Самый юный член нашей семьи, грудной младенец, лежит, допустим, в своей кроватке. Естественно, в нашей семье читает даже такой малыш. У него, как и у всех остальных, в руке книга, только она поменьше и полегче, чем книги старших, – такая специальная книга для грудных детей. Другой ручкой он сжимает бутылочку с детской смесью, поскольку его задача, к которой он относится исключительно серьёзно, состоит в том, чтобы хорошенько питаться, он должен вырасти большим и сильным, чтобы впоследствии читать книги побольше и потяжелее. Но, если быть точным, то, что он держит в руке, собственно говоря, не совсем его бутылочка, а скорее пузырёк чернил. Но малыш, слава богу, не пьёт из него, а только время от времени выплёскивает несколько капель себе на голову. Это ему ничуть не мешает, и, лишь когда жирная чернильная клякса наконец падает на страницу, которую он в данный момент пробегает глазами, карапуз начинает требовать (а я надеюсь, никто не сомневается в том, что наше учёное дитя умеет разговаривать):

– Зажгите же кто-нибудь свет! Стало так темно, что даже слов не разобрать!

Задача нашей кошки, как и большинства кошек во всём мире, – ловить мышей. Это её основное ремесло, поэтому она нередко часами просиживает возле мышиной норы в кладовке, за платяным шкафом слева. Само собой, в лапках у неё тоже маленькая книга. Как же ещё коротать время в засаде, если не читать! (А тот, кто верит, что кошка умеет читать, не станет удивляться тому, что она умеет и говорить.) Так вот, как уже было сказано, сидит она перед мышиной норой. Но, если быть точным, это, собственно, не совсем нора. Потому что, пока наша кошка углубилась в книгу, мыши развернули её на 90 градусов и отодвинули чуточку в сторону, так что сидит она теперь возле штепсельной розетки. Время от времени она, как и положено, запускает в неё коготки, и тогда из хвоста у неё сыплются искры.

– Ну и ну! – испуганно вскрикивает кошка. – Вот это книга! Какой накал страстей!

Наша древесная лягушка сидит, скажем, в своей лягушачьей стеклянной банке. У неё ответственная должность: она предсказывает погоду, перемещаясь по лесенке вверх и вниз. И она исключительно добросовестно исполняла бы свои обязанности, если бы не читала, так как у нас, само собой разумеется, даже древесная лягушка имеет свою собственную водостойкую лягушачью книгу размером с почтовую марку. (О том, что земноводное, способное читать, умеет также и разговаривать, даже упоминать не стоит.) Только вот обстоятельства в данный момент таковы, что наша лягушка читает, не отрываясь от книги ни на минуту, из-за чего не уделяет должного внимания своей основной работе. Впрочем, порой её начинают мучать угрызения совести, и она вспоминает о деле. Чтобы продемонстрировать чистоту своих помыслов и усердие, она внезапно срывается с места, не выпуская книжицу из влажной лапки, и спешно взбирается по лесенке. Или столь же торопливо спускается. Последнее, если быть точным, вовсе не означает, что она прыгает со ступеньки на ступеньку, – нет, она делает шаг в пустоту и стремительно соскальзывает вниз, производя при этом изрядный грохот.

– Если я правильно расцениваю своё поведение, – квакает она затем, потирая зелёную поясницу, – ожидается резкая перемена погоды!

Единственный в нашей семье, кто не умеет читать, это, как ни странно, книжный червь, который живёт в восьмом томе энциклопедии Брокгауза. Нет-нет, повторяю, он при этом не умеет читать. Книги он рассматривает исключительно с точки зрения их съедобности. Поэтому его суждения о хорошем или плохом вкусе, по крайней мере в отношении книг, имеют весьма ограниченную ценность. Да, впрочем, мы и не считаем его равноправным членом нашей семьи.

Вероятно, теперь кто-нибудь полюбопытствует, а какие, собственно говоря, родственные узы связывают с прочими членами семьи лично меня. Должен признаться, мне и самому это не до конца ясно. Если быть точным, я вообще не знаю этих людей и, между нами говоря, совсем не уверен, что они действительно существуют. Вполне возможно, что история, только что рассказанная мною, получилась такой именно потому, что, записывая её, я одновременно читал лежащую передо мной книгу.

И в заключение я могу предложить вам заняться тем же самым. Правда, это означает, что вы и так уже последовали моему совету, иначе ничего бы не знали о героях этой истории. Итак, если нам по пути, давайте читать вместе дальше.

В последующие три недели я был занят другими делами. Министр басен и сказок отправился с ежегодной проверкой по Стране желаний и пригласил меня с собой. Во время поездки мне довелось увидеть массу интересного. Впрочем, это уже совсем другая история, так что рассказывать её сейчас мы не будем. Возвратившись, я, естественно, сразу же поспешил в Школу волшебства, чтобы узнать, чему дети – и прежде всего мои друзья Муг и Мали – успели научиться, пока я отсутствовал.

Класс как раз старательно выполнял первое задание. Оно заключалось в том, чтобы заставить двигаться различные предметы, не касаясь их, а используя только силу желания. Муг положил перед собой спичку, а Мали – пёрышко; другие дети выбрали швейные иглы, карандаши и зубочистки.

Господин Зильбер вновь и вновь показывал ученикам, как это делается, заставляя, например, свой цилиндр долететь до вешалки и вернуться обратно или принуждая кусочек мела рисовать на доске.

Дети очень старались, лица их раскраснелись от напряжения, однако у них пока ничего не получалось.

– Наверное, вы не можете установить контакт с предметами, которые выбрали, – предположил учитель. – Возьмите что-нибудь другое.

Теперь дети пытались укротить ластики, шапки и перочинные ножики. Мали гипнотизировала взглядом теннисный мячик, а Муг мысленно заставлял маленькую лейку полить цветы на окне. Но, увы, безрезультатно.

– Вы должны отчётливо представить себе, – терпеливо объяснял господин Зильбер, – что эти вещи принадлежат вам так же, как, к примеру, руки или ноги. Вы двигаете ими, даже не задумываясь, – просто потому, что они являются частью вас. Вы должны вживаться в предмет до тех пор, пока не почувствуете его изнутри, как если бы он был вашим пальцем или носом. Ну а теперь действуйте, это ведь совсем просто!

И словно бы в подтверждение своих слов он отправил летать по комнате тетрадку, которая теперь напоминала крупную бабочку. Она сделала круг над головой Муга, страницами-крылышками пару раз легонько шлёпнула его и затем упорхнула обратно к господину Зильберу. В этот момент лейка внезапно подпрыгнула вверх, но не полетела к цветочному горшку, а, зависнув над господином Зильбером, накренилась и выплеснула ему на голову всю воду, после чего с дребезжанием брякнулась на пол.

– Ой! – испуганно пробормотал Муг. – Извините, пожалуйста, господин учитель, я этого вовсе не хотел…

Класс дружно рассмеялся. Господин Зильбер вытер лицо большим носовым платком в крупную клетку и усмехнулся:

– Естественно, ты этого хотел, мой дорогой Муг, иначе ничего бы не произошло. Только ты не догадывался, что именно это было твоим сокровенным желанием. За меня не тревожься, я ведь не сахарный, не растаю, более того, я очень рад, что тебе наконец-то удался этот опыт. Теперь вы все видите, что сосредоточенность и внимательность никогда не бывают лишними, когда дело касается волшебства.

Не знаю, чем это объяснить, однако вслед за Мугом и остальные дети поняли, что им нужно делать. И в скором времени по классу кружили всевозможные предметы.

А спустя неделю я убедился, что уже все ученики могли лёгким мановением руки или просто взглядом перемещать в пространстве всякую мелочь вроде карандаша или мячика для пинг-понга, двигать столы и стулья и даже заставить шкаф висеть под потолком, поскольку вес предмета, как они мне растолковали, не имеет абсолютно никакого значения.

Муг и Мали теперь часто пользовались своими способностями на радость родителям, упражняясь – так сказать, в качестве домашнего задания – в том, чтобы силой желания сервировать стол и после обеда убирать посуду. Ножи, вилки, ложки и тарелки как бы сами собой стройными шеренгами маршировали в столовую или удалялись обратно на кухню, чтобы тут же самостоятельно вымыться и вытереться досуха. Родители, естественно, очень гордились своими талантливыми близнецами.

Вторая тема была уже гораздо сложнее, и некоторым детям понадобился целый месяц, прежде чем у них начало что-то получаться. Задание состояло в том, чтобы заставить появиться предметы, которых нет перед глазами, то есть те, которые находятся где-то далеко.

Господин Зильбер принёс с собой магнит и маленький пакетик железных опилок. Он осторожно высыпал их на лист бумаги.

– Сейчас вы видите просто горку опилок. Здесь нет никакого порядка. А теперь смотрите!

С этими словами учитель подвёл магнит под бумагу, и опилки тотчас же образовали узор из расходящихся, словно по воде, кругов.

– До сих пор предмет, который вы учились перемещать, – объяснил он, – играл роль магнита, придававшего вашему желанию определённое направление. Но теперь, когда предмет находится далеко, вам придётся действовать иначе.

В чём же заключался фокус? Требовалось представить себе нужную вещь так, словно вы видели её собственными глазами. При этом нельзя было ни отвлекаться на что-то постороннее, ни думать о чем-нибудь ещё. Любая мелочь была важна, иначе волшебство не удавалось. Или могла произойти история наподобие той, что вышла с Мали, когда во время урока у неё не на шутку разыгрался аппетит и вместо сандалий, которые девочка, собственно говоря, собиралась наколдовать, к её подошвам прилипли бутерброды.

Сперва дети должны были поупражняться с хорошо знакомыми им предметами, например с гребешком, ремнём или шапкой. Для начала они оставляли эти вещи в соседней комнате, затем на школьном дворе, а потом стали уносить их всё дальше и дальше. Вернувшись в класс, ученики изо всех сил желали, чтобы та или иная вещь появилась перед ними.

Когда каждый ребёнок благополучно справился с заданием, господин Зильбер попросил всех в классе пожелать, чтобы появилось нечто такое, о чём они прежде не знали и о местонахождении чего даже не догадывались. На этот раз ученикам предлагалось воспользоваться картинкой или, что было ещё труднее, только словесным описанием. Речь тут, к примеру, могла идти о каком-нибудь экзотическом цветке, который рос на одинокой горной вершине, или о камне, что лежал на дне океана, или, наконец, о драгоценном перстне, спрятанном на необитаемом острове, где ищут клады. Но самым сложным в этом задании было вернуть предмет туда, откуда он был взят, – при помощи того же желания. Этот момент господин Зильбер, обычно снисходительный и добродушный, строго подчеркнул. Небрежность, по его словам, здесь была абсолютно недопустима.

– Только бездарности и нечистые на руку людишки, – повторял он снова и снова, – берут то, в чём на самом деле не нуждаются, приводя тем самым мир в беспорядок.

Кто нарушает это правило, утверждал учитель, тому никогда не продвинуться в науке волшебства, и посему он подлежит отстранению от занятий. Этого, естественно, никто из детей не хотел, поэтому все они старались в точности соблюдать установленные правила.

Как уже говорилось, во время уроков ученики могли покидать школу, и частенько они уходили довольно далеко. Я иногда сопровождал их в этих вылазках, благодаря чему познакомился с прелестнейшими уголками Страны желаний. Однако у меня были и другие дела, поэтому я не могу с уверенностью подтвердить, что детям всегда удавалось возвращать вызванные предметы на место. Но поскольку господин Зильбер, похоже, был доволен ходом занятий, я полагаю, что именно так оно и было.

Между тем в Стране желаний наступила осень, подул ураганный ветер, и почти каждый день шли дожди. Склонный к простудам, я предпочитал оставаться дома. Кроме того, директор Королевской библиотеки попросил меня составить каталог, где были бы описаны сокровенные мечты обитателей Повседневного мира. И, хотя эта унылая работа была мне не очень-то по сердцу, я, будучи гостем, отказаться не мог. Таким образом, все новости я узнавал из рассказов Муга и Мали – они каждый вечер заходили ко мне и сообщали о своих успехах в Школе волшебства.

Господин Зильбер приступил к следующей теме – превращение одного предмета в другой. Насколько я понял из объяснений своих юных друзей, суть задачи заключалась в том, чтобы построить между этими предметами так называемый «волшебный мост». Проще говоря, между ними необходимо было установить родство и силой желания осуществить превращение.

В случае с яблоком, которое, например, может стать мячом, вопрос решается сравнительно просто. Любой человек тотчас же видит, что оба предмета имеют форму шара – их сходство лежит, так сказать, на поверхности. Гораздо сложнее превратить в яблоко вилку. Здесь следовало рассуждать так: вилка всегда остаётся вилкой, не важно, большая она или маленькая. Если вилка большая, то опять-таки всё равно, изготовлена она из железа или из дерева. Деревянные вилки любого размера имеют прародительницей ветку дерева, можно даже сказать, что само дерево и есть не что иное, как огромная вилка с множеством зубцов. Разумеется, это умозаключение относится и к яблоне. Её плод, одно какое-нибудь яблоко, лишь кажется частью дерева, но на самом деле в каждом его семечке содержится целая яблоня. Следовательно, можно смело утверждать, что яблоко – это вилка. А коль скоро это утверждение верно, то верно и обратное: вилка – это яблоко. И если придать нужное направление силе желания, выстроенный «мост» поможет превратить одно в другое.

Конечно, приведённый пример тоже довольно прост, ты быстро переходишь от одного предмета к другому. Однако существуют гораздо более сложные взаимосвязи, для которых требуется двадцать, пятьдесят, а иногда и больше сотни промежуточных элементов. Мугу и Мали нередко приходилось целый день ломать голову, прежде чем справиться с иными заданиями. Кто не верит, пусть как-нибудь сам попытается выстроить «волшебный мост» между швейной машинкой и аквариумом с золотыми рыбками, между кокосовым орехом и баяном или между домашними тапочками и солнцезащитными очками.

– И знаешь, что здесь самое поразительное? – с огромным воодушевлением сказала мне однажды вечером Мали. – То, что во всей Стране желаний, да, пожалуй, и на всём белом свете, не найдёшь двух предметов, между которыми нельзя установить родство. Всё таинственным образом связано между собой незримой нитью, и поэтому можно действительно превращать всё во всё. Если, конечно, умеешь, я имею в виду.

– Безусловно, – добавил Муг и при этом сделал умную физиономию. – Потому что всё в мире едино. Так, во всяком случае, говорит господин Зильбер.

Я долго потом размышлял на эту тему, но, честно говоря, и по сей день не пришёл к какому-то решению.

С четвёртой темой все дети, по-видимому, справились довольно быстро – на этот раз они учились применять азы волшебства к самим себе. Когда приблизительно через неделю я мимоходом заглянул в школу, ученики занимались тем, что перемещали себя в пространстве со скоростью мысли. Правда, во время одного из таких путешествий мой приятель Муг попал в переплёт.

Дело в том, что при выполнении этого упражнения необходимо точно, во всех деталях, представить то место, куда ты собираешься переместиться. Муг выбрал любимую опушку леса, однако забыл представить себе одно из стоявших там деревьев. И когда он по своему желанию перенёсся туда, то с такой силой стукнулся о ствол, что у него искры из глаз посыпались и он без чувств рухнул на землю. Прошло немало времени, прежде чем юный волшебник смог вернуться обратно и господин Зильбер уже начал серьёзно беспокоиться из-за его долгого отсутствия. Когда же мы наконец снова увидели Муга, вид у него был плачевный: большущая шишка на лбу и синяк под глазом. Следы неудачного перемещения напоминали о себе в течение двух недель, хотя матушка тотчас же сделала ему компресс из целебных трав. Но, как говорится, нет худа без добра. Это происшествие послужило мальчугану хорошим уроком, да и остальные дети стали добросовестнее относиться к учёбе.

Отработав перемещение в пространстве, класс приступил к освоению следующей премудрости. Так же, как раньше, ребятишки учились поднимать в воздух предметы, теперь они учились поднимать в воздух самих себя, то есть летать. Но летать – это вовсе не то же самое, что в мгновение ока оказаться где-нибудь в другом месте. Во время взлёта нужно было дышать в определённом ритме, затем на секунду следовало задержать дыхание, приподнять локти и несколькими «взмахами крыльев» медленно оторваться от земли. Поднявшись достаточно высоко, можно было раскинуть руки в стороны и осторожными движениями ладоней управлять полётом. Это упражнение требовало известной сноровки, и поначалу дети беспорядочно кувыркались в воздухе, поскольку не приобрели ещё необходимой плавности и взлетали слишком порывисто. Поэтому сначала они упражнялись в классной комнате, пока не научились уверенно парить под потолком, ни обо что не ударяясь и ни на что не натыкаясь. И лишь когда с этим заданием справились все, занятия переместились на улицу. Летать под открытым небом оказалось не в пример сложнее, поскольку, как уже говорилось, приближалась зима и погода стояла ненастная. Малейшего порыва ветра было достаточно, чтобы сбить ученика с курса и отнести бог знает куда, ведь ухватиться ему было не за что. Но детям, похоже, это как раз и нравилось больше всего. Они визжали от восторга, когда их начинало кружить вверх и вниз, точно на невидимых аттракционах. Господин Зильбер, естественно, летавший вместе со всеми, тщетно призывал учеников к спокойствию и порядку. И, только когда несколько сорванцов что есть силы столкнулись лбами, а другие, зацепившись, повисли на верхушке дерева, все взяли себя в руки и впредь упражнялись серьёзно.

Моё пребывание в Стране желаний мало-помалу приближалось к концу. Однажды вечером ко мне в гости пожаловал господин Зильбер собственной персоной. Такого прежде не случалось, и я предположил, что у него возникли веские основания для визита. По его просьбе мы прошли в мою комнату, чтобы переговорить с глазу на глаз.

– Скоро вы возвращаетесь в Повседневный мир, – начал он, – и, я полагаю, сделаете там сообщение о нашей школе…

– Разумеется, – ответил я. – Кое-какие заметки я уже набросал.

– Ну да, конечно, – кивнул господин Зильбер, – ведь именно с этой целью вы и приехали в Страну желаний. И пока вы здесь, мы будем рады видеть вас у себя, мой друг. Однако мне хотелось бы попросить вас об одном одолжении.

– В чём оно заключается? – полюбопытствовал я.

– Посещая нашу школу, вы можете описывать всё, что ученики постигают, однако избегайте, пожалуйста, любого намёка на то, как они это делают.

– И почему же, позвольте? – удивился я. – Ведь именно это моих читателей наверняка и заинтересует.

– Видите ли, почтеннейший, – задумчиво произнёс господин Зильбер, – никогда нельзя знать наперёд, в чьи руки попадут ваши заметки. Дело в том, что я всегда лично присутствую на занятиях и внимательно слежу за тем, чтобы с детьми ненароком не случилось какого-нибудь несчастья. Но не исключено, что среди ваших читателей окажутся безответственные, легкомысленные или, если угодно, слабохарактерные люди, которые не устоят перед искушением самостоятельно исполнить тот или иной трюк. А это чревато самыми печальными последствиями – как для самих смельчаков, так и для окружающих.

Я не удержался от улыбки:

– Можете не волноваться, уважаемый маэстро, у нас, в Повседневном мире, ваше волшебство не имеет никакой силы. Более того, львиная доля моих читателей просто не поверит тому, что я здесь увидел.

– И всё же, – продолжал настаивать господин Зильбер, – вы не можете отвечать за всех. Поэтому я и прошу вас выполнить мою маленькую просьбу.

– Ну, если это вас успокоит… – ответил я нерешительно.

– Итак, вы даете мне слово? – переспросил он.

– Хорошо, я обещаю.

Взятое на себя обязательство нужно выполнять, даже если я считаю, что господин Зильбер напрасно беспокоится. Что ж, отныне я буду рассказывать только о том, что изучали дети, но уже ни слова не скажу, как они это делали.

Следующей, пятой, ступенью было умение превращаться в невидимку. В таком состоянии человек мог незаметно ходить повсюду, перемещаться в пространстве и даже летать. Более того, можно было проникать за закрытые двери и проходить сквозь толстые каменные стены, словно те сотканы из тумана. Когда Муг и Мали наконец овладели этим искусством, они рассказали мне, что у состояния невидимости есть и свои минусы. Например, окружающий мир выглядит так, будто ты смотришь на него сквозь дождевую завесу. Так что, скажем, письмо или книгу почитать уже не удастся – для этого придётся вновь стать видимым. К тому же это состояние вызывало довольно неприятные ощущения во всём теле. А в довершение всего, оно было связано с серьёзной опасностью: если ты, находясь внутри толстой стены или скалы, вдруг случайно делался видимым, то навсегда застревал там.

Слава богу, ни с кем из детей ничего подобного не случилось – об этом позаботился господин Зильбер. Так что обещание, взятое с меня учителем, не было исключительно его прихотью.

И хотя я по-прежнему был уверен в том, что все эти вещи у нас, в Повседневном мире, невозможны, мороз пробегал у меня по коже от одной только мысли, что дело могло принять дурной оборот. Полностью же я уверился в разумности требований господина Зильбера в последнюю неделю своего пребывания в Стране желаний, когда произошёл случай, поставивший под угрозу перевод Муга и Мали в следующий класс. Но лучше рассказать обо всём по порядку.

Шестая и седьмая темы плавно перетекали одна в другую, хотя по сложности они сильно отличались. В обоих случаях речь шла о создании, точнее говоря, о воплощении: в шестой лекции – предметов, а в седьмой, и последней в этом учебном году, – живых существ. Правда-правда, в Стране желаний ребятишки уже в начальной школе учатся придумывать то, чего никогда и нигде прежде не существовало.

В Повседневном мире дети рисуют карандашами и красками, лепят из глины и пластилина, а Муг и Мали учились силой желания вызывать к жизни образы, которые рождала их фантазия. Как и раньше, нужно было очень точно представлять себе каждую, даже самую маленькую, деталь, словно предмет стоял у тебя перед глазами. Только на сей раз всё создавалось с нуля, без всякого образца.

Большинство детей далеко не сразу справились с этим упражнением – час или два уходило только на то, чтобы сосредоточиться и уплотнить до зримости простейшие образы. Поначалу выдуманным предметам чего-то не хватало: кукле – руки или ноги, курительной трубке – чубука, велосипеду – колёс… Однако за несколько дней Мали так наловчилась, что буквально за четверть часа создала большой бокал, до краёв наполненный вкуснейшим малиновым соком. После этого дела пошли намного быстрее. Через неделю Мугу удалось выколдовать настоящий паровоз – всего за одиннадцать минут! Паровоз въехал в класс, непрерывно гудя, выпуская пар и обволакивая всё и вся дымом, так что ребятишки раскашлялись и чуть не задохнулись, пока мальчик пытался «обратить вспять» своё творение. Если не считать этого недоразумения, было истинным наслаждением наблюдать за фантазиями детей: тут были часы с музыкой и люстры, коньки и изразцовые печи, рыцарские доспехи и подзорные трубы, ковбойские шляпы и петарды для фейерверков – словом, всё, что душе угодно, и ещё бог знает что!

Седьмая, и последняя, тема, посвящённая созданию живых существ, была намного труднее, и для её освоения требовалось гораздо больше времени. Так, Мали понадобилось целых два дня, чтобы создать чудесную золотую рыбку, которая плавала в большом аквариуме, переливаясь всеми цветами радуги. Девочка была так горда собой, она так полюбила свою рыбку, что ей ужасно не хотелось с ней расставаться. Но господин Зильбер объяснил детям, что всё ими созданное нужно непременно расколдовывать обратно – особенно когда дело касалось живых существ. Ведь стоит только такому существу обрести самостоятельность, как оно тут же начинает вмешиваться в жизнь своего создателя. Сохранить творение можно лишь в том случае, если в этом имеется настоятельная необходимость и все последствия просчитаны заранее. И Мали скрепя сердце заставила рыбку исчезнуть.

– Запомните, каждое создание меняет своего создателя, – не уставал повторять учитель.

Впрочем, дети, похоже, не придавали этим словам большого значения, однако вслух своё мнение не высказывали и послушно подчинялись указаниям господина Зильбера.

Муг и Мали устроили своеобразное состязание, норовя превзойти друг друга в выдумках. В течение последующих дней девочка выколдовала райскую птицу неземной красоты, которая умела насвистывать государственный гимн Страны желаний, а мальчик – маленького зверька, похожего на пони с шелковистой светло-фиолетовой гривой, который отбивал время ударами переднего копытца. Вслед за этим Мали изобрела гриб, который играл на трубе, прыгая с места на место, а Муг – двухголового человечка, который беспрестанно бранился с самим собой и протестовал против собственного существования, пока не был опять отколдован туда, откуда явился. В завершение Мали сотворила марионетку почти с себя ростом, которая умела выделывать всякие балетные па. Узнав, что ей предстоит исчезнуть, кукла начала душераздирающе рыдать. Муг в это же самое время придумал механического кобольда, который упорно настаивал на том, что он-де и есть настоящий Муг, и даже грозился расколдовать самого Муга, если тот и далее будет ему перечить. Муг, естественно, поспешил избавиться от наглеца.

А потом настал тот злополучный день перед моим отъездом из Страны желаний. К тому времени зима уже полностью вступила в свои права, укутав волшебный край толстым снежным покрывалом. Чтобы на прощание полюбоваться красотами здешней природы, я отправился прокатиться на лыжах. Пройдя вдоль берега скованной льдом реки, я направился к лесу, но, спускаясь с холма, неудачно упал и вывихнул щиколотку. Нога страшно заныла, и с каждой попыткой опереться на неё боль только усиливалась. Мне стало ясно, что без посторонней помощи мне отсюда не выбраться. Я начал громко звать на помощь, кричал изо всех сил, но вокруг простирались только уснувшие поля и леса и услышать меня было некому.

День уже начал клониться к вечеру, опустились сумерки, и крепчающий мороз пробирал меня до костей. Усталость глухой тяжестью навалилась на меня, но я старался изо всех сил превозмочь её, поскольку знал: уснуть означало погибнуть.

Я посмотрел на небо, которое уже затягивалось стремительно темнеющей розово-красной пеленой, и вдруг увидел две крошечные фигурки, которые кругами летали высоко над лесом, словно выискивая кого-то. Я замахал руками и закричал что было мочи; наконец те, наверху, заметили меня, быстро подлетели поближе и приземлились рядом со мной. Это оказались мои друзья Муг и Мали. Охотно признаю, что редко когда в жизни я столь бурно радовался обществу детей, как в ту минуту.

Я в двух словах обрисовал ситуацию, а близнецы сообщили, что именно так и подумали, поэтому и кинулись меня искать.

– Если хочешь, – предложили они, – мы тотчас же перенесём тебя домой.

– А как? – поинтересовался я.

– Да по воздуху – так же, как мы появились. Вдвоём мы с этим легко справимся.

Я часто испытываю головокружение, и от одной мысли, что придётся лететь высоко над землёй, доверившись слабым детским рукам, меня, несмотря на лютую стужу, прошиб пот.

– А нет ли, случаем, какой-нибудь другой возможности? – слабым голосом осведомился я.

– Разумеется, есть, – промолвила Мали после короткого размышления. – Я выколдую для тебя какое-нибудь животное, на котором можно ехать верхом.

– Предоставь это мне, – сказал Муг, – у меня выйдет лучше.

– Почему это? – возмутилась Мали. – И что значит лучше?

– Тебе потребуется целая вечность, – ответил Муг, – вот что это значит.

– Не хочешь ли ты сказать, что справишься с этим быстрее?

– Конечно, дорогая сестрёнка.

– Да ты и сам в это не веришь!

– Очень даже верю!

– Ты просто хвастаешься!

– Сама нос задираешь!

Близнецы принялись обмениваться колкостями, и, насколько я знал их, продолжаться это могло довольно долго. Между тем нога у меня нестерпимо болела.

– Послушайте, – простонал я, – а не могли бы вы наколдовать что-нибудь вместе? – (Ох, лучше бы я этого не говорил!)

Они прекратили спорить и с изумлением уставились на меня.

– А ведь действительно неплохая идея, – согласился Муг.

– Только вот получится ли у нас? – усомнилась Мали. – Ведь раньше мы ничего вместе не выдумывали…

– Может быть, вдвоём у вас получится быстрее…

– Ладно, попробуем.

Дети закрыли глаза, чтобы сосредоточиться.

– Пусть это будет лошадь, – пробормотала Мали.

– Да, но очень большая и сильная, – вставил Муг, – чтобы мы могли уместиться втроём.

– Может, приделаем ей крылья или что-нибудь в этом роде? – предложила Мали. – Тогда скорость была бы больше.

– Хорошо, а какой масти?

– Тёмной!

– Нет, светлой!

– Не важно, главное, чтобы летела как ветер!

– Ну что, готова? – спросил Муг.

– Не совсем…

– Поторопись же, копуша!

– Вот теперь готова.

– Тогда начали!

На несколько минут воцарилась полная тишина, дети сидели на снегу рядом со мной, зажмурившись и сжав кулаки. Было видно, что они сильно сосредоточены. Внезапно раздался ужасный грохот, а затем такой пронзительный и в то же время грозный вопль, что мы все вздрогнули. Муг и Мали вытаращили глаза, а я с трудом обернулся в сторону звука. Буквально в нескольких метрах от нас стояло некое существо – отродясь я не видел ничего более странного.

Чудище и вправду имело исполинские размеры, напоминая разом слона и бегемота. А из-за шерсти в чёрно-белую клетку оно походило на объёмную шахматную доску. Гриву и хвост мои друзья в спешке позабыли приделать. Зрачков в глазах тоже не было видно, и казалось, что на четырёхугольной морде как будто горели два прожектора, два огненных шара. Одно ухо торчало вверх, на месте другого зияла огромная дыра. К спине этого горе-творения прилепилась пара смехотворно малюсеньких крылышек, да и те были перепончатыми, как у мухи или стрекозы. Монстр перебирал толстыми, словно колонны, ногами и вставал на дыбы. И тогда было видно, что шкура, словно тесное пальто, застёгнута у него на животе на пуговицы. Время от времени «слонопотам» дико фыркал, при этом из его ноздрей размером с хорошее ведро вырывался сноп коричнево-красного пламени. Затем он издал вопль – ржанием это никак назвать было нельзя – и широко разинул пасть. В ней не оказалось ни зубов, ни языка.

– Это твоя вина, – прошептала Мали.

– Или твоя, – сердито парировал Муг. – Но сейчас уже всё равно. Важно, что мы доберёмся на нём до дому.

– Каким образом? – спросил я, стуча зубами. – Вы думаете, что я сяду на это страшилище?!

– К сожалению, придётся, – сказала Мали. – У нас нет выбора, и это, в конце концов, лучше, чем совсем ничего.

– Соберитесь с духом, – подбадривал меня Муг. – Будьте мужественным, дружище.

Однако дело приняло иной оборот. Едва Муг приблизился к монстру, собираясь на него взобраться, как тот резко отпрянул в сторону и стукнул оземь передними ногами. И хотя копыт у него не было, показалось, что по земле со свистом ахнули два паровых молота.

Муг перепугался, однако нашёл в себе силы не подать виду.

– Ах ты каналья разэтакая, прекрати немедленно! – строго прикрикнул он на животное, однако голос у него дрожал. – Если не будешь делать то, ради чего мы тебя придумали, ты у нас мигом испаришься!

Услыхав такое, чудище замычало, одновременно жутко и жалобно, и бросилось наутёк, так что снег за ним взвился столбом. На бегу оно вновь и вновь отчаянно пыталось взлететь при помощи своих маленьких крылышек, однако все попытки кончались бесполезными и комичными прыжками. Ещё какое-то время из леса, через который монстр прокладывал себе путь, доносился хруст валежника и треск ломаемых веток, потом всё стихло.

– Вернись! – в один голос закричали Муг и Мали. – Немедленно вернись обратно!

Но всё было тщетно. Неудачное порождение их фантазии, похоже, послушанием не отличалось. Они сотворили чудовище и утратили над ним власть.

Муг и Мали обменялись долгими, полными тревоги взглядами.

– Что теперь скажет господин Зильбер? – пробормотал мальчик.

А девочка только тяжело вздохнула.

Честно признаться, сейчас я точно и не припомню, как в тот вечер добрался до своего пристанища. Я сильно замёрз и почти ничего не понимал. Думаю, что, несмотря на мои возражения, близнецы всё-таки полетели со мной по воздуху – память сохранила несколько отрывочных картин, например как я на головокружительной высоте болтаюсь над заснеженными полями, вокруг ярко сияют звёзды и кто-то цепко держит меня за воротник.

После этого у меня, помнится, несколько дней держалась высокая температура, а нога была как деревянная. Когда опасность миновала, я очнулся в своей постели уже в Повседневном мире. Очевидно, меня каким-то образом переправили домой из Страны желаний.

Первым делом я уселся за стол и написал письмо господину Зильберу, в котором, не жалея красок, рассказал, как всё произошло. Меня мучили угрызения совести – я чувствовал ответственность за случившееся, ведь мои друзья натворили бед из-за меня. Поэтому я вздохнул с облегчением, когда две недели спустя получил от учителя ответ. В нём сообщалось, что недоразумение за время моей болезни благополучно улажено. Правда, перевод Муга и Мали в следующий класс некоторое время стоял под вопросом. Однако, принимая во внимание особые обстоятельства этой истории и учитывая незаурядные способности детей, было решено их не наказывать. Неудачный же продукт их совместного колдовства учитель самолично разыскал и при активном содействии обоих учеников навсегда удалил из мира. Это ведь и для достойной сожаления твари было лучше. Благодаря этому испытанию Муг и Мали заметно повзрослели. Теперь же они передавали мне сердечный привет.

На сей приятной ноте я и хочу завершить свое повествование. Все события, как я говорил вначале, произошли много лет тому назад, и оба моих юных друга уже постигают науку волшебства в университете. А во избежание каких-либо недоразумений добавлю, что сам я во время путешествия колдовать не научился – даже чуть-чуть, клянусь авторучкой! Но я ведь и не родился в Стране желаний.

Понадобилось довольно много времени, пока улитка собралась с мыслями и смогла наконец ответить.

– Бо-оже ж ты-ы мо-ой! – бесконечно медленно протянула она хнычущим голоском. – Ну и быстро же ты бегаешь! Просто голова идёт кругом.

– Я тороплюсь на свадьбу нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого, – объяснила Транквилла.

На сей раз Шахерезаде понадобилось ещё больше времени, чтобы привести свои липкие мысли в порядок, после чего она с трудом выдавила из себя:

– Како-ой у-ужас! Да ведь ты шла совсем в другую сторону. – Она беспорядочно повела усиками, пытаясь указать верное направление: – Туда-не-сюда-оттуда-я-думаю-сюда-да!.. Здесь-не-тут-сюда-ко-мне-потом-на-север-там-тут-ты-там… – И она замолчала, безнадёжно запутавшись в своём маловразумительном объяснении.

– Ничего страшного, – сказала Транквилла, – теперь я, во всяком случае, знаю, что выбрала неверный путь. Так куда, говоришь, мне надо идти?

Улитка пришла в такое замешательство, что, сморщившись, исчезла в своём домике и появилась только спустя добрых полчаса.

Транквилла терпеливо ждала, пока Шахерезада опять обретёт дар речи.

– Бо-оже ж ты-ы мо-ой! – сокрушалась улитка. – Вот незадача-то! Тебе следовало идти на юг, а не на север.

– Благодарю за подсказку. – И Транквилла, тяжело ступая, развернулась в обратную сторону.

– Но ведь праздник-то уже послезавтра! – плаксиво воскликнула улитка.

– Уж поверь, я буду там вовремя, – промолвила Транквилла.

– Вряд ли, – вздохнула улитка и уныло посмотрела на черепаху. – Вот если бы ты с самого начала пошла в нужную сторону, тогда, быть может, ещё успела. А теперь нет никакой надежды. Всё впустую. Како-ой у-ужас!

– Ты можешь сесть ко мне на панцирь, если хочешь отправиться вместе со мной, – предложила Транквилла.

Шахерезада обречённо опустила выпуклые глазки.

– Зачем? Теперь уже поздно, слишком поздно… Мы ни за что не успеем.

– И всё же стоит попытаться, – сказала Транквилла. – Шаг за шагом, потихонечку-помаленечку.

– Мне так грустно, – захныкала улитка, – останься со мной и утешь меня!

– К сожалению, не могу, – дружелюбно ответила Транквилла, – ведь я приняла твёрдое решение.

И с этими словами она продолжила путь, на сей раз в обратном направлении.

Шахерезада Горюновна ещё долго-долго смотрела ей вслед глазами, полными слёз, и беспрестанно шевелила усиками, словно бормоча заклинания.

И снова день за днём брела черепаха, теперь уже в другую сторону, по камням и корягам, песками и перелесками, ночью и днём.

Наконец повстречался ей ящер Захариас Манернолапкович. Он лежал на тёплом камне и дремал. Его богатый изумрудно-зелёный чешуйчатый наряд так и переливался на солнце. Когда черепаха приблизилась к нему, ящер открыл один глаз, прищурился и сонно, но деловито поинтересовался:

– Стой! Ты кто такая? Откуда идёшь? Куда путь держишь?

– Меня зовут Транквилла Неуклюжевна, – ответила черепаха, – иду я от древней маслины к пещере нашего великого султана.

Захариас Манернолапкович широко зевнул.

– Ах так… И зачем же ты туда направляешься?

– Я спешу на свадьбу нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого, поскольку он пригласил на неё всех зверей и птиц, а стало быть, и меня, – пояснила Транквилла.

Тут Захариас Манернолапкович от удивления открыл второй глаз и надменно посмотрел на черепаху.

– И как же такой жалкий пылесос, – прогнусавил он спустя некоторое время, – собирается туда добраться?

– Шаг за шагом, потихонечку-помаленечку, – привычно повторила Транквилла.

Захариас Манернолапкович опёрся на локти и забарабанил по камню коготками.

– Ну и ну, вот так вот, вразвалочку-вперевалочку, ты собиралась попасть на свадьбу, которую должны были отпраздновать неделю назад?

– А её не отпраздновали неделю назад? – спросила Транквилла.

– Нет, – лениво протянул Захариас Манернолапкович.

– Прекрасно, – обрадовалась Транквилла, – значит, я поспею вовремя.

– Сомневаюсь. Как высочайший сановник двора великого султана официально заявляю: торжество откладывается. Лев Двадцать Восьмой неожиданно выступил войной против тигра Себулона Саблезубовича. Так что ты можешь спокойно возвращаться домой.

– К сожалению, не могу, – ответила Транквилла Неуклюжевна, – ведь я твёрдо решила погулять на свадьбе.

И с этими словами, не обращая больше внимания на ящера, черепаха потопала дальше.

Захариас Манернолапкович, задумавшись, уставился полусонным взглядом в одну точку, бормоча:

– Но ведь это спорный вопрос… безусловно, это спорный вопрос…

И опять несколько дней ползла черепаха по камням и корягам, песками и перелесками, ночью и при свете солнца.

Когда она пересекала каменистую пустыню, ей повстречалась стая воронов. Птицы сидели на ветках сухого дерева, нахохлившись и погрузившись в мрачные думы. Транквилла Неуклюжевна остановилась, чтобы справиться о дороге.

– Апчхи! – каркнул один из воронов, прежде чем она успела открыть рот.

– Будьте здоровы! – приветливо крикнула Транквилла.

– Я не чихнул, – пояснил ворон, – а только представился. Перед вами мудрец Апчхи Халеф Хабакук.

– Прошу прощения! А меня зовут Транквилла Неуклюжевна, и я всего лишь обыкновенная черепаха. Не могли бы вы, мудрый Хабакук, подсказать мне, как пройти к пещере нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого? Я, знаете ли, приглашена к нему на свадьбу.

Вороны обменялись многозначительными взглядами и откашлялись.

– Конечно, я мог бы подсказать тебе дорогу, – проговорил Хабакук и в раздумье почесал когтем голову, – однако проку от этого не будет. Ибо туда, где находится сейчас наш великий султан, не под силу проникнуть даже нам, мудрецам. А уж тебе, бедной, невежественной клуше, и подавно не одолеть этот путь…

– И всё же, шаг за шагом… – промолвила Транквилла.

Во́роны опять глубокомысленно переглянулись между собой и откашлялись.

– О неразумное создание! – с важным видом прокаркал Хабакук. – Ты заблуждаешься. То, о чём ты говоришь, относится к делам давно минувших дней. А прошлое никто не догонит.

– И всё же я буду у пещеры вовремя, – твёрдо сказала Транквилла.

– Это невозможно! – ответил Хабакук замогильным голосом. – Разве ты не видишь, что на нас траурные одежды? Несколько дней назад мы похоронили нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого. В схватке с тигром Себулоном Саблезубовичем он получил тяжёлую рану, от которой скончался.

– Ах, – горестно вздохнула Транквилла Неуклюжевна, – я искренне сожалею.

– Поэтому возвращайся домой, – продолжал Хабакук, – или оставайся здесь и раздели нашу скорбь.

– Не могу, – дружелюбно ответила Транквилла, – ведь я приняла решение!

И с этими словами она снова пустилась в путь.

Вороны неодобрительно посмотрели ей вслед и, пошушукавшись между собой, прокаркали:

– Что за несговорчивая особа! Неужели она хочет попасть на свадьбу того, кто уже умер?!

Опять несколько дней брела черепаха по камням и корягам, песками и перелесками, ночью и при свете солнца.

И в конце концов она добралась до леса, посреди которого расстилался усеянный цветами луг. И на этом лугу собралось множество зверей и птиц, больших и маленьких, старых и молодых, толстых и худых, мокрых и сухих. Всех переполняла радость, все будто чего-то ожидали.

– Ах, скажите, пожалуйста, – обратилась Транквилла Неуклюжевна к малюсенькой обезьянке, которая весело скакала вокруг неё и хлопала в ладоши, – как мне пройти к пещере нашего великого султана?

– Да ты прямо перед ней и стоишь, – заметила обезьянка. – Видишь вход на той стороне лужайки?

– Тогда, – осторожно поинтересовалась Транквилла Неуклюжевна, – это, наверное, и есть свадьба нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого?

– Да нет же! – воскликнула обезьянка. – Ты, видно, прибыла из дальних краёв! Сегодня справляет свадьбу наш новый великий султан, Лев Двадцать Девятый.

Тут из пещеры появился величественный молодой лев с роскошной, сверкающей точно само солнце гривой. А рядом с ним выступала сказочно красивая львица. И все звери дружно закричали, приветствуя их, а потом начался пир и гостей угощали всякими лакомствами. Песни и пляски продолжались до глубокой ночи. Светлячки озаряли лужайку, на все лады заливались соловьи, и сверчки им аккомпанировали. Одним словом, это был действительно самый замечательный из праздников, которые когда-либо устраивались в лесу. И на самом почётном месте среди гостей сидела Транквилла Неуклюжевна, несколько, правда, утомлённая, но очень счастливая, и повторяла:

– Я всегда говорила, что поспею вовремя.

Однажды наш мальчуган пошёл на прогулку и увидел в одной витрине много-много ярких, красивых игрушек. Там было всё, что душе угодно: заводной петрушка в нарядном трико, который умел дудеть в крошечную медную трубу; маленькие роботы, которые ходили взад-вперёд и кувыркались через голову; нарядные куклы с настоящими волосами – они хлопали глазами и болтали без умолку. А ещё там были автомобили и самолёты.

И мальчуган при виде такого богатства вмиг разлюбил своего маленького лоскутного друга. Новые игрушки показались ему гораздо лучше, они так замечательно умели всё делать!

А что же они умели?

Радость дарить!

Кому?

Мальчугану, конечно!

Маленький лоскутный Петрушка испробовал всё, на что только был способен, изо всех сил стараясь вновь развеселить мальчугана.

Но тот даже не смотрел в его сторону, а слонялся себе из угла в угол и маялся от скуки. И в конце концов схватил своего маленького лоскутного Петрушку и выбросил его за окошко. Бедный лоскутный Петрушка решил, что для него всё кончено раз и навсегда.

С чем же раз и навсегда было покончено?

С тем, чтобы дарить радость!

Кому?

Мальчугану, конечно!

Маленький лоскутный Петрушка беспомощно валялся в сточной канаве, а мимо пробегала собака; она обнюхала его, схватила острыми клыками и унесла с собой. Ведь дома её ждали семеро щенят, которым она и собиралась отдать его поиграть.

Хотя лоскутный Петрушка не мог этому помешать, к щенятам ему ну никак не хотелось.

А чего же ему хотелось?

Радость дарить!

Кому?

Мальчугану, конечно!

Щенята играли с маленьким лоскутным Петрушкой, как и положено играть щенятам: они грызли его острыми зубами, трясли почём зря, подбрасывали в воздух и таскали за нос. Маленький лоскутный Петрушка был так напуган, что напрочь позабыл, зачем он, собственно, родился на свет.

А зачем он родился на свет?

Чтобы радость дарить!

Кому?

Мальчугану, конечно!

Хозяин, которому принадлежало собачье семейство, увидев маленького лоскутного Петрушку, воскликнул:

– Фу, какая замызганная тряпка! Долой её!

И, брезгливо взяв игрушку кончиками пальцев, он выбросил её в мусорный бак.

Здесь и лежал теперь маленький лоскутный Петрушка, такой грязный и жалкий, что никто бы уже и не вспомнил, как он был когда-то хорош.

А для чего он был когда-то хорош?

Чтобы дарить радость!

Кому?

Мальчугану, конечно!

На следующий день мимо мусорного бака проходил старьёвщик. Он принялся рыться в баке, разыскивая ветошь и бумагу. Заприметив маленького лоскутного Петрушку, старьёвщик вытащил его и кинул в свою тележку.

Он не замышлял ничего дурного, просто он был бедным человеком и ему приходилось зарабатывать на жизнь продажей отслуживших свой срок вещей. Их перемалывали на большой бумажной фабрике и делали потом тонкую белую бумагу.

Правда, спроси он маленького лоскутного Петрушку, хотел бы тот превратиться в тонкую белую бумагу, то совершенно определённо услышал бы в ответ:

– Нет, мне хотелось бы совсем другого!

А чего бы ему хотелось?

Радость дарить!

Кому?

Мальчугану, конечно!

Между тем наш мальчуган сидел дома и чувствовал себя очень одиноко. Он плакал, потому что хотел бы вернуть обратно своего маленького лоскутного Петрушку.

Он уже не думал о нарядном петрушке из витрины, который дудел в трубу, о роботах, которые ходили взад-вперёд, о куклах с настоящими волосами, которые болтали без умолку. Никто из них не умел того, что так славно делал маленький лоскутный Петрушка.

А чего же они не умели?

Радость дарить!

Кому?

Мальчугану, конечно!

Дорога к бумажной фабрике шла мимо дома, в котором жила бабушка мальчугана.

– Не найдётся ли у вас для меня старых тряпок? – спросил старьёвщик.

– Да, найдётся, – ответила бабушка, – даже целый мешок. Но взамен я хочу получить вон того маленького лоскутного Петрушку. – Она сразу разглядела его, поскольку в тележке он лежал прямо сверху.

Старьёвщик согласился.

– А сейчас, – сказала бабушка маленькому лоскутному Петрушке, – давай-ка приведём тебя в порядок.

Почему она хотела привести его в порядок?

Чтобы радость доставить!

Кому?

Мальчугану, конечно!

Бабушка мыла, сушила и гладила маленького лоскутного Петрушку до тех пор, пока его разноцветные лоскутки опять весело не заиграли. Покончив с этим, она наложила пару заплат, и Петрушка стал ещё красивее, чем прежде.

– Так, – довольно сказала бабушка, – а теперь я отправлю тебя туда, куда тебе очень нужно попасть.

А почему ему было нужно куда-то попасть?

Чтоб испытать радость!

От встречи с кем?

С мальчуганом, конечно!

И в один прекрасный день почтальон принёс мальчугану огромных размеров посылку, на которой было указано его имя, а в графе «Отправитель» значилось: «Бабушка».

Мальчуган очень разволновался, он даже представить себе не мог, что́ скрывалось в такой большой коробке. Тсс! Мы тоже не станем ничего говорить раньше времени!

А что же было в этой посылке?

То, что может доставить радость!

Кому?

Мальчугану, конечно!

Распаковав большую коробку, мальчуган увидел внутри другую. А когда была открыта и она, появилась третья. Из неё мальчуган вынул четвёртую коробку, в которой, в свою очередь, скрывалась пятая. А в той была шестая коробка. А в шестой мальчуган обнаружил седьмую, самую маленькую. Вся комната была завалена коробками.

Что же таилось в самой маленькой, седьмой коробке? Ба! Лоскутный Петрушка! И был он как новенький и тотчас же показал всё, что умеет.

А что он умел?

Дарить радость!

Кому?

Мальчугану, конечно!

И что же сделал наш мальчуган? Радостно рассмеялся!

«Откуда же, – спросила себя Леночка, – фея знает, что я разыскиваю её? А впрочем, феи знают всё на свете, на то они и феи».

И она, не постучавшись, вошла.

И чуть было не свалилась в воду, так как прямо у порога раскинулось вдаль и вширь огромное небесно-голубого цвета озеро. На горизонте девочка увидела остров. К счастью, совсем рядом у берега покачивалась на волнах лодочка.

Леночка забралась в неё, и лодочка отчалила, хотя ни вёсел, ни гребцов в ней не было. Лодочка плыла всё быстрее и быстрее, и встречные волны с пенистыми брызгами разлетались надвое, будто по водной глади скользил катер с мотором. Однако мотора здесь тоже не было. Волосы девочки так и развевались на ветру.

Уже через несколько минут волшебная лодочка причалила к острову, и Леночка выпрыгнула на песчаный берег. Тут отмель внезапно превратилась в пол, застеленный ковром, появились стены, потолок… За круглым столиком о трёх ножках сидела женщина с чашечкой кофе в руках.

Впрочем, в комнате было довольно темно, поскольку она освещалась лишь несколькими свечами, вставленными в канделябры, и полной луной, которая, казалось, заглядывала в окно. Часы с кукушкой пробили двенадцать раз, вот только птица, выскакивавшая из домика, оказалась вовсе не кукушкой, а филином, который вместо «ку-ку!» двенадцать раз проухал «у-ху!.. у-ху!..».

– Присаживайся, дитя, – сказала фея, – и рассказывай, что тебя привело ко мне.

– А почему уже так поздно? – спросила Леночка.

– Наступила полночь, – ответила фея. – А впрочем, здесь всегда полночь. Другого времени просто не существует.

И действительно, на циферблате двенадцать раз повторялась цифра 12.

– Это весьма практично, – объяснила фея, – поскольку по-настоящему колдовать можно лишь в полночь. Ты меня понимаешь?

Леночка нерешительно кивнула, поскольку не совсем понимала, что имеет в виду фея.

– Итак, что же стряслось? – осведомилась Франциска Фрагецайхен.

Леночка тем временем уселась за столик напротив феи и принялась с любопытством разглядывать её.

Женщина, собственно говоря, выглядела совершенно нормально – как любая другая женщина, которую встречаешь на улице. Тем не менее в ней было что-то необычное, только Леночка не сразу догадалась, что именно. Но чуть позднее она поняла: на каждой руке у феи было по шесть пальцев.

– Не придавай этому значения, – сказала Франциска Фрагецайхен, перехватив взгляд Леночки. – У нас, у фей, всегда что-нибудь не так, как у обыкновенных людей. Иначе мы не были бы феями. Ты меня понимаешь?

Леночка снова кивнула и заговорила.

– Речь идёт о моих родителях, – объяснила она причину своего посещения и глубоко вздохнула. – Прямо не знаю, что с ними делать. Они просто ни в какую не хотят меня слушаться…

– Ну надо же, – сочувственно произнесла фея. – Чем же я могу тебе помочь?

– …потому что они находятся в большинстве, – продолжала Леночка, – всегда вдвоём против меня одной.

– Тут, похоже, ничего не поделать, – задумчиво пробормотала фея.

– А кроме того, они ведь гораздо больше меня, – добавила Леночка.

– С родителями чаще всего так и бывает, – заверила фея.

– Если бы они были меньше меня, – размышляла вслух Леночка, – то численное превосходство, вероятно, не играло бы уже такой роли.

– Без сомнения, – согласилась фея.

– Хотя бы вполовину меньше, чем сейчас, – предложила Леночка.

Франциска Фрагецайхен сложила вместе двенадцать пальцев и, прикрыв глаза, несколько минут обдумывала сказанное. Леночка терпеливо ждала.

– Придумала! – наконец воскликнула фея. – Я дам тебе два кусочка сахара. Они, естественно, заколдованы. Ты тайком положишь их родителям в чашку с чаем или кофе. Это не причинит им никакого вреда. Только, проглотив этот сахар, они каждый раз, как тебя не послушают, будут становиться в два раза меньше. Каждый раз вполовину меньше прежнего. Ты меня понимаешь?

И с этими словами она протянула девочке пару кусочков сахара, которые вынула из особой коробочки. Внешне они выглядели совершенно обычно.

– Большое спасибо, – сказала Леночка. – Сколько они стоят?

– Нисколько, – ответила фея. – Первая консультация всегда проводится бесплатно. Правда, вторая обойдётся ужасно дорого.

– Меня это не пугает, – заверила Леночка, – потому что вторая консультация мне не понадобится. Стало быть, преогромное вам спасибо.

– Тогда до свидания, – сказала Франциска Фрагецайхен и загадочно улыбнулась.

Затем раздался хлопок, как будто из бутылки вынули пробку, и Леночка неожиданно очутилась в гостиной у себя дома. Родители были дома и, похоже, даже не заметили, что их дочь какое-то время отсутствовала. Однако Леночка сжимала в руке два кусочка сахара. И они служили подтверждением тому, что всё случившееся ей не приснилось.

Мама только что внесла в гостиную чайник и вернулась на кухню, чтобы забрать тарелку с печеньем. Отец тем временем надевал в спальне домашнюю куртку.

Леночка улучила подходящий момент и подложила оба кусочка сахара в чашки родителей. В какой-то миг она почувствовала угрызение совести, но быстренько с ним справилась.

«Сами виноваты, – подумала она. – К тому же волшебное средство не причинит им никакого вреда, если они не станут перечить мне. А если всё-таки станут, пусть пеняют на себя».

Затем все сели пить чай, но Леночка сказала, что ей хочется не чаю, а лимонаду.

– Ну хорошо, – согласилась мать, – возьми себе бутылку из холодильника.

Пока всё шло гладко. Но потом отец собрался посмотреть по телевизору новости, а Леночка, наоборот, мультик по другому каналу.

– Мне бы очень хотелось узнать, что произошло в мире, – сказал отец и включил «Новости».

Тут же раздалось странное «пффф!», как будто из велосипедной шины выпустили воздух, и отец весь как-то сморщился, внезапно став очень маленьким. Когда он вернулся и сел в кресло, то выглядел как лилипут. Причём одежда не уменьшилась вместе с ним, так что теперь удобная домашняя куртка, брюки, рубашка и галстук висели на нём мешком. До этого рост отца равнялся метру восьмидесяти четырём сантиметрам, а сейчас в нём осталась всего половина, то есть девяносто два сантиметра. Можно вообразить, какое недоумение было написано у него на лице.

– Боже мой, Курт, – испуганно воскликнула мама, – что случилось?

– Понятия не имею, – ответил отец, – чувствую себя не в своей тарелке.

– Ты вдруг стал таким маленьким, Курт, – жалобно сказала мать.

– Правда? – недоверчиво спросил отец. – Что значит – маленьким?

– Раза в два меньше, – прикинула мать.

Отец встал и поспешил в прихожую к зеркалу, чтобы убедиться в этом собственными глазами. Одежда волочилась за ним по полу. Но зеркало теперь висело слишком высоко, так что матери пришлось подойти и приподнять отца.

– Действительно, – пробормотал он, увидев своё отражение. – Но это ужасно некстати! Мне как раз предложили должность начальника отдела. Что скажут коллеги?

До сих пор Леночка ещё сдерживалась, но тут прыснула. Она так и каталась по дивану от хохота.

– Абсолютно ничего смешного, – строго произнесла мать, вернувшись в гостиную и усадив отца в кресло. – Дела очень плохи. Не исключено, что это какой-то вирус. Нам нужно срочно позвонить врачу и попросить его прийти.

– Нет, – ответила Леночка, которая от смеха едва могла говорить, – это не вирус.

– Много ты понимаешь в этом, всезнайка, – возразила мать и схватилась за телефон.

– Не надо! – крикнула Леночка. – Нет, нет и ещё раз нет! Я не хочу, чтобы приходил врач.

– Мне сейчас совершенно безразлично, чего ты хочешь или не хочешь, – сердито отрезала мать, – сейчас речь идёт о твоем бедном отце.

С этими словами она собралась было поднять трубку, как вдруг раздалось знакомое «пффф!», и мать вслед за отцом уменьшилась настолько, что платье повисло на ней, как на маленькой вешалке. Прежде в ней было росту метр шестьдесят восемь сантиметров, а теперь можно было насчитать лишь восемьдесят четыре сантиметра.

– Да что же это за напасть такая!.. – вот и всё, что она успела ещё произнести, прежде чем упасть в обморок.

Отец вскочил с кресла и в последний момент успел подхватить её, иначе она со всего маху рухнула бы на пол и, вероятно, больно ушиблась.

– Хильда! – испуганно крикнул отец и похлопал жену по щекам. – Приди же в себя, моё сокровище!

Мать открыла глаза – они были полны слёз.

– Ах, дорогой, – вздохнула она, – ну скажи на милость, как мне теперь ходить за покупками? Что люди подумают?

– По крайней мере, мы подходим друг другу по росту, – сказал отец, пытаясь хоть чем-то её утешить. – А это уже немало.

– Вот только что я буду носить? – сокрушалась мать. – Даже Леночкины вещи мне теперь велики.

– Надеюсь, всё как-нибудь образуется, дорогая, я даже уверен, что всё очень скоро образуется, – заверил её отец и поцеловал, желая приободрить. – Для начала нам следует проанализировать ситуацию. Наверняка мы что-нибудь придумаем.

Мать утёрла слёзы и с восхищением взглянула на своего маленького мужа, который даже в такую критическую минуту не потерял присутствия духа.

– И откуда только эта беда вдруг свалилась на нашу голову, Курт?

– Справедливый вопрос, – задумчиво произнёс отец, потирая подбородок.

– Это случилось, – решила признаться Леночка, – потому что вы меня не послушались.

Родители недоумённо уставились на неё.

– Что ты сказала, детка? – спросила мать.

– Всё дело в колдовстве, – объяснила Леночка. – Но, если вы будете выполнять всё, что я вам скажу, и никогда не станете мне перечить, с вами больше ничего не произойдёт.

– Что за вздор! – воскликнул отец. – Этого просто быть не может. Мы, слава богу, живём в век науки. Итак, Леночка, если это твоих рук дело, сию же минуту верни нам прежний облик.

– Вы сами виноваты, – безжалостно отрезала Леночка. – Почему вы никогда не делаете то, что я хочу?

Родители молча посмотрели на неё.

– Похоже, – печально промолвил отец, – это и в самом деле натворила она.

– Как тебе не стыдно! – возмутилась мать. – Такое поведение не к лицу благовоспитанной девочке!

Леночка снова рассмеялась.

– Я непременно должна вас сфотографировать, – сказала она. – На память, для семейного альбома.

– Об этом и речи быть не может! – строго крикнул отец. – Только не моим фотоаппаратом!

– Не делай этого, слышишь! – поддержала отца мать. – Ты выставишь нас на посмешище.

Снова раздалось странное шипение – «пффф!» – и родители опять стали меньше. Рост отца теперь составлял лишь сорок шесть сантиметров, а матери – сорок два.

– Вот видите! – сказала Леночка. – Получили, что хотели. Советую вам впредь мне не перечить.

Родители буквально потеряли дар речи – вид у них был довольно обескураженный. Леночка же принесла фотоаппарат и щёлкнула их.

– А сейчас, – объявила она затем, – вам придётся посмотреть вместе со мной мультик, хотя вы и маловаты для этого.

Родители терпеливо выдержали новое испытание. Отец, правда, попытался что-то возразить, однако мать ткнула его локтем в бок и выразительно приложила к губам указательный палец.

На ужин сегодня были только кексы и молоко, которое Леночка принесла из кухни. Родителям теперь требовалась самая малость, поэтому Леночка сполна могла утолить голод.

Остаток вечера прошёл более-менее спокойно, поскольку родители беспрекословно подчинялись всему, что приказывала Леночка, – даже когда речь зашла о том, чтобы сыграть в лото; только вот карточки для отца с матерью были, естественно, слишком большими.

Наконец Леночка решила, что настало время укладываться спать.

– Теперь нам всем пора в постель, – объявила она, – однако на вашей кровати отныне буду спать я.

– А где же будем спать мы? – спросила мать.

– В коляске для кукол, – придумала Леночка.

– Да что же в самом деле творится! – в сердцах воскликнул отец и покраснел как рак. – Этого никто не может от меня требовать! Я как-никак взрослый мужчина и не потерплю такого унижения!

– Это уже ни в какие ворота не лезет! – поддержала его мать. – Ты не можешь поступать с нами так, детка. Это переходит всякие границы.

Снова послышался знакомый шипящий звук «пффф!», и отец стал теперь ростом всего лишь двадцать три сантиметра, а мать – двадцать один.

Леночка принесла из детской плюшевого медвежонка, слона, тигра, петрушку, кукол и уложила их в родительской кровати, а затем уложила в игрушечную коляску отца с матерью.

– Спокойной ночи! – сказала она и поплотнее укутала обоих. – А теперь баиньки, понятно?

После чего сама отправилась в постель – не умываясь и не почистив зубы, поскольку отныне решала эти вопросы самостоятельно. Удобно устроившись среди своих игрушек, она безмятежно заснула. А из коляски для кукол ещё долго доносился горячий шёпот.

Среди ночи Леночка проснулась, потому что за окном разразилась страшная гроза. Сверкали молнии, ужасно гремел гром. Девочка с удовольствием перебралась бы в постель к родителям, чтобы почувствовать себя в безопасности. Однако она и так уже лежала в их кровати, а в кукольную коляску Леночка бы не поместилась при всём своём желании. Кроме того, возле крохотных родителей ей вряд ли стало бы спокойнее. Она почувствовала себя в эту минуту чудовищно одинокой и немного всплакнула в подушку. Но на следующее утро опять засияло солнце, и все горести были напрочь забыты.

Первым делом она заглянула в коляску, но родителей там уже не было. Они связали вместе все кукольные простынки, которые оказались у них под рукой, спустились по этой самодельной лестнице на пол и сбежали.

Леночка обыскала всю комнату, окликая их:

– Эй, папа, мама, куда же вы запропастились?

Вскоре она уловила едва слышное шушуканье. Раздавалось оно из угла, где стоял диван. Девочка подошла к нему и перебрала все подушки, одну за другой, но под ними никого не обнаружила. Нагнувшись, она заглянула под диван и увидела беглецов, забившихся в самый дальний и тёмный закуток.

– А ну-ка немедленно выбирайтесь отсюда! – строго приказала она родителям и потом, уже приветливее, добавила: – Я вам ничего дурного не сделаю.

– Нет, – выкрикнули два голоса одновременно, – мы тебя боимся! И ни за какие коврижки отсюда не выйдем.

Тут снова раздалось – только на сей раз уже гораздо тише – то самое странное «пффф!», возвещавшее о том, что родители опять уменьшились вполовину.

Леночка принесла из кухни веник и принялась водить им под диваном, пытаясь выдворить из-под него родителей. Что ей в конце концов и удалось. Она увидела, как те со всех ног бросились через всю гостиную и нашли убежище под комодом.

Рост отца к этому времени равнялся лишь одиннадцати с половиной сантиметрам, а матери – десяти с половиной.

В качестве одежды они использовали носовые платки, закутавшись в них словно в тоги.

– Ну ладно, – вдогонку им крикнула Леночка, – как хотите! Значит, сегодня я завтракаю одна.

Она отправилась на кухню, достала мюсли и залила их остатками молока. Потом села за стол, не позабыв, впрочем, поставить на пол маленькое блюдечко, чтобы и родители могли подкрепиться. Ведь она была очень заботливой маленькой девочкой.

Покончив с завтраком, она оделась и – снова не умываясь – отправилась в школу. Дверь в квартиру она, как всегда, оставила открытой. О том, что произошло дома, Леночка, естественно, ни словом не обмолвилась ни учителям, ни другим детям.

Когда в полдень она вернулась из школы, тарелочка на полу в кухне была уже пуста. Родителей нигде не было видно.

На обед Леночка решила открыть банку сардин, но это оказалось совсем не просто – острым краем жестяной крышки девочка до крови порезала себе палец. Она сильно испугалась, расплакалась и бросилась искать маму с папой, умоляя их о помощи.

Наконец из-за стеллажа с книгами нерешительно показалась мать. Через какое-то время за ней вышел отец. Они просто не могли спокойно слышать, как плачет их бедная маленькая девочка.

– Ты сделала себе больно? – участливо спросила мать.

Всхлипывая, Леночка показала ей пораненный палец.

– Быстренько пойди в ванну, – сказал отец, – и промой ранку проточной водой.

– А потом возьми из белого шкафчика аптечку и принеси сюда, – добавила мать.

Леночка поспешила выполнить всё, что ей велели.

Из-за крошечных размеров родителям пришлось напрячь все силы, чтобы отрезать кусочек пластыря и залепить им палец дочери. При этом они чуть было не приклеились к нему сами.

– А теперь, – сказал вконец запыхавшийся отец, – ты, может быть, будешь так любезна – покончишь с этой бессмыслицей и вернёшь нам наш прежний вид? Я не лишён чувства юмора, однако считаю, что шутка слишком затянулась.

– Ничего не выйдет, – вздохнула Леночка, – я бы с радостью это сделала, да не знаю как.

И она поведала родителям о том, как ходила к Франциске Фрагецайхен, как подложила им в чай сахар и что за этим последовало.

– Хороша фея! – воскликнула мать. – Должна сказать, что эта особа мне не нравится. Никогда к ней больше не ходи, слышишь?

– Но тогда вам никогда-никогда-никогда не следует возражать мне, – объяснила Леночка, – иначе вы будете становиться все меньше и меньше, пока совсем не исчезнете.

– Не беспокойся, – заверил её отец. – Даже если мы всякий раз будем уменьшаться вдвое, то всё равно никогда не исчезнем. Это научный факт. Мы, правда, можем стать размером с атом, но жить будем.

– Может, оно и так, – вмешалась мать, – но что тогда будет с Леночкой? Кто о ней позаботится?

– Справедливый вопрос, – согласился отец, как обычно, когда не знал ответа.

В этот момент в дверь позвонили.

– Это наверняка Макс, он пришёл поиграть, – сказала Леночка.

– О боже, только этого ещё не хватало! – воскликнул отец. – Ни одна душа не должна застать нас в таком виде! Никому не рассказывай о том, что случилось, поняла, детка?

– Ясное дело! – ответила Леночка. – Вы пока спрячьтесь.

Она пошла в прихожую и открыла дверь.

На пороге действительно стоял её приятель Макс. Он был приблизительно одного возраста с Леночкой и носил во рту специальную пластинку для выравнивания зубов.

– Гляди, что мне подарили. – Макс прижимал к груди чудесного чёрного котёнка. – Его зовут Зорро, и мы можем с ним поиграть.

– Это кошка или кот? – спросила Леночка.

– Разумеется, кот, – ответил Макс, – иначе его не звали бы Зорро!

Они прошли в гостиную.

– Ты одна? – поинтересовался Макс. – Родители дома?

– Да… то есть нет… – запинаясь, пролепетала Леночка. – Они… они ушли в гости к друзьям.

– Но здесь повсюду разбросана их одежда!

– Они очень торопились, когда собирались, не обращай внимания.

Макс опустил Зорро на пол, и котёнок принялся с интересом обнюхивать всё вокруг.

– Ну, что скажешь? – гордо спросил Макс. – У тебя ведь нет ничего подобного.

– Подумаешь, – с деланым безразличием отозвалась Леночка.

– Это замечательный кот, – продолжал Макс.

– Ну да? – усомнилась Леночка. – А мне он кажется самым что ни на есть обыкновенным.

– Нет, он редкой породы. Поэтому-то его и зовут Зорро, – объяснил Макс. – Да ты только погляди на его усы. Вторых таких на всём свете не сыщешь!

Леночка не могла больше сносить подобного бахвальства.

– У меня есть кое-что получше, – заявила она.

– Вряд ли. Я тебе не верю. – Макс улёгся на пол возле котёнка и стал с ним играть. – Но ты можешь погладить Зорро – когда я рядом, он тебе ничего не сделает.

– Кое-что потрясающее, – продолжала Леночка, не обращая внимания на слова своего друга.

– И что же это такое? – сдался наконец Макс.

– Не скажу. – Леночка вдруг вспомнила о своём обещании молчать.

– Тогда, значит, ничего особенного, – снисходительно проговорил Макс, перевернулся на спину и посадил Зорро себе на живот.

– Нет, особенное, особенное! – гневно возразила Леночка и топнула ножкой. – Это гораздо лучше, чем обыкновенный котёнок.

– Тогда скажи!

– Не скажу.

– Ты всё выдумала, потому что у тебя ничего нет.

– Нет, есть!

– Так что же это?

– Карлики, – не удержалась Леночка.

Тайна открылась, хотя она в самом деле этого не хотела.

Макс с недоумением уставился на неё.

– Чепуха, – сказал он, помолчав, – ничего такого в жизни не бывает.

– Нет, бывает, – возразила Леночка.

– Ну и какие же они? – полюбопытствовал Макс.

Леночка показала размеры большим и указательным пальцами.

– Взаправду живые? – всё ещё отказывался верить Макс.

– Разумеется, – кивнула Леночка.

Макс огляделся:

– И где же они?

– Они спрятались, – объяснила Леночка, – но ещё недавно они были здесь и мы немного поболтали.

Макс ухмыльнулся:

– Понимаю. А потом они подарили тебе золотую корону и хрустальные башмачки – всё, естественно, невидимое.

В это мгновение Зорро неожиданно подпрыгнул и молнией метнулся под диван. Сначала оттуда донеслось шипение, затем послышалось какое-то «чик-чик», котёнок испустил жалобное «мяу!» и пулей вылетел назад, отчаянно мотая головой.

Усов у него больше не было.

Макс взял котёнка на руки.

– Кто это сделал? – возмутился он. – Ах, бедный Зорро!

– Мои карлики, конечно, – торжествуя, ответила Леночка. – Теперь ты сам видишь, что с ними шутки плохи.

Макс побледнел, пробормотал что-то об уроках и поспешно ретировался.

Когда дверь квартиры захлопнулась за ним, Леночка похвалила родителей:

– Ну вы ему и показали! Воображала! Подумаешь, какой-то усатый котёнок!

Родители медленно выбрались из-под дивана. На их лицах ещё лежала печать пережитого ужаса.

– Как ты только додумалась пустить сюда кошку! – в сердцах воскликнула мать. – Она же нас едва не проглотила!

– Зорро никогда бы не сделал этого, – возразила Леночка.

– Только потому, – довольно сердито сказал отец, – что я, к счастью, прихватил с собой ножницы из аптечки. У меня было предчувствие, что они нам понадобятся. Без этого оружия мы бы пропали.

– Но ведь кошки не едят людей, – резонно заметила Леночка.

– Вероятно, она приняла нас за мышей, – предположила мать.

Тут Леночка всё же чуточку испугалась:

– Вы думаете, что Зорро мог по ошибке съесть вас?

– По ошибке или нет, значения не имеет, – заметил отец, – но он точно погубил бы нас, если бы я не защищался.

Леночка живо представила себе, что говорили бы ей в школе, если бы разнёсся слух, что кошка проглотила её родителей. Над ней все стали бы смеяться!

– А тебя бы после этого, – сказала мать, – естественно, отправили в сиротский приют. Надеюсь, тебе это ясно?

Леночка заплакала:

– Но я не хочу в приют!

– Есть только один способ избежать этого, – твёрдо сказал отец. – Мы с матерью должны стать такими же, как раньше.

Однако этого Леночка тоже не хотела.

– У меня есть план получше, – заявила она.

В гостиной стоял застеклённый шкаф, в котором хранились сувениры и статуэтки. Тут был толстый Будда, который качал головой, когда к нему прикасались; стеклянный шар с видом Венеции, в котором шёл снег, если его встряхнуть; садовница с корзиной цветов и первый отцовский приз от шахматного клуба «Королевский конь» в форме золотой лошадки. В этот шкаф Леночка и посадила родителей.

– Здесь вы будете в безопасности, – сказала она, – только ведите себя осторожно, чтобы ничего не опрокинуть и не разбить. А если кто придёт, притворитесь, что вы фигурки из фарфора.

С этими словами она затворила стеклянную дверцу. Родители отчаянно жестикулировали, однако расслышать, что они говорили, было уже нельзя. Леночка же отправилась на кухню и принялась вилкой выковыривать сардины из полуоткрытой банки, потому что проголодалась. Чтобы не скучать, она включила радио.

– Привет, Леночка, – произнёс приятный женский голос, – это Франциска, помнишь меня? Франциска Фрагецайхен, фея. На тот случай, если ты захочешь меня разыскать, сообщаю: я переехала и теперь живу в подвале дома номер семь по Ветровому переулку. Если тебе потребуется вторая консультация, то за неё, как я уже говорила, придётся заплатить, и довольно дорого. Но решать нужно поскорее, иначе будет слишком поздно.

Передача закончилась, и зазвучала какая-то скучная музыка. Леночка выключила радио и принялась задумчиво ковырять пальчиком в носу.

Дело постепенно принимало неприятный для неё оборот. Но одно оставалось бесспорным: вторая консультация была абсолютно ни к чему. Она никогда бы снова не пошла к фее. В этом вопросе она, в виде исключения, соглашалась с мамой. А кроме того, Леночка понятия не имела, где искать этот Ветровой переулок.

На улице меж тем опять сияло солнце. Леночка выбежала из квартиры, захлопнув за собой дверь, и поспешила во двор, чтобы поиграть с другими детьми. Вскоре она уже и думать забыла о свалившихся на неё проблемах.

Она вспомнила о них только тогда, когда в семь часов вечера вернулась домой и позвонила в дверь. Открыть ей конечно же никто не мог, поскольку родители были заперты в стеклянной «тюрьме», а взять с собой ключ Леночка и не подумала, потому что до сих пор в этом не было необходимости.

Теперь её охватил страх. Она уселась на ступеньки лестницы и тихонько заплакала, хотя это вряд ли могло ей чем-то помочь.

Леночка представила, как одна-одинёшенька, никому не нужная, всеми забытая, сидит она здесь всю ночь напролёт, и ей стало очень-очень себя жалко. У неё не было с собой даже носового платка, чтобы высморкаться. К тому же она изрядно проголодалась, а поесть в любом случае было нечего, потому что мама, естественно, приготовить ничего не могла, а запасов дома больше не осталось. Денег же, чтобы купить себе какой-нибудь еды, у Леночки тоже не было, да и магазины уже все закрылись.

Так что жизнь в эту минуту рисовалась ей в самых мрачных, можно сказать, беспросветных тонах…

А виноваты во всех этих злоключениях, целиком и полностью, были, конечно, папа с мамой, потому что, если бы они всегда делали то, чего требовала от них Леночка, дело никогда бы не зашло так далеко.

В это мгновение через распахнутое окно порывом ветра на лестницу забросило клочок бумаги, который, недолго покружив в воздухе, упал прямо к ногам девочки. Она заметила, что на нём что-то написано, подняла его и по слогам прочитала:

Давай уже закончим это дело. Придумывать тебе не надоело? Зачем своих родителей винить? Я жду тебя. Пора поговорить.

Кто это написал? Леночка перевернула листок и на обратной его стороне увидела:

Из этой бумаги (давай, поскорей!) Сначала сложить самолётик сумей, Потом запусти его в небо – и вот Ко мне самолётик тебя приведёт! Ф. Ф. Ф.

«Ф. Ф. Ф.», собственно говоря, могло означать только одно: фея Франциска Фрагецайхен. Да и фраза «Зачем своих родителей винить?» свидетельствовала о том, что эту весточку послала именно она.

Леночка вмиг утешилась. Она перестала всхлипывать, сложила, как умела, самолётик (хвост вышел кривоват, потому что девочка вдруг очень разволновалась и начала спешить), затем вышла на улицу и запустила его.

Ветер подхватил самолётик и погнал его перед собой, то унося высоко в небо, то обрушивая в пике, но самолёт снова вставал на крыло и продолжал парить в воздухе, не касаясь земли.

Леночка со всех ног кинулась за ним.

К счастью (или то было таинственное стечение обстоятельств?), бумажный самолётик кружил себе над головами прохожих, выбирая тротуары и пешеходные переходы, иначе, перебегая улицу, маленькая девочка могла бы угодить под машину. А так с ней, слава богу, ничего не случилось, только пару раз она ступила в лужу да столкнулась с пешеходами, которые погрозили ей вслед пальцем да что-то недовольно проворчали.

Мало-помалу наступила ночь, а Леночка всё ещё следовала за своим проводником. Тот сворачивал то направо, то налево и, если девочка не поспевала за ним, поджидал её, кружа в воздухе до тех пор, пока она снова не настигала его. У Леночки уже кололо в боку от усталости, она пыхтела, как маленький паровоз, но не сдавалась.

Улицы становились всё темнее и тише. В конце концов вокруг уже не было ни души. Ветер дул всё напористей, он свистел, фыркал и буквально подталкивал маленькую девочку в спину.

Наконец Леночка чуть было не уткнулась носом в дверь, которая, насколько она смогла разглядеть в темноте, вообще никуда не вела.

Дверь просто стояла сама по себе, и на ней была нарисована жирная семёрка. Ниже помещалась табличка с надписью:

Добро пожаловать на вторую консультацию!

Дверь сама собой распахнулась, и порыв ветра неласково втолкнул Леночку внутрь. Спотыкаясь, она на несколько ступенек спустилась вниз и едва не поскользнулась, шагнув на зеркально гладкий лёд.

Перед ней снова лежало озеро, уже знакомое ей по первому посещению, но сейчас оно было сковано морозом. Лодочка тоже стояла на прежнем месте, только теперь она прочно вросла в лёд. Здесь царила зима, и вокруг, насколько хватало глаз, было белым-бело.

На сей раз неблизкий путь до острова Леночке пришлось проделать пешком, и притом с крайней осторожностью, шаг за шагом, – ведь было очень скользко да к тому же она побаивалась, что лёд её не выдержит. Во всяком случае, несколько раз под ногами подозрительно хрустнуло и предательски затрещало.

Когда же, продрогнув до костей, она наконец ступила ногой на остров, то чудесным образом снова очутилась на ковре в комнате феи. Франциска Фрагецайхен так же сидела за круглым столиком о трёх ножках, но теперь в окно, совершенно сбивая Леночку с толку, светило полуденное солнце. Кукушка, выскочившая из стенных часов, сейчас была настоящей кукушкой, которая двенадцать раз прокричала «ку-ку!». Однако на циферблате по-прежнему двенадцать раз было написано «12».

– Вторая консультация, – без предисловий начала Франциска Фрагецайхен, – всегда проводится в полдень, ровно в двенадцать часов. Таковы правила.

Леночка не стала спрашивать отчего да почему.

– Сейчас ты должна решить, – продолжала фея, – что будет дальше со всеми участниками этой истории. Время, когда ещё можно повернуть назад, нынче истекает. Ты меня понимаешь?

– Не совсем, – призналась Леночка.

– Ты хорошо позабавилась, дитя моё? – спросила фея.

– Ну, неплохо, – помявшись, ответила Леночка, – во всяком случае, вначале.

– Стало быть, если, конечно, ты захочешь, – уточнила фея, – жизнь и впредь будет подчиняться тем же правилам. Твои родители будут становиться всё меньше и меньше. И ты могла бы поселить их, например, в спичечном коробке. Правда, со временем потребуется увеличительное стекло или даже микроскоп, чтобы разглядеть их. Полагаю, это очень смешно, не так ли?

Леночка, пожав плечами, растерянно промолчала.

– Разумеется, – прибавила фея, – ты должна принять решение незамедлительно, потому что с известного тебе момента прошло уже слишком много времени, чтобы можно было начать всё сначала. Кто зашёл слишком далеко, вынужден идти дальше. В жизни часто так бывает. Ты меня понимаешь? Но, возможно, ты как раз и хотела бы идти прежней дорогой? Тебе достаточно только сказать об этом, дитя моё.

Леночка вопросительно посмотрела на фею, не зная, что выбрать.

– О, я не собираюсь решать за тебя, моя милая, – заверила её Франциска Фрагецайхен. – Ты должна поступить так, как считаешь нужным. Я лишь хотела честно предупредить тебя о последствиях. Понимаешь меня?

– Да, – ответила Леночка и шумно сглотнула. – А другой выход есть?

– Другой, – протянула фея, загадочно взглянув на девочку, – тебе, боюсь, не понравится. Более того, ты можешь сильно расстроиться. Не думаю, что это вообще тебя заинтересует.

– И всё же, пожалуйста, расскажите, – попросила Леночка.

– Итак, – начала фея, – я могла бы прямо сейчас перевести стрелки часов назад и вернуться к нашей первой встрече, то есть, строго говоря, к той самой минуте, когда ты ещё не положила сахар в чашки своих родителей. Для них всё выглядело бы так, словно вообще ничего не случилось. Фотографию ты, разумеется, тоже не сделала бы. И об этой истории, таким образом, даже воспоминания бы не осталось. Только ты одна знала бы, что произошло или, вернее, могло произойти, поскольку в это мгновение и для тебя самой всё опять стало бы будущим. Понимаешь? И ты могла бы принять другое решение и не бросать сахар в чай.

– Правда? – спросила Леночка. – Это возможно?

– Несомненно, – ответила фея, – но тут есть одна небольшая загвоздка, без которой при всём желании не обойтись в подобного рода историях. Я ведь с самого начала предупреждала тебя, что вторая консультация будет стоить дорого.

Франциска Фрагецайхен задумчиво барабанила двенадцатью пальцами по столу.

– И в чём же заключается загвоздка? – поинтересовалась Леночка.

– В том, – фея многозначительно подняла брови, – что тебе самой пришлось бы съесть оба кусочка сахара, причём немедленно. Это единственный выход из создавшегося положения.

– А не могла бы я их просто выбросить?

– Нет, к сожалению, дитя моё. Бесполезно. Они в любом случае попадут к тому, кому были предназначены. Даже если зашвырнуть их за сто тысяч километров в море, они в тот же миг, как от них избавишься, снова окажутся в чашках твоих родителей. Это ведь не обычные кусочки сахара. Понимаешь?

– Да, но… – запинаясь пролепетала Леночка, – если я их проглочу, со мной произойдёт то же самое, что случилось с папой и мамой. Тогда я сама буду становиться всё меньше и меньше!..

– Безусловно, – ответила фея, – если только…

– Что «если только»?

– Если только, – повторила Франциска Фрагецайхен, – ты не станешь никому прекословить. Тогда с тобой, естественно, ничего не случится. Таковы правила.

– Вот как… – задумчиво протянула Леночка.

Она погрузилась в молчание, и фея тоже не проронила больше ни слова.

Наконец Леночка отрицательно покачала головой:

– Это мне не подходит. Я просто не справлюсь с собой!

– Я уже подумала об этом, – сказала фея. – Следовательно, мы оставляем всё как есть. Впрочем, меня это не касается. Я не собираюсь тебя уговаривать. – Она взглянула на часы: – Осталось ровно десять секунд. Потом уже ничего нельзя будет изменить. Итак, время истекает…

В душе у Леночки происходила чудовищная борьба.

– Подождите! – внезапно закричала она. – Прошу вас, переведите часы назад! Тотчас же, немедленно!

Франциска Фрагецайхен вскочила со стула и указательным пальцем принялась крутить стрелку часов в обратную сторону. И это было последнее, что Леночка успела увидеть.

Она снова услышала этот странный звук – «хлоп!», – как будто из бутылки вынули пробку, и обнаружила себя дома, в гостиной, ровно в ту самую минуту, когда мама пошла на кухню, чтобы принести печенье, а папа отправился в спальню за домашней курткой.

В руке она держала два кусочка сахара, которые доказывали ей, что она не спала и всё произошло на самом деле. Девочка быстро сунула сахар в рот, разжевала и проглотила.

– Леночка, – сказала мать, входя в гостиную, – тебе не следует есть столько сахара. Это вредно для твоих зубов.

– Да, мама, – ответила Леночка.

Отец расположился в своём кресле.

– Я с удовольствием посмотрел бы сейчас «Новости». Никто не возражает?

– Нет, папа, – сказала Леночка.

Родители удивлённо переглянулись.

– Что с тобой, девочка? – спросил отец. – Ты, часом, не захворала?

Леночка отрицательно покачала головой.

– Иди, выпей с нами чашечку чая, – предложила мать, – тебе это будет полезно.

– Спасибо, – согласилась Леночка.

Так отныне и повелось. Жизнь для родителей превратилась в сказку.

– Ребёнок мало-помалу берётся за ум, – говорили они.

Однако подлинной причины произошедшей с дочерью перемены они так и не узнали – это осталось Леночкиной тайной навеки. Ну, во всяком случае, надолго, точнее, до следующей пятницы.

В тот день отец, помнится, сказал:

– Дочка, так дальше продолжаться не может.

– Да, папа, – послушно ответила Леночка.

– Что-то с тобой не в порядке, – вступила в разговор мать. – Ты стала как чужая. Вообще, у меня такое чувство, будто нашу Леночку подменили.

– Любой нормальный ребёнок время от времени вступает в пререкания, – продолжал отец. – У тебя больше нет собственного мнения?

– Нет, папа.

– Нас это очень тревожит, – обеспокоенно проговорила мать. – Ты могла бы, по крайней мере хоть изредка, немного нам противоречить? Только чтобы мы порадовались, что у нас растёт нормальный ребёнок…

Тут Леночка растерялась и уже не знала, как ей быть. Скажи она «нет», это было бы возражением, и возмездие за него последовало бы незамедлительно; но и скажи она «да», пообещай возражать, результат был бы столь же плачевным. Вместо ответа она тихонько заплакала.

– Ради всего святого, – в один голос воскликнули родители, – неужели всё настолько плохо?! Если тебя что-нибудь беспокоит, поделись с нами, девочка. Ты же можешь обо всём нам рассказать!

И тогда Леночка, всхлипывая, поведала родителям историю о фее и о волшебных кусочках сахара.

– Это ни в какие ворота не лезет! – всплеснула руками мама, выслушав дочь. – Какая коварная особа эта фея.

– Точно, – поддержал её отец, – её деятельность должна быть запрещена законом.

– Ах, моя несчастная девочка, – обняв, принялась утешать Леночку мать, – успокойся. Твой умный отец наверняка найдёт выход из положения. Не правда ли, Курт, мой дорогой, ты сумеешь распутать этот клубок?

– Само собой, – ответил отец и откашлялся. – Дайте только немного подумать.

Он принялся расхаживать взад и вперёд по комнате, а жена с дочерью следили за ним взглядом.

– Готово, – сказал он после пятого разворота. – В сущности, всё очень просто. Сахар для тела – то же самое, что бензин для автомобиля. Поэтому волшебство будет действовать на тебя лишь до тех пор, пока сахар, который дала тебе фея, находится в твоём теле. А организм, как известно, перерабатывает его довольно быстро. Значит, от этих кусочков сахара остались одни воспоминания.

Леночка перестала плакать и высморкалась:

– Ты действительно так думаешь?

– Конечно, – заверил её отец. – Ну-ка возрази мне разок. Так, ради эксперимента.

– Да, папа, – послушно сказала Леночка. – А если не получится?

– Нет, – заявила мать, – ты должна возразить нам по-настоящему. А не абы как, вполсилы.

– Но тогда вы должны мне что-нибудь строго приказать, – тяжело дыша от волнения, выговорила Леночка.

Отец выпрямился и сделал строгое лицо.

– Ну хорошо, я велю тебе немедленно сделать кувырок.

– Нет, – тихо проговорила Леночка, – я не хочу. У меня сейчас совершенно не кувырковое настроение.

Все трое замерли в напряжённом ожидании, однако ничего страшного не случилось. И, с облегчением рассмеявшись, все обнялись. Отец оказался прав. Он действительно был умным человеком.

Теперь они, собственно говоря, могли бы и забыть эту фантастическую историю. Но кое-какую пользу она всё-таки принесла: отныне Леночка возражала родителям и родители возражали Леночке только в случае крайней необходимости, когда в этом действительно была нужда, а не просто так, из прихоти.

И поэтому впредь они жили в полном согласии друг с другом и порой с благодарностью вспоминали фею Франциску Фрагецайхен.

Ах да, не забудем напоследок сказать: Леночка кувыркалась потом с большим удовольствием – и по команде, и без неё.

– Весьма интересно, дорогой профессор, – сказал Рихард Рахенрау и попытался скрыть зевок, небрежно прикрыв пасть лапой. – Весьма интересно, но не могли бы вы простыми словами объяснить нам, непосвящённым, как, собственно, следует поступить?

– М-да, м-да… Это, знаете ли, затруднительно, – прокудахтал марабу и смущённо почесал когтем мшистую голову. – Я хотел сказать, что… м-да!.. Формулируя, так сказать, популярно… м-да!.. Следовало бы просто по-хорошему поговорить с носорогом… м-да!.. Ему необходимо объяснить, какими несчастными мы чувствуем себя вследствие сложившейся ситуации.

– Вот и попробуйте поговорить с ним по-хорошему! – крикнула гиена Грей Граузиг и расхохоталась.

– Моя жизнь, – прокаркал профессор, – посвящена теоретическим изысканиям. Практическое же осуществление своих идей… м-да!.. я благосклонно уступаю другим.

Это предложение тоже было отклонено. Профессор Эвсебиус Шламмборер обиженно повёл крыльями и на тонких ногах гордо прошествовал на своё место.

Теперь слова попросил бурундук по имени Геркулес Гупф, стоявший в окружении своего многочисленного семейства.

– А что, если, – просвистел он, – что, если мы выроем западню? Тогда носорог упадёт в неё и пусть сидит там, пока не почернеет или не исправится.

– Хм, – произнёс лев, – и где же вы собираетесь эту западню устроить?

Геркулес Гупф с воодушевлением потёр лапки и пропищал:

– Ну, естественно, там, где этот субъект каждый день прогуливается. Он ведь раб своих привычек и всегда пользуется одной и той же тропой.

– И сколько времени, – мягко поинтересовался Рихард Рахенрау, – вам потребуется, чтобы подготовить яму, в которую поместится носорог?

Геркулес Гупф наскоро прикинул в уме:

– Дней десять или чуть больше.

Гиена Грей Граузиг снова скептически рассмеялась и воскликнула:

– А тем временем, вы полагаете, Норберт будет спокойно стоять рядом и любоваться на вас? Да он нанижет вас на рог или расплющит в лепёшку. Уж поверьте, он это умеет! В вашу яму он, во всяком случае, не угодит. Не настолько он глуп.

Рихард Рахенрау мрачно улыбнулся и развёл лапами, а Геркулес Гупф в растерянности вернулся к своему семейству.

Затем последовала дюжина других предложений, однако при тщательном рассмотрении всякий раз выяснялось, что ни одно из них нельзя осуществить. В конце концов среди собравшихся воцарилось беспомощное молчание.

Тогда вперёд выступила газель Долорес Иммершой, обвела присутствующих печальными глазами и очень тихо сказала:

– Стало быть, нам остаётся только одно: собрать свои пожитки и перебраться в другое место, где Норберт Накендик не причинит нам вреда.

– Бежать?! – зарычал Рихард Рахенрау и кинул на бедную Долорес такой яростный взгляд, что та чуть было не упала в обморок. – Об этом и речи быть не может!

Не успел он договорить, как вдали послышался странный гул, который стремительно приближался. Фырканье, хрюканье, топот и лязг сливались в ужасный грохот, словно начиналось землетрясение. А затем раздался неистовый рык Норберта Накендика:

– Банда заговорщиков! Вот я вам покажу где раки зимуют! Вы меня что, за глупца держите? Думаете, я не заметил, какие интриги вы плетёте за моей спиной? Только вот бунт надо было устраивать раньше! Сейчас я объясню вам, что значит бросать мне вызов! Сейчас я наведу здесь порядок!

Правда, осуществить эту угрозу Норберт не успел: когда он ворвался в долину, зверей уже и след простыл. И лев, и даже слоны предпочли спешно ретироваться, уступив поле боя более сильному противнику. Носорогу пришлось разнести в мелкие щепки несколько пальм, чтобы хоть на чём-то выместить свою ярость. После чего он, крайне недовольный, тяжёлой походкой отправился домой, снова и снова оглашая залитую лунным светом степь грозным рёвом:

– Горе каждому, кто сюда когда-нибудь явится! Моё терпение лопнуло! Из каждого, кого я здесь застукаю, я сделаю отбивную, из каждого! Зарубите это себе на носу, трусливая шайка заговорщиков!

Эти слова произвели на всех, кто их слышал, неизгладимое впечатление. Никто не сомневался, что носорог приведёт свои угрозы в исполнение. Его можно было обвинить в чём угодно, только не в том, что слово у него расходится с делом.

Многие звери, и в первую очередь те, кто был не способен себя защитить, подумали в этот момент, что газель Долорес была не так уж и неправа, и той же ночью вместе с семьями подались в другие края, подальше от Норберта Накендика. Весть о повальном бегстве быстро распространилась по округе; этому примеру последовали другие звери, и чем больше было беглецов, тем неувереннее чувствовали себя те немногие, кто пока ещё здесь оставался. В конце концов Рихард Рахенрау признался себе, что в одиночку ему всё равно не одолеть свирепого носорога, и однажды ночью с супругой и тремя сыновьями тоже пустился в дальнюю дорогу.

И вскоре в саванне никого больше не осталось. Кроме Норберта Накендика.

И ещё кое-кого.

Этот кое-кто, правда, привык то и дело перемещаться с места на место. Во-первых, потому, что был очень маленький, а во-вторых, потому, что занимался довольно деликатным ремеслом. И хотя каждый зверь охотно прибегал к его услугам, даже упоминать о нём вслух считалось неприличным.

Это был Карлхен Кламмерце, волоклюй, небольшая птица с ярко-красным нахальным носом. Жил он тем, что, разгуливая по спинам и бокам буйволов, слонов и бегемотов, выклёвывал вредных насекомых, крепко засевших в складках их толстой кожи.

Итак, Карлхен Кламмерце никуда не улетел. Он не боялся Норберта Накендика, поскольку был слишком мал и проворен, чтобы тот мог причинить ему вред. Но волоклюю было досадно, что Норберт разогнал всех его пациентов, и поэтому он придумал, как разделаться с носорогом.

Он подлетел к Норберту, уселся на его передний рог, поточил о него свой бесцеремонный клюв и прощебетал:

– Ну, каково чувствовать себя победителем?

Норберт зло скосил на него глаза и хрюкнул:

– Убирайся вон! Я требую относиться ко мне с почтением! Исчезни, и как можно быстрее!

– Не кипятись, остынь, – миролюбиво прощебетал Карлхен. – Теперь ты, стало быть, сам себе царь и бог, Норбертошенька. Ты действительно одержал грандиозную победу. Но, может быть, тебе нужно кое-что ещё?

– У меня и так всё есть, – проворчал Норберт.

– И тем не менее, – сказал Карлхен, – кое-чего тебе, как всякому победителю и властелину, всё-таки не хватает. А именно – памятника.

– Чего-чего? – переспросил Норберт.

– Знаешь ли ты, – продолжал Карлхен, – что тот, кому не поставлен памятник, не может считаться настоящим победителем и властелином? Поэтому повсюду на белом свете таким выдающимся личностям, как ты, воздвигают памятники. Тебе он тоже не помешает.

Норберт тупо уставился в одну точку – как всегда, когда напряжённо думал. Эта пичуга, несомненно, права. Он, Норберт Накендик, – настоящий победитель и властелин, но прежде всего – выдающаяся личность. И теперь он тоже хочет иметь памятник.

– Как же изготовить такую штуку? – спросил он.

Карлхен Кламмерце взъерошил пёрышки.

– Н-да, в твоём случае это действительно проблема, поскольку в саванне, к сожалению, уже не осталось никого, кто мог бы воздвигнуть тебе памятник. Придётся тебе сооружать его самому.

– А как? – заинтересовался Норберт.

– Во-первых, он должен походить на тебя, – объяснил Карлхен, – чтобы все сразу видели, кому этот памятник поставлен. Ты сумеешь вырезать себя из дерева или высечь в камне?

– Нет, – признался Норберт, – не сумею.

– Жаль, – покачал головой Карлхен, – тогда тебе придётся обойтись без памятника.

– Но я хочу памятник! – зло рыкнул Норберт. – Пораскинь-ка хорошенько мозгами!

Карлхен сделал вид, что глубоко задумался, скрестил за спиной крылья и принялся деловито расхаживать взад и вперёд по голове носорога.

– Пожалуй, существует ещё одна возможность, – наконец проговорил он, – но боюсь, это будет для тебя слишком обременительно.

– Для меня, – нетерпеливо просопел Норберт, – нет ничего слишком обременительного. Говори!

– Ты должен сам стать своим собственным памятником, – заявил Карлхен.

– Ага, – пробурчал Норберт и опять уставился в одну точку.

Ему потребовалось довольно много времени, чтобы понять, к чему клонит Карлхен. Наконец он пришёл в прекрасное расположение духа.

– Итак, что мне нужно делать? – спросил он.

– Ты должен, – объяснил Карлхен, – взойти на высокий пьедестал, чтобы тебя отовсюду было хорошо видно. И потом замереть, как будто ты вылит из бронзы. Понимаешь?

– Что тут особенно понимать, – буркнул Норберт и припустил рысью.

Неподалёку в степи лежала огромная каменная глыба. Норберт вскарабкался на неё и принял величественную позу.

Карлхен издали придирчиво осмотрел его.

– Чуть-чуть приподними левую заднюю ногу! – крикнул он. – Вот так, очень хорошо! Теперь голову чуточку выше! Ты должен гордо и победоносно смотреть вдаль.

– Но я близорук, – проворчал Норберт.

– Тогда смотри в будущее, – посоветовал Карлхен. – Впрочем, это не имеет значения, потому что памятник должен не глядеть, а выглядеть. Вот так, замечательно. Ты производишь неизгладимое впечатление. Стоп! С этого момента больше не шевелись!

Он подлетел к Норберту и снова уселся на его большой рог.

– Теперь у тебя есть всё, что должен иметь настоящий властелин, – сказал он, – даже памятник. Да ещё какой! Такому можно только позавидовать. Все грядущие поколения будут с восхищением взирать на тебя и благоговейным шёпотом повторять твоё имя: Норберт Накендик! Разве что тебя или твой памятник свергнут. Впрочем, это одно и то же.

Носорог, боясь шевельнуться, озабоченно скосил глаза на Карлхена Кламмерце и, не размыкая губ, промычал:

– Что ты имеешь в виду?

– Случается, – радостно прочирикал Карлхен, – что властелина свергают. Например, во время революции. А когда властелин свергнут, тогда, естественно, сносят и его памятник. Потому что если кто-нибудь покусится на памятник властелина, который еще не свергнут, то его, разумеется, немедленно посадят в тюрьму или казнят. Разве что он успеет убежать.

– Минуточку, – остановил его Норберт, – объясни.

– Ах, – небрежно промолвил Карлхен, – не беспокойся об этом, толстячок. Кому нынче свергать тебя? Или твой памятник, что, как я уже говорил, одно и то же. Разве что ты сам себя свергнешь.

– Каким образом? – растерялся Норберт. – Что значит «сам себя свергнешь»?

– Если ты, к примеру, спустишься с постамента, – ответил Карлхен, – то тем самым свергнешь свой памятник. Далее одно из двух: либо ты ещё властелин, либо уже нет. Если ты свергнешь себя как властелина, тебе придётся себя казнить, потому что во время революций действуют именно так. Но если ты свергнешь свой памятник, то, будучи властелином, ты тоже должен будешь себя казнить, разве что успеешь сбежать до того, как сам себя арестуешь. Это же ясно как апельсин!

– Проклятие, – пробормотал Норберт, – я и не представлял, насколько это обременительно.

– Н-да, – подтвердил Карлхен, – поэтому-то лишь выдающиеся личности и удостаиваются памятников. Однако у тебя теперь уйма времени, чтобы как следует всё обдумать. Прощай, толстячок! А я поищу себе другое пристанище, где смогу спокойно заниматься своим ремеслом. Ведь одним тобой сыт не будешь.

С этими словами волоклюй улетел, и его щебет звучал подобно звонкому смеху.

А Норберт Накендик остался стоять памятником самому себе, не осмеливаясь пошевелиться.

Небо окрасил вечерний закат. Вот уже звёзды над степью горят… Дымка растаяла вместе с зарёй. Степь задремала в полуденный зной.

Норберт стоял и стоял, точно вылитый из бронзы, устремив в будущее победоносный взгляд, хотя был близорук. Он был очень доволен тем, что обладал памятником.

И так он простоял несколько дней и ночей, погрузившись в дремоту. Он многое бы отдал за то, чтобы хоть одним глазком взглянуть на себя со стороны, если уж не осталось никого, кто мог бы им восхищаться. Несомненно, он представлял собой грандиозное зрелище!

Однако мало-помалу он начал испытывать голод, весьма, надо заметить, сильный голод, можно даже сказать, невыносимый голод.

«А что, если я быстренько спущусь вниз, – подумал он, – и набью полный рот травы? Никто ведь этого не увидит».

Но в ту же секунду он ужасно испугался самого себя. Ведь подобный шаг означал бы, что он собирается свергнуть собственный памятник или скорее себя как властелина. Или кого там ещё? Он принялся мучительно думать.

Небо окрасил вечерний закат. Вот уже звёзды над степью горят… Дымка растаяла вместе с зарёй. Степь задремала в полуденный зной.

Норберт стоял на каменной глыбе и старался привести свои мысли в порядок. Итак, если он сойдёт вниз, то сам себя свергнет. Если он свергнет себя как памятник, тогда, как властелин, он должен арестовать самого себя и казнить. Разве что он даст дёру, прежде чем как властелин это заметит. Но так дело не пойдёт. Если же он свергнет себя как властелина, то ему придётся удирать от самого себя как мятежнику, в противном случае он схватит самого себя и казнит. Но может ли он сбежать, сам того не заметив? Так тоже ничего не получается. Стало быть, ему не остаётся ничего другого, как неподвижно стоять здесь, иначе случится беда.

Но, поскольку отчаянное чувство голода от этого решения ничуть не уменьшилось, в Норберте Накендике начало медленно нарастать недоверие, недоверие к самому себе. Неужели он стал своим злейшим врагом? Может, он до сих пор просто не замечал этого? Он решил на всякий случай зорко присматривать за собой и ни на секунду не выпускать себя из виду, даже во время сна. Ах, он готов был с собою разделаться!

Норберта Накендика действительно можно было обвинить в чём угодно, только не в том, что слово у него расходилось с делом.

Однако его бдительность в отношении самого себя не мешала ему худеть всё сильнее и сильнее. И постепенно носорог съёжился внутри своего мощного панциря до жалкого комочка. Наконец Норберт Накендик усох и ослаб так, что ноги его уже не держали. И он шлёпнулся наземь, но смотри-ка – панцирь продолжал стоять!

Норберт, или то, что от него ещё осталось, вывалился из своих могучих доспехов и кубарем скатился с каменной глыбы, которая служила ему постаментом. Низвержение прошло довольно болезненно, так как кожа у Норберта была нежной, словно у молочного поросёнка. Тем не менее он обрадовался такому повороту событий, потому что памятник его не был свергнут, а он всё-таки получил возможность поесть.

– Жаль только, – сокрушался он, – что вокруг такая темень. – (Действительно, в эту ночь было темно хоть глаз выколи: небо затянули чёрные тучи, и надвигалась гроза.) – Я с удовольствием взглянул бы на себя на постаменте.

В эту минуту ударила молния, и на мгновение в степи стало светло как днём. И тут Норберт увидел на каменной глыбе нечто такое, чего никогда в жизни не видел, потому что в саванне нет зеркал. Он увидел своего злейшего врага!

– На помощь! – пронзительно завопил он, позабыв от охватившего его ужаса, что он голоден, что он безумно устал, и пустился наутёк так быстро, как только позволяли его ослабевшие ножки. Он мчался – нагой, не разбирая дороги, по степи, по пустыне, по джунглям – и не мог остановиться, ибо он, как и другие звери, теперь тоже хотел найти уголок, где бы он мог спрятаться от самого себя.

Что с ним стало? Кто знает… Может быть, он и по сей день бегает по белу свету, но не исключено, что ему удалось найти где-нибудь пристанище и начать новую жизнь. Уже без панциря. Если вам однажды повстречается нагой носорог, спросите у него сами.

Нам же остаётся только добавить, что звери, сбежавшие от Накендика, вернулись в родные края – после того как разнеслась весть о том, что панцирь пуст.

Они не стали свергать памятник, а оставили его для грядущих поколений – в назидание.

– Что же это за ложка такая?! – в конце концов растерянно воскликнул Камуфель. – Должно быть, это какая-то совершенно особая ложка. Как ты считаешь, моя милая?

– Вне всяких сомнений, – ответила Камилла. – Наверное, это ложка, которая нарисована на миске.

– Ты просто чудо, моя милая! – воскликнул Камуфель. – Я бы ни за что в жизни не догадался.

В тот же самый час Пантофель спросил у жены:

– Что же это за миска такая? Видно, она какая-то необычная. Как ты считаешь, моя дорогая?

На что Пантина ответила:

– Возможно, это та миска, что изображена на ложке.

– Ты просто гений, моя дорогая! – крикнул в восторге король Пантофель. – Сам бы я никогда не додумался.

И тогда из каждого королевства был послан гонец, которому надлежало во всех концах земли расспрашивать о таинственном рисунке. Гонец из Левого королевства искал миску, на которой была изображена ложка, на которой можно увидеть миску, и так далее, в то время как гонец из Правого королевства искал ложку, на которой была изображена миска, на которой можно увидеть ложку, и так далее. В поисках этих вещиц гонцы объездили весь белый свет, только вот, как нарочно, не заглянули в соседнее королевство. А кроме того, они так часто повторяли своё задание: «ложка, на которой есть миска, на которой есть ложка, на которой есть миска…» или «миска, на которой есть ложка, на которой есть миска, на которой есть ложка…», что в конце концов безнадёжно запутались и перестали понимать, что им, собственно говоря, требовалось отыскать – миску или ложку. Однако воротиться домой с пустыми руками они тоже не осмеливались, а потому продолжали странствовать по миру.

Обе королевские четы тем временем решили отказаться от утомительных размышлений. Миску с ложкой на ней и, соответственно, ложку с миской на ней поместили под стекло в гостиной среди прочих драгоценных безделушек. Здесь подарки феи медленно покрывались пылью, и никто больше не вспоминал о них. Так прошли годы.

Между тем принц Сафьян и принцесса Каролина подросли, превратившись в очень симпатичных и смышлёных ребят. И поскольку дома им чаще всего было скучновато, однажды они вскарабкались – каждый по своему склону – на неприступную гору и на вершине её впервые встретились. Они тут же нашли общий язык и чрезвычайно друг другу понравились. Отныне принц и принцесса условились встречаться там, под облаками, и в уединении играть среди скалистых утёсов, поскольку знали, что наверх за ними никто не последует. И рано или поздно речь между ними, естественно, зашла о ложке с миской, которые, как мы помним, были подарены им на крестины.

– У нас дома хранится миска, на которой нарисована ложка, на ней опять миска, и так снова и снова, – сообщила принцесса Каролина.

– А у нас дома хранится ложка, на которой изображена миска, на которой можно увидеть ложку, и так снова и снова, – ответил принц Сафьян.

– Тогда, значит, всё совершенно просто, – обрадовалась Каролина. – Мы соединим их вместе, и все наконец будут довольны!

– Конечно, – согласился Сафьян. – Давай расскажем об этом нашим родителям.

Они поцеловались на прощание и спустились каждый в своё королевство.

Родители выслушали новость, которую принесли им дети, только вот дело, по мнению королевских особ, было куда сложнее.

– Тебе ничего не следовало говорить о нашей ложке, – сокрушённо вздохнул король Пантофель и с огорчением посмотрел на сына. – К сожалению, ты напрочь лишён дипломатических способностей. И что только из тебя выйдет, дорогой Сафьян?

– Почему? – не понял Сафьян.

– Да потому, что, прознав про нашу ложку, они ни за что не отдадут нам свою миску, – сказала королева Пантина. – Скверно ты поступил, глупый мальчишка, хуже не придумаешь!

– Но ведь мы могли бы просто соединить их вместе, – предложил принц Сафьян.

– Просто соединить их вместе! – в сердцах воскликнул король Пантофель. – Слыханное ли дело! В нашем мире нет ничего простого, пора бы тебе уже это заметить.

А в другом королевстве король Камуфель назидательно выговаривал своей дочери:

– Не следовало тебе ничего рассказывать о нашей миске! Когда ты только научишься вершить дела государственной важности? Так из тебя никогда не получится настоящая принцесса, дорогая Каролина.

– Отчего же? – удивилась девушка.

– Совершенно ясно, – пояснила королева Камилла, – что, прознав про нашу миску, они никогда не отдадут нам свою ложку. Ты всё испортила, безрассудное дитя.

– Но мы могли бы просто соединить их вместе, – предложила принцесса Каролина.

– Просто соединить их вместе! – с болью в голосе воскликнул король Камуфель. – Ничего, к сожалению, из этого не выйдет. В государственных вопросах нет ничего простого, и тебе следовало бы об этом помнить.

Принц и принцесса опечалились.

А король Пантофель созвал строго секретное заседание государственного совета, участие в котором приняли только он сам и королева Пантина. Одновременно то же самое сделали король Камуфель и королева Камилла.

– Одно установлено точно, – заявил король Пантофель, – ложка с миской на ней нам вообще ни к чему без миски с ложкой на ней.

– Одно несомненно, – вторил ему король Камуфель, – миска с ложкой на ней ничего не стоит без ложки с миской на ней.

– Если бы у нас была миска с ложкой на ней, – добавила королева Пантина, – нам не нужно было бы думать о хлебе насущном для себя и для наших подданных.

– Если бы мы владели ложкой с миской на ней, – размышляла королева Камилла, – проблема продовольствия в нашем королевстве была бы решена раз и навсегда.

Дело было совершенно ясным. Вопрос заключался лишь в том, как заполучить то, чем владели другие. Ни одна из двух королевских пар не придумала, как разрешить его ко всеобщему удовольствию. Они предпочли бы вообще предать всю эту головоломку забвению, однако сделать этого уже не могли, поскольку теперь знали, что у соседей есть именно то, чего им недоставало. Отныне зависть как червь точила их сердца. Так прошёл целый год.

Дети, как и прежде, продолжали тайком встречаться на вершине горы. Для них вся эта история с миской и ложкой не стоила и выеденного яйца, но, к сожалению, их мнением никто не интересовался.

Как-то раз, когда Пантофель и Пантина прогуливались по своему саду, королеву осенила одна идея. И, чтобы никто из посторонних её не подслушал, она прошептала супругу на ухо:

– Если ложка с миской на ней не представляет для нас никакой ценности без миски с ложкой на ней, то ведь и для другой стороны миска с ложкой на ней без ложки с миской на ней ничего не значит.

– Что верно, то верно, моё сокровище, – согласился Пантофель.

– В таком случае миску с ложкой на ней, – продолжала королева, – можно было бы просто выкупить, ведь сама по себе она не представляет никакой ценности.

– Отличный план! – обрадовался король Пантофель. – Считай, что миска с ложкой на ней уже у нас в кармане. Ты бесподобна, моё сокровище!

Надо сказать, что в Левом королевстве имелся министр внутренних дел, который из соображений экономии одновременно исполнял обязанности министра внешних связей. Звали его Балдуин Подобострастный, и обращались к нему «ваше превосходительство». Он носил куртку, которую мог выворачивать по мере надобности: для исполнения обязанностей министра внешних сношений куртка была красной в чёрную полоску, а для министра внутренних дел – чёрной в полоску красную.

Когда король Пантофель вызвал его к себе, он сначала появился как министр внутренних дел, то есть в чёрной куртке с красными полосами.

– Нет, ваше превосходительство господин Балдуин, – сказал король, – на сей раз речь пойдёт о внешней политике.

– Ох! – воскликнул министр внутренних дел и поспешил вывернуть куртку наизнанку. Теперь она стала красной в чёрную полоску, а он, соответственно, министром внешних связей. – В чём же суть дела, ваше величество? – спросил он, согнувшись в глубоком поклоне.

– Нет, ваше превосходительство господин Балдуин, – опять поправил его король, – вы не поняли. Вам придётся совсем снять куртку, потому что речь идёт о поручении, требующем соблюдения инкогнито.

– Ах вот оно что! – воскликнул министр внутренних дел и внешних связей, скидывая с плеч куртку. Затем ему было велено приклеить седую бороду, надеть солнцезащитные очки и обернуться в старый залатанный плащ. Теперь он стал «инкогнито».

После этого король Пантофель подробно объяснил ему, что от него требуется.

Балдуин Подобострастный получил ручную тележку, доверху нагруженную всякой всячиной. С ней, обогнув левый склон горы, он добрался до Правого королевства. Остановившись перед замком короля Камуфеля, он принялся зычным голосом нахваливать свой товар:

– Покупаю старое, а продаю новое! Хорошо плачу и мало прошу! Не зевайте – налетайте!

Подданные Правого королевства рекой потекли к нему и понесли всякие старые вещи, а министр за хорошие деньги скупал их или обменивал на новые. Люди про себя решили, что добряк, очевидно, немного не в себе. Однако каждый спешил воспользоваться удобным случаем.

Королева Камилла выглянула в окно, чтобы узнать, что же там такое происходит. Она, разумеется, не захотела остаться в стороне, быстро спустилась вниз и обменяла несколько старых кухонных горшков на новые.

Тогда старьёвщик обратился к ней с такими словами:

– Хочу сделать вам предложение, госпожа королева. У вас, как мне известно, есть смешная суповая миска, на которой нарисована ложка, на которой, в свою очередь, можно увидеть миску. Вам от неё всё равно никакого проку. Продайте её мне, я хорошо за неё заплачу или обменяю на всё, что вам приглянется.

– Нет, добрый человек, – ответила королева Камилла, – эта миска не продаётся. Но я делаю тебе встречное предложение. Доставь мне из Левого королевства фарфоровую ложку, на которой изображена суповая миска, на которой можно увидеть ложку, и я заплачу тебе за неё кругленькую сумму или обменяю на всё, что ты пожелаешь.

– Безнадёжная затея! – воскликнул старьёвщик. – Я там уже побывал, но король с королевой ни за какие коврижки не желают расставаться с ложкой. А миска без ложки абсолютно бесполезна. Но если вы мне её продадите, то, по крайней мере, получите кучу денег. Не кажется ли вам моё предложение разумным и чрезвычайно заманчивым?

– Разумно и заманчиво только то, – возразила королева, – что предлагаю вам я. Поскольку мы ни за что на свете не отдадим свою миску, то для других ложка теряет всякую ценность. Следовательно, Левому королевству не остаётся ничего другого, как рано или поздно принять наше предложение. Так и передайте!

Тут министр внутренних дел и внешних связей понял, что его инкогнито раскрыто, и несолоно хлебавши воротился в своё королевство, обогнув левый склон горы.

В общем и целом он провалил операцию. Король Пантофель и королева Пантина остались им крайне недовольны, но ещё больше рассердились они на короля Камуфеля и королеву Камиллу, заявив, что есть-де люди, с которыми просто невозможно говорить с позиции разума.

Между тем король Камуфель и королева Камилла предались размышлениям. Они тоже созвали заседание совета, настолько секретное, что участие в нём приняли только они вдвоём.

– Собственно говоря, – начала Камилла, – этот переодетый старьёвщик был не так уж неправ. Если мы действительно никогда не сможем получить ложку с миской на ней, то нам эта миска с ложкой на ней тоже совершенно ни к чему.

– Ты абсолютно права, моя милая, – ответил Камуфель.

– А что, если нам, – продолжала Камилла, – обменять нашу не имеющую ценности миску на весьма ценную ложку? Разве не выгодная это будет сделка?

– Отличный план! – обрадованно воскликнул король Камуфель. – Ты, моя милая, просто гений!

В Правом королевстве тоже был министр внутренних дел, который по совместительству исполнял обязанности министра внешних связей. Звали его Куниберт Угодливый, и к нему также обращались «ваше превосходительство». С костюмом же дело обстояло наоборот: для должности министра внутренних дел куртка была красной в чёрную полоску, а для исполнения обязанностей министра внешних связей её выворачивали, и она становилась чёрной в красную полоску.

Впрочем, когда его нынче вызвали к королю Камуфелю, он был вовсе без куртки, поскольку не знал, должен ли он предстать как министр внутренних дел или как министр внешних связей. Поэтому он просто повесил её на руку.

– Нет, ваше превосходительство господин Куниберт, – встречая его, сказал король, – вы должны немедленно надеть куртку. Речь идёт о деле государственной важности.

– Ах вот как! – воскликнул Куниберт Угодливый и быстро накинул куртку на плечи. Она была красной с чёрными полосами, таким образом, он стал сейчас министром внутренних дел.

– О чём же идёт речь, ваше величество? – спросил он, шаркнув ножкой.

– Нет, ваше превосходительство господин Куниберт, – остановил его король, – вам следует надеть её по-другому, поскольку на вас возлагается важная дипломатическая миссия.

– Сию секунду! – воскликнул министр внутренних дел и внешних связей и сбросил куртку. Вывернув её наизнанку, он торопливо облачился в неё. Теперь он стал министром внешних связей.

Король Камуфель подробно изложил ему суть дела, а королева Камилла принесла фарфоровую миску с нарисованной на ней ложкой, завернула её в ворох газетной бумаги и упаковала в рюкзак. После чего Куниберт Угодливый был отправлен выполнять важную государственную миссию.

Он объехал правый склон горы и прибыл в замок короля Пантофеля и королевы Пантины.

Выслушав предложение об обмене, Левая королевская чета удалилась в секретный кабинет на совещание.

– Ясно одно, – сказал король Пантофель, – от ложки с миской на ней действительно нет никакого проку, пока у нас не будет миски с ложкой на ней.

– Тут ты абсолютно прав, дорогой супруг, – ответила Пантина. – Я восхищена твоей прозорливостью!

– Если мыслить логически, – продолжал Пантофель, – то нельзя не признать, что миска с ложкой на ней имеет для нас больше ценности, нежели ложка с миской на ней.

– Правильно, – согласилась Пантина, – стало быть, если мы обменяем нашу ложку, которая не имеет никакой ценности, на весьма ценную миску, можно считать, что мы провернули выгодную торговую операцию.

– Что ж, это наилучший выход из положения, – согласился Пантофель. – Ты действительно чудо, моё сокровище.

Королевская чета вышла из секретного кабинета, и сделка была заключена.

Министр внешних связей Куниберт Угодливый передал им в собственность миску с ложкой на ней, а они официально вручили министру ложку с миской на ней.

Окрылённый успехом, министр внутренних дел и внешних связей отправился в обратный путь, естественно, огибая склон горы справа.

И хотя обе королевские пары были убеждены в том, что отныне владеют более ценной, чем до сих пор, вещью, пользоваться этой драгоценностью они по-прежнему не могли. Поэтому обе четы почувствовали себя коварно обманутыми соседом и не на шутку рассердились друг на друга.

– Подобного сорта люди, – говорилось в обеих странах, – бесчестны и абсолютно безнравственны. Поддерживать отношения с ними дальше нельзя.

И они написали своим обидчикам недружественные письма, в которых говорилось, что они впредь больше не желают иметь друг с другом ничего общего.

Таким образом, дипломатические отношения между двумя государствами были разорваны.

Однажды ночью Камуфель и Камилла лежали в своей монаршей супружеской постели. У обоих от бесконечных раздумий и непреходящей горькой обиды болела голова.

– Камилла, – спросил Камуфель, – ты спишь?

– Нет, – ответила Камилла, – не могу заснуть.

– Я тоже не могу, – продолжал Камуфель, – уж больно я рассержен. С таким положением дел мириться нельзя.

– Ты прав, – поддержала его Камилла. – Это стыд и позор для всей нашей державы.

– Если эти люди не соблюдают даже элементарных правил приличия, – горячился Камуфель, – то я не понимаю, почему это должны делать мы.

– В таком случае мы были бы просто глупцами, – согласилась Камилла. – Эта разрисованная ложка, которую они нам всучили, никому здесь не нужна. Мы должны вернуть себе нашу миску.

Камуфель задумался.

– А если они не отдадут её добровольно? – возразил он.

– Тогда, – решительно заявила Камилла, – мы просто-напросто заберём её без спросу.

– Прекрасный план! – воскликнул Камуфель. – Ты гений, моя милая.

В Правом королевстве жил искусный вор по имени Леберехт Тащи-что-плохо-лежит. Тем же утром его вызвали в замок и назначили королевским секретным агентом по особым поручениям. Особое же поручение на сей раз заключалось в том, чтобы выкрасть миску из замка Левого королевства. Разумеется, при выполнении этого деликатного поручения его ни в коем случае не должны были поймать.

– Не беспокойтесь, ваши величества, – заверил королевскую чету Леберехт Тащи-что-плохо-лежит. – Считайте, что миска уже здесь.

Он поднял воротник плаща, натянул на глаза чёрную маску, на лоб шляпу и отправился в путь.

Случаю было угодно, чтобы в то же самое время король Пантофель и королева Пантина загорелись такой же идеей. Только в Левом королевстве искусного вора звали Клаус Укради-всё-на-свете. В качестве королевского секретного агента по особым поручениям ему надлежало вернуть на родину законную собственность коронованных особ, а именно фарфоровую ложку. Само собой разумеется, операцию нужно было провернуть так, чтобы в Правом королевстве никто ничего не заподозрил.

После того как оба секретных агента приступили к выполнению задания, королевские пары облегчённо вздохнули. Впервые за много дней они могли спать спокойно. И именно потому, что они так крепко спали, Леберехту Тащи-что-плохо-лежит и Клаусу Укради-всё-на-свете не составило никакого труда стянуть миску или, соответственно, ложку и благополучно доставить их домой.

Поначалу оба замка охватила радость по поводу удачного похищения, и оба королевских секретных агента были осыпаны почестями и награждены орденами «За заслуги перед Отечеством». Однако ликование продолжалось недолго, поскольку вскоре выяснилось, что, несмотря на все старания, ничего, в сущности, не изменилось. Всё вернулось на круги своя.

Ситуация обострилась. Теперь возмущение по обе стороны горы уже не знало никаких границ.

– Да это же настоящие бандиты! – негодовали Пантофель с Пантиной. – Вы видите, они не останавливаются даже перед кражей!

– Это настоящие преступники! – гневались Камуфель с Камиллой. – Они идут даже на грабёж!

– Долой Правое королевство! – кричали слева от горы.

– Долой Левое королевство! – кричали от горы справа.

И оба короля немедленно привели свои армии в полную боевую готовность. Войско Камуфеля состояло из четырёх солдат, пяти капитанов и трёх генералов. Военную мощь Пантофеля, в свою очередь, составляли три солдата, четыре капитана, четыре генерала и один адмирал б. ф. (без флота).

Стояла тёмная ненастная ночь, когда оба короля выступили в поход со своими армиями, чтобы покорить враждебную державу. Обе королевы остались дома и махали вслед удаляющимся воинам носовыми платочками.

Поскольку войско Камуфеля продвигалось в обход правого склона горы, а войско Пантофеля – в обход левого, их пути не пересеклись. И на вражеской территории им не оказали никакого сопротивления. Обе королевы встретили непрошеных гостей не слишком ласково, но их взяли под стражу, и им волей-неволей пришлось покориться победителю. После этого оба войска – в наказание за совершённые злодеяния – предали замки противника огню и с удовлетворением наблюдали, как те весело полыхают. Когда от построек остались лишь дымящиеся руины, они под звуки победного марша зашагали домой вокруг левого и правого склонов горы, так и не столкнувшись друг с другом.

А что же сталось с фарфоровой миской и фарфоровой ложкой?

К счастью, принц Сафьян Мягкое Сердце и принцесса Каролина Сахарные Щёчки вовремя успели их спрятать, когда узнали, что задумали их родители. Им было категорически запрещено принимать участие в военных действиях. Война, так было сказано им, не детское занятие, её имеют право вести только взрослые. Впрочем, у них и желания-то сражаться никакого не было, поскольку между ними существовал уговор именно этой ночью опять встретиться на вершине горы. И оба принесли с собой вещицы, из-за которых там, внизу, взрослые натворили столько бед: Каролина – миску, а Сафьян – ложку.

Они бережно опустили ложку в миску и помешали – и, гляди-ка, миска тотчас же наполнилась вкуснейшим супом. И дети ели его, пока не насытились. Всё оказалось так просто!

Тем временем король Камуфель со своей армией и пленённой королевой Пантиной и король Пантофель со своим воинством и пленённой королевой Камиллой воротились домой. И там их ожидал пренеприятнейший сюрприз. Они пришли в ужас, сетованиям и воплям не было конца. Оба короля сидели на развалинах своих сожжённых замков и лили горючие слёзы, а озадаченное войско переминалось с ноги на ногу.

Поначалу каждый из них хотел вернуть взятых в плен королев только в обмен на ложку или, соответственно, миску (что опять бы ни к чему не привело), но теперь ситуация изменилась. Ни ложки, ни миски больше не было, здесь вообще больше ничего не было, даже кладовые с припасами сгорели вместе с замками, так что есть теперь тоже было нечего.

Поскольку в сложившихся обстоятельствах королевы в качестве пленниц не представляли никакого интереса, их без лишних слов отослали по домам, прямо посреди ночи. Это, конечно, было не особенно вежливо, но на войне, как известно, не до хороших манер. Таким образом, Пантина вернулась к своему Пантофелю, а Камилла воссоединилась со своим Камуфелем. Однако восстановление родственных уз послужило весьма слабым утешением для всех участников событий.

Короли – сначала в пылу сражения, а затем от охватившей их державной скорби – до сей поры не замечали отсутствия детей. Первыми спохватились королевы.

– Где принц Сафьян? – заломила в отчаянии руки Пантина.

– Где принцесса Каролина? – принялась рвать на себе волосы Камилла.

Тотчас же в неприятельские станы были отправлены гонцы, и тогда выяснилось, что детей нет и там.

Вот тут-то несчастье приняло вселенский размах!

– И всё это, – прерывающимся от рыданий голосом проговорил король Камуфель, – из-за какой-то разрисованной ложки!

– И всё это, – всхлипывал король Пантофель, – из-за какой-то разукрашенной миски!

– Если бы мы предполагали, куда это нас заведёт, – глотая слёзы, добавила королева Камилла, – то подарили бы им эту миску.

– Если бы мы только знали, что из этого выйдет, – жалобно стенала королева Пантина, – лучше бы отдали им эту ложку.

Столь великодушные речи звучали по обе стороны горы – правда, их не слышали те, к кому они были обращены.

Но общее горе объединяет людей, даже в том случае, если они причинили друг другу зло. Кроме того, все проголодались, а вокруг не было никакой еды. Ну а голод образумит кого угодно.

Снова туда и сюда были посланы гонцы, и вскоре в обоих королевствах пришли к единодушному мнению, что необходимо встретиться и решить, что делать дальше. Хотели встретиться на полпути, так сказать, на государственной границе, только вот никак не могли договориться о том, где именно, ибо король Пантофель непременно хотел обогнуть гору с левой стороны, а король Камуфель объехать её с правой. Это привело бы к тому, что они вечно двигались бы друг за другом по кругу. Но ни один из королей не желал идти позади.

В конце концов компромисс, позволявший сохранить монаршее достоинство, был найден, хотя и был связан с некоторыми неудобствами: короли согласились устроить переговоры на вершине горы. Правда, это было что-то совершенно новое, абсолютно неслыханное, однако великая трагедия и острый голод не оставляли им выбора.

Таким образом, обе венценосные пары вместе с министрами, армиями, секретными агентами и подданными с двух сторон вскарабкались на гору. Они вконец выбились из сил и едва переводили дыхание, когда достигли вершины, поэтому первым делом уселись на землю передохнуть.

Тут к ним вышли принц Сафьян и принцесса Каролина. Они несли фарфоровую ложку и суповую миску. Добрый наваристый суп горячо дымился, распространяя вокруг на редкость аппетитный запах.

– Замечательно, что вы здесь, ваши величества, – поприветствовал их принц Сафьян. – Позвольте предложить вам немного подкрепиться.

– Угощайтесь, пожалуйста, ваши величества, – потчевала их принцесса Каролина, – здесь на всех хватит.

Все, естественно, вытаращили глаза от изумления. Оба королевских двора были счастливы видеть детей в добром здравии, а ложку с миской – в целости и сохранности. Все бросились есть суп и не могли не признать, что отродясь ничего вкуснее не едали.

– Мы могли бы устроить такой пир давным-давно, – укоризненно заметила королева Камилла, обращаясь к другой королевской чете, – если бы вы с самого начала отдали нам ложку.

– Но послушайте! – воскликнула королева Пантина в ответ. – Вам достаточно было отдать нам миску, и тогда не пришлось бы пережить весь этот кошмар.

– Во всяком случае, – вмешался король Камуфель, – мы должны тотчас же раз и навсегда выяснить, кому распоряжаться ложкой и миской, потому что в этом деле необходим порядок.

Тут король Пантофель не выдержал:

– Только, ради бога, не заводите эту шарманку снова!

И это была, вероятно, самая мудрая фраза, какую он когда-либо произносил.

Она произвела на присутствующих весьма сильное впечатление; все замолчали и продолжили в тишине есть суп. Когда люди сыты, с ними всегда легче договориться. Поэтому принц и принцесса терпеливо дождались этого момента, а затем объявили:

– Мы уже выросли и теперь хотим пожениться, потому что души друг в друге не чаем. А ложку с миской мы хотели бы получить в подарок на свадьбу.

Чтобы не вдаваться в подробности, скажу только, что после некоторых колебаний обе королевские четы дали своё согласие. А поскольку королевские замки были уничтожены огнём, на вершине горы, прямо посередине, возвели новый замок, в котором могли жить все желающие. Ложка же с миской достались молодой семье, где о них никогда не спорили, поскольку хорошо знали, что одно приобретает ценность только благодаря другому.

Старые короли и королевы ушли на покой и передали бразды правления детям. Правда, Пантофель Сапоги Всмятку и Пантина Острый Каблучок настояли на том, чтобы проживать в левом крыле нового замка, а Камуфель Садовая Голова и Камилла Острый Язычок поселились в правом. Вот так-то. Однако они навещали друг друга: короли – чтобы сыграть партию в «Не пори горячку», а королевы – чтобы обсудить последние новости. И таким образом, все наконец-то были довольны.

На свадьбу принца Сафьяна и принцессы Каролины съехались гости со всех концов земли; среди огромного числа родственников была и Серпентина Себе-на-уме. На сей раз её пригласить не забыли. Гости за обе щёки уплетали чудесный суп, и каждый его нахваливал. Злая фея тоже его попробовала, а потом сказала:

– Да-а, честно говоря, никогда не думала, что затея с ложкой и миской и в самом деле может сработать! Иначе я ни за что бы вам их не подарила. Выходит, я ненароком совершила доброе дело. Какой ужас!

Её лицо позеленело от досады, она в ярости вскочила на мотоцикл и с рёвом умчалась прочь. С тех пор её больше никто не видел.

Но миска, на которой была нарисована ложка, и так снова и снова, всегда оставалась полной, сколько бы из неё ни черпали ложкой, на которой была нарисована миска, и так снова и снова. Её никто не может вычерпать до дна, и так будет до скончания веков, поэтому каждый, кто голоден, кому нечего есть, может подняться на вершину горы и насытиться.

Нужно только отыскать замок…

Первым, кого он повстречал, был вьюрок, плескавшийся в навозной луже.

– Эй, – зачирикал вьюрок, – ты чего уставился? Или ты никогда не видел, как кто-то купается?

– Видел, – ответил Вашабль, – меня и самого часто купали. Но я при этом никогда не брызгался, как ты.

– Чего же ты от меня хочешь? – спросил вьюрок.

– Я хотел бы знать, для чего существую на свете.

– Вот до этого мне нет никакого дела. Но я дам тебе хороший совет, приятель. Делай, как я, и просто не забивай себе голову лишними вопросами. Не давай себя в обиду и будь понастырнее, тогда ты всего добьёшься. Важно только это.

Вашабль немного подумал и вздохнул:

– Я всё же должен узнать, для чего вообще существуют старые плюшевые мишки.

В ответ вьюрок рассмеялся и улетел.

Погрузившись в думы, Вашабль потопал по дорожке и вышел на широкий луг, усыпанный прекрасными цветами. Он уселся в траву и принялся смотреть на пчелу, деловито перелетавшую с лепестка на лепесток.

– Послушай-ка… – обратился к ней Вашабль, – я хотел бы задать вопрос…

– Нет времени, нет времени! – прожужжала пчела и торопливо полетела к следующему бутону.

– Ты, верно, знаешь, для чего существуешь? – спросил Вашабль.

– Само собой разумеется! – сказала пчела. – Это заучиваешь ещё с пелёнок. Существуешь для того, чтобы быть прилежным, собирать мёд и строить соты.

– Быть прилежным? – удивился Вашабль. – А как это?

– Быть прилежным – значит всё время быть при деле, то есть постоянно трудиться и никогда не лодырничать, понимаешь?

– Не-е, – ответил Вашабль.

Тут пчела пришла в негодование:

– У меня нет времени на пустую болтовню! Не мешай мне работать, а лучше топай отсюда поскорее, пока я тебя не ужалила.

Мишка не стал искушать судьбу и поспешил уйти подобру-поздорову.

Посреди луга расстилалось небесно-голубое озеро. По его искрящейся на солнце поверхности величаво плыл лебедь с великолепным белоснежным оперением.

– Какой ты, право, красивый! – восхищённо промолвил Вашабль.

– Я знаю, – небрежно обронил в ответ лебедь и расправил крылья, которые теперь стали похожи на наполненные ветром паруса.

– А для чего ты существуешь? – поинтересовался Вашабль.

– Что за нелепый вопрос! – протянул лебедь. – Смыслом бытия является красота. Что же ещё? – И он с удовлетворением поглядел на собственное отражение в воде. – Я воплощаю этот идеал. А ты?

Вашабль бросил взгляд на своё отражение и честно признался:

– Не-е.

– Ну вот видишь, – заключил лебедь, – в таком случае ты и в самом деле лишний на белом свете.

И с этими словами он снова принялся описывать круги по озёрной глади и больше не удостоил старого плюшевого мишку даже взглядом.

На противоположном берегу озера начинался лес, и Вашабль направился туда. Через некоторое время он встретил птицу, которая сидела на ветке и кричала «ку-ку», «ку-ку».

– Что ты тут делаешь? – спросил её Вашабль.

– Я считаю, – ответила кукушка. – Шестьдесят пять… шестьдесят шесть… шестьдесят семь…

– А что ты считаешь?

– Я считаю всё, что существует: деревья, листья, еловые иголки, дни, часы и так далее. Шестьдесят восемь… шестьдесят девять… семьдесят…

– В этом есть какой-то смысл? – поинтересовался Вашабль.

– Ещё бы! – воскликнула кукушка. – Мир – это число. Реально только то, что поддается счёту. То же, что нельзя посчитать, не существует.

– Ах, – с надеждой произнёс Вашабль, – может, ты и меня посчитаешь?

– С удовольствием, – согласилась кукушка. – Постройся, пожалуйста, в шеренгу.

– Я не могу, – признался Вашабль. – Я – это только я.

– Значит, ты не считаешься. – Кукушка вспорхнула с ветки и улетела.

Издалека донеслось, как она снова принялась считать бог его знает что.

Старый плюшевый мишка забрался в самую глубину леса, который становился всё гуще, всё темнее. Лианы и другие вьющиеся растения, названий которых он не знал, свисали с деревьев до земли, преграждая ему путь. Вокруг простирались исполинские джунгли.

Высоко над головой Вашабля с ветки на ветку с пронзительным визгом скакала, горланя и кувыркаясь, стая обезьян.

Завидев игрушечного медведя, обезьяны тотчас же смолкли. Вожак стаи спустился с дерева и встал перед ним в боевую стойку.

– Ты что здесь ищешь? – спросил он, оскалив зубы.

– Простите за беспокойство, – вежливо ответил Вашабль, – я только ищу кого-нибудь, кто может сказать мне, для чего такие, как я, существуют.

Обезьяны принялись галдеть, перебивая друг друга:

– Он хочет знать, для чего существует, он хочет знать, для чего существует!..

– Цыц! – гаркнул вожак стаи, оскалив зубы. И когда снова воцарилась тишина, произнёс: – Единственная цель бытия состоит в том, чтобы что-нибудь основать: союз, клуб, комитет или партию, то есть какое-нибудь сообщество. Мы, во всяком случае, только этим и заняты.

– Почему? – спросил Вашабль.

– Потому что важно, – объяснил вожак, – чтобы кто-то командовал, а остальные подчинялись. В противном случае всё пойдёт кувырком. Каждый должен занимать в обществе своё определённое место, иначе грош ему цена. Ты умеешь командовать или подчиняться?

– Не-е, – покачал головой Вашабль.

– Тогда ты не можешь к нам присоединиться! – воскликнул вожак стаи, и все обезьяны бурно поддержали его, принявшись швырять в старого плюшевого мишку всем, что подвернулось им под руку.

И медвежонок торопливо потопал дальше.

Сразу за джунглями начиналась широкая степь, посреди которой стояли несколько слонов, увлечённых серьёзным разговором. Лица их были мудры, а движения исполнены величайшего достоинства.

– Прошу прощения, – робко, но настойчиво обратился к ним Вашабль. – Не могли бы вы объяснить мне, для чего мы все существуем?

Слоны обступили плюшевого мишку со всех сторон и, наморщив лбы, посмотрели на него сверху вниз.

– Это, – произнёс один из них, – очень глубокий вопрос. Мы уже довольно долго над ним размышляем.

– Ну и?.. – нетерпеливо спросил Вашабль. – Удалось вам найти на него ответ?

– Глубокие вопросы надлежит продумывать основательно, – заметил второй. – Не следует делать скоропалительных выводов. Смысл бытия заключается в том, чтобы размышлять о смысле бытия.

– Но ведь это, – озадаченно протянул Вашабль, – может продолжаться целую вечность. Не знаю, протяну ли я столько…

– В конце концов, – подал голос третий слон, – подобно всем живым существам, ты обладаешь вечной душой, не так ли? Или внутри тебя что-то другое?

– Я ещё ни разу туда не заглядывал, – признался Вашабль, – но полагаю, что там опилки, пенопласт или что-то в этом роде.

– В таком случае ты не настоящий, – строго сказал первый слон. – Ты всего лишь бездушный искусственный предмет. Когда ты придёшь в негодность, тебя просто-напросто выбросят.

Тут бедный старый плюшевый мишка впервые по-настоящему огорчился, хотя внутри его были только опилки или пенопласт. Пусть у него и не было каких-то особых требований к жизни, но оказаться «просто выброшенным» ему бы тоже не хотелось. Он понуро побрёл прочь, не желая больше никого спрашивать о смысле жизни.

Степь постепенно перешла в каменистую пустыню. Притомившись, Вашабль уселся передохнуть в тени огромного валуна. И тут заметил черепаху, которая старательно делала гимнастику. Закончив упражнения, черепаха, тяжело дыша, обратилась к плюшевому мишке:

– Ну что ты расселся? Тебе бы тоже не повредило немного заняться физкультурой – при твоей-то фигуре!

– Ах, – ответил Вашабль, – она у меня от рождения такая. Я не собираюсь меняться, я только хочу узнать, для чего существую таким, каков я есть.

– Всё очень просто, – промолвила черепаха. – Существуют для того, чтобы как можно дольше прожить. Мне вот уже за сто перевалило, и я ежедневно делаю гимнастику, чтобы стать ещё старше.

– А для чего ты хочешь стать ещё старше? – поинтересовался Вашабль.

– Всё очень просто, – пояснила черепаха. – Чтобы иметь возможность и дальше заниматься гимнастикой. Ты разве не хочешь того же?

– Не-е, – признался плюшевый мишка и зашагал дальше.

Некоторое время спустя он встретил в пустыне ящерицу, которая лежала на тёплом камне и дремала, греясь в лучах полуденного солнца.

Ящерица приоткрыла один глаз и лениво протянула:

– Ты мог бы не загораживать мне свет?

Вашабль отступил в сторону и спросил:

– Может, ты мне скажешь, для чего существуют на свете старые плюшевые мишки?

Тогда ящерица открыла второй глаз и смерила его взглядом.

– О господи! – зевнула она. – То, что ты ищешь, вообще не существует. Ничто не имеет смысла, всё бренно, один сплошной мираж. Поэтому забудь свой вопрос, приятель. Делай, как я, лежи на солнышке и ни о чём не думай, абсолютно… ни о чём.

Вашабль улёгся на камень, подставив солнцу свой залатанный живот, и изо всех сил постарался ни о чём не думать. Через какое-то время это занятие ему изрядно наскучило. Впрочем, в конце концов он бы свыкся, если бы у него вдруг не зачесалось в ухе. Он потряс ухо лапой, и из него вывалилась уховёртка и беспокойно заметалась у его ног.

– Тысяча извинений! Тысяча извинений! – пролепетала она. – Я малость ошиблась, я думала, что у тебя настоящие уши, с дырочками, как у других животных.

– Ничего страшного, – успокоил её Вашабль, – любой может ошибиться. А что ты ищешь в ушах других животных?

– Я в них поселяюсь, – объяснила уховёртка, – располагаясь как у себя дома. Я забираюсь всё глубже и глубже, и меня оттуда уже ни за что не выгнать. В этом и состоит цель моей жизни. Ты тоже хочешь обосноваться где-нибудь по-домашнему?

– Конечно, – ответил старый плюшевый мишка, – но только не так.

И потопал дальше.

В одиночестве, с трудом шагая по пустыне, Вашабль вдруг услышал за спиной странное шипение:

– Эй, толстячок, куда это ты так торопишься?

Обернувшись, он увидел огромную гремучую змею, пристально глядевшую на него блестящими глазами. Медвежонок собрался было продолжить путь, однако почувствовал, что его словно парализовало и он не может сдвинуться с места.

– Лучше не дёргайся, малыш, – шевеля раздвоенным языком, предупредила змея, – иначе я начну нервничать. – И она медленно, очень медленно поползла к нему. – Ну что, мой сладкий? – просвистела она, вплотную приблизившись к Вашаблю. – Ты пришёл как раз вовремя. Ты мне нравишься.

– С…с…спасибо, – запинаясь, выговорил Вашабль, – но мне, к сожалению, нужно идти дальше.

– Неужели? И куда же ты так торопишься?

– Я должен узнать, для чего появился на свет.

Змея расплылась в улыбке, не предвещавшей ничего хорошего.

– А разве это проблема? Существа вроде тебя живут для того, чтобы стать моим завтраком, обедом или ужином. Ты будишь во мне чудовищный аппетит, толстячок. Ты ведь съедобный, не так ли?

– Надеюсь, что нет, – ответил Вашабль. – У меня внутри одни опилки да пенопласт.

– Неужели? – разочарованно протянула змея. – Ну, тогда мне придётся, пожалуй, поискать кого-нибудь ещё.

И она беззвучно скрылась в песках.

Вашабль облегчённо вздохнул и поспешил прочь от этого жуткого места, со всей прытью, на какую только были способны его короткие ножки. Он оставил позади пустыню и снова вышел на какой-то луг. Ощутив в боку покалывание, он остановился и увидел перед собой куст. На одной из ветвей висел малюсенький чехольчик из переливающихся шёлковых нитей. И пока медвежонок его разглядывал, чехольчик вдруг лопнул, и показалась бабочка, в лучах солнца расправившая свои чудесные разноцветные крылышки.

– Знаешь, – с восхищением промолвил Вашабль, – у тебя действительно здорово получилось! Как ты всё это проделала?

– Очень просто, – прошелестела бабочка. – Сперва я была личинкой, потом превратилась в гусеницу, затем в куколку и вот теперь стала бабочкой. Для того ведь на белом свете и живёшь, чтобы развиваться и совершенствоваться. А ты стараешься развиваться и совершенствоваться?

– Не-е, – ответил плюшевый мишка.

– Для чего ж ты тогда существуешь? – спросила бабочка и, взмахнув крылышками, упорхнула.

– Именно это, – пробормотал Вашабль, – я и хотел бы когда-нибудь выяснить.

В этот час мимо проходила маленькая девочка. Она шла босиком и была одета в залатанное платьице, потому что её родители были слишком бедны, чтобы купить ей новое.

Девочка посмотрела на старого плюшевого мишку большими глазами и спросила:

– Как тебя зовут?

– Вашабль, – ответил медвежонок.

– У меня никогда не было плюшевого мишки, – сказала девочка. – Ты очень симпатичный и очень мне нравишься. Хочешь быть моим?

– С радостью, – кивнул Вашабль, и на душе у медвежонка стало тепло, несмотря на то что внутри у него были только опилки и пенопласт.

А маленькая девочка взяла его на руки и поцеловала в нос.

С той поры у Вашабля опять появился кто-то, кому он принадлежал. И оба они были счастливы.

Но это ещё не конец нашей истории. Спустя несколько дней в дом маленькой девочки залетела знакомая нам надоедливая муха. Едва обнаружив старого плюшевого мишку, она снова принялась с жужжанием виться вокруг его головы:

– 3-зачем ты вообще ж-живёшь? Ты уж-жасно глуп, уж-жасно глуп, уж-жасно глуп…

Но на сей раз Вашабль знал правильный ответ.

Хлоп! – И муха затихла.

Чуть ниже по течению, там, где священный поток изгибался вправо, на прибрежный песок нанесло внушительную кучу гнилых водорослей.

Вся эта груда довольно скверно пахла. Животные, обитавшие поблизости, с радостью избавились бы от неё, не будь это сопряжено с серьёзными трудностями. Дело в том, что водоросли были населены, словно многоквартирный дом. В роли квартиросъёмщиков выступала мириадокрылая колония мух всяких мастей и размеров. Сколько именно жильцов насчитывала колония, мухи и сами сказать не могли, ведь они ни секунды не могли усидеть на месте и всё время хаотично роились. Но их, без сомнения, было очень много. Поэтому-то их просто гордость распирала от сознания собственного величия.

– Мы самые важные существа на свете, – без конца повторяли они. – Нас тьма-тьмущая. Если бы мы, к примеру, однажды решили, что отныне на земле должен воцариться мрак, нам ничего не стоило бы затмить солнце. И то, что мы не делаем этого, доказывает, что именно мы, строго говоря, позволяем солнцу светить. А это с нашей стороны великая милость, за которую все остальные должны целовать нам ноги, все шесть!

С этой точки зрения мухи действительно были весьма важными существами. А посему они считали, что имеют полное право нападать на других обитателей джунглей. Они без спросу садились куда им вздумается, нахально разгуливали где хотели, беспардонно щекотали и кусали зверей и птиц и вообще вели себя так, что и описать невозможно.

Поэтому они никого не желали терпеть рядом со своей кучей, кроме разве что лягушки Квинтилии Квабелли, которая жила на речном берегу под замшелым камнем. Подобная благосклонность мириадокрылой колонии к своей соседке объяснялась довольно просто: Квинтилия Квабелли рассматривала обитателей колонии исключительно с точки зрения их съедобности.

И вот однажды мухи решили, что раз и навсегда должны доказать джунглям, что именно они являются самыми ловкими, самыми непобедимыми, самыми могущественными – короче говоря, самыми важными существами на свете.

Но как? От затеи с затмением солнца они благоразумно отказались, поскольку день как раз выдался пасмурный. А дни, когда небо затянуто грозовыми тучами, как справедливо рассудили они, не слишком подходят для солнечных затмений. Впрочем, не подлежало никакому сомнению, что они сумели бы его устроить, если бы только захотели. Так что устраивать его на самом деле не было никакой необходимости. Это объяснение вполне удовлетворило «солнцезатменные» амбиции мушиной колонии.

– У меня возник куда более заманчивый план! – воскликнул председатель, толстый слепень, сидевший на самой вершине кучи водорослей.

Нетерпеливое жужжание, раздавшееся в ответ, означало, что коллеги готовы его внимательно выслушать.

– Мы, как всем известно, – начал слепень, – являемся самыми важными существами на свете. А потому, естественно, и лучшими в мире футболистами. Во-первых, мы умеем неимоверно быстро бегать и без труда выделываем поразительные трюки. А во-вторых… – Он повысил голос, и все присутствующие зажужжали от нетерпения. – А во-вторых, – продолжал оратор, – у каждого из нас по шесть ног. Мои дорогие члены мушиного сообщества, слепни, оводы и личинки, совершенно ясно, что футбольная команда, у каждого игрока которой по шесть ног, непобедима. Вы только представьте себе сборную, игроки которой имеют в сумме шестьдесят шесть ног! Чемпионат мира нам не страшен! Поэтому мы вызовем всех зверей на футбольный матч, вот тогда-то и выяснится, кому под силу с нами тягаться.

Одобрительное жужжание было ему ответом, и все мухи, аплодируя, с воодушевлением засучили передними лапками.

– Но сперва нам следует учредить комитет, – взволнованно прозудела переливчато-зелёная муха, – комитет, который решит, кого мы победим первым, у кого выиграем в следующей игре и кого одолеем в третьей, четвёртой и пятой встрече.

– Хорошо, – согласился толстый слепень, – мы учредим комитет. Кто хочет в него войти?

Все наперебой закричали, выражая желание войти в состав комитета, которому предстоит решать столь судьбоносные вопросы.

– Замечательно, – прожужжал председатель собрания, – будем считать, что оргкомитет учреждён. Я единогласно назначаю себя его президентом и объявляю совещание открытым. Первый вопрос повестки дня: кого мы хотим одолеть в первую очередь?

Чудовищное волнение охватило несметное мушиное полчище. Все разом зазудели и зажужжали, стараясь перекричать друг друга.

– Сначала, – предложила старая, поседевшая муха, у которой осталось только пять ног, – сначала нам, вероятно, нужно попробовать свои силы на муравьях, потом на саранче, а потом…

Договорить ей не дали – голос мухи потонул в шквале негодующих возгласов и язвительных замечаний.

– Дражайшая, – иронично заметил один молодой слепень, – почему бы вам сразу не предложить нам в противники улиток и дождевых червей?

– Довольно! – зычно крикнул президент со своей верхотуры. – Мы, в конце концов, всё-таки слишком важные персоны, чтобы отвлекаться на подобные пустяки. Если мы действительно начнём с муравьёв, то наши игры растянутся лет эдак на сто, прежде чем мы разделаемся со всем зверьём. Нет, нам следует начать с самого достойного соперника. Это лишний раз подчеркнёт значительность состязания.

– А что, если нам помериться силами с лягушками? – снова отважилась подать голос седая муха с пятью ногами.

В воздухе на миг повисло растерянное молчание.

– Ваше предложение отклоняется, – строго заявил председательствующий. – Встреча с лягушками неприемлема. Впредь, пожалуйста, оставляйте при себе столь неуместные замечания!

– Я предлагаю, – крикнул молодой слепень, – сперва победить крокодилов!

– Нет, сперва обезьян! – крикнул его приятель.

И тогда все загудели, перебивая друг друга:

– Нет, бегемотов! Носорогов! Тигров!

Как раз в эту минуту мимо зловонных водорослей проходил тигр, барон Ганнибал фон Громмель. Он брезгливо поморщился и прошествовал к реке, чтобы утолить жажду.

– Эй, вы! – дерзко прожужжал молодой слепень, взлетел и уселся тигру прямо на нос. – Слабо́ сыграть против нас на чемпионате мира по футболу, а?

Барон Ганнибал фон Громмель с досадой взмахнул когтями у носа, чтобы отогнать назойливую муху. Но та оказалась упрямой и залетела ему в ухо.

– Если вы собираетесь улизнуть, – прозудела она внутри, – значит, вы спасовали и, следовательно, считаетесь побеждённым, так и знайте!

Барон потряс головой и потёр лапой терзаемое ухо, ведь у тигров исключительно чувствительный слух.

– Проклятие! – прорычал он, спешно возвращаясь в джунгли. – Сегодня мухи особенно надоедливы. Видимо, скоро разразится гроза.

– Вы видели? – прозудел молодой слепень, вернувшись на кучу водорослей. – Он побоялся играть с нами! Он с самого начала отказался от встречи! Ура, тигр уже побеждён!

Поднявшаяся тут суматоха с трудом поддаётся описанию. Когда многочисленное собрание несколько успокоилось, слово взяла переливчато-зелёная муха.

– Глубокочтимый господин президент, дорогие собратья, – торжественно начала она. – Эта победа даже последних пессимистов в наших рядах должна убедить в том, что мы едва ли переоценим себя, если изберём соперника, который, по крайней мере внешне, приблизительно равен нам.

– Совершенно верно, совершенно верно! – закричали заседающие.

– А что же, спрашиваю я вас, уважаемые члены оргкомитета, – зелёная муха молитвенно воздела вверх три из шести своих лапок, – что является знаком нашего превосходства?

Оратор сделал искусную паузу. Тишина воцарилась над кучей водорослей. Бессчётное количество глаз в томительном ожидании уставилось на зелёную муху, которая теперь эффектно опустила три свои лапки и воскликнула:

– Конечно же хобот! – И в доказательство сказанного она вытянула вперёд свой хоботок. – Отсюда следует, что единственный достойный противник – это слон, несмотря на то что у него всего лишь четыре ноги, а не шесть. Только его можно принимать в расчёт.

Восторженные аплодисменты подтвердили, что сражаться с мухами за звание чемпиона мира по футболу предстояло Филимону Фальтенрайху.

Уведомить слона об этом решении отправилась специальная делегация. Но поскольку Филимон Фальтенрайх обладал не только очень большой, но и очень толстой шкурой да вдобавок был в этот момент занят своими мыслями, то попросту не заметил прибытия чрезвычайно важной делегации, которая расположилась по всему его телу и передала ему послание.

Он мигал маленькими ласковыми глазами, шуршал ушами и, как обычно, кивал головой в такт своим мыслям. Однако парламентёры приняли эти скупые движения за выражение согласия и, удовлетворённые, вернулись обратно на кучу водорослей.

Тем временем остальные члены оргкомитета поручили навозному жуку изготовить особо прочный футбольный мяч.

Навозный жук слепил из навоза красивый крепкий шар, какие делал всегда и везде, подкатил его к подножию кучи и пошёл своей дорогой. Изготовление шаров было его ремеслом, а уж скатать одним больше, одним меньше не имело для него ровным счётом никакого значения. Остальное его вообще не интересовало.

Затем комитет отобрал одиннадцать молодых статных слепней, которые умели особенно быстро и особенно юрко передвигаться зигзагами. Из них была составлена национальная сборная Кучи гнилых водорослей.

Затем многочисленное сообщество направилось к Филимону Фальтенрайху, чтобы у его могучих передних ног, обозначавших ворота, построить футбольное поле. Поле получилось довольно маленьким, во всяком случае для слона. Возможно, он улыбнулся бы этому, если бы вообще обратил внимание на происходящее. Но он был погружён в свои мысли и ничего не заметил.

Игроки мушиной сборной заняли свои позиции, болельщики расселись по местам – часть на земле вокруг поля, часть на Филимоне Фальтенрайхе, что, собственно, противоречило правилам, потому что слону предстояло играть. Но, поскольку протест никто не заявил, они так и остались сидеть, где сидели.

Матч начался.

Болельщики с неимоверным напряжением следили за игрой. Ведь речь, в конце концов, шла о доказательстве их превосходства, а некоторые из них совсем не были уверены в своей победе.

Центральный нападающий покатил навозный шар перед собой, затем отпасовал его правому крайнему, тот моментально отпасовал его через всё поле левому крайнему, который прорвался к воротам, расположенным между могучих ног слона. Болельщики затаили дыхание. Левый крайний после изящного дриблинга вышел на атакующую позицию, удар и – го-о-ол! Несколько минут спустя был забит второй гол, затем последовали третий и четвёртый. Болельщики впали в экстаз и напрочь утратили контроль над собой.

Однако Филимон Фальтенрайх всё ещё не замечал, что близок к поражению в матче за звание чемпиона мира по футболу. Он по-прежнему был занят своими мыслями. Один раз, правда, он задумчиво набрал хоботом немного песка и высыпал себе на голову. За что получил серьёзное предупреждение от председателя оргкомитета, который по совместительству выполнял обязанности арбитра. Песок, оказывается, был взят с футбольного поля, и считалось нечестным пользоваться подобными методами в спортивной борьбе. Но на предупреждение Филимон Фальтенрайх тоже не обратил никакого внимания. Игра продолжалась.

Вероятно, нет нужды описывать все острые моменты встречи. Достаточно сказать, что игра завершилась со счётом 100:0 в пользу национальной сборной. Поистине сенсационная победа! Она превзошла самые смелые ожидания оргкомитета.

Триумфальное шествие возвратилось на кучу водорослей. Игроков национальной сборной чествовали как главных героев дня.

К вечеру, правда, празднество было прервано самым досадным образом. Небо затянулось тяжёлыми грозовыми тучами, и припустил дождь, да такой сильный, какой только в индийских джунглях и случается. Барон Ганнибал фон Громмель верно его предсказал.

Со всей округи сбежались звери и укрылись от ненастья под ногами-колоннами Филимона Фальтенрайха. Уровень воды в священной реке резко поднялся, и поток смыл кучу гнилых водорослей вместе с оргкомитетом и сборной командой, унеся её прочь. Куда? Этим, признаться, никто особенно не интересовался, да оно, пожалуй, и не столь важно.

Дождь вскоре прекратился, и в спокойных водах священной реки отразилось бархатисто-синее небо Индии.

Филимон Фальтенрайх, который так и не заметил, что был побеждён с таким разгромным счётом, моргал маленькими приветливыми глазами, покачивал могучей головой и растроганно думал: «Луна!»

Больше он ни о чём не думал, просто: «Луна!»

Но это была очень важная мысль.

Король порылся в своём рюкзаке, но тот был пуст.

– У меня, к сожалению, ничего не осталось, – извинился король, – иначе я с удовольствием угостил бы тебя бутербродом.

– Фу, какая гадость! – грубо оборвал его человечек. – Меня подобные вещи совершенно не интересуют! Ты что, не узнаёшь меня, а? Не помнишь, чем я питаюсь? Что ты вообще тогда здесь делаешь?

– Я ищу того, – пояснил король, – кто избавит мою маленькую дочку Сонечку от злых снов.

Человечек – лунный свет высоко подпрыгнул от радости и тотчас же преобразился.

– Ух, ну надо же! – воскликнул он. – Значит, я всё-таки успею сегодня проглотить что-то стоящее! Пригласи меня! Пригласи меня! Давай-ка сюда твою накидку, быстро! И твои сапоги мне тоже понадобятся! Так, а теперь ещё посох, чтобы я мог отправиться туда, куда ты меня пригласишь.

Король был так озадачен, что беспрекословно отдал ему весь свой скарб.

– Ты, верно, думаешь, что я просто отнимаю у тебя вещи, а? – хихикнул малыш. – Ты прав, именно это я и делаю. Однако я не разбойник. Сейчас ты увидишь, что поступил правильно, не отказав мне. Теперь можно помочь всем троим: тебе, твоей дочке, но прежде всего мне, Сноежке!

Затем он присвистнул, щёлкнул языком, и, прежде чем король успел спросить: «Каким образом?», мантия превратилась в большой лист прекрасной белой бумаги, посох – в громадную перьевую ручку, а сапоги – в гигантскую чернильницу. Малыш обмакнул перо в чернила и в мгновение ока начертал:

Затем он скатал лист в трубочку и вручил его королю.

– А теперь, – воскликнул он, – беги скорее к Сонечке и попроси её выучить заклинание наизусть! Надеюсь, что скоро в моём желудке окажутся сочные злые сны. У меня уже слюнки текут. Ну чего ты стоишь как столб? Давай, беги же наконец!

– Да-да, конечно, только… знаешь ли, – смущённо проговорил король, – я проделал очень длинный путь, прежде чем добрался сюда. Мой замок расположен на другом конце земли. Мне потребуется, вероятно, немало времени, чтобы вернуться к Сонечке.

– Вот ведь беда какая! – проворчал человечек. – Какие вы, люди, однако, скучные создания. А я не могу выбраться отсюда, если меня не вызовут заклинанием.

– Что же нам делать? – растерялся король.

– Знаешь что? – вдруг хихикнул малыш. – Ты ведь, пожалуй, и сам мог бы вызвать меня для дочери.

– Думаешь, у меня получится?

– А мы попробуем, – заявил человечек. – Попытка не пытка. Давай, читай заклинание!

С этими словами он извлёк из правого кармана маленький ножик с роговой ручкой, а из левого – стеклянную вилочку и принял позу бегуна, готового к старту.

Король развернул свиток и собрался было читать, как тут в голову ему пришла одна мысль, и он снова опустил лист.

– Послушай, Сноежка, – озабоченно сказал он, – а что же, собственно, будет со мной, когда ты исчезнешь? В одиночку я отсюда никогда не выберусь. Накидки и сапог у меня теперь нет. Мне что, замерзать здесь прикажешь?

– Ну вот тебе на! – недовольно проворчал малыш. – Какие вы, люди, всё-таки зануды. Ладно, так и быть, садись мне на плечи, я тебя повезу.

Король был человеком довольно увесистым, поэтому засомневался, что такая кроха сможет его утащить. Однако ему ничего другого не оставалось, как рискнуть. Он осторожно взгромоздился на колючие плечи человечка, опять развернул свиток и прочитал заклинание вслух.

И едва он успел произнести последнее слово, как Сноежка сорвался с места с такой скоростью, что земля буквально замелькала под его маленькими ножками.

– Получилось! – пронзительно закричал он. – Ты видишь, всё получилось!

– С-ска-жи-и, п-пож-жалуй-ста, – заикаясь от испуга, еле выговорил король; он придерживал рукой корону, чтобы та не слетела, – ты с удовольствием пожираешь – о, прости, ради бога, я хотел сказать, поедаешь – только злые и страшные сны?

Вжик! В этот момент они как раз пролетели над Северным полюсом.

– До последней крошки! – прокричал в ответ человечек. – И чем сны злее, тем они вкуснее, и чем их больше, тем для меня лучше!

Чи-ик! И мимо просвистела Америка с Аргентиной.

– А добрые и красивые сны, – продолжал король, с трудом преодолевая встречный ветер, – их ты не любишь? Мне это кажется несколько странным.

– Здесь нет абсолютно ничего странного! – тяжело отдуваясь, выговорил человечек, явно уже подуставший. – Разве для тебя новость, что ежи предпочитают питаться змеями и улитками? А я, если можно так выразиться, сонный ёжик, поэтому мне по вкусу злые, колючие сны. Таким уж я уродился и для того существую на свете. Ну, хватит об этом!

Го-оп! И они уже миновали Африку с Австрией.

– Но почему, – пробормотал король, почти утративший способность слышать и видеть, – почему ты не приходишь по собственному желанию?

– Я ведь тебе уже объяснял, – огрызнулся человечек, – что могу пойти лишь туда, куда меня позовут! И ем только то, чем меня угощают.

Бултых! Мир внезапно остановился. И, оглядевшись по сторонам, король увидел, что сидит на полу посреди детской. Королева стояла у постели Сонечки, и обе от изумления открыли рты.

– Я разыскал Сноежку! – воскликнул король и показал жене и дочери свиток с заклинанием.

И все трое радостно обнялись.

С тех пор всякий раз, когда принцесса Сонечка боялась, что ей приснится что-нибудь страшное, она произносила вслух заклинание и приглашала в гости Сноежку. Правда, она ни разу его не видела, но иногда, засыпая, слышала, как тоненький голосок приговаривал: «Спи, детка, засыпай и ни о чём не тревожься. Я буду рядом и присмотрю за твоими снами. И спасибо за приглашение!»

И Сноежка, должно быть, действительно наведывался во дворец, потому что маленькой принцессе с тех пор не приснилось ни одного дурного сна. Щёчки у неё снова округлились и разрумянились, и все жители Дремании очень гордились ею, ибо никто не умел спать так сладко, как она.

А чтобы другие дети тоже могли позвать Сноежку, король распорядился записать эту историю и вместе с заклинанием напечатать в книге. Что и было исполнено.