Среди мрачного Средневековья, в среду, да к тому же в середине ночи, по просёлочной дороге, по лужам и ухабам, тряско громыхала повозка в виде вагончика, влекомая тремя ослами. Бушевала гроза, гром и молнии чередовались с такой быстротой, что уже не разберёшь, какая молния относится к какому грому. Дождь лил как из ведра, и вихри, как водится, в дебрях бушевали.

Когда говорят «среди мрачного Средневековья», это означает время, когда ещё не изобрели электрический свет, то есть ещё до того, как ваши прародители были маленькими детьми. А это невообразимо давно. Тогда не было ни лампочек накаливания, ни автомобильных фар, ни даже карманных фонариков и, разумеется, никакого дорожного освещения. Легко можно представить, как вороно-угольно-смоляно-мрачно было среди ночи на той просёлочной дороге.

Случись на той дороге в этот час какой-нибудь заблудший путник и повстречай он тот вагончик, ему бы ещё издали сквозь молнии и гром был слышен перезвон колокольчиков, подвешенных на упряжь трёх ослов. И он увидел бы во вспышках молний, что вагончик сделан в виде домика на четырёх колёсах, все стенки которого расписаны весёлыми фигурками. На островерхой двускатной крыше торчала жестяная дымовая труба, по бокам были окошки с подвешенными снаружи ящиками герани, а на задней стороне была дверь, да ещё с козырьком. Над окнами с обеих сторон красовалась витиеватая надпись:

Господин директор, кругленький мужчина, сидел на облучке, закутавшись в огромный дождевик. С его широкополой шляпы капала вода, голова покачивалась в такт громыхания колёс, а круглое румяное лицо казалось дружелюбным и миролюбивым, поскольку он спал и спокойно похрапывал себе под нос. Громовые раскаты ему нисколько не мешали. Так же беззаботно цокали копытами его ослы. Они явно привыкли находить дорогу самостоятельно.

Внутренность вагончика едва освещалась масляной коптилкой, свисавшей с крыши на цепочке. В углу была печурка, на стене висели сковородки, кастрюли и мешалки. Рядом была обеденная ниша со столиком, скамейкой и двумя стульями – всё очень удобно и компактно. В другом углу размещалась двухъярусная кровать, внизу широкая двуспальная, а вверху, под самой крышей, с лесенкой, – полка поуже.

Всё остальное пространство заполняли куклы-марионетки, они болтались, свисая с потолка и с перекладин. Среди них были принцессы и короли, крестьяне и колдуньи, бюргеры и чародеи, были смерть и чёрт, шуты и лошади, драконы, турки и много-много рыцарей. На полу громоздились коробки и ящики, в которых хранились кулисы и мелкие вещи, нужные в кукольном представлении: щиты и сабельки, королевские скипетры, тарелки и деревья, кораблики и стульчики и мало ли чего ещё.

Куклы в мерцающем слабеньком свете казались живыми и покачивались, будто танцевали и болтали друг с другом.

На штанге занавески над обеденным столом сидел настоящий, очень яркий попугай, спрятав голову под крыло. Он спал. На широкой нижней койке лежала мама Дик под одеялом в красную клетку и храпела не менее самозабвенно, чем её муж на облучке, хотя куда изящнее и мелодичней.

Верхнее узкое спальное место пустовало. А дверь в задней стенке вагончика болталась от ветра и постукивала, незапертая. Кто-то, уходя, явно забыл её закрыть как следует.

Внезапно последовал сильный толчок, как будто колёса повозки налетели на камень, и весь вагончик накренился и опрокинулся на бок. Всё с грохотом посыпалось, и мама Дик вывалилась из кровати. Только попугай, вцепившись когтями в штангу занавески, удержался, но висел теперь вниз головой.

– О ужас, сгинь! – проверещал он. – Что такое?

Мама Дик выбралась из-под кучи кукол и громко крикнула:

– Эй, папа Дик, что там стряслось?

Снаружи сквозь бурю послышался голос её мужа:

– Вилли, Долли и Улли, как видно, опять задремали на ходу и въехали в дорожную канаву.

– Эфраим Эмануэль Дик, – гневно ответствовала его жена, – стыдись! Ты сваливаешь всё на трёх невинных ослов, а сам небось как раз и задремал. Как можно быть настолько безответственным!

Когда она называла его полным именем, это всегда было для папы Дика тревожным знаком. Он заглянул через дверь внутрь вагончика и сделал озабоченное лицо:

– Тебе не больно, сокровище моё?

– Не стоит разговора, – ответил попугай. – У Сократа сломалось только пёрышко в хвосте.

– Помолчи, Сократ, захлопни клюв, – сказал папа Дик, – я не тебя имел в виду. Ты не ушиблась, дорогая? С тобой всё в порядке?

Мама Дик выбралась наружу через покосившуюся дверь вагончика. Она была такая же румяная и круглая, как её муж. Из одежды на ней были лишь чепчик и ночная сорочка. Чмокнув мужа в знак примирения, она осмотрела опрокинутый вагончик.

– Ты думаешь, – спросила она, – мы сможем снова поставить его на колёса?

– Придётся попробовать. В этом богооставленном месте вряд ли можно найти постороннюю помощь. К счастью, кажется, ничего не сломалось. Втроём уж как-нибудь управимся. Малышу придётся тоже приналечь. А где он, кстати? Всё ещё внутри?

– Вряд ли, – забеспокоилась мама Дик. – Я думала, он всё это время был с тобой, на облучке.

– Нет, со мной его не было, – озадачился папа Дик.

Они испуганно переглянулись, потом стали кричать на два голоса внутрь вагончика:

– Эй, там! Малыш! Мальчик! Дитятко! Ты где? С тобой ничего не случилось? Скажи хоть что-нибудь, сынок! Ты там живой? Малыш, отзовись же!

– Здесь нет никого, – просипел попугай, – кроме разве что Сократа.

– О силы небесные! – ахнула мама Дик, всплеснув руками. – Где же он тогда? Где мой бедный мальчик? Мы потеряли его по дороге, но где и когда? Что с ним теперь?

И оба стали бегать в темноте и кричать во всё горло:

– Малыш! Мой мальчик! Сыночек! Откликнись, если ты нас слышишь! Куда ты подевался? Вернись, сыночек!

Но единственным ответом им был свист ветра да грохот бури.

Вообще-то мальчика, конечно, звали не Малыш. Он был крещён под именем Анаксимандр Хаструбель Хризостомос. Это имечко происходило из старинной книги рассказов, откуда папа Дик черпал материал для своих театральных постановок. Но такие сложные имена не мог произнести ни один человек, а тем более запомнить, даже сами родители. Поэтому они звали его просто Малыш, всю его жизнь, – и мы тоже будем придерживаться впредь этого прозвища. Так что его настоящее полное имя можно тут же безболезненно забыть.

Мама Дик ударилась в слёзы:

– Он такой безоглядный, такой неосторожный мальчик, – всхлипывала она. – Хоть бы он не вляпался во что-нибудь на свою голову…

– Ну, – злился папа Дик, – будем называть вещи своими именами. Он самый упрямый и самый непослушный сын из всех, какие у нас были.

– Но ведь у нас больше не было никого, – стенала мама Дик.

Папа Дик обнял её, утешая, и гладил по голове, сбив набок её ночной чепчик.

– Успокойся, моя радость, – лепетал он. – Не сомневайся, он скоро объявится. Таким, как он, ничего не делается. Найдётся он, и уж тогда я всыплю ему как следует сразу за всё.

– Нет, ты этого не сделаешь! – ревела мама Дик. – Ты изверг, а не отец. И вообще, что, если его похитили разбойники?

– Да брось ты, – отмахнулся папа Дик. – Мы же специально выехали на ночь глядя, чтобы нас никто не увидел. К тому же в такую погоду никакой разбойник не будет сидеть в засаде.

– Ты говоришь и сам себе не веришь! – воскликнула мама Дик, всё больше впадая в отчаяние. – Тут висельников полный лес, кишмя кишат.

– Ну хорошо, допустим. Но какая выгода им его красть? – возразил папа Дик, хотя и не вполне уверенно. – Мы всего лишь бедные бродячие актёры. Мы не сможем заплатить за него выкуп. Кому понадобилось похищать нашего Малыша?

Мама Дик высвободилась из объятий мужа и отступила на шаг назад, разом побледнев.

– Где-то в здешних лесах, – со страхом выдавила она, – гнездится сам Родриго Грубиан, самый злобный и страшный из всех рыцарей-разбойников. Это совершенно бессердечный человек. Он творит зло не ради денег, а ради собственного удовольствия. И не просит никакого выкупа. И если наш Малыш…

Она не смогла договорить. Тут и папа Дик заплакал. Они упали друг другу на грудь, и дождь поливал их лица вперемешку со слезами.

– О ужас, сгинь! – прокричал Сократ изнутри вагончика. – Хорошенький был бы сюрприз. Но не надо так сразу терять голову. Может, Малыш просто вышел сделать пи-пи или вроде того.

– В таких случаях, – ответил папа Дик, давясь слезами, – он обычно кричит, чтоб остановились и подождали его.

– Но если ты спал, сонливец ты этакий, – мама Дик принялась трясти его, – ты же не мог его услышать! И бедный Малыш теперь плутает где-то в ночи.

– Но ты ведь тоже спала, – несмело возразил папа Дик, – иначе бы ты заметила, что он вышел.

– Чёрт побери! – злобно крикнул попугай. – Не будет ли кто так любезен поставить вагончик на колёса? Сколько можно Сократу висеть тут вниз головой на штанге? И ничего не видно, потому что коптилка погасла, и вообще. Останемся здесь до утра, а когда солнце взойдёт, Сократ облетит все окрестности и поищет Малыша. А вы сможете проделать то же самое пешком. Но сейчас нам ничего не остаётся, кроме как ждать, не придёт ли он сам. Да поставьте же вагончик, будьте любезны, чтобы Сократ мог хотя бы думать толком.

Этот попугай был, как вы видите, весьма рассудительной птицей, и его не так-то просто было лишить самообладания. Он принадлежал к породе очень мелких и особенно ярко раскрашенных птиц; он походил на клоуна, но очень не любил такого сравнения. Кроме того, он был пожилой попугай, что не редкость среди них, ему было лет сто, то есть с жизненным опытом птица.

То, что он умел так превосходно говорить, было легко объяснимо: он странствовал по свету не только с мамой и папой Дик, но и с дедушкой и бабушкой Дик, которые тоже были кукольниками, и сотни раз, а то и сотни сотен раз прослушал все спектакли, пока не выучил все роли наизусть и мог их безошибочно произнести. А ещё он был разумной птицей и недаром носил имя знаменитого греческого философа. Он мог обходиться со своим огромным словарным запасом не хуже, чем какой-нибудь профессор.

Папа Дик нашёл крепкий длинный сук, который использовал в качестве рычага. Мама Дик налегла как следует и подпирала вагончик снизу. Вилли, Улли и Долли, три осла, тоже впряглись – и после нескольких «раз-два-взяли!» вагончик удалось поставить на колёса. Та сторона, на которую он упал, была вся в грязи, но дождь тут же принялся её отмывать. Другого ущерба не было.

Супруги вошли внутрь и снова засветили масляную коптилку. Потом привели в порядок всё, что было разбросано. А когда управились, сели друг против друга за маленький столик, взялись за руки и заботливо смотрели друг на друга. Ложиться спать ни у кого охоты не было.

Мама Дик время от времени вздыхала и повторяла одно и то же:

– Что же нам делать, папа Дик?

И папа Дик всякий раз отвечал:

– Я не знаю.

В конце концов Сократ почистил пёрышки и распушил их.

– Ждать и пить чай! – проворчал он.

Так они и сделали, потому что ничего более разумного они действительно пока не могли сделать.

Снаружи вагона на ветру и под дождём стояли Улли, Долли и Вилли. Но это им нисколько не мешало, они были привычные. Только на сей раз они повесили головы и развесили уши.

В то время как далеко-далеко впереди на просёлочной дороге папа и мама Дик сидели в кукольном вагончике, пили чай и тревожились за своё дитятко, Малыш прокладывал себе путь сквозь густые лесные заросли. В те давние времена даже в нашей стране ещё были настоящие непроходимые леса с тысячелетними деревьями, с оврагами, куда ещё не ступала нога человека, с лианами и болотами, над которыми плясали по ночам блуждающие огоньки. Тот огромный лес, о котором пойдёт речь в этой истории, назывался Страхопуща, потому что был уж особенно жутким.

Это значило, что там жили не только медведи и удавы, но и лесные духи, злые кобольды и всевозможные другие чудовища. Но самое главное – здесь жил, спрятавшись в своей неприступной крепости, тот самый ужасный из всех рыцарей-разбойников, которого мама Дик упоминала с таким страхом: Родриго Грубиан.

Никто во всей стране не смел даже произнести его имя, не перейдя на шёпот и не прикрыв рот ладонью, потому что даже упомянуть его считалось опасным. О дикости и злобе этого изверга ходило множество легенд. Но в первую очередь рассказывали невероятные вещи о его нечеловеческой силе в бою, которая делала его непобедимым. Даже самые отважные богатыри и смелые головорезы предпочитали пускаться в более безопасные приключения, а Страхопущу обходили самой дальней стороной.

Несмотря на это, а вернее, именно поэтому Малыш и пустился на поиски этого человека.

Необходимо не сходя с места разъяснить это удивительное намерение, иначе у кого-то может сложиться совершенно превратное впечатление о Малыше и кто-нибудь ещё сочтёт его беспримерно храбрым, а то и героем.

Но храбрым он не был. Храбр тот, кто боится, но преодолевает свой страх. А Малыш просто не знал, что такое страх, поэтому ему нечего было преодолевать.

А страх имеет тот, кто знает зло, сидящее в нём, и потому старается на него не нарваться. Об этом Малыш тоже ничего не ведал. Ему просто нечего было под этим вообразить. Оттого всё его бесстрашие было не добродетелью, а ошибкой. Он понятия не имел, как можно исправить такую ошибку. Он слышал: кто не умеет отличить добро от зла, тот вечно остаётся ребёнком. Но Малыш этого не хотел, он мечтал повзрослеть, поэтому и сбежал и теперь направлялся к Родриго Грубиану, поскольку тот был несомненным специалистом по части зла.

Гроза всё ещё бушевала, дождь лил ручьями, гром гремел, сверкали молнии, а штормовой ветер привёл в неистовство весь лес. Малыш оказался одетым неподходяще для такой экспедиции. Его маленькая, худенькая фигурка была укрыта костюмом Арлекина, который мама Дик сшила для него из обрезков, оставшихся от шитья костюмов для кукол, – маленькие яркие пятна из бархата, из кожи, из парчи, из меха, из шёлка, из сукна или шерсти. Конечно же костюм насквозь промок и прилип к телу. Шапки на нём не было никакой, и его лисье-рыжие волосы торчали во все стороны как попало. Веснушчатое лицо и голубые глаза выглядели так, будто он только что свалился с луны.

В свете сверкающих молний гигантские сучковатые стволы деревьев казались то причудливыми фигурами со скрюченными руками и ногами, то лицами с выпученными глазами, хрящеватыми носами и искривлёнными в крике ртами. Многоголосый рёв и вой бури звучал как хор то жалобных, то грозных голосов. Но Малыш шагал дальше, нисколько не впечатляясь этими ужасами. То и дело он налетал в темноте головой на незамеченную ветку или падал, споткнувшись о толстое корневище. Но вставал и – не падая духом – продолжал свой путь. Пару раз было даже так, что буря с корнем вырывала деревья и они с треском падали, увлекая за собой другие деревья и ломая их. Малыш перелезал через толстые стволы, преграждавшие ему путь, и пробивал себе дорогу сквозь чащу.

Однажды он ступил ногой во что-то такое, что его не отпускало. Он тянул и тянул ногу, но не мог высвободиться. Как будто сучковатая рука схватила его, по-другому его нога никак не могла войти в этот клещевой захват. Малыш тянул и изо всех сил вырывал ногу, но эта штука его не выпускала. Может, то был какой-то злобный подколодный гном.

– Послушай, – крикнул Малыш, – отпусти меня, я тороплюсь к господину Родриго Грубиану!

Едва он произнёс это имя, как его ступня уже была свободна. Неужто даже лесные духи и сами деревья так его боятся? Или то была просто случайность?

Не прошёл он после этого и дюжины шагов, как гигантская молния ударила как раз в то место, где он только что стоял, зажатый в клещи.

– Это что, предназначалось для меня? – удивился Малыш. – И это лишь за то, что я произнёс его имя? Не очень-то любезно.

Даже самого устрашающего вида деревья, казалось, испугались его беспечности. Их лица внезапно приобрели возмущённое выражение, и они, казалось, начали перешёптываться и шушукаться между собой.

– Ну ладно, ладно, – сказал Малыш. – Молчу, молчу.

И он спокойно затопал дальше.

Немного спустя непогода наконец утихла, только ветер ещё дул, гоня мимо полной луны обрывки туч, так что становилось то светло, то снова темно. Однако внизу, на самом дне Страхопущи, где Малыш высматривал себе дорогу, мало что было видно. Могучие кроны деревьев едва пропускали свет.

Потом вдруг и ветер прекратился, и воцарилась мёртвая тишина. Был слышен лишь лёгкий шорох капель, что срывались с листьев. С земли поднимались клубы тумана. Ночные существа, которые до сих пор прятались в своих берлогах и норах, постепенно выползали наружу и горящими глазами со всех сторон наблюдали за маленьким путником, который так бесцеремонно проник в их вотчину.

Почва становилась всё более зыбкой и болотистой, кое-где росли гигантские грибы. Многие из них были выше Малыша. Потом дорога пошла заметно в гору, и среди деревьев стал появляться просвет. Иногда сквозь кроны даже пробивалась луна.

После того как Малыш уже довольно долго поднимался всё выше и выше, он вдруг услышал в тишине треск, потом снова и снова. Он пошёл на эти звуки и увидел под большим кустом орешника медведя, который щёлкал орехи.

– Привет, медведь! – сказал Малыш и подошёл к нему. – Оставь и мне, а то я проголодался.

Медведь повернулся к нему и рыча встал на задние лапы. Он был раза в три выше Малыша и с удивлением смотрел вниз на этого крошечного человечка в разноцветном, пёстром костюме.

– Не бойся, я тебе ничего не сделаю, – сказал Малыш.

То ли медведь был уже сыт, то ли его сбила с толку такая беззастенчивость, но он снова опустился на все четыре лапы и рыча убрался прочь.

Малыш миролюбиво посмотрел ему вслед и крикнул:

– Спасибо!

Потом собрал все орехи, какие смог найти, набил ими карманы своего костюма и продолжил путь, по дороге грызя орехи.

Луна уже продвинулась по небу довольно далеко, когда лес вдруг расступился перед Малышом и ему открылся вид на лысую каменистую гору, которая отвесно и многозубчато вздымалась вверх.

На самом верху самой высокой из вершин в слабом свете виднелась крепость, один вид которой даже на таком отдалении вогнал бы в страх с гусиной кожей по спине любого, но только не Малыша, который удовлетворённо кивнул и с восхищением присвистнул. Он был уверен, что наконец-то добрался до нужного места по точному почтовому адресу: к рыцарю-разбойнику Родриго Грубиану, проживающему в крепости Гробург на горе Лихогорье посреди Страхопущи.

Крепость была сооружена из чёрных каменных глыб и имела пять разновысоких башен, на вид каких-то кривых и покосившихся. Немногие окна, выходящие наружу, казались пустыми глазницами, поскольку внешние стены переходили прямо в отвесные скалистые обрывы. Крепостного рва там не было, только на одной стороне виднелись ворота, но снизу было не разглядеть, открыты они или закрыты. В целом же эта крепость производила впечатление довольно обветшалой.

Малыш начал восхождение. Дорога представляла собой узкую тропу без перил, которая причудливо вилась вокруг высоких скалистых игл. Всюду по дороге, где было хоть немного лишнего места, Малыш натыкался на могилы, каменные кресты которых косо торчали из земли. На могильных плитах он с трудом разбирал надписи такого рода:

Здесь погребён рыцарь Богумил Грозайц,

убитый Родриго Грубианом

после трёхдневной битвы.

Путник, остерегись идти дальше!

Или:

Здесь покоятся насилу собранные останки

великана Унтама Менувеля,

которому не повезло —

пришёлся он не по нраву Родриго Грубиану.

Путник, скорее ноги в руки!

Или:

То немногое, что осталось

от банды из тринадцати неистовых берсерков,

что встали поперёк дороги Родриго Грубиану,

лежит здесь, погребённое в цветочном горшке.

Лети отсюда мухой, чужеземец!

При подъёме Малыш то и дело спотыкался о рассыпанные повсюду черепа и кости. Однажды ему пришлось довольно долго двигаться вдоль целой шпалеры человеческих скелетов, прикованных к скале ржавыми цепями и со шлемами на черепах. Тут явно был сокрушён целый отряд рыцарей, наказанных Родриго Грубианом за то, что они пытались нанести ему визит без приглашения.

Этот почётный караул, вероятно, любого другого навёл бы на мысль, что дóма в принципе гораздо лучше и уютнее и поэтому самое время туда вернуться. Любого, но не Малыша.

Когда он наконец добрался до самого верха, то увидел, что дорога кончается на одном из скалистых зубцов. И отсюда через зияющую бездну к воротам крепости был перекинут подъёмный мост. Этот мост был такой трухлявый, а толстые цепи настолько проедены ржавчиной, что более чем сомнительным казалось, что он вообще выдержит того, кто ступит на него. К тому же огромные ворота за мостом всё равно были закрыты.

Малыш поставил ногу на поперечную доску моста. Она заскрипела и затрещала, и что-то от неё отвалилось и полетело в бездну. Но Малыш пошёл дальше. В одном месте ему пришлось перепрыгивать через дыру между досками. Вся конструкция ходила ходуном, а цепи хрустели, и с них осыпалась ржавчина. Но он наконец очутился перед воротами.

В середине ворот находилась колотушка в виде рожи чёрта с толстым железным кольцом в его пасти. Малыш расшевелил заржавевшее кольцо и пару раз стукнул им в ворота. Он слышал, как стук разносится эхом по крепости, но больше не было слышно никакого звука. Он постучал ещё раз – сильнее. Потом крикнул, приложив ладони рупором ко рту:

– Эй, в крепости! Господин рыцарь-разбойник Родриго Грубиан, позвольте мне, пожалуйста, войти!

Никто не ответил, и никто не вышел к воротам. Малыш стучался ещё некоторое время, но тщетно. Постепенно он утомился стучать, ведь всю ночь он провёл на ногах под дождём. Глаза у него слипались.

«Может быть, – сказал себе Малыш, – он как раз ушёл, чтобы сделать кое-какие покупки. Он наверняка скоро вернётся, в противном случае он оставил бы на воротах записку: Я в отпуске или вроде того. Посижу-ка здесь и подожду его немного».

Он примостился в уголке у ворот и тут же мирно заснул.

Но рыцарь-разбойник Родриго Грубиан вовсе никуда не уехал. Он вообще никогда не уезжал и даже не выходил за покупками. Нет, он был дома и очень хорошо слышал стук в ворота. Но он ни за что не хотел открывать.

На самом деле Родриго Грубиан был совсем не тем, кем его считали люди. Хотя он и правда был ростом под два метра, с богатырской статью, а лицо его обрамляла густая чёрная борода, но всё это была только видимость. В жизни он и мухи ни разу не обидел. Как говорят в таких случаях, он обладал внешностью волкодава и душой маргаритки.

Все истории о его неукротимой свирепости и подлости были только слухами, которые он сам же и распускал. А люди, конечно, разносили их дальше, приукрасив каждый на свой вкус. Ему это было только на руку, ему хотелось иметь самую дурную славу, какая только возможна. И всё это лишь ради маскировки, за которой он скрывался, желая, чтоб его оставили в покое.

Потому что Родриго Грубиан был не только весьма чувствительным, но и весьма робким человеком. Жизнь, как ему казалось, была полна опасностей, а мир полон злодеев, которые только и выжидали момента, чтобы напасть на него, ограбить, а то и заколоть. От этого их могло удержать, по его мнению, лишь одно: если они будут бояться его больше, чем он их. И ему благодаря этому методу до сих пор действительно удавалось вести спокойную, уединённую жизнь.

Это стоило ему многолетних трудов – своими руками изготовить и установить все кресты и надгробные камни. Под ними никто никогда не лежал. А скелеты, кости и черепа он изготавливал из гипса и глины в мастерской, оборудованной специально для этого.

К сожалению, его скульптурные шедевры были не особо долговечны. От дождя и снега они часто размокали или крошились, и тогда приходилось их кропотливо восстанавливать целыми днями или мастерить совсем новые; надо было подновлять выцветшие надписи, поправлять покосившиеся кресты. И нельзя было допустить, чтобы кто-то застал его за этим занятием, иначе ведь всё могло открыться. Лучше всего было исполнять все эти дела в темноте. Но была одна загвоздка: он сам боялся темноты настолько, что ночью его не вытянули бы из крепости и десять лошадей. Он отваживался выходить за ворота лишь при ярком свете солнца, чтобы произвести свои ремонтные работы.

Крепость Гробург, кстати, он унаследовал от своих предков, которые и впрямь были настоящими рыцарями-разбойниками. Будучи последним в своём роду, он жил теперь в крепости один, но пользовался лишь малой её частью. В просторные рыцарские залы, коридоры и лестницы уже десятилетия не ступала нога человека. Все двери туда он запер, потому что боялся привидений.

Во дворе крепости он сажал картофель и разводил овощи, это и было его пропитанием. Жил он в маленьком солнечном помещении в Южной башне, единственной, которая ещё худо-бедно сохранилась в исправном состоянии. В его комнате стояла кровать, в открытом камине он варил себе еду – это был главным образом овощной суп, но прежде всего он предавался тут своему любимому занятию: разведению кактусов. Больше всего он любил маленькие шарообразные кактусы, как будто это были его дети. Каждому из них он дал имя и мог часами с нежностью разглядывать их. Он чувствовал своё душевное родство с ними, ведь они были, так же как он, с виду неприглядны и непритязательны, но ведь иногда они распускались красивейшими и нежнейшими цветами, какие только могут быть. Но заставить их расцвести можно было лишь заботливым уходом, а это требовало долгого терпения, порой не в один год.

К вещам, которые особо досаждали нежному душевному устройству Родриго Грубиана, относились молния и гром. Всю предыдущую ночь во время ужасной непогоды он просидел в своей кровати, обложившись подушками и с бледным лицом ожидая кончины. Он заранее облачился в рыцарские доспехи, чтобы по крайней мере выглядеть респектабельно, когда его призовут к себе предки. Он укрылся толстым пуховым одеялом до самого подбородка, а при каждой вспышке молнии и вовсе натягивал его себе на голову поверх шлема. К тому моменту, когда гроза досыта набушевалась и улеглась, он – измученный, но благодарный своей милостивой судьбе – упал в свои подушки, однако сна найти не мог.

Тогда-то и раздался тот внезапный стук в ворота крепости. Господин Родриго Грубиан воспрянул из своего полудремотного состояния, и его чёрная борода встопорщилась дыбом от страха. Ещё никогда, ни разу за все эти годы не было такого, чтобы кто-то посмел приблизиться к крепости Гробург. И тот, кто отважился на это в ночное время да ещё после такой грозы, мог быть существом только самого худшего сорта. Это нападение – вот что было совершенно ясно господину Родриго. Он замер, затаился, поскольку это было его единственной надеждой обмануть ту кровожадную орду, что осадила его крепость. Если он сделает вид, что его нет, то они, быть может, поверят и уйдут несолоно хлебавши.

Остаток ночи он провёл дрожа от страха, но, когда настало утро, а стук больше не повторялся, у Родриго появилась надежда, и к тому же его одолело любопытство. Ему захотелось посмотреть, не узнает ли он по каким-то следам, кто это приходил по его душу.

Он спустился по винтовой лестнице, пересёк двор, дошёл до ворот и осторожно отодвинул дубовый засов, служивший ему в качестве задвижки. Одна створка ворот со скрипом приоткрылась, и он выглянул наружу, но ничего не увидел. Но тут кто-то снаружи вдруг грубо надавил на створку, и у господина Родриго от удивления отпала челюсть.

Вошедшим был изрядно вымокший мальчишка в пёстром лоскутном костюме и с рыжими растрёпанными волосами. Он схватил обеими руками лапу рыцаря, потряс её и сказал с самой серьёзной миной:

– Ну наконец-то. Вы так крепко спали. Доброе утро, господин рыцарь-разбойник Родриго Грубиан! Отныне я ваш новый оруженосец. Меня зовут Малыш. И я, кроме того, проголодался. Когда будет завтрак?

После этого он несколько раз подряд громко и непринуждённо чихнул.

– Так-так, – сказал Родриго, совершенно сбитый с толку. – Ага. Ну-ну. И что?

– У вас же, как я понимаю, нет другого оруженосца? – уточнил Малыш.

– Да вроде бы нет, – ответил Родриго. – Насколько мне известно.

– Вот-вот, – удовлетворённо отметил Малыш. – Значит, я вам нужен.

– Вообще не нужен, – возразил Родриго. – Стоять, ни с места! Смирно! Куда это ты наладился?

Малыш уже прошёл мимо него во двор крепости и одобрительно огляделся.

– Мне здесь нравится, – сказал он. – А где моя комната?

– Послушай-ка, Малыш, – воскликнул Родриго, – давай-ка ты уйдёшь туда, откуда пришёл, причём немедленно! Здесь не детская площадка, нет, и даже близко нет.

– Верно, – признал Малыш, – именно поэтому мне здесь и нравится.

И он снова чихнул.

– Может, ты соблаговолишь чихать в другую сторону? – возмутился Родриго. – Если ты простудился, я не хочу от тебя заразиться.

– О, за меня не беспокойтесь, – ответил Малыш.

– Тебе надо вернуться домой и принять лекарство, – посоветовал рыцарь-разбойник, – а то ещё подхватишь воспаление лёгких.

– Мне это вообще нипочём, – заявил Малыш и стал подниматься по винтовой лестнице в покои господина Родриго.

Рыцарь с трудом поспевал за ним и даже запыхался.

– Кто твои родители? – спросил он.

Малыш пренебрежительно пожал плечами:

– А, эти! Я к ним не вернусь. Никогда.

– Это почему же?

– Они меня не понимают. Они такие благопристойные и мелочные, ну сущие обыватели. Я ведь происхожу из рода графьёв фон Нитяник.

– Не слыхал про таких, – буркнул Родриго. – И чем же тебе это не нравится?

– Только и слышишь: «это неприлично», «то не подобает», «этого не делай», «того нельзя». Не желаю больше участвовать в этих ужимках. Всегда быть послушным и примерным – какая скука! Куда лучше быть свободным парнем и повсюду сеять вокруг себя ужас, как вы, гроза всех путников и рыцарей.

– Ну да, то есть… – возразил было Родриго, но Малыш перебил его:

– Вы мой образец, пример для подражания, господин Родриго Грубиан. Мне все говорили: если и дальше будешь так делать, то станешь рыцарем-разбойником. Вот я и стану им теперь.

– Ну, это не так-то просто, – попытался вразумить его Родриго.

– Я знаю, – ответил Малыш, – но, раз уж я решил, меня уже не отговорить, потому что я неслыханный упрямец. Кстати, я могу говорить тебе «ты» и «дядя Родди»?

– Нет! – фыркнул рыцарь. – Ни в коем случае!

– Хорошо, дядя Родди, – невозмутимо продолжал Малыш, – так и договорились. Я остаюсь здесь. Отныне я твой оруженосец Малыш.

Между тем они уже поднялись в башенную комнату Родриго. Малыш тотчас подошёл к кактусу на подоконнике:

– Какие странные шишечки! – И цапнул их пальцами. – Ой! – Он укололся, отдёрнул руку и невзначай опрокинул горшок, который упал и разбился.

Тут Родриго Грубиан собрал в комок все свои силы. Он набрал полную грудь воздуха и взревел:

– Это была Туснельда, нежнейшая из всех! А ну пошёл отсюда прочь! Не нужен ты мне тут! И не смей больше прикасаться к моим кактусам, ты меня понял?

– Хорошо, хорошо, как скажешь, дядя Родди, – успокаивал его Малыш, – ты только не волнуйся из-за такого пустяка: подумаешь, укололся! Мне уже и не больно.

– Зато мне больно! – пыхтел Родриго, гневно вращая глазами. – И если ты сейчас же не уйдёшь, мальчишка-негодник, я тебя вышвырну собственными руками!

Он схватил Малыша, чтобы воплотить в жизнь свою угрозу, но вдруг замер, и на его лице отразилась озабоченность.

– Да ты весь горишь, дитя моё! – сказал он. – Точно, у тебя жар! Должно быть, ты ужасно простудился нынче ночью. – Он потрогал его лоб ладонью. – Да, никаких сомнений. Ну-ка покажи язык!

Малыш высунул язык.

– Да, ты болен, – удостоверился Родриго. – К тому же сильно. Немедленно в постель. С такими вещами не шутят.

– Не лягу я в постель.

– Ляжешь, причём немедленно.

– Нет.

– Ну, это мы посмотрим.

– Нет, не хочу и не буду!

– Оруженосец должен слушаться своего рыцаря, причём беспрекословно, как только ему будет приказано. Если я скажу: «Прыгни из окна», ты прыгнешь из окна. Если я скажу: «Ложись в постель», ты ляжешь в постель, понятно?

Малыш с сомнением посмотрел на Родриго:

– Ты это по правде или говоришь просто так, чтобы обдурить меня?

– Это правда, даю тебе честное разбойничье слово! Если ты не будешь слушаться, то не бывать тебе оруженосцем.

– А если я буду слушаться, тогда я твой оруженосец?

– Нн… ну ладно, чёрт с тобой, – сказал Родриго.

Малыш молчком стянул с себя мокрую одежду. Родриго приготовил ему постель, и Малыш юркнул под одеяло. Он даже не протестовал, когда Родриго сделал ему компресс на горло, и без возражений выпил ромашковый чай с мёдом, заботливо приготовленный рыцарем.

В следующие ночи Родриго Грубиан спал, сидя в своём старом кресле с высокой спинкой. Это было не особенно удобно, но ведь это лишь временно, говорил он себе. Как только мальчик поправится и снова встанет на ноги, тогда уж он как-нибудь от него избавится.

Дни напролёт они рассказывали друг другу о приключениях, которые им якобы пришлось пережить, при этом обманывая друг друга так, что корчились старые трухлявые балки в башенной комнате. Сперва Малыш рассказывал о своих проделках и безобразиях, которых на самом деле никогда не учинял. Он всего лишь хотел показать, что в нём присутствует дух настоящего, бессовестного рыцаря-разбойника.

Постепенно и Родриго вошёл во вкус и выдумывал всё новые истории, в которых сам он выступал в роли непобедимого и устрашающего героя. Он рассказывал о дерзких нападениях на княжеские кареты, когда он один побеждал целые отряды рыцарей; о проникновениях в королевские сокровищницы, где ему в руки перепадали мешки золота и бриллиантов; о турнирах, в которых он нанизывал на одну пику, словно сосиски, по три опасных противника; о карточной игре, в которой ему удалось обыграть самого чёрта собственной персоной; о бешеной скачке верхом на морском чудище, которое он обуздал, и о сказочной попойке с тремя ледяными великанами, которые жили на Северном полюсе и которых он споил до бесчувствия, а после обобрал до нитки.

Малыш слушал и не мог наслушаться. Глаза его блестели, уши горели, причём не от жара (жар уже давно спал), а от воодушевления. Он то и дело повторял:

– Дядя Родди, ты и правда самый великий. Я тоже хочу когда-нибудь стать таким, как ты.

Восторги юного гостя явно шли на пользу Родриго Грубиану. Он прямо-таки расцветал от своего хвастовства. Этот Малыш становился ему всё симпатичней.

«И правда, какой славный парнишка, – думал он про себя, – даже жалко, что скоро придётся его прогонять, иначе он ещё обнаружит мою гипсовую мастерскую и будет всем кругом о ней рассказывать – и тогда конец всей моей дурной славе».

Но избавление от мальчишки оказалось задачей, о которой легче рассказать, чем её выполнить. Но на всякий случай он покрепче запер дверь в свою пресловутую мастерскую, а ключ носил при себе и днём и ночью. Когда Малыш через несколько дней встал на ноги, Родриго отдал ему ключи от всех остальных дверей крепости, чтобы он мог осмотреться. Связка ключей была такой тяжёлой, что Малыш её еле таскал. Несмотря на это, ему удалось открыть одну за другой все двери. Он проинспектировал все залы и покои, в которых всё покрылось слоем пыли в палец толщиной, а с мебели свисали целые полотна паутины. Он слонялся по длинным галереям и проходам с их полуистлевшими настенными коврами, гобеленами и портретами предков, потемневшими от времени так, что и лиц не разобрать. Разумеется, он заглядывал и во все сундуки и шкафы и обследовал их содержимое. И наконец очутился в старом оружейном зале.

Здесь лежали и висели на подставках вдоль стен бесчисленные кольчуги, шлемы, доспехи для ног и для рук, щиты, мечи, шипованные булавы, алебарды, копья, турнирные пики, кинжалы, бронированные рукавицы и всякое прочее оснащение рыцарей-разбойников.

Малыш чувствовал, как учащённо бьётся его сердце. Поскольку в оружейном зале не было окон, он принёс горящий факел и основательно обследовал весь арсенал. Многие вещи уже слишком проржавели, чтобы их можно было ещё использовать, но под конец он нашёл вполне исправные доспехи со щитом и мечом, которые подходили ему по размеру. Их оставалось только хорошенько протереть от пыли и смазать. Он влез в эти железные одежды, водрузил на голову шлем, опоясался мечом, повесил на руку щит и, звеня и громыхая, вернулся по залам и коридорам, по винтовой лестнице вверх – в башенную комнату, где Родриго Грубиан как раз поливал свои кактусы.

Рыцарь-разбойник поначалу чуть не задохнулся от страха, потому что Малыш опустил забрало своего шлема и Родриго его не узнал.

– Дядя Родди, – сказал Малыш, и его голос гулко отдавался в металле, – смотри-ка, что я нашёл.

– Ах, это ты! – с облегчением выдохнул Родриго, который уж было подумал, что видит привидение средь бела дня.

– Теперь это всё моё, – решительно объявил Малыш и поднял забрало.

В эту минуту в голову Родриго Грубиана пришла идея, под каким предлогом отправить мальчишку домой.

– Нет уж, – сказал он. – Для этого ты должен сперва стать рыцарем. Но ты пока ещё не прошёл даже испытание оруженосца.

– Испытание оруженосца? – удивился Малыш. – А что это такое?

Родриго уселся в своё кресло с высокой спинкой и объявил:

– Если ты действительно хочешь стать оруженосцем рыцаря-разбойника, ты должен сперва доказать, что полон мрачной решимости к этому.

– Я полон, да, – подтвердил Малыш и постарался принять самый мрачный вид.

– Ну, сказать-то может каждый, – скептически заметил Родриго. – Ты должен пройти испытание, что ничего не боишься и не отступишься ни перед каким злодеянием. Тебе придётся в одиночку и без всякой посторонней помощи совершить опасное преступление, а ведь ты наверняка не хочешь этого.

– Хочу, – ответил Малыш. – И пойду на всё. Что, например, я мог бы такого совершить?

Родриго почесал за ухом.

– Это я не могу тебе сказать, ты должен сам найти себе подходящее злодеяние. В этом как раз и состоит испытание. Сам видишь, как это трудно, слишком трудно для такого, как ты. Так что послушай моего совета и оставь это дело.

Малыш молча снял с себя доспехи, сложил щит и меч. Родриго обрадованно кивнул, полагая, что цель его достигнута.

– Я ухожу сейчас же, – решительно сказал Малыш.

– Минуточку, мой мальчик, – растерянно забормотал Родриго. – Что это значит? Куда ты собрался?

– Ну, выдержать испытание, как ты сказал, дядя Родди.

– Но… – Вид у Родриго вдруг стал совершенно несчастный. – Но ты ведь это не всерьёз? Это же тебе, в конце концов, не воскресная прогулка.

– Надеюсь, что нет, – ответил Малыш, – а эти вещи пусть тут полежат, пока я не вернусь. Никому их не отдавай. Обещаешь?

– Ну да… – выдавил из себя Родриго. – Если ты по дороге не передумаешь. – Втайне он проклинал себя за свою выдумку. Этого мальчика явно ничем нельзя было лишить присутствия духа.

– Ты ещё будешь гордиться мной, дядя Родди, – заверил Малыш, протягивая рыцарю руку. – Итак, до свидания. До скорого!

Родриго озабоченно заглянул в его веснушчатое личико и сглотнул раз-другой, прежде чем произнести заикаясь:

– Но как же… Что же? Ты хочешь вот так просто уйти? Прямо сейчас?

– Чем раньше я начну, – ответил Малыш, – тем скорее вернусь.

Родриго больше не знал, что и сказать. Он лишь молча ворошил свою густую чёрную бороду.

Они вместе спустились к воротам. Рыцарь открыл их и выпустил Малыша наружу.

– Послушай, – сказал он осипшим голосом, – лучше бы я даже не заикался об этом, насчёт испытания и всё такое. Давай-ка я просто так подарю тебе эти доспехи. Ты не против?

Малыш отрицательно помотал головой:

– Так не годится, дядя Родди. Я хочу стать настоящим рыцарем-разбойником. Таким, как ты.

– Малыш, – сказал Родриго, – тогда я должен тебе сказать, что ты необыкновенный парень.

– Я знаю, – ответил Малыш и ударил себя в грудь. – Не волнуйся за меня.

Он помахал на прощание, отвернулся и зашагал по витиеватой тропе вниз со скал Лихогорья, ни разу больше не оглянувшись. Если бы он при этом посматривал влево и вправо, он бы, пожалуй, заметил, что многие черепа слегка размякли и расползлись, ведь у Родриго Грубиана за прошедшие дни ни разу руки не дошли заняться починкой костей. Но Малыш был слишком погружён в мысли о своём испытании на звание оруженосца разбойника-рыцаря.

Родриго Грубиан смотрел вслед мальчику, пока его лоскутный костюм Арлекина не скрылся из виду среди скал, потом тяжело вздохнул.

– Ну вот, – пробормотал он себе под нос, – я хотя бы избавился от него. Это главное. Я рад.

Но, возвращаясь назад в крепость Гробург и запирая за собой ворота, на радостного он никак не тянул.

В первом свете раннего четвергового утра папа и мама Дик пустились на поиски своего упрямого сына Малыша. Свой вагончик, дом на четырёх колёсах с пёстро размалёванными стенами и двусторонней надписью «Кукольный театр папы Дика», они оставили на обочине ухабистой дороги на краю Страхопущи. Ослы Долли, Вилли и Улли могли пастись на траве, растущей между колеями дороги.

При свете солнца эта дорога выглядела немного приветливее, чем в вороно-угольно-смоляно-мрачную ночь с завывающим ветром, барабанящим дождём, оглушительным громом и сверканием молний. Тут и там солнце даже подмигивало в лужах, как будто минувшая страшная ночь была просто шуткой погоды, а исчезновение Малыша – просто дурным сном.

Но Малыш и в это утро не лежал на своём узком втором ярусе над широкой родительской койкой Диков, а Страхопуща и в свежем солнечном свете раннего четвергового утра казалась не менее мрачной, чем в роковую грозовую ночь среды.

Поэтому папа и мама Дик не отваживались углубляться в лес слишком далеко. Из страха заблудиться в дебрях, споткнуться о корень, наткнуться на лесного духа или, что того хуже, на разбойника-рыцаря Родриго Грубиана они не упускали из виду дорогу и свой вагончик. Честно говоря, они ни разу даже не переступили границу леса, зато кричали во все стороны тем громче.

– Малыш! – звали они. – Мальчик! – вопили. – Мальчуган!

А помимо этого, они выкрикивали в сторону леса – смотря по тому, кто из них кричал, а кто в это время приберегал свой голос, – то свирепые угрозы, то пустые обещания. Папа Дик грозил затрещинами, если Малыш не объявится тут же на месте. Мама Дик сулила ему блины и даже собственную лошадку, если он наконец предстанет перед родителями.

Из леса всякий раз никто не отзывался. Ни в четверг, ни в пятницу, ни даже в субботу. Крики родителей если и имели какое-то следствие, то лишь стоны болотных друдов, подколодных гномов и кобольдов Страхопущи, которых допекли эти крики.

Слышал эти крики папы и мамы Дик и попугай Сократ, разговаривавший при этом сам с собой. Он слышал их то вблизи, то издали – смотря по тому, какую часть Страхопущи он в этот момент облетал. Он был всего лишь небольшой попугай, уже не такой юный, к тому же привыкший путешествовать на штанге занавески, а не при помощи собственных крыльев, однако он проявлял недюжинную выносливость – причём как в четверг, так и в пятницу. И лишь в субботу, после короткой, неуютной ночи, проведённой на ветру, на ветке, он признался себе, что не сможет найти Малыша при помощи одних лишь крыльев.

– Сократу придётся задействовать голову, – сказал он себе, а когда он это сказал, на него упал луч утреннего солнца и озарил его яркое оперение. На мгновение почудилось, будто попугай и впрямь вышел на мрачный манеж Страхопущи как знаменитый клоун, чтобы внести немного блеска в унылые цирковые номера болотных друдов, подколодных гномов и кобольдов.

Сократ не стал терять ни минуты. Он был не только весьма рассудительной птицей, он был также птицей дела. И он полетел над верхушками Страхопущи, уже не вглядываясь в гущу зарослей. Он больше не выискивал яркий лоскутный костюм Малыша или рыжее пятно его волос. У него уже сложился план, и, чтобы его осуществить, ему следовало сперва вернуться в кукольный театр на обочине дороги.

Найти направление было нетрудно, достаточно следовать всё более хриплым крикам папы и мамы Дик, которые начали эту субботу так же, как и пятницу, и четверг перед этим. Потому что оставить всё как было – это папа и мама Дик умели лучше всего. Они никогда не отступали ни на шаг с того пути, на который однажды свернули. Они и в кукольники вышли точно так же – по проторённой дорожке отцов и дедов, которые тоже были кукольниками. Сократ уже давно предполагал, что недостаток фантазии и избыток инерции были не самыми лучшими предпосылками для кукольного театра папы Дика. По крайней мере, ничего скучнее спектаклей папы Дика Сократ не видел никогда.

Попугай оставил обоих кукольников стоящими на краю дороги и орущими. Он пролетел у них над головами прямиком в вагончик, и воздушная струя его полёта заставила марионеток танцевать. Чародей, свисающий с потолка, задел своего соседа дракона. А на штативе неподалёку от штанги Сократа принцесса толкнула короля, который обессиленно свисал на нитках.

В это субботнее утро Сократ не уселся на своё привычное место на штанге для занавески. Он совершил посадку на кухонный стол и при помощи своего кривого клюва стянул с полки старинную книгу историй – ту самую книгу, из которой папа Дик черпал сюжеты для своих спектаклей, даже не задумываясь над ними. Книга шлёпнулась на столешницу, как будто кто-то ударил в литавры. И когда пыль от падения улеглась, Сократ принялся перелистывать страницы.

Он переворачивал листы острым клювом и зорким попугайским взглядом пробегал строку за строкой. Раз уж он не смог найти Малыша в Страхопуще, то, может, обнаружит его в этой книге историй. Таков был его замысел. Ибо хотя непуганый, упрямый озорник Малыш и был особенным, но уж точно не был первым мальчишкой, который пустился странствовать по свету в поисках счастья. Должны быть и другие истории, повествующие о таких озорниках, как он, они-то и дадут Сократу подсказку, что будет дальше с Малышом. И если он найдёт эту подсказку – так думал умный попугай, большой поборник мысли, забегающей вперёд, – то он, быть может, будет поджидать Малыша на следующем этапе его пути.

Если в первой главе своей истории Малыш исчезает, то во второй и, может, даже в третьей он будет убегать как можно дальше! Но самое позднее в четвёртой главе Сократ уже будет тут как тут, поджидая Малыша на решающем перепутье, и всё лишь потому, что правильно предвидел ход истории и просто пропустил пару ненужных глав! Правда, за три долгих дня Малыш уже мог продвинуться далеко вперёд.

Сократ нетерпеливо перелистывал страницы. Он помнил все театральные пьесы, которые когда-либо видел, но он и не предполагал, как много ещё оставалось материала, не освоенного театром. Он знал сотни историй, а в книге описывались сотни сотен. Правда, половина из них не могла пригодиться Сократу: вместо того чтобы описывать, как кто-то внезапно уходит, эти истории описывали, как кто-то внезапно появляется.

Но и та половина, которая могла ему послужить, содержала множество возможностей. У Сократа скоро закружилась голова. Там были малыши, которые встречали добрую фею, и она исполняла три их желания, самое первое из которых уносило их далеко на край света. Там были малыши, которые спускались к чёрту в преисподнюю – чего Сократ вполне мог ожидать от своего Малыша, но что он, впрочем, исключал, полагая, что ворота в преисподнюю едва ли могли находиться в Страхопуще. Другие мальчики поднимались в гору и попадали в логово великана, третьи искали чашу, магический колодец или заколдованный замок со спящей принцессой. И не так уж мало было тех, кто, прежде чем пуститься в путь за чашей или спящей принцессой, подыскивал себе рыцаря, чтобы сделаться его оруженосцем.

И это показалось попугаю самым подходящим для Малыша, принимая во внимание его юный возраст. Сократ, так долго сгибавшийся над книгой, выпрямился. Теперь он должен как следует подумать!

Не сама ли мама Дик беспрерывно – пусть и прикрывая рот ладонью – поминала рыцаря-разбойника Родриго Грубиана, который гнездился где-то в здешних местах, в Страхопуще? Да и сам Сократ во время своих поисковых облётов разве не видел издали покосившиеся башни на вершинах Лихогорья?

И не подходит ли одно к другому, пусть рыцарь и не благородный, а разбойник? Малыш, думал Сократ, не очень-то различал их. В отличие от его родителей, которые никогда не делали ничего по-другому, Малыш всегда всё делал наоборот. И рыцарь-разбойник, вероятно, был для него самым подходящим!

Сократ всё сильнее укреплялся в своём решении. Он оставил книгу историй на столе – она ему уже не понадобится – и полетел к папе и маме Дик, чтобы взять командование на себя. Кукольный театр папы Дика должен отправиться к рыцарю-разбойнику Родриго Грубиану!

Так и сделали, поскольку Сократ умел убеждать. Ослы Долли, Вилли и Улли были запряжены, папа и мама Дик кряхтя влезли на облучок, а довольный Сократ сидел на трубе, которая торчала над островерхой двускатной крышей. Он походил там, вверху, на яркое знамя.

– Н-но, поехали! – крикнул он наконец.

Но ничего не произошло. Ослы Долли, Вилли и Улли повесили головы, будто опять заснули. А папа и мама Дик? Было непонятно, сидят ли они вообще там, на облучке. Не умчались ли прочь, шурша плащами и шелестя юбками, только бы не пускаться навстречу рыцарю-разбойнику Родриго Грубиану? Сократ не мог этого знать, потому что с трубы ему не был виден облучок.

– Поехали! – крикнул он ещё раз. – Да боже ты мой! Трогай! Вы что, не слышите Сократа?

Впереди вагончика лишь один из ослов дёрнул ухом, словно отгоняя назойливого слепня.

В Сократе медленно разгоралась красная попугайская ярость. Они поедут в Страхопущу! Как и почему, он только что подробно объяснил, и ни мама, ни папа Дик не нашли чем ему возразить. Вместо этого они смотрели на него, выпучив глаза, и кивали, забывая дышать. Так почему же они не трогаются с места?

– Эфраим Эмануэль Дик! – проверещал Сократ на своей трубе. – Ты что там, оглох?

Как вы уже догадались, Дики никуда не сбежали. Они просто оцепенели от страха.

– Я слышу тебя, Сократ, – еле прошелестел он, и сочувственный ветер донёс его дрожащий голосок до Сократа. – Только я не знаю, такая ли это хорошая идея – ехать к рыцарю-разбойнику Родриго Грубиану в Страхопущу. Может, мы лучше подождём ещё немного? Малыш ведь может в любой момент…

Одним ударом крыла Сократ отбил на ветер остаток фразы папы Дика. Этот остаток был так же предсказуем, как и его кукольные представления.

– Мы прождали уже три дня, Эфраим Эмануэль Дик! – крикнул он. – И с каждым часом, что мы здесь простаиваем, фора Малыша становится всё больше. Вы что, не хотите вернуть своего сына?

– Конечно, хотим! – крикнула мама Дик с облучка.

– Конечно, хотим! – повторил за ней папа Дик. – Но мы же не знаем, действительно ли он у рыцаря-разбойника. Какой же маленький мальчик по своей воле отправится к рыцарю-разбойнику?

– Малыш, чёрт побери! – каркнул Сократ на своей трубе. – Малыш отправится по своей воле к рыцарю-разбойнику! Вы что, не знаете собственного сына?

Внизу на облучке стало тихо. Ничего, кроме растерянности, ветер до Сократа не доносил. Ведь папа и мама Дик и впрямь не знали своего сына. Малыш и Дики просто были слишком разными людьми. Малыш ничего не боялся, а папа и мама Дик боялись всего. Малыш хотел, чтобы всё изменилось, а Дики хотели, чтобы всё оставалось по-прежнему.

– Н-но, трогай! – прохрипел Сократ, решив, что Дики уже достаточно обо всём подумали.

– Поехали, – пролепетали мама и папа Дик, поскольку они любили своего сына, хотя он и был совсем не таким, как они.

Кукольный театр папы Дика загромыхал по неровной дороге, а потом по бездорожью. Он подпрыгивал на всё более толстых корневищах, проезжая мимо всё более корявых деревьев, и, когда одно особенно сучковатое из них потянулось своей мрачной веткой к Сократу, даже разумной птице стало не по себе. Тысячи глаз смотрели на них из укрытий по мере того, как они углублялись в Страхопущу, и тысячи капель отбивали свой знобящий такт, потому что после грозы, в которую исчез Малыш, Страхопуща всё ещё была в сырости. Тут и там Сократу чудилось чиханье подколодных гномов и кашель простуженных болотных друдов, но никто не чинил препятствий кукольному театру папы Дика. Даже большой медведь, которого Сократ увидел в чаще, пропустил их с миром. Едва заметив кукольный вагончик, он пугливо скрылся за гигантскими грибами.

Сократ командовал с трубы то «Влево!», то «Вправо!», когда лесные дорожки пересекались, что случалось довольно редко, и кукольный театр папы Дика приближался к скалам Лихогорья, пока им не открылся вид на вершину с пятью покосившимися башнями. Как вы уже знаете – но ни Сократ, ни Дики пока не знали, – обитаемой была всего одна из них.

Кукольный театр папы Дика со скрежетом остановился: то ли ослы не хотели ехать дальше, то ли Диков покинули последние капли мужества. Сократ бы это понял. Он проследил за восхождением крутой тропы, что огибала скалистые пики, ведя к воротам. До сих пор он видел крепость Гробург лишь издали. Вблизи чёрные стены и пустые глазницы окон выглядели в тысячу раз более зловещими.

И сюда-то, подумал Сократ, Малыш один-одинёшенек карабкался ночью во тьме, под ливнем и ревущим ветром? Неужто этот поворот истории мог быть правдоподобным? Но истории не обязаны быть правдоподобными. Немного подумав, Сократ припомнил много славных историй, совсем даже неправдоподобных. Зато они были с настроением и подъёмом, отчего ему сразу подумалось, что именно такой мальчик, как Малыш, только и мог подняться по такой тропе, как эта, посреди бушующей бури. Только так, а не иначе могла быть записана история Малыша в старинной книге.

– Чего вы ждёте? – крикнул Сократ.

И кукольный театр папы Дика начал подъём в гору, и внутри вагончика закачались на нитках марионетки.

Теперь, когда Сократ смотрел налево, его взгляд падал в бездонную пропасть, куда кукольный вагончик мог сорваться в любой момент. А когда он смотрел направо, его взгляд падал на бесчисленные могилы. По краю дорожки стояли кресты, а поскольку дорожка была такая крутая, а повозка такая медленная, Сократ успевал прочитать на могилах все надписи.

«Тут погребён рыцарь Богумил Грозайц», – читал он.

«Здесь покоятся насилу собранные останки великана Унтама Менувеля», – читал он. И сразу после этого они громыхали мимо того немногого, что осталось от банды из тринадцати неистовых берсерков, и мимо четырнадцатиглавого дракона. Двенадцать его голов, как значилось на могильной плите, Родриго Грубиан отсёк ему сразу после завтрака, а остальные две ещё до обеда.

Дики на облучке теперь уже стенали не смолкая, да и у Сократа на крыше стояли дыбом перья. Ему ещё не приходилось читать такие страшные истории, как на этих надгробных камнях. Ему и в самом деле казалось, что он не трясся на горной тропе, а перелистывал книгу. А не был ли этот Родриго, думал начитанный попугай, тоже начитанным рыцарем?

– Ох! Ах! Как страшно! Как жутко! – восклицали Дики, когда вагончик проезжал мимо шпалеры из человеческих костей.

Скелеты были прикованы к скале ржавыми цепями, а на черепах ещё уцелели шлемы. Дики на облучке даже отворачивались – таким устрашающим был этот вид. Сократ же, напротив, присматривался особенно внимательно. Он хотел бы обмануться, но эти скелеты на цепях казались ему похожими на марионеток. На каких-то особенных ниточках.

Когда кукольный театр папы Дика вкатился на подъёмный мост, попугай задумчиво приводил в порядок своё оперение. Впереди маячили могучие крепостные ворота. Разумеется, запертые. Зато доски подъёмного моста скрипели и трещали, будто в любой момент могли проломиться.

– И что теперь? – донесло до Сократа тоненький голосок папы Дика.

– Теперь ты должен постучаться, Эфраим Эмануэль Дик, – сказал попугай. – Я ведь плохо умею это делать. Хлопанья крыльев никто не услышит.

Папа Дик, пошатываясь на ватных ногах, пошёл по трухлявым доскам подъёмного моста, неловко перепрыгнул через дыру на месте отсутствующей доски и чуть было не упал в обморок, увидев на воротах колотушку в виде чёртовой рожи.

– Ну стучи же! – прохрипел Сократ на своей наблюдательной вышке. – Я допускаю, что нас тут ждут.

Папа Дик постучал так тихо, как только можно было постучать железным кольцом, и, когда этот стук призрачным эхом отдался во дворе крепости, он был ещё ближе к обмороку, чем прежде.

Никакого ответа не послышалось. Никто не вышел.

– Малыш? – крикнула с облучка мама Дик, но так тихо, что услышать её мог разве что Сократ на жестяной трубе.

«Неужто и Малышу пришлось стоять здесь и тщетно ждать, когда его впустят?» – задумался попугай. Как же история развивалась дальше и как она пойдёт теперь? Что мог делать перед запертыми воротами Малыш, ему было неясно. Что делать ему самому, было, наоборот, очевидно. Раз уж у него есть крылья, он мог и воспользоваться ими.

– Ждите меня здесь! – крикнул Сократ Дикам и без особых усилий перелетел через ворота.

– Малыш! – звал Сократ, разглядывая сверху овощные грядки Родриго Грубиана во дворе крепости.

Попугай не верил своим глазам. В старинной книге историй ничего не говорилось о рыцаре-разбойнике, который выращивал бы в своей рыцарской крепости картошку.

– Малыш! – снова крикнул Сократ и, не получив ответа, приземлился среди бобов Родриго Грубиана. Его зоркий птичий взгляд скользил от одной башни к другой. Большинство из них выглядели обветшалыми, и только Южная башня казалась более-менее обжитой. – Благородный рыцарь! – попробовал Сократ по-другому. – Господин Грубиан из крепости Гробург на горе Лихогорье!

Ответа не последовало, зато попугай услышал какой-то стук в старой конюшне неподалёку от огорода. Сократ выпутался из бобовых побегов и вразвалочку направился к конюшне. Дверь туда, к счастью, была приоткрыта.

– Рыцарь Грубиан! – крикнул Сократ ещё раз.

Опять послышался стук и к нему ещё какой-то скрежет, как будто щипцами изгибали кусок жести.

Сократ, следуя на звук, вошёл в конюшню, где уже давно не стояли боевые кони. Вместо этого конюшня была переоборудована в мастерскую. На длинном столе громоздились бледные мёртвые черепа и скелеты, а рядом стояли небольшой чан с водой и початый мешок гипса.

Сократ взлетел на стол и вонзил свой острый клюв в ещё сырой, незатвердевший череп. Он был из гипса. Ни одна из костей на столе не была настоящей. А если ни одна из костей на столе не была настоящей, заключил Сократ, тогда и те черепа и скелеты вдоль скалистой тропы не были настоящими. А если черепа и скелеты на тропе не были настоящими, то и надписи на могильных плитах были выдуманными. А если надписи на могильных камнях были выдуманы, то рыцарь-разбойник Родриго Грубиан был, во-первых, хорошим сочинителем историй, а во-вторых, совсем не опасным.

Сократ поднял перепачканный в гипсе клюв. Его зоркий попугайский взгляд устремился теперь на большой, величественный шкаф.

– Не угодно ли вам будет выйти, рыцарь Грубиан? – проскрипел он, поскольку от него не ускользнуло, что лёгкий скрежет и стук исходили как раз из этого шкафа.

Там снова застучало, и лишь затем последовал ответ.

– Лучше нет, – послышался голос из шкафа. – Но если иначе нельзя…

Двери шкафа открылись, и внутри, среди всевозможных лопаток, ковшей и других инструментов, Сократ увидел сидящего Родриго Грубиана, с белыми от гипса руками и в наспех нахлобученном рыцарском шлеме.

– Кто ты такой? – спросил он с явным облегчением, что непрошеный посетитель – не меченосный рыцарь, а всего лишь яркопёрая птица.

Сократ ударил себя в грудь и представился:

– Моё имя Сократ, и я разыскиваю Малыша. Я предполагаю, что он нанимался к вам в качестве оруженосца. Могло такое быть?

От полной неожиданности Родриго Грубиан, который хотел было выйти из шкафа, с грохотом упал назад.

– Откуда ты знаешь? – спросил он, внезапно побледнев так, будто увидел привидение.

– Можно сказать, я прочитал об этом в одной старинной книге, – не без гордости объявил Сократ. – Но давайте оставим это. Ибо Малыш, к сожалению, не может оставаться вашим оруженосцем. Я прибыл сюда с его родителями. Они хотят получить его назад, и вы это, разумеется, понимаете.

– Ещё бы я не понимал! – воскликнул Родриго Грубиан, которому на сей раз удалось выбраться из шкафа, и он со страдальческой миной смотрел на Сократа с высоты своего почти двухметрового роста, чернобородый и обсыпанный гипсом. – Только Малыша здесь больше, к несчастью, нет.

– Простите? – Теперь была очередь Сократа удивляться.

Правда, сразу за удивлением последовало негодование. Он шёл по следам Малыша, летел за ним на крыльях своего разума до крепости Гробург лишь для того, чтобы узнать от этого перепачканного в гипсе картофельного огородника, что Малыш уже ушёл отсюда? Это было не по правилам! Такого поворота событий в книге историй не предусматривалось! Бесстрашный Малыш, нанявшийся к бесстрашному рыцарю-разбойнику, должен был, будьте любезны, оставаться при этом бесстрашном рыцаре! Но Сократ и сам уже заметил, что тут что-то не так. Если Малыш и впрямь был бесстрашным, то Родриго Грубиан оказался скорее боязливым. Вот он, только что выбрался из своего укрытия в шкафу.

– И куда же он подевался? – хрипло прокаркал Сократ, сразу утомившись от такой досады.

– О! – Родриго Грубиан опустился на перемазанный гипсом стул и спрятал лицо в перемазанных гипсом ладонях. – Малыш ушёл, чтобы в одиночку и без посторонней помощи совершить как можно более опасное преступление! – воскликнул он чуть не плача. – Что я наделал!

И потом, пока Сократ расхаживал туда-сюда по столу среди черепов, Родриго Грубиан поведал ему всю историю, ибо его сильно мучила совесть, и, с одной стороны, ему было тяжело, а с другой стороны, благотворно – хотелось выговориться. Он рассказал, как в грозовую ночь Малыш стучался в крепостные ворота и как он, рыцарь-разбойник Родриго Грубиан, из страха его не впустил, так что Малыш простудился на ветру под дождём. Потом он рассказал, как лечил Малыша и пичкал его выдуманными разбойничьими историями. И под конец рассказал пресекающимся голосом, как отправил Малыша на испытание, лишь бы избавиться от него, поручив ему совершить в одиночку и без посторонней помощи как можно более опасное преступление.

– О! – стенал Родриго Грубиан. – Какую вину я взвалил на себя!

При этом ему даже в голову не приходило, что рыцарю-разбойнику ничего другого и не полагается таскать на себе.

– Хм, – хмыкнул Сократ на столе с черепами. – А вы думаете, что могли бы в чём-то переубедить Малыша?

Родриго Грубиан теребил свою чёрную бороду.

– Я пытался его отговорить! – сокрушался он. – Но этот мальчик…

– Неслыханный упрямец, – согласился Сократ. – Я знаю. – Он обошёл очередной поддельный череп и решительно остановился. – Но всё равно мы должны попытаться! Послушай, разбойник, отправимся за Малышом вместе. Нельзя допустить, чтобы его история закончилась несчастливо!

Рыцарь-разбойник от страха едва не лишился дара речи.

– Вместе? – сипло переспросил он. – Дорогой Сократ, я никогда не покидаю Гробург.

– На сей раз придётся, – сурово проговорил попугай. Он уже взял нити в свои руки, хотя, строго говоря, рук у него не было. – Твой кукольный вагончик, разбойник, ждёт тебя у ворот, – сказал он Родриго Грубиану.

В то время как где-то неподалёку рыцарь-разбойник Родриго Грубиан напяливал на себя выходные доспехи, Малыш пробивался сквозь дикие дебри Страхопущи. Как вы знаете, он отправился, чтобы совершить как можно более опасное преступление. И вы догадываетесь, что Малыш имел лишь очень приблизительное представление о том, что это может быть за преступление. Ведь Малыша гнала не алчность, которая не даёт покоя большинству рыцарей-разбойников. Им руководило желание стать оруженосцем Родриго Грубиана, чтобы в конце концов стать таким же, как Родриго Грубиан.

Конечно, тут крылось некое недопонимание, ведь Малыш не собирался выращивать овощи во дворе крепости и разводить кактусы на подоконниках Южной башни, а в остальное время прятаться от мира за самодельными черепами. Он мечтал оседлать чудище морское, споить до бесчувствия ледяных великанов и сыграть в карты с самим чёртом – как тот Родриго Грубиан, который существовал лишь в сказках, выдуманных Родриго Грубианом.

Ведь и морские чудища, ледяные великаны и сам чёрт существовали только в сказках Родриго Грубиана. В Страхопуще их точно не было. Там жили, помимо медведей, удавов, блуждающих огоньков и обычных ночных зверьков, разве что болотные друды, подколодные гномы да кобольды. А на них Малыш, жаждущий приключений, даже внимания не обращал – видимо, оттого, что болотные друды, подколодные гномы и кобольды хотя и часто встречаются в тёмных лесах, но редко попадаются в тех историях, которые любил Малыш.

Особенно натерпелись от него в тот день подколодные гномы, потому что невнимательный Малыш то и дело наступал им на головы. Он и кобольда сбил с ног, думая при этом, что всего лишь отстраняет с дороги ветку. И тщетно окрик болотного друда предостерегал его, чтоб не наступил на только что вырытую болотную нору, – Малыш не услышал. Ведь он был по уши занят мечтами о морских чудищах, ледяных великанах и о самом чёрте, а остаток мыслей тратил на то, как бы совершить самое опасное из преступлений. Может, напасть на царскую карету, как это делал Родриго Грубиан, заодно разгромив в одиночку целый эскадрон рыцарей? Или лучше ограбить королевскую сокровищницу и вынести оттуда мешки бриллиантов и золота?

Малыш уже обдумывал следующие варианты преступлений, когда пропустил мимо ушей отчаянный крик друда и провалился в чёрную, особенно глубокую болотную дыру. Трясина, булькая, сомкнулась над его рыжеволосой головой. Но не думайте, что на этом кончится история Малыша, ведь местный болотный друд не собирался ни с кем делить своё обиталище. Он вытолкал непрошеного гостя, и Малыш, откашливаясь и отплёвываясь, снова очутился на твёрдой лесной почве. Отдышавшись, он с удивлением оглядел себя. С головы до ног он был покрыт чёрной грязью. Из ярко-пёстрого костюма Арлекино, сшитого мамой Дик, не видно было ни лоскутка, и, когда Малыш ощупал голову, под пальцами он больше не ощутил свою рыжую шапку волос, а только влип в слой грязи, такой клейкой, что даже со щёк не смог её оттереть.

– Ну и ладно, – сказал он себе. – Если дядя Родди не разрешил мне надеть доспехи, пусть эта липкая грязь будет моими доспехами.

Это показалось Малышу подходящим для рыцаря-разбойника, потому что очень уж чистым рыцарь-разбойник и не мог быть. Представить себе нельзя, чтобы рыцарь-разбойник позволил маме Дик засунуть себя в корыто для мытья, как это позволял с собой проделывать Малыш до того, как подался в рыцари-разбойники. И эта мысль так понравилась Малышу, что он продолжил путь через Страхопущу в приподнятом настроении и вскоре, весело насвистывая, вышел на опушку леса.

Он очутился на холме с видом на живописную долину. Тут не было ни крутых скал, какие громоздились вблизи Лихогорья, ни мрачных громадных деревьев и коварных болотных ям, как в Страхопуще.

Тут были лишь пологие холмы, по холмам вились дороги, вдоль дорог покачивались от мягкого бриза пышные кусты. Вот только что вершины Страхопущи омрачали Малышу путь, а теперь на синем небе сияло солнце, благосклонно озаряя зелёные луга.

В бывшем ярком костюме Арлекино Малыш хорошо бы вписался в этот ландшафт, но в своих новых грязевых доспехах он выглядел скорее исчадием Страхопущи, как будто его породили чёрные скалы Лихогорья во время камнепада, а друды вскормили его своими проклятиями.

Правда, Малыш и думать забыл о том, что он весь покрыт панцирем грязи. Он смотрел вдаль, на ландшафт своего будущего преступления как на красиво упакованный подарок и даже не удивился, когда на вершине дальнего холма показалась карета, будто кто-то вызвал её сюда специально для него.

– Прекрасно, – сказал он себе. – Вот и решился вопрос с моим опасным преступлением.

С этими словами Малыш ринулся вниз по склону.

Приближавшаяся карета и впрямь была словно из выдуманной Родриго Грубианом истории, настолько она отвечала всем запросам Малыша. Родриго Грубиан, сидя в своём кресле с высокой спинкой, не мог бы выдумать лучше. Потому что эта карета не только была выкрашена в царственный белый цвет, но в неё были впряжены четыре царственно белых коня, а сопровождала её группа всадников в сверкающих доспехах.

– Сейчас я насажу этих рыцарей на пику, словно сосиски, – говорил себе на бегу Малыш, даже не вспомнив о том, что у него вообще нет никакой пики.

Радостное предчувствие Малыша росло с каждым шагом по мере приближения к карете. Напасть на неё ему казалось тем привлекательней, чем лучше она выглядела. Ах эти золотые спицы так быстро вертящихся колёс! А как искусно выкованы фонари, закреплённые по бокам облучка! А как изукрашена золотом сбруя четвёрки лошадей! И знамя, что трепещет над каретой, – не королевская ли корона вышита на нём?

Ликующий крик Малыша разнёсся над лугами и дорогами, над зелёными холмами и ввысь до самого синего неба. И конечно же этот крик достиг кареты. Его услышали всадники, и кучер на облучке, и его сменщик рядом, и двое грумов-слуг, стоявших на запятках кареты, как в наши дни мусорщики, что ездят на запятках мусорных машин. Но это, разумеется, совсем неподходящее сравнение!

И все они – и всадники, и кучер, и сменщик кучера, и оба грума – увидели бегущего им навстречу Малыша. Но Малыша ли видели они? Того ли маленького мальчика, который удрал из родительского кукольного театра, чтобы устроиться оруженосцем к страшному рыцарю-разбойнику, но по дороге к своему испытанию провалился в глубокое болото? Конечно же нет! Они увидели чёрное чудовище, которое неслось им навстречу, крича так, словно сам чёрт в него вселился.

– Ха! – вопило это чудовище, приближаясь к ним всё быстрее, как будто вообще не знало устали. – Я наколю вас на пику, как колбаски на шампур!

Ну и что бы сделали вы, оказавшись в таком положении? Опустили бы забрало и выхватили меч из ножен? Мужественно ринулись бы навстречу этому чёрному, орущему, бешено размахивающему руками чудищу?

Всадники, кучер, его сменщик и оба грума не сделали этого, ибо, как вам известно, люди в Средние века были ужасно суеверны. Они подумали, что сатана восстал из преисподней, а если такого встретишь – беги прочь со всех ног.

Так они и сделали – и всадники, и кучер, и сменщик, и оба грума. Всадники пришпорили своих коней, а кучер, сменщик и грумы дрожащими руками выпрягли четвёрку лошадей из кареты, вскочили на них верхом и ускакали вслед за рыцарями-всадниками.

Малышу ничего не оставалось, как кричать им вдогонку:

– Эй! Жалкие трусишки! Тряпки! Швабры! Зайцы! Не убегайте далеко! Примите сражение! Вернитесь же, к чёрту!

Он кричал до тех пор, пока беглецы не превратились в облачко пыли на горизонте, а потом и вовсе исчезли. Причём навсегда: из страха перед покрытым грязью Малышом они ускакали так далеко, что никто из участников этой истории их больше никогда не видел.

Когда они исчезли безвозвратно, Малыш понурился, не зная, что ему теперь делать. Имело ли смысл вообще грабить карету, если её все бросили? Нападать на карету, которую никто не защищал, – это не подходило под определение самого опасного преступления. Малыш ругался так, что мама и папа Дик побледнели бы от ужаса. Потом в нём зародился дерзкий росток любопытства.

– Ну и ладно, – сказал он себе, потому что никогда не терял надолго присутствия духа. – Испытание провалено, но карету-то я могу осмотреть. Вдруг найду в ней что-нибудь полезное. Только вот сокровищ мне не надо. Если бы я их по-честному награбил – тогда другое дело.

И он потопал к карете, немного скованно, потому что к этому времени чёрная грязь, которая покрывала его с головы до ног, уже начала засыхать, превращаясь в коросту.

Карета оказалась ещё великолепнее, чем он думал. Она сияла на солнце, как гемма[1], и на дверцах была изображена та же корона, что украшала и поникшее знамя. Без сомнения, то была королевская корона, и это вновь воскресило в Малыше только что преодолённую досаду. Если бы он упустил рыцарей какого-нибудь князя, с этим ещё можно было смириться. Но не сразиться с рыцарями короля – это было сокрушительное поражение.

С новыми проклятиями на устах Малыш распахнул дверцу кареты.

– Много же тебе понадобилось времени, чтобы найти меня. Ты всегда такой медлительный?

Малыш захлопнул рот ещё до того, как кончился поток его ругательств. Не то чтобы он испугался – Малыш никогда ничего не боялся, – он был ошеломлён, обнаружив в карете маленькую принцессу. Ведь эта девочка несомненно была маленькой принцессой. Это сразу было видно по её длинному бирюзовому платью и по серебряной диадеме в блестящих светлых волосах. Но прежде всего её можно было узнать по укоризненному взгляду, который тотчас пробудил в Малыше потребность многословнейше и верноподданнейше извиниться.

Но за что? Ведь он же ничего не сделал этой принцессе. И разве его вина была в том, что её рыцари, кучер и слуги бесчестно удрали? Это его самого разозлило даже больше, чем её!

– Ты кто? – дерзко спросил Малыш вместо того, чтобы просить прощения, как повелевал её взгляд.

– Я – принцесса Филиппа Аннегунде Роза, – сказала она. – И кроме того, если хочешь знать, ты воспрепятствовал мне в том, имею тебе великодушно сообщить, что я держала путь к моему семиюродному дяде, королю Килиану Последнему. Сам он бездетный и потому избрал меня в качестве престолонаследницы, поскольку рассчитывает на скорую кончину.

– О, – сказал Малыш. – Он что, болен?

Малыш спросил об этом не из сочувствия. Ограбить брошенную карету больного короля казалось ему ещё менее опасным, чем карету здорового. Так что в его нападении действительно ничего не сходилось!

– Вообще-то нет, – сказала Филиппа Аннегунде Роза, поправляя свою диадему. – Он только считает, что страдает меланхолией.

Малыш непонимающе смотрел на неё большими голубыми глазами на покрытом грязью лице.

– Это означает «печальный», – пояснила Филиппа Аннегунде Роза. – Я никогда не бываю печальной. А ты?

Малыш отрицательно помотал головой, при этом с неё в карету посыпались комочки грязи.

Принцесса смахнула пару комочков со своего платья.

– А скажи, ты вообще никогда не моешься? – спросила она.

– Я провалился в болото, – объяснил Малыш и опять почувствовал потребность извиниться – на сей раз за свой костюм. А ведь совсем недавно ему нравилась его грязевая броня.

– Тебе повезло, – сказала Филиппа Аннегунде Роза. – Не будь ты покрыт от макушки до пяток этой вонючей грязью, мой эскорт не сбежал бы от тебя.

– Мне, наоборот, не повезло, – возразил Малыш, до которого только теперь стала доходить эта взаимосвязь. – Ведь я как раз хотел сразиться с твоим эскортом. Я собирался наколоть их на пику, как колбаски на шампур. Кучера и слуг, конечно, нет. – Он выпрямил спину и немного выпятил свою перепачканную в болоте грудь.

– На пику? Какую ещё пику? – удивилась принцесса.

Под слоем грязи Малыш покраснел, сравнявшись цветом со своими рыжими волосами.

– Не важно, – сказал он. – Подробности мы можем опустить. Я держу путь, чтобы совершить как можно более опасное преступление и после этого стать оруженосцем грозного рыцаря-разбойника Родриго Грубиана.

– Что ж, – сказала принцесса, – тогда у тебя на пути больше нет никаких препятствий. По крайней мере, ты только что захватил в плен наследницу трона короля Килиана Последнего.

– Боюсь, что этого недостаточно, – сказал Малыш. – Вот если бы я сразился с твоим эскортом… А что же опасного, простите, в том, что мы с тобой тут болтаем?

До принцессы, кажется, дошло.

– Ты мог бы, конечно, сразиться со мной, – сказала она, немного подумав. – Но я не соглашусь сослужить тебе такую службу. Принцессы никогда никому не служат ни при каких условиях.

Малыш снова помотал головой, на сей раз из полного понимания, но это не отменило того факта, что с него снова посыпались крошки грязи на платье принцессы.

– Но ты мог бы меня похитить, – продолжала Филиппа Аннегунде Роза. – Быть похищенной – это, мне кажется, вполне принцессиально. А похитить меня – это достаточно опасно?

Она обобрала с платья новые комочки грязи.

– Не знаю. – Малыш напряжённо раздумывал, из-за чего с его лба свалилась целая лепёшка грязи. – Ты полагаешь, достаточно опасно похитить принцессу, которая сама додумалась до мысли быть похищенной?

– Это не играет роли, – заверила его Филиппа Аннегунде Роза. – Сам подумай, я племянница короля, который приходится мне семиюродным дядей. Все рыцари в стране попытаются меня освободить. А сверх того ты ещё мог бы потребовать за меня выкуп. Тогда это не только похищение человека, но ещё и шантаж. А как тебя, кстати, зовут?

– Малыш, – представился Малыш и снова почувствовал потребность просить прощения – на сей раз за имя, которое звучало совсем не по-разбойничьи.

– Мои друзья называют меня Флип, – сказала Филиппа Аннегунде Роза.

– Но я не твой друг, – нахмурился Малыш. – Я твой похититель.

– Но всё равно можешь называть меня так, – кивнула Флип. – Ну что, идём? – И она подобрала подол своего платья и выбралась из кареты.

– Погоди немного! – Малыш чувствовал себя захваченным врасплох. При этом ему нравилась мысль похитить принцессу, да и сама Флип ему тоже немного нравилась. Больше всего ему нравилось то, что она не давала себя в обиду.

Но прежде чем они отсюда уйдут, не должен ли он оставить какой-то знак? Он быстро подошёл к карете, помусолил палец в ещё не засохшей грязи у себя на животе и принялся писать этим пальцем:

ВО СЛАВУ РЫЦАРЯ-РАЗБОЙНИКА РОДРИГО ГРУБИАНА!

Так на белой карете возникла чёрная надпись большими буквами, и Малыш удовлетворённо разглядывал свою работу.

Рабанус Рохус, чародей при дворе короля Килиана Последнего, стоял на крыше своей чародейской башни, которая располагалась в одном из тёмных уголков королевского парка. Башня, ограждённая зубцами, была мрачным, сырым строением, которое становилось тем мрачнее и сырее, чем глубже уходило в землю. Ведь чародейская башня придворного мага Рабануса Рохуса не только высилась в небо, но и углублялась в самые недра земли, где Рабанус Рохус скрывал свои тайны. Там внизу, в предпоследнем подземелье башни, жил один тайный дракон, но о нём речь пойдёт немного позже.

Пока что Рабанус Рохус был занят не драконом, а вороной. Он увидел в подзорную трубу, как она подлетает. Ворона, измочаленная и измученная долгим полётом, пошатываясь приземлилась на один из зубцов башни.

– Неповоротливая ты скотина! Быстрее-то не могла лететь? – ругался на неё Рабанус Рохус. Со вздёрнутой бородой, в развевающейся мантии он поспешил к ней, грубо схватил и сорвал у неё с лапки маленький деревянный цилиндр. – Если и дальше так пойдёт, – фыркал он, – придётся заменить вас на голубей. И тогда ни один человек не узнает, что когда-то были почтовые вороны. Да может, оно и к лучшему. Хотя бы забудутся все неприятности, каких я натерпелся с вами.

Он отпустил ворону, которая опять вспорхнула на спасительный зубец, и торопливо отвинтил крышку с деревянного цилиндра. Там внутри было крохотное письмецо, написанное мелкими буквами одним из шпионов Рабануса Рохуса. Пока почтовая ворона приводила в порядок свои пёрышки, чтобы затем незаметно исчезнуть, Рабанус Рохус принялся расшифровывать письмо, мрачнея при этом всё больше.

– Филиппа Аннегунде Роза? – вскричал он. – Официально избрана престолонаследницей? И уже на пути сюда? – Он гневно скомкал крошечное послание и принялся нервно ходить взад-вперёд по крыше башни. – Почему я узнаю об этом только сейчас? Как такое важное решение могло быть принято втайне от меня? Как вообще что-то может оставаться в тайне от меня?

Он воздел руки к небу, как будто небо было в этом виновато, и метнул гневный взгляд на королевский дворец Килиана Последнего в другом конце парка. Дворец красовался на солнце со своими белыми башенками и красными крышами и глядел большими окнами на живописный пруд, где купались в ярком свете водяные лилии.

Рабанус Рохус, однако, не замечал всей этой красоты. Он видел только власть, которая повелевала замком и замковым прудом, полями, лугами и деревнями вокруг, а также всеми людьми, которые там жили. Рабанус Рохус так жаждал этой власти, что ночами часто не находил сна, а если против ожидания всё-таки засыпал, то снова просыпался с единственным желанием самому стать королём. Тогда он – ещё в чёрной ночной рубашке, в чёрном ночном колпаке и босиком – спешил к своей подзорной трубе на крыше башни, чтобы навести её на окна королевской спальни и посмотреть, не скончался ли король Килиан минувшей ночью. Ибо король, как вы уже знаете, впал в глубокую меланхолию, и Рабанус Рохус очень надеялся, что скоро он умрёт от своей хандры.

И тогда – так расписывал себе чародей в свои бессонные ночи – его венчают на царство новым королём, поскольку, кроме Филиппы Аннегунде Розы, у короля Килиана не было родных, а Филиппа Аннегунде Роза была ещё ребёнком, да к тому же девочкой. А в мрачное Средневековье, да будет вам известно, королевы не были чем-то само собой разумеющимся. И куда чаще за неимением королевских сыновей на царство венчали придворного мага.

Однако и в эту ночь король Килиан не умер. Подзорная труба и в это утро показала Рабанусу Рохусу то же, что обычно: вялого короля в склепе подушек, едва находящего в себе силы для того, чтобы дать себя одеть своим слугам.

– Филиппа Аннегунде Роза! – гневался Рабанус Рохус, швырнув комочек смятого письма в один из башенных зубцов. – Почему Филиппа Аннегунде Роза, а не я? Разве не полагается по праву придворному магу наследовать трон? Разве этот впавший в хандру кашалот не обещал мне его? Ну погоди, король Килиан! Ну погоди, Филиппа Аннегунде Роза!

И с этими словами Рабанус Рохус, размахивая коптящим факелом, побежал вниз по винтовой лестнице своей мрачной башни, спускаясь всё глубже и глубже, в то время как его проклятия отражались от влажно поблёскивающих каменных стен и гулко отдавались в лестничной шахте. Целью Рабануса Рохуса был предпоследний подвал – круглая глухая темница, в которой покоился тайный дракон.

Имя тайного дракона было Вак, он родился в незапамятные времена на одном из далёких гудипанских вулканических полей. Он вылупился из чёрного яйца под горой, изрыгающей огненную кашу, на застывшей ноздреватой лаве, чтобы затем полвечности скучать на берегу вонючего серного озера. Такому дракону, как он, скудный Гудипан ничего не мог предложить. Там не было даже Драконьего города.

И однажды продымлённым сернистым утром Вак поднялся в небо, чтобы попытать счастья на чужбине. Он пролетал над заснеженными вершинами, над жаркими пустынями, над глубокими пропастями и густыми лесами, пока однажды не встретил в придорожной канаве захудалого городишки одного чародея, который и колдовать-то не умел. Вы, может быть, уже догадались, кто был этот чародей, не владеющий искусством магии: правильно, не кто иной, как Рабанус Рохус, сидел там, оборванный, в придорожной канаве, такой же разочарованный и злой на свою судьбу, как Вак был зол на свою богооставленную вулканическую долину Гудипана.

При всём желании нельзя было сказать, что они подружились, скорее сторговались тогда в той придорожной канаве. Вак пообещал Рабанусу Рохусу давать взаймы свою силу. А за это Рабанус Рохус обещал Ваку то, о чём мечтают все драконы: несметные золотые сокровища, чтобы лежать на них. Ведь драконы – чтоб вы знали – очень сильны в элементарной мудрости. Они знают, что глагол обладания – располагать – происходит от корня «лаг». Поэтому так стремятся именно лежать на сокровищах.

Но пока что свою часть договорённости выполнил только Вак, а Рабанус Рохус нет. При помощи дракона Рабанус Рохус стал чародеем при дворе Килиана Последнего. И этот двор он иногда ночами облетал, ко всеобщему изумлению. Никто ведь не знал, что летающий Рабанус Рохус на самом деле сидел на летающем тайном драконе. Ибо Вак был чёрным как ночь, а его жёлтые глаза светились на ночном небе как звёзды. Кто про него не знал, не мог его видеть в ночной темноте.

И никто также не знал, что волшебный огонь, который иногда вырывался из трубы Рабануса Рохуса, на самом деле исходил из пасти Вака. Дракон почти всегда сидел в предпоследнем подвале башни Рабануса Рохуса и изрыгал огонь в камин, тогда как чародей в это время на крыше башни размахивал руками и якобы заклинал свой магический огонь.

Для престижа Рабануса Рохуса это было хорошо, но для Вака это ничего не значило. Лежал он не на золотых сокровищах, а на твёрдом, холодном да к тому же ещё и сыром полу подземелья и порой думал, что лучше бы он оставался на своём гудипанском вулканическом поле, чем жить в таких условиях. Там его настроение было уж никак не хуже, чем здесь.

Дракон Вак, чёрный как ночь, выдохнул облако вонючего дыма. Он услышал шаги вниз по лестнице. Лестничную шахту озарил отблеск огня. Приближался Рабанус Рохус, и Вак зажмурил жёлтые глаза – частью от недоверия, частью оттого, что свет факела слепил его. Он опять провёл в чёрной темнице много часов.

– Вак, друг мой! – воскликнул Рабанус Рохус, держа в руке капающий смоляной факел.

Чёрная чешуя Вака блестела в отблесках пламени. Один жёлтый глаз угрожающе открылся. Длинный хвост дракона толщиной с дюжину удавов опасно мёл и хлестал по полу подвала.

– Чего ты хочешь, Рабанус? – прогремел Вак, выдержав некоторую паузу для устрашения чародея. – Помочь мне наконец обрести мои сокровища? Сегодня же, Рабанус?

Но как бы грозно ни звучал голос дракона, Рабануса Рохуса не так легко было испугать. А если он чего и боялся – например, снова очутиться в придорожной канаве, – то сам этого не замечал, потому что его постоянный гнев перекрывал любой испуг. Если Малыш не имел страха оттого, что не знал зла, то Рабанус Рохус не знал страха, потому что всегда был зол.

Вак исторг особенно вонючее облако дыма и ждал, когда Рабанус Рохус прокашляется.

– Скоро, – прохрипел наконец чародей с противным привкусом серы во рту, – скоро я помогу тебе заполучить твои сокровища, мой бесценный Вак, но, правда, не сегодня. Возникло некоторое препятствие, мой дорогой. Кто-то встал между тобой и сокровищами короля.

– Кто? – спросил Вак с вулканическим грохотом. – Кто посмел?

– Филиппа Аннегунде Роза, – сказал Рабанус Рохус со слезящимися глазами. Этот предпоследний подвал был уже весь заполнен едким дымом. – Она единственная родственница короля, и Килиан против моей воли назначил её принцессой и престолонаследницей.

Вак презрительно зашипел. Белый пар гнева повалил из его ноздрей.

– А ты знаешь, Вак, – продолжал Рабанус Рохус, – что я должен прежде стать королём и только после этого смогу передать тебе сокровища. Король Рабанус! Рабанус Единственный! – Теперь горели не только глаза Вака, но и глаза Рабануса Рохуса, и зажглись они не из-за гудипанского дыма.

– Тогда стань же наконец королём, Рабанус! – прогремел дракон, и это прозвучало как камнепад. – Неужто этот жалкий Килиан проснулся и нынешним утром? А ты точно смотрел в свою надзиральную трубу через замочную скважину, Рабанус?

– Сразу же, как только встал, – заверил его чародей и подавил новый приступ кашля. – Он жив. И в настоящий момент это даже хорошо, мой друг. Потому что умри он сейчас – и на трон воссядет Филиппа Аннегунде Роза, понятно тебе? Поэтому мы должны убрать её с дороги как можно скорее.

Вак прекратил дымить. Он поднял свой могучий драконий череп, который до сих пор сонно покоился на его мощных лапах.

– Да! – воскликнул Рабанус Рохус. – Ты должен убрать её с дороги! Мой друг… – Тряся бородой, чародей нагнулся вперёд. – Сегодня ночью ты должен её похитить. Она на пути сюда. Ты должен её подкараулить. Я…

Рабанус Рохус как раз хотел начать описание кареты, которая была послана за принцессой, но тут его перебил пронзительный звук рожков. Во дворце трубили к началу охоты, а Рабанус Рохус как придворный чародей был обязан сопровождать своего короля на охоту. Не то чтобы Килиан Последний так уж любил ездить верхом на охоту – Килиан ничего в жизни не любил делать, – но Рабанус Рохус всё равно должен был ехать с ним. Чародей негромко выругался.

– Мне надо возвращаться в замок, – сказал он тайному дракону. – Мой друг, я потом ещё зайду к тебе!

С горящим факелом чародей поспешил к лестничной шахте. В густом дыму он очень быстро превратился в тень.

– Сегодня ночью, Вак! – крикнул он на прощание дракону.

Затем шаги Рабануса Рохуса стихли, и Вак снова погрузился в привычную дремоту.

Рабанус Рохус спешил через парк к королевскому замку – между великолепными деревьями, мимо сверкающего замкового пруда, в котором толстые лягушки сидели на листьях кувшинок, а гордый лебедь совершал свои круги почёта. В развевающейся мантии, с трепещущей на ветру бородкой маг поднялся по ступеням, ведущим к террасе замка, мимо трёх выстроившихся в ровный ряд трубачей, долгом которых было ставить маленькое королевство в известность о планах свободного времени короля.

Притом что, как уже было сказано, скакать в этот погожий день на охоту вовсе не было планом короля Килиана Последнего. Скорее всего, эту охоту королю Килиану прописал в лечебных целях придворный медик Падрубель. Придворный медик Падрубель верил в целительное действие занятий и свежего воздуха. Охота должна была послужить лекарством против хандры Килиана.

Рабанус Рохус встретил придворного медика Падрубеля перед драгоценно украшенной двустворчатой дверью в спальные покои Килиана, и эта встреча не улучшила его настроения, потому что Рабанус Рохус терпеть не мог придворного медика. Если Рабанус Рохус был лихорадочно нетерпелив, то Падрубель проявлял терпение. Если Рабанус Рохус строил коварные планы, то Падрубель всегда был нацелен на добро. Ну и, как вы уже, наверное, можете догадаться, Падрубель проявлял к Рабанусу Рохусу ощутимое недоверие. Слишком часто – на взгляд придворного медика – придворный чародей осведомлялся о здоровье короля Килиана, причём это звучало не озабоченно, а скорее нетерпеливо. И сегодняшний день тоже не был исключением.

– Бесценный Падрубель! – крикнул, подбегая, Рабанус Рохус. – Вы ещё ждёте короля? Что, плохи его дела сегодня?

Вокруг королевского замка снова протрубили охотничьи рожки. Падрубель терпеливо ждал, когда они смолкнут, чтобы ответить, и поглаживал свою седую окладистую бороду. Он был мудрый человек и выглядел так, как порой и выглядят мудрые люди. С него хоть сейчас можно было лепить бюст, какие обычно украшают парадные холлы университетов.

– Король сегодня с трудом поднялся с постели, – сказал Падрубель своим приятным голосом, – но в принципе и не тяжелее, чем обычно. Он должен с минуты на минуту появиться.

И в этом придворный медик Падрубель тоже оказался прав, как и в своём недоверчивом отношении к Рабанусу Рохусу. Драгоценно украшенные створки двери королевской спальни распахнулись, и один из королевских слуг возник на пороге.

– Король Килиан Последний! – возвестил он, как будто это не было очевидно, ибо из коридора уже можно было видеть, как приближается, еле волоча ноги и опираясь на своего лейб-слугу, король Килиан, одетый в охотничий камзол.

По ощущению Рабануса Рохуса им требовалась ещё целая вечность, чтобы доковылять до порога. Но вот Килиан вышел, стоя между двумя своими слугами. Он был низенький и кругленький, носил светлый рыжеватый парик, и ему уже подрумянили его отвислые бледные щёки краской, добытой из жесткокрылых насекомых.

Король Килиан поднял глаза, чтобы тут же снова опустить веки. Затем его губы беззвучно зашевелились, а подбородок упал на грудь.

– Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ПЛОХО! – гаркнул в то же мгновение лейб-слуга Килиана, рослый крепкий парень с необычайно большими ушами, благодаря которым он способен был уловить всё, что говорил король. А говорил он из-за своей глубокой меланхолии еле слышно, так что никто, кроме лейб-слуги, его не понимал. И так повелось при дворе, что лейб-слуга переводил неслышный лепет Килиана на внятный крик. – Я ДУМАЮ, МОЙ НЕДУГ НЕ ПОЗВОЛИТ МНЕ СЕГОДНЯ СКАКАТЬ НА ОХОТУ, ВЫСОКОЧТИМЫЙ ПАДРУБЕЛЬ! – прокричал лейб-слуга Килиана, вытянувшись в струнку и ни на кого не глядя, в том числе и на придворного медика, имя которого Килиан Последний только что вышептал. – О БОЖЕ МОЙ! Я ДОЛЖЕН НЕМЕДЛЕННО ЛЕЧЬ! – продолжал выкрикивать лейб-слуга. – Я СЕГОДНЯ ТАК СЛАБ! – Лейб-слуга откашлялся и после этого крикнул особенно громко: – ТАК СЛАБ!

Тут вы, наверное, ожидаете, что король развернулся, чтобы залечь в подушки в своих покоях, однако никто из присутствующих на это даже не рассчитывал, а меньше всего сам король Килиан. Он привык, что его переубедят, и всегда подчинялся, что редко встречается среди королей. Ведь король Килиан Последний был не столько король, сколько в первую очередь пациент.

– Выезд на охоту будет вам полезен, ваше величество, – сообщил ему придворный медик Падрубель. – Как ваш лейб-доктор я вынужден настаивать на этом.

Килиан ответил усталым, едва заметным кивком. Ведь всё шло как тщательно отрепетированный спектакль, который повторялся из раза в раз, когда нужно было ехать на охоту. Король Килиан протестовал, но протест всякий раз был подавлен. Слуги мягко потянули его во двор, где привычными приёмами водрузили верхом на коня.

– О БОЖЕ МОЙ! БЕДНЫЙ КОНЬ! – ревел лейб-слуга, всовывая уздечку в руки короля. – Я ЧУВСТВУЮ, ЧТО КОНЬ НЕ ХОЧЕТ ЕХАТЬ НА ОХОТУ, КАК И Я.

И с этими словами вся процессия под звуки рожков потянулась со двора: придворный чародей Рабанус Рохус, придворный медик Падрубель, слуги и король, с несчастной миной и сползшим париком свисавший со своего богато украшенного седла.

В то же самое время, хотя и в другом месте, рыцарю-разбойнику Родриго Грубиану было не лучше, чем королю Килиану. Потому что насколько королю Килиану не хотелось садиться на своего коня, настолько же Родриго Грубиану не хотелось садиться в кукольный вагончик Диков.

Как вы уже знаете, рыцарь-разбойник никогда никуда не выезжал. Поэтому, до того как попугай принудил его к внезапному отъезду, он и не имел представления, с какими опасностями сопряжено такое путешествие.

Во-первых, тревога за крепость Гробург, которую Родриго должен был покинуть очертя голову. Полил ли он кактусы? А скелеты из гипса на скалистой тропе – в достаточно ли устрашающем состоянии они находятся? А не полил ли он кактусы в спешке больше, чем надо? А что с воротами? Запер ли он их? Или скорее нет?

Родриго Грубиан уже готов был просить маленького пёстрого попугая слетать назад и всё проверить. Но потом вспомнил про Малыша и про то, что им надо спешить, чтобы удержать Малыша от совершения опасного преступления, и отказался от этой мысли. Однако под ржавым шлемом с расшатанным забралом, которое, к досаде Родриго, падало на лицо в самые неподходящие моменты, у него выступили на лбу капли пота. Ворота! Теперь он уже был уверен, что забыл их запереть. И это при том, что взломщиков он боялся едва ли не сильнее, чем грабителей с большой дороги в Страхопуще!

Он поднял забрало, которое снова с грохотом упало, и смотрел из окна кукольного вагончика на пробегающий мимо лес, где за каждым деревом, как он полагал, таилась банда разбойников. Потом посмотрел на попугая Сократа, зарывшегося в толстую книгу историй, не обращая внимания ни на выбоины, ни на корни деревьев, о которые спотыкалась повозка папы Дика.

Это и впрямь была беспокойная поездка, и Родриго Грубиан боялся – и это был уже второй или третий его страх, – что его укачает в дороге. Кажется, из области его желудка поднималась сильная тошнота. В точности он этого не мог сказать, потому что его старые доспехи стали ему маловаты и жали во многих местах, из-за них трудно было определить, откуда исходит дурнота.

Доспехи он тоже выбирал в страшной спешке, наверняка в оружейном зале нашлись бы и более просторные, если поискать, но ему хотя бы хватило ума не отправиться совсем уж без доспехов. К сожалению, он забыл щит и меч, поэтому страдал, помимо дурноты, от чувства незащищённости. Ведь склонившийся над своей книгой Сократ совсем не походил на существо, которое в случае чего смогло бы постоять за него, Родриго Грубиана. И двое Диков на облучке явно трусили не меньше, чем он сам.

Мама Дик от ужаса закрыла рот ладонью, когда увидела Родриго Грубиана, выходящего из ворот крепости в скрежещущих доспехах, а папа Дик даже спрятался от него. Строгому Сократу пришлось вытаскивать его из-под двухъярусной кровати, прежде чем он смог представить их друг другу.

– Это рыцарь-разбойник Родриго Грубиан, но он совершенно безобидный! – прокричал тогда попугай, и хотя Родриго ни в коем случае не хотел, чтобы папа и мама Дик так его боялись, но и слова попугая ему тоже не пришлись по вкусу. Он ведь мог лишиться дурной славы и боялся – и это была уже четвёртая или пятая его боязнь, – что дурная слава в дороге истощается так же быстро, как кошелёк.

Однако это путешествие устраивалось не ради него, а ради отважного Малыша, и он преодолел свой страх и робость, прогнал из горла лягушку, лишившую его дара речи, и обратился к Сократу, листающему книгу, со словами:

– Должно быть, это очень интересная книга. Ты глаз не можешь от неё оторвать.

На самом деле Родриго Грубиан немного завидовал. Он бы и сам был не прочь в такой момент сбежать в какую-нибудь историю. Дома, в крепости Гробург, он часто так и делал, поскольку истории бывали ему милее, чем действительность. А лучше всего он чувствовал себя в историях, которые он придумывал сам. Тогда ведь все нити держишь в своей руке и можешь не бояться того, что будет дальше.

Родриго Грубиан бросил тоскливый взгляд на марионеток, что болтались, свисая с потолка. Будь он в лучшем положении – не так полон страхов и не так зажат неудобными доспехами, – у него бы даже появилась охота поиграть с ними.

– Я читаю не ради удовольствия, – сказал попугай. – Я работаю.

– О, – уважительно произнёс рыцарь-разбойник, – тогда извини. Я не хотел мешать.

Надоедливое забрало опять с грохотом упало. Родриго Грубиан тихо его поднял, стараясь не шуметь.

– Ничего, – примирительно сказал попугай. – Я всё равно никак не продвигаюсь. Слишком всё мудрёно!

Родриго Грубиан не знал, что на это сказать. Ему было неясно: то ли попугай расположен разговаривать, то ли нет. И ему пришлось подумать, прежде чем он снова преодолел свою робость.

– Что там мудрёно? – тихо спросил он.

– История Малыша! – тут же ответил Сократ и принялся ходить по столу кругами. – Я пытаюсь её предугадать. Догадаться, как всё пойдёт дальше. Мне хотелось бы это знать до того, как Малыш это переживёт, чтобы в каком-то определённом месте истории подождать его, то есть оказаться там раньше его. Понимаешь? – Попугай остановился и смотрел на рыцаря-разбойника маленькими чёрными глазами. – Ну?

– Ты пытаешься узнать, что Малыш сделает в первую очередь? – спросил Родриго Грубиан, немного подумав.

– Вот именно! – прохрипел Сократ и снова принялся кружить вокруг книги.

– И какое отношение к этому имеет книга? – спросил Родриго Грубиан.

Он крепко держал своё забрало, уже предвидя, что оно вот-вот упадёт. Эта часть лесной дороги, казалось, была особенно неровной. Кукольный вагончик громыхал так, будто пересекал поле застывшей лавы.

Взгляд Родриго Грубиана опять упал на многочисленных марионеток, свисавших с потолка и в этот момент раскачивающихся как на карусели.

Сократ был краток, в своём стиле. Он поведал рыцарю-разбойнику о старинной книге историй, откуда папа Дик черпал материал для своих кукольных спектаклей и откуда происходили все сложные имена Малыша, которые вы все давно уже забыли.

– Но как в этой книге может быть история Малыша, если она ещё не произошла? – удивился Родриго Грубиан.

– Истории похожи одна на другую, – ответил на это премудрый попугай. – И все похожи на то, что происходит в действительности.

Будь у Сократа указательный палец, он бы поднял его на этом месте. А так он поднял лапу, чтобы пересчитать по пальцам возможности, которые он принимал в расчёт, взвешивая продолжение истории Малыша.

– Во-первых, – начал Сократ, – Малыш повстречает чёрного рыцаря. Так часто бывает в рыцарских историях. А с тех пор, как появился ты, рыцарь-разбойник, мы имеем дело, на мой взгляд, с рыцарской историей.

Родриго Грубиан опустил забрало при упоминании чёрного рыцаря. По крайней мере, так он мог скрыть свою внезапную бледность. Представить себе чёрного рыцаря – это был леденящий ужас.

– Вторая возможность, – продолжил Сократ, – Малыш захочет кого-нибудь ограбить. Это я считаю особенно вероятным, ведь перед ним поставлена задача совершить особо тяжкое преступление.

Родриго Грубиан смущённо кивнул. Он один был виноват в этом плане Малыша.

– Правда, тогда встаёт вопрос, – задумался Сократ, – что именно он хотел бы похитить.

– Может быть, сокровище? – робко предположил Родриго Грубиан.

Этот ответ напрашивался, правда, слишком уж назойливо. В хороших историях, как показывал его собственный опыт, часто происходило то, что не очень-то напрашивалось.

– Хорошо! – проскрипел попугай. – Я и сам так считаю! Итак, допустим, он похитит сокровище. Следующий вопрос: у кого он его похитит? Напомню, что преступление должно быть не только тяжким, но и опасным!

Родриго Грубиан с удовольствием бы почесал в затылке, как многие делают при размышлении, но он был в шлеме, и пришлось обойтись так.

– Сокровище… – повторил он и кивнул вместо почёсывания. – Сокровища часто охраняют свирепые гномы.

– Отлично! – Сократ покачал когтем. – Свирепый гном! Или…

Взгляд Родриго Грубиана снова скользнул к марионеткам под потолком, среди которых он приметил чёрного как ночь…

– Дракон! – воскликнул рыцарь-разбойник и сам вздрогнул от ужаса.

Неужто бедный Малыш отважится залезть в пещеру дракона? Неужто и они сами – он, Сократ, Дики, кукольный вагончик – таким образом тоже находятся на пути к пещере дракона?

– Ты, случайно, не знаком с каким-нибудь драконом, к которому мы могли бы нагрянуть? – осведомился Сократ. – Или с каким-нибудь свирепым гномом?

Родриго торопливо помотал головой, после чего его забрало снова рухнуло вниз.

– Жаль, – сказал Сократ, и Родриго увидел сквозь узкую щель забрала, как попугай снова склонился над старинной книгой. – Что там, к чёрту, следует дальше в этой истории?

Вскоре после этого вагончик кукольного театра папы Дика достиг края Страхопущи – как и Малыш незадолго перед тем. Папа Дик остановил ослов Долли, Вилли и Улли на холме, уже вам знакомом. Колокольчики, привязанные к их упряжи и сводившие своим звоном с ума подколодных гномов, болотных друдов и кобольдов в Страхопуще, наконец умолкли. Внутри вагончика перестали греметь сковородки, поварёшки и горшки. И даже марионетки под потолком затихли – так, будто тоже не знали, что будет дальше. Наступил такой странный момент; и у Сократа, который после долгого времени впервые поднял голову от старинной книги, возникло чувство, что это был решающий момент.

– Открой мне дверь, – сказал он Родриго Грубиану, и едва рыцарь-разбойник поднялся в своих скрипучих доспехах с широкой кровати папы и мамы Диков и выполнил просьбу Сократа, как маленький пёстрый попугай выпорхнул из той самой двери, из которой в грозовую ночь среды исчез и Малыш.

Правда, Сократ полетел всего лишь на свой наблюдательный пункт – жестяную трубу на крыше вагончика. Оттуда его зоркий попугайский взгляд упал на ту же приятную долину, на которую перед этим уже падал взгляд Малыша. И – как и Малыш – Сократ увидел пологие холмы, вьющиеся по ним дороги, на обочинах которых мягкий бриз шевелил пышные кусты. И – как и Малыш – Сократ обнаружил королевскую белую карету на одной из дорог.

Правда, в карету уже не была запряжена четвёрка царских лошадей. И отряд конных рыцарей её не сопровождал. Ни одно из четырёх колёс с золотыми спицами больше не крутилось, и не сидел на облучке кучер. Вместо этого оглобли упирались в землю, и карета стояла неподвижно. Она была, очевидно, всеми покинута.

Сократ долго и подробно разглядывал её со своей наблюдательной вышки – ещё дольше и подробнее, чем это делали мама и папа Дик и бронированный Родриго Грубиан, которые к этому времени молча подошли к краю холма. Предположительно, они и думали об одном и том же: о бесстрашном Малыше и его тяжком и опасном преступлении.

Сократ первым вышел из общего оцепенения.

– Оставайтесь здесь! – крикнул он Дикам. – А мы, – это относилось к рыцарю-разбойнику Родриго Грубиану, – осмотрим карету вблизи.

И попугай полетел с холма, а Родриго Грубиан после некоторого колебания последовал за ним.

Вообще-то рыцари-разбойники не могут летать, а Родриго Грубиан в своих доспехах даже на ногах передвигался плохо. Скрежеща и громыхая и с ограниченной видимостью из-за слабо закреплённого забрала, он едва шёл. Кроме того, Родриго Грубиан при подходе к этой покинутой карете сильно тосковал по своему мечу, щиту и по домашним кактусам. Силы небесные! И куда он без них пустился!

К тому времени, когда он – вспотевший, запыхавшийся и в тесных доспехах – наконец добрался до кареты, Сократ уже несколько раз облетел её и при этом – если Родриго Грубиан правильно истолковал его взгляд – сделал ошеломительное открытие.

– Взгляни-ка на это, – прохрипел попугай, и на этот раз он прохрипел не только потому, что попугаи всегда хрипят. На сей раз он действительно осип.

Попугай сел на бронированное плечо Родриго Грубиана, и они вместе обошли карету кругом и уставились на её стенку.

ВО СЛАВУ РЫЦАРЯ-РАЗБОЙНИКА РОДРИГО ГРУБИАНА!

Так было написано грязными большими буквами на белой карете, и не успел Родриго Грубиан дочитать надпись до конца, как сердце у него заколотилось. В нём поднимался смертельный страх, его забрало упало на лицо, но у него и без забрала потемнело в глазах.

Силы небесные! Его имя значилось на карете, которая явно стала местом тяжкого преступления. Это не сравнишь с надгробными надписями на скалистой тропе к его крепости. Там никто не собирался мстить Родриго Грубиану за то, что он сразил рыцаря Богумила Грозайца, потому что в действительности не было никакого рыцаря Богумила Грозайца. А эта карета принадлежала кому-то реальному – и этот кто-то был ещё и королём, как Родриго Грубиан мог заключить по великолепному гербу. Разумеется, король не пригласит его выпить ромашкового чаю с мёдом, когда узнает, чьё имя стоит на ограбленной карете.

Будь Родриго Грубиан другим человеком, он тут же снял бы попугая со своего плеча и стёр бы с кареты эту надпись его оперением. Но тот человек, каким был Родриго Грубиан, всего лишь воскликнул:

– Сократ! Пожалуйста! Мне нужен носовой платок!

Как вы можете догадаться, попугай не имел носового платка. Да к тому же было уже поздно. Потому что едва успел Сократ подвести рыцаря-разбойника Родриго Грубиана к испачканной стене кареты, как увидел приближающихся всадников. То мог быть отряд рыцарей или охотников – в любом случае, по мнению разумного попугая, было слишком опасно оставаться подле кареты. Потому что, кого бы ни застали всадники на этом месте, тот сразу попадал под подозрение в ограблении кареты, в особенности если его звали Родриго Грубиан, а по профессии он был рыцарь-разбойник.

– Кто-то сюда скачет! – прошипел попугай. – Быстро! Надо спрятаться, пока они нас не заметили!

И он взлетел с плеча Родриго Грубиана и изо всех сил устремился к ближайшим кустам.

Родриго Грубиан, ещё занятый ужасной надписью на карете, плохо соображал. Он поднял разболтанное забрало, увидел вдали всадников и тут же ринулся за попугаем, брякнув рухнувшим вниз забралом. Поскольку Сократ был прав: если уж на карете написано Родриго Грубиан, то живому Родриго Грубиану не стоило стоять перед этой каретой!

– Скорее, разбойник! – хрипел из-за кустов Сократ.

И Родриго ничего не оставалось, как прыгнуть туда щучкой в своём гремучем тяжёлом обмундировании. Последнюю часть пути он проехал на брюхе – со сползшим шлемом и в помятых доспехах.

– Тссс! – прошипел Сократ. Когда Родриго Грубиан наконец высвободился из своего шлема, он увидел среди ветвей яркое оперение попугая. – Они уже здесь, – шепнул Сократ.

Родриго Грубиан услышал топот копыт. Он со скрежетом умостился поудобнее, чтобы подглядывать из кустов, снискав тем самым сердитый взгляд попугая.

Практичный Сократ со своей смекалкой первым делом пересчитал всадников, их было пятеро, и это были, судя по всему, охотники. А поскольку Сократ за время странствий в кукольном вагончике привык держать настежь глаза и уши и иногда знал о происходящем даже больше, чем уличные певцы – а они-то в Средние века и были главными разносчиками новостей, – он даже заподозрил, кто такие были эти люди.

О Килиане Последнем, знаменитом своей хандрой, Сократ уже был наслышан. И если этот низенький толстенький всадник, бессильно поникший в своём седле, и был Килиан Последний, тогда вон тот худой в длинном чёрном одеянии был придворный чародей Рабанус Рохус, якобы способный разжигать магический огонь и летать по небу тёмными ночами.

Ещё двоих Сократ принял за слуг, а третий, серебрянобородый, мог быть только повсеместно знаменитым медиком Падрубелем. Этот Падрубель, как Сократ наслушался на рыночных площадях, уже многие годы прилагал все силы, чтобы вылечить короля Килиана от меланхолии.

Четверых коней остановили их всадники, а лошадь немощного Килиана продолжала топтаться. Установилась тишина, пока всадники разглядывали карету и читали надпись. Потом даже внимательному Сократу стало трудно контролировать всё происходящее.

– Ваше величество! – крикнул один из слуг. – Это же карета, которую вы послали за принцессой Филиппой Аннегунде Розой! Совершенно очевидно, что принцессу похитили!

После чего другой слуга, ушастый парень, очень громко проревел: «О!», потому что король Килиан с таким же, но гораздо более тихим «О!» в обмороке выпал из седла. Ушастый слуга спрыгнул на землю и поспешил на помощь королю, к которому уже подбегал и медик Падрубель. Сократ увидел, как медик достал из кармана флакон и, вынув пробку, поднёс флакон королю под нос.

Король Килиан снова пришёл в чувство, правда, лишь на короткое время. Едва пролепетав пару слов, он снова упал в обморок. Королевская голова опять запрокинулась, а ушастый придворный тем временем переводил королевский лепет на громкий крик:

– О БОЖЕ! МОЯ ФЛИП! ОНА В РУКАХ УЖАСНОГО РОДРИГО ГРУБИАНА!

Можете себе представить, каково было слышать это попугаю и рыцарю-разбойнику в кустах. Родриго Грубиан чувствовал себя не менее ужасно, чем король. Ему было очень жаль короля, принцессу и даже злополучного Малыша, а ещё ему было страшно. Сократ же, наоборот, не знал, как справиться с яростью. Он никак не мог предвидеть такой дурной поворот этой истории. Заглядывая вперёд, он не принимал в расчёт ни похищенную принцессу, ни меланхолического короля, ни чародея, который в тени кареты тайно потирал руки.

Если бы Малыш повёл похищенную принцессу в крепость Гробург самым простым путём, он бы, конечно, встретил на узкой тропе Страхопущи кукольный театр папы Дика.

Ещё издали он бы заслышал звон колокольчиков на упряжи ослов, а чуть позже увидел бы и сам вагончик, погромыхивающий на ухабах. Он узнал бы маму и папу Дик на облучке, а после того, как мама Дик заключила бы его в свои объятия, а папа Дик подавил бы слёзы радости, внутри вагончика Малыш наткнулся бы, к своему удивлению, на бронированного Родриго Грубиана.

Вот это было бы в духе Сократа, ибо сильно сокращало и упрощало историю Малыша. Но Малыш действовал в своём духе, а он не любил простых путей.

Рука об руку с принцессой Флип он торил себе дорогу сквозь Страхопущу кружным путём, где ещё не ступала нога человека, тогда как Дики направляли свой кукольный вагончик по единственной хотя бы малость хоженной тропе. Вот так и разминулись Малыш и Родриго Грубиан. Кукольный вагончик беспрепятственно догромыхал до той злополучной кареты, которую Малыш с принцессой Флип недавно покинули. Что там потом пережили Родриго Грубиан и Сократ, сведущий в историях попугай, вы уже знаете. Но вы пока не знаете, что пережили Малыш и Флип.

Ну, первым делом они сильно действовали на нервы болотным друдам, подколодным гномам и кобольдам, которые уже начали считать свою некогда уединённую Страхопущу проходным двором. Некоторым болотным друдам Малыш наступал на голову повторно, а Флип ещё ловчее Малыша небрежно отпускала встречные ветки, сбивая с ног кобольдов. Они так увлеклись разговором, шагая по Страхопуще, что даже не слышали проклятий друдов.

Малыш, как вы догадываетесь, всё время говорил о рыцаре-разбойнике Родриго Грубиане. Он с восторгом пересказывал Флип всё то, что слышал от своего кумира. О карточной игре, в которой Родриго Грубиану удалось обыграть самого чёрта. О дикой скачке Родриго Грубиана верхом на чудище морском и о легендарной попойке Родриго Грубиана с тремя ледяными великанами с Северного полюса.

Флип была бесстрашной слушательницей. Она дослушивала все истории до конца, а потом ещё и смеялась над морским чудищем, над ледяными великанами и даже над самим чёртом.

– И ты поверил во все эти сказки? – сказала она Малышу в заключение.

Посреди Страхопущи, в двух шагах от друда, булькающего в своей болотной норе, Малыш вдруг остановился. Он так разрывался на две части, что просто не мог идти дальше.

Одна его часть хотела заверить принцессу, что такой человек, как он, не верит в морских чудищ и ледяных великанов, хотя Малыш очень даже верил.

Другая его часть ещё больше, чем в морских чудищ и ледяных великанов, хотела верить в рыцаря-разбойника Родриго Грубиана, поэтому Малыш даже не стал ни в чём заверять принцессу, а гневно накричал на неё, к большому неудовольствию булькающего неподалёку болотного друда.

– Может, ты ещё обзовёшь обманщиком Родриго Грубиана? – возмутился Малыш, и его чумазое лицо покраснело, сравнявшись цветом с его рыжей шевелюрой. – Ты что, забыла, что я его оруженосец?

Умненькая Флип не рассмеялась только потому, что не хотела обидеть Малыша ещё больше, чем уже сделала это. Но и не могла без возражений допустить, чтоб на неё орали. И она сказала:

– Во-первых, ты вовсе не оруженосец Родриго Грубиана. Ты только собираешься им стать. А во-вторых, я не сказала, что Родриго Грубиан обманщик. Я только сказала, что он сказочник. Это не одно и то же.

Флип скрестила руки на груди.

– Не одно и то же? – растерялся Малыш, и плечи у него поникли. Он хотя и был сыном кукольника, но никогда не размышлял об этом.

– Нет, – подтвердила Флип и примирительно взяла Малыша за локоть, чтобы вести его дальше. – Кто обманывает, тот намеренно говорит неправду о том, что в действительности совсем другое. А кто рассказывает истории, наоборот, говорит правду, даже если при этом немного искажает действительность. Он говорит правду, но сложным путём. Хотя и сам порой не знает этого.

Над этим Малышу надо было подумать, но, как это часто бывает, он не особенно продвинулся в своих раздумьях. Завидев вдалеке пять покосившихся башен зловещей крепости Гробург, он тут же забыл и думать о правде и обмане, а вместо этого принялся думать о морских чудищах, ледяных великанах, разбойнике-рыцаре и похищенной принцессе.

И видел уже не пять покосившихся башен, а самого себя – как он предстанет перед Родриго Грубианом и представит ему принцессу Флип. Потому что Малыш ужасно гордился принцессой. О том, что они ещё недавно спорили, он уже забыл.

Они поднимались вдвоём по узкой тропе, которая замысловато петляла вокруг скал Лихогорья. Малышу не терпелось дойти до ворот, а Флип разглядывала скелеты, прикованные к скале, мрачные каменные кресты и могильные плиты на обочине. Было очень кстати, что они успели перед этим поговорить с Малышом о правде, обмане и историях, благодаря этому она читала надписи на могилах, как читают книжки. А поскольку она была не только бесстрашной слушательницей, но и бесстрашной читательницей, её только забавляли жуткие истории, высеченные Родриго Грубианом на камне.

Она воображала себе великана Унтама Менувеля, которого Родриго Грубиан якобы упокоил среди скал Лихогорья. Она размышляла, какой из своих четырнадцати голов предпочитал думать обезглавленный Родриго Грубианом дракон. Она спрашивала себя, почему рыцарь Грозайц носил такое имя и чего в нём было больше – грозы или зайца; она удивлялась странной идее Родриго Грубиана похоронить останки банды берсерков в цветочном горшке.

– А что, твой рыцарь-разбойник любит цветы? – спросила принцесса Флип, когда они уже добрались до ветхого подъёмного моста.

– Он разводит кактусы, – подтвердил её догадку Малыш, даже не задумавшись об этом. – Он им даёт имена. – Малыш похлопал на себе костюм Арлекино, отряхивая грязь, хотя со времени его купания в норе болотного друда это мало помогало. – Бедную Туснельду я нечаянно уронил. К счастью, дядя Родди смог её спасти. Только горшок разбился.

– Так-так, – сказала умненькая Флип, идя вслед за Малышом по подъёмному мосту.

Они вдвоём перепрыгнули через дыру на месте отсутствующей доски и очутились перед воротами крепости.

– Вот здесь я спал, – с гордостью рассказывал Малыш. – Чуть не получил воспаление лёгких. Но дядя Родди заварил мне ромашковый чай и уложил меня в постель.

– Так-так, – снова сказала умненькая Флип, глядя, как Малыш взялся за кольцо в пасти чёрта, чтобы постучать в ворота.

Она пока ещё не видела Родриго Грубиана, но он уже казался ей в высшей степени странным рыцарем-разбойником. Потому что рыцари-разбойники, выхаживающие больных Малышей, дающие имена своим кактусам и пишущие страшные истории на камне молотком и зубилом, были скорее всё же редкостью.

Малыш подвигал толстое железное кольцо в пасти чёрта и постучал. Стук разнёсся по крепости эхом. Но кроме эха больше не было слышно ни звука. Малыш приложил ко рту ладони рупором и крикнул:

– Эй! Дядя Родди! Это я, Малыш! Я совершил опасное и тяжкое преступление! Я его даже привёл с собой! Впусти нас, пожалуйста!

Но не было никакого ответа, а почему к ним никто не вышел, вам известно лучше, чем Малышу и Флип.

– Может, открыто? – предположила Флип и недолго думая толкнула створку ворот, та со скрипом поддалась.

Малыш всё удивлялся.

– Странно! – говорил он. – Дядя Родди никогда не забывает запирать ворота. Связка ключей у него такая тяжёлая, что я её еле таскал!

Флип уже не говорила своё «так-так». Вместо этого она удивлённо разглядывала огород Родриго Грубиана, пока Малыш аккуратно прикрывал ворота.

– Дядя Родди! – снова позвал Малыш через рупор ладоней. Когда и на сей раз никто не откликнулся, Малыш виновато повернулся к Флип: – Может, ему наскучило меня ждать и он ненадолго ушёл, чтобы самому совершить какое-нибудь преступление. Ведь он должен поддерживать себя в форме. – Малыш огляделся. – Ну ладно, ничего. Я тут хорошо ориентируюсь. – И он взял Флип за руку и повёл её вверх по винтовой лестнице в покои Родриго Грубиана в Южной башне.

Войдя в комнату, Флип стала любоваться кактусами, а Малыш тем временем заваривал ромашковый чай, щедро добавляя в него мёда, и ещё на свою удачу обнаружил вчерашнюю жареную картошку. Малыш и Флип поели и отдохнули, а потом, поскольку Родриго Грубиан всё ещё не вернулся, Малыш повёл Флип осматривать крепость Гробург и первым делом привёл её в оружейный зал со шлемами, мечами и щитами, дубинами и бронированными рукавицами.

А поскольку рядом находилась гардеробная, Флип воспользовалась случаем и сменила своё бирюзовое платье принцессы на старую разбойничью куртку и старые разбойничьи штаны. Ввиду предстоящих приключений такая одежда казалась ей более практичной.

Правда, Малышу её новый наряд не понравился.

– Теперь ты больше не похожа на принцессу, – огорчился он: ещё подумают, что он похитил обыкновенную маленькую разбойницу.

Но Флип его заверила:

– Не беспокойся. Я принцесса до мозга костей, какую бы одежду я ни надела.

И так оно и было на самом деле. В отличие от папы Дика, который был кукольником, потому что ничего другого ему не пришло в голову; в отличие от Родриго Грубиана, который изображал из себя рыцаря-разбойника, потому что не решался быть кем-то другим; и в отличие от Рабануса Рохуса, который только притворялся чародеем, потому что иначе не смог бы осуществить свои злодейские замыслы, Флип была принцессой не из-за нехватки изобретательности, не из страха и тем более не из злых намерений. Она была принцессой, потому что ей это нравилось. И она была ею всегда и каждой своей жилкой, и так было лучше всего.

Малыш пролепетал извинение и подавил улыбку, потому что ответ Флип ему очень понравился. Он снова взял её за руку и повёл по Гробургу дальше, гремя связкой ключей. Они шли по запылённым покоям и длинным галереям, мимо полуистлевших гобеленов и потемневших портретов предков и надолго задержались в одном зале, сплошь увешанном паутиной. Там была сцена, на которой жестокие предки Родриго Грубиана когда-то заставляли выступать уличных певцов и кукольников, и те послушно развлекали хозяев во время их безудержных кутежей. Однако изношенный занавес так и не раскрылся, и Малыш вместе с Флип снова очутились на солнечном дворе.

– Что же нам делать? – растерялся Малыш, огорчённый, что Родриго Грубиан так и не вернулся.

– Давай заглянем в конюшню, – предложила Флип и юркнула в единственное место, которое Родриго Грубиан всегда берёг от любопытного Малыша: в гипсовую мастерскую.

Малыш поначалу даже не понял, где он. Стоял и растерянно скрёб свою рыжую шевелюру, из которой сыпалась на пол засохшая грязь из норы болотного друда. А Флип тем временем разглядывала тайны Родриго Грубиана: гипсовые черепа и рёбра, а к ним всё то, что требовалось для их производства. Флип заглянула в чан с водой и сунула палец в надорванный мешок с гипсом. Она распахнула дверцы большого шкафа, в котором Родриго Грубиан недавно прятался от Сократа. Она нашла там множество разных лопаток и других инструментов и обдумывала их назначение. И разом поняла всё, только не знала, как сказать об этом Малышу.

Малыш тем временем взял со стола гипсовый череп, который скульптору совсем не удался. Он вертел его в испачканных руках и вслух рассуждал, что это, должно быть, усохший череп дракона, убитого Родриго Грубианом в отважном поединке.

– Я не думаю, – тихо сказала Флип. – Скорее этот череп был при жизни мешком гипса.

Малыш смотрел на неё непонимающе. Потом испуганно вернул череп на место и отступил от стола.

– Малыш, – проговорила Флип, – сейчас ты должен быть сильным, потому что тебе не понравится то, что я скажу. Хотя я считаю, что тебе это, наоборот, должно бы нравиться.

У Малыша в горле вдруг застрял комок или толстая лягушка, из-за этого он ничего не мог сказать.

– Малыш, – снова начала Флип, потому что ей нелегко давалось то, что она собиралась сказать, – все эти кости и черепа, которые ты здесь видишь, твой дядя Родди изготовил сам.

Бесстрашный Малыш смотрел на неё во все глаза.

– Точно так же, – продолжала Флип, – как и скелеты на тропинке вдоль скалы. Они все сделаны из гипса в этой мастерской. И могилы на обочине, дорогой Малыш, тоже пустые. Четырнадцатиглавый дракон, банда берсерков, рыцарь Грозайц… твой дядя Родди всё это придумал.

Малыш опустился на стул, припорошённый гипсом, на котором незадолго перед ним сидел Родриго Грубиан.

– Дядя Родди не убивал рыцаря Богумила Грозайца? – разочарованно протянул он.

Флип отрицательно помотала головой.

– И великана Унтама Менувеля?

Флип снова помотала головой.

– И не скакал верхом на морском чудище?

Постепенно до Малыша стало доходить. Он начал понимать масштаб спектакля Родриго Грубиана.

Флип с сожалением наморщила лоб.

– Дорогой Малыш, – сказала она, – как я вижу, твой дядя Родди окопался за выдуманными им самим ужасами, чтобы его оставили в покое. Он только делал вид, что он настоящий рыцарь-разбойник.

– И что же, он, по-твоему, не напоил до беспамятства ледяных великанов? – спросил Малыш.

– Нет. – Флип вздохнула. – Но он спас жизнь кактуса Туснельды, хотя её горшок разбился. И он вылечил тебя, чтобы у тебя не началось воспаление лёгких.

Малыш, сидя на перепачканном гипсом стуле, пожал плечами.

– А как же испытание для оруженосца? – спросил он. – Моё тяжкое и опасное преступление – что с ним?

– Не знаю, – сказала Флип. – Но может, он просто не мог помочь себе иначе. Ведь ты такой решительный, верно? Могу себе представить, как ты его донимал. И что бы он делал с таким боевым оруженосцем? Вот он на скорую руку и придумал для тебя испытание. Как знать, может, он теперь жестоко раскаивается в этом?

Малыш, понурившись, кивнул. В своём грязном арлекинском костюме он на мгновение показался ей печальным клоуном.

– Но, Флип! – Не прошло и этого мгновения, как он снова вскинул голову: печаль как ветром сдуло, на её месте возникло чувство, совершенно незнакомое Малышу.

Его обычно столь храброе сердце трепетало.

В желудке ширилось муторное ощущение.

В груди стало тесно, а пальцы вдруг задрожали.

Малыш не знал, что с ним, а ведь это было первое в его жизни чувство страха.

Он боялся за Родриго Грубиана!

– Но, Флип! – снова воскликнул он, и на сей раз слова нетерпеливо теснились у него на языке. – Если дядя Родди вовсе не работает разбойником, тогда я не должен был писать его имя на карете! Тогда я совершил опасное и тяжкое преступление в его честь, хотя сам он не совершает никаких опасных и тяжких преступлений, а лишь разводит кактусы! Значит, он сейчас вовсе не ушёл из крепости для разбойничьего набега, а…

Может быть, Малыш хотел сказать «арестован» или «находится в бегах», теперь этого уже не узнать, потому что не успел он договорить фразу до конца, как по двору разнёсся низкий, грозный голос. Кто-то стоял у ворот и кричал:

– Рыцарь-разбойник Родриго Грубиан! Откройте немедленно ворота и выдайте принцессу Филиппу Аннегунде Розу!

Малыш в ужасе выпучил глаза. Флип склонила голову набок и с любопытством слушала. Если она правильно понимала, за воротами стояли рыцари короля с намерением освободить её. Иначе и быть не могло, по её мнению, если принцессы не оказалось в карете.

– Рыцарь-разбойник Родриго Грубиан! – снова прозвучало за воротами. – Мы здесь по приказу короля Килиана Последнего! Откройте ворота и сдавайтесь! Мы непобедимая конная армада!

– Но ведь ворота не з-з-заперты! – заикаясь сказал Малыш.

У него пропала всякая охота нанизывать конников короля на пику, как сосиски. Скорее он просил бы у них помилования для Родриго Грубиана!

И что он только натворил! В какую неприятность впутал дядю Родди! Но к счастью, дяди Родди здесь не было. Ещё можно было поправить дело.

Малыш вскочил со стула.

– Только спокойно, – сказала Флип. – Они же не знают, что ворота не заперты.

– Но они сейчас узнают! – воскликнул Малыш. – Флип! Я сейчас пойду к воротам и сдамся рыцарям короля. Я не хочу навлекать на дядю Родди неприятности!

– Неприятности он уже сам на себя навлёк, – сказала Флип. – По крайней мере, это он подстрекал тебя на преступление. И кроме того, я не хочу, чтобы тебя арестовали. Они ведь наверняка бросят тебя в темницу. Ты этого хочешь?

Снаружи рыцари короля Килиана колотили в ворота. К счастью, они колотили по той створке, которая была заперта на засов.

Малыш помотал головой. Потом снова сел на запорошённый гипсом стул. Он и не знал раньше, что страх мог парализовать. Неудивительно, ведь он вообще ничего не знал о страхе.

– Но что же нам теперь делать? – спросил он.

– Башни, – ответила Флип с решимостью, какая была свойственна, пожалуй, лишь бесстрашным Малышам да самонадеянным принцессам. – Я не могу себе представить, чтобы твой дядя Родди и его предки не предусмотрели такой случай. Наверняка где-то есть второй – потайной – выход!

Будучи принцессой, Флип уже видела изнутри немало крепостей, и все они имели потайной выход, поскольку все владельцы крепостей в Средние века подвергались опасности. Это касалось не только рыцарей-разбойников.

Флип взяла Малыша, оцепеневшего от страха, за руку. И потянула его из гипсовой мастерской через внутренний двор в единственную покосившуюся башню, обжитую Родриго Грубианом.

И вовремя, потому что едва Флип утянула Малыша вниз по лестнице в подземелье, как рыцари короля Килиана ворвались во внутренний двор. Они распахнули ворота при помощи тарана и сильного размаха, что привело лишь к тому, что они – поскольку ворота ведь были не заперты – беспорядочно повалились на овощные грядки Родриго Грубиана. Земля набилась в заклёпки их доспехов, и, пока они поднимались на ноги, Флип и Малыш были уже далеко в подземных ходах Гробурга. Факела у них не было, они бежали в непроглядной темноте, пропахшей мхом и прелью.

– Откуда ты знала, что здесь есть подземный ход? – спросил Малыш.

– Я не знала, – ответила Флип. – Но я могла это предположить. Во всех крепостях есть подземные ходы. Чем темнее такой выход, тем лучше. Тогда никто не увидит, как мы пробираемся наружу.

И она повела своего похитителя по длинному тёмному туннелю его первого страха, пока впереди наконец не забрезжил свет. Вскоре они оказались на свободе, преодолев завал из россыпи камней и скалистых обломков.

Флип всегда почему-то оказывается права, раздумывал Малыш, очутившись в глубоком, заросшем кустами овраге: позади них были чёрные скалы Лихогорья, увенчанные крепостью Гробург, а перед ними дикие дебри Страхопущи.

И, едва вдохнув свежего воздуха и ощутив на своих щеках солнечное тепло, Малыш уже снова был почти прежним. Так уж оно бывает со страхом: если он у тебя есть, то он преобладает над всем остальным. А как только ты от него избавляешься, он сразу превращается в ничто.

– А теперь, – сказал Малыш, – будем искать дядю Родди. Он явно ещё не арестован, так что можем успеть предостеречь его.

И впервые с того момента, как он ступил в гипсовую мастерскую Родриго Грубиана, он снова почувствовал себя оруженосцем рыцаря-разбойника.

Сперва был вечер, потом сделалась ночь, и, если вы теперь спросите себя, где же наши друзья нашли себе пристанище, не беспокойтесь, всем нашлось местечко. Малыш и Флип забрались в пустое дупло в Страхопуще. Там они следили за полётом блуждающих огоньков, пока сон не сморил их.

– Ещё и завтра будет день, – сказала, засыпая, Флип.

– И завтра мы отыщем дядю Родди, – добавил Малыш, который при всём желании не мог бы себе представить, что Родриго Грубиан в эту минуту сидел при слабом свете масляной коптилки в кукольном вагончике и совещался с Сократом и папой и мамой Дик.

И только королевский замок Килиана Последнего полыхал всеми своими окнами. Недаром, когда всё идёт кувырком, то говорят: «Всё всполошилось».

Повсюду в замке по ярко освещённым хозяйственным помещениям и по ярко освещённым господским лестницам бегали слуги. Музыканты несли свои инструменты в зал, ярко освещённый многосвечными люстрами. Королевский звездочёт в Северной башне составлял трактат о Сатурне – самом меланхолическом небесном теле. Королевский повар готовил белые блюда, в которых не было ничего чёрного, ни одной крупинки перца. А королевский банщик спешно готовил горячие ванны, потому что в Средние века считалось, что меланхолия – чёрная, сухая и холодная болезнь, поэтому преодолеть её можно только чем-то белым, горячим и влажным. А поскольку король Килиан после похищения Филиппы Аннегунде Розы страдал самым тяжёлым приступом меланхолии за всю долгую историю его недуга, то белые блюда и горячие ванны просто не поспевали за его потребностями. И разумеется, оркестр в большом зале играл лишь для того, чтобы немного оживить короля Килиана. Скрипки пиликали во всю свою мочь, а вот включение литавр мудрый придворный медик Падрубель отменил.

Падрубель дирижировал всем происходящим. Он проверял температуру ванны и снимал пробу с белого супа, и тем не менее его мучили сомнения, потому что выздоровления короля никак не наблюдалось.

Король Килиан покоился с закрытыми глазами в золотом чане, который придвинули поближе к изголовью его постели. Его кормили белым супом, но слышали от него по-прежнему лишь вздохи: «О-йе!», которые его лейб-слуга всякий раз старательно переводил в громкий рёв: «О-ЙЕЕЕЕ!» Благодаря ему королевские вздохи разносились по залам и лестничным пролётам до самого дальнего уголка служебных помещений, и слуги и повара, банщики и астрологи, сталкиваясь на бегу друг с другом, обменивались озабоченными взглядами. «Чёрная желчь!» – бормотали они, хорошо понимая друг друга.

Так уж оно было в Средневековье, задолго до того, как ваши дедушка с бабушкой были детьми. Не было тогда ни терапевтов, ни психологов, ни психоаналитиков, как не было и электричества, и если кто-то пребывал в печали и бессилии, то считалось, будто у него в организме слишком много чёрной желчи и слишком мало других соков.

Правда, мудрый медик Падрубель не до конца был в этом убеждён, он прописывал белый суп и горячую ванну лишь потому, что они не могли навредить. Сам же он больше верил в целебное воздействие искусства. Он уже подумывал о том, чтобы для лечения короля читать ему что-нибудь вслух, лучше всего что-нибудь смешное. Но пока ещё не пришёл к твёрдому решению. Он ещё расхаживал по королевским покоям взад и вперёд и немного рассердился, когда его размышлениям помешали: королевский слуга доложил о визитёре.

– Придворный королевский чародей Рабанус Рохус! – возвестил слуга.

Рабанус Рохус, одетый в чёрное, словно та чёрная желчь меланхолии, прошмыгнул в королевскую спальню, поприветствовал придворного медика Падрубеля по всей форме и склонился, потирая руки, над золотым чаном, где возлежал меланхолический король Килиан, в котором еле теплилось сознание.

– О! – сказал Рабанус Рохус, прилагая большие усилия, чтобы не выказать свою радость по случаю страданий короля. – Я вижу, он и в самом деле плох, верно говорят. – Чародей повернулся и хитро взглянул на сребробородого Падрубеля: – Ведь он уже борется со смертью, верно, придворный медик Падрубель?

Медик, которому Рабанус Рохус с давних пор казался подозрительным, предпочёл бы не видеть, как Рабанус Рохус прямо-таки сочится жаждой власти. Придворный чародей не мог дождаться, когда король скончается от этой своей глубокой меланхолии, поэтому придворный медик не мог дождаться, когда Рабанус Рохус вновь покинет королевские покои.

Поэтому он колко сказал:

– Дражайший Рабанус Рохус, нетрудно заметить, что сейчас я занят лечебной процедурой. Король принимает горячую ванну против постоянного холода его болезни. Мы прописываем белое против внутренней черноты, а после этого последует сладкое против горечи. Вы должны понимать, что мне сейчас не до разговоров, и я вынужден просить вас скорее доложить, что побудило вас явиться сюда в столь поздний час!

Рабанус Рохус, разумеется, появился лишь для того, чтобы разузнать, насколько плохо королю. Его привело в королевские покои предвкушение. Но у него всегда была наготове отговорка. И он тут же принялся важничать, расхаживая взад и вперёд.

– Я подумал, дорогой Падрубель, – сказал он, – чем бы я мог помочь королю. Не будете ли вы против, если я сожгу в моём магическом огне немного зверобоя? Кроме того, есть ещё заговоры, которые совершают чудо против вялости сердца.

– Произносите ваш заговор и сжигайте зверобой! – ответил на это Падрубель, поскольку согласие всегда казалось ему лучшим способом скорее избавиться от чародея, хотя он ни секунды не верил ни в эти заговоры, ни в другие колдовские манипуляции.

Магический огонь Падрубель считал глупостью. Правда, он вынужден был признать, что Рабанус Рохус действительно мог летать. Он своими глазами видел, как тот нёсся по ночному небу, и при всём своём недоверии никогда не мог найти этому объяснение.

– Хорошо! Тогда я хочу немедленно приступить к магическим процедурам!

Рабанус Рохус снова потёр руки и уже, казалось, направился к выходу, но у самой двери вновь обернулся. Ведь он так горячо интересовался не только плохим здоровьем короля, но и хотел выяснить, как обстоит дело с поиском принцессы Филиппы Аннегунде Розы. Ибо королевский генерал выслал отряд рыцарей в крепость Гробург Родриго Грубиана на скалах Лихогорья. А ничто так жестоко не перечёркивало планы Рабануса Рохуса, как спасение похищенной принцессы в такой неподходящий момент.

Ещё перед каретой, на которую напал Малыш, Рабанус Рохус радовался внезапной помощи Родриго Грубиана. Похитив принцессу, этот рыцарь-разбойник в конечном счёте выполнил ту задачу, которую Рабанус Рохус изначально предполагал доверить дракону Ваку. Теперь же чародей был в тревоге, что принцесса могла быть освобождена из лап Родриго Грубиана или выкуплена за небольшую часть королевских сокровищ, которые он, Рабанус Рохус, уже давно пообещал дракону Ваку.

Поэтому он сказал, уже стоя в дверях:

– Ах, ещё одно. Есть ли какие-либо новые известия о принцессе?

Придворный медик Падрубель всё ещё хотел как можно скорее избавиться от чародея, поэтому он сказал откровенно:

– Посланный отряд рыцарей вернулся, к сожалению, ни с чем. Крепость Гробург оказалась пустой. Там не было ни Родриго Грубиана, ни принцессы.

Как вы знаете, дело обстояло не совсем так, но придворный медик никак не мог этого знать. Потому что Малыш и Флип как раз вовремя успели незаметно выскользнуть из крепости через тайный подземный ход.

– Какая жалость! – солгал Рабанус Рохус, скрывая свою радость, и уже второй раз направился было прочь из спальных покоев, но вторично задержался, якобы расстроившись. – И этот негодяй Родриго Грубиан ещё не прислал требования о выкупе? – хитро поставил он вопрос.

Терпение Падрубеля между тем было уже на исходе.

– Нет, дражайший Рабанус Рохус, – вскипел он, угрожающе повысив тон, – требования о выкупе не поступало, да и я не имею больше ни минуты времени. Сжигайте ваш зверобой, бормочите ваши волшебные заклинания, но, ради всего святого, оставьте меня наедине с королём!

Это Рабанус Рохус сделал с превеликим удовольствием, ведь теперь он знал всё, что хотел знать. Сгорбившись, он покинул королевские покои, чтобы, потряхивая бородкой, поспешить к своей мрачной башне мимо дремлющих на озере лебедей.

Вак, чёрный как ночь дракон, лежал в тёмном, сыром круге предпоследнего подземелья чародейской башни. Его жёлтые глаза горели, а длинный драконий хвост толщиной в дюжину толстых удавов беспокойно хлестал из стороны в сторону. Вак уже несколько часов ждал Рабануса Рохуса. У него было задание – так он считал с того времени, как чародей в последний раз спускался в его подземелье, – похитить принцессу, и он изнемогал от нетерпения.

Притом что принцесса была ему глубоко безразлична. Он мог её похитить, мог сожрать или осыпать розами, как только получит за это сокровища короля Килиана, которых он заждался, и уже созревал для того, чтобы поджарить чародея Рабануса Рохуса на своём драконьем огне, поддев его на остриё своего драконьего языка. С каждым днём, который Вак проводил в дремоте в подземелье, и с каждой ночью, которую он носил на себе обманщика Рабануса Рохуса над королевским замком и парком, недоверие его нарастало. На берегу своего пустынного гудипанского серного озера он чувствовал себя когда-то обманутым судьбой. Теперь же он чувствовал себя обманутым Рабанусом Рохусом, отомстить которому ему было гораздо легче, чем поквитаться с судьбой.

Вак выпустил жёлтое облако серы и тут же услышал кашель Рабануса Рохуса в лестничной шахте.

– Вак, мой друг, – просипел Рабанус Рохус сразу же, как только появился со своим смоляным факелом в предпоследнем подземелье башни. – Я пришёл позднее, чем рассчитывал. Случилось кое-что непредвиденное. Наш план изменился.

– Ничего не изменилось! – прогремел Вак, и, когда он раскрыл пасть, Рабанус Рохус увидел в глубине драконьего зева пылающее синее пламя. – План был таков, что ты добудешь для меня сокровища. В этом отношении ничего не изменилось. В твоих же интересах.

– Нет, конечно же нет! – быстро воскликнул Рабанус Рохус. – Дело только в том, что принцессу уже похитил кто-то другой.

– Что? – Пламя, вырвавшись из пасти дракона, достигло противоположной стены. Рабанус Рохус ощутил опаляющий жар, и капли пота выступили у него на лбу. – И этот кто-то тоже хочет сокровища? – гремел Вак. – Кто же он? Я разобью его своим хвостом в котлету, обваляю эту котлету в сере, поджарю на медленном огне и потом…

– Да я буду только рад, – перебил его Рабанус Рохус. – Речь идёт о рыцаре-разбойнике Родриго Грубиане, и с ним ты можешь сделать всё, что пожелаешь. С какой стати тебе беспокоиться о принцессе, которая оказалась в его руках!

Дракон кипел от ярости. Красная, огнедышащая, густая лава капала из его пасти.

– А какое тебе-то дело до принцессы, если она уже похищена, Рабанус? – пыхтел Вак.

Рабанус Рохус отступил немного в сторону, чтобы клокочущая горячая слюна дракона не дотекла до его остроносых чародейских башмаков.

– Очень просто, мой дорогой, – ответил он. – Принцесса беспокоит меня лишь постольку, поскольку я не хочу, чтобы она возникла тут когда бы то ни было. Она не должна быть ни освобождена, ни выкуплена. Теперь, когда похититель известен, на нас не падёт ни капли подозрения, если она исчезнет навсегда. Мы должны воспользоваться этим случаем. Сейчас же лети, мой чёрный как ночь друг, найди рыцаря-разбойника Родриго Грубиана, а при нём принцессу и потом…

На сей раз дракон перебил чародея:

– Я нанижу её на пику, обваляю в сере, обжарю и съем? – прошипел он.

– Мне всё равно, ты можешь её хоть фламбировать[2] или высадить на одиноком вулканическом острове посреди большого гудипанского сернистого моря, – сказал Рабанус Рохус. – Лишь бы только она не объявилась здесь, понятно тебе, Вак? Принцесса никогда не должна добраться до замка. А то король ещё, глядишь, и выздоровеет. И даже если он не выздоровеет, тогда на трон воссядет Филиппа Аннегунде Роза, а не я!

– Король разболелся ещё сильнее, чем прежде? – спросил Вак.

Рабанус Рохус рассмеялся довольным блеяньем:

– Похищение тяжело сказалось на этом кашалоте. Может быть, Вак, король не доживёт и до завтра.

Дракону сладко было это слышать. Всё дело, кажется, шло к концу и тем самым к расставанию с чародеем. Поэтому Вак решил быть вдвойне бдительным. Он не доверял никому, а тем более Рабанусу Рохусу. Ибо когда негодяи больше не нуждаются друг в друге, они обычно нападают друг на друга. Так было в Средние века, да и сейчас не лучше.

– Чего мы ждём? – Дракон поднялся на все четыре драконьи лапы. Уж он отыщет этого рыцаря-разбойника Грубиана. Времени у него целая ночь, а летать он умеет очень быстро.

Но сначала ему предстояло подняться по винтовой лестнице внутри узкой шахты, а это не сделаешь быстро. Вак был тяжёлый и неповоротливый, и Рабанус Рохус, поднимаясь впереди с факелом, слышал, как чешуя дракона скребёт каменную кладку стен, и чувствовал, как от каждого шага дракона содрогается винтовая лестница. Они наконец добрались до крыши башни и вдохнули ночной воздух, такой же чёрный, как дракон. Светились лишь глаза Вака, словно пара упавших с неба звёзд.

– Я полагаю, Родриго Грубиан прячет принцессу в Страхопуще, – сказал Рабанус Рохус. – Во всяком случае, в крепости Гробург его в последний раз не было. Однако это ничего не значит, мой крылатый друг. Слетай и туда. Обыщи всё. Ты должен их найти!

Вак кивнул и расправил свои могучие зазубренные крылья. Затем на удивление лёгким прыжком он вскочил на зубец башни и оттуда поднялся в воздух, не попрощавшись, чтобы тотчас слиться с ночным небом.

Рабанус Рохус глубоко вздохнул. Сейчас он первым делом направит подзорную трубу на королевские покои и порадуется мукам Килиана. Однако едва он подошёл к своей подзорной трубе на крыше башни, как услышал внизу в парке конский топот. Оттуда доносился звон мечей и щитов, и в полоске лунного света сверкнули рыцарские доспехи.

– Эй, вы! – крикнул Рабанус Рохус с высоты своей башни. – Что вы там делаете?

Оттуда снова послышался железный звон, но стук копыт утих. Рыцари на минутку остановили своих коней в парке, и до вершины башни долетел ответ, в котором Рабанусу Рохусу нетрудно было распознать голос королевского генерала.

– Придворный медик Падрубель послал нас за комедиантами! – крикнул генерал Рабанусу Рохусу. – Мы должны доставить сюда первых попавшихся, каких найдём. Для оздоровления короля срочно понадобилось что-нибудь веселящее!

Снаружи было уже не так темно, что хоть глаз выколи, но день ещё не начался, когда Родриго Грубиан проснулся в кукольном вагончике на краю Страхопущи. На нижнем ярусе кровати спали Дики под пуховым одеялом в клетку. Сам он провёл ночь наверху, на узкой кровати Малыша, и к утру чувствовал себя обездвиженным, как чёрная скала Лихогорья, хотя причиной этому могло быть и то, что он не отважился снять свои доспехи на ночь.

Правда, шлем он всё же снял, перед тем как умостить голову на подушке Малыша. Зато тайком вооружился поварёшкой, поскольку забыл дома свой меч, и теперь сжал это оружие в руке, заслышав крайне подозрительный шум.

То не было тихое похрапывание Диков, то было куда более необъяснимое клац, клац, клац! И если это клацали сыщики короля Килиана, чтобы захватить его в качестве якобы похитителя принцессы Филиппы Аннегунде Розы, то он, Родриго Грубиан, не сдастся без боя. И уж он им покажет то, что показал когда-то рыцарю Богумилу Грозайцу.

Опять подозрительно клацнуло, но Родриго Грубиан всё же выпустил из рук поварёшку, глубоко вздохнув. Ведь Богумила Грозайца никогда не существовало, а он, Родриго Грубиан, был не только никудышным рыцарем-разбойником, сочинявшим хорошие истории о рыцаре-разбойнике, – он вообще не был никаким рыцарем-разбойником. И поварёшкой он сражался бы так же плохо, как и мечом. И если бы он признался себе в этом раньше, с раскаянием думал он, ему бы не пришлось просыпаться в чужой постели кукольного вагончика и бояться подозрительного клацанья.

Родриго Грубиан, ропща на себя самого, наконец повернулся в своей броне на бок, чтобы выяснить причину клацанья, и, к своему ужасу, увидел, как в сторону их вагончика летит дракон цвета ночной черноты. На своих зазубренных крыльях дракон подлетал всё ближе, раскрыв огненно-красную пасть.

Родриго Грубиан подумал, что у него сейчас остановится сердце, но тут осознал свою ошибку: то была всего лишь марионетка дракона, это она в слабом свете масляной коптилки била деревянными крыльями. А Сократ, сведущий в историях попугай, свисал с потолка и дёргал дракона за ниточки.

Родриго Грубиан вчера до глубокой ночи совещался с попугаем и Диками. Вместе они раздумывали, как вывести Родриго Грубиана из-под подозрений и образумить Малыша, который и был похитителем. Но они так и не пришли ни к какому решению, когда ложились спать. И возможно, попугай, против обыкновения, не сунул голову под крыло, а всю ночь листал старую книгу историй. Но это всё равно не объясняло, для чего попугай привёл в движение марионетку дракона.

– Доброе утро, Сократ! – сказал Родриго Грубиан, после чего тот оставил в покое нитки дракона, и деревянное чудище, внезапно потеряв способность летать, повисло вниз головой.

– Разбойник проснулся! – проскрипел попугай, отцепился от потолка вагончика и перелетел на кровать Родриго Грубиана. – Ну наконец-то! Я не понимаю, как ты вообще можешь спать. Я всю ночь бился над тем, чтобы понять эту историю!

– И как? – спросил Родриго Грубиан. – Ты в ней хоть что-нибудь понял?

Ему очень важно было, чтобы Сократ хоть как-то продвинулся в этом деле, потому что до сих пор история складывалась не в его пользу. Поэтому он очень надеялся, что Сократ найдёт для неё другой поворот. Только не очень-то верил в это Родриго Грубиан. Он подозревал, что у попугая был слишком трезвый ум для того, чтобы сориентироваться в столь безумной истории.

– Понял ли я что-нибудь в этой истории, разбойник? – проскрипел Сократ и снова принялся бегать кругами, на сей раз по одеялу Малыша, которым был укрыт бронированный Родриго Грубиан. – Может быть, это будет слишком сильно сказано, – пробормотал он, – но я всю ночь провёл в поиске каких-нибудь указаний и, к своему огромному удивлению, обнаружил их не в толстой книге, а… – попугай растопырил свою когтистую лапу, что он иногда делал за неимением указательного пальца, – …здесь, среди нас, в кукольном вагончике! – Сократ поблёскивал на Родриго Грубиана чёрными попугайскими глазками. – Марионетки, разбойник! – воскликнул он. – Присмотрись-ка к ним получше!

Родриго Грубиан вытянул шею, сделал, как ему было сказано, и тотчас его взгляд упал на чёрного как ночь дракона. Он тайком подумал, что ему хотелось бы подёргать его за ниточки.

– Но, Сократ! – громко сказал он. – Мы же вчера уже раздумывали, нет ли в нашей истории дракона. И никому ничего не пришло в голову.

– Ах, дракон, дракон! – резко крикнул Сократ. – Он ещё появится, вот увидишь! Но ты взгляни на других кукол. На принцессу!

Действительно, на одной штанге висела принцесса в бирюзовом платье. Да не одна, а несколько принцесс.

– Ну? – прокаркал Сократ. – Разве в этой истории не похищена принцесса?

От этого нельзя было так просто отмахнуться, даже если Родриго Грубиан предпочёл бы не вспоминать об этом. Да, в этой истории со всей очевидностью присутствовала принцесса.

– А теперь посмотри на шута, который болтается вон там. Правда его легко спутать с нашим Малышом? – проскрипел попугай.

Родриго Грубиан присмотрелся к шуту. Да, красная курточка с синим пятном и зелёным сердцем на груди напоминала разноцветный лоскутный костюм Малыша.

– Ну? – просипел попугай. – А вон висит король, почти такой же круглый и толстый, как Килиан. И разве он не свисает на своих нитках так же бессильно и вяло? А позади него виден чародей, одетый в такое же чёрное одеяние, что и у Рабануса Рохуса! – Сократ всё ускорял свои круги по одеялу. – Это ни о чём тебе не говорит, разбойник? – скрипел он.

– Может быть, может быть, – поддакнул Родриго Грубиан. – Но о чём?

Он сел в своих скрежещущих доспехах, невзначай потянув одеяло и чуть не сбросив взволнованного попугая на пол.

Попугай расправил пёстрые крылья, чтобы удержать равновесие. Затем, как только принял устойчивое положение, снова беспомощно их сложил.

– Хороший вопрос, – пробормотал он с внезапным раздражением.

– А что с остальными марионетками? – спросил Родриго Грубиан. – Я вижу тут крестьян и ведьм, а также много рыцарей. Все они тоже появятся в нашей истории?

Сократ бросил на него суровый взгляд.

– Почём я знаю, разбойник? – проворчал он и взлетел с одеяла, чтобы найти убежище на привычной штанге для занавески. – Я надеялся от тебя получить более внятную помощь, чем полное собрание твоих сомнений! – Он опустил голову и вывернулся так, что мог смотреть из окна вагончика. – Но по крайней мере что касается множества рыцарей, то я могу развеять твои сомнения, разбойник, – сказал он. – Ибо, как мне кажется, они как раз поднимаются к нам на холм.

Сократ вовсе не дурачил Родриго Грубиана. Он сказал правду. Отряд рыцарей галопом поднимался на тот холм, на который за день до этого спустился с гор Родриго Грубиан. Совершенно очевидно, всадники спешили к кукольному вагончику, который по-прежнему стоял на опушке Страхопущи.

– Рыцари? Рыцари короля? – Гремя, словно связка жестяных банок, Родриго Грубиан спрыгнул с койки, разбудив тем самым Диков.

– Господи помилуй! – крикнул папа Дик с ночным колпаком на носу.

– Что случилось? – воскликнула мама Дик, вытаращив глаза.

Ответа она не получила, потому что пришедший в ужас Родриго Грубиан и не так легко теряющий самообладание Сократ прилипли к окошку вагончика.

– Силы небесные! – вскричал Родриго Грубиан. – Это они! Я узнаю герб короля! Они явились по мою душу!

– Что? Как? Кто явился? – дрожащим голосом спрашивал папа Дик, сорвав с головы ночной колпак.

Мама Дик стояла посреди вагончика в ночной рубашке и не знала, куда деваться.

Только Сократ знал, что делать.

– Быстрее, разбойник! – крикнул он. – Снимай свои доспехи, чтобы в тебе никто не опознал рыцаря-разбойника!

Но это легко было сказать, куда труднее сделать. Настоящие рыцарские доспехи так же трудно снять, как и надеть, особенно когда они маловаты и жмут. Родриго Грубиан сорвал с себя нижние ножные латы и закинул их под кровать, едва не задев маму Дик, и сам едва не потерял равновесие, стоя на одной ноге. За ними последовал левый наколенник, а вот правый застрял вместе с верхними латами, и как раз в тот момент, когда Сократ у окна возвестил о прибытии рыцарей короля, Родриго Грубиан всё-таки потерял равновесие и с грохотом рухнул у ног стонущей мамы Дик. И теперь он лежал словно черепаха на спине, а при попытке подняться опрокинул и бедного папу Дика, который как раз в это время попытался встать с кровати.

– Нет, не может быть! – простонал Сократ со своего наблюдательного пункта. – Скорее, Дики! Поднимите же его! Или вы хотите отправиться в тюрьму за то, что укрывали у себя в вагончике похитителя принцессы?

Дики не могли так быстро соображать в столь ранний час. Они начали нещадно тянуть Родриго Грубиана за конечности. Мама Дик сорвала с него заклинивший наколенник и верхние латы, а папе Дику удалось стащить один лат с предплечья, и он принялся за налокотник. Родриго Грубиан вскрикнул от боли. Как же он проклинал себя в этот момент за то, что в крепости Гробург очертя голову надел на себя что придётся! Лучше бы он как следует запер ворота! Лучше бы он ещё раз взглянул на свои кактусы, которые ему, быть может, уже не суждено будет увидеть снова, если он не успеет снять с себя эти проклятые латы!

«Туснельда!» – только и успел подумать Родриго Грубиан, когда папа Дик с ни с чем не сравнимым напряжением сил сумел разом стянуть с рыцаря-разбойника наплечные латы. Сам при этом, правда, упал со снятыми латами в руках, сбив кухонные стулья словно кегли. Из-за всего этого грохота и кавардака Сократ чуть не прослушал, что в дверь вагончика уже постучались и строгий голос потребовал впустить их именем короля.

– Откройте! – кричали из-за двери. – Генерал короля Килиана Последнего требует, чтобы его впустили!

Что делать? Хотя Родриго и освободил конечности от лат, грудные латы всё ещё оставались на нём.

– Быстро! – крикнул Сократ, не теряя присутствия духа. – Накиньте на него одеяло!

Большое одеяло в красную клетку накрыло Родриго Грубиана мягким облаком, и в следующее мгновение мама Дик открыла дверь кукольного вагончика.

– Да, простите? – сказала она, будто только что очнулась ото сна, а не путалась под ногами при освобождении от лат рыцаря-разбойника.

Генералу короля Килиана предстало странное зрелище. Позади толстой женщины в ночной рубашке он увидел пёстрого попугая, рослого мужчину в исподнем, закутанного в одеяло, и ещё одного мужчину, низенького и кругленького, посреди опрокинутых стульев.

Однако генерал не стал задумываться об этом. Он понимал, что имеет дело, согласно наружной надписи на вагончике, с артистами кукольного театра, а они, как известно, люди со странностями.

Кроме того, он был безумно рад, что вообще их нашёл. Придворный медик Падрубель послал его найти каких-нибудь комедиантов, способных рассмешить короля Килиана, а ведь в окрестностях Страхопущи комедианты были скорее редкостью. Генерал считал большим везением, что они наткнулись на этот кукольный театр. И если они представляли собой такое комическое зрелище – валяясь под столом, завернувшись в одеяло или окутавшись ярким оперением, – так тем лучше. У самого генерала чувство юмора было не очень развито, но эта труппа казалась ему поистине смешной.

– Доброе утро! – гаркнул он командным басом.

Поскольку Родриго Грубиан никогда не покидал своей крепости Гробург, генерал и понятия не имел, кто стоял перед ним на самом деле.

– Чем можем служить, благородный рыцарь? – прохрипел Сократ, единственный из всех присутствующих осмелившийся подать голос.

Всё же это было чересчур для генерала. Он хотел говорить не с наглой птицей, а с владельцем кукольного театра – папой Диком, и его взгляд поневоле упал на почти двухметрового мужчину в клетчатом одеяле.

– Вы папа Дик, я полагаю? – спросил он.

Родриго Грубиана бросало то в жар, то в холод от одного только взгляда генерала. Будучи от природы пугливым, он рассчитывал на худшее, то есть на обнаружение его нагрудных лат под покровом одеяла. Он открыл рот и тут же закрыл его, лишившись дара речи.

– Я папа Дик, – донеслось из-под кухонного стола, и маленький круглый человечек стал выбираться из-за опрокинутых стульев. На нём была длинная ночная рубашка, и, когда он предстал перед генералом в дверях вагончика, лицо у него было бледное. – С вашего позволения, Эфраим Эмануэль Дик, – назвался он по полной форме и неловко поклонился.

– Мастер Дик! – строгим, приказным тоном воскликнул генерал. – Король Килиан Последний нуждается в ваших услугах! Приказываю вам следовать за мной в королевский замок, где вы без промедления должны будете насмешить короля вашим кукольным театром!

Сократу слышать это было вовсе не в радость. Он приблизительно представлял себе, о чём идёт речь. Он ведь знал, что король Килиан подвержен меланхолии, и своими глазами видел, как король упал в обморок со своего коня у кареты похищенной принцессы. Но он знал также, как трудно заставить кого-то смеяться по приказу. Это только родители Малыша Дики послушно следовали любому приказу – в отличие от их сына, которому приказывать было бессмысленно.

– Ну разумеется, конечно. Это для нас большая честь! Мы сейчас же немедленно пустимся за вами вслед, – немедленно подчинился генералу папа Дик. – Мы представим королю самую смешную из всех весёлых постановок нашего театра! Его величество король Килиан загнётся от смеха! – Папа Дик ещё раз поклонился, да так низко, что снова едва не упал.

В Сократе уже клокотала его попугайская ярость, потому что папа Дик слишком поспешно согласился, совершенно не подумав. Поездка к королевскому двору казалась попугаю самым неблагоприятным поворотом той истории, до которой он пытался докопаться. Родриго Грубиан, главный подозреваемый в похищении принцессы, окажется там как в логове льва. И если есть на свете место, в котором Малыш и похищенная им принцесса ни в коем случае не должны находиться, то это замок короля Килиана Последнего!

Но Сократ злился не только на папу Дика, который так безвольно подчинился неблагоприятному приказу генерала. Он гневался не только на эту историю, которая вдруг приобретала такой опрометчивый оборот. Нет, самую большую ярость Сократ испытывал к себе самому, ведь он совсем не подумал о том, что кукольный театр, в котором сам он влачился вслед за событиями, мог сыграть в этой истории самостоятельную роль!

Кто бы мог подумать, что кукольный театр папы Дика обзавёлся зрителями ещё до того, как достиг двора короля Килиана, чтобы сыграть там своё самое смешное представление? По крайней мере, Сократу на его штанге для занавески это не пришло бы в голову, как и Родриго Грубиану, сидящему в клетчатом одеяле на облучке рядом с папой Диком, да и генералу, который скакал с рыцарями впереди кукольного вагончика, препровождая его к королевскому замку. Никто из них понятия не имел, что как раз в тот момент, когда перед восходом солнца генерал дал приказ отправляться в путь, Малыш и Флип дошли до края Страхопущи и, спрятавшись в кустах, смотрели на происходящее и всё истолковали превратно.

Но что они ещё могли подумать на месте Малыша? Что бы вы сами подумали, если бы похитили принцессу и написали на карете имя вашего любимого рыцаря-разбойника, а потом бы наблюдали, как его забирает отряд рыцарей со строгим генералом во главе? Разве бы вы не подумали, что Родриго Грубиан арестован, причём за преступление, которое совершил не он, а вы?

Малыш, во всяком случае, так и подумал, и ему сразу захотелось ринуться вдогонку громыхающему кукольному вагончику с криком: «Стойте! Это был я! Оставьте дядю Родди в покое! Это я похитил принцессу!»

Но Малыш ничего такого не прокричал. Он испугался, причём уже второй раз в жизни. Он боялся за Родриго Грубиана, которого сам же и вверг в беду из-за собственной самонадеянности. И снова трепетало его обычно такое храброе сердце. Опять в его желудке поднималось муторное ощущение. И опять он был как парализованный, поэтому не смог выскочить из-за толстого бука и побежать за громыхающим кукольным вагончиком, чтобы принять на себя справедливое наказание за своё преступление.

Тем более что преступление Малыша, похищенная принцесса Флип, была бы против. Ей нравился весёлый Малыш, и она не хотела, чтобы он томился в королевской темнице. Но она не хотела, чтобы там томился и невиновный Родриго Грубиан, поэтому она крепко призадумалась, прячась за толстым стволом бука. Вдумчивость была, как Малыш уже хорошо знал, одной из её сильных сторон.

Правда, в это раннее утро Флип чувствовала себя невыспавшейся, что затрудняло обдумывание. Малыш разбудил её как бы среди ночи (а на его взгляд, слишком поздно), потому что они опоздали предотвратить арест Родриго Грубиана; однако как раз вовремя, так как они успели стать очевидцами ареста несчастного рыцаря-разбойника и теперь могли подумать, как ему помочь.

Итак, Флип размышляла.

– Слушай, Малыш, сделаем так, – предложила она. – Мы последуем за кукольным вагончиком до самого королевского замка. Придя туда, мы не скажем, что ты мой похититель. Вместо этого скажем, что ты меня освободил. И потом я заступлюсь за твоего дядю Родди и скажу, что это был не он. Рыцарь-разбойник Родриго Грубиан не похищал меня. А просто кто-то написал его имя на карете.

– Но ведь это я написал его имя на карете! – воскликнул Малыш.

– Да, – кивнула Флип. – Но кроме меня никто больше об этом не знает. А я тебя не выдам.

– Но тогда кто же написал его имя на карете, если то был не дядя Родди и не я? – Малыш совсем растерялся.

– Ну, это сделал мой похититель! – воскликнула Флип.

– Но ведь это и был я! – непонимающе вскричал Малыш. – Я твой похититель!

Он всё ещё плохо представлял себе, что какая-то история могла быть неправдой. Он искренне верил в выдумки Родриго Грубиана про морское чудище и про ледяных великанов.

– Но об этом никто не знает, а я тебя не выдам! – Флип нетерпеливо скрестила на груди руки, уже начиная сердиться. Какой же тугодум этот Малыш – ну чисто шут гороховый из кукольного спектакля!

– Но ведь должен же быть ещё кто-то, кто тебя похитил! – беспомощно развёл руками Малыш.

– Верно, – сказала Флип. – И это было существо, сплошь покрытое грязью. Я бы сказала, то был зловредный болотный друд из Страхопущи, он загнал меня в дупло дерева и держал там, а ты проходил мимо и спас меня.

Флип очень понравилась история, которую она себе измыслила. Но Малышу требовалось время, чтобы привыкнуть к ней. Ведь там не было рыцаря-разбойника, не говоря уже о ледяных великанах и чудище морском. Но своё желание стать оруженосцем рыцаря-разбойника Малыш к этому времени уже похоронил. Теперь ему не придётся совершать опасное и тяжкое преступление, а в новых условиях он может попытать счастья и в геройских подвигах. Надо только на самом деле спасти принцессу, а не только притвориться спасителем. И он твёрдо решил про себя, что однажды действительно сделает это.

– Хорошо, – сказал он. – Так и поступим!

И они вдвоём тронулись в путь, покинув Страхопущу, и ранним, ещё сумеречным утром шли по извилистым дорогам мимо серых кустов. Они стремились к замку короля Килиана.

Не очень далеко от них, а скорее даже на опасной близости к ним в рассветных сумерках летел дракон Вак. Он опоздал, слишком опоздал, чтобы в своей чешуе цвета чёрной ночи пролететь совершенно невидимым, но это было не единственной причиной его злости. У Вака было дурное расположение духа по нескольким причинам, и ему хотелось сжечь своим огненным дыханием пару кустов, деревьев или даже пару деревень. И он отказывал себе в этом лишь потому, что сделался бы ещё более заметным, чем он и без того оказался к этому часу.

Причиной номер один для плохого настроения Вака было то, что он так нигде и не обнаружил ни Родриго Грубиана, ни принцессу. Едва он взлетел с башни чародея Рабануса Рохуса, как сразу направился к крепости Гробург, но застал её пустой и необитаемой. Не было даже ни одного привидения – к счастью Вака, потому что он не боялся ничего на свете, кроме привидений.

Потом, когда дракон летел через Страхопущу, он столкнулся со второй причиной своего дурного расположения духа: проведя столь долгое время совершенно бездвижно в подземелье Рабануса Рохуса, дракон ослабел и уже не был так вынослив, как раньше. Он чувствовал себя бессильным и одеревеневшим, каждый взмах крыльев стоил ему огромного напряжения, и вскоре он опустился на сосну, чтобы сделать привал. Там он потерял драгоценное время, пока не отдышался, а когда высунулся из могучих зарослей, где со стыдом набирался сил, его врасплох застал начавшийся рассвет.

Теперь Вак летел назад к чародейской башне, не выполнив своего задания, и уже снова выбился из сил. Каждый взмах крыльев причинял ему боль, и, хотя он уже мог в первом свете утра различить издали замковый парк и чародейскую башню, путь туда казался ему непреодолимо далёким.

Но потом Вак всё же почувствовал прилив сил, и это произошло из-за одного открытия, которое он сделал случайно. Ибо на дороге к замковому парку Вак заметил Малыша и принцессу.

На Малыша Вак не рассчитывал, он и понятия не имел, кто этот мальчик в грязном арлекинском костюме. А вот то, что принцесса – это принцесса, Вак тотчас же заподозрил, несмотря на её разбойничий наряд, и причина крылась в том, что принцесса до мозга костей была принцессой и в целом легко опознавалась как таковая. И Вак не стал мешкать, а спикировал на принцессу, как громадная хищная птица.

Флип, как вы можете себе представить, не знала, что с ней произошло. Только что она шагала рядом с Малышом и всё шло хорошо, потому что их цель была уже близка, и вдруг в одно мгновение она оказалась в лапах дракона, воняющих серой и золой, и летела навстречу восходящему солнцу. Ветер рвал её волосы и одежду.

– Эй! – крикнула Флип. – Отпусти меня, противная скотина! Я принцесса! Что ты себе позволяешь?

Слова Флип, что она принцесса, лишь ласкали слух Вака, её нового похитителя, а сам он помалкивал.

Флип слышала лишь крики Малыша, оставшегося на дороге, он сжимал кулаки и страшно ругался, пока… да, пока страх не охватил его третий раз в жизни.

На сей раз то был страх за Флип, и к тому моменту, когда сердце его перестало трепетать, в желудке перестало мутить, а пальцы перестали дрожать, дракон с принцессой в лапах был уже высоко в небе.

Но к счастью, было уже довольно светло, чтобы разглядеть, куда полетел дракон. Издалека Малыш увидел, как дракон сел на зубцы мрачной башни в замковом парке короля Килиана. И он тотчас пустился в погоню. Разве он сам не хотел недавно спасти когда-нибудь принцессу Флип? М-да, ну вот он и получил возможность это сделать – и был полон решимости.

И если вы теперь спросите, почему Вак не поступил с принцессой так, как ему приказывал Рабанус Рохус, и не перенёс её на уединённый гудипанский вулканический остров, то ответ будет такой: негодяи лучше всех знают, насколько подлыми бывают другие негодяи. И чтобы чародей его не обманул, Вак решил шантажировать его.

Малыш бежал быстрее, чем ему приходилось бегать когда-либо в жизни. Он и не знал, что страх иногда высвобождает огромные силы, и домчался до замкового парка с ураганной скоростью. Его цель – тёмная башня – возносилась в утреннее небо. И вдруг он услышал, как кто-то ругается – ещё сильнее, чем он сам ругался на себя по дороге сюда.

Малыш быстро юркнул за живую изгородь, искусно подстриженную садовником Килиана, и увидел, как мимо, устремляясь к башне, пробежала согбенная фигурка в чёрном одеянии, с развевающейся бородкой. Вы, конечно, уже поняли, кто это был. Рабанус Рохус – в ещё более дурном расположении духа, чем измождённый Вак, когда сидел на сосне.

– Кукольный театр! – фыркал он. – Проклятый Падрубель! И чего себе выдумал этот шарлатан! Он что, всерьёз верит, что сможет вылечить хандру сердца парой весёлых историй? Ха! Да никогда!

Малыш вытянул шею над живой изгородью. Рабанус Рохус остановился и задумчиво поворошил свою бороду.

– А что, если вопреки ожиданиям это удастся? – пробормотал он. – Если этот знахарь добьётся успеха со своим кукольным театром? Тогда прощай королевская корона для Рабануса Рохуса! Тогда, выходит, зря ты устранял принцессу! Тогда на троне продолжит восседать Килиан, этот кашалот! Да ещё и в полном здравии, достаточном, чтобы просидеть там ещё десятилетия! О, этот проклятый Падрубель! Ну, я перечеркну все твои расчёты! Спектакль в этом замке сегодня не состоится! Я этому помешаю!

Малыш не был бы Малышом, если бы смог мысленно проследить за ходом этого злобного и хитрого разговора Рабануса Рохуса с самим собой. Но он был Малышом в достаточной степени, чтобы направиться за чародеем по пятам, как только тот удалился в сторону башни. Определённо этот мрачный тип имел отношение к делу похищения Флип, и Малыш воспользовался случаем пробраться в чародейскую башню за развевающейся чёрной мантией Рабануса Рохуса.

Он очутился в тёмной лестничной шахте, и над ним сверху звучали шаги Рабануса Рохуса, который поднимался на крышу башни. Малыш крался за ним следом. Они поднимались по лестнице, это означало, что дракон приземлился на крышу. Весь страх Малыша улетучился. Он полностью сосредоточился на том, что делал.

Он услышал, как наверху скрипнула дверь, потом, добравшись до лестничной площадки, смог через приоткрытую дверь заглянуть в жилую комнату, куда только что вошёл Рабанус Рохус. Малыш затаился за дверной рамой, чтобы никто его не увидел.

Из комнаты повалил густой дым, и серная вонь ударила Малышу в нос. Глаза его начали слезиться, и он с трудом подавил приступ кашля.

Рабанус Рохус тоже кашлял – как будто лаял – и размахивал руками, пытаясь разогнать вонючий дым.

– Вак, мой чёрный как ночь соратник! – воскликнул он скрипучим голосом. – Ты уже вернулся? Ты сделал всё, о чём мы договорились?

Дым понемногу рассеивался, и теперь из него проступили очертания могучего дракона. Малыш видел, как вспыхивает красный жар, когда дракон открывает пасть.

– Да, Рабанус, я вернулся, – прогрохотал он. – И я тебе кое-что принёс!

В то же мгновение Малыш и Рабанус Рохус заметили принцессу. Флип стояла рядом с драконом, скрестив руки на груди, с обиженной миной. Она явно находилась в его власти, что ошеломило Рабануса Рохуса куда сильнее, чем Малыша в его укрытии.

– Ты должен был избавиться от принцессы, а не тащить её сюда! – зашипел Рабанус Рохус. – Что это значит, Вак?

Из пасти дракона змеились языки пламени. Вак поднял свою могучую голову, его жёлтые глаза сверкали.

– Всё очень просто, Рабанус, – прошипел он. – Я принёс её сюда, чтобы ты выполнил свою часть нашего договора. Настало время для моих сокровищ, Рабанус! И если я сейчас не получу их, то я лично доставлю принцессу в королевский замок. Тогда конец твоим мечтам стать королём.

– Ты решил меня шантажировать? – тихо, но с угрозой спросил Рабанус Рохус.

– Называй это как угодно. – Теперь пасть Вака была окружена венчиком из голубых язычков пламени. Жар доходил даже до Малыша за дверью. – По крайней мере, у тебя есть выбор. Ты обеспечишь мне доступ в сокровищницу сегодня – или никогда тебе не бывать королём. Итак, Рабанус, что ты выберешь?

– Но, Вак, мой друг! – Голос Рабануса Рохуса внезапно стал шёлково-бархатным. – Неужто ты боишься, что я не выполню своё обещание?

Дракон презрительно выпустил облако серного дыма. Флип закашлялась и посмотрела на него уничтожающим взглядом.

Рабанус Рохус продолжал:

– Разумеется, я исполню обещанное, мой чёрный друг. Только тебе придётся потерпеть до вечера.

– До вечера? Почему? – Дракон пришёл в ярость, острые языки пламени вырвались у него из пасти.

– Потому что вечером сокровищница останется без охраны, – хитро ухмыльнулся Рабанус Рохус и потёр руки. – По настоянию придворного медика Падрубеля сегодня вечером в королевском замке состоится весёлое кукольное представление. Туда приглашены все, и все должны смеяться, чтобы довести до смеха и короля, эту мутную чашу печали. И это, Вак, для нас удобный случай! Когда все соберутся в зале, мы и войдём в сокровищницу. – Рабанус Рохус засмеялся блеющим смехом. Он уже больше не казался жертвой шантажа, но это не бросилось в глаза ни глупому Ваку, ни храброму Малышу, на это обратила внимание лишь умненькая Флип. – Договорились, дракон?

Разумеется, у Рабануса Рохуса уже снова сложился коварный план. Вы увидите какой.

– Договорились, Рабанус! – прошипел Вак. – Но это наша последняя договорённость. И посмей только обмануть меня! – Пламя из пасти дракона взметнулось на сей раз до самого потолка.

– Я никогда не сделаю этого, – сказал Рабанус Рохус, злобно скривившись. – Итак, сегодня вечером. Я приду за тобой. А пока спрячься вместе с принцессой в своём подземелье. Если она ускользнёт от тебя, вместе с ней от тебя ускользнут и сокровища.

– Об этом не беспокойся, Рабанус. Я буду беречь её как зеницу ока! – Схватив принцессу лапой, Вак прижал её к чешуйчатой груди.

– Не радуйся, дракон! – крикнула Флип. – У меня есть принц, и он придёт за мной!

Малышу совсем не понравилось, что у принцессы есть принц, но он вдруг сообразил, что она могла иметь в виду его самого. Это его ободрило, втайне он был бы не прочь стать принцем для Флип. Принцесса ему действительно нравилась. Он даже немного восхищался ею. Но как же ему вызволить её из лап этого огромного дракона? Миновали те времена, когда он с воображаемой пикой атаковал отряд рыцарей. Малыш узнал, что такое страх, и стал немного умнее. Итак, ему требовался план получше, но его не было. Он ведь даже не знал, как ему теперь незаметно скрыться с этой лестничной площадки, а это был самый безотлагательный вопрос, потому что Вак, прижимая принцессу к своей чешуйчатой груди, уже топал к двери, чтобы спуститься в подземелье.

Малыш решил попытаться опередить его. Путь во все подземелья шёл по единственной лестнице, поэтому Малыш бросился вниз ещё до того, как дракон дошагал до порога. Малыш спускался всё ниже по тёмной винтовой лестнице, боясь споткнуться в темноте, и чувствовал шаги дракона. Лестница дрожала под его лапами.

Где укрыться? Малыш дошёл до пустого круглого подвального помещения, в котором его шаги гулко отдавались и в котором особенно сильно воняло серой. Но и сюда дракон следовал за ним по пятам. Малыш уже видел приближение отсветов драконьего огня, которым Вак освещал себе путь.

И Малыш спустился ещё глубже, споткнувшись в подвале, полном рухляди. Под ногой что-то металлически звякнуло, и, чтобы не наделать шума, Малыш остановился, затаив дыхание. Но дальше и некуда было идти: Малыш достиг самого глубокого подземелья Рабануса Рохуса.

Он напряжённо прислушался, но топот дракона стих. Дракон, казалось, решил вздремнуть. Малыш услышал, как его тяжёлое тело укладывается на полу.

– Так, принцесса! – прогремел Вак в своём предпоследнем подземелье, этажом выше Малыша. – Тут мы будем ждать, и ты не думай, что я хоть на миг про тебя позабуду!

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Малыш решился наконец сделать вдох. Он не знал, как ему быть, но мог хотя бы узнать положение дел. И он на цыпочках прокрался на несколько ступеней выше – так, что смог сперва учуять вонь дракона, а потом и увидеть его самого. Грузное тело Вака перекрывало выход из подземелья на лестницу. Малыш был таким же пленником, как и Флип.

Замок короля Килиана на другом конце парка уже снова пришёл в движение. Собственно, движение в нём и не прекращалось, потому что с тех пор, как король узнал о похищении принцессы, никто, кроме самого короля, не знал покоя. Килиану по-прежнему подавали еду белого цвета и готовили ему горячие ванны. Даже притомившийся оркестр ещё играл, если король был в силах слушать его.

Теперь ко всему этому добавилось ещё одно задание: по велению придворного медика Падрубеля королевский театральный зал готовили для представления кукольного театра, который генерал доставил в замок среди ночи. На восходе солнца весь штат слуг сбежался посмотреть, как в ворота въезжает вагончик, влекомый тремя ослами. Стены вагончика были разрисованы весёлыми фигурками, под окнами висели ящики с цветущей геранью, а над окнами было написано большими буквами:

В надежде, что прибывшие кукольники смогут исцелить впавшего в хандру короля, собравшиеся во дворе слуги аплодировали въезжающему вагончику. И таким образом мама Дик, папа Дик, Сократ и Родриго Грубиан въехали в королевский замок сквозь ряды аплодирующих людей, и это ввергло Родриго Грубиана в такой ужас, что он вобрал голову в плечи. Он не привык к такому вниманию. Кроме того, втайне он всё ещё ждал ареста.

Однако прошло уже много времени, а Родриго Грубиан так и не был изобличён как рыцарь-разбойник. Улучив минутку, он даже освободился от остальных своих доспехов, и теперь на нём была лишь длинная, посеревшая от многих стирок нижняя рубаха, которой он стеснялся. Однако исподнее и страх разоблачения были ещё не самой большой его проблемой.

Родриго Грубиан страдал боязнью выхода на сцену. Ибо папа Дик распорядился, чтобы и рыцарь-разбойник тоже поработал кукловодом в самом весёлом из всех кукольных спектаклей. Сам папа Дик хотел сыграть уличного певца, а в паузах между своими никудышными куплетами намеревался водить марионетку чёрного как ночь дракона. Мама Дик должна была дёргать за ниточки шута горохового, а на Родриго Грубиана возложили ответственность за целый отряд рыцарей.

И теперь Родриго Грубиан сидел за сценой и репетировал, держа между колен этот самый отряд. Он тянул за ниточки, и по его велению какой-нибудь рыцарь поднимал ногу или кивал большой головой, вырезанной из липы. Всё получалось очень хорошо, но у Родриго Грубиана всё равно выступал пот на лбу. С одной стороны, ему казалось, что исполняется тайное желание всей его жизни – желание, которое он скрывал в такой глубине, что даже сам не знал о нём, пока не увидел марионеток папы Дика в кукольном вагончике. С другой стороны, он страшно боялся провала. Время от времени он косился в сторону сцены и тяжело вздыхал.

Декорации кукольного театра уже были почти все установлены. «Проказбург» – так Дики называли свои фанерные кулисы, состоящие из двух намалёванных башен и занавески, натянутой между ними. Родриго Грубиану они нравились чрезвычайно.

Он умело дёргал за третью ниточку, после чего кукла рыцаря замахивалась дубинкой, которую мама Дик надёжно прикрепила к руке куклы. На сцене этот взмах дубинки был одним из самых важных движений, потому что в конце спектакля отряд рыцарей должен был изгнать марионетку дракона из сокровищницы Проказбурга. Дракон из пьесы хотел похитить сокровища, а шут гороховый и рыцарь должны были помешать ему. Поскольку папа Дик извлекал из старинной книги историй только самые простые и грубые, эта пьеса тоже не отличалась изобретательностью и, к сожалению, не была такой уж весёлой.

– Хорошо! Очень хорошо! Из тебя выйдет толк, разбойник! – хрипел Сократ, глядя, как умело Родриго Грубиан заставляет марионетку размахивать дубинкой.

Попугай сидел на штативе для марионеток из кукольного вагончика, установленном за сценой. Он вцепился когтями в перекладину штатива между чёрными как ночь драконом и чародеем.

– Спасибо, Сократ, – робко сказал Родриго Грубиан. – Мне только удивительно, почему у рыцаря в руках дубинка, а не меч.

– Может, он просто забыл меч дома, – проскрипел Сократ. – Такое ведь случается, не так ли?

Родриго Грубиан пристыженно потупился и снова принялся репетировать взмах марионеточной дубинки. У него получалось всё лучше и лучше, хотя он сам не решался это признать.

– Кроме того, – сказал Сократ, – дубинки смешны, а мечи не особо. Бог знает отчего это так. Во всяком случае, не нам это изменять. Пьеса и без нас достаточно слабенькая. Я сожру собственный хвост, если Эфраим Эмануэль Дик сможет рассмешить короля.

Родриго Грубиан опустил марионетку. Он рад был бы сыграть меланхолическому королю более весёлую пьесу, но времени шлифовать историю уже не было. Представление должно было начаться через несколько минут, и Родриго Грубиану было дурно от волнения. Но тут ничем не поможешь. Они должны были отработать спектакль и затем вернуться к своему главному делу – поиску Малыша.

– А что будет, – внезапно обратился Родриго Грубиан к Сократу, – если я на сцене ошибусь?

Он пока не мог думать ни о чём другом, и, если вам хоть раз приходилось испытывать волнение перед выходом на сцену, вы его поймёте.

– О, не беспокойся, разбойник, – прохрипел Сократ, рассеянно глядя на марионетку дракона подле себя. Она была размерами как раз с него. – Пьеса Эфраима Эмануэля Дика станет только лучше, если в ней что-то пойдёт не по плану. Любая ошибка сделает её веселее, поверь мне. – Попугай смиренно вздохнул и клюнул марионетку дракона. – И всё равно никогда не бывает так, как я себе это представлял, – просипел он. – Вспомни хотя бы о наших жалких попытках предвидеть собственную историю. Сегодня утром я всерьёз ожидал, что в ней объявится дракон. Настоящий дракон, понимаешь, разбойник? Тот, который изрыгает пламя и серный дым. И что?

Сократ опять качнул клювом марионетку дракона. Да он бы скорее сожрал свой хвост, чем рассчитывал на появление настоящего дракона.

– А вместо него в нашей истории есть лишь эта деревянная кукла, которая не умеет летать. И что это я себе вообразил? Марионетка есть марионетка, а больше ничего! Куклы в вагончике ровно ничего не значат. Они лишь намёки на самих себя. – Попугай сверкнул глазами на Родриго Грубиана. – Сократ ошибался, разбойник! И он не стыдится признаться в этом!

Родриго Грубиан снова заставил куклу рыцаря кивнуть. Ему казалось, попугай был неправ, когда считал себя неправым. На его-то взгляд, марионетки всегда что-то значили, как и истории всегда что-то значили, даже если ты не знал, что именно. Но высказать всё это уже не было времени. В театральном зале перед сценой уже началось движение, и Родриго Грубиан от волнения покраснел до корней волос.

Зал и правда был уже полон. Слышался гул голосов и шум сдвигаемых стульев. Зрители перешёптывались и покашливали и с ожиданием посматривали на занавеску между двумя башнями намалёванной на фанере крепости.

Собрался весь придворный штат – слуги, горничные, садовники, охранники и рыцари в скрипучих доспехах. В самом первом ряду сидели астролог рядом с генералом, генерал рядом с поваром, а повар рядом с банщиком. А у подсвечников уже стояли слуги, готовые потушить свет сразу же, как только будет освещён Проказбург. Ибо за окнами к этому времени уже стемнело. Во владениях короля Килиана наступил вечер.

– Король Килиан Последний! – возгласили в дальнем конце зала, и мгновенно весь придворный штат смолк.

Все стулья разом сдвинулись, как будто были одним-единственным стулом, и с единым шорохом все зрители кукольного театра встали и повернули головы.

Короля Килиана внесли на его креслотроне. Он был слишком меланхоличен, чтобы передвигать собственные ноги, обутые в комнатные туфли. Он бессильно свисал между подлокотников, золотая корона у него на голове сползла набок, а двое вспотевших слуг несли его креслотрон. Придворный медик Падрубель и ушастый лейб-слуга Килиана сопровождали это шествие по центральному проходу зрительного зала, и лейб-слуга переводил слабый королевский лепет умело как никогда.

– О НЕТ! – ревел он. – КАК МНОГО ЛЮДЕЙ! НЕЛЬЗЯ ЛИ МНЕ ВЕРНУТЬСЯ НАЗАД В МОИ ПОКОИ? ПОЖАЛУЙСТА! МНЕ СОВЕРШЕННО НЕ ДО ВЕСЕЛЬЯ! ПАДРУБЕЛЬ? О-ЙЕ!

Однако придворный медик был полон решимости исцелить короля средствами искусства кукольников и шёл рядом с орущим лейб-слугой так, будто не слышал королевских жалоб. Он остановился, только когда шествие поравнялось с первым рядом и вспотевшие слуги опустили креслотрон Килиана в устье прохода.

Падрубель наклонился к королю.

– Вы должны сказать несколько слов, мой король, – шепнул он.

Килиан одарил его мрачным взглядом. И выдохнул что-то такое, что даже Падрубель понял, а лейб-слуга прокричал на весь зал:

– НАЧИНАЙТЕ УЖЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ДА ПОСКОРЕЕ ЗАКАНЧИВАЙТЕ!

Тут слуги погасили в зале свечи, остался гореть свет лишь на сцене, и папа Дик вышел вперёд, вооружившись листком бумаги, на котором записал вводные стихи. Он основательно откашлялся перед тем, как прочитать. И затем произнёс следующее:

Высокий король, прекрасный дом, мы прибыли сюда верхом — вообще-то на ослах, но это не сложилось бы в стихах, — чтобы порадовать вас всех спектаклем, что всегда имел успех, где много раз дубинка просвистит, и это вас ужасно рас…

Но как раз на этой последней рифме, которая была ещё не самой худшей в этом плохоньком вводном стихотворении, папа Дик осёкся. Потому что в это мгновение с грохотом распахнулись двери зала и в него ворвался не кто иной, как Рабанус Рохус. Как вы помните, чародей намеревался сорвать спектакль, и именно это теперь и происходило.

– На помощь! – крикнул он. – Беда! Королевская сокровищница ограблена! Она пуста! Не осталось ни одного геллера!

Может быть, вы сумеете вообразить, что тут началось. Охранники, рыцари и, разумеется, генерал вскочили с места первыми. За ними бежали слуги, горничные, садовники, астролог, повар и банщик, а слуги зрительного зала взволнованно возились с подсвечниками, чтобы снова их зажечь. Сократ взлетел в воздух и стрелой ринулся сквозь двери зала, мама Дик и Родриго Грубиан спешили – с марионетками, ещё болтающимися у них на руках, – к папе Дику, который стоял на краю сцены, раскрыв рот, а придворный медик Падрубель в тревоге склонился над королём, который ещё глубже осел в своём кресле, тогда как лейб-слуга вопил поверх всех голов:

– МОИ СОКРОВИЩА? ПОХИЩЕНЫ? О БЕДНЫЙ Я ЧЕЛОВЕК! О-ЙЕ!

Но тут двое слуг-носильщиков снова подхватили креслотрон и понесли короля вслед за бегущими придворными к сокровищнице, арене тяжкого преступления.

Это была странная процессия, такой ещё не видывало королевство Килиана Последнего, да и вряд ли вообще кто-нибудь где-нибудь видывал, тем более Флип и Малыш, которые стали невольными свидетелями этой процессии. Весь день они просидели в тёмной башне Рабануса Рохуса: Флип – в вонючих лапах дракона Вака, а Малыш – этажом ниже, среди рухляди чародея, где он оставался незамеченным.

Насколько долгими им показались те часы в подземелье и с каким отчаянием Малыш раздумывал над возможностью освобождения Флип из лап дракона, вы сами можете себе представить. Мы не будем об этом рассказывать, потому что Малыш так и не нашёл такой возможности, а часы сделали в конце концов то, что они всегда делают, – истекли. А когда они истекли, в предпоследнее подземелье башни спустился Рабанус Рохус, чтобы забрать дракона Вака с собой.

Они вместе направились вверх по лестничной шахте, не забыв запереть за собой дверь подземелья. Они подумали, что оставят пока Флип одну-одинёшеньку в своей тюрьме – до тех пор, пока Вак не вернётся с награбленными сокровищами, чтобы окончательно забрать принцессу с собой и устранить её раз и навсегда, чтобы Рабанус Рохус смог беспрепятственно стать королём.

Это был поистине сатанинский план. Ибо Рабанус Рохус исходил из того, что ограбленный Килиан не переживёт утраты всех своих сокровищ. Нет ни принцессы, ни целительного кукольного спектакля, а в придачу исчезло всё золото и все драгоценные камни. И это окончательно добьёт хандрящего короля.

Вот только они не рассчитывали на Малыша, ибо Рабанус Рохус и Вак оставили принцессу в подземелье отнюдь не одну. И едва они заперли дверь подземелья, как Малыш вышел из своего укрытия, чтобы освободить принцессу. В то мгновение он был очень доволен собой. В конце концов, он ведь и собирался спасти принцессу в один прекрасный день.

– Много же тебе понадобилось времени, чтобы найти меня. Ты всегда такой медлительный? – посетовала Флип, как только Малыш поднялся к ней из нижнего подземелья, словно болотный друд из своей пузырящейся ямы. Но она сказала так лишь потому, что произнесла эти же слова, когда впервые встретила Малыша. Помните?

На самом деле Флип, конечно, была ужасно рада видеть Малыша. Но и ужасно спешила. Потому что умненькая Флип очень хорошо знала, что задумали чародей и дракон.

– Можешь взломать дверь, Малыш? Они задумали похитить все сокровища. Мы должны предупредить короля! – воскликнула она.

Как раз для этой цели Малыш и прихватил с собой железяку, о которую споткнулся в темноте в подземелье. Ему пришлось помучиться, прежде чем он наконец изловчился и открыл этой железякой дверь. Малыш и Флип бросились вверх по лестнице внутри тёмной шахты, покинули башню и побежали по парку к ярко освещённому королевскому замку, где не стоял на вахте ни один королевский рыцарь, потому что весь придворный штат находился в театральном зале.

Малыш и Флип беспрепятственно вбежали в великолепный холл с двойной мраморной лестницей и огромной хрустальной люстрой, и как раз в тот момент, когда они раздумывали, в какую сторону им метнуться, на них обрушилась бегущая толпа. Генерал, охранники и рыцари в своих выходных доспехах грубо оттолкнули их с дороги. За ними бежали слуги, горничные и садовники, и Флип с Малышом ничего не оставалось, как спрятаться за мраморными колоннами, чтобы их не растоптали.

Они видели из своего укрытия, как мимо пробежал Рабанус Рохус, они видели повара, астролога и банщика, а потом мимо пропыхтели мама Дик, папа Дик и Родриго Грубиан в исподнем, но в общем шуме никто не услышал, как Малыш окликал их. Но едва Малыш приготовился бежать за ними следом, как его снова отпихнули в сторону – на сей раз это был лейб-слуга Килиана, который кричал не переставая: «О-ЙЕ, О-ЙЕ, БЕДНЫЙ Я, НЕСЧАСТНЫЙ!», потому что именно эти слова шелестел одними губами король. Килиана по-прежнему несли в его креслотроне, креслотрон потряхивало из-за великой спешки носильщиков, и короля подбрасывало на подушках, а рядом бежал, задыхаясь, придворный медик.

– Дядя Килиан! – крикнула Флип, но король не услышал её, слишком уж громко кричал его лейб-слуга, сопровождая короля к сокровищнице, которая совсем не походила на мрачные подземелья башни Рабануса Рохуса, а была просторной и хорошо освещённой.

Флип помогла подняться сбитому с ног Малышу. Какое-то мгновение они оба не знали, что сказать.

Спустившись на этаж ниже, запыхавшиеся придворные застыли от ужаса. Дверь в сокровищницу, усиленная железными шипами, была взломана. Сама сокровищница зияла пустотой. Прежде там лежали горы золота – слитки, монеты, блюда, кубки и чарки, – среди которых поблёскивали, словно глаза, драгоценные камни: прозрачные бриллианты, красные рубины, зелёные изумруды и кое-где синие топазы. Но теперь на голом полу не было ничего, и, когда наконец принесли короля Килиана в его шатком креслотроне, только испуганный стон придворных отдавался гулким эхом под высокими каменными сводами.

Короля – по мановению руки генерала – поднесли к некогда белой стене, у которой так недавно высилась гора золотых монет.

– Смотрите, что тут написано, мой король, – сказал генерал, осипший от гнева. Но не только генерал и король потеряли самообладание при виде наглой надписи на стене.

У Родриго Грубиана, стоящего с мамой и папой Дик среди горничных и слуг, сердце тоже ушло в пятки. Он пошатнулся и чуть не упал в обморок. Поскольку на стене было написано большими чёрными буквами его собственное имя:

ВО СЛАВУ РЫЦАРЯ-РАЗБОЙНИКА РОДРИГО ГРУБИАНА!

Сначала по толпе пронёсся ропот, потом установилась мёртвая тишина, если не считать того, что король пролепетал что-то нечленораздельное и осел без сознания в своём кресле. Лейб-слуга выкрикнул: «МНЕ КАЖЕТСЯ, Я УМИРАЮ ОТ ГОРЯ!» – ибо таковы были последние слова Килиана перед тем, как он лишился чувств.

Тут же подоспел хитрый Рабанус Рохус и ткнул пальцем в исписанную стену.

– Этот негодяй Родриго Грубиан, – воскликнул он, – похитил королевские сокровища! А перед этим он похитил принцессу. И оба раза он имел наглость ещё и написать на месте преступления своё имя! Это нельзя так оставить! Именем короля Килиана Последнего! В погоню! Разыщите Родриго Грубиана и убейте его!

В сокровищнице тут же раздались гневные, воинственные крики. Они разносились под сводами гулким эхом.

– Схватить Родриго Грубиана! – кричали слуги и горничные.

– Не дайте ему уйти! – кричал разъярённый банщик.

Папа и мама Дик уставились на носки своей обуви, только бы не поднимать глаза на Родриго Грубиана, который то бледнел, то краснел и хотел провалиться сквозь землю, а лучше всего улететь на луну, лишь бы не стоять в толпе людей, которые гневно выкрикивали его имя, не подозревая, что он стоит тут среди них в своём исподнем.

Рабанус Рохус, который тоже об этом не знал, тайком потирал руки. Ведь кто же ещё мог написать на стене имя Родриго Грубиана, как вы думаете? Конечно, это сделал сам Рабанус Рохус, чтобы отвести от себя подозрения. А пока чародей выводил эту надпись, дракон Вак собирал с пола сокровища.

– Слушаюсь! – гаркнул генерал, как будто Рабанус Рохус уже стал королём и отдавал приказы.

Генерал уже приготовился скликать своих рыцарей, чтобы пуститься в погоню за разбойником Родриго Грубианом, но недалеко ушёл в своих намерениях расправиться с ним, потому что в это мгновение под своды сокровищницы вбежали Малыш и Флип.

Самое главное они услышали ещё на лестнице, и Малыш был вне себя от страха за Родриго Грубиана. Никогда ещё его сердце так не трепетало. Никогда ещё его пальцы так не дрожали. И никогда ещё страх не пробуждал в нём таких сил. Малыш увидел высокого, как дерево, рыцаря-разбойника среди толпы, бросился к нему, протискиваясь сквозь ряды оторопевших слуг, и прыгнул на шею Родриго Грубиану.

– Малыш! – растроганно шепнул Родриго Грубиан и прижал его к себе, потому что прежде всего рад был снова видеть Малыша целым и невредимым.

Однако его ласковое «Малыш» не услышал никто, даже мама и папа Дик, стоявшие рядом (при виде сына у них камень свалился с души), потому что всё перекрыл крик Малыша, который вопил во всё горло:

– Нет! Нет! Вы не посмеете арестовать моего дядю Родди! Это был не Родриго Грубиан! Он не крал эти сокровища! И не он похитил принцессу! Это сделал я! А сокровища похитил…

Окончания его фразы, к сожалению, тоже никто не услышал. Правда, сказанная Малышом, потонула во всеобщей суматохе, и у хитрого Рабануса Рохуса хватило ума и присутствия духа, чтобы ещё подогреть эту суматоху правильно подобранными словами. Он понятия не имел, откуда взялся этот маленький шут гороховый, зато Рабанус Рохус обнаружил принцессу, которой полагалось находиться в башне, запертой на ключ. Его план оказывался под угрозой, но он быстро сообразил, как его спасти.

– Вот он, Родриго Грубиан! – крикнул Рабанус Рохус, указывая пальцем на рослого мужчину, на шее которого повис странный мальчик в грязном костюме Арлекина. – Хватайте его! – приказал Рабанус Рохус. – Схватите их всех! Разбойники среди нас! Они переоделись кукольниками! Они прокрались в замок под видом кукольного театра!

И, поскольку положение было такое непонятное, а Рабанус Рохус был полон решимости, генерал и его рыцари сделали как было приказано. Они схватили всех предполагаемых разбойников – сбитого с толку Родриго Грубиана с Малышом; Диков, находящихся в полуобморочном состоянии от радости и страха, и даже причитающую Флип в её разбойничьем наряде, которая в общей неразберихе никому не могла втолковать, что она на самом деле принцесса. Король, разумеется, мог бы её опознать, но он впал в беспамятство.

Придворный медик обмахивал Килиана, а тем временем в сокровищнице царил полный хаос. Падрубель видел, как рыцари и охранники увели в темницу мальчика, девочку и трёх кукольников, и спрашивал себя, а справедливо ли всё, что здесь творится. Всё казалось ему в высшей степени странным. Потом взгляд его упал на торжествующего Рабануса Рохуса, и он в сомнении поскрёб свою серебристую бороду. «Это, – подумал медик Падрубель, – далеко не конец всей истории».

В темнице короля Килиана Последнего сидели, как куры на насесте, Родриго Грубиан, принцесса Флип, мама Дик и папа Дик. Они едва уместились на единственных нарах в тесной камере. За решёткой, отделяющей камеру от коридора, покачивалась масляная коптилка, дававшая слабый жёлтый свет.

Только Малышу не хватало терпения усидеть на месте, он беспрерывно расхаживал перед нарами взад и вперёд. Он не мог себе простить того, что натворил. И у него в голове не укладывалось, как же так вышло.

– Значит, никто даже и не знал, что ты Родриго Грубиан? – вопрошал он уже в сотый раз. – И нас арестовали только потому, что я бросился тебе на шею? – Малыш сокрушённо мотал головой. – Значит, это я тебя выдал, дядя Родди! А если я тебя выдал, я уже никогда не смогу стать твоим оруженосцем! – И Малыш принимался рвать на себе рыжие, изрядно свалявшиеся волосы.

Родриго Грубиан вздыхал, но то были вздохи облегчения. Он был счастлив, что Малыш нашёлся, но он был также счастлив, что сидит теперь в темнице короля Килиана, даже если вы не захотите в это поверить. Потому что он так долго предполагал худшее и так долго расписывал себе это худшее, что, когда оно наступило, оно уже не казалось ему таким плохим. Так уж случается, недаром говорят: у страха глаза велики.

И было ещё кое-что, странным образом успокаивающее Родриго Грубиана: теперь, когда он сидел в тюрьме, ему уже не надо было скрывать, что он Родриго Грубиан. И он больше не хотел скрывать, что этот Родриго Грубиан на самом деле никакой не рыцарь-разбойник. Он сожалел о своём притворстве. Он хотел наконец стать самим собой. И ему было что сказать Малышу.

– Малыш, – начал он, – есть много хорошего в том, что ты меня выдал. Поэтому тебе не надо так сокрушаться. И моим оруженосцем ты можешь быть всегда, при любых условиях. Это даже честь для меня, Малыш, хотя я и нахожу неправильным, что ты похитил принцессу.

Родриго Грубиан наклонился вперёд и взглянул на принцессу. Его взгляд был полон сострадания, но Флип лишь отмахнулась. Она не обижалась на Малыша. Она злилась на Рабануса Рохуса и на всех остальных за то, что не признали в ней принцессу.

Родриго Грубиан продолжил:

– Ещё раз, Малыш: ты можешь в любое время стать моим оруженосцем. Только я не думаю, что тебе этого захочется, когда ты узнаешь, кто я есть на самом деле.

– Не захочется? – удивился Малыш и скрестил на груди руки, как это делала иногда принцесса. – И почему же, дядя Родди?

– Потому что я не тот, кого ты во мне видишь, – вздохнул Родриго Грубиан.

Ему и в Гробурге тогда было нелегко признаться попугаю, что он лишь притворялся рыцарем-разбойником. А признаться в этом Малышу в тысячу раз труднее.

– Ах, дядя Родди, – сказал Малыш, – ты имеешь в виду гипсовую мастерскую, в которой ты делал скелеты и черепа? Но про это я знаю уже давно, дядя Родди! Флип мне всё объяснила.

Раскрыв рот, Родриго Грубиан смотрел то на Малыша, то на умную принцессу.

– И то, что ты выдумал рыцаря Богумила Грозайца и ледяных великанов, я тоже знаю! – воскликнул Малыш.

– Ты об этом знаешь? – хрипло переспросил Родриго Грубиан.

– Поэтому я и не могу себе простить, дядя Родди, – со всей серьёзностью сказал Малыш. – Если бы я раньше знал, что ты не настоящий рыцарь-разбойник, я бы не стал писать твоё имя на карете. Это было так дурно с моей стороны!

– Да не было это дурно! – Родриго Грубиан вскочил. Почти двухметрового роста, он доставал чуть ли не до потолка камеры. – Послушай меня, Малыш. Это с моей стороны было дурно так поступать. Я не должен был тебя отсылать с поручением совершить опасное преступление. Вот это было по-настоящему дурно! Я хотел лишь покоя и боялся, что ты лишишь меня его. Поэтому я и навешал тебе лапши на уши, сочинив историю с испытанием на храбрость. Это было отвратительно с моей стороны!

– Да с испытанием я всё понимаю! – воскликнул Малыш. – Но если бы ты меня не отправил, я бы никогда не познакомился с Флип. – Тут Малыш бросил робкий взгляд на принцессу, и стало ясно, что она ему очень нравится. – Нет, дядя Родди, – продолжал он, – что бы ты ни говорил, это я был злодеем, потому что я не знал, сколько дурного во мне сидит. Да и что тебе ещё оставалось делать, когда я нежданно явился к воротам твоей крепости? Я же прямо вынудил тебя навешать мне лапши на уши. И кроме того, я разбил горшок бедной Туснельды!

Родриго Грубиан поневоле улыбнулся, услышав про Туснельду, его любимый нежный кактус.

– Знаешь, Малыш, – сказал он, – ты можешь считать себя злодеем, но я тебе благодарен. Ведь ты сделал со мной то же самое, что с Туснельдой: ты разбил мою тюрьму так же бесцеремонно, как и её горшок. Лишь ради тебя я отважился выйти из Гробурга в мир. Если бы не ты, я бы никогда на это не решился. – Он чуть было не добавил, что лишь благодаря Малышу познакомился с театром марионеток, но потом всё-таки умолчал об этой детали. О вещах, близких нашему сердцу, мы не любим много говорить.

– Может, Малыш и правда разрушил твою тюрьму, – вмешалась Флип. – Но немного смешно, что ты говоришь об этом, как раз очутившись в тюрьме, дядя Родди.

Флип, как и Малыш, сразу стала называть Родриго Грубиана дядей Родди. Кроме того, Родриго Грубиан ничуточки не казался ей грубым. Он хотя и был таким высоким и чернобородым, но представлялся ей скорее нежным, как его любимый кактус.

– Пусть будет так. – Родриго Грубиан опять улыбнулся. – Но темница короля Килиана лишь наружная тюрьма. А я в Гробурге сидел во внутренней тюрьме.

– Но я должен быть тебе благодарен больше, чем ты мне! – воскликнул Малыш. – Пока я не узнал, в какое положение вверг тебя, я не боялся ни смерти, ни чёрта, а потом стал бояться за тебя. А страх – совершенно особенное чувство! Из-за него так колотится сердце! В желудке становится муторно, бросает то в жар, то в холод. Порой не можешь шевельнуться, а то вдруг становишься сильным, как медведь! И всё это я узнал лишь благодаря тебе, дядя Родди!

Мама Дик тяжело вздохнула, а папа Дик молча покачал головой. Что поделаешь с таким мальчиком, который сначала не ведает страха, а потом страх на него действует, как волшебный напиток.

– Я думаю, – взволнованно воскликнул Малыш, – что рыцарь лишь тогда настоящий, когда он знает, что такое страх! Страх учит его отличать добрые деяния от злых. Испытывая страх, он находит в себе мужество преодолеть его. Правда же, дядя Родди? Для того чтобы быть злым, мужество не требуется. Мужество нужно только для добра.

– Очень может быть, – сказал Родриго Грубиан и припомнил тот момент, когда он впервые поднялся в кукольный вагончик.

Он вспомнил, как согласился водить марионеток и, несмотря на боязнь, вышел на сцену и ждал за кулисами, когда поднимется занавес. И если бы этот занавес действительно поднялся, то он, обычно такой пугливый, со всей ответственностью участвовал бы в спектакле. Может, то был вообще самый мужественный его поступок.

– Ну? Теперь вы всё выяснили? – спросила принцесса Флип после того, как установилась тишина. – Или вы хотите продолжить спор о том, кто из вас носитель большего зла? Если вам нужен третейский судья, который это решит, я с удовольствием возьму эту роль на себя. Итак: ни один из вас двоих не годится на роль злодея. Но здесь, в замке, есть человек настолько злой, что я это с трудом выдерживаю!

– Рабанус Рохус! – воскликнули все в один голос.

Потому что о чародее, разумеется, уже говорили в темнице и Флип, и Малыш, и Родриго Грубиан, и Дики. В конце концов, Флип и Малыш достаточно много услышали в башне чародея, чтобы узнать сатанинский план Рабануса Рохуса. Они были уверены, что не кто иной, как придворный чародей, и написал имя Родриго Грубиана на стене сокровищницы.

– Рабанус Рохус! – опять воскликнули они, но на сей раз не потому, что о нём заговорила Флип, а потому, что сам чародей, вооружившись смоляным факелом, появился в этот момент в темнице короля Килиана.

– Ха! – воскликнул Рабанус Рохус вместо приветствия. – Сидите, горемыки? И поделом! – Он подошёл к решётке и поднял факел, чтобы осветить их камеру. – Ну что? Вы уже пожалели о том, что встали поперёк дороги хитроумному Рабанусу Рохусу?

Все, даже дерзкий Малыш, притихли и молчали, бросая на чародея ненавидящие взгляды. Хотя Малыш готов был наброситься на Рабануса Рохуса, погнув прутья решётки.

Чародей расхохотался. Его смех был похож на блеянье:

– М-да, вы оказали мне неоценимую услугу своей легковерной глупостью. Поэтому я и решил спуститься к вам и сказать спасибо. Маленький шут гороховый похитил принцессу как раз в тот момент, когда она сама уже хотела быть похищенной. Ведь так было дело, нет? Потом под подозрение попал благородный рыцарь Грубиан, когда мне срочно требовался подозреваемый. Госпожа и господин кукольники отвлекли на спектакль всю охрану, когда настало время похитить сокровища. Принцесса любезно явилась в разбойничьей одежде, чтобы её никто не узнал, и напоследок ещё этот маленький шут гороховый указал на разбойника. Прекрасно! Спасибо, спасибо, спасибо, дамы и господа! Рабанус Рохус не может вдоволь насмеяться.

– Ты считаешь себя больно умным, – сказала Флип с холодной яростью.

– Я не только считаю себя умным, я и в самом деле умный! – воскликнул Рабанус Рохус. – И уж я точно умнее тебя. Но при этом хотел бы я знать, как ты смогла сбежать из башни. Тебя освободил этот шут гороховый? Или ты сама сумела взломать дверь? Мне следовало бы освободить подвал от всякой рухляди. Ну да ладно. Даже эта маленькая оплошность обернулась мне на пользу.

– Я всё слышала! – закричала Флип. – Я знаю, что ты отдал сокровища дракону, чтобы стать королём! Ты будешь бедным королём.

– Но всё же королём! – вскричал Рабанус Рохус, хотя Флип своими словами задела его за живое. – В отличие от тебя, принцесса, я скоро буду восседать на троне. А Килиан не выдержит своей неизбывной печали. Каждое мгновение он всё ближе к кончине. Отдать за это всё золото и драгоценности – не такая уж высокая цена! И разве моя идея очистить сокровищницу в эту ночь не гениальна? Одним ударом я убил не двух зайцев, а целых трёх. Я помешал кукольному спектаклю, который, может статься, рассмешил бы короля и спас его, хотя я в это и не верю. Я расплатился с глупым драконом. И нанёс Килиану последний удар. Ха! Может, уже завтра утром я буду восседать на троне. И тогда я учиню над вами суд!

– Суд? – надтреснутым голосом дал о себе знать папа Дик, вид у которого в этот момент был не лучше, чем у несчастного короля Килиана. – И что тогда с нами будет? – жалобно спросил он.

– О! – Рабанус Рохус с удовольствием потёр бы руки от радостного предвкушения, но ему мешал факел. – Что касается вашей участи, моя фантазия не знает границ. Но думаю, я сошлю вас на край света! Может, в ледяные пустыни Северного полюса, где ледяные великаны будут играть вами в ледяные шары.

При словах «ледяные великаны» Малыш насторожился.

– Или велю высадить вас на песчаном острове в океане, где вы разбудите морских чудищ от их послеобеденного сна!

И слова «морские чудища» тоже не ускользнули от внимания Малыша.

– Но конечно, я рассматриваю также вариант с Гудипаном. Тогда я поселю вас на крохотном кусочке вулканической суши посреди серного озера, и вам придётся драться за место под солнцем с такими тупыми идиотами, как Вак. Известно ли вам, что гудипанские драконы не боятся ничего, кроме привидений? Уж рыцарем-разбойником в исподней рубахе его не испугаешь!

Родриго Грубиан тяжело вздохнул. Он боялся как ледяных великанов, так и морских чудищ, а уж гудипанских драконов и подавно.

– Ну вот, – махнул факелом Рабанус Рохус, как будто хотел подвести черту, – теперь вы знаете, что вам предстоит, а я пойду взгляну на муки короля. Надеюсь, ему ещё хуже, чем обычно, и этот надоедливый медик Падрубель наконец отступится от него. Его я тоже сошлю на Северный полюс или в Гудипан. Я больше не выдержу его благих намерений!

Рабанус Рохус развернулся и покинул темницу. Флип, Малыш, Родриго Грубиан и Дики озадаченно молчали. Одна была в ярости, другой думал о морских чудищах и ледяных великанах, третий жестоко упрекал себя в ошибках, а мама и папа Дик были просто раздавлены.

– Мы ведь не хотим, чтоб этот негодяй осуществил свои замыслы, а? – воскликнула через некоторое время Флип.

– Нет, – сказал Малыш. – Но что нам делать?

– Мы же сидим в темнице, – напомнил Родриго Грубиан.

– Кто-то должен нам помочь, – сказала Флип. – Нам нужен сообщник, который находится на воле.

– Да, но кто же это? – Малыш так крепко задумался, что у него разболелась голова.

– Если я правильно поняла, придворный медик Падрубель вовсе не друг Рабануса Рохуса, – предположила Флип. – С другой стороны, он по уши занят заботами о дяде Килиане. Вероятно, он и понятия не имеет о том, что здесь творится.

– Ах, – вздохнул Родриго Грубиан, – если бы здесь был Сократ! Ему в голову всегда приходили умные мысли о том, как эта история будет развиваться.

– Сократ? – встрепенулся Малыш.

– Сократ? – вспомнили мама и папа Дик.

– Да куда он вообще подевался? – спросил Малыш.

Но куда запропастился попугай, не знал никто.

Да, куда же подевался попугай?

Ну, в это мгновение он сидел на зубце башни чародея, как какая-нибудь простая ворона, и пытался выветрить из перьев отвратительный серный дух.

Он смотрел на луну и чувствовал себя маленьким и ничтожным. Он приложил все силы, чтобы предугадать ход этой истории, но она оказалась сильнее его. Он-то хотел перепрыгнуть вторую и, может быть, третью главу, чтобы подождать Малыша в четвёртой… И что из этого вышло? Теперь Сократ сидит не в четвёртой, а в четырнадцатой главе на зубце неизвестной ему башни и всё ещё не имеет понятия, куда девался Малыш. Притом что сразу же, как только Рабанус Рохус распахнул двери театрального зала и оповестил о краже королевских сокровищ, ему всё стало ясно как день!

Этот безумный Малыш – как попугаю внезапно открылось – всё это время был нацелен на сокровища короля Килиана! На пути к замку Малыш как бы между делом похитил принцессу, но его план осуществился лишь в сокровищнице. Пока весь придворный штат был отвлечён, потому что Эфраим Эмануэль Дик показывал один из своих тупых кукольных спектаклей, Малыш похитил королевские сокровища и тем самым совершил тяжкое преступление, к которому стремился всё это время!

Таковы были мысли Сократа, когда он раньше всех остальных вылетел из театрального зала, чтобы настигнуть Малыша во время бегства. Мальчику наверняка тяжело нести сокровища, и Сократу будет нетрудно его догнать.

Попугай нашёл открытое окно и выпорхнул в темноту. Изо всех сил работая крыльями, он перелетел через террасу замка в парк и понёсся над искусно обрезанными кустами живых изгородей и пышными кронами старых деревьев. Сократ пристально вглядывался вниз, чтобы не упустить из виду бегущего Малыша, и очень удивился, когда ему в ноздри вдруг ударил едкий запах серы. То был настоящий шлейф вонючего дыма, и попугай проследил зорким оком его направление. Сократ посмотрел в тёмное небо, и первое, что он там обнаружил, был белый, туго набитый узел из простыни – узел летел, а из него торчали золотые кубки и подсвечники.

На мгновение Сократ замер, перестав махать крыльями, и начал падать, но потом опомнился и снова взмыл в высоту. Малыши ведь не летают. Или это была история из тех, в которых маленькие мальчики внезапно обретают способность летать? Такие истории попадались в старинной книге, но здравомыслящий попугай не придавал им особого значения. Ему больше нравились истории, повествующие о том, что бывает на самом деле: о рыцарях, о чародеях и драконах, например.

Драконы! Едва попугай успел осознать свою догадку, как увидел дракона Вака, пролетающего на фоне яркого диска луны, и тут в нём как никогда вскипела ярость. Не Малыш, а дракон похитил сокровища!

И это был не какой-нибудь дракон, а чёрный как ночь, такой же, что висел в кукольном вагончике! Разве Сократ не предполагал в этой истории существование дракона? И разве сам он не похоронил это предположение красноречивым потоком слов? Да, так что же, эта история держит его за дурака? Для него не нашлось другой роли, кроме дурня, который перескакивает через главы?

И кто этот чёрный как ночь дракон? И почему он приземляется на зубцы мрачной чародейской крепости, вместо того чтобы убраться со своей добычей как можно дальше отсюда?

Сократ немедленно пустился за ним в погоню. Он стрелой взвился на чародейскую башню и одышливо опустился на зубец. Он слышал, как внизу в башне дракон чем-то громыхает и звенит. А Вак в это время протискивался со своей добычей по узкой лестничной шахте, кругами-кругами, всё ниже и ниже. Он хотел забрать принцессу Флип, чтобы высадить её где-нибудь на необитаемом острове посреди серного моря.

Сократ последовал за ним. Он прыгал со ступени на ступень, всегда позади отсвета драконьего огня, и его глаза слезились от едких серных испарений.

Наконец Вак добрался до взломанной двери в предпоследнюю темницу, обнюхал всё внутри и обнаружил, что принцесса исчезла. Сократ наблюдал за ним сверху. Он понятия не имел, что ищет этот дракон. Он даже дерзко спрыгнул с последней ступени и сунулся в круглую темницу, как раз когда Вак, пожав чешуйчатыми плечами, повернулся к выходу.

– Значит, её нет, – бормотал дракон. – Ну, мне так даже лучше, не придётся делать крюк, чтобы её высадить.

Он изрыгнул струю пламени, и в подземелье вдруг стало так жарко, что Сократ испугался, как бы не опалились его пёрышки.

– Прощай навсегда, подземелье! – пропыхтел дракон, и в тот же миг попугая окутало облако серы, особенно густое и едкое.

Он даже не мог видеть дракона, только слышал, хотя это чудовище говорило вещи, по-прежнему загадочные для Сократа.

– Отыщу-ка я хорошее местечко в пустующей крепости разбойника и буду там лежать на моих сокровищах! – бормотал Вак, и вдруг его чешуйчатое тяжёлое тело проскрежетало совсем близко от Сократа. Попугай не успел отпрянуть, и в следующий миг дракон смахнул его с пути.

Сократ полетел сквозь жёлтое марево и шлёпнулся на жёсткий пол подземелья. Когда он, растрёпанный и воняющий серой, снова встал на лапы, Вак уже удалялся вверх по винтовой лестнице. Он даже не заметил маленького попугая. И к тому времени, когда Сократ с трудом, хромая, выбрался наверх, Вак уже улетел в чёрное небо со своим туго набитым узлом из простыни.

Сократ остался на зубце чародейской башни, растрёпанный и растерянный, как раз там, где мы его застали в начале этой главы. А что ему ещё оставалось, как не лететь назад к театральному залу? Вором оказался дракон, и об этом должны узнать все.

Однако, как вы можете догадаться, Сократ нашёл театральный зал опустевшим. Перед бесполезными кулисами Проказбурга валялись опрокинутые стулья, и даже свечи были погашены, и попугаю, который подлетел к большому окну, понадобилась вся острота зрения, чтобы вообще хоть что-то разглядеть в зрительном зале. Он всё больше терялся в догадках и не знал, что ему делать. Неужто исчезли не только Малыш и похищенная принцесса, но и Дики с Родриго Грубианом? Неужто история пошла себе дальше, а его забыла здесь, в темноте?

Он снова поднялся в воздух, чтобы полететь к кукольному вагончику у ворот замка. Наверняка спектакль не состоялся, а где же ещё искать Диков и разбойника в таких обстоятельствах, как не в кукольном вагончике?

Но Сократ не успел улететь, потому что едва он свернул за ближайший угол замка, как ужас парализовал его конечности.

– О-ЙЕ! – доносилось из открытого окна. – Я БОЛЬШЕ НЕ КОРОЛЬ, Я БЕДНАЯ ЦЕРКОВНАЯ МЫШЬ! У МЕНЯ НИЧЕГО НЕ ОСТАЛОСЬ, КРОМЕ МОЕЙ ЗОЛОТОЙ КОРОНЫ, А ОНА ГНЕТЁТ МЕНЯ УЖЕ ВСЕ ЭТИ ДНИ! СНИМИТЕ С МЕНЯ КОРОНУ, ПАДРУБЕЛЬ! У МЕНЯ ОТ НЕЁ СИНЯКИ, И Я ЕЁ ТЕПЕРЬ НЕДОСТОИН!

Лейб-слуге Килиана редко приходилось выкрикивать такие длинные жалобы и стенания своего короля, и когда он наконец управился с этой фразой, Сократ опустился на карниз открытого окна. То была не его заслуга, а сугубо незаслуженное счастье, но он, хоть и случайно, обнаружил королевскую спальню. Попугай тщательно привёл в порядок растрёпанные перья и заглянул в королевские покои.

Придворный медик Падрубель как раз склонился над королём, лежащим на горке подушек, и на царственной голове, вопреки ожиданиям Сократа, не было никакой короны.

– Ему снится сон, – сказал придворный медик Падрубель лейб-слуге, стоящему в изголовье кровати навытяжку. – Не надо переводить то, что он бормочет во сне. А то мы его разбудим его же собственными жалобами. Пусть поспит, а я тем временем подумаю, как ему помочь.

Лейб-слуга кивнул, и Падрубель задумчиво подошёл к окну, где опустился в кресло, обитое камчатной тканью, и углубился в учёную книгу.

Его спугнуло лёгкое покашливание, раздававшееся из открытого окна. Падрубель поднял голову и выглянул наружу.

– Ах ты, крошка моя! – сказал он. – Да это попугай!

– Меня зовут Сократ, – назвался попугай.

– Добрый вечер, Сократ, – поприветствовал гостя Падрубель и подошёл к окну. – Я видел, что ты приехал вместе с кукольниками, но не подозревал, что ты умеешь говорить. Но я знаю, что попугаи обучаемые птицы.

– Не такие уж и обучаемые, – проговорил Сократ, и сказано это было из глубины его огорчённого сердца.

Было время, когда он гордился своим умом. Но с тех пор, как он гонялся за Малышом, его терзали сомнения, и никогда эти сомнения не были так велики, как теперь.

– Нет? – переспросил Падрубель, и в его серебристой бороде мелькнула улыбка. – Если ты явился для того, чтобы я исцелил тебя от хандры, Сократ, то я должен тебя разочаровать. Я не знаю средства против меланхолии, как ты сам видишь. – Он указал на изголовье королевской кровати, где в подушках покоился меланхоличный Килиан. – Я надеялся, что ему поможет весёлое кукольное представление, но до представления дело не дошло.

– Да и спектакль вовсе не был бы смешным, – признался Сократ, – потому что Эфраим Эмануэль Дик халтурщик.

Странным образом Сократу приятно было сидеть здесь и беседовать с придворным медиком. Ему казалось, что они делятся друг с другом своими скорбями. Ведь оба они – и Сократ, и Падрубель – так никуда и не продвинулись в этой истории: Малыш так и не был найден, а король так и не был исцелён. С другой стороны, Сократ – всего лишь маленький попугай, а не знаменитый медик, поэтому не стоит даже сравнивать их.

– Халтурщики часто бывают очень смешными, – возразил Падрубель. – Но меня не удивляет, что его пьесы никуда не годятся. Он ведь никакой не кукольник, а просто разбойник.

– Эфраим Эмануэль Дик? – удивился Сократ. – Эфраим Эмануэль Дик разбойник? Как вы до этого додумались, почтеннейший Падрубель? С вашего позволения, такой глупости я ни разу не слыхал за свои почти сто лет!

– Значит, он не разбойник? – удивился Падрубель.

Его давно уже терзали подозрения, что подгнило что-то в килианском королевстве. А в сокровищнице короля Килиана стояла особенная вонь.

– Эфраим Эмануэль Дик кукольник. Хоть и плохой, но кукольник, – прохрипел Сократ.

– И тем не менее, – сказал медик, – он был недавно арестован как разбойник. Если ты намерен его искать, он сидит в королевской темнице. Обвинение гласит, что он входил в состав разбойничьей банды Родриго Грубиана.

– Разбойничья банда? – прокаркал Сократ. – Что ещё за разбойничья банда?

– Ну, тебе ли этого не знать, Сократ? – мягко удивился Падрубель. – Как говорят, вы все разбойники, переодевшиеся кукольниками. И в то время, когда весь придворный штат отвлёкся на кукольное представление, ваши разбойничьи дети похитили сокровища.

Сократ, сидевший на подоконнике раскрытого окна, едва не задохнулся от возмущения.

– Какие ещё разбойничьи дети? – простонал он.

– Девочка в разбойничьей куртке и очень грязный мальчик в пёстром костюме Арлекина, – ответил Падрубель.

– Малыш! – вырвалось у попугая, и он от волнения начал ходить туда-сюда по подоконнику. – Не может быть! Малыш здесь?

– Если этот Малыш и есть тот мальчик в костюме Арлекина, то он сидит в темнице, – сказал Падрубель. – Он объявился в сокровищнице из ниоткуда.

– В сокровищнице? – кряхтел Сократ, который вдруг стал похож на мокрую курицу.

– Да, – подтвердил Падрубель. – И там он бросился на шею рыцарю-разбойнику Родриго Грубиану, который неузнанным смешался с толпой. Ничего удивительного, что он скрывался, ведь имя Родриго Грубиана было написано на стене ограбленной сокровищницы.

Сократ лишь беззвучно то разевал, то закрывал клюв. События явно перехлёстывали – причём в его отсутствие. История, за которой он охотился вот уже несколько дней, за десять минут сделала три или четыре крутых поворота, и ни один из этих поворотов он не только не сумел предугадать, он их просто прозевал.

Сократ смотрел на Падрубеля мутным взглядом.

– А знаете ли вы, – прохрипел он наконец, – что всё началось с того, что однажды в грозовую ночь Малыш удрал, чтобы стать оруженосцем рыцаря-разбойника Родриго Грубиана?

– Да что ты! – удивился Падрубель и, опершись локтями о подоконник, стал поглаживать свою серебристую бороду, будто приготовился услышать интересную историю.

– Это произошло в моём присутствии, – начал Сократ, – но потом всё ужасно перепуталось. Например, вначале я предполагал, что должен появиться чёрный рыцарь.

– Да? – заинтересовался Падрубель. – И что?

– Ну, никакого чёрного рыцаря нигде не оказалось, – повествовал Сократ. – Ему в этой истории не нашлось места.

– Гм, – задумался Падрубель. – А ведь мог бы появиться, верно? Но появится, должно быть, в другой истории, которую мы расскажем в следующий раз. Конечно, если мы ещё увидимся, – добавил он.

– Да, – сказал Сократ авторитетным тоном. – Это большая проблема: одно всегда ведёт к другому. Если бы я, к примеру, не уговорил Родриго Грубиана покинуть крепость Гробург, то генерал, которого послали вы, не наткнулся бы на краю Страхопущи на кукольный театр и мы бы никогда не встретились. С другой стороны, кукольный театр вам бы не понадобился, если бы Малыш не похитил принцессу и король бы никогда не впал в такую глубокую меланхолию.

– Кукольный театр нужен всегда, – сказал Падрубель. – Без кукольного театра дело не пойдёт.

– Может быть, – проговорил Сократ. – Но к чему я веду? К тому, что я сделал только хуже. Я не распутал эту историю, а только сильнее её запутал.

– Ну что ж, – вздохнул Падрубель. – Весь мир – одна большая история, и все мы в ней играем свою роль. Скажи-ка, Сократ, а не мог бы ты рассказать мне всё по порядку?

– По порядку? – тоже вздохнул Сократ. – В большинстве случаев всё происходит одновременно, почтенный Падрубель, без всякого порядка, но я попробую.

И Сократ начал рассказывать, пока не дошёл до того места, где вонючий дракон смахнул его в сторону в мрачной башне Рабануса Рохуса.

– Опс! – воскликнул Падрубель. – Опиши-ка мне этого дракона, дорогой Сократ. Они бывают разной породы.

Как всякий сведущий медик, Падрубель в молодости изучал драконоведение.

– Этот дракон летает, как летучая мышь, – сказал Сократ и вспомнил про марионетку дракона в кукольном вагончике. – Но главное – он чёрный, и по ночам его, считай, не видно.

– Ты смотри-ка, – покачал головой придворный медик и подумал о Рабанусе Рохусе. Он постепенно начал выходить на след чародея. – А скажи, Сократ, ты уверен, что сокровища похитил не Малыш?

– Я больше ни в чём не уверен, – снова вздохнул Сократ. – Но для чего было Малышу красть эти сокровища? Чтобы тут же подарить их дракону? Ах, почтенный Падрубель, я прикидывал столько различных вариантов и всякий раз промахивался! – Сократ недоумённо покачал головой.

– Не горюй, – сказал медик. – Истории не подчиняются планам. Но та разбойничья дочь, которую привёл с собой Малыш, уж не принцесса ли она?

До этой мысли сам Сократ и не додумался бы. Неужто и принцесса сидит теперь в темнице?

– Иначе и быть не может! – воскликнул Падрубель. – И это добрая весть для моего пациента короля Килиана. Думаю, этой новостью я его разбужу. Но сперва нам надо кое о чём позаботиться, Сократ.

– О чём же? – спросил попугай.

Он знал, что история должна продолжаться, но в этот момент он был слишком утомлён, чтобы думать о её развитии.

– Надо пресечь деятельность Рабануса Рохуса, – сказал Падрубель. – Ибо дракона в сокровищницу привёл не кто иной, как Рабанус Рохус. Он и написал на стене имя Родриго Грубиана.

– Да? – обомлел Сократ.

Сколько раз он обращал внимание на марионетку чародея, болтавшуюся на нитках в кукольном вагончике! И какой толк был от этого? Никакого. Да лучше бы он спрятал голову под крыло и увидел во сне историю, в которой был бы гораздо умнее, чем в этой.

– Но чтобы пресечь деятельность Рабануса Рохуса, нам надо найти дракона, – прошептал Падрубель. – Надо сделать так, чтобы дракон выдал Рабануса Рохуса. Он должен во всём признаться. И все должны услышать, что он скажет. В первую очередь король Килиан – тогда он прогонит своего придворного чародея.

– Найти дракона? – воскликнул Сократ. И вдруг к нему вернулись все его жизненные силы. Он мог снова внести свой вклад в эту историю. Он снова мог быть в игре. – Я знаю, где дракон! – закричал он. – Он собирался полететь с сокровищами в пустующую крепость разбойника. Наверняка он имел в виду Гробург. Ведь там сейчас никого нет!

– Чудесно! – Падрубель захлопал в ладоши, потом выглянул в ночь и задумался: – Истории часто заканчиваются там, где они начались. Ты это знал, Сократ?

Кукольный театр папы Дика въехал на королевский двор в утренних сумерках воскресенья, а утром в понедельник его покинул. Пока весь придворный штат ещё спал, высокий прямоугольный вагончик уже громыхал прочь. Папа и мама Дик сидели на облучке, а внутри вагончика теснились Малыш, Флип, Родриго Грубиан и Сократ, который единственный из них знал, что произошло на самом деле.

Ибо всего за полчаса до этого попугай, придворный медик Падрубель и посвящённый в дело генерал явились в королевскую темницу и без лишнего шума освободили всю якобы преступную банду Родриго Грубиана.

Вы можете себе представить, как были изумлены Родриго Грубиан, Малыш и супруги Дик. Одна лишь принцесса не ожидала ничего другого, кроме своего скорейшего освобождения.

– Много же вам понадобилось времени, – начала она, выходя из темницы, свою привычную фразу, но не закончила, потому что в слабом свете масляной коптилки под потолком столкнулась с придворным медиком Падрубелем.

Он шёпотом объяснил ей, что сейчас она отправится не в свои покои, а в крепость Гробург вместе с кукольным театром папы Дика. Остальное, мол, ей расскажет Сократ по дороге в Страхопущу. Речь шла о том, чтобы вернуть королевские сокровища и раскрыть заговор придворного чародея Рабануса Рохуса, и для этого кукольному театру папы Дика предстояла большая работа.

Спустя немного времени придворный медик уже махал рукой вслед удалявшемуся вагончику, после чего повернулся на каблуках и отправился будить короля Килиана.

– Ну погоди, Рабанус Рохус, – пробормотал он, тряся за плечо короля, погребённого в подушках, а потом зажал уши, потому что заспанный лейб-слуга Килиана заорал первые королевские слова:

– ЧТО? КАК? ЗАЧЕМ ВЫ ПРЕРВАЛИ МОЙ СОН? ДЛЯ ЧЕГО МНЕ ЭТОТ НОВЫЙ УЖАСНЫЙ ДЕНЬ?

Но когда Падрубель объяснил королю, что в крепости Гробург его ждёт принцесса Филиппа Аннегунде Роза, король впервые со времени её похищения без протестов дал себя одеть. Правда, он при этом стонал и жаловался на большую слабость, но хотя бы не заваливался то и дело в свои подушки и ни разу не попытался спастись, упав в обморок. И позволил надеть себе на голову тяжёлую корону, посадить себя в креслотрон и перенести к золочёной королевской карете, поджидавшей на выезде из замка.

Двенадцать великолепных белых лошадей были впряжены в неё, ведь считалось, что белые лошади тоже помогают от чёрной меланхолии. Кроме того, прямо в карету подали белый пирог и горячее молоко. И хотя лейб-слуга выкрикивал из кареты недовольное бурчание Килиана: «ЧТО, ТАК УЖ ОБЯЗАТЕЛЬНО ЕХАТЬ В ЭТУ РАЗБОЙНИЧЬЮ КРЕПОСТЬ? ЧТО, ПРИНЦЕССА НЕ МОГЛА ЯВИТЬСЯ ПОСЛЕ СВОЕГО ВОЗВРАЩЕНИЯ В МОИ ПОКОИ?» – Падрубель решил привычно пропускать их мимо ушей.

Придворный медик обошёл походную капеллу, которая должна была сопровождать карету на её пути в Гробург. Он поприветствовал отряд рыцарей и своего тайного сообщника-генерала (они составляли авангард колонны) и потом, чтобы уточнить время, взглянул на солнце, которое сияло в утреннем небе, свежее, как лимон. А ещё Падрубель ждал почётного гостя – Рабануса Рохуса.

Придворный чародей плохо спал этой ночью. Во-первых, ему не давала покоя мысль о том, что он воссядет на королевский трон, быть может, уже завтра утром. Во-вторых, бока ему покалывал соломенный матрац, ведь простыню он отдал вымогателю Ваку, чтобы дракону было в чём унести сокровища. Но ничего, уже скоро он будет нежиться в подушках Килиана, думал Рабанус Рохус, подходя в чёрной ночной рубашке, не выспавшись, к двери своей чародейской башни. Когда он примет королевский сан, у него будет королевский сон.

Рабанус Рохус обнаружил на пороге письмо и сразу узнал печать придворного медика Падрубеля. Может, это уже траурное известие о кончине Килиана нынешней ночью? Рабанус Рохус хихикал про себя, взламывая печать, но дочитывал письмо он с каменным лицом.

Бесценный Рабанус Рохус,

сердечно рад сообщить Вам, что здоровье нашего возлюбленного короля Килиана идёт на поправку. Принцесса Филиппа Аннегунде Роза нашлась! Поэтому королевский двор сегодня с наступлением дня отправляется в путешествие, которое воссоединит нашего дорогого короля с его престолонаследницей, по которой он так болезненно тосковал. Но, поскольку это путешествие пойдёт через Страхопущу, в которой, по слухам, водятся болотные друды, подколодные гномы и кобольды, совершенно необходимо сопровождение опытного чародея, каковым Вы являетесь. Итак, я прошу Вас от имени короля и его генерала с наступлением дня предстать перед замком, чтобы сообща со всеми нами пуститься в путь.

Приветствующий Вас Падрубель, придворный медик.

Рабанус Рохус был вне себя от ярости. Не может быть, чтобы старому кашалоту стало лучше. Но главное – невозможно, чтобы принцесса нашлась в каком-то дальнем месте. Она сидит, никем не узнанная, в темнице – уж об этом Рабанус Рохус позаботился собственноручно!

Неужто придворный медик подстроил ему ловушку? Неужто он хочет добиться, чтобы Рабанус Рохус сейчас же побежал в темницу проверить, на месте ли принцесса? Ну, этого одолжения Рабанус Рохус Падрубелю не сделает! Ведь это подтвердило бы, что всё это время он знал: пойманная дочь разбойника была принцессой. О нет, Рабанус Рохус сделает хорошую мину при плохой игре и отправится в это путешествие. По крайней мере, есть вероятность, что Падрубель ошибся и нашли вовсе не принцессу, а какую-то другую девочку и только спутали её с принцессой! И тогда это станет очередным ударом для короля Килиана, ведь нет ничего хуже несбывшихся надежд!

Рабанус Рохус поспешно вернулся в башню, снял свой чёрный ночной колпак и накинул на плечи чёрную чародейскую мантию. И затем зашагал, проклиная придворного медика, по парку, чтобы у замка присоединиться к ожидающей процессии.

– Бесценный Рабанус! – воскликнул Падрубель издалека, едва завидев чародея. – Милости просим в нашу незабываемую поездку!

Было, однако, и много других, кто никогда не забудет поездку короля Килиана в крепость Гробург, особенно болотные друды, подколодные гномы и кобольды. Для них даже Малыш и принцесса, проходившие по Страхопуще, были большой бедой. Потом они достаточно натерпелись от ослов, влачивших кукольный вагончик и звякавших колокольчиками. Но даже это не подготовило болотных друдов, подколодных гномов и кобольдов к процессии королевского двора, которая тянулась по Страхопуще!

Шум стоял оглушительный. Подкованные железом кони и рыцари в бряцающих доспехах прокладывали путь королевской карете, но едва они прошли, как болотные друды, подколодные гномы и кобольды услышали вопли лейб-слуги короля Килиана, который вместо своего бормочущего господина громко жаловался на долгий путь и ужасную дорогу. А когда наконец прошли и кони, и рыцари, и слуги, и карета, за ними проследовала целая капелла, которая своими трубами и вогнала в отчаяние призрачных насельников Страхопущи. Должно быть, немало из них в тот понедельник перебралось из Страхопущи в чужие леса, чтобы творить там свои безобразия, но это уже другая история, которую расскажет позже кто-нибудь ещё.

По крайней мере, процессия короля Килиана была достаточно шумной, чтобы Родриго Грубиан и Малыш, его оруженосец, ещё издали услышали приближение придворного штата. Они ждали на подъёмном мосту перед крепостью Гробург.

– Началось, – сказал Малыш. – Ты волнуешься, дядя Родди?

– Да, страх перед выходом на сцену есть, – сознался Родриго Грубиан. – Но немного страха никогда не повредит. – Он посмотрел вниз, на узкую скалистую тропу, где всё ещё стояли кресты и надгробные камни, но скелеты, прикованные к скале, уже исчезли.

– Страх окрыляет, – подтвердил Малыш, кивнув.

И они перепрыгнули через дырку подъёмного моста (в том месте, где недоставало доски) и вернулись в Гробург через распахнутые настежь ворота крепости. К воротам они только что прибили новую табличку:

ВХОД В КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР

Малыш сделал эту надпись стойкой грязью из ближней норы болотного друда.

Малыш и Родриго Грубиан вместе прошли мимо картофельного поля и овощных грядок, вошли в Гробург и направились вдоль полуистлевших гобеленов и потемневших портретов в тот пыльный зал, на сцене которого дремучие предки Родриго Грубиана когда-то заставляли уличных певцов и кукольников развлекать их во время пиров и попоек. Может быть, вы помните: Малыш и Флип уже однажды были здесь.

На первый взгляд казалось, в зале ничего не изменилось с тех пор. Изношенный занавес всё ещё был закрыт, и паутину, свисающую с потолка и с немытых окон, никто не обмёл. Она будто погружала зал в какой-то липкий туман, а поскольку через щели в старых окнах дуло, паутина шевелилась, словно простыни на посеревших привидениях.

Однако было тут и кое-что новое: сумеречное освещение, для которого Сократ выбрал самые дешёвенькие свечи из запасов Родриго Грубиана, и они, мерцая, нещадно чадили.

Новым был также длинный брус, протянувшийся через всю сцену позади изношенного занавеса на половине его высоты. Его прикрепил папа Дик, который был не бог весть каким кукольником, но зато хорошим плотником. Под строгим присмотром Сократа они уже провели репетицию с марионетками. В гипсовой мастерской Родриго Грубиана тоже произошли изменения. Мама Дик мигом преобразовала её в кукольную мастерскую и приладила нитки к марионеткам.

Между тем за окнами, занавешенными паутиной, уже стало темнеть, и дешёвые свечи неровно вспыхивали, а капелла Килиана бодрым тушем возвестила о прибытии процессии.

– По местам! – прошипел Сократ, и Родриго Грубиан, Малыш, Флип и Дики исчезли за сценой.

В скором времени в зале появился весь придворный штат во главе с генералом и его рыцарями, а за ними весёлый придворный медик Падрубель, ведя под ручку рассерженного Рабануса Рохуса. Следом покачивался креслотрон Килиана на плечах его носильщиков, а позади креслотрона тянулись ушастый лейб-слуга, кучер и капелла, которая уже не издавала ни звука, потому что музыкантам стало вдруг слегка не по себе. Как шевелилась паутина! Как мерцали язычки пламени! Каким мрачным и зловещим был этот зал!

– ОХ-ХО-ХО! – переводил лейб-слуга вздохи короля. – НЕУЖЕЛИ НЕЛЬЗЯ БЫЛО ЗДЕСЬ ХОТЬ НЕМНОГО ПРИБРАТЬ?

Но на сей раз дрожал не только слабый голосок Килиана, но и громкий голос лейб-слуги. Ему тоже было не по себе в этом зале.

– Садитесь же, драгоценный Рабанус Рохус, – сказал Падрубель мрачному придворному чародею, как только креслотрон короля опустили перед сценой. – На сей раз никто и ничто не помешает кукольному представлению. – И придворный медик почти насильно усадил сопротивлявшегося Рабануса Рохуса на стул и сам радостно уселся рядом.

– ГДЕ ЖЕ МОЯ МИЛАЯ ПРИНЦЕССА? – проревел лейб-слуга.

Но Падрубель попросил короля немного потерпеть и сказать несколько слов перед началом спектакля.

– МОЖНО НАЧИНАТЬ! – выкрикнул лейб-слуга, как только Килиан пролепетал эти слова. – И ПУСТЬ СПЕКТАКЛЬ ЗАКОНЧИТСЯ ПОЛУЧШЕ, ЧЕМ В ПРОШЛЫЙ РАЗ!

В зале установилась напряжённая тишина. Дешёвые свечи трещали и шипели, и все затаили дыхание. Один лишь Рабанус Рохус осмелился шевельнуться. Он принялся незаметно почёсываться, потому что разнервничался и у него начался зуд. «Что здесь затевается?» – насторожился он и тут же вздрогнул, потому что со скрипом, почти с визгом изношенный занавес поднялся на половину высоты. Брус, который папа Дик протянул через всю сцену, оставался невидимым, как и те, кто лежал на этом брусе в ожидании своего выхода.

На сцене стоял папа Дик в роли уличного певца, рядом – череп, в полой середине которого горела свеча, так что его пустые глазницы светились и вспыхивали.

По залу прошёл шёпот. Пугливые трубачи закрыли глаза, один из рыцарей на всякий случай взялся за рукоять меча, а Падрубель, к своему удовольствию, заметил, что нервный Рабанус Рохус чешется всё сильнее.

Затем Родриго Грубиан на балке изменённым голосом начал читать вводные стихи собственного сочинения, и это звучало так, будто их произносил призрачно освещённый череп, поскольку Родриго Грубиан делал своё дело прямо-таки замечательно.

Свидетели станете все, кто здесь был, придётся узнать вам, кто совершил это позорное преступленье! Мы, мёртвые, выбрались из могил, чтобы сказать вам, кого кто подбил на это позорное преступленье! Мы, бледные кости, вершим этот суд, ни справедливость, ни честь не снесут это позорное преступленье! Дракона сейчас призовём мы сюда, он был соучастником, просто беда, этого подлого преступленья! Это был заговор против закона с целью захвата сокровищ и трона. Так кликнем же куклу Вака-дракона!

Услышав последние слова говорящего черепа, Рабанус Рохус хотел вскочить с места. Одно только имя дракона уже означало, что они вышли на его след.

Но тут же Рабанус Рохус почувствовал крепкую хватку придворного медика Падрубеля, который как бы ненароком положил ладонь на его руку. Ничего, подумал Рабанус Рохус, чувствуя острый зуд по всему телу, он просто отречётся, скажет, что знать не знает никакого дракона. Ведь настоящий Вак улетел, унёс сокровища Килиана в далёкий Гудипан. Только бы его, Рабануса Рохуса, не подвели нервы.

К сожалению, невидимые кукольники были явно другого мнения. Они, похоже, верили, что дракон может их услышать, потому что их зычные крики прогремели на весь зал и эхом разнеслись по всей крепости Гробург.

– Мы призываем Вака! – кричал Родриго Грубиан, и все кукольники вторили ему словно эхо.

– …зываем Вака! – вопил Малыш.

– …ваем Вака! – визжала Флип.

– …ем Вака! – верещал Сократ.

– …Вака! – голосили Дики.

У лейб-слуги от страха выступили на лбу крупные капли пота. Король Килиан, напротив, вытянулся в своём креслотроне в струнку. Эта чёрная игра на сцене начинала его интересовать. У него с незапамятных времён была слабость к черепам и мертвецам.

«Мы призываем Вака! …зываем Вака! …ваем Вака! …ем Вака! …Вака! – так и разносилось эхом по галереям и ходам Гробурга, по его залам, лестничным шахтам и подземелью, где дракон Вак и впрямь лежал на сокровищах короля Килиана, зарывшись лапами в монеты, а тяжёлую голову положив на золотые блюда, кубки и сверкающие бриллианты. – Мы призываем Вака! …зываем Вака! …ваем Вака! …ем Вака! …Вака!»

Дракон открыл глаза, устремив свой жёлтый взгляд в темноту. Он хотел пропустить этот зов мимо ушей, но скоро его чёрная как ночь чешуя вздыбилась, шипованный хвост начал беспокойно мести по золотым монетам, а большое чёрное сердце внезапно забилось сильнее, чем обычно.

Кто это его зовёт? Крепость заброшена, тут никого нет. Когда он прилетел сюда, то первым делом принюхался, нет ли здесь привидений, и только потом умостился спать, утомлённый перелётом с тяжёлым грузом. Неужто тут всё же водятся духи? Вак поднял могучую голову и исторг плотное облако серы. Откуда духи могут знать его имя?

Зловещий клич продолжал разноситься под каменными сводами. О сне больше нечего было и думать. Вак поднялся. Как ни муторно ему было от страха перед привидениями, всё же надо было посмотреть, в чём дело, и навести порядок. Ведь он мечтал обрести покой в этом подземелье. И если его дурачит кто-нибудь из мира живых, то он поджарит его на медленном огне. Вак фыркнул, и струя огня озарила голую каменную кладку стен. Вак фыркал не только от ярости, но и для того, чтобы приободриться. Он поволок своё тяжёлое тело вверх по лестнице, ориентируясь на голоса: «Мы призываем Вака! … зываем Вака! …ваем Вака! …ем Вака! …Вака!»

Между тем публика в зале уже начинала роптать и перешёптываться. Все удивлялись этому странному представлению, в котором не было ни одной куклы-марионетки, а действовал лишь одинокий мёртвый череп, выкрикивающий на разные голоса одно и то же. У многих зрителей уже кружилась голова, и лишь чудаковатый король, казалось, получал удовольствие от спектакля.

В чёрном сердце Рабануса Рохуса затеплилась надежда. Зуд у него ослабевал, и чем дольше дракон заставлял себя ждать, тем меньше ему хотелось чесаться. Нет здесь никакого Вака, уговаривал он себя. Пусть эти дураки за занавесом призывают дракона хоть до хрипоты.

Но двери зала вдруг распахнулись, и по центральному проходу прокатилась струя клубящегося огня. Все вскочили с мест, рыцари схватились за мечи, а впечатлительный трубач спрятался под стул.

– Ух ты! Вот это спектакль! – промямлил король, но лейб-слуга не смог перевести его лепет, потому что от страха лишился дара речи.

– Кто меня звал? – прогремел Вак в дальнем конце зала, воинственный и грозный.

Придворный медик Падрубель испытующе покосился на своего соседа Рабануса Рохуса. Придворный чародей чесался так, будто у него было не две, а двенадцать рук.

– Это вы меня звали? – Глаза Вака метали жёлтые молнии поверх голов ошарашенной публики.

– Это мы тебя звали, Вак! – прогремел грозным басом Родриго Грубиан за занавесом, и тут же с бруса спрыгнули на сцену пять скелетов.

То были скелеты, когда-то сделанные Родриго Грубианом из гипса и прикованные к чёрным скалам Лихогорья. Но теперь они висели уже не на железных цепях, а на тонких марионеточных шнурах, которыми управляли Родриго Грубиан, Малыш, Флип и Дики, причём лучше всех с ними управлялся Родриго Грубиан.

Как же страшно скелеты гремели на сцене костями! Как зловеще они плясали вокруг светящегося черепа! И как же грозно звучали их призывы теперь, когда стали видны сами призывающие:

– Мы призываем Вака! …зываем Вака! …ваем Вака! …ем Вака! …Вака!

К моменту появления скелетов дракон уже дополз до середины зала – и тут его сковал паралич, ведь боязнь привидений, как было хорошо известно сведущему в драконоведении Падрубелю, была типична для гудипанских драконов. Дракон насилу мог пошевельнуться, он прикрыл голову лапами и запросил пощады.

– Не трогайте меня! Не трогайте меня! – жалобно верещал он. – Я сделаю всё что хотите, только не троньте меня!

Рабанус Рохус больше не мог усидеть на стуле. Он хотел вскочить, но Падрубель твёрдой рукой удержал его на месте.

Один из скелетов плясал на авансцене. Звучал низкий бас Родриго Грубиана. Он умело водил свою марионетку.

– Если ты хочешь избавления, Вак, – сказал он, – тебе поможет только правда.

– Я скажу, я скажу, – умолял Вак.

Он дрожал всем телом, распространяя по залу серную вонь. Густые жёлтые клубы поднимались к паутине, свисавшей с потолка.

– Так говори же! – гремел Родриго Грубиан, и его марионеточный скелет грозно воздел свои бледные руки. – Отвечай на мои вопросы, дракон Вак. А не скажешь правду, мы заберём тебя с собой в царство мёртвых, и там привидения будут играть тобой в кегли!

– Я всё скаж-жу. Ч-что вы хотите з-знать, д-духи? – заикался Вак, выглядывая из-под собственных лап.

– Выйди вперёд, ближе к сцене, дракон Вак! – приказал Родриго Грубиан.

Вак подполз ближе как побитая собака.

– Кто похитил сокровища короля Килиана? – спросил Родриго Грубиан.

– Это я, – ответил Вак. – Они лежат внизу, в подземелье. Вы… Король… Он может забрать их назад! – выкрикнул Вак, и это вызвало у короля Килиана никогда прежде не виданную у него улыбку.

– А кто привёл тебя в сокровищницу? – грозным басом спросил Родриго Грубиан.

– Рабанус Рохус, – хрипло ответил Вак. – Сокровища были платой за то, что я давал ему взаймы свои силы. С моей помощью он мог летать, и его магический огонь на самом деле тоже был мой.

Между Рабанусом Рохусом и Падрубелем началась своеобразная игра в перетягивание: Рабанус Рохус вырывал у него свою руку, а Падрубель её не отпускал.

– А кто написал на стене имя Родриго Грубиана? – прогремел Родриго Грубиан.

Как грозно и в то же время гордо звучал теперь его голос! Почти так, как когда он рассказывал вымышленные истории о своих разбойничьих подвигах. Только на сей раз он не рассказывал, он играл. Если есть тут какая-то разница.

Вак выдавил из себя ответ вместе с облаком чёрного дыма:

– Рабанус Рохус! Рабанус Рохус написал! Чтобы отвести от себя подозрение.

– И принцессу похитил тоже ты? – воскликнул Родриго Грубиан.

– По велению Рабануса Рохуса! – продребезжал дракон. – Я всё делал по велению Рабануса Рохуса! Чтобы король захандрил ещё сильнее и в конце концов умер. Рабанус Рохус хотел сам стать королём!

В это мгновение игра в перетягивание между придворным чародеем и придворным медиком завершилась в пользу чародея. Рабанус Рохус вырвался со всей силой своего отчаяния и хотел пробежать мимо дракона. Однако перепуганный Вак принял развевающуюся чёрную мантию за очередное привидение и от страха так подпрыгнул, что придавил чародея.

– Изыди! Изыди! Отстань! – верещал дракон, выпуская густой дым из всех своих пор. – Я же всё сказал! Отстань от меня!

Но Рабанус Рохус не нашёл ничего лучшего, как вцепиться в чешуйчатую шею дракона, из-за чего тот опять подпрыгнул и, словно укушенный тарантулом, ринулся, бешено размахивая крыльями, к ближайшему окну, затянутому паутиной. И последним, что увидели, спрыгнув с бруса, Малыш, Флип, Родриго Грубиан и Сократ, был дракон, выбивший окно и вылетевший в черноту ночи. Рабанус Рохус, визжа, цеплялся за его шею.

Крики обоих были бы слышны ещё долго, если бы их не перекрыл оглушительный смех в зале.

– Ха-ха-ха! – вяло переводил Килиана его лейб-слуга, в то время как сам король загибался от громкого смеха.

Посреди мрачного Средневековья, в среду, да к тому же в середине дня, к замку короля Килиана Последнего, который вообще-то уже не звался последним, потому что у него была замечательная престолонаследница принцесса Филиппа Аннегунде Роза, прогромыхал кукольный вагончик, влекомый тремя ослами. Светило солнце, лёгкий ветерок пошевеливал кроны деревьев, и птицы пели свои песни. Потому что не всё было так уж мрачно в «мрачное Средневековье» уже хотя бы потому, что было очень много птиц. Это особенно радовало маленького пёстрого попугая на жестяной трубе вагончика – ведь Сократ, в конце концов, тоже был птицей, хотя, быть может, и своеобразной.

Кукольный вагончик, на котором Сократ впервые после долгого времени ехал к королевскому замку, выглядел, впрочем, почти так же, как в ту грозовую ночь среды, в которую Малыш ускользнул, чтобы стать оруженосцем рыцаря-разбойника Родриго Грубиана. На упряжи ослов позвякивали те же колокольчики, на стенках вагончика были нарисованы те же фигурки, да и жестяная труба оставалась на месте, иначе на чём бы мог сидеть Сократ.

Но гераней под окошками уже не было, вместо них в ящиках росли кактусы, среди них особенно нежно цвела Туснельда. И над окнами по-прежнему красовалась надпись большими витиеватыми буквами, только буквы теперь были не те, что раньше.

вот что было там написано, потому что Родриго Грубиан повесил на гвоздь свои доспехи, а сам подался в кукольники. Он променял крепость своих предков Гробург на кукольный театр папы Дика и с тех пор странствовал с Сократом по стране, к большому удовольствию начитанного попугая. Потому что кукольные представления Родриго Грубиана были намного лучше представлений папы Дика – не скучные и не предсказуемые, а, наоборот, волнующие и необычные. Причина этого заключалась иногда в скелетах из гипса, которые теперь вместе с марионетками свисали с потолка вагончика. Сократу потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к их соседству, но теперь они его больше не пугали наряду с драконом, чародеем, рыцарями, принцессой, королём и ярким шутом гороховым.

Был даже один спектакль, в котором участвовали они все. Назывался он «Малыш, мой оруженосец», и сочинил его сам Родриго Грубиан. Ночами, при свете свечи, с пером в руке и со старинной книгой историй под рукой он был самым счастливым человеком – гораздо счастливее, чем был когда-то в крепости Гробург.

Папа и мама Дик – в этом Сократ не сомневался – тоже были в крепости Гробург гораздо счастливее, чем раньше в кукольном вагончике. Графы Нитяники, как иногда называл родителей Малыш, наконец-то обрели родной дом, в котором столетиями ничего не менялось.

Они взяли на себя заботы о картофельном поле и овощных грядках Родриго Грубиана, поливали свои герани под окошками Южной башни, а кресты и надгробные камни убрали с узкой скалистой тропы Лихогорья. Рыцарь Богумил Грозайц, банда берсерков или четырнадцатиглавый дракон теперь появлялись только в кукольных спектаклях Родриго Грубиана.

Гипсовой мастерской в конце концов тоже не стало. Папа Дик превратил её в обычную столярную мастерскую и первым делом вставил недостающую доску в подъёмный мост, хотя этот мост не так уж часто использовался. Мама и папа Дик предпочитали сидеть дома, уютно обустроившись. И любили поговорить о своей прошлой жизни кукольников, но уже не могли себе представить, как можно было так долго делать то, чего им совершенно не хотелось.

Но ведь и делать то, что хочется, тоже не просто. Порой требуется долгое время, чтобы это узнать. А иногда требуется ещё и везение. «Как бы, например, – размышлял Сократ на своей жестяной трубе, – мог Родриго Грубиан узнать, что родился кукольником, не очутись в один прекрасный день у ворот Гробурга вагончик папы Дика?»

Эту мысль Сократ обдумывал часто, потому что она ему нравилась. Кроме того, она утешала его всякий раз, когда вспоминал, насколько был беспомощен в желании предвидеть историю Малыша.

Но разве не был весь мир одной большой историей, в которой находится роль даже для маленького попугая? Что-то в этом роде говорил тогда Падрубель, сведущий в драконах, а также в историях медик, с которым Сократ с тех пор состоял в переписке, хотя Падрубель своей мягкой рукой врача писал куда более красивые письма, чем Сократ своими жёсткими когтями.

Сократ хранил все письма Падрубеля, а одно из них он даже прочитал однажды вечером вслух Родриго Грубиану. В том письме Падрубель сообщал, что Рабануса Рохуса якобы видели на Северном полюсе. Если так, то чародею удалось спастись от гнева дракона Вака. С тех пор он скрывается на Крайнем Севере, в башне изо льда, и дурачит ледяных великанов, в то время как мстительный Вак летает по всему миру, разыскивая Рабануса Рохуса.

Правдива ли эта история, Падрубель не знал, король же Килиан, впервые услышав её, смеялся во всё горло, что, кстати, теперь с ним случается часто, так что лейб-слуге уже не приходится переводить этот смех. Теперь лейб-слуга, по словам Падрубеля, переводит лишь его шепелявые жалобы, которые слышатся всё реже, хотя Килиан по-прежнему много времени проводит в своих подушках, в горячей ванне и поглощает много сладостей, а правит по возможности меньше. Конечно, он и теперь повелевает перенести его в театральный зал, когда там даёт представление Родриго Грубиан. И не будет ли Малыш возражать против спектакля «Малыш, мой оруженосец»?

Ну, об этом Родриго Грубиан мог теперь спросить у Малыша и сам, потому что кукольный вагончик уже почти подъехал к замку.

Колёса уже скрипели по гравию подъезда, и перед замком Сократ увидел принцессу Филиппу Аннегунде Розу. И если его попугайское зрение не обманывало его, рядом с ней стоял её оруженосец по имени Малыш.

* * *

Михаэль Энде (1929–1995) – один из самых известных немецких писателей. Наряду с книгами для детей и юношества он писал поэтические тексты для книг с картинками, книги для взрослых, пьесы и стихи. Многие его книги были экранизированы или легли в основу сценариев для радио и телевидения. За своё литературное творчество он неоднократно получал различные международные премии. Его книги переведены более чем на 40 языков, их общий тираж превышает 35 миллионов экземпляров.

Виланд Фройнд родился в 1969 году – как раз вовремя, чтобы десятилетним мальчиком прочитать «Историю, конца которой нет» Михаэля Энде. Он изучал германскую и английскую филологию и всегда оставался верен любимому писателю. Самые известные романы Виланда Фройнда для детей – Die unwahrscheinliche Reise des Jonas Nichts («Невероятное путешествие Йонаса Нихта»), Törtel («Тёртель») и Wecke niemals einen Schrat! («Не буди Лиха»). За книгу Krakonos («Краконош») он был награждён литературной премией «Крысолов» и номинирован на Немецкую премию по детской литературе.

Регина Кен родилась в 1962 году, росла на серии книг Михаэля Энде «Приключения Джима Пуговки». После изучения прикладных наук в Гамбургском университете она работала независимым иллюстратором, и её работы были отмечены многими наградами. Регина Кен иллюстрировала несколько книг Михаэля Энде, в том числе и «Долгую дорогу в Санта-Крус» (выдвинута на Немецкую премию по детской литературе). В 2016 году Регина получила за свои иллюстрации к книге Freunde der Nacht («Друзья ночи») премию «Крысолов».