— У вас десять минут, — раздается одновременно со щелчком замка.

Дверь распахивается и на пороге появляется Демид. Как всегда, в строгом деловом костюме, собранный, отстраненный…

Я знаю, что это спокойствие наигранное, на самом деле он напряжен как струна. Его выдают руки, сжатые в кулаки, желваки, нервно играющие на скулах и глаза. В них клубится такая ярость, что хочется сбежать. Только некуда. Из камеры следственного изолятора так просто не выпускают.

Он громко захлопывает за собой дверь и оборачивается ко мне:

— Ну что, Лера? Повеселилась? — широким жестом обводит унылое помещение. Жесткий сарказм бьет наотмашь, заставляя виновато втягивать голову в плечи.

Сдерживаюсь, поднимаюсь с неудобной койки и подхожу к нему. Пусть думает, что это вызов… на самом деле мне хочет просто оказаться ближе, почувствовать его запах, тепло. Хочется забраться к нему на руки, уткнуться носом в шею и дышать им.

…Одержимость. Иначе это состояние назвать нельзя. Больная, яростная, выворачивающая наизнанку.

Мысли путаются, стоит только заглянуть в темные глаза. Пульс тут же разгоняется до запредельных скоростей, и, кажется, будто воздуха больше не осталось. Я делаю жадный вдох, малодушно надеясь, что он этого не заметит. Непроизвольно облизываю пересохшие губы и прячу руки за спиной, потому что желание прикоснуться к нему практически непреодолимо.

Презрительно скривившись, он скользит взглядом по моим спутанным волосам, по платью, оголяющему плечи и едва прикрывающему зад. По туфлям на вызывающе высоком каблуке. Зло скрипит зубами.

Злить его у меня всегда получалось особенно хорошо.

— Я не обязана перед тобой отчитываться. У меня была встреча с друзьями.

— М‑м‑м, — тянет он с кривой усмешкой, — так звонила бы им. Друзьям своим. Пусть бы они твою задницу спасали.

Мне нечего на это ответить. Сегодня ночью я забыла обо всех миллиардах людей, населяющих эту планету, и позвонила ему. Как всегда, только ему.

— С меня хватит, Лер. Я не мальчик на побегушках, которому больше заняться нечем, кроме как вытаскивать тебя из неприятностей.

— Завытаскивался, бедный, — проворчала я, пытаясь спрятать тревогу за напускной беспечностью.

Его взгляд внезапно становится таким спокойным, отстраненным, холодным… как в начале нашего знакомства. Я нагло улыбаюсь, но на самом деле эти перемены пугают до дрожи, потому что чувствую, как прямо сейчас он отказывается от нас. От меня.

Я сколько угодно могу себя убеждать, что мне плевать, что таких как он пруд пруди, и стоит только захотеть — все рухнут к моим ногам. Только это не правда. Таких как Демид больше нет. Мы из разных вселенных, которые вообще никогда не должны были пересечься.

— Я договорился. Тебя отпустят, — произносит ровным голосом и сдвинув манжет, смотрит на часы, будто ему не терпится уйти и избавиться от моего надоедливого присутствия.

— Спасибо, Царь‑батюшка…

— И на этом все, — равнодушно перебивает, смотрит в упор, не моргая. Не оставляя надежды, — точка.

Язвительные слова замирают у меня на языке, а что‑то внутри корчится в агонии и захлебывается черным отчаянием. Мне хочется броситься к нему на шею, просить прощения, умолять остаться, но упрямая гордость не позволяет этого сделать.

— Ну все, так все, — развожу руками, — было приятно познакомиться.

Боже, что я несу.

— Не уверен, что могу сказать то же самое о тебе, — холодно припечатывает он, доламывая ту часть меня, которая принадлежит ему.

— И что теперь? Женишься на своей сушеной Вобле? — хочу побольнее его укусить, но получаю прямой, твердый ответ:

— Женюсь. Как и планировал.

Он сделает это. Не назло мне, а потому что так решил. Ему удобнее с Воблой. Она красивая, воспитанная, обеспеченная. Ему под стать. Им вместе самое место на обложке журнала о богатых и знаменитых, а мне — где‑то на задворках.

Жжет в груди. Снова прячусь за очередной усмешкой, но мне больно.

— Из вас получится прекрасная пара. Чопорная Вобла и замороженный ты. Будете с постными лицами ходить по своим деловым банкета, жевать икру, а по утрам обсуждать биржевые сводки, — с деланым сожалением качаю головой. — Эх, все усилия насмарку. Только оттаивать начал. На человека стал похож…

Мой укол все‑таки достигает цели. Демид хмурится и зло цедит сквозь зубы:

— К черту такую оттепель.

— И секс у вас будет дважды в неделю, строго по расписанию. В определенной позе. Чтобы костюмчик не помялся, — веду ладонями по широким, крепким плечам, смахивая невидимые пылинки.

Голодной волчицей смотрю на его губы. Они всегда были моим личным фетишем…

Он так близко, что крышу сносит. Не выдерживаю. Не осознавая, что делаю, провожу кончиками пальцев по горячей коже, прикасаюсь к твердым губам. От этих прикосновений будто током пробивает. И не только меня.

Взгляд Демида темнеет. Холод снова отступает и на его место врывается та самая ярость, желание обладать, которое всегда сводило с ума.

Я отскакиваю от него за миг до того, как он срывается. Бросаюсь куда‑то в сторону, хотя знаю, что в западне. На окнах решетки, дверь закрыта, мне не выбраться.

Он ловит меня за долю секунды, отшвыривает лицом к стене, тут же наваливаясь сверху, прижимая к шершавой поверхности.

— Зараза, — мужские пальцы впиваются в мои волосы, — ты мне весь мозг уже вытрахала.

— Я еще даже не начинала, — шиплю, пытаясь вырваться, но кулак на волосах сжимается сильнее, вынуждая запрокинуть голову, до хруста в шейных позвонках.

Его горячее хриплое дыхание на моей коже, и толпы злых мурашек, вверх по шее, теряясь где‑то на затылке. Я зажата между ним и стеной, так что не сдвинуться ни на сантиметр. Горячая ладонь бессовестно задирает короткий подол, шарит по телу, рывком сдирая тонкие кружевные трусики.

— Ты с ума сошел? — пытаюсь его оттолкнуть, высвободиться, но Дем продолжает давить.

— В чем дело, Ёжик? Все как ты любишь. Не скучно, с огоньком. — Слова пропитаны ядовитой иронией. — Или это слишком для тебя?

— Не называй меня! — Я несуразно хватаю ртом воздух, в голове дурман.

Наглая рука тем временем пробирается между моих бедер, прикасается жестко, требовательно, без намека на нежность. Она мне и не нужна. В крови дикий коктейль из бешенства и желания обладать этим мужчиной. Получить его здесь и сейчас, раствориться в этом безумии. Низ живота полыхает. Горячо, мокро, сводит от нетерпения. Когда пальцы погружаются внутрь, не могу сдержать надрывный стон, прогибаюсь навстречу, трусь ягодицами о его пах, заводясь от ощущения грубой ткани на нежной коже, и того как сквозь нее угадывается крепкий член.

Демид рычит во весь голос, теряя свой хваленый контроль, свою чертову выдержку, которой он так гордится. Я слышу, как звякает пряжка и шуршит молния на его брюках. Знаю, что сейчас будет, но все равно оказываюсь не готова, когда одним резким движением полностью погружается в мое тело. С губ срывается уже не стон. Крик. Похотливый, отчаянный, злой.

— Заткнись, — одной рукой зажимает мне рот, второй сильнее натягивает волосы, вынуждая еще больше прогнуться, принять полностью, без остатка.

Мне остается только мычать и хвататься за стену, скрести ее ногтями, пока он словно одержимый вколачивается в мое тело. Трахает, грубо и несдержанно, а я как ненормальная молюсь, чтобы не останавливался. Чтобы еще глубже, сильнее, злее.

Каждый толчок все больше разжигает пожар в крови, будит лютый голод, который кроме него никто и никогда не сможет удовлетворить. Я задыхаюсь, чувствуя его движения внутри. Меня ломает от животного удовольствия и дикой тоски, выкручивает каждую жилу, каждое нервное окончание. Потому что знаю. Это в последний раз.

Тишину камеры нарушают только мои стоны и его хриплое дыхание. Проникновения становятся все глубже, отрывистее. Между ног ноет, и горячие волны накатывают одна за другой, пока внутренности не сводит сладким, почти болезненным спазмом.

Тело все еще дрожит, расслабляется, обмякает в его руках, и Дем это чувствует. Еще несколько отчаянных толчков, и он замирает, прижавшись к мои бедрам. Утыкается лбом мне в затылок и едва дышит.

Трясет не только меня.

Проходят несколько бесконечно долгих секунд, прежде чем он отступает, освобождая меня из своего плена. Сразу становится холодно и пусто, а еще так тошно, что хоть волком вой.

Мы ничего не говорим друг другу. Слова не имеют значения. Как и все остальное.

Я стягиваю вниз подол платья, подбираю с пора разорванные трусы, а Демид неторопливо застегивает брюки, пуговицу на пиджаке, в конце поправляет узел на галстуке и, не глядя на меня, идет к выходу.

Он уже спокоен, уверен в себе. Все тот же равнодушный сукин сын, что и раньше.

На его стук тут же прибегает охранник и открывает дверь.

— Визит окончен, — на ходу роняет Барханов.

— А девушка…

— А девушка, пускай посидит здесь до завтра. Подумает о своем поведении.

— Демид! — с возмущенным криком я бросаюсь следом за ним, но дверь захлопывается прямо у меня перед носом, — выпусти меня! Ты же обещал!

В ответ только звук удаляющихся шагов. Я бью ладонями по металлической поверхности, кричу, срывая голос, но все бесполезно. Он ушел.

Руль в одну сторону — раз, велосипед в другую — два‑с, громкий скрежет — три‑с. Я на земле — четыре‑с.

Дую на сбитую коленку и сердито смотрю на большой черный внедорожник, неровно припаркованный у тротуара. Хозяин этого мастодонта явно не заморачивался мыслями об удобстве других. Как встал, так и встал, а как там будут остальные корячиться — его не интересует.

— Понапокупают машин, а потом ставят их как попало, так что нормальным людям не пройти, не проехать. — Шипя сквозь зубы я поднимаюсь, отряхиваю шорты и осматриваю себя на предмет повреждений.

Ссадина на коленке, красное пятно на бедре, которое завтра превратится в здоровенный синяк, саднящие ладони.

Но это мелочи по сравнению с разбитым передним фонарем на любимом велосипеде. Я его только купила, первый раз выехала, и на тебе!

С некоторой опаской смотрю на задний бампер напавшего на меня автомобиля. Вмятин нет, но царапина имеется. Не глубокая, но заметная. Светлая на темном.

Блин. Я даже боюсь представить, сколько эта тачка стоит.

Не знаю, зачем это делаю, но прячу в сумку разбитый фонарь, потом достаю черный маркер и, воровато оглядываясь, начинаю затирать царапину. Вблизи, конечно, видно, но если не знать и не всматриваться, то вполне можно упустить из внимания такую досадную мелочь.

От усердия высовываю язык:

— Во‑от, так. Отлично, — пыхчу, замазывая улики, — превосходно.

Еще раз смотрю на свои художества и удовлетворенно киваю:

— Молодец, Лерка. Ох молодец. Не зря на художественном училась.

— Ты что там делаешь? — раздается мужской голос, и я подпрыгиваю, чуть не выронив из рук фломастер. Едва успеваю засунуть его в носок, чтобы не спалиться.

— Шнурки завязываю! — действительно начинаю путаться с завязками, при этом руки дрожат, как у старой бабки.

— Места другого не нашла?

Что он до меня докопался?

— Где хочу, там и вяжу. У тебя забыла спросить, — распрямляюсь и нагло смотрю на дядьку в черных, идеально выглаженных брюках и клетчатой жилетке. Ботаник какой‑то. — Твоя что ли машина?

Он не отвечает, только взглядом скользит по велосипеду, к счастью, не замечая повреждений на машине.

— Что там у тебя? — раздается еще один голос.

Не «кто», а именно «что». Так холодно, спокойно, что у меня вдоль хребта проносится толпа мурашек. Оборачиваюсь растеряно, забыв про наглость и привычку язвить, и как маленькая девочка, с открытым ртом пялюсь на нового персонажа.

Охренеть.

Я таких мужиков только в кино видела. Взрослый, высокий, затянутый в строгий костюм стального цвета. Как ему только не жарко? Я в маечке и шортах сопрела.

Он не лощеный красавец, не с обложки глянцевого журнала, но такой… породистый что ли. Взгляд хмурый, жесткий, прямой. Кажется, он им запросто может сваи забивать. Цвет глаз не могу разобрать. Хочется подойти ближе и взглянуть в них, но вокруг этого мужика стена. Ее не видишь, но ощущаешь каждой клеточкой тела, как и непробиваемую уверенность, от которой подкашиваются ноги.

Харизма, во всем ее великолепии.

Я даже забываю родной язык и ничего не могу сказать. Сейчас бы шутку какую или остроумную реплику, чтобы он обалдел и посмотрел на меня хоть с каким‑то интересом. Но вместо этого стою перед ним растрепанная, слегка помятая после падения, со съехавшим на бок хвостом и глупо хлопаю глазами.

Он равнодушно скользит взглядом по разбитой коленке, и обращается к мужчине, который был первым:

— Поехали.

— Эльвира Андреевна?

— Вон идет.

Только сейчас я замечаю, что к нам направляется женщина. Из тех, рядом с кем хочется поправить одежду, пригладить волосы и вообще дать волю комплексам. Потому что она идеальна, как статуэтка в музее. Фигура без единого изъяна, затянута в ярко‑красное платье, которое выглядит отнюдь не вульгарным, а наоборот сдержано‑лаконичным и стильным. Волосы забраны в высокую прическу, макияж такой, что его будто и нет, но он есть. Порыв ветра доносит до меня аромат дорого парфюма.

В общем, идеальная. Как раз под стать этому мужчине в сером костюме. У них даже взгляды одинаковые — по‑змеиному холодные, с едва скрываемой ноткой превосходства.

Меня почему‑то злит, что они так подходят друг другу. Даже колет куда‑то в солнечное сплетение странным чувством, очень похожим на ревность.

Казалось бы, по какому поводу? Но меня жжет, когда она подходит ближе к этому холеному гаду — а в том, что он гад, я почему‑то не сомневаюсь — и по‑хозяйски поправляет галстук. Видно, что они давно вместе, и их отношения в спокойном уверенном русле.

Он распахивает перед ней дверцу машины, и эта царевна садится внутрь, элегантно подбирая свои длинные, до блеска проэпилированные ноги.

Мужчина намеревается обойти машину сзади, приближается ко мне, смотрит на свои дорогие часы, которые ему явно интереснее девочки‑растрепки в драных джинсовых шортах.

— Дрын свой с дороги убирай, — поравнявшись со мной, кивает на велосипед, все так же ничком лежащий на асфальте.

Хочется сказать «сам ты дрын», но голос не слушается, потому что он все‑таки смотрит. Свысока, без единой эмоции. Я ему не интересна, совсем, и это вызывает глухое раздражение.

— Перешагне… те, — язык не повернулся сказать «перешагнешь». Мы с ним из разных эшелонов, и эта социальная разница бьет по глазам. Я перекусила в бургерной, а он отправится обедать в один из лучших ресторанов. Я хожу в кигуруми Пикачу, а он и дома, наверняка, не вылезает из костюмов.

Он едва поднимает одну бровь, дескать «я не расслышал. Тут кто‑то что‑то вякнул?»

Ну же, Лерка. Скажи, как ты можешь, чтобы у него уши в трубочку закрутились и отпали!

— Эээ… извините.

Что? Нет не так. Что??? Это я сказала? Пока я офигеваю на саму себя, мужчина проходит мимо со словами:

— Не путайся под ногами.

Провожаю потерянным взглядом его широкую, обтянутую костюмом спину и чувствую, как начинают краснеть уши. Что за дура!

Он садится в машину, и я только успеваю утащить в сторону велосипед, как она сдает назад, чтобы вывернуть на дорогу.

— Эй! Аккуратнее! Тут люди вообще‑то.

Меня никто не слышит. Я даже больше скажу, меня никто не собирается слышать. Пустое место.

Не путайся под ногами…

Теперь, когда этот персонаж вышел из моего личного пространства, стало легче дышать, и в мозгах прояснилось. Меня накрыл отходник от странной встречи, даже затрясло.

Какого черта я молчала? Тупица! Подумаешь мужик серьезный на пути попался, что ж теперь с поджатым хвостом ходить и не дышать?

Взгляд сам следовал по пятам за темной машиной. Вот она вывернула во второй ряд, бесцеремонно вклиниваясь в обеденную пробку, проехала десяток метров и застряла в автомобильном потоке.

Так тебе и надо! Опоздаешь в свой ресторан и останешься голодным! И Вобла твоя в красном тоже! Совсем засохнет бедная.

Не путайся под ногами…

Я не привыкла к тому, что меня не замечают. Я нравлюсь молодым людям. Они считают меня красивой, очаровательно‑наглой и озорной. Да мне всегда мужчины улыбаются при встрече!

Дрын свой с дороги убирай…

Вот гад.

Тише, Лерка, не буянь. Подумаешь хам какой‑то попался! Это его проблемы, не твои.

Утешаю себя, успокаиваю, а потом, в какой‑то прекрасный момент понимаю, что я уже верхом на велике, проворно лавирую вдоль едва ползущих машин, нагоняя колесницу Замороженного.

Поравнявшись с ней, стучу по стеклу, и дождавшись, когда на меня обратят внимание, показываю средний палец. Для наглядности еще двигаю им из стороны в сторону, чтобы он уж точно рассмотрел.

И о чудо! Мне удается пробить эту стену из холодной самоуверенности. На какой‑то миг в мужском взгляде проскакивает ничем не прикрытое изумление.

Что не ждал?

Его растерянность быстро сменяется гневом. Я не слышу, но вижу, что он что‑то отрывисто говорит водителю, а потом недовольно окидывает взглядом плотный поток машин. Пробка подпирает его колесницу со всех сторон, даже дверь нормально не открыть. И он это понимает. Стискивает зубы так, что желваки начинают играть.

— Пока, пока, — машу ему пальчиками и проворно сворачиваю в ближайший переулок.

Вот теперь полегчало.

Дома меня ждет Алиска и запах пригоревшей еды.

— Опять спалила? — ворчу, морщась от вони.

Сестра обреченно машет рукой:

— На минутку телефон в руки взяла и все. Забыла, что кастрюля начинает жарить сразу после того, как перестает варить.

— Что я могу сказать… Молодец. Убирай.

— Уже. Просто вонища никак не выветрится.

Алиса у нас на удаленке. Работает из дома, готовит отчеты, и параллельно пытается заниматься хозяйством. Правда с переменным успехом — горелые кастрюли в нашем доме не редкость.

Пока переодеваюсь, никак не могу отделаться от мыслей о сегодняшнем приключении. У меня коленки до сих пор трясутся и перед глазами все стоит породистая физиономия того мужика с холодными глазами. Пытаюсь себя убедить, что мне плевать, что я просто пережёвываю неприятный инцидент, но на самом деле мне чертовски жаль, что я не знаю, как его зовут, и что вряд ли когда‑нибудь еще встречу.

От этого поджимает где‑то за ребрами.

Дурочка… Радоваться надо, что больше не увидишь! Не похож он на того человека, которому можно безнаказанно показывать средний палец.

Усилием воли я все‑таки избавляюсь от этого наваждения и иду на кухню. Надо спасать ситуацию с ужином.

— Мам, Лер, — произносит Алиса, когда мы уже пьем чай, — я хотела с вами серьезно поговорить.

— Что‑то стряслось? — маман моментально включает львицу, готовую порвать за своих деточек.

— Дима предложил съехаться, и я согласилась.

— О‑о‑о‑о, — я округляю глаза, — Лиска попалась! Неужели он — тот самый, кому ты готова до скончания века варить свой прекрасный борщ и гладить носки?

Гладит, кстати, она тоже хреново. Да и вообще хозяйка из нее аховая, и у нас это нескончаемый повод для шуток.

— Бедный мальчик, — мама тоже мастер подколоть, — ты его предупреди сразу, что обратно мы тебя не возьмем. Даже если будет плакать, ползать на коленях и умолять.

— Очень смешно.

— Ладно, Алис, не ворчи. Мы рады за тебя, — ободряюще треплю ее по руке. — Диман у тебя хороший.

— А уж я‑то как рада. Осталось Лерку из дома выпереть и начнется счастливая жизнь, — мечтательно вздыхает мама. — У тебя там на примете нет какого‑нибудь волшебного принца, которому в жизни не хватает геморроя? Я готова даже пирогами его подкармливать, лишь бы забрал.

— Ха‑ха‑ха, — ворчу я.

— Вот уж кого точно вернут на следующий же день, — весомо добавляет сестра.

— Лер, а если серьезно. У тебя кто‑то есть?

— Нет, — категорично качаю головой.

— И никто не нравится?

— Нет, — сурово мотаю головой, а перед глазами опять сегодняшний «знакомый», — я свободна как птица, куда хочу, туда лечу. Сегодня вот с девчонками идем в клуб. Будем танцевать.

— Опять на всю ночь?

— Не знаю, как пойдет. У Ксюхи день рождения.

— Телефон чтобы включен был, — строго говорит родительница.

— Мам, если что, я уже большая. Третий курс закончила…

— Ничего не знаю!

Вот и поговорили.

Когда приходит время собираться, я кручусь перед зеркалом и ругаюсь. Потому что, как надеть платье мини, если у тебя синяк в пол‑ляшки и коленка замазана зеленкой?

Приходится менять планы и перестраиваться на ходу. Вместо платья — драные джинсы и топ, сползающий на одно плечо. Вылитая пацанка, девочка‑хулиганка… не то, что Вобла сушеная в красном платье и с элегантной прической.

— А пошло оно все! — иду мыть голову и устраиваю форменный беспорядок — шапку из миллиона завитков. Не знаю, что и кому я хочу доказать, но результат мне нравится самой. Буду огненным одуванчиком всем на зло.

К девяти мы с девчонками подтягиваемся к клубу. Нас пятеро — я, именинница Ксюша и ее сестра Алина, еще Лена и Оксана. Лихой отряд, готовый к приключениям.

И начинаются эти приключения практически сразу. Стоит только обосноваться за одним из столиков, как к нам подсаживаются трое парней. Один из них, высокий брюнет с темными, как южная ночь глазами — очень даже ничего. У него широкая открытая улыбка и красивые рельефы, обтянутые белой футболкой. Явно мальчик не из бедных — кроссовки навороченные, телефон, часы, да и поведение соответствующее. Мини‑мажорик. Зовут его Антон, но он милостиво разрешает называть себя Мистером А. Так смешно.

— Ну что, девчонки, за знакомство? — предлагает он.

— Вообще‑то, — я указываю пальчиком на смущенную Ксюху, рядом с которой сидит блондинистый здоровенный бугай, на фоне которого она выглядит просто крошечной куклой. — У нас тут именинница.

— О, тогда с меня коктейли! — Антон делает небрежный жест рукой, подзывая шуструю официантку, и заказывает… конечно «Секс на пляже». Очень предсказуемо, но ладно. Хочет угостить — пусть угощает. Никто не против.

В общем парни красуются и развлекают нас забавными историями и шутками, а мы с девчонками переглядываемся, хихикаем и во всю флиртуем, а когда ритмичные биты сменяются плавными переливами меня приглашают:

— Потанцуем? — фирменная улыбка. — Если, конечно, не боишься, что укушу.

— Тебе, Антошка, зубов не хватит, чтобы меня укусить, — фыркаю я и вкладываю свою руку в его теплую ладонь.

Танцевать мне нравится. Следую за музыкой, позволяю себя вести, чувствую его руки на своей талии. Приятно… хотя нет, все равно. Я на его месте представляю совсем другого человека, который неотступно преследует меня весь день.

Я рассматриваю Антона, он в ответ рассматривает меня. Мы играем в гляделки, неспешно двигаясь среди таких же пар.

— Ты красивая.

Сразил. Просто сбил с ног. Гений подкатов.

— Знаю, — снисходительно киваю, едва сдерживая сарказм, который, как всегда, со мной и готов пролиться на безвинную жертву, — ру‑у‑уки.

Его пятерня как бы невзначай, потихоньку начала сползать с талии. Возвращаю ее на место и грожу пальчиком. Надо же прыткий какой.

Антон только смеется. Белозубо так, широко:

— С тобой не соскучишься.

Нежная музыка тем временем заканчивается, снова на весь зал гремят басы:

— Еще по коктейльчику?

— Почему бы и нет, — жму плечами, — только обойдемся без секса на пляже.

— Куда ж без него, — как‑то странно хмыкает брюнет и ведет меня к барной стойке

— Как насчет того, чтобы тряхнуть стариной? — усмехается Артур, глядя сквозь на танцпол тонированное стекло. Из этой комнаты видно всех, но никто не видит нас, и музыка сюда едва пробивается, не глушит басами. Очень удобно.

— Издеваешься? Я вообще не понимаю, как вы умудрились меня сюда затащить.

— Не ворчи. Вот Влад купит себе эту игрушку и будем каждую неделю устраивать вечера для тех, кому за тридцать.

У Влада, как всегда, дури много.

— Зачем Швецову это надо?

— У него свои заморочки с женой. Какая‑то некрасивая история вышла с клубами, он не рассказывает.

Я жалею, что пришел и не могу понять, как вообще позволил себя затащить на столь сомнительное мероприятие.

Пока брат с Швецовым что‑то обсуждают, я подхожу к окну и смотрю на беснующуюся толпу. Пустозвоны.

В их возрасте я пахал уже как проклятый. У меня была цель, и я шел к ней, пробивая лбом стены. Эти не пробивают ничего.

Казалось бы плевать, но после событий с Мелким я критически отношусь к молодым и веселым. В голове у них пусто, и не понятно в какой момент замкнет.

Хочу уже отвернуться, но глаз цепляется за что‑то яркое, рыжее. Острым всполохом проходит по оголенным проводам и бьет наотмашь в солнечное сплетение.

Это она!

Та самая выскочка, которая сунула мне под нос средний палец, а потом свалила, выбесив настолько, что я еще полдня плевался огнем, как гребаный дракон.

Эта нелепица танцевала с каким‑то зализанным хлыщом. Она лишь смеялась и отворачивалась, а он то хватал ее своей лапищей за круглую задницу, то лез с поцелуями. Лапал, как дешевку.

Дешевка и есть. Джинсы драные, наверху топ несуразный, сквозь которого в неоне просвечивает белое белье.

Я снова разозлился. Просто по щелчку, раз и готово. Захотелось проучить невоспитанную мерзавку, объяснить наглядно, что за такие выходки, как сегодня, могут быть большие проблемы. Устроить ей эти самый проблемы…

От созерцания рыжего распущенного безобразия меня отвлек Элин звонок.

— Привет, — я раздраженно отворачиваюсь от окна.

— Здравствуй, Демид, — мягкий голос будто обволакивает, успокаивает, — как дела?

— Работаю.

— Завтра позвонишь?

— Конечно.

— Хорошо. Не буду тебе мешать. Удачной ночи. — Никаких претензий, истерик и выноса мозга.

Идеальная. Воспитанная. Утонченная. Умная! Знает, когда надо говорить, а когда молчать и не отсвечивать. Мне нравятся ее глаза — большие, темные, выразительные. В них таинственно мерцает загадка настоящей женщины. Я прусь от ее волос, которые шелковым шоколадным полотном распадаются по плечам, стоит только вытянуть шпильки…

…Взгляд сам снова ищет огненную копну. Не обнаруживает на прежнем месте и с непонятной яростью мечется по толпе. Находит, прилипает намертво.

Пока я болтал, парочка передвинулась ближе к выходу. Парень явно намеревался получить от рыжей хороший трах где‑нибудь в туалете, ну или на крайний случай минет.

Я представляю это, в таких подробностях и красках, что аж передергивает.

— Сучка.

Ударяю ладонью по стеклу и отхожу вглубь комнаты.

К черту! Меня все это не касается. Плюхаюсь на кожаный диван и по привычке проверяю биржевые новости, почту, пытаюсь открыть новости, но в какой‑то момент понимаю, что не понимаю смысла слов, а цифры просто стоят частоколом и не несут никакой информации.

В голове эта рыжая! Трясет своим пальцем и ухмыляется.

Я пытаюсь совладать с несвойственным мне всплеском эмоций, справиться с бессмысленным монстром, рвущимся на свободу, но проигрываю: вскакиваю с дивана и бросаюсь к выходу. Спускаюсь на первый этаж как раз вовремя, чтобы увидеть, как парочка сворачивает в сторону служебных коридоров.

Злюсь. Ни черта не понимаю почему, но злюсь… и иду следом за ними. На минуту притормаживаю возле двери, за которой они скрылись, пытаюсь найти зерно логики в своих действиях, но увы… его нет. Как и здравого смысла.

Тихо толкаю дверь, но не спешу врываться. Слушаю.

— Пусти, — ее голос какой‑то вялый, слова путаются. Она хихикает, глупо и как‑то совсем не весело.

Сместившись на шаг, наблюдаю за ними в узкую щель прихлопа.

— Хватит говняться. Тебе понравится, — парень тащит ее к черной старой колонке с раскуроченным динамиком.

— Стой, — снова глупый смех, — не надо.

Рыжая, вяло отталкивает настойчивого кобеля:

— Отпусти. Мне плохо.

— Ничего, сейчас хорошо будет, — он пытается расстегнуть пояс у нее на джинсах и усмехается так ублюдочному, уверенный, что все будет как он хочет.

Девица что‑то лопочет, но сопротивление все слабее, движения вялые замедленные, и голова как‑то обессиленно запрокидывается назад. Тонкая рука на миг упирается в мужскую грудь, а потом безвольно падает вниз.

Да она обдолбанная в ноль!

Сама наглоталась или накачали? Смотрю на урода, который пытается стянуть с нее штаны, и с абсолютной четкость понимаю, что не сама. Хер этот постарался.

И снова здравый смысл отступает. Казалось бы, дура заслужила такое отношение. Может, ей вообще не впервой вот так под кайфом подставлять задницу кому попало. Может, ей это даже нравится. Но я снова бешусь. В этот раз на столько, что тормоза окончательно отказывают.

Отрывисто стучу по косяку и распахиваю дверь.

— Так‑так‑так… И кто это у нас здесь?

Придурок отпрыгивает от девицы, роняет еще запакованный презерватив на пол и поворачивается ко мне с осоловевшим видом.

Тоже обдолбаный, только его не размотало как эту рыжую бестолковую куклу.

— Не рано ли резину достал? — холодно интересуюсь у него, — еще даже с кнопкой на штанах не справился.

— Мужик, проваливай, — щенок что‑то пытается тявкать, скалится, — не видишь, у нас тут приват.

— Я вижу накачанную девицу, которую ты собрался оприходовать против воли.

— Она не против.

— Да ты что?

Подхожу ближе и, зарывшись пятерней в рыжую гриву, рывком заставляю девчонку поднять голову. Руку обжигает, будто к настоящему огню притронулся. Она не может и слова сказать, открыть глаза. Только мычит, и в этом мычании улавливаю едва различимое «Не надо».

— Все у нее хорошо.

— Сейчас проверим, — достаю из заднего кармана телефон. — Ментам знакомым позвоню, мигом разберутся, кому тут хорошо, а кому не очень.

— Эй, чувак! — парень тут же идет на попятный, — какие менты… мы ж просто…

Затыкается, напоровшись на мой взгляд. Нервно дергает острым кадыком, а потом как ополоумевший теленок бросается мимо меня к дверям.

Дебил!

Рыжая тем временем сползает на пол и растекается по нему кривой лужей.

Бросить бы, но я снова почему‑то остаюсь. Мало того, что остаюсь, так еще и пытаюсь поднять ее вялую тушку:

— Подъем.

— Уходи, — отмахивается и случайно плюхает ладонью мне по морде. Даже не замечает этого, пытается снова улечься, свернувшись в клубочек.

Я вообще в шоке. Тру щеку и пытаюсь найти хоть одну причину, по которой я должен находиться здесь, с ней. Нет таких причин. Кроме того тупоголового барана, который внезапно обнаружился во мне.

— Ну‑ка встала. Живо! — подхватываю под обе руки, приводя ее в вертикальное положение.

Рыжая неуклюже мотается и падает мне на грудь. Утыкается носом, пальцами сминает рубашку и урчит, как довольная кошка:

— Тепленький.

Стою, разведя руки и как идиот пялюсь на это укумаренное нечто. Сквозь дымные запахи клуба пробивается что‑то цветочное. Сладкая туалетная вода, дешевая, плоская, но я вдыхаю, и она триггером цепляет какие‑то крючки внутри меня, пробивается внутрь, перекрывая собой все остальное.

Сразу становится сухо во рту и тесно в брюках. В висках гудит вскипевшая кровь и набатом бьет удивление.

Я никогда не ведусь на таких вот! Пустых, распущенных, дешевых. Они не подходят даже для случайного удовлетворения нужды!

Брезгливо морщусь и пытаюсь отодвинуть ее от себя:

— Прекрати.

Она мотает головой, так что рыжие пружинки волос скачут из стороны в сторону, и сильнее утыкается своей физиономией в меня.

— Живо.

— Не‑ет, — всхлипывает по‑детски, жалобно, и что‑то у меня внутри снова ломается, дает сбой. Мне хочется прикоснуться к этим дурацким рыжим волосам, которые режут глаз, как беспокойное пламя.

— Забери меня отсюда, — едва шепчет она, — умоляю.

Именно это ее жалкое «умоляю» и тихий полувсхип‑полустон окончательно выбивают почву у меня из‑под ног.

Я об этом однозначно пожалю. Завтра. А сейчас:

— Идем.

Она послушно следует за мной. Ну как следует… на самом деле я тащу ее, обхватив за талию, а она только вяло переставляет свои длинные ноги, то и дело пытаясь завалиться то в сторону, то мне на плечо.

Я на ходу вызываю такси и отзваниваюсь Артуру о том, что должен срочно уйти.

— Просто сваливаешь или важные дела? — интересуется он, не скрывая сарказма. Я в ответ рычу что‑то невразумительное и убираю телефон.

Тем временем эти важные дела, пыхтят мне в шею и, по‑моему, пытаются отключиться.

— Не спать! — встряхиваю ее без особых церемоний и тащу дальше.

Держу пари, она даже не признала во мне того мужика, которому с утра в нос тыкала неприличным жестом. Она походу вообще не понимала, где находится, что с ней происходит, кто рядом. Просто шла, куда вели.

Будь на моем месте кто‑то другой, ее запросто могли увезти куда‑нибудь к черту на куличики и толпой отодрать во все щели, а на утро бы она и не вспомнила об этом. А может уже и отвозили, и драли, и она действительно ни черта не помнит.

Сочувствия нет, жалости тоже. Только злость. Меня до красной пелены перед глазами бесит эта рыжая шалава… но я не могу бросить ее в таком плачевном состоянии.

Стаскиваю ее с крыльца, подальше от тех, кто вышел покурить, и никто из них, ни один чертов придурок не интересуется тем, куда я волоку практически бесчувственную девицу. Всем насрать.

Я подвожу ее к лавке, притаившейся в тени, и легонько толкаю, вынуждая сесть. Сам же мечусь как тигр в клетке, то и дело посматриваю на часы и на дорогу. Где это гребаное такси? Если я сейчас же не избавлюсь от рыжей заразы, меня просто разорвет.

На самом деле проходит всего пара минут, когда желтый автомобиль плавно притормаживает перед нами.

— Подъем! — встряхиваю девицу, — куда едем?

Она поднимает на меня мутный взгляд и недоуменно хмурится.

— Адрес! Где ты живешь?! Куда тебя везти?

Снова ноль понимания. И, как назло, у нее с собой нет ни сумки, ни документов, ничего.

— Адрес называй!

Что‑то мурлыкает, и даже при большом желании я не могу разобрать ни слова.

Сейчас брошу ее прямо здесь! На это проклятой лавке. И уйду! Мне можно подумать делать больше нечего, кроме как с ней возиться.

Таксист тем временем теряет терпение, опускает переднее стекло и недовольно спрашивает:

— Ну вы едете или нет?

Смотрю на него, на рыжую, снова на него, потом на клуб, возле которого ржет толпа пьяных парней.

— Едем.

Мне кое‑как удается затолкать девицу на заднее сиденье. Она тут же падает ничком, и пока я обхожу машину до противоположной двери, успевает заснуть.

Я раздраженно плюхаюсь рядом с ней, называю водителю адрес своей городской квартиры и отворачиваюсь к окну. Все происходящее кажется мне бредом. Какого черта я вообще в спасатели заделался?

Сладкий запах бьет по нервам, мне хочет одновременно помыть ее и вдохнуть поглубже. А еще не покоя эти чертовы волосы. Рыжие, яркие, беспорядочным облаком разметавшиеся вокруг бледного лица.

Не могу сдержаться. Прикасаюсь, пропускаю сквозь пальцы тугие локоны, чувствуя, как они словно шелк скользят по коже.

— Мне плохо, — стонет она и начинает давиться.

Черт, если ее сейчас вывернет у меня в прихожей, это вообще абзац будет.

Не особо церемонясь, тащу ее в туалет, где она тут же падает на колени, склоняясь перед унитазом, а я как конченый дебил держу шевелюру, чтобы она ее не изгваздала.

Мало мне было того, как тащил из машины до дома? Мало удивленных взглядом консьержки? Теперь еще это. Вечер продолжается.

— Все?

Она кивает, вытирая губы тыльной стороной ладони, и стекает по стене на пол:

— Воды. Пожалуйста.

О, рыжий кошмар знает слово «пожалуйста»? Приятный сюрприз.

Я все больше офигеваю от происходящего, но иду на кухню, наливаю полную кружку воды и возвращаюсь обратно.

— Держи.

Рыжая не шевелится, только мутный взгляд с трудом фокусируется на кружке.

— Вода, как ты просила.

Она с трудом облизывает полные, пересохшие губы и с видимым усилием протягивает руку. Меня перетряхивает, когда холодные, тонкие пальчики неуверенно скользят по моей руке. Будто током пробивает до самого пупка.

— Спасибо.

«Спасибо» тоже есть в базовой комплектации? Это радует.

Она делает несколько больших глотков, давится и, едва успевая сунуть мне кружку, снова склоняется над унитазом.

— Да твою мать, — в сердцах шиплю, глядя на худенькую скрюченную фигурку, — вот на хер я тебя притащил?

Это вопрос не к ней — она все равно не в состоянии ответить, а к себе.

Рыжая блюет еще полчаса. И мне приходится то и дело помогать, поддерживать ее, чтобы не нырнула в унитаз, потому что она никакая, обдолбанная в хлам. Я не знаю, чего говнюк ей подсыпал, но с этим надо разбираться. Если Швецов купит тот клуб, ему такие персонажи среди посетителей точно не нужны.

Когда «принцессу» наконец перестает полоскать, я тащу ее в ванну и не смотря на вялый неубедительный протест заталкиваю в душ. Прямо как есть, в одежде. Мне плевать. Если она останется в моем доме на ночь, то однозначно не в таком виде. Эта клубная вонь просто вымораживает.

Пока она отмокает под тропическим дождем, я иду в комнату и роюсь в шкафу. Эта студия — перевалочный пункт, вещей здесь у меня раз два и обчёлся, но футболку все‑таки нахожу. Старую, застиранную, с облезшим рисунком. Ей давно место на помойке, но я почему‑то хранил ее. Для особого случая.

Вот он, пожалуйста! Уж случай так случай.

На ходу прихватываю с полки свежее полотенце и возвращаюсь обратно. Как раз в тот момент, когда рыжая пытается улечься на дне душевой кабины, скрутившись буквой зю.

— Как ты меня задолбала! — поднимаю ее на ноги, моментально вымокнув под горячими струями, а потом и вовсе вытаскиваю наружу. — Раздевайся.

Она упрямо качает головой и мелкие брызги летят во все стороны.

— Не зли меня.

Снова мотает головой и для верности прикрывает грудь рукой. Она серьезно думает, что вот это вот недоразумение может вызвать у взрослого состоявшегося мужика приступ похоти?

— Вот полотенце, — тыкаю им чуть ли не в саму шальную физиономию, — вот футболка. Я выйду и вернусь через две минуты. Чтобы была готова. Ясно?

Снова мутный взгляд, складка между аккуратными бровями и закушенные губы.

— Все, держи, — сую тряпки ей в руки и вываливаюсь из ванной.

На хрена я ее привез? Вот на хрена? Я понять не могу. Что за приступ добродетели?

С меня течет. Рваными движения расстегиваю рубашку, едва не сорвав все пуговицы. Плевать. Все равно выкидывать, потому что в тех местах, куда утыкалась физиономия рыжей, остались темные подтеки туши.

Переодеваюсь в домашний спортивный костюм и возвращаюсь в ванну.

— Готова?

Ни черта не готова. Стоит, прислонившись задницей к раковине, и неумело пытается расстегнуть кнопку на джинсах, при этом мотается из стороны в сторону. Волосы висят рыжими сосульками, на полу уже лужа.

— Сколько можно копаться? — отталкиваю в сторону ее вялые руки и сам начинаю расстегивать.

Она снова мычит, пытается отодвинуться от меня.

— Хватит дергаться! Я не собираюсь тебя лапать.

Пальцы сами задевают за плоский живот, когда пытаюсь подлезть и расстегнуть молнию. И снова десятки иголок жгут, продираются сквозь кожу и расходятся бешенным огнем по венам.

— Готово! Снимай.

Рыжая пытается стащить с себя джинсы, но ее так мотает из стороны в сторону, что мне снова приходится ее ловить.

— Понятно, — сам хватаюсь за пояс и тяну вниз.

Сырая ткань липнет к коже, затрудняя движение. Вдобавок джинсы такие узкие на бедрах, что мне даже с трудом удается их приспустить. Присаживаюсь рядом с ней на корточки, чтобы было удобнее и снова тяну. Рывком, до самых колен.

Взгляд утыкается в ее трусы. Синие. Простые. На причинном месте изображен ежик.

Ёжик, мать вашу!

Я просто залипаю на нем. Таращусь, как ненормальный. Еж в ответ таращится на меня. Картина маслом.

От созерцания прекрасного меня отвлекает рыжая. Ее ведет вперед, и она чуть не падает, в последний момент ухватившись мне за плечи, при этом я утыкаюсь лбом в мягкий живот. Поперек горла встает колючий ком, и я с трудом его сглатываю.

Это просто… Слов нет.

Отпихиваю ее от себя, стаскиваю штанину сначала с одной ноги, потом со второй, уже не пытаясь разобраться с тем, что кипит внутри. Каждое прикосновение к этой кукле — как разряд.

Отбрасываю сырые джинсы и поднимаюсь:

— Остальное снимай! Да не трясись ты, я отвернусь.

Терпение, только терпение.

Я действительно отворачиваюсь. Только у меня там зеркало от пола до потолка, и я прекрасно вижу, как рыжая стягивает свой дурацкий топик и остается в несуразном белье. Верх белый, низ синий. Это она в таком наряде отправилась на встречу к приключениям?

Что‑то не стыкуется, царапает, но я не в том состоянии чтобы разбираться. Тем более следом за топиком на пол отправляется и сырой лифчик.

Узкая спина, родинка под лопаткой, аккуратные впадинки чуть ниже талии… Мне хочется, чтобы она развернулась, но рыжая стоит, ухватившись за стену, а потом начинает стягивать трусы.

Твою мать.

На этом моя выдержка заканчивается, и я просто сваливаю из ванной, подальше от этой ведьмы.

Рыжая выползает минут через десять, когда я уже начинаю подозревать, что она там уснула. Идет по стеночке, едва переставляя ноги. Глаза прикрыты, на голове кое‑как намотано полотенце. Вся бледная, почти зеленая, и я даже издалека вижу мурашки, покрывающие ее руки.

Моя футболка на ней, как бесформенное платье до середины бедра. Полностью прикрывает все перегибы, но, к сожалению, не может скрыть острых торчащих сосков. Я снова зависаю. Это как наваждение, от которого никак не получается отделаться. Она обычная. Да стройная, симпатичная, но таких тысячи, если не миллионы, и ни на ком я прежде так не зависал. Рассматривал, трогал, брал, но вот чтоб так… прятать кулаки в брюках, чтобы не было соблазна прикоснуться — впервые.

— Ложись спать, — киваю на разобранный диван.

— Я… домой, — она мотает головой и что‑то пытается блеять, при этом полотенце сползает и падет на пол.

— Завтра!

Я рычу, как нервный медведь, которого разбудили посреди спячки. Никогда такого не было. Мой девиз по жизни — это выдержка и холодная голова. Всегда, во всем. Но сегодня где‑то во Вселенной произошел сбой. Иначе чем объяснить, присутствие этой особы у меня в квартире и мое собственное состояние?

Рыжая еще с минуту тупит, потом покорно кивает и идет к дивану. Я даже опомниться не успеваю, как она укладывается, натягивает одеяло по самые уши и засыпает.

— Зараза!

Мне не до сна. Я иду в ванну и убираю тот беспорядок, что она там устроила. Тру пол, отжимаю и развешиваю ее одежду, стараясь не пялиться на проклятого ежа, который все так же настойчиво таращится с ее трусов. Потом сам залезаю в душ, под горячие струи, тщетно пытаясь смыть с себя безумие сегодняшнего дня. Стоит прикрыть глаза и перед мысленным взором тут же возникает родинка на бледной лопатке, тонкая шея, изящно переходящая в ключицы… Ну на хрен.

Переключаю воду на холодную. Из легких тут же выбивает весь воздух, мышцы протестующе напрягаются, но зато в голове становится тихо. Терплю насколько хватает сил, и когда уже зуб на зуб не попадает, шлепаю ладонью по кнопке выключателя. Упираюсь в стену и, опустив голову, пытаюсь перевести дыхание, которое как у загнанной лошади с хрипами вырывается из горла.

Легче. Ненамного, но легче.

На выходе из ванной я уже похож на прежнего нормального Демида Барханова, а не на бешеного придурка, притащившего к себе в нору что‑то рыжее и непонятное.

Это рыжее, кстати, по‑хозяйски развалилось на моем диване и мирно сопело.

Интересно, а где спать мне? Однокомнатная студия как бы изначально не подразумевала наличия нескольких спальных мест, а учитывая, что пользовался я ей в крайних случаях — только когда за город было лень ехать, то и подавно.

— Ну‑ка двигайся, — бесцеремонно отодвигаю ее к самой стенке и заваливаюсь рядом, прямо в одежде, — поворчи мне еще там!

Она что‑то бутит, не просыпаясь, хмурится и отворачивается.

Вот и славно.

У меня самого сна ни в одном глазу, поэтому включаю телевизор и лениво перещелкиваю каналы, пытаясь найти что‑то интересное. Как назло пусто. Да и не хочется ничего, поэтому пройдясь еще раз по списку каналов, выключаю телек и берусь за телефон.

Листаю какие‑то картинки, читаю новости и всеми силами пытаюсь убедить себя, что ничего странного не происходит. Что это нормально, вот так проводить время, когда под боком сопит девка, которой я имени даже не знаю. Даже не случайная любовница, а просто незнакомая ведьма, не понятно каким образом проникшая в мой дом и в мои мысли.

Рыжая будто чувствует, что я думаю о ней. Возится, пыхтит, а потом поворачивается с боку на бок и как‑то совершенно естественно обнимает меня. Я не двигаюсь, жду что дальше, но она лишь сладко причмокивает, подвигается ближе и продолжает спать.

Ее рыжие волосы щекочут мне шею, сладкий запах все так же пробивается на подкорку, и сердце гремит где‑то в животе, но я ее не отталкиваю. Сам не знаю почему.

Утро начинается с того, что рядом кто‑то возится и кряхтит. Требуется пару секунд, что вспомнить, где я и что произошло вчера.

Клуб. Рыжая. У меня в городской квартире.

Едва приоткрыв один глаз наблюдаю за тем, как она морщится, зевает, трет руками сонную физиономию, а потом переворачивается на бок и видит меня…

Мимолетное испуганное затишье, я потом ее как ветром сдувает с дивана. Скачет прямо по мне. Я только охаю, когда острая коленка упирается в живот в опасной близости от паха. Девица кубарем скатывается на пол и отпрыгивает к стене, не отводя от меня затравленного взгляда, при этом пытается натянуть пониже край широкой футболки.

У нее глаза огромные, как блюдца, и в них не только страх, но и узнавание.

— Ну, здравствуй, — я укладываюсь поудобнее, подпираю щеку рукой и, не стесняясь, рассматриваю ее. В упор, как я умею. Подчиненные на работе ссутся от страха в этот момент. Рыжая тоже не выдерживает:

— Отвернись! — выпаливает она, продолжая тянуть футболку вниз, при этом якобы незаметно щупает себя, в тщетных поисках трусов. Понимает, что их нет и глаза становятся еще больше.

Я ее мучения облегчать не собираюсь:

— Что я там не видел?

Она возмущенно охает и краснеет еще больше. Морщится. И мне даже кажется, что сейчас заревет.

Размечтался.

Стискивает челюсти, упрямо вскидывает подбородок и с вызовом смотрит на меня.

Хм… Мне даже становится интересно. Ее реакция меня забавляет.

— Как тебя зовут?

— Решил познакомится? — нагло отвечает она, тут же вызывая желание надавать по заднице.

Топорщится, как задиристый воробей, но вижу, что нервничает, боится. При этом взглядом шныряет по углам в поисках своих несчастных шмоток.

— Должен же я знать, кто всю ночь храпел у меня под боком.

— Перебьешься!

Кажется, кто‑то забывается. Приняла меня за приятеля‑студентика, рядом с которым можно вести себя как оторва? Зря.

— Знаешь, а мне плевать и на тебя, и на твое несчастное имя. Уверен, в нем нет ничего особенного.

От холода, которым окатываю, она вздрагивает, на миг превращается в маленькую растерянную девочку. Не привыкла, что осаживают, не знает, как себя вести. Но надо отдать должное, подбирается быстро:

— Да? — глазенки сердито стреляют в мою сторону, — раз ничего особенного, то зачем притащил сюда? Может, ты маньяк?

— Маньяк? — поднимаюсь с дивана и подхожу к ней.

— Да. Приволок меня сюда, против воли!

— Ммм, — подступаю еще на шаг ближе, смотрю сверху вниз, заставляя ее отступать, пятиться пока не упирается спиной в стену, — мне надо было оставить тебя в клубе, Ёжик? С тем хлыщом, который тебя накачал и уже стягивал штаны, когда я появился?

Она снова вспыхивает. Взгляд смущенный и одновременно возмущённый. Она меня ненавидит. Несмотря на то, что спас — ненавидит. Эмоции как на ладони, хлещут, обжигая своей откровенностью, вызывая странную потребность собрать их, присвоить.

— А может, у тебя программа на вечер такая была? Подставиться первому попавшемуся уроду, проблеваться в общественном сортире, а потом спать где‑нибудь посреди хлама?

Вскидывает на меня яростный взгляд. Рыжая, а глаза темные, почти черные. Странное сочетание. Цепляет.

— Если так, то можешь быть спокойна. Большую часть выполнила — и проблевалась и спала без задних ног.

Глаза округляются и в них замирает невысказанный вопрос.

— Обдолбанные девки меня не заводят. С этим не ко мне. Думаю, проблем с поиском кобелей не испытываешь?

Рыжая возмущённо хватает воздух ртом, а потом цедит сквозь зубы:

— Я вообще‑то еще девственница.

Я смотрю на худые, подтянутые ноги, на мою футболку едва прикрывающую стройные бедра и снова чувствую такой прилив, что в паху все сводит.

На хрена мне эта информация? Какое мне дело до того, девственница она или нет? Вообще похер.

Снова возвращаюсь взглядом к ее ногам.

Да ну на фиг? Какая девственница? Пиздеж. Наглый и беспросветный. Не понятно только для чего.

— Мои соболезнования, Ёжик, — цинично насмехаюсь в ответ на ее липовое признание.

— Хватит меня так назвать! Какой я тебе ежик?

Я только жму плечами. Пояснять ничего не собираюсь. Пусть думает, что хочет.

Она тем временем пытается перескочить на другую тему:

— Раз такой благородный… мог бы отдать мне диван, а сам лечь… на пол.

Обалдеть. Она еще и с претензиями.

— Не мог. Это мой дом и мой диван.

— Как же гостеприимство? — пытается ерничать.

— Не ко мне.

Я не поддаюсь на ее провокации и не позволяю вывести себя на эмоции. Смотрю все так же холодно, равнодушно, прекрасно зная, что ничто не отразится на моем лице. Ледяная маска, через которую этой дурочке не пробиться. И она это понимает. Чувствует, что ее мартышкины ужимки и шумное, по подростковому необоснованное возмущение никого не интересует и недовольно замолкает. Смотрит все так же с вызовом, дышит тяжело. И снова сквозь футболку я вижу ее напрягшиеся соски.

Черт…

— Где мои вещи? Я хочу уйти! Или может нельзя?

На долю секунды хочется сказать, что сжег ее тряпки, но держусь. Нет желания выслушивать дешевые истерики.

— Никто не держит. Твое барахло сохнет в ванной.

Она хочет уйти, но я стою поперек дороги, поэтому ей приходится по стеночке меня обходить. При этом она так старается ненароком меня не задеть, что даже не дышит в этот момент.

Чудная. И это мягко сказано.

Оказавшись от меня на расстоянии вытянутой руки, она бросается прочь. Я только вижу, как мелькают ее маленькие розовые пятки.

Мне кто‑нибудь может объяснить, как вообще это безобразие оказалось в моей квартире? Что это за приступ добродетели я вчера словил? Идиот.

Выхожу следом за ней в коридор и жду, когда эта ведьма соберется. Пора ее выпроваживать из моего дома. Она меня напрягает. Какой‑то резонанс в груди на каждый ее взгляд, каждое слово.

Из ванной доносится какая‑то возня и ругань, потом дверь распахивается, громко бахнув по стене, и на пороге появляется моя ночная гостья. Наспех одетая и такая возмущенная, что чуть ли не жаром пышет.

— Ты! — яростно тычет пальцем в мою сторону пальцем, — ты!

Я подпираю плечом стену и исподлобья смотрю на эту чуму:

— тебе не кажется, что у тебя проблемы с формулировкой мыслей.

Она пропускает мою фразу мимо ушей и выпаливает на одном дыхании.

— Я поняла, почему ты называешь меня Ёжиком!

— Умница.

— Ты видел мое белье!

— Я тебе больше скажу… я его снимал.

Мне нравится, как эта коза краснеет. Нравится выбивать ее из состояния равновесия. Это какая‑то странная игра, смысла которой я пока не понимаю.

— Мне не нравится это прозвище!

— Переживешь. Раз я не знаю твоего имени, то буду называть, как захочу.

Она шипит, как маленькая злая кошка, но все равно не признается. Вместо этого идет к двери.

— Куда собралась?

— Ухожу! Или нельзя?

— Скатертью дорога.

Наблюдаю за тем, как она путается со шнурками на кедах. Мой взгляд ее явно нервирует. Тоненькие пальчики подрагивают от возмущения и каждое ее движение — как маленький взрыв.

Наконец, с обувью покончено. Рыжая выпрямляется, водит взглядом по сторонам, явно что‑то выискивая, а потом недовольно выдает:

— Где моя сумка?

— В душе не ведаю. Когда я тебя забирал не было никакой сумки, — и опережая следующую ее реплику, добавляю, — и нет. Я не собирался бегать по клубу и искать твое барахло.

Смотрю на нее и давлюсь странной смесью эмоций. Мне хочется, чтобы она поскорее свалила, злюсь оттого, что мерзавка не называет свое имя, испытываю дикую потребность приструнить, поставить на место, и еще внутри ворочается что‑то чему я не могу дать определения.

Она бросается к двери, будто за ней черти гонятся.

— Стоять!

Этот ее топ, сползающий на одно плечо и белый лифчик, светящий сквозь дырки, просто бьют по глазам. Бесит, что в таком виде будет расхаживать по улице.

— Еще чего!

Огненные всполохи в ее глазах выводят из себя. В ней все не так! Неправильно. Шумная, невоспитанная, наглая. Неблагодарная!

— Я сказал стоять, — цежу так холодно, что у самого зубы сводит. Достаю из кармана телефон: — Адрес называй.

— Ленина, восемнадцать.

— Нормальный адрес! — хочу отправить эту нахалку домой.

— Мне нужно в клуб! — топорщится она, — я сумку там забыла.

Боюсь, ее сумку прихватил уже кто‑нибудь из той пьяной толпы, что бесновалась вчера на танцполе.

— Забей.

— Ты что! Там же телефон, — испуганно выдает она, — если потеряю, мама меня прибьет. Она наверняка мне звонила! А я не ответила! Ты представляешь, что мне дома будет?

Не представляю и представлять не хочу. Но меня, если честно, сразила паника, звенящая в ее словах. Рыжая беда боится мамы? Чего‑то я в этой жизни не понимаю.

Наверное, именно поэтому и уступаю.

— Хорошо, в клуб так клуб.

Недовольно поджав губы, наблюдает за тем, как я вызываю такси.

— Я верну деньги, — с вызовом смотрит на меня, — с процентами, если захочешь.

Медленно скольжу взглядом от тонких щиколоток и наверх, задерживаясь на прорехах на джинсах, на голом пупке, на белье просвечивающим сквозь топик.

— Боюсь, мои проценты тебе не по карману. Лучше одежды нормальной купи.

В ответ на обидные слова, она снова подбирается. Резко отворачивается и я снова слышу кошачье шипение:

— Зато я…

— Все. Мне не интересно. На выход, — я сам распахиваю перед ней дверь.

Рыжая награждает меня прощальным возмущенным взглядом, гордо задирает свой хорошенький носик и с видом оскорбленной королевы выходит за порог.

Ведьма!

Спровадив рыжую нечисть, я вызываю такси уже для самого себя и еду домой. Надо переодеться, взять документы и на пару часов заехать в офис. Очередная встреча с поставщиками — то, что нужно, чтобы выкинуть из головы эту странную ночь.

К сожалению, я тоже могу ошибаться. Ни фига встреча не помогла. И из головы ничего не выветривается, хоть ты тресни. Наоборот, только хуже становится с каждым мигом.

Представитель старается изо всех сил, расписывает мне перспективы и выгоды сотрудничества, а я его даже не слышу. Щелкаю ручкой, смотрю в одну точку и гоняю в голове возмущенные слова рыжей.

Я вообще‑то девственница.

И что с того? Вот лично для меня какая разница девственница она или нет?

Никакой!

Однако эти слова преследуют меня весь день. Пока работаю, пока обедаю в знакомом ресторане, пока еду еще на одну внеплановую встречу. И вечером, когда мы встречаемся у Эли дома, я смотрю на нее, а вижу рыжую. Целую, а в памяти звенит «девственница». Даже когда устраиваюсь между стройных ног, все равно мысли заняты рыжим чудовищем.

— Останешься на ночь? — спрашивает Эля чуть позже, когда мы лежим на шелковых простынях и переводим дыхание. Ласково трется кончиком носа о мою щеку.

Тащится за город лень, в городскую квартиру нет никакого желания возвращаться, потому что снова вспомню «девственницу», поэтому решаю провести ночь у нее.

— Почему бы и нет, — жму плечами, притягиваю ее к себе ближе и касаюсь губами волос. Шелк цвета горького шоколада.

Она удовлетворенно жмурится и целует в шею, игриво прикусывая. Намек на то, что будет продолжение.

— Ты сегодня так напряжен, — устраивается у меня на груди и аккуратно водит наманикюренным пальчиком, выписывая непонятный рисунок. Ее гибкое обнаженное тело, прижимается к моему. Тепло, хорошо, спокойно… если не обращать внимания на непонятный гул за грудиной, — много работы?

— Да, — вру, не моргнув глазом, — полный завал. Такой клиент проблемный попался, ума не приложу, как от него избавиться.

— Я уверена, ты справишься.

Я тоже уверен… Вроде бы…

Может, если ночь переждать, то все наладится? Из памяти выветрятся нелепые слова и аромат дешевеньких духов? Еж этот дурацкий померкнет и не будет в воспоминаниях таращиться на меня.

Я очень на это рассчитываю. Потому что вот такое… вообще мне на хрен не нужно. Когда мысли о беспечной девке отвлекают оттого, что по‑настоящему важно, от работы, постоянных отношений, от самого себя.

— Завтра днем у меня свободный час. Пообедаем?

— Конечно, — лениво киваю в ответ на ее слова.

— Я позвоню, перед тем как приехать к тебе. Уточню, сможешь ли.

Она идеальна. То, что нужно для размеренной жизни. Крепкий тыл, такт, понимание. Ум, красота, манеры, как у королевы. Надо брать.

Почему‑то именно в этот момент, я принимаю решение, что мне пора жениться, и лучше Эли на эту роль никого не найти. Мы уже пару лет вместе, она доказала, что достойна носить мою фамилию. Так чего откладывать? Завтра на обеде сделаю предложение и дело с концом.

Дожидаюсь, когда она заснет и пишу своей помощнице. Поручаю ей отправиться с утра в ювелирный и купить кольцо. Дорогое, изысканное, статусное. Такое которое подойдет моей невесте. Деньги значения не имеют.

Эля приезжает ровно к тому времени, на которое мы с ней договариваемся. В черном брючном костюме она похожа на пантеру. Гибкую, величественную, хищную. Шагает рядом со мной, взгляд уверенный, горды, спокойный. Никакого неконтролируемого пламени и вспышек, все ровно, все как надо.

Заставляю себя любоваться ею, подмечаю все плюсы: идеально очерченные, ровные губы, прямой аристократичный нос, изящный овал подбородка. Движения мягкие, размеренные. Благородные духи истинной леди. Она ведет себя как женщина, прекрасно знающая себе цену. И цена эта запредельно высока. Я сам такую выбирал и на дешевку не согласен.

Она совершенна.

Но именно сегодня мне чего‑то не хватает в этом совершенстве.

…Взглядов. Чтобы остро, исподлобья, едва сдерживая безалаберный ураган.

…Движений не хватает. Взбалмошных, экспрессивных.

…И волос. Ярких, как непокорное пламя, непослушных, торчащих беспорядочной копной.

…И дурацкого химозного запаха цветов.

Я твердо решил сделать Эле предложение и знаю, что она не откажется, но постоянно думаю о том, нашла ли рыжая ведьма свою сумку в клубе, добралась ли до дома, получила ли заслуженных пиздюлей от матери. И как ее все‑таки зовут. Неутихающий интерес напрягает, потому что в моей жизни все строго, размерено и без такого барахла. Но тем не менее барахло прочно засело у меня в голове.

Я объясняю это тем, что меня раздражает беспорядок и я испытываю дикую потребность все переделать, перекроить под себя. Прогнуть по‑своему. Да я чертов маньяк, педант и перфекционист.

— Какие планы на вечер? — интересуется Эля, когда мы с ней остаемся наедине в большом лифте.

Смотрит на меня пристально, с намеком на сдержанный призыв. А я внезапно думаю о том, согласится ли она раздвинуть ноги прямо здесь в лифте, чтобы эмоции зашкаливали от безумства и адреналина?

Не согласится, да и я не идиот чтобы такой херней страдать. К черту адреналин.

— В семь последняя встреча и я свободен.

Поднимает одну бровь, ожидая продолжения.

— Как насчет ресторана? Бельвью? — я выбираю лучшее место, — в девять?

— С удовольствием. А сейчас куда?

— Туда, где обслуживают быстро и качественно. У меня не так много времени.

— Я знаю отличное место, — тут же подхватывает она. И я уверен, что место действительно отменное. С хорошей кузней, отутюженной обстановкой и учтивым персоналом. Эля говна не посоветует.

— Сегодня без водителя?

— Я еще не настолько обленился, — криво усмехаюсь и поправляю галстук. — В состоянии сам сгонять на обед.

Водитель обычно нужен, когда планировалось несколько встреч, и в дороге я должен был работать.

Двери распахиваются, и мы выходим в просторный холл. Ее теплая ладонь едва уловимо лежит на сгибе моего локтя. И я снова раздражаюсь оттого, что практически не чувствую ее.

Мы выходим на парковку и еще издалека я подмечаю бежевую бумажку, прижатую дворниками к лобовому стеклу. Но чем ближе подхожу, тем яснее видно, что это не просто сложенный листок, а конверт.

— Это что? — интересуется Эля, указывая взглядом странный артефакт.

— Понятия не имею. Очередная убогая реклама, — я распахиваю перед ней дверь, помогаю сесть внутрь, а потом иду к месту водителя, на ходу выдергивая из‑под дворника конверт. В нем что‑то звенит. На ощупь — монеты.

Первый порыв — выбросить все в мусорку, но меня сбивает звонок от Артура. Я жму кнопку ответить и на автомате засовываю конверт в карман пиджака, тут же о нем забывая.

Только приехав на обед, я понимаю, что забыл главное — кольцо. Исполнительная помощница с самого утра выложила передо мной коробочку с золотой цацкой и счет за нее. Счет не впечатлил, цацка тоже, но Эле должно было понравиться. И понравилось бы, если бы я его с собой взял.

Так что предложение пришлось отложить до лучших времен. До вечера. Так даже лучше. Не надо торопиться и делать это впопыхах.

Мы спокойно обедаем, обсуждаем последние новости, потом я отвожу ее на работу, а сам возвращаюсь в офис и тут же с головой погружаюсь в дела. Сосредотачиваюсь на главном, а все ненужное и малозначимое остается за пределами моей видимости.

Последняя встреча заканчивается чуть раньше, чем я ожидал, поэтому перед тем, как уйти, еще раз проверяю почту, делаю пометки относительно дел на завтра, настраиваюсь на томный вечер. В какой‑то момент сую руку в карман и недоуменно хмурюсь, нащупав там что‑то инородное.

Это оказывается бежевый потрёпанный конверт, который сегодня нашел под дворниками. Совсем о нем забыл.

Небрежно кручу его в руках, рассматривая со всех сторон. Явно самодельный. Кто‑то не поленился выкроить его из листа цветной бумаги и криво склеить.

Мне не интересен ни адресат, ни содержимое, но звон монет внутри почему‑то привлекает мое внимание и вместо того, чтобы отправить конверт туда, где ему самое место — в мусорное ведро, я срываю край и вытряхиваю его содержимое на стол.

Монеты по пять, десять рублей. Одна из них проворно катится к краю стола, но я успеваю остановить падение, прихлопнув ее ладонью. На автомате пересчитываю. Почти двести рублей.

И что это?

Заглядываю в конверт в поисках ответов и обнаруживаю квадратный лист из канцелярского набора. Первое же слово, которое я на нем вижу, вводит меня в состояние легкого ступора.

Это кого так ласково? Представился посиневший забулдыга замерзшей с соплей под сизым носом.

Переворачиваю лист и читаю, что написано с другой стороны. Дважды читаю. Потому что первого раза не доходит, не укладывается в голове.

Вот сучка!

Эта рыжая зараза вспомнила, где мы встретились в первый раз и специально приперлась, чтобы оставить мне послание? Очень живо представил, как она, высунув от усердия язык, запихивает конверт под мои дворники, а потом довольно ухмыляется и сбегает.

Охренеть. Она вообще с головой не дружит?

Тут до меня доходит, что Замороженный это никто иной, как я. И тут же закипаю, едва пар из ушей не валит. Аж с места вскакиваю. У меня внутри стягивается такая тугая пружина, что еще миг и рванет.

Выскочка рыжая. Деревня, мать ее!

Сам не знаю зачем открываю приложение такси и проверяю, сколько списалось за ее поездку. На три рубля меньше, чем оставила она. С процентами значит вернула?

Я понимаю, что бестолочь просто стебется, в очередной раз показывая отсутствие манер, и что надо просто отвернуться и забыть… понимаю, но не делаю этого. Все внутри полыхает и требует устроить ей такой разнос, чтобы в голове ее раз и навсегда прояснилось, где ее место и кто есть кто в этой жизни.

Поэтому я вылетаю из кабинета, спускаюсь вниз и врываюсь в комнату охраны. При моем появлении вечерний охранник подскакивает и вытягивается по струнке:

— Демид Сергеевич? Что…

— Проверить кое‑что надо, — я хватаю стул, усаживаюсь ближе к камерам и жестом приказываю ему сесть рядом. — Хочу знать, кто подходил к моей машине.

Парень тут же впрягается:

— Временной промежуток?

— До часа дня.

— Кого мы ищем?

Хочется сказать «рыжее недоразумение», но сдерживаюсь. Пусть сам работает.

Одна из камер установлена так, что обзор упирается прямо в мою машину. Охранник ускоряет запись, пролистывая вперед, и я наблюдаю как люди на экране торопливо пробегают мимо.

…А потом подъезжает велосипед.

— Вот! — склоняюсь ближе к экрану, жадно всматриваюсь, боясь пропустит любую мелочь.

Рыжая в кислотно‑розовых леггинсах, белых кроссовках на высокой платформе и в голубой футболке. На голове кепка, козырьком назад. Волосы в этот раз заплетены в две тугие косы. Все так же нелепо и безвкусно.

Я наблюдаю за тем, как она ставит свой велосипед на подножку, воровато оглядывается, а потом достает из заднего кармана несчастный конверт. Еще раз смотрит по сторонам и, убедившись, что никого рядом нет, смело шагает к машине.

У меня яйца поджимаются, когда вижу, как неаккуратно хватает дворник, оттягивает его и, не удержав, со всей дури шлепает по стеклу.

Ну что за бегемотиха! Вроде маленькая, хилая, а как слон в посудной лавке.

Неудачная попытка не отбивает у нее желание напакостить, поэтому снова хватается за несчастный дворник. В этот раз удачнее и не так примитивно. Лишь слегла приподнимает его, трясет конвертом, явно прислушиваясь к звону медяков, и сует его на стекло. После этого отступает, с довольным видом отряхивает руки, будто хорошо поработала, еще раз окидывает мою машину взглядом и, пританцовывая, возвращается к велосипеду. Отщелкивает подножку и проворно срывается с места.

Так выходит, что она движется в сторону камеры. Поэтому в какой‑то момент я вижу достаточно четкое изображение ее физиономии.

— Стоп!

Охранник щелкает по кнопке, и я теперь могу рассмотреть блаженную физиономию, на которой застыло выражение крайнего удовлетворения.

Попалась, зараза! Теперь точно попалась.

— Вот, хулиганка! — ворчит парень, и за напускным недовольством мне слышатся нотки восхищения, — пороть таких надо.

Да. Пороть. Ремнем, по голой жопе, чтобы потом неделю сидеть не могла. И я готов сам лично заняться ее воспитанием.

— Перекинь это на почту Роману, — отдаю напоследок распоряжение и выхожу из комнаты, попутно набирая телефон начальника службы безопасности.

Он отвечает моментально. Будто только и ждет моего звонка.

— Ром, дело есть. Одну особу надо найти.

— Входные данные.

— Запись с камер у тебя на почте.

— И все?

— Да, — задумываюсь на миг и зачем‑то добавляю: — Девка. Молодая. Рыжая.

— Дем, знаешь, сколько таких молодых да рыжих по городу бегает? Тьма!

О нет, такая точно одна. И мне очень хочется ее найти.

Настолько, что все мысли только об этом и я едва не опаздываю на ужин с Эльвирой, при этом снова забываю проклятое кольцо.

Пирог с курагой был не очень. Суховат. Наверное, именно поэтому я подавилась, когда Дашка Кутузова нарисовалась рядом с нами.

Люблю Дашку. Вот прямо до красных уточек перед глазами.

…Так бы и прибила.

— Ты все жрешь? — глумливо спрашивает она, кивая на надкусанный пирожок.

— А ты все завидуешь? — киваю на ее пятую точку, которая далека от идеала.

Ее глаза сердито сверкают, но на губах улыбка. Мы же подруги. Просто не разлей вода.

Это я конечно утрирую. Не подруги ни разу, но так сложилось, что крутимся в одной компании с первого курса. И рады бы разойтись по углам, да никак. Спасает только то, что в параллельных группах, а не в одной и сталкиваемся только на совмещенных парах. Ну и на всяких тусовках. А сейчас, похоже, намечается одна из них:

— Девочки, почему бы нам с вами перед сессией, для поднятия боевого духа, не организовать коллективное свидание? — она выдает гениальное предложение.

— Групповуху что ли?

— Фу, как грубо! Это как двойные свидания, только не двойные… а более объемные.

— В общем, обычный сабантуй?

— Да, — Дашка довольно кивает, — но обязательное требование — прийти с парой.

— У меня нет пары, — тут же ворчит Алина.

— И у меня, — подхватывает Оксана.

— У нас вообще ни у кого нет пары, — подводит итог дотошная Ленка, — в нашем отряде все птицы вольные. Кто‑то давно, кто‑то недавно.

— И только Лерка неизменно в старых девах ходит, — с деланным сожалением вздыхает Дашка, и мне очень хочется ее пнуть.

Жалею, что когда‑то мне было весело и пьяно, и я была настолько не в себе, что прилюдно похвасталась, мол ни разу ни динь‑динь и жду того самого. Единственного и неповторимого. Желательно в сверкающих доспехах и на белом коне.

Веселье прошло, все пьяные разговоры забылись, кроме этого. И теперь Дашка каждый раз, когда не знала, чем меня уесть, заводила разговор на эту тему.

— Так и помрешь девственницей, — потешается она, — но так и быть. Тебя тоже приглашу. Посмотришь хоть на то, как взрослые отдыхают.

Я показываю ей язык и продолжаю жевать невкусный пирог, попутно запивая его приторным кофе три в одном.

К счастью, неудобный разговор быстро разворачивается в сторону главного вопроса, волнующего всех студентов. В сторону сессии. Коллоквиумы сданы, зачеты получены, остается всего ничего — сдать четыре экзамена и можно выдохнуть.

Обсуждая преподов, шпоры и расписания, мы выходим на крыльцо. И в этот момент меня настигает телефонный звонок. Я отвлекаюсь, а Дашка тем временем томно выдыхает:

— О‑о‑о, девочки, держите меня. Это он! Мужчина моей мечты!

Мужчина ее мечты меня интересует мало, потому что старенький телефон урчит где‑то в недрах сумки и мне жизненно необходимо его найти. Это наверняка мама звонит и, если я снова не отвечу — она таких люлей мне навешает, что и представить страшно.

Я еще после пятницы в себя не пришла. На меня так в жизни не орали! Правда я так еще ни разу и не косячила. Мало того, что всю ночь где‑то шлялась, на звонки не отвечала, так еще и телефон нормальный потеряла и сумку.

Мне было очень стыдно. Настолько, что теперь всеми силами старалась быть примерной дочерью. Хотя бы пару недель. Хоть на время сессии. Потом наверняка снова накосячу, но к тому времени маман должно отпустить.

— Мам, привет! — поспешно пыхчу в трубку.

— Ты где? — без приветствий начинает она. После последнего прокола она мне не доверяет.

— В университете. Сейчас была консультация по философии. Нам выдали список вопросов, рассказали о том, как будет проходить экзамен в этом году, — лопочу, подробно рассказываю о том, какая я молодец. Как учусь в поте лица. Стараюсь. Просто девочка‑одуванчик.

Мама добреет:

— Ладно, пигалица, живи, — произносит уже добродушно, и я облегченно выдыхаю, при этом краем уха, как где‑то позади бухтит Дашка:

— Держу пари, он приехал сюда за мной.

Сейчас включит режим обольстительницы. Перекинет волосы через плечо, начнет прогибаться, старательно показывая наличие груди в организме, и кокетливо закусывать губы в попытках очаровать неведомого мужика. Все, как всегда. У нее одна схема. И надо сказать весьма действенная, потому что парней она меняет как перчатки и уже даже не помнит, что такое девственность и в каком месте она вообще находится.

Я все еще не смотрю. Мне некогда. Чуть отойдя в сторону, предано пыхчу в трубку и соглашаюсь на все требования матери. Да, ужин приготовлю. Да, поглажу. И в комнате своей уберусь. Все что угодно, ведь я такая хорошая дочка. Соглашаюсь, а сама прикидываю, как бы половину всего этого свалить на Алиску, пока та не переехала жить в своему Витеньке.

— Вы видели, как он смотрит на меня, видели? — восторженно причитает Кутузова. — У меня аж трусы промокли. Хоть отжимай.

Мне жуть как интересно, что это там за увлажнитель трусов такой завелся, поэтому закончив разговор с матерью, беспечно скидываю телефон в сумочку и протискиваюсь вперед, нагло орудуя локтями.

…А потом чуть не падаю на ровном месте. Потому что узнаю и большую чёрную машину, и ее хозяина, который стоит, привалившись задом к капоту и сложив руки на груди, действительно смотрит в нашу сторону. Только не на Дашу, которая из кожи вон лезет, чтобы привлечь его внимание — вертится, громко смеется, стреляет глазками, а на меня.

Он выделяется на фоне расслабленных беспечных студентов, как волк на псарне. Серьезный, строгий, такой… Я не знаю какой, но в одном Дашка определенно права.

…Трусы действительно можно отжимать.

Наши взгляды пересекаются, и я чувствую, как тело сковывает паралич. Ни вздохнуть, ни пошевелиться. Будто в капкане, в ледяных силках.

Он едва уловимо кивает головой. Короткое движение, но иллюзий нет никаких. В этом жесте читается однозначный приказ. Он не сомневается, что выполню его. Подожму хвост и подойду.

Тут же хочется сделать назло и сбежать, но понимаю, что глупо. Если он приехал сюда, значит смысла прятаться уже нет. Найдет.

Уже нашел.

Что‑то внутри сжимается и трепещет, горячими спазмами разгоняя кровь по венам.

— Вы видели девочки? Видели? Он меня зовет, — Даша растекается в улыбках, а я внезапно чувствую такой всплеск ревности, что даже дыхание сбивается.

— Уймись, Кутузова, — осаживаю подружку, — иди, готовься к своим групповым свиданиям, а это не твоего поля ягода.

— Ха, — она пренебрежительно фыркает, — можно подумать твоего.

— Представь себе, — нагло ухмыляюсь и, поправив сумку на плече, уверенно спускаюсь по лестнице, на ходу бросив остальным снисходительное: — пока.

Я не оборачиваюсь, потому что боюсь запутаться в своих собственных ногах и позорно растянуться на асфальте, но чувствую изумленные взгляды, впивающиеся мне в спину.

Да‑да, смотрите. Это вам не с однокурсниками зажиматься в перерывах между парами. Это другой уровень. Ни за кем из них не приезжают к универу на такой машине, в таком костюме и с такой харизмой. Так что пусть завидуют.

Мне очень хочется создать видимость того, что у нас с этим дядькой есть что‑то общее, хочется пустить пыль в глаза. Поэтому иду, активно накручивая булками. Спина прямая, на губах счастливая улыбка.

Он наблюдает за моим приближением с абсолютно бесстрастным выражением лица. Вот просто ноль эмоций. Ни единого отголоска. Будто из бетонной плиты высечен. Надеюсь, девочки достаточно далеко, чтобы не суметь рассмотреть эту постную физиономию.

— Добрый день, — так радостно, будто всегда ждала только его и готова от восторга пустить теплую лужицу. Вся такая счастливая, приторно‑сладкая. Просто сахарный пирожок.

Он поднимает одну бровь, смотрит на подружек, потом на меня и едва заметно качает головой.

— Прокатимся, — не спрашивает. Ставит перед фактом.

В другой ситуации, я бы отказалась. Потому что чутье вопило: не надо Лерка, не лезь к нему. Добром это точно не закончится. Но подружки все еще смотрят мне вслед и опозориться перед ними я боюсь больше, чем оказаться с этим типом в машине.

— Конечно, — нагло и с вызовом.

Его глаза хищно суживаются, но только на миг. Потом возвращается маска невозмутимости.

Он распахивает передо мной дверь:

— Прошу, — жестом приглашает внутрь.

Я просто млею. Девки точно обзавидуются. Чтобы вот так по‑королевски, с открыванием дверей — такого им и не снилось.

— Вы так любезны, — максимально изящно пытаюсь забраться в салон, но не соотношу ширину юбки и высоту ступеньки, и бездарно спотыкаюсь.

В тот же миг горячая ладонь ложиться мне на талию и уверенно удерживает, не позволяя упасть. Обжигает. У меня плавится в груди, в животе, ниже. Колени становятся ватными. В голове звенит.

— Осторожнее!

— Простите, сударь. Я так неуклюжа, — пытаюсь отшутиться. Что угодно, лишь бы не почувствовал, как бешено у меня колотится сердце.

— Я знаю, — припечатывает он. Помогает забраться в салон, захлопывает дверь и идет к водительскому месту, на ходу раздраженно оттягивая узел на галстуке, будто тот его душит.

Молча усаживается, заводит машину и трогается с места, увозя меня от универа, под завистливыми взглядами подружек.

— Ну, здравствуй… Лера, — мое имя он выделяет голосом, акцентируя внимание на том, что это больше не секрет.

Только тут до меня доходит, что мое желание выпендриться перед девочками привело к тому, что я еду в машине с подозрительным типом в дорогом костюме, и у меня нет ни единого шанса сбежать.

— Здравствуй! — нагло вскидываю подбородок. Если он думает, что я сейчас забьюсь в угол и буду рыдать, то глубоко ошибается, — давно не виделись.

— Не скажу, что соскучился.

— Я так и поняла, когда увидела тебя возле МОЕГО универа.

Отчетливо слышу, как скрипит зубами.

— В честь чего столь фееричное явление?

Я когда чувствую себя неуверенно всегда начинаю пороть какую‑то чушь. Защитный механизм. А сейчас неуверенность просто зашкаливает, значит и уровень чуши будет запредельный. Главное не ляпнуть что‑то, о чем потом буду жалеть.

— Разговор у нас остался незакрытый.

— По‑моему, как раз все закрыто и логически завершено.

— Что это за идиотская выходка с деньгами?

— Не люблю быть обязанной, — огрызаюсь, отворачиваясь от него. Вчера затея с конвертом казалась гениальной, а сейчас мне почему‑то было стыдно.

— Это был просто жест доброй воли. Не обязательно было превращать его в цирк, — он будто знает, о чем я думаю, и методично добивает, — если хотела впечатлить, то однозначно мимо.

Мне хочется что‑нибудь ответить. Что‑нибудь такое, после чего он перестанет смотреть на меня как на капризную девочку, но, как назло, в голове ни одной стоящей мысли. Они куда‑то рассыпаются и сбегают, стоит только ему оказаться поблизости. Просто временное помутнее рассудка. Иначе не скажешь.

— Куда ты меня везешь? — наконец нахожу адекватный вопрос.

— Еловая, семнадцать, — выдает, не моргнув глазом, а меня простреливает до самых кончиков пальцев.

— Ты… ты знаешь, где я живу?

— Думаешь, так сложно было выяснить о тебе всю информацию?

Думала. Серьезно. Была уверена, что этот тип меня не найдет. Никогда.

И вот он здесь. И смотрит на меня так, что хочется сигануть из машины прямо на ходу.

— Высади меня! Сама дойду.

— Что за спешка, Ёжик? Наслаждайся поездкой. Заодно, покрасуешься перед соседями. Похвастаешься, что тебя привезли на дорогой машине.

— Было бы чем хвастаться!

— Значит, мне показалось, что ты перед своими подружками выпендривалась? — с циничной насмешкой, от которой мороз по коже.

Все понял. Сообразительный гад.

— Подумаешь. Машина, как машина. Видала и получше, — фыркаю и пренебрежительно кривлю губы.

— Сомневаюсь.

— Это еще почему?

— Не дотягиваешь, — короткий ответ, но такой колючий, что мне становится обидно.

— Раз не дотягиваю, то зачем ко мне приехал? — не могу сдержаться, — только ради того, чтобы позлорадствовать, унизить? Или чтобы подоставать своими нудными нравоучениями? Или, может, деньги за такси обратно привез? Так не утруждался бы. Просто закинул мне на телефон. Уверена, его ты тоже знаешь.

— Все сказала? — голос ледяной, как айсберг за полярным кругом, но на скулах нервно играют желваки.

Мистер Замороженный не так спокоен, как хочет казаться. Я чувствую, что за каменным фасадом просто бурлит. Из‑за меня. Пока не уверена хорошо это или плохо, но хмелею от понимания, что могу вывести его на эмоции.

Ловлю себя на мысли, что мне хочется дергать его за усы. Смотреть как темнеет взгляд и трепещут крылья носа. Как сжимает зубы и стискивает руль настолько сильно, что белеют костяшки на пальцах. Наверное, это какая‑то извращенная разновидность флирта, дурацкий способ показать симпатию. Как в школе, когда мальчики таскают понравившуюся девочку за косички. Только мы не в школе, и роли у нас совершенно иные, но почему‑то с ним у меня не получается по‑другому. Стоит только ему оказаться рядом, как я превращаюсь в колючий комок противоречий. С одной стороны тянусь за ним, замирая от внутреннего восторга, а с другой — эта манера держаться словно он король мира, а все остальные просто пыль под ногами, выводит из себя.

Бесит!

Я отворачиваюсь, чтобы не было соблазна смотреть на точеный профиль, но взгляд все равно так и тянется за ним. Не нахожу себе места, тяжко вздыхаю, вожусь на сиденье, не в состоянии удобно устроиться. Изнываю. От желания что‑то сказать. Просто поговорить с ним, но, как назло, нет тем.

У нас вообще ничего общего нет. Рядом с ним у меня получается только ерничать, говорить глупости и хамить. Будто снова свалилась в период пубертата и воюю против целого мира. Мозгами понимаю, что просто прячусь за этим протестом, пытаясь скрыть свою неуверенность, рядом со взрослым, состоявшимся мужчиной, но эмоции все равно побеждают.

Справедливо решаю, что надо бы помолчать. Не пороть ерунду, не провоцировать его, и вместе с тем на языке крутятся колкости. Хочется его чем‑нибудь поддеть, получить реакцию, ответные эмоции. Потому что когда он вот так молчит, социальная пропасть между нами кажется просто непреодолимой.

— Приехали, — говорит, останавливаясь возле подъезда.

Наклонившись вперед, смотрит через лобовое стекло на мой дом — стандартную пятиэтажку, и я внезапно испытываю острое чувство стыда. Потому что на фоне этой блестящей черной машины весь наш двор выглядит убого и как‑то по‑нищенски. И двери в подъездах старые темно‑коричневые, и асфальт весь в колдобинах, и свежая кучка собачьего дерьма прямо посреди тротуара. Вдобавок ветер выдул с мусорных контейнеров какие‑то пакеты и теперь они кружат, еще больше усугубляя ощущение убогости.

Я отцепляю ремень безопасности, пытаюсь выйти из машины, но двери заблокированы.

— Выпусти меня!

Он разворачивается ко мне вполоборота. Одна рука опирается на руль, вторая на подлокотник. Взгляд прямой как шпала, и я понимаю, что разговор еще не окончен. Подбираюсь, не зная к чему готовиться. Гадая, какую еще гадость скажет.

— Демид, — произносит он, гипнотизируя меня спокойным, по‑змеиному холодным взглядом.

В его присутствии я туго соображаю, поэтому переспрашиваю:

— Что?

— Меня зовут Демид.

Ему идет это имя. Серьезное, взрослое, особенное. Как и он.

— Приятно познакомиться, — криво усмехаюсь, с трудом справляясь с волнением.

— Что ж так скромно? Мы ведь почти родные. Даже спали вместе.

Наверное, я краснею, потому что он разрывает прямой контакт взглядов и смотрит на мои щеки. От такого пристального неприкрытого внимания лицо просто полыхает.

— Просто провели ночь на одной территории, — зачем‑то уточняю я.

— На моей территории. После того, как я вытащил тебя полудохлую из клуба.

Мне до сих пор стыдно за тот вечер. Я не мог понять, как умудрилась так вляпаться, как позволила какому‑то козлу себя напоить. И если бы не Демид, страшно представить, чем бы все это закончилось.

— Хорошо, — поднимаю руки, признавая свое поражение, — признаю. Ты мой герой. Спас меня и мою девичью честь от охреневшего урода, не бросил в той дыре. Я тебе очень благодарна. Честно.

— Благодарность на хлеб не намажешь, — невозмутимо перебивает он, вгоняя меня в очередной ступор.

— Ты… ты хочешь денег? — спрашиваю шепотом, судорожно пытаясь вспомнить сколько у меня денег на карте и в копилке. Слезы. У него носки дороже стоят чем все мои накопления.

Демид поднимает глаза к потолку и с тяжким вздохом поясняет:

— Я хочу, чтобы ты со мной поужинала.

Хлопаю глазами, пытаясь осознать услышанное, и никак не могу понять. Наверное, все дело в трусах, которые продолжают мокнуть в его присутствии. Туда явно вытекают мои мозги.

— Поужинать… в смысле поесть?

— Ты чем‑то другим занимаешь за ужином?

Почему в каждом его слове мне чудится какой‑то подвох, двойное дно?

— То есть я должна тебя накормить?

— Непременно.

— Эээ…

Мое замешательство его забавляет. Он наблюдает за моей вытянувшейся физиономией и… улыбается.

Улыбка преображает его лицо. Слетает отчужденность, чрезмерная серьезность, весь этот пафос самодовольного мужика, считающего себя выше остальных.

Эта улыбка завораживает. Я просто зависаю, не в силах оторвать от нее взгляд.

Между нами падает неудобная пауза. Откровенная, на грани, громче тысячи слов. Демид перестает улыбаться и по‑взрослому цепко смотрит на меня, я смотрю на его губы, хотя улыбки больше нет.

Между нами что‑то происходит в этот момент. Что‑то непонятное. Не знаю, что это за чертовщина, но чувствую, как по венам вместо крови бежит чистое пламя. И вижу отблески этого же пламени в глазах у Демида.

Я не выдерживаю первая. Отворачиваюсь. Слишком остро для меня.

С трудом перевожу дыхание и ворчливо соглашаюсь:

— Раз тебе больше негде поесть… Так и быть. Накормлю.

— Лер, это шутка была, — снисходительно поясняет он, — не надо меня кормить. Это я тебя приглашаю.

— Ну уж нет, — тут же упираюсь я. Мне срочно надо сделать все по‑своему, — я сама.

Демид усмехается:

— Как ты себе это представляешь?

— Легко и непринужденно.

Это конечно вранье. Я понятия не имею чем кормить ТАКОГО мужика.

— Без проблем, — он разводит руками, — это даже интересно. Заеду за тобой в семь.

Я чопорно киваю и тяну за ручку.

— А теперь, будьте так добры, выпустите меня из машины.

Не глядя жмёт на кнопку и короткие щелчок оповещает о том, что я свободна.

Мне приходится напрячься, чтобы достойно выбраться из автомобиля. Кто придумал такие высокие пороги?! И что это вообще за мания покупать такие здоровенные, агрессивно дорогие машины?

Впрочем, за рулем другой тачки я его и представить не могу. Сто процентное попадание.

Оказавшись на твердой земле, аккуратно поправляю замявшуюся юбку и иду прочь, старательно не оглядываясь. Даже не подумаю оборачиваться! Пусть довольствуется моей спиной. Представляю, его как его взгляд ползет по лопаткам, спускается ниже, задерживаясь на ягодицах, потом еще ниже по ногам.

Да-да, смотри. Я просто отпадная.

Чувствую себя роковой женщиной, самкой ради которой самцы готовы рога друг другу сшибать. Богиней.

Напоследок все-таки решаю подарить ему снисходительный взгляд королевы.

Оборачиваюсь…

…Двор пуст. Никакой черной машины и ее замороченного хозяина. Я одна. Не считая плавно кружащихся пакетов.

От разочарования, начинают дрожать губы. Как же так… я же старалась. Образ держала. А он взял и уехал.

Чувствую себя глупо. Особенно когда замечаю в окне первого этажа дотошную бабульку. Патруль нравов, мать ее.

Окончательно растеряв весь свой роковой настрой, поспешно заскакиваю в подъезд, хлопнув за собой дверью так, что на всех этажах жалобно звенят стекла.

Дома меня ждет допрос.

Сестра, как всегда, все видит, все замечает и мое появление в нашем убогом дворике на черном полированном коне не остается без внимания.

— Кто это тебя привез, Лерочка? — она начинает допытываться, стоит мне только переступить через порог.

— Никто.

— Ле-е-ера-а-а! — угрожающе тянет Алиса, когда я прохожу мимо нее и скрываюсь в ванной.

Показываю язык сначала ей через закрытую дверь, потом своему собственному отражению в зеркале. Видок у меня так себе, на роковую женщину, которой я себя мнила десять минут назад, совсем не тянет. Наверное, все дело в выражении глаз, каком-то лихорадочном, беспомощном. Да меня всю лихорадит после общения с Замороженным! Сердце колотится где-то во рту и одновременно под коленками, ладошки дрожат, и дыхание такое… с надрывом.

Меня все еще злит, что он уехал. Как он вообще мог уехать?! Это выше моего понимания. Мы еще не закончили, еще общались, хоть я уже и уходила. Он должен был подыграть! Провожать меня задумчивым взглядом, сгорая от желания посадить обратно в машину и увезти в счастливый закат.

Так вопила маленькая капризная девочка внутри меня. Ее обломали, она возмущалась. Все правильно.

Но какая-то рациональная зануда, сидящая глубоко в печенках, монотонно бубнила, что это не студентик, а взрослый дядька. И взрослым дядькам некогда заниматься такими глупостями. Но тут еще подключилась внутренняя богиня, уверенная в своей неотразимости, и в том, что уж ради нее прекрасной точно можно отложить все дела и выделить полчаса на томные взгляды и восторженные охи-вздохи. В общем, зануда отступила, а я придушила свой внутренний зоопарк, помыла руки и, еще раз показав себе язык, вышла из ванной.

На кухне меня ждала кружка чая и не в меру любопытная Алиса.

— Рассказывай!

Ни с кем до этого я не обсуждала Демида, а обсудить хотелось. Даже, наверное, похвастаться хотелось, поэтому я уселась за стол, подвинула кружку и вооружившись шоколадной печенькой начала рассказывать.

Приврала, конечно. Куда же без этого. Про то, как меня накачали в клубе, и как я ночевала у него дома — ни слова. Как и про выходку с мелочью под лобовым стеклом.

В итоге оказалось, что рассказывать не так уж и много. Познакомились в клубе, он спас меня от хулигана, а через два дня сам нашел и приехал к дверям моего института, чтобы пригласить на ужин.

Ну красиво же! Просто сказка про прекрасного принца и бедную Золушку.

— Ты же понимаешь, что ничего хорошего у вас не выйдет? — выдает сестра, вгоняя меня в ступор.

— Почему?

— Лер, дурочку-то не включай. Где ты, и где он? — продолжает она, ломая мою прекрасную сказку. — Взрослый мужчина. Явно с деньгами. Положением. И ты… студенточка на бюджетном.

— Что не так? — я начинаю заводиться, потому что сказанное сестрой резонирует со словами Демида.

Не дотягиваешь.

Дотягиваю! И даже перетягиваю!

— Лера, не злись. Просто голову включи. Такие, как он, не интересуются всерьез простушками.

— По-твоему я не могу его заинтересовать?

Уже заинтересовала. Иначе бы не приехал! Не ждал бы меня у входа, как преданный пес.

— Заинтересовать можешь. Не всерьёз. Ненадолго. Ты — молодая, красивая, Демид этот — в расцвете сил. Трахаться, наверное, любит и умеет.

От этих слов кончики ушей начинает калить. Потому что «Демид» и «трахаться» как-то очень остро сливаются в одно целое, и в голове сами по себе появляются непристойные картинки с его участием… И с моим.

— Получит что хочет и дальше пойдет. Не оглядываясь, — продолжает Алиса. — А ты мучиться будешь, страдать.

— Ты-то откуда знаешь?! — отодвигаю от себя чай.

— Оттуда! Это правда жизни.

Тоже мне аргумент.

Меня бесит ее уверенность в том, что у Демида ко мне лишь мимолетный интерес. Она его даже не видела!

— Чтобы было всерьез и надолго каждый должен что-то отдавать. Что ты можешь ему предложить кроме раздвинутых ног? — иногда она бывает до ужаса бестактна, — ну попользует, пока не надоешь. Потом на другую переключится. Ему же только пальцами щелкнуть и тут же очередь выстроится. Даже щелкать не надо, фарами моргнет — и все.

— Ты просто завидуешь, что я с таким мужиком познакомилась, — шиплю, выплескивая обиду, — а тебе Витька достался. Ни денег, ни машины.

Алиса оскорбленно поджимает губы и уходит, больше не сказав ни слова.

Ну и пусть идет. Тоже мне умудрённая опытом женщина. На три года всего старше, а туда же, учить вздумала.

Я запираюсь в своей комнате и распахиваю шкаф. Дальше идет мучительный выбор нарядов. Мне хочется что-то такое чтобы он просто ах и обалдел, поэтому мечусь между коротким платьем на тонких бретельках, шортиками и топом, открывающим пупок, красной юбкой.

Мне хочется показать все и сразу. Чтобы он и ноги длинные оценил, и талию, и грудь, и волосы. И вообще все. Вечер на максималках.

Все-таки выбираю красную юбку. Узкую, обтягивающую задницу, и такую короткую, что, если неудачно наклониться можно показать белье. Майку выбираю черную. Она тоже обтягивает, словно вторая кожа. Босоножки, конечно, на самом высоком каблуке, и с ремешками, чтобы подчеркнуть упругие щиколотки.

Кручусь перед зеркалом, глажу плоский живот, круглую задорно торчащую жопку.

Ну красиво же!

Для полноты образа крашу ногти в яркий, солнечно-оранжевой, подвожу стрелки на глазах, тройной слой блеска на губы. Снова кручусь перед зеркалом и кажусь себе очень сексуальной, просто чертовски притягательной ведьмой.

Демид точно не устоит. Потеряет и дар речи, и сдержанность, и те килограммы льда, которыми он обложился со всех сторон.

— Ты все-таки попрешься к нему? — сестра выходит из комнаты, когда я уже в прихожей. Обуваюсь, добавляю последние штрихи, брызгаюсь любимыми духами.

— Конечно. — Не глядя на нее, беру сумочку и выхожу на площадку.

— Дело твое. Я предупредила, — фыркает она и громко захлопывает дверь.

Слышу, как раздраженно щелкает замком, и недовольно передразниваю:

— Я тебя предупредила. — Цокаю каблуками по ступенькам, так что эхо на весь подъезд. — Дело твое… Зануда.

Сестра бывает просто невыносима, и пока иду вниз проигрываю в голове наш диалог, подбирая колкие, острые фразы. Шиплю их себе под нос, доказывая свою правоту.

Но стоит выйти на улицу, как забываю обо всем. Знакомая черная машина стоит у подъезда, и сквозь лобовое стекло вижу ее хмурого хозяина.

Он смотрит на меня, не отрываясь, и что-то говорит. Я не слышу и не умею читать по губам, поэтому ничего не понимаю. Поглощена своими ощущениями. Не знаю, как у него это получается, но каждый взгляд словно прикосновение, даже кожа начинает гореть. Я перед ним вся как на ладони, будто голая, аж голова кругом идет. Мне стоит больших усилий взять себя в руки, натянуть улыбочку из разряда «подумаешь, свидание. У меня таких миллион и еще немножко» и продолжать идти.

Между лопаток ломит от волнения, в голове звон и, кажется, я забыла все слова кроме «ээээ…ммм…ыы…». Я даже не уверена, что смогу выдать что-то адекватное, когда сяду в машину.

Такого состояния у меня еще не было. С одногрупниками робости не испытываю, с молодыми парнями тоже. Хотя, о чем это я? Демид не парень. Мужчина. Взрослый.

Состоявшийся. Уверенный в своих силах. Спокойный, невозмутимый.

У меня миллион определений для этого персонажа, но ни одно из них и близко не описывает то ощущение, которое придавливает под его взглядом.

— Привет, — заскакиваю в машину и, стараясь скрыть волнение, наигранно бодро выдаю, — а вот и я…

— Т-с-с, — поднимает указательный палец, призывая к молчанию.

Только сейчас замечаю гарнитуру на его правом ухе и понимаю, что все это время он с кем-то говорил по телефону, а вовсе не шептал мне романтические глупости.

Очередной укол стыда куда-то в область желудка. Что ж я так туплю-то рядом с ним?

Даже не сомневаясь, что я заткнусь, Демид продолжает разговор:

— Да, Артур, я здесь. Ничего важного. Продолжай.

Ничего важного — это про меня что ли?

Я тут же вспыхиваю и уже готова вслух возмутиться по этому поводу, но слова замирают в горле. Вместо этого залипаю, рассматривая его. В очередной раз поражаясь тому, как можно быть таким совершенным. Серьёзный профиль, прямой нос, губы. Красивые! Жестко очерченный подбородок, пульсирующая извилистая жилка на виске. Потом смотрю на пальцы, неторопливо постукивающие по рулю.

Мужские руки — мой личный фетиш. Почему-то глядя на его запястья, я думаю о том, как он меня раздевал.

Как это было?

Не помню. Вообще ничего. Пусто, как в пересохшем колодце. Но от самой мысли, что он стаскивал с меня одежду, кровь закипает в венах, и срывается дыхание.

Он видел меня? Всю? Даже там? Я ему понравилась?

Боже, о чем я думаю! Сейчас задохнусь от этого проклятого стыда и еще от чего-то непонятного. Темного, обжигающего, сладкими когтями впивающегося в сердце.

Я не могу понять, что между нами происходит. Мы только колемся, щупаем взглядами, присматриваясь друг к другу, но не подпуская близко. Такое общение проще прекратить, чем продолжать. И тем не менее я думаю о нем днями напролёт. И он думает. Иначе бы не приехал к универу, не приехал бы сейчас.

— Все понял. До встречи, — он наконец завершает звонок, стаскивает с уха гарнитуру и небрежно бросает ее на приборную панель. — Здравствуй, Лера.

— Надо же царь батюшка завершил свои дела и снизошел до простых смертных, — я снова выпускаю шипы. Оно само выходит. Неконтролируемо. Рядом с ним я реально превращаюсь в ежика. Колючего и, такое чувство, что не особо адекватного.

Демид молча переводит взгляд на меня. Скользит по волосам, шее, спускается по изгибам тоненькой золотой цепочки, на которой весит кулон в виде космонавта, до выреза декольте. Потом еще ниже по красной юбке, ногам, босоножкам.

Эдакий сканер, подмечающий каждую деталь.

Хмыкает.

Просто хмыкает! Никакого тебе изумления, восхищенного свиста или падения в обморок от восторга. Простая ухмылка. Мне даже мерещится в ней едва скрываемый сарказм и снисходительность.

Я теряюсь, потому что ждала другой реакции. Он должен был зависнуть на моей неземной красоте, чтобы я могла сказать «слюни подотри».

Слюней нет. Ничего остального тоже. Только ухмылка. И та исчезает, когда он отворачивается к лобовому окну и без особого интереса рассматривает наш двор.

Кажется, ему здесь не нравится.

— Ну, что, Ёжик, — заводит машину, — куда идем?

Куда идем? Черт. Пока собиралась, напрочь забыла о том, что сама вызвалась угостить его.

Какая же я дура! Надо было не выпендриваться, а принять его приглашение, тогда бы не пришлось судорожно придумывать, куда отвести мужчину, у которого все есть.

Да причем так, чтобы было не только интересно, но и по карману скромной студентке.

Прикидываю сколько на карте осталось от стипендии, перебираю в голове всевозможные места и с ужасом понимаю, что не знаю, как решить эту проблему.

Я понятия не имею куда с ним идти!!!

Демид смотрит на меня, ожидая ответа, а мне кажется, что в машине жутко жарко.

Душно до невозможности. Настолько, что воздух колючими комками падает в легкие и не хочет выхолить обратно.

— Просто посидим в машине? — усмехается он.

— Конечно нет. Трогай!

— Куда?

— Сюрприз будет, — храбро блефую, а у самой все сжимается.

Что я мелю? Какой сюрприз???

Тем временем Демид трогается с места:

— Сюрприз, значит, сюрприз.

Уголки его губ подрагивают, так будто он пытается сдержать улыбку. Держу пари он все понял, просчитал и при этом не сделал ничего, чтобы облегчить мои мучения.

Гад!

Меня не покидает ощущение, будто он тестирует меня каждую секунду. Анализирует, разбирает на атомы, составляя подробную карту. От этого не по себе. Я привыкла к другому общению, к другим взглядам и разговорам, но о том, чтобы отступить нет даже речи. Наоборот нестерпимо хочется пробиться поближе к нему.

Какой-то нездоровый интерес, наваждение, против которого не могу устоять.

Когда мы выезжаем со двора я по-прежнему не представляю куда идти. И злюсь от этого. Паникую.

Что же все так сложно? Почему нельзя просто встретиться, погулять, поболтать ни о чем-то, посмеяться. Слопать, в конце концов, на набережной по хот-догу?

А почему, собственно говоря, нельзя? Украдкой смотрю на невозмутимого Демида, пытаясь понять, о чем он думает. У меня нет особых способностей к анализу и к расщеплению на атомы, но я уверена, что у него в жизни было не так много набережных, а уж хот-догов и подавно.

Будем исправлять.

— На светофоре налево, — пальчиком указываю направление, и тут же получаю подозрительный въедливый взгляд.

— Так куда мы едем?

— Я же говорю. Сюрприз.

Демид как-то нервно дергает плечом, а я, довольная собой и своей задумкой, откидываюсь на спинку сиденья и улыбаюсь.

Когда добираемся до набережной я указываю на парковку. Там как раз освобождается место и черный танк Демида занимает его, нагло возвышаясь над соседями.

— Итак. Набережная, — констатирует он, скептично глядя в окно.

— Да.

— Чего-то такого я и ожидал.

Снова ощущение тестирования.

— Будем бродить по дорожкам и кормить уток? — предполагает с таки выражением лица, что хочется ткнуть ему по макушке.

— Я не настолько банальна, — фыркаю и первая выхожу из машины.

На хрен мне сдались эти утки? Я тебя кормить буду! Булкой с сосиской!

Специально горчицы попрошу побольше, чтобы у тебя слезы из глаз побежали.

На улице становится легче дышать. Я только сейчас понимаю, что, сидя в машине боялась лишний раз вдохнуть. Это вообще нормально? Я задаюсь этим вопросом, наблюдая за тем, как Демид выходит из машины, небрежно захлопывает дверцу и пикает брелоком.

Костюм стального цвета, белая рубашка. Из вольностей — только отсутствие галстука и расстёгнутая верхняя пуговица. Он когда-нибудь вообще расслабляется?

В своей красной короткой юбочке и с ремешками на босоножках я внезапно ощущаю себя глупо. Особенно когда мимо проходящие женщины, девушки и даже, мать их, бабушки, включают радары, настроенные на качественного самца, и жадно щупают его взглядами, а потом замечают меня и недоуменно поднимаю брови. Будто он центр вселенной, а я просто так под ногами путаюсь.

Я убеждаю себя в том, что это просто зависть.

— Идем? — подхожу ближе к нему.

Мне хочется взять его под локоть, чтобы все вокруг видели, что мы вместе, но не могу. Не могу заставить себя прикоснуться к нему. Это слишком… просто слишком.

— Идем.

Мы неспешно бредем по набережной. Он совершенно спокоен и невозмутим, шагает как король мира, а я рядом, давлюсь, не зная, как начать.

Когда это вообще было, чтобы у меня дар речи пропадал? Да никогда! Обычно наоборот не заткнешь, а тут будто подменили. Такая робость напала, что все слова из головы выветрились.

Сбивает отсутствие его реакции. Ну посмотри на меня, сделай комплимент, скажи, что я охрененно выгляжу, и ты в жизни не встречал более прекрасной девушки.

Он не говорит. Даже не смотрит. Я невольно начинаю подозревать, что у меня что-то не так. Незаметно проверяю юбку — вроде не задралась и не перекрутилась. Майку — чистая, птицы не нагадили, дырок нет. Тайком прохожусь рукой по волосам.

Что ему не так?

— Расскажи о себе, — наконец интересуется он, прерывая затянувшуюся паузу.

— Валерия Вознесенская. Студентка. Закончила третий курс.

— На красный диплом идешь? — интересуется с вежливой улыбкой, а мне снова чудится издевка.

Мне в каждом его слове видится насмешка, в каждом взгляде.

Не дотягиваешь…

Как ему удалось одной фразой загнать меня в комплексы? А в том, что это именно они, сомнений нет. И я знаю только один способ с ними бороться. Включать на полную мощность себя, настоящую и идти напролом. Моя защитная реакция.

— Даже не думала, — отвечаю с милой улыбкой, — я, знаешь ли, не такая зануда, чтобы молодость тратить только на учебу. В мире много интересных вещей.

— Да ты что, — хмыкает он.

— Представь себе. Хотя… тебе, наверное, сложно. Ты не производишь впечатление разностороннего человека, который брал от жизни все.

Светлые глаза опасно прищуриваются, и я в очередной раз понимаю, что мне нравится дергать его за усы. Адреналин в концентрированном виде.

— И какое же я впечатление произвожу?

— Очень скучного и очень правильного.

— Занятно, — уголки его губ изгибаются в циничной усмешке.

…Ни черта он не правильный.

Понимаю, что ошиблась, причем очень жестко. Ему не надо чтобы было правильно, ему надо чтобы было как хочет он. Во всем.

Беги, Лерка. Беги. Сломает и даже глазом не моргнет.

Я отмахиваюсь от этого внезапного озарения. Бред. Не на ту напал. Во мне огня столько, что на нас двоих хватит, причем с лихвой. Я почему-то уверена, что мне удастся его растормошить, заставить скинуть маску отчужденности, вывести на эмоции.

Пожалуй, начну прямо сейчас.

— Расскажи, чем ты занимаешься. Только давай без работы. Уверена, что там ты большой босс, который гоняет всех ссаной метлой.

— За идею с метлой — спасибо. Непременно куплю.

— Без проблем. Пользуйся на здоровье, — пафосно киваю я, — у меня таких идей полно.

— Не сомневаюсь.

— Так что насчет тебя?

— Демид Барханов, — представляется, головой обозначив едва заметный поклон. — Не уверен, что тебе будет интересна, моя скучная и правильная жизнь.

— А ты попробуй. Например, расскажи, как ты оказался в том клубе.

— Друг покупает его. Пригласил заценить новые владения.

— Ооо, — удивление само прорывается наружу, потому что даже представить боюсь, сколько может стоить целый клуб.

Мне трудно мыслить такими категориями. У меня из доходов только средняя стипендия, да мелкие подработки, мама работает за самую обычную зарплату, да и сестра то же. Клубы мы точно не покупаем, а Демид так спокойно, так обыденно об этом говорит, без хвастовства и пафоса, что я понимаю, что клуб — это ерунда, просто игрушка.

Боже, с кем я связалась.

— Ну и как тебе? В клубе? Повеселился?

— Нет, — равнодушно жмет плечами, — меня такие развлечения не впечатляют.

Было скучно.

Несносный сноб. Значит, скучно тебе было? Сейчас развеселю. Уверенно разворачиваюсь к передвижному литку, с яркой вывеской в виде улыбающегося хот-дога.

— Ты куда? — он бесцеремонно перехватывает меня под локоть, и мне стоит огромных усилий, сдержать дрожь. Снова простреливает, когда его пальцы касаются обнаженной кожи. Причем не только меня. Он тоже замирает, напряженно глядя на то место, где произошло соприкосновение.

— Я же обещала тебя накормить, — киваю на лоток, и с удовольствием замечаю, как у Барханова дергается щека.

— Не уверен…

— Что не так? Девушка пригласила, девушка угощает, — растекаюсь в кровожадной улыбке, — или боишься?

— С чего бы это? — отпускает мою руку. Сердце снова сжимается, в этот раз разочарованно.

— Ну может ты ничем кроме фуагры с трюфелями не питаешься? — намеренно коверкаю слова, — и твой нежный, избалованный желудок не справится с едой пролетариата? Я-то по-простому привыкла, по рабоче-крестьянски.

Прекрасно считывает мою издевку:

— Почему же? Иногда к фуаргам добавляется устрицы и филе миньон.

— У, как все запущено, — сокрушенно качаю головой, — тогда, пожалуй, не стоит рисковать. Я не уверена, что после такого ты выживешь. Это еда для сильных духом.

Слабые — погибают.

Он все-таки ведется. Сколько бы лет не было мужику, какое бы положение он не занимал, но внутри него, очень-очень глубоко сидит задиристый пацан, которого можно развести на слабо.

— Неси свои деликатесы, — разрешающе взмахивает ладонью и отходит к поручням, огораживающим спуск к реке.

Зря он отошел. Ох, зря. Такие вещи контролировать надо.

— Девушка, — подскакиваю к пышной румяной продавщице, — мне бутылку воды и два хот-дога, пожалуйста. Один простой, а второй с горчицей, перцем, чесноком. По максимуму. Так чтоб прямо жгло и полыхало.

Кому-то сейчас будет о-о-очень вкусно.

Продавщица добросовестно выполняет мой заказ и вручает мне два хот-дога в бумажных конвертах. Главное не перепутать, где какой.

— Прошу, — протягиваю Барханову тот, что с огоньком. Он принимает его с ленивой снисходительностью, и наблюдает за тем, как жмурюсь от удовольствия, откусывая первый кусочек.

Жую, всем своим видом показывая, что мне нравится, а мне действительно нравится. Удовольствие искреннее, поэтому Демид верит и делает первый укус.

Секунду ничего не происходит.

Потом он как-то нервно дергает кадыком, пытаясь сглотнуть, и на щеках появляется румянец.

— Вкусно, да? — шамкаю, облизывая губы.

Медленно моргает. В глазах такое изумление, что хочется ржать, но я держусь.

Снова кусаю и кивком подначиваю его к продолжению.

— Ешь, пока тепленькое. Остынет — будет невкусно. Или не понравилось?

— На троечку, — сипит.

— Так и знала, — пренебрежительно фыркаю, продолжаю есть не скрывая удовольствия, — передо мной матерый зануда и фуагроед.

Демида передергивает, но он снова кусает. Его явно коробит от того, что девчонка уплетает за обе щеки и не морщится, а он не в состоянии справиться с несчастной сосиской. Теперь уже румянец приобретает багровый отлив, и на лбу выступает мелкая испарина.

Мысленно благодарю продавщицу за такой термоядерный хот-дог и продолжаю наблюдать за его мучениями. У него, наверное, полыхает до самого выхода.

Так себе месть, конечно. Но все лучше, чем ничего. Пусть не выпендривается.

Я первая уминаю свою порцию и со счастливым вздохом открываю бутылку:

— Просто блаженство, — делаю пару глотков. — Водички?

Демид, откинув свои манеры чопорного барана, выхватывает у меня из рук бутылку и махом осушает ее до дна.

Эх, как его припекло.

— Давай еще по одной? Я сегодня щедрая. — Уже достаю из сумочки свой кошелек, но он ловит меня на ходу и просто тащит прочь от лотка.

— Все, спасибо, сыт, — рычит.

— Как знаешь, — я едва поспеваю за ним и при этом пытаюсь не улыбаться.

Счет открыт, Демид. Одну эмоцию я из тебя уже выбила.

Самое дурацкое из моих свиданий. Если это вообще можно считать свиданием, потому что у меня такой напряг, что словами не передать, а у Демида вид человека, который искренне недоумевает, какого хрена его сюда занесло.

Я не знаю, как это называется, но между нами то и дело проскакивают искры.

Злые, колючие, от которых вдоль хребта поднимаются ядовитые шипы и хочется кусаться.

Почему нельзя просто гулять, флиртовать, есть мороженое и говорить о глупостях?

Внутренний голос услужливо подсказывает, что не того персонажа я выбрала для подобного рода прогулок. Это не студент и даже не просто молодой беззаботный мужчина.

Это другой уровень.

И это бесит.

Я даже срезаю половину развлекательной программы на сегодняшний вечер.

Изначально хотелось затащить его на колесо обозрения, но спустя некоторое время эта идея показалась нелепой. Какое к чертовой бабушке колесо? Надо идти домой.

Признаваться сестре в том, что переоценила свои силы, замахнувшись на такого как Демид и выдыхать. Потому что с выдохами самая настоящая беда. Аж зубы сводит.

Мое бедное сердечко еле бьется и подскакивает до самых гланд, если наши взгляды случайно пересекаются.

Про трусы молчу. Их давно можно отжимать.

Я не понимаю, что со мной творится и почему весь мой организм живет своей жизнью, совершенно игнорируя жалкие потуги разума взять под контроль разбушевавшиеся гормоны. Остается только надеяться, что Демид на столько слеп и невнимателен, что не замечает очевидных признаков моего сексуального безумия.

Хотя… Мне все больше кажется, что он не замечает меня всю. Принципиально.

Зачем тогда приглашал?

Мы еще раз проходим вдоль набережной, немного ускоряясь мимо лотков с уличной едой, и как-то логично сворачиваем на парковку.

Вечер окончен, так и не начавшись, и мое настроение скатывается ниже плинтуса.

Особенно когда его телефон звонит, и Барханов слегка поморщившись, кивает мне:

— Минуту подожди.

Он неспешно отходит на пяток шагов, к парапету, но я все равно слышу его тихое:

— Да, Эль.

Это та самая Вобла в красном, которая была с ним в первый день знакомства!

Я зло отворачиваюсь, всеми силами делая вид, что не слушаю, что мне плевать, а саму просто колотит. К промокшим насквозь трусам добавляется дикая ревность, подкидывая мне еще больше проблем.

А на что ты рассчитывала, Лерочка? Что его приглашение равно предложению руки и сердца? Что на моем фоне все остальные женщины просто померкли, потеряли свои краски и свалили с горизонта событий?

В этот момент рядом с машиной Демида, гремя басами на всю набережную, влезает серебристое спортивное купе с открытым верхом. Там двое парней. Молодых, симпатичных, одетых с иголочки. С дорогими телефонами, часами, кроссовками. С наглыми взглядами. Мажорики. Игривые, шальные. Понятные!

Один из них цепляется за мои ноги, откровенно медленно ведет по ним взглядом и присвистывает:

— Неужели такая прекрасная девушка одна?

Их внимание — бальзам для моего потрепанного самолюбия. Украдкой бросаю взгляд в сторону Демида, все так же стоящего у парапета и разговаривающего по телефону.

Гад.

— Можем составить компанию, — предлагает второй, — прокатимся на колесе обозрения?

Губы сами складываются в игривую улыбку.

— Простите, мальчики, — выдаю наигранное сожаление, — сегодня никак.

Я флиртую не потому, что мне этого хочется, а потому что дурацкая игра позволяет придушить те ростки боли, что пробиваются сквозь грудину.

Краем глаза замечаю, что Барханов, наконец, заканчивает сюсюкаться со своей со своей сушеной Воблой и идет к нам.

Цепкий взгляд тут же впивается в новых персонажей, и я становлюсь свидетельницей волшебной трансформации двух молодых самоуверенных кобельков в сахарных кутят.

Не только у меня рядом с ним возникает ощущение, что не дотягиваю. Барханов сминает их одним взглядом. В нем ничего невозможно прочитать, но парни перестают демонстрировать свои отбеленные идеальные улыбки и сваливают, не сказав больше ни слова. А Демид подходит ближе и все-таки смотрит на мои ноги. Долго, не отрываясь.

Снова ощущение будто прикасается, хотя, между нами, расстояние в пару метров.

Жар расползается по коже, и я готова ликовать оттого, что он перестал притворяться и строить из себя слепого.

Мимо нас проходит еще одна компания. Попроще, но тоже веселые. И я снова ловлю на себе восхищенные взгляды. Один из них даже показывает большой палец, высказывая крайнюю степень одобрения.

Демид это замечает, сводит брови на переносице. Я жду от него хоть какой-то реакции, но он просто распахивает дверь в салон:

— Прошу.

— Как скажешь, — отвечаю невинной улыбкой и проворно забираюсь внутрь, празднуя в душе свою маленькую победу. Все-таки прорвалась, пробилась сквозь его ледяную стену. Заставила себя заметить!

Может сколько угодно строить из себя замороженного, но я-то видела, как в светлых глазах полыхнуло недовольство. Мне даже кажется, что это не просто недовольство, а ревность, а еще тщательно скрываемый интерес.

Всю дорогу до дома я прячу улыбку, но она нет-нет, да и пробивается в уголках губ. Рассеяно прикасаюсь ним, ощущая шелковую мягкость. Интересно, а у Демида губы мягкие, или наоборот по-мужски жесткие, требовательные? Быстрый взгляд на точеный мужской профиль, и кончики пальцев начинают гореть от желания прикоснуться.

Я в шоке от самой себя, своих дурацких мыслей и заново промокших трусов.

Надеюсь, после меня не останутся следы на светлой обивке сиденья…

— Тебе надо поменять стиль, — выдает он, когда мы останавливаемся возле моего дома.

— В смысле? — я все еще улыбаюсь.

— В прямом, — снова осмотр с ног до головы, и в нем нет того самого восхищения, которое я себе нафантазировала пару минут назад, — выглядишь…

Не договаривает, но черные змеи свиваются на груди плотными кольцами.

— Продолжай.

Он с видимым раздражением морщится:

— Они все на тебя смотрели, потому что нарядилась, как кукла. Доступная. Что сейчас, что в клубе. Ты выглядишь именно так, что тебя можно лапать сальными взглядами, тащить в подсобку, начав каким-нибудь дерьмом. Сама провоцируешь такое отношение.

Улыбка стекает с моих губ:

— Тебе не нравится?

На этот вопрос ответа я так и не получаю.

— Если хочешь продолжить наше общение, то тебе придется пересмотреть свой образ.

Мне будто мешком по голове прилетает.

— А если нет? — на выдохе, едва сдерживаясь.

— Значит нет, — жмет плечами.

Этот простой, равнодушный жест окончательно разбивает сахарные замки, которые я успела возвести у себя в фантазиях. Мои розовые пони рыдают от обиды и хотят спрятаться подальше от этого грубого, бесчувственного мужика, который умудряется парой реплик обесценить все мои старания и опустить ниже плинтуса.

Зачем мне это надо?

— Знаешь, что? — нервно закидываю ремешок сумочки на плечо, — катись ты к черту со своим общением!

Выскакиваю из машины, со всей дури хлопая дверцей, и топаю к подъезду, отбивая злую дробь каблучками. Чувствую, что смотрит вслед, но даже не думаю оборачиваться.

Какого черта он выставляет мне ультиматумы? Кем он себя возомнил?

На ступеньках нога подворачивается и щиколотку простреливает от боли.

Жмурюсь, стискивая зубы, чтобы не зареветь в голос и продолжаю идти. Только когда скрываюсь от за стальной входной дверью, шмыгаю носом и раздраженно стираю внезапно скатившуюся слезу. Аккуратно тру лодыжку, жду, когда боль поутихнет, и заметно прихрамывая, начинаю подниматься.

Отвратительный день.

Я снова щелкнул ее по носу. Просто потому что захотел. Потому что раздражала, потому что… да хер знает почему. Миллион причин. И я почти убедил себя, что они никак не связаны с тем, что двое щенков, откровенно капали на нее слюнями.

Я правду сказал, на нее пялятся, потому что она провоцирует на это. Именно вот на такое, на пошлые взгляды, откровенные ухмылки и фривольные мысли.

Эльвиру тоже провожают взглядами. Но не такими. В них восхищение, поклонение, уважение. Люди сразу признают ее статус, то, что она «дорогая». Никому и в голову не придет накачать ее дурью или лапать. Она как королева… И бюстгальтер у нее всегда в тон с трусиками. И никаких идиотских ежей!

Этот чертов еж не дает мне покоя. Я ведь всю прогулку, как идиот думал о том, какое именно безобразие на ней надето в этот раз. Лисичка? Енот? Идиотские котики и авокадо?

Какая на хер разница? Никакой! Дешево и сердито.

Но меня плющит. Чтобы я не делал, как бы не поливал холодным сарказмом, как бы не убеждал себя, что такие дурочки вообще не должны появляться на моей орбите, разве что где-нибудь в саунах, в качестве одноразового развлечения, меня все равно плющит.

Подношу к носу рукав пиджака, то место, где она прикасалась, и вдыхаю, снова улавливая запах ее духов. Освежитель для туалета и то благороднее пахнет, но я дергаюсь. Триггер. Спусковой крючок, который переключает меня в состояние ебнутого оленя.

Замечаю на ткани длинный рыжий волос, снимаю его и долго пялюсь. Настолько долго, что хочется самом у себе дать по морде. Точно олень, потому что из одного единственного волоса развертываю щепочку ассоциаций, которая возвращает к нашей ночёвке. Ночь. Тишина. Рыжая ведьма сопит под боком и на ней ничего, кроме моей выцветшей футболки.

Надо было трахнуть ее тогда. И забыть.

В животе неприятно горит. После ее волшебных хот-догов дикая изжога, будто проглотил того самого ежа. Таблеток нет, приходится по старинке — ложка соды, на стакан теплой воды. На вкус омерзительно, но пью до самого дна. Вроде легче.

«Привет Демид. Есть планы на вечер?»

Эльвира.

«Планов нет».

Есть. Стоять под ледяным душем, пока зуб на зуб не перестанет попадать, и смывать с себя весь этот бред.

«Работаешь?»

«Да».

Над собой. Прорабатываю свой идиотизм. Пытаюсь его искоренить. Пока никак.

«Не буду мешать».

«Ты чудо».

Она идеальна. Понимающая, ненавязчивая, воспитанная, никаких ежей. Тогда почему сейчас ее письма вызывают только раздражение?

Все. В душ и спать. Завтра утром встреча, а до нее надо переговорить с Артуром.

Не до херни.

И тем не менее херня все равно лезет в голову, и спустя час, так и не сумев заснуть, я открываю ноут и захожу в соцсеть с нейтрального аккаунта. Ищу рыжую заразу. У нее наверняка должна быть страничка, где она постит фото с выпяченной задницей и надутыми губами. Ну на крайний случай с жуткими оранжевыми ногтями, едой, котиками и дебильными изречениями типа «меня трудно найти, но легко потерять».

Набираю имя в поисковой строке.

Валерия Вознесенская.

Надо же какая благородная фамилия. Вообще не подходит. Меня раздражает этот диссонанс, как и все остальное в этой особе.

Нахожу ее моментально, но профиль закрыт, и нет ни единой причины, по которой мне следовало бы проситься в друзья. Посмотреть никчемные фотографии? Узнать, чем она живет? Так один звонок ребятам, и я буду знать о ней все, даже адрес магазина в котором продаются ежовые трусы и невыносимый цветочный парфюм.

Включай логику, Барханов. Включай. Нахер она тебе сдалась? Нечем забить свободное время? Так возьми умную книгу, почитай. Толку будет больше, чем от общения с рыжей инфузорией.

Все проехали.

Захлопываю ноут, откидываюсь на подушки и устало тру глаза. Завтра сложный день. Как и сегодня, как и вчера, как и всегда.

Когда я последний раз отдыхал, по-настоящему, не думая о том, что надо сделать, не прорабатывая план на три дня вперед.

Когда?

Пытаюсь вспомнить и на ум не приходит ничего… кроме сегодняшней короткой прогулки по набережной. Там моя голова была занята ежами, духами и как бы не заработать заворот кишок, после сомнительной уличной жратвы. Никаких расчётов, переговоров и звона калькулятора в голове.

Я не могу понять, как это работает. Не могу просчитать и почему-то не могу отмахнуться. Скрипнув зубами, тянусь за телефоном и ищу ее номер, под кодовым названием «Ёжик». Его я пробил сразу, как поймал наглую физиономию на камерах возле стоянки. Просто так. На всякий случай. Вовсе не для того, чтобы писать посреди ночи.

«Мое предложение в силе. Как надумаешь — дай знать».

В ответ тишина. Пять минут, десять. Я даже начинаю подозревать, что рыжая тупо не поняла, кто ей написал, а может вообще давно спит, но телефон моргает экраном, оповещая о входящем.

Я открываю, ожидая поток какой-нибудь словесной дичи, истерики. Но вместо этого обнаруживаю картинку вождя пролетариата, который известным жестом указывает направление.

Ленин? Причем здесь Ленин? Что за херня?

Это она меня посылает что ли?! Что?!

Я чуть ли не подрываюсь с кровати, потому что хочется добраться до худосочной задницы и хорошенько всыпать. Ленин, мать ее. Швыряю телефон на тумбочку и раздраженно отворачиваюсь.

Все. Нах ее.

Очередное собрание. Только руководители подразделений. Надо проговорить важные моменты, тактику, стратегию и прочую херню. У руля сегодня Артур и Варвара.

У нее всегда есть идеи, есть предложения и решения. В который раз убеждаюсь, что нам повезло, что мы перетянули ее от Мартыновых.

Такие как она — редкий вид, занесенный в красную книгу. Ум, красота, стальные нервы и бычьи яйца. Она абсолютно уверена в себе, смотрит всегда в глаза и никогда не сомневается. Пока она стоит у экрана, раскладывая по полкам весь план так, что даже тупой поймет, я рассматриваю ее. Стройные ноги, бабочка на щиколотке. Юбка чуть ниже колен, но такая узкая, что каждый изгиб охватывает. Строгая блузка.

Красиво, эффектно. Понимаю почему на нее капают слюной половина наших мужиков.

Тех, что посмелее. Слабые рядом с ней становятся похожи на робких оленей. Мне интересно, какая школа жизни за ее плечами, но это не та информация, которой она будет делится. Такими стервами не рождаются. Ими становятся, сожрав кучу дерьма и блюя после этого собственными кишками.

«Сегодня привезут новый диван».

Пишет мне Эля.

Я недовольно морщусь и кладу телефон обратно на стол, даже не думая отвечать. Кажется, после предложения у Эльвиры началось размягчение мозгов.

Сказал же — бери какой хочешь, не дергай меня. Мне вообще срать какой диван приедет в гостиную и как он будет сочетаться со шторами. Но она с чего-то решила, что надо об этом сообщить. Середине дня, прекрасно зная, что у меня совещание.

Еще одно сообщение, и я снова отвлекаюсь от выступления своей стервозной подчиненной. Хочу проигнорировать, но телефон снова трусит.

Слишком много осечек, Эльвира. Слишком много. Так я могу подумать, что ошибся, выбирая тебя на роль жены.

Когда телефон начинает вибрировать в третий раз, я все-таки беру его в руки.

А там…

«Демид! Помощь твоя нужна».

«Срочно».

«Ответь мне».

Ни здравствуй, ни насрать.

Типичный Ёжик. Три. недели молчала, а тут выскочила и сразу с требованиями.

И тем не менее я отвечаю.

«Чего надо?» — быстро строчу, опустив телефон под стол, будто школьник под носом у строгой училки.

Отправляю и тут же крою себя матом. Да какая разница чего ей там надо. Меня это не касается.

«Мне от девственности избавиться надо».

У меня аж руки дергаются, и телефон с грохотом падает на пол.

Варвара прерывает свой рассказ и оборачивается ко мне, остальные тоже смотрят, а я как дебил едва моргаю и перевожу взгляд то на одного, то на другого.

— Демид Сергевич? — Мартынова вопросительно поднимает одну бровь, — у вас возникли какие-то вопросы?

Да. Только один. Что это блядь такое сейчас было?

— Телефон из рук выпал, — скованно кривлю губы в усмешке и ныряю под стол, едва не хряснувшись лбом о столешницу.

Пи**ец.

Меня хватает на то, чтобы достать мобилу, сесть ровно, напустить на себя серьезный вид и милостиво кивнуть:

— Продолжайте, Варвара Григорьевна.

Она продолжает. Я туплю. Не понимаю ни слова. Взгляд то и дело опускается на темный экран. Он больше не загорается, входящих нет.

Может не мне? Ошиблась номером?

Логично. Просто написала кому-то, что хочет…

Тормози, Демид.

То есть вот так запросто пишет кому-то что хочет потрахаться?

Тормози, мать твою.

Какого…

— Прошу прошения, — извиняюсь и под удивленными взглядами присутствующих иду на выход, — важный звонок.

Да, блядь. Важный! И нехер на меня так пялиться.

Меня просто вымораживает весь этот бред. Что за идиотские письма.

На ходу открываю мессенджер, раздражённо смахивая сообщения от Эльвиры с фотками нашего нового дивана. Достала.

Открываю инфернальное послание Ёжика и перечитываю его еще раз.

Мне надо избавиться от девственности.

Может она что-то другое имеет в виду.

Что, мать вашу? Что здесь еще можно иметь в виду?! Поточить карандаши?

Позаниматься физикой?

Останавливаюсь посреди коридора, сдавливаю пальцами переносицу и прикрываю глаза, пытаясь обуздать тот трындец, что разгорается внутри. Не выходит.

Ни черта. Наоборот, только хуже становится.

Достала.

Набираю ее номер и выслушиваю серию гудков прежде, чем раздается наглое:

— Привет, большой босс.

Три недели… Три недели, мать ее, с последней встречи, с последнего нашего общения. Я уже думал все. Но стоит только услышать ее голос, как меня снова коротит. Перед глазами рыжее облако волос, в памяти запах духов, так отчетливо будто она стоит рядом.

— Что за фигню ты мне прислала?

В трубке секундная заминка, пыхтение, а потом недовольное:

— По-моему я все четко написала.

— Избавиться от девственности? — рычу и тут же нервно оборачиваюсь, желая убедиться, что поблизости никого нет. Не хватало еще, чтобы сотрудники услышали, о чем я разговариваю.

— Да.

Может это сон какой-то бредовый? Может я пришел домой, лег на новый диван и отрубился?

— Лер, ты вообще адекватная?

Я уже даже не берусь просчитывать и анализировать, что творится в ее шальных мозгах. Бесполезно.

— Ты представляешь, чего мне стоило обратиться к тебе с этой просьбой? — обиженно сопит она. И я тут же представляю ее. Маленькую, худенькую, отчаянно кусающую полную нижнюю губу. Остатки крови откатывают от мозгов и устремляются ниже пояса. У меня встает. Прямо вот так, посреди коридора в разгар рабочего дня.

— Сочувствую, — усмехаюсь в трубку, с трудом оттягивая узел на галстук. Он меня душит. Меня все душит, — так почему именно я? Или ты всем мужикам в своей телефонной книжке такое письмо счастья отправила?

— Только тебе! — возмущается так искренне, что верю.

— И чем же я заслужил такую честь?

Она мнется, что-то мычит.

— Четче, крошка. Меня не вставляют невнятные разговоры парнокопытных.

Отчетливо слышу ее возмущенное шипение. Сейчас трубку бросит. Сто пудов. Но она снова удивляет меня, отчаянно выпаливая:

— Да потому что тебя не жалко!

Охренеть.

Галстук уже не просто впивается мне в шею, а откровенно душит, как бы намекая: завязывай-ка ты мужик с этой фигней, пока мозги окончательно не закипели. Не надо тебе этого. Ох, не надо.

— В смысле не жалко? — переспрашиваю вместо того, чтобы как взрослый, адекватный мужчина повесить трубку, — у тебя между ног три ряда ядовитых зубов?

Портал в неизвестность? Или ты — самка богомола, которая отгрызает голову мужикам после того, как потрахается?

— Я пока не знаю. Не пробовала, — нервно хихикает она, — может, и отгрызаю.

— Я так и не услышал ответа, почему ты именно меня решила пустить в расход?

— Понимаешь, — Ёжик мнется, — с тобой все просто. Ты гад.

Охренеть два раза. То есть я ее вытаскиваю обдолбанную из клоаки, везу к себе, волосы держу, пока она обнимает унитаз, и в итоге выясняется, что я — гад, которого не жалко.

— Поясни, — цежу сквозь зубы.

— Чего тут пояснять. Ты точно не влюбишься. Не начнешь ходить за мной хвостом, преданно заглядывая в глаза. Тебя можно просто попользовать в своих целях и забыть.

Попользовать, значит, решила… Ну-ну. Не доросла еще. Забыла, коза рыжая, что в такие игры можно играть вдвоем.

— Без проблем, — переключаюсь на деловой тон. Тот самый от которого собеседник вытягивается по струнке и думает, как бы слиться со стеной, а еще лучше свалить на другой конец страны, — у меня сегодня перерыв будет. С часу до двух. Как освобожусь — решим твою проблему.

В трубке тишина. Мне кажется, что слышу скрип шестеренок в ее пустой голове.

— В смысле? — голос тоненький такой, почти детский.

— В прямом. Презервативы у меня есть. Можешь не покупать. Заднее сиденье в тачке широкое.

— Широкое? — переспрашивает так испуганно, будто я пообещал выпотрошить ее и на первом же столбе подвесить.

— Да. Поместимся, — продолжаю размеренно добивать, — тянуть не будем. Без всяких прелюдий и нежностей. Обещаю во время процесса представлять на твоем месте кого-то красивого и раскрепощенного, чтобы быстрее кончить. Так что управимся по-быстрому.

— По-быстрому?

Ёжик переключился в режим бестолкового попугая и повторяет за мной окончания фраз. Растерянно, жалко. Будто и не строила из себя минуту назад роковую стерву, специализирующуюся на «попользовать и забыть».

Если бы она не взбесила до этого, я бы наверняка посмеялся, но сейчас мне не смешно. Сейчас я злюсь.

Почему блядь я всегда злюсь рядом с ней? Что за дурацкий талант доводить до белого каления? Вот есть женщины, которых хочется носить на руках, которым хочется целовать ноги и подарить целый мир, решить любые их проблемы. А есть вот такие, рядом с которыми руки чешутся от желания придушить.

— Конечно, по-быстрому, — продолжаю самым обыденным тоном. — Мне же еще надо успеть пообедать нормально и вернуться на работу. Ну что договорились?

Обиженное сопение в трубке лучший ответ. Ухмыляюсь, довольный тем, что поставил выскочку на место. Может, хоть теперь дойдет до нее, что не по размеру берет, и что ее подростковые закидоны на меня не действуют.

— Лерочка, не задерживай меня, — почти ласково, — у меня собрание. Если да, то готовься. Если нет, то…

— Да, — выпаливает она дрожащим, срывающимся голосом.

— Че… чего? — я аж икаю от неожиданности.

Она должна была бросить трубку, прислать очередную картинку с Ильичом или еще какую-нибудь хрень «со смыслом»! Послать меня, в конце концов!

— Я говорю, да. Согласна, — чуть решительнее, но все так же с дрожью.

В смысле согласна? У меня слова закончились. Я ей такую диспозицию разложил, что любая здравомыслящая девушка уже должна улепетывать, подхватив юбки и не оглядываясь. А эта согласна.

Хотя, где здравомыслие и где Вознесенская. Вообще рядом не стояли.

— То есть ты готова вот так на заднем сиденье машины, по-быстрому с мужиком, который будет представлять кого угодно кроме тебя?

— Ну раз по-другому у тебя не получается, — обреченно произносит рыжая беда, — то да. Согласна. Пару минут как-нибудь перетерплю.

— В смысле пару минут? В смысле по-другому не получается?!

Желание задушить ее стало совсем невыносимым, аж пальцы начало жечь. Как жалко, что нельзя это сделать через мобильный телефон. Протиснуться сквозь экран, схватить тонкую шейку и трясти, пока дух не испустит.

— Ты обещал не затягивать.

— Я… я… — рычу не в силах подобрать слова. Да я даже не понимаю, что именно хочу сказать!

— Ты за мной заедешь? Или мне самой подкатить, чтобы твое драгоценное время не тратить?

Охренеть, о времени она моем думает. Заботливая какая. Просто мать Тереза.

Ее согласие бесит еще больше, и мне чертовски хочется ее проучить.

— Да, ты права. Мое время слишком дорого стоит, чтобы тратить его на бессмысленные разъезды. Так что своим ходом доберешься. К часу. Не опаздывай.

— Как скажешь, Демид, — заканчивает она как-то совсем грустно и сбрасывает звонок, а я продолжаю стоять посреди коридора, прижимая телефон к уху и пытаясь осознать всю глубину жопы, в которую меня засасывает.

Потому что кроме откровенно кровожадных мыслей в ее адрес, я еще испытываю изрядную растерянность. У меня в голове не укладывается, как вообще мог состояться такой нелепый разговор. Как?! И еще давит паранойя. Что если Рыжая писала с таким предложением не только мне? Может, ей и остальных не жалко, и она кастинг проводит, на роль персонального дефлоратора?

От одной мысли об этом кулаки сжимаются, и я готов прибить первого, кто подвернется мне под руку. Рыжей снова выбила меня из колеи. Я не понимаю, как ей это удается. Раз за разом. Пробивает насквозь, превращая меня в неандертальца, готового размахивать дубиной и с рычанием тащить ее за волосы в пещеру, чтобы жестоко надругаться, а потом сожрать.

Первой на раздаче оказывается Эльвира.

Ее звонок выдергивает из пылающих мыслей, и я отвечаю, хотя знаю, что ничем хорошим это не закончится.

— Да!

— Демид! — требовательно, с претензией. — Ты фотографии видел? Я тебе прислала диван.

— Да.

— Почему ничего не ответил, а я вообще-то жду…

— Наверное, потому что занят, — обрываю на середине фразы, — у меня совещание. Во время которого я не обязан рассматривать твои диваны и писать миллионы восторженных сообщений. У меня дела поважнее. И вот с чего ты решила, что это не так, мне не понятно.

Прогибаю ее, давлю своим тоном, интонацией. Напоминаю, где ее место, и за какие заслуги она его получила.

За то что мозги не трахала по каждому поводу и не лила в уши всякую несущественную херню. Если эти плюсы убрать, то останется обычная баба, каких миллионы, и с какими я бы даже не планировал переходить на другой уровень отношений.

Эльвира похоже приходит в себя, выныривает из своих брачных фантазий и тоже вспоминает об этом. Замолкает, убирает свое недовольство, и уже совсем другим тоном произносит:

— Извини, Демид. Это от волнения. Мне просто хочется сделать все правильно.

Меня так и подмывает ответить — хочешь, чтобы было правильно, просто заткнись и не выноси мне мозги всякой бредятиной в виде диванов и штор в гостиную.

Я проглатываю эти слова, потому что Эльвира такого не заслужила. Она не виновата в том, что один беспардонно рыжий еж, снова испытывает мои нервы на прочность. Но на место все-таки ставлю, чтобы в дальнейшем не было соблазна двигаться в этом направлении:

— Больше по пустякам меня не дергай.

— Я поняла, — мягко, словно вода, обволакивающая прибрежный камень, — хорошего рабочего дня.

— Спасибо. Э…

— Что-то еще?

— Может, пообедаем вместе? — предлагает с надеждой, которая не вызывает у меня ничего кроме раздражения.

Какой на хер обед? У меня на это время назначена процедура дефлорации одной дурочки. Хотя, я уверен, что она не придет. Легко быть бойкой по телефону, а вот в реальности ей не хватит смелости сунуться.

— Я буду занят.

— Хорошо, — покорно соглашается она.

После разговоров я возвращаюсь в конференц-зал и всеми силами пытаюсь включиться в работу, но выходит так себе. Поэтому просто сижу, молчу, хмурюсь.

Пусть думают, что анализирую, просчитываю, делаю прогнозы.

Хотя я на самом деле занят анализом. Только совсем другим. Вспоминаю ее слова, ищу в них двойное дно, подвох, зерна здравого смысла. И к обеду мне удается себя убедить, что все это просто бред и нелепая шутка. Розыгрыш. Просто рыжей захотелось снова помотать мне нервы, и она придумала вот такой вульгарный грубый метод.

Вполне в ее стиле.

Я даже жалею, что тупил половину разговора. Надо было макнуть хорошенько носом, чтобы осознала степень своей дурости. Но я ж воспитанный, джентльмен.

Херов.

— Тебе не кажется, что пора принимать валерьянку? — флегматично интересуется Артур, нарисовавшийся в моем кабинете, как раз когда я распекал нерасторопную сотрудницу соседнего отдела.

— Мне кажется, что пора проводить зачистку и выкидывать из компании всех тупорезов. Где мы их вообще набрали?

Он смотрит на меня не скрывая удивления.

— Что?

— Кто ты и что ты сделал с моим братом?

— Очень смешно.

— Ты на себя со стороны посмотрел бы. Рычишь, на людей бросаешься, портишь казенное имущество, — кивает на карандаш, треснувший в моих руках.

— Черт, — швыряю обломки в корзину, но не попадаю, и они разлетаются по полу. — Да ёп…

Далее следует непереводимая игра слов, пока я корячусь, подбирая ошметки.

— Да-да. Спокоен. Как никогда, — Артур подливает масла в огонь, наблюдая за моим взрывом, — что стряслось?

— Нормально все.

— Нормально, это когда ты сидишь, сложив руки домиком и снисходительно посматриваешь, на все, что творится вокруг тебя. Все знают, Демид Барханов равно стальная выдержка.

Не сегодня брат. Не сегодня.

— Пообедаем?

Да что вы все ко мне сегодня с этим обедом пристали?

— Нет, — отвечаю слишком резко, за что получаю еще один удивленный взгляд, — дела. Важные.

Проклятье, мне бы сейчас хоть немного той самой хваленой выдержки, о которой все говорят. Придурком становлюсь. Психом неадекватным.

— Дела, значит, дела, — он жмет плечами и уходит, а я чувствуя себя конченным кретином, плюхаюсь на кожаное кресло и кручусь на нем, запрокинув голову на спинку.

В белом глянцевом потолке отражается мой размытый силуэт. Раньше я не замечал этого. Я вообще редко смотрю на потолки, небо и прочую несущественную фигню. Не до этого.

И мне хочется, чтобы так было и впредь. Нормальные адекватные действия нормального адекватного мужика. Безо всякого инфернального бреда.

К чему вообще все эти нервы? Ведь ясно как белый день, что выскочка сдулась и не придет.

Снова отталкиваюсь от пола, прокручиваясь еще раз вокруг своей оси, а потом подкатываюсь к панорамному окну.

Парковка внизу и чуть сбоку. Я нахожу взглядом свою машину… а рядом с ней что нестерпимо рыжее, расхаживающее из стороны в сторону и нетерпеливо поглядывающее на часы.

Твою ма-а-ать…

До перерыва еще полчаса, и планов до хрена, но я вылетаю из кабинета, как пробка из бутылки.

Вознесенская настолько меня вымораживает, что не могу полностью скрыть эмоции, и они пробиваются наружу, пугая окружающих. Одна сотрудница в сторону шарахнулась, другая, парень-менеджер тоже присел, а я иду, как ледокол и только бешенным взглядом по сторонам стреляю.

Не знаю, что сейчас сделаю с ней. Задушу, наверное. Потом отвезу в лес, закопаю под елкой и отправлюсь в загул. Или запой. Как пойдет.

Рыжая не сразу замечает мое появление. Продолжает ходить вдоль машины, не поднимая взгляда от асфальта, руками разводит и что-то шепчет, беседуя с невидимым собеседником. Видок у неё несчастный, растерянный. Я бы даже сказал, потерянный.

На ней короткое летнее платье, белое в цветочек, балетки блестящие. Рыжая косичка при каждом шаге мотается из стороны в сторону.

Вроде даже приятная девочка.

Вроде…

Свежая, солнечная. Нежная. Мужики таких сразу в толпы выхватывают и провожают взглядами.

Тут эта приятная девочка поднимает взгляд и смотрит на меня с таким выражением, будто я самый злостный абъюзер на земле и силой ее сюда притащил, угрожая физической расправой в случае неповиновения.

Я тут же забываю, о чем думал мгновенье назад, и снова завожусь.

Коза рыжая.

Хочется встряхнуть ее за плечи и заорать «Какого лешего ты творишь?!», но вместо этого щелкаю брелоком и открываю заднюю дверь:

— Прошу!

Лерка нервно теребит свою косу и оглядывается, будто думает, а не сбежать ли. Я даже хочу, чтобы она сейчас развернулась и дала деру, подальше с глаз моих. Потому что опасно. Потому что еще немного и у меня упадет забрало, и тогда мало ей не покажется.

Не сбегает. Принимает очередное неверное решение, кивает сама себе и смело шагает к машине.

Ну что ж… Сама напросилась.

Молча сажусь за руль и выезжаю с парковки. Лерка сиди позади меня, тоже молчит, и я чувствую ее взгляд у себя на затылке. Нервничает. Настолько, что от напряжения воздух почти искрит. Хватается за ручку, когда под красный пролетаю на светофор, испуганно ойкает на лежачем полицейском. Я слышу ее частое надрывное дыхание, но продолжаю гнать. Все так же молча, увозя ее все дальше от оживленных улиц в сторону промзоны.

Наконец, она не выдерживает:

— Куда мы едем? — в голосе явно звенят ноты истерики.

— Туда.

Еще две минуты тишины, потом заново:

— Демид, куда ты меня везешь?

Оставляю вопрос без ответа. Раньше об этом надо было думать, до того, как запрыгивала в машину к взрослому мужику. Мы ведь практически не знакомы: несколько встреч, одна дурнее другой, взаимные уколы и оскорбления. Все. Может, я реально маньяк, который молоденьких девушек отвозит в потайной бункер, морит их голодом, истязает и посуху имеет во все дыры? Что тогда?

Я не понимаю, почему меня это так бесит, и от этого бешусь еще сильнее.

Мартышка пустоголовая! Никакого инстинкта самосохранения! Неужели ей мама не говорила, о том, что нельзя так себя вести? Нельзя доверять незнакомым людям?

Нельзя быть такой… такой… Не знаю какой, но нельзя. Рано или поздно это закончится плохо.

— Все, приехали! — бью по тормозам, останавливаясь возле пыльного заброшенного склада. Слева кирпичная стена, исписанная неприличными словами, справа — металлический забор и поросль кустарника. Идеальное место.

Лера испуганно замирает, и таращится в окно, пытаясь понять, куда я ее привез.

Ну, же! Начинай орать, и требовать, чтобы я тебя отправил обратно!

Она нервно сглатывает:

— Поче… — голос срывается. Она откашливается прежде, чем продолжить, — почему именно здесь?

— Тихо, людей нет. Никто не помешает. Что-то не устраивает? Можем отправиться на центральную площадь. Стекла затонированы, может нас и не рассмотрят. А может и рассмотрят. Хер знает.

— Не надо, — все так же сипло, — здесь останемся.

Зараза.

— Без проблем, — достаю из бардачка презервативы и перекидываю их на заднее сиденье. В зеркало заднего вида наблюдаю за тем, как Вознесенская отползает от пачки в сторону, будто это ядовитая змея. Потом выхожу из машины, завязываю галстук, снимаю пиджак и оставляю их на переднем сиденье. Распахиваю заднюю дверь.

Из сумрака салона на меня таращатся перепуганные Леркины глаза.

— Двигайся!

С первого раза до нее не доходит.

— Двигайся, я говорю.

Она поспешно отскакивает к дальней стенке. Я ныряю внутрь, захлопываю за собой дверь.

В салоне такая тишина, что слышно муху, долбящуюся снаружи. Жарко. Внутри, под кожей. Потому что смотрю на эти румяные щеки, на вырез платья, в котором виден верх упругой груди, на острые загорелые коленки и понимаю, что действительно хочу. С самого первого момента, когда увидел, как она танцует в клубе с каким-то ушлепком.

— Раздевайся, — приказываю, попутно расстегивая запонки на рубашке.

Лерка не двигается. Смотрит, не отрываясь, на мои руки и вроде не дышит.

— Время, Лера! Я не могу здесь с тобой полдня торчать. Платье долой.

Дергается.

— Ладно, платье можешь оставить. Вот это на хер, — не знаю зачем, стаскиваю с волос резинку. Непослушные кудри тут же выползают из косы и рассыпаются по плечам.

Ведьма рыжая.

— Трусы снимай!

Она икает и отчаянно трясет головой.

— Что не так? Я готов, — хватаю ее за руку и кладу себе на пах. У меня давно стоит.

Наверное, еще с той ночи, когда она обдолбанная спала рядом.

Лера дергается, пытаясь отодвинуться, но я не позволяю:

— В чем дело? Ты же хотела.

Стоит мне разжать хватку, как она шарахается в противоположную часть салона, вжимается в спинку, оголтело глядя на свою ладонь.

— Это называется член, девочка. Не такая уж ты наивная, что этого не знать.

При слове «член» она судорожно хрюкает и зажимает себе рот рукой.

— Да-да, — с улыбкой наблюдаю за ее мучениями, — сейчас задерешь свою юбчонку, снимешь трусы, и я введу его в тебя. Разве не этого ты добивалась?

Ее колотит.

— Ну что, продолжаем? Или по домам? Давай живее, мне некогда.

— Продолжаем, — чуть не плача.

Зараза непробиваемая.

— Как скажешь, — хватаю ее под коленки и рывком притягиваю к себе, опрокидывая на сиденье. Юбка трется по обивке и задирается кверху, открывая белые спортивные трусы. Я люблю черное кружево, но при виде этой скромной невинности, кровь вскипает с такой силой, будто словил внутривенную инъекцию виагры.

На какой-то миг даже срываюсь — хватаю за рыжую гриву и к себе, так что впечатывается в грудь и охает. От аромата ее духов по-прежнему штормит. Конфетно-цветочное нечто бьет прямо в цель, заставляя рычать.

Я целую ее. Без нежности, тонких подводок и предупреждений. Просто впиваюсь в мягкие губы будто хочу выпить всю ее, до самого дна. Она сладкая. Хмельная.

Беспомощная. Убийственное сочетание.

Мычит что-то, когда рывком стягиваю с плеч тонкие бретельки. Под платьем нет белья, мне ничто не мешает к ней прикасаться. Перехватываю руку, которой она пытается прикрыться и завожу за спину, отчего прогибается навстречу. Жмурится изо всех сил и замирает.

Я рассматриваю ее. Нагло, не скрываясь. Грудь небольшая высокая, идеальной формы, со светлыми острыми сосками. Хочется провести языком, сдавить зубами, втянуть в рот. Собственные желания бьют наотмашь, крышу просто срывает. Еще немного и я сделаю именно то, о чем она просила. Прямо здесь, сейчас. В машине и по-быстрому, потому что надолго точно не хватит. Тронь и кончу. Бля, как пацан в период, когда вид титьки до сердечного приступа доводил.

Стоп, Барханов. Стоп!!!Ну ладно она — дурища, а ты-то куда? Жеребец херов.

Сердце бухает в груди с такой силой, что ломит за ребрами. У самого руки гудят, словно под напряжением. Нервы как оголенные провода.

Выдыхай, мать твою! Живо!

Смотрю на ее бледную физиономию, на плотно смеженные веки с дрожащими ресницами. Ждет, когда снова буду прикасаться. А мне на хрен это не надо, хотя хрен-то как раз торчит колом.

Дурочка. Какая же все-таки дурочка. Не понимает, что первый раз не должен быть таким. Сама потом жалеть будет.

Пользуясь тем, что она съежилась, готовая к экзекуции, рассматриваю ее.

Кожа такая светлая, как бывает только у рыжих. Нежная, будто светится изнутри.

Редкая россыпь золотистых веснушек по щекам. Приоткрытые губы…

Испытание не для слабаков.

— Почему ты остановился? — выдыхает, так и не открыв глаза.

Я склоняюсь к ней ближе, веду губами по теплой щеке и прикусываю мочку уха, с удовольствием ловлю языком колючие мурашки, волной бегущие по шее. Снова отстраняюсь.

— Демид? — ее трясет.

Мне удается взять своих демонов под контроль, посадить на цепь, загнать в клетку с железными прутьями. Иначе никак.

— Проваливай.

— Что? — распахивает глазищи свои темные.

Я вижу в них свое отражение и яркие блики.

— Я, сказал, проваливай, — отпускаю ее руки. Лерка удивленно моргает, поправляет сползшие бретельки, прикрывая грудь, и отодвигается от меня. — У меня нет привычки по машинам не пойми с кем зажиматься.

— Что же это тогда было? — сердито указывает на свое задранное платье.

Загорелое бедро бросается в глаза, но я равнодушно жму плечами:

— Демонстрация силы… Для особо одаренных.

Вознесенская заводится моментально.

— Демонстрация силы?! Мерзавец!

— Нужно продолжение? — перехватываю тонкое запястье, уворачиваясь от внезапной пощечины, — без проблем. Но не здесь и не так.

Хочешь? Получишь. Но на моих условиях.

— Ты сам предложил это место, — сочные, алеющие от моих поцелуев губы, обиженно подрагивают, — сам предложил по-быстрому!

— Лера, сарказм вообще не твой конек, да? Я специально вывез тебе такие условия, чтобы ты сбежала. Осознала, что херней страдаешь, и сдала назад. Но ты, видать, так не поняла.

Она отворачивается, тянет ниже подол, пытаясь прикрыть коленки, а потом просто сидит и рассматривает свои подрагивающие пальцы.

Что рыжая, стыдно?

Сты-ы-ыдно. Пробрало, наконец.

Она бордовая как помидор и такая несчастная, что даже хочется пожалеть. Но перебьется.

— Я тебе не нравлюсь? — наконец, выдает, жалобно шмыгая носом.

— Мне не нравится твоя дурь. Слишком высокая концентрация на квадратный сантиметр, — протягиваю ей салфетку.

Она смотрит на нее грустно, потом забирает, протирает слезы и сморкается.

Громко, протяжно. Как слон. Вообще не принцесса.

Я отворачиваюсь к окну, опираюсь локтем на дверь и закусываю костяшки на кулаке чтобы не засмеяться.

Ситуация настолько дурацкая, что уже не получается на нее злиться.

Ёжик, такой Ёжик.

Мы продолжаем сидеть в машине, молча глядя в разные стороны. Я слышу ее дыхание, сначала рваное измученное, но постепенно становящееся все тише и ровнее.

— Успокоилась? — оборачиваюсь к ней.

Она расстроенно кивает и ведет пальцем по стеклу, повторяя причудливый след, оставшийся после дождя.

— Расскажешь, что это было?

Лера тяжело вздыхает:

— Я не знаю.

— Это не ответ.

Еще более тяжелый вздох:

— С девочками общалась. Они все с парнями…

— И что?

— А я нет.

Мне не понять логики этих девочек.

— Что мешает? Ты красивая. Сама знаешь это. Внимание она тебя всегда обращают.

Лера недовольно морщится и мотает головой, так что рыжие кудри прыгают по плечам.

— Не нравится мне никто. Я не хочу с кем-то, лишь бы было. Это все не то.

— И поэтому написала мне?

Она замирает. Смотрит, изумленно хлопая глазами, понимая, что сама себя загнала в ловушку.

— Я… — тянет, пытаясь подобрать слова.

Кручу ладонью, подталкивая к продолжению. Спустя еще минуту мучений Вознесенская устало отмахивается:

— Не могу ответить на твой вопрос.

— Стыдно?

— Подбросишь? Или мне прямо здесь выходить?

Подброшу. Куда я денусь.

Досадливо крякнув, выхожу из машины, и перебираюсь вперед. Меня все еще штормит. В брюках тесно, в голове хер пойми что. После такой встряски в пору коньяк из горла хлестать.

— Ты забыл, — в просвет между сиденьями просовывает так и не раскрытую пачку презервативов. Член с штанах негодующе дергается, протестуя против такого расклада.

Все, воспитательный процесс закончился. Успокаиваемся.

— Себе оставь. Пригодится.

— Обойдусь, — перекидывает ее ко мне.

— Куда тебя везти?

— К остановке. Хочу просто покататься… на трамвае. Подумать.

Невольно оглядываюсь, ожидая очередного подвоха, но натыкаюсь на совершенно серьезный взгляд.

— Как знаешь. Трамвай, значит трамвай.

Ближе к вечеру, когда из офиса все расходятся, я сижу у окна и смотрю на вечерний город. На снующие по проспекту машины, на темное небо в багряных разводах, на пешеходов, спешащих по своим делам.

Мне тоже надо идти. Домой. Там новый диван, шторы. Эля.

Надо, но мне не хочется. Ни того, ни другого, ни третьего. Поэтому собираюсь и еду в городскую квартиру.

Там тихо, пусто, хорошо. Наливаю себе стакан виски, кидаю туда пару кубиков льда и иду к телевизору. Перещелкиваю каналы, пытаясь найти что-то интересное, но внимание растекается, и мысли снова возвращаются к рыжей.

Она у меня на подкорке. Влезла, как носорог наследила, натоптала, нагадила, а я вместо того, чтобы прогнать и забыть, снова думаю о ней. Какая-то странная потребность, не имеющая под собой никакой логической основы. Блажь. Прихоть ненормального.

Кажется, я до сих пор ощущаю ее прикосновение к паху. Одного мимолетного воспоминания хватает, чтобы член встал, натягивая домашние брюки. Все-таки надо было ехать домой. Потрахаться с Эльвирой, согнать тестостероновый всплеск и успокоиться.

Нет. Самообман. Не хочу Эльвиру. Не на нее сейчас так стоит, что даже больно.

На Ёжика. Глупого, одновременно пошлого и стеснительного, с длинными трепещущими ресницами и россыпью веснушек по щекам.

Сейчас у меня не получается на нее сердиться. Я устал и, как это ни глупо, соскучился. И по рыжим кудрям, и по глазам наглым, и по репликам, от которых мозг кипит и уши в трубочку сворачиваются. По духам этим беспардонно цветочным.

Вообще по всей Лерке целиком. И мне уже не хочется разбираться, что за херня творится у меня в голове и в остальных местах. Просто беру телефон и отправляю короткое сообщение:

«Приезжай».

Тут же жалею, но уже поздно — письмо доставлено адресату. Лера его читает практически сразу, но ничего не отвечает. Ни через минуту, ни через десять.

Зато пишет Эльвира. Спрашивает, как дела, все ли в порядке, где я.

Я ведь ее даже не предупредил, что поеду на квартиру. Даже не вспомнил, что надо предупредить. И что самое странное, вины не чувствую. Мне просто… все равно.

Пишу ей скупое сообщение: работал, устал, переночую в городе. Откидываю телефон и растекаюсь по спинке дивана, запрокинув голову и потирая лицо руками. Надоело все.

Мысли снова тянутся к Вознесенской.

Эх и придурок ты, Барханов. При-ду-рок!

Какое приезжай? Иди морду свою осунувшуюся умой и спать ложись.

— К черту, — хлопаю себя по коленям и рывком поднимаюсь с дивана.

Чтобы мозги прочистились мне нужен душ, мягкая постель и крепкий сон. Рабочая схема, которая всегда действует безотказно.

Привалившись спиной к стене, я долго мокну под тропическим дождём. Пытаюсь не думать о рыжей выскочке, насильно переключаю себя на другие проблемы, и вроде туман в голове начинает рассасываться. Даже удается настроиться на завтрашний рабочий день, но, когда выхожу из душа и беру в руки телефон, меня снова перетряхивает. Потому что там сообщение от Вознесенской. Еще короче, чем мое собственное. И еще нелепее.

«Ок».

Я зависаю. Перечитываю эти две буквы раз пятьсот. В голове не укладывается, вплоть до того самого момента, когда Лерка мне звонит и спрашивает номер квартиры.

— Пятьдесят семь, — отвечаю на автомате, и в тот же момент домофон начинает пиликать.

Запускаю.

Спустя еще несколько минут снова звонок, на этот раз в дверь. Я зачем-то смотрю в глазок. Наверное, для того чтобы убедиться, что не сбрендил окончательно.

На площадке действительно она. Стоит, обхватив себя руками и затравленно осматривается по сторонам. На ней все то же платье, которое я так безжалостно задирал в машине.

Что же ты творишь, Вознесенская? Что за розовые пони скачут у тебя в голове, вынуждая выкидывать вот такие фортеля? А может и не пони, может там стая вредных демонят, чья цель окончательно меня довести.

Я даже думать об этом не хочу, просто открываю дверь и жестом приглашаю ее зайти.

Лерка замирает на пороге, смотрит на меня широко распахнутыми глазами. В них нет страха, только удивление. Она будто сама не верит, что приехала ко мне.

— Ну что встала? Заходи, раз пришла.

Она кивает и смело шагает вперед. Протискивается мимо меня, задевая плечом, а я снова как дурак вдыхаю ее запах. И давлюсь неправильным ощущением правильности.

Не глядя на меня, рыжая скидывает босоножки и бредет на кухню.

— Я пить хочу.

Голос у нее сиплый, дребезжащий и совсем не такой уверенный, как она думает. Я иду следом за ней, залипнув на том, как короткий подол вьется вокруг подтянуты загорелых ног. Хоть бы переоделась…

Вознесенская берет с полки стакан, наливает в него холодной воды и пьет так, будто месяц провела в пустыне. Руки у нее дрожат, выдавая волнение.

— Зачем ты пришла, Лер? — спрашиваю, подпирая плечом косяк.

Она ставит стакан на стол, растеряно теребит кончик косы и морщит нос:

— Я же говорила…

— Опять ты за свое? — цежу сквозь зубы, чувствуя, как ускоряется кровь в венах. — У тебя что, горит в одном месте? Или тебя не принимают в кружок взрослых девочек, пока не потрахаешься?

Краснеет, но смотрит с вызовом.

— А может, еще какие причины? Ты озвучь, потому что я пока не понимаю твоих мотивов.

— Я пришла. Какие тебе еще нужны мотивы?

Вопросительно поднимаю брови, ожидаю продолжения.

— Ты какой-то неправильный мужик, — выдает она, насупившись, — вы же всегда готовы воспользоваться…

Я готов ее завалить прямо здесь, но не так.

— Ммм, вот ты какого мнения, — понимающе киваю, — что ж, если ищешь, кто бы попользовался, то лучше к дружкам-студентам иди. Так проще будет.

— Да не хочу я проще, — в сердцах хлопает ладонью по столу.

— Тогда в чем дело.

— Я… — она начинает ходить из угла в угол, нервно заламывая руки, дышит словно пробежала сто километров, — просто так получилось…

— Бред.

— Демид!

Я хочу ее дожать. Хочу, чтобы она, наконец, сказала то, что и так очевидно.

— Говори или проваливай.

Несчастный вздох, затравленный взгляд, бегающий по моему лицу:

— Я хотела привлечь свое внимание.

— Молодец. Привлекла. Что дальше?

Привлекла, это мягко сказано. Вскипятила мне мозги по полной.

Она мнется, мычит, а потом, набрав полную грудь воздуха, выпаливает:

— Я испугалась, что ты больше не позвонишь и не приедешь! А мне хотелось увидеть тебя! — тут же жмурится, будто боится, что ударю, и едва различимым шёпотом добавляет. — Очень хотелось…

И что теперь? На хер тебе эта информация, Барханов?

Это же край. Тот самый случай, когда на горизонте появляется малолетняя дурочка, способная своим существованием испохабить все, к чему ты привык.

Я сам ее позвал…

Она смотрит на меня ожидая ответа, а я вместо этого наливаю еще коньяка:

— Если женщина не интересна мужчине, этого уже не исправить.

— Я тебе интересна, — кивает уверенно, — и можешь не отпираться.

Я и не думал. В знак согласия салютую стаканом и прохладно добавляю:

— И если он хочет продолжения, то будет добиваться его сам.

— Ты бы стал меня добиваться?

— Нет, — абсолютно искренне. Это все равно, что добиваться геморроя.

Она растерянно моргает, потом нахохливается, снова напоминая маленького, сердитого Ежа.

— Я так и знала!

— И все равно приехала?

— Приехала! — в темном взгляде неприкрытый вызов.

Ебанутая она все-таки.

— Тебе не хватает изящества в поступках, женской хитрости и гибкости. Ты как медведь.

— Да, я не умею флиртовать, — раздраженно разводит руками, — и когда пытаюсь это сделать, ты злишься!

— Потому что те фокусы, которые ты используешь, срабатывают только на малолетках. Можешь показать их сокурсникам, успех обеспечен.

Под ее пронзительным взглядом внезапно чувствую себя старым пердуном, решившим поучить уму разуму подрастающее поколение.

— Мне не нужны сокурсниками, — произносит упрямо и складывает руки на груди.

Я жму плечами, мол дело твое, меня это не касается.

— И что, по-твоему, мне нужно было сделать, чтобы добиться твоего расположения?

Самый очевидный ответ: не идиотничать. Но его я не озвучиваю, вместо этого лениво предлагаю:

— Заинтриговать. Распалить желание…

— С каким из этих пунктов я не справилась?

С усмешкой качаю головой и снова салютую Лере стаканом. Пять за наглость, Ёжик.

Справилась. На все сто. Интриги теперь хоть отбавляй. Только о ней и думаю днями напролет, а насчет желания… Хорошо, что футболка длинная, иначе мой стояк был бы виден за километр.

Мне никак не удается просчитать ее до конца. Она то маленькая и беззащитная, а то безрассудно смелая и непростительно честная. А еще глупая, потому что не понимает: тигра нельзя бесконечно дергать за усы.

Я пока держусь, мой внутренний стоп-кран скрипит, но справляется. Надолго ли?

Хер знает. Я просто нутром чую, что с ней будут одни проблемы. Не получится просто переспать и забыть. Затянет, потом хер выберешься. Неправильная, не подходит ни по одной позиции. Этим и цепляет. Тем, что выбивается из привычной колеи, заставляет чувствовать что-то новое.

Как наркота. Сначала интересно и в кайф, а потом ломка начинается.

— На твоем месте, я бы книги умные почитал, на тренинги походил, — подкидываю заведомо проигрышные варианты. Ей не поможет ничего. Потому что порода такая.

Наглая и громкая. Железный дровосек в юбке.

— Демид… — выдыхает она и замолкает. Ее взгляд мечется по моему лицу, губы дрожат. — Ты так и будешь полоскать мне мозги, или все-таки поцелуешь?

…Надо записать «ежи не поддаются дрессировке».

Одна обиженная фраза и вся воспитательная работа псу под хвост. Она ни черта не поняла! И не поймет.

— Мама-то ругать не будет?

Мне насрать, что там с ее мамой, просто даю последний шанс отступить.

Соплячка недовольно дует губы и чопорно выдает.

— Она думает, что я у подруги. На всю ночь.

Эти слова пульсируют сначала в висках, потом на кончике пальцев, потом в животе.

На всю ночь… Моя… И я знаю, что хочу с ней сделать, и как…

Вознесенская не замечает демонов в моих глазах, облизывает губы, и сама тянется ко мне. Неуверенно, робко касается пальцами моих скул. Я чувствую, как сворачивается кровь в жилах и тяжёлым комом падает вниз живота, в пах. Член аж ломит от желания оказаться в ней. А она дура не понимает насколько я близок к черте, прижимается ко мне так, что чувствую сквозь платье маленькие твердые, как вишенки соски

…К черту дрессировку. И стоп-кран тоже к черту. И ломку переживу.

Я отпускаю самоконтроль, и рывком притягиваю рыжую к себе. Она испуганно охает и тут же идет на попятный, пытаясь отстраниться. Тонкие руки упираются мне в грудь, но я легко сминаю жалкое сопротивление, лишая ее возможности ускользнуть.

Поздно. Раньше думать надо было. Я честно пытался держаться в рамках, пытался быть джентльменом и вправить ей мозги.

Не захотела? Ее проблемы. Я ей ничего не обещал. Ни любви, ни вечной преданности. Чистая физиология. Если ее устраивает такое отношение, что ж… не вижу смысла биться лбом в каменную стену. Пусть опыт нарабатывает. Хреновый, но зато свой.

Непослушные кудри сминаю в кулаке, вынуждая ее запрокинуть голову и подставить нежную шею. Голубая жилка в яремной впадине бешено пульсирует, попадая в унисон с моим собственным пульсом.

— Глаза открой.

Она покорно открывает. В них плещется паника, смешанная с предвкушением, черный зрачок во всю радужку, дрожащие блики от ламп и чувственная поволока.

— Только не надо меня больше проверять и воспитывать, — выдает через силу, даже сейчас умудряясь раздражать. Мне хочется взять ремень и отходить ее по круглой заднице, чтобы сидеть не могла неделю.

— Никакого воспитания, Ёжик, — большим пальцем обвожу ее губы, оттягиваю нижнюю, дурея от податливой мягкости. — Детский сад закончился.

Лерка…

Маленький, глупый Ёжик, который так отчаянно добивался моего внимания и пытался быть смелым, ровно до того момента, как мои предохранители перегорели. А после — все, нет смелости. Только испуганно распахнутые глаза и дрожь во всем теле.

Наверняка, уже пожалела, что пришла, но поздно. Не отпущу.

Она понимает это по моему взгляду, по тем электрическим разрядам, что пробегают от каждого прикосновения. Нервно хватает воздух ртом, от волнения облизывает губы.

Почему я не могу перестать смотреть на ее губы? Почему они такие? Трепетные, манящие, уверен, что сладкие, как малина. Хочется наброситься на них, смять жадным поцелуем, подчиняя своим желаниям, но я еще помню ее гордое «я вообще-то еще девственница». Девственниц ведь нельзя пугать? Нельзя ставить раком посреди коридора, даже если очень хочется? Я бы поставил, прямо здесь и сейчас. Нагнул, придавливая щекой к стене, и отодрал хорошенько, чтобы кричала, срывая голос, а потом неделю ходить не могла нормально, и при каждом шаге меня вспоминала.

Когда-нибудь я реализую эту фантазию, но не сейчас. Сейчас я гребаный джентльмен, который из последних сил пытается таковым и остаться.

Это сложно, и с каждой секундой выдержка все больше трещит по швам.

Прижимаю ее к своему телу, чувствуя, как гудит, словно натянутая струна. Руками за бедра и ближе к себе. Вдавливаю, позволяя почувствовать каменный стояк. Она вздрагивает, ерзает, пытаясь отодвинуться.

Ты сама этого хотела, девочка, наслаждайся.

Одной рукой снова зарываюсь в огненную гриву, обхватываю затылок и притягиваю к себе, второй сминаю круглую, упругую, но охрененно мягкую задницу.

Все-таки целую.

Тише, Дем, тише! Не сожри ее!

Хотя хочется. Всю, целиком от наглой рыжей макушки, заканчивая пальчиками на ногах.

Она податливая как пластилин. Растекается в моих руках, беспомощно цепляясь за плечи, неуверенно отвечает. Я почему-то думаю о том, целовалась ли она с кем-то другим? Подставляла ли так же губы? Трепетала? Тут же захлестывает пеленой иррациональной ревности, а инстинкт собственника кипятит мозги, призывая к кровавой расплате.

Я совсем с ней чокнулся. Логики — ноль, здравого смысла — ноль, выдержки?

Выдержки — минус тысяча.

Не отрываясь от губ, надвигаюсь на нее, заставляя пятиться в комнату. Я шлепаю по выключателю, убирая верхний свет, оставляю только боковые приглушенные светильники. И не хера это не романтика, а компромисс. Моя уступка ее стыдливости.

Чтобы не началось фигни типа, давай в потемках и под одеялом.

Я хочу ее видеть. Всю целиком. Каждый изгиб подтянутого тела, каждый взмах ресниц, жгучий румянец на щеках.

— Платье, — хватает только на односложные приказы. — Снимай.

С трудом глотает, отступая на пару шагов, и медленно тянет вниз тонкие бретельки. В этом стриптизе нет наигранности и желания распалить еще больше.

Чистая робость и невинность. Концентрат, мать его, от которого срывает крышу. Я как долбанный маньяк слежу за тем, как край ткани сползает вниз, обнажая грудь, ребра, впалый трепещущий живот, идеально округлые бедра, убийственно сочетающиеся с осиной талией.

Кровь с молоком.

Я кручу пальцем, и она медленно поворачивается вокруг своей оси, позволяя себя рассматривать со всех сторон.

На ней ничего кроме белоснежных гладких трусов.

— Снимай.

Ее трясет. Руки ходят ходуном, когда подцепляет резинку и тянет вниз, неуклюже переступая с ноги на ногу.

Я могу все сделать сам — раздеть, уложить, заставить расслабиться и обо всем забыть, но вместо этого мучаю ее, вынуждая краснеть и подчиняться, задыхаться от стыда. Мне хочется видеть ее робость. Она как наркотик. Дикая смесь невинности и похоти, застилающей темный взгляд.

— Ложись.

Лера бросает отчаянный взгляд на диван и медленно опускается на его край.

Потом отползает к стенке, помогая себе локтями и пятками.

Не изящная. Ни черта. И я кайфую от того. Осточертели кошачьи прогнутые спины и отклянченные задницы. Да, она все это будет делать. Позже, по щелчку. Потому что слеплю из нее то, что захочу, а пока пусть вот так: неуклюже, по-настоящему.

Она ложится на спину, как солдатик, плотно сведя ноги и вытянув руки вдоль тела, и у меня на миг возникает желание, заставить ее себя ласкать, прикасаться к себе. Придавливаю его, потому что она не готова. И так на грани. Едва дышит. Глаза огромные, как у олененка, настороженно следят за каждым моим движением.

Я избавляюсь от футболки. От брюк. Вознесенская жмурится, когда следом за одеждой в кучу барахла отправляются боксеры.

— Смотри на меня.

Прежде чем распахнуть глаза, на миг жмурится еще сильнее, потом смотрит.

Сначала в глаза, затем спускается ниже, медленно, будто через силу скользит по груди, по животу, потом зависает, уткнувшись взглядом в пах. Смотри, привыкай. Я отучу тебя краснеть.

Отрывисто облизывает пересохшие губы, и мне хочется ощутить их на своем теле. Член пульсирует от нетерпения, и приходится в сотый раз напомнить себе, что торопиться нельзя.

Я опускаюсь рядом с ней на диван и взявшись за тонкие щиколотки, заставляю ее развести ноги.

— Демид! — пытается протестовать, но под моим взглядом затыкается и позволяет продолжать. Я веду ладонями по гладким подтянутым ногам, дурея от шелковой кожи, и ощущения того, как дрожит от моих прикосновений.

Меня самого уже потряхивает, как сопливого пацана, который первый раз добрался до женского тела. Сдавливаю ее бедра, не отрывая взгляда от сосредоточения ее женственности. Гладенькая, только на лобке узкая полоска рыжих волос. Провожу по ней пальцем, спускаясь ниже к аккуратным, чуть приоткрытым складкам, блестящим от ее соков. Непростительно мокрая и горячая.

Яйца поджимаются, становясь просто каменными. Надо сбавлять обороты, иначе с такими темпами я кончу на подходе.

Она тушуется под моим безумным взглядом и попыталась прикрыться.

— Нет, — останавливаю ее руку и отвожу в сторону, — я хочу посмотреть на тебя.

Лера еле дышит. С хрипами, жадно хватает воздух и тихо вскрикивает, когда прикасаюсь к ней губами. Там.

— Демид, — голос испуганно обрывается.

Бежать бесполезно, Ёжик, теперь ты моя.

Ее страх такой вкусный, что я готов выпить его до дна.

Она все еще напряжена, неподатлива и вздрагивает от каждого моего прикосновения, а я готов урчать и вылизывать ее, как дикий зверь.

Языком, пальцами, губами довожу ее до такого состояния, когда перестает контролировать свое тело и выгибается навстречу, сминая пальцами простыню. Ловлю тот момент, когда ее скручивает от удовольствия, удерживаю на месте, не позволяя сдвинуться, и довожу до самого края. Лера цепляется за мои руки, стонет, запрокинув голову назад, теряя связь с реальностью.

Я этого и добивался. Подминаю ее под себя разнеженное тело, удерживая за подбородок целую, позволяя ей почувствовать свой собственный вкус, и рукой направляя член, медленно вхожу. Она испуганно распахивает глазищи, в которых все еще плещутся отголоски первого оргазма, и охает, а я останавливаюсь, позволяя к себе привыкнуть, а заодно пытаясь охладить свой пыл. Внутри так тесно и горячо, что едва держусь.

— Больно, — выдыхает мне в губы и пытается оттолкнуть.

— Уже поздно останавливаться, — начинаю двигаться, любуясь ее раскрасневшимися щеками. — Первый раз терпи. Потом сама с ума сходить будешь.

А заодно и я с тобой.

Хотя я уже сошел.

Я больше не девочка.

Эта мысль — первое, что врывается в мои мысли, когда просыпаюсь. Сердце бьется под ребрами, пытаясь проломить дыру между ребер, в голове звенит. Тело измученное, разбитое. Взрослое.

Свожу ноги, сжимаю их, чувствуя неприятное напряжение. Низ живот болит, саднит. Непривычные ощущения. Но мне нравятся. Я чувствую себя соблазнительной и желанной.

Несмотря на смущение, хочу смеяться, поддавшись волне какого-то бесконтрольного, немного нервного счастья.

На часах пять утра, но сна ни в одном глазу. Меня трясёт, буквально подкидывая на подушках. Штормит от эмоций и собственных ощущений. Я все еще в шоке от того, что произошло этой ночью. Не верю сама себе.

— Заканчивай возиться, — раздается сонный голос Барханова. — Спи.

— Не могу, — поворачиваюсь на бок, к нему лицом и зависаю на точеном мужском профиле.

Демид лежит на животе, закрыв глаза, подсунув одну руку под подушку. На щеках едва заметная утренняя щетина. Такой красивый. Мужественный. Породистый.

Я рада, что это был именно он. Никого другого на его месте даже представить не могу. И не хочу. Он единственный, рядом с кем у меня внутри все сжимается и дрожит.

Рассматриваю его, борясь с соблазном прикоснуться. Демид чувствует это, хмурится и наконец ворчит:

— Ты будешь спать?

— Нет.

Тяжелый вздох и он открывает один глаз. Смотрит хмуро, сонно, будто решает, а не вытолкать ли меня из-под одеяла на пол.

Я все-таки не выдерживаю и прикасаюсь к его щеке. Током пробивает до самых колен, в животе будто разбивается склянка с горячим медом, а безумные мурашки несутся вниз по спине и вверх от колен, концентрируюсь между ног.

Я хочу его. Снова. Мне в диковинку откровенные прикосновения, поцелуи, ощущение наполненности и движение внутри меня. Я думать ни о чем не могу, кроме повторения.

— Демид, — шепчу, а голос срывается.

— Что? — так же шепотом передразнивает меня.

— А мы можем… это…

Черт. Я и не знала, что могу быть такой стеснительной. Настолько, что язык в задницу и слов не хватает.

Барханов чуть насмешливо наблюдает за моими потугами и не спешит облегчить мучения:

— Можем что?

— Ну ты знаешь, — снова сиплю, чувствуя, как щеки заливает румянцем.

— Понятия не имею.

Вот ведь гад! Видит же, что смущаюсь, и все равно доводит.

— Демид!

— Лер, я не люблю обезьяньи ужимки. Учись говорить прямо.

Я могу прямо. Я всегда прямо. Только… только сегодня со словами беда.

— Я хочу продолжения.

— Продолжения чего? — специально прогибает.

Не понимаю зачем и бешусь. Я же все-таки не пряники ночью печь училась, а девственности лишилась! Неужели нельзя быть чуточку более деликатным и не таким бесчувственным?!

Его взгляд — сама невозмутимость, и я понимаю, что деликатности мне от него не дождаться.

Что ж… Хочешь прямо? Будет тебе прямо!

— Трахаться хочу! — выдаю громко и с вызовом.

Барханов аж давится от неожиданности.

Участливо стучу его по спине ладошкой и добавляю:

— Как ночью. Чтобы ты сначала целовал и трогал, а потом… — эээ, как оно там правильно. Кручу пальцем пытаясь подобрать слово. — А потом насадил.

Да, пусть будет насадил. Что уж миндальничать. Я вообще Мисс Прямота, пусть наслаждается.

Демид переворачивается на спину и смеется, прикрыв лицо ладонью.

— Лерка… какая же ты…

От этого смеха узел внутри груди ослабевает. Я снова переключаюсь из режима боевой мегеры в режим маленькой смущенной девочки.

— Хватит ржать, — пихаю его в бок.

Он рывком притягивает к себе, так что распластываюсь у него на груди, и гладит по волосам, рассматривая меня, как чудо-юдо.

— Глупая. Если я тебя сейчас… насажу, ты рыдать будешь кровавыми слезами, а потом еще неделю будешь бояться без трусов остаться, — чмокает в нос. — Поверь, так будет лучше.

Он разжимает руки, и я тут же с него сползаю. Сажусь на краю дивана, накинув себе на плечи простыню. Не всю — ее край прикрывает то, что у Демида ниже пояса.

— То есть ничего такого эдакого с утра не будет?

— Я бы не отказался от глубокого минета, но думаю, пока ты к такому не готова, — снова смеется, перехватив мой изумленный взгляд на его пах. Под простыней явно намечается движение.

Минет… оооо… Щеки просто полыхают. Если я сегодня не помру от смущения, это будет просто нереальный подвиг.

— Совместный душ тоже отменяется, — невозмутимо разводит руками, — потому что джентльмен во мне слаб.

— И что теперь? — выдыхаю разочарованно и в то же время облегченно. Он прав, я пока не готова к продолжению. Ни к душу, ни к минету. Мне бы с собственным дыханием справиться.

— Ничего. Раз больше не спишь, то подъем. Я хочу кофе, — откидывает тряпку в сторону и садится так стремительно, что я даже охнуть не успеваю.

Темная полоска волос ведет взгляд от пупка вниз к вздыбленному члену. Я зависаю на нем на долю секунды перед тем, как отвернуться. Рот сам наполняется слюной, а между ног становится нестерпимо горячо. Когда-нибудь я наберусь смелости, переборю эту идиотскую робость и прикоснусь к нему. Рукой, губами, языком… Возможно даже завтра…

В этот момент чувствую себя невообразимо испорченной, и это так волнительно, остро, что сбивается дыхание.

Демид в отличие от меня стеснительностью не страдает. Абсолютно нагой неспешно проходится по комнате, демонстрируя гибкое, рельефно вылепленное тело, подбирает вещи с пола, натягивает домашние брюки и выходит из комнаты. Проводив его шальным взглядом, я со стоном падаю на подушку.

Я лежу в кровати еще минут пять, пытаясь собрать себя в кучу и отдышаться.

Адреналин зашкаливает, дурные фантазии фонтанируют, сердце вообще не в курсе, что должно биться в груди — пульсирует везде, начиная от пальцев на ногах и заканчивая натертым местом между ног.

Что творится в голове — вообще не понять. Сумбур полный. Мякиш и одновременно ураган. Я то млею, то стыжусь, то испытываю непреодолимое желание бегать по улицам и орать о том, что произошло этой ночью. Меня просто распирает.

Нужно позвонить Ксюше, Алине, Лене, Оксане и все им рассказать. А еще лучше собрать их вместе и во всех деталях поведать о том, как я наконец вступила во взрослую жизнь. И Дашку Кутузову с собой прихватить, чтобы наконец заткнулась и перестала ко мне цепляться! Она точно от зависти подохнет, когда узнает с кем я теперь.

О-о-о-о-о, предвкушаю, как вытянется ее физиономия…

— Долго валяться будешь? — оклик Демида возвращает меня из сладкого плена мстительных фантазий. — Подъем!

Какой же он все-таки зануда.

Показываю язык и с кряхтением поднимаюсь на ноги. Тело будто не мое. Ватное, непослушное, какое-то новое. Подхожу к зеркалу и кручусь перед ним, пытаясь понять, что изменилось. Визуально — ничего. Те же титьки, та же попа. Но блин… Блин!

Он их трогал. Везде. Кожа помнит эти прикосновения и отзывается мурашками.

Мне срочно надо прийти в себя.

— Я в душ, — бросаю на ходу и бегом припускаю в ванну.

Теплая вода, холодная, снова теплая, а потом ледяная. С визгом выскакиваю из душа, но зато в голове становится кристально чисто. Отпустило. Пока. Не знаю надолго ли.

Мы выходим на панорамный балкон. В руках кружка кофе, на плечах синий махровый халат Барханова, в котором я утопаю до самых пят и тайком, пока он не смотрит, нюхаю ворот, прикрывая глаза от блаженства.

Я привыкла из окон своей пятиэтажки смотреть в окна соседней пятиэтажки, а здесь весь город до самого горизонта, как на ладони. У меня захватывает дух от этого вида и снова душит радостный смех. Прячу улыбку за кружкой и чувствую себя самой счастливой девочкой на свете.

Вернее, уже не девочкой.

Демид стоит рядом со мной, опираясь локтями на перила и неспешно делает глоток кофе. Я не могу отвезти глаз от идеального профиля, темных бровей, длинных густых ресниц, прямого носа, чувственных по-мужски красивых губ. Плечи, спина, грудь, спортивные брюки, открывающие тазовые кости.

Идеал. До знакомства с ним я думала, что такие встречаются только в кино и на страницах журналов. А вот он рядом. Мне хочется запечатлеть его, чтобы иметь возможность любоваться, когда буду одна. Или похвастаться перед подружками.

Вытягиваю из кармана телефон, ловлю его в объектив камеры и снимаю.

— Удаляй фотографию, — произносит, не оборачиваясь.

— Не-а, — рассматриваю его изображение на экране. Красивый. Мужественный.

Взрослый. Девки точно от зависти окосеют, — мой телефон, что хочу то и фотографирую.

— Значит, он сейчас улетит с балкона.

Демид все так же неспешно пьет кофе, даже не смотрит на меня, но я чувствую, как становится холоднее на несколько градусов.

Он ведь сделает это, запросто.

— Смотри, какой ты тут хорошенький, — пытаюсь его растормошить, но получаю только непробиваемый взгляд.

— Я сказал нет, — роняет тоном, не приемлющим возражения, — убрала живо.

— Демид, ну что ты какой…

Снова взгляд и я затыкаюсь, будто перекручивает голосовые связки. Ему даже ничего не надо говорить. Просто взгляд. И внутри все поджимается.

Я не хочу с утра ругаться и выяснять отношения, поэтому недовольно бурчу:

— Да пожалуйста, — тыкаю на кнопки, удаляя фотографию. — Все, доволен?

Он опять молчит, все так же невозмутимо потягивая кофе.

Замороженный!

Внутри меня зреет протест и хочет сделать хоть что-нибудь наперекосяк, чтобы не думал, что он тут самый главный и может давить на меня.

Снова щелкаю камерой.

Барханов недовольно цыкает и оборачивается ко мне.

— Что? — нагло вскидываю взгляд, прекрасно зная, что нарываюсь.

— Я же сказал никаких фотографий.

Последние два слова чуть ли не по слогам, чтобы я уж наверняка поняла. Это раздражает.

— Расслабься, Барханов. Я не твой дивный лик щелкнула, а общий вид.

— Не из моих окон.

— Окна твои, рассвет общий. Не вредничай.

Он хмурится. Я упираюсь. Мне жизненно важно сохранить эту фотографию, хотя на ней ничего нет — только клочок неба, окрашенный золотыми лучами.

От волчьего взгляда хочется спрятаться, но я стою. На чистом упрямстве, потому что сердце грохочет совсем уже истерично, и совсем не там, где надо — в этот раз под коленками, которые начинают мелко трястись.

— Видишь, — разворачиваю экран к нему, — просто рассвет. Обещаю, что не буду ставить метки и подписывать адрес балкона, с которого фотографировала.

Демид мельком смотрит на него и отворачивается.

— Херней страдаешь.

Какая херня, чурбан ты бесчувственный? Это наша с тобой фотография. Наше первое утро! В этот момент его стальная приземленность просто убивает. Ну нельзя же быть таким! Хоть капелька романтики-то должна была в нем сохраниться.

— А мне нравится!

— Все. Убирай телефон, — продавливает дальше.

— Тебе говорили, что ты скучный?

— Допивай свой кофе, и я тебя развеселю, — прозвучало как-то двусмысленного и даже пошло.

— В смысле?

— Я передумал быть джентльменом. Не заслужила.

Если честно, я рассчитывала на долгое утро с Демидом, потом на интересный день и вечер. В моих фантазиях мы должны были целоваться, кушать вкусную еду, снова целоваться, гулять за руку в парке, кормить уточек и говорить друг другу глупости.

Это фантазии… В реальности все оказалось совсем не так красиво, и не так романтично. Все оказалось просто никак. Потому что где-то около десяти утра ему позвонили по работе. Потом еще раз и еще. В результате выяснилось, что работа для него важнее и вкусной еды, и уточек.

— Все, собираемся.

Мне очень не хотелось собираться. В его халате, в его доме, так близко к нему я могла думать только о всякой романтической ерунде и мечтала, чтобы эта сказка никогда не заканчивалась.

— Куда ты так торопишься? — обнимаю его, утыкаюсь носом в грудь и блаженно жмурюсь. От большой, теплый и просто охрененно пахнет, чем-то морским с нотами горечи и теплой замши. Мне кажется именно так, должен пахнуть идеальный мужчина.

— На работу, Лер, — он легко разводит мои руки и небрежно чмокает меня в нос.

— Давай, ты ее сегодня прогуляешь? — предлагаю, казалось бы, шикарный вариант, но вместо ожидаемого одобрения получаю хмурый взгляд. — Что?

— Собирайся, мне некогда.

Не обращая на меня внимания, Демид одевается, запаковывается в деловой костюм, как в броню, и превращается из мужчины, любившего меня этой ночью, в обломок айсберга.

— Живее!

Настроение как-то сразу скисает. Я чувствую себя обманутой. Мне не хочется никуда уходить и тем более не хочется расставаться с Бархановым. Я искренне не понимаю, почему он не может послать подальше работу и весь остальной мир и остаться со мной. Нам же так хорошо вместе?

Демид видимо думает иначе, потому что продолжает собираться, игнорируя мое недовольное пыхтение и взгляды.

Чтобы хоть как-то его притормозить, решаю пустить в ход тяжелую артиллерию и демонстративно скидываю с плеч уютный халат. Вот смотри, я голенькая, хорошенькая, а ты со своей работой идиотской.

Барханов застегивает ремешок часов, попутно скользит взглядом по моему телу и небрежно роняет:

— Не забудь убрать на место.

Вот зануда!

С шипением подхватываю с пола несчастный халат, с кресла — свои шмотки и убегаю в ванну. На задвижку не закрываюсь, жду что он ворвется следом, чтобы утешить несчастную меня и пообещать поскорее покончить со своими делами.

К сожалению, не врывается. Ни сразу, ни через пять минут. Полный игнор. Я даже приоткрываю дверь, чтобы послушать чем он занимается и ловлю обрывки очередного делового разговора.

Все. На сегодня я его потеряла.

Раздраженно понимаю, что могу сколько угодно сидеть тут и дуться или ходить перед ним, накручивая голой задницей — все это бесполезно, потому что он уже переключился. Мне, как и любой девочке хочется, чтобы мужчина вился вокруг, носил на руках и исполнял любые прихоти, но увы. Демид не той породы, чтобы откладывать дела ради кого-то другого.

— Ну и дурак, — бухчу себе под нос и начинаю одеваться.

Мстительно думаю о том, что пойду с девочками в кафе и буду веселиться, а он пусть сколько угодно киснет на своей работе.

Когда я выхожу из ванной, Барханов стоит в прихожей полностью собранный, подтянутый и все так же говорит по телефону. Не отрываясь от разговора, он распахивает передо мной дверь и кивком указывает на выход.

Вот и все. Тухлый финал нашей первой ночи.

Я разочарована, обижена и испытываю дикую потребность сказать какую-нибудь гадость, но Демид так занят своим собеседником, что нет возможности вклинить даже слово.

О моем существовании он вспоминает только когда останавливаемся рядом с домом. Отключает мобильник и локтем опираясь на руль оборачивается ко мне:

— Все, Лер, беги. Я позвоню, как освобожусь.

— Скоро? — маленькая глупая девочка во мне оказывается сильнее обиды. Мне невыносимо больно от одной мысли, что сейчас мы с ним расстанемся.

— Как только, так сразу, — он сдержано улыбается, а у меня сводит внутренности от желания его поцеловать.

Ничего ведь страшного не случится, если я быстренько коснусь своими губами его? Или нельзя? Когда он такой отстраненный, я уже ни в чем не уверена.

Набравшись смелости, тянусь к нему, но в этот момент проходящая мимо бабка начинает громко возмущаться.

— Понаставили тут! Нормальным людям не пройти.

Демид усмехается:

— Все, Лера, мне пора ехать. Видишь, я мешаю нормальным людям.

— Да пусть идет в… — злюсь я оттого, что поцелуй не состоялся.

Все против меня! Ну просто все!

— Следи за речью.

Тоже мне педагог нашелся.

Меня бросает из крайности в крайность. Я то хочу его обнять, то нахамить, то разреветься. И все это из-за пульсирующего болезненного комка под ребрами.

Мне просто не хочется, чтобы он уезжал!

Снова звонит телефон и Демид окончательно переключается в рабочее русло, взглядом указывая на дверь.

— Пока, — роняю расстроенно, а он в ответ лишь отрывисто кивает и поднимает палец, призывая к тишине, — позвони, не забудь!

Не уверена, что он услышал мою последнюю просьбу.

Едва успеваю выбраться из машины, как она срывается с места и уносится изо двора. Смотрю ей вслед, чувствуя, как в уголках глаз скапливается предательская влага.

Я все понимаю: дела, работа, но как же я?

Пока поднимаюсь на пятый этаж бухчу словно старая бабка. Меня раздражает все, начиная от Барханова, так бессовестно опрокинувшего меня с моими радужными фантазиями, заканчивая обшарпанным подъездом:

— Могли бы лифт сделать, ремонт и вообще убраться.

После элитной новостройки с панорамным видом на город, мой собственный дом кажется мне убогой пещерой, выдолбленной среди песчаных скал. Двери эти с деревянной филенкой, коврики разношерстные, запах тушеной капусты и чего-то горелого.

Что-то горелое, кстати, доносится из моей квартиры. Алиска снова пытается готовить, и снова у нее ни черта не выходит, кроме почерневших кирпичей. Это тоже раздражает, и впервые мне хочется, чтобы она поскорее свалила к своему ненаглядному.

Я бесшумно отпираю дверь, успеваю разуться и помыть руки, прежде чем она взъерошенная и насквозь пропахшая подгоревшим луком, вываливается с кухни:

— Где ты была? — начинает сразу с претензий.

— У Ксюши в гостях. Я же говорила.

— Прямо-таки в гостях? — сестра ломится следом за мной в комнату, а я не пускаю, встаю в дверях, преграждая путь. Мне хочется посидеть в тишине, подумать, погрустить в конце концов.

— Прямо-таки, да.

— И чем вы там занимались?

Вот привязалась!

— Сидели на балконе, ели чипсы, разговаривали. Потом смотрели сериальчики и перемывали кости одногруппникам, а утром ходили по магазинам.

— Ммм, — тянет Алиса, — а почему тогда эта твоя Ксюша с самого утра постит сообщения о том, что торчит на даче с родителями, и они заставляют ее копать грядки?

Черт…

— Или, может, ты тоже копала?

— Копала, — мрачно соглашаюсь, ругаясь на все лады. Вот Ксюша, блин. Не могла в какой-то другой день отправиться на эту дурацкую дачу.

— И синяки эти небось лопатой поставила, — хватает меня за руку, а там чуть ниже локтя отпечатана чья-то пятерня.

Дважды черт…

— Ничего не хочешь рассказать? — сестра снова делает попытку прорваться в мою комнату, но я снова не пускаю.

— Нет! — пытаюсь прикрыть дверь, но она нагло пихает ногу в прихлоп.

— Между прочим, я тебя перед мамой прикрыла! Не сказала, что обманываешь.

Я устало вздыхаю:

— Спасибо, Алис. Ты лучшая сестра на свете.

— Я знаю. Так, где ты шаталась? А главное с кем?

— Я не понимаю, какое тебе дело до того, с кем я была ночью.

— Ты не понимаешь? — она всплескивает руками, — я о тебе переживаю. Ты же дурная, встрянешь куда-нибудь.

— Сама ты дурная!

Здесь я, конечно, не права. Алиса в отличие от меня в головой всегда дружит, и, прежде чем предпринять какой-нибудь шаг все тщательно взвешивает, анализирует, раскладывает по полочкам, просчитывая возможные последствия. Зануда в общем.

— Да почему я должна встрять?

— Ты ночами пропадаешь не известно где, домой тебя привозят на дорогих машинах. Какие еще выводы могут напрашиваться?

— Ты меня за проститутку что ли держишь?! — возмущенно вскидываю брови.

— За дуру! — в тон мне отвечает сестра. — ДУ-РУ! Ты ведь с тем мужиком богатым была, да?

— Не твое дело.

— Значит с ним, — убежденно кивает она, — и как, понравилось?

Мне, конечно, хотелось похвастаться девочкам, как прошла моя первая взрослая ночь, но вот с Алисой я это обсуждать не собиралась. Она не поймет, будет только заваливать нравоучениями и причитать.

— Не твое дело.

— Чем соблазнил? Золото, бриллианты? Новый телефончик?

Краснею. Потому что ничем он меня не соблазнял. Сама напросилась. Как говориться, без мыла влезла.

— Не надо мне ничего.

— Это хорошо, — мрачно кивает сестра, — а то подарками завалит и будешь потом за них по струнке ходить.

Мне хочется сказать, что она бредит, но язык не поворачивается. Потому что Демид как раз из тех, кто прогибает под себя и натягивает эту самую струнку так, что страшно оступиться.

— Если не кинет сразу, то привяжет, как козу к батарее, и будешь у него дышать только по щелчку.

— Ха! — со мной такие фокусы не пройдут. Еще не придумали такую батарею, которая бы меня удержала.

— А учитывая, что у тебя ветер в голове, все вообще закончится быстрее, чем успеешь моргнуть.

— Алис, тебе заняться больше не чем, кроме как мне мозги делать? Иди, приготовь очередную головешку или с Витей своим погуляй. Оставь меня в покое! — все-таки захлопываю дверь и тут закрываюсь на замок.

Сестра продолжает ругаться, говорит что-то про здравый смысл, про то, что пожалею и прочую ересь. Не могу это слушать, поэтому врубаю музыку, и ее противный голос тут же тонет в басах.

Достаю телефон, плюхаюсь на кровать и открываю наш чат с подругами.

«Девочки! Срочный сбор. У меня охрененные новости» — оставляю сообщение, под которым тут же появляется вереница смайликов, и только от Ксюши прилетает унылое «я на смогу».

Они пытаются раскрутить меня на подробности, но я стойко держу оборону, не забывая при этом нагнетать любопытство фразами типа «это бомба», «вы офигеете».

Переписываюсь с ними, наверное, полчаса, а потом открываю фотографию рассвета, украденную у Барханова. Жаль, что он заставил удалить свое изображение.

Мне сейчас так хотелось его увидеть.

Прикрываю глаза, мысленно призываю его образ. Темные волосы, точеный профиль. Хищный взгляд.

Я хочу на тебя посмотреть.

Задыхаюсь и жмурюсь еще сильнее.

Рука сама опускается ниже. Сначала по груди, потом вниз по животу, потом в трусики. Там горячо и сыро. Прикасаюсь пальцами к пульсирующей точке и не могу сдержать стон. Меня ломает от желания оказаться рядом с ним, почувствовать прикосновения, запах. Услышать голос, от которого тут же наливается грудь и соски становятся острыми.

Воспоминания в голове смешиваются с фантазиями, в которых я смелая и жадная. Движения становятся быстрее. Мучаю себя, ласкаю, доводя до грани. Тело уже горит от желания получить разрядку, дыхание с сипом вырывается из груди.

Я закусываю губы, стону, выгибаясь на кровати. Представляю сильные руки, кубики пресса, косые мышцы живота, по которым взгляд спускается ниже. Кажется, я даже ощущаю вес его тела, придавливающего к постели и движения внутри.

Запретное удовольствие накатывает волнами, с каждым мгновением приближая меня в кульминации.

Сейчас, еще немного, сейчас…

— Лера! — раздается громкий стук в дверь, от которого подскакиваю как ужаленная и выдергиваю руку из трусов, — выключи на хрен свою музыку! Мне работать надо!

На меня словно ушат ледяной воды вылили. Вскакиваю с кровати, выключаю колонку и, утыкаюсь лицом в ладони. Сердце лупит так, что невозможно дышать.

По-моему, я схожу с ума.

Когда я возвращаюсь домой на улице уже темно. Дом погружен во мрак и только на первом этаже горит тусклый свет. Эльвира не спит, ждет моего возвращения, а у меня внутри все против этого. Я даже хотел снова завернуть в городскую квартиру, но посидев в машине перед подъездом, так и не поднялся, потому что это идиотизм.

Надо разгребать проблемы.

Я захожу в дом, скидываю обувь и смотрю в зеркало на свою уставшую морду.

День выдался сложным — какие-то переговоры, встречи, ошибки в договорах, а еще…

Ёжик, который решил меня довести. Она писала мне раз сто. Слала какие-то идиотские смайлики, грустные цитаты из интернета о том, как она скучает и грустит.

Потом начала клевать мозг, почему я ей не отвечаю. Вот я же нихуя не делаю весь день, только смотрю в телефон и роняю слезы умиления, в сотый раз перечитывая ее послания, а заодно передергиваю на ее светлый образ. В итоге я удостоился звания «Сухарь года» и фотографии, где она с подружками сидит в кафе.

Признаться, дернуло где-то между пупком и солнечным сплетением. Захотелось сразу узнать, где, с кем, что за подруги, сколько будут там сидеть. Сам охренел от такого всплеска. Просто почувствовал себя неандертальцем, готовым за волосы утащить самку в свое логово и прибить любого, кто посмеет приблизиться.

В очередной раз пришлось напомнить себе, что она еще мелкая, беззаботная, студентка. Та самая, которая от сессии, до сессии живет весело. И глупо от нее ждать каких-то зрелых и адекватных решений. Там сплошные эмоции, пороховая бочка и детский сад.

В общем, ума в ней мало, зато дури много, и я пока еще не понял, хорошо это или плохо. Вроде бесит своими манерами сельской продавщицы, но зато рядом с ней не скучно. Забавная. А еще только моя… Да, я тщеславный мерзавец, и хотя раньше священного трепета перед девственницами не испытывал, мне льстит сама мысль о том, что я был первым.

— Демид…

Я не услышал, как Эльвира вышла из комнаты и остановилась за моей спиной.

Ловлю ее взгляд в отражении и чувствую, как неприятно царапает под ребрами.

— Привет, — ослабляю узел на галстуке, потом и вовсе стаскиваю его через голову и бросаю на полку.

— Как прошел день? — она подступает ближе, кладет руки мне на плечи и с мягкой улыбкой тянется за поцелуем, а я вместо того, чтобы ответить инстинктивно уклоняюсь.

Досадливо цокаю языком. Все, Барханов, приехали. Дальше поезд не идет.

— Что-то случилось? — встревоженно заглядывает мне в глаза. Я вижу в них свое отражение, но не чувствую ровным счетом ничего. Штиль. Тот самый, который я так ценил в наших отношениях. Сегодня он имеет привкус пустоты.

Говорю единственное правильное в такой ситуации:

— Я беру паузу.

Она замирает, недоуменно подняв брови:

— Демид?

Наши взгляды сплетаются на несколько секунд, и ее улыбка медленно исчезает с губ. Эльвира убирает от меня руки и отступает на полшага назад:

— Что я сделала не так?

— Все так, Эль.

С ее стороны никаких косяков, это я затроил. Сожалений нет, есть легкий дискомфорт оттого, что придется разруливать проблему.

— Тогда почему?

Я молчу. Ее передергивает будто от холода, хотя дома жара.

— Должна же быть какая-то причина? Может, я слишком активно начала обустраиваться? Я хотела как лучше, думала, ты не против. Надо сбавить обороты?

Она силится понять мои мотивы, но это бесполезно. Я сам еще не до конца с ними разобрался.

— Не накручивай, — смотрю на нее исподлобья, — просто перерыв.

Мне нужно подумать. Разложить все по полкам, взять под контроль и направить в нужное русло.

— У тебя кто-то есть? — сдавленно спрашивает Эльвира, и в то же мгновение у меня перед глазами проскакивает рыжий всполох.

Смотрю на изысканную утонченную Элю, а в мысли нагло ломится беспардонный Ёжик, и сердце начинает лупить за грудиной.

Я такое ненавижу. Вся эта херня в виде многоугольников и прочих геометрических фигур не для меня. Барахтаться в таком — себя не уважать.

— Нет, — отвечаю без единой эмоции, выдерживая ее потерянный взгляд, — никого.

Рыжая не в счет. Я не с ней. Просто временный сдвиг по фазе. Я уверен, что через пару встреч она мне осточертеет своей непробиваемой простотой и способностью клевать мозги даже на расстоянии. Пока бодрит и местами даже забавно. Потому что в новинку, потому что все не так, как я привык. Но это пока.

Я ничего не могу спрогнозировать относительно Вознесенской, но однозначно воспринимаю ее как индикатор того, что с Эльвирой вышла осечка. Было бы решение верным, я бы не допустил такой санта-барбары.

— Тогда почему? — чуть подрагивающей рукой поправляет безупречно уложенные волосы.

Несмотря на волнение, держится как королева. Никаких фырканий, никакого взрыва эмоций. Идеальная. Но сегодня эта идеальность играет против нее.

— Нам нужен перерыв, — отстраненно повторяю и прохожу мимо нее в гостиную, — я должен подумать.

Она меня знает. Понимает, что значит этот холодный тон и не смеет противится.

Вместо этого кивает и спокойно уходит в спальню.

Я ловлю себя на мысли, что если бы она разоралась, влепила мне пощечину, выплеснула на меня раздражение, то у нее было бы больше шансов задержаться в моем доме.

Я не иду за ней. Стягиваю с плеч пиджак и бросаю его на новый дымчато-серый диван, который идеально подходит к шторам, но вызывает глухое раздражение.

Открываю бар, плескаю виски на дно стакана, туда же пару кубиков льда.

Невкусно. Напиток горечью оседает на языке и обжигает пищевод. Морщусь, задерживая дыхание и отставляю стакан в сторону. Не хочу.

Эльвира появляется через десять минут. Затянутая в черный брючный костюм, на шпильках, с сумочкой на тонкой цепочке через плечо. Леди, несмотря ни на что.

— Ключи оставлю на полке.

Ее голос почти не дрожит. Почти спокойна. Выдает только румянец на щеках, чуть более яркий чем обычно.

— Хорошо, — киваю и отворачиваюсь, — я тебе позвоню.

— Я буду ждать твоего звонка.

Будет. Не сомневаюсь.

Эльвира уходит, а я даже не иду ее провожать, в очередной раз подтверждая титул «Сухарь года». Только наблюдаю в окно, как она с высоко поднятой головой шагает к калитке, за которой уже поджидает желтое такси.

Не жалею, но испытываю дискомфорт. Мне действительно нужен этот сраный перерыв, чтобы привести в порядок мозги и разобраться с рыжей.

Утром в мозгах не проясняется. Все тот же туман, с которым я пока еще не решил, что делать. На одной чаше весов нормальная, спокойная жизнь с адекватной женщиной, способной поддержать в любой ситуации, на другой — геморрой по имени Лера. С ней я точно не планирую долго и счастливо. Уверен, наш предел — две недели, если протянем месяц — это уже будет нехилое достижение. Весьма сомнительное, кстати.

Я уже предвкушаю проблемы. Просто дохреллион проблем на любой вкус и цвет, но почему-то не могу с ходу от нее отказаться. Рыжая беда умудрилась пустить корни глубоко под кожу, и пока не получается ее оттуда выдрать.

Я успокаиваю себя тем, что это просто секс. Просто потребность в подзарядке. Ее свежесть, смешанная с придурью, сплетается в такой бешеный коктейль, который действует похлеще убойной дозы энергетика. Ничего особенного, просто эксперимент.

Это как в еде, когда однажды утром просыпаешься с дурацкой идеей попробовать что-то новое. И вот уже вместо привычного филе-миньон жуешь дешевую сосиску в тесте и пыхтишь от излишка специй. Один раз попробовать — можно, повторять — никогда.

Попользовать. Взять по максимуму от этого безумия, зарядиться под завязку, а потом отпустить. Даже не просто отпустить, а перевернуть страницу и забыть.

Такая у меня стратегия. По-моему разумная.

А пока придется подрабатывать воспитателем.

Первым делом отвечаю на ее сообщения, которые она прислала перед сном — ворох бессмысленной фигни, какие-то картинки, которые, наверное, должны быть забавными, немного претензий и фотографию своих коленок.

М-да, сколько шлака от одной особы.

«Совет на будущее, хочешь привлечь внимание — присылай не коленки, а то, что выше. Без трусов и в раскрытом виде».

Она отвечает моментально:

«Ты за кого меня держишь?»

За глупого ежа, на котором я конкретно подзавис.

«Заеду в час. Идем обедать. Не задерживайся».

«Я разве согласилась?»

«В час».

На этом утренняя переписка окончена. По крайней мере для меня, Лерка же продолжает сыпать посланиями, и в итоге ставлю на нашу с ней ленту режим mute.

Иначе придется ведь день дергаться от звука входящих сообщений.

Снова в голове мысль: зачем мне это надо?

Зачем-то видать надо, потому что этого обеда я действительно жду.

По пути на работу сворачиваю к одному из объектов, чтобы потом не тратить на это время. Поэтому в офис прихожу позже обычного. Прохожу через турникеты и иду к лифтам, а там меня ждет сюрприз в виде жены Артура. Худенькая, нежная малышка, с большими немного грустными глазами. Свободное платье не скрывает внушительный живот, в котором сидит моя будущая племянница.

Вероника задумчиво наблюдает за тем, как красный огонек на панели приближается к отметке первого этажа и не замечает моего появления.

— Добрый день, — я здороваюсь первым.

— Здравствуй, Демид, — она тут же подбирается.

— Ты к Артуру?

— Да, — поднимает чуть выше папку, которую сжимает в руках, — он с утра забыл… попросил привезти.

Наконец, раздается пронзительный сигнал, и створки разъезжаются, приглашая войти внутрь кабины. Кроме нас желающих прокатиться нет.

Я встаю у самой стены, а Вероника чуть впереди. Она натянута как струна, смотрит строго перед собой, будто в лифте никого кроме нее нет, непроизвольно прикасается к животу.

Я ей не нравлюсь. Даже не так. Она считает меня конченым говнюком, и это уже, наверное, никогда не изменится.

— Как Ванька? — задаю нейтральный вопрос. Я уже пару недель не видел племянника.

— Хорошо.

— Хулиганит?

— Да.

Разговор у нас с ней не получается. И уже, наверное, никогда не получится.

Один из немногих моментов, о которых я реально жалею. Ошибки делают все. И когда-то я крепко ошибся с Вероникой.

Из лифта она выходит первой, не прощаясь и не оборачиваясь, а я поднимаюсь еще на два этажа и иду к себе в кабинет.

Через час ко мне заваливается Артур, с той самой папкой, которую ему принесла беременная жена.

— Как у вас дела?

Это, пожалуй, единственные люди, чья жизнь меня действительно волнует.

— Хорошо, — брат жмет плечами и выкладывает на стол бумаги, — готовимся.

Вероника гнездуется, скупает распашонки с ползунками. Ванька со всей ответственностью рисует для сестры самолетики.

Почему-то в этот момент я ему завидую. Они прошли через такую задницу, что другим и не снилась, и все же вместе. Любят друг друга, ждут второго ребенка.

Молодцы.

— А как продвигается ваша совместная жизнь с Элей? — Артур как чувствует.

Задает вопросы, которых я бы предпочел избежать.

— Мы на паузе.

Брат удивленно поднимает брови:

— Уже надоела?

Чуть не ляпаю «да».

— Нет.

— Тогда что?

— Просто надо взять тайм аут и разобраться в себе.

— Причина? — он теперь не отстанет. Да мне если честно неохота корчить из себя партизана. Отхожу к окну и, заправив руки в карманы, смотрю на серое небо.

— Затроил.

Артур удивленно присвистывает. Уж он-то в курсе, что такой ерундой я обычно не страдаю.

— Дай угадаю, блондинка с длинными ногами, с кандидатской по экономике и разрядом по художественной гимнастике, и при этом мастерски владеющая пятью языками? Так?

Если бы…

— Вообще мимо. Студентка, третий курс. Рыжая троечница. Но ноги действительно длинные.

Артур снова присвистнул. В этот раз с интонацией «как все запущено».

— Молчи. Сам в шоке.

— Как тебя угораздило с малолеткой связаться?

— Я не знаю, — растерянно тру бровь, — просто как-то встрял, с первой секунды и пока не получается выплыть.

— Влюбился?

— Пфф, — исподлобья смотрю на брата, — идиотский вопрос.

Артура так просто не собьешь:

— Ты их всегда как класс игнорировал, а тут подхватил. Значит что-то в ней есть.

— Огонь в ней есть и дури выше крыши.

— Этим и берет?

— Слишком много вопросов, тебе не кажется?

Я не готов обсуждать Ёжика ни с кем, даже с ним. Она — мой косяк, мое безумие, делится которым не собираюсь.

— Не рычи. Я должен знать, на сколько мой брат встрял в какую-то рыжую студентку. Может ты уже готов забрать ее к себе, переписать на нее дом, ввести в совет директоров.

— Ага. Там ее и не хватало. Чтобы уж наверняка наступил пиздец всему.

— Все так плохо?

— Даже хуже.

— Тогда я не пойму, на хрен она тебе такая непутевая сдалась?

— Рядом с ней, — я пытаюсь подобрать слова, чтобы охарактеризовать глубину подступившей задницы, — рядом с ней я себя чувствую более живым что ли. Она то смешит меня, то бесит настолько, что хочется закопать. И я пока не понял, нравится мне это или нет.

— Осторожнее, Дем, на эмоции подсаживаешься. Сначала кажется игрой, потом как наркоман глотаешь и ждешь новой дозы.

Я снисходительно хлопаю его по плечу.

Уж кому-кому, а Лерке точно не грозит стать моей заветной дозой. В больших количествах она утомляет.

— Все, разъяснительная беседа проведена? Я могу дальше работать?

Артур сваливает к себе, а я пытаюсь заняться текучкой, но вместо этого мыслями то и дело возвращаюсь к Вознесенской.

Она снова испытывает мое терпение.

Я звоню — молчит. Звоню еще раз — сбрасывает. Пишу сообщения — даже не открываются. Не знаю, что опять за херня случилась в ее пустой голове, но это порядком бесит. Я не понимаю, как до нее не доходит, что такие игры — не для меня.

Хочет страдать фигней — пусть валит к своим друзьям-подругам, и пусть они там друг другу мозги делают.

«Не выйдешь через минуту, я уеду».

Это последнее сообщение. Я откладываю телефон и смотрю на часы. Время пошло.

Возможно, это как раз то, что нужно, чтобы мозги встали на место. Не выйдет — пойдет на хер, приплясывая.

Проходит тридцать семь секунд, когда на крыльцо выходит рыжая беда. Вокруг нее толкаются другие студенты. Веселые, громкие. Все смеются. Я злюсь, особенно когда вижу, как один из этих придурков притягивает ее к себе и ерошит волосы на макушке. По-дружески, да и Лерка сразу отстраняется, сердито пихая его в бок, но все равно злюсь. Меня вообще не устраивает, что она барахтается в этой разношерстной компании малолетних придурков.

Сегодня Вознесенская в светлых шортах, розовых кроссовках и широкой футболке с дурацкими принтами. Все, как всегда. Верна себе и своему дурацкому стилю.

Я раздраженно моргаю фарами, привлекая не только ее внимание, но и всех остальных. Девки сразу включают режим дешевых обольстительниц — титьки вперед, жопа назад. И все это так по-топорному, что зубы сводит. Лишнее напоминание о том, почему я никогда не связывался с малолетками.

И тем не менее именно вот из-за такой выскочки я здесь и сижу.

Она идет к машине, улыбаясь во весь рот. Не торопится. Накручивает булками. Я напоминаю себе, что незачем пялиться на ее ноги. Такие же как у всех, ничего особенного.

В теории. На практике я подмечаю чужие взгляды, прилепленные к этим самым ногам. Она нравится другим! На нее таращатся не только молодые парни, но преподы, тщательно пытаясь скрыть заинтересованные взгляды за толстыми очками. Это с одной стороны льстит, с другой — просто вымораживает. Я никогда не бесился, если смотрели вслед Эльвире. Воспринимал это как само собой разумеющее — шикарная женщина достойна внимания. А тут черт знает что творится. И самое хреновое, что я ревную. Да, именно так. Ко всем. К студентам, к преподавателям, да даже вон к тому рекламному щиту, мимо которого она идет.

Это нормально? Ни хера не нормально.

Тем временем Лера проворно заскакивает в машину и улыбается, так счастливо, будто все в порядке и нигде не накосячила.

— Привет. Можешь меня поздравить, очередная сессия сдана…

— Почему до тебя не дозвониться? Еще бы полминуты и я уехал.

Вознесенская замирает, растерянно хлопает глазами, а потом проворно открывает свою сумочку.

— У меня с телефоном беда, — достает старенький смартфон, которому место только на помойке, — он то сам кому-то звонит, то зависает, то не отображает звонки.

Она раздраженно хлопает ладошкой по экрану, на котором зависла смазанная заставка.

— Нормального нет?

— Нормальный я потеряла в клубе, — ворчит она, продолжая воевать с полудохлым гаджетом.

Я наблюдаю за ней, сканирую мотивы и, как это ни странно, не вижу корыстных.

Это не показуха, не спектакль, для того чтобы раскрутить меня на новую игрушку. Я такие фокусы за версту чую, а здесь все чисто. Просто непутевый телефон, у самой непутевой рыжей ведьмы на свете.

Она выглядит такой расстроенной, что даже не получается сердится. Как у нее это выходит?

— Ура! — совсем по-детски вопит она, и тут же поворачивает ко мне экран, — видишь, ничего от тебя нет. Ни звоночка!

Я уже понял. Завожу машину и отчаливаю от универа, а Лерка продолжает копаться в телефоне и причитать.

— Маме позвонить надо. Если она меня набирала, а я так же была недоступна — то конец. Ругать будет. Я же после клуба у нее на испытательном сроке.

Меня умиляет это ее «позвонить маме» и «испытательный срок». В этот момент настырный беспардонный еж, превращается в маленького робкого ежонка, который боится получить леща от суровой мамы ежихи.

Мне это нравится.

— Тебя не ругать, а пороть надо, — роняю, не сбавляя скорости, и рыжая хулиганка пихает меня в бок. Почему-то смешно.

— Мама! Привет! Все сессия сдана! Без троек! — бодро докладывает она, при этом сидит, вытянувшись по струнке. И руки на коленочках, как у прилежной девочки.

Я вполуха слушаю, как она болтает со своей родительницей, и заруливаю к ближайшему салону связи.

— Я сейчас.

Она только кивает, прикрыв ладошкой динамик и возвращается к разговору.

Я иду в салон один. Выбираю новый мобильник. Взгляд тянется к классическому черному, но Лерке больше подойдёт бессмысленно розовый. На нем и останавливаюсь. Консультант чуть ли не растекается от восторга, когда запрашиваю комплектацию со всеми наворотами и ворох какой-то требухи типа дополнительных чехлов, стекол, наушников и прочего.

Пусть играется… А заодно на связи всегда будет, чтобы как сегодня не сидеть у порога и не ждать ее.

Я успеваю купить телефон и вернуться с пакетом в машину, а Вознесенская все разговаривает с матерью. При моем появлении обреченно поднимает взгляд к потолку и качает головой: мол, а что я могу сделать.

Я бросаю пакет ей на колени, выезжаю с парковки и еду в обратном направлении.

Хотел по проторенной тропинке — сначала в ресторан, потом в «номера», но глядя на ее плотно сжатые колени, понимаю, что не так уж и голоден. Желание добраться до тела — гораздо сильнее. Поэтому направляюсь прямиком к себе на квартиру.

Еще минут через пять Лера заканчивает говорить и, не глядя, скидывает пакет на заднее сиденье. Она даже не поняла, что это ей.

— Она мне весь мозг вынесла, — вздыхает обреченно, — где я, что я, как я.

— Волнуется, — флегматично переключаю передачи.

— А смысл? Я уже взрослая.

Не могу сдержать ироничного взгляда.

Взрослая. Как же.

— Что не так? — тут же подбирается она.

Хочется сказать, что двадцать лет, а ума нет, но сдерживаюсь. У меня не так много времени на перерыв, и я хочу нормально потрахаться, а не тратить его на выяснение отношений.

— Пакет зря убрала. Он твой.

Удивление в ее взгляде становится практически осязаемым.

— В смысле мой? Что там?

— Не тупи. Возьми и посмотри сама.

Первый раз вижу девушку, которая не начинает сверкать радостными очами, когда речь заходит о подарке. Эта наоборот тянется за пакетом настороженно, будто боится, что там змея.

— Телефон? — почему-то шёпотом.

— Да. Меня не устраивает сегодняшний расклад. Ты всегда должна быть на связи.

Она мнется. Я вижу, что ей нравится, но не решается взять.

— Бери. Он не кусается.

— А ты? Ты кусаешься? — неожиданно серьезно спрашивает Лера.

— Как пойдет.

Она нервно сглатывает и с видимым сожалением кладет коробочку обратно в пакет.

— Прости, но я не могу это принять. Слишком дорого для меня.

Я выворачиваю руль в сторону обочины и останавливаюсь. Глушу мотор, и в пол-оборота к рыжей ведьме.

Лерка сидит, нахохлившись. Сцепила руки в замок, так что костяшки белеют, и смотрит прямо перед собой. В глазах упрямство. А еще что-то такое, что останавливает меня оттого чтобы сразу начать давить. Что-то она там себе накрутила.

— Тебе не понравился телефон? — интересуюсь устало. — Хотела другой? Не розовый, а голубенький?

— Нет, — качает головой, и коса елозит по худенькому плечу. Хочется поймать ее и намотать на руку, прямо сейчас, — он прекрасен. Просто мечта.

— Тогда в чем дело?

— Я же сказала, для меня это слишком дорого.

— Тебе не дарили подарки?

— Дарили. Цветы, шоколадки и плюшевых медведей. Никак не мобильники за сотню тысяч.

Телефон стоит дороже, но я молчу, жду, что еще она скажет.

— Мне неудобно.

— С фига ли?

Она мнется, пыхтит, пытаясь подобрать слова, потом раздраженно всплескивает руками и выдает:

— Что я тебе могу дать взамен? Волшебную писю?

Блядь.

Только не ржать. Хотя хочется.

Лерка не замечает моего состояния и продолжает ворчать:

— Получается, что я тебе обязана. Что ты как бы покупаешь меня.

Чудная.

— Это просто подарок. Их надо уметь принимать с достоинством.

Эльвира брильянты, которые стоят гораздо дороже любого телефона, принимала с видом королевы. Никакого бреда из разряда «ты меня покупаешь». Достойно, с искренней благодарностью. Ёжик так не может. Не привыкла.

Мне нравится в ней это. Местами наглая, беспардонная, но в тоже время бескорыстная. Я по привычке ищу в ее глазах звонко щелкающий калькулятор. Он всегда появляется, стоит только поблизости появиться легкомысленной особе женского пола. Но в Вознесенской этого нет. Вот хоть ты тресни, нет и все. Хотя по легкомысленности она бьет все рекорды.

Я вижу, что подарок ее реально напряг, что нет никакой алчности, прикрытой ложной скромностью. Все по-настоящему.

Один из немного моментов, когда я ее зауважал.

— Лер, не накручивай. Я занятой человек. Мое время слишком дорого стоит, чтобы тратить его впустую. Поэтому мне важно, чтобы ты была на связи.

— Я на связи, — возмущается и тут же скисает, вспомнив про свой убогий телефон, — мама обещала взять мне новый в кредит. Через пару месяцев… если не накосячу.

— Накосячишь, — киваю убежденно, про себя добавляя, что через пару месяцев мы скорее всего будем уже не вместе, — так что бери и не майся дурью.

— Не могу, — упрямо качает головой.

— Можешь, Лерочка. Можешь. Не расстраивай дядю Демида.

Она только фыркает, дескать тоже мне дядя нашелся, и отворачивается.

Где это вообще видано, чтобы мужчина упрашивал девушку принять подарок?

Который от чистого сердца, между прочим. Ну еще и из корысти, конечно. Я люблю удобство, а Вознесенская с допотопным телефоном — это не удобно, это раздражает.

— Просто пойми, Лер, что если в следующий раз я позвоню, а ты опять будешь недоступна, то я ждать не стану. Развернусь и уеду. Я не мальчик, и не пылкий юнец, готовый часами ждать под окнами прекрасную даму. Если нет. То нет. Я найду кому позвонить.

Да, это грязный шантаж, и нет, мне не стыдно.

Она тут же вспыхивает:

— Например Вобле в красном?

— Вобле?

— Да. Той самой, которая была с тобой при первой встрече.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять о ком речь.

— Воблу, как ты выразилась, зовут Эльвирой. У нее два высших образования, свой бизнес и идеальный вкус.

— Так женился бы на ней, раз она такая идеальная.

Я невольно морщусь, вспоминая, что этим и собирался заняться, но благодаря временному помешательству взял тайм-аут.

— Может и женюсь. Потому что в отличие от некоторых она всегда на связи.

Подслащать пилюлю, и вешать на уши лапшу не в моих правилах. Я ничего ей не обещал, и не собираюсь. Пусть знает. Я такой, какой есть. Ради нее меняться не стану. Так что, если хочет — пусть подстраивается.

Лера смотрит на меня, не скрывая возмущения:

— Какой же ты…

— Какой? — хмыкаю, глядя ей глаза. Жду реакции.

— Такой! — рявкает она, а потом запихивает пакет с телефон к себе в сумку, — все?

Доволен?

— Более чем, — прикасаюсь к ее пылающей румянцем щеке. Кончики пальцев обжигает мягкостью. Кайфую.

Лера замирает, перестает ворчать, а потом сдается. Прикрывает глаза, прижимаясь щекой к моей руке. Иголки убраны. Сейчас она больше похожа на ласковую кошку, чем на Ежа. Ее отзывчивость сводит с ума.

Мне хочется поцеловать ее прямо здесь, сейчас в машине, но понимаю, что тогда не смогу остановиться, а обочина проспекта совсем не то место, где хочется придаваться плотским утехам.

— Ладно, Волшебная пися, поехали. У нас еще есть время.

— Сам ты пися! — тут же возмущается она, растеряв всю свою покорность.

Мы снова выворачиваем на дорогу. Она продолжает бубнить что-то по поводу человеческой вредности, невоспитанности и неадекватности, а у меня внутри черте что творится. Давненько мне не хотелось так смеяться. Как она это делает? На пустом месте, всего парой слой выбивает меня из привычного спокойного состояния. Точно ведьма!

И я знаю, как ее наказать за непослушание.

Она без вопросов принимает тот факт, что вместо обеда мы едем ко мне домой.

Наоборот, стреляет в мою сторону шальным взглядом, от которого в штанах становится тесно, и тут же отворачивается. Краснеет.

Это чертовски красиво, и еще чертовски возбуждает.

Она все еще стесняется, не может на меня смотреть и чертовски сильно краснеет.

Я уже забыл, каково это. Мои женщины всегда взрослые, уверенные, знающие себе цену или профессионалки самого высокого уровня, а тут девчонка. Молодая, свежая, нетронутая.

Оказавшись в квартире, я теряю последние остатки выдержки.

— Иди ко мне.

Она делает первый шаг. Щеки горят, в глазах лихорадочный блеск, губы приоткрыты. Чертовски сексуальная рыжая ведьма! Пока еще не понимает этого, не осознает своей власти, сражая наповал невинностью.

— Раздевайся.

Без вопросов. Молча. Стягивает с себя шорты и светлые хлопковые трусы. Когда-нибудь я запакую ее в черное кружево, а потом порву его на хрен.

Рывком разворачиваю к себе спиной, давлю на поясницу, заставляя прогнуться, а потом и вовсе укладываю лицом на стол. Нет терпения, чтобы быть нежным.

Руку опускаю на промежность, бесцеремонно раздвигая нежные складки — они горячие и непростительно мокрые. Меня прет от того, насколько она отзывчивая и податливая, как глина, из которой можно вылепить что захочется. И я предвкушаю этот процесс, с каким-то нетерпением, азартом.

Хлопаю ее по заднице, и тут же снова придавливаю к столу, потому что она возмущенно дергается, пытаясь освободиться. Не выйдет, дорогая моя. Ты теперь принадлежишь мне.

— Демид, — Лерка стонет, когда я зажимаю, наваливаясь всем телом, одним движением входя до упора. Она охрененно узкая и горячая. Хочется сразу взять бешеный ритм, но держусь. Слишком быстро, и слишком просто. Я хочу растянуть удовольствие по максимуму. Хочу слышать ее всхлипы, стоны, и бессвязное повторение моего имени. Двигаюсь размерено, глубоко. Наполняя ее, растягивая под себя. Кайфую до красных чертей перед глазами.

Мне нравится с ней обедать, потому что каждый раз простой прием пищи превращается в приключение. То она хлебнет из чаши для мытья рук, то выковырнет устрицу так, что та улетит к ней же в декольте, то замучает официанта вопросом «а что это тут такое зелененькое».

Манер, конечно, не хватает. И это мягко сказано. Зато она компенсирует это своей энергией и эмоциями. Просто сбивает наповал. Чего только стоил тот момент, когда ей принесли десерт — воздушные шапки сливок, поверх крошек шоколадного бисквита и клубники. Она так закатывала глаза и облизывала губы, что мне пришлось заказывать себе кофе, а потом еще один, потому что не мог встать — член снизу в стол упирался.

У меня постоянно встает на ее эмоции. То она кипит, то уныло шмыгает носом, потому что «птичку жалко», то смеется настолько заливисто, что невозможно не улыбнуться в ответ. Но чаще: доводит меня до белого каления. Когда хочется послать к черту свои собственные манеры и воспитание, перегнуть ее через колено и хорошенько приложить ладонью по голой заднице. Чтобы жгло, и пятерня отпечаталась на белой коже. А потом зацеловать…

Это так свежо, в новинку, поэтому смакую каждый момент. У меня вообще такое ощущение, что кто-то крутит волшебную ручку, добавляя красок этому суровому миру, когда Вознесенская оказывается поблизости. Я чувствую себя более живым. И это замечают все вокруг. Даже Артур постоянно докапывается, как у меня дела. Ответ неизменно один. Прекрасно. Мои дела прекрасно. Вот уже две недели полнейшей эйфории и форменного помешательства. И все из-за рыжей.

Даже на работе я то и дело отвлекаюсь на мысли о ней. Ее бессмысленные сообщения, дурацкие прикольные картинки из разряда шутки за триста. Я тону в этой полноводной реке, но не делаю попыток выплыть, потому что мне все нравится. Мне нравится, как она смотрит на меня — то со щенячьим восторгом, то, как маленькая разъяренная бестия. Нравится ее отзывчивость в постели. Я леплю из нее то, что хочу, прививаю вкус к хорошему сексу и экспериментам. Лерка только охает, когда я делаю с ней что-нибудь «противозаконное», а потом смеется и провоцирует на дальнейшие подвиги.

Мой рыжий ураган, которым я никак не могу насытится. Когда-нибудь это произойдет, но пока я пью наше общение жадными глотками.

Сегодня у нас обед в крошечном, но уютном Мерлене. Об этом месте мало кто знает. У него нет рекламы и ярких вывесок, зато высокий ценник и особая атмосфера.

Не для всех.

Я, не торопясь черпаю суп, а она самозабвенно всасывает длинные спагетти. Ее губы блестят от соуса, снова наталкивая на мысли, что для них есть лучшее применение. На моем члене. Глубоко, так чтобы слезы на глазах выступили, а шелковый горячий язык порхал по стволу…

— Фто? — замирает, перехватывая мой взгляд. Потом втягивает конец макаронины и тянется за салфеткой. — Чего ты на меня так смотришь?

Я усмехаюсь:

— Тебе лучше этого не знать.

— Почему?

— Маленькая еще.

— Так! Попрошу без оскорблений. Я, между прочим, вполне себе уже совершеннолетняя личность.

— Ешь уже, личность.

С аппетитом у Леры все в порядке, поэтому она наматывает макароны на вилку и уминает их с таким кайфом, что мне даже завидно. Хотел бы я получать столько удовольствия от простых вещей.

— Ты так смотришь, будто хочешь попробовать, — протягивает вилку мне.

— Нет, спасибо.

— Ладно тебе. Никто не смотрит. Тяпни! — подначивает меня и с какого-то лысого хрена я ведусь. Съедаю эти несчастные макароны и чувствую себя редкостным идиотом. Но счастливым.

Вознесенская чопорно кивает:

— Молодец. На человека становишься похож, а не на карася замороженного.

За карася, конечно, потом получит. Она это понимает. И ей плевать. Облизывает сочные губы, прекрасно зная, что я на них залипаю. Улыбается.

Я тоже улыбаюсь. Но спустя ровно тридцать секунд сказка рушится.

Двери распахиваются и в зал входит Щеглов. Наши бизнесы не связаны, но мы регулярно пересекаемся на благотворительных вечерах и прочих сомнительных мероприятиях.

Ему около пятидесяти. Неприятный. На макушке лысина, брюки едва удерживаются на объемном животе, а еще он постоянно промакивает платком потный лоб и делает громкое «пфф».

Наши взгляды пересекаются практически сразу. Он кивает с дежурной улыбкой, а потом цепляется взглядом за огненную шевелюру. В этот момент Лерка, как назло, громко роняет вилку в тарелку. Грохоту на весь зал.

— Да чтоб тебя! — в сердцах произносит она.

Блеклые кустистые брови Щеглова тут же удивленно поднимаются кверху. Он сканирует ее, подмечая короткие драные джинсы, майку под которой явственно проглядывается белье. Все те огрехи, которых в Лерке просто не сосчитать.

Я выпрямляюсь на стуле, чувствуя, как внутри меня натягивается струна от пяток до затылка. И внезапно понимаю до ужаса нелепую и неприятную истину. Я ее стыжусь…

Она — моя отдушина, мой маленький мирок в котором я могу расслабиться и быть самим собой, но на людях мне с ней неудобно. Потому что она слишком яркая, слишком громкая, слишком неправильная.

Я поэтому и выбираю заведения не в центре, а там, где вероятность встретить кого-то из своего круга ничтожно мала. Как выяснилось мала, но не нулевая.

Аркадий Дмитриевич со своей женой устраивается чуть дальше, возле стены. Она младше его на двадцать лет, но их породы «дорогих». В темно-зеленом брючном костюме, на шпильках, с идеально гладкими, струящимися до поясницы волосами.

На фоне ее Ёжик выглядит ярким, нелепым пятном. Фланелевой заплаткой на шелковом покрывале.

Меня это неприятно царапает.

— У нас еще есть время? Давай на набережную? — предлагает она. — Мороженого поедим. Уток покормим.

Какие на хрен утки… Я уже не чувствую и долю того умиротворения, что окутывало пару минут назад.

— Нет, — получается слишком резко, и Лерка удивленно вздрагивает.

— Ты чего?

— Забыл. Надо на работу, — произношу отрывисто, испытывая дикое желание уйти и увести ее отсюда. Спрятать.

Как по заказу звонит телефон. На экране Артур, и я тут же подрываюсь с места, испытывая облегчение.

— Сейчас вернусь.

Лерка смотрит мне в спину. Я чувствую, как ее взгляд прожигает дыру между лопаток. Раздраженно передергиваю плечами и выхожу туда, где туалеты.

В голове раздрай полный.

Я не привык стесняться своего, но тут мне реально не по себе. Будто застукали за чем-то постыдным и некрасивым.

— Демид Сергеевич…

Да твою мать! Щеглов по кой-то черт поперся следом за мной. Хотя понятно зачем. Интересно ему, что за рыжая особа составляет мне компанию.

— Место встречи изменить нельзя, — усмехается он, кивая на дверь мужского туалета.

Это, наверное, была минутка юмора, но я не оценил.

— Аркадий Дмитриевич, — отвечаю в тон ему и убираю телефон в карман, — какими судьбами?

Улыбаюсь прохладно и думаю, как поскорее от него отделаться. Однако старый хрен настолько нетерпелив, что не дает мне поля для маневра и спрашивает в лоб:

— Что это у тебя за кукла в зале осталась?

— А что?

— Какая-то она, — делает рукой неопределенный жест, — ни то, ни се. Ты бы ее хоть приодел что ли, а то выглядит, как продавщица, торгующая китайским шмотьем.

А у самого глазки блестят. Потому что Ёжик не смотря на свою вульгарность и нелепую яркость цепляет. Притягивает к себе мужские взгляды.

— А вы не завидуйте, — снисходительно ухмыляюсь, хотя внутри все клокочет.

— Скажу тебе, как умудренный опытом мужчина…

Его любимая присказка. Он считает, что те двадцать лет разницы между нами дают ему право считать себе авторитетом как в бизнесе, так и в делах сердечных.

— Женщину надо выбирать не только по длине ног, но и по внутреннему содержанию.

Из его нудного бубнежа выхватываю только последнюю фразу.

— Непременно учту.

Хочу уйти, но толстый боров перегораживает путь. Ему прямо неймется. И я знаю, что это. Тупая зависть.

— Не нужна тебе такая…

У Лерки нет видимых преимуществ, сплошные недостатки. Но! Никто не смеет навязывать мне свое мнение. И срать я хотел на почтенный возраст:

— Аркадий Дмитриевич, давайте вы не будете совать свой нос в чужие дела?

В ответ на мою холодную улыбку он подбирается.

— Просто…

— Просто все. Вас это не касается, — смотрю на него в упор, заставляя нервничать, — и на будущее попрошу воздержаться от комментариев в мою сторону относительно чего бы то ни было.

— Понимаешь, сынок…

Ненавижу это снисходительное «сынок».

— Я четко выразился? Бизнес, женщины, машины. Что угодно. Вас не касается.

Его лысина потеет еще сильнее чем обычно. Он лезет в карман за платком, а я не прощаясь ухожу.

Чувствую себя придурком. Нервным и неуравновешенным. Не понимаю. Как вообще допустил этот разговор.

Поставив старого придурка на место, возвращаюсь обратно в зал. Настроение на нуле. Меня выбесил Щеглов своими наездами на Лерку, а еще больше моя собственная реакция на его слова. Мне блядь неудобно. Будто в рваных трусах в люди вышел.

Ёжик сидит за столом и лениво гоняет по тарелку шоколадную бусинку с торта.

Завидев меня, тут же вскакивает:

— На наконец-то! Я уж думала, что у тебя от местной кухни несварение началось.

Морщусь от ее беспардонности. Особенно когда идеально вышколенный официант, убирающий с соседнего стола, возмущенно вспыхивает.

В качестве моральной компенсации оставляю большие чаевые и указываю на дверь:

— На выход.

Вознесенская бросает на меня непонимающий взгляд, но напоровшись на стену холода, фыркает и идет, отчаянно накручивая булками, которые чуть ли не вываливаются из коротких джинсовых шорт.

Это заводит и в тоже время доводит до зубовного скрежета.

Полнейшая безвкусица.

Я почему-то начал забывать об этом. Перестал замечать, что она вечно одета не пойми как. Отвлекся на эмоции, которые кипели рядом с ней, а теперь словно пришел в себя, очнулся.

— Добросишь меня до универа? Мы там с девочками встречаемся.

— Подождут твои девочки, — цежу сквозь зубы, — у нас с тобой важное дело.

— Какое? — она тут же кокетливо хлопает длинными ресницами, явно рассчитывая на секс. Но сейчас не до него. Сейчас мне надо восстановить пошатнувшееся спокойствие и уверенность в том, что у меня всегда все самого высшего класса.

— В магазин едем.

— Зачем? — ей любопытно.

— Шмотки тебе нормальные купим.

Все те десять минут, которые мы едем до магазина она сосредоточенно хлопает глазами, пытаясь понять, что происходит. А когда мы останавливаемся возле стеклянных дверей с элегантной вывеской, выдает:

— Не надо.

— Надо.

— Что я маме скажу? Я и так еле убедила ее, что взяла телефон в рассрочку.

— Лер, это твои проблемы.

Запарила меня уже эта ее мама. Меня волнуют, моя собственная репутация, а не вопли чьей-то матери, которая не смогла привить дочери нормальный вкус.

— Я не буду мерить, — снова упирается Ёжик, — и ты меня не заставишь.

— Хватит! — осаживаю ее, — ты ведь не малолетняя дура и должна хоть что-то понимать! Сейчас выберем одежду, и чтобы ходила в ней, а не вот в этом вот!

Киваю на ее шорты. Впереди дыры, с которых торчат нитки и белая подкладка карманов.

— Это, между прочим, самые модные шорты этого сезона! — тут же выдает она.

Надо же в деревне бывают модные сезоны.

— Я все сказал. Идем!

Наверное, в моем взгляде проскакивает что-то совсем уж недоброе, потому что она сдается. Втягивает голову в плечи и идет за мной, как взъерошенный цыпленок.

Слышу, как что-то бормочет, но не могу разобрать ни слова. Да и похуй!

Навстречу нам выскакивают две девушки консультантки, и я каким-то диким раздражением понимаю, что они в своей простой рабочей форме — белый верх, черный низ — выглядят в миллион раз достойнее чем Лерка.

— Чем можем вам помочь? — с профессиональной улыбкой интересуется одна из них.

— Одеть! — киваю на Вознесенскую, которая под их оценивающими взглядами тут же становится малиновой.

— Да не надо…

— Цыц!

Обиженно надувает губы и отступает в сторону, в то время как консультантки с проворством барракуд наступают на нее, буквально загоняя в примерочную.

— Сейчас все будет по высшему разряду.

— Действуйте, — я плюхаюсь на кожаный диван и достаю телефон. Раз в офис я вовремя не попаду, то хоть так поработаю.

Я отправляю письма, правлю документы, звоню, время от времени отвлекаясь на перфоманс. Шторки отодвигаются, мне показывают наряженную Леру, я киваю, ее загоняют обратно, и пытки продолжаются.

Проходит час нескончаемых примерок, и рыжая, осознавшая, что деваться ей некуда, уже совсем не похожа на жизнерадостного Ёжика. Она угрюмо демонстрирует мне очередной прикид.

— Не идет. Снимай.

Скрипит зубами, ныряет обратно в кабинку в сердцах задергивая шторку. Девушки смотрят на меня, ожидая дальнейших распоряжений. Я киваю:

— Продолжайте.

Ничего потерпит. Пора прощаться с образом колхозницы.

— Девочки! Сегодня гуляем! — ожидая реакции, Алинка переводит сиящий взгляд на каждую из нас, — в клубе новая программа. Девочкам вход бесплатно. А если с флайером, то еще и коктейльчик можно на халяву отхватить.

— Где только эти флайеры взять, — Ксюха, как всегда, ворчит. Она наша душнила компании. Вечно найдет повод для недовольства.

Алина открывает сумочку, долго копается там, а потом:

— Та-дам! — пять ярких листовок веером падают на стол, — ну? Кто молодец!

— Ты! — вопим мы дружным хором и наперегонки хватаем флайеры. Мне достается красный с парнем в неоновых очках.

Чувствую, вечер сегодня будет шикарным. Поболтаем, вкусненького попробуем, потанцуем. У меня как раз новая майка с пайетками. Буду светится, как новогодняя елка.

— В честь этого знаменательного события предлагаю прямо сейчас прошвырнуться по магазинам.

Все поддерживают эту идею. Кроме меня:

— Простите девочки, но у меня другие планы.

— Отставить планы. Вперед за трусиками-бусиками!

— Без меня.

— Так! Вознесенская! Я для чего флайеры эти доставала? Правильно для хорошего настроения. А хорошее настроение с чего начинается? Правильно, с коллективного похода по магазинчикам!

— Отстань ты от нее, — влезает Оксана, — видишь морда какая предвкушающая.

Точно к своему мужику собирается.

— Точно-точно! Сейчас нашу Лерочку зажмут и отутюжат по полной программе.

— А вы не завидуйте, — показываю им язык.

— Да чему завидовать? Он же старый. С него песок, наверное, сыпется и суставы скрипят по время секса. Скрип-скрип…

— Скрип-скрип-скрип-скрип, — тут же подхватывают остальные пошлячки.

На самом деле они действительно завидуют. Потому что и дня не проходит, чтобы кто-нибудь из них не интересовался как у нас, что у нас. Когда я что-то рассказываю про Барханова, они слушают с открытыми ртами, а если уж он заезжает за мной, то асфальт залит розовыми восхищенными слюнями.

Их зависть, если честно, греет душу. Я чувствую себя королевой. На ступеньку выше остальных. Глупо, наверное, но это так.

— Ну вас, — поднимаюсь из-за стола, — все. Я побежала. До вечера.

Они еще что-то булькают мне вслед, но я уже не слушаю, потому что пишет Демид.

«Выходи. Я подъехал».

И у меня тут же в попе загорается фитиль, я готова бежать к нему сломя голову.

Но потом вспоминаю, что девушка я теперь солидная. В летнем брючном костюме и на шпильках не пристало носиться, выпучив глаза. Просто иду, чуть ускорив шаг.

— Чудесно выглядишь, — он встречает меня сдержанным комплиментом. Демид вообще не из тех, кто много болтает, и порой мне не хватает непринужденной беседы. Чтобы не контролировать каждое слово, не вымерять, не бояться показаться смешной или глупой.

Его похвала действует на меня, как валерьянка на кошку. Хочется мурлыкать и тереться об него щекой.

— Куда мы едем?

Его взгляд падает на аккуратное декольте. По мне, так оно скучновато, видно только верх впадинки между грудями, но ему нравится. И это заводит.

— Ко мне.

Он набрасывается на меня, едва мы переступаем порог его квартиры. Прямо возле двери. Целует, мгновенно переключая меня в режим текущей самки, готовой на все ради прикосновений самца.

Не замечаю, как мы добираемся до дивана. По дороге теряю остатки одежды и здравого смысла.

Я улетаю. Тело будто не принадлежит мне. Плавится, сгорает дотла и тут же воскресает в его руках. Я чувствую, как член скользит внутри меня, наполняя, забирая волю и даря взамен неземное удовольствие. Подсела на него настолько, что думать ни о чем другом не могу. Все мысли только об этом. Мне хочется стонать еще громче, кричать.

Льну к нему и в порыве страсти впиваюсь когтями в загорелые плечи. Мне кажется это дико сексуальным, по-животному притягательным.

Хочу исполосовать его, оставив следы, заклеймить. Чтобы за сотню километров было видно, что это мой мужчина. Мой!

Впиваюсь еще сильнее и в тот же момент прилетает:

— Заканчивай с это херней, — стряхивает мои руки с плеч.

Иллюзия первобытной связи, волшебства рассыпается на осколки от его жесткого тона. Меня будто в прорубь холодную макнули. Неловко убираю руки. Не знаю куда теперь их девать. Запал пропал и это был первый раз, когда я так и не достигла вершины.

Мне до слез обидно, что он вот так, одной фразой обломал мой настрой, обесценил. Понимаю, что глупо обижаться, но все равно печет в груди. Мог же просто сказать «не надо, пожалуйста».

Я старательно делаю вид, что все в порядке и Демид не замечает моего состояния. А может, просто не хочет замечать. Сразу после того, как он падает на подушку рядом со мной, у него начинает трезвонить телефон.

Я уже почти привыкла, что всегда, везде, где бы мы ни были, и чем бы ни занимались, ему могут позвонить, и он ответит. Он вскакивает, а я продолжаю лежать, стеклянным взглядом уставившись в потолок. Сердце гремит, как ненормальное.

Мне хочется чего-нибудь, что поможет поднять настроение. Какой-нибудь поддержки. Поэтому сама звоню Алине:

— Как там ваш шопинг?

— Прекрасно, Вознесенская, — фыркает она, — вещей не купили, потому что выяснилось, что ни у кого нет денег. Зато обожрались мороженым.

Я слышу в трубке их дружный смех и завидую. Мне тоже хочется смеяться:

— Эй! Без меня и мороженое? Это нечестно, — улыбаюсь сквозь горечь.

— Сама виновата. Променяла нас на скрипуна своего ненаглядного. Так что не видать тебе мороженого.

— Ничего. Я вечером оторвусь, — мстительно обещаю подруге.

— Надеюсь, — она снова хохочет. — Ладно, Лерчик, нам пора. Маршрутка едет.

Она скидывает звонок. Я со вздохом откладываю телефон и снова падаю на подушки. У меня есть немного времени. Минут пятнадцать. Потом подъем и на выход.

Все строго по расписанию.

— Куда ты опять собралась? — Демид появляется на пороге комнаты. Он уже в костюме и сам завязывает себе галстук.

Я бы помогла, да не умею. Мысленно делаю пометку: научиться вязать самые красивые узлы. Чтобы как в кино, когда роскошная женщина провожает на работу шикарного мужчину. Завязывает галстук, проводит руками по плечам…

— Мы с девочками хотим сегодня в клуб сгонять, — зарываюсь пальцами в свои рыжие кудри. Хватит киснуть. Больше шухера, больше движения! Я девочка огонь.

Бодро вскакиваю на ноги и начинаю собираться. Демид тем временем смотрит на меня не отрываясь, а потом отстраненно произносит:

— Я против.

Его тон царапает, но я еще не отошла от оргазма и не хочу ссориться:

— У-у-у, большой серьезный папочка решил включить ворчуна, — подмазываюсь к нему, но бесполезно.

Взгляд все такой же прямой, пробивающий насквозь. Я ненавижу, когда он так смотрит. Каждый раз хочется спрятаться и отступить, будто в чем-то виновата:

— Что?

— Лер, какой клуб. Тебе мало было в прошлый раз?

Он будет припоминать мне наше знакомство до конца моих дней.

— Ты опять об этом? Просто какой-то урод мне попался…

— Это не тебе урод попался, а ты уроду, — жестко обрубает он.

— Такого больше не повторится…

— Да ты что? Ветер в твоей буйной голове присмирел? Остепенился? Нет! Все такой же. Нарвалась на одного, нарвешься и на другого, потому что сама провоцируешь.

— Никого я не провоцирую.

— Все, Лер. Не обсуждается.

— В смысле? — удивленно смотрю на него. — В смысле ты не идешь, — бомбит он.

У меня внутри все закипает. Разгон до сотни за полсекунды.

— Что значит не иду? Еще как иду!

— Нет.

— Демид!

— Нет!

— Ты не имеешь права мне запрещать!

Шагает ко мне, нависая мрачной тенью.

— И не смотри на меня так! Я пойду. Я хочу танцевать и веселиться с девочками.

— А я потом опять буду тебя вытаскивать из задницы?

— Не надо ниоткуда меня вытаскивать. Хорошо все будет.

— Будет. Потому что этот вечер ты проведешь дома.

— Демид! — у меня слов не хватает.

— Лера, все. Если ты со мной, то будь добра адекватно реагируй на мои требования.

— По-твоему адекватно сажать меня на цепь? Привязывать, как козу к батарее?

— Пока ты со мной, ты не будешь шляться где ни попадя. Не чем заняться вечером — почитай. Посмотри сериал.

— Ты мне еще повязать предложи.

— Если тебе так хочется, то можешь вязать, — он непробиваемый. Отсекает любые мои эмоции, давил ледяной энергетикой, — можешь, записать на курсы по саморазвитию или заняться живописью.

— Какая живопись, — цежу сквозь зубы, — я нормально отдыхать хочу!

— Сильно устаешь? — вскидывает брови.

— Достаточно. И вообще, у меня каникулы!

— Делами займись, матери помоги.

Охренеть. Просто охренеть. Самое жуткое, что он ни черта не шутит. Он реально хочет, чтоб я торчала дома.

— Демид, я пойду. Нравится тебе это или нет.

Еще один шаг и я оказываюсь зажата у стены.

— Лера, — берет меня за подбородок. Сжимает жесткими пальцами так, что не отвернуться, — давай ты не будешь меня бесить. У меня сегодня вечером важная встреча, и я не хочу дергаться из-за того куда тебя опять понесло, и в какую жопу ты снова пытаешься влезть. Если так хочешь куда-то выйти — хорошо. Я предлагаю в субботу. У меня будет свободный день, и я весь в твоем распоряжении.

— Но…

— Тебя что-то не устраивает? — склоняется ниже. Чувствую его дыхание на своих губах, — если ты со мной, будь добра живи по моим правилам. Если нет, то наше общение очень быстро завершится. Я не мальчик, перед которым можно дуть губы и капризно топать ножкой. Есть требования и правила. И ты их или соблюдаешь, или… нет. Выбор за тобой.

Мне хочется его послать. Вот честно. От души. Потому что это охреневший в край альфа-самец, не понимающий, что у других может быть свое мнение, не совпадающее с его. Даже не просто не понимающий, а отсекающий эту мысль, как особо бесполезную.

Он не думает о том, что у меня может быть своя жизнь, за пределами тех скудных часов, что мы проводим вместе. Он этого не понимает. И не принимает.

Да, я хочу его послать.

И нет, я этого не делаю.

Потому что пугаюсь. До дрожи, до горьких спазмов в горле. Я пугаюсь того, что он действительно поставит точку. Пугаюсь, потому что осознаю, что встряла. По самую макушку. Это не Барханов, это зыбучие пески какие-то. Они затягивают все сильнее, и боюсь в конце просто задушат. А я даже не могу противиться. Потому что влюбилась.

Как дурочка. До розовых щенят перед глазами.

Его взгляд меняется. Становится по звериному цепким, обжигающим.

Целует. Властно. Лишая здравого смысла и воли к сопротивлению. Я не могу бороться, потому что колени становятся пластилиновыми, и в груди пульсирует обжигающая лава. Он знает это, пользуется мой слабостью чтобы прогнуть, вынудить поступить так, как нужно ему.

— Хорошая девочка, — треплет меня по щеке и отстраняется, а я с трудом справляюсь с внезапно подкатившими слезами.

Я внезапно осознаю, насколько все зыбко. Понимаю, что мы с ним на разных берегах и между нами лишь тоненький мостик, готовый оборваться в любой момент.

Если это случится Демид выплывет, а я упаду в самый глубокий водоворот и захлебнусь.

— Я позвоню тебе вечером, когда у меня все закончится, — произносит будничным тоном, будто и не ломал меня пару секунд назад, — а завтра пообедаем в одном хорошем месте.

Горечь во рту усиливается. Мое время — это его обеденные перерывы, да редкие вечера, когда он не пропадает на встречах. Ему этого хватает, а мне чертовски мало, и я до одури боюсь, что и эти крохи рано или поздно оборвутся.

Он отвозит меня домой, высаживает возле подъезда и без сожалений уезжает.

Невозможные ощущения внутри. Будто кипятка плеснули на обнаженную рану.

Мне больно. Я не понимаю почему. Мы вместе. Все хорошо.

Я просто чувствую, что это хорошо не зависит от меня. И продлится ровно столько сколько это будет нужно Барханову.

— В смысле не идешь? — возмущается Алина, — мы же договорились. Что за бред?

— У меня просто не получается. Дела, — вяло отбиваюсь от подруги, чувствуя себя глубоко несчастной. Ну почему все так через жопу? Где справедливость в этом мире?

— Вознесенская! Какие дела? Посылай их нахер и вперед. Ночь зовет.

— Не могу, — повторяю, как унылая бараниха, — мне нельзя.

Эти слова слетают с языка прежде, чем я успеваю подумать.

— В смысле нельзя? Мама не пускает? Ты опять люлей за что-то отхватила?

— Нет.

В трубке тишина, а потом подозрительный шепот.

— Ты из-за мужика своего супер-пупер-мега-крутого не идешь? Да? Он тебя не пускает?

— Он просто попросил, чтобы я осталась дома. Потому что волнуется. Помнишь того типа, который в прошлый раз меня напоил…

— Ты мне зубы не заговаривай! Он просто посадил тебя на цепь, да? Ты теперь всегда будешь делать то, что он говорит?

— Все не так…

— А как, Лер? Ты постоянно срываешься с крючка. Вспомни, когда ты последний раз с нами ходила? Только и слышно от тебя Демид то, Демид се. Можно подумать кроме него ничего вокруг не существует.

— Алин, не нагнетай. И так тошно.

— Бросай ты своего старого пердуна. Этот папик так и будет указывать, что тебе делать, куда ходить, что надевать.

Сама того не подозревая, бьет прямо в цель. Я никому не рассказывала о той позорной примерке, когда Демид приказал меня переодеть в «нормальный вещи».

Всем сказала, что сама до такого додумалась.

Снова горько во рту. Это мое привычное состояние. Яд, пропитавший меня насквозь, все чаще пробивается сквозь ту пьянящую сладость, которая захлёстывает рядом с Демидом.

— Алин, все нормально. У нас с ним просто планы на этот вечер, — вру, чтобы хоть как-то отгородиться, оправдать себя.

Она недовольно пыхтит в трубку:

— Кто так делает? Днем же договорились, что все вместе пойдем, а ты соскакиваешь в последний момент! Так подруги не делают! — возмущенно бросает трубку, а я со стоном падаю на кровать.

Теперь девочки будут думать, что я променяла их компанию на Демида. Сам Демид как всегда на своей проклятой работе. А я одна в комнате и давлюсь слезами от обиды.

Обида не проходит. Я провожу в ее душных объятиях весь день. Она то усиливается, то ослабевает, но ни на миг не исчезает полностью. Глаза на мокром месте. Мне хочется реветь, потому что жалко себя, а еще потому что не знаю, чего хочу.

К девочкам или к Демиду?

С подругами весело. С ними я молодая, свободная и безбашенная, готовая смеяться и тусить всю ночь напролет.

С ним… С ним я задыхаюсь от урагана чувств. Невыносимый, черствый, порой чудовищно циничный, но когда он смотрит на меня, когда прикасается, улыбается… Я чувствую себя рядом с ним живой.

Закрыв лицо руками, долго стою возле открытого окна. Теплый ветер играет волосами, крики детей во дворе сливаются в один сплошной гомон, вечернее небо наливается багрянцем.

Мне так одиноко, что челюсти сводит. Чтобы хоть как-то себя развлечь прогоняю сестру с кухни, когда она в очередной раз пытается приготовить какую-то жуткую горелую подошву. Она, не скрывая облегчения, сбегает к себе в комнату, а я занимаюсь ужином. Даже пирог пеку. Шарлотку. Но все время пока размешиваю тесто и режу яблоки, думаю о том, как бы здорово было приготовить это на кухне у Демида.

Ему бы наверняка понравилось.

Мне хочется к нему. Точка. Несмотря на жесткий ошейник, сдавливающий шею.

Это просто сильнее меня.

Вечером, когда за окном уже темнота, мне приходит сообщение от Демида. Я открываю его трясущимися пальцами, напрочь забывая, что надо дышать.

«Все. Мы наконец закончили. Еду домой».

«Ты слишком много работаешь!»

Хочется добавить: «и слишком мало времени проводишь со мной!!!». Но не хочу казаться пустоголовой ленивой дурочкой, поэтому сдерживаюсь.

«Нормально».

Весь ответ. Нормально. Его устраивает.

Меня нет. От этого щиплет глаза.

«Какие планы на вечер?» — кусаю трясущиеся губы. Меня почему-то колошматит, передёргивает с ног до головы, будто схватилась за провода.

«Поем и спать».

На самом деле мне хочется, чтобы он пригласил меня к себе. Я бы нашла способ улизнуть из дома. Но он не зовет. Ему удобно, что я сижу дома, а меня снова разрывает на ошметки от желания сделать хоть что-то. Хорошее, плохое, безумное.

Что угодно.

И я делаю.

Заглядываю в комнату к матери, потом к сестре. Они сладко спят, не подозревая, что у Лерочки очередной приступ идиотизма.

Я тихо собираюсь, отрезаю большой кусок пирога и кладу в одноразовый контейнер. Потом бесшумно выхожу на лестничную площадку и прикрываю за собой дверь.

Хочу сделать ему сюрприз. Иначе просто сойду с ума. Меня ломает от желания прикоснуться к нему и заглянуть в глаза. Пусть он тиран, ставящий жесткие рамки и требующий беспрекословного повиновения, но я не могу без него.

Удача явно на моей стороне и всеми силами помогает мне в моей шальной задумке. Такси приезжает через полминуты, все светофоры на нашем пути горят зеленым, консьержка разговаривает с одним из жителей и не замечает меня. Я заскакиваю в лифт, хлопаю по кнопке последнего этажа и нервно пританцовываю.

Сердце лупит за ребрами, в голове пульсирует — сейчас увижу его, сейчас увижу его.

Тело тут же становится ватным, наливается горячей патокой. Я ненормальная.

Выскакиваю из лифта и в два прыжка оказываюсь перед его дверью.

Останавливаюсь только на мгновение, чтобы пригладить буйную шевелюру, и начинаю терроризировать кнопку звонка.

На губах улыбка. Внутренности сминает от предвкушения. Сейчас. Сейчас… Или вот сейчас.

Через дверь слышу, как трель звонка разносится по квартире, но мне никто не спешит открывать. Снова звоню. Потом стучу. Эффект тот же.

«Привет. Ты дома?» — пишу ему, а у самой руки ходуном ходят.

«Где же мне еще быть».

Смотрю на запертую дверь перед собой. В душе творится не пойми что. Он мне врет! Врет!!!

«Чем занимаешься?»

«Сижу перед камином. Жую мясо, приготовленное поварихой. Думаю о том, что мне лень идти наверх».

Я прикрываю глаза и не могу сдержать стон. Дура.

Я снова забыла, что это другой уровень. Что для меня квартира в пятиэтажке — это в порядке вещей. А дня него вот эта элитная новостройка всего лишь перевалочный пункт. Не дом. Просто место, где он останавливается на ночь, если лень ехать за город. Место, куда он приводит глупых девочек.

«Ты что не спишь?» — спрашивает он.

Я ни за что не признаюсь, что стою как дворняжка под его дверями, сжимая в руках контейнер с идиотским пирогом.

«Сериальчик смотрю».

Под названием «Жизнь одной блаженной идиотки».

«Интересный?»

«Чрезвычайно!»

Что ни день, то новая серия.

«Расскажешь потом что там».

На самом деле ему не интересно. Простая вежливость, и у меня внутри снова кипит.

Почему бы не сказать: приезжай, посмотрим вместе? Почему бы хоть раз не пригласить к себе домой, а не вот в эту проходную дыру!

Проглатываю обиду. В том что я дура и фонтазерка, он не виноват. Никто не виноват.

«Спокойной ночи. Целую».

«Спокойной».

Убираю телефон в карман и досадливо крякаю. Потом достаю из контейнера румяный кусок и угрюмо его рассматриваю.

М-дяя. Сделала сюрприз. Порадовала любимого мужчину пирожком.

Достаю из контейнера румяный кусок, рассматриваю его угрюмо:

— Из-за тебя все! — встряхиваю его обиженно и с тяжелым вздохом кусаю. Сама все съем. А дома остатки подчищу и шоколадом заем. Стану толстая! Некрасивая. С трясущимися ляжками и отвисшей жопой. Так мне и надо!

Когда спускаюсь вниз, Консьержка узнает меня, но не говорит ни слова только провожает неодобрительным взглядом. Я все так же точу пирог, склоняясь над контейнером, чтобы не накрошить на блестящий, идеально чистый пол.

— Дофвидания! — шепелявлю с набитым ртом. Машу ей рукой и выхожу из подъезда.

На улице теплая ночь, где-то в кустах сердито ворчат коты, а я стою с липкими от пирога пальцами и чувствую себя несчастной.

М-дяя. Сделала сюрприз. Порадовала любимого мужчину пирожком.

Утром мое настроение лучше не становится. Я все так же глубоко несчастна.

Даже глубже, чем накануне вечером. Потому что девочки начали выставлять фотографии, и с каждой новой картинкой, я все больше убеждалась, что пропустила шикарную вечеринку.

Рассматривала счастливые, полупьяные лица подруг и злилась.

Ну какого черта, а? Почему они могут отдыхать, как им вздумается, а я нет? Разве это справедливо? Даже в носу защипало, от подкатывающих слез. Ну не честно же, не честно! Чем я хуже?

В этот момент очень хотелось написать Демиду о том, какой он гад, и что нельзя так со мной обращаться. Я девушка, а не цепная собака! Он мне не отец, чтобы ставить такие условия. Не муж, в конце концов.

Вспомнила свой ночной поход и вообще приуныла.

Пока другие развлекались, а сам Демид валялся дома перед камином, я как идиотка прыгала у него под дверью.

Боже. Как глупо. И стыдно. И обидно.

Я даже не могу смотреть на саму себя в зеркало. Зубы сводит от собственной тупости.

В довершение к ужасной ночи и унылому утру, мне звонит Демид:

— Как дела? — спрашиваю немного скованно. Мне стыдно за свою вчерашнюю выходку с пирогом, и я очень надеюсь, что дотошная консьержка не сообщила ему о мое позоре.

— Отлично все, — он явно говорит на ходу, попутно с кем-то общаясь, — ты как?

Как я? Хреново. Мне срочно нужна порция обнимашек для поднятия самооценки и клятвенных заверений, что все будет хорошо.

— С переменным успехом.

— Ну и хорошо.

Не знаю, чего хорошего Демид нашел в моем горестном вздохе, но сочувствия я так и не дождалась. Вместо этого наоборот прилетает внезапное:

— Сегодня пообедать не получится.

Я аж подскакиваю:

— Как?!

Мне нужно увидеть его! Нужно прикоснуться, почувствовать, что я не одна, что он со мной, что все это не зря.

— Важная встреча. Надо решить один вопрос, срочно.

— Почему ты не можешь решить его в рабочее время?

Он не любит претензии, но я не могу сдержаться. Мне слишком горько.

— Лер, — строго произносит он, — не задавай глупых вопросов. Вечером поужинаем.

Я не хочу вечером. Я хочу днем. Потому что до вечера еще дожить надо, а я что-то сомневаюсь, что у меня это получится.

— Но…

— Давай без но. Я позвоню, как освобожусь.

Вот и все.

Захотел подозвал, захотел отправил восвояси. Это нормально?

С горечью понимаю, что да. Нормально. Для него. Для таких как он. Богатых, уверенных в себе и вечно занятых.

Поздравляю, Лерочка. С почетным титулом удобной любовницы, которой выделяют время, когда позволяет главная жена по имени «Работа».

Тошно так. Я то готова прибить его, то хочу бросить, то готова сдохнуть от одной мысли, что его не будет рядом. Запоздало понимаю, что подсела на него по полной программе и живу этими встречами. Что уже жизни не представляю себе без этого хмурого мужчины с тяжелым взглядом.

Блин да у него даже тараканы в голове, наверняка шагают строгими шеренгами, в ногу и не сбиваясь с шага. В отличие от моих, которые кипят, бурлят и бросаются из крайности в крайность.

Зачем-то снова лезу в сеть и рассматриваю фотографии девочек. Все больше думаю о том, что надо было вчера свалить по-тихому, просто не говоря Демиду ни слова. Он все равно настолько занят, что ничего бы не заметил и не узнал.

Мне срочно нужно общение! Поэтому звоню Алине.

— Пойдем прогуляемся, — излишне бодро начинаю свою речь, — в кафешке посидим?

— Ты издеваешься? — она хрипит в трубку, — я в шесть утра только спать легла. У меня голова, как жопа. Какая кафешка?

На этом наш разговор завершился.

И вот я снова одна. Никому ненужная. Бесит. И Демид, и подружки! Все бесят!

Я быстро собираюсь и выскакиваю из дома. Плевать. Если никто не хочет со мной провести время, сама себя развлекать буду. И кафе мне будет, и кино, и все что я захочу.

Вон вообще возьму и завалюсь в тот бар, где мы однажды с Демидом обедали.

Да, там дорого, но уж кружку кофе я себе позволить могу, не совсем бомж несчастный!

Идея сходить в такое место и без Демида меня захватывает. Не знаю, что именно я хочу доказать, и главное кому, но целенаправленно двигаюсь вперед.

Я крутая! Лерка-огненная лавина! И я со всем справлюсь.

Только на пороге меня накрывает робостью. Мимо меня проходят двое мужчин в дорогих костюмах, с дорогими часами, уверенными взглядами, в которых непрестанно щелкают калькуляторы.

…Боже, куда я лезу. Надо идти в кафешку на набережной, есть мороженое и не выпендриваться. Надо. Но слабоумие и отвага, всегда были мои коньком. Поэтому упрямо сжимаю кулаки и шагаю в зал, всеми силами стараясь изобразить уверенность и не замечать пристального, сканирующего взгляда сотрудников.

Все равно выпью этот дурацкий кофе в этом дурацком баре, набитом чопорными пижонами!

Перебарываю порыв скромно сесть за первый же столик у выхода и иду дальше, к окнам. Туда, где самые хорошие места, с видом на площадь. Я достойна этого!

И тут дернул меня черт повернуть голову направо, потому то краем взгляда зацепилась за что-то красное.

Вобла! А рядом с ней Демид!

У меня аж сердце бухает вниз, пробивая до самых пяток.

Какого черта?!

Шагаю к ним, но останавливаюсь. Колени настолько пластилиновые, что мне трудно стоять, не то, что идти. В голове гремит.

Я уже подыскиваю взглядом какую-нибудь вазу. Желательно ночную. Чтобы вылить ее содержимое на голову Барханову и его спутнице. Колошматит так что не вдохнуть.

Это его неотложное дело? Это?! Пообедать со своей идеальной, на которой собирался жениться? Ради нее он меня прокатил?

Я подбираюсь и готова идти в бой, но перехватываю недоуменный взгляд от мужчины за соседним столиком. Именно он меня и останавливает от прилюдных разборок.

Он смотрит на меня так… так… как на колхозницу, которая пришла на бал со своими бидонами, и ей тут совершенно не рады.

Окидываю лихорадочным взглядом зал. Тут все такие! Все до единого. И Барханов со своей Воблой смотрится здесь очень органично, а я как бельмо на глазу.

И если сейчас устрою шоу, то меня просто с позором вышвырнут на улицу, как бродяжку. Этого моя потрепанная гордость точно не перенесёт. Поэтому кое-как включаю здравый смысл, поправляю тонкий ремешок сумочки и, резко развернувшись, выскакиваю на улицу.

Пусть подавятся своим говенным кофе.

Меня рвет и порет. Я знаю, что если сейчас дождусь Демида и открою рот, то быть катастрофе. Поэтому просто сбегаю домой.

Слова не передать, как меня выворачивает весь день. Просто наизнанку.

Перетряхивает от одной мысли, что он был с ней. Я то готова позвонить ему и послать на три веселых буквы, то трясусь от страха, что между нами все кончено. Даже малодушно надеюсь, что он снова зависнет допоздна на своей драгоценной работе и не позвонит мне. Я не хочу с ним разговаривать. Не хочу его видеть. Ничего не хочу.

Но он звонит. На удивление рано. Когда на часах еще нет и семи.

— Ты дома? — спрашивает, как ни в чем не бывало.

Меня перекручивает от его голоса. Задыхаюсь.

— Да.

— Подъеду, через пять минут выходи.

Хочется сказать, чтобы шел на хрен со своими подъездами, но вместо это сдержано произношу:

— Нет.

— В смысле?

— Нет, в смысле нет.

В трубке секундная тишина, потом обреченное:

— Что опять, Лер?

— Все супер, Барханов. Все просто супер, — я завожусь.

— Хорошо. Нет, так нет.

Звонок прерывается. Я не могу дышать. Стою посреди комнаты, хватаю воздух ртом и не могу сделать вдох. Мне чертовски больно. Кажется сейчас разорвет в клочья.

Спустя пять минут снова звонок. Я вижу его имя на экране и начинаю дрожать, как осиновый лист. Все-таки отвечаю.

— Спустилась. Живо! — требует стальным тоном.

Он еще что-то смеет требовать? У меня падает забрало. Я больше не могу молчать.

— Хорошо.

Выскакиваю из дома в чем попало. На голове дурацкий кудрявый хвост, на лице — ни грамма косметики. Запоздало понимаю, что выгляжу сейчас как невменяемая рыжая ведьма, но поворачивать назад уже поздно.

Сажусь к нему в машину. Барханов смотрит на меня, я принципиально смотрю в другую сторону, делая вид, что его нет. Пристегиваюсь. Складываю руки на коленях и упираюсь взглядом в лобовое.

Слышу, как он с досадой скрипит зубами. Злится. Обнаглевший в край котяра!

Это мне надо злиться!

Демид заводит машину и выезжает из двора. Куда-то везет меня. Я даже не спрашиваю куда. Пока не готова. От волнения пропал голос, и мне никак не хватает сил начать дурацкий разговор.

Демид решает эту проблему сам. Заруливает на пустынную парковку перед магазином и бьет по тормозам.

— Говори.

— Что?

— Какая муха тебя укусила.

Перевожу на него взгляд и тону. В его глазах и в собственных эмоциях. Они меня душат. Гремучая смесь, от которой просто сносит крышу.

— Как прошел день? Как работалось? — спрашиваю на удивление нагло. Кривлю губы в пренебрежительной усмешке, — решил свое неотложное дело?

Он не оценил ни наглости, ни ядовитого сарказма. Смотрит в упор, не моргая.

— Что не так?

От его тона я сдуваюсь, как воздушный шарик. Моя внутренняя стерва рыдает где-то на задворках, потому что до одури боится быть отвергнутой и остаться без него.

— Все отлично, — делаю попытку отвернуться, потому что больно на него смотреть, но Демид стопорит. Хватает, зарываясь пятерней в волосы на затылке, не позволяя шевельнуться.

— Лерочка, — тихо, даже вкрадчиво, — я не знаю, что за черти у тебя сейчас в голове пляшут, но не вынуждай меня силой вытряхать из тебя всю правду.

Я чувствую его пальцы на своем затылке. Горячие. От них вниз по шее бегут мурашки. Едва дыша, пытаюсь высвободиться. Не выходит.

Барханов не собирается меня отпускать. Его взгляд спивается в мои губы.

Темнеет.

— Ле-р-р-ра, — звериное рычание.

Пластилин внутри меня становится совсем мягким и податливым. Я давлюсь от обиды и в то же время дурею от его прикосновений. Оттого, как удерживает, как его большой палец описывает круги на моей коже. Просто млею.

Эти эмоциональные качели меня доведут.

— Ну? Я жду!

Я набираю полные легкие воздуха и выпаливаю:

— Я видела тебя! В обед! С твоей тощей идеальной Воблой!

Он замирает на мгновение, потом недовольно цокает языком и убирает руку.

Становится холодно. Дурман прикосновений рассыпается.

— Что? Скажешь, что я ошиблась? Не так поняла? Перепутала?

— Мы просто обедали.

— Хорошо. Значит, завтра я просто обедаю с одним знакомым. Он давно меня зазывает. Кстати, мы с ним пытались как-то начать встречаться, не срослось. Но пообедать то можно?

Глаза сидящего рядом со мной мужчины хищно прищуриваются:

— Не передергивай.

— Даже не думала, — беспечно жму плечами, — подумаешь, просто обед. Что такого, да? Мы все едим, все обедаем. Почему бы это не сделать в компании приятного человека.

— Лера…

— А-а-а-а, все ясно, — тяну с умным видом, — как в анекдоте, да? «Ты не понимаешь, это другое?» Так?

Демид скрипит зубами.

— Мы просто с ней обедали, — цедит по слогам.

— Я поняла. Ты теперь обедаешь со своей Воблой, а я иду на хрен.

Возмущаюсь, а у самой кишки сводит. Вдруг, это действительно так.

— Лер, просто заткнись и не позорься.

— То есть это я позорюсь? Я? Сама?

— Да.

В его глазах просто ноль вины. Никакого сожаления.

— Я видела вас, — обличающе тыкаю пальцем ему в грудь, — а ты мне про какой-то позор тут заливаешь.

— Что ты видела? — смотрит жестко в упор, — мы просто ели. Я не держал ее за руки, не обнимал, не лез с поцелуями, не хватал за задницу.

— Это потому, что ты — чопорный буратино, который скорее удавиться, чем проявит хоть капельку эмоций на людях! — припечатываю зло, — уж я-то знаю!

— Я сейчас выкину тебя из машины, и пойдешь домой пешком.

Просто невыносимо находиться рядом с ним. Он как бетонная стена.

Непробиваемый. И не понимает, что делает мне больно.

— Не утруждайся, сама уйду, — сжимаю ручку, что есть силы.

Правда вылезти не успеваю. Демид хватает меня за руку и дергает обратно, так что валюсь на сиденье. Тут же нажимает кнопку блокировки двери.

— Ну-ка села!

— Воблой своей командуй, — в сердцах шиплю и отпихиваю от себя его руки.

— Лера! Я сейчас тебя точно придушу.

Он разозлился. Настолько, что слетела маска спокойного упыря, выпуская наружу его демонов.

— Уймись!

— Я спокойна! Просто, блин, как гребаная скала!

Демид пытается взять себя в руки.

— Это были рабочий момент. Мы с ней обедали, потому что мне нужна ее помощь!

— Помощь? — киваю, не скрывая сарказма, — очень интересно, какую такую помощь она может тебе оказать, а я нет. Глубокий минет с заглотом?

Он с досадой качает головой и отворачивается. Зависает, глядя в боковое окно.

— Демид?!

— Ты действительно хочешь это знать?

— Да! Очень! Может тогда пойму, почему ты меня продинамил.

— Никто тебя не динамил, — он устало откидывается на сиденье, смотрит в потолок и тяжко вздыхает. По-моему, я его подзадолбала, но мне плевать.

— Рассказывай!

Не отрывая затылка от подголовника, поворачивается ко мне:

— На этой неделе важный благотворительный ужин. Все придут со спутницами. Я попросил ее составить мне компанию.

Обалдеть. У меня в голове все это не укладывается.

— То есть ты попросил ее пойти с тобой. А я тебя как спутница не устраиваю? — выдаю, обиженно звеня голосом.

Он смотрит в упор. Не моргая. Молча.

Внутри ломит и давит. Ответ и так очевиден.

Не устраиваю.

— Понятно, — сиплю, отворачиваясь к окну, чтобы не заметил, как увлажнились глаза. — Я подхожу только для того, чтобы трахать за закрытыми дверями, пока никто не видит.

— Ерунду не говори.

— Хорошо. Не буду, — киваю без единой эмоции, — отвези меня домой, пожалуйста.

Он даже не двигается. Не заводит машину. Не выполняет мою просьбу.

— Или просто разблокируй машину. Дальше справлюсь сама.

— Все, Лер, прекращай истерику, — Барханов предельно спокоен. — Это нудное мероприятие. Тебе там будет не интересно. Надо будет несколько часов стоять, улыбаться, говорить о деньгах, работе, проектах. Никакой херни, никакой импровизации. Все строго. Ты чокнешься через полчаса после начала.

— А Вобла твоя, значит, не чокнется.

— У нее свой проект, для которого она планирует найти спонсоров. Так что у нас взаимовыгодное сотрудничество. Она меня обеспечивает достойной парой, я свожу ее с нужными людьми. Все в выигрыше.

Да, все, кроме меня. Потому что меня без зазрения совести вычеркивают из категории «достойная пара».

— Я рада, что у вас такой крепкий, взаимовыгодный тандем, — не могу удержаться от сарказма, — просто душа радуется за вас.

— Я не понял, это ревность что ли?

Он не просто Замороженный. Он тугой!

— На что это, по-твоему, похоже?

Конечно ревность! Она просто душит меня, разрывает в клочья.

— На дешевую истерику, — осаживает он. — Лера, сейчас услышь меня, пожалуйста, и запомни мои слова раз и навсегда. Я не блядую. У меня нет привычки заводить пяток баб и бегать между ними высоко задрав хвост. Если я сейчас с тобой, значит с тобой. Если вдруг это изменится, то ты первая об этом узнаешь.

«И пойдешь на хрен» — заканчиваю фразу про себя.

— Поэтому заканчивай мотать нервы и себе, и мне. С Эльвирой у нас все в прошлом, а сейчас чистой воды сотрудничество.

— Тогда…

— Тебя я с собой взять не могу в любом случае. Я буду сосредоточен на делах, и у меня не будет времени на то, чтобы смотреть за тобой, чтобы ты чего не натворила ненароком.

— Почему я должна что-нибудь натворить?

— Потому что ты — это ты, Лер. В тебе огня больше, чем будет во всех собравшихся на том вечере. Ты там или разнесешь все, или устроишь дикие танцы с раздеванием. Или еще что похуже.

— Хорошего же ты обо мне мнения.

— Хорошего, Лер. Честно. Но на таких мероприятиях тебе не место.

— А если я постараюсь? — знаю, что звучу жалко, но не могу так просто отступить.

Мне до чертиков хочется пойти вместе с ним. Не потому, что интересно смотреть на чужие постные морды, а потому что хочется доказать, что я могу, что буду ничем не хуже, чем они. Чем его сушеная Вобла в красном.

— Нет, — ставит точку в нашем споре, — со мной пойдет Эльвира. Все закрыли тему.

Я к тебе приехал не для того, чтобы потратить херову тучу времени на выяснения отношений. И если ты намерена продолжать в том же духе, то я тебя точно отвезу домой.

Мне хочется домой. Хочется уйти, громко хлопнув дверью, но мне не хватает пороху. Я все еще вижу его образ в кафе, напротив Воблы. Не могу. Хочу отыграться.

Вернуть себе хоть каплю уверенности.

— Все. Я молчу.

— Вот и умница.

Я не чувствую себя умницей. Я чувствую себя слабой дешевкой, которая наступает на горло своим принципам ради того, чтобы побыть с мужиком чуточку дольше.

Самое смешное, что я верю ему относительно Воблы. У них ничего нет. Демид не из тех, кто шляется и обманывает. Не в его характере. Такие как он рубят напрямую, глядя в глаза. С ним можно не опасаться получить нож в спину, но от этого не легче.

Наоборот. Страшнее. Потому что не остается места для спасительных иллюзий.

Мы вместе только пока он этого хочет.

Я задыхаюсь от мысли, что ему все это может надоесть. Он не из тех, кто будет терпеть от любовницы бесконечный вынос мозга. Ругаю себя последними словами за то, что не могу держать язык за зубами и лишний раз не трепать ему нервы. И ненавижу себя за слабость.

Что он сделал со мной? Как умудрился настолько крепко привязать, что даже в такой ситуации я боюсь сделать резкое телодвижение и остаться без него?

Меня просто плющит всю эту неделю. Настолько, что все вокруг замечают мой неадекват. Даже мама и та говорит, что я стала похожа на истеричку. И мне нечего на это возразить. Действительно стала. Готова то бросаться на все что движется, то хлопнув дверью, прятаться в своей комнате и рыдать.

Демид! Сука ты равнодушная, ну нельзя же так! Он не понимает, не замечает того, что ломает меня. Для него все в порядке вещей, все нормально.

Подумаешь, сказал, что пойдет с другой на прием, потому что я не удовлетворяю его завышенным требования. Что такого? Это же просто деловой вечер.

Я еще дважды пыталась поговорить с ним на эту тему, убедить дать мне шанс. Я бы справилась, честно. Запихала бы всю свою дурь поглубже, рот бы себе зашила.

Что угодно, но справилась. Стояла бы, как статуя и моргала. Меня бы никто и не заметил. Но Демид даже слушать не стал.

— Я все сказал. Больше не обсуждаем эту тему.

Вот и весь его ответ.

Это просто какой-то аттракцион изощренной жестокости. Он абсолютно спокоен и уверен, в том, что все идет как надо. С равнодушной улыбкой наматывает мои нервы на кулак, словно проверяя на прочность, а я давлюсь. Настолько жалкая и убогая, что самой от себя противно.

Посылать его надо. Уходить, пока еще он полностью не прибрал меня к рукам и есть силы трепыхаться.

Но как представлю, что его рядом не будет, так выть хочется. Как я без него? Ка-а-ак?! Я же в его отсутствие дышу через раз.

Это даже не любовь, это наваждение. Безумие. Зависимость. После того, как я узнала про Эльвиру вообще не могу ни о чем другом думать. Хочу к нему, каждую секунду. Просто быть рядом. Смотреть в глаза. Чувствовать, что он со мной.

Я даже готова меняться. Лишь бы он перестал воспринимать меня как шальную дурочку, которая только и занята тем, чтобы найти неприятности на свою жопу. Меня разрывает от сожалений о том, как началось наше знакомство. Фак этот несчастный, который я сунула ему под нос, придурок в клубе. Все остальное. Куда ни глянь везде мои провалы. Я действительно недотягиваю.

Просто не его уровень. Сельская дурочка, которая даже волосы не может уложить нормально, так чтобы они не торчали во все стороны, как копна соломы.

Я хочу, чтобы он увидел меня другой. Хочу, чтобы он поверил в то, что я могу быть другой. Может тогда даст шанс стать кем-то большим, чем просто девочкой бедой от которого у него рвет крышу только за закрытыми дверями.

Я думаю об этом постоянно. Пытаюсь найти решение, способ доказать свое соответствие. В голове почти нет идей. Что я могу сделать? Взяться за ум на четвертом курсе универа, все пересдать на пятерки и вытянуть красный диплом? Он, наверное, похвалит, скажет, что я молодец… если дождется этого светлого момента.

Слишком долго.

Не могу ждать, не могу работать на какую-то призрачную перспективу. Мне нужен результат здесь и сейчас.

Может, выкинуть все свои драные джинсы и майки, от которых он вечно воротит нос? Надеть брючный костюм? Записаться на курсы японского? Что мне сделать, чтобы он увидел, что я стараюсь.

В день, когда должен был состояться это идиотское мероприятие, я вообще не находила себе места. Фантазия рисовала картинки, где он с Элей рука об руку, и все вокруг смотрят на них как на пару. Они прекрасно проведут время, он потом решит ее подвести… а может и не только. Зайдет на чашечку вечернего чая, который плавно перейдет в кружку утреннего кофе.

Ох, как больно. Аж в груди сводит от этих фантазий. Знаю, что он так не поступит. но сколько не пытаюсь отвлечься — никак. В голове только Барханов и эта проклятая встреча.

В добавок у нас снова срывается обед, потому что ему нужно подготовить какой-то отчет. Я уже просто скулю от отчаяния. У него нет на меня времени сейчас. А вечером он пойдет с другой на мероприятие. Мне кажется, что меня просто бросили в уголке до лучших времен, чтобы не путалась под ногами. Такое чувство, что наше время ускользает, как вода сквозь пальцы. Мне страшно.

Наверное. Именно эта боль и неуверенность в себе, толкают меня на безумный шаг.

Я вылетаю из дома, не обращая внимания на изумленную сестру и мать. Сейчас мне нет до них никакого дела. Бегу в салон. Не элитный, самый простой, где обычно ровняю челку и сеченые концы. В этот раз прошу выпрямить непослушные волосы и уложить их в изящную прическу, а еще сделать вечерний макияж.

Да. Я пойду на этот вечер. Сама. Без приглашения.

Пока не думаю, о том, как попаду внутрь. Не думаю о том, что буду там делать.

Как вообще вести себя в таком обществе. Просто хочу, чтобы Демид меня увидел в нормальном виде и понял, что я могу быть такой же как они.

Мастеру приходится повозиться с моими непослушными волосами. Они вьются как шальные, не хотят выпрямляться, не хотят укладываться в аккуратные локоны.

Потом меня красят. Долго и упорно. Я чуть ли не подпрыгиваю на стуле от нетерпения, уже готовая бежать на прием, чтобы всем там утереть нос.

— Готово.

Меня разворачивают на стуле лицом к зеркалу, и я даже дышать перестаю.

Потому что вижу себя новую. Шелковые, гладкие как зеркало волосы похожи на жидкий огонь. Скулы стали выше и острее, нос аккуратнее. Смоки-айс делает глаза огромными и таинственно притягательными. Губы такие, что хочется самой смотреть и смотреть.

Я красивая.

Нет, не так. Я роскошная!

Держись Демид. И Воблу свою держи, чтобы в обморок от зависти не грохнулась.

Потрошу кредитку. Потому что кроме салона красоты иду в магазин вечерних платьев.

Душа требует красное и со стразами. В нем я похожа на звезду под софитами.

Такая охрененная, что дух перехватывает. Но потом вспоминаю слова Барханова о том, что это скучный вечер для серьёзных людей. Звезда в стразах там точно будет не к месту.

Останавливаюсь на простом черном платье, длиной до колена. Из украшений — золотая цепочка на талии. Красиво, но скучно. А значит то, что надо.

Туфли тоже покупаю. В сетевом магазине, за полторы тысячи рублей. Да, это не супер бренд, а китайский чунь-ду-хвань, но на вечер хватит.

Сборы занимают предостаточно времени. Встреча уже час как идет, а я только подъезжаю к ресторану. Зато в полной боевой готовности.

Я чувствую себя роскошной пантерой. Не только потому, что красивая, но и потому что везучая. Мне удается пройти мимо охраны внизу. Я просто ликую, когда верзила на входе уважительно кивает и распахивает передо мной дверь. Он принял меня за члена их нудной тусовки. Значит могу! Значит достойна.

Пока иду через холл, не отрываю взгляда от своего отражения в гигантском зеркале. Уверенная походка, спина прямая. Красотка! Да что там красотка. Богиня! И если Барханов не дурак, и не слепой то должен это, наконец, понять.

Вечеринка для избранных проходит на последнем этаже. Мне снова удается пройти мимо охраны. Я пристраиваюсь к трем мужчинам в костюмах, старательно улыбаюсь, делая вид, что я с ними. Меня пропускают.

И вот я внутри.

Там панорамные окна и летняя площадка. Вышколенные официанты и атмосфера роскоши.

Энергетика этого места бьет наотмашь, на миг лишая уверенности в себе. Я вспоминаю о туфлях за полторы тысячи рублей, а том, что на платье нет фирменного ярлычка. Даже отступаю на шаг, испытывая жуткую потребность обхватить себя за плечи, закрыться.

Приходится мысленно отвешивать себе подзатыльник и напоминать зачем я здесь. Ради кого. Справлюсь. Даже без дорогих шмоток и блестящих булыжников в ушах.

Барханов должен увидеть, что я могу.

Расправляю плечи и уверенно шагаю вперед. Это мой вечер.

Прохожу мимо каких-то людей. Они кивают, я киваю в ответ со спокойной улыбкой, будто пришла в компанию давних знакомых. Беру с подноса бокал с шампанским.

Наверняка дорогое, но у меня не получается оценить изысканность вкуса. Потому что не могу сделать и глотка. Не лезет. Проклятые пузырьки, щиплют нос.

Использую бокал просто как атрибут, а сама ищу взглядом Демида.

Его нигде нет. Воблы тоже.

У меня начинает подниматься подозрительная паника. Куда они запропастились?

Чем они вообще занимаются?

Еле успокаиваю себя мыслью, что тут полно залов, летняя площадка, а я еще только прошлась у входа. Они где-то дальше.

Все-таки делаю глоток шампанского. Не вкусно. Мутит. Поэтому ставлю его на какой-то столик. На губах намертво прилипла улыбка. И я боюсь, что скоро она превратиться в болезненный оскал. Моя уверенность все больше похожа на тихую истерику. Я будто одна в золотом лесу. Со всех сторон звучит про какие-то проекты, деньги, встречи. Сверкают изумруды и бриллианты. Разносятся роскошные шлейфы дорогих духов.

С глаз падает пелена и я, наконец, понимаю, куда сунулась. Мне здесь не место.

Я просто студентка, которая никогда не мечтала о хорошей жизни, любит свои розовые кеды и пирожки с курагой.

У меня все еще есть шанс исчезнуть так же незаметно, как пришла, но сделав еще пару неуверенных шагов, натыкаюсь взглядом на Демида.

Он не с Эльвирой! С какой-то другой девушкой. Они стоят ко мне спиной и не замечают меня. Зато я прекрасно вижу, как его рука лежит на ее талии и большой палец описывает плавные круги. Такое простое, но интимное прикосновение.

Меня перетряхивает.

Он склоняется к ней ниже и что-то говорит на ухо, чуть ли не прикасаясь губами.

Сучка в ответ прикрывает рот ладонью и тихо смеется.

Они выглядят как настоящая пара!

Скотина!

Нервы настолько натянуты, что тормоза срывает. Я не могу больше себя контролировать и иду к нему. И мне плевать, кто что обо мне подумает. Хватит!

— Никогда не блядуешь, да? — подлетаю к ним и рывком отталкиваю от него девку.

Она испуганно оборачивается, и я вижу большой беременный живот, обтянутый струящейся тканью.

Твою мать! Он еще и папашей скоро станет?!

Он смотрит на меня со странным выражением, но я слишком зла чтобы вникать в нюансы.

— Посадил меня под замок, а сам с какой-то курицей обжимаешься? Да еще и… — указываю на живот, — ребенка ей заделал? Нормально устроился. Ничего не скажешь.

— Артур, это кто? — блеет она, переводя испуганный взгляд то на него, то на меня.

— Да, скажи кто это? — вторю ей, складывая руки на груди.

На нес смотрят, но мне плевать. Если этот охреневший в край тиран думает, что я спущу на тормозах такие выходки, то очень зря.

…Артур?

Запоздало щелкает в голове. В смысле Артур?

Он еще и с именем меня обманул?

И вдруг я понимаю, что мужик не тот. Что это какой-то другой, очень похожий.

Испуганно вытягиваюсь по струнке, совсем некультурно пялюсь на него и с каждой секундой убеждаюсь все больше, что это не мой Дем.

— Что здесь происходит? — голос за моей спиной заставляет сжаться.

Вот я молодец…

— Девушка обозналась.

Такой идиоткой я себя еще никогда не ощущала.

— Представишь? — этот второй «Демид» цепко скользит по мне взглядом, будто сканирует. Я чувствую, как щеки наливаются румянцем.

— Это мой брат, Артур, — раздраженно говорит Барханов, — и его жена Вероника. А это Валерия… и она уже уходит.

Только сейчас понимаю, что вокруг нас тишина. Затравленно озираюсь по сторонам и вижу вереницу недоумевающих взглядов, среди которых с каждым мигом все больше пренебрежительных и недовольных.

— Прошу нас извинить, — с натянутой улыбкой произносит Демид.

Берет меня под руку и ведет к выходу. Со стороны выглядит галантно, а на деле он сжимает мой локоть с такой силой, что завтра точно будут синяки.

— Мне больно, — выдыхаю чуть слышно.

— Заткнись, — не разжимая зубов цедит он и выводит меня из зала, под прицелом чужих взглядов.

— Демид…

— Заткнулась, я сказал.

Не отпускает. Даже в лифте. Если я переступаю с ноги на ногу, он сильнее сдавливает пальцы и тянет на себя. Я уже на грани того, чтобы разреветься.

— Демид!

Полосует по мне взглядом, от которого в животе все обрывается и напрочь сводит горло. Я больше ничего не могу сказать. Меня просто парализует от стыда и страха.

Мы выходим на улицу, Барханов вызывает своего водителя. И через минуту перед нами распахивает двери черный автомобиль.

Меня так трясет, что не могу забраться внутрь самостоятельно. Тогда Демид бесцеремонно подхватывает меня за задницу и буквально закидывает внутрь.

Неловко падаю на сиденье, утыкаясь носом в кожаную обивку. Проклятое узкое платье, сковывает движения, в неудобных дешевых туфлях подворачиваются ноги.

Барханов усаживается рядом, называет водителю мой адрес, а потом кивком отдает распоряжение поднять перегородку.

Я не дышу. Жду, что сейчас на меня обрушится шквал недовольства. Потому что налажала. По полной. Даже на мой собственный взгляд это был перебор. Причем такой ядреный, что стыдно вспоминать. А перед глазами, как назло, стоит удивленная физиономия второго Барханова и испуганные глаза беременной, ни в чем не виноватой девушки.

Ду-у-ура! Просто конченая!

— Демид, — произношу жалобно, когда молчание затягивается, — ну прости меня, пожалуйста. Я больше так не буду.

Вскидывает брови и удивленно оборачиваться ко мне.

— Я же не знала, что у тебя есть двойник.

Я по ходу вообще ничего про него не знаю! Просто по нулям.

— Увидела тебя… то есть не тебя… но подумала, что ты… с какой-то… Ну и понеслось…

— Тебя вообще не должно было там быть, — он холодно обрывает мои бессвязные оправдания. Чеканит по слогам, забивая последние гвозди в мою потрепанную самооценку.

— Я хотела сделать сюрприз, — у меня начинают трястись губы. Еще немного и разревусь, как сопливая школьница.

— Нахер мне такие сюрпризы сдались?

— Думала, обрадуешься…

— По-моему, я четко и не один раз повторил с кем я иду на этот вечер и для чего.

— Я просто хотела доказать тебе, что не хуже этой твоей Воблы. И что тоже могу…

Ни хрена я не могу. Доказала. Всем. И себе в том числе.

Прикрыв глаза, со стоном откидываюсь на спинку сиденье. Бьюсь затылком о мягкий подголовник. Еще раз. Меня штормит от собственных эмоций. Кажется, еще мгновение и вывернет наизнанку от всего этого. От собственной тупости.

Зачем я туда сунулась? Зачем? Ведь с самого начала было ясно, что это бредовая идея. Вспоминаю, с каким воодушевлением собиралась, как дулась от гордости рассматривая свое «роскошное» отражение в зеркале. Как думала, что мне все по плечу, что едва завидев меня Демид выкинет Воблу в окно и тут же падет к моим ногам, со словами «Лерочка, ты просто неотразима».

Снова не могу сдержать стон. Как теперь жить? С таким позором? Мне же теперь на саму себя стыдно смотреть в зеркале.

С трудом сглотнув, отворачиваюсь к окну. Сквозь мутную пелену едва сдерживаемых слез смотрю, как мимо пролетают размытые цветные огни. Машина гонит по пустынным улицам, все светофоры зеленые. Вселенная будто специально хочет, чтобы Барханов поскорее от меня отделался.

Меня убивает тишина, которая тяжелым кирпичом висит между нами. Она пугает настолько, что хочется скулить от отчаяния. Почему он ничего не говорит? Почему не ругает?

Я не выдерживаю. Порывисто оборачиваюсь к нему и с нотками подступающей истерики произношу:

— Ну давай, ори на меня. Скажи, что я дура. Что я тебя опозорила. Что тебе хочется выпороть меня за такую выходку.

— Смысл?

По глазам вижу, что считает меня безнадежной. И я не знаю, что хуже крики или вот это молчаливое разочарование.

Машина въезжает во двор и останавливается у моего подъезда. Я судорожно соображаю, что сказать, как исправить ситуацию. Как удержать его.

— Иди, — указывает на выход.

— Демид!

— Все, пошла домой. Живо! — он не так спокоен, как хочет казаться. Темные глаза опасно сверкают в полумраке автомобильного салона. — Подойдешь к окну, чтобы видел тебя.

Кажется, он просто хочет убедиться, что я под замком и больше не доставлю проблем…

— Ты поедешь обратно?

В ответ на этот вопрос он только скрипит зубами.

— Не твое дело, Лер. Иди.

Мне не хочется его отпускать вот так. Когда между нами рушатся мосты.

— Нам надо поговорить, — робко тянусь к нему. Сплетаю наши пальцы, хватаюсь за него, как за спасительную соломинку, но отклика не чувствую.

— Поговорим. Завтра, — Демид раздраженно убирает руку. — Можешь не сомневаться.

Я понимаю, что сейчас мои потуги наладить контакт бесполезны. Надо отступить, пока не сделала еще хуже. Все понимаю, но задыхаюсь от боли:

— Хорошо. До завтра.

Он ничего не отвечает, только кивком указывает на дверь.

Я выбираюсь на улицу. Ноги не держат. В голове с каждым мигом нарастает звон.

Кое-как ковыляю до подъезда, напоследок оборачиваюсь, но Барханов уже не со мной. С кем-то разговаривает по телефону.

Когда поднимаюсь к себе мое бедное сердце бьется уже где-то под коленками. Я подхожу к окну и машу Демиду рукой, но ответного взмаха не дожидаюсь. Машина просто срывается с места и вылетает из моего двора.

Боже, что же я опять натворила.

Зараза. Сказал же сидеть дома и никуда не лезть! Что блядь не понятного?

Хорошо, что я уехал. Еще немного и эта бестолочь огребла бы по полной.

Когда увидел ее на приеме сначала подумал, что словил жуткие глюки. Даже башкой тряхнул, пытаясь отогнать виденье. Но нет оно стояло на месте, сверкало рыжим огнем волос и во весь голос несло какую-то несусветную чушь.

Бедный Артур. У него такая морда в этот момент была, что просто словами не описать. Нас уже сто лет, как никто не путал. В другой ситуации я может быть и посмеялся с такого конфуза, но только не когда собрался весь свет, когда велись серьезные разговоры, когда прощупывалась почва относительно предстоящих сделок.

И тут бах! Рыжая беда. Вообще без тормозов. Зато с претензиями относительно моего мнимого блядства.

Сука, умел бы краснеть, точно бы стал как налитый помидор.

Позорище, блин.

Как она вообще умудрилась просочиться внутрь?

У меня не укладывается в голове. Ни то, что она посмела меня ослушаться, ни эта выходка безумная на глазах у десятков людей.

Мне хочется ее встряхнуть, так чтобы зубы клацнули и в голове все перетряхнулось, может тогда все там встанет на свои места и заработает как надо.

Я не мог оставить ее в зале, и не мог просто отпустить, потому что Лерка запросто наворотила бы что-нибудь еще. Поэтому утаскиваю ее, везу домой, всеми силами пытаясь приглушить в себе желание убивать.

Ее жалкий писк даже слушать не могу. Выбесила. Если сейчас начинать разбрки, то ей хана. И мне хана. Сорвусь.

Я слишком часто с ней срываюсь.

Мне еще нужно вернуться обратно и закончить пару важных разговоров. А еще надо как-то реабилитироваться в глазах окружающих.

Высаживаю нахалку возле дома, дожидаюсь пока она поднимется к себе и сваливаю от греха подальше. Мы поговорим с ней, завтра. Очень серьезно поговорим и, если она меня снова не услышит — будут проблемы. Не у меня.

Когда возвращаюсь обратно, естественно все замечают мое появление.

Вобла… тьфу, блядь… Эльвира смотрит с немым вопросом в глазах, но ничего не спрашивает.

Артур, наоборот, все своим видом показывает, что как только до меня доберется — мне пиздец, от объяснений не уйти.

Остальные… Остальные смотрят украдкой, шушукаются, перемывают кости, как бабки на лавке.

Уверен, завтра весь бомонд будет в курсе того, что у Демида Барханова есть тайная любовница, которая не в ладах со своей дурной головой.

Вот уж не думал, что когда-нибудь так встряну. Позор на старости лет.

Первым, естественно, не выдерживает брат. Дожидается, когда я отделяюсь от остальных и как прет, как ледокол. За ним тихо семенит глубоко беременная Вероника. Я скриплю зубами и отворачиваюсь. Потому что перед ней стыдно, больше, чем перед всеми остальными вместе взятыми.

— Дем, — Артур улыбается, но глаза совсем недобрые, — это что за нахрен такое было?

— Ничего, чтобы тебя касалось, — недовольно цыкаю и исподлобья смотрю на брата.

Ему пофиг на мои взгляды:

— Да ты что? Еще бы секунда я бы схлопотал по морде от этой рыжей бестии.

— Схлопотал бы.

Я даже не думаю отрицать. Лерка без тормозов вообще. Запросто могла и по морде съездить, и коленом меду ног. Уверен, не будь Вероника беременной, Вознесенская бы ее за волосы и носом об пол.

У меня аж виски ломить начинает. Жмурюсь, сжимаю пальцами переносицу и мечтаю только об одном, чтобы этот идиотский день поскорее закончился. Надоело все.

— Погоди-ка! — Артур щелкает пальцами, — это ведь та самая студенточка, про которую ты мне рассказывал? Та, из-за кого ты Эльвиру прокатил. Да?

Киваю. Та самая. Единственна и неповторимая. Которую хочется то прибить, то затрахать до полусмерти.

— Она, конечно, красивая, но Дем… это перебор. Сам понимаешь. Надеюсь…

— А мне она понравилась, — тихо сказала Вероника, поглаживая тугой живот. — Она настоящая.

Настоящая? Проблема? Ведьма? Заноза в заднице?

— И ты с ней настоящий, — добавила еще тише ее. — У тебя глаза стали…

Замолкает, словно сказала лишнего.

— Какие глаза у меня стали? — цежу сквозь зубы, — бешеные?

Вероника меня не любит. Поднимает задумчивый взгляд и абсолютно ровно произносит:

— Как у нормального живого человека. — Потом обращается к Артуру: — Я оставлю вас, ладно? Мне хочется присесть.

— Все в порядке? — брат хмуро кивает на живот.

— Да. Просто устала, — она улыбается немного грустно и идет туда, где возле стены стоят мягкие кресла.

— Что планируешь делать? — брат в отличие от своей жены не собирается оставлять меня в покое.

— Можно, я не буду думать об этом прямо сейчас?

К нам подходит сияющий Швецов:

— Ну ты блин устроил.

Этому, как всегда, весело. Ряха вот-вот треснет от улыбки.

— Я ничего не устраивал.

— Мегеру такую где отхватил?

— Где-где, — ворчу себе под нос, — в твоем клубе идиотском.

Влад трет щеку:

— Не зря, значит, покупал. Хорошее место. Завтра вот шмон устроим, чтобы паразитов выкурить и вообще супер будет.

— Шел бы ты отсюда со своими шутками. И так тошно.

Артур качает головой:

— Она же чокнутая, на всю голову. Это, наверняка, должно быть в том досье, что ты на нее собирал.

Скриплю зубами. Чокнутая — мягко сказано. И да, досье есть. Пустое. Ничем не примечательное. Обычная студентка, не уличённая ни в чем противозаконном. Кто ж знал, что там внутри херова куча пьяных чертей.

— Подставила она, конечно, тебя знатно. Такое не скоро забудут, — Влад ухмыляется и едва заметно кивает на присутствующих зале люде. — Готовься.

Мужики аккуратно, потихоньку отчаливают от своих благоверных и мелкими шажками двигаются в нашу сторону. Всем интересно. Это даже интереснее, чем финансовые сводки и обсуждения курса валют.

Любовницы — наше все. Только у кого-то они вышколенные и шикарные, а у меня рыжий ебанутый на всю голову Еж, который всех взбаламутил своим появлением. У меня самого до сих пор все кипит после ее появления. Она мой дестабилизирующий элемент. Частица хаоса.

Я ей завтра точно устрою. Высеку по бестолковой жопе так, что неделю сидеть не сможет. Месяц!

Дергаю узел галстука, злюсь. Мне ни с кем не хочется говорить на эту тему.

Придется затыкать, а я не уверен, что в состоянии сделать это сейчас достойно и без грубости.

— Демид Сергеевич, Артур Сергеевич, Владислав Владимирови, мое почтение.

Как ваши дела?

А вот и первый хер с масляными любопытными глазками.

— Отлично. Сделки идут, работники пашут, — отшучивается Артур, — даже сейчас над договорами думаем. Как всегда.

Я молча киваю, подтверждая слова брата.

Тем временем к нам подползают еще трое, и среди них Щеглов, который уже видел меня в Лерой в кафе. У него выражение морды такое хитрое. Мол, а я говорил…

— Что это мы все о работе и о работе. Как хоть с личной жизнью-то?

Все кивают, старательно делая вид, что в данный момент их не интересует личная жизнь одного конкретного придурка, связавшегося с дурной студенткой.

— Все отлично, — Артур снова перетягивает их внимание на себя, — через пару недель ждем с Вероникой пополнение…

Он, не скрывая гордости, вещает про свою беременную жену. Мужики из вежливости слушают, я думаю о том, как сбежать. Настроение ни к черту.

Потом Швецов подключается. Они с Ясей тоже заделали спиногрыза. Она и не пришла сегодня с ним, потому что чувствует себя не очень. Он обстоятельно рассказывает о токсикозе, гормональных срывах и о том, как бегает по городу в поисках маринованной клубники, фаршированной анчоусам.

— Молодцы, — кивает Щеглов, а потом бесцеремонно переводит стрелки на меня. — А ты, как я посмотрю, все с этой рыжей?

Остальные тут же прислушиваются, а Артур разводит руками, мол я сделал все что мог. Дальше сам выпутывайся, раз такой идиот.

— Я уже вроде говорил, что не собираюсь это обсуждать? Ничего не поменялось, — смотрю на него в упор.

Если жирный боров не заткнется, я за себя не ручаюсь. Черт, похоже Вознесенская заразила меня своим безумием.

— Эх, молодёжь, — он качает головой с улыбкой милого доброго дедушки, но глаза ни черта не милые. Зацепило его, что на публике поставил на место.

Ничего проглотит.

— Все за ногами красивыми бегаете. И не понимаете, что на одних ногах далеко не уедешь, — смеется своей шутке.

— Она у тебя совсем дикая? — влезает кто-то еще.

— А вообще, конечно, стыдно…

— Ты бы ей объяснил, где ее место. Проучил…

По глазам вижу, что каждый из них сам не против проучить рыжую заразу. Цепляет она. С первого взгляда. Дурью своей. Таких как она хочется приучить, приструнить, наказать, на шелковых простынях, наматывая волосы на кулак.

Я завожусь. Дикая смесь из злости, неуместной ревности и идиотского чувства собственника.

— Боюсь, вас всех это не касается, — произношу без тени улыбки. Не в том настроении, чтобы миндальничать.

Артур это понимает, Влад тоже, но ничего не успевают сделать. Потому что к нам, как лиса в курятник, протискивается Эльвира.

— Что за напряжение? — улыбается всем и никому конкретно, — вокруг вас прямо искрит.

— Вот пытаемся донести до Демида, что надо тщательнее выбирать… знакомых.

— Признавайтесь, — Эльвира заговорщически понижает голос и берет меня под локоть, — вы просто завидуете, что глупая девочка преследует Демида.

— Было бы чему завидовать, — фыркает один из них.

Эля грозит элегантным пальчиком.

— Не скромничайте, каждый из вас в душе охотник.

Ей удается как-то подмазаться сразу ко всем. Мужики заметно добреют, подосаниваются. Дескать да, мы еще ого-го.

— Между прочим, не просто преследует, — влезает Щеглов, — я видел как они обедали вместе.

Пальцы на моем локте чуть вздрагивают.

— Что такого? Приятно есть вкусную еду в хорошей компании.

— Хорошая компания? Ты видела, как она сюда завалилась.

— Ну что поделаешь, — Эля пожала плечами, — свои мозги в чужую голову не вложишь. Всем нам на пути попадаются странные люди. Помните, Аркадий Дмитриевич, как тебя тоже преследовала фанатка. Блондинка. Анита вроде. Я не ошибаюсь?

У него краснеют кончики ушей. Про Аниту я не в курсе, остальные как видно тоже, потому что удивлённо переглядываются. Щеглов очень старательно поддерживает репутацию хорошего семьянина и ни разу не был замечен за прелюбодейством.

— Она ведь тоже как банный лист к тебе липла. И ты ее отвадил, — мягко улыбается. Мягко стелет. — Как истинный джентльмен. Вот и Демид отваживает.

Она забалтывает их всех, планомерно переключая с моего сегодняшнего позора, на их собственные косяки.

В итоге все приходят к выводу, что все беды от глупых баб и расходятся, удовлетворенные беседой. Их больше не интересую ни я, ни мой бешеный Ёжик.

— Эля, ты просто волшебница, — Влад показывает два больших пальца и ретируется следом за остальными.

Артур тоже уходит. Он как орел неустанно бдит за тем, где его Вероника.

Мы остаемся с Эльвирой наедине.

Я смотрю на нее с некоторой досадой. Досада из-за того, почему кому-то достается воспитание, хорошие манеры и острый ум, а кому-то копна рыжих волос и ветер в голове.

Лишний раз убеждаюсь, что Эльвира идеальна.

Она ведь прекрасно поняла, что с Вознесенской у меня далеко не платонические отношения. Могла бы тоже устроить скандал, оскорбиться, плеснуть мне в рожу шампанским. Но вместо этого она умудрилась все разрулить так, что все свелось к сочувственным шуткам. Посмеются и забудут.

— Спасибо, — произношу, напряженно всматриваясь в ее лицо, — ты меня спасла.

Она улыбается. На дне глаз притаилась горечь, но она держит ее под контролем.

Никаких истерик.

— Не чужие люди, — жмет плечами и хочет уйти, но я не отпускаю. Удерживаю ее за локоть.

— Постой.

— Что-то еще?

— С меня ужин в качестве благодарности.

Эльвира скованно улыбается:

— Я подумаю.

Кивает на мою руку, и я разжимаю пальцы, отпуская ее.

Мне тоже надо подумать. Хорошенько так. Обстоятельно. Может, уже хватит заниматься херней и пора снова брать свою жизнь под жесткий контроль.

На следующие утро мне страшно подходить к зеркалу. На лице — черные подтеки от туши, потому что не умылась, на голове — не пойми что. Все мои вчерашние попытки быть красивой и достойной, улетели псу под хвост. Я была все такой же, как и раньше. Рыжей, кудрявой Леркой, за которую мне было очень стыдно.

Этот стыд просто вымораживал. Я никак не могла переключиться и перестать думать о том, что вчера наделала. В груди творилось не пойми что. Будто гвоздей засыпали, перетряхнули и оставили мучиться. Щеки не просто калило. Они пылали! А перед глазами то эта бледная беременная Вероника, то любопытные лица гостей, то Демид.

Как он на меня вчера смотрел…

Думала, что прибьет прямо там. Не знаю, как сдержался.

Меня напрягает эта сдержанность. Я привыкла сразу выяснять отношения, выплескивать, чтобы этот яд не копился в сердце, чтобы не гонять и не накручивать еще больше. Барханов не такой. К него внутри три бетонных забора и колючая проволока, за которыми он удерживает свои эмоции.

Я боюсь, что он будет думать-думать-думать, анализировать своими хладнокровными мозгами и, в конце концов, надумает что-нибудь ужасное. Поэтому собираюсь приложить все силы, чтобы этого избежать.

Звоню. Он не отвечает. Ни в девять утра, ни в десять, ни в час.

Приходится ставить крест на совместном обеде, на который я так рассчитывала.

Мы бы поговорили, помирились, я бы залезла к нему на ручки и урчала, как довольная кошка.

На сообщения он тоже не отвечает. Они так и висят непрочитанными.

Мне уже страшно. Вдруг я в черном списке? Вдруг он уже все решил?

На нервной почве болит голова, мутит, и перебои в работе сердца. Оно то замирает, то несется вскачь, как ненормальное.

Я готова бежать к нему на работу, но вряд ли меня пустят внутрь. Да я и не знаю, где в том огромном здании искать Демида.

Он мне нужен! Срочно! Я помру, если не услышу его голос. Поэтому продолжаю атаковать телефон звонками и сообщениями. Нервно кусаю губы, когда пишу ему.

Вздрагиваю от каждого входящего сообщения или звонка, но это по-прежнему не Барханов. Меряю свою комнату шагами из угла в угол. Чувствую, как между нами что-то натягивается, дрожит, рвется.

Крутит. От страха и беспомощности.

Тем временем мне пишут девочки и приглашают на вечеринку. Глупые, какая может быть вечеринка, если сердце не на месте, и больно дышать? Они меня не понимают. По-моему, даже обижаются, но сегодня мне плевать. Я снова выбираю Демида.

Около пяти, я срываюсь. Меня душат стены, раздражает сестра, которая докапывается почему я мрачная и взвинченная, поэтому собираюсь и сбегаю из дома.

Сама не замечаю, как оказываюсь на набережной. Там, где прошло наше первое «свидание» с Демидом. Хожу по той же дорожке, останавливаюсь в тех же местах и вообще не понимаю, что происходит вокруг. Будто в мыльном пузыре, за которым кипит жизнь, а внутри вакуум.

Я нахожу свободную лавочку, тяжело опускаюсь на нее и снова лезу в сумочку за телефоном. За последние полчаса я проверила его уже сотню раз, но все-равно не могу остановиться. Это как навязчивая идея.

Гипнотизирую взглядом экран мобильника и внезапно на моих сообщениях появляется две галочки. Прочитано! Наконец-то!

В животе все обрывается, руки ходят ходуном, и я даже не могу нормально дышать. Жду, что сейчас позвонит. Но проходит минута, две, три и ничего не меняется.

Тогда я набираю его сама. Пока слушаю гудки, на меня нападает дикая робость.

Мне страшно.

— Да, — раздается отрывистый голос Демида, щедро сдобренный интершумами.

Похоже он за рулем.

— Привет, — приходится откашляться, чтобы продолжать. Голос сипит, — я звонила…

— Я работал.

— Сегодня же суббота… — начинаю, но затыкаюсь, потому что тишина в трубке становится очень выразительной. — Прости… Ты сейчас где?

— Еду к тебе, — произносит без единой эмоции, но у меня внутри все съеживается, будто на меня наорали.

— Я не дома. Гуляю, на набережной. Одна.

Зачем нужно последнее уточнение — не знаю.

— Жди. Скоро приеду.

— Хо… хорошо.

Звонок прерывается, а я не могу пошевелиться и отвести телефон от уха. В висках гремит, в животе пульсирует.

Я так усердно пыталась сегодня до него достучаться, а теперь стучу зубами от страха и испытываю дикую потребность спрятаться. Потому что сейчас будет неприятно, и очень больно. Демид не из тех, кто будет подбирать слова, чтобы не обидеть бестолковую рыжую дурочку. Пройдется как утюг. Все мои косяки на поверхность вытащит, ничего не спустит.

Его фигуру, затянутую в темный костюм, я замечаю издалека и тут же вскакиваю на ноги, прижимая к груди рюкзачок. Барханов выделяется на фоне остальных. Другой уровень, другая лига. Люди это чувствуют и уступают дорогу.

Он подходит ко мне и останавливается на расстоянии вытянутой руки.

— Ну здравствуй, Лера, — смотрит на меня сверху вниз. Таким взглядом можно гвозди заколачивать.

— Привет, — я заискивающе улыбаюсь, но отклика не получаю, — я вот гуляю…

— Ясно, — кивает и отходит к периллам. Я иду следом, встаю рядом, тоже опираюсь на парапет, потому что ноги чертовски сильно дрожат. Я рада, что нахожусь именно здесь, среди людей, потому что встречу наедине точно бы не выдержала.

С минуту мы молчим, рассматривая серую гладь городской реки. Потом я набираюсь смелости и шепчу:

— Прости меня, пожалуйста.

Вскинув брови Демид оборачивается ко мне, и я понимаю, что простыми извинениями мне не отделаться.

— Что мне сделать, чтобы ты перестал на меня так смотреть?

— Прекратить вести себя, как форменная идиотка.

Хлестко. Я аж дергаюсь, и внутри подскакивает протест.

— Попрошу не грубить.

— Даже не думал. Это был ответ на твой вопрос. Итак, поведай мне, зачем ты притащилась на этот вечер. И чего хотела добиться своим появлением. Подробно, чтобы я уловил зерно логики в этом безумии. Если оно, конечно там есть.

Такое чувство, будто я котенок, которого хватают за шкирку и трясут, прежде чем натыкать носом в свежую кучку.

— Я же говорила. Мне хотелось сделать сюрприз. Удивить…

— С этой частью ты справилась. Молодец, — его сарказм царапает изнутри.

— Мне хотелось показать, что я не хуже, чем твоя Вобла. И вообще не хуже, чем все остальные. Что я тоже так могу…

— Не можешь.

Его взгляд прямой как шпала, пробивает насквозь.

— Могу, — капризно топаю ногой. — Ты вообще видел меня вчера?

Мне хочется, чтобы он признал, что вчера я была просто шикарная.

— К сожалению да.

Восторга в его словах ноль, радости тоже.

— Меня, между прочим, даже охранники пропустили без вопросов. Потому что я была такая же…

— Не такая, — снова обрубает, — и дело не в тряпках, и не в прическе.

— А в чем?

— Вот в этом, — прижимает палец к моему лбу. Отпускает и давит еще раз.

— Ай, — отшатываюсь, возмущенно отталкивая его руку. Не больно, но обидно. Тем более на глазах у прохожих.

— Ты хочешь, чтобы я брал тебя с собой, но при этом совершенно не знаешь, как надо себя вести. Не понимаешь, что есть время, когда можно говорить, и когда надо молчать. Да, твоя беспардонная наглость может быть забавной, если мы наедине, но она недопустима вот в таких местах, в таком обществе.

— Да какое общество? — раздраженно фыркаю, — толпа разодетых теток и пузатых мужиков.

Он качает головой, не скрывая досады.

— Когда же до тебя дойдет, что там не студентики сопливые, с которыми можно вести себя как деревенская курица. Не кружок любителей выпить пивка.

Обидно, что именно к ним он меня и причисляет.

— Так объяснил бы. Показал, как надо. Научил. Я умная так-то, быстро схватываю…

В ответ скучающий взгляд. Похоже умной меня здесь не считают.

— Лера… — начинает и замолкает. Потом с тяжелым вздохом продолжает. — Я с тобой не для того, чтобы учить хорошим манерам. Когда мне захочется кого-нибудь повоспитывать, я заведу ребенка. Может двух. А с тобой весело, на грани. Все время хочется то смеяться, то убивать, то трахаться… Но не более того.

От возмущения у меня полыхают щеки и сбивается дыхание.

— Значит я подхожу только для этого?

— А ты разве сделала что-то, чтобы убедить меня в обратном? По-моему, наоборот, всеми силами стремилась доказать свою неспособность вести себя, как взрослый адекватный человек.

— Ничего я не доказывала!

— Да ты что? Ну давай по порядку. Наша первая встреча. Помнишь?

Я показала ему средний палец…

— Вторая встреча.

Меня обдолбанную пытался изнасиловать какой-то хрен, а потом я полночи блевала у Барханова в туалете…

— Выходка с мелочью за такси, сообщение с требованием лишить тебя девственности… Мне продолжать?

— Не надо, — отворачиваюсь, потому что не могу выдержать его жесткий взгляд.

— Хочешь соответствовать — меняйся сама. Не шмотками, а внутри. Включи наконец свою голову и прекрати вести себя, словно маленькая девочка. А до этого времени говорить не о чем. Все будет так, как есть.

Меня крутит. От возмущения, и одновременно от стыда. Бесит, что он считает себя в праве отчитывать меня, но не могу отрицать, что сама виновата.

— Значит, я должна все переосмыслить и стать пай-девочкой?

— Слишком размытая цель. Начнем с малого. В следующий раз, если я скажу тебе, чтобы ты сидела и не высовывалась, ты так и поступишь. Поняла? Сядешь на свою бедовую задницу, сложишь лапки на коленях и будешь сидеть. Просто сидеть, запихав в самую глубокую дыру свои порывы и самодеятельность. Прогонишь из головы своих розовых пони и будешь думать!

— Я тебе собачка что ли? Чтобы сидеть и ждать? — мое возмущение все-таки пробивается наружу. Я пыталась быть вежливой, пыталась извиниться и загладить вину. Да, я не отрицаю своих ошибок. Накосячила. Но нельзя же так.

— Собачки умные и понимают, что от них хотят. В отличие от некоторых.

— Слушай, а чего, собственно говоря, ты от меня хочешь? А, Демид? Вообще, в принципе, — делаю широкий жест руками. — Чтобы сидела на жопе ровно, по команде прыгала и когда нужно снимала трусы? Молчала, думала, не напрягала. А ты в это время будешь ходить по светским раутам с другими… с достойными… и жрать черную икру золотой ложечкой.

Смотрит. Не моргая.

У меня трясутся колени, но я не могу отступить. Не сейчас. Потому что иначе он меня сломает. Уже почти сломал.

— А мне оно надо, Демид? Как думаешь? Ждать тебя постоянно, слушать как ты называешь меня бестолковой деревней, глотать издевки.

— Я разве издеваюсь? — ухмыляется он, — просто говорю правду. То, что она тебе не нравится — это твои проблемы.

— Знаешь, когда к человеку хорошо относишься, принимаешь его таким, какой он есть. Со всеми его тараканами и заскоками! — меня несет. — Я вот, например, не говорю тебе, что у тебя эмоций, как у зубочистки. Что ты порой настолько деревянный, что хочется потыкать в тебя палкой, чтобы проверить, а жив ли ты вообще. Ничего, терплю. Принимаю полностью. Не требую изменений. Потому что…

Чуть не ляпаю «потому что люблю тебя». В последний момент проглатываю роковые слова, не позволяя им прорваться наружу.

— Потому что так надо! Так правильно! И ко мне тянешься, потому что все эти твои «достойные» ничего не могут дать кроме сраных хороших манер! Признавайся, Дем, скучно с ними? Тоскливо? Поэтому и подсел на меня? Завис?

После этой фразы его глаза меняются. В них проскакивает что-то… жуткое.

В этот момент у Демида гудит телефон. Он достает его, равнодушно сбрасывает звонок, при этом не спуская с меня задумчивого взгляда. Сканирует, пробираясь под кожу. Оценивает. Делает выводы… подписывает приговор.

— Ты переоцениваешь свое значение в моей жизни, — выдает настолько спокойно, что у меня лопается где-то за грудиной, — я откажусь от тебя так, словно никогда и не знал.

Настолько больно, что хочется отшатнутся, но я стою, вцепившись побелевшими пальцами в перилла, морщусь и, кажется, не дышу.

Снова его телефон. В этот раз Демид отвечает:

— Слушаю.

До меня доносится размытый мужской голос. Я пытаюсь придти в себя, найти остроумный ответ. Сказать хоть что-то, но голос пропал. Штормит.

Я откажусь от тебя…

Почти выворачивает наизнанку. Я не знаю, что делать. Как исправить. Как заставить его забрать эти слова обратно. Мне жутко. Меня трясет. Я еще никогда и ни с кем не расставалась. Я не умею этого делать. Я не хочу это делать!!!

Мне кажется, что сейчас меня свалит инфаркт, а он… просто уходит.

Сукин сын просто разворачивается и уходит, продолжая разговаривать со своим собеседником!

Запоздало понимаю, что перегнула. Меня будто вытряхивает из своего собственного тела. Вижу все со стороны. Наглую, всклокоченную себя, уверенную, в собственной неотразимости и незаменимости. И взрослого мужчину, которому такие выкрутасы нахрен не сдались.

Доигралась! В этот раз окончательно.

Словно в прорубь с головой. Перехватывает дыхание. В кожу впиваются миллионы иголок. Я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы забывал. Я им дышу.

Живу нашими встречами, взглядами, прикосновениями.

Словно робот иду следом, не отрывая взгляда от широких плеч. Хочется умолять его, чтобы остался, чтобы простил. Обещать, что все пойму и исправляюсь, даже несмотря на то, что внутри нестерпимо больно, когда он бьет словами, не жалея. Я почти готова это сделать, но вспоминаю его «ты переоцениваешь свое значение в моей жизни». В голове снова что-то щелкает, и включается защитный механизм. Тот самый, который заставляет сыпать глупостями и раздувать грудь в мнимой гордыне.

— Ну и катись! — шиплю вслед достаточно громко, чтобы он услышал.

И он слышит. Замирает возле машины, едва взявшись за ручку. Мне кажется, что сейчас его выдержка даст сбой, и он рванет обратно, чтобы наказать. Черт побери, я даже рассчитываю на это, мечтаю до искр в голове.

Боже, как я хочу быть с ним рядом. С недовольным, ворчливым педантом, чопорным занудой. С ним с любым… Не уходи, пожалуйста…

— Думаешь, ты один такой? В костюме и с крутой тачкой? — продолжаю сыпать глупостями, забивая последние гвозди в крышку гробы наших отношений.

Кто-нибудь заткните меня. Выкиньте в реку, чтобы охладилась и пришла в себя.

Барханов криво усмехается, качает головой и садится в машину. Наши взгляды напоследок пересекаются, и в его нет ни единого отголоска сожалений. Демид Барханов не привык жалеть о ерунде. К сожалению, в этот раз ерунда — это я.

Он уезжает, а я остаюсь на набережной. Вокруг люди, но я одна. Совсем. И тот холод, что расползается по легким не убрать никому.

— Катись ты к черту, Замороженный, — зло стираю слезу, сорвавшуюся с ресниц и обжегшую кожу влажным ядовитым прикосновением, — катись ты к черту!

Я не буду из-за него реветь. Ни за что. Подумаешь мужик. У меня их еще столько будет, что только успевай выбирать.

Убеждаю себя, а глаза по-прежнему печет, и губы начинают предательски подрагивать. Ну уж нет. Ни за что!

Не достоин!

Набираю номер Алены.

— Привет, пропащая, — радостно приветствует она.

— Привет, дорогая, — мой голос нарочито бодр. Звенит от поддельной радости, но подруга не слышит горечи, спрятанной на дне. — Приглашение на сегодняшний вечер в силе?

— Конечно, — она шуршит фантиками от конфет, потом раздается громкий смачный глоток. Сладкоежка пьет чай. Я бы с удовольствием выпила чего-то покрепче. До поросячьего визга. Чтобы забыться.

— Я с вами.

— О-о-о, — только и тянет она, сладко причмокивая, — а твой властный арбузер тебя отпустит?

— Властный арбузер сегодня отправился в отставку.

— Давно пора, — одобряет подруга, — а то раскомандовался тут. Хрен с горы.

Внутри всплеск возмущения. Мне хочется сказать, чтобы она помалкивала, потому что никакой это не хрен с горы, а мужчина, которого ей не видать, как своих ушей. Потом вспоминаю его последние слова и несостоявшийся протест распадается на осколки.

— Да какой там хрен. Так… кочка на ровном месте, — вру, выворачиваю все так будто это я его бросила, а не он меня. Ни за что не признаюсь, что все наоборот. Что это меня вышвырнул за шкирку как котенка. Плешивого, бестолкового, не способного приучиться гадить в лоток.

— Правильно. Нормального себе найдешь.

Это и был нормальный. Самый нормальный.

Давлю в себе сентиментальную идиотку, которая снова собирается пустить слезу.

— Так что насчет вечера. Где? Куда? Во сколько?

— Встречаемся в десять у Ксюхи и погнали.

— Отлично.

Бросаю телефон в сумку и решительно ухожу с набережной. Нос высоко задран, глаза наглые, походка от бедра. Непробиваемая, классная. Вся жизнь впереди. Надо только перевернуть страницу и не оглядываться.

— Демид, — ревет в трубку, и я сдавливаю переносицу пальцами.

Опять какая-то херня. С ней без херни просто невозможно.

— Что?

— Я в клубе была… а там… облава… я… меня, — она захлебывается слезами.

— Хватит реветь! Четко по делу.

— Мы с девочками пошли в клуб, — она надрывно вздыхает, — а там сегодня рейд, ловили наркош.

Вспоминаю, что говорил Швецов про чистку клуба. Как раз вчера была.

— Ты что-то принимала?

Неужели опять клювом щелкала и позволила себя накачать? Убью на хер.

— Нет. Но у меня в сумочки нашли целый пакет таблеток, — снова начинает выть, — я не знаю откуда все это взялось.

Лера, ну ёб твою мать…

И снова я впрягаюсь в ее проблемы по полной. Собираюсь, на ходу звоню нужным людям и еду в участок. Дебил конченый. Просто долбоёб. Решил же, что все, пусть сама справляется со своими проблемами, в которые сама же себя с таким упорством и загоняет. Но отвернуться и оставить ее в такой жопе не могу. Там же навесят столько всего, что не отмоешься.

Надо вытаскивать. В последний раз.

Обещаю себе и вдавливаю педаль газа в пол.

Власенко уже на месте. Мне нужно, чтобы проблема решилась быстро и тихо, поэтому натравливаю самого жесткого адвоката, звоню чуть ли не самому генералу и готовлю кучу бабок.

В стороне остаться не могу, поэтому слоняюсь по участку, жду, изнываю. И сколько бы не пытался уверить себя, что мне похеру, что я просто контролирую процесс, на деле меня плющит. Из-за Лерки. Из-за того, что эта дурища снова влезла в какую-то задницу. Из-за крохотных, но все же сомнений, что мне удастся ее вытащить.

Конечно удастся. Не может не удастся. Но… блин… я все-таки волнуюсь. И было бы из-за чего, вернее кого. Из-за рыжего беспардонного Ежа, настолько прокипятившего мне мозг, что от одной мысли о ней хочется хорошенько надраться.

Мне это все надоело. Я сам себя задолбал тем фонтаном эмоциональной херни, что бьется о ребра. Он мне не нужен, он меня раздражает. Мне не хватает спокойствия, холодной головы и способности трезво мыслить. Рядом с Вознесенской я напрочь теряю эти столь важные качества.

Она того стоит? Сомневаюсь. И все же решаю убедиться в этом еще раз.

Когда адвокат выходит из кабинета и утвердительно кивает, у меня внутри ослабевает тугой узел, который мешал нормально дышать. Я реально вдыхаю так надрывно, что легкие обжигает, и это вызывает очередную волну раздражения. Даже дышать нормально не могу из-за нее.

— Заберете ее сейчас? Или… — молоденький капитан выжидающе смотрит на меня.

— Мне надо поговорить с ней. Наедине. Без видеонаблюдения и посторонних ушей.

Я еще толком не понял, что хочу ей сказать, но не сомневаюсь, что получится громко и с чувством. Вряд ли Ёжик сумеет тупо сказать спасибо, а потом в знак благодарности заткнется.

— Десять минут. Большего дать не могу.

— Вполне достаточно.

Меня ведут куда-то в подвал. По мрачным темным коридорам, похожим на катакомбы. Звуки шагов эхом отражаются от стен и бегут вперед нас.

Неприятное место. Специально, чтобы вправлять мозги рыжим бестолочам.

Возле дверей сопровождающий напоминает, про время.

Мне хватит и трех минут. Взглянуть в темные глаза, убедиться, что с дурой все в порядке и поставить точку. Время пошло.

Я захожу внутрь. В маленькую одноместную камеру с узким зарешеченным окном под потолком. Лерка тут же вскакивает с койки и вытягивается по струнке.

Мне хватает одного взгляда на нее, чтобы завестись по полной.

Очередное безвкусное платье. Яркое — вырви глаз, и короткое настолько, что если немного пригнуться, то можно будет увидеть трусы на бесстыдной заднице. А может, и их отсутствие. Туфли, как у блядей, которые танцуют возле шеста и позволяют мужикам засовывать купюры себе в чулки. Потекший вульгарный макияж: темень под глазами и яркий контур сочных губ.

Это она в таком виде куда-то поперлась? Заскучала, мать ее? Свежего мяса захотела?

Стоп, Барханов! Тормози! Просто выдохни нахер! И вспомни зачем ты здесь!

Это же последний раз. Акт доброй воли.

Меня больше не касаются ни ее платья. Ни туфли. Ни вся она.

Все… Все, блядь!

Я сажаю себя на цепь. На жесткую удавку.

— Ну что, повеселилась?

Она подходит ближе. В нос тут же бьет прокуренный смрад клуба, приправленный отравленной сладостью ее духов. Я ненавижу их.

Идиотская надежда, что у нее в голове есть хоть что-то логичное и адекватное, разбивается при первых же словах.

— Я не обязана перед тобой отчитываться, — нагло рассматривает свой маникюр, дешевым жестом пытаясь изобразить стерву. — У меня была встреча с друзьями.

— Так и звонила бы им. Пусть бы спасали.

Краснеет. Так отчаянно, что даже уши становятся малиновыми. Самое время просто заткнуться и признать свои косяки. Но Лера — это Лера. Подбирается, набирает полную грудь воздуха прежде, чем выдать очередную дурь.

— С меня хватит, Лер, — поднимаю руки, признавая свое поражение. Мне не по силам справиться с ее тараканами. Нет никакого желания тратить на это свои нервы и время. — Я не мальчик на побегушках, которому больше заняться нечем, кроме как вытаскивать тебя из неприятностей.

— Завытаскивался, бедный.

Она непробиваемая. Наглая, как чайка, кружащая над помойкой. Ведь не права по всем позициям. Косяк на косяке и ноль благодарности. То ли не понимает, что если бы не мое вмешательство, то ей бы грозил реальный срок, то ли считает самой собой разумеющимся, что вокруг нее все должны прыгать.

Нет уж, дорогая моя. С меня довольно.

Смотрю на нее. Нервную, взвинченную, готовую с пеной у рта защищать не пойми что, не пойми от кого. Запоминаю этот момент, чтобы в будущем снова не нарваться.

И одновременно вычеркиваю остальное. Сжигаю файл за файлом. Выкидываю без единого сожаления, потому что пришла пора избавляться от балласта.

— Я договорился. Тебя отпустят.

Моя миссия здесь завершена. Смотрю на часы — уже два ночи, самое время свалить в туман.

— Спасибо, Царь-батюшка…

Из какого-такого колхоза она вырвалась, если даже поблагодарить нормально не может? Впрочем, уже не важно.

— На этом все. Точка.

На миг в ее глазах проскакивает самая настоящая паника. Детский испуг. Она даже дергается в мою сторону, будто хочет броситься мне на шею. Но потом стопорит.

Упрямо поджимает губы.

— Ну все, так все. Было приятно познакомиться, — очередное дешевое шоу.

— К сожалению, не могу сказать то же самое о тебе.

Дергается, будто я ее ударил. Снова кусает губы, с такой силой что они сначала белеют, потом наливаются алым.

— И что теперь? Женишься на своей сушеной Вобле?

Хороший вопрос. Правильный. И я знаю на него ответ.

— Женюсь. Как и планировал.

Потому что Эльвира идеальна. В ней есть все то, что я ценю в женщинах. И нет всякого шлака.

Вознесенская снова нагло лыбится:

— Из вас получится прекрасная пара. Чопорная Вобла и замороженный ты. Эх, все усилия насмарку, — печально цокает языком. — Только оттаивать начал. На человека стал похож…

Зараза все-таки умудряется меня зацепить. Не знаю, о каких усилиях идет речь, но на мой взгляд моя жизнь превратилась в самый настоящий кавардак, когда в нее ворвалась эта рыжая бестия.

Злюсь до красных чертей перед глазами.

— К черту такую оттепель! — голос сам перескакивает на рычание.

Любая бы поняла, что сейчас самое время просто заткнуться. Но Лера — не любая. Лера — это пиздец в юбке. Рыжий и беспощадный.

Подступает ближе ко мне и, нагло заглядывая в глаза, выдает:

— И секс у вас будет дважды в неделю, строго по расписанию. В определенной позе. Чтобы костюмчик не помялся.

Разглаживает невидимые складки на моих плечах. Ее прикосновения опаляют даже через плотную ткань пиджака. Пробивает двести двадцать, откидывая меня в состояние пещерного человека.

Я уже не контролирую свои собственные порывы, и они бешеной волной вырываются наружу.

До Лерки запоздало доходит, что все, доигралась. Пытается сбежать. Поздно.

Я ловлю ее. Волосы на кулак и к стене. Еще немного и мою грудную клетку просто разорвет. Размотает в хлам. Каждый вдох — кипятком в легкие.

— Зараза. Ты мне весь мозг уже вытрахала!

— Я еще даже не начинала.

Даже сейчас она не сдается, вызывая бешеное желание наказать. Проучить, поставить на место. Я все еще дурею от нее вот такой: вульгарной, пропахшей ночным клубом и стылой камерой. Презираю себя за это. Хочу сжечь, вытравить ее из своих мыслей. А напоследок хорошенько отодрать. И мне уже пофиг на все.

Задираю короткий подол, буквально срываю с нее трусы. Она вырывается, а я зверею еще больше:

— В чем дело, Ёжик? Все как ты любишь. Не скучно, с огоньком. Или это слишком для тебя?

— Не называй меня так!

Ежом была, ежом и останется. Наглым, рыжим, бестолковым.

Я хлопаю по голой заднице, а потом нагло просовываю руку между ее ног и пальцами врываюсь внутрь.

Твою мать… Она не просто сырая. Она течет, как конченая сука, постанывая от нетерпения. Сама прижимается ко мне, трется.

У меня такой стояк, что яйца аж звенят. Член просто каменный.

Плевать на все.

Пряжка, молния, брюки. Рывками. Зверея от желания оказаться внутри нее.

Одним толчком, до самого упора. Она горячая как печка. Сжимает меня, мычит, выгибаясь навстречу.

— Заткнись.

Просто заткнись, твою мать!

Я зажимаю ее рот рукой и, как одержимый вколачиваюсь в податливое тело. К черту нежность, сдержанность, здравый смысл. Просто трахаю.

Я схожу с ума. Как всегда, только с ней, только из-за нее. Где тот рассудительный Демид, который всегда думает головой, игнорируя эмоции? Где он? Нет его. Сдох.

Вместо него долбаный олень, у которого идет нескончаемый гон.

Она стонет мне в ладонь, царапает стену ногтями, дрожит. И в какой-то момент выгибается, бьется в моих руках. Ее горячая плоть пульсирует, сокращается, сжимает так сильно, что делаю еще несколько толчков и срываюсь следом. В черную бездну, из которой нет возврата.

Перед глазами темно. В ушах звенит. Ебаный катарсис.

Десять секунд. Тридцать…

Безумие рассыпается, и я прихожу в себя. Отступаю, поправляю одежду. Лерка едва стоит у стен, пытается натянуть платье вниз, ищет взглядом сорванные трусы.

Мне все равно найдет она их, или оставит здесь в качестве презента следующему постояльцу.

Минута…

Эмоции под контролем. Ненужное за бортом.

Я иду к выходу. Стучу в дверь, и она тут же распахивается, будто капитан сидел за порогом. Не знаю, догадался ли он том, что происходило сейчас в камере, слышал ли… Мне, собственно говоря, насрать. Как и на все остальное.

— Визит окончен.

— А девушка…

— А девушка, пускай посидит здесь до завтра. Подумает о своем поведении.

— Демид! — позади раздается возмущенный вопль, — выпусти меня! Ты же обещал!

Я свои обещания выполняю. Выпустят. Завтра.

Она что-то орет мне вслед, дубасит кулаками по железной двери. Пинает ее. А я просто ухожу. Не оглядываясь.

Она — больше не моя проблема.

Меня пробирает. Настолько, что ночью реву белугой, и готова волосы на себе рвать из-за своей собственной тупости.

Я реально тупая! Просто чемпион по пробитию дна тупизны.

Он ведь вытащил меня. Да, оставил в камере на ночь, но из проблем-то вытащил.

Не знаю как, через кого и чего это ему стоило, но Демид отмазал меня по всем пунктам. Если бы не его вмешательство… я даже боюсь представить, чем бы все это закончилось. У моей семьи нет ни денег на хорошего адвоката, ни связей, ничего. Мы бы не справились.

А что сделала я? Начала городить херню после того, как сама ему позвонила и рыдала в трубку.

Дура. Тысячу раз дура!!!

Это все моя привычка огрызаться, если страшно. Отключаю мозги, выставляю иголки и вперед. И только потом, спустя время, начинаю делать выводы, которые чаще всего оказываются неутешительными.

С Бархановым тот самый случай.

Я даже нормально не поблагодарила. Вместо этого вывалила на него кучу словесного дерьма и изобразила из себя оскорбленную королеву.

На нервной почве не получается заснуть. Я то вою раненой волчицей, то кусаю вонючую жесткую подушку, пытаясь унять боль, то мечусь по камере. В груди пульсирует. Хочу попытаться исправить, поговорить, но лимит на звонки исчерпан. Да и вряд ли мне кто-нибудь ответит.

Демид ушел. Все. Все-е-е-е-е! Ушел. Сказка закончилась. Принц отряхнулся и отправился дальше, а тупая Золушка может идти на хер. Все, потому что сама дура.

Этой ночью я не думаю о том, что в этих отношениях мне было тяжело, что меня ломало на каждом шагу. Я думаю только о том, как дальше буду без этих самых отношений.

У меня уже ломка. Я уже схожу с ума.

Мне еле удается дождаться утра. После того, как двери камеры распахиваются, я несусь домой. Меня зверски колошматит. Настолько что не могу попасть ключом в скважину замка. К счастью, дома никого нет, и никто не видит, как я словно дикий зверь мечусь по квартире: то в душ, то на кухню, то на балкон. Не могу остановиться и найти себе место, где было бы комфортно. Внутри все просто переворачивается.

Дышать больно.

Я даже снова пытаюсь включить режим злобного ежа. Пытаюсь себя завести, настроить на то, что я девочка-оторва и мне плевать на всех, а особенно на замороженных мужиков, у которых в груди вместо сердца камень, покрытый мхом.

Пытаюсь, но ни фига не выходит.

Потому что это неправда. Потому что идиотка. И потому что он меня бросил.

Эта мысль окончательно пробивается сквозь защитный барьер, который не позволил сразу чокнуться.

Бросил.

Его последний взгляд на меня был действительно последним. Понимаю это, чувствую каждой клеточкой. Мне чертовски страшно. Я просто представить не могу, как это, не видеть его каждый день. Не разговаривать, не прикасаться, не доводить его своими выходками.

Кажется, сердце собралось остановиться. Настолько ломит за ребрами, что не продохнуть. Бывают ли инфаркты от неразделенной любви?

Я все еще не верю, не принимаю. Не хочу принимать.

Мне еще кажется, что есть шанс все исправить, что Демид отойдет. Простит своего глупого ежика. Ну поворчит, поругает, отшлепает по заднице, и все будет как прежде.

Здравый смысл нашептывает, что не будет. Что не надо это ни ему, ни мне. Что изначально наши отношения были обречены на провал. Мы из разных миров, между нами пропасть, которую на одной страсти не перескочишь. Все банально и до жути предсказуемо. Состоятельный жесткий мужик и малолетняя дура с красивыми сиськами. Таких историй миллион.

У нас как в сказке. И жили они долго и счастливо. Врозь.

Это слишком большое испытание для моей нервной системы. Я не вывожу. Страх потерять Демида сильнее любых обид. Меня ломает без него. Поэтому звоню.

Сто раз звоню. Может двести. И все без толку. Он не отвечает. То ли не слышит, то ли не хочет, то ли я в черном списке. Ощущение того, что я за бортом усиливается с каждым мигом.

Я кое-как проживаю это чертово воскресенье, умоляю себя дотянуть до понедельника. И все-таки не выдерживаю. Снова еду к нему на квартиру, молясь, чтобы он был дома.

Удача не на моей стороне. Такси не едет, на дорогах пробки, нудная консьержка бдит, чтобы никто не проскочил в подъезд без ее ведома. Но я все равно прорываюсь.

С боем, хитростью, прячась за мужиками, которые тащат кому-то новую двуспальную кровать. Потом проскакиваю мимо лифтов и поднимаюсь по лестнице на последний этаж.

Возле квартиры Демида меня накрывает робость. Я, наверное, минут пять мнусь с ноги на ногу, прежде чем решаюсь нажать на звонок.

— Пожалуйста. Будь здесь. Прошу. Пожалуйста.

Моих молитв Вселенная не слышит. Дверь так никто не открывает, и от отчаяния я уже готова выть и биться головой об стену. Драгоценные секунды ускользают. С каждым мигом Демид все больше от меня удаляется. Чувствую, что еще немного и будет поздно. А может уже.

Я готова ехать к нему загород, но не знаю куда. Где тот дом с камином, в котором живет Демид? Он никогда меня не приглашал, никогда не рассказывал. Держал на расстоянии. Будто изначально знал, что у нас ничего не выйдет. Не подпускал близко к тому, что действительно для него важно.

Как на самом деле он все это время воспринимал меня? Как забавную зверюшку?

Объект для удовлетворения похоти? Перевалочный пункт перед чем-то стоящим?

Больно щемит между легких. Задыхаюсь.

Не знаю, как мне удается дожить до понедельника. С каждым моментом скручивает все больше. Я просто вся горю. Каждая клеточка бьется в агонии.

Невозможные ощущения.

Я прячусь от матери и сестры в своей комнате, прикрываясь тем, что раскалывается голова, а утром, вскочив чуть ли не в шесть, сбегаю из дома, вытаскивая с собой велосипед. Мне некуда идти. Просто катаю по городу, в палатке покупаю дешевый кофе и хот-дог, ем, не чувствуя вкуса.

Периодически набираю Демида с одним и тем же результатом. Тишина. Я точно в черном списке. Он просто вычеркнул меня из своей жизни.

Откажусь от тебя так, словно никогда и не знал…

Это оно. Отказался. Но я все-таки тешу себя надеждой, что, если нормально извинюсь и поблагодарю за спасение, он даст мне еще шанс. Пусть крошечный, пусть с испытательным сроком, но все-таки шанс.

Надо только добраться до него, пробить ту стену, за которой он скрывается.

Поэтому решаю брать «измором». Приезжаю на парковку и устраиваю засаду рядом с его автомобилем. Я не знаю, пойдет он сегодня на обед, или проторчит в офисе до самой ночи. Мне плевать. Дождусь.

Время как-назло еле течет. Минуты тянутся, доводя до исступления. Жара выматывает. Хочется пить и в тенек, но я боюсь отойти от машины. Вдруг пропущу его?

Поэтому жду. Слоняюсь между рядов машин, изнываю, обмахиваюсь ладонью.

…А потом сердце словно сжимается, отказываясь перекачивать кровь по венам.

Еще не вижу его, но уже чувствую. На мгновение зажмуриваюсь, выдыхаю. Молюсь, хоть о капельке удачи.

Потом оборачиваюсь.

Он еще далеко — только спустился по ступеням. Как всегда с телефоном возле уха. Я стою немного в стороне, за зализанным агрессивно-красным кроссовером, поэтому Барханов меня не замечает. А я как маньячка жадно вглядываюсь. Даже не дышу.

Выглядит… как обычно. Словно ничего у него не произошло. Не знаю, чего я хотела увидеть? Страданий, тоски во взгляде? Их нет. Это все тот же целеустремленный, непробиваемый Демид.

В нерешительности переминаюсь с ноги на ногу, набираюсь смелости, чтобы показаться ему.

…Но тут откуда ни возьмись появляется Вобла. Подходит к нему и по-хозяйски целует в щеку. Без томного посыла, без пламенных взглядов. Но я захлебываюсь от ревности.

Она берет его под руку, и они вместе идут к машине Демида.

Я только успеваю спрятаться — присесть за соседней тачкой. Сквозь окна наблюдаю, как он привычным галантным жестом распахивает перед ней дверь и помогает забраться внутрь. Поправляет запонку на рукаве и идет к водительскому сиденью.

Я слишком поздно соображаю, что его путь проходит мимо меня. Не успеваю переместиться за другую машину и замираю, когда наши взгляды пересекаются.

Барханов вскидывает брови, окатывая меня безразличием. Я чувствую себя дурой. Конченой идиоткой. Медленно поднимаюсь, вытирая внезапно вспотевшие ладони о помятую футболку. Не могу оторвать от него взгляда, не могу ничего сказать, будто голосовые связки подрезали. Просто судорожно глотаю. Мысленно умоляю его понять меня, почувствовать все то, что хочу сказать, но не могу.

Он не слышит. Не чувствует. Не понимает.

Просто уходит. Садится в машину, так ни разу не обернувшись и выезжает с парковки.

Ему все равно. Он все для себя решил.

Конец.

Два месяца по краю лезвия и все закончилось на том же месте, где и началось. С теми же действующими лицами.

Я на велосипеде и Демид с Эльвирой. Они уезжают, а я как побитая собачонка смотрю им вслед и думаю, как бы не подохнуть от боли.

— Пошел ты к черту, Демид! — шиплю, давясь колючими слезами, — пошел к черту.

Хватаю с земли обломок бордюрного кирпича и уже замахиваюсь, чтобы разбить ему заднее окно, как он мне разбил сердце. Но рука безвольно падает вдоль тела.

Пальцы разжимаются и камень с глухим стуком выпадает на асфальт.

Нет смысла.

Ни в чем больше нет смысла. Финал. Точка.

Он сделал свой выбор, и мне его не переубедить. Нет смысла даже пытаться.

Такие как он не мечутся. Они просто поворачиваются и уходят, и глубоко насрать на тех, кто остался позади.

Я глотаю слезы. Растираю их по лицу. Икаю, хотя хочется выть во весь голос. И мне плевать, что скажут прохожие. Я не стесняюсь, не умею держать маску невозмутимого супермена. Это Демид у нас мастер холодно, без единой эмоции обламывать тех, кто смеет сделать что-то поперек его воли.

— Пошел ты…

Хватаю велосипед, неуклюже залезаю на него, едва не повалившись на землю.

Руки не держат, ноги срываются с педалей, и пелена дурацких слез.

— Пошел ты!!! — выкрикиваю, пугая проходящего мимо кота.

Клянусь, ноги моей больше тут не будет.

Даже если подыхать буду, даже если повеситься от тоски захочу, больше никогда и ни за что.

От меня и так ничего не осталось. Только ошметки. Я соберу их, склею как-нибудь.

Справлюсь. Найду себе парня нормального, молодого, который не будет мнить себя королем мира. У нас будут нормальные, здоровые отношения. Будем смеяться над глупостями. Трахаться как кролики. Ругаться, а потом мириться. У меня все будет!

Без него.

Так даже лучше. Правильнее. Такой как мне не нужен такой как он. Я молодая, красивая. Да, может мозгами не блещу, и с манерами проблема. Зато живая, искренняя. И заслуживаю больше, чем роль покорной дурочки, которую можно шпынять, как захочется.

Я убеждаю себя, накручиваю, но продолжаю реветь.

У меня все будет. Нужно только время. Просто время, чтобы придти в себя, встать на ноги и перестать оглядываться назад.

Я не знаю, как справлюсь с этим. Как вытяну. Но попытаюсь. Выбора все равно нет. Мне его попросту не оставили.

— Сволочь ты Барханов, сволочь, — стону, продолжая накручивать педали.

Рюкзачок больно бьёт по спине. Там в кармашке ключи от квартиры. И на каждой кочке они впиваются мне между ребер, а я даже не делаю попыток убрать. Мне плевать. Это ничто по сравнению с тем, что творится в развороченной грудной клетке.

Там дыра размером с кулак, и через нее толчками выплёскивается черная отравленная кровь.

— Виноград? — Эля ведет темной ягодой по моим губам.

Я пытаюсь ее перехватить, но она отдергивает руку, смеется. Зажимает виноградину губами и склоняется ко мне. Сладость ягод смешивается с пряностью поцелуя. Я пью его жадно, вдыхаю, пытаясь заполнить пустоту, что ширится внутри каждый день.

Мне чертовски скучно с Эльвирой. Да, мы можем с ней разговаривать о чем угодно, можем синхронно молчать, думая о своем, совпадаем во взглядах, притерлись в постели и знаем, как сделать так, что партнеру было приятно. Но…

Ебаное но. Оно преследует на каждом шагу.

У меня нет душевных сил на это общение. Все через силу, будто из-под палки.

Ничего нет для нее. Для нас. Я вообще ее не чувствую и не воспринимаю, как реальность. Такое ощущение, будто наблюдаю со стороны, смотрю на прокрутке скучное документальное кино.

Она садится на меня сверху. Темные волосы, словно шелк рассыпаются по плечам. Тонкая талия, идеальная грудь. Член давно стоит, но это чистая механика.

Эмоций ноль.

Смотрит мне прямо в глаза. Взгляд лукавый. Игриво закусывает нижнюю губу и ведет бедрами. Ее движения как у гибкой, черной пантеры. Красивые. Я все жду всплеска в груди. Чтобы за ребрами начало дубасить, чтобы захотелось подмять ее под себя и иступлено трахать, утопая в собственной одержимости. Но всплеска нет.

Снаружи я возбужден, внутри — думаю, что надо бы спуститься в бар и хорошенько надраться.

Эльвира приподнимается, берет член рукой, скользит по нему ладонью.

Направляет в себя и медленно опускается. Горячо и влажно. Это все ощущения. И я не понимаю, какого хера мне еще надо.

Не хочу понимать.

Мы трахаемся. Долго. Эльвира блаженно стонет, а я все чего-то жду. Какого-то катарсиса, откровения. Чего угодно. Любой хуйни, которая бы вправила мои мозги на место.

С катарсисом выходит накладка. Все стопорится на стадии: чистая механика, возвратно-поступательные движения, точка разрыва, спад. Физическая разрядка получена, можно поставить галочку и надеть трусы. А можно не надевать. Пофигу.

Эльвира, наоборот, счастливая падает на подушки, разморено улыбается, а потом, прижавшись ко мне, водит пальцем по груди, выписывая какие-то слова. Она думает, что это приятно и романтично, а я думаю, что мне жарко. Но вместо того, чтобы отстраниться или потребовать, чтобы она прекратила, продолжаю просто лежать.

Ебаное ощущение пустоты не отпускает.

Когда она засыпает, я сваливаю из номера. Спускаюсь в круглосуточный бар, беру двойной виски и иду к бассейну. Выбираю самый дальний шезлонг, куда едва доносится умиротворяющая музыка от главного корпуса, и тяжело опускаюсь на него.

Ну красота же! Зелень, размеренное журчание воды, откуда-то издалека доносится шум прибоя.

Отпуск. Первый за последние пять лет. У моря, в дорогом отеле для тех, кто задолбался от городской суеты и хочет тишины. Здесь нет ни шумной молодежи, ни вечно орущих детей, ни пузатых мужиков в сланцах, которые бухают днями напролет и орут «Тагил».

Все по высшему разряду. А я никак не могу понять, что это за говенное чувство такое накатывает. Когда вроде все хорошо, все как надо, но внутри тошно и горечь во рту.

Отпиваю виски. Морщусь. Надо было брать целую бутылку. А лучше две.

Долго сижу, не шевелясь. Напрочь залипнув, стеклянным взглядом смотрю на то, как фонари на дне, подсвечивают воду призрачно-голубым. Светящиеся, непрестанно меняющиеся прожилки на поверхности, завораживают.

Я понятия не имею, что заставляет меня достать телефон и открыть соцсети. То ли хмель, то ли поганое чувство одиночества, то ли идиотизм. Не знаю, но я захожу на страницу к Лере.

Запрещал себе заглядывать к ней с того самого момента, как расстались. Просто выкинул из своей жизни. Вычеркнул. Как и обещал. И оттого еще больше не понимаю свои действия. Что делаю, зачем… Хер разберешь.

За это время у нее появилось предостаточно новых фоток. Вечеринки, вечеринки, еще раз вечеринки. В клубе, в каком-то доме, на пляже.

Дорвалась зараза.

Я испытываю какое-то злорадство, думая о том, что рано или поздно с таким образом жизни у нее непременно настанет такая жопа, из которой она не сможет выбраться. Может тогда до нее дойдет…

— Сука, — само вырывается, когда вижу ее в купальнике, рядом с каким-то парнем.

Он по-хозяйски держит ее за талию, она сложила лапки у него на груди, еще и ногу кокетливо подняла. Зависаю на рыжей шевелюре, на россыпи веснушек и маленьких ярко-оранжевых ноготках.

Мне никогда не нравился оранжевый, и она это знала.

Я все-таки иду за бутылкой. Выбираю самую дорогую и возвращаюсь в свое темное убежище. Залпом стакан до дна. Продышаться. И следом еще один.

Демид Барханов глушит по-черному из-за сопли малолетней. Кому скажи, не поверят.

С нездоровым упорством продолжаю копаться в ее фотках и в какой-то момент понимаю, что не только рассматриваю ее саму, но и ищу подтверждение своему присутствию. Тому, что, когда был рядом, что наша дурацкая история мне не приснилась.

Даже намека нет.

Она полностью удалила все кадры, которые были хоть как-то связаны со мной.

Даже ту утреннюю фотографию неба с моего балкона, которую она отстаивала с пеной у рта. Все снесла.

Меня словно и не было никогда в жизни этой несносной особы.

Это ведь хорошо, да? Я ее вычеркнул, она меня вычеркнула. Ситуация исчерпала саму себя, можно переворачивать страницу.

Тогда почему меня накрывает? Челюсти сжимаю так, что еще немного и зубы раскрошатся. Кулаки тоже сжимаю, до побелевших костяшек.

Я злюсь, хочу отбросить в сторону телефон, утопить его а бассейне, но не могу.

Как привороженный продолжаю наблюдать в замочную скважину за ее жизнью.

Новые туфли на высоком каблуке. Им, наверное, грош цена, но я не могу оторваться от изящных щиколоток. Шорты, из которых вот-вот вывалится задница.

Выпяченные губы. Вульгарные фотографии еды и прочий ширпотреб. Лерка любила говорить, что я ничего не понимаю в трендах. Не понимаю, да. Мне похер на тренды.

Я сам себе тренд. Но эти чертовы фотографии не отпускают.

Нельзя было их смотреть пьяным. И трезвым тоже. Вообще нельзя. Потому что они вызывают дикое желание позвонить и спросить: какого хуя, Лерочка? Какого, мать твою, хуя?!

Это желание жжет изнутри, с каждым мигом набирая обороты. Оно сильнее всего, что я испытывал за эти дни. Настолько дикое и необузданное, что нет сил с ним бороться. Даже стальная выдержка и непробиваемая логика, которая семафорит всеми стоп-сигналами, не вывозят этого напора.

Я допиваю стакан, наполняю снова до самых краев и набираю ее номер.

Я удалил его в тот же день, как отправил в отставку, но проклятые цифры отпечатались на подкорке. Стоило только подумать о них — запылали алым перед глазами.

Она не отвечает. И мне остается только слушать размеренные гудки. Поплывшими пьяными мозгами пытаюсь вспомнить разницу во времени и сосчитать, который у нее сейчас час. И никак.

В висках шумит собственное сердце, и я даже вдыхаю в такт гудкам. Звонок сбрасывается под монотонный механический голос: абонент не отвечает. Попробуйте позвонить позже.

Это явно знак, что не стоит заниматься всякой херней, но упрямый баран во мне не сдается. Снова набираю. Жду, заводясь с каждым мигом все больше.

Опять тишина.

Еще звонок. И еще один…

— Чего тебе? — наконец раздается в трубке. Без приветствия. Раздраженно. Будто ей позвонили с навязчивой рекламой банковских услуг.

На заднем плане гремит музыка, слышен смех и чужие голоса. Женские, мужские.

От последних пружина в груди стягивается на максимум, грозя сорваться в любой момент.

— Ты где?

— Не твое дело, Барханов.

Она права, но от ее голоса — наглого, звонкого и яркого — я хмелею еще больше:

— Я просто спросил.

— Я просто ответила, — парирует она, добивая остатки моего здравомыслия.

— Как всегда шляешься.

— И это тебя тоже не касается.

— С кем? — сам не замечаю, как начинаю требовать.

— Уймись, Барханов. Свои допросы оставь для невесты.

— Мне не надо ее допрашивать. Потому что она не косячит на каждом шагу, — припечатываю, понимая, как жалко звучат мои слова.

— С чем тебя и поздравляю, — ядовито огрызается она, — прекрасный выбор.

Желаю вам любви, счастья, и чтобы сдохли в один день.

…Ёжик такой ежик.

Бесячая.

Прибил бы.

— Я так и не поняла зачем звонишь.

Зачем звоню? Я сам не знаю. Не могу себе признаться, что просто до одури хотел услышать ее голос. Бред, который она будет нести.

— Убедиться, что все сделал правильно, — вкладываю в свой голос побольше издевки. И чувствую себя конченым дебилом. Взрослый мужик, а пытаюсь уесть бестолковую девчонку. Недостойно. Завтра я пожалею об этом. Однозначно. Сегодня же я пьяный и неадекватный.

— Правильно, — тут же соглашается Лера, — спасибо.

— За что, Ёжик?

— За то, что избавил меня от своего занудливого общества. Жизнь то оказывает такая интересная и многогранная, когда никто над ухом не нудит и не говорит, что можно делать, а что нет.

— Лерчик! — вопит на заднем плане какой-то мудак. — Хватит болтать. Посылай всех не хрен и иди к нам.

Она прикрывает трубку рукой, и я едва могу различить ее голос.

— Кто это? — даже с места вскакиваю, опрокинув на себя содержимое стакана.

Блядь. Отряхиваюсь, скриплю зубами от злости, а зараза эта не торопится отвечать. Сначала придурка этого успокаивает, что-то лопочет, смеется.

— Я спросил кто это? — цежу сквозь зубы, когда возвращается.

Жалею и одновременно радуюсь, что сейчас нахожусь на другом конце света.

Потому что непременно сорвался бы к ней и разнес бы там все, к чертям собачьим.

— Не важно.

— Лера! Не беси меня!

— До свидания, Демид. Передавай привет Вобле.

Скидывает звонок.

А когда я набираю ее снова, уже абонент не абонент.

Я снова полон эмоций. Забит до краев. Она кипят, бурлят, мешают нормально дышать. Но они же делают меня живым. Я злюсь оттого, что не могу добраться до нее прямо сейчас. Отодрать ремнем по худосочной заднице, а потом и просто отодрать, чтобы стонала как ненормальная. Царапала когтями плечи и кусалась. Да, меня бесит эта ее манера. И да, я этого хочу.

Три минуты, пара фраз и я снова чувствую себя больным на всю голову придурком, готовым рвать и метать.

Под натиском ярости хмель в голове немного рассеивается.

На хер оно мне надо?

Не надо! Ни черта!

Я вычеркиваю Вознесенскую из списка людей, с которыми когда-либо хотел общаться. Ее там больше нет. Я не буду больше ни звонить, ни узнавать, что происходит в ее шальной жизни. Даже если снова напьюсь, даже если парад планет и ретроградный Меркурий клюнет в задницу.

Все. Нет ее. И никогда не было.

Я думала, что жизнь заканчивается, когда тебя бросают. Когда выдирают сердце из груди, швыряют на острые камни и топчут железными сапогами.

Ничего подобного!

Она заканчивается, когда ты блюешь каждое утро. Наивно оправдываешь это отравлением, ротовирусом или скачками давления, а потом покупаешь тест и обнаруживаешь две полоски.

В этот момент небеса обрушиваются с такой силой, что придавливают тебя к земле, и нет возможности шевельнуть рукой. Больно. Страшно. Липкий ужас все глубже засасывает в свои сети.

Я выпадаю из реальности. Дрейфую. Пытаюсь убедить себя, что все это сон, из которого вот-вот удастся выбраться. К сожалению, нет. Не выбраться. Это не рассосется само. Не исчезнет.

…И я не готова с этим мириться. Поэтому записываюсь на прием ко врачу, чтобы решить эту проблему.

Настраиваюсь всю ночь. Не сплю. Убеждаю себя, что поступаю правильно.

Смиряюсь с неизбежным и всеми силами пытаюсь не впустить в свое сердце лишние эмоции и сомнения.

Мне кажется, что я готова, но утром все переворачивается вверх дном.

Я тихо собираюсь, молча иду к двери и не нахожу ключей. В сумке нет, на тумбочке нет, в карманах нет. Нигде нет.

— Это ищешь? — позади раздается голос матери.

Она стоит на пороге кухни и у нее в руках мои ключи. Болтаются на колечке, тихо позвякивая.

— Спасибо, — с трудом улыбаюсь, — я думала, что потеряла их.

Тянусь за ключами, но она не отдает, наоборот убирает их в карман.

— А вот это ты не потеряла? — разжимает второй кулак.

В нем полосатый тест. У меня аж сердце до самых колен проваливается. Смотрю на нее, хватая ртом воздух, и ничего не могу сказать. Потом сиплю:

— Это не мое.

— А чье?

— Наверное, Алиса оставила.

— Не-а, — сестра выходит с кухни, — не оставляла.

Боже, я сейчас от стыда сквозь землю провалюсь. Стою, опустив голову, краснею.

Такого позора в моей жизни не было.

— Позволь спросить, куда ты собралась в такую рань.

— К подруге…

Она вскидывает брови, и у меня обрывается в груди. Я никогда не умела врать матери в глаза.

— К врачу.

— Встать на учет?

Отрицательно мотаю головой.

— То есть избавиться решила?

— Так будет лучше.

— Кому? — мать смотрит на меня в упор. Взгляд жесткий, пробивает до самых пяток.

— Всем!

— Ничего подобного. Ему, — кивает на мой живот, — точно от этого лучше не станет.

И тебе лучше не станет. Ты знаешь, сколько девчонок молодых по глупости аборты делают, а потом воют по ночам от содеянного? А сколько из них потом забеременеть не могут? Знаешь?

— А, по-твоему, лучше в двадцать лет стать матерью одиночкой? — голос срывается на крик, — и растить ребенка без мужика?

— Не надо мерить все в этой жизни наличием или отсутствием мужика! Если бы я так делала, то сначала бы Алиску смыла в унитаз, а потом и тебя!

Да, мама никогда не была замужем. Они с отцом сходились, расходились и в итоге разбежались окончательно.

— Это совсем другое.

— Нет. Не другое.

— Мама! Я еще учусь. Третий курс всего! — я на грани.

— Хочешь сказать, что еще маленькая, чтобы иметь своих детей? Что еще не нагулялась? Так, об этом надо было раньше думать. До того, как рогатку начала раздвигать, не заботясь о последствиях. Все, Лерочка, детство закончилось. Пора становиться взрослой и отвечать за свои поступки.

— Да не хочу я! Не хочу! — срываюсь истерику, — и не буду! У меня вся жизнь впереди. Зачем мне все это?

Сейчас сдохну. Мне так больно, что сердце едва бьется.

— А никто тебя жизни лишать и не собирается. Это не конец света.

— У меня институт!

— Возьмешь академ, — спокойно отвечает она, — родишь, потом вернешься и доучишься. Или перейдешь на заочный.

Я как представлю, что все в универе узнают о том, как закончился мой роман — разрывом и одиноким материнством — так хочется сдохнуть еще сильнее. Это позор на всю жизнь. Все будут обсуждать, тыкать в меня пальцами, злорадствовать. Будут говорить: вот Лерка выпендривалась, хвасталась мужиком, а теперь осталась у разбитого корыта.

— И кавалера твоего надо подключать. Раз заделал — пусть тоже отдувается.

Вот тут меня накрывает по полной. Я вою в голос и сползаю по стенке на пол.

Какое подключить? О чем она вообще?!

— Лер, не ты первая. Не ты последняя… Что так убиваться?

— Мам, да у нее мужик богатый был. На шикарной тачке. С часами дороже, чем наша квартира!

— Почему я об этом не знаю?

Я продолжаю реветь, так что Алиска отдувается за двоих:

— Это был ее секрет, и я не могла его выдать. Извини.

— Ну что, я могу сказать, девочки. Молодцы. Досекретничались.

Сестра виновато втягивает голову в плечи. Мама тяжело вздыхает, смотрит куда-то в стену и качает головой.

— Насколько богатый?

— О-о-чень, — рыдаю я.

— Мажорчик или взрослый?

— Взрослый, — Алиса отвечает за меня.

Снова тишина и мои рыдания.

Мама опускается рядом со мной на пол и задумчиво трет бровь перед тем, как задать следующий вопрос:

— По идее сообщить ему надо. Имеет право знать, как никак принимал участие, но… Скажи мне прежде одну вещь… Ты доверяешь этому мужчине?

Доверяю ли я Демиду? Человеку, который так легко и хладнокровно выкинул меня, словно бесполезный хлам?

Хороший вопрос.

Икаю от слез и кое-как жму плечами.

— Лер, я ж не просто так спрашиваю. Дело серьезное. Мужчина с деньгами, со статусом и связями — это не сосед Колька из второго подъезда. У них свой мир и свои правила. И вариантов не так много. Кому-то насрать сколько его отпрысков бегает по свету. Кто-то будет готов помогать материально, но не принимать участия в воспитании. Кому-то дети на стороне не нужны категорически, и они будут принуждать к аборту. Я не отрицаю, возможно, где-то бродит благородный экземпляр, готовый растить и воспитывать на правах отца, но есть и такие, кто заставит родить, а потом заберет ребенка, используя для этого те самые деньги и связи.

С каждым ее словом я сжимаюсь все больше и больше.

— Как по-твоему, что сделает именно он?

— Не знаю.

— А ты подумай, хорошенько.

Беспомощно качаю головой. Я действительно не знаю.

— Может, он в тебя влюблен и захочет жениться? — спрашивает без особой надежды.

— У него есть невеста. Из его круга.

Мама тяжело вздыхает:

— Ох, девочка, и влезла ты. Если невеста маячит, то плохо дело. Состоятельных мужиков так просто не отпускают в лапы конкуренток. За них насмерть грызут.

Она замолкает на мгновение, а потом горько добавляет:

— Боюсь, нам не по силам такое противостояние.

Мне изначально был не по силам Барханов. Как жалко, что я это не поняла сразу.

Снова начинаю рыдать.

— Ну тихо, тихо, — мама притягивает к своей груди, гладит по волосам, — справимся, Лер. Родим, воспитаем. На ноги поднимем. Не мы первые, не мы последние.

От ее поддержки плотину внутри меня окончательно прорывает. То, что я пыталась спрятать глубоко внутри, под ворохом глупого и бесполезного, пробивается наружу. Мне страшно, до одури. Я по-прежнему считаю, что жизнь загублена, но рыдаю от облегчения. Потому что не хочу идти ни в какую больницу.

— Мне так стыдно, — едва хватает сил на эти слова, — люди будут говорить…

— Посмотри на меня, — мама берет мое зареванное лицо в ладони, вынуждая поднять взгляд, — запомни. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Не стесняйся и не стыдись своих детей. Они — лучшее, что может случится в жизни. Все остальные — друзья, подруги, посторонние и мимопроходящие могут идти дальше. Если эти люди не поддерживают тебя, то им не место в твоей жизни.

Я не представляю, как буду ходить с животом по городу, а потом с коляской. Мне придется прятаться, терпеть чужие осуждающие взгляды. Мама будто читает мои мысли:

— Если стесняешься, то можем поступить так. Не дожидайся первого сентября, переводись на заочный. Прямо сейчас, летом. И отправляйся к моей сестре, в соседний город. У нее там квартира пустует, и она с радостью тебя примет. Родишь — вернешься.

— И что дальше? Народ все так же будет косо смотреть. Ничего не изменится.

— Изменится, — она ласково гладит меня по щеке, — вот здесь.

Мягко стучит пальцем по моему виску.

— И вот здесь, — указывает на грудь, — ты сейчас напугана. Но потом все встанет на свои места. Вот увидишь. Пока носишь — мы будем приезжать к тебе на выходные, а когда родишь — я возьму большой отпуск и все свои не отгулянные дни за все годы.

Помогу. А дальше… дальше уже будем смотреть по ситуации. И насчет института, и насчет переезда, и насчет отца ребенка. Согласна?

Я опустошена. У меня нет сил. Поэтому просто прикрываю глаза и киваю.