты ее принесешь потом директору театра Мадлен и скажешь ему, что хочешь играть в ней, то дело в шляпе… Я позвоню тебе завтра в шесть вечера… Не правда ли, мадам, что он должен играть в этой пьесе?
Его жена была с ним в этот вечер. Ей и всучил Ложье свою рукопись с заговорщической улыбкой, а на следующий день прислал ей огромную коробку шоколада.
— Ну ты идешь?
Пока они спускались, он прислушивался к шуму лифта за спиной своего друга и молчал с отсутствующим видом.
— Видишь ли, кисуля, таков уж Нью-Йорк… В один прекрасный день ты…
Ему хотелось крикнуть: «Замолчи, пожалуйста!» Замолчи, ради бога! Ибо он хорошо знал эту бесконечную литанию и сыт был по горло. С Нью-Йорком все кончено. Он больше об этом даже не хочет думать или, точнее говоря, подумает обо всем позже.
А сейчас главное то, что у него, в его комнате находится женщина. Он о ней почти ничего не знает и сомневается в ней. Никогда в жизни ни на кого он не смотрел так хладнокровно, трезво и безжалостно, как на эту женщину, которую ему случалось презирать, но без которой, как это он ясно понимает, он больше не может обойтись.
— Гурвич отличный малый. Немного выжига, как ему и положено. Он не забыл, что начинал с того, что подметал киностудию в Бийянкуре, и он должен свести кое с кем счеты. Ну а вообще-то, он парень хороший, особенно когда ты не нуждаешься в нем.
Комб чуть было не остановился, чтобы пожать товарищу руку и сказать ему просто:
— До свидания!
Иногда говорят о теле без души. И ему, конечно, тоже случалось произносить эти слова. Сегодня же, в эту минуту, на углу Шестьдесят шестой улицы и Мэдисон-авеню, он был действительно неодушевленным телом, а мысль, жизнь в нем отсутствовали, они были в другом месте.
— Зря ты так убиваешься. Вот погоди, через месяц или недель через шесть ты первый будешь смеяться над тем, что сейчас повесил нос. Больше мужества, старина, хотя бы ради того, чтобы все эти бездарные актеришки не радовались при виде твоей слабости. Вот послушай, как я после моей второй пьесы в театре Порт-Сен-Мартен…
Почему она разрешила ему уйти? Она, которая все угадывает, могла бы понять, что еще не настал момент. Разве что ей просто нужна была свобода?
Правдива ли вся эта история с Джесси? Запертый сундук в квартире, ключ от которой уже плывет в сторону Панамского канала…
— Что будешь пить?
Ложье привел его в бар, несколько похожий на их маленький бар, и прямо рядом со стойкой стоял такой же музыкальный автомат.
— Один «манхэттен».
Он нащупал в кармане никелевую монету, посмотрел на свое отражение в зеркальной поверхности задней стенки полки, где стояли стаканы. Собственное лицо ему показалось настолько смешным, что он испытал потребность послать самому себе саркастическую улыбку.
— Что ты сегодня делаешь после ланча?
— Я должен вернуться.
— Должен вернуться, куда? Я бы тебя сводил на репетицию.
Это слово вызвало в памяти Комба те репетиции, которые у него были в Нью-Йорке в маленьком зале, на двадцатом или двадцать первом этаже на Бродвее. Зал снимался обычно на строго ограниченное время, на час или два, он уже не помнил. И случалось, что в самый разгар работы приходили актеры из другой труппы и толпились в дверях, ожидая своей очереди.
Видно было, что каждый, зная только свои реплики, своего персонажа, не знал остальных частей пьесы или не хотел знать. И уж совсем не интересовался другими актерами. Они не здоровались и не прощались друг с другом.
И даже те, с кем он непосредственно играл, вряд ли знали его имя! Режиссер делал ему знак, он осуществлял свой выход, произносил свои реплики. Единственным проявлением человеческого интереса, которого ему удавалось добиться, был смех статисток из-за его акцента.
Вдруг его охватил страх, ужасный страх вновь оказаться в том невыносимом одиночестве, которое он испытывал, находясь между двух раскрашенных кулис. Так остро и болезненно он его не ощущал нигде, даже в своей комнате, когда за тонкой перегородкой Винни X… и Ж. К. С. предавались любви по пятницам.
Почти бессознательно Комб направился к музыкальному автомату, нашел нужное название, нажал никелевую кнопку и опустил в щель пятицентовую монету.
Едва раздались звуки музыки, как Ложье, который делал знак бармену, чтобы тот наполнил стаканы, принялся объяснять:
— Ты знаешь, какой доход принесла эта песня только в США? Сто тысяч долларов, старина, включая, конечно, гонорар и за музыку, и за слова. А сейчас она обходит весь земной шар. В данный момент по меньшей мере две тысячи музыкальных автоматов вроде этого исполняют ее, не говоря уж об оркестрах, радио, о ресторанах. Я иногда себе говорю, что надо было бы мне писать песни, а не пьесы. Слушай, дорогой! А что, если нам вместе пообедать?
— Ты не будешь сердиться, если я тебя сейчас покину?
Это было сказано так серьезно, что Ложье посмотрел на него не только с изумлением, но и вопреки обычной ироничности с некоторым уважением.
— Так, значит, в самом деле дела идут неважно?
— Извини меня.
— Да, конечно, старик… Скажи-ка…
Нет. Больше невозможно. Нервы у него на пределе. Его раздражала даже улица с ее шумом, который обычно он как-то не слышал, с ее бессмысленной суетой. Он постоял какое-то время на стоянке автобуса, потом, когда поблизости остановилось такси, бросился бежать, чтобы не упустить его, ворвался в машину и поспешно назвал шоферу адрес.
Он не знал, чего опасался больше — застать Кэй дома или не застать. Он злился на себя, злился на нее, не зная толком, в чем ее упрекает. Он чувствовал себя униженным, чудовищно униженным.
Мелькали улицы. Он не смотрел на них и не узнавал. И говорил себе: «Она воспользовалась случаем, чтобы улизнуть, стерва!»
И тут же подумал: «Я или другой… Любой другой… Или тот же проходимец из Канн…»
Через стекло дверцы такси он вглядывался в свою улицу, будто ожидая увидеть какие-то изменения. Он был бледен и понимал это. Руки похолодели, на лбу выступил пот.
Он не видел ее у окна. Не было больше той утренней сцены, когда солнце было такое мягкое, день еще только начинался, а по стеклу медленно скользила ее рука, посылающая ему приветствие.
По лестнице Комб поднимался, перепрыгивая через две ступени, и остановился только на предпоследнем этаже. Его душила ярость, он от этого испытывал и стыд, и жалость к себе до такой степени, что еще немного — и он, казалось, нашел бы в себе силы посмеяться над всем этим.
Вот здесь, около этих немного липких перил стояла она еще сегодня утром, каких-нибудь два часа тому назад.
Ждать было невозможно. Ему нужно было скорее узнать, ушла она или нет. Он толкался в дверь, засовывая ключ поперек замочной скважины, но дверь открылась изнутри, прервав его неловкое царапанье по железу.
Перед ним стояла Кэй, и Кэй улыбалась.
— Пошли… — произнес он, не глядя ей в лицо.
— Что с тобой?
— Со мной ничего. Пошли.
Она была в черном шелковом платье. Ясно было, что она и не могла бы надеть какое-то другое. И тем не менее она явно купила белый воротничок с вышивкой, которого он у нее не видел, и это почему-то, без всяких оснований разозлило его.
— Пошли.
— Но ведь ланч готов, понимаешь…
Он это понимал и прекрасно видел комнату, впервые за долгое время хорошо прибранную. Он догадывался и о присутствии за окном старого еврея-портного, но ничто его не радовало.
Ничто! В том числе и Кэй, которая была сбита с толку, не хуже, чем недавно Ложье, и в ее глазах он видел ту же уважительную готовность уступить, которую, должно быть, испытывают люди при столкновении с человеком в припадке.
Он был на пределе. Понимают это или нет? Если не понимают, пусть ему немедленно об этом сообщат, и он отправится сдыхать в своем углу.
Вот так!
Но пусть не заставляют его чего-то ожидать и не задают вопросов. Ему это надоело. Что именно? Вопросы! Во всяком случае те, которые он сам себе задает. Он от них просто заболевает, да, именно становится нервнобольным.
— Ну и как?
— Я пойду, Франсуа. Я думала, что…
Ничего не выйдет! Она думала приготовить для него приятный маленький обед. Он это знал и видел, он не был слепым. Ну что с того? Разве такую он ее полюбил, с эдаким блаженным видом молодоженки? Разве они уже были способны остановиться оба?
Он, во всяком случае, нет.
— Мне кажется, что плитка…
Тем хуже для плитки, пусть она горит, пока придет время о ней подумать. Горела же лампочка двое суток подряд. Разве он о ней беспокоился?
— Пошли.
Так чего же именно он боялся? Ее? Самого себя? Судьбы? Одно было очевидно: он испытывал потребность вновь вместе с ней окунуться в толпу, опять тронуться в путь и бродить, заходя в маленькие бары, толкаясь среди незнакомых людей, перед которыми можно не извиняться, когда их задеваешь или наступаешь на ноги, потребность снова нервничать, видя, как Кэй неторопливо оставляет круглые отпечатки губ на якобы последней сигарете.
Надо ли верить в то, что она это поняла?
Они оказались на тротуаре. Он не знал, куда идти, а она не осмеливалась проявить любопытство и спросить его.
Тогда глухо, как если бы раз и навсегда покорился судьбе, он повторял, когда она его брала под руку:
— Пошли.
Это были изнурительные часы. Казалось, что он упрямо, с неким садизмом, водил ее по тем местам, где они бывали вместе.
В кафетерии Рокфеллеровского центра, например, где он заказал точно такое же меню, что и первый раз, Комб долго и яростно следил за ней. Потом спросил неожиданно:
— С кем ты уже приходила сюда?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Не задавай вопросы. Отвечай. Когда женщина отвечает на вопрос вопросом, это значит, что она будет лгать.
— Я тебя не понимаю, Франсуа.
— Ты ведь приходила сюда, ты сама об этом говорила. Признайся, было бы странно, если бы ты приходила сюда одна.
— Мне случалось тут бывать с Джесси.
— А еще?
— Не помню.
— С каким-нибудь мужчиной?
— Может быть. Да. Давным-давно с одним другом Джесси.
— Другом Джесси, который был твоим любовником.
— Но…
— Признайся.
— Ну как сказать. Да, кажется… Один раз в такси.
Он представил себе внутренность такси, спину шофера, лица в темноте, белеющие молочными пятнами, и ощутил на губах вкус этих вороватых поцелуев, сделанных наспех, как будто прямо в толпе.
Он закричал:
— Шлюха!
— Но это для меня так мало значило, Фрэнк!
Почему она вдруг назвала его Фрэнк?
Он или кто другой, не так ли?.. Одним больше, одним меньше.
Почему она не возмущается? Он рассердился на нее за ее пассивность и приниженность, вывел наружу и потащил дальше, не останавливаясь, как будто его тянула вперед какая-то темная сила.
— А по этой улице ты уже ходила с мужчиной?
— Нет. Не помню.
— Нью-Йорк так велик, не правда ли? Тем не менее ты тут живешь уже немало лет. Никогда не поверю, что ты не посещала баров, таких как наш, с другими мужчинами и там слушала бесконечное множество других пластинок, из которых каждая была в тот момент вашей пластинкой.
— Я никогда не любила, Фрэнк.
— Ты лжешь.
— Думай что хочешь, но я никогда не любила. Так, как люблю тебя.
— И вы ходили в кино! Я уверен, что тебе случалось посещать кинотеатр с мужчиной и в темноте вы занимались непристойными делами. Признайся!
— Не помню.
— Припомни, где это было. На Бродвее? Покажи мне кинотеатр.
— Может быть, в «Капитоле» один раз.
Они были от него примерно в ста метрах и видели, как зажигались и гасли красные и желтые буквы.
— Это был один молодой офицер-моряк. Француз.
— И долго вы были любовниками?
— Одну неделю. Его судно стояло в Бостоне. Он приехал в Нью-Йорк с другом.
— И ты, конечно, с ними обоими…
— Когда друг понял, он нас покинул.
— Держу пари, что вы встретились прямо на улице.
— Да, так и было. Я их узнала по форме и слышала, как они говорили по-французски. Они не знали, что я понимаю, а я позволила себе улыбнуться. Они тогда заговорили со мной.
— В какой отель он тебя привел? Где вы с ним спали? Отвечай.
Она молчала.
— Отвечай.
— Зачем тебе так нужно это знать? Ты сам себе причиняешь боль из-за ерунды, уверяю тебя. Это все совершенно несерьезно, пойми ты.
— В каком отеле?
Тогда, покорившись судьбе, она ответила:
— В «Лотосе».
Он разразился смехом и бросил ее руку.
— Это уж чересчур. Дальше некуда! Признайся, что бывают все-таки роковые совпадения… Итак, когда в первый вечер, вернее, в первое утро, поскольку уже почти светало, я тебя привел в тот самый отель…
— Франсуа!
— Да, ты права. Я глуп, не так ли? Как ты верно сказала, это не имеет никакого значения.
Потом, сделав еще несколько шагов, он сказал:
— Держу пари, что он был женат. Твой офицер, что он говорил тебе о своей жене?
— И показывал мне фотографии своих детей.
Посмотрев прямо перед собой, он мысленно увидел фотографии своих детей на стене и повлек ее дальше. Они дошли до их маленького бара. Он грубо втолкнул ее туда.
— Ты уверена, абсолютно уверена, что не приходила сюда ни с кем другим? Было бы лучше, если бы ты призналась сразу.
— Я ни с кем, кроме тебя, сюда не входила.
— Вполне возможно, в конце концов, что хотя бы один раз ты сказала правду.
Она на него не сердилась, пытаясь оставаться естественной, протянула руку, чтобы получить никелевую монету, и, покорная, могла так, как будто совершала какой-то ритуал, ставить их пластинку в музыкальном ящике.
— Два скотча.
Он выпил их три или четыре. Он мысленно представлял себе, как она ходила по барам с другими мужчинами, как ее очередной спутник выклянчивал еще один, последний стакан, закуривал сигарету, также последнюю. И он видел, как она поджидала мужчину у дверей бара, на тротуаре. Стоять ей было немного трудно из-за высоких каблуков…
— Ты не хочешь вернуться?
— Нет.
Он не слушал музыку. Казалось, он вглядывается в самого себя. Неожиданно он заплатил и повторил то, что говорил уже несколько часов подряд:
— Пошли.
— Куда мы идем?
— Поискать еще воспоминаний. А это значит, что нам есть куда пойти, не так ли?
При виде дансинга он спросил:
— Ты танцуешь?
Она неверно поняла его и сказала:
— Тебе хочется потанцевать?
— Я тебя спрашиваю, танцуешь ли ты?
— Ну конечно, Франсуа.
— Куда ты ходила в те вечера, когда тебе хотелось танцевать? Ты должна показать мне… Ты не понимаешь, что я хочу сказать? Так вот… Если нам доведется встретить мужчину… Понимаешь?.. Мужчину, который с тобой спал… Ведь это случится в один прекрасный день… А может, уже и довелось встретить… Я хочу, чтобы ты оказала мне честь сообщить, что вот этот, мол!
Он невольно повернулся к ней и заметил, что ее лицо покраснело, глаза блестели, но ему не было ее жалко. Он слишком страдал сам, чтобы испытывать к ней жалость.
— Скажи, а может быть, мы уже встречали хоть одного?
— Да нет же.
Она плакала. Она плакала беззвучно, как случается плакать детям на улице, когда матери волочат их за руку сквозь толпу.
— Такси!
И, открывая для нее дверцу, он сказал:
— У тебя это вызовет приятные воспоминания. Кто он был, этот мужчина в такси? Если вообще он был только один. Сейчас ведь в Нью-Йорке в моде любовь в такси, не так ли? Так кто же он был?
— Один друг Джесси, я тебе уже говорила. Или, скорее, друг ее мужа, Рональда. Мы его случайно встретили.
— Где?
Он ощущал мучительную потребность представить себе полную картину.
— В маленьком французском ресторанчике на Сорок второй улице.
— И он угостил вас шампанским! А Джесси скромно удалилась, как друг твоего морячка! Удивительно, до чего люди могут быть скромными! Они сразу все понимают. Выходим…
Впервые они снова увидели тот самый перекресток и ту сосисочную, где встретились.
— Что ты хочешь делать?
— Да ничего. Паломничество, понимаешь? Ну а здесь?
— Что ты хочешь сказать?
— Ты прекрасно поняла… Ты наверняка пришла в это место в ту ночь не в первый раз. Это совсем рядом с домом, где ты жила с Джесси. Насколько я теперь начинаю понимать вас обеих, было бы удивительно, если бы вы не завязывали здесь новых знакомств. Ибо вступать в беседу с мужчинами тебе кажется особым шиком. Не так ли, Кэй?
Он пристально посмотрел на нее. Лицо его побледнело, осунулось, взгляд казался настолько застывшим, что у нее не хватало мужества протестовать. Он больно сжал ей руку своими жесткими, как клешни, пальцами:
— Пошли.
Стемнело. Они проходили мимо дома Джесси, и Кэй застыла от изумления, заметив в окне свет.
— Смотри, Франсуа.
— Ну что там? Вернулась твоя подруга? А может быть, это ваш Энрико! Ты хотела бы подняться? Скажи…
Его голос становился угрожающим:
— Ну чего ты ждешь? Ты боишься, что я поднимусь вместе с тобой и обнаружу все эти ваши мелкие пакости там, наверху?
На этот раз она сама, взяв его под руку, с трудом, будто ей мешали слезы, произнесла:
— Пошли.
И они еще ходили какое-то время. Прошлись в очередной раз вдоль Пятой авеню. Шли они, опустив голову, молча, не замечая ничего, погруженные в свои горькие размышления.
— Я сейчас задам тебе один вопрос, Кэй.
Он казался более спокойным и более сдержанным. Она покорно прошептала, может быть ощутив проблеск надежды:
— Я слушаю.
— Обещай мне ответить на него искренно и правдиво.
— Да, конечно.
— Обещай.
— Клянусь.
— Скажи мне, сколько мужчин было в твоей жизни?
— Что ты хочешь этим сказать?
Уже в агрессивном тоне он отчеканил:
— Ты что, не понимаешь?
— Это зависит от того, что ты имеешь в виду, говоря «в твоей жизни».
— Сколько мужчин спали с тобой?
И добавил с сардонической улыбкой:
— Сто? Сто пятьдесят? Больше?
— Гораздо меньше.
— То есть.
— Я не знаю. Погоди…
Она и в самом деле стала старательно рыться в памяти. Видно было, как она шевелит губами, может быть, произносит шепотом цифры или имена.
— Семнадцать. Нет, восемнадцать.
— Ты уверена, что никого не забыла?
— Я думаю, что это все, да, все.
— Включая мужа?
— Извини. Мужа я не считала. Значит, получается девятнадцать, дорогой мой. Но если бы ты только знал, насколько это все не имеет никакого значения.
— Пошли.
Они повернули назад. Они были измучены настолько, что ног под собой не чувствовали, и не произносили больше ни слова, даже не пытались начать разговор.
Вашингтон-сквер… Провинциальные и пустынные улицы Гринвич-Виллиджа… А в лавке полуподвального этажа китаец гладил белье при ярком свете… Занавески в клеточку на окнах итальянского ресторана…
— Подымайся!
Он шел за ней, такой спокойный и холодный, что она ощутила дрожь в затылке. Он открыл дверь.
У него был вид, будто он собирается вершить правосудие.
— Ты можешь ложиться.
— А ты?
Он? В самом деле, что же он будет делать? Проскользнув за занавеску, он приложил свой лоб к оконному стеклу, слышал, как она ходит по комнате, различил скрип кровати, который та издает, когда на нее ложатся, но еще долго продолжал стоять, погруженный в свое печальное одиночество.
Наконец он возник перед ней и стал разглядывать ее так напряженно, что не дрогнул ни один мускул на лице.
Он прошептал одними губами:
— Ты…
Потом повторял, повышая каждый раз голос, и в конце концов перешел на отчаянный крик:
— Ты!.. Ты!.. Ты!..
Его кулак повис в воздухе. Может быть, через мгновение он смог бы взять себя в руки.
— Ты!
Голос его стал хриплым, кулак обрушился всей тяжестью, ударяя ее по лицу, один раз, два раза, три раза…
Вплоть до того момента, пока он не выдохся и не рухнул на нее, рыдая и прося прощения.
И она произнесла голосом, который, казалось, доносился откуда-то издалека, в то время как их соленые слезы смешивались на губах:
— Ах ты, бедняга, дорогой мой…
Они встали очень рано, сами того не зная. Им казалось, что они спали целую вечность. На часы они и не подумали взглянуть. Кэй, раздвигая занавески, воскликнула:
— Поди посмотри, Франсуа!
Впервые с тех пор, как он живет в этой комнате, он увидел маленького еврея-портного не сидящим на большом столе, поджав под себя ноги, а как все люди тот сидел на стуле, старом, плетенном из соломы, который, наверное, привез откуда-нибудь из своей Польши или Украины. Облокотившись о стол, он макал толстые ломти хлеба в фаянсовую миску с цветочками и мирно смотрел перед собой.
Над его головой горела электрическая лампочка, которую он по вечерам подтягивал железной проволокой за мягкий провод так, чтобы она висела прямо над его рабочим местом.
Ел он неторопливо, торжественно, уставившись в стенку, где висели ножницы и выкройки из больших кусков серой плотной бумаги.
Кэй сказала:
— Это мой друг. Я хотела бы сделать ему что-нибудь приятное.
Это оттого, что они чувствовали себя счастливыми.
— А ты знаешь, что еще нет семи?..
И тем не менее они не ощущали никакой усталости, ничего, кроме огромного и глубокого блаженства, которое вызывало у них улыбку по самым пустяковым поводам.
Глядя на нее, пока она одевалась и наливала в кофейник кипящую воду, он размышлял вслух:
— Явно кто-то был вчера вечером у твоей подруги, поскольку мы видели там свет.
— Джесси никак не могла вернуться, это просто невероятно.
— Ты, наверное, была бы рада вернуть свои вещи, не так ли?
Она не решилась пока еще принимать то, что, она чувствовала, было всего лишь широким, великодушным жестом.
— Послушай, — продолжал он. — Я тебя провожу. Ты поднимешься, а я подожду внизу.
— Ты думаешь?
Он знал, что она опасалась встретить там Энрико или Рональда, как фамильярно она называла мужа своей подруги.
— Обязательно сходим.
Они направились туда так рано, что совершенно не узнавали улицы. Конечно, они оба проходили здесь не раз ранним утром, но тогда они не были вместе. У них, бродивших столько времени ночью по тротуарам и барам, складывалось впечатление, что они отмывают душу утренней свежестью еще толком не проснувшегося города, который совершал свой туалет.
— Видишь. Открыто окно. Поднимись. А я подожду здесь.
— Я предпочла бы, чтобы ты пошел со мной, Франсуа. Ты не против?
Они стали подниматься по лестнице, которая была чистой, но без роскоши, такая, какие обычно бывают в домах среднего достатка. Перед некоторыми дверьми лежали коврики, и служанка на третьем этаже натирала медную ручку, отчего вздрагивала ее грудь, подобная застывшему желе.
Он догадывался, что Кэй немного побаивается, ему же все казалось простым и ясным, как этот дом, совершенно обычный, благопристойный, без всяких тайн.
Она позвонила, и ее губы слегка дрожали, когда она смотрела на него, и, чтобы чувствовать себя увереннее, она поспешно сжала его запястье.
Никакого ответа не последовало на ее звонок, который прозвучал в пустоте.
— Сколько сейчас времени?
— Девять часов.
— Ты позволишь?
Она позвонила в соседнюю дверь, и мужчина лет шестидесяти, в стеганом халате, с растрепанными волосами вокруг розовой лысины, открыл с книгой в руках. Он должен был немного наклонять голову, чтобы посмотреть поверх очков.
— Смотрите-ка! Это вы, барышня. Я так и думал, что вы зайдете со дня на день. Удалось ли Энрико с вами связаться? Он приходил вчера вечером. Спросил меня, не оставили ли вы своего нового адреса. Я так понял, что в квартире остались какие-то вещи, которые он хотел бы вам вручить.
— Благодарю вас, господин Брюс. Извините, что я вас побеспокоила. Мне нужно было убедиться, что приходил именно он.
— Есть ли новости от вашей подруги? Как все это было банально, обыденно.
— Я не знаю, как так получилось, что у Энрико оказался ключ, — сказала она, когда они с Комбом вышли на улицу. — Или, пожалуй, догадываюсь. Видишь ли, поначалу, когда ее муж получил пост в Панаме и она обнаружила, что ей не подходит климат, Джесси поселилась в Бронксе. Она работала телеграфисткой в небоскребе на Мэдисон-стрит. Когда она встретила Энрико и в конце концов решилась — ибо, что бы ты ни говорил, а прошло пять месяцев, прежде чем между ними это произошло, — он настоял, чтобы она переехала сюда. Он, должно быть, платил за квартиру. Понимаешь? Я не знаю, как они там условились, но теперь я начинаю думать, что, наверное, и квартира была снята на его имя.
— Почему бы тебе не позвонить ему?
— Кому?
— Да этому Энрико, крошка моя. Поскольку у него ключ, а вещи твои в запертой квартире, то это совершенно естественно.
Он хотел, чтобы все было естественным. Так и получалось в это утро.
— Ты действительно этого хочешь?
Он пожал ей руку:
— Давай действуй.
Он сам, взяв ее под руку, отвел в ближайшее кафе. И только там она сообразила, что любовник Джесси никогда не приходит на работу раньше десяти часов, и они мирно сидели и ожидали, так мирно, что их можно было принять за старую супружескую пару.
Дважды она возвращалась ни с чем. В третий раз он увидел сквозь стекло, что она разговаривает, впервые вступает в контакт со своим прошлым, которое было на другом конце провода. Но она все время, пока говорила, не переставала смотреть на него и улыбалась ему робкой улыбкой, которой благодарила и как бы просила прощения за все сразу.
— Он сейчас сюда придет. Ты не сердишься? Я не могла поступить иначе. Он мне сказал, что схватит такси и минут через десять будет здесь. Он не мог мне подробно все объяснить, так как у него кто-то находился в кабинете. Но успел мне сообщить только то, что ключ ему принес рассыльный в конверте, на котором было написано имя Рональда.
Его интересовало, возьмет ли она его под руку в ожидании Энрико. Она это сделала вполне естественно и не раздумывая. Вскоре около них остановилось такси. Прежде чем подойти к машине, она посмотрела прямо в глаза своему спутнику, как бы обращаясь к нему с немой просьбой, и показала свои очень светлые глаза. Она явно хотела, чтобы он видел, какие они светлые, а легкой гримаской на губах она умоляла его о мужестве и снисходительности одновременно.
Он не нуждался ни в том, ни в другом, ибо почувствовал вдруг такую легкость, что с трудом сохранял серьезность.
Этот Энрико, этот Рик, о котором он столько всякого напридумывал, оказался совершенно ординарным человеком невысокого роста. Может быть, даже и не урод. Но такой банальный, примитивный! Энрико счел себя обязанным, принимая во внимание обстоятельства, броситься к Кэй немного по-театральному и с чувством пожать ей обе руки.
— Ах, что с нами случилось, моя бедная Кэй!
Очень просто она представила:
— Друг, Франсуа Комб. Ты можешь говорить при нем. Я ему все рассказала.
Значит, все-таки они были на «ты».
— Давайте быстро поднимемся, так как у меня на работе через четверть часа важная встреча. Я не отпускаю такси.
Он стал подниматься первым. Был он действительно маленький, франтовато одетый, от него исходил легкий запах духов, и видно было, что его темные и напомаженные волосы были тщательно завиты.
Он поискал ключ в кармане, откуда вынул целую связку. Комб отметил эту деталь со злорадством. Терпеть не мог людей, которые носят с собой связки ключей… Ключ от квартиры оказался в другом месте, в кармане жилета, где Энрико обнаружил его только после долгих поисков. Пока искал, он нетерпеливо и нервно перебирал ногами в обуви из мягкой кожи.
— Я был ужасно потрясен, когда пришел и никого не обнаружил! Я тогда решил позвонить к этому пожилому симпатичному господину, который вручил оставленную для меня записку.
— И мне была записка.
— Я знаю. Он мне сказал. Но я не знал, где тебя найти.
Он машинально посмотрел на Комба, который улыбался. Может быть, он ожидал от Кэй какого-нибудь объяснения, но та ничего не сказала, только улыбнулась со счастливым видом.
— Ну а затем вчера я получил ключ, без всяких объяснений. Вечером я зашел сюда.
Боже мой! До чего же все было просто! И так прозаично. От открытого окна создавался сквозняк, и пришлось быстро захлопнуть дверь, едва они протиснулись в квартиру. Она была совсем маленькой и до пошлости стандартной, как тысячи квартир в Нью-Йорке, с непременным диваном и этажеркой в гостиной, с одинаковыми низкими креслами и столиком на одной ножке, с пепельницами около кресел и с миниатюрным книжным шкафом в углу около окна.
Так это здесь вот Кэй и Джесси…
Комб улыбался совершенно машинально, как будто улыбка возникла сама по себе, без его участия. Очевидно, в его глазах мелькнули насмешливые огоньки, но едва заметные. Он, правда, быстро погасил их из опасения, что Кэй обидится. И чего это он столько напридумывал о жизни, которую она вела, и об этих мужчинах, заставлявших его страдать оттого, что все время слышал, как она называла их по имени?
Вот один из них перед ним, и он отметил, что тот в десять часов утра носит яркий цветастый галстук с жемчужной булавкой!
Кэй, закрыв окно, направилась в спальню:
— Помоги мне, пожалуйста, Франсуа.
Он понимал, как это было любезно с ее стороны и называть его на «ты», и призывать выполнить довольно интимную роль.
— Но Джесси не все увезла, она оставила часть своих вещей, — удивилась она.
Тогда Энрико, который только что закурил сигарету, ответил:
— Я тебе все объясню. Я получил письмо от нее сегодня утром, которое она написала на борту парохода «Санта-Клара».
— Как? Она уже в море?
— Он потребовал, чтобы она отбыла вместе с ним на первом же пароходе. Все это произошло не так, как я опасался. Когда он приехал, то был уже в курсе всего. Я тебе дам прочитать письмо, которое по ее просьбе отправил стюард. Поскольку муж от нее ни на шаг не отходит. Итак, значит, он прибыл сюда и тут же спросил ее:
«Ты одна?»
«Ты же видишь».
«А не ждешь ли ты его с минуты на минуту?»
И Энрико продолжил, держа сигарету немного манерно, как это делают американки:
— Ну ты знаешь Джесси. Она не пишет всего в письме, но она, должно быть, протестовала, возмущалась, разыгрывала комедию.
Комб и Кэй встретились взглядами и оба улыбнулись.
— Рональд, кажется, был очень холоден.
Он, оказывается, тоже зовет его Рональдом.
— Меня все мучает вопрос: а не приехал ли он сюда специально, когда от кого-то все узнал? Он сразу же подошел к стенному шкафу и, несмотря на все заклинания Джесси, выкинул оттуда мой халат и мою пижаму.
Они так и лежали на кровати. Халат почти новый, с цветными узорами, и шелковая пижама кремового цвета с темно-красными вышитыми инициалами.
— И совершенно спокойно, пока она рыдала, он перебрал ее вещи и позволил взять с собой только то, что было три года назад, когда она приехала из Панамы. Ну ты же знаешь Джесси…
Уже второй раз он повторил эту фразу. Почему у Комба сложилось впечатление, что и он тоже хорошо знает Джесси? И не только Джесси, но и Кэй, которая стала ему настолько понятной, что невольно захотелось посмеяться над самим собой.
— Ты же знаешь Джесси. Она не могла примириться с потерей своих платьев и некоторых других вещей и сказала: «Я клянусь тебе, Рональд, что это все я купила за собственные деньги».
Вероятно, Энрико, несмотря ни на что, все же обладал некоторым чувством юмора.
— Интересно, как она умудрилась столько мне рассказать в своем письме? Она пишет, что он не спускает с нее глаз, ходит за ней по пятам, следит за каждым ее шагом и взглядом, и при всем этом ей удалось написать мне целых шесть страниц, некоторые, правда, карандашом, и рассказать обо всем понемногу. Есть там несколько слов и для тебя. Она просит тебя сохранить все, что она не смогла увезти, и пользоваться этим, если захочешь.
— Спасибо, Энрико, но это невозможно.
— Квартира оплачена до конца месяца. Я еще не знаю, что мне делать со всем, что здесь есть, так как, понятное дело, я не могу это увезти домой. Если хочешь, я тебе на какое-то время дам ключ… Впрочем, он и так сейчас останется у тебя, поскольку мне нужно срочно уходить. У меня сегодня действительно очень важные встречи. Я полагаю, что теперь, когда они в открытом море, Рональд оставит ее, хотя бы немного, в покое.
— Бедная Джесси!
Чувствовал ли он свою вину? Он сказал:
— Иногда я задаюсь вопросом: а не мог ли бы я что-нибудь для нее сделать? Но я же ничего не знал. Как раз в тот вечер моя жена давала званый обед, и я не имел возможности даже позвонить. До свидания, Кэй! Ключ ты можешь прислать в мой офис.
Энрико не очень хорошо понимал, как себя держать с этим незнакомым ему человеком, поэтому пожал ему руку с преувеличенной теплотой и поспешил заверить, как бы давая этим гарантию:
— Это самая близкая подруга Джесси.
— Что с тобой, Франсуа?
— Ничего, дорогая.
Без сомнения, в первый раз он называл ее так без тени иронии.
Возможно, обнаружив, что Энрико столь незначителен, он и ее, может быть, счел не такой уж значительной, но он не был этим разочарован, скорее, напротив, почувствовал по отношению к ней почти беспредельную снисходительность.
Энрико ушел, оставив в квартире неулетучивающийся запах духов, халат и пижаму на кровати и шлепанцы в открытом шкафу.
— Теперь ты понимаешь? — прошептала Кэй.
— Да, малышка, я понимаю.
Это было правдой. Он хорошо сделал, что пришел сюда и наконец увидел и смог оценить по достоинству и ее, и ее окружение, всех этих мужчин, этих Энрико, этих Рональдов, этих моряков, этих друзей, с которыми она была без разбору на «ты»…
Но не стал он из-за этого любить ее меньше, напротив, он любил ее теперь более нежно и вместе с тем без напряжения, ожесточения и горечи. Он больше почти не боялся ни за нее, ни за их будущее. Может быть, даже уже совсем перестал бояться и мог отдаваться своему чувству, не сдерживая себя.
— Сядь, — попросила она. — Ты занимаешь много места в комнате.
А не стала ли и ей эта комната, которую она делила с Джесси, казаться меньше? Она была светлая и веселая. Стены ярко-белые, две кровати стояли рядом, накрытые кретоновым покрывалом, украшенным какой-то яркой картинкой, занавеси на окнах были тоже из кретона. Сквозь них просачивались солнечные лучи.
Он покорно сел на кровать, около халата с цветными разводами.
— Ведь я правильно поступила, что не захотела ничего брать из того, что принадлежит Джесси? А вот посмотри! Тебе нравится это платье?
Это было вечернее платье, довольно простое. Оно показалось ему красивым. Она держала, развернув его перед собой жестом продавщицы универмага.
— Ты часто его носила?
Нет, никак нельзя допустить, чтобы она неверно истолковала его вопрос. На этот раз он спросил не из-за ревности. А просто чтобы сделать ей приятное, ибо благодарен за то, что она с таким искренним простодушием выставляла напоказ свое кокетство.
— Всего лишь два раза, и, когда я была в нем, никто, клянусь тебе, никто не прикасался ко мне, даже не целовал.
— Я тебе верю.
— Правда?
— Я тебе верю.
— Вот туфли, которые были куплены к этому платью. Золотой их цвет слишком яркий и чересчур броский, на мой вкус, но ничего другого не могла найти по моим деньгам… Тебя не раздражает, что я тебе все это показываю?
— Совсем нет.
— Точно?
— Напротив. Подойди и поцелуй меня.
Она чуть помедлила, но не из-за нежелания, а скорее из уважительного отношения к нему. Она наклонилась и коснулась губами его губ.
— А знаешь, ты сидишь как раз на моей кровати.
— Ну а Энрико?
— Он проводил здесь ночь не более двух раз в месяц, а то и еще реже. Он был вынужден всякий раз говорить своей жене, что уезжает в деловую поездку. А это было сложно, потому что она всегда хотела точно знать, в каком отеле он должен был остановиться, и могла, не колеблясь, позвонить туда среди ночи.
— Она ничего не знала?
— Я думаю, что все-таки знала. Но делала вид, будто не знает, защищалась как могла. Я убеждена, что она никогда его не любила или перестала любить, что не мешает ей быть ревнивой. Но если бы она стала чересчур на него давить, он был бы способен развестись с ней и жениться на Джесси.
Этот маленький человек в галстуке, перехваченном жемчужной булавкой! Как было приятно слушать все это теперь и воспринимать естественным образом и слова, и вещи в их реальном виде.
— Он часто приходил вечером. Каждые два-три дня. И должен был удалиться до одиннадцати часов. Все эти вечера я чаще всего уходила в кино, чтобы оставить их одних. Хочешь, я покажу тебе этот кинотеатр, совсем недалеко отсюда, где мне доводилось смотреть один и тот же фильм по три раза, так как у меня не хватало духу садиться в метро и куда-то ехать.
— А тебе не хочется надеть сейчас это платье?
— Как ты угадал?
Платье она по-прежнему держала в руке. Он даже не знал, что она способна делать такие проворные движения, каким она скинула свое черное будничное платье. Ему показалось, что она впервые предстала перед ним в таком интимном виде. Да собственно говоря, он действительно первый раз созерцал ее в дезабилье.
Более того, он вдруг понял, что вообще еще не проявлял любопытства к ее телу. Еще сегодняшней ночью они сжимали друг друга в объятиях до боли, и казалось, летели в пропасть, и тем не менее он не мог сказать, как она сложена.
— А комбинацию мне тоже переменить?
— Конечно, дорогая.
— Пойди закрой задвижку на двери.
Это было похоже на игру, очень увлекательную игру. Они были вместе уже в третьей комнате, и в каждой он не только обнаруживал новую Кэй, но и находил основания любить ее по-новому.
Он снова сел на край кровати и стал разглядывать ее, пока она рылась в белье. Ее обнаженное тело золотилось в свете солнечных лучей, проникавших через занавески.
— Интересно, а что мне делать с тем бельем, что находится в прачечной? Они же принесут его сюда, а здесь никого не будет. Наверное, придется нам туда зайти. Ты не будешь возражать?
Она не сказала «мне зайти», а «нам зайти», как если бы отныне они не должны больше разлучаться ни на одно мгновение.
— У Джесси белье гораздо лучше моего. Вот посмотри.
Она помяла шелк в руках, поднесла его к глазам, заставила его пощупать.
— Она и сложена лучше, чем я. Хочешь, я надену вот этот гарнитур? Он не слишком розовый, как ты находишь? У меня ведь есть еще и черный. Мне всегда хотелось иметь белье черного цвета, и в конце концов я купила. Но не решалась надевать. Мне кажется, что в нем делаешься похожей на проститутку.
Взмах гребня. Ее рука сама совершенно естественно нашла гребень, ей не надо было его искать. Это зеркало находилось точно на своем месте, там, где ему положено быть. В зубах она держала шпильку.
— Застегни мне, пожалуйста, сзади.
Это было впервые. Невероятно много чего они делали сегодня в первый раз, в том числе и то, что он подошел к ней и деликатно поцеловал ее в шею, вдыхая запах ее волос на затылке, потом тихо отошел и снова сел на край кровати.
— Не правда ли, красивое платье?
— Да, очень.
— Я купила его на Пятьдесят второй улице. Знаешь, оно стоило очень дорого, во всяком случае для меня.
Она посмотрела на него умоляющим взглядом:
— А ты не против, если мы куда-нибудь сходим вместе? Я надену это платье, и ты принарядишься.
И вдруг, когда он меньше всего этого ожидал, да и она сама этого явно не ожидала, крупные слезы появились у нее в глазах, при этом даже улыбка еще не успела сойти с лица.
Она повернула голову и сказала:
— Ты никогда меня не спрашивал, чем я занимаюсь.
Она так и стояла, в вечернем платье и в золотых туфлях на босу ногу.
— А сама я не решалась тебе рассказывать, потому что это было унизительно для меня. Я предпочла по-глупому позволить тебе черт знает что обо мне думать. Иногда я это делала нарочно.
— Нарочно делала что?
— Ты это прекрасно сам знаешь! Когда я познакомилась с Джесси, я работала в том же здании, что и она. Тогда мы и встретились. Мы обедали в одном и том же кафе, я тебе его покажу, оно находится на углу Мэдисон-авеню. Меня взяли на работу, чтобы делать переводы, так как я говорю на нескольких языках.
Но есть тут одно обстоятельство, ты его не знаешь, оно может показаться тебе смешным. Я тебе немного рассказывала о моей жизни с матерью. Когда она начала приобретать известность как пианистка и мы стали путешествовать, ибо она не хотела со мной разлучаться, я практически прекратила ходить в школу. Я училась понемногу в разных местах, в зависимости от того, где были гастроли. И должна тебе признаться, что почти ничему не научилась.
Только, пожалуйста, не смейся надо мной. Вот уж чего я никогда не смогла освоить — так это орфографию. Ларски мне часто говорил хладнокровным тоном, от чего я еще острее чувствовала унижение, что я пишу, как горничная.
Теперь ты понимаешь? Расстегни, пожалуйста, мне платье. Сможешь?
На этот раз она подошла к нему сама и наклонилась, подставив свою худенькую спину бело-молочного цвета, которая виднелась в разрезе платья.
Когда он стал ее ласкать, она попросила:
— Нет, не сейчас, прошу тебя! Я хотела бы еще кое-что тебе рассказать.
Она осталась раздетой, только в трусиках и бюстгальтере. В таком виде она отправилась на поиски портсигара и зажигалки. Потом села на кровать, поджав под себя ноги и поставив поблизости пепельницу.
— Меня перевели на другую работу — рассылать циркулярные письма. Находилось это место в глубине помещения, в комнате без окон, без воздуха, где никогда мы не видели дневного света. Мы втроем рассылали эти письма. Две другие были настоящими скотинами. С ними невозможно было общаться. Меня они ужасно ненавидели. Мы носили халаты из сурового полотна из-за клея, который постоянно пачкал одежду. Я устраивалась так, что мой халат всегда был чистым. Тебе, наверное, скучно все это слушать. Но забавно, не правда ли?
— Вовсе нет.
— Ты просто так говоришь. Ну пускай… Каждое утро я обнаруживала на моем халате новые пятна клея. Они пачкали и изнутри халат, чтобы я испортила платье. Однажды я даже подралась с одной из них, коренастой ирландкой с калмыцкой рожей. Она была сильнее меня и постаралась порвать мои совсем новые чулки.
И он произнес с глубокой нежностью и вместе с тем очень легко и просто:
— Моя бедная Кэй.
— Ты думаешь, я из себя разыгрывала супругу секретаря посольства? Совсем нет, клянусь. Если бы Джесси была здесь, она могла бы тебе сказать…
— Но я тебе верю, дорогая моя.
— Должна признаться, что у меня не хватило сил оставаться там. Из-за этих двух девок, как ты понимаешь. Я думала, что легко найду job[3]. Я три недели была без работы. И вот тогда-то Джесси и предложила мне поселиться у нее, потому что я больше не могла платить за свою комнату. Она жила в Бронксе, я тебе уже говорила. Дом там напоминал огромную унылую казарму с железными лестницами вдоль фасада из черного кирпича. Он весь сверху донизу пропитан почему-то запахом капусты. Несколько месяцев подряд мы жили с постоянным привкусом капусты во рту.
В конце концов я нашла работу в одном кинотеатре на Бродвее. Помнишь? Ты еще вчера говорил мне о кинотеатрах…
Глаза ее снова стали влажными.
— Я рассаживала людей на места в залах. Вроде бы это кажется не трудным делом, не так ли? Я знаю, что я не очень крепкая, поскольку вынуждена была два года провести в санатории. Но и другим не легче, чем мне. К вечеру от усталости у нас ломило поясницу. Ну а от непрерывного снования в толпе по нескольку часов подряд, от постоянного раздражающего грохота музыки, от невероятно усиленных звуков голосов, будто они исходят прямо от стен, голова шла кругом.
Не менее двадцати раз я видела, как некоторые из моих коллег теряли сознание. Но ни в коем случае нельзя было, чтобы это случалось в зале. Тогда немедленно увольняли.
Это же производит дурное впечатление на зрителей, ты понимаешь?
Я тебе еще не наскучила?
— Нет. Подойди сюда.
Она приблизилась, но они оставались каждый на своей кровати. Он ласково погладил ее кожу и удивился тому, какая она нежная. Он любовался с умилением ранее ему неведомыми линиями и тенями между лифчиком и трусиками.
— Я была очень больна. А четыре месяца тому назад я попала в больницу, где пробыла семь недель. Меня навещала только Джесси. Говорили, что мне надо опять в санаторий, но я не захотела. Джесси уговорила меня какое-то время отдохнуть и не работать. Когда ты меня встретил, я уже почти неделю, как искала новый job.
Она храбро улыбнулась:
— Я в конце концов найду.
И без всякого перехода:
— Ты не хочешь выпить чего-нибудь? Тут должна быть бутылка виски в шкафу. Если только Рональд ее не выпил, но на него это не похоже.
Она вернулась из соседней комнаты действительно с бутылкой, в которой оставили немного алкоголя. Потом она направилась к холодильнику. Он не видел ее, но услышал, что она вскрикнула.
— Что там такое?
— Ты будешь смеяться. Рональд даже холодильник счел необходимым выключить. Ты понимаешь? Вряд ли это могло прийти в голову Энрико, когда он был здесь вчера. Это характерно именно для Рональда. Помнишь, что писала Джесси? Он не горячился, ничего не говорил. Но зато сделал разборку всех ее вещей. И заметь, что не разбросал их по комнате, как это сделал бы любой другой на его месте. Когда мы пришли, все было в порядке, мои платья висели на своем месте. Словом, все на месте, кроме халата и пижамы Энрико. Ты не находишь это забавным?
Нет, он ничего не находил. Он просто был счастлив. Каким-то совсем новым счастьем. Если бы накануне или даже этим утром ему бы сказали, что он будет лениво и с удовольствием нежиться в этой спальне, он бы ни за что не поверил. В чуть приглушенном солнечном свете он лежал, вытянувшись на кровати, которая была кроватью Кэй. Закинув руки под голову, с наслаждением впитывал в себя атмосферу, фиксировал самые мельчайшие детали, подобно художнику, который наносит все новые мазки на тщательно выписанную картину.
Это относилось и к Кэй. Он спокойно, без спешки мысленно дорисовывал ее образ.
Надо будет, когда он в конце концов наберется сил, бросить взгляд в кухоньку и даже в этот холодильник, о котором шла речь, ибо ему было любопытно увидеть все, даже самые разные мелочи, которые могут попасться на глаза.
В комнате было несколько фотографий, которые, без сомнения, принадлежали Джесси. На одной была изображена пожилая, солидная, полная дама, очевидно ее мать.
Он потом расспросит обо всем Кэй. Она может говорить, не опасаясь, что утомит его.
— Пей.
И она выпила после него, из того же стакана.
— Видишь, Франсуа, все это далеко не блестяще выглядит, и ты совсем напрасно…
Напрасно что? Фраза была довольно туманная. И все же он понял…
— Видишь ли, теперь, когда я тебя узнала получше…
Совсем тихо, так, что он скорее угадал, чем услышал:
— Подвинься немного, не возражаешь?
И она проскользнула к нему на кровать. Она была почти голой, а он был в одежде, но они на это не обращали внимания, это не мешало их объятиям.
Она прошептала, почти прижав губы к его уху:
— Знаешь, здесь никогда ничего не было, клянусь.
Он не испытывал страсти, физического желания. Ему, наверное, пришлось бы вспомнить отдаленные времена, может даже детство, чтобы вновь ощутить то сладостное и чистое состояние, в которое он сейчас погрузился.
Он ласкал ее, но не только тело, а как бы всю целиком. У него было впечатление, что он вбирает в себя всю Кэй и сам без остатка растворяется в ней.
Они долго лежали так, не двигаясь, не говоря ни слова, и всем своим существом тянулись друг к другу.
В это время глаза их были полузакрыты, и каждый видел совсем рядом зрачки другого и читал в них невыразимый восторг.
Опять же в первый раз он не проявил сегодня заботы о возможных последствиях их близости и увидел, как округлились ее зрачки и приоткрылись губы, почувствовал ее легкий вздох и услышал голос, который произнес:
— Спасибо.
Тела их теперь могли спокойно отдыхать. Им нечего было на этот раз опасаться того чувства легкой горечи, которое наступает обычно после страсти. Они могли спокойно лежать, не стесняясь и не стыдясь друг друга.
Сладостная истома заставляла их двигаться в замедленном темпе по комнате, залитой солнечным светом. Как будто солнце старалось специально для них.
— Ты куда, Франсуа?
— Пойду загляну в холодильник.
— Ты голоден?
— Нет.
Разве он полчаса тому назад, а может и больше, не собирался пойти бросить взгляд в кухню? Она была чистенькая, недавно покрытая эмалевой краской. В холодильнике оставался кусок холодного мяса, грейпфрут, лимон, несколько переспелых помидоров и масло в плотной упаковке.
Он стал есть холодное мясо, беря его прямо руками, и был похож на мальчишку, который грызет яблоко, украденное в чужом саду. Не прерывая еды, пришел в ванную к Кэй. И она заметила:
— Ну вот видишь, ты же проголодался.
Но он упрямо отрицал это, не переставая и улыбаться, и жевать.
— Нет.
Потом он расхохотался оттого, что она не может понять.
Через день он отправился на радио, чтобы принять участие в передаче, где играл довольно смешную роль француза. Гурвич на сей раз не жал ему руку, а держал себя, как подобает режиссеру: строго по-хозяйски. Рукава его рубашки были засучены, рыжая шевелюра всклокочена. За ним бегала секретарша и стенографировала то, что он говорил.
— Ну что я вам скажу, старина! Обзаведитесь хотя бы телефоном и оставьте ваш номер в моем секретариате. Трудно даже вообразить, что еще существуют в Нью-Йорке люди без телефона.
Все это его не волновало. Он оставался спокойным, безмятежным. Он расстался с Кэй первый раз за сколько же дней? За семь? За восемь? Цифры были смешными и даже неуместными, ибо все равно у них шел счет на вечность.
Он настаивал, чтобы она пошла с ним, даже если бы ей пришлось подождать где-нибудь, пока он записывается.
— Нет, дорогой мой. Теперь ты вполне можешь идти один.
Он вспоминает, что, когда она сказала «теперь», они оба рассмеялись, ибо понимали, сколько всего кроется за этим словом!
И все же он уже начал предавать ее, во всяком случае, ему так показалось. Он должен был пройти с Шестьдесят шестой улицы на Шестую авеню, сесть там на углу на автобус и ехать домой, но вместо этого он отправился пешком. Уже смеркалось. Он обещал:
— Я вернусь к шести часам.
— Это совершенно не важно, Франсуа. Возвращайся, когда захочешь.
Почему-то, хотя это совсем от него не требовалось, он упрямо повторил:
— Не позже шести.
И вот в шесть часов, без нескольких минут, он входит в бар «Ритца»! Он понимал, зачем он сюда приходит, и ему было немного стыдно. Обычно каждый вечер там бывал Ложье с какими-нибудь французами, или постоянно живущими в Нью-Йорке, или приезжими. Попадались там и другие иностранцы.
Это немного напоминало ему атмосферу парижского ресторана Фуке. Когда он только приехал в США и еще никто не знал, что он собирается в этой стране остаться и тем более зарабатывать себе на жизнь, приходили журналисты и фотографировали его.
Мог ли он точно сформулировать, чего он здесь хочет сегодня? Может быть, в конечном счете просто сказалась потребность в предательстве, в желании дать волю дурным наклонностям, которые дрожали в нем? А может быть, все дело в его стремлении отомстить Кэй?
Но отомстить за что? По-видимому, за те дни и ночи, что они провели вдвоем, в одиночестве, которое он с каким-то неистовством стремился сделать как можно более полным. Дело доходило до того, что он сопровождал ее за покупками, помогал накрывать на стол, наполнял для нее воду в ванне и тому подобное. Он совершенно добровольно стремился делать все, что могло бы создать абсолютную близость, интимность между двумя существами, стереть даже те элементарные границы стыдливости, которые существуют между лицами одного пола или, скажем, в скученной тесноте казармы.
Он хотел этого яростно, страстно. Почему же теперь, когда она его ждет и он сам настаивал на том, чтобы она его ждала, он входит в «Ритц» вместо того, чтобы схватить такси или сесть в автобус?
— Хэлло! Привет, старина!
И все же он сюда пришел не ради этой дешевой фамильярности, которую терпеть не мог. А возможно, он оказался здесь, чтобы убедиться, что связующая их нить не была чересчур натянутой и он сохранял определенную свободу действий или чтобы уверить самого себя, что, несмотря ни на что, он еще остается самим собой, актером Франсуа Комбом?
Четыре человека, может шесть, а то и восемь, сидели за двумя круглыми столиками. Из-за этой поверхностной фамильярности трудно было понять, кто тут старый друг, а кто здесь впервые, и кто платит за выпивку, и как, уходя, они умудряются находить свои шляпы в куче головных уборов, с трудом помещающихся на вешалке.
— Я тебя представлю…
Женщина, американка, с сигаретой со следами губной помады, в позе, заимствованной с обложки иллюстрированного журнала.
Он слышит то, что обычно говорят, когда его знакомят с кем-либо:
— Один из самых симпатичных французских актеров, вы, несомненно, знаете его имя — Франсуа Комб.
Один француз с крысиной физиономией — не то промышленник, не то какой-то финансист с темным прошлым (он сам не знал, почему ему так не понравился этот тип) — буквально пожирал его глазами.
— Я имел удовольствие видеть вашу жену примерно шесть недель тому назад. Погодите-ка. Это было, кажется, в «Лидо», а у меня, кстати, есть в кармане…
И он достал французскую газету, только что полученную в Нью-Йорке… Уже несколько месяцев Комб не покупал французских газет. На первой странице была помещена фотография его жены.
«Мари Клэруа, изящная и волнующая исполнительница главной роли…»
Нет, он совсем не нервничал. Ложье явно ошибался и напрасно пытался успокоить его взглядом. Нисколько не нервничал. Доказательством могло служить то, что, когда вся эта публика, выпив порцию аперитивов, удалилась и с ним остался один Ложье, он повел речь только о Кэй.
— Я хотел бы, чтобы ты мне оказал услугу и нашел работу для одной моей знакомой девушки.
— Сколько лет этой девушке?
— Точно не скажу, примерно лет тридцать или тридцать три года.
— В этом возрасте в Нью-Йорке уже не называют девушками.
— И что это значит?
— Что она уже упустила свой шанс. Извини, что говорю тебе так прямо, поскольку я, кажется, кое о чем догадываюсь. Она хорошенькая?
— Это зависит от точки зрения, от того, как на нее посмотреть.
— Так всегда говорят. Она, конечно, начинала как Show girl[4] лет четырнадцать или пятнадцать тому назад, не так ли? Потом отхватила какой-нибудь приз, и дальше дело не пошло…
Он нахмурился и ничего не ответил. Ложье, может быть, и жалел его, но был способен видеть мир только глазами Ложье.
— Ну а что она умеет делать, твоя дева?
— Ничего.
— Да ты не сердись, малыш. Я пекусь и о твоей, и о ее пользе. Видишь ли, здесь нам некогда играть в прятки. Я серьезно тебя спрашиваю: что она умеет делать?
— Я серьезно тебе отвечаю: ничего.
— Способна ли она стать секретарем, телефонисткой, манекенщицей или еще я не знаю чем?
Комб понял, что он зря все это затеял. В этом была его вина.
Он уже расплачивался за свое предательство.
— Послушай, старик… Бармен! Повторите!
— Мне не надо.
— Заткнись! Я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз. Понимаешь? Ты думаешь, я не понял, что с тобой происходит, когда ты вошел с таким похоронным видом? А прошлый раз, когда мы уходили от Гурвича… Все та же песня. Неужели ты воображаешь, что я это не усек? Ну и как, а? Твоей мышке, ты говоришь, тридцать или тридцать три, а это означает добрых тридцать пять на правильном французском языке. Хочешь, я дам тебе один хороший совет, который ты, конечно, постараешься не выполнить… Но совет — вот он в чистом виде. Брось ты все это, дружище! Ну, допустим, что я ничего тебе не говорил, и тогда добавлю: как далеко зашло у вас дело?
Он ответил глупо, сердясь сам на себя и прежде всего за то, что пасует перед каким-то Ложье, который, как он ясно понимал, был ниже его на много голов.
— Да никак.
— Тогда чего ты трепыхаешься? Нет ни брата, ни мужа, ни любовника, которые могли бы тебя шантажировать? Нет факта похищения, официально удостоверенного, или, я не знаю, какой-нибудь махинации, с помощью которых в Америке улавливают мужчин? Надеюсь также, что тебе не пришла в голову шальная мысль переспать с ней в отеле соседнего штата, что могло бы рассматриваться как федеральное преступление и дорого тебе стоить?
Что же мешало ему набраться смелости встать и уйти? Неужели же несколько «манхэттенов», которые он выпил? Получается, что их любовь можно утопить в четырех или пяти коктейлях?
— А ты можешь говорить серьезно?
— Но я, старик, как раз и говорю с тобой на полном серьезе. Я, может, и шучу, но, когда я шучу, я более всего серьезен. Твоя тридцатитрехлетняя мышка без профессии, без работы, без счета в банке — конченый человек, понимаешь ты это или нет? Я даже не поведу тебя в «Валдорф», чтобы проиллюстрировать то, что хочу сказать. Ну, здесь мы в баре, где в основном мужчины, а выйди за дверь, пересеки коридор, и ты обнаружишь не менее пятидесяти девиц от восемнадцати до двадцати лет, одна другой красивее, к тому же некоторые из них девственницы. И все они в той же ситуации, что и твоя прекрасная дама… И все же сейчас эти девушки, на каждой из которых украшений и тряпок не меньше чем на тысячу долларов, отправятся спать черт знает куда, закусив небольшим бутербродом с кетчупом в кафетерии. Скажи мне, ты сюда приехал работать или нет?
— Сам не знаю.
— Коли не знаешь, возвращайся во Францию и подписывай не раздумывая контракт, который тебе предложат в театре Порт-Сен-Мартен или в театре Ренессанс. Я знаю, что ты поступишь по-своему и что ты будешь на меня сердиться и уже сердишься, но ты не первый из тех, кого я вижу, как они приезжают сюда и потом катятся вниз, потеряв равновесие.
Ведь ты-то решился крепко держать руль? Тогда давай действуй… Или предпочитаешь играть Ромео и Джульетту? В таком случае good night[5], старик. Бармен!
— Нет, я плачу…
— Я тебя столько сегодня ругал, что имею право заплатить за то, что мы выпили. Ну что же она тебе рассказывает, твоя малышка? Естественно, разведенная… К этому возрасту они все разводились хотя бы один раз.
Почему обязательно Кэй должна быть разведенной?
— Она немало помыкалась по свету, не так ли? А теперь она ищет, где бросить якорь.
— Ты ошибаешься, уверяю тебя.
Он не мог больше сдерживаться, ибо чувствовал, что уже не в силах продолжать предавать Кэй.
— Ты умеешь плавать?
— Немного.
— Допустим, что немного. Иначе говоря, способен выбраться, если упадешь в спокойную и не очень холодную воду. Ну а если в это же самое время какой-то безумец бьется в воде и цепляется за тебя изо всех сил? А? Как тогда? Отвечай!
Он знаком попросил налить еще.
— Вот так, старик! Она будет биться в воде, поверь мне. И вы оба пойдете ко дну. Еще позавчера, когда мы расстались, я не хотел тебе этого говорить, поскольку у тебя был такой вид, что, казалось, ты готов был поссориться из-за любого пустяка. Сегодня ты явно более разумен.
Комб чувствовал себя задетым и стал покусывать губы.
— Понимаешь, когда я увидел, как ты вчера с молитвенным видом засовывал свою монетку в щель музыкального ящика… и ждал, когда заиграет пластинка с лицом девицы, млеющей от восторга при виде обожаемого киноактера… Нет, старик, негоже так себя вести ни тебе, ни всем нам, которые живут этим бизнесом и знают, как эти вещи делать! Итак, позволь мне повторить тебе последний раз как другу, которого я люблю: ты пропащий человек, Франсуа.
Им принесли сдачу. Ложье взял ее, опустошил залпом свой стакан, отсчитал чаевые и встал.
— Ты в какую сторону?
— Я иду домой.
— А дом твой где-то у черта на куличках. Там у тебя нет даже телефона. Как же, по-твоему, продюсеры смогут тебя разыскать?
Они вышли друг за другом, постояли немного на Мэдисон-авеню, швейцар ждал их знака, чтобы открыть им дверцу такси.
— Видишь ли, друг мой, у нас во Франции обычно делают всего лишь один раз попытку испытать свой шанс, а здесь можно делать и две, и три попытки. Но нельзя, конечно, перегибать палку. Я могу тебе рассказать о пташечках, которые начинали как Show girl или как машинистки в шестнадцать лет, в восемнадцать они уже разъезжали в «роллс-ройсах», а в двадцать два снова шли на сцену статистками и начинали с нуля. Я знавал и таких, которые по два-три раза испытывали свою судьбу, заново принимались заниматься бизнесом, уже имея в прошлом и особняк на Парк-авеню, и яхту во Флориде. А кое-кому удавалось выйти снова замуж или жениться весьма удачно. Есть ли у нее хотя бы драгоценности?
Франсуа не счел нужным отвечать. Да и что он мог ответить?
— Поверь мне, моему небольшому опыту: ничего, кроме места билетерши в кинотеатре, ей не найти. Да и то еще только по протекции. Ты на меня сердишься? Тем хуже. И тем лучше. Всегда сердятся какое-то время на врача, который кромсает ваш живот. Ты заслуживаешь лучшей участи, старина. Когда ты это поймешь, ты излечишься. Bye, bye[6].
Комб, должно быть, изрядно выпил. Он этого не заметил из-за той быстроты, с которой сменялись тосты, из-за шума, царившего в баре, из-за тревожного ожидания разговора с Ложье, который он хотел провести наедине.
Он вновь мысленно увидел фотографию своей жены на первой странице парижской газеты, с пушистыми волосами и с головой, слишком крупной для ее плеч.
Именно это, по мнению кинокритиков, и придавало ей вид юной девушки, а также то, что у нее были узкие бедра.
Неужели же Ложье обладал даром провидца или же просто был в курсе дела?
— Билетершей в кинотеатре, — сказал он, — да и то еще!..
И действительно, да и то еще, коль скоро эта работа не подходила ей по здоровью.
Можно делать попытку два, три раза…
И вдруг, когда он одиноко брел по тротуару, на который падали из освещенных витрин косые лучи света, он внезапно все понял.
Кэй делала разные попытки, и он стал ее последним шансом. Он подвернулся ей в нужный момент. Опоздай он на каких-нибудь четверть часа и не прояви должного внимания там, в сосисочной, а то и просто мог выбрать другой табурет, и тогда на его месте оказался бы какой-нибудь пьяный матрос или бог знает кто…
Он ощутил к ней прилив нежности. Это была реакция на его слабость и трусость.
Ему захотелось скорее прийти и успокоить ее, заверив, что всем этим Ложье, какие только есть, с их поверхностным и высокомерным жизненным опытом, не удастся помешать их любви.
Конечно же, он был заметно пьян. В этом он лишний раз убедился, когда, задев какого-то прохожего, снял перед ним шляпу, пытаясь извиниться.
Но зато был он искренен, а другие, все эти Ложье, этот человек с крысиной физиономией, с которым он пил первые аперитивы и который торжественно удалился с американкой, все эти люди здесь, в «Ритце», и там — у Фуке, были, по сути дела, мелкими крохоборами.
Это слово, которое вынырнуло откуда-то из глубины памяти, доставило ему огромное удовольствие, и, продолжая свой путь, он громким голосом твердил:
— Эти проклятые крохоборы…
Он злился на них.
— Крохоборы, и ничего больше. Я им покажу.
А что он им покажет? Он не знал. Да это и не имело значения.
Он им покажет…
И не нужны они ему больше: ни эти Ложье, ни эти Гурвичи — который, кстати сказать, ему даже не пожал руки, и казалось, что вообще с трудом его узнавал, — никто ему больше не нужен…
— Крохоборы!
Да и жена его не нуждалась в том, чтобы делать две или три попытки: ей достаточно было одной. Но она, однако, не удовлетворилась тем, что ей удалось урвать, и фактически использовала его, чтобы делать сейчас карьеру своему альфонсу.
Это так и есть. Когда с его помощью она поступила работать в театр, она годилась лишь на то, чтобы играть субреток, открывать дверь с неуклюжим видом и бормотать с дрожью в голосе:
— Кушать подано, госпожа графиня.
И вот она стала Мари Клэруа. Даже имя и то было придумано им! В действительности же ее зовут Тереза Бурико, отец ее торговал башмаками в маленьком городке в департаменте Юра на рыночной площади.
Он хорошо помнит тот вечер в ресторане «Еремайер» на авеню Клиши, когда они сидели вдвоем за столом, накрытым скатертью в мелкую клеточку, и с удовольствием ели омара по-американски. Он ей тогда объяснял:
— Видишь ли, Мари — это очень по-французски… Да и не только, оно вообще универсально. Из-за его банальности этим именем сейчас никого не называют, разве только служанок. И поэтому оно покажется оригинальным… Мари…
Она попросила его произнести вслух несколько раз:
— Мари…
— Ну а теперь — фамилия Клэруа… есть в ней от слова клэр[7] и есть что-то от слова клэрон[8]. Есть еще…
Черт побери! К чему он об этом вспоминает? Плевать ему и на Клэруа, и на ее хахаля, который собирается сделать себе имя исключительно на том, что наставил рога ему, Комбу!
Ну а этот самодовольный и снисходительный идиот, который толковал ему о мышке, о ее тридцати двух или тридцати трех годах, о драгоценностях, которых у нее нет, и о местечке билетерши… и то, если будет протекция.
Как-то недели за две до встречи с Кэй Ложье спросил у него с уверенностью человека, который принимает себя за Господа Бога:
— Сколько времени ты сможешь продержаться, мой малыш?
— Это зависит от того, что ты имеешь в виду.
— Ежедневно идеально отутюженный костюм в прессинге[9] и безукоризненно чистое белье, достаточное количество денег на аперитивы и на такси…
— Пожалуй, пять, от силы — шесть месяцев. Когда родился мой старший сын, я оформил страховку, по которой ему должны выплатить капитал по достижении восемнадцати лет, но я могу взять ее сейчас, потеряв немного…
Ложье было плевать на его сына.
— Ну хорошо, пусть будет пять-шесть месяцев. Живи где хочешь, в какой угодно трущобе, но обзаведись хотя бы телефоном.
То же самое вроде бы говорил ему сегодня и Гурвич? Удивляет ли его такое совпадение? Ему надо было бы дождаться автобуса, что вполне было возможным в это время. Минутой больше, минутой меньше — это уже ничего не изменит, все равно будет волноваться Кэй.
Кэй…
Как по-разному звучит это слово сейчас и два-три часа тому назад, или еще раньше, утром, или в полдень, когда они обедали вдвоем, сидя друг против друга, и забавлялись, глядя на физиономию маленького еврея-портного, которому Кэй решила доставить, не говоря от кого, роскошного омара.
Они были так счастливы! Имя Кэй, как его ни произноси, приносило ему столько успокоения.
Он сказал свой адрес шоферу. Ему показалось, что небо стало совсем черным, угрожающе нависло над улицами. С хмурым видом он откинулся на сиденье. Он был сердит на Ложье и на человека, похожего на крысу, но не знал, стоит ли ему сердиться на Кэй. Вдруг, в тот самый момент, когда такси остановилось и он еще не успел принять должный вид, подготовить себя к встрече, чтобы вновь вступить в круг их любви, как он увидел ее. Она стояла с потерянным видом у края тротуара и, задыхаясь, выкрикивала:
— Наконец-то, Франсуа! Иди скорее… Моя Мишель…
Потом без всякого перехода заговорила от волнения по-немецки.
Атмосфера в комнате была тяжелой, и всякий раз, как он выходил на улицу, Комбу казалось, что становилось все темнее, хотя освещение было таким же, как обычно.
Он спускался и поднимался три раза. В третий раз вернулся около полуночи. С его пальто стекала вода. Лицо было холодным и влажным, потому что на улице вдруг хлынул проливной дождь.
Разговор о телефоне, об этом злополучном телефоне, преследовал его сегодня весь день. Даже Кэй и та сказала в сердцах, ибо не могла в этих обстоятельствах владеть собой:
— Как же так получилось, что у тебя нет телефона?
Энрико собственной персоной заявился к вечеру и принес телеграмму. Еще одно совпадение, ибо он пришел примерно в то самое время, когда Комб входил в бар «Ритца», испытывая чувство вины. Если бы только он вернулся сразу же, как обещал…
Он не ревновал на этот раз. А может быть, все же Кэй плакала у него на плече и он рассыпался в утешениях?
И другое совпадение. Накануне, когда они ходили за покупками по кварталу, Кэй вдруг сказала:
— Надо было бы, вероятно, оставить мой новый адрес на почте. Я, конечно, не могу сказать, что у меня большая переписка, но понимаешь…
Дело в том, что она все время пыталась не давать ему повода для малейшего укола ревности.
— И я должна была бы дать его и Энрико. Если письма придут по адресу Джесси.
— А почему бы тебе ему не позвонить?
Им тогда и в голову не могло прийти, что это сыграет такую важную роль. Они вошли в кафе, как тогда, в прошлый раз. Он увидел, что она начала разговор. Губы ее шевелились, но слов не было слышно.
И он совсем не ревновал.
А Энрико на следующий день пришел забирать свои вещи из спальни Джесси. Он обнаружил почту для нее и для Кэй. Была там также и телеграмма для Кэй, принесенная за сутки до того.
Поскольку телеграмма пришла из Мексики, то он решил сам занести ее Кэй. Он застал ее в комнате, она готовила ужин и была в халате бледно-голубого цвета, делающего ее похожей на молодоженку.
Мишель тяжело больна Мексике — тчк — Можете — зпт — если нужно — зпт — получить деньги поездки коммерческом и промышленном банке — тчк — Ларски — тчк –
Он не просил ее приехать, предоставляя ей свободу действий. Предвидя, что у нее может не оказаться денег, он холодно, но корректно сделал все необходимое.
— Я даже не знала, что он привез девочку в Мексику. В последнем письме, которое я получила четыре месяца тому назад…
— В последнем письме от кого?
— От дочери. Она, как видишь, пишет мне нечасто! Я подозреваю, что ей запрещают и она пишет тайком, хотя и не признается в этом. Ее последнее письмо пришло из Венгрии, и она мне ничего не писала о возможной поездке. Что же с ней? Легкие у нее, в отличие от меня, крепкие. Мы ее показывали в детстве самым крупным профессорам. Франсуа, а вдруг это несчастный случай, а?
Зачем он пил все эти аперитивы? Когда он принялся ее утешать, ему было стыдно за свое дыхание, ибо она не могла не почувствовать, что он сильно выпил. Он отяжелел и погрустнел.
Еще до того, как он вернулся, какая-то тяжесть придавила его плечи, и он никак не может до сих пор ее стряхнуть.
— Поешь, бедняга Франсуа. Ты пойдешь звонить после…
Но нет, он не стал есть и спустился вниз, в итальянский ресторан, чтобы оттуда позвонить.
— Тебе вряд ли что удастся, ты увидишь. Нет ночных рейсов в Мексику. Энрико уже узнавал.
Если бы он вернулся вовремя, Энрико не пришлось бы заниматься тем, что его не касается.
— Есть два рейса завтра утром, с часовым интервалом, но все места заняты. Их, кажется, заказывают за три недели.
Он все же позвонил, как будто ожидал чуда.
Но вернулся ни с чем.
— Первый поезд отходит в семь тридцать утра.
— Я поеду на нем.
— Я попытаюсь заказать место в пульмановском вагоне.
И снова отправился звонить. Все было каким-то серым, и сильно давила тяжесть. В этих хождениях было что-то очень значительное и в то же время призрачное.
Его отсылали от одного бюро к другому. Он не имел достаточного опыта обращения в американские железнодорожные компании.
А тут еще полил сильный дождь, который стучал по тротуарам, заливал поля шляпы. Когда он опускал голову, вода лилась на пол.
Все это могло бы показаться смешным, но сейчас раздражало.
— Уже поздно заказывать места. Служащий мне посоветовал приехать на вокзал за полчаса до отхода поезда. Всегда есть такие пассажиры, которые бронируют места заранее, а в последний момент что-нибудь им мешает уехать.
— Ты так измучился, Франсуа.
Он посмотрел на нее внимательно, и ему почему-то показалось, что не только мысль о дочери повергла Кэй в такое подавленное настроение. Вероятно, она думает в первую очередь о них, о том, что им предстоит вскоре разлука.
Эта телеграмма на желтоватом клочке бумаги сыграла роль злого рока. Она появилась как бы в ответ на рассуждения Ложье и на те мысли, что весь вечер вертелись у него в голове.
Можно подумать, что нет другого выхода и сама судьба взялась расставить все на свои места.
Больше всего его смущало то, что он был уже почти готов принять ее приговор и покориться.
Его удручали внезапно охватившая вялость и почти полное отсутствие реакции.
Она укладывала чемодан и говорила ему:
— Я не знаю, как быть с деньгами. Когда Энрико пришел, банки были уже закрыты. Я могу поехать на другом поезде. Должен же быть днем.
— Нет, только вечером.
— Энрико хотел… Ты только не сердись! Ты знаешь, что в такой момент все это так мало значит! Он мне сказал, что, какая бы сумма мне ни понадобилась, достаточно позвонить ему ночью. Я не знаю, как быть?
— Тебе хватит четыреста долларов?
— Да, конечно. Только…
Они еще никогда не говорили о деньгах.
— Уверяю тебя, что меня это нисколько не стеснит.
— Может быть, я тебе оставлю бумагу, ну, я не знаю, такую, чтобы ты смог бы пойти завтра в банк и получить вместо меня.
— Еще будет время, когда вернешься.
Они не решались смотреть друг на друга. Будто что-то им мешало. Вслух они об этом не говорили. Могли ли они еще полностью поверить, что все это так и будет?
— Ты должна немного поспать, Кэй.
— Я вряд ли смогу заснуть.
Одна из глупых фраз, которые обычно говорят в подобных обстоятельствах.
— Ляг в кровать.
— Ты думаешь, есть смысл? Ведь уже почти два часа. Нужно будет уже в шесть часов выйти, ибо мы можем не поймать такси.
Она чуть было не сказала, по крайней мере ему показалось: «Вот если бы был телефон…»
— Поэтому я должна встать в пять часов, понимаешь? Может быть, что-нибудь мне выпить?
Она легла не раздеваясь. Он походил немного по комнате и тоже лег рядом с ней. Они не разговаривали и не закрывали глаза. Каждый пристально рассматривал потолок.
Никогда еще он не был таким грустным, никогда еще не чувствовал такого безысходного отчаяния. И это было отчаяние без слов, без точно сформулированной причины, подавленное, тяжелое состояние, которое было невозможно преодолеть.
Он прошептал:
— Ты вернешься?
Вместо ответа она поискала на одеяле его руку и плотно сжала ее, долго не отпуская.
— Я бы хотела умереть вместо нее.
— О смерти не может быть и речи. Замолчи.
Он подумал, что она, наверное, плачет, провел рукой по ее глазам, они были сухими.
— Ты останешься совсем один, Франсуа. Видишь ли, мне больно также из-за тебя. Завтра, когда ты вернешься с вокзала…
Внезапная мысль напугала ее, и она чуть приподнялась и стала разглядывать его, тараща глаза, пытаясь увидеть что-нибудь в темноте.
— Ведь ты поедешь со мной на вокзал? Нужно обязательно, чтобы ты поехал! Ты меня извини, что я прошу тебя, но я боюсь, что одна я не смогу. Я должна уехать, ты должен меня отправить, даже если…
Она спрятала голову в подушку, и они больше оба не двигались, замкнувшись каждый в свои мысли, ибо они оба начинали уже приучать себя к новому одиночеству.
Небо в пять утра было еще более темным, чем в полночь. Казалось, что на улице почти нет освещения, и слышно было, как стучат капли дождя, который продолжался до рассвета.
— Пора вставать, Кэй.
— Да-да…
Он не поцеловал ее. Они не целовались и ночью, может быть, из-за Мишель, а может быть, из-за того, что боялись взрыва чувств.
— Оденься потеплее.
— У меня есть только мех.
— Надень хотя бы шерстяное платье.
Они пытались заглушить тоску банальными, простыми фразами типа:
— А ты знаешь, в поездах обычно очень тепло.
Она выпила кофе, но не смогла заставить себя поесть. Он помог ей захлопнуть переполненный чемодан. Она обвела взглядом комнату.
— Ты не против, если все остальное я оставлю здесь?
— Пора ехать. Пошли.
Свет горел всего в двух окнах. Люди, наверное, тоже торопились на поезд, или в доме были больные.
— Подожди здесь, под аркой, а я пойду на угол посмотрю, нет ли там такси.
— Мы потеряем время.
— Если сразу же не найду, мы пойдем на метро. Ты будешь ведь стоять здесь, не так ли?
Вопрос был глупым, куда же она может уйти? И, подняв воротник пальто, он бегом направился на угол улицы, прижимаясь к зданиям. Едва он успел добраться до цели, как услышал сзади голос:
— Франсуа!.. Франсуа!
На середине мостовой стояла Кэй и махала ему рукой. Недалеко от них только что остановилось такси, привезшее пару, которая провела ночь вне дома.
Словом, смена пассажиров. Одни возвращаются, другие уезжают. Кэй, взявшись за ручку дверцы, стала договариваться с шофером, пока Комб бегал за чемоданом, оставленным под аркой.
— На Центральный вокзал.
Сиденья были влажными, все было мокрым вокруг, воздух — безжалостно холодным. Она прижалась к нему. Они оба молчали. На улицах никого не было. Не встретилось ни одной машины на их пути вплоть до самого вокзала.
— Ты не выходи, Франсуа, возвращайся домой.
Она произнесла эти слова с нарочитой бодростью, чтобы придать ему смелости.
— Тебе еще целый час ждать.
— Это ничего. Я пойду в бар, выпью чего-нибудь горячего и попробую поесть.
Какие невероятные усилия она предпринимала, чтобы сохранить улыбку! Такси тем временем остановилось, но они не решались выйти и пересечь дождевую завесу, которая отделяла их от зала ожидания.
— Останься, Франсуа.
Нет, это не было слабостью или трусостью с его стороны. Но он действительно был не в состоянии выйти, последовать за ней по лабиринту вокзальных закоулков, следить за вздрагиванием стрелки часов на монументальной башне, переживать их расставание минуту за минутой, секунду за секундой, вплоть до момента, пока не откроют двери на перроне и он не увидит поезд.
Она повернулась к нему. Ее мех блестел каплями дождя. Губы же были горячими. Какое-то время они сидели, крепко обнявшись, за спиной шофера. Комб увидел огонек в ее глазах и услышал, как она пробормотала словно во сне или в бреду:
— Теперь мне больше не кажется, что это отъезд, понимаешь… Скорее, это приезд.
Она еще раз прижалась к нему, потом открыла дверцу, сделала знак негру, который подхватил ее чемодан. Он все это запомнит навсегда. И как в три прыжка она подбежала к вокзалу, и то, что они никак не могли расстаться. Запомнятся ему и косые линии дождя, и капли, стучащие по тротуару.
Она оглянулась с улыбкой. Лицо ее очень побледнело. В одной руке она держала сумку. Ей оставалось сделать всего один шаг — и она исчезнет за широкой застекленной дверью. Кэй помахала свободной рукой, не поднимая ее высоко, почти не отрывая от тела, скорее, просто пошевелила пальцами.
Он видел еще ее силуэт за стеклом. Потом она решительно отправилась вслед за негром, а шофер такси наконец обернулся и спросил, куда его везти.
Он дал свой адрес и машинально набил трубку, чтобы перебить неприятный вкус во рту.
Она сказала ему: «Скорее, это приезд…»
Он смутно почувствовал в этом обещание.
Но пока еще ясно это не осознал.
Комб не пал духом, как этого боялся, а увяз в мелких повседневных заботах и делах. Первые дни, по крайней мере, в его хлопотах был хоть какой-то смысл. Еще в ту бесконечную ночь — которая казалась ему теперь слишком короткой — он спросил ее:
— Ты будешь мне звонить?
— Сюда?
Он поклялся, что безотлагательно поставит телефон, и занялся этим в первое же утро, боясь опоздать и не успеть к тому моменту, когда она будет звонить.
— Ты мне будешь звонить?
— Да, конечно, мой милый. Если смогу.
— Ты непременно сможешь, если захочешь.
— Я тебе позвоню.
С формальностями, связанными с установкой телефона, удалось покончить быстро. Дело оказалось настолько несложным, что это даже его немного огорчило. Он ведь готов был свернуть горы, чтобы добиться своего.
Кругом все было каким-то серым и грязным. Непрерывно шел дождь, иногда он смешивался со снегом, который тут же таял. На улице порой становилось так темно, что едва был виден маленький еврей-портной в его освещенной комнате.
Телефон установили на следующий день, и он не решался выходить из дома, хотя Кэй только прибыла в столицу Мексики.
— Я позвоню в справочную Нью-Йорка, — объяснила она ему, — и мне скажут твой номер.
Он уже пять или шесть раз связывался со справочной, чтобы удостовериться, что там известен его номер.
Это было странно. Кэй растворилась в дожде. Он видит ее теперь, как сквозь стекло, по которому стекает дождевая влага, и оттого ее облик расплывается, деформируется. Но от этого ему еще сильнее хочется восстановить его, но ничего у него не получается.
Приходили письма, переадресованные из дома Джесси. Она ему сказала:
— Вскрывай их. От тебя у меня нет никаких секретов.
И все же он не осмеливался их вскрывать. Скопилось уже четыре или пять писем. Он решился, когда увидел письмо от Джесси, отправленное с океанского парохода на Багамских островах, откуда оно прибыло авиапочтой.
Он знал эти письма теперь наизусть.
Все это казалось уже каким-то далеким. У него сложилось впечатление, что он смотрит в бинокль с той стороны, которая уменьшает предметы, и они представляются нелепыми и несуразными.
Он мысленно повторял:
«Припертый к стенке!»
Он чувствовал себя очень странно. В каком-то смысле он ощущал себя полностью освобожденным и безмятежным, временами мир виделся ему с такой четкостью, в таких резких тонах, что ему становилось физически больно.
На этом письме была французская марка, и оно было послано из Тулона. Но разве Кэй не позволила ему их все вскрывать?
Он прервался и стал читать медленнее, ибо каждое слово для него было важным.
Комб знал, что этот человек спал с Кэй, и ему было известно, при каких обстоятельствах. Он знал все мельчайшие подробности, которые он, можно сказать, сам же выклянчил у нее. Все это причиняло ему боль, но вместе с тем и доставляло некую радость.
Ибо у него тоже дети.
Толстяк!
Он нервно сжал одеяло. И тем не менее оставался спокойным. Настолько спокойным, особенно в первые дни, что стал даже считать пустоту вокруг себя окончательной и постоянной. Тогда он хладнокровно подумал: «Все кончено».
Он был снова свободен, мог свободно в шесть часов вечера отправляться пить аперитивы столько, сколько ему захочется, встречаться с Ложье и болтать с ним.
И если тот заговорит о «мышке», он свободно может его спросить: о какой «мышке» речь?
Получалось, да, с этим не приходится спорить, что он испытывает некоторое облегчение. Ложье был прав. Это не могло привести ни к чему хорошему, скорее всего, кончилось бы плохо.
Временами ему хотелось повидать Ложье. Он даже иногда приближался к «Ритцу», но не входил, потому что его вдруг охватывали угрызения совести.
Была еще кое-какая корреспонденция, адресованная Кэй, в основном это были счета, среди них попались ему счета из химчистки и от модистки, которая подновила ее шляпку. Насколько он мог понять, именно в ней она была, когда он ее встретил. Перед глазами возникла эта шляпка, чуть сдвинутая на лоб. Она приобрела для него сразу же ценность сувенира.
Шестьдесят восемь центов!
Не за шляпку, а за ее обновление. Добавлена какая-нибудь ленточка, или, напротив, что-нибудь убрано. Словом, какие-то чисто женские, глупые пустячки.
Шестьдесят восемь центов!
Он вспомнил эту цифру, вспомнил и то, что эта модистка жила на Шестидесятой улице. Тогда он невольно представил себе, какой путь проделала Кэй, и, должно быть, пешком, подобно тому, какой они проделали ночью.
Сколько же они прошли пешком вместе!
Телефон был поставлен, но молчал. Иначе и не могло быть, ибо никто не знал о его существовании.
Кроме Кэй, которая ему обещала:
— Я тебе позвоню, как только смогу.
А Кэй не звонила. Он не решался выходить из дому. И часами сидел, уставившись в окно, подробнейшим образом изучая жизнь маленького еврея-портного. Он знал теперь, когда тот ест, в котором часу принимает и когда покидает свою обычную ритуальную позу на рабочем столе. Наблюдая другое одиночество, он набирался опыта одинокой жизни.
Ему было почти стыдно за тот омар, который они ему послали, когда были вдвоем. Ибо теперь он мысленно ставил себя на место другого.
«Моя маленькая Кэй!»
Все называют ее Кэй. Это вызвало у него ярость. Зачем только она посоветовала ему вскрывать все письма, которые придут на ее имя?
Это письмо было написано по-английски, корректно и сдержанно.
И все же что? Он, конечно, тоже спал с ней. Они все спали с ней! Избавится ли он когда-нибудь от этого кошмара?
Отпетый мерзавец! Хотя нет! Сам он виноват. Хватит! Просто надо с этим кончать. Остается лишь подвести черту.
Поставить точку, подводить черту.
Новая строка и большая черта, окончательная черта, которая, может, помешает ему еще страдать, страдать до конца своих дней.
Вот до чего он в конце концов додумался. Что будет страдать из-за нее до конца своих дней.
И он этому покорился.
По-глупому. Как, интересно, какой-нибудь дурак вроде Ложье отреагировал бы на такое признание?
А ведь это совсем просто, настолько просто, что он не находит даже слов.
Дело обстоит таким образом: Кэй здесь нет, а ему нужна Кэй. Однажды он решил, что переживает большую драму, когда его жена в сорок лет захотела испытать радость новой любви, чтобы снова почувствовать себя молодой. Неужели же он был таким уязвимым? Разве это имело хоть малейшее значение?
Он знал, что нет, не имело и что теперь для него вообще ничего другого не существовало, кроме Кэй, Кэй и ее прошлого, Кэй и… всего лишь телефонный звонок. Ему так нужно его услышать. Он ждал целый день, целую ночь. Заводил будильник на час ночи, потом на два, потом на три, чтобы быть уверенным, что не заснет и услышит, когда зазвонит телефон.
И в то же самое время он себе говорил: «Очень хорошо. Все прекрасно. Это конец, все кончено и не могло кончиться иначе».
Его не покидало ощущение, что он потерпел катастрофу.
Это и не могло кончиться иначе! Он снова станет Франсуа Комбом. Его встретят в «Ритце», как больного, перенесшего операцию.
— Ну как, все кончилось?
— Кончилось.
— Не слишком было больно? Не болит больше?
И никто, никто не видит, как он кусает вечером подушку и униженно молит:
— Кэй… Моя маленькая Кэй… Позвони, сделай милость!
Улица была пуста. Нью-Йорк был пуст. Даже их маленький бар был пустым, и однажды, когда он хотел там послушать их пластинку, он не смог этого сделать, потому что один пьяный посетитель, которого тщетно пытались выставить за дверь, какой-то северный моряк, не то норвежец, не то датчанин, обхватил его за шею и жадно исповедовался ему на своем непонятном языке.
А может, оно и к лучшему? Она уехала, и навсегда. Он хорошо знал, и оба они хорошо знали, что навсегда.
«Это не отъезд, Франсуа… Это, скорее, приезд».
Что она хотела этим сказать? Почему приезд? Приезд куда?
«Мисс, позвольте мне вам напомнить о счете за…»
Три доллара и несколько центов за халат. Он вспоминает, что вынимал его из шкафа Джесси и укладывал в чемодан.
Во всем этом была Кэй. И Кэй была угрозой его спокойствию, его будущему. А Кэй была Кэй, без которой он не мог больше обойтись.
Десять раз на день он отрекался от нее и десять раз просил у нее прощения, чтобы снова от нее отречься несколько минут спустя. И он избегал, как будто чувствовал в этом какую-то опасность, малейших контактов с людьми. Он ни разу не был на радио, не видел ни Гурвича, ни Ложье. Порой он на них же за это сердился.
На седьмой день, даже, скорее, на седьмую ночь, когда он спал глубоким сном, в комнате раздался наконец телефонный звонок.
Часы лежали рядом с телефоном. Все было предусмотрено. Было два часа ночи.
Он услышал, как международные телефонистки обменивались позывными и переговаривались. Настойчивый голос глупо повторял:
— Алло… мистер Комб… Алло, мистер Комб?.. К… О… М… Б… Алло… Мистер Комб?
А за этим голосом слабо слышался голос Кэй, которой никак не давали вступить в разговор.
— Да, да… Комб… Да…
— Мистер Франсуа Комб?
— Да, да.
Она была там, на другом конце ночи. Она тихо спросила:
— Это ты?
Он ничего другого не нашел сказать в ответ, кроме:
— Это ты?
Он ей сказал однажды, еще в самом начале — и это очень ее позабавило, — что у нее два голоса. Один голос, самый обыкновенный, им может говорить любая женщина, а другой голос — низкий, слегка взволнованный, который поразил его с первого дня.
Он еще никогда не слышал, как она говорит по телефону. Голос, который доносился издалека, был более низким, чем обычно, более теплым. Говорила она медленно и с какой-то обволакивающей нежностью.
У него было желание крикнуть ей:
— Ты знаешь, Кэй… Все… Я больше не буду бороться…
Он понял, что никогда больше не отречется от нее. Ему не терпелось сообщить ей эту новость, которую он сам не знал еще несколько мгновений до того.
— Я не могла тебе позвонить раньше, — говорила она. — Я тебе объясню все это позже. Нет, никаких дурных новостей нет. Напротив, все прошло хорошо. Только мне было очень трудно позвонить. И даже сейчас. Я все же попытаюсь звонить каждую ночь.
— А я не могу тебе позвонить? Ты что, не в отеле?
Почему она замолчала? Поняла, что он огорчился?
— Нет, Франсуа. Я была вынуждена поселиться в посольстве. Не пугайся. И ни в коем случае не думай, что что-то изменилось. Когда я приехала сюда, Мишель только что прооперировали, причем прямо во время приступа. У нее был сильный плеврит и одновременно обнаружился еще и перитонит… Ты меня слышишь?
— Да, да. А кто там рядом с тобой?
— Горничная. Славная мексиканка, которая спит на том же этаже, что и я. Она услышала шум и пришла посмотреть, не нужно ли мне чего.
Он услышал, как она сказала служанке несколько слов по-испански.
— Ты еще здесь? Закончу о дочери. Пригласили лучших хирургов. Операция прошла удачно. Но еще нужно подождать несколько дней, так как могут быть осложнения. Вот и все, мой милый…
Она никогда еще не называла его «мой милый». Услышав эти слова, он совсем растерялся.
— Знаешь, я все время думаю о тебе. Как тебе, наверное, одиноко в твоей комнате? Ты очень страдаешь?
— Не знаю… Да… Нет…
— У тебя какой-то странный голос.
— Ты думаешь? Это, наверное, оттого, что ты никогда еще не слышала меня по телефону. Когда ты вернешься?
— Я не знаю точно. Постараюсь пробыть здесь по возможности недолго. Ну, от силы три-четыре дня.
— Это очень долго.
— Что ты говоришь?
— Говорю, что долго ждать.
Она засмеялась. Он был убежден, что она явно смеется там, на другом конце провода.
— Представь себе, стою босиком в халате, потому что телефон около камина. Очень холодно. А тебе? Ты в постели?
Он не знал, что ответить. Не знал, что говорить. Он слишком долго предвкушал эту радость, и теперь он ее не узнавал.
— Ты вел себя хорошо, Франсуа?
Он сказал, что да.
И тогда он услышал на другом конце провода, как она совсем тихо и нежно стала напевать песню, которую они так часто ходили слушать, их песню.
Он почувствовал, что его грудь заполнила теплая волна, захлестнувшая его так сильно, что мешала двигаться, дышать, открывать рот.
Она кончила петь и после паузы (он не знал, то ли она заплакала, то ли, как и он, не имела силы продолжать разговор) прошептала:
— Спокойной ночи, мой Франсуа. Спи! Я позвоню тебе завтра ночью. Спокойной ночи.
Он услышал легкий шум. Это был, наверное, поцелуй, который она посылала ему через пространство. Вновь подключились телефонистки, и он даже не понял, что его попросили положить трубку, а потом и обругали.
— Спокойной ночи.
И это все. А кровать-то была пустой.
— Спокойной ночи, мой Франсуа.
Он же не сказал еще того, что хотел, не прокричал ей в трубку самое главное.
Вот только теперь он обрел вдруг дар речи и нашел нужные слова.
— Знаешь, Кэй.
— Да, мой милый.
— Вот ты сказала на вокзале… Понимаешь, твоя последняя фраза…
— Да, мой милый.
— Что это не отъезд, а приезд…
Она улыбалась, вероятно, улыбалась. И он так ясно представил себе эту улыбку, как будто увидел ее, и заговорил громким голосом, который странно звучал в этой пустой комнате, где он был совсем один.
— Я наконец понял… Много мне понадобилось времени, ты не находишь? Но не надо на меня за это сердиться…
— Нет, я не буду, мой милый.
— Видишь ли, дело в том, что мужчины вообще не обладают такой тонкостью, как вы… Ну а еще потому, что у них больше гордости.
— Да, мой милый. Это не имеет значения.
Голос ее был таким серьезным и таким нежным.
— Ты поняла все раньше меня. Ну а теперь я тебя догнал… Мы оба все поняли… Это чудесно, не так ли?
— Это чудесно, мой милый…
— Не плачь… Не надо плакать… Я тоже не плачу… Но я еще не освоился с тем, что понял, ты понимаешь?
— Я понимаю.
— Теперь все. Конец маршрута… Путь был долгим и порой трудным… Но я прибыл… И я знаю… Я тебя люблю, Кэй… Ты слышишь, а? Я тебя люблю… Я тебя люблю… Я тебя люблю…
И он опустил в подушку свое мокрое от слез лицо, тело его содрогалось от хриплых рыданий, а Кэй продолжала улыбаться, и изредка доносился ее голос, который шептал ему прямо в ухо:
— Да, мой милый.
Утром он получил письмо и, даже если бы на нем не было мексиканской марки, он сразу бы догадался, что оно от Кэй. Он никогда не видел ее почерка. Но уж очень он был для нее характерен. Настолько, что это его даже растрогало, потому что такую Кэй, по-детски пугливую и ужасно неосмотрительную, знал наверняка только он один.
Это, конечно, было смешно, но ему казалось, что в написании некоторых букв он узнавал изгибы ее тела, черточки над буквами напоминали ему кое-какие из тех еле заметных морщинок, которые иногда появлялись у нее. И отчаянная порывистость, и огромная слабость: графолог, очевидно, распознал бы у нее болезнь, ибо он полагал и почти был уверен, что она еще не выздоровела, не оправилась полностью от своей болезни, и всегда будет казаться, будто ей пришлось пережить ранение.
И ее столь заметные колебания в тех местах, где она натыкается на трудное для нее слово или слог, в орфографии которого не уверена.
Она ничего не сказала о письме во время телефонного разговора ночью. Вероятно, потому, что у нее не хватило времени. Ей было нужно столько сказать ему, что она об этом и не подумала.
Серая мгла за окном действовала теперь на него успокаивающе, а дождь, который все продолжал лить, стал тихим аккомпанементом его мыслей.
У него в самом деле складывалось впечатление в этот день, что он носил в себе такой избыток счастья, что оно не могло оставаться незамеченным.
Все казалось теперь таким простым! Таким простым!
И все было просто прекрасно!
Тревоги, конечно, еще оставались, подобно медленно утихающим болевым очагам в период выздоровления, но несомненно, что радостная безмятежность брала верх.
Она вернется, и жизнь начнется заново.
Ему не хотелось ни смеяться, ни улыбаться, ни веселиться, он был счастлив спокойно и сдержанно, не желая поддаваться мелкому беспокойству.
Нелепому беспокойству, не правда ли?
Письмо было написано три дня тому назад… Кто знает, что могло произойти за три дня?
И подобно тому, как он пытался — и совершенно ошибочно — представить себе квартиру, которую она делила с Джесси, пока не побывал в ней, так сейчас в его воображении возникло огромное здание посольства в Мексике и Ларски, которого он никогда не видел, с Кэй, сидящей напротив него.
Какое же предложение он ей сделал, которое она вроде бы приняла и одновременно не приняла и отложила на более поздний срок разговор с ним об этом?
Будет ли она звонить ему сегодня ночью? В котором часу?
Ибо она ничего толком и не узнала от него. Он был по-глупому косноязычным во время их разговора. Ведь она так и не осознала, какая в нем произошла перемена. По сути дела, она по-прежнему не знает о том, как он ее любит.
Да и не может знать, ибо он сам это обнаружил всего несколько часов тому назад.
Ну и что? Что же теперь произойдет? Может быть, они так и будут находиться в разных диапазонах? Ему захотелось сейчас же, не медля, сообщить ей новость и рассказать подробности.
Поскольку дочь ее вне опасности, она должна возвращаться. Что заставляет ее задерживаться там, среди явно враждебно настроенных по отношению к ней людей?
А эта ее идея исчезнуть бесследно, потому что она причиняет и будет причинять ему страдание!
Нет! Нет! Он должен ей объяснить…
Все изменилось. Нужно, чтобы она это узнала, а то она способна сделать какую-нибудь глупость.
Он был счастлив, купался в лучах счастья, счастья, которое ждет его завтра или через несколько дней, но в настоящий момент оно выливается в тревогу, потому что он пока не держит в руках это счастье и испытывает ужасный страх его утратить.
Авария самолета, например. Он будет умолять ее не лететь самолетом… Но тогда ожидание продлится на сорок восемь часов. А намного ли больше аварий с самолетами, чем крушений поездов?
Во всяком случае, он с ней об этом поговорит. Он может теперь выходить из дому, поскольку она ему сообщила, что звонить будет только ночью.
Ложье был полным идиотом. Но это не совсем так. Он был вероломен. Ибо его рассуждения в тот вечер иначе как вероломством и не назовешь. Дело в том, что он также увидел сияние любви, о котором говорила Кэй. Оно приводит в бешенство людей, которые лишены любви.
«Можно будет в лучшем случае ей стать лишь билетершей в кино».
Возможно, это и не дословная цитата, но именно так сказал он о Кэй.
Комб ничего не пил в течение дня. И не хотелось ему пить. Он стремился оставаться спокойным, наслаждаться спокойствием, душевным покоем, потому что, несмотря ни на что, обрел он именно душевный покой.
Только к шести часам вечера он решил отправиться к Ложье в «Ритц», чтобы бросить вызов и продемонстрировать свое безмятежное спокойствие.
Возможно, если бы Ложье стал его поддразнивать, как он и ожидал, и проявил бы определенную агрессивность, то все было бы совсем иначе.
Они сгрудились все у стола в баре, и среди них находилась та американка, что была здесь в прошлый раз.
— Как поживаешь, старина?
Только один взгляд. Взгляд удовлетворенный, правда пожатие рук немного сердечнее, чем обычно. Похоже, Ложье этим хотел сказать: «Ну вот видишь! Все в порядке. Я был прав».
Дурак, вообразил, что все кончено, что, наверное, он уже выбросил Кэй за борт?
Об этом больше не говорили, не затрагивали эту тему. Вопрос был исчерпан. Он снова стал таким, как все.
Неужели они действительно так считают?
Ну нет. Он не хотел быть таким, как все, и посмотрел на них с жалостью. Не хватало ему Кэй. Он почувствовал это вдруг с неожиданной остротой. У него даже закружилась голова.
Невозможно, чтобы никто этого не заметил. Или же он действительно такой же, как все они, эти люди, которых он презирает?
Своим поведением он никак не выделялся, вел себя, как и прежде: выпивал один «манхэттен», два «манхэттена», отвечал американке, которая, оставляя следы помады на сигаретах, задавала ему вопросы о его ролях во французских театрах.
Он испытывал яростное желание, болезненную потребность увидеть Кэй здесь, рядом с собой. Но вел себя при этом как вполне нормальный человек и с удивлением обнаружил, что стал душой компании и что говорит с таким воодушевлением, которое не всегда у него бывало даже в самых удачных спектаклях.
Человек с крысиной физиономией отсутствовал. Были какие-то другие люди, которых он не знал. Они утверждали, что видели фильмы с его участием.
Ему очень хотелось говорить о Кэй. В кармане лежало ее письмо, и в некоторые минуты ему казалось, что он способен прочесть его кому угодно, той же американке, на которую в прошлый раз и не посмотрел.
«Не знают они, — говорил он про себя. — И не могут знать».
Он машинально пил стакан за стаканом, которые ему подавали. И думал: «Еще три дня, самое большее четыре. Уже сегодня ночью она будет со мной говорить по телефону, споет мне нашу песню».
Он любил Кэй, это было бесспорно. Он никогда еще ее так не любил, как в этот вечер. Более того, именно в этот вечер он собирается совсем по-новому посмотреть на их любовь, докопаться до ее корней, если удастся.
Но пока все как-то расплывалось, казалось смутным, как в дурном сне.
Довольная усмешка Ложье, например, и искорка насмешки в его глазах. Почему Ложье вдруг стал насмешлив по отношению к нему? Оттого что он разговаривал с молодой американкой?
Ну и что? Он с ней говорил о Кэй. Он не мог точно сказать, почему об этом пошла речь, как ему удалось перевести их беседу на эту тему. Ах да! Она спросила его:
— Вы, кажется, женаты? А ваша супруга с вами в Нью-Йорке?
И он заговорил о Кэй. Он сказал, что приехал в Нью-Йорк один и что одиночество помогло ему понять невероятную ценность человеческого контакта.
Термин, который он употребил, показался ему здесь, в душном баре, в гуле голосов, преисполненным очень глубокого смысла, стал для него откровением.
Он был одинок, томился и духом и плотью. Вдруг он встретил Кэй. И они сразу погрузились в такую интимную близость, какую только может позволить людям их природа.
Все оттого, что им так не хватало человеческого общения.
— Вам, наверное, это непонятно? Не можете этого понять?
А эта улыбка Ложье, который за соседним столиком разговаривал с каким-то импресарио.
Комб был человеком искренним, а сейчас находился в волнении. Его переполняли и рвались наружу чувства, вызванные мыслями о Кэй. Он вспоминал, как они буквально рухнули в объятия друг друга, не зная и не понимая еще ничего, кроме одного: они изголодались по человеческому контакту.
Он повторял этот термин, пытался найти ему точный эквивалент по-английски. В глазах американки, которая неотрывно глядела на него, появилось мечтательное выражение.
— Через три дня, а может быть раньше, если полетит самолетом, она будет здесь.
— Как она должна быть счастлива!
Он хотел говорить о ней. Время шло быстро. Бар уже начал пустеть, и Ложье встал, протянул руку.
— Я вас оставлю, детки. Надеюсь, Франсуа, ты будешь так любезен, что проводишь Джун?
Комб смутно догадывался, что вокруг него плетется заговор, но не хотел признать очевидное.
Разве же Кэй не отдала ему все, что только возможно?
Вот два существа живут и барахтаются как могут на поверхности земного шара и вроде бы совсем затерялись в этих одинаковых улицах огромного Нью-Йорка. Судьба устраивает так, что они встречаются. Несколько часов спустя они уже настолько крепко прикипают один к другому, что даже мысль о разлуке для них делается невыносимой.
Разве это не чудесно?
То, что именно чудесно, он и хотел бы разъяснить Джун, которая по-прежнему не сводила с него глаз. Ему казалось, что он читает в них тоску по тому миру чувств, который он раскрывал перед ней.
— В какую сторону вам нужно?
— Не знаю. Я никуда не спешу.
Тогда он повел ее в свой маленький бар. Он испытывал потребность пойти туда, но ему не хватало смелости отправиться туда в одиночку.
Она тоже носила мех и также совершенно естественным образом взяла его под руку.
Ему стало казаться, будто с ним идет Кэй, а говорили они о Кэй, и только о ней:
— Она красива?
— Нет.
— Тогда в чем же дело?
— Она трогательна и прекрасна. Вы обязательно должны ее увидеть. Понимаете, это Женщина. Нет, вы не понимаете. Женщина, которая до некоторой степени уже познала тяготы жизни, но сохранила чистую, детскую душу. Давайте войдем сюда. Вы сейчас услышите…
Он стал лихорадочно искать никели в кармане и затем поставил пластинку и посмотрел на Джун с надеждой, что она разделит с ним их эмоции.
— Два «манхэттена», бармен.
Он чувствовал, что зря снова пьет, но уже было поздно останавливаться. Песня его взволновала так сильно, что в глазах у него появились слезы, а американка, чего он никак не ожидал, нежно гладила его руку, пытаясь успокоить.
— Не нужно плакать, она же скоро вернется.
Он тогда сжал кулаки:
— Неужели вы не понимаете, что я не могу больше ждать, что три и даже два дня — это целая вечность?
— Тише. Нас слушают.
— Я прошу прощения.
Он был слишком напряжен и не хотел никак успокаиваться, ставил пластинку еще раз, потом второй, третий и всякий раз заказывал новую порцию коктейля.
— Ночью нам случалось ходить несколько часов подряд вдоль Пятой авеню.
У него было поползновение пройтись этим маршрутом с Джун, чтобы она лучше поняла и разделила с ним его тревогу и лихорадочное волнение.
— Как бы мне хотелось познакомиться с Кэй, — сказала она мечтательно.
— Вы с ней познакомитесь, я вас познакомлю.
Он говорил это искренне, без всякой задней мысли.
— Есть теперь в Нью-Йорке много мест, где я больше не могу бывать один.
— Я понимаю.
Она взяла его за руку и казалась также взволнованной.
— Пойдемте, — предложила она.
Чтобы направиться — куда? У него не было ни малейшего желания вновь ощутить себя одиноким в своей пустой комнате. Он утратил чувство времени.
— Погодите! Я вас сейчас отвезу в одно кабаре, которое я знаю. Мы там бывали, Кэй и я.
В такси она прижалась к нему и, сняв перчатку, вложила свою руку в его.
Тогда ему показалось… Нет, это было невозможно объяснить. Ему показалось, что Кэй была не просто Кэй, а воплощала собой тепло человечности и всю любовь мира.
Джун этого не понимала. Она положила голову на его плечо, и он вдыхал незнакомый запах духов.
— Дайте мне слово, что вы меня с ней познакомите.
— Ну конечно же.
Они вошли в бар № 1, где пианист по-прежнему лениво перебирал клавиши вялыми пальцами. Она, как и Кэй, шла перед ним с инстинктивной гордостью женщины, за которой следует мужчина, потом села, откинув на плечи, как и та, свое манто, открыла сумку, чтобы вынуть сигарету, и стала искать зажигалку.
Интересно, а будет ли она так же вступать в беседу с метрдотелем?
Как и у Кэй, у нее в этот поздний час появились под глазами признаки утомления, а из-под косметики стала проступать некоторая дряблость щек.
— Вы мне не можете дать прикурить? У меня кончился бензин в зажигалке.
Она, смеясь, дунула ему в лицо дымом, а чуть позже, склонившись к нему, прикоснулась губами к его шее.
— Расскажите мне еще что-нибудь о Кэй.
Но в конце концов она потеряла терпение и сказала, поднимаясь:
— Пойдемте!
И куда же они собирались отправиться на этот раз? Может быть, они оба уже догадывались — куда… Находились они на Гринвич-Виллидже, в двух шагах от Вашингтон-сквера. Она крепко уцепилась за его руку и прижалась к нему. При ходьбе он ощущал тепло ее бедра.
Это же была Кэй! Несмотря ни на что, он искал Кэй, и ему казалось, что он чувствует ее прикосновение и слышит ее негромкий голос, в котором начинали звучать нотки волнения.
Они остановились внизу, у входа. Комб замер на какое-то мгновение, казалось, на долю секунды закрыл глаза, потом нежным и вместе с тем усталым, покорным жестом, в котором чувствовалась жалость к ней, к себе и еще больше к Кэй, пригласил ее войти в дом.
Она стала подниматься впереди него. У нее тоже спустилась петля на чулке. Поднявшись на несколько ступеней, она спросила:
— Еще выше?
И действительно, она же ведь не знала! Остановившись на предпоследнем этаже, она старалась не смотреть на него.
Он открыл дверь и протянул руку к выключателю.
— Нет, не зажигайте свет, пожалуйста!
В комнату проникали тусклые и куцые отблески уличных фонарей, которые освещали ночной город.
Он ощутил совсем близко мех, шелковое платье, теплоту тела и, наконец, влажные губы, которые жадно искали его рот. Он подумал: «Кэй…»
Потом они рухнули в постель.
Теперь они лежали, не говоря ни слова, не двигаясь, прижавшись друг к другу. Они оба не спали, и каждый это знал. У Комба были открыты глаза, и он видел в тусклом освещении совсем рядом с собой контур щеки и носа, на котором поблескивали капельки пота. Они чувствовали, что им ничего не оставалось, как молчать и ждать. И вдруг на них обрушился громкий звук, раздался звонок телефона, причем он казался таким сильным и так неистовствовал, что они вскочили на ноги, еще не ясно понимая, что происходит.
Дальнейшие события развернулись самым нелепым образом: Комб в смятении не сразу нашел аппарат, которым он пользовался всего один раз, и тогда Джун, чтобы помочь ему, включила лампу у изголовья кровати.
— Алло… Да.
Он не узнавал собственный голос. Совершенно голый стоял посреди комнаты, держа в руке телефон. Выглядело все это очень глупо.
— Да, Франсуа Комб, да.
Он увидел, что она собирается встать и шепчет:
— Ты, может быть, хочешь, чтобы я вышла?
К чему? Куда? Разве она не будет слышать и в ванной комнате?
И она снова легла, повернулась на бок. Ее волосы раскинулись на подушке, они были почти такого же цвета, как и волосы Кэй, находившиеся на том же самом месте.
— Алло…
Он задыхался.
— Это ты, Франсуа?
— Да, я, моя дорогая.
— Что с тобой?
— Почему ты спрашиваешь?
— Не знаю. Голос у тебя какой-то странный.
— Я был внезапно разбужен.
Ему было стыдно оттого, что он лжет, и не только потому, что это была его Кэй, но прежде всего потому, что он это делает в присутствии другой женщины, которая смотрит на него.
Почему же, если уж она выразила готовность выйти, не проявляет сейчас достаточно деликатности, чтобы хотя бы повернуться спиной к нему? Она же уставилась на него одним глазом, и он не может оторвать свой взгляд от этого глаза.
— Знаешь, дорогой, у меня для тебя хорошая новость. Я вылетаю самолетом завтра или, скорее, уже сегодня. Я буду в Нью-Йорке вечером. Алло…
— Да.
— Ты ничего не говоришь. Что с тобой, Франсуа? Ты что-то скрываешь. Ты сегодня, наверное, виделся с Ложье?
— Да.
— Держу пари, что ты выпил.
— Да.
— Я так и думала, мой бедняга. Почему ты сразу не сказал? Итак, завтра или, точнее, сегодня вечером…
— Да.
— Посольство сумело достать одно место в самолете. Я не знаю точно, в котором часу он прилетает в Нью-Йорк, ты сможешь узнать. Я лечу рейсом «Пан-Американ». Не спутай, ибо еще есть две компании, чьи самолеты летают по тому же маршруту, но прибывают в другое время.
— Да.
А ему столько нужно было ей сказать! Он так хотел прокричать ей в трубку великую новость о его любви, а вынужден стоять, загипнотизированный устремленным на него глазом.
— Ты получил мое письмо?
— Сегодня утром.
— Не слишком много было ошибок? Хватило у тебя мужества дочитать до конца? Я думаю, что уже не буду ложиться, хотя мне не так уж много времени понадобится, чтобы собрать вещи. Да, ты знаешь, сегодня после обеда я смогла на часок выйти и купила тебе сюрприз. Но чувствую, что ты совсем спишь. Ты действительно много выпил?
— Да, кажется.
— Ложье был неприятен?
— Да как тебе сказать? Я все время думал о тебе.
Ему было совсем невмоготу. Хотелось скорее положить трубку.
— До вечера, Франсуа.
— До вечера.
Надо было сделать еще усилие, но у него не получалось, хотя он изо всех сил пытался.
Он чуть было не признался ей: «Послушай, Кэй, тут я не один в комнате. Ты теперь понимаешь, что я…»
Он ей это скажет, когда она вернется. Не нужно, чтобы это рассматривалось как измена и чтобы между ними оставалось что-то недосказанное.
— Засыпай скорее.
— Спокойной ночи, Кэй.
Он медленно подошел к столику и поставил телефон на место. Потом остановился посреди комнаты, застыл, опустил руки, уставившись в пол.
— Она догадалась?
— Не знаю.
— Ты ей скажешь?
Он поднял голову, посмотрел ей в лицо и произнес спокойно:
— Да.
Она еще какое-то время оставалась неподвижной, лежа на спине, выпятив грудь. Потом привела в порядок волосы, спустила на пол одну ногу за другой и стала надевать чулки.
Он не останавливал ее, не мешал ей уходить. И тоже стал одеваться.
Она сказала ему безо всякой обиды:
— Я уйду одна. Вам ни к чему меня провожать.
— Нет, я провожу.
— Не стоит. Она же может снова позвонить.
— Ты думаешь?
— Если она что-то заподозрила, то обязательно еще раз позвонит.
— Я прошу меня простить.
— За что?
— Да ни за что, просто за то, что отпускаю тебя одну.
— Это моя вина.
Она ему улыбнулась. И когда она была готова и уже зажгла сигарету, подошла к нему и поцеловала в лоб легким братским поцелуем. Ее пальцы нащупали его пальцы и пожали их. Она тихо сказала:
— Желаю удачи!
После чего он, полуодетый, уселся в кресло и прождал весь остаток ночи.
Но Кэй не позвонила. Первым признаком начинающегося дня был свет, появившийся в комнате маленького еврея-портного, который включил лампу.
Неужели Комб обманывал сам себя? И теперь всегда будет так? А может, ему будут открываться все новые глубины любви, которые предстоит постичь?
Лицо его оставалось неподвижным. Он был очень утомлен, от усталости ломило тело и голову. Было такое впечатление, что он перестал вообще думать.
Но он теперь был абсолютно уверен — и эта уверенность буквально овладела всем его существом, — что именно в ту ночь он окончательно убедился в непреложной истине: он любит Кэй по-настоящему и безоглядно.
Вот почему при первых лучах утреннего света, которые проникли в комнату, отчего сразу же потускнела лампа, он почувствовал нестерпимый стыд за то, что произошло.
Она, наверное, не поймет, не сможет понять. Пока в течение часа он ожидал ее прилета в аэропорту «Ла-Гуардия», он все время спрашивал себя без всякой рисовки, просто потому, что знал состояние своих нервов, выдержит ли он все это. Заранее сказать это было невозможно.
Все, что он делал в эти сутки, и то, что он чувствовал сейчас, неизбежно будет новым для нее. Ему придется заново, если можно так выразиться, приручать ее. Его мучил тревожный вопрос: а будет ли она в состоянии все это воспринять и проявит ли готовность следовать за ним дальше?
Вот почему он ничего не сделал с утра из того, что собирался сделать к ее приезду. Он не стал себя ничем утруждать, не соизволил даже сменить наволочку на подушке, на которой лежала Джун, и не проверил, остались ли там следы от губной помады.
К чему? Он так был далек от всего этого! Все это казалось ему таким незначительным!
Не заказал изысканного ужина у итальянца-ресторатора и не посмотрел, есть ли что-нибудь в холодильнике.
Что же он делал в этот день? Она бы ни за что не догадалась. Он раздвинул занавески, придвинул кресло к окну и сидел там все утро. На улице было совсем светло, но безрадостно. На небо, покрытое облаками, было больно смотреть.
Так и должно было быть. Дождь, ливший почти неделю, сделал отвратительным цвет кирпичных домов напротив. Занавески и сами окна поражали своей удручающей банальностью.
Да и смотрел ли он на них? Позже он с удивлением отметил, что не обратил даже внимания, чем занимался еврей-портной, их своеобразный фетиш.
Он чувствовал себя очень усталым. Ему приходила в голову мысль поспать несколько часов, но он так и остался сидеть, расстегнув ворот, вытянув ноги, не выпуская изо рта трубки. Пепел из нее он выбивал прямо на пол.
Просидев так, почти не двигаясь, до полудня, Франсуа встал, направился к телефону и впервые заказал междугородный разговор. Он звонил в Голливуд:
— Алло! Это вы, Ульстайн?
Этот человек не был ему другом. Его друзьями были там французские режиссеры и артисты, но он не счел нужным обращаться к ним сегодня.
— Говорит Комб. Да, Франсуа Комб… Как? Нет, я говорю из Нью-Йорка… Я знаю, старина, что, если у вас было бы что мне предложить, вы бы мне написали или телеграфировали… Я вам звоню совсем не по этому поводу… Алло… Не прерывайте, барышня…
Ужасный тип! Он знавал его еще в Париже, но не в «Фуке», а рядом с рестораном, у входа в который тот обычно бродил, чтобы подумали, что он только что оттуда вышел.
— Помните о нашем разговоре? Вы мне сказали тогда, что если я соглашусь на средние роли, будем точны, речь идет, естественно, о мелких ролях, то вам будет нетрудно обеспечить меня материалом… Как?
Он горько усмехнулся, представив себе, как тот раздувается от самодовольства и гордости.
— Давайте уточним, Ульстайн… И не будем говорить о моей карьере… Сколько за неделю?.. Да, я согласен на любую роль… Ну, черт возьми, вас это не касается! Это мое дело… Отвечайте только на мой вопрос и плюньте на все остальное.
Незастеленная кровать, а с другой стороны серый прямоугольник окна. Яркая белизна и холодная серость. И он говорит резким голосом:
— Сколько? Шестьсот долларов?.. Это в удачные недели?.. Хорошо, значит, пятьсот… Вы уверены в том, что говорите?.. Вы готовы подписать со мной контракт, например, на шесть месяцев по этому тарифу? Нет, я не могу ответить сразу… Вероятно, завтра. Впрочем, нет… Я сам вам позвоню.
Она не знает всего этого, Кэй. Она ожидает, может быть, найти квартиру, утопающую в цветах. Ей неизвестно, что он уже думал об этом, но отогнал эту мысль, пожав пренебрежительно плечами.
Разве не прав он был, опасаясь, что она может и не понять?
Уж очень он быстро двинулся вперед. У него было ощущение, что будто за короткий срок проделан невероятный, огромный, головокружительный путь. Людям нужны года, а то и вся жизнь, чтобы пройти его!
Звонили колокола, когда он выходил из дому. Должно быть, было ровно двенадцать часов дня. Он вышел на улицу в бежевом плаще и тронулся в путь, засунув руки в карманы.
Кэй даже и не подозревает, что сейчас уже восемь часов вечера, а он на ногах с полудня, кроме каких-нибудь четверти часа, когда куда-то заходил съесть hotdog[10], особенно не разбираясь, где и что он ест. Это и не имело никакого значения.
Он пересек Гринвич-Виллидж и направился в сторону доков Бруклинского моста. Впервые он прошел пешком весь этот огромный железный мост.
Было холодно. Морозило. На небе низко висели плотные серые облака. На Ист-Риверсе ему бросились в глаза яростно бьющиеся волны с белыми гребнями, сердито свистящие буксиры, уродливого вида коричневатые пароходики с плоской широкой палубой, перевозящие, подобно трамваям, кучу пассажиров, следуя по одному и тому же маршруту.
Вряд ли бы она ему поверила, если бы Франсуа ей сказал, что пришел в аэропорт пешком. Останавливался он только два или три раза в дешевых барах, плечи его trench-coat[11] были сырыми, руки по-прежнему засунуты в карманы, со шляпы стекала вода. Он ни разу не дотронулся до музыкального автомата. В этом не было необходимости.
И все, что он видел вокруг во время своего паломничества в мир обыденности, — темные фигуры людей, снующих под ярким электрическим светом, магазины, кинотеатры с их гирляндами лампочек, сосисочные и кондитерские с их унылой продукцией, музыкальные автоматы, электробильярды и многое другое, что огромный город смог изобрести, дабы люди могли скрасить свое одиночество, — все это он был способен отныне созерцать без отвращения и без паники.
Она будет здесь. Она вот-вот будет здесь.
И только одно, последнее чувство какой-то тревоги щемило душу, пока он шел от одного блока домов к другому, мимо кирпичных кубов, вдоль которых тянулись железные лестницы, установленные на случай пожара. При виде этих домов невольно возникал вопрос даже не о том, где черпают люди мужество, чтобы в них жить, — на этот вопрос не так уж трудно ответить, — но о том, как они находят мужество, чтобы умирать в этих домах.
Мимо с грохотом проходили трамваи: в них были видны бледные и замкнутые лица. Дети, темные фигурки в сером, возвращались из школы. Они тоже пытались развеселить себя.
И все, что он видел в витринах, было печальным. Деревянные или восковые манекены стояли в страдальческих позах, протягивали свои розовые руки в беспомощной мольбе.
Кэй ничего об этом не знает. Она вообще ничего не знает. И то, что он ровно полтора часа мерил шагами холл аэропорта среди людей, которые ожидали, как и он. Одни раздраженные и тревожные, другие веселые, или равнодушные, или довольные собой. Он же спрашивал себя, выдержит ли он до конца, до последней минуты.
Он думал именно об этой минуте, о том моменте, когда он ее увидит. Ему хотелось знать, будет ли она такой же, какой была, будет ли похожа на ту Кэй, которую он любил?
Но все это более тонко и глубоко. Он обещал себе, что сразу же, с первой секунды, он просто посмотрит пристально, не отрываясь, ей в глаза и заявит:
— Кончено, Кэй.
Она, вероятно, не поймет. Получается вроде какой-то игры слов. «Кончено» — это означает, что хватит непрестанно ходить, преследовать, гоняться. Хватит бегать вдогонку друг за другом, то принимать, то отказываться.
«Кончено». Так он решил, и вот почему его сегодняшний день был таким значительным и вместе с тем глубоко тревожным.
Ибо существовала, несмотря ни на что, вероятность, что она не сможет следовать за ним, что она еще не дошла до его уровня. У него же не было больше времени ждать.
«Кончено». Этим словом, как ему казалось, было все сказано. У него складывалось впечатление, что он прошел полный цикл, сделал круг, прибыл туда, куда пожелала его привести Судьба или, иначе говоря, туда, где его настигла Судьба.
…В той сосисочной, когда они еще ничего не знали друг о друге, тем не менее уже там все было решено помимо них.
Вместо того чтобы искать на ощупь, вслепую, напрягаться, бунтуя и протестуя, он теперь говорил со спокойной покорностью и без всякого стыда:
— Я принимаю.
Да, он все принимал. Всю их любовь и все ее возможные последствия. Кэй такую, какая она есть, какая была и будет.
Неужели она будет в состоянии все это понять, когда увидит его среди прочих за серым барьером аэропорта?
Она, вся дрожа, бросилась к нему, вытянув губы для поцелуя. Она же не знала, что совсем не губы сейчас ему были нужны.
Она воскликнула:
— Ну наконец-то, Франсуа!
Потом чисто по-женски:
— Ты же совсем вымок.
Она не могла понять, почему он смотрел на нее так пристально, с таким отрешенным видом, почему он вел ее сквозь толпу, так яростно расталкивая всех.
Она чуть было не спросила его: «Ты не рад, что я здесь?»
Но она вспомнила о своем чемодане.
— Мы должны пройти за багажом, Франсуа.
— Я попрошу его прислать домой.
— Там есть вещи, которые мне понадобятся.
Он на это кратко ответил:
— Тем хуже.
И направился к окошечку, чтобы оставить адрес, и этим ограничился.
— Было бы совсем несложно доставить его на такси. У меня же там для тебя сувенир.
— Пошли.
— Хорошо, Франсуа.
В глазах ее было что-то вроде страха и покорности.
— По направлению к Вашингтон-скверу, — бросил он шоферу.
— Но…
Он даже не выразил беспокойства о том, хочет ли она поесть и отдохнуть. Он также не заметил, что у нее под пальто было новое платье.
Она соединила их руки, но он продолжал оставаться равнодушным, скорее напряженным, что ее очень поразило.
— Франсуа…
— Что?
— Ты меня еще так и не поцеловал по-настоящему.
Дело в том, что не мог он ее целовать прямо здесь и не имело это никакого смысла. Однако он это сделал. И она почувствовала, что только из снисхождения к ней… Ей стало страшно.
— Послушай, Франсуа!
— Да.
— Этой ночью…
Он ждал. Он знал, что она сейчас скажет:
— Я чуть было не позвонила тебе второй раз. Прости, если я ошибалась. Но у меня впечатление, что кто-то находился в комнате.
Они не смотрели друг на друга. Это ему напоминало вчерашнюю поездку в такси.
— Ответь. Я не буду сердиться. Хотя, конечно… В нашей комнате…
Он проронил почти сухо:
— Да, кое-кто находился.
— Я это знала. Вот почему я не решилась позвонить еще раз, Франсуа.
Нет! Он не хотел сцены. Он был сейчас настолько выше всего этого! И этой руки, судорожно сжимающей его руку, и этих всхлипываний, которые вот-вот разразятся потоком слез.
Он терял терпение. Ему хотелось поскорее прийти к концу. В общем, это как во сне: идешь, идешь по нескончаемой дороге, и все время кажется, что вот она, уже совсем близка цель, а оказывается, что нужно еще одолеть один, может быть, последний подъем.
Хватит ли у него силы духа?
Она должна замолчать. Надо, чтобы кто-нибудь вместо него сказал ей, чтобы она замолчала. Он этого не мог сделать. Ей представляется, что она-то уже достигла цели и сочла, что того, что есть, вполне достаточно, а он, пока ее здесь не было, проделал огромный и долгий путь.
Она прошептала:
— И ты мог так поступить, Франсуа?
— Да.
Ответил он зло, потому что сердился на нее за то, что она не может ждать и дожидаться того чудесного мгновения, которое он ей подготовил.
— Никогда бы не поверила, что я еще способна ревновать. Я знаю, конечно, что не имею на это права…
Он заметил ярко освещенные стекла той сосисочной, в которой они встретились, и приказал шоферу остановиться.
Разве такой прием она ожидала по возвращении? Он понимал, что она разочарована и готова расплакаться, но не в силах был поступить иначе и повторил:
— Пошли.
Она последовала за ним, покорная, встревоженная, заинтригованная новой тайной, которую она чувствовала в нем. Он тогда сказал:
— Мы перекусим здесь и вернемся домой.
Он заказал, не спрашивая ее, яичницу с беконом и, не дожидаясь, пока она достанет свой портсигар, потребовал для нее пачку ее любимых сигарет.
Начала ли она наконец понимать, что он пока еще не мог ничего сказать?
— Мне, Франсуа, особенно неприятно то, что это было в ту самую ночь, когда я была так счастлива, сообщая тебе о моем приезде…
Ей могло показаться, что он смотрит на нее очень холодно, что никогда еще не смотрел на нее так холодно, даже в первый день, правильнее сказать в первую ночь, когда они встретились на этом самом месте.
— Но почему ты так поступил?
— Не знаю. Из-за тебя.
— Что ты этим хочешь сказать?
— Ничего. Это слишком сложно объяснить.
И он оставался холодным, даже, казалось, чужим. Она испытывала потребность все время говорить, как бы боялась замолчать.
— Я должна тебе сразу же сказать — хотя, может, тебе это и неприятно, — что сделал Ларски. Но имей в виду, что я еще ничего не решила. Я хотела бы сперва поговорить с тобой.
Он знал заранее. Если бы кто-нибудь посмотрел на них со стороны, то принял бы его в этот вечер за самого равнодушного человека в мире. Но что это могло значить по сравнению с тем решением, которое он принял, по сравнению с той великой человеческой истиной, которая ему наконец открылась!
Она стала лихорадочно, нервно рыться в своей сумке. Но он не сердился на нее за это.
— Посмотри.
Это был чек, чек на предъявителя на пять тысяч долларов.
— Я хотела бы, чтобы ты правильно понял.
Да. Он понимал.
— Он дал эти деньги совсем не потому, почему ты подумал. По сути дела, я имею на них право. Это предусмотрено в одном из пунктов документа о разводе. Я просто никогда не поднимала вопроса о деньгах, как и не требовала никогда, чтобы мне отдавали дочь на столько-то недель в году.
— Ешь.
— Тебе неприятно, что я об этом говорю?
И он ответил искренне:
— Нет.
Мог ли он это предвидеть? Почти мог. Но он ушел далеко вперед и вынужден поджидать ее как человек, сделавший подъем раньше других.
— Официант, соль!
И снова, как тогда, она принялась требовать соли, перцу, английского соуса. Потом потребует огня для сигареты. Потом… Но его это больше не выводило из терпения. Он не улыбался, оставался серьезным, каким был в аэропорту, и это сбивало ее с толку.
— Если бы ты знал его и особенно его семейство, ты бы не удивлялся.
А разве он удивлялся? Чему?
— Эти люди уже несколько веков подряд владеют землями на территории, размером не меньше какого-нибудь французского департамента. Были времена, когда эти земли приносили огромные доходы. Я не знаю, как сейчас обстоят дела, но они очень богаты. Они сохранили кое-какие странные привычки. Я помню, например, одного из их семьи. Это был сумасшедший, эксцентричный, а может, просто хитрый человек, затрудняюсь сказать. Жил он в течение десяти лет в одном из их замков под предлогом, что составляет каталог библиотеки. Целыми днями читал книги. Время от времени что-то записывал на клочке бумаги и бросал его в ящик. А ящик этот на десятом году работы сгорел. Я убеждена, что он сам поджег.
В том замке находились по меньшей мере три кормилицы, три старые женщины. Я не знаю, чьи это были кормилицы, коль скоро Ларски был единственным ребенком. Жили в служебных помещениях припеваючи и ничего не делали.
И таких историй я могу рассказать множество. Но что с тобой?
— Ничего.
Он просто только что увидел ее в зеркале, как и в первую ночь, в чуть скошенном и немного деформированном виде. Это было последним экзаменом, последним колебанием.
— Ты считаешь, что я должна это принять?
— Посмотрим.
— Видишь ли, это ради тебя… Я хочу сказать… Ты только не сердись… Ну чтобы я не была целиком на твоем иждивении, понимаешь?
— Да, конечно, моя дорогая.
Он чуть было не рассмеялся. Она так отстала со своей жалкой любовью, что даже представить себе не может размеров той любви, которую он собирается ей предложить.
Она так напугалась! Кажется такой растерянной! Ела она, как и тогда, с нарочитой медлительностью из страха перед чем-то неизвестным, что ее ожидает. Потом закурила свою неизбежную сигарету.
— Бедная моя Кэй!
— Что? Почему ты говоришь «бедная»?
— Потому что я тебе причинил боль, хотя и довольно случайно. Но думаю, что это было даже необходимо. Я хочу добавить, что сделал это без злого умысла, но только лишь потому, что я мужчина. Это может еще когда-нибудь случиться.
— В нашей комнате?
— Нет.
Она бросила ему признательный взгляд. Она неправильно его поняла, ибо еще не знала, что эта комната для него уже как бы ушла в прошлое.
— Пошли.
Когда он ее вел, она шагала с ним в ногу. Джун вчера тоже удалось приладить свой шаг к его шагу так, что их бедра составляли как бы единое целое, когда они шли.
— Знаешь, ты мне сделал очень больно… Я не сержусь на тебя, но…
Он поцеловал ее как раз под фонарем. В первый раз он целовал ее из милости, потому что еще не наступил нужный момент, к которому он готовился.
— Ты не хочешь пойти выпить виски в нашем маленьком баре?
— Нет.
— Ну а здесь — неподалеку, в баре номер один?
— Нет.
— Хорошо.
Она поспешно пошла за ним, может быть не очень убежденная в его правоте. Они подошли к дому.
— Никогда бы не поверила, что ты окажешься способным привести ее сюда.
— Придется поверить.
Он спешил покончить с этим и даже подталкивал ее, чтобы она шла быстрее, как он это делал вчера с той, другой. Но кто лучше него понимал, что не может быть и речи ни о каком сравнении. Мех Кэй колыхался перед его глазами. Ее ноги в светлых чулках замерли на лестничной площадке.
Он наконец открыл дверь, повернул выключатель. Комната была пустой, неубранной, не подготовленной для приема Кэй и казалась холодной. Он понимал, что она готова заплакать. Может быть, он даже хотел увидеть ее плачущей от досады? Потом снял свой плащ, шляпу и перчатки. Помог ей снять пальто.
И в тот самый момент, когда у нее уже выступила вперед нижняя губа и она сделала горестную гримасу, он ей объявил:
— Видишь ли, Кэй, я принял важное решение.
Она испугалась еще сильнее и посмотрела на него взглядом перепуганной маленькой девочки, что вызвало у него желание расхохотаться. Не странно ли в таком состоянии духа произносить те слова, которые он собирался произнести?
— Теперь я знаю, что люблю тебя. Не имеет никакого значения для меня все, что произойдет, буду ли я счастлив или несчастлив, но я все принимаю заранее. Вот что я хотел тебе сказать, Кэй. Вот что я собирался прокричать тебе в телефон, и не только в первую ночь, но и в эту ночь, вопреки всему. Я люблю тебя, что бы ни случилось, чего бы ни предстояло мне вынести, что бы я…
Но теперь пришел его черед быть сбитым с толку, потому что, вместо того чтобы броситься к нему в объятия, как он предполагал, она замерла посреди комнаты с бледным и застывшим лицом.
Может быть, он был прав, когда опасался, что она пока еще не может его понять.
Он позвал ее, будто она находилась где-то далеко:
— Кэй!
Она не смотрела на него, оставалась неподвижной.
— Кэй!
Она так и не двинулась в его сторону. Ее первое движение было направлено вовсе не к нему. Она резко повернулась и стремительно исчезла в ванной, заперев за собой дверь.
— Кэй…
Он застыл в полной растерянности среди хаоса, царящего в неубранной комнате. Руки его, протянутые было навстречу любви, бессильно повисли.
Он молчал и сидел не двигаясь, забившись в кресло, не спуская глаз с двери, за которой не было слышно никакого шума. По мере того как проходило время, его нетерпение проходило, сменяясь мягким и убаюкивающим состоянием покоя, в которое он начал погружаться.
Очень не скоро, совсем не скоро открылась дверь так тихо, что он не услышал даже ее предупреждающего скрипа; сперва он увидел, как поворачивается дверная ручка, потом распахнулась створка, и появилась Кэй.
Он смотрел на нее. Она смотрела на него. Что-то изменилось в ней, и он был не в состоянии угадать, что именно. Ее лицо, ее волосы стали какими-то другими. По-прежнему лишенная косметики кожа выглядела совсем свежей; она весь день была в пути, а с лица, казалось, было смыто напряжение.
Она улыбалась и медленно приближалась к нему. Улыбка ее была еще робкой и какой-то нерешительной. У него возникло ощущение почти кощунственного присутствия при рождении счастья.
Подойдя к его креслу, она протянула ему обе руки, чтобы он поднялся, потому что было в этом мгновении нечто торжественное, что требовало, чтобы они оба стояли.
Они не обнялись, не прижались друг к другу, встали щека к щеке и долго молчали. Вокруг них застыла трепетная тишина, которую она наконец нарушила, выдохнув еле слышно:
— Ну вот ты и пришел.
Тогда ему стало стыдно, потому что он уже начал догадываться, как в действительности обстояло дело у нее.
— Я уже не верила, что ты придешь, Франсуа. И не осмеливалась желать этого. Мне случалось даже желать обратного. Ты помнишь — на вокзале, в нашем такси, когда шел дождь, — то, что тогда я сказала тебе и что ты, я думаю, наверное, так и не понял?
— …Это был не отъезд… Это был приезд… Приезд для меня.
— …Ну а теперь…
Он почувствовал, как она замерла без сил в его объятиях, да и сам он ощутил себя ослабевшим и неуклюжим перед чудом, происходящим с ними.
Испугавшись ее неожиданной слабости, он хотел было подойти с ней к кровати, но она стала протестовать слабым голосом:
— Нет…
Там им было не место в такую ночь. Они расположились оба в глубоком большом потертом кресле, и каждый из них слышал биение пульса и ощущал близкое дыхание другого.
— Ничего не говори, Франсуа. Завтра…
Потому что завтра взойдет заря и у них еще будет время, чтобы войти в жизнь вместе и навсегда.
Завтра они уже не будут больше одинокими, никогда больше не будут одинокими. И когда она вдруг вздрогнула, а он почти в то же время почувствовал, как к горлу подступала уже почти забытая тревога, они оба поняли, что одновременно, не сговариваясь, бросили последний взгляд на их прежнее одиночество.
И оба задались вопросом: как они могли его переносить?
— Завтра… — повторила она.
Не будет больше комнаты на Манхэттене. Она им теперь не нужна. Они могут отныне отправиться куда угодно. Не будет нужды и в пластинке из маленького бара.
Почему она улыбнулась с какой-то нежной насмешливостью, когда зажглась висящая на проводе лампочка у маленького портного напротив?
Вместо вопроса он молча пожал ей руку, поскольку и в словах они также больше не нуждались.
Поглаживая его по лицу, она говорила:
— Ты думал, что обогнал меня, не так ли? Ты считал, что ты ушел далеко вперед, а на самом деле, бедняжка ты мой, ты оставался позади.
Завтра придет новый день, и этот день уже занимался, слышны были первые отдельные шумы пробуждающегося города.
К чему им теперь куда-то спешить? Этот день принадлежит им, как и все последующие, и город — этот или какой-либо другой — не сможет больше внушать им страх.
Через несколько часов эта комната не будет больше существовать для них. Через несколько часов в ней будут укладывать чемоданы, а кресло, в которое они забились, снова примет свой обычный невзрачный вид предмета небогатой меблировки.
Они могли теперь оглянуться назад. Даже след головы Джун на подушке не был чем-то ужасным.
Решать будет Кэй. Они могут поехать во Францию оба, если у нее возникнет такое желание, и он спокойно вернется на свое прежнее место. Или же они направятся в Голливуд, и он все начнет сначала.
Ему было все равно. Разве же не начинают они оба с нуля!
— Я понимаю теперь, — призналась она, — что ты никак не мог меня дождаться.
Он хотел обнять ее, раздвинул руки, чтобы обхватить ее, но она проворно выскользнула. В свете рождающегося дня он увидел, как она стоит на коленях на ковре и взволнованно прикладывает свои губы в его рукам, тихо говоря при этом:
— Спасибо.
Они теперь должны встать, раздвинуть занавески, впустив в комнату резкий утренний свет, оглянуться на бедную наготу помещения.
Наступал новый день, и спокойно, без страха и без вызова, хотя еще и не очень умело, ибо все для них было в новинку, они начинали жить.
Каким образом они оказались посреди комнаты на расстоянии метра один от другого и оба улыбались?
Он произнес так, как будто вкладывал в эти слова все счастье, переполнявшее его:
— Здравствуй, Кэй!
Она ответила едва заметным дрожанием губ:
— Здравствуй, Франсуа!
И в конце концов, после долгой паузы:
— Прощай, наш маленький портной.
И они заперли дверь на ключ, когда уходили.
Он держит стакан в руке, рассеянно поглядывая на донышко, где еще осталось немного почти бесцветного виски. Со стороны может показаться — да так оно и есть на самом деле, — что он оттягивает удовольствие допить последний глоток. Сделав наконец это, он еще с минуту смотрит на стакан. Он не решается опустить его на стойку и чуточку — на два-три сантиметра — отодвинуть от себя. Билл, бармен, немедленно уловит сигнал, хотя с виду и поглощен игрой в кости с ковбоями: он начеку, всегда начеку, особенно с таким клиентом, как Пи-Эм.
Здорово это организовано. Все выглядит случайным, жесты ваши как нельзя более невинны, а в конечном счете можно напиться незаметно для себя и окружающих. В этих знаках, которые понятны посвященным в любой стране мира, есть нечто масонское.
Что делает, например, Билл, когда Пи-Эм заказывает первый стакан или, вернее, когда эти слова то ли от скуки, то ли случайно срываются у него с губ? Он вполголоса спрашивает:
— Двойное?
Тон у него скорее утвердительный. Само собой разумеется, джентльмен не пойдет в «Монтесума-бар» пить одинарное виски. Больше того, Билл вообще не ждет, пока с ним заговорят. Вы входите, взбираетесь на высокий табурет, и Билл или любой другой бармен с понимающей улыбкой протягивает руку за бутылкой вашего любимого бурбона, виски для знатоков.
Пи-Эм достаточно чуть-чуть подвинуть стакан, но он воздерживается, грузно соскальзывает с сиденья и направляется в туалет.
Он не из тех, кто в субботний вечер теряет контроль над собой. А в долине немало таких, у кого на неделе не одна суббота.
Чувствует он себя хорошо. В голове, правда, слегка шумит, шаг несколько неуверенный, но Пи-Эм убежден, что никто ничего не заметит. В туалет же он идет, чтобы посмотреться в зеркало и решить, можно ли себе позволить еще один, последний стаканчик.
— Хэлло, Пи-Эм!
— Хэлло, Джек…
Парень мирно восседает на стульчаке в одной из кабинок без дверей. Как и у Пи-Эм, на голове у него ковбойская шляпа. Оба в белых рубашках, без пиджаков — так, впрочем, одеты все посетители бара, весь город. Большинство ходит с открытым воротом, но Пи-Эм — в галстуке, который не снимает даже на ранчо: он всегда любил известную строгость в одежде.
— Уже льет?
— Еще нет.
— Ничего, польет, и вовсю!
Скоро полночь. Весь вечер сверкает молния, со стороны Мексики доносятся глухие раскаты грома.
Пи-Эм разглядывает себя в тусклом зеркале. Жирком оброс, но не слишком. Лицо желтоватое, но это из-за плохого освещения. В баре, где абажуры цветные, оно, напротив, кажется конфетно-розовым. Мешков под глазами нет. Ну так как? Выпить последний на дорожку?
Джек, не слезая со стульчака, продолжает:
— Сколько еще человек в игре? Я-то ставил на восьмое июня. Поторопился!
— Я — на четвертое июля. Тоже поспешил.
Затее уже год. До нее додумалась местная ногалесская газетка, листок, издающийся в городишке, североамериканская часть которого насчитывает едва семь тысяч жителей.
Когда приближается время дождей и термометр неизменно стоит на 105°[12], когда асфальт плавится и люди на улицах с трудом волочат ноги, а владельцы ранчо спрашивают себя, не пора ли, как в некоторые годы, перегонять скот в Нью-Мексико или Неваду — здесь-то пастбища выгорят, — газета устраивает своего рода конкурс. Участники подают записки с предлагаемой датой начала дождей, и сводная таблица выставляется в витрине.
Сейчас там осталось четыре-пять фамилий, не больше: Пи-Эм сам видел это по дороге в бар.
— Первой, по-моему, идет какая-то женщина. Забыл, как зовут.
Пи-Эм причесывается: он никогда не забывает сунуть в карман гребешок. Потом возвращается в бар, и Билл сразу видит, что нужно протянуть руку за бутылкой.
Пи-Эм неизменно сидит на одном и том же месте, в конце стойки, где она делает поворот: это создает впечатление, будто он здесь председательствует. Он вообще держится несколько особняком. Те, кто наезжает сюда из долины, чаще всего сбиваются кучками, говорят в полный голос.
Пэтрик Мартин Эшбридж запросто, хотя и уважительно, пожимает на ходу руки, обменивается с каждым несколькими словами, но, в сущности, всегда остается чуточку на отшибе.
Из чувства собственного достоинства? Пожалуй. Но еще и по склонности. Точно так же он любит в субботний вечер уходить одним из последних. Бар почти пуст. Пи-Эм хорошо тут, на своем табурете, со стаканом в руке, и Билл, в перерыве между двумя клиентами, обязательно подходит поболтать с ним.
Билл поднимает голову:
— Началось!
Кажется, что в крышу внезапно угодил заряд дроби. Кто-то встает, приоткрывает входную дверь, и в уличной тьме виден тротуар, полосуемый длинными серыми штрихами дождя.
— Ну и взбухнет теперь река!
Надо ли Пи-Эм позволять себе последний стаканчик? Но мысль об этой влаге небесной подогревает его. К тому же бармен добавляет:
— Похоже, мы несколько дней вас не увидим.
Так бывает. Жители долины отрезаны от шоссе речкой. Большую часть года русло ее пересыхает, но стоит ливням хлынуть с мексиканских гор, как она вздувается за одну ночь, порою за час, а то и быстрее. Моста нет. Если вода поднялась не слишком высоко, через речку кое-как перебираются в машине или, на худой конец, верхом, когда дно слишком уж завалено камнями. Но можно и застрять дней на десять с лишним по ту сторону Санта-Крус.
Не из-за этой ли перспективы Пи-Эм так подмывает махнуть за проволоку? Он представляет себе, как выглядит сейчас, сидя между двумя бутылками: лицо раскраснелось, зрачки расширены, глаза блестят. Пи-Эм поеживается: таким он себя не любит.
— Кое-кому, — говорит бармен, — завтра будет трудновато возвращаться.
Особенно ковбоям. Выбравшись субботним вечером в город, они обычно торчат там до утра.
Пи-Эм не может задерживаться так долго. Тем хуже. Он все-таки махнет. Пи-Эм вытаскивает из заднего кармана брюк несколько долларов — у него всегда при себе целая пачка — и направляется к выходу, ступая куда неуверенней, чем предполагал. Но он уже смирился: стоит вбить себе в голову, что ты пьян, и от этой мысли не отделаешься. Два шага по тротуару под проливным дождем — и рубашка тут же прилипает к телу. На ощупь, чуть медленней, чем полагается, он вставляет ключ зажигания. До проволочной изгороди, разделяющей город (половина — Соединенные Штаты, половина — Мексика), не больше ста метров. Пи-Эм сбрасывает газ, тормозит. Рядом с машиной вырастает чей-то силуэт. Это чиновник иммиграционной службы. Документов не спрашивает. Очевидно, узнал водителя.
Странное дело: даже в дождь, когда стираются все контуры, вы все равно ощущаете контраст. Миновали изгородь, проехали самую малость, и вам уже кажется, что вы попали в какой-то необычный, сомнительный, запретный мир.
Там, где только что был Пи-Эм, все внушает спокойствие и уверенность: широкая улица, привычные витрины, чистый тротуар, бары уже закрыты, кроме двух. А здесь идет какая-то таинственная суетня. Под ливнем, за полночь всюду снуют подозрительные фигуры, на порогах домов торчат люди, торговцы зазывают вас в лавки, где продают спиртное и сувениры. По разбитой мостовой уже катятся желтые ручьи; в каждом темном углу угадываются теплые человеческие тела, жесты, перешептывание.
Все-таки он поедет. Не потому, что у него легко на душе: с легкой душой он никогда этого не делает. Поедет, может быть, из-за последнего стакана виски, воскресившего перед ним некие смутные образы: может быть, что вероятней, из-за дождя: с его началом на Пи-Эм как бы подуло ветром воспоминаний.
Ехать приходится по улочкам, которые, извиваясь и петляя, взбегают на холм; чередование света и тени приобретает особый смысл, обнаженные руки делают вам знаки, женщины без опаски суются под самую машину.
Пи-Эм знает, что всю обратную дорогу его будет подташнивать от омерзения. За баранку он возьмется так, словно боится ее выпачкать, постарается не трогать лицо руками и держать сигару не за тот конец, который суют в рот.
Вода хлещет отовсюду. Стеклоочистители работают толчками. Когда Пи-Эм спускается с холма, из-под колес бьют фонтаны грязной воды.
Ему хочется вымыть руки и остановиться для этого у «Подземелья», мексиканского ресторана с колоссальным баром, куда клиентов-американцев пускают всю ночь. Но он проезжает мимо и мельком видит за окнами музыкантов в опереточных костюмах и пестрых сомбреро: они расхаживают со своими гитарами между столиков. Зайдя, придется выпить, а выпив, Пи-Эм теряет осторожность за рулем.
К тому же у себя в долине он — помощник шерифа, как почти все приличные люди, владельцы ранчо. Иные, впрочем, плюют на это и гоняют машину так, что недолго без головы остаться.
Люди не понимают одного: он человек совестливый. Вот именно! Пи-Эм уже с минуту подбирал нужное слово. Можно бы, конечно, сказать просто — порядочный человек, но этого мало. Даже выпив, он не перестает следить за собой: например, сходил и посмотрелся в зеркало, прежде чем позволить себе последний стаканчик бурбона. Потом, правда, съездил наверх, но…
Пи-Эм горько улыбается в темноте машины, где впервые за много месяцев дышится по-настоящему легко. Он себя знает. Он не то что некоторые его знакомые — те, попадая наверх, предаются самому грязному распутству.
Интересно, Нора уже дома? Нет, маловероятно. Она наверняка выпила больше, чем он. Она никогда не показывает, что пьет. Просто поехала на бридж к Кейди, через два ранчо от их собственного. Сегодня ее свободный день. Только вот у Кейди, как и всюду, ваш стакан недолго остается пустым. А за игрой не замечаешь, сколько выпито.
Впрочем, какое это имеет значение? Охота ему придумывать себе лишние заботы! Пи-Эм минует Ногалес. Бар Билла закрыт; стало быть, пошел второй час ночи. Они с Норой будут дома почти одновременно. Если она вернется позже его, он выпьет стакан пива: после бурбона оно освежает. Сейчас он едет недалеко от Санта-Крус, которая змеится справа, и ему слышен характерный шум, указывающий, что река уже вздулась.
Впереди медленно тащится другая машина, но Пи-Эм не идет на обгон — боится, как бы не занесло. Между тем ему не терпится попасть домой. Чтобы выпить пива? Или из-за Норы? Нет, просто хочется вымыть руки, принять горячий душ, намылиться с ног до головы.
Обычно на дорогу до ранчо уходит полчаса; из-за грозы и этой едва ползущей машины он тратит почти час.
Сквозь пелену дождя он еле-еле различает белые столбы, означающие, что надо сворачивать вправо: шоссе подведено не только к его ранчо — ко многим. Через двести метров путь преграждает Санта-Крус, и фары озаряют катящуюся массу воды, которая уносит с собой обломки и мусор.
Уровень ее еще невысок. Пи-Эм едет вброд, и машина с трудом карабкается на другой берег. Пожалуй, было самое время. Еще час-два — и больше не переберешься.
За изгородью из колючей проволоки угадываются силуэты лошадей; перед самыми колесами дорогу перебегает игуана, желтая и как бы прозрачная.
Справа, на порядочном удалении, завеса деревьев и за нею огни — дом Кейди. Игра, видимо, еще продолжается. Окна Нолендов тоже освещены, но так у них почти каждую ночь. Любопытно все-таки, что он не встретил их машин у реки. Они наверняка выжидают, чтобы вода поднялась повыше. Начало дождей пропускать не принято. Скоро, выпив, сколько им надо, они и сегодня явятся любоваться разливом.
Он с Норой тоже, вероятно, поедет.
Пи-Эм сворачивает влево. Тут есть проезд, хотя и скверный: эту дыру все время заделывают, а она опять образуется. Надо только ее не пропустить, потом еще раз повернуть и дальше прямо в ворота. Ворота гаража открыты. Их вообще обычно не запирают. Пи-Эм закатывает машину, затем снова возвращается — забыл выключить синие ночные лампы. Теперь домой. Он достает карманный фонарик, но не успевает осветить дорогу, как его окликают:
— Пэт!
Здесь никто, даже Нора, не зовет его Пэтом. К нему так не обращаются уже лет десять, нет, двадцать. Да и в те времена, когда Пи-Эм был совсем молод, он терпеть не мог этого уменьшительного имени.
Странно: голос знакомый, а вот чей — никак не сообразить. Сердце у Пи-Эм сжимается, как в минуты большого испуга, но он еще не отдает себе отчета почему.
Рядом кто-то есть. Из темноты выступает силуэт человека, даже не пытающегося укрыться от ливня. Нет, это не злоумышленник. Человек стоит неподвижно, опустив руки по швам. Пи-Эм чувствует в этой позе нечто смиренное и вместе с тем угрожающее, вернее, в ней есть какое-то нечеловеческое безразличие. Даже нищие в мексиканской части Ногалеса и те сейчас стараются укрыться в подъездах.
Пи-Эм уже все понял. Это немыслимо, и тем не менее это так. Ему тоже хочется произнести имя, уменьшительное имя, но он не осмеливается и лишь испуганно водит вокруг глазами: с минуты на минуту сверкнет фарами машина Норы.
— Как ты выбрался?
— Мне бы поесть. Это можно?
— Кто-нибудь в курсе?
— Нет. Одна Эмили.
— Ты ее видел?
— Я заехал к ней в Лос-Анджелес.
— И никто…
— Никто меня не опознал.
Еще в дверях гаража Пи-Эм достал из кармана ключи. В доме две постоянные прислуги, но по воскресеньям они уходят. Дверь совсем рядом, метрах в двух-трех. По голове и плечам обоих мужчин струится вода. Пи-Эм словно прирос к месту, другой тоже выжидает — боится настаивать.
— Как тебе удалось добраться сюда?
— Разными способами. Эмили отдала мне всю свою наличность. Ехал автобусами. В Фениксе два дня работал в аптеке-закусочной. Потом голосовал.
— Адрес мой взял у Эмили?
— Да.
— А как разыскал дом?
— Я тебя уже пятый час жду.
— С соседями разговаривал?
— Не беспокойся. Ни с кем.
— Как же ты все-таки разыскал дом?
Дверь совсем близко, толкни рукой — и они под крышей, но он все еще не решается шагнуть вперед. А ведь знает: Нора не должна видеть, как они разговаривают под дождем, в темноте. Пи-Эм по-прежнему держит в руке фонарик, но луч его направлен в землю.
— От Эмили я узнал, как называется твое ранчо и что находится оно в Тумакакори, между Тусоном и границей.
— Это она надоумила тебя ехать сюда?
— Нет. Из машины, которая меня подобрала, я вылез у бара, к северу от шоссе.
— В баре расспрашивал обо мне?
— Сперва попробовал тебе дозвониться, но никто не ответил.
Пи-Эм вздрагивает. Что было бы, окажись Нора дома и возьми она трубку!
— Тогда я спросил у хозяйки, не очень-то любезной особы, знает ли она ваше ранчо. Фамилии твоей не назвал. Словом, сделал вид, что ищу работу.
— Что она ответила?
— Что попробовать можно, только люди у тебя долго не задерживаются. Я пошел наугад, хотя уже стемнело. Очень есть хотелось.
Тон у него с самого начала ровный, беззлобный, терпеливый, но и не униженный. Помедлив еще с минуту, Пи-Эм наводит ему на лицо луч фонарика.
Чего он, собственно, ждал? Лицо как лицо: не слишком худое — черты еще не заострились, взгляд живой, на щеках никакой щетины — тревожной приметы бродяг.
— Эмили дала мне бритву. В Тусоне, перед самым вечером, я успел привести себя в порядок.
Как и Пи-Эм, он в белой рубашке; брюки, несмотря на дождь, выглядят вполне прилично.
— Что думаешь делать?
— Прежде всего — поесть. В Тусоне я остался без денег. Дурацкая история! Завернул последние несколько долларов в носовой платок и обронил. А может, просто вытащили при высадке из автобуса.
Смешок у него сухой, короткий, незнакомый Пи-Эм.
— Идем.
Пи-Эм отчаянно подмывает переменить решение. Что, если отвести его в конюшню, притащить туда еды и сказать, чтобы уходил ночью, пока Норы…
— Потом переправишь меня в Мексику, Милдред с детьми уже там.
— Где?
— В Ногалесе. Ждут меня.
— Ты сказал, Милдред…
— Да.
— Заехал к ней в Айову?
— Нет.
— Когда же вы договорились?
— На свиданиях. Больше я не мог. Я должен жить с ними.
— Но…
— Я голоден, Пэт.
Пи-Эм поворачивает наконец ключ в замке и делает это тем более торопливо, что в стороне ранчо Кейди, кажется, зашумели машины.
— Ты не женат? Эмили говорит…
— Моя жена вернется с минуты на минуту.
Он включает свет. За противомоскитной сеткой большой прохладный холл, дальше гостиная с просторными креслами — Пи-Эм всегда мечтал о таких.
— Идем.
Прежде чем проследовать на кухню, он еще раз выглядывает за двери. Так и есть. От дома Кейди отъехали три машины, и все три направляются к реке.
— Вот что. Не зови меня больше Пэтом.
— А как надо?
— Здесь я для всех Пи-Эм.
Ему нравится, когда его так называют. Еще мальчиком он прочел, что нью-йоркские воротилы — банкиры, бизнесмены — требуют, чтобы их называли по инициалам.
— Что ты скажешь жене?
— Не знаю. Вернись я пораньше, я переправил бы тебя еще сегодня.
— В Мексику?
Гость бледнеет. Он даже забывает заглянуть в холодильник, откуда Пи-Эм извлекает пол-окорока. На полках есть и кое-что другое — пиво и эль в бутылках. Пи-Эм в свой черед испытывает замешательство и поскорее захлопывает дверцу.
— Сейчас принесу воды. Придется подождать. Сегодня переправить тебя невозможно.
— Почему? Там же Милдред с детьми.
— В гостинице?
Пи-Эм опять становится не по себе. Вдруг она зарегистрировалась под своей фамилией?
— Нет. Ей пришлось снять комнату.
Гость ест ветчину. Держит в руке толстый ломоть, но глотает с видимым усилием.
— Вода прибывает. Боюсь, что на обратном пути уже не смогу перебраться через реку.
Эх, будь у него несколько часов в запасе! Хоть час! Но вот-вот вернется Нора. И возможно, привезет с собой приятелей, чтобы пропустить по последней. Так она часто делает.
— Не задавай вопросов. Ты уверен, что тебя не опознали?
— Как бы я в таком случае попал сюда?
Это ясно. Глупо было спрашивать.
— Здесь обо мне известно? — осведомляется гость. — Твоей жене, например?
— Нет.
— Так и предполагал.
— По-твоему, лучше, если бы я ей рассказал?
По временам голоса ожесточаются, но гость всякий раз берет себя в руки, хотя по-прежнему без малейшего оттенка униженности.
— Ты без поклажи?
Пожатие плечами.
— За кого же тебя выдать? Погоди, погоди… Друг детства. Словом, старый приятель.
— Хорошо…
— Человек, которого я давно потерял из виду.
— Да…
— Самое трудное — объяснить, почему ты без машины.
— Извини.
— Так или иначе, придется назвать причину твоего появления.
— Знакомый…
— Вот именно! Знакомая семья ехала в Мексику. А ты взял да заглянул ко мне на часок-другой.
— Так и скажу.
— Минутку. Твои ждут тебя в Ногалесе… Нет! Там им пришлось бы остановиться в гостинице, у них был бы адрес, значит отсюда им можно было бы позвонить.
Колени Пи-Эм беспокойно подрагивают, и он вслушивается в грохот ливня, пытаясь различить шум машины. Он совершенно трезв. Да и не был пьян. Однако от него, разумеется, пахнет спиртным, и он избегает приближаться к спутнику.
— Вода прибывает. Завтра, может быть, спадет. В этом случае проскочим.
— Как?
— Там видно будет. Да не перебивай ты меня!
— На границе, должно быть, уже получили мои приметы и фотографию. Я думал, горами…
— В горах конные патрули.
— Давеча ты сказал…
— Вот и она. Называть я тебя буду… Минутку… Эрик. Эрик Белл.
— Как хочешь.
— Меня зови Пи-Эм. Запомнишь?
— Конечно.
— Объедки брось сюда… У нас есть комната для гостей. Ты…
— Что?
Вопрос, который хотел задать Пи-Эм, застревает у него в горле, а время поджимает: моторы шумят уже совсем близко.
— Ты… С тех пор как выбрался, ты ни разу не…
— Только воду и кока-колу.
Пи-Эм с облегчением утирает лоб.
— Садись. Закуривай.
— Я без сигарет.
Пи-Эм протягивает пачку.
— Держись непринужденней. Нора…
Он не успевает подобрать нужное слово: дверь хлопает, в холле слышны голоса.
— Ты дома?
Компания порядочная и тоже промокшая: им захотелось посмотреть на реку вблизи, и они вылезли из машин. Тут оба Кейди, и миссис Поуп со своей собачкой под мышкой, и еще Ноленды: их подобрали по дороге.
— Входите, ребятки. Сейчас принесу выпить. Ба! Ты…
Нора остановилась перед незнакомцем, который устроился в кресле. Под ногами у него изрядная лужа.
— Эрик Белл, мой приятель. Одним словом, старый товарищ. Понимаешь…
Пи-Эм внезапно вспоминает о невымытых руках, о холме в Мексике и теряется.
— Белл завернул ко мне всего на несколько часов, но думаю…
— Что он пробудет у нас несколько дней, — заканчивает за него Нора без малейшей язвительности в голосе.
Она открывает стенной шкаф, достает спиртное; Пи-Эм очень хочется ее остановить.
— Надеюсь, у него есть с собой во что переодеться? Вода поднимается с каждой минутой. Когда мы подъехали, брода уже не было. Пембертоны чуть не застряли на том берегу. Кейди считает…
— Иду на пари, что это протянется не меньше недели, — перебивает Кейди. — Я только что звонил в бюро погоды. В Соноре[13] настоящий потоп.
— Как, ты сказал, его зовут?
— Эрик Белл.
— Вы впервые в нашей долине, мистер Белл?
— Впервые.
— Вы еще убедитесь, что здесь у нас не так уж плохо, даже когда мы отрезаны разливом Санта-Крус. Шотландское? Бурбон?
— Благодарю, нет.
— Пиво?
— Благодарю, тоже нет.
— Серьезно?
— Мой друг Белл, — вмешивается Пи-Эм, — недавно перенес тяжелую болезнь, алкоголь ему противопоказан.
— В таком случае не настаиваю. Остальные — наливайте себе сами. Едой-то хоть запаслись?
— Консервов на неделю хватит.
— А выпивки?
— Нет только пива, — отзывается миссис Кейди.
— Завтра подкинем вам ящик. Кто хочет есть?
Теперь это продлится, пожалуй, часов до пяти-шести утра. Появляются ветчина, сыр, консервы. Нора выставляет на столик несколько бутылок.
За стаканом и хлебом каждый идет на кухню сам! Дом знакомый.
— Пембертоны непременно заглянут утром.
Еще бы! И не только они, а все, кому не лень посмотреть на реку. Заметят у Эшбриджей свет и ввалятся, как к себе домой. Просторных кресел и подушек хватает на всех. Миссис Поуп обязательно станет худо. Она всегда этим кончает, потом загаживает ванну, потом неизвестно почему принимается плакать и прижимать к груди собачку.
Кто-то запустил проигрыватель. Музыку не слушают, но она создает шумовой фон, позволяющий не замечать перебоев в разговоре.
— Один старый индеец-апач уверяет, что дождь зарядил дней на сорок. Он еще неделю назад предсказал это какому-то журналисту. Кстати, с берега удрали все змеи и зайцы.
Пи-Эм замечает, что гость его вздрагивает.
— Пойду достану ему брюки и рубашку, — объявляет он, вставая.
— Как его угораздило так вымокнуть?
— Не знаю, но если он пойдет со мной…
Пи-Эм вот-вот расплачется. Конечно, никто об этом не догадывается. Все достаточно пьяны, чтобы не обращать на него внимания. Он выдавливает:
— Пошли!
Пи-Эм сам выпил и, может быть, поэтому, пересекая гостиную, испытывает такое чувство, будто дом шатается. Нет, шатается не только дом — вся его жизнь, все благополучие, добытое такой дорогой ценой, таким упорством. За спиной он слышит музыку, голоса, звяканье стаканов.
Что это, собственно, было — желание зарыдать или просто тошнота?
— Пошли!
Спутник следует за ним скользящим бесшумным шагом, и это поражает Пи-Эм: в обычной жизни люди так не ходят.
Подозревают ли те, кто блаженно развалился в креслах, чем они сейчас рискуют?
Они проведут в этой пропитанной алкоголем атмосфере долгие часы, даже не предполагая, что в доме убийца.
— Пошли!
Пи-Эм толкает одну дверь, потом другую. Они проходят через спальню Норы, выдержанную в голубых тонах, затем через ванную, тоже голубую и отделанную с такой роскошью, какой трудно ожидать в глухой аризонской долине. Потом оказываются в его собственной спальне. Тона здесь желтый и коричневый, ванна желтая.
Пи-Эм поочередно зажигает лампы, распахивает стенной шкаф, где висят костюмы.
— У нас с тобой был одинаковый размер.
— Да, но я малость похудел.
Без робости и стеснения, как в детстве, брат его стаскивает рубашку, обнажив белый мощный, мускулистый торс, предмет постоянной зависти Пи-Эм в былые времена. Сбрасывает брюки, кальсоны. Теперь он гол, как червяк.
— Дай-ка мне лучше пижаму, и завалюсь я спать.
Надевая ее, он добавляет:
— Я тебя очень стесняю, правда?
И, словно рассуждая сам с собой, заканчивает:
— Самое разумное переправить меня как можно скорее.
У Пи-Эм перехватывает горло. Он даже не пытается разобраться, что с ним, только выдавливает с трудом:
— Оружие есть?
— Нет.
Пи-Эм открывает дверь.
— Ванна направо. Найдешь там все, что нужно.
Оставшись один, он скисает. Этого давно уже с ним не случалось, да он сегодня почти не пил. Его мгновенно рвет, и проходит добрых четверть часа, прежде чем он возвращается к Норе и к гостям.
Он не стал бриться. Даже не умылся и не почистил зубы — только бы не поворачивать краны. Все так же лениво влез во вчерашние, еще влажные брюки и сунул босые ноги в сапоги для верховой езды. Глаза у него были красные, во рту — мерзко.
Гости, как он и предвидел, разъехались по домам только в шестом часу, и один бог знает, не занесло ли их перед сном куда-нибудь еще. Для этого достаточно кому-нибудь бросить:
— Загляните на минутку. По стаканчику — и восвояси.
Это может тянуться сутки, а то и больше. Однажды вся шайка три дня и три ночи, пока не опустели холодильники, моталась вот так по долине, с одного ранчо на другое, и в конце концов отправилась добавлять в «Подземелье», на мексиканскую сторону Ногалеса.
Он бесшумно заглянул в комнату, где спал его брат, свернувшись клубочком и, как в детстве, прихватив зубами край простыни. Впечатляющее зрелище! Взрослый крупный мужчина, выше и плотнее, чем Пи-Эм, а лежит как ребенок, и лицо тоже совсем детское.
Может быть, Дональд так и остался ребенком?
Мысль, возникшая у Пи-Эм, многое объясняла, но сейчас не время думать об этом.
Он притворил дверь, прошел через гостиную, усеянную бутылками, стаканами, окурками сигар и сигарет, недоеденными сэндвичами. Как-то раз он спросил эту публику, зачем они устраивают сборища по субботам, когда в воскресенье прислуга выходная, если не считать нолендовского негра. Добро бы им в будни надо было ходить на службу и с самого утра торчать в конторе!
Небо было серое — где посветлей, где потемней; у подножия гор стелилась полоса тумана. Дождь перестал. В машине было сыро и холодно. Пи-Эм дал задний ход. Недалеко от реки развернулся и заметил, что там уже собралось несколько легковых, один грузовик и один джип.
Все они, понятно, явились сюда с одной целью. Только у остальных иные, чем у него, причины интересоваться уровнем воды. Здесь собралась вчерашняя компания в полном составе, и еще другие, правда женщин не было, кроме маленькой миссис Ноленд. Даже издали чувствовалось, что они возбуждены, как дети, которых выводит из равновесия любое событие, нарушающее монотонность повседневной жизни.
Вода в Санта-Крус поднялась высоко, выше, чем ночью. Напоминая собой густую липкую желтую массу, она катилась, кое-где вспучиваясь, вздыхала, как зверь, уносила с собой ветви, жестянки, всяческие отбросы, и, глядя на них, люди оживлялись.
— Хэлло, Пи-Эм!
Он вылез из машины, подошел к собравшимся. На другом берегу на крупной белой лошади сидел один из пембертоновских ковбоев.
— Решил перебираться?
— Уже четверть часа раздумывает.
Дело в том, что большинство ковбоев жило в деревне Тумакакори, вытянувшейся вдоль шоссе по ту сторону реки. На некоторых ранчо, например у Пи-Эм, имелся домик для старшего ковбоя, на других — бараки для холостяков. У Пембертонов такого в заводе не было, а они держали для себя коров, которых — разлив не разлив — все равно надо доить.
Вид у старика Пембертона был явно встревоженный. Ковбой на белой лошади все так же бесстрастно разглядывал стремительный поток. Вокруг, втолковывая ему что-то по-испански, толпились его товарищи, приехавшие вместе с ним из деревни.
— Нора еще не встала? — осведомилась маленькая миссис Ноленд.
Ее всегда так называли, потому что она действительно походила на маленькую изящную статуэтку. Как все мужчины на этом и ковбои на том берегу, она была в сапогах, синих джинсах и красной клетчатой рубашке, на которую свободно падали волосы. Лицо не напудрено, губы не накрашены.
— А ваш гость, Пи-Эм?
Ему полагалось бы ответить, что тот спит, но он пропустил вопрос мимо ушей. Он смотрел на белую лошадь. И твердил себе, что должен был об этом подумать, что еще час назад мог, пожалуй, переправить брата верхом. Ну а на той стороне? Где бы он раздобыл машину?
Почему Дональд не попытался осуществить свой план в одиночку? С какой стати Пи-Эм?
Медленно, все с тем же бесстрастным лицом, ковбой направил лошадь к реке, и, войдя в воду, животное почти тут же погрузилось по грудь. Это была огромная могучая кобыла, гораздо более рослая, чем обычные верховые лошади на Западе, и тем не менее казалось, что дно уходит у нее из-под ног; она двигалась боком, словно течение разворачивало ее вокруг оси. На самом глубоком месте вода закрыла сапоги всадника, и все затаили дыхание, пока кобыла, угодившая, видимо, в яму, не выбралась наконец из быстрины; теперь вода опять доходила ей только до колен, и, несколько раз высоко вскинув ноги, она выбежала на берег.
— Жаль, что ваш приятель не приехал.
Он большими глазами уставился на миссис Ноленд, и та прыснула со смеху.
— Вы что, все еще не проснулись, Пи-Эм? Чем он вообще занимается? В нем, знаете, есть что-то очень печальное. Меня это сразу поразило.
«Что-то очень печальное». Странно, что она сказала о Дональде именно эти слова. От кого-то, много-много лет назад, Пи-Эм уже слышал такие же — или почти такие. Голос, произнесший их, — тоже, кстати, женский, — до сих пор стоит у него в ушах. Он напряг память.
— Вы не ответили мне. Я спросила, чем он занимается в жизни.
— Кажется, бизнесом.
— Вот уж не подумала б! Кстати, передайте Норе, пусть зря не старается — готовить ничего не надо. Дженкинс только что поставил на плиту двадцать фунтов жаркого.
— Отсюда едем к нам, поедим. Жаркое у нас капитальное, мы одни не справимся.
Он отозвался:
— Нора, возможно, приедет.
— Надеюсь, вы с приятелем — тоже?
— Боюсь, ему будет трудновато. Он только что перенес тяжелую болезнь.
— Если не привезете его, я приеду за ним сама.
— Послушайте, Лил…
— Хотите, чтобы он развлекал только вас?
— Нет. Но говорю вполне серьезно: болезнь действительно оказалась очень тяжелой. — Пи-Эм понизил голос до шепота: — Он был на грани помешательства. Ему совершенно нельзя пить.
— Ну и не будет.
— Погодите. Вы меня не поняли. Я хочу сказать: у него может появиться желание выпить. Особенно когда кругом все пьют. А для него капля алкоголя — уже яд.
— Не преувеличиваете?
— Нисколько.
— Вы уверены, Пи-Эм, что сказали мне всю правду?
— Зачем мне врать?
— Вот вы упомянули, что он был на грани помешательства. Только ли на грани? Может быть, в определенный момент…
— Тише, Лил!
— Значит, да?
— Надеюсь, вы умеете молчать?
Правильно он поступает? Или нет?
— И все-таки привозите его. Обещаю соблюдать осторожность.
У той, которая некогда подметила в Дональде что-то очень печальное, тоже был задумчивый вид. Теперь Пи-Эм вспомнил: перед ним внезапно ожило женское лицо. Как странно воскрешать такие давние воспоминания здесь, рядом с желтыми водами реки, у подножия гор, снова закутавшихся в облака!
— Вот те на! — бросил кто-то. — В Мексике опять дождь.
В самом деле, на горизонте, между небом и землей встало нечто вроде колонны, еще более темной и зыбкой, чем раньше.
— Я же говорил, что зарядило на неделю самое меньшее!
Загудели моторы. Один за другим собравшиеся разъезжались по домам: перекусят, примут ванну и возьмутся за старое.
— Жду! — напомнила всем Лил Ноленд.
Лил Ноленд — брюнетка, кожа — как у мексиканки.
Та, которая говорила когда-то о печали Дональда, была блондинка, такая светлая, что казалась совсем белокурой. Тоненькая блондинка, с продолговатым и, несмотря на неполные шестнадцать, уже серьезным лицом.
«Маленькая мама»…
Так называли ее там, в Айове, где папаша Эшбридж держал лавку, торговавшую всякой всячиной: бакалеей, скобяным товаром, огородной рассадой, удобрениями, готовым платьем. В Эшбрионе была всего одна улица, и магазинчик папаши Эшбриджа располагался на самой середине ее, являясь, так сказать, центром и душой поселка. Дом был деревянный, одноэтажный, с верандой со стороны фасада; на этой веранде вечно торчали мужчины — пили пиво или жевали резинку, развалившись в качалках.
Родители «маленькой мамы» жили у самой околицы, в последнем на улице доме, кое-как сколоченном из старых досок, рифленого железа — словом, из того, что удалось подобрать на свалках, и слишком тесном для целой кучи — не то восемь, не то девять — ребятишек, калеки-матери, прикованной к инвалидному креслу, и почти всегда пьяного отца.
Фамилия их была Додсоны, девочку звали Милдред. Ходила она обычно босиком, в цветастом ситцевом платье, слишком просторном для такого худенького тела.
Тем не менее на несколько недель она стала подружкой Пи-Эм. Тогда ему, кажется, шел только шестнадцатый. Он был не из ранних: девушки еще вызывали в нем робость. Милдред оказалась первой, которую он повел в кино в соседний поселок Ферфилд.
Она никогда не смеялась. Дональд, которому едва стукнуло четырнадцать, был ростом с брата и на вид одних лет с ним.
— До чего же твой брат печальный…
Все это вспомнилось теперь Пи-Эм. До этого дня никто не замечал, что вид у Дональда печальнее, чем у других. Пи-Эм пропустил тогда эту реплику мимо ушей. Вскоре он опять стал ходить в высшую школу[14] в Ферфилде, а затем уехал — уехал всерьез, на семнадцать лет, и начисто забыл о Милдред, которую и поцеловал-то в темноте всего раз-другой.
Много позже брат написал ему, что женится. Выбрал он именно Милдред.
Любопытно, правда? С тех пор прошло двадцать лет, Санта-Крус разливалась неизвестно сколько раз, и надо же! Дональд оказывается у него, Пи-Эм, в комнате для гостей, а Милдред с детьми ждет мужа в Ногалесе, по ту сторону границы, за проволочной изгородью!
Пи-Эм больше ее не видел. Не видел он и детей — двух мальчиков и девочку; не знал даже, как их зовут.
Поразительно, однако, каким тоном маленькая миссис Ноленд говорит о Дональде, которого и видела-то лишь мельком. Она тоже первым делом подумала, что у него печальный вид. А ведь Лил Ноленд не из тех, что интересуются мужчинами. Муж у нее, правда, ничего особенного собой не представляет. Парень хороший, но явно ей не пара. У них есть дочка: сейчас она проводит каникулы где-то у моря, в Калифорнии; зимой живет в Тусоне — учится там в школе.
«Видно, все-таки заинтересовалась».
Пи-Эм не ревновал. Кто же ревнует к родному брату? И разве он испытывал ревность, когда узнал, что Дональд женится на Милдред?
Он тронул машину с места. Очень умные женщины — а Лил Ноленд из таких — удивительно быстро раскусывают мужчин. Почему, например, ничего не зная о Дональде, она сразу засомневалась, когда Пи-Эм заявил, что тот занимается бизнесом?
Какой там бизнес! С Дональдом совсем скверно; он неудачник. Другого слова не подберешь. Все в жизни прошляпил. А вот Пи-Эм ничего не сбило с пути, который он честолюбиво наметил себе.
Машину он, как обычно, оставил во дворе, осмотрел загон, проверил, все ли лошади на месте, потом распахнул дверь и разом нахмурился. В кухне, откуда тянуло вкусным запахом кофе и бекона, слышались голоса. Прежде чем его присутствие было замечено, прошло несколько секунд — ровно столько, сколько нужно, чтобы обменяться двумя-тремя фразами. Слов он не разобрал. Почему этого оказалось достаточно, чтобы у него сложилось впечатление, что собеседники успели подружиться и теперь весело болтают о чем попало?
Нора уже встала. А ведь обычно, уснув на рассвете, она ни за что не поднимется раньше полудня. Случается, весь день проводит в постели. С неподражаемой, только ей свойственной ленью она предпочитает обойтись вообще без еды, чем включить электроплитку и сварить себе яйца.
Так вот, она уже на ногах. Запуская мотор, он, видимо, разбудил ее, и у нее хватило духу встать с постели. А может быть, она услышала, что проснулся Дональд?
— Как там на реке? — поинтересовалась Нора. — Уже не проехать, да? Я звонила Смайли, и они сказали…
Она сразу заметила, что Пи-Эм раздражен. Как он ни старался держать себя в руках, раздражение все равно вырывалось наружу. В кухне сидел его брат. На нем были вчерашние, теперь уже просохшие брюки и свежая накрахмаленная до хруста рубашка: Нора, без сомнения, взяла ее из мужнего гардероба. Обутый в домашние туфли Пи-Эм, он следил, чтобы не пережарились тосты.
На кухонном столе уже стояли приборы для всех троих. В посудомойке громоздились стаканы, убранные из гостиной.
— Кажется, Рауль все-таки перебрался на своей лошади, — добавила Нора.
У них в долине и не выходя из дому можно быть в курсе самых незначительных происшествий. В каждом доме, на каждом ранчо без устали трещит телефон.
— Что с тобой? — спросила Нора, посмотрев на Пи-Эм.
— Со мной? Ничего.
Нет, врать не стоило: Нора, пожалуй, еще умнее, чем миссис Ноленд. Правда, ум у нее несколько иного склада. Отец Лил Ноленд имел три ранчо в Мексике, был совладельцем рудников в Дугласе и даже предприятий в Европе. Лил еще ребенком объездила весь мир. Училась в Париже и в Швейцарии. Владеет французским, испанским и немного итальянским. Унаследовала в качестве единственной дочери все отцовское состояние, но живет так же скромно, как любая женщина в долине.
В доме у нее жуткий беспорядок — такого нигде, пожалуй, не встретишь.
Нора тоже богата — не так, как Лил, но все-таки богата: Честер Мак-Миллан, первый ее муж, оставил ей это ранчо и акции многих предприятий в Тусоне и Ногалесе.
Разница между ними, вероятно, в одном: Нора сознает, что у нее есть ум, вкус, образование, а маленькая Ноленд не придает всему этому никакого значения.
Тот же нюанс чувствуется и в их отношении к мужьям. Думать об этом неприятно, Пи-Эм предпочитает не думать об этом вовсе, но, в сущности, они с Нолендом почти в одинаковом положении. И тот и другой женились, не располагая мало-мальски серьезными деньгами.
В Лэрри Ноленде есть что-то от быка и барана одновременно. От быка — размеры и неистовость в минуты срывов. От барана — покорность в обычных житейских обстоятельствах, особенно когда рядом Лил.
Он, разумеется, не то что Пи-Эм. Кроме лошадей и скота, не разбирается ни в чем и лишь благодаря усилиям жены выучился играть в бридж, да и то прескверно.
Тем не менее Лил старается выглядеть самой послушной и любящей женой, по крайней мере на людях. Никогда не позволяет себе перечить мужу. Если ему захотелось выпить, что случается довольно часто, она лишь снисходительно посмотрит на него и ни за что не отберет стакан.
А вот Нора всегда на равных с Пи-Эм. Он предпочитает так думать. В сущности…
— Признайся, у тебя что-то не в порядке… За стол! Яйца готовы.
Она знает. Она всегда знает. И вечно это показывает. Недаром она так красноречиво посмотрела на Дональда, когда тот нес тосты.
Взгляд ее означал: «Догадываюсь: ты взбесился потому, что я встала, и решил — из-за твоего приятеля. Ну и что? Разве я не имею права на любопытство?»
Вслух же она сказала:
— Эрик — самый симпатичный парень на свете. И хозяйничать умеет, как никто.
На мгновение Пи-Эм опешил: какой еще Эрик? Забыл, что накануне сам придумал брату это имя.
— Мы тут немножко поболтали, пока готовили завтрак.
Все это она делает нарочно. Чувствует: что-то не так и Пи-Эм не в своей тарелке. Полуголой она осталась тоже нарочно.
Другие женщины в долине напяливают на себя не больше тряпок, чем Нора, но у нее это получается особенно вызывающе. Круглый год, кроме тех случаев, когда она выезжает верхом, весь ее туалет состоит из коротеньких шортов, смахивающих скорее на купальные трусики, и чего-то вроде лифчика, откуда то и дело выскакивает то одна, то другая грудь. Ноги в сандалетах, обязательно без чулок; красные напедикюренные ногти.
Правда, сложение у нее как у мальчика: бедер почти нет, грудь не больше, чем у пятнадцатилетней девочки.
— Эрик говорит, друзья вряд ли заедут за ним.
При имени Эрик Пи-Эм всякий раз хмурится. Боится запутаться. Ему же неизвестно, что успел наговорить брат.
— Почему ты никогда о нем не рассказывал?
— А почему я должен тебе рассказывать обо всех своих знакомых по колледжу и университету?
— Не очень любезно по отношению к нему!
— Он знает: у меня скверный характер.
Самое удивительное, что Дональд слушает с таким видом, как будто все это совершенно его не касается. Лил находит его печальным? Нет, он не печален — он отвратительно равнодушен. Ни один мускул в лице не дрогнет. Сидит и спокойно ест яйца с беконом, словно у себя дома, рядом с Милдред и детьми. Смотрит куда-то в пространство, за окно, где снова зарядил дождь.
В конце концов, кто из них больше рискует? Это-то и приводит Пи-Эм в бешенство. Дональда, конечно, могут поймать. Ну и что? Он все-таки бежал из тюрьмы, верно? Хотя по логике должен был бы сидеть еще долгие годы. И виноват в этом он сам, а не Пи-Эм.
Этого Нора знать не может.
По-настоящему рискует он, Пи-Эм. Он никого не убивал. А ведь они родились от одних и тех же родителей, в одном и том же деревянном эпплотонском доме. Шансы преуспеть были у них тоже одинаковые.
Разве Дональд при всей своей отрешенности — ох уж этот его пресловутый печальный вид! — осмелился бы сказать, что Пи-Эм не прав?
Лучшее доказательство того, что начинали они с одинаковыми козырями, — их сестра Эмили, которая моложе обоих лет на пять. Точно Пи-Эм не помнит — мало жил с ней вместе и плохо ее знает. Она тоже пробилась, создала себе в Лос-Анджелесе солидное положение — занимает видный пост в одной косметической фирме, может быть, даже стала ее совладелицей.
Ради этого Эмили пришлось крепко поработать, и она, несомненно, во многом себе отказывала, как долгие годы отказывал Пи-Эм: если, без всякой помощи из дому, он закончил юридический факультет, то лишь потому, что вкалывал буквально дни и ночи.
А теперь Дональд поочередно наносит им визит и даже ухом не ведет.
«Милдред с детьми ждет по ту сторону границы; надеюсь, ты меня перебросишь?»
Эмили отдала ему всю свою наличность. Выходит, сочла, что это в порядке вещей?
Интересно, что бы она сказала, если бы, например, Пи-Эм, подхватив чуму или холеру, ввалился к ней, плюхнулся на ее постель и объявил: «Надеюсь, ты выходишь меня? А если заразишься сама, тем хуже».
А ведь положение совершенно то же самое. Даже почище: Дональд опаснее чумы.
И все-таки не успел он появиться и провести здесь несколько часов, как две женщины уже интересуются им, готовы помочь ему, взять его под защиту.
Лил Ноленд! Как это она сказала?
«В вашем приятеле есть что-то очень печальное».
А Нора, которая так гордится своей невозмутимостью и здравомыслием, вскакивает с постели в половине десятого утра и бежит готовить завтрак вместе с неизвестным ей человеком!
И в довершение подозревает собственного мужа в том, что он грязно ревнует ее к своему приятелю.
Зазвонил телефон. Нора поднялась, вышла в гостиную, но голос ее был слышен и в кухне:
— Да… Алло!.. Да, Лил… Нет, пока ничего не сказал… Едим яйца с беконом… Разумеется! Прекрасная мысль!.. Что? Алло! Не понимаю… Нет, не рассказывал… Он сегодня с утра дуется… Да… Правда?.. Мне так не показалось… Нет… Конечно, в полной норме…
Пи-Эм покраснел и невольно метнул яростный взгляд на брата, спокойно продолжавшего есть. Ему все ясно. Очевидно, секрет, доверенный им маленькой миссис Ноленд, привел ее в такое возбуждение, что она тут же бросилась звонить Норе.
— Сейчас поговорю с ним… Мы, во всяком случае, приедем… А потом вы все — к нам… Ну еще бы!.. Нет, не одета — никак с духом не соберусь… До скорого!
Вернувшись, она объявила, словно Пи-Эм и без того не догадался:
— Это Лил.
И, посмотрев на мужчин, иронически скривив уголки рта: эту мину она всегда делает, когда кажется сама себе особенно проницательной.
— Раньше чем через неделю не перебраться, — выпалила она.
— Не может быть!
— Точно! Рауль на своей лошади был последним, кому это удалось.
Дональд резко вскинул голову:
— Кто-нибудь переправился через реку?
Неслыханно. Он уставился на брата, словно требуя от него отчета. Это не ускользнуло от Норы. Как и то, что Пи-Эм, несмотря на все усилия, растерялся и лицо у него стало почти виноватым.
— Да, но верхом! К тому же Рауль — единственный, кто был способен перебраться сегодня утром. Он здесь родился, знает Санта-Крус как свои пять пальцев, но и то колебался добрых четверть часа. Я был при этом. Если бы он не решился, скот Пембертонов остался бы совсем без присмотра.
— А почему нельзя перебраться отсюда туда?
— Прежде всего, потому, что вода по-прежнему поднимается.
Кто, в конце концов, виноват — он или Дональд? Роли переменились.
— Ты уверен?
— Безусловно. Кроме того, переправляться в противоположном направлении труднее: тот берег крутой, почти отвесный, и лошади, оказавшейся по брюхо в воде, не вскарабкаться на него.
— Вы спешите с нами расстаться? — вставила Нора.
И в ее устремленных на мужа зрачках вспыхнул иронический огонек. Пи-Эм все понял.
Она вообразила, что он ревнует! То же, вероятно, подумала и Лил Ноленд, когда он выложил ей придуманную им историю.
Какие же они обе дуры! Боже милостивый, он ревнует! К кому? К родному брату? К Дональду, этому вечному неудачнику, который кончил тем, что женился на Милдред, а теперь бежал из тюрьмы в Джольете[15] и с минуты на минуту может быть пойман?
Он ревнует! Это все, до чего они додумались. И только потому, что у Дональда «печальный вид».
— Эрик, хотите стакан пива?
Пи-Эм свирепо глянул на жену.
— Я же сказал тебе ночью…
— Ах да, извините. Алкоголь вам, кажется, запрещен?
Они все еще торчали в кухне, где Эшбриджи ели только по воскресеньям, когда прислуга выходная. Нора поднялась, налила себе пива, потом пустила горячую воду в посудомойку.
Теперь вскочил и Дональд.
— Дайте-ка я.
— Не надо. Мы привыкли.
— Я тоже.
Дональд себя таки выдаст. У него не могло быть служанки. И до известных событий он, разумеется, помогал Милдред по хозяйству.
Нора достаточно тонкая штучка, чтобы догадаться об этом, а уж если она ухватилась за ниточку, трудно предсказать, как далеко она по ней пойдет.
— Вы женаты?
Она заметила, что у Дональда нет обручального кольца. Может быть, пришлось продать?
— Да. Трое детей.
— Далеко отсюда живете?
Что побудило Пи-Эм ответить за брата? Боязнь, как бы тот не ляпнул лишнее?
— В Огайо.
Эшбриджи принялись мыть посуду. Время от времени Нора насмешливо косилась на мужа.
— Странно! — продолжала она. — Иногда у меня такое чувство, словно я знаю вас давным-давно. Вы не обижаетесь? Я все спрашиваю себя: не встречались ли мы где-нибудь? Вы не жили в Лос-Анджелесе?
С первым мужем она ежегодно проводила там несколько месяцев.
— Никогда. Был лишь проездом.
— Этого достаточно.
— Но всего две недели назад.
— Тогда другое дело. Может быть, вы просто напоминаете мне кого-то.
Она что, нарочно? Неужели успела подметить фамильное сходство между ним и Пи-Эм?
Братья были примерно одного роста и сложения. Правда, линии, которые у старшего всегда отличались известной расплывчатостью, а теперь и вовсе округлились, у Дональда остались сухими и четкими. Зато в глазах у Пи-Эм — уверенность в себе, подчас наигранная и настороженная, а у младшего — простоватая наивность. Глаза у него посветлее, взгляд порой словно блуждает в пространстве.
— Давайте так: мне мыть, вам вытирать.
— А я, с вашего позволения, предпочел бы наоборот.
— Почему?
— Жирная вода не вызывает у меня отвращения, а женщин от нее мутит.
— Слыхал, Пи-Эм?
Как тут не услыхать! По воскресеньям Нора всегда моет посуду, а он вытирает.
Его жена и Дональд уже сообщники, и молчаливый их сговор направлен против него.
Час назад то же самое было с маленькой Лил Ноленд. Обе они богаты: у одной наследство от отца, у другой — от первого мужа. Они умны, независимы и сознают это, особенно Нора. Они вполне способны вообразить, что купили себе мужей, да в глубине души, вероятно, так и думают.
И вот теперь, когда им встретился мужчина, о котором они ровно ничего не знают, но у которого зато печальный вид, Нора поднимается ни свет ни заря, моет посуду, держится, с одной стороны, преувеличенно любезно, с другой — агрессивно, а Лил Ноленд собирает у себя всю долину, лишь бы заполучить Дональда, и, вопреки обычной своей бесхитростности, начинает играть на обаянии.
Пи-Эм так и подмывало проверещать на манер их обеих, на манер Милдред, на манер всех прочих гусынь: «У него такой печальный вид!»
Да, да, неудачник! Слабый человек! Субъект, который побоялся взглянуть жизни в лицо и честно, по-мужски принять на себя ответственность.
Пи-Эм не побоялся.
У них одна мать, и — что греха таить! — пила она так, что старому Эшбриджу приходилось иногда по нескольку дней держать ее взаперти, иначе все его пузатые бутылки с виски оказались бы пустыми.
Одним словом, они одной крови. И стартовали тоже ноздря в ноздрю.
Интересно, Эмили пьет? Да нет, вздор! Разве она была бы в таком случае тем, кем стала?
А он, Пи-Эм, житель долины, слывущей самым разгульным местом во всей Аризоне, не ленится после третьего стаканчика слезть с табурета, пересечь весь бар и посмотреться в зеркало, чтобы решить, можно ли себе позволить последний глоток двойного бурбона.
Правда, потом он, случается, завертывает на холм. Но от этого никто не страдает, а если он сам на обратном пути чувствует отвращение к себе и едва осмеливается положить оскверненные руки на руль машины, — это его личное дело.
Нора скомандовала:
— А теперь, мальчики, марш одеваться. Я обещала Лил привезти вас не позже чем через час.
Она сделала еще одно. Это мелочь, и не столь уж неожиданно с ее стороны, но все-таки очень показательно. В ту секунду, когда Дональд собирался захлопнуть дверь своей комнаты, Нора крикнула:
— Погодите-ка!
Сбегала к себе и принесла блок сигарет.
— Это чтоб вам не надо было «стрелять».
Как все происходило дальше? Пи-Эм разделся и встал под душ. Принять горячую ванну у него не хватило духу. Его ванная сообщалась с ванной при комнате для гостей. В тот момент, когда он задергивал занавеску душа, дверь наверняка была закрыта. Впрочем, стоит ли обращать внимание на маловажные детали? Правда, это всегда было ему свойственно, но не до такой же степени!
Важно другое, хотя, в сущности, и это пустяк. Неожиданно он увидел у себя в ванной Дональда, голого, мокрого, с большим голубым полотенцем через плечо. На полотенце был вышит вензель «Ранчо М-М».
Три ранчо в долине, в том числе нолендовское, располагали плавательными бассейнами. Собирались там небольшими группами. Мужчины раздевались с одной стороны, женщины — с другой. И Пи-Эм никогда не испытывал стеснения, расхаживая нагишом в присутствии приятелей.
А вот на этот раз ему стало так же не по себе, как ночью, когда брат разделся при нем. Неприятно во всем этом было и другое, что он не мог еще четко сформулировать, но от чего постоянно мрачнел: у него отнимали всякую инициативу. Вернувшись с реки, он застал Нору и Дональда за дружеской болтовней в кухне. Нора уже обращалась к гостю по имени, которое считала подлинным. Во время завтрака она раз десять назвала его Эриком.
«Идите сюда, Эрик. Мы займемся посудой, а Пи-Эм посидит у приемника. Он целый день будет больной, если не послушает последние известия».
Он дал себе слово, что после душа сходит поговорить с Дональдом, и сходит в момент, который выберет сам, — скажем, когда наденет брюки и рубашку. А Дональд ввалился к нему в ванную, словно так и полагается.
Он не стал говорить ни о себе, ни о границе, ни о Милдред, как будто все это для него не существовало. Зато окинул критическим взглядом тело Пи-Эм:
— Мало двигаешься…
— Времени нет — работа.
— С тобой все в порядке?
— Что ты имеешь в виду?
— Здоровье. В твоем возрасте что-нибудь обязательно начинает барахлить.
— Я показывался врачу всего два месяца тому назад. Кроме печени, да и то изредка…
— А вот Эмили в отличной форме.
Пи-Эм чуть не задохнулся от негодования. Дональд заскочил к сестре как беглец, как человек, за которым гонится полиция. Он мог скомпрометировать ее, а теперь рассуждает так, словно нанес обычный родственный визит и успел присмотреться к ней столь же внимательно, как сейчас присматривается к брату.
— Как ты узнал ее адрес?
— Она постоянно писала Милдред и первое время помогала ей.
Пи-Эм предпочел отвести глаза в сторону. Он ни разу не поинтересовался, что стало с женой и детьми брата. Честно говоря, толком не знал, что и с ним-то самим стряслось.
Дональд, несомненно, полагает, что Пи-Эм в курсе дела. Недаром он даже намеком не упомянул о самом главном — о том, что произошло в Рок-Айленде.
Со своей стороны, Пи-Эм счел за благо не задавать вопросов.
Это случилось года два с лишним назад. Пи-Эм на несколько недель приехал с Норой в Нью-Йорк, где у нее было сложное дело по части наследства. Незадолго до этого они поженились. Остановились Эшбриджи в большом отеле на Парк-авеню. Жизнь вели очень напряженную: днем — дела, вечером — коктейли, званые обеды, театр, клубы.
В такой вот обстановке Пи-Эм узнал однажды утром из газеты о налете на ресторан в Рок-Айленде, Иллинойс. Заметка была всего в десяток строк. Он прочел ее потому, что Рок-Айленд на одном берегу Миссисипи, а на другом — Давенпорт, где ему довелось прожить несколько лет. Он даже бывал в баре, на который совершили налет.
Пока что полиции удалось задержать лишь некоего Дональда Эшбриджа, который оказал ожесточенное сопротивление и тяжело ранил одного из агентов. Он находился в состоянии алкогольного опьянения.
Так, много лет спустя, Пи-Эм опять услышал о брате. Норе он, разумеется, ничего не сказал. Несколько дней подряд он просматривал газеты в тщетной надежде узнать подробности. Затем они на неделю отправились в Майами, потом вернулись в Тусон, оттуда — на ранчо. Аризонские газеты о происшествии не упомянули — оно ведь случилось на другом конце Штатов.
Что он мог сделать? Со дня женитьбы не прошло и года. Он только что сделался компаньоном Ривза, старого ногалесского адвоката; благодаря этому все жители долины становились клиентами Пи-Эм.
Разве он помог бы Дональду, прикатив в Рок-Айленд и объявив: «Я брат обвиняемого, адвокат, и буду его защитником»?
А если уж говорить начистоту, у него в тот момент были денежные затруднения: чтобы войти в дело, пришлось уплатить крупную сумму Ривзу; обращаться же к Норе он не хотел.
Известия о брате он получил от Эмили. Без нее он вообще ничего не знал бы о родных. Она одна поддерживает более или менее регулярно переписку со всей семьей. Что, собственно, сообщила она в тот раз? Что с Дональдом плохо: снова запил и угодил в западню. Уверяла, что он неповинен во вменяемом ему преступлении — просто остальные все свалили на него.
— Как она выглядит?
— Высокая, красивая девушка лет тридцати двух или трех.
— Ты так прямо к ней и заявился?
— Нет. Сначала позвонил. Хотел попросить ее встретиться со мной и в каком-нибудь баре или аптеке-закусочной. Мне даже не пришлось назвать себя. Она сразу узнала мой голос.
— Ты в Лос-Анджелесе? — спросила она.
— Да.
— Придется подождать. У меня подруга. Пробудет до десяти. Чуть позже — приходи.
У нее прелестная квартира на Беверли-Хиллз. Одета она очень элегантно.
— Живет одна? — без всякой задней мысли полюбопытствовал Пи-Эм.
Брат сухо ответил:
— По-моему, да.
Странно все-таки! У тебя есть сестра, а ты наверняка не узнаешь ее на улице, и ничего тебе о ней не известно.
Почему она не вышла замуж? Имела любовников или нет?
— Эмили все устроила. Я скрывался у нее несколько дней. Она написала Милдред и послала денег: пусть едет с детьми в Мексику. Ногалес пришел ей в голову потому, что ты живешь у самой границы.
— Почему она не предупредила меня?
Дональд раскрыл рот, но тут же снова поджал губы. Пи-Эм понял. Видимо, Эмили посоветовала: «Лучше его не извещать. Он воспользуется этим и куда-нибудь на время уедет. А если ты нагрянешь неожиданно и прижмешь его к стенке, ему не отвертеться».
Чтобы сменить тему, он полюбопытствовал:
— Эмили знает, что с отцом?
— Он даже прислал ей свое фото. Я сам видел.
— Правда, что он снова женился?
— Да. Ей сорок два. Ему… Погоди-ка… Тебе тоже сорок два… Плюс двадцать восемь… Отцу ровно семьдесят. Он построил себе домик в Брейдентон-Бич, Флорида, недалеко от Тампы. Эмили показывала мне снимок. Очень миленький коттедж на дюнах. Отец построил не только его — целую кучу таких же: сдает внаем. Так вот, возвращаясь к Эмили. По-моему, деловая хватка у нее от отца. Она процветает. Одиночеством вроде не тяготится. Больше всего меня поразило, какая она элегантная. Бедняга Милдред приняла бы ее за кинозвезду. Конечно, Милдред…
На какую-то секунду Пи-Эм показалось, что непринужденность Дональда наигранная — брат избегает разговора о себе. Но нет. Все совершенно естественно. Он как бы подводит семейный баланс. Удивительно, до чего же далеко разбросало кучку людей, сложившуюся когда-то в айовском поселке! Эмили в Лос-Анджелесе, Пи-Эм — в Аризоне, Дональд пытается перебраться в Мексику, папаша Эшбридж вторично женился и обосновался на одном из флоридских пляжей.
Счет оказался, видимо, не полон: Дональд сдвинул брови, словно припоминая, кого они забыли.
— Что с Пегги? — осведомился он.
Пи-Эм сунул голову в стенной шкаф, где рядами висели галстуки.
— Это Эмили тебе о ней рассказала?
— Да нет же! Ты сам написал мне о ней, еще когда жил в Чикаго.
— Она была неплохая женщина.
— Умерла?
— Нет. Вернее, не знаю. Мы развелись давным-давно.
— А…
Уж не собирается ли Дональд стать в позу судьи? У него какая-то обескураживающая манера задавать вопросы.
— Вы ведь в церкви венчались, правда?
— Да. Она тоже была католичка.
— А Нора?
— Нора протестантка.
— Детей у тебя не было?
— Нет.
— Пегги работала?
— Да. В «Белл-телефон».
— А теперь?
— Не знаю. Наверное, по-прежнему работает.
На что это Дональд пытается намекнуть? Что они с Эмили наговорили о нем, Пи-Эм? Что он никогда не поинтересовался, каково Милдред с детьми? Пусть так. Допустим, он виноват. Неизвестно только, стоило ли из-за всего этого портить жизнь себе.
Ах да, Пегги! Какое до нее дело Дональду? Пи-Эм женился на ней в Чикаго, когда ему было еле-еле двадцать. Он известил родителей, брата, сестру: в то время их семейные связи были еще довольно прочными.
Ему казалось, что он и сейчас помнит тон этих писем. Правда, он предпочитает о них не думать. Он потерял голову. Жилось ему трудно, очень трудно: порцию спагетти в аптеке-закусочной и ту он мог позволить себе не каждый день. Он, должно быть, написал родным, что Пегги одобряет его честолюбивые планы и готова делить с ним нищету, что она — женщина простая, мужественная.
— Развода потребовал ты?
— Не помню уж точно, как вышло. Прожили несколько лет, потом увидели — ничего не получается.
— А Нора?
— Что Нора?
— Она очень богата?
— Не знаю. Почему тебя это интересует?
— Просто так. Она намного моложе тебя.
— Ей тридцать два.
— Что представлял собой ее первый муж?
— Старый Чес?
— Так он был старый?
— Не в буквальном смысле. Ему было пятьдесят с чем-то, но волосы у него совсем поседели, и все звали его старый Чес.
— Ты его знал?
— Да, по Тусону.
— Ранчо принадлежало ему?
— Да. Он поручил мне вести его дела. Я был тогда адвокатом в Тусоне.
— А!
Уже несколько раз Пи-Эм чувствовал, как кровь бросается ему в голову. Слова срывались с губ Дональда непринужденно, как бы невзначай, и лишь потом вы замечали, что их можно толковать в каком угодно смысле.
Куда он гнет? Ну ладно, Пи-Эм развелся с Пегги. Вероятно, Дональд все-таки не думает, что брат его прикончил первую жену, чтобы отделаться от нее?
А Честер Мак-Миллан? Может быть, он убил и Честера Мак-Миллана, чтобы жениться на Норе?
— Послушай, Дональд…
— Да?
— Я устроил свою жизнь на свой манер — это право каждого. Я много работал. Работал всю жизнь, работаю теперь. Я никогда не давал себе поблажки и считаю себя порядочным человеком. Понятно?
— Что мне должно быть понятно?
Вот теперь изволь верить, что он наговорил все это совершенно непреднамеренно!
Дональд закурил сигарету. И все-таки, как он ни старался показать, что у него нет никакой задней мысли, она у него была. Он походил по комнате, потом встал перед братом, медленно поднял голову:
— Еще один вопрос, Пэт.
— Я же просил не называть меня так.
— Ладно. Еще один вопрос. Уверен ли ты…
Говорил он неторопливо, не повышая голоса — скорее напротив, но четко выделяя каждый слог.
— Уверен ли ты, что тебе действительно хочется переправить меня через границу?
И, увидев, как негодующе вскинулся Пи-Эм, Дональд добавил:
— Погоди! Я, кажется, неудачно выразился… Ты уверен, что сделаешь все для этого необходимое?
— А что мне еще остается?
Отвечено плохо, но давать задний ход уже поздно.
— Ты здесь, у меня, так ведь? Твоя жена с детьми — на другой стороне. Надеюсь, что не подозреваешь меня в желании вызвать полицию и объявить: «Вот мой брат, которого вы ищете…»
Дональд задумчиво смотрел на старшего, и Пи-Эм было не по себе, словно он чувствовал себя виноватым.
— Короче, не понимаю твоего вопроса.
Дональд вздохнул:
— Ты прав. Тебе в самом деле не остается ничего другого.
Затем он перешел к техническим подробностям, и разговаривать стало легче.
— Ты убежден, что я не сумею переправиться верхом, как ковбой утром?
— Вполне убежден. Но допустим, тебе это удалось. Что ты будешь делать один на том берегу?
— Ты всерьез думаешь, что мы заперты здесь на много дней?
— Вполне вероятно. Так полагают все старожилы нашей долины.
— Как ты перебросишь меня через границу?
— Еще не знаю. Всем местным жителям, как со стороны Штатов, так и со стороны Мексики, выдается специальный пропуск, позволяющий переходить границу в любое время. Мой уже давно не проверяют. Инспектора знают меня в лицо. С начальником иммиграционной службы мы приятели, а патрули частенько заглядывают к нам пропустить стаканчик. Я вывезу тебя в своей машине.
Пи-Эм вспомнилась его последняя поездка за изгородь: ливень, холм, запах промокших насквозь девиц.
— Думаю, так и сделаем.
Лицо Дональда в первый раз выразило одобрение. Он бросил:
— Хорошо.
И тут же снова перехватил инициативу:
— Пошли за Норой.
Теперь и он зовет ее по имени!
Вот, не считая мелочей, все, что произошло за утро. И все это, в общем, прямо противоположно тому, что по логике должно было произойти. Задавать вопросы имел право только Пи-Эм. Испытывать смущение полагалось бы Дональду: это он явился за помощью к старшему брату с риском серьезно его скомпрометировать.
В конечном счете Пи-Эм знал сейчас не больше, чем накануне. Да и эту малость он почерпнул из писем Эмили. А письма ее тоже были не такими, какими следовало.
Настолько не такими, что Пи-Эм порой спрашивал себя, зачем она ему пишет. Может быть, по обязанности? Письма от нее приходили раз в два-три месяца. Интересно, остальным — Дональду и отцу — она пишет чаще? Возможно. Во всяком случае, тон писем к ним совершенно другой, и теперь Пи-Эм подумывал, не состоит ли она в постоянной переписке с Пегги. На эту мысль его навел вид, с каким Дональд говорил о своей первой невестке.
Эмили, например, никогда не интересовалась делами Пи-Эм. Ни разу не поздравила его с успехом, ни разу не спросила, каких усилий этот успех стоил.
Впечатление было такое, что она поставила себе задачу оставаться связующим звеном между членами рассеявшейся семьи и добросовестно выполняла свой долг.
«От Дональда плохие известия. Цены на картофель в этом году такие, что ему, видимо, придется продать ферму. Невезучий он. А больше всего меня огорчает, что из-за этого он наверняка опять начнет пить…»
Вечно Дональд! Дональд и Милдред, о которой Эмили писала с неменьшей нежностью.
«Они продали ферму себе в убыток. Милдред держится очень мужественно. Обосноваться они хотят в Давенпорте, где Дональд надеется получить прежнее место у Фарнесса и Кампмайера…»
Вот две фамилии, которые всегда были чем-то осязаемым для каждого Эшбриджа, хотя связанные с ними представления сводились, в сущности, к двум инициалам на сепараторах и маслобойках. Заводы Фарнесса и Кампмайера, выпускающие эти машины, находились в Ферфилде и Давенпорте. От Эпплтона и лавки папаши Эшбриджа до Ферфилда было каких-нибудь десять миль. Рано или поздно всем мальчишкам и девчонкам поселка предстояло идти наниматься к Фарнессу и Кампмайеру.
— Вот кончишь высшую школу, — говорил папаша Эшбридж, — и устроишься у них в дирекции: мне ведь достаточно словечко замолвить.
Пи-Эм не устраивало ни такое будущее, ни разговоры о нем, и он отправился на поиски лучшей участи. Дональд же на первых порах поступил к ним — счетоводом или чем-то вроде. Вероятно, как раз в это время женился на Милдред.
Потом вбил себе в голову, что ему нужна ферма. Не отец ли ссудил его необходимой суммой? Не всей, разумеется: старик небогат, да и не такой человек, чтобы на склоне лет отдать последнее.
Дональд внушает доверие. Всегда внушал. Его все любят.
Словом, деньги он раздобыл, но после нескольких неурожаев вынужден был продать ферму. Из-за этого, как утверждает Эмили, опять запил.
Опять? Выходит, с ним уже бывало? Когда? Почему?
Конечно, мать их пила, но это еще ничего не объясняет. У нее алкоголизм принял форму настоящей болезни, и врачи в один голос утверждали, что считают ее невменяемой.
Женщина она была на редкость тихая, мягкая, добрая. Запои случались у нее внезапно, с промежутками в несколько недель, порой — месяцев. А уж тогда, как ее ни запирали, она все равно ухитрялась доставать спиртное.
Умерла она еще до отъезда Пи-Эм. И он не пил. Никогда не пил больше нормы. Умел вовремя остановиться.
«Прямо не знаю, как Дональд и Милдред вывернутся в городе, да еще с детьми. Найти приличное жилье так трудно…»
Эпплтон, Ферфилд, Давенпорт — вот узкое пространство, в котором жил Дональд с семьей. Слова «Фарнесс и Кампмайер» до сих пор вселяют в них священный трепет.
Чем занимался Дональд почти двадцать лет? Отрывочные сведения на этот счет Пи-Эм почерпнул исключительно из писем Эмили: брат редко писал ему. Прямой связи между ними не было уже лет пять самое меньшее.
Не ему ли полагалось утром задавать вопросы? И не он ли имел право напускать на себя прокурорский вид, качать головой и вздыхать, как делал Дональд?
«Брат у нас человек слабый…»
Вот оно, оправдание! Ты человек слабый, значит тебе все позволено. Ты человек слабый, значит ни за что не отвечаешь.
«Не могу прокормить семью. Извини, я человек слабый.
В Айове миллион парней живет тем, что выращивает кукурузу или картофель. А вот мне пришлось продать свою ферму, потому что два года были неурожаи.
Сам видишь, я человек слабый, невезучий!»
И в каждой строке писем Эмили искренняя нежность, искреннее сочувствие!
Она наверняка посылала Дональду деньги. А ведь она только женщина. Тянет в одиночку. И все-таки находит возможность кое-что подбросить.
Отец тоже подбрасывает из Флориды — это уж точно.
Еще бы! Дональд — человек слабый!
Он пьет? Опять-таки потому, что слаб.
Он покушается на убийство, садится в тюрьму с риском опозорить и разорить всю семью.
Он слаб!
В одну прекрасную, вернее, дождливую ночь этот слабый человек сваливается вам на голову. Промок до нитки, переодеться не во что.
«Я человек слабый!»
Нет, он этого не говорит. Он так не думает. Напротив, задирает нос. Устраивается, как дома, немедленно начинает звать невестку по имени, просыпается, когда захочет, сам себе готовит завтрак. Потом голый, как червяк, возникает в чужой ванной.
«Итак, что ты сделал с Пегги?»
Он допрашивает. Судит. Приговор, правда, не произносит, но про себя формулирует — это чувствуется.
«Ты бросил Пегги, как только пошел в гору и решил, что теперь она тебе не пара».
Это неправда. В обычном смысле слова Пи-Эм Пегги не бросал. Поженились они совсем молодыми. Пегги осточертело жить в трущобах с родителями, которые целыми днями скандалили между собой.
По правде сказать, Пегги начисто не понимала его честолюбивых планов: пределом ее мечтаний был домик с верандой и палисадником. Дошло до того, что, когда он получил диплом, она расплакалась — настолько была потрясена.
«Я еду в Сан-Франциско, попытаю там счастья. Думаю, что, пока я не пробился, тебе лучше не бросать работу».
Вот так оно все получилось. Он уехал, она осталась. Шли месяцы, годы. Время от времени он посылал ей немного денег. В один прекрасный день навестил ее в Чикаго. Она стала похожа на старую деву. Жила вдвоем с подругой, чтобы поменьше платить за квартиру.
И он, и она понимали, что стали чужими. Сказать друг другу им было нечего.
Он не сообщил ей тогда о своем решении — такие вещи лучше вслух не высказывать, а через несколько недель написал:
Почему у Дональда был такой многозначительный вид, когда он упомянул о Пегги, хотя даже не знал ее и видел только на фотографии, присланной Пи-Эм родным сразу после женитьбы?
И зачем он расспрашивал о Норе, о ее первом муже, о ранчо?
А теперь и у Норы такой вид, как будто она с ним заодно. Не успели они войти в гостиную, как она отбросила журнал, который читала, и начала:
— Хэлло, Эрик! Дайте-ка на вас взглянуть. Пи-Эм мог бы найти вам брюки поприличней.
— Эрик сам выбирал.
— Нет, ничего, вы вполне презентабельны. Только что звонила Лил Ноленд. Она ждет нас.
Они что, обе сбесились? И с чего они взяли, что Дональд печален?
Он просто циничен. Даже не извинился за кавардак, который вносит в дом, за риск, которому подвергает брата.
Он натягивает ваши брюки и считает это в порядке вещей. Все им занимаются, заботятся о нем, работают на него — и это тоже нормально.
Печален? Черта с два! Просто не дает себе труда улыбнуться, быть полюбезнее. Смотрит на людей так, словно спрашивает себя, что они собой представляют.
Этот номер удался ему с Эмили и, уж конечно, с Милдред, раз она не задумываясь — и бог знает в каких материальных условиях — эмигрирует вместе с детьми, только бы снова быть рядом с ним.
Этот номер удается ему сейчас с маленькой миссис Ноленд и Норой.
— В дорогу, мальчики! Берем обе машины, Пи-Эм?
— С какой стати?
— Тебе видней. Спустимся к реке. Я там сегодня еще не была.
По-прежнему шел нескончаемый дождь, только это был уже не ливень, а плотная бескрайняя завеса влаги.
— Вот увидите, Эрик, вам понравится наша долина. Посмотрите на горы. Сейчас они серые, почти черные. Но еще несколько дней дождя, и они зазеленеют: трава по грудь лошадям, повсюду цветы.
Нет, она не флиртует. Пи-Эм знал Нору. Она начисто лишена темперамента. Объясняется это, видимо, физиологическими причинами. Вот почему она нисколько не огорчалась, что ее первому мужу было за пятьдесят, и — Пи-Эм мог в этом поручиться — никогда ему не изменяла.
— Вода все прибывает. Вы еще убедитесь, насколько все это забавно. Каждое утро вся долина съезжается сюда, как на спектакль. Жители Тумакакори собираются на своем берегу. Разговоры — только о реке. Писем нет. Газеты не приходят. Потом вода спадает. Кто-нибудь делает первую попытку переправиться, удачно или нет. Бывает, доберется человек до деревни, а вода опять прибыла и он отрезан. С женой поговорить — и то иди кричи через Санта-Крус…
Она оживлялась все больше, и трудно было сказать, что ее возбуждает — разлив реки или близость Дональда. Они устроились втроем на переднем сиденье. Пи-Эм с мрачным видом вел машину. Он думал: «Вот наберется сегодня, тогда они запоют по-другому».
Теперь он даже хотел этого. Пусть Дональд покажет им, что он такое, и убирается.
Но почти сразу же Пи-Эм в свой черед почувствовал жалость.
А все потому, что представил себе Дональда голым. Внезапно он сообразил, отчего так разволновался, увидев брата нагишом. Это давнее воспоминание. Когда они были совсем еще карапузами, мать раз или два в неделю сажала обоих в большое корыто и поочередно намыливала.
Это его брат. Они делили с ним кровать: в Эпплтоне у детей их было всего две: одна для мальчиков, другая, отделенная занавеской, — для Эмили. Впрочем, сперва сестре ее заменяла колыбель.
Дональду полагалось место у стенки.
— Вот вырасту, — повторял он, — ни за что не буду спать у стенки.
Неужели он действительно покушался на умышленное убийство? Во всяком случае, полицейский, в которого он стрелял, выкарабкался только чудом.
А теперь Дональд сидит между братом и Норой. Пи-Эм чувствует тепло его тела. Нора, конечно, тоже. Он смотрит на реку. Для него этот мутный поток значит нечто иное, чем для остальных. На другом берегу — шоссе, в конце его — изгородь, за нею — Милдред, малыши, свобода.
Появилась ли его фотография в газетах после побега из Джольета? В аризонских, вероятно, нет. Но пограничники, несомненно, предупреждены.
Сегодня воскресенье. Их ждут у маленькой миссис Ноленд. Поедят стоя, у большого буфетного стола, подавать будет Дженкинс. Начнут с коктейлей. Потом усядутся в кресла, пристроив бутылку бурбона так, чтобы дотянуться рукой.
И охота им пить по целым дням!
Странно во всем этом одно — сегодня Пи-Эм тоже хотелось напиться. Он испытывал прямо-таки физическую потребность в спиртном.
Ему казалось, это приведет его в равновесие.
Чей это голос неожиданно раздался у него над ухом, да так близко, что барабанная перепонка завибрировала, как от рева клаксона? Он не сразу сообразил, чья фигура склонилась над ним.
Разумеется, это миссис Поуп. Кто же еще! Кроме нее, никто здесь не сочтет уместным выпалить вам в лицо:
— Хэлло, Пи-Эм! Кого это вы собирались убить?
Только теперь он отдал себе отчет в том, что внезапно произошло внутри его, в смятении, которое там воцарилось. Опомнился, но не вдруг. Наверняка подскочил, вытаращив глаза, как всякий, кого тревожат во время сна. Она расхохоталась:
— Я всегда подозревала, что вы далеко не овечка. Теперь я за это головой ручаюсь.
Зато теперь и он знает, что ненавидит ее. Его всегда восхищало, какие приятные люди жители долины, как они — это же факт! — умеют ладить друг с другом. Потому что у всех более или менее одинаковые интересы, одинаковый образ жизни? Этого еще недостаточно. Потому что, постоянно рискуя оказаться отрезанным от мира, каждый поневоле зависит от соседей и ему лучше быть с ними в хороших отношениях? А может быть, потому, что неписаное правило, восходящее, вероятно, еще к героическим временам первопоселенцев, требует: не лезь в чужие дела, дай каждому жить по-своему? Если, например, собирается компания, значит людям так нравится. Но вы можете запереться у себя хоть на целый месяц, и никто вам слова не скажет.
Тем не менее он терпеть не мог миссис Поуп, женщину неблагодарного возраста — ей было от сорока до сорока пяти, скорее около сорока пяти. Сухая, скрипучая, она притворялась, будто умеет читать по руке, и пользовалась этим, чтобы задавать каверзные вопросы. Миссис Поуп, бог весть почему, тоже не любила его.
По какому, интересно, праву она взирает сейчас на него, не то укоризненно, не то сочувственно покачивая головой и вздыхая?
— Вы плохо ведете себя, Пи-Эм. Вам следовало бы подавать пример остальным. Если бы вы знали, какие только предосторожности мы не принимаем с самого завтрака, и все из-за вашего приятеля!
До чего же вздорные бабенки! Не надо ему было утром у реки разговаривать с Лил Ноленд. Видно, ее так разобрало, что она, даже не переодевшись, бросилась к телефону и всех перебудоражила.
— Учтите, приятель Пи-Эм… Да, Эрик. Когда приедете, будьте с ним осторожны. Главное, не показывайте, что знаете то, о чем я вам сейчас по секрету скажу. Он терял рассудок. Да, да, сходил с ума. И снова может сойти. Ему категорически нельзя пить. Ни рюмки, понятно?
Вначале, сразу по приезде, Пи-Эм не обратил на это внимание. Он был слегка встревожен, вернее, немного не в себе, как бывает, когда вы без всяких к тому оснований чувствуете себя не в своей тарелке; злился на брата, сам не зная за что, но был убежден, что все пройдет после одного-двух коктейлей.
Жилище Нолендов он знал почти так же, как собственное, и давно потерял к нему всякий интерес. Дом у них был самый большой в долине, если не считать пембертоновское одноэтажное П-образное здание, посередине патио[16] плавательный бассейн.
Когда к чему-нибудь привыкаешь, перестаешь замечать детали: деревянные и металлические кресла в саду и на веранде; толстые зеленые подушки; столовую с английскими гравюрами, изображающими лошадей; коричневые потолочные балки; большой стол, на котором импровизирован буфет.
«Манхеттен», мартини — это уже традиция. Да и Дженкинс в белой накрахмаленной паре не дает вам ни минуты передышки: он обожает разыгрывать из себя бармена.
Все было как всегда. Сколько коктейлей выпил Пи-Эм? Четыре? Пять? Пожалуй. И конечно, мешал «манхэттен» и мартини, закусывая крошечными сосисками, копчеными устрицами, анчоусами или еще чем-то соленым.
— Идемте со мной, мистер Белл, — позвала Лил Ноленд, беря Дональда за руку. — Полагаю, что могу сразу называть вас Эрик.
Она куда-то утащила его, а когда они вернулись, Дональд держал в руке большой кубок кока-колы. Лил, гордясь своей ловкостью, красноречиво поглядывала на Нору и всячески старалась отвести спутника подальше от Дженкинса с его подносом.
Экое ребячество! Пи-Эм только пожал плечами. Потом забеспокоился: забота о Дональде стала слишком общей. Очевидно, все уже успели перешепнуться: «Смотрите не давайте ему пить!»
Мужчины тоже втянулись в игру. Одни нарочито держались в отдалении от буфета. Другие одним духом осушали стаканы, чтобы не держать их в руках, разговаривая с Дональдом.
Не разозлит ли это его в конце концов?
Он спокоен, совершенно спокоен, чувствует себя как дома. Болтливость Лил сделала его предметом всеобщих попечений, хотя обычно в этой компании каждый занимается самим собой, не думая об окружающих. Если вас разморило, вы можете даже уйти в одну из спален и вздремнуть. Так случается довольно часто. С началом разъезда кто-нибудь из женщин спохватывается:
— А куда девался мой муж?
— Должно быть, прилег.
— Проспится — отправьте его домой.
Конечно, Дональд — не из долины. С ним обращаются как с почетным гостем. Лил Ноленд подкладывает ему в тарелку самые лакомые кусочки. Того гляди, сама возьмется резать мясо: побаивается, наверное, увидеть у него в руках нож.
Правда, у Пи-Эм долго не было серьезных поводов для беспокойства. Не выпил ли он больше, чем ему кажется?
Он ел, но не помнит — что. Все разбрелись: кто на веранду, кто в гостиную, где была порядочная библиотека, куча пластинок и огромный диван в форме полумесяца — на нем свободно умещалось семь-восемь человек.
Пембертон с неизменным видом собственного достоинства слонялся в поисках партнеров для покера. Обратился даже к Дональду, но тот издали заметил Пи-Эм, лишь улыбнулся и покачал головой.
Пожалуй, именно в эту минуту Пи-Эм и подхватило. Дом Нолендов перестал быть обычным домом, Пи-Эм начало удивлять все: негр, расхаживающий с серебряным подносом от гостя к гостю, и еще множество всяких мелочей, относящихся не только к обстановке, но и к людям, которые двигались на фоне ее.
Он посмотрел вокруг, но уже не своими глазами, а глазами Дональда, точнее говоря, попытался дать оценку людям и вещам, исходя из того духовного уровня, какой предполагал в брате.
Дональд — бедняк и всегда был им. Пи-Эм тоже родился в деревянном домишке папаши Эшбриджа, но не прижился там, и первой его самостоятельной мыслью была мысль о бегстве.
А вот Дональд прирос к дому, пропитался его бедностью и убожеством. Они с Милдред наверняка сохранили привычку мыться в тазу; если у них и была ванна, то дрянная, с пожелтевшей от жесткой воды эмалью. Всю жизнь он выбивался из сил за несколько долларов. Днем и ночью его одолевали жалкие заботы о том, как дотянуть до конца месяца; он по целым неделям раздумывал, может ли купить так нужный ему готовый костюм или ботинки детям.
Здесь, вокруг бассейна, полдюжины комнат для гостей, при каждой ванная своего особого цвета, роскошные купальные простыни с инициалами Нолендов.
Мужчины на первый взгляд одеты как нельзя более просто. Это вроде формы: сапоги, брюки навыпуск, белая рубашка. Только вот сапоги Пембертона, отделанные накладным серебром, обошлись ему в тысячу долларов с лишним. Седло — и того дороже.
Он, пожалуй, не очень богат, уж подавно беднее маленькой Ноленд, но и ему ничего не стоит проиграть тысячу-другую в карты.
Он очень представителен: полное розовое лицо, седые волосы, держится так, словно председательствует — это оттого, что он и в самом деле неизменно возглавляет местные родео.
По правде сказать, попадись Дональду такой человек, как Пембертон, в другом месте, он смотрел бы на него снизу вверх, не решился бы даже заговорить. Да нет, они бы просто никогда не встретились. В поезде Дональд ехал бы в общем вагоне, а у Пембертона было бы отдельное купе; всюду, кроме Ногалеса, они ходили бы в разные бары.
Мысль была случайная и не очень глубокая, но Пи-Эм стал развивать ее и обнаружил, что все, кто собрался вокруг них с братом, — богачи, важные персоны, чьи имена они произносили бы в детстве, почтительно понижая голос, вельможи, если хотите, которых папаша Эшбридж только что не считал людьми другой породы.
Милдред, например, никогда бы не пришло в голову выпить чашку чая с женщиной вроде Лил Ноленд, Пегги или любой из женщин Эпплтона — тоже.
Мимоходом Пи-Эм сделал и другое открытие, обдумать которое обещал себе как-нибудь на досуге, когда опять придет в равновесие: среди присутствующих самыми крупными состояниями обладали женщины.
Он устроился в кресле, держа в зубах сигару; чуть позже в руке у него очутился фужер бурбона. Со стороны казалось, что Пи-Эм дремлет, но веки у него были приоткрыты. Он разглядывал собравшихся, одного за другим, как никогда еще на них не смотрел.
Вот, скажем, Ноленд, муж Лил. На улице его нетрудно принять за приказчика или банковского служащего. Тем не менее он из тех, у кого Дональд всю жизнь смиренно просил работы. Да еще обращаясь не прямо к ним, а к их секретарше или управляющему.
Это не просматривается. Никто не подозревает, что Дональд — из другого мира, из мира маленьких людей. Ноленд даже улучил минутку, чтобы сообщить Пи-Эм:
— Ваш приятель собирается, по-моему, осесть в Соноре.
Сонора — мексиканский штат, прилегающий к этой части границы.
— Он вам так сказал?
— Не мне, а Пембертону. Тот прямо-таки зажегся.
Неужели у Дональда хватило наглости попросить у них места? Большинство здешних владельцев ранчо имеют интересы по ту сторону границы. Ноленд взял за женой три ранчо в Мексике и, вероятно, соблазнен возможностью назначить туда управляющего-американца.
Предоставленный самому себе, Дональд толкался бы в очередях на бирже труда или безуспешно названивал бы по телефону тем, кто сейчас собрался тут.
Теперь же, несмотря на откровения Лил, а может быть именно благодаря им, ему достаточно слово сказать.
А вдруг он уже сказал? Или собирается? В кармане у него ни цента — это Пи-Эм знает. В долину он явился голодный. Милдред с детьми, ожидающая по ту сторону границы, — не в лучшем положении.
Что, если под тем или иным предлогом он займет денег у кого-нибудь из здешних?
В сущности, Пи-Эм совершенно не знает брата. Если не считать смутных воспоминаний детства, он знает его хуже, чем любого человека, с которым познакомился бы несколько дней назад. Разве Дональд не привык занимать у Эмили? Похоже, она ухлопала на него все свои сбережения. Он разжалобил ее ловкими фразами, разговорами о Милдред и малышах. Вероятно, подоил и отца.
Такие типы, с удовольствием рассуждающие о своей невезучести и порядочности, легко начинают верить, что все обязаны им помогать.
В момент, когда миссис Поуп заговорила с Пи-Эм, Дональд стоял у карточного стола, за спиной Пембертона, и наблюдал, как тот играет в покер.
Пи-Эм предупреждал: «Не давайте ему пить».
Но из приличия не мог сказать: «Не показывайте ему слишком много денег сразу».
Конечно, играют на жетоны. Но они имеют определенную ценность и сразу после партии обмениваются на банкноты и чеки. Дональд наверняка уже знает, сколько они стоят. Белые — доллар, красные — десятку, голубые — полсотни. А пятьдесят долларов — это почти столько, сколько Дональд зарабатывал в неделю у Фарнесса и Кампмайера, когда, по счастью, получил там место. Если бы ему с семьей гарантировали пятьдесят долларов в неделю пожизненно, он, вероятно, удовлетворился бы этим и не совершил побег из Джольета.
До чего странное ощущение возникает от этих вопросов! Даже голова кружится. У них один отец, одна мать, но теперь, находясь здесь, Пи-Эм все равно что дома: он ровня — или почти ровня — тем, кто снует вокруг него.
И вот появляется Дональд, изголодавшийся Дональд, который всю жизнь прозябал, потом покушался на убийство, просидел два года за тюремной решеткой и все-таки преспокойно, с невозмутимым, в общем-то, видом наблюдает, как переходят из рук в руки полусотенные жетоны, а Лил Ноленд, женщина с пятьюдесятью тысячами годового дохода, бросается к холодильнику и тащит ему кока-колу в большом серебряном кубке.
Это походило не то на сон, не то на кошмар, отравляло душу смутной тревогой, и тем не менее мысли Пи-Эм были как бы подернуты пленкой самодовольства: никогда еще у него не было случая с такой очевидностью измерить пройденный им путь.
Неужели человек, не сумевший достойно устроить свою жизнь, имеет право ставить под вопрос результат стольких усилий лишь на том основании, что он — ваш брат?
Было душно. Гроза над Тусоном утихла, но над мексиканскими горами уже собиралась новая. Река поднялась так, что рев воды доносился даже сюда.
Вернись Пи-Эм вчера на два часа позже, он бы разминулся с Дональдом и отделался от него. В любом случае брату нельзя обосновываться в Соноре. Хочет жить в Мексике, пусть едет дальше на юг.
Он даст ему денег. Это его обязанность. Он не может сделать меньше, чем Эмили. К тому же, если он не даст, Дональду придется раздобыть их любой ценой, а это еще страшнее.
Сколько? Столько, чтобы продержаться, скажем, месяц. Этого достаточно. Имея в запасе месяц, мужчина обязан выпутаться в любых обстоятельствах. Мыл же Пи-Эм посуду в аптеках-закусочных! Милдред может работать. Она привычная. Такие всю жизнь работают.
Кстати, сколько лет детям? Он не помнил, кто из них старше — девочка или мальчик. Семейную хронику ведет Эмили. Если мальчик, ему примерно шестнадцать. Шестнадцатилетнему парню уже полагается зарабатывать на жизнь.
Интересно, о чем думает шестнадцатилетний мальчишка, когда ему говорят: «Твой отец в тюрьме»?
Жалеет отца? Злится на него? Питает к нему ненависть? Или тоже находит, что бывают люди либо невезучие, либо ставшие жертвой несправедливости?
Что, если это маленький, взъерошенный бунтарь, который в один прекрасный день явится сюда требовать отчета, как его отец сегодня утром?
Вокруг слышались ленивый шум разговоров, стук жетонов, звяканье кем-то наливаемого стакана: Дженкинс исчез, и каждый обслуживал себя как умел. Небо нависло над землей, вдалеке погромыхивало, и атмосфера становилась от этого еще более расслабленной и обволакивающей. Типично воскресная обстановка, когда невольно спрашиваешь себя, за каким чертом несутся по шоссе машины, гудки которых время от времени раздаются то в одной, то в другой стороне дороги.
Внезапно в этой полутишине, гораздо более глухой, чем полное безмолвие, резким диссонансом задребезжал телефон, и Пи-Эм подбросило, как в ту минуту, когда с ним заговорила миссис Поуп. Попробуй он после уверять, что сразу угадал — вызывают его, ему никто бы не поверил. Но он угадал и даже почувствовал, что разговор будет неприятный. Звонок резанул ему слух, как скрипучий голос его ненавистницы.
Лил Ноленд подняла трубку — аппарат стоял на полу, под рукой у нее.
— Междугородный?.. Что?.. Кого, кого?.. Алло!.. Неважно слышу… Что-то трещит…
Собравшиеся уже притихли. Связи мешали только грозовые разряды.
— Беверли-Хиллз?.. Кого попросить?.. Эшбриджа?..
Все так привыкли называть его Пи-Эм, что Лил не сразу сообразила, о ком идет речь.
Телефонистки в Ногалесе, знакомые с нравами долины, без особого труда разыскивали своих абонентов на соседних ранчо.
— Да, здесь. Передаю трубку.
Дональд тоже Эшбридж. Услышав свою фамилию, Пи-Эм посмотрел на брата. Вопреки его опасениям, тот не шелохнулся, только впился глазами в глаза Пи-Эм и больше не отводил их в сторону.
— Алло!.. Это я.
На другом конце провода была Эмили, но он избегал называть ее по имени: зачем людям знать, что у него есть сестра в Калифорнии?
— Да… Плохо слышу… Неподалеку сильная гроза… Повтори… Да, да…
Разумеется, это Эмили! Они уже много лет не звонили друг другу. Могла бы и поинтересоваться, как он живет. В сущности, за минуту до этого она даже не знала, жив ли он.
Но она спросила только:
— Дональд у тебя?
— Да.
— Здоров?
— Да.
— Дальше не отправился?
— Нет.
— Почему?
— Мы отрезаны рекой.
— Не поняла.
— Река разлилась: начались дожди. До шоссе не добраться еще, может быть, несколько дней.
— Мне надо с ним поговорить.
— Что?
Он пытался выиграть время: ему необходимо собраться с мыслями. Игроки тактично продолжали партию, но женщины говорили медленно, с перерывами между фразами. Ясное дело — прислушиваются.
— У меня для него новости.
— Выкладывай.
— Он рядом, так ведь?
Пи-Эм не посмел солгать. Просто промолчал.
— Передай ему трубку.
— Может быть, лучше…
— Как он там?
— Хорошо.
— Поможешь ему?
— Разумеется.
В голосе Эмили не было никакой нежности. Он звучал слишком отчетливо и поэтому безлично.
— А справишься?
— Не сомневаюсь.
— Тут мало не сомневаться.
Будь он один, его бы наверняка прорвало. Она что, тоже собирается учинить ему допрос? Что они оба о нем думают? Почему не доверяют ему? Считают его способным черт знает на что?
— Я сделаю все возможное и невозможное, а справиться в моем положении не так уж трудно.
— Он должен перебраться. Понимаешь, должен.
— Прекрасно понимаю.
— Позови его.
Дональд, приросший к месту, по-прежнему смотрел брату в глаза и, казалось, угадывал, что говорит Эмили. Пи-Эм был почти уверен, хотя и не подтвердил бы этого под присягой, что, как только сестра потребовала Дональда к аппарату, брат медленно двинулся вперед.
О том, чтобы устроить скандал у Нолендов, не может быть и речи. Ему нельзя позволить себе ни одного лишнего слова. Пи-Эм нехотя протянул трубку Дональду. Когда тот перехватил ее, рука его дрогнула. Он наклонился, глухо бросил:
— Алло…
И больше ничего не сказал, только время от времени повторял «алло». Это было долго и однообразно. Женщины смолкли — невольно и словно невзначай. Черты Дональда выражали предельную сосредоточенность, рука, стиснувшая трубку, побелела от напряжения, но ни один мускул в лице не дрогнул, и брат — для приличия, разумеется, — не отрывал глаз от Пи-Эм.
— Да… Да…
Эмили говорила длинными фразами, которые, как многоточия, отделялись иногда друг от друга грозовыми разрядами. В любой другой стране, кроме, пожалуй, Англии, подобный разговор был бы немыслим из-за подслушивающих устройств. Здесь полиция не могла подключиться к линии; Эмили, зная это, говорила без остановки, и только Дональд, застыв в прежней позе, не замечал, что звонок слишком затянулся.
— Благодарю, — выдохнул он наконец.
Пи-Эм надеялся, что сестра попросит снова позвать его и сообщит о результатах переговоров, но ничего подобного не последовало. Дональд положил трубку и, проявив необходимое самообладание, повернулся к миссис Ноленд.
— Извините, пожалуйста, — пробормотал он.
— Да бросьте вы! За что?
Губы Дональда дрожали. Он непроизвольно обвел комнату взглядом, и Пи-Эм догадался, чего ищет брат — стакан с чем угодно, только бы покрепче. На мгновение он испугался, что Дональд схватит его фужер, который был еще наполовину полон, но брат, сделав над собой усилие, лишь облизнул языком пересохшие губы.
Как он ни силился скрыть волнение, оно было настолько очевидным, что Лил Ноленд не удержалась и спросила:
— Надо думать, ничего плохого?
А эта зараза миссис Поуп прошипела Пи-Эм в самое ухо:
— Он женат?
Почему они все, особенно бабье, так пекутся о Дональде? Что в нем особенного, с их точки зрения? Не будь на нем вещей Пи-Эм, он выглядел бы как любой мелкий служащий, который одевается в магазинах, торгующих в кредит. Он, конечно, бледен, но лишь потому, что два года провел взаперти — в буквальном смысле слова. Как бы перетрусили все эти бабенки, если бы им неожиданно сказали правду!
— Пэт!
Дональд спохватился, но слишком поздно: миссис Поуп услышала и запомнила. Теперь она, того гляди, сама назовет Пи-Эм Пэтом — хотя бы для того, чтоб позлить.
— Извините, сударыня…
Дональд обращался к миссис Ноленд. Та поправила:
— Я называю вас Эриком. Значит, для вас я Лил.
Дональд был не способен на это, и теперь Пи-Эм понимал его. Бедняк, которого сорок лет приучали к смирению, он не мог вот так, запросто, начать называть по имени владелицу подобного поместья.
— Вы разрешите мне поговорить наедине с… Пи-Эм?
— Ради бога. Устраивайтесь, где хотите. Если надо, можете запереться. Надеюсь только, вам не сообщили ничего плохого?
Дональд — это чувствовалось — попробовал улыбнуться, но улыбка не получилась, и он еще больше заинтриговал женщин. Ну как? Он достаточно для них печален? Достаточно «интересен»? Вот уж заработают языки после их ухода! Хитро придумано! Все выглядит так, словно Дональд не может ждать. Премило они, уходя, будут выглядеть, особенно Пи-Эм: ведь это же он ввел Дональда в здешнее общество; нет, не ввел — навязал.
Опять лило, но вокруг патио шла крытая галерея, куда не попадал дождь.
Метров через десять Дональд остановился, все еще не решаясь заговорить.
Чтобы дать ему прийти в себя, Пи-Эм раскурил сигару, и Дональд наконец выдавил:
— Мне надо позвонить Милдред.
— Адрес знаешь?
Дональд задыхался. Они стояли на середине галереи, и Пи-Эм казалось, что у брата головокружение: все его крупное тело била дрожь.
— Она там с ума сходит. Истратила последние деньги на разговор с Эмили.
Лицо у Пи-Эм было жесткое, но он молчал: лучше ничего не говорить, иначе он скажет слишком много — его прорвет.
— Она ждала меня гораздо раньше. Не представляла себе, что я могу так задержаться. Ей что-то приснилось, и она перепугалась.
Теперь еще и сны! Женские сны! Вот до чего дошло!
— Судя по всему, она и дети вот уже несколько дней попеременно дежурят около изгороди.
Может быть, даже стоят, уткнувшись в нее лицом? Кто знает, не было ли там кого-нибудь из них вчера, когда Пи-Эм проезжал через ворота?
— Я должен ей позвонить.
— Номер знаешь?
— Ногалес, один-ноль-три. Это пансион для семейных. У них комната на четверых. Мальчик спит на коврике.
— Это все Эмили тебе рассказала?
— Да.
— Очень полезные сведения, не так ли?
— Что ты хочешь сказать?
Зачем углубляться? Их разделяет пропасть; он, Пи-Эм, и вся долина — с одной стороны; с другой — люди вроде Эмили, Милдред, мальчика, спящего на коврике. Очевидно, им зачем-то нужно довести Дональда до белого каления, хотя Дональд и без того способен на любые глупости.
И он таки наделает их здесь. А расхлебывать все — ему, Пи-Эм.
«Он должен перебраться. Понимаешь, должен…» — приказала Эмили.
По какому праву? Только потому, что прятала Дональда у себя? Пи-Эм сделал то же самое, и это особенно похвально: потерять он рискует больше, чем сестра; к тому же он не одинок — у него есть обязательства. Она дала денег? Он тоже даст. Дальше что?
— Давай позвоним от тебя, ладно?
— А ты не можешь подождать, пока все разъедутся?
Вот тут Дональд взял безапелляционный тон — и взял решительно. Он произнес всего одно слово, и Пи-Эм мог бы поручиться, что в голосе брата прозвучала угроза.
— Нет!
Слово не вылетело — оно обрушилось. За ним последовал взгляд. Спокойный взгляд. Но до чего самоуверенный!
— Это не очень вежливо по отношению к Лил Ноленд.
— Я жду уже два дня.
— Тем более можно бы…
Нет, лучше уступить. Дональд способен ударить его прямо тут, в патио, и уж тогда у них действительно будет хорошенький вид.
— Идем…
Вот и все, что произошло. Вот так они провели день у Нолендов. Только теперь возникло кое-что новое: Пи-Эм испугался. Испугался уже не того, что Дональд сделает глупость или скомпрометирует его; нет, испугался по-настоящему — за себя, за свою жизнь.
Страх пришел к нему там, под дождем, у плавательного бассейна, по которому хлестал ливень, в патио, где то и дело тянуло почти холодным сквозняком.
Может быть, после завтрака, в кресле, он дал слишком много воли своим мыслям? А может быть, Дженкинс слишком хорошо его обслужил?
Дональд не выпил ни капли, только раз — да и то на мгновение — потянулся к стакану, но он был тверд как скала, и Пи-Эм сознавал теперь, что брат пойдет напролом, через любые препятствия.
Эмили не имела права посылать его сюда. Она обязана была понять. Для нее все просто: брат едет к брату. Она даже не догадывается, что они люди разных миров. Нет, еще как догадывается! Тон, в котором она говорила с ним, — лучшее тому доказательство. Она тоже угрожала. Не взглядом, не напрягшимися мышцами, не кулаками, но все-таки угрожала — заранее, на всякий случай, не раздумывая даже, сделает Пи-Эм что нужно или нет.
«Он должен перебраться. Понимаешь, должен…»
Выпив, Пи-Эм порой раскисал. Он лучше, чем кто-либо, знал за собой эту слабость. Вот почему он никогда не забывал взглянуть на себя в зеркало. Но если даже недавно он был слегка на взводе, то теперь совершенно отрезвел. Тем не менее походка и весь его вид никогда еще не казались такими безвольными, как в эту минуту, когда он вернулся в гостиную вместе с братом, следовавшим за ним по пятам.
— Извините нас, Лил, Эрику Беллу, — он не без усилий вспомнил это имя, — нужно сделать несколько срочных звонков.
— Кто ему мешает звонить отсюда?
Она сообразила, что позволяет себе нескромность, и торопливо добавила:
— В спальне у Лэрри есть аппарат. Пусть Эрик запрется и звонит сколько угодно.
— Он должен посмотреть кое-какие документы, а они у меня дома.
Промах! Нора заморгала глазами. Ей-то прекрасно известно, что гость явился без всякого багажа.
— Еду с вами, — объявила она.
— Зачем? Мы скоро вернемся. Дела у нас самое большее на полчаса.
Пембертон, не прерывая игры, бросил издали:
— По пути спуститесь к реке: потом расскажете, как там.
— Договорились.
Пи-Эм поклялся себе удержаться, но не совладал с собой: проходя мимо кресла, в котором сидел до разговора с Эмили, он схватил свой еще наполовину полный фужер и осушил его одним жадным глотком.
Брат смотрел на него. Пи-Эм утер рот.
— Пошли.
Почему так встревожилась Лил Ноленд? Видимо, слишком уверовала в его выдумку и предполагает, что у Дональда после приезда к ним начался приступ.
Пи-Эм тоже испытывал страх, глухой, пока еще смутный и все-таки настолько сильный, что все тело его покрылось омерзительным потом.
В машине оба молчали. Через несколько минут Дональд услышит голоса Милдред и детей. Естественно, что он собирается с мыслями, как верующий перед исповедью.
Еще один поворот, и дорога углубляется во владения Норы. Два столба, белый, всегда открытый шлагбаум, низкий барьер из рельсов — преграда для скота. Вверху щит с надписью золотыми буквами: «Ранчо М-М».
Всюду полная тишина, если не считать хлюпанья, с которым шины разбрызгивают лужи. Вопреки всем ожиданиям, первым заговорил Дональд. С таким видом, словно даже в такую минуту ему крайне важно получить ответ на свой вопрос, он осведомился:
— Это все Норино?
И, как бы уточняя смысл сказанного, сперва посмотрел на щит, потом обвел глазами поля и горы вокруг.
— Да, Норино.
— От первого мужа?
Вместо ответа Пи-Эм лишь пожал плечами, и Дональд замолчал. Чуть позже оба вошли в пустой дом, запах и атмосфера которого полностью изменилась за одни сутки потопа даже, так сказать, на вкус. Комнаты пропитались непривычной холодной сыростью. Со стен веранды капала вода, и по полу бежали ручейки. Подушки садовых кресел насквозь промокли.
Телефон стоял в гостиной, на самом виду, но, кроме него, были и другие аппараты: в спальнях у Норы, у Пи-Эм и еще один, на кухне.
— Позвонишь отсюда?
— Мне все равно.
— Предупреждаю: телефонистки, особенно в воскресенье к вечеру, когда у них мало работы, проявляют порой излишнее любопытство и слушают разговоры.
— Мне все равно.
— А мне нет, — парировал Пи-Эм. — Моя ногалесская контора — в двух шагах от «Белл-телефон». И потом, я-то останусь здесь, понятно?
С почти оскорбительным недоумением Дональд проронил:
— Я не собираюсь упоминать о тебе.
— Давай я вызову. Дело привычное.
— Минутку.
Уже довольно давно, почти с самого выезда от Нолендов, Пи-Эм чувствовал, что Дональд собирается принять какое-то решение; сейчас он без колебаний направился к шкафу с напитками. Открыл его, как у себя дома, взял первую попавшуюся бутылку виски, посмотрел на брата.
Взгляд был твердый и недвусмысленный. Он означал: «Можешь делать что угодно — я все равно выпью».
Дональд уже поднес горлышко ко рту, но спохватился. Он же знает, где взять стаканы: сам утром мыл посуду вместе с Норой.
Он налил себе порцию, которая в любом баре сошла бы за двойной бурбон, проглотил ее почти залпом, скривился от отвращения.
— Теперь вызывай. Один-ноль-три.
В комнате царила серая полумгла, похожая на сумерки: краски потускнели, даже мебель утратила свой блеск и не отсвечивала.
— Алло!.. Ногалес?.. Говорит номер пять, Тумакакори… Добрый вечер, мисс. Дайте Сонору, Ногалес, один-ноль-три.
Дональд стоял рядом, неподвижный, но — это угадывалось — такой напряженный, что Пи-Эм в конце концов тоже занервничал. А ведь ничего особенного не происходит. Милдред позовут к телефону. С ней будет говорить муж…
— Алло…
Человек на проводе изъяснялся по-испански. Как все в долине, Пи-Эм со временем более или менее овладел этим языком.
— Попросите, пожалуйста, американку, которая у вас остановилась.
Пи-Эм поежился при мысли, что номер, возможно, не тот и дозвониться до Милдред не удастся. Дональд по-прежнему стоял рядом, прямой и застывший, но по коже у него бегали мурашки, словно он уже ощущал приближение Милдред. Как только в трубке раздался другой голос, он потянулся к ней, и Пи-Эм отдал ее.
— Это ты?
На другом конце провода прозвучали, видимо, те же слова, и наступило молчание, долгое молчание. Пи-Эм, стараясь ступать потише, отошел в сторону, для очистки совести спросил:
— Может, мне выйти?
В ответ Дональд только равнодушно пожал плечами. Он по-прежнему стоял у столика, и провод свисал у него из руки.
— Ну как ты?
Глазами он искал опустевший стакан: его наверняка подмывало попросить брата подлить туда виски.
— Дети? Нет. Попозже… Погоди… Говори первая…
Дональд ухитрился, не кладя трубки, которую прижал щекой к плечу, раскурить сигарету. Он не перебивал жену, а та, без сомнения, захлебывалась словами, силясь поскорее все высказать, выразить, объяснить.
Это тянулось долго, и за все время Дональд ни разу не разжал зубы, ни разу не повернул голову к брату. Когда наконец пришел его черед, он отчеканил — и чувствовалось, что каждое слово взвешено им заранее:
— Слушай. Ты знаешь, где я и у кого…
Что там еще вставила Милдред? Он сухо возразил:
— Ему придется это сделать. Но сейчас переправиться через реку, кажется, в самом деле невозможно. Я-то как-нибудь перебрался бы, но он понадобится мне и на другом берегу. Это может затянуться на несколько дней. Погоди! Насчет тебя и детей я все устрою. Скажи только фамилию твоей хозяйки. Как? Эспиноса?..
Глазами он попросил Пи-Эм — вернее, приказал — взять карандаш и повторил:
— Да, да, Эспиноса… Улица Витторио дель Сарто… Сато? Сото?.. Да, дом сорок один…
Потом удостоверился, что брат успел записать.
— Да. Теперь можешь позвать… Алло! Фрэнк?
Лицо его посветлело, кадык дернулся вверх, и, увидев, что глаза у брата стали влажными, Пи-Эм отвернулся.
— Да, мой мальчик… Да… Отсюда до границы всего девятнадцать миль… Да, меньше получаса… Нет, это действительно невозможно… Да, даже для тебя… Что?.. Не смей больше так делать… Понимаешь, там совсем не то что у нас… Алло!.. Да, да, все наладится… Еще не знаю… Может быть, очень далеко… Конечно. Ты сможешь…
Он опять посмотрел на стакан, словно ища в нем точку опоры, и Пи-Эм нехотя налил ему виски.
— Нет, мой мальчик… Никто, понимаешь, никто… Никакая сила в мире не помешает мне… Дай ей трубку, дай… Алло! Энни?.. Что?.. Тебя не пускали к телефону?.. Конечно, ты тоже имеешь право поговорить…
Он снова застыл, стиснув зубы, устремив взгляд в пространство, зажав в правой руке дымящуюся сигарету.
— Слушаю… Да, да, брат объяснит тебе…
Потом, искоса посмотрев на Пи-Эм, ответил на вопрос, который нетрудно было угадать:
— Нет, по-моему, он на меня не похож… Алло!.. Что?.. Он тоже хочет?.. Пусть скажет пару слов… Телефон на стене?.. Джону не дотянуться?.. Так подними его… Или пусть мама поднимет… Алло!.. Алло, малыш!.. Слышишь меня?.. Да, да, это папа… Да… Честное слово… Привезу тебе самую красивую игрушку…
Неожиданно он сел с таким видом, словно вот-вот выронит трубку — то ли она слишком тяжела, то ли обжигает ему руку.
— Дай еще на минутку маму… Милдред?.. Прости, я… — Он с трудом сглотнул слюну. — Да, да… До скорого… Да, конец.
Дональд, конечно, имел в виду не только разговор, но и весь тот долгий путь, который они с грехом пополам прошли вместе и на котором как будто в насмешку перед ними опять встала преграда — правда, уже не решетка, но все-таки изгородь.
Он забыл положить трубку, и слышно было, как телефонистка надсаживается:
— Переговорили?.. Алло, Тумакакори?.. Переговорили?..
Пи-Эм отобрал у него трубку и водворил ее на место.
— Дай мне выпить.
И, видя, что брат колеблется, Дональд почти легкомысленным тоном добавил:
— Надеюсь, ты сам не веришь в то, что наплел своим друзьям?
Ему надо было поговорить — о чем угодно, только бы не о Милдред и детях.
— Что я наплел?
— Точно не знаю, но прекрасно видел: женщины взвинчены. То стараются оттереть меня от подноса, то суют мне кока-колу. А одна, маленькая такая, брюнетка…
— Миссис Поуп?
— Может быть. Я не запомнил фамилий. Так вот, она ни с того ни с сего сообщила мне, что ее двоюродный брат провел пять лет в сумасшедшем доме, хотя был совершенно здоров; врачи в конце концов признали свою ошибку.
Пристально глядя на брата, он отчеканил:
— А ведь тебе известно, Пи-Эм, что я никогда не был психом. Известно ведь, правда?
В его словах прозвучала невысказанная угроза.
— А теперь…
Он встал и словно встряхнулся, чтобы окончательно подавить в себе волнение. Потом с вызывающим видом, не скупясь, налил себе виски, сходил на кухню, принес из холодильника лед.
— Будешь?
— Самую малость.
Теперь, избавившись от прежней скованности, Дональд стал другим человеком.
— Психом я никогда не был, но что верно, то верно, в одного парня стрелял. Меня посчитали пьяным. Может быть, так оно и было, только это не важно. Я и трезвый сделал бы то же самое. До сих пор жалею, что не прикончил этого типа.
— Полисмена?
— Да. Мы с ним давно были знакомы. И он давно искал случая прицепиться ко мне. Впрочем, это долгая история. И знать ее тебе не надо.
С новой сигаретой в зубах он встал перед братом:
— Вот что, Пэт. Ты слышал, что я сказал мальчику? Между ними и мною ровно девятнадцать миль. Я заметил цифру на придорожном столбе, когда мы вылезли из машины. Каких-нибудь полчаса езды… Я хочу верить твоим россказням о реке.
— Ты же ее видел.
— Ладно. Я готов тебе поверить. Я сказал своим кое-что еще, и это ты тоже слышал. Никакая сила в мире не помешает мне добраться до них. И никто не помешает, ясно? Я сделаю все, что потребуется, — слушай и запомни, — все, что потребуется, чтобы сдержать свое обещание. И какая бы преграда ни возникла передо мной, я… — Он закончил фразу сухим взмахом руки. — Вот это я и хотел сказать тебе наедине.
— Но…
— Я не требую от тебя ни разговоров, ни обещаний. Думаю, что знаю тебя достаточно, а Эмили знает еще лучше.
— Что она тебе сказала?
— Не твое дело.
Дональд говорил, расхаживая по комнате, время от времени пропуская глоточек и попыхивая сигаретой.
— У тебя есть интересы на той стороне?
— Ты хочешь сказать…
— Вот видишь, ты опять финтишь. Я спрашиваю — да или нет?
— Все зависит от того, что ты называешь интересами.
— Ну деньги, если тебе угодно. Или возможность выплатить их определенному лицу.
От его беспощадно накаленного взгляда нельзя было спрятаться.
— Это непросто, но…
— Отлично. Так ты и сделаешь. Сейчас я объясню тебе ситуацию. Эмили не богата. Она истратила значительную долю своих сбережений на мой побег. Остальное отдала Милдред, но это гроши.
— Милдред без денег?
— Хуже. За комнату не плачено. Два дня она работала подавальщицей в кафе.
— В мексиканском кафе?
— Да. Больше не выдержала, и я понимаю — почему. Помолчи! И не воображай, что я пытаюсь тебя разжалобить. Ты не знаешь Фрэнка. Ему пятнадцать. Он тоже пытался подработать. Насколько я понял, по ту сторону это почти нереально. Мексиканцы бедны. Чтобы прожить, жители Ногалеса должны искать себе место в американской части города.
— Верно. Даже на наших ранчо служат почти сплошь мексиканцы.
— Остановка за одним: чтобы утром и вечером пересекать границу, надо иметь постоянный пропуск, а Милдред не может его выправить — ей пришлось бы назвать свою настоящую фамилию. Полиция сразу насторожилась бы, так что, пока я не перебрался…
— Ясно.
Такое обсуждение технических в известном смысле вопросов — уже разрядка.
— Фрэнк попробовал стать чистильщиком сапог, но его побили конкуренты — туземные мальчишки. Деньги нужны моей семье самое позднее завтра утром, иначе хозяйка выбросит их на улицу. О чем ты задумался?
— Об этом.
— Это так сложно?
— Ты способен соображать?
— Я совершенно спокоен.
— Тогда брось пить и послушай минутку. Ты появился, когда я меньше всего на свете ждал тебя, и ты потребовал, чтобы я переправил тебя через границу. Ты не спросил, подвергаюсь я риску или нет. Не подумал даже, что одно твое присутствие может стать для меня форменной катастрофой. Нора того и гляди догадается.
— Понял.
— Ничего ты не понял: если бы понимал, не стал бы напускать на себя угрожающий вид. Что касается границы, я сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь тебе перебраться.
— Я переберусь.
— Тем лучше. Денег я тебе тоже дам — и достаточно, чтобы ты продержался, пока не устроишься.
— Благодарю.
Дональд вложил в слово целый заряд иронии.
— Ты требуешь их у меня для своей жены сейчас же, еще до утра. Отвечаю тебе: попробую, но это сложнее, чем ты полагаешь. У Норы есть интересы в Мексике — она совладелица одного ранчо в Соноре, если хочешь знать. Но только совладелица. В дела она не вмешивается. Я не могу позвонить управляющему и поручить ему отвезти деньги по такому-то адресу; он живет в горах, в пятидесяти милях от Ногалеса. Это тебе понятно? У меня лично есть по ту сторону деньги в банке. Но пока вода не спала, я не могу послать чек. К тому же предпочитаю не оставлять следов.
— Это означает?..
— Одно: вопрос надо рассмотреть со всем хладнокровием. Мне жаль Милдред и детей.
— Еще раз благодарю.
— Убежден, что еще сегодня вечером придумаю, как им помочь.
— Убежден?
— Разумеется, дорогой мой Дональд.
Может быть, именно потому, что Пи-Эм уже был напуган, что страх сидел в нем до сих пор, он и взял неожиданно этот развязный, снисходительный тон.
— Разумеется, я попытаюсь. И поверь: я не сделал бы больше даже для собственной жены, окажись она в таком положении.
— Ты имеешь в виду Нору или Пегги?
Несмотря на все свое бешенство, Пи-Эм ответил:
— Нору.
— Разреши в этой связи задать тебе один вопрос. Даже несколько. Мы ведь все равно разговариваем о Норе, правда?
Дональд откровенно издевался над ним, откровенно искал ссоры. Пи-Эм охотно помешал бы ему пить, но было уже поздно: Дональд не спускал свирепого взгляда с бутылки, которую поставил рядом с собой.
— Сколько было Норе, когда она в первый раз вышла замуж?
— Точно не помню. Года двадцать два.
— А ее мужу?
— Мак-Миллану? Верных сорок пять.
— Она была богата?
— Не очень, хотя из хорошей семьи.
— Брак по любви?
Пи-Эм сухо процедил:
— Мне это неизвестно.
— Хорошо, продолжим. Умирает ее муж, и она выходит за тебя. Брак по любви?
— По-моему, это касается только ее.
— Ладно. А с твоей стороны?
— А это касается только меня.
— Понимаю.
На этот раз кровь ударила Пи-Эм в голову, и он в свой черед перешел в атаку:
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего. Не злись. Мы же впервые после такого долгого перерыва говорим как брат с братом, верно?
— Ты выпил.
— Ты тоже. Я наблюдал за тобой с тех пор, как попал к тебе в дом, и вижу, что ты пьешь не меньше, чем я в прошлом. Пожалуй, и больше. А теперь мой главный вопрос. Предположи, что завтра ты окажешься обесчещен: обнаружится, например, что ты замешан в разных неблагонравных историях, как это бывает с адвокатами или с мужьями богатых жен. Предположи, что полиция арестует тебя и упрячет за решетку…
— Договаривай.
— Как поступит Нора?
Пи-Эм понял и предпочел отвести глаза. Речь Дональда стала еще более прерывистой. Он почти задыхался.
— Предположи, что ты всю свою жизнь был гадиной. Нет, не крупной. Маленькой, просто мразью! Конечно, среди вас таких не встретишь — вы все делаете по-крупному. Предположи, словом, что ты жалкая тварь, неспособная противостоять соблазну, тварь, которая тащится за приятелями в бар и, попав туда, забывает, что дома ждут жена и дети, что деньги, просаживаемые в кабаке, нужны им на пропитание. Так ведь могло и с тобой случиться…
— Нет.
— А со мной случилось. И я считал нормальным, что Милдред надрывается, лишь бы дети, несмотря ни на что, жили прилично. И я терял работу, не желая сознаться себе, что сам кругом виноват.
— Все это я знаю.
— Ты знаешь? Ты? Ничего ты не знаешь. В теории, может быть, да, но в жизни ты не способен понять другого.
— Это тебе тоже Эмили сказала?
— Может быть.
— Ты что, пришел ко мне в дом, чтобы оскорблять меня?
— Я не собираюсь тебя оскорблять и очень сожалею, если ты обижаешься на правду. Мне просто нужно, чтобы ты понял. Так будет благоразумней. Глупость, которую я сделал, тут ни при чем. Да, я сделал ее и с чистой совестью могу заявить, что заплатил за это достаточно дорого. Но я прежде всего помню, что у меня есть обязанности перед Милдред и детьми. Помню потому, что, придя на свидание в тюрьму, Милдред ни словом не упрекнула меня. Потому, что ей не пришло в голову обратиться к тебе или кому-нибудь еще. Потому, что она просто ждала. И прождала бы двадцать лет, если бы все шло своим чередом. Это ты понимаешь?.. Так вот, моя Милдред в девятнадцати милях отсюда, в девятнадцати, Пэт! От меня скрыли, как она зарабатывала на жизнь последние два года. Даже Эмили отказалась говорить об этом. Вчера она была подавальщицей в мексиканском кафе, а мой сын чистил ботинки на улице. Завтра ее вышвырнут из комнаты.
— А виноват буду я?
И тут, выпрямившись во весь рост, Дональд бросил:
— Может быть!
Это прозвучало так нелепо и в то же время так категорично, что Пи-Эм не решился возразить.
— Во всяком случае, если их завтра подберут на панели, отведут на ночь в участок, а потом отправят по месту жительства на эту сторону изгороди, виноват будешь ты. Да, ты будешь виноват, если я не доберусь до них, если…
Он лихорадочно схватил бутылку, допил ее прямо из горлышка и разбил о стенку, после чего уже более спокойно закончил:
— Лучше было сразу тебя предупредить, верно? А теперь поехали к твоим приятелям.
— Я думаю, нам не стоит возвращаться.
— Я другого мнения.
— Ты же еще больше напьешься.
— Возможно. А они разве не пьют?
— Это разные вещи.
— Черт возьми! Ты что это делаешь?
Пи-Эм подобрал осколки бутылки, сходил за тряпкой, вытер стену.
— Норы испугался? Ну, признавайся.
— Нам лучше остаться.
— Хочешь — оставайся, но я отправлюсь — даже пешком, если потребуется. А уж там, если ты не сумеешь достаточно быстро переслать Милдред деньги, я сделаю это сам — найду способ, не сомневайся. Сейчас я тебе расскажу одну вещь. Два часа назад я мог получить хорошее место в Соноре. Том Пембертон затолкал меня в угол, задал мне кучу вопросов. Я понял, что он не прочь иметь там, у себя на службе, такого человека, как я.
— Ты согласился?
— Нет еще.
— А тебе не кажется, что он охладеет к своей идее, узнав, откуда ты взялся?
Дональд на секунду умолк.
— Я как раз об этом раздумываю.
Он прав. Пока брат задавался этим вопросом, Пи-Эм мысленно уже ответил на него. Жители долины — люди не слишком щепетильные: стоит покопаться в генеалогии кой-кого из них, как уже в третьем колене обнаружатся предки, заслуженно или незаслуженно вздернутые шерифами в те времена, когда еще действовал Закон границы.
— Знаешь, Пэт, с тех пор, как я здесь, я не раз спрашивал себя, не ты ли тот из нас двоих, у кого остались взгляды мелкого служащего. Правда, ты разбогател. Ты более или менее ровня здешним. И все-таки тебе не удается начисто забыть, что ты из Эпплтона и до пятнадцати лет щеголял в штанах, перекроенных из старых отцовских брюк. А теперь поехали. И помни: ждет Милдред, жду я, ждут дети.
Разумней было уступить: он ведь объявил, что отправится и один.
В машине Дональд, ставший теперь словоохотливым, перешел на доверительный тон:
— Вот ты рассказал приятелям, что я сходил с ума. А знаешь, это почти что правда. Нет, по-настоящему сумасшедшим я не был, но сбежать мне удалось только потому, что я почти два года имитировал сумасшествие. Ты не представляешь себе, что такое Джольет. Поговори с кем угодно, и тебе скажут, что выйти оттуда практически возможно лишь в законном порядке — через ворота. Но тут вклинилось одно обстоятельство, тебе, вероятно, неизвестное. Эмили, хоть и держит тебя более или менее в курсе семейных дел, тоже не обо всем может писать. Лет двенадцать назад, оказавшись на мели, я полгода работал в давенпортском сумасшедшем доме. Там я изучил психов: я же, как понимаешь, не издали их видел. При случае мне даже поручалось давать им взбучку.
Там, в Джольете, я об этом вспомнил. Любой скажет тебе также, что втирать очки теперешним врачам, тюремным и подавно, можно от силы несколько недель.
У них, между прочим, есть сволочная машинка, которая пропускает электрический ток через мозг. Впечатление такое, словно твою голову сунули под паровой молот.
Если ты действительно ненормальный, то после определенного количества сеансов к тебе вроде как возвращается рассудок. Симулянты — те редко выдерживают больше двух раз.
Так вот, я продержался почти два года. Да так, что смотреть меня приезжали большие специалисты. Так что меня возили в Чикаго на консультацию.
Это еще одна причина, Пэт, по которой…
Фразу он не закончил, но явно хотел сказать: «По которой я не остановлюсь на полпути и не посчитаюсь ни с какими препятствиями».
Когда они подъехали к дому Лил Ноленд, Дональд подобрел:
— Не беспокойся обо мне. Думай только о деньгах для Милдред. Я не подведу.
Это обещание не помешало ему пить с самого приезда. Может быть, он делал это нарочно? Может быть, ему доставляло злобную радость пугать окружающих так же, как он напугал брата?
Партия в покер продолжалась в атмосфере мрачной вялости. Хозяева включили лампы, хотя и не все; кто-то запустил проигрыватель. Один из партнеров, видимо продувшись вконец, уступил место старому Поупу, и тот аккуратными столбиками, как кассир в банке, выкладывал перед собой жетоны. Пембертон, против обыкновения крупно выигрывавший, порозовел еще больше, чем обычно.
Нора настороженно следила за Пи-Эм и Дональдом и, когда последний одним духом осушил оказавшийся под рукой стакан, встала и направилась в патио, знаком позвав с собой мужа.
— Он начал пить? — осведомилась она.
— Не очень сильно. Напрасно беспокоишься.
— Что это был за звонок?
— Не знаю.
— Он держится так, словно вы давние знакомые. Сказал Лил Ноленд, что провел с тобой детство.
— Отчасти так оно и есть.
— Почему друзья оставили его в Тумакакори?
— Я же объяснял. Он воспользовался тем, что ехал через наши края, и решил повидать меня.
— Странно!
— Что странно?
— Ничего. Только мне кажется, между вами что-то происходит. С самого его приезда ты сам не свой. Иногда я поручиться готова, что ты напуган.
— Чем?
— Пойдем. Попробую помешать ему напиться.
— Буду весьма удивлен, если это тебе удастся.
— А если с ним случится припадок?
Теперь Пи-Эм уже не мог ей признаться, что приятель его никогда не сходил с ума и давать ему пить опасно совсем по другой причине.
Хуже всего было то, что он сам оказался не в силах воздержаться от спиртного. Он чувствовал себя настолько опустошенным, что нуждался в непрерывном взбадривании — без этого он просто свалится.
Все, что брат наговорил ему, слилось в его сознании в одну бесформенную серую массу, тяжелую и неспокойную, как грозовое небо. Он подумает об этом на досуге. Он должен на многое возразить и жалеет, что не сделал этого вовремя. Сейчас ему приходили на ум отличные доводы, но он тут же терял нить своих рассуждений или находил их недостаточно убедительными.
Преобладающим его чувством было сознание своей униженности. В нем всегда жила склонность к копанию в себе, и, может быть, именно оттого, что ему часто не хватало самоуверенности, он подчас высказывался слишком безапелляционно.
Что, собственно, наговорил Дональд? Пи-Эм не мог бы точно повторить слова брата. Но в них было нечто дьявольское, потому что, не выдвинув ни одного конкретного обвинения, тот обошелся с ним как с последней дрянью.
Но ведь он, Пи-Эм, всегда был порядочным человеком. Вот и на этот раз он искренне хочет помочь брату и особенно Милдред. Это не терпит отлагательства. Она во что бы то ни стало должна завтра утром получить деньги. Сейчас Дональд оживленно беседует с миссис Ноленд, а та преследует тайную цель — отобрать у собеседника стакан с виски.
До Пи-Эм донеслось:
— Признайтесь, у вас большие неприятности, и вы пробуете забыться.
Это глупо. Женщины всегда глупеют, когда им взбредает в голову разыгрывать из себя утешительниц. С Пи-Эм ни одна из них не брала на себя эту роль. Правда, он всегда стеснялся откровенничать с ними.
— Вы думаете, что, если будете пить, вам это удастся?
Дональд, казалось, решил разыгрывать всех подряд. Вместо ответа он залпом осушил стакан и блаженно улыбнулся.
Еще немного, и дело примет скверный оборот. Лишнее слово, малейшая бестактность, и Дональд сорвется с цепи, как совсем недавно сорвался на минуту в разговоре с Пи-Эм. Он ненавидит всех этих мужчин и женщин. Он зол на них за то, что они богаты, живут в просторных домах, имеют машины, лошадей и беседуют о том, как их дети проводят каникулы в Калифорнии, а Фрэнка, попытавшегося стать чистильщиком обуви, избивают мексиканские мальчишки.
К тому же у него на глазах идет партия в покер, где ставки исчисляются суммами, каждая из которых обеспечила бы его семью на несколько лет.
«Я должен подумать…»
Способ переслать деньги Милдред, точнее, внести за нее плату сеньоре Эспиноса. Он знал эту улицу: немощеная, она поднимается вверх по холму, неподалеку от квартала публичных домов, и в дождь заливающая ее вода скатывается вниз по глубокой канавке.
— Он поклялся мне, что совершенно спокоен. И знаете, почему он не в себе? Из-за женщины!
Подумать только! Лил Ноленд, самая здесь умная из всех, всерьез принимает такую чушь. И каждому сообщает:
— Это из-за женщины…
А рот Дональда уже кривит дурацкая самодовольная усмешка: он всегда улыбается так, когда пьян. Походка у него стала неуверенной. Как будто выставляя себя напоказ, он расхаживает по середине гостиной. На ходу хватает оказавшиеся под рукой стаканы и с отвратительной жадностью опустошает их, всем своим видом показывая, что плюет на окружающих, и напоминая собой пса, который держит в зубах кость и как бы приглашает: «А ну, попробуйте отнять…»
«Я обязательно должен…»
Мысли Пи-Эм путались: он слишком много раз взбадривал себя бурбоном. Вся компания изрядно выпила.
Он должен… Что, собственно, он должен? Кто там завел разговор насчет того, чтобы посмотреть на реку? Вот весело будет, когда их машины увязнут в грязи у съезда с дороги! Идиот Кейди уверяет, что стоит ему захотеть, и он перелетит реку на своем самолете: у него есть туристская машина, на которой он летает удить рыбу в озерах поблизости от Большого Каньона.
— Кому охота махнуть в Ногалес?
Жена его, видя, в каком он состоянии, умоляет приятелей не соглашаться.
— Кроме того, у нас на ранчо, по-моему, не осталось горючего.
Муж напустился на нее. Началась перебранка.
— Летим со мной, и я тебе докажу, что бензина хватит отсюда до самого Мехико.
Слишком много людей говорили одновременно, расхаживали взад и вперед, призывали друг друга в свидетели. Атмосфера спокойствия и достоинства сохранялась лишь вокруг игроков в покер, но они выпили не меньше остальных и, закончив партию, в свой черед тоже разбушевались.
Дональд, окруженный кольцом женщин, предлагал им немыслимое пари на баснословную сумму: он берется переплыть реку при условии, что Пи-Эм…
Дженкинс, в накрахмаленном смокинге, свежий, отдохнувший — он успел, вероятно, вздремнуть, — с улыбкой внес в гостиную свой поднос.
Сперва это было, пожалуй, даже приятно. Все тело у него ныло, и он вдавливал его в матрас — сладострастно, до боли, как нажимают на порченый зуб. Он еще не отдавал себе отчета в том, что лежит на своей постели. Ему снился сон, эротический и сентиментальный одновременно, сон, в котором партнершей была Лил Ноленд, но до неузнаваемости не похожая на подлинную… Лишь когда его потянуло придать видению осязаемые формы, он мало-помалу начал возвращаться к действительности. И по мере того как он стряхивал с себя дремотное оцепенение, чувственная радость все быстрее сменялась отчаянной ломотой в каждом суставе, а пустота в черепе становилась все более головокружительной и звенящей.
Первое, что он расслышал, был редкий равномерный стук: это в ванной падали из душа крупные капли. Значит, кто-то принимал душ? Уж не он ли сам? Нора не пошла бы к нему в ванную. Дональд — тоже.
Еще через мгновение он сообразил, что дальше будет хуже, и на мгновение вознамерился заснуть. Нет, поздно. Ему уже полезли в голову всякие вопросы.
Прежде всего, как он очутился у себя в постели? Глаз он не открывал — им было больно от света, но он понимал, что кровать — его собственная; он успел ощупать и опознать спинку и борта. Затем провел рукой по груди и убедился, что совершенно гол.
Ему и раньше случалось напиваться до бесчувствия, но чаще всего он просыпался нераздетым, лежа поперек кровати, а то и на коврике.
Не Нора ли стащила с него все? Может быть, ей кто-нибудь помогал? Дональд?..
Разматывать цепочку дальше ему отчаянно не хотелось. Не успев еще припомнить в точности, что вчера наговорил и наделал, он уже ясно сознавал, что явь ожидает его неприятная. Какое там неприятная — унизительная! Это опасение не оставляло его даже во сне.
Кроме капель, падающих из душа, кругом ни звука. Дождь перестал. Судя по тому, что сквозь сомкнутые ресницы Пи-Эм пробивается свет, день солнечный. Долорес, их служанки, на кухне нет. Неужели еще не появилась? Экий он, впрочем, дурак. Она у себя в Тумакакори, на другом берегу реки, так что несколько дней придется обходиться без прислуги. Весело, нечего сказать, особенно когда в доме такой беспорядок, а у Норы наверняка дурное настроение.
Он знал, что она зла на него. Неизвестно откуда, но знал. Нет, она злится не за то, что он напился, — это с ней самой бывает, а за то, что он набезобразничал. Все на него злятся. Последним его вчерашним впечатлением было чувство стыда и одиночества в атмосфере всеобщего осуждения.
Он должен безотлагательно сделать что-то важное, жизненно важное, но что? Весь вечер он только об этом и думал. А теперь никак не может вспомнить.
Такого мерзкого похмелья у него никогда еще не было. Ему ни за что не встать, шагу не сделать. Услышав, как Нора встанет, он застонет, чтобы привлечь ее внимание. Она принесет ему большой стакан с раствором минеральной соли, положит на лоб пузырь со льдом.
Только бы она поскорей поднялась! Может быть, еще спит? Может быть, взяла машину и уехала, а он не слышал? Он по-прежнему боялся открыть глаза. Это слишком болезненно. К тому же не стоит ли припомнить кое-какие подробности, прежде чем оказаться лицом к лицу с Норой?
Во всяком случае, получилось глупо. Он твердо знал, что все было до слез глупо. Они стояли в просторной гостиной Нолендов. Уже наступили сумерки. Все без конца прощались друг с другом. День практически кончился, и прошел он не слишком плохо. Пи-Эм не знал, где в ту минуту находился Дональд: раз к нему не цепляется, значит брата поблизости нет.
Кто предложил съездить поглядеть на реку? Этого следовало ожидать. Пи-Эм вспомнилась вереница машин вдоль террасы. У некоторых, хотя окончательно еще не стемнело, были включены фары.
— Садитесь ко мне.
Говорили не с ним, а с братом, и говорила Лил Ноленд, у которой не было никакого резона уезжать из дому. Она просто-напросто похищала Дональда. Лил была весела, наигранно весела. Она по-свойски подхватила спутника под руку и отвела его в машину, в то время как Ноленд, ничтоже сумняшеся, сел в другую.
Неужели они все до одного были пьяны? Да, все — хоть немного. Гроза миновала. С деревьев падали крупные капли. На дороге, превратившейся теперь в канал, у машин как бы выросли длинные водяные усы.
Пи-Эм постепенно закипал. Садясь рядом с Лил в зеленую открытую машину, брат иронически улыбнулся ему. Он пребывал в том же наигранно веселом настроении, что и маленькая Ноленд. Кто бы подумал, что это тот самый человек с натянутыми до предела нервами, который так недавно звонил Милдред и детям!
До чего все-таки драматичен этот звонок через границу! Он взволновал Пи-Эм больше, чем ему хотелось. Он представлял себе, как женщина отталкивает детей от телефона, умоляет их помолчать, наконец передает им трубку — одному за другим, по старшинству, так что последним ее получает маленький Джон, которого приходится поднять на руки, — аппарат-то настенный.
Дональд не имеет права затевать это с Лил. Она не из тех женщин, с которыми играют. Однажды, когда вся компания набралась так же, как вчера, Пи-Эм попробовал поухаживать за ней. Она мило, по-приятельски улыбнулась и отвела его руку.
— Это не для нас, Пи-Эм, старина!
Нет, в нем говорит не досада. Это скорей… Как все сложно! Ревность? Тоже нет. Это не похоже на низменное чувство.
Пока что.
Машины остановились. Все вылезли. Фары освещали реку, и зрелище было действительно захватывающим: коричневые воды, мчавшиеся с головокружительной быстротой, поднялись так высоко, что с верхом накрыли бы легковой автомобиль.
Кто-то сказал Дональду:
— Вы присутствуете на одной из традиционных церемоний нашей долины.
Это точно. Как только начинается паводок, вы наверняка несколько раз на дню застанете здесь всех местных жителей. Кое-кто наезжает даже перед сном — часов в одиннадцать, а то и в двенадцать. И не в надежде переправиться, а просто так, поглядеть.
Рауль, старший ковбой Пембертона, тоже был там на своей белой кобыле, смирно стоявшей в полутьме под деревом. Как все, он приехал полюбоваться разливом. И по всей видимости, уже добрый час смотрел, как поток несет мимо него ветви и стволы деревьев.
Разговор шел исключительно о реке — это уж неизбежно. Всякий раз одни и те же истории.
Особенно отчетливо слышен был голос Лил Ноленд: от возбуждения он стал визгливее, чем обычно.
— Рауль, расскажите, как это делал индеец-яки[17].
Подобно большинству мексиканцев, Рауль был не без примеси индейской крови и унаследовал бесстрастие своих предков. На фоне темно-желтой воды, слившись в одно со своей белой лошадью, словно фосфоресцировавшей в свете фар, он производил по-настоящему сильное впечатление.
— Он единственный, кто не боялся плавать по разлившейся Санта-Крус, — рассказывал ковбой. — Я его хорошо знал. Это был индеец-яки, повыше меня и покрепче. Жил он в глинобитной хижине, примерно на том же месте, где сейчас бар в Тумакакори. Когда течение становилось особенно красным, он приходил сюда почти нагишом — только бедра красным платком обертывал. Высматривал в воде подходящее дерево, нырял и прошмыгивал через поток, как горожанин сквозь толпу, так что можно было не сомневаться: в ста метрах вниз по течению, всегда в одном и том же месте, он обязательно выплывет, толкая перед собой бревно. Так он дрова себе на зиму заготавливал.
— Он утонул?
— Нет, попал под машину.
Нарочно они, что ли, рассказали это Дональду? И пошло! Пембертон стал вспоминать годы, когда дожди, заканчивающиеся, как правило, в октябре, длились до самого декабря.
— Почти накануне Рождества мы были отрезаны на целых девятнадцать дней.
Не забыли, разумеется, и про историю с автомобилем Кейди. Выкладывать — так все. Кейди из упрямства решил перебраться через реку на машине. Вода еле закрывала колеса. Он был уже на середине Санта-Крус, оставалось каких-нибудь несколько метров, как вдруг над потоком встало нечто вроде водяной стены высотой в метр, а то и побольше. Кто-то на берегу закричал, Кейди, по счастью, услышал и посмотрел вверх по течению. Времени ему хватило лишь на то, чтобы выскочить из машины и, шлепая по воде, добраться до берега.
Через четверть часа из воды торчал лишь верх кузова. Кейди даже фотоснимок хранят. Когда Санта-Крус обмелела, автомобиль, превратившийся в кучу лома, обнаружили милей ниже. Так он там и стоит.
Лил с матерински покровительственным видом прижимала к себе в темноте руку Дональда, делая это так, чтобы никому не пришло в голову ни улыбнуться, ни почувствовать себя шокированным.
Неужели они до сих пор не нагляделись на бегущую воду? У Пи-Эм болела голова. После прощальной порции виски ему не терпелось лечь спать. И еще он должен что-то сделать. Только сейчас уже не знает — что.
Ладно, это вспомнится. Вокруг, в черном мраке, прорезанном белыми лучами фар, — силуэты, силуэты.
— Где справился индеец, там и белый не подкачает.
Услышав, как Дональд бахвалится перед Лил Ноленд, Пи-Эм лишь пожал плечами. Это ли не лучшее доказательство того, что нисколько он не взбешен?
— Не пора ли по домам, ребята?
— Почему бы всем не вернуться к нам? Вы сегодня без прислуги, а у нас, на мое счастье, есть Дженкинс.
Пи-Эм головой поручился бы, что, произнося эти слова, она легонько сжала Дональду руку. Брат отодвинулся? Похоже. Во всяком случае, Пи-Эм — случайно, разумеется, — опять оказался в одной машине с Норой. Езды было всего несколько сот метров. Машины тянулись гуськом.
— Когда он начал пить, я струхнула, — призналась Нора. — К счастью, он неплохо держится. Лил присматривает за ним.
— У тебя это называется присматривать? — съязвил Пи-Эм.
— Не ехидничай. С кем он говорил по телефону?
— Почем я знаю?
— Оба вы играете в таинственность. Ты мне, конечно, не все сказал.
— Я?
И пошло! Опять дом Нолендов, опять каждый забился в свой угол, к своей еще полной пепельнице и пустому стакану. Разве что кресла, нагретые задами, успели чуточку поостыть.
В какой раз все это повторяется — здесь или в любом другом доме долины? Сказать друг другу нечего, дел общих нет, и все-таки странная непреодолимая лень мешает им расстаться. Дженкинс, ни капельки не удивившись, уже приготовляет коктейли.
Они-то и доконали Пи-Эм. Весь день бурбон, а теперь еще коктейли — мартини или «манхеттен»?
Почти сразу в сознании его образовался провал. Мимо опять засновали силуэты. Ноздри защекотал запах супа с зеленым горошком. Вероятно, открыли консервы, разогрели суп. Как бы то ни было, одна чашка упала на пол. Не сам ли Пи-Эм опрокинул ее? Он лично не помнит, что ел суп.
Он бесился от злости. И здесь, у Нолендов, было еще трудней понять — почему. Он не испытывал ревности к брату: ревновать нет никаких оснований (хотя из головы не выходит ни этот драматический телефонный звонок, ни образ Милдред с тремя детьми у аппарата в семейном пансионе).
Бешенство это — не из-за Лил. Он не влюблен в нее. А если однажды попробовал поухаживать за ней, то лишь потому, что был пьян. Он просто ею восхищается. У него к ней чисто дружеское чувство.
Он взбешен — и все тут. Почему — этого никто не поймет, он сам тоже не понимает. Тем не менее смутно сознает, что не столь уж не прав.
Все идет иначе, чем должно идти. Дональд ведет себя не так, как ему полагалось бы. Все остальные — тоже.
Кто, в конце концов, Дональд или он, работал всю жизнь и выбился в люди благодаря упорству и мужеству?
Не это ли отправная точка, которая может привести хоть к какому-то объяснению?
И все-таки несколько часов тому назад, когда они были вдвоем на ранчо, Дональд цинично бросил ему:
— Допустим, ты влип в грязное дело. Останется ли Нора…
Во всем этом бездна несправедливости. С Дональдом носилась не одна Лил — все, вплоть до Пембертона. Тот чуть ли не ухаживал за ним, правда не без надежды усадить его за стол для покера.
Пи-Эм предвидел, что рано или поздно Дональд согласится. Нет, уже готов согласиться. Он вмешался:
— Не надо. Ему нельзя играть.
Дональд оскалился:
— Боишься, как бы я не вытянул из них все денежки? А тебе придется давиться от зависти, так ведь?
Лил увела его. Теперь ей, несомненно, мерещились бог знает какие ужасы. С Дональдом, хоть он на десять лет старше ее, она вела себя как мамаша — даже супом его с ложечки кормила, и всем это нравилось, потому что выглядело игрой.
Дальше опять провал. Пи-Эм напрасно силился вспомнить. Нет, одни провалы. Сейчас придет Нора, заполнит их, и это будет форменной пыткой.
В голове у него мелькнуло слово «собака» — и не случайно. С какого-то момента оба они стали похожи на двух взъерошенных, готовых сцепиться псов. Остальные наверняка это заметили и, конечно, свалили вину на Пи-Эм.
Гости расхаживали по дому, бродили по комнатам, на ощупь разыскивали уборные: в одних помещениях горел свет, в других царил мрак. Всюду, даже в патио, валялись стаканы. Иногда люди сталкивались в темноте и расходились, не узнав друг друга; одному из них, без сомнения, было нехорошо.
Каждый из братьев издали поглядывал на другого, взгляды их скрещивались, и в глазах Дональда читался все тот же сдобренный презрением вызов.
Кто дал ему право презирать Пи-Эм?
Подумать только! Он еще держится королем: саркастически подтрунивает над всеми, особенно над женщинами, с пьяной легкостью жонглирует людьми.
Все это время Пи-Эм, видимо, избегал одиночества. С кем-то говорил, более или менее надолго присоединялся к разным группам, опрокидывал стакан за стаканом, но неизменно шел по следу брата и, вероятно, уже испытывал желание затеять драку.
Не то же ли происходило с Дональдом?
— Тебе не кажется, что нам лучше уехать?
Это сказала Нора. Она, как всегда, безошибочно определила, что он готов; но она знала также, что настаивать бесполезно.
К тому же в этот вечер они, его брат и он, как бы олицетворяли собой две враждебные стихии.
Им предстояло решить старый семейный спор, восходящий через Ферфилд, штат Айова, еще к временам Эпплтона. Нет, дальше. Это лежит за пределами их личной судьбы, это библейский конфликт.
Он, несомненно, произнес эти слова вслух, потому что, отыскавшись в кладовке памяти, они уже не выходили у него из головы.
Библейский конфликт!
Каин и Авель, Исав и Иаков…
Ему уже было не остановиться. Дональду — тоже. Но как все-таки это вырвалось наружу?
Вот тут голова и отказывала ему. Он знал, что все получилось по-идиотски несуразно. Все приобрело ложную окраску. Пресловутый библейский конфликт кончился вульгарным скандалом, который вызвал гадливое чувство у самых близких друзей Пи-Эм.
Попробуй теперь втолкуй, что между ним и Дональдом встало нечто действительно большое, что это извечная драма.
Началось даже не с Дональда. Пи-Эм просто обязан в точности вспомнить каждое свое слово. Он должен также решить для себя, бывают ли в жизни минуты, когда человеку приходится делать прямо противоположное тому, что он хочет сделать.
Он думал о Милдред Додсон, а злился на Лил. Испытывал ненависть к брату, а выместил ее на маленькой Ноленд. Он не выбирал подходящий момент. Это случилось в минуту, когда он меньше всего собирался затевать драку и к тому же держал в руке полный стакан.
Он шел по их следу. Отыскал обоих на веранде и решил, что там больше никого нет. Лил с притворно материнским видом гладила теперь уже не руку, а пальцы Дональда.
Тут он и выпалил, сам удивляясь тому, что говорил:
— Как вам обоим не стыдно! Как вам не стыдно, Лил! Если бы ваш муж…
Чтобы все получилось именно так, потребовалось просто чудовищное совпадение разных случайностей. Потребовалась также другая коллизия: Лэрри Ноленд, обычно ничуть не ревнивый, выпил больше нормы и, как Пи-Эм, двинулся по следу жены.
По логике он должен был обрушиться на Дональда.
Так вот, когда Пи-Эм заговорил, Лэрри стоял, притаившись в углу веранды. И, вопреки всем ожиданиям, сорвал злость на Пи-Эм.
У этого мирного человека бывали звериные вспышки. Без предупреждения, без единого слова он въехал Пи-Эм кулаком в лицо.
Стакан буквально взлетел в воздух, вылился на платье миссис Ноленд и разбился об пол. Непроизвольно отреагировав на боль в челюсти, Пи-Эм в свою очередь ударил раз, другой, третий, может быть даже больше, и продолжал бы так до бесконечности, хотя противник его уже свалился.
Был ли еще кто-нибудь рядом с ними в эту минуту? Пыталась Лил остановить Дональда или нет?
Брат, стиснув кулаки, надвигался на него, и Пи-Эм, облегченно вздохнув, встал в позицию.
Удар пришелся ему в левый глаз, которого он так больше и не открыл. Но его кулаки тоже угодили не в пустоту. До сих пор у него в ушах стоит крик Норы:
— Пи-Эм!.. Успокойся! Оставь его!
После первой схватки оба отступили, давая себе свободу маневра. В зрачках Дональда поблескивал все тот же свирепый иронический огонек.
— Не забудь, что я тебе сказал, — процедил он сквозь зубы. — А теперь иди сюда, я расквашу твою поганую рожу.
Может быть, сказано было и не совсем так, но слова «поганая рожа» Дональд употребил. Нора бросилась оттаскивать мужа. Не придумай он историю с сумасшествием, их, скорее всего, оставили бы в покое — пусть выясняют отношения сами.
Дерущихся разняли. Роль арбитра, как всегда, взял на себя Пембертон, выполнивший свою миссию с простотой и достоинством.
— Мы в доме наших друзей Нолендов, ребята. Хотите сводить счеты — соблюдайте приличия: выйдите на улицу.
Пи-Эм заметил кровь у себя на руке. Его отвели в сторону. Окружающие, перебивая друг друга, что-то говорили ему.
Он ясно помнит, что несколько раз повторил:
— Пусть он выйдет на улицу! Пусть выйдет! Пембертон прав. Пусть выйдет!..
Разумеется, с ними схитрили, как хитрят с детьми. Его вывели из дому на крыльцо, а Дональда утащили в другую сторону — вероятно, в патио.
Пи-Эм очнулся у себя в машине, но не за рулем — его место заняла Нора.
— Поехать с вами?
Голос был вроде бы Смайли.
— Благодарю, не надо. Справлюсь сама. Извините нас.
Пи-Эм, разгоряченный дракой, порывался выскочить.
— А, удрал! Он струсил! Ха-ха-ха!
Кто-то проверил, закрыта ли дверца с его стороны.
Провал. Мрак с несколькими просветами. Он, например, уверен, что дома выпил еще. Нора, конечно, не стала ему мешать — пусть добирает. Дать ему свалить себя с ног, потом уложить его — это, бесспорно, самое разумное, что она могла сделать.
Куда делся Дональд? Чью сторону взяли их приятели? Не остался ли он у Нолендов?
Все было так ужасно, что Пи-Эм боялся об этом думать. И тем не менее ему совершенно необходимо знать все. Он вновь видел свою гостиную с одной-единственной зажженной лампой, полуосвещенную фигуру Норы, ее голые ноги и бедра. Она, разумеется, тоже была пьяна. Все были пьяны.
Только вот за всем этим стоит нечто такое, что продолжает ускользать от него, хотя в нем-то и заключена, пожалуй, вся суть. Нет, он обязательно должен открыть глаза, встать с постели.
Левый глаз Пи-Эм заплыл. Ему казалось, что голова у него полна какой-то жидкостью, которая при малейшем движении переливается из стороны в сторону.
Несмотря ни на что, он добрался до ванной. Встал перед зеркалом, посмотрелся в него. Веко на левом глазу было иссиня-черным и вспухло, нижняя губа вздулась, на подбородке запеклась кровь. Он сунулся в аптечку, нашел пузырек с минеральной солью, к которой всегда прибегал в подобных случаях, и вытряхнул две таблетки в стакан. Вода немедленно забурлила.
Он чувствовал себя по-настоящему больным. Ему хотелось позвать Нору, но его удерживал стыд; кроме того, он опасался узнать подробности, которые окажутся еще более неприглядными, чем те, что уже ему известны. На дворе было солнечно, хотя из-за большой влажности свет как бы уплотнился и стал более желтым, чем всегда. Однако в стороне Ногалеса опять погромыхивало.
Так обычно и бывает. Одна-две сильные грозы, потом затишье. Утром кажется, что все кончилось. Зелень дышит свежестью, птицы поют, на небе ни облачка.
Потом из-за горных вершин выползает что-то ослепительно-белое, становится светло-серым, затем почти черным, и часа в два-три дня, когда вода в реке вроде бы начинает идти на убыль, разражается новая гроза.
Иногда в этом промежутке кто-нибудь успевает перебраться через Санта-Крус на лошади или пешком, по пояс в воде, с риском, что при первом же неверном шаге его унесет течением.
Пи-Эм чувствовал, что должен снова лечь. Его шатало. Он боялся потерять сознание.
К счастью, дверь, соединявшая ванные супругов, наконец распахнулась. Кожа на лице у Норы блестела, взгляд был тусклый, волосы растрепаны. Она тоже спала. Он разбудил жену, когда открывал кран, и на ее мальчишеском теле не было ничего, кроме голубого пеньюара.
— Тебе чего-нибудь дать?
— Не знаю. Мне что-то нехорошо.
— Ну-ка покажись.
Поглядев на его лицо, она не улыбнулась, но и состраданием не прониклась.
— Лег бы ты лучше опять.
— Послушай, Нора…
— Что?
— Прости меня. Я не помню в точности, что произошло, но…
Милдред в таких обстоятельствах наверняка сходила бы с ума. Нора, вероятно, не злилась на него, но и жалости у нее тоже не было.
— Иди. Сейчас принесу тебе льда.
Он увидел свою одежду, валявшуюся рядом с кроватью.
— Кто меня раздел? Ты?
— Да. Это было нелегко. Ты рвался обратно. Говорил, что это вопрос жизни и смерти.
— Что? Какой там еще вопрос жизни и смерти?
— Вопрос о том, разыщешь ты его или нет. Ложись. И называл ты его не Эриком, а Дональдом. Почему?
— Не знаю.
— Скажи честно: ты врал мне с самого начала?
Не время ли все объяснить? Или придумать новую ложь?
— Умоляю, Нора, принеси льда.
Она ушла, все так же босиком. В доме царил беспорядок. Удивительно тоскливо много дней подряд обходиться без прислуги! Впечатление такое, будто все идет как попало, погружается в лишенный всякой поэтичности хаос.
— Я много болтал? — спросил Пи-Эм, когда на лоб ему лег пузырь со льдом.
Они были скорее товарищами, чем мужем и женой. О подлинно любовных отношениях речь у них никогда не заходила. Товарищем, правда, Нора была превосходным, тем более что всегда сохраняла хладнокровие.
— Ты упорно говорил о какой-то катастрофе. Это стало у тебя вроде навязчивой идеи. Погоди, сейчас припомню… Ты твердил: «Они не сознают, что только я могу предотвратить катастрофу. Я всю жизнь работал, чтобы не допустить ее, и вот как меня отблагодарили».
Он покраснел от этой пьяной высокопарности. Во хмелю он неизменно считал себя несчастным, непонятым. Ему казалось, что, делая все для других, он ничего не получает взамен.
— Я пробовала помешать тебе звонить.
— Я звонил?
— Мне пришлось уступить: я ведь не знала, насколько обосновано твое беспокойство.
— Я звонил от Нолендов?
— Отсюда, когда мы возвратились. Ты поуспокоился. Я даже подумала, что к тебе вернулось самообладание. Ты попросил еще выпить. Сперва я не дала. Ты настаивал. Повторял: «Поверь, Нора,
Он боялся поднять на нее глаза. Она взяла со стола пачку сигарет, закурила и, закинув ногу на ногу, устроилась в кресле, единственном на всю спальню. Отважившись наконец искоса бросить на нее взгляд, он по гримасе, сопровождавшей первую затяжку, понял, что похмелье у Норы тоже не из легких.
— Погоди… Ты говорил, что выполняешь святой долг, что я когда-нибудь все пойму. В конце концов я дала тебе трубку, решив, что это все-таки лучше, чем раздражать тебя.
— Кому я звонил?
Он вспомнил одновременно с тем, как она ответила:
— Ривзу.
Это был его ногалесский компаньон и коллега, старый адвокат, неоднократно избиравшийся окружным судьей.
— В котором часу?
— Точно не скажу. Во всяком случае, за полночь.
Ривз, низкорослый, всегда холодный человечек, до педантизма любил порядок: самые мелкие привычки возводились им в ранг незыблемой традиции.
— Разговор заказала я. Там долго не отвечали. Мне пришлось попросить телефонистку повторять вызов в течение пятнадцати минут. Наконец Ривз сухо ответил, что спальня у него на втором этаже, а телефон на первом и что я вынудила его спуститься вниз босиком с риском наступить на скорпиона или ядовитого паука.
Ривз болезненно боялся любых животных.
— Я просил его внести за меня деньги, так?
Боже милостивый! Как трещит голова! И как все более мерзко становится у него на душе с каждым новым открытием! Хватит ли у него теперь мужества посмотреть Ривзу в лицо?
— Ему ты тоже повторил, что это вопрос жизни и смерти. Сказал, что сегодня же утром, как только рассветет, — последнее ты подчеркнул, — необходимо вручить определенную сумму какой-то сеньоре в Ногалесе, Сонора.
— Сеньоре Эспиноса?
— Возможно. Фамилия, во всяком случае, была испанская. Адрес ты дал.
— Я указал сумму?
— Ты все время менял ее. Ривз, видимо, возражал, но ты настаивал.
— Он, наверное, напомнил мне, что банк открывается только в девять?
— Похоже. Ты добавил, что нужен не чек, а наличные. И все время горячился. Сперва вел речь о двухстах долларах. Потом о пятистах. Наконец заорал в трубку: «Пятьсот долларов, ясно, Ривз? Нет, тысячу! И можете справиться у Норы, в своем я уме или нет. Не спорьте. Это мое личное дело. Тут решаю только я. Повторяю, тысячу долларов».
— Ты говорила с ним после меня?
— Да. Ты передал мне трубку и с горечью бросил: «Он думает, я пьян. Будь добра, успокой его».
— И ты его успокоила?
— Я сказала: «Сделайте, как он хочет. Так будет лучше».
— Ривз обещал?
— Он опять разворчался; он не обут, не одет, он не знает, где достать тысячу наличными раньше девяти утра.
Пи-Эм почувствовал, что наступает критический момент. Он понял это по напряженному молчанию Норы в перерыве между двумя затяжками.
— Скажи, Пи-Эм, кто это?
— Ты имеешь в виду женщину?
— Нет, его.
— Послушай, Нора. Мне сейчас нехорошо. Клянусь тебе, у меня есть серьезные основания для беспокойства. Где он?
— Не знаю. Я увезла тебя, как только ты поддался на уговоры.
— Ты держалась молодцом. Но это еще не все. Мне совершенно необходимо знать, где он.
— У Лил, конечно.
— Не позвонишь ли туда? Который теперь час?
Она подошла к двери и выглянула в гостиную — там на стене висели часы.
— Половина двенадцатого.
— Звони.
— После вчерашнего?.. А, ладно! Может быть, повезет — нарвусь на Дженкинса и все выспрошу.
К телефону действительно подошел Дженкинс. Говорил он вполголоса, словно боясь разбудить хозяев.
— Скажите, Дженкинс, приятель, который с нами был вчера… Да, именно… Он остался у вас?.. Как!.. Это точно?.. А он не уехал с Пембертонами или Кейди?.. Конечно, я понимаю, они спят… Нет, не будите ее… Я позвоню еще… Благодарю, Дженкинс… Он в порядке, в полном порядке.
Пи-Эм тревожно уставился на жену.
— У Нолендов его нет. Кажется, после нашего отъезда разыгралась новая сцена. Его пытались уложить в комнате для гостей. Ему удалось вырваться. Он заорал: «Все вы дурачье, никто мне не нужен — я и сам доберусь до Милдред!» Дженкинс недоговаривал, но я все поняла. Они выскочили в патио. Твой приятель воспользовался темнотой и дал тягу. А там поблизости загон, обнесенный колючей проволокой. Он бежал прямо за изгородь, но в последний момент заметил ее и перепрыгнул. Нагнать его не удалось — машинам там не пройти. Началось нечто вроде повального бегства. Ноленды остались одни.
— Звякни заодно Пембертонам.
Нора редко бывала такой послушной, как в этот раз, — вероятно, надеялась, что будет вознаграждена и муж удовлетворит ее любопытство.
Пембертон уже встал, принял ванну, растер себя с ног до головы, как растирают лошадь перед скачками. Разговор длился недолго.
— Тон у него был довольно сухой, — сообщила Нора. — Они объехали вокруг загона. Никого не заметили. В загоне паслось десятка два кобыл с жеребятами, они были чем-то напуганы.
— Это все?
— Ты же слышал, я спросила, куда, по его мнению, мог деться твой приятель. Пембертон ответил: «Он был так возбужден, что наверняка попытался форсировать реку».
Пи-Эм никогда еще не было так плохо.
— Очень тебя прошу, звони Кейди, звони Смайли, даже Поупам.
— Нынче утром любезности ни от кого не дождешься. Ну да ладно!
Нора села на телефон. Смайли еще спали, и ей пришлось извиняться за то, что она разбудила их. Кейди уже уехал верхом на свою хлопковую плантацию — боится, что она пострадала; миссис Кейди ничего не известно.
— Спроси, на месте ли их самолет.
Почем знать, не владеет ли Дональд пилотажем? А вчера вечером шла речь об аэроплане Кейди.
— Она видит его из окна.
— Пусть не кладет трубку еще минутку. Посоветуй ей присматривать за ним или снять с него какую-нибудь деталь.
— Ты серьезно? Разве я могу ей это сказать?
— Да, ты права.
Остались только Поупы. Разговор тянулся нескончаемо. К телефону, без сомнения, подошла миссис Поуп, не отказавшая себе в удовольствии прокомментировать вчерашние события. Нора топала ногами от нетерпения.
Ранчо Поупов ближе всех остальных к Ногалесу. Именно вокруг него Санта-Крус делает петлю, которая примыкает к горам и, так сказать, запирает долину. По прямой от него до границы не больше пяти миль.
Разговор все не прекращался. Нора успела почти целиком выкурить еще одну сигарету.
— Старая стерва! — выдохнула она, положив трубку.
— Что она сказала?
— Явно старалась вытянуть что-нибудь из меня. Задавала ехидные вопросы. В конце концов рассказала, что под утро лошади начали носиться вокруг ранчо, словно их кто-то напугал. И добавила, что, если твой приятель не найдется, она, учитывая, что ты наговорил о нем Лил и его вчерашнее поведение, позвонит в ногалесский пограничный отряд.
— Им тоже не перебраться через реку.
— Не забывай, у них два самолета и еще вертолет.
И, встав, она объявила:
— Пойду сварю себе чашку кофе. Сделать на твою долю? А потом ты, надеюсь, объяснишь, что происходит.
Следующим этапом было долгое сообщение Ривза по телефону.
Что касается Норы, она держалась прекрасно, гораздо лучше, чем ожидал Пи-Эм. Правда, не так, как вела бы себя, скажем, Милдред: та бы наверняка встревожилась или расчувствовалась.
— Я напущу тебе горячую ванну. Это поставит тебя на ноги. Я тоже приму.
Он ответил и оценил еще одну деталь: дверь, соединявшую обе ванны, она оставила открытой. Почему ее длинное мальчишеское тело наводит его на мысль о бойскауте? В деловитости ей, во всяком случае, не откажешь.
Когда он уже погрузился в воду, а ванна за стеной начала наполняться, Нора предложила:
— Как ты думаешь, не выпить ли нам пива, чтобы наладить желудок? Принести тебе сюда?
Ну и молодчина. Он слышал, как она расхаживает взад и вперед, хлопает дверцей холодильника, достает чистые стаканы, выдвигает ящики в поисках бутылкооткрывателя. Пи-Эм редко испытывал к ней такое товарищеское чувство, как сегодня.
К моменту разговора со своим компаньоном Ривзом он был уже почти в форме и чувствовал себя гораздо уверенней, чем мог надеяться, когда проснулся. Он пробился. Левый глаз раскрылся почти полностью. Под нижней губой, там, откуда вчера брызнула кровь, осталась, правда, небольшая ссадина, но он заклеил ее пластырем приятного телесного цвета.
Вызывая Ривза, он нервничал. Ожидал выражений неудовольствия, но и на этот раз все прошло не так, как он рисовал себе.
— Ривз? Говорит Пи-Эм.
— Слушаю.
— Извините меня, старина, что поднял вас ночью.
— Поручение выполнено в указанный срок.
Ни малейшего намека на состояние Пи-Эм во время предыдущего звонка, а ведь бывший окружной судья не мог его не заметить.
— Очень признателен. Вы, конечно, знаете, что мы отрезаны разливом и, вероятнее всего, я попаду в Ногалес не раньше чем через несколько дней.
— Вас интересуют подробности, связанные с поручением, которое вы мне дали?
Ривз произнес свою тираду невозмутимо ледяным тоном, и можно поручиться, что на лице его не дрогнул ни один мускул. Одни над ним посмеиваются, другие догадываются, что он сам опасный насмешник.
— Если это не слишком затруднительно, Ривз.
— Мне гораздо затруднительней умолчать о них.
Он изложил факты ровным, монотонным голосом, ни разу не запнувшись.
— Прежде всего я задал себе вопрос, кто может одолжить мне тысячу долларов до открытия банка.
— Извините меня, Ривз.
— Не за что. И не перебивайте, пожалуйста. Я подумал о своем друге Хуане Пересе, владельце ресторана «Подземелье». Во-первых, Перес встает рано; сам вместе с шеф-поваром закупает продукты; во-вторых, по воскресеньям «Подземелье» работает на полную мощность, значит в кассе должны быть деньги. Словом, я отправился за изгородь. Своего друга Переса я застал среди ведер с водой и тряпок для мытья пола.
Ривз наверняка явился туда при полном параде. Картина. Семь утра, «Подземелье». Персонал, засучив рукава и не жалея воды, надраивает пол, а тут адвокат-американец степенно просит позвать хозяина.
— Он без всяких разговоров обменял мне чек на банкноты.
Интересно, как объяснил Ривз свою сногсшибательную просьбу? Вероятнее всего, никак. Он не из тех, кто пускается в объяснения: его мало волнует, что о нем подумают.
Ривз неторопливо рассказывал:
— Затем я отправился на поиски улицы Витториа дель Сарто и, наведя справки у самых осведомленных лиц, в том числе у случайно встреченного мною комиссара полиции, был вынужден констатировать, что в Ногалесе, Сонора, такой улицы не существует.
Пи-Эм раскрыл было рот, чтобы снова извиниться, но его компаньон тем же тоном продолжал:
— Зато я выяснил, что есть улица Витториа де Сатто, на которую и вышел, спустившись по какому-то переулку. Меня чуть не сшиб с ног осел, нагруженный двумя бурдюками с водой. В ответ на мой звонок в доме сорок один раздались различные звуки. По меньшей мере трое детей подошли к дверям и рассмотрели меня через окошечко вроде тюремного волчка. Кто-то довольно долго расхаживал взад и вперед, после чего толстая, наспех одетая женщина в бигуди боязливо отворила дверь и осведомилась по-испански, что мне нужно.
Я ответил, что принес ей тысячу долларов, и она воззрилась на меня еще менее любезно:
«Мне, сеньоре Эспиноса?»
«Я действительно имею поручение передать сеньоре Эспиноса тысячу долларов».
Вышел мужчина, прислушался к разговору и посоветовал ей на местном диалекте — думал, я не пойму:
«Да бери же. Чем ты рискуешь?»
В коридоре толпились дети. Они были крайне возбуждены.
— Еще раз извините, Ривз. Мне совестно…
— Угодно вам слушать дальше? Я заранее приготовил расписку, но, когда сказал женщине, что надо расписаться, она чуть не захлопнула дверь у меня перед носом.
Тут вошла еще одна особа, которая попыталась скрыться от меня, потому что была не одета. Это блондинка, с тонким, но изможденным лицом. По-испански она не знает. Она тихо сказала что-то мадам Эспиноса и утащила ее вглубь коридора, а я остался на пороге, и дети поочередно выходили глазеть на меня.
Обе с трудом понимали друг друга. Американка увела собеседницу в одну из комнат, где они продолжали свои сложные переговоры с помощью мужчины, пытавшегося служить им переводчиком. Тем временем на улице собралась целая куча мексиканских мальчишек.
Бедный Ривз!
— Наконец мадам Эспиноса вернулась и протянула руку. Прежде чем отдать банкноты, я показал расписку, и она опять заколебалась. Позади нее раздался умоляющий голос: «Ради бога!»
Она собралась с духом, расписалась, схватила деньги и поскорей захлопнула дверь.
Это все. Расписка, разумеется, будет передана вам по первому требованию.
— Страшно сожалею, Ривз. Я вам все объясню.
— Совершенно незачем. Вам достаточно перевести на мой счет тысячу долларов, как только уровень Санта-Крус сделает возможной доставку почты.
Опуская трубку, Пи-Эм чувствовал себя почти больным от стыда. Идиотская история! Торопиться с выплатой до открытия банков не было никакой нужды. И главное, сумма оказалась смехотворно завышенной. Все это лишь насторожит сеньору Эспиноса, и есть основания полагать, что сейчас половина Ногалеса уже в курсе дел американки с тремя детьми.
— Что-нибудь съешь?
— Попозже.
— Мне тоже не хочется.
— Остальные были очень пьяны?
— Да, но меньше, чем ты.
Нора сказала это без всякого упрека — просто в порядке информации.
— Что ты намерен делать?
И тут же без околичностей и подходов, без напускного безразличия или вкрадчивости, неизбежных в таких случаях у большинства женщин, она спросила:
— Тебе не кажется, что самое разумное — сказать мне, кто он?
Она ясно видела, что Пи-Эм пришиблен, размяк, потерял контроль над событиями. Он не стал колебаться:
— Это мой брат.
Она все так же бесхитростно призналась:
— Я догадывалась об этом с первой минуты знакомства.
— По-твоему, мы похожи?
— Не в буквальном смысле. Но фамильное сходство заметно. Особенно когда вы смотрите друг на друга. Такой взгляд бывает только у братьев и сестер.
— Я очень беспокоюсь, Нора.
— В Мексике его ждет жена?
— Да.
— Что он натворил?
Почему он не признался ей раньше? Как бы это все упростило! Нора не загорелась от любопытства на манер Лил Ноленд. Она расспрашивает по-товарищески, хочет помочь. В сущности, они всегда были именно товарищами. А вышла она за него после смерти Мак-Миллана, вероятно, лишь потому, что не могла жить одна в долине. Возраст у него был подходящий, он пользовался репутацией дельного адвоката и порядочного человека. Пил умеренно.
Само собой разумеется, брак они заключили на условии раздельного владения имуществом, и, хотя Пи-Эм вел дела жены, он обязан был советоваться с ней и скреплять ее подписью каждую бумагу.
Это отнюдь не признак недоверия. Это в порядке вещей. И теперь она не злилась на мужа за то, что у него оказался брат, который, возможно, навлечет на них неприятности. Она лишь переспросила:
— Что он натворил?
— Ей-богу, Нора, не могу ответить точно. Мы не виделись с самого детства. Известия о нем доходили до меня крайне редко. Два года назад он в кого-то стрелял. Но не поручусь, что тот человек умер. Брат сидел в Джольете, откуда и бежал.
— Понимаю.
— Я искренне хотел ему помочь. Клянусь, что собирался переправить его в Мексику, как только Санта-Крус пойдет на убыль. Ты сама слышала: я послал деньги своей невестке, ожидавшей его в Ногалесе. До сих пор не возьму в толк, как мы поссорились.
— Оба были пьяны.
— Дело не только в этом. С первой же минуты между нами что-то встало. Начал Дональд.
— Деньги у него есть?
— Уверен, что нет.
— Оружие?
— Не думаю. Я спрашивал его об этом, и он ответил отрицательно.
— Он во что бы то ни стало попробует перебраться.
— Да.
— Но это ему не удастся, пока вода не спадет. А спада еще долго ждать.
Чтобы удостовериться в этом, достаточно было выйти на веранду. Перед ними, за лугами долины, замыкая горизонт, высилась горная цепь, уходившая вдаль через мексиканскую границу.
Хребет прорезан более или менее глубокими каньонами. Стоит разразиться грозе, как каждый из них за несколько минут извергнет в Санта-Крус тысячи тонн воды.
Грозы рождаются здесь, так сказать, прямо на глазах. В данную минуту, например, в долине еще светит солнце, а одну из вершин окутывают черные тучи, и, несмотря на яркий день, молнии уже отчетливо различимы.
То же самое — на протяжении более чем шестидесяти миль. Поближе к Мексике долина загибается влево, опять довольно глубоко врезаясь в территорию Соединенных Штатов, так что выйти к границе можно, лишь перебравшись через реку.
Накануне Дональд был пьян, как его брат. Но провел он ночь не в постели. Утром у него не оказалось ни пузыря со льдом, ни кофе, ни пива. Спал он, наверное, на мокрой земле. А ведь похмелье и у него было тяжелое.
Сейчас он шатается где-нибудь, небритый, весь в грязи, похожий на бродягу.
Бродяг в долине можно встретить довольно часто. Они плетутся, волоча ноги, не глядя по сторонам. Чаще всего это мексиканцы, которые нелегально просачиваются через границу и пробиваются в Калифорнию, обетованную землю, где надеются найти работу.
Владельцы ранчо не обращают на них внимания и не боятся их. Все прекрасно знают: эти люди не опасны. Известно также, что они редко достигают другого конца долины в направлении Тусона: их перехватывают патрули.
Шоссе и холмы предгорья под контролем пограничных моторазъездов. Они шныряют по дорогам, ведущим от ранчо к ранчо, и тащат за своим джипом прицеп — фургон для перевозки скота. В фургоне стоят две оседланные лошади, и пограничники в любой момент могут пересесть на них.
Наконец, нельзя забывать и об их авиетках, которые упорно и яростно, как осы, кружатся над каждой мало-мальски подозрительной фигурой.
Недалека минута, когда Дональд почувствует голод. Во всей округе никаких плодов — только трава, кактусы, сухой колючий кустарник да редкие деревца с искривленными стволами.
Решится ли он постучать в какой-нибудь дом, рискуя столкнуться лицом к лицу с одним из тех, с кем пил накануне?
— Надо бы его разыскать, — выдавил Пи-Эм.
— Это самое разумное. Возьмем машину?
— Ты со мной?
— А почему бы нет?
Несмотря на тревогу и все еще не прошедшую головную боль, он испытал удовлетворение, видя, каким молодцом держится Нора. Вот бы показать ее сейчас брату, бросить ему: «Можешь убедиться: на свете не одна Милдред».
Если Милдред действительно такая, какой изобразил ее Дональд, то лишь потому, что подобные женщины приучены к рабству: сначала они состоят в нем у родителей, у младших братьев и сестер; потом у мастера и хозяина, которые им платят; наконец, у мужа и детей.
Упрек он услышал всего один, и притом не обидный. Ни в чем его не обвиняя, Нора все-таки бросила мимоходом:
— Зря ты откровенничал с Лил Ноленд.
Больше она ничего не сказала, но он все понял. Это как раз то, о чем он с самого утра старался не думать. Боясь, как бы Дональда не напоили, он сочинил дурацкую историю с сумасшествием. В нее поверили. Она-то и возбудила всеобщий интерес к Дональду. Не будь ее, на него почти не обратили бы внимания. Их приятели частенько прихватывают с собой заезжего гостя; его кормят, поят и не расспрашивают, кто он и откуда.
Теперь все насторожились и готовы счесть Дональда опасным человеком.
А он бродит где-то в долине, из которой не может выбраться, и ему надо есть.
— Я все прикидываю, — сказала Нора, кончая одеваться, — не стоит ли еще раз позвонить Лил.
— Зачем?
— Ты прав. Тогда придется звонить и остальным. Больше всего я боюсь миссис Поуп. Они живут на самом отшибе, а она труслива. Что ей стоит позвонить в ногалесскую полицию… Ну да ладно! Поехали.
Он был признателен ей за то, что она дала ему сесть за руль. Это означало, что жена уверена в нем, несмотря на его развинченное состояние.
Несколькими днями раньше горы казались гигантскими темными нагими конусами, исключавшими всякую мысль о какой-нибудь растительности. Их вид неизменно поражал каждого, кто впервые попадал в долину.
— Где же скот? — не без скептицизма осведомлялся приезжий.
Ему ведь столько рассказывали о тысячных стадах, принадлежащих владельцам ранчо. Однако вокруг ферм паслось всего несколько десятков голов — в основном молочные коровы.
— В горах.
— Чем они там кормятся?
— Травой.
Отсюда, снизу, этого не увидишь: растительность есть почти исключительно в каньонах, а они кажутся издали всего-навсего узкими расселинами.
И вот за два дня все подножие хребта, все холмы предгорья зазеленели, покрылись желтыми цветами.
Нетрудно понять, почему местные жители вроде Пембертона так привязаны к своей долине. Новички — и тем достаточно, как правило, нескольких лет, чтобы проникнуться к ней такой же восторженной, можно сказать, фанатичной любовью.
Он попробует перебраться через горы.
Это первое, что придет ему в голову. Но Дональд быстро убедится, что его затея совершенно бесполезна и к тому же неосуществима. В результате он только разобьет до крови ноги да еще с риском быть ужаленным гремучей змеей.
Долину по-прежнему заливало солнце, а над доброй половиной гор уже хлестал дождь. Вдалеке слышался рев реки. К ней стягивались машины, но Пи-Эм гнал мимо на юг, в обход сперва дома Нолендов, затем дома Смайли. Это была наиболее населенная часть долины: четкие прямоугольники полей и лужаек, конюшни, корали.
Дональд наверняка ушел гораздо дальше, перебравшись через первые на его пути пересохшие речушки: они скатываются прямо с гор, и вода держится в них лишь час-другой, пока не стихнет гроза.
— Сигарету?
Нора сама раскурила ее и сунула мужу в рот — Пи-Эм вел машину.
— Он умеет ездить верхом?
— Не знаю. Дома у нас была старая кобыла, отец запрягал ее, когда ездил в Ферфилд. Мальчишками мы катались на ней без седла на лугу.
Он впервые заговорил с Норой о своем детстве. О своем она ему тоже не рассказывала.
— Кто это звонил из Лос-Анджелеса?
— Эмили, наша сестра.
— Она замужем?
— Нет. Работает. Устроилась неплохо.
Газ пришлось сбросить: дорога была разбитая, усеянная лужами и песчаными проплешинами, на которых колеса буксовали. Эшбриджи не проехали и пяти миль, как налетел шквальный ветер и гроза нагнала их.
— Едем дальше?
— Конечно.
Не одна ли и та же мысль мелькнула у обоих? Ни он, ни она не верили, что Дональд толкнется к кому-нибудь из их приятелей. В эту сторону его, конечно, влечет другое — самолет Кейди. Весь вопрос в том, владеет ли Дональд пилотажем.
— Не знаешь, в каких войсках он служил во время войны?
— Нет. Эмили сообщила только, что он был на Тихом океане.
Началась широкая равнина, которую Кейди рачительно снабдил искусственным орошением. Он разводил здесь хлопок и картофель. Первый урожай картофеля только что собрали. Через несколько дней начнутся новые посадки: здесь снимают два урожая — в августе и в ноябре. Был год, когда Кейди на одном картофеле заработал пятьсот тысяч долларов.
В сезон ему, смотря по обстоятельствам, требуется от двухсот до трехсот рабочих. Он отправляет грузовики за мексиканцами и неграми. Привозит их целыми семьями, потому что женщины нужны ему не меньше, чем мужчины. Размещают приезжих в бараках, настроенных вдоль полей.
Ездят сюда мало. Эта часть долины считается как зачумленной, ее стыдятся. Пембертон утверждает, что единственное достойное джентльмена занятие — скотоводство, но Кейди плевать на джентльменство.
Не к этим ли баракам, набитым разношерстным людом, должен потянуться затравленный человек?
Эшбриджи проехали мимо навесов, под которыми, словно увязнув в земле, стояли два больших грузовика. Не без труда перебрались через особенно глубокую лужу, и тут негритята высыпали поглазеть на машину. В одежде, прилипшей к телу, они стояли под припустившим вовсю дождем. Женщины тоже смотрели на автомобиль с порога бараков. На хлопковом поле рядами работали мужчины. Всюду виднелись крыши из рифленого железа, трубы, откуда поднимался дым, от импровизированного поселка остро пахло человеческим телом.
— У нас никаких шансов разыскать его.
Неужели Дональд настолько потерял чувство собственного достоинства, что решился искать убежища в одной из этих лачуг? Впрочем, обитатели их богаче, чем он. В горячую пору и неграм, и мексиканцам случается выгонять по тридцать-сорок долларов в день, да и женщины тоже неплохо заколачивают. Вечерами здесь идет отчаянная игра в кости, и дорога сюда хорошо знакома патрулям: их частенько вызывают усмирять драки.
Кейди со своим джипом тоже оказался здесь, но это был не вчерашний Кейди, а Кейди-рабовладелец, как прозвали его в шутку, — небритый, в старом тропическом шлеме.
Пи-Эм притормозил рядом с его машиной.
— За приятелем своим гоняетесь?
Тон у Кейди был не то чтобы агрессивный, но и не слишком любезный.
— Да, после случившегося мне лучше его поискать. Мы все перепились.
— И здорово.
— Вы его не видели?
— Я — нет. Жена слышала шум. Заметила, как мимо бежали лошади, словно кем-то вспугнутые. Я оставил ей заряженный револьвер.
— Он не вооружен.
— Мужчина и без оружия с женщиной справится.
— Послушайте, Кейди…
— Знаю, знаю.
— Что вы знаете?
— Вы сейчас будете уверять, что он не опасен, так ведь?
Не вылезая из джипа и пожевывая сигару, Кейди продолжал:
— Видите ли, Пи-Эм, не нравится мне, когда кто-нибудь из наших вертится около границы. Тех, кто приходит сюда с той стороны, мы знаем. Это бедняки, которые ищут работу и ослеплены мыслью о долларах. Для таких у меня всегда найдется банка сардин и бутылка пива. Иные даже работают у меня несколько дней и лишь потом идут дальше. А вот когда американец задумывает пробраться в Мексику — это другое дело. Понимаете меня?
Ясно: все уже успели призадуматься над вчерашним.
— В Юме есть тюрьма, откуда не так уж трудно убежать, во Флоренсе[18] тоже, и вся эта публика наслышана о нашей долине. Только что мне встретился Бэджер.
Пи-Эм стоило немалого усилия не измениться в лице. Бэджер — начальник одного из пограничных патрулей, тех самых, что возят на буксире прицеп с двумя оседланными лошадьми.
— Он блокирован здесь рекой, поэтому еще несколько дней пробудет в долине. Я ничего не сказал, потому как дело не мое, но все-таки посоветовал смотреть в оба глаза.
По ассоциации Кейди посмотрел на глаз Пи-Эм.
— Приложите-ка к синяку кусочек свежей говядины с кровью, — бросил он. — По себе знаю, очень помогает.
Нет, человек он не злой. Всегда был в добрых отношениях с Пи-Эм, как-то раз даже завернул к нему в контору проконсультироваться насчет земли в аренду. Жесткость у него напускная: хочет выглядеть волевым человеком.
— Может, зайдете к нам? Выпьем по стаканчику.
— Нет, благодарю.
— Сказать вам, что я думаю об этом вашем парне? Он был не в себе, пошел на риск, попробовал перебраться через реку и утонул.
Сказано это было не без задней мысли — недаром Кейди так пристально уставился на собеседника, но тот даже не моргнул.
— Всего наилучшего, Кейди!
— Вам обоим тоже! Думаю, домой попадете не сразу — Джозефина задержит вас на часок-другой.
Так оно и оказалось. Джозефина, одна из речушек, скатывавшихся с гор, пересекает долину и впадает в Санта-Крус. Русло у нее каменистое, с сильным уклоном. При малейшей непогоде вода несется вниз с такой стремительностью, что автомобиль, погрузившись в нее хотя бы по колеса, уже рискует перевернуться.
Им с Норой осталось одно — сидеть в машине и ждать. Стекла с одной стороны непрерывно запотевали, с другой по ним хлестал дождь, и в жарком влажном воздухе то и дело тянуло холодным ветерком.
Нора могла бы осыпать мужа упреками. Как бы они ни были суровы, он только понурил бы голову, сознавая, что заслужил их. Вместо этого она включила радио: Ногалес передавал мексиканские песни.
Он чувствовал, что виноват не только перед Норой, но и перед Дональдом. В чем — трудно сформулировать, но ощущение своей неправоты не проходило. Он сидел подавленный, весь мокрый от пота. Пиво, выпитое утром, перестало действовать, и Пи-Эм опять стало нехорошо.
Хотя и неумышленно, Кейди сделал ему очень больно, обойдясь с ним так недружелюбно. Пи-Эм не сердился на него. Сейчас он переживал одну из тех минут, когда человеку хочется просить прощения у всех и каждого.
Он, например, понял сейчас, что имела в виду Нора, упомянув о том, как они смотрели с Дональдом друг на друга, о взгляде, который бывает только у братьев.
Из деликатности она ничего не добавила. Но фраза ее означала, что они смотрели друг на друга с той взаимной ненавистью, какая обуревает только близких родственников.
Это неправда. Ненависти к Дональду у него нет. Мальчиком он даже испытывал к нему нежность. Впоследствии не раз хотел ему помочь. А если не помог, то лишь потому, что их разделяло слишком большое расстояние; Дональд не понял бы его и обиделся.
Умнице Эмили следовало бы догадаться об этом, а не осуждать его так строго. Ему же ясно, что она осудила его, сочла человеком бездушным, готовым принести семью в жертву своему честолюбию.
Насколько все проще! Нора, вероятно, уже раскусила его. Не хватает только, чтобы начала жалеть.
Этого он тоже не хочет. Им не восхищаются — и ладно. Не он один прошел такой путь. Но пусть, по крайней мере, за ним не отрицают известных достоинств, прежде всего порядочности.
Он решил не спать эту ночь. Он будет продолжать поиски брата. Он считает себя ответственным за него перед Милдред и детьми.
Он отдавал себе отчет, что на машине искать Дональда бесполезно. Он вернется сюда верхом, прочешет долину вдоль и поперек, обшарит все ее уголки.
Надо любой ценой не допустить того, о чем говорил Кейди. Надо также помешать Бэджеру схватить беглеца. Бэджер знает свое дело: он в два счета расколет Дональда.
— О чем ты думаешь? — неожиданно спросил он жену: ему стало не по себе от ее молчания.
— О своем брате, погибшем во время войны.
— Это совсем другое дело.
— Его расстреляли.
— Немцы? Японцы?
— Американцы. За дезертирство в боевой обстановке. Он был художник, славный мальчик, очень умный. Жил в Нью-Йорке, в Гринвич-Виллидже. Сперва пытался добиться, чтобы его признали негодным к службе. Он боялся. Знал, что окажется трусом. Он не виноват. Это оказалось сильнее его. Он был расстрелян: иначе нельзя — таков закон.
Она замолчала. Меньше чем за день они узнали друг друга ближе, чем за три года совместной жизни.
— Знаешь, Лил…
Разговор возобновила Нора. Тон у нее был все такой же задумчивый, и внизу, под ними, все так же стремительно катилась Джозефина.
— Она очень несчастна. Не любит мужа. Я хочу сказать, не испытывает с ним чувственной радости. Однажды мы с ней выпили, и она призналась, но только мне одной.
А он-то считал Нолендов чуть ли не образцовой парой!
— Но она так носится с ним, — возразил Пи-Эм.
— Это потому, что ее мучит совесть. Она сознает, что второго такого человека на свете нет, и ей стыдно его обманывать.
Пи-Эм так и подскочил. Лил обманывает мужа! Если бы речь шла о любой другой женщине в долине, он бы поверил, но маленькая Лил Ноленд!..
— Это сильнее ее. Тебе не понять. Бывают женщины, у которых внезапно появляется потребность напиться. Вспомни Ресника…
Ресник, когда-то обитатель долины, дружил с ними. Человек он был тихий, почти робкий, до смешного щепетильный. Два-три раза в год, редко чаще, у него начинался запой. Он с ходу пускался во все тяжкие. Бросал жену, детей, не давал о себе знать по две недели, иногда даже дольше, и в один прекрасный день оказывался на другом конце Штатов. Однажды во время такого запоя сел в Лос-Анджелесе на пароход и опомнился лишь в Панаме. Еще несколько часов — и уплыл бы в Китай.
Не то же ли самое происходило, в общем, и с его, Пи-Эм, матерью.
— Время от времени Лил нужен мужчина, какой — не важно. К счастью, она достаточно владеет собой, чтобы выбирать тех, кто будет молчать.
— Кого, например?
— Одного из ковбоев. Это проще, и после им не приходит в голову предъявлять права на нее.
— То есть людей вроде Рауля?
— Рауль тоже через это прошел.
Зачем она рассказывает все это, да еще сегодня, когда он по уши в дерьме?
У него мелькнуло подозрение, он уголком глаза посмотрел на жену, и машина показалась ему аквариумом. Неужели с Норой такая же история?
— Лил очень от этого страдает.
Он едва не спросил: «А ты?»
Он ведь переживает сейчас один из тех моментов, когда человек чувствует, что способен все понять. Он не рассердился бы на жену за правду. Во всяком случае, пока что.
Его удержала своего рода трусость. Он взмок от пота. В голове шумело. От непрерывного сверкания молний болели глаза, при каждом раскате грома в приемнике начинало трещать, и Пи-Эм ограничился тем, что пробормотал:
— Выключи радио, ладно?
День был не такой, как обычно. Решительно не такой. Этот день…
Ему хотелось разрыдаться.
Мрачное предчувствие появилось у Пи-Эм в тот момент, когда им удалось наконец переправиться через Джозефину. Они почти два часа ждали, пока схлынет вода, но она все равно доходила до ступиц колес, и Эшбриджи не без труда выбрались на берег; камни скатывались вниз, и машина скользила.
Отъехав метров на сто, они услыхали два коротких гудка, и Пи-Эм непроизвольно вздрогнул; сегодня он вообще был не в своей тарелке.
— Это Фолк, — сказала Нора, протирая окно со своей стороны. — Ответь ему.
Пи-Эм в свой черед два раза нажал на клаксон. Такая вежливость — обычай долины. Ночью здороваются с помощью фар.
— Он, кажется, едет взглянуть на реку.
— На грузовике?
О Фолке говорили редко по той простой причине, что о нем нечего было сказать. Сейчас он вылез из принадлежащей ему лачуги, сел в свой красный грузовик и, похоже, ведет его почти следом за машиной Пи-Эм.
Хотя Фолк и держит скот, он все-таки не то что настоящие владельцы ранчо. Года три-четыре тому назад он прибыл в здешние края со Среднего Запада — не то из Огайо, не то из Калифорнии. За грузовиком его катился спальный прицеп серебристого цвета.
На родине Фолк, вероятно, работал автомехаником, возможно, был даже совладельцем небольшого гаража — деньги у него водились.
Прежде всего они с женой осуществили мечту всей жизни — прокатились по Тихоокеанскому побережью; от Сан-Франциско до мексиканской границы. Потом надолго расположились со своим прицепом у входа в один из каньонов. Фолк был здоровенный мужчина необъятных размеров, жена его — маленькая смуглянка.
В один прекрасный день стало известно, что Смайли сдал ему в аренду несколько тысяч акров и двухкомнатный домик, давно уже пустовавший.
Вот почти и все, что знали о Фолке. Жена его прониклась к долине отвращением и уехала обратно. Он жил один. Сам исполнял обязанности ковбоя, сам стряпал. Стряпал — это, конечно, просто так, для красоты сказано: у него на задворках всегда возвышалась груда консервных банок.
Пембертон, а он в таких вещах разбирается, утверждал, что Фолк — прирожденный скотовод. Вечером в субботу, никогда по будням, Фолк отправлялся в Тумакакори, вваливался в бар, набитый индейцами и мексиканцами, напивался и все воскресенье проводил в постели.
Почему Пи-Эм сразу взбрело в голову, что два гудка Фолка означают не обычное «Привет!», а что-то другое? Правда, в этот момент он проходил критическую точку похмелья. В голове шумело слабее, чем утром, но он испытывал недомогание, выражением которого в плане нравственном был приступ пессимизма и отвращения к себе.
К реке он направился только потому, что в этот час туда едут все — такова традиция; к тому же после вчерашнего он был просто обязан показаться на людях — еще подумают, что он прячется.
На берегу Санта-Крус, опять разбухшей от вод Джозефины, вскипавшей крупными пузырьками воздуха, собралось пять машин. Лэрри Ноленд стоял рядом со своей. В сумерках Пи-Эм не сразу разглядел Лил. Он подошел к ее мужу с твердым намерением сделать то, что полагается делать в таких случаях.
— Извините меня за вчерашнее, — начал он. — Я знаю, что перебрал.
Лэрри, глаза у которого были тоже мутные, а щека вздулась, протянул ему руку и ворчливо, но искренне буркнул:
— Оба были тепленькие.
— Надеюсь, Лил не очень на меня сердится?
Вот тут он заметил, что она рядом.
— Хватит об этом, Пи-Эм, ладно? Оба вы идиоты. Нора в машине?
В эту минуту подкатил красный грузовик Фолка, и Пи-Эм опять почему-то стало не по себе. Бывший автомеханик слез с сиденья и медленно, словно боком, стал придвигаться к стоявшим: он ведь не из их компании. Человек он был, видимо, застенчивый. Будь здесь Кейди, Фолк непременно обратился бы к нему. Теперь же, наткнувшись в полутьме на старого Поупа, он без всякого выражения, словно прощупывая собеседника, бросил:
— Странно получается. Ко мне сегодня кто-то залез.
— Тебя обворовали, Фолк?
— Не знаю, называется ли это обворовать, но кое-что взяли. Во-первых, вытащили из холодильника четыре бутылки пива, выпили, а посуду оставили.
Почти никто не засмеялся.
— Кроме того, этот тип унес нераскупоренную бутылку виски, у меня всегда одна в запасе. И еще початую ливерную колбасу.
Пи-Эм подошел поближе, не собираясь, однако, вступать в разговор.
Миссис Поуп осведомилась:
— В котором часу это было?
— Точно не скажу. Около одиннадцати я поехал верхом на холмы — надо было пригнать двух кобыл. Вернулся примерно к четырем. Вода в Джозефине уже поднялась, и я долго провозился, переправляя лошадей. Значит, это было между одиннадцатью и четырьмя. А утром кто-то бродил около моего дома. Похоже, он сейчас где-нибудь поблизости.
Собравшиеся украдкой поглядели на Пи-Эм, и он с равнодушным видом отошел к своей машине, из которой Нора так и не вылезла.
— Ты уверен, что больше ничего не украли?
— Деньги дома я не держу.
— А оружие, случаем, не взято?
— Не смотрел. У меня в ящике ночного столика всегда лежит револьвер, но я ни разу его не доставал.
— Крупного калибра?
— Да, кольт. Он у меня еще с армии.
Вот как обстояли дела к семи вечера, когда уже темнеет. Пи-Эм не мог сказать точно, кто был у реки, но все-таки разглядел светлую, почти белую шляпу Пембертона и большой «крайслер» супругов Смайли.
Когда он влезал к себе в машину, оттуда выскочила Лил: она все время болтала с Норой.
— Слышала? — спросил он жену.
— Про колбасу? Да.
Хотя все вели себя довольно спокойно, нетрудно было сообразить, что обсуждение происшествия на этом не кончится.
— Нам лучше вернуться домой.
Нора согласилась. Разумнее избежать слишком настойчивых расспросов об их вчерашнем приятеле.
В доме было сыро, везде гуляли сквозняки, и, щелкая на ходу выключателями — ему захотелось зажечь все лампы, — Пи-Эм инстинктивно обшаривал глазами каждый закоулок.
— Ты по-прежнему собираешься отправиться на поиски верхом?
— Да.
— Не забудь, у него с собой целая бутылка виски. Советую первым делом поужинать. Ты же с утра ничего не ел.
Такое случалось с ними обоими довольно часто. Это лучшее средство от перепоя.
— Что тебе дать?
— Кусок ветчины и стакан пива.
Он опустился в кресло и сразу почувствовал себя по-настоящему больным; Нора собирала ужин и накрывала столик.
— Знаешь, что я думаю? Если ты выедешь сейчас, тебе обязательно встретятся машины и люди спросят себя: куда это он собрался? К тому же на улице хоть глаз выколи. Луна взойдет не раньше одиннадцати. Тогда и небо, может быть, прояснится. Я бы на твоем месте приняла две таблетки аспирина и поспала. Тогда всю ночь будешь свеж.
Вот так начали разворачиваться события. Пи-Эм разделся, проглотил аспирин, лег, поставил в головах будильник и мгновенно погрузился в омраченный кошмарами сон.
Тем не менее он отчетливо сознавал, что рядом, у лампы, сидит Нора и, покуривая, листает журнал. Потом на улице раздался негромкий гудок, послышались шаги, обрывки фраз. Он узнал голос Лил, но долго не мог решить — снится ему это или маленькая Ноленд действительно появилась у них.
— Он спит?
— Да. Совсем раскис. Что у тебя?
— Ничего. Просто удрала на минутку из дому. Этого не заметят — все слишком возбуждены.
— Что-нибудь новое?
— Когда вы расстались с нами у реки, все шло относительно спокойно. Затем Лидию Поуп прорвало: она заявила, что привозить таких людей в долину — преступление, что она не вернется домой, пока не узнает, вооружен беглец или нет.
Дверь была открыта. Пи-Эм уже не спал, но и потребности сообщить об этом тоже не испытывал.
— Ты знаешь, как бывает в таких случаях. Все по очереди поддали жару. Смайли рассказал об одном заключенном, бежавшем из Флоренса: за ним охотились двое суток, прежде чем сдали его в полицию.
— Понятно, — сказала Нора. — Дальше.
— Увидев, что они теперь не расстанутся, я пригласила всех к нам. Я не думала, что они с ходу опять начнут пить. Наоборот, надеялась их унять.
— Они еще у вас?
— Да. Отправили Фолка домой — пусть посмотрит, в ящике ли револьвер.
— Он вернулся?
— Да.
— Оружие на месте?
— Нет.
— Фолк уверен, что револьвер не исчез раньше?
— Говорит, что уверен. Он вполне серьезен. Держится спокойней всех. Сказал им: «Носить револьвер в кармане еще не значит стрелять из него. Вот я, например, восемь лет свой храню и ни разу в ход не пустил».
— Что они решили?
Как странно, лежа в темной спальне, слышать рядом, в освещенной гостиной, эти женские голоса, такие деловые и в то же время испуганные!
— Наконец спросили совета у Пембертона. Они почти все помощники шерифа, но он состоит им уже больше тридцати лет и, кроме того, дружит с начальником полиции.
«Если этот человек преступник или хотя бы просто опасен, — изрек Пембертон, — наш долг, безусловно, состоит в том, чтобы обезвредить его».
— Он позвонил в Ногалес?
— Еще нет. По-моему, вообще не позвонит. Они ведь будут страшно горды, если сами изловят и передадут в руки полиции опасного злоумышленника.
— В каком состоянии ты их оставила? Что они делали?
— Пембертон позвонил домой, чтобы ему прислали Рауля.
— Почему Рауля?
— Потому что Рауль лучше всех знает долину. Смайли предложил свою собаку.
Смайли держал большую, невероятно злобную овчарку, кидавшуюся на дверцы машин и норовившую отхватить вам на ходу руку.
— Собаки… — пробормотала Нора.
— У Пембертона дог.
— А у Лидии Поуп мерзкий шпиц!
— Напрасно шутишь. Она всерьез набивалась с ним — у него, мол, несравненное чутье. Ты спрашиваешь, в каком они состоянии. Пьют, но не так много, чтобы одуреть. Все говорят одновременно. Собрались в кабинете Лэрри, стоят перед аэрофотоснимком долины и наперебой излагают свои варианты. Настоящие сборы на охоту.
— Верхом?
— Не знаю, что они надумают. Предполагалось, что две машины прочешут дороги, а всадники — тропинки и каньоны.
Пи-Эм чуть было не вскочил с постели, но, слава богу, удержался, иначе Лил, вероятно, промолчала бы о том, что она затем рассказала Норе.
— Что думает Пи-Эм? Вы серьезно не знаете, где этот человек?
— Нет. Честно нет. Сегодня под вечер мы доехали до конца шоссе. Похоже, он прошел там, а затем повернул обратно, в нашу сторону, если, конечно, Фолк ничего не перепутал.
— Ах, если бы он не наткнулся на эту бутылку!..
— Н-да.
— Неужели Пи-Эм ничего не предпримет?
— Надеюсь, ты будешь молчать? Я уговорила его прилечь часа на два: потом он возьмет лошадь и отправится на поиски.
— Куда?
— Куда придется.
— Я тебе тоже кое-что расскажу.
Лил понизила голос, но не слишком, и Пи-Эм разобрал почти каждое слово.
— Вчера вечером мы с Эриком долго говорили.
— Знаю.
— У него прямо-таки навязчивая идея — немедленно переправиться на ту сторону. Он боится, что Пи-Эм не захочет помочь ему всерьез. Он перебрал все мыслимые способы.
— А ты что ему сказала?
— Что на реке, по-моему, есть перекат. В первую очередь пробовать следует именно там.
— Где?
— У Лошачьего брода. Да ты знаешь, это в последнем каньоне. Однажды, когда я была еще маленькая и река вот так же разлилась, мой отец слег. Врач заказал по телефону лекарство, за которым надо было ехать в Ногалес. Один из ковбоев привез его. Я рассказала это Эрику. Объяснила ему, что здесь река несет воды из пяти каньонов и поэтому разливается при первой же грозе. У Лошачьего брода ее питают лишь воды из Мексики и одного каньона. Кроме того, это выше по течению, и, когда у нас еще самый разлив, там уже мелко.
— Место точно помнишь?
— Отец возил меня туда на пикник. Это за полями Кейди — в те времена их еще не было. Дороги нет, только тропинка, вдоль которой подножия гор. Как раз там Пембертон убил пуму, о которой вечно рассказывает. Тропинка в конце концов выведет к реке, а на ней есть довольно скверный брод, где и переправился ковбой моего отца.
— Верхом?
— Да.
— Надеюсь, ты им об этом не сказала?
— Ты что, с ума сошла?
— Возвращайся домой, Лил, и ни слова о том, что ездила к нам.
— Как ты думаешь, он способен открыть стрельбу?
— Не знаю.
— Пи-Эм поедет туда?
— Я с ним поговорю.
На прощание Лил поцеловала Нору, что редко с ней случалось.
— Знаешь, Нора, у нас с ним ничего не было и не будет. — И, понизив голос до шепота, добавила: — К нему у меня совсем другое.
Когда дверь захлопнулась и раздался шум отъезжающей машины, Нора повернулась и увидела, что Пи-Эм стоит на пороге своей спальни.
— Ты слышал?
— Да.
Глаза у него, как всегда после таких вечеринок, набрякли, лицо опухло — и от выпитого, и особенно от ударов. Но взгляд, как ни странно, был твердый, даже, пожалуй, жесткий. Вопреки всем ожиданиям, он отнюдь не сразу направился к шкафу, где хранилось спиртное.
— Представляешь себе, где это? — спросила Нора.
— Смутно. Был в тех краях, но всего однажды. Впрочем, может быть, найду дорогу и теперь.
— Думаешь, он там?
— Если Лил в самом деле рассказала ему то же, что тебе, он, вероятно, рискнет.
— А вдруг он уже переправился?
Вряд ли Дональд забрался к Фолку позднее одиннадцати утра. С тех пор он вполне мог попытаться форсировать реку. Если его затея чудом удалась, есть основания предполагать, что сейчас он в Ногалесе: под проливным дождем не так уж невозможно перемахнуть через изгородь незаметно для часовых.
— Предположим, он там…
— Откуда нам знать?
— А если позвонят?
То есть позвонит Милдред, которая повиснет на телефоне, облепленная детьми, в то время как сеньора Эспиноса будет подслушивать за дверью.
— Что мне ей сказать?
Ни слова, разумеется, ни слова. Это исключено. Если Дональд до сих пор не на той стороне, Милдред потеряет голову. Простая человечность не позволяет сообщить ей, что муж ее удрал; что сейчас он, скорее всего, пьян, вооружен и прячется где-то в долине; что на него готовится охота и скоро, вооружась в свой черед, люди пустят по его следу собак, погонятся за ним верхом и на машинах.
Уже несколько минут между Эшбриджами происходило нечто такое, чего, пожалуй, не бывало за все время их брака. В какой-то момент Пи-Эм вернулся к себе в спальню, и Нора совершенно естественно последовала за ним — ей не хотелось прерывать разговор.
Он надел бриджи, фланелевую рубашку, натянул сухие сапоги, достал из ящика шпоры, которыми редко пользовался.
— Который час?
— Половина одиннадцатого. Минут через тридцать взойдет луна. Небо местами очистилось. Дождь перестал.
Он сунул сигары в нагрудный карман рубашки, проверил, не забыл ли спички и носовой платок.
— Да, так будет лучше. Они еще какое-то время просовещаются у Нолендов. Когда наконец решат, каждому придется съездить домой за лошадью. Возьмешь кобылу?
Пи-Эм заколебался. Кобыла, конечно, резвее, но жеребец тяжелей и, главное, выше ростом.
— Нет, возьму Пика.
Этими словами он и ограничился, хотя вопрос был первостепенной важности. Коротенькая фраза «Возьму Пика» действительно значила очень многое.
Больше им нечего было сказать, делать здесь — тоже. Тем не менее Пи-Эм продолжал расхаживать взад и вперед. Открыл холодильник, достал бутылку пива, собрался откупорить. Но хотелось ему не пива.
— Ты бы захватил с собой капельку спиртного.
В шкафу стояла плоская бутылка виски. Пи-Эм решил было сунуть ее в карман, но передумал, отвинтил пробку, сделал большой глоток.
И не потому, что надеялся доставить себе удовольствие, — нет, он испытывал чисто физическую потребность в алкоголе.
На этот раз — все. Ему остается только проститься.
— Кстати, Нора…
— Да?
— Если… Ты же понимаешь, всякое бывает… Отдай, пожалуйста, все мои деньги его жене и малышам.
— Револьвер не берешь?
Он остановился в нерешительности.
— Я даже не из-за Дональда. Есть ведь и другие, а они могут потерять самообладание.
— Нет, не возьму. До свидания, Нора!
— До свидания, Пи-Эм!
Они не расцеловались. Они никогда не целовались. С минуту оба неловко топтались у двери. Наконец Пи-Эм потрепал жену по плечу, как потрепал бы по шее своего жеребца.
— Попытайся заснуть. Может быть, когда они уедут, Лил станет слишком одиноко и она опять явится сюда?
— Я сама к ней поеду. Если вернешься и не застанешь меня, значит я у Нолендов.
В полутьме конюшни он оседлал жеребца. Вдали светились окна Нолендов. Пи-Эм показалось, что он слышит шум, ржание. У ворот он остановился.
— Нора!
— Да?
— Принеси все-таки револьвер. Тот, что в кобуре, на поясе.
За тучами угадывалась луна. Пи-Эм надел пояс и почти сразу же съехал с шоссе, чтобы не приближаться к дому Нолендов. Потом обернулся и посмотрел на огни своего ранчо. Он знает Нору: сейчас она закурила сигарету, забилась в кресло, свернулась клубком, в руках журнал.
Лишь отъехав на порядочное расстояние от всякого жилья, он раскурил сигару и пустил коня крупной рысью: до Лошачьего брода по меньшей мере пятнадцать миль.
Собаки уже лаяли. Почем знать, не миссис ли Поуп науськивает их с крыльца Нолендов?
Заметив, что у Фолка горит свет, Пи-Эм чуть было не взял в объезд. Потом подумал, что Фолк рыщет сейчас с остальными где-то около Нолендов. Отправляясь куда-нибудь, жители долины частенько не выключают электричество и оставляют двери отпертыми.
Он ограничился тем, что перевел лошадь на шаг — так меньше шуму. Было очень темно: луна до сих пор не вышла из-за туч. Крошечный низенький домик глядел единственным своим окном в сторону Пи-Эм. Из окна падал белый квадрат света, отчего окружающий мрак казался еще непроглядней.
Внезапно рядом с жеребцом возникла темная масса и раздалось фырканье. Это была вороная лошадь. Сразу же вслед за этим перед Пи-Эм, находившимся метрах в пятидесяти от домика, из темноты выступила человеческая фигура, но в первый момент он различил только белую рубашку.
— Не бойтесь, мистер Эшбридж. Это я, Фолк.
Жеребец Пи-Эм шарахнулся в сторону, но Фолк поймал его за узду.
— Как меня ни убеждали в противном, я чувствовал, что вы поедете искать.
Пи-Эм машинально сделал нетерпеливое движение. Фолк заторопился.
— Не беспокойтесь, они еще не собрались. Вы их намного опередили. — И без всякого перехода добавил: — Очень хорошо, что вы здесь. Хочу извиниться перед вами, что так получилось.
Пи-Эм не сразу сообразил, о чем речь.
— Господи, да если бы меня не понесло на реку и я не рассказал, что у меня выпили пиво и все такое, до этого никогда бы не дошло. Заметьте только, я совсем не хотел туда ехать. Увидев вашу машину, я вскочил к себе в грузовик, но не решался вас догонять и погудел в надежде, что вы остановитесь.
Надо же! Такая ничтожная случайность — и спутала все карты!
— А потом, когда они накинулись с расспросами, меня черт дернул упомянуть о револьвере. Часом, не знаете, где этот парень?
— Я постараюсь его разыскать. Шансы есть, хоть и небольшие.
— А я не слишком помешаю, если поеду с вами? Я вас не задержу. Лошадь у меня оседлана.
Пи-Эм даже в голову не пришло возыметь опасения насчет Фолка, и бывший автомеханик, удивительно быстро оказавшись с ним стремя к стремени, пробасил:
— Понимаете, я всегда с маленькими людьми против больших.
Иными словами, за слабых и против сильных.
Бедняга Фолк! Он даже не подозревал, что этими словами как бы выносит приговор Пи-Эм, который всю жизнь старался быть на стороне сильных.
Пи-Эм не рассердился на него. Напротив, проникся к нему доверием. Он был доволен, что рядом, во мраке, есть хоть одна живая душа.
Они ехали то шагом, то мелкой рысью, и разговор их показался бы со стороны очень забавным. Порой, когда местность позволяла пустить лошадей в галоп, Фолк ухитрялся выпалить одну-две фразы.
Беседа прерывалась долгими паузами, которых было больше, чем слов, но молчание ни разу не стало тягостным: оно давало обоим время понять друг друга.
— Они там все стали как бешеные собаки, особенно женщины. Вызвали Рауля. Хотят собрать ковбоев, застрявших на этом берегу. А те, бедняги, выполнят все, что им прикажут. Хотя, может быть, только вид сделают. Их ничего не стоит натравить на шайку скотокрадов — тут они ни перед чем не остановятся. А вот травить одного человека, не зная даже, что он натворил, — это им не улыбается. Я следил за лицом Рауля.
— Обо мне говорили?
— Кто-то обнаружил, что миссис Ноленд нет. Потом, когда она возвращалась, они увидели фары ее машины. Муж спросил у нее, где она была. Она спокойно ответила: «Ездила к Норе узнать, не нужно ли ей чего-нибудь. Она сказала мне под вечер, что неважно себя чувствует».
Далеко впереди, в стороне Мексики, небо прочерчивали молнии, на мгновение озаряя вершины гор. Грома было не слышно. Края двух огромных туч посветлели: с минуты на минуту покажется луна.
— Один из мужчин поинтересовался, что вы делаете. Она ответила: «Спит».
— Кто это был?
— Смайли. Он заявил: «Насколько я его знаю, он этой ночью носу из дому не высунет».
Злое замечание, неоправданно злое и к тому же несправедливое.
— Самая вредная…
— Миссис Поуп?
— Да, маленькая, чернявенькая. Я слышал ее разговор с миссис Пембертон. Выразилась она примерно так: «Зачем нашим мужьям рисковать собой, когда есть люди, которым за это платят? Сейчас лучше промолчать, чтобы не задеть их самолюбие. Но когда они уедут, я позвоню в ногалесскую полицию. Пусть радируют патрулю, который сейчас в долине».
Пи-Эм подумал.
— Нет, она этого не сделает, — отозвался он наконец.
— Почему?
— Лил Ноленд не даст.
И вот что любопытно: Пи-Эм не замутило от отвращения, он даже не разозлился. Он весь день испытывал какое-то смутное неприятное ощущение, связанное не только с похмельем: теперь ему казалось, что он, хотя и с меньшей остротой, всегда испытывал это чувство. Не так ли человек внезапно обнаруживает симптомы давней болезни, которых он долгое время просто не замечал?
Это чувство, как ни трудно оно поддавалось определению, походило на комплекс вины. Но разве он в чем-нибудь виноват?
Иногда спутников разлучала слишком узкая тропинка, иногда — колючий кустарник. Порою один из них направлял коня к какому-нибудь темному пятну или движущейся массе; чаще всего это оказывался бык, реже — лошадь.
Невольно они поглядывали в сторону границы, откуда приближалась гроза. Дождя там еще нет. Так случается очень часто: несколько часов подряд сверкают молнии и лишь потом разражается гроза.
Странно! Чтобы примкнуть к нему, Фолк должен был заранее выйти и ждать. Неужели он действительно высматривал Пи-Эм?
Более странно другое — та легкость, с которой они, люди почти незнакомые, с полуслова понимают друг друга.
Пи-Эм переполняло множество смутных чувств и мыслей, Фолка — тоже. Не потому ли всколыхнулись они в бывшем автомеханике, что он увидел, как — отчасти по его вине — люди превращаются в бешеных собак?
Когда луна выплыла наконец из облаков и озарила вершины гор, Фолк не удержался и с неожиданной горячностью выпалил:
— До чего же я люблю этот край!
А метров через сто добавил:
— Вы тоже любите, верно? Я, как только приехал, сразу смекнул, что здесь за места.
Обернувшись, Пи-Эм заметил огни машины, направлявшейся к югу. Итак, охота началась. Опознать автомобиль не представлялось, конечно, возможности. Оба всадника отъехали далеко влево от шоссе, углубились в предгорье и, скрытые в тени хребта, были невидимы. Машина приближалась к полям Кейди. Дальше ей не пройти, потому что шоссе сменится пролеском, где она неминуемо застрянет. Другой автомобиль засверкал фарами неподалеку от домика Фолка, и, присмотревшись, тот объявил:
— Они завернули ко мне. Наверняка удивляются, что никого не застали.
Чтобы выиграть время, они перешли на галоп, благо позволяла местность. Копыта лошадей глухо замолотили по песчаной почве. В полумраке по-прежнему четко вырисовывались белая рубашка и ковбойская шляпа Фолка.
— А вот жена моя здесь не прижилась.
Фолк словно ни с того ни с сего бросил эту фразу, когда они придержали лошадей. Оба думали о том, кого они ищут, и тем не менее ни один не забывал о собственных заботах. Фолк, вероятно, никогда не говорил вслух о таких вещах, а если и говорил, то разве что с первым попавшимся индейцем в субботу вечером, будучи пьян и не спрашивая, понимают его или нет.
— Знаете, она была горожанка, девушка из предместья. К Калифорнии, пожалуй, еще привыкла бы, да мне там уж больно мерзко показалось. Не предполагал я, что она уедет. Наверное, это было сильней ее.
Слова его явились для Пи-Эм в известной мере откровением. Значит, у отшельника Фолка тоже есть комплекс вины, которым он сегодня мучится с самого их отъезда и который выражает на свой лад короткими банальными фразами.
— Она честно предупредила меня. Мне оставалось одно — отпустить ее.
Он обманывал себя. Пи-Эм ненавидел это в людях: ему достаточно часто приходилось делать то же самое.
В глубине души Фолк упрекает себя за то, что дал ей уехать. Смутно догадывается, что обязан был последовать за нею. Только что, увидев, как выступили из бездны мрака озаренные луной горы, он воскликнул: «До чего же я люблю этот край!» Он отпустил жену. Потому, хотя прямой связи тут нет, он и едет сейчас рядом с Пи-Эм. На первый взгляд подобное сопоставление притянуто за волосы, но Пи-Эм понимает, что дело обстоит именно так.
Начал он понимать и многое другое. Почему, например, ему самому вдруг вспомнилась Эмили?
— Знаете, — гнул свое Фолк, — она была не из тех, кого считают хорошенькими.
Первая машина остановилась у края хлопковой плантации. Вокруг заплясали огоньки — не иначе как карманные фонарики.
— Я дал ей денег. Она имела право на половину того, что у меня было.
Когда Пи-Эм расстался с Пегги, ему нечем было с ней делиться. Зато потом, для очистки совести, он несколько раз посылал ей небольшие суммы.
Они с Фолком оба люди порядочные.
— Кончила она плохо. Мне писали, что ее видели в Сент-Луисе, где она ведет такую жизнь, что лучше о ней не говорить.
Фолк замолчал. Этот верзила с суровым лицом выложил все, что было у него на сердце. Разумеется, такое случается с ним не часто: нужно, чтобы какое-нибудь случайное обстоятельство взбудоражило его совесть.
Неужели у других, нет, у каждого тоже таится в душе и порой вырывается наружу нечто темное?
У Лил Ноленд — да. Об этом ему рассказала Нора. А у самой Норы? Разве Дональд не вложил перст в язву, когда высокомерно спросил: «Сколько ей было, когда она вышла замуж? А ее мужу? Он ведь был богат?»
А у Пембертона с его вечной самодовольной улыбкой? А у такой стервы, как миссис Поуп?
Пи-Эм не размышлял в полном смысле слова. Он не сознавал, что размышляет. Он направлял лошадь то вправо, то влево, обшаривал глазами кустарник: они приближались к местам, где мог скрываться Дональд.
Далеко позади них двигалась охота — с собаками, ковбоями, может быть, ружьями.
Как великолепно, однако, держалась Нора весь день, особенно под конец, когда Пи-Эм уезжал. Ему хотелось, чтобы Дональд узнал об этом. Дональд не прав, видя в каждом врага. Он оскаливается, прежде чем успеваешь ему помочь.
«Знаю, вы ничего не хотите для меня сделать, но я вас заставлю».
Интересно, злится ли и он на себя, оставшись один и чувствуя, что накануне влил в утробу слишком много виски? Пожалуй, нет. Бывают люди, которым никогда за себя не стыдно.
Вдруг Фолк остановился, вытянув шею и знаком задержав спутника. В кустах что-то шелохнулось. Сверх всякого ожидания Пи-Эм не только не взволновался, но, напротив, окончательно успокоился. Ему пришло в голову положить руку на револьвер. Он не почувствовал страха, только в груди что-то сжалось.
Есть все основания полагать, что Дональд опорожнил бутылку виски, которой даже после пива оказалось, к сожалению, недостаточно, чтобы свалить его с ног. Еще вероятнее, что он сейчас в стадии возбуждения, когда становится особенно агрессивен.
Чувствуя, что его вот-вот возьмут, такой человек вполне способен выстрелить. Он сам это сказал. Предупредил брата, как миссис Фолк — мужа.
«Никто и ничто не помешает мне перебраться, ясно?»
Фолк тронул лошадь, та сделала несколько шагов в направлении кустов, и Пи-Эм даже не сообразил, что спутник его добровольно, ничем к тому не понуждаемый, подвергает себя опасности.
— Можно ехать, — объявил наконец бывший автомеханик.
Причиной тревоги оказался молодой койот: слышно было, как он удирает через заросли.
Тем не менее люди стали осторожнее и замолчали. В их осанке и движениях появилось нечто торжественное. Пи-Эм хотел было раскурить сигару, но раздумал.
На брата он не сердился, но вспоминал о нем с невольной горечью. За что Дональд говорил с ним таким тоном? Это неоправданная жестокость: Пи-Эм и без того сам себя мучит.
Впрочем, он, как и Фолк, сделал все, что мог.
Грома по-прежнему не было, но молнии вспыхивали чаще, с каждым разом озаряя все большую часть местности.
Впереди послышался шум невидимой еще реки. Здесь с нею тоже не сладить. Лошачий брод дальше. Пи-Эм забеспокоился, правильно ли он выбрал тропинку.
Все это смахивало на заранее условленную встречу. У него складывалось впечатление, что он не столько ищет, сколько направляется к намеченной цели.
Догадка Лил Ноленд грозила превратиться в уверенность. Они могут опоздать. В теперешнем его состоянии Дональду ничего не стоит рискнуть собой и попробовать переправиться.
Пускаясь в ночное скитание, Пи-Эм задавал себе кучу вопросов. Сейчас он думал лишь об одном: они должны найти Дональда.
Все очень просто. Практическая сторона дела его не интересует. Он больше не прикидывал, как приблизится к брату, что ему скажет, что тот сделает.
Картина становилась все более расплывчатой, смутной и в то же время сложной. Пи-Эм казалось, что мысль его никогда еще не работала с такой напряженностью, точнее, с такой остротой.
Два брата из Эпплтона под Ферфилдом, два сына старика Эшбриджа, оба с оружием в руках, ищут друг друга в долине у мексиканской границы.
Милдред, пепельная блондиночка Милдред Додсон, которую Пи-Эм целовал в кино, ждет с тремя детьми в чужом доме и, заслышав шаги на улице, всякий раз выскакивает в коридор.
Он воспринимал все происходящее как нечто естественное. Когда Фолк, еще накануне почти ему незнакомый, касался сапогом его ноги, у Пи-Эм появлялось такое чувство, будто они всю жизнь ехали рядом. Останавливались они одновременно, пускали лошадей — тоже. Один раз животным пришлось дать передышку — они прошли галопом изрядный кусок, — и всадники долго не трогались с места.
Помолчав, Пи-Эм невозмутимо вытащил из кармана плоскую бутылку, откупорил, протянул спутнику.
Они выпили не для того, чтобы просто выпить, — это было им так же необходимо, как отдых лошадям. Пи-Эм, не вытирая горлышка, глотнул после Фолка.
Тропинка становилась все более незаметной, иногда почти исчезала, и людям приходилось отворачивать голову, чтобы колючие ветки мескита не хлестнули их по лицу.
Фолк спрыгнул наземь, наклонился и пошел вперед, светя карманным фонариком.
Потом вернулся и утвердительно кивнул.
Дональд прошел здесь. Он поджидает где-то неподалеку.
Пи-Эм тронул жеребца. Так оно справедливей. Он брат Дональда, значит ему и рисковать в случае опасности.
Иногда порыв ветра доносил до них собачий лай, и будь на их месте индеец, он, приложив ухо к земле, наверняка различил бы конский топот.
Нора — молодчина! Вот единственное, что вынес Пи-Эм из серой горечи вчерашнего дня. Он не ожидал, что она поведет себя так. Недооценивал ее. При мысли о ней грудь ему словно захлестывало волной нежности и признательности.
Вместе с тем он сознавал, что заслужил подобное отношение к себе. Ей-богу, он делал все, что мог, делал ежечасно, ежеминутно. И так ли уж важно, что изредка он навещал известный квартал в мексиканской части Ногалеса, где в дверных проемах на мгновение мелькает обнаженная женская плоть?
Впрочем, вопрос выше его понимания. Недаром он теперь спрашивает себя: не затем ли он ездил туда, чтобы дать выход душевной тревоге, отвращению к себе и всему, найти легкий, хотя обманчивый способ извинить себя и заглушить угрызения больной совести?
Он прислушался: шум реки стал еще отчетливей. В нескольких метрах позади стучали копыта лошади Фолка.
Его жеребец запрядал ушами. Сперва Пи-Эм не обратил на это внимания.
И вдруг шагах в десяти от него возникла озаренная лучами луны фигура в изодранной рубашке, с всклокоченными волосами, лихорадочно горящим взглядом и револьвером, поблескивавшим в вытянутой руке.
Пи-Эм молча осадил жеребца. На мгновение он замер. В свой черед остановил лошадь и Фолк, хотя ничего еще не успел увидеть.
Наконец Пи-Эм бросил:
— Это я.
И с затекшими ногами слез с седла.
Был старик, который приехал из Ирландии, дал жизнь двум сыновьям и до сих пор строит коттеджи на Флоридском побережье, сдавая их внаем и прикапливая деньги. Была Эмили, живущая в отличной квартире на Беверли-Хиллз и занимающаяся производством косметических товаров. Были Милдред, ее сын Фрэнк, пытавшийся стать чистильщиком обуви, ее дочка Энни, с длинными бесцветными косичками, похожая, вероятно, на мать, и маленький Джон, которого приходится покамест брать на руки, чтобы он мог поговорить с отцом по телефону.
Была Нора, сейчас наверняка уехавшая к Лил Ноленд; была Лидия Поуп, которая бесится оттого, что ей не дают поднять на ноги полицию.
Были самолеты в небе, пароходы в море, поезда, пересекающие бескрайние просторы. Была лачуга Фолка, где в ожидании хозяина горит свет и не заперта дверь.
Были люди, скакавшие на лошадях следом за собаками, и другие, в машинах, прочесывающие дороги.
Были ногалесские пограничники, всматривавшиеся в лица тех, кто проходил через изгородь; была Санта-Крус, уносившая обломки и мусор.
Было трое мужчин, столкнувшихся в небольшом углублении земной коры, недалеко от реки, шум которой доносился до них, хотя они ее не видели.
И был Пи-Эм, шагнувший вперед:
— Я приехал, чтобы попытаться переправить тебя.
— Узнал, что я вооружен, и решился наконец, так ведь? Револьвер при тебе?
— Да.
— Закинь его подальше. Вместе с поясом.
Пи-Эм швырнул оружие в кусты, росшие в нескольких метрах впереди.
— Кто с тобой?
— Друг. Тот, у кого ты взял бутылку.
— Зачем он явился?
— Чтобы нам помочь.
— Оружие у него есть?
— Есть у вас оружие, Фолк?
— Нет.
— Как ты пронюхал, что я тут?
— Лил Ноленд сказала.
— Остальные тоже?
— Нет. Они устроили облаву с собаками, но не знают, где ты.
— В полицию сообщили?
— Нет.
Дональд повторил прежний вопрос:
— Зачем ты явился?
— Чтобы помешать тебя схватить.
— Выходит, больше не боишься себя скомпрометировать?
Пи-Эм промолчал. Он не простил брату вторжения в его жизнь, но обида была, так сказать, безотносительна к личностям и направлена не на Дональда.
Может быть, на судьбу?
Нет, на судьбу он тоже не вправе обижаться.
— Надо найти переправу.
— Целый час ищу.
— Теперь поищем вместе. Она где-то тут.
— А переберемся втроем?
— Верхом, может быть, да.
Дональд все еще держал в руке револьвер. Теперь ему стало неловко, и он сунул оружие в карман брюк.
— Что? Совесть замучила?
— Не знаю. Прежде всего надо найти спуск к реке.
— Я присмотрел одно место, но берег там обрывистый. Твоя жена знает, что ты здесь?
— Да.
— Обозлилась?
— Нет. Пусти, я пойду первым.
Ведя жеребца в поводу, Пи-Эм зигзагами пробирался по зарослям к воде.
— Возьмите мой фонарик, — предложил Фолк.
А так как он верхом на лошади замыкал шествие, фонарик передал из рук в руки сам Дональд. Потом услышал лай собак и ухмыльнулся:
— Ага, струсили!
— Пожалуй, не без причины.
— Их счастье, что появились не первыми.
Они сбились с пути, угодив в такую чащу, где не то что лошадям, но и людям было не пройти.
— Почему ты не сказал мне вчера про этот брод?
— Потому что сам не знал. Я и теперь не уверен, что здесь можно перебраться.
Дональд — до чего же неисправим! — буркнул:
— Раз надо, значит можно.
Упали первые крупные капли дождя. Если в Мексике был ливень, вода поднялась здесь так же высоко, как в Тумакакори, и реку не форсировать.
— Кажется, мы опять на тропе.
Пи-Эм неизвестно почему потянулся за плоской бутылкой, но устыдился брата. Кровь непрерывно бросалась ему в голову, затылок и спина между лопаток взмокли от пота. Порой череп его пронизывала боль — напоминание о недавнем похмелье.
— Вижу воду.
Еще несколько шагов, и они достигли берега Санта-Крус. По расположению тропинки легко было догадаться, что в обычное время она спускается вниз и ведет через пересыхающее русло. Переправа здесь возможна только верхом, но это все-таки переправа.
Дональд поравнялся с Пи-Эм, а Фолк, ехавший позади, слез с седла. Все трое уставились на реку, мчавшуюся со скоростью самое меньшее пятнадцать миль в час. Иногда мимо проносились ветка, а то и целое дерево, и люди машинально провожали их взглядом.
— Отсюда недалеко до Ногалеса, — заметил Пи-Эм.
— Глубоко тут?
— Точно никто не знает. За несколько часов вода вымывает в песке ямы. Вероятно, будет по грудь лошадям.
Он повернулся к Фолку, который удивленно и растерянно поглядывал то на одного, то на другого.
— Не дадите ли мне свою лошадь, Фолк?
Пи-Эм чуть не добавил, что он — или Нора — заплатит за нее, но упоминать об этом не стоило.
— Я и сам могу переправиться вместе с ним, — возразил бывший автомеханик.
— Это будет не то. Я понадоблюсь на той стороне — без меня Дональду не перебраться через границу.
Он отдавал себе отчет, что немного прилгнул. Гроза над Ногалесом в полном разгаре. Если чуточку повезет, брат справится и один.
В то же время Пи-Эм сознавал, что жест его был необходим: он как бы подвел итог.
Итог чему? Пи-Эм этого не знал. Голова у него и так забита нерешенными вопросами. Он осведомился у брата:
— Ездить верхом умеешь?
— Да.
— В воде обязательно держи лошадь грудью против течения.
— Понятно.
Луна светила достаточно ярко, чтобы каждый из братьев мог рассмотреть лицо другого. На лице Дональда виднелись царапины, и — самое главное — во взгляде его, только что таком ожесточенном, читалось безграничное удивление.
— Ну, кто первый?
Вчуже показалось бы, что наиболее опасна роль головного: ему придется выбирать дорогу. Пи-Эм думал иначе. Если переднего начнет сносить, заднему, пожалуй, удастся его удержать, а вот в противном случае это начисто исключено: на быстрине лошадь не развернешь.
— Первым пойдешь ты, — решил он.
Глаза Дональда в последний раз вспыхнули недоверием.
Нора молодчина!
— Возьмешь мою лошадь.
— Почему твою?
— Потому что.
Нора догадалась, почему он предпочел жеребца. За много лет тот научился переходить реку в обычном ее состоянии. К тому же он грузнее кобылы, ему легче устоять на ногах под напором течения.
Пи-Эм снова чуть было не вытащил из кармана бутылку. Он весь взмок от пота и, садясь на лошадь Фолка, почувствовал, что ноги у него как ватные.
Говорить друг с другом им было не о чем. Да и не стоило. Пи-Эм пристроился в хвост лошади Дональда и скомандовал:
— Пошел!
Жеребец, не привыкший к незнакомому всаднику, попятился и закусил удила. Пи-Эм сзади стегнул его по крупу прутом, заранее срезанным с соседнего дерева. Конь сделал несколько шагов, и вода, разом дойдя ему до груди, словно вцепилась в него. Лошадь Пи-Эм последовала за ним. Братья слышали теперь лишь рев воды, брызги которой хлестали по лицу.
На середине реки жеребец остановился, как будто собираясь повернуть обратно. Но он просто нащупывал копытами дно, выбирая дорогу. На какую-то долю секунды задние ноги его оторвались от дна. Конь сделал отчаянное усилие, и грудь его выступила из воды. Он опять замер, затем мощными и быстрыми, как прыжки, шагами двинулся к берегу.
Пи-Эм не сводил глаз с животного и всадника. Внезапно он почувствовал, что погиб. Копыта жеребца взрыли русло. Вторая лошадь угодила в одну из ямок и поскользнулась.
Фолк, видимо, понял, что случилось. Он крикнул с берега своему коню:
— Вперед, Джек!
Как странно! Сейчас жеребец шагнет в последний раз и окажется на берегу. Он уже поднял передние ноги. Дональд обернулся, и лицо его выражало беспредельное изумление.
Пи-Эм почти целиком скрылся под водой. Секундой раньше она обтекала его, теперь — уносила; он видел исчезающее лицо брата, но слышал только голос Фолка и, как ему показалось, далекий лай собак.
Он наглотался воды и только тогда сообразил, что его смыло с седла; потом вынырнул и увидел над головой ветки; вытянул руку раз, другой и больше не отпускал ее, пытаясь ухватиться за проносящиеся мимо ветви, но что-то огромное и тяжелое безжалостно отпихивало его в сторону. Это, конечно, лошадь Фолка: недаром он ощутил такой страшный толчок в бедро.
Боли он не чувствовал. Интересно, что так изумило Дональда? На мгновение Пи-Эм представил себе лицо брата в детстве. Вернее всего, тот удивлен не столько случившимся, сколько тем, что Пи-Эм выбрал смерть.
Он сам толком не знал, почему сделал такой выбор.
Нора молодчина! Она поняла целую кучу разных вещей. Оказалась умней, чем он.
Что он сейчас подумал насчет Фолка? «Только бы он не бросился меня спасать!» Нет, ему уже не поможешь. К тому же и берегом не побежишь — густой кустарник не даст.
Оба, наверное, всматриваются в реку, которая успела далеко унести его. А он видит только берега да колючие ветки, летящие мимо с головокружительной быстротой.
Фолк?.. Ах да, комплекс вины… Почему он бывает не у каждого? А его, Пи-Эм, научили, что такое первородный грех и еще другое… Проклятие, тяготеющее над сынами Каина.
«Я всегда с маленькими людьми против больших».
Может быть, ему удастся вынырнуть в последний раз, и уж тогда он поймет все до конца. Он ведь вплотную к этому подошел.
Слабые…
Он не щадил себя, чтобы быть сильным… Но был ли им?.. Да и бывают ли сильные люди?..
Еще минутку, всего несколько секунд… Он выплюнул воду изо рта, вновь увидел ветки, луну.
Исав и Иаков… Ему отчетливо вспомнилась картинка из его Библии… Иаков был слаб, Исав силен… А благословили-то Иакова.
Это задевало его еще в детстве, когда он знакомился с Библией. Он никогда не понимал истории Исава и Иакова.
Зато сейчас поймет…
Он тяжело работал всю жизнь, боролся, старался, отчаянно старался быть порядочным человеком.
Появился Дональд…
И призвал его к ответу…
И он почувствовал себя виноватым…
И приехал сюда, потому что должен был приехать — таков удел сильных…
Дональд уже на берегу, невдалеке мексиканская граница. Он найдет других Лил, Пи-Эм, Эмили, Фолков, и они помогут ему…
Он переберется, потому что он слаб…
Милдред, дети…
Его уносило все дальше. Голова бешено кружилась. Тело непрерывно ударялось о дно. Он не видел больше ни неба, ни луны, ни ветвей, но ему казалось, что он слышит лай собак. Потом он заметил яркий свет и решил, что это окно в доме Фолка.
Глупости! Какой там дом Фолка! Свет слишком ярок, он заливает весь горизонт, словно зарево Судного дня.
Сейчас он поймет. Ему бы еще секунду, десятую долю секунды. Исав и Иаков — это означает…
Нора… Она умница, она бессильна ему помочь. Она на земле, рядом с бедной Лил Ноленд. Может быть, она сама такая же, как Лил.
У Иакова лицо Дональда, и коридор набит людьми, которые встречают его, так что детям приходится проскальзывать под ногами у взрослых, а телефон все названивает, и сеньора Эспиноса безостановочно лопочет по-испански…
Еще десятая доля секунды, и он узнает, и объяснит Фолку, что его жена…
Тело нашли только часов в десять утра: оно застряло в развалине наполовину затопленного дерева. Собаки, которых пустили по следу живого, целую ночь искали мертвеца.
Но уже в пять пополуночи на ранчо «М-М» зазвонил телефон. Нора, одиноко сидевшая с сигаретой на другом конце гостиной, прошла через всю комнату и сняла трубку:
— Алло!
— Нора?
— Да.
— Я благополучно добрался. Простите меня.
Она машинально ответила:
— Не за что.
Дональд хотел что-то добавить, не нашел слов и повторил:
— Простите.
— Ладно.
Зажечь полный свет она так и не решилась. Те, кто побывал у нее перед звонком, не заперли за собой двери, и по дому, колыша занавеси на окнах, гулял сырой сквозняк. Она не позволила остаться даже Лил.
Эх! Совсем вылетело из головы: надо было сказать Дональду, что деньги Пи-Эм достанутся Милдред.
Прежде чем вернуться на свое место, она вышла в кухню, собираясь заглянуть в холодильник. Ей хотелось выпить стакан пива. Она остановилась у шкафа со спиртным, поколебалась, открыла дверцу и откупорила бутылку виски.
Когда около одиннадцати на красном грузовике Фолка привезли труп, Нора, свернувшись клубочком, спала в кресле; ковер был усеян окурками и местами прожжен.
Ее спросили, куда положить тело. Она подняла мутные глаза и, устало махнув рукой, выдохнула:
— Куда хотите.
Никто не заметил, как он появился в городе, и это вызвало у всех чувство неловкости, которое охватило бы, к примеру, семью, увидевшую вдруг, что в гостиной сидит чужой, к тому же вошедший неизвестно как — даже дверь не скрипнула.
Он прибыл не с утренним восьмичасовым поездом и много раньше вечернего. И не на автобусе.
У него не было ни автомобиля, ни велосипеда. Миль самое меньшее на пятьдесят в окружности нет ни одного коммерческого аэродрома, и прилететь незнакомец мог бы только на частном самолете, но на «Четырех ветрах», взлетной площадке местного клуба, не приземлялась в этот день ни одна машина.
Правда, жена Дуайта О’Брайена с примыкающей к городу фермы «Четыре ветра» — та могла бы знать, как все было, но в нужный момент, к сожалению, отвернулась в другую сторону. Она уже включила электричество, занавеси, однако задергивать не спешила: еще не совсем стемнело. Она задержалась у окна, глядя на первые хлопья снега, падавшие с низкого — почти вровень с верхушками кленов — неба. Потом в колыбели захныкал малыш, и она повернулась.
Приезжий увидел ее со спины в золотистом свете комнаты. По-видимому, даже угадал, что она склонилась над колыбелью.
Шли последние минуты сумеречного дня. Машина ехала с юга, где, должно быть, зарядил дождь: кузов был залеплен густой бурой грязью, толстым слоем покрывавшей скаты; брызги ее засохли на ветровом стекле, и «дворники» двигались толчками.
Включенные фары светились так же приглушенно, как окна фермы О’Брайенов. На перекрестке машина только притормозила. Мотор продолжал работать, из выхлопной трубы тянулся дымок. Незнакомец вылез, наклонился и вытащил из кабины свой багаж — чемоданчик вроде тех, что берут с собой футболисты, отправляясь на матч в соседний город.
Водитель, куривший сигару, коротко бросил:
— Желаю удачи!
Приезжий не дал себе труда ответить. Разом сориентировался и двинулся направо походкой, которую иные вскоре сочли странной — не то чтобы ленивой, но какой-то нерешительной: смешно выбрасывая вбок левую ногу, он шел такими размеренными и ровными шагами, что звук их мгновенно становился привычным и вы ждали его, как ждут скрипа знакомой двери или лестничной ступеньки.
Ноябрь только-только начинался, но здесь, во всяком случае, был уже первый день зимы. Незнакомец, если он впрямь приехал издалека, этого еще не знал. Непогода, разметавшая ржавую листву деревьев, не стихала целых трое суток; затем, к полудню, неожиданно наступило полное затишье, тучи прервали свой бег, просветы в небе задернулись, и оно начало темнеть, становясь все более плотным, тяжелым, низким, пока с него не посыпались наконец первые снежные хлопья.
Эти хлопья, на которые Лемма О’Брайен смотрела из окна, падали теперь чуть гуще, хотя все еще неторопливо, и тут же таяли на асфальте шоссе и черной земле полей.
Первым зданием по левую руку, огни которого точнее, чем окна фермы О’Брайенов, обозначали черту города, был дом старых барышень Спрейг; метрах в двадцати за ним улица шла под уклон, и висел знак «Скорость 25 миль». Но барышни Спрейг уже опустили жалюзи. Чуть дальше, в чьем-то дворе, играли дети — ловили языком снежинки; поэтому они и не заметили человека, прошедшего мимо.
Сразу за дорожным знаком засверкали первые уличные фонари; интервалы между ними становились все короче, и наконец их сменили светильники с матовыми плафонами. Потом по обеим сторонам улицы потянулись тротуары, и незнакомец увидел внизу небольшое, похожее на созвездие скопление огней, к которому он и приближался все тем же ровным шагом, неся чемоданчик в руке.
Дома на холме, преимущественно деревянные, были окружены газонами и деревьями, сквозь ветви которых виднелись освещенные окна и — почти в каждом из них — дети.
Улица называлась Вязовой и была одной из самых нарядных в городе. Другие пересекали ее или шли параллельно, и всюду попадались такие же газоны, деревья, почтовые ящики на краю тротуара, такие же коттеджи, выкрашенные в белый, желтый, светло-зеленый цвет.
У подножия холма огни внезапно и необъяснимо исчезали, уступая место черному провалу, где сверкало лишь несколько слишком сильных слепящих ламп. Вы пересекали железную дорогу, мост над клокочущей рекой и видели большие тусклые окна — кожевенный завод.
Со стороны могло бы показаться, что неизвестный уже бывал здесь: он ни разу не спросил дорогу и уверенно шел туда, куда, видимо, ему и требовалось.
Чарли сам долго был убежден, что кто-то в другом городе дал приезжему адрес его бара.
Почему незнакомец не остановился у первой же неоновой вывески, сразу за речкой? Там, в здании с красным фасадом, помещался другой бар — «Погребок». Из-за решетчатой двери доносились взрывы смеха, запах пива и виски чувствовался даже на середине проезжей части.
Может быть, неизвестный знал, что «Погребок», как всегда по субботам, переполнен рабочими, превращающими у стойки в наличные свои чеки на зарплату?
Не остановился он и на Мэйн-стрит, где привлекал к себе взгляды «Моуз», единственный приличный отель в городе, в холле которого в кожаных креслах с плевательницами по бокам вечно восседают, вытянув ноги и лицом к улице, приезжие коммивояжеры.
Он миновал и магазин Вулворта[19], свернул влево, на довольно еще оживленную торговую улицу, потом вправо, на другую, где светились всего четыре окна, и лишь после этого попал в бар к Чарли.
Он толкнул дверь так, словно уже открывал ее много раз; несколько секунд, не больше, постоял, как будто осматриваясь или снова вживаясь в когда-то знакомую атмосферу, и, не поздоровавшись, направился к стойке.
— Привет приезжему! — бросил Чарли, вытирая место перед ним.
От Чарли ничто не ускользнуло — ни чемоданчик, ни привычка выбрасывать вбок левую ногу, ни то, что в этот час не может быть поезда или автобуса, а брюки у пришельца — в грязи.
— Первый зимний денек! — продолжал бармен, заметив снежинки на серой шляпе посетителя.
Чарли со всеми держался сердечно и непринужденно, рассчитывая, что ему ответят тем же.
«А этот посмотрел на меня так, будто я манекен с витрины», — жаловался он после.
Не понравилось Чарли и другое: жест, которым незнакомец, не ответив ему и вроде бы даже не слыша его, вытащил из кармана сигарету — одну, а не всю пачку.
Потом он оглядел бутылки в баре с таким видом, словно перед ним никого нет — только пустое пространство. Вынул из того же кармана спичку — одну, а не весь коробок, чиркнул ею о лакированную стойку и в перерыве между двумя затяжками распорядился:
— Пива!
Через дверь в глубине было видно, как хлопочет на кухне Джулия. Радиола негромко наигрывала какой-то мотив, и — неизвестно почему — при появлении незнакомца все замолчали.
Первым подал голос Юго, сидевший спиной к стене на последнем табурете у края стойки.
— Добро пожаловать! — бросил он из своего угла, поднял стакан с виски и одним духом выпил.
Потом рассмеялся и начал стрелять глазами по сторонам: он уже порядком охмелел.
Говоря по правде, больше всего задело Чарли то, что, войдя, неизвестный не выказал ни малейшего удивления. В других местах, например на Мэйн-стрит, он нашел бы такие же бары, как в любом городе Соединенных Штатов, но ему пришлось бы исколесить сотни миль, чтобы попасть в нечто похожее на заведение Итальянца.
Зал с ярким, а не приглушенным, как обычно, освещением был довольно просторен, разделен, как на корабле, лакированными деревянными перегородками и меблирован светлыми столами и стульями из канадской сосны.
Но различие состояло в другом. Скажем, открытая дверь в глубине являла глазам настоящую семейную кухню, где орудовала жена Чарли, как раз собиравшаяся усадить детей за стол.
Если бы кто-нибудь из посетителей захотел поесть, ему предложили бы не сосиски или сэндвич, а настоящий домашний обед с супом.
Бывали в баре только завсегдатаи, приятели хозяина, и Чарли не приходилось осведомляться, что они будут пить. Он не обслуживал их, а как бы угощал, знал их жизнь, семью, заботы.
А приезжий смотрел на все рыбьими глазами, словно в этом нет ничего особенного.
— Вы из Канады? — с вызовом в голосе полюбопытствовал Чарли.
С равным успехом он мог бы бросить камень в воду. Но от камня, брошенного в воду, хотя бы расходятся круги, а этот тип бровью не повел, словно глухой: Чарли даже удостоверился, нет ли у него в ухе слухового аппарата.
Задетый за живое, он не отставал:
— Что-нибудь с машиной?
Тут незнакомец раскрыл наконец рот. Но лишь затем, чтобы равнодушно отозваться:
— Я приехал не на машине.
Казалось, он нарочно старается выглядеть неприятным, отталкивающим человеком. Чарли, видавший всякого рода людей, которые проезжают через город или останавливаются в нем, тщетно пытался определить, к какому сорту отнести чужака.
Судя по внешнему виду, он был из тех, кто ходит по домам, предлагая патентованные щетки и пылесосы.
Низенький, не столько толстый, сколько жирный, он, казалось, разменял уже пятый десяток; некоторая неухоженность в его облике наводила на мысль о том, что перед вами холостяк. Пальцы правой руки, в которых он держал сигарету, пожелтели от табака, а полукруг такого же цвета под нижней губой доказывал, что он всегда докуривает до самого конца.
Одет он был, как житель большого города, — светло-синий костюм, черные ботинки, слишком легкие для здешних мест. Заношенное демисезонное пальто цвета оконной замазки тоже мало подходило для зимы на севере.
В баре было восемь человек, и всем не терпелось возобновить прерванный разговор. Почему же они не решались на это, в замешательстве поглядывая на чужака? Первым нарушил молчание опять Юго: он наклонился к соседу и начал втолковывать:
— Мы у нас в краях…
Так всегда: стоит ему набраться, и он на своем невразумительном английском начинает вспоминать родные горы, расположенные где-то там, на востоке Европы.
Юго не слушали. Да ему это было и не нужно. Время от времени он поворачивался к Чарли, делал знак — долей! — и залпом, без содовой, проглатывал виски.
Музыка смолкла, и Чарли, как всегда во время последних известий, включил приемничек, пристроенный между бутылками. Джеф Сандерс, штукатур, и Пинки возобновили партию в кости.
— Бывали у нас в городе?
Чарли злился на себя за то, что делает столько авансов, но удержаться не мог. Любопытство мучило его, как ребенка. А ведь он был человек с опытом, не какой-нибудь там вчерашний иммигрант вроде Юго или поляков и латышей, работавших на кожевенном заводе и посещавших «Погребок», где слышалась речь на всех языках.
Фамилия его была Моджо, родился он в Бруклине и никогда не видел Неаполя, откуда приехал его дед. Начал Чарли рассыльным в зеленном магазине и, до того как обзавестись собственным делом, поработал барменом во многих городах — Детройте, Чикаго, Цинциннати.
Он затруднился бы сказать, где встречал людей, подобных человеку, заглянувшему сегодня в бар, но приезжий ему определенно что-то напоминал. Чарли слушал радио и в то же время украдкой наблюдал за неизвестным.
Он заметил, что у того нет обручального кольца, а поношенная рубашка не менялась уже несколько дней.
— Номер в гостинице сняли?
— Пока нет.
— Может, и не достанете.
Это, видимо, не встревожило незнакомца; он тоже изучающе осматривал посетителей — одного за другим.
Радио передавало последние известия: речь какого-то политика, забастовки, ураган, опустошающий в эти минуты равнины Среднего Запада и уже унесший двадцать две жизни.
Затем радиостанция в Кале́, что милях в шестидесяти от города, перешла к местным новостям:
«Труп Мортона Прайса, фермера из Сент-Джон-оф-Лейк, обнаружен в его пикапе, опрокинувшемся в придорожный кювет».
Все навострили уши: на этот раз речь шла об их краях, и фамилия погибшего была знакома каждому. Мортона Прайса застрелили за рулем его машины: пуля прошила ему правую сторону груди. Произошло это чуть позже полудня, когда фермер выехал из Кале, куда явился за покупками.
Дорогу домой он выбрал самую короткую — шоссе на озера, на котором его и нашли два часа спустя; заправщик на бензоколонке видел, как Прайс в своем пикапе ехал мимо с каким-то неизвестным.
— Еще пива? — с улыбкой спросил Чарли.
— Захочу — сам скажу.
— Как вам угодно.
Заговор составился тут же. Этого не заметил только Юго, не умолкавший ни на минуту. Посетители и хозяин, обменявшись выразительным взглядом, принялись посматривать в сторону незнакомца.
Прайса убили милях в сорока от города, и радио предупредило, что преступник, вероятно, попробует удрать на попутных машинах.
На стене, рядом со стойкой, висел телефон, но воспользоваться им в сложившейся обстановке было совершенно невозможно.
— Пойду-ка домой обедать, — объявил Джеф с многозначительной миной.
— Погоди минутку: мой черед угощать.
Чарли хотелось провернуть дело самому. Разлив виски по стаканам, он направился в кухню и на некоторое время исчез из вида.
В доме был черный ход, который вел в переулок, но Чарли явно им не воспользовался — он отсутствовал слишком недолго.
В таких обстоятельствах естественным тоном не очень-то поговоришь. К счастью, рядом играли в кости, и можно было сделать вид, что наблюдаешь за игрой.
Не послал ли он с поручением сынишку? Вполне вероятно. Кроме того, он наверняка принес из спальни револьвер: его белый передник заметно оттопырился.
Вид у него теперь был довольный, он даже насвистывал.
— Сдается, вы и теперь не хотите позволить мне угостить вас для первого знакомства?
Чарли сказал это не без опаски: незнакомец пристально смотрел на него, и бармен ничего не видел, кроме его больших темных глаз. Неужели чужак сообразил, зачем Чарли ходил на кухню? Его мясистые красные губы сложились в странную гримаску — насмешливую и презрительную одновременно.
— Если уж так настаиваете, налейте мне пива. Но я вас ни о чем не просил. Я никого ни о чем не прошу.
— Даже показать дорогу?
Чарли тут же струхнул: не слишком ли определенно поставлен вопрос, не слишком ли прозрачный получился намек?
— Или подвезти на машине?
Этих слов, произнесенных спокойным невыразительным тоном, оказалось достаточно: в зале сразу потянуло холодком. На мгновение все, кроме Юго, словно замерли, руки как бы застыли в воздухе, затем опять задвигались, медленно и неловко.
— Виски?
— Пива.
Чарли, толстый, почти лысый, ростом был не выше, пожалуй, даже ниже приезжего; руки его, обнаженные по локоть, густо поросли черными волосами.
— Долго собираетесь у нас пробыть?
— Не знаю.
— Летом тут недурно, хотя кожевенный завод портит весь вид; зато зима суровая.
Чарли говорил, чтобы не молчать; он то и дело поглядывал на стенные часы и прислушивался к шагам на улице.
Когда наконец завыла сирена, бармен побледнел и машинально сунул руку под передник. Такого поворота он не предвидел. Не подумал о тех кратких секундах, когда окажется в опасности, без прикрытия. Предполагал, что шериф поведет себя осторожней, хитрей.
— Гляди-ка! — удивился Юго каким-то неестественным голосом. — Где-то драка.
Сирена приближалась с оглушительным воем, словно вбирая в себя весь воздух города; потом, у самого бара, внезапно смолкла. Захлопали автомобильные дверцы, в зал ворвался холодный уличный воздух, и на пороге, с крупнокалиберным револьвером в руке, появился Брукс в сопровождении двух помощников.
За все это время — а оно показалось вечностью — незнакомец даже не пошевелился. Сигарета, приклеившаяся к нижней губе, так и торчала у него во рту. Большие короткопалые очень белые руки лежали на коленях ладонями вниз.
— Этот? — спросил Брукс, наставив оружие на незнакомца.
Обращался он к Чарли; очевидно, бармен и вызвал его.
Помощники шерифа, проделав охватывающий маневр, встали справа и слева от приезжего. Поймав взгляд начальника, ощупали бока и карманы неизвестного, но оружия не нашли.
— Мы у нас в краях… — завел Юго, слезая с табурета: ему, видимо, не понравились действия шерифа.
Вот теперь незнакомец в первый раз позволил себе почти откровенно улыбнуться. Но не сказал ни слова, не встал, сохранял полное спокойствие.
Брукс смутился: он не знал, как подступиться к нему.
— Поедете со мной.
— Если захочу.
— Не захотите — все равно поедете.
— Нет, только если захочу. Час закрытия баров еще не наступил, и выпить стакан пива в этом заведении не преступление, даже не проступок.
В глуховатом голосе приезжего, как в крике некоторых птиц, было что-то неуловимо неприятное.
— Он прав, — поддержал Юго, пытаясь вклиниться между неизвестным и полицейскими.
Его без разговоров отпихнули.
— Лучше не будем спорить, — проворчал Кеннет Брукс, хотя и не очень уверенно.
Незнакомец выгреб мелочь из кармана, отсчитал и положил на стойку то, что был должен за пиво.
Потом соскользнул с табурета, неторопливо застегнул пальто, взял чемоданчик и поправил шляпу, чуть-чуть сдвинув ее на затылок.
Все опять подивились его странной походке: он шел к двери, слегка выбрасывая левую ногу вбок. Один из полицейских опередил его и повернул дверную ручку.
Он вышел на тротуар, и снежинки ореолом завихрились вокруг его головы. У бара столпилась кучка прохожих, но незнакомец не удостоил их вниманием.
Он сунул голову в приотворенную верь и, ни к кому в отдельности не обращаясь, выразительным голосом бросил:
— До скорого!
Наутро все случившееся утратило прежнюю весомость, начало казаться чем-то нереальным: осталось лишь ощущение неловкости, карикатурности, и участники разыгравшейся сцены старались не думать о ней, стыдясь первых своих впечатлений.
Расчищая от снега дорожку перед баром, Чарли силился подавить в себе неприятное воспоминание о минувшем вечере. Как всегда зимой, в зале стало под конец слишком жарко, в воздухе, окутав головы, повис густой дым. Какой это бражник сказал, что пьяницы в нимбе голубоватого табачного дыма выглядят прямо как апостолы? Выпито было много; люди, как и следовало ожидать, разгорячились, наговорили друг другу такого, чего лучше не повторять при утреннем свете.
В час ночи, когда Чарли закрыл бар, снег валил вовсю. Он уже покрывал асфальт густым слоем, хотя ноги все еще оставляли черные следы. Снегопад продолжался почти всю ночь, и толщина снежного покрова достигла пяти дюймов. К утру белый безмолвный город выглядел так, словно вы смотрите на него сквозь газовую вуаль.
Ветра не было вовсе. Там и сям еще падали мелкие хлопья; иногда с крыш, мягко шлепаясь о землю, сползали целые сугробы. Струйки дыма мирно тянулись к небу, откуда сочился однообразный, словно приглушенный свет.
Вечером Чарли не пил. Он вообще не пил, разве что капельку джина, да к тому же не раньше, чем закроет на засов дверь за последним клиентом. Тогда он выходил из-за стола, садился на один из высоких табуретов, наливал себе рюмку и, потягивая спиртное, просматривал газету. Это было для него разрядкой.
Около десяти вечера, уступив настояниям собравшихся, он позвонил шерифу Бруксу, своему приятелю и клиенту, но тот чуть не отшил его.
— Есть что-нибудь новенькое? — осведомился Чарли, одновременно пытаясь утихомирить Юго, горланившего песню на родном языке.
— Когда будет, сам позвоню, — лаконично отозвался шериф, но, видимо пожалев о своей резкости, все-таки добавил: — Пока — ничего.
В эту минуту Брукс, вероятно, допрашивал задержанного, и кто-то из завсегдатаев бара принялся, не скупясь на детали, рассказывать истории о допросах «третьей степени»[20], вычитанные в романах с продолжением.
Транслируя последние известия, радио всякий раз возвращалось к убийству Мортона Прайса. Однако лишь в полночь, заканчивая передачи, оно объявило, что полиция вышла на след преступника.
Не намекало ли оно на приезжего? Может быть, он все-таки сознался? Или Кеннет Брукс раздобыл улики?
За несколько минут до закрытия Чарли опять позвонил шерифу:
— Кеннет? Всего одно слово — он?
— Ложись спать, Чарли, и не лезь ко мне со своими выдумками.
Сегодня воскресенье, большинство лавок закрыто. Бильярдная, что напротив бара, заработает только в час. Однако в кафетерии на углу уже кормят первым завтраком.
На Холме за рекой жидкий колокольный звон в католической церквушке. Она всегда первой сзывает своих немногочисленных прихожан, и сейчас они, зябко поеживаясь, наверняка бредут по улицам к заутрене. В протестантских храмах служба начинается попозже — не раньше десяти.
Сейчас почти во всех домах время яичницы с беконом, кофе, шлепанцев, халатов и споров, кто первый займет ванную.
Мальчишки в кварталах на Холме наверняка уже катаются по прихваченному льдом асфальту наклонных улиц, а Дуайт О’Брайен с первым светом отправился на своем маленьком трескучем самолете в горы, где у него охотничий домик.
Человек двенадцать в городе, все больше крупные фермеры, по воскресеньям летают на собственных самолетах на рыбную ловлю или охоту. Другие охотники уехали с рассветом стрелять уток на озеро. До него меньше двух миль, и подуй хоть слабенький ветер, сразу стали бы слышны выстрелы.
— Доброе утро, мистер Моджо.
Улица была безлюдна, Чарли, поглощенный расчисткой снега, не глядел по сторонам, и потому с трудом сохранил спокойствие, увидев перед собой на белизне тротуара вчерашнего незнакомца все в той же серой шляпе, светлом пальто, синем костюме и черных ботинках.
— Я же сказал: зайду еще, верно?
— Очень рад за вас.
— Насколько я понимаю, ваше заведение закрыто и чашку кофе можно получить только напротив?
— По воскресеньям мы открываемся не раньше чем через час после церковной службы — такой уж в нашем округе порядок.
— Что ж, загляну попозже.
Неизвестный не улыбался, но явно был доволен шуткой, которую сыграл с Чарли. Выбрасывая ногу вбок, он перебрался через улицу и вошел в кафетерий.
Чарли вернулся в бар, поставил лопату к стене — ему не терпелось сообщить Джулии новость. Волосы у нее были накручены на бигуди, по дому разносилась музыка, наверху слышались крики детей — они ссорились.
— Кеннет отпустил его.
— Ничего другого не оставалось.
— Что ты хочешь этим сказать?
Супругам Моджо в разговорах между собой случалось употреблять итальянские выражения, но ни он, ни она родным языком по-настоящему не владели.
— Убийца пойман, — равнодушно пояснила Джулия. — Об этом передали по радио в восьмичасовой сводке.
Чарли разом струхнул — даже сильнее, чем на тротуаре, увидев перед собой незнакомца, хотя и об этой минуте лучше не вспоминать. На сковороде потрескивал бекон, в воздухе пахло свежим кофе. Чарли распахнул дверь, прикрикнул на расшумевшихся детей.
— Кто он?
— Беглец из какой-то канадской тюрьмы. Нашли его собаки — их привезла полиция. Парень изголодался и бродил вокруг одной отдаленной фермы, неподалеку от места, где застрелил Прайса. Сопротивления не оказал. При нем нашли револьвер, еще заряженный четырьмя патронами, и бумажник убитого.
Оба помолчали. Джулия понимала, чем озабочен муж.
— Ты его видел?
— Да.
— Говорил с ним?
— Да.
— Он знает, что это ты предупредил шерифа?
— Как он может не знать? — взорвался Чарли.
— Думаешь, злится на тебя?
— Злится или нет, мне все равно.
Моджо уселся за стол в совершенном бешенстве. Два раза во время завтрака порывался встать и позвонить шерифу. Почему Кеннет не дал себе труда ввести его в курс? Уж не злится ли и он на Чарли?
Моджо вообще не любил воскресенье. В этот день из-за чего-нибудь обязательно выходишь из себя, а детям только этого и надо: они становятся совсем уж невыносимы. К счастью, в десять их, кроме младшего, уносит из дому, и не возвращаются они до ночи. А он должен прибраться в баре — там в этот день особенно грязно. И ему не хватает приятелей-завсегдатаев, чьи физиономии с самого утра мельтешат перед ним по будням.
Как бы то ни было, он ошибся, хотя на его месте ошибся бы любой горожанин, не исключая Брукса: Кеннет знает людей в десять раз хуже Чарли. Его только на второй срок переизбрали шерифом, а ему уже под пятьдесят, и раньше он возглавлял артель лесорубов. Правда, в ранней молодости Брукс провел пять лет в Провиденсе[21] — был служащим страховой компании, но этим и исчерпывается его знакомство с большими городами.
А Чарли в разгар «сухого закона»[22] работал, к примеру, в Чикаго в ночном клубе, где собирались чуть ли не все гангстеры, и ему случалось обслуживать самого Аль Капоне[23].
В Нью-Йорке, в одном из не слишком спокойных кварталов Бронкса, он принимал ставки для букмекера, и как-то ночью типа, которому он минутой раньше налил двойной виски, пришили прямо у выхода из бара.
В Детройте… Чарли мог бы часами выкладывать подобные истории в доказательство того, что разбирается в людях, особенно в людях известного сорта.
Собственником, а им он теперь был, не станешь без некоторого знания людей, и Чарли по-прежнему верил, что ошибся не так уж непростительно. Прежде всего, как удалось приезжему сразу же отыскать их квартал? Это не совсем обычный квартал, и, даже подойдя к нему вплотную, нужен известный нюх, чтобы не проскочить мимо.
В этом смысле он похож на бар Чарли: тот тоже не имеет ничего общего с остальными барами.
Его посещают шериф и другие приличные люди: заведующий почтой, местные ремесленники, один адвокат-холостяк. Все, кого это интересует, знают, что здесь единственное место в городе, где принимают ставки во время скачек и бейсбольных чемпионатов. На выборах Чарли продает до двухсот голосов. Иногда, часам к десяти вечера, сюда завертывают мирно пропустить стаканчик и поболтать девочки вроде Мейбл и Авроры.
Это не проститутки. Проституток в городе вообще не водится, если не считать пожилой пьянчужки, живущей поблизости от кожевенного завода; по субботам к ней, сунув в карман плоскую бутылку с виски, закатываются рабочие.
Мейбл и Аврора — маникюрши и живут на одной улице с Чарли, снимая меблированные комнаты в доме Элинор Адамс, вечно разглагольствующей о своих хворобах, слабом здоровье и потихоньку попивающей джин для поддержания сил.
Но что значат эти детали для постороннего человека? Холм, Вязовая улица, квартал коттеджей, окруженных лужайками и кленами, — тут все понятно с первого взгляда. Любой сразу сообразит, что здесь живут «белые воротнички» — врачи, юристы, управляющие и заместители управляющих, многодетные семьи с прислугой, приходящей один или несколько раз в неделю.
Достаточно прочесть надписи на почтовых ящиках, чтобы знать, чьи фамилии упоминаются местной газетой в связи с балами, благотворительными базарами, свадебными торжествами.
А вот район кожевенного завода кишит людьми, понаехавшими отовсюду: это пять-шесть сотен мужчин и женщин, многие из которых говорят на никому не понятных языках.
Последние двадцать лет фермеры, коренные жители края, осевшие здесь, как правило, еще несколько поколений назад, добиваются, чтобы завод снесли; на каждых выборах этот вопрос обсуждается особенно оживленно.
Эти богатые фермеры редко появляются на людях, а уж в барах — почти никогда, предпочитая встречаться в своем клубе, каменном здании напротив городского сада. Зимой, когда их угодья покрыты снегом, они уезжают на солнце — во Флориду или Калифорнию.
На улице, где живет Чарли, находятся, во-первых, его бар, затем, прямо напротив, бильярдная — мрачный, не очень опрятный зал с почерневшими картинами на стенах; из-за них вид у помещения еще более сомнительный.
Через несколько домов — лавка старьевщика, ссужающего деньги под заклад. Он — один из немногих городских евреев. В одной витрине выставлены ружья и фотоаппараты с бору по сосенке; в другой — бижутерия; сама лавка завалена старыми чемоданами и саквояжами.
На той же улице располагаются меблированные комнаты Элинор Адамс и, в самом конце, чуть в глубину, кинотеатрик, тоже не такой, как обычно: невзрачный, с соблазнительными афишами, неизменно сексуального содержания. Чарли в него не ходит. Есть там еще склад похоронного бюро, столярная мастерская и павильон аттракционов, набитый автоматами; за несколько никелей можно загнать полдюжины шаров в лунки, пострелять из пулемета по картонным кораблям, сыграть партию в автоматический бейсбол или записать свой голос на пластинку.
Так вот, приезжий разобрался во всем этом. Заранее знал, чтó он здесь найдет, и пришел прямо сюда, не задерживаясь на Мэйн-стрит и ни у кого не спрашивая дорогу.
Накануне Чарли, может быть, и ошибся. Слишком поторопился. Поддался общему настроению. Тем не менее он готов поставить десять против одного, что приезжий все равно остановится у мамаши Адамс.
Зато подробности того, что произошло у шерифа, Чарли узнал только в одиннадцать утра. Звонить Бруксу он не стал — был слишком обижен, но тот в конце концов сам вошел в бар через черный ход, когда хозяин, выстроив бутылки на стойке, принялся наводить блеск на зеркальной полке.
Кеннет Брукс — мужчина шести футов росту и соответственной комплекции — любит ходить в расстегнутом пиджаке, выставляя напоказ серебряную звезду, приколотую зимой к жилету, летом — к рубашке, и не снимает с пояса револьвер самого крупного калибра. Жена у него болеет, и живется ему нелегко. Когда Брукс не в настроении, он завертывает к Чарли пропустить стаканчик — преимущественно по утрам: в это время в баре либо вообще никого, либо одни завсегдатаи.
Сегодня они дуются друг на друга, и Брукс, сдвинув шляпу на затылок, лишь ворчливо бросает:
— Привет!
— Привет! — отвечает Чарли, который в нормальной обстановке, по давно заведенному обычаю, придвинул бы шерифу стакан — пусть нальет себе выпить, хотя по закону бар еще должен быть закрыт.
Кеннет с минуту расхаживает вдоль стойки, потом принимается вертеть бутылки и вздыхает:
— Ну и ночку ты мне устроил, Чарли! Век не забуду.
— А ты мне — рекламу что надо! Прикатил с включенной сиреной и револьвером на изготовку, как в гангстерском фильме.
— Будь это убийца, дело могло бы стать опасным.
— А он оказался безобидным честным парнем, так, что ли?
— Почем я знаю, кто он?
Откровенно говоря, обоим малость стыдно, и они украдкой сконфуженно поглядывают друг на друга. Да и впоследствии они постараются пореже вспоминать о сегодняшнем разговоре. До того как заглянуть в бар, Брукс приготовил завтрак жене — она опять слегла, что отнюдь не улучшило его настроения. Потом он прибрался. Они живут над офисом шерифа, и как раз под их спальней расположены две арестантские, забранные черными решетками и обычно пустующие.
— Во всяком случае, личность он не из приятных, и я буду рад, если он обоснуется не у нас.
— Он что, собирается осесть в городе?
— Не знаю. Спросил у меня только адрес какой-нибудь меблирашки в этом квартале, словно заранее был уверен, что такая существует.
— Ты послал его к Элинор?
— Да, к ней.
Итак, Чарли не ошибся. Это было ему приятно, и он пододвинул к шерифу стакан.
— Кто он?
— Не знаю. Я спросил, как его зовут: он ответил — Джастин Уорд; а когда я стал добиваться, настоящее ли это имя, он сказал, что имеет право называть себя, как ему вздумается.
Я попробовал выспросить, откуда он приехал; он ответил, что, будучи гражданином Соединенных Штатов, по Конституции не обязан отчитываться в своих передвижениях.
— Вызвать адвоката не потребовал?
— Ему адвокат не нужен: он знает законы получше, чем я, да и любой в нашем городе. Не успел войти ко мне в офис, как сразу заявил, что последовал за мной добровольно и — опять-таки добровольно — ответит на те вопросы, какие сочтет уместными. Потом попросил стакан воды и устроился в кресле. Как назло, жена несколько раз стучала в потолок, и мне приходилось подниматься к ней — то дай ей попить, то одеяло поправь, то окно приоткрой, словом, обычная история. Он спокойно ждал, не показывая виду, что потешается надо мной. Ну и тип! Ты ни за что не угадаешь, сколько у него в кармане. Без малого пять тысяч долларов! И не в бумажнике, а пачкой, перетянутые резинкой.
«Чьи деньги?» — спрашиваю я.
«Мои, коль скоро не доказано противное», — отрезает он и вытаскивает из кармана сигарету.
Я проверяю номера кредиток по последним сводкам о кражах, проверил список лиц, на которых объявлен розыск. Он смотрит на меня вежливо, внимательно, ни капельки не смущаясь.
«Я полагаю, вы возьмете у меня отпечатки пальцев и пошлете их в Вашингтон?»
— Ты их взял?
— Да. Ответ придет завтра.
— И будет отрицательным.
— Знаю. Он ни разу не улыбнулся и не занервничал. Я спрашиваю:
«Откуда приехали?»
«С юга».
«Из какого города?»
«Вас интересует, из какого города я выехал утром?»
«Хотя бы это».
«Из Портленда. Вы, разумеется, хотите знать и название гостиницы, где я ночевал?»
«Если вас не затруднит».
Я делаю знак Бриггсу, моему заместителю, — давай на соседний телефон, проверь правильность сведений.
«Из Портленда уехали автобусом?»
«Нет. Добрался на машине до Бангора, позавтракал там в ресторане, рядом с муниципалитетом».
«Взяли машину напрокат?»
«Нет, сел в попутную».
«Короче, добирались с помощью автостопа?»
«Подвернулась оказия».
«А после Бангора?»
«Опять попутной. Машина, которая подвезла меня утром, — старый „понтиак“, принадлежит канадцу из Нью-Брансуика[24], номерной знак канадский, цвет темно-желтый».
— Номер спросил?
— Номер этой машины он забыл. Зато помнит номер той, что подвезла его под вечер.
— Запомнил тоже случайно?
— Да.
— Ты не сказал ему, что это странно?
— Сказал.
— Что он ответил?
— Что ему не внове разъезжать по стране и он привык принимать меры предосторожности.
— К тому, что его задерживают шерифы, он тоже привык?
— Возможно. Вторая машина, как он утверждает, высадила его, как раз когда начался снегопад, около пяти, на перекрестке, откуда виден весь город.
— То есть у «Четырех ветров».
— Вез его черный «шевроле», принадлежащий рыботорговцу-оптовику из Кале. Ее номер он назвал.
— Записал его, что ли?
— Запомнил. Бриггс позвонил туда, и полиция тут же дала справку. В полночь я позвонил рыботорговцу. Он, должно быть, с вечера надрался — еле языком ворочал.
«Не удивляюсь», — пробурчал он, захлопнув за собой дверь так, что в трубку было слышно.
«Чему вы не удивляетесь?»
«Тому, что он вами задержан. Я подвез его, чтоб было с кем поболтать по дороге. Два часа старался завязать разговор, но этот тип не дал себе труда ни слова сказать, ни кивнуть. Когда поднимались на холмы, окна запотели, и я опустил стекло, а он преспокойно его поднял — дескать, боится сквозняков. Время от времени доставал из кармана новую сигарету и прикуривал от окурка, мне даже не предложил. На прощание не сказал ни «благодарю», ни «до свидания».
«Он сам показал, где его высадить?»
«Нет, только назвал город, куда едет; я не захотел делать крюк ради такого субчика и высадил его на перекрестке».
Бутылки заняли свои места на полках, Чарли пора было переодеваться.
— Я бился над ним до двух ночи. Принес даже бутылку и два стакана в надежде его умаслить, и, по-моему, сам под конец набрался.
Словом, парень не желает сказать ни кто он, ни откуда и зачем приехал. Не возражает, когда ему дают понять, что Джастин Уорд — не настоящее его имя. Имеет при себе чуть ли не пять тысяч и едет не поездом, не автобусом, а на попутных машинах, как бродяга какой-нибудь.
В чемоданчике у него грязное белье, смена чистого, пара носков и домашние туфли. Я заговаривал с ним о том о сем, но так и не выяснил, чем он занимается. Руки у него белые и пухлые; судя по всему, работает он ими нечасто. Здоровье, должно быть, не совсем в порядке: время от времени он глотает пилюльку. Коробочку с ними таскает в жилетном кармане.
«Печень?» — шутливо осведомился я.
«Может, печень, а может, и другое».
В офисе стало жарко, и он расстегнул пиджак. Я словно невзначай взглянул на подкладку и заметил, что он отпорол марку фирмы.
Он прямо-таки читал мои мысли, вроде как шел за ними по пятам.
«Это ведь мое право, верно?»
«Бесспорно, но, согласитесь, отпарывать марку со своей одежды как-то не принято».
«Бывает, что и отпарываешь».
В конце концов я уже не знал, что с ним делать. Мои люди отправились по домам. Поскольку во время убийства фермера неизвестный ехал с рыботорговцем на Бангор, у меня не было никаких оснований задерживать его: с таким типом неприятностей потом не оберешься.
«Уже поздно, — вздохнул он. — По вашей вине я остался без крыши на ночь: гостиницы, по-моему, уже закрыты. Словом, буду весьма обязан, если вы дадите мне здесь переночевать, а утром принять ванну».
И самое смешное: сконфуженный шериф не посмел предложить ему койку в одной из арестантских, а повел его наверх к себе в квартиру. Миссис Брукс встревожилась:
— Кто это?
— Не волнуйся. Один приятель.
— Какой приятель?
— Ты его не знаешь.
— И ты пускаешь в дом человека, которого я не знаю?
После смерти тещи у Бруксов освободилась комната. Постели там не было, и Кеннету пришлось доставать из шкафа простыни, подушку, полотенца.
— Когда я проснулся, незнакомец уже мылся в ванной. Прайса он не убивал, — вот все, что мне известно, Чарли. В остальном…
— Я убирал на улице снег, а он подошел и поздоровался.
— Ты позволишь? — спросил шериф, в третий раз берясь за бутылку бурбона с таким видом, словно делает это машинально. — Пари держу, он вот-вот вернется.
— Не сомневаюсь.
— По-моему, тебе самое время переодеться, — крикнула Джулия из кухни. — Вы оба там разболтались, как старухи.
Шериф быстренько утер рот и счел за благо ретироваться.
— Начнет тебе докучать — сразу вызывай меня.
— Благодарю, с меня одного раза хватит.
Был час, когда молодежь отправляется после церкви в аптеку поесть мороженого. Взрослые, перед тем как сесть в машины, задерживались на паперти; солнце в белесом небе казалось желтоватым пятном. Юго — согласно иммиграционному свидетельству его звали Михайло Млечич, но для всех он был Майком или просто Юго — еще спал: голый, огромный, мускулистый, с волосатой грудью и грязными ногами, он лежал поперек постели без простынь, а вокруг неслышно скользили две женщины и дети.
Происходило это, конечно, не на Холме, не в квартале, прилегающем к кожевенному заводу, равно как и не по соседству с Чарли.
Дом Юго, стоявший на берегу реки, у самой окраины, между городом и озером, представлял собой особый мир, живший по законам иного времени и пространства.
В давным-давно пустовавшей лачуге, на которую никто не предъявлял прав, Майк создал свое царство из досок, известки и рифленого железа.
Явился он в город несколькими годами раньше и некоторое время работал на кожевенном заводе по контракту, подписанному еще перед отъездом с родины. Уже тогда он каждую неделю напивался — правда, только раз, субботним вечером, но обязательно в «Погребке», и приятели уводили его обычно в состоянии, близком к беспамятству.
Потом он начал осаждать государственные учреждения, заполнил бумаги, внес деньги, какие полагалось, и в конце концов добился своего — сумел вызвать Марию из «У нас в краях».
Это была смуглая девушка, красивая, но молчаливая и до сих пор ни слова не понимающая по-английски. Да и зачем? Она же никогда не выходила за пределы своих владений.
Ими заинтересовались пасторы, самому настойчивому из которых удалось-таки обвенчать пару, когда Мария была уже не то на шестом, не то на седьмом месяце.
— Церковь даже не как у нас в краях, — посмеивался Майк. Он не воспринимал всерьез такой брак, но старался никого не раздражать.
Летом он нанимался на работу в деревню и каждую субботу что-нибудь привозил: сначала кроликов, потом кур, наконец, козу. Соорудил для нее сарайчик, но она, правда, предпочитала жить в доме.
Родились дети: сперва один, потом двое близнецов.
Мария, все такая же видная и молчаливая, вынашивала их с религиозной торжественностью. Ходила она в платьях, представлявших собой, в сущности, кусок цветной ткани, кое-как прикрывавшей тело.
Зимой Юго пробавлялся случайными заработками, нанимаясь к кому попало — и к домовладельцам, и к торговцам, потому что умел все: чинить водопровод и латать крышу, красить стены и подстригать деревья.
Ни одного земляка в районе кожевенного завода он не нашел. Правда, там жило несколько выходцев из граничащих с его родиной стран — у Юго было с ними кое-что общее, подчас в их языках встречались схожие слова.
Откуда он узнал, что в соседнем городе, миль за шестьдесят с лишним от него, живет другой Юго? Как бы то ни было, Майк отправился туда. Вернувшись, привез с собой странную копченую рыбу и невиданную в этих краях колбасу.
Потом он зачастил к соотечественнику, и однажды весной с ним приехала девушка, такая же красивая и молчаливая, как Мария, только поживей и посуровей на вид. В дом она вошла совершенно непринужденно и через несколько месяцев, в свой черед, произвела на свет ребенка.
На этот раз пасторы предпочли остаться в стороне — вероятно, не сумели найти выход из положения.
Юго ни у кого ничего не просил. Он просто вкалывал за троих. Его можно было в любое время позвать на любую работу, и он даже не требовал, чтобы хозяева слушали его россказни на варварском, но не лишенном поэтичности английском языке.
Напивался он, как все, раз в неделю и никогда не злоупотреблял своей силой, пуская ее в ход лишь для того, чтобы разнимать драчунов.
Заинтересуйся кто-нибудь, где пасутся козы Юго, а их у него стало уже три, не считая козлят, выяснилось бы, вероятно, что эти выгоны принадлежат городу.
А пока люди только посмеивались, глядя, как обе женщины, согнувшись в три погибели, режут серпами траву для кроликов.
Мария снова была беременна. Елица, младшая, — смех у нее был по-детски веселый, зубы, каких не сыщешь — тоже вот-вот могла залететь.
Обе женщины с детьми помещались в одной комнате, единственной, где стояли настоящие кровати, а Майк спал в гостиной на чем-то вроде топчана рядом с печкой, которую топили дровами.
В то утро он храпел с раскрытым ртом, а дети забавлялись, глядя, какие он корчит гримасы, когда на лоб или на нос ему садится муха. Кастрюля источала пряные запахи; снаружи, на оконных наличниках, поблескивал снег.
Официанточка в кафетерии, подавая завтрак приезжему, попробовала заигрывать с ним, но безуспешно.
Вся в белом, в свеженьком чепчике на завитых белокурых волосах, она смахивала на ягненка, вздумавшего поиграть с волком, хотя, разумеется, не догадывалась об этом.
Незнакомец не дал себе труда ответить на авансы. Да и вряд ли заметил, какая у нее тугая грудь под белой накрахмаленной блузкой.
Он по-прежнему таскал с собой чемоданчик и на ходу выбрасывал левую ногу вбок.
Миссис Элинор Адамс целыми днями расхаживала по дому в неизменном фиолетовом с искрой халате, на который свисали изжелта-седые пряди волос. У нее были длинные постоянно болевшие зубы, мучнисто-белое лицо с расплывшимися чертами, и в минуты душевного упадка она совала голову в кухонный буфетик, после чего дыхание у нее начинало ощутимо благоухать.
Дом, выкрашенный коричневой краской, был старый, деревянный, с верандой чуть не по всему фасаду; на веранде стояли две качалки. Стены комнат были оклеены обоями в разводах и цветочках; преимущественно желтого и блекло-зеленого тонов.
На звук ручного звонка, подрагивавшего на пружине у входной двери, она вышла далеко не сразу. Как обычно, осведомилась:
— Что вам угодно?
Нет, не из боязни. Миссис Адамс не побоялась бы жить одна где придется, даже в квартале с самой скверной репутацией.
— Мне сказали, у вас можно снять комнату.
— Кто вам это сказал, молодой человек?
— Шериф.
— Ох уж этот болтун! Глотка у него здоровая, а мозгов — кот наплакал. И надолго вам нужна комната?
— На все время, что пробуду здесь.
— То есть?
— Может быть, на несколько лет.
— Вы один?
— Да.
— Собаку не держите?
Из-за полудюжины кошек, разгуливавших по дому, миссис Адамс ненавидела псов, тем более что у тех была привычка гадить на ступеньках веранды.
— А деньги у вас есть? Предупреждаю: плата вперед.
— Я уплачу вперед.
— Тогда входите, потолкуем.
Она первой двинулась вверх по лестнице с перилами, отполированными временем; когда они проходили мимо, молодая женщина в одной комбинации торопливо захлопнула дверь.
— Девочки считают, что с открытыми дверями теплее, хотя у меня парилка в каждой комнате. А вот и ваша. В соседней живет молодой человек. Служит в банке, питается в городе. Вы тоже будете есть в городе?
— Как когда.
— Вы еврей?
— Насколько мне известно, нет.
— Я ничего не имею против евреев, но меня мутит от чеснока, а у них привычка класть его в любое блюдо.
— Чеснока не употребляю.
Незнакомец не повел бровью, не улыбнулся, не сказал лишнего слова. На комнату едва взглянул. Казалось, он уже бывал в ней или, по крайней мере, заранее до мельчайших деталей знал, что она собой представляет.
Медная кровать была накрыта старомодным одеялом; на стенах, оклеенных выцветшими обоями, красовались хромолитографии в белых рамках.
Все выглядело уныло и ветхо, но не настолько устарело, чтобы приобрести известную поэтичность. На допотопном оборудовании тесной ванной, освещаемой лишь чердачным оконцем, вода оставила ржавые потеки.
— Комнату сдам за десять долларов в неделю.
Он, не торгуясь, вынул из кармана пачку кредиток и вытащил из-под резинки одну бумажку.
— Расписку сейчас напишу. А вы, наверное, отправитесь за багажом?
— У меня нет багажа.
Это несколько встревожило хозяйку, и она наверняка стала бы продолжать расспросы, если бы сама только что не видела у постояльца пачку денег.
— Ну, как знаете. Вот газовая плитка, кастрюльки — в шкафчике. Главное, не забывайте выключать газ. Здоровье не позволяет мне самой обслуживать жильцов, а стоящую прислугу теперь не найдешь.
Миссис Адамс оставалось лишь удалиться, но она хотела услышать от постояльца хоть слово: ей тоже становилось как-то не по себе в его присутствии.
— Поступили на кожевенный завод?
— Нет.
— Занимаетесь коммерцией?
— Нет.
— Ну, ладно, делайте, что вам угодно. Покидаю вас.
Она чуть было не завернула к Мейбл и Авроре, чтобы поделиться новостью, но, так и не решив, что им сказать, спустилась вниз, слазила в кухонный буфетик, а потом уселась в свое плетеное кресло, и одна из кошек тут же примостилась у нее на коленях.
Дверь в комнату снова закрылась. Оттуда не донеслось ни звука, даже матрацные пружины не скрипнули.
Элинор Адамс, поглядывая на потолок, прождала минут пятнадцать, затем крикнула скрипучим голосом:
— Мейбл! Аврора! Идите сюда кто-нибудь.
Спустилась Аврора, та, что поменьше ростом и попухлее. На правом глазу у нее было бельмо, поэтому взгляд казался несколько необычным.
— Что там еще? Если собираетесь опять упасть в обморок, предупреждаю: больше возиться с вами не буду.
— У нас новый жилец.
— Знаю. Я все слышала.
— Что он делает?
— Я к нему в комнату не заглядывала.
— Рано или поздно заглянешь.
— Это мое дело.
— Не будем ссориться.
— Вы сами меня позвали.
— Позвала, потому что он даже не шевелится. Интересно, что он там делает.
И обе навострили уши, проклиная про себя Мейбл, которая включила свой приемник и подпевала музыке.
В час дня Чарли открыл ставни бара и выглянул на улицу, сплошь покрытую сверкающим снегом, если не считать черных дорожек у порога домов. Старый Скроггинс, владелец бильярдной, приветственно помахал ему рукой. Потянуло ветерком, который то теплел, то вновь становился прохладным.
Чарли издали бросил взгляд на дом Элинор, уселся в углу и развернул воскресную газету. Время от времени он посматривал на часы.
Итальянец ждал приезжего.
В иные годы зима устанавливается не сразу, и бабье лето задерживает наступление холодов. В этом было не так. В воскресенье, часам к пяти дня, снег пошел опять, валил всю ночь и перестал только с рассветом; это продолжалось несколько дней подряд; лишь около одиннадцати утра наступала передышка и солнце с трудом пробивало облачный купол.
С начала недели жизнь пошла по-зимнему: хозяйки достали из шкафов черные блестящие ботики; дети надели просторные варежки, вязаные шарфы и желтые, красные, зеленые шапочки с помпонами, в которых казались еще румяней. Мужчины, кроме служащих и продавцов, обреченных соблюдать строгость в одежде, натянули поверх пиджаков пестрые спортивные куртки.
С начала той же недели Джастин Уорд заставил город и квартал примириться с его присутствием и уже со среды вошел, можно сказать, в местную жизнь. В воскресенье утром он первый назвал Чарли по имени, как звали бармена остальные клиенты, и вечером, засыпая, Итальянец дал себе слово, что завтра ответит чужаку тем же.
Он так и сделал, когда, около десяти утра, тот зашел посидеть у лакированной стойки и пробежать газеты.
— Хэлло, Джастин! Отличный денек, верно?
Все сошло гладко. Уорд и бровью не повел.
— Что будете пить, Джастин?
И оба поняли, что этот вопрос гораздо важнее, чем кажется. Что бы сегодня ни было сказано — все важно: их отношения приобретают характер традиции.
— Пиво не стоит: рановато, да и холодно слишком, — посоветовал Чарли. — Что вы скажете насчет стопки джина с капелькой бальзама?
Уорд подумал и согласился.
В это же утро было установлено и другое: с десяти до полудня приезжий пьет только одну стопку. Он вообще был не выпивоха. Порой после нескольких сигарет подряд, обязательно докуренных до конца, заказывал стакан воды со льдом.
На Чарли, который в это время обычно таскал бутылки с пивом и содовой, выносил помои, протирал полки и приводил бар в порядок, Уорд не обращал внимания.
Элинор Адамс тоже начала привыкать к образу жизни нового постояльца. Он вставал еще затемно, в семь утра, и в понедельник она даже подумала, что он спешит на службу в какую-нибудь контору. Уорд готовил себе завтрак, распространяя по коридорам запах яичницы с беконом. Затем напускал ванну и сидел в воде так долго, что хозяйка не раз пугалась — вдруг он заснул или потерял сознание.
Элинор с присущим ей интересом к болезням находила, что у него нездоровый вид, и действительно впечатление Уорд производил такое, словно под кожей его не циркулирует кровь: лицо слишком полное, оттенка слоновой кости. Он был не то что толст, но оброс жирком, тонкий слой которого как бы размывал его черты и формы.
В воскресенье днем после его ухода миссис Адамс обшарила комнату в надежде увидеть пузырьки с лекарствами, пилюли или шприцы, но чемоданчик, шкафы, словом, все, что можно запереть, оказалось заперто, а ключи жилец унес с собой.
Оставлял он пачку кредиток в комнате или не расставался с ними? А может, положил деньги в банк?
Чарли тоже задавался этим вопросом. Он знал стольких служащих обоих городских банков, что без труда мог бы навести справку, но этого не потребовалось. Всякий раз, когда приходилось расплачиваться бумажкой, Уорд вытаскивал из кармана ту же самую перехваченную резинкой пачку.
В воскресенье к вечеру, часов около пяти, он впервые сделал покупки. Весь день до этого Уорд просидел в баре, рассеянно слушая радио. Он еще не вписался в обстановку, но уже перестал подчеркивать свое желание остаться посторонним, выделяться пятном на общем фоне. Проявлял нескрываемый интерес к разговорам, и можно было предвидеть, что недалек момент, когда он примет в них участие.
Откуда он узнал, что магазин Китайца на Рыночной улице открыт и по воскресеньям после полудня? Может быть, просто прочел об этом в газете, где Хун Фу неизменно давал рекламу на четверть полосы?
Когда Уорд покидал бар, там толковали об аресте убийцы и кто-то возмущался тем, что собак используют для охоты на человека. Это наверняка не взволновало приезжего: он ушел до окончания спора.
Через час завсегдатаи увидели, как он проследовал под уличным фонарем, направляясь домой в сопровождении сына Китайца, тащившего коробку с провизией.
Мейбл с Авророй ушли в кино. Сами они готовили редко: когда были при деньгах — ели в кафетерии; когда их приглашали — отправлялись в ресторан, а то и в отель «Моуз»; когда оставались дома — довольствовались колбасой или банкой консервов.
— Он хозяйничает, как настоящая женщина, — сообщила Элинор в понедельник вечером, перехватив Аврору на лестнице. — По-моему, ты не много потеряешь, отвергнув его авансы; если, конечно, захочешь их отвергнуть. Посмотри, как он ходит. У него же бабьи бедра.
Это была правда. Элинор оказалась единственной, кто заметил, что у Джастина Уорда толстые бедра и он покачивает ими на ходу подобно женщине в теле.
— Вам ничего не надо, мистер Джастин?
— Ничего, мэм.
Телефон, предоставленный в распоряжение жильцов, стоял под лестницей на диванчике, однако приезжий, по всей видимости, не собирался им пользоваться — он ухом не вел, когда раздавался звонок. Наверное, быстро убедился, что звонят почти всегда какой-нибудь из девушек.
Постель он убирал не по-мужски аккуратно, хлебными крошками на полу не сорил. В воскресенье вечером спустился вниз с пакетом, завернутым в несколько газет, и спросил, где стоят мусорные баки.
Все его движения и поступки были так упорядочены и однообразны, что по его появлению в том или ином месте можно было точно определить время. А вот о чем он раздумывал с утра до вечера, никто не имел ни малейшего представления.
Утром в тот же понедельник он купил толстое зимнее пальто мышино-серого цвета, смахивающее на шинель, и теперь не вылезал из него. В том же магазине он подыскал себе галоши, которые взял моду оставлять слева от входной двери, у стойки для зонтиков, так что стоило взглянуть в эту сторону — и вы знали, вернулся Уорд или нет.
В комнате он ничего не передвинул, ни привнес в нее ничего от себя, не поставил на стол и не повесил на стены ни одной фотографии.
Маленькая деталь как будто бы подтвердила предположение Чарли. Произошло это во вторник, около одиннадцати утра. Уорд уже почти час сидел в баре за стопкой джина и читал газеты.
В это время завсегдатаи обычно делали ставки перед скачками. Занимались этим немногие, и, не видя в зале подозрительных лиц, они не давали себе труда удаляться с хозяином на кухню.
Рейнсли, представитель «Форда», принципиально не ходивший пешком, хотя его гараж располагался в соседнем квартале, подкатил к бару на машине, влетел, не выключив мотор, в зал, подошел к Чарли и уже раскрыл рот, но увидел Джастина и осекся.
— Мне бы тебя на пару слов, Чарли.
Бармен поколебался, понимая, что это в известном смысле оскорбит Уорда, но все-таки последовал за Рейнсли на кухню, откуда через минуту выпроводил его через черный ход.
— Георгин Второй, — лаконично бросил Джастин, когда хозяин вернулся.
«Уж не из ФБР ли он?» — подумал Чарли. Но разве ФБР интересуют пари, которые заключаются в маленьком городе, затерянном среди холмов на канадской границе? Пока он обдумывал ответ, Уорд добавил:
— Он победитель на всех скачках этого года, но сегодня в Майами проиграет.
— Почему?
— Потому что этого хочет его владелец.
Вот и все, что сказал Уорд. Объяснений он не дал никаких. Чуть позже Чарли нарочно позвонил при нем сообщить о сделанных ставках представителю синдиката в Кале, который, в свой черед, извещает о них Нью-Йорк.
Во второй половине дня, когда радио, передавая результаты скачек в Майами, объявило, что Георгин Второй обойден на два корпуса, Джастин, сидевший в баре, лишь молча посмотрел на Чарли.
Уж не утратил ли синдикат доверие к Моджо, хотя тот никогда не жульничал? Быть может, Уорд прислан сюда шпионить за ним? Нет. Там взялись бы за дело половчей: эти ребята не простаки.
Все было сложней, запутанней, и оставалось одно — ждать. Кеннет Брукс, заглянувший в бар, тоже был озадачен.
— Вашингтон отвечает: «Сведений нет», у полиции штата никаких материалов… Чем он занят?
— Ничем. Выходит от Элинор в половине десятого и преспокойно идет за газетами на Мэйн-стрит.
— Какие он читает?
— Одну бостонскую, одну нью-йоркскую и «Чикаго трибьюн».
В городе тоже издавалась газета, но выходила она всего раз в неделю, в субботу утром.
— Потом к десяти является сюда и сидит до двенадцати.
— Разговаривает?
— Нет. Потягивает джин, пробегает газеты, курит и смотрит, что делается за окном, на улице. Кажется, интересуется бильярдной напротив. Спросил у меня, не прогорает ли старик Скроггинс и есть ли у него разрешение торговать пивом.
— Комиссия ему отказала.
— Я так и ответил. В двенадцать он полдничает в кафетерии, всегда за одним и тем же столиком, да и берет, по-моему, одно и то же — рубленый бифштекс с жареной картошкой и яблочный пирог на десерт.
— Для этого он и появился здесь, да еще так таинственно? — иронически ухмыльнулся шериф. — Если бы он охотился, ловил рыбу в озерах, будь поблизости лыжная база, тогда было бы еще понятно. Я тут не поленился, зашел в муниципалитет и удостоверился: Уорды в округе отродясь не жили.
Джастин ни о ком не расспрашивал. Он только наблюдал за другими с холодным, равнодушным, лишенным человеческого участия вниманием, с каким наблюдал бы за роем пчел.
— Он разбирается в лошадях, — сообщил Чарли. С шерифом Итальянец мог не таиться.
— Вот как?
— И знаком с механикой синдиката.
— Игрок?
Бывают люди, разъезжающие по маленьким городам, словно от нечего делать: поживут недельку, а потом с невинным видом предлагают вам партию в кости или покер.
— Тогда б он остановился в «Моузе». В этом квартале ему не найти клиентуры.
Кроме того, игрок не стал бы напускать на себя отчужденный, таинственный вид, а постарался бы выглядеть рубахой-парнем, человеком с душой нараспашку и в первые же дни со всеми бы передружился.
— Я заметил, он не любит детей. Когда нынче утром мой меньшой, расплакавшись, проковылял в бар, Уорд подскочил, как ужаленный, и сердито глянул на меня, словно я впустил в зал запаршивевшую дворнягу или он боялся, что малыш наделает ему на брюки.
Джастина Уорда не привлекали магазины на Мэйн-стрит: он заглянул в них лишь для того, чтобы купить пальто и галоши. Зато полдня бродил вокруг кожевенного завода, добрался до самого дома Юго и обошел его со всех сторон. Интересно, попались ли ему на глаза обе женщины, ребятня и козы?
Провизию он покупал по-прежнему у Китайца, но носил ее теперь сам, и горожане постепенно приучались еще издали узнавать по ритму его своеобразную походку.
— В пять он заходит выпить стакан пива и послушать последние известия, затем отправляется домой, готовит себе обед и к восьми возвращается сюда. Я ни разу не видел, чтобы он улыбнулся; когда к нему обращаются, он чаще всего отвечает легким кивком.
Конечно, к Уорду должны были привыкнуть. Уже привыкали. В среду, в одиннадцать вечера, обе девушки, вернувшись из Кале с танцев, заметили под дверью соседа свет и заглянули из любопытства в замочную скважину.
Они чуть не прыснули со смеху, чем, несомненно, выдали бы себя. Посреди комнаты, под самой лампой, Джастин Уорд в рубашке и длинных кальсонах с серьезным видом занимался гимнастикой.
Аврора, та, что помоложе, отличалась подозрительностью. Поэтому три дня подряд она прилепляла воском волоски на дверь шкафа и на шкатулочку, где хранила свои украшения. Это не дало результатов. Уорд не интересовался ни ее делами, ни ею самой. Галантностью он тоже похвастать не мог и, встречаясь с девушкой на лестнице, дорогу не уступал.
Несколько раз, услышав, что постоялец вернулся, Элинор выходила из спальни в надежде переброситься словечком, но Уорд поднимался наверх, не давая себе труда хотя бы посмотреть в ее сторону.
Что касается молодого человека, занимавшего комнату в конце коридора, то он только ночевал дома, а уходил ни свет ни заря и Уорда видел лишь однажды в дверях, приняв его за страхового агента.
Дома у Джастина была только одна мания — спускаться и закрывать окна, едва кто-нибудь осмеливался их открыть. Свою комнату он не проветривал, и через три дня там установился прогорклый затхлый запах.
Точно так же вел он себя и у Чарли, — правда, там его беспокоило не окно, а входная дверь. Появляясь утром, он неизменно находил ее распахнутой и тщательно затворял; если иной клиент снова оставлял ее открытой, Уорд вставал и шел наводить порядок.
В четверг, около полудня, у Итальянца после ухода Джастина появилась надежда что-то узнать. Через три дома от старьевщика, рядом со столярной, располагалась остекленная во всю стену мастерская, пожалуй, даже цех, где двое мужчин без пиджаков сновали между больших блестящих черных машин.
Это была типография Нордела, печатавшая пригласительные билеты, рекламные проспекты, коммерческую документацию. Кроме того, Честер Нордел был владельцем, редактором и почти единственным сотрудником «Часового», местной еженедельной газеты.
Время от времени он по-соседски заглядывал к Чарли — летом освежиться стаканом пива, зимой согреться грогом, потому что на его застекленном предприятии царили либо зной, либо стужа. Но он был не из тех, кто облокачивается на стойку и позволяет запросто шутить с ним.
Жил он на Холме в довольно просторном доме: у них с женой было восемь детей. Жена управлялась без прислуги, даже приходящей; сам издатель разъезжал на «форде» пятилетней давности.
Вопреки обыкновению, газета приносила его предприятию скорее вред, нежели пользу: Нордел говорил в ней все, что считал своим долгом сказать, не боясь нажить не то что недоброжелателей, но даже откровенных врагов. К примеру, он уже три года разоблачал махинации воротил муниципалитета, хотя мог бы получить солидную компенсацию за молчание или, употребляя расхожую формулу, за более конструктивную позицию.
И странное дело! Этот человек, сражавшийся в одиночку, как Дон Кихот, выглядел, несмотря на высокий рост, сущим хлюпиком: на лбу залысины, нижняя губа по-детски оттопырена. Перед его типографией вечно торчали любопытные; там, на черной классной доске, можно было в любое время прочитать последние известия, в том числе городские, а также сообщения об умерших и новорожденных.
Поскольку Джастин вошел теперь в жизнь города, он приобрел привычку во время утренней прогулки останавливаться у черной доски, но, кажется, так и не полюбопытствовал заглянуть внутрь, где Честер Нордел вместе с рыжим наборщиком работал у печатных станков.
Во всяком случае, Чарли сильно удивился, когда сам Нордел, оторвавшись от дел, зашел в бар и не без волнения в голосе стал расспрашивать хозяина о приезжем.
Как раз в эту минуту Уорд, выдерживая свое расписание, входил в двери кафетерия напротив.
— Вы знаете, как его зовут?
— По его словам — Уорд, Джастин Уорд.
Нордел покопался в памяти, но явно безуспешно.
— Заметьте: ничем не доказано, что это его настоящее имя. Сообщая его шерифу, он любезно дал понять, что имеет право называть себя, как ему угодно.
— Он не сказал, откуда приехал?
— Он избегает об этом говорить и так осторожничает, что даже срезал фирменные марки с одежды.
— Любопытно.
— Вы с ним знакомы?
— Навряд ли. Просто стараюсь припомнить, кого он мне напоминает. Города́ он в разговоре не называл?
— Никогда. И все-таки, кажется, выдал себя. Вчера Сандерс заговорил при нем о Техасе. Я наблюдал за Уордом, и у меня сложилось впечатление, что он знает тамошние края.
— Речь шла о каком-нибудь городе конкретно?
— О Далласе. Сандерс, побывавший там, хотя давно и только проездом во время свадебного путешествия, утверждал, что это самый богатый город в Штатах, богаче и роскошнее Нью-Йорка, Чикаго и Лос-Анджелеса.
Чарли отметил про себя, что сегодня Нордел серьезней и озабоченней, чем обыкновенно.
— За ним есть что-нибудь скверное? Я хочу сказать, за человеком, о котором вы думаете?
— Напротив.
На этот раз издатель залился краской, допил стакан и, уходя, процедил:
— Впрочем, я ни в чем не уверен.
Чарли никогда не слышал, что Нордел жил в Техасе. Редактор газеты обосновался в городе до Итальянца, то есть больше пятнадцати лет назад, и бармен даже был убежден, что Честер — здешний уроженец.
Если вслед за тем Чарли опять попал впросак — тем хуже! Может быть, он даже совершил предательство по отношению к соседу и своему давнему знакомому, но у него не хватило сил устоять перед искушением. Когда в пять часов Джастин занял свое место у стойки, Чарли, налив ему пива, бросил:
— А со мной только что говорил человек, который вас знает.
Он почти пожалел о своей неосторожности: собеседник его внезапно побледнел. Точнее говоря, кожа у него стала свинцовой, серо-белого оттенка, лицо — неподвижным, как у манекена, и лишь карие глаза на мгновение выдали внутреннюю панику.
Это мгновение оказалось таким кратким, что Чарли тут же засомневался в своей догадке.
— Кто же это? Надеюсь, не местный житель?
И тут Уорд впервые изобразил подобие улыбки. Разве способен был кто-нибудь предположить, что в прошлую субботу, вылезая из машины на перекрестке у «Четырех ветров», он уже знал имена большинства видных горожан, которые вычитал в телефонной книге? Уж на что Чарли всего навидался и считает себя парнем не промах, но и тот до этого не додумается.
— Напротив, играющий у нас важную роль: он издает газету.
— Нордел?
Уорд сам назвал имя, которое вполне мог прочесть на типографии, и лицо его перестало выражать какой-либо интерес. Вернее, оно выражало его теперь из чистой вежливости, хотя он и ею не слишком баловал собеседников.
— Ему показалось, что он встречал вас когда-то в Техасе, в Далласе.
Чарли ждал, что Джастин начнет отрицать, но тот не ответил ни «да», ни «нет».
— Судя по всему, если вы, конечно, тот, за кого он вас принимает, Нордел вас хорошо помнит.
Никакой реакции, даже банальной фразы о совпадении или о склонности иных людей узнавать в каждом старого знакомого.
Чарли предполагал, что на следующий день Джастин не остановится у газеты, но ничего подобного не произошло. Снегу намело столько, что он скрипел под ногами. Утренняя расчистка дорожки на тротуаре перестала быть детской забавой. Примерно в один и тот же час люди, загрузив топку углем, выходили с лопатами на улицу; те, у кого быстро зябли уши, натягивали на голову вязаную шапочку сына.
Со своего порога Чарли не мог видеть, что творится в типографии, — она располагалась на той же стороне улицы, что и бар, но заметил, что Джастин в своем мышино-сером пальто долго стоял у черной доски. В это утро никаких сенсационных сообщений не появилось, и времени, которое провел там Уорд, хватило бы на то, чтобы раза два-три перечитать немногие написанные мелом строки.
Наконец Честер Нордел — он всегда работал в одной рубашке и надвигал на лоб зеленый козырек — отворил дверь, вышел на тротуар и заговорил с Джастином.
Издалека слов было не расслышать, но Уорд явно отвечал издателю — и даже целыми фразами.
Честер наверняка озяб, но никак этого не показывал; собеседник оставался в шляпе, рук из карманов не вытаскивал, и во рту у него торчала желтоватая недокуренная сигарета.
Может быть, его приглашали зайти? Согласится он или нет?
Издали казалось, что Нордел пытается зазвать Уорда к себе, и Чарли готов был поклясться, что тоном просителя говорит именно типографщик.
Во всяком случае, это он, а не приезжий вышел на утренний холод, завязал разговор, стоял на улице в одной рубашке и, словно для вящей убедительности, подкреплял слова движениями головы.
С другой стороны, насколько можно судить с такого расстояния, Джастин сам прервал беседу, с несвойственной ему учтивостью дав себе труд вынуть руку из кармана и поднести к шляпе. Имело ли это отношение, пусть даже отдаленное, к шагу, предпринятому Уордом сразу после полудня? Согласно своему расписанию, он должен был бы направиться к лавке Китайца, а он решительной походкой вошел в бильярдную напротив, где старый Скроггинс играл партию с тремя молодыми людьми в ярких шейных платках.
Скроггинсу было семьдесят пять с лишком, он страдал хроническим бронхитом, и весь пол в заведении был мерзко заплеван. Будучи вдовцом, он почти не вылезал из своей бильярдной, где и жил в душной комнатенке за писсуарами.
Бильярдная, безусловно, представляла собой самое жалкое место в квартале. На стойке красовались дешевые шоколадки, арахис, пакетики жевательной резинки, конфеты и открытки юмористического содержания. В большой банке из красной жести, куда каждое утро подсыпался лед, охлаждались кока-кола или другие газированные напитки, реклама которых покрывала стены вперемежку с почернелыми картинами.
Несмотря на убожество, бильярдная редко пустовала: среди десяти тысяч жителей города всегда находились такие, кто подолгу не работал и не знал, как убить время. Но, главное, в городе хватало юнцов, любивших с независимым видом заключать пари у зеленых столов.
Джастин Уорд терпеливо дождался конца партии. Была пятница. Вошла группа молодых безработных и заняла второй бильярд.
Когда партнеры Скроггинса наконец удалились, Уорд выбрал себе кий, натер его конец мелом и тщательно составил шары пирамидкой. Он, видимо, оказался сильным игроком, потому что настроение у Скроггинса разом испортилось, и, записывая очки, этот старик в мятых, обвислых на заду брюках отхаркивался чаще, чем обычно.
Затем оба отошли к прилавку, заговорили, и беседа их так затянулась, что Джастин появился у Итальянца с опозданием на четверть часа, через несколько минут после начала снегопада.
— Вы, кажется, первоклассный бильярдист.
— Да, мне случается играть. Но обычно я себе этого не позволяю.
— Вы обставили старого Скроггинса, и должен предупредить: он вам этого не простит.
— А я думаю, он очень доволен.
Уорд на минуту смолк, и глаза его, устремленные на стакан с пивом, как-то странно заблестели.
Потом он ровным, невыразительным голосом объявил:
— Я только что купил у Скроггинса его дело.
Первое, что почувствовал Чарли, была досада, и он невольно посмотрел на Уорда с некоторым презрением.
Джастин провел-таки его! Чарли ломал себе голову, строил самые невероятные предположения, а все было до отвращения просто и глупо.
Ничего таинственного, ничего необыкновенного! Заурядный тип, каких вокруг пруд пруди, один из тех одиночек, что зарабатывают на жизнь ремеслом, о котором другие даже не помышляют, которым брезгуют.
Такие попадаются в любом городе, квартале, порой — деревне. Неподалеку от «Погребка» живет один подобный фрукт: продает арахис на улице, толкая перед собой тележку и время от времени дудя в детский рожок.
Был в городе и другой, ныне умерший, — торговал оладьями и жареной картошкой в дощатом ларьке.
Джастин Уорд — и не важно теперь, настоящее это имя или нет, — становится преемником впавшего в детство Скроггинса, который всегда был полоумным и о котором говорят снисходительно — скорее как о животном, чем как о человеке.
— Недурное дельце! — съязвил Чарли.
Его подмывало выскочить на кухню и сообщить новость жене.
— Представляешь себе, чем оказался Уорд!
Тут вошел заведующий почтой, и бармен не выдержал:
— Случаем, не играете на бильярде, Чалмерс? Джастин только что купил лавочку старого Скроггинса.
Итальянцу хотелось прыснуть со смеху, шлепнуть себя хорошенько по ляжкам. Он чувствовал облегчение.
Жалкий ничтожный торгаш — вот кто такой Уорд. И его не извиняет старческий маразм, как Скроггинса: лет ему сорок — сорок пять от силы. Он, по всей видимости, получил образование, поездил по стране.
Зимним вечером он появляется в городе, нагоняет, надо признаться, на всех страху, заставляет людей теряться в догадках и обсуждать их. А потом — пшик! — перекупает у Скроггинса бильярдную.
— Дельце превосходное! Сложа руки сидеть не придется.
Ощутил ли Джастин иронию? Кажется, нет. Остался на месте, но так поглядывает на свой стакан и на присутствующих, словно втайне ликует и упивается этим.
— Я думаю, он уступит вам свою спальню? То-то Элинор подосадует, что потеряла жильца!
— Я оставляю Скроггинса у себя. Жить он будет, где жил.
— Не обмыть ли нам сделку?
— Если хотите.
— Что будете пить, Чалмерс? Джастин угощает. Виски с содовой?
Себе Чарли, хотя час и был неурочный, налил целую стопку джина.
— А вам, Джастин?
— Благодарю, ничего. У меня есть мое пиво.
— Кстати, о пиве. Вы, конечно, попробуете выхлопотать разрешение торговать им? Скроггинсу это не удалось, но он ведь не знал, как взяться за дело.
Опять ирония. Группа влиятельных в городе лиц неизменно препятствовала любой попытке получить патент на продажу пива и напитков, содержащих алкоголь.
— Разрешение у меня будет.
— Серьезно? Вам его обещали?
— Я знаю: оно у меня будет.
— Быть может, за вас вступится Нордел?
Это уже было откровенное издевательство: Нордел слыл яростным и непримиримым противником торговли спиртным.
— Полагаю, да.
— Правда! Вы же старые друзья.
Чарли хотел остановиться, но не мог. Ему нужно было расквитаться за свои страхи и — особенно — заискивание. Это вскипало в нем, как пузырьки в воде. Когда над ним имели неосторожность подшутить, он вспыхивал подчас, как его малолетний сынишка, и тогда не знал удержу.
— Начинаю побаиваться за свой бизнес, — добавил он с напускной серьезностью. — Говорят, есть города, где на бильярде играют по-крупному. Сколько просадят у вас, столько будет потеряно для скачек. Не очень-то любезно с вашей стороны, Джастин!
Ишь ты, таракан! Как можно было так ошибиться? Он же и выглядел сущим тараканом — потертое пальто, черные ботинки, чемоданчик! А эта манера напускать на себя таинственность, чтобы выглядеть повнушительней!
Не удивительно, что ФБР никогда им не интересовалось. Такой мелюзгой занимаются только постовые, запрещая ставить тележки поперек улицы, торговать несвежим товаром, отпускать подросткам спиртное.
А когда они начинают мешать, их вызывают к начальнику полиции и прозрачно намекают, что им самим будет лучше, если они займутся своим грошовым бизнесом где-нибудь в другом месте.
Таких выбрасывают за дверь пинком под зад. Они поневоле кочуют по стране: быстро начинают мозолить глаза, вот им и приходится сматываться.
Считать, конечно, Уорд умеет — этого не отнимешь, раз ему удалось отложить пять тысяч долларов. Только копил он эти пять тысяч лет двадцать, если не больше.
— Входи, Сандерс! Что будешь пить? Джастин всех угощает.
До чего забавно видеть на лице Сандерса изумление, вызванное даже не столько новостью, сколько тоном, который ни с того ни с сего позволяет себе Чарли!
— Разреши представить тебе преемника старого Скроггинса.
Штукатур не поверил.
— Правда? — переспросил он Уорда, все еще уважительным тоном.
— Точно.
— А!..
Расхохотаться Сандерс не посмел, но, так и не решив, как ему реагировать, важно объявил:
— В таком случае двойной бурбон. Без сельтерской.
Словом, история не продлилась и неделю. Остается предупредить Брукса, но для этого надо выждать, пока Уорд уйдет. Согласно его расписанию, это будет через несколько минут. Расписание! Подумать только, его размеренный образ жизни — и тот произвел на них впечатление!
Надо также позвонить Элинор. Нет, эта не поймет, в чем тут соль: она не бывала в бильярдной. Да и Скроггинса не знает, разве что видела издали, с порога.
Одного Джастину не занимать — нахальства. Он не моргнул глазом, притворился, что ничего не заметил, и лишь когда стрелки часов дошли до шести, соскользнул с табурета, вытащив из кармана пресловутую пачку кредиток.
— Два доллара пятьдесят, Джастин. Будь сегодня суббота, заплатил бы дороже.
Не успел Уорд закрыть за собой дверь, как Чарли уже стоял у телефона.
— Кеннет?.. Ладно, свою новость выложишь после. Моя важней, и подать ее я хочу горяченькой… Да, насчет Уорда. Знаешь, что он такое? Он нас провел… Да, да, и тебя тоже. Он только что купил бильярдную Скроггинса. Сам будет содержать эту лавочку напротив и надеется получить разрешение на пиво.
Посетители, наблюдавшие за Чарли, только диву дались, когда он вдруг посерьезнел. Итальянец, не перебивая, выслушал раскаты шерифского баса, вырывавшиеся из трубки.
— Ты не ошибся?.. Говоришь, письмо получил?.. Больше там ничего не сказано?.. Постарайся завернуть ко мне… Ничего, выберешь минутку… Отстань ты от меня со своей женой!
Трубку Чарли повесил с растерянным видом.
— Он не тот, за кого ты его принял?
— Кеннет сказал…
Чарли повел глазами вокруг, словно проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь.
— Он только что получил письмо из ФБР. Уорда рекомендуют оставить в покое.
Стаканы из-под выпивки за счет Джастина еще стояли на стойке, и у Чарли сосало под ложечкой при мысле о тоне, каким он говорил пять минут назад, когда у него в груди словно вскипали пузырьки, срываясь с губ дурацкими шутками.
— Что будете пить? — осведомился он, озабоченно хмурясь.
Луиджи, адресат письма, был друг детства Чарли и родился на той же улице Бруклина. Подростками они еще с несколькими ребятами итальянского происхождения входили в одни и те же шайки, и потом никогда не теряли друг друга из виду. Луиджи преуспел больше остальных. Начал на трансатлантических лайнерах, вернулся, стал старшим коридорным в чикагском отеле «Стивенс», дослужился до второго метрдотеля и наконец, собравшись с духом, открыл собственный ресторан «Луиджи» в театральном квартале.
Чарли раз десять отрывался от своего длинного письма, которое писал чернильным карандашом, примостясь в уголке бара: его все время отвлекали клиенты, дважды — сам Уорд.
Джастин, по крайней мере в первую неделю, не изменил своим привычкам. Он только чуть позже выходил из дома Элинор и, прежде чем отправиться на Мэйн-стрит за газетами, заглядывал к себе в бильярдную, тщательно притворяя за собой дверь. Юго появлялся раньше него и первым делом промывал стену, которую собирался сегодня красить.
Почему Чарли счел за личную обиду, что Джастин и Майк сговорились без его ведома? Судя по всему, между ними установилось полное взаимопонимание. Через улицу Чарли видел, как Джастин, обычно скупой на слова, болтает с этим здоровенным скотом и тот подчас даже хохочет. А ведь так трудно представить себе, что Уорд способен отпустить шутку!
Вопреки ожиданиям он не стал модернизировать заведение, не попытался как-то оживить его. Колер для стен выбрал не светлый, приятный для глаз, а темно-зеленый; пол застелил линолеумом желто-коричневых тонов, под мрамор. Не сменил и освещение — плафоны без отражателей, подвешенные на самих проводах.
Вид у него был довольный, как у человека, провертывающего выгодное дело. Старый Скроггинс, который сразу сдал и одряхлел, растерянно бродил среди швабр и ведер.
В десять утра, как обычно, Джастин заглядывал к Чарли пропустить стопку джина и пробежать газеты; только теперь он время от времени бросал через улицу удовлетворенный взгляд собственника.
Снегопад прекратился. Начался новый, более холодный этап зимы — снег на мостовой и крышах больше не таял, зато стал чернеть. Иногда на час-другой выглядывало солнце; иногда, то утром, то к вечеру, поднимался ветер, неожиданно настигавший прохожих на перекрестках. Все мучились от насморка. Половина клиентов подхватила его и глотала аспирин. Витрины на Мэйн-стрит уже декорировались рождественскими подарками, и вскоре над асфальтом должны были повиснуть гирлянды искусственной зелени и цветных лампочек.
Happy Christmas![25]
По вечерам, когда, уложив детей и заперев бар, Чарли уходил к себе, жена долго не давала ему спать разговорами о рождественских подарках: она беспрерывно пересоставляла их список.
На той же неделе Честер Нордел, войдя в спальню, тоже увидел, что жена еще не заснула. В сорок два года она родила восьмого ребенка, ночью дважды вставала, а в шесть утра опять была на ногах, неизменно живая, мужественная и счастливая в мире, ограниченном для нее стенами дома.
— Мне, пожалуй, лучше рассказать тебе одну вещь, которая меня мучит, — тихо начал Нордел, укладываясь на свою сторону.
Они всегда говорили шепотом: чтобы потолковать о чем-нибудь серьезном, им приходилось выжидать, пока дети уснут.
— Очень давно, в молодые годы, я совершил низость, в чем всегда раскаивался; теперь мой грех и здесь напомнил о себе.
— Ограбил кого-нибудь? — спросила миссис Нордел, нисколько не встревожившись.
— Хуже. Не уверен, поймешь ли ты меня. Было мне около девятнадцати, и родители отправили меня в Даллас к дяде со стороны матери — он был издатель.
— Знаю — к дяде Брюсу. Он еще страдал каким-то недостатком речи и собирался оставить тебе цепочку от часов.
— И оставил, но это сюда не имеет отношения. Обращался дядя со мной, как с любым своим рабочим, — такого уж принципа он держался, и зарабатывал я столько, что еле на комнату с пансионом хватало. Тем не менее я завел подружку, и мне случалось выходить с ней кое-куда. Однажды я решил пустить пыль в глаза и свел ее в один шикарный, очень закрытый ночной клуб, единственный в городе, куда, по крайней мере в те годы, не пускали ни цветных, ни евреев.
— Твоя подружка была еврейка?
— Нет. Не спеши. Я и сейчас вижу, как мы сидим с ней в уголке зала за столиком, освещенным лампой под розовым абажуром.
«Ты не находишь, Чес, что вон тот тип позволяет себе чересчур много? — говорит малышка. — Он все время на меня смотрит. Прямо-таки глаз не сводит. А что я не одна — ему и дела нет».
Через два столика от нас сидел какой-то молодой человек, незаметный, неказистый, болезненного вида и, должен признать, ничего неподобающего не позволивший.
Ты знаешь, как ведут себя девчонки, когда начинают погуливать. Алиса была твердо убеждена, что все мужчины пялятся на нее.
«Ей-богу, Чес, просто не представляю, куда отвернуться. Это становится неприлично».
Сегодня я убежден, что молодого человека, вероятно бедняка, впервые попавшего в ночной клуб, волновало, как и меня, только одно — счет.
«Конечно, ему повезло: ты ведь не из тех, кто и за меньшее дает по роже».
Представляешь себе, какова потаскушка!.. Так вот, я смалодушничал и совершил самый подлый поступок в своей жизни. Мне захотелось покрасоваться перед девчонкой, хотя она мне была никто — я даже еще не поцеловал ее. Разумеется, я мог бы потребовать объяснений, и незнакомец наверняка извинился бы. Но несколькими днями раньше я слышал разговор о том, что в это заведение не пускают евреев.
«Вот увидишь, долго он тут у меня не просидит!» — уверенно заявил я.
Затем подозвал метрдотеля и как можно более развязно, как можно более надменно представился: племянник известного в городе человека, владельца газеты.
«Удивляюсь, почему вы пустили сюда еврея. Меня уверяли, что ваш клуб — самый закрытый в городе, даже во всем Техасе».
Концом меню я указал на одинокого молодого человека.
«Вы полагаете, он еврей?»
Ничего я не полагал. Правда, он был брюнет с желтоватым цветом лица и довольно крупным носом, но ничто не доказывало, что он принадлежит к другой расе, отличной от моей.
«Всего лишь вчера я видел, как он выходил из синагоги», — отрезал я.
Все было просто, только очень некрасиво, бедная моя Эвелина. Метрдотель подошел к молодому человеку, учтиво наклонился и что-то прошептал на ухо. Незнакомец тут же посмотрел на меня, и в глазах у него я прочел не упрек, а безграничное изумление.
Он никогда не видел меня. Не слышал обо мне. И спрашивал себя, за что его сверстник так беспричинно жесток к нему.
Теперь я склоняюсь к мысли, что он был не еврей: тот наверняка поднял бы шум. А этот лишь потянулся к карману за бумажником — то ли хотел доказать, что у него христианское имя, то ли собирался расплатиться за ужин, который ему помешали доесть.
Но он не успел это сделать. Его вывели в вестибюль, и через минуту дверь за ним закрылась.
— Это все?
— Было бы все, если бы на днях я не увидел его через окно типографии. Сотни раз, засыпая, я с раскаянием вспоминал о нем. Я знаю, по крайней мере, в лицо всех жителей города, тех, кто ходит по моей улице, — подавно; поэтому прямо-таки подскочил, заметив, что он стоит у доски и читает последние известия.
Он пришел в другой раз, в третий, стал появляться каждое утро, словно живой упрек.
Я завернул к Чарли и расспросил его, потому что неоднократно наблюдал, как незнакомец выходит из бара. Чарли ответил, что, насколько ему известно, фамилия приезжего Уорд и он, вероятно, бывал в Техасе.
Тогда я дождался его появления, вышел на улицу и заговорил с ним прямо на тротуаре, чему он, кажется, не удивился. Я поинтересовался, не узнает ли он меня; он ответил, что сомневается в этом: у него нет памяти на лица.
«Неужели не припоминаете Даллас?..»
Он медлил с ответом. Я продолжал:
«И один оскорбительный для вас вечер? Если это действительно вы, убедительно прошу принять мои извинения, которые я давно должен был принести. Буду счастлив быть вам полезен и, если могу пригодиться вам в городе, где я знаю всех, а вы — чужой, полностью отдаю себя в ваше распоряжение».
— А он что?
— Сказал только, что недавно приехал и планы его еще не определились.
— Денег не потребовал?
— Что ты! И знаешь, теперь, когда у меня за плечами известный опыт, я уверен: если это тот самый молодой человек, никакой он не еврей.
— А если ты ошибся?
Возразить Нордел не успел.
— Пора спать, Чес, — мирно прошептала ему жена, поудобней пристраивая голову на подушке.
Как всегда, через полминуты она уже спала.
— Знаете, кого он мне напоминает? — выпалил, глядя на улицу, Джеф Сандерс, штукатур и заядлый охотник. — Человека, который поставил капкан и потирает руки, предвкушая, как в него угодит добыча.
Верно подмечено! Хотя Джастин и потирал руки в буквальном смысле слова, порой, когда он считал, что за ним не наблюдают, лицо его выражало тайное ликование, плохо сочетавшееся с его обычным обликом.
Разумеется, бильярдная — не такое место, которое привлекает сливки молодежи. Ее — особенно днем — посещают те, у кого нет постоянной работы. Не следует забывать и то, что игра идет на деньги, ставки бывают довольно крупными и, вдобавок ко всему, зрители заключают пари.
Именно в бильярдной Скроггинса шериф Брукс частенько брал подростков, уличенных в карманном воровстве, а то и в краже со взломом.
Не вознамерился ли Джастин сколотить шайку из сопляков? Но почему тогда ФБР порекомендовало Кеннету оставить Уорда в покое?
Чарли решил не пожалеть времени, но докопаться до сути.
Он разузнал еще одну мелочь, которая могла бы оказаться небесполезной. Как-то вечером брюнетка Аврора зашла в бар выпить стаканчик без подруги: у той наверняка было свидание в городе. Чарли словно невзначай осведомился:
— Ваш сосед еще не приударяет за вами?
— За мной, слава богу, нет, — отозвалась она, подкрашивая губы.
— Тогда за кем? За Мейбл?
— Дела Мейбл меня не касаются, ясно?
Чарли понял: за всем этим что-то есть, но, хотя и сгорал от любопытства, расспрашивать не стал. Аврора сама, правда обиняком, вернулась к затронутой теме, когда он угостил ее стопочкой.
— Если мужчина любит, чтобы женщина ходила на очень высоких каблуках, — это случайно или что-нибудь означает?
— Господи, конечно означает. Он либо находит ее слишком низенькой, либо ему нравится появляться на людях с рослой девушкой.
— Я не то хочу сказать. Я спрашиваю, что это означает
Чарли нахмурился: вопрос пробудил в нем кое-какие воспоминания.
В Детройте он несколько месяцев заправлял табачной лавкой, где продавалась и литература известного сорта. Сам он, по правде говоря, ни разу не полюбопытствовал заглянуть в эти запакованные в целлофан книги и журналы, на обложках которых обязательно фигурировало слово «секс». Фраза Авроры неожиданно воскресила перед ним иллюстрации, изображавшие женщин, обутых, даже когда они были полуголые, в туфли с непомерно высокими каблуками, а то и в ботинки со шнуровкой по старинной моде, что тогда сильно удивило его.
— Маньяки бывают всех сортов, малышка, — уклончиво отозвался он в надежде, что Аврора сама продолжит разговор.
Однако она задумалась, словно чем-то обеспокоенная, допила стопку, посмотрелась в зеркальце, поправила кудряшки на висках и распрощалась.
Эпизод, смутивший Аврору, произошел прошлой ночью. С давних пор девушки из экономии занимали одну комнату и нередко обе сразу уходили с парнями. Случалось даже, ехали вчетвером, с двумя кавалерами, и машина их подолгу стояла где-нибудь на лоне природы. Тем не менее были темы, которые они избегали затрагивать.
Насчет вчерашнего Мейбл довольно ясно дала понять, что не желает входить ни в какие объяснения.
Она была, в общем, миловидна, несмотря на длинное, чуточку лошадиное лицо с жесткими чертами: как у всех рыжих, оно отличалось свежестью. Со временем ей предстояло, вероятно, стать похожей на Элинор, но мужчины этого не знали — их не интересовало, какой она будет в пятьдесят лет.
Аврора ездила обедать в Кале с одним приятелем, у которого была машина, и вернулась лишь к часу ночи. Обычно она возвращалась еще позже, но на этот раз почувствовала себя плохо после коктейлей, выпитых в баре на границе.
Войдя в комнату, она удивилась: Мейбл нет, постель подруги не разобрана. Затем, уже раздеваясь, заметила, что дверца ее, Авроры, шкафа приоткрыта, и подумала, что эта потаскушка Мейбл опять стащила одно из ее платьев, хотя роста обе были не совсем одинакового. Однако все платья оказались на месте. Не хватало другого — пары вечерних туфель на очень высоких каблуках, купленных несколько недель назад по случаю вечера с танцами.
Проходя по уснувшему дому, где свет в коридорах никогда не выключался полностью, Авроре не пришло в голову посмотреть под двери и поинтересоваться, спят остальные жильцы или нет.
Этим вопросом она задалась, лишь убедившись, что в шкафу Мейбл все на месте. Следовательно, она в том же, что и днем, — в голубой шерстяной юбке и красном свитере. Но ведь трудно поверить, что при всем своем безвкусии она все же решилась бы выйти в красном свитере и вечерних туфлях!
К тому же пальто и сумочка ее на месте.
Аврора в трусиках и лифчике открыла дверь, выглянула в коридор, и как раз в эту минуту Мейбл в одних чулках и с пресловутыми вечерними туфлями в руке вынырнула из комнаты Джастина Уорда. Она была полностью одета, но бледнее, чем всегда, и явно не в своей тарелке.
— Как дела, крошка?
— Заткнись, пожалуйста!
— Ого! Сама берет мои туфли, а я заткнись!
— На, держи свои туфли! Я не проносила их даже четверть часа и не могла их испортить: на улицу не выходила. К тому же они мне жмут.
— А зачем тогда брала? Думаешь, они идут к твоему свитеру и юбке на каждый день?
— Это мое дело.
— В любом случае поздравляю: у тебя тонкий вкус… От вони тебя там не тошнило?
— Замолчишь ты или нет?
Неожиданно Мейбл, обычно такая невозмутимая, бросилась на кровать, но не разрыдалась, а лишь уставилась в стену, стиснув зубами скомканный носовой платок.
— Он зашел за тобой сюда?
— Аврора, умоляю…
— Как тебе угодно. Дело действительно не мое: ты вольна спать, с кем захочешь.
— Я не… — начала Мейбл, но, увидев, что подруга удивленно воззрилась на нее, прикусила губу и замолчала.
— Но чем же вы занимались, если не этим?
Мейбл взяла себя в руки и поднялась. Лицо у нее стало упрямое, напряженное, но взгляд был по-прежнему какой-то неподвижный. Она начала раздеваться, потом спохватилась, быстро запустила руку за пазуху, что-то вытащила и сунула в сумочку. Аврора, стоявшая к подруге спиной, но наблюдавшая за ней в зеркало, была почти уверена, что это пятидесятидолларовая бумажка.
Утром, когда Аврора звонила из холла по телефону, а сожительница ожидала ее, сидя на банкетке, вниз спустился Джастин Уорд. Он даже не взглянул на Мейбл. По своему обыкновению, не сказал ни слова и удовольствовался тем, что пальцем коснулся шляпы.
Знал ли Чарли, для чего нужны высокие каблуки?
Случайно или нарочно умолчал об этом?
Как бы то ни было, Мейбл и в следующие дни не выдала своего секрета, но однажды вечером, когда она отлучилась, Аврора покопалась в шкафу подруги и обнаружила под бельем пару ненадеванных черных лаковых туфель с каблуками еще выше, чем у нее самой.
— Капкан скоро будет готов, — ехидничал каждый вечер Джеф Сандерс, не часто обновлявший свои остроты.
Наконец он смог объявить:
— Капкан готов!
Работы в бильярдной напротив завершились. Старый Скроггинс в обвислых брюках занял свое место у стойки. На стенах снова висели почернелые картины, вдоль стен, на своего рода подиуме, выстроились в ряд стулья для тех, кто пожелает следить за игрой. Пива по-прежнему не подавали, но газета сообщила, что некий Джастин Ч. Уорд, владелец недвижимости, подал соответствующее прошение и вопрос рассматривается.
Это означало, что соседям, коммерсантам или отцам семейств предлагается представить свои возражения против выдачи патента. Обычно это делалось путем сбора подписей на петиции, передававшейся из рук в руки.
В прошлый раз инициатором такой петиции со всей решительностью выступил Честер Нордел, опубликовавший текст ее в своей газете. Однако в субботу, последовавшую за подачей прошения, «Часовой» не напечатал ни строчки на этот счет.
В нормальных условиях Чарли сказал бы свое слово. Бильярдная в двух шагах от бара, выдача нового патента не может не отразиться на делах Итальянца, и ему сам бог велел выступить с протестом, подписанным его приятелями и клиентами. Так бывало всегда. Это честная война. Его спрашивали:
— Неужели смолчишь, Чарли?
— Посмотрим, — уклончиво отвечал он.
— Сознайся, струсил малость?
Неправда! Джастин не страшил, а скорее интриговал бармена. Кроме того, Чарли, видимо, испытывал смутное беспокойство, объяснявшееся не только личными мотивами. Небо, насыщенное электричеством, тоже ведь вселяет тревогу, хотя порой это замечаешь лишь после того, как грянет гроза.
Джастин Уорд нес в себе некую опасность, только вот какую и для кого — это было еще не ясно.
Маленькая деталь, может быть смешная, но многозначительная. Все знали, что Чарли ревнив. Ревновал он, конечно, не Джулию. Она проводила все время в кухне у него за спиной и не давала ему повода для опасений. Нет, он ревновал своих приятелей и клиентов, ревниво охраняя, если хотите, свой авторитет в квартале. Законное чувство! Он сознавал свой вес и не любил, когда люди без его ведома снюхиваются в его же баре.
Майк был не бог весть какой выгодный клиент: заглядывал лишь по субботам и, задолжав, долго, порою в течение недель, расплачивался по частям.
Тем не менее в прошлую субботу Чарли задела перемена в отношении Юго к нему и к собутыльникам, перемена, в которой нельзя было не усмотреть влияния Уорда.
Обнаружилась она не сразу. Майк, как обычно, сидел в своем углу спиной к стене и постепенно накачивался. Разглагольствовал о снеге — он, мол, здесь не такой, жестче, чем «у них в краях», — и о крестьянах, которые, во всем белом, стекаются там по воскресеньям в церковь.
— Послушать тебя, Юго, так крестьяне у вас одеваются в белое и ходят к обедне в ночных рубахах, — поддел его Сандерс, тоже пропустивший не один стаканчик.
— В белом, белом из овечьей нашей шерсти. Сапоги тоже белые, вот досюда, и с лентами.
Он ткнул пальцем в середину бедра и понес что-то о колоколах и позолоченных колокольнях.
— Выходит, у вас колокольни золотом кроют? Вот ты бы и слазил на одну, благо на обезьяну смахиваешь, да набил бы себе карманы, прежде чем сюда ехать.
Уорд тоже был при этом и сидел у другого края стойки, и Майк, раньше только смеявшийся в ответ на подобные шутки, сегодня посмотрел вокруг с явными признаками закипающей злобы. Оскалил клыки, если можно так выразиться. Но тут вошли новые посетители, и на какое-то время о Юго забыли.
Он продолжал пить в одиночку, рассказывая свои истории себе самому, но с его потемневшего лица стерлась широкая детская улыбка — теперь оно выражало обиду.
В десять Джастин расплатился и ушел; шаги его прозвучали по тротуару, затем в доме Элинор хлопнула дверь.
— Улетел ворон! — бросил кто-то из завсегдатаев.
— Если он ищет падали, то здесь ее не найдет, — поддал жару другой.
Чарли случайно глянул на Юго и остолбенел: лицо у того пылало неподдельным гневом, тяжелые кулаки, лежавшие на стойке, были сжаты.
Неужели он взбесился потому, что дней десять проработал на Уорда? Уж не проникся ли он собачьей преданностью к тому, кто его кормит?
— Кар! Кар! Кар!
Все повернулись к Юго, но тот с угрожающим видом продолжал каркать.
— Эй, ты, кончай! О чем это ты каркаешь? По-человечески говорить не умеешь, что ли?
Когда Майк доходил до такого градуса, он часто забывал даже немногие усвоенные начатки английского и что-то лопотал на никому не понятном языке, размахивая чудовищными ручищами.
— Кар! Кар! Кар!
— Смени пластинку, Юго! Надоело.
— Ах вы… Кар! Кар! Кар!
Сперва окружающие смеялись, потом смех зазвучал натянуто: Юго разошелся не на шутку. Все поняли, что он по-настоящему взбешен, и чуточку струхнули: такой четверых запросто уложит.
— Хватит, Юго. Допивай-ка свое да отправляйся спать.
И тут, с акцентом, до неузнаваемости искажавшим слова, он издевательски затвердил:
— Пей-свое… Пей-свое… Пей-свое-все-до-дна…
Зачарованный ритмом фразы, он повторял ее на разные лады, как фугу.
Однако эти слова приобретали в его толстом черепе особый, понятный лишь ему смысл, и он все свирепей посматривал на стены, посуду, пока наконец, до предела взвинченный своим речитативом, не выхватил бутылку из рук Чарли и не припал губами к горлышку.
В какой-то мере Юго, несомненно, ломал комедию. Он сознавал, что наводит на всех страх, что от него ждут взрыва и он должен не обмануть ожиданий. Однако волосы, прилипшие к потному лбу, и гримаса, искривившая ему губы, когда, оторвавшись от бутылки, он на мгновение обвел глазами лица собравшихся, — это уже, безусловно, не было игрою. И, раскрутив бутылку, он изо всех сил запустил ею в стену.
— Пей-свое-все-до-дна.
Остановить его никто не осмелился. Провожаемый молчанием, он, пошатываясь, направился к двери и зашагал домой.
— Пей-свое-все-до-дна…
И уже удаляясь, в последний раз с надрывом, но издевательски выхаркнул:
— Пей-все-свое-ты-раб-у-нас-в-краях.
Когда по дому потянуло морозным воздухом и дверь с грохотом захлопнулась, все почувствовали облегчение. Несколько секунд люди смотрели друг на друга, как будто стараясь сохранить прежнюю позу; затем истерия чуть не стала всеобщей. Сандерс — никто и не подозревал, что он настолько пьян! — сполз с табурета, театрально развел руками и заорал:
— Джентльмены, один уже в капкане! Мерзавец отхватил-таки свое! Кто следующий?
— Заткнись, Джеф!
— Кто следующий?
— Заткнись, идиот!
Сандерс, более смирный, чем Юго, унялся почти мгновенно. Усмехаясь — он был доволен своей шуткой, снова, хоть и не без труда, вскарабкался на табурет.
— Может быть, я сам, верно, Чарли, скотина ты этакая? Налей-ка мне!
У всех было такое ощущение, словно в этот вечер что-то надломилось.
Небо было затянуто тучами, дул ветер, снег подтаивал. Заложив крутой вираж и вылетев на улицу, машина в последний раз рванулась вперед, протяжно загудела и, вздрагивая, затормозила у бара Чарли. Даже не разглядев ее нью-йоркского номера, всякий догадался бы, что прибыла она издалека. Это был большой темный «бьюик» с цепями на скатах, залепленный талым снегом и грязью, но в его салоне цвета морской волны царили чистота и уют, как в гостиной. Автомобилю несомненно пришлось пробиваться сквозь туман: фары были включены и в серой полумгле походили на два огромных лихорадочно блестящих глаза.
Джим Коберн легко — он привык к этой гимнастике — выбросил свое трехсотфунтовое тело за дверцу на тротуар и не успел еще распрямиться, как из машины в свой черед вылез незнакомый Чарли молодой человек. Судя по перебитому носу и запухшим векам, Коберн, как обычно, подобрал его в каком-нибудь зале для бокса у себя в квартале.
Несмотря на сумеречный свет, было уже около половины двенадцатого утра. Минуту назад Джастин еще сидел на своем месте в баре с развернутой газетой и стопочкой джина под рукой. Узнав машину и Коберна, Чарли раскрыл рот и радостно вскрикнул:
— Джим!
Но даже этих секунд, на которые отвлекся бармен, Уорду хватило, чтобы исчезнуть. Пока Джим входил, Чарли слышал, как открылась дверь туалета, расположенного в глубине зала, и машинально подумал, что Уорд впервые заходит туда.
— Хэлло, Чарли, куколка моя!
Голос у монументального Коберна, всегда свежевыбритого, ухоженного и щеголявшего крупным бриллиантом на пальце, был таким хриплым и скрипучим, что напоминал скрежет раскалываемого зубами ореха. Своего спутника он представил с видом человека, не слишком недовольного своей находкой:
— Джон-Пятерня, славный паренек. Он напомнит тебе доброе старое время. Твоя жена на кухне? Здорова? Надеюсь, она сготовит нам фирменные спагетти и мы отведаем их в семейном кругу?
Коберн навещал Чарли каждые полгода или год, и каждый раз это был праздник. Однако сегодня бармен был чем-то озабочен.
— У тебя что-то стряслось, мой мальчик?
Коберн не ошибся. Чарли посмотрел на табурет, с которого слез Джастин, на развернутую газету, оставленную им на стойке, потом на дверь туалета — она была приоткрыта.
— Извини. Я сейчас.
Туалет оказался пуст, и Чарли заглянул на кухню.
— Никого не видела? — спросил он Джулию, которая, наклонившись, сажала в духовку пирог.
— Кто-то прошел у меня за спиной. Я решила, что это ты или тот, кто нам возит пиво.
— Коберн приехал, — объявил Чарли и распахнул дверь, выходившую на аллейку.
Это были задворки квартала, а заодно и Мэйн-стрит, примыкавшей к нему. По этой узенькой дорожке, немощеной и заставленной мусорными баками, еле-еле мог проехать грузовик. Вот и сейчас у служебного входа в магазин стандартных цен разгружался большой желтый фургон.
— Никто не проходил, ребята?
— Тип в синем пиджаке и серой шляпе?
— Он самый.
Грузчики указали направление, но слишком поздно: едва Чарли повернул голову, Уорд, стоявший, словно в засаде, у конца аллейки, тотчас пустился наутек, как пойманный с поличным мальчишка.
Чарли вернулся к Коберну, погруженный в раздумья.
— Даже пальто не взял, — буркнул он, заметив на вешалке толстое мышино-серое пальто.
— Ты о ком?
— Об одном типе, который был здесь, когда подъехала твоя машина, и молча смылся, словно у него живот схватило.
— Кто он такой?
— Назвался Джастином Уордом, недавно купил бильярдную напротив.
— Вот что, мой мальчик, пока мы одни, покончим сперва с делами. Нет ли у тебя в Кале парня, который мог бы мне помочь, — мой тамошний человек слишком засветился. Ну как, найдешь?
— Зависит от того, что нужно делать.
— Захватить этого малыша и махнуть с ним через границу. Всего на несколько минут: он возьмет пакет и вернется еще до вечера.
Чарли ни о чем больше не спросил.
— Найду, — кратко ответил он. — Звонить сейчас?
— А чем занимается твой приятель?
— Содержит магазин электротоваров.
— Отлично. Выдай нам по стаканчику и звони.
Чарли нервничал. К счастью, из кухни, вытирая руки о передник, подоспела Джулия, и раздались радостные возгласы.
— Алло!.. Кале, сто семнадцать, пожалуйста… Алло! Мануэль?.. Не очень занят?.. Машина на ходу?.. Отлично. Заскочи-ка сюда… Да, сейчас же… Предстоят две ездки… Конечно не прогадаешь… Я тебе рассказывал о Джиме, помнишь?.. Да, Большой Джим. Это для него… И лучше надень цепи на скаты.
— Приедет?
— Будет здесь через час.
— В таком случае, Джулия, красавица моя, дай чего-нибудь перекусить этому мальчику. А когда он уедет, накроешь столик на нас троих да поставишь нам бутылочку получше. Вспомним прошлое, ладно?
Чарли дважды распахивал дверь и окидывал взглядом улицу с одного конца до другого; один раз ему показалось, что он видит Джастина, но тот быстро спрятался.
— Ты забыл выключить фары.
— Слышишь, малыш?
Коберн как никто умеет отыскивать таких вот послушных ребят, которые повинуются, как рабы, и не задают вопросов.
— Славный малый! Ему бы капельку ума — и далеко пошел бы. А для того, что ему предстоит сегодня, ума не нужно.
— Извини, еще минутку.
Чарли отошел к телефону и набрал номер Элинор Адамс. После довольно долгого ожидания — бармен знал ее повадки — в трубке раздалось томное «Алло?».
— Попрошу Джастина Уорда, — сказал Моджо, не называя себя.
— Кто говорит?
— Он дома?
— Нет.
Чарли повесил трубку, еще более заинтригованный. Трудно представить себе, что Уорд, этот мерзляк, панически боящийся малейшего сквозняка, до сих пор шлепает без пальто по улицам, где гуляет ветер и тает снег.
— Что ты стал там рассказывать о клиенте, у которого схватило живот?
— Я начинаю думать, что смылся он из-за тебя. Вероятно, знает тебя, а ты его. Это полноватый брюнет, ниже среднего роста, цвет лица нездоровый. Выбрасывает вбок левую ногу и боится сквозняков, как черт ладана.
— Мне это ничего не говорит.
Коберна нелегко было заинтересовать чьими-нибудь делами, кроме собственных. Он расхаживал по залу, как у себя дома, то и дело завертывая за стойку, чтобы переключить приемник.
— Ну, как торговлишка?
— Помаленьку. Но меня интригует этот тип.
В большинстве магазинов зажегся свет, словно уже наступили сумерки; время от времени слежавшийся снег сползал с крыш и разбивался о тротуар. Когда где-нибудь распахивалась дверь, из нее вырывались звуки радио: все громкоговорители транслировали сейчас рождественские гимны.
— Я уже довольно долго наблюдаю за ним и был бы не прочь разобраться, что он тут стряпает.
Джастин испугался — это ясно. А так как у него просто не было времени опознать приезжих — не мог же он сделать это быстрее, чем Чарли! — значит страху на него нагнал нью-йоркский номер.
— Не обращай внимания, Джим. Сейчас я все тебе расскажу, старина, и ты поймешь.
Чарли догадывался, что Джастин продолжает следить за улицей и темным автомобилем. С этой целью он перебегает с одного конца аллейки на другой, прячась за желтым фургоном. Поэтому в надежде поймать Уорда Итальянец то распахивал дверь бара, осматривая улицу в обоих направлениях, то бросался в кухню.
Он опять осведомился у грузчиков:
— Не появлялся тут этот тип?
— Да. Прошел мимо минуты две назад.
— Куда?
— Вон туда.
Значит, двинулся к дому Элинор. Чарли еще раз набрал номер, изменил по возможности голос:
— Мистера Джастина Уорда, пожалуйста.
— Опять вы? Его нет дома. Дайте мне заниматься хозяйством.
За ближайшим к кухне столиком Джулия кормила приезжего парня. Затем у стойки устроился Сандерс в белой робе.
— Джастина не видел?
— Только что встретил.
— Где?
— Свернул на Мэйн и направился к муниципалитету.
Здание, именовавшееся так торжественно, на самом деле представляло собой угловой дом с башенкой на крыше и сараем для пожарных насосов. Канцелярии располагались наверху, а первый этаж был отведен под полицейский участок: там толпились постовые и за деревянным барьером восседал дежурный.
Чарли чуть было не позвонил ему, чтобы навести справки, и жаль, что не сделал этого: он с удовлетворением узнал бы, что не ошибся. Устав играть в прятки за домами, где ему мешал разгружавшийся фургон, Уорд бродил теперь вокруг участка. Он по-прежнему был в одном пиджаке и промерз. Время от времени вынимал из кармана сигарету и завертывал куда-нибудь за угол, чтобы прикурить. Полицейские не обращали на него внимания: по фасаду стена муниципалитета образовывала довольно широкий выступ, и прохожие частенько присаживались на него.
— Рассказывай, дорогуша.
— Чуть позже, — отозвался Чарли, указывая глазами на Сандерса.
Он наблюдал за бильярдной, где Скроггинс тоже включил свет. Около половины первого старик подошел к настенному телефону. Звонил, безусловно, Уорд — интересовался, наверное, не уехала ли нью-йоркская машина. Спросил, должно быть, еще о чем-то, потому что Скроггинс отошел к окну, словно для того, чтобы посмотреть номер автомобиля, потом опять взял трубку.
— Будь у тебя его фотография, все было бы просто.
— Представь себе, мне как-то в голову не пришло попросить ее, — съязвил Чарли.
Он нервничал.
— А разве так трудно его снять, когда он проходит по улице? Неужто у тебя нет приятеля с фотоаппаратом, который взял бы это на себя?
Джастин звонил старому Скроггинсу из аптеки напротив муниципалитета. Там же воспользовался случаем, взял сэндвич с сыром и съел стоя, не отрывая глаз от двери.
Откуда Уорду было знать, что у Коберна, тоже приятеля Чарли по Бруклину, время от времени бывали дела на канадской границе и он непременно делал крюк, чтобы поесть спагетти, приготовленные Джулией?
В два часа, когда Джастин вновь занял свой наблюдательный пост на подступах к муниципалитету, где его прикрывали пистолеты полицейских, он заметил старый «студебеккер» с человеком в охотничьей куртке за рулем. Рядом с ним сидел парень из «бьюика» — Уорд узнал его по перебитому носу. Они ехали в направлении, противоположном тому, каким двигался Джастин, прибыв в город: миновали мрачный провал — район кожевенного завода и поднимались по Вязовой к «Четырем ветрам».
Он опять рискнул и осторожно углубился в аллейку, готовый в любой момент повернуть назад. В серой полумгле, среди отходов и мусорных баков, он походил на кота, крадущегося по водосточному желобу.
«Бьюик» все еще стоял у тротуара перед освещенным баром. На улице светились еще четыре витрины: у старьевщика, в типографии, где лампы были особенно ярки, в кафетерии на углу и, наконец, запыленные тусклые окна его собственной бильярдной.
Джиму Коберну пришлось долго настаивать и пустить в ход весь свой авторитет, прежде чем Джулия согласилась сесть за стол вместе с мужчинами. Чарли выставил плетеную бутыль с кьянти — не из Калифорнии, а из Италии.
— Сначала я принял его за голодранца и не удивился бы, увидев, что он побирается на улицах. Но тут Кеннет получил письмо из ФБР…
— Кстати, о шерифе. Он тебя по-прежнему не трогает?
— Он мой друг… А сейчас я убедился, что Уорд чего-то опасается. Уж не тебя ли?
Коберн улыбнулся, всем своим видом показывая: он — из Нью-Йорка и смотрит на вещи с точки зрения жителя большого города. Чарли, конечно, мировой парень и устроился в жизни не так уж плохо, но в конце концов поддался атмосфере провинциальной дыры. Сам Коберн сейчас незаметно провертывал крупное дельце, вернее, его провертывали приятель Чарли и молодой боксер, а Джим лишь изредка поглядывал на часы.
— Если он опасается меня, то здесь ошибка: я ничего не имею против твоего таракана. Я его даже не знаю и вообще ни на кого зла не держу. Он, наверно, спутал меня с кем-нибудь, и будь он тут, я угостил бы его стаканчиком. Я ведь свойский парень, верно, Джулия, красавица моя? Что нового, детка? Скажи-ка, разве ты была не с животиком, когда я заезжал прошлый раз?
Джулия покраснела:
— Была, только ничего не получилось. Видно, прошло мое время.
После долгих колебаний Уорд двинулся вдоль Мэйн-стрит, прижимаясь к стенам, беспрестанно оборачиваясь и заглядывая в витрины. Дойдя до ее конца, он решительно, как бросаются в реку, повернул к кожевенному заводу и торопливо, почти бегом, пересек квартал, слыша за спиной, на тротуаре, лишь эхо своих шагов. Миновал дома, выстроившиеся более или менее ровной линией, помесил грязь на тропинке и приблизился к еле освещенной лачуге.
О том, что югославки не поймут его, он не подумал. А может быть, надеялся, что теперь, когда работа в бильярдной завершилась, Майк торчит дома или нанялся где-нибудь поблизости. Обе женщины встретили его дружелюбно, но без всякого любопытства; та, что помоложе, даже не отняла ребенка от груди.
— Не знаете, где он сегодня работает?
Напрасно Уорд на все лады коверкал слово «работать», показывал жестами, как малярничают и пилят дрова: ответом ему был только смех Елицы.
Юго не было, и дома явно не знали, где он и когда вернется. Итак, рассчитывать на помощь гиганта не приходится; бродить целый вечер вокруг участка невозможно.
Тогда Уорд впервые завернул в «Погребок», сомнительное заведение с грязным полом и вызывающе красным освещением. Завернул с одной целью — выпить чего-нибудь горячего покрепче и снова позвонить Скроггинсу. Пока он стоял у аппарата, радио жужжало ему в ухо рождественский гимн.
— Машина все еще на месте, Скроггинс?
— Подождите, взгляну… Да. Только ее почти не видать — совсем стемнело.
Уорд, поколебавшись, набрал номер меблирашек и по голосу ответившей ему Элинор понял, что она не в духе.
— Наконец-то! Вам уже несколько раз звонили.
— Кто?
— Не сказали. Что отвечать, если позвонят снова?
— Ничего.
Джастин чуть было не отправился бродить по мирным, обсаженным деревьями улицам Холма, но сообразил: машина с зажженными фарами, бесшумно скользящая по снегу, выследит и настигнет там его, как кролика. Нет, лучше уж толпа на Мэйн-стрит, где он будет для согрева заходить в магазины, пропахшие свежей хвоей и оглашаемые одними и теми же елейными песнопениями.
Проходя мимо офиса шерифа, он кое-что придумал. В офисе наверняка тепло. В ту ночь, когда Уорд угодил туда, ему пришлось снять пиджак. Кеннету он что-нибудь наплетет: шериф — не из сообразительных, а кресло у него удобное.
Он вошел, заранее испытывая облегчение, но застал только Бриггса. Помощник шерифа надевал фуражку:
— Вам шефа? Вернется только к ночи, а может, сегодня его и вовсе не будет. Он за городом. Приходите завтра, если, конечно, я не могу его заменить. Но тогда поторапливайтесь — меня ждут.
Встречаясь, Джим и Чарли подолгу засиживались за столом. Вот и сейчас Коберн сочувственно слушал, выпятив живот и ковыряя зубочисткой во рту.
— Повторяю, устрой так, чтоб его сфотографировали. Пришлешь снимок, я свяжусь с ребятами, и мы живенько выясним, все ли с ним в порядке. Кстати, что слышно о Луиджи? Кажется, дела у него идут со скрипом.
Раздался стук: багажник «бьюика» открыли и закрыли. Джо вернулся из Кале и, не стряхнув снег со шляпы, вошел в бар, сопровождаемый Мануэлем, приятелем Чарли.
— Опять сыплет, босс. На обратном пути хватим лиха.
— Сделано?
Джо только кивнул: разве могло быть иначе?
Чарли, зайдя за стойку, чтобы наполнить стаканы, спросил Мануэля:
— Минутка найдется?
Он, видимо, хотел поговорить с ним насчет Джастина. Уж не стало ли это у бармена манией, как всем своим видом дал ему понять Коберн?
— Сегодня нет, старина. Тороплюсь домой: велел своему приказчику ждать меня — вечером будем расставлять товар.
Коберн отвел его в угол, вытащил толстый бумажник и по-особенному пожал Мануэлю руку.
— Благодарю. В любое время к вашим услугам.
— Не откажусь. Чарли вас известит. А теперь, Чарли, красавчик ты мой, не подумай, что я у тебя соскучился, но нам ехать всю ночь.
Он зашел в кухню, расцеловал Джулию и, возвращаясь назад мимо стойки, сунул в карман плоскую бутылку.
— Не возражаешь?
Когда Джастин вновь отважился выйти на аллейку, окончательно стемнело, и он не раз натыкался на неожиданные препятствия, в том числе на консервные банки, которые громко дребезжали под ногами. Наконец, собравшись с духом, он высунул нос на улицу, где освещены были теперь только четыре здания: типография закрылась, и Честер Нордел вернулся к себе на Холм.
Пиджак на Джастине отсырел и стал как ледяной. Живот порою так схватывало, что Уорд останавливался и прислонялся к стене.
Обойдя вокруг дома Элинор, он увидел на кухне хозяйку в фиолетовом халате, беззвучно повернул ключ в замке, на цыпочках поднялся по лестнице и очутился в теплом мраке своей комнаты, пропитанной запахом его тела.
Вцепившись в штору, он посмотрел в окно. На тротуаре и мостовой пусто: ни прохожих, ни даже бездомной собаки, только на фоне четырех освещенных витрин под северо-западным ветром косо падают хлопья снега.
Уорд собирался полежать всего несколько минут, грея руками живот, а потом встать и выпить чего-нибудь горячего, но тут же впал в полузабытье, прерываемое спазмами, от которых его подбрасывало, хотя он так и не мог стряхнуть оцепенение.
Окончательно придя в себя, он увидел разводы обоев — на стену падал свет уличного фонаря. Уорд бросился к окну, ничего не заметил и сообразил, что уже девятый час: светились только три витрины — закрылся кафетерий. Еврей-старьевщик, окна у которого были забраны прочной решеткой, оставлял в витрине свет на всю ночь.
Чарли у себя в баре томился желанием потолковать с кем-нибудь о Джастине, лучше всего с заведующим почтой, но тот почему-то в этот вечер не появился. Посетителей вообще почти не было — видимо, из-за погоды, и Чарли поглядывал то на мышино-серое пальто, все еще не взятое с вешалки, то на бильярдную напротив. Наконец в последний раз позвонил Элинор:
— Уорд вернулся?
— Оставьте меня в покое, или я выключу аппарат! Нет его, понимаете, нет. И он велел сказать, что не знает, когда вернется. Удовлетворены?
Джастин, прильнув к двери, слушал. Девушки были у себя и по привычке оставили дверь открытой: они уверяли, что так теплее. В комнате слышались приглушенные звуки радио и — чуть громче — голоса, но Уорд не давал себе труда связывать между собой обрывки доносившихся до него фраз.
Сидя на кровати и по-портновски поджав под себя ноги, Аврора шила. Мейбл писала письмо, но оно никак не получалось.
— Право, не знаю, что написать. О чем бы ты рассказала ей на моем месте?
— Она — твоя мать. Моей давно уже нет.
— Но я же должна черкнуть хоть несколько строк о Рождестве!
— Кстати, что будем делать сегодня вечером?
— Норман тебя не приглашал?
— Еще нет. Вероятно, вынужден провести вечер с семьей.
— Не съездить ли нам в Кале?
— Для этого надо найти кого-нибудь с машиной.
Она вскинула голову и прислушалась.
— Ты ничего не слышала?
— Нет.
— Вроде треск какой-то.
В эту минуту Аврора первой увидела, как в дверном проеме возникла фигура Джастина Уорда. Она чуть не вскрикнула — так ее напугало его бескровное лицо, словно вынырнувшее из полутьмы коридора.
— Мейбл! — выдавила она.
Мейбл, в свою очередь, обернулась. Взгляд ее застыл. Она не произнесла ни слова, не шевельнулась — Уорд показался девушкам привидением. Может быть, просто потому, что обе думали — его нет дома: пять минут назад они слышали, как хозяйка ответила по телефону, что не знает, когда он вернется.
Джастин был без галстука и воротничка, из-под расстегнутого жилета выглядывали подтяжки. Вернулся он, видимо, уже довольно давно, потому что на ногах у него были шлепанцы, а волосы растрепаны, как после сна.
Казалось, ему трудно говорить, и он жестами, вернее, всем своим видом требует, чтобы Мейбл отправилась с ним. Но она молчала, сжимая в руке перо, и он, раскрыв рот, наконец произнес:
— Зайдите ко мне на минутку, хорошо?
Позже Аврора рассказывала подруге:
— Ты была как загипнотизированная. Я тебе подаю знаки — не ходи, а ты встаешь, берешь с кровати свою шаль и к дверям.
Мейбл была в белом пеньюаре. Она проследовала за Джастином по коридору, вошла к нему в комнату. Прежде чем закрыть дверь, Уорд указал на стол, где заранее положил пятидесятидолларовую бумажку.
— Побудьте со мной — и только, — прохрипел он. — Я болен.
И, боязливо взглянув на окно, добавил:
— Мне нехорошо.
Она дала ему закрыть дверь. Взглянула на постель, еще хранившую отпечаток его тела.
— Почему же вы не ложитесь?
— Не могу больше оставаться один.
— Вы больше не один, — не слишком ласково отозвалась она.
— А вы не уйдете? Даже если у меня температура? Даже если вам кажется, что я немножко не в себе? Тогда ступайте, скажите подруге, что я заболел, а вы за мной ухаживаете. Пусть она вас не беспокоит.
Мейбл подчинилась. Джастин вышел вместе с нею в коридор, чтобы послушать, что она скажет, и увериться, что она вернется. Войдя к себе и став спиной к двери, девушка поднесла палец к губам, но это не помешало Авроре громко заявить:
— Надеюсь, ты к нему не пойдешь? Он же псих, разве не видишь?
— Он болен.
— Вот те на!
— Надо же кому-то за ним присмотреть!
Она торопливо достала пальто. Аврора вспомнила про новые туфли в ящике шкафа и удостоверилась, что подруга не берет их с собой.
— Что у вас там наверху происходит? — донесся с первого этажа голос Элинор Адамс.
— Мистеру Уорду нехорошо, мэм. Я поухаживаю за ним.
— Он вернулся?
— Разумеется.
— Ты не ошибаешься? Передай ему, что его все время требуют к телефону. Пусть выяснит, кто звонит.
Наконец Джастин, так и не сказав ни слова, закрыл дверь за собой и Мейбл.
— Укладывайтесь, — распорядилась она, отворачиваясь к окну. — Когда ляжете, приготовлю вам грелку. Печень?
— На улице никого?
— Я вижу только старого Скроггинса — он закрывает ставни.
Итак, на всей улице освещенными остались лишь лавка старьевщика да бар Чарли.
— Часто такое с вами? К врачу обращались?
— Я этим всегда страдал.
— А у меня вот не печень, а живот, особенно когда пью коктейли.
— Смотрите в окно.
Она решила, что он стесняется и, пожав плечами, подчинилась. Услышала, как он разделся и лег.
— Мне можно повернуться?
— Ненадолго. Скажете, если на улице кто-нибудь появится.
— Никого там нет. Старый Скроггинс вернулся в дом.
— И все-таки наблюдайте.
— Значит, грелку не надо?
— Чуть позже. Машины не заметили?
— Нет.
— И у Чарли, напротив, тоже ни одной? Точно?
— Нигде ничего, кроме снега. Доктор не прописал вам успокаивающего?
— Я целый день его принимаю.
— Вы ели?
— Нет.
— Вам что-нибудь сготовить?
— Стойте у окна.
— Сесть хотя бы можно?
Она подтащила к себе стул и боком села на него, по-прежнему отгибая рукой штору. Пятидесятидолларовой бумажки на столе не коснулась — наверное, ждала, что Уорд вспомнит о кредитке и попросит ее взять.
— Вы странный человек. Я вас побаиваюсь.
— Знаю.
— Тогда почему вы такой? Сознайтесь: вы нарочно ведете себя так?
— Нет, не нарочно. Следите за улицей. Я слышу шум.
— От Чарли вышли два клиента. Направляются в другую сторону.
— Узнаете, кто это?
— Нет, освещение слишком слабое. Вы кого-нибудь опасаетесь?
— Может быть.
— Почему?
Она говорила тихо, как с больным, сожалея, что он не дает ей выйти и сварить кофе. Рука ее, отгибавшая штору, начала неметь.
— Вы из Нью-Йорка?
— Нет.
— Со Среднего Запада?
— У меня что, тамошний акцент?
— Пожалуй. Впрочем, трудно сказать. Выросли в маленьком городе?
Он не ответил.
— Опасаетесь, как бы не стало известно, кто вы? Сидели в тюрьме?
— Нет.
Мейбл гнула свое, но не слишком настойчиво: так работают над шитьем — лишь бы время шло побыстрей.
— Боитесь угодить за решетку?
— Нет.
Она не сомневалась: Уорд говорит правду. Время от времени лицо его искажалось, и он хватался за правый бок.
— Почему вы не хотите, чтобы я дала вам попить горячего?
— После, когда Чарли закроет бар.
— Да там, наверное, никого уже нет.
С полчаса Джастин лежал, уставившись в потолок, но всякий раз, как Мейбл собиралась опустить штору, он останавливал ее.
— Чарли погасил свет.
— А кто идет по улице?
— Сандерс. Узнаю его спину. А теперь слышу, как открылась и захлопнулась дверь.
Штукатур жил на той же улице, позади своей заставленной стремянками мастерской.
— Могу я теперь сварить кофе?
— Да.
Вернувшись с кухни, она застала его у окна, где он дрожал в своей пижаме.
— Зачем встали? Сейчас же ложитесь.
Он повиновался, медленно выпил кофе и попросил дать ему пилюли: они у него в жилетном кармане.
— Мне тоже можно выпить кофе?
— Да.
Наступило молчание. Они слышали, как улеглась Элинор, вернулся и шумно приготовлялся ко сну молодой служащий. Затем Аврора тоже закрыла дверь, и теперь тишину нарушало лишь урчание машин, изредка доносившееся с Мэйн-стрит.
Уорд по-прежнему смотрел лихорадочными глазами в потолок; на щеках у него проступили красные пятна — явный признак температуры; Мейбл дремала, бросая иногда для его успокоения беглый взгляд на улицу.
Она спрашивала себя, когда же он заснет и ей можно будет вернуться к себе. И все время думала о пятидесятидолларовой бумажке на столе.
— Купили? — тихо спросил Джастин, не глядя на нее.
Она сразу поняла и отвернулась. Но, чувствуя, что он с затаенным дыханием ждет ответа, пробормотала наконец:
— Да.
Минуты шли одна за одной, похожие на медленно падающие капли. Потом с кровати совсем тихо — от страха или стыда? — донеслось:
— Принесите их, ладно?
Услышав, как подруга что-то ищет в темноте, Аврора проснулась. Ничего не сказала, не пошевелилась, но поняла, что Мейбл открывает ящик с туфлями, догадалась даже, что та взяла в шкафу узенький кожаный ремешок. Это произвело на нее такое впечатление, что она просто оцепенела и пролежала так без сна больше часа, пока не услышала в комнате шорох одежды.
— Это ты? — спросила она, не решаясь сказать Мейбл, чтобы та зажгла свет.
— Я, — устало отозвалась Мейбл. И добавила: — Заснул.
Чарли поговорил об этом только с заведующим почтой: он знал, что тот не поднимет его на смех. Маршалл Чалмерс был южанин из-под Атланты в Джорджии. Он один снимал шляпу, когда в баре появлялась женщина, даже когда Джулия на минутку выходила из кухни помочь мужу; замечали также, что он вздрагивал всем телом, если Дженкинс, негр-рассыльный из аптеки, садился рядом с ним, хлопал его по плечу и бросал:
— Хэлло, старина Марш!
Чалмерс был холостяк, но с девушками не водился и редко ходил на вечеринки. Раз в неделю он отправлялся на машине в Сент-Стивенс по ту сторону границы, напротив Кале, где у него, по слухам, жила приятельница, но никогда не рассказывал о ней, а если на этот счет отпускались шуточки, сразу хмурился. Почти всегда у него под мышкой торчали книги необычного формата и без пестрых переплетов.
— Это называется мазохизм, — ответил он, когда Чарли рассказал ему о туфлях на высоком каблуке.
Снял очки, протер толстые стекла и смущенно пояснил:
— Понимаете, мазохист получает наслаждение, когда его унижают, бьют. От Уорда я ожидал бы скорее прямо противоположного. Его легко принять за садиста. Неудачники, подавленные сознанием своей неполноценности, часто склонны брать реванш у проституток.
— Мейбл не проститутка.
— Вы правы, — согласился Чалмерс.
Чувствовалось, однако, что как южанин он смотрит на вещи по-иному.
— Во всяком случае, ему не сладко. Не хотел бы я оказаться в его шкуре.
— Он нас ненавидит.
— Возможно. Даже вероятно. Но ненависть его не направлена лично против вас, меня или кого-то еще из встреченных здесь. Она носит более всеобъемлющий характер, и я не удивляюсь, что он в ней замкнулся.
— Пытается за что-то всем отомстить, так?
— Если хотите.
Но на другой же день попытка столковаться с Чалмерсом окончилась для Чарли унизительной неудачей. Уорда не видели уже двое суток: он не выходил из своей комнаты у Элинор Адамс.
Врача вызвать отказался и не пускал к себе никого, кроме Мейбл.
Утром она зашла за его пальто к Чарли, всем своим видом показывая, что не склонна к разговорам.
— Ему лучше?
— Немного.
— Скоро он начнет выходить?
После истории с каблуками и объяснений почтаря Чарли в известном смысле проникся уважением к рыжей маникюрше, в которой раньше видел только девчонку. Он словно пытался прочесть у нее на лице и в глазах стигматы чего-то таинственного и чуточку страшного; так же теперь смотрела на подругу и Аврора.
— Он не сказал тебе, чего боится?
— Он со мной не откровенничал.
Мейбл отказалась от стопочки, предложенной Чарли, и он вернулся к мыслям о фотоснимке. Он видел у почтаря аппарат последней марки, «Лейку», и, когда Чалмерс заглянул вечером в бар, Итальянец спросил, даже не предполагая, что может нарваться на отказ:
— Вас не затруднит сфотографировать Джастина, когда он будет проходить по улице?
Южанин, казалось, понял не сразу:
— Вы хотите сказать, без его ведома?
— Разумеется. Не думаю, чтобы такой человек запросто давал себя фотографировать.
Почувствовав, что начал неудачно, Чарли пустился в объяснения и запутался еще больше:
— Хочу, понимаете, послать снимок друзьям: вдруг они разузнают, кто он такой. Откуда нам известно, не опасен ли он? Вы сами вчера согласились, что он нас ненавидит. При хорошем аппарате снять из-за двери ничего не стоит.
— Я не могу это сделать, — сухо отозвался Чалмерс.
История со снимком с самого начала приняла для Чарли непредвиденные масштабы. Парень вроде штукатура Сандерса, вероятно, согласится, но сделает это так неловко, что Джастин обязательно заметит. Да нет! Теперь Чарли был больше не уверен ни в одном из своих клиентов. Он смутно догадывался, что в поведении людей есть какая-то трудно определимая демаркационная линия.
Однако, не желая отказываться от своей затеи, он отправился в лавку еврея-старьевщика Гольдмана.
— Эти аппараты работают? — осведомился он, указывая на левую витрину.
— Все с гарантией: проверены.
— Можешь одолжить мне один на пару дней? Попозже, когда надумаю, я обязательно куплю такой своим малышам.
Чарли уже решил, какой момент выберет. Утром, посетив в первый раз свою бильярдную, Джастин имеет привычку постоять с сигаретой на пороге; потом застегивает пальто и следует по солнечной стороне улицы. Надо только углядеть его через окно и заранее навести аппарат.
Тем не менее в четверг утром, когда Чарли осуществил свой замысел, он сразу взмок от страха, опрометью бросился в спальню и спрятал аппарат, словно все это было чревато для него подлинной опасностью.
Он спрашивал себя, появится ли снова Джастин в баре и как себя поведет. Долго ждать ему не пришлось. Купив на Мэйн-стрит газеты, Уорд, как обычно, вошел в зал и уселся на свой табурет. Он немного побледнел и действительно выглядел как человек, которого крепко тряхнуло. У него сильно набрякли веки, и это придавало новое выражение его глазам.
— Пошли на поправку?
— Да, благодарю.
— Мейбл рассказывала мне о вас.
Уорд даже не вздрогнул, словно был твердо уверен в сдержанности девушки.
— Очень сожалею, что не смог в понедельник познакомить вас со своими друзьями.
— Меня скрутило.
— Знаю. Вы ушли по аллейке.
Джастин посмотрел ему в глаза, и Чарли растерялся. Он впервые прочел на лице Уорда презрение, и такое, какого, вероятно, не видел ни на чьем лице.
— Это все.
Что хочет сказать Уорд? Уж не запрещает ли касаться определенных тем?
— Я думал, у вас есть личные причины не встречаться с ними, — может, знаете их.
— Что дальше?
— Ничего. Это меня не касается.
— Да, не касается.
Джастин процедил эти слова, не отводя глаз и чеканя каждый слог.
— Стопочку джина с бальзамом?
— Как всегда. О чем же говорили с вами друзья?
— Только о своих делах.
— А о чем вы расспрашивали Мейбл?
— Как вы себя чувствуете и скоро ли начнете выходить.
Это не было еще объявлением войны, но на миг молчание стало зловещим.
— Мне кажется, Чарли, вы связались с людьми, которые для вас чересчур сильны.
Уорд не спускал с Итальянца темных глаз с желтоватыми белками. К губе его, бурой от никотина, прилип дотлевавший окурок.
— Мне действительно случалось работать с очень сильными людьми, настолько сильными, что кое-кому лучше с ними не заводиться.
Вот это уж чистое идиотство! Чарли знал это, знал так хорошо, что губы у него задрожали, и он, подбадривая себя, несколько раз мысленно повторил: «Ему страшно! Ему страшно!»
Затем нарочно заставил себя вспомнить об аллейке, где Джастин крался между мусорных баков, как затравленный зверь.
Однако в голове у Итальянца вместо слов: «Ему страшно», которые он пытался повторять, невольно возникали другие: «Он меня ненавидит».
Ему казалось, что он никогда не видел столько ненависти, как в этих по-прежнему устремленных на него глазах. Он присутствовал при драках, подчас форменных поединках, после которых один из двоих должен был остаться на месте. Наблюдал, как человек с пеной на губах и налитыми кровью глазами лежит на земле, а противник ждет, готовый нанести последний удар, едва поверженный встанет.
Неподвижные зрачки Уорда пугали Чарли еще сильнее, и он говорил себе, что напрасно уперся: лучше покончить миром. В конце концов, это не его дело. Он содержит бар, Джастин — его клиент, и только.
Вместо этого тоном, доказывавшим, что слова его не случайны, Чарли заявил:
— Юго вернулся.
Он шел наперекор собственному решению. Выбрал щекотливую тему, зная, что Джастин не глупей его и сразу сообразит, куда гнет собеседник. Действительно, самым неприятным в Уорде — это чувствовали все, хотя, в отличие от Чарли, не давали себе труда в это вдуматься, — были его проницательность и умение постигать мысли человека порою даже быстрей, чем они складывались у того в голове.
— Майк совершенно изменился, — продолжил бармен.
— Все меняются, разве не так?
— Он хороший парень. Все его любили, каждый охотно с ним шутил.
— Еще бы!
— Он мухи не обидел.
— Точно.
— А теперь озлобился.
— Наверное, разобрался, что к чему.
— Вы хотите сказать, что помогли ему разобраться?
— Может быть.
— Вы с ним говорили?
— Немножко — он ведь работал у меня.
— Что же, к примеру, вы ему сказали?
— Что говорят и думают о нем другие.
— Все, кого я знаю, считают его хорошим парнем.
— Послушайте, Чарли…
Казалось, Уорд решил разом открыть часть своих карт, и это доставляет ему чувственное наслаждение. Голос его стал непривычно звонок.
— Послушайте, Чарли, неужели вы считаете, что кому-нибудь из горожан, будь он настоящий американец, разрешили бы обосноваться на пустыре, принадлежащем муниципалитету? Не спешите с ответом. С чего начинают власти, когда человек строит дом? Посылают к нему инспекторов проверить, соблюдены ли элементарные требования гигиены и безопасности. Недавно я даже читал, что водопроводные работы могут производиться лишь официально зарегистрированными учреждениями.
Подобный оборот разговора явился для Чарли такой неожиданностью, что бармен даже не скрыл растерянности.
— Вы ему это сказали?
— Не только это. В жилищах запрещено держать некоторых животных. А вам, случаем, не рассказывали, что козы Майка живут вместе с его детьми и обеими женами? Слышите, с обеими женами! Что было бы с кем-нибудь из местных граждан, приведи он к себе в дом девушку и сделай ей ребенка? Добавьте к этому, что Елица — несовершеннолетняя: неизвестно, сколько ей лет.
— Это доказывает…
— Это доказывает, что Юго считают не таким, как остальных граждан, не ровней им, а человеком второго или третьего сорта, существом низшего порядка, полуживотным, что, кстати, очень удобно: он умеет все, берет дешево, к тому же экзотичен, забавен и позволяет над собой смеяться даже в субботу вечером, когда напивается. Не исключено, наконец, что грязь и беспорядок, в которых он живет, убеждают остальных в превосходстве их образа жизни. Думаю, что Майк начал отдавать себе в этом отчет.
— Благодаря вам!
Уорд не стал отрицать, чуть поджал губы и с удовлетворением погрузился в разложенную на стойке газету.
Письма, очевидно, разминулись по дороге: послание Луиджи уже лежало на стойке, когда на следующий день, около шести вечера, Чарли вернулся с Мэйн-стрит, куда водил детей смотреть рождественскую процессию. Он надел свой лучший костюм и подбитое мехом пальто с бобровым воротником. Присматривать за баром осталась Джулия.
Все прошло очень удачно. Население города, включая жителей отдаленных окрестностей, наводнило тротуары, ставшие похожими на бутерброд с черной икрой; около пяти у муниципалитета загремела музыка. Затем мэр О’Даул, торговец скобяными изделиями, торжественно повернул выключатель на эстраде, и по всей Мэйн-стрит — от самой Вязовой до кожевенного завода и вокзала — разом вспыхнули разноцветные лампочки, осветив яркую путаницу флагов, гирлянд и еловых веток.
У толпы вырвалось тысячеустое «Ах!», с которым слились пронзительные голоса детей. Грохнула маленькая пушечка, и на вершине холма, у дома барышень Спрейг, старый Пеппер, отставной полицейский, вот уже лет десять с лишним изображавший Санта-Клауса, поправил бороду и, запахнув красный плащ со шнурами на груди, вскочил в сани, которыми, опасаясь за собак, правил сам их хозяин-фермер, переодетый траппером, с кремневым ружьем за спиной и в треугольной шапке из дикой кошки.
Завидев издали, как они спускаются с Холма, толпа еще более оживилась, и улицы наполнились могучим гулом. Чарли поднял одну из дочек на плечи. Рядом играл духовой оркестр, дети топали ногами по снегу — нынче он снова скрипел.
Итальянец рассчитывал, что в баре никого не окажется и Джулия сможет заняться обедом, но уже на пороге лицо его потемнело: Джастин сидел на своем месте и разговаривал с его женой.
Она по недомыслию брякнула:
— Тебе письмо.
Уорд наверняка заметил конверт, может быть, даже прочел на обороте фамилию и чикагский адрес Луиджи.
Джулия увела детей, опасаясь, что они промерзли на Мэйн-стрит, — там вечно гуляет ледяной ветер. Сам Чарли вспотел в пальто на меху, ему не терпелось переодеться, но Джастин не спешил уходить и прохлаждался, словно чувствуя, что его присутствие сегодня особенно неприятно бармену.
— Ишь как дураков забавляют! — бросил он, когда до них донесся праздничный шум.
— Не дураков, а детей.
— Приучая их верить в Санта-Клауса?
— Я был бы счастлив верить в него всю жизнь!
Чарли отвернулся, и ему показалось, что он слышит за спиной смешок. Бесспорно одно — слезая с табурета, Уорд произнес:
— Я — нет!
Бармен сбросил пальто, шапку, взял письмо и непринужденно уселся рядом с клиентами — вероятно, потому, что был сегодня в выходном костюме.
Чарли стало так неловко за вчерашнее письмо, которое завтра получит Луиджи, что он едва не сел тут же писать в Чикаго. Но что он скажет? Бармен вытащил из ящика листок бумаги и чернильный карандаш, поколебался, потом подошел к полкам и налил себе стопочку.
Эти слова не выходили у него из головы, особенно уменьшительное «Фрэнки»: ласковое и безобидное, оно как бы звучало осуждением того, что думал Чарли.
Появись в эту минуту Уорд, Итальянец, пожалуй, принес бы извинения:
— Я ошибся. Простите меня. Вы, наверное, имели право ожесточиться: ваша жена была шлюха.
Как отреагировал бы Джастин?.. Нет, это невозможно. Чалмерс, заведующий почтой, тоже заблуждается.
Чалмерсу не хотелось бы оказаться в шкуре Уорда? Допустим. Ему, джентльмену, — Чарли хорошо усвоил урок! — претит фотографировать человека без его ведома.
Каждый невиновен и считается таковым, пока не доказано противное, — согласен. Только вот когда противное докажут, может оказаться слишком поздно. Разве змею объявляют ядовитой лишь после того, как она ужалит?
А ведь глаза у Джастина — или Фрэнка, или Фрэнки, как бишь его? — когда он говорил с Юго, были такие же холодные и безжалостные, как у змеи. Правда, осознал это Чарли не сразу, задним числом. Тогда ему просто стало не по себе.
— Чарли, иди же обедать.
Он скомкал бумагу, на которой так ничего и не написал, и, пока дети ели суп, быстро переоделся: в воскресном костюме ему было как-то не по себе.
— Что пишет Луиджи?
— Кланяется тебе. Много работает — праздники.
— А про то дело — ничего?
Чарли чуть не обманулся, но перехватил взгляд, брошенный женой на мальчика, и сообразил, что речь идет про электропоезд.
— Он еще не получил моего письма. Оно придет только завтра утром. О чем с тобой говорил Уорд?
— О детях, но мало. Прислушивался к праздничному шуму и время от времени вставлял слово. Ты напрасно так долго нес малышку на плечах: она слишком тяжелая, и теперь у тебя одышка.
Верно. С некоторых пор Чарли стал одышлив и уже не без труда вытаскивает ящики с пивом из подвала. Он даже начал подумывать, не нанять ли подсобника.
— Что же он говорил о детях?
Джулия глазами дала понять мужу, что не хочет вести об этом речь при ребятишках.
— Я поняла одно: он их не любит, как, впрочем, и женщин.
— Кто не любит детей, мама?
— Один человек.
— Какой человек? Тот, что сидел в баре, когда мы вернулись?
— Нет. Он ушел раньше.
— Мама, а он еще придет?
— Нет.
— Он умер?
— Нет, просто уехал, и очень далеко.
— Далеко, как в Нью-Йорк?
— Он туда и отправился.
Она увидела, как побледнел муж, и всполошилась.
— Что с тобой, Чарли?
— Ничего. Пройдет.
Сделав вид, что подавился, Чарли выпил стакан воды. Нет, это просто смешно! Вопросы дочурки нагнали на него такого страху, что ему на мгновение почудилось, будто неподвижный взгляд Уорда настиг его даже в кухне.
— Надеюсь, ты не простыл, пока дожидался шествия?
Когда Уорд невозмутимо распахнул дверь и повесил свое мышино-серое пальто на вешалку, в баре оказалось, к счастью, с полдюжины посетителей, в том числе негр Дженкинс. Тем не менее Чарли раскрыл рот, словно испытывая потребность сказать нечто бесповоротное, такое, чего он ни в коем случае не должен говорить. Но он только осведомился, хотя обычно обслуживал клиентов без их просьб:
— Пива?
Он не сомневался: Уорд понял. Может быть, вспомнил фамилию Луиджи, которую прочел на конверте? Угадал, какую сеть плетет вокруг него Чарли почти против воли, повинуясь своего рода инстинкту самосохранения?
— Пива! — откликнулся он, со вздохом взбираясь на табурет.
Лишнее слово! Никто, правда, и ухом не повел. Впрочем, нет, Дженкин удивленно повернул голову и, продолжая улыбаться, посмотрел на Уорда. Улыбка была широкая, во весь рот, но за ней чувствовалась какая-то серьезность.
Напрасно все-таки Чарли сделал снимок! Чалмерс был прав: это смахивает на кражу. И кражу чего-то более личного, чем деньги или вещи, потому что тут есть отягчающее обстоятельство: похищенное нельзя возместить.
Сумеет ли он не показать Уорду, что все знает? Теперь он даже имя Джастина не в силах выговорить обычным тоном — так он боится, как бы с языка не сорвалось: «Фрэнки».
— Фотографировали детей? — поинтересовался Гольдман, когда Чарли отнес ему аппарат.
Бармен ответил «да», но отвел глаза.
— Если резкость хорошая, могу увеличить вам несколько снимков. Бесплатно, разумеется, — я не фотограф, а так, любитель. Занесите негативы, я посмотрю.
Уорд уже вынудил его притворяться и лгать, а теперь смотрит на него так, что Чарли в собственном баре не знает, куда девать глаза.
А Луиджи советует:
Как почти каждую зиму, перед новогодними праздниками погода стояла пасмурная. В иные дни снег желтел и таял, в водосточных трубах урчала вода, шел дождь, а под вечер холодало, и к утру тротуары отполировывал гололед. Потом опять валил снег, но небо оставалось тревожным, хмурым, словно больным, свет приходилось жечь даже в полдень; тем не менее по продутым ветром улицам допоздна сновали черные фигуры прохожих — приближался Новый год.
Поднявшись с постели и даже начав хлопотать в баре, Чарли считал, что в порядке, но уже через час почувствовал себя простуженным и расклеившимся. Несколько раз принимал аспирин и пил грог, от сладковатого запаха которого его в конце концов стало мутить. Бармен целый день не слезал со стремянки: украшал потолок и стены гирляндами, ельником, хлопьями ваты и колокольчиками. Стремянка шаталась — Чарли все никак не удосуживался завести другую, и Джулии приходилось подстраховывать мужа. Он прищемил себе палец. А на следующий день решил, что у него прострел.
Еще немного, и он заворчал бы: «А все Джастин!»
Мало-помалу Чарли дошел до той точки, когда человек начисто перестает выносить другого. Потолок в бильярдной напротив тоже украсили по случаю Нового года, но на стремянку там лазал не Джастин и не Скроггинс — старик разваливался прямо на глазах. Издали, да еще при таком скудном освещении, как в бильярдной, могло показаться, что он уже не способен держать голову прямо. Она то и дело свисала на грудь или вбок, и он добрую минуту собирался с силами, прежде чем поднять ее.
Скроггинс долго не протянет — это ясно. Кто-то — Чарли забыл, кто именно, кажется, столяр, делающий заодно гробы, — цинично сказал: «От него воняет смертью».
Тем не менее в бильярдной не было отбою от посетителей, преимущественно подростков и школьников. Чарли, словно дело касалось его лично или он служил в полиции, следил за ними, хотя смущался, когда кто-нибудь, даже Джулия, заставал его за этим занятием. В таких случаях голос его звучал неестественно — бармен это сам чувствовал, торопливо уводил разговор от щекотливой темы, и это унижало его.
Он заметил, что с тех пор, как владельцем бильярдной стал Уорд, клиенты большей частью не расплачиваются сразу, но Скроггинс что-то записывает в черную книжечку, которую прячет под стойкой.
Как назло, через день после этого открытия, когда Джастин к десяти явился в бар, Чарли был погружен в подсчеты. Он тоже предоставлял кредит завсегдатаям; что касается ставок, часто делавшихся по телефону, он просто заносил их в ученическую тетрадь и еженедельно подводил итог.
Уорд, сидя за стопкой джина, молча наблюдал за ним; Чарли отчетливо понимал: Джастин наперед знает его мысли, и не удивился, когда тот бросил:
— Я вижу, вы тоже этим занимаетесь.
— С одной разницей: не втягиваю в это дело детей.
Чарли подмывало заговорить с Уордом о Норделе-сыне, ставшем в бильярдной самой приметной фигурой. Однажды вечером, когда мальчишка выходил с приятелем из заведения напротив, бармен слышал, как он развязно бросил:
— Не бойся: моя подпись котируется. Прошу об одном: подожди, пока кончатся праздники.
Чарли решил при первой возможности переговорить с Честером Норделом, но издатель, как нарочно, давно не появлялся в баре. Отправиться в типографию Итальянец не осмеливался: Джастин увидит и сразу поймет.
Он злился на себя за то, что все время думает об Уорде. Входит клиент, собираешься потолковать с ним о том о сем, но в девяти случаях из десяти беседа сворачивает в конце концов на Джастина.
— Видели, что он развесил у себя на стенах?
Да, видел — издали, через окно. Фотографии крупных гангстеров, появившиеся в журналах при сухом законе, — Аль Капоне, Гэса Морена, но, главным образом, врага общества номер один Диллинджера, снятого во всевозможных ситуациях, в частности в момент задержания, под конвоем двух полицейских: они панибратски обняли его за плечи и перебрасываются с ним шутками, гордясь возможностью показаться на публике в обществе такой знаменитости. Были там и кадры из детективных фильмов, неизменно изображающие хулиганов и громил, и это создавало в бильярдной вульгарную, двусмысленную атмосферу.
— Я, слава богу, не подбиваю их играть на скачках. Я остаюсь в рамках законности.
Уорду нравилось бесить Чарли, и время от времени он умышленно приоткрывал перед ним свои карты: мне, мол, бояться нечего.
— Вы хотите сказать, что позволяете им делать ставки, но сами их не записываете?
— Они играют на бильярде, и если играют при этом на интерес, это меня не касается. Помешать зрителям заключать пари, коль скоро они соблюдают тишину, я не могу.
— Вы всерьез полагаете, что они вернут деньги, которые берут у вас в долг?
Уорд не ответил: на уплату он, очевидно, не рассчитывает, но знает, что делает, и у Чарли порой чесались руки — так хотелось залепить Джастину по физиономии.
Азартными играми занимается не городская полиция, а шериф — Чарли это знал; однако после письма из ФБР говорить с Кеннетом Бруксом о Джастине было бесполезно.
К тому же сейчас Брукс, видимо, обходил бар стороной. Он заскочил туда всего раз, на минутку и, кажется, был раздосадован, увидев Уорда на обычном месте в углу.
Почтарь Чалмерс ушел в отпуск — он всегда берет его зимой — и отправился в Канаду кататься на лыжах. Джулия целыми днями моталась по магазинам и дважды ездила на машине в Кале. В иные дни за покупками отправлялся Чарли, а она заменяла мужа в баре.
Бармен предпочел бы свалиться с простудой — два-три дня в постели, и все пройдет. Но он знал себя, знал, что дотянет до конца праздников, и это усугубляло его дурное настроение. Он не ответил Луиджи — все откладывал на завтра, не зная, что написать.
Чарли сам был малость подмочен, сам навидался всякого; именно поэтому он приходил в бешенство, видя, как ребятня попадает в капкан Уорда. Когда-то в Бруклине им, хулиганам, терять было, в общем-то, нечего, но однажды в их шайку затесался хорошо одетый парнишка из состоятельной семьи, которого они сначала прозвали Девчонкой. Он был сыном пианиста, учителя музыки, — человека вроде Честера Нордела. Чарли поныне помнит его серый дом, откуда всегда доносились звуки рояля.
Мальчик — его звали Лоренс — повесился у себя в комнате, причину так и не выяснили: то ли он боялся признаться отцу, что крал у него деньги, выносил и продавал вещи родителей и, что еще хуже, одной из своих теток; то ли просто дохнул слишком резким для себя воздухом.
Трюк с фотографиями оказался подлинно гениальным. Тот, кто понаблюдал бы за ребятами изо дня в день, заметил бы, как они, толкаясь между бильярдов, мало-помалу перенимают позы и выражения лица красующихся на стене гангстеров. Они уже подделывались под их язык, на особый лад здоровались друг с другом, держали сигарету во рту так, чтобы она свисала с губы, и не вынимали правую руку из кармана, словно сжимая рукоятку пистолета.
Уорд, без сомнения, импонировал им. Они ведь не знали, что у него слабое здоровье — недаром цвет лица циррозный, не видели, как он, пожелтев от страха и дрожа в своем светло-синем костюме, крался по аллейке между мусорных баков.
— Вы не слишком симпатизируете мне, Чарли, но вам придется меня терпеть. И трижды в день наливать мне выпить. Я ведь ничего вам не сделал. Пока что не сделал.
Джастин словно задался целью вывести Чарли из равновесия. Он по-прежнему, строго по расписанию, следовал из дома Элинор в бильярдную, оттуда на Мэйн-стрит за газетами, потом в бар Чарли, в кафетерий, и его характерную походку начали в конце концов узнавать издали. Во второй половине дня он заглядывал в лавку Китайца и отправлялся домой готовить холостяцкий обед в своей провонявшей, тускло освещенной комнате.
Где ему встретить Новый год, кроме как у Чарли? Он распахнет дверь, его придется впустить — в такой день человека на улицу не выставляют, и он всем испортит праздник.
Автомеханик Сойер, хотя и не завсегдатай бара, но иногда пропускавший там стакан пива, спросил как-то вечером Чарли:
— Правда, что мой парень бывает в лавочке напротив?
— Какой он из себя?
— Длинный, худощавый, рыжий, одет как попало, куртка желтая, в пятнах.
— Вроде бы видел.
— Я боялся, что он мне наврал. Выгребает он перед сном все из карманов, а я гляжу — двадцатидолларовая бумажка. Он говорит — на бильярде выиграл. Похоже, он вправду лучший игрок в своей компании и обчищает всех за милую душу.
Он еще гордился сынком, дуралей! А не знал, что в двух шагах от него, в углу бара, Джастин Уорд, как жаба, пялит на него ничего не выражающие глаза.
— Вряд ли это так уж ему на пользу! — заикнулся Чарли.
— Понятно, старый греховодник! Ты предпочитаешь, чтобы он играл на скачках, верно? Налей-ка поживее, а то мне на работу пора.
Ладно, Сойера он как-никак предостерег. Он поговорит и с Норделом. Если надо — сходит к нему. Почему бы и нет?
Теперь, кто бы ни заговорил с ним о Джастине, Чарли неизменно подмывало выпалить:
— Он вас ненавидит!
Да, одна только ненависть! Устоявшаяся, сосредоточенная, прогорклая ненависть к богатым фермерам, владеющим белыми домами, самолетами, многоместными машинами и проводящим зиму в Калифорнии или Флориде; ненависть еще более заметная и, так сказать, искренняя к жителям Вязовой улицы и Холма, ко всем, кто безмятежно проводит вечера в согретых уютом домах, в кругу семьи, среди детей, кто воскресным утром, в хорошей одежде, улыбаясь, собирается на церковной паперти, с кем раскланиваются на улицах, кому шлют улыбки, кто зарабатывает деньги бизнесом; ненависть к тем, кто служит у этих людей и доволен своей судьбой.
Он ненавидит все сверху донизу, но чем ниже, тем ненависть его становится острей и целенаправленней. Он ненавидит тех, у кого есть жена и дети, ненавидит женщин и детей. Ненавидит тех, что ходят по улицам, держась за руки, и целуются в темных углах или машинах. Ненавидит Юго и его наивность, потому что тот счастлив в своем немыслимом царстве с двумя женами, детьми и козами. Ненавидит Чарли в его баре, Джулию — в кухне. Ему нестерпимо видеть их всех — и посетителя, мирно пропускающего стаканчик у стойки, и Элинор, прикладывающуюся к бутылке в кухонном шкафчике.
Он ненавидит сам город: Холм, черный провал вокруг кожевенного завода, яркие витрины Мэйн-стрит, даже лавку старьевщика с ружьями и фотоаппаратами, застывшими в холодном свете, даже ореол, который в сумерках окружает фонари и придает таинственность улицам, где шаги и те начинают изучать по-иному.
Что он делает, о чем думает, когда одиноко, как рыба в аквариуме, отсиживается у себя в комнате, запершись там и не слыша девушек, соседок по этажу?
Он уже осквернил Мейбл, испортил ее, как портят игрушку, слишком перекручивая пружину. Неужели проделает теперь то же с Авророй?
Кудрявую официанточку из кафе он запугал до такой степени, что, обслуживая его, она уже разбила два стакана и тарелку.
Он ненавидел их и страшил.
Он сам испытывал страх, вероятно, испытывал его до сих пор и, зная, как губительно это чувство, ухитрялся нагонять его на других, даже на Чарли, который всегда считал, что умеет постоять за себя, но тут же спасовал.
Да, надо съездить на Холм к Норделу. Издатель поймет: он умен и образован, как Чалмерс, но не так холоден и более общителен.
А почему не съездить сейчас же? Сегодня, правда, суббота, но посетителей не будет — на носу праздники. В такие дни все экономят. А уж после Нового года, в январе, перед уплатой налогов, наступит и вовсе мертвый сезон: даже такой парень, как Сандерс, и тот дважды подумает, прежде чем позволить себе лишний стаканчик или угостить приятелей.
Юго не появлялся. Он впервые пропускал субботний вечер, а это означало, что на прошлой неделе он обозлился всерьез и не забыл обиду.
Уорд, без сомнения, нарочно нанял его вешать гирлянды именно в субботу и, видимо, сунул ему на дорогу в карман плоскую бутылку с виски: когда Майк уходил, шаг у него был уже тяжеловатый. У бара он остановился, но не собираясь зайти, а чтобы показать: я — рядом, но не загляну и отправлюсь в другое место. Он даже презрительно сплюнул в снег.
— Присмотри полчасика за баром, Джулия.
Чарли надел пальто, вывел машину из дощатого гаража, выходившего на аллейку, дохнул свежим воздухом, увидел толпу на залитой огнями Мэйн-стрит, и ему полегчало. Вдали от бара, от Джастина наваждение почти рассеялось, и, поднимаясь на Холм, он уже куда менее четко представлял себе, что, собственно, скажет Норделу.
Магазины торгуют сегодня дольше обычного, и не исключено, что издатель ушел за покупками. Выключая мотор, Чарли этого даже хотел. Во всех окнах первого этажа горел свет, по кухне расхаживала женщина. Моджо позвонил, услышал детские голоса, и восьмилетняя девчушка открыла дверь с таким видом, словно для нее это привычное дело.
— Вам нужно поговорить с моим папой? Входите, только галоши оставьте на коврике — у нас уборка.
Ее черные тугие косички свисали на фартук в розовых квадратах. За стеной захныкал младенец, и она пояснила:
— Это мой братик. Ему пора давать рожок.
Нордел встал с кресла. Без галстука, в войлочных туфлях, в старенькой домашней куртке, он выглядел гораздо менее суровым. В комнате царил беспорядок, играла куча детей, на полу валялся журнал, который издатель листал перед приходом гостя, гремело радио.
— Чарли? — удивился хозяин.
— Простите, что беспокою вас, Честер. Я долго колебался, но потом решил…
В нижней части города, где бармен обычно видел Нордела только в типографии, тот выглядел совсем иным человеком, чем здесь, среди своих детей, и Чарли был даже разочарован, найдя его таким старым, смущенным, растерянным.
Быть может, дело просто в том, что Нордел не ждал посетителя, дети шумят, за стеной хнычет младенец, радио не умолкает. Наконец он додумался выключить приемник, и это сразу разрядило атмосферу: шум перестал быть таким оглушительным и непрерывным.
— Я ехал мимо и…
Нордел досадливо прервал собеседника:
— Вы ко мне насчет петиции?
Чарли не предвидел такого оборота и почувствовал, что краснеет: он сообразил, как будет истолковано его появление.
— Я знаю, многие удивлены, — продолжал Нордел, сам не менее сконфуженный. — Люди недоумевают, почему на этот раз я не выступил с протестом.
— Я первый подписал петицию
— Вот как?
Нордел окончательно растерялся и, машинально подняв с пола двухлетнего мальчугана, посадил его верхом к себе на колено.
— Я долго раздумывал, какую позицию занять. В любом другом случае моя газета выступила бы против: на мой взгляд, в городе и без того довольно мест, где продают выпивку. Но вы, может быть, помните, как я однажды заходил к вам и расспрашивал об этом Уорде?
— Вы еще сказали, что знаете его.
— Я сказал: кажется, знаю. Возможно, я ошибся. Но, возможно, он — человек, которому я, к несчастью, когда-то причинил зло.
— Тогда его звали не Уордом, а Ли, Фрэнком Ли, и жил он в Чикаго.
— Вот как! — повторил Честер, с любопытством глядя на Чарли.
С этой минуты бармену окончательно стало не по себе. Он сознавал всю бестактность своего поступка: любой с полным основанием сочтет, что он просто сводит счеты с возможным конкурентом, а это не слишком красиво.
Как всегда в таких случаях, он запутался:
— Заметьте, дело это не мое. Может быть, он вполне порядочный человек.
— Полагаю, что пока не доказано противное, мы не вправе судить о нем иначе.
Точь-в-точь Маршалл Чалмерс. Опять, как в истории с фотоснимком, получалось, что не по-джентльменски ведет себя Чарли.
— Для себя лично я не вижу никакого ущерба в том, что он получит разрешение на продажу пива. Я уже сказал: я первый подписал петицию в его пользу. И меня не касается, что он делал до приезда сюда.
Почему Нордел так растерян и подавлен?
— Вот это мне приятнее слышать, Чарли.
— И все-таки я хотел бы вас предостеречь…
Итальянец не находил нужных слов. Ему было жарко. Он сидел слишком близко от камина, где пылали поленья, а его и так лихорадило.
— Слушаю, Чарли. Вы хотели меня предостеречь?
— Может быть, это пустяк. Просто меня удивляет, что в последнее время ваш сын чуть ли не каждый день торчит в бильярдной.
И тут словно что-то щелкнуло, как бывает, когда выключается ток. Лицо у Нордела стало непроницаемым, голос официальным и вежливым — таким говорят, когда хотят отделаться от нежелательного посетителя.
— Благодарю вас.
— Вы это знали?
— Шестнадцатилетние юноши пользуются у нас в стране свободой в достаточно широких пределах.
Задыхаясь от унижения, Чарли поднялся. Он сам промышлял букмекерством и не смел заговорить ни о ставках, ни о черной записной книжечке, казавшейся ему зловещим предзнаменованием.
— Забудьте о нашем разговоре. Прошу извинить, что побеспокоил.
— Ну что вы, что вы!
— Чес, — донесся голос из кухни, — не подержишь ли малыша, пока я дам ему капли?
— Сейчас иду.
Девчушка, не перестававшая с любопытством поглядывать на бармена, поняла, что ей пора открыть ему дверь.
— Спасибо, что заехали, Чарли. До скорого. Может быть, мы еще вернемся к нашей теме.
Не было ли это учтивым отказом возвращаться к ней?
Чарли вновь очутился на воздухе, увидел заснеженные газоны, освещенные окна домов, где скоро сядут за стол, и сразу же вслед за ними район кожевенного завода. Мимо «Погребка» он проскочил как раз в ту секунду, когда в фиолетовый прямоугольник двери вошел человек, подходивший на Юго.
Майк всегда напивался по субботам, но раньше делал это в одном и том же баре, в обществе знакомых, симпатизирующих ему людей. Шляться же, как сегодня, из бара в бар, распахивая двери все более неуверенной рукой, было, с точки зрения Чарли, чем-то вроде дезертирства, но заговори он об этом, опять создастся впечатление, будто он печется о собственных интересах.
Итальянец проехал мимо отеля «Моуз», бар при котором недавно перестроили. Вот куда любят получать приглашение девицы вроде Мейбл и Авроры. Там к коктейлям подают крошечные сэндвичи и сосиски, по вечерам играет рояль и цветная подсветка меняется в соответствии с музыкой.
Как хорошо было раньше, когда все оставалось на своих местах: обитатели Холма — на Холме, рабочие-кожевники — в «Погребке», свои ребята — у Чарли, а бильярдная Скроггинса практически пустовала! Были люди порядочные, были чуть менее порядочные, но разной швали никто в глаза не видел.
Но вот на перекрестке у «Четырех ветров» из машины вылез незнакомец, взял свой смешной чемоданчик, спустился вниз по улицам, пересек город, и все разладилось.
Неужели это лишь фантазии Чарли? Даже Джулия, когда он толкует ей про Уорда, слушает иногда с таким снисходительным видом, словно муж несет чепуху. Джастин ей не по душе — он не любит детей, но она не обращает на него внимания. Остальные говорят о нем лишь потому, что он новый человек в городе, да и говорить о чем-то надо. Для них это вроде забавы.
— Давно ушел? — осведомился бармен, вернувшись к себе и заметив, что место Джастина не занято.
— Сразу после тебя.
Уорд нарушил свое расписание: ему полагалось бы еще сидеть в баре. Впрочем, последовать за Чарли на Холм он не мог: машины у него нет, а вызвать одно из немногочисленных городских такси не было времени.
Однако не знать, где он, вряд ли лучше, чем видеть перед собой его бесстрастное лицо: в обоих случаях на душе неспокойно.
— Иди собирай обедать.
В зал заскочил перекусить частенько проезжавший мимо водитель тяжелого грузовика, который загораживал сейчас окно бара, и это задержало семейную трапезу. Затем получился интервал. Джулия уложила детей, Чарли поскучал в одиночестве за стойкой и очень обрадовался приходу Джефа Сандерса. Штукатур, уже успевший где-то хлебнуть, осмотрелся, остановил взгляд на табурете Уорда и воскликнул:
— Вот те на! Сегодня у нас пусто.
Появились другие, все больше жители их квартала, чаще ремесленники, реже торговцы, заглянувшие сюда по-соседски, в рабочей одежде.
Зашла и Аврора, сопровождаемая коммивояжером, которого знали здесь в лицо: они собирались в Кале на танцы. Она любила вот так, вместе с кавалером, показаться на людях и пропустить стаканчик в привычной обстановке.
— Мейбл не с тобой?
— Решила посидеть вечерок дома — шьет платье к праздникам.
Чарли представил себе, как рыжая маникюрша сидит одна в доме Элинор, а за стеной, словно крупный опасный хищник, Уорд неслышно расхаживает по своей комнате.
— Джастина не видела?
— Я им не интересуюсь. К тому же мы были в городе — обедали.
Уорд вошел, когда Аврора была еще в баре, но не поздоровался с нею. Лишь посмотрел на нее, как всегда смотрел на людей — словно видя их насквозь. Чарли налил ему пива и отвлекся: подошел к телефону, поймал по радио музыку, получил с коммивояжера, который тут же уехал на машине.
Даже теперь, когда у стойки сидело пятеро клиентов, в баре, как подметил Сандерс, было пусто — то ли оттого, что Чалмерс в отпуске, то ли — вероятнее — из-за отсутствия Юго.
Каждый, входя, осведомлялся:
— А Майк что, болен?
Говорилось это, конечно, в шутку: никто не представлял себе Юго больным. Если уж с ним случится беда, он либо свернет себе шею, свалившись с лестницы, крыши или высокого дерева, либо взлетит на воздух вместе с зарядом динамита, которым с опасной беспечностью пользуется, корчуя пни.
Чарли еще не купил Джулии подарок, и ему предстояло съездить в Кале: он не хотел лишний раз докучать Луиджи просьбой прислать что-нибудь из Чикаго, а Джим Коберн в Нью-Йорке, охотно обременявший поручениями других, сам чужих поручений не выполнял.
Знает ли Уорд, куда ездил бармен? Воспользуется ли, вернувшись вечером домой, тем, что Мейбл одна?
Об этом Чарли тоже не смел заикнуться: ему могут ответить, что он сам переспал с Мейбл, и будут правы, — это произошло однажды вечером в кухне, когда Джулия куда-то ушла, а дети уже спали. Только с ним, чувствовал Итальянец, это было совсем другое дело.
— Ба! Кеннет!
Вошел свежий, разрумянившийся с мороза шериф, тоже пропустивший уже не один стаканчик, — это угадывалось по его дыханию. Нескольких он хлопнул по плечу и не без иронии поднес руку к шляпе при виде Джастина.
— Скажи, Чарли… Но сначала плесни мне бурбону, старина. Я только что видел твоего клиента Юго в участке при муниципалитете и могу поручиться: его отделали там на славу.
Взгляд Чарли скрестился с неподвижным задумчивым взглядом Джастина Уорда. Уже больше часа Итальянцу было не по себе — его словно томило предчувствие. Теперь он даже побаивался расспрашивать Кеннета о подробностях, но это сделали за него другие.
— Он кого-нибудь пришиб?
— Точно не знаю: я туда не заходил. Когда проезжал мимо, у муниципалитета толпилось человек тридцать самое меньшее — так и липли к окнам. Я слышал только разговоры: происшествие в городе — не мое дело. Но Юго видел: один глаз чуть не выбит, губа рассечена, весь в крови. Унимали его, похоже, человек пять-шесть: он не давал надеть наручники, и лупили его всерьез. Сейчас Джулиус закончит допрос, и Майка посадят.
— А что произошло?
О случайной драке не могло быть и речи. Даже здесь в прошлую субботу Майк вел себя агрессивно, и не будь он в кругу знакомых, дело, вероятно, кончилось бы плохо.
— Насколько я понял, у него были деньги, он перебрал и в «Погребок» ввалился уже тепленьким.
Чарли вспомнил человека, которого видел при свете неона, и ощутил нечто вроде укора совести.
— Тамошняя публика ради забавы накачала его и разговорила. Несколько субчиков увязались за ним. Кто-то подбил его отправиться в «Моуз»: всем ведь известно, что такое старик Моуз и какой лоск он навел на свое заведение. Те трое, что сопровождали Юго, выглядели сущими голодранцами, и, конечно, их не впустили. Дальнейшее нетрудно себе представить. Юго завелся. Остальные, видимо, удрали вовремя: их не взяли.
Когда подоспела полиция, скандал был в полном разгаре. Женщины прятались под столиками, Юго швырялся бутылками и табуретами, у бармена хлестала кровь из раны на лбу.
Что, интересно, будет, если Чарли — а этого ему безумно хочется! — сгребет сейчас за горлышко бутылку, полную, тяжелую бутылку, и разобьет ее о голову Джастина, который молча ликует в своем углу и словно наслаждается происходящим?
Итальянец злился на себя за то, что не решается это сделать. Какое было бы облегчение!
— Дорого это ему обойдется! — заметил столяр, изготовлявший гробы для похоронного бюро.
— Хулиганство в баре — два месяца, — не задумываясь, отрезал шериф. — Это норма. Если же, что очень похоже, он имел несчастье помять ребят из полиции — влепят полгода, а то и больше. И это только начало.
Брукс рассуждал с трезвостью человека, чье ремесло — отправлять других за решетку.
— Он уже натурализовался, Чарли?
— Не уверен, но, думаю, да.
— Хорошо бы! Иначе его могут выдворить из Штатов. Как бы то ни было, теперь им займутся. До сих пор он не высовывался, и все молчали, но я уже предвижу, как в него вцепятся женские организации. И начнут они с девчонки, которой он состряпал малыша, да еще до совершеннолетия.
— Родители ее были вроде бы не против, — вставил Чарли, сознавая, что говорит нечто чудовищное.
На него действительно посмотрели изумленно — как Чалмерс, когда речь зашла о фотоснимке, или Нордел, слушая сегодня его разоблачения, и он решил помалкивать.
— Санитарная комиссия в свой черед облазит его халупу, а муниципалитет заинтересуется, по какому праву Майк присвоил общинный участок. Впрочем, меня это не касается. Не знаю, отрезвел ли он от побоев, но был бы не прочь посмотреть на его видок, когда он проснется утром в каталажке. Парень-то он неплохой. Одна беда — от таких людей можно всего ожидать.
Чарли счел за благо отвернуться и глянуть на бутылки. Шериф начал, остальные поддержат. Рано или поздно все спохватятся.
— Пожалуйста, Чарли, стакан пива!
Одного Джастин таки добил! Чарли не раз видел, как люди годами платились за истории вроде той, в какую влип Майк. В лучшем случае ему придется убраться из города, и за ним всюду потянется полицейское досье.
— Будьте повнимательней, Чарли!
И эта гадина Уорд елейным голосом бросает такие слова в минуту, когда кровь ударила Чарли в голову и он сам готов натворить глупостей!
— Что с тобой? — удивился Кеннет.
— Ничего. Чуть не порезался, раскупоривая бутылку.
Всю ночь будет валить снег, а поутру обе женщины с изумлением увидят, что подстилка на топчане пуста — их могучий сожитель не ночевал дома. Полуголые дети и жарко дышащие козы будут слоняться по дому, но пройдет день, пройдет другой, а их никто не накормит.
Затем приедут на машине негодующие и сердобольные дамы-благотворительницы и отправят бессловесную девушку в исправительное заведение, детей в какой-нибудь мрачный приют, а уж животных — один бог знает куда.
Уорд добил-таки одного, самого слабого, самого уязвимого, кому завидовал, может быть, наиболее остро, — у него была такая теплая берлога, такой раскатистый беззаботный смех!
Субботние выпивохи неожиданно вспомнили, что они тоже граждане.
— Это должно было случиться!
— Удивительно, что не случилось раньше: ведь…
— Это действительно было чересчур!
— Неужели его жена не жаловалась?..
— Напротив! Обе ублажали друг друга, как послушницы в монастыре.
— Да брось ты, Сандерс!..
Штукатур — заслуженно или незаслуженно — слыл изрядным бабником.
— Сдается, ты сам скоро на богомолье в этот монастырь отправишься.
Радио негромко передавало рождественский гимн в исполнении ликующего детского хора; на углу Мэйн-стрит от окон муниципалитета уходили последние зеваки, и снег медленно падал им на плечи.
Дверь за Майком захлопнулась: словно крупный хищник, на которого он так походил, Юго очутился за решеткой.
В баре Итальянца человек в светло-синем костюме вытащил из жилетного кармана коробочку, достал пилюлю и положил на желтый от никотина язык.
Позже, забравшись в постель и задом оттолкнув Джулию к стене, Чарли проворчал:
— Он добился своего: Майка посадили.
Но она уже сладко спала и ничего не слышала.
В воскресенье утром Чарли позвонил Бобу Кэнкеннену, который, как каждый год, залег уже в постель на всю зиму, и в конце концов вырвал у него обещание явиться на следующее утро в окружной суд.
С первого тепла и до конца осени Боб заворачивал к Чарли в среднем три раза на дню, а иногда не вылезал из бара с утра до ночи. Особенно он любил, когда его принимают за хозяина, и охотно отвечал на телефонные звонки, сообщая котировку лошадей и принимая ставки.
Он был отпрыском самой старинной семьи в округе, и городской парк, в который со временем превратился ее сад, до сих пор называли парком Кэнкеннена. Он жил один под присмотром почтенной экономки, знавшей его мальчиком; дом его, насчитывающий самое меньшее дюжину комнат, был набит старинными вещами и совершенно запущен — Боб не давал себе труда привести его в порядок.
Трезвым Кэнкеннена видели редко. Пить он начинал с самого утра — еще лежа в постели; по его выражению, «прополаскивался». Употреблял Боб исключительно коньяк, притом определенной марки, которую благодаря ему можно было найти во всех барах округа. В иных ее даже называли «Кэнкеннен».
По профессии адвокат, практики фактически не имел; одно время занялся политикой, был избран мэром, но скоро это ему опротивело, и он подал в отставку.
Высокий, дородный, с лицом, заросшим густой рыжей, коротко подстриженной бородой, он сильно смахивал на кабана. Ворча, кашляя, отхаркиваясь, рассказывал пронзительным голосом чудовищные вещи и обожал шокировать пуританскую часть населения, к которой принадлежала его родня.
— …целых две? И у малышки тоже младенец? Ну и хват же этот твой Юго. Наши светские старухи изойдут слюной, как улитки слизью!
На этот крючок и подцепил его Чарли, хорошо изучивший Боба. Теперь все зависело от того, не переберет ли он вечером коньяку, что за погода будет утром в понедельник и какая книга окажется у него под рукой перед отходом ко сну.
Он ведь и на зимнюю спячку залегал для того, чтобы ему не мешали читать. Получал каталоги от всех бостонских издательств, считавших его своим лучшим клиентом, выписывал книги из Европы, и они валялись по всему дому на мебели и на полу: старой экономке запрещалось к ним прикасаться.
— Я жертва человеческого разума! — комично вздыхал он иногда.
В понедельник, в семь утра, Майка доставили из городского участка в тюрьму при окружном суде, заставили принять душ и переодели в арестантскую куртку и штаны из выцветшей коричневой ткани с аббревиатурой округа и номером.
В половине десятого два охранника надели на Юго наручники и в таком виде препроводили его в помещение мирового суда, где уже дожидалось человек десять задержанных за превышение скорости или вождение в нетрезвом состоянии.
Зал с выбеленными стенами, звездным флагом и отполированными временем скамьями чем-то напоминал школьный класс. Один глаз у Майка полностью заплыл, губы распухли. Увидев Чарли в обществе верзилы, исполненного, казалось, самых кровожадных намерений, Юго отвернулся; еще больше он растерялся, когда Чарли подсел к нему.
— Слушай внимательно, Майк: это очень важно. Когда спросят, есть ли у тебя адвокат, отвечай, что выбрал Боба Кэнкеннена. Впрочем, он сам все за тебя скажет. Я с ним и пришел.
Юго сделал протестующий жест, он, без сомнения, дорого бы дал, чтобы никто, а уж Чарли — подавно, не видел его в таком плачевном состоянии.
— Насчет расходов не волнуйся. Кэнкеннен богат и денег с тебя не возьмет. Это друг. А теперь запоминай, что я скажу. Что бы ни делал этот человек — все тебе на пользу, ясно? Ты не знаешь законов, а он знает. Ты ведь не хочешь, чтобы Елицу держали в исправительном доме, пока ей не стукнет двадцать один, а твоего малыша сдали в приют?
Майк ничего толком не понимал, да и не пытался понять: его слишком пугали люди, сновавшие мимо него, а главное — маленькая приоткрытая дверь с надписью: «Вход воспрещен».
— Ну, ладно. Ни о чем не беспокойся. Только не мешай Бобу, и все будет хорошо.
Чарли опасался, как бы в суд не пожаловал Джастин; Юго, наверное, тоже ждал этого, но Уорд не появился. Судья сел на свое место, и все совершилось очень быстро. Судья торопливо прочел несколько невразумительных фраз, посмотрел на Майка, но, увидев, что к столу приближается Кэнкеннен в шубе, держа в руке шапку, перевел взгляд на адвоката.
— Я беру на себя защиту и прошу перенести разбирательство на январь, — заявил Боб и вполголоса бросил судье, своему дальнему родственнику: — Я шокирую тебя, Дик?
Тот полистал записную книжку:
— Девятнадцатого января?
— Годится.
— Надеюсь, об освобождении под залог не ходатайствуете?
Кэнкеннен покачал головой, и все кончилось. Майк, с которого сняли наручники, поставил крест на какой-то бумаге и вернулся в тюрьму, расположенную в конце коридора и отделенную от окружного суда решеткой.
Адвоката ждал на улице старый лимузин, служивший ему уже пять лет, так что запчасти приходилось выписывать из Детройта. Подушки были еще из натуральной кожи, фары медные, дверцы украшены крошечными инициалами владельца.
— Думаю, что, если вы придете один, женщины меньше перепугаются, — сказал ему Чарли, спускаясь по ступеням подъезда. — Вопрос в одном — как сделать, чтобы они вас поняли.
Чарли вернулся к себе, застал Джастина на обычном месте, ограничился легким кивком и принялся за работу. Наводя порядок в ящиках и вытирая полки, он что-то напевал себе под нос: как и Кэнкеннен, бармен был убежден, что подложил Уорду изрядную свинью.
Время шло, настроение у Чарли постепенно портилось, но около часу дня позвонили откуда-то издалека.
— Девица подкрепляется в здешнем кафетерии, — сообщил Боб, говоривший из приморского городишки, где он сделал остановку. — Для себя разыскал местечко получше: тут подают не только молоко, кофе и кока-колу, так что я подзаряжаюсь. Младенец, слава богу, в норме. Почти всю дорогу сосал мамашину грудь. Представляешь, как я выглядел со стороны? Позвонить раньше не мог: неоткуда было. Как и следовало ожидать, я ошибся дорогой, и нас занесло в неописуемые Палестины.
— Она легко согласилась уехать с вами?
— Легче, чем я рассчитывал. Я отчаянно жестикулировал, пустил в ход все известные мне иностранные слова, включая латинские и греческие. В конце концов она нацарапала на клочке бумаги имя и адрес своего папаши. Другая не хотела ее отпускать, и был момент, когда казалось, меня постигнет неудача. Но малышка, по-моему, сообразила, что у нее есть полный шанс расстаться со своим бэби, а возможно, и угодить за решетку. Нас, во всяком случае, она явно считает дикарями. «Не трогать, мы никого не трогать, — твердила она. — Мы приезжать свободный страна…» — Пошевеливайтесь, молодой человек! То же самое, конечно.
— Что? Что вы говорите?
— Это я типу, который тут за бармена. Втолковываю, чтобы принес подкрепляющего… Самое удивительное — я ни разу не угодил в аварию. Везу с собой клетку с цыплятами, другую — с кроликами и лишь с трудом отбоярился от козы.
На прощание женщины со слезами расцеловались, и, ей-богу, было занятно смотреть, как та, что осталась в одиночестве, стоит на куче мусора и молча машет нам рукой.
Не уверен, что разыщу деревню, название которой написала малышка: в этой глуши никто ни черта не знает, а я уже битый час пробиваюсь сквозь туман. Мечтаю вернуться засветло: насколько помнится, в последний раз, когда я сидел за рулем, фары у моей тачки не работали.
Еще порцию, молодой человек! Да-да, еще! И в ту же посуду, черт побери! Я не из брезгливых.
До скорого, старина Чарли! Если надумаешь отравить вашего крокодила, берусь защищать тебя бесплатно.
Итак, самое неотложное сделано. Благодаря Кэнкеннену, хотя Боб до смерти будет попрекать Чарли тем, что бармен выволок его из постели в самые декабрьские морозы и заставил играть роль Санта-Клауса, Елица уже далеко, в соседнем округе. Пусть теперь полиция шарит в доме Юго: одно из самых веских обвинений против него, по-видимому, отпало.
Снег опять превращался в слякоть, и бильярдная напротив, где старый Скроггинс с оглушительным хрипом прочищал себе бронхи, и мальчишки с четырех часов дня толпились вокруг бильярдов, изображая из себя гангстеров, выглядела сегодня особенно зловеще.
О новом происшествии Чарли услышал от Сандерса лишь около пяти. Штукатур рассказал о нем при Джастине.
— Знаешь, что случилось у Гольдмана?
Проведя утро в окружном суде, Чарли, естественно, не видел, как в половине десятого к старьевщику нагрянули двое полицейских в штатском, а после этого он весь день на улицу носа не высунул.
— Его ограбили?
— Сегодня ночью.
Гольдман жил в старой части города, недалеко от Боба Кэнкеннена, а на их улице находилась только его лавка. По вечерам он уходил домой, полагаясь на решетки, защищавшие витрины, и электросигнализацию, которую установил года два назад.
— Вскрыть сейф не пробовали: ночью там ничего нет, кроме старых часов и дешевых допотопных украшений. Дверь не взломана, витрина не тронута. Я был у себя во дворе и слышал, как сыщики совещались на аллейке. По их мнению, вор проник в дом через чердачное окошечко, вернее сказать, вентиляционное отверстие футах в десяти над землей. Но, даже встав на мусорный бак, которых полно на аллейке, до отверстия не дотянуться, а главное, мужчине в него не пролезть. И все-таки похоже, что грабитель пробрался именно через него. Назад удрал тем же путем — нашел в лавке стремянку и подставил.
— Что взяли?
— Полдюжины пистолетов с патронами. Оружие брали только современное, самых крупных калибров, револьверов не тронули. Исчез также кожаный портфель — туда наверняка сложили оружие и боеприпасы. К дорогим ружьям, выставленным на витрине, не притронулись. К фотоаппаратам — тоже, хотя некоторые из них можно было бы перепродать долларов за полтораста.
Чарли даже не взглянул на Уорда, неподвижно сидевшего за стаканом пива. Сколько раз он видел подобное в перенаселенных предместьях, где работал в начале своей карьеры! И всегда это начиналось с кражи оружия: оно — основа шайки.
Итак, компания сопляков располагает теперь средством испытать свое хладнокровие, и они, конечно, сгорают от желания пустить это средство в ход.
— Отпечатков пальцев, разумеется, не осталось?
Мальчишки читают подряд все дешевые полицейские романы и журналы, специализирующиеся на детективе. В техническом плане они, безусловно, утрут нос местной полиции.
— В конце концов я начну радоваться, что у меня одни дочери, — со вздохом заключил Сандерс.
Бедняга! Он так мечтал о сыне, а у него пять девчонок с такими же топорными лицами и добрыми глазами, как у отца.
Джулия слушала, стоя на пороге кухни: все, что касается детей, неизменно интересовало ее.
— Прикрыли бы лучше места, где ребят учат играть на деньги! — бросила она издали, недобро посмотрев на Джастина.
Зачем? Бармен чувствовал — Уорд выиграл партию. Сам Чарли сделал что мог: поднял на ноги Кэнкеннена, и тот отчасти смягчит удар — хотя бы по Майку.
Итальянец опять начал беспокоиться, где Боб, но перед самым обедом адвокат позвонил и первым делом осыпал приятеля проклятьями: зачем тот втравил его в эту авантюру.
— Где вы?
— Ясное дело, в баре, но у них только скверный виски.
— А где он находится?
— Не знаю. Тут ни одного указателя. Просто кучка домишек у дороги. Мне втолковали: сколько-то раз повернуть направо, потом налево, потом опять направо, и выскочишь на номерное шоссе.
— Что с Елицей?
— Порядок. Она у своих стариков.
— Как все прошло?
— Отлично. Семейка сбежалась вытаскивать мою машину; я застрял в грязи в ста футах от их дома. Это на берегу моря, местность вроде болота — не разобрать, где суша, где вода.
Чарли мысленно представил себе хибару, как у Майка.
— Люди прекрасные, только вот по-английски — ни в зуб, кроме самых младших. Отец — точь-в-точь оперный пират, хотя довольствуется сбором съедобных моллюсков да ставит верши на лангустов. Знаешь, Чарли, я охотно все расскажу, но предупреждаю: счет за разговор пошлю тебе.
— Знаю.
Бобу нравилось разыгрывать из себя скупердяя: он с удовольствием прикидывался, будто пересчитывает сдачу, заводился из-за счета в ресторанах, на заправочных станциях орал: «И чтоб бензин самый дешевый!»
— Все перецеловались, и младенец пошел по рукам. А рук там хватает! В семье, вместе с замужними дочерьми, человек двенадцать, если не больше, все одинаковой породы, и кухня у них очень даже недурная. Мне поднесли стаканчик их родного самогона: вкус оригинальный, крепость — ничего подобного не пробовал. Один из мальчишек — он ходит в школу — перевел мои слова отцу, и тот обещал оставить девицу с малышом у себя и ни во что не вмешиваться. Если начнут допрашивать, притворится идиотом, а мальчишка будет держать меня в курсе. Сейчас попытаюсь выбраться на шоссе, но завтра — это уже точно — проснусь с отчаянным воспалением легких.
Чарли до самого закрытия надеялся, что Боб вернется, и вздрагивал всякий раз. когда слышал, что мимо идет машина, у которой барахлит мотор или дребезжат разболтанные детали. Но Кэнкеннен, видимо, встретил еще не один бар на своем неведомом пути назад, в город, к просторному дому, где его ждала экономка.
Для очистки совести бармен вызвал ее на провод:
— Боб не вернулся?.. Так я и думал. Звоню сказать, чтобы вы не беспокоились. Он наверняка вернется поздно ночью.
— И не стыдно вам гнать его за город в такую погоду? Вижу я, что вы за человек! Вам все равно, что с ним будет, — не вам его выхаживать.
В тот вечер Чарли взялся лечиться от простуды: принял аспирин, выпил двойной грог, велел Джулии растереть ему грудь и так пропотел, что ночью ей пришлось встать и переменить простыни. В котором часу это было? Ночь, как и минувший день, оказалась для Итальянца насыщена телефонными разговорами. Он стоял, закутавшись в одеяло, и ждал, пока Джулия перестелит кровать, как вдруг услышал внизу звонок и в полудреме решил было, что это будильник на кухне. Затем подумал: что-то стряслось с Кэнкенненом, сбросил одеяло, накинул халат и заспешил вниз по лестнице.
Аппарат трещал так настойчиво и тревожно, что Чарли даже не включил электричество, и бар по-прежнему был освещен только отблеском уличного фонаря, проникавшим через дверную фрамугу.
— Хэлло, Чарли! Это ты, старина?
Звонил не Кэнкеннен, а Луиджи, которого, видимо, рассмешил вопрос приятеля в ответ на его «хэлло»:
— Который час?
— Здесь половина двенадцатого; у вас, если не ошибаюсь, — уже второй. Я тебя разбудил?.. Ну, ничего.
Судя по голосу, Луиджи был бодр и весел; в трубке слышались музыка, звон бокалов, голос и смех, преимущественно — женский.
— Ты не знаком с Гэсом, но это не важно. Он один из лучших моих клиентов. Алло! Ты меня слышишь?
Джулия спустилась в бар, набросила на плечи мужа одеяло, потом усадила и надела ему носки.
— Гэс из Сент-Луиса… Выбился в люди и теперь, бывая в Чикаго, обязательно заглядывает ко мне распить бутылочку. Он хочет с тобой поговорить. Передаю трубку.
— Хэлло, Чарли! Друзья моих друзей — мои друзья. Заранее знаю: ты — парень что надо. Жаль, по телефону выпить вместе нельзя — у нас тут такое шампанское, какого я отродясь не пробовал.
— Мировое! — поддакнул голос подвыпившей женщины.
— Не обращай внимания, Чарли. Это Дороти… Нет, Дороти, дай нам со стариной Чарли поговорить о деле… Я насчет твоего знакомого, Чарли, ну, того, чей портрет Луиджи вывесил в баре. Этот клоп — изрядная гадина. Я сразу сказал Луиджи: «Остерегайся этой птички, друг». Нам в Сент-Луисе знакомство с ним недешево встало. Не помню, сколько уж лет прошло, но его до сих пор не забыли. Кличка у него была Адвокат. Он действительно здорово разбирается в законах. Права практиковать не имел, но консультации у нас давал — обычно в барах, дансингах, дешевых ночных клубах. Представляешь уровень? Там всегда есть такие, кто нуждается в совете, а в солидную контору обращаться не хочет… Алло? Слушаешь, Чарли?
Бармен услышал, как говоривший переспросил:
— Я не перепутал? Парня зовут Чарли?.. Алло! Это я тебе рассказываю, чтобы ты держал с ним ухо востро. Консультации он превращал вроде как в ловушки: выпытает у человека подноготную и давай его шантажировать. Возился он главным образом с бедными девчонками — та незарегистрирована, у этой неприятности… Что тебе, Луиджи? Не советуешь касаться таких вещей по телефону?.. Да я и так обиняками говорю!.. Ты меня понимаешь, Чарли?.. Вот и хорошо. Сам я такими делами не занимаюсь. У меня самый что ни есть честный бизнес — строительство. Бульдозеры и прочий тарарам. Но у меня приятель интересовался одной семнадцатилетней малышкой. Однажды он съездил с ней на ту сторону Миссури и сдуру записал ее в гостинице как свою жену. Не знаю уж, сколько он заплатил Адвокату, чтобы выпутаться из этой истории. Если он, сволочь, еще в твоих краях, расквась ему рожу, да поскорее: ничем другим его не проймешь. За этим я тебе и звоню. У нас ребята так и поступили. Собрались втроем и поучили его жить. Поймали ночью, раздели донага, отходили как следует и швырнули в реку, предупредив: встретят еще раз — сделают то же самое, только камень к ногам привяжут. Тогда он и исчез.
— Давно?
— Года два будет… Конечно, детка, спроси.
— Что у вас за погода? — вклинился женский голос. — Вы ведь на побережье?
— Море отсюда в сорока милях. Сейчас идет снег.
— Благодарю.
— Алло, Чарли! — взял трубку Луиджи. — Теперь ты в курсе. Подробно напишу, когда улучу время. Во всяком случае, начинаю верить, что Алиса была права. Кстати, она заезжала сюда. Посмотрела на снимок и сразу заказала двойной «манхэттен»… Спокойной ночи, братишка…
— Спокойной ночи! — крикнул в трубку клиент из Сент-Луиса; он, видимо, подливал себе шампанского.
Утром Чарли окончательно слег; он проснулся с температурой, и Джулия, не спрашивая его согласия, вызвала врача. Словом, ночной столик бармена оказался заставлен лекарствами, которые надлежало принимать каждые два часа, здоровенным графином лимонада, напоминавшим ему гриппозные дни в детстве, и тошнотворным овощным отваром.
Он вынужден был догадываться о приходе и уходе клиентов по доносившемуся из бара шуму, и каждый стук входной двери вырывал его из полузабытья, в которое он порой впадал. В часы, когда должен был появиться Джастин, Чарли стучал в пол, вызывая Джулию, и та прибегала, совершенно запыхавшись: в ней сто шестьдесят — сто семьдесят фунтов, а лестница винтовая.
— Что
— Спросил, не уехал ли ты. Я ответила — нет.
— Знает, что я слег?
— Да. Желает тебе поправиться к праздникам.
— Ему-то что до меня?
— Потом дочитал газету и ушел.
— Ни о чем другом он не говорил?
— Нет.
— Ты не нагрубила ему?
— Только напомнила, что окурки не надо бросать на пол — в баре хватает пепельниц.
— Сандерс не заглядывал?
— Сегодня утром — нет.
— А Гольдман?
— Тоже. Были только ребята из транспортной конторы — выпили по стаканчику на ходу. Еще — доставщик пива. В подвале порядок. Звонили насчет скачек. Я ответила, что сегодня их не будет.
— Но это же неправда!
— Ничего, перебьются! Сейчас я принесу тебе отвар. Постарайся не раскрываться.
— Сперва дай мне сигареты.
— А что доктор сказал?
— Да я всего раза два затянусь — вкус лекарства надо отбить: очень противное.
После отвара Чарли уснул, и ему приснился Майк в арестантской одежде. Но одежда была какая-то странная, полосатая, придававшая Юго сходство с осой, да и тюрьма ненастоящая. Все это происходило в огромном, сплошь застекленном, как казино, здании на берегу моря. Там собралось множество женщин и детей, несколько подростков и какой-то старик, похожий на Авраама из иллюстрированной Библии, по-видимому начальник.
В иные минуты Майк тоже казался вроде как бородатым. Разговор шел на непонятном языке, голоса звучали тихо, музыкально, и Чарли почудилось, что в дальних углах он видит нагих отроков, играющих на арфах.
Юго, без сомнения, тоже был здесь начальником, возможно еще более важным, чем библейский патриарх: все женщины и дети словно принадлежали ему, и он непринужденно расхаживал между ними, гибкий, как танцор.
Разбудил больного какой-то шум, правда не очень громкий. Чарли внезапно проснулся, взглянул на часы и сообразил — это Уорд распахнул дверь бара. Именно его появления в любом облике Итальянец неизвестно почему ждал во сне; поэтому он был даже огорчен, что забытье сменилось явью.
Как бы то ни было, Луиджи не повторил: «Не злобься на Фрэнки!»
Теперь он допускает, что маленькая лифтерша была в свое время права.
Красиво живет Луиджи в своем Чикаго! Перед его глазами проходит вся страна, он видит самых интересных людей, со всех концов Америки: кто бы ни останавливался в отеле «Стивенс», — а публика там отборная, — любой хоть раз завернет вечером после театра отведать спагетти у Луиджи.
Теперь, расплатившись наконец с долгами, в которые залез и которые так его беспокоили, он несомненно богат. Но Чарли не завидует другу. Он и сам вышел в люди, хотя остановился несколькими ступеньками ниже; у него собственное дело, и никто им не командует. Луиджи, так сказать, одинок. Жену он по глупой случайности потерял в катастрофе лет пятнадцать тому назад; дочери его взбрело заняться кино, и пишет она отцу из Голливуда, только когда ей нужны деньги.
— Позвони Бобу, Джулия, справься, что с ним. Он меня беспокоит — весь день не дал о себе знать.
Когда жена вернулась, Чарли спросил:
— Что он сказал?
— Послал тебя к черту. В шесть утра, за восемь миль до города, у него отказала машина; в ней он и спал.
— Предупредила, что я болен?
— Боб ответил, что так тебе и надо, а сам он встанет с постели лишь на твои похороны.
— Никто не появлялся?
— Заезжал Кеннет.
— Со мной поговорить не хотел?
— По-моему, нет. Сказал, что все у них взбудоражены из-за этих проклятых пистолетов. Опасаются, что в округе начнутся налеты. Патрули удвоены.
— Мальчишки в бильярдной торчат?
— Я не посмотрела.
—
— Сидел в баре, когда я звонила Кэнкеннену.
— Наверняка узнал об отъезде Елицы и взбесился. Эх, как мне надо потолковать о нем с Бобом! Завтра же съезжу к Кэнкеннену.
— Завтра ты будешь лежать.
— Завтра я встану.
— И перезаразишь мне детей?
Чарли не хватало бара, не хватало разговоров, в любое время дня доносивших до него эхо городских событий. Ему казалось, что теперь, когда он прикован к постели, этим воспользуются, чтобы начать всяческие безобразия.
— Вечером поставлю тебе горчичники.
— Врач их не прописывал.
— Курить он тебе тоже не прописывал, а ты куришь.
— Знаешь, Джулия, что я, кажется, уразумел?
— Интересно — что же?
— Понимаешь, в чем его сила? Он постигает мысли других раньше, чем люди сами до них дойдут. Вернее, угадывает разные маленькие гадости, в которых стесняешься себе признаться. Он напоминает мне Элинор: стоит ей потянуть носом воздух, и она уже знает, какая у человека болезнь.
— Или выдумывает ее.
— Он, вероятно, тоже изучил все пороки и чувствует их в окружающих.
— Попробуй-ка заснуть!
— Понимаешь, я говорю не о настоящих, больших пороках, а о мелких пакостных наклонностях, просто привычках…
— Конечно, конечно.
— Если где-нибудь дурно пахнет, он сразу чует.
— Очень приятное занятие!
— Не смейся, Джулия. Это объясняет, почему людям всегда при нем не по себе.
— Тебе тоже?
— Это объясняет и другое — его влияние на мальчишек, которым хочется, чтобы их боялись.
Джулия закутала мужа в одеяло по самую шею, прикрыла краем рот, унесла пустой графин из-под лимонада, дала детям, вернувшимся из школы, по комиксу и усадила их за кухонный стол.
— Только не шумите. Отец спит.
Все было так просто, пока по их кварталу, выбрасывая левую ногу вбок, глотая пилюли и тщательно закрывая за собой двери, словно в них вот-вот ввалится сам дьявол, не зашнырял этот человек.
Нет, лучше выкинуть его из головы — добром это не кончится. Стакан пива? Пожалуйста. Вот это — наша забота. С вас двадцать пять центов. Здравствуйте. До свиданья.
Он наделает глупостей, если не уймется. Кэнкеннен его не удержит — не тот Боб человек. Напротив! Он богат, настолько богат, что, по слухам, такого состояния даже в Бостоне ни у кого нет. Ему можно жить на свой лад, не как другие, потешаться над политиками и бесить светских старух: они все с ним в каком-нибудь родстве, все — его тетки или кузины.
— Алло?.. Нет, это Джулия… Да, его жена. Он лежит с простудой. Кто это говорит?
Имя она не расслышала. Вызывали, видимо, издалека. Потом трубку повесили.
— Кто это?
— Не знаю. Наверное, ошиблись номером.
— Но ты же ответила, что я лежу. Я сам слышал.
— Верно, ляпнула наобум. Тут разговор и прервался. Может быть, позвонят снова?
— Вызывали из города?
— Не знаю. Слышно было плохо.
— Может быть, Луиджи?
— Не думаю, что Луиджи станет тебе звонить каждый день по междугородному из-за дела, которое его не касается.
Звонок не давал Чарли покоя. Бармен насторожился. Часы шли, но вызов не повторялся. Дети пообедали, потом их отправили спать, и они поочередно прокричали из коридора:
— Спокойной ночи, папа!
— Спокойной ночи, Софи… Спокойной ночи, Джон… Спокойной ночи, Марта…
Почему не звонят? Почему повесили трубку, услышав голос Джулии?
—
— С четверть часа.
— Что делает?
— Спорит с шерифом.
— Кеннет вернулся?
— Только что вошел. Уверяет, что все спокойно. Ни сегодня, ни в ближайшие дни ничего не случится, а пистолеты наверняка украли ребята, приехавшие из Кале.
— Неправда, и Брукс это знает.
— Почему неправда?
— Потому что люди из Кале не нашли бы вентиляционное отверстие и не догадались бы, что в лавке есть стремянка, с помощью которой можно вылезти обратно.
— Пожалуй. Я повторяю, что слышала.
— А
— Я не могла все время прислушиваться. По-моему, сказал то же, что ты, потом заговорил об аллейке.
— Они оба все еще в баре?
— Видимо, да, если только не ушли после того, как я поднялась к тебе.
— Кто платит?
— Угощает Уорд.
— Спустись, послушай и возвращайся. Попробуй все запомнить.
Вернулась Джулия минут через пятнадцать, но почти ничего не разузнала.
— Кеннет ушел, не успела я появиться. Я слышала, как он поддакнул: «Похоже, неглупая мысль. Мы всегда думаем о ком попало, только не о тех, кто самые отчаянные». И, уже взявшись за ручку двери, добавил: «В любом случае это дело местной полиции. Конечно, увижу начальника — поговорю. Но мои полномочия начинаются за чертой города».
— А
— Что он? Сидит себе на своем табурете, а в зале, кроме него, одна Аврора: только что вошла и нарочно устроилась у другого конца стойки.
— Слышишь? Вроде бы телефон?
— Нет.
— Спустись побыстрее, иначе он возьмет и сам ответит. Такой и на это способен.
— Вернусь — поставлю тебе горчичники, Чарли. Предупреждаю заранее: приготовься.
Она даже не пожаловалась, что за день ей пришлось раз двадцать подниматься на второй этаж.
Чарли пролежал целых трое суток, и все это время только Джулия связывала его с внешним миром. На второй день ему стало так худо, что он перестал думать о происходящем вокруг. Лицо у него побагровело, волосы на лбу слиплись, дышал он с хрипом, и когда часа в четыре дня Джулия вторично вызвала врача, тот сделал больному укол пенициллина.
Но даже в таком состоянии бармен не мог отделаться от мыслей о Джастине Уорде и в своих кошмарах отчаянно боролся с ним, хотя, очнувшись и все еще задыхаясь, с трудом вспоминал, что же ему снилось. Вечером он вновь попробовал выспросить Джулию, кто был днем в баре и о чем шел разговор. Но она вкатила мужу солидную дозу прописанного врачом снотворного, и он мирно проспал до утра.
Проснулся Чарли, весь обросший полудюймовой черно-седой щетиной и чувствуя сильную слабость. В девять утра врач вторично ввел ему пенициллин и объявил, что этого, вероятно, хватит; а когда бармен осведомился, что слышно в городе, доктор, естественно, заговорил о своем:
— Эпидемия не то что не убывает — усиливается. Сегодня утром у меня шестьдесят визитов. А тут еще дождь — значит, станет хуже.
Крыши за окном опять почернели, по стеклам катились светлые капли, и в водосточных трубах, не смолкая, журчала вода.
— Предупреждаю, Джулия: не будешь подниматься сюда почаще и все мне рассказывать — оденусь и сам спущусь.
— Что ты хочешь узнать?
—
— Приходит в обычные часы — не реже, не чаще. Каждый раз интересуется, как ты. Когда утром от тебя выходил врач — подошел к нему с расспросами.
— В городе ничего не произошло?
— Ты имеешь в виду то, чего опасались после кражи пистолетов? Нет. Я видела Кеннета. Он сказал, полиция продолжает патрулирование. Кстати, нынче утром я кое-что узнала, только вот забыла от кого. Погоди-ка… Он еще заезжал насчет скачек и мотор не выключил.
— Рейнсли.
— Кажется, уже второй вечер подряд, часов в шесть, жена Майка с детьми навещает мужа. Придет на пустырь позади тюрьмы, смотрит на Юго за решеткой и лопочет с ним по-своему.
Чарли знал этот пустырь. Окруженный глухими задними стенами домов, он служил автомобильной стоянкой и по вечерам был безлюден. Окна тюрьмы располагались высоко над землей, но при включенном освещении можно было разглядеть, что происходит в камерах. Жены и друзья арестованных приходили туда и переговаривались с ними издалека.
Чарли удивляло, как додумалась до этого жена Майка, не знавшая города и не бывавшая в нем. Он представлял себе эту картину: холодным вечером, подгоняемая инстинктом и таща с собой малышей, она пересекает район кожевенного завода и минует добрый кусок Мэйн-стрит под рождественские гимны, доносящиеся из всех магазинов, витрины которых, разумеется, кажутся ей сказочно богатыми.
Юго едва различает своих домочадцев на темном пустыре, разговор наверняка то и дело прерывается: сказать им нечего, и они довольствуются тем, что сосредоточенно смотрят друг на друга.
— Что в бильярдной?
— Вчера, часа в три дня, туда зашел полицейский и выставил двух старшеклассников, которым полагалось быть в школе.
— Кэнкеннен не звонил?
— Зашел вчера перед самым закрытием. Огорчился, что тебя не застал. Уверяет, что теперь, когда ты нарушил его затворничество, он никак не соберется с духом снова залечь.
— Выпил много?
— С полдюжину больших рюмок коньяку. Потом завелся с Уордом.
— Из-за чего?
— Из-за сквозняков. Привычка Уорда постоянно ходить и закрывать дверь действует ему на нервы. Он напустился на Джастина, и оба давай перекидываться фразами, которые я не всегда понимала. Остальные смеялись. Верх Уорд, по-моему, не взял, но не сдался и свое досидел. Кстати, Мейбл уехала. Похоже, решила в конце концов провести праздники у матери в Вермонте.
Необходимость узнавать такие вещи из вторых рук портила Чарли настроение, и он слегка злился на Джулию — почему она так не любопытна и, главное, не придает значения деталям.
— Ты не разузнала, кто звонил позавчера? Больше меня не вызывали?
— У меня был разговор с Кале: твой приятель недоумевает, почему ты не сообщаешь о ставках. Я ответила, что ты слег, а я в скачках ничего не смыслю. Думаю, кстати, что звонил тогда именно он.
— Почему ты так думаешь?
— Он сказал, что пытался связаться с тобой.
Это было только предположение, но Чарли все равно расстроился. Ему не терпелось вернуться в бар, но он сознавал, что должен полежать самое меньшее еще сутки. Около одиннадцати он поднялся в надежде побриться, но ощутил такую слабость, что подчинился жене и снова лег.
Чарли не забыл о подарке для Джулии и решил, что купит ей золотой браслет. Напрасно она убавляла громкость радио — он все равно слышал передававшиеся с утра до вечера рождественские песнопения. На Среднем Западе свирепствует снежная буря, сообщал диктор. Как и каждый год в это время, на дорогах пробки из сотен машин. Два трансконтинентальных экспресса застряли на полустанках.
О пистолете Чарли узнал под вечер: новость принес Сандерс, в свою очередь вытянувший ее из знакомого полицейского. Утром начальник полиции получил по почте картонную коробку с напечатанным на машинке адресом; в ней лежал один из украденных у Гольдмана пистолетов вместе с пачкой патронов.
Немедленно были наведены справки в почтовом отделении, и выяснилось, что бандероль опустили в ящик у почтамта накануне, после восьми вечера.
Коробка была из обычного картона и, несомненно, служила упаковкой для игрушки от Вулворта. Адрес был написан правильно, и служащего, замещавшего Маршалла Чалмерса во время отпуска, поразила одна деталь.
— Марки наклеены в точном соответствии с тарифом. Никто из наших бандероль не упаковывал и не принимал. Значит, отправитель либо торговец, либо человек, часто совершающий подобные операции: он взвесил ее на специальных весах и знает почтовые тарифы.
— Что говорит Сандерс?
— Хотел подняться к тебе, но ты спал. Я обещала пустить его сюда вечером, если тебе станет лучше. Общее мнение такое, что кто-то из родителей нашел у сынка в ящике пистолет и решил вернуть по принадлежности, не компрометируя мальчишку.
Чарли непроизвольно подумал о Честере Норделе. Потом поразмыслил и решил: нет, Честер так не поступит — слишком щепетилен. Скорее сам стащит своего парня к начальнику полиции и поможет вытянуть из него имена остальных членов шайки.
Сколько отцов в городе с тревогой следят, наверное, сейчас за сыновьями!
— В бильярдной есть еще публика?
— Немного. Не знаю, может, я ошибаюсь, но недавно мне показалось, что, говоря с Уордом, старик Скроггинс размахивает руками и они спорят.
—
— Только что пришел. Простужен, как и ты. Пошли ему, господи, хорошее воспаление легких, чтобы мы его подольше не видели!
— Кашляет?
— Не слышала, но сморкается омерзительно! Выбьет нос и смотрит в платок — сколько там. Меня всякий раз чуть не рвет. Кто-то, кажется приказчик из скобяной лавки, ну, такой худой, маленький, посоветовал ему поберечь свои микробы и прятать их в карман.
— А он что?
— Ничего. Отмалчивается. Что ни скажи, ему все равно.
Прихода Сандерса Чарли ждал, как праздника, но штукатур не появился: из-за проливного дождя бар был почти пуст. Непогода длилась всю ночь, аллейка превратилась в форменный поток, и утром в доме, несмотря на центральное отопление, царила ледяная сырость. Одевать детей пришлось на кухне, у плиты, и Джулия не пустила младшую в школу.
В половине девятого, измеряя себе температуру, Чарли услышал, как дверь бара распахнулась, затем почти сразу же захлопнулась, и сообразил, что приходил почтальон. Он собрался было крикнуть жене, чтобы та принесла почту, но Джулия уже поднималась по ступенькам. Почему она дважды остановилась на лестнице, словно колеблясь или что-то читая? Бармен сразу заметил, что вид у нее озабоченный. Положив на одеяло пачку рекламных проспектов и счетов, она молча протянула ему конверт авиапочты с чикагским штемпелем и красной надписью: «Заказное».
— Расписалась?
— Да, за тебя.
Джулия ждала, не задавая вопросов. Супруги затруднились бы ответить, почему они так взволнованы. Оба сразу узнали руку Луиджи, но разве тот не предупредил по телефону, что скоро напишет? Быть может, их встревожила красная пометка «Заказное»? Такие письма они получали не часто.
— Распечатаешь?
— Да.
Джулия редко видела мужа таким бледным и суровым, как в те минуты, когда он читал письмо. Лицо его заросло многодневной щетиной и резко выделялось на груде подушек; сдерживая дыхание, он полусидел в постели и всем своим видом внушал невольную робость.
Уже по обращению бармен понял, что дело серьезное: обычно Луиджи начинал с дружеского словца или шутки.
— Что он пишет?
— Расскажу после. Ничего особенного. Помоги мне одеться.
— Еще чего! Будешь лежать и сегодня, и завтра, если нужно. Ты даже не представляешь, какой у тебя вид.
Но Чарли уже встал и глянул на жену так, что она не осмелилась возражать.
— Значит, не скажешь, что он пишет?
— Нет, Джулия. Потом.
— Насчет Джастина?
— Это очень запутанная история. Спускайся вниз. Он вот-вот появится.
Когда она уже спускалась, муж позвал ее обратно:
— Вот что, Джулия. Очень важно, чтобы ты вела себя с ним совершенно непринужденно. Поняла? Не вздумай цепляться к нему. Потерпи еще несколько часов.
— Почему несколько часов?
— Потому что я собираюсь занять свое место в баре. Мне следовало бы сказать — несколько минут.
— Врешь. У тебя совсем другое на уме.
— Нет.
— Поклянись хотя бы, что тебе не грозит опасность.
— Клянусь.
Она поверила. Чарли побрился, хотя, нервничая, порезал щеку, потом, прислушиваясь к каждому звуку, принял ванну, оделся, сжег над унитазом письмо Луиджи вместе с конвертом, и вода смыла пепел.
По лестнице Итальянец спустился, слегка пошатываясь: ему хотелось прилечь, ноги плохо слушались, и у входа в бар он на секунду остановился, словно перед тем, как взять разбег.
— Свари мне кофе, ладно?
Чарли не сразу взглянул туда, где, как он знал, сидит Джастин. Наклонился, взял тряпку и протер стойку, хотя Джулия уже проделала это до него.
— Пошли на поправку, Чарли?
Повернуть голову и посмотреть Уорду в глаза оказалось еще трудней, чем предполагал бармен. И вот что любопытно: лицо у Джастина опухло, нос покраснел, глаза блестели. Грипп у него только начинался, тогда как у бледного осунувшегося Чарли уже проходил.
— А вы почему не в постели? — вопросом на вопрос ответил Итальянец.
— Я не собираюсь ложиться.
Что переменится, если он сляжет? Разве эти ребята побоятся проникнуть в дом Элинор? Ну, потеряют несколько часов, пока наводят справки, но потом будет то же самое, только шуму, грязи и мерзости больше.
— Надеюсь, вам известно, что кто-то вернул начальнику полиции украденный пистолет?
Чарли затруднился бы сказать, почему он с озабоченным видом завел этот разговор; тем не менее немногие фразы, которыми он обменялся с Уордом, имели, видимо, для него глубокий смысл, капитальную важность.
— Слышал.
— У людей есть сыновья, — медленно продолжал Чарли. — У меня тоже, но мне беспокоиться рано: мой еще мал. Бывают моменты, когда отцы дрожат за детей. У вас никогда не было сына, Уорд?
На этот раз он лишь чудом не брякнул: «Фрэнки».
— Я считаю, не стоит плодить детей.
— Да? Так считаете?
У Чарли перехватило горло. Плотная завеса дождя отделяла его от бильярдной напротив, по окнам которой струилась вода.
В одиннадцать от муниципалитета отходит автобус на Кале, и остановится он там, у пограничного шлагбаума. А под телефоном у Чарли приколот кусочек картона с номером для вызова трех городских такси.
— Не люблю я вас, Уорд.
— Знаю. Я вас — тоже.
— Но вы же делаете все, чтобы внушить неприязнь к себе.
— Тут вы, пожалуй, правы.
— Вы никого не любите. Мало того, вы всех ненавидите.
— Не смею утверждать противное.
— И делаете сколько можете зла даже незнакомым людям.
Уорд ограничился тем, что перевел на него свой неподвижный взгляд.
— В каком возрасте вы это почувствовали, Джастин?
— Что — «это»?
— Ненависть.
— Вы вроде заинтересовались мной?
В последних словах Уорда как будто зазвучала настороженность.
— Да, сегодня вы меня интересуете.
— Уж не собираетесь ли вы меня перевоспитывать? Что ж, хотите знать — извольте. Насколько помнится, я всегда был дурного мнения о людях.
— Даже ребенком?
— Даже ребенком.
— Вы намерены остаться у нас в городе?
— И останусь, пока не придет охота уехать.
— А она еще не пришла? И не придет?
— Нет.
— Решили гнуть свое до конца?
— Это касается только меня.
И все. Вокруг них как бы возникла ледяная пустота. Это было настолько ощутимо, что Джастин несколько раз обернулся, проверяя, закрыта ли дверь. Затем обстоятельно высморкался, обследовал платок, скомкал его и развернул чикагскую газету.
— Вот тебе кофе, Чарли. Может, приляжешь?
— Нет.
Чуточку позже у бара остановилась машина шерифа. Кеннет торопливо пересек тротуар.
— Рад видеть тебя на ногах, Чарли! Двойной бурбон, с твоего позволения. Итак, опять впрягся? Прошла простуда?
Это могло произойти и сейчас, при Бруксе, поэтому Чарли прислушивался к машинам.
— Знаешь, если так пойдет дальше, мы скоро вернем владельцу все украденное оружие.
— Полиция опять что-нибудь получила?
— Нет, сегодня я сам нашел у дверей офиса незавернутый пистолет, судя по номеру — один из тех, что украли у Гольдмана.
Шериф повернулся к Уорду:
— Похоже, вы были правы, Джастин. Простые люди выбросили бы оружие в реку — на их взгляд, так безопаснее. Я потолковал с моим городским коллегой, и он составил список молодых ребят определенного круга. В обращении осталось четыре пистолета.
— Четыре лишних! — вставил Чарли и, не удержавшись, взглянул на Уорда.
Кеннет, видимо, что-то почувствовал: не то, что действительно происходило между барменом и клиентом, но какую-то трудноуловимую связь между ними. Однако предпочел не ломать себе голову, допил свою порцию и утер губы.
— Словом, поглядим. До скорого, Чарли. Может быть, до вечера.
— Пожалуй, что так.
При этих словах Джастин тоже что-то почуял. Он нахмурился, и во взгляде его, устремленном на Чарли, мелькнула тревога.
К счастью для бармена, нервы которого были напряжены до предела, всех отвлек телефон. Звонили насчет скачек. Итальянец с ходу запомнил ставку и занес ее потом в ученическую тетрадь. Когда он поднял голову, Джастин в упор смотрел на него, и в его больших глазах читался вопрос. Он даже раскрыл рот, словно собираясь заговорить, и Чарли с радостью помог бы ему. Бармен уже больше часа ждал от Уорда хоть слова, да что там — слова, просто взгляда, который, возможно, все изменил бы.
Он чуть ли не молил Уорда об этом, но тот лишь бросил мелочь на стойку: утро кончилось, и Джастину наступало время съесть рубленый бифштекс и яблочный пирог в кафетерии напротив, где белокурая официанточка ввиду сырой погоды была завита особенно старательно.
— Ты ничего не ешь, Чарли.
— Аппетита нет.
— Тебе надо поесть. Посмотри, на кого ты похож!.. Признайся, от Луиджи плохие вести?
Бармен подумал, потом честно ответил:
— Нет, не плохие.
— Но ты встревожен?
— Нет, не встревожен. Мне просто не терпится, чтобы поскорей настал вечер, а лучше — завтрашний день.
— Чего ты ожидаешь?
Неожиданно, беспричинно его потянуло уйти на кухню и выплакаться перед женой, потому что он чувствовал: нервы у него вот-вот сдадут, голова — кругом, а Джастин упорно не идет навстречу. Ему захотелось услышать добрый грубый голос Кэнкеннена — это его подбодрит. И Чарли позвонил Бобу.
— А, это вы! — встретила его в штыки старая экономка. — Поздравляю и благодарю: по вашей, так сказать, милости я больше не вижу Боба. Если он вам нужен, думайте сами, где его найти.
Не сконфузься он так в тот раз, когда ездил на Холм к Честеру Норделу, Чарли отправился бы, пожалуй, в типографию потолковать с издателем. Вероятно, не сказал бы ему ничего, во всяком случае, ничего существенного, но, может быть, нашел бы там видимость поддержки, и это облегчило бы ожидание.
— Ты считаешь меня порядочным человеком, Джулия?
— Ты самый лучший муж и отец на свете.
Это не совсем прямой ответ на его вопрос. Ну и что? Вероятно, как раз в таком ответе он и нуждался.
— На следующей неделе мне придется съездить в Кале.
— Знаю.
— Откуда?
— Да ведь ты должен купить мне новогодний подарок… Ну, скоро скажешь, что такого важного пишет Луиджи. Ты же недаром сжег письмо.
Значит, сходила-таки наверх посмотреть. Прочитала бы она письмо, если бы нашла?
— Почему ты все время смотришь на часы? Кто-нибудь должен приехать?
Может ли он ей сказать, что произойдет?
— Сегодня никого не будет. Тут уж такой народ: в снег или в гололед еще вылезают из своих дыр, в дождь — ни за что.
Тем не менее Сандерс заскочил пропустить стаканчик после завтрака, хотя, чтобы пробежать метров двадцать по тротуару, вынужден был накинуть на голову мешок.
— Хэлло, Чарли! Счастлив видеть тебя на ногах, старина…
Удивленный штукатур повернулся на табурете:
— Что это ты высматриваешь?
— Ничего.
Мимо проехала машина. Номерной знак — массачусетский. Не та.
— Знаешь, на что я трачу бо́льшую часть дня у себя в мастерской? Делаю дочкам рождественский вертеп. Высота пять футов, занавес настоящий, открывается, ширина достаточная, чтобы уместиться сзади на корточках. Столяр бесится: я постоянно клянчу у него то гвозди, то клей… Ждешь кого-нибудь?
— С чего ты взял?
— Вид у тебя такой, словно ты кого-то ждешь. Кстати, о Джастине. Вчера встретил его там, где он вряд ли хотел быть замеченным.
— Где?
— Он заходил к старухе. Ну, к той, что живет за кожевенным заводом. Он меня не видел, и я этому рад. Как ему только не противно?.. Чарли!
— Да, да.
— Что я сейчас сказал?
— Как только ему не противно?
— А что не противно?
— Не знаю. Извини, Джеф. Это все лекарства: я ими буквально напичкан.
Это, конечно, произойдет, как всегда, на улице, и на земле останется лежать похожая на куль темная мокрая масса.
— Послушай, Джеф…
— Да?
— Мне что-то нехорошо. Я, пожалуй, выпью с тобой стопочку джина.
А ведь достаточно набрать номер Китайца, который Чарли помнит наизусть, попросить Джастина, сказать ему…
Бармен внезапно почувствовал, что ему просто необходимо выйти на кухню и увидеть Джулию.
— Что-нибудь ищешь?
— Нет.
Он всего-навсего взглянул на последнюю фотографию детей, приколотую к стене над столом. Они вот-вот вернутся из школы.
— Где малышка?
— Она клевала носом, и я уложила ее в постель вместе с куклой.
Когда Чарли вернулся в бар, Сандерс уже ушел. Итальянец остался один на все долгие часы ожидания. Бильярдная напротив была пуста, и старый Скроггинс, дремавший с открытым ртом в плетеном кресле, издали казался похожим на мертвеца.
Чарли пришла мысль позвонить Луиджи, но он понимал, что делать этого нельзя. Ни в коем случае. Быстро спускались сумерки.
Звонила, однако, подруга Джулии — ей понадобился рецепт пирога. Разговор нескончаемо затянулся. Джулия блаженно улыбалась, теребя край передника.
Мимо окон прошел Уорд. Вернулся к Элинор, запер за собой дверь, угрюмо поднялся по лестнице, занес покупки в комнату. Может быть, посмотрел на себя в зеркало. Потом опять двинулся к выходу, и старуха Адамс, распахнув вдогонку дверь, упрекнула его: он не снял галош и оставил на лестнице грязные потеки.
Потом он нагнул голову и, прижимаясь к домам, проследовал по улице, пересек мостовую, вошел в бильярдную и заговорил со старым Скроггинсом, который, хоть и оказался живым, не потрудился встать с кресла. В бильярдной тоже был телефон. Уорд и Чарли видели друг друга через дорогу. Джастин не снял пальто; это означало, что сейчас он появится в баре. Наступает его время.
В обоих заведениях горело электричество; витрина Гольдмана тоже сверкала, но более белым и резким светом: у старьевщика стоят специальные лампы.
Джулия закончила разговор, и Чарли попросил:
— Выйди посмотри, нет ли на улице машины, а то я боюсь, как бы меня опять не прихватило.
В баре потянуло холодом, но Джулия сразу же закрыла дверь.
— Стоит одна, чуть подальше Гольдмана.
— Мотор включен?
— Я не прислушивалась.
Она уже направилась в кухню, как вдруг Чарли взглянул на часы и вскрикнул:
— Дети!
— Что дети?
— Они уже вышли из школы!
Бармен решился: он сейчас натянет пальто, возьмет шляпу и пойдет встречать их. Но не успел. Джастин Уорд принял пилюлю, застегнул пиджак, пальто и, взявшись за ручку двери, бросил старому Скроггинсу еще несколько слов. Потом распахнул дверь, поднял воротник и наклонил голову, собираясь ринуться сквозь стену дождя.
Со стороны показалось бы, что Джулия все поняла — так напряженно она смотрела на мужа, хотя на самом деле ее напугала его каменная неподвижность.
Машина почти беззвучно рванулась вперед, и над улицей, словно отскочив от стен, раскатились четыре выстрела. Тормоза трагически взвизгнули на крутом повороте, автомобиль обогнул дом Элинор и понесся по Мэйн-стрит вверх на Холм.
Ни Чарли, ни Джулия не шелохнулись. Она лишь мельком взглянула на темную массу, осевшую на край тротуара, и на белую руку, свесившуюся в лужу.
Потом спросила:
— Ты знал?
И в свой черед вскрикнула:
— Дети!
В уличной мгле засуетились люди. Чарли влез в рукава пальто, и Джулия, бегом нагнав его, сунула ему шляпу и шарф.
Она знала: он идет не туда, куда сбегаются любопытные, а на угол, где с минуты на минуту появятся дети.
Воздух разорвали сирены «скорой помощи», полицейских машин, а еще через несколько секунд Кеннет Брукс распахнул дверь бара и возбужденно окликнул:
— Чарли!
И тогда Джулия молча указала ему с порога на своего мужа: освещенный лампами в витрине Гольдмана, он шел по тротуару, держа за руки обоих старших детей.
В это утро, как обычно, его разбудили дрозды. Но теперь он на них больше не злился. Раньше они выводили его из терпения, особенно пока он не привык к здешнему климату и не мог из-за жары уснуть до двух-трех часов ночи.
Птицы начинали верещать с восходом солнца. Здесь, во Флориде, рассвета как бы и не было вовсе: солнце всходило мгновенно, небо вдруг заливал золотой свет, а воздух становился влажным и дрожал от щебетания птиц. Он не знал, где они вили гнезда, и даже не мог сказать, действительно ли это были дрозды. Вот уже десять лет, как он называл их так, все собираясь выяснить, какие это птицы, и все забывал это сделать. Лоис, маленькая негритянка, называла их по-своему, но слово это он не мог произнести даже по складам. Птицы были крупнее, чем северные дрозды, с тремя или четырьмя цветными перьями. Сначала на лужайке, поблизости от окон, всегда появлялась одна и та же пара и начинала пронзительную перекличку.
Эдди просыпался не сразу. Сквозь сон он ощущал, как наступает день, и это ощущение было приятным. Неведомо откуда прилетали и другие дрозды, должно быть, из соседних садов. Одному богу известно, почему они выбрали для утренних свиданий именно его сад!
С птичьим гомоном в его сновидения вторгался внешний мир. К грезам примешивались частицы реального. Море было спокойно. Слышался только шорох легкой волны. Она возникла возле самого пляжа, оставляя на песке блестящую кайму, увлекая за собой тысячи ракушек.
Накануне звонил Фил. У Эдди всегда было неспокойно на душе, когда Фил давал о себе знать. На этот раз звонок был из Майами. Сначала Фил говорил об одном человеке, но имени не называл. В разговорах по телефону Фил вообще редко упоминал имена.
— Это ты, Эдди?
— Я.
— Говорит Фил.
Ни одного лишнего слова. Это его обычная манера. Даже говоря из кабины где-нибудь в баре, Фил все равно взвешивал каждую фразу.
— Дома все в порядке?
— Все хорошо, — ответил Эдди Рико.
Почему это Фил вдруг замолкает посреди самой невинной фразы? Даже если с ним разговариваешь и не по телефону. У человека поневоле возникало впечатление, будто ему не доверяют, хотят от него что-то скрыть.
— Как здоровье жены?
— Все хорошо, спасибо.
— Неприятностей нет?
— Нет, все в порядке.
Разве они не знают, что в секторе Рико все всегда обстоит благополучно?
— Посылаю к тебе одного парня. Жди его завтра утром.
Так бывало не раз.
— Пусть он поменьше выходит из дому… Как бы ему не вздумалось пойти прогуляться…
— Я это учту.
— Вероятно, завтра ко мне сюда приедет Сид.
— Вот как!
— Не исключено, что он захочет тебя увидеть…
В этих словах не было ничего тревожного или из ряда вон выходящего. Но Эдди никогда не мог привыкнуть ни к поведению Бостона Фила, ни к его манере говорить.
Он уже не мог заснуть и сквозь легкую дрему по-прежнему слышал щебетание дроздов и шум моря. В саду с кокосовой пальмы сорвался орех и упал на траву. Почти тотчас же в соседней комнате, дверь которой всегда оставляли полуоткрытой, зашевелилась Бэби.
Бэби была самой младшей из его дочерей. Ей дали имя Лилиан, но старшие девочки сразу прозвали ее Бэби. Это ему не нравилось. В своем доме он не терпел никаких кличек. Но что поделаешь с детворой? Кончилось тем, что малышку все стали так называть.
Бэби заворочалась в кроватке, что-то мурлыча себе под нос. Эдди знал, что его жена, чья кровать стояла рядом с его кроватью, тоже проснулась. Так бывало каждое утро. Хотя Бэби уже минуло три года, она до сих пор еще не научилась говорить и невнятно произносила всего несколько слов. Но эта малютка с кукольным личиком была самой красивой из трех его дочерей.
— Надо надеяться, что со временем все наладится, — успокаивал врач.
Но верил ли он в это сам? Эдди не доверял врачам. Почти так же, как и Филу. А Бэби продолжала ворковать. Если не подойти к ней еще пять минут, она начнет плакать.
Эдди редко приходилось будить жену. Лежа с закрытыми глазами, он слышал, как она со вздохом отбросила одеяло, поставила босые ноги на коврик и еще несколько минут сидела на краю кровати, массируя лицо и тело, прежде чем протянуть руку за халатом. В это время до него неизменно легким дуновением доносился запах ее тела, запах, который он так любил. В общем, Эдди чувствовал себя счастливым человеком.
Жена бесшумно, на цыпочках прошла в комнату Бэби и осторожно прикрыла за собой дверь. Она догадывалась, что муж не спит, но такова уж была сила привычки. Впрочем, он часто после этого опять засыпал и уже не слышал, как пробуждались старшие дочери, Кристин и Эмили, комната которых находилась подальше. Не слышал он больше и дроздов. В это утро он несколько мгновений вспоминал о Бостоне Филе, звонившем ему накануне из Майами, а потом забылся сладким утренним сном.
Внизу служанка Лоис готовила завтрак для детей. Старшие дочери — одной было двенадцать, другой десять — ссорились в своей ванной. Они завтракали в кухне, а потом выходили на угол, где останавливался школьный автобус.
Большой желтый автобус приходил ровно без десяти восемь. Иногда Эдди сквозь сон слышал лязг тормозов, иногда не слышал, спал крепко. В восемь к нему поднималась Эллис, тихонько отворяла дверь, и в нос ударял запах кофе, который она приносила ему каждое утро.
— Уже восемь, Эдди!
Он отпивал первый глоток, затем Эллис ставила чашку на ночной столик и шла к окну поднять шторы. Но и тогда в комнате сохранялся полумрак. За шторами были еще жалюзи, едва пропускавшие солнечные лучи.
— Тебе хорошо спалось?
— О да!
Эллис еще не принимала ванны. У нее были темные густые волосы и очень белая кожа. В это утро она надела голубой пеньюар, который так ей шел…
Пока Эдди плескался в ванной, Эллис причесывалась. Все эти привычные, повторявшиеся каждое утро движения вливали в него бодрость. Они жили в сверкавшем белизной новом красивом доме современной архитектуры, в самом богатом квартале Санта-Клары, между лагуной и морем, в двух шагах от «Загородного клуба» и пляжа. Рико назвал свой дом «Морской ветерок» и считал это название удачным. Хотя сад был и невелик — в этом районе земельные участки очень дороги, — все же вокруг дома росло около десятка кокосовых пальм, а на лужайке возвышалась королевская пальма с блестящим серебристым стволом.
— Ты собираешься в Майами?
Эдди принимал ванну. Ванная комната была поистине великолепна: стены облицованы светло-зеленой керамикой, ванна и все остальные предметы такого же цвета, металлические части — из хромированной стали. Но больше всего Эдди гордился душем, устроенным в кабине со стеклянными дверцами, оправленными в металл. Такие души ему приходилось видеть только в фешенебельных отелях.
— Еще не знаю.
Накануне за обедом он сказал Эллис:
— В Майами приехал Фил. Возможно, придется с ним встретиться.
Отсюда это было совсем недалеко: каких-нибудь двести миль. Но добираться в автомобиле было тягостно: шоссе проходило по пустынным местам, кругом болота, удушающая жара. Он предпочитал самолет.
Эдди еще не знал, поедет ли в Майами, но сказал на всякий случай. Теперь он брился, а тем временем жена приготавливала себе ванну. Эллис была полновата. Не толстая, но все-таки слишком полная, чтобы покупать себе готовые платья. У нее была удивительно нежная кожа. Бреясь, Эдди ловил отражение Эллис в зеркале, и ему всегда становилось радостно: такую жену он и хотел иметь.
Эдди был не похож на других мужчин. Он всегда знал, что ему нужно. Когда они поженились, Эллис была еще совсем молоденькой, но выбрал он правильно. Мужчины таскаются чаще всего потому, что неправильно выбирают жен.
У Эдди, как и у Эллис, была тонкая белая кожа и темные волосы. Когда он жил в Бруклине и учился в школе, его прозвали Чернявый. Мальчишки дразнили его, но он быстро их отучил.
— Похоже, что сегодня будет очень жарко.
— Да, пожалуй…
— Ты вернешься к ланчу?
— Не знаю.
Вдруг, глянув на себя в зеркало, Эдди нахмурил брови и досадливо вскрикнул. На щеке выступила кровь. Он пользовался безопасной бритвой и почти всегда обходился без порезов. Но иногда ему случалось задеть родинку на левой щеке, и это всегда портило настроение. Просто порезаться было не страшно. Но эта родинка, когда ему было двадцать лет, едва достигала величины булавочной головки, а с годами разрослась до размеров горошины, почернела и покрылась волосками. Обычно Эдди удавалось побриться, не задев ее. Но сегодня бритва неловко скользнула, и он пошел за квасцами, хранившимися в аптечном шкафчике. Теперь эта родинка будет долго кровоточить, да и кровь была какая-то странная.
Как-то он посоветовался по этому поводу со своим врачом. Эдди не любил врачей и все же обращался к ним при малейшем недомогании. В душе он относился к ним недружелюбно, подозрительно, считая, что они не говорят ему всей правды, и всегда искал в их словах противоречия.
— Если бы эта родинка сидела не так глубоко, я удалил бы ее одним взмахом ножа. Но от такой останется шрам.
Эдди где-то читал, что подобные бородавки могут иногда перерождаться в раковые опухоли. Нечего и говорить, что при этой мысли у него холодели руки и ноги.
— Вы уверены, что ничего опасного нет?
— Убежден!
— А это не рак?
— Что вы! Конечно нет!
Но это его не вполне удовлетворило. А тут еще доктор добавил:
— Я отрежу кусочек ткани и пошлю на анализ, чтобы вам было спокойнее.
На это он не решился. Ведь, как ни странно, он был неженкой. Бритвы, да и вообще все режущие инструменты, внушали ему страх.
Такого ничтожного происшествия оказалось достаточно, чтобы вывести его из равновесия. Дело было, конечно, не в самом порезе: он увидел в этом дурную примету. Впрочем, он все равно продолжал приводить себя в порядок с обычной тщательностью. Эдди был очень аккуратен. Он любил ощущать себя чистым, опрятным, любил, чтобы кожа блестела, любил носить шелковые рубашки и свежевыглаженные костюмы. Два раза в неделю ему делали маникюр и массаж лица.
Он услышал шум автомобиля, остановившегося сначала у соседней виллы, а потом у «Морского ветерка». Это был почтальон. Эдди не нужно было приоткрывать штору, чтобы ясно представить себе, как человек протягивает руку к калитке, открывает почтовый ящик, опускает туда корреспонденцию, закрывает его и снова садится в машину.
День начинался как обычно. Эдди вовремя кончил одеваться, Эллис натягивала платье. Он спустился первым, пересек сад, прошел по мощеной дорожке к калитке, чтобы вынуть почту. Из дома напротив вышел старый полковник в полосатой пижаме и тоже устремился к почтовому ящику. Они слегка кивнули друг другу, хоть им никогда не случалось обменяться и двумя словами.
В ящике оказались газеты, разные хозяйственные счета — среди них на оплату дома — и еще написанное знакомым почерком письмо в знакомом конверте. Когда он сел за стол, Эллис, подавая ему завтрак, мимоходом спросила:
— От матери?
— Да, от нее.
Он начал есть, не прерывая чтения. Мать всегда писала ему карандашом на бумаге, которую сама же продавала в маленьких почтовых наборах. В каждом наборе было шесть листков бумаги и столько же конвертов разных цветов — сиреневого, светло-зеленого, голубого. Исписав обе страницы, она жалела начинать новый листок и дописывала письмо на каком-нибудь клочке.
Это было его настоящее имя. Его нарекли Джозефом, но лет в десять-одиннадцать он сам дал себе имя Эдди, и теперь все так и звали его. Одна только мать по-прежнему называла Джозефом. Это его раздражало. Он не раз высказывал ей свое неудовольствие, но она ничего не могла с собой поделать.
Его мать не любила Эллис. Она ее почти не знала, видела раза два-три и все-таки не любила. Мать его была странная женщина. Письма ее не так-то легко было разобрать. Уроженка Бруклина, она писала английские слова вперемежку с итальянскими, употребляя при этом какую-то особую, ей одной ведомую орфографию.
Поднимая голову от письма, Рико видел лужайку, кокосовые пальмы и меж двух белых стен широкую полосу искрящегося моря. Столь же отчетливо он мог представить себе и улицу в Бруклине, откуда писала ему мать, и лавочку, где она торговала конфетами и содовой водой, и зеленную лавку по соседству, где он родился и где они жили до смерти отца. Неподалеку пролегала надземная железная дорога. Ее было видно из окон лавки примерно так же, как отсюда было видно море. Через равные промежутки в вышине с грохотом проносились вагоны, мелькая на фоне нью-йоркского неба.
Эдди смутно помнил двух или трех осиротевших малышей, нашедших приют в их доме.
Целые страницы письма мать всегда посвящала соседям, людям, которых он давно забыл. Особенно подробно она рассказывала о смертях и болезнях, иногда сообщала о несчастных случаях или о том, что кто-нибудь из соседских парней попал в лапы полиции.
И только дальше, где-то в конце письма, говорилось о вещах важных, из-за которых оно, собственно, и было написано.
Джино был одним из его братьев. Эдди, старшему, минуло тридцать восемь. Джино исполнилось тридцать шесть. Они были совсем друг на друга не похожи. Эдди можно было назвать полным. Не толстым, но полным. Он всегда был предрасположен к полноте. Джино, напротив, всегда был тощий, и черты лица у него были резкие. Мальчишкой он казался тщедушным, да и теперь не походил на здоровяка.
Джино до сих пор не был женат и никогда не интересовался женщинами. За всю свою жизнь он, вероятно, ни с кем не говорил откровенно.
Нет, он об этом ничего не читал. Эдди вдруг пришло в голову, что она имеет в виду Сида Кубика, о котором говорил ему по телефону Фил.
В письме матери чувствовалась тревога. В Бруклине творилось что-то неладное. Не зря у него было дурное предчувствие еще накануне, когда в телефоне раздался голос Фила.
Вся беда в том, что никогда точно не знаешь, о чем идет речь. Остается только догадываться, сопоставляя самые незначительные детали, которые сами по себе ничего не значат, но в совокупности приобретают иногда важный смысл.
Почему Джино отправили в Калифорнию, когда там ему фактически нечего делать?
К нему, Эдди, тоже посылают какого-то парня, который должен приехать нынче утром. Более того, он должен следить, чтобы этот парень не уходил далеко от дома.
Эдди читал отчеты заседаний Большого Жюри в Бруклине. Речь шла о деле некоего Кармине, убитого перед отелем «Эль-Чарро», посреди Фултон-стрит, в трехстах метрах от бруклинской мэрии.
Полгода уже прошло с тех пор, как Кармине всадили в грудь пять пуль, а полиции все еще не удалось напасть на след. Будь все так, как обычно, дело это давно бы лежало в архиве.
Эдди не знал, был ли тут замешан и Джино. По правилам он не должен был принимать участие в этом покушении; к подобным громким делам не принято привлекать людей, живущих по соседству.
Нет ли тут какой-нибудь связи с телефонным звонком Фила? Бостон Фил не стал бы звонить зря. Все, что он делал, делалось со смыслом, и это особенно тревожило Эдди. И вообще, если уж Фила куда-нибудь посылали, значит случилось что-то неладное.
Подобных людей всегда можно найти в крупных предприятиях типа «Стандарт ойл» или в банках с многочисленными филиалами. Когда боссы чувствуют в воздухе серьезную опасность, они стараются отослать их подальше.
Таков был Фил, и за такого он себя выдавал. Он держался как человек, посвященный в секреты сильных мира сего, и сам окружал свою особу глубокой тайной.
Тони был самый младший из троих братьев Рико. Ему было только тридцать три года, и он жил с матерью дольше, чем его братья. Нечего и говорить, что это был ее любимец. Такой же брюнет, как Эдди, на которого он немного походил, Тони был красивее и ласковее брата. Вот уже больше года, как Эдди не получал от него вестей.
С тех пор как он себя помнил, бабушка всегда была очень грузной и не покидала своего кресла.
Окончание было написано на клочке бумаги другого цвета, а в уголке стояло обычное:
Эдди не предложил жене прочитать письмо. Он никогда не показывал ей своих писем, даже писем от матери, а Эллис и в голову не приходило у него попросить. Она ограничилась вопросом:
— Все благополучно?
— Джино уехал в Калифорнию.
— Надолго?
— Мать не знает.
Он предпочел ничего не рассказывать о Тони. Вообще он редко говорил с женой о своих делах. Эллис тоже родилась в Бруклине, но происходила из другой среды. О такой жене он всегда мечтал; она тоже была итальянкой — иначе он не мог бы чувствовать себя с ней свободно, — но ее отец занимал солидную должность в какой-то экспортной фирме, а Эллис, когда они познакомились, работала в одном из магазинов Манхэттена.
Прежде чем уйти, Эдди пошел поцеловать Бэби, игравшую посреди кухни под присмотром Лоис. Потом с рассеянным видом поцеловал жену.
— Не забудь позвонить, если поедешь в Майами, — сказала она.
Воздух уже накалился. Солнце стояло в зените. Здесь всегда было солнечно, только два или три дождливых месяца. И всегда цвели цветы — на клумбах, на кустах. А вдоль дорог поднимались пальмы.
Эдди прошел через сад и направился в гараж за своей машиной. Все попадавшие в Санта-Клару называли это место земным раем. Между морем и лагуной стояли новенькие дома, вернее, настоящие виллы, окруженные садами.
Машина по деревянному мосту пересекла лагуну и, свернув на большую улицу, въехала в центр города. Катилась она бесшумно, сверкая на солнце. Это был автомобиль одной из лучших марок.
Все вокруг было чисто, светло и красиво. Все блистало новизной настолько, что могло показаться, будто окружающие предметы сошли с рекламы какой-нибудь туристической компании.
Слева, в гавани, медленно проплывали яхты. А на Мэйн-стрит, рядом с торговыми домами, мелькали рекламы ресторанов, по ночам сверкавшие неоновыми огнями: «Цыганский табор», «РИАЛЬТО», «Кокосовая роща», «Маленький коттедж».
Все двери были еще закрыты, а если где и открывались, то только потому, что начиналась уборка.
Эдди свернул налево и покатил по шоссе на Санкт-Петербург.
Неподалеку от города стояло деревянное строение, на стене которого можно было прочесть:
ОПТОВАЯ ТОРГОВЛЯ ФРУКТАМИ ЗАПАДНОГО ПОБЕРЕЖЬЯ АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО
Вдоль всего фасада тянулся длинный прилавок, на котором уживались фрукты всех частей света: красноватые с золотистым отливом ананасы, грейпфруты, блестящие апельсины, плоды манго и авокадо. Фрукты были уложены отдельными пирамидками по сортам; и тут же овощи, которым сверкавшие на них капли воды придавали нарочито свежий вид.
Здесь торговали только зеленью, а внутри магазина можно было найти почти все бакалейные товары, разгороженные рядами полок, до потолка уставленных консервами.
— Все в порядке, хозяин?
В тени всегда оставляли свободное место для его машины. Каждое утро навстречу ему выходил старый Анджело в белом халате и белом фартуке.
— Все в порядке, Анджело?
Эдди улыбался очень редко, чтобы не сказать никогда, и Анджело, как и Эллис, привык к этому. Такой уж был у Эдди нрав. Его мрачность совсем не означала, что он в плохом настроении. Он по-своему присматривался к людям и окружающим предметам, и не потому, что ожидал подвоха, а просто все спокойно обдумывал, рассчитывал. В Бруклине, когда Эдди не исполнилось еще и двадцати лет, кое-кто уже стал называть его бухгалтером.
— К вам тут приехал какой-то парень.
— Знаю. Где он?
— Я отвел его к вам в кабинет. Ведь я не знал…
Двое продавцов в фартуках украшали стойку ранними фруктами. В комнате рядом с кабинетом стучала пишущая машинка, и через стеклянную перегородку можно было разглядеть светлые волосы и четкий профиль мисс Ван Несс.
Эдди приоткрыл дверь:
— Мне никто не звонил?
— Нет, мистер Рико.
Он знал, что секретаршу зовут Бейла, но никогда не называл ее по имени. Он вообще ни с кем не допускал фамильярности, а особенно с ней.
— Вас ждут в кабинете.
— Спасибо.
Он вошел к себе, стараясь не смотреть на человека, который сидел против света с сигаретой в зубах и при виде его не поднялся. Эдди снял пиджак и панаму, повесил их на вешалку, затем сел, расправил складки на брюках и тоже закурил.
— Мне сказали, чтобы я…
Наконец-то Рико остановил свой взгляд на посетителе, здоровом, мускулистом парне лет двадцати четырех — двадцати пяти, с рыжеватыми вьющимися волосами.
— Кто тебе сказал?
— А вы что, не знаете?
Больше Эдди ничего не спросил, только стал разглядывать рыжего, а тот, почувствовав себя неловко, поднялся и пробормотал:
— Бостон Фил.
— Когда ты его видел?
— В субботу, три дня назад.
— Что же он тебе сказал?
— Велел разыскать вас по этому адресу.
— А еще?
— Сказал, чтобы я не думал куда-нибудь смотаться из Санта-Клары.
— И больше ничего?
— Ни под каким предлогом.
Эдди не сводил с него глаз, и парень добавил:
— И чтоб не мозолил глаза.
— Садись. Как твое имя?
— Джо. Там меня называют Кудряш Джо.
— Тебе сейчас дадут фартук. Будешь работать за прилавком.
Рыжий вздохнул:
— Так я и думал.
— Не нравится?
— Я ничего такого не сказал.
— Ночевать будешь у Анджело.
— У старика?
— Да. А уходить будешь только с его ведома. Кто же тебя разыскивает?
Джо нахмурился.
— Мне советовали поменьше болтать, — тоном упрямого ребенка произнес он.
— Даже со мной?
— С кем бы то ни было.
— Тебя предупредили, чтобы ты и мне ничего не говорил?
— Фил сказал: никому!
— Ты знаешь моего брата?
— Которого? Жука?
Это было прозвище Джино.
— Ты знаешь, где он сейчас?
— Он уехал незадолго до меня.
— Вы работали вместе?
Джо не ответил, но и отрицать не стал.
— И другого моего брата знаешь?
— Тони? Нет. Только слышал, как о нем говорили.
Почему при этих словах он опустил глаза?
— И никогда его не встречал?
— Нет, не помню.
— А с чего это о нем говорили?
— Не помню.
— Давно это было?
— Забыл.
Эдди понял, что лучше не настаивать.
— Деньги у тебя есть?
— Немного.
— Когда истратишь, скажи. Да здесь они тебе почти и не понадобятся.
— А девочки здесь есть?
— Будет видно.
Эдди поднялся и направился к двери.
— Сейчас Анджело даст тебе фартук и объяснит, что делать.
— Так вот сразу?
— Да.
Рико положительно не по душе был этот парень, особенно его ответы и бегающий взгляд.
— Займись-ка им, Анджело! Он будет ночевать у тебя. И никуда его не пускай, пока Фил не даст дальнейших указаний.
Эдди осторожно дотронулся пальцем до родинки, на которой запеклась кровь, и вошел в соседнюю с кабинетом комнату.
— Почта была?
— Ничего интересного.
— Из Майами так и не звонили?
— А должны позвонить?
— Не знаю.
Телефон зазвонил, но это оказался поставщик апельсинов и лимонов. Эдди вернулся в свой кабинет и стал ждать. Он не догадался спросить накануне у Бостона Фила, в каком из отелей Майами тот остановился. Фил никогда не останавливался в одном и том же. А может быть, даже лучше, что не спросил? Фил не любит излишнего любопытства.
Эдди подписал письма, принесенные мисс Ван Несс, и услышал запах ее духов, который ему не нравился. Он вообще был очень чувствителен к запахам и сам душился очень умеренно. Он не любил запаха собственного тела, даже стеснялся его и натирался пастами, которые устраняют запах.
— Если мне будут звонить из Майами…
— Вы уезжаете?
— Я должен повидаться с Мак-Джи в клубе «Фламинго».
— Сказать, чтобы вам позвонили туда?
— Я буду в клубе минут через десять.
Фил не говорил, что будет ему звонить. Он только сказал, что в Майами должен приехать Сид Кубик. При этом он дал Эдди понять, что, по всей вероятности, Сид захочет с ним встретиться.
Почему же Эдди был так уверен, что ему должны позвонить? Покинув прохладную тень магазина, он очутился на раскаленной солнцем улице. Из подсобного помещения в сопровождении Анджело вышел рыжий парень в белом фартуке, какие носят продавцы. Он выглядел в нем еще более огромным и плечистым.
— Я еду к Мак-Джи, — сказал Рико.
Он направился к своему автомобилю, дал задний ход и выехал на большую автостраду. Впереди, приблизительно метрах в ста, виден был зеленый глаз светофора. Эдди рассчитывал проскочить, но вдруг увидел на краю тротуара человека, махавшего ему рукой.
Сначала Эдди принял его за пешехода, который просит подвезти, и хотел сделать вид, что не заметил, но, приглядевшись, вдруг нахмурил брови и притормозил.
Это был его брат Джино, которому полагалось находиться в Калифорнии.
— Садись!
Он обернулся, чтобы удостовериться, что за ним не следят из окон магазина.
Сначала могло показаться, что в машину сел чужой человек. Эдди даже не взглянул на брата и ни о чем его не спросил. А Джино, стиснув в тонких губах незажженную сигарету, уселся так быстро, что дверца успела захлопнуться до того, как на светофоре зажегся красный свет.
Эдди вел машину, глядя прямо перед собой. Миновали бензоколонку, станцию проката машин, мотель — несколько лимонно-желтых бунгало, расположенных вокруг бассейна для плавания.
Братья не виделись два года. Последняя встреча была в Нью-Йорке. Джино приезжал в Санта-Клару только один раз, пять или шесть лет назад, когда вилла «Морской ветерок» еще не была построена. Он даже не видел младшей девочки.
Время от времени они обгоняли грузовые машины. Проехали уже добрую милю от города, когда Эдди, не оборачиваясь, процедил наконец сквозь зубы:
— Они знают, что ты здесь?
— Нет.
— Думают, что ты в Лос-Анджелесе?
— В Сан-Диего.
Джино был худой и некрасивый. Только у него одного в их семье был такой длинный, к тому же еще кривоватый нос, глубоко запавшие пронзительные глаза и землистый цвет лица. Его тощие руки состояли из одних костей и нервов, так что казалось, будто кожа обтягивает кисть скелета, а пальцы были необыкновенно длинные и гибкие. Эти пальцы всегда двигались, что-то скатывали — то крошки хлеба, то обрывки бумаги — в плотные, словно резиновые, шарики.
— Ты приехал поездом?
Джино не спрашивал брата, куда тот его везет. Город был уже далеко позади. Эдди повернул влево и выехал на пустынную дорогу, проложенную через сосновый лес и плантации гладиолусов.
— Нет, не поездом и не самолетом. Я сел в туристский автобус.
Эдди нахмурил брови. Он все понял. Так было безопаснее. Его брат всегда предпочитал огромные голубовато-серебристые автобусы с нарисованной на кузове борзой, которые мерили дороги Соединенных Штатов, как в былые времена дилижансы, и останавливались в каждом городке, на тех же стоянках, где когда-то перепрягали лошадей. Они бывали набиты пестрой, шумной толпой пассажиров — на юге преимущественно неграми — со множеством чемоданов и пакетов, женщинами, окруженными детьми. Одни ехали далеко, другие выходили на ближайшей остановке. Одни жевали бутерброды и, стоя, наскоро глотали в станционных буфетах обжигающий кофе, другие безмятежно спали, третьи без конца суетились или докучали болтовней незнакомым попутчикам.
— Я сообщил им, что поеду автобусом.
Снова молчание. Две или три мили молчания. По обочинам дороги косили траву арестанты под присмотром двух конвоиров с карабинами в руках. Их было не меньше тридцати, все молодые, голые до пояса, в соломенных шляпах.
Братья даже не взглянули на них.
— Эллис здорова?
— Да.
— А как дети?
— Лилиан все еще не говорит.
Эдди и Джино любили друг друга и прежде были очень близки. Связывали их не только узы крови. Все детство они провели вместе, ходили в одну и ту же школу, мальчишками водились с одной и той же компанией и принимали участие в одних и тех же сражениях. В те годы Джино искренне восхищался братом. Восхищался ли он им и теперь? Возможно. О его чувствах трудно было судить. Эту мрачную сторону своей натуры он скрывал ото всех.
Эдди никогда не понимал брата и в его присутствии чувствовал себя стесненным. Многое в нем коробило Эдди. Не нравилось, например, пристрастие Джино одеваться во все броское, кричащее, как одевались подростки-шалопаи, которым они подражали в юные годы. Джино сохранил их повадки, манеру держаться, даже пристальный и в то же время уклончивый взгляд — все, вплоть до приклеенной к губе сигареты и бессознательной привычки постоянно что-нибудь катать или теребить длинными бледными пальцами.
— Ты получил письмо от мамы?
— Да. Сегодня утром.
— Я так и знал, что она тебе напишет.
Впереди снова блеснула вода. Лагуна была здесь пошире, чем на Сиеста-Бич. На длинном деревянном мосту, который тянулся к острову, сидели рыбаки. Под колесами затряслись доски. За мостом машина пересекла деревню и выехала на шоссе. Скоро показались болота, кустарники, беспорядочные группы пальм и сосен и, наконец, дюны. Почти полчаса прошло после встречи, а братья обмолвились лишь несколькими словами. Но вот Эдди вывел машину на тропу между дюнами и затормозил в крайней точке острова, на ослепительном песчаном берегу, где грозно ревел прибой и не было никого, кроме чаек и пеликанов.
Не открывая дверцы, Эдди заглушил мотор и закурил сигарету. Песок, наверное, обжигал бы подошвы. Длинная полоса ракушек очерчивала границу, которой достигало море во время прежних приливов. Высокая волна, сверкающая такой яркой белизной, что на нее больно было смотреть, вздымалась через равные интервалы и медленно опадала, рассыпаясь искристой пылью.
— Что с Тони? — спросил наконец Эдди, обернувшись к брату.
— А что тебе пишет мама?
— Будто он женился. Это правда?
— Правда.
— А ты не знаешь, где он?
— Точно не знаю. Его ищут. Уже разыскали родных его жены.
— Они итальянцы?
— Нет, литовцы. У отца маленькая ферма в Пенсильвании. Похоже, что он тоже не знает, где его дочь.
— А про то, что она вышла замуж, знает?
— Знает. Я слышал, что девушка работала в какой-то нью-йоркской конторе, но с Тони познакомилась в Атлантик-Сити, проводила там отпуск. Потом они, должно быть, продолжали встречаться в Нью-Йорке. Месяца два назад, сразу после женитьбы, они ездили к ее отцу, чтобы сообщить ему о своем браке, и пробыли у него дней десять.
Эдди протянул брату сигарету. Тот взял одну, но не зажег.
— Я знаю, почему его ищут, — почти не разжимая рта, медленно произнес Джино.
— Дело Кармине?
— Нет.
Эдди терпеть не мог разговоров на подобные темы. Все это было от него далеко, словно в другом мире. В глубине души он предпочел бы вовсе ничего не знать. В таких делах всегда опасно знать слишком много. Почему его братья не развязались со всем этим, как сделал он? Даже прозвище Жук, приставшее к Джино, казалось ему непристойным.
— Это я прикончил Кармине, — спокойно заявил Джино.
Эдди и глазом не моргнул. Джино был убийцей по склонности, и это тоже мешало старшему брату, ненавидевшему всякое насилие, чувствовать себя с ним непринужденно.
Эдди не осуждал брата. Не ужасался его поступкам. Скорее это его физически стесняло, как стеснял жаргон Джино, от которого он сам давно отказался.
— За рулем был Тони?
Эдди до мельчайших деталей знал, как совершаются подобные дела. Еще мальчиком, в Бруклине, он наблюдал, как постепенно совершенствовалась эта техника, пока не стала стандартной.
У каждого была своя роль, своя специальность, и ее редко меняли. Прежде всего наготове был человек, который в нужную минуту должен был доставить машину — быстрый, не очень заметный автомобиль, до отказа заправленный бензином, желательно с номерным знаком другого штата. Это усложняло розыски. Такую работу Эдди поручали дважды, когда ему едва исполнилось семнадцать лет. Тони начал этим заниматься в еще более юном возрасте. Машину надо было привести в указанное место, и платили за это десять или двадцать долларов.
Тони так хорошо знал устройство автомобиля и так лихо ездил, что выполнить эту работу для него было пара пустяков — он иногда уводил со стоянки приглянувшуюся машину только ради того, чтобы несколько часов посидеть за рулем на большой автостраде, а потом там же ее и бросить. Как-то раз Тони врезался в дерево, его товарищ погиб, а сам он не получил даже царапины.
В девятнадцать лет ему поручили работу уже посерьезнее. Это он должен был вести машину с убийцей и его подручным, а затем независимо от того, преследовала их полиция или нет, отвезти всех в заранее указанное место, где их ожидала другая машина.
— За рулем был Фэтти.
В словах Джино послышалась ревность. Эдди помнил толстяка Фэтти, сына бедного сапожника, который был моложе его и иногда бегал по его поручениям.
— Кто был во главе?
— Винче Веттори.
Задавать вопросы было неосмотрительно, особенно в данном случае. Раз в деле замешан Веттори, значит оно было важным, требовало сговора между крупными боссами.
Кармине и Веттори, как и Бостон Фил, принадлежали к сферам более высоким, нежели он, Эдди. Они отдавали приказания и не любили, чтобы кто-нибудь совал нос в их дела.
— Все прошло, как было намечено. Кармине должен был выйти в одиннадцать часов из «Эль-Чарро», так как немного позднее у него было назначено какое-то свидание в другом месте. Мы остановились метрах в пятидесяти от входа. Едва он зашел в гардероб, нам подали знак. Фэтти тихонько пустил машину, и мы поравнялись с дверью ресторана как раз в то мгновение, когда Кармине из нее выходил. Мне оставалось только нашпиговать его свинцом.
От последних слов Эдди передернуло. Он не глядел на брата, а следил глазами за пеликаном, который парил над полосой белой пены, иногда падая камнем, чтобы на лету подхватить рыбу. Вокруг него завистливо кружили чайки, испускавшие крики каждый раз, когда им удавалось поймать добычу.
— Надо думать, в этом деле была замешана какая-то бабенка. Об этом я узнал лишь потом, когда пошли сплетни.
Так бывало всякий раз. Никогда нельзя было толком узнать, что происходит. Боссы старались держать все в строжайшем секрете. Приходилось довольствоваться слухами и делать свои выводы.
— Помнишь папашу Розенберга?
— Того, что торговал сигаретами?
Эдди вспомнил лавчонку, где продавались сигары и газеты, — как раз напротив «Эль-Чарр». В те времена, когда Эдди еще собирал мелкие ставки для одного букмекера, ему часто приходилось устраиваться около лавчонки Розенберга. Тот об этом знал и иной раз посылал клиентов, довольствуясь небольшими комиссионными. Он и тогда уже был стар или по крайней мере казался Эдди старым.
— Сколько ему лет?
— Шестьдесят с небольшим. С некоторого времени он был на подозрении и за ним следили. Подозревали, что он оказывает услуги полиции. По крайней мере дважды, в вечернее время, к нему заходил сержант О’Мэлли. Придя в третий раз, О’Мэлли увел его к прокурору. Не знаю, правда ли, будто Розенберг выболтал что-то лишнее. Может быть, просто решили перестраховаться. Как раз в ту минуту, когда мы ухлопали Кармине, Розенберг вышел, чтобы закрыть лавку. Конечно, он мог нас опознать. Вот и решили от него избавиться.
Ничто не менялось. Живя в Бруклине, Эдди десятки раз слышал подобные истории, а потом читал об этом в газетах.
— На этот раз, не знаю почему, они не захотели, чтобы я участвовал в деле, и выбрали новичка, огромного рыжего парня по имени Джо.
— За рулем был Тони?
— Да. Ты, наверно, читал, как все получилось. Видимо, Розенберг и вправду что-то сболтнул, так как к нему приставили телохранителя, человека в штатском, не из нашего района. Каждое утро, ровно в восемь, Розенберг открывал свою лавку. Рядом станция метро, а потому в этом месте всегда большое движение. Когда подъехала машина, старик что-то переставлял в витрине. Тут он и заработал три пули в спину. Должно быть, Джо заметил типа, вертевшегося рядом, и учуял в нем шпиона. А может быть, просто решил принять меры предосторожности. Так или иначе, он уложил заодно и его, и раньше, чем толпа поняла, в чем дело, машина исчезла.
До Эдди доходили лишь смутные слухи об этом деле, но сцена была настолько знакомой, что он представил ее себе так же ясно, как если бы все происходило на экране. Такую же сцену он впервые увидел в детстве, когда ему было четыре с половиной года. Из братьев Рико он один был свидетелем происшествия. Джино, которому не исполнилось и двух лет, ползал в это время на полу в комнате у бабушки, а Тони еще и на свете не было. В то время мать как раз донашивала его, и для нее за прилавком был поставлен стул.
Это была не та лавчонка, которую она содержала теперь. Тогда еще был жив отец. Эдди его хорошо помнил. Это был мужчина с густыми темными волосами, большой головой и удивительно спокойным лицом.
Эдди он уже тогда казался старым, хотя ему было всего тридцать пять лет.
Отец не был уроженцем Соединенных Штатов. Он родился на Сицилии, близ Таормины, где еще подростком работал на канатной фабрике. В Нью-Йорк он приехал девятнадцатилетним парнем. Здесь ему пришлось переменить ряд профессий, по всей вероятности весьма скромных, так как это был мягкий, робкий человек со спокойными жестами и немного застенчивой улыбкой. Звали его Чезаре. Некоторые жители квартала еще помнили то время, когда он торговал на улице мороженым.
Тридцати лет Чезаре женился на двадцатилетней Джулии, только недавно похоронившей отца.
Эдди всегда подозревал, что ее выбор пал на Чезаре только потому, что кто-то должен был продолжать вести дело — торговать в лавке, в которой продавались овощи, фрукты и кое-какие бакалейные товары. Мать Джулии и тогда уже была очень тучной.
У Эдди сохранилось в памяти, как отец поднимал люк, находившийся у левого прилавка, и спускался в погреб, чтобы принести масла или сыру, а может, и мешок картофеля, который он тащил на плечах.
Это случилось во второй половине дня. Шел снег. Эдди с соседским мальчиком играл на улице перед лавкой. Еще не совсем стемнело, но витрина уже была освещена. Вдруг на улице поднялся шум, послышались пронзительные голоса, куда-то бежали люди.
Чезаре выскочил из лавки и стал возле своих корзин. Кто-то из бежавших толкнул его. В то же мгновение раздалось два выстрела.
Видел ли Эдди все это сам? Об этом столько судили и рядили в их доме, что его воспоминания не могли не смешаться с рассказами других.
Во всяком случае, он помнил, как отец поднял обе руки к лицу, закачался и рухнул на тротуар. Эдди мог поклясться, что видел своими глазами, как у отца снесло половину лица.
— От левой половины лица осталась одна дыра, — часто потом повторял он.
Должно быть, стрелявший был еще далеко, так как человек, которого он преследовал, успел юркнуть в лавку.
— Ведь он был молодой, правда, мама?
— Лет девятнадцати или двадцати. Ты не можешь его помнить.
— Да что ты! Я даже помню, что он был весь в черном.
— Тебе так показалось. Ведь уже темнело.
Сначала один полисмен, а за ним другой ворвались в лавку, даже не взглянув на тело Чезаре Рико. Джулия сидела на стуле за левым прилавком, скрестив руки на раздувшемся животе.
— Куда он побежал?
— Туда…
Она показала на дверь в глубине лавки, выходившую во двор. Семья Рико жила в очень старом квартале. За домами тянулись дворы со множеством закоулков, где торговцы ставили тележки, а у одного из соседских лавочников даже была там конюшня.
Кто вызвал по телефону «скорую помощь»? Никто этого так и не узнал. Прибыла санитарная машина. Эдди видел, как она свернула на их улицу и резко затормозила перед домом. Двое в белых халатах выскочили на тротуар, и только тогда на пороге появилась мать и кинулась к телу мужа.
Полисмены прочесывали весь квартал. Раз десять они пробегали через лавку. Задние дворы имели не меньше двух или трех выходов.
Прошло много лет, прежде чем Эдди узнал всю правду. Человек, за которым гнались, вовсе не удрал тогда через дворы. Когда он вбежал в лавку, люк от погреба был открыт. Джулия, узнав беглеца, знаком показала ему на погреб, затем опустила крышку и на это место поставила свой стул. Никто из полисменов об этом не догадался.
— Я не могла броситься к вашему бедному отцу! — неизменно заканчивала она свой рассказ.
Ее объяснение всем казалось естественным. Все соседи считали, что так и следовало поступить.
Тот парень оказался поляком, носившим странное имя. В ту пору он едва говорил по-английски. Долгие годы потом о нем ничего не было слышно.
Когда они снова увидели его, это был уже солидный, представительный человек, должно быть, крупный босс, и звали его Сид Кубик. В его руках были сосредоточены ставки на бегах не только в Бруклине, но и в нижней части Манхэттена и даже в Гринвич-Виллидже. Эдди стал работать на него.
После смерти мужа Джулии пришлось расстаться со старой лавкой и купить по соседству другую, где торговали конфетами и содовой водой. Ведь не женское это дело — таскать ящики с фруктами и корзины с овощами!
Сид Кубик, проходя мимо, частенько заглядывал к ней. Он называл ее мамаша Джулия, смешно произнося эти слова.
Братья, сидя в машине, молчали. Эдди заметил вдалеке на пляже красное пятно. Это была женщина в ярко-красном купальнике. Она шла медленно, время от времени наклоняясь: должно быть, собирала ракушки. До них она дойдет еще не скоро.
Одно обстоятельство не давало Эдди покоя. Дело Кармине имело полугодовую давность. Через четыре дня после убийства у «Эль-Чарро» был устранен единственный свидетель. При таком положении маловероятно, чтобы какой-нибудь прокурор полез на рожон и отважился атаковать Организацию.
Прежде чем развернуть следствие, нужно подготовить хорошие зацепки, свидетельства, на которые можно было бы опереться. Шли недели, месяцы, а о деле ничего не было слышно. Большое Жюри занималось им без энтузиазма, скорее для успокоения жителей.
Эдди знал, что брат думает о том же.
— Кто-то проговорился? — прошептал он, повернув голову к Джино.
— Точно мне узнать не удалось. Ходят всякие слухи. Особенно много об этом стали говорить последние две недели. В барах появились какие-то новые лица, а О’Мэлли повсюду ходит и ухмыляется с довольным видом, будто собирается преподнести какую-то новость. Ты даже не представляешь, сколько людей спрашивали у меня как бы мимоходом: «Какие известия от Тони?» У меня впечатление, что некоторые даже избегают показываться со мной на людях. А случается, что спрашивают и так: «Значит, Тони устроился? Верно, что он удачно женился?» Потом мне было приказано отправиться в Сан-Диего и там обосноваться.
— Почему тебе пришло в голову приехать ко мне?
Джино как-то странно посмотрел на брата, будто не доверяя ему, так же как и всем другим.
— Из-за Тони!
— Объясни!
— Если его найдут, ему будет крышка.
— Ты думаешь? — с сомнением пробормотал Эдди.
— Они не станут больше волынить, как с Розенбергом. И вообще, как правило, совсем нежелательно, чтобы кто-нибудь выходил из Организации.
Эдди, черт возьми, и сам это знал, но отгонял от себя неприятную мысль.
— Тони причастен к последнему делу, которым сейчас занимается прокурор. Вот они и считают, что, если полиция его хорошенько прижмет, возможно, он и заговорит.
— И ты так думаешь?
Джино сплюнул через окно машины в горячий песок.
— Не исключено, — помолчав, сказал он.
Затем процедил сквозь зубы:
— Ведь Тони влюблен.
И после небольшой паузы добавил:
— Говорят, его жена беременна.
Последнее слово он произнес с явным отвращением.
— Ты и вправду не знаешь, где он?
— Если бы знал, я бы к нему поехал.
Эдди не решился спросить зачем. Хоть они и были братьями, между ними и над ними стояла Организация, о которой они осмеливались упомянуть лишь намеками.
— Где же он мог укрыться?
— В Канаде, в Мексике, в Южной Америке. Не важно где. Важно выждать, пока все затихнет.
Джино заговорил другим тоном, будто это были мысли вслух:
— Я подумал, что ты более свободен в своих действиях, чем я. У тебя много знакомых. Ты в деле не замешан. Может быть, тебе удастся выяснить, где он скрывается, и помочь ему куда-нибудь уехать?
— Деньги у него есть?
— Ты прекрасно знаешь, что у него их никогда не было.
Теперь женщина в красном была от них уже на расстоянии трехсот метров. Эдди включил зажигание, нажал на акселератор и дал задний ход. Машина пошла по песку между дюн.
— Где твой багаж?
— У меня только чемодан. В камере хранения на автобусной станции.
Имущество Джино всегда умещалось в одном чемодане. С тех пор как он семнадцатилетним юношей покинул материнский дом, у него никогда не было постоянного жилья. Он ютился в меблирашках, месяц тут, две недели там, и найти его или передать письмо можно было только в баре, хоть он и в рот не брал ни пива, ни вина.
Снова молчание. Джино так и не зажег сигареты. Эдди даже усомнился, видел ли он когда-нибудь, что тот курит.
— Лучше нам свернуть с автострады, — не без смущения произнес старший брат. И добавил: — Сюда приехал Джо.
Братья понимали друг друга с полуслова. Очевидно, Джо решили услать подальше, как и Джино. Не впервые к Эдди присылали каких-то людей на несколько дней или недель.
Но затем ли он только прибыл, чтобы здесь отсидеться? Для этого были десятки мест, а устроили его именно у одного из братьев Рико.
— Он мне не нравится, — прошептал Эдди.
Брат пожал плечами. Они ехали по дороге, параллельной автостраде, и, когда пошли пустынные места, Джино вдруг сказал:
— Высади меня здесь.
— Как же ты доберешься?
— Автостопом.
Эдди это устраивало, но он не подал виду.
— Ты, конечно, не станешь ввязываться в дела Тони?
— Почему же? Сделаю для него все, что смогу.
Джино этому явно не поверил. Он открыл дверцу и, не протягивая брату руки, помахал ему, бросив на прощание:
— Пока!
Эдди чувствовал себя неловко. Помедлив, он поехал дальше, не оборачиваясь и следя в зеркальце за постепенно уменьшающейся фигурой брата.
Он сказал мисс Ван Несс, что едет в клуб «Фламинго». Если Бостон Фил звонил из Майами, она ему, конечно, это передала, и тот уже соединился с клубом. От этой мысли ему стало не по себе. Правда, он свободен в своих действиях и легко мог по дороге кого-нибудь встретить или где-нибудь задержаться. Наконец, могла испортиться машина. И все же его отлучка была сейчас некстати.
Он стал набирать скорость, снова выехал на автостраду и около двенадцати часов остановился перед зданием «Фламинго», на котором красовалась вывеска:
КОКТЕЙЛИ — РЕСТОРАН — ДАНСИНГ
Перед входом стояли три или четыре машины. За неимением лучшего места он поставил свою лишь наполовину в тень, толкнул дверь и очутился в баре, где благодаря кондиционированному воздуху было прохладно.
— Хэлло, Тедди!
— Хэлло, мистер Рико!
— Пат на месте?
— Хозяин у себя в кабинете.
Сначала нужно было пройти зал со стенами, разрисованными розовыми фламинго, где метрдотель обслуживал сидящих за столиками клиентов, затем гостиную с красными бархатными креслами. В глубине виднелась дверь с надписью: «Кабинет директора».
Пат Мак-Джи сразу поднялся и протянул Эдди большую и сильную руку:
— Как дела?
— Все в порядке?
— Тебе только что звонили.
— Фил?
— Он самый. Из Майами. Вот его номер. Он ждет твоего звонка.
— Он ничего не сказал?
Эдди подозрительно посмотрел на Мак-Джи. Ерунда! Фил не из тех, кто станет откровенничать с хозяином «Фламинго».
Между тем Мак-Джи снял трубку и минуты через две передал ее Эдди со словами:
— Он остановился в «Эксельсиоре». Кажется, он там не один.
На другом конце провода раздался неприятный голос Фила:
— Алло! Это ты, Эдди!
Эдди бывал в роскошных апартаментах отеля «Эксельсиор». Фил всегда занимал номер люкс, любил принимать там гостей и собственноручно приготовлять им коктейли. Он был знаком со многими журналистами, с людьми разных кругов — актерами, профессиональными спортсменами. У него можно было встретить даже нефтяных магнатов из Техаса.
— Пришлось завернуть в гараж. Моя машина…
Фил перебил его:
— Приехал Сид.
Отвечать было нечего. Эдди ждал. В номере Фила были люди: оттуда смутно доносился гул разговора.
— На двенадцатичасовой самолет ты уже опоздал. Вылетишь в два тридцать.
— Значит, я должен приехать?
— Я сказал это достаточно ясно.
— Прошу прощения. Просто хотелось уточнить.
Он говорил тоном клерка, стоящего перед директором, который сейчас потребует на проверку счета. Присутствие Мак-Джи стесняло его. Не хотелось, чтобы тот видел его унижение. Ведь здесь, в своем секторе, он был главным. Это он отдавал приказания Мак-Джи.
— Парень приехал?
— Я устроил его в магазине.
— До скорой встречи!
Фил повесил трубку.
— Всегда так, — заметил Мак-Джи. — Считает, что он пуп земли.
— Да, ничего не скажешь.
— Хотите посмотреть счета за неделю?
— Сегодня некогда. Нужно ехать в Майами.
— Я догадался. Говорят, туда приехал Сид.
Удивительно, с какой неслыханной быстротой все становилось известным. Впрочем, Мак-Джи был всего лишь владельцем придорожного бара, где стояло несколько игорных автоматов и при случае можно было сыграть партию в кости или поставить на лошадь.
Два раза в неделю Эдди объезжал свой сектор и собирал доходы. Что касается ставок, то мисс Ван Несс передавала их по телефону прямо в Майами.
Все, что он получал, шло, конечно, не ему одному. Львиную долю приходилось отсылать боссам покрупнее, но и у него оставалось достаточно, чтобы жить с полным комфортом, как он всегда мечтал.
Нет, он не был видным бизнесменом. О нем не писали в газетах, и его имя редко упоминалось в барах Нью-Йорка, Нью-Джерси или Чикаго. Но в своем округе он занимал определенное положение, и не было ни одного ночного клуба, где бы ему безоговорочно не платили установленной дани.
Никто не рискнул бы водить его за нос. Эдди слишком хорошо разбирался в бухгалтерии. Он никогда не выходил из себя и не прибегал к угрозам. Напротив, говорил очень спокойно, лаконично, и все понимали его с полуслова.
В сущности, он обращался с людьми примерно так, как Фил обращался с ним, и некоторые за его спиной даже поговаривали, что он ему подражает.
— Рюмку мартини?
— Нет. Нужно еще заехать домой переодеться.
Случалось, что в большую жару он менял костюм и белье два раза в день. Не потому ли, что и Фил делал то же самое?
Эдди нечаянно почесал щеку, и родинка снова стала кровоточить. Правда, крови было совсем мало, но он уже с беспокойством посмотрел на носовой платок.
— Это правда, что в «Самоа» опять действует рулетка? — спросил Мак-Джи.
— Изредка. По настоянию клиентов.
— С Гарретом это согласовано?
— С условием, что не будет жалоб.
— Я тоже хотел бы…
— Нет! Только не здесь! Здесь слишком на виду, слишком близко от города. Это опасно.
Шериф Гаррет был одним из его друзей. Иногда они вместе обедали. У Гаррета было достаточно оснований ни в чем ему не отказывать. Но действовать приходилось тонко. Этого не хотели понять такие люди, как Мак-Джи, они готовы были перегнуть палку.
— Прощай! Встретимся дня через два-три!
— Привет Филу! Вот уже пять лет, как он сюда не заглядывал!
Эдди сел в машину, думая о том, заметил ли Пат его озабоченность. Сначала он заехал в магазин, чтобы предупредить, что вернется завтра или послезавтра. Знала ли что-нибудь мисс Ван Несс? Ведь не сам он ее выбирал, ее прислали сверху. Джо в белом фартуке обслуживал покупательницу, и видно было, что он находит это забавным. Он подмигнул Эдди, но Рико покоробила такая фамильярность.
— Поглядывай за ним! — посоветовал он Анджело. Он очень доверял старику.
— Можете на меня положиться, патрон.
Старшие девочки еще не пришли из школы завтракать. Поджидавшая мужа Эллис сразу поняла, что есть новости.
— Ты переоденешься?
— Да. Приготовь мне чемодан.
— Едешь в Майами?
— Придется!
— Надолго?
— Еще не знаю.
Он не решился ей сказать, что видел Джино, хотя и был уверен, что жена его не подведет. Она была не из тех женщин, которые треплют языком. Если он почти не посвящал ее в свои дела, то только потому, что это его стесняло бы. Эллис, без сомнения, догадывалась, чем он занимается. Но Эдди предпочитал избегать лишних подробностей. Ему хотелось, чтобы его дом, его семья были подальше от круга его деловых интересов.
Он очень любил Эллис и особенно ценил, что она любит его таким, каков он есть.
— Ты позвонишь?
— Позвоню сегодня же вечером.
Когда Эдди уезжал, он звонил домой ежедневно, а иногда и по два раза в день. Расспрашивал о детях, обо всех новостях. Ему было необходимо чувствовать, что дом стоит на месте со всем, что в нем есть.
— Возьмешь белый смокинг?
— На всякий случай положи. Вдруг понадобится.
— Три костюма?
Она не впервые снаряжала его.
— У тебя на щеке кровь.
— Да, я знаю.
Перед отъездом он еще раз приложил к родинке квасцы, потом пошел поцеловать спавшую после завтрака Бэби. «Когда же наконец она заговорит?» — в сотый раз подумал он.
Что будут впоследствии думать о нем его старшие дочери? Какое воспоминание останется у них об отце? Эти мысли частенько мучили его.
Эдди обнял жену. У нее было такое нежное тело, такие приятные губы!
— Постарайся не задерживаться!
Он вызвал такси, чтобы не оставлять Эллис без машины. Шофер знал его и назвал боссом.
Пассажиры, севшие в Тампе и еще раньше, уже успели снять галстуки и пиджаки. Эдди редко позволял себе на людях такую вольность. Он сидел прямо, как в автобусе, и с безразличным видом смотрел вперед, только изредка окидывая взглядом рыжевато-зеленые джунгли, над которыми пролетал самолет. Когда стюардесса с улыбкой спросила у него, не хочет ли он выпить чаю или кофе, он лишь кивнул головой. Эдди вовсе не считал, что с женщинами непременно нужно быть любезным. Он не был с ними и груб. Просто питал к ним недоверие.
Жизнь научила его ко многому относиться с недоверием, и это явно шло ему на пользу. Глядя время от времени в иллюминатор, он различал сверкающую ленту дороги, тянувшуюся вдоль прямой линии канала, на котором не было видно ни одной лодки. Канал этот был оросительным. В его стоячих черных и, наверное, липких водах скользили аллигаторы и еще какие-то твари, о присутствии которых можно было догадаться по непрестанно поднимавшимся на поверхность большим пузырям.
На протяжении свыше полутораста миль здесь не встретишь ни дома, ни бензоколонки. И ни одного тенистого участка! Иногда за целый час не увидишь ни одной машины!
У Эдди всегда было неспокойно на душе, когда приходилось одному проезжать по этим местам. Даже воздух, словно отяжелевший от зноя, казалось, враждебно ворчал. На одном конце автострады раскинулся Майами с улицами, обсаженными пальмами, и вздымавшимися к небу белоснежными отелями, на другом — тихие опрятные городки Мексиканского залива.
А посредине — буквально «ничейные» земли: раскаленные джунгли, отданные во власть бесчисленных зверей.
Что будешь делать в таком месте, если вдруг за рулем почувствуешь себя плохо?
А вот в самолете дышишь кондиционированным воздухом, и времени уходит не больше, чем нужно было в детстве на переезд в автобусе из Бруклина в центр Манхэттена.
И все же он всегда нервничал, когда уезжал из дому. С тем же чувством он в былые времена покидал свой квартал в Бруклине.
В Майами он не был боссом. Никто его не узнавал ни на улицах, ни в барах. Люди, которых он собирался повидать, жили в совсем ином мире. Они были сильнее его, и он зависел от них.
Ему не раз случалось сюда приезжать. Почти все крупные боссы ежегодно проводили несколько недель в Майами или на Палм-Бич.
Западным побережьем Флориды они пренебрегали и, если им нужен был Эдди, вызывали его к себе.
И сейчас, как всегда, он с волнением готовился к этой встрече, не столько думая о том, что он скажет, сколько стараясь ощутить уверенность в себе. Это было самое главное. Необходимо было внутреннее убеждение, что правда на его стороне.
Всю жизнь он поступал именно так. Даже в те годы, когда некоторые товарищи в Бруклине посмеивались над ним, называя бухгалтером.
А кто из них теперь жив и мог бы убедиться, что он избрал правильный путь?
Впрочем, они все равно бы не одобрили его жизненного пути. Даже Джино не одобрял. Эдди всегда казалось, что брат смотрит на него не с завистью, а с презрением.
Ну что ж! Значит, Джино и все другие ошибались!
Внушив себе это, он приободрился и теперь мог спокойно ждать предстоящей встречи с Филом и Сидом Кубиком.
Как бы ни важничал Бостон Фил, мнение Сида Кубика значило больше, и Фил это прекрасно понимал.
Эдди всегда шел по прямому пути.
В юности открывалось много возможностей выбрать себе дорогу. Тогда Организация еще не была тем, чем стала теперь. Собственно, ее по-настоящему и не существовало. В ту пору только называли имена крупных боссов, которым удалось выдвинуться во время сухого закона. Иногда случалось, что они договаривались о проведении совместной операции, делили сферы влияния, объединяли свои силы, но чаще всего такие дела оканчивались грандиозными побоищами.
А где-то на заднем плане копошились сотни мелких гангстеров. Одним доставался какой-нибудь квартал, другим несколько улиц, а остальные довольствовались случайным рэкетом.
Так было и в Бруклине, и в южной части Манхэттена. Парни, с которыми Эдди ходил в школу, уже в двадцать лет мнили себя важными персонами и с помощью двух или трех товарищей пытались выкроить себе свой собственный участок. Убивать приходилось не только тех, кто мешал, убивать приходилось и для престижа.
А престижа они действительно добивались. С завистью и восхищением смотрела вся улица, как шикарно одетые парни выходили из открытой машины у дверей какого-нибудь бара или бильярдной.
Не это ли ослепило Джино? По правде говоря, Эдди так не думал. Джино не был похож на других. Он никогда никому не пускал пыль в глаза, не красовался перед девушками. Если он стал убийцей, то только по призванию. Он убивал с удивительным хладнокровием, будто утолял жажду мести, и, вероятно, ему доставляло тайное наслаждение нажимать курок своего автоматического пистолета, направленного на живую мишень.
Некоторые открыто осуждали его. Эдди предпочитал в этот вопрос не углубляться. Ведь речь шла о его брате. А Джино, наверное, уже трясется в автобусе, который идет к Миссисипи или в Калифорнию.
Сам Эдди никогда не пытался работать в одиночку. Его ни разу не арестовывали. Он был одним из немногих уцелевших от прежнего времени, на кого не завели дела в полиции и у кого даже не брали отпечатков пальцев.
Когда-то, еще безусым юнцом, Эдди собирал на улице мелкие ставки для местного букмекера, который давал ему за труды два-три доллара, если день бывал удачным. В школе Эдди считался хорошим учеником. Из братьев Рико только он один ходил в школу до пятнадцати лет.
Как-то раз в подсобном помещении одной из парикмахерских было организовано целое агентство для сбора ставок. Здесь по-настоящему и началась его деятельность. На стене висела черная доска, на которой записывали мелом клички лошадей и занятое ими место. Тут же висело около десятка телефонных аппаратов и суетились столько же, если не больше, клерков. На скамейках сидели игроки в ожидании результатов. Хозяина звали Фалера, но всем было известно, что работает он не на себя, что над ним есть кое-кто повыше.
Разве не так было и сейчас?
Ведь и над Филом, и над Сидом Кубиком, и даже над таким боссом, как Старый Мосси, владельцем многих казино, построившим в Рено ночной клуб, который обошелся ему в несколько миллионов, были птицы еще поважнее, а кто именно — об этом Эдди ничего не знал.
Говорили о какой-то Организации. Некоторые делали предположения, пытались что-то узнать, болтали лишнее. Другие, считая себя достаточно сильными, чтобы не прибегать к покровительству, сами претендовали на высокое положение, но это им редко удавалось. Все эти Нитти, Караччиоло, Диллоны, Лендисы и десятки других отправлялись в один прекрасный день в автомобильную поездку, обрывавшуюся на каком-нибудь пустыре, или после обильного ужина грохались на землю изрешеченные пулями, как недавно Кармине.
Эдди признавал только честную игру, и Сиду Кубику, хорошо знавшему его мать, это было известно. Другие, те, что стояли над ним, тоже должны были это знать.
Вот уже много лет, как именно его, Эдди Рико, посылали туда, где возникало новое агентство. Он стал настоящим экспертом. Ему приходилось работать в Чикаго, в Луизиане и в течение нескольких недель помогать налаживать дела в Сент-Луисе и во всем штате Миссури.
Он был спокоен, пунктуален и никогда не требовал больше, чем ему полагалось.
Эдди мог с точностью до нескольких долларов подсчитать прибыль от игорного автомата, мог определить средний доход от рулетки или от игры в кости. А в тайнах лотереи он разбирался, как никто другой:
Про него говорили: «Этого вокруг пальца не обведешь!»
Он продолжал разъезжать и после женитьбы, но, когда родилась старшая дочь, попросил переменить ему должность. Другой на его месте стал бы требовать, ссылаясь на заслуги. Но Эдди не настаивал — просто подал обоснованное заявление, которое говорило само за себя.
Давно уже он мечтал о самостоятельном секторе. Карта Соединенных Штатов была ему знакома как свои пять пальцев. Казалось, все выгодные места уже распределены. Майами и восточное побережье Флориды с казино и роскошными отелями, куда каждую зиму со всех концов света устремлялись сливки общества, составляли один из самых больших участков; Он был настолько велик, что пришлось его разделить на три или четыре сектора, и Бостону Филу часто приходилось туда наведываться, чтобы следить за порядком и мирить местных боссов.
На западном побережье выгодных дел не было. Туда никто и не просился. Городки, раскинувшиеся вдоль пляжей и лагун в двадцати — тридцати милях друг от друга, привлекали более скромную публику — отставных офицеров, крупных чиновников, промышленников из разных мест. Они либо спасались там от зимних холодов, либо переселялись туда на постоянное жительство.
— Договорились, малыш! — сказал ему Сид Кубик, ставший теперь широкоплечим мужчиной с крупной, будто высеченной из белого камня, головой.
Кто, как не Эдди, сделал это побережье таким, каким оно стало теперь? Боссы это прекрасно понимали. Об этом им красноречиво напоминали ежегодные доходы.
Кроме того, за все десять лет там не произошло ни одного убийства. Ни одной скандальной истории, раздутой в газетах.
Кому, как не Эдди, пришло в голову для маскировки купить за бесценок фруктово-овощное предприятие, которое в ту пору не давало никакой прибыли?
А теперь «Оптовая торговля фруктами» имела уже три филиала в разных местах, и Эдди мог бы жить только на прибыль с нее.
Эдди не сразу обзавелся собственным домом. Сначала он снял квартиру в приличном, но не слишком шикарном квартале. И не сразу стал налаживать связи с шерифом и начальником полиции, как это сделали бы на его месте другие.
Эдди Рико решил подождать, пока он приобретет репутацию честного коммерсанта, образцового отца семейства, человека положительного, который каждое воскресенье ходит в церковь и щедро жертвует на благотворительные нужды.
Только тогда он посетил шерифа и к этому визиту готовился так же тщательно, как сейчас в самолете — к предстоящей встрече в Майами. Он говорил с шерифом веско и уверенно:
— В округе существует восемь игорных домов, с десяток мест, где собирают ставки на лошадей, и не менее трехсот игральных автоматов в разных пунктах, включая и два загородных клуба.
Так оно и было на самом деле. Все сходилось в руках мелких жучков, действовавших на свой страх и риск.
— Время от времени, — продолжал он, — разные лиги с возмущением разглагольствуют о падении нравов, проституции и тому подобных вещах. Вы кое-кого арестовываете. Их осуждают или оправдывают. А затем они снова берутся за старое или на их место приходят другие. Вы прекрасно понимаете, что изжить это невозможно.
Пусть ему, Эдди, предоставят свободу действий, и число злачных мест будет ограничено, они попадут под наблюдение, и тогда наладится порядок. Игроки перестанут жаловаться, что их обирают шулера. Несовершеннолетние девушки больше не будут появляться в барах или на панели. Короче говоря, скандалы прекратятся.
О вознаграждении можно было не говорить. Шериф прекрасно понимал, что и ему кое-что перепадет. Правда, власть его не выходила за пределы города, но через несколько недель у Эдди был установлен контакт и с начальником полиции.
С владельцами баров Рико держался еще холоднее и уверенней: людей подобного типа он знал насквозь.
— Допустим, ты теперь имеешь столько-то долларов в неделю. Но часть этих денег у тебя вымогают полиция и всякие политиканы. А бывает и так, что, несмотря на это, твою лавочку закрывают, а тебя отдают под суд… С помощью Организации ты удвоишь свои доходы, перестанешь бояться каких-либо подвохов и работать будешь почти в открытую. Все пойдет как по маслу. И даже при условии, что половину придется отдавать нам, ты все равно не останешься внакладе… Если ты считаешь, что тебя это не устраивает, с тобой поговорят мои знакомые парни. Но имей в виду, на вежливость тут рассчитывать не приходится.
Такие разговоры доставляли ему удовольствие. Он чувствовал себя хозяином положения. И только вначале, когда разговор еще не клеился, у него едва заметно дрожала верхняя губа.
Он никогда не носил с собой оружия. Единственный пистолет, которым обладал Эдди, лежал в ящике его ночного столика. Что касается кулаков, то для этого он слишком ненавидел удары и кровь. Эдди дрался только один раз в жизни, в шестнадцать лет, и с ним случился обморок, когда ему разбили нос.
— Можешь подумать. Ведь я не тороплю. Завтра зайду еще раз.
Сменился шериф. Но и с новым, с Уиллом Гарретом, дела пошли не хуже, равно как и с Крэгом — начальником полиции.
Журналисты сразу учуяли, чем пахнет, и тоже позаботились о своей выгоде. Правда, чаще всего выражалась она не в денежных знаках, а в обедах, коктейлях и хорошеньких девочках.
Эдди знал, что думает о нем Джино. Но это не мешало ему быть убежденным в своей правоте. Что ни говори, а дом его — один из самых красивых на Сиеста-Бич. У него жена, с которой можно показаться в любом обществе, не боясь, что она допустит какую-нибудь оплошность. Старшие девочки учатся в лучшей частной школе. Для большинства жителей Санта-Клары и окрестностей он — процветающий коммерсант, и подпись его достаточно солидна.
Три месяца назад он отважился на рискованный шаг: выставил свою кандидатуру в члены «Загородного клуба», который находился в двух шагах от его дома, на Сиеста-Бич, и куда доступ был очень ограничен. В ожидании ответа он всю неделю так волновался, что изгрыз себе ногти. Когда же наконец ему по телефону сообщили, что он принят, у Эдди выступили на глазах слезы и он долго сжимал в объятиях Эллис, не в силах вымолвить ни слова.
Эдди не любил Фила, который никогда не жил в Бруклине и добился своего положения иными средствами, чем он. Впрочем, каковы были эти средства, он точно не знал и не хотел доверять слухам.
Что бы там ни было, существовал Сид Кубик, который знал цену старшему Рико и был когда-то спасен его матерью.
Эдди поднялся, снял с сетки чемодан, смешался с толпой пассажиров, спустился по трапу, и сразу же его окутал влажный зной. Он долго выбирал такси, так как питал отвращение к старым машинам с продавленными сиденьями и предпочитал, чтобы шофер выглядел импозантно.
— В «Эксельсиор»!
Майами не ослеплял его. Огромный город, кричащая роскошь. Поистине роскошны были обсаженные пальмами улицы, где крупные фирмы с Пятой авеню открыли свои филиалы. Среди садов возвышались величественные белые и розовые особняки, выходившие на лагуну. Почти все домовладельцы имели собственные яхты, причаленные к частным молам. А моторных лодок и глиссеров[30] было не перечесть!
В Нью-Йорке, в Бруклине, ходили слухи, что здесь в одном из лучших домов круглый год живет какой-то крупнейший босс, что спальня его бронирована и он постоянно держит при себе полдюжины телохранителей.
Эдди это совсем не занимало. Тем он и был силен, что не интересовался чужими делами.
Если он жил спокойно, то только потому, что знал свое место, никому не завидовал и на чужое не зарился.
Отель «Эксельсиор» — прекрасное здание в двадцать семь этажей. При нем на берегу моря огромный плавательный бассейн. Вдоль стен большого холла — киоски с предметами роскоши. Одни только ливреи служащих должны стоить целое состояние!
— Будьте любезны вызвать мистера Кубика!
Вежливый, уверенный в себе, он ждал. Портье набрал номер.
— Мистер Кубик просит вас подождать здесь. У него совещание.
Такое мог придумать Фил, чтобы поколебать его уверенность в себе и подчеркнуть свое собственное высокое положение. Но то ведь Фил, а не Сид Кубик. Вполне естественно, что Сид Кубик занят, что у него совещание… Он ворочает такими делами, что может потягаться с любым торговым домом, с любой страховой компанией. И дела у него посложнее — их нельзя проводить по конторским книгам.
Прошло четверть часа, и Эдди захотелось пить. В глубине холла находился бар, погруженный, как обычно, в полумрак и располагавший к покою.
Случалось, что перед важным свиданием Эдди выпивал рюмку виски, иногда две. Если он так не поступал сегодня, то только потому, что хотел доказать самому себе, что совсем не боится.
А чего ему, собственно, бояться? В чем его могут упрекнуть? Несомненно, Кубик будет говорить с ним о Тони. Но ведь он не может быть в ответе ни за женитьбу брата, ни за его поведение!
Рядом с ним беспрерывно поднимался и опускался один из лифтов, и всякий раз, как из него выходили люди, Эдди пытался отгадать — не они ли присутствовали на совещании у Сида.
— Синьор Рико?
— Да. — У него екнуло в груди.
— Вас ждут в номере тысяча двести шестьдесят два.
Лифт поднялся бесшумно и быстро. Светлые коридоры были застланы толстыми зелеными дорожками. На дверях поблескивали медные номера.
Раньше, чем Эдди успел постучать, дверь номера 1262 открылась, и Фил молча протянул ему руку, равнодушную руку, которая не отвечала на пожатие. Высокий, в чесучовом костюме мужчина, лысеющий, с расплывающимися чертами лица.
Жалюзи на окнах, по-видимому выходивших на море, были приспущены.
— А где Кубик? — спросил Эдди, оглядывая просторный номер.
Фил подбородком указал на неплотно закрытую дверь. Легко было догадаться, что тут и в самом деле происходило совещание: на круглых столиках стояли стаканы, а в пепельницах — четыре или пять недокуренных сигар.
Из соседней комнаты, распространяя сильный запах одеколона, вышел Кубик, голый до пояса, с полотенцем в руке.
— Садись, малыш!
У него была мощная волосатая грудь, мускулистые, как у боксера, руки, и все в нем, особенно подбородок, казалось высеченным из камня.
— Приготовь ему хайбол, Фил!
Отказаться было неудобно, и Эдди не стал возражать.
— Я сейчас приду, — сказал Кубик.
Он вышел и вскоре вернулся, заправляя подол рубахи в холщовые штаны.
— Ты знаешь что-нибудь о брате?
«Неужели он пронюхал, что Джино поехал не прямо в Калифорнию?» — подумал Эдди. Лгать было опасно.
— О Тони? — предпочел переспросить он, в то время как Фил клал в бокал кусочки льда.
— Да. Он тебе писал?
— Нет. Писала мама. Сегодня утром я получил от нее письмо.
— Что ж она пишет? Я очень люблю твою мать, она смелая женщина. Как она поживает?
— Хорошо.
— Она видела Тони?
— Нет. Мама пишет, что он женился, но она не знает на ком.
— Он к ней не приезжал последнее время?
— Как раз на это она и жалуется.
Кубик опустился в кресло и вытянул ноги. Потом нащупал рукой ящик с сигарами. Фил вовремя поднес ему золотую зажигалку со своими инициалами.
— И это все, что ты знаешь о Тони?
Лучше было играть в открытую. Казалось, Кубик не следит за ним, но время от времени Эдди чувствовал, как тот бросает на него быстрый и зоркий взгляд.
— Мама удивляется, что к ней заходят незнакомые люди и спрашивают о Тони. В ее письме чувствуется беспокойство.
— Она думает, что это полиция?
Эдди глянул на Кубика в упор.
— Нет, — решительно произнес он.
— Ты знаешь, где Джино?
— В том же письме мать сообщает, что его послали в Калифорнию.
— Ты захватил письмо с собой?
— Я его сжег. Я всегда сжигаю письма, когда их прочту.
Это была правда. Ему не было смысла лгать. Свои дела он устраивал так, чтобы по возможности не лгать, особенно Кубику. А длинный юркий Фил все время вертелся возле них с довольной усмешкой, которая не нравилась Эдди. Казалось, Филу не терпится услышать продолжение разговора.
— Мы тоже не знаем, где Тони, и это очень опасно, — произнес Кубик, разглядывая свою сигару. — Я надеялся, что хоть тебе он написал. Ведь известно, что вы все трое очень дружны.
— Вот уже два года, как мы с Тони не виделись.
— Но ведь он мог тебе написать. Очень жаль, что он этого не сделал.
Чувствовалось, что Фил доволен. Бостон Фил не был итальянцем, но он был очень смуглым. Вероятно, в его жилах текла испанская кровь. Уверяли, будто он учился в колледже. Эдди всегда казалось, что Фил относится с каким-то презрением, может быть, даже с ненавистью ко всем тем, кто начинал школу жизни на шумных улицах Бруклина.
— Вот уже полгода, как Тони не работает на нас.
Эдди и глазом не моргнул. Нельзя было показывать, что он что-то знает.
— С тех пор никто его больше не видел. И он даже не поздравил тебя ни с Рождеством, ни с Новым годом?
— Нет.
И это была правда. Эдди невольно улыбнулся. Такие же точно вопросы задал бы и он. Эдди никогда сознательно не подражал Кубику, тем более Филу, но там, где он был главным, в своем секторе, он инстинктивно вел себя так же, как и они.
Эдди даже не притронулся к бокалу, в котором таяли кусочки льда. Его собеседники тоже не пили. Зазвонил телефон. Фил взял трубку:
— Алло!.. Да… Не раньше чем через полчаса… У него совещание…
— Это Боб, — повесив трубку, вполголоса сказал он Сиду.
— Может подождать!
Кубик уселся в кресло поглубже, все еще занятый своей сигарой, на конце которой образовался столбик серебристо-белого пепла.
— Девушку, на которой женился твой брат, зовут Нора Малакс. Она работала в одной из контор на Сорок восьмой улице в Нью-Йорке. Ей двадцать два года, и, говорят, она красива. Тони познакомился с ней в Атлантик-Сити, когда ездил в последний раз на отдых.
Сид помолчал, а Фил подошел к окну, чтобы взглянуть на улицу сквозь узкие щели жалюзи.
— Три месяца назад нью-йоркская мэрия выдала лицензию на брак на имя Тони и этой девушки. Где они поженились — неизвестно. Для этого они могли выбрать любое предместье, любой поселок.
Кубик сохранил легкий акцент. Голос у него был глуховатый.
— Я знал когда-то семью Малаксов, но, скорее всего, это однофамильцы. Отец Норы владеет фермой в Пенсильвании. Кроме нее, у него есть еще сын или сыновья.
Эдди не нравилось, что до сих пор все шло так гладко. Ехидная усмешка Фила не предвещала ничего хорошего. Не ухмылялся бы он так, если бы разговор должен был продолжаться в том же тоне.
— Слушай меня внимательно, малыш! Брата ее зовут Питер. Питер Малакс. Этот молодой человек двадцати шести лет вот уже пять лет работает в правлении «Дженерал электрик» в Нью-Йорке.
Последние слова он произнес с неосознанным уважением. Ведь «Дженерал электрик» была гигантской фирмой — побольше, чем их Организация.
— Несмотря на возраст, молодой Малакс уже заместитель начальника отдела. Он не женат, занимает скромную квартиру в Бронксе и все вечера проводит за работой.
Эдди сразу понял, что конец фразы в устах Сида имеет какой-то особый смысл. Не зря же он так внимательно следил за выражением лица Эдди.
— Теперь ты понимаешь, что это честолюбец? Несомненно, он мечтает подниматься по ступеням служебной лестницы и в мечтах уже видит себя среди сотрудников генерального штаба компании.
Может быть, ему хотели дать понять, что Питер Малакс принадлежит к тому же типу людей, что и он, Эдди? Нет, тут что-то другое. Иначе Фил не сидел бы с таким многозначительным видом. Он, Эдди, никогда не метил так высоко. С него хватало и сектора во Флориде, и он не лез к великим мира сего. Разве Сид Кубик этого не знал?
— Передай-ка ему фотографию, Фил!
Бостон Фил достал из ящика снимок и протянул Эдди. Это было моментальное фото, сделанное на улице «Лейкой», а потом увеличенное. Сделано оно было, по-видимому, совсем недавно, так как молодой человек был в легком костюме и соломенной шляпе.
Он был высокий, худощавый и производил впечатление блондина со светлой кожей. Питер Малакс шел крупным, решительным шагом, прямо вперед.
— Узнаешь это здание?
На фото можно было разглядеть часть стены и ступеньки у входа.
— Главное здание полиции? — спросил Эдди.
— Так оно и есть. Я вижу, ты не забыл свой родной город. Джентльмена запечатлели в ту минуту, когда он во второй раз направлялся с визитом к высокому начальству. Это было примерно с месяц назад. Больше он туда не ходил, но к нему на дом частенько наведывался один лейтенант. Тайные переговоры!
Кубик сделал ударение на последних словах и громко рассмеялся.
— Но и у нас в этом доме есть свои информаторы. Нам стало известно, что молодой Малакс явился туда, разыгрывая из себя человека солидного и порядочного, чтобы сообщить, что его сестренка попала в руки какого-то гангстера и, несмотря на предостережения брата, вышла за него замуж. Теперь ты начинаешь понимать?
Эдди, явно смущенный, утвердительно кивнул.
— Это еще не все. Ты помнишь дело Кармине?
— Читал в газетах судебные отчеты.
— А больше ничего не знаешь?
— Нет.
На этот раз он вынужден был солгать.
— Вскоре за этим было еще и другое дело. Один тип слишком распустил язык, и необходимо было закрыть ему рот, чтобы он не проболтался перед большим Жюри.
Кубик и Фил пристально смотрели на Эдди. Но он не шелохнулся.
— Во втором деле за рулем сидел Тони.
Ему стоило большого труда не выдать своих чувств.
— В первом деле, деле Кармине, твой другой брат, Джино, сыграл свою обычную роль.
Кубик стряхнул на ковер пепел. Сидевший сзади него Фил не спускал глаз с Эдди.
— Все это молодой Малакс сообщил полиции. Вероятно, Тони был настолько влюблен, что не пожелал скрыть от жены свое прошлое.
— А она рассказала брату?
— Это еще не все.
То, что было дальше, оказалось значительно важнее, чем мог предполагать Эдди. Он был подавлен и старался не смотреть на Фила, сохранявшего свою зловещую усмешку.
— По словам Питера Малакса, добропорядочного гражданина, стремящегося помочь правосудию очистить Соединенные Штаты от гангстеров, а заодно и приобрести этим некоторую популярность, твой брат Тони готов отречься от своего прошлого и терзается угрызениями совести… Ну, что ты скажешь? Ведь ты знаешь Тони лучше, чем я.
— Это на него не похоже.
Ему хотелось решительно протестовать, напомнить о прошлом братьев Рико, но он был так взволнован, что вдруг не стало ни голоса, ни сил, и он мог вот-вот заплакать.
— Возможно, что Малакс и прихвастнул. Но ясно одно: он уверял полицию, что, если Тони допросить особым образом, если подойти к нему мягко и дать понять, что у него есть шансы выпутаться, он может «расколоться» и выдать сообщников.
— Неправда!
Эдди чуть не вскочил с кресла. Но его удержал взгляд Фила. И еще то, что ему не хватало внутреннего убеждения.
— Я не настаиваю, что это правда. Но, бесспорно, это правдоподобно. Ни ты, ни я — мы не можем знать, как будет вести себя Тони, если его арестуют и сделают ему заманчивое предложение. Подобное случалось и до него. Обычно мы лишаем наших людей возможности поддаться искушению. Такое могло бы случиться и с Кармине, если б твой брат Джино вовремя его не убрал. В тот раз Джино был не один. С ним в машине сидел кое-кто поважнее его.
Винче Веттори! Эдди знал это имя, хоть ему и не полагалось его знать. Если Веттори и не стоял на самой вершине пирамиды, то, по крайней мере, пользовался почти таким же авторитетом, как Кубик.
Таких людей никогда не подвергнут риску. Их арест был бы слишком опасен. Они могут потянуть за собой всю цепочку.
— Ты знаешь Винче?
— Встречался с ним один раз.
— Он тоже был в машине, когда убирали свидетеля.
Снова пауза. Еще значительнее, чем раньше. Фил зажег сигарету и повертел в руках зажигалку.
— Ты понимаешь, что нельзя дать Тони проболтаться?
— Он ничего не скажет.
— Чтобы быть в этом уверенным, нужно прежде всего его найти.
— Я думаю, это не так уж трудно.
— Может быть, для тебя. Мне кажется, старый Малакс знает, где он. Даже сидя на своей ферме. Молодожены приезжали к нему. Если станем его расспрашивать мы, он насторожится. Другое дело ты, брат Тони.
Капельки пота выступили у Эдди на лбу. Он стал теребить родинку, и она снова закровоточила.
— Так вот, малыш. Твой отец спас мне жизнь, так и не узнав об этом. Моей спасительницей оказалась и твоя мать, но она знала, что делает. Вот уже тридцать лет, как она оказывает нам услуги. Джино — исправный работник. Ты тоже всегда работал хорошо, да и на Тони до сих пор не было оснований жаловаться. Важно только, чтобы он не проболтался. Вот и все. Оказавшись проездом в Майами, я решил вызвать тебя к себе. Я убежден, что тебе удастся нас выручить. Правильно я говорю?
Эдди поднял глаза.
— Да, — почти машинально произнес он.
— Я уверен, что ты его разыщешь. Если за ним уже охотится ФБР, Соединенные Штаты недостаточно велики, чтобы его укрыть. Мне бы также не хотелось, чтобы он отсиживался где-нибудь в Мексике или Канаде. Но знай я, например, что он в Европе, я бы более или менее успокоился. Остались еще какие-нибудь Рико на Сицилии?
— У нашего отца было восемь братьев и сестер.
— Как раз подходящий для Тони случай познакомиться с ними и представить им жену.
— Да.
— Надо его уговорить, найти веские аргументы.
— Да.
— И надо сделать это поскорее.
— Да.
— На твоем месте я начал бы со старого Малакса.
Он снова сказал «да», а Сид в это время потянулся за пепельницей.
Фил направился к двери.
— Кстати, как там в Санта-Кларе? Дела идут хорошо?
— Очень хорошо.
— Теплое местечко?
— Да.
— Жалко было бы потерять?
Только бы Фил перестал усмехаться.
— Я сделаю все, что смогу.
— Это будет не так уж трудно.
У Эдди кружилась голова, хоть он и не притронулся к виски.
— На твоем месте я бы сразу отправился в Пенсильванию, не заезжая в Санта-Клару.
— Я так и сделаю.
— Кстати, как там Джо?
— Работает за прилавком.
— За ним присматривают?
— Я поручил его Анджело.
Кубик встал, протянул свою ручищу и так крепко сжал руку Эдди, что она побелела.
— Нельзя допустить, чтобы Тони проговорился. Ясно?
— Да.
Он даже забыл попрощаться с Филом. Две женщины в шортах дожидались лифта, но Эдди видел только два светлых пятна. Спустившись в прохладный холл, он почувствовал головокружение и вынужден был опереться о колонну.
Хозяин гаража в Гаррисберге, у которого Эдди взял машину, указал ему дорогу на карте, прикрепленной кнопками к стене. Слышались раскаты грома, но дождь еще не пошел. Ехать нужно было по главной магистрали до Карлайла, свернуть направо, на 274-ю дорогу, потом, оставив позади маленький поселок под названием Драмголд, повернуть налево — на 850-ю. Не доезжая до Элинди, он сразу увидит кирпичное здание с высокой трубой. Это старый сахарный завод. Оттуда начинается нужная дорога!
Все эти сведения, как бывало в школьные годы, механически отпечатались в его памяти, вплоть до числа миль от одного пункта до другого.
Когда он ехал еще по ответвлениям автострады, стал накрапывать дождь и через несколько секунд превратился в такой ливень, что «дворники» на ветровом стекле оказались против него бессильны. Вода сплошным потоком стекала по стеклу, и все вокруг искажалось, как в кривом зеркале.
Минувшей ночью Эдди спал плохо. Вечером, прилетев в Вашингтон, он узнал, что через час отправляется самолет на Гаррисберг, и решил им воспользоваться, даже не обеспечив себе по телефону номер в гостинице. Нервничать он начал уже во время полета. При посадке в Джексонвилле пассажиры увидели, как на краю аэродрома догорали обломки такого же точно самолета, потерпевшего катастрофу за час до их прибытия.
В двух или трех приличных отелях Гаррисберга не нашлось ни одного свободного номера. Как видно, здесь был местный праздник или ярмарка. Поперек улиц висели цветные полотнища, издали виднелась триумфальная арка, и, несмотря на полночный час, по городу бродили музыканты.
Наконец такси доставило его в какой-то сомнительный отель, где ванна была вся в желтых подтеках, а на тумбочке у кровати рядом с Библией стоял радиоприемник, который можно было включить, бросив в скважину монету в двадцать пять центов.
Всю ночь в соседнем номере, раздобыв у посыльного бутылку виски, буйствовала пьяная пара, и напрасно Эдди несколько раз стучал им в стенку.
Что говорить, в юности он терпел и не такое. Когда он был мальчишкой, у них вообще не было ванной комнаты и вся семья раз в неделю, по субботам, мылась на кухне. Может быть, потому он так и трудился — чтобы иметь когда-нибудь настоящую ванную. Настоящую ванную и возможность ежедневно менять белье!
Он даже не заметил, как проехал Карлайл. Указатели стояли вдоль всей автострады, но машина неслась с такой скоростью, а покрышки так шуршали по мокрому асфальту, что трудно было внимательно следить за дорогой, и он не успевал сквозь дождевую завесу читать надписи.
Уже пора было свернуть с главной магистрали, но Эдди проскочил 274-е шоссе и, чтобы снова выехать на него, вынужден был сделать большой крюк по деревенским дорогам и каким-то пригородам. Как назло, проехав еще две мили, он увидел, что дальше путь загражден. Надпись с длинной стрелой гласила: «Объезд».
Эдди наугад продвигался вперед, наклоняясь над рулем, чтобы хоть что-нибудь разглядеть сквозь грозу. Удалось выехать с грунтовой дороги на асфальт, но радость была недолгой. Миновав какой-то хутор, он снова очутился на грунтовой дороге.
Теперь появились горы. Деревья казались черными. Сбоку виднелась ферма, дальше расстилались поля, и вслед ему глядели перепуганные коровы.
Судя по всему, он сбился с пути и поэтому никак не мог отыскать даже следов Драмголда, который, по-видимому, остался где-то позади. Нигде ни одного указателя. Чтобы расспросить про дорогу, нужно было остановить машину у какой-нибудь фермы, выйти и под дождем стучать в дверь. Эдди не был уверен, что кого-нибудь там найдет. Казалось, все люди исчезли с лица земли.
Наконец показалась бензоколонка. Пришлось сигналить с десяток раз, пока к машине не вышел здоровый рыжий парень в дождевике.
— Как проехать в Уайт-Клауд?
Парень почесал в затылке и побрел к соседней лачуге, чтобы в свою очередь у кого-то спросить. И снова потянулись склоны, леса, потом озеро, такое же хмурое, как небо. Еще несколько часов пути — он был ужасно голоден, после утренней чашки кофе у него во рту не было ни крошки, — и наконец он увидел в лощине несколько деревянных строений. На фронтоне одного из них, выкрашенного в темно-желтый цвет, черными буквами было выведено: «Торговый пост Иезекииля Хиггинса».
Про эту вывеску и говорил человек из гаража. Итак, наконец он в Уайт-Клауде, где живет старый Малакс.
Вдоль всего фасада шла веранда. Ее левая часть была отведена под лавку, похожую на лавку первых поселенцев. Здесь можно было купить любой товар: мешок муки, лопату, грабли, сбрую, консервы и наряду с этим конфеты и рабочие комбинезоны. Над средней дверью красовалась вывеска «ОТЕЛЬ», а над правой — «ТАВЕРНА».
В глубине веранды, с крыши лились потоки воды, растянувшись в кресле-качалке, курил черную сигару какой-то человек. Казалось, его забавляло, как Эдди пытается проскочить под дождем.
Сначала Эдди не обратил на него внимания. Он раздумывал, какую из трех дверей ему избрать, и наконец решил войти в таверну, где сидели, склонив головы над стаканами, два безмолвных, как мумии, старика. Таких древних старцев можно встретить только в отдаленных сельских местностях. Один из них после долгого молчания открыл рот и произнес:
— Марта!
Из кухни вышла женщина, вытирая руки о передник.
— Что вам нужно? — спросила она.
— Это Уайт-Клауд? — обратился к ней Эдди.
— А что же еще?
— Здесь живет Ганс Малакс?
— И тут, и не тут. Его ферма в четырех милях отсюда, по ту сторону горы.
— У вас найдется что-нибудь поесть?
Человек, сидевший в качалке, теперь стоял в дверях и с усмешкой глядел на Эдди. Эта сцена, по-видимому, уже забавляла его. Эдди нахмурил брови.
Он не знал этого человека и был убежден, что никогда раньше не встречал. И все же он был убежден, что этот тип провел свое детство в Бруклине и находился здесь не случайно.
— Я могу приготовить вам омлет.
Эдди согласился, и женщина исчезла. Потом вышла снова, чтобы спросить, не выпьет ли он чего-нибудь.
— Стакан воды.
Ему казалось, что он попал на край света. На стенах висели литографии двадцати- или тридцатилетней давности. Вероятно, такие же картинки когда-то украшали лавку его отца. И запах был такой же, как в Бруклине, только с примесью ароматов деревни и дождя.
Оба старца, будто застыв навек, не сводили с него воспаленных глаз. У одного из них была козлиная бородка.
Эдди выбрал место возле окна, чувствуя себя здесь еще более неуютно, чем в Майами. Словно иностранец в чужой стране.
Вместо того чтобы приезжать сюда, лучше было отправиться в Бруклин к матери. Трудно объяснить, почему он так не сделал. Быть может, боялся, что за ним установлена слежка? Уже в самолете по пути из Майами в Вашингтон он по очереди приглядывался ко всем пассажирам, пытаясь выяснить, не наблюдает ли кто-нибудь за ним.
А этот тип, который с веселой усмешкой глазел на него, когда он выходил из машины, бесспорно, имеет отношение к Организации. Быть может, он здесь уже несколько дней и даже ходил к старому Малаксу, надеясь что-нибудь из него вытянуть?
В любом случае он явно ожидал прибытия Эдди. Конечно, ему звонили из Майами. И теперь он вертелся вокруг него, не решаясь заговорить.
— Недурная погодка, а?
Эдди не ответил.
— Найти ферму старого Малакса — дело нелегкое.
Уж не смеется ли он над ним? Незнакомец был без пиджака и без галстука. Несмотря на грозу, стояла такая жара, что одежда прилипала к телу.
— Это, знаете ли, еще тот тип!
Несомненно, он имел в виду Малакса. Эдди только слегка пожал плечами, а незнакомец, бросив в пустоту две или три короткие фразы, пробурчал:
— Ну, как вам угодно! — и повернулся к Эдди спиной.
Эдди ел без всякого аппетита. Женщина вышла за ним на веранду, чтобы указать дорогу. К подножию горы низвергались потоки воды, и пришлось переезжать ручей, который затопил проселок. На этот раз Эдди не сбился с пути, только машина чуть не увязла в том месте, где остались глубокие рытвины от тракторов.
Затем показалась долина. Там среди лугов и полей кукурузы Эдди увидел амбар, выкрашенный в красный цвет, одноэтажный дом и стадо гусей, сердито зашипевших при его приближении.
Выйдя из машины, он заметил, что кто-то смотрит на него из окна, но, когда подошел поближе, лицо исчезло, а в дверях показался человек, рослый и могучий, как медведь.
На этот раз Эдди внутренне совсем не успел подготовиться. Да и понятно — ведь он попал в незнакомую обстановку. А фермер, не выпускавший изо рта маисовой трубки, смотрел, как он стряхивает с себя воду.
— Поливает! — заметил он, и в голосе его чувствовалось ликование крестьянина. — Здорово поливает!
Посреди комнаты стояла старинная печка с трубой, уходившей в одну из стен. Низкий небеленый потолок поддерживали толстые балки. На стене висели три ружья, одно из них — двуствольное. Приятно пахло парным молоком.
— Я брат Тони, — поспешил сообщить Эдди.
Видно, человека это удовлетворило. Брат Тони? Очень хорошо!
«А дальше что?» — казалось, хотел спросить он.
Он указал Эдди на кресло-качалку, затем, подойдя к этажерке, взял бутылку водки, вероятно, собственного изготовления, две стопки, торжественно наполнил их и молча пододвинул одну гостю. Эдди понял, что отказываться нельзя.
Рядом с этим стариком Сид Кубик, производивший впечатление на редкость крепкого и сильного человека, в лучшем случае выглядел бы мужчиной средней комплекции.
Обветренное лицо Малакса было изборождено мелкими морщинами. Красную клетчатую рубаху раздували гигантские мускулы. Огромные ручищи скорее походили на грабли.
— Уже давно, — голосу Эдди не хватало твердости, — я не имею никаких известий от Тони.
Глаза у старика были светло-голубые, а лицо излучало добродушие. Казалось, он улыбается всему божьему свету, в котором нашел себе укромное местечко и, что бы ни случилось, ничто его не удивит и не выведет из равновесия.
— Он славный малый, — сказал старик.
— Да. Мне говорили, что он очень любит вашу дочь.
— Такой уж возраст!
— Я был очень рад, когда узнал, что они поженились, — продолжал Эдди.
Напротив него фермер раскачивался в кресле и мог достать бутылку, не поднимаясь.
— Этого всегда можно ожидать между мужчиной и женщиной.
— Не знаю, говорил ли вам Тони обо мне.
— Немного говорил. Вы, наверное, тот брат, что живет во Флориде?
Что Тони мог ему рассказать? Был ли он с тестем так же откровенен, как с женой? Говорил ли, чем занимаются братья Рико?
Казалось, Малакс не проявлял к нему недоверия. Безразличием это тоже нельзя назвать. Просто визит незнакомца с Юга нисколько не взволновал старика. Да и вряд ли что-нибудь могло его взволновать. Он построил свою жизнь так, как хотел, и полностью слился с той обстановкой, которую сам себе создал. Незнакомец переступает порог его дома, и он приглашает гостя выпить стопочку домашней водки. Для него это только повод выпить самому и перекинуться несколькими словами с новым человеком.
Глядя на старика, можно было подумать, что он не придает большого значения визиту Эдди.
— Мать написала мне, что Тони отказался от своей должности.
Эдди пустил пробный шар. Его интересовало, как будет реагировать Малакс. Если старик в курсе дела, он может иронически усмехнуться, услышав слово «должность».
Малакс и вправду усмехнулся, но без всякой иронии. Усмешка была только в глазах. Лицо и губы не изменили выражения.
— Я проезжал поблизости и решил завернуть к вам.
Как бы в знак благодарности, Малакс налил ему вторую стопку самогона, который обжигал горло.
Разговаривать с ним было куда труднее, чем с каким-нибудь шерифом или хозяином ночного клуба. Труднее еще и оттого, что Эдди плохо владел собой. Ему было немного стыдно, и он пытался это скрыть. Он чувствовал себя дряблым, слабым рядом с этой громадой, которая покачивалась перед его глазами.
А старик не спешил ему на помощь. Возможно, он делал это без всякой задней мысли. Люди, ведущие такую жизнь, как Малакс, не очень разговорчивы.
— Я подумал, что, если понадобится, я смог бы подыскать для Тони работу.
— Мне кажется, он из тех, кто обходится своими силами.
— Тони очень способный механик. Еще мальчишкой он увлекался машинами.
— Да, за каких-нибудь три дня он пустил в ход старый грузовик, который давно валялся у меня среди другого железного хлама.
Эдди заставил себя улыбнуться:
— Это так похоже на Тони! Он оказал вам хорошую услугу.
— Ну, я просто подарил ему эту машину. Надо же было что-нибудь для него сделать. А в прошлом году я купил себе новую!
— И они уехали на грузовике?
Старик утвердительно кивнул.
— Это получилось для них очень удачно. Имея грузовик, такой человек, как мой брат, может заняться небольшим бизнесом.
— Так он и говорил.
Спрашивать о главном было еще рано.
— А ваша дочь?.. Кажется, ее зовут Нора?.. Она не побоялась?
— Чего?
— Бросить работу, Нью-Йорк, обеспеченную жизнь, чтобы отправиться куда глаза глядят!
Он сделал ударение на словах «куда глаза глядят», надеясь на реакцию, но ее не последовало.
— Нора уже достаточно взрослая. Три года назад, уезжая отсюда, она тоже не знала, что ее ждет. И я этого не знал, когда в шестнадцать лет покидал родную деревню.
— И она не боится трудностей?
Как фальшиво звучал его голос, даже для его собственного слуха! Ему казалось, что он играет гнусную роль. Однако в интересах Тони он иначе поступить не мог.
— Какие это трудности! У моих родителей было восемнадцать душ детей, и до того дня, как я покинул отцовский дом, я никогда не видел белого хлеба. Даже не знал, что он существует. Нас всегда кормили ржаным хлебом, свеклой и картошкой, иной раз давали кусочек сала. Картошка с салом у них будет в любом случае.
— Тони не трус.
— Он славный малый.
— Я вот думаю, не было ли у него каких-нибудь планов, когда он приводил в порядок грузовик?
— Возможно, и были.
— В некоторых местах не хватает машин.
— Это верно.
— Особенно сейчас, когда собирают урожай.
Старик снова кивнул головой, подогревая свою стопку в широкой загорелой ладони.
— Во Флориде он сразу нашел бы клиентов. Там сейчас цветут гладиолусы.
И это ничего не дало. Нужно было идти более прямым путем.
— Они вам писали?
— С тех пор как уехали, нет.
— Как же это дочка не пишет отцу?
— Когда я уехал от родителей, я три года ничего не писал им. Прежде всего потому, что пришлось бы покупать марки. Да и писать было не о чем. За все время я послал им только два письма.
— И сын вам тоже не пишет?
— Который?
Эдди не знал, сколько их у него. Двое, трое?
— Тот, что работает в «Дженерал электрик». Тони рассказывал о нем матери. Кажется, это человек с большим будущим.
— Возможно.
— Выходит, что вашим детям не нравится жить в деревне?
— Этим двоим не нравится.
Стараясь сдержать раздражение, Эдди поднялся со стула, подошел к окну и стал смотреть на дождь, который лил как из ведра: по лужам шли большие круги.
— Ну что ж, пора в путь.
— Вы будете в Нью-Йорке еще сегодня вечером?
Эдди ответил «да», хотя сам еще этого не знал.
— Я хотел бы написать Тони и сообщить ему разные новости, — сказал он.
— Он не оставил адреса. Видимо, не хочет, чтобы его беспокоили.
В голосе старика по-прежнему не чувствовалось и тени насмешки. Он привык мыслить и разговаривать очень просто. По крайней мере, Эдди хотелось так думать.
— Представьте, вдруг что-нибудь случится с нашей матерью… — Он чувствовал себя отвратительно. Никогда еще ему не приходилось играть такую мерзкую роль. — Она уже в преклонном возрасте и последнее время неважно себя чувствует.
— Хуже смерти ничего случиться не может. А ведь Тони все равно ее не воскресить, правда?
Конечно, это была правда. Сущая правда. Но ему приходилось изощряться, чтобы выпытать у старика то, чего тот либо не знал, либо не хотел открывать.
Эдди вздрогнул, увидев во дворе человека с накинутым на голову мешком, который заменял ему зонтик. Человек разглядывал номерной знак на его машине, а потом заглянул внутрь, чтобы прочесть имя на карточке прав водителя, прикрепленной к рулю. Молодой человек в красноватых резиновых сапогах походил на Малакса, но казался некрасивее из-за неправильных черт лица.
Он постучал сапогами о стенку, толкнул дверь, оглядел Эдди, отца, потом бросил взгляд на бутылку и стаканы.
— Это кто? — спросил он, не здороваясь.
— Брат Тони, — ответил старик.
— Вы наняли эту колымагу в Гаррисберге? — обратился молодой Малакс к Эдди.
Это был не вопрос, почти обвинение. Больше он ничего не сказал и, не обращая внимания на гостя, прошел в кухню, чтобы налить себе стакан воды.
— Надеюсь, они счастливы, — сказал Эдди, чтобы как-то закончить разговор.
— В этом я уверен, — ответил старик.
Сын вернулся в комнату со стаканом воды и не спускал глаз с Эдди, который неохотно направился к двери. Старый Малакс поднялся и смотрел ему вслед, но провожать не пошел.
— Спасибо за угощение!
— Не за что.
— И все же спасибо. Я мог бы оставить вам свой адрес на тот случай, если…
Это была последняя попытка.
— А на что он мне! Ведь я никогда не пишу и даже не уверен, что еще помню буквы.
Сгорбившись, Эдди прошел к машине, увидев, что забыл поднять стекло и что все сиденье залито водой. Это привело его в бешенство. Вдобавок он услышал, как в доме громко смеялись.
Когда он подъехал к таверне Хиггинса, незнакомец, который по-прежнему раскачивался в кресле, увидев его, насмешливо прищурил глаз. Раздосадованный, Эдди даже не вышел из машины, дал газ и повернул обратно.
Теперь он уже не сбился с дороги. Гроза кончилась. Не было ни грома, ни молнии, но сеял мелкий, частый дождь. Такой будет лить не меньше двух дней.
Хозяин гаража в Гаррисберге что-то проворчал: машина была забрызгана грязью от верха до колес. Эдди зашел в гостиницу, взял чемодан и велел шоферу такси ехать на аэродром, даже не зная, когда будет самолет.
Ждать пришлось полтора часа. Летное поле размыло дождем. Посадочные дорожки, пересекавшие аэродром, поблескивали цементом. В зале ожидания пахло сыростью и уборной. В глубине зала Эдди заметил две телефонные кабины и подошел к кассе, чтобы разменять деньги.
Вчера он домой не позвонил. Да и теперь вошел в кабину скрепя сердце — только потому, что обещал Эллис позвонить. Даже заказав номер, он еще не знал, что́ будет говорить. Хотелось только одного — как можно скорее вернуться домой, выбросить из головы Фила и все организации на свете.
Никто не имеет права так вторгаться в его жизнь. Он построил ее сам, своими руками, как старый Малакс свою ферму.
Он не несет никакой ответственности за поступки и поведение брата. Ведь не он сидел за рулем машины, откуда прогремели выстрелы, оборвавшие жизнь торговца сигарами с Фултон-авеню.
Все это, когда сидишь здесь, кажется какой-то фантастикой. Неужели тот человек в Уайт-Клауде следил за ним? Если так, то он должен последовать за ним и дальше. Из окна кабины ему виден был весь зал ожидания. Там сидели только две пожилые женщины и моряк с дорожной сумкой, которую он поставил рядом на скамью.
Все вокруг было серым, грязным, унылым, тогда как его дом в Санта-Кларе, залитый солнцем, сверкал безупречной белизной.
Что же понадобилось тому типу в Уайт-Клауде?
Пока телефонистки переговаривались, Эдди нашел простое объяснение. Ведь Сид Кубик не ребенок. Он может дать фору любому детективу. В доме Хиггинса, рядом с дверью в лавку, расположено окошко с надписью «ПОЧТА». Туда попадает корреспонденция для всего поселка. Если бы пришло что-нибудь для Малакса, этот тип легко мог увидеть обратный адрес, когда письма вынимают из мешка.
— Это ты, Эллис?
— Ты где?
— В Пенсильвании.
— Скоро вернешься?
— Не знаю. Как дети?
— Все в порядке.
— Новостей никаких?
— Нет. Только звонил шериф, но он сказал, что дело не особенно важное. Ты еще долго там пробудешь?
— Я уже на аэродроме. Сегодня же прилечу в Нью-Йорк.
— С матерью повидаешься?
— Не знаю. Впрочем, конечно да.
Он повидается с ней. Это необходимо. Может быть, она знает что-нибудь сверх того, что сказала Кубику.
Остаток дня прошел так же мрачно. Самолет был старый и вдобавок дважды попадал в грозу. Когда добрались до аэропорта Ла-Гуардия, уже стояла ночь. Возле аэровокзала сновали черные тени. Одни обнимались, другие сгибали плечи под тяжестью груза.
Эдди удалось найти такси, и он назвал шоферу адрес матери. Неожиданно он почувствовал озноб. Костюм был слишком легким да к тому же еще отсырел от дождя. Эдди несколько раз чихнул и тут же решил, что схватил простуду. В детстве он часто простужался. А Тони каждую зиму болел бронхитом.
Внезапно в памяти всплыла картина: Тони лежит в постели, а на одеяле раскиданы иллюстрированные журналы и чистая бумага — мальчик любил рисовать. Три брата спали в одной комнате, такой тесной, что едва можно было протиснуться между кроватями.
Предстоит нудный разговор. Мать будет настаивать, чтобы он ночевал у нее. В квартире теперь есть ванная: ее оборудовали в прежней комнате братьев.
Из лавки дверь вела прямо в кухню, которая служила также столовой и гостиной. Здесь целые дни проводила в своем кресле бабушка. По темному коридору можно было попасть в спальню обеих женщин. Они спали вместе, с тех пор как бабушка стала бояться, что умрет среди ночи. Свободной оставалась прежняя комната бабушки, и Джулия всегда хотела, чтобы в ней останавливались сыновья, когда приезжали в гости. Однако в комнате стоял такой тяжелый запах, что Эдди было невмоготу там спать.
Он постучал по стеклу и велел шоферу ехать в «Сент-Джордж» — первоклассный отель в трех кварталах от лавки матери. Там Эдди заполнил регистрационный бланк и оставил чемодан. Есть не хотелось — перед вылетом из Гаррисберга он успел перекусить. Теперь он выпил по дороге чашку кофе и снова окликнул такси, так как дождь не утихал.
Овощная лавка рядом с лавчонкой матери была перестроена. Там, как и прежде, торговали овощами и бакалеей, но витрина изменилась, стены были облицованы квадратными керамическими плитками; круглые сутки там горели неоновые лампы.
Было одиннадцать часов вечера. Все заведения уже закрылись, кроме баров и бильярдной напротив, где собралась местная молодежь.
В лавке было темно, но из полуоткрытой двери пробивался свет. Обе женщины сидели в кухне под лампой. Дверь оставалась приоткрытой, чтобы было чем дышать. Эдди видел даже юбку и ноги матери.
Слева перед прилавком к полу были привинчены четыре табуретки. На прилавке стояли все те же сифоны с содовой водой, а банки с мороженым прикрывались теми же хромированными крышками. На другом конце прилавка были разложены конфеты разных сортов, плитки шоколада, жевательная резинка; в глубине лавки выстроились три автомата для игры в бильбоке.
Эдди стоял, не решаясь постучать. Звонка не было. У каждого из братьев выработалась своя манера стучать в окно. Несмотря на улучшившееся освещение, квартал и улицы показались Эдди еще более унылыми, чем в прежние годы.
Мать шевельнулась, встала со стула, потом исчезла из его поля зрения. Лишь тогда, не зная, увидела ли она его, он постучал. Джулия никогда не оставляла ключ в дверях. Эдди знал, в каком углу буфета он лежит. Мать не сразу узнала его — он стоял в темноте. Она приникла к стеклу, нахмурила брови, вдруг что-то воскликнула и отперла дверь.
— Почему же ты мне не позвонил? Я бы приготовила твою комнату.
Мать не обняла его. Рико никогда не обнимались. Посмотрев на его руки, она тут же спросила:
— Где твой чемодан?
Ему пришлось солгать:
— Я оставил его в Ла-Гуардия. Возможно, мне придется уехать этой же ночью.
Мать была такой же, как всегда. Эдди казалось, что она нисколько не изменилась с тех пор, как носила его на руках. У нее всегда были отекшие ноги, толстый живот и большие груди, колыхавшиеся под блузкой. И всегда она ходила в сером. «Не так марко», — объясняла она.
Он поздоровался с бабушкой, которая назвала его Джино. Раньше этого не бывало, и он вопросительно посмотрел на мать, которая знаком предупредила его, чтобы он не обращал внимания. Дотронувшись пальцем до лба, она дала ему понять, что старая женщина начинает выживать из ума.
— Дать тебе поесть?
Она открыла холодильник, вынула салями, картофельный салат, перец и поставила все это на покрытый клеенкой стол.
— Ты получил мое письмо?
— Да.
— Он тебе так и не написал?
Эдди покачал головой. Чтобы доставить ей удовольствие, пришлось немного поесть и выпить кьянти, которое мать налила в большой стакан из толстого стекла — таких стаканов он больше нигде не видел.
— Поэтому ты и приехал сюда?
Он с радостью открылся бы ей, сказал всю правду, поведал о своем визите к Филу и Сиду Кубику, о путешествии в Уайт-Клауд. Так было бы значительно легче, и с души свалилась бы огромная тяжесть.
Но он не посмел. И так как мать не спускала с него глаз, произнес:
— Нет! Я должен кое-кого повидать.
— Это они велели тебе приехать сюда?
— В известной мере — да. Но приехал я не из-за этого. Вернее, не только из-за этого.
— Что они тебе сказали? Ты их уже видел?
— Нет еще.
Она верила ему лишь наполовину. Джулия всем верила лишь наполовину, особенно Эдди, и это было ему непонятно, так как из всех троих меньше всего лгал ей он.
— Ты думаешь, они его ищут?
— Они ему ничего не сделают.
— Здесь другое говорят.
— Я видел отца его жены.
— Как ты узнал его имя? Даже я не знаю. Кто тебе сказал?
— Один человек, который приехал на несколько дней в Санта-Клару.
— Джо?
Она знала больше, чем он предполагал. И так было всегда. Самые смутные слухи доходили до нее. Какое-то особое чутье помогало ей угадывать правду.
— Остерегайся его. Я этого хулигана знаю. Парень частенько заходил сюда поесть мороженого года три или четыре назад. Продажный малый.
— Я тоже так думаю.
— Что он тебе сказал? Что ему известно?
— Послушай, мама, не задавай мне столько вопросов. Ты совсем как О’Мэлли.
Между собой они всегда говорили на плохом итальянском языке, смешанном с бруклинским жаргоном. О’Мэлли, сержант полиции, вот уже двадцать лет работал в этом квартале, и когда-то он был пугалом для братьев Рико.
— Я просто тебе объясняю, что видел отца Норы. Тони с женой действительно приезжали к нему два или три месяца назад. У старика валялся на свалке старый, поломанный грузовик. Тони за три дня починил машину и получил ее от тестя в подарок.
Бабушка, давно уже совсем оглохшая, покачивала головой с таким видом, будто с интересом следит за их беседой. Это был давнишний трюк. Таким образом ей удавалось обманывать людей, которые вели с ней длинные разговоры.
Почему мать вдруг усмехнулась?
— Грузовик большой?
— Я не спросил. Наверное, большой. На фермах маленькие машины ни к чему.
— Если так, твой брат не пропадет.
Эдди понимал, что она говорит ему не все, радуется своим неожиданным догадкам и, конечно, думает сейчас, следует ли с ним поделиться.
— Ты помнишь, Тони хворал воспалением легких?
Ему часто приходилось слышать об этом, но помнил он очень мало. В памяти эта болезнь смешивалась с бесчисленными бронхитами, которые с детства преследовали Тони. Кроме того, Эдди, которому в ту пору уже исполнилось пятнадцать лет, не часто заходил домой.
— Врач сказал, что для восстановления здоровья Тони необходим свежий воздух. Сын Джозефины…
Эдди понял и тоже чуть не усмехнулся. Он был уверен, что мать совершенно права. Джозефина жила по соседству и приходила иногда помочь матери по хозяйству. У нее был сын, который уехал на Запад. Эдди никак не мог вспомнить его имя. Там он занялся сельским хозяйством. Джозефина рассказывала, что он преуспевает, женился, уже имеет сына и требует, чтобы она приехала к нему.
Название местности Эдди тоже никак не мог вспомнить. Это было где-то на юге Калифорнии.
А сын в один прекрасный день действительно приехал за матерью, и Джозефина настояла, чтобы Тони, который никак не мог окончательно поправиться, поехал на несколько месяцев с ними. Она всегда питала слабость к его младшему брату.
«Там будет много солнца, свежий воздух…»
Подробности выскочили у него из головы. Эдди только помнил, что брат отсутствовал без малого год. Тогда Тони и стал увлекаться механикой. Ему было в ту пору одиннадцать лет. Он рассказывал, что сын Джозефины позволял ему водить в поле грузовик.
Тони часто вспоминал эти края. За год там собирают три-четыре урожая молодых овощей. Самое главное — своевременно вывезти овощи.
Мать сказала:
— Я уверена, что он сейчас где-нибудь в окрестностях Эль-Сентро.
Это и было название городка, которое Эдди никак не мог вспомнить. Ему стало стыдно, и он невольно отвернулся.
— Почему ты не ешь?
— Я недавно обедал.
— Ты еще побудешь?
— Да, немного.
Эдди предпочел бы уйти сразу. Он совсем не чувствовал себя дома в этой комнате, где все было так знакомо. Никогда еще он не казался себе в присутствии матери таким маленьким и беспомощным.
— Когда ты вернешься во Флориду?
— Завтра.
— Ты же сказал, что должен с кем-то встретиться?
— Я это сделаю завтра утром.
— Ты не видел Сида Кубика в Майами?
Чтобы не завраться, он предпочел ответить «нет». Он уже не помнил, что говорил ей раньше. Ему было не по себе.
— Как странно, что Джино тоже теперь в Калифорнии.
— Да, это действительно странно.
— У тебя нездоровый вид.
— Кажется, я простудился во время грозы.
Кьянти было тепловатое, густое.
— К сожалению, мне пора уходить.
Она стояла на пороге, глядя, как он удаляется по улице, и ему не понравился взгляд, которым она его проводила.
Сколько раз, бывало, он выходил из этого дома, в такой же поздний час, и мать, перегнувшись через перила, долго смотрела ему вслед.
Все, до самых неприметных мелочей, оставалось как прежде. Даже дождь не прекращался. Бывало, мать говорила ему:
— Подожди, пока не пройдет дождь.
Сколько раз он видел, как сохнет улица после дождя, и заранее знал, что лужи неизбежно появятся вновь в тех же самых местах. Многие лавчонки совсем не изменились. Поблизости, на углу одной из улиц, Эдди почему-то всегда ждал засады. У него и сейчас замерло сердце, когда он попал в эту неосвещенную полосу.
Прошлое вспоминалось без радости. Хотя это был его квартал, и он вырос среди этих домов, и они должны были узнать его. Можно было подумать, что ему стыдно. Не перед этими домами, а скорее перед самим собой. Такое трудно объяснить. Например, его брат Джино чувствовал себя здесь своим. Даже Сид Кубик, ставший влиятельным лицом, мог возвращаться сюда с легким сердцем.
Что же касается Эдди, то он всегда мрачнел, попадая в атмосферу своего детства. Правда, раньше, возвращаясь домой поездом или самолетом, он каждый раз искренне радовался при мысли, что между ним и прошлым восстанавливается связь. Но потом, когда он шел по своей улице и приходил в дом своей матери, надежды не оправдывались. Никакого волнения ни он сам, ни его родные не ощущали.
Его принимали радушно, накрывали на стол, наливали вина. Но смотрели на него совсем по-иному, чем смотрели бы на Джино или на Тони. Ему хотелось бы повидаться с друзьями. Но у него никогда не было настоящих друзей. И не по его вине. Просто все ребята здесь были иного склада, чем он.
К тому же Эдди был щепетилен. Он всегда считался с установленными правилами. Не из страха, как многие его товарищи, а потому, что считал это необходимым.
И словно в насмешку, именно за ним мать наблюдала всегда с невысказанной тревогой и недоверием. Вот и сегодня вечером. Сегодня особенно.
До ярко освещенной Флешинг-авеню идти было недалеко, но не успел он дойти, как полисмен, мужчина средних лет, уже обратил на него внимание. Эдди не узнал его, но не сомневался, что полисмену он известен.
Он вышел на залитую огнями нарядную улицу с барами, ресторанами, кинематографами, с еще открытыми магазинами. По тротуару прогуливались влюбленные парочки, кучками бродили солдаты и матросы с девицами — они пришли сюда, чтобы сфотографироваться на память, поесть горячих сосисок или пострелять в тире.
Эдди заранее решил вернуться в «Сент-Джордж» и лечь спать. Он не мог уехать ночью, потому что нуждался в отдыхе. Кроме того, у него оставалось всего двести долларов и нужно было получить деньги по чеку. У Эдди был текущий счет в одном из банков в Бруклине и еще четыре или пять в других местах: этого требовали его операции.
Эллис и дети, конечно, уже спали, и ему вдруг почудилось, что они очень далеко от него и что он может никогда их не увидеть, не вернуться в свой дом, к той жизни, которую он так терпеливо и кропотливо строил.
Его охватил панический страх. Безумно захотелось немедленно вернуться, забыть о Тони, о Сиде Кубике, о Филе и всех прочих. Он вдруг возмутился: никто не имел права так грубо нарушать его налаженную жизнь!
Флешинг-авеню тоже ни в чем не изменилась, это было прямо невероятно: те же запахи возле сосисочных и ресторанов, тот же шум и звуки музыки, доносящиеся из увеселительных заведений.
Когда-то он был таким же молодым, как эти солдаты, которые смеялись, расталкивая прохожих, и эти парни — сигарета во рту, руки в карманах, — шнырявшие с таинственным видом мимо витрин.
Вдоль тротуара медленно ехал автомобиль, и Эдди показалось, что он увидел в нем знакомое лицо. Из окошка высунулась рука, помахала ему, и машина остановилась.
Это оказался Билл по прозвищу Поляк. Рядом с ним на переднем сиденье расположились две девушки, позади в полумраке сидели еще одна девушка и мужчина, которого Эдди не знал. Билл не вышел из машины.
— Что ты здесь делаешь?
— Я проездом, зашел повидать мать.
Повернувшись к девушкам, Поляк пояснил:
— Это брат Тони. — И снова обратился к Эдди: — Давно приехал? Я думал, что ты где-то на Юге. Чуть ли не в Луизиане.
— Нет, во Флориде.
— Так-так, во Флориде. Тебе там хорошо живется?
Эдди сторонился Билла. Тот корчил из себя невесть что, был криклив, заносчив, его всегда окружали женщины, перед которыми он любил покрасоваться.
Каково его место в Организации? Конечно, он не на главных ролях. Билл промышлял вблизи пакгаузов, интересовался профсоюзами. Эдди подозревал, что он ссужает докерам деньги под проценты на короткий срок и скупает у них краденые товары.
— Выпьешь с нами стаканчик?
Приглашали не от чистого сердца: Билл лишь из любопытства остановил машину и даже не выключил мотор.
— Мы спешим в Манхэттен, там на двадцатой улице в модном кабаре женщины пляшут нагишом.
— Спасибо. Я иду спать.
— Как хочешь. Есть известия от Тони?
— Нет.
Разговор с Биллом был окончен. Машина отъехала. Поляк, должно быть, говорил о нем, об Эдди, со своими спутницами и с мужчиной, сидевшим позади. Что же он мог о нем сказать?
Эдди не тянуло к другим людям. Он редко впадал в уныние. Однако в этот вечер, несмотря на свое решение, он не мог заставить себя пойти спать. Ему хотелось поговорить с кем-то, кто отнесся бы к нему сердечно и кому он мог бы ответить тем же.
На память Эдди приходили лица и имена людей, которых легко было бы найти, стоило ему открыть дверь любого бара или ресторана на этой улице. Но никто из этих людей ему не подходил. Ни в ком он не нашел бы того, что искал, что ему было нужно.
Лишь втянув носом ползущий из какого-то дома запах чеснока, он подумал о Пепе Фазоли, толстом парне, своем однокашнике, который обзавелся кабачком, где всегда можно было перекусить. Небольшое длинное и узкое помещение со стойкой и несколькими столиками. Там подавали спагетти, сосиски и биточки.
Во Флориде, когда они с Эллис ели в итальянском ресторане спагетти, он иногда повторял с оттенком грусти:
— Их не сравнить со спагетти у Фазоли.
Эдди захотелось есть, и он вошел в кабачок. За стойкой два повара в замасленных халатах хлопотали у электрических плит. Официантки в черных платьях и белых передниках сновали между столиками, заложив за ухо карандаш. Казалось, что, записав заказ, они вкалывают карандаш в волосы, как гребень.
Половина мест пустовала. Радиола наигрывала что-то душещипательное. Пеп был на месте, тоже в поварском халате, еще более приземистый и толстый, чем его помнил Эдди. Он не мог не узнать Эдди, когда тот усаживался на табурет, но не бросился к нему поздороваться, может быть, он даже поколебался, прежде чем подойти.
— Я знал, что ты в нашем квартале, но не был уверен, что зайдешь ко мне.
Обычно Пеп более бурно проявлял свои чувства.
— А откуда ты мог узнать, что я в Бруклине?
— Видели, как ты входил к матери.
Слова Пепа встревожили Эдди. На улице он несколько раз оборачивался, чтобы убедиться, что за ним не следят. Но никого не заметил. А когда он выходил из дома матери, вокруг не было ни души.
— Кто меня видел?
Пеп сделал неопределенный жест:
— Черт подери, почем я знаю? Здесь топчется столько народу.
Это была неправда. Пеп знал, кто ему говорил про Эдди, почему же он не хотел сказать?
— Спагетти под соусом?
С ним обращались как с обыкновенным посетителем. Следовало отказаться, ответить, что он сыт. Но Эдди не осмелился. Точно так же, как он не осмелился отказаться от кьянти у матери. Ведь его старый товарищ мог обидеться. Он утвердительно кивнул, и Пеп повернулся, чтобы передать заказ одному из двух поваров.
— У тебя неважный вид!
Уж не сказал ли Пеп это нарочно? Эдди всегда очень беспокоило собственное здоровье. Стена перед ним была вся в зеркалах, на них мелом писали дежурные блюда. От поднимавшегося над плитами кухонного чада зеркало, перед которым он сидел, потускнело, да, вероятно, это и вообще было плохое зеркало. Эдди видел в нем свое более бледное, чем обычно, лицо, темные круги под глазами, бесцветные губы. Ему даже показалось, что нос слегка искривился, как у Джино.
— Есть новости от Тони?
Всем все известно, все в курсе его дел, все точно сговорились и, когда задавали ему этот вопрос, косились на него, словно подозревая в постыдных намерениях.
— Он мне не писал.
— А-а!
Пеп дальше не расспрашивал. Подойдя к кассе, он выбил чек.
— Ты возвращаешься во Флориду? — сквозь зубы спросил он так, словно ответ его не интересовал.
— Да, но еще не знаю когда.
Ему подали спагетти под очень острым соусом, от запаха которого его затошнило. Есть не хотелось, но он пересилил себя.
— Кофе эспрессо?
— Пожалуйста.
Двое молодых парней с другого конца стойки упорно смотрели в его сторону, и Эдди был уверен, что они говорят о нем. По-видимому, он представлялся им важной персоной. Это были новички, стоявшие в самом низу иерархической лестницы, такие, кому время от времени бросают пять долларов за какую-нибудь мелкую услугу.
Раньше Эдди доставило бы удовольствие, что на него так смотрят, но сегодня он не знал, как себя держать. Ему не нравилось еще и выражение лица Пепа, который все время вертелся возле него. Пеп, в сущности, был одним из тех, кого можно было считать другом. Эдди вспомнил, как однажды лунной ночью разоткровенничался с ним. Они шатались по улицам, и было им тогда лет шестнадцать-семнадцать. Он толковал Пепу об установленном порядке, о его необходимости и о том, как глупо и опасно отклоняться от него.
— Спагетти невкусные?
— Очень вкусные.
И Эдди постарался доесть все, несмотря на привкус подгорелого сала и обилие чеснока. Не надо было заходить к Фазоли. Не надо было заходить к матери.
Ну что такого страшного случилось бы, если бы он возвратился в Санта-Клару и позвонил Сиду Кубику, что не нашел никаких следов брата? Но он был очень исполнителен.
— Сколько я тебе должен?
— Брось.
— Ну нет. С какой стати?
Ему позволили уплатить. В первый раз. И Эдди еще острее почувствовал, что он здесь чужой.
Ему никак не удавалось определить, чуждаются ли его окружающие, или он сам их сторонится. Гостиница находилась не очень далеко, всего в двух кварталах. Он решил возвратиться туда, теперь уже нигде не задерживаясь, однако зашел еще в один бар. Эдди смутно помнил тамошнего бармена, ему случалось играть с ним в кости. Бармен сменился, владелец тоже. Стойка была темного цвета, стены в коричневых панелях, с гравюрами, изображающими скачки, с фотографиями жокеев и боксеров. Некоторые из этих фотографий относились к давним временам. Эдди узнал двух или трех боксеров, которых некогда вывел на ринг старый Мосси, ведь Мосси начинал как содержатель гимнастического зала.
Он указал на пивной насос:
— Кружку пива!
Тот, кто ему подавал, не знал его. Так же как и мужчина, пивший рядом с ним виски и уже охмелевший, так же как парочка в глубине зала, которая получала максимум удовольствия от того, что позволительно делать на людях.
Еще немного, и он снова позвонил бы Эллис.
— Повторить.
Но он тут же передумал.
— Нет, виски.
Внезапная жажда алкоголя, которой, он знал, ему не следовало поддаваться. С ним это случалось редко. Есть люди, которых алкоголь взбадривает. Что касается Эдди, то, выпив, он делался грустным и подозрительным. Было два часа ночи, он валился с ног, глаза слипались, но, облокотившись о стойку, он упорно сидел в этом баре, где с ним никто не заговаривал, даже пьяный.
— Повторить!
Он выпил четыре рюмки виски. Здесь также напротив было зеркало. Эдди посмотрелся и остался недоволен. Борода за день успела отрасти, придавая щекам и подбородку неопрятный вид. Где-то он читал, что борода растет быстрее на лицах мертвецов.
Наконец Эдди добрался до гостиницы. Он шел медленно, расслабленной походкой и каждый раз, слыша за спиной шаги, убеждал себя, что кто-то по поручению Фила следит за ним. В углу холла, где большинство ламп было потушено, сидели двое мужчин и переговаривались вполголоса. Они подняли головы и посмотрели на Эдди, когда он брел к лифту. Может быть, они здесь из-за него? Эдди их не знал. Но существовали же тысячи, которых он не знал и которые знали его: он ведь был Эдди Рико!
Ему захотелось встать перед ними и сказать: «Я — Эдди Рико. Что вам от меня надо?»
Мальчик-лифтер предупредил его:
— Осторожнее, ступенька!
— Спасибо, молодой человек!
Он плохо спал, два раза вставал и пил воду большими стаканами. Проснулся хмурый, с головной болью. Из номера он позвонил в агентство воздушных сообщений:
— Эль-Сентро, да, в Калифорнии. Как можно скорее!
Самолет улетал в полдень. Все билеты были проданы.
— Все забронировано на три дня вперед. Но если вы приедете за полчаса до отлета, то почти наверняка получите место. Почти всегда кто-нибудь возвращает билет в последнюю минуту.
За окном светило солнце. Более бледное, более мягкое, чем во Флориде, пробивающееся сквозь прозрачную дымку.
Он велел подать себе завтрак, к которому едва притронулся, и позвонил, чтобы принесли еще кофе. Затем он вызвал по телефону Эллис. В этот час она, должно быть, убирала в комнатах вместе с Лоис, маленькой негритянкой, которая стлала постели. Бэби ходила за ними следом, трогая все, что ей попадалось на пути.
— Это ты? Дома все в порядке?
— Все в порядке.
— Никто не звонил?
— Нет. Бэби сегодня утром обожгла пальчик, дотронувшись до печки, но не сильно: даже не заплакала. Ты видел мать?
— Да.
Ему нечего было ей сказать. Он спросил, какая у них погода, доставили ли новые занавеси для столовой.
— Ты себя хорошо чувствуешь? — встревожилась вдруг жена.
— Да.
— Кажется, у тебя насморк?
— Нет. А может, и есть.
— Ты в гостинице?
— Да.
— Встретился с друзьями?
— Кое с кем встретился.
Зачем он так ответил?
— Ты скоро приедешь?
— Мне нужно еще кое-что сделать. В другом месте.
Он чуть не сказал ей, что едет в Эль-Сентро. Но говорить об этом было опасно, и он вовремя сдержался. Теперь, если что-нибудь случится у него дома с кем-нибудь, например с одной из его дочерей, никто не будет знать, где его разыскивать, чтобы сообщить о несчастье.
— Переключи, пожалуйста, телефон, чтобы меня не разъединили с Санта-Кларой, мне нужно переговорить с Анджело.
Это нетрудно было сделать.
— Алло, патрон?
— Ничего нового в магазине?
— Ничего особенного. Маляры утром начали работу.
— А как Джо?
— Не очень. — В тоне Анджело не слышалось восторга.
— С ним трудно?
— Мисс Ван Несс поставила его на место.
— Он пытался приставать к ней?
По-видимому, это был первый случай, когда кто-то проявил неуважение к мисс Ван Несс.
— Она влепила ему такую затрещину, что он все еще не пришел в себя.
— Он не пытался уйти?
— В первую ночь я играл с ним в карты до трех часов утра, а потом запер дверь на ключ.
— А сейчас?
— В прошлую ночь — я почувствовал, — ему так приспичило, что он готов был выпрыгнуть в окно. Тогда я позвонил Бепо.
Бепо был низенький неопрятный человек, содержатель дома свиданий у проезжей дороги, на полпути между Санта-Кларой и соседним городом.
— Бепо прислал то, что требовалось. Джо и его красотка выдули целую бутылку виски. К утру парень лежал пластом.
В половине двенадцатого Эдди с чемоданом снова был в Ла-Гуардия. Ему обещали первое же освободившееся место. Он зорко всматривался в лица людей вокруг, ища того, кто по виду мог принадлежать к Организации.
Перед отъездом он зашел в банк, где получил по чеку тысячу долларов. Если при нем не было денег, он не чувствовал себя уверенно. Чековая книжка его не устраивала. Эдди нужны были наличные.
В аэропорту он назвал кассирше не свое настоящее имя, а первое пришедшее ему в голову: Филиппо Агостини. Поэтому, когда его вызвали, он на мгновение замешкался, забыв, что обращаются к нему.
— Сто шестьдесят два доллара, выписываю билет. У вас есть багаж? Пройдите, пожалуйста, к весам.
Казалось маловероятным, чтобы ему дали уехать, не сделав попытки узнать, куда он направляется, Эдди без конца оборачивался, вглядывался в лица. Никому не было до него дела.
Даже это, даже отсутствие слежки в конце концов встревожило его.
По радио пассажиров пригласили к проходу номер двенадцать. Он очутился там вместе с двумя десятками других людей. И в ту самую минуту, когда Эдди протянул свой билет, он почувствовал чей-то пристальный взгляд. Он физически ощутил его и не сразу решился повернуть голову.
Это был малый лет шестнадцати или семнадцати, с темными блестящими волосами и матовой кожей, скорее всего, итальянец. Прислонясь к перегородке, он насмешливо смотрел на Эдди.
Эдди не знал его, да и не мог знать — ведь тот был ребенком, когда Эдди покинул Бруклин. Но он должен был знать родителей юноши, так как его черты и выражение лица были ему знакомы.
У Эдди мелькнула мысль сесть в другой самолет любого направления. Но это ни к чему бы не привело: куда бы он ни полетел, повсюду на аэродроме кто-нибудь будет его ждать.
Впрочем, он может сойти по дороге. Неужели они станут следить даже на промежуточных остановках?
— Почему вы не проходите?
— Простите.
Он продвинулся со всеми пассажирами вперед. Молодой человек, прилепив незажженную сигарету к нижней губе, как это делал Джино, не тронулся с места.
Самолет вылетел. Через полчаса, после того как прошли на небольшой высоте над небоскребами Нью-Йорка, стюардесса подала завтрак. В Вашингтоне Эдди не вышел. Он там когда-то работал. В толпе за барьером посадочной полосы он не смог бы обнаружить человека, получившего задание следить за ним.
Эдди заснул. Когда он проснулся, стюардесса разносила чай. Он выпил чашку, и у него забурлило в животе.
— Когда мы прилетим в Нэшвилл?
— Часа через два.
Они летели очень высоко, значительно выше сверкающего скопления облаков, сквозь разрывы которых иногда проглядывала зелень равнин, белизна ферм. Эдди много раз бывал проездом в Нэшвилле, но никогда не останавливался там.
Никто из Организации в Нэшвилле не жил. В этом мирном городке нечем было особенно поживиться, и его предоставили местным рэкетирам.
Почему бы ему не сойти здесь?
Отсюда по всем направлениям ходят поезда и летают самолеты. А что ему делать потом? Главным боссам уже известно, что он взял билет до Эль-Сентро, его там ждут. Прилетит ли он туда этим самолетом, прибудет ли другим путем — все равно его не упустят.
Они не менее хитры, чем он. Но несравненно могущественнее. Эдди никогда не пытался их обмануть. В этом была его сила, и это помогло ему добиться своего положения. Не он ли в шестнадцать лет, когда большинство его сверстников предпочитали ни с кем не считаться, рассуждал о порядке, прогуливаясь с Фазоли при лунном свете?
Он ловил себя на том, что сердится на Тони, так как в конце концов тот заставил его расхлебывать кашу. Эдди всегда был убежден, что очень любит своих братьев — Тони сильнее, чем Джино, потому что Тони больше похож на него.
Он очень любил мать, но накануне, встретившись с ней, не испытал никакого волнения. Между ними не возникло близости. Он почти возненавидел ее за то, как она за ним наблюдала.
Никогда Эдди не чувствовал себя таким одиноким, даже Эллис перестала для него существовать. Ему с трудом удавалось представить ее в их доме, убедить себя, что этот дом — его дом, что каждое утро его сначала будили дрозды, которые прыгали на лужайке, а потом лепет Бэби.
К чему же он был по-настоящему привязан? В Бруклине он не чувствовал себя дома, тем не менее стоило ему во Флориде услышать какое-нибудь знакомое название, как его охватывала тоска по родным местам. Если он не доверял Бостону Филу, если испытывал к нему даже неприязнь, то это потому, что тот был не из Бруклина. Фил не провел детство так, как он, Эдди, не играл на тех же улицах, не ел тех же блюд, не говорил по-итальянски.
Этим объяснялось все: Бостон Фил чужой, он выходец из других мест.
Вот почему один из нынешних заправил, Сид Кубик, ему ближе. И даже этот рыжий Джо. Так почему же он их избегал? Почему он цеплялся за воспоминания о Флориде? Самое печальное было то, что теперь его два опорных пункта — Бруклин и Флорида — оба оказывались неустойчивыми, и в итоге ему не на что было опереться.
Он был совсем один, один в самолете, наедине с мыслью о том, что всюду, где бы он ни сошел, он будет чужим, если не врагом.
Эдди не сошел в Нэшвилле. Он не сошел также в Тулсе, только поглядел на огни городка, сверкавшие в ночном мраке. Он старался ни о чем не думать, не принимать никакого решения. Небо было темно-синее, ясное, усеянное далекими, насмешливо подмигивавшими звездами.
Он немного поспал. Свет зари разбудил его. Вокруг пятнадцать или двадцать человек продолжали спать. Женщина, кормившая грудью ребенка, посмотрела на него с вызовом. Почему? Неужели у него вид человека, способного бесстыдно скользить взглядом по груди кормящей матери? Под самолетом простиралась огромная рыжая равнина, над ней поднимались золотистые горы, иногда с ослепительно белыми краями.
— Кофе? Чай?
Эдди выпил кофе. В Таксоне он сошел с самолета, чтобы пересесть на другой, поменьше, который летел в Эль-Сентро, и подвел часы по местному времени. На многих мужчинах были джинсы и большие светлые сомбреро. По типу они походили на мексиканцев.
— Привет, Эдди!
Он вздрогнул. Его хлопнули по плечу. Он пытался вспомнить имя того, кто, радостно улыбаясь, протягивал ему руку, и не мог. Он где-то встречался с ним, но не в Бруклине, скорее на Среднем Западе, в Сент-Луисе или Канзас-Сити. Если он не ошибался, тот был барменом в ночном клубе.
— Хорошо долетел?
— Неплохо.
— Мне сказали, что ты будешь здесь, и я решил тебя встретить.
— Спасибо.
— Я живу в десяти милях отсюда. Там у меня бар. Дела идут неплохо. Отчаянные игроки в этой дыре!
— Кто тебе сказал обо мне?
Он тут же пожалел о сказанном: к чему задавать вопросы?
— Не помню. Ты же знаешь, как доходят всякие слухи. Ночью кто-то за игрой заговорил о тебе и твоем брате.
— О котором?
— О том… — Теперь настала очередь этого типа прикусить язык. Что он сейчас скажет? «О том, что натворил глупостей?»
— О том, что недавно женился, — вывернулся тот.
Эдди вспомнил его имя: человека звали Боб, и он работал в Сент-Луисе, в баре «Либерти», который принадлежал тогда Стигу.
— Я не приглашаю тебя в здешний бар, там продают только минеральную воду и кофе. Но я подумал, что вот это тебя порадует.
Он сунул Эдди в руку плоскую фляжку.
— Спасибо.
Он не будет пить. Фляжка нагрелась от горячего тела Боба, но отказываться не стоило.
— Кажется, ты процветаешь в Санта-Кларе?
— Живу понемногу.
— Полиция?
— Держит себя прилично.
— Это то, что я им всегда твержу: главное…
Эдди больше не слушал. Только кивнул головой в знак согласия. Какое облегчение он испытал, когда пассажиров наконец позвали на посадку.
— Рад был пожать тебе руку. Если снова будешь проездом здесь, загляни ко мне.
У Эдди оставались только две остановки: Феникс и Юма. Когда после них самолет пойдет на посадку, это будет уже над аэродромом Эль-Сентро. Рука у Боба была потная, с лица не сходила улыбка. Можно было не сомневаться, что через минуту он бросится к телефону.
— Желаю удачи!
Почти все время летели над пустыней. Затем внезапно, выделяясь четкой границей, появились поля, изрезанные каналами, светлые, вытянувшиеся в один ряд домики.
Летели над большой дорогой, по которой гуськом тянулись в город грузовики с ящиками овощей. Ящики громоздились, и на других, более узких дорогах, вливавшихся в главную магистраль, вся эта разветвленная сеть дорог, по которым мчались в разных направлениях машины, напоминала кишащий муравейник.
Эдди предпочел бы, чтобы самолет не приземлялся в Эль-Сентро, чтобы он продолжал свой путь к Тихому океану, до которого оставалось не более часа полета.
«Пристегнуть ремни!» — приказало вспыхнувшее табло.
Он застегнул пояс и пять минут спустя, едва колеса коснулись бетонной дорожки, расстегнул его. Эдди не увидел ни одного знакомого лица, никто не хлопнул его по плечу. Кругом были женщины и мужчины, которые встречали кого-то или ждали другого самолета.
Супруги обнимались, отец семейства направился к выходу, держа двоих детей за руки, в то время как жена семенила сзади и тщетно пыталась с ним заговорить.
— Угодно носильщика?
Он отдал негру чемодан.
— Такси?
Здесь было жарче, чем во Флориде, и жара была иная, как бы излучающая свет, а жгучее солнце слепило глаза.
Эдди взял первое попавшееся такси и все время старался сохранять спокойный, равнодушный вид, так как был уверен, что за ним наблюдают.
— В отель.
— Какой?
— Самый лучший.
Машина тронулась, и Эдди со вздохом закрыл глаза.
В эту ночь Эдди приснился сон, самый тягостный за всю его жизнь. Эдди редко мучили кошмары. Когда с ним такое случалось, ему почти всегда снилось одно и то же: он будто бы просыпался, не зная, где находится, окруженный незнакомыми людьми, которые не обращали на него внимания. Эдди называл это про себя сном заблудившегося человека. Вполне понятно, что он никому о нем не рассказывал.
Нынешний сон не был похож на прежние. Приехав в отель, Эдди внезапно почувствовал себя очень усталым. Ему казалось, что солнце пустыни проникло во все поры его тела, и он не пошел обедать в ресторан, а лег в постель, не дожидаясь вечера. Гостиница «Эль-Президио», куда его привезли, — лучшая, по утверждению шофера, — была выстроена в стиле, слегка напоминающем мавританский. Весь центр города, по-видимому, возник в период владычества испанцев. Дома были покрыты ярко-желтой штукатуркой, насквозь прокаленной солнцем.
До него доносились малейшие звуки главной городской артерии — даже в Нью-Йорке он не помнил такой шумной улицы. Тем не менее Эдди почти сразу же крепко уснул. Возможно, в эту ночь он видел и другие сны, в которых его тело по инерции продолжало покачиваться, точно он был еще в самолете. Возможно, ему снился и сам самолет, но все эти сны сразу выветрились из памяти, и он, пробудясь, уже не помнил о них. Однако сон о Тони запомнился Эдди в мельчайших подробностях. Этот сон к тому же имел отличительную особенность: он был цветным, как некоторые фильмы, за исключением кадров, относящихся к двум лицам — Тони и их отцу, — эти кадры были черно-белыми.
Вначале все происходило в Санта-Кларе, в его доме, который он окрестил «Морским ветерком». Он вышел утром в пижаме, чтобы вынуть письма из почтового ящика, висевшего у калитки. Наяву ему почти никогда не приходилось ходить туда неодетым. Может быть, раза два или три случалось в дни, когда он вставал позднее, но обычно он всегда надевал халат.
Во сне Эдди знал, что в почтовом ящике лежало что-то очень важное. Необходимо было пойти немедленно. Эллис согласилась с ним, она даже шепнула:
— Прихвати-ка револьвер.
Эдди не взял его. То, что лежало в ящике, оказалось его братом Тони.
Странно, но в ту минуту он отдавал себе ясный отчет в том, что все это немыслимо и что все происходит во сне. Ведь ящик из серебристого металла с выгравированным на нем именем Рико, как все американские почтовые ящики, по размеру был не больше журнала. К тому же вначале Эдди обнаружил в нем вовсе не Тони, а серую резиновую куклу. Эту куклу он узнал, сразу: когда ему было лет пять, он отнял ее у соседской девочки. Вернее говоря, попросту украл. Эдди схватил куклу не потому, что она привлекала его, а именно потому, что ему хотелось украсть. Он долго прятал куклу в ящике у себя в комнате. Может быть, она и до сих пор лежит в сундуке у матери, где та хранит игрушки всех троих сыновей.
Итак, даже во сне он хорошо представлял себе, как было дело. Эдди мог бы даже назвать имя девочки. Он украл куклу не для забавы, а чтобы совершить кражу, так как считал это необходимым.
А потом произошла перемена декораций. Мгновенно кукла стала уже не куклой, а его братом Тони, и Эдди нисколько не удивился. Он знал об этом заранее.
Тони был весь из того же губчатого вещества, что и кукла, такого же тусклого серого цвета. Несомненно, он был мертв.
— Ты меня убил, — произнес Тони с улыбкой. Без злобы. Без горечи. Он говорил, не раскрывая рта. Собственно, Тони вовсе не говорил, звуков не было слышно. Тем не менее Эдди различал все слова.
— Прости меня, — ответил он. — Входи!
Вот тогда-то Эдди заметил, что брат не один. Он привел с собой свидетелем отца. Отец был из такого же непрочного вещества и улыбался так же ласково, как и Тони.
Эдди спросил, как его дела, но отец молча покачал головой. Тони сказал:
— Ты ведь знаешь, что он глух.
Пожалуй, самым удивительным в этом сне было то, что Эдди сохранял ясность мыслей и попутно делал здравые выводы.
Ни мать, ни кто-либо в квартале никогда не рассказывали детям, что их отец был туг на ухо. Может быть, никто этого не замечал. Сейчас Эдди был почти убежден, что сделал открытие. Он сохранил об отце воспоминание как о тихом человеке со склоненной к плечу головой и странной, словно затаенной, улыбкой. Отец почти не разговаривал и трудился с утра до вечера с неослабным терпением, как если бы в этом труде заключалась его судьба, как если бы ему никогда не приходило на ум, что он мог бы жить по-иному.
Мать, конечно, возразила бы Эдди, что это детское впечатление, что ее муж был такой же, как все другие люди, но Эдди не сомневался в своей правоте.
Чезаре Рико жил погруженным в собственный мир, лишь теперь, через столько лет, сон разъяснил его сыну, что причиной тому была глухота.
— Входите, — сказал Эдди, стесняясь своей пижамы.
В тот же миг обстановка вновь изменилась. Они втроем вошли куда-то, но уже не в белый дом в Санта-Кларе. Когда они осмотрелись, оказалось, что это их бруклинская кухня, где сидела в своем кресле бабушка, а на столе стояла бутылка кьянти.
— Я на тебя не сержусь, — продолжал Тони, — но все же досадно!
Эдди пришло в голову предложить им выпить. В доме было принято подносить гостям стакан вина. Но он вовремя спохватился, что Тони и отец умерли и, должно быть, не в состоянии пить вино.
— Садитесь!
— Ты ведь знаешь, что отец никогда не садится.
В те далекие годы живой Чезаре Рико редко садился за стол — только чтобы поесть. Но во сне его поведение приобретало особый смысл. Оно связывалось с чертами его характера, с ролью, которую он играл в семье. Отец и сейчас не должен был садиться. Из самолюбия он не изменил своей прежней привычке.
— А почему не начинают? Кого ждут? — произнес новый голос.
Это была мать. Она сидела у стола и стучала по нему ложкой, чтобы привлечь к себе внимание.
— Эдди убил своего брата! — твердым голосом объявила она.
И Тони пробормотал:
— Мне особенно больно потому, что он мой брат.
Он очень помолодел. Его волосы кудрявились больше, чем в последнее время. Завиток на лбу напоминал десятилетнего Тони. А может быть, ему опять десять лет? Он всегда был очень красив, красивее братьев. Эдди признавал это. Даже при таком землистом цвете лица, даже при этом губчатом веществе, заменившем ему тело, Тони был необыкновенно хорош собой.
Эдди не пытался возражать. Он знал: все, что говорилось, — правда. Он пытался вспомнить, как произошло убийство, но ему не удавалось. Однако не мог же он спросить — неприлично было спрашивать: «Каким образом я тебя убил?»
Это было самое главное. До тех пор пока он не узнает, он ничего не сможет им ответить. Эдди стало очень жарко, он чувствовал, как по лбу стекают струйки пота и застилают глаза. Он сунул руку в карман, чтобы вынуть платок, а вытащил оттуда плоскую фляжку с виски.
— Вот и улика! — торжествовала мать.
— Я… я не пил из нее, — пролепетал он.
Эдди хотел показать, что фляжка полна, как и тогда, когда парень из Таксона вложил ее в его руку, но никак не мог вытащить пробку. Бабушка насмешливо смотрела на него. Она тоже была глухая. Может быть, это у них семейное? Может быть, он тоже оглохнет?
— Виноват установленный порядок, — объяснил Эдди.
Тони с ним соглашался, он встал на его сторону. Отец тоже. Но все остальные — вся толпа — были против него. Ибо возле дома уже собралась толпа. Улица заполнилась людьми, как в дни беспорядков. Все толкались, чтобы посмотреть на Эдди, все повторяли:
— Он убил брата!
Эдди пытался заговорить с окружающими, объяснить, что Тони понимает его, отец тоже, но ни один звук не сорвался с его губ. Бостон Фил хихикал, Сид Кубик ворчал:
— Я сделал все, что мог, потому что твоя мать когда-то спасла мне жизнь, но больше я ничего не могу сделать.
Самым ужасным было то, что все утверждали, будто он, Эдди, лжет, так как Тони здесь нет. Эдди и сам сейчас искал брата, но больше не видел его.
Скажи им, Тони, что…
Отца тоже не оказалось рядом, а грозившие Эдди люди стали постепенно исчезать, растворяться, и наконец он остался совсем один. Больше не было ни улицы, ни кухни, ничего, кроме пустоты, огромной пустой площади, посреди которой он простирал руки, взывая о помощи.
Эдди проснулся весь в поту. Занимался новый день. Он подумал, что спал всего несколько минут, но, когда подошел к окну, увидел, что на улице, окутанной рассветной полутьмой, никого нет. Он выпил стакан ледяной воды и, так как в номере было душно, включил кондиционер.
Ему захотелось крепкого черного кофе. Он позвонил в ресторан. Ему ответили, что официанты приходят к семи часам. Было всего пять. У Эдди не хватило мужества снова лечь спать. Он чуть было не позвонил жене, чтобы успокоить ее. Потом подумал, что разбуженная в такую рань Эллис перепугается. Лишь очутившись на улице, Эдди сообразил, что вполне мог позвонить — ведь разница во времени с Флоридой составляла три часа. Старшие дети уже ушли в школу, а Эллис завтракает.
Никто в холле, по-видимому, за ним не наблюдал. Дежурный портье, заметив, что он выходит на улицу, только посмотрел на него с некоторым удивлением. За ним не шли по пятам и тогда, когда он проходил под арками главной улицы.
Не счесть было ресторанов, баров, кафетериев, но прошло не менее получаса, прежде чем он обнаружил открытое заведение. Это был дешевый ресторанчик того же типа, что у Фазоли, с такой же стойкой, с такими же электрическими плитами, таким же запахом чеснока.
— Черного кофе!
В ресторанчике, кроме заспанного хозяина, никого еще не было. За спиной у Эдди вдоль перегородки выстроились четыре игральных автомата.
— Полиция молчит?
— Конфискует раз в полгода.
Эдди это было знакомо. Две-три облавы на время успокаивали Лигу нравственности. Аппараты якобы разрушали, а несколько недель спустя они снова появлялись в других заведениях.
— Как дела?
— Дела плохи.
— Во что играют?
— Почти во всех барах — в кости. Парни не знают, куда деньги девать.
Кофе взбодрил Эдди, и он заказал яичницу с беконом. Понемногу он приходил в себя. Хозяин понял, что с этим человеком можно поговорить по душам.
В Эль-Сентро все кипит. Не хватает рабочих рук. Для людей, которые съезжаются отовсюду, приходится покупать или нанимать даже трейлеры, потому что неизвестно, где всех разместить. Среди пришлых особенно много таких, кто работает на сборе овощей по двенадцать-тринадцать часов в сутки. Нанимаются всей семьей: отец, мать, детишки. Это очень тяжелая работа — все время на солнцепеке, — но зато она не требует выучки. И все же не удается собрать весь урожай, и приходится тайком посылать за рабочими в Мексику. Граница всего в десяти милях отсюда.
Разве Эдди собирался называть сейчас эту фамилию? Дело в том, что он вспомнил фамилию сына Жозефины. Это случилось с ним в самолете, хотя Эдди намеренно пытался об этом не думать. Может, предпочел бы даже никогда не вспоминать ее. Эдди знал, что фамилия похожа на женское имя.
Он сидел, закрыв глаза, и дремал, как вдруг слово возникло в его мозгу: Феличи.
Марко Феличи. В ресторанчике, кроме Эдди и хозяина, никого не было. По улице уже промчались первые машины. Поодаль, в гараже, работали люди.
— Не знаете ли вы такого Марко Феличи?
— Чем он занимается?
— Ранними овощами.
Хозяин бара ограничился тем, что указал Эдди на телефонную книгу, которая лежала на столике настенного аппарата:
— Вы его там наверняка найдете.
Эдди перелистал книгу и нашел фамилию, но не в Эль-Сентро, а в соседнем поселке, который назывался Аконда.
— Это далеко?
— Шесть или семь миль по направлению к Большому каналу.
В ресторанчик зашел позавтракать механик из гаража, потом заглянула женщина, она, казалось, не спала всю ночь, и румяна на ее лице растаяли. Эдди заплатил, вышел, постоял на тротуаре, не зная, что предпринять.
Он чувствовал бы себя более уверенно, если бы заметил, что за ним следят. Эдди казалось невероятным, чтобы никого не было. Почему они позволяют ему разъезжать туда и сюда, не интересуясь его поведением и поступками?
И тут Эдди понял: они обогнали его на один день. Когда он покидал Нью-Йорк, они уже знали, что он направляется в Эль-Сентро. У них наверняка был здесь кто-то, на кого они могли положиться при розыске Тони.
Они не знали о ниточке, ведущей к Феличи, но в этом не было большой необходимости. Тони вел грузовик, его сопровождала молодая женщина. Он должен был остановиться где-нибудь в мотеле или на стоянке для трейлеров. Но этого могло и не случиться. Это был только возможный вариант.
Что произошло, если они нашли Тони?
Вероятно, они выжидали, чтобы узнать, как он, Эдди, собирается поступить. Разве Фил не подозревал его в намерении обмануть боссов?
Эдди вернулся в гостиницу, чтобы оставить в ней пиджак, так как здесь никто не носил пиджаков. Два или три раза он брался за телефонную трубку. Виденный им сон преследовал его, наполнял его тело неприятной слабостью.
В конце концов он снял трубку и попросил соединить его с отелем «Эксельсиор» в Майами. На это потребовалось около десяти минут, в течение которых трубка нагрелась в его руке.
— Я хотел бы переговорить с мистером Кубиком.
Он назвал номер его комнаты.
— Мистер Кубик больше не проживает в отеле.
Эдди уже хотел повесить трубку.
— Но его приятель, мистер Филип, по-прежнему здесь. Соединить вас с ним? Кто говорит?
Он пробормотал свое имя и услышал голос Бостона Фила.
— Я вас разбудил?
— Нет. Ты его нашел?
— Пока нет. Я в Эль-Сентро. У меня нет уверенности, что он в этом районе. Но…
— Но что?
— У меня возникла одна идея. Предположим, что ФБР, которое также разыскивает его, выследило меня…
— Ты видел тестя?
— Да.
— И заглянул в Бруклин?
— Да.
Иначе говоря, он побывал в местах, где полиция могла его заметить и установить за ним слежку.
— Дай мне номер своего телефона и ничего не делай, пока я тебе не позвоню.
— Хорошо. — Он прочел вслух номер на аппарате.
— Ты никого не заметил?
— По-моему, никого нет.
Фил, конечно, запросит Кубика или кого-нибудь из главных. После показаний Питера Малакса полиция, вероятно, была бы весьма не прочь арестовать Тони. Разъезды его брата Эдди могли привлечь ее внимание.
Теперь Эдди оставалось только ждать. Он не осмелился даже спуститься в холл из боязни, что его не найдут, когда позвонит Фил. По той же причине он не вызвал Эллис, ему могли позвонить в ту минуту, когда номер будет занят, и Фил подумает, что Эдди устроил так нарочно. Он был убежден, что его подозревают в намерении предать. Опасение это ничем не было подтверждено, но Эдди стал думать так после встречи в Майами.
Его брат Джино, возможно, находится где-нибудь в городе, он направлялся в Сан-Диего. Джино воспользовался не самолетом, а автобусом, и на переезд потребовалось несколько дней. По приблизительному расчету Эдди, он проехал через Эль-Сентро накануне или проедет сегодня.
Эдди хотелось повидать брата, но, может быть, воздержаться? Он не мог предвидеть, как поведет себя Джино, они с ним были слишком разные люди. Эдди нетерпеливо шагал по комнате из угла в угол.
— Мне еще не звонили, мисс?
— Нет.
Сид Кубик сейчас во Флориде. В это время года он обычно проводит там несколько недель. Во Флориде день уже наступил. Может быть, Сид уехал на машине. Может быть, купается на каком-нибудь пляже.
Или он тоже не рискнет взять на себя всю ответственность за решение? Если так, то он, в свою очередь, позвонит в Нью-Йорк, а может быть, в Чикаго.
Дело серьезное. С таким свидетелем, как Тони, если он и вправду решился заговорить, вся Организация оказывалась под угрозой. Винче Веттори настолько крупная шишка, что любой ценой нужно оградить его от суда.
Уже несколько лет окружной прокурор упорно искал свидетеля. Два раза ему это чуть было не удалось. С Малышом Чарли, который тоже работал шофером, они почти добились своего. Полиция арестовала Чарли. Из предосторожности его не посадили в «Могилы», где какой-нибудь заключенный мог заставить его замолчать навеки. Такое случалось. Ведь Альберта Одноглазого пять лет назад задушили в тюрьме на прогулке, да так, что надзиратели ничего и не заметили.
Чарли тайком отвезли на квартиру одного из полицейских, где его днем и ночью стерегли четверо или пятеро человек. И все же до Чарли добрались. Пуля с крыши соседнего дома сразила его в комнате.
Естественно, что Организация защищается. Эдди это понимал. Даже если дело касалось его брата.
Все очень осложнилось. Эдди отдавал себе в этом отчет. Полиция Нью-Йорка не могла действовать здесь, в Калифорнии. Что касается ФБР, то и оно, по сути дела, не имело права вмешиваться, поскольку речь шла не о государственном преступлении.
Убийство Кармине, убийство продавца сигар не были государственными преступлениями. Они касались только штата Нью-Йорк. Другое дело, если бы, например, убийцы воспользовались машиной, украденной в другом штате. Но те, кто организовал обе операции, были для этого достаточно предусмотрительны. Все, что местная полиция могла попытаться сделать, если бы она поймала Тони, — это обвинить его, пожалуй, в краже грузовика и угоне его в Калифорнию. Прежде чем об этом уведомили бы старика Малакса, она отправила бы Тони в штат Нью-Йорк.
Мозг Эдди лихорадочно работал. Надо было найти выход, пока телефонный звонок не прервет его размышлений.
В номер постучали. Эдди вздрогнул, на цыпочках подошел к двери и распахнул ее. Это была всего лишь горничная, которая спрашивала, можно ли убрать комнату.
Случается, конечно, что прислуга беспокоит постояльца, который слишком замешкался в номере. Но возможно, кто-то хотел удостовериться, что Эдди по-прежнему здесь.
Теперь они действуют как через членов Организации, так и через полицию, как через ФБР, так и через государственные органы.
Эдди проспал около четырнадцати часов, но отдохнувшим себя не чувствовал. Он нуждался в короткой передышке, чтобы обдумать и взвесить все хладнокровно, как он привык, без той лихорадочной поспешности, от которой путаются мысли.
Любопытно, что ему приснился отец. Эдди редко вспоминал о нем. Почти не знал его. Однако ему казалось, что он больше похож на отца, чем Джино и Тони.
Эдди вспомнил Чезаре Рико в лавке, как он обслуживал покупателей — всегда сдержанный, даже чуть-чуть надменный. Но это была не надменность, причина заключалась в окружавшей отца тишине.
Эдди тоже был человек немногословный. И как отец, он целыми днями размышлял наедине с собой. Случалось ли ему делиться с женой? Может быть, раз или два, но отнюдь не серьезными тайнами. С братьями и с теми, кто считался его друзьями, он не делился.
Его отец тоже никогда не смеялся. На его губах, как у Эдди, обычно играла едва заметная рассеянная усмешка.
Упрямые люди, они шли каждый своим путем, не сворачивая с него, ибо раз и навсегда решили, какова будет их жизнь.
Взгляды отца трудно было точно определить. Чезаре Рико, по-видимому, принял незыблемое решение, когда встретил Джулию Массера. Она была сильнее его. И очевидно, она командовала как в семье, так и в лавке. Чезаре женился на ней, и Эдди никогда не слышал, чтобы отец повысил голос или пожаловался.
Он, Эдди, пожелал вступить в Организацию, участвовать в игре, соблюдать установленный порядок. Пусть другие бунтуют, пытаются обманывать.
Отчего же Фил тянет и не звонит? У Эдди не было газеты, но ему не пришло в голову распорядиться, чтобы газету принесли наверх. Он нуждался в одиночестве.
Улица наполнилась шумом. Машины останавливались у тротуаров, и полисмен с трудом регулировал движение. Как это не похоже на Флориду и Бруклин! Здесь можно было увидеть машины всех марок, устарелые и новейшие. «Форды» на высоких колесах, с капотом, подвязанным веревочками, их теперь встретишь только в самых отдаленных сельских местностях, и тут же сверкающие «кадиллаки», самые разные грузовики и мотоциклы. Люди всех рас — много негров, а еще больше мексиканцев.
Как только раздался звонок, он бросился к телефону:
— Алло!
Эдди услышал далекие голоса телефонисток, а потом наконец голос Бостона Фила:
— Эдди?
— Да.
— Все решено.
— Что именно?
— Ты переговоришь с братом.
— Даже если вмешается полиция?
— В любом случае стоит прийти первыми. Сид сказал, чтобы ты мне позвонил, как только найдешь его.
Эдди раскрыл рот, не зная еще, что ему следует сказать, но не успел произнести ни слова, так как Фил уже повесил трубку.
Он вымыл лицо и руки, чтобы освежиться, переменил рубашку, надел шляпу и направился к лифту, оставив на столе фляжку с виски, к которой не прикоснулся. Ему не хотелось спиртного, и вообще он не испытывал жажды. Его тянуло закурить, но он не зажег сигарету.
В холле, где толпился народ, он ни на кого не взглянул. У дверей стояло несколько такси. Не выбирая, Эдди сел в первое попавшееся.
— Аконда, — сказал он, опускаясь на раскаленное солнцем сиденье.
На выезде из города он увидел мотели, о которых ему утром говорили, и скопища трейлеров — настоящие поселки на пустырях. На веревках сушилось белье; женщины в шортах, толстые и худые, стряпали на открытом воздухе.
Дальше дорога пролегла среди полей. Мужчины и женщины, согнувшись в три погибели, собирали овощи, постепенно нагружая следовавшие за ними грузовики.
Дома почти все были новые. Несколько лет назад, до прорытия канала, этот район был пустыней, среди которой возвышался старинный испанский город. Строились здесь очень быстро. Некоторые поселенцы довольствовались бараками.
Такси свернуло налево по песчаной дороге, вдоль которой тянулись электрические провода. Изредка встречались маленькие деревушки — всего несколько домов.
Аконда оказалась более крупным поселком. Кое-где просторные дома были окружены цветниками и лужайками.
— К кому вы едете?
— Его зовут Феличи.
— Не знаю такого. Народ здесь меняется что ни день.
Шофер затормозил возле универсального магазина. У входа до середины тротуара громоздились выставленные на продажу сельскохозяйственные орудия.
— Не живет ли здесь где-нибудь поблизости семья Феличи?
Сбивчиво им объяснили, куда надо ехать. Такси выехало из поселка, миновало новые поля и остановилось перед несколькими почтовыми ящиками, установленными у края дороги; на пятом из них оказалось имя Феличи. Дом стоял среди полей. В отдалении, склонившись над землей, работали люди.
— Вас подождать?
— Да.
Девочка в красном купальном костюмчике играла на веранде, на вид ей было лет пять.
— Папа дома?
— Он там. — Она указала на людей в поле.
— А мама?
Малышке не пришлось ответить. Загорелая женщина в сатиновых трусиках и лифчике из той же материи приподняла противомоскитную сетку над дверью:
— Кто тут?
— Миссис Феличи?
— Да.
Он не помнил ее, и она, видимо, не помнила его. Но она сразу увидела, что перед ней итальянец, и, конечно, приехавший издалека.
Поговорить с ней или лучше дождаться мужа? Эдди обернулся: никого не было видно. Похоже, что за ним не следили.
— Я хотел бы кое о чем узнать у вас.
Она стояла на пороге, придерживая рукой дверь и явно колебалась. Потом нехотя проговорила:
— Войдите.
В просторной комнате было почти темно из-за опущенных жалюзи. Посередине большой стол, на полу игрушки, в углу на гладильной доске с включенным утюгом разостлана мужская рубашка.
— Садитесь.
— Меня зовут Эдди Рико, и я знал вашу свекровь.
Лишь в эту минуту он почувствовал чье-то присутствие в соседней комнате. Ему послышалось там движение. Потом дверь открылась. Вначале он увидел только силуэт женщины в светлом цветастом платье. Жалюзи в соседней комнате не были опущены, силуэт вырисовывался на светящемся фоне. Он различил очертания ног и бедер.
— Нора!
— Да, иду.
Она вошла в комнату. Эдди теперь мог лучше разглядеть ее. Она оказалась меньше ростом, чем он предполагал после встречи с ее отцом и братом, миниатюрной и хрупкой.
Ему сразу бросилось в глаза, что она беременна.
— Вы брат Тони?
— Да. А вы его жена?
Эдди не ожидал, что все произойдет так быстро. Он не был подготовлен к этому разговору, рассчитывая вначале поговорить с Феличи. Ему представлялось, что именно Феличи скажет ему, где скрывается Тони.
Эдди смутило то, что Нора была беременна. У него самого было трое детей, но он никогда не думал, что у его братьев тоже могут быть дети.
Женщина опустилась на скамейку, положила одну руку на стол и внимательно поглядела на гостя:
— Как вы попали сюда?
— Мне нужно поговорить с Тони.
— Я вас не об этом спрашиваю. Кто вам дал адрес?
У него не было времени придумать что-нибудь.
— Мне сказал ваш отец.
— Вы были у моего отца? Зачем?
— Чтобы получить адрес Тони.
— Отец его не знает, и мои братья тоже.
— Ваш отец сказал, что Тони починил старый грузовик и что он отдал Тони эту машину.
Жена Тони была умна и сообразительна. Она уже все поняла и смотрела теперь на него еще пристальнее.
— Вы догадались, что он приедет сюда?
— Я вспомнил, что ребенком он провел здесь несколько месяцев и что он мне часто говорил о грузовиках.
— Значит, вы — Эдди?
Ее взгляд смущал его. Он заставил себя улыбнуться.
— Я рад познакомиться с вами, — пробормотал он.
— Чего вы хотите от Тони?
Она не улыбалась и продолжала изучать его сосредоточенным взглядом. Миссис Феличи отошла в угол, чтобы не мешать им.
Что Тони рассказал Феличи? Известно ли им все? Во всяком случае, они приютили его.
— Что вы от него хотите? — повторила Нора, и по ее тону он понял, о чем она думает.
— Мне нужно кое-что ему сообщить.
— А именно?
— Я пойду… — пробормотала хозяйка дома.
— Не нужно.
— Я пойду приготовлю завтрак.
Она ушла в кухню и закрыла за собой дверь.
— Что вы от него хотите?
— Он в опасности.
— Почему?
По какому праву, в конце концов, она разговаривает с ним таким прокурорским тоном? Тони в опасности, а он сам в затруднении, годы усилий поставлены на карту, и разве не из-за этой девчонки?
— Некоторые люди боятся, что он проговорится, — с оттенком суровости ответил он ей.
— Эти люди знают, где он?
— Пока нет.
— Вы им сообщите?
— Они его и сами найдут.
— И тогда…
— Они смогут заставить его молчать любой ценой.
— Это они вас послали?
К несчастью, он на мгновение заколебался. Напрасно потом он пытался все отрицать, разубедить ее было невозможно.
— Что они вам сказали? Что поручили?
Странно! Она была очень женственна, ничего резкого в чертах лица. Мягкими были и линии ее тела, и, однако, в ней чувствовалась воля, более сильная, чем у многих мужчин. Эдди она невзлюбила с первого взгляда. Может быть, она невзлюбила его еще раньше. Тони, наверное, рассказывал ей о нем и о Джино. Может быть, она ненавидела всю их семью, за исключением Тони?
Ее темные глаза пылали гневом. Когда она обращалась к нему, у нее дрожали губы.
— Если бы ваш брат не пошел в полицию… — Охваченный яростью, он, в свою очередь, перешел в наступление.
— Что вы говорите? Вы смеете утверждать, что мой брат…
Она вскочила и стала перед ним, выпятив живот. Эдди подумал, что она набросится на него. Не мог же он драться с беременной женщиной!
— Ваш брат, да, тот самый, что работает в «Дженерал электрик». Он передал полиции все, что вы рассказали о Тони.
— Это неправда.
— Правда!
— Вы лжете!
— Послушайте, успокойтесь. Клянусь вам, что…
— Вы лжете!
Как он мог предвидеть, что окажется в таком нелепом положении? За дверью жена Феличи должна была слышать их громкие крики. Девочка услыхала их с веранды, открыла дверь, просунула испуганное личико:
— Что с тобой, тетя Нора?
В этой семье, вероятно, считали Нору своей, должно быть, девочка говорила также «дядя Тони».
— Ничего, милочка. Мы кое-что обсуждаем.
— А что?
— Вещи, которых ты не можешь понять.
— Это ему я ничего не должна была говорить?
Итак, Тони и его жена обо всем рассказали Феличи. Они боялись, что в дом придут наводить о них справки. Они внушили ребенку: если явится какой-нибудь господин и начнет задавать вопросы… Эдди ждал ответа Норы, и та как бы в отместку сказала:
— Да, ему.
Она вся дрожала.
Тяжело дыша, они продолжали мерить друг друга гневным взглядом, и в эту минуту у веранды, лязгая железом, затормозил вернувшийся с поля большой грузовик. Со своего места Эдди не мог видеть, что происходило за окном, но по встревоженному выражению лица Норы понял, что приехал Тони.
Наверное, он работал в поле с другими мужчинами и заметил такси. Если бы оно отъехало сразу, Тони, возможно, не встревожился бы, но машина долго стояла у его дома, и это заставило его вернуться.
Трое в комнате слушали, как он поднимался по ступенькам крыльца, каждый оцепенел в той позе, в которой его застал шум подъехавшего грузовика.
Дверь распахнулась. На Тони были синие холщовые штаны и белая майка, оставлявшая обнаженными руки и часть груди. У него были сильно развитые мускулы, выдубленная солнцем кожа.
Увидев брата, Тони остановился как вкопанный. Его густые черные брови сошлись на переносице, и между ними пролегла глубокая складка.
Все молчали, и только девочка бросилась к нему навстречу:
— Берегись, дядя Тони, это он.
Тони не сразу понял. Он поглаживал голову ребенка, вопросительно глядя на жену. Это был ласковый и доверчивый взгляд.
— Бесси спросила меня, этому ли господину она не должна отвечать на расспросы, и я ей ответила, что да, этому.
Дверь на кухню отворилась, и показалась миссис Феличи. Она держала в руке сковороду, на которой шипело свиное сало.
— Бесси, поди сюда!
— Но, мама…
— Живо!
Оказавшись втроем, они вначале не знали, как себя держать. Тони так сильно загорел, что его белки и в полумраке комнаты сверкали ослепительной белизной и придавали странный блеск глазам.
Не глядя Эдди в лицо, он объяснил:
— Ведь все время ждешь, что кто-нибудь придет вынюхивать, ну мы и сказали малышке…
— Понятно.
Вскинув голову, Тони с искренним удивлением вполголоса проговорил:
— Вот уж не думал, что это будешь ты!
Какая-то мысль терзала его. Он пристально посмотрел сперва на жену, потом на брата.
— Ты сам вспомнил, что я когда-то провел здесь каникулы?
Тони этому явно не верил.
Эдди не мог солгать так, чтобы это осталось незамеченным.
— Нет, — признался он.
— Ты ездил к матери?
— Да.
Нора оперлась спиной о стол, выпятив живот. Не прерывая разговора, Тони подошел к ней и привычным жестом положил руку ей на плечо.
— Это мать сказала тебе, что я здесь?
— Когда она узнала, что ты уехал на грузовике.
— А как она узнала?
— От меня.
— Ты побывал также в Уайт-Клауде?
— Да.
— Ты понимаешь, Тони? — вмешалась жена.
Он жестом успокоил ее, потом нежно обнял за плечи.
— Что же, собственно, тебе сказала мать?
— Она напомнила мне, что когда ты вернулся отсюда, то был увлечен мыслью, как здесь можно замечательно заработать, имея грузовик.
— И ты приехал, — проронил Тони, опустив голову.
Ему, Тони, тоже необходимо было собраться с мыслями. Нора еще раз попыталась что-то сказать, но он остановил жену, слегка сжав ее плечи.
— Я не сомневался, что меня разыщут, — не сегодня, так завтра.
Он говорил как будто сам с собой. Без горечи, без возмущения. И Эдди казалось, что перед ним другой, незнакомый ему Тони.
— Но я не думал, что это будешь ты…
Он вновь поднял голову, тряхнул ею, чтобы отбросить завиток волос, падавший ему на глаза.
— Это они послали тебя?
— Мне позвонил Сид, точнее, он велел ему позвонить мне, чтобы я приехал к нему в Майами. Лучше, Тони, нам переговорить спокойно вдвоем…
Эдди почувствовал протест в напряженной позе Норы. Если б Тони попросил ее выйти, она, конечно, послушалась бы его, но брат отрицательно покачал головой:
— При ней можно говорить все.
Потом он взглядом указал на живот жены, и на лице его появилось выражение, какого Эдди никогда у него не видел.
— Ты знаешь нашу новость?
— Да.
О ребенке, которого ждала Нора, они больше не говорили.
— Что же тебе поручено?
В этом вопросе прозвучала нотка презрения и горечи. Эдди требовалась вся его выдержка, чего бы то ни стоило, ему надо было держать себя в руках.
— Прежде всего ты должен знать, что произошло.
— Я им понадобился? — усмехнулся Тони.
— Нет. Дело хуже, гораздо хуже. Прошу тебя внимательно выслушать меня.
— Он будет врать, — сказала вполголоса Нора.
Она сжала руку мужа, покоившуюся на ее плече, чтобы еще теснее слиться с ним.
— Дай ему сказать.
— Твой шурин ходил в полицию.
Нора вновь возмутилась. Она вся дрожала.
— Это неправда!
Тони опять сжал ее плечи.
— Как ты об этом узнал?
— У Сида есть свои люди в этой лавочке. Тебе это известно не хуже, чем мне. Питер Малакс повторил шефу все, что ты ему рассказал.
— Я с ним никогда не говорил.
— Все, что ему рассказала сестра.
Тони продолжал успокаивать Нору. В нем не чувствовалось никакого раздражения против жены. Эдди никогда не видел его таким спокойным, таким рассудительным.
— И что же?
— Он считает, что ты готов дать показания. Это правда?
Тони снял руку с плеча Норы, чтобы зажечь сигарету. Он стоял теперь в двух шагах от Эдди, глядя ему в глаза.
— А ты как думаешь? — спросил он.
Прежде чем ответить, Эдди бросил выразительный взгляд в сторону беременной невестки, как бы для того, чтобы сделать понятнее свой ответ.
— Я не поверил. Но теперь я не знаю…
— А Сид? А остальные?
— Сид не желает рисковать. Так это правда? — помолчав, снова спросил Эдди.
Тони взглянул на жену. Вместо прямого ответа он пробормотал:
— Я шурину ничего не говорил.
— И все-таки он повидался с начальником полиции и, возможно, с прокурором.
— Питер думал, что поступает правильно. Я его понимаю и понимаю, почему Нора с ним говорила. Питер не хотел, чтобы она выходила за меня, и не так уж он оказался неправ! Он ведь все разузнал обо мне.
Тони подошел к стенному шкафу и достал из него бутылку вина.
— Налить?
— Нет, спасибо.
— Как хочешь.
Тони налил себе стакан и осушил его залпом. Это было кьянти, как у матери. Он хотел налить еще стакан, однако Нора шепнула ему:
— Осторожно, Тони!
Он заколебался, чуть было не налил, но взглянул на Эдди и, улыбнувшись, поставил бутылку в соломенной оплетке на стол.
— Итак, ты видел Сида, и он поручил тебе передать… — Тони вернулся на свое место, стал спиной к столу и вновь обнял Нору за плечи. — Я тебя слушаю.
— Полагаю. тебе понятно; что полиции после того, что ей наговорили, не терпится наложить на тебя лапу.
— Еще бы!
— Они воображают, что получат наконец свидетеля, которого так давно ищут.
— Да.
— Они правы?
Вместо ответа Тони буркнул:
— Продолжай!
— Сид и остальные не могут идти на такой риск.
Тони впервые заговорил резко враждебным тоном.
— Меня удивляет, — сказал он со знакомой Эдди кривой усмешкой, — что они послали ко мне тебя, а не Джино.
— Почему?
— Потому что Джино убийца.
Даже Нора вздрогнула, а Эдди побелел.
— Я жду продолжения, — произнес Тони.
— Заметь, ты еще не сказал мне, собираешься ты заговорить или нет.
— Дальше!
— Опасения Сида не так уж нелепы. В течение многих лет тебе доверяли.
— Черта с два!
— Судьба многих людей и даже жизнь кое-кого из них зависит от того, будешь ты говорить или нет.
Нора снова открыла было рот, и снова Тони приказал ей молчать. Его жесты оставались ласковыми, покровительственными.
— Не мешай ему говорить.
Эдди начинал сердиться. Поведение брата не нравилось ему. Он понимал, что тот его осуждает. У Эдди создалось впечатление, что с самого начала Тони смотрел на него с презрительной иронией и словно читал его затаенные мысли.
— Они тебе не желают худого.
— В самом деле?
— Они только хотят спрятать тебя.
— На три фута под землей?
— Как говорит Сид, Америка для тебя теперь мала. Если б ты уехал в Европу, как делали многие до тебя, ты жил бы спокойно, твоя жена тоже.
— Они тоже успокоились бы?
— Сид меня уверял, что…
— Ты ему поверил?
— Но…
— Признайся, что ты ему не поверил. Они знают так же хорошо, как ты и я, что как раз при переходе границы меня могут сцапать. Если, конечно, то, что ты мне рассказал, правда.
— Чистая правда.
— Допустим. В таком случае мои приметы уже разосланы повсюду.
— Ты мог бы перебраться в Мексику и там сесть на пароход. Граница отсюда в десяти милях.
Эдди не помнил, чтобы брат когда-либо казался ему таким решительным и сильным.
Если он и выглядел очень юным с этими вьющимися волосами и пылким взором, все же это был настоящий мужчина.
— А что об этом думает Джино?
— Я не видел Джино.
Это было сказано неуверенно.
— Ты врешь, Эдди.
— Они послали Джино в Калифорнию.
— А Джо?
— Он у меня, в Санта-Кларе.
— Ну а Веттори?
— Мне о нем не говорили.
— Мать знает, что ты здесь?
— Нет.
— Ты передал ей слова Сида?
Эдди заколебался. Очень трудно было лгать Тони.
— Короче говоря, ты поехал к матери, чтобы кое-что у нее выпытать?
Тони направился к двери, отворил ее, и за ней открылся такой яркий прямоугольник, что от него слепило глаза. Держа руку козырьком, Тони окинул взглядом дорогу.
— Они тебе дали поехать одному, — тихо и задумчиво произнес он, возвратившись к столу.
— Иначе я бы не поехал.
— Это значит, что тебе доверяют. Тебе всегда доверяли.
— И тебе тоже! — возразил Эдди, не желая оставаться в долгу.
— Это не одно и то же. Я… я был лишь мелкой сошкой: вот тебе задание — выполняй!
— Никто не заставлял тебя соглашаться.
Что-то толкало Эдди говорить злые слова, но это было не столько из-за Тони, сколько из-за Норы, ненависть которой он все время ощущал. Перед ним стояли не просто муж и жена, а целая семья, почти клан, если учитывать беременность Норы.
— Ты не ждал, чтобы тебя попросили украсть машину, и я припоминаю, что…
— Все, что можешь рассказать, ей известно, — вполголоса и скорее с грустью, чем с гневом, проговорил Тони. — Ты помнишь дом, улицу, людей, которые приходили в лавку к матери? Ты помнишь наши проделки, когда кончались занятия в школе?
Тони не ждал ответа. Увлеченный своими мыслями, он почти беззвучно произнес:
— Только с тобой все было не так. Ты всегда был другим.
— Я тебя не понимаю.
— Нет, понимаешь.
Это была правда. Эдди понимал. Между ним и братьями всегда существовало различие — касалось ли это Джино или Тони. Они никогда не объяснялись по этому поводу, сейчас менее всего это следовало делать, да еще в присутствии посторонней. Тони напрасно так откровенничал с женой. Он, Эдди, вот уже тринадцать лет женат на Эллис, а ни разу не поделился с ней чем-либо, что касалось Организации.
Спор с Тони ни к чему бы не привел. Некоторые парни тоже влюблялись, как он. Но немногие. Они тогда готовы были бросить вызов всему свету. В мире для них не было ничего драгоценнее женщины. Все прочее их не интересовало.
И такие увлечения всегда плохо кончались… Об этом хорошо знал Сид, и Эдди тоже.
— Когда, ты думаешь, они придут?
Нора задрожала с головы до ног и бросилась к мужу, как бы стремясь укрыться у него на груди.
— Они требуют только, чтобы ты уехал в Европу!
— Не обращайся со мной, как с младенцем!
— Я не приехал бы, если бы речь шла о другом.
Так же прямо, с явным осуждением Тони возразил:
— Приехал бы. — И добавил устало: — Ты всегда делал и всегда будешь делать все, что положено. Я вспоминаю, как однажды вечером ты объяснил мне свою точку зрения. В один из редких вечеров, когда я видел тебя полупьяным.
— Где это было?
— Мы шли по Гринвич-Виллиджу. Стояла жара. В каком-то ресторане ты показал мне одного из крупных боссов, на которого ты смотрел издали с трепетным обожанием. «Видишь ли, Тони, — сказал ты мне, — есть люди, которые воображают себя умниками, потому что орут во всю глотку». Хочешь, я повторю твою речь? Я мог бы привести все твои разглагольствования, в особенности по поводу порядка.
— Лучше бы ты ему подчинялся.
— Тогда ты обошелся бы без поездки в Майами, в Уайт-Клауд, в Бруклин, где мать до сих пор не понимает, что ты затеял, и, наконец, сюда. Имей в виду, что я на тебя не сержусь, такой уж ты есть.
Внезапно голос и выражение лица его изменились. С видом человека, готового обсудить дело всерьез, Тони сказал:
— Давай поговорим без хитростей.
— Я и не хитрю.
— Ладно. Поговорим начистоту. Ты знаешь, почему Сид и Бостон Фил вызывали тебя в Майами. Им нужно было узнать, где я. Если бы они знали, ты бы им не потребовался.
— Я в этом не уверен.
— Имей хоть мужество посмотреть правде в глаза. Они тебя вызвали и говорили с тобой, как хозяева говорят с доверенным служащим, ну, вроде с заведующим отделом в магазине или помощником. Ты часто напоминал мне старшего приказчика.
Впервые улыбка осветила лицо Норы, и она ласково погладила руку мужа.
— Спасибо.
— Не за что, если тебе нравится. Они сообщили тебе, что твой брат предатель, готовый опозорить все семейство.
— Неправда!
— Именно так ты и подумал. И не только опозорить, но и поставить под удар, а это поважнее.
Перед Эдди внезапно раскрылся человек, которого он совсем не знал. Для него Тони оставался младшим братом, славным парнишкой, обожавшим всякую технику, который бегал за девчонками и задирал нос перед приятелями в барах. Если бы его спросили, он наверняка ответил бы, что Тони восхищается им, своим старшим братом.
Можно ли поверить, что сам Тони так думает, или же он только повторяет слова, которые вдолбила ему Нора?
Становилось изнурительно жарко. В доме не было кондиционера. Время от времени Тони подливал себе вина, не снимая свободной руки с плеча жены.
Эдди тоже томила жажда. Чтобы попросить воды, надо было открыть дверь на кухню, где находилась миссис Феличи и ее дочь. В конце концов он тоже взял из шкафа стакан и налил себе кьянти.
— Отлично! Ты боялся, что, выпив, растеряешься и не будешь знать, что делать. Можешь сесть, хотя мне немного осталось тебе сказать.
В эту минуту Эдди вспомнил свой сон, Тони не походил на того человечка, сделанного, как кукла, из резины, на человечка, который ждал его вместе с отцом в почтовом ящике, а между тем у него появилась такая же улыбка.
Трудно объяснить, но и в его сне у Тони так же сочеталось что-то жизнерадостное, очень юное, словно «освобожденное», со странным налетом печали.
Как будто жребий уже брошен! Как будто у него не осталось никаких иллюзий. Как будто он уже переступил рубеж, за которым нет неизвестности, и на все смотрит иными глазами.
На какое-то мгновение Эдди увидел брата мертвым. Он сел, положил ногу на ногу, дрожащей рукой зажег сигарету.
— На чем я остановился? — спросил Тони. — Дай мне закончить, Нора, — добавил он, заметив, что жена опять хочет что-то сказать.
— Лучше, если мы с Эдди разберемся во всем до конца, раз и навсегда. Это мой брат. Мы вышли из одного чрева. Годами спали в одной кровати. Когда мне было пять лет, его ставили мне в пример. Ладно, вернемся к серьезным делам. Возможно, тебе действительно поручили передать предложение, которое ты мне сделал.
— Клянусь тебе…
— Верю. Когда ты врешь, это можно прочесть у тебя на лице. Только ты прекрасно знал, чего они добиваются. Ты с самого начала понял: они вовсе не хотят, чтобы я перешел границу. Доказательство тому, что ты не сказал матери об их предложении.
— Мне не хотелось ее волновать.
Тони пожал плечами.
— Я боялся, как бы она не проговорилась.
— Мать ни разу даже нам не сказала ни единого слова, которое не следовало говорить. Ты, наверное, до сих пор не знаешь, что она скупает краденое у молодых ребят.
Эдди всегда подозревал мать, хотя доказательств у него не было.
— Я открыл это случайно. Так вот, Эдди, с этими боссами ты во всем заодно — сегодня, как вчера, как всегда. Ты с ними потому, что однажды так решил и построил на этом свою жизнь. Что, если бы тебя спросили напрямик: как со мной поступить? Что бы ты ответил?
Эдди сделал негодующий жест.
— Тс-с! Если бы ты входил в состав некоего судилища и перед тобой от имени Организации поставили такой вопрос, твой ответ совпал бы с их ответом. Я не знаю, что они сейчас делают, вероятно, ждут тебя в гостинице. Ты остановился в «Президио»? Благодаря тебе они знают, где я. Теперь они узнают это, даже если ты будешь клясться, что не видел меня.
Никогда и никто не смотрел на него с такой ненавистью, какую он читал в глазах Норы, которая еще теснее прильнула к мужу.
Не отвечал ли Тони на мысли жены, когда продолжал спокойным, ровным тоном:
— Даже если бы я тебя здесь убил, чтобы не дать тебе встретиться с ними, они все равно узнали бы. Они уже знают, и ты уже со времени поездки в Майами, с той минуты, когда отправился на поиски, знал, что они узнают. Вот это я и считал нужным тебе сказать. Я не доверчивый дурак, и тебе не следует им быть.
— Послушай, Тони!..
— Погоди. Я не сержусь на тебя. Я предвидел, что ты поступишь так, если понадобится. Я предпочел бы не давать тебе повода. Вот и все. Ты поладишь с матерью, ты поладишь со своей совестью.
Впервые Эдди услышал из уст брата слово «совесть». Он произнес его просто, почти шутливо.
— Я кончил.
— Теперь моя очередь кое-что сказать.
Это заговорила Нора. Она сняла с плеч руку мужа и шагнула к Эдди:
— Если с головы Тони упадет хоть один волосок, я пойду и все расскажу.
Тони чистосердечно рассмеялся молодым и веселым смехом и покачал головой:
— Это ни к чему не приведет, детка. Видишь ли, чтобы твои показания имели силу, нужно, чтобы ты и вправду присутствовала…
— Я тебя больше ни на минуту не покину.
— Тогда они и тебя заставят молчать.
— Я предпочту это.
— А я — нет.
— Я не пытался тебя перебивать, — тихо произнес Эдди.
— А что ты мог бы еще сказать?
— Я приехал не за тем, чтобы тебе навредить.
— Пока нет.
— Я им не сообщу, где…
— Им это и не нужно. Ты приехал, этого достаточно.
— Я позвоню в полицию! — воскликнула Нора.
Муж покачал головой:
— Нет.
— Почему?
— Ничего не даст.
— Полиция не допустит, чтобы они…
Послышались грузные шаги по деревянным ступенькам веранды. Кто-то стряхнул с сапог землю, затем открыл дверь и замер на пороге.
— Входи, Марко!
Ему было лет пятьдесят. И когда он снял широкополую соломенную шляпу, Эдди увидел красивую ровную седину. Глаза у него были голубые, лицо загорелое. Он носил такие же брюки и майку, как Тони.
— Мой брат Эдди, приехал из Майами повидать меня.
Тони повернулся к Эдди:
— Ты помнишь Марко Феличи?
Создалось своего рода перемирие. Может быть, гроза утихла? Марко, все еще колеблясь, протянул Эдди темную, как земля, руку.
— Вы позавтракаете с нами? Где же моя жена?
— В кухне, с Бесси. Она хотела, чтобы мы побыли своей семьей.
— Я пойду к ней.
— Не стоит, Мы кончили. Не так ли, Эдди?
Тот нехотя кивнул головой.
— Стаканчик вина, Марко?
Странная улыбка вновь заиграла на губах Тони. Он достал третий стакан, потом, поколебавшись, взял еще один, наполнил их вином, а затем подлил себе и Эдди.
— А не могли бы мы чокнуться?
В горле у Эдди что-то заклокотало. Нора быстро взглянула на него, но ничего не поняла, да и никто из них не понял, что это подавленные рыдания.
— За нашу встречу!
Тони твердой рукой поднял стакан. У него в самом деле был веселый и беспечный вид, словно в жизни не было никаких забот и неприятностей. Эдди, чтобы сохранить самообладание, пришлось отвести взгляд.
Марко, заподозрив неладное, не спускал глаз с братьев и неохотно взял свой стакан.
— Ты тоже, Нора.
— Я не пью.
— Только в этот раз!
Она повернулась к мужу — серьезно ли он говорит, и поняла, что Тони действительно хочет, чтобы она выпила.
— За твое здоровье, Эдди.
Эдди хотел ответить по обычаю: «За твое!..»
И не смог. Он молча поднес стакан к губам. Нора, не сводя с него глаз, отпила лишь маленький глоток.
А Тони осушил стакан до последней капли и поставил его на стол.
— Мне надо уходить, — пробормотал Эдди.
— Да, пора.
Он не осмелился подать им руку. Долго искал шляпу. Удивительно, но ему казалось, будто он уже переживал подобную сцену. Даже знал о беременности Норы.
— До свидания.
Он чуть было не сказал «прощайте», но это слово испугало его. Тем не менее он понимал, что «до свидания» было хуже и могло прозвучать как угроза.
А он не собирался угрожать, он был искренне взволнован и, направляясь к двери, чувствовал, что глаза его наполнились слезами.
Никто не помешал ему уйти, не было произнесено ни слова. Он не знал, смотрят ли на него, сжимает ли Тони плечо Норы. Он не смел обернуться.
Открыв дверь, Эдди попал словно в раскаленную печь. Шофер, укрывшись в тени, направился к машине. Хлопнула дверца. Эдди взглянул на дом. Он увидел только маленькую девочку. Она высунулась из окна кухни, чтобы посмотреть, как он уедет, и показала ему язык.
— В Эль-Сентро?
— Да.
— В отель?
Эдди послышалось, что где-то тронулся с места автомобиль. В полях ничего не было видно. Часть дороги закрывал дом.
Он чуть было не спросил шофера, но не решился. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким опустошенным душой и телом. Воздух в такси обжигал. Они ехали по солнцепеку, и у Эдди гудело в ушах. В пересохшем рту он ощущал металлический привкус, а, когда опускал веки, перед глазами у него плясали черные точки.
Он испугался. Ему случалось видеть, как люди падали от солнечного удара. Проезжая поселок, он заметил скобяную лавку.
— Остановитесь на минутку.
Ему нужно глотнуть холодной воды, нужно побыть в тени, чтобы прийти в себя.
— Вам нездоровится?
Как было бы хорошо, переходя улицу, потерять сознание и проболеть несколько дней, чтобы ни о чем не думать, ничего не решать.
Продавцу достаточно было взглянуть на него, чтобы все понять, и он тотчас принес ему бумажный стаканчик с ледяной водой.
— Не пейте слишком быстро. Я подам вам стул.
Это было просто нелепо. Тони, наверное, заподозрил бы его в притворстве, а уж Нора, которая смотрела на него с жгучей ненавистью все время, пока шел разговор, наверняка бы так решила.
— Еще воды, пожалуйста.
— Переведите хотя бы дух.
Шофер вошел вслед за ним и ждал, как человек, привыкший к подобным происшествиям.
Внезапно, когда Эдди подносил ко рту второй стакан, к горлу подступила тошнота. Он едва успел наклониться между газонокосилкой и оцинкованными ведрами, как его вырвало фиолетовой от вина жижей.
— Простите меня, — пробормотал он. Глаза его были полны слез. — Так… глупо!
Мужчины переглянулись.
Желая помочь ему, хозяин лавки несколько раз сильно хлопнул его по спине.
— Не надо было пить красное вино, — нравоучительно произнес шофер.
— Они, они настаивали, — безудержно икая, прошептал Эдди; вид у него был жалкий.
Протягивая Эдди ключ, портье ничего не сказал, словно не видел его. Пока кабина поднималась, мальчик-лифтер не сводил глаз с отворота пиджака Эдди, на котором выделялось фиолетовое пятно.
Эдди возвращался в номер с одной лишь мыслью — поскорее лечь в постель.
Едва он вошел в комнату, как нервы у него окончательно сдали. Он не мог больше следить за выражением своего лица и даже не представлял себе, как ужасно он выглядит. Впрочем, он сейчас же вспомнил, что не повернул ключ в замке.
В то же мгновение Эдди увидел незнакомого человека, и, прежде чем он успел что-либо сообразить, его сковал страх и возникло отвратительное ощущение холода вдоль позвоночника. Это произошло автоматически, как при нажатии кнопки зажигается лампа или включается двигатель. Эдди ни о чем не думал. Просто решил, что настал его черед, и во рту у него пересохло.
Эдди знал десятки людей, которые кончили таким образом, и среди них были его приятели. Случалось, он еще пил с ними, например, в десять вечера, а в одиннадцать или в полночь, обреченный, возвратясь домой, находил у себя двух человек, которые его ждали и ничего не обязаны были объяснять.
Иногда он задавал себе вопрос, о чем люди думают в такую минуту и потом, немного позднее, когда машина мчится к глухому пустырю или к реке и еще некоторое время за окном мелькают яркие фонари и то и дело прохожие и машина задерживаются под красным семафором, возле которого виднеется мундир полисмена.
Это длилось несколько секунд. Эдди был убежден, что в лице его не дрогнула ни одна черточка, но он также знал, что человек все заметил: выражение растерянности, когда он отворил дверь номера, полную расслабленность его тела и духа, электрический ток страха и, наконец, вернувшееся к нему внешнее самообладание при лихорадочной работе мысли.
Но это, очевидно, не то, чего он опасался: его посетитель был один, а для подобных прогулок всегда назначалось двое, не считая того, кто ждал на улице в машине. Вдобавок и сам человек был иного типа. Очевидно, кто-то из главарей. Служащие отеля не впустили бы к нему в комнату неизвестного субъекта. А тот не только сидел в его номере, но позвонил, вызвал официанта и заказал содовую воду и лед. Что касается виски, то незнакомец воспользовался плоской фляжкой, которая стояла теперь на ночном столике рядом со стаканом.
— Take it easy, son! — сказал он, не выпуская изо рта толстой сигары, запах которой успел наполнить комнату.
В переводе это означало: «Не волнуйся, сынок!»
Ему было за шестьдесят, возможно, без малого семьдесят. Он много повидал на своем веку, хорошо разбирался в людях и обстановке.
— Call me Mike!
«Зови меня Майк!» Не следовало заблуждаться, это не было разрешением держать себя запросто. Речь шла о той почтительной непринужденности, с которой в определенных кругах принято обращаться к влиятельному лицу.
Старик напоминал своим видом профессионального политика, сенатора штата, мэра, а еще более — одного из тех, кто управлял избирательной машиной и назначал судей и шерифов. Майк сумел бы сыграть любую из таких ролей в кино, особенно в ковбойских фильмах. Он это знал, и можно было догадаться, что сходство ему льстит и он всячески старается его усилить.
— Стаканчик виски с содовой! — предложил он, указывая на фляжку.
Взгляд Майка, скользнул по винному пятну на пиджаке Эдди. Он не соблаговолил улыбнуться или пошутить. Лишь скользнул взглядом:
— Садись!
Костюм на нем был не из белого полотна, а из тонкой чесучи, а галстук, расписанный вручную, стоил, должно быть, тридцать или сорок долларов. Он не снял с головы шляпу с широкими, загнутыми кверху полями, светло-серого, почти белого цвета, без единого пятнышка или пылинки. Кресло, на которое он предложил Эдди сесть, находилось возле телефона. Ленивым жестом Майк указал на аппарат:
— Тебе нужно позвонить Филу.
Эдди не спорил. Снял трубку, заказал номер в Майами. И пока он ждал, не отнимая трубки от уха, Майк курил сигару, равнодушно поглядывая на него.
— Алло! Фил!
— Кто говорит?
— Эдди.
— Слушаю.
— Я… Мне сказали…
— Минуту, я прикрою дверь.
Это была ложь: Фил слишком долго молчал. Либо он с кем-нибудь советовался, либо делал это нарочно, чтобы вывести Эдди из равновесия.
— Алло! Алло!
— Все в порядке. Я слушаю.
Снова пауза. Эдди не хотел говорить первым.
— Майк там?
— Да, в комнате.
— Хорошо.
Снова пауза. Эдди поклялся бы, что слышит шум моря, но это едва ли было возможно.
— Ты видел Джино?
Эдди подумал, правильно ли он расслышал имя и не спутал ли Фил братьев. Он не ожидал, что с ним заговорят о Джино. Времени на размышления у него не было, поэтому он солгал, не думая о последствиях.
— Нет. А что?
— А то, что он не приехал в Сан-Диего.
— А-а!
— Джино должен был быть там еще вчера.
Эдди знал, что Майк все время наблюдает за ним, и это вынуждало его следить за выражением своего лица. Он напряженно обдумывал слова Фила, перед глазами снова замелькали образы и картины, которые возникли в его мозгу чуть раньше, когда он представил себе «прогулку» в автомобиле. В общих чертах это была та же ситуация, только с другими действующими лицами. Если бы с ним говорил, к примеру, Сид Кубик, он мог бы думать иначе, но с ним говорил Фил.
Фил был коварен. Эдди всегда знал, что Фил его не любит, как не любил он всех братьев Рико.
Почему он звонил в Сан-Диего, когда вопрос касался Тони?
Джино был убийца. Сан-Диего находился недалеко от Эль-Сентро: два часа езды на машине и менее часа самолетом.
Филу уже удалось свести двух братьев.
— Алло! — повторил Эдди в трубку.
— Мне пришло в голову, не заезжал ли Джино к тебе в Санта-Клару.
Теперь уже Эдди поневоле пришлось лгать:
— Нет.
Ложь могла привести к серьезным последствиям. Эдди никогда так не поступал. Это шло вразрез с его принципами. Если бы они узнали, что он лжет, они имели бы право впредь не доверять ему.
— Джино видели в Новом Орлеане.
— Да?
— Он выходил из машины.
Почему с ним продолжали разговор о Джино, а не о Тони? На это была какая-то причина. Фил ничего не делал зря. Эдди крайне важно было догадаться, что у Фила на уме.
— Его будто бы также видели на борту парохода, отплывающего в Южную Америку.
Эдди чувствовал, что это правда.
— Зачем бы это ему? — тем не менее возразил он.
— Не знаю. Ты член семьи. Ты знаешь его лучше, чем я.
— Я не в курсе дела. Он мне ничего не говорил.
— Ты его видел?
— Я хотел сказать, что он мне ничего не писал.
— Ты получил письмо?
— Нет.
— А как Тони?
Теперь Эдди все понял. Его хотели запугать, говоря с ним о Джино. Они ничего не выдумали. Они использовали факты. Таким способом его подвели к делу Тони.
Вторично Эдди солгать не мог. К тому же при разговоре присутствовал Майк, который все знал и по-прежнему молча курил сигару.
— Я с ним говорил. — Он продолжал скороговоркой: — Я видел также его жену, она ждет ребенка. Я объяснил ему…
Фил оборвал его:
— Майк получил инструкции. Ты слышишь? Он тебе скажет, как поступить.
— Хорошо.
— Сид согласен с этими инструкциями. Хочешь, он тебе это подтвердит?
Эдди повторил:
— Хорошо.
Только потом он сообразил, что его слова можно расценить как недоверие Филу.
Эдди услышал шепот, голос с характерным акцентом Кубика.
— Майк Ла Мотт займется сейчас всем. Не пытайся провести его. Он у тебя?
— Да.
— Дай его мне!
— С вами хочет говорить Кубик.
— Так чего ж ты не передаешь мне трубку? Разве не хватает шнура?
Шнура хватило.
— Алло, старина!
Говорили в основном на том конце провода, и Эдди, слыша далекий голос Кубика, не различал слов. Майк односложно выражал одобрение.
Теперь, узнав его фамилию, Эдди смотрел на Майка другими глазами. Он не ошибся, предположив, что тот влиятельное лицо. Эдди не знал, чем в настоящее время занимается Майк, так как о нем давно не было слышно. Но в прежние дни его имя нередко мелькало на первых страницах газет.
Мишель Ла Мотт, в обиходе Майк, должно быть, канадец по происхождению, был здесь, на Западе, одним из крупнейших пивных баронов в эпоху «сухого закона».
Организация тогда еще не существовала. Союзы возникали и распадались. Чаще всего их главари боролись между собой за территорию, иногда за винный склад, за судно или грузовик.
Раз не существовало Организации, не существовало ни иерархии, ни специализации. Большинство населения было на стороне нарушителей «сухого закона», равно как полиция и многие политические дельцы.
Битвы разыгрывались главным образом между кланами, между вожаками.
Мишель Ла Мотт, дебютировавший в одном из кварталов Сан-Франциско, не только присвоил себе всю Калифорнию, но и расширил сферу своих операций вплоть до ближних штатов Среднего Запада.
Когда братья Рико, еще мальчишками, шатались по улицам Бруклина, люди поговаривали, что Майк собственноручно избавился более чем от двух десятков конкурентов. Он убрал и некоторых членов своей шайки, которые осмелились разговаривать слишком громко.
В конце концов его арестовали, но не смогли выдвинуть против него веского обвинения в убийстве. Его осудили только за мошенничество при уплате налогов, но отправили на несколько лет не в Сен-Квентин, как обычного уголовника, а в Алькатрас — крепость, предназначенную для самых опасных преступников, выстроенную на скале посередине бухты Сан-Франциско.
Эдди больше никогда не слышал о нем. Если бы кто-нибудь спросил у него, что стало с Ла Моттом, он ответил бы, что Майк, очевидно, умер, так как тот был уже немолод, когда Эдди ходил еще в коротких штанишках.
Теперь он смотрел на старика с почтением, даже с восхищением, и ему более не казалось смешным, что Майк старается походить на судью или политикана из какого-нибудь фильма.
Если бы Майк поднялся, стало бы видно, что это очень высокий человек. Наверное, он еще держался прямо, не утратил своей прежней осанки. Старик на миг приподнял шляпу, чтобы почесать голову, и Эдди увидел его все еще густые белоснежные волосы, резко контрастировавшие с кирпичным цветом кожи.
— Да… да… Об этом я тоже подумал. Не беспокойся. Все, что нужно, будет сделано… Я звонил в Лос-Анджелес. Я не мог соединиться с тем, о ком ты говорил, но теперь он уже предупрежден. Я жду их обоих к вечеру.
У него хриплый голос, как у тех, кто много пьет и курит уже не один десяток лет. В этом он тоже похож на политического дельца. Должно быть, на улицах все с ним раскланиваются, люди подходят пожать ему руку, гордясь знакомством с великим Майком.
Тогда, после судебного процесса, у него отобрали несколько миллионов, но, вероятно, он потерял не все и, покинув Алькатрас, не сидел без гроша.
— Согласен, Сид… У него вид разумного человека… Не думаю… Я сейчас у него узнаю.
Он повернулся к Эдди:
— Ты хочешь что-нибудь сказать Сиду?
Только не в таких условиях. Что он может сейчас, не обдумав, сказать Кубику? Он понимал, что все решено помимо него.
— Нет. Он не хочет. Идет! Я тебе позвоню, когда все будет сделано.
Майк протянул трубку Эдди, чтобы тот повесил ее на рычаг, отпил глоток виски и задержал запотевший стакан в руке.
— Ты ел?
— Только утром.
— Голоден?
— Нет.
— Зря ты не выпьешь глоток.
В самом деле, может быть, виски перебьет привкус красного вина, от которого его недавно рвало.
Эдди налил себе виски.
— Сид славный малый, — вздохнул Майк. — Не было ли у него в прежние времена какой-то истории, связанной с твоим отцом?
— Мой отец был убит пулей, предназначенной Кубику.
— Так-так!.. Мне показалось, что он тебя очень любит. По-твоему, здесь не жарко?
— Слишком жарко.
— Жарче, чем во Флориде?
— Тут совсем другая жара.
— Я никогда там не бывал.
Он затянулся сигарой. Майк редко произносил две фразы подряд — то ли ум его отяжелел, то ли вообще он изъяснялся с трудом. Лицо у него было дряблое, одутловатое, губы безвольные, как губы ребенка. А под постоянно слезящимися светло-голубыми глазами набрякли мешки. Но в этих глазах сохранилась прежняя властность, и трудно было долго смотреть на них.
— Мне шестьдесят восемь лет, сынок. Могу утверждать, что жизнь свою я прожил неплохо, но я не считаю ее оконченной. Так вот верь не верь, но меня никогда не тянуло выехать за пределы Техаса и Оклахомы на Юге, Юты и Айдахо на Севере. Я не знаю ни Нью-Йорка, ни Чикаго, ни Сент-Луиса, ни Нового Орлеана. Кстати, о Новом Орлеане. Зря твой брат Джино надумал удрать.
Он стряхнул с брюк пепел от сигары.
— Передай-ка мне бутылку.
Виски в его стакане нагрелся.
— Я уже не помню, сколько я знал таких, считавших себя хитрецами и совершавших одинаковые ошибки. Что, ты думаешь, его ждет? Окажись твой брат в Бразилии, Аргентине, пусть даже в Венесуэле, он попытается связаться с людьми. Есть дела, которые не поднять в одиночку. А тем уже известно, почему он уехал отсюда, и они не захотят ссориться с нашими крупными боссами.
Все было справедливо, Эдди это знал. Он был поражен безрассудной выходкой Джино, и она тем более взволновала его, что он смутно догадывался о ее причине.
Он мог бы поступить так же. Может быть, брат приезжал к нему в Санта-Клару, чтобы увезти с собой? Но Джино понял, что разговаривать с ним об этом бесполезно.
Эдди стало стыдно. Он пытался вспомнить последний взгляд брата.
— Что случится, если Джино будет упорствовать, работать в одиночку, попадет в руки полиции или столкнется с кем-либо, кто будет защищать свой собственный рэкет? Что тогда? Он вскоре скатится на дно и через полгода превратится в бездомного пьяницу, из тех, что валяются в канавах.
— Джино не пьет.
— Запьет.
Почему Майк не говорит ему об инструкциях, которые он получил насчет Тони?
Майк раздавил сигару в пепельнице, вынул из кармана другую, осторожно снял целлофановую оболочку и наконец обрезал кончик красивой серебряной гильотинкой. Казалось, он собирался долго пробыть в этой комнате.
— Я тебе уже говорил, что никогда не уезжал с Запада.
Он обращался к Эдди снисходительно, как к очень молодому человеку. Неужели ему неизвестно, что на побережье Мексиканского залива Эдди был почти таким же значительным лицом, как Майк здесь?
— Забавно, что при этом я встречался в моей жизни со всеми, кто имеет вес в Нью-Йорке или в любом другом месте. Видишь ли, всем им рано или поздно случается побывать в Калифорнии.
— Вы не голодны?
— Я ничего не ем днем. Но если ты хочешь есть…
— Нет.
— Тогда покури. У нас есть время.
На минуту Эдди задумался о том, что Тони воспользуется этой отсрочкой, чтобы скрыться вместе с Норой. Это была нелепая мысль. Человек, подобный Майку, несомненно, принял меры предосторожности. Его люди наверняка следят за домом Феличи.
Можно было подумать, что Ла Мотт читает его мысли.
— Твой брат вооружен?
Эдди притворился, что не понял вопроса.
— Джино?
— Я говорю о меньшом.
Это слово причинило Эдди боль — мать тоже говорила иногда «меньшой».
— Я не знаю. Вероятно.
— Это не имеет значения.
Воздух кондиционировался, в комнате было прохладно, но жара все-таки ощущалась. Она давила на город, на поля, на пустыню. Дневной свет был как расплавленное золото. Казалось, даже машины на улице с трудом пробиваются сквозь массу нагретого воздуха.
— Который час?
— Половина третьего.
— Мне должны позвонить.
В самом деле, не прошло и двух минут, как зазвонил телефон. Словно это подразумевалось само собой, Эдди снял трубку и, не произнеся ни слова, протянул ее Майку.
— Да. Да. Хорошо! Нет! Ничего не изменилось… Я останусь здесь… Согласен. Я жду звонка, как только они прибудут.
Майк вздохнул, поудобнее устроился в кресле.
— Не удивляйся, если я немного вздремну. — И добавил: — У меня двое людей внизу.
Это была не угроза, а лишь предостережение. Майк сделал его, чтобы оказать Эдди услугу — избавить от ложного шага.
А Эдди по-прежнему не осмеливался его расспрашивать. У него было чувство, что он попал в немилость и заслужил ее. Он видел, как Майк постепенно погружается в забытье, и не без почтительности вынул сигару из его пальцев в тот миг, когда она готова была упасть на пол. Потом — это продолжалось около двух часов — Эдди сидел не двигаясь, изредка протягивая руку, чтобы взять фляжку с виски. Боясь шуметь, он не налил себе воды, ограничиваясь тем, что лишь смачивал губы виски.
Ни разу он не подумал об Эллис, о детях, о своем прекрасном доме в Санта-Кларе. Наверное, потому, что они были слишком далеко, они, казалось, вообще перестали существовать.
Если ему случалось вспоминать о прошлом, то о прошлом более далеком, о трудных днях в Бруклине, о своих первых связях с Организацией, когда он так стремился сделать все как можно лучше. Всю свою жизнь он был одержим этим желанием.
До сегодняшнего разговора по поводу Джино, когда он заявил, что не виделся с ним, Эдди никогда не лгал партнерам. В этом отношении ему не в чем было себя упрекнуть.
Как только Сид Кубик вызвал его в Майами, он повиновался. Он отправился в Уайт-Клауд и постарался ловко поговорить со старым Малаксом. Затем поехал в Бруклин. Когда мать невольно навела его на след Тони, он не колеблясь сел в самолет.
Знал ли об этом Майк? Что сказал о нем Майку Кубик? Майк не был с ним груб, скорее напротив. Но так не говорят с теми, с кем считаются. Может быть, старик полагал, что по иерархии Эдди стоит почти на той же ступени, что Джино или Тони.
У них составлен план, и все решено. В этом плане ему, Эдди, отведена какая-то роль. В противном случае человек, подобный Майку, не потрудился бы дожидаться его в комнате и отдыхать в ней.
Майк не задал ему ни одного вопроса, кроме вопроса об оружии. Тони, конечно, вооружен, он всегда носил при себе оружие. Он недавно упомянул о чем-то, что позволяло сделать такой вывод. Но Эдди уже не помнил, что это было. Хотя объяснение с братом произошло лишь несколько часов назад, у него образовались провалы в памяти. Он слышал отдельные реплики, видел выражение лиц, в особенности Нориного лица, но не мог бы связно рассказать о том, что произошло.
Некоторые внешние подробности запомнились лучше, чем слова брата, например завиток волос на его лбу, мускулы его рук и загорелых плеч, подчеркнутые белизной майки. Да еще маленькая девочка, высунувшаяся из окна в кухне, чтобы показать ему язык.
Он считал минуты, нервничал, боясь, что Майк проснется, смотрел на телефон в надежде, что тот зазвонит. Но вскоре запутался в счете, комната поплыла в тумане, он видел только сверкающую желтизну, проникавшую сквозь опущенные веки, а когда он вскочил, перед ним по-прежнему сидел человек в серой шляпе и задумчиво смотрел на него.
— Я спал? — смущенно спросил Эдди.
— Похоже.
— Долго?
Майк посмотрел на свои часы и ответил, что уже половина шестого.
— Ты, однако, недурно выспался и прошлой ночью, сынок!
Ему было известно, что Эдди лег спать сразу же по приезде с аэродрома. Значит, уже тогда его люди следили за ним. От них не ускользнул ни один шаг, ни одно его движение.
— Все еще не проголодался?
— Нет.
Плоская фляжка была пуста.
— Надо бы чего-нибудь выпить.
Эдди вызвал официанта, и тот не удивился, найдя их вдвоем в шесть часов вечера в номере Эдди.
— Бутылку виски.
Слуга назвал марку, глядя не на Эдди, а на Майка Ла Мотта, — видно, знал его вкус.
— Эту самую, сынок!
Когда он уже подошел к двери, Майк бросил ему в спину:
— Сигар!
Наконец он снял шляпу и положил ее на кровать.
— Меня удивляет, что они еще не приехали. Должно быть, произошла авария при переезде через пустыню.
Эдди не осмелился спросить, о ком идет речь. К тому же он предпочитал этого не уточнять.
— Утром я послал шерифа в горы, за восемьдесят миль отсюда, и он не вернется до завтра.
Эдди опять не спросил, как ему это удалось. У Майка, должно быть, есть основания для того, чтобы так разговаривать с ним. Может быть, он просто хотел дать ему понять, что карта Тони бита, что ему не на что надеяться.
Эдди думал об этом до того, как заснул. Не решила ли Нора позвонить в полицию? Он представлял себе скорее Нору, чем Тони, в этой роли. Вызвать шерифа, чтобы попросить у него защиты.
— Один из двух помощников шерифа лежит в постели с температурой сорок — заражение крови. Что касается другого, Хули, то посадил его на эту должность я. Если он выполнил мои указания — а я убежден, что он их выполнил, — то его телефон испорчен и не заработает до завтра.
На лице Эдди невольно мелькнула едва заметная одобрительная улыбка.
— Мне сейчас опять позвонят.
На этот раз потребовалось немного больше времени, но телефон все же зазвонил.
— Они здесь? Прекрасно. Пусть их отведут — ты знаешь куда — и постараются, чтобы они не шатались по улицам. Они поставили машину в гараж? Сменили номер? Минутку… — Слуга принес виски и сигары. Майк дождался, пока он вышел. — Пусть ничего пока не делают. Надо дать им поесть, и пусть режутся в карты, если захотят. Ничего спиртного. Понятно?
Тишина. Майк выслушал ответ.
— Идет! Теперь передай Гонсалесу, чтобы он зашел ко мне. Да, сюда, в номер.
«Главный штаб, по-видимому, недалеко, не в самом ли отеле? — подумал Эдди. — Уж не Майк ли его настоящий владелец?»
Не прошло и десяти минут, как в дверь постучали.
— Входи!
Вошел мексиканец лет тридцати, в брюках из желтоватого полотна и белой рубашке.
— Эдди Рико.
Мексиканец слегка кивнул головой.
— Гонсалес, нечто вроде моего секретаря.
Гонсалес улыбнулся.
— Садись. Что там делается?
— Хозяин фермы Марко вернулся с поля, и они там проболтали около двух часов.
— А потом?
— Он уехал на своей машине и увез девочку. Сначала он остановился у дома некоего Кифера, одного из своих приятелей, на другом конце поселка, и оставил там ребенка.
Майк слушал, покачивая головой, словно все это было предусмотрено.
— Потом поехал в город. Там он зашел к Чемберсу, продавцу спортивных товаров, и купил два ящика патронов.
— Каких?
— Для автоматической винтовки калибра двадцать два.
— Он не заезжал к шерифу?
— Нет. Он сразу же возвратился в Аконду. Ставни дома закрыты, дверь тоже. Да, я забыл про одну вещь.
— Какую?
— Он заменил более яркими лампочки в фонарях вокруг дома.
Майк пожал плечами.
— А как Сидни Даймонд?
— Хорошо. Похоже, что он не пил.
— С ним вместе Пако?
— Нет. Новичок, которого я не знаю.
Сидни Даймонд был убийцей — Эдди это было известно. Молодой парень, не старше двадцати двух, но о нем уже говорили. Как видно, это его заставили приехать из Лос-Анджелеса и не дают ему пить.
Все это Эдди знал, все делалось по шаблону. Подобные операции с давних пор были тщательно разработаны, как и все остальное, и потому осуществлялись по почти неизменному ритуалу. Выгоднее было иметь исполнителей, прибывших из других мест, неизвестных в данном районе. Прежде чем его послали в Лос-Анджелес, Сидни Даймонд работал в Канзас-Сити и в Иллинойсе.
Приготовления к убийству велись на глазах у Эдди, и порой ему хотелось крикнуть: «Но это же мой брат!»
Однако Эдди не закричал. С тех пор как он вошел в эту комнату, он оцепенел. Он подозревал, что Майк нарочно все согласовывал в его присутствии — просто, спокойно, словно это было самым обычным делом.
Разве Эдди не принадлежал к Организации? Сейчас только выполнялись ее правила. На него не обращали никакого внимания, вернее, к нему тоже применяли правила. Им воспользовались, чтобы разыскать Тони. Эдди никогда не заблуждался на этот счет. Он разыскивал брата со всей присущей ему старательностью и довел игру до конца.
По сути дела, он все время знал, что Тони не согласится на предложение уехать, да ему и не дадут скрыться.
Джино — тот тоже это понял, и Джино перебрался за границу. Его поступок чрезвычайно удивлял Эдди, усугублял в нем чувство вины.
— Час? — спросил Гонсалес.
— А в котором часу люди ложатся спать в этой дыре?
— Очень рано. Они встают вместе с солнцем.
— Тогда — часов в одиннадцать?
— Идет.
— Отвези людей на дорогу в двухстах метрах от дома. Ты, конечно, поедешь в другой машине?
— Да.
— Поедешь вслед за ними. Ты выбрал место?
— Все готово.
— Итак, в одиннадцать!
— Ладно.
— Иди и не забудь, что Сидни Даймонд не должен пить. На обратном пути закажи нам обед: мне — холодное мясо, салат и фрукты… — Майк вопросительно посмотрел на Эдди.
— То же самое. Все равно что.
В девять часов вечера Эдди все еще не знал, какая ему уготована роль, и у него не хватало смелости об этом спросить. Майк велел принести местную газету и читал ее, покуривая сигару. Он много пил. Взгляд у него был мутный, лицо становилось все более багровым, но он не терял ясности мысли.
Через некоторое время он отвел глаза от газеты:
— Он любит жену, а?
— Да.
— Она хороша?
— Похоже, что она его тоже любит.
— Я не про это спрашиваю. Она хороша собой?
— Да.
— Она должна скоро родить?
— Через три или четыре месяца, точно не знаю.
На улицах уже давно зажглись электрические фонари. Из какого-то бара доносился хриплый гул радиолы. Иногда с улицы сквозь закрытые окна долетали голоса.
— Который час?
— Десять.
Потом стало четверть одиннадцатого, половина одиннадцатого, и Эдди мучительно сдерживал себя, чтобы не закричать.
— Предупреди меня, когда будет ровно без десяти одиннадцать.
Больше всего Эдди опасался, как бы его не послали на место действия, к дому Феличи. Возможно, если бы Джино не уехал, Фил послал бы туда его.
— Который час, сынок?
— Без двадцати.
— Люди уже выехали.
Значит, его там не будет. Он ничего не понимал. Видно, его приберегали для чего-то более серьезного.
— Тебе не мешало бы выпить стаканчик.
— Я и так много пил.
— Все же выпей еще!
У Эдди больше не было сил сопротивляться. Он повиновался, спрашивая себя, не вырвет ли его, как днем.
— У тебя есть номер телефона Феличи?
— Он в телефонной книге, я видел его утром.
— Поищи!
Эдди нашел номер. Ему мерещилось, что он смотрит на себя со стороны и все, что он делает, происходит во сне. Вселенная утратила свою реальность. Не существовало более ни Эллис, ни Кристины, ни Эмили, ни Бэби — ничего, кроме какого-то бесконечного тоннеля, по которому он пробирался ощупью.
— Уже пора?
— Через минуту.
— Пусть тебя соединят с Феличи.
— А что я скажу?
— Ты скажешь, чтобы Тони вышел к ребятам на дорогу. Один. Он увидит стоящую машину.
Грудь Эдди так сдавило, что казалось, он никогда не сможет перевести дух.
— А если Тони откажется? — едва произнес он.
— Ты сказал, что он любит жену? Повтори ему это, он поймет.
Майк по-прежнему спокойно сидел в кресле; с сигарой в одной руке, с газетой в другой, он более, чем когда-либо, напоминал судью из кинофильма. Эдди почти бессознательно снял трубку, пробормотал номер. Феличи.
На другом конце провода послышался голос, которого он не узнал:
— Шестнадцать шестьдесят два слушает. Кто у телефона?
Эдди, чьи глаза были прикованы к человеку в белом, услышал свои слова:
— Мне нужно сообщить нечто очень важное Тони. Это его брат.
В трубке замолчали. Марко Феличи, должно быть, колебался. Судя по слабому шуму, Эдди решил, что Тони, догадавшись о том, что происходит, отбирает у него трубку.
— Я слушаю, — сухо произнес Тони.
Эдди не успел подготовиться. Его разум не участвовал в том, что совершалось.
— Тебя ждут.
— Где?
— В двухстах метрах по шоссе — там стоит машина.
Эдди не понадобилось объяснять Тони что-либо еще.
— Если я не пойду туда, они, наверное, возьмутся за Нору?
Молчание.
— Отвечай!
— Да.
— Понятно.
— Ты пойдешь?
Снова молчание. Майк, устремив на него глаза, сохранял неподвижность. Эдди повторил:
— Ты пойдешь?
— Не бойся — пойду.
Небольшая пауза, затем короткое: «Прощай».
Эдди хотелось самому что-нибудь сказать, но он не знал что. Потом он взглянул на руку, которая держала умолкнувшую трубку.
Затянувшись сигарой, Майк удовлетворенно пробормотал:
— Я так и думал.
Для Эдди все на этом окончилось. Ничего другого от него не потребовали. От него никогда больше не требовали ничего неприятного, трудного.
Эта ночь тоже окончилась, как кончаются с сотворения мира все ночи, — окончилась с восходом солнца. Он увидел его не восходящим над Калифорнией, а уже высоко в небе, над пустыней Аризоны, увидел из самолета, в который его посадили в три часа утра. И так же, как это сделал Боб в Таксоне, ему опустили в карман плоскую фляжку.
Он к ней не притронулся. В ту минуту, когда самолет Эдди сделал первую посадку, Сидни Даймонд и его спутник должны были проезжать предместье Лос-Анджелеса.
На какой-то стоянке Эдди перепутал самолет. Около двух часов пополудни он оказался в третьеразрядном аэропорту, над которым разразилась гроза, и ему пришлось до вечера ждать вылета. Лишь на другой день из Миссисипи он позвонил в Санта-Клару.
— Это ты?
Он слушал голос Эллис, но этот голос не пробуждал в нем никакого волнения.
— Да.
— Дома все в порядке?
Слова приходили сами собой, привычные слова, так что ему не приходилось думать.
— Да. А как у тебя?
— Что дети?
— Я не пустила Эмили в школу. Доктор думает, что у нее начинается корь. Если так — а это станет окончательно известно сегодня вечером, — Кристина тоже не сможет ходить в школу.
— Анджело тебе не звонил?
— Нет. Я утром проходила мимо магазина. Все, кажется, в порядке. Я заметила нового продавца.
— Я знаю о нем.
— Звонили из «Фламинго». Я ответила, что ты скоро вернешься. Так и надо было сказать?
— Да.
— Тебя плохо слышно. Ты, вероятно, очень далеко.
— Да.
Сказал ли он «да»? Ведь он не думал о расстоянии между Флоридой и Миссисипи, он думал… впрочем, он ни о чем не думал.
— Когда ты будешь дома?
— Не знаю. Возможно, скоро будет самолет.
— Ты не посмотрел расписание?
— Нет еще.
— Ты не болен?
— Нет.
— Устал?
— Да.
— Ты от меня ничего не скрываешь?
— Я устал.
— Почему бы тебе не отдохнуть хорошенько, хотя бы одну ночь, прежде чем снова лететь?
— Я, может быть, так и сделаю.
Он так и сделал. В гостинице Эдди получил лишь маленький номер без кондиционера, так как в городе происходил какой-то съезд. В коридорах встречались люди со значками и с повязками на рукавах. К петлицам у них были прикреплены карточки с фамилиями.
В гостинице было шумно, но, как и в Эль-Сентро, Эдди погрузился в томительный сон, дважды или трижды просыпался и каждый раз испытывал отвращение от запаха собственного пота.
Конечно, это из-за печени. Там он много пил. Он уже отвык от этого. В Санта-Кларе надо будет посоветоваться с Биллом Спанглером, врачом.
Два раза на летном поле, на солнцепеке, у него начинали плясать перед глазами черные точки. Это тоже могло быть признаком болезни.
Когда Эдди проснулся в незнакомой комнате, ему вдруг захотелось плакать. Никогда он не чувствовал себя таким усталым, смертельно усталым, усталым до того, что, окажись он на улице, он, наверное, улегся бы все равно где — на мостовой, под ногами у прохожих. Ему хотелось, чтобы его пожалели, чтобы кто-нибудь говорил ему успокоительные слова, положив прохладную руку на лоб. У него не было такого друга и никогда не будет. Завтра или послезавтра, когда у него хватит духу вернуться, Эллис заботливо посоветует ему отдохнуть.
Жена у него внимательная, заботливая, но она его не знает. Он ничего ей не рассказывал. Она думает, что он сильный, что он ни в ком не нуждается.
Он не понял тогда смысла приезда Джино. У него нет еще уверенности, что он понимает брата и теперь. Очевидно, что тот приезжал, чтобы предостеречь его.
Почему Джино не был с ним более откровенен? Неужели не доверял ему?
Братья никогда ему не доверяли. Нужно было суметь им объяснить.
Но как? И что объяснить?
Он пошел принять душ и заметил, что полнеет. У него появились маленькие мягкие груди, как у двенадцатилетней девочки.
Потом он побрился и, как в то утро в Санта-Кларе, порезал родинку. К счастью, при нем всегда был квасцовый карандаш.
Ему пришлось ждать около часа, пока принесли легкий костюм, который он отдал прогладить. Полную фляжку виски он выбросил в корзину для бумаг.
Не важно, что его не понимают. Сид Кубик знает, что он всегда выполнит любое приказание. Когда в половине первого ночи Майк позвонил Сиду и сообщил, что все кончено, тот лично подошел к телефону и сказал: «Передай Эдди, что это хорошо». Это слово в слово. Майк не выдумал.
«Передай Эдди».
Если Фил находился в комнате, на губах у него, наверное, появилась кривая усмешка.
«Передай Эдди».
Он намеренно не сообщил жене, в котором часу приедет. Взяв такси, он прямо с аэродрома поехал в магазин.
Анджело, прыгая через ступеньки, сбежал к нему навстречу.
— Все в порядке, патрон?
— Все в порядке, Анджело.
Мир по-прежнему казался ему тусклым, бесцветным, безжизненным.
Но может быть, все еще вернется? Ведь от слов Анджело ему уже стало легче.
«Патрон!»
Он столько, столько трудился с тех времен, когда жил в лавчонке в Бруклине, чтобы этого достичь!..
Почему он думал все время о дочери и образ ее заслонял перед ним все? Это его смутило, но пришло в голову лишь после того, как поезд тронулся в путь. Правда, смущение было мимолетное и, возникнув под стук колес, вскоре исчезло. Кальмара отвлек мелькавший за окном пейзаж.
Но почему все-таки ему вспомнилась Жозе, а не жена или младший сын, ведь они стояли втроем под жгучими лучами солнца!
Может быть, оттого, что фигурка дочери на перроне выглядела особенно нескладной? Жозе минуло двенадцать лет, она была длинная и худенькая, с тонкими руками и ногами. Белокурые волосы, посветлевшие от морской воды и солнца, отливали серебром.
Выходя из пансиона, Доминика спросила Жозе:
— Уж не собираешься ли ты в таком виде провожать отца?
— А что? Столько людей ездят на глиссере в купальных костюмах. Ведь пристань прямо у вокзала. Разве потом мы не пойдем сразу купаться?
Доминика была в шортах и в прозрачной полосатой кофточке, купленной в каком-то узком переулке, среди толчеи неподалеку от канала.
Не потому ли Кальмар смутился, что впервые обратил внимание на начинавшую наливаться грудь дочери?
Все эти впечатления были неясны, словно мысли его окутал утренний туман, словно перед его глазами стояло марево, колышащееся между небом и землей, почти ощутимое, мерцающее и жаркое.
В голове и теле Кальмара еще отдавалась вибрация пароходика, привезшего их из Лидо и то плавно покачивавшегося на длинных ровных волнах, то вдруг вздрагивавшего при приближении встречного судна.
Перед мысленным взором Кальмара вдруг возникла Венеция — ее купола и храмы, дворцы, собор Святого Марка, Большой канал, гондолы и воскресный колокольный звон во всех церквах и часовнях в это раннее, но уже знойное утро.
— Купи мне мороженого, папа!
— В восемь часов утра?!
— А мне? — попросил мальчуган. Его звали Луи, ему недавно исполнилось шесть лет, но так как в раннем детстве он называл соску «биб»[31], за ним сохранилось это прозвище.
Костюм Биба состоял лишь из плавок и клетчатой рубашки навыпуск. На детях были соломенные гондольерские шляпы с плоским дном и широкими полями, украшенные красной лентой у сестры и голубой у брата.
Сказать по правде, Кальмар не любил менять обстановку и поэтому все эти две недели чувствовал себя выбитым из колеи. Но жена захотела провести отпуск в Венеции, а дети, разумеется, горячо поддержали ее.
Кальмар ненавидел также отъезды и проводы. Он стоял перед открытым окном в неубранном купе, потому что это был один-единственный вагон, который шел издалека, из Триеста или откуда-то еще и больше отличался от других вагонов своим чужеземным обликом, цветом и особым запахом.
Какой-то человек, сидевший почти вплотную к Кальмару, внимательно разглядывал его. Видимо, он ехал издалека и уже сидел в купе, когда вагон прицепили к поезду в Венеции.
Вообще говоря, Кальмар не задумывался на этот счет. Он нетерпеливо поглядывал по сторонам, и у него в памяти невольно запечатлелись залитая солнечным светом платформа, газетный киоск в ее левом углу, люди, стоявшие у вагонов, — они также, как его жена и дети, ожидали отправления поезда и не сводили глаз с друзей и родных.
Все происходило, как обычно: поезд должен был отправиться в 7 часов 54 минуты. В 7 часов 52 минуты проводник начал закрывать двери, а механик прошел вдоль вагонов, постукивая то здесь, то там молотком. Всякий раз, когда Кальмар ехал поездом, ему хотелось узнать, что простукивает этот человек. Но потом он как-то забывал спросить.
Появился начальник вокзала со свистком во рту и сложенным наподобие зонтика красным флажком в руке. Откуда-то вырвалась струя пара, а может, и не пара — ведь поезд вел электровоз. Это, наверное, прочищали тормоза, и поезд вздрагивал, как вздрагивают все поезда.
Наконец раздался свисток. Жозе, лизавшая мороженое, — «джелато», как она теперь говорила, — помахала рукой на прощание. Доминика давала последние напутствия.
— Главное — береги себя. Завтракай, обедай и ужинай в ресторане, у Этьена.
Ресторан, хорошо знакомый им обоим, находился в двух шагах от дома, на бульваре Батиньоль. Доминика считала, что у Этьена очень чисто и всегда свежая пища.
Взметнулся красный флажок. Начальник вокзала поднял руку — так же как Жозе и подражавший ей Биб.
Поезду пора было уже трогаться. Часы показывали 7 часов 55 минут, но вместо того, чтобы дать сигнал к отправлению, начальник опустил руку и несколько раз отрывисто и повелительно свистнул.
Поезд не тронулся. Провожающие смотрели куда-то вперед. Кальмар выглянул в окно, но ничего не увидел, кроме спин высунувшихся из окон пассажиров.
— Что случилось?
— Не знаю, — ответила Доминика. — Как будто бы ничего.
Она была тоненькая — конечно, не такая тоненькая, как дочь, — и даже в шортах выглядела элегантно. Она не могла загорать, как дети, и кожа ее лишь слегка покраснела от солнца. Темные очки скрывали голубые глаза.
Все взоры были обращены к начальнику вокзала, но тот, казалось, и не думал торопиться. Держа флажок под мышкой, он спокойно смотрел в сторону электровоза и чего-то ждал. И весь вокзал застыл, словно кадр из цветного фильма, отпечатанный в виде фотографии.
Провожающие чувствовали себя нелепо и теребили в руках уже развернутые платки. Застывшие на лицах улыбки напоминали гримасы.
— Кто-то опаздывает, — раздался голос рядом с Кальмаром.
— Не знаю, не видно, чтобы кто-нибудь бежал к поезду.
Мужчина — низкорослый и широкоплечий — бросил газету на диван и встал:
— Разрешите?
На какое-то мгновение его голова и плечи заслонили Кальмара в окне.
— С этими итальянцами вечные истории…
Незнакомец успел разглядеть Доминику и обоих детей. Кальмар снова встал у окна, принужденно улыбаясь. Он чувствовал, что Жозе и Бибу не терпится окунуться в море, удрать с раскаленного вокзала, прыгнуть в катер, который отвезет их на пляж. На лице у Доминики появилось озабоченное и грустное выражение.
— Главное, береги себя, Жюстен.
— Хорошо, обещаю тебе.
— По-моему, вот сейчас поезд уже отойдет.
Прошло еще не менее двух бесконечных минут, во время которых все не сводили глаз с невозмутимого начальника вокзала.
Наконец из кабинета со стеклянной дверью вышел его помощник и подал знак. Начальник дал свисток, подождал еще несколько секунд и взмахнул флажком. Состав тронулся. Проплыл перрон со стоявшими на нем людьми. Жюстен все больше высовывался из окна по мере того, как удалялась и уменьшалась фигурка дочери и ее красный купальный костюм понемногу сливался с цветовой гаммой вокзала.
Солнце преследовало их, властно врываясь в купе вместе с потоками горячего воздуха. Тяжело дыша, Кальмар опустил голубую занавеску, которая, надувшись, как парус, сначала раза два или три взметнулась вверх и только потом повисла.
Венеция осталась позади.
Со своего места Кальмар мог теперь, сколько душе угодно, изучать своего попутчика, тот скомкал газету и сунул ее под сиденье.
Довольно долго двое мужчин притворялись, что не замечают друг друга, вот только незнакомец не так поспешно отводил взгляд, как Кальмар. Он был уже в годах, лет пятидесяти, а может быть, шестидесяти, с широкими плечами, мощным торсом и резкими чертами лица.
Кальмар успел заметить необычный, похожий на кириллицу шрифт газеты. Русский язык? Или сербский?
Внезапно голубая занавеска снова взметнулась вверх, впустив палящие солнечные лучи. Незнакомец поднялся и ловко, умелым движением закрепил ее.
— Вы француз? — спросил он, усаживаясь.
— Да.
— Парижанин?
— Да.
— Я уловил, что у вашей жены парижское произношение.
Кальмар не возражал против того, чтобы завязать разговор, но начать всегда трудно. Поезд остановился в Местре — первой станции после Венеции, и в коридоре появились местные жители, разыскивавшие купе второго класса.
— Почему вы уехали один? Какие-нибудь дела?
— Мы все собирались уехать сегодня. Но, как назло, не было ни одного свободного места в скором, который уходит в десять тридцать две. Вот я и решил уехать один, чтобы не заставлять семью проводить ночь в поезде и пересаживаться в Лозанне. А они останутся еще на несколько дней. Детям этого очень хотелось.
Кальмару показалось, что попутчик пристально рассматривает его костюм из летней шелковистой ткани. Впервые в жизни на нем был такой светлый, кремового цвета костюм. Жена настояла, чтобы он купил его на той же узенькой улочке, где она купила себе блузку.
«Кроме тебя, Жюстен, почти никто не ходит здесь в темном».
Кальмар предпочел бы одеться в дорогу иначе. Ни в Венеции, ни в семейном пансионе на Лидо, где они жили, такой костюм не бросался в глаза, но сейчас он чувствовал себя так, словно вырядился на маскарад. Этот наряд не вязался с его внешностью, с его расползшейся фигурой.
— Хорошо провели отпуск? Дождей не было?
— В общем-то, нет, только раза два или три была гроза.
— Вам нравится итальянская кухня?
— Дети обожают все, кроме моллюсков. Сын их в рот не берет.
— Ну а раз вы отдыхали в частном пансионе, вам подавали их ежедневно.
Кальмар вздрогнул. Как этот незнакомец, видевший его всего несколько минут, догадался, что они жили в семейном пансионе, а не в одном из больших отелей на Лидо?
У него возникло смутное ощущение своей неполноценности, и он еще больше пожалел, что надел этот шелковистый костюм, итальянский покрой которого ему вовсе не шел.
Этот добродушный с виду человек, который сидел напротив, одновременно и раздражал, и интересовал его. Он, несомненно, успел уже заметить, что оба чемодана Кальмара, купленные специально для этой поездки, были отнюдь не первого сорта. Кальмару приходилось слышать, что в модных отелях портье судят о клиентах по их багажу, подобно тому как некоторые мужчины судят о женщинах не по их платьям и мехам, а по обуви.
— Вы занимаетесь коммерцией?
— Нет, я работаю в промышленности, на одном предприятии.
Ну, это уже слишком. Ведь этот человек не имеет никакого права расспрашивать его. Тогда зачем же он, Кальмар, так искренне, даже, можно сказать, подробно отвечает ему.
— Вы разрешите?
Кальмар снял пиджак, он был весь мокрый от пота, несмотря на ветер, поминутно вторгавшийся в купе и грозивший сорвать занавеску. Под мышками у него появились большие влажные полукружья, и он стыдился их, как физического недостатка. На работе Кальмар тоже стеснялся своей потливости, в особенности при машинистках.
— Ваша дочь станет настоящей красавицей.
А ведь незнакомец и видел-то ее всего лишь миг!
— Очень похожа на мать, но только живее…
И в самом деле, Доминике недоставало живости, остроты, того, что называют изюминкой. В тридцать два года она была стройна, миловидна, со светлыми голубыми глазами и грациозной походкой, но в ней всегда чувствовалась какая-то робость, как если бы она боялась привлечь к себе внимание, занять более видное место, чем положено.
— У вашей жены красивое контральто.
Жюстен принужденно улыбнулся. Как этот тип умудрился все заметить? Верно — голос Доминики, бархатистый и низкий, казался неожиданным для такого хрупкого существа и неизменно обращал на себя внимание.
Снова остановка — Падуя, и опять толчея на перроне, казалось, сотни людей брали штурмом поезд; целые семьи, множество детей, матери с младенцами на руках и даже толстая крестьянка с корзинкой, полной цыплят.
Пассажиры врывались через все двери, и видно было, как они, толкая друг друга, пробираются по коридорам в голову поезда, чтобы захватить свободные места.
— Вот увидите, через час по коридору нельзя будет пройти.
— Вам уже случалось ездить этим поездом?
— Не этим, но подобным. Порой просто диву даешься, куда эти итальянцы без конца разъезжают и почему в это надо вкладывать столько пыла. В иные дни кажется, что вся Италия встала на колеса в поисках места, где бы обосноваться.
Он говорил с каким-то акцентом, но Кальмар не мог понять с каким.
— Вы инженер?
Вопрос этот снова заставил Кальмара вздрогнуть. Но на этот раз, по крайней мере, его попутчик ошибся.
— Нет, я ничего общего не имею с техникой. Я работаю в отделе образцов, и мой титул, поскольку каждому из нас выдали титул, — коммерческий директор на заграницу.
— You speak Englich?[32]
Кальмар ответил по-английски:
— Я преподавал английский язык в лицее Карно.
— И по-немецки говорите?
— Да.
— А по-итальянски?
— Могу только прочесть меню в ресторане.
На крутом повороте голубая занавеска снова хлопнула и взвилась к потолку, но тут в купе вошел контролер и занялся ею. Провозившись несколько минут и водворив ее на место, он попросил предъявить билеты.
У Кальмара билет представлял собой простой кусочек картона, билет же незнакомца состоял из нескольких сколотых вместе розовых листков. Контролер вырвал один из них и положил к себе в сумку.
Если бы у Кальмара спросили о его впечатлениях от дороги, он не смог бы определить их и, наверное, лишь раздраженно ответил бы, что ему не терпится поскорее приехать домой.
Примерно то же он ответил бы на вопрос о проведенном отпуске.
Кальмар был по горло сыт солнцем, песчаным пляжем, заполненным купающимися, ревом катеров и глиссеров, площадью Святого Марка с ее голубями, где все казалось таким дешевым и где люди покупали бесполезные вещи только потому, что они заграничные. Его изводило все: не прекращавшиеся ни днем ни ночью шум, пение и музыка, детский крик и шаги на лестнице. Ох, как надоело ему за каждым завтраком, обедом и ужином переводить Жозе и Бибу название блюд в меню и пререкаться с ними, какое кушанье им по средствам, не говоря уж о тайном унижении оттого, что комнаты сняты в семейном пансионе, даже без вида на море.
И однако Кальмар знал, что пройдет какое-то время и дни, проведенные на Лидо, покажутся ему самыми яркими и приятными в жизни и он будет сокрушаться, что им не суждено повториться. Так бывало каждый отпуск. Минувший год всегда представлялся ему прекрасным, даже минувшие осень и зима, с их гриппами и детскими болезнями, которые в ту пору так тревожили его. Быть может, он не умел радоваться сегодняшнему дню, а может быть, это свойственно большинству людей? Кальмар сам не мог в этом разобраться, но не решался спросить кого-нибудь, тем более своих коллег по службе, которые несомненно высмеяли бы его.
Вот и сейчас ему было как-то не по себе, и он уже считал часы, оставшиеся до Лозанны, а потом до Парижа. По мере того как шло время, жара становилась все мучительнее. На минуту Кальмар открыл дверь в коридор, но там все окна были опущены и гулял невыносимый сквозняк. В купе снова взвилась оконная занавеска; на этот раз вставленный в нее прут прогнулся и ее не удалось опустить до конца, так что целый сноп солнечных лучей, врываясь в окно, обжигал лицо Кальмара.
Конечно, можно было перейти в другое купе. В вагоне оставалось еще четыре свободных места помимо тех, над которыми висели таблички «занято». Очевидно, пассажиры займут их на ближайших остановках.
Станции следовали друг за другом через каждые двадцать минут: Лонизо, Сан-Бонифацио, Верона… Повсюду та же сутолока, повсюду вагоны брались приступом и люди, как обезумевшие, неслись по коридору. Однако вскоре передвижение прекратилось, так как пассажиры второго класса плотно забили проходы. Чемоданы, стянутые ремнями или перевязанные веревками, корзины, картонки, бесформенные тюки занимали места не меньше, чем люди. Все это громоздилось чуть не до потолка, а на полу сидели ребятишки. Чтобы попасть в туалет, приходилось перешагивать через них и протискиваться между родителями. Еще несколько станций — и добраться до туалета стало невозможно.
Однако никто не пытался завладеть четырьмя свободными местами — мягкими и удобными. Женщины стоя давали младенцам соску или кормили их грудью, поезд трясло, а им даже и в голову не приходило, что они могут сесть. В их глазах не отражалось ни зависти, ни грусти, ни обиды.
— Субботу и воскресенье вы проводите за городом?
— Да, неподалеку от Пуасси. Вы там бывали?
— Кажется, это между Парижем и Мант-ла-Жоли. Верно?
По существу, незнакомец даже не расспрашивал Кальмара, а скорее Кальмар подтверждал его вопросы. Создавалось впечатление, будто ему заранее известно, что тот скажет, и он задает вопросы только для того, чтобы удостовериться в правильности своих предположений.
— У вас машина?
— Да, малолитражка. В Париже она мне необходима, особенно для поездок из конторы на фабрику.
— И вы предпочли ехать поездом? Понятно, шоссе так забиты. Особенно трудно, когда ездишь с детьми.
А ведь Кальмар чуть было не поехал в Венецию на машине. Особенно Жозе хотела этого, хотя уже после двадцати километров принималась считать, долго ли еще им ехать.
Он чуть было не согласился. Но Доминика заявила: «В таком случае мы уже ничего не сможем взять. Каждому придется оставить половину того, что нужно».
— У вас свой загородный дом?
На лице попутчика не было и признаков пота, и он в платке не нуждался. Когда поезд останавливался неподалеку от тележки с напитками и съестным — а, как правило, она оказывалась на другом конце платформы, — неизвестный покупал небольшую бутылку содовой «Кампари», и под конец Кальмар решил последовать его примеру.
— В нашем поезде тоже есть разносчик, но до нас он доберется не раньше Милана.
В душе Кальмар сердился на свою податливость. Он подробно отвечал на все вопросы незнакомца, а сам спрашивать ни о чем не осмеливался. Хотя ему любопытно было узнать кое-что.
Например, он заметил, что в сетке над сиденьем его спутника не было никаких вещей. Значит, он сдал свои чемоданы в багаж или, быть может, путешествовал налегке?
Вагон шел из Белграда, через Триест. Под скамьей валялась газета какой-то славянской страны. Почему бы Кальмару не спросить запросто: «Вы едете из Белграда?»
Или же: «Вы из Югославии?»
Маловероятно. У этого человека совершенно не славянский тип, и он одинаково бегло говорил по-французски, по-немецки и по-английски, а с контролером изъяснялся на правильном итальянском языке.
На нем был неважно сшитый, весьма заурядный, темный шерстяной костюм и самый простой галстук, который он и не думал развязать, чтобы расстегнуть ворот рубашки.
Почему же Кальмар робел перед ним, как мальчишка? И почему, когда молчание затягивалось, считал своим долгом возобновить разговор, хотя незнакомец ничуть не тяготился длительными паузами и даже не притворялся, что дремлет.
— Моему тестю пришло в голову открыть своеобразный ресторан-ферму при выезде из Пуасси, на холме над Сеной. Это совсем крошечная ферма. И животные там скорее для декорации: две коровы, старая лошадь, коза, три овцы, несколько гусей, уток и кур. Клиенты едят в большой общей комнате с деревянными балками. Им это страшно нравится.
— Вы ездите туда каждое воскресенье?
— Обычно да. Жена очень привязана к родителям, дети обожают животных, и дочка после обеда часами катается верхом.
Кальмар был почти уверен, что за этим последует вопрос: «А что делаете вы?» Он почти всегда целый день валялся одетый в любой свободной комнате.
Еще маленькая станция — Сомма Кампания. Ее проскочили не останавливаясь. Потом миновали Кастельново-ди-Верона, Пескьера-дель-Гарда, Десендзано, донато…
— Я не смогу задержаться в Лозанне, как собирался, мне надо поспеть к женевскому самолету, а этот поезд приходит тютелька в тютельку…
Ага! В первый раз неизвестный заговорил о себе. Но все же он не объяснил, почему выбрал такой неудобный поезд, который останавливался на всех остановках, и почему путешествовал без багажа. И вообще непонятно, почему он едет из Белграда или Триеста поездом — ведь оттуда до Женевы столько прямых самолетов.
— Вы работаете на крупном предприятии?
Его спутник снова начал расспрашивать.
— Да, как теперь говорят, на перспективном. Оно возникло из скобяной лавки в Нейи, потом переросло в мастерскую в Нантере, а сейчас у нас фабрика между Дрё и Шартром, и вторая строится в Финистере.
Брешиа. Много пассажиров вышло, вдвое больше вошло. Давка в коридорах увеличилась. Когда приехали в Милан, рубашка у Кальмара была мокрой, хоть выжимай.
— Наверное, я успею… — начал он.
— Не советую выходить из вагона — его сейчас отцепят и присоединят к другому составу.
В самом деле, едва Кальмар успел купить через окно сэндвич и бутылку пива, как крохотный паровозик вывез их вагон с вокзала и оставил на самом солнцепеке, среди расходившихся во все стороны железнодорожных путей.
— Нас скоро снова подвезут к вокзалу.
— Вам приходилось бывать тут?
— Да. Я знаю почти все маршруты на этой линии. В Милане сядут наши попутчики. — Он показал на таблички над свободными местами. — Двое едут в Лозанну, третий — в Геную, четвертый — до Сиона.
Он ни разу не поднялся с места, ни разу не вышел в туалет. Помимо них в вагоне теперь почти никого не было. Остались лишь две американки в соседнем купе, да в последнем купе спал какой-то толстяк. В коридоре уже никто не стоял. Встревоженные американки решили, видимо, что про них забыли, и с несчастным видом поглядывали на железнодорожные пути и далекий вокзал. Жара усилилась.
— Из Лозанны вы, наверное, поедете парижским поездом, который уходит в двадцать тридцать семь?
Опять он угадал совершенно точно. Прямо не человек, а всеведущий Господь Бог.
— Мы прибываем в Лозанну в семнадцать ноль пять. Смею ли я просить вас об одном одолжении? Если только у вас найдется время.
— Я совершенно свободен и просто не знаю, на что употребить эти два часа.
— Вы знакомы с городом?
— Нет.
— И не собираетесь его осматривать?
— Что вы, в такую жару!
— На первой платформе, возле камеры хранения, находится несколько багажных автоматов.
Неизвестный вытащил из кармана ключ:
— Этот ключ от автомата номер сто пятьдесят пять. В нем небольшой, совсем легкий чемоданчик. Право, я боюсь злоупотребить вашей любезностью…
— Сделайте одолжение.
— Я попросил бы вас вынуть оттуда чемоданчик. Для этого надо опустить в отверстие автомата что-то около полутора швейцарских франков. Вот немного мелочи.
Кальмар сделал протестующий жест.
— Обождите! Вообще-то говоря, если поезд простоит подольше, я смогу сделать это и сам. Но вся беда в том, что чемоданчик нужно отнести по адресу.
Он достал красную записную книжку, написал адрес, вырвал листок и протянул вместе с ключом Кальмару.
— Это в пяти минутах езды от вокзала на такси. Разрешите вручить вам швейцарские деньги и на такси.
Толчок — вагон прицепили к поезду и отвезли на другой вокзал. На платформе ожидала толпа пассажиров.
— Заранее благодарю вас.
Прошел официант из вагона-ресторана, раздавая талоны на обед. Незнакомец взял талон первой смены. Кальмар не решился пойти обедать. Сэндвич и пиво давили ему на желудок. К тому же он казался себе таким неопрятным в мокрой от пота рубашке, что решил обойтись бутылочкой содовой «Кампари», купленной с лотка.
Пассажирами до Женевы оказались англичане, с трудом разместившие в сетке спортивные сумки с принадлежностями для игры в гольф. Дама ехала до Брига, и господин, читавший «Трибьюн де Лозанн», очевидно, тоже.
Около часа Кальмар пробыл в купе один: едва раздался звоночек официанта, как все пассажиры отправились в вагон-ресторан.
Поезд шел вдоль берега озера Маджиоре. На маленьких станциях возобновилась давка, и люди снова забили проходы. Сквозь дремоту Кальмар едва расслышал, как кто-то на перроне крикнул:
— Арона!.. Арона!..
Открыв глаза в Стрезе, Кальмар увидел красные крыши и пальмы. Новые станции: Бавено, Вербания Палланца.
В Домодоссоле коридоры наконец опустели. К вагонам устремились носильщики с тележками.
— Ваши паспорта!
Полицейский быстро взглянул на паспорт Кальмара, так же как на паспорта двух англичан и дамы, но долго рассматривал документ незнакомца. Впрочем, во взгляде, которым он его окинул, после того как внимательно изучил фотографию, не было подозрения. Однако прежде, чем поставить печать, полицейский перелистал все страницы паспорта и только потом, не без почтения, протянул его владельцу и приложил руку к козырьку.
Кальмар проспал около часу, пока солнце не подобралось к его лицу. Настроение у него было по-прежнему мрачное, его раздражал горький привкус во рту, и потому он снова приложился к розовому лимонаду, который утром впервые попробовал.
— Таможенный осмотр. Что везете?
На перроне выстроились карабинеры.
— Что в этом чемодане?
— Одежда и белье.
Казалось, уже все в порядке, однако их продержали еще четверть часа, и только потом поезд медленно тронулся к Симплонскому туннелю, темный вход в который уже можно было увидеть, если высунуть голову. Как раз в этот момент Кальмар стоял у окна. Зажглись лампы, он скорее почувствовал, чем увидел, как его спутник поднялся с места и вышел в коридор. Когда поезд въехал в туннель, Кальмар снова сел напротив опустевшего места, закрыл окно и стал ждать.
Он не любил туннелей. Когда они ехали в Венецию, этот туннель представлялся Кальмару бесконечным, а дети — те были в восторге. Прошло добрых десять минут, однако человек, сидевший напротив него с восьми часов утра, не возвращался.
Что заставило Кальмара, в свою очередь, подняться и выйти в туалет? Он ожидал увидеть на эмалированной табличке слово «занято», но прочел «свободно» и машинально зашел вымыть руки.
Того человека в купе по-прежнему не было. Не появился он и тогда, когда поезд, вынырнув из мрака в свет, остановился в Бриге и в вагон снова вошли полицейские и таможенники.
— Предъявите паспорта! Что везете?
— Одежду, белье. Я проездом, в Париж.
Полицейский посмотрел на пустое место.
— Здесь не занято?
— Нет, был пассажир. Он вышел из купе, когда начался туннель.
— А где его вещи?
— Вещей у него не было, разве что…
— Что?
— Может быть, он сдал их в багаж?
Полицейский что-то записал себе в книжку.
— Благодарю вас!
Вот и все. Дама вышла. Пассажиры покупали шоколад.
Опустевший поезд снова тронулся в путь. Он шел мимо опаловых вод Роны, казавшихся удивительно прохладными.
Еще две станции — без толчеи, без толпы, без шумных прощаний. Остановка в Сионе, за ней в Монтрё, на берегу Лемана.
Незнакомец не появился и по прибытии в Лозанну. Напрасно Кальмар прошел весь состав из одного конца в другой.
До сих пор Кальмару, одуревшему от солнца, духоты и бесконечного хлопанья занавески, казалось, что этот день похож на любой другой, проведенный в дороге.
Тогда его внимание ничто особенно не привлекло, и только значительно позднее, разбираясь в ворохе впечатлений, бессвязных мыслей и образов, Кальмар выделил несколько вполне определенных фактов.
Однако после Лозанны он стал воспринимать все иначе и все, что происходило как в нем самом, так и вне его, запечатлелось в мозгу словно со стороны, как некий Жюстен Кальмар, чуть располневший, коротконогий мужчина, с черными, слипшимися от пота волосами остановился в нерешительности с двумя чемоданами на платформе № 5.
С этой минуты он встал перед выбором, перед необходимостью принять ряд решений, которые ему предстояло взвесить, чтобы поступить как надлежит порядочному человеку, ибо Кальмар всю жизнь поступал как порядочный человек, чем даже немного гордился.
В Венеции в предотъездной суматохе, от которой в памяти его сохранился лишь образ дочери в красном купальном костюме со стаканчиком мороженого в руке, он смутно почувствовал, что сидевший рядом с ним человек пристально осматривает его с ног до головы. Кальмар еще заметил тогда, что неизвестный читал газету на каком-то славянском языке.
Исподволь, самыми безобидными вопросами этот человек выудил у него подробные сведения о его жизни, родственниках, работе, которые Кальмар давал ему с такой поразительной готовностью, что даже сам немного растерялся.
Почему незнакомец произвел на него впечатление человека необычного? В его внешности не было ничего примечательного, если не считать его удивительного спокойствия да глаз, которые будто ничего не замечали, а на самом деле видели все.
Кальмар тогда еще подумал: «Этому палец в рот не клади!»
Так же думал он и о своем патроне, бывшем владельце скобяной лавки на авеню Нейн, который стал крупным промышленником. А Кальмар, хотя и не считал себя слабохарактерным, невольно завидовал людям сильным, тем, кто ни в ком не нуждается, не следует общепринятым правилам, не улыбается с готовностью, когда с ним заговаривают, и при любых обстоятельствах остается самим собой, не беспокоясь о том, что думают на этот счет окружающие.
Разве, к примеру, его патрон испытывал потребность считать себя порядочным человеком? Разве его попутчик старался произвести впечатление порядочного человека?
Главное, что волновало Кальмара в связи с этим типом: следует ли сообщить кому-либо о его исчезновении — начальнику вокзала или полицейскому комиссару?
Но ведь Кальмар уже сказал о нем, правда вскользь, полицейскому, проверявшему паспорта в Бриге. Не исключено, что незнакомец, переместившись в какое-нибудь дальнее купе, сошел именно в Бриге и, смешавшись с толпой, вышел из вокзала.
В любом случае — зачем Кальмару вмешиваться в это дело? Да, но ведь незнакомец возложил на него миссию. Но к чему такие громкие слова — простое поручение, которое мог выполнить кто угодно вместо него. У Кальмара в кармане лежал ключ от ящика-автомата, где хранится чемоданчик, несколько мелких монет и десять швейцарских франков на такси.
Наконец он спустился в туннель, где, как и в Бриге, продавали шоколад, потом поднялся на первую платформу. У него было много времени. Сначала он направился в камеру хранения, чтобы сдать свои чемоданы, где ему пришлось простоять несколько минут в очереди.
Автоматы для хранения багажа находились напротив. На каждом был номер. Когда Кальмар отыскал 155-й, выяснилось, что за хранение причитается всего полтора франка.
Кальмар еще ничего не знал и ни о чем не догадывался. Тем не менее в его поведении и в том, что он озирался по сторонам, уже чувствовался какой-то страх, словно он совершал поступок не то что предосудительный, но в какой-то мере сомнительный. А ведь это вовсе не он оставил на хранение чемоданчик.
Прочитав правила, Кальмар узнал, что за сутки хранения взимается тридцать сантимов. Следовательно, чемоданчик был оставлен здесь пять дней тому назад.
При каких обстоятельствах и каким путем ключ попал к неизвестному, который еще накануне вечером находился в Триесте или в Белграде?
Кальмару казалось, что, вставляя ключ в замочную скважину, он становится как бы сообщником незнакомца. Но сообщником в чем?
Он опустил в щель автомата франк, затем пятьдесят сантимов, повернул ключ и, убедившись, что никто не обращает на него внимания, вынул коричневый небольшой чемоданчик, скорее даже не чемоданчик, а портфель, размером примерно сорок на двадцать пять — тридцать сантиметров, толщиной сантиметров пятнадцать.
Несколько минут спустя Кальмар вышел из вокзала и сел в первое подвернувшееся такси. Мимо шагали, словно сошедшие с цветных открыток, рослые парни в шортах, грубых башмаках, подбитых гвоздями, и в маленьких зеленых шапочках. У всех за спиной висели зеленоватые рюкзаки. Острый запах мужского пота ударил Кальмару в нос, будто мимо прошла рота солдат, возвращавшихся с маневров.
Он достал из бумажника листок, который вручил ему попутчик и на который он еще не удосужился взглянуть.
«Арлетта Штауб, улица Бюньон, 24».
— Улица Бюньон, двадцать четыре, пожалуйста. Мне говорили, что это минут пять езды.
— Даже меньше, но не в воскресенье!
Кальмар совсем забыл, что это воскресный день, и лишь сейчас увидел, что все дороги в городе забиты машинами, а панели безлюдны.
Такси двинулось в гору, покружило, снова двинулось в гору, — казалось, вся Лозанна построена на крутых склонах. Кальмар увидел большие здания — кантональная больница. У всех окон, на всех балконах стояли больные и медицинские сестры.
Он и не заметил, как такси замедлило ход.
— Приехали.
Напротив больницы — дома современного типа, все квартиры с балконами. Такси встало перед баром — несколько круглых столиков под светло-зеленым тентом.
— Подождите меня, я на несколько минут.
Шофер промолчал.
Кальмаром владело какое-то странное чувство виновности. Но разве было что-нибудь дурное, запретное в том, что он привез чемоданчик по адресу, нацарапанному незнакомцем на листке записной книжки?
Почему же ему хотелось остаться незамеченным и почему он подумал, не привлек ли внимание людей, сидевших в баре, его кремовый, итальянского покроя костюм?
Кальмар ожидал, что здесь, как и в Париже, вход оберегает привратник. Но вместо привратницкой увидел почтовые ящики, украшенные визитными карточками владельцев или написанными от руки фамилиями. Ящики висели друг над другом в четыре ряда. Очевидно, по количеству этажей. Имя Арлетты Штауб значилось под номером 37 в третьем ряду.
Кальмар вошел в лифт, доставивший его на площадку перед довольно длинным коридором. На всех дверях были визитные карточки или надписи. И в каждой двери — круглый, величиной с пуговицу, стеклянный глазок, позволявший хозяину, не открывая двери, увидеть посетителя. Номер 37 — последняя дверь в конце коридора. Кальмар позвонил и вдруг весь покрылся потом, словно в самое жаркое время лета. Его охватила беспричинная паника, и захотелось как можно скорее покончить со всем этим.
Может, быть, вот сейчас кто-то разглядывает его в стеклянный глазок, вмонтированный в дверь из красного или палисандрового дерева?
Теряя терпение, Кальмар снова позвонил и прислушался. Никто не спешил открыть ему, за дверью царила тишина. Он машинально нажал на ручку.
Дверь подалась без всякого усилия с его стороны. Он шагнул в переднюю.
— Есть тут кто-нибудь? Мадемуазель Штауб дома?
Прямо против входа висел бежевый плащ, налево открытая дверь вела в залитую солнцем гостиную. Дверь на балкон была тоже широко открыта, и ветер вздувал занавеску — совсем как в поезде из Венеции.
— Алло! Есть кто дома?
Он глупо повторил:
— Никого нет?
Ему захотелось поставить чемоданчик на пол, выйти из квартиры, захлопнуть дверь и уехать на вокзал. Он так и собирался поступить, как вдруг возле светло-голубого дивана заметил туфли, две ноги, розовую комбинацию и, наконец, затылок с рыжеватыми локонами. На голубом, более темном, чем диван, ковре, вытянувшись во всю длину, лежала женщина. Одна рука у нее была вытянута вперед, другая, словно вывихнутая, подвернута под туловище.
Кальмар не видел лица женщины, потому что она лежала ничком. Крови он тоже не увидел. Тогда он быстро склонился над женщиной и дотронулся до ее руки:
— Мадемуазель Штауб!
Но мадемуазель Штауб была явно мертва.
Не размышляя, не колеблясь, Кальмар попятился, выскочил из квартиры, захлопнул дверь и, не вызывая лифта, помчался по лестнице. Только внизу он обнаружил, что все еще держит в руке чемоданчик.
У него мелькнула мысль вернуться, но шофер уже заметил его и, высунув руку из машины, открыл дверцу. Какое счастье! Иначе Кальмар мог бы зайти в кафе и заказать что-нибудь спиртное, чтобы прийти в себя.
— На вокзал?
— Да, на вокзал.
Куда угодно, лишь бы убраться отсюда.
Пока машина разворачивалась, Кальмар заметил на одном из балконов облокотившуюся на перила парочку, на другом — ребенка в красном, как и у его дочки, купальном костюме, присевшего на корточки возле ярко раскрашенной игрушечной тележки, а на пятом этаже он даже разглядел женщину, принимавшую солнечную ванну, — она тоже лежала на животе, как и та…
Ну а как он должен был поступить? Кальмар вспомнил, что в гостиной мадемуазель Штауб стоял телефон. Разве он не обязан был сразу позвонить в полицию? Но ему это и в голову не пришло. Его единственной мыслью было скорее бежать оттуда, и только сейчас он понял, в какое сложное положение попал.
Что бы Кальмар ответил полицейским, если бы те застали его в чужой квартире у трупа незнакомой женщины, в городе, куда он приехал впервые в жизни?
«— Мне поручили передать ей этот чемоданчик…
— Кто?
— Не знаю. Какой-то пожилой человек. Он ехал со мной в одном купе из Венеции.
— Его фамилия? Адрес?
— Не знаю.
— Почему он поручил это вам?
— Потому что он ехал в Женеву, а здесь поезд стоит всего три-четыре минуты.
— Есть ведь и другие поезда.
— Ему надо было попасть на самолет в Куантрене.
— Какой рейс?
— Он мне не сказал.
— Но он доверил вам этот портфель и сообщил, что намерен лететь самолетом?
— Да.
— Значит, сейчас он находится на пути в Женеву?
— Не думаю.
— Почему?
— Потому что после Симплонского туннеля я его больше не видел.
— Вы полагаете, что он сошел с поезда посреди туннеля?
— Не знаю.
— Но, несмотря на это, вы принесли сюда чемоданчик? Где же он вам его вручил?
— Он дал мне не чемоданчик, а ключ от автомата номер сто пятьдесят пять в багажном отделении. Я запомнил номер. И еще он дал мне разменную монету и десять швейцарских франков на такси».
Все это звучало бы крайне неубедительно. Кальмар представил себе сцену с полицейскими, затем то же самое у полицейского комиссара и в кабинете следователя.
Но ведь он не сделал ничего дурного! По существу, у него даже не было желания оказывать услугу незнакомцу. Тот, можно сказать, принудил его, и этот чемоданчик попал к нему в силу случайного стечения обстоятельств. И не по доброй воле он вошел в дверь Арлетты Штауб, имя которой было ему неизвестно еще несколько минут назад, хотя листок с ее адресом и лежал у него в бумажнике.
Она в самом деле была мертва, рука ее уже окоченела. Кальмар понятия не имел, отчего она умерла, он только знал, что на ней были туфли на высоких каблуках, туго натянутые чулки, бледно-розовая шелковая комбинация и что смерть, по-видимому, наступила в ту минуту, когда женщина одевалась — ей оставалось накинуть лежавшее на диване платье и взять сумочку.
Гостиная была обставлена кокетливо, дорого. Вероятно, в квартире имелась и ванная, и кухня, а может быть, и еще одна комната… Если только диван не превращали на ночь в кровать. Но Кальмар ничего не видел, кроме гостиной, и мог лишь предполагать.
Однако нельзя же было бы на все вопросы отвечать, что он ничего не знает.
— Четыре франка семьдесят.
Кальмар протянул шоферу купюру в десять швейцарских франков и заколебался, не оставить ли портфель в машине. Но это было рискованно. Кто-нибудь мог обнаружить портфель до отъезда Кальмара в Париж. А найти его по такой примете, как кремовый, помятый после долгой езды в поезде костюм, не представляло труда.
Всего половина седьмого. Там, на Лидо, Доминика и дети уже ушли с пляжа — по вечерам обычно становилось свежо — и, нагруженные купальными халатами, ведерками, лопатками, надутым мячом и большой полотняной сумкой, приближались к пансиону.
— Мамочка, можно нам принять душ завтра? Ты же видишь, мы совсем не грязные.
— Каждый вечер — одна и та же песня! Вы оба в песке с головы до ног.
— Песок ведь не грязь, морская вода все очищает.
— Не спорьте, дети, из-за вас у меня опять разболится голова.
Обычно Доминика взывала к нему:
— Жюстен, уговори их… Хоть бы раз Жозе послушалась меня без пререканий!
На вокзале Кальмар спустился в туалет, намереваясь оставить чемоданчик, но сообразил, что это не пройдет незамеченным. Удрученный, он вновь поднялся на перрон. Ему хотелось сесть на ступеньки лестницы и, подперев голову руками, ждать развития событий.
До поезда оставалось еще два часа — как ему представлялось, два самых опасных часа.
Почему-то Кальмар считал, что в поезде он почувствует себя спокойней, особенно после переезда границы.
Он вошел в привокзальный ресторан. Бара со стойкой там не было, и ему пришлось сесть за столик, чтобы заказать виски. С ним это случалось редко, он почти никогда не пил, разве что немного виноградного вина за едой. Даже содовую «Кампари» он попробовал только благодаря своему попутчику, и она так ему понравилась, что он выпил потом бутылочек пять или шесть в течение дня.
«Я порядочный человек!» Он всегда был порядочным человеком. Всегда старался поступать как положено. Он часто жертвовал собой для других, как, например, только что — провел отпуск на пляже, который возненавидел с первого дня.
Номера в пансионе были тесные, без удобств, иногда приходилось по полчаса ждать, когда освободится душевая в конце коридора. Дети требовали, чтобы не закрывали дверь в их комнату, так что за целые две недели им с женой удалось урвать лишь несколько минут близости, да и то Доминика непрестанно шептала: «Тише!» или «Подожди!».
Так неужели он заслужил такую кару — за что должен он терзаться раскаянием, как преступник, да и вести себя, как преступник?
Почему его спутник, имени которого он так и не узнал, исчез на перегоне между Домодоссолой и Бригом, где-то в нескончаемом Симплонском туннеле? Судя по его настроению во время поездки, он совсем не походил на человека, собиравшегося покончить с собой. И тем не менее под предлогом, что он торопится на самолет (теперь Кальмар все больше убеждался, что это был только предлог), он дал Кальмару, которого видел впервые, судя по всему, важное поручение.
Что там такое в этом чемоданчике, который стоял сейчас на стуле рядом с ним?
Но если неизвестный не покончил с собой, то почему и каким образом он исчез? Может, кто-то столкнул его с поезда, когда он входил или выходил из уборной?
Такое предположение казалось более правдоподобным — что-то не верилось, чтобы незнакомец скрылся на вокзале в Бриге, смешавшись с толпой. Бриг — пограничная станция, и там проверяют паспорта всех пассажиров как в поезде, так и при выходе в город.
— Мадемуазель!
Он щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание официантки.
— То же самое, пожалуйста!
— Еще раз виски?
А если во французской таможне его попросят — что весьма вероятно — открыть чемоданчик, от которого у него нет ключа?
«Простите, господа… Я потерял ключ в дороге».
Чемоданчик был внушительный, из настоящей кожи, а не из какого-нибудь заменителя. В чем, в чем, а в этом Кальмар разбирался, так как почти десять лет имел дело с синтетикой.
Заметно было, правда, что чемоданчик изрядно поношен. Должно быть, его немало таскали по залам ожидания вокзалов, аэропортов, по разным учреждениям. Но замки превосходного качества, это не дешевые замки, которые легко открыть перочинным ножом.
«Господи, пронеси…»
Он не верил в Бога, точнее, давно перестал верить, но, видимо, в глубине души сохранил искорку веры, вспыхнувшую в трудных обстоятельствах. Два года назад, когда Жозе должны были срочно оперировать по поводу острого аппендицита, он тоже шептал: «Господи, пронеси…»
Он даже дал какой-то обет, но, конечно, не помнил какой, поскольку не выполнил его. Что подумают дочь и жена, если узнают, что он задержан в Лозанне по подозрению в убийстве молодой женщины у нее на квартире? А господин Мандлен? А его друг чертежник Боб и все сослуживцы?
— Я вот думаю, мадемуазель, не перекусить ли мне перед дорогой? В парижском поезде есть вагон-ресторан?
— В поезде двадцать тридцать семь? Боюсь, что нет. Могу вам предложить филе из окуня, цыпленка в сметане, пирог со сморчками.
Кальмар не был голоден, но заказал пирог со сморчками, потому что ему понравилось название и потому что в доме редко ели сморчки.
— Какое вино? Местное или «Божоле»?
— «Божоле».
Ему было безразлично, все безразлично — мысли его были поглощены этим чемоданчиком, который словно прилип к нему, да кремовым костюмом, что был на нем. Как назло, Кальмар надел его сегодня по настоянию жены, и костюм этот привлекал к нему такое же внимание, как если бы он шел с флагом.
«Господи, пронеси…»
В купе оказалось пять человек, в том числе один священник. Кальмару пришлось сидеть между дамой лет шестидесяти, которая все время отодвигалась от него, словно ее шокировало его прикосновение, и стариком с розеткой Почетного легиона, читавшим «Фигаро». После переезда границы старик уснул безмятежным сном, как в собственной постели.
У священника, сидевшего напротив, были черные башмаки с широкими серебряными пряжками. Муж пожилой дамы — щуплый, нервный человечек раз десять выходил в туалет и всякий раз извинялся, протискиваясь между коленями пассажиров.
— Ты принял таблетки?
— Да. Еще в Лозанне, сразу после обеда.
— Две?
— Ну да.
— И все равно плохо с желудком?
Муж смущенно поглядывал на присутствующих, надеясь, что они не слышат слов его супруги.
— Не надо было есть телячий язык. Ты же знаешь, что тебе это вредно.
В другом углу купе молодая девушка, высокая и стройная, сидела, простодушно обнажив ноги выше колен. У нее были рыжеватые волосы, как у Арлетты Штауб, и всякий раз, когда Кальмар невольно замечал полоску тела над чулком, ему вспоминалось тело, распростертое на голубом ковре на улице Бюньон.
Но самое любопытное, если бы Кальмар встретил Арлетту где-нибудь, например в этом поезде, он бы ее не узнал, тем не менее ему необходимо было быть в курсе всего, что с ней связано. О ее смерти французские газеты едва ли сообщат, если только это не сенсационное убийство. Здешняя же газета, кажется, называется «Газетт де Лозанн». Кальмар вспомнил, как кто-то говорил ему, что в киоске на площади Оперы, напротив «Кафе де ла Пэ», продаются газеты всех стран, и решил завтра же купить там швейцарскую газету.
Будет ли там сообщение о случившемся? Интересно, сейчас уже обнаружили труп? Если молодая женщина жила одна, если у нее не было прислуги, то может пройти несколько дней, прежде чем ее хватятся, — особенно теперь, в период отпусков.
Кальмару не следовало пить виски и есть сморчки. Он чувствовал себя не лучше мужа своей соседки и, если бы у него хватило духу, вышел бы в туалет и попытался вызвать рвоту. По мере приближения к границе недомогание его возрастало. Еще никогда в жизни он не чувствовал себя таким одиноким, а это чувство Кальмар терпеть не мог.
Однако, если бы он ехал в купе один, то, наверное, страдал бы меньше, но их было шестеро, и они разглядывали друг друга, не вступая друг с другом в контакт. Кальмару казалось, что во всех этих взглядах, обращенных не только на него, но и на остальных пассажиров, сквозило подозрение или осуждение.
Даже у соседки слева и у ее мужа. Женщина злилась, что муж съел что-то такое, чего не следовало, и что он беспокоил всех в купе каждый раз, когда выходил в коридор. А тот сердился на жену за ее бестактность и попреки.
Кальмар всегда чувствовал себя неловко в толпе, и покупка машины явилась для него большим облегчением — не потому, что он перестал быть объектом взглядов, которыми люди окидывают попутчиков в метро или в автобусе.
Конечно, он никогда не признался бы Доминике, что женился на ней прежде всего для того, чтобы не быть одиноким. Конечно, он любил ее. Она понравилась ему в первый же день знакомства. Но не встреть Кальмар Доминику, он женился бы на другой.
И сейчас — подобно тому как его соседка сердилась на мужа — он сердился на Доминику за то, что она заставила его жить среди этой толпы на Лидо, в семейном пансионе, все обитатели которого сталкивались в столовой и разглядывали друг друга, как в вагоне-ресторане. Более того: он бессознательно злился на Доминику за то, что она тоже иногда смотрела на него так, будто думала: «Что же это, в сущности, за человек? Он мой муж. Я живу с ним тринадцать лет. Мы спим в одной постели, наши тела сроднились. Но когда он, возвращаясь с работы, целует меня, о чем он думает? Что он делал целый день? Что случится, если я умру? Как он в действительности относится к детям?»
Поезд прибыл в Валлорб, и снова — привычные слова и жесты таможенников и полицейских.
— Приготовьте, пожалуйста, паспорта…
Кальмар, словно преступник, ожидал, что сейчас его паспорт начнут рассматривать, но ему вернули документ после одного беглого взгляда.
— Господа пассажиры везут что-нибудь недозволенное?
Даже у священника изменился взгляд и, как у всех остальных, на лице появилось делано-невинное выражение.
— Ничего недозволенного у меня нет.
— Что в этом чемодане?
— Белье, несколько предметов благочестия, которые я везу из Рима для прихожан.
— Золота, драгоценностей, часов нет? Шоколада, сигар, сигарет?
Мужа соседки Кальмара попросили открыть чемодан. Ему пришлось встать на скамью, чтобы снять его. Таможенник пошарил рукой под одеждой и бельем.
— Что у вас в чемоданчике?
— Деловые бумаги… — отчетливо произнес Кальмар с непринужденностью, поразившей его самого.
— А это ваш чемодан?
— Да.
— Откройте его!
Уф! В чемодане не было ничего запретного. Таможенник отпустил Кальмара с миром и перешел в соседнее купе, не оштрафовав никого из его попутчиков. Но в других купе, очевидно, совесть не у всех оказалась чиста; какую-то чету, нагруженную чемоданами, отвели в таможню, и по походке женщины на высоких каблуках видно было, как она волнуется.
Поезд отправился дальше. В его составе были комфортабельные спальные вагоны и вагоны с мягкими сидячими местами, куда Кальмар не позаботился заранее взять билет, и наконец жесткие вагоны, подобные тому, в котором он сейчас ехал и где, как только зажгли ночник, все пассажиры постарались уснуть. Похрапывал — да и то слегка — один лишь старик, а молодая девушка, что сидела напротив, скорчилась в своем углу, еще больше обнажив ноги.
Кальмар покачивался в такт движения поезда и старался ни о чем не думать. Но едва он начинал засыпать, как вспоминалась какая-нибудь подробность пережитого дня. И мозг снова начинал лихорадочно работать.
Почему еще в Венеции неизвестный выбрал именно его?
Что за чушь! Вовсе он не выбирал его — просто никого другого в купе не было. Тем не менее неизвестный устроил Кальмару нечто вроде экзамена. Все его вопросы преследовали определенную цель. Он хотел выяснить, с каким человеком имеет дело. И несомненно, тотчас же определил — перед ним человек порядочный, вернее, порядочный болван, которому можно дать такое поручение. Иначе незнакомец пересел бы в другое купе и обратился бы с просьбой к кому-то другому.
Что же касается его исчезновения, Кальмар сначала решил, что его похитили, — но разве возможно похитить человека из поезда, да еще в Симплонском туннеле?
Итак, это было преднамеренное исчезновение или самоубийство. В обоих случаях незнакомец поступил нечестно по отношению к Кальмару.
Правда, он не знал о смерти Арлетты Штауб, иначе он не старался бы так доставить ей чемоданчик, в котором она больше не нуждалась.
Но имел ли Кальмар право так строго осуждать своего спутника? Ведь если бы не смерть молодой женщины, роль его, Кальмара, свелась бы к простой и безопасной роли посыльного.
И все же как объяснить то, что чемоданчик был положен в хранилище всего пять дней назад? Ведь незнакомец ехал не из Венеции, а из Триеста или Белграда, а может быть, даже из более отдаленных мест. Каким же образом ключ оказался у него?
Переслали ли ему этот ключ бандеролью? Или же он сам оставил чемоданчик на хранение до своей поездки?
Но почему? Для чего? Почему этот человек поступил так, а не иначе и при чем здесь он, Кальмар?
Наконец Кальмар задремал — он слышал сквози сон крики: «Дижон», хлопанье дверей, распоряжения железнодорожников. А когда проснулся, было уже светло. Священник пристально смотрел на него, и, когда их взгляды встретились, смущенно отвел глаза, словно, воспользовавшись сном незнакомого человека, подверг его допросу или исповеди.
Что за глупости! Не хватало еще морочить себе голову такими мыслями! Кальмар поднялся, вынул из чемодана бритву и добрых четверть часа провел в туалете, а потом встал в коридоре, пытаясь установить, где они едут. Вскоре он понял, что едут они вдоль Сены и приближаются к Мелену. Тогда он решил пойти в вагон-ресторан, но, пройдя несколько вагонов, убедился, что ресторана в поезде нет.
Наконец в половине седьмого утра они прибыли на Лионский вокзал. Кальмар быстро прошел вдоль всего состава — их вагон оказался в хвосте — и, проходя мимо газетного киоска, полюбопытствовал:
— Вы получаете «Трибьюн де Лозанн»?
— Да, месье, и «Трибьюн» и «Газетт де Лозанн».
— Утреннего выпуска еще нет?
— Утреннюю газету за понедельник мы получим только в половине первого.
— А в городе ее можно достать?
— Да, в киосках на Елисейских Полях и на площади Оперы.
— Благодарю вас!
Им владело одно желание, неотступное, как навязчивая идея, как бред: поскорее целым и невредимым добраться домой.
Он подозвал такси:
— Улица Лежандр… Я скажу, где остановиться.
Однако сначала он вышел у бара, потому что у него не оказалось сигарет и к тому же ему захотелось выпить кофе. Машинально Кальмар съел два рогалика: несмотря на все его заботы, он получил от еды удовольствие — ведь это были настоящие французские рогалики.
— Еще чашку кофе, пожалуйста!
Наконец, его дом. А вот и привратница, значит, не избежать расспросов.
— Как себя чувствует мадам Кальмар? А детки? Наверное, эти ангелочки глядят не наглядятся на все чудеса Венеции.
Привратница протянула какие-то рекламы и счета, доставленные уже после того, как она перестала пересылать ему почту.
— Дом совсем пустой, уже двадцатое августа, а почти никто не вернулся, даже торговцы. Вы и не представляете себе, в какую даль приходится бегать за мясом!
Добрый старый лифт, немного тряский, с таким привычным и неопределенным запахом. И лестница, устланная коричневой дорожкой. Коричневая дверь с медной, слегка потускневшей за время отсутствия Доминики кнопкой звонка.
Вначале домашняя обстановка разочаровала Кальмара. Все было погружено во мрак. Он не сразу сообразил, что задернуты шторы, и поспешил раздвинуть их повсюду, даже в детской. Проходя мимо холодильника, вспомнил, что надо его включить, и лишь потом вернулся в столовую, где оставил на столе чемоданчик.
Неужели он решится открыть его? Взломать замки?
Теоретически у Кальмара не было на это права, поскольку ни чемоданчик, ни его содержимое ему не принадлежали, но после всего случившегося просто необходимо узнать, что там лежит. Он хитрил сам с собой, прекрасно понимая, что движет им не долг, а простое любопытство, желание разгадать тайну, и зачем себе отказывать? В конце концов, из-за этого проклятого чемоданчика он чувствовал себя как преступник. А ведь его содержимое могло дать объяснение всему.
У Кальмара тоже был портфель, запиравшийся на ключ. Он носил в нем деловые бумаги. Вспомнив об этом, Кальмар пошел в спальню за ключами, которые лежали в одном из ящиков. По дороге взгляд его упал на остановившийся будильник. Он довольно долго заводил его, желая оттянуть исполнение своего намерения. Потом завел часы на мраморном камине в гостиной. Конечно, ключ от его портфеля не подошел к замку и сразу же погнулся. Не удивительно — дешевка.
Кальмар пошел на кухню, где у них стоял ящик с инструментами, какие имеются в каждом доме, — молоток, отвертка, клещи, щипцы лежали там вместе с пробочником и различными консервными ножами.
Кальмар дал себе последнюю отсрочку — пошел запереть входную дверь, словно уже чувствовал себя глубоко виноватым. Наконец, скинув пиджак и развязав галстук, он попытался взломать замки — сначала кусачками, потом клещами, но это удалось ему сделать лишь отверткой.
Два металлических языка щелкнули и отскочили. Крышка приподнялась. Он откинул ее и обнаружил аккуратно сложенные, как у кассира или инкассатора, пачки банковых билетов.
Французских франков там не было: главным образом — стодолларовые купюры, сложенные пачками по сто штук (как он определил с первого взгляда), купюры в пятьдесят фунтов стерлингов, а также менее толстые пачки швейцарских франков.
Первым его побуждением было взглянуть на дом через улицу: в квартире напротив какая-то женщина занималась уборкой в своей спальне и ни разу даже не обернулась в его сторону.
— Нет, не сейчас, — прошептал он.
Только не теперь. Ему надо прийти в себя, собраться с мыслями. Он устал, взвинчен после целого дня и ночи, проведенных в поезде… Выбит из колеи… Сначала надо восстановить душевное равновесие.
Кальмар взял чемоданчик со стола и, прикрыв крышку, сунул его под комод в своей комнате, затем наполнил ванну водой и разделся.
Никогда еще Кальмар так остро не ощущал своей наготы и своего одиночества.
— Когда вернешься в Париж, позаботься о том, чтобы отдать в чистку костюм. Только не клади его в бельевую корзину, а то мадам Леонар еще отнесет его в прачечную. Боюсь я этих новых тканей — они часто садятся. Лучше сам отнеси в чистку на улицу Дам.
Всего два раза Кальмар оставался один в квартире на улице Лежандр — это было, когда Доминика рожала в клинике. Нет, три раза — однажды она провела несколько дней в Гавре у своей сестры.
Неужели только для того, чтобы поступить наперекор звучащему в его ушах голосу, он засунул кремовый костюм в корзину для грязного белья?
— Ты очень устанешь с дороги, дорогой. Раз ты пойдешь на работу после полудня, постарайся лечь и поспать. Пусть твои вещи распакует мадам Леонар.
Мадам Леонар, приходившая к ним два раза в неделю во второй половине дня, была маленькой, сухонькой женщиной, но с таким большим, монументальным задом, что казалось, она вечно устремлена вперед. Муж мадам Леонар был человек больной, и она ухаживала за ним вот уже двадцать лет. С утра до вечера убирала она квартиры, а по ночам нередко обряжала покойников из своего квартала.
Она жила где-то на соседней улице, под самой крышей, почти ни с кем не общалась и только цедила сквозь зубы:
— Все богачи одинаковы.
Мадам Леонар считала богачами всех, кого ей приходилось обслуживать, — и мелких торговцев, и даже привратницу.
Сидя в ванне, Кальмар подумал о ней и подивился, как может мадам Леонар жить так и не впасть в отчаяние. Однако в Париже существуют тысячи, десятки тысяч таких, как она, а есть и еще более несчастные — те, что с трудом передвигаются по квартире или прикованы к постели и всецело зависят от соседей или сиделки из благотворительного общества.
А у него под комодом лежало целое состояние. Он не знал, сколько там денег, и пока еще не хотел знать.
— Постарайся лечь и поспать… — сказала ему Доминика.
Кальмар старался изо всех сил, он и в самом деле очень устал. Он надел пижаму, точно был не один в квартире, и лег, предварительно задернув занавески. Но чемоданчик стоял у него перед глазами, и в мозгу возникали бесчисленные смутные вопросы: после суток, проведенных в поезде, ванна притупила остроту его мыслей.
Может быть, незнакомец был международным вором и поручил это дело Кальмару, чтобы не подвергать себя риску и не попасться с чемоданчиком в руках?
В таком случае, зачем убили Арлетту Штауб? Кстати, у него в кармане еще лежит листок с ее адресом. Это опасно. А вдруг записка случайно выпадет у него из бумажника где-нибудь на работе? И ведь к тому времени фамилия и имя жертвы уже могут быть опубликованы в газетах…
Кальмар встал с кровати, подошел к комоду, где лежало все, что он вынул из карманов, и разорвал записку. Он хотел было выбросить клочки бумаги в корзину для мусора, но вспомнил, что мадам Леонар после полудня остается одна в квартире, и кто ей помешает из любопытства собрать обрывки и прочесть адрес?
Внезапно Кальмаром овладела поистине маниакальная осторожность. Он сжег записку в пепельнице, выбросил пепел в унитаз и спустил воду.
Когда он снова лег, сонливость его уже как рукой сняло. Он даже не пытался закрыть глаза. А если деньги фальшивые? Кальмар ясно представил себе незнакомца главарем шайки фальшивомонетчиков. Все возможно. Тайная торговля оружием? Шпионаж?
Сколько же денег в чемоданчике? Он дал зарок, как бы для испытания своей выдержки, пересчитать их позднее, ближе к полудню, отдохнув часа два-три. Тем не менее он снова встал и, не раздвигая занавесей, чтобы его не увидела женщина из квартиры напротив, сел перед туалетом Доминики.
Доллары лежали пачками по сто купюр, и в каждой такой пачке (тоньше записной книжки) было десять тысяч долларов.
Двадцать пачек! Двести тысяч долларов новенькими на вид банкнотами! Да, кроме того, еще пятьдесят пачек английских банкнотов по двадцать купюр, то есть пятьдесят тысяч фунтов.
Кальмар поднялся, взял бумагу и карандаш и прикинул, сколько же всего денег в портфеле. Одних долларов там оказалось примерно на миллион новых франков. Все завертелось у него перед глазами, тело покрылось испариной, руки задрожали.
Целый миллион! Потом семьсот тысяч франков в английских фунтах! Да еще отдельные купюры на дне чемоданчика, не сложенные в пачки и не перетянутые резинкой. Двадцать тысяч немецких марок и десять широких плотных купюр, каждая достоинством в тысячу швейцарских франков.
«Господин комиссар, я принес вам чемоданчик, который… который… какой-то неизвестный вручил мне в поезде, шедшем из Венеции, ключ и попросил… Он написал адрес на клочке бумаги… Я его только что сжег… Почему? Из-за мадам Леонар, нашей служанки… Нет, нет! Я и не собирался присваивать себе эти деньги… И если я взломал замок…»
Ерунда! Ни один здравомыслящий человек не поверит этому бреду.
«Я поехал на такси по указанному адресу — на улицу Бюньон, к некой Арлетте Штауб… Позвонил… Никто не отозвался, тогда я машинально повернул ручку двери, и она открылась… Молодая женщина была мертва… По-видимому, убита… Но крови я не заметил… Возможно, ее удушили… Сейчас лозаннская полиция, конечно, уже в курсе дела».
Тут Кальмар подумал, что надо бы спрятать чемоданчик, во всяком случае, его содержимое, и еще больше разволновался. Ну, чемоданчик-то он куда-нибудь выбросит, как только стемнеет, например в Сену. А пока можно положить его в комод, который запирается.
Заметит ли мадам Леонар, что комод заперт на ключ? Ведь придется запереть все три ящика, а этого никогда раньше не делали.
Только тут он осознал, что в квартире никогда ничего не запиралось и в ней нет даже уголка, где можно что-нибудь спрятать.
Его жена, дети, мадам Леонар, свояченицы или теща могли, придя к ним, открыть любой ящик комода, шифоньер или стенной шкаф.
Итак, в субботу жена и дети вернутся домой. А он до сих пор еще ничего не решил. Если он и думал о тайнике, то вовсе не потому, что собирался оставить у себя эти деньги. Во всяком случае, оставить не навсегда. Но сейчас необходимо их спрятать, пока он не примет окончательного решения.
Как был в пижаме, Кальмар медленно обошел все комнаты. Сначала свою супружескую спальню, обставленную сообразно возможностям людей среднего достатка современной мебелью, довольно приличной, но до крайности стандартной. Наверняка в тысячах квартир существовали такие комнаты. Но для них была достижением уже эта спальня. После свадьбы они жили в двухкомнатной квартире в старом доме на бульваре Батиньоль и мебель покупали только подержанную, вроде, например, высокой кровати из орехового дерева, какая стояла в комнате его родителей.
А теперь у них была низкая кровать, и Кальмар долго не мог к ней привыкнуть, так же как к хрупкому изяществу комода, двух кресел, обитых оранжевым бархатом, стола и туалета.
Квартира раньше принадлежала родителям жены и перешла к ним, когда Луи Лаво, отец Доминики, работавший метрдотелем в «Вейлере» на площади Клиши, ушел на пенсию и основал собственное дело в Пуасси.
Во времена Лаво квартира выглядела мрачной. Гостиная, выдержанная, как и спальня, в современном стиле, была тогда оклеена красновато-коричневыми обоями под кордовскую кожу.
— Делайте что хотите, дети мои, поскольку теперь это ваш дом, но сейчас вы вряд ли найдете такие обои. Их можно мыть, не жалея воды, они нигде не отстанут. Сколько раз ты их мыла, Жозефина?
В ту пору и мебель здесь была тяжелая, из мореного дуба. Вокруг обеденного стола стояли стулья, обтянутые тисненой кожей.
Совсем как в Жиене, у родителей Кальмара. Только там почти никогда не накрывали в столовой, а ели в кухне, позади лавки.
Нет, он не вор и не намерен пользоваться этими деньгами, хотя они вроде бы и не принадлежали теперь никому.
Ну, хорошо. Допустим, он опишет полиции незнакомца. Допустим, что того найдут живым. Но разве тем самым он не предаст доверившегося ему человека?
А доверился он Кальмару не случайно, не потому, что они были соседями по купе. Незнакомец долго за ним наблюдал, задавал ему подробные вопросы и уже в Милане знал о нем почти все.
Когда Кальмар учился в местной начальной школе, а потом в лицее, товарищи называли его Червяк — не только потому, что он был самым толстым, но еще и потому, что отец его торговал рыболовными снастями на набережной Ленуар, недалеко от Старого моста через Луару.
Дом их был узкий, вытянутый в высоту, с узорчатым коньком на крыше. Лавка была тоже узкой, заставленной удилищами из тростника и бамбука, стеклянными витринами с поплавками всех цветов и размеров, шелковыми лесками, конским волосом, мотками кетгута, свинцовыми грузилами… Сотни, а может быть, и тысячи различных принадлежностей для рыбной ловли, в которых разбирался только отец.
Помимо этого, отец торговал наживкой: личинками, червями и мошками, а по воскресеньям он еще наполнял садок пескарями для ловли щук. Отец Кальмара в противоположность сыну был высокий и тощий, к тому же белокурый, со светлыми отвислыми усами. Жюстен придумал ему прозвище, о котором никогда никому не говорил. Он прозвал отца Хилым Галлом, потому что у того было бледное, веснушчатое лицо и он выглядел всегда таким изможденным, что казалось, его длинное туловище скоро согнется до земли. Отец умер молодым, в 42 года, от чахотки. Мать говорила — от воспаления легких, но на самом деле это был туберкулез.
Вдова продолжила дело мужа. Она справлялась в лавке одна, а мальчишка по имени Оскар субботними вечерами по-прежнему ловил для нее неводом рыбешку да поддерживал в глубине садика «фабрику по производству червей». Но соседи стали жаловаться, так что пришлось буковыми ветками замаскировать шест, на который насаживали баранью голову, регулярно поставляемую из соседней мясной лавки. Через несколько дней там заводились черви, которые затем падали в сито с опилками.
Червей продавали ложками. Кальмар помнил, что, когда он был маленьким, столовая ложка стоила двадцать пять сантимов.
Но почему он вспомнил об этом, тщетно ища, куда бы спрятать деньги? Однако такого места в квартире не оказалось. Вот, скажем, раньше, вскоре после их женитьбы, тут стоял огромный зеркальный шкаф, на который можно было положить что угодно — и никто бы не увидел.
В конце концов Кальмар взял свой портфель, где лежали различные рекламы, вытряхнул из него содержимое и засунул туда пачки денег. Себе он оставил только одну стодолларовую бумажку, чтобы проверить, не фальшивая ли она. Такая проверка представлялась Кальмару необходимой. Никогда у него не было и никогда не будет воровских замашек! Но ведь обязан же он узнать, настоящие это деньги или фальшивые, хотя бы для того, чтобы решить, как быть дальше.
— Очень прошу тебя, Жюстен, обедай у Этьена.
Какая-то мания или, если угодно, привычка, присущая, очевидно, многим женам.
Когда Кальмар служил скромным репетитором в лицее Карно и деньги у них водились редко, случалось, он время от времени баловал себя хорошим обедом в ресторане на бульваре Батиньоль — старомодном ресторане, с зеркалами на стенах, высокой конторкой для кассирши и металлическими кольцами для салфеток. Мадам Этьен сама сидела за кассой, а месье Этьен, отличавшийся огромным красным носом, ходил от столика к столику, советуя попробовать рыбу по-нормандски, или рагу из гуся, или утку с бобами.
Они довольно часто столовались у Этьена, когда Доминика была в положении, и несколько раз праздновали там годовщину своей свадьбы.
Жена и теперь считает, что вкусно и хорошо поесть можно только у Этьена.
Так вот, сегодня он не пойдет завтракать к Этьену, у него другие дела и заботы. Если можно считать это просто заботами.
Раздвинув занавески, Кальмар оделся. Наудачу включил радио, но услышал лишь песни, а затем «Новости дня».
«Количество специальных поездов, пущенных на субботу и воскресенье, побило все рекорды. Это объясняется тем, что большинство людей, возвращающихся из отпуска, решило прихватить для отдыха и 15 августа, являющееся нерабочим днем».
Вряд ли радиостанция «Европа-I» или «Радио Люксембург» сообщит о молодой женщине, найденной мертвой в Лозанне у себя на квартире, если, конечно, это убийство не имеет международного значения. А прийти к такому выводу почти невозможно, если не знать о существовании чемоданчика.
В киоске на вокзале Кальмару сказали, что лозаннские газеты поступают между двенадцатью и половиной первого.
Зная о любопытстве мадам Леонар, Кальмар не мог оставить в квартире чемоданчик с двумя взломанными замками. Он решил унести его и тут лишний раз убедился, как трудно иногда бывает осуществить самые простые на первый взгляд намерения: в доме не нашлось оберточной бумаги. В одном из ящиков валялись обрывки веревок, различные инструменты, консервные ножи, но нигде не было плотной коричневой бумаги для упаковки.
После их отъезда мадам Леонар произвела генеральную уборку, и в квартире не осталось даже старых газет.
Тут Кальмар вспомнил, что ящики комода устланы голубой бумагой. Он вытащил один лист, решив, что успеет заменить его до возвращения жены. Конечно, подмененный лист окажется свежее остальных и Доминика непременно это заметит: «Смотри-ка, ты переменил бумагу во втором ящике!»
Там лежали его рубашки и белье. Что он ей скажет на это?
«Я нечаянно пролил…»
Что пролил? Ведь никто не пьет кофе или вино, когда вынимает из ящика рубашку.
«Я уронил туда сигарету и…»
Ничего, что-нибудь он придумает. Если уже сейчас терзаться из-за подобных мелочей, тут и голову потерять недолго.
Кальмар наспех завернул чемоданчик в бумагу, а свой портфель запер на ключ и положил в шкаф на обычное место: уж конечно, госпоже Леонар не придет в голову взламывать замки, как он это проделал с чемоданчиком.
Слишком много он размышляет обо всем этом. Мало сохранять спокойствие. Конечно, прежде чем принять решение, нужно все продумать, но не терять душевного равновесия.
Кальмар сошел вниз. Привратница заметила его:
— А я думала, что вы легли. После такой утомительной поездки…
— Что поделаешь! Дела, госпожа Годо…
— Берегите себя. Я уверена, что госпоже Кальмар будет неприятно, если она узнает, что супруг в ее отсутствие жил кое-как… Я вот вспоминаю моего бедного мужа. За всю нашу жизнь мы только две недели не были вместе — я-то знаю, что получается, когда мужчины предоставлены самим себе.
Кальмар прошел несколько шагов до гаража, где стояла его машина.
— А, месье Кальмар! Я-то думал, что вы вернетесь только на будущей неделе. Верно, перепутал число… Ну, я не задержу вас.
Однако пришлось переместить с десяток машин, чтобы вывести покрытую пылью машину Кальмара, стоявшую в самом дальнем углу.
— Простите, совсем запамятовал. Позвольте хоть обтереть ее.
Пакет мешал Кальмару. Он не надеялся, что хозяин гаража не заметит его, и, вместо того, чтобы положить в багажник, небрежно бросил на сиденье.
— Прекрасный день, хоть и жарко. Не знаю, какая погода стояла у вас там, а здесь уже много лет не было такого пекла. Вы ведь знаете наш квартал не хуже меня, тринадцать лет тут живете. Все как будто приличные люди, и, представьте себе, — я своими глазами видел, как хозяйки выходили за покупками в шортах, а ребятишки играли на улицах в купальниках…
Кальмар ехал к площади Оперы по почти пустынным улицам. Ему даже удалось найти на улице Обер место для машины, и, поставив ее, он устремился в один из банков на Больших бульварах. Поднявшись по лестнице в зал, довольно прохладный и казавшийся даже темным по сравнению с залитыми солнцем улицами, он вдруг почувствовал, как его охватила паника.
Кальмар понимал, что сейчас он делает первый серьезный шаг. Впрочем, нет. Первый шаг он сделал, когда открыл автомат для хранения багажа на платформе лозаннского вокзала. Но и это не совсем точно, ибо в ту минуту поручение незнакомца не вызывало еще у него никаких подозрений.
В крайнем случае, если бы полиция подняла всех на ноги, она могла бы разыскать итальянца-контролера, который проверял проездные билеты около Падуи, и тот, конечно, вспомнил бы, что вырвал из билетной книжки незнакомца розовый талон. А полицейский из Домодоссолы, медленно перелиставший паспорт и вернувший его владельцу с почтительным поклоном?.. Кстати, почему он ему поклонился? Ведь не поклонился же он Кальмару. Может быть, потому, что это был человек, известный или занимавший видное положение в какой-то стране? Скажем, дипломат? Нет, неизвестный не походил на дипломата, он ни на кого не походил. По существу, описать его было бы невозможно.
Кальмар нашел окошечко, где меняли валюту. Перед ним стояли человек шесть: несколько американцев и две немки. Американцы протягивали в окошко аккредитивы, кассир просил их расписаться, а потом, после беглого сравнения подписей на корешке и на чеке, выдавал французские деньги. Один иностранец затеял было спор с ним, не соглашаясь с выданной ему суммой, но две немки — мать и дочь, стоявшие позади него, стали проявлять нетерпение и заставили его отойти. Время приближалось к полудню, и Кальмар опасался, что касса закроется на обед. Тут он вспомнил, что оставил пакет с чемоданчиком на сиденье, хотя намеревался остановиться на какой-нибудь тихой улице и спрятать его в багажник. Ну, да что там! Машина заперта, а небрежно перевязанный пакет едва ли привлечет воров.
Перед Кальмаром оставались еще два человека… Потом один, теперь его очередь. Кальмар протянул стодолларовую бумажку — только бы не дрожала рука. Как он и ожидал, кассир удивленно поднял на него глаза, пощупал ассигнацию большим и указательным пальцами, дабы убедиться, что она должной толщины и плотности, затем посмотрел ее на свет.
— Одну минуту, пожалуйста.
Кассир откинулся назад, выдвинул ящик стола, находившийся на уровне его живота, и вытащил оттуда узкий реестр с колонками цифр.
Хотя все это длилось несколько секунд, позади Кальмара уже образовалась очередь из нескольких молодых итальянцев.
Задвинув ящик, кассир спросил:
— Желаете получить французскими деньгами?
— Да, пожалуйста.
Купюры по десять франков поскрипывали под пальцами кассира. Считая их, он отгибал уголки, ибо они были сложены пачками, как доллары и фунты в чемоданчике незнакомца.
Потом кассир еще раз пересчитал банкноты и добавил две монеты — в два франка и в один франк.
Кальмар не стал вкладывать деньги в бумажник, а просто сунул их в карман. Итак, доллары настоящие! И у него на квартире по улице Лежандр, в портфеле, валявшемся на полке шкафа, лежит около полутора миллионов франков!
Первый раз в жизни он тратил не принадлежавшие ему деньги. Впрочем — нет! Был такой случай, когда он украл, украл по-настоящему, с полным сознанием совершаемого проступка. Ему было лет десять-одиннадцать. Стояла такая же вот жара, как сегодня. В ту пору ни родители, ни он не уезжали на отдых, наоборот — отпускное время считалось лучшим для торговли. Бывало, после завтрака отец дремал на кухне в плетеном кресле, а заслышав колокольчик, оповещавший о появлении посетителя, вскакивал и бежал в лавку.
Кальмар не мог вспомнить, где находилась в тот день его мать, может быть, в саду расстилала на траве белье для просушки. Воспользовавшись ее отсутствием, он тайком подкрался к кассе, залез в ящик, где лежали деньги, и взял — всего пятьдесят сантимов. Несколько минут спустя он купил на улице стаканчик мороженого у итальянца-разносчика.
Кальмар шел, слизывая ванильный крем, как вдруг заметил издали одного школьного товарища. Было это не в воскресенье, а в обычный будний день, когда Кальмару не разрешалось лакомиться мороженым, и он поспешно бросил стаканчик в лужу, а сам кинулся в первую же боковую улицу.
Он чувствовал, как горит у него лицо. Кровь стучала в висках. Он посмотрел на себя в витрину бакалейной лавки и, поскольку в ту пору был еще религиозен, помчался в церковь исповедоваться.
Теперь же, сидя во внутреннем зале «Кафе де ла Пэ», Кальмар не должен был, не хотел испытывать угрызений совести. Он не сел завтракать на террасе, где было прохладнее, только потому, что не желал, чтобы его заметил кто-нибудь из сослуживцев или из клиентов, ведь прежде ему не доводилось посещать такие роскошные кафе.
Тем не менее он заказал самые дорогие блюда, различные закуски, половину лангуста, печенку, жаренную на вертеле, — словом, все, чего не попробуешь дома. Конечно, это был уже третий рискованный шаг, но он показался Кальмару неизбежным. Не потому, что его вдруг обуяла жадность, а потому, что ему необходимо было еще раз убедиться, что стодолларовая бумажка действительно превратилась в настоящие франки. Но хоть у него и были теперь деньги, он не мог открыто их тратить.
Купи он вещь, которую ему давно хотелось, — портсигар, например, или зажигалку последнего образца, — Доминика удивилась бы, так же как если бы он вдруг ни с того ни с сего сделал ей подарок или принес игрушки детям. В любом случае он не мог бы объяснить, откуда взял на это деньги. Жена отнюдь не всегда проверяла, сколько он тратит, и если делала это, то вовсе не из подозрительности. Она прекрасно знала, сколько он зарабатывал и сколько оставлял себе на расходы после того, как выдавал ей деньги на хозяйство. А потому появление этих пятисот франков он никак не мог бы объяснить, и, следовательно, их нужно было истратить до субботы.
Эта мысль начала изводить Кальмара. Он прекрасно понимал значение слова «начало». Он отдавал себе отчет в роковой последовательности событий — с той минуты, когда в Венеции смотрел на застывший кадр вокзала, в центре которого стояла его дочь, и вдруг почувствовал, что рядом находится человек, внимательно наблюдающий за ним.
С тех пор он ни разу не действовал по собственной воле. Все его поступки механически следовали один за другим.
Прежде чем войти в «Кафе де ла Пэ», Кальмар спросил в газетном киоске, не поступала ли «Трибьюн де Лозанн».
— Наверное, через полчаса доставят.
Он не исключал того, что ему, возможно, придется оставить у себя эти полтора миллиона франков, которые лежат у него в портфеле и о существовании которых госпожа Леонар, так ненавидевшая богачей — всех, кто имеет хотя бы немного больше досуга или денег, чем она, — даже и не догадывалась.
При том, как обстоит сейчас дело, при тех скудных сведениях, какими он обладает, он не может отнести деньги в полицейский участок или положить в банк и держать их там до тех пор, пока он не узнает, кому они принадлежат. Это было бы наилучшим выходом из положения. Кальмар мечтал о такой возможности, пока завтракал. Конечно, он будет молчать, никому не расскажет ни о поезде, в котором он ехал из Венеции, ни о чемоданчике, ни об Арлетте Штауб. Он твердо сохранит свою тайну, несмотря на все волнения, которых это может ему стоить, несмотря на подозрения, которые, возможно, падут на него. Потом, в один прекрасный день, когда газеты раскроют правду о незнакомце и о миллионах, положенных на хранение в автомате на лозаннском вокзале, он явится в полицейский участок или, еще лучше, в более высокую инстанцию — в сыскную полицию.
«Господин начальник, я принес деньги… Можете пересчитать. Все в сохранности, за исключением одной купюры в сто долларов, которую я счел нужным разменять в банке на бульваре Итальянцев, только чтобы проверить, не фальшивые ли они».
А почему бы и нет? Разве так не может когда-нибудь случиться? И все будут его поздравлять.
«Поймите, я не мог поступить иначе. Конечно, выйдя из квартиры Арлетты Штауб на улице Бюньон, я должен был немедленно сообщить полиции. Но я так растерялся, что не сделал этого. Наверное, не будь я честным человеком, я бы так не растерялся. А потом мне пришлось…»
Впрочем, открыть счет в банке можно, лишь предъявив удостоверение личности. Кроме того, в некоторых случаях банки ведь обязаны сообщать в налоговое управление о вкладах своих клиентов.
Если взять сейф, то для этого тоже необходимо предъявить документ и подписать ряд бумаг.
Безумная затея… Он принялся за лангуста. И решил, что выбросит пустой чемоданчик в Сену сегодня вечером по пути домой. А может быть, выбросить и деньги? Дождь из банкнот! Сотни тысяч франков поплывут по течению! Нет, это невозможно, ни один здравомыслящий человек не откажется от целого состояния.
Кальмар переоценил свой аппетит и едва прикоснулся к печенке.
— Гарсон, спросите, пожалуйста, в киоске, поступила ли «Трибьюн де Лозанн», и если да, то принесите мне…
Какой промах! Сейчас малейшая деталь могла привлечь к нему внимание. Именно такие незначительные факты запечатлеваются в памяти людей и вспоминаются в нужный момент.
«Послушай, помнишь, в тот день один клиент — он еще заказал шикарный завтрак с вином — попросил купить ему „Трибьюн де Лозанн“»?
А может быть, и читать газету на людях не стоит? Тем не менее Кальмар просмотрел ее за кофе.
На первой обложке ни особых происшествий, ни броских заголовков, только иностранная хроника, на второй странице — объявления. На третьей — длинная статья о загрязнении вод озера Леман и протокол заседания кантонального совета.
На следующих страницах: новости из Вале, из кантона Невшатель, Женевы и, наконец, из Во. Пожар в Морже, столкновение машин в Косонэ, сбитый велосипедист в… А вот Лозанна. Под рубрикой «Наши гости» сообщение о визите американских педагогов… Опять столкновение машин — одна врезалась в другую… Неудавшееся ограбление ювелирного магазина на улице Бург… Фельетон «Каков гусь!..».
Затем спорт и, наконец, на последней странице — снова зарубежная информация. Ни слова об Арлетте Штауб, ни слова о человеке, исчезнувшем из поезда в Симплонском туннеле.
Во всяком случае, Кальмар теперь знает, какую страницу просматривать в этой газете.
— Гарсон, счет, пожалуйста.
Он не нашел в газете ничего, что его интересовало, и оставил ее на диванчике в кафе. Часы показывали половину второго. Там, на Лидо, Доминика и дети снова шли из пансиона на пляж, где за каждым, словно по безмолвноиу уговору, сохранялось жизненное пространство. Одни и те же компании занимали те же места, на том же расстоянии друг от друга. В конце концов при встрече люди начинали улыбаться.
— Жозе, не ходи по воде до купания.
— А я? — с невинным видом спрашивал Биб.
— И ты тоже. Если я говорю это Жозе, то…
— Конечно, ты считаешь, что я непослушна. По-твоему, у меня одни недостатки. А ведь никто не ждет двух часов, чтобы пошлепать по воде или выкупаться.
Возможно, за завтраком в pensione di famiglia[33] Доминика сказала:
— Сейчас папа тоже завтракает у Этьена. Надеюсь, он не взял ничего жирного.
Кальмар отыскал свою машину и сразу же спрятал в багажник чемоданчик со взломанными замками. Он поехал через Елисейские Поля на авеню де Нейи и, немного не доезжая до министерства обороны, затормозил перед светло-желтым зданием с вывеской: «Асфакс, Робюр и Роб». Ниже более мелкими буквами значилось: «Акционерное общество».
Это был довольно большой трехэтажный дом с мансардами. До и во время войны в нем помещалась скобяная лавка, где торговали по старинке и где можно было найти что угодно — алюминиевые кастрюли, болты всех размеров, целые бочонки с гвоздями, инструменты для любого рукомесла, проволочные сетки для курятников наряду с гантелями и карнизами для занавесей.
В те времена еще был жив старик Боделен, седовласый старец с пышной шевелюрой, с утра до вечера расхаживавший в рабочем халате, таком же сером, как железо, которым он торговал.
Его сын, нынешний хозяин, Жозеф Боделен, носил такой же халат и так же бродил по всему помещению, похожему на аквариум, ибо огромный этот магазин с галереей освещался через стеклянную стену, выходившую во двор. Здесь во дворе, в каком-то сарае, Боделен-сын производил свои первые опыты. Он ничего не понимал в пластмассах, но заметил, что ими пользуются все больше и больше для изготовления домашней утвари.
Вместо того чтобы обратиться к специалисту, он пошел к своему товарищу, химику Этьену Расине, который зарабатывал на жизнь, делая анализы мочи и крови. Расине был холостяк, маленький, краснолицый, веселый, и поскольку он был одинок, то нередко засиживался в лаборатории до полуночи.
Через несколько недель Расине собрал и освоил огромную литературу о существовавших в ту пору пластмассах и всякий раз, как появлялось что-нибудь новое — а синтетические материалы, можно сказать, рождались чуть ли не каждую неделю (полиэтилен, полиприлен, полистирен, поликарбонат), — добавлял их к своему списку.
— Добыть первичное сырье — не проблема, оно продается в виде порошка, крупинок, таблеток, пасты. Но если вы хотите что-то производить, необходим смеситель, так как в сырье придется добавлять ряд ингредиентов. Нужна печь, чтобы довести смесь до должной температуры, нужны, наконец, пресс и формы.
— Это займет много места?
— В зависимости от величины изготовляемых изделий.
Боделен начал с небольших предметов, например с зубных щеток, дорожных ложек и вилок, пляжных ведерок, детских лопаток и грабель, подставок для яиц, колец для салфеток.
От старой скобяной лавки уцелел только остов. Нижний этаж, перестроенный в современном стиле, со светящимся потолком, был оборудован под выставочный зал фирмы «Асфакс, Робюр и Роб».
Контора — во всяком случае, контора Парижского отделения — помещалась на втором этаже. Кроме этого, было еще отделение в Нантерре и основной завод в Брезоле.
Кальмар быстро поднялся по мраморной лестнице и на мгновение задержался перед застекленной кабиной с табличкой «Прием посетителей».
— Патрон вернулся?
— Приехал сегодня утром и спрашивал вас.
— Ему прекрасно известно, что я должен приступить к работе после полудня.
— Вы что, забыли, какой у него характер, господин Кальмар?
Патрон был неплохим человеком, даже наоборот, но раздражался, когда не находил кого-нибудь на месте. Каждый должен сидеть в своем закутке.
Его мечтой, его идеалом был бы мир без воскресений, без отпусков. Разве он сам брал отпуск? Мир без женщин и без детей!.. Разве он часто бывал в своей огромной квартире на бульваре Ришара Валласа, где его жена и дочь жили с четырьмя или пятью слугами? Вряд ли он навещал их раз в неделю… Вряд ли ездил на виллу, купленную для семьи в Мужене.
Он спал наверху, в бывшем чулане, рядом с которым оборудовал самую примитивную ванну.
— Хозяин поехал в Брезоль?
— Разве у него узнаешь?
В Брезоль, или в Нантерр, или же на новую стройку в Финистере. Иногда думали, что патрон уехал в предместье Парижа, а он звонил из Лондона или Франкфурта. Такова была его жизнь, и отчасти такой же была жизнь Кальмара, поскольку добрую треть своего времени он проводил на авеню де Нейи.
— Ну что, вернулся наконец?
Это спросил Жув, которого все звали Бобом, — фантазер и весельчак.
— Послушай, да ты еще разжирел и совсем не загорел. Ты уверен, что был в Венеции?
Кальмар нахмурился.
— Что-нибудь не клеится, старина?
Жув был его единственным другом.
И тем не менее Кальмар вынужден был ответить ему с деланой улыбкой:
— Нет, все в порядке… Просто чертовски устал, целый день провел в вагоне, где было столько народу, что по коридору в туалет не пройдешь, да еще потом целую ночь ехал.
— А как же дети?
— Пока остались там, вернутся в субботу.
До сих пор Кальмар видел лишь раза два свою привратницу, причем мельком. Затем хозяина гаража — тоже мельком. Остальных — например, кассира в банке, интересовавшегося лишь стодолларовой купюрой и вполне удовлетворившегося тем, что она не фальшивая, метрдотеля и гарсона в «Кафе де ла Пэ» — можно не принимать в расчет.
Теперь же было другое дело, и Кальмар, входя в свой кабинет, где его ждали каталоги, поступившие за время его отсутствия из США, почувствовал тревогу, вспомнив шуточки Боба.
Жув слыл легкомысленным парнем, ничего не принимавшим всерьез, как и положено питомцу Школы изящных искусств. Этот повеса не мог спокойно пропустить ни одной машинистки, чтобы не ущипнуть ее или не дать ей шлепка. Даже мадемуазель Валери, самую уродливую и нескладную в конторе. А она считала своим долгом всякий раз испуганно вскрикнуть, словно он пытался ее изнасиловать.
Жув жил в мастерской на набережной Великих Августинцев, всегда с какой-нибудь подружкой, но почти каждый месяц — с другой. Зачем он их менял, было не очень ясно, поскольку все девушки походили друг на друга — маленькие, чернявые, с большими ласковыми глазами.
Когда Жув, по своему обыкновению, посмеивался над кем-нибудь, он становился похож на великовозрастного светловолосого мальчишку с лукавыми глазами. На самом же деле он был одних лет с Кальмаром, и они знали друг друга еще с той поры, когда учились в Сорбонне и посещали «Колокольчик» — дешевый ресторан на набережной Турнель, где было всегда лишь одно горячее блюдо, написанное мелом на грифельной доске.
Однажды хозяин ресторанчика вычитал в газетах, что некоторые его коллеги разбогатели, принимая в виде платы за обед полотна молодых художников, и решил иногда тоже брать произведения учащихся Школы изящных искусств.
Продолжал ли Жув писать картины? Он утверждал, что да. И это было вполне вероятно, хотя в речах Жува трудно было отличить серьезное от зубоскальства.
— Знаешь, старина, придется мне жениться. Надеюсь, ты будешь свидетелем?
— На ком же ты женишься?
— На Алине, черт побери. Мы уже три месяца вместе, и она заявила, что беременна… Ну а поскольку ее отец — полицейский какого-то участка в районе Изера… — И Жув добавил с комическим вздохом: — Всегда надо спрашивать у подружек, кто их отец. Нет, ты представь себе! Полицейский! А почему не солдат муниципальной гвардии?
Это было больше полугода тому назад, поздней осенью. Перед Новым годом Кальмар спросил:
— Как поживает Алина?
— Алина? Какая Алина?
— Ну, дочь полицейского?
— Ох, голубчик, понимаешь, во-первых, он оказался не полицейским, а всего лишь путевым обходчиком, во-вторых, в один прекрасный день Алина подцепила на танцах какого-то молодого субчика и удрала от меня.
— А ребенок?
— Думаю, что никакого ребенка не предвиделось. Впрочем, меня это не интересует. А ты еще не видел Франсуазу? Она со мной всего три недели, но теперь я уверен — это всерьез.
Кальмар порой завидовал Жуву, но, присмотревшись к нему, понял, что друг его не так уж счастлив и шутит, только чтобы скрыть грустное настроение.
Жув тоже наблюдал за Кальмаром — особенно сегодня. Их закутки сообщались. У Боба было нечто вроде студии художника — большой чертежный стол возле окна, эскизы моделей, приколотые к стене, и повсюду на полу самые неожиданные предметы из пластмассы. Патрон каждую неделю притаскивал ему что-нибудь новое.
— Взгляните-ка на это ведро, Жув. Это наш новый конкурент. Неплохо, но мы можем сделать лучше. Прежде всего закруглим края…
Закруглять! Это он обожал. Как ни странно, но, быть может, именно в этом таился частично секрет его успеха. Придать предметам из пластмассы, независимо от их назначения, более округлый, более мягкий, более привлекательный вид.
— Если у ведер, тазов или зубных щеток грубые линии — покупатели считают их барахлом.
Иногда Жув, сняв пиджак, заходил к Кальмару…
— Похоже, что в каталоге «Сирс-Робак» ты найдешь кучу новых штуковин…
У каждого из них была своя, своеобразная профессия. И само собой разумеется, у каждого и почти у всех сотрудников фирмы был свой титул. Жув именовался художественным директором, а Кальмара возвели в сан директора по заграничным поставкам. Все это было забавно. И тем не менее приносило ощутимые результаты, несмотря на то что «технический директор», он же «заведующий лабораториями», провел добрую половину жизни, делая анализы мочи.
Клиентов приводили в выставочный зал на первом этаже, но остерегались показывать им замечательные лаборатории и конструкторские бюро. Главным конструкторским бюро была мастерская Жува, хотя существовали и другие, как будто более солидные на вид, укомплектованные инженерами и специалистами, окончившими технические институты. Такие бюро имелись на заводе в Нантерре и в других филиалах, но прежде всего — на ультрасовременном заводе в Брезоле, где трудилось двести рабочих и работниц.
Однако в Нейи находился мозг всего предприятия и кабинет самого патрона, обставленный так же просто, как комната уборщицы на третьем этаже или чуланчик, где ночевал шофер Мишель, когда не успевал вернуться домой.
Лаборатория помещалась в глубине двора, в бывшей мастерской, из которой убрали все старое оборудование и постепенно полностью преобразили. Маленький кругленький господин Расине производил там опыты, напоминавшие детские игры: испытывал различные химические составы, смешивал краски, орудовал прессом с помощью Каду, бывшего кладовщика скобяной лавки, считавшегося мастером на все руки.
— Послушай, старина, — Боб с потухшей сигаретой во рту стоял перед Кальмаром. — Ты в самом деле хорошо себя чувствуешь? У вас с Доминикой ничего не произошло?
— А что могло произойти? Уверяю тебя, что…
— Ладно, не сердись. Просто ты сегодня какой-то не такой, только и всего. Как себя чувствует Доминика?
— Очень хорошо.
— Загорела?
— Ты ведь знаешь, что ей никогда не удается как следует загореть. Она сразу обгорает, и у нее начинает шелушиться кожа.
Жюстена Кальмара и Жува связывала тайна, о которой Жюстену было неприятно вспоминать. Когда его спрашивали, где он познакомился со своей женой, он небрежно отвечал:
— Представьте себе, в метро. Кое в чем и метро может быть полезно. Мы каждый день ездили в одном направлении и в конце концов разговорились.
Это была неправда. Он встретил Доминику в «Колокольчике» — она работала продавщицей в магазине перчаток на бульваре Сен-Мишель и была тогда любовницей Боба.
Доминика и Боб расстались. Как случилось, что Жюстен заместил своего друга? Это была запутанная история, в которой Кальмар так и не смог разобраться. Главное, вот уже тринадцать лет Доминика — его жена и он с ней счастлив.
— Клянусь тебе, у меня все в порядке.
— Возможно! Возможно! Только по твоему виду этого не скажешь.
— Как ты думаешь, патрон будет сегодня?
— А почему это тебя интересует?
— Шаллан еще в отпуске?
— До первого сентября.
Шаллан — коммерческий директор — ничем особенным от других не отличался. Но он занимал пост главного директора, вероятно, потому, что строго и элегантно одевался, имел представительную внешность и мог часами беседовать на любую тему, создавая впечатление, что досконально знаком с данным вопросом.
Раньше он служил простым агентом фирмы, производившей химикалии. Теперь же ему предоставили в конторе самый красивый кабинет с приемной, где помещался коммутатор и дежурили два секретаря.
Шаллан принимал посетителей, с достоинством водил их по выставочному залу от одного образца к другому. Когда он обсуждал очередную сделку в своем кабинете, сам хозяин, господин Боделен, частенько заходил туда с таким скромным видом, что большинство посетителей принимало его за простого служащего.
— Как вы думаете, господин директор, можно предоставить клиенту кредит на тот срок, который он просит?
Это походило на фарс, но Жозеф Боделен никак уж не был персонажем из фарса. Вопреки простодушной внешности старого слуги, пользующегося доверием хозяина, он видел все, вникал во все, решал сам все вопросы, как здесь, в Нейи, так и на других заводах.
Нередко Боделен сам обходил большие магазины и торговые дома с многочисленными филиалами, где, прикинувшись покупателем, подолгу разглядывал выставленные предметы.
— Вы убеждены, мадемуазель, что такое ведро выдерживает температуру восемьдесят градусов?
— Никто до сих пор не заявлял претензий, месье.
— А если его подержать несколько недель на солнце, краска не потускнеет?
— Вы можете это проверить сами, месье.
— Сколько же вы продаете их за неделю?
— Этого я не знаю. Надо справиться у заведующего отделом.
Боделен, не называя себя, платил деньги и появлялся в мастерской Боба с пакетом под мышкой.
— Полюбуйтесь на этого урода, голубчик. Халтура, а ведь продается. Следовательно, если вам удастся закруглить края, а Расине добьется более приятного цвета, не выгорающего на солнце…
Кальмару вдруг стало ясно, что до сих пор он был счастлив в этой фирме, и он принялся убеждать себя, что и теперь нет причин чувствовать себя несчастным.
Но куда же спрятать деньги?
В его кабинете стоял довольно вместительный шкаф с раздвижными дверцами, где Кальмар хранил каталоги. В дверцы был вделан замок, но поскольку шкаф никогда не запирали, ключ давно уже куда-то исчез.
В левом углу, возле окна, Кальмар поместил металлический картотечный ящик для писем с исправным замком и по вечерам запирал его на ключ, а ключ прятал в письменный стол, который, впрочем, тоже никогда не запирался.
А что вообще запиралось во всем помещении? Вероятно, ничего, за исключением маленького шкафчика палисандрового дерева, где Франсуа Шаллан держал для клиентов посолиднее виски, коньяк и портвейн.
Даже в лаборатории в глубине двора ничто не запиралось, поскольку господин Расине не считал свои формулы настолько оригинальными, чтобы держать их в секрете.
Куда же спрятать капитал более чем в полтора миллиона франков? И каким образом, если деньги обнаружат, доказать, что они принадлежат ему?
Вот о чем размышлял Кальмар, притворяясь, что изучает иллюстрации в американских каталогах. Еще сегодня утром деньги, лежащие сейчас в его портфеле, воспринимались им как ничьи, временно никому не принадлежащие.
Только временно… иначе в какой-то момент, около полудня, ему не пришла бы в голову мысль поместить эти деньги до нового распоряжения или взять сейф, чтобы хранить их в надежном месте.
Сам того не замечая, Кальмар стал думать об этом капитале как о своем собственном. Он еще не задавал себе вопросы, на что употребит эти деньги. У него еще не было никаких планов. Все было смутно. Пока еще капитал не принадлежал ему, но не исключено, что обстоятельства примут какой-то иной оборот и деньги станут его собственностью.
И это не явится ни кражей, ни мошенничеством. Просто он будет вынужден оставить деньги у себя так же, как сегодня вынужден где-то их прятать. Подобная перспектива представлялась Кальмару и соблазнительной и тягостной. В данный момент скорее тягостной, чем приятной. Все было так неопределенно. Поминутно возникали непредвиденные осложнения.
Прежде всего, как узнать, что случилось с человеком из поезда и кто он был. Шпион или аферист международного класса? Кальмар имел все основания предполагать и то и другое.
Тогда кому же возвращать деньги? Мог ли он явиться в консульство какой-либо страны (если предположить, что речь идет о шпионаже) и заявить: «Я хочу отдать деньги, которые один из ваших агентов оставил в Лозанне в автомате для хранения багажа, а ключ передал мне».
Но почему тот человек доверил ключ Кальмару?
Для того, чтобы отнес портфель некой Арлетте Штауб.
«Когда я пришел к ней, она была мертва…»
Нелепо! А если неизвестный связан с международной воровской шайкой? Кому в таком случае принадлежат эти деньги? Наверняка не человеку, ехавшему с ним из Венеции, раз они попали к нему незаконным путем. Предмет кражи, мошенничества или грабежа ни при каких условиях не может считаться собственностью преступника или его соучастников. Кстати, были ли соучастники? И кто?
Сначала положение, в котором он очутился, представлялось Кальмару довольно простым, но чем больше он размышлял, тем оно казалось сложнее, хотя Кальмар изо всех сил старался об этом не думать. Хоть бы хозяин зашел к нему в кабинет и дал срочную работу, которая заняла бы все его дни и ночи на целую неделю.
Соучастники!.. В этом деле не было соучастников, а если и были, то, вероятно, один из них решил выйти из игры и, работая уже на себя, убил Арлетту.
Как все запутанно! Кальмар вдруг покрылся холодным потом, к горлу подступила тошнота, захотелось побежать в туалет и выблевать вкусный, чрезмерно обильный, чрезмерно плотный завтрак, который он съел в «Кафе де ла Пэ».
Необходимо сейчас же внести во все ясность. Сначала — ключ. Это главное звено, поскольку тот, в чьи руки он попадал, мог стать обладателем полутора миллионов.
Итак, в воскресенье 19 августа на пути между Венецией и Миланом этот ключ находился в кармане неизвестного, который под предлогом, что его ждет самолет в Женеве и у него нет времени на остановку в Лозанне, передал ключ Кальмару.
Так на перегоне Милан — Лозанна временным обладателем ключа стал он, Жюстен Кальмар.
Кто знал об этом? Разумеется, человек, который отдал ему ключ. Но можно ли быть уверенным, что кто-то посторонний случайно не заметил этого? В течение многих часов большинство пассажиров не выходило из вагона, и любой из тех, кто толпился в проходе, мог увидеть то, что происходило в купе.
Исчез ли незнакомец добровольно? Но зачем ему было кончать жизнь самоубийством в Симплонском туннеле? И почему, если это произошло, в утреннем выпуске «Трибьюн» не упоминалось о несчастном случае? Ну что же, подождем до завтра.
Допустим, он пропал без вести. Но ведь кто-то в поезде, в Лозанне или где-нибудь в другом месте знал о существовании чемоданчика, раз Арлетту Штауб убили до прихода Кальмара. Знал ли тот, кто ее убил, что она должна была получить деньги — по всей вероятности, на хранение, а может быть, и для передачи третьему лицу?
Но если так, тогда почему убийство произошло до того, как она получила эти деньги? Ведь через полчаса, через час, самое большее — через два они уже были бы на улице Бюньон.
Ох, хватит… Он устал так, словно двадцать раз обежал по жаре Булонский лес.
— Ты совсем позеленел, старина. Если у тебя что-то с желудком, прими соды.
Боб очень проницателен, хотя и кажется ветрогоном. Он не верит в несварение желудка. И, должно быть, уже догадался, что его друга что-то мучает, и притом что-то очень серьезное.
А почему бы тому, кто прикончил Арлетту Штауб, не прикончить теперь и его, Жюстена Кальмара? Даже если у него уже не будет этих денег?
В результате бесконечных раздумий Кальмар уже готов был прийти к мысли, что необходимо сегодня же вечером вложить деньги в чемоданчик со вскрытыми замками и выбросить его в Сену в каком-нибудь пустынном месте, подальше от Парижа. Но что бы это дало? Если кто-то — а это вполне вероятно — знает, что деньги у него, он никогда не поверит, что Кальмар решил вдруг швырнуть их в воду.
И что тогда? Когда и где ему может грозить опасность? Когда он вернется домой? Возможно, там уже кто-нибудь спрятался. Нет, этого не может быть — ведь там еще мадам Леонар. Но после пяти часов в квартире никого не будет, и любой человек при небольшой сноровке без труда откроет замок входной двери.
Возможно и другое. Он пообедает у Этьена на бульваре Батиньоль, чтоб сделать приятное Доминике, затем вернется к себе, зажжет свет. Тем временем по лестнице поднимется какой-то человек и позвонит в квартиру. Может ли Кальмар не открывать двери, чтобы тот решил, что его нет дома? Ничего не получится: с улицы виден свет в окнах.
И даже здесь он не в безопасности. Вот сейчас он спустится в лабораторию и убедится, что и там нет надежного тайника для денег. Но пойдет он туда не только для этого: вернувшись из отпуска, надо все-таки поздороваться с Расине и Каду, которых он не видел две недели.
И вот пока он будет переходить двор, кто-то может наброситься на него или выстрелить из револьвера, а он и защититься-то не успеет.
Сегодня утром Кальмар впервые сделал открытие, которое поразило его особенно потом, когда он поразмыслил об этом: у себя дома, в своей собственной квартире он, тридцатипятилетний мужчина, психически нормальный, женатый, отец семейства, не имел даже уголка, куда мог бы положить что-либо втайне от остальных членов семьи. Не доказывает ли это, что у него нет личной жизни?
В самом деле, разве этот факт не означает, что он — пленник своего семейного очага? Если он возвращался поздно, от него требовали объяснений. Если тратил деньги, обязан был отчитаться. Не удавалось даже скрыть, когда у него болел живот. Более того, самый ничтожный клочок бумаги он не мог хранить так, чтобы никто об этом не знал.
— Папа, что в этой коробке?
Или же:
— Что у тебя в пакете?
То же самое продолжалось и на работе. Прежде он считал, что здесь он предоставлен сам себе. Ну, хотя бы в уборной он может запереться и остаться наедине с собой. Кальмар так и сделал. При виде унитаза он почувствовал приступ рвоты и не стал сдерживаться.
— Ну вот, ты уже лучше выглядишь, дружище! Пообедаем сегодня вместе в «Колокольчике». Я познакомлю тебя с Франсуазой, она веселая, сам увидишь. Никогда не встречал девушки с таким острым язычком!
— Очень жаль, но я занят.
Боб нахмурился. Он знал, что Доминика в отъезде. Знал также, что у Жюстена, кроме него, друзей не было и что вряд ли тот в одиночестве отправится обедать к свояченице или в Пуасси, к родителям жены.
Кальмар, заметив удивление Жува, поспешно добавил:
— Я познакомился в Венеции с одним человеком и обещал ему…
Ай-яй-яй, какая оплошность! Он должен теперь остерегаться таких промахов. Ведь Боб, встретив его с Доминикой, способен спросить с самым невинным видом: «Кстати, что слышно о твоем друге из Венеции?»
Кальмар решил исправить положение, но запутался еще больше.
— Когда я говорю — в Венеции, это не совсем точно. На самом деле я познакомился с ним в поезде.
— Француз?
— Нет, он из Центральной Европы, точно — не знаю откуда.
Вот до чего он дошел! Приходится следить за каждым словом, даже за выражением лица!
В безлюдном месте близ Сартрувиля Кальмар избавился от чемоданчика, который, конечно, вряд ли кто-нибудь мог опознать.
По иронии судьбы перед этим ему пришлось все же съесть жареную печенку.
— А, месье Кальмар, ну как провели отпуск? Как поживает прелестная мадам Кальмар?
Он зашел к Этьену еще засветло, и тот не преминул подойти к нему пожать руку.
— По-моему, вы что-то мало загорели, — заметил при этом он. — Даже не похоже, что вернулись из отпуска. Неважно выглядите. Вам сейчас подадут легкий обед: овощной суп и омлет с печенкой, пальчики оближете…
Кальмару опять пришлось подчиниться чужой воле, а то, к примеру, придут они как-нибудь с Доминикой в ресторан, и хозяин скажет: «Помните, как по приезде из Венеции вы пришли ко мне обедать и еще отказались от моего омлета с печенкой?»
Так жена узнает, что он не завтракал на бульваре Батиньоль. Начнутся расспросы… И ложь, ложь без конца. Кальмар уже сам себе не доверял…
А что, если… У него мелькнула новая идея, но ему претило рассматривать ее всерьез, если, конечно, не рассказать все Доминике. Как бы она отнеслась к этому? Конечно, она такой же честный человек, как и он. Доминика станет упрекать его, почему он сразу же не обратился в полицию…
Быть может, ему удастся убедить ее, что с той минуты, как он взял в руки ключ, всякое обращение в полицию исключено. Не может он пойти туда ни сегодня, ни завтра, да и вообще никогда, если только не произойдет что-нибудь неожиданное.
Кальмар все больше и больше начинал верить, что деньги останутся у него, что бы ни произошло. Если он расскажет о них Доминике, та, вполне вероятно, придет к тем же выводам, что и он, и уже сама станет принимать все решения.
«Надо прежде всего подумать о детях, Жюстен. Я всегда говорила, что воздух Парижа для них вреден. Вспомни-ка, ведь с первых дней нашего брака я настаивала на покупке загородного домика. Можно найти неплохой, в рассрочку на пятнадцать лет…»
Эта идея возникла у нее только потому, что ее родители переселились на покой неподалеку от Пуасси!
«Чем ты занимался, когда я с тобой познакомилась? Преподавал английский язык в лицее Карно, не так ли? И отказался бы от преподавания, чтобы больше зарабатывать. Ты ведь даже поговаривал в то время о диссертации. Ну вот, а теперь ты сможешь засесть за нее без всяких помех. Мы поселимся где-нибудь в живописном местечке у реки. Ты постараешься получить назначение в ближайший городок, в лицей. Избавившись от материальных забот, ты сможешь выбрать работу по своему вкусу, а дети будут крепнуть, живя на воздухе. Часть денег мы отложим на их образование. Ведь никогда не знаешь, что может произойти…»
Ну, нет! Деньги, из-за которых он так страдает и, наверное, будет еще немало страдать, не пойдут на воплощение мечты Доминики.
Прежде всего — потому, что это не его мечта. Она его никогда не прельщала, даже в ту пору, когда он делал вид, что разделяет планы Доминики. Например, проблема диссертации. Правда, он тоже подумывал об этом. Правда и то, что некоторое время ему нравилось представлять себя маститым ученым, в домашних туфлях, самозабвенно пишущим труды по сравнительному языкознанию или о каком-нибудь английском поэте, хотя бы о Байроне и его влиянии на литературу. Честно говоря, он выбрал специальность преподавателя потому, что один из учителей старших классов сказал:
— У этого мальчика способности к языкам.
Потом он добился стипендии. Далее — степени лицензиата. Затем сдал экзамены CAPES[34] по английскому и немецкому языкам, что позволило ему преподавать эти два языка в старших классах средней школы.
Все это происходило, когда он жил еще в Латинском квартале, в маленькой гостинице позади Винного рынка, и если бывал при деньгах, ходил обедать в «Колокольчик», где и познакомился с Робером Жувом.
Мать Кальмара радовалась, что сын стал учителем, и жалела только о том, что он назначен в Париж, а не в Жиен. Она не знала, что вначале он был лишь скромным репетитором. Впрочем, мать все равно не поняла бы разницы. Она с гордостью говорила своим покупателям:
— Мой сын — учитель!
Никто не принуждал Кальмара стать преподавателем. Но нельзя сказать, чтобы он сделал и свободный выбор. Он как бы плыл по течению. Женился на Доминике и поселился с ней на бульваре Батиньоль, в двухкомнатной квартире, выходящей во двор: неподалеку был ресторан, куда они ходили обедать.
Он познакомился с семейным кланом Лаво. Они жили тогда в той квартире, где живет теперь Кальмар. Отец, работавший в ту пору метрдотелем, был весьма высокого мнения о своем общественном положении. Кое-кто из театральных звезд и критиков еще захаживал в «Вейлер», и все они называли Лаво просто Луи. Он тоже, рассказывая о разных знаменитостях, охотно называл их по имени, как если бы они принадлежали к одному кругу.
— Понимаешь ли, дружок, такова моя профессия. Все тебя знают, и ты всех знаешь. Ни одна другая профессия не дает возможности завязать такие интересные знакомства, не говоря уже о том, что узнаешь о людях гораздо больше, чем они думают. Представляешь, что было бы, если бы такой человек, как я, проживший сорок лет в Париже, написал воспоминания! Вот ты, к примеру, учишь ребятишек моих клиентов, а почти ничего не знаешь о них…
Старшая замужняя сестра Доминики жила в Гавре, муж ее служил старшим барменом в Трансатлантической компании, а она торговала там же прохладительными напитками. Вторая, одинокая сестра, Роланда, работала секретарем у адвоката на левом берегу Сены и вела довольно замкнутый образ жизни. Как знать, не предложит ли Доминика, хотя внешне она и не разделяет вкусов родителей: «Почему бы и нам не купить такой же ресторанчик, как у папы?»
Это ведь у нее в крови. По воскресеньям, пока он отдыхал после обеда, она с удовольствием помогала родителям в кухне или в зале. Нередко он заставал ее в переднике.
«Пойми, Жюстен, они с ног сбились. Надо же им помочь, раз они не берут с нас денег за еду».
И уж конечно, не он стремился каждое воскресенье в Пуасси. Дети? Предположим. Дети — другое дело, хотя бы из-за этой старой клячи. А он не прочь был иногда поехать куда-нибудь на новое место.
Ну а что касается преподавания… Как-то странно вдруг обнаружить — только потому, что какой-то неизвестный почти насильно вложил ему ключ в руку, — что вся его жизнь стала строиться на полуправде, если не целиком на лжи.
В начале своего преподавания в лицее Карно он был вполне счастлив и так же, как тесть, считал свою специальность одной из самых прекрасных на свете. Его радовали внимательные юные лица, и ему не терпелось преподавать в выпускных классах, дабы передать юношеству свое восхищение английскими поэтами.
Совсем не из-за денег Кальмар бросил преподавание, хотя и сказал так Доминике. Только Боб знал подлинную причину.
На самом же деле Кальмар из-за ерунды по-глупому испортил себе карьеру. И это случилось всего через два года после начала его педагогической деятельности.
А ведь он делал все, что было в его силах. Зная отвращение большинства учащихся к иностранным языкам, он пытался сделать свой предмет увлекательным. Например, придумывал забавные диалоги и проводил их с лучшими учениками.
— Вы, кажется, сегодня чем-то озабочены, месье Браун?
— Я забыл свой зонтик, сэр.
— Разве идет дождь?
— Может ли дождь не идти?
Все смеялись, и только один, всегда один и тот же ученик на последней парте, некий Мимун, никогда не смеялся и не интересовался тем, что происходило вокруг.
— Могу ли я узнать, месье Мимун, о чем вы думаете?
— Ни о чем, месье.
— Разрешите вам напомнить, месье Мимун, что в настоящий момент вы обязаны думать об уроке английского языка. Я полагаю, что родители посылают вас сюда именно для этого.
Мальчик был упрямый и злой. В эти минуты в его глазах вспыхивала скрытая ненависть.
— Месье Мимун, переведите первое предложение на странице шестьдесят пять.
— Я забыл книгу дома, месье.
— Одолжите у соседа.
— Я никогда ничего не одалживаю, месье.
— Месье Мимун, вы три раза перепишете шестьдесят пятую страницу.
Это становилось нелепым, длительная борьба между взрослым человеком, наделенным властью над классом, и двенадцатилетним ребенком, сознающим свою силу, поскольку он сын высокопоставленного лица.
— Месье Мимун!
— Что, месье?
Это «что, месье» звучало так издевательски, что часто Кальмар тут же складывал оружие.
— Ничего, садитесь. Мы постараемся не мешать вашим мечтам, а вы уж, пожалуйста, не мешайте нам.
В остальных классах у Кальмара все шло гладко. В классе же Мимуна обстановка все больше накалялась, и вскоре там наметилось два лагеря.
Кальмар уловил это по смеху. Наступил день, когда на его шутки стала реагировать половина класса, а потом лишь незначительная часть учеников.
— Прекрасно, господа, если вы предпочитаете строгость, я буду строгим. Должен добавить, к большому моему сожалению.
До тех пор он вел занятия только в шестом и пятом классах. В год, когда Мимуна, несмотря на плохие оценки по английскому языку, перевели в четвертый, судьбе было угодно, чтобы Кальмара повысили в должности и назначили в тот же, более старший класс.
Мимун был уже не ребенок, голос его огрубел, а во взгляде отражалось не только озлобление, но и непреклонное намерение всегда оставлять последнее слово за собой.
— Месье Мимун!
— Да, месье.
— Хрестоматия при вас?
— Да, месье.
— Будьте любезны, читайте.
— Я сделаю это не из любезности, месье, а по обязанности.
— Хотя ваш ответ меня не радует, тем не менее поздравляю вас с умением тонко воспринимать смысл слов. Страница сорок два, пожалуйста…
Дважды Кальмара вызывали к директору лицея. Никто не упоминал фамилии Мимуна, речь шла о родителях учеников вообще.
— Родители жалуются, месье Кальмар, на недостаточную требовательность с вашей стороны. Говорят, что вы любите смешить учеников, даже в ущерб дисциплине. Впрочем, это не мешает вам в иных случаях быть чрезмерно строгим… Соблаговолите подумать об этом… Не забывайте, что быть строгим — не значит переходить границы. Вы свободны, господин Кальмар.
Роковая пощечина прозвучала в июне, на третьем году его преподавания. Жозе было полтора года, у нее резались зубы. Жилось трудно. Тесть и теща еще не переехали из Парижа, и семья Кальмара ютилась в двух тесных комнатках на бульваре Батиньоль. Доминика всю весну прихварывала.
Мимун вел себя вроде бы более сдержанно и вместе с тем более вызывающе.
— Месье Мимун, я уже говорил вам, что запрещаю жевать резинку на уроках.
— Позволю себе заметить, месье, что вы сами подаете нам пример, постоянно сосете таблетки.
Это была правда. В то время Кальмар часто страдал желудком и не хотел, чтобы ученики чувствовали дурной запах у него изо рта.
— Я вам запрещаю…
— А я не потерплю, чтоб какой-то…
Они говорили, стоя на расстоянии метра друг от друга, причем Мимун был одного роста с преподавателем. Кто из них первый взмахнул рукой? Возможно, невольный жест одного был неверно истолкован другим. Так или иначе — прозвучала пощечина. В классе сразу воцарилась мертвая тишина. Потом поднялся неимоверный шум.
— Поверьте, господин директор, мне показалось, что он хочет меня ударить, он с такой ненавистью смотрел на меня, что, когда он поднял руку, я решил…
— Подождите, господин Кальмар, дайте же и ему сказать.
— Он ударил меня, господин директор, я знаю, он давно хотел это сделать, все эти годы он ненавидел меня.
— Что скажете вы, господин Кальмар?
— Действительно, все три года этот ученик…
К чему продолжать? Он проиграл, и не только из-за Мимуна. К этому приложили руку и другие. Преподаватели, воспитатели, директор смотрели теперь на Кальмара с подозрением, словно среди них затесалась паршивая овца.
А ведь он взялся учительствовать с такой радостью, с таким энтузиазмом!
— Все потеряно, дружище Боб! Пока мне только выразили порицание, но дальше будет хуже. Меня наверняка переведут в какую-нибудь провинциальную дыру, а потом предложат подать в отставку.
— Что же ты собираешься делать?
— Сам не знаю. Как-то не представляю себя в роли переводчика у «Кука» или портье в модном отеле. Но с моим образованием это единственное, что остается.
— Скажи, а немецким ты владеешь?
— Почти так же свободно, как английским.
— Надо мне поговорить с патроном.
— А что, по-твоему, я смогу делать на предприятии, выпускающем пластмассовые изделия?
— Ты не знаешь Боделена. Ведь сам-то он тоже не промышленник. Прежде был жестянщиком и понятия не имел о пластмассах. Ну а я кто? Художник, окончивший Школу изящных искусств. И разве это помешало патрону взять меня на работу? Вот я и рисую теперь тазы, ведра, зубные щетки, дорожные приборы и небьющиеся фляжки! Еще на прошлой неделе патрон жаловался, что никто в конторе не знает английского. «У этих проклятых янки, — сказал он, — более совершенные образцы, чем у нас. И они ежедневно изобретают все новые изделия из пластмасс. Если б кто-нибудь у нас мог разбираться в их каталогах…»
Этим и занимался теперь Кальмар. Все началось с каталогов «Сирс-Робак», «Мейси», «Думбелс» и других больших американских магазинов.
И Доминика и ее родители были твердо уверены, что он бросил лицей, чтобы зарабатывать больше денег.
— Я знаю, ты приносишь себя в жертву, Жюстен, мне и Жозе (Биба тогда еще не было на свете). Тебе не очень тяжело? Ты не пожалеешь?..
— Ну что ты, дорогая!
А теперь в чем придется ему убеждать жену? Он размышлял об этом, лежа в постели, в их супружеской постели, и чувствовал себя таким одиноким, потерянным — мысль о портфеле, набитом деньгами, который он небрежно бросил в шкафу у входной двери, неотступно преследовала его.
А что, если?..
— Бедняжка Жюстен! Ты так плохо выглядишь! Надеюсь, ты регулярно питался у Этьена и там о тебе заботились?
Была суббота, они ехали с вокзала, и она то и дело окидывала его встревоженным взглядом.
— Ты не забывал принимать лекарство от печени?
Это началось уже давно, еще в ту пору, когда он в лицее затеял борьбу на износ с Мимуном. Больше всего его огорчило то, что он не видел для себя иного пути, кроме педагогической карьеры, и в то же время прекрасно понимал, что надолго его не хватит. Угнетенное состояние духа начало отражаться на его желудке. Уже в то время он лечился у доктора Боссона, ставшего впоследствии их семейным врачом.
Однако не Боссон заговорил о его печени, а Доминика:
— Вы не находите, доктор, что у Жюстена что-то с печенью?
Боссон никогда никому не возражал. Он только пожал плечами и пробормотал:
— Может быть, в какой-то степени…
Он прописал порошки, которые следовало принимать утром натощак и три раза в день после еды. Однако Жюстен месяцами о них забывал.
— Ты должен заняться своим здоровьем. У тебя желтеет лицо…
Как-то непривычно было видеть их снова — дочку, одетую теперь уже в платье, еще больше загоревшую после его отъезда, и Биба, который вдруг очень повзрослел.
На этот раз Жюстен чувствовал себя с ними стесненно. Да и они, особенно Доминика, смутно догадывались, что в нем произошла какая-то перемена.
— Ты часто уходил куда-нибудь по вечерам?
— Один-единственный раз, с Бобом.
— И поздно вернулся домой?
— В одиннадцать часов. А так — в десять я уже был в постели.
— А мадам Леонар каждый день приходила, как мы с ней условились?
— Полагаю, что да. Правда, мы с ней ни разу не виделись, но, когда я возвращался с работы, все было прибрано.
— На службе никаких неприятностей?
— Все в порядке.
Нужно было привыкать, как-то приноравливаться…
За эту неделю произошло множество мелких событий, но он не имел права о них говорить. Во вторник он купил в киоске на Елисейских Полях «Трибьюн де Лозанн», сунул ее в карман, зашел в бистро и, заказав аперитив, спустился в туалет, чтобы просмотреть газету. Слишком рискованно было читать швейцарскую газету у всех на виду — за всю свою жизнь он ведь пробыл в этой стране не более трех часов и не имел там ни родных, ни друзей.
В разделе происшествий ему бросилось в глаза нечто, заставившее его сердце забиться сильнее.
В ночь с воскресенья на понедельник бригада путевых обходчиков в Симплонском туннеле сделала страшное открытие. В пяти километрах от Брига на путях были обнаружены чудовищно изуродованные останки пожилого мужчины, личность которого установить не удалось. Есть предположение, что погибший ехал в поезде, из-за темноты в туннеле ошибся дверью и, потеряв равновесие, упал на рельсы.
По Симплонскому туннелю в отпускное время, особенно по субботам и воскресеньям, проходит множество поездов, а потому на данной стадии расследования невозможно установить, в каком поезде ехал несчастный пассажир.
Никаких кричащих заголовков. Никаких гипербол, кроме слов «чудовищно изуродованные» и «несчастный пассажир». Одно из обычных происшествий. Возможно, о нем будут говорить, а может быть, и не будут.
Важно то, что незнакомец с венецианского поезда уже не явится к Жюстену и не потребует свой чемоданчик. Странно, что ничего не говорилось ни о его паспорте, ни о содержимом бумажника, если только злоумышленник или злоумышленники, прежде чем столкнуть его с поезда в темноту туннеля, не завладели документами жертвы.
Через две страницы другой заголовок тем же скромным шрифтом:
В понедельник в конце дня портниха Жюльетта П., проживающая по улице Бюньон, вызвала полицию, так как ее встревожила тишина, царившая в соседней квартире.
Убедившись, что входная дверь не заперта, она приоткрыла ее и заметила в гостиной безжизненное тело соседки. Речь идет о девице Арлетте Штауб, уроженке Цюриха, много лет проживающей в нашем городе.
Арлетта Штауб была маникюршей и довольно долго работала в одном из наиболее известных лозаннских отелей, посещаемых иностранцами.
Однако есть основания предполагать, что красивая и элегантная молодая женщина, не довольствуясь своим жалованьем, нередко принимала клиентов на дому.
Хотя полиция о подробностях дела умалчивает, нам стало известно, что двадцатипятилетняя маникюрша была задушена в воскресенье днем с помощью голубого шелкового шарфа, который был найден недалеко от тела.
И все. Здесь тоже никаких броских фраз. Даже никакой жалости к «элегантной» молодой женщине, которая, вероятно, «не довольствуясь своим жалованьем, нередко принимала клиентов на дому».
И все же одна деталь встревожила Жюстена: «Полиция о подробностях дела умалчивает…»
Не означало ли это, что полиция уже напала на след и пока что воздерживается от объяснений? Не заметил ли кто-нибудь мужчину в кремовом костюме, который в воскресенье, на исходе дня, подъехал к дому на улице Бюньон в такси, а несколько минут спустя снова укатил?
Быть может, уже задержали шофера? Быть может, он сообщил приметы Жюстена и упомянул о чемоданчике?
Официантка в вокзальном буфете, конечно, запомнила клиента, потребовавшего двойную порцию виски, его расстроенное, испуганное лицо… Все это отныне прочно вошло в жизнь Жюстена. Он уже свыкся с этим.
Он боялся теперь всего: стоявших в укромных уголках машин, в которых прятались влюбленные; барж, причаливших к набережным; бродяг, спящих под деревом или под мостом…
Все это время он столовался у Этьена, кроме одного раза, когда обедал вместе с Бобом и его новой любовницей Франсуазой, довольно вульгарной женщиной, которая после его ухода наверняка воскликнула:
— Да уж, твоего дружка не назовешь весельчаком…
И правда, его весельчаком назвать было нельзя. Однако, если не считать самого тяжкого в его жизни лицейского периода, он не был мрачнее других. По вечерам он помогал Жозе готовить уроки, и девочка, не задумываясь, подтрунивала над ним. А разве она решилась бы на это, будь отец ворчливым и строгим?
Нет. Он ничем не отличался от других. И даже теперь, не поступал ли он так же, как поступил бы любой другой на его месте?
Не найдя подходящего тайника в конторе и в лаборатории на авеню де Нейи, Кальмар принял решение, которое устраивало его лишь отчасти. Но он рассматривал это как временную меру.
Взял же он чемоданчик из автоматического хранилища на вокзале, так почему бы и дальше не держать там деньги?
Во вторник он ушел с работы раньше обычного и кружным путем, исколесив почти весь Париж, зашел в магазин кожаных изделий на бульваре Бомарше. В своем квартале Кальмар не мог совершить такую покупку, которую потом трудно было бы объяснить, и он вспомнил об одном магазине, рядом с Зимним цирком, мимо которого как-то проходил.
Его интересовал размер, а не качество. Даже наоборот: Кальмар постарался выбрать самый неприметный чемоданчик, чтобы он не бросался в глаза, когда его будут вынимать из автомата.
А вынимать его отныне придется каждые пять дней. Уж таково правило. По истечении этого срока контролер открывает автомат и переносит багаж в общую камеру, где его держат в течение полугода.
Кальмар не хотел рисковать. Конечно, он мог бы абонировать автомат и на более долгий срок, но тогда пришлось бы заполнять бланк, указывать фамилию, адрес.
Он начал с вокзала Сен-Лазар. Итак, он либо до воскресенья должен забрать чемоданчик, либо опустить новую монету в скважину, что казалось ему рискованным. Лучше через каждые пять дней менять вокзал.
Все это оказалось гораздо сложнее, чем он думал вначале. Раньше, до возвращения из Венеции, он никогда не чувствовал, что является пленником, скованным рамками установленного порядка, что все двадцать четыре часа в сутки он находится под наблюдением, дома — жены и детей, на работе — патрона, сослуживцев и машинисток.
Доказательство? Никогда раньше ему так много не говорили о том, что он плохо выглядит. Он не имел права плохо переваривать пищу, быть озабоченным, взволнованным.
— Что-нибудь не ладится, дружище?
Доминика вставала из-за стола, чтобы принести ему порошки.
— Если через три-четыре дня тебе не станет лучше, я позвоню доктору Боссону.
Доктор жил через два дома от них, и они часто видели, как он шел со своим старым саквояжем в руках, таким тяжелым, что одно плечо у него казалось намного ниже другого. Пышные, черные с проседью усы делали его похожим на пуделя, а осматривая больного, он все время ворчал.
Доктор очень любил семью Кальмара, в особенности Жозе, которую знал с рождения. А может быть, он любил всех своих пациентов?
Жюстену совсем не хотелось, чтобы его осматривал доктор, но пока жена еще не слишком наседает на него, он успеет обрести душевное равновесие. Ему стало легче. Он уже мог более или менее спокойно, без особого страха поразмыслить о будущем, решить, что надо и чего не надо делать, что можно и чего нельзя говорить.
Не отстал от других и месье Боделен. Во вторник он влетел в кабинет Кальмара:
— Смотри-ка! Уже вернулся!
Будто он не знал, будто не сам требовал, чтобы Жюстен приступил к работе в понедельник днем!
— Не видно, чтобы отдых пошел вам на пользу. По правде говоря, отпуск никому еще на пользу не шел. Мчаться по дорогам, обгоняя грузовики, ночевать в какой-нибудь грязной дыре, жрать всякую дрянь, считая ее вкусной только потому, что это не дома. Потом торчать на пляже, рискуя схватить солнечный удар, ссориться с женой, орать на детей — и, вернувшись, отдохнуть наконец на работе! Отдыхайте же, мой друг! У вас для этого достаточно времени. Что касается меня, то я не ездил в отпуск и, надеюсь, никогда не поеду…
И правда, не будь укороченного дня в субботу и воскресенье, Боделен чувствовал бы себя совершенно счастливым. А так в эти дни он места себе не находил.
Как-то раз, в субботу под вечер, Кальмар вернулся в контору, чтобы взять папку с делом, над которым собирался поработать в воскресенье. Тишина пустых служебных помещений произвела на него угнетающее впечатление. Здание выглядело заброшенным, и все, что в течение недели казалось важным и значительным, вдруг стало таким ничтожным.
Даже выставочный зал с экспонатами из разноцветных пластмасс походил на карикатурное изображение какого-нибудь магазина. Классификаторы, где хранилась переписка, утратили свою внушительность, а черные чехлы на пишущих машинках производили впечатление траура.
Трудно было поверить, что в будние дни здесь все кипело, с озабоченным видом сновали люди, производящие эти желтые и зеленые ведра, прозрачные столовые приборы, бутылки, расчески, все эти предметы — плоды долгих исследований, споров, лабораторных опытов. Сейчас все это выглядело таким нелепым.
Присев за свой письменный стол, Жюстен принялся искать нужные ему бумаги, как вдруг услышал наверху стук пишущей машинки. Из любопытства он поднялся на третий этаж, куда обычно заходил редко.
Боделен в халате, накинутом на пижаму, печатал двумя пальцами на портативной машинке, которой Кальмар никогда у него не видел.
— А вы-то что здесь делаете в субботний вечер, хотел бы я знать? — спросил патрон.
— Прошу прощения. Я вернулся за документами, которые хочу перевести дома на свежую голову.
— Каким вы стали усердным!
Патрон насупился, но Кальмар почувствовал, что старик рад перекинуться словцом с живым человеком. Должно быть, он проводил свободные дни, бродя по пустым кабинетам, лабораториям, складам. Это выяснялось в понедельник, так как он вызывал стенографистку и диктовал свои наблюдения в виде кратких указаний начальникам отделов.
Если все помещения на втором этаже были обставлены удобной современной мебелью, то кабинет Боделена представлял собою святилище, куда не допускался ни один клиент. На стеллажах из светлого дерева, рядом с зелеными папками, лежали груды каталогов и различных бумаг. А на полу, во всех углах, громоздилась продукция фирмы, главным образом плоды неудачных изысканий Боба или господина Расине.
Часто по утрам в воскресенье патрон садился в машину и говорил шоферу Марселю, чтобы тот отвез его в Нантерр или в Брезоль, где он заставал одного только сторожа, и так же, как у себя в конторе, совершал обход пустых помещений.
С тех пор как стали строить завод в Финистере, Боделен нередко выезжал туда ночью, а наутро, в воскресенье, люди, проезжавшие на автомобиле мимо Финистера, могли видеть, как он бродил в одиночестве под подъемными кранами, вокруг котлованов, возле бетономешалок и камнедробилок.
— Надеюсь, ваша жена лучше отдохнула в Венеции, чем вы?
— Она еще не вернулась — приедет только в субботу…
Боделен видел ее всего один раз, когда отмечалось двадцатипятилетие фирмы — и весь персонал собрался в выставочном зале, где был устроен буфет. У старика была хорошая память на лица, на имена. Он ничего не забывал. Ведь вспомнил же он, что Жюстен поехал в отпуск в Венецию, и, конечно, знал, куда отправлялся каждый из его служащих.
Пожалуй, труднее ему было бы сказать, что делали его собственные жена и дочь.
«Нужно быть с ним поосторожнее», — подумал Жюстен.
Патрона он видел редко, чаще всего — мельком. Но теперь старик казался Кальмару опаснее всех.
Но и Боб стал что-то уж слишком пристально наблюдать за своим другом, то и дело расспрашивал его, проявлял беспокойство. Но Боб — тот скоро придет к единственно возможному и вполне естественному, на его взгляд, выводу.
— Браки ни к чему хорошему не ведут, — частенько изрекал он, делая вид, что шутит. — Глупо думать, что, если соединить два существа — одно мужского, другое женского пола, — каждый из них навечно пожертвует своей индивидуальностью.
Сам Боб ни с одной женщиной не жил больше трех месяцев. Жалел ли он об этом? А может быть, его пессимизм объяснялся тем, что он не мог найти себе подходящую пару?
— Какое-то время люди разгуливают, держась за руку или под ручку. Рассказывают друг другу о себе. Каждый обожает рассказывать о себе и только краем уха слушает, что говорит другой… Но когда женщина начинает во второй или в третий раз рассказывать одну и ту же историю из своего детства, мужчине становится невтерпеж, и то же самое случается, если мужчина начнет вспоминать, что он делал в семнадцать лет…
Далее следовал вывод:
— Это вроде бокса. В конце концов один из двух должен выиграть, а другой — безропотно покориться. Вопрос лишь в том: кто кого?..
Жюстену казалось, что в их супружеской жизни никто не пытался верховодить. И только теперь он стал ощущать, что каждый его шаг строго лимитирован.
Даже для того, чтобы поехать на вокзал за чемоданчиком, ему приходилось каждые пять дней придумывать какой-нибудь предлог — то надо было на работе объяснить, почему он уходит раньше обычного, то объяснить дома, почему вернулся позднее.
Прежде если он и задерживался по дороге домой, то лишь для того, чтобы купить первые фиалки Доминике (эта традиция существовала уже тринадцать лет) или же ранние фрукты детям: первые вишни, абрикосы, персики, а зимой иногда пирожные, которые он покупал в одной и той же кондитерской на авеню Великой Армии.
— Простите, дорогие, что опоздал. Прямо передо мной произошел несчастный случай. Еще повезло, что меня не записали в свидетели… Я прикинулся, что ничего не видел…
Но нельзя же придумывать происшествия каждые пять дней. Ладно, потом все как-нибудь образуется. Просто все дело в тренировке, в «организации», как выспренне выражался выспренний Франсуа Шаллан, так ценивший слово «эффективность».
Человек, который ехал с ним в поезде, погиб. Арлетта Штауб, маникюрша, женщина легкого поведения, если верить «Трибьюн де Лозанн», тоже мертва. Ни о том ни о другой в газетах больше не упоминалось, как не упоминалось и о чемоданчике с деньгами. Не было разговоров и о раскрытии шпионского заговора или какой-нибудь международной банды.
Таким образом, эти полтора миллиона пока не принадлежали никому и были собственностью Жюстена Кальмара.
Волей-неволей ему приходилось их хранить. Надо еще раз заметить, что делал он это совсем не из жадности, так как даже не представлял себе, на что мог бы употребить эти деньги. За все время он разменял только один банковский билет, да и тот истратил с трудом.
— Смотри-ка! Ты купил себе новый галстук?
— Я решил, что тебе будет приятно видеть на мне галстук веселых тонов…
Обычно выбирала ему галстуки Доминика. Это был неизбежный подарок ко дню его рождения, на Рождество. Теперь же он не смог устоять от соблазна и купил галстук в голубую и красную полоску. Он увидел его в магазине рубашек на авеню Георга V, куда раньше даже и не помышлял бы зайти.
— Должно быть, ты дорого заплатил…
— Не так дорого, как думал… Восемнадцать франков…
Это была неправда. Он уплатил двадцать пять. И тут же пожалел, что солгал. Надо быть осторожнее, заранее все продумывать. Ведь название магазина стояло на изнанке галстука. А если в день его рождения Доминика пойдет в этот магазин и попросит галстук за восемнадцать франков?
Он работал всю жизнь. В детстве, чтобы добиться стипендии, он трудился больше, чем все его сверстники, а когда служил в лицее, работал гораздо больше, чем другие преподаватели, что не помешало ему, однако, потерпеть крах из-за какого-то мальчишки Мимуна.
Теперь ему нужно было взять реванш — взять втихомолку, втайне, поскольку он никому не мог признаться, что стал богатым человеком.
Проходили дни, недели, и жена все внимательнее приглядывалась к нему, становилась все заботливее, то и дело поглядывала на него.
— Скажи, у тебя действительно нет неприятностей? Или ты от меня что-то скрываешь?
— Да нет же, дорогая, клянусь тебе.
— Значит, ты просто переутомился.
— Уверяю тебя, я работаю не больше, чем обычно.
По воскресеньям родители жены тоже исподтишка поглядывали на него. Видимо, он служил в семье предметом разговоров. Подтвердилось это довольно скоро: однажды в воскресенье, когда Жюстен гулял с Жозе — Биб простудился и не выходил из дому, — она вдруг сказала ему с самым серьезным видом, как взрослая:
— В общем-то, все мы эгоистки.
— О ком это ты?
— О нас, женщинах… Если хочешь знать, то и дети тоже.
— А почему ты мне это говоришь?
— Потому что все привыкли, что мужчины работают, и уже как-то не думают об этом. А мы еще всегда чего-нибудь требуем. На прошлой неделе, например, я попросила маму купить мне к осени новый свитер, потому что прошлогодний стал мне тесен. А ведь я вполне могла бы его еще поносить. По правде говоря, мне просто захотелось иметь такой же бледно-голубой, как у моей подружки Шарлотты. А тебе ведь пришлось бы для этого больше работать… Ты простишь меня, что я такая эгоистка?
Даже она стала относиться к нему покровительственно и беспокоилась, если он отказывался от какого-нибудь блюда.
— Почему ты не ешь?
— Я съел достаточно.
— Ты уверен, что это достаточно для мужчины?
— Ну конечно, дорогая…
Даже мадемуазель Денав, самая уродливая из секретарш — та, которую Боб, встречая в коридоре, непременно похлопывал, чтобы заставить покраснеть, — и та, казалось, перенесла на Жюстена тайную любовь, которую раньше питала к его приятелю.
Стоило ему зайти в секретариат в поисках свободной стенографистки, как она вскакивала, бросив работу на середине:
— Я нужна вам, господин Кальмар?
Какая разница — она или другая? Она садилась напротив него, и выражение ее лица становилось еще более смиренным, точно он был важной шишкой.
— У вас все в порядке, месье Кальмар?
— Конечно, конечно.
Его возмущала эта заботливость, этот своеобразный шпионаж. И дома, и на работе он чувствовал себя узником, окруженным кольцом пристальных взглядов, следивших за малейшим его поступком, жестом, выражением лица.
Как-то раз Жюстен диктовал письмо к одной американской фирме, производящей химикалии, в котором просил сообщить данные о новом синтетическом изделии, и допустил ошибку в предпоследнем абзаце. Без пяти минут шесть он кончил диктовать мадемуазель Денав, а как только сел в машину, сообразил, что вместо одного слова употребил другое, отчего менялся весь смысл. «Надо будет завтра исправить», — подумал Кальмар и, уже засыпая, еще раз повторил:
— Не забыть бы сказать Денав…
И вот назавтра, придя на работу, он увидел письмо у себя на столе, пробежал его глазами и обнаружил, что ошибка уже исправлена.
— Мадемуазель Денав… Зайдите ко мне, пожалуйста, на минутку…
— Что, месье Кальмар?
Он сурово посмотрел на нее:
— Это письмо я диктовал вам вчера в конце дня? Скажите… Разве это мой текст?..
— Видите ли…
— Вы ничего не изменили?
— Простите меня, месье Кальмар… Мне показалось, что вы очень устали… Вы употребили одно слово вместо другого, и я позволила себе исправить…
— А может быть, я имел в виду именно это слово?
Она опустила голову, будто собираясь заплакать.
— Впредь, пожалуйста, так не поступайте и не делайте скороспелых выводов… Я чувствую себя прекрасно, мадемуазель Денав, слышите, прекрасно… Гораздо лучше, чем думают некоторые…
Жюстен был неправ. Не стоило восстанавливать против себя эту бедную девушку, которая лишь хотела оберечь его, не стоило повторять историю с Мимуном. Но, с другой стороны, почему все считают, что его нужно оберегать? И от чего? От кого?
Наоборот, у него все стало налаживаться. Теперь, когда непосредственная опасность, казалось, миновала, он стал оставлять чемоданчик в хранилище на два, а то и на три срока, своевременно опуская монетку в щель автомата.
Жюстен нашел еще два киоска, где продавалась «Трибьюн де Лозанн», причем один из них — на площади Звезды, так что теперь ему не надо было разъезжать за ней по всему городу. Однако, купив газету, он по-прежнему заходил в кафе или в бар и сразу отправлялся в туалет, чтобы ее просмотреть.
О человеке из Симплонского туннеля больше не упоминалось. Видимо, швейцарская полиция не придавала этому происшествию никакого значения. Только бы это действительно было так. Ведь бывает, что полиция умалчивает о каком-нибудь деле, потому что оно имеет чрезвычайное значение и лучше не привлекать к нему внимания! А иногда молчание может быть связано и с политическими мотивами.
Не упоминалось больше и об Арлетте Штауб. Словно в то воскресенье 19 августа в Швейцарии ничего не происходило, кроме народных празднеств да автомобильных катастроф.
Однако Кальмар продолжал держаться настороже. Ему припомнился случай, о котором несколько лет назад долго кричали газеты, а фамилия одного из участников напоминала название станции, связанной с его делом — если только это можно назвать делом, — Бригс или Брикс…
В газетах говорилось об одном солидном предприятии, которое обслуживало крупные индустриальные фирмы и банки, перевозя принадлежащие им ценности по всем Соединенным Штатам в бронированных грузовиках, в сопровождении частной полиции.
И вот группа бандитов в Бостоне в течение нескольких месяцев изучала маршруты, которые совершали бронированные машины местного филиала этой фирмы, и установила, что ежедневно, перед отправкой, крупные суммы денег лежат несколько часов в здании филиала.
Правда, речь шла о настоящей крепости. Они более года готовили ограбление, которое тогда было признано самым смелым и самым крупным за последнее столетие.
Деталей Жюстен не помнил. Так или иначе, четыре или пять человек завладели пятью-шестью сотнями тысяч долларов, не оставив ни малейшего следа.
Потом долгие годы полиция исподволь вела следствие. Под подозрение было взято несколько человек, посещавших один из баров в нижней части города, и день за днем за ними велась слежка.
Но ни один из них не разменял ни одного доллара, в котором не мог бы отчитаться. Ни один не выдал себя какой-нибудь крупной тратой.
Всем банкам, всем большим магазинам были сообщены номера купюр. Прошло около десяти лет, но ни одна из них не попала в обращение ни в Америке, ни за границей.
Через несколько недель истекал срок давности: по американским законам, если преступление совершено без кровопролития, через десять лет преследование по делу прекращается.
И вот тогда-то один провинциальный банк сообщил, что к ним поступила купюра указанной серии достоинством в десять долларов. Через торговца, сдавшего банкнот, удалось напасть на след одного из преступников, и всего за пять дней до истечения срока вся банда была арестована.
Выяснилось, что пятеро мужчин, проявив невероятную стойкость, долгие годы жили в нужде, хотя каждый обладал состоянием, зарытым — если Кальмару не изменила память — на кладбище.
Но один из них в последнюю минуту не выдержал. У него не то заболела жена, не то малыш, и он, дождавшись ночи, взял из тайника несколько купюр.
Нельзя забывать об этой истории! Правда, Кальмар не был злоумышленником. Он ничего не крал. И не сталкивал человека с поезда в Симплонском туннеле, не душил маникюршу голубым шелковым шарфом в ту минуту, когда она одевалась, чтобы выйти из дому.
Чистый случай вложил ему в руки состояние, которое никому не принадлежало. И чем больше он об этом думал, тем оптимистичнее становились его выводы.
Несомненно, незнакомец, ехавший с Кальмаром в поезде, выбрал его не случайно. Иначе почему бы он почти всю дорогу с такой настойчивостью расспрашивал его о нем самом, о его близких, работе, вкусах, привычках?
Жюстен потом даже упрекал себя за то, что был слишком болтлив, что позволил столько выведать и так охотно рассказывал о себе, не проявив при этом сам ни малейшего любопытства.
Теперь-то ясно, что такого подробного допроса вовсе не требовалось, если бы поручение оказалось столь простым, как это поначалу показалось Кальмару, то есть таким (он еще подумал об этом в Лозанне), которое можно было доверить первому попавшемуся рассыльному. С таким делом мог бы, например, справиться любой из вокзальных носильщиков.
А поскольку его попутчик уклонялся от разговоров о самолете, на котором должен был лететь, не значило ли это, что самолет был только отговоркой?
Следовательно, он либо уже тогда задумал воспользоваться темнотой в туннеле, чтобы покончить с собой, либо знал, что подвергается опасности, и предвидел, что может не доехать до места назначения?
И почему вдруг, если только не было крайней нужды, он отправился в туалет именно в тот момент, когда поезд шел по одному из самых длинных в Европе туннелей? Ведь он ни разу не выходил из купе от Венеции до Милана и от Милана до Домодоссолы.
А может быть, у него было какое-нибудь таинственное свидание в конце коридора или в другом купе? И все же версия о самоубийстве казалась более правдоподобной. Не подтверждалась ли она тем, что труп не смогли опознать? Не постарался ли незнакомец, прежде чем выпрыгнуть, уничтожить все бумаги и паспорт, который Жюстен видел у него на итальянской границе?
И если он выбрал Жюстена, хотя пассажиров в поезде было достаточно, значит понимал, что поручение было не такое уж простое, как это казалось на первый взгляд.
Предвидел ли он возможность смерти Арлетты Штауб? И если да, то не стремился ли избежать шумихи, дабы не впутать в это дело других лиц, что вполне могло случиться, если бы Кальмар, как дурак, отнес эти полтора миллиона в полицию и обо всем рассказал?
Словом, версия о самоубийстве вполне устраивала Кальмара. Он постепенно ее оттачивал, и с каждым днем она становилась все правдоподобней, пополнялась всяческими подробностями. Так, например, в какой-то момент, перед тем, как вручить Кальмару ключ, пассажир якобы сказал, глядя ему в глаза: «Я знаю, вы порядочный человек, месье…»
Почему так не могло быть в действительности? Это становилось действительностью.
И действительно так было. Ведь из-за грохота поезда и шума ветра, колыхавшего штору, они не расслышали многих фраз. Теперь Кальмар был почти уверен, что незнакомец произнес эту фразу.
Впрочем, это уже не имело значения. Самый сложный вопрос был решен. Кальмар убедил себя раз и навсегда, что ни в чем не виновен, и больше об этом не думал.
И все-таки остались заботы, от которых не так-то легко было избавиться. Например, в воскресенье, когда они, по обыкновению, ехали в Пуасси, жена, сидевшая в машине рядом с ним, сначала обратила внимание на то, что уже желтеют листья. Затем, когда они проехали еще несколько сот метров, вздохнула:
— Жизнь нынче еще больше вздорожала… Просто ужасно!
Он не ответил, фраза ответа не требовала, и он знал, что продолжение не замедлит последовать.
— Вчера я была на авеню Ваграм и остановилась возле магазина, где раньше были вполне доступные цены. В витрине выставлен очень скромный костюмчик цвета опавших листьев. Он очень бы мне пошел. Немного напоминает костюм, какие продают у «Шанель». Кстати, в том самом магазине я купила себе в прошлом году зеленое шерстяное платьице… Вхожу, спрашиваю, сколько стоит… Угадай…
— Ну откуда же мне знать…
— Триста двадцать девять франков!.. Триста двадцать девять франков за костюмчик, который видишь на каждом шагу…
— Ты не купила?
— Да ты с ума сошел? Ты понимаешь, что говоришь?
— Я считаю, что если он тебе нравится, то ты зря… Завтра же купи его…
Триста с чем-то франков! Что значит такая сумма для обладателя более полутора миллионов?
— О чем ты только думаешь! Можно подумать, что ты не знаешь цену деньгам? Ты что, забыл, что скоро надо покупать детям всю зимнюю одежду, — просто с ума сойти, как они растут…
Ему вдруг стало жаль ее, жаль их всех. Долгие годы он жил, не отдавая себе отчета в том, сколь скромным был уровень их жизни. В детстве, конечно, ему хотелось иметь кучу вещей, но они были недоступны для него, особенно после смерти отца. Даже мороженое ему покупали только по воскресеньям и большим праздникам.
Он всегда носил обувь грубее, чем у большинства товарищей по колледжу, так как ему покупали то, что попрочней. На новый костюм он имел право только раз в год, на новое пальто — раз в два года, даже если он из них вырастал.
Первое время после женитьбы они жили очень стесненно, особенно в последние дни месяца, и можно по пальцам пересчитать, сколько раз они завтракали или обедали у Этьена — в более чем скромном ресторане.
Жюстен предпочитал об этом не думать, делая вид, что не замечает, но был почти уверен, что в иные месяцы, 25-го или 26-го числа, его жене приходилось брать в долг у родителей, чтобы «свести концы с концами».
И вот теперь после тринадцати лет семейной жизни бедняжке Доминике приходилось отказывать себе в каком-то костюмчике, которым, наверное, она долго любовалась в витрине, прежде чем решилась войти в магазин и спросить цену. И должно быть, смущенно пробормотала:
— Я зайду потом вместе с мужем…
А Жозе, которая покаялась ему в том, что потребовала новый свитер, тогда как не испытывала в нем крайней необходимости и считала, что этим увеличивает его заботы и усталость…
— О чем ты задумался, Жюстен?
— Ни о чем… Просто смотрю на идущую впереди машину и думаю, обгонит ли она фургон…
— Как поживает Боб?
— Прекрасно, как всегда.
— Завел себе новую подружку?
— Понятия не имею. Ведь ты прекрасно знаешь, что после твоего возвращения я с ним нигде не был.
— Но ты мог ее увидеть, выходя из конторы.
— Ты полагаешь, что она ждет его на тротуаре, как мамаша своих детей у школы?
— Нет, но когда вы идете с ним выпить аперитив…
Сигнал тревоги сработал.
— С чего это ты взяла?
Кальмар старался выиграть время, собраться с мыслями.
— А разве по дороге домой ты иной раз не заглядываешь куда-нибудь выпить?
Несомненно, она учуяла запах. И в самом деле, всякий раз, когда Жюстен отправлялся читать «Трибьюн де Лозанн», он пил аперитив.
— Изредка случается, но не обязательно в компании с Бобом…
Не нужно было называть общих знакомых, которых она часто встречала. Правда, иногда они проводили вечер с Бобом, но не часто, и лишнего наговаривать не стоит.
«Я на вас сержусь, Боб. Вы развращаете моего мужа…»
(Само собой разумеется, с тех пор, как она вышла замуж за Кальмара, она уже не говорила Бобу «ты»).
«Я, Доминика?»
(Прожив с ней два-три месяца, Боб, конечно, не называл ее «мадам».)
«Ну конечно, вы каждый день вместе пьете аперитив…»
Опасно! Теперь все становилось опасным, даже запах спиртного!
— Ты забыла, что в кабинете у Шаллана есть бар и в те дни, когда у него хорошее настроение, он угощает нас вместо клиентов…
— Видно, у него последнее время часто бывает хорошее настроение. Должно быть, отпуск принес ему больше пользы, чем тебе… Кстати, где он отдыхал?
— В Сен-Валери-ан-Ко. Там у него маленькая яхта, и он проводит бо́льшую часть времени в море.
— Вместе с женой?
— Этого он мне не говорил…
— Я успею прокатиться верхом до завтрака, папа?
— Да, дорогая…
Еще немного потерпеть — и он сможет пойти спать в какой-нибудь комнате над рестораном. И на том спасибо.
Прошло несколько тоскливых, мучительных недель. Иногда на работе или дома за столом Кальмар вдруг чувствовал, как его прошибает холодный пот, как напрягаются нервы, как внезапно перехватывает дыхание. В эти минуты любой направленный на него взгляд казался ему невыносимым.
Мало-помалу ему удалось себя убедить, что деньги перешли в его собственность, что получил он их на законном основании и было бы несправедливо, чудовищно глупо не воспользоваться ими. Ну почему бы не купить себе какой-нибудь вещицы, о которой он мечтал годами, или не сделать подарка жене и детям?
А иногда он даже начинал волноваться: не исчезли ли деньги из чемоданчика.
Ключ от автомата, который он менял каждые пять дней, перенося чемоданчик с вокзала на вокзал, лежал у него в кармане, и он вечно опасался, как бы Доминика не спросила, от чего этот ключ.
Поскольку по истечении установленного срока служитель должен открыть автомат и отнести содержимое в камеру хранения, значит у него есть дубликат ключа. Разве не мог какой-нибудь служащий, встречавший Жюстена в своем отсеке и видевший, как он отпирает гнездо, поинтересоваться…
Едва ли. Не может этого быть, но после того, что произошло в Лозанне, Кальмар готов был поверить самому нелепому предположению.
Он не мечтал о богатстве. Ему и в голову не приходило что-нибудь изменить в своей жизни, оставить службу у месье Боделена, снять другую квартиру, отправиться бездельничать на Лазурный Берег или купить дом в деревне.
Если бы он и отказался от привычного распорядка жизни, вырвался из привычной обстановки, то почувствовал бы себя выбитым из колеи.
Ему хотелось только одного: удовлетворить самые скромные свои желания, самые скромные, с детства питаемые мечты. Например, купить себе такой перочинный ножик, какой он видел когда-то еще школьником в лавочке у папаши Каша, оружейника из Жиена. Или время от времени делать небольшие подарки жене, детям.
По воскресеньям — если семейство Кальмара не ехало в Пуасси, они отправлялись на прогулку посмотреть на витрины и, затерявшись в толпе, бродили по Елисейским Полям, авеню Матиньон или улице Фобур-Сент-Онорэ.
— Смотри, папа…
Какая-то безделушка в несколько франков, тем не менее мать тащит девочку дальше…
— На что она тебе? Если покупать все, что тебе захочется…
А разве у самой Доминики не загорались глаза при виде какой-нибудь сумочки или шелкового платка в витрине «Гермеса» или в другом магазине?
Как раз такие мелочи и доставили бы им самое большое удовольствие, и он с наслаждением бы покупал их — без долгих споров, без мучительных колебаний, предшествовавших каждой покупке. Войти в магазин. Выбрать, что тебе хочется, не спрашивая о цене…
Все чаще он вспоминал грабителей из Бостона и в конце концов стал ими восхищаться, считая, что их несправедливо посадили за решетку по меньшей мере на пятнадцать лет, тогда как они не притронулись ни к одному банкноту, не доставили себе ни малейшего удовольствия и никогда уже не смогут это сделать.
А тот бедняга, их сообщник, который не удержался и, потеряв голову, предал их за неделю до истечения срока давности. Уж очень велик был соблазн почувствовать себя богатым человеком…
Но в октябре и у Жюстена не хватило выдержки. Он отправился во второй или в третий раз на вокзал Сен-Лазар, прошел со своим чемоданчиком в туалет и, запершись, открыл его как бы для того, чтобы удостовериться, не положил ли кто вместо его богатства старые газеты.
Деньги были целы. Вынув бумажку в пятьдесят фунтов, Жюстен попытался придумать для этого оправдание — такое оправдание необходимо было ему для себя самого.
Американские купюры были подлинные, он это проверил, — во всяком случае, та, что он разменял в банке на Итальянском бульваре. А английские?
Он отправился в другой банк. Кассир, проделав ту же операцию, вручил ему не глядя французские деньги.
Растерявшись, Кальмар не знал, куда их девать. Не знал, что с ними делать. Наконец он зашел в один из баров на улице Марбеф, куда раньше и ногой не ступал, и, усевшись на высокий табурет, осушил в одиночестве полбутылки лучшего шампанского.
Однако никакого удовольствия это ему не доставило. У него остались еще деньги даже после того, как он положил стофранковый билет в шапку слепого… То-то удивится нищий, когда обнаружит такой дар…
Нет, надо найти какой-то выход. Это становилось жизненно необходимым. Кальмар сознавал, что нервы у него сдают, страх охватывает его все чаще, и люди начинают приглядываться к нему.
Несколько дней он подумывал, не сделать ли вид, будто он выиграл в национальной лотерее, взвесил все «за» и «против», пытаясь предусмотреть все препятствия, все опасности. И вот в начале ноября он решил наконец, что нашел выход.
Он подождал около двух недель. И вот однажды вечером, в понедельник, он вернулся домой, нагруженный пакетами, с делано сияющим лицом, несмотря на терзавший его страх.
— Что с тобой, Жюстен? Уж не решил ли ты, что сегодня Рождество?
— Терпение, дети мои…
— Что это, папа?
Сначала подарок для Биба — автомобиль, которым можно управлять как угодно с помощью ручки, соединенной с машиной тонким проводом.
— Неужели это мне, папа?
Доминика недоверчиво и встревоженно смотрела на него.
— А мне что, папа?
Для Жозе — портфель, какой она просила уже два года. С первого класса она ходила с одним и тем же не знавшим износа портфелем, который от времени стал серым и жестким.
Для Доминики он выбрал брошку, которой она как-то любовалась в витрине магазина на Елисейских Полях.
— Ты не находишь, что она очень подошла бы к моему голубому костюму? — заметила она тогда.
А себе Жюстен купил вожделенный перочинный нож с шестью лезвиями, отверткой, штопором и настоящей пилой. Ручка у ножа была из оленьего рога, точно такая, какой он восхищался в детстве на витрине оружейника.
— Вот вам, дети мои!.. Скажите спасибо лошадкам!..
— Лошадкам? — переспросила Доминика, не смея радоваться.
— Очень просто. Один наш клиент сказал мне в субботу утром, что у него есть точные сведения о фаворитах на скачках. Его зять там не то жокей, не то тренер, точно не знаю. Он спросил, согласен ли я рискнуть пятью франками, и я дал ему деньги, чтобы он поставил за меня. Я ведь ничего не понимаю в скачках. Даже не знал, на каких лошадей он собирался ставить… Представляешь мое удивление, когда сегодня днем приносит он мне более шестисот франков и заявляет, что мы выиграли… А поставь мы на тех же лошадей с указанием порядка прихода их к финишу, мы могли бы выиграть более двенадцати тысяч…
Доминика немного смягчилась, но была по-прежнему задумчива.
— Я слышал, что те, кто играет впервые, почти всегда выигрывают…
Жозе уже набивала свой новый портфель учебниками и тетрадями, а Биб пыхтел, стараясь запустить свой автомобиль.
— Папа, машина идет все время назад.
— Сейчас покажу, как надо…
Это заняло несколько минут.
— Надеюсь, Жюстен, ты не пристрастишься к скачкам?.. Видишь ли, я еще в детстве столько о них наслышалась…
Он знал историю, ставшую семейной легендой Лаво. Дедушка Доминики был владельцем первоклассного ресторана на улице Пти-Шан, в котором бывали известные журналисты, писатели, высший свет. В течение долгих лет ресторан считался модным, и многие финансисты, в жакетах и серых цилиндрах, по пути с биржи на ипподром заходили туда позавтракать.
— Сначала он играл от случая к случаю, ставил гроши, да и то лишь, когда ему подсказывали, на кого ставить… Потом захотел видеть, как бегут лошадки, и стал почти каждый день уходить из ресторана, оставляя все хозяйство на шеф-повара. Кажется, сначала дедушка крупно выигрывал. Шла даже речь о том, чтобы переоборудовать ресторан, на чем он, правда, только бы пострадал. Увы! До этого не дошло. Деньги улетучились… Три года спустя мой дед был уже только метрдотелем в своем бывшем ресторане, который перешел теперь к одному из служащих… А мой отец, получи он, как положено, ресторан по наследству, не был бы вынужден в четырнадцать лет поступать в «Вейлер» рассыльным.
Жюстен, принужденно улыбнувшись, попытался сострить:
— Тогда бы он не познакомился с твоей матерью…
Его теща работала гардеробщицей в том же заведении.
— Мой дед, — продолжала Доминика, — кончил жизнь в нищете: каждую неделю обходил своих детей, чтобы выклянчить у них немного денег… Он и умер на бегах в Сен-Клу, как говорят, от разрыва сердца, но я почти уверена, что от недоедания…
Кальмару приходилось действовать ловко и осторожно. Надо будет выбрать в следующий раз то, что особенно прельщало Доминику. Он попытался восстановить в памяти отдельные фразы, которые случайно роняют женщины в разговоре, вспоминал витрины, перед которыми жена особенно любила останавливаться.
Жюстен выждал две недели. Придя домой в понедельник, он ничего не сказал, но постарался придать лицу веселое выражение.
— Ты снова играл, Жюстен?
— Т-с-с! — таинственно пробормотал он, косясь на детей.
И позднее, уже в постели, пояснил:
— Зря я в прошлый раз рассказывал при них, как мне достались эти деньги. Хоть я и не считаю этот способ заработка аморальным, но лучше, чтобы они не слышали о деньгах, добытых с такой легкостью.
— Ты опять выиграл?
— Немного.
— Сколько?
— Достаточно для того, чтобы доставить тебе завтра приятный сюрприз.
Так, мало-помалу, он выдумывал себе порок, создавал порок-алиби, как он это называл.
— Кажется, я предпочла бы обходиться без сюрпризов.
— Послушай, Доминика, неужели ты считаешь нормальным упустить деньги, которые сами идут тебе в руки, деньги, которые никому не принадлежат, деньги вполне законные?
— Я тебе не раз говорила, что я думаю о скачках.
— А разве ты никогда не покупаешь билеты национальной лотереи?
Он нашел подходящий аргумент. Почти еженедельно, отправляясь за покупками, Доминика приобретала лотерейный билет и смотрела потом по телевизору таблицу выигрышей, держа этот билет в руках.
— Я ничего не выигрывала.
— Как же! А тысячу старых франков четыре года назад?
— После того, как за несколько лет накупила билетов больше, чем на тысячу…
— А если бы ты выиграла сто миллионов?
— Такое бывает только во сне…
— Однако каждую неделю кто-нибудь выигрывает такую сумму по национальной лотерее, не говоря уже о других лотереях.
Но до поездки в Венецию он и сам рассуждал так же, как Доминика.
На этот раз он подарил ей машину для мытья посуды. От радости у нее на глазах выступили слезы.
— Я знал, что ты это хотела. Ведь не секрет, что каждый вечер из-за мытья посуды ты опаздываешь на восьмичасовую телевизионную передачу. Отныне мы будем смотреть ее вместе.
Они укладывали детей в постель незадолго до восьми часов — это было на обязанности Жюстена — и проводили большую часть вечера у телевизора.
— Как мило, что ты подумал об этом… Но ты не будешь больше играть, дай слово! Сколько ты поставил?
— Как всегда, пять франков…
— А на прошлой неделе ты не играл?
— Проиграл пять франков. Тем не менее за три недели у меня получилось тысяча триста франков чистой прибыли.
— Твои коллеги знают об этом?
— Мой клиент не хочет, чтобы я об этом рассказывал. Ведь если узнают другие, появится конкуренция.
— Кто он такой?
— Я тебе о нем никогда не говорил, некий Лефер…
Так, за какую-то секунду он придумал имя человеку, который в его рассказах мало-помалу обретал жизнь.
— Чем он занимается?
— Закупает товары для спортивной секции большого парижского универмага… Крупное предприятие… Если какой-нибудь товар хорошо расходится, значит ему предрешен сбыт во всей Франции.
— Почему же он имеет дело с тобой, а не с Шалланом? Ведь ты, кажется, занимаешься только закупками за границей…
Опять пришлось импровизировать. Да еще рискуя допустить промах, произнести фразу или слово, которые нельзя произносить, которые могут повлечь за собой другие вопросы, а на них, быть может, не удастся ответить так, чтобы все выглядело правдоподобно.
— В первый раз, когда Лефер пришел к нам на авеню де Нейи, он искал новинки для английского универмага, на который он тоже работает. Естественно, что его направили ко мне. Тогда он стал ко мне обращаться и дальше. Конечно, Шаллан от этого не в восторге…
— Ты восстановил его против себя?
— Совсем нет. Все образовалось. Время от времени я его привожу.
— Лефера или Шаллана?
— Конечно Лефера… Если ты будешь все время меня перебивать, я никогда не кончу. Итак, я сказал, что время от времени я привожу Лефера в кабинет к Шаллану, более внушительный, чем мой… Ну а этот напыщенный дурак счастлив, что может похвастать своим баром, предложить аперитив. Он ведет себя с Лефером так, будто это его клиент, а я — только случайный посредник, который освобождает его от некоторых забот…
Да, получалось уж очень сложно. И Кальмар понимал, что дальше будет еще сложнее, что он должен быть всегда начеку и поступать, а особенно говорить, с крайней осторожностью.
Настроение у него опять испортилось. Первые покупки порадовали его — ему даже казалось, что он разорвал некий заколдованный круг, в котором долгое время был заключен.
Конечно, он мог иметь теперь небольшие карманные деньги, в которых никому не надо было отчитываться. И если бы пришлось объяснить, почему от него попахивает алкоголем — а теперь Кальмар пил аперитив регулярно утром и вечером, — к его услугам был Лефер.
Поскольку он не мог посещать кафе, которое находилось рядом с его работой, из опасения быть замеченным сослуживцами, как не мог оставлять машину на Елисейских Полях, Кальмар наметил для себя маршруты, чтобы можно было ненадолго оставить машину на одной из малолюдных улиц.
Он заходил в бар, заказывал аперитив, мгновенно выпивал его и нередко делал хозяину или гарсону знак «повторить».
Это преисполняло его лихорадочным возбуждением, ощущением опасности, возможности катастрофы, как во время преподавания в лицее, когда, начиная урок, он искал глазами Мимуна и спрашивал себя, какая стычка ему предстоит.
Он менял бары почти ежедневно, боясь, как бы его лицо не примелькалось в каком-нибудь заведении, как бы его не сочли завсегдатаем.
В один субботний вечер он демонстративно открыл газету на той странице, где печатались сведения о скачках, и, когда комментатор по телевидению заговорил о шансах на следующий день, Кальмар вытащил из кармана карандаш и стал записывать на полях.
— Что ты делаешь, Жюстен?
Он готовил почву на будущее. Ведь не мог же Лефер являться каждую неделю на авеню де Нейи. С другой стороны, Жюстен был с ним не настолько близок, чтобы получать у него сведения по телефону.
Ему совсем не нужны были крупные суммы. Он только испытывал необходимость в карманных деньгах, в даровых деньгах, как он их мысленно называл. Это помогало ему даже при общении с коллегами. Так, например, когда Шаллан начинал важничать, как собака на выставке, Кальмар с полным основанием говорил себе:
«Можешь пыжиться сколько угодно, старина. Я знаю, что ты — главный директор, что твой кабинет шикарнее моего, что ты имеешь право под любым предлогом отлучаться с работы, что ты купил себе шикарную квартиру в новом районе, близ Сен-Клу, где в распоряжении жильцов имеются бассейн и четыре теннисные площадки… Ты зарабатываешь вдвое больше меня, и твой сын поступил в прошлом году в Политехнический институт. Однако, несмотря на все это, ты еле-еле сводишь концы с концами. Уверен, что у тебя есть долги и что ты не слишком-то аккуратно платишь своему знаменитому портному.
А вот я — богат. Я могу выйти из конторы, купить гаванские сигары, сделать одну затяжку и раздавить сигару каблуком. Денег у меня куры не клюют. Так много, что я не знаю, куда их деть, и главная моя забота — как их истратить… Я богат, понимаешь, богат!»
Не будь Жюстен суеверным, он бы добавил: «Лопнуть можно от такого богатства!»
Доминика, вздохнув, прошептала:
— Ты больше не встречался с Лефером?
— Он уже сделал все заказы и теперь появится не раньше чем через несколько недель.
— И тем не менее ты собираешься играть на скачках?
— Завтра утром поставлю пять франков.
— Ты ставишь на лошадей, которых называли по телевидению как возможных победителей?
— Нет. Я просматриваю газеты и делаю пометки. А завтра утром буду действовать по наитию.
— Значит, мы не поедем в Пуасси?
— Ты не находишь, что это начинает надоедать? Летом я ничего не имею против. В хорошую погоду дети могут поиграть на воздухе. Но в ноябре — сидеть всем вместе за столом и ждать, не заглянет ли какой-нибудь посетитель…
— Ты меня тревожишь, Жюстен… Не знаю, что с тобой происходит, но с тех пор, как мы вернулись из Италии, тебя словно подменили… Вначале я думала, уж не болен ли ты и не пытаешься ли от меня это скрыть…
— Бьюсь об заклад, что ты звонила доктору Боссону.
— Да. И он спросил меня, какой у тебя аппетит, хорошо ли спишь и тому подобное. Потом сказал, что, если так будет продолжаться, он зайдет и осмотрит тебя… Ты уверен, что здоров?
— Конечно! Никогда в жизни так хорошо себя не чувствовал.
Кальмар решил прибегнуть к одной нехитрой уловке: стал покупать хлорофилловое драже, от которого быстро исчезает запах алкоголя. Только приносить драже домой было довольно опасно, так как Доминика, когда чистила его одежду, частенько выворачивала карманы.
Сначала, по наивности, Кальмар покупал ежедневно по пакетику драже в разных аптеках, а остатки к концу дня выбрасывал. Затем ему в голову пришло простое решение, в последнее время он стал так усложнять самые простые вещи. Ведь пакет с драже можно держать в ящике письменного стола. Если кто-нибудь и обратит на это внимание, он скажет, что принимает драже от изжоги.
— Я только прошу тебя, Жюстен, впредь не говорить о лошадях при детях.
— Разумеется! Кстати, завтра утром я отнесу свою ставку в одно из ближайших кафе под предлогом какого-нибудь дела.
— Жозе будет очень огорчена.
— Но не могу же я ее взять с собой.
— Ты бы мог не играть.
— А не кажется тебе, дорогая, что у меня и так не слишком много развлечений? Неужели ты предпочла бы, чтобы твой муж бегал за женщинами или каждый вечер ходил в кафе играть с друзьями в бридж или на бильярде? День-деньской я работаю… А затем самое большое для меня удовольствие — проводить время с тобой и детьми… Тебе не кажется, что можно простить мне такую маленькую слабость?
— Я просто не понимаю…
— Чего?
— Почему ты вдруг пристрастился играть на скачках.
— Потому что выигрываю…
— А когда проиграешь?
— Я потеряю только пять франков в неделю, стоимость двух пачек сигарет, которые я курю.
— Пожалуй, ты прав… Я знаю… Просто я думала, что ты сильнее…
Он добился своего: теперь его считали слабым.
Боб сидел на краю стола, без пиджака, в рубашке с засученными рукавами, с сигаретой, прилипшей к нижней губе. Придя на работу, он, как художник, сразу же снимал пиджак и оставался летом — в тенниске, зимой — в шерстяной рубашке с накладными карманами.
— Ты начинаешь меня серьезно беспокоить, старина Жюстен… Конечно, ты можешь сказать, что я вмешиваюсь не в свое дело, но при моем дружеском отношении к вам обоим…
— К кому?
— И к Доминике, и к тебе. Она еще ничего не знает?
Тут Кальмар не на шутку испугался:
— Что ты хочешь сказать?
— Послушай, идиот! Ведь твоя жена не наивнее меня, а я уже давно догадался. Кто она?
Жюстен все еще ничего не понимал.
— Могу даже сказать тебе, когда это началось, Я должен был бы сразу сообразить. Но это на тебя так не похоже, что все передумал, а до этого не додумался… Ты, видно, познакомился с ней, когда твоя жена и дети были в Венеции, а ты жил один в Париже… Или же — что вполне возможно — вы встретились в поезде?.. Ну что, угадал? Ты с ней познакомился в поезде? То-то ты был таким странным, когда вернулся!
Кальмар молчал, пытаясь сообразить, взвесить все «за» и «против».
— Признаешься?
— Мне не в чем признаваться.
— Однако и не отрицаешь?
— Что я могу тебе сказать?..
— Если бы ты стал советоваться со мной, я сказал бы, что это слишком заметно. Смотри сам: раньше ты никогда первым не уходил с работы, а, наоборот, задерживался дольше других, теперь же ты убегаешь, даже не простившись с товарищами, и зачастую под тем или иным предлогом уходишь раньше времени. То же происходит и во время обеда. Раньше ты болтал со мной на улице, спрашивал, приехал я на машине или пришел пешком… Что ты сказал?
— Ничего. Я слушаю.
— Затем ты так часто стал менять галстуки. Пристрастился к аперитиву. Брось! Не отрицай! От тебя несет алкоголем… Такого неисправимого пьяницу, как я, не проведешь. Я сразу распознаю человека, пропустившего две-три рюмки…
— Я никогда не пью трех рюмок…
— Ладно. Допустим, что на тебя так действуют две… А потом ты сосешь хлорофилловое драже, чтобы скрыть от жены…
— Ты рылся в моих ящиках?
— В этом не было нужды. Я просто видел, как ты совал их в рот, и почувствовал запах… Наконец, твой клетчатый пиджак!
Жюстен невольно заулыбался. Этот пиджак из настоящего шотландского твида был самым дорогим подарком, который он себе позволил. Кальмар мечтал о таком долгие годы, с самой юности. Когда он был преподавателем лицея, ему приходилось одеваться скромно, да и здесь Кальмар, как и большинство его коллег, исключая Боба, считал необходимым носить костюмы серых или синих тонов. Когда он явился домой в этом пиджаке, Доминика воскликнула:
— Неужели ты пойдешь в нем на службу?
— А почему бы и нет?
— В таком костюме не принимают клиентов…
— А я их и не принимаю…
— А Лефер? А другие, о которых ты мне говорил?
— Это не мои клиенты. Они приходят ко мне за советом. Им и в голову не придет, что я должен быть одет, как кассир в банке или администратор отеля. Кстати, коль ты уже заговорила о Лефере, он всегда носит пиджаки из твида…
Ткань, с виду грубая, была на самом деле очень мягкой. Такие пиджаки с темно-серыми брюками носят американские киноактеры, когда изображают настоящего мужчину, которого вокруг пальца не обведешь, человека храброго и независимого, спокойного и уверенного в себе.
— Скажи же мне, кто она? Одна из наших девушек? Мадлен?
Кальмар покачал головой.
— Ольга?
— Нет.
— Она работает здесь?
— Нет. Не приставай ко мне!
— Постой, постой! Уж не бедняжка ли Валери, которая сразу вскакивает с места, когда ты вызываешь стенографистку…
— Нет. Это не мадемуазель Денав.
— Ну, я в этом не так уж уверен. Во всяком случае, старина, советую тебе поразмыслить. Доминика тебя обожает. Она славная женщина и очень доверяет тебе. Если в один прекрасный день она узнает, что у тебя есть связь…
С ума сойти: Боб читает ему нотацию, защищая интересы Доминики, которая, прежде чем стать мадам Кальмар, была его любовницей!
— Не бойся. Я достаточно взрослый и умею себя вести.
— Как раз такой, как ты, и может влипнуть. Вот я — другое дело. У меня уже есть навыки. Женщины знают заранее, что со мной ничего серьезного не выйдет, несколько недель — и все, и бесполезно вешаться мне на шею. Ты же парень сентиментальный, и если попадется баба, которая вцепится в тебя, я не поручусь за дальнейшее…
— Но тебе и не придется за меня ручаться!
— Поступай как знаешь! Мое дело предупредить…
С этими словами Боб вышел из кабинета, а Кальмар даже потер руки от удовольствия, так его позабавила эта история.
Дома у него было алиби — скачки. Дома он был хорошим семьянином, внезапно охваченным страстью к игре, без которой он теперь не мог обойтись.
На работе же Боб, а скоро и все остальные будут считать его женатым человеком, отцом семейства, который стыдливо скрывает свою связь.
Тогда — пусть следят. И та и другая сторона все его странности и перемены в настроении будут относить за счет одного из этих пороков.
Без особого желания, а лишь стремясь выдержать намеченную линию поведения, Жюстен отправлялся каждый день за «Трибьюн де Лозанн» в один из четырех-пяти киосков, где, как он знал, продавали эту газету. Каково же было его удивление, когда однажды он прочитал на пятой странице:
Наши читатели, вероятно, помнят, что 20 августа текущего года молодая женщина, уроженка Цюриха, проживавшая в нашем городе, была найдена задушенной в своей квартире на улице Бюньон. По-видимому, преступление было совершено накануне.
Сегодня нам стало известно, что три дня назад сыскная полиция задержала одного выходца из Голландии для допроса по этому делу. Согласно последним данным, следователь Ла Паллю потребовал, чтобы его содержали в одиночной камере.
А как раз Кальмар стал приходить в себя, начал спокойно наслаждаться своими деньгами!
Что это за выходец из Голландии, и то, что он голландец, не свидетельствует ли о его принадлежности к международной гангстерской корпорации?
Человек, ехавший с ним в поезде, говорил с восточноевропейским акцентом и возвращался в то злополучное утро откуда-то из Белграда или Триеста.
Арлетта Штауб, если верить августовскому номеру «Трибьюн», работала маникюршей в отелях, где останавливались иностранцы.
«А я — француз», — хотелось ему добавить шутки ради.
«А теперь, дамы и господа, передаем спортивные новости… На велосипедных гонках…»
Дальше Кальмар не слушал. Он думал о голландце, о том, скажет ли он о чемоданчике и его содержимом, и если да, то ведь и через несколько месяцев может быть обнаружено, что мужчина в кремовом костюме, с чемоданчиком в руке, приезжал в такси на улицу Бюньон, затем поспешно вернулся на вокзал и выпил залпом две порции виски.
«И в будущее воскресенье, первое воскресенье декабря, в Мезон-Лафит состоятся последние бега этого сезона… Мы поделимся своими предположениями, как обычно, в субботу, но уже сегодня можно сказать, что кобыла Майская Красавица, которая пришла второй в состязаниях в…»
Он ясно расслышал: последние бега в этом сезоне. Это значит, что теперь, в течение более или менее долгого времени, он не сможет ничего выигрывать?
Тоже скверно, так как он уже свыкся со своим положением игрока. В субботу вечером, во время передачи фильма или спектакля, он усердно делал пометки на странице газеты, где сообщалось о конных состязаниях, а в воскресенье утром уходил из дому один, почти всегда пешком.
— В каком агентстве ты получаешь свои выигрыши? — спросила Доминика.
— Я меняю агентства каждое воскресенье. Вот почему иногда я еду в машине, а иногда иду пешком. Если бы я ходил в одно и то же место, другие заметили бы, как мне везет, и начали бы ставить на тех же лошадей. Кроме того, лучше, чтобы о выигрыше никто не знал, а то еще дойдет до налогового инспектора.
— Ты думаешь, что о выигрышах нужно заявлять?
— Не знаю. Попробую осторожно разузнать об этом.
Еще один промах. Ведь Доминика была настолько щепетильна, что могла заставить его заявить о выигранных суммах, если это положено по закону.
Поскольку скачки были последними в сезоне, нужно сделать вид, что он сорвал большой куш, обеспечить себя на дальнейшее. В воскресенье, когда Кальмар вернулся домой, они отправились в Пуасси, где не были уже несколько недель. Днем, когда он, как обычно, дремал, в комнату вошла Доминика:
— Послушай, Жюстен, ты не можешь мне сказать, на каких лошадей ты ставил?
Он с усилием улыбнулся:
— Ни за что, дорогая. Нельзя задавать такой вопрос играющему на скачках. Мне кажется, что, если бы я на него ответил, счастье отвернулось бы от меня. Во всяком случае, мне бы так казалось, и я отныне не смог бы выбирать лошадей, полагаясь только на свою интуицию.
— Ты ставил на Майскую Красавицу?
— Да… Это одна из фаворитов…
— И на Жерминаль?
— Кто тебе сказал про Жерминаль? Мне казалось, что ты никогда не читаешь в газете раздел скачек.
— А я и не читаю, но об этом только что сказали по радио. Ты ставил на нее?
— Может быть.
— И на Дьяволицу? Быстрее отвечай…
— Я тебе повторяю: может быть.
— Если ты ставил на этих лошадей и в этом порядке, ты выиграл бешеные деньги… Две тысячи семьсот с чем-то франков за один франк…
— Ничего удивительного.
— Посмотри быстрее…
— Ни к чему. Я на них ставил.
— Все-таки, прошу тебя, Жюстен, посмотри…
Она была еще в большем возбуждении, чем он. К счастью, у него в карманах всегда были билеты, а его жена не способна была разобраться в дырочках, которыми обозначали ставку.
— Ну, вот… Майская Красавица, Дьяволица, Жерминаль, Лусто и Гаргамель…
— Но ты перечислил пять… Потом ты поставил Дьяволицу на второе место…
— Ошибся… Клянусь, что я играл именно в таком порядке, а то, что я ставил на пятерых, ничего не меняет.
— Сколько же ты поставил?
— Десять франков…
— А я думала, что ты ставишь не больше пяти за раз.
— А сегодня поставил десять…
— Иначе говоря, ты выиграл больше двадцати тысяч франков?
— Совершенно верно… Послушай, дорогая, как только я получу деньги, знаешь, что ты сделаешь?
— Я так рада, и в то же время совесть не дает мне покоя. Как бы мне хотелось, чтобы эти деньги достались нам другим путем! Я не могу не думать о дедушке. Меня удивляет, что ты так спокоен…
— Может быть, потому, что я не настоящий игрок и не рискую плохо кончить. Итак, завтра или послезавтра ты пойдешь и купишь себе хорошую шубу…
— Ты с ума сошел!
— Я же не говорю — из норки…
И он добавил с наигранным смешком:
— И не из шиншиллы… Я не знаю, что тебе нравится… Как-то ты говорила о леопарде…
— Это не для зимы… Кроме того, леопард очень броский… Это хорошо для женщины, у которой три или четыре шубы…
— Тогда какую же?
— Сказать тебе, о какой я мечтаю? Такая шуба, даже высшего качества, стоит не очень дорого… Из дикой кошки… Они снова в моде… Они очень легкие и скромные…
— Еще ты себе купишь костюм за триста тридцать девять франков на авеню Ваграм. А остальное…
— Остальные деньги, вернее, часть из них — ведь нужно подумать и о будущем — мы истратим на ремонт квартиры. Давно уже пора привести квартиру в порядок…
Впервые с тех пор, как они стали проводить воскресные дни в Пуасси, она, краснея, как девушка, закрыла дверь на задвижку и легла рядом с мужем.
— Ты не будешь больше играть? Обещаешь?
Кальмар купил себе новый костюм, новое пальто и новую шляпу, но это его нисколько не радовало, более того: ему почему-то стало стыдно, когда он во всем новом пришел на работу.
Чтобы избежать насмешек Боба, потешавшегося над его пиджаком в клетку, Кальмар заказал скромные, но очень дорогие вещи и, внутренне потешаясь, даже обратился к знаменитому портному Шаллана.
Когда он был подростком, ему приобретали все новое раз в год, на Пасху, — только пальто покупалось на праздник Всех Святых.
Детям Кальмар купил новую одежду, и они — так же как радио и телевидение — только и говорили теперь, что о Рождестве. Впрочем, приближение праздника уже чувствовалось; во всех витринах были выставлены елки, через торговые улицы протянуты светящиеся гирлянды, а перед собором Парижской Богоматери стояла гигантская ель, самая большая в мире, как утверждала пресса.
Доминика была в восторге от своей шубы из дикой кошки, и в этой шубе и в новой шляпке, которая очень шла к ее светлым волосам, молодая женщина выглядела еще более хрупкой и миловидной. В облике ее появилась какая-то нежность и мягкость, она напоминала щеголих со старинных гравюр, закутанных в меха и сидящих в санях, зябко засунув руки в муфту.
Но была ли она и в самом деле так нежна и мягка?
Конечно, она беспокоилась о здоровье мужа, тревожилась, когда видела, что он взвинчен или подавлен, а это теперь случалось с ним нередко, хотя он и сам не мог бы объяснить почему.
Это был уже не только страх перед тем, что лозаннская история может плохо кончиться. Мысль о банкнотах, лежавших в чемоданчике, отошла у него на задний план. Он уже по привычке каждые четыре-пять дней машинально переносил чемоданчик с одного вокзала на другой и, случалось, по ошибке отправлялся не на тот вокзал — вместо Лионского, где лежали его сокровища, ехал на Сен-Лазарский, а потом вдруг спохватывался.
Он пил ради того, чтобы пить, и, по мере того как приближались праздники, настроение у него становилось все более подавленным.
— Нет, дети мои, мы не можем ехать в горы. У вас есть каникулы, но ведь у взрослых их нет.
Биб продиктовал сестре длинный, на целую страницу, список подарков, которые ему хотелось бы получить к празднику, в том числе, конечно, и рыцарские доспехи, которые он видел в «романах с продолжениями», передававшихся по телевидению.
— Теперь, когда наш папа зарабатывает много денег…
Чтобы объяснить причину появления всех обновок, мать им как-то сказала:
— Ваш папа так хорошо работал, что патрон решил повысить ему жалованье.
— Мама, а что значит «повысить»?
— Теперь папа будет получать каждый месяц больше.
— Значит, мы скоро переедем на другую квартиру?
— Почему вдруг тебе это пришло в голову?
Биб, конечно, вспомнил разговор родителей, полагавших, что их никто не слышит. Они часто предавались мечтам о том, что, «когда будут богаты», купят домик в окрестностях Парижа или квартиру в новом доме, как у Шаллана.
А Жозе сказала отцу, отведя его в сторонку:
— Спасибо, папа, за все, что ты для нас делаешь, только я не хочу, чтобы ты сильно уставал.
Девочка замолчала, а потом со смущенным видом добавила:
— Не смейся, если я говорю глупости. Я всегда о чем-нибудь думаю и очень часто о тебе. Правда ли, что от усталости можно умереть?
— Кто это тебе сказал?
— Никто. Просто я часто слышу, как мама говорит, вздыхая: «Я умираю от усталости». А ведь у мамы не так много работы и не так много забот, как у тебя. Служить труднее, чем учиться в школе, верно? Но и в школе, особенно когда мы занимаемся арифметикой, я иногда так устаю, что даже хочется плакать, и я спрашиваю себя, не умру ли я сейчас, вот положу голову на парту и умру… Скажи, так никогда не бывает?
— Успокойся, детка. Хоть мама вам так и говорит, когда вы вечером очень шумите, но у меня на работе не труднее, чем у вас в школе…
Погода была пасмурная. Часто шли дожди. Даже и в сухую погоду небо было белесое и ветер гнал по улицам пыль.
Кальмару было грустно — неизвестно почему, и он чаще обычного вспоминал о занятиях в лицее Карно, о жизни, которую тогда вел и которой положил конец какой-то Мимун.
Кем он стал, этот Мимун? Достиг ли он, как отец, высоких чинов и сделал политическую карьеру? Может быть, в один прекрасный день он станет министром? Что ж, вполне возможно, но мысль об этом почему-то огорчала Кальмара.
Было время, когда тайна, которой он вынужден был окружать свои поступки — ведь он не мог даже просто развернуть «Трибьюн де Лозанн», — возбуждала его. Но теперь он задумывался над тем, стоит ли так продолжать.
И еще он часто думал о том… Но эту мысль трудно выразить. Из всего огромного состояния, лежавшего в чемоданчике, купленном на бульваре Бомарше, он вытащил за все время только несколько купюр. А там лежало еще столько, что можно было купить десять домов в деревне или десять квартир, как у Шаллана. Вся семья могла бы жить на юге, а он мог бы ничего не делать, разве что заниматься рыбной ловлей.
Никогда, даже в детстве, он не ходил на рыбалку — может быть, из-за профессии отца и из-за того, что самого его звали Червяк.
И сейчас он испытывал даже не огорчение. А скорее усталость, меланхолию, которую он бы назвал «космической».
Он жил в городе, где было более пяти миллионов мужчин, женщин и детей. Четыре раза в день он вливался в поток машин, направлявшихся неизвестно куда. Каждый куда-то ехал. Куда-то спешил. Каждый работал, чтобы купить себе ту или иную вещь. По телевидению восхвалялись прелести зимнего спорта, путешествия по Средиземному морю и по другим не менее соблазнительным местам.
Но после поездки в Венецию мысль о Средиземном море вызывала в нем отвращение. Он никогда не занимался зимним спортом и не представлял себя на лыжах, ведь он бы падал каждые пять метров, к великой радости детей.
Он предпочитал сидеть у себя на квартире на улице Лежандр, хотя это была не совсем его квартира. Она была записана не на имя Кальмара, а на имя Лаво.
Доминика по отцу была Лаво и продолжала ею оставаться. Доказательство: ее страх, что он начнет играть на скачках, как играл ее дед, который с таким же успехом мог потерпеть крах из-за своей нерадивости.
Лаво не были интеллигентными людьми, и уж, во всяком случае, не был таким отец Доминики. У них были свои устои, семейные устои, которые не подлежали критике.
«Я… Мои дети… Я говорю…»
«Я… Я говорю…» Это было безапелляционно. Голос разума, жизненного опыта.
Кальмар содрогался при одной мысли, что надо ездить к ним каждое воскресенье и проводить у них Рождество вместе с завсегдатаями заведений, совсем чужими ему, Кальмару, но близкими папаше Лаво.
Короче говоря, Кальмару надоело все это, и он часто думал о том, стоит ли надевать новый костюм и новое пальто, — он чувствовал себя в них как на маскараде.
И только мадемуазель Денав, самая уродливая из машинисток, смотрела на него с благоговением и не упускала ни малейшего повода, чтобы забежать к нему в кабинет.
Сначала она тоже была влюблена в Боба. Как и Доминика! Жюстен всегда удивлялся, чем это Боб так прельщает женщин.
Ведь и Кальмар когда-то был холостяком. Но у него было мало интрижек, чаще — короткие связи, длившиеся от одного дня до недели, которые приходилось срочно прерывать, так как женщины начинали претендовать на что-то более серьезное. А с Бобом они и не заговаривали о свадьбе. Они были веселы, жизнерадостны, старались ему понравиться, несмотря на то что он особенно на них не тратился. Боб никогда не спрашивал: «Где бы ты хотела пообедать?»
Он водил их в ресторан по своему выбору и сам заказывал, что ему вздумается. И никогда не спрашивал, как бы им хотелось провести время. Он делал то, что хотел, А когда ему надоедала очередная подруга, он легко избавлялся от нее с помощью какой-нибудь уловки.
Но был ли Боб счастлив? Жюстен подозревал, что нет, при всем его закоренелом эгоизме.
А был ли счастлив сам Кальмар? Уж во всяком случае, не после Венеции и этой страшной истории в поезде. До сих пор он не задавался таким вопросом или же делал это крайне редко, заставляя себя думать о чем-нибудь другом, о тысячах мелочей, о своей семье или работе.
Так оно и будет… Жозе, у которой уже стала наливаться грудь, подрастет еще больше, станет девушкой и заявит о своем праве гулять по вечерам с мальчиками или с подругами.
«Ты ей это разрешаешь, Жюстен? Ты не находишь, что так может вести себя только девушка, чьи родители не смотрят за своими детьми и позволяют им танцевать до полуночи?»
А сама Доминика? Что она делала до полуночи, когда он познакомился с ней? Спала с Бобом. Иногда даже оставалась у него до самого утра и прямо от него шла на работу, в магазин перчаток на бульваре Сен-Мишель. А все благодаря подруге, у которой ей разрешалось ночевать один или два раза в неделю.
Его же она заставила целый месяц ждать.
«Видите ли, Жюстен, я еще не уверена, что люблю вас… Вы хороший товарищ… Рядом с вами чувствуешь себя уверенно… Вы производите впечатление солидного человека, на вас можно положиться…»
А Боб? Да разве она спрашивала себя, любит его или нет? Конечно нет!
В сущности, она с первого дня поняла, что Кальмар для нее подходящая партия, что это будущий муж, а не просто мужчина, не случайный любовник, и испытывала его.
Кальмар не сердился на нее за это. Он полюбил ее. Он к ней привык. Он боялся причинить ей огорчение. Можно это назвать любовью или нет?
А еще он боялся ее слишком проницательного взгляда, ее манеры задавать самые щепетильные вопросы в самый неожиданный момент.
— На работе не заметили, что ты изменился?
— А разве я изменился?
— Брось, Жюстен. Ты это сам прекрасно знаешь. Полагаю, что всему виной деньги, которые ты выиграл на скачках… Мне только непонятно одно… Ты уже был другим, когда мы с детьми вернулись из Венеции… Может быть, ты уже тогда играл?
— Вероятно… Пожалуй, да… Я точно не помню, когда начал…
— Ты уже знал тогда Лефера?
— Конечно, и давно…
— Однако он раньше не подсказывал тебе, на какую лошадь ставить.
— Он не каждую неделю имеет такие сведения… А может быть, он ничего не говорил мне еще и потому, что не очень хорошо меня знал…
— Ты когда-нибудь скрывал от меня выигрыши?
— Не помню, дорогая… Если да, то очень маленькие суммы…
— Но все-таки, значит, ты способен от меня что-то скрыть.
А она сама? Была ли она уверена, что ни разу ничего не скрыла от него за тринадцать лет семейной жизни?
— Это так странно…
— Что тебе кажется странным?
— Ты… Все это… Вот уже две недели, как меня мучат сомнения… Все эти деньги, которые на нас неожиданно свалились… Я убеждаю себя, что было бы глупо не воспользоваться ими для себя, для детей… Признаюсь, мне доставило удовольствие купить себе шубу, которую иначе я не смогла бы еще много лет приобрести… Теперь…
— Что теперь?
— Ничего…
Доминике хотелось заплакать, а Жюстену — сжать ее в своих объятиях и тихонько сказать: «Ты права… Видишь ли, дорогая, все обстоит не так… Лучше сказать тебе правду… Мне слишком тяжело носить ее в себе… Бывают минуты, когда мне хочется закричать, раскрыться первому встречному на работе, на улице, в одном из тех бистро, куда я хожу ежедневно, чтобы, запершись в уборной, читать швейцарскую газету… Я богат, Доминика, но не знаю, что делать с этими деньгами. Я даже не знаю, имею ли я право осторожно тратить их и не рискую ли я каждую минуту получить пулю в голову или очутиться в тюрьме… Хотя и ничего не сделал плохого!»
Подтверждение того, что он подвергается риску, Кальмар обнаружил на следующий день в газете «Трибьюн».
В предыдущем номере мы сообщали об аресте голландского подданного по делу, связанному с убийством маникюрши, проживавшей в нашем городе по улице Бюньон, Следствие поручено вести судье Ла Паллю.
И вот по истечении нескольких дней этот человек, ни в чем не признавшись, повесился в своей одинокой камере на жгуте, скрученном из рубашки.
Речь идет о Никола де В., тридцати пяти лет, маклере по продаже драгоценностей, проживавшем последнее время в Амстердаме.
Подсудимый был женат, имел троих детей. Допрошенная нидерландской полицией жена заявила, что муж ее по роду своей деятельности часто ездил за границу. Где он был 19 августа, она не помнит, но, насколько ей известно, в Швейцарии он не бывал больше года.
И этот женат. И не двое, а трое детей. Повесился в одиночке, скрутив жгут из рубахи!
А что, если он повесился не сам? А вдруг его повесили? Может быть, не было другого выхода, чтобы избежать нежелательных показаний?
Нежелательных для кого? Может быть, где-то припрятаны другие деньги, в других камерах хранения, на других европейских вокзалах?
Кальмару было невмоготу. Все ему опротивело. Хотелось пойти в полицию, чтобы раз и навсегда избавиться от этих бешеных денег. И если он этого не делал, то только ради жены и детей.
Он даже не знал, какая бы его постигла кара. Впрочем, ему все равно не поверили бы. Ведь даже Доминика ему не верила. Не верила уже давно. Неделями, месяцами она следила за ним, пытаясь каверзными вопросами поймать его на противоречиях. Кто же тогда ему поверит? Боб? Тот по-прежнему подтрунивал над Кальмаром, когда заходил к нему в кабинет, но заходить стал все реже и реже, и если отпускал шуточки, то чувствовалось, что уже без всякого энтузиазма.
— Ты стал почти так же великолепен, как наш неотразимый главный директор… Что с тобой, старина?.. Ты получил наследство?.. Знаешь, нужно будет в один из ближайших вечеров вместе пообедать… Возьмем с собой мою новую подружку… И конечно, Доминику… Не беспокойся, на этот раз дама у меня воспитанная и ничего бестактного себе не позволит. На мой взгляд, она даже слишком воспитанная и перед тем, как раздеться, требует, чтобы я погасил свет… Ну и потеха! А как только окажется нагишом, ей уже все равно, хоть все лампы зажигай… Знаешь, чем занимается ее отец? Налоговый инспектор… Хорошенькое знакомство! Жаль, нельзя ему сказать, что я из породы тех…
Жюстен не смеялся, даже не улыбался.
— Как поживает Доминика?
— Прекрасно!
— Как дети?
— Тоже очень хорошо.
— А ты сам?
Боб расхохотался и, не дожидаясь ответа, продолжал:
— Тебя, старина, если бы я верил врачам, я направил бы к психиатру… Он, без сомнения, найдет у тебя какой-нибудь комплекс. Надеюсь, только не эдипов… Между нами говоря, я так толком и не знаю, что это за эдипов комплекс… А все по недостатку образования… Шутки в сторону, — продолжал Боб, — ты должен обратить внимание на свое здоровье… Все удивляются, не могут понять, что с тобой происходит… В один прекрасный день ведь все откроется… А пока знай, что я с тобой и готов выслушать признания не только на подушке…
А месье Боделен ничего ему не говорил, только наблюдал за ним украдкой и со вздохом выходил из кабинета. Патрон не переносил, если кого-то из служащих не было на месте, и совсем уже терпеть не мог больных и меланхоликов.
— Не преувеличивайте, друг мой, не преувеличивайте… — любил говорить он.
Боделен не любил присутствовать при расправах. Он поручил Шаллану уволить стенографистку, которая во время диктовки без всякой причины вдруг ударилась в слезы.
И только через год, когда эта женщина умерла, стало известно, что она была обречена на смерть от лейкемии и страдала, сознавая, что оставляет мать без всяких средств к существованию. Чего только не случается в жизни!
В пятницу Кальмар, не дожидаясь окончания работы, сказал, что идет к зубному врачу, и ушел. Нужно было переправить чемоданчик на другое место.
На этот раз настал черед Восточного вокзала. Как назло, ни близ конторы, ни близ дома не было ни одного вокзала, и Кальмару приходилось иной раз дважды в неделю проезжать по самым многолюдным кварталам Парижа.
В тот вечер он был в особенно подавленном настроении и чуть не сбил с ног продавца газет, пробиравшегося между машинами в неположенном месте.
Кругом было так многолюдно, что у Кальмара не хватило мужества везти чемоданчик на другой вокзал. Толпы мужчин и женщин в башмаках на толстой подошве и разноцветных свитерах с лыжами на плечах приступом брали поезд. Кто-то оцарапал ему лыжей щеку.
Наклонившись к автомату номер 27, он вынул чемоданчик, прошел в другой ряд, опустил монету в скважину номера 62 и положил туда свое богатство.
Он даже не стал оглядываться. Вот уже несколько дней, как он решил плыть по течению, полагаясь на волю случая, и даже дошел до того, что стал подумывать, не держать ли чемоданчик на запоре в стенном шкафу своего рабочего кабинета.
Надо будет поразмыслить над этим на свободе. Надо сказать, что теперь у него вошло в привычку тщательно обдумывать каждый свой шаг.
Это стало манией. Он делал это машинально, будто в голове у него был установлен моторчик, который всегда работал, даже ночью. Теперь он частенько в ужасе просыпался, увидев во сне новую опасность, мысль о которой раньше не приходила ему в голову.
Он пригнулся, закрыл автомат и положил ключ в карман, а когда выпрямился, заметил рядом с собой мадемуазель Денав.
— Собираетесь куда-нибудь ехать, месье Кальмар?
На секунду потеряв над собой власть, он сглупил.
— Вы следите за мной? — спросил он.
— Нет, что вы. Разве вы не знаете, что мы с мамой живем в Ланьи и я каждый день уезжаю с этого вокзала?
Нет. Он никогда не интересовался, что делала Валери после работы. Она смотрела на него пристально и в то же время с покровительственной нежностью.
— Вы так разрумянились! Должно быть, очень спешили. Я тоже сегодня ушла пораньше и доехала на метро…
Кальмару вдруг захотелось все ей рассказать. Он знал, что это безумие, но ничего не мог с собой поделать. Ему невмоготу было это молчание, этот нелепый влюбленный взгляд, которым она обволакивала его. Можно было подумать, что, захватив его врасплох, она испытывала такое же чувство умиления, как при виде мальчика, тайком подобравшегося к банке с вареньем.
— Я провожал друга, в ту минуту, когда поезд тронулся, заметил, что в руках у меня остался его чемоданчик. А он и так нес два чемодана.
Не видела ли она, как он вынимал чемоданчик из первого автомата?
— Я очень рада, что встретила вас, месье Кальмар. Ведь это совсем иначе, не то что видеть вас на работе…
— До свидания, мадемуазель Денав…
— До свидания, месье Кальмар… Впрочем, стойте… Я давно собиралась вам сказать, да все не решалась… Здесь, в толпе, это проще… Мне хочется, чтоб вы знали, что в моем лице вы имеете друга, что лучшего друга, чем я, у вас нет, что я пошла бы на все, чтобы вам помочь…
И, не дожидаясь его ответа, его реакции, она бросилась на платформу и затерялась в толпе лыжников в спортивных костюмах.
— Месье Кальмар!..
— Что, мадемуазель?
Она так робко вошла к нему в кабинет, что он даже не сразу заметил ее и вздрогнул от неожиданности. В руках у мадемуазель Денав был блокнот для стенографирования и карандаш.
— Вы не забыли, что я сказала вам вчера на вокзале?
Он смущенно пробормотал, глядя куда-то в сторону:
— Кажется, помню…
— Я хочу еще добавить, что это не слова, брошенные на ветер.
Визит ее был, конечно, заранее обдуман. На ней было платье, которое Кальмар никогда еще не видел, а на лице гораздо больше косметики, чем обычно. Если лицо ее не стало более привлекательным, то облегающее платье подчеркивало формы, которых он раньше просто не замечал.
— Я должна с вами поговорить, месье Кальмар… Это крайне необходимо.
— Я вас слушаю…
— Не сейчас… Ведь каждую минуту сюда может кто-нибудь войти…
Она улыбалась ему с видом сообщницы, умеющей держать язык за зубами, уверенной, что он оценит ее сдержанность…
— Вот о чем я подумала… Сегодня суббота… После полудня здесь никого не будет…
— Разве только патрон…
— Месье Боделен уехал в Брезоль и вернется лишь утром в понедельник. Я сама печатала письма и телеграммы, в которых он назначал деловые свидания…
Он смотрел на нее, пораженный, не понимая, к чему она клонит.
— Вы можете сказать жене, что у вас срочная работа и вам пришлось задержаться… Я же договорилась с месье Шалланом…
— О чем договорились?
— Я сказала ему, что не успела закончить работу и что мне удобнее остаться часа на два в субботу, чем после рабочего дня на следующей неделе.
— Но…
— Давайте в два часа?
Можно было подумать, что он давно этого домогался и она назначила ему наконец вожделенное свидание.
— Вы хотите сказать…
— Я понимаю… вы смущены… Но вы увидите… Итак, до скорой встречи…
Он даже забыл купить «Трибьюн де Лозанн» и, выпив на этот раз не две, а целых три рюмки аперитива, пренебрег хлорофилловым драже, хотя оно и лежало у него в кармане пиджака.
— Что с тобой, Жюстен? — спросила Доминика.
— Ничего. Только мне придется снова пойти в контору. Мы получили новый каталог «Сирс-Робак». В этом году он весит не менее килограмма, а патрону нужно, чтобы в понедельник утром я ему уже представил список новинок…
— Вот как! Впрочем, все равно льет дождь…
Он сразу понял смысл ее ответа.
— Что бы ты делал дома? По телевизору нет ничего хорошего, а я обещала детям свести их позавтракать к Клемане…
Жюстен рассеянно поел, через двадцать минут был снова на авеню де Нейи и спросил швейцара:
— Мадемуазель Денав пришла?
— Нет, месье, а разве она должна прийти?
— Мы должны закончить срочную работу… Вы не видели патрона?
— Он уехал с месье Марселом около десяти часов…
Кальмар шагал взад и вперед по кабинету, сконфуженный, обеспокоенный, понимая всю смехотворность ситуации. А разве не был он смешным всю жизнь, разве не потешались над Червяком еще в детском саду?
На лестнице раздались ее шаги, и, остановившись посреди кабинета, он услышал, как она копошится в своей комнате. Затем дверь открылась…
— Послушайте, Жюстен… Я знаю, что не должна вас так называть, но сегодня не могу иначе…
Она была возбуждена, взволнована, пальцы ее теребили платок с каймой из тонкого кружева.
— Видите ли, я не могу спокойно жить, зная, что вы несчастны… Вы понимаете? Я уверена, что вы не могли не заметить, что я люблю вас, и ничего не сделали, чтобы меня отвадить…
Кальмару показалось, будто он вдруг попал в густой туман. До него доносились слова, он понимал их смысл, не постигая реальности происходящего. Ему хотелось крикнуть: «Да вы сошли с ума! Вы просто рехнулись…»
Взять пальто, шляпу, выбежать на свежий воздух, к нормальным людям, которые не будут говорить ему такое…
— Все на работе жалеют меня оттого, что я одна, но они не понимают, что никто так не одинок, как вы… Верно, Жюстен?
— Не знаю… Ничего не могу понять…
— Бросьте, вы все прекрасно понимаете… Вот уже несколько месяцев, после возвращения из отпуска, вы все время ищете, кому бы довериться… Ведь ужасно держать на душе такую тайну. Вы должны были прежде всего подумать о жене, о вашем друге Бобе, мало ли о ком, но вы не смогли…
Она была так взволнована, глаза ее блестели, и чувствовалось, что она вот-вот заплачет…
— Из всех машинисток вы стали отдавать предпочтение мне… Вы меня изучали… Такое не может пройти для женщины незамеченным… Много раз вы хотели мне что-то сказать…
— Уверяю вас, мадемуазель…
— Молчите!.. Если бы я рассказала вам, что мне известно…
— А что вам известно?
— Возможно, я знаю и не всю правду, но об остальном догадываюсь…
— Вы думаете, что у меня роман?
— Не теперь!.. Вероятно, это было в конце августа, в начале сентября… Вы познакомились с ней в Венеции или в поезде на обратном пути… Вы вернулись совсем другим… Из-за этой женщины вам понадобились деньги… Простите меня… Я вмешиваюсь не в свои дела, но ведь я не виновата, что люблю вас, что вы единственный мужчина, к которому меня влечет…
Она была на расстоянии не более метра от него и вдруг зарыдала навзрыд.
— Вот что я хотела вам сказать с глазу на глаз… Я точно не знаю, где вы взяли деньги, но я подозреваю… Вы настолько порядочны, что вас больше мучит не то, что это может открыться, а то, где взять деньги, чтобы возместить… Так вот, послушай, Жюстен…
Она перешла на «ты». Она шагнула к нему. Она бросилась ему на грудь и, обливаясь горючими слезами, сказала:
— У меня есть сбережения, но они мне не нужны. Мы с мамой всегда жили очень скромно. Поскольку я никогда не выйду замуж…
Он не решался высвободиться. Он был взволнован, но не ее словами, а внезапно нахлынувшей жалостью к самому себе.
— Ты сможешь мне вернуть потом… Но ты вновь обретешь покой и хорошее настроение… Ты полон сил, ты это прекрасно знаешь, и было бы ужасной нелепостью поддаваться унынию из-за какого-то мелкого грешка…
— Но…
— Чемоданчик. Вчера. На Восточном вокзале…
Она глядела на него сквозь слезы и вдруг прильнула к его губам своими жадными неопытными губами.
— Тише!.. Молчи!.. Сейчас ты мне все расскажешь, не так ли?.. И мы вместе обсудим, как быть…
Она стала осыпать его поцелуями. Несмотря на небольшой рост и миниатюрное сложение, она оказалась удивительно сильной, и они оба упали на ковер.
— Возьми меня, Жюстен! Умоляю!.. Я так давно ждала этой минуты…
Голова пошла кругом. Он больше ничего не сознавал. Его рука скользнула по ее горячему бедру, и, когда он овладел ею, она закричала от боли.
В тридцать два или тридцать три года она была девственницей. Ему стало стыдно, но она с такой силой прижалась к нему, что он не мог высвободиться, не мог вздохнуть.
Когда же она обмякла и он поднял голову, то увидел на ковре мужские ботинки, ноги, затем пиджак и, наконец, невозмутимое лицо месье Боделена. Он неловко поднялся, а мадемуазель Денав продолжала лежать на полу, потом поднялась и медленно опустила платье.
— Простите, месье Боделен…
Только тут Кальмар увидел всю нелепость ситуации, нелепость всего, что произошло после поездки в венецианском поезде, нелепость всей своей жизни, а может быть, и жизни других смертных.
И как тогда, когда он дал пощечину Мимуну, не было времени, чтобы он мог осмыслить свои действия, взять себя в руки. Он бросился к окну, неловко открыл его и шагнул. Шел дождь. Мостовая была словно глянцевая. Он услышал крик, почти такой же, какой испустила, отдавшись ему, мадемуазель Денав, и среди хаоса пятен вдруг увидел тоненькую фигурку девочки в красном, которая взмахнула рукой, продолжая посасывать трубочку с мороженым.
Он выпустил из рук газету, и она развернулась у него на коленях, а потом медленно соскользнула на натертый паркет. Со стороны могло бы показаться, что он задремал, если бы из-под опущенных век не виднелись время от времени щелочки глаз.
Интересно, поддалась ли на обман жена? Она вязала, сидя в низком кресле по другую сторону камина. Она никогда не подавала виду, что следит за ним, но он давно знал, что от нее не ускользает ни одно его движение, вплоть до едва заметного подрагивания мускулов.
Напротив с высоты подъемного крана обрушивался вниз ковш со стальными челюстями и тяжело скреб землю, а рядом с ним громыхала железом бетономешалка. При каждом толчке дом ходил ходуном, и жена каждый раз вздрагивала, прижимая руку к сердцу, словно этот грохот, в сущности уже привычный, пронизывал ее до мозга костей.
Они следили друг за другом. Для этого им не нужно было смотреть. Они следили друг за другом годами, исподтишка внося в эту игру все новые уловки.
Он улыбался. Черные мраморные часы с накладными узорами из бронзы показывали без пяти пять; можно было подумать, что он считает минуты, секунды. На самом деле он отсчитывал их машинально, дожидаясь, пока большая стрелка займет вертикальное положение. Тогда шум от бетономешалки и подъемного крана сразу оборвется. Закутанные в дождевики люди с мокрыми лицами и руками на мгновение замрут, а потом пойдут к дощатому бараку, построенному на углу пустыря.
Был ноябрь. С четырех пополудни они работали при свете прожекторов, которые потом сразу выключались, и тогда немедленно, без перехода становилось темно и тихо, и в тупике светил только один-единственный фонарь.
У Эмиля Буэна от жары разомлели ноги. Приоткрывая глаза, он видел, как по чуркам в камине пробегают огоньки, то желтые, то с синеватой сердцевиной. Камин был из такого же черного мрамора, что часы и канделябры с четырьмя свечами каждый, стоявшие по обе стороны от часов.
В доме все было тихо и неподвижно, словно на фотографии или на картине, только шевелились руки Маргариты да слабо позвякивали вязальные спицы.
Без трех минут пять. Без двух пять. Неспешно, тяжело рабочие потянулись к бараку переодеваться, но подъемный кран еще работал, и к лесам, выросшим до уровня второго этажа, еще поднимался последний ковш, полный бетона.
Пять без одной минуты. Пять ровно. Стрелка задрожала, колеблясь, на тусклом циферблате, и, разделенные паузами, прозвучали пять ударов, — казалось, все в этом доме происходит медленно, неспешно.
Маргарита вздохнула, вслушиваясь во внезапную тишину, которую ничто не нарушит до завтрашнего утра.
Эмиль Буэн задумался. Он смутно улыбался, и щелки его глаз следили за огоньками в камине.
Нижнее полено уже превратилось в почерневший остов, от которого шли струйки дыма. Два других еще краснели, но потрескивание говорило о том, что и они скоро рассыплются.
Маргарита гадала, встанет ли Эмиль, чтобы взять из корзины новые чурки и подбросить их в огонь. Оба они привыкли, чтобы очаг пылал, и нежились перед ним, пока у них не начинало щипать лица, так что приходилось отодвигать кресла.
Эмиль улыбнулся еще шире. Но не ей. И не огню. Улыбку вызвала мысль, мелькнувшая у него в голове. Привести эту мысль в исполнение он не спешил. Им обоим некуда торопиться: пока один из них не умрет, времени у них предостаточно. Как знать, кто уйдет первым? Маргарита наверняка думала об этом тоже. Они думали об этом долгие годы, возвращались мыслями по нескольку раз на дню. Этот вопрос стал для них главным.
Наконец Эмиль тоже вздохнул, и правая его рука, покинув подлокотник кожаного кресла, ощупью потянулась во внутренний карман пиджака. Эмиль извлек оттуда блокнотик, игравший в их быту важную роль. Узкие странички были разлинованы, и по линейкам шли ряды дырочек, позволявшие аккуратно отрывать полоски шириной в три сантиметра. Обложка была красная. В кожаное кольцо вдет тонкий карандашик.
А что Маргарита — вздрогнула? Призадумалась ли, какое послание получит на сей раз? Ей, конечно, не привыкать, но она никогда не знала, что именно напишет Эмиль, а он нарочно застывал с карандашом в руке и словно погружался в размышления.
Он не собирался ей сообщать ничего особенного. Он только хотел смутить ее, не дать ей перевести дух, когда шум стройки стихнет и ей станет легче. Ему пришло на ум несколько идей, но он все их забраковал, одну за другой. Ритм вязальных спиц несколько изменился. Все же Эмилю удалось вывести Маргариту из равновесия или хотя бы раздразнить ее любопытство. Он растянул удовольствие еще минут на пять; слышно было, как один из рабочих идет к выходу из тупика.
Наконец Эмиль написал печатными буквами: «Кот». И снова на несколько минут застыл в неподвижности, а потом убрал в карман блокнотик, от которого оторвал полоску бумаги.
Затем он сложил эту полоску в комочек, похожий на те, которыми дети стреляют при помощи резинки. Ему резинка не требуется. В этой игре он достиг поразительной, прямо-таки макиавеллиевской ловкости. Бумажка зажималась между большим и средним пальцем. Большой палец выпрямлялся, точь-в-точь курок у ружья, и, резко щелкнув, выстреливал записку на колени Маргарите.
Эмиль никогда не промахивался и всякий раз про себя по-настоящему ликовал. Он знал, что Маргарита и бровью не поведет, прикинется, будто ничего не замечает, и будет вязать дальше, шевеля губами, как при молитве, — на самом-то деле она беззвучно считает петли.
Иногда она ждала, пока он выйдет из комнаты или отвернется подкинуть поленья в камин. А иногда, на несколько минут напустив на себя безразличие, небрежно скользила рукой по переднику и хватала записку.
Действовали они всегда примерно одинаково, но все-таки вносили в свои действия известное разнообразие. Сегодня, например, она ждала, пока стихнет шум на стройке и в тупике, где они жили, станет тихо.
Маргарита отложила вязание на табурет, словно закончив работу, полузакрыла глаза и, казалось, тоже разомлела в тепле камина.
Прошло немало времени, прежде чем она сделала вид, что наконец заметила свернутую бумажку у себя на переднике, и схватила ее пальцами в тонких морщинках. Она словно раздумывала, не бросить ли бумажку в огонь, казалось, она колеблется, но Эмиль знал, что это продолжение обычной комедии. Он на эту удочку не попадется.
На протяжении долгих дней дети в один и тот же час возобновляют одну и ту же игру все с той же верой в нее. Они верят «понарошку». Разница только в том, что Эмилю Буэну семьдесят три года, Маргарите — семьдесят один. А еще разница в том, что их игра длится четыре года и они не собираются ее прекращать.
В сырости и тишине гостиной жена развернула наконец бумажку и, не надевая очков, прочла нацарапанное мужем слово: «Кот».
Она и бровью не повела. Бывали записки и подлинней, понеожиданней, подраматичней; некоторые представляли собой сущие головоломки. Эта записка была самая что ни на есть обычная. Эмиль Буэн писал такие, когда не мог придумать ничего похитрей.
Маргарита швырнула бумажку в камин; в нем взметнулся и тут же опал узкий язык пламени. Она сложила руки на животе и застыла; теперь во всей гостиной только очаг подавал признаки жизни.
Часы затряслись и пробили один раз. Маленькая, щуплая Маргарита поднялась, словно по сигналу. На ней было бледно-розовое шерстяное платье того же оттенка, что ее щеки; поверх платья был повязан клетчатый передник нежно-голубого цвета. В седине у нее еще проглядывали редкие золотистые нити. Черты ее лица с годами заострились. Тем, кто ее не знал, казалось, что на лице у нее отражаются доброта, печаль, смирение.
— Достойная женщина!
Эмиль Буэн не ухмылялся. Чтобы обнаружить свое душевное состояние, им обоим давно уже не требовались столь выразительные средства. Легкая дрожь губ, чуть скривившийся угол рта, мимолетный огонек, вспыхнувший в зрачках, — этого было вполне достаточно.
Маргарита огляделась, словно в нерешительности. Он догадывался, что́ она сейчас сделает, как при игре в шашки один партнер предвидит ход другого.
Эмиль не ошибся. Она подошла к клетке, просторной бело-голубой стоячей клетке с золоченой решеткой. В клетке застыл пестрый попугай с неподвижными глазами — не сразу можно было заметить, что глаза у него стеклянные, а сам попугай, застывший на жердочке, — не живая птица, а чучело. Но Маргарита глядела на него так ласково, словно он был живой; протянув руку, она просунула палец между прутьями. Губы у нее зашевелились, словно она продолжала считать петли. Она разговаривала с птицей. Казалось, сейчас она примется ее кормить.
Эмиль написал ей: «Кот».
И теперь она безмолвно отвечала ему: «Попугай».
Классический ответ. Он обвинял жену в том, что она отравила кота, его кота, которого он любил еще до знакомства с ней.
Всякий раз, когда он сидел у камина, разморенный клубами тепла, идущими от поленьев, его подмывало протянуть руку и погладить зверька, который, бывало, прибегал, сворачивался клубком у хозяина на коленях, а мех у него был такого нежного оттенка, в черную полоску.
— Самый обыкновенный домашний кот, — утверждала жена.
В те времена, когда они еще разговаривали, она начинала этими словами каждую ссору.
Пускай его кот и не был породистым, но это был необыкновенный кот. Длинный, гибкий, он скользил вдоль стен, вдоль мебели — ни дать ни взять тигр. Голова у него была меньше, чем у домашних кошек, и какая-то треугольная, а взгляд пристальный, загадочный.
Эмиль Буэн уверял, что это дикий кот, который случайно забрел в Париж. Он подобрал его совсем котенком где-то на стройке, еще когда работал в Парижском дорожном управлении. Эмиль был вдов, жил один. Кот стал ему другом. Тогда на другой стороне тупика еще высились здания, а теперь на их месте строится огромный доходный дом.
Когда он женился на Маргарите и перебрался через дорогу, кот последовал за ним.
Кот… Однажды утром Эмиль нашел его в подвале в самом темном углу. Кот отравился, поев паштета, который приготовила Маргарита.
Зверек так и не смог привыкнуть к Маргарите. Все четыре года, что он прожил в доме напротив, есть он соглашался только из рук Буэна. Два-три раза в день, повинуясь обычному пощелкиванию языком, которое служило ему сигналом, кот гулял с хозяином по тупику, словно дрессированная собачонка. До того самого дня, когда они оба перебрались в дом напротив, полный незнакомых запахов, кот был единственным, от кого Эмилю перепадала ласка.
— Он малость диковат, но привыкнет к тебе…
Кот не привык. Остался недоверчив и никогда не подходил ни к Маргарите, ни к клетке, в которой сидел большой попугай ара с ярким оперением; говорить он не умел, но, разозлившись, испускал чудовищные крики.
Твой кот…
Твой попугай…
Маргарита была кроткая, не без обаяния. Нетрудно было представить себе, как она — юная и тоненькая, уже тогда в платье пастельных тонов, в широкополой соломенной шляпке — мечтательно прогуливается с зонтиком в руках по берегу реки. Кстати, в столовой висит фотография, на которой она запечатлена именно такой.
Она осталась столь же стройной. Только ноги слегка распухли. Она так же, чересчур слащаво, продолжала улыбаться жизни, как когда-то — фотографу.
Кот и попугай довольствовались тем, что с почтительного расстояния недоверчиво, но уважительно следили друг за другом. Когда кот, лежа на коленях у хозяина, принимался мурлыкать, попугай замирал и глядел на него своими круглыми глазами, словно недоумевая, что это за звук, такой постоянный и однообразный.
Наверное, кот заметил, что обладает некоторой властью над попугаем? Не зря же он следил за птицей умиротворенным взглядом полуприкрытых глаз! Он-то не сидел в клетке. Он наслаждался блаженным теплом наравне с хозяином, а хозяин его защищал.
Время от времени попугай уставал мучиться над задачей, не имеющей решения, и впадал в ярость. Он топорщил перья и вытягивал шею, словно вокруг не было прутьев, словно еще немного — и он бросится на врага; в эти минуты дом оглашался его пронзительными криками.
Тогда Маргарита говорила:
— Ты не мог бы оставить нас на минутку?
«Нас» — то есть ее с птицей. Кот тоже дрожал, зная, что сейчас его возьмут, унесут в холодную столовую и Буэн усядется там в другое кресло.
Маргарита открывала клетку, приговаривая ласковым голосом, словно обращалась к любовнику или сыну. Ей не надо было даже протягивать руку. Она просто садилась на место. Попугай смотрел на затворенную дверь гостиной, прислушивался, убеждаясь, что опасности нет, что оба чужака, мужчина и его зверь, убрались и не угрожают ему, не потешаются над ним.
Тогда он мощным скачком перепархивал на спинку стула: летать он не умел. В два-три прыжка добирался до хозяйки и садился ей на плечо. Она продолжала вязать. Игра сверкающих спиц завораживала попугая. Пресытившись ею, он терся огромным клювом о щеку женщины, а потом — за ухом, где кожа всего нежнее.
Твой кот… Твой попугай…
Минута бежала за минутой. Эмиль сидел в столовой, Маргарита в гостиной, и так продолжалось, пока мраморные часы не показывали: время готовить обед.
В те времена Маргарита еще стряпала на них обоих.
Сперва Эмиль оставил за собой обязанность готовить пищу для кота. Как-то он болел гриппом, три дня лежал в постели, и она воспользовалась этим: купила у мясника потроха, нарезала, сварила, смешала с рисом и овощами.
— Съел?
— Не сразу, — с заминкой ответила она.
— Но потом съел?
— Да…
Эмиль готов был поклясться, что она лжет. На другой день температура у него была тридцать девять, и Маргарита сказала ему то же самое. Еще день спустя, пока она ходила за покупками на улицу Сен-Жак, он накинул халат, спустился вниз и обнаружил под раковиной нетронутый вчерашний паштет. Кот, бежавший следом за хозяином, посмотрел на него с упреком. Эмиль смешал всю еду заново, протянул ему тарелку, но кот не сразу решился отведать. Вернувшись, Маргарита увидела пустую тарелку. Кот был не на первом этаже, а в спальне наверху: он свернулся в ногах у хозяина.
Там он спал каждую ночь.
— Это негигиенично! — возмущалась она поначалу.
— Он спит со мной уже несколько лет, и я от этого не заболел.
— Его храп не дает мне спать.
— Он не храпит, а мурлычет. Привыкнешь. Я вот привык.
В ее словах была доля правды. Этот кот мурлыкал не так, как другие: он издавал не мурлыканье, а какой-то звонкий храп, словно человек, хлебнувший лишку.
Теперь она стояла перед клеткой, не отрываясь смотрела на чучело попугая и шевелила губами, словно шепча ласковые слова.
Эмиль сидел к ней вполоборота: ему и не нужно было на нее смотреть. Он назубок знал эту комедию, как и все прочие, которые разыгрывала Маргарита. Он улыбался смутной улыбкой, не отводя взгляда от поленьев, становившихся все чернее. Наконец встал, взял еще две чурки и подложил в камин, придав им устойчивость с помощью кочерги.
Снаружи не доносилось больше ни звука — только шелест дождя да журчание фонтанчика в мраморном бассейне. В тупике стояло в ряд семь домов, все одинаковые: в центре фасада входная дверь, слева два окна гостиной, справа окно столовой, за которой расположилась кухня. Спальни находились на втором этаже.
Еще два года назад на противоположной стороне тупика высились такие же дома под четными номерами. Их, словно картонные игрушки, смел огромный железный шар, которым орудуют при сносе зданий, и теперь пейзаж представлял собой стройку: подъемные краны, балки, камнедробилки, доски.
У троих из обитателей улочки были свои машины. Даже при опущенных ставнях слышно было, если вечером кто-нибудь уезжал. А снаружи было видно, в какой комнате расположились люди. Почти никто из жильцов не задергивал штор, и в окнах можно было разглядеть супружеские пары, семью за столом, лысеющего мужчину, который читал в кресле под картиной в потускневшей золоченой раме, ребенка, склоненного над тетрадью и сосущего карандаш, женщину, занятую чисткой овощей на завтра.
Вокруг стояла мягкая, обволакивающая тишина. По правде сказать, фонтан был слышен, только когда гасили в комнате свет и ложились в постель.
Дом Буэнов — его до сих пор называли домом Дуазов — стоял последним в ряду, прилегая к высокой стене, перегораживавшей тупик. У подножия стены высилась статуя — бронзовый амур с рыбой в руках. Изо рта у рыбы била тонкая струйка воды, падая в мраморную раковину.
Маргарита снова уселась в кресло перед огнем. Она уже не вязала, а, нацепив на нос очки в серебряной оправе, пробегала глазами газету, которую подобрала на полу под креслом мужа.
Черные стрелки часов медленно ползли вперед, всякий раз подрагивая и задерживаясь на цифрах шесть и двенадцать. Эмиль не читал, никуда не смотрел, а просто сидел с закрытыми глазами: не то размышлял, не то дремал — и только иногда менял положение ног, немевших от жара. Лишь когда пробило семь, он медленно встал и, не глядя ни на жену, ни на чучело в клетке, направился к двери.
В коридоре не горел свет. Налево была входная дверь с пустым почтовым ящиком посредине, направо — лестница, ведущая на второй этаж. Эмиль повернул выключатель, прикрыл за собой дверь и отворил дверь в столовую — там было затхло и холодно. В доме было центральное отопление, но его включали только в сильные холода. К тому же столовой давно не пользовались: муж и жена ели на кухне, которую согревала газовая плита.
Буэн заботливо и внимательно выключил свет в коридоре, закрыл за собой еще одну дверь и направился в сторону кухни; как только на кухне стало светло, он погасил свет в столовой. Привычку к бережливости он перенял у жены; кроме того, у него были и свои причины гасить свет. Он знал, что, стоит ему подняться, Маргарита заерзает в кресле. Она не хочет бежать за ним по пятам. Она выжидает. Когда же она, в свой черед, поднимется, испустив один из тех вздохов, которыми сопровождает каждое из дневных дел, ей придется погасить свет в гостиной, зажечь в коридоре, потом опять погасить и закрыть за собой несколько дверей. Все это превратилось для них обоих в ритуал и было исполнено некоего таинственного смысла.
На кухне Эмиль Буэн вытащил из кармана ключ и отпер буфет, стоявший справа: всего на кухне было два буфета. Тот, что слева, из австралийской сосны, стоял здесь с тех времен, когда был жив отец Маргариты. Белый крашеный буфет, стоявший справа, принадлежал Буэну; его купили на бульваре Барбес.
Эмиль достал из буфета отбивную, луковицу, три палочки вареного цикория, остатки от завтрака, которые он сложил в миску. Еще он достал бутылку красного вина, наполовину уже пустую, и налил себе стакан, а потом полез за своим маслом — сливочным и растительным — и уксусом. Зажег газ, растопил кусок масла, нарезал луковицу ломтиками и, когда лук стал золотистым, бросил на сковородку отбивную.
В дверях показалась Маргарита, сделав вид, что не замечает его, не подозревает о его присутствии и даже не чувствует запах лука, которого терпеть не может. Она тоже отперла свой буфет, достав из кармашка на поясе ключ.
Кухня была невелика. Бо́льшую часть ее занимал стол. Чтобы не столкнуться, супругам приходилось двигаться с осторожностью. У них это настолько вошло в привычку, что они почти никогда не задевали друг друга. От скатертей они давно уже отказались и обходились клетчатой клеенкой, лежавшей на кухонном столе.
У Маргариты тоже была своя бутылка, но не с вином, а с укрепляющим лекарством, которое было в большой моде в начале века; отец поил ее этим снадобьем в полдень и вечером, еще когда она была молоденькой анемичной девушкой. На старомодной этикетке были изображены листья непонятно какого растения; надпись вычурными буквами гласила: «Альпийское укрепляющее». Маргарита налила себе ликерную рюмочку этого напитка и с наслаждением пригубила.
Когда отбивная поджарилась, а овощи подогрелись, Эмиль выложил все на тарелку и уселся с краю стола, расставив перед собой бутылку, хлеб, салат, сыр и масло.
Притворяясь, что ей нет до него никакого дела, Маргарита разложила на другом конце стола свой обед: ломтик ветчины, две холодные картофелины, которые она, перед тем как положить в холодильник, завернула в фольгу, и два тоненьких кусочка хлеба.
Она отставала от мужа. Бывало, один из них садился за стол, когда второй уже окончил трапезу. Но это не имело значения: все равно они друг друга не замечали. Ели они молча, так же, как делали все остальное.
Буэн был уверен, что жена думает: «Два раза в день трескает мясо! И еще нарочно лук жарит…»
Отчасти так оно и есть. Он любит лук, но не настолько, чтобы дня без него не обойтись. Иногда, чтобы ее позлить, он готовил себе изысканные блюда, над которыми приходилось колдовать час, а то и два. Для него это имело большой смысл. Это доказывало, что он не теряет аппетита, что он такой же гурман, как раньше, и ему не в тягость стряпать для самого себя.
Иногда по утрам он приносил требуху — от одного ее вида жену мутило. А вечером, словно выставляя напоказ свою умеренность, она ограничивалась ломтиком ветчины или холодной телятины, кусочком сыра, а подчас одной-двумя картофелинами, оставшимися с обеда.
В этом тоже таился смысл. Даже разный. Во-первых, доказывало, что он тратит на еду больше, чем она. Затем, что она брезгует готовить на плите после него. Когда плита была ей необходима, Маргарита выжидала, пока он ее почистит, — готова была ради этого надолго задержаться с обедом.
Они неторопливо жевали: она — еле заметно двигая челюстями, словно мышка; он, напротив, — всячески показывая, какой у него отменный аппетит и как ему вкусно.
«Видишь! Ты не в силах мне помешать. Вбила себе в голову, что наказала, одолела меня… А я вот вполне доволен жизнью и не теряю аппетита».
Разумеется, подобные диалоги протекали безмолвно, но супруги слишком знали друг друга, чтобы не угадать каждое слово, каждое намерение.
«Ты вульгарен. Ешь неопрятно, обжираешься луком, как простонародье. А я всю жизнь ем как птичка. Так меня еще отец называл: „моя птичка“. А первый муж — он у меня был не только музыкант, но и поэт — называл меня своей хрупкой голубкой».
Она смеялась. Не вслух. Про себя. Но как бы то ни было, смеялась.
«Он сам умер, бедняга, сам оказался хрупким».
Но стоило ей глянуть в сторону второго мужа, взгляд ее становился жестким.
«Ты тоже уйдешь раньше меня, хоть и считаешь себя очень крепким».
«Я уж давно бы ушел, если бы дал обвести себя вокруг пальца. Помнишь бутылочку в подвале?..»
Теперь и он смеялся про себя. Пусть они одни в этом тихом доме, пусть они оба обречены на немоту, все это не мешает им обмениваться самыми язвительными колкостями.
«Ну, погоди! Сейчас я тебе аппетит испорчу».
Эмиль достал из кармана блокнот, написал два слова, оторвал полоску бумаги и ловко закинул ее в тарелку жены.
Не удивляясь, Маргарита развернула записку:
Она словно окаменела: это было сильней ее. Она так и не смогла привыкнуть к этой шутке. Она знала: масло не отравлено, ведь она держит его в буфете, под замком, хоть там оно тает и даже растекается.
Тем не менее она продолжала есть, хотя это было нелегко. Отомстит она после. Как — пока еще не знает. Время поразмыслить у нее будет: им обоим решительно нечем больше заниматься.
«Ты забываешь, что я женщина, а за женщиной всегда последнее слово, и, кроме того, они живут лет на пять дольше, чем мужчины. Пересчитай-ка вдов: во столько раз их больше, чем вдовцов?»
Сам-то Эмиль остался вдовцом, но виной тому несчастный случай, а случай — не в счет. Его жена попала под автобус на бульваре Сен-Мишель. Она умерла не сразу: два года промучилась, вся искалеченная. Он тогда работал. Пенсии еще не было. Вечером он приходил домой и ухаживал за ней, хозяйничал.
«Она недурно с тобой сквиталась, верно?»
Пустота. Молчание. Дождь во дворе.
«Мне часто приходит в голову: а что, если ты в конце концов устал и отделался от нее? Она принимала столько лекарств, что это было нетрудно. Она была не такая осторожная, как я, не такая хитрая. Простушка с большими красными руками — смолоду коров доила».
Маргарита не была с ней знакома. Буэны жили в Шарантоне. Эмиль сам рассказал ей о красных руках — правда, с оттенком нежности: в те времена они еще разговаривали.
— Как странно, что руки у тебя такие белые, запястья такие тонкие, кожа чуть ли не просвечивает. Моя первая жена была из деревни, дюжая, ладная, с большими красными руками.
Эмиль достал из кармана пачку итальянских сигар; эти растрепанные чернейшие, крепчайшие сигары называют гробовыми гвоздями. Он прикурил, выпустил в воздух клуб едкого дыма, поковырял спичкой в зубах.
«Это тебе урок, старушка, а то ты у нас такая изысканная…»
«Погоди! Еще дождешься».
Он допил стакан, прикончил бутылку, с минуту сидел неподвижно, затем с усилием встал, подошел к раковине и включил горячую воду. Покуда Маргарита маленькими глотками доедала обед, он вымыл посуду, вычистил плиту — сперва бумагой, потом губкой, аккуратно завернул в старую газету кость и жир от отбивной и вынес в бачок под лестницей, но прежде тщательно запер на ключ свой буфет.
Еще один кусок дня разжеван и проглочен; Эмиль приступил к последнему куску: вернулся в гостиную и покрутил ручку телевизора. По первому каналу передавали новости. Он повернул кресло. Поленья в камине почти догорели, но поддерживать огонь было уже не нужно — по комнате разлилось мягкое тепло.
Теперь мыла посуду Маргарита. Он слышал, как она ходит взад и вперед. Потом она тоже пришла в гостиную, но поворачивать свое кресло не стала: новости ее не интересовали.
— Вся эта твоя пакостная политика, да несчастные случаи, да всякие жестокости… — говорила она когда-то.
Она опять принялась за свое нескончаемое вязание. Потом объявили фестиваль песни, и она подвинула кресло, сперва чуть-чуть, потом еще немного, еще. Она не желала показывать, что интересуется этими глупостями. Правда, во время какого-нибудь душещипательного романса она, не удержавшись, начинала сморкаться.
Буэн встал: ему надо было взять бачок, стоявший под лестницей, и вынести его на край тротуара. Лил ледяной дождь, и в тупике было пустынно: только семь домов, один за другим, да несколько освещенных окон, да три машины, ждущие завтрашнего утра, да эта кошмарная стройка, над которой между зияющих провалов уже начали расти стены.
Рыба в фонтане все так же плевалась водой, которая стекала струйкой в бассейн в форме раковины; по бронзовому амуру струился дождь.
Эмиль запер за собой дверь на ключ, задвинул засов. Как всегда по вечерам, опустил ставни — сперва в столовой, потом в гостиной, где еще был включен телевизор.
Телевизор распространял по комнате слабый серебристый свет, но и при этом свете Эмиль успел заметить, что жена держит во рту термометр. Придумала, нечего сказать! Это ее нехитрая месть, выпад в ответ на историю с маслом. Она воображает, будто он всполошится, поверив, что она заболела. Когда-то она охотно распространялась о том, какая у нее слабая грудь, какие бронхиты, при малейшем дуновении ветерка куталась в шали.
«Ну что, старушка, помирать собралась?»
Только эта мысль у него и мелькнула. Он написал эти слова на клочке бумаги, который неожиданно для нее шлепнулся ей на колени. Она прочла, вынула термометр, посмотрела на мужа с жалостью и, достав из кармана листок, в свой черед написала:
Бросать она не стала, просто положила на стол. Пускай сам побеспокоится. Она и не подумала запастись блокнотом с отрывными листками. Ей годился любой клочок бумаги, хоть краешек газеты.
Сразу он не вскочит ни за что на свете. Как ни разбирает его любопытство, он готов ждать и ждать. Ее осенило, как можно его поторопить. Она просто-напросто встала и переключила телевизор на вторую программу. Он терпеть не мог, когда ему навязывали не ту программу, которую он выбрал.
Как только она вновь уселась в кресло, он, в свой черед, встал, переключил программу и походя, будто невзначай, схватил записку.
Позеленел! Он заухмылялся. Он выдавливал из себя смех. Но смех получился нехороший, натужный, потому что цвет лица у него и впрямь скверный. Он в этом убеждается каждое утро за бритьем. Сперва он думал, что виновато освещение в ванной с матовыми стеклами. Рассмотрел себя в другой комнате. И впрямь он похудел. Когда стареешь, лучше уж худеть, чем толстеть. Он вычитал в газете, что страховые компании берут с толстых более высокий взнос, чем с худых.
И все-таки свыкнуться с собой теперешним ему трудно. Рост у него высокий. Когда-то он был широк в кости, плотен, крепок. На стройке ходил в огромных сапогах, зимой и летом в одной и той же черной кожаной куртке. Ел и пил все без разбора, не заботясь о желудке. За более чем пять десятков лет ему ни разу не пришло в голову взвеситься.
Теперь Эмиль чувствовал, как болтается одежда на его исхудавшем теле, у него часто болело то в ноге, то в колене, в груди или в затылке. Ему семьдесят три года, но, если не обращать внимания на худобу, он не желал признать себя стариком.
А Маргарита — считает ли она себя старухой? Когда он раздевается, на лице у нее возникает презрительная гримаса — она не понимает, что сама одряхлела, куда больше, чем он.
В этом состоит еще одна их игра. В нее они сыграют попозже, когда поднимутся наверх, в спальню. На втором этаже три спальни. В день свадьбы супруги, понятное дело, легли вместе в той из комнат, где раньше спали родители Маргариты, а потом она сама с первым мужем. Она сохранила родительскую кровать орехового дерева, перьевой матрас и необъятную перину. Буэн пытался ко всему этому привыкнуть. Несколько дней спустя он сдался, тем более что жена не соглашалась спать при открытом окне. Перебираться в другую спальню он не стал, а принес себе отдельную кровать и поставил ее рядом с кроватью жены.
Стены были оклеены обоями в мелкий цветочек. Сперва в спальне висели только две увеличенные фотографии в овальных рамах: на одной — Себастьян Дуаз, отец Маргариты; на другой — ее мать, которую свела в могилу чахотка, когда дочь была совсем еще мала. После, когда они уже перестали разговаривать, Маргарита рядом с отцовским повесила портрет своего первого мужа Фредерика Шармуа. Судя по фотографии, это был худой, изящный мужчина с поэтической внешностью: тонкие усики, острая бородка. Он служил первой скрипкой в Опере, днем давал уроки.
Недели не прошло, как Буэн ответил на вызов, повесив у себя в изголовье портрет своей первой жены.
Каждый старался поддеть другого — так же как во время раздевания. Они могли бы разойтись по разным комнатам, но оба не желали ничего менять в привычках, сложившихся с первых лет. Буэн почти всегда раздевался первым, стараясь вести себя при этом как можно целомудреннее. Но все равно ему неизбежно приходилось показывать голую грудь, ребра, которые все сильнее обтягивала кожа, волосатые ноги и дряблые ляжки.
Он знал — жена подсматривает и рада-радешенька, что он постепенно сдает, но чуть погодя наступал его черед украдкой коситься на тощую и плоскую грудь, обвисшие ягодицы и распухшие лодыжки Маргариты.
«Хороша, ничего не скажешь!»
«А сам-то! Думаешь, красавец?»
Они по-прежнему не разговаривали. Молча мерили друг друга глазами. Каждый по очереди шел чистить зубы: ванная была единственной комнатой в доме, где они никогда не бывали вдвоем. Оба привыкли слышать, как щелкала задвижка, когда один из них там запирался.
Буэн грузно укладывался, выключал ночник у изголовья. Жена юркала под одеяло легче и проворнее, и он знал, что она долго еще лежит с открытыми глазами и ждет сна. Он засыпал почти сразу. Проглочен еще один кусок дня, последний. Завтра будет другой день, точь-в-точь такой же.
Спать было хорошо. Особенно спать и видеть сны: во сне у него не было возраста и старости не было. Иногда ему снились пейзажи, которые он когда-то видел: они жили, переливались, благоухали. Порой он даже бежал — бежал во весь дух на поиски какого-то источника и слышал его журчание. Маргариту он никогда ко сне не видел, первую жену — редко, и если она ему снилась, то лишь такой, какой была незадолго до свадьбы.
А снились ли сны Маргарите? Может быть, она видела в них первого мужа? Или отца? Или те времена, когда носила соломенные широкополые шляпы и гуляла вдоль Марны, прикрываясь от солнца зонтиком?
Какое ему дело? Если хочет, пусть видит во сне первого мужа-музыканта или себя в детстве. Плевать ему на это, верно?
Проснулся он, как всегда, в шесть и без будильника: за свою жизнь Эмиль не пользовался им ни разу. Его отец тоже вставал спозаранку. Отец был каменщиком еще в те времена, когда при строительстве не применяли кранов и здания возводили, укладывая кирпич за кирпичом и постепенно наращивая леса.
Жили они в Шарантоне в небольшом доме, так называемом флигеле, сразу за шлюзом на канале Марна — Сена. Весь квартал был убежден, что волосы у отца седые; они вечно были припорошены известкой или цементом. Ванной в их флигеле не было. Зимой и летом они умывались во дворе у колонки, раздевшись до пояса, а раз в неделю, по субботам, ходили в общественную баню.
Эмиль тоже был каменщиком. Работал он с четырнадцати лет, сперва учеником, и поначалу его обязанности заключались в том, что он бегал за разливным вином для всей бригады. Он посещал вечернюю школу. Спал мало. Уже женившись, он сдал экзамен на мастера, а еще через несколько лет — на инспектора дорожных работ.
Его первую жену звали Анжела, Анжела Делиж. Она была деревенская, из-под Гавра; в шестнадцать лет родители отправили ее, как и остальных четырех сестер, на заработки в Париж. Сперва она служила нянькой, потом продавщицей в колбасной. Да, действительно, когда-то она доила коров, и руки у нее были большие, красные. Жилье они снимали на Шарантонской набережной, неподалеку от шлюза, и в ту пору Буэн каждое утро перед работой заходил к родителям поздороваться. На Шарантонской набережной у них тоже не было ванной. Они все так же ходили в баню, где стены коридоров были пропитаны испарениями человеческих тел.
— Ну прими ты ванну!
Они с Маргаритой с трудом перешли на «ты». Когда они поженились, ему было шестьдесят пять, ей шестьдесят три. Поначалу они чувствовали себя наедине страшно неловко, робели, прямо как юные влюбленные.
А может, они и впрямь были влюбленными?
— Нет, я люблю душ…
Эмиля пугало лежание в горячей воде. Он чувствовал, как его охватывает какая-то противоестественная вялость. Поэтому он предпочитал намылиться под душем, а потом долго стоял и чувствовал, как по голому телу стекают холодные струи.
— Зачем ты встаешь в такую рань? Все равно ведь целый день тебе нечего делать.
Но постель вызывала в нем примерно такое же ощущение, что и ванна. Нет, вечером ему в ней было хорошо, и он быстро проваливался в сон. Тем не менее в шесть утра, а летом даже раньше он испытывал потребность вернуться к жизни. Несколько раз, чтобы доставить жене удовольствие, он пробовал, проснувшись, остаться лежать под одеялом, однако от этого у него возникало неприятное стеснение в груди.
Эмиль бесшумно встал, проскользнул в ванную и закрылся в ней, заперев дверь на задвижку. Принял душ, побрился, натянул широченные старые вельветовые брюки, фланелевую рубашку и в войлочных тапках, чтобы не шуметь, спустился вниз. Он был уверен, что жена проснулась и только притворяется спящей, а на самом деле следит за ним, внимательно прислушиваясь к каждому шороху.
Внизу он приготовил себе большую кружку кофе. Потом, убедившись, что ключ в кармане, отворил входную дверь и вышел в тупик.
В это время года в седьмом часу было еще темно, и лишь газовый рожок освещал желтоватым светом дома и стройплощадку.
В течение нескольких лет Буэна сопровождал кот, выступавший прямо-таки торжественным шагом, словно эта прогулка по пустынным улицам была чем-то вроде заутрени, к которой они безмолвно отправлялись вдвоем с хозяином.
На Шарантонской набережной кота у него не было. Последние два года жизни жены, после того как она попала под автобус и превратилась в калеку, у Буэна не было времени для прогулок. Приходилось заниматься хозяйством, стирать, убирать, готовить Анжеле завтрак.
А до несчастья он по крайней мере с полчаса прогуливался по набережным, разглядывая пришвартованные суда, бочки, привезенные для оптового виноторговца, буксиры, которые тащили караваны барж с песком, добытым выше Корбейя.
И теперь он ежедневно совершал прогулку по одному и тому же маршруту. Тупик выходил на улицу Санте, как раз посредине между тюрьмой и больницей Кошена. Дальше находился сумасшедший дом, и Буэн, прежде чем подняться на улицу Фобур-Сен-Жак, проходил мимо него. На углу улицы Томб-Иссуар и площади Сен-Жак он бросал взгляд на церковь Св. Доминика, куда по воскресеньям ходила к мессе Маргарита. Летом она иногда заглядывала туда и в будни.
Прежде она причащалась каждое утро. Она тогда была дружна с кюре, помогала ему украшать алтарь и раскладывала цветы перед статуей Пресвятой Девы.
Что, интересно, произошло между ними? Из-за чего они поссорились? Теперь Маргарита не виделась с кюре, перестала заниматься приходскими делами и уже занимала не персональное место на скамье, а довольствовалась плетеным стулом где-нибудь в глубине церкви.
Если не считать дни венчания, Буэн лишь однажды зашел сюда, да и то из чистого любопытства. Он был крещен. Принял первое причастие. Но у них в семье к мессе не ходили, что, впрочем, не помешало отцу и матери быть похороненными по церковному обряду.
У него была единственная сестра, которая с ранних лет пошла по дурной дорожке. Долгие годы от нее не было никаких известий. Буэн не знал даже, жива ли она. Но вот в один прекрасный день он получил письмо, разыскивавшее его по многим адресам и испещренное пометками почтальонов. Сестра сообщала, что она замужем за мельником в окрестностях Тура, у нее двое детей, большой дом на берегу Луары и американская машина. Он так и не повидался с нею, написал только, что овдовел и вот-вот выйдет на пенсию.
Эмиль повернул направо, на бульвар Пор-Рояль, потом опять направо — на улицу Санте, такую же пустую, как в тот момент, когда он на нее вышел. В течение этой пятнадцатиминутной прогулки он прошел мимо больницы, тюрьмы, сумасшедшего дома, школы медсестер, пожарной части, церкви. Прямо-таки вся жизнь человеческая. Не хватает только кладбища, впрочем, до него тут рукой подать.
Когда он вернулся, один из его соседей, Виктор Макри, у которого страшно важная походка, вышел из дома № 3 и заводил машину. Они поздоровались. Машина сперва чихала, но мало-помалу мотор заработал ровно, и Макри отправился на Правый берег в отель, где служил швейцаром.
Маргарита и Эмиль знали всех, кто живет в тупике. Маргарита была владелицей домов на их стороне тупика; дома напротив ее отец потерял за несколько лет до смерти, и теперь там строят большое многоквартирное здание.
Буэн вынул из кармана ключ. Хотя прошло уже три года, ему все так же недоставало кота, и почти каждое утро он на миг застывал перед открытой дверью, словно, по укоренившейся привычке, впуская животное в дом. На втором этаже слышались шаги, в ванне журчала вода. Значит, можно открывать ставни. Вскоре темнота на улице поредела, свет фонаря стал бледнее, послышалось хлопанье дверей и звуки шагов, удаляющихся в сторону улицы Санте.
Утреннее одиночество и пустота не тяготили Эмиля. За свою жизнь он привык совершать одни и те же действия в одни и те же часы. Конечно, и часы, и действия менялись. У него бывали разные периоды, но каждый отличался определенным ритмом, и Буэн старался не нарушать его.
Сейчас было время — и теперь, и когда он работал на стройке — красного вина, краюхи хлеба и колбасы. Его отец перед уходом на работу съедал большую миску супа, кусок жареного мяса или порцию рагу и брал с собою еще что-нибудь, чтобы днем заморить червячка.
Мать у Эмиля была низенькая, толстенькая. Он привык видеть ее за стиркой белья, которое она потом развешивала во дворе. Стиральных машин тогда еще не было. А впрочем, даже если бы они и существовали, стиральная машина оказалась бы им не по карману. Да мама и не доверяла бы ей, как не доверяла любым электрическим приборам. Белье она кипятила в огромном оцинкованном баке, и поскольку нуждалась в помощи мужа или сына, чтобы снять его с плиты, кипячение приходилось начинать задолго до того, как они уходили на работу. А еще бывали дни глаженья, вечера, посвященные штопке носков и чистке медной посуды, так что вся неделя складывалась из сменяющих друг друга картин и запахов.
Забавно, но с возрастом Эмиль почти перестал ощущать запахи. Да и улицу он теперь воспринимает иначе, не так, как раньше, когда все происходящее на ней казалось ему непрерывным, вечно меняющимся спектаклем. Тогда он плыл в толпе, и у него было чувство, что он является частицей общности, участвует в некой симфонии, и каждая нота, каждое цветовое пятно, каждое дуновение, жаркое ли, холодное ли, восхищали его.
Эмиль не смог бы сказать, когда все переменилось. Наверное, происходило это постепенно и незаметно, по мере того как он старел. Он ведь не замечал, что стареет. И не чувствовал себя стариком. Более того, подумав как-то о своем возрасте, удивился. Нет, он не стал ни мудрее, ни безразличнее. В нем сохранилось еще много ребяческого — мысли, жесты, пристрастия мальчишки, каким он некогда был.
На площади Сен-Жак Эмиль купил утреннюю газету и за завтраком быстро проглядел ее. Маргарита подолгу сидела наверху за туалетом. Четыре года назад, когда они еще разговаривали, Эмиль заметил, что, принимая ванну, опасно закрываться на задвижку, если ей вдруг станет плохо, никто об этом не узнает. И даже теперь, хотя они находились в состоянии войны, у него осталась привычка прислушиваться, как там дела в ванной. Это было несложно, потому что ванная находилась прямо над кухней. Канализационный стояк проходил за буфетом, так что было слышно, когда ванна опорожнялась.
Эмиль выпил два стакана вина; пил он из толстенного стакана, какие в ходу в деревне. Третий он выпьет попозже, когда сходит за съестным.
На часах было четверть восьмого. Эмилю казалось, что по утрам они тикают громче, чем днем. Кроме того, он давно обратил внимание, что тиканье у них более частое, чем у часов в гостиной, и это странно: и те и другие показывают одинаковое время.
Спустившись в подвал, освещенный свисающей с потолка тусклой лампочкой, Буэн выкурил первую за день дешевую итальянскую сигару. Потом с четверть часа колол дрова: он покупал кругляки, они обходились гораздо дешевле колотых.
Наложив корзину поленьев, он отнес ее в гостиную и занялся требующим кропотливого терпения делом — стал растапливать камин, а заодно слушал по портативному приемнику последние известия. В сущности, они его ничуть не интересовали. Это была просто привычка, что-то вроде камешка, каким отмечают дни. Эмиль услышал, как наверху Маргарита прошла в столовую, затем в кухню. На улице висел белесый туман, моросило.
Эмилю не было необходимости следовать за женой: его продукты были закрыты на ключ в шкафу. Сейчас Маргарита варит кофе. Она пьет кофе без кофеина, так как убеждена, что у нее больное сердце. А может, для нее это своеобразное алиби, повод жаловаться и делать страдальческую физиономию?
Обычно она выпивает чашечку кофе с молоком и съедает несколько сухариков с маслом, так что после завтрака ей, как правило, не приходится мыть тарелку.
Огонь в камине понемножку разгорался. Хотя по-настоящему еще не развиднелось и на улице было сумрачно, Эмиль погасил в гостиной свет, после чего поднялся на второй этаж застелить постель. Делал он это старательно, тщательно разглаживая все складки на простынях, одеяле и пододеяльнике.
У Маргариты было время пройти по лестнице. Встречаясь, они не здоровались, даже не смотрели друг на друга. Каждый шел своей дорогой и даже искоса, даже украдкой не глядел на другого, кроме, пожалуй, случаев, когда был уверен, что его не поймают на этом.
Маргарита старела. Разумеется, когда они познакомились, она была уже не молоденькой, а дамой в годах, излишне, может быть, хрупкой, хотя, возможно, такое впечатление возникало из-за ее манер. У нее была свежая розовая кожа, и свежесть эта еще более подчеркивалась шелковистыми седыми волосами и постоянно ласковым, благожелательным выражением лица.
Лавочники с улицы Сен-Жак восхищались ею и уважали. Она не принадлежала к их среде. В этом квартале, где ее отец некогда застроил домами тупик, носящий его имя, Маргариту считали аристократкой. Более тридцати лет она прожила с человеком такой же породы. Ее муж был музыкантом, артистом, первой скрипкой в оркестре Оперы, и каждый вечер соседи видели, как он выходит из дома во фраке и черной накидке; очень долго он не мог расстаться с привычкой носить цилиндр. У него была точно такая же неопределенная добрая улыбка, вежливость — такая же застенчивая, но в то же время чуть-чуть снисходительная.
— О, это прекрасный преподаватель! Один из его учеников в этом году получил первую премию в консерватории…
В ту пору тупик много часов подряд оглашали одни и те же музыкальные фразы, разучиваемые на скрипке, а прекрасный преподаватель аккомпанировал им на фортепьяно.
Фортепьяно все так же продолжало стоять в углу гостиной, заставленное фотографиями и безделушками. Маргарита играла на нем, пока не умер первый муж, но, возвратясь с похорон, решила никогда больше не прикасаться к инструменту. Поначалу Буэн настаивал, просил ее поиграть. Но она отвечала с ласковой непреклонностью:
— Нет, Эмиль. Это его рояль. Это часть его жизни.
Как-то раз Буэн поднял крышку и стал тыкать пальцем в клавиши из слоновой кости; Маргарита тут же ворвалась в гостиную, возмущенная, не понимающая, как он осмелился на такое святотатство. Для нее рояль был частицей первого мужа. Он был такой же священной реликвией, как запертая в шкафу скрипка. Да, конечно, теперь другой мужчина спит в комнате, которую Фредерик Шармуа делил с нею более тридцати лет. И этот мужчина моется в той же ванной. Первое время Маргарита и Эмиль пытались даже вступить в интимные супружеские отношения.
Ничего у них не вышло. Оба они были робки, обоих не отпускало ощущение, что в их возрасте все то, что они так неловко пытались проделать, выглядит нелепо, превращается в пародию. А может быть, Маргарита воспринимала это как кощунство? Буэн и сейчас видит ее закрытые глаза, плотно сжатые губы. Она была покорна. Она ведь вышла замуж, и ее новый муж имеет право на ее тело. Но оно оставалось напряженным, сопротивлялось.
— Ну почему ты?… Тебе же хочется.
— А тебе?
— Не знаю…
Возможно, она тоже испытывала желание. И может быть, иной раз ночью ей снились радости, которые она некогда знала. Но в момент, когда нужно было отдаться, все ее существо восставало против этого.
— Привыкнем…
Они пытались много раз.
— Я думал, ты меня любишь.
— Я тебя правда люблю. Прости меня.
— Что тебе мешает?
Но она только повторяла:
— Прости меня. Я не виновата.
И на ресницах у нее дрожали слезы.
Ничего так и не уладилось, напротив, пошло еще хуже. Буэн видел: стоит ему приблизиться к ореховой кровати, как Маргарита вся сжимается, взгляд ее становится жестким, почти ненавидящим.
Он был самец, животное, думающее только о своих удовольствиях. Маргарита страдала даже от того, как он расхаживает тяжелой походкой по дому, где когда-то царили сдержанность и тонкость. Она не переносила запаха его сигар, и с самого начала он выходил курить за дверь.
А кот внушал ей прямо-таки суеверный ужас. С первых же дней он неотступно смотрел на нее, словно пытаясь постичь, какое место она занимает в их жизни — его и хозяина. Порой он ходил по пятам за нею по всему дому, вверх и вниз по лестнице, и его золотистые загадочные глаза, казалось, все время задавали ей этот вопрос. Спал кот в ногах у Буэна, но не засыпал до тех пор, пока непонятное существо, лежащее на соседней кровати, окончательно не затихало.
Хозяйством в ту пору занималась Маргарита.
— Ты не пойдешь прогуляться?
Она не любила, когда Буэн торчал дома во время уборки. Он надевал кепку и отправлялся бродить по улицам, заходя иной раз очень далеко; размеренно и неторопливо шагая, он порой добирался по набережным до квартала, где когда-то жил.
Буэн не чувствовал себя ни счастливым, ни несчастным. Он заглядывал в бистро, выпивал стаканчик красного, как некогда на стройке во время перерыва. Разница заключалась лишь в том, что тогда он был среди людей, похожих на него, покрытых так же, как он, пылью или грязью. Они говорили громкими голосами, смеялись, чокались.
— Алиса, моя очередь ставить. Налей-ка всем!
Буэн долго работал в самом центре города, когда соединяли бульвар Осман с Большими бульварами. Потом участвовал в реконструкции внешних бульваров, сносил старинные оборонительные валы. И всюду отыскивался небольшой симпатичный бар, где люди встречались по нескольку раз в день. Нередко они там и перекусывали принесенными из дому припасами. Его первая жена Анжела считала такую жизнь совершенно нормальной. Детей у них не было, но они не пытались выяснить, кто виноват — он или она.
Анжела не была изысканной. Она была веселая, шумно веселая. Обожала кино. Днем смотрела фильмы одна, вечером нередко просила Буэна сводить ее еще на одну картину. По субботам они ходили на танцы. Летом в воскресенье садились в поезд и отправлялись куда-нибудь недалеко за город, там завтракали, знакомились с какой-нибудь симпатичной парой, распивали с ними бутылочку-другую вина. Было жарко. Они обливались потом. Купались в реке. Анжела плавать не умела и барахталась у берега.
На обратном пути во рту был странный привкус — жаркого, которое они ели, вялых листьев, речной тины. Голова чуть-чуть кружилась — наверное, от выпитого. Анжела держала Эмиля под руку, и чем ближе они подходили к дому, тем тяжелей она повисала у него на руке.
— Я так устала, прямо помираю.
Ее забавляло, что она под хмельком.
— Слушай, ноги у тебя не отваливаются?
— Нет.
— Спорим, что захочешь меня…
— Может быть.
— Я тоже хочу, только вот не знаю, не засну ли. Ну, если засну, тем хуже для тебя.
Все было просто. Все шло легко, без трагедий. Случалось, что и ужин был не готов, и кровать не застелена.
— Представляешь, я почти весь день проспала. Но это ты виноват. Если бы ты меня не промучил до двух часов…
Маргарита сочла бы ее вульгарной. Да, Анжеле была присуща вульгарность, та славная, здоровая вульгарность, какой отличался и сам Эмиль.
— Скажи-ка, ты мне уже изменял?
— Бывало.
— И теперь бывает?
— Время от времени, если подворачивается случай. На стройке вечно крутятся разные девчонки.
— А тебе не стыдно пользоваться этим?
— Ни капли.
— И тебе с ними так же приятно, как со мной?
— Вовсе нет.
— А почему?
— Потому что тебя я люблю. А с другой это все равно как распить бутылочку.
— Знали бы они, что ты о них думаешь!
— Не бойся, не огорчились бы. Бывает, мы передаем их друг другу.
Кто знает, может, Анжела тоже изменяла ему. Буэн не исключал такой возможности, хотя и предпочитал не думать об этом. Дни она проводит одна. Ездит в центр, ходит по магазинам, но не ради покупок — на них у нее нет денег, а просто для удовольствия. Любая афиша кинофильма может ее соблазнить, и Анжела усядется в темном зале. А какой мужчина не попытается воспользоваться подвернувшимся случаем? Причем не только старички — у них это вроде болезни, но и молодые люди, у которых выдался свободный день.
— А ты мне никогда не изменяла?
— С чего это ты интересуешься?
— С того, что ты задала мне такой же вопрос.
— И ты воображаешь, что я отвечу так же, как ты? Ты не ревнив?
— Может, да, а может, нет.
— Да на кой мне это? Разве мне недостаточно тебя?
Разумеется, это не ответ. И бывало, Буэн, насупив брови, размышлял на этот счет, хотя нельзя сказать, что подобная перспектива ужасала его. Может, да, а может, нет. Но в любом случае Анжела была хорошей женой и делала все, что в ее силах, чтобы он был счастлив.
И он действительно был счастлив. Не испытывал желания что-либо менять. Жизнь, которую он вел, вполне устраивала его. Впоследствии, наверное, он купил бы автомобиль и по воскресеньям ездил бы с Анжелой за город на машине, а не на поезде. Разве мог он предвидеть, что однажды осенью автобус собьет его жену на бульваре Сен-Мишель, а уж тем более, что к выходу на пенсию, в шестьдесят пять лет, он вторично женится на женщине почти того же возраста, что он сам.
В десять Буэн завершал свою часть уборки. Нет, Маргарита не требовала этого от него. На следующий день после того, как они перестали разговаривать, он решил, что ничем не должен быть ей обязан. В ту пору их злость друг на друга еще не остыла. Иногда они, правда, разговаривали нормальным голосом, но каждый считал себя жертвой, а другого извергом.
Сейчас Буэн почти с раздражением принялся за уборку гостиной, столовой и даже кухни, где, ползая на коленях, как когда-то делала его мать, вымыл каждую плитку пола мыльной водой. Дело в том, что пылесос у них был всего один, и приходилось ждать, пока он перестанет гудеть в спальне, владениях Маргариты; и лишь после этого можно было идти за ним. По справедливости, она должна была бы спускать пылесос до середины лестницы.
Раз в неделю Буэн натирал паркет в гостиной, но не для того, чтобы доставить удовольствие жене, а потому, что ему нравился запах мастики.
После этого начиналась комедия. Вот и сейчас настало ее время. Буэн не любил слово «комедия». Маргарита, должно быть, тоже. Но интересно, как мысленно называла она то, что они разыгрывали каждое утро? Слово «комедия» подразумевает веселье, и они — порознь — иногда испытывали его, но тщательно скрывали это друг от друга. Со стороны их действия и поведение выглядели скорей уж трагическими или карикатурными, чем комическими.
Маргарита не забыла и про вчерашнюю комедию с градусником. Когда Буэн поднялся за пылесосом, она опять держала его во рту. Как всегда по утрам, волосы у жены были повязаны светло-синей косынкой. У нее и вправду нездоровый цвет лица. А может, это только кажется из-за серого, туманного, дождливого утра? У тумана на улице тоже какой-то желтоватый оттенок… Что, если она и впрямь сляжет? До сих пор, несмотря на постоянные жалобы, она ни разу серьезно не болела. Буэн тоже. Похоже было, что они доживут до глубокой старости.
Сейчас они ждали — Маргарита на втором этаже, он внизу — кто не выдержит и выйдет первым. Буэн уже надел свой макинтош грязно-серого цвета и галоши. Кепка лежала рядом. Маргарита, видимо, тоже была готова. Вчера он первый потерял терпение и вышел, пожав плечами.
Сегодня она, надо полагать, полностью одетая, с зонтиком в руках, прождала в комнате минут десять, но наконец спустилась в кухню и взяла продуктовую сетку. У Буэна была своя, почти в точности такая же, как у Маргариты. Когда дверь за женою захлопнулась, он тоже направился к выходу.
Он видел, как, маленькая и хрупкая, она семенит по тротуару, неуклюже переступает опухшими ногами через лужи и над головой у нее колышется лиловый зонт.
Маргарита знала, что он идет следом. В иные дни сзади шла она, но расстояние между ними никогда не бывало слишком большим; Буэн предусмотрительно старался шагать помедленней.
Она повернула направо к бульвару Пор-Рояль и перешла улицу напротив больницы Кошена, где во дворе стояли санитарные машины и с деловым видом пробегали врачи в белых халатах.
Чуть погодя они, держа дистанцию метров в тридцать, свернули на улицу Сен-Жак. В лавках было полно покупателей.
«Интересно, в бакалею она зайдет?» — подумал Буэн.
В длинном сумрачном бакалейном магазине итальянца Росси продавались самые разные продукты, в том числе кулинарные изделия вроде маленьких артишоков в масле, жареной рыбы под пикантным соусом и крохотных, с большой палец, маринованных осьминогов, до которых Буэн был великий охотник.
Ему нужно было купить сахар и кофе. Когда он вошел, Маргарита, водя глазами по полкам, попросила дать ей спагетти и еще три банки сардин в масле. Она сделала вид, будто не знает, что муж здесь. И дома, и на людях они не замечали друг друга, и торговцы привыкли, что приходят они вместе, но при этом не то что не разговаривают, но даже взглядом не обмениваются. Каждый покупает на себя. Тем не менее они следили друг за другом, и если один брал что-нибудь более дорогое или редкое, второй тут же старался перещеголять его.
— Мясные палочки есть?
— Есть, свеженькие, утренние.
— Будьте добры, четыре штуки.
Палочки были длинные и хорошо набитые фаршем. Надо полагать, Маргарита вздрогнула.
— Пожалуйста, мне три ломтика пармской ветчины, — вступила она. — Только не очень толстые. Совершенно нет аппетита!
Под пальто Маргарита надела шаль, словно плохо чувствовала себя и боялась простыть. Да и выглядела она постаревшей, разбитой.
— Прихворнули, госпожа Буэн?
Обращаясь к Маргарите по фамилии, люди, как правило, слегка запинались. Старики знали ее когда-то как мадемуазель Дуаз. В их глазах это была весьма почтенная фамилия: ведь они продавали бисквиты Дуаза, галеты Дуаза и французское деликатесное печенье той же марки. Еще дед Маргариты построил кондитерскую фабрику, труба которой, украшенная белой буквой «Д», до сих пор высится над улицей Гласьер.
Да и здесь на многих металлических коробках со стеклянными крышками, в которых хранятся кондитерские изделия, было написано имя Дуаз, снабженное, правда, дополнением: В. Салленав, преемник.
В продолжение тридцати лет Маргарита звалась госпожой Шармуа, и люди никак не могли привыкнуть, что теперь ее фамилия Буэн.
Жена Росси завернула ветчину:
— Что еще, госпожа Буэн?
— Погодите, сверюсь со списком. У вас еще остались шоколадные конфеты, что я брала в прошлый раз?
— С ореховой начинкой?
— Да. Взвесьте полфунта. Время от времени я съедаю по конфетке. Их мне надолго хватит.
Буэн взял сахар, кофе. Добавил к этим покупкам по четверти фунта салями и болонской колбасы. В отличие от жены он не испытывал потребности объяснять, почему покупает то или другое.
Маргарита вытащила из кошелька деньги:
— Сколько с меня?
Буэн застрял у полок и подошел к кассе только после того, как жена вышла из магазина.
Мясная находилась неподалеку. Там стояла очередь. Рауль Пру, перешучиваясь с покупательницами, рубил мясо.
Буэн выждал, покуда за Маргаритой не встали две женщины, и вошел в лавку. Интересно, что будут говорить, когда они уйдут. Быть того не может, чтобы Пру удержался от комментариев.
— Видели этих двух чокнутых? Это муж и жена. Каждое утро приходят следом друг за другом, делают вид, будто незнакомы, и покупают каждый для себя. Интересно, что они делают целыми днями дома… Она-то сама не из простых. Ее первый муж играл на скрипке в Опере и давал уроки.
— Ваша очередь, госпожа Буэн. Простудились?
— Кажется, у меня начинается бронхит.
— Это серьезно. В вашем возрасте с такими вещами шутить нельзя. Что вам предложить сегодня?
— Сделайте мне маленький эскалоп, только потоньше. Знаете…
Мясник знал. Словно для того, чтобы ее не обвинили в скупости, Маргарита всем сообщала, что ест как птичка.
— Вы не обрежете жир?
— Тогда же мало что останется!
— Мне этого вполне хватит.
Ее, должно быть, жалели и во всем винили Буэна. Когда он женился на ней, он выглядел здоровенным мужланом, у него только-только начали появляться морщины на лице. Он курил маленькие, бесформенные и страшно крепкие итальянские сигары. Случалось, сплевывал на землю желтую слюну и частенько заглядывал в бистро пропустить рюмочку. Да, он был не то что первый муж Маргариты — тот вел себя совершенно иначе.
Может быть, кое-кто считает, что он окрутил ее, женился ради денег? Нет, это не так. Он ничуть не бедней ее. Конечно, полностью быть уверенным невозможно, поскольку в этих вопросах Маргарита крайне скрытна. Брак они заключили на условии раздельного владения имуществом, хотя, кажется, наследников, ни прямых, ни непрямых, у нее нет. У Буэна, кроме сбережений, имеется пенсия, и Маргарита, если он умрет раньше, до конца дней будет получать половину ее. Кто же из них двоих имел корыстный интерес? Оба? Никто?
— У вас найдется приличная телячья почка?
Маргарита вышла, раскрыла на пороге лиловый зонт и направилась в молочную. Буэн вошел туда, когда она уже расплачивалась. Он не видел, что она купила, услышал только сумму: два франка сорок пять.
— Четверть фунта «мюнстера».
Маргарита не выносила этот вонючий сыр.
А еще Буэн собирался купить четверть фунта шампиньонов: вечером, прежде чем взяться за сыр, он сделает себе большую яичницу, недожаренную, «с соплями», как он любит. Маргарита скорчит брезгливую физиономию. Может быть, даже выйдет из-за стола, как это иногда бывает, особенно когда он разворачивает «мюнстер».
Маргарита стояла у лотка зеленщика и покупала картошку. Картошку она любила и ела — и горячей, и холодной — чуть не по три раза на дню.
— Взвесьте-ка мне сто двадцать пять граммов шампиньонов. — Он не добавил, как сделала бы Маргарита: «Это мне для яичницы».
— Что еще, господин Буэн?
Картошка ему тоже нужна, ее он положит на дно сетки, чтобы не помять остальное.
— Несколько луковиц. Выберите красные.
— Взвесить вам полфунта? Лук хорошо сохраняется.
— Да, знаю… Петрушки. Килограмм картошки… Нет, не эту. Лучше вон ту, что сбоку, чуть вялую.
Да, вполне можно сказать: аппетита он не потерял, ест за обе щеки, тогда как бедная его жена едва прикасается к пище, живет, что называется, святым духом и тает на глазах.
Итак, все, что нужно, он купил. Жена скрылась за зеленой дверью аптеки, и Буэн через окно видел, как аптекарь демонстрирует ей всевозможные упаковки и тюбики с таблетками — очевидно, от простуды. Маргарита задавала вопросы, колебалась, наконец выбрала пастилки. Но это не все. Еще она купила пакетик, и Буэн издали по виду угадал, что в нем горчичники. Значит, вечером перед сном она смочит их, поставит один на грудь, а потом будет долго мучиться, пытаясь налепить второй на спину. Трудная задача. Всякий раз Буэну становилось жаль ее, и он сдерживал себя, чтобы не протянуть руку и не помочь, поскольку знал, что она воспримет этот жест чуть ли не как оскорбление.
Через некоторое время, когда горчичники начнут действовать, она примется нервно сновать между ванной и спальней, до тех пор пока жжение не станет нестерпимым. Маргарита способна держать их безумно долго. Кажется, будто она назначила себе наказание: когда она снимала горчичники, кожа у нее была красная, как от ожога.
Ну что, со всеми делами она покончила? Нет, еще зашла обменять книжку в платную библиотеку, где за каждый взятый на прочтение томик надо платить пятьдесят сантимов. Маргарита неизменно берет романы начала века, где описываются разные грустные истории, соответствующие ее меланхолическому настроению. Буэн ухитрялся, когда она отсутствовала в гостиной, пробежать несколько строчек. Там всегда действовал гордый и мужественный герой, жертва обстоятельств, на которого градом сыпались несчастья, но он все равно не вешал нос.
«Бедная женщина…»
Мысленно он часто называл ее так. Порой даже сам начинал считать себя скотиной, но тут же принимался перебирать воспоминания последних трех лет, и кончалось тем, что он писал на клочке бумаги: «Кот».
Вне всяких сомнений, это она подсыпала зверьку крысиного яду. Воспользовалась тем, что Буэн слег в постель с гриппом. Вечером Буэн, удивленный, что кот до сих пор не вспрыгнул к нему на кровать, спросил:
— Ты кота не видела?
— С самого полудня — нет.
— Выпускала его?
— Да, когда он попросился, часов в пять.
— И не вышла с ним на улицу?
Было это в разгар зимы. Каменная мостовая в тупике была покрыта снежной коркой. Дома напротив еще не снесли, и они стояли, как во времена Себастьена Дуаза, который их построил.
— А он потом не скребся в дверь?
— Не слышала…
Эмиль уже спустил с кровати ноги.
— Хочешь, я схожу поищу его?
— Нет, лучше я сам.
— Ты собираешься выйти на улицу? У тебя же температура!
Буэну почудилась в голосе жены какая-то фальшивая нота. До сих пор он считал, что Маргарита многое усложняет, что у нее масса навязчивых идей, порой глупых, но ему и в голову не приходило, что она может быть злой.
Злоба жены была направлена на кота, только на кота. Стоило ему коснуться ее, и она с криком отскакивала в сторону. Буэн был убежден, что она ломает комедию. С первых же дней их супружеской жизни она внушала, что он должен избавиться от кота — отдать, скажем, кому-нибудь из приятелей.
— Я всю жизнь боялась кошек. Может быть, я смогла бы привыкнуть к собаке. Папа, когда я была маленькая, держал собаку, так она всюду ходила за мной, всегда готова была защитить. А кошки — предатели. Никогда не знаешь, что у них на уме.
— Ну, Жозеф не такой.
Кота, которого Буэн подобрал на улице, он назвал Жозефом.
Маргарита возмущалась:
— Не понимаю, как можно называть животное именем святого!
— Крестить его заново уже поздно.
— Как ты мог произнести это слово? Разве животных крестят?
— А почему бы нет?
Это была их первая ссора. Потом были и другие, и все из-за Жозефа, который слушал так, словно понимал, что является причиной перепалки.
— Он же беспородный…
— Я тоже.
Ну, Буэн сказал так, чтобы «завести» ее. Это было в его характере и привычках. На стройке, например, все поддразнивали друг друга и переругивались, что не мешало им после гудка идти вместе в бистро. С Анжелой он тоже не стеснялся в выражениях, а порой так и перехватывал.
— Иди-ка сюда, ослиная башка!
— Чего это ты зовешь меня ослиной башкой?
— Потому что ты — как все женщины. Глядя на тебя, можно подумать, что ты в лепешку расшибешься, лишь бы мне угодить, что для тебя главное — я. На самом-то деле ты, как осел, делаешь все по-своему.
— Вот уж неправда. Я всегда тебя слушаюсь.
— В определенном смысле — да. Когда тебе чего-нибудь хочется, ты убеждаешь меня, что этого хочу я. Да-да, милая моя. Я же тебя знаю как облупленную. Ты такая же потаскуха, как все.
— И тебе не стыдно?
— Ни капельки.
Кончалось это тем, что они начинали смеяться или, чаще всего, падали на кровать.
С Маргаритой все было по-другому. Не могло быть и речи насчет того, чтобы упасть с нею на кровать или сказать ей грубое слово. Услышав ругань, она вздрагивала и замыкалась в осуждающем молчании. Тогда еще она каждое утро ходила причащаться, а бывало, и в конце дня на миг преклоняла колени в полутемной церкви рядом с исповедальней.
— Что, помолиться зашла?
— Я молилась за тебя, Эмиль.
Нет, он не сердился на нее. Это она была вправе сердиться, оттого что вышла за него замуж, а он отнюдь не тот человек, который может сделать ее счастливой.
Как вообще эта мысль могла прийти ему в голову? Впоследствии он часто задумывался над этим. Кто, собственно, сделал первый шаг — он или она? Буэн жил тогда в доме напротив, на месте которого сейчас возвышается подъемный кран. Снимал комнату на втором этаже у молодой пары, для которой дом был чересчур велик, а квартирная плата чересчур высока.
По той же, пожалуй, причине он переехал с Шарантонской набережной. В квартире, которую он делил с женой, Буэн чувствовал себя потерянным. Ел он по большей части в ресторанах. Ему вполне хватало большой комнаты и ванной. Кресло свое он поставил у окна, где было слышно, как журчит вода в фонтане. Вечером, если оставался дома, смотрел телевизор.
Он завел приятелей в кафе на площади Данфер-Рошро и ходил туда играть в карты. Что же касается женщин, то у него была Нелли, хотя это и представляло определенные неудобства. Он, в общем-то, не придавал сексу большого значения. Достаточно того, что Нелли избавляет его от мысли о таких вещах.
Утром Буэн видел, как из дома напротив выходит за покупками дама невысокого роста. Она казалась ему очень изящной, похожей на тех женщин, чьи портреты печатались в старинных календарях, и улыбка у нее была такая же добрая и отрешенная, как у них. Ему было известно только, что она — владелица домов на другой стороне тупика. Но даже если бы он знал ее фамилию, то все равно бы не связал ее с галетами Дуаза, которые ел в детстве.
И вот теперь они возвращались — она под зонтиком и с сеткой, которой иногда задевала прохожих, он, не выпуская изо рта сигары, и лицо у него было все в капельках измороси. Сейчас они придут и окажутся в четырех стенах, каждый со своими мыслями, каждый со своими свертками, и будут дожидаться, когда настанет время готовить обед.
На площади Сен-Жак Буэн остановился, пропустил Маргариту вперед и зашел в бар выпить стаканчик красного. За стойкой стояла хозяйка, такая же старая, как Маргарита, с неряшливой накладкой на затылке и с большой дряблой грудью, свисающей на толстый живот.
— Похоже, снег собирается, — приглядываясь к туману, заметила она.
Буэн накинул на пижаму шерстяной халат, сунул босые ноги в шлепанцы и спустился. Он искал всюду; из-за высокой температуры у него болела голова, когда он нагибался, чтобы заглянуть под стул или кровать.
Время от времени он тихонько посвистывал — кот привык прибегать на свист, а то принимался звать ласковым голосом, в котором сквозила тревога:
— Жозеф… Жозеф…
Потом он натянул сапоги, накинул поверх халата старую черную кожаную куртку — первое, что подвернулось под руку на вешалке. Вид у него стал, как у пугала, но ему было все равно.
— Эмиль! — кричала жена с верхней площадки лестницы. — Не выходи! Простудишься!
Тем не менее он прошел весь тупик, в потемках, по хрустящему снегу, несколько раз чуть не поскользнулся и не грохнулся на тротуар. Из освещенного окна второго по счету дома за ним следил какой-то ребенок, прижав лицо к стеклу так, что нос расплющился; потом малыш обернулся и позвал мать, видневшуюся сквозь отворенную дверь кухни.
Вырядился так, что дети пугаются! Буэн дошел до улицы Санте. Когда кота выпускали погулять одного, он никогда не переступал невидимой границы, отделявшей улицу от тупика.
— Жозеф!
Ему хотелось заплакать. Он никогда бы не подумал, что исчезновение кота может настолько разволновать его и расстроить.
На улице жили две собаки — коричневая такса, принадлежавшая одинокой даме, и шпиц, которого всегда водила на поводке девочка лет двенадцати-тринадцати. До сих пор у Жозефа не бывало с ними конфликтов. При встрече с собаками кот презрительно смотрел в сторону, а если требовалось, сходил с тротуара, уступая им дорогу.
Дверь Буэн оставил незапертой. Он толкнул ее, стащил с себя кожаную куртку и сапоги, поднялся в спальню и уже ложился в постель, как вдруг взгляд его стал жестким, лицо застыло: он вспомнил о подвале и пошел туда.
Маргарита, явно волнуясь, спустилась за ним по пятам на первый этаж.
— Ты за дровами? — спросил он.
— Надо бы затопить.
Он еще не обвинял ее, но у него уже зародились подозрения. В подвале он включил подслеповатую лампочку под потолком и начал шарить между старых ящиков, бутылок и дров.
— Жозеф!
Он нашел кота в самой глубине, у сырой стены, за кучей хвороста. Зверек закоченел, открытые глаза были неподвижны, туловище скрючено. Он казался гораздо более тощим, чем при жизни. На мордочке застыла пена, на утоптанном земляном полу виднелась зеленоватая рвота. Эмиль взял его на руки, безуспешно попытался закрыть ему глаза. От прикосновения к почти ледяному тельцу по спине у него пробежал странный холодок.
Буэн не был вспыльчив. Изредка ему приходилось драться, чаще в кафе, как-то раз — на стройке, и он никогда не терял при этом головы. Однако в тот день лицо его стало злым. Держа на руках кота, он озирался по сторонам с таким видом, словно что-то искал. И действительно нашел.
В переулке было много крыс. Иногда из окон второго этажа было видно, как они рыщут ночью вокруг мусорных бачков, и Маргарита ужасно их боялась.
— Как тебе кажется, у нас в подвале есть крысы?
— Возможно.
— Если я узнаю наверняка, что у нас крысы, у меня не хватит духу спуститься в подвал.
Он купил препарат, содержащий мышьяк, — им торгуют во всех москательных лавках. Иногда по вечерам он смачивал этим снадобьем куски хлеба и выкладывал их в углу подвала. За все время он только раз обнаружил труп крысы — правда, огромной, чуть не с Жозефа. Вероятно, другие уходили умирать куда-нибудь подальше.
Металлическая бутылка с крысиным ядом стояла на грубо сколоченной этажерке, куда совали всякую рухлядь, не имевшую своего места.
Буэн положил кота, чиркнул спичкой и увидел круглый след, оставшийся на пыльном дереве от донышка. Рядом был другой такой же след. Он снова взял мертвого кота и пошел наверх, медленно, так медленно и тяжело, что Маргарита, оставшаяся на первом этаже, почувствовала, должно быть, некую угрозу.
Сперва она хотела спастись бегством на второй этаж, но Эмиль преградил ей путь, и она бросилась в гостиную. Попыталась запереться на ключ, тогда он выбросил ногу вперед, толкнул дверь, все так же медленно надвинулся на жену и левой рукой сгреб ее за волосы, а правой поднес труп Жозефа к ее испуганному лицу.
— Смотри, мерзавка! Смотри хорошенько!
Ее била дрожь, глаза вылезли из орбит, она пронзительно закричала, зовя на помощь. Она не владела собой, вид у нее был совершенно безумный.
— Эмиль! Эмиль! Умоляю, возьми себя в руки! Мне страшно…
Он все тыкал мохнатым зверьком ей в лицо, пока она не упала на пол, сперва на колени, затем ничком, словно потеряв сознание.
— Я же прекрасно вижу: ты ломаешь комедию. Все, что ты делаешь, — комедия, все пакость! Взять бы ту отраву да и влить насильно тебе в глотку!
Эмиль тяжело дышал. У него кружилась голова. Должно быть, он побагровел и был страшен. Маргарита не шевелилась. Чтобы дать выход напряжению, он одним махом смел с рояля все безделушки и фотографии.
Потом, не глядя больше на жену и по-прежнему держа кота на руках, поднялся по лестнице и тихонько положил его на комод.
У него наверняка поднялась температура. Голова кружилась. Он лег, выключил свет и замер с открытыми глазами.
Сперва в доме все стихло. Так длилось с четверть часа. Потом послышались неясные шорохи, поскребывание, осторожно приоткрылась одна дверь, другая. Маргарита прошла через столовую, направляясь на кухню: видимо, ей понадобился добрый глоток ее хваленого укрепляющего. Позднее он обнаружил возле раковины стакан.
Она медлила не меньше часа — боялась подняться наверх, потом постояла за дверью, прислушиваясь. Наконец вошла в спальню, поколебалась и прилегла, не раздеваясь, на свою кровать.
Оба они так и не заснули. Эмиль дышал с трудом. Несколько раз погружался в дрему, но его будили кошмары, которые он потом тщетно пытался припомнить.
В шесть утра Буэн окончательно проснулся, хотя и с больной головой, и чуть было не остался лежать в постели. Он сильно пропотел: пижама и подушка были мокры. Жена спала. Ей оказалось не под силу караулить до утра; она скрючилась на кровати, так же как кот в подвале.
Он чувствовал, что опустошен, не способен думать. Машинально накинул халат, взял кота за передние лапки, словно кролика, и вышел на лестницу.
Жозеф уже не друг ему, не живое существо, с которым они прожили часть жизни и столько раз смотрели друг на друга. Теперь это просто трупик, неподвижный и начинающий попахивать.
Буэн постоял в коридоре, наконец отворил дверь и сделал три шага по направлению к мусорному бачку. Мусорщики еще не приезжали. Он приподнял крышку и положил утратившее прежнюю окоченелость тельце поверх мусора. Затем вымыл на кухне руки и сварил себе кофе.
Он не сомневался в виновности Маргариты. Иначе почему она так перепугалась, когда он пошел в подвал?
Он сделал всего несколько глотков. Его воротило от кофе. Он встал, открыл шкаф, схватил початую бутылку вина. Это было, как всегда, красное высшего качества. Он выпил, глоток за глотком, два стакана, облокотившись на покрытый клеенкой стол. До рассвета было еще далеко. Стоял декабрь, накануне вечером небо было тяжелое, готовое разразиться снегопадом.
Сперва он решил, что уйдет. Но куда? Снять меблированную комнату, пока не подыщется другая квартира? Тогда надо забирать мебель, сдавать на хранение.
Из старой обстановки у Эмиля оставалась кровать, его кресло в гостиной, телевизор, а на втором этаже бюро с откидной крышкой, рождественский подарок Анжелы за год с небольшим до несчастного случая. Теперь опять близилось Рождество.
Он больше не примет подарков от Маргариты — она обычно дарила ему домашние туфли, рубашки, носки. И сам ей ничего больше не подарит. Между ними все кончено. Она показала, какова она на самом деле; он-то уже не раз подозревал, что кроется за ее слащавыми манерами.
Буэн налил себе третий стакан. Ему не хотелось оказаться наверху вместе с ней. Пускай себе спит. Пускай исходит злостью. Он ей больше ни слова не скажет. Оба они старики, хотя в повседневной жизни и не сознают этого. Через несколько лет им умирать. Так неужели из-за кота, подобранного однажды вечером на улице…
Ну-ну, не разнеживаться! Дело не только в Жозефе. Она метила не в кота, а в него, Эмиля. Как только он вошел в этот дом, вернее, сразу же после свадьбы, он понял: Маргарита решила, что все должно идти по-старому.
Когда-то Дуаз-дед (звали его Артюр, он носил бакенбарды, редингот и непомерно высокие воротнички, как на фотографиях в альбоме) основал кондитерскую фабрику Дуаза на улице Гласьер и мало-помалу довел ее до процветания.
У него был только один сын, Себастьен, и дочь Элеонора: ее пожелтевшее фото также хранилось в синем кожаном альбоме с медными уголками и цветком из медной проволоки и эмали на переплете. Элеонора умерла в тринадцать лет от туберкулеза, который позже свел в могилу и мать Маргариты. Себастьен женился, когда ему было уже под сорок и у него наметилось брюшко; он тоже носил редингот и часы на двойной цепочке с брелоками.
Постепенно выработался дуазовский образ мыслей, установилась дуазовская атмосфера, сложились семейные ритуалы. Тупик был застроен в те времена, когда на дома смотрели как на самое надежное помещение капитала, и в Париже и его окрестностях повсюду, как из-под земли, поднимались целые улицы. Позже Себастьен заказал фонтан, и слово «тупик» было изъято из употребления; теперь на бело-синей табличке, а также на почтовой бумаге и визитных карточках можно было прочесть: «Сквер Себастьена Дуаза».
Старый Артюр умер. Жена Себастьена тоже. В доме осталась только его дочь, Маргарита, и отец вывозил ее, наряженную в платье с вышивками и кружевами, на Елисейские Поля, в Булонский лес. Сохранилась фотография, на которой они запечатлены в наемном ландо. В отличие от старика Артюра Себастьен не все время посвящал кондитерской фабрике. Он бывал в клубах, днем охотно ездил на скачки — с биноклем через плечо, в сером котелке.
У Маргариты была гувернантка, мадемуазель Пике. В доме держали кухарку и прислугу, приходившую несколько раз в неделю. К девочке-подростку ходил Фредерик Шармуа, молодой человек, учивший ее играть на рояле; в конце концов она вышла за него замуж.
Словом, жизнь устоялась, и дом казался надежно защищенным от всякого вторжения извне. Однако на улице Гласьер работал некий Виктор Сальнав, начинавший бухгалтером у Артюра. Со смертью старика его влияние стало расти, и вскоре он ввел в дело своего сына Рауля.
Что там, собственно, произошло? Маргарита говорила о тех событиях туманно, сплошными намеками. Эмиль с трудом вытянул из нее признание в том, что в семье у них две женщины умерли от туберкулеза. Когда же он спросил, не был ли ее отец игроком, она ответила с невинным видом:
— Игроком? С какой стати?
Дуазы и после смерти должны были оставаться безупречными. Все семейные рассказы окрашивались в пастельные или акварельные тона. Все было прозрачно, изящно, как поэтический профиль мужа-скрипача.
Так или иначе, а Себастьен Дуаз оказался под угрозой банкротства, что звучало еще омерзительней, чем туберкулез.
Чтобы избежать скандала, несмываемого позора, он предпочел передать предприятие отцу и сыну Сальнавам, так что теперь Рауль Сальнав, отец которого умер, царил на улице Гласьер и на набережных Иври, где возвел новые корпуса.
И каким только ветром занесло в этот дом сына шарантонского каменщика, мужлана, командовавшего рабочими на стройке? Разве Маргарита то и дело не давала ему понять, какая непроходимая пропасть их разделяет?
Она вышла за него, боясь одиночества, боясь, что некому будет в случае надобности о ней позаботиться, и потому, что в доме нужен мужчина — должен же кто-нибудь колоть и носить дрова, выносить мусорный бачок! А может быть, ее, стареющую вдову, волновала близость мужчины, который чуть не каждый день приходил к ней на чашку чая?
С этим ничего не вышло. Она вся напряглась в первый же раз, когда он стал искать с ней близости, и две кровати стали символом их неудавшегося союза.
В сущности, Эмиль оказался самозванцем, и в глубине души Маргарита, наверное, винила его за то, что он втерся к ней в дом хитростью. Как будто она не позвала его сама!
Однажды жарким августовским утром Буэн сидел у окна. При Анжеле он, бывало, брал отпуск, ехал с ней к морю или в деревню. Овдовев, он редко уезжал из Парижа. Что ему делать одному вне дома?
Внезапно через дорогу от него Маргарита драматическим жестом распахнула дверь. Было десять утра. По всему тупику проветривались на подоконниках одеяла, простыни, матрасы. Она тревожно озиралась, искала, к кому бы обратиться, и видно было, что она совсем растерялась.
— Сударь! — окликнула она его с тротуара.
Он встал.
— Вы не могли бы спуститься? Скорее, а то весь дом затопит.
Он, в чем был, без пиджака, спустился и перешел дорогу:
— Что случилось?
— У меня в ванной хлещет вода! Я ничего в этом не смыслю.
Эмиль поднялся по лестнице — дом был ему незнаком, но похож на тот, из которого он вышел. В ванной прорвало трубу, оттуда бил гейзер почти кипящей воды.
— Инструмент у вас найдется? Шведский ключ?
— Вряд ли… Нет… Я никогда этим не занималась. В подвале были какие-то инструменты, но они заржавели, и я от них избавилась.
— Сейчас вернусь.
Дома он взял все, что требовалось.
— Где водомер?
— Под лестницей. Господи, сейчас протечет на потолок!
Через пять минут вода перестала течь.
— Дайте ведро и тряпку.
Ванная на несколько сантиметров была затоплена, и, не слушая возражений женщины, он тщательно собрал воду.
— Прошу вас, не надо! Мне неудобно, что я вас позвала… Это не мужская работа!
— Вам тоже хочется вымокнуть?
Он работал быстро, без суеты, как человек, всю жизнь все делавший своими руками.
— А у вас есть чистое полотенце?
Он навел порядок, и, когда закончил, ванная выглядела так, словно ничего и не случилось.
— Труба старая, прохудилась. Стоит с тех пор, как построен дом, а это не вчера было.
Уж не обиделась ли она?
— Я не знала. Что же теперь делать?
— Я мог бы ее запаять, но это все равно ненадолго. Лучше сменить ее до самого стояка. Постойте-ка… Три метра. Три с половиной… У вас есть водопроводчик?
— Помнится, у меня никогда не было в нем надобности, во всяком случае, с тех пор, как умер муж. А раньше всем этим занимался он.
Одна во всем доме, она казалась такой беспомощной, такой растерявшейся, что он предложил:
— Хотите, я этим займусь?
— Вы водопроводчик?
— Не совсем, но немного разбираюсь.
— А дорого это мне обойдется?
— Ровно столько, сколько стоят три с половиной метра труб.
Он спустился за ней на первый этаж.
— Чем бы мне вас угостить? Не откажетесь выпить стаканчик?
В тот день он впервые столкнулся с ее хваленым укрепляющим.
— Вам такое не по вкусу?
— Да нет, недурно.
— В молодости я принимала это от анемии. По рюмке перед завтраком. Я никогда не могла похвастать отменным здоровьем…
Это его развеселило. Он пошел к себе, переоделся, потом купил в скобяной лавке кусок трубы. Когда он позвонил у ее дверей, она уже успела переодеться в бледно-розовое платье и поправить прическу.
— Уже? Я причиняю вам такое беспокойство… У вас правда нет сейчас более важных дел?
— Я целыми днями бездельничаю.
— Верно, я часто вижу, как вы сидите у окна. Вы тоже один живете?
— С тех пор, как овдовел.
— И не работаете? Раньше вы уходили рано утром, а возвращались вечером.
— Я уже полгода на пенсии.
Она постеснялась спросить, что у него была за работа. Он принес паяльник, ящик с инструментами и провозился чуть больше часа.
— До чего же это любезно с вашей стороны! Одинокая женщина, чуть что не так, становится как без рук и совершенно теряется.
— Если у вас опять случится протечка или еще что-нибудь, обращайтесь ко мне не задумываясь.
— Сколько я вам должна?
Он вытащил из кармана счет от торговца скобяным товаром — пятнадцать франков и несколько сантимов.
— А за работу?
— Не возьму. Мне было очень приятно оказать вам эту пустяковую услугу.
— Выпьете еще стаканчик?
— Откровенно говоря, я пью только вино.
— А у меня-то его и нет! Знаете что? Приходите сегодня вечерком, я припасу бутылочку.
— С меня хватит и разливного. Я к бутылочному не привык.
Солнце сияло. На пороге они оба улыбнулись.
Вспоминать об этом Буэн не любил.
Он сидел жалкий, в халате, в шлепанцах на босу ногу. В кухне было холодно. Из носа у него текло, он то и дело сморкался.
Он пошел в гостиную за итальянской сигарой, но у табака оказался неприятный вкус. Он не курил все три дня, что лежал в постели. И почти не ел.
Маргарита приносила ему горячий лимонад с медом, он пил его, кружка за кружкой. Она пекла ему пирожные с кремом. Хотела налепить на грудь и на спину жгучие горчичники и расстроилась, когда он от них отказался.
А теперь? Он услышал, как у него над головой потекла из крана вода, и сделал из этого вывод, что жена встала и чистит зубы. Боится, наверное. Он гадал, отважится ли она сойти вниз, когда оденется.
Сколько стаканов вина он выпил? Бутылка опустела. Он встал, пошел к буфету и достал новую бутылку; тогда еще у них был общий буфет. Обычно он не злоупотреблял спиртным: случаи, когда он напился, можно было пересчитать по пальцам.
Но этим утром лицо его налилось кровью, — наверное, он был красен, как рак. Ему казалось, что произошло нечто очень важное и он еще не в состоянии взвесить все последствия. Если уж дошло до того, что Маргарита отравила его кота, значит все вранье, он и раньше это подозревал, да не хотелось верить. Он перебирал разные случаи, вспоминал обрывки фраз, взгляды.
Они никогда не произнесли слова «любовь». Это было им не по годам. Любил ли он Анжелу, свою первую жену? Неужели Маргарита — какая ломака! — в самом деле любила первого мужа?
Теперь трудно уже было установить, кому из них первому пришла мысль соединить их жизни.
Их разделяла только ширина тупика. Ни ему, ни ей не пришлось испытать долгие годы одиночества. Напротив, оба привыкли к жизни в браке. Эмиль жил один в комнате, под ним — молодая семья, муж и жена, у которых недавно родился ребенок. Маргарита тоже была совсем одна у себя в доме и чувствовала себя как-то потерянно, неуверенно.
Когда он навещал ее под вечер, она притворялась обаятельной, беззаботной. Быть может, чуть больше, чем следовало, распространялась о счастливых временах их семьи и о золотой поре детства. Тем не менее казалось, что она с веселым благодушием взирает на все человечество, за исключением отца и сына Сальнавов, представлявшихся ей сущими злодеями из мелодрамы.
Их обогатило состояние, которое должно было достаться ей. Рауль Сальнав занимает просторную квартиру на бульваре Распай, выстроил виллу на берегу Сены, на краю леса Фонтенбло.
Бисквиты Дуазов! Деньги Дуазов! Честность Дуазов, побудившая их продать дома по одной стороне сквера, носящего их имя!
В то время уже поговаривали, что следует все пустить на снос и выстроить доходные многоквартирные дома; к Маргарите то и дело обращались с подобными предложениями.
— Я, конечно, отказалась. Уж лучше голодать!
Ему бы заподозрить неладное, а он слушал и улыбался. О нем самом она расспрашивала мало, и это тоже должно было ее насторожить. В сущности, единственной живой душой, которая его интересовала, была она, со всеми ее покойниками, по-прежнему окружавшими ее защитным ореолом.
Сегодня он понял. Маргарита не хотела нанять прислугу, женщину, которая помогала бы ей по хозяйству, потому что не вынесла бы присутствия в доме особы одного с нею пола. Но все же она нуждалась в помощи. Ей могла понадобиться чья-то поддержка. Заболеет или ногу сломает… А у нее даже телефона нет, чтобы позвать на подмогу: она сама попросила, чтобы его сняли.
— Никто не станет мне звонить. Я только трясусь со страху всякий раз, как кто-нибудь ошибется номером.
Эмиль подозревал, что она скупа. Теперь он был убежден в ее скупости, которая тоже сыграла роль в их браке: плохо ли день и ночь иметь в своем распоряжении человека, которому не нужно платить?
Буэн получал пенсию. Однажды он упомянул к слову, что, женись он, после его смерти половину его пенсии будут выплачивать вдове.
Маргарита никогда не распространялась о своем состоянии. Дома по одной стороне тупика по-прежнему принадлежали ей. Три раза в год жильцы носили ей квартирную плату. Они по очереди входили в гостиную. Буэн понятия не имел, сколько жена с них брала, что делала с деньгами. Может быть, клала их в банк? Занимался ли кто-нибудь помещением ее капитала? Она упоминала только о расходах, о том, что от нее требуют ремонта, что крыши протекают, а окна и двери пора чинить.
— Можно подумать, что жильцы находят какое-то злобное удовольствие в том, чтобы портить все и вся! В сущности квартирная плата не покрывает расходы на содержание домов.
Маргарита относилась к нему без всякой нежности и доказала это тем, что у него в объятиях оставалась напряженной и бесчувственной. Он был для нее чем-то вроде слуги.
Он сгущает краски? Возможно. У него есть право сгущать краски после всего, что она ему сделала. И право на выпивку у него тоже есть. И на сигары.
Что бывало всякий раз, стоило ему после обеда закурить в гостиной перед телевизором? Жена бежала к окну, распахивала его пошире и укутывалась в самую теплую шаль, что не мешало ей дрожать от холода: пусть он чувствует, что из-за него она рискует подхватить воспаление легких.
Это, конечно, всего одна подробность, но их было сотни. Тысячи. Например, как только они поженились, Буэн предложил ей разделить расходы по хозяйству. Он думал, что будет каждый месяц выдавать ей определенную сумму, которую они установят по обоюдному согласию. А она всякий раз, когда ходила за покупками, приносила чеки от продавцов и складывала их в ящик вместе со счетами за воду, за свет, канализацию, уборку мусора.
В первый раз он был поражен, когда в конце месяца она объявила:
— Я подбила итог…
Водрузив на нос очки, она потребовала, чтобы он вместе с ней сверил все счета из магазинов, прачечной и тому подобное.
— Погляди-ка… Здесь у меня все указано.
Сумму она разделила пополам.
— Будем делать так же каждый месяц. Чтобы не было поводов для споров.
Он пошел к себе в комнату за деньгами. Они хранились у него в ящике комода. Ключа от ящика не было, и это его не заботило.
Что же это за любовь, если с ним так обходятся? Где уж тут нежность, где доверие?
Если им случалось сходить в кино, каждый платил за себя.
— Так справедливей!
Маргарита следила, как он ест, и на лице у нее обозначалась брезгливая гримаса, стоило ему, например, воспользоваться спичкой вместо зубочистки. Каждый изъян в его манерах она подчеркивала нарочито небрежным словцом, многозначительным взглядом. Ее раздражало в нем все. Не только кот, спавший по ночам у него в ногах.
— У моего первого мужа кожа была гладкая, словно у женщины, — уронила она однажды, когда он, голый до пояса, расхаживал по спальне.
Это означало, что густые черные волосы, которыми было покрыто его тело, вызывали у нее отвращение.
«Она всегда меня ненавидела!»
Ненавидела так же, как Сальнавов. Может быть, просто потому, что ей надо было кого-нибудь ненавидеть, чтобы заполнить свою пустую жизнь.
Он все время чувствовал, как она украдкой маячит у него за спиной.
— Постой-ка, ты сегодня пил не вино, а что-то другое.
Она не ошиблась. В тот день он действительно встретил старинного приятеля и пропустил с ним две-три рюмки аперитива.
Она знала все. Хотела знать все. Улучала удобный момент, чтобы задать безобидный по видимости вопрос. На самом деле ни один из ее вопросов не был безобиден. Иногда эти вопросы касались событий, со времени которых прошло уже несколько месяцев, — она ничего не забывала. Сопоставляла теперешние его слова с предыдущим ответом:
— Постой-ка, ты же говорил…
Временами ему казалось, что он снова в школе и перед ним учительница, которая ожесточенно ищет, на чем бы его подловить, и не успокоится, пока не вгонит его в краску и не заставит сознаться.
— Правда, что твоя первая жена не была ревнива?
— Правда.
— Значит, она тебя не любила.
— По-моему, любила. Мы жили дружно.
— И хорошо тебе было с ней?
— Во всяком случае, не плохо.
Анжела вопросов не задавала. У них не было заведено никаких правил. Не было определенных часов для еды. Если обеда нет — шли обедать в ресторан. Ссоры, редкие, смахивающие скорей на игру, тоже вспыхивали вне расписания.
— Ты этим пользовался?
— Чем — этим?
— Тем, что она тебя не ревновала.
— Иногда.
— А теперь?
— До сих пор не приходилось.
Он лгал. Она это чувствовала. Нюх у нее был поразительный.
— Но ты надеешься, что еще придется?
— Ни на что я не надеюсь. Я вперед не заглядываю.
— Твоя первая жена была не слишком-то гордая.
— Это почему же?
— А сам ты не понимаешь?
— Нет.
— Смотреть на то, как муж возвращается домой, измаравшись близостью с другой женщиной, которую он почти не знает, — может, она его наградила дурной болезнью. Спать с ним в одной спальне, пользоваться общей с ним ванной…
Он не находил, что ответить, и смотрел на нее, должно быть, с дурацким выражением лица.
— Я бы такого не потерпела! Я сказала бы: «Всего хорошего, друг мой!»
Как какому-нибудь лакею!
Приходилось ли Маргарите выслеживать его на улицах, когда он шел под вечер пройтись? Он подозревал, что так оно и было. Иногда внезапно оборачивался по ходу. Дважды — правда, за несколько месяцев — видел ее: в первый раз она входила в магазин, во второй резко повернула в другую сторону. Дома он ее ни о чем не спрашивал: предпочитал не думать об этих не слишком-то приятных материях, чтобы не портить себе кровь.
Если она мало-помалу его невзлюбила — тем хуже для нее. Буэн старался заполнить свою жизнь маленькими радостями, у него был верный товарищ, Жозеф, который иногда словно упрекал хозяина за то, что он поселился в другом доме, навязал коту общество чужой женщины и, в сущности, предал его.
Уж не осмеливалась ли она колотить кота, когда муж не видит? Эмиль сомневался в этом: уж очень она боялась Жозефа. Но ей наверняка бы от этого полегчало. Она нашла выход получше. Расправилась с ним. Она метила не в одного Жозефа, но и в него, в Эмиля, — он сам был ей так же немил, как кот, и запах его так же ненавистен, как запах Жозефа.
Годами она ждала удобного случая. У нее не хватило терпения подождать еще год-другой, пока кот умрет своей смертью.
Буэн пил, но чувствовал, что рассуждает вполне хладнокровно; он был убежден, что судит обо всем более здраво, более объективно, чем когда бы то ни было.
Сволочь она. Стоит только посмотреть на фотографии, где изображен ее нелепый муж, знаменитая первая скрипка в Опере, и сразу ясно: сущая тряпка, человек, более тридцати лет позволявший морочить себя. Что до ее отца, слабоумного старикашки, увешанного брелоками, то за ним водилось предостаточно собственных грешков, поэтому дома он все и прощал дочери.
Она была дрянью уже в те времена, когда ездила на прогулки в Булонский лес в запряженном парой ландо. Дрянью была, когда выходила замуж за Фредерика Шармуа. Фотография, запечатлевшая их бракосочетание, тоже, разумеется, сохранилась. Альбом лопался от фотографий. Кондитерская фабрика, вид с улицы. Все служащие Дуаза во дворе фабрики — групповой снимок, Себастьен посредине. Старый Артюр Дуаз в кресле. Он же у себя в кабинете. Его сестра, причесанная под императрицу Евгению. Прочие Дуазы — больше всего стариков, несколько младенцев на медвежьих шкурах, сама Маргарита: жених сфотографировал ее на берегу у самой воды, в огромной шляпе, с остроконечным зонтиком.
Альбом постоянно красовался на рояле, словно невесть какое сокровище. Буэну туда доступа не было. Ни разу она не попросила у него фотографию. С тех пор как они поженились, ни разу не предлагала ему сходить к фотографу.
На весь альбом — один-единственный пес с ухоженной шерсткой, породистый, в изысканности не уступающий мужу-скрипачу. Больше никаких животных. Для них места не нашлось, кроме попугая, — Маргарита купила его через несколько недель после смерти мужа, в качестве заместителя.
Попугай был неговорящий. Но так оно, наверное, и лучше. Разве Шармуа разговаривал? Он давал уроки скрипки. Вечерами облачался во фрак, надевал белый галстук, шел на станцию метро «Данфер-Рошро» и ехал в Оперу, куда гордо вступал через служебный вход.
— К чертям!
Эмиль бесился. Ему было тошно. Маргарита попала в самое уязвимое место, и он не находил никакого средства ей отомстить. Он ее ненавидел. Презирал.
— Гадина, сущая гадина.
Он жалел об Анжеле, готов был плакать по Анжеле, говорить с ней, просить у нее утешения. Анжела была женщина, настоящая женщина, баба, а не порождение мерзких бисквитов. Его передергивало при одной мысли о бисквитах Дуаза, особенно о тех, которые именовались «французскими деликатесами». Напыщенное, слащавое название, прекрасно обрисовывающее характер этой семейки!
На самом деле на улице Гласьер изготовляли дешевку, сласти, каких никто для себя не купит: таким угощением запасаются, когда идут в гости и не знают, какой бы другой подарок принести детям. «Французские деликатесы» пекли из обычного теста. На вкус они напоминали песок. Но их покрывали слоем разноцветного сахара, на котором были выложены, опять-таки из сахара, цветы и узоры.
Когда Эмилю шел не то пятый, не то шестой год и он играл на улице, старуха соседка обожала звать его из окна:
— Иди сюда, малыш! У меня есть для тебя что-то вкусненькое!
Она шла за коробкой бисквитов Дуаза, открывала ее, словно ларец с драгоценностями, и приговаривала, ожидая, что малыш придет в восхищение:
— Выбери себе штучку!
Она жила одна. В квартале ее считали малость помешанной, поговаривали, что в прошлом она была актрисой. Она красилась — одна на всей улице, и Эмиль почти боялся ее подведенных глаз.
— Шлюха!
Буэн не был пьян. Маргарита боялась спуститься вниз. Время от времени он слышал над головой легкие шаги. Шаги эти словно притворялись. Все в ней притворное.
— Будь любезен, Эмиль, выйди! Коко пора немного поразмяться.
Попугая, разумеется, звали Коко. Глупая, злая птица. Он тоже не прощал Буэну, что тот захватил дом да еще привел с собой непонятного зверя.
Эмиль пережевывал свои обиды. Вино подстегивало его. От вина ему легчало. Как подкидывают в очаг чурку за чуркой, так он припоминал все новые оскорбления и наконец встал, решив показать ей, что он за человек.
Была ли у него определенная цель, когда он нетвердой походкой входил в гостиную? Начал с того, что поднял ставни, к которым сегодня с утра еще не притрагивались. Снег уже подтаивал, хотя еще лежал пятнами на тротуарах, по обе стороны мостовой. Какой-то мальчишка пробовал прокатиться по нему, и Буэн удивился, что снаружи, как в любой другой день, продолжается жизнь.
Канализационный рабочий у люка хлопал в ладоши, чтобы согреться. Он заметил за шторой Буэна и, наверное, позавидовал ему, как будто и сам в свое время не доживет до шестидесяти пяти лет и пенсии. А потом? Что с ним будет потом?
Спустится ли наконец Маргарита? Она слышала стук ставень. Эмиль представлял себе, как она прижимает ухо к двери спальни. Она всего опасается, а его — в особенности.
Попугай в клетке испустил один из своих пронзительных воплей. Буэн обернулся, взгляд у него стал жестокий и злой. Пора и ему стать злым. Жена должна быть к этому готова: не зря же она вечно рассуждает о справедливости.
Пристально глядя на птицу, внимательно смотревшую на него, он шагнул к клетке. Открыл ее, осторожно протянул руку. Попугай расправил крылья. Эмиль исхитрился поймать его за одно крыло, но попугай ударом клюва раскровенил ему палец. Насильно вытащить птицу через узкую дверцу было невозможно. Для этого надо было ее задушить. Он уже было ухватил ее за шейку, но это было не то, чего он хотел. Он протиснул в клетку вторую руку и вырвал из хвоста самое длинное перо огненно-красного цвета. Тянуть пришлось с силой. Он и не думал, что перья так крепко сидят в птичьем теле. Вырвал второе, третье, четвертое…
— Ты на это полюбуешься, старая…
Пятое…
Он словно ощипывал семью Дуазов.
Шестое…
Буэн принялся за перья поменьше, они выдирались легче, пучками. Из пальца и из птичьей гузки текла кровь.
Наконец, обессиленный, он остановился, резко захлопнул клетку и, нагнувшись, собрал с полу перья. Ему было противно, он устал. Хотелось только одного: лечь в постель и уснуть.
Эмиль посмотрел на зажатые в руке разноцветные перья — они напоминали букет. На рояле стояла ваза, а в ней испокон веку букет бессмертников. Он вынул цветы, вставил на их место перья и не удержался от злобной ухмылки.
Проходя мимо входной двери, он приоткрыл ее, выбросил бессмертники, и они рассыпались по пыльному снегу.
Маргарита столкнулась с Эмилем на лестнице. Она, по-видимому, заметила, что из руки у него идет кровь, и, убыстряя шаг, пошла в гостиную. Коротко вскрикнула. Он уже поднялся по лестнице. Обернулся, услышал шум, словно упало что-то мягкое, но и тогда ему не пришло в голову спуститься.
Вина была не его, и Маргарита знала это так же хорошо, как в тот день, когда Эмиль, бросив ей на колени записку, напомнил про смерть кота, а она не посмела ответить: «Попугай».
Буэна лихорадило, он чувствовал, что у него подскочила температура. Из-за удара, который нанесла ему Маргарита, он выпил больше, чем следовало, и последние полчаса жил в каком-то кошмарном тумане. С секунду он еще стоял в нерешительности у распахнутой двери спальни. Постель жены была убрана. В комнате полный порядок, на его постели постланы свежие простыни, на подушках чистые наволочки — короче, хоть сейчас ложись.
Не вздумала ли Маргарита тем самым показать ему, что она — прекрасная жена, знающая свои обязанности, что во всем виноват он, а она — невинная жертва? И вот доказательство: несмотря на его бесчеловечные поступки, она беспокоится о нем и заботится о его удобствах — вчера предложила поставить горчичники, сегодня сменила белье, хотя срок еще не наступил.
Интересно, она все еще лежит в обмороке на полу в гостиной или уже пришла в себя? Небось надеется, что он испугается, сбежит вниз, засуетится, попросит прощения, может быть, даже вызовет врача. Поколебавшись, Буэн с мрачным лицом направился к кровати, но дверь на всякий случай оставил открытой.
Он лежал и прислушивался. Лихорадка перенесла его назад, в детство, в те дни, когда он болел ангиной или сильной простудой. В его ощущениях и мыслях, то зыбких, то на удивление четких, в возникающих образах, похожих на сновидения, было что-то ребяческое. Да разве он не вел себя там, внизу, как злой ребенок?
На миг ему стало от этого легче. Впрочем, стало ли? Ведь пытался же он дойти до конца в своих действиях, в исполнении внезапно пришедшей в голову чудовищной мысли.
Ему было стыдно. Но себе он в этом не признавался. Нет, он не желает чувствовать себя виноватым по отношению к жене. Как когда-то в детстве, у него было одно-единственное желание — заболеть по-настоящему, серьезно, чтобы жизнь его оказалась в опасности и к нему по три раза в день приходил доктор, тревожно склоняясь над его кроватью. Вот тогда-то, несмотря ни на что, Маргарита перепугается. Раздираемая противоречивыми чувствами, в конце концов осознает свою вину, и стыдно будет не ему, а ей.
Нет, не надо никакой болезни. Достаточно хорошего похмелья. Он будет кашлять, сморкаться, обливаться потом в постели, и пусть его никто не жалеет. Никто не смеет думать, будто он ищет чьей-то жалости. Он не выносит, когда его жалеют. Он мужчина и не нуждается ни в чьем сочувствии.
Да только так ли это? Буэн плутовал, отгоняя те еще смутные мысли, которые, оформившись, могли бы оказаться неприятными, и при этом упорно прислушивался. Он все никак не мог решить, стоит ли подняться и сходить вниз.
«Что, голубушка, теперь понимаешь, что на этот раз по-твоему не будет?»
Забавно. На миг Маргарита слилась для Буэна с его матерью.
Маргарита внизу зашевелилась. Буэн жадно ловил малейший шум, даже шорох одежды. Должно быть, поднималась жена медленно и тоже прислушивалась. Вот она встала на ноги и сейчас, видимо, смотрит на клетку и на птицу с вырванным хвостом — недаром же она плачет. В перерывах между всхлипами она что-то говорила, но Буэн не разбирал слов. Потом она прошла в коридор.
Там справа, наверное еще со времен Себастьена Дуаза, стоит бамбуковая вешалка. На ней висит кожаная куртка и старое зеленое пальто Маргариты. Вот, наверное, она его надевает, натягивает ботинки… Входная дверь открылась, закрылась, из тупика донеслись отрывистые звуки шагов.
Буэн кинулся к окошку и увидел, как Маргарита торопливо направляется к улице Санте. Она, чувствуется, возбуждена и хотя не жестикулирует, но, вероятно, безмолвно шевелит губами, продолжая свой драматический монолог.
Куда это она? Уж не в полицейский ли комиссариат подать на него жалобу, засомневался Буэн, но, снова улегшись, тут же задремал. Даже во сне он понимал, в каком оказался положении. Скверная получилась история. Вся его оставшаяся жизнь может пойти кувырком. Ну, что будет, то будет, а все предвидеть невозможно.
Тем хуже! Тем хуже! Когда-то это должно было случиться. Взрыв должен был произойти. Слишком долго он терпел замаскированные выпады этой старухи. Себя Буэн стариком не чувствовал, а вот то, что Маргарита старая, видел. Куда более старая, чем его мать: та умерла в пятьдесят восемь лет.
Теперь у Маргариты появилась возможность сделать так, чтобы последнее слово осталось за нею. Кто знает, не взбрело ли ей в голову пойти искать адвоката?
Прошло с полчаса, и всякий раз, стоило в тупике раздаться шуму, Буэн вздрагивал.
Маргарита все время жила в ожидании несчастий и заранее выстрадывала их, даже если они не наступали. К примеру, причиной ее скупости был болезненный страх перед будущим, воспоминание о том, как разорился ее отец и кондитерская фабрика перешла в чужие руки.
Или еще: она может заболеть, оказаться беспомощной. Если бы она могла рассчитывать на то, что за нею будет ухаживать муж, тогда другое дело, но сейчас об этом и речи нет. Короче, ей понадобится сиделка. А будет ли она в состоянии в течение нескольких лет оплачивать ее? Слово «больница» вызывало у Маргариты ужас. Она впадала в панику при одной мысли, что может попасть туда на попечение неведомо кого, оказаться в общей палате под любопытными взглядами десятка больных. Ей нужны были деньги, чтобы в случае необходимости оплатить место в частной клинике.
Об этом она думала уже во времена Фредерика Шармуа, а может, еще при жизни отца.
Маргарита боялась всего — ветра, молнии, но, главное, нищеты, в борьбе с которой изводила себя.
«Она еще меня похоронит…»
Эта мысль не раз приходила Буэну. Он даже высказывал ее Маргарите.
— Надеюсь, да… — буркнула она однажды и тут же холодно пояснила: — Женщине не так трудно остаться в одиночестве, как мужчине. Мужчины не способны позаботиться о себе. Они куда изнеженней нас.
Что касается его, Буэна, тут она оказалась права. Пожалуйста, доказательство: пока она мужественно идет сквозь холод и снег бог знает куда, он валяется в постели и скулит от отвращения к себе.
Шаги… Подошли двое. Один, похоже, мужчина. В замке повернулся ключ.
— Входите, доктор…
Буэн не мог взять в толк, зачем Маргарита привела врача, тем более что захворал он, а не она. А вдруг жена задумала отправить его в сумасшедший дом и сходила за психиатром?
Маргарита и врач прошли в гостиную, дверь за ними захлопнулась, и до Буэна доносилось только невнятное бормотание. Пробыли они там довольно долго. Как Буэн ни напрягал слух, он все равно ничего не услышал. А ведь, пожалуй, тот, кого она назвала доктором, на самом деле ветеринар. Да, так оно и есть. Буэн не ошибся. Она привела ветеринара, чтобы тот занялся попугаем. Наконец хлопнула дверь гостиной, затем входная; Буэн бросился к окошку и увидел со спины мужчину с клеткой, накрытой платком, тем самым, каким ее накрывали на ночь.
Буэн лег в постель и через некоторое время заснул. Сквозь сон он слышал привычные звуки, но только где-то далеко-далеко, словно в ином мире. Он узнал старческую походку жены, потом о мраморную доску ночного столика звякнула не то тарелка, не то чашка.
Буэн не открыл глаз. Шаги удалялись. Маргарита спускалась по лестнице. А он все так же лежал, не двигаясь, ощущая кожей, как по лбу медленно катятся капельки пота. Незаметно он принялся играть сам с собой в странную игру: пытался угадать, какая капля куда доползет — до виска, до бровей? Одна потихоньку-потихоньку добралась чуть ли не до верхней губы.
Разлепив веки, Буэн обнаружил на столике чашку; над ней еще поднимался парок. Есть ему не хотелось. И вообще, он не прикоснется к еде, которую то ли из чувства долга, то ли из жалости принесла жена. Да и кто знает, не собирается ли она избавиться от него тем же способом, что от кота?
Такая мысль, еще совсем туманная, мелькнула у него впервые, и поначалу он даже не поверил в ее реальность. Она — следствие высокой температуры, да и выпитое сыграло здесь не последнюю роль.
«А ведь это было бы выгодно Маргарите. Унаследует мою пенсию, а терпеть меня в доме будет больше не нужно…»
Правда, тут было одно противоречие, но Буэн предпочитал не замечать его. Если Маргарита вышла за него, чтобы не остаться в одиночестве и иметь в случае нужды бесплатный уход, то какой ей смысл избавляться от него? Но разве она думает, прежде чем что-то сделать? Разве не заскорузла в ненависти к нему? В ненависти, которая родилась не сегодняшним утром, не из-за попугая, а давным-давно, может быть, даже, как это ни глупо звучит, задолго до знакомства с ним.
Буэну припомнился ее холодный, тяжелый взгляд, когда наконец, после долгих колебаний, он решился овладеть ею. И в тот момент, когда он, не без усилий, соединился с ней, все ее тело вдруг напряглось, словно инстинктивно выталкивая его из себя. С минуту Буэн еще надеялся, что Маргарита расслабится, но этого не произошло, и он, смущенно бормоча извинения, улегся рядом.
— Почему? — спросила она каким-то бесцветным голосом.
— Почему я извиняюсь?
— Почему ты прекратил, не получив удовольствия? Я твоя жена. Мой долг терпеть и это.
Слово «и это» много раз всплывало в памяти Буэна. Что, в сущности, оно значило? Что еще терпела она в своем христианском смирении? Его сигары? Его неотесанность? Необходимость спать с ним в одной комнате?
На втором этаже были две нежилые комнаты; одна служила кладовкой, вторая, бывшая девическая комната Маргариты, сохранялась в неприкосновенности вместе со всей обстановкой, оставшейся на тех же самых местах. Маргарита относилась к комнате как к святыне. Всего лишь раз показала ее Буэну, да и то с порога: он не имел права входить туда; дверь всегда была заперта на ключ, и Маргарита, так, по крайней мере, он предполагал, бывала там только в его отсутствие.
Сейчас Маргарита находилась в кухне. Обедала, несмотря на горе. С трудом сбросив охватившую его вялость, Буэн приподнялся на локте и взял чашку; в ней оказался овощной отвар, уже остывший. Буэн недоверчиво понюхал его, попробовал на язык: вкус у отвара какой-то непривычный.
Может быть, он тоже ломает комедию? Если даже Маргарита решила отравить его, она вряд ли станет это делать сразу после смерти кота и случая с попугаем.
И все-таки Буэн встал, босиком прошел в уборную и вылил содержимое чашки, а вернувшись, съел бисквит, лежавший на тарелке. Голода он не испытывал. Вот грязным себя чувствовал: он ведь не побрился, не принял душ.
Уже после, покопавшись в памяти, Буэн решил, что это самый тяжелый день в его жизни. Он засыпал, просыпался — в последний раз, когда совсем стемнело и в тупике загорелся фонарь.
Буэн напряг слух — в доме было тихо. С четверть часа он прислушивался, пока не понял, что остался один. Почувствовал, что Маргариты нет и он предоставлен сам себе. Тут его охватило беспокойство. В конце концов он решил встать и на цыпочках спустился вниз. Свет в гостиной не горел, камин не топился. Было холодно. Отсутствие клетки подчеркивало пустоту комнаты: она казалась гораздо больше, а рояль вообще огромным. Темно было и в кухне, и в столовой, но всюду прибрано и чисто.
Буэн выпил стакан вина — из чувства противоречия. Жажды он не испытывал. Вино показалось ему горьким. После этого, испугавшись, как бы жена не застала его на первом этаже, он торопливо поднялся наверх. Никогда он не придавал большого значения поведению и действиям Маргариты, но сейчас они казались для него безумно важными.
Буэн опять задремал, но сквозь сон все-таки услышал: пришла. Оба они так сжились с этим домом, так свыклись с его звуками, с каждым сквознячком! Маргарита не стала растапливать в гостиной камин. Видимо, в подвале не было колотых дров: их запас кончился дня три назад. Она долго пробыла в кухне. Потом поднялась наверх, подошла к кровати и при свете зажженной на площадке лампочки долго смотрела на Буэна. Он притворился спящим. Маргарита забрала чашку и тарелку. Вскоре Буэну захотелось в уборную, и он, чтобы не выдать, что проснулся, не спустил воду.
Потом он снова спал. Она, видно, тоже легла, потому что, проснувшись среди ночи, Буэн услышал ее размеренное дыхание.
Следующий день прошел точно так же. Маргарита дважды выходила: в первый раз за продуктами, во второй, очевидно, к ветеринару — ни дать ни взять поход в больницу навестить больного.
А что, если Коко подохнет? Буэн вовсе не желал этого, хотя с ужасом думал, как они с Маргаритой будут сидеть в гостиной, а рядом в клетке бесхвостый попугай.
Пользуясь отсутствием жены, Буэн спустился в кухню и съел ломоть хлеба. Во второй половине дня почувствовал себя совсем плохо; словно в тумане увидел Маргариту, которая стояла над ним с непроницаемым лицом и такими же холодными глазами, как в тот момент, когда он простодушно попытался овладеть ею.
— Вызвать доктора?
Буэн отрицательно качнул головой.
— Тебе что-нибудь нужно?
Он опять качнул головой. Нет, Буэн не ломал комедию. Сейчас он пребывал в каком-то туманном, нереальном мире, далеко от жены.
Около пяти Маргарита опять ушла из дома, и тогда Буэн спустился в кухню перекусить. Ноги были как ватные. Голова кружилась. Он цеплялся за перила, словно тяжелобольной, боящийся рухнуть вниз. В холодильнике нашел ломтик ветчины и стоя съел его, затем прикончил кусок сыра. Это был ужин Маргариты, но Буэн знал, что она может пойти и купить себе что-нибудь взамен съеденного.
Назавтра по тишине, царившей в доме, он догадался, что наступило воскресенье. Мир словно застыл, и лишь издалека доносился колокольный звон. Маргарита пошла к мессе. Буэн уже не казался себе больным, и ему страшно хотелось есть. Но, главное, он испытывал потребность избавиться от запаха пота и побриться.
Он принял душ, хотя был еще все-таки очень слаб. Когда он скреб бритвой щеки, рука у него дрожала. Потом он выпил два яйца. Чтобы их приготовить, понадобилась бы кастрюлька или сковородка, а у него не хватило бы сил потом их помыть. Интересно, как будет у них с Маргаритой теперь, когда им нет никакого резона спать вместе?
Надев чистую пижаму и халат, Буэн спустился в подвал, наколол дров, принес в гостиную и растопил камин. И, как бы желая продемонстрировать жене, что он поднялся, открыл ставни. Подходя к дому, она увидит это, и у нее будет время решить, как себя вести. Решать ей, а не ему. Ей принадлежит дом. Почти вся мебель тоже. Бо́льшая часть обстановки стояла здесь на тех же самых местах еще до ее рождения. Фредерик Шармуа, хотя и прожил с нею более тридцати лет, не оставил тут никаких следов, если не считать нескольких фотографий да запертой в шкафу скрипки.
Буэн мог бы, пока Маргариты нет, уйти и увезти свои вещи. Ему вполне хватило бы ручной тележки. Однажды он уже думал над этим. И задумался бы снова, будь у него чуть больше сил. Чувствовал он себя тревожно. Медленно ползли минуты, секунды. И тут раздался знакомый звук: звякнул ключ, входя в замок. Если за несколько лет Буэн так привык к шорохам, запахам, вибрациям воздуха в этом доме, то как же тогда должна была реагировать на любую, самую ничтожную перемену Маргарита, прожившая здесь семьдесят один год?
Она прошла в столовую, где они так ни разу и не пообедали, но где когда-то, давным-давно, вся семья собиралась за овальным столом под керосиновой лампой, которую впоследствии приспособили под газ, а еще позже под электричество. Потом Маргарита направилась на кухню. Пробыла там недолго, но холодильник открывала и, значит, увидела, что Буэн съел два яйца.
Поднявшись по лестнице, она зашла в бывшую свою девичью комнату. Буэн выходил из себя, злясь, что она держит его в напряжении. А может, жена делает это намеренно, чтобы наказать его?
В той комнате стояла мебель с кретоновой в цветочек обивкой. В углу было небольшое горбатое бюро, за которым пятьдесят пять лет назад Маргарита, возможно, доверяла дневнику свои девичьи мысли и чувства.
Познакомься они в то время… Но тогда он был всего лишь неотесанным подручным каменщика, и она вряд ли бы удостоила его даже взглядом.
Хлопнула дверь: это сосед-инженер, заводивший на улице машину, пошел домой за семейством. В это время года за город они не ездят. Вероятней всего, воскресный день проведут у его или ее родителей, а может быть, где-нибудь в предместье у родственников.
У каждого человека имеется более или менее обширный круг связей. Их же с Маргаритой круг ограничивается четырьмя стенами, внутри которых они бродят, как сонные мухи. Вот когда Буэн жил с Анжелой, такого ощущения у него никогда не возникало, возможно, потому, что у себя они проводили очень мало времени, приходили только есть, заниматься любовью да спать. Друзей у них, однако, было немного. Они просто уходили из дому, смешивались с толпой, брели куда глаза глядят и не чувствовали себя одинокими.
Разве, живя в доме напротив и довольствуясь одной комнатой и ванной, Буэн ощущал одиночество? У него ни разу и мысли такой не возникало. Он не был удручен, не тосковал и никогда не испытывал пугающего чувства пустоты вокруг.
А тут он порой задавал себе вопрос: да реальны ли эти вещи, мебель, безделушки? Весь этот хлам, расставленный по своим местам незыблемо, навечно?
Когда Маргарита сидела у телевизора, Буэн, случалось, смотрел на ее лицо, и оно было таким неподвижным, что он порой удивлялся, слыша ее дыхание. Он ведь понадобился ей, потому что она испытывала страх перед этой неподвижностью, этим безмолвием. Когда в первый раз они зашли на кухню выпить по рюмочке ее отвратительной наливки, Маргарита вдруг поняла, что в доме нечто изменилось, в нем затрепетала жизнь.
Но чтобы мужчина остался с нею, чтобы они могли быть вместе, не совершая греха, ей надо было выйти за него замуж, и вот в одно прекрасное утро они стали супругами.
Замшелые старики-новобрачные. Интересно, не казались ли они видевшим их соседям и торговцам жалкими, а то и карикатурными? А что бы подумали эти люди, если бы увидели его и Маргариту дома?
Дверь закрылась. Шаги. Еще одна дверь. Буэн ждал, что Маргарита сойдет вниз. Но она вошла в коридор и в нерешительности остановилась.
Наконец, напряженная, с бесстрастным лицом, она вошла в гостиную и остановилась напротив Буэна. Их взгляды встретились, но глаза у обоих были холодны, и никакого контакта не возникло. Маргарита протянула Буэну листок, и ее худые пальцы, сжимавшие эту бумажку, дрожали.
Буэн принял записку, но даже не глянул в нее; читать он стал, только когда Маргарита подошла к своему креслу, взяла с сиденья вязание и села.
Прямым, четким почерком, приобретенным в монастырской школе, она подписалась:
Так началась их игра.
На следующий день Буэн впервые после того, как поселился в этом доме, сам убрал свою постель; Маргарита в это время застилала свою.
Сделал он это вовсе не назло Маргарите. Он уже выздоровел, и голова у него была светлая. Но, поскольку они теперь не разговаривали и ничто их не соединяло, кроме подписей, сделанных в мэрии и церкви, для него было естественным ничего не принимать от жены. Возможно, это ребячество, но он так решил, и потому, когда увидел, что она собирается идти за едой, написал на клочке бумаги:
Решив никогда больше не есть ничего приготовленного женой, он счел долгом порядочности освободить ее от необходимости стряпать на двоих.
Пообедал он в ближнем ресторанчике, в разговоры ни с кем не вдавался и решил не заглядывать в кафе на площади Данфер-Рошро, где мог бы встретить знакомых.
Буэн не признавался себе в том, что ему не терпится поскорей вернуться и посмотреть, чем занята жена. Но когда он пришел в тупик Себастьена Дуаза, оказалось, что дома никого нет, и Эмиль растерялся. Он был сбит с толку. Прежде он не спрашивал себя, чем ему заняться.
Было три часа дня. Решив полюбопытствовать, что ела жена, Буэн открыл холодильник и обнаружил остатки паштета, две по отдельности завернутые картофелины и мисочку со стручковой фасолью. Два предыдущих дня Маргарита позже выходила из дому. Не означает ли это, что сегодня она отправилась куда-то в другое место?
Испытывая беспричинное беспокойство, Буэн пошел на второй этаж, отворил платяной шкаф и убедился, что жена ушла не в пальто, а в каракулевой шубе, которую обыкновенно надевала по воскресеньям. Спросить, куда она ходила, он не сможет, так что остается лишь высматривать да строить догадки.
А может, попугай уже подох? Из-за попугая Буэн ел себя поедом, хотя твердо решил никогда не признаваться в этом. Разве она корила себя, когда отравила его кота?
Затопив камин, Буэн сидел и читал газету, и тут возвратилась она, поднялась наверх, а затем спустилась в кухню. В гостиную она заглянула лишь на минутку — взять вязание. Она что, решила расположиться в столовой или в не слишком теплой кухне?
Тянулись бесцветные часы, в которых не было ни света, ни тени, — часы, заполненные только размышлениями, какими вряд ли можно гордиться, бесплодными, если не нелепыми вопросами.
«Не попытается ли она отравить меня?»
Внезапно Буэн задумался: «Буду ли я горевать, если она умрет?»
Нет! Он не будет горевать. Даже не опечалится. Ну, может, ему будет ее не хватать. Буэн не любил смотреть, как умирают люди. И не потому, что испытывал к умирающим какие-то чувства, а просто смерть внушала ему ужас.
А много ли шансов у них, в их возрасте, на долгую жизнь?
Бывало, засыпая на спине, Буэн складывал руки на груди, но если замечал это, прежде чем погрузиться в сон, тут же менял позу: такое положение придают покойникам, перед тем как вложить им в руки четки.
А где, интересно, поставят гроб? В спальне? В гостиной? И Буэн очень живо, в подробностях представил себе, как вносят гроб, еще пахнущий свежим деревом.
Умирать первым ему не хотелось. Но и Маргарите он не желал смерти. Лучше об этом не думать. Несмотря на холод и северный ветер, Буэн решил пойти побродить по улицам. После снегопада задул ветер и быстро разогнал тучи на небе:
Зайти на кухню, где сидела Маргарита, и выпить стакан вина Буэн не посмел. Впрочем, отсюда не так уж далеко до Нелли. Он решил пойти повидать ее, но без особых намерений. Не так, как когда-то. Они с Нелли знакомы уже лет десять, а то и все пятнадцать. В ее малюсенькое кафе на улице Фёйянтин он захаживал, еще когда был жив ее муж Тео — все его звали только по имени. Над узкой темной витриной кафе желтыми буквами по коричневому фону выведено: «На стаканчик сансерского». В кафе ведут несколько ступенек из синеватого камня. Красный плиточный пол посыпан опилками. Стойка находится в глубине, рядом со стеклянной, завешенной тюлем дверью, которая ведет на кухню.
Во времена Тео сюда заглядывали в основном завсегдатаи, причем для каждого часа дня были свои посетители: ранним утром — каменщики, зашедшие перед работой выпить кофе или стаканчик белого вина; позже — небогатые обитатели квартала, лавочники, ремесленники, любители луарских вин и приятели весельчака-хозяина.
Лицо у Тео было почти того же цвета, что плитки пола. В десять наступало время его основной работы: через люк, находящийся позади стойки, он спускался в подвал и разливал там вино по бутылкам. Жена занимала его место и обычно становилась прямо на крышку люка.
— Так, по крайней мере, ты уверена, что он не смоется от тебя, — подшучивали над ней.
Нелли была, что называется, женщина в соку и моложе Тео лет на двадцать. Уже в те времена Буэн был не единственным, кто пользовался ее темпераментностью. Она всегда готова была заниматься любовью и делала это с такой же непринужденностью, с какой клиенты выпивали стакан вина. Как-то Эмиль поинтересовался у нее, надевает ли она когда-нибудь панталоны, и Нелли ответила насмешливо, но совершенно искренне:
— Зачем? Того гляди, случай упустишь.
Правда, почти постоянное присутствие Тео, тот факт, что кафе было все время открыто, а также расположение помещений затрудняли любовные свидания и вынуждали сокращать их до минимума. Самое удобное время было ранним утром, часов около восьми, когда Тео обыкновенно ходил делать закупки. Достаточно было взглянуть на Нелли, лениво облокотившуюся на стойку, чтобы она поняла и ответила — тоже взглядом. Да или нет. Как правило, это было: да.
Почти сразу же она направлялась на кухню, а следом за нею Буэн. Дверь закрывалась, но сквозь тюлевую занавеску было видно, когда кто-то входил в кафе; посетитель же их не видел. Места было мало, приходилось все проделывать стоя. Абсолютно естественным движением, в котором не было ничего непристойного, Нелли задирала подол и выпячивала белый пухлый зад.
Интересно, получала она удовольствие или ей только казалось, что она его получает? Буэн часто задавал себе этот вопрос, хотя, разумеется, ответить на него не мог. Поскольку Нелли была безотказна, вполне вероятно, что она никогда не испытывала удовлетворения по-настоящему.
Удрать в случае прихода клиента или даже самого Тео было просто: через вторую дверь в коридор, оттуда — на улицу.
Конечно, Буэн постарел с того дня, когда впервые рискнул воспользоваться благосклонностью Нелли, но ведь и она не помолодела, так что на это можно было не обращать внимания.
— Стаканчик сансерского.
— Большой?
В синих домашних туфлях она вышла из кухни, где ставила на плиту кастрюлю. Откинула рукой волосы, как всегда падавшие на лицо:
— Смотри-ка, а я думала, что ты помер.
Эх, некстати произнесла она это слово: Буэн и так все время в мыслях о смерти — Жозефа, попугая, — возможно, он уже подох, — да и о своей собственной, которая может прийти не сегодня-завтра.
— Это правда, что ты опять женился?
Ее пухлые розовые губы приоткрывали два ряда зубов, все таких же белых, взгляд был влажный. Подперев сплетенными руками подбородок, она опиралась локтями о стойку так, чтобы Буэну была видна ложбинка между белыми грудями. Носила она всегда черное, и сейчас на ней было платье, почти точь-в-точь такое же, что и много лет назад.
— Правда.
— Говорят, женился ты удачно, взял богатую, которой принадлежит целая улица домов.
Разговоров на эту тему Буэн тоже не любил и потому молча осушил стакан.
— Налей-ка еще. А ты чего-нибудь выпьешь?
— Рюмочку смородинной наливки.
Говорить было не о чем. Буэн подумал, а что, если подать ей тот самый знак…
— Эта не та ли маленькая пожилая дама в лиловом, с которой я тебя видела этой осенью на улице Сен-Жак?
Наверно, тогда был теплый солнечный день, потому что у Маргариты всего один лиловый костюм, довольно легкий, и к нему она обыкновенно надевает белую шляпку.
— Жизнь идет! Жаль, что ты редко заглядываешь к нам. Ты на пенсии?
— Уже довольно давно.
— А у нас здесь тихо. Старики понемножку уходят. Молодые не признают местечки вроде этого. Они считают их старомодными и, пожалуй, не так уж не правы. Бывают дни, когда я подумываю, не послать ли все это к черту и уехать доживать жизнь в деревню…
Сколько ей, интересно, лет? Если Буэн не ошибается, ей было около тридцати, когда он в первый раз последовал за нею в кухню. Вот уже семь лет, как Тео умер от закупорки сосудов. Значит, сейчас ей около сорока пяти, но лицо у нее все такое же гладкое.
Поведение ее ничуть не изменилось и после того, как она овдовела. Нелли свободна. Не обязана никому и ни в чем давать отчет. Однако она ни разу не пригласила Буэна подняться к ней в комнату. Ни разу он не видел ее раздетой, и встречи их оставались такими же скоротечными. Нелли принадлежит всем, почти как публичная женщина. Тем не менее она испытывает потребность сохранять для себя свой угол, свои крохотные владения, куда никому нет входа.
— А ты похудел.
— Есть немножко.
— Плохо себя чувствуешь?
— Только что перенес грипп.
— Неприятности? С женою не очень?
— Да нет, ничего.
Нелли смотрела так, словно читала в его душе. Вот так же глядел на него кот.
— Да не думай ты об этом! — бросила она, как бы подводя итог признаниям, которые он и не собирался ей делать. И, выпрямившись, подала ему сигнал — взглядом, чуть заметным движением головы.
Буэн не посмел отказаться. Но разве, входя в кафе, он не ждал, что так будет? И разве не для этого пришел сюда? Не было ли это для него своеобразной пробой сил?
Буэн пошел за Нелли. Она со смехом глянула на него.
— Признайся, ты ведь колебался. Был момент, когда я решила, что ты дашь деру. Вид-то у тебя не больно радостный. Ну, посмотрим, тот ли ты…
Нелли все это забавляло. Вот, наверное, весь ее секрет. Вероятно, она с таким холодным бесстыдством провоцирует мужчин, с такой легкостью отдается вовсе не потому, что постоянно испытывает желание, — просто это забавляет ее.
— Молодец! Уже лучше…
Эмиль боялся, что у него ничего не получится, но вот он овладел ею — как в ту пору, когда был лет на пятнадцать моложе, как во времена Анжелы, как до женитьбы на Маргарите. И тут ему пришла ребячливая мысль. Если бы здесь неожиданно появилась жена, если бы она увидела его в этот момент… Да, сейчас он думал о Маргарите — о Маргарите в том самом лиловом костюме, который только что вспоминали, но с тем же непроницаемым лицом, которое у нее было вчера и сегодня утром.
В этом кафе дом в тупике Себастьена Дуаза казался нереальным. Нереальным казалось все — сама Маргарита, все ее предки Дуазы, мужчина с часовой цепочкой, который основал кондитерскую фабрику, муж-скрипач, облачавшийся для поездки в Оперу во фрак, сумрак, царящий в комнатах, безрадостный огонь в камине, вечера, проводимые в молчании, в темноте, перед телевизором.
Буэну хотелось, чтобы этот миг длился как можно дольше, хотелось как можно дольше оставаться в таком душевном состоянии.
— За дверью следишь? — прерывающимся голосом спросила Нелли.
Буэн должен был наблюдать сквозь занавеску, не вошел ли кто в кафе.
— Да.
Буэн замер, переводя дыхание. Нелли оправляла платье.
Все кончилось. И осталась только кухня, такая же темная, как у него, да запах лука-порея, смешанный с запахом подмышек и кислым, застойным винным духом, которым был пропитан весь дом.
— Доволен?
— Спасибо…
Буэн произнес это совершенно искренне. Ему просто необходимо было выразить ей признательность. Она столько раз доставляла ему удовольствие, ничего не прося, ничего не требуя взамен. Другие, кто, как он, пользовались ею, наверное, в компании приятелей называли ее потаскухой. А Эмиль испытывал к ней доброе и благодарное чувство. Он с радостью вел бы с нею долгие беседы, поднимался бы к ней в комнату, вошел бы в ее подлинную, скрытую от всех жизнь. Овдовев, он не раз и довольно серьезно подумывал о ней, благо Тео был уже мертв. Конечно, его смущало, что через кухню прошло слишком много народа. И он сомневался, что Нелли когда-нибудь будет способна хранить верность. Ну а была ему верна Анжела? Буэн не знал этого и предпочитал не задавать себе таких вопросов.
Ему нравилась в Нелли ее подлинность. Он понимал ее. Она его привлекала. И сейчас он раскаивался, что так долго не заходил повидаться с нею.
Может быть, он не позволил бы навести на себя порчу, если бы регулярно бывал в этом кафе. А ведь на него и вправду навели порчу, и он утратил связь с миром. Встречает на улицах людей, но не видит их. Не отличает женщину от ребенка, смех от плача.
Он живет в призрачном мире, устоявшемся и неустойчивом одновременно. Там он знает каждый бумажный цветок на столе в гостиной, каждое пятно, оставшееся со времен Шармуа, фотографии, лестницу со скрипучей ступенькой, трещинку на перилах. Знает освещение в любой час дня, в любую пору года, знает лицо Маргариты, ее худобу, губы, ставшие еще тоньше, чересчур белую и нежную кожу груди, которую видит каждый вечер, когда жена раздевается перед сном.
Наваждение какое-то. Он позволил посадить себя под замок и теперь до конца дней останется узником. Зря он сжег записку Маргариты. Ее текст весьма красноречив. Маргарита считает его своей собственностью и из религиозных соображений не даст ему вырваться на свободу.
— О чем задумался?
— Так, ни о чем, — попытался улыбнуться Буэн.
— Странно! Ты не из тех, кто печален после любви.
Очень мило с ее стороны.
— Многим мужчинам после этого стыдно, они не решаются поднять глаза. А среди женщин тоже есть такие?
Он чуть было не ляпнул, что ему известна по крайней мере одна такая — той стыдно еще до этого. В сущности, Нелли права. Он копается в воспоминаниях.
— Наверное, мы просто из другого теста, — бросила она.
Вошли двое — слесари или печатники, судя по блузам.
— Два стаканчика белого.
С Нелли они поздоровались за руку, украдкой оглядели Буэна и продолжили разговор.
— …Я ему и говорю прямо в лицо, вот как тебе: коли так, ремонтируйте сами. Нет, представляешь? Двадцать франков за работу, на которую я должен угробить больше трех часов…
Нелли подмигнула Буэну, потянулась к выключателю и зажгла свет: стало уже совсем темно.
— Твое здоровье, Жюстен!
— Твое здоровье!
Оба они на шестом десятке. Но еще не подозревают, как стремительно начнут вскоре стареть.
— Сколько с меня?
— Три сансерского и одна смородинной. Тебе это обойдется в два франка восемьдесят. Впрочем, для других цена такая же.
Буэн вышел на улицу, на ветер, и вновь увидел огни, витрины, почувствовал запахи, долетавшие из дверей лавок. Увидел мужчин, женщин, детей — одних вели за руку, других, совсем маленьких, везли в колясках. Так было всегда. Так будет всегда. Вокруг Буэна кипела жизнь, но он не ощущал причастности к ней. Он теперь посторонний. Маргарита стала посторонней гораздо раньше его, а может быть, всегда была такой. Кто знает, не была ли та нарядно одетая девочка, которую Буэн видел на фотографии, уже чужда миру?
Буэн, глядя на снимок, испытывал желание встряхнуть, разбудить эту девочку, крикнуть ей:
— Да посмотри ты вокруг!
Посмотри! Ощути! Прикоснись! Видишь: деревья, животные, люди. Светит солнце. Сыплет мелкий благодетельный дождик. Снег собирается, уже повалил. А вот и ветер поднялся. Тебе холодно. Тебе жарко. Ты живешь. В тебе вибрирует жизнь…
Опустив голову, не глядя, куда ступает, Буэн шагал механически, словно старая кляча, возвращающаяся к себе в конюшню. Повернул в тупик. Тишина. Лишь в нескольких окнах тусклый желтый свет. Первый дом, второй, и оба не отличимы друг от друга. А вот и последний. В углублении стены фонтан: маленький обнаженный человечек держит рыбу, изо рта которой льется вода.
Буэн достал из кармана ключ, прежде чем открыть дверь, шмыгнул носом, высморкался и вытер щеку.
Пять дней он питался вне дома, не получая от еды никакого удовольствия. Вставал в шесть утра, запирался в ванной, потом спускался вниз, варил себе чашку кофе, а то и выпивал стакан красного. Затем в пустом и тихом первом этаже выполнял свою часть работы по дому. Делал все очень тщательно, словно боялся услышать замечание или упрек. В его старательности было нечто маниакальное: никогда еще рояль не блестел так, как теперь. Напоследок он шел в подвал, колол дрова, приносил наверх корзину чурок и затапливал камин в гостиной.
Маргарита спускалась в половине девятого, одетая. Словно не замечая мужчину, снующего мимо нее, она готовила себе завтрак, надевала зеленое пальто, которое было у нее на каждый день, и шла в сторону улицы Сен-Жак.
Иногда он уходил за ней следом, даже если ему ничего не было нужно: просто ему нечем было себя занять. Вернувшись, она рассовывала покупки в холодильник и в буфет, шла наверх освежить прическу и надеть меховое манто: дважды на дню, утром и после обеда, она уходила на какое-то таинственное свидание — скорее всего, к ветеринару, лечившему попугая.
Буэн не знал ни как его зовут, ни где он живет; он видел его, когда тот уносил накрытую мольтоновой тряпкой клетку, и запомнил только, что это невысокий хромой человечек в кургузом пальто.
Он не смел зайти еще раз в «Стаканчик сансерского» — быть может, потому, что очень уж ему этого хотелось. Он опасался думать о Нелли и отдавал себе отчет в опасности. Когда он был у нее, ему не нужно было следить за собой. Он расслаблялся. Все трудности, связанные с тупиком Себастьена Дуаза, исчезали, теряли значение или представлялись сущей чепухой. Если он туда пойдет, кончится тем, что он привыкнет безвольно посиживать там, попивать стакан за стаканом и получать удовольствие с Нелли, сколько душе угодно.
Планов он не строил. Дома еще ничего не определилось. Оба уходили и приходили, ища свое место, свой ритм, свои занятия, словно музыканты в оркестровой яме, настраивающие инструменты.
На четвертый или пятый день — он больше их не считал — Буэн издали проследил за женой, когда она отправилась на послеобеденное свидание. Было уже темно. Она прошла почти безлюдной улицей Санте, обогнула тюрьму. Прохожие попадались редко, их шаги слышались еще издали.
Маргарита свернула на улицу Даро, такую же пустынную, и наконец близ железнодорожных путей вышла на улицу Сен-Готар. Она не беспокоилась, следят за ней или нет. Шла для своих лет довольно быстро. Потом остановилась перед непонятным сооружением: это было нечто вроде старинной фермы, за решеткой виднелся внутренний дворик, а с другой стороны — два низких строения, похожих на конюшни.
Пока она пересекала мощеный двор, в этих строениях залаяли собаки; она направилась к ступеням крыльца, позвонила в колокольчик, подождала, пока откроют. Когда она скрылась за дверью, Буэн подошел к решетке и прочел на эмалированной табличке:
ДОКТОР ПЕРРЕН
ВЕТЕРИНАРНАЯ ЛЕЧЕБНИЦА
Вот куда она ходила, как ходят в больницу проведать больного! Значит, попугай жив.
Хоть Маргарита и отравила кота, Эмиль жалел о своей мести. С радостью сказал бы ей это, но было уже поздно. Впрочем, он не хотел доставить ей такое удовольствие — унижаться перед ней.
А она? Жалела она о том, что наделала? Нет. Эта женщина не из тех, кому знакомо раскаяние. Она всегда права. Всегда уверена в себе. Всегда следует праведным путем — стоит только поглядеть, с каким уверенным видом она возвращается из церкви, особенно по воскресеньям. Одежда источает запах ладана. Взгляд — и тот становится светлее, невиннее, словно ей только что открылась благодать небес и вечной жизни.
Буэн ненавидел воскресенья, когда на улицах нет шума, ставни магазинов закрыты, прохожие слоняются без дела. Походка у них не такая, как в будни. Они прогуливаются бесцельно, а если идут куда-нибудь, то не торопятся. У него в семье когда-то была та же маета, всем было неловко в нарядной одежде, и вечно все опасались, как бы дети не измазались. Когда он был маленький, его родители чуть не каждое воскресенье ссорились. Хотя были славные люди, привыкшие гнуть спину и принимать жизнь такой, как она есть.
— Иди погуляй!
Он гулял вдоль канала или вдоль Сены. Ему давали монетку: летом на мороженое, зимой на конфеты, и он выбирал леденцы — их хватало надолго.
Даже те, кто всей семьей катался в лодках, сидели в каком-то оцепенении, а к вечеру можно было не сомневаться, что по дороге попадутся пьяные.
В это воскресенье ресторан, где Эмиль обычно ел, оказался закрыт, и, чтобы позавтракать, ему пришлось дойти до авеню Генерала Леклерка. Потом он прошелся мимо «Стаканчика сансерского», но там тоже были опущены ставни. Чем занимается Нелли в воскресенье? К мессе она наверняка не ходит. Скорее всего, долго валяется в постели, слоняется по спальне, кухне, маленькому темному кафе, куда никто не придет и не побеспокоит ее. Может быть, после обеда она ходит в кино? Эмиль никогда не видел ее на улице. Никогда не представлял ее в ином наряде, кроме черного платья и домашних туфель.
Маргарита не пошла к доктору Перрену — по воскресеньям у него тоже закрыто. После обеда она осталась дома, и оба они уселись в гостиной перед телевизором, по которому передавали футбольный матч. Потом несколько песен. Мультипликацию. И фильм про ковбоев.
Они коротали вечер. Она вязала. Раз-другой ему показалось, что лицо ее смягчилось, что, подняв голову от вязания, она хочет с ним заговорить. В нем шевельнулась жалость. Маргарита неспособна первая пойти навстречу, поэтому его подмывало начать самому. Он уже открыл рот, намереваясь сказать что-нибудь вроде: «Мы ведем себя как дети…»
Нет. Такой формулировки их нынешних отношений она не примет.
«Послушай, Маргарита, давай попробуем забыть?»
Тоже не годится. Она ничего не забывала. Помнила в хронологическом порядке все разочарования, все обиды, все горести, которые претерпела с самого раннего детства. Ей нужно чувствовать себя несчастной, сознавать себя жертвой людской злобы и снисходительно прощать обидчикам.
Бедняжка…
Он сам виноват. Не надо было на ней жениться. Что заставляло его столько раз приходить под вечер в этот скромный дом, где она угощала его чашкой кофе, а позже и стаканом вина? Может быть, ему было небезразлично, что она владеет половиной этого тупика, что она дочь Себастьена Дуаза, хрупкое создание, чьи платья пастельных тонов сохраняют чуть вылинявшую элегантность?
Нет, о деньгах он не думал. О деньгах как таковых. Но все-таки они рисовались ему как некий фон, на котором тянулся этот ряд принадлежащих Маргарите домов, и человечек с рыбой представал ему как некий символ.
Буэн проник — случайно, в сущности, — в тот мир, который всегда наблюдал только издали; он даже в мыслях не держал, что будет туда когда-нибудь допущен. А был ли он в самом деле допущен? Он ликвидировал протечку. Маргарита угостила его рюмкой ликера, словно рабочего, который выполнил поручение по хозяйству.
— Почему бы вам не заглянуть ко мне завтра на чашечку кофе?
На кухне. Лишь через две недели она пригласила его в гостиную.
Фотографии произвели на него впечатление, особенно та, где она в ландо, запряженном парой лошадей, и другая, где она в огромной шляпе идет по берегу у самой воды.
Он на мгновение вновь перенесся в детство: тогда он тоже видел, как элегантная женщина подбирает подол, садясь в фиакр, или любовался амазонками в Булонском лесу, где побывал всего несколько раз, потому что далеко жил.
— Ваш отец держал лошадей?
— Мог бы. Но предпочитал нанимать экипаж на день. Я брала уроки верховой езды в манеже.
Лошади больше всего остального приводили его в мечтательное состояние.
— Только в манеже?
— Мы ездили с учителем на прогулки в Булонский лес.
Сначала она любила рассказывать о себе, перескакивала из одной эпохи в другую.
— Дважды в неделю по вечерам муж возил меня в Оперу, там у меня было постоянное кресло.
У нее сохранилось расшитое жемчугом шелковое вечернее платье, которое она надевала в театр, и высокие, выше локтя, перчатки из тонкой белой замши.
— Завтра не заглядывайте… День уплаты за квартиру: жильцы будут приходить один за другим.
И нести деньги. Сколько могли давать ей семь домов, остававшихся ее собственностью? Буэн понятия об этом не имел, но ему казалось чрезвычайно престижным занятием принимать в жарко натопленной гостиной людей, являвшихся с данью. Пожелай Маргарита, и ей не пришлось бы заниматься работой по дому. Она сама ему сказала:
— Мне было бы скучно сидеть сложа руки, а если я заскучаю, то недолго и заболеть, стать такой же, как все женщины моего возраста с их мнительностью.
Он протестующе поднял руку.
— Полно, я знаю, что говорю! Я не забываю, когда родилась. Но я дала себе слово никогда не жаловаться. Стоит начать себя жалеть — сразу превратишься в старуху.
С Анжелой ему тоже приходилось прогуливаться по воскресеньям вдоль Марны, в сторону Ланьи. Они для смеху толкали друг друга, а когда вокруг никого не было, охотно падали, обнявшись, в высокую траву. Он помнил, как пахло от Анжелы, помнил ее смех: занимаясь любовью, она часто смеялась.
— А тебе разве не смешно? Не знаю, кто изобрел этот фокус, но ему памятник надо поставить.
Во время долгих поцелуев вкус во рту был воскресный, луговой.
А Маргарита на фотографиях выглядела мечтательной, недоступной и такой хрупкой, что ему хотелось ее защитить. В сущности, он ведь женился на фотографиях, на кабинетном рояле, поблескивавшем в полумраке, на мебели в стиле Луи Филиппа или ампир, на фонтане в сквере и высокой трубе на улице Гласьер. Он должен был сказать «нет». А он оказался настолько простодушен, настолько неотесан, что ничего не понял и сделал ее несчастной.
— Не сходить ли нам в кино?
Он пытался вытащить ее из дому.
— А какой фильм?
— Ковбойский.
— Не выношу драк и стрельбы!
Иногда Буэн водил ее в ресторан. Она недоверчиво озиралась, вытирала свой столовый прибор, обнюхивала еду, прежде чем отведать.
— Приготовлено на маргарине!
Или:
— Не худо бы официанту вымыть руки, прежде чем подавать.
Она жила в своем невидимом мире, который расцвечивала по своему вкусу. А тут ей приходится терпеть рядом мужчину из плоти и крови, шумного, с грузной походкой, с ужасными сигарами и запахом животного. В довершение всего он привел в крепость, которую она так старательно защищала, зверя, и этот зверь скользит вдоль мебели, точь-в-точь хищник, трущийся о прутья клетки, и смотрит на нее пристальным взглядом, не подпуская к себе и не принимая ласки ни от кого, кроме хозяина — своего божества.
Для Жозефа Эмиль Буэн был божеством, и ее это уязвляло.
Буэн ничем ей не пожертвовал, не сделал никакой попытки врасти в ее мир.
Так они и жили по своим углам, и каждого раздражали интонации и жесты другого.
Пожалуй, в конце концов он начал испытывать от этого тайное удовольствие. Дети играют иногда в свою детскую войну. А они вели взрослую войну, еще более увлекательную. Каждый думал о том, что партнер умрет, каждый, более или менее признаваясь себе в этом, желал другому смерти, желал пережить другого.
Маргарита уже избавилась от наиболее явного врага — кота, который самим своим видом бросал вызов клану Дуазов и возмущал все их чувства. Почему бы в один прекрасный день ей не избавиться тем же способом от мужа? Буэн читал в газетах: большая часть отравлений — дело рук женщин. Еще в той статье было сказано, что таких преступлений совершается, очевидно, в десять раз больше, чем нам известно, так как, когда умирает больной или престарелый, домашний врач не глядя подписывает разрешение на предание земле.
Эмиль не то чтобы боялся, но в нем уже поселилось недоверие. Была у него и другая причина отказаться от стряпни Маргариты: он же решил ничем больше не одолжаться ей и делить с ней поровну работу по дому. Раз уж он сам стелет себе постель, колет дрова, топит камин, натирает пол и вытирает пыль, почему бы ему и не стряпать на себя? Не надо будет дважды в день ходить в ресторан.
Он не делит с Маргаритой постель; вот так же ему не хочется делить с ней пищу; кроме того, он не прочь удивить ее, а то и позлить.
В понедельник после обеда он отправился на бульвар Барбес.
— Нет ли у вас буфета, который запирается на ключ?
Кухонный буфет с двумя дверками, белый, лакированный, причем дешевый, из обычной сосны.
— Мы можем установить вам дополнительные замки.
— Только понадежнее, — попросил он. — Не те, какие отпираются при помощи шпильки.
В четверг утром буфет доставили. В тот день Маргарита не пошла проведать попугая, ночью плакала. Вид у нее расстроенный, глаза красные, опухшие. Она изумленно глянула на огромный желтый фургон с крупными черными буквами по бокам, долго маневрировавший, прежде чем заехать в тупик.
Она проводила глазами грузчиков, которые занесли буфет в кухню и осведомились:
— Куда ставить?
Обращались они к ней, но она вышла из кухни, не удостоив их ответом.
— Сюда. Справа от раковины!
— А войдет?
Буфет точно встал на место, присмотренное для него Эмилем.
В тот день Буэн, сделав кучу покупок, вернулся, нагруженный консервными банками, бутылками с растительным маслом и уксусом, всякими кульками. В полдень, пока жена была наверху, приготовил себе второй завтрак: огромный бифштекс, жареную картошку, горошек. Спустившись, Маргарита увидела, что он сидит за столом, и, в свой черед, приготовила себе крошечную порцию еды.
Кухня выходила во двор в два метра шириной, окно упиралось в серую глухую стену. На эту стену они и смотрели за едой, поскольку смотреть друг на друга избегали. Их слуха не достигал шум из тупика, из города — разве что далекое гудение самолета, пролетающего высоко в небе.
Напротив еще не начались работы. По слухам было известно лишь, что жильцам предложено съехать. Одни говорили, что здесь построят школу медицинских сестер, другие — что какую-то контору, гараж по последнему слову техники, дом с первоклассными квартирами… Все это дело рук проклятых Сальнавов, отнявших половину переулка у чересчур доверчивого Себастьена Дуаза. На деньги, вырученные от продажи участка, они собирались дальше расширять кондитерскую фабрику в Иври.
Прошел месяц. Маргарита получила какое-то письмо, содержание которого ее потрясло. Она поспешно оделась и ушла торопливыми шажками. Эмиль был еще одет по-домашнему, поэтому не смог пойти за ней. Он ждал. На ожидание они тратили не меньше времени, чем на слежку: обоим было не по себе, когда они оставались дома одни. В отлучке одного из них другому чудилась угроза, тем более если это случалось не в обычные часы.
Куда ушла Маргарита?
Куда все чаще ходил Буэн часа в четыре пополудни?
Случалось, кто-то из них, не таясь, с невинным видом шел следом за другим.
В этот день возвращение Маргариты оказалось не меньшей неожиданностью, чем вторжение фургона к ним в тупик. Впервые, с тех пор как Буэн с ней познакомился, она приехала на такси. Шофер вышел и помог ей вынести клетку — должно быть, они с трудом затолкали ее в машину; несомненно, это была клетка Коко.
Буэн смотрел на них из окна гостиной. Маргарита сама несла клетку, шофер шел следом; осторожно поставив ношу на тротуар, она достала из сумочки ключ и отперла дверь. Потом расплатилась с шофером, что-то сказала ему — слов Буэн не расслышал, — снова схватила клетку, накрытую всем тем же куском мольтона, и минуту спустя, не глядя на мужа, поставила ее на прежнее место.
Он растерянно застыл у окна — ему было не по себе. Он видел, как она сняла материю и ласково посмотрела на попугая, сидевшего на жердочке. Он красовался во всем своем оперении, хвост был еще ослепительней, чем раньше. Выпуклые глазки смотрели прямо, и Буэн почувствовал какую-то неловкость, словно в этом зрелище было нечто несуразное. Ему чудилась какая-то неестественность. Птица была неподвижна. Маргарита — тоже; она, казалось, ушла в раздумья, словно над гробом близкого человека.
Наконец до него дошло: попугай все-таки издох. Из него сделали чучело, вставили все перья, сделали стеклянные глаза.
Постояв немного, Маргарита повернулась к Эмилю и жестко, с вызовом глянула ему в лицо. Потом подошла к круглому одноногому столику, на котором лежали бумага и карандаш. Написала несколько слов, положила листок на рояль и вышла в коридор — снять шляпку и пальто.
Эмиль прочел:
В гостиную она вернулась не сразу: дала мужу время переварить ее предупреждение. Вернувшись, села в кресло неподалеку от попугая; тогда и Буэн уселся по другую сторону камина.
Он тоже написал записку на листке из записной книжки, сложил ее, зажал между большим пальцем и мизинцем и коротким щелчком метнул ее жене на колени, но промазал. В следующий раз надо быть половчее. Послание долетело до колена Маргариты и упало на паркет. Она сделала вид, будто ничего не заметила и не почувствовала. Долгое время оба не двигались, словно затаив дыхание, Маргарита поглядывала на попугая.
Наконец она якобы нечаянно выронила клубок шерсти и, поднимая его, схватила бумажку, где на первый раз он написал одно-единственное слово: «Кот».
Они были квиты.
Память у Буэна стала сдавать. Он прекрасно помнил, что где произошло и какая при этом была погода — ясная или дождь, помнил свои разговоры со здешними торговцами, помнил огромного омара, купленного в пику Маргарите, помнил первый грузовик, увозивший вещи соседей из третьего от них дома. Он помнил, что писал в своих записках и что писала жена в своих, которые с презрительной гримасой выкладывала на рояль или ночной столик.
Память подводила Буэна только в том, что касалось очередности происшествий, дат. За эти два года в голове у него началась путаница. Чтобы установить, когда произошло то или иное событие, ему приходилось вспоминать, какое было время года, как он и Маргарита были одеты. Например, первый переезд из тупика совпал с первой половиной марта, необычайно теплого; газеты печатали метеорологическую статистику и помещали фотографии цветущих каштанов.
Когда все окна в тупике открывались, в нем становилось не так мрачно, не так молчаливо. Чувствовалось дыхание жизни; то в одном, то в другом доме раздавались голоса; какой-нибудь ребенок играл на тротуаре, и мать его окликала; звучали то пластинки, то радио, и неизменным фоном этой симфонии служил гул машин на улице Санте и даже далекие его отголоски с улицы Сен-Жак.
Облокотясь на подоконник, Буэн глазел на разобранную мебель, которую грузили в фургоны, и узнавал вкусы, проникал в жизнь тех, с кем раньше лишь случайно встречался на улице. Он удивился, увидев у одного бывшего офицера пишущую машинку и огромную картину в золоченой раме, изображавшую морской бой во времена флибустьеров.
Маргарита на первом этаже тоже смотрела, но окно у нее оставалось закрыто — она выглядывала из-за шторы, так, чтобы ее не заметили. Вид у нее был болезненный, ела она еще меньше, чем прежде, и явно сдавала. Ей случалось теперь пренебречь косметикой, хотя прежде она всегда слегка подкрашивалась, чтобы цвет лица был поживее. Странно было видеть, как она день ото дня все блекнет и тускнеет.
Входя в гостиную, она всегда замирала на миг перед клеткой с попугаем и шевелила губами, словно в церкви. Буэн так и не привык к безмолвной птице. Дохлый попугай угнетал его еще больше, чем живой. Теперь, когда он был неподвижен, от него исходила некая таинственная угроза, как от тех африканских статуй, которые Эмиль видел в витрине у торговца картинами.
Вечерами уже не нужно было накрывать клетку мольтоном.
Он не помнил точно, когда возникла г-жа Мартен. Вроде бы в то самое время, когда выезжали жильцы из дома напротив. По тупику тогда разгуливали необычные люди. Они приезжали в машинах, с портфелями под мышкой, расхаживали взад и вперед, заглядывали в планы, останавливались, снова шли куда-то, махали руками. Это были архитекторы и подрядчики с техническим персоналом. Поглядев на них, Маргарита захлопывала окна и уходила, лишь бы их не видеть.
Иногда Буэн надеялся, что она уступит, смягчится, посмотрит на него по-человечески, чуть-чуть теплее и что-нибудь скажет. Все равно что. Например, самое простое: «Пора завтракать…»
То, что говорится во всех домах, повсюду, где живут вместе люди.
Он забыл бы кота. Может быть, совсем. Может быть, ненадолго, тем более что успел уже столкнуться с новыми посягательствами.
В сущности, не признаваясь сам себе, он испытывал перед ней страх. Она более последовательно рассуждает, более энергична, лучше собой владеет. На худой конец, он согласен зажить по-старому, даже если через три дня они снова начнут ссориться и писать друг другу записки. Она — иное дело. Ее лицо и взгляд застыли, как чучело попугая.
Он ее жалел. Это распиравшее Маргариту чувство было, вероятно, болезненным, и Буэн боялся, как бы она не лопнула.
«Еще чего! — тут же возражал он сам себе. — Такая нипочем не лопнет. Во всяком случае, пока ты жив. Она хочет вогнать тебя в гроб и вгонит, можешь не сомневаться. А до тех пор она не сдастся».
Было лето, кажется август. Мясник и итальянец-бакалейщик уехали отдыхать, и, чтобы найти открытый магазин, приходилось отправляться дальше обычного. Везде закрытые ставни и объявления на них; он трижды менял прачечную.
У Буэна вошло в привычку следовать за женой, когда она отправлялась за покупками; правда, ежедневной повинностью это еще не стало. Иной раз он уходил первым, иногда выбирался из дому попозже, часов в одиннадцать, чтобы выпить аперитив сразу по возвращении.
Пить он стал больше, по-прежнему красное вино. После еды его клонило в сон от вина, и он не без удовольствия ощущал это оцепенение, дарившее его снами, которые были правдоподобнее ночных. Все как в жизни, только перепутано. Голоса и позы слегка искажены. Он оставался в кресле; голова тяжелела, глаза полуприкрыты. Какое-то время он еще различал блестящие ножки рояля, ножки рюмок в форме львов на стеклянных основаниях. Эта картина незаметно мутнела, и сквозь нее проступало дерево в лесу Фонтенбло, и казалось, он слышит насмешливый, вульгарный, но такой живой голос Анжелы.
Когда после несчастного случая ее привезли из больницы, Буэн купил шезлонг, потому что она могла проковылять лишь несколько шагов на костылях; он уже знал от врача, что она останется парализованной, но был уверен, что она будет жить.
Спустя год ее снова увезли на машине «скорой помощи» в больницу, и много месяцев он навещал ее по три раза в неделю в большой палате, где, так же как он, сидели на краешках кроватей другие мужья и перешептывались с женами.
— Ну как, справишься? Совсем, что ли, худо?
— У меня тут подружка, — притворилась она веселой. — Звать ее Лили. Рыженькая, через две кровати. Продавщица в «Галери».
Спустя полгода Анжелу выдали ему на руки, не скрыв, что состояние больной ухудшилось, но помочь ей больше нечем. К ней ходил врач, практиковавший у них в квартале. Старая госпожа Бланке помогала по хозяйству, проводила с Анжелой почти весь день, готовила ей еду. У Анжелы отекали ноги. Потом неимоверно раздулся живот. Почки были поражены. Она не знала этого и, бывало, говорила, когда Буэн ее мыл:
— Гляди-ка! Я точно беременная!
Однажды вечером, в пятницу, семнадцатого мая, он распоряжался строительством неподалеку от заставы Шапель. Старший мастер, толстяк Леон, был его старинный дружок.
— Пропустим по стаканчику?
— Жена ждет. Знаешь, ведь она лежачая.
— А мы по-быстрому!
Он пробыл в кафе минут пять, не больше. Когда вошел в дом, госпожа Бланке резко встала со стула; глаза у нее были красны. Она зорко глянула на него, словно опасаясь какой-нибудь вспышки.
— Клянусь, я не отходила от нее ни на миг.
Анжела была мертва. Старуха закрыла ей глаза. В покойнице появилась какая-то таинственность — как теперь в попугае Маргариты.
— Когда это случилось?
— Полчаса назад.
Он схватил руку, еще мягкую, но эта рука уже никогда его не обнимет.
Его мать отошла, когда рядом не было никого, даже какой-нибудь госпожи Бланке. Она была одна. Эмиль тогда уже был женат. Несколько недель ей нездоровилось, но она оставалась на ногах и хлопотала по хозяйству. Каждый вечер он приходил к ней, приносил сласти, фрукты. Он нашел ее на кухне, на полу, с открытыми глазами.
Иногда ему бывает страшно: вдруг, вернувшись домой, он найдет Маргариту мертвой в одной из комнат.
Между тремя женщинами не было ни малейшего сходства — ни между матерью и Анжелой, ни между ними обеими и Маргаритой, но в дремоте он их смешивал. Особенно голоса, словечки, фразы. И наверное, какое-то недоверие в глазах. Как знать, может быть, то, что их роднило, заключалось не в них, а в нем самом, в том чувстве страха, которое он испытывал еще в детстве, всегда зная за собой какую-нибудь вину; в чувстве неловкости, неисполненного долга, в сознании того, что он сделал не все, что следовало, и заслуживает порицания.
Какая разница, когда это случилось — в июне, июле, августе? Во всяком случае, в то время Маргарита вконец извелась и ни минуты не могла усидеть на месте. Несколько дней Буэн не ходил следом за ней по магазинам. Он вожделел к Нелли. В конце концов наведался туда, задал, как всегда, безмолвный вопрос, получил сигнал и по пятам за ней пошел в кухню.
— У тебя появились прежние замашки. Жена не ревнует?
— Мы с ней не разговариваем.
— Кроме шуток?
— Истинная правда.
— Погоди… Больно.
Долгое молчание. Дыхание у него пресеклось. Потом Нелли одернула подол и продолжала, не теряя нити разговора:
— Выходит, вы живете вместе, в одном доме, и ни слова друг другу не говорите?
— Ей-богу, так.
— А если надо что-то сказать друг дружке?
— Пишем записки.
— К примеру: «Хочу заняться с тобой любовью».
— Этим мы никогда не занимались.
— Она тебя не возбуждает? Или сама не хочет?
— Все вместе. Не знаю.
Буэну хотелось выговориться, но он уже злился на себя за это, словно, упомянув о Маргарите в болтовне с Нелли, он совершил нечто недостойное, неделикатное.
Он сидел у стойки со стаканом сансерского в руке, как вдруг, обернувшись и выглянув на залитую солнцем улицу, ясно увидел жену: она шла по тротуару с женщиной лет на десять моложе — он уже замечал эту особу в магазинах. Обе шли медленно, словно вели неторопливый разговор. Может быть, Маргарита сейчас тоже говорит о нем?
Поравнявшись с кафе, она оглянулась. Должно быть, увидела его, хотя внутри было полутемно. Она видела все, все угадывала, особенно если дело касалось его, а уж если он хотел что-нибудь от нее скрыть — подавно.
— Это она?
— Она.
— Которая из двух?
— Старшая. В розовом платье.
— Она всегда так одевается?
— Носит все только светлое, чуть блеклых цветов.
— Она тебя видела?
— По-моему, да.
— Тебе это неприятно?
— Да нет.
— Ну, не знаю, не знаю… Прийти сюда опять не побоишься?
— Чего мне бояться?
— Завтра придешь?
— Непременно.
— Твое здоровье!
Но назавтра он не пошел к Нелли. В доме, что в конце тупика, произошло событие. Часа в четыре в дверь к ним позвонили — такое бывало редко. Маргарита, казалось, ждала этого звонка и не спеша пошла открывать.
— Как поживаете, госпожа Мартен?
Гостья была очень смуглая, крепкая, плечи прямо мужские, на губе усики.
— Я не помешала?
Маргарита знала, что Эмиль без пиджака сидит в гостиной и читает журнал. Тем не менее она пригласила посетительницу именно в гостиную. Он чуть заметно привстал и поклонился. Госпожа Мартен поколебалась, хотела было подать ему руку, но Маргарита пригласила ее:
— Садитесь, пожалуйста. Это самое удобное кресло. Кажется, в нем любила сидеть моя матушка… Я ее так мало знала! От чашечки чаю не откажетесь?.. Попозже?..
Госпожа Мартен глядела на Буэна с любопытством, и это его сковывало. Однако выйти из комнаты значило уступить поле боя, и он остался сидеть, для виду уткнувшись в журнал.
— У меня, знаете ли, редко бывают гости. Я почти всегда в одиночестве. Вы — одна из немногих, кто пришел меня проведать. — И, проследив за направлением взгляда гостьи, Маргарита добавила: — Не обращайте внимания. Я вышла за него, собственно говоря, из жалости. Он был вдов. С виду такой несчастный. Жил как раз напротив, в одном из тех домов, что идут на снос. Я видела, он по целым дням просиживает у окна. Однажды пригласила его на чашку кофе, и он показался мне вполне приличным человеком. Сейчас-то я понимаю, что он робел… Робел и притворялся. В жизни не видывала худшего притворщика! Хотя, в конце концов, он не так уж и виноват… Я слишком поздно поняла, что у него не все дома. Стоило ему открыть рот, он изрыгал какую-нибудь грубость; поэтому я попросила его помалкивать.
— И он ничего вам не говорит?
Ну прямо как Нелли! Но Маргарита вела себя более жестоко, более коварно, чем он в разговоре на улице Фёйянтин.
— Вот уже несколько месяцев.
— Ни слова?
— Ни слова. Иногда швыряет мне скатанные в комок записки — я их даже не читаю.
— Почему?
— Потому что знаю наперед — там одни ругательства. Он не в своем уме и доказал это: у него издох кот, старый беспородный котище, подобранный бог знает где, и он обвинил меня, что это я его отравила! Я, которая, слова не говоря, терпела этого кота в доме, терпела, что ночью он спит у нас в спальне… Он спал на кровати хозяина и так храпел, что я не могла уснуть.
Маргарита недобро посмотрела на мужа, в глазах у нее зажглись искорки торжества. Она изобрела новую месть. Завтра и послезавтра госпожа Мартен будет рассказывать эти басни в каждой лавке на улице Сен-Жак, и на него будут смотреть со смесью укоризны и сострадания.
— Знаете, что он сделал на следующий день?
— После чего?
— После того, как издох кот. Видите моего попугая?
— Да. Красивая птица! Он говорящий?
— Он неживой.
— То-то, я гляжу, он так долго не шевелится…
— Это было самое умное, самое любящее существо на свете. Этот человек ревновал. Попугай его не любил. Тогда в припадке — иначе это и не назовешь! — в самом настоящем припадке слепой ярости он вырвал у попугая перья из хвоста и, глумясь, воткнул их в вазу.
Госпожа Мартен качала головой в знак неодобрения и украдкой косилась на Буэна.
— А на вид спокойный, — пробормотала она, словно задабривая его.
— Только на вид. Не хотелось бы мне, чтобы вы видели его, когда он в ярости. Не обрушь он свое бешенство на Коко, можно не сомневаться, что его жертвой оказалась бы я.
— Вы не боитесь?
— В мои-то годы?
В душе Маргарита ликовала; Буэн подозревал, что она давно уже готовила эту сцену. Уходить он не хотел. Это было бы дезертирством.
— Пойдемте в кухню. Поболтаем, а я заварю чай.
Г-жа Мартен отнюдь не стремилась остаться наедине с человеком, которого ей так расписали; она поспешно последовала за Маргаритой. Издали Буэн слышал их негромкую болтовню и гадал, что еще способна изобрести эта старуха. Отныне, что бы ни случилось с его женой, весь квартал обвинит его. Она же такая утонченная, мягкая, изысканная! Всю жизнь прожила в доме, где родилась, первого ее мужа все так уважали! И где она отыскала это чудовище? Вот уж правду говорят: выскочка — он и есть выскочка! И впрямь, откуда он взялся? Кто водит с ним знакомство? Что у него в прошлом?
Женщины вернулись, Маргарита с серебряным подносом, которым никогда не пользовалась.
— Сахару два кусочка?
— Да, пожалуйста!
— Возьмите пирожное! Миндальное. Очень вкусно!
— Ваш отец тоже, кажется, был кондитер? Я слыхала…
— Вы правы, Кондитерская фабрика Дуаза! Это целая история… Еще одна история с грустным концом, и причины почти те же самые. Отец из жалости взял к себе в контору некоего Сальнава, не очень-то ценное приобретение. Жена у него болела, сын не желал учиться, сам он жаловался на здоровье… Словом, старая песня. Отец доверил ему ответственную должность, потом, когда сын вырос, пристроил и сына. Хотите — верьте, хотите — нет, но спустя пятнадцать лет отца выставили за дверь его собственного предприятия. И та половина тупика, которую скоро разрушат, тоже перешла в руки Сальнавов. Они продали дома на снос. А вместо них построят дом бог знает во сколько этажей, и солнца мы больше не увидим. Счастье еще, если они — а так поговаривают — не устроят здесь гараж с бензоколонками прямо у меня под окнами! Мне делали всякие предложения, но я отказалась. Уступи я — и сквер имени моего отца исчезнет… Возьмите еще пирожное!
Маргарита лихорадочно говорила, а госпожа Мартен украдкой косилась то на Эмиля Буэна, то на попугая. Она безошибочно чуяла, что в атмосфере дома есть нечто ненормальное, и время от времени бросала и на Маргариту один из тех взглядов, какими умеют одарить друг друга женщины.
Наверное, она гадала, кто же из двоих на самом деле спятил, муж или жена? Быть может, оба?
Он держался четыре дня, четыре кошмарных дня, хотя чувствовал, что они своего добьются. Это же заговор, чтобы довести его до нервного расстройства. Никогда в жизни Маргарита не впустила бы к себе в дом столь вульгарную особу, как эта госпожа Мартен. Буэну она казалась настоящей ведьмой: черные глаза, чересчур накрашенные губы, слой румян на щеках, темное платье, под которым вырисовывается чуть ли не корсет.
Пришла она ровно в четыре, как в первый раз. Сперва Буэн услышал в тупике шаги. Потом ее силуэт мелькнул в первом окошке, на миг пропал и появился во втором. Через секунду раздался звонок. Буэн не шелохнулся. Он не намерен уступать ей: ведь ясно же, уступи он хоть дюйм, и постепенно утратит все жизненное пространство. Замысел поистине дьявольский — достаточно взглянуть на Маргариту, чтобы убедиться, как она собой довольна.
— Как мило, что вы пришли! — распахнула она дверь.
— Я просто счастлива поболтать с вами! Не каждый день встречаешь женщину ваших достоинств… Безумная жара сегодня! А у вас прохладно. У меня в квартире можно задохнуться, к тому же мне приходится с утра до ночи слушать соседское радио. Ах, будь у них хоть капля вкуса!.. Нет, слушают только дурацкие песенки.
— Входите, дорогая. Чай уже готов.
Взгляд искоса на Буэна, который в одной рубашке сидит в своем кресле. Уходить он не собирается. Он имеет право сидеть здесь, одетый, как ему хочется. Гостья пришла не к нему. И вообще его не замечают. Верней, относятся примерно так же, как к домашнему животному, как к чучелу попугая в клетке.
— Вы хорошо спали?
— Знаете, в моем возрасте уже не очень-то спится. Только ляжешь, и тут же наваливаются всякие заботы.
Врет! Редкий случай, чтобы она проснулась раньше утра.
Быстрый взгляд ведьмы на Эмиля.
— Надеюсь, новых неприятностей нет?
— Все то же… Я привыкла. Не будь у меня такие крепкие нервы, я давно уже была бы на кладбище или в сумасшедшем доме.
Как он их обеих ненавидит! Да, теперь он наконец признался себе, что ненавидит жену. Она прибегла к посторонней помощи. Теперь борьба идет не на равных. А вдруг она отыщет в квартале других Мартен и его окружит целая толпа мегер?
Он слишком много пьет. И уже не для того, чтобы поторопить момент приятной сонливости. Теперь ему каждый час требуется один-другой стакан вина — для храбрости. Жена шпионит за ним. Он ничего не добился, пряча бутылки в буфете, ключ от которого держит в кармане: Маргарита видела, сколько их он принес утром, и причина его все учащающихся отлучек в кухню для нее не загадка.
Кто знает, не рассказывает ли она о его пьянстве каждому встречному-поперечному? Госпожа Мартен может послужить ей как свидетельница. А вдруг Маргарита задумала засадить мужа в лечебницу, чтобы не ждать его смерти, ускорить которую не решается? Эмилю страшно. Даже когда они не говорят о нем, он присутствует где-то на заднем плане их беседы, сопровождаемой вздохами и красноречивыми взглядами.
— Да, бедная моя, несмотря на все ваши достоинства, нельзя сказать, что жизнь вас балует.
— Я не жалуюсь. Если Бог так судил…
— Ваше счастье еще, что вы веруете. Я всегда говорила, что если у человека есть вера…
— Мне жаль людей, которые ни во что не верят.
Взоры их обратились к Буэну.
— Не сводят ли они себя до уровня животных?
— Нет, вы не правы! Животные не отвечают за свои поступки.
Чай. Серебряный поднос. Птифуры. Один раз Буэн, притащив из кухни бутылку красного и стакан, стал пить при них. И зря. Не надо было этого делать. Инстинкт подсказывал ему, что ни к чему хорошему это не приведет.
У него появилась привычка по несколько раз в день выходить и выпивать напротив тюрьмы, в небольшом баре-ресторане, где готовили для состоятельных заключенных. Там часто можно было услышать, как хозяин отдает распоряжения вроде: «Две свиные отбивные для Кривого. Побольше картошки и салата…» Или: «Петуха в вине для Нотариуса…» Почти у всех заключенных были клички. И никого не удивляло, что они живут за решетками в камерах.
— Фиг-Вам все еще в больнице?
— Нет, вчера вышел. Врач определил, что он такой же больной, как я.
Буэн пил свое красное у стойки. Его тут еще не знали и потому приглядывались.
— Вы из нашего квартала?
— Да.
— То-то я смотрю, ваша личность мне знакома.
— Я живу в тупике Себастьена Дуаза.
Он испытывал потребность объяснить свое присутствие здесь, это был как бы приемный экзамен. В отличие от кафе Нелли тут всегда полно клиентов, порой заходят какие-то странные личности, шушукаются по углам, подзывают хозяина, что-то ему шепчут…
— Уж не муж ли вы той чокнутой старухи?
Буэн утвердительно кивнул, словно понимая, что речь может идти только о Маргарите.
— Чего же это она отказалась продать?
— Что?
— Да свои дома. В тупике хотели построить высотное здание. Ей целое состояние предлагали за ее домишки, но она заартачилась, и пришлось менять весь проект.
Зашел Буэн и к Нелли, но не для того, чтобы предложить ей пройти в кухню. Она сразу поняла, что он расстроен.
— Что-нибудь случилось?
— Они делают все, чтобы довести меня до ручки. Эта госпожа Мартен такая… такая…
— Смуглая, толстая, с подведенными глазами?
— Да.
— Та, что как-то шла с твоей женой? Года два назад она промышляла гаданием на картах. Не знаю, что там у нее произошло, но ею заинтересовалась полиция. Сейчас она уже не гадает. Поговаривают, что у нее припрятаны денежки.
— Я не могу их выносить!
— Так чего ты с ними сидишь?
— Если я уйду из комнаты, они сочтут, что победили.
— Чудной ты!.. Иной раз я поклясться готова, что это тебя развлекает. А ты уверен, что тебе не будет недоставать твоей жены?
— Я ненавижу ее!
— Выпей и постарайся думать о чем-нибудь другом — о травке, о птичках.
— Я серьезно.
— Я тоже.
В доме стоял неистребимый запах: госпожа Мартен злоупотребляла дешевыми духами, и вся гостиная пропахла ими. Маргарита, не переносившая парфюмерии, не говорила на этот счет ни слова, что лучше всего свидетельствовало об их сговоре.
Буэн иногда еще следовал за женой, когда та отправлялась за продуктами. Мало того что она встречалась с госпожой Мартен по вечерам, теперь они как бы случайно сталкивались в бакалее или у мясника и вместе стояли в очереди.
Утром пятого дня Буэн не выдержал, и когда появился у Нелли, та сразу поняла, что пришел он не ради стаканчика сансерского или краткого визита в кухню.
— Вид у тебя, старичок, такой, словно тебе совсем худо. Что они тебе еще устроили?
— Мне нужно поговорить с тобой.
От смущения он не решился начать прямо.
— Понимаешь, у меня тоже есть свое мужское достоинство…
Нелли внутренне расхохоталась. Уж она-то знала мужчин лучше, чем он, и ей по опыту было известно: если они начинают говорить о мужском достоинстве, дела совсем никуда.
— Налей мне.
— Это уже четвертый?
— И ты тоже?
— Почему ты так говоришь?
— Да потому, что жена ведет счет, сколько я выпил. Следит за мной с утра до ночи, словно за младенцем несмышленым. Стоит мне войти в дом, она топчется вокруг, все вынюхивает, высматривает. Единственное место, где я могу от нее укрыться, — ванная.
— Бедняжка Эмиль!
Никакой трагедии она в этом не видела. С ее точки зрения, все супружеские ссоры похожи как две капли.
— Ладно, ты остановился на своем мужском достоинстве…
— Сколько у тебя наверху комнат?
Нелли не ждала такого вопроса и нахмурилась:
— Две. А тебе что?
Буэн смущенно, чуть ли не шепотом произнес:
— Я понимаю, я старик… Я не предлагаю тебе жить со мной, как…
— Как с любовником, да? Но прежде всего, дружок, знай, что я никогда не могла спать с мужчиной в одной постели. Не терплю чужого запаха, прикосновений. Переспать по-быстрому — это пожалуйста… Но потеть бок о бок, задеть руку или ногу, когда не ожидаешь, нет! Вначале, с Тео, я пробовала. Он как-никак был мой муж. Из-за этого кафе пришлось сходить в мэрию. И все равно через несколько дней я упросила его купить вторую кровать. Он спал в другой комнате. А мы ведь любили друг друга.
— Он знал, что ты ему изменяешь?
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего. Прости. Я хочу одного — жить у тебя, ну, вроде как квартирантом. Цену назначишь сама. Мешать я тебе не буду, и вообще от меня никаких неудобств.
— Еду для тебя нужно будет готовить?
— Посмотрим. Конечно, это было бы неплохо. Но если надо, я буду есть в городе.
— Это надолго?
— Не знаю. Возможно, навсегда.
— Ишь как осточертела тебе твоя старуха! — Нелли задумалась. — Сколько ты готов платить?
— Сколько скажешь. У меня неплохая пенсия; кроме того, есть сбережения.
— А ты не собираешься все дни торчать в кафе? Сам понимаешь, клиенты этого не любят.
— Понимаю. Как скажешь, так и будет.
— Ну а насчет моих дружков? — Нелли бросила взгляд на дверь кухни.
— Это твое дело.
— И ты не будешь ревновать?
— А почему я должен ревновать?
— Знаешь, то, что ты сейчас сказал, не слишком благородно.
— Но это правда.
— Дай мне время подумать.
— Сколько?
— Давай так: придешь завтра утром…
— А сегодня нельзя?
— Прямо сейчас?
Буэн не ответил, но вид у него был такой безнадежный, а взгляд такой умоляющий…
— Ладно! Приходи через полчаса.
— Сколько с меня?
— Начнем с того, что откроем тебе кредит.
Как постоянным клиентам, чей долг она записывает в блокнотик.
— В котором часу ты встаешь?
— В шесть. Но могу и раньше. Буду выносить мусор, открывать шторы, подметать кафе. Мне это не в диковинку.
— Пойди погуляй малость…
Буэн послушно вышел, волнуясь, как, пожалуй, никогда в жизни… Для него это последняя соломинка. У Нелли он перестанет думать о Маргарите и госпоже Мартен, об опасностях, подстерегающих его в доме жены. Нелли понимает его. Она всех понимает. У нее нет предрассудков, и в людях, в их поступках она видит только хорошую сторону.
Комнаты у нее на полуэтаже, их полукруглые окна видны с противоположного тротуара. Потолки там, должно быть, низкие, и, видимо, слышно все, что происходит в кафе и на кухне. Но для него это будет идеальное убежище. Все равно как во времена, когда он жил с Анжелой. Никто не будет за ним подглядывать. Он сможет уходить, когда хочет, и не оборачиваться, проверяя, не идет ли кто следом. Он больше не услышит, как эти две карги злословят, наблюдая за его реакцией, чтобы когда-нибудь использовать свои наблюдения против него.
Буэн обошел квартал по периметру, потом еще раз, но уже в другом направлении, несколько раз смотрел на часы и наконец вернулся в сумрачное прохладное кафе. У стойки стоял рабочий в заляпанной гипсом робе. Лицо у него тоже было в пятнышках гипса, особенно ресницы и брови, и от этого он смахивал на Пьеро. Буэн испугался, что он помешает им с Нелли. Сейчас не время ее раздражать. Глянув на часы, он собрался уйти, но она дала ему понять, что не собирается уединяться с этим парнем в кухне.
— Что тебе налить?
— Как обычно, стаканчик белого.
— А может быть, стакан?
— Ну, стакан…
Правильно, нечего ломать комедию. Ему семьдесят один, и он не обязан ни перед кем отчитываться. Чего, собственно, ради он попросил стаканчик? Ведь знал же, что она нальет большой стакан.
— Дел тут нам еще на недельку, — продолжал человек с лицом Пьеро. — Работа непыльная. Нас трое, друг с другом ладим. А можно взять бутылочку для товарищей?
— Такого же?
Нелли подняла крышку и полезла в подвал. Все-таки прекрасно жилось Тео, пусть даже кончил он плохо: он ведь умер молодым, в шестьдесят два не то в шестьдесят три года.
— Благодарю, хозяюшка.
Штукатур не удержался — уставился на пышную грудь Нелли. Проработай он тут еще недельку, наверное, тоже попользовался бы ею, как все прочие. А что? Блондин, нет еще тридцати, глаза веселые…
— Ну что? — спросил Буэн.
— Попробуем.
— Когда я могу переехать?
— Когда хочешь. Мне нужно только застелить постель. После смерти Тео на ней никто не спал.
О цене Буэн не стал спрашивать.
— Чемодан я принесу сразу после обеда.
— Надеюсь, ты не будешь перевозить все имущество?
Буэн почувствовал такое облегчение, что на улице даже насвистывал. Это поистине спасение, и он только удивлялся, почему не подумал о Нелли раньше.
Когда Буэн пришел домой, глаза у него хитро блестели. Маргарита получит сюрприз. Жертва удрала. Теперь старухе не за кем шпионить: она осталась одна. Буэн попытался представить, как обе бабы будут за чаем обсуждать его бегство.
— Он все вещи забрал? — спросит эта змея, госпожа Мартен.
— Нет, только большой чемодан.
— Может, поехал к кому-нибудь? Кто-то в провинции заболел или умер?
— У него нет родственников. Он никогда ни от кого не получал писем, только рекламные проспекты.
— А вид у него какой был?
— Как будто он издевался надо мной.
— Уверяю вас, он вернется!
— Вы думаете?
— А вы не пошли за ним?
Тут Маргарита покраснеет: она действительно пошла за ним следом. Неплохую шутку он с нею сыграл, а это значит, что он обрел равновесие.
Чемодан был тяжеленный. Буэн дотащил его до площади Сен-Жак, где всегда стоят такси. Маргарита семенила сзади метрах в десяти, и когда он оборачивался, на лице ее читалось смятение. «Погоди, погоди, старушка…» В спешке она не захватила сумочку, и денег у нее не было. Буэн сел в такси и бросил шоферу:
— На Восточный вокзал.
В 1914 г. с этого вокзала он отправился на фронт.
Маргарита в лиловом костюме стояла, не веря своим глазам. Чуть отъехав, Буэн сказал таксисту:
— Езжайте прямо, я скажу, куда сворачивать.
— А вокзал как же?
— Я передумал.
— Дело хозяйское.
Наконец, прикинув, что Маргарита успела дойти до дома, Буэн скомандовал:
— Угол улицы Фёйянтин.
— Который угол?
— Все равно.
Солнце стояло высоко, жаркое, ослепительное. Парижский воздух пьянил. Уже много лет он не вдыхал с таким наслаждением городские запахи.
А Маргарита сидит одна — одна за столом, в кухне, в целом доме — и ест с такой миной, словно никогда не испытывает голода. Этакое неземное существо, которое выше низменных потребностей!
— Уже? Но ты говорил…
Нелли ела — тоже в одиночестве, но с изрядным аппетитом.
— Я занесу чемодан и пойду. Не хватило терпения ждать, да и есть с нею не хотелось. Схожу в ресторан.
Нелли заколебалась, не предложить ли Эмилю разделить с нею трапезу, выглядевшую весьма привлекательно: тулузские колбаски, жаренные с красной капустой, толстые, сочные, вкусно пахнущие чесноком. И все-таки она решила не создавать прецедент. Женщина она практичная, на земле стоит обеими ногами и отлично знает мужчин. Не требует от них больше, чем они могут дать, и потому превосходно ладит с ними.
— Приятного аппетита.
— Тебе тоже.
Буэн благодарно улыбнулся и вышел, чувствуя себя помолодевшим.
В продолжение всей жизни у Буэна выработались достаточно стойкие привычки по части времяпрепровождения, хотя порой он не отдавал себе в этом отчета. Соблюдал их недели, месяцы, годы, а потом без всякой видимой причины ритм жизни менялся, менялись порядок, расписание, пристрастия.
Пока был холост, он жил с родителями; и первое время после женитьбы на Анжеле — тоже. Жизнь вчетвером была нелегкой: мать не переваривала невестку, отец же не то из осторожности, не то из равнодушия предпочитал не вмешиваться. Мать, например, строго следила, чтобы еда была готова к назначенному времени, и терпеть не могла, если кто-то торчит рядом, когда она стряпает.
— Поди-ка погуляй. В твоем возрасте это полезно. Да и под ногами не будешь путаться.
В результате Эмиль с Анжелой большую часть дня проводили вне дома. Они изучили набережные от Шарантона до Нового моста и, случалось, бродили по ним до поздней ночи. А когда сняли квартиру над кафе, частенько обедали в ресторане — то потому, что Анжела проспала, то потому, что им хотелось отведать чего-нибудь особенного. Им нравилось отыскивать недорогие и симпатичные бистро, где у каждого клиента лежит в шкафчике своя салфетка. То же было по воскресеньям. Однажды весной Буэн купил мотоцикл, и они отправлялись в лес Фонтенбло, но, после того как чуть не попали в аварию, Анжела стала бояться, и мотоцикл пришлось продать. Два года подряд они ездили на поезде в Ланьи и изучили в его окрестностях каждый уголок. Потом Буэн увлекся рыбалкой, и жена пыталась подражать ему.
В больницу он приходил за час, усаживался на одну и ту же скамейку, просматривал только что купленную газету и недовольно ворчал, если звонок, возвещающий наступление приемного часа, звенел прежде, чем он успевал прочесть основные статьи.
Потом вдовство, одинокая жизнь в тупике, романы, которые он глотал, сидя у окошка, плач ребенка на первом этаже, по вечерам игра в белот в кафе на улице Данфер-Рошро…
Маргарита…
А теперь перед ним в очередной раз открывается новый мир, в который он пытается вжиться, присматриваясь к его порядкам и обычаям.
Комната Нелли выходит на улицу, его — во двор. Из его окна не видно ничего, кроме окошка напротив с такими грязными стеклами, что даже не разобрать, что там за ними. Где-то в невидимой мастерской неторопливо и размеренно бьет по металлу молот. Буэн считает удары и ждет, когда же наступит благодетельный перерыв. Нет, он не жалуется. Он счастлив, что сбежал из дома в тупике.
— Чем ты занимался целыми днями?
— Гулял, читал.
— Если тебе в твоей комнате темно, можешь сидеть у меня возле окошка, но при условии, что не будешь курить своих вонючих сигар.
Нелли, как и Маргарита, не переносит его сигар.
— Я вот думаю, чем могу тебе подсобить…
— Там видно будет.
По тону Нелли чувствуется, что она не в восторге от его присутствия.
— А впрочем… Чудной ты человек…
Буэн купил по случаю пяток книг про запас. Впервые после долгого перерыва заглянул в кафе на площади Данфер-Рошро. Хозяин узнал его:
— А, это вы! Болели?
Он участливо смотрит на Буэна, словно вид у того хуже некуда. Так оно, впрочем, и есть: Буэн за последнее время здорово похудел. Особенно это заметно по шее. Воротничок рубашки стал великоват и открывает выступающий кадык, кожа свисает складками. Буэн бросил взгляд на столик у окна, за которым обычно играл в карты.
— Что, приятелей ищете? Верзила Дезире с год назад умер. Полковник — его так называли, хотя на самом-то деле дослужился он только до старшего сержанта…
— Где он?..
— Удар на улице. А маленький толстяк… Постойте, как его фамилия? Луаро? Вуаро? У него еще был писчебумажный магазин у Орлеанской заставы… Ладно, плевать… Уехал к себе в деревню в Дордонь, у него там родственники. Куда подевались остальные, даже не скажу. Люди все время меняются. Что будете пить?
— Красное бордо.
— Жозеф, красное бордо!.. А вы как? Довольны? Дела идут нормально?
— Не жалуюсь.
— У вас ведь погибла жена, да? Автокатастрофа? Видите, я помню своих клиентов. Фамилии, правда, иногда забываю, но на лица память у меня хорошая. Вы ведь все так и живете поблизости?
— У площади Сен-Жак.
— А, это не вы… Ну, точно! Вы женились на владелице тупика?
— Нет, только одной стороны, — уточнил Буэн.
— Все равно лакомый кусок. Там ведь напротив строят новый дом, да?
— Еще нет, работы пока не начались. Жильцы съедут лишь в будущем месяце.
— Ищете, с кем сыграть?
— В общем, нет.
Людей, которые играли за его столом, Буэн не знал. Они были куда моложе.
— Бриджисты. Будут сидеть тут до восьми. А любители белота собираются к четырем.
Он вернулся на улицу Фёйянтин, но по пути сделал крюк и прошелся по парку Монсури. Сперва думал пойти по улице Санте, глянуть издали на дом на углу тупика, потом решил, что это глупо.
Буэн вошел через коридор, приотворил дверь в кухню и сообщил:
— Я наверх…
По лестнице он поднимался с осторожностью. Едва поселившись, Буэн уже боялся надоесть и жил как бы на цыпочках. Немного почитав, вышел на минутку выкурить сигару, снова поднялся, и вид у него был, как у кота на людной улице. Буэну нравился запах в комнате Нелли — крепкий, напоминавший те недолгие минуты, что он проводил с нею в кухне. В семь вечера он снова спустился и пошел поужинать. Нелли стояла за стойкой, в кафе было с полдюжины клиентов.
Буэн ел, проглядывая газету, и представлял себе, как Маргарита сидит в кухне в полном одиночестве, если только ее не навестила госпожа Мартен. А забавно было бы спрятаться где-нибудь в уголке, когда ровно в четыре пожалует эта особа.
— Одной заботой меньше, — наверное, вздохнет Маргарита.
— А я считаю, что он поступил просто по-свински после всего, что вы для него сделали. Стоит мне вспомнить, что вы подобрали его, словно бездомного кота…
Госпожа Мартен совершила бестактность, если так сказала: в этом доме кота лучше не упоминать. А может, она произнесла: собаку?
— Вы не боитесь, как бы в подобном состоянии рассудка…
— Чего мне бояться?
— Чего угодно. Когда у человека не все дома…
Слышала ли жена, как он велел шоферу ехать на Восточный вокзал? Если да, сейчас она ломает голову, куда он мог отправиться. У Буэна нет знакомых на востоке — ни в пригороде, ни дальше. Просто в 1914 г. с этого вокзала он отправился на войну. А после они с Анжелой дальше Ланьи не выезжали.
Когда он возвратился, Нелли ела на краешке стола.
— Вкусно поужинал?
— Антрекот с картофелем фри.
— Обожаю картофель фри, но никогда не готовлю: вонь страшная, а клиенты этого не любят. Вот в воскресенье, если решусь выйти из дому и где-нибудь пообедать…
— А когда ты остаешься дома, чем занимаешься?
— Отсыпаюсь. Слушаю радио, читаю, но мало, к книжкам меня не тянет. Все они пишут об одном и совсем нежизненно.
— Когда ты закрываешься?
— А как захочу спать. Вечерами мало клиентов. Время от времени заглянет кто-нибудь на ходу опрокинуть стаканчик. Ну и то неплохо, мне-то все равно делать нечего.
— Я пошел.
— Что так?
— Боюсь, буду тебе мешать. Я же обещал…
— Экий ты робкий! Никогда бы не подумала. Скажи-ка, а ты, случайно, не бродил вокруг улицы Санте?
— Да ты что! Зачем мне это?
— Не знаю. Может, чтобы глянуть издали на жену, узнать, как она перенесла удар. Знаешь, что я тебе скажу? Вы ведь не можете друг без друга, словно новобрачные. Не спорь, не спорь! Сам увидишь. Не позже чем через две недели ты снова будешь с нею.
— Нет, уж лучше… Не знаю… Да бог с ней…
— Ладно, положим, я ошибаюсь. Слушай-ка! Пока я ем, вынес бы ты помойные ведра на улицу. Они во дворе. На моих нарисовано красное кольцо. У каждого жильца свой цвет или стоят его инициалы, чтобы не путать ведра.
Потом Нелли читала газету, дважды заглядывали клиенты, и оба раза Буэн выходил на тот случай, если у нее появится охота пройти с посетителем в кухню.
— Скажи, ты прекратишь наконец ходить туда-сюда, как человечки на швейцарских барометрах? И вообще, что ты себе думаешь? Что я задираю подол перед первым попавшимся клиентом? Да, ты у меня не единственный, есть и другие. Но раз уж я делаю это для удовольствия, то имею право выбирать.
В квартиру они поднялись в десять. Ставни закрывал Буэн.
— Ты рано ложился спать? — поинтересовалась Нелли.
— Да, если не было чего-нибудь интересного по телевизору.
— У меня телевизора нет. Страшно они дорогие.
Буэн сказал себе, что завтра же купит ей телевизор. Как приятно было бы сидеть вечерами рядышком и смотреть передачи. Мысленно Буэн уже выстраивал мирок, в точности похожий на тот, откуда он сбежал.
— Ванны у меня нет, только душ. Вот эта дверь. Правда, летом горячей воды нет. Да она и не нужна.
Нелли стягивала через голову платье. Дверь, соединяющая их комнаты, оставалась открытой. Буэн снял пиджак, галстук и в нерешительности ожидал, когда можно будет раздеться.
— Чем занимался днем?
— Выпил стаканчик на площади Данфер-Рошро. В кафе, где одно время каждый день играл в карты. Все мои партнеры исчезли, а новых я не знаю.
— А потом?
— Пошел в парк Монсури, посидел там.
— Любовался, как играют детишки, и крошил птичкам хлеб? — насмешливо поинтересовалась Нелли.
— Почему ты смеешься?
— Да так. Жизнь — забавная штука. Не находишь? Смотри-ка! Ты совсем затаился, чтобы я не закрыла дверь, прежде чем до конца разденусь. Ну да, мой зад ты изучил, а вот голую меня не видел. Так ведь?
— Да. Вечерами я часто думал об этом.
— Когда пытался заснуть рядом со старухой-женой!.. Ладно, если желаешь, можем в честь твоего вселения заняться любовью. Но только не на моей кровати и не в моей комнате. У тебя.
Без всякого стеснения она нагишом расхаживала туда-сюда, развешивая и раскладывая свою одежду.
— Ну, что скажешь?
— Давай, — пробормотал Буэн.
— А ты не разденешься?
Буэн был в брюках и в рубашке. Снять их он не решился. Лицо еще могло обмануть, но вот его похудевшее тело стало совсем стариковским, и он боялся поймать жалостливый или соболезнующий взгляд.
— Ну и как же ты предлагаешь?
Хотя кровать была рядом, они обошлись без нее — как в кухне.
— А теперь я закрываюсь и ложусь спать. Спокойной ночи!
Посмеиваясь, Нелли чмокнула его в лоб и ушла к себе в комнату. Он слышал, как она укладывается в постель.
Следующий день был похож на первый, с той лишь разницей, что вечером в кухне стоял телевизор. Когда его доставили, Нелли вместо благодарности бросила Буэну:
— А ты, я смотрю, не дурак!
— Почему?
— Потому… Что ж, он поможет убивать время вечерами. Ты со своей старухой смотрел телевизор?
— Да.
— А с первой?
— У нас его не было.
В воскресенье Нелли проспала до одиннадцати, и когда открыла дверь, вид у нее был совсем заспанный.
— Ты не ушел?
— Ждал, когда встанешь, чтобы пригласить пообедать в хороший ресторан. Выбирай: в Париже или в окрестностях?
— Ты такой богатый?
— Мне это будет приятно. А ты сможешь полакомиться жареным картофелем.
— Что ты скажешь о Сен-Клу? Раньше там на берегу был ресторанчик, где ели в настоящих беседках. Я была там с Тео. Интересно, существует он еще?
Они поехали в метро. Буэн впервые увидел Нелли вне кафе: на ней было ситцевое платье и белые туфельки. Они долго бродили вдоль Сены, разыскивая этот ресторанчик, наконец нашли, но пришлось ждать почти час, пока освободится столик.
— Знаешь, сколько мне было лет, когда я впервые попала сюда?
— Двадцать?
— Восемнадцать. Я тогда была шлюхой, промышляла на Севастопольском бульваре. Тео подцепил меня, а мог любую другую. Мы втроем стояли на одном углу, и в темноте он выбирал наугад. Ушел от меня он не сразу. Стал расспрашивать. Я этого не любила. Знаешь, есть типы, которые платят девушке, чтобы заставить ее рассказать про свою жизнь, а иные еще и всплакнут над ее несчастьями. Тео пришел снова, пригласил пообедать с ним и привез на такси сюда, вот так! У меня уже не было сомнений, что месяца через три я выйду за него. Не умора ли, а? Сегодня я здесь с тобою, а ты…
Продолжать Нелли не стала. Буэну было любопытно узнать, что она собиралась сказать, но расспрашивать он не решился.
После обеда они гуляли по берегу Сены, смотрели на баржи, а когда вернулись домой, Нелли объявила:
— Ладно! Разок можем поесть вместе. Только в воскресный вечер я довольствуюсь сыром и ветчиной.
Потом они смотрели телевизор. Шел многосерийный спектакль, но Нелли предыдущих серий не видела и потому ничего не понимала. Буэн объяснял ей на ходу. В одиннадцать они поднялись наверх и сразу же разошлись по своим комнатам.
— Спать, спать! Кажется, я перегрелась на солнце. Я так редко вылезаю из дому…
Утром в понедельник ее ждал сюрприз: Буэн подмел пол в кафе, убрался на кухне и сварил кофе к ее приходу. Что-то в его поведении было от собаки, которая нашла нового хозяина и старается подластиться к нему. Он ведь тоже побаивался, как бы его опять не вышвырнули на улицу, подозревал, что расположение Нелли к нему может скоро кончиться. Да, она его терпела, находила нынешнее положение забавным. Но сколько так будет продолжаться? И Буэн старался занимать как можно меньше места, лез с мелкими услугами, а когда нужды в нем не было, торопился исчезнуть с глаз.
Он направился в парк Монсури и действительно смотрел на играющих детей. Своих у него нет. С друзьями, а точней, с приятелями он встречался в кафе, дома у них бывал лишь изредка, да и то поздно вечером, когда их детишки уже спали. На ребятишек в парке Буэн смотрел с изумлением, словно на восьмом десятке внезапно обнаружил, что существует детство. Больше всего его поражало, что они кричат друг другу бранные слова, а матери хоть бы что. Неужели так было и в его время? Он в тринадцать лет не смел признаться маме, что знает от одноклассников, почему рождаются дети. «Веди себя прилично… Не ковыряй в носу… Где ты только отыскиваешь грязь, чтобы так изваляться?.. Вытирай ноги…»
Если бы у него были дети, они давно бы женились и сами уже стали родителями. Чувствовал бы Буэн себя счастливей от этого? А может, несчастней? Да и был ли он когда-нибудь по-настоящему несчастен? В тупике Себастьена Дуаза? Да, конечно. Это был тяжелый период в его жизни. У него все время было скверно на душе, особенно после истории с котом. Жена ненавидела его. А он ее. Как-то раз, когда она целый день хваталась за грудь, словно боясь, что сердце остановится, Буэн написал ей на бумажке:
Неужто он этого хотел? Пожалуй. Это был бы ответ на все ее пакости. Она так хитро их устраивала, так ловко все обставляла, что получалось, будто виноват он. Раз и навсегда было установлено, что он изверг, а она невинная жертва…
Не стоит сейчас думать об этом! Он удрал. И теперь свободен. Ему нравится это маленькое кафе с полом из красной плитки, нравятся кухня, где так приятно пахнет, квартирка из двух комнат и местечко у полукруглого окна, которое в течение всего дня он может считать своим. Ему приятно смотреть, как утром Нелли, еще заспанная, в мятой ночной сорочке, распахивает дверь, а вечером, не закрывая ее, раздевается.
— Послушай, у тебя можно купить бутылочку красного бордо? Наверху мне порой приходит охота выпить стаканчик, а я не хочу тебя беспокоить.
— Целую бутылку по франку за стаканчик?
— Пойдет.
— Сейчас слазаю в подвал, поищу.
Ну вот! Жизнь налаживается. Он опять нашел свой угол.
Это продлилось чуть больше недели, точнее, десять дней, на которые пришлось два воскресенья — то, когда ездили в Сен-Клу, и второе, с грозой, когда они бродили то по первому этажу, то по второму, а напоследок вяло и хмуро уселись перед телевизором.
Потом он, конечно, с трудом согласился бы признать, что прожил с Нелли так недолго: в его сознании Нелли присоединилась к тем женщинам, с которыми он сосуществовал подолгу, — к матери, Анжеле, Маргарите. Она стала постепенно сливаться с ними. Это трудно объяснить. Он помнил слова, позы, целые фразы, больше всего — взгляды и действие, оказываемое на него этими взглядами, но не мог определить, к которой из прожитых им эпох относится то или иное воспоминание.
Однажды утром, часов в десять, Буэн читал газету у полукруглого окна антресолей. Он читал теперь больше газет, чем прежде: не хватало духу приняться за длинный роман. Начиная новую книгу, надо пробежать не один десяток страниц, пока освоишься с героями, разберешься, кого как зовут; зачастую ему приходилось возвращаться назад.
У него появилось больше свободного времени, чем в тупике Себастьена Дуаза: он ведь взял за правило не мешать Нелли в те часы, когда могут зайти клиенты. Он много ходил пешком, но и это не помогало заполнить день. Эмиль по-прежнему присаживался на скамью в парке Монсури, завтракал и обедал вне дома, если не считать двух раз, когда ему было предложено остаться на обед.
В это утро он поднял глаза и увидел на противоположном тротуаре жену. Да, это была Маргарита — она застыла с продуктовой сумкой в руке и смотрела на него с таким страданием, какого Буэн никогда не видел у нее на лице. Он так поразился, что чуть не заговорил с ней, хотя их разделяла улица и высота второго этажа. Окно было открыто. Если крикнуть, она услышит.
Он никогда не представлял себе ее такой. Ее суровая осанка, ее высокомерие исчезли. Его взгляда искала не бывшая мадемуазель Дуаз, а просто славная женщина, осунувшаяся, усталая, невеселая, возможно, больная. Маргарита еще больше постарела; в спешке она вырядилась в старое платье, которое совсем ей не шло.
Показалось ему или впрямь губы Маргариты шевелились, словно творя молитву?
Смущенный, обескураженный, Эмиль собрал все силы, чтобы не встать, не шевельнуться, отвести от нее взгляд. По узкому тротуару шли люди, задевали ее, толкали на ходу. Она не двигалась, словно загипнотизированная. Потом медленно, нехотя, надломленной походкой пошла в сторону улицы Сен-Жак. Он еще с четверть часа провел за газетой, но уже не читал. Сошел вниз, Нелли за стойкой наливала вино слесарю, жившему на углу.
— Стакан белого…
Она глянула на него с любопытством, машинальным движением налила ему, продолжила разговор:
— Беда одна не ходит! Испортилась погода, так теперь уж несколько дней не наладится.
Эмиль не сразу понял, что Нелли говорит о грозах. Прошлой ночью была третья гроза за четыре дня.
— Мне чего хочется? — бубнил слесарь. — Чтобы воскресенье было ясное. Обещал ребятишкам, что повезу их в лес, а тут…
Он ушел, утирая рот. Нелли и Буэн обменялись взглядом.
— Ну? — спросила она.
— Что — ну?
— Думаешь, я поверю, что ты ее не видел?
— Конечно видел.
— Ну и как тебе это понравилось?
— Да никак. А в чем дело?
Она тоже вздумала читать у него в мыслях. Он на нее сердился. Ему было неприятно, что она такая же, как все. Он не для того спустился, чтобы исповедоваться. Сам не знал, зачем спустился. Уж, наверное, не для того, чтобы спрятаться в мамочкиных юбках.
Он еле удержался, чтобы не прошептать: «Она ужасно постарела», но вовремя прикусил язык. Нелли сделала бы из этого вывод, что он жалеет жену. Впервые ему стало с Нелли не по себе, он почувствовал, что перестает ей доверять.
— Ты куда?
— Пойду пройдусь.
Он не собирался догонять Маргариту. Пошел в противоположную сторону, отгоняя от себя мысль о жене.
День не задался. Эмиль больше обычного проторчал у окна. Все же прошелся до парка Монсури, немного — всего несколько минут — посидел на скамейке.
Так он и знал. Назавтра, в тот же час, он увидел ее на том же месте, почти в той же позе, с возведенными к небу глазами. В этой старухе, маленькой, хрупкой, напоминавшей святош, что в церкви пожирают глазами статую Богоматери, было нечто трагическое.
На этот раз Нелли не сказала ему о жене ни слова, но между ними появилась натянутость, которой в предыдущие дни не было. Казалось, Нелли думает: «Плохо твое дело, дружище!»
На душе у него и впрямь было тяжело. Он думал, что вырвался на свободу, но это оказалось только иллюзией.
Маргарита приходила и в третий раз, и в четвертый, все более жалкая — того и жди, упадет в изнеможении на тротуар.
Однажды под вечер он машинально обернулся, идя по улице, и заметил, что она идет следом за ним на расстоянии метров тридцати. В эти часы он ходил в парк Монсури. Он не изменил ни привычке, ни маршруту. Шагал быстро, как всегда. За спиной слышал мелкие, торопливые шажки жены и в конце концов пошел помедленнее, подумав, что она, вероятно, запыхалась.
Маргарита страдала, это было очевидно. Ей его недоставало. Она не находила себе места в пустом доме, и в том, как она маячила у него за спиной, угадывались признание и мольба. Эмиль сделал над собой усилие, чтобы не растрогаться. Он сел на ту же скамью, что всегда: жена остановилась на повороте аллеи.
— Ты туда ходил? — спросила Нелли, когда он вернулся на улицу Фёйянтин. Откуда ей знать, что Маргарита сопровождала его, и он чуть было не…
— Нет.
— Знаешь, Эмиль, из-за меня стесняться не нужно. Я пойму.
Он разозлился. Всю жизнь он терпеть не мог, чтобы его судили, тем более что окружающие вечно воображали, будто предвидят его поступки, а ведь он сам не знает, чего от себя ожидать.
Он не хотел возвращаться в тупик Себастьена Дуаза. Здесь ему было хорошо. У него сложились свои привычки, свои причуды. Но того чувства освобождения, что охватило его в первые дни, он уже больше не испытывал. Ему почти удалось забыть Маргариту. И вот она навязывается сама — робко, униженно. Он и не подозревал, что она может быть такой. Уж не госпожа ли Мартен посоветовала ей избрать эту линию поведения? Продолжают ли обе женщины видеться каждый день, говорят ли о нем?
Он ломал голову над этими и прочими вопросами, и с прежней безмятежностью было покончено.
— Уходишь?
— Надо глотнуть воздуху. День уж больно душный.
Вечером, когда стемнело, он чуть не прямиком отправился на улицу Санте. Сделал лишь небольшой крюк, который должен был свидетельствовать о его колебаниях; прошел мимо тупика, видел фонарь, слышал шум фонтана. Издалека нельзя было разглядеть, горит ли свет в окне последнего дома.
Нелли ни о чем не спросила. Когда он вернулся, она уже легла. Он прикрыл дверь своей комнаты и шепнул совсем тихо, на случай, если она уже спит:
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Ночь Буэн провел плохо. Просыпался раз пять, если не больше, в оправдание ходил в уборную, а после каждый раз засыпал с трудом, погружаясь в запутанные сновидения, которых не мог вспомнить, просыпаясь. Он знал только одно: он сопротивляется. Не хочет. Он не в состоянии был бы уточнить, от чего именно так ожесточенно отказывается, но чувствовал, что все объединились против него одного, и это его угнетало.
В шесть утра он встал, разбитый, подмел опилки, вымыл кухню, не жалея воды, вынес мусорные бачки. Выпил красного прямо из бутылки, а когда спустилась Нелли — в шлепанцах и черном платье на голое тело, — не знал, о чем с ней говорить.
Как он и думал, Маргарита пришла, стала на том же месте, в той же позе, и в глазах, устремленных на него, читался тот же вопрос; избавиться от этих глаз он так и не смог. Глаза у нее были голубые, но, когда она волновалась, голубизна переходила в грязно-серый цвет, а лицо утрачивало все краски и становилось желтым, как слоновая кость. Она словно потухла, перестала бороться.
Эмиль еще пытался не поддаваться жалости, но это было уже не по силам. В полдень кусок не лез ему в горло, половина еды осталась на тарелке. А ведь он пошел в свой любимый ресторан, заказал рагу из говядины под белым соусом по старинному рецепту.
— Невкусно? — всполошился хозяин.
— Да нет, просто я не голоден.
— Все из-за жары. Вы, наверное, плохо переносите жару.
Вот и хозяин ресторана всматривается в него, словно ищет у него в лице признаки бог весть какой хвори. Ну почему бы не оставить его в покое? Он ни перед кем не обязан отчитываться, а они все точно сговорились шпионить за ним и судить его.
Разве он судит Нелли? Судил ли он когда-нибудь Анжелу, мать, Маргариту?
В конце концов он рассердился, решил, что все они — одна шайка, все — враги. Еще не хватает, чтобы в дело вмешались мужчины!
Вместо того чтобы вернуться домой, Буэн вскочил в проходящий автобус, на котором доехал до бульвара Сен-Мишель, откуда пошел в сторону набережных. Шел он долго, миновал склады Берси, не поглазев, как когда-то, на разгрузку барж.
Он едва удостоил взглядом дом, где жил в былые времена. А дом родителей, дом его детства за Шарантонским шлюзом, давным-давно пошел на снос, на его месте построили дом с дешевыми квартирами.
Он слишком устал, чтобы возвращаться на улицу Фёйянтин пешком. Угрюмый, измученный, дождался автобуса. Его преследовал запах пыли, ботинки натерли ноги. Таких долгих прогулок он не предпринимал уже много лет.
Буэн собрался пройти в коридор, но все-таки толкнул дверь кафе. Нелли за стойкой не было. За занавеской, что на дверях кухни, он заметил движущуюся тень. Он не ощутил ревности. Нелли вышла к нему, одергивая подол юбки, а немного погодя на улицу, старательно отворачиваясь, вышел какой-то мужчина.
— Она приходила.
Он осекся. Ему нечего было сказать.
— Вид у нее был растерянный.
Ну да, он ведь не пошел, как обычно, в парк Монсури. Может, она думала, что он заболел?
— На этот раз она перешла через улицу.
— И вошла сюда?
— Нет. Чуть было не решилась. Уже взялась за дверную ручку… Посмотрела на меня, как сфотографировала, и рассудила, что лучше уйти.
Буэн не спросил: «Как она выглядела?» Он хорошо представлял себе, какое усилие сделала над собой Маргарита, чтобы пересечь мостовую и подойти к дому. Чуть было не вошла… Но ей пришлось бы заговорить с Нелли. Что она сказала бы хозяйке кафе? Взмолилась бы, чтобы та вернула ей мужа?
— Наберись-ка ты духу…
— Для чего?
Она пожала плечами, словно он ребенок, задающий глупые вопросы:
— Вы с ней играете в кошки-мышки.
— Не понимаю, что ты имеешь в виду.
— Прекрасно понимаешь и знаешь, чем все кончится.
— Ну чем?
Она еще раз пожала плечами:
— На, пей.
Сидя перед телевизором, они почти не разговаривали. Потом поднялись, на площадке пожелали друг другу доброй ночи.
Спал он лучше, сон был по-прежнему тяжелый, но уже не такой беспокойный, как прошлой ночью. Теперь Эмиль сердился на Нелли. Машинально он переделал мелкие утренние дела по дому; когда Нелли спустилась, они постарались не встречаться глазами.
В десять пришла на свидание Маргарита. На нее он тоже избегал глядеть. Взгляд у него блуждал, словно он хранил какой-то секрет, который окружающие пытались у него вырвать. В конце концов она ушла. И только тогда он проводил ее взглядом.
Внизу были клиенты. Слышались веселые голоса рабочих: кто объявлял, что пропускает один круг, кто ставил всем присутствующим. Когда-то и он пропускал круг: это было в те времена, когда он распоряжался на стройках и вместе со старшим мастером или подрядчиком заглядывал в бар промочить горло.
Он остановился перед кроватью Нелли, медной кроватью, какие были во времена его молодости. Вернулся к себе в комнату, открыл шкаф, где у него хранилась бутылка красного бордо, которое он собственноручно нацедил из бочки в погребе.
Как Тео… Как покойный Тео. Умер он внезапно, скоропостижно, так же как мать Эмиля. С ним это тоже может случиться. С минуты на минуту это может произойти и с Маргаритой.
Кто обнаружит ее тело? И через сколько часов?
Буэн сопротивлялся, боролся, не желая уступить. Нелли права. В глубине души он знает, чем все кончится. Так почему не покончить с этим сразу же?
Нелли внизу покатывалась над грубоватой шуточкой кого-то из клиентов, но Эмиль знал: она все время прислушивается к шагам на втором этаже.
Чемодан лежал на платяном шкафу. Чтобы его достать, Эмиль привстал на цыпочки; снял с вешалок одежду, вперемешку упаковал белье, запасную обувь. Плевать на то, что она скажет, как глянет. Надоело ему служить мишенью для других. У него есть право жить по собственному разумению, следовать своим порывам.
Он посмотрелся в зеркало и заметил, что постарел. Что толку во всем этом копаться? Он уже столько раз пытался все понять в последние дни, что голова болит.
Буэн тихо спустился по лестнице с чемоданом в руках. Можно уйти незаметно — выйти прямо на улицу и повернуть налево. Но он ей должен. Не заплачено ни за комнату, ни за спиртное.
Рабочие ушли. Перед стойкой остался один штукатур с лицом Пьеро. Он превратился в завсегдатая. Заходил ли он уже на кухню?
Нелли смотрела на Эмиля, не обнаруживая удивления.
— Хочешь попросить счет, правда?
Она не сердилась. Говорила с ним, как обычно. Поискала в блокноте отведенную ему страничку.
— За комнату я с тебя не возьму.
— Нет, я настаиваю.
— Да я не знаю ни сколько это может стоить, ни сколько ты дней прожил.
— Одиннадцать.
Казалось, она удивилась, что он сосчитал.
— Как хочешь. Пускай будет три франка в день.
— Слишком дешево. Самое меньшее пять.
— Не будем спорить. Напитков на сорок франков.
— Два обеда.
— Прикажешь еще вычесть завтрак в Сен-Клу? Это ведь я тебя приглашала.
Рыжий штукатур ждал, не очень понимая, что происходит. Буэн достал из бумажника купюру:
— Сдача найдется?
— Не хватает.
В кассе тоже не было таких денег.
— Пойду одолжу.
Она вышла, перебежала через залитый солнцем кусок улицы и распахнула дверь в кондитерскую, отчего сам собой зазвонил колокольчик.
— Вот! По-моему, квиты. Стаканчик сансерского?
Отказаться он не мог. Она налила себе тоже.
— Хозяйка угощает! — иронически заметил он. Потом выпил залпом, неуклюже поблагодарил.
Вышел, не обернувшись, спиной чувствуя взгляд Нелли и ее посетителя. Через минуту они займутся любовью — при этой мысли сердце у него сжалось.
Буэн пошел привычной дорогой, какой ходил годами. Во дворе больницы Пеана у дверей диспансера стояли в очереди женщины, старики, дети. Перед тюрьмой торчал полицейский фургон. Эмиль свернул налево, в переулок. Дома с одной стороны стояли пустые, ставни в первых этажах опущены, окна вторых этажей не занавешены. Граница света и тени пролегла точно посередине мостовой.
Буэн не воспользовался ключом, который безо всякого умысла оставил у себя. Опустил чемодан на тротуар, позвонил, прислушался, удивляясь, почему так тихо внутри, и вздрогнул, когда дверь приоткрылась и в узкой щелке показался краешек лица.
Он заранее приготовил листок, но не метнул его привычным движением большого пальца и мизинца. Когда дверь открылась до конца, он молча протянул записку. Маргарита приняла ее тоже молча, но кинула на него тревожный взгляд. Вынула из кармана очки. Прочла и, оставив дверь настежь, ушла в гостиную.
Он переступил порог, узнал запах и какой-то плотный, тяжелый воздух. В гостиной увидел клетку с застывшим попугаем. Наклонившись над роялем, Маргарита писала.
Его записка содержала вопрос:
Это было условие его капитуляции. Он вернулся, не поджав хвост. Он не клянчит позволения остаться.
Его подмывало сразу пройти наверх и распаковать чемодан, но он предпочел подождать. Написав записку, Маргарита не отдала ее Эмилю. Она положила листок на рояль. Уселась в кресло и схватилась за свое вязание, словно хотела дать ему понять, что ничего не изменилось. Он неуверенно подошел, протянул руку.
Маргарита довольно долго выждала, прежде чем поднять на него глаза и убедиться, что он удовлетворен; потом, словно в эти две недели и впрямь ничего не произошло, снова принялась вязать, шевеля губами.
Работы начались только весной. Сперва несколько дней перед пустыми домами стояли машины и сновали взад-вперед посторонние люди. Иногда среди них попадались рабочие. Маргарита вся извелась и каждые полчаса подходила к окну посмотреть.
Однажды утром, когда они друг за другом отправились по магазинам, оказалось, что улица Санте оцеплена полицией. Буэну сначала пришло в голову, что сбежал какой-нибудь заключенный, но, когда он следом за женой подошел поближе, так что их с Маргаритой разделяло метров десять, не больше, он все понял. В переулок пытались загнать громадный подъемный кран, толпа набежала поглазеть на это зрелище. Гусеничный трактор двигался вперед, останавливался, давал задний ход, снова осторожно трогался с места и так же осторожно отползал, а вокруг хлопотала целая бригада.
Маргарита проследовала мимо, не удостоив все это взглядом. Ее покупки Буэн обнаружил брошенными в кухне на столе. Поднявшись по лестнице, он заметил, что она заперлась в спальне; оттуда слышался плач.
Целый день прошел, пока подъемный кран дополз до их дома, чуть не опрокинув бронзового амура.
Начались мучительные дни. Назавтра грузовик привез к месту работ колоссальный чугунный шар.
Этот цирк затянулся на два месяца. Первый удар был нанесен в понедельник. В следующие дни рабочие, сущие акробаты, балансируя на крышах, а потом на перекрытиях и балках, швыряли в тупик охапки черепицы, которая с громыханием разбивалась.
Буэну хотелось сказать: «Не подходи к окну!»
От каждого грохота она вздрагивала и по двадцать раз на дню прижимала руку к груди, словно сердечница. Когда шар поднялся в воздух, оба они смотрели из окон спальни. Внизу стоял мужчина в кожаной куртке, со свистком во рту. Вход в переулок был перекрыт красно-белым ограждением. Шар начал раскачиваться в пустоте наподобие маятника, описывая с каждым разом все более длинную дугу. На взлете он уже почти доставал до стен. Размах нарастал медленно. Наконец шар ударил в первый раз, и дом, носивший номер восемь, сверху донизу прочертила трещина.
Эмиль был почти уверен, что Маргарита вскрикнула, но стоял такой шум, что он мог и ослышаться.
Шар возвращался и снова бил, наконец стена обвалилась, окруженная облаком пыли; в пустоте торчала труба, она держалась на уцелевшем куске комнаты, оклеенной желтыми обоями в полоску.
Потом день за днем вывозили строительный мусор. Одни грузовики сменялись другими. Возвращаясь с покупками, Маргарита и Буэн вынуждены были по очереди объяснять, кто они такие: пропускали только обитателей тупика. К счастью, в пять часов все затихало; работы возобновлялись в семь утра. Два-три дня в воздухе еще висели полы. Лестницы вели в никуда.
А люди по-прежнему занимались эквилибристикой, их фигурки вырисовывались на фоне неба. Дома рушились один за другим, на их месте оставались провалы, похожие на гнилые зубы; от этого зрелища по спине у Маргариты пробегал озноб.
Несколько раз за эти дни Буэн порывался с ней заговорить, сказать что-нибудь успокоительное. Но он знал: поздно, возврата к прошлому нет.
Бывало, она не спала ночью, и тогда с утра в ней пробуждалась враждебность. Однажды он торопился не пропустить начало работ в доме напротив — мало-помалу он увлекся наблюдениями — и не принял душ. Позже, уже днем, он нашел на рояле записку:
Нет, им нельзя разоружаться. Это вошло в их жизнь. Писать друг другу язвительные записки стало для них так же естественно и необходимо, как для других обмениваться любезностями или поцелуями. Буэн был уверен, что ненавидит ее, даже когда испытывал к ней жалость. Но он не сердился на нее за то, что она хитростью, разыграв под окнами дома на улице Фёйянтин безутешную скорбь, заманила его обратно.
Несколько раз с тех пор он замечал, как по ее лицу проскальзывала мгновенная усмешка — наверняка при мысли о победе, которую она одержала. Она одолела женщину, которая была моложе, с которой он наверняка занимался любовью. Значит, она не утратила своей власти, а ведь она старуха, скорее всего, так они и называли ее между собой.
Подъемный кран уехал с тем же трудом, с каким пробирался в тупик, и после него остались груды битого кирпича, штукатурки, железного лома и всякой дряни; потом около месяца никто не появлялся, было тихо и ничто не нарушало спокойствия, разве что крысы, которые теперь бродили ночами и штурмовали бачки с мусором. Правда, в уцелевших домах тоже никого не осталось. Все разъехались, кто в деревню, кто к морю.
Не одной Маргарите, которая родилась в этом тупике и прожила здесь всю жизнь, но и кому угодно зрелище это показалось бы угнетающим, не говоря уж о запахе, тяжелом неопределенном запахе, напоминающем кладбищенский: так пахнет от свежевырытых могил.
В сентябре грузовики вернулись, и кран снова заработал: грузили строительный мусор. Когда и с этим было покончено, взгляду открылись подвалы; там валялись этажерки, какая-то бочка с вышибленным дном. Менялись бригады, менялись жесты и выговор рабочих. Теперь пришел черед экскаваторов, отбойных молотков, и, оглушенный их тарахтением, Буэн опять пристрастился к послеобеденным прогулкам в парк Монсури. Он прихватывал с собой книгу, садился на ту же, что при Нелли, скамью. Два дня спустя Маргарита, которая, должно быть, ходила следом за ним, присела на скамью почти напротив него и достала свое вечное вязание.
Приходили квартиросъемщики, звонили у дверей, и из гостиной доносились их негодующие жалобы. Она ничем не могла им помочь. Не могла даже сказать, когда кончатся работы, и через две недели семья, жившая в пятом номере, съехала; дом пустовал, несмотря на объявления в газетах.
Судя по всему, подрядчики не поспевали. Работа продолжалась не до положенных пяти часов, а до семи; когда стало раньше темнеть, установили электрические прожекторы. Может быть, дело было в плохой организации? То все кипело — сущий муравейник, то неделями не видно было ни одной живой души. В кафе, куда Буэн ходил выпить красного, поговаривали, будто строительной компании не хватает средств и работы продолжит другая компания, которую поддерживает крупный банк.
Кому верить? Ходили самые разные слухи. Зима прошла в чередовании грохота и тишины.
Маргарита еле волочила ноги, словно ей был нанесен смертельный удар. Она становилась все более вялой и, когда ходила за покупками, то и дело останавливалась, прижав руку к груди и улыбаясь для отвода глаз. Она не хотела, чтобы ей сочувствовали, расспрашивали о здоровье. Во время своих остановок притворялась, что разглядывает витрину, а потом шла дальше мелкими шажками, в которых уже не было прежней легкости. Может быть, это все комедия, рассчитанная на Эмиля? Он знал, что с Маргариты станет, и поэтому не позволял себе надолго растрогаться.
Жена мясника спросила ее:
— Что с вами, госпожа Буэн? У вас усталый вид.
— Я чувствую себя как нельзя лучше. Дайте эскалоп граммов на сто, — ответила она.
Жена мясника была с юга: «усталый вид» в ее устах значило «краше в гроб кладут».
Буэн тоже сдавал, походка у него стала почти такая же, как у жены, он так же вздыхал, вздрагивал, когда включались моторы. Улицу Фёйянтин он обходил стороной и старался ни о чем не вспоминать. Этот кусок жизни представлялся ему теперь почти неправдоподобным.
Он с трудом убеждал себя, что это с ним в самом деле было, что он жил на свободе и разыгрывал из себя хозяина бистро, а вечером при нем, не стесняясь, раздевалась пухлая бабенка с еще крепким телом.
Они завтракали воскресным утром в Сен-Клу, в ресторанчике, словно влюбленные или молодожены…
В отместку он доставал блокнот с отрывными страничками и писал угловатыми буквами: «Кот».
Сколько прошло с того утра, когда он, несмотря на грипп, встал с постели и спустился в подвал, где нашел уже окоченевшее тельце кота? Буэн не помнил. Все даты перепутались. Да и не имеет это никакого значения.
Существовала госпожа Мартен. Он всего раз видел ее несколько месяцев назад, и то издали. Очевидно, она переехала из этого квартала, а может, покупает продукты где-нибудь в другом месте.
Существовала Нелли. Существовала Маргарита — на другой стороне улицы.
Существовал железный шар; он раскачивался на фоне неба и со злобой крушил стены, которые еще хранили следы живших среди них.
Существовали ветер, дождь, град, снег.
Экскаватор все глубже вгрызался в землю, натыкаясь на трубы и кабели; он разрушил канализационный трубопровод, и три дня весь квартал задыхался от вони.
Существовали рабочие на стройке, говорившие с самыми разными акцентами, — итальянцы, испанцы, даже турки.
Существовали жестокие записки, которые пишет Маргарита, ну и он тоже.
Существовали…
Он тоже все еще существует. Встает в шесть утра, принимает душ, бреется, спускается вниз, приносит с улицы мусорное ведро, потом делает свою долю домашних работ, но сперва выпивает стакан, а чаще два или три вина. Раньше он столько не пил. Затем — дрова. Нельзя забывать про дрова. И вообще ничего нельзя забывать, надо следовать заведенному распорядку.
Ноябрь. Снежная крупа. Напротив растут стены нового дома, в опалубку перед бетонированием укладывают арматуру. Пять вечера, а Буэн уже сделал все, что положено: купил, поел, вымыл посуду. Он подремывал в кресле в гостиной, пока не спустились сумерки, и вдруг, открыв глаза, обнаружил Маргариту, сидевшую на своем месте. Такую же неподвижную, как попугай. Она не смотрела на Буэна. Они уже давно не смотрят друг на друга.
Буэн брел по улице. Он чувствовал потребность подышать воздухом. По пути заглянул в бистро, выпил. Допьяна он никогда не напивается, хотя пьет много.
— Сволочи… — машинально пробормотал он. Он никого не имел в виду. Просто теперь повторял время от времени это слово, как заклинание.
В далеком прошлом, когда они еще разговаривали, Маргарита иногда в самый неожиданный момент тихо шептала: «Иисусе, Мария, святой Иосиф…» Буэн удивлялся, и она однажды объяснила, что всякий раз за это ей отпускаются триста дней (кажется, она сказала «триста»), которые она проведет не в аду, а по крайней мере в чистилище.
Можно заглянуть к Нелли. Она посмотрит на него с сострадательной улыбкой: он ведь еще больше постарел. Интересно, будет ли у него желание и силы пройти с нею в кухню?
Два года? Или три?
Нет, он не помнит. Куда-то спешат прохожие. И спешка их так же бессмысленна, как унылые освещенные витрины, на которые из-за холода и ветра никто и не смотрит.
Да, он устал. Теперь-то он это понимает. Женщины куда выносливей. Статистика права.
Когда Анжела…
Нет, то была Нелли. Нелли, но с улыбкой Маргариты…
В сущности у них у всех одинаковая улыбка, означающая, что в конце концов выигрывают они.
В широкополой шляпе и платье «принцесса», держа в руке зонтик, она стояла на берегу…
Это она сказала, что фасон назывался «принцесса». Он видал такие платья на улице, но страшно давно…
Больница Кошена. Дальше по правую руку — тюрьма. А между больницей и тюрьмой тупик, в котором всего один ряд домов, и бывает удивительно, когда видишь, что окна в них светятся.
В его доме, то есть в доме Маргариты, света нет. Буэн вытащил ключ и, нервничая, открыл дверь. Тихо, темно. Он зажег свет, прошел в гостиную. Никого. На полу валяется вязание. В столовой и кухне тоже пусто. По лестнице Буэн поднимался со всей поспешностью, на какую был способен. Она, разумеется, нарочно ушла, чтобы нагнать на него страху.
— Мар… — чуть не назвал он ее по имени, забыв, что они не разговаривают.
Он отворил дверь, зажег свет. Она оказалась там, где Буэн и ожидал ее найти, — лежала на коврике возле кровати. Это зрелище даже не удивило его. Любопытно, что Маргарита разобрала постель, сняла платье. Смерть настигла ее, когда она разделась до комбинации.
Охваченный внезапным ужасом, Буэн сбежал по лестнице, распахнул дверь и, даже не подумав закрыть ее, торопливо зашагал на бульвар Араго, где на углу живет доктор Бюрнье. Буэн не видел его ни разу. Врач не бывал у них в доме, но Буэн, следуя однажды за Маргаритой, видел, как та вошла в этот дом, и прочитал фамилию на табличке.
Он звонил, звонил…
— В чем дело? Доктор не…
Чернявая служанка с сильным иностранным акцентом. Мраморный вестибюль, неяркое освещение.
— Моя жена…
— Я же вам сказала, доктор…
— Моя… моя жена…
Служанка намеревалась закрыть дверь, но, взглянув на него, неожиданно передумала.
— Что с вами?
— Ничего. Моя жена…
Пошатываясь, Буэн сделал несколько шагов. Слева стояла банкетка в стиле Людовика XVI, обитая темно-розовым бархатом; такого же цвета платье есть у…
Розовый туман…
Открыв глаза, он сначала видел сплошную белизну. Он решил, что это от солнца. Тогда он чуть повернул голову и вдруг различил кровати, лица.
— Лежите спокойно.
Он попытался увидеть, что там, по другую сторону, и это ему удалось. Седая медсестра держала его за запястье, а в другой руке у нее были часы. Она считала пульс, беззвучно шевеля губами, как Маргарита считала петли при вязании.
— Моя…
— Молчите.
— Где…
— Успокойтесь. И не пугайтесь. Вы в больнице, о вас заботятся. Профессор сейчас будет.
Слово «профессор» удивило Буэна. С головой что-то было не так. И тело как будто онемевшее: он не чувствует своей руки, которая лежит на постели.
— Моя жена…
— Я знаю. Все, что нужно, сделано.
Профессор… Все, что нужно… А что нужно? И кому?
— Но она умерла, — сумел наконец выговорить Буэн. Он едва слышал себя, хотя ему казалось, что он кричит.
— Вам нельзя разговаривать. Ну вот…
Медсестра с облегчением поднялась со стула и стала что-то рассказывать пожилому мужчине в белом халате. Оба они смотрели на Буэна.
— Вас не тошнит?
Кажется, нет. Он вообще ничего не чувствует. Ощущение такое, будто его тело не принадлежит ему. Ни тошноты, ни боли. Левой рукой он коснулся груди и удивился, обнаружив под пальцами жесткую повязку.
— Прошлой ночью вас срочно прооперировали. Но вы не волнуйтесь…
— Моя жена…
— Все сделано.
— Она правда у… у…
— Да.
— А я?
— Будете жить, — улыбнулся врач, — но не скрою, что здесь вам придется пробыть довольно долго. Постарайтесь быть благоразумным.
— Хорошо…
Он дал обещание. Он всегда был благоразумен. И будет, сколько потребуется.
Он был… Как трудно думать… Улыбка врача… Он был… Буэн искал слово… А оно пропало… Все пропало…
Выходи
Работу
Статистка в шоу-представлениях
Доброй ночи
До свидания
Ясный, светлый
Рожок, горн, труба
Гладильный пункт
Хот-дог
Плащ
По Фаренгейту (40,5° по Цельсию).
Один из штатов Северной Мексики.
Вторая ступень американской средней школы.
Город в штате Иллинойс.
Внутренний двор
Индейское племя, населяющее Сонору.
Американская компания магазинов стандартных цен, основанная Фрэнком Уинфилдом Вулвортом (1862–1919).
То есть с применением физического воздействия.
Административный центр штата Род-Айленд на северо-востоке США.
1920–1933 гг. — период запрещения производства и продажи спиртных напитков в США.
Провинция Канады.
Счастливого Рождества!
Имеется в виду озеро Мичиган.
Вы говорите по-английски?
Семейном пансионе