Вы когда-нибудь теряли всё?

Я говорю не о сумочке в метро, не о багаже в аэропорту и даже не об угнанной тачке.

Вообще все?

Всю свою привычную жизнь…

Родной дом, семью, друзей…

Я да. Причем дважды.

Меня зовут Рита Морено. Мне 17. И эта история обо мне…

Точнее о том, как жестоко мы порой ошибаемся, думая, что терять больше нечего.

Испания. Мадрид.

За десять месяцев до событий из пролога.

Рита.

— Рита, давай живее! Марио уже на сироп исходит!

— Помоги, Ками! — подбегаю к подруге и, забрав волосы наверх, поворачиваюсь к ней спиной, чтобы та застегнула молнию на платье. Я и сама безумно волнуюсь, а потому всё валится из рук.

— Готово! — радостно щебечет она. — Конфетка, а не девочка! Пабло язык проглотит, когда увидит.

— Думаешь? — поворачиваюсь к Ками и невольно закусываю губу. — Мы не виделись целое лето! Я так боюсь, что он…

— Не забыл, Рита! Не забыл! Но если не поторопимся, Марио психанёт и уедет без нас. Пойдём, прошу!

— Мой брат — великий зануда! — говорю чистую правду и подбегаю к зеркалу, поправляя наряд.

— О! Я смотрю, лето на побережье прошло не зря! — Ками забавно округляет глаза. У неё врождённый талант строить смешные рожицы. — Помню, ещё весной стоило мне назвать Марио твоим братом, как ты начинала психовать.

— Будем считать, что он прошёл испытательный срок, — отмахиваюсь от нелепого допроса.

— И правда, они с Лусией бьют все рекорды, — хохочет Ками, а я не могу не улыбнуться в ответ.

Марио — сын четвёртой супруги отца, и это не считая моей матери, что сейчас живёт в Барселоне. Что поделать, раз папа настолько любвеобилен и неразборчив. Хотя Лусия, моя нынешняя мачеха, кажется, нашла нужный ключик к сердцу старого ловеласа, и вот уже второй год умудряется быть для него единственной и неповторимой, а я, в свою очередь, наконец смирилась с появлением в своей жизни очередного сводного брата. Да и вообще, парень он неплохой, но какой-то скучный и слегка тормознутый. Ну да ладно, родственников не выбирают…

— Ками, мне не по себе, — признаюсь подруге, разглядывая своё отражение, и замечаю, как она начинает закипать.

Вспыльчивая, эмоциональная, артистичная Ками! Моя самая верная, надёжная и любимая подруга, с которой мы не разлей вода уже пятый год. Ей я могу рассказать обо всём, доверить самое важное и сокровенное. Как жаль, что моей сводной сестрой она пробыла всего пару месяцев. Брак моего отца с её матерью был самым скоротечным. Этакий официальный курортный роман, который обошёлся старику в очень круглую сумму, но зато подарил мне настоящую сестру.

— Рита, ты прекрасна, — мягко шепчет на ухо подруга и ласково проводит по моим волосам, что мягкими светлыми прядями струятся до самой талии. За лето, проведённое на побережье с мамой, они стали ещё длиннее и немного выгорели на солнце. Затем проворными пальчиками Ками поддевает меня за подбородок, обращая внимание на тонкие черты лица, аккуратно подчёркнутые макияжем. Подруга права: я выгляжу замечательно! Только это никак не помогает успокоиться.

— Пойдём! — щебечет она и, схватив за руку, тащит к выходу. — Мне не терпится взглянуть, как отпадёт челюсть Пабло, когда он увидит тебя!

Дорога до резиденции сенатора Ренато Дельгадо, где сегодня своё совершеннолетие отмечает его сын Пабло, занимает не больше получаса, но мне она кажется нестерпимо долгой. Мы не виделись почти два месяца: Пабло уезжал на стажировку в Штаты, а я всё лето провела у мамы. А ещё я не верю в любовь на расстоянии, точнее, сомневаюсь, что самый красивый и желанный парень Мадрида, коим поистине считается Дельгадо, за эти шестьдесят дней вынужденного одиночества не нашёл мне замену…

— Рита, Марио, как я рад видеть вас в своём доме, — расплывается в дежурной улыбке сенатор Дельгадо, совершенно игнорируя держащую меня за руку Ками. Уверена, стоит Лусии развестись с отцом, и из списка приветствия имя Марио также вылетит со свистом.

— Добрый вечер, Дон Ренато! — дарю старику одну из самых обворожительных улыбок. Мой отец спит и видит, что когда-нибудь наши семьи породнятся. Что ж, пока это и в моих интересах тоже.

— Рита, ты стала ещё прекраснее, — продолжает не замечать моих спутников сенатор. — Пабло с друзьями на заднем дворе. Приятного отдыха!

Официальная часть торжества намечена на выходные и обещает получить награду за самое скучное мероприятие в этом году. Слава богу, Ренато прекрасно это понимает, а потому сегодня закрывает глаза на всё, что творится на вечеринке сына.

Минуем огромный холл и по узкому коридору спешим к эпицентру веселья! В отличие от своего отца Пабло знает толк в развлечениях: громкая музыка от лучших диджеев Европы, тающие во рту закуски, море смеха и отличного настроения. Обычно здесь не бывает никого постороннего. Все свои. Только сливки золотой молодёжи Мадрида.

Правда судя по числу гостей, сегодня вечеринку смело можно переименовывать в сливочную. Это мне ещё год корпеть над учебниками в старшей школе, Пабло же с этого года начинает учёбу в Университете, а потому и контингент гостей, собравшихся поздравить парня с восемнадцатилетием, слегка расширился.

— Рита, как соберёшься домой, позвони, — бубнит Марио, заметив вдалеке знакомых ребят.

— Даже спорить не буду, — тащит меня в сторону бассейна Ками. — Он самый настоящий зануда. Ну какой "домой"? Вечеринка только начинается!

Лавируя между гостями, медленно, но верно, мы приближаемся к эпицентру веселья. Ками смеётся невпопад и постоянно что-то комментирует; знакомые и не очень, встречные лица то и дело расплываются в приветственных улыбках и дежурных фразах, но мне нет до них никакого дела. Всё, что хочу я, это найти Пабло.

— Рита, ты видела? Да? — дёргает меня Ками, отрывая от безуспешных поисков моего парня.

— О чём ты?

— Не о чем, а о ком, Рита! Помнишь Марию? А сейчас медленно обернись и посмотри, в чём она пришла.

— Господи, Ками, да какая разница?

— Аргентина?

Ками визжит в трубку, пока я беспорядочно скидываю в чемодан самое необходимое. Ненавижу собираться впопыхах, но отец не оставил мне выбора.

— В Аргентину, Ками! В чёртову Аргентину! — глаза распухли от слёз, а в голове — кавардак. — На год, чтобы отца не посадили.

— Разлука с детьми — вместо тюремного срока?

— Нет, Ками, это блажь моего папочки!

С момента нашего с ним разговора прошёл уже час, а я всё не могу успокоиться. Напротив, чем больше я думаю о том, что меня ждёт, тем сильнее хочется взбунтоваться и следом за Лусией бежать из этого дома.

— Так, не уезжай! — подливает масла в огонь подруга.

— Я не могу, Ками, правда! Отец уже дал согласие сотрудничать со следствием.

— Рита, Винсенто сошёл с ума! — не унимается Камила. Громкость её звенящего голоса достигает предела и вынуждает мобильный противно дребезжать. — Это же на другом конце света! Это не Барселона, из которой до Мадрида подать рукой! Чёрт, Рита, это Латинская Америка!

— Спасибо, Кам, но с географией у меня всё в порядке.

— Зато с мозгами явно нет! Что ты забыла в Аргентине?

— Ками, — слёзы обжигают горло. Когда же они уже иссякнут? — Я буду жить с дедом. Отец пообещал, при первой возможности забрать меня домой.

Да и какой смысл сейчас исходить на сироп, если всё решено. Нет, конечно, я могла бы топнуть ножкой и отказаться, но только, что это изменит? Я в любом случае уеду. А в Барселону или Аргентину уже неважно.

— У тебя есть дед? — удивлённо уточняет Ками, на мгновение позабыв о предстоящей разлуке.

— Оказывается, — выдыхаю. — Только ничего не спрашивай — отец просто поставил перед фактом.

— Ладно. И всё равно, это какой-то бред! А как же школа? Выпускной?

— Ками, это Аргентина, а не Северный Полюс. Там есть школы.

— А обо мне ты подумала? А о Пабло? Он уже в курсе, да?

— Нет, Ками. Его мобильный недоступен и дома Пабло тоже нет. Я понятия не имею, где его искать. Но, знаешь, может оно и к лучшему. Поговорим, когда приземлюсь в Буэнос-Айресе.

— Думаешь, если он ждал тебя два месяца, то будет ждать и год? Рита, он же другую найдёт!

Её слова иголками протыкают и без того изнывающее от боли сердце: я только и думаю, что о ней и о Пабло, понимая, что не смогу без них и дня. Вещи валятся из рук на пол, так и не добравшись до чемодана, а я оседаю следом за ними, уже не сдерживая слёз. Телефон весь мокрый и постоянно норовит выскользнуть, нос беспрестанно шмыгает, а глаза, разъедаемые солёной влагой, дико болят. Я отчаянно не понимаю, почему всё это свалилось именно на меня.

— Эй, ну ты чего? — шепчет Ками и тут же сама начинает всхлипывать. — Прости меня глупую. И не слушай! Я, как всегда, только о себе думаю. Просто не хочу с тобой расставаться, понимаешь? Я уже скучаю, Рита! Можно я заеду к тебе перед отъездом? Помогу собраться.

— Нет, Ками, боюсь, ты не успеешь, — бормочу, утыкаясь носом в груду одежды: и почему я не могу взять с собой вместе кучи тряпок двух самых дорогих мне людей? — Вылет через пару часов. А я никак не могу сложить этот дурацкий чемодан.

— Бог с ним, Рита! Там всё купишь. Есть же в Аргентине магазины?

— Есть, конечно.

Перевожу звонок на видеосвязь и вместе с подругой начинаю по новой складывать вещи. И пока запихиваю их в чемодан, Ками штудирует информацию о Буэнос-Айресе в интернете, выдавая полезные рекомендации.

— Там сейчас зима по календарю, ты знала?

— Ну да, там всё вверх тормашками, — впервые за день получается улыбнуться. — Но вроде нехолодная, примерно как в Барселоне. Да и вообще, наше лето заканчивается, а там только начинается.

— Вот, видишь, не всё так плохо! Ещё одни летние каникулы за год никому не навредили.

Кое-как закончив с чемоданом, минут десять слёзно прощаемся, обещая друг другу оставаться на связи, обязательно созваниваясь каждый вечер.

— Рита! — тяжёлый голос отца перемежается со стуком в мою дверь. — Опоздаем!

Он не заходит. Не говорит мне ни слова больше. Уверена, отец чувствует за собой вину. А я всё сильнее сомневаюсь, что поступаю правильно, забирая часть её на себя.

— Расскажи мне про деда, — прошу, пока отцовский лимузин плавно выезжает со двора.

Отец пристально смотрит в окно, будто впервые видит территорию собственного дома.

— Пап, — зову его, но чувство вины явно перевешивает, и отец ограничивается кивком, давая понять, что слышит.

— Сколько вы не общались? — не оставляю попыток расшевелить его.

— Двадцать лет, — голос сухой, мрачный.

— А почему?

— Рита, он сам тебе всё расскажет, если сочтёт нужным. Вот, возьми, — отец протягивает мне документы и пару кредитных карт, явно не желая продолжать разговор. — Здесь хватит на всё, дочка.

— Дедушка знает, что я прилечу? — не отступаю.

Замечаю, что отцу крайне неприятно вспоминать о прошлом, но я хочу знать всё о человеке, с которым буду вынуждена прожить целый год.

— Да, дочка. Он встретит тебя в аэропорту. Надеюсь, больше вопросов нет? — в отцовском голосе сквозит раздражение.

— Какой он, мой дед? — вновь игнорирую папино негодование.

— Самый лучший, — шепчет отец, а потом всё же решается взглянуть на меня. — Я сожалею, что наши с ним пути разошлись. Надеюсь, тебе Анхель Сото станет настоящим другом. Только, Рита, не повторяй моих ошибок — никогда ему не ври. Он не умеет прощать!

Сухое прощание с отцом. Утомительный, двенадцатичасовой перелёт. И вот, наконец, шасси огромного боинга касаются земли. Аэропорт Буэнос-Айреса встречает меня безликими толпами пассажиров, длинными очередями на паспортном контроле, шумом и суетой.

Получив багаж, медленно плетусь к выходу, выискивая глазами кого-то похожего на моего отца, но всё тщетно. Раз за разом вчитываюсь в имена на белоснежных листочках, коими размахивают встречающие, вот только моего среди прочих нет. Кручу головой по сторонам, чувствую, как паника медленно, но верно, вытесняет здравый смысл.

«А вдруг про меня забыли?»

«Что делать, если никто меня не встретит?»

Мне всего шестнадцать, а значит, я даже не могу сама купить билет на обратный рейс, чтобы вернуться домой. Испуганная, растерянная я достаю мобильный в надежде, что отец во всём разберётся. Но, как назло, мой оператор сотовой связи отказывается работать на другом конце земного шара.

Глупые слёзы. По любому поводу они тут же находят выход, показывая всем и каждому, насколько я жалкая и беспомощная. Ненавижу их! Но сейчас, ещё больше я ненавижу отца, по вине которого стою здесь совершенно одна. Никому не нужная. Всеми позабытая.

С чемоданом в руках стою возле раздвижных дверей, ведущих к выходу на улицу. Там, снаружи, кромешная тьма. Неудивительно, в Аргентине второй час ночи. Робкие фонари, бросающие на землю свет, лишь создают иллюзию безопасности и комфорта. Стоит посмотреть чуть дальше, туда, где исчезают красные огоньки фар отъезжающих автомобилей, становится не по себе.

Мимо проносятся люди. Кто-то смеётся. Кто-то просто громко говорит по телефону. Многие настолько увлечены собой, что не в силах меня обойти, то и дело, толкая в разные стороны. Но во всей этой снующей толпе я совершенно одна. Никто не видит моих слёз. Никто не горит желанием помочь. Никто меня не замечает.

Делаю шаг вперёд и замираю, стоит прохладному воздуху колючим дыханием обхватить моё тело. Слишком сильный контраст: из жаркого лета в прохладную зиму, из привычной жизни — в абсолютную неизвестность. Ругаю себя за невнимательность: я же смотрела прогноз погоды, но не учла, что ночами гораздо холоднее. Обхватываю себя руками, натягивая рукава толстовки до упора на озябшие пальцы, и отчаянно переступаю с ноги на ногу. Глупая! Только я в погоне за красотой и удобством могла приехать в сандалиях на босу ногу и коротких шортах.

В нескольких метрах от трясущейся себя замечаю свободную машину такси и спешу к ней, до конца так и не решив, куда ехать. Одно знаю точно — ночевать в аэропорту я не стану.

Стуча зубами, тяну за собой огромный чемодан, как в спину доносится низкий прокуренный голос, очевидно, принадлежащий моему деду:

— Убегать в никуда — это всё, чему смог научить тебя Винсенто? Грош цена такому воспитанию!

Сделав скорее по инерции ещё несколько шагов в сторону такси, останавливаюсь, не находя в себе сил обернуться. И вроде я должна радоваться, что меня нашли, но в старческом голосе улавливаю ничем не замаскированную неприязнь. Мне даже не нужно поворачивать головы, чтобы понять: меня ждёт очередное разочарование.

— Рита? Верно? — голос деда становится всё ближе. Слегка хриплый и неспешный, с местным акцентом — он пугает меня ничуть не меньше аргентинской холодной ночи в кромешном одиночестве.

И всё же, пересилив себя, оборачиваюсь, чтобы тут же пожалеть об этом, а ещё о том, что не успела уехать.

— Анхель Сото? — брезгливо морщу носик, стоит взгляду зацепиться за неопрятного вида старика, что идет навстречу.

Одутловатый, седой дед в заношенной, явно не первой свежести одежде. Хотя и одеждой назвать то старьё, что сейчас на нём, можно с огромной натяжкой. Прежде чёрная, но по прошествии долгих лет непрерывной носки изрядно полинявшая, с белёсыми разводами тёплая куртка на нём расстёгнута, являя миру объёмный живот, прикрытый полосатым в небрежных катышках шерстяным свитером. Бесформенные штаны с огромным количеством карманов растянуты на коленях и местами все в каких-то пятнах. Но самое страшное — его обувь: массивные, на широченной подошве сапоги, цвет которых скрыт под огромным слоем грязи. Весь этот комплект завершает идиотская кепочка, что скрывает старческие пролысины и придает Анхелю убогий вид.

— Винсенто назвал тебя в честь матери — похвально! — тянет старик, улыбаясь, а затем подходит ближе и выхватывает из рук чемодан. — Но лучше бы он научил тебя элементарным нормам поведения, внучка.

Последнее слово Анхель не произносит — выплёвывает. Ему смотреть на меня не менее противно, чем мне на него. Теперь я отлично понимаю отца, что сбежал в своё время от деда, но и ненавижу его ещё сильнее за то, что сослал меня к нему.

— Шевелись, девочка! — бросает Анхель и катит мой чемодан в противоположную от такси сторону.

Сколько ему? Около семидесяти? Для своих лет он весьма шустро и уверенно передвигает ногами, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы его догнать.

— Как вы меня узнали? — кричу в широкую спину деда.

— Хм, — усмехается тот. — Только избалованная и пустоголовая дочь моего дрянного сына могла прилететь зимой в одних шортах. Отсутствие мозгов тебе явно досталось от отца!

Стискиваю зубы, чтобы не ответить на хамство старика тем же, но решаю промолчать. Он неправ: отец научил меня уважать старших.

— Я не учла, что прилечу ночью, — только и бросаю в своё оправдание, но в ответ получаю новую порцию забористого смеха.

— Ты не учла, что прилетишь в Тревелин, девочка!

— Тревелин? — переспрашиваю несмело, в душе надеясь, что речь идёт о пригороде Буэнос-Айреса.

— Тревелин, милая моя, Тревелин! — противно усмехается старикашка, вместо того, чтобы всё объяснить, а затем резко останавливается возле повидавшего виды пикапа, не менее чумазого, чем и его владелец.

Анхель с размаху закидывает мой дорогущий чемодан, стоимостью, явно превышающей цену всей этой колымаги, в грузовой отсек, а сам, не обращая на меня внимания, садится за руль.

— Тебе отдельное приглашение нужно, принцесса? — недовольно бурчит он, переваливаясь массивным телом к пассажирской двери. — Шевелись, Рита! А то и к Рождеству не доедем!

— Куда не доедем? — сдавленно переспрашиваю.

— В Тревелин, Рита, куда ж ещё?

Позабыв про холод, стою, обдуваемая колючим ветром, и мотаю головой.

— Я никуда с вами не поеду! Я хочу домой!

— Теперь твой дом здесь, — чуть мягче отвечает старик, а затем хлопает по затрапезной и однозначно не самой чистой обивке сидения. — Садись. Не дело в таком виде по ночному Буэнос-Айресу разгуливать. А хочешь обратно, так это с Винсенто договаривайся. Я против не буду: головной боли и без тебя хватает.

Во взгляде Анхеля улавливаю что-то очень знакомое: так порой смотрел на меня отец. Да и глаза старика такие же: темно-карие, выразительные, добрые.

— У меня мобильный не работает! — топчусь на одном месте в полной растерянности. И вроде, чувствую, что Анхель меня не обидит, так, поворчит немного. Но в то же время сесть к нему в машину, не решаюсь.

— А у меня его вообще нет, — ухмыляется дед. — Поехали. Из дома позвонишь.

Анхель подмигивает, вновь так сильно напоминая мне отца, а затем отклоняется на водительское место, освобождая пассажирское для меня.

— Оу, куколка, чего грустишь в одиночестве? — внезапно доносится из темноты парковки мерзкое улюлюканье, приправленное не менее гнусным смехом.

И без того страшная, холодная ночь становится просто невыносимой.

Осматриваюсь и замечаю неподалёку компанию молодых людей, неприлично скользящих по мне жадными взглядами. Одеты безвкусно и несуразно, лица — тупые, позы — расслабленно-наглые. Их намёки противны, а смех — тошнотворен.

— Поехали с нами, детка! — перебивает один другого в попытках привлечь моё внимание. — Мы тебя согреем! Жарко станет!

Их голоса бьют по нервам сильнее колючего ветра, пугают гораздо больше чумазой обуви деда. Понимаю: стоит мне остаться здесь одной, и будущее обещает стать мрачным и недолгим. А так, добравшись до дома Анхеля, смогу позвонить отцу и попросить о помощи.

— Далеко ваш чёртов Тревелин? — шмыгаю носом, захлопывая за собой дверь пикапа, и замечаю, как на лице старика расцветает улыбка.

— Очень! Успеем как следует познакомиться, — бормочет Анхель и заводит двигатель. — Сзади плед лежит, возьми! И там ещё пара сэндвичей, если хочешь.

— Я не голодна, спасибо!

Думать о еде мне хочется в последнюю очередь. Сжавшись, осматриваю поистрёпанный салон автомобиля. В отличие от одежды старика, здесь всё пусть и доисторическое, но весьма чистое: нет ни пыли, ни раскиданных вещей. Внутри всё целое, хоть и видно, что очень старое. Но первое впечатление меркнет, стоит драндулету тронуться с места. Впору закрывать уши и кричать «Помогите». Всё стучит, бренчит, двигатель и вовсе в своём рыке доходит до крайности.

— Этот автомобиль — ваш ровесник? — мой нос опять невольно морщится, а ладони с силой зажимают уши.

Анхель недовольно цокает языком и оставляет мой вопрос без ответа.

Неспешно автомобиль покидает территорию аэропорта и выезжает на трассу. Но как только ему удаётся немного набрать скорость, со всех щелей начинает нестерпимо дуть. И без того продрогшая, кутаюсь в толстовку и, отвернувшись к окну, даю волю слезам. Не о такой жизни я всегда мечтала. Не о такой.

— Ты упрямая, как твой отец! — вдруг нарушает относительную тишину Анхель. — Сказал же, плед возьми!

Мотаю головой, не поворачиваясь к старику. Отчего-то становится стыдно от мысли, что он может заметить мои слёзы и счесть слабой. Хотя я такая и есть!

— Ведёшь себя глупо! До дома почти сутки пути и, поверь, с каждым часом будет только холоднее, — бурчит старик и, не отвлекаясь от дороги, начинает переключать радиостанции, добавляя к бесконечному скрежету подвески и рёву мотора свистящие переливы и дребезжание поиска сигнала.

— Сутки? — вскрикиваю от ужаса, понимая, что не выдержу в этом продуваемом насквозь пикапе двадцать четыре часа.

— Ну, чуть меньше, может, — почесав затылок, вполне серьёзно отвечает Анхель и вновь принимается вылавливать нужную радиостанцию.

Безудержно хлюпаю носом и клацаю от холода зубами, но брать чужой, непонятно где валявшийся до этого плед, не хочу. Может, я и потеряла дом, друзей, отца, но чувство собственного достоинства всё ещё при мне.

Спустя несколько минут шумовой пытки салон наполняется громкими унылыми звуками ретрокомпозиции: под стоны гитары томный женский голос страдальчески поёт о неразделенной любви.

— Вы серьёзно? — наплевав на зарёванное лицо, поворачиваюсь к деду. — Мы будем слушать ЭТО?

— Как по мне, долгая дорога в компании очаровательной Джильды гораздо привлекательнее твоих сопливых всхлипов, — не лезет в карман за очередным оскорблением старик.

Фыркаю и с надменно поднятым носом отворачиваюсь к окну, пытаясь сосредоточиться на ночных видах окрестностей Буэнос-Айреса. Но с каждой минутой огней за окном становится всё меньше, а гнетущей темноты и заунывного бренчания всё больше. Зябкая дрожь дерёт до костей. Слёзы в какой-то момент просто устают течь, а может, наконец кончаются. Дикая усталость вкупе с немыслимыми потрясениями берёт верх над показной гордостью и врождённой брезгливостью, и вот уже несмелыми руками нащупываю на заднем сидении огромный вязаный плед. Под одобрительный кивок старика закутываюсь в него с ногами, ощущая, как уютное тепло медленно начинает растекаться по телу, унося с собой страхи и тревоги минувшего дня.

— Поспи, — убавив громкость радиоприёмника, бубнит Анхель. — С рассветом остановимся на заправке перекусить. Я разбужу.

Киваю и проваливаюсь в сон.

Анхель не обманул, совершенно бесцеремонно разбудив меня с первыми лучами солнца. Щурюсь от яркого света, нещадно бьющего прямо в глаза, и сильнее укутываюсь в плед в яром нежелании возвращаться в реальность.

Всё та же старая тачка: увы, при свете дня она кажется ещё более древней и убогой. Всё тот же презрительный взгляд деда, хотя… Нет, сейчас в глазах старика читается непередаваемая усталость: это я спала всю ночь — он безотрывно следил за дорогой. А потом мозг взрывается от ещё более внезапной догадки.

— Анхель, а когда отец сообщил, что я прилечу?

— Вчера на рассвете, — потягивается тот.

— Получается, вы вторые сутки за рулём? — мысленно прикидываю, сколько времени ушло у старика на дорогу и поражаюсь его стойкости

— Получается, — сухо бросает тот и выходит. — Рита, давай, живее!

Скидываю с себя плед и вылезаю следом, моментально съёживаясь от ледяного ветра, безжалостно бьющего по голой коже.

— Почему так холодно? — кричу в спину старику, планомерно удаляющемуся в сторону небольшой закусочной на территории заправки. Я же смотрела прогноз погоды! Правда, только в Буэнос-Айресе.

Ответ прилетает живо и с прежней долей иронии:

— Потому что зима, Рита!

Ускоряюсь, чтобы быстрее попасть в тёплое помещение, и даже толком не осматриваюсь. Так, подмечаю, что в явном упадке в этой стране всё вокруг.

— Рита! — Анхель занимает свободный столик в глубине зала и наконец обращает на меня внимание. — Бараньи твои мозги! Ты почему плед оставила в машине?

— Мне что, укутавшись в старое тряпьё, нужно было на люди выйти? Вы в своём уме? — едва попадая зубом на зуб, возмущаюсь, растирая обледенелые коленки.

— То есть заявиться на люди в шортах посреди зимы лучше? — откровенно ржёт надо мной Анхель, а затем снимает белёсую куртку и протягивает мне. — На, глупая, накинь! Сейчас поедим и ревизию твоим вещам устроим! Надеюсь, ума хватило взять с собой что-то более похожее на одежду!

Сжимаю губы в тонкую линию и, отвернувшись от деда, сажусь за стол:

— Не надо мне вашу куртку! — сквозь подбирающиеся к горлу слёзы брезгливо бормочу в ответ, но потом всё же добавляю: — Спасибо!

Неужели старик не понимает насколько его одежда заношенная и несвежая, пропахшая машинным маслом и дымом? Неужели он думает, что я настолько потеряла себя, чтобы надеть подобное, пусть даже на время.

— Знаешь, Рита, — Анхель бросает отвергнутую куртку на стул, а сам с укором смотрит на меня. — Если ты не изменишь своё отношение к жизни, Тревелин сломает тебя.

— Тревелин, Тревелин! Я только и слышу от вас это дурацкое слово! Я уже его ненавижу! Довольны!

— Твоя ненависть — твоё право! — пожимает плечами старик и уходит делать заказ.

Склизкий омлет, пересушенные гренки и горячий американо без сахара — это всё, что полагается мне на завтрак. Ощущение, что Анхель просто издевается надо мной. Ковыряюсь вилкой в тарелке, пока тот деловито засовывает это подобие еды себе в рот.

— Так! — обтирая руки о штанины, заключает он. — Времени уговаривать омлет превратиться в фуа-гра у нас нет! Не хочешь есть — не надо!

Не дожидаясь ответа, Анхель встаёт и бодро возвращается к пикапу, бросив на ходу:

— Выезжаем через десять минут!

Хочется взбунтоваться! Топнуть ногой! Устроить истерику! Чтобы дед понял, что со мной так нельзя! Вот только чувствую, что с ним этот номер не пройдёт.

Делаю большой глоток американо и, сморщившись от его сковывающей весь рот горечи, выхожу на улицу.

Всё тепло, что я успела скопить за завтраком, моментально испаряется, заменяясь собачьим холодом, пронизывающим до костей. Сколько сейчас на улице — не знаю, но мелкие лужи на неровном асфальте покрыты тонким слоем хрустального льда, а жухлая прошлогодняя трава на незамысловатых газонах — изморозью.

Нежная кожа тут же покрывается мурашками. Смотрю вниз, на свои расшитые жемчужинами сандалии, и поджимаю голые пальцы, что так безжалостно сводит от холода. Анхель прав: мне нужно переодеться. Но вот незадача: самое тёплое, что есть в моём чемодане — это пара толстовок, джинсы и тряпичные кеды.

— По пути будут магазины? — нагоняю Анхеля у пикапа. — Я бы хотела немного обновить гардероб!

— А я бы хотел поскорее вернуться домой. Понимаю: в твоей голове гуляет ветер. А у меня полный двор скота не кормлен! Как думаешь, овцы скажут мне спасибо за пару твоих новых шмоток?

Анхель с размаху опускает мой чемодан на асфальт и без зазрения совести открывает его.

— При чём тут овцы? — подхожу ближе, вспоминая, где именно лежат джинсы и кеды, но Анхель, не дожидаясь меня, начинает копаться в чемодане сам. Нагло! Бессовестно! С издевательской ухмылкой на губах.

— Это что? — спрашивает недоумённо, вытащив мой любимый сарафан от «Фэнди», купленный летом в Барселоне. — Ты куда приехала, девочка?

Его насмешливый взгляд выводит из себя! Я и так на грани! Но старик словно не понимает…

— Отец ничего не говорил мне ни про какой Тревелин! Это раз! Речь шла о Буэнос-Айресе! А во-вторых, если бы я знала, что мне придётся тащиться с вами, — я презрительно окидываю Анхеля взглядом, — через всю страну по морозу на дребезжащей развалюхе на вонючую ферму, то ни за что не села в этот чёртов самолёт! Ни за что! Ясно вам!

— Предельно, — кивает дед. — Какой отец — такая и дочь! Ничего удивительного!

Вздохнув, старик отступает от чемодана и идёт к водительскому месту, равнодушно бросая на ходу:

— Чемодан обратно сама закинешь, не маленькая! Туалет, чтобы переодеться с торца закусочной. И шевелись, Рита, помимо овец у меня ещё и свиньи голодные!

До пункта назначения мы добираемся глубокой ночью, минуя последние километры пути в кромешной тьме, раздираемой лишь дребезжащим светом фар пикапа. Ни одного встречного автомобиля. Никаких намёков на цивилизацию.

— Тревелин, — объявляет Анхель, стоит нам проехать мимо небольшого покосившегося указателя.

Всматриваюсь в темноту, но, кроме серых убогих домишек, в высоту не более двух этажей, ничего толком не могу различить. Узкие вертлявые дорожки через раз подсвечиваются тусклыми фонарями и больше пугают, чем вызывают интерес.

«Самая настоящая дыра», — проносится ураганом в голове.

Мне трудно поверить, что здесь живут люди, что здесь вообще можно жить! После современного мегаполиса с вылизанными тротуарами и изысканными постройками Тревелин напоминает мне загон для свиней, и никак не лучше.

— Не делай поспешных выводов, — устало бормочет дед, видимо, заметив, как я вся сжалась от отвращения и ужаса.

Это его вторая фраза, обращённая ко мне после того, как он бросил меня одну разбираться с чемоданом. Ни Анхель, ни я больше не проронили ни слова за целый день.

— Никаких выводов! — огрызаюсь в ответ. — Всё, что мне нужно, это телефон! Вот увидите, завтра же отец заберёт меня из этого захолустья!

— Скажу ему спасибо, — ухмыляется старик, неспешно выруливая по пустым улицам забытого богом города. — Только знаешь, Рита, пускай он найдёт другого дурака, готового сутками катать тебя через всю страну. Или можешь воспользоваться услугами междугороднего автобуса.

Старик не скрывает довольного смеха, ясно давая понять, в каких условиях мне придётся возвращаться. И пока я придумываю колкий ответ, резко тормозит у обтянутого рапицей покосившегося забора.

— Смотри внимательно, Рита, это школа, — кивает немного в сторону.

— Угу, — бормочу себе под нос, пытаясь разглядеть невысокое, будто размазанное по земле здание, больше напоминающее заброшенный производственный цех, нежели обычную школу. В глаза бросается неухоженность территории вокруг и уродские граффити, что беспорядочно раскиданы по стенам. Слава богу, к началу учебного года я уже вернусь в Испанию. В том, что отец меня здесь не бросит, узнав, в каких условиях я оказалась, сомнений нет.

— Завтра можешь, конечно, выспаться с дороги, — ворчит Анхель, широко зевая. — Но в четверг приступишь к занятиям. Нечего прохлаждаться! Дорогу постарайся запомнить. Возить тебя на учёбу мне некогда.

— На дворе август — какая школа? — язвительно подмечаю. Старик явно отстал от жизни, а может, от усталости всё перепутал.

— Учебный год в самом разгаре, — в очередной раз уверенно обрывает мои надежды Анхель, а затем резво отъезжает с обочины. — Впереди четыре месяца учёбы, а потом каникулы. Это Аргентина, Рита! У нас свои законы.

И если перспектива приступить к школьным занятиям немного раньше времени не особо радует, то сама школа вселяет животный ужас. Бросив на угрюмое здание прощальный взгляд, скрещиваю на груди руки с твёрдым намерением сделать всё возможное, чтобы завтра же вернуться домой.

— Зря воротишь нос, — насмешливо добавляет старик. — Можешь, конечно, и не учиться. Дело твоё. Тогда с утра до вечера со мной на ферме будешь работать, мне как раз рук не хватает.

— Вы в своём уме? Я на ферме? — непроходимость Анхеля просто выводит из себя. — Если отец узнает…

— Плевать я на него хотел, ясно? В моём доме свой кусок хлеба никто не ест даром: либо учёба, либо работа. Выбирай сама.

Разворачиваюсь к деду и сверлю того взглядом: да как он смеет разговаривать со мной в таком тоне?!

— Я и крошки с вашего стола не возьму! — цежу сквозь зубы. — Или вы думаете, что я нищенка? Полагаете, раз отец в беду попал, то со мной можно вот так? Как с никчёмной вещью? Завтра же отдам вам всё до последнего цента. Не нужны мне ваши подачки!

— Приехали! — не обращая на меня внимания, Анхель резко бьёт по тормозам. Меня, как тряпичную куклу отбрасывает вперёд. Ремень до боли впивается в кожу, прорывая очередную плотину со слёзами.

— Не всё в этом мире измеряется деньгами, девочка! Выходи!

Грузно вздохнув, старик достаёт ключ из замка зажигания и что-то напевая выходит на улицу. Утираю слёзы, бросаю на заднее сидение плед и выпрыгиваю следом, но тут же ощущаю, как ноги утопают в чём-то холодном и вязком, моментально промокая насквозь.

— Чёрт! — ору навзрыд, уставшая от поганых сюрпризов судьбы. Смотрю вниз и через мутную пелену слёз замечаю, как чумазая жижа равнодушно поедает белоснежную ткань моих дорогущих тряпичных кед, которые я наспех успела натянуть утром вместо сандалий.

— Под ноги смотри, Рита! — ухмыляется Анхель и достаёт мой чемодан, плюхая тот колёсиками в очередную жижу.

— Почему здесь такая грязь? — отчаянно смахиваю слёзы, поочерёдно вытаскивая и отряхивая ноги. Я уже ничему не удивляюсь. Вымотана. Выжата и эмоционально, и физически.

— Зима, дожди, — вздыхает Анхель. — Обычное явление!

Хочется кричать, что ни черта не обычное, что давно во всем мире придумали асфальтировать зону паркинга или выкладывать плиткой. Грязь — это не норма. Но я так устала, что молча прощаюсь с обувью и бреду за дедом в сторону весьма большого для одного человека дома, широко раскинувшегося на небольшом пригорке, чуть поодаль от нас.

В темноте не удаётся рассмотреть строение как следует, но готова дать руку на отсечение: дом такой же убогий, как и всё в этом замызганном городишке.

— Марта освободила для тебя комнату на первом этаже, — почти шёпотом говорит дед, стоит нам пересечь порог дома. — Грязную обувь тут снимай, нечего пол топтать.

— Марта? Ваша жена? — стараюсь не запачкаться и аккуратно стягиваю кеды, краем глаза осматривая обстановку.

Вроде чисто, но хламно. Совершенно безвкусно и бедно, но в то же время по-домашнему уютно. Такие дома я видела разве что в старых фильмах, которые показывали нам на уроках истории. И чем дольше я смотрю по сторонам, тем сильнее ловлю себя на мысли, что время в этом месте остановилось ещё лет тридцать назад.

— Ты потерянный человек, Рита, — тянет с укором Анхель, бросая на меня недовольный взгляд. — Грех не знать свои корни. Твоя бабушка умерла уже очень давно.

— Я только вчера узнала, что у меня есть дед! Ни к чему смотреть на меня волком, — пытаюсь оправдаться, а потом вспыхиваю: — Анхель, а когда вы сами-то узнали, что у вас есть внучка? Небось тоже вчера? Но, заметьте, я вам это в укор не ставлю! Так что…

— За мной иди! — перебивает старик. — Только тихо! Все спят!

— Кто все? — плетусь за ним, осторожно ступая на предательски скрипучие половицы.

— Тео, Мика, Марта, Рон, — монотонно перечисляет Анхель, словно эти имена мне о чём-то говорят.

— Вы обещали мне звонок отцу, как приедем, — родня деда меня интересует не так сильно, как собственная судьба.

— Утром, Рита! — отмахивается старик, продолжая по узкому коридору вести за собой.

— В Мадриде уже утро!

— А здесь ночь, Рита! — резко остановившись, напоминает Анхель, а затем осторожно открывает дверь в одну из комнат. — Жить будешь здесь. Спокойной ночи!

Старик закатывает внутрь чемодан, а потом просто уходит, оставляя меня одну перед раскрытой дверью.

Нащупываю выключатель и получаю новую порцию разочарования. Крохотная комната с маленьким окном, покосившимся шкафом и односпальной кроватью, напоминающей походную раскладушку, больше похожа на собачью конуру, нежели на спальню. Тихо скулю и босыми ногами захожу внутрь.

«Хотя бы тепло», — проскальзывает глупая мысль в попытках отыскать что-то позитивное.

«Это только на одну ночь», — поддакивает внутренний голос.

Прямо в толстовке и джинсах забираюсь на кровать и, прижав колени к груди, засыпаю.

Под оклики деда пулей вылетаю из дома и, не разбирая дороги, бегу прочь.

В груди всё сковало от немыслимой несправедливости. Я не верю! Не хочу верить словам отца, которые тот так спокойно обрушил на мою голову.

«Нет, ты не можешь вернуться».

«Не сейчас, Рита».

«Всё очень сложно, пойми».

Под ногами хлюпает грязь. Студёный сырой воздух обжигает лёгкие. По тонкой тропинке продолжаю бежать прочь, проклиная весь мир.

«Тревелин — отличное место, дочка».

Да, папочка! Просто волшебное. Оглядываюсь, но кроме колючих кустов с остатками прошлогодней листвы, ничего не вижу. Я даже не в чёртовом Тревелине — дом деда на самой окраине.

«Ты уже видела горы? А к реке спускалась?»

Неужели папа совершенно меня не знает? Разве не понимает, что я городская девочка, привыкшая к комфорту и хорошей жизни. Мне чужды походные условия и романтика сельского бытия. Отец точно издевается, полагая, что горы и реки смогут заменить мне нормальную школу, весёлый шопинг и вкусный латте в любимой кофейне.

«Милая, не плачь, вот увидишь, тебе понравится это место».

И снова бегу. Не замечаю холода. Не вижу ничего вокруг. Что тут можно полюбить? Грязь? Нищету? Противную погоду? Или может равнодушного грубияна-деда?

Слёзы душат. Ноги безбожно скользят. Но я всё равно бегу. Пока в какой-то момент не начинаю задыхаться от нехватки кислорода.

«Я люблю тебя, Рита».

«Поверь, так надо, дочка».

Ни одного «прости», ни намёка на «сожалею». Но окончательно отец сумел разрушить веру в себя одной единственной фразой:

«С днём рождения, родная! Оторвись там, как следует!»

Сгибаюсь пополам и тихо стону. Бросить меня в жалком захолустье на произвол судьбы — лучший подарок к семнадцатилетию.

Не знаю, как долго длится моё безумие, но рада, что рядом нет ни души. Мне не нужна жалость окружающих, мне вообще больше никто не нужен!

Постепенно прихожу в себя и медленно бреду всё дальше по утоптанной дорожке, со всех сторон окружённой голыми ветками кустарников.

Шаг-другой и я спускаюсь к каменистому берегу небольшой реки. На удивление спокойной и живописной. Подхожу ближе к воде, отмечая, что та кристально чистая и до глубины прозрачная. В лучах утреннего солнца она кажется нежного голубого цвета со слегка бирюзовым оттенком. У самого берега переливающимися кристаллами поблёскивают мелкие льдинки. Ступаю по ним, безжалостно разрушая старания морозной ночи, и как маленькая наслаждаюсь забавным хрустом. А затем замираю.

Мои кеды. Вчера, безвозвратно испорченные, а сегодня, натянутые наспех после разговора с отцом, они выглядят совершенно новыми. Но разве такое возможно? Становится неловко от мысли, что кто-то их очистил специально для меня. Но когда? И зачем? Однако, очередной порыв ледяного ветра вмиг выметает из головы ненужные мысли.

Озябшими пальцами зачерпываю полную горсть камней и со всей мощи бросаю их в реку, наблюдая, как изумительно гладкая поверхность покрывается круговыми разводами.

— Тревелин! Тревелин! Тревелин! — с ненавистью в голосе выплёвываю наименование дыры, в которой застряла по воле отца.

— Дурацкое название! Дурацкий город! Дурацкая страна! — срываюсь на крик. Меня всё равно не услышат. До ближайшего дома мили две не меньше.

Злость на отца затмевает глаза. От беспомощности и безнадёжности опускаются руки. В горле першит от холодного влажного воздуха и комка горьких слёз. Не так я представляла себе свой семнадцатый день рождения! Не здесь! Не в полном одиночестве и забытье!

Новая порция камней летит в реку. Но даже они — промозглые, бездушные, склизкие — сегодня настроены враждебно и с брызгами опускаются в воду в непосредственной близости от меня. Мокрые разводы моментально расползаются по любимым небесно-голубым джинсам известного бренда, подгоняя отчаяние достигнуть своего апогея.

— Ненавижу! Ненавижу! — надрывно ору, жадно топая по воде у самой её кромки. Моя одежда испорчена, но разве это имеет значение, когда искорёжена вся жизнь.

Чувствую, что дрожу. Мне холодно от дикого ветра и сырости, а ещё страшно: здесь, на другом конце света, я осталась совсем одна.

Натягиваю рукава толстовки на заледеневшие пальцы, а холодный, как у бродячей собаки нос прячу в высоком воротнике. Вот только теплее мне не становится.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох в надежде немного успокоиться, но тут же ощущаю неимоверной силы толчок в спину, а затем, как в замедленной съёмке, лечу носом в ледяную воду.

Наудачу успеваю выставить перед собой руки и приземляюсь на четвереньки, мысленно сгорая от желания придушить шутника.

— Марс, ко мне! — раздаётся глубокий мужской голос, который, впрочем, тут же сменяется безудержным смехом. Громким. Диким. Нескончаемым.

Ладони немеют от стылой воды, которая ко всему прочему бессовестно затекает в кеды и полностью пропитывает и без того убитые джинсы. Пытаюсь подняться, но утыкаюсь взглядом в огромную свирепую морду громадного пса и теряю дар речи.

— Заблудилась, Барби? — сквозь смех, бесцеремонно спрашивает весельчак, даже не думая забирать от меня своего лохматого друга, а я боюсь пошевелиться. Нет, конечно, в Мадриде у меня тоже была собака: Чарльз — чистокровный, породистый чихуахуа с изумительной родословной. Вот только этот здоровенный, неухоженный кобель не идёт с ним ни в какое сравнение.

— Псину свою забери, — скрывая дикий страх, сиплю сквозь пробирающую до костей неудержимую дрожь.

— Эй, куколка, полегче! — огрызается придурок, продолжая ржать. — А то Марс может и обидеться!

И словно в подтверждение слов хозяина плешивая чумазая махина побегает ближе, вселяя в меня безотчётный ужас, а затем, шумно дыша, горячим языком касается щеки.

Это предел! Вскакиваю на ноги, напрочь позабыв про страх: если мне суждено быть съеденной безмозглой скотиной, то пусть так оно и будет. Терять мне попросту нечего!

— Убери от меня свою шавку! — повторяю по слогам, наконец замечая вдалеке обладателя паршивого чувства юмора. Впрочем, оценив нелепый вид молодого парня, снисходительная улыбка начинает сиять уже на моём лице. — В этом убогом городишке есть свой цирк, а ты в нём клоуном подрабатываешь?

Чёрная толстовка, видимо, купленная на вырост, висит на высоком и мощном теле парня, как на вешалке. Зато тёмные джинсы явно маловаты придурку. Длиной до середины голени они облегают его накаченные и явно спортивные ноги подобно второй коже. Но вишенкой на торте становятся носки! Яркие, цвета весенней зелени с забавными пасхальными кроликами они натянуты до самого края брючин, вопя о полнейшем отсутствии вкуса у их обладателя! Клоун, не иначе!

Позабыв про холод, начинаю ехидно смеяться, беспрестанно называя клоуном своего обидчика.

— Марс, — орёт парень, в отличие от меня уже давно переставший хохотать, а потом делает шаг навстречу, отчего становится жутковато. Мне не нравится резкая смена его настроения, как и огромный пёс, навостривший уши, в ожидании команды хозяина.

Усиленно пытаюсь рассмотреть лицо незнакомца: пусть только посмеет натравить своего монстра на меня — сдам в полицию! Но внешность парня скрывает огромный бесформенный капюшон толстовки, являя моему взору лишь небольшую волнистую прядь тёмно-каштановых волос.

— Ап! — грозно командует придурок, и Марс моментально встаёт на задние лапы, становясь похожим на огромного йети.

Взвизгиваю от неожиданности и не глядя отступаю, пока случайно не спотыкаюсь и не приземляюсь в ледяную воду пятой точкой.

— Ты мне за это ответишь, идиот! — отчаянно кричу, но, кроме широкой спины, содрогающейся в беззвучном смехе и спокойно уходящей вдаль, не вижу ничего.

Кожа немеет от промозглого холода и сырости. Мне нужно встать, выбраться из этой чёртовой, обжигающей своими стылыми прикосновениями воды, чтобы как можно скорее переодеться во что-нибудь сухое и тёплое. Впервые мне неважно, что это будет. Я согласна на плед с заднего сидения пикапа и даже на потёртую куртку Анхеля.

Но сил нет. Мой срыв доходит до пика. Закрыв мокрыми закоченевшими пальцами лицо, тихо плачу, падая с головой в бездну отчаяния и жалости к самой себе.

— Руку давай, истеричка! — моих продрогших пальцев касается тёплая сухая ладонь, а слуха — язвительный, с нотками грубости голос придурка в зелёных носках. Зачем он вернулся? Мало ему моего позора?

— Ну, чего расселась? — тянет за руку, подгоняя меня.

Я настолько потеряна, напугана и обессилена, что совершенно не сопротивляюсь. Незнакомец тащит за собой всё дальше от воды, пока его лохматый прихвостень трётся у моих ног.

— Вот же идиотка! — сипит парень, внезапно остановившись, и с силой дёргает меня, разворачивая лицом к себе. — Жить надоело?

Молчу, отбивая зубами ритмы чечётки. Меня всё сильнее начинает трясти, а нехилые порывы ветра и вовсе лишают дара речи. Но как бы паршиво мне ни было, обида берёт верх. Отворачиваюсь от грубияна, чтобы тот не заметил моих жалких слёз, а затем еле слышно хриплю:

— Отвали!

— Да легко! — ухмыляется клоун и отпускает мою ладонь, лишая единственного источника тепла, а затем брезгливо вытирает руки о свою толстовку. Смешно! Ещё пару минут назад из нас двоих жалким казался он, а не я.

Жадно обхватываю себя руками и всё же решаюсь посмотреть в глаза идиоту, по чьей вине рискую слечь с воспалением лёгких. На мгновение замираю, встретившись с тёплым молочно-голубым взглядом, совершенно не сочетающимся с угрюмой внешностью парня. Зачарованно смотрю на него, позабыв про холод. Кусочек летнего неба и тёплой морской волны в его глазах возвращает домой, туда, где была счастлива.

— Чего уставилась? — бросает небрежно парень и трясёт головой, словно пытается смахнуть с себя мой назойливый взгляд.

Огромный капюшон его толстовки тут же спадает на плечи, открывая моему любопытному взору негодяя во всей красе. Молча мотаю головой, а сама продолжаю скользить глазами по его лицу. Если бы не идиотский характер и абсолютное отсутствие вкуса, парня смело можно было назвать красивым. Острые, немного жестковатые черты лица, прямой нос и угловатые скулы смягчаются прядями слегка волнистых волос, в утреннем беспорядке разбросанных в разные стороны.

— Нравлюсь? — ядовито обрывает мои наблюдения придурок, а затем вновь начинает издевательски смеяться: — Вставай в очередь, куколка! Хотя бесполезно. Поверь на слово: тебе ничего не светит.

— Да что ты о себе возомнил, клоун! — взвиваюсь в свою защиту. — Что в тебе вообще может нравиться? Местный оборванец в дешёвом тряпье с блохастой шавкой под боком! Только и можешь, что бросаться на беззащитных и слабых! Трус!

Не знаю, от чего меня колотит в это самое мгновение больше: от холода, ставшего почти привычным, или язвительного пренебрежения со стороны совершенно незнакомого мне парня. Да кто он такой, чтобы сравнивать меня со своими девками?!

— Безмозглый клоун! — бросаю ему прямо в лицо и тут же пытаюсь протиснуться мимо, к узкой дорожке, что ведёт к дому Анхеля. Это не город — сборище неотёсанных грубиянов!

Специально прохожу от хама максимально близко и грубо толкаю его плечом. Какой бы жалкой я ни выглядела со стороны, уязвлённая гордость придаёт мне сил держать нос высоко поднятым.

— Мокрая курица! — не остаётся в долгу самовлюблённый кретин.

Мне бы пропустить мимо ушей его глупое оскорбление и поспешить в дом к Анхелю, но нет… Неведомая сила дёргает меня остановиться и со всей дури залепить подонку пощёчину.

Звонкий хлопок. Огнём горящая ладонь. И мигом потерявший теплоту взгляд напротив. Никогда! Ни разу в жизни мне не приходилось силой доказывать свою правоту. И сейчас мне совершенно не нравится то, что я чувствую: глубокое разочарование в самой себе и полная опустошённость.

— Зря ты это сделала, принцесса! — по слогам шипит парень, грубо растирая место удара ладонью. В помутневших глазах — моя погибель! Не знаю, что творится в его больной голове, но только он решительно делает шаг навстречу и, резко схватив меня за рукав толстовки, тащит обратно к воде.

— Пусти, придурок! — пытаюсь кричать, но голос осип от волнения и подступающего к горлу комка слёз. — Убери от меня свои руки!

— Обязательно, — обманчиво мягко заявляет псих и продолжает тянуть к воде. — Только верну туда, где тебе и место!

Упираюсь ногами, стараюсь выпутаться из его мёртвой хватки, но силы не равны! Все мои нечеловеческие попытки избежать очередного позора натыкаются на непреодолимую стену его тупого безразличия.

— Только попробуй, идиот!

Ног вновь касается ледяная вода, отчего пальцы тут же начинает сводить в дикой боли. Дыхание спирает, а в ушах поднимается гулкий шум. Ещё одного падения в холодную реку я просто не переживу. — Мой дед переломает тебе ноги, ублюдок! Слышишь?

— Ага, слышу, — ему смешно! — Вон, дрожу весь от страха!

— Анхель! Анхель! — не знаю, где нахожу силы, но начинаю отчаянно звать на помощь, хотя и понимаю, что дед меня не услышит.

— Анхель? — на долю секунды парень останавливается и, запустив пятерню в лохматую копну волос, начинает безудержно ржать. — Ты, верно, шутишь, Барби?

Не знаю и даже не хочу знать, что именно заставило этого неуравновешенного болвана развеселиться, но свой шанс не упускаю.

— Кретин! — ору навзрыд и, пока придурок продолжает сгибаться пополам от дикого смеха, с налёта толкаю его в воду, а затем бегу. Быстро. Не оборачиваясь. Не обращая внимания на брызги и пронзительный лай позади. Вот только голос парня, электрическими разрядами бьющий в спину, напоминает, что бежать из этой дыры некуда.

— Молись, чтобы наши пути никогда больше не пересеклись! Не пожалею! Уничтожу!

Подгоняемая попутным ветром и ругательствами незнакомца, несусь к дому Анхеля со всех ног. Всё, что я сейчас хочу — это как можно скорее забраться под горячий душ, выкинув промокшие насквозь вещи, а потом спрятаться ото всех в выделенной мне комнатушке и, укутавшись в тёплое одеяло, позабыть обо всём. Шмыгаю носом, чумазым рукавом кофты размазываю по лицу слёзы, так не вовремя вновь мутной пеленой начинающие затмевать окружающую действительность, и не замечаю, как стеной передо мной вырастает фигура очередного незнакомого парнишки примерно моих лет или немногим младше.

Добрая улыбка на его лице весьма очаровательно растягивается от уха до уха, а длинная слегка скошенная иссиня-чёрная чёлка напрочь закрывает глаза. На нём обычные джинсы и повидавшая виды, распахнутая парка кирпичного цвета, из-под которой выглядывает кусочек ярко-красной футболки, но внешность парня меня уже ничуть не удивляет. В этой дыре иначе, должно быть, никто не одевается.

— О, ты, наверное, Рита? — голосит брюнет, пока я настороженно замедляю ход. — Дед не обманул: ты и правда хорошенькая!

— Ты ещё кто такой? — огрызаюсь в ответ.

— Воу! Воу! Потише, детка! — хохочет очередной придурок, сквозь густую чёлку внимательно осматривая меня с ног до головы. — Купаться, что ли, ходила? Так вроде несезон пока.

— Самый умный? — рычу в ответ на идиотское замечание и пытаюсь проскочить мимо парня в сторону дома.

— Да погоди ты, — уже вполне серьёзно говорит тот, останавливая меня лёгким касанием ладони. — Случилось что?

— Вы все случились! Город ваш дурацкий случился! — ору сорванным голосом, отдёргивая руку.

— Держи, — словно не замечая моего срыва, парень набрасывает мне на плечи свою куртку, пропитанную небывалым теплом и лёгким запахом ментола. И хочется в очередной раз пойти на поводу у глупой гордости, скинув с себя потёртую парку, но вместо этого начинаю сильнее кутаться в неё.

— Спасибо, — бормочу, замечая, как голая кожа на руках незнакомца начинает скукоживаться от сильного ветра

— Я Тео, — приветливо улыбаясь, он без спроса обнимает меня за плечи и ведёт к дому. — Анхель перепугался, что ты потеряешься и отправил меня на поиски. Вижу — не зря.

— Тео? — переспрашиваю неловко.

— Ну да, — пожимает плечами тот как ни в чём не бывало. — Ты меня себе иначе представляла?

Мне так и хочется ему сказать, что я о нём впервые слышу, но что-то внутри заставляет промолчать: Тео единственный за эти дни мне просто улыбнулся и попытался помочь.

— Ладно, не отвечай! — усмехается он. — Я и сам знаю, что не красавчик. То ли дело Вик или Дани. Лучше расскажи, что случилось?

— В реку упала, — отвечаю сухо, понемногу отогреваясь в объятиях чужой куртки и рук Тео.

— Понятно, — смеётся парень и лукаво подмигивает, на долю секунды небрежным движением откинув чёлку назад.

— И что тебе понятно? — ненавижу, когда надо мной потешаются, но и как следует рассердиться на Тео не получается: какой-то он слишком милый, добродушный и по-детски наивный.

— Всё, — хохочет тот и немного ускоряется, чтобы не замёрзнуть окончательно. — Мика как раз чай заварила. Как чувствовала. Сейчас отогреваться будем.

— Мика?

— Ага, — кивает парень. — Тебя удивляет, что она умеет заваривать чай? Или что?

— Меня в последние два дня уже ничего не удивляет, — не знаю как сказать, что понятия не имею, кто такая Мика, да и сам Тео тоже.

— Здесь всегда так холодно? — решаю сменить неудобную тему на универсальную.

— Да разве это холодно? — улыбается парень. — Вот в июле, в разгар зимы, действительно бывает весьма прохладно. Даже снег выпадает, хотя в этом году его было немного. А сейчас уже почти весна! Ты же вроде из Мадрида? Насколько я знаю, и у вас зимой нежарко.

— Ты слишком много знаешь!

— Ну да, — без ложной скромности соглашается Тео, когда мы проходим мимо пикапа Анхеля. — А вообще, я рад, что ты приехала. Представляешь, мы с Микой порой сомневались в твоём существовании.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю парня, а сама внимательно рассматриваю дом, который ночью приняла за развалюху. Нет, конечно, в сказочный дворец тот не превратился, но при свете дня выглядит всё же не так страшно: добротный, опрятный, из красного кирпича, с мощёными дорожками вокруг и аккуратно подстриженными кустами. Наверно, летом здесь и правда красиво.

— Неважно, заходи, — радушный голос Тео прерывает мои размышления. Парень широко открывает дверь и пропускает меня вперёд.

Тут же по телу разливается долгожданное тепло, а носа касается лёгкий, приятный аромат имбиря и корицы. С благодарностью возвращаю парню куртку, а сама принимаюсь стягивать сырые кеды.

— Ты нашёл её! — раздаётся чуть поодаль медовый девичий голос, наполненный непритворной радостью. Невольно перевожу взгляд в сторону его журчания и натыкаюсь на озорные карие глаза в огромной оправе очков. — Привет! Я Мика!

Девчонка лет восемнадцати смотрит на меня в упор через бликующие стекляшки и лучезарно улыбается. Немного смешная и нелепая, с тёмными вьющимися волосами длиной до плеч и милой родинкой над губой; одетая, как и все здесь, совершенно безвкусно и дешёво, но отчего-то Мика кажется мне хорошенькой.

— Рита, — шевелю губами, не в силах от неё оторваться. Что-то во всей этой простоте делает девушку напротив чрезвычайно милой. Глупо, конечно, но она словно светится искренним счастьем изнутри.

— Я знаю, — щебечет в ответ и подбегает ближе. — Проходи, чай готов. Дедушка рассказал, что ты умудрилась прилететь в одних шортах…

Внезапно улыбка с её лица исчезает, а глаза встревоженно увеличиваются в размере.

— Боже мой, а что стряслось? — вопрошает она, видимо, заметив, в каком состоянии моя одежда.

— В реку упала, представляешь! — Тео вешает куртку на крючок, где висит ещё штук пять — шесть не менее изношенных вещей, а затем подталкивает меня пройти вглубь дома.

— Ну, даёшь? У тебя есть во что переодеться или могу дать что-нибудь из моих вещей? — Мика заботливо перехватывает меня в свои руки, что‐то прикидывая в уме. Её теплая, нежная ладонь сжимает мою холодную и грязную. При этом на лице девушки ни капли отвращения или неприязни — только переживания и участливое внимание. Она тянет меня на кухню, где за большим деревянным столом сидит Анхель.

— У меня всё есть, — спешу с ответом, но голос старика меня опережает.

— Микэла, нет у неё ничего. Одни шорты да сарафаны.

Сам Анхель, опершись локтями на столешницу, потягивает из огромной кружки что-то горячее судя по тонким изгибам уходящего вверх пара.

— Тео, там Вик не попадался на глаза? — сделав очередной шумный глоток, интересуется старик.

— Нет, — мотает головой парнишка и садится напротив Анхеля. — Чего ему здесь делать?

Чувствую, как напряглась ладонь Мики. Бросаю на неё робкий взгляд и замечаю отчётливый румянец на щеках.

— Мика, не спи, — не церемонится Анхель. — Поищи для нашей гостьи что-нибудь похожее на одежду.

— Сейчас! — девчонка тут же срывается с места и бежит к лестнице на второй этаж.

— Мне ничего не нужно, — кричу вслед, но мой голос тонет в басе Анхеля, адресованного на сей раз уже Тео.

— Странно, Тео! Странно. Я просил его заглянуть: разговор у меня к нему, — ещё один глоток и глубокий выдох: — Мика, чего замерла? Тащи что-нибудь тёплое.

— А то ты не знаешь, дед, как на неё действует одно только слово «Вик»? — хохочет Тео и корчит девчонке смешную рожицу, отчего та краснеет до состояния переспелого помидора. — Ладно, мне на занятия пора.

— Давай, Тео, побегай. Вику скажи, что я его жду. Да и с Микэлой ему попрощаться не мешает.

— Ага, — схватив со стола зелёное яблоко, соглашается парень и, набросив на плечи всё ту же парку, выходит во двор.

— Утопиться хотела? Так тут мелко, — дождавшись, когда дверь за Тео закроется, начинает потешаться Анхель и жестом предлагает сесть рядом. — Поговорим?

Глаза деда прищурены, на лице кривая ухмылка. Послушно сажусь, но взглянуть на старика не решаюсь.

— Нет, просто упала, — бормочу, с упоением рассматривая замысловатый узор на скатерти. Мне неловко, что старик видел меня такой: потерянной, взбешённой, озлобленной на весь мир.

— Ну, может, это и к лучшему. Остыть тебе не мешает. Я так понимаю, Винсенто забирать тебя не планирует?

Улыбка моментально исчезает с морщинистого лица старика, а в голосе звучат обеспокоенные нотки.

— Нет, — произношу одними губами: эту битву я проиграла.

— Вот и славно, — ладонями стучит по столу Анхель. — Значит, будешь жить у нас. Давай приводи себя в божеский вид и приходи завтракать, а то все уже поели — одна ты осталась!

— Все? — переспрашиваю. Мне нужны ответы — догадок хватает и без того.

Старик поднимает на меня усталый взгляд, всё чаще и всё сильнее напоминающий мне отца.

— Неужели Винсенто никогда не говорил о нас?

Виновато мотаю головой. Странно, о своей семье забыл папа, а неловко отчего-то мне.

— Не простил, значит.

Старик понуро смотрит в окно, занавешенное тонкой шторкой, а у самого в глазах столько боли и отчаяния, что мне по-настоящему становится его жаль.

— Не хотите рассказать?

— Не сейчас, Рита, ладно? — помолчав с минуту, заключает Анхель, а затем огромным глотком осушает содержимое своей кружки. — И хватит мне выкать! Не чужие люди.

— Рита, вот смотри! — нежный голосок Мики заставляет улыбнуться, но хорошее настроение тут же исчезает, стоит мне заметить вещи, которые та принесла. — Здесь пара свитеров, спортивный костюм и джинсы.

Аккуратная стопка одежды приземляется перед носом, который нестерпимо хочется заткнуть от навязчивого запаха стирального порошка. Сколько раз стирали эти вещи, прежде чем предложить их мне? А сколько лет носили?

— Рита, — предостерегающе напевает Анхель, заметив, как я вновь начинаю брезгливо морщиться. Вот только поделать с собой ничего не могу. Я никогда не носила чужих вещей и впредь носить не намерена.

— Спасибо, конечно, — выдавливаю благодарно, — но я бы предпочла купить новые. В городе же есть торговый центр?

Улыбка спадает с лица Мики, а взгляд из лучистого становится слегка растерянным.

— Есть, но…

— Конечно, есть, Рита, — не дав ей сказать и слова, Анхель встаёт из-за стола. — Как позавтракаешь, Микэла проводит тебя до ближайшего.

— Дедушка, но… — вновь девчонка пытается что-то объяснить, но тщетно.

— Без всяких «но», Микэла. Если Рите не нравится то, что мы можем ей предложить, пусть купит себе то, что хочет.

Анхель грузно шагает к прихожей и, натянув на ноги здоровенные сапоги, возвращает внимание к Мике.

— Повеселитесь, девочки! — заговорщицки подмигивает дед и, накинув на плечи куртку, выходит.

— Буду поздно! — доносится прежде, чем хлопает дверь.

— На самом деле, нечего делать в наших магазинах, если только тебе не нужны рыбацкие штаны или бесформенные футболки.

Тонкие пальчики Мики изящно скользят по стопке повидавшей виды одежде, пока сама девушка робко смотрит на меня. Уверена, ей неловко оставаться со мной наедине.

— За нормальными вещами надо ехать в Эскель, но кто тебя туда повезёт?

— Эскель?

— Это соседний городок. Деда просить бессмысленно: если бы речь шла о новом моторе к лодке, тогда другое дело. А тут одежда… — и пока я по полочкам раскладываю в своей голове новую информацию, Микэла умудряется незаметно для меня собрать со стола грязную посуду. Затем включает воду и начинает её мыть. — Папа тоже вечно занят. Можно, конечно, и на автобусе попробовать. Но это не раньше воскресенья…

— Мне не к спеху, — отодвигаю в сторону чужие обноски, а затем встаю.

— Я придумала! — оживляется Микэла и прямо с намыленной чашкой в руках оборачивается ко мне. — Мы Дани попросим!

— Кто такой Дани? — болтовня Мики начинает утомлять: девчонка делает проблему на ровном месте. Уверена, даже в этой дыре существует такси, а, значит, и до Эскеля добраться не составит труда.

— Мой друг, точнее, друг Вика, но считай, что и мой, — мямлит, поправляя очки, а на её щеках вновь начинает проявляться румянец.

— Вик ‐ твой парень? — спрашиваю в лоб.

— Ага, — застенчиво кивает Мика и вновь принимается драить посуду.

— Ты так забавно краснеешь, когда слышишь его имя.

— Просто непривычно. Мы с Виком с пелёнок вместе. Ну, точнее, мы всегда дружили. А встречаться начали совсем недавно…

— Понятно, — внедряться в подробности чужой личной жизни мне совершенно неинтересно. К тому же я устала и хочу поскорее вернуться в свою комнату. — Так что там с Дани? Чем он может помочь?

— Возможно, он сможет отвезти тебя в Эскель, если, конечно, Карлос не загрузил беднягу работой.

— Спасибо, Мика, не нужно никого напрягать, — сухо отрезаю и, оставив вещи и дальше ровной стопкой лежать на столе, иду к себе: на сегодня лимит непутёвых знакомств для меня исчерпан. — Позже вызову такси.

Не дожидаясь ответа, по заставленному старой мебелью подобию гостиной бреду к себе, в маленькую комнатушку, что обещает стать моим миром на ближайший год.

Скрепя сердце принимаю душ, поражаясь убогости последнего, и сквозь слёзы разбираю чемодан: и почему я взяла с собой так мало тёплых вещей? А потом достаю мобильный и, поставив тот на зарядку, начинаю рыться в его настройках: мне не терпится услышать голос Ками и рассказать Пабло, в какой ситуации оказалась. Но что бы я ни нажимала, сколько раз ни перезагружала гаджет, чуда не происходит: моя сим-карта в Аргентине — обычный мусор.

— Рита, — лёгкий стук в дверь, и следом на пороге появляется Мика. — Прости, что отвлекаю. Обед готов, хочешь?

— Нет, — отвечаю честно и вновь смотрю в телефон.

— Ты же не завтракала, — не унимается Мика и садится рядом со мной, на пол возле окна. — Скучаешь по дому?

— Да, мне здесь не нравится.

— Вижу. Кто это? — девчонка бесцеремонно тыкает пальцем по экрану смартфона.

— Пабло, мой молодой человек.

— Красивый, — мечтательно тянет Мика. — И ты тоже. Очень. Я раньше таких красивых только по телевизору видела.

— Где здесь у вас можно купить сим-карту? — ответить на комплимент мне нечем. — Или новый телефон? Мой не работает.

Мика пожимает плечами, словно я спросила о чём-то из ряда вон выходящем.

— Ты не думай, у нас есть и салоны сотовой связи, и магазины с одеждой, да и много всего прочего. Просто сейчас — несезон. Зимой, как бы тебе сказать, город спит. Всё начинает работать ближе к октябрю, когда приезжают туристы. Ты не представляешь, как здесь красиво весной!

— А вне туристического сезона жители уходят в спячку?

— Почему? — не понимает моей иронии Мика. — Для нас работают супермаркеты, а за остальным всегда можно съездить…

— В Эскель, — продолжаю за неё. — Поможешь вызвать такси? Ждать до октября у меня желания нет…

— Такси? Понимаешь…

— Такси тоже нет?

— Есть, но в сезон… Местным оно без надобности: у многих есть автомобили, да и автобусы ходят регулярно.

— Понятно. Что ты там говорила про своего друга?

— Дани? Рита, я только предположила. Возможно, он занят, но мы можем прогуляться до него и узнать.

Наспех натягиваю светло-бежевые брючки и любимый нежно-голубой велюровый свитшот, заманчиво скатывающийся на одно плечо. Одежда не самая тёплая для местного климата, но Мика обещала, что автомастерская, где Дани работает со старшим братом, неподалёку. Волосы распускаю, а на губы наношу каплю блеска: мне нужно попасть в Эскель, а значит, у этого парня просто не должно остаться причин мне отказать в поездке.

— Рита, ты же замёрзнешь, — разводит руками Мика, стоит мне спустя десять минут появиться в гостиной.

На ней свитер под горло, ватные штаны и высокие ботинки, которые нисколько не украшают девчонку, но, как ни странно, она совершенно этого не понимает.

— Вот, накинь мою, — она протягивает мне что-то наподобие ветровки замыленного коричневого цвета. — Я возьму парку Тео.

Благодарно киваю и, зажав куртку в руках, делаю вид, что надену ту чуть позже.

— Кстати, а ты почему не на занятиях?

Мика выглядит не старше меня или Тео, но почему-то осталась дома.

— Я ещё в том году школу закончила, — не без гордости отвечает девчонка и шагает к выходу.

— Колледж? — незаметно бросаю ветровку в прихожей и выскакиваю следом.

— Нет, мне там нечего делать, — отмахивается Микэла. — Да и уезжать не хочу. Читать, писать я умею, а большего мне и не надо.

— И чем ты занимаешься? — неугомонный ветер вновь холодит кожу, но стараюсь не обращать внимания.

— Летом помогаю отцу. У родителей свой мини-отель. С октября там много постояльцев и работы немало. А зимой по дому, да и деду с его овцами помощь всегда нужна. А ты планируешь в колледж?

— Да, безусловно, — киваю, съёживаясь от зимней прохлады. — Рон и Марта твои родители?

— Мои и Тео, верно. Мой отец старший брат твоего, ты не знала? Тео, кстати, тоже хочет продолжить учёбу в Буэнос-Айресе. С детства мечтает стать врачом. У него по всем предметам десять баллов, представляешь?

— Далеко ещё? — восхищаться успехами малознакомого парня желанием не горю. Обхватив себя руками, плетусь следом за Микой и с каждым новым дыханием местной зимы сожалею, что отказалась от куртки.

Узкий тротуар бесконечно тянется мимо безобразных построек, с трудом напоминающих жилые дома. Старые, разношёрстные, позабывшие, что такое ремонт; своим внешним видом они окончательно угнетают. Это не город, а сосредоточение разрухи и упадка.

— Уже пришли, — запыхаясь, произносит Мика, а затем останавливается возле небольшого двухэтажного ангара, на крыше которого красуется старый ржавый кузов от Шевроле и покосившаяся вывеска «Автомастерская».

— Дани, ты здесь? — кричит девчонка, едва приоткрыв широкую металлическую дверь, немного ржавую по самому низу. — Дани?

— Мика, ты? — доносится из глубины помещения глубокий приятный голос. — Проходи, сейчас спущусь.

Дверь ангара со скрипом отъезжает в сторону, открывая обзор на весьма чумазую и хламную мастерскую. Вдоль облупившихся стен навалены старые шины и огромные непонятные детали, по центру красуется яма, над которой в подвешенном состоянии болтается неказистый автомобиль — наверно, ровесник моего деда. Повсюду раскиданы инструменты, да и вообще весьма грязно. Но больше всего удручает запах вонючей резины с примесью бензина.

В своих светлых брючках из последней коллекции и перламутровых балетках выгляжу предельно глупо среди всего этого беспорядка. В носу щиплет от едкой вони и непрошенных слёз: на этой перепачканной колымаге с наверняка насквозь пропахшим бензином парнишкой я уже не хочу никуда ехать.

— Мика, я был уверен, что ты в Росоне. Планы поменялись?

Оборачиваюсь на приятный тембр голоса, но вижу только широкую спину темноволосого парня, обнимающего Мику.

— Да, деду пришлось уехать на пару дней. Но ничего страшного, папа смог договориться и меня ждут в Росоне завтра.

— Отлично, — говорит тот, удерживая Мику за плечи. — Вик, наверно, в школе, или ты не к нему?

— Мы к тебе, — улыбается девчонка. В своих ватниках и бесформенном свитере она идеально вписывается в окружающую обстановку, в отличие от меня.

— Дани, это Рита, — игриво бросает она и движением головы намекает парню обернуться.

— Рита, это Дани, — лепечет Мика и от волнения кусает губы.

— Ого, — выпучив глаза только и может сказать брюнет. К слову, весьма симпатичный: правильные черты лица, яркие серо-голубые глаза и слегка пухлые губы. И это не считая его отменной, в меру подкаченной фигуры и высокого роста. Единственное, что выдаёт в нём обычного жителя Тревелина, — это его невзрачная одежда и беспорядок на голове.

— Привет, Дани, — решаюсь заговорить первой и даже делаю шаг навстречу, правда, тщательно выбираю, куда наступить, чтобы не замараться.

— Ага, — кивает парнишка и, вытерев ладони о темно-синие потертые джинсы, протягивает мне руку. — Привет!

— Дани, это моя кузина, — Мика еле сдерживается, чтобы не рассмеяться над глупым выражением лица друга. — Красивая, да?

— Не то слово, — бормочет лохматый автомеханик, продолжая держать на весу руку.

— Нам, точнее, Рите нужна твоя помощь, — переходит непосредственно к делу Микэла. — Ты можешь свозить её в Эскель?

Остолбенелый взгляд парня слегка проясняется и падает на руку, которую я так и не приняла.

— В Эскель? — с наглой ухмылкой переспрашивает он. — Это неблизко.

— Раньше ты так не считал, — вступается Мика.

— Раньше я возил тебя или Тео, а сейчас… — Дани наконец опускает руку, то слегка нервно сжимая её в кулак, то разжимая обратно. — Хотя ладно, отвезу!

Парень резко отворачивается от меня и, в два шага подлетев к Мике, щёлкает ту по носу:

— Ради тебя, кнопка, всё, что хочешь!

— Спасибо, — привстав на носочки, Микэла чмокает молодого человека в щеку, а потом смотрит на меня. — Ну всё, тогда оставляю тебя в надёжных руках.

— Дани, только к семи Рита должна быть дома, — добежав до металлической двери, оборачивается сестрёнка, а затем виновато пожимает плечами: — Семейный ужин.

Смотрю вслед убегающей девушке и хочу нестись следом: мне совершенно не нравится, как горят мои щёки под пронизывающим насквозь взглядом Дани.

— И что тебе понадобилось в Эскеле, детка? — от былой весёлости, с которой парень общался с Микой, не остаётся и следа.

— Мне нужна новая сим-карта и тёплая куртка, — смотрю ему прямо в глаза: теряться и смущаться перед обычным автомехаником — велика честь! — Я хочу, чтобы ты отвёз меня до торгового центра, а затем вернул обратно.

— «Мне нужно», «я хочу», — Дани смакует на языке мои же слова. — А что ты готова дать взамен?

— Я заплачу. Деньги у меня есть.

— Не сомневаюсь, — немного брезгливо бросает парень, а затем, не глядя под ноги, начинает приближаться. — Только они мне не нужны. Попробуй предложить что-нибудь ещё!

— Могу тебя подстричь, — вскрикиваю первое, что приходит на ум. — А то, смотрю, парикмахерские в вашем городишке тоже не работают. Несезон. Все дела.

— Договорились, — Дани потирает указательным пальцем подбородок, явно замышляя что-то недоброе. — Завтра в шесть. Здесь.

— Идёт, — легко соглашаюсь. Главное — сегодня добраться до Эскеля, а завтра… Пусть парнишка и дальше мечтает, что я хотя бы пальцем притронусь к его шевелюре.

— У тебя минута, чтобы передумать, — вкрадчиво шепчет Дани, внимательно наблюдая за мной.

— Не передумаю, — отвечаю уверенно: терять мне нечего, а теплая куртка без разводов от стирального порошка и чужого запаха нужна. Очень. — Поехали!

На лице парня мелькает улыбка, а в глазах загорается лихой огонек.

— Отлично, — скалится он и, пролетая мимо меня к лестнице на второй этаж, добавляет: — Жди здесь. Я за шлемом.

— Ты издеваешься? — вспыхиваю и бегу следом, сшибая на своём пути коробку с гаечными ключами. — Ай!

— Сдрейфила? — Дани резко останавливается и оборачивается ко мне. — Поздно, крошка! У тебя была минута, чтобы отказаться, а теперь…

— Теперь что? — ногу болезненно сводит от столкновения с грудой замасленного металла, только это — такая себе причина рисковать жизнью!

— Ты согласилась? Да? — парень сосредоточенно смотрит на меня в упор, всем своим видом давая понять, что не шутит. — Значит, мы заключили с тобой соглашение. Пусть и устное, но всё же!

— И что с того? Любой договор можно расторгнуть и уж тем более наш с тобой!

— Можно, — хитрым лисом мурлычет Дани, а у самого улыбка растягивается во всю смазливую мордаху. — Только тогда с тебя неустойка.

— Сколько? — кто бы сомневался, что всё сведётся в итоге к деньгам…

— Одного хватит, — он едва сдерживает смех, потешаясь, видимо, над моим ничего не понимающим выражением лица. — Я нежадный.

— Одного чего?

— Поцелуя, конечно, — бессовестно заявляет наглец, ничуть не смущаясь.

— Ещё чего? — отшатываюсь назад от парня, как от чумного. — Да, никогда! Чтобы я? Тебя? Ты что о себе возомнил?

— Выбор за тобой, Рита, — совершенно серьёзно говорит Дани, не оставляя мне такового по сути.

— Давай, бери свой шлем! — закипая, разворачиваюсь на пятках и бегу к выходу. — И запомни: никогда я тебя не поцелую! Никогда!

Тяжёлая дверь с трудом поддаётся, но всё же я выбираюсь на улицу, впервые принимая холодный ветер за спасение.

— Не зарекайся, малышка! — доносится густой голос Дани из глубины ангара, а уже через минуту парень выскакивает ко мне, держа в одной руке шлем, а в другой объёмную кожаную куртку, усыпанную металлическими кольцами и заклёпками.

— Держи!

Парень протягивает вещи и снисходительно улыбается, глядя на то, как я брезгливо отворачиваюсь.

— Не будь дурой, Рита! — отрезает он и с маху натягивает на мою голову пластиковую махину. — Куртку, так и быть, отдам тебе позже, когда сама попросишь.

— Не попрошу, — бубню, поправляя волосы.

— Попросишь! — самоуверенно бросает Дани, а затем, схватив меня за руку, тащит через дорогу от ангара. — Только имей в виду, детка, просить придётся долго и очень вежливо!

Умом понимаю, что он прав: ехать по трассе на байке в одном свитшоте — верх глупости. Но и признаться в том, что погорячилась, стыдно.

— Ладно, давай куртку, — шиплю, едва поспевая за парнем.

— Испугалась?

— Вот ещё! — фыркаю. — Просто при свете дня ты не кажешься таким уж широкоплечим, а значит, и правда, за твоей спиной меня продует!

— О, — тянет ехидно красавчик, — обещаю, у тебя ещё будет возможность понять, как сильно ты ошибаешься!

Минуя пару газонов и проезжую часть, на которой за целый день я не встретила ни одного автомобиля, мы подходим к невысокому светлому дому с черепичной крышей, возле которого припаркован серебристо-серый байк.

Не очень большой и далеко не новый, но вычищенный до блеска «японец» заставляет меня замереть на месте: ещё никогда в жизни мне не приходилось сталкиваться с мотоциклами.

— Не бойся, — дёргает за руку Дани. — Я буду рядом.

— Похоже на угрозу, — отвечаю откровенно.

— Эй, — Дани на миг останавливается и пальцами подцепляет край шлема, вынуждая меня посмотреть на него. — Всё будет хорошо!

Киваю, но ловлю себя на мысли, что ни черта не верю его словам.

— Всё будет изумительно, но при условии, что ты будешь крепко держаться за меня, Рита! — добавляет парнишка и смотрит так, будто говорит вовсе не о предстоящей поездке. А затем накидывает мне на плечи тяжёлую куртку, на несколько размеров больше моего. И если поначалу она кажется мне холодной и неуютной, то уже через пару секунд, замечаю, что перестаю дрожать, а на душе становится чуточку спокойнее.

— Поехали уже! — разрываю неловкий зрительный контакт и шагаю к груде металла на колёсах: я точно сошла с ума.

Дикий рёв мотора будоражит сознание. Непривычная поза смущает, но не идёт ни в какое сравнение с пониманием того, что в случае аварии меня ничто не спасёт. Сердце колотится с адской силой, а дыхание и вовсе сбивается. Мне страшно. Очень.

— Обними меня, а то упадёшь! — перекрикивает шум мотора Дани. Одной ногой он пока ещё уверенно стоит на асфальте, но руки в кожаных перчатках уже с силой сжимают руль.

Касаюсь спины парня, слегка ухватившись за плотную ткань его толстовки, и зажмуриваюсь от страха.

— Сильнее, милая! — издевается тот.

— Не дождёшься! — сжимаюсь всем телом: с детства ненавижу американские горки и скорость.

— Ну, смотри! — ухмыляется наглец и резко трогается с места.

— Идиот! — ору во всё горло, едва не улетев назад, и со всей дури обнимаю Дани, шлемом упираясь в его спину.

К необузданному вою мотора прибавляется свирепый гул встречного ветра. Не могу вздохнуть, не решаюсь открыть глаза. Сжав зубы, силюсь, чтобы не закричать от волны накатившего ужаса, и лишь сильнее цепляюсь за твёрдую широкую спину парня, ощущая, как планомерно напрягаются мышцы его тела, пока он лавирует по улицам Тревелина, и как немного расслабляются, стоит нам выехать на трассу.

Мысленно отсчитываю секунды своего безумия и стараюсь не забывать дышать. Мне бы взять себя в руки и посмотреть по сторонам, но животный страх заставляет лишь сильнее съёживаться.

Байк тормозит также резко и неожиданно, как и несколькими минутами ранее тронулся с места.

— Пожалуй, так горячо меня ещё ни разу не обнимали, — заглушив мотор, цедит Дани. — Эй, Рита! Может, ослабишь хватку, а то я подумаю, что ты от меня без ума!

— Придурок! — отпрянув от парня, осматриваюсь. — Ты куда меня привёз?

— А что ты видишь? — Дани спрыгивает с байка и тянет меня следом.

— Издеваешься? — кручу головой, но кроме пустынной трассы и жухлых полей на добрые километры вокруг ничего не замечаю.

— Даже не думал, — ухмыляется парень. — Согласись, совершенно обычный пейзаж: ни тебе страшных ущелий, ни пугающих горных серпантинов. Тогда чего ты так боишься?

Скрестив руки на груди, он небрежно наваливается на байк и с лёгким прищуром ожидает моего ответа. А я смотрю на него и немного завидую: ему здесь хорошо! Такой живой, энергичный, счастливый, бесстрашный… И этот список можно продолжать бесконечно.

— Я не боюсь! — нагло вру. На самом деле, я боюсь всего! Скорости. Одиночества. Этого города. Своей беспомощности. А ещё боюсь признаться в этом, боюсь показаться жалкой…

— Значит, всё-таки влюбилась, — подмигивает шутник.

Мотаю головой. Не влюбилась. Просто не понимаю. А ещё не могу отвести глаз от задорного и наглого взгляда совершенно незнакомого мне парня. Беспощадный ветер взъерошил его волосы, а щёки покрыл лёгким румянцем. Только сейчас понимаю, что Дани, скорее всего, отдал мне свой шлем и куртку. Мне, совершенно чужому для него человеку.

— Ты же сам сказал… сильнее держаться… — бормочу в ответ.

— Ну, крошка, я же не против, — Дани отталкивается от байка и, раскинув руки, наслаждается ветром. Тем самым, который я проклинаю уже вторые сутки. — Просто хочу, чтобы время, проведённое со мной, тебе запомнилось чем-то хорошим.

— Чем? Серыми безжизненными полями? Заброшенной трассой? Низким бесцветным небом? Ледяным ветром? Чем, Дани?

— Это всё, что ты видишь? — искренне удивляется он и окидывает взглядом местность, словно пытается посмотреть на мир моими глазами. Вот только ничего у него не выходит. Разве так бывает? Разве люди видят не одно и то же?

— А что видишь ты? — настороженно спрашиваю.

Дани тут же оживляется и подобно маленькому ребёнку начинает радостно описывать свой красочный мир

— Там, — вытянутой рукой он указывает в сторону мёрзлых полей, — уже через месяц-два яркими разноцветными коврами распустятся тюльпаны. А там, — Дани резко разворачивается, — присмотрись, узкая тропинка. Она тянется к самой красивой лагуне в предгорьях Анд. Летом, если ты, конечно, задержишься в наших краях, я обязательно покажу тебе её.

Вот только я ничего этого не вижу.

— И даже серая лента дороги в конце концов приведёт тебя к мечте, в Эскель, за тем, что так тебе нужно, — голос парня сникает, стоит Дани столкнуться с моим пустым взглядом. — Мне жаль тебя, детка, что ты не видишь ничего дальше своего хорошенького носа.

А вот и жалость! Снова! Она бесит и пробуждает во мне язвительную дрянь.

— О, оставь рекламу местных достопримечательностей для туристов, что в скором времени съедутся сюда, — презрительно отмахиваюсь от парня. Ещё этого не хватало, чтобы какой-то автомеханик учил меня жизни. — И может, ты отвезёшь меня уже в этот чёртов Эскель!

— Как скажешь, Рита, — совершенно безучастно произносит Дани и седлает своего верного железного коня. — Поехали.

Остаток пути проходит немного спокойнее: то ли Дани едет медленнее, то ли я наконец поборола свой страх. До Эскеля, небольшого городка, чем-то похожего на Тревелин, но чуть более оживлённого, мы добираемся буквально через полчаса.

Байк плавно тормозит на парковке у двухэтажного застеклённого здания в виде полукруга, а я, не дожидаясь очередного укора, как можно скорее убираю руки со спины парня.

— Постарайся недолго, — просит он не оглядываясь. — Я буду ждать здесь.

— Хорошо, — киваю, спрыгивая с мотоцикла, а затем стягиваю шлем и куртку и оставляю их на сидении байка.

И всё же быстро купить необходимые вещи у меня не получается: в этом захолустном подобии магазина кроме дешёвой и совершенно нелепой одежды попросту ничего нет. Как неприкаянная шатаюсь между вешалками, не решаясь хоть что-то представить на себе.

— Вам помочь, сеньорита? — грубый женский голос обрывает мои скитания.

— Нет, — бормочу в отчаянии. Я неглупая, я всё понимаю: лучшего здесь нет, но как ЭТО можно носить? Всё какое-то бесформенное, серое, обычное…

Полноватая женщина лет пятидесяти с красивым именем Анна-Мария на бейджике равнодушно пожимает плечами и оставляет меня и дальше наедине бороться с самой собой.

Как ни странно, но и в этот раз выручает Дани. Измучившись ждать, он без труда находит меня среди стройных рядов редкостно безвкусной одежды и, отмочив пару очередных подколов в мой адрес, практически не глядя, начинает навешивать мне на плечо вещи. Не спорю. Отчасти я рада, что парень снова стал прежним Дани.

— О, вот это — ничего! Берём! — деловито кидает он, прежде чем сунуть мне в руки куртку кислотно-зелёного цвета.

— Только не зелёный! — ворчу похлеще сто годовалой старушки и морщусь, вспоминая носки идиота, бросившего меня утром в реку.

— Что ты имеешь против? Чудесный цвет! — смеётся Дани и сверху бросает фиолетовый свитер размеров на пять больше чем нужно.

— Давай оставим зелёный цвет местным клоунам, — обворожительно улыбаюсь, и пока мой помощник подбирает слюни, переваливаю кучу дурацких вещей ему в руки. — Не порти мне праздник, Дани! Я сама всё выберу!

— Что за праздник, Рита? — выглядывает из-за кучи ярких тряпок.

— Дани! — глупо хихикаю в ответ, когда тот, перекинув вещи в суровые руки Анны-Марии, возвращается ко мне, натянув на голову серую кучерявую шапочку с бараньей мультяшной мордой.

— Так, что за праздник, детка? — продолжает кривляться парень.

— Мне сегодня семнадцать, — давлюсь от смеха, позабыв, что никому не хотела говорить о своём маленьком событии.

— Круто! Поздравляю! Поездка в Тревелин — подарок от родителей?

— От отца, — улыбка внезапно спадает с моего лица: дурацкая реальность вновь напоминает о себе.

Дани всё подмечает и деликатно молчит, продолжая и дальше заваливать меня бестолковыми кофтами и несуразными куртками.

— Ты серьёзно? — пытаюсь повесить всю эту чертовщину обратно, да и гневный взгляд Анны-Марии не располагает к шуткам, но Дани нагло вытесняет меня к примерочным и не даёт выйти, пока я не определяюсь с выбором.

— Я возьму только куртку и кроссовки, — выкладываю на кассе чёрную парку и светлую пару обуви, а затем протягиваю карту с переливающейся надписью «Виза Платинум».

— Шопинг — лучшее средство от хандры! — подмигивает Дани и будто специально сверху кладёт пару цветных носков с весёлыми кроличьими мордочками. — Это маст-хэв! Проверено — помогает!

— Как смешно! — бросаю на парня разгневанный взгляд и хочу поставить того на место, но Анна-Мария портит все планы.

— Простите, ваша карта заблокирована. Может быть, есть другая или наличные?

Внутри всё замирает, а затем сошедшим с рельсов локомотивом разбивается в хлам: я и забыла, что счёта отца заморожены.

Небольшая кофейня на окраине Эскеля и парень с огромным сердцем напротив.

Грею озябшие пальцы о большую кружку с горячим шоколадом, доверху набитую маршмеллоу, и стараюсь не смотреть Дани в глаза.

— Зачем ты убежала? — зато он заглядывает мне прямо в душу. Не смеётся. Не упрекает. Не жалеет. Пытается понять.

В его руках не менее объёмная чашка с ароматным капучино, а рядом, на столике, ключи от мотоцикла.

Отворачиваюсь к окну: не знаю, как объяснить парню своё поведение.

— Испугалась, — спустя время бормочу тихо-тихо.

Я так боялась, что он поднимет меня на смех, когда из раза в раз Анна-Мария возвращала мне никчёмные банковские карты, так страшилась увидеть в его глазах презрение и жалость, что, бросив всё, просто убежала.

— Я тоже, — заявляет Дани, чем немало удивляет меня. — Что ты так смотришь, Рита? Да, мне тоже свойственно чего-то опасаться! Я уже думал, что не найду тебя.

— Спасибо, что не бросил, — еле заметно киваю и вновь упираюсь взглядом в окно: я не хочу, чтобы Дани видел мои слёзы.

У меня ничего не осталось: ни дома, ни семьи, ни денег. Даже нормальной одежды и той у меня больше нет. Маленький город, промозглый и серый, на другом конце земного шара — это всё, что теперь мне остаётся. Из милой и изнеженной принцессы, папиной дочки и завидной красотки я вмиг превратилась в продрогшую замарашку, которая даже чашку какао не в состоянии купить себе сама.

— Расскажешь? — участливо просит Дани, но мне в очередной раз не хватает смелости.

Мы согреваемся в тишине. Под лёгкие звуки едва различимых мелодий за стойкой бариста, делая небольшие глоточки, думая каждый о своём.

Дани нашёл меня спустя час моих бесцельных скитаний по улицам Эскеля. Мне хватило толку не только убежать, но ещё и заблудиться. В велюровом свитшоте и перламутровых балетках я, как дурочка, слонялась по городу в надежде вновь выйти к торговому центру, но вместо этого ушла в совершенно другом направлении. Поначалу мне просто было стыдно, но постепенно, отодвигая на задний план холод, голову начинали посещать зловещие мысли: а что если меня не найдут?

Дани нашёл. Почти силой затащил в тёплую и уютную кофейню и спустя несколько минут поставил перед носом горячий шоколад.

— Мика просила вернуть тебя к семи, уже половина восьмого, — первым нарушает уютную тишину Дани. — Пора возвращаться.

На плечах его куртка, на голове — шлем. Я вновь с силой держусь за парня, пока тот на нехилой скорости рассекает студёный воздух. Но сейчас я жадно цепляюсь за Дани не от страха. Мне просто нужен кто-то рядом. Пусть даже это будет он — обычный механик на старом байке…

В Тревелин мы возвращаемся по темноте. Не знаю, который час. В окнах дедушкиного дома горит свет, а сам Анхель стоит у порога и сердито наблюдает, как я спрыгиваю с мотоцикла.

— Погоди, — Дани хватает за руку, когда, вернув парню шлем и куртку, пытаюсь уйти. — С днём рождения!

Он глуповато ухмыляется, а затем достаёт из кармана джинсов что-то маленькое, завёрнутое в обыкновенный пакет, что бесплатно дают в супермаркетах.

— Улыбайся, Рита! Тебе идёт! — бормочет Дани и вкладывает свёрток в мою ладонь.

— Что это?

— Посмотришь дома. И не забывай, завтра в шесть я жду тебя в мастерской!

Но ответить не успеваю. Голос Анхеля могучей лавиной разливается позади.

— Рита! Где тебя черти носят? В дом иди!

Внутри тут же разгорается желание сделать всё наоборот: сейчас я ненавижу весь мир, а деда и отца больше всех.

— Иди, — шепчет Дани и щёлкает меня по носу, как нашкодившего котёнка. — Не спорь с дедушкой.

— Дани, а ты задержись! — не унимается Анхель. — Я тебе что говорил про твой драндулет, забыл? Чтобы духу его рядом с моими внуками не было!

— Побегай, — подталкивает Дани, а сам как ни в чём не бывало смотрит на старика. — Добрый вечер, Анхель!

— Добрый, Дани? Кому как! Мало я тебя от Тео отваживал, так ты за Риту взялся? Видимо, пока не покалечишь кого-нибудь на своей развалюхе, не угомонишься?

О чём они спорят дальше — не слушаю. Ёжась от вечернего холода, спешу в дом. Внутри тепло и пахнет печёными яблоками. Вкусно и так по-домашнему. Издалека, со стороны кухни, доносится смех, наверно, Мики или Тео, а ещё мягкие приветливые голоса, скорее всего, их родителей. Сердце сжимается от невыносимой боли: я вновь завидую чужому счастью, впервые понимая, как много значит в жизни любого человека семья, и как печально её однажды лишиться.

— Долго будешь здесь стоять? — с потоком прохладного воздуха ко мне присоединяется Анхель. — Мике и Рону завтра рано вставать. Потому к ужину тебя ждать не стали, но всё ещё горячее. Пошли.

Мотаю головой. Я не хочу ни есть, ни наблюдать, как счастливы другие.

— Пошли, говорю, путешественница! — Анхель кладёт на моё плечо тяжёлую ладонь и ведёт следом за собой. — Я чуть с ума не сошёл, когда Микэла сообщила, что ты с этим обормотом уехала.

— Дани неплохой, — заступаюсь за парня, хотя еще днем готова была его придушить.

— А я и не говорю, что он плохой! — рука старика чуть сильнее сжимает плечо. — Просто дорога не место для развлечений. Велел же тебе: погуляй по окрестностям.

— В чём? В этом? — свободной рукой, привлекаю внимание деда к своей одежде.

— А по Эскелю, значит, в этом гулять можно? — потешается надо мной старик.

— Дани просто отвёз меня в торговый центр.

— Знаю уже, — выдыхает Анхель угомонившись. — Только вот обновок не вижу.

— Просто… Там… На картах…

— Денег нет, — дед отвечает за меня, а потом останавливается в паре шагов от столовой. — То ты психуешь и бросаешься в реку, то сбегаешь с главным хулиганом города невесть куда. Ты же не дала мне и шанса объяснить тебе всё.

— О чём вы?

— Рита, я, кажется, просил тебя «не выкать». Не надо городить между нами ещё более толстую стену, чем она уже есть.

Киваю. Я помню своё обещание, просто забылась.

— Завтра утром, как проводим Мику и Рона, поговорим. И не убегай больше, ладно? Любую проблему можно решить, если решать её без паники.

Анхель хлопает меня по плечу и уверенно ведёт за собой на кухню.

— Ну что, давайте официально знакомиться! — басит старик, мгновенно обрывая весёлые разговоры. — Это Рита — дочка Винсенто. Ближайший год она будет жить с нами.

Бросаю беглый взгляд на собравшихся за столом новоявленных родственников и от того, как внимательно те смотрят на меня, становится неловко.

— Тео и Мику ты уже знаешь, — ребята широко улыбаются, а в глазах деда искрится неприкрытая любовь к внукам.

— А это Рон, мой старший сын, и Марта, его жена, — не без гордости в голосе сообщает Анхель.

— Ну, слава богу, нашлась! — говорит седовласый мужчина, что до безумия похож на моего отца, только одет скромнее и, пожалуй, немного выше папы.

— Приятно познакомится, — мягко улыбается Марта: невысокая стройная женщина лет сорока пяти с густыми тёмными, почти чёрными волосами и очень добрым, хоть и печальным взглядом. — Ты, наверное, проголодалась с дороги?

— Я же говорила, что с Дани она не пропадёт! — задорно улыбается Мика, а затем резво встаёт и начинает для меня накрывать на стол. — Садись, Рита!

— Дани же зарёкся катать девчонок на своём «японце», — перебивает сестру Тео. — Признавайся, Рита, что ты ему пообещала?

— Садись-садись, дорогая! — щебечет Марта. — Мы все очень рады твоему приезду. Анхель, ты бы тоже поужинал! Весь день на ногах!

— Рита, у нас рагу из цыпленка, ты ешь такое? — тактично уточняет Микэла.

— Как там мой брат поживает? — облокотившись на стол, интересуется Рон, устремив на меня искристо-серый внимательный взгляд.

— А скажи, крутой у Дани байк, да, Рита? — возбуждённо вклинивается в разговор Тео.

За столом вновь смех и привычная для этого дома болтовня.

А я ловлю себя на том, что улыбаюсь, на миг ощутив себя частью большой и дружной семьи.

— Мы же чуть не забыли о главном! — вскрикивает Мика, не успев наложить в тарелку рагу.

— Точно, — ещё больше оживляется Тео. — Рита закрой глаза и не подглядывай!

Парень вскакивает из-за стола под радостные улыбки собравшихся и в два счёта выключает свет. Послушно закрываю глаза и жду.

— Всё! Открывай! — немного робко произносит Мика, спустя буквально минуту.

Вокруг все так же темно, лишь запах яблок становится чуть сильнее. А затем сквозь черноту проступает несмелый огонёк, трепетно изгибающийся от лёгкого колыхания воздуха и взволнованного дыхания Тео. Уже в следующее мгновение парень ставит передо мной огромный поднос с ароматным пирогом и тонкой свечой по центру, а все остальные тут же начинают шумно кричать «С днём рождения!», свистеть, топать и засыпать меня советами:

— Загадывай желание, Рита!

— Только не прогадай!

— Не трать своё желание на ерунду!

— Помни: оно обязательно исполнится!

«Я хочу домой!» — шепчу про себя и задуваю свечку.

Если бы я только знала, что просить нужно было совсем о другом.

— Рита, жди меня здесь! — в своей привычной манере оглушает командным голосом Анхель, а затем скрывается за глухой дверью с покосившейся табличкой "Sr. Gomez" («Сеньор Гомес»).

Утро нового дня рассеяло прелесть минувшего вечера и жестокой реальностью окутывает с самого начала.

Во-первых, я проспала и, как результат, не успела проститься с Микой. Куда она уехала с отцом, и почему после её отъезда все в доме ходили с понурыми лицами — не знаю. Во-вторых, в спешке Анхель совершенно позабыл об обещанном мне разговоре. Ну а в-третьих, он был абсолютно серьёзен, когда позапрошлой ночью грозил мне местной школой. И сейчас, сидя перед кабинетом директора на деревянном шатающемся стуле, понимаю: самое страшное впереди.

Старшая школа Тревелина без преувеличений похожа на колонию для несовершеннолетних преступников: потрёпанная снаружи и безнадёжно устаревшая внутри. Стены этого здания, я уверена, никогда не знали ремонта, а ученики — элементарных норм поведения. Никакой школьной формы и дисциплины. Ничего целого и исправного. Ни одного доброжелательного взгляда, зато куча косых и придирчивых.

Парни беснующейся толпой, совершенно не стесняясь, отпускают пошлые шутки и сами же, раздирая глотки, безудержно ржут над ними. Разнузданные и неопрятные, они откровенно пожирают меня глазами, вынуждая притворяться глухой и немой. Отвечать им — бессмысленно, а вслушиваться в слова — весьма глупо. Потому нахожу на полу небольшую дыру в линолеуме и пристально изучаю её взглядом, едва сдерживаясь, чтобы не дать дёру.

Навязчивое внимание юнцов-переростков подогревается открытой неприязнью местных девушек, что рьяно шушукаются за спиной и тыкают в меня пальцами. А ещё оценивают: каждая навешивает свой ярлык.

Теперь понимаю, почему Мика так радовалась окончанию учёбы: таких, как она, здесь попросту нет. Одетые вульгарно и дешёво, разукрашенные словно на Хэллоуин, местные красотки больше похожи на девушек лёгкого поведения, нежели на школьниц, пришедших за знаниями.

— Не бойся, Рита! — Тео сжимает мою ладонь. Благодаря мне и ему достаётся от местных шутников на орехи. — Они не тронут тебя. Пошумят и угомонятся.

— Мне бы твою уверенность.

— Ну а что ты хочешь? — парень пожимает плечами. — Посмотри на нас и на себя! Ясное дело, что у ребят сносит крышу, а девчонки завидуют. Дай им время — они привыкнут.

Оглядываюсь. Обшарпанные стены непонятного цвета, немытый пол и десятки пар глаз, неустанно следящие за каждым моим вздохом. Может, местные и смогут привыкнуть ко мне, но я к этому хаосу — никогда!

Разрывающий ушные перепонки своей громкостью и дребезжанием звонок вынуждает Тео закинуть потёртый тряпичный рюкзак с эмблемой американской рок-группы на плечо, а затем оставить меня в одиночестве дожидаться деда.

— В десять будет большая перемена. Встретимся в кафетерии. Обещаю со всеми познакомить, — прежде чем убежать, бросает Тео и, заручившись моим несмелым кивком, в два шага скрывается из вида.

Постепенно гул вокруг стихает: толпы шумных подростков расходятся по кабинетам. Набираюсь смелости встать и немного пройтись вдоль длинного коридора, стены которого усыпаны покорёженными металлическими шкафчиками и наглухо закрытыми дверями учебных аудиторий. Давящая атмосфера, разбавленная мерцанием люминесцентных ламп, изрядно угнетает и напрочь вычёркивает едва зародившуюся вчера надежду — выдержать в Тревелине целый год.

— Рита! — окликает Анхель, и я резко оборачиваюсь. — Это сеньор Гомес, директор школы.

Дед указывает на пузатого мужичка ростом едва доходящим до середины двери и огромными залысинами во всю голову. Вид у директора, прямо сказать, не ахти, да и внешне он больше смахивает на любителя аквариумных рыбок, нежели на человека, занимающего серьёзную должность. Ещё бы под началом плешивого пузана в школе царил порядок.

— Сеньорита Морено, рад вас видеть! — шепелявит мужичок, недоверчиво осматривая меня с ног до головы. А затем начинает втирать про правила этого якобы учебного заведения и про индивидуальную программу моей адаптации к местным образовательным стандартам. Безумное количество утомительных слов наконец завершается неутешительным вердиктом: я зачислена в это подобие школы и могу приступить к занятиям. Толстяк с гордостью вручает мне расписание и связку хлипких ключей от шкафчика, а затем, проводив до библиотеки, подхватывает Анхеля за плечо и уводит старика, чтобы решить последние нюансы.

Несколько потрёпанных учебников скидываю в не менее замученный жизнью шкафчик, что расположился в самом дальнем углу длинного коридора, и квело бреду к первому согласно расписанию кабинету. Но постучаться и зайти не решаюсь: мне страшно представить, сколько пар глаз моментально вонзятся в меня недобрыми взглядами, если я заявлюсь вот так, посреди урока. А потому мысленно вычёркиваю испанский из расписания и даю себе слово набраться смелости к следующему.

Шаркая балетками по испещрённому чёрными полосами чумазому линолеуму, дохожу до школьной столовой и вспоминаю, что именно здесь договаривалась встретиться с Тео. Беглый взгляд на часы: до назначенного времени осталось не так и долго, не больше тридцати минут. И как бы сильно ни бил в нос удушливый запах перегоревшего масла, царящий вокруг, беру бутылку воды и что-то наподобие сэндвича, благо деньги на обеды Анхель успел ещё с утра сунуть мне в руки, и благополучно занимаю неприметный столик в углу возле окна.

Правда, в считаные минуты моё уединение заканчивается. Топот чужих ног, смех и болтовня постепенно начинают заполнять пространство вокруг, прогоняя сердце в пятки. Зря я надеялась, что до столкновения с реальностью у меня есть в запасе полчаса.

Мне хочется сжаться и стать невидимой. Понимаю, что если при Тео и возле кабинета сеньора Гомеса эти отморозки не скупились на слова, то здесь и вовсе сожрут, не подавившись. Проклинаю себя, что не надела поношенные вещи Мики, а выбрала, как последняя идиотка, белоснежную блузу и строгую юбку в клетку. В своём деловом и безупречном стиле среди толпы оборванцев я подобна красной тряпке в руках неопытного тореадора.

Сквозь бешеное биение сердца, эхом отдающееся в ушах, различаю летящие в свой адрес очередные выпады и смешки. Господи, да когда же это закончится?

— Эй, ты язык проглотила? Отвечай!

Голос грубый и безжалостный. Он бьёт похлеще пощёчины, заставляя и без того напряжённые нервы с треском разрываться.

— Отцепись от неё, видишь, и так вся трясётся!

Почему они не могут оставить меня в покое? Неужели не понимают, что мне и без них тошно находиться здесь: чужая школа, чужой город, чужая страна.

— Может, она не понимает по-нашему?

Закрываю глаза, чтобы вернуться домой хотя бы в своих воспоминаниях. Я не выдержу в этом аду целый год.

— Эй, милашка, за какие грехи тебя сослали в Тревелин?

Голосов становится всё больше. Дикие, невоспитанные, грубые. Кожей ощущаю на себе любопытные взгляды: ещё бы, для всех я сродни цирковой обезьянке, этакий невиданный доселе диковинный зверёк.

Зажимаю руками голову, склоняясь к паршивому сэндвичу с вонючим соусом, смачно вытекающим на тарелку. Разве люди могут такое есть?

— Смотри, она ещё и нос воротит от чорипана¹. Ну, конечно, куда этой барби до еды простых смертных?

Помещение заполняется истеричным смехом, напоминающим лай своры бездомных собак.

Эти люди видят меня впервые. Они не знают меня, но судят! Называют чокнутой, хотя сами в эту секунду напоминают буйно помешанных.

В уголках глаз скопились слёзы. Знаю, что стоит только моргнуть, как они тут же станут достоянием озверевшей толпы. Но давать лишний повод для издевательств не собираюсь.

Внезапно всё смолкает. Слышу недовольное бурчание и звуки удаляющихся шагов. Мне бы вздохнуть с облегчением — всё позади, но понимаю: шакалы разбегаются, когда на охоту выходит более сильный, наглый и бесстрашный хищник.

— Ну привет, принцесса! — раздаётся знакомый бархатистый голос, который я надеялась больше никогда не услышать. — Смотри-ка и суток не прошло, как мы встретились вновь. Это судьба, детка, не находишь?

В столовой душно и затхло, но меня пробирает озноб. Не нужно даже поворачивать головы, чтобы понять, кто стоит за моей спиной. Что там этот псих в зелёных носках вчера утром кричал мне вслед, пока ледяная вода бессовестно пропитывала его одежду: он уничтожит меня? Что ж, пожалуй, этот год все-таки станет самым тяжёлым испытанием в моей жизни.

— Я смотрю тебе здесь не по душе? — ехидный смешок и мой личный дьявол приземляется напротив, облокотившись на стол и устремив на меня жалящий взгляд нереальных молочно-голубых глаз. Игра в кошки-мышки завершилась, толком не успев начаться!

— Зато ты в этом болоте как рыба в воде? — тотчас слёзы отступают, а на смену им приходит безграничная злость.

— О да! Это моё болото, детка! — вальяжно откидывается на спинку стула зазнавшийся засранец и начинает раскачиваться. — И таким заблудшим цаплям, как ты, здесь не место!

— Тебя забыла спросить! — бурчу в ответ, не отводя равнодушного взгляда. Пусть даже не думает, что я его боюсь!

— Слышишь, как тихо? — почти шёпотом произносит парень, приподнимая указательный палец в воздух.

Усмехаюсь его глупости и закатываю глаза: «Придурок!»

— Соображай, девочка! — грубо бросает он. — Или вчера в ледяной воде не только аппетитную попку отморозила, но и мозги?

— Какого чёрта тебе от меня нужно, идиот?

— Не-а, среди нас двоих слабоумием страдаешь ты, куколка!

Наглый, пропитанный отвращением голос. Злорадный смех. Подонок перед моим носом упивается своей властью. Всё в той же чёрной толстовке, с совершенно нечитаемым выражением лица, он запускает жилистую ладонь в волнистые волосы, слегка теребя их, а я зависаю на массивном перстне, что украшает его безымянный палец. Он прав: ещё минуту назад здесь стоял шквал голосов, а каждый второй местный «мучачо» пытался завладеть моим вниманием. А сейчас — тишина! И отчего-то она начинает пугать гораздо сильнее шумных плевков в мою сторону.

— К чему ты клонишь? — сжимаю руки на груди, словно выстраиваю броню от пронизывающего насквозь взгляда.

— Хочешь, чтобы так было всегда?

На лице придурка проскальзывает улыбка: он уже чувствует, что победил.

— В этом цирке ты главный клоун, верно? — язвительно уточняю.

— Т-ш-ш! — зло шипит парень и, резко навалившись на стол, приближается ко мне недопустимо близко. — Скажешь хотя бы ещё одно слово подобным тоном, и я просто уйду!

— Вали! — вскрикиваю дрожащим голосом: и вроде я должна облегченно вздохнуть, но мне не по себе.

— Не спеши радоваться, принцесса, — опаляет горячим дыханием придурок, бессовестно внедряясь в моё личное пространство, и буквально уничтожает снисходительным взглядом. Внезапный резкий вдох, и меня обволакивает запах его туалетной воды или геля душа, не знаю. Только тону в нём, поражаясь, насколько тёплый аромат лаванды с лёгкими нотками пачули и едва уловимым оттенком ветивера не сочетается с холодом в глазах парня.

— На моё место придут они, — не отстраняя взгляда, он обводит рукой пространство вокруг.

— Ладно, говори, что тебе нужно?

— Немного, куколка! — возвращается на место парень, вновь принимая расслабленную позу. Его уверенность в собственном превосходстве бесит до чёртиков, как и эти его «принцессы» и «куколки»!

— Я Рита! — зачем-то сообщаю ему.

— Мне всё равно, ку-кол-ка! — издевательски тянет парень, а затем оглушает мимолётным всплеском недоброго смеха. — Только потому, что ты внучка Анхеля, я готов закрыть глаза на вчерашнее происшествие.

— Вот так просто?

— Ага, сейчас ты извинишься, и мы разойдёмся каждый по своим делам, идёт?

Хочу вспылить. Всё внутри раздирает от несправедливости и желания прошипеть подонку в лицо, что это ему нужно просить у меня прощения! Но потом смотрю по сторонам, на десятки пар диких глаз, что притаились за соседними столиками и только и ждут возможность урвать от меня свой кусок. Я перед ними бессильна. Да и от Тео помощи ждать глупо, судя потому, что утром от парня толку не было никакого.

— Прости, — перешагиваю через свою непомерную гордость, но в ответ слышу заливистый смех. На моё «прости» придурок равнодушно ржёт, шумно хлопая массивными ладонями по хлипкой столешнице.

— Ты с Луны свалилась, принцесса? Кто же так извиняется?

Отворачиваюсь к окну, ощущая, как горлу подступают предательские слёзы.

— Поднимай свою пятую точку с места, — командует парень, стоит ему слегка успокоиться. — Стройными ножками забирайся на стульчик, и как послушная девочка, громко и чётко говори: «Прости меня! Я больше так не буду». Только чтобы все слышали, поняла?

— А гимн Аргентины тебе не спеть? — огрызаюсь в ответ, не доверяя тому, что услышала.

— Боюсь, ты сильно фальшивишь, детка, — натягивая на лицо звериный оскал, бросает в ответ он.

Растерянно мотаю головой: это не может быть правдой!

— Ну, давай, принцесса, я жду!

Придурок задирает растрёпанную голову наверх и со скучающим видом созерцает трещины на белёном потолке.

— Совсем крыша поехала! — возмущаюсь и мгновенно вскакиваю с места, но тому хоть бы что.

Ещё этого не хватало, чтобы я, Рита Морено, прогибалась под каким-то там местным чумазым мачо.

Меня трясёт. От злости. Негодования. Глупой безысходности. И дикого страха. Но во всём этом фейерверке эмоций главным аккордом в висках стучит ненависть! К этому смазливому придурку, ко всем собравшимся поглазеть на моё унижение, к проклятому городу, затерянному во времени и пространстве, а ещё к отцу, по чьей вине я сейчас терплю весь этот кошмар.

— Ненавижу! — цежу сквозь зубы, а затем хватаю со стола тарелку со склизким бутербродом и вываливаю её содержимое на безмятежно расслабленное лицо парня. — Ненавижу!

Я снова бегу. За спиной — отборная брань. Со всех сторон — обескураженные незнакомые лица и мерзкое шушуканье. Теперь мне точно конец! Слёзы, что я так долго сдерживала, всё же вырываются на свободу: этому клоуну удалось задеть за живое.

— Эй, — словно из ниоткуда вырастает знакомая фигура Тео. — Ты куда так бежишь?

Он перекидывает рюкзак с одного плеча на другое и обеспокоенного смотрит на меня.

— Я догоню, — бросает Тео в сторону двух ребят, что не менее встревоженно глядят на моё зарёванное лицо, а затем послушно бредут дальше.

— Кто тебя обидел, Рита?

— Никто!

— Рита!

— Я не знаю. Не знаю! Не знаю! Какой-то урод в зелёных носках! Господи, Тео, что я вам всем сделала?

— Тише, — парень прижимает меня к себе, несмотря на нарастающий вокруг шум. — Какой у тебя урок сейчас?

— Математика.

— Я провожу, ладно? И каждую перемену буду рядом, не плачь.

Шмыгаю носом и позволяю Тео взять меня за руку. Какая, к чёрту, математика!

Но мой новоявленный брат один из тех, кто приходит в школу за знаниями, а потому пропускает мои робкие просьбы позволить вернуться домой.

— Покажешь, что слабая, — не отстанут, поняла?

— Я не хочу быть сильной, Тео! Я вообще не хочу быть в этом поганом месте! Прошу, давай уйдём!

— Не могу, — Тео останавливается возле очередной ничем не примечательной двери. — Я обещал, что поступлю в медицинский. Я не могу прогуливать, понимаешь?

— Что решит один день?

— Иногда один день решает всё, Рита! — он отпускает мою ладонь и открывает перед носом дверь в небольшую мрачную аудиторию, заставленную разношёрстными столами. — Кабинет математики. Здесь тебя не тронут. Садись за первую парту — она всегда пустая. А как придёт сеньор Рамирес, отдашь ему своё расписание. И главное, Рита, ничего не бойся! Договорились?

Какое-то время Тео проводит со мной, стараясь отвлечь от гнетущих мыслей, но ближе к началу урока всё же сбегает: он младше меня на год и потому учится по другой программе.

Занимаю первую парту и с замиранием сердца ожидаю начало урока. Каждый скрип двери, каждый смешок вдалеке заводит и без того воспалённую фантазию. Мне страшно от одной лишь мысли, что прямо сейчас на пороге кабинета появится тот странный парень с огромным перстнем и желанием отомстить. Однако, мои опасения тщетны: постепенно кабинет заполняется незнакомыми лицами, которые, вмиг перестав подтрунивать надо мной, делают вид, что меня попросту не существует.

Со звонком в кабинет залетают ещё несколько ребят, а следом заходит пожилой мужчина в очках, как у Гарри Поттера, и сухо качнув головой, начинает перекличку.

— Франко?

— Лусеро?

То тут, то там ученики поднимают руку и продолжают болтать между собой на отвлечённые темы, словно не замечают присутствия педагога.

— Чавес?

— Агусто?

Лёгкий стук в дверь отвлекает старика, а следом являет вниманию собравшихся нелепого вида девчонку в растянутом свитере и безразмерных джинсах. Но больше удивляют её волосы. Забранные в высокий хвост, они играют всеми цветами радуги. Бегло извинившись за опоздание, она плюхается на стул рядом со мной и улыбается. Естественно. Непринуждённо.

— Новенькая? — спрашивает вполне доброжелательно. — Я Бьянка, а ты?

Запуганная всем и вся, осматриваюсь вокруг и, удостоверившись, что девушка обращается ко мне, отвечаю:

— Рита!

— Ты прикольная. Свои? — Бьянка кончиком карандаша тычет в мои волосы. — Наши как ни осветляют, всё равно такого цвета получить не могут.

Девчонка без умолку начинает трещать, вспоминая каких-то своих подруг, что долгое время пытались стать блондинками, но выходило не очень, а я вновь смотрю на учителя, который уже в третий или четвёртый раз произносит одну и ту же фамилию, скользя взглядом по ученикам.

— Сальваторе опять нет? — старичок повышает голос, а все вокруг разом перестают галдеть.

— У него уважительная причина, — доносится с задней парты.

— Не ставьте ему прогул, у него производственная травма!

— Какая ещё травма? — поправив очки, уточняет математик.

— А вы новенькую спросите. Это она ослепила Сальваторе, швырнув тому в глаза чимичурри², а сейчас сидит тут как так и надо!

И снова всё ненавистное внимание переходит ко мне. Учитель что-то бубнит себе под нос, кто-то позади начинает пронзительно ржать, кто-то охать, а Бьянка, зажав ладошкой рот, дабы не рассмеяться, удивлённо и, я бы даже сказала, с восторгом смотрит на меня.

— Это правда? — пищит она.

— Видимо, — пожимаю плечами. — Если того придурка с кудряшками зовут Сальваторе, то да, наверно.

— Рита, ты попала! — без капли сожаления шепчет соседка. — Но я, пожалуй, на твоей стороне!

— Кто такой этот Сальваторе? — стоит учителю вновь приступить к перекличке, интересуюсь у Бьянки.

— Ты, правда, не знаешь, кого лишила зрения?

— Да ну, перестань, от колбасы с кетчупом ещё никто не ослеп!

— Сальваторе здесь главный: капитан местной команды по гандболу, сын Гаспара — смотрителя в Лос-Алерсес³, да и просто красавчик.

— Этого достаточно, чтобы стать в школе главным?

— Нет, конечно, ему это право перешло от Толедо, когда тот закинул учёбу. Вот он, действительно, был грозой школы.

— Толедо? А он куда делся? Почему ушёл из школы?

— Никто толком не знает, — Бьянка пожимает плечами. — Но то, что там не всё гладко, ясно как божий день: его ждал лучший университет Буэнос-Айреса. Нет, серьёзно! Таких мозгов, как у парня, ещё поискать. Ему пророчили великое будущее. А месяца три назад он бросил учёбу, и сейчас…

— Новенькая! — втискивается в нашу с Бьянкой беседу учитель. — Урок давно начался! Может, стоит уже переключить внимание на проблему числовой функции, а личное отложить до конца урока?

— Простите! — невольно заливаюсь краской: болтать во время занятий не в моих правилах.

— Расписание твоё где? — старик протягивает руку и, выхватив листок, что передал мне директор, удаляется на своё место.

Урок пролетает незаметно. За ним ещё один. И ещё. Тео, как и обещал, встречает меня каждую перемену и подобно сторожевому псу охраняет мой покой. Вот только его больше никто не нарушает. Нет, мне не стали приветливо улыбаться или вежливо интересоваться моим мнением — со мной вообще никто, кроме Тео и Бьянки, не говорит, но меня и не трогают, что вполне себе устраивает. Единственное, что всё ещё держит в напряжении, — это возможная встреча с придурком в зелёных носках. Впрочем, самого Сальваторе я больше не вижу и постепенно забываю о дневном инциденте.

Последним уроком числится физкультура. Несмотря на ненастье, бесконечно царящее в этих местах, она проходит на улице, через дорогу от школы, где раскинулось неровное поле, обнесённое по периметру рабицей. Скажи мне раньше, что на обычном участке земли, усыпанном неровными пожухшими кочками, можно заниматься спортом, я бы рассмеялась в лицо. Но теперь уже ничему не удивляюсь. Кутаюсь в парку Тео, стоя чуть поодаль от толпы своих новых одноклассников, шумно галдящих на отвлечённые темы, и радуюсь, что уже скоро кошмар этого дня останется позади.

— Рита Морено?

Очередная перекличка, которая сопровождает начало каждого урока в этом учебном заведении, вырывает из собственных мыслей и вынуждает подойти ближе.

— Где форма, Рита? — высокая женщина лет сорока с огромным родимым пятном на щеке, с видом голодного хищника осматривает меня с ног до головы.

— У меня её нет, — сильнее натягиваю рукава на замёрзшие ладони. Неужели неясно, что я понятия не имела ни о какой физкультуре в первый учебный день?

— Ладно, — немного подумав, решает сжалиться надо мной та. — На скамейку иди. И чтобы больше в таком виде здесь не появлялась!

Оглядываюсь и вдалеке, за неуверенно стоящей, облупившейся со временем стойкой с баскетбольным кольцом, замечаю небольшую лавочку в полтора метра длиной. Круто! Провести почти целый час, сидя на полуразвалившейся скамейке, среди чистого поля, продуваемого всеми ветрами Аргентины, это предел моих мечтаний! Но стоит мне собраться с мыслями, чтобы возмутиться, как след учительницы пропадает. Загнав остальных бегать вдоль забора, она не по-женски грубым голосом подгоняет медлительных учеников, приправляя свою речь весьма крепкими для педагога выражениями. А я молча плетусь к выделенной мне скамейке.

Вытянув ноги, обхватываю себя руками, чтобы подольше сохранить тепло, и прикрываю глаза: я сильная — переживу!

— Эй, Рита! — доносится жёсткий голос тренера. — Держи ключи от кладовой и принеси футбольный мяч, а лучше парочку.

— Я… Э-э…

— Напротив раздевалки серая дверь! Давай-давай, шевелись! Не заставляй весь класс ждать! За одним согреешься, а то уже губы синие.

Одёргиваю юбку и перепрыгивая через размашистые кочки покорно возвращаюсь школу, попутно рассуждая, как можно играть в футбол на поле, как это, без нормального покрытия и даже ворот.

Здание школы встречает меня долгожданным теплом и тревожной тишиной. И вроде понимаю, что просто идёт урок, но на сердце неспокойно. Плутая по коридорам наконец нахожу спортивные раздевалки и серую дверь, о которой шла речь, но открыть её не успеваю. Стоит только ключу задеть замочную скважину, как меня силой придавливает к двери, а на рот ложится грубая ладонь, мешающая не то что закричать от испуга, но даже нормально вздохнуть. Спина гудит от грубого толчка, щеку неприятно жжёт от соприкосновения с шершавой деревянной поверхностью. Но больше всего раздражает собственное бессилие.

— Я предлагал тебе мир, принцесса? — едкий шёпот Сальваторе растекается по телу, отзываясь внутри панической дрожью. — Ты захотела войны! Что же, будь по-твоему!

Мотаю головой в попытках освободиться, но силы изначально не равны. Мне нужен кислород, всё остальное потом!

— Смирно стой! — рычит придурок, не понимая, что я задыхаюсь.

Мычу в ответ, продолжая дёргаться в его упрямых руках, опутавших меня похлеще самых мощных оков.

— Рита Морено, — тягуче смакует на языке ублюдок, пока я ловлю тёмные круги перед глазами. — И что мне с тобой делать? Натравить толпу отморозков? Или пустить грязные слухи? А может, отвезти в лес и бросить там на съедение диким животным? Хотя нет, даже звери подавятся твоей злобой!

Сальваторе резко опускает с моего лица ладонь, а я жадно и рвано вдыхаю, заполняя лёгкие отравляющим ароматом сладкой лаванды и моего очередного позора.

— Я подумаю, куколка! — парень ещё сильнее наваливается на меня всем своим немалым весом, а затем рывком тянет за волосы, запрокидывая мою голову назад.

— Ты кусок дерьма, Сальваторе, — шиплю от боли, но парень лишь ухмыляется в ответ, проводя носом вдоль моей щеки.

— Завтра ты узнаешь, что я решил! — рычит мне прямо в ухо, а потом одним движением отстраняется, даруя свободу, и бодро идёт прочь, цинично бросая из-за спины: — Пощады не жди, детка!

¹ Чорипан — национальный аргентинский фаст-фуд. Как правило, это булка с хрустящей корочкой, а внутри колбаски чоризо и соус.

² Чимичурри — латиноамериканский соус на основе чеснока, петрушки, часто с добавлением перца чили.

³ Лос-Але́рсес (исп. Parque Nacional Los Alerces) — национальный парк в Аргентине, расположенный в провинции Чубут, входит в состав биосферного заповедника. В 2017 году парк был включен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

— Рита!

— Морено!

Голос учителя за спиной становится всё тише, как и дебильное перешёптывание моих новых одноклассниц, сдобренное отборными смешками парней. Я опять в центре внимания и снова бегу, судорожно вспоминая дорогу к дому деда. Плевать, что уроки незакончены, а местные отморозки остались без игры в футбол. Мне нет до них дела! Как, впрочем, и до Тео, который после занятий однозначно потеряет немало времени на мои поиски.

Под ногами неровный асфальт, мимо проносятся неказистые постройки. Голые коленки немеют от холода, а куртка, что должна согревать, леденит душу, как назло, впитав в себя запах Сальваторе. Тошнотворный, одуряющий, воскрешающий в памяти слова подонка и его прикосновения. Их хочется смыть, стереть, навсегда выкинув из головы. Но всем естеством ощущаю: ничего не выйдет, все это — только начало!

К дому Анхеля умудряюсь добежать без происшествий, но самого старика снова нет на месте, зато Марта деловито хозяйничает на кухне. Бросаю в её сторону невзрачное приветствие и, даже не подумав снять измазанную грязью обувь и парку, несусь к себе. Кого я обманываю: мне здесь не место!

— Рита, у тебя всё хорошо? — тёплый и искренний голос раздражает, но стоит увидеть мать Тео на пороге комнаты, становится не по себе: покрасневшие глаза выдают её с головой — её день удался не больше моего, но сейчас она находит в себе силы волноваться ещё и обо мне.

— Всё хорошо, — стараюсь не смотреть в глаза: так проще врать. — Просто с последнего урока отпустили раньше.

— Проголодалась? — Марта тоже отводит взгляд. Ей неловко, что я замечаю её состояние, а мне — за грязную обувь и оставленные на чистом полу следы.

— Нет, — хоть в чём-то я честна с окружающими. — У вас что-то случилось?

Марта удивлённо приподнимает бровь, а затем отмахивается:

— Это просто лук!

Она недалеко ушла от меня: тоже врёт, выдавая себя подрагивающими уголками губ и неимоверной тоской в глазах. С другой стороны, её проблемы мне ни к чему — своих хватает.

— Можно, я побуду одна?

— Конечно, Рита, отдыхай!

Стаскиваю пропахшую дурными воспоминаниями куртку и со всей злости швыряю её на пол. Следом летит а-ля школьная форма и обувь, но чёртов запах не отпускает. Обессиленно падаю рядом с грудой вещей и тихо плачу: мне так сильно не хватает дома и привычной жизни. Без промозглого холода. Без постоянных слёз и беспочвенных унижений.

Немного успокоившись, решаю вернуть парку законному владельцу, да и так не вовремя проснувшаяся совесть начинает неумолимо грызть за оставленного в неведении брата. Натягиваю домашний костюм из мягкого плюша с весёлой мультяшной мордочкой во всю грудь и несу куртку в прихожую, про себя отмечая небывалую тишину, воцарившуюся в доме. Повесив парку на крючок, неспешно осматриваю гостиную и кухню, замечая за обеденным столом записку от Марты:

«Рита, Тео, обед готов. Я в гостинице. Анхель придёт к трём. Целую».

Заглянув под широкую крышку сковороды, невольно облизываюсь: в этом доме не готовят изысков, но еда всегда выглядит аппетитно. Вот и сейчас нарезанные ломтиками овощи, обжаренные в соусе из душистых трав, так и манят наложить их в тарелку и жадно умять. Но есть в чужом доме в полном одиночестве — неловко. Уговариваю свой не пойми откуда взявшийся аппетит немного поутихнуть, а сама медленно начинаю изучать дом. Какая невиданная сила заманила меня на второй этаж — не знаю! Но пройти мимо слегка приоткрытой двери в самом начале коридора просто не могу. Лёгкий скрип, и та полностью распахнута, а передо мной открывается кусочек чужого внутреннего мира. Идеальный порядок и аскетическая обстановка дополняются парой книг по биологии и анатомии человека, аккуратной стопочкой лежащими на столе. Именно они, да тёмная толстовка, небрежно накинутая на стул возле компьютера, выдают своего хозяина с головой. Я в комнате Тео. И она, эта самая комната, совершенно не вяжется с моим представлением о брате. Всегда улыбчивый и весёлый, отзывчивый и шумный, сейчас он видится мне совершенно другим: серьёзным и, пожалуй, не по годам взрослым. Как же порой обманчива бывает обёртка…

Провожу ладонью по безупречно чистому столу, пальцами пробегаю по мягкой ткани толстовки, а затем скольжу по клавиатуре с подтёртыми от времени буквами на кнопках. Устаревший компьютер тут же отзывается на моё прикосновение гулким рычанием, а чуть позже и ярким светом, проснувшегося монитора. И если поначалу, меня пробирает от волнения и желания поскорее всё вернуть в исходное состояние, то уже в следующую секунду я забываю обо всём! Небольшой экран монитора являет моему вниманию подробную схему, как устроено зрение человека, но поражает меня не любовь Тео к анатомии, а то, что у парня есть свободный доступ в интернет. Из головы вылетает мгновенно, что я в чужой комнате и Тео может прийти с минуты на минуту. Бесцеремонно закрываю страницу с пугающими меня внутриглазными подробностями и захожу в популярную на родине социальную сеть, едва не прыгая от радости. Наконец-то у меня появилась возможность связаться с Ками и всё объяснить Пабло, с которым я даже не попрощалась. Но если сообщения от подруги тут же начинают выскакивать одно за другим, то от Пабло нет ничего.

«Обиделся?» — царапает по сердцу.

«Забыл?» — мотаю головой. Нет! Прошло всего несколько дней, а значит, я просто себя накручиваю. Первым же делом бегу на его страничку, мысленно проклиная медлительность местного интернет-соединения, но и там ничего интересного: Пабло не был в сети уже несколько дней. Нервно стучу по клавиатуре, поспешно набирая объяснение своему побегу, и даже не перечитывая отправляю. И лишь потом открываю переписку с Ками, но не успеваю разобрать и строчки.

Хлопок входной двери и громкие голоса на первом этаже словно ушат ледяной воды мгновенно приводят в чувство. Страх быть застигнутой в чужой комнате, да ещё и после позорного побега из школы, парализует. Дрожащими пальцами едва справляюсь с мышкой, закрывая окно браузера, а затем крадусь к выходу, оглушаемая стуком собственного сердца.

— Моя парка! — доносится радостный голос Тео, стоит мне выйти в коридор. — Дед, она дома!

Аккуратно прикрываю за собой дверь и, закусывая костяшку указательного пальца, гадаю, как незаметно спуститься.

— Ну, слава богу! — шумно вздыхает Анхель. — Тео, давай веди её ко мне, буду для порядка воспитывать. А ты, Дани, не стой: пакеты сюда ставь, а сам иди руки мой. Не ел же наверняка! Ну вот, с нами и пообедаешь.

Вот что значит: день не задался с самого утра. Теперь свидетелем моего позора станет ещё и Дани. И какого чёрта ему у нас понадобилось?

— Риты нет у себя! — пока в нерешительности стою возле лестницы, Тео уже сбегал на разведку в мою комнату.

— Странно, — и снова голос деда, а следом тяжёлые шаги.

— Я здесь! — перепрыгивая через ступеньку, несусь вниз. Лучше я сама появлюсь, чем меня застанут возле чужой спальни.

Чувствую, как горят щёки, а сердце отбивает бешеный ритм, но всё же решаюсь оторваться от созерцания деревянного пола и поднимаю взгляд: в конце концов, я просто воспользовалась интернетом, не побьют же меня за это!

— Я тебя потерял, Рита! — взволнованно начинает Тео и подбегает ближе, по привычке откидывая назад густую чёлку. — Что случилось?

— Ничего, — рассказывать о Сальваторе при всех не хочу, а что соврать, не знаю. — Просто…

— Просто не умеет она думать о других и точка, — отвечает за меня Анхель. Как всегда, резко и безжалостно.

— Это не так, — слова деда больно задевают за живое: я не такая!

— Обидел кто? — Дани внимательно смотрит прямо в глаза. Сегодня он кажется ещё более лохматым и каким-то озадаченным. Его по-мальчишески задорная улыбка, вчера не сходившая с лица, сейчас отчего-то вялая и натянутая.

— Нет, — бормочу под нос. Мне стыдно. Дани и так вчера видел меня жалкой, ни к чему ещё и сегодня слушать о моих злоключениях. Да и что он, простой автомеханик, сделает с Сальваторе? Правильно, ничего!

— Ты понимаешь, что Тео был за тебя в ответе, глупая? — с укором цедит Анхель, а потом немало удивляет, подойдя ко мне вплотную и заключив в свои огромные объятия: — Мы же волновались, девочка!

От старика пахнет сеном и машинным маслом. Щеку щекочет колючий свитер на его груди. Но тёплые, хоть и грубоватые ладони старика, волшебным образом согревают, окутывая спокойствием и верой, что всё будет хорошо.

— Если воспитательные меры позади, пойдёмте обедать!

— Погоди, Тео, — оживляется Дани и, подняв с пола два огромных бумажных пакета, протягивает их мне. — У меня вчера с собой просто денег не было.

— Что это?

— Вещи из магазина. Ты вчера, когда убежала, я попросил всё отложить, ну а сегодня с утра сгонял…

— Прости, Дани, я не возьму!

— Бери, Рита, — командует Анхель, выпуская меня на свободу. — Хватит мёрзнуть, да и Тео второй день без куртки. А деньги Дани я уже вернул, не переживай.

— Но, — пытаюсь сказать, что и от деда ничего не хочу принимать, но старик меня опережает:

— Твой отец прислал, не переживай ты так! Боялся, что узнай ты о нулевых кредитках, никуда бы не поехала, потому и дал их тебе, а сам что смог, мне отправил, — отмахивается Анхель, потирая лоб, и идёт на кухню, продолжая ворчать: Каким был Винсенто глупым и гордым, таким и остался! Деньги! Деньги! Можно подумать, без его денег я не принял бы тебя в своём доме.

— Держи, — Дани вручает пакеты, а потом широко улыбается, заметив на моей кофте смешную мордочку, и шепчет на ухо: — Милый медвежонок. Жаль, мой подарок не пригодился!

Про глупый свёрток, что парень отдал мне вчера, я совершенно позабыла. Дани скользит осторожным взглядом слегка прищуренных глаз, словно читает меня, как открытую книгу, а затем отходит назад:

— Про своё обещание ты тоже забыла, крошка?

Кривоватая ухмылка на его лице наполнена грустью и разочарованием. Дани не ждёт ответа: он и так его видит по моим глазам.

— Ты изначально не собиралась приходить, верно? Ладно, Рита, проехали, ничего не нужно! — пока я с силой сжимаю ручки пакетов, сгорая от неловкости, парень равнодушно поворачивается ко мне спиной и идёт обедать: — Анхель, Мика не звонила? Как они там? Добрались?

С огромными сумками я остаюсь одна посреди пустынной гостиной. Теперь у меня есть тёплая обувь и куртка не с чужого плеча, а ещё деньги, отправленные отцом, да и бежать сломя голову в чумазый гараж Дани мне больше не нужно. Но почему-то именно сейчас, слыша, как за стеной сквозь бренчание ложек и лёгкий смех льётся чужой разговор, это всё не приносит мне радости, скорее наоборот. Впервые в жизни ловлю себя на мысли, что порой тепло человеческих душ согревает гораздо сильнее новых вещей.

И всё-таки я трусиха! Мне не хватает духу зайти на кухню!

Казалось бы, что сложного извиниться перед Дани, признаться Тео в своём вторжении в его комнату, да и просто поговорить с дедом, но я не могу. Между попыткой наладить отношения с новой семьёй и остаться верной своим принципам, которые в чёртовом Тревелине дают сбой, я вновь выбираю второе. Запинаясь об объёмные пакеты, иду к себе. Спрятавшись ото всех в своей крохотной коморке, достаю тот самый маленький свёрток, что вчера вручил мне Дани. Отчего-то непонятное волнение разливается по телу. Подумаешь, подарок! Сколько таких было в моей жизни? Но именно этот простой и невзрачный почему-то становится слишком значимым.

Лёгкое шуршание полиэтилена, и в моих руках забавные зелёные носки, те самые, что Дани выбрал для меня в Эскеле, а между ними маленькая открытка размером с кредитку.

«Мир вокруг прекрасен, Рита! Просто порой мы смотрим не туда. С днём рождения!»

В сотый раз перечитав послание, натягиваю на ноги подарок парня и глупо хихикаю. Дурацкие носки, совершенно не сочетающиеся с моим нежно-розовым плюшем, выглядят отвратительно, но неизменно поднимают настроение, не отпуская улыбки с лица. Резко вскакиваю и несусь на кухню, полная решимости исправить огрехи своего поведения: кирпичи за плечами порядком надоели.

— Рита? — Анхель удивлённо смотрит на меня. — Не знал, что ты умеешь улыбаться! Что стряслось?

— Ничего, а где все?

Видимо, я слишком долго принимала решение: гора немытой посуды откровенно намекает, что обед давно завершён.

— Тео у себя, — старик устало потирает переносицу. — А Дани ушёл. Чего мнёшься на пороге? Кто из них нужен?

— Дани, — получается как-то неуверенно. — Хотела спасибо сказать.

— Есть за что, верно, — соглашается старик, лукаво подмигивая. — Ну так догонишь ещё, если постараешься.

Бегать за парнями — не по мне. Но именно здесь и сейчас срабатывает магия зелёных носков и уже через минуту, накинув первую попавшуюся куртку, я бегу по единственной дорожке, ведущей в город.

— Дани! — окликаю парня, как только замечаю вдалеке его широкую спину. — Дани!

— Рита?

— Я была неправа, ‐ с ходу признаю свою ошибку и, слегка задрав штанину, улыбаюсь. — Вот, смотри! Они и правда улучшают настроение. Спасибо! И за то, что вещи привёз тоже!

— Да ладно, — отмахивается Дани. — Всё нормально.

Его руки в карманах джинсов, а куртка, что вчера согревала меня в пути, слегка распахнута. Склонив голову набок, Дани смотрит на меня с присущей только его взгляду смешинкой и явно ждёт, что я скажу что-то ещё.

— Тогда хорошо, — бубню несмело, отчего-то ощущая робкую неловкость рядом с ним.

— Хорошо, — повторяет он.

— Хорошо, — снова я, понимая, как глупо выгляжу со стороны.

— Если это всё, то я пойду, — Дани раскачивается на пятках, не отводя взгляда. А в моей дурной голове вдруг проносится мысль, что парень мне нравится. Очень. И что, я не хочу, чтобы он вот так просто ушёл: в моём окружении слишком мало хороших людей, чтобы ими раскидываться.

— Я не забыла про вечер, просто была уверена, что ты вчера пошутил.

— Отчасти так и было, — легко бросает парень. — Проверял твои границы.

— И как?

— Знаешь, Рита, я бы сильно удивился, приди ты в мастерскую вечером.

— Сейчас бы пришла, — едва различаю свой голос за гулом непослушного сердца.

— Зачем?

— Зачем? — не понимаю.

— Тебе это зачем? Думаешь, я не вижу, как ты воротишь от меня нос? Вчера мне было весело за этим наблюдать, сегодня — уже нет.

— Не от тебя, Дани, — ветер играет в моих волосах, раскидывая те в разные стороны. Глупая, доверчивая идиотка! Дани такой же, как и все в этой дыре! Я ошиблась! В отчаянии хотела отыскать в нём что-то светлое, зацепиться за это. Но опять оступилась!

— Не ври себе, крошка!

Наградив меня снисходительной улыбкой, Дани разворачивается и идёт дальше, а у меня внутри всё взрывается от желания утереть парню нос! Доказать, что он неправ! Что все они неправы: я нормальная!

— Завтра в шесть! — кричу ему в спину.

— Что в шесть, Рита? — не оборачиваясь, спрашивает Дани.

— Я приглашаю тебя на свидание! Завтра в шесть!

— Даже так?

Он снова замедляет ход и недоверчиво смотрит на меня.

— Да! И если ты сейчас откажешься, то…

— Я согласен, Рита! — перебивая, отрезает Дани. — Завтра в шесть на этом самом месте!

Мысли о предстоящем свидании баламутят сознание. Ступая зелёными носками по деревянному полу комнаты, хожу как заведённая, из угла в угол:

«Это всё несерьёзно!»

«Я только утру Дани его зазнавшийся нос».

«Пабло, мой милый, Пабло! Это вовсе не то, что сможет нас разлучить!»

Не замечаю, как пролетает вечер, в беспокойных метаниях ворочаюсь ночью и лишь утром, оказавшись у дверей школы, вспоминаю об угрозах Сальваторе.

— Сегодня не убегай, ладно? После уроков будет финал со сборной из Эскеля. Команда Санчеса сильна, но Сальваторе куда круче! — Тео провожает меня до моего шкафчика и чмокает в щеку.

— Какая ещё игра, Тео?

— По гандболу, конечно. Представляешь, наша школа удерживает кубок уже восьмой год! Уверен и нынче наши парни надерут задницу Санчесу!

— Мне это не очень интересно.

Тео забавно таращит глаза, не веря моим словам: а я даже не знаю толком, что такое гандбол.

— У меня сейчас тесты по химии, но на большой перемене я тебя найду и всё расскажу. Вот увидишь, это стоит того! И, Рита, ничего не бойся: Вик дал обещание деду, что тебя не тронут.

— Вик? Разве он здесь что-то решает? — с парнем Мики я так и не успела познакомиться, но вспоминая о Сальваторе, ничему уже не верю.

— Решает — не решает, не знаю! Но пока ты под его защитой, тебя никто не посмеет обидеть, можешь не сомневаться! А если что, скажи, ладно?

Тео убегает, а я боязливо оглядываюсь по сторонам, ожидая насмешек от окружающих, но меня опять не замечают. Никто не отпускает гнусных шуток, не шушукается за моей спиной, не припоминает мне вчерашний трусливый побег — меня для всех просто нет. Закинув вещи в шкаф, беру пару учебников, и сверившись с расписанием, отправляюсь на поиски кабинета литературы, но внутренний компас даёт сбой: я хожу кругами, плутая по серым коридорам и не смея поднять глаз. И вроде вокруг всё спокойно, но внутренне ощущение приближающейся бури не покидает.

— Привет! Кабинет "8А" в этом крыле? — отчаявшись ходить от одной двери к другой, спрашиваю пару девушек, что стоят, навалившись на стену в ожидании звонка. С виду вполне безобидные они осматривают меня снизу доверху и, равнодушно пожав плечами, молча уходят.

— А ты не знаешь, где найти…

— Извини, не подскажешь…

Парень в клетчатой рубахе, девчонка с кипой бумаг в руках, компания во главе с кучерявым толстяком — все как один, заслышав мой голос, просто растворяются в толпе других учеников. Меня открыто игнорируют и я даже догадываюсь по чьей указке. Только если Сальваторе думает, что таким образом со мной расквитался, то грош цена его фантазии!

— Эй, новенькая! — поравнявшись со мной, басит парень под два метра в высоту с кривым, явно когда-то сломанным и неверно сросшимся носом. Его глаза чёрными пуговицами нахально путешествуют по моему телу, сегодня весьма скромно облачённому в обычные джинсы и объёмный свитшот, а губы растягиваются в презрительную ухмылку. — Кабинет "8А" за столовой, вниз по лестнице.

— Спасибо, — хриплю в ответ и, не раздумывая, спешу прочь от странного помощника, крепко прижимая к себе учебники.

Громила не обманул, за кафетерием я и правда нахожу узкую лестницу, ведущую в очередной закоулок на пол-этажа ниже. Вот только кроме меня здесь нет ни одной живой души. Мне бы насторожиться и вернуться, но в глубине замечаю невзрачную дверь, на которой красуется табличка "8А", и смело шагаю вниз. В два счёта преодолев пологие ступени, заправляю за ухо непослушные волосы и, глубоко вдохнув, дёргаю дверную ручку. В нос ударяет затхлый запах гнилой сырости, смешанный с другим — едким, сильным, удушающим, похожим на аромат дешёвого чистящего средства, коим драят общественные туалеты. Ладонью затыкаю нос и невольно отступаю: это какая-то злая шутка! Помимо вони, меня встречает кромешная темнота и мягкие шаги за спиной.

— Вот мы и встретились, куколка! — обманчиво ласковым голосом тянет Сальваторе, а затем небрежно толкает меня вперёд, в эпицентр черноты, и закрывает на ключ дверь.

Учебники с грохотом валятся из рук, пока сама я приземляюсь на холодный пол. Быстро вскакиваю и иду на пропитанный злобой голос, но практически сразу же носом упираюсь в закрытую дверь.

— Какого чёрта! — ору навзрыд, не понимая, что происходит. — Немедленно открой! Выпусти меня!

— Шуми сколько влезет, но, кроме крыс, притаившихся в темных углах подвала, тебя никто не услышит!

— Будь ты проклят, Сальваторе! — кулаки горят от бессмысленных ударов в дверь, а желудок сводит от ужаса.

— Даю тебе сутки, чтобы поумнеть, — веселится снаружи мерзавец. — Надеюсь, ты хорошо запомнишь урок!

А дальше тишина и пожирающая своим зловонием тьма.

— Толедо, ты здесь? — барабаню по холодному металлу ворот автомастерской, а затем боком пытаюсь открыть ржавую дверь, дабы не запачкать ту собственной кровью. Скрежещущий звук накаляет и без того распалённые за день нервы. Я устал. Вымотан и избит.

— Толедо! — ору ещё громче, звуком своего голоса сотрясая хлипкие стены мастерской, а сам обессилев приземляюсь на гору покрышек в углу. — Где ты там, брат? Ты мне нужен!

Бросаю беглый взгляд на свои ободранные ладони, которые неприятно печёт, а затем сплёвываю кровь, что скопилась во рту.

— Какого чёрта, Вик? — вместо приветствия обрушивает на меня свой гнев Дани. — Мика же просила тебя не драться!

— Мика! Мика! — если бы только Толедо знал: я уже сто раз пожалел, что ввязался в эту аферу. — Мики здесь нет, брат!

— Да какая разница? Ты ей обещал!

— Обещал, — соглашаюсь с другом: он прав, чёрт возьми! — Но что поделать, если Санчес так и не научился проигрывать.

— Скорее ты, Вик, не научился молчать! — выплёвывает Дани и с полки над моей головой достаёт импровизированную аптечку. — Что на этот раз?

— Ничего нового, — шиплю, пока драную кожу обжигает спиртовая салфетка.

— Вик!

— Говорю же, ничего нового! Да полегче, брат! — смахиваю руку Дани, когда жжение становится нестерпимым.

— У тебя бровь рассечена, — Толедо не обращает на меня внимание и вновь начинает обрабатывать ссадины. — Да и нос. Зубы на месте?

— Вроде да.

— Кого на этот раз увёз урод?

— Кьяру.

— Кьяру? Не помню её.

— Девчонка Хуго. Идиот будто первый день в команде. Да неважно.

— Неважно? — Дани бросает мне под ноги очередную салфетку в алых разводах. — Ты серьёзно?

— Мы успели, Дани! Успели! Парни Санчеса её не тронули. Всё нормально!

— А если бы не успели? — в мастерской повисает молчание.

— Брат, я каждого предупредил! Ни по разу! Если кто-то считает, что это шутки, то что могу я?

Из сезона в сезон повторяется одно и то же: парни из Эскеля перед финалом увозят из города чью-нибудь подругу и обещают отпустить ту, если мы сольём игру. А если нет…

— Санчес не умеет играть честно, а его фишка с подругами игроков не нова! — констатирует Дани, как и я не понимая, почему Хуго не спрятал свою девчонку.

— У придурка фантазии в башке абсолютный ноль! Одно и то же каждый год!

— Погоди, но Хуго — запасной! Какой толк было выводить его из игры?

— Думаю, изначально Санчес метил в меня. В школе только и разговоров… — хочу сказать, что новенькая, за которую просил Анхель, вызывает слишком много вопросов у окружающих: ещё никому я не спускал такого поведения, как этой малышке, да и только глухой не слышал, как я заявил, что она — моя! И не будь она сестрой Мики, я бы сам с радостью отдал эту куколку с характером самого дьявола в руки Санчесу. Но Дани всё трактует по-своему, а спорить с ним желания нет.

— Потому что Мика не в городе! Верно? С Санчесом надо что-то делать!

— Уже! — ухмыляюсь, ощущая, как кровь вновь начинает сочиться из разбитой губы. — Поверь, этот отморозок своё получил! А ты чего прилизанный такой?

Только сейчас замечаю, что Толедо в кои-то веки сменил свои драные джинсы, да и вообще весь сияет.

— Погоди, ты причесался? — сквозь боль в губе, ржу на весь гараж. — У тебя свидание, что ли?

— Тихо сиди, — рявкает Толедо, цепляя на моей брови пластырь.

— Дани! Кто она? — не могу успокоиться: я угадал!

— Не твоё дело, — бубнит тот и беспорядочно закидывает в аптечку непригодившиеся бинты и остатки пластыря. Боже, вот это новости!

— А как же Мика? — знаю, что ступаю по тонкому льду, да только, когда меня это останавливало.

— Считай, что я смирился с её выбором, — Дани небрежно швыряет аптечку на место, а я чувствую в его голосе всю ту же ничем не прикрытую боль. Даниель Толедо — чёртов однолюб, однажды подаривший своё сердце не той. — Мика сама просила её отпустить. Может, это мой шанс, брат?

— Пусть так, — соглашаюсь и, резко вскочив на ноги, подхожу к Дани. Как никто другой, я желаю этому парню счастья. А судя по тому, как сияют его глаза, это счастье не за горами. — Но кто она? Марсела? Нет! Это точно Сильвия! Та самая, что строила тебе глазки у Фернандо? Я угадал?

— Нет, — отрезает Толедо, а затем хватает куртку и кивает на выход. — Пошли давай, я опаздываю!

Темнота чернильными красками окутывает промозглые улицы. На часах почти шесть. Дани втирает про полетевшее сцепление в пригнанном на ремонт старом «Пежо», а я смотрю по сторонам. В окнах домов постепенно загораются огни: такие душевные и уютные, что невольно ощущаешь себя бродячим псом, оставшимся в холодную ночь без тёплого ночлега.

Чувствую, что своим присутствием начинаю раздражать Дани. Ещё бы! Для Толедо личная жизнь — неприкосновенна, но что поделать, раз нам по пути. Узкая дорожка, освещённая одиноким фонарём, ведёт напрямую к дому Мики. И если я нацелено иду к Анхелю удостовериться, что его несуразную внучку уборщик давно выпустил из кладовки, то зачем туда идёт Дани, упорно не понимаю: назначать свидание в глуши как минимум глупо.

— Толедо, — окликаю друга, когда Тревелин окончательно остаётся за спиной. — У тебя свидание с девушкой или стрелка с Анхелем?

— Как смешно! — бросает парень и продолжает путь.

— Я серьёзно! Куда ты идёшь?

Толедо молча проходит ещё шагов десять и внезапно тормозит.

— Кажется, сюда, — оглянувшись по сторонам, заявляет он и пристально смотрит на мою побитую физиономию. — А ты, Вик? Кажется, твой дом в другой стороне!

— С кем у тебя свидание? — настороженно повторяю вопрос. И пока извилины складывают воедино факты, интуиция вопит о беде.

— Ты чего так вскипишился, Сальваторе? — насмешливо подъедает Дани, явно подумав, что я ревную его к Мике. Но кому, как не Толедо знать, что это невозможно.

— Брат, кто она? — мне становится не до смеха: в округе есть только одна девушка, избалованная и зазнавшаяся, но поверить, что именно она засела в сердце друга, не могу.

— Рита, — улыбаясь, отвечает тот, пуская по моему телу нервную дрожь. — Сестра Тео и Мики. А ты чего так напрягся, Вик?

— Она тебе нравится? Эта высокомерная стерва? — спрашиваю в лоб, пока внутри горькой желчью разливается отвращение и чувство вины перед другом. Лелею надежду, что Дани взбрыкнёт, вновь рассмеётся и скажет, что ни черта подобного! Что просто решил развлечься с приезжей куклой. Но выглаженная одежда, вычищенная обувь и гладковыбритые щёки вопят, что всё серьёзно!

— Вик! — предостерегающе шипит Толедо, сжимая кулаки. — Она внучка Анхеля, не забывайся!

— Это он попросил тебя развлечь девчонку, да?

— Заткнись, Сальваторе! — сквозь зубы рычит Толедо. — Это моё желание, мой выбор! И, похоже, моя ошибка!

Дани смотрит на часы, а потом нервно запускает ладонь в волосы, безобразно растрёпывая их.

— Чёрт! Какой же я идиот!

— Во сколько у вас встреча?

— В шесть, — Дани обречённо вглядывается в даль. — Она не придёт!

На часах начало седьмого, но, кроме сгущающихся сумерек, да пары пожухших кустов с хаотично торчащими голыми ветками, здесь больше ничего и никого нет.

— Давай ликуй, Вик! Ты же у нас всегда прав! Вот и на сей раз не ошибся: такие, как Рита Морено, никогда не снизойдут до таких, как мы!

В глазах друга горечь и разочарование. Мне бы радоваться: по какой бы причине сестра Мики ни пришла, она поступила верно. Ещё одних больных отношений Толедо просто не вынесет. Но тогда какого дьявола мне так тошно смотреть Дани в глаза?

— Ты куда? — ору ему в спину, когда тот срывается с места.

— Пусть в лицо мне всё скажет! — ворчит парень, стремительно приближаясь к дому Анхеля.

— Погоди! — кричу вдогонку. — Не пришла и бог с ней! Сколько таких Рит вокруг!

Но Толедо не слышит, кулаком тарабаня по входной двери.

Останавливаюсь возле пикапа Анхеля, не решаясь показаться на глаза старику: я его подвёл, нарушил своё слово.

— Дани! — доносится беспокойный голос Тео. — Рита не с тобой?

— А разве она не дома? — в словах друга сквозит растерянность.

— Она пропала, Дани! Я сначала думал, что просто сбежала с уроков, как вчера, но её нигде нет.

— А где искали?

Голоса становятся тише, а после и вновь смолкают, стоит входной двери с шумом захлопнуться. Отчаянно прикрываю глаза и мысленно проклинаю себя за беспробудную глупость: сегодня пятница — у школьного уборщика выходной.

Стремглав несусь к школе: глупая девчонка, почему не додумалась позвонить родным и попросить о помощи! Чокнутая! Ненормальная! Да я и сам хорош: совершенно позабыл про неё, понадеявшись на Густаво, местного сторожа и по совместительству уборщика, каждый будний день в районе обеда выгребающего из кладовки свои щётки-метелки.

«Будний день», — глухо стреляет в голове.

Вот же я идиот, если сейчас не успею вызволить принцессу из заточения, до понедельника ей придётся сидеть среди старых вёдер и вонючих склянок с чистящими средствами, без воды, еды и света. Прямо сейчас сам готов усадить себя задницей в ледяную реку, так тошно от своего поступка.

К ничем не примечательному зданию школы добегаю минут через пятнадцать. Дыхание сбито, сердце колотится как сумасшедшее, напрочь заглушая голос разума. Что есть сил дергаю чертову дверь, будто своими жалкими потугами способен снести увесистый замок, устрашающим куском литого металла прилипшим к ней. Позабыв про саднящие ладони, яростно колочу по бездушной поверхности, сдабривая удары размашистыми пинками, только всё без толку!

Старшая школа Тревелина, как назло, стоит на отшибе, а в силу нехватки кадров ‐ никем не охраняется. Меня никто не слышит! Мне не от кого ждать помощи!

Внутренности сводит в тугой узел, стоит представить измученную, потерявшую всяческую надежду хрупкую девчонку, свернувшуюся на грязном полу подвала. Какая же я сволочь!

Отчаявшись пробраться внутрь, складываюсь пополам и протяжно вою: какой бы дрянью ни была Рита, такой участи не заслуживает точно! А потом представляю, как до слёз расстроится Мика, искренней нежностью пропитавшаяся к этой стерве, как с укором посмотрит на меня Анхель, так проникновенно моливший о защите его непутёвой внучки, как разочаруется Дани, некстати запавший на смазливую мордашку девчонки, и, резко выпрямившись, начинаю молотить дверь с новым запалом. Рита Морено должна быть дома как можно скорее!

Силы на исходе, костяшки пальцев вновь алого цвета, голос сорван в хлам — всё бессмысленно! Сегодня я выиграл финал, как капитан команды, но проиграл, как человек.

— Ненавижу тебя, Морено! — ору, задрав голову к небесам, и, напоследок пнув по глухой к моим мольбам двери, решаю с повинной вернуться к Анхелю: в конце концов, ни для кого не секрет, где живёт сеньор Гомес, директор школы. Пусть подрывается и спасает девчонку, а меня, наконец-то, с позором гонит в три шеи — на сей раз я заслужил.

Но стоит отойти на центрального входа шагов на пятнадцать, как краем глаза замечаю приоткрытое окно в районе спортзала: уверен, его в спешке после матча позабыли закрыть. Небольшое, неудобно расположенное, но для меня сейчас — это единственный путь к спасению девчонки, да и, что греха таить, собственной шкуры!

Вывалив под ноги хлам из старой мусорки, что, сколько себя помню, стоит возле входа, тащу ту к окну и, крепко ухватившись за подоконник, отталкиваюсь от урны, с трудом залезая внутрь помещения. Вокруг темнота и непривычная для школьных стен тишина. Она пугает даже меня, что уж говорить о какой-то там изнеженной девчонке. На телефоне включаю фонарик и отчаянно бегу в сторону подвала, по пути врубая в коридоре свет, но в паре шагов от нужной двери замираю. Мне страшно! Я боюсь, что опоздал!

Оглушаемый биением собственного сердца, тихой поступью крадусь ближе: я хочу услышать её — удостовериться, что жива. Но за дверью неестественно тихо.

— Куколка, — за язвительным голосом прячу безудержное волнение. — Просыпайся!

Меня не по-детски колотит: какого дьявола она молчит?

— Эй, Барби, доброе утро! — костяшкой указательного небрежно стучу по двери, лелея надежду, что девчонка и правда просто заснула. Стучу ещё. И ещё. Но в ответ всё та же звенящая тишина.

Табун резвых мурашек проносится вдоль позвоночника, пока непослушные пальцы нащупывают в кармане ключи.

— Ты там жива, принцесса? — голос срывается, хоть и стараюсь казаться грубым и безразличным. — Или крысы сожрали твой поганый язык?

Ключом едва попадаю в замочную скважину, несподручно подсвечивая ту телефоном: здесь, внизу, найти выключатель попросту не успел.

— Надеюсь, ты усвоила урок, красотка? — натяжно ухмыляясь, распахиваю дверь и, на свою беду, стремительно захожу внутрь.

Чёртова стерва меня вновь обыграла: пока я представлял, как она запуганная и обессиленная, валяется где-то в углу, эта мерзавка, вооружившись спреем для очистки стёкол с синтетическим ароматом морского бриза, с ходу распыляет мне едкую жижу в глаза. Телефон вылетает из рук, резвым потоком света скользнув по силуэту девчонки, а затем с характерным треском приземляется на пол. И пока я скулю побитой псиной, растирая ладонями лицо, Рита шустро натягивает мне на голову жестяное ведро, со дна которого тут же начинают капать остатки жидкой вонючей грязи.

— Урок усвоен, Сальваторе! — неистово рычит дрянь, а затем с размаху бьёт чем-то твёрдым по ведру, напрочь оглушая меня. — Теперь я знаю, кто главный говнюк в школе! Ты!

И пока по крупицам восстанавливаю равновесие, эта бестия убегает. Вот только она не знает одного: школа закрыта до понедельника, а я уже не уверен в своём желании возвращать спесивую куколку домой.

Внутри всё клокочет, пока остервенело бегу к свету, что тускло мерцает впереди. Но даже такой слабый, неяркий, он невыносимо щиплет глаза. Ничего не замечаю вокруг, не разбираю ругательств, что мощным фонтаном бьют в спину. Просто бегу! Опять! В этом городе это становится идиотской привычкой!

Слёзы отчаяния давно высохли. Страх, почти сутки мешающий нормально дышать, испарился. Я ощущаю невиданный прилив сил, а ещё дикое удовлетворение от содеянного: всё получилось даже лучше, чем я планировала!

Недаром говорят: человек привыкает ко всему. Так и я, после первых минут заточения и неистовых ударов по обшарпанной двери, свыклась с темнотой, а после и вовсе на ощупь нашла выключатель. Неопрятная кладовая, доверху забитая швабрами, вёдрами и химикатами при блёклом свете одинокой лампочки под потолком хоть и выглядела убого, но оказалась гораздо менее страшной, чем поначалу рисовало моё воображение. Правда, через несколько часов робкий свет погас, пару раз мигнув на прощание. Старая лампа накаливания просто не выдержала напряжения, с коим я каждую перемену билась раненой птицей, в ожидании, что меня услышат и спасут. Именно тогда я и придумала свой маленький план мести, который только и упирался, что в возвращение Сальваторе. Кретин! Придурок! Мерзавец! Этот безмозглый баран заставил себя слишком долго ждать, ну ничего, главное же — результат! Я зря переживала — всё получилось по высшему разряду!

Наверно, поэтому улыбка не сходит с моих губ, а понимание, что Сальваторе ещё нескоро придёт в себя, добавляет уверенности каждому шагу. Плутая по бесконечным коридорам, я всё же добегаю до выхода из этой проклятой школы и с предвкушением скорой свободы, решительно дёргаю дверную ручку. Снова. И снова. А потом с истеричным смехом оседаю на пол, понимая, что в западне.

Тяжёлые шаги Сальваторе раздаются практически сразу. Угрюмый, взъерошенный и чумазый, с кривой усмешкой на разбитых губах, парень медленно подходит ближе, яростным взглядом прожигая насквозь. Его слипшиеся от помоев волосы торчат в разные стороны, ободранные ладони сжаты в кулаки, а на лице тонкой струйкой сочится кровь. Каждый его шаг отдаётся эхом в груди: он не пугает — парализует меня.

— Добегалась, куколка? — озлобленным гусем шипит Сальваторе, пока я, забывая дышать, ищу отголоски человечности в его взгляде.

— Не смей ко мне приближаться! Пожалеешь!

— Напугала! — противно хохочет парень, даже не думая останавливаться.

— Я предупредила!

Придурок разжимает кулаки и, подняв руки, начинает нарочито трясти ими, как больной.

— Смотри, куколка, как мне страшно! — издевается Сальваторе, ускоряя шаг.

— Ты трус, слышишь! Легко мериться силой с девчонкой, да? Ну ничего, завтра же будешь иметь дело с Виком! Вот и посмотрим, какой ты смелый!

— Ты серьёзно?

Тео не обманул: Вик и правда обладает здесь какой-то властью. По крайней мере, над Сальваторе точно. Стоит мерзавцу понять, что за мной тоже есть сила, как он останавливается и, вмиг перестав надо мной потешаться, задумчиво качает головой. То-то же!

— Сам виноват! — неуверенно встаю на ноги, спиной упираясь в закрытую дверь: смотреть на идиота снизу вверх — лишний повод потешить его самолюбие. Обойдётся!

— Я всё никак не пойму, — облизнув разбитую губу, парень, наплевав на мои предостережения, вновь начинает грозовой тучей надвигаться на меня. — Ты настолько глупая или…

На мгновение Сальваторе замолкает, словно пытается вспомнить подходящее слово, но, так и не отыскав нужное на задворках своей памяти, делает очередной шаг ко мне.

— Или? — выдыхаю, нервно сглатывая. Этот псих действует на меня завораживающе.

— Без «или», куколка! — бросает небрежно, слишком близко подбираясь ко мне.

— Хам! — цежу сквозь зубы, продолжая смотреть Сальваторе в глаза: я неглупая, просто гордая! Но уроду не понять!

— Избалованная дрянь! — плюёт в ответ, а меня начинает подташнивать от вида крови, начавшей запекаться на его лице.

— Подонок! — едва сдерживаю дрожь, пробирающую до самых костей.

— Бездушная кукла!

Между нами остаётся не больше полуметра. Слишком близко! Слишком опасно! Я хочу зажмуриться, а ещё лучше убежать, но вместо этого тяну дрожащую ладонь к его лицу, тем самым удивляя нас обоих.

— У тебя кровь, — бормочу едва слышно и кончиком пальца касаюсь горячей кожи в нескольких миллиметрах от застывшего ручейка. Сальваторе мгновенно ёжится то ли от боли, то ли от неожиданности, а я пытаюсь осознать свою причастность к его ссадинам. Не верю, что могла так мощно приложить парня шваброй в темноте.

— Руки от меня убери, — хрипит по слогам мерзавец и презрительно отталкивает мою ладонь. — Мне противны твои прикосновения!

— Бинго! — огрызаюсь в ответ, ногтями впиваясь в нежную кожу собственных ладоней, что сжимаю в кулак. Лёгкая боль помогает держать себя в тонусе, отрезвляет меня: дура, нашла кого жалеть! — Мне противен ты весь! Грязный, вонючий, неотёсанный мужлан! Спорим, я знаю, что ты делаешь вечером в пустой, всеми забытой школе?

Сальваторе молчит и лишь лёгкий кивок выдаёт его внимание к моим словам.

— Думаешь, я не понимаю откуда у тебя ключи от кладовки? И почему ты так запросто шляешься здесь, когда все нормальные ученики весело тусят дружными компаниями? Обещаю, если сейчас же меня не выпустишь, твоя грязная тайна завтра же станет достоянием всей школы! Посмотрим тогда: будут ли с придыханием все бегать перед тобой на цыпочках и заглядывать в рот!

— Грязная тайна? — смакует слово на вкус подонок и заливисто ржёт. — Ну давай просвети меня, куколка!

— Ты настолько нищий и жалкий, что вечерами драишь школу, убирая грязь за теми, кто днём поклоняется тебе, словно божеству!

Некогда ясный взгляд молочно-голубых глаз становится невыносимо тяжёлым: похоже, я угадала. Сальваторе мгновенно затихает и, кривя губы, с грохотом бьёт кулаками в дверь, запирая меня в капкан своих рук. Вздрагиваю от неожиданности и нарочито морщу носик, всем видом показывая парню, насколько тот мне неприятен.

— Значит, по-твоему, я грязный и жалкий, верно, куколка? — дыхание парня, смешанное с мерзким ароматом морского бриза, опаляет кожу. Дёргаюсь в наивной попытке выбраться из его плена, однако, Сальваторе лишь сильнее зажимает меня в тисках своих рук, а затем наваливается всем телом, лишая кислорода и надежды на побег.

— Хочешь, я поделюсь с тобой своей грязью? — кончиком носа он едва касается моего, а затем медленно ведёт им вдоль щёки, останавливаясь возле мочки уха, и брезгливо шепчет — Только имей ввиду, эта грязь липкая и не смывается! Каждый божий день она будет пропитывать твою жалкую душонку, постепенно отравляя всё существо! Ты будешь в агонии метаться между болезненной правдой и тошнотворным притворством, но ничего не сможешь изменить! Ты возненавидишь саму себя, Рита Морено, я тебе обещаю!

— Ненавижу я только тебя, Сальваторе! — не понимая ни слова, начинаю отталкивать от себя урода, но куда там: мои удары о его словно отлитое из стали тело остаются незамеченными. Мало того, мерзавец ловко перехватывает мои руки своими и, мощным рывком задрав их над головой, прижимает к двери.

— Ненавижу! — ору тому прямо в лицо!

— Взаимно, принцесса, — выплёвывает подонок и тут же разбитыми в кровь губами находит мои, обезумевшим зверем до боли и рваных стонов вгрызаясь в них.

Мне противно! Гадко! Сальваторе был прав: поцелуй выходит грязным и мерзким. Тошнота подступает к горлу, а слёзы застилают глаза, смешиваясь на щеках с остатками чистящего средства и крови парня. Я растоптана, унижена, но Сальваторе мало! Лишая меня права выбора, он углубляет злосчастный поцелуй, нагло орудуя языком. Его движения пропитаны грубостью и пренебрежением. Придурку всё равно, что я чувствую. Ему нет никакого дела до моих слёз и жалких попыток освободиться. Он бесцеремонно терзает мои губы, жестоко отравляя собой. А я медленно начинаю ненавидеть саму себя, когда спустя несколько минут безумной пытки, отвечаю на поцелуй.

— Готово! — довольно рычит подонок и резко отстраняется, стоит ему почувствовать мою слабость. Сальваторе брезгливо утирает рот рукавом, пока я ошарашенно смотрю на него, проклиная саму себя, а затем резко разворачивается и идёт прочь.

— За мной, Морено, если хочешь выйти отсюда! — грубо бросает через плечо. — Давай, Рита, шевелись!

Мотаю головой, не в силах унять постыдную дрожь в ногах: так чудовищно меня ещё никогда не унижали.

Меньше всего мне хочется идти следом за Сальваторе, но и провести ближайшие дни в заточении — перспектива не из лучших. Засунув свою растоптанную гордость далеко-далеко, покорно тащусь за мерзавцем, мысленно обещая отомстить.

Длинные пустые коридоры, замызганный спортзал, не первой свежести раздевалка и небольшое окно, в котором фигура парня молча растворяется на раз-два. Перешагнув через страх, выпрыгиваю из окна следом за Сальваторе. Мне нестерпимо хочется домой: смыть с себя эту чёртову грязь сегодняшнего дня. Я уже не боюсь упасть: что там ушибленные коленки против растоптанного сердца? И все же крепкие руки парня не дают оступиться, обманчивой заботой лишь сильнее запутывая сознание.

— Ты готова, Рита? — обхватив меня за плечи, шепчет Сальваторе, вынуждая вновь смотреть только на него.

— К чему? — вдыхаю прохладный воздух свободы полной грудью. Всё самое жуткое позади! А то, что произошло внутри школы, я просто забуду, как кошмарный сон! Я докажу Сальваторе, как сильно тот погорячился, думая, что его поцелуй способен испоганить мою жизнь!

— К правде, Рита! Той самой, что будет медленно изводить тебя до тех пор, пока ты не исчезнешь из нашего города!

— Совсем чокнутый! — скидываю с себя его руки и перевожу взгляд в сторону проезжей части. Там, вдалеке, темнота рассекается ярким светом фар и чьими-то голосами.

Не успеваю пискнуть, как Сальваторе крепко хватает меня за руку и решительно вытаскивает на дорогу. А потом, как, впрочем, он и обещал, мой мир разлетается на тысячу осколков.

— Вик, ты её нашёл? Ну слава богу! — голос Анхеля разрядом электрического тока пронзает насквозь.

— Вик? — сдавленно повторяю слова деда, невольно прикрывая губы рукавом кофты.

— Я же обещал, куколка, опустить тебя на самое дно, — равнодушно усмехается подонок, а потом как ни в чём не бывало машет Анхелю рукой. — Всё нормально! Ребята подшутили, заперев её в кладовке. Как там моя Мика? Не звонила?

— Сегодня ровно неделя, как ты к нам переехала! — радостно обнимает меня Тео, а затем, чмокнув Марту, присоединяется к завтраку.

— Ты поэтому такой счастливый? — усердно намазываю блинчик ореховой пастой: пусть думает, что мне всё равно. Хотя глупо отрицать: внимание брата приятно.

— А чего грустить Рита? — Тео пожимает плечами, а потом выхватывает банку с пастой. — Я тоже хочу! А тебе много — вредно!

— Тео! — возмущается Марта, но получается не очень: я давно заметила, что сердиться эта женщина совершенно не умеет.

— Мам, а что я такого сказал? Рита к нам приехала худенькой и изящной, — с видом заправского ловеласа рассуждает парень. — А сейчас представь, какой скандал разразится в Мадриде, если мы вернём вместо красотки, заплывшую жиром хрюшку!

— Тео! — хором кричим с Мартой, а потом дружно смеёмся.

Моя первая неделя в Аргентине пролетела незаметно, а дом Анхеля на удивление стал почти родным. Долгие разговоры по вечерам, помощь Марте на кухне, задорные шутки Тео и дед, с каждым днём удивляющий всё больше и больше своей мудростью и добротой, — пожалуй, к хорошему отношению привыкаешь быстро. Забавно, но я почти перестала замечать, во что одеты люди вокруг, зато всё чаще прислушиваюсь к их словам и поражаюсь вниманию и заботе, которых я не заслужила! Взять, к примеру, того же Тео. После случая с кладовой он не отходит от меня ни на шаг! Верный сторожевой пёс и защитник в школе, дома он окружает меня шутками и заряжает верой в себя! Или Марта. Она возится со мной, как с маленькой, прислушиваясь ко всем просьбам и ничего не требуя взамен, даже элементарной помощи. Да и сам Анхель, чтобы я всегда была на связи и больше не терялась, наконец, установил мне новую сим-карту, правда, совершенно непригодную для международных звонков, да и вообще за его неотёсанной грубостью я всё чаще начинаю замечать огромное сердце, беззаветно отданное семье. Никто из них ни разу не отмахнулся от меня, не сказал плохого слова, ни в чём не упрекнул. Но заслуживаю ли я такого отношения?

— Вечером Мика с Роном приезжают! — с грустной радостью на лице объявляет Анхель.

Смех, до того заполняющий всё пространство кухни, вмиг смолкает, заменяясь неловкой тишиной. Я так и не знаю, куда и зачем уезжали Мика и Рон: мои нечастые вопросы на этот счёт ещё ни разу не получили внятного ответа.

— Наконец-то! — первым нарушает тишину Тео, тогда как глаза Марты начинают заметно поблёскивать от набежавших слёз: ещё бы, недельная разлука с дочерью далась ей непросто.

— Да! — выдыхает Анхель. — Не забываем: с дороги им нужно будет отдохнуть, так что вся пустая болтовня потом.

— Само собой, — кивает Тео, а Марта мягко улыбается.

— Я так и не поняла, куда они уезжали, — спрашиваю, делая глоток кофе. — Это тайна?

— Нет-нет, что ты, — мотает головой Марта и тут же вскакивает из-за стола, начиная суетливо собирать грязную посуду.

— Тогда почему никто не может мне ответить?

Не скажу, что часто задавала этот вопрос. Нет. Говорить о Мике после поступка Сальваторе я и сама не хочу. Даже так, на расстоянии почти в тысячу километров, меня съедает чувство вины, но порой любопытство всё же берёт верх.

— Я уже говорил тебе, Рита, — Анхель потягивается на стуле, а потом встаёт следом за Мартой. — У нас в Росоне родня.

— Отлично, — сжимаю крепче тёплый фарфор в руках: этот ответ я и правда уже слышала. Только вот слёзы в глазах Марты говорят о том, что мне лгут. Неприятно, что при всей видимости радушия, меня всё ещё считают чужой. — Тео, жуй быстрее, а то опоздаем!

— Не опоздаем! Не ворчи! — набив рот, пытается ответить внятно парень, но выходит так себе.

— Кстати! — прожевав, добавляет он. — Мам, Вик в субботу собирает всех у себя отметить возвращения Мики, да и начало весны. Гаспар разрешил занять охотничий домик у озера под это дело. Можно нынче с ночёвкой?

— Знаю я ваши ночёвки! — ворчит Анхель. — Нечего делать! Ладно ты, Тео, но Мика должна быть дома к десяти! И ты, Рита, кстати, тоже!

— Я никуда и не собираюсь, — кофе встаёт посреди горла: ехать к Вику — последнее, что я хочу в этой жизни.

После того как Сальваторе посадил меня в пикап к деду, я больше ни разу мерзавца не видела: уже почти неделю парень не появляется в школе, да и к нам не заходит. Впрочем, как и Дани. Но если исчезновение первого меня несказанно радует, то равнодушие второго — неприятной тяжестью отзывается в груди. И хотя Дани прекрасно знает, что пропустила я свидание не по своей вине, всё равно откровенно избегает меня.

— Как это не собираешься, Рита? Я уже сказал Вику, что ты с нами, — отмахивается Тео. — Да и Мика расстроится, если ты не поедешь!

Глупый мальчишка! Хочу сказать, что Мика расстроится, если узнает какая дрянь у неё сестра, но вместо этого лишь мотаю головой.

— Конечно, поезжай, Рита! Места там красивые, да и друзей заводить надо, — бренча посудой, отзывается Марта.

— Я не хочу, — ставлю точку в бессмысленном споре и выхожу из-за стола. — Тео, давай быстрее!

Залпом допив содержимое кружки, парень встаёт следом за мной и спешит к выходу:

— Мам, дед, мы ушли! — горланит из прихожей и, наспех накинув куртку, хватает школьный рюкзак. — Пошли, торопыжка!

От дома до школы мы идём молча. И если для меня это норма, то для Тео совершенно несвойственно.

— У тебя всё хорошо? — прячась от ветра за высоким воротником, решаю заговорить первой.

— Да, просто задумался, — врёт парень, спрятав озябшие ладони в широкие карманы куртки.

— Тео, и всё же, куда уезжала Мика?

— В Росон, к родне, — пожимает плечами тот, а я делаю вид, что поверила. — А почему ты отказываешься от поездки к озеру?

— Не люблю шумные тусовки, — ложью на ложь отвечаю Тео.

— Поверь, у Вика не шумно. Только свои. Кстати, и Дани будет. Поехали, а?

— При чём здесь Дани? — отчего-то от одного только имени парня, начинают гореть щёки.

— Ну, не знаю, мне казалось между вами…

— Тебе показалось! — спешу усмирить фантазию Тео. — Для Дани я пустое место! Как, впрочем, и для всех здесь.

Ничего не изменилось: в школе меня продолжают не замечать. Я изгой. Для всех, кроме Тео и Бьянки.

— Не думаю, — не унимается, парень. — Дани так переживал, когда ты пропала.

— Что пропал сам, — констатирую факт. — Да, наплевать!

— Рита, — Тео внезапно тормозит. Кружится вокруг себя немного нервно, а потом, ковыряя ботинком бордюр, виновато начинает говорить: — Я должен тебе кое в чём признаться. Понимаю, поступил некрасиво и все дела, но в тот день, когда ты пропала… Понимаешь, это я виноват, что Дани всё узнал про твоего парня. Думаю, поэтому он и избегает тебя.

— Я не понимаю, Тео.

— Ты, видимо, что-то искала в интернете, а вкладку браузера не закрыла. Понимаешь?

— Нет! — волна паники окутывает с головой: в дурацкой спешке заметая следы, я оставила слишком много улик. Вот только в голосе брата я не слышу укора.

— Ну, мы же не знали, что тебя заперли, — мнётся парень, подбирая слова. — С Дани решили зайти на сайт школы, проверить расписание: мало ли у тебя был какой факультатив. А там фото красавчика и твоё сообщение с сердечками.

— Вы читали? — сердце ухает в пятки: я так красочно описала Пабло все «прелести» местной жизни и своих новых знакомых, что теперь готова провалиться сквозь землю от стыда. — Ты тоже читал?

— Знаешь, Рита, этот твой красавчик, конечно, хорош собой и явно богат, — Тео не облегчает моих мучений. И так ясно — прочитал! — Но глаза у него пустые. Такой предаст и не заметит. Понимаешь?

— Пабло не такой!

— Ну-ну, — понуро ухмыляется Тео, возобновляя путь.

— Что «ну-ну»? Ты его не знаешь! Так какое имеешь право, говорить о нём плохо?

— А ты сама хорошо его знаешь?

— Конечно! — отвечаю поспешно, а потом спотыкаюсь о жалостливый взгляд Тео. — Что ты имеешь в виду?

— Ты ему написала, а ответа не дождалась, верно?

— Не было времени.

— Понятно.

— Что тебе понятно, Тео?

— Что тебе стоит ознакомиться с его ответом, Рита.

Нужно ли говорить, что каждая минута, проведённая в школьных стенах, тянется невыносимо долго, а разбушевавшаяся фантазия рисует в голове отвратительные картинки. И как не убеждаю себя, что Тео просто не понял сути сообщений, вернувшись домой первым делом бегу в его комнату и захожу в интернет.

«Не пиши мне больше, Рита. Между нами всё кончено. Думаю, ты и сама понимаешь, что отныне мне не пара».

Всего три коротких предложения, но я в сотый раз провожу по ним взглядом, задыхаясь от слёз. Надеюсь на чудо. Ищу потаённый смысл, который всё объяснит, только его нет. Сын сенатора просто не имеет права на чувства: голый расчёт, в котором отныне я — лишняя.

Дрожащими пальцами набираю прощальное «Мерзавец», а потом безвозвратно удаляю свой аккаунт из социальной сети и тихо вою, проклиная весь мир.

Не знаю, сколько времени я провожу в чужой комнате, бесцельно созерцая пустой экран монитора, только Тео понимающе не мешает и терпеливо ожидает за дверью. Его наивная доброта ко мне сводит с ума наравне с омерзительным предательством Пабло. Я не заслужила ни того ни другого.

С поникшим видом и распухшим от слёз до состояния кривой картофелины носом всё же решаюсь вернуться к себе, но стоит спуститься в гостиную, как входная дверь отворяется, а на пороге появляется Мика с огромной счастливой улыбкой от уха до уха и запотевшими от перепада температур очками в половину лица. Она радостно машет рукой и, позабыв снять обувь, несётся ко мне, чтобы тут же обнять:

— Рита! Я так скучала! — щебечет девчонка, от чистого сердца сжимая меня хрупкими ручонками, а потом переключает внимание на Марту, выскочившую на шум из кухни. Я же перевожу взгляд в сторону прихожей, куда следом за дочерью заходит Рон, и замираю: рядом с отцом Мики собственной персоной стоит Сальваторе и будто невзначай костяшкой указательного пальца проводит по своим губам, а затем мерзко и презрительно ухмыляется.

— Вы на пляж ходили? А океан видели? Правда, что в Росоне намного теплее? Я читал, что…

— Тео! Думаю, Мика и Рон устали с дороги. Дай им спокойно поесть!

— Всё нормально, дедушка! Там и правда красиво. Но, знаешь, Тео, не так, как у нас. Да, шумит океан, и воздух насквозь пропитан солью, но из окна не видно заснеженных вершин, да и пение птиц услышишь разве что по телевизору.

Мика сидит напротив меня и, отложив вилку в сторону, мечтательно рассказывает о поездке. Блеск её лучистых глаз смешивается с бликами стекляшек на носу, а щёки покрыты здоровым румянцем. Непослушные кудряшки недлинных волос искристо переливаются в тёплом свете лампы, а грудь волнительно вздымается от переполняющих эмоций. Она вся такая радостная, окрылённая, воздушная, что невольно погружаешься вместе с Микой в эту её атмосферу непринуждённого счастья. Удивительно, но с её возвращением вновь в дом вернулся смех, а всё вокруг пропиталось уютным теплом.

— Мика, поешь, родная! — Марта впервые за эту неделю улыбается без шлейфа грусти. Безграничная любовь к дочери сквозит в каждом её взгляде и каждом слове.

— Ага, — кивает девчонка и тянется за вилкой, но вместо столового прибора случайно задевает ладонь Вика, который сидит рядом.

— Ой, прости! — робко шепчет она и хочет убрать руку, но Сальваторе перехватывает её тонкие пальчики и нежно сжимает в своей ладони. И как бы упорно весь ужин я взглядом ни упиралась в тарелку, сейчас невольно смотрю на этот невинный жест, пока внутри всё стягивается в тугой узел.

— Все хорошо, милая, — ласково отзывается Сальваторе, а затем лёгким касанием оставляет на кудряшках девчонки мимолётный поцелуй. Подонок! Лжец! Негодяй! С Микой он трепетный и нежный. Чёртов пай-мальчик. Вот только я знаю, что за личиной идеального бойфренда скрывается подлый монстр!

— Рита! Рита! — Тео дёргает меня за рукав. — Что думаешь?

Закусив губу, смотрю по сторонам, тогда как все до одного смотрят на меня в ожидании ответа.

— Рита, ты сегодня какая-то рассеянная, — склонив голову набок, замечает Марта и тут же переключает внимание на мужа.

— Сегодня ветрено, — бормочет Анхель и приподнимает воротник куртки. Старик, как обычно, идёт впереди, а я едва поспеваю за ним. — Так всегда бывает: холодно, промозгло, гадко. Но это значит только одно, Рита, — скоро весна!

— Ты хотел поговорить со мной о погоде?

— А чем плоха тема?

— Плоха погода! Анхель, если это всё, то я хотела бы вернуться.

Робкий свет от окон дома остаётся далеко позади. Где-то вдалеке мерцают вечерние огни Тревелина. Нам же с Анхелем путь освещают бессчётные звёзды во главе с огромной луной, напоминающей блин. Сегодня небо на удивление ясное, и пускай час уже поздний, не сказать, что вокруг темно, скорее по волшебному сумрачно. Хотя нет! Красоту момента разрушает грязь, мерзко хлюпающая под ногами.

— Если идти по этой дорожке, то выйдешь к мостику через реку. Уже бывала там?

— Да. С Тео. Позавчера.

Старик слегонца замедляет ход, а затем сворачивает к тому самому, ничем не примечательному навесному мосту, что даже при свете дня кажется хлипким. Зачем нам идти к нему на ночь глядя, непонятно!

— Знаешь, Рита, Винсенто, когда был в твоём возрасте, часто сюда убегал. Брал плед и целую ночь напролёт смотрел на звёзды.

Преодолев ещё метров сто, Анхель наконец останавливается, а передо мной открывается неземной красоты вид: звёздное небо, мерцая миллионами огоньков, отражается волшебными переливами в глянце реки.

— Красиво! — заворожённо хлопаю глазами, зачарованная сказочным сиянием. — Почему отец переехал в Мадрид?

— Влюбился.

— В мою маму?

— Да.

— А почему вы поссорились?

Медленно ступаю на слегка подрагивающий мостик, пока Анхель стоит на берегу и отрешённо смотрит на воду. В голове всё перемешалось: грязь под ногами и звёзды в реке, сумбурный день и внезапное откровение деда.

— Между долгом и желанием, семьёй и мимолётным увлечением, Винсенто сделал неверный выбор.

— Он выбрал маму?

— Скорее, он отказался от нас.

— И ты не можешь простить ему это?

— Я? — Анхель наконец отмирает и переводит на меня взгляд. — Давно простил, Рита.

— Тогда почему вы не общались столько лет?

— Думаю, потому, что твой отец так и не смог простить самого себя.

— Я ничего не понимаю, — мне приходится говорить чуть громче, почти кричать: любопытство заводит на середину моста и смешивается с журчанием воды под ногами. — Ну, подумаешь, влюбился. Отец вообще человек ветреный и непостоянный.

— Как и ты, верно?

— В каком смысле?

— Вы с Винсенто очень похожи: два эгоиста, — отрезает старик, стоит мне ступить обратно на берег. В холодном свечении луны на его лице слишком отчётливо проявляются отпечатки прожитых лет, а ещё нешуточное волнение. Глупая, мне не стоило, не спросясь, бегать по шаткой конструкции. — Не смотри так, девочка! В любой ситуации вы ориентируетесь сначала на себя и свои желания, а только потом задумываетесь об окружающих. И это касается всего!

— Например?

— Хочешь пример?

— Ну да, подкрепи свои обвинения фактами!

— Например, любовь. Для вас — это яркая вспышка, ослепляющая на миг и на какое-то время затмевающая всё вокруг. Сегодня вы любите, а завтра вас ослепляет новое чувство и вы с головой отдаётесь ему. И при этом вас совершенно не заботит, что после себя вы оставляете выжженную дотла землю, на которой уже никогда ничего больше не взойдёт.

— Анхель, мне семнадцать! — вспыхиваю, совершенно не понимая, к чему клонит дед. — Разве ты в мои годы не влюблялся? Не искал себя? Да и вообще, к чему весь этот разговор? Меня, к слову, только сегодня бросил парень! Так что ты неправ! Это в моей душе сейчас всё выжжено дотла! Ты ошибаешься! Я не такая, как отец!

— И всё же, Рита, согласись, ты уедешь, как только появится такая возможность.

— Конечно! Я и не скрываю, что дико хочу домой. Мой мир там, в Мадриде. В окружении друзей, рядом с отцом и непутёвой матерью.

— Всё верно, девочка, всё верно, — вздыхает Анхель, а затем накрывает мою ладонь, которой продолжаю держаться за ограждение, своей мозолистой и тяжёлой. — Просто помни: то, что кажется тебе здесь временным развлечением, для нас — настоящая жизнь. Не разрушай её, ладно?

— Господи, Анхель, да о чём ты говоришь? — небрежно вырываю ладонь и хочу пойти обратно: наша задушевная беседа кажется пустой и нелепой.

— В старшей школе Тревелина слишком большие окна, Рита! — бросает в спину Анхель.

— Что? — оборачиваюсь. — При чём здесь окна?

— А ты подумай, внучка! Подумай. Я человек пожилой, но на зрение пока не жалуюсь.

Становится тошно от одной только мысли, что мог увидеть Анхель в тот проклятый вечер, заглядывая в окна опустевшей школы пока искал меня.

— Ты всё неправильно понял! — испугавшись, выдаю себя с потрохами.

— Мике не нужно знать, что происходит между тобой и Виком. Надеюсь, это ты понимаешь?

— Боже, Анхель! — голос позорно срывается. Впервые в этом чёртовом городе меня начинает колотить не от холода. — А что между нами происходит? Сальваторе с первого дня возненавидел меня и беспрерывно отравляет мою жизнь! Это ОН бросил меня в реку, ОН запер в кладовке, ОН пытался унизить перед всей школой! Ты просил у него защиты для меня, а что сделал твой ненаглядный Вик? Вы все его любите, а он… он плохой человек!

— Да неплохой он, Рита!

— Ты его защищаешь? Его? После всего этого? Он же бессовестно обманывает Мику, притворяясь, что любит её, а сам за её спиной…

— Целует тебя, Рита. Я всё видел, девочка. И не виню тебя. Просто прошу: не лезь в их отношения!

— А я разве лезу? Думаешь, я по своей воле его… с ним… То, что ты увидел, — лишь очередная подстава со стороны Сальваторе! Господи, как же я его ненавижу этого придурка! Ненавижу!

И пока я обезумевши пытаюсь доказать Анхелю, как отчаянно он заблуждается, тот с растерянной улыбкой лишь сильнее начинает качать головой.

— Ты мне не веришь? Да? Думаешь, я специально? Думаешь, настолько подлая, что могла вот так поступить с Микой?

— Нет, я просто боюсь.

— Боишься? Чего ты боишься, Анхель? Что Мика узнает, какой гад — её бойфренд?

— Нет, Рита! Я боюсь того дня, когда вы оба с Виком прозреете. Имей в виду, девочка, когда это случится, между мимолётной вспышкой и своим долгом, Сальваторе хватит мужества сделать правильный выбор.

— Что ты подразумеваешь под правильным выбором? И дальше пускать пыль в глаза? Я не верю, что ты хочешь, чтобы такой человек, как Сальваторе, был рядом с Микой?

— С ним она счастлива, Рита. Сейчас, это главное!

— Что это за нарисованное счастье, Анхель? Зачем оно такое? Это же фикция, иллюзия, обман! А Мика? Ты считаешь, что она скажет тебе спасибо за фальшивую любовь, за скрытую от неё правду? Когда-нибудь сволочное нутро Сальваторе всё равно вылезет наружу и что тогда ты ей ответишь?

— Я всё сказал, Рита! — обрывая разговор, старик грузно идёт к дому. — Не повторяй поступков отца, девочка! Не оставляй после себя руины.

— Анхель, погоди! — не разбирая дороги, спешу следом. — Да стой же! Объясни всё по-человечески.

Но дед молча бредёт своей дорогой, не обращая на меня внимания. Чёртов старик с дурацкими нравоучениями! Конечно, легче всего во всех смертных грехах обвинить меня. Обидно! Я всю неделю старалась стать лучше, прятала свои капризы и даже почти поверила в новую семью. Только всё было зря! Резко разворачиваюсь и бегу прочь: не хочу сейчас видеть деда! Никого не хочу видеть! Пусть и дальше натягивают на лица фальшивые улыбки и изображают счастье. Но без меня!

Шумно топая по грязной жиже, возвращаюсь к мосту и назло Анхелю забегаю на середину. Наверно, я и правда похожа на отца, но здесь и сейчас отлично понимаю его, молодого, готового ночевать под открытым небом в окружении звёзд, лишь бы не возвращаться. Руками цепляюсь за ледяной металлический трос, выступающий в качестве ограждения, и сквозь слёзы смотрю вниз, на волшебное сияние, как вдруг ощущаю вибрацию, волнами разбегающуюся по мосту.

— Если решила прыгать — прыгай! Останавливать не стану! — испуганно оборачиваюсь на голос и замечаю знакомый силуэт парня, решительно приближающийся ко мне. — Только учти: здесь очень мелко. Утонуть — не утонешь, но вымокнешь и продрогнешь на славу!

— Прыгать? Я что похожа на сумасшедшую?

— Судя по недавним возгласам, которые я слышал, даже очень! — откровенно потешается надо мной парень.

— Придурок! — шиплю сквозь зубы.

— Тише, принцесса, — предостерегающе шикает он и, расставив ноги пошире, начинает раскачивать мост. — Хочешь, пойдём ко дну вместе?

— Сальваторе, ты очумел? — хватаюсь за металлический трос двумя руками, но мокрая поверхность деревяшек под ногами слишком склизкая.

— Попроси меня вежливо, и я остановлюсь! — сильнее расшатывая хлипкую конструкцию, мерзавец медленно подходит ближе.

— Хочешь окунуться? Давай! — едва удерживаю равновесие, но лучше слягу с воспалением лёгких, чем буду просить этого индюка о пощаде.

— Уверена, куколка? — вечернюю тишину разрывает его смех, а следом и визг, правда, уже мой.

— Да пошёл ты, Сальваторе! — ноги разъезжаются, а руки до боли цепляются за холодный металл.

— Одно твоё «пожалуйста» и я остановлюсь! Я не шучу, Рита!

Вик подбирается ближе, а мост всё сильнее начинает ходить из стороны в сторону. Перехватываю руками трос и медленно пячусь назад: чем дальше я буду от центра, тем больше шансов не упасть.

— Я тоже, Вик, не шучу! Хочешь искупаться? Без проблем! Мне терять нечего!

— Смелая? — и снова толчок, а меня перекидывает в противоположную сторону, стирая под ноль все мои попытки отойти.

— Трус здесь только один! Ты! Жалкий! Мерзкий! Лживый!

Пикап Анхеля, выплёвывая из-под колёс ошмётки грязи, тормозит возле давно заброшенной старинной мельницы. Дальше пешком. Накидываем на плечи дождевики, больше похожие на объёмные пакеты для мусора, и, схватив вещи, выпрыгиваем под морось. И если я непроизвольно морщу нос, стоит ощутить под ногами очередную порцию жижи, то Тео и Мика просто светятся от счастья, вдыхая влажный воздух полной грудью.

Осматриваюсь. Помимо дождливой серости и грязи, впереди нас ждёт высоченная стена реликтового леса. Сколько ему? Двести, триста, четыреста лет? Не знаю, но стоит представить, что именно через него нам предстоит добираться до озера, как хочется всё бросить и вернуться домой.

— Рита, пойдём! — шурша дождевиком, Мика подходит ближе и, схватив за руку, тащит к узкой тропинке, по которой уже несколько минут назад убежал Тео.

— В чём кайф подобного отдыха? — торможу, не испытывая ни малейшего желания пробираться сквозь заросли вековых деревьев.

Я уже вся продрогла, да и настроение под горку катится вниз.

— Неужели тебе здесь не нравится?

Опять эта обезоруживающая улыбка напротив. Сквозь капельки дождя, проворно налипшие на линзы, Мика восторженно оглядывается. Она не притворяется. Ей действительно здесь хорошо.

— Ты напоминаешь мне Дани.

И тот сумасшедший день, по которому я скучаю. Но об этом молчу.

— Почему?

— Он также смотрит на мир.

— Неудивительно! Это он сейчас с братом работает. А так, Дани мечтал стать фотографом. Наверно, поэтому видит мир в иных красках.

— А ты?

— Что я?

— Как ты умудряешься во всём видеть только хорошее?

— А зачем запоминать плохое, Рита?

— Запоминать можно и хорошее, но смотреть на мир, лучше сняв розовые очки.

— У меня коричневые! — она опять смеётся, совершенно не понимая намёков. — И если я их сниму, то вообще ничего не увижу.

— Тогда ты счастливая!

— В каком смысле?

— Видеть или нет — решаешь сама! — пытаюсь пошутить, но выходит не очень. Солнечная улыбка Микэлы моментально растворяется в дождливой серости, а на душе тут же становится слякотно.

— Пойдём, Рита! — выдыхает девчонка, и мне ничего не остаётся, как следовать за ней.

— Этот дом, куда мы идём, — пытаюсь вернуть былое настроение беседе. — Там Вик живёт?

— Нет, конечно, — не оборачиваясь, Мика подходит к лесу. — Летом его арендуют туристы, там великолепный вид на озеро. Ну, ты и сама скоро сможешь оценить. А в несезон отец Вика разрешает нам там собираться.

И пока я смотрю под ноги, чтобы окончательно не увязнуть в грязи, Мика внезапно останавливается, вынуждая и меня затормозить, уперевшись носом в её спину.

— Вик! — кричит она, словно увидела Санту с оленями, и давай махать руками.

Выглядываю из-за её плеча и замечаю далеко не волшебника, а скорее мрачного колдуна, облечённого во всё чёрное, широким шагом приближающегося к нам.

— Почему не сказала, что приедете раньше? Если бы не Тео, я и вовсе не встретил тебя, — ругается Сальваторе, подходя ближе, а потом хватает Мику в охапку и, зажмурившись от удовольствия, шепчет: — Привет, милая! Как доехали?

— Привет! — сестрёнка тает в руках парня, а меня начинает подташнивать от лицемерия Вика.

— Анхель решил не оставаться? — он ослабляет объятия, но Мику не выпускает, держит в своих руках, настороженно скользя взглядом по её лицу.

— Доверяет тебе! — смеётся та, пока Вик смахивает с её очков капли дождя.

— Чёртова эгоистка! — мычит Вик, с силой зажимая мне рот ладонью. Крик о помощи глохнет в его руке, так и не успев вырваться наружу. — Кому и что ты хотела доказать, идиотка?

Распахиваю глаза и натыкаюсь на бешеный взгляд парня. Вик напуган не меньше моего, а ещё разочарован.

— Думаешь, выиграла? Мнишь себя крутой и смелой? Верно, Рита?

Голос Сальваторе глухой и надтреснутый. И если мне больно от того, с какой силой ладонь парня сдавливает моё лицо, то боль Сальваторе гораздо глубже. Сейчас я это чувствую! Но ответить не могу, да и что сказать, когда сама себя презираю за неправильный выбор, продиктованный мимолётными эмоциями.

— Я тебя разочарую, Морено! Ты жалкая кукла! Избалованная и самовлюблённая стерва, зацикленная на своей королевской персоне, — не унимается Вик. — Ты же, кроме себя, ни о ком не умеешь думать!

Он прав. И всё же хочу переложить часть вины на него! Это он, Виктор Сальваторе, заставляет меня из раза в раз совершать необдуманные поступки! Вик будит во мне чудовище! Я не такая! Не такая! Никогда такой не была!

Слёзы застят глаза, вместо слов оправдания — неразборчивое мычание. И только голос Сальваторе над ухом.

— Я до последнего верил, что в тебе есть хоть капля человечности! — выплёвывает по отдельности каждое слово, резко убирает ладонь с моих дрожащих губ и небрежно стряхивает с неё мои слёзы.

Глубокий вдох. Рукавом размазываю по лицу и без того потёкшую тушь.

— Ты сам виноват, Вик! — шепчу в ответ, всё ещё ощущая, как кожу покалывает от его прикосновений.

— В чём, куколка? Что вместо сердца в твоей груди камень?

Вик больше не трогает меня, даже не смотрит в мою сторону. Он просто стоит рядом и тяжело дышит. Внутри чёрной кляксой расползается пустота. Парень, чёрт побери, прав! Но согласиться с ним не позволяет гордость!

— Я не такая, — тихо произношу на выдохе. Сальваторе всё слышит, но слова ничто после моего поступка. В отвращении скривив нос, он с силой ударяет по бревенчатой стене, а затем уходит.

— Любое потрясение может стать последним для Мики, неужели не знаешь? — бросает прежде, чем глаза ослепляет полоска света от приоткрытой шторы.

— Что это значит, Вик? — кричу вдогонку, совершенно не понимая о чём говорит Сальваторе, но он пропускает мой вопрос мимо ушей, безразлично скрываясь из вида. Хочу побежать следом, но вспоминаю про взлохмаченные волосы и залитое слезами лицо и просто сползаю по стене вниз.

Шмыгаю носом и тыльной стороной ладони тру губы, которые упорно горят от касаний парня. Мысли непослушно разбегаются в разные стороны, а я не знаю, за что зацепиться. Безуспешно прокручиваю в голове последние слова Сальваторе, но никак не нахожу им объяснения.

Постепенно дыхание выравнивается, а слёзы высыхают. Прислушиваюсь к шуму за ширмой: кажется, людей стало ещё больше. Звонкий смех, громкие возгласы, чьи-то шаги. Там, снаружи, кипит наполненная радостью жизнь, а я, как никогда раньше, ощущаю себя лишней. Вик прав: этот праздник не для меня.

Прижимаю колени к груди и, уткнувшись в них носом, закрываю глаза: я до безумия хочу домой. Мне так надоело постоянно перешагивать через себя и не видеть просвета.

— Рита, ты здесь? — бархатистый голос Дани разносится по каморке, пока тонкий лучик света разрезает темноту.

Сильнее сжимаю колени и стараюсь не дышать: новую порцию позора просто не вынесу.

— Я знаю, что здесь, — отвечает сам себе Толедо и, наглухо прикрыв за собой штору, пробирается ближе, неаккуратно сшибая на своём пути всё, что только можно, а потом и вовсе путается в сушёных вениках душистых трав. Такой большой, сильный, красивый парень совершенно нелепо борется с невесомыми веточками и, как ни странно, проигрывает им. Забываю о конспирации и тихо хихикаю.

— Здесь лучше, чем снаружи, да? — выпутавшись из цепких листочков трав, Дани усаживается рядом и сквозь темноту вглядывается в моё лицо. — Поговорим?

— О чём? — улыбка моментально спадает с губ. Ну, конечно, Сальваторе успел наябедничать лучшему другу. — Как и все начнёшь тыкать носом в мою сволочную натуру? Или читать нотации на тему: «Как плохо думать только о себе»?

— С чего ты взяла? — елозит на месте Дани, в попытках усесться поудобнее.

— А разве нет?

— Нет.

Толедо откидывает голову назад, затылком упираясь в стену, и смотрит в пустоту.

— Тогда зачем пришёл? — ненавижу себя за грубость, но иначе не могу. Каждой клеточкой своего тела я готова к новому нападению.

— Не знаю, — пожимает плечами Дани, при этом кажется абсолютно расслабленным. — Просто потерял тебя.

— Что-то всю последнюю неделю тебя это не очень напрягало, — и вот опять! Щипаю себя за запястье, мысленно приказывая прикусить язык, а затем ловлю на себе удивлённый взгляд парня.

— О, детка, да ты скучала? — расплывается в наглой улыбке тот и придвигается ближе.

— Я? Что? Нет! Просто… — теряюсь. Дани касается меня плечом и, чувствуется, совершенно не настроен ругаться.

— Ты же знала, где меня искать, принцесса. Могла бы сама прийти.

— Вот ещё! — вспыхиваю спичкой и отчего-то боюсь посмотреть Толедо в глаза.

— Я так и подумал! — толкает игриво меня в плечо, а потом снова закидывает голову назад. — Чувствуешь?

— Что?

— Запах! — тянет Дани, прикрыв глаза. — Неужели не чувствуешь?

— Нет, — настороженно принюхиваюсь, но, кроме привычного аромата трав, больше ничего не могу различить.

— Пахнет твоей грустью, Рита!

— Даже так? И какой же у неё аромат?

— Терпкий, — рассуждает Дани, пока я с интересом рассматриваю его профиль. Он симпатичный парень. А ещё с ним всегда тепло. — У грусти специфический аромат, Рита: она пахнет затянувшимся дождём и дорогими сердцу воспоминаниями.

— О, — тяну, не найдя нужных слов в ответ.

— Грустить полезно, — внезапно ладонь Дани находит мою и нежно сжимает. — Иногда. Это печальное чувство порой чудесным образом помогает обрести спокойствие и найти ответы.

— Ты в этом деле профи, как я посмотрю! — понимаю, что должна выдернуть ладонь: мы даже не друзья, но нежное тепло Толедо заживляющим бальзамом разливается по разодранной душе.

— Думаешь, только тебе бывает погано? — удивляется Дани, а после сам отпускает мою ладонь. Дурацкий контраст холодного одиночества и дружеского тепла слишком очевиден.

— Нет. Конечно, нет!

— Знаешь, в чём твоя ошибка, Рита? — Толедо морщится и запускает пятерню себе в волосы. — Поверь, для самокопаний ты выбрала наихудшее место.

Спустя секунду Дани достаёт из лохматой шевелюры засохшую веточку мяты, что, видимо, пала жертвой недавней битвы между растениями и людьми. Бесцеремонно откинув её в сторону, Толедо добавляет:

— И время! Пока мы здесь грустим, эти проглоты там всё съедят! Пошли, — он моментально вскакивает на ноги и не спросясь тянет за собой. — Серхио лучше всех в Аргентине жарит на углях мясо. Вот увидишь, ни в одном ресторане Испании ты не пробовала ничего подобного.

— Погоди, — упираюсь, не желая выходить, но Дани нагло распахивает штору. Глаза режет от яркого света. Невольно щурюсь, но тут же отмечаю, что в помещении, кроме нас, нет никого.

— А где все? — едва поспеваю за Толедо с его семимильными шагами.

— На улице, — не оборачиваясь, отвечает.

— А как же дождь?

— Давно закончился!

— Дани, да погоди ты! — дёргаю что есть силы наглеца за руку. — Посмотри на меня? Я же на чучело похожа!

— И правда! — Толедо сосредоточенно скользит взглядом по моему зарёванному лицу с размазанной тушью и взъерошенным волосам. — А ты, однако, умело маскировалась под красотку, детка!

— Негодяй! — бью его кулаком в грудь, и мы оба заходимся в смехе.

— Вот, держи, — спустя минуту Дани протягивает мне упаковку влажных салфеток. — Хотя давай сам. Не думаю, что в рыбацкой хижине затесалось зеркало.

Со знанием дела парень вытаскивает влажную ткань и аккуратно притрагивается ей к моему лицу, пропуская все возражения стороной. И если в тёмной каморке его близость и нечаянные касания казались уместными и не более чем дружескими, то сейчас, наедине, при свете они безумно смущают.

— Ты покраснела, — улыбается Дани, продолжая уверенными, но аккуратными движениями стирать с моего лица тушь. Трепетно. Нежно. Настойчиво.

— Аллергия на дешёвые салфетки, — голос не слушается, и враньё получается неубедительным. А между тем Дани и сам выдаёт себя с головой, проводя уже почти сухой салфеткой по одному и тому же участку кожи.

В какой-то момент всё отходит на задний план: чужой дом, стычка с Сальваторе, мои слёзы. Ловлю себя на мысли, что рядом с Дани могу забыть обо всём. Он невольно окутывает заботой, и я тону в ней, как в мягкой перине. Смотрю в его глаза, самого обычного цвета, и ощущаю тёплое дыхание влажной от лосьона кожей. Почему рядом с ним мне становится так спокойно?

Не знаю, что видит Дани в моём взгляде, но расстояние между нами сокращается до безумно неприличного. Ещё немного и я смогу не только видеть Толедо, но и узнать его на вкус. Резко отворачиваюсь от парня: я к этому не готова! А затем шепчу, разрывая неловкое молчание:

— Почему ты бросил школу?

— Что происходит между тобой и Виком? — также тихо отвечает вопросом на вопрос Дани.

— Ничего, — произношу одними губами.

— Просто так, — улыбается Толедо.

— Ты врёшь, Дани!

— Ты тоже, Рита!

Дани крепко держит меня за руку и, шлёпая по сырой траве, упорно ведёт к остальным. Дождь и правда перестал, но серое небо продолжает печально нависать над нами, чтобы, того и гляди, снова разреветься. Вдалеке замечаю ребят. На деревянных, потемневших от времени скамейках, они сидят вокруг небольшого костра и увлечённо болтают.

— Ничего бойся, — шепчет Дани и крепче сжимает мою ладонь. Если бы только он знал, как я благодарная ему за поддержку.

Первым нас замечает конопатый мальчишка, лет тринадцати. Он машет рукой и тут же обращает внимание всех собравшихся к нам.

— Толедо! Куда пропал? — хохочет какой-то здоровяк в оранжевом худи, и тут же со всех сторон начинают сыпаться догадки и шутки.

— А то ты не видишь, Серхио! Дани, как всегда, забрал себе самую красивую девчонку.

— Сильвия, опять все твои старания прахом! Толедо снова выбрал не тебя.

— О, так вот зачем мы вывалились всем составом на улицу, чтобы вам не мешать?

— Давайте, к нам!

В голосах ребят нет издёвки, скорее они привычно шутят, сдабривая слова искренними улыбками и задорным смехом.

— Так, кто не успел познакомиться, это Рита! — горланит Толедо, чтобы быть услышанным среди прочих голосов. — Прошу не обижать. В противном случае дело иметь будете со мной!

Вмиг становится тихо. А все взгляды присутствующих тотчас обращаются ко мне.

— Толедо, ты опоздал, — улыбается Серхио и одним махом подвигает рядом сидящих ребят, освобождая нам место. — Сальваторе нам уже чётко дал понять, что девчонка с вами, не переживай!

— Ну и замечательно, — кивает Дани и помогает мне усесться на скамейку. Я же робко осматриваюсь.

Среди собравшихся замечаю Тео. Он сидит напротив и приветливо кивает, продолжая при этом самозабвенно спорить с соседом по лавочке. Чуть в стороне от него, навалившись на плечо Сальваторе, улыбается Мика. Сам же Вик на меня не смотрит от слова «совсем». Сжимая ладонь Микэлы, он сосредоточенно ловит взглядом шальные языки пламени и, кажется, вообще находится не здесь.

— Вы как раз вовремя! — басит Серхио, вынуждая посмотреть на него. — Девчонки уговорили сыграть в «Правда или действие».

— Дурацкая игра, — усмехается Дани, отчего-то напрягаясь всем телом.

— Есть что скрывать, Толедо? — язвительным голоском интересуется миловидная брюнетка, сидящая немного левее. Невысокая, с правильными чертами лица и недобрым взглядом. Она единственная в этой компании, ну за исключением Сальваторе, не улыбается. — Или, может, у твоей новой подружки совесть нечиста?

— Э, Сильвия, язык прикуси! — вступается Тео, на миг позабыв про спор.

— Всё нормально, — принимаю вызов, отвечая брюнетке наглым тоном. — Я люблю эту игру.

— Ну-ну, — цедит та и переводит взгляд в сторону.

— Я не люблю, — ворчит Дани мне на ухо. — Зачем всем знать, что у меня на душе?

— Так не отвечай!

— Рита, ты плохо знаешь, во что втянулась. Эти придурки либо получат ответ, либо с голым задом заставят искупаться в озере.

— О, Дани! Я хочу это увидеть, — хихикая, толкаю парня плечом, как совсем недавно делал он, сидя в каморке.

— Не при всех, — бормочет Толедо и внезапно прижимает к себе, приобняв за плечо. И если наедине я могла расценить его жест, как дружеский, то недобрый взгляд Сильвии и улюлюканье со всех сторон, говорит, что мы зашли куда дальше.

— Дани, — шепчу сбивчиво и хочу было убрать руку, но тут же замечаю Сальваторе, что наконец вырвался из плена своих мыслей и сейчас напряжённо смотрит на нас с Толедо, напоминая мне быка на корриде. Ноздри его раздуты, в глазах отражаются всполохи огня. Моё присутствие его бесит. А близость с Дани и вовсе выводит из себя. Ещё немного и Вик сровняет с землёй всё на своём пути!

— Что, детка? — Толедо ни черта не видит, но его улыбка подобна красной тряпке в руках неопытного тореадора.

— Ничего, — бормочу в ответ и лишь сильнее прижимаюсь к парню: это мой шанс отыграться!

Щёки горят огнём. В ушах шумит. Я не сразу улавливаю смысл вопросов, которые сыпятся с разных сторон, как и суть ответов, что вызывают у толпы бурную реакцию. В голове смешались имена, голоса, смех, пока игра не переходит к Сильвии, той самой, что, видимо, неравнодушна к Дани.

— Рита, правда и действие! — оглушает писклявым голоском так, что я вздрагиваю.

— Правда! — иначе эта точно заставит искупаться голышом.

— Ты же неделю назад приехала, верно?

— Да, — выдыхаю облегчённо: вопрос ни о чём.

— Это я так, уточнила! — ехидничает стерва, а затем ставит меня в тупик: — Ты уже целовалась с местными парнями?

Хочу крикнуть «нет». Тот поцелуй с Сальваторе не в счёт, да и знать о нём никому не нужно. Но потом вспоминаю про свою ложь, брошенную сгоряча Вику, что якобы целовалась с Дани, и замолкаю, ощущая, как пара молочно-голубых глаз буравит меня снисходительным взглядом. Скажи я «нет», и придурок поймёт, что обманула сначала его, а затем и всех собравшихся. А потому уверенно отвечаю:

— Да, — и только потом задумываюсь о Дани, что сидит рядом.

Жирную точку в этом вечере, как ни странно, ставит Анхель. Как и обещал, он приезжает за мной, Микой и Тео, стоит стрелке часов перевалить за десять.

Скомканное прощание. Беглый поцелуй Дани в щеку. И Мика, отчего-то не решающаяся со мной заговорить.

Пикап Анхеля размеренно качается по грунтовке. Салон по привычке заполняется проникновенным пением Джильды и почти осязаемой неловкостью.

— Как прошёл день? — не выдерживает старик. Оно и понятно, наперебой болтливые Тео и Мика сейчас подозрительно молчаливы.

— Нормально, — откликается кузина, задумчиво глядя в окно. В отличие от нас с Тео она едет спереди, и с моего места отчётливо виден её профиль.

— Ну да, — соглашается парнишка, елозя на сидении.

— Рита, а ты чего молчишь? — выдыхает Анхель и с прищуром смотрит на меня через зеркало заднего вида.

— Странный вечер, — бормочу откровенно, вспоминая события минувших часов.

— Ага, — соглашается Тео. — Столько открытий, да, девчонки?

— Скорее вопросов, — в упор смотрю на Мику. У костра она казалась мне счастливой, но сейчас её непомерная тоска переливается через край.

— Вопросы — это хорошо! — задумчиво тянет Анхель, выезжая на трассу. — Поделишься?

— А какой смысл? Я спрошу — вы не ответите, — огрызаюсь, отчего-то вспоминая странные слова Сальваторе касательно Мики и враньё, что всю неделю слушала из уст окружающих.

— А ты попробуй! — подначивает Тео, играя с огнём.

— Не хочу! — подобно Мике отворачиваюсь к окну. — Всё равно соврёте!

— А давай правду на правду, Рита! — ещё больше оживляется Тео. — Хочешь?

Перевожу взгляд обратно на парня. Тот непринуждённо улыбается. Ему явно нечего скрывать. Вот только Мика с дедом заметно напрягаются.

— А давай! — решительно соглашаюсь в желании докопаться до истины.

— Только чур я первый спрашиваю! Рита, так кто же запер тебя в школьной кладовке на прошлой неделе? — с видом заправского детектива Тео откидывается на спинку сидения и складывает на груди руки. — Помнишь, правда на правду!

— Ты всё сам слышал, Тео! — в зеркале заднего вида ловлю взволнованный взгляд деда. В салоне авто правду знают все, кроме Мики, но почему-то никто не решается открыть ей глаза.

— Это не ответ, сестрёнка! Имя! — давит Тео, будто не понимает, как больно может быть Микэле, озвучь я его.

— Ты хочешь правды, Рита? Но сама боишься её как огня! — фыркает разочарованно парень, так и не дождавшись от меня больше ни слова.

— Это был Вик, — подаёт голос Мика, продолжая монотонно смотреть в окно. Свет приборной панели мягко путается в её волосах, а стекляшки на носу бликуют в свете фар встречных авто. — Думаете, я не знала? Он сам мне всё рассказал, как только я вернулась из Росона.

Внутри неприятно свербит: почему со мной Вик ведёт себя как последний мерзавец, а рядом с Микой весь такой правильный и честный? В тёмном окне ловлю своё отражение и отчего-то вспоминаю старую притчу, которую часто пересказывал мне отец. Она была весьма длинная и нудная, но смысл её прост: в отношении к нам других людей мы видим себя. Это своего рода принцип зеркала. Глупо, конечно, но сейчас мне не нравится моё отражение.

— Так было нужно, Рита, не злись на Сальваторе, — продолжает Мика, когда затянувшаяся тишина становится некомфортной. — Поверь, в его поступке не было ничего личного. Он просто выполнял просьбу дедушки позаботиться о тебе.

— Хороша забота! — бубню под нос, а самой интересно: насколько правдивую историю Вик донёс до ушей девчонки.

— Мика, что за бред? — вспыхивает Тео.

— Это никакой не бред! — вступается за мерзавца кузина. — В тот день был финал игры, помните? Вик спрятал Риту от Санчоса, только и всего!

— Кто такой этот Санчос?

— Придурок из Эскеля. Каждый год одно и то же: увозит перед финалом подружку какого-нибудь игрока из команды‐конкурента, а потом требует слить игру, — вкратце пытается объяснить Тео. — Но, Мика, при чём здесь Рита? Она новенькая в школе и ни с кем не встречается.

— Ну да, просто слишком много разговоров было вокруг неё. Да и стоило Вику заявить, что она под его защитой, как поползли разные слухи. Хотя чему здесь удивляться? В нашем городе сто́ит сказать «А», как за тебя придумают целую историю.

— И всё равно, запирать Риту в тёмном подвале было слишком жестоко, — качает головой Тео.

— Да ладно вам! — отмахивается Мика. — Согласитесь, лучше провести день в подсобке, чем в компании отморозков Санчоса.

— Может мне ещё и спасибо сказать Сальваторе? — ворчу, глядя в темноту.

— Не помешает, — решительно заявляет Анхель.

— Дедушка, ты в своём уме? Я вроде вполне адекватный человек! Вик мог просто предупредить, а не запирать чёрт-те где! — меня так и порывает рассказать, как всё было на самом деле, что никакого героического поступка Сальваторе не совершил. Напротив, он был груб и жесток! Но взгляд Анхеля в зеркале слишком красноречив. Пусть так! Рано или поздно и они увидят гнилое нутро Вика!

— Твоя очередь, Рита, спрашивай, — переводит разговор в иное русло Мика. Сейчас её чистый образ девочки-припевочки не кажется мне таким уж безупречным. Впрочем, встречаясь с Виком, не запачкаться в его грязи сложно.

— Зачем ты ездила в Росон? — без прелюдий спрашиваю в лоб.

Автомобиль дёргается, слегка виляя на трассе, а я нарочно не смотрю на деда: его немые жесты надоели, как и извечные просьбы быть мягче к Мике. Может пора и ко мне проявить чуть больше лояльности?

— Проходила обследование, — сухо отвечает девчонка, не дожидаясь пока Анхель или Тео её опередят.

— Ты больна? — удивлённо вскидываю бровь.

— Это уже второй вопрос, Рита! — несмело подаёт голос Тео.

— На сегодня лимит разговоров исчерпан! — поддерживает его старик.

— Отлично! — мой взвинченный тон заглушает однообразные завывания Джильды. — Зачем мне обо всём рассказывать, верно? Лучше я буду строить нелепые догадки по обрывкам чужих фраз!

— Рита! — осекает Анхель. — Остынь!

— Что ты вечно суёшь свой нос, куда не просят? — сдавленно шепчет Мика, а я впервые слышу в её голосе хоть какие-то эмоции кроме щенячьей радости. Оказывается, ей тоже бывает больно.

— Ты обижаешься на меня, Мика? — не верю своим ушам. — Что я сделала не так? Ты получила то, что хотела! Сполна! Разве нет?

— Нет, Рита! — отчаянно вертит головой Микэла. — Это ты получила то, что хотела, а я хотела не так! Как же мне осточертела ваша жалость!

— Рита! — Анхель с силой бьёт по рулю и резко тормозит на обочине, стоит нам заехать в Тревелин.

— А кто тебе сказал, Мика, что в жизни всё бывает так, как хочешь ты? Сними уже розовые очки! Мир не такой радужный, каким ты старательно пытаешься его разглядеть!

— Я, кажется, предупредил тебя, Рита! — грозно басит Анхель, обернувшись в мою сторону. — Какая муха тебя укусила?

— А мне, Анхель, надоело наблюдать, как все вокруг носятся с Микой, словно с фарфоровой куклой: смотрят в рот, бегут по первому зову, исполняют её желания, а то, не дай бог, сломается!

— Рита, успокойся! Ты чего? — дёргает меня за рукав Тео, да и старик пышет паром, но мой взгляд устремлён к Микэле.

Забитым зверьком она с силой вжимается в сидение и испуганно смотрит перед собой. Вижу, как подрагивает её подбородок, как высоко вздымается грудь от каждого вдоха, но совершенно не испытываю жалости. Она неправа! Мне её не жалко! Здесь что-то совсем другое! Зависть? Ревность? Не могу понять, но это чувство пожирает меня без следа.

— Знаешь, Мика, за этой показной заботой скрывается стометровый слой лжи! — хочу открыть ей глаза, достучаться, доказать самой себе, что мне нечему завидовать и не к кому ревновать.

— Знаю, — произносит одними губами Мика, пока по её щеке одинокая слезинка проворно прокладывает маршрут вниз.

— Довольно! — рычит Анхель и суетливо выскакивает из пикапа, чтобы уже через мгновение открыть мою дверь. — Выходи, Рита! Дальше ты идёшь пешком!

— С удовольствием! Лучше одной, чем в долбанном царстве лжи и притворства! — в нос ударяет прохладный воздух, но даже ему не под силу снизить градус напряжения в салоне.

— Дед, да куда она ночью? Вы чего? Заблудится же! — пытается заступиться Тео, только всё бесполезно.

— Зато остудится немного! — хрипит он, прожигая разгневанным взглядом. — Да подумает о своём поведении! Ей явно пойдёт на пользу.

Бросаю торопливый взгляд на Мику, что по-прежнему смотрит в пустоту, а потом выпрыгиваю из тёплого салона авто в холодную ночь, подсвеченную светом одиноких домов и печальных фонарей.

Пикап Анхеля резко срывается с места.

Дрожащими ладонями цепляюсь за рукава куртки и пытаюсь себя обнять. Сквозь пелену слёз наблюдаю, как растворяются в темноте красные огоньки задних фонарей авто, а потом, что есть мочи, топаю по луже. Меня душит обида. А чувство абсолютной ненужности горьким комком застревает в горле. Промозглый ветер развевает волосы в разные стороны и нагло пробирается внутрь сквозь тёплую одежду. Качаюсь на пятках, несмело оглядываясь по сторонам, а потом медленно начинаю идти вперёд. Куда? Зачем? Не имею понятия. Но в дом Анхеля Сото возвращаться не хочу, да и при всём желании не найду к нему дорогу.

Шаркая по мокрому асфальту, смотрю под ноги, стараясь даже не задумываться о том, где я сейчас, и не прислушиваться к посторонним звукам: свист ветра, скрип черепицы на крышах, чьи-то шаги вдалеке. С каждой секундой липкий страх всё сильнее обволакивает моё тело, вынуждая и без того безудержную дрожь становиться невыносимой. Меня, как ненужного котёнка, вышвырнули на улицу только потому, что я слишком любопытная.

Поднимаю чуть выше воротник и вздрагиваю, стоит вдалеке заметить мужскую фигуру, уверенным шагом приближающуюся ко мне.

Страх парализует, а в голове глухими ударами молотка отдаётся лишь одна мысль: «Ненавижу!» Анхеля. За то, что вновь занял сторону Мики. Себя. За несдержанность и грубость. Микэлу. За дурацкую тайну и притворную душу. Вика. За то, что в очередной раз стал причиной раздора.

Всматриваюсь в даль, но слёзы застилают обзор. Дрожа, отступаю назад, но разве от судьбы убежишь?

Всхлипываю и с силой закрываю руками глаза: будь что будет! А спустя мгновение слышу знакомый голос.

— Так и знал, что испугаешься!

— Тео? — вздох облегчения вырывается из груди.

— Это я во всём виноват, Рита! — голосит на всю улицу парень, подходя ближе. — Несправедливо, что дед наказал только тебя! По уму мы все хороши! И я, и Мика… Короче, иди сюда! — подобравшись вплотную, Тео закидывает руку мне на плечо и прижимает к себе.

Благодарно льну к брату. Вмиг становится теплее, да и светлее на душе.

— Мы теперь оба в опале у старика! — смеётся, а у меня екает где-то в районе сердца.

— Тео… — хочу извиниться, но тот, небрежно откинув чёлку, перебивает.

— Нормально всё, Рита. Думаешь, я святой? Пару месяцев назад, если честно, и не такое выкидывал, пока, как и ты, пытался докопаться до истины.

— Докопался?

— Да, но тебе ничего не скажу, — Тео беспокойно смотрит на меня, а потом начинает оправдываться. — Не потому, что не хочу. Я вообще изначально был против всей этой дурацкой конспирации. Просто не имею права. Это выбор Мики.

— Мне уже неинтересно, — фыркаю, закрывая тему. Чрезмерное внимание к персоне Микэлы изрядно бесит.

— Вот и хорошо, — кивает Тео и за руку тянет за собой. — Пойдём?

— Домой? — упираюсь пятками в асфальт, как упрямая ослица. — Ни за что!

— Пошли! — не унимается парень. — Уверен, Анхель себя поедом ест за то, что сделал. Но он ещё тот упёртый баран. Никогда не признает, что поступил коряво.

Только я всё равно не двигаюсь с места.

— Ладно, — вздыхает Тео. — Не хочешь домой, не надо! Тогда позволь угостить тебя кофе. А то, чёрт, холодно!

Тео снова дёргает меня за руку, и на сей раз я не сопротивляюсь. По пустынным улицам спящего Тревелина мы бредём до местного супермаркета, что давно закрыт на ночь. Возле центрального входа замечаю потрёпанную кофемашину. Она выглядит удручающе, да и кофе из подобных автоматов я никогда не пила. Но спустя несколько минут непонятных бульканий и шипений держу в руках тонкий пластиковый стаканчик, наполовину заполненный горячим напитком. Назвать эту субстанцию кофе не поворачивается язык, но, глядя, с каким удовольствием пьёт Тео, всё же делаю глоток. Сладкий, пустой, обжигающий напиток в моих руках совершенно омерзителен на вкус, но отчего-то я продолжаю его пить, постепенно согреваясь и переставая дрожать. Сжимая в ладонях стаканчики, мы долго и бесцельно гуляем по ночному городу, наперебой болтая ни о чём. Тео удаётся не только отвлечь меня от неприятных воспоминаний, но и постепенно уговорить вернуться домой.

На дворе второй час ночи. Свет в окнах давно погас. В голове проносится тенью неприятная мысль, что никто нас не потерял, никто не волновался, не искал. Парень отворяет дверь и пропускает меня вперёд. Вокруг темно. Тихо. В узком коридоре снимаем обувь и, запутавшись в ботинках, начинаем смеяться. Глупо. Беспричинно. А затем на цыпочках крадёмся через гостиную, сшибая на своём пути всё, что только можно.

— Явились, обормоты? А свет включить лень? — сквозь темноту оглушает голос Анхеля, а мы, как в детской игре, не дыша, замираем на месте. — Тео, я тебе что велел? Правильно! Взять эту сумасбродную девицу и сразу домой!

— Так я… я, — парень, застигнутый врасплох дедом и очередным, пусть и во благо, враньём, смущенно заикается, а я вновь начинаю хихикать: злиться на Тео у меня не выходит.

Шорох. Тяжёлое шарканье ног по скрипучим половицам. А после — яркий свет, что с непривычки больно режет глаза, и уставшее, заметно посеревшее и осунувшееся лицо Анхеля напротив. Старик осматривает нас с ног до головы и, убедившись, что с нами всё более чем нормально, выдыхает:

— Ладно, спать дуйте, все разборки — завтра.

Воскресное утро встречает яркими лучами солнца, что сквозь занавеску игриво бегают по комнате, вынуждая щуриться, а ещё манящим ароматом свежеиспечённых блинчиков. Вот только вчерашний конфликт напрочь отбил аппетит, впрочем, как и желание снова видеть насквозь пропитанные притворством улыбки. А потому достаю школьные конспекты, усаживаюсь по-турецки на кровать и полностью отдаюсь учёбе. Правда, моему одиночеству практически сразу приходит конец.

Лёгкий стук в дверь, и на пороге появляется Мика. Немного смущённая. Немного взволнованная. А ещё совершенно непохожая на саму себя прежнюю: сегодня на её лице нет улыбки, да и глаза блестят далеко не из-за толстых линз.

— Поговорим? — предлагает несмело и, тревожно теребя пальцы, мнётся у двери.

— О чём? — смотрю на неё в упор, наблюдая, как привычный румянец расползается по бледным щекам.

— Я вчера была неправа, — тараторит со скоростью света, будто всю ночь заучивала фразу наизусть. — Просто растерялась.

— Отлично! — разочарованно соглашаюсь. — Что-то ещё?

Мика в нерешительности топчется у входа и молчит. Что ж, если она думает, я начну извиняться в ответ, то зря тратит время. Беру в руки тетрадь и начинаю сосредоточенно бегать взглядом по собственным закорючкам, увы, не понимая и сотой доли написанного.

— Мне трудно тебе всё объяснить, — бормочет виновато Мика.

— И не надо! — не отрываясь от записей, говорю как можно более безразличным тоном. — Не стоит напрягаться и ничего мне объяснять. Ты права: я совершенно чужой для вас человек. Сегодня — здесь, а завтра вернусь домой.

— Ты с нами до первого снега, я знаю, — голос сестры слышится немного ближе.

— Что? Какого снега? — на мгновение поднимаю глаза на девчонку.

— Дедушка сказал, что ты будешь жить у нас до начала июля, — она осторожно садится на самый краешек кровати, на смешном расстоянии от меня. Пальцы рук переплетены в замок и зажаты между тонкими коленками, а воспалённый от слёз взгляд бегло скользит по разбросанным тетрадям. — В это время здесь, в Тревелине, обычно выпадает первый снег.

— Надеюсь, я его уже не увижу! — горько ухмыляюсь: впереди ещё целый год в бегах, а я всё глупо надеюсь, что отец разрешит свои проблемы и заберёт меня домой намного раньше обещанного. И пока я предаюсь мечтам, Микэла звучно втягивает носом воздух и понуро опускает голову.

— Что я опять сказала не так, Мика? — взрываюсь на пустом месте. — Я не хочу видеть снег! И только!

— Я хочу, — бормочет еле слышно каким-то неживым голосом. — Очень хочу.

— Так в чём проблема? — мотаю головой: мне никогда не понять эту девчонку, которая вечно витает в облаках. — Эта зима закончилась — придёт следующая! Тогда и увидишь. Нашла из-за чего слёзы лить.

Возвращаюсь к конспектам, всем своим видом давая понять, что выдуманная ей проблема не стоит моего внимания.

— Вик тоже обещает, что увижу, — сквозь слёзы бормочет Мика, ещё больше раздражая меня.

— Отлично! — ехидно ухмыляясь, шиплю в ответ. — Раз сам Сальваторе пообещал будущей зимой снег, значит, так и будет!

— Я глупая, знаю, но я так хочу ему верить! — всхлипывает та. — Понимаешь, Рита?

— Нет, Мика, не понимаю! — огрызаюсь в ответ, повышая голос.

— Если доверять прогнозам врачей, то полностью ослепну я к декабрю. В лучшем случае застану Рождество. Только Вик верит, что я продержусь до первого снега. Он один, Рита. Больше никто.

— Итак, давайте повторим, после каких глаголов всегда используется герундий. Рита! — учитель английского с надеждой смотрит на меня, ожидая, что я, как обычно, бегло и правильно, отвечу на любой его вопрос. Забавно, я учусь в школе Тревелина всего ничего, но сеньор Фагундо, наш преподаватель, искренне считает, что моё блестящее знание языка — его заслуга. Увы, не сегодня.

— Сеньорита Морено, вы с нами? — разочарованно доносится чуть позже. Киваю, но упрямо продолжаю смотреть в окно.

Воспоминания, тяжёлые и несносные, упорно лезут в голову. Недавнее воскресное утро оставило слишком глубокий след. Тогда, в ласковом тепле рассветного солнца, в его игривых и непослушных лучах, моё сердце впервые в жизни разрывалось от боли за другого человека. Помню, как в один миг нелепое раздражение, глупые капризы, дурацкие претензии потеряли смысл и отошли далеко-далеко. Смотреть на мир с осознанием, что всё может погаснуть в любой момент, по-настоящему страшно. Ещё страшнее понимать, что ты ничего не в силах изменить. И если мир Мики грозился исчезнуть, то мой в то утро — перевернулся на 180 градусов.

— Рита, у тебя всё нормально? — шепчет Бьянка, слегка подталкивая локтем. — Ты сегодня сама не своя!

— Всё хорошо, — на мгновение отрываюсь от созерцания гор за окном.

— Я слышала, что Сильвия на тебя зуб точит, — не унимается Бьянка. — Что между вами произошло?

— Сильвия? — переспрашиваю, не сразу понимая о ком говорит подруга.

— Ну да! Это же надо было тебе умудриться нажить себе столько врагов всего за пару недель, — девчонка обеспокоенно качает головой, а я вновь устремляю взгляд к окну: школьные разборки меркнут в пучине моих тяжёлых мыслей о Мике.

Там, за окном, раскинулись Анды. Великие, могучие, уходящие заснеженными вершинами к самому небу. Я вижу их каждый день по дороге в школу и обратно, из окна своей комнаты и с навесного моста через реку. Я так привыкла к ним, что не замечаю, насколько они поразительны в своём неповторимом великолепии. На мгновение закрываю глаза.

Гор больше нет.

Есть темнота.

И ничего кроме.

В носу начинает щипать от непрошенных слёз: там, где для меня темнота лишь миг, для Микэлы — страшное будущее.

Пытаюсь сосредоточиться на уроке, но перед глазами вновь всплывают воспоминания, как, наплевав на конспекты, я бросилась на шею сестре. Как ревела на её плече, будто сама должна была вот-вот ослепнуть. Неистово мотая головой, пыталась подарить надежду, рассказывая, насколько далеко сегодня зашла медицина, а с деньгами отца и вовсе нет ничего невозможного, но по глазам Мики видела — напрасно. Вердикт вынесен! Остаётся лишь смиренно ждать.

Именно тогда на смену слезам пришла ярость! Безумная, слепая. Я упрекала сестру за молчание, а себя ненавидела за каждое брошенное сгоряча слово. Проклинала судьбу. Взывала к справедливости. Просила прощения. А Мика кивала, умоляя только об одном: никогда не жалеть её.

«Я столько лет мечтала с тобой встретиться», — сквозь слёзы объясняла она своё молчание: «Мне так хотелось, чтобы между нами было всё по-настоящему, как у всех, как если бы я была нормальной! Чтобы ты видела во мне обычную девчонку, а не смотрела на меня так, как это делают все вокруг! Я ещё не ослепла, а они уже жалеют меня, понимаешь?»

И я понимала её, наверно, как никто другой. Мне ли было не знать, как тяжело быть изгоем, как непросто отличаться от остальных. Пусть по другой причине, но в меня тоже постоянно тыкают пальцем, не пытаясь понять, что спрятано внутри.

Помню, как слушала Мику, не выпуская из крепких объятий, и плакала. Много. До распухшего носа и саднящего кома в горле. Как боролась с собой, прогоняя из собственных мыслей ненавистную жалость, и просила Всевышнего о чуде. Как Мика говорила, говорила, говорила и, казалось, на миг ей и самой становилось чуть легче. А я кивала. Обнимала её. И снова плакала. Плакала. Плакала. А потом отчаянно обещала, что она обязательно увидит снег…

— Ты сама подумай, Рита, — голос Бьянки вновь просачивается сквозь мои воспоминания. — У тебя талант наживать врагов! Сначала Вик, теперь Сильвия. Она же неуправляемая! У неё мозги набекрень! Да и у Сальваторе тоже! Вон, посмотри, сверлит тебя своим звериным взглядом! Наверняка задумывает очередную гадость!

Молча оборачиваюсь, но тут же тону в молочно-голубых глазах Вика. После недельного отсутствия он вернулся к занятиям, вот только, как и я, совершенно не слушает учителя.

— Всё нормально, Бьянка! — отвечаю девчонке, не сводя глаз с Сальваторе.

Говорят, что общее горе сближает… Не знаю. Нас с Виком в один миг сблизила общая цель. В тот самый момент, когда слёз уже не хватало, а дурацкая жалость пыталась просочиться сквозь каждое слово, незаметно для самой себя я перешла на сторону Сальваторе. Из лютого врага он превратился в союзника, с которым у меня была единая цель — не дать миру Мики погаснуть как можно дольше. И когда тем же вечером он заглянул к нам на ужин, я впервые ему улыбнулась. Искренне. По-доброму. А Вик сумел промолчать в ответ. Нет! Мы не стали друзьями и вряд ли когда-нибудь сможем, но на время заключили негласное перемирие. Мы оба были нужны Мике, и оба это понимали.

Печальное откровение позволило на многое взглянуть иначе. Мне стали понятны и желание Тео выучиться на врача, и извечные слёзы в глазах Марты, и Анхель, что всегда и во всём вставал на сторону Микэлы, её отъезд и потяжелевшие линзы. И даже ненависть Сальваторе мне перестала казаться такой уж беспочвенной: он с самого начала видел во мне угрозу для спокойствия Мики, а своим поведением я только подтверждала его опасения.

— Ты сегодня на игру придёшь? — щебечет Бьянка, пока я закидываю в рюкзак вещи. Очередной урок пролетел незаметно, совершенно не прибавив знаний в мою голову.

— Рита! — вздыхает подруга. — Только не говори, что забыла!

— Забыть можно только о том, о чём знаешь. Ни о какой игре я не…

— Нет, ну ты точно в облаках витаешь! Я же тебе второй день только о ней и говорю! Товарищеский матч с командой из Текки.

— Опять гандбол? — невольно морщусь, вспоминая прошедший матч.

— При чём здесь гандбол? — непонимающе смотрит на меня Бьянка, а затем просто уходит, отмахнувшись от моей невнимательности.

— Прости, — шепчу ей вслед, не зная, как объяснить своё поведение.

Уже который день я не могу заставить себя нормально учиться и соображать. Как бы смешно это ни звучало, но всё, абсолютно всё валится из рук или забывается. Теперь, когда я знаю, что Мика когда-то училась в моём классе и могла бы до сих пор делить со мной одну парту, становится невыносимо тоскливо, а ещё очень страшно: мы не знаем, что ждёт каждого из нас завтра, но тем ценнее должно быть любое настоящее мгновение.

Решаю догнать Бьянку: понимаю, что поступила невежливо. Но успеваю сделать лишь шаг в нужном направлении, как меня тут же тормозит Сальваторе.

— Морено! — окликает Вик и подходит ближе. Вздрагиваю по привычке от его голоса и начинаю нервно теребить лямку рюкзака. — Разговор есть.

— Слушаю, — мне непривычно общаться с ним при всех, но ещё более — делать это вежливо. Да и по выражению лица Сальваторе вижу, что ему тоже.

— Я рад, что Мика всё тебе рассказала.

Вик стоит слишком близко для обычной беседы, а потому делаю шаг назад. Небольшой. Но так мне становится легче воспринимать речь парня. Да и ни к чему нам новая порция сплетен. Вот только Сальваторе будет не Сальваторе, если не сделает по-своему. А потому он запросто вновь подходит ближе, а затем продолжает едва слышно:

— Надеюсь, теперь от тебя будет гораздо меньше проблем, Барби!

В его голосе слышу все те же грубые и неприветливые нотки, что и в тёмной каморке у озера. Неужели я ошиблась, и наше хрупкое перемирие лишь иллюзия?

— Что опять на тебя нашло? — шиплю в ответ, но больше не отступаю: пусть даже не думает, что боюсь! — Что-то случилось?

— Ты! Ты, Рита, случилась! — пренебрежительно бросает Сальваторе. — Можешь обманывать Мику, но я тебя вижу насквозь! И если она верит тебе, в твои жалкие слёзы, то меня ты не проведёшь!

— Господи, да о чём ты говоришь, Вик? — недоумённо вскидываю руки и всё же отступаю, спиной упираясь в холодный металл школьного шкафчика. — Мне казалось, мы поняли друг друга. Может, хотя бы ради Мики притворимся, что можем общаться по-человечески?

— А ты умеешь, куколка?

— Хватит, Вик! Не называй меня так! Сам же говорил, что от наших ссор страдает Мика?

— Конечно, куколка, — назло тянет Сальваторе. — Для всех мы отныне лучшие друзья. Только не стоит заблуждаться на мой счёт, Рита! Я тебе не верю!

— Это твои проблемы, Вик! — бросаю разочарованно и мечтаю скорее закончить бестолковый разговор.

— Они станут твоими, если не научишься держать язык за зубами! — выдыхает Сальваторе.

— Ты о чём?

— Подумай, девочка!

— Бред!

— Бред — распоряжаться чужими тайнами, как своими!

— Ты что, решил, будто я говорила о Мике с Бьянкой?

— Просто запомни, — Вик наклоняется ближе и тихо шепчет: — Я за тобой слежу!

Сам не понимаю, что заводит меня больше всего: её потерянный взгляд, которому я не верю, или это наигранное перемирие, в котором мы не уверены оба. И если бы не обещание, данное Мике — попытаться подружиться с Ритой — никогда и ни за что даже слушать эту выскочку не стал. И всё же на английском не могу отвести от девчонки взгляда. Впервые она не задирает нос и даже не следит за уроком. Смотрит в окно. Витает где-то в облаках. Задумчивая, грустная и до безумия красивая. Светлые волосы гладким шёлком струятся по её плечам, а тонкий профиль нежно подсвечивается робкими лучами солнца. Сейчас, как никогда, она похожа на куклу, правда, сегодня довольно-таки живую. Новость о Мике совершенно точно отозвалась болью в её душе. А значит, она у Морено всё-таки есть.

Не знаю, зачем ловлю Риту после урока в коридоре: давал же себе зарок не трогать девчонку. Но потом решаю, просто сообщить, что согласен на мир. Ради Мики. Пусть Морено знает, что к её персоне перемирие не имеет никакого отношения. Но стоит столкнуться с холодным взглядом Риты, осколками битого стекла царапающим до боли, услышать её голос, мурашками пробирающий до костей, и вдохнуть лёгкий, как весенний ветерок, аромат, вобравший в себя самые тонкие и изысканные цветочные нотки, как внутри всё взрывается, а меня снова несёт не туда. Чёрт! Мы с Морено полярно противоположны! Не знаю, не представляю, как сдержать обещание, как не свернуть этой куколке её изящную шею.

На эмоциях вылетаю во двор школы. Оглядываюсь, в попытках отыскать Толедо, по привычке развалившегося на своём «японце». Бешеная скорость и ощущение свободы — это всё, что мне сейчас нужно. Но друга нигде нет. Забыл. Опоздал. Передумал. Неважно. После разговора с Морено это становится последней каплей в чаше моего безумия. А потому решительно мчу в мастерскую, чтобы надрать Дани задницу, а не застав парня на месте, — к нему домой.

Дверь приоткрыта, возле ворот небрежно брошен байк. Отчего-то на сердце становится тревожно. Это всё так не похоже на Дани.

— Толедо, я знаю, что ты здесь? И лучше тебе придумать веское оправдание своей забывчивости! — захожу в дом и, громко заявив о своём визите, иду прямиком кухню, откуда слышится едва различимый шорох. Мне не терпится вывалить на придурка всё, что накипело, но увиденное повергает в шок. Огромными ручищами Толедо прижимает к себе Риту и трепетно касается её губ своими. А та не сопротивляется, не вырывается, не плюётся долбанным ядом. Нет! Она медленно тает в его руках, наслаждаясь моментом.

— Дани, какого дьявола она тут делает? — не веря своим глазам, мотаю головой! Чёртова Морено! Как она здесь оказалась? Когда успела? Почему вновь и вновь вмешивается в привычный ход моей жизни, передёргивая все планы и перетягивая на себя внимание всех друзей?

— Вик, какого лешего! — шипит Толедо. — Тебя стучаться не учили?

Дани нехотя отрывается от губ Риты и смотрит на меня с укором, не выпуская девчонки из своих жадных лап. Морено смущённо отворачивается, но краем глаза замечаю дерзкую улыбку на её лице. Ну, конечно, лживая дрянь довольна своим представлением.

— Ты должен был ждать меня у школы! — рычу в ответ. — Но, смотрю, нашёл себе занятие поважнее?

— Я, наверно, пойду, — невинным голоском щебечет Рита.

Ухмыляюсь и как у себя дома иду к крану, чтобы налить воды: от увиденного пересохло в горле.

— Погоди, — размякнув, шепчет Толедо, удерживая девчонку в кольце своих рук, а затем небрежно кидает в мою сторону: — Извини, Вик, планы поменялись.

— Вижу, — залпом выпиваю стакан воды и с презрением смотрю на смущённое лицо блондинки. — Не ожидал от тебя, брат, что своему слову предпочтёшь очередную юбку.

— Заткнись! — басит Дани, а я продолжаю сверлить взглядом лживые глаза Морено, только сейчас замечая, что те все красные от слёз.

— Что, куколка, прибежала жаловаться?

Рита шмыгает носом и поджимает губки. Какая же стерва!

— Вик! — предостерегает Толедо. — Тебе лучше уйти!

— Отлично! — вскидываю руки. — Это твой выбор, брат? Она?

— Не ссорьтесь, — невинной овечкой пищит Рита и всё же вырывается из объятий Дани.

— Сейчас да! — голос Толедо полон решимости. — Эскель отменяется!

— Наша дружба, похоже, тоже, да, Толедо?

— Не неси чушь!

— Чушь, это променять друга на смазливую мордашку!

— Рите была нужна помощь! Только и всего!

— Девичьи губки заскучали в одиночестве?

Понимаю, что перегибаю палку: меня совершенно не касается, с кем Толедо зажимается по углам, да и в Эскель мы собирались просто развеяться. Но остановиться не могу. Злость внутри кипит, бурлит и жаждет вылиться наружу. На душе погано от самого себя, от своей больной реакции на Риту. Впрочем, кулак Толедо, смачно столкнувшийся с моим носом, достаточно быстро отрезвляет.

— Не надо, Дани! — визжит Морено, дёргая парня в попытках усмирить его пыл, а потом бросает в мою сторону: — Сальваторе, ты совсем больной? Сначала изуродовал меня, а теперь ещё и оскорбляешь?

— Я что сделал?

— Погоди, так это его рук дело?

И снова удар! Её визг. Пронзительное «не надо». В моих глазах искры, во рту — металлический привкус. Толедо не скупится на очередной удар, а я не собираюсь на него отвечать: драться из-за залётной куклы с лучшим другом считаю глупым.

— Хватит! — умоляет Морено. В её глазах ужас и слёзы. Тонкие ручки неистово отталкивают от меня Толедо, а голос испуганно дрожит. — Дани, может это и не Вик. Пожалуйста, остановись! Подумай о Мике! Прошу!

Девчонка и сама не догадывается, что своими словами задевает парня за живое. «Мика». Ради нее Толедо готов в сотый раз простить мою грубость. Он отпускает меня и, разминая кулаки, отходит в сторону. В его глазах очередная порция боли и отчаяния. И если Рита думает, что смогла усмирить в Толедо зверя, то я отчётливо вижу: ничего не изменилось. Мой друг по-прежнему любит только её — Мику.

Рукавом толстовки размазываю кровь, что струится из носа. Дани, тяжело дыша, мечется из угла в угол, пытаясь остыть.

— На, приложи, — Морено протягивает завёрнутый в полотенце пакет со льдом, а я замечаю ещё один, россыпью мелких растаявших лужиц раскиданный на полу. Зачем им был нужен лёд?

— Обойдусь, — шиплю в ответ, не сводя глаз с Толедо. Мы никогда раньше не ссорились из-за девчонок, так какого дьявола начали это делать?

— У тебя характер упрямого ишака, Сальваторе, — Рита подходит ближе, и сама прикладывает лёд к воспалённой коже. Неловко вздрагиваю, стоит кончикам её пальцев нечаянно скользнуть по моей щеке. — Мика расстроится, если увидит твой разбитый нос.

— Не трогай меня, Морено! — выхватываю лёд, отмахиваясь от помощи девчонки. — Я сам!

— Как хочешь, — ведёт плечиками, а затем идёт к Толедо. — Предлагаю заключить перемирие. Что скажете?

Она носом утыкается в плечо Дани, положив ладони ему на грудь: такой доверительный жест, словно они вместе не первый год. Толедо кивает и подбородком зарывается в волосы Риты, которые неестественным образом взлохмачены на затылке.

— Прости, детка, — шепчет Дани и переводит тяжёлый взгляд на меня. — Сальваторе иначе порой не понимает. Мир?

— Мир! — соглашаюсь, наблюдая исподлобья за этими двумя.

Мне хочется верить, что Дани прозреет и отправит Риту домой, но вместо этого он ведёт её в гостиную и, усадив девчонку на диван, просит откинуть назад голову, бережно поднимая её длинные волосы. Толедо что-то упоённо шепчет, аккуратно разглаживая белокурые локоны по спинке дивана, а та доверчиво кивает, прикрывая глаза.

— Я вас не смущаю? — ору с кухни, не понимая, что происходит. — Вообще-то, я всё ещё здесь!

— Сальваторе, уймись! — бросает Толедо и, чмокнув Риту в лоб, бежит на второй этаж. — С полки возле плиты возьми оливковое масло, а я за полотенцем и расчёской.

— Э, нет, ребята! Я в ваши игры не играю! Пас! — бормочу себе под нос, лишь сильнее прижимая к нему ледышки.

— Вот и замечательно! Без тебя гораздо лучше! — колко подмечает Рита, слишком быстро позабыв о перемирии.

— Ладно, зачем вам масло?

Назло нахожу стеклянную бутылку с винтовой крышкой, подбираюсь ближе к Рите и трясу маслом в воздухе, тем самым лишний раз раззадоривая девчонку.

— Исправлять твои косяки, Вик! — сморщив носик, бросает та, ладонями что-то нащупывая в волосах.

— Мои косяки маслом не сотрёшь, — смеюсь в ответ, но за улыбкой прячу горькую правду: мои ошибки невозможно искупить ничем.

— Рада, что ты это понимаешь, — язвит Рита, наивно полагая, что всё обо мне знает. — Значит, не всё потеряно, Сальваторе! Еще есть шанс стать человеком!

— Какая же ты заноза, Морено! — борюсь с желанием вылить содержимое бутылки на смазливую мордашку.

— Э, у нас вроде мир! Не забыли? — горланит Дани и по-хозяйски начинает подсовывать полотенце под голову Риты.

— Мне кто-нибудь объяснит, что происходит?

— У Риты в волосах жвачка, Вик! Вот, смотри! — Толедо аккуратно отделяет прядь шелковистых волос, за которой замечаю комок прилипшей жевательной резинки.

— Вот чёрт!

— Так это не ты? — Рита с недоверием смотрит на меня, выискивая признаки лжи, пока Дани обильно пропитывает маслом спутанный клок.

— Ты за кого меня принимаешь, Морено?

— Сказать? — позабыв про жвачку, девчонка приподнимается на локтях и обжигает пылающим ненавистью взглядом. — Дани, закрой уши, а то разочаруешься в друге.

— Рита! Не дёргайся! — восклицает Толедо, взмахивая замасляными ладонями. И стоит Морено занять исходную позицию, возвращается к делу. — Смотрите, кажется, помогает!

Размякшая от масла жевательная резинка становится податливой и не такой липкой, а потому медленно, миллиметр за миллиметром начинает удаляться с волос. Утомительная процедура кажется нескончаемой, но, похоже, бесит только меня. Толедо увлечённо борется за спасение каждого волоска, периодически подбадривая пострадавшую. Сама же Рита, прикрыв глаза, продолжает сидеть, закинув назад голову, и мило улыбаться своему герою. И вроде ничего особенного не происходит, но в какой-то момент я зависаю, скользя взглядом по её тонкой шее и выпирающим ключицам. В этой спокойной расслабленной позе Морено кажется такой естественной, милой, домашней, что отчасти начинаю завидовать Толедо, который то и дело ненароком касается девчонки.

— Потерпи немного, — нашептывает Дани, кончиком носа щекоча её щеку. Губки Морено растягиваются в довольной улыбке. Такие мягкие, трепещущие, соблазнительно пухлые и до безумия дерзкие. Ловлю себя на мысли, что всё ещё помню их вкус. И сейчас ненавижу себя за эти воспоминания. Кого же я тогда наказал?

— Дани, ты чудо! — верещит она довольно, стоит Толедо полностью освободить её волосы от жевательной резинки. Рита непросто светится от счастья, она прыгает от него, как маленькая девочка в ожидании подарков в канун Рождества. В её глазах искрится радость и нескончаемая благодарность. А я как дурак не могу отвести взгляда: такой настоящей Риту Морено я вижу впервые.

— Боже, Дани, это невероятно! — Рита крепко прижимается к плечу Толедо, жадно осматриваясь по сторонам.

Ноябрь. Время цветения тюльпанов. Здесь и сейчас окрестности Тревелина похожи на иллюстрации к волшебным сказкам. Тысячи цветов манят туристов со всего света своими красками и неописуемым ароматом. И даже мы, жители предгорья Анд, каждый год ждём этого чуда, чтобы лишний раз убедиться: мир прекрасен!

— Нравится? Вот видишь, а ты мне не верила! — Дани касается губами макушки девчонки. Как обычно, нежно и трепетно. Рита прикрывает глаза и подставляет носик ветру, полной грудью вдыхая сладковатый аромат цветов. А потом смеётся. Звонко. Маняще.

Их пара кажется идеальной. Сумасбродная Морено и отважный Толедо. Рядом с Дани Рита из колючего кактуса и сама расцветает подобно тюльпану, полностью перевернув моё представление о ней. И пусть мы так и не стали друзьями, и зачастую обмениваемся едкими фразами, моя ненависть к Морено испарилась с первыми лучами весеннего солнца.

А может быть, мы просто притёрлись друг к другу. Стоило два месяца назад Толедо объявить Риту своей девушкой, как наше общение стало неизбежным и весьма частым. И хотя несносный характер Морено до сих пор даёт о себе знать, я всё чаще замечаю и другую Риту. Ту, которая вскружила голову моему лучшему другу и невольно стала причиной ежедневных улыбок Мики. За это я ей благодарен!

И всё же порой ловлю себя на мысли, что завидую… Гнусное чувство! Но ничего не могу с собой поделать, стоит в очередной раз увидеть, как Рита улыбается Толедо, как ласково его обнимает или не стесняясь дарит свои поцелуи. Такая свободная, открытая, эмоциональная! Нежная, чуткая, весёлая! Дани научил её любить мир вокруг себя, а она в ответ поддерживает все его безумные идеи, бесстрашно рассекая с ним в обнимку вокруг Тревелина на мотоцикле или отправляясь в долгие пешие прогулки.

Хотя мне грех жаловаться! Дани и Рита постоянно зовут нас с собой, и это общение Микэле однозначно идёт на пользу. Рядом с сестрой она позволяет себе отвлечься и на время забыть о неизбежном. На пару они пытаются впитать в себя окружающую их красоту и запомнить дорогие сердцу улыбки. У них обеих один срок на счастье…

— Восхитительно! В этом году тюльпаны уродились на славу! — Мика переплетает наши пальцы, намекая, что я слишком глубоко ушёл в себя. Смотрю на неё с улыбкой и свободной рукой убираю её непослушные кудряшки за ухо. Микэла старательно вглядывается в даль сквозь толстенные линзы и невольно щурится. Как бы мы ни оберегали её, каких бы врачей ни искали, зрение падает с небывалой скоростью. Уверен, даже сейчас Мика видит цветные пятна вместо тюльпанов, хоть ни за что и не признаётся в этом. И всё же улыбаюсь. Знаю: прямо сейчас она счастлива.

— Мика, — Рита подбегает ближе и воодушевлённо тянет сестру за собой. — Пойдём, пойдём! Ты просто обязана вдохнуть этот аромат! Это что-то нереальное!

— Ладно, — соглашается Мика, перехватывая ладонь сестры.

— Сальваторе! — визжит Рита. — Забери пса!

От души заливаюсь смехом, наблюдая, как Марс змейкой пытается протиснуться между девчонок, холодным носом щекоча их ладони.

— Марс, ко мне! — зову четвероногого друга, но больше для вида. Рядом с Ритой мой пёс превращается в игривого бездельника, совершенно не воспринимающего команды. Вот и сейчас, вместо того, чтобы послушно вернуться ко мне, он с щенячьим визгом несётся следом за Морено и глупо виляет хвостом. Та отмахивается от него нарочито пугливо, скорее по привычке, хотя вижу: она давно прониклась любовью к его лохматой морде.

Закидываю руки за голову и с улыбкой наблюдаю, как девчонки убегают все дальше и дальше. Мика смеётся. Рита, проклиная меня, теребит Марса за ухом. На лицах сестёр счастливые улыбки. Вижу, что они от души наслаждаются тёплым солнцем и невообразимым ароматом цветов. Такие разные, непохожие, но до безумия красивые в своей непосредственности, они настолько увлечены цветами, что не замечают, как мы с Толедо поедаем их глазами.

— Я дальше не побегу. Подожду тебя здесь! — доносится тонкий голосок Мики. Расставив руки в стороны, она поднимает лицо к небу, ловит весенние лучи и, уверен, пытается запомнить эти секунды навсегда. Морено качает головой, но подгоняемая Марсом бежит дальше. Её переполняют эмоции, а я как дурак не могу отвести глаз.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Перевожу взгляд на Дани. Он стоит чуть впереди и надеется остановить мгновение, захватывая каждый миг в объектив своего фотоаппарата. Снова смеюсь. Иногда хочется выкинуть камеру Дани, чтобы парень слегка угомонился: ни одна фотография не заменит воспоминаний, ни одна — не остановит время, с бешеной скоростью утекающее сквозь пальцы. Подхожу к Толедо со спины и уже протягиваю руку, чтобы похлопать того по плечу, как на небольшом экране его «Кэнона» замечаю Мику.

Щёлк.

И вот на меня смотрят её уставшие, но счастливые глаза.

Щёлк.

Её улыбка и развевающиеся на ветру кудряшки.

Щёлк.

И снова Мика. Вот она кружится, а тут смотрит печально вдаль.

Щёлк.

И в моей голове всё резко встаёт по своим местам.

— Ты обыграл меня, Толедо, верно? И меня, и Риту, и Мику… — всё же опускаю руку на плечо друга.

— Ты о чём? — недоумевает тот или просто делает вид, но камеру опускает.

— Морено знает, зачем ты с ней? — ухмыляюсь. По сути, какое мне дело? Но что-то внутри неприятно скрежещет.

— Тебя не касается, Сальваторе! — отмахивается Дани и делает шаг вперёд, давая понять, что тема закрыта.

— Это подло, брат! Рита тебе верит! — бросаю в спину.

— Давно тебя стали заботить её чувства, Вик? — Толедо оборачивается, устремляя на меня взгляд, полный отчаяния. Почему я раньше его не замечал?

— На чувства Риты мне наплевать, — говорю уверенно, но стоит словам вылететь на свободу, как всё внутри снова сжимается. — Ты чёртов эгоист, Толедо! Она тебе верит! Мика верит! Я…

— А что мне оставалось? — срывается Дани, обнажая душу. — Скажи что? Как ещё я мог приблизиться к Мике?

— Это безумие, брат! — не веря, мотаю головой.

— Я просто хочу быть рядом, понимаешь? — Толедо смотрит на Мику, которая вдалеке всё так же радуется солнцу и цветам. — Хочу, чтобы она успела меня увидеть, запомнить, а может и наконец понять, что я лучше тебя! Во всём!

— Не такой же ценой!

Рита словно чувствует, что мы говорим про неё, и посылает Дани воздушный поцелуй.

— У нас у всех слишком мало времени, чтобы думать о цене! — Толедо расплывается, теперь точно знаю, в притворной улыбке и отвечает девчонке. — Да и Рита всё равно скоро уедет, Вик! Думаешь, она ждёт от меня большой любви? Нет! Да и не умеет она любить никого, кроме себя.

— И всё же, она тебе не врёт! — замечаю, с какой нежностью смотрит на Толедо Рита, и впервые испытываю к ней жалость.

— А какие у меня ещё оставались варианты? — оправдывается друг. — Я устал быть третьим лишним! Мне надоело сетовать на долбанную несправедливость!

— А теперь, Дани? Теперь где справедливость?

— Ты не любишь Мику, я — Риту. Всё по-честному! Ты изображаешь пай-мальчика перед Микой, а я…

— Не сравнивай! — рычу в ответ. — Ты прекрасно знаешь, почему я с Микой! От моей фальши страдаю только я! Ты же играешь с Морено, обманываешь её исключительно ради самого себя!

— А в чём обман, Вик? — Дани вскидывает руки, словно и правда не понимает. — Ей со мной что, плохо? Может, я её обижаю? Или клянусь в неземной любви? По сути, наши отношения выгодны нам обоим: Рита коротает серые будни в моей компании, я — имею возможность намного чаще бывать с Микэлой. Никто не в обиде!

— Это низко, Толедо! — мой взгляд намертво прикован к Рите. Она по-прежнему беспечно бегает с Марсом по полю и даже не догадывается, кого называет своим парнем.

— Прекрати, Вик! Низко говорить «люблю» Мике и пожирать глазами Риту! Вот что низко! Ты пытаешься учить меня жизни, только сам по уши увяз во лжи!

— Что ты несёшь, брат? — трясу головой, отгоняя прочь его слова. Я не смотрел на Морено. Точнее, смотрел, конечно. Но не в этом плане!

— Вик, сколько у нас осталось времени? — Дани хватает меня за плечи, вынуждая вслушиваться в каждое его слово. — Месяц? Два? Я должен быть рядом, чтобы потом сквозь темноту Мика однажды пришла ко мне! Понимаешь? Мне большего не надо!

— Я же поклялся тебе, что не брошу её, даже когда всё произойдёт!

— Она сама тебя бросит, Вик! Сама! Когда поймёт, что ты её не любишь, или… — Толедо хватается за голову и не решается закончить то, что хотел сказать.

— Тео, я открою! — кричу парнишке, а сама шустро спускаюсь по лестнице.

Раннее утро, но в доме давно все ногах: Анхель угрюмо сидит на кухне, распивая из огромной кружки кофе, Мика с Мартой упаковывают последние вещи в чемодан, Тео и Вик о чем-то спорят в гостиной, а Рон пытается поджарить омлет, но явно проигрывает в неравной схватке со сковородой.

— Дани? — удивленно смотрю на парня, не ожидая увидеть его в этот час на пороге. — Что-то случилось?

Толедо улыбается и мотает головой. По привычке чмокает меня в щеку и приобняв заходит в дом.

— Нет, Рита, все нормально, — и вроде старается казаться прежним: веселым и непринужденным, но в его голосе улавливаю встревоженные нотки. — Решил проводить тебя до школы. Ты не против?

— Только за, — растерянно соглашаюсь. За эти два с лишним месяца, что мы с ним вместе, еще ни разу Дани не изъявлял желания проводить меня до школы. Обычно, у нас все наоборот. Каждый день Толедо встречал меня после занятий и, прихватив с собой Мику и Вика, куда-нибудь увозил. Правда, последний месяц мы все чаще проводили у нас дома. Зрение сестренки существенно ухудшилось и ехать развлекаться, оставляя ее одну, нам не хотелось. Но видимо, из любого правила бывают исключения. И сегодня именно такой день.

— Отлично, — Дани берет меня за руку, и вместе мы идем в гостиную, где тут же упираемся в недобрый взгляд Сальваторе, как в бетонную стену. Сквозь отросшие кудряшки Вик смотрит на нас исподлобья, пока уголки его губ стремительно опускаются. После ноябрьской поездки к цветущим полям парня словно подменили: если раньше Сальваторе срывался исключительно на мне, то теперь его раздражал и Дани тоже. Стоило тому переступить порог дома или уговорить Мику прогуляться в нашей компании, как Вик тут же превращался в цепного пса, готового накинуться и сожрать нас на ровном месте. Вот и сейчас на лице Вика вместо приветливой улыбки подозрительный оскал: ранний визит Толедо ему снова не по душе.

— Ты что тут забыл? — ворчит Сальваторе, а Дани хмыкает в ответ и притягивает меня к себе.

В который раз хочу понять, что между ними произошло: в то, что крепкая дружба парней дала трещину на ровном месте, не верю. Но все мои вопросы улетают в пустоту. Наблюдения — лишь сильнее озадачивают. И если Дани с присущей ему легкостью отшучивается от моих подозрений, то любой разговор с Сальваторе на эту тему заканчивается порцией нелепых оскорблений и очередной ссорой. Успокаивает меня одно: при виде Мики парни стараются вести себя как раньше. Хотя бы ее они оба оберегают от излишних волнений.

— Дани пришел ко мне, Вик, остынь! — заступаюсь за Толедо, замечая, как и Тео, и Анхель внимательно следят за их очередной стычкой. Не только мне интересно, что не поделили Вик и Дани, да и будучи друзьями, они нам всем нравились больше. — Мы вместе пойдем в школу.

— Морено, ты, как была идиоткой, так ей и осталась! — с презрением выплевывает Сальваторе, больно царапая словами, а затем срывается с дивана, где сидел с Тео, и, не сказав больше ни слова, поднимается на второй этаж, скорее всего, к Мике. Анхель шумно выдыхает, Тео несется следом, пытаясь заступиться за меня, и только Дани молчит.

— Грубиян! — неровным голосом кидаю в спину Вику. И если поведение Сальваторе могу объяснить изматывающим волнением за Мику и совершенным раздраем в его душе, то молчание Дани горькой обидой отзывается на сердце. Вырываю ладонь из его руки и спешу на кухню, чтобы тот не заметил скопившихся в уголках глаз слез.

— Дани, кофе хочешь? — кричу на ходу. Мне нужно отвлечься. Ссориться с Толедо или устраивать разборки накануне отъезда Мики недопустимо.

— Да, давай, — как так и надо, соглашается парень и следует за мной.

В воздухе парит почти осязаемое напряжение. Рон настолько погружен в свои мысли, что даже не замечает, как в сотый раз переворачивает омлет, который давно готов. Анхель молчит, тяжелым взглядом наблюдая за мной и Дани. Да и сам Толедо, кажется, не в своей тарелке: какой-то помятый, уставший, потерянный.

— Мы с Тео сегодня ко второму уроку. Анхель отпросил нас, чтобы могли проводить Мику, — между прочим сообщаю парню, попутно засыпая зерна в кофемолку. Мне хочется, чтобы все стало, как прежде, но видимо, не сегодня.

— Точно! Она же уезжает в Буэнос-Айрес! — Толедо бьет себя по лбу, но мне его жест кажется наигранным.

— Я тебе вчера говорила, — пожимаю плечами и ставлю турку на плиту, слегка потеснив Рона.

— Каюсь, забыл! — отзывается он, но его ответ тонет в звучном покашливании Анхеля.

— Дедуль, все нормально?

— Да, — сухо отвечает Анхель. — Пойду пикап проверю. Рон, вам выезжать через полчаса.

— Угу, — кивает тот, но мое внимание приковано к ладоням Дани, нервно сжимающим край столешницы.

Кофе Дани пьет в тишине. Рон, еще пару раз перевернув омлет, решает воздержаться от завтрака и, выкинув пересохшее и изрядно подгоревшее блюдо в ведро, молча смотрит в окно. Каждый в этом доме переживает за Мику по-своему. День последней надежды. Так, назвал сегодняшний день Тео. И в чем-то он прав.

Пару недель назад Марте удалось отыскать врача в столице, который согласился провести Мике операцию. И как бы сильно мы все ни мечтали о чуде, каждый из нас отлично понимает, что даже успешный исход лечения не гарантирует Микэле былой остроты зрения.

Ближе к девяти Анхель подгоняет пикап к дому и помогает Рону загрузить вещи. Сжимаю ладонь сестры и борюсь с дурацкими слезами, что так некстати щиплют глаза. Уже через несколько минут Анхель отвезет девчонку и Рона в аэропорт Эскеля, а оттуда они улетят в Буэнос-Айрес. Смотрю на Микэлу и поражаюсь ее стойкости. Не знаю, где она берет силы, чтобы улыбаться и вот так легко болтать с каждым из нас. Возможно, она просто не видит, как блестят слезами глаза Марты, с какой силой закусывает губы Тео, как Вик отрешенно смотрит в пустоту, словно обвиняет себя во всех бедах. Даже Дани и тот проникновенно вглядывается в лицо Мики. Нам всем нестерпимо больно признавать свое бессилие и каждому хочется верить в чудо.

— Дочка, пора! — доносится голос Рона. Мика сильнее сжимает мою руку, неловко перебирая тонкими пальчиками. Она боится, я чувствую. Марта, не сдерживая слез, прикрывает рот сжатой в кулак ладонью. И только Тео находит в себе силы улыбнуться и первым обнимает сестру на прощание. На смену ему свое плечо подставляет Сальваторе. Он что-то тихо нашептывает Мике на ухо, заставляя ее смеяться, а после нежно касается губами ее щеки.

Неуверенными шагами Микэла идет к пикапу, но через несколько метров останавливается и оборачивается. Смотрит, будто не верит, что сможет увидеть нас снова. И от этого ее взгляда внутри все сжимается до неистовой боли. Марта всхлипывает, а я закрываю глаза.

— Я люблю тебя, Вик, — нежным переливом доносится голос Мики сквозь темноту, а после шорох шагов и чуть более грубое: «И я тебя тоже». Так просто. Без лишних слов. Но в эту секунду искренне верю Сальваторе. И немного завидую Мике.

Пикап Анхеля, плавно раскачиваясь из стороны в сторону, медленно исчезает из вида. Марта, нещадно всхлипывая, возвращается в дом. Тео, схватив рюкзак, тут же отправляется в школу: его тоже душат слезы, но он ни за что не покажет их нам. Я, Дани и Вик продолжаем молча вглядываться в даль.

— Дани, ты идешь? — зову Толедо. Путь до школы неблизкий, а времени до начала занятий все меньше.

— Прости, — шепчет сдавленно парень, продолжая смотреть в сторону давно уехавшего авто. — Я вспомнил, что обещал помочь в мастерской. Увидимся позже.

— Ладно, как скажешь, — делаю вид, что мне все равно. И честно жду Толедо после уроков возле школы. Только он не приходит. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю.

— Рита! — Анхель по привычке пьет утренний кофе из огромной кружки, наблюдая, как я суечусь, в очередной раз опаздывая на учебу. — Тео тебя не дождался, ушел. Ты в последнее время слишком рассеянная.

— Да-да, — зашнуровываю кеды на скорую руку. — Экзамены, дедуль!

— И как успехи?

— Нормально! Уверена, все сдам на десятки.

Начало декабря — время итоговых тестов. Впереди летние каникулы и пара месяцев отдыха. Весь мой класс нынче завершает учебу, но только не я: из-за разницы в образовательных программах мне придется задержаться еще на один семестр. Зато, как и обещал директор школы, следующие полгода я проведу в классе Тео, что не может не радовать: в моем я так и осталась изгоем.

— Рита! — обхватив двумя руками кружку, старик, вздохнув, подходит ближе. — Почему Дани к нам не заходит? Поругались?

— У него просто много дел в мастерской, — приступаю к шнуркам на второй ноге.

С отъезда Мики мы не виделись ни разу. Он так и не пришел, вынуждая мою обиду вырасти до гигантских размеров. Мне даже уже неинтересно, что у него в очередной раз случилось. Но видимо, исчезать из моей жизни на время отъезда Мики, Толедо считает нормой.

— Уже неделю он к нам не заходит, — констатирует Анхель и, спиной чувствую, сверлит своим дотошным взглядом.

— Говорю же, он сильно занят.

— Пусть так, — старик ставит чашку на невысокий комод и накидывает кофту. Несмотря на лето, что вот-вот должно начаться в этих краях, погода оставляет желать лучшего. — Поехали, довезу до школы, а то и правда опоздаешь.

— Рон не звонил? — спрашиваю, пристегивая ремень безопасности в старом пикапе деда. — Как прошла операция?

— Звонил, — бурчит Анхель, заводя мотор. — Пока неясно, Рита. Надо ждать. Мика себя чувствует хорошо, а будет она видеть или нет покажет время.

— Понятно, — соглашаюсь с дедом и отворачиваюсь к окну.

— Меня сейчас, Рита, беспокоит другое, — немного помолчав, сообщает дед. — Тео сказал, что у тебя проблемы в школе, но ты предпочитаешь о них почему-то умалчивать.

— Тео болтун! — пытаюсь отшутиться. — У меня все хорошо!

— И позавчера не тебе изрезали на лоскутки спортивную форму? — насмешливый голос деда раздражает. Да, у меня есть проблемы, но обсуждать их со стариком не хочу, тем более сейчас, когда все его мысли заняты Микой.

— А, ты об этом? Ерунда, — отмахиваюсь от его слов, как от надоедливого комара. — Неудачная шутка, и только. Да и, бог с ней, с формой, уроков физкультуры в этом году все равно больше не будет.

— Сломанный шкафчик, сожжённые конспекты, записки с угрозами — тоже, по-твоему, ерунда? — не унимается старик.

— Анхель, у Тео богатое воображение, только и всего!

— Это твое дело, Рита, не спорю. Просто пытаюсь понять, почему ты все это терпишь и не позволяешь помочь.

— Анхель, ну а чем ты поможешь? Наябедничаешь директору? Так меня после этого еще больше будут ненавидеть!

— Мне казалось, ты давно нашла общий язык с местными ребятами, разве нет?

Автомобиль Анхеля как специально едва тарахтит по улицам города. Уверена, пешком я добралась бы в разы быстрее.

— Меня не трогают, Анхель, — нервно наматываю прядь волос на палец. Разговор становится всё более неприятным. — По твоей просьбе Вик еще в сентябре всех поставил на место, если ты об этом.

Говорить старику, что это было давно и сейчас Сальваторе до меня нет никакого дела, бессмысленно: Анхель, как всегда, начнет его выгораживать, упрекая меня в неблагодарности.

— Тогда что происходит, Рита?

— Это Сильвия. Она просто ревнует меня к Дани и все, — вдалеке замечаю знакомое здание школы: осталось продержаться совсем немного.

— Значит, пусть Дани поговорит с девушкой. В конце концов, это его поклонница. Он в курсе? — поучительный тон старика заводит. Ниточка за ниточкой Анхель постепенно распутывает ворох моих проблем: как ему объяснить, что Дани со мной не общается?

— Да, — вру в очередной раз. До этой недели Сильвия была почти паинькой, ограничиваясь в своей нелюбви ко мне парой едких фраз, да глупых шуток.

— И что Дани думает делать? — Анхель неспешно паркует пикап на школьной стоянке.

— А что он может сделать? Толедо даже не учится в этой школе!

— Какое это имеет значение? — провернув ключ, Анхель опирается на руль обеими руками и заглядывает в душу. Только я его туда не приглашала!

— Никакого, — грубо отвечаю старику и, наспех схватив вещи, выпрыгиваю из салона. — Мне пора!

С нестерпимым желанием оторвать Тео болтливую голову бегу в школу. И зачем, спрашивается, парень раздувает из мухи слона: да, Сильвия, та еще дрянь и постоянно вставляет мне палки в колеса, но говорить об этом Анхелю было лишним. Только его праведного вмешательства в мою жизнь не хватало!

— О, Морено!

Немного не добегаю до своего шкафчика, как Сильвия тут же поспевает с очередными наездами.

— Смотрю, Дани совсем про тебя забыл? Девочка Толедо нынче в школу в сопровождении дедули ходит?

Неприятный смех брюнетки, каплями яда проникает под кожу. Прикрываю глаза и делаю глубокий вдох, как учил когда-то отец, а потом медленно выдыхаю:

— Привет, Сильвия! — немного успокоившись, встречаю гадюку с улыбкой на лице. Мне не терпится взять свои вещи — время и так поджимает. Но девчонка, скалясь, стоит на пути. — Уйди с дороги!

До начала урока считаные минуты. Большинство учеников уже разошлись по классам: сейчас что ни урок, то годовые тесты. А потому в школьном коридоре, кроме нас Сильвией, практически никого.

— Напугала — хохочет брюнетка и, вытянув руку, бесцеремонно трогает кончики моих волос. — Не вижу желающих заступиться за тебя, Белоснежка. Впрочем, это судьба всех кукол: вами играют в свое удовольствие, а потом выкидывают за ненадобностью. Вот и Толедо ты надоела, как я погляжу. Даже Тео и тот все чаще избегает твоей компании… Задумайся, Морено!

— Может оно и так, — скидываю ладони Сильвии с себя и решаю уколоть девицу в ответ. — Только и я не вижу Дани у твоих ног! А вот мои губы все еще горят от его жарких поцелуев, как и уши — от нежных признаний!

Улыбка Сильвии моментально сменяется сжатыми в тонкую линию губками.

— Запомни, Морено! — чокнутая со всей силы неожиданно и резко толкает меня. С грохотом приземляюсь чистыми джинсами на истоптанный пол. — Еще раз я увижу тебя с Дани, и ты пожалеешь, что родилась на этот свет. Уяснила?

В контровом сиянии люминесцентных ламп мегера возвышается надо мной в полной уверенности, что победила. Правда, тут же сникает, стоит бодрым шагам раздаться за моей спиной:

— Еще одно слово, Сильвия, и жалеть придется тебе! — голос Сальваторе кажется обманчиво спокойным и тихим, а на смену искривленному злобой лицу девицы приходит рука парня, уверенно протянутая мне. — Предлагаю прогулять пару уроков, Морено. Что думаешь?

— Куда мы идём?

Вик не отпускает моей руки и тянет следом за собой вдоль опустевших школьных коридоров. Его ладонь, немного грубая, настойчиво сжимает мою. А шаги кажутся семимильными. Ощущаю себя карманной собачкой, что на короткой привязи едва поспевает за своим хозяином.

— Сальваторе? — чуть громче обращаю на себя внимание. — Выход в другой стороне!

Только Вик делает вид, что не слышит. Уверенный, непреклонный, он продолжает вести за собой, но отчего-то мне совершенно не хочется с ним спорить. Мне не страшно, напротив, внутри разгорается неподдельный интерес.

Поворот за поворотом, какие-то двери и вверх уходящая лестница, по виду напоминающая стремянку — всё это на одном дыхании…

— Я первый, ты — за мной, — бросает Вик, ловко взбираясь ввысь, к железному люку. Скрежет металла, скрип, и вместо мрачного проёма моему взору открывается кусочек ярко-голубого бездонного неба.

— Морено, не тормози! — ворчит Вик, головой свисая сверху вниз.

Пружинки его волос забавно топорщатся в разные стороны, подсвечиваясь утренними лучами, а лицо озаряет улыбка. Хитрая, озорная.

— Или струсила?

— Ещё чего! — бросаю в ответ и забираюсь следом.

Сальваторе помогает вылезти, а затем аккуратно прикрывает за нами люк.

Игривый ветер тут же подхватывает мои волосы, раздувая их в разные стороны, а голова начинает кружиться пусть от небольшой, но высоты и одурманивающей свободы. Оглядываюсь, не отпуская улыбки с губ. Крыши жилых домов разноцветной мозаикой простираются на километры вокруг, а вдалеке мощные горы, кажется, ещё более величественно, чем прежде, наблюдают за нами. Весь мой маленький мир сейчас как на ладони.

— Впечатляет, — раскинув руки, кружусь на носочках и смеюсь. Ощущение свободы и глупого счастья опьяняет. После всего, что накопилось на душе за последнюю неделю, эта крыша ‐ глоток свежего воздуха!

Сальваторе молчит. Сложив на груди руки, он внимательно за мной наблюдает, наверно, в очередной раз убеждаясь в моей недальновидности. Этот его взгляд, пристальный, изучающий, проникающий в самую душу, уже давно стал моим спутником и сейчас ни капли не удивляет. В любом случае молчаливое созерцание устраивает меня в разы больше грубых нападок.

— Давно Сильвия тебя достаёт? — жёсткий голос Вика совершенно не вяжется с лёгкой атмосферой, царящей вокруг.

— Что? — на миг замираю, глядя в его глаза. Удивительно, они такого же цвета, как летнее небо Аргентины! Тёплые, яркие, бескрайние… А потом вновь начинаю кружиться и совершенно бессмысленно улыбаться. Что это? Высота? Свобода? Солнце? Не знаю. Но мне так хорошо на душе, что думать о вредной стерве хочется в последнюю очередь, как, впрочем, и о своих обидах, или уроках, которые прогуливаю впервые в жизни.

— Морено, соберись! Меня интересует Сильвия! — Вик перехватывает меня за руку, вынуждая остановиться.

Голова всё ещё идёт кругом, но постепенно удаётся зацепиться взглядом за парня. В отличие от меня он абсолютно серьёзен и не расположен шутить.

— Сальваторе, ты сухарь! — бросаю игриво, но не вырываюсь. — Такой головокружительный полёт прервал!

— Рита! — рявкает парень, чуть ощутимее сжимая мою руку. — Почему ты не сказала, что она тебя обижает?

— Кому не сказала? Тебе, Вик?

И откуда у Сальваторе талант — всё портить?

— Дай-ка подумаю, — указательным пальцем потираю лоб, а потом возвращаюсь в реальность, где Вик — это Вик, а не рыцарь на белом коне. — Наверно, потому, что тебя это не касается! — рука Сальваторе всё сильнее сжимает мою. Не до боли, скорее до ощутимого жжения. — А, возможно, потому, что с Сильвией ты по одну сторону от меня? У вас же с ней общая цель — сделать мне как можно больнее, разве нет?

Ноздри Вика раздуваются как у дракона: того и гляди, сейчас пыхнет огонь. Глаза немного темнеют, мгновенно утрачивая былое сияние. Он рывком отпускает меня и, закинув руки за голову, начинает размашисто метаться по крыше от хлипкого ограждения на краю до высокой вентиляционной трубы по центру. Не знаю, о чём думает парень, но вижу, что его, как и меня, переполняют эмоции.

— Морено! — рычит себе под нос, а мне вдруг до безумия не хватает былой лёгкости. Наверно, в наших колючих отношениях есть и моя вина́. Понимаю, что погорячилась, в очередной раз наговорив лишнего и разрушив ту невесомую лёгкость, что ещё минуту назад пари́ла вокруг, и всё же остановиться не могу.

— Вот именно, Морено, — повышаю голос и смело шагаю навстречу парню. — Идиотка, чокнутая, куколка… Ты каждым своим словом так и норовишь меня задеть. Так чем ты отличаешься от Сильвии?

Вик перестаёт метаться и с прищуром смотрит в мою сторону, а я боюсь заглянуть в его глаза. Не хочу ссориться, не хочу выяснять отношений, не хочу войны между нами! Чувствую, что устала… Эта весна прошла под эгидой перемирия, а значит, мы можем без ущерба для здоровья и психики сосуществовать рядом друг с другом, но я зачем-то всё порчу. Наедине с Сальваторе я себе не принадлежу: вспыхиваю ярким огнём, не задумываясь о последствиях.

— Я не желаю тебе зла, — находится с ответом Вик, растерянно качая головой. — Просто спросил!

— И с чего ты решил, что имеешь право задавать мне такие вопросы? — прикусываю язык: мне надо остановиться! А потому выдыхаю и стараюсь быть мягче: — Спасибо, Вик, но если мне понадобится помощь, я попрошу о ней Дани!

— Ему всё равно! — ухмыляется Сальваторе, грубым замечанием, словно наждачкой, проходясь по открытой ране. Не глядя делаю шаг назад, едва справляясь с желанием позорно убежать от Сальваторе и его горькой правды, которую сама боялась озвучить. Верчу по сторонам головой в поисках люка, но дурацкие слёзы так некстати затуманивают глаза.

— Я несу за тебя ответственность, понимаешь? — продолжает Вик. — Я дал слово. Анхелю. Мике.

— Ну так я тебя от него освобождаю! — выкрикиваю надтреснутым голосом в ответ. Сальваторе даже не понимает, как обидно мне в эту самую секунду, как мерзко и унизительно осознавать, что я никому не нужна, что даже он со мной здесь, на этой крыше, лишь из чувства долга.

— Мне не нужна твоя помощь и защита! — крик срывается на шёпот. — Ты свободен, Добби!¹

Шаг назад. Ещё. И ещё. Пока спиной не упираюсь в ограждение на самом краю. Оно скрипит и слегка шатается, но спокойно выдерживает мой вес.

— Рита! — в глазах Сальваторе испуг.

— О, я уже Рита? — смеюсь в ответ и нарочно расшатываю конструкцию. Знаю, что поступаю глупо, но страх в голосе и взгляде Сальваторе, лишь подстёгивает на безумства.

— Морено! — предостерегающе рявкает Вик, а сам отчаянно ерошит волосы. Он растерян. Не знает, что со мной делать, как угомонить.

— Ближе к истине! — лишь сильнее распаляю парня. — Следующее что по списку? Идиотка?

— Ты невыносима! — сипит он, одаривая уничижительным взглядом.

— Из твоих уст это звучит, как комплимент! — смеюсь сквозь слёзы и с новой силой толкаю изгородь.

— Как же ты меня достала, Морено! — Вик срывается с места, перебирая на ходу всех чертей.

— Заметь, не я тебя притащила на эту дурацкую крышу! — продолжаю подливать масло в огонь. — Не я начала… А-а-а!

Мой крик наверняка оглушает весь Тревелин, когда Сальваторе, подойдя ко мне вплотную, крепко сжимает непрочное ограждение по обеим сторонам от меня и неистово начинает его трясти.

— Псих! Идиот! Чокнутый! Немедленно прекрати! — понимаю, что ещё немного и мы на пару свалимся с этой проклятой крыши, переломав себе все кости, но Сальваторе глух к моим крикам и требованиям.

— Прошу тебя, Вик! Остановись! — отчаявшись достучаться до Сальваторе, тихо молю.

В один миг пугающая до потери сознания тряска прекращается, сменяясь тёплыми ладонями на моём лице. Нас обоих колотит. Дыхание сбито. Адреналин в крови не даёт рационально соображать.

— Я просто хотел поговорить, Рита! — сбивчиво шепчет Сальваторе. — Нормально! Как обычные люди!

— А разве ты умеешь? — с трудом отцепляю пальцы от стальной перекладины, за которую держалась, как за соломинку. — Ты же с первого дня на меня рычишь!

— А ты провоцируешь! — неловкими пальцами Вик собирает солёную влагу с моих щёк.

— Оскорбляешь меня! — список моих претензий безграничен.

— Ты никогда не остаёшься в долгу! — усмехается, шлёпая указательным пальцем по кончику моего носа.

— Ты всех настроил против меня! Всю школу!

— Глупая! — тихо шепчет Вик, мягко улыбаясь.

Зачарованно смотрю ему в глаза: я и правда глупая, раз всё ещё нежусь в его близости. А потому пытаюсь убрать от себя его руки. Так неуверенно, так робко, что Вик даже не замечает моих усилий.

— Уже несколько месяцев я разбиваю в кровь кулаки, чтобы тебя не трогали, — делится со мной Сальваторе. — Поверь, равнодушие местных зачастую даётся куда дороже их ненависти!

— Мне хватает твоей! — бормочу растерянно.

— Я не ненавижу тебя, Рита! — шумно выдыхает, едва заметно мотая головой.

— Тогда что? — проклинаю своё любопытство, но чувствую каждой клеточкой, что хочу знать ответ.

— Я…

— Сальваторе! Морено! В мой кабинет, срочно! — в разъярённом бешенстве заходится сеньор Гомес, суетливо бегая под окнами школы.

Прикрываю глаза, в сотый раз кляня свою невезучесть, а Вик обречённо смеётся. Как ни крути, мы влипли по-крупному! А значит, придётся отвечать…

Сеньор Гомес долго собирается с мыслями. Пьёт воду. Смотрит на нас. Снова пьёт.

Он напуган. Ещё бы. Страшно представить, что он подумал, услышав крик и обнаружив нас на краю крыши.

Мужчина рассадил нас Виком по разным углам, словно порознь мы представляем гораздо меньше опасности. С другой стороны, он прав.

В какой-то момент, когда молчание становится слишком тяжёлым и нудным, директор начинает воспитательный монолог: для начала напоминает об уставе школы, который мы нарушили, взобравшись на крышу, затем взывает к порядку, осуждая наше безрассудство, и даже угрожает отчислением.

На огромных залысинах Гомеса то и дело выступают горошинки пота. Он взволнован и постоянно промокает блестящую кожу головы платком. Выглядит так себе. А потому вместо того, чтобы внимать его указаниям, я морщу нос и виновато смотрю на шнурки собственных кед, а потом бросаю робкий взгляд на Сальваторе. В отличие от меня, Вик расслаблен. Откинувшись на спинку старенького стула, он задумчиво смотрит перед собой и молчит. Не злится. Не срывается в оправдания. Терпеливо слушает претензии Гомеса и ждёт, когда приедут взрослые. Впрочем, как и я.

Заметив на себе моё внимание, Вик улыбается краешком губ и насмешливо подмигивает.

Наконец догадавшись, что мы с Сальваторе не особо воодушевлены его речами, сеньор Гомес тяжело вздыхает, но для видимости продолжает поучительную тираду. Правда, сейчас в его голосе отчётливо слышны нотки облегчения: по всему он рад сидеть в своём кабинете, а не в больничном боксе, где мы с Виком запросто могли оказаться.

Гаспар Сальваторе и Анхель Сото появляются на пороге директорского кабинета почти одновременно. Сухо поздоровавшись с Гомесом, мужчины занимают места рядом с нами. Я впервые вижу отца Вика и с нескрываемым любопытством разглядываю его. Впрочем, высокий, поджарый мужчина с серьёзным выражением лица и глазами точь-в-точь как у сына, с не меньшим интересом наблюдает за мной в ответ. Не знаю, что он пытается увидеть, но в его взгляде различаю небывалый спектр эмоций: от банального любопытства до тупой боли, вскрывающей старые, давно позабытые душевные раны. Но как бы сильно Гаспара ни привлекала моя персона, он старательно делает вид, что согласен с директором во всём, осуждает поступок Вика и примет любое решение Гомеса. Он с достоинством внимает претензиям, понимающе кивает и строго поглядывает на сына.

В отличие от сеньора Сальваторе, Анхель на меня не смотрит вовсе. Тяжело дыша, он угрюмо теребит свою кепи, сидя на стуле и сверля взглядом половицы. Не знаю, грызёт его стыд за мой поступок или страх от осознания, что могло произойти, но его молчание несёт в себе ещё больший укор, нежели открытое недовольство директора.

Спустя некоторое время Гомес всё же придумывает нам с Виком наказание:

— Что ни говорите, но я убеждён: лучше всего в воспитании подростков работает трудовая нагрузка. А потому, вплоть до выпускного на Виктора Сальваторе и Риту Морено я возлагаю обязанность по мытью полов школьных коридоров. Надеюсь, сеньор Сото и сеньор Сальваторе, вы не имеете ничего против!

— Не возражаю, — сдержанно отвечает отец Вика, пока сам парень с ехидцей во взгляде качает головой.

Ему, как и мне, наказание кажется слишком суровым. И пусть до выпускного всего несколько дней, драить школу — это перебор!

Смотрю на Анхеля, мысленно умоляя того оспорить решение Гомеса, и дед, как ни странно, встаёт на мою сторону.

— Я против! — категорично вступается Анхель, моментально привлекая всеобщее внимание. — Прошу вас, сеньор Гомес, пересмотрите наказание. В конце концов, пусть его отрабатывает только Виктор! Если я правильно понял, затея с крышей его, а значит, ответственность лежит на нём. Рита тоже понесёт наказание, но в стенах дома. Если сочтёте нужным отстранить её от занятий, я возражать не буду.

— Это несправедливо, дедушка! — без спроса влезаю в разговор, но позиция Анхеля мне кажется странной и малодушной. — Это я вынудила Сальваторе подойти к ограждению, вывела его из себя. Значит, тоже должна отвечать!

— Всё нормально, Морено! — усмехается Вик в своей привычной манере. — Ни к чему тебе марать руки о нашу грязь.

— Сеньор Сото, и всё же, я настаиваю, что отвечать должны оба и вместе!

Анхель снова пытается спорить и зачем-то вспоминает моего отца, который якобы не одобрит подобного наказания, старается убедить Гомеса в моей наивности и невинности, но в результате и ему приходится смириться с тем, что ближайшие три вечера я проведу в стенах школы со шваброй в руках.

— Ты вновь разочарован во мне, верно? — пикап старика медленно урчит по улочкам Тревелина, пока сам Анхель напряжённо смотрит на дорогу и молчит.

— Нет, Рита! Я даже не удивлён. ‐ Голос деда ровный, но какой-то потерянный.

— Тогда что? — его напускное спокойствие напрягает сильнее часовой лекции Гомеса.

— Беспокоюсь за Мику, — выдыхает Анхель, перехватывая ладонями руль. — Только и всего.

— Она далеко, — на душе тут же становится спокойнее. — Просто не расстраивай её — не рассказывай.

Мимолётный взгляд в мою сторону. Бесцветный, немного печальный и уставший.

— Мика рано или поздно вернётся.

— И что с того? — никак не могу понять ход мыслей деда. — Наказание же не вечно! К тому времени, как Микэла вернётся, мы с Виком уже всё закончим.

— Уверен, что так оно и будет! — хмыкает старик.

— Ты странный, дед! — пожимаю плечами и смотрю в окно: летний Тревелин пестрит красками. — Кстати, ты заметил, как пристально меня рассматривал сеньор Сальваторе.

— И что? — немного резко уточняет Анхель.

— Ничего, просто интересно, — вожу пальцем по запылившемуся снаружи, но чистому изнутри стеклу. — Они с Виком очень похожи. У них одинаковые глаза.

— Не только, — басит Анхель. — Но ты, Рита, права: они похожи. Даже больше, чем ты смогла заметить. Кстати, попроси Дани, чтобы встретил тебя после отработки.

Ухмыляюсь. Мало того что старик опять ушёл от разговора, ещё и напомнил про Толедо.

— Дедуль, он…

— Занят, слышал уже, — ворчит Анхель и, припарковав пикап возле дома, выходит, недовольно бурча:

— Ещё один упрямый осел на мою голову.

Чтобы дед там себе не придумывал, желания звонить Толедо у меня нет никакого. Равнодушие Дани и без того шибко режет по моему самолюбию. Даже Вик уже заметил, что Толедо на меня наплевать.

Да и зачем мне провожающий? Темнеет сейчас поздно, дорогу от школы до дома я знаю наизусть.

Наспех перекусив, запираюсь в своей комнате, что за несколько месяцев обзавелась плакатами на стенах и всякими безделушками на полках. А ещё пусть и стареньким, но своим компьютером. Каждый день, глядя не него, меня так и подмывает нарушить запрет отца и Анхеля, и наконец вдоволь наговориться с Ками и мамой. Но я держусь. Верю, что неприятности отца вскоре разрешатся.

Ближе к вечеру переодеваюсь в обычные джинсы и, натянув на себя невзрачную толстовку, отправляюсь на отработку.

Опустевший после занятий школьный двор завораживает своей тишиной. Возле входа в здание зачем-то торможу и смотрю наверх. Отсюда открывается превосходный вид на крышу: именно с этого места и застал нас с Виком директор. Отчего-то щекам становится жарко: интересно, чем закончился бы наш с Сальваторе разговор, не прерви его Гомес.

— Морено, долго тебя ждать? — глупые мысли натыкаются на тяжёлый голос Вика. В резиновых перчатках и со шваброй в руках он с напускной строгостью смотрит в мою сторону и недовольно качает головой.

— Ты выглядишь нелепо, Сальваторе! — хохочу, наплевав на его дурное настроение.

— Погоди минуты три, и мало чем будешь от меня отличаться. Шевелись, Рита, полы сами себя не вымоют!

— Ты говоришь, как мой дед! — продолжаю хихикать, вспоминая любимое выражение Анхеля про голодных овец. — Предупреждаю, Вик, на берегу: я никогда не мыла пол.

— Серьёзно? Это шутка? — на лице парня недоумение.

— Знаешь, не приходилось, — пожимаю плечами. — Дома, в Мадриде, у нас была домработница. А у Анхеля полами занимается Марта.

— А ты что делаешь в это время? — в глазах Вика разочарование. И почему-то именно сейчас оно нестерпимо бесит: мне неприятно, что он считает меня неблагодарной белоручкой, которой все вокруг чего-то должны.

— А ты как думаешь? — старательно натягиваю резиновые перчатки и силюсь не смотреть в сторону парня. Да, Марта моет полы сама, а я в это время протираю пыль или чищу овощи. Зрение Мики давно не позволяет ей помогать по дому, а потому ее обязанности плавно перешли ко мне.

— Лежишь на диване или смотришь телевизор. Я угадал? — мне бы хотелось, чтобы слова Вика были шуткой, но его голос чересчур серьёзен. Как и поганое мнение на мой счёт.

— Всё верно: и то и другое. И при этом обычно ем чипсы, смахивая крошки на пол, — выхватываю из рук Вика швабру и, борясь со слезами, спешу вдоль коридора. Это всего лишь пол — разберусь.

— Морено, — басит мне в спину придурок. — Ведро!

Мыть чёртов пол оказалось не так уж и сложно. Медленно, но верно, у меня получилось приручить швабру и даже немного возгордиться собой.

Дабы не пересекаться больше с Сальваторе, мы образно раздели школу на равные части, и каждый чистил свою территорию. Пока наши швабры не сошлись в холле, у главного входа.

— Не всё потеряно, Морено! — голосит Вик, заметив меня в противоположном углу помещения. — Ещё есть шанс сделать из тебя человека!

— У меня отличный учитель! — ворчу в ответ, замечая, что парень домыл свой участок намного раньше, и сейчас подпирает стену, скрестив на груди руки. — Вот это скорость, Вик! Мыть полы — твоё призвание! Далеко пойдёшь! Густаво пора начинать переживать за своё место!

— Язва! — шипит исподлобья.

— Клоун! — бросаю в ответ.

— Вон тут ещё грязь! — указательным пальцем нагло тычет немного левее от меня. — Лучше работай, Рита! Лучше!

— Как же ты мне надоел, Вик! Вечно злой, недовольный, грубый! — и всё же прохожусь тряпкой, по упущенному из вида кусочку линолеума. — Смотрю на тебя порой и совершенно не понимаю Мику. Что она в тебе нашла?

— Ну, конечно, Толедо лучше, — хмыкает Вик, бросая камень в мой огород. — Идеальный парень, верно?

Мне совершенно нечего ему ответить. В другой раз я обязательно встала бы на защиту Дани, но не теперь…

— Такой идеальный, что с отъездом Мики забыл, где ты живёшь! — продолжает вбивать ржавый гвоздь в самое сердце. — Или у вас эти, как их там, свободные отношения?

— Я всё, — домыв последний клочек, хватаю швабру и ведро и несусь прочь. Жестокость Сальваторе не знает границ, но уподобляться ему не хочу.

— Правда глаза режет? — вызывающе бросает, когда прохожу мимо него. — Ну так, на неё не обижаются, Рита!

— Хочешь правды? — замираю напротив. Внутри всё кипит. Сальваторе мастерски выводит меня из себя каждый раз. Что ж, пусть пожинает плоды! — Ты обвиняешь Толедо, а на себя давно в зеркало смотрел?

— О чём ты, Морено? — голова набок, в глазах насмешка. Вик уверен в себе на все сто, вот только кое о чём позабыл.

— У нас с Дани, может, и не всё гладко, ну так он мне ничего не обещал! — чеканю, глядя в глаза Сальваторе. — А ты, Вик? Говоришь «люблю» Мике, а сам скрываешь, что целовал меня! Вот прямо здесь! В этом самом холле. Давай скажи мне, что тебе духу хватило ей в этом признаться!

— Зачем? — Вик отталкивается от стены, напряжённо выпрямляясь: шутки кончились. — Этот поцелуй совершенно ничего не значил. Для меня так точно! Я уже и не помню о нём. Да и тебе, Рита, не помешает забыть! Или никак не можешь?

Откуда у Сальваторе этот дурацкий талант — бить словами в самое сердце?

— У меня с этим нет проблем! Твой поцелуй давно стёрся стараниями Дани! — притворно улыбаюсь, хотя и чувствую себя паршиво. Ни черта я не забыла! Разве такое забывается?

— Врёшь! — рявкает Вик.

— Что тебя так заводит, Сальваторе? Что Дани и в этом оказался круче тебя?

Мы оба опять на взводе. И с каждым новым словом откатываемся назад в своих отношениях. Мотаю головой. Я не хочу воевать. Убеждаю, что должна быть умнее, мудрее, и просто уступить, промолчать, выдержать эти три дня и не нарваться на новое наказание.

— Не неси чушь!

Вижу, что Вик взбудоражен не на шутку: ещё немного и плотину прорвёт. Мне надо просто уйти: спуститься в подсобку, убрать швабру и ведро, а потом бежать домой. Но этот невыносимый взгляд напротив, который, кажется, видит меня насквозь, напряжённые скулы Сальваторе и шумное дыхание, не отпускают: Вик сделал мне больно, снова, так чем я хуже?

— Не можешь быть честным с Микой, так хоть себе научись не лгать, а уж потом, так и быть, обвиняй других!

С шумом и брызгами на пол приземляется ведро с остатками воды, а после туда же летит швабра и мои перчатки. С меня хватит!

— На твоей половине тоже грязно! — возвращаю Сальваторе его же слова и, развернувшись на пятках, бегу прочь.

— Ты права, Рита, — сизой тучей нагоняют его слова. — Я подонок, который врёт самому себе, Мике, тебе — всем! Мой мир — иллюзия! В моей душе — кавардак! Вот только эта правда никому не нужна!

— Жить во лжи или нет — это исключительно твой выбор, Вик! — не оборачиваюсь, спешу к выходу. Дёргаю дверь, предвкушая свежий запах свободы, но она не поддаётся. Тяну на себя сильнее. Ещё. И ещё. Но та заперта, а меня накрывает дежавю. Всё повторяется: пустая школа, закрытая дверь и наша бесконечная ссора.

— Прости меня! — хлюпая кедами по разлитой воде, Сальваторе подступает ближе. — Я сам не смыслю, что на меня находит, когда ты рядом. Меня ведёт. Не туда. Понимаешь?

Его голос всё ближе, а я продолжаю дёргать упрямую дверь: какого дьявола она закрыта?

— Нет, не понимаю!

— Я в курсе, что ты взяла на себя все заботы Мики по дому, — затылком ощущаю дыхание Вика. — Просто хотел тебя позлить.

— Нездоровое желание, не находишь? — язвительно замечаю, сжимая в ладони дверную ручку.

— Согласен, — и снова тепло выдыхаемого воздуха ласкает кожу. — И за Дани извини. Меня просто бесит, что ты ничего не видишь дальше своего носа.

— Мои отношения с Дани тебя не касаются! — Вик снова начинает бесить. Гоню прочь мурашки, нежно щекочущие шею и резво разбегающиеся по всему телу, и снова тяну на себя дверь: какого чёрта она заперта?

— Я же говорю: ты не видишь. Ничего.

Ладонь Вика скользит вдоль напряжённого плеча, а затем накрывает мою руку, судорожно сжимающую дверную ручку. На мгновение замираю, теряясь в собственных мыслях и ощущениях. Только Сальваторе способен в одну секунду вывести меня из себя и тут же вогнать в какое-то подобие умиротворённого транса. Как у него это получается?

— Вик, — голос тихий, будто начни говорить я чуть громче, и мы снова начнём ругаться. — Наши с Толедо отношения — это только наша с ним забота. Не твоя.

Пальцы Сальваторе с силой обхватывают мои. Настойчиво, даже нагло. Спиной ощущаю непривычную близость его груди и рваное биение сердца. Впрочем, и моё с диким грохотом отдаётся в ушах. То, что происходит, не кажется мне нормальным: Сальваторе недопустимо близко. Но больше всего пугает другое: я не хочу, чтобы он отходил. Прикрываю глаза, превращаясь в один оголённый нерв. Не знаю, что сделает Вик в следующую секунду. Станет ещё ближе или вновь причинит боль? Я готова ко всему.

— Согласен, — шепчет на ухо и с новой силой сжимает мою ладонь. А потом резко дёргает ручку двери от себя, позволяя той с небывалой лёгкостью открыться. От себя. В этом её секрет. А я идиотка опять напридумывала лишнего.

Утро нового дня встречает отличной, почти летней погодой, вкусным завтраком в компании задумчивого деда и бесконечной болтовнёй Тео о предстоящем выпускном. Наверно, поэтому дорога до школы пролетает незаметно, а тревожные звоночки в виде косых взглядов учащихся остаются за бортом моего внимания.

— Встретимся на большой перемене, — Тео как обычно чмокает меня в щеку и спешит на урок, предварительно проводив до кабинета английского.

Но стоит парнишке затеряться в толпе других учеников, как тут же начинаю ощущать пристальное внимание со стороны окружающих. Я привыкла быть чужой в этой школе и давно смирилась, что особой любви к своей персоне ждать не стоит, но смешки, взгляды и неприятные перешёптывания за спиной невольно возвращают меня в самый первый учебный день. В голове проносится неприятная мысль, что всё это — дело рук Сальваторе: очередной урок хорошего поведения. А потому залетаю в класс и взглядом выискиваю парня. Только его нигде нет, зато гнусные замечания в мой адрес становятся всё острее и противнее.

Не понимаю, что случилось. Занимаю привычное место на первом ряду и стараюсь не обращать внимания на происходящее вокруг. А между тем, мерзкий смех эхом отдаётся в ушах, в спину летят скомканные обрывки тетрадных листов и до слёз обидные слова.

Ближе к звонку в кабинет залетает Бьянка. Раскрасневшаяся, взволнованная. Смотрит на меня с дикой жалостью во взгляде. И долго думает: остаться рядом со мной, как прежде, или всё же отсесть.

— Бьянка, — какой бы сильной я ни старалась казаться, голос срывается и жалобно пищит.

Девушка мнётся, но всё же садится рядом. Кусает губы и явно не знает, как вести себя со мной.

— Что происходит, Бьянка? — впереди годовой тест по английскому, а меня безбожно трясёт.

— Ты что не видела? — бубнит, прожигая взглядом парту.

— Что не видела?

— Плакат при входе, конечно!

— Плакат?

— Рита! Ну что ты идиотку включаешь? — шипит Бьянка, наконец набравшись смелости посмотреть мне в глаза — Ты же знаешь, я всегда была за тебя! Но это подло! Мика же твоя сестра! Да и Толедо… Его здесь каждая собака знает и уважает, а вы такое…!

— Бьянка, о чём ты говоришь? Я не понимаю!

— Влюбились, бывает. Ну так по-человечески расстаньтесь со своими половинками, а потом целуйтесь сколько влезет на глазах у всех. А так как вы, это низко, Рита!

— Да о чём ты говоришь? — срываюсь на крик, который тут же натыкается на стену ожесточённых нападок со стороны одноклассников.

— Бесполезно, Бьянка, взывать к совести человека, который о ней ни сном, ни духом! — язвительный голосок Сильвии раздаётся совсем близко, впрочем, и сама стерва, оказывается, стоит рядом. — Какая же ты гнилушка, Морено! Зато теперь, уверена, Толедо прозреет!

— Закуси язык, Сильвия, — обрывает Бьянка, по привычке защищая меня, но голос подруги тихий и неуверенный.

— Не тошно заступаться за эту дрянь, Бьянка? Сегодня она сестру предала, завтра и тебя кинет, что ей стоит? — взмахнув копной черных волос, Сильвия довольная уходит на своё место, а я, позабыв про экзамен, вскакиваю и вылетаю в коридор.

В голове беспорядок. Ноги ватные. В абсолютном тумане и шуме в ушах, разрывающим перепонки, бреду к выходу, где и натыкаюсь на самодельный плакат, красующийся на стене. Алыми маркерами аккуратно выведенный текст выбивает почву из-под ног, а фото, приклеенное по центру, вынуждает сжать челюсти до зубного скрежета.

«Подстилка Толедо теперь с Сальваторе. Морено увела парня у собственной сестры».

Дрожащей рукой прикрываю рот и сквозь пелену слёз снова и снова скольжу взглядом по сливающимся воедино буквам. Мне хочется заорать, что это всё злая шутка, клевета, ложь, но маленький снимок по центру лишает речи. Сделанный вчера днём, пока Сальваторе ладонями вытирал мои слёзы на крыше, он так явственно искажает реальность, что я и сама начинаю верить: то был поцелуй! Наши лица безумно близко, его руки на моих щеках, тела сплетены воедино. Глупый ракурс настолько перевирает случившееся, что любые оправдания заведомо будут тщетны! Вот оно — доказательство моей подлости!

— Так, значит, это правда! — потерянный голос Тео за спиной испаряет остатки самообладания. Он, как и я, сбежал с урока, чтобы увидеть всё своими глазами. — А я, дурак, передрался со всеми в классе.

— Нет, Тео, нет! — мой визг оглушает, наверно, весь Тревелин. — Ничего было! Ничего! Мы просто говорили!

— Я вижу, — сухо произносит парень и с дикой злостью сдирает чёртов плакат, разрывая его на мелкие кусочки. — Мика так верила тебе, Рита! Я тебе верил! Господи, что же теперь будет?

— Это всё ложь, — ноги не слушаются, перед глазами тёмные пятна. Оседаю на пол бездушной куклой, задыхаясь от едких слёз.

— Ложь? — Тео нависает надо мной, сверля полным боли и разочарования взглядом. — Давай, Рита, скажи мне прямо в глаза, что никогда твои губы не касались губ Вика! И на дурацком снимке с Сальваторе не ты! Давай! Говори!

Его трясёт не меньше, чем меня. Мы оба понимаем, что от моих слов уже ничего не зависит: если о случившемся узнает Мика, это станет необратимым ударом по её здоровью.

— Молчишь? — усмехается Тео, нервно вскидывая руки. — Вы с Сальваторе два эгоиста! Ненавижу!

Прижимаю ладони к ушам. Слова Тео нестерпимой болью отдаются внутри. Всё не так! Всё неправда! Но что мои объяснения против железных доказательств нашей с Виком вины. Скрючиваюсь на полу и тихо вою, пока Тео бросает обрывки плаката в урну и, хлопая дверью, вылетает на улицу.

Не помню, как выбегаю из школы. Не замечаю времени, что бесцельно брожу по городским улицам. Не понимаю, как добираюсь до дома, но первое, что вижу, — потухший взгляд деда. Мне кажется, Анхель постарел с утра лет на десять, не меньше. Он опирается о шаткую рабицу, которой обтянут забор возле дома, и тяжело дышит. Конечно, он уже в курсе.

Внутри всё завязывается в тугой узел от предвкушения его обвинений и моих бессмысленных оправданий, но старик меня удивляет в очередной раз. Оттолкнувшись от забора, он идёт мне навстречу. Медленно, словно каждый шаг отзывается болью в его теле и, наверно, душе. В его глазах стоят слёзы. И отчего-то сейчас они ранят меня больнее собственных. Когда между нами остаётся не больше полуметра, Анхель рывком притягивает меня к себе и крепко сжимает в объятиях.

— Это всё неправда, дедушка! — шепчу, давясь слезами. — Я не предавала Мику!

— Я знаю, — хрипло выдыхает Анхель. — Знаю.

Объятия старика, его голос окончательно прорывают плотину: повиснув на его плече, звучно рыдаю, снова теряясь во времени и пространстве.

— Это просто жизнь, девочка моя! Просто жизнь, — голос старика дрожит не меньше моего. Увесистой ладонью он гладит меня по спине, пока я продолжаю громко всхлипывать.

— Мы не выбираем, кого любить, Рита. Сердце всегда решает за нас, — тяжелое дыхание деда и низкий голос заставляют прислушиваться к его словам. — Мы лишь выбираем, по какому пути идти: следуя зову своей чести или слепо доверяясь чувствам.

Мотаю головой. При чём здесь любовь? Меня оболгали! Выставили подлой тварью.

— Чего ерепенишься, внучка? Думаешь, ерунду говорю? Так я всё вижу, милая! Там, где ты ещё слепа, как котёнок, я всё уже давно разглядел, — старик по-доброму улыбается, слегка отстранившись от меня. — Ждал, когда рванёт и дождался на свою седую голову.

Приобняв за плечи, Анхель молчаливо ведёт меня к дому.

— Только об одном тебя прошу, Рита, — вновь заводит свой монолог старик, стоит нам дойти до дверей. — Дай Мике немного времени. Не надо ей ничего знать. Пока не надо. Иначе не простишь себе потом…

— Можно подумать, от меня здесь что-то зависит? Никто же даже не спросил: было это или нет! Как их всех заткнуть? Я ничего не могу!

— Можешь, милая, можешь, — вздыхает тяжело Анхель и открывает дверь. — Не руби сгоряча, девочка! Помни, что не только за себя в ответе.

Стягиваю кеды и бреду в гостиную. Правда, уже через мгновение замираю на месте, столкнувшись взглядом с голубыми глазами Дани.

— Дани? — голос осип. От слёз. От волнения. А ещё от почти осязаемого нежелания видеть Толедо. Зачем он пришёл? Почему именно сейчас?

— Привет, — парень поднимается с дивана и спешит ко мне радушно улыбаясь.

— Привет? Ты серьёзно? — неосознанно пячусь назад. — Вот так просто?

— Рита, ты чего? — Толедо удивлённо вскидывает бровь, слегка наклонив голову набок. Такой привычный жест. Сколько раз вот так Дани смотрел на меня раньше, а я находила это очень милым и забавным. Тогда почему сейчас всё в парне кажется насквозь фальшивым?

— Рита! — голос деда так некстати напоминает, что мы не одни. Старик не в курсе, что творится между мной и Толедо, а потому в интонации слышу нотки укора в свой адрес.

Заручившись поддержкой Анхеля, Дани решительно приближается, намереваясь меня обнять. Словно мы не виделись всего пару часов. Будто между нами ничего не изменилось. Качаю головой и вытягиваю вперёд руки: мне не нужны его объятия! Больше не нужны! Как и он сам!

— Не думай, я не обижаюсь! — отмахивается Дани.

— Ты не "что"? — дыхание сбивается от подобной наглости, а руки безвольно опускаются. Иногда так сложно поверить собственным ушам. — Не обижаешься? Обалдеть!

— Дани мне всё рассказал, внучка! — небрежно замечает Анхель, грузно вышагивая на кухню. — Я, конечно, отчасти согласен с ним: бросать в трудную минуту близкого человека одного неправильно. И уже объяснил Толедо, что всему виной итоговые тесты, верно, милая?

Мой непонимающий взгляд красноречивее любых слов. И если Анхель уже далеко и просто не может меня видеть, то Дани всё замечает и ловко выкручивается.

— Думаю, Рита, просто не хотела сваливать на вас ещё и это. Вам всем и так хватает переживаний из-за Мики. Потому и не сказала правду.

— Правду? Какую правду? — я настолько ошарашена, что без зазрения совести срываюсь на крик. Сегодня я сыта лживой правдой по горло! И что-то мне подсказывает, что новая по качеству ничуть не уступает.

— Боже, детка! Иди ко мне! Тише!

Воспользовавшись ситуацией, Толедо всё же заключает меня в объятия и даже умудряется поцеловать в щеку. И вроде руки, крепко прижимающие меня к стальной груди, те же. Тот же запах туалетной воды нежно щекочет нос, а губы привычным касанием ласкают кожу. Но что-то не так. Что-то между нами изменилось. Мы надломились. Мы больше не единое целое. Доверие между нами покрылось корявой трещиной. Его больше нет. А значит, нет и нас. Но осознание это настолько нечёткое, едва уловимое, что я не могу придать ему форму слов и просто молчу. Но, уверена, Толедо чувствует то же самое! Он слишком быстро меня отпускает. Слишком небрежно берёт за руку. Слишком старательно отводит в сторону взгляд.

— Где ты был Дани? — говорю тихо, чтобы Анхель не слышал, а сама всматриваюсь в красивое лицо парня: по-мужски мощное, почти идеальное.

Мы сидим на диване. Рядом, но не вместе. Нервно заламываю пальцы на руках в ожидании ответа. Толедо же спокоен. Хотя нет. Он на грани. Так же, как и я! Его выдаёт ритмичное постукивание пяткой о пол.

— Болел, конечно, — от удивления брови на его лице принимают форму домика, а ритм ударов становится более быстрым и сбивчивым. — Ангина.

— Ты болел? — теперь моя очередь удивляться. Всё оказалось настолько банальным! Он не бросил меня, не забыл, не разлюбил… Дани просто всё это время болел?

— Ага, — довольно кивает.

— Почему не сообщил? — я всё жду, когда меня отпустит: теперь, когда всё прояснилось, мне должно стать стыдно за собственные мысли, за слухи, что гуляют по городу, за своё попустительское безразличие к здоровью Дани. Но внутри звенящая пустота. Толедо лжёт! Я чувствую!

— Первые дни мучался от боли в горле, да и сознание плыло от жара, — убедительно давит на жалость Дани, побуждая совесть острыми когтями скрестись внутри. — Не было сил даже сообщение набрать. Но знаешь, я всё же мечтал услышать твой голос. Жаль, ты так и не позвонила.

— Ох, Дани, Дани! Ангина — это зло! По себе знаю! Болеть вообще погано, — в гостиную вновь возвращается Анхель.

— А потом? Почему не сообщил потом, когда спала температура? — наплевать, что дедушка сейчас видит моё недавнее враньё насквозь. Мне до одури нужна правда!

— Я же знаю, какая ты у меня заботливая, — Толедо нежно проводит ладонью по моей щеке. — Испугался, что прибежишь и, чего доброго, заразишься. У тебя же тесты выпускные, я прекрасно понимаю, что нельзя болеть!

Такой внимательный, чуткий, добрый, участливый… Да, именно таким я и знала всегда Дани, так отчего же сейчас ему не верю.

— И всё же Рита, ты могла хотя бы позвонить своему парню, а не выдумывать всякую ерунду, — вздыхает Анхель. — Ладно, я до фермы добреду, а то второй день толком ничего не успеваю. Да и вам, вижу, поговорить не терпится наедине.

Подхватив с журнального столика ключи, старик неспешно уходит, но почти у самого порога, закашлявшись, останавливается:

— Рита, — басит, не оборачиваясь. — Помнишь о чем просил тебя? Не забывай, девочка! Не забывай!

— А теперь давай начистоту! — стоит входной двери захлопнуться за дедом, налетаю на парня. — Зачем ты пришёл? Прости, но на больного ты не тянешь!

— Ты странная, — ухмыляется Толедо. — Пришёл, потому что соскучился!

— Я похожа на идиотку, Дани? Ты исчез на неделю: ни звонка, ни сообщения — ничего!

— Прости, что моё объяснение тебе не по душе! Но другого нет! Ты что думала, я тебя бросил? Да? Вот так молча, без всяких объяснений. Хорошего же ты обо мне мнения, Рита!

— А что мне оставалось? — я окончательно путаюсь в своих мыслях.

— Спросить! — Дани вскакивает с дивана. — Хотя куда там! Ты же была так занята с Виком!

Тыльной стороной ладони прикрываю рот и нервно смеюсь: вот она правда! Долгожданная! Колючая! Её не спутаешь ни с чем!

— Что так смотришь на меня, Рита? — Толедо плутает пальцами в собственных волосах. — Думаешь, я не знаю, что случилось? Считаешь, что мне не обидно? Пока я, подыхая, ждал твоего звонка, ты бегала с Сальваторе по крышам! Пока искал тебе оправдания, ты на виду у всех целовала чужого парня!

— Ложь! — надрывно ору и вскакиваю следом. — Пока ты пропадал неизвестно где, надо мной издевались все кому не лень! Сальваторе лишь протянул руку! Он просто хотел помочь! Ничего между нами не было! Ни-че-го!

— Ты могла попросить помощи у меня! — цедит по слогам Толедо, а я впервые вижу гнев в его глазах.

— Господи, Дани! — не нахожу места. — Я ничего не просила! В отличие от тебя Вик просто пришёл и помог! Сам!

— И к чему привела его помощь? — рычит, глядя на меня исподлобья. В один миг мы поменялись местами: теперь Толедо не верит мне.

— К чему, Дани? — спрашиваю чуть тише. Разговор на повышенных тонах не поможет нам разобраться.

— Что бы ты там ни надумала своей хорошенькой головушкой, для всех ты моя девушка, а Вик — парень Мики! — смотрит в упор, что-то решая для себя. — То, что произошло — недопустимо!

— А что произошло, Дани? — обхватываю руками плечи, чтобы успокоиться. — Что? Кто-то умеет хорошо фотографировать, подлавливая лживые ракурсы, и убедительно распускать слухи? Отлично! Но при чём здесь я? Моя совесть чиста перед тобой! И перед Микой тоже!

— Докажи! — сухо бросает Толедо и подходит вплотную. Скользит по мне взглядом, задерживаясь чуть дольше на губах.

— Если бы я только знала, как это сделать, — перед глазами проносятся утренние воспоминания: я готова если не на всё, то на многое, чтобы остановить неконтролируемый поток сплетен.

— Просто скажи, что ты всё ещё со мной! — кожей ощущаю дыхание Дани. Его разгорячённый лоб касается моего. — Скажи, что мы вместе! И, поверь, уже завтра никто не вспомнит о том снимке.

— Я с тобой, — шепчу в ответ, отложив в дальний ящик своё недоверие. Сейчас главное — уберечь себя и Мику от гнусных сплетен. И если Дани знает, как это сделать, я готова идти за ним.

Толедо едва заметно кивает, ладонями обхватывает моё лицо, точь-в-точь как Вик на проклятой крыше, а затем жадно целует. Мне впервые неприятно. Хочется вырваться. Убежать. Но разве у меня есть выбор? Стараюсь не думать о происходящем, крепко сжимаю веки и мысленно слежу за слезинками, что неспешно вырисовывают солёные узоры на моих щеках. Так надо! За всё приходится платить!

— Вчера с одним, сегодня с другим? — грубый голос Тео со стороны лестницы совершенно внезапно разрезает тишину и вынуждает Толедо меня отпустить. — Никак не можешь определиться, Рита?

Недоверие Тео ранит больнее неугодного поцелуя, а его грубые слова пробираются под кожу. Помятый, взъерошенный, с разбитым носом и распухшим глазом, парень с отвращением смотрит в мою сторону.

— Попридержи свой язык, Тео! — рявкает Толедо, рукавом толстовки вытирая рот. — Рита моя девушка!

— О! Ты уверен? А Сальваторе всё ещё твой друг? Или уже нет? Или ты просто не в курсе, что…

— Повторяю, Тео, заткнись! А не веришь словам сестры — прислушайся к моим! — Толедо закрывает меня своей широкой спиной и продолжает заступаться. — Вчера на крыше мы были втроём: Рита, Вик и я! Поверь, фото на плакате чистой воды монтаж. Ничего между ними не было! Я все видел своими глазами! А теперь живо извинись перед сестрой!

Ближе к вечеру солнце не на шутку разыгралось, балуя своим теплом, таким редким в этих краях, и вынуждая все вокруг играть яркими красками. Пение птиц, шум ветра, редкие прохожие навстречу… Этот вечер по праву можно назвать чудесным. Жаль, что внутри у меня всё с точностью до наоборот.

В абсолютной тишине, по привычке держась за руки, мы с Дани идём к школе. Сколько бы слёз я ни выплакала за день, отработку никто не отменял. В голове полнейший сумбур из оправданий Толедо, просьб Анхеля, побитого вида Тео и моих страхов. А ещё так много вопросов…

— Зачем ты соврал Тео? — это, пожалуй, главный.

Дани шаркает ногами по асфальту и смотрит в пустоту.

— Я не соврал ему, Рита, — голос холодный, отчуждённый. — Я просто поверил тебе!

— Объясни, я не понимаю!

— Что именно, Рита? — Дани отпускает мою руку и пальцами зацепляется за шлёвки брюк.

— Ничего не понимаю, — отвечаю честно. — Зачем ты выдумал, что был на крыше?

— Чтобы остальные не выдумывали невесть что про тебя и Сальваторе. Хотел защитить тебя! Мне казалось, что это очевидно. Или тебе нравится, что все вокруг поливают тебя грязью?

— Я привыкла!

— А я нет! — шипит Толедо. — Слыть рогоносцем — такое себе удовольствие! Да и по здоровью Мики эти слухи могут ударить. Неужели не понимаешь?

— Откуда ты вообще узнал про крышу? — я всё понимаю, но пазл в моей голове никак не складывается. Так бывает. Вроде общая картина давно понятна и очевидна, но всего одна пропущенная деталь портит всё.

— Анхелю позвонили из школы, когда я только к вам пришёл, — Толедо мельком смотрит на меня, проверяет: верю или нет. — Это обычная практика — тебя не было на занятиях. Что не так?

— Всё так, — киваю, но не могу представить, чтобы сеньор Гомес в таких деталях описывал деду произошедшее. Уверена, директор и вовсе понятия не имел, почему я сбежала с уроков.

— Тогда чего так смотришь, Рита, не веришь?

— Верю, — вру. Какой смысл выискивать правду и ссориться? Мы с Дани обречены. Фундамент любых отношений — это доверие. Наше иссякло. Но в одном Толедо прав: пока я с ним, мне не грозят пересуды, да и за Мику можно не волноваться. — Как думаешь, с кем Тео поцапался?

Из головы не выходит побитое лицо брата. Как пить дать отстаивал честь сестры… Увы, другой сестры, не меня… Даже после лживого признания Дани Тео не смог посмотреть на меня, как прежде. Просто ушёл к себе. Его разочарование во мне и недоверие сводят с ума.

— Не знаю. Может, он Сальваторе пытался наказать, — ухмыляется Дани. Вижу, что ему нестерпимо жарко. Я давно стянула толстовку и повязала ту вокруг талии, Толедо же до сих пор медлит.

— Тебе смешно?

— А что ещё остаётся? — слегка закатывает рукава. — Лезть с кулаками на Вика с его стороны глупо.

— Странная логика, — пожимаю плечами.

— Нет, Тео, конечно, поступил по совести, не спорю, но неразумно, Рита! Силы изначально неравны, понимаешь?

— То есть если дорогого тебе человека обижает кто-то более сильный, то заступаться не стоит? Это ты хочешь сказать?

— Нет, Рита, не это! — мои вопросы в лоб выводят Толедо из себя ничуть не меньше припекающего солнца. — Но порой нужно сначала думать, а потом подключать кулаки! Даже у самого сильного противника есть своё слабое место. Его нужно найти, а потом бить не жалея! Тео просто поспешил, вот и схлопотал!

— И какое самое слабое место у Сальваторе?

— Пришли! — вместо ответа цедит Толедо и останавливается возле школы, а мой вопрос так и остаётся висеть в воздухе. — Я помогу с уборкой.

— Не стоит. Это не твоя забота, — в смятении замираю возле дверей. Чтобы там Толедо не говорил, как бы не убеждал окружающих в фальшивости сплетен, сам он до сих пор во мне, в нас с Виком сомневается. А потому, сталкивать Дани с Сальваторе, не хочу.

— Уверен, Вик сегодня не придёт, — хмыкает парень, а сам открывает дверь, пропуская меня вперёд.

— Куда он денется! — ворчу под нос, не решаясь зайти. — Это приказ директора.

— Ты плохо знаешь Сальваторе! — небрежно бросает, жестом поторапливая меня. — Вик трус! Ну, чего ты встала, как вкопанная. Заходи!

— Он не трус, — мотаю головой, зачем-то выгораживая парня. Глупая, он-то за меня не заступился утром!

— Я же не со зла! Просто у Вика вечно реакция заторможенная. Будь я на его месте, то ещё утром бы всех заткнул, чтобы не смели даже думать о тебе плохо. А где был Вик? — практически читая мои мысли, Дани всё-таки вынуждает переступить порог школы. — Прятался! Обдумывал! Вот увидишь, он сейчас из своей конуры ещё неделю носа не высунет! Говорю же, ты плохо его знаешь!

— Я плохо знаю тебя, — шепчу одними губами, замечая, как блестит ещё влажный пол, идеально вымытый незадолго до нашего прихода.

Тихий семейный ужин. Марта хлопочет по кухне, заботливо раскладывая по тарелкам Тео и Дани добавку. Анхель, то и дело, рассказывает про овец. Тео понуро ковыряет вилкой еду. Его длинная чёлка удачно зачёсана набок и прикрывает синяк под глазом, разбитый же нос украшает тонкая полоска пластыря. Тео молчит весь вечер, насупившись, как молодой бычок. Мне нестерпимо хочется его обнять, вновь услышать его смех, да просто поговорить. Как раньше… Но вместо этого я вынуждена делать вид, что всё хорошо! Анхель решил не посвящать Марту в события минувшего дня и нам велел помалкивать: лишние переживая её истерзанному сердцу ни к чему. Она уверена, что Тео повздорил с одноклассниками на пустом месте, и очень рада видеть за ужином Дани. Может, оно и правильно.

— Ума не приложу, что делать с загоном, — сетует Анхель. — Уж я его и так, и эдак, но эти упрямые бараны его все равно выламывают. Дани, может, ты что на свежую голову посоветуешь?

— Так они к воде рвутся, я же говорил. Чаны перенести надо, не место им там! — со знанием дела поддерживает беседу Толедо.

— Вот и Рон утверждает то же самое! — улыбается Марта, возвращаясь за стол. — Дани, раз ты поправился, то, может, составишь Рите компанию на выпускном, а то она отказывается идти.

— Без проблем! — кивает Толедо.

— Я не пойду! — подобно дедушкиному барану упорно стою на своём. Мне нечего делать среди людей, готовых заклевать меня при первой возможности.

— Я тоже не пойду! — наконец подаёт голос Тео.

— Нет, дорогие мои, — кулак Анхеля с треском приземляется на стол. — Пойдёте оба!

Свист закипевшего чайника вновь поднимает Марту на ноги. Хочу ей помочь, но дед кивком вынуждает сесть на место.

— Марта! — громыхает Анхель. — Я мяты нарвал для мате. Свежей. Душистой. Посмотри, милая, я оставил ее в корзине у входа!

И пока женщина ходит за травами, старик сурово пробегается взглядом по нам троим.

— Мне казалось, мы уже все прояснили! Вышло нелепое недоразумение! Так? Завтра в школе Дани всем всё объяснит. Но если вы начнёте намеренно прятаться и избегать общения, а тем более не явитесь на выпускной, боюсь, все усилия Толедо пойдут прахом! Не стоит подпитывать пустые слухи своим глупым поведением!

— У меня просто нет настроения, — шипит Тео, но по взгляду Анхеля понимаю, что старик имел в виду меня.

— Анхель прав, Рита, — елейным голоском вступается Дани. — Мы пойдём. Вдвоём. Пусть все видят, что мы с тобой вместе, что у нас всё серьёзно, и лишний раз убедятся, что ошиблись в своих обвинениях! Хорошо?

Качаю головой. Никому и ничего я не собираюсь доказывать.

— Ради Мики, Рита. Они с Роном вот-вот должны вернуться, — тихо просит Анхель, используя запрещённый приём. — Пожалуйста!

— Хорошо! — кидаю в ответ, не в силах сдержать раздражения в голосе, и всё же срываюсь к Марте на помощь.

Мысли скачут, как угорелые. За что ни возьмусь — всё валится из рук. Марта разливает по чашкам ароматный чай. Всё, что требуется от меня, — это отнести те к столу. Ничего сложного, но я и здесь не справляюсь, случайно опрокидывая одну из них возле Толедо. Кипяток ароматной лужицей расползается по скатерти. Дани, громко вскрикнув, вскакивает из-за стола, но тут же берёт себя в руки.

— Ничего страшного, Рита! Ты больше моего, смотрю, перепугалась, — Толедо пытается улыбнуться и тут же по инерции через горло стягивает толстовку, не по погоде тёплую, но спасшую сейчас его кожу от ожога. Вокруг суета: Анхель поднимает осколки, Марта хватается за тряпку, даже Тео слегка оживился и крутится возле Дани. И только я, окаменев, продолжаю стоять и смотреть в одну и ту же точку. На упругой коже Толедо, случайно оголившейся, пока парень стягивал кофту, замечаю огромный свежий синяк, пугающий своими размерами и угрожающей окраской.

— Кто это сделал, Дани? — мой голос теряется в суетливом гуле. Толедо меня или не слышит, или не хочет привлекать к себе всеобщее внимание, а, быть может, в очередной раз просто игнорирует мои слова. А потом и вовсе, сославшись на неотложные дела, Толедо уходит, оставляя меня наедине со своими догадками.

В голове так много вопросов. Они путаются между собой. Перекрывают друг друга. Но все неизменно ведут к одному человеку.

— Ты куда, Рита? — настороженно интересуется Анхель, когда минут через пять следом за Толедо срываюсь в прихожую и наспех шнурую кеды. — Темно уже!

— Я… Мне…Надо…, — несвязно бурчу под нос.

— Рита, толком объясни! — не унимается дед.

— Просто подышать! Я буду здесь, во дворе! — лимит лжи на сегодня явно исчерпан, но, ответь я честно, рискую остаться дома.

— Только недолго, Рита! — кивает Анхель. По его глазам вижу: он всё понимает. И всё же отпускает.

Свет от окон дедушкиного дома меркнет за спиной. По узкой тропе, с двух сторон окружённой невысокими кустарниками, бегу вперёд. Дорогу до реки знаю наизусть и всё равно радуюсь ярким звёздам на небе и огромной луне, что освещают мой путь получше городских фонарей. Впереди навесной мост и речная гладь, в которую ночное небо смотрится, как в зеркало. Но сегодня неземная красота меня не трогает. Ловко перебираюсь по шаткой конструкции на другой берег и снова бегу. Здесь всего одна дорога. Сначала вдоль луга в гору, потом поворот и спуск, и вот уже вдалеке замечаю огни одиноко стоящего на границе Тревелина и национального парка домика. Небольшой, аккуратный, по периметру окружённый самодельным забором, он как маяк не даёт сбиться с пути. Первым меня встречает Марс. Сначала грозным лаем и недобрым рычанием, а чуть позже, когда лохматый монстр меня узнает, довольным фырканьем и мокрым носом, настырно снующим повсюду.

Я была здесь лишь однажды, пару недель назад, когда помогала Мике устроить сюрприз для Вика. И вот я снова возле его дома.

Тереблю Марса за ухом, нерешительно переминаясь с ноги на ногу около забора, и с интересом разглядываю дом. Комната Вика, со слов сестры, на втором этаже, по центру. Его окна приоткрыты и занавешены, но сквозь плотную ткань штор пробирается слабое мерцание. Скорее всего, Сальваторе смотрит ТВ или рубится в дурацкую игру на приставке. Так у него всё просто…

Кусаю губы, но всё же подхожу ближе к крыльцу, отмечая про себя, что тьма назойливых вопросов в моей голове внезапно рассеялась, и на смену ей пришла звенящая пустота. Теперь понимаю отчётливо и ясно: я зря пришла! Хочу развернуться и убежать обратно, но не успеваю.

Скрип двери сменяется потоком света из прихожей и мягким голосом Гаспара.

— Марс, ты чего расшумелся? — кричит в сторону неугомонного комка шерсти, а затем — удивлённо в мою: — Рита? Что ты здесь делаешь так поздно?

— Здравствуйте! Мне нужен Вик, — сгораю от неловкости за своё несвоевременное вторжение.

— Его нет дома, Рита, — смерив меня тяжёлым взглядом, отвечает Гаспар. — Тебе следовало позвонить, прежде чем среди ночи бежать к нам так далеко. Анхель знает, что ты здесь?

— Догадывается, — бурчу в ответ, борясь с подступающим разочарованием: всё зря. — В комнате Вика горит свет, разве нет?

— Тебе лучше вернуться домой, — склонив голову набок, мужчина дает понять, что я не самый желанный гость.

— Хорошо, спасибо, я поняла, — перебираю стандартные фразы. — Вы правы. Я пойду. Извините.

— Погоди! — не успеваю сделать и шага, как Гаспар меня окликает. — Я отвезу тебя! Только сниму с плиты ужин и возьму ключи от автомобиля.

Хочу сказать «не стоит», но боковым зрением замечаю какое-то движение в окне Вика и упускаю момент. Сальваторе здесь! Больше в доме никого нет: Гаспар с сыном живут одни.

— Трус, — соглашаюсь со словами Дани и вновь улавливаю движение за окном.

— Трус! — говорю чуть громче, уже на взводе, а потом и вовсе срываюсь на крик: — Сальваторе, ты жалкий трус!

Мне нет никакого резона ждать Гаспара и ехать с ним: раз нашла дорогу сюда, то найду и обратно. Бросаю прощальный взгляд на окна Вика и, резко развернувшись, спешу уйти. Но возле забора замираю от глухого «прости», так неожиданно прозвучавшего в ночной тишине. Глупое сердце пропускает удар. Легких не хватает, чтобы надышаться. Я сама пришла к Вику, сама требовала, чтобы он вышел, но сейчас мне отчаянно недостает смелости, чтобы просто обернуться.

— Где ты был утром? — голос дрожит, но я помню, что пришла за ответами!

— Проспал, — полушепотом отвечает Сальваторе.

— Получается, ты ничего не знаешь? — мне бы обернуться, посмотреть в его глаза, но я продолжаю стоять к нему спиной.

— Я знаю все! — голос Вика слышится ближе.

— Дани объявился, — пожимаю плечами, прислушиваясь к шуршанию травы за спиной.

— Знаю, — и снова шаг.

— Почему именно сегодня? — понимаю, что вопрос не по адресу, но он не дает мне покоя. — Я не верю в совпадения!

— И правильно делаешь! — Сальваторе наконец останавливается, только я все еще трушу.

— Толедо всем говорит, что…

— Он был с нами и все видел, — продолжает за меня Вик. — Я знаю, Рита!

— Откуда? — вспыхиваю и все же поворачиваюсь к нему.

— Неважно! — одними губами произносит Сальваторе. Он стоит от меня на расстоянии вытянутой руки. В простой майке и спортивных штанах. Ладони в карманах, на голове раздрай из помятых кудряшек, а в глазах сожаление. Но не это все вынуждает мое сердце сбиваться с ритма. Как бы ни было сейчас темно, в лунном свете отчетливо вижу, что на парне нет живого места: лицо в ссадинах, губы разбиты, на руках огромные синяки.

— Господи, Вик! Кто это сделал? — дрожащей ладонью закрываю рот, непроизвольно закусывая кожу до острой боли, но взгляд не отвожу.

Вместо ответа, Сальваторе лишь криво ухмыляется и молчит.

— Это что, Тео? — не веря, мотаю головой. Следы побоев на лице брата выглядят куда безобиднее, да и не умеет парень драться от слова "совсем".

— Тео? — непонимающе переспрашивает Вик, подтверждая мои мысли. — При чём здесь Тео?

— Тогда кто? — перевожу дыхание и зачем-то тянусь к лицу Сальваторе. Не думаю, не боюсь, просто действую по наитию, ощущая и свою вину: это я начала трясти проклятое ограждение на крыше, я заварила всю эту кашу…

— Не твое дело, — холодно отвечает Вик и перехватывает мою ладонь, так и не успевшую затронуть его лицо. — Иди домой!

— Это Толедо, верно? — вспоминаю ссадины на теле Дани и наконец начинаю понимать, почему он назвал Вика трусом.

— Он позаботится о тебе, — небрежно бросает парень и хочет уйти. Для него разговор окончен, но не для меня.

— Ты придурок, Сальваторе! — иду следом, пытаясь добиться объяснений. — Тебе достаточно было утром сказать всем, что ничего было и вся школа заткнулась бы! Но ты струсил, верно? Не захотел вступаться за меня? За это ты получил от Дани, да?

— Думай как хочешь! Мне все равно, — бросает на ходу Сальваторе.

— Ненавижу тебя! — кричу ему в спину, но Вику нет до меня дела. Он просто уходит, в очередной раз наплевав на меня. А я бегу. До забора под фырчанье Марса, по лугу, освещенному сиянием звезд, по узким тропинкам к мосту, а потом на свет до дома Анхеля, вычеркивая имя Вика из памяти.

— Милая, Дани пришел! — Марта деликатно стучится в мою комнату, а затем с улыбкой смотрит на меня. — Ты очень красивая!

Говорит искренне, а в глазах снова поблескивают слезы. Сегодня выпускной. И пусть в феврале мне предстоит вернуться за парту, этот праздник по настоянию Дани я все же решаю посетить.

— Скажешь тоже, — ворчу себе под нос, затягивая волосы в тугой хвост на макушке. — Глупая у вас традиция отмечать выпускной на природе! А как же нарядные платья, прически, памятные фото?

— Рита! — Марта смеется и подходит ближе. — Ни одно платье не заменит эмоций. Вот увидишь, тебе понравится. Огромный костер, что кажется порой выше гор, яркие фейерверки, озаряющие ночное небо, вкусные угощения и шумные конкурсы — сеньор Гомес умеет организовывать великолепные торжества! Мика так мечтала об этом дне!

В комнате повисает неловкое молчание, а настрой и без того далеко не праздничный и вовсе улетучивается. Хватаю со спинки стула кардиган и просто прохожу мимо Марты: мне тоже жаль Мику, но что бы я сейчас ни сказала, сделаю только больнее.

С Дани мы виделись всего пару часов назад: как и обещал, он проводил меня в школу утром, там же поговорил с кем нужно, чтобы больше никто не смел на меня косо смотреть, а после учебы проводил обратно до дома. В честь выпускного сеньор Гомес отменил отработку, простив нам с Виком нашу шалость. Впрочем, Сальваторе так и не появился в школе.

— Мило, — улыбается Дани, подбородком указывая на мой высокий хвост. Он привык видеть меня с распущенными волосами, но все когда-то случается впервые.

В руках Толедо держит два мотоциклетных шлема: для проведения торжества выбрали живописный луг неподалеку от того самого реликтового леса, где когда-то мы собирались компанией у озера. — Тео уже уехал?

— Да, его Анхель довезет, — киваю Дани и выхватываю шлем, наталкиваясь на взволнованный взгляд Марты.

— Едь аккуратно, — просит она Толедо, не сводя глаз со шлемов.

— Я иначе не умею, Марта! — напряженно отвечает парень, что кажется мне странным, хотя чему я удивляюсь: Дани в последнее время всегда не в духе.

— Будь рядом со мной, — бурчит Толедо, когда мы добираемся до места.

Дани паркует байк, а я с нескрываемым удивлением осматриваюсь. Марта не обманула — сеньор Гомес отнесся к организации выпускного весьма серьезно. Несколько фургончиков вдалеке, громкая музыка из огромных колонок, украшенная флажками и воздушными шариками территория, столы, заставленные снеками и напитками — все это, хочешь не хочешь, погружает в атмосферу беззаботного веселья.

— Рита! — заметив меня еще издали, кричит Бьянка и, подбежав ближе, протягивает мантию и колпак. — Вот, держи! Взяла на тебя и себя сразу, а то потом Маркуса не найдешь.

Девчонка уже накинула поверх обычного топа и джинсов «выпускной» костюм и сейчас улыбается от уха до уха. Стараюсь казаться дружелюбной в ответ, хотя внутри все еще бурлит обида: Бьянка тоже мне не поверила вчера…

Девчонка хватает меня за руку и тащит в самый эпицентр толпы: тут и Серхио громко смеется над очередной шуткой, и Маттиас пытается всех перекричать, и даже Сильвия кажется вполне адекватной девушкой, мило щебечущей с подругами…

Но при виде меня все резко сникают. Может Толедо и заставил их всех держать язык за зубами, но любить они от этого меня больше не стали. Первой морщится Сильвия, будто видит вместо меня кусок тухлой рыбы, Серхио сплевывает и отворачивается, а Маттиас, запихнув в рот что-то съестное, хмыкает и проходит мимо, ощутимо задев плечом. Все остальные ведут себя примерно так же.

— Не обращай внимания, — бормочет Бьянка, хотя чувствую ей и самой неловко, что, не подумав, она привела меня к остальным. Хочу развернуться и уйти. Поле огромное: я могу перекусить, поговорить с учителями, найти Тео, на худой конец, да просто погулять. Но не успеваю.

— Я же просил: будь рядом, Рита! — ворчит Толедо, привлекая меня к себе. Виновато киваю, пока Дани смело шагает к остальным, вынуждая тех натягивать на лица притворные улыбки и делать вид, что мне рады. Картина меняется на глазах: вокруг все снова шутят, никто не воротит от меня нос, кроме, пожалуй, Сильвии. В ее взгляде отчетливо просматривается неприкрытая ненависть и необузданная зависть. Ее лицо искривлено, глаза презрительно сужены, а пластиковый стаканчик в руках давно потерял свою форму. Она пристально смотрит на меня, раздувая ноздри, затем переводит взгляд на Дани. В отличие от меня Толедо ее не замечает и продолжает болтать с Серхио, попутно играя с моими волосами, то накручивая кончик хвоста на пальцы, то просто перебирая его. Глупая любовь Дани к моим волосам окончательно выводит из себя Сильвию, о чем она и дает знать, показательно удалившись.

Тем временем праздник набирает обороты. Сначала идет официальная часть: вступительная речь от сеньора Гомеса, напутственные — от учителей и родителей и постоянные, нескончаемые поздравления.

В толпе гостей замечаю Анхеля. Он не без гордости мне кивает, а после, когда удается на минутку сбежать от Дани, крепко прижимает к себе. Голос старика немного хриплый, ладони волнительно подрагивают — его, как и всех собравшихся родителей, переполняют эмоции, хотя он и знает, что мы с Тео здесь сегодня на птичьих правах. Нам обоим еще учиться и учиться, но в своей речи директор не раз отметил нас, как лучших учеников. И, конечно, сердце старика не могло не дрогнуть.

Плавно официальная часть с ее слезными речами и объятиями, сменяется на более легкую и веселую. Популярная музыка оглушает, отовсюду доносится смех и радостные возгласы. Конкурсы и танцы привлекают все больше внимания. Аромат жареного на углях мясо сводит с ума! Многие разбились на мелкие компании и, созерцая все со стороны, пытаются наговориться на годы вперед. Анхель в кругу таких же стариков сетует на жизнь, Тео настойчиво продолжает меня игнорировать и проводит время со своими друзьями. Я же хожу хвостиком за Дани, мечтая поскорее вернуться домой.

Несмотря на всеобщее веселье, я ощущаю себя здесь лишней. Толедо постоянно с кем-то разговаривает о своем, спорит, шутит и старательно подчеркивает, что по уши в меня влюблен: ласковые слова на публику и бессмысленный шепот на ушко, нежные улыбки и касания и абсолютное безразличие во взгляде. Он превосходный актер, но сегодня я вижу его насквозь: это мог быть и его выпускной тоже, вот только Дани остался за бортом. Отсюда тоска в глазах и желание, несмотря на все тяготы жизни, казаться лучшим во всем.

— О чем задумалась, детка? — Толедо щекочет горячим дыханием мочку уха. Мы только что отошли от одной компании ребят и сейчас подходим к следующей.

— Пытаюсь представить, каким школьником был ты.

— И как? Успешно?

— Лучший ученик города, звезда гандбола, гроза местных пацанов и мечта всех девчонок, — ухмыляюсь: слишком классный получается портрет. — Как, должно быть, тебе обидно сейчас, что лучший во всем ты, а мантия — на мне.

— Ты опять за свое? — как и следовало ожидать: Толедо напрягается всем телом и недовольно брюзжит.

— Ты спросил — я ответила! Только и всего! — огрызаюсь в отместку. Несколько месяцев я безуспешно пытаюсь понять, что послужило причиной его ухода из школы. И как бы близко я ни подбиралась к истине, Дани всегда умудряется уйти от ответа. Вот и сейчас, ему легче испортить со мной отношения, чем открыться.

— На коленях вымаливала прощение, Морено? — шипит возле уха Сильвия, стоит Дани отлучиться на минутку за новой порцией мяса. Рядом со мной еще несколько одноклассников и даже наш учитель по математике, а потому я совершенно не чувствую опасности и пропускаю ее замечание мимо себя. — Дура ты, Рита! Толедо не прощает предательства! А ты его предала!

— Отвали! — бросаю не глядя.

— Правда глаза режет? Говорят, Толедо так разукрасил Сальваторе, что тот сегодня не пришел, — Сильвия не обращает внимания и продолжает сцеживать свой яд мне на ухо. — Поверь, Дани и тебя проучит! Воспользуется разок на прощание и бросит!

— Отойди от меня! — говорю чуть громче и делаю шаг в сторону от нее.

— Дура, ты Морено! — ухмыляется стерва и подходит ближе. — Я так надеялась, что до тебя дойдет, даже помогла чуток, но ты непробиваемая идиотка!

— Какого черта тебе нужно! — шиплю в ответ и осматриваюсь по сторонам: как назло, Толедо нигде не видно.

— Ждешь, что Дани прибежит на помощь? Спорим, ему на тебя наплевать? — истеричный смешок брюнетки больно царапает по живому. — Единственная причина, по которой он сегодня с тобой, это его подмоченная репутация.

— Тогда чего ты никак не угомонишься? — смотрю Сильвии прямо в глаза. — Сейчас он мне отомстит и прибежит к тебе! Довольна? А теперь кыш!

— Смелая стала? Зубки отрастила? Только как была пустой куклой, так ей и осталась! — брызжет слюной Сильвия.

— Лучше я буду куклой, нежной, красивой, сводящей Толедо с ума, — издевательски тяну нараспев. — Чем такой дрянью, как ты!

— Ты пожалеешь, Морено, о каждом своем слове, — вижу, что достигла цели: Сильвия исходит на кипяток. — Я тебе обещаю! Пока непоздно, советую одуматься, а то…

Но я ее больше не слушаю. Вдалеке замечаю Толедо и стремглав несусь к нему, а потом назло Сильвии сама целую парня в губы.

— Увези меня отсюда, — отчаянно шепчу. — Пожалуйста!

— Мы же только приехали, Рита, — недоуменно смотрит на меня Дани, пытаясь понять причины столь резкой смены настроения. В его руках тарелка с мясом и стаканчик сока для меня.

— Ну и что! Мне осточертел этот вечер и необходимость притворяться! — забираю напиток и жадно отпиваю: после дурацкой стычки пересохло во рту.

— Не притворяйся! — пожимает плечами Дани. — Что произошло?

— Сильвия, — решаю, что скрывать смысла нет. — Она опять со своими…

— Просто не обращай на нее внимания, Рита! — перебивает Толедо недослушав.

— Просто давай, уедем! — настаиваю на своем. Разговор с Сильвией стал последней каплей.

— Но я не хочу уезжать! — Дани ставит тарелку на первый попавшийся стол. — Если тебе невмоготу, то поезжай с Анхелем, а я потом захвачу Тео.

— Хорошо! — компания Анхеля мне сейчас намного ближе. — Приятно повеселиться!

Толедо что-то кричит вслед, но шум в ушах от нашей очередной ссоры, не дает разобрать ни слова.

Взбешенная отказом Дани, мечусь взглядом от одной группы родителей к другой, но Анхеля не нахожу. Старик как сквозь землю провалился! Тогда пытаюсь отыскать Тео, но и его нигде нет. Проклиная свою невезучесть, неприкаянно брожу по полю, выискивая в толпе родные лица, только все тщетно! Все, что мне остается, — вернуться к Дани: быть здесь совершенно одной страшно неуютно.

— Ты Рита Морено? — тонкий голос незнакомого мальчишки лет четырнадцати слишком взволнован для праздного любопытства. Парень сверлит меня черным взглядом, отвлекая от порыва вернуться к Толедо.

— Да, — отвечаю резко, не желая продолжать разговор.

— Теодор Сото твой брат? — не унимается подросток.

— Да, — глупое волнение липкой жижой начинает расползаться по телу: что за странные вопросы?

— Пойдем со мной! Скорее! Он там! Возле леса! — парнишка вцепляется в рукав мантии и с силой начинает меня тянуть за собой.

— Погоди! Да остановись, ты! — упираюсь, совершенно ничего не понимая. — Объясни, что стряслось!

— Некогда, — настойчиво ведет меня к лесу парень. — Я и так искал тебя битых полчаса! Твой брат там, возле оврага! Он упал, понимаешь? И, похоже, ногу сломал! Да пошли же скорее!

В плену шока забываю про Анхеля и Дани, а сердце бешеным ритмом отдается в ушах. Я больше не вырываюсь и даже не задаю никаких вопросов, просто бегу следом, отмечая про себя, как не вовремя в свои права решила вступить ночь, и слегка замедляюсь, стоит нам добраться до леса.

Деревья-великаны выстроились в ряд и настороженно покачивают ветками, словно пытаются отогнать нас с парнем назад, на поле, где вовсю начинают разводить громадных размеров костер.

— Ты уверен, что Тео там? — спрашиваю запыхавшись. Меня пугает лесная глушь и темнота. Если на поле территория подсвечивается прожекторами и фарами родительских авто, то здесь, в лесу царит непроглядная мгла.

— Да вон же! — тычет пальцем в никуда парень, а сам с завистью смотрит в сторону разгорающегося на поле костра. — Короче, сама решай! Меня просили тебя позвать — я позвал. Дальше без меня.

Пацан машет на прощание рукой и тут же убегает, оставляя меня один на один со своими страхами.

— Тео! — кричу в темноту. — Ты там?

— Рита, сюда, сюда! — доносятся в ответ сразу несколько голосов. — Он здесь! Быстрее!

Глаза, немного привыкшие к темноте, начинают различать смутные силуэты вдали. Там, в лесной чаще, что-то и правда произошло, и Тео нужна моя помощь.

Пересилив свой страх, сквозь мощные стволы вековых насаждений пробираюсь на гул голосов. Под ногами трещат ветки, впереди все отчетливее различаю фигуры людей. Сколько их? Человек пять или шесть: в основном парни, хотя вроде есть и девушка. Жаль, не вижу лиц. Жаль, понимаю слишком поздно, что Тео среди них нет.

Как тряпичную куклу, меня отрывают от земли. Мои нелепые попытки вырваться, сбросить с себя чужие руки и убежать натыкаются на череду хлёстких ударов, не сильных, но унизительных, что без разбора обжигают тело. Хочу позвать на помощь, но грубая чужая ладонь зажимает рот и давит, безжалостно впиваясь в тонкую кожу и лишая возможности нормально дышать. Темнота перед глазами сменяется мутными пятнами. Горло раздирает от горечи слез. Тело горит от бесчисленных ударов. Но самое страшное меня ждет впереди.

— Всё-таки спустился к ней? — отец взволнованно окидывает меня взглядом, выходя с кухни. Запах ароматного жаркого жадно заполняет всё вокруг, но даже он меня сейчас раздражает.

— Всё нормально! — бросаю, не глядя на отца, и бреду к себе.

— Я вижу, — ухмыляется тот и тянется за ключами от авто. — Сейчас отвезу Риту к деду и поговорим!

— Сама дойдёт, не маленькая! — бурчу на ходу. Морено в очередной раз умудрилась вывести меня из себя: только эта дурында могла подумать, что меня разукрасил Толедо. И причину-то какую выдумала — трус!

— Виктор! — окликает отец, словно не понимает, что мне сейчас ни до кого нет дела.

— Что, па? — горланю в ответ. Как бы внутри всё ни кипело, дороже отца на этом свете нет никого. И всё же сдержать злость не могу. — Хочешь поговорить? Давай! Сейчас самое время!

Он смотрит на меня тревожно, чувствует, что мне погано как никогда, но глупое волнение за взбалмошную девчонку берёт верх. Отец подходит к окну и вглядывается в вечернюю темноту.

— Не стоило отпускать её одну, Вик! — голос ровный, но я-то знаю, сколько переживаний сейчас спрятано за этим напускным спокойствием. Впрочем, и мне не всё равно, как Рита доберётся до дома по темноте. Вот только мы с отцом очень похожи: не умеем признавать свои ошибки.

— От Морено одни проблемы! — ворчу под нос, но всё же спускаюсь обратно.

— Расскажешь? — Гаспар смотрит в окно, мыслями разрываясь между мной и Ритой.

Отец не устаёт повторять: девчонка — вылитая мать, что много лет назад приехала в Тревелин на лето и навсегда перевернула жизнь многих в нашем милом городишке. А ещё, что чувство долга порой отравляет жизнь. Теперь всё чаще начинаю понимать смысл его слов.

— Что именно тебя интересует? — встаю рядом. Руки в карманах, взгляд в никуда.

— Смотря чем ты готов поделиться со мной, сын.

Беглый взор в мою сторону. Сколько мы не разговаривали по душам? То отца нет дома, то я на учебе — у каждого своя жизнь, свои проблемы. Порой так легко мимолётные заботы вытесняют главное.

— Я запутался, — говорю честно. Мне больше некому открыться. Я больше никому не могу доверять.

— Вижу, — шумно выдыхает отец. Ему не меньше моего нужен этот разговор. Он, как и я, одинок. Как и я однажды стоял перед выбором, что слушать: разум или сердце. — Поделишься со стариком? Например, чей кулак разукрасил твоё лицо?

— Легче спросить, чей его сегодня не задел, — смеюсь, не обращая внимания на боль, что стягивает кожу при любом напряжении. — Ты же знаешь, что я сегодня проспал.

— Знаю! Но впервые слышу, что за это полагается бить учеников, — отец пытается шутить, хотя вижу: ему не до смеха. Лицезреть меня таким ему нестерпимо больно. И боль эта в разы сильнее моей.

— Они снова её травили!

— Риту?

— Да, но на этот раз из-за меня, — воспоминания шквальным ветром сносят крышу. Озлобленные твари! Жалкие трусы! Легче лёгкого тыкать пальцем в беззащитную девчонку. Что ж пусть теперь, как и я, зализывают раны.

— Мне казалось, внучка Анхеля встречается с Дани, разве нет? Ему за неё и драться! — отец чертовски прав. Только Толедо взял отпуск, на время самоустранился, позабыв, какой жестокой может быть озлобленная Сильвия.

— Он запутался не меньше моего, — сухо бросаю, не желая обсуждать Дани с отцом. Сейчас между нами всё сложно, но я всё равно считаю его другом.

— Ты и его образумил? Кулаками? — хмыкает старик. Порой он видит гораздо больше, чем я говорю.

— Словами, — огрызаюсь в ответ, полагая, что пара ударов не в счёт.

Впрочем, Толедо и не сопротивлялся, зато вспомнил, что в ответе за Морено, как и я за Мику.

— Рита нравится тебе, верно? — оглушает догадкой отец.

— Ни черта подобного! — взрываюсь и резко отхожу от окна.

— Согласен, — отец идёт следом. — Всё гораздо глубже, сын.

Вызывающе торможу и оборачиваюсь. Хочу рассмеяться над словами старика, но натыкаюсь на его понимающий взгляд. Он не осуждает, не пытается высмеять или отговорить.

— Она вот тут сидит, да? — отец тычет указательным пальцем в область сердца, а я до хруста сжимаю зубы. — Острой занозой, верно?

Не то слово! Ядом, расползающимся по венам. Мучительной истомой, не дающей по ночам спать. Я вижу её повсюду, слышу её голос, ощущаю аромат и медленно подыхаю от невозможности что-либо изменить. Нам нельзя! Мне нельзя! Сегодня убедился в этом лишний раз!

Молча разворачиваюсь и иду во двор. Сейчас задыхаюсь от самого себя.

— Вик, от себя не убежишь, как не старайся! — кидает вдогонку отец.

— У меня нет выбора! — бормочу возле входной двери.

— Выбор есть всегда, сын!

— А у меня нет! — срываюсь на крик. Эти ложные надежды, что сейчас отец пытается поселить в душе, бьют сильнее любого кулака.

— Боишься обидеть Мику? — отец упорно идёт следом.

— Я дал слово, понимаешь? — Марс мокрым носом тычется в мои ладони. Ну хоть он сейчас на моей стороне!

— Какое? — отцу хватает наглости смеяться мне в лицо. Хотя его улыбка сейчас скорее напоминает болезненную гримасу. — Притворяться влюблённым? Обманывать её? Себя? Ты уверен, что Мика просила об этом?

— Я обещал, быть с Микэлой до конца! — ничто не изменит моего решения. Ничто!

— Похвально, но глупо! — в глазах отца долбанная жалость.

— Я весь в тебя! — усмехаюсь в ответ. — Такой же дурак!

— И правда, дурак! — шепчет он и тут же прижимает меня к себе. В носу щиплет и, увы, не от ссадин на коже.

— Пойду, проверю, дошла эта чокнутая до дома или нет, — вырываюсь из отцовских объятий. Иначе раскисну. Иначе он будет уверен, что прав. — За одним Марса выгуляю.

Отец кивает, как всегда, понимая меня без слов.

Дорогу до реки нахожу с закрытыми глазами: с раннего детства по ней добираюсь до города. В отличие от отца, который предпочитает авто и не хилый объезд.

Ясное звёздное небо и огромный лунный блин вместо фонаря освещают путь достаточно ярко. Марс суетливо бежит рядом, словно вынюхивая следы Морено. Глупый пес, как и я, давно зависим от несносной девчонки. Только в отличие от меня, ему не приходится скрывать своих чувств.

В окнах дома Анхеля горит тусклый свет. Знаю наизусть расположение комнат. В спальне Мики темно. Впрочем, как и на кухне, и в комнате её родителей. Зато слабо мерцает ночник в окнах Морено. Значит, дома, значит, добралась. Я могу с чистой совестью вернуться, но неведомая сила манит подойти ближе. Уговариваю себя, что только удостоверюсь на все сто, что с Ритой всё нормально, и сразу назад. Но прикоснувшись носом к прохладной поверхности стекла, зависаю. Сквозь легкие занавески различаю силуэт девчонки. Тонкий, хрупкий, нереальный. Сильнее прилипаю к стеклу, отыскав щёлочку между штор, и жадно впитываю каждое мгновение, мысленно моля Всевышнего, чтобы никто не заметил моего присутствия здесь. Рита сидит на краю кровати и бережно расчёсывает щёткой волосы. Задумчивая, нежная, беззащитная. Смотрю на девичью ладонь, что уверенно сжимает расчёску, и невольно вспоминаю, как Морено тянулась ко мне считаные минуты назад. Отважная, бесстрашная, рисковая. Так и хочется на мгновение забыться, шандарахнуть по окнам, залезть внутрь, чтобы быть рядом с ней: спорить, ругаться — неважно, главное, вместе. Главное, глаза в глаза! Морено, словно чувствуя чужое присутствие, внезапно поворачивается к окну. В ночной темноте она не может меня видеть, зато я тут же замечаю в её глазах слезы. Что бы там отец ни говорил, он ошибается: у меня нет иного выбора. Чужие сплетни и всеобщее осуждение — слишком суровые противники. А ещё и слово, сгоряча данное Мике.

Резко отступаю от окна и не оборачиваясь иду домой. Я сделал все правильно: с Толедо Морено будет в безопасности, с ним ей не придется больше плакать. А я обязан думать о Мике. Иначе нельзя!

— Виктор! — голос отца эхом разносится по дому, отвлекая меня от бесцельных скитаний по социальным сетям в поисках свежих фото с праздника. Сегодня выпускной — день которого мы с Микой и Дани так ждали, и который проходит стороной мимо каждого. Я единственный, кто из нас троих не бросил учебу, но умудрился завалить, а точнее, пропустить выпускные тесты. Уверен, Мика будет долго и упорно ворчать по этому поводу: девчонка мечтала, чтобы я получил высшее образование. Правда, я этим никогда не грезил. Работать с отцом, следить за сохранностью национального парка и оберегать его — вот моя цель, а для нее обычной школы — выше крыши!

— Да, пап, — перепрыгиваю через ступеньку, спускаясь к отцу. — Ты сегодня раньше обычного.

— Устал, — соглашается тот, присаживаясь в кресло. — Два маршрута за день — мой новый рекорд.

— Мог бы меня позвать, — недовольно фыркаю и сажусь напротив. — Также дурака валяю целый день.

— Думал, ты все же осмелишься присоединиться ко всеобщему веселью, — вздыхает отец и с нескрываемым наслаждением вытягивает ноги. Представляю, как те гудят от пройденных за день километров.

— При чём тут смелость? — старик лучше других знает, как меня поддеть. — Просто мне там нечего делать.

— Ну да, конечно, я и забыл, что выпускные бывают ежегодно, а не раз в жизни, — задрав голову к потолку, продолжает подкалывать отец.

— Ты же знаешь, — огрызаюсь в ответ. Его насмешки мне неприятны. — Я мечтал, что этот день пройдет иначе.

— Веская причина, не спорю! — время для отдыха вышло. Отец довольно резко встает с кресла и, потянувшись, идет на кухню, где тут же наливает в стакан воды. — А если честно, Вик?

Только время для откровений закончилось еще вчера. Хватит! Не горю желанием объяснять отцу, что появляться с разукрашенной рожей среди лживых предателей, не хочу, а видеть Морено в обнимку с Дани — еще больше.

— Ладно, не отвечай, — пустой стакан с характерным звуком опускается в раковину. — Дело твое. В конце концов, это просто выпускной.

Утолив жажду, отец вновь подходит ко мне. Понурый, измождённый, он складывает на груди руки и деловито смотрит на меня.

— Я вот что хотел Вик. Помнишь, сеньора Ерреро?

— Такой пузатый старичок из Буэнос-Айреса, что каждый декабрь арендует охотничий домик у озера на пару недель?

— Да, тот самый, — с улыбкой кивает отец. — В этом году он решил заехать чуть раньше.

— Отлично! — поджимаю губы. Сдача временного жилья в аренду приносит неплохой доход. — Насколько я знаю, дом пустует.

— Так и есть, Вик. Слишком долго уже пустует. Надо бы его проверить. Поможешь?

— Да без проблем. С удовольствием завтра составлю тебе компанию.

— Сегодня, Вик! — осторожно поправляет отец. — Дом нужно привести в порядок! Ерерро заезжает завтра после обеда.

— Серьезно? Пап, там же выпускной в двух шагах! Ты специально, что ли?

— Господи, Вик, даже не думал! — отец закидывает руки за голову, разминая спину. — Можешь пойти в обход. Местные тропы ты знаешь лучше меня!

— Можешь? — переспрашиваю. — Ты не пойдешь?

— Вик, мне еще отчет для муниципалитета составлять, — ворчит он.

— Глупая затея! Тем более, скоро начнет темнеть! — понимаю, что отец не просит ни о чем сверхъестественном. Я тысячи раз готовил хижину для туристов, и он прав: я знаю там каждое дерево. Но сейчас, пытаюсь найти отговорки и не понимаю сам себя.

— Если поторопишься, посветлу успеешь добраться, — как маленького тормошит меня по волосам отец. — А обратно смотри сам, сын. Можешь и там заночевать, не впервой!

— Ладно! — легче сделать, чем искать причины отказаться. Тем более, вижу, что отец еле держится на ногах от усталости.

Марс послушно пыхтит рядом. Вдоль трассы неспешно бредем в сторону ярких огней, что своими лучами разрезают темноту. Сегодня пасмурно. Небо мутное, и пахнет дождем. Но там, впереди, веселье идет полным ходом. Гремит музыка. А запах жареного мяса разносится на километры вокруг. Я могу свернуть прямо сейчас — уйти в обход и остаться незамеченным. Но отчего-то так и тянет взглянуть на праздник одним глазком.

— Марс, мы издалека посмотрим, ладно? Две минуты, а потом вернемся! — уговариваю пса, хотя тому совершенно безразлично куда бежать.

Постепенно запах мяса смешивается с ароматом костра, а к грохоту из колонок добавляются смех и шумные голоса. Мы с Марсом замираем вдали, в темноте. Уверен, нас не видно, зато мы можем незаметно насладиться чужим весельем.

Официальная часть давно позади. Вокруг огромного костра толпится народ. Вдалеке полным ходом идут танцы. Вдоль изрядно опустевших столов маленькими компаниями болтают гости. Все, как обычно.

Скольжу взглядом по собравшимся и как бы не делал вид, что мне все равно, глазами выискиваю Риту. Знаю, что она рядом с Дани. Толедо, наверняка, прижимает ее к себе, нежно целует. Я давно заметил: он любит делать это на публику. Вот только белокурых локонов Риты среди остальных не нахожу. Как, впрочем, не вижу ни Анхеля, ни Тео. Зато замечаю Толедо в компании Серхио. В руках друг держит тарелку, доверху забитую едой, и заливисто хохочет, на полную катушку наслаждаясь праздником. Он мог быть лучшим выпускником года, а может, и десятилетия, его ждал главный университет страны, но парень предпочёл Мику, забрав документы из школы с ней в один день. "Вместе во всем и навсегда". Жаль, Микэла так и не оценила его жертву, а я на подобную не отважился.

Возле костра замечаю одинокую фигуру Бьянки, единственной подруги Морено. Девчонка задумчиво смотрит на огонь, на тонкой палочке поджаривая маршмалоу. Выбрав в сентябре общение с Ритой, она обрекла себя на одиночество, хотя сейчас считаю, что оно гораздо приятнее лживых улыбок.

— Привет! — я все-таки подхожу ближе, спрятав лицо под огромным бесформенным капюшоном толстовки: лишнее внимание мне сейчас ни к чему.

— Привет! — Бьянка узнает меня по голосу и, ничуть не смутившись, продолжает поджаривать сладость.

— Где Морено? — спрашиваю напрямую. Впрочем, Бьянка, уверен, и не ждет от меня задушевных разговоров.

— Вроде с дедом уехала, — пожимает хрупкими плечиками и улыбается, замечая, как наглая морда Марса начинает жалобно выпрашивать угощение.

— Вроде? — оттягиваю пса, но тот слишком настойчив.

— Толедо так сказал, когда спросила, — Бьянка снимает с палочки маршмалоу, предварительно подув на него, и сует псу, с задержкой уточняя: — Можно?

— Нет, — рявкаю в ответ, но лишать пса сладкого уже поздно.

От мысли, что Морено уехала, становится пусто на душе. Интерес к происходящему моментально угасает. Да и был ли он?

Притягиваю Марса ближе и решаю поскорее покинуть праздник, пока никто толком меня не заметил. Идти в обход смысла больше не вижу, а потому решаю срезать через импровизированную парковку, что раскинулась левее от костра.

Здесь на поле, вдалеке от праздничных огней, уже совсем темно, поэтому не сразу замечаю суету возле одного из автомобилей. Но стоит подойти чуть ближе, как Марс тут же начинает громко лаять, заслышав знакомые голоса.

— Марс! Это ты? — радостно кричит Тео. — Вот это да! Что ты здесь делаешь, проныра!

Парень игриво треплет пса по загривку, а я никак не могу понять, что Тео позабыл на парковке.

— Вик, ты все же пришел! Правильно, мой мальчик. Это и твой день! — сквозь темноту слышится голос Анхеля, а после замечаю и самого старика, в три погибели согнувшегося возле пикапа.

— Что вы тут делаете? — чуть не запинаюсь о раскиданные по земле инструменты.

— Да, прикинь, деду колеса проткнули. Все! Вот, уроды! — возмущается Тео. — Найду, кто это сделал, носы переломаю!

Парень выходит на свет, робко бросаемый фарами пикапа, а я замечаю его подбитый нос и не хилый синяк под глазом.

— Вошел во вкус? — киваю, не сдерживая улыбки.

— Сам-то? — возвращает ответную улыбку парень. А я рад, что тот не отвернулся от меня, вопреки слухам.

— Анхель, отчего Толедо не попросишь о помощи? — для Дани поменять колесо — плевое дело.

— Да пусть с Ритой отдыхают, сам справлюсь, — ворчит старик, отмахиваясь от моих слов.

— Разве Рита не с вами? — глупое волнение коробит сознание.

— Ну и что ей с нами делать? — смеется Анхель, затем поднимается, вытирая руки об какую-то ветошь. — Я и Тео отправляю веселиться, но он ни в какую.

— Дед, ну ты чего? — вспыхивает парень, но я его уже не слышу, уверенной походкой возвращаясь к костру.

Становится отчаянно все равно, что меня увидят. На взводе несусь к Толедо, лелея надежду, что Рита просто отходила ненадолго за напитком, угощением, да неважно, и сейчас задорно смеется рядом с ним. Волнение за бедовую девчонку вмиг перекрывает надуманную ревность, а одинокий силуэт Толедо, беззаботно болтающий с парнями из класса, лишает рассудка: обостренная интуиция вопит, что Морено снова влипла в неприятность.

— Где она! — позабыв о приличиях, дергаю Дани за плечо. Резко. Неожиданно. Тарелка вылетает из его рук, а беспечная улыбка вмиг сменяется жестоким оскалом.

— Какого черта! — рявкает Толедо отряхиваясь. — Сальваторе, совсем крыша поехала?

— Где Рита? — повторяю, как заведенный. И плевать, что подумают парни, с нескрываемым любопытством следящие за нашим разговором.

— Эй, потише, брат! Домой уехала! — бросает Толедо, мотая головой.

— С кем? Когда? — не отстаю. Не верю, что Дани хватит смелости соврать мне в лицо.

— Минут тридцать назад, с дедом, — отмахивается от меня, как от назойливой мухи. Уверен, будь на моем месте кто другой, так бесцеремонно оторвавший Дани от праздной болтовни, парень давно врезал ему.

— Ты обещал за ней смотреть! Обещал! — потерянно шепчу, озираясь по сторонам. Ну давай же, Морено, покажи свое хорошенькое личико!

— Черт, Вик, какие проблемы? Ей стало скучно, вот и уехала!

— Скучно? — больше сдерживать себя не могу и с маху заряжаю кулаком в нос Дани. От неожиданности тот приземляется на траву, зверея на глазах. Вокруг нас тут же начинают толпиться зеааки. Все ждут нашей драки, что давно уже назревает, но Толедо не спешит вставать.

— Анхель на парковке, Тео с ним. Они оба весь вечер латают покрышки, — нависаю над другом. — А теперь еще раз подумай и ответь: где Рита?

— Сильвия, — о чем-то явно вспоминая, бормочет Толедо. Понимание, что я не шучу, медленно, но верно доходит до его сознания, а ярость в глазах сменяется неподдельным беспокойством: мы оба знаем, на что способна эта дрянь.

— Разошлись все! Живо! — командует Дани, поднимаясь на ноги. — Цирк окончен!

Спорить с Толедо — неблагодарное занятие. А потому уже через минуту мы остаемся втроем: я, Дани и Марс.

— Мы найдем ее, Вик, — тяжелое дыхание выдает парня с головой: он напуган не меньше моего. Смотрит по сторонам, жадно выискивая силуэт Морено среди выпускников и гостей праздника, вот только напрасно. Риты нигде нет.

— Найдем, — повторяет Толедо. — Сами найдем! Анхеля не впутывай!

— Боишься репутацию свою подмочить?

— Дурак ты, Сальваторе! Хочешь, чтобы старика удар хватил?

— Нет, конечно, — качаю головой. Меня раздирает сказать, что Толедо слишком поздно вспомнил об Анхеле, но вдалеке, возле леса, замечаю компанию с виду незнакомых парней, подозрительно озирающихся по сторонам. Возможно, они просто баловались сигаретами или травкой, но внутри что-то нехорошо так екает.

— Предлагаю разделиться, — хватаю Толедо за руку. — На тебе территория возле костра и танцпол, я с Марсом осмотрю лес.

— Лес? Что ей делать в лесу, Сальваторе? — парень скидывает мою руку. — А хотя, иди куда хочешь!

Выискивая Морено взглядом, Дани срывается с места и первым делом спешит к костру. Мы же с Марсом шагаем в темноту.

— Помнишь, как вчера, Марс? По следам? За ней? — мне до безумия страшно идти вперед. Я боюсь, что выбрал верное направление.

Под ногами хрустят ветки и сухая листва. В руках небольшой фонарь, что всегда валяется в походном рюкзаке и поводок. Огромные деревья, в темноте так неистово напоминающие неземных монстров, упорно тормозят нас своими раскидистыми ветками. Впереди кромешная тьма и тишина. Наверно, Толедо был прав: Рите нечего здесь делать. Но Марс упорно тащит меня вперед, печально поскуливая.

— Рита! — кричу, на секунду остановившись. — Морено!

Впереди овраг. Неглубокий, но в ночи кажущийся бесконечным. По весне талые воды спешат по нему к озеру. Нужно иметь напрочь отбитые мозги, чтобы спуститься туда по доброй воле, а потому уверен, что Морено здесь нет и никогда не было. Тишина в ответ на мой крик лишь подтверждает догадку и немного успокаивает сердце.

И все же продолжаю ее звать, светя фонарем в разные стороны, а потом выдыхаю. Я ошибся! Здесь, кроме меня и Марса, нет больше никого!

— Пошли, — тяну пса в сторону выхода из леса, но тот упрямо сопротивляется, жалобно скуля возле оврага. — Морено чокнутая, но не настолько! Наверняка Толедо ее уже нашел! Ну же, пойдем!

Но переспорить Марса порой невозможно, а потому, проклиная собачье упрямство, делаю шаг вниз, в овраг, и тут же наступаю на что мягкое. Свет фонаря интуитивно устремляется под ноги, а я, зажав рот, начинаю выть подобно псу.

Там, под моими ботинками, вперемешку со старыми ветками, листьями и грязью небрежно раскиданы шелковистые белокурые пряди волос, которые я готов узнать из миллиона подобных.

— Рита! — мой голос срывается от щемящей боли в груди. Мне страшно даже представить, что сейчас чувствует девчонка, оставшись почти лысой, но еще страшнее не найти ее в этом черном лесу.

— Рита! — сквозь темноту и дикий страх мне мерещится чей-то голос. Он эхом разносится по оврагу и заставляет сильнее сжиматься от пожирающей сознание боли.

Я не хочу, чтобы меня нашли!

Я больше вообще ничего не хочу!

Крепче обхватываю руками колени и продолжаю раскачиваться из стороны в сторону, сидя на сырой земле. Мне всё равно, что вокруг неизвестность, а белоснежные кеды вязнут в какой-то жиже. Мне не жалко мантию, что разодрана в клочья и наплевать на горящую от пощёчин кожу. Я даже больше не чувствую боли, что сковала всё тело. Её с лёгкостью вытеснила другая. Та, что разрывает душу от безысходности и понимания собственной никчёмности. Им удалось меня сломать. Меня больше в принципе не существует!

— Морено! — и снова этот голос. Искажённый расстоянием и заглушаемый бьющими по вискам воспоминаниями, он кажется мне смутно знакомым. А потому пугает только сильнее: я не боюсь остаться в этом овраге навсегда, меня до чёртиков страшит жалость в глазах окружающих.

Мне не спится. Прислушиваюсь к робкому треску поленьев в камине и ровному дыханию Риты на моих руках. Отрешённо смотрю в окно, провожая наглые капли, что упорно бьются в стекло, а затем проворными ручейками стекают вниз, и боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить дурёху. Её голова на моих коленях, ладошка под щекой, а ноги поджаты груди и укрыты тёплым пледом. Она только уснула, отчаянно проплакав на моём плече всю ночь. Да я и сам, если честно, на грани. Видеть её такой — нестерпимо больно. И дело отнюдь не в волосах. Уверен, что короткая стрижка пойдёт Рите ничуть не хуже длинных локонов. Моё сердце медленно угасает от ссадин на её лице, порезов на ладонях и синяков на длинных и стройных ногах. Мне страшно представить, сколько ужаса и боли перенесла эта хрупкая девочка ни за что, просто потому, что красивая, потому что не такая, как остальные.

Поправляю плед, что согревает Риту, а сам сажусь немного выше, навалившись спиной на хлипкий диван. Отчего-то нам захотелось устроиться именно здесь, на полу, возле камина. Накидали старых вещей, сырую одежду, напротив, разложили на спинке дивана, а сами, переодевшись в чёрт-те что, уселись возле огня. Мне так хотелось отвлечь Риту от ненужных воспоминаний и раздирающих сознание страхов, что полночи я рассказывал ей забавные истории про Марса, работу с отцом в парке и своё детство, попутно промокая ссадины антисептиком, что на всякий случай лежал в аптечке. Из трав в кладовке заварил чай и даже нашёл немного мёда. Да простит меня завтра сеньор Ерреро, но, вместо чистоты и порядка, его встретит наш небольшой погром. Впервые за вечер улыбаюсь. Впервые мне абсолютно наплевать на обещания и обязанности. Впервые я ощущаю себя на своём месте.

Едва касаюсь головы Риты, невесомо пробегая пальцами по мягкому шёлку коротких волос, и проклинаю тех подонков, что сотворили с ней это! Стерва Сильвия словно знала, куда бить! Волосы для Морено ‐ святое! Вспоминаю, как Рита до слёз переживала из-за жвачки, спутавшей несколько локонов, а теперь? Мне так хочется ей помочь, утешить, пообещать невозможное, но перед её глазами, полными слёз, ощущаю себя бессильным.

Знаю, что не спущу подонкам содеянное с рук. Отомщу. Жёстко. Сурово. Так, чтобы больше неповадно было распоряжаться чужими судьбами. Но это потом. Завтра, когда передам Риту Анхелю, когда буду уверен, что девчонка пришла в себя.

На подоконнике вновь начинает вибрировать мобильный. Понимаю, что нас ищут. Точнее, Риту. Представляю, как сходит с ума Анхель, как Тео носится сломя голову по городу, а Дани, изображая героя, пытается оправдаться. Впрочем, я его не виню. Когда несчастье случилось с Микой, я вёл себя не лучше. Правда, сколько бы ни пытался казаться белым и пушистым, ответственности за падение Мики с себя не снимаю. Если бы только можно было повернуть время вспять. Если бы я знал, что однажды в мою жизнь ураганом ворвётся она, девочка из Мадрида, яркая и сумасбродная, отважная и до безумия красивая. Если бы я только знал, что способен полюбить так неистово и жадно. Если бы…

Вот и сейчас смотрю на неё и понимаю: в этом маленьком домике на отшибе, в эту самую секунду, когда жизнь рушится ко всем чертям, а в глазах блестят слёзы, я безумно счастлив. Ненавижу себя за прошлое, с ужасом смотрю в будущее, но прямо сейчас, ощущая её тепло, прикасаясь к ней, да просто дыша одним воздухом на двоих, я счастлив.

Почти бесшумно Марс на брюхе подползает ближе. Он, как и мы, вымок и продрог. Ему тоже не хватает ласки и внимания. Треплю парня за ухом и тихо благодарю: если бы не он, не мой верный и старый друг, я никогда не нашёл бы Риту в пропитанном страхом овраге.

И снова мобильный. Уже с час он не умолкает ни на минуту. Своей вибрацией будоражит пса и вынуждает Риту морщить спросонья носик, а мне так не хочется её будить. Знаю по себе: сон ‐ лучшее лекарство. А потому аккуратно перекладываю её голову на свёрнутый в рулон плед, которым укрывался сам, и всё же решаю ответить на звонок, но немного не успеваю. Хватаю с подоконника мобильный, бегло просматривая список пропущенных, и чтобы не шуметь, прячусь в уборной.

Я был прав: бо́льшая часть вызовов от Анхеля, пара от отца и несколько от Толедо. Понимаю, что обязан перезвонить и всех успокоить, но в то же время до безумия не хочу никого впускать в наш хрупкий мир. А ещё прекрасно понимаю Риту, которая боится косых взглядов и чёртовой жалости, которая порой бьёт сильнее самых обидных слов. А потому ограничиваюсь сообщением Анхелю:

«Рита со мной. С ней всё хорошо. Она просто заблудилась. Утром будет дома. Вик».

Телефон вновь летит в неизвестном направлении, а я опираюсь ладонями на импровизированную раковину с ручным умывальником и смотрю на своё отражение в небольшом зеркале, криво висящем на бревенчатой стене. От дождя волосы из волнистых снова стали кудрявыми и непослушными. Чёрными пружинками они закрывают лоб и отвлекают от ссадин и разбитого носа. Усмехаюсь: мы с Морено ‐ два сапога пара! Два подбитых воробья, ураганным ветром нечаянных событий закинутых на самую окраину жизни.

Внезапно в голове рождается шальная мысль. Беспорядочно начинаю открывать всевозможные ящики и рыскать на полках, а уже через пять минут, вооружившись ножницами и не самой острой бритвой, видимо, позабытой одним из туристов, снова подлетаю к зеркалу.

Ножницы так ловко скользят по голове и так задорно щёлкают, что вхожу в раж, ощущая, что с каждой секундой дышать становится легче. На полу под ногами не остаётся свободного места: всё вокруг усыпано моими кудряшками. Зато из зеркала на меня смотрит совершенно другой Вик. Свободный. Довольный. С сияющим взглядом. И удручающими проплешинами на голове. Я чертовски ошибся, наивно полагая, что аккуратно сбрить волосы ‐ проще простого. Ничего подобного! Стричь самого себя — это бред. Теперь знаю точно! И всё равно, глядя на себя нового в зеркале, не могу сдержать улыбки. Я знаю, уверен, что всё сделал правильно!

— Боже, Вик! — увлечённый процессом, я не сразу замечаю появление на пороге уборной Риты. В длинной бесформенной футболке и совершенно босая, она кутается в плед и ошарашенно смотрит мне под ноги. — Что ты наделал? Зачем?

— Зависть — такое себе чувство! — смеюсь в ответ и уверен, Рита чувствует, что улыбка на моём лице искренняя. — Но, знаешь, идеей-то я загорелся, а сноровки сделать всё как надо не хватает. Поможешь?

Рита с трудом подходит ближе, в замешательстве скользит по мне взглядом, случайно натыкаясь и на своё отражение в зеркале. Всё внутри обрывается, а затея со стрижкой перестаёт казаться такой уж замечательной, сто́ит заметить полные слёз глаза Морено. После случившегося Рита видит себя впервые. Её необъятная боль передаётся и мне, а желание разбить ненавистное зеркало становится нестерпимым. Но Рита меня удивляет в очередной раз. Скинув плед, она вдруг улыбается и выхватывает из моих рук непослушную бритву:

— Помогу! С огромным удовольствием, Сальваторе! — принимает вызов Морено. — Но только при одном условии!

— Всё что угодно, Рита! — понимаю, что ради её улыбки готов на всё.

— После, ты поможешь мне!

В два счёта Рита справляется с остатками волос на моей голове, а затем смело протягивает мне бритву обратно.

— Ты обещал!

Помогаю ей занять моё место, а сам встаю за её спиной.

— Под ноль?

Я обещал. Помню. Но как невыносимо сложно сейчас сдержать слово. Пальцы дрожат. Ножницы, того и гляди, выскочат из рук. Всё же, налысо обрить парня или красивую девушку — это слишком неравнозначные понятия.

— Под ноль! — решительно кивает Морено и через зеркало заглядывает мне прямо в душу. В области сердца отчаянно колет, в глазах — пелена из предательских слёз. Рита всё видит, но горделиво задрав подбородок, продолжает уверенно смотреть на меня. А я понимаю, что люблю её взгляд, вздёрнутый носик, тонкие изгибы шеи, которые сейчас перестали прятаться под волосами. Я буду любить её любую. С волосами или без. Счастливую или печальную. Мою или чужую. Даже когда её локоны снова отрастут, а сама Морено уедет в далёкую Испанию, я буду её любить.

Бритва с треском падает на пол, стоит мне завершить начатое. Рита вздрагивает и наконец перестаёт сверлить взглядом наше отражение. Я готов ко всему: её слезам, кулакам, оскорблениям, истеричному смеху или жестокому молчанию, но только не к тихой просьбе:

— Поцелуй меня, Вик! — развернувшись в моих руках, в маленькой уборной, усыпанной нашими волосами и насквозь пропитанной слезами, Рита невыносимо близко, а выбор между «люблю» и «должен» оказывается до невозможности сложным.

Я не знаю, о чём Вик думает.

А ещё не понимаю, что на меня нашло!

Дурацкая просьба родилась в сознании внезапно, а я, не задумываясь, её озвучила. Уверена, Сальваторе считает меня чокнутой. Да, наверно, я такая и есть! Ещё эта его заминка… Лучше бы рассмеялся мне в лицо, назвал сумасшедшей, просто оттолкнул. Но Вик молча смотрит на меня, а я, глупая, тону в лазурном омуте его глаз. Недаром в нашу первую встречу они так зацепили меня: кусочек летнего неба и тёплой морской волны. Тогда мне показалось, что этому угрюмому, холодному, грубому парню в чёрной толстовке и нелепых зелёных носках совершенно чужд такой чистый и солнечный взгляд. Да и вообще, я привыкла видеть в Сальваторе лишь врага, сама нарисовала себе его образ на подкорке сознания, но разве Вик такой? Разве жестокий человек способен на нежность? Разве недруг обреет себе волосы, чтобы просто тебя поддержать?

Я видела, как ещё минуту назад блестели от слёз его глаза, как несмело и скрепя сердце он состригал остатки моих волос. Я чувствовала тепло его ладоней, пока пыталась заснуть возле камина. Я слышала неподдельную тревогу в его голосе и ощущала бесконечную заботу с каждым глотком терпкого чая. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы за панцирем врага разглядеть настоящего друга. И все несколько минут, чтобы понять: просто друга в его лице мне недостаточно.

Да! Я эгоистка! Я не думаю о Дани, гоню от себя мысли о Мике и пытаюсь не вспоминать слова Анхеля. Но теперь понимаю, что дед имел в виду, опасаясь моего прозрения. Я сама себя боюсь…

— Поцелуй меня, Вик! — дрожащим голосом повторяю просьбу. Меня начинает трясти. От холода. От осознания, что осталась лысой. От чувств, переполняющих сердце. Но больше всего от тишины в ответ.

Вик качает головой. А я понимаю, что не дышу. Что сожаления от потери волос гораздо слабее, чем боль от его отказа.

— Я не могу, — шепчет Вик, лишая меня земли под ногами. Никто и никогда не отказывал мне в поцелуе. Да я никогда и никого не просила.

— Прости, — всего одно слово, но мне требуется собрать всю себя по кусочкам, чтобы отважиться его произнести. — Я всё понимаю.

С носочков опускаюсь на пятки и делаю шаг назад. Я соврала! Я никогда не пойму!

Чувствую, что щёки вновь горят от слёз, а потому спешу отвернуться: Вику не стоит знать, как глубоко он залез в моё сердце. Чёртова заноза! Чёртов Сальваторе!

Я хочу убежать. Из тесной уборной. Из этого дома. Из ненавистного Тревелина. Хочу домой! Туда, где всё просто и понятно! Где мне не было так больно!

Но широкая грудь Сальваторе перекрывает единственный путь к отступлению. Опустив руки, парень стоит у самого выхода и продолжает сверлить взглядом. Наверно, сожалеет, что нашёл меня, что привёл в эту хижину, что волосы свои остриг. Я настолько противна Вику, что ему проще остаться лысым, чем меня поцеловать. Вот оно прозрение! У Сальваторе своё! Лимит его жалости исчерпан!

— Ненавижу тебя! — задыхаясь от слёз, начинаю с размаху колотить парня в грудь. — Ненавижу! Ненавижу!

Вик стойко сносит каждый мой удар. Молча. Не останавливает меня. Не отталкивает. Не уходит.

— Ты бесчувственный чурбан, Сальваторе! — продолжаю биться о стальную грудь. — Уйди с дороги!

Но мои попытки сдвинуть парня с места не приносят никакого результата.

— Как же я тебя ненавижу, — я больше не кричу, голос сорван ещё в овраге. Силы на исходе, а удары все больше напоминают хаотичные поглаживания. Своим молчанием Сальваторе вынул из меня всю душу. Вынул и растоптал. — Ненавижу!

— А я тебя люблю! — срывается Вик и обхватывает мои бесцельно барабанящие по его груди ладони, крепко удерживая те на месте. — Люблю, слышишь?

Мотаю головой: очередная издёвка! Я ему не верю! Так не бывает! Так не любят! Но вымолвить не могу и слова.

— Думаешь, я не хочу тебя поцеловать? — чуткими пальцами касается моего лица. Вытирает слёзы. Неторопливо, вкрадчиво обводит каждую ссадину, словно пытается забрать её себе.

— Тогда почему? — вздрагиваю, стоит Сальваторе подушечкой большого пальца провести по моим губам.

— Я не хочу, чтобы завтра тебе стало ещё больнее, — таю в его руках, под его взглядом и едва борюсь с собой, чтобы не закрыть от удовольствия глаза. Неужели Сальваторе не понимает, что думать про завтра — глупо! Что жить нужно здесь! Сейчас!

— Я умею хранить секреты, Вик! — шепчу, касаясь его щеки в ответ. Без волос черты лица Сальваторе кажутся более острыми и жёсткими, а глаза — огромными, бездонными. Всё, что я хочу сейчас, — это утонуть в них, не думая ни о чём. — Я знаю, что там, за пределами этой хижины, ты снова будешь принадлежать Мике, а я буду числиться девушкой Толедо. Я сама не позволю тебе причинить Мике боль. Но здесь, в эту минуту, ты мне нужен больше, чем ей, слышишь?

— Так нельзя, — наклоняет голову набок, продолжая скользить ладонями по моему лицу, и это становится последней каплей. Его правильность бесит до невозможности, взрывает сознание! Рывком скидываю его руки и резко отталкиваю от себя.

— Иди ты к чёрту, Сальваторе, со своей честностью! Зачем она нужна, если от неё воротит, как от гнилой картошки? — ору навзрыд, пытаясь протиснуться к выходу. Ничего не вижу: перед глазами сплошные слёзы. Я открыла ему свою душу, а он просто наплевал на неё. В груди жжёт, а ноги едва удерживают от падения. Ещё никогда я не чувствовала себя такой никчёмной, а потому снова кричу, стремясь выбраться поскорее на свободу: — Продолжай и дальше разыгрывать из себя героя! Как и все вокруг Мики! Только ей может быть больно, да? Только ей ты нужен? Я всё поняла, Вик! Это твой выбор? Да?

— Ты! — рычит в ответ, преграждая дорогу. — Мой выбор — ты!

— Ненавижу тебя! — трепыхаюсь в его руках, чтобы отпустил, хотя мысленно умоляю об обратном. — Ненавижу!

— Люблю тебя, — прижимает к стене, навалившись всем своим весом. — Люблю!

На пол летят какие-то тюбики с полок, старые коробки и щётки, всё вокруг гремит и рушится, но мне уже всё равно. Моих губ в диком азарте касаются губы Вика. Без прелюдий, без трепетной нежности. Жадно, неистово, до потери сознания и нехватки воздуха в груди. Своей мощью он выбивает из моей головы все мысли и страхи. Я забываю, что ещё секунду назад ненавидела Сальваторе, глотая слёзы. Как мотылёк неукротимо тянется к огню, так и я всё ближе и ближе хочу быть к Вику. С нестерпимой жаждой отвечаю на поцелуй, руками до боли сжимая его плечи. Губы саднит, во рту металлический привкус, но мы ничего не замечаем. Нам словно свыше даровали всего несколько минут, чтобы успеть надышаться любовью. Иного шанса не будет! А потому с жаром впитываем вкус друг друга, цепляясь руками и утопая в танце истерзанных губ.

Вик подхватывает меня на руки, а я подобно дикой обезьяне опоясываю его голыми ногами: так наши лица на одном уровне, так нам удаётся быть ещё ближе. Он прижимает меня к себе и, не прекращая целовать, выносит из уборной. Тёмные коридоры, двери, пыхтение Марса, наш смех, когда чуть не падаем, стоит Вику запнуться о какой-то ящик на полу, — всё это остаётся за кадром. В это мгновение нет ничего важнее наших сплетённых рук и горячих губ.

— Люблю, — шепчет Вик, вместе со мной приземляясь на диван возле камина. Треск поленьев за спиной расслабляет, нежный аромат сухих трав из кладовой дурманит сознание. Сальваторе с какой-то щемящей нежностью смотрит на меня, а я пытаюсь сохранить в памяти это самое мгновение. Вик прав: уже завтра мне будет нестерпимо больно, уже завтра его «люблю» будет принадлежать другой. А самое поганое: я сама не позволю ему отказаться от Мики. Не сейчас. Не ради меня.

Понимаю, что снова плачу. Но эти слёзы уже другие. Сквозь улыбку и тягучую грусть.

Я сижу на Сальваторе верхом. Глажу его по щекам, по немного колючей голове, сожалея о кудряшках, в которых сейчас могла бы путаться пальцами. Сквозь дикое биение сердца различаю его глухой голос и медленно наклоняюсь ближе. Губами скольжу по щекам, целую Вика в уголок его рта. На сей раз едва уловимо, нежно, с наивной надеждой продлить секунды счастья.

— Что мы наделали, Сальваторе? — я не могу от него оторваться. Я не смогу его отпустить. Уже не смогу.

— Запутались, Рита! — произносит глухо, губами прокладывая дорожку к моему уху.

— И что теперь? — держусь за его плечи, как за спасательный круг. Мы оба знаем, что выхода нет, но мне хочется верить, что Вик сможет его найти.

— Не знаю, — обрывает надежды пропитанным болью голосом. — Но без тебя теперь не смогу.

— Но и со мной не сможешь, — отпрянув от парня, смотрю на него в упор.

— Мика всё поймёт, — наивно заблуждается Сальваторе. — Я постараюсь ей всё объяснить. Она отпустит.

— А если ей станет хуже? — недоверчиво мотаю головой. — Мы же потом оба не простим себя, понимаешь?

— Этого и боялся, — соглашается Вик. Дурацкий выбор, который навязан нам свыше, слишком тяжёлый.

— Тогда нужно оставить всё как есть! — говорю уверенно, а сама едва заглушаю бестолковую боль в груди.

— Нет! — усмехается Вик и притягивает ближе к себе. — Теперь точно нет!

— Хотя бы ненадолго, — своими губами щекочу его. — Пока Мика не окрепнет!

— И сколько нам ждать? — Вик сглатывает, а его пальцы впиваются в мою спину. — Пока ты не уедешь?

— Не думай об этом! — выдыхаю, с порцией воздуха прогоняя ненужные мысли из головы. — Ни о чём не думай! Просто целуй меня!

И Вик целует! Медленно, нежно, как будто в последний раз.

Быть счастливой легко! У счастья есть только один недостаток — оно скоротечно.

Стук в дверь.

Громкий.

Дребезжащий.

Он раздаётся слишком внезапно.

Вжимаюсь в Вика от безотчётной тревоги внутри, хоть и понимаю, что нас просто нашли. А ещё, что на этом всё…

Правда времени на раздумья нежданный гость нам не оставляет.

— Виктор! Рита! Вы здесь? — голос Анхеля глухим басом сотрясает пространство вокруг.

Вик с сожалением улыбается и, напоследок скользнув по моим губам своими, пересаживает меня на диван.

— Тебе стоит одеться, — ухмыляется, жадно осматривая меня с ног до головы, а я только сейчас вспоминаю, что всё это время шаталась по хижине в безразмерной футболке с чужого плеча. — Вот, возьми мою толстовку. Она высохла. Да и капюшон пригодится.

Выхватываю кофту из рук парня и суетливо надеваю на себя.

— Фу, — тяну, вытягивая перед собой джинсы. Они все такие же грязные и сырые!

— Эй, есть кто? Ребята, вы там? — не унимается Анхель, продолжая тарабанить.

— Моей толстовки хватит, Рита! — с улыбкой до ушей Вик подходит ближе и бесцеремонно выдирает штанины из моих рук. — Она же тебе почти до колена!

— Ты в своём уме? Что подумает дед? — держусь за мокрую ткань, как за спасательный круг.

— Даже говорить не буду, что он подумает, если прямо сейчас не откроем? — хохочет Сальваторе, вгоняя в меня в краску.

— Господи, Вик! Так чего ты стоишь? Открывай! Быстрее!

— То-то же! — произносит парень в такт грохоту за дверью и проводит ладонью по лысой черепушке.

— Вот же чёрт! — пищу, руками закрывая рот. — Мы же лысые, Вик!

— Ага, — продолжает заливаться Сальваторе. — Мы круче Анхеля, детка! У него всего одна маленькая залысина по центру.

— Вик! — не понимаю, как парню хватает смелости веселиться. — Он же с ума сойдёт!

Сальваторе, разминая шею, решительно идёт на стук, а я, позабыв про джинсы, бегу следом.

— Мы можем ему не говорить, — пожимает плечами Вик.

— Да тут говори — не говори, отсутствие на голове волос не заметить сложно! — сокрушаюсь, коря себя за импульсивный поступок.

— Натяни капюшон, — командует Вик, внезапно оглянувшись, и я выполняю. Он опять так близко, что теряюсь в пространстве. — А сейчас выбирай, — шепчет, губами касаясь лба, — всеобщая жалость или его гнев? Только быстро, Рита!

— Что ты задумал, Сальваторе?

Одной рукой Вик касается замка на двери, второй — сжимает мою ладонь.

— Ну же? — поторапливает меня. — Говорим правду или выдумываем легенду? В первом случае прямо отсюда ты едешь в полицейский участок и даёшь показания. Во втором — домой и выслушиваешь нотации деда, а с Сильвией я сам разберусь. Решай, Морено! Здесь и сейчас!

— Я выбираю тебя, — возвращаю Сальваторе его же слова. — А жалость или гнев, неважно.

— Вик, открывай! — с той стороны двери раздаётся голос Гаспара. Обеспокоенный. Усталый. Боже, и он здесь!

— Я в любом случае буду рядом, — Вик сильнее сжимает мою ладонь и проворачивает замок.

— Гнев! — выдыхаю, стоит прохладному воздуху с улицы коснуться кожи.

— Я не сомневался!

— Ничего не понимаю, сын! — размахивает руками Гаспар, расхаживая широкими шагами вдоль дивана.

— Пап, ну что тут неясного, а? Рита просто заблудилась, в темноте провалилась в овраг, а мы с Марсом случайно её нашли.

Сложив руки на колени, мы с Виком как нашкодившие малыши, сидим рядышком на диване и отвечаем на одни и те же вопросы. Точнее, отвечает Сальваторе. Я лишь поддакиваю и силюсь не рассмеяться.

— Это всё понятно, Виктор! — вздыхает Гаспар, с дикой жалостью глядя в мою сторону. — Что с вашими волосами, дети?

— Повторяю, это обычная школьная традиция: закончил учёбу — сбрей волосы!

— Бред! — выдыхает Анхель, качая головой. Это первое, что он смог сказать за всё время, как вошёл в дом. Дед стоит напротив, спиной подпирая стену, и смотрит на нас совершенно потерянным взглядом.

— А вот и нет, — Вик нахально откидывается на спинку дивана. — Завтра сами увидите! Тревелин заполонится лысыми подростками!

— Я был о тебе лучшего мнения, — сипит Анхель и, оттолкнувшись от стены, грубо хватает меня за плечо. — Рита, домой поехали!

Он бесцеремонно поднимает меня с дивана и начинает выталкивать к выходу. Наверно, я впервые вижу разъярённого деда и, если честно, он немного меня пугает.

Вик следом поднимается с дивана и хочет меня догнать, но на его пути тут же вырастает фигура отца:

— Задержись, сын! Есть разговор!

Босыми ногами шлёпаю по деревянному полу, едва поспевая за стариком, но стоит тому открыть дверь, вспоминаю, что не одета.

— Анхель, погоди, мои кеды, — в прихожей, среди хлама и рыбацких сапог, хватаю джинсы и отыскиваю свои вымазанные в грязи кеды. На них нет живого места. Старик тоже это видит, на его лице проносится гримаса непередаваемой боли. Чувствую, он не верит ни единому слову Вика, вот только правду ему знать не стоит. Пусть лучше злится, чем корит себя за недогляд.

— Давай босиком, пикап во дворе, — сдавленно произносит и, ослабив хватку, первым выходит на улицу.

Дождь к утру перестал. Вдалеке за горами просыпается рассвет, тягучими молочно-алыми всполохами озаряя ясное небо. Воздух неимоверно свеж и до дрожи прохладен.

Ступаю по мокрой траве, что щекочет пятки. В руках грязные джинсы, свёрнутые в несколько раз, и кеды, которым уже ничего не поможет. На голове капюшон чёрной толстовки Сальваторе. Она на все сто пропитана им и сейчас помогает держаться. Окидываю взглядом ярко-бирюзовое озеро, отмечая про себя, что летом оно кажется нереально прекрасным, и бросаю последний взгляд на бревенчатый домик, что когда-то давно ассоциировался со ссорами и слезами. Всё прошло! Теперь всё иначе! Я словно прозрела и вижу всё вокруг совершенно в иных красках! Замираю, вбирая полной грудью последние моменты счастья, невольно касаясь кончиками пальцев своих губ. Что бы ни случилось завтра, эти несколько часов в домике у волшебного озера, навсегда останутся со мной.

— Рита! — торопит Анхель. Он уже за рулём пикапа, что своим рыком так бездушно заглушает шум ветра и пение птиц. — Живее! Простынешь же!

Дорога от озера до дома Анхеля проходит в гробовой тишине. Старик молчит, слишком сильно сжимает руль и как-то нервно переключает передачи. И даже Джильда сегодня не поёт о любви. Я чувствую, деду есть что сказать, а в его голове вопросов ничуть не меньше, чем синяков на моих голых коленках. Но он молчит.

Пикап останавливается в ста метрах от дома. Странное место. Здесь нет парковки — одни кусты с двух сторон, да кусочек забора. Идти босиком по разбитому асфальту — то ещё удовольствие. Резко оборачиваюсь к деду, но тут же натыкаюсь на его глубокий, какой-то измученный взгляд. Эта ночь была страшной не только для меня, но разве я думала об этом?

— Я всегда считал тебя очень смелой девочкой, — говорит тихо, перебирая пальцами оплётку руля. — Но сегодня тебе так и не хватило отваги, рассказать мне правду.

— Вик же всё объяснил…

— Вик научился врать! — отрезает Анхель. — Ты тоже?

— Я просто не хочу жалости!

— Ты просто эгоистка, Рита!

— Вовсе нет!

— Нет? Ты знаешь, что весь город стоял на ушах, чтобы тебя найти?

— Нет.

— Знаешь, сколько слёз пролила Марта, пока мы с Тео из раза в раз пожимали плечами и разводили руками?

— Нет.

— Ты знаешь, что я еле сумел разнять твоего брата и Дани, что сцепились не на шутку возле костра?

— Нет.

— Тогда, может, знаешь, как щемит вот здесь, — старик кулаком бьёт в грудь, — когда я вижу тебя такой: побитой, лысой, измождённой, но вместо правды слышу ложь?

— Я не лгу! Я упала в овраг. Отсюда и ссадины. Просидела в нём полночи, пока меня не нашёл Марс. Вик хотел отвести к тебе, честно, но я была слишком напугана. А волосы? Это глупость, просто порыв души. Дед они отрастут.

— Дело твоё, Рита, — Анхель бросает разочарованный взгляд в мою сторону и заводит мотор. — Мика вернулась! Пару часов назад приехала с Роном.

— Отлично! — пытаюсь улыбнуться, но вместо радости на глазах снова слёзы. Дед прав: я эгоистка!

С этими мыслями осторожно, стараясь никого не разбудить, захожу в дом. Анхель следом. В гостиной темно, тяжёлые шторы мешают первым лучам пробраться внутрь. В доме тихо, а потому скрип половиц под ногами подобен раскату грома.

— Я к себе пойду, — бормочу под нос, сильнее натягивая капюшон. Сейчас до безумия неловко за свой внешний вид.

— Иди, — соглашается Анхель, грузно шагая следом.

С одной стороны, до безумия рада, что все спят. Я не готова к встрече с Микой, к расспросам Тео и печали в глазах Марты. Но с другой, мне немного обидно, что слова Анхеля о беспокойстве за меня — не что иное, как такая же ложь. Меня никто не ждёт, никто не мается от бессонницы в ожидании моего возвращения.

Никто.

Кроме Мики…

Я замечаю её не сразу. Девушка стоит возле лестницы, крепко вцепившись в перила. Волнистые волосы слегка заслоняют лицо, скрывая огромные очки. В сумраке гостиной её одинокая фигура кажется до невозможности хрупкой и ранимой, а сама Мика — потерянной. Она странно водит головой, ориентируясь на звуки, и явно боится отпустить из рук перекладину.

— Дедушка, это ты? — тонкий голосок острой бритвой пробегает по сердцу. — Ты нашёл Риту?

— Да, внучка, да! — басит в полный голос за спиной старик. — Привёз нашу пропажу домой, не волнуйся, родная, с твоей сестрой всё хорошо.

— Я так рада, — щебечет в ответ Мика и порывается шагнуть вперёд, но никак не решается.

— Ты что так и стояла тут полночи, Микэла? — с укором роняет дед, вышагивая в её сторону.

— Не переживай, дедушка! Мне просто не спалось. Рита! — зовёт сестра, протягивая вперёд одну руку, будто пытается меня нащупать в темноте. Она не видит. Совсем. Теперь понимаю.

Кусаю губы, ощущая, как непослушные слёзы вновь стекают по щекам. Проклинаю себя за чёртову слабость и предательство, но подхожу ближе.

— Я так рада, что ты вернулась, — произношу на ходу, стараясь не смотреть на сестру. Голос и так дрожит, и Мика это, конечно, чувствует. Но глупая не понимает и сотой доли моей боли, полагая, что я просто взволнована встречей.

Анхель включает свет. С непривычки щурюсь, а потом всё же перевожу взгляд на сестру и замечаю улыбку на её лице. Как всегда, широкую, искреннюю, любящую. А после различаю на глазах девчонки повязку, что скрывает её глаза, и которую я в темноте приняла за оправу очков.

— Рита! Я так скучала! — и снова её голосок. Он завораживает и в то же время выворачивает душу.

Уверенно подхожу ближе, чтобы её обнять. Касаюсь протянутых ладоней своими. А после прижимаю сестру к себе. Тихо плачу.

— Зачем эта повязка? — спрашиваю сквозь слёзы.

— Так надо, Рита! Не думай об этом. Ещё пару дней потерпеть и можно будет снять.

— Я испугалась, — признаюсь честно. — Ты будешь видеть, правда?

— Мне хочется в это верить, — произносит несмело Мика, не отпуская с лица улыбки. Её руки на моих плечах. Они медленно все ощупывают, будто рисуют в сознании своей хозяйки мой образ. — Забавно, знаешь! Я уже несколько дней так хожу, привыкаю к темноте. Только к ней невозможно привыкнуть.

— Всё будет хорошо, — с силой закусываю губы, ощущая, как любопытные пальцы Мики начинают исследовать моё лицо, проворно подбираясь к капюшону. Ещё немного и она поймёт, как сильно я изменилась.

— Рита! Подойди, помощь нужна! — окликает Анхель, чувствуя неладное, но немного не успевает.

— На тебе толстовка Вика, верно? — спрашивает девчонка, а у самой улыбка начинает подрагивать в уголках губ. — Так пахнет только он. Я знаю.

Воздух в гостиной кажется до невозможности спёртым: делаю вдох, но его катастрофически не хватает. Я не готова говорить с Микой о Сальваторе, я не смогу сказать ей правду. Не сейчас, когда она ничего не видит, не при Анхеле, который тяжёлым взглядом пронзает спину, и, уверена, займёт не мою сторону. А потому перехватываю пальцы сестры и, виновато сжимая их своими, отвожу лица. В то же время судорожно пытаюсь придумать очередную ложь. Во благо.

— Всё верно, Мика, — Анхель с придыханием опережает меня. Я слышу по его голосу, как он волнуется, как страхи в его голове побуждают старика тяжело дышать. — Это Вик нашёл нашу девочку. Точнее, даже не он, а Марс. Представляешь, Рита свалилась в овраг и не могла выбраться.

— Вик опять тебя спас? — Мика продолжает улыбаться, скрывая за показной радостью понимание, что ей лгут. Я чувствую, как трепетно подрагивают её пальцы. Вижу, как неловко она начинает переступать с ноги на ногу. Я помню, что обещала Мике никогда её не жалеть, да и теперь сама знаю, как противна чужая жалость, но ничего не могу с собой поделать: смотрю на неё и до дикой боли кусаю губы.

— Да, Вик вытащил меня из оврага. Тебе повезло с парнем!

— Я знаю, — решительно кивает. — Но как ты там очутилась? Ты что провела в овраге всю ночь? Одна? Боже! А Вик? Что он делал в лесу?

— Мика, внучка, — Анхель подходит к нам и перехватывает ладони девчонки в свои морщинистые и тёплые. — Давай отложим расспросы до утра. Рите нужен горячий душ, да и поспать не помешает.

— Да, — отступаю на носочках. — Я потом тебе всё расскажу.

Мика кивает, что-то спрашивает, искренне сочувствует, но я не слышу, точнее, намеренно не слушаю. Просто бегу в свою комнату и с хлопком закрываю за собой дверь. Я хочу побыть одна. Без необходимости постоянно врать и притворяться.

Намеренно не переодеваюсь. Прямо так, в толстовке и с голыми ногами, забираюсь на закинутую покрывалом кровать и прижимаю колени к груди. Натягиваю рукава пониже, а носом зарываюсь в мягкую ткань кофты. Мика права: она всё ещё пахнет Виком. Только уже не её Виком!

Улыбка смешивается со слезами, а чувство безграничного счастья упирается в угрызения совести, что вкупе с дикой усталостью окончательно лишает сил. Я непроизвольно вспоминаю о Сильвии и своём уродстве. О нежности Вика и его губах. Думаю о Дани и Мике. А в голове вспышками проносятся обрывки фраз Анхеля и отвращение в глазах Тео в тот момент, когда парень увидел плакат в холле школы. Мне страшно представить ту боль, что окутает сердце Мики, когда она обо всём узнает.

Нас с Виком не примут! Никогда! Наши отношения — повод для сплетен и всеобщего осуждения! А сама я дрянь! Разлучница! Воровка! Я бесцеремонно забрала себе чужое счастье! Предала сестру, доверие деда, я обманула Дани. От этих мыслей пробивает озноб и начинает подташнивать. Мне противно от самой себя. Но глупое сердце глухо к весомым аргументам разума. Оно отныне просто неспособно биться вдали от Вика. Почему именно он? Почему сейчас? Как заглушить в себе это чувство? Как теперь позабыть его «люблю»?

Тихо скулю, свернувшись клубком, а потом засыпаю. Мой сон беспокойный. Он кишит ночными тварями и ощущением беспрестанного падения. Сквозь дрему кричу, ворочаюсь, просыпаюсь, а потом снова проваливаюсь в темноту. Я слышу знакомые голоса, ощущаю тепло прикосновений, но всё списываю на кошмарный сон. Липкий, непробудный, выматывающий.

Я просыпаюсь резко. Выныриваю из чёрной бездны в реальность. Моя комната окутана мягким светом ночника, а я — теплом одеяла. На мне пижама, привезённая из Мадрида, а на тумбочке в изголовье большая чашка с чаем и ломтиками печенья. За окном вечерний полумрак. Присаживаюсь на кровати и замечаю в тёмном углу Анхеля, задремавшего на стуле. Не понимаю, что он забыл в моей комнате, да и вообще ощущаю себя потерянной во времени и пространстве. Неужели я проспала весь день?

— Дедушка! — зову тихо, чтобы не напугать старика. — Дедушка!

— Рита! — встрепенувшись, Анхель смотрит на меня с нескрываемым волнением. — Как ты, дочка?

— Нормально, — пожимаю плечами. Вопрос деда кажется странным. — Что ты здесь делаешь?

— Как видишь, сплю, хотя должен был следить за тобой, — недовольно бурчит старик и потягиваясь встаёт со стула. — Как ты себя чувствуешь?

Ладонь Анхеля деловито ложится на мой лоб.

— Дедушка! — хихикая, смахиваю его руку. Старик явно ещё не проснулся до конца. — Ты чего?

— Больше надо по ночам в сырых оврагах сидеть! — ворчит он и садится рядом. Находит мою ладонь и сжимает её. Крепко, но ласково. — Два дня бредила со сна, толком не приходя в сознание. Уже хотели врача из Эскеля приглашать или тебя в больницу везти!

— Кто бредил? Я?

— Ну, не я же. Вот, попей! — Анхель протягивает мне чай, и я с жадностью выпиваю половину кружки. — Ты нас всех так напугала!

— Извини. Я, видимо, просто перенервничала.

У меня не укладывается в голове, что можно так надолго провалиться в сон. Смотрю на деда настороженно, не доверяя его словам. Но глубокие и мрачные тени под стариковскими глазами не оставляют никаких сомнений: Анхель не шутит.

— Поверь, милая, мы все перенервничали. Поспишь ещё?

— Нет, всё хорошо, правда! — пытаюсь вылезти из кровати, но упираюсь в массивную фигуру Анхеля. — Только есть хочется!

— Значит, и правда всё нормально! — он улыбается и неуклюже поднимается на ноги. — Через час ужин.

— Ты просто так уйдёшь? — окликаю деда, когда тот открывает дверь в намерении выйти. Старик останавливается и через плечо глядит на меня, а я не могу понять то ли всё ещё сердится, то ли ему слишком больно на меня смотреть.

— Ты сказал, я бредила? — ум опаляет неприятная догадка. — Что именно я говорила?

— Не думай об этом, Рита, — натянуто улыбается Анхель. — Но я рад, что хотя бы во сне ты отважилась озвучить правду.

— О чём ты, дед?

— О твоих страхах, Рита.

— Мика тоже слышала, да? — я так боюсь, что звала сквозь сон Вика, или ещё, чего доброго, призналась в своей симпатии к нему.

— Не переживай, Мика ничего не слышала.

— А кто слышал? Только ты?

Дед кивает, а я начинаю заливаться краской.

— Ещё Марта обрывки, когда помогала тебя переодеть. Но самое интересное ты поведала Вику.

— Вику? — как ошпаренная, вскакиваю на ноги. — Он был в моей комнате?

— Сальваторе заходил за толстовкой, — подмигивает дед и оставляет меня одиноко скитаться по лабиринтам сознания, сгорая со стыда.

К ужину я выхожу чуть раньше: заманчивые запахи с кухни помогают чувству голода одержать верх над слабостью. За то время, что я проспала, ничего в этом мире не изменилось: Марта привычно суетится у плиты, Рон за столом о чём-то вкрадчиво беседует с дедом, а Мика задумчиво стоит у окна. Сегодня она в очках и уже без повязки.

— Добрый вечер, — простым приветствием обращаю на себя внимание. Анхель в ответ кивает, Марта, забросив овощи шкварчать на сковороде, подходит ближе и начинает интересоваться моим самочувствием. Рон увлечённо за нами наблюдает, давая понять, что не меньше жены обеспокоен положением дел. А на лице Мики расцветает улыбка. Вроде всё та же: нежная, широкая, искренняя, но необъяснимо грустная.

— Ты нас всех заставила поволноваться! — она смотрит на меня воспалённым взглядом и осторожными, неуверенными шагами подходит ближе. Зрение, хоть и не покинуло девушку окончательно, лучше, по всей видимости, тоже не стало. С другой стороны, сколько дней прошло с момента операции — всего ничего!

— Я не специально, простите, — мне и правда неловко.

Поправляю капюшон нежно-розовой кофты: я ещё сама не привыкла к себе новой, а потому шокировать окружающих не готова точно.

— Рита! — доносится со спины голос Тео, а следом слышится топот нескольких пар ног по лестнице. — Ну, наконец-то, сестрёнка! Сколько можно дрыхнуть?

— Тео! — невольно вскрикиваю, обернувшись к парню. — Что с твоими волосами? Точнее, где они?

— Вот только, давай, хоть ты не начинай! Знаю, что я не выпускник, ну и что? — ведёт плечами парень и плюхается на своё место за столом, а я ничего не могу понять. Мне не хватает его длинных прядей, что всегда нависали над выразительными глазами. Да и без волос Тео кажется каким-то худым и несимпатичным.

— Вообще, конечно, странно, — продолжает брат. — Их девчонок только ты, да Сильвия решили поддержать традицию. Недаром говорят, что вы, женщины, слабый пол.

Ошарашенно качаю головой и перевожу взгляд на парней, которые следом за Тео спускаются к ужину. И если лысым Вика я не только уже видела, но и помогала ему таковым стать, то созерцать и Толедо с наголо остриженной головой, мне в диковинку.

— Что так смотришь, детка? Я выпускник. Имею право! — Дани подходит ближе и, привычно обняв, целует в щеку. На его лице широченная улыбка, а в глазах озорной огонёк. Ни дурацкой жалости, ни обиды, ни отвращения. Он смотрит на меня, будто я ни капли не изменилась. — Выспалась? Как самочувствие?

— Нормально! — голос дребезжит, а непослушный взгляд мечется из стороны в сторону: я проспала что-то очень важное! Но замирает, стоит столкнуться с любимыми пронзительно-голубыми глазами Вика. Непроизвольно дёргаюсь, моё слишком влюблённое сердце рвётся к парню, но руки Толедо словно специально удерживают меня на месте.

— Вик, ну что, вам удалось починить принтер? — мурлыкает Мика, прилипая к плечу Сальваторе. Вик нежно прижимает её к себе и молча мотает головой, не сводя с меня глаз. Он делает всё правильно. Всё так, как мы и решили. Но отчего тогда все внутренности сдавливает колючей проволокой?

— Давайте рассаживаться! — командует Рон. — Наконец-то отужинаем в полном составе!

Вполуха слушаю разговоры за столом, а голод, что так беспокоил ещё несколько минут назад, бесследно исчезает, и сейчас положить в рот хоть крошку кажется невыполнимой задачей.

Выдавая себя с потрохами, смотрю на Сальваторе, улавливая его каждое движение и сгорая от мучительной ревности. Мне кажется, что Мика сидит к нему слишком близко, чересчур долго держит его за руку и очень уж ласково что-то щебечет Вику нежным голосочком. Но больше всего меня сводит с ума улыбка Сальваторе. Сегодня вечером она для Мики, не для меня. Его слова, касания ‐ это всё принадлежит моей сестре. Не мне.

— Он всегда будет с ней, — тихий шёпот Толедо парализует, разрядом тока пропуская по телу отчаяние. В голосе Дани нет злобы или обиды, только боль, ничуть не уступающая моей. Опасливо смотрю на него, но тот лишь с грустью улыбается в ответ: он всё понял, и мне хочется верить, что простил.

— Я знаю.

На свою улыбку соскребаю последние силы, но всё же дарю её Толедо. Мы больше не можем быть парой. Ни настоящей, ни вымышленной. И после ужина я смело поставлю точку в наших неудавшихся отношениях. Без оглядки на Мику, Вика и Анхеля. Просто потому, что обманывать себя не хочу.

Дани игриво щёлкает меня по носу. И этот его нечаянный жест пробуждает забытые воспоминания, каким понимающим другом может быть Толедо, и чуть громче добавляю:

— Расскажешь, что я проспала?

— Можно я расскажу, — бодро вмешивается Тео. — Ибо проспала ты самое интересное!

Мальчишка задорно начинает пересказывать события минувших дней: с укором вспоминает мои поиски, со смехом — очередь в парикмахерскую. Обрить волосы в знак окончания школы решилась целая уйма парней. И Сильвия. Но та, со слов Тео и вовсе сошла с ума, разгуливая по городу после стрижки в костюме ощипанной курицы.

— В костюме курицы? — переспрашивает Марта, едва сдерживая смех, а Анхель недовольно качает головой, с укором поглядывая на Вика.

— Да, мам! Помнишь, у Энрике в супермаркете промоакция проходила, и он, нарядившись огромной птицей, раздавал листовки? Вот! Эта дура зачем-то напялила на себя это убожество и ходила кудахтала. Я думал, что помру со смеху!

— Не ты один, — хохочет Дани, сжимая мою ладонь. — Только ленивый не вышел на улицу, чтобы на это взглянуть.

— Фу, какой позор! — фыркает Рон.

— Всегда считала Сильвию немного сумасшедшей, — заливается Мика. — Но чтобы настолько!

Я же с благодарностью смотрю на Вика. Пусть Сальваторе не мой — для меня он сделал всё, что смог.

— До сих пор не понимаю, кто выдумал этот бред! — возмущается Рон. — Никогда такой традиции не было! А тут все с ума посходили! И ладно бы только парни! Вы то, девушки, куда? Рита? Неужели не жалко? Такие локоны были!

— Отрастут, — прогоняя непрошеные слёзы, отмахиваюсь от слов Рона и смело стягиваю капюшон. Я больше не изгой, я такая же, как и все!

— Помнишь, как ты пытался меня свалить с этого самого моста? — щекой сильнее прижимаюсь к груди Вика. Слушаю размеренный стук его сердца и смотрю на отражение звёзд в реке. Наши пальцы туго переплетены, как и сердца, а тёплый плед укрывает от ночной непогоды. Свесив ноги с подвесного моста, мы сидим между двумя берегами, ровно посередине.

— Ты всегда меня бесила, Морено! Упрямая, честная, красивая, — тёплые губы Сальваторе касаются виска. — А в тот день особенно! Хотел тебя проучить, а за ужином понял, что тем поцелуем наказал самого себя! Потому и не сдержался. Злишься?

— Сейчас нет, — смеюсь, глубже зарываясь носом в любимое тепло его тела. — А в то время убить тебя хотела!

— Я слышал тогда твой разговор с Анхелем, — немного помолчав, добавляет Вик. — Шёл домой, но случайно наткнулся на вас с дедом. А может, и не случайно. Мне иногда кажется, что старик всё знает наперёд. Вот и тогда, думаю, он хотел, чтобы я всё слышал!

— Наверно, потому он и ушёл так просто, — вспоминаю следом. — Бросил меня одну в темноте.

Сальваторе кивает и сильнее укрывает нас пледом. Лето в Тревелине совершенно незаслуженно носит своё название: прохладные дни сменяются промозглыми ночами, и нам постоянно приходится во что-то кутаться. Каждую ночь.

Уже вторую неделю мы ведём с Виком нечестную игру: днём притворяемся друзьями, а под луной встречаемся на подвесном мосту, тайно сбегая из дома, и до утра согреваем друг друга своей нежностью.

Идея проводить ночи вдали от дома родилась спонтанно, в тот самый вечер, когда я проснулась от двухдневного сна. Вик просто постучал в моё окно, когда в доме все легли спать. Я же не нашла в себе сил его прогнать. Помню, как Сальваторе порывался уже наутро обо всём рассказать Мике, только я, трусиха, до сих пор боюсь её слёз.

— Дед тогда говорил про отца, — вспоминаю намёки Анхеля. — Я так мало знаю о его прошлом. Да что там мало! Практически ничего. Мне про деда-то папа сказал за пару часов до посадки в самолёт…

— Наши отцы были друзьями. Лучшими. Гаспар и Винсенто. Ты не в курсе? — Вик с удивлением смотрит на меня.

— Нет, — еле заметно кручу головой.

— Я тоже узнал недавно, — пожимает плечами парень. — Отец рассказал, когда Анхель увёз тебя домой в то утро с озера.

— Поделишься? — заглядываю в его глаза, в которых ни хуже, чем в реке, сияющими переливами играют звёзды.

— Это был их мост, — усмехается Сальваторе и нежно целует. — На том берегу находились владения Гаспара, а на этом — Винсенто. И только мост был общим.

— Ты знаешь, почему мой отец уехал из Аргентины? Зачем вычеркнул из своей жизни всё, что связано с Тревелином?

— За твоей мамой, разумеется. Как её зовут? Лаура?

— Да, это она.

— Лаура приехала в Тревелин вместе с родителями по делам и лишила наших отцов покоя.

— Ты хотел сказать моего? — ёрзаю, пытаясь быть к Вику как можно ближе.

— Нет, — Сальваторе помогает устроиться поудобнее. — С появлением в Тревелине юной испанки дружба закоренелых друзей лопнула как мыльный пузырь.

— Мама из двух красавцев выбрала Винсенто? Поэтому дружба распалась?

— Нет, твоя мама влюбилась в моего отца, а он в неё.

— Ничего не понимаю, — вспыхиваю от удивления. — А Винсенто? Зачем папа поехал в Испанию за мамой, если она любила не его?

— Слушай, любопытная моя! — Вик тормошит меня по голове, сбивая бандану набок, и приступает к рассказу. — Винсенто с детства любил Розу, соседскую девчонку. Вот только Роза не отвечала ему взаимностью и была по уши влюблена в Гаспара.

— Прямо как вы с Дани и Микой?

После того как я разорвала отношения с Толедо, Вик поведал мне о нем всё. До сих пор немного обидно, что парень меня использовал, но в то же время и безгранично его жаль: ради счастья Мики он переступил через свои чувства и отпустил её к Сальваторе.

— Рита, не перебивай! — ворчит Вик, а я пальчиками запираю рот на замок. — Любовь Розы к Гаспару была сродни сумасшествию, а отец в силу молодости и взрывного характера дал слабину. Понимаешь, о чём я?

— Нет! — совершенно искренне недоумеваю.

— Рита, — смеётся Вик. — Ну, что ты как маленькая!

— Они…, — прикрываю рот ладонью, глупо хихикая.

— Да, — улыбается в ответ. — Провели вместе ночь. Всего одну, но её хватило, чтобы родился я.

— О! Я благодарна Гаспару за слабость! — заявляю с важным видом.

— Иди ко мне! — хохочет Сальваторе, награждая нежным поцелуем.

— При чём тут мои родители? — стоит губам Вика отпрянуть от моих, я вновь погружаюсь в историю далёкого прошлого.

— Гаспар же не сразу узнал о беременности Розы, а тут в город приехала Лаура. Красивая до безумия, раскованная, желанная, манящая. Отец впервые влюбился. По-настоящему! Да и испанская гостья ответила ему взаимностью. Отец забыл про Розу, да вообще обо всём позабыл. С утра до поздней ночи он проводил время с Лаурой.

— Ого! Мама никогда не говорила мне. А что мой отец?

— Поначалу обрадовался, побежал к Розе, чтобы подставить своё плечо, рассказать о чувствах, утешить. А потом узнал, что Роза провела с моим отцом ночь и что беременна от него. И тогда-то всё закрутилось.

— Что именно? — и вроде жалко отца: безнадёжная любовь кого хочешь сведёт с ума. Но понимаю, что за его побегом стоит что-то большее.

— Дружбе пришёл конец, — продолжает Вик. — Простить предательство друга твой отец не смог.

— Ещё бы! — возмущаюсь. — Гаспар тоже хорош! Знал же, что Винсенто нравится Роза и всё равно с ней провёл ночь.

— Так я его и не оправдываю, Рита! — Вик задирает голову к звёздам, а я с нескрываемой нежностью скольжу взглядом по его профилю. Теперь знаю: в мире нет ничего привлекательнее.

— Винсенто тогда приложил немало усилий, чтобы разлучить Лауру и Гаспара, — тем временем продолжает Сальваторе. — Твоей маме рассказал про Розу и ребёнка, обвинив Гаспара в лицемерии, а потом уговорил Лауру отомстить.

— Сбежать?

— Нет, — Вик задумчиво наклоняет голову набок. — Прежде чем уехать, они изрядно потрепали нервы всем здесь! Притворялись парой, целовались на виду у отца, а на Рождество Винсенто объявил о скорой свадьбе. Гаспар поверил. Раздираемый чувством вины перед другом и Розой, он отпустил свою Лауру. Женился. Только страдали тогда все четверо: Гаспар не переставал любить твою мать, Винсенто — Розу, Лаура засыхала в объятиях нелюбимого человека, а Роза понимала, что совершенно не нужна моему отцу.

— Как всё запутанно!

— Да, все они наделали тогда много ошибок, — вздыхает Вик, сжимая мою ладонь в своей. — Каждый мог стать счастливым, но так и не стал.

— Я всё равно не понимаю, зачем отец уехал в Испанию. Он же не любил Лауру!

Уехать от дорогого сердцу человека, чтобы связать свою жизнь с нелюбимым — это заведомо провал! Так нельзя! Я так не смогу. Лучше остаться одной. Отпустить.

— Думаю, они оба хотели убежать от любви, — пытается оправдать поступок Винсенте Вик. — Иногда общая боль сближает.

Сальваторе прав и неправ одновременно.

— Поверь, далеко они не убежали, — грустная улыбка касается моих губ. — Отец стал циничным ловеласом, а мама так и не смогла полюбить меня, бросив Винсенто, когда мне исполнилось шесть. А твои родители? Они счастливы?

Сальваторе качает головой, а через минуту поражает в самое сердце:

— Мать умерла при родах. Я никогда её не знал. А отец всегда любил меня за двоих.

— Боже! — смотрю на парня в упор. — Прости!

— Всё нормально! Это было давно, — подбадривает Сальваторе. А мне становится нестерпимо жаль Гаспара. Остаться одному с грудным ребёнком на руках непросто. Но мужчина не сдался, отпустил любимую женщину, не возненавидел Вика, напротив, сумел воспитать его таким: настоящим, сильным, честным.

— Вик, — внезапно меня осеняет догадка. — Получается, что не увези отец Лауру из Тревелина, она вполне могла бы найти своё счастье рядом с Гаспаром?

— Возможно! — соглашается парень, а потом жадно обхватывает руками моё лицо и нежно шепчет прямо в губы: — Но тогда в этом мире никогда не было бы тебя.

Оторваться от губ Вика ‐ на грани фантастики. Они такие нежные и чуткие, требовательные и страстные, что хочется раствориться в них без остатка. Я не чувствую пронизывающего холода, не обращаю внимания на шатающийся от порывов ветра мост, не замечаю времени, что со скоростью света утекает сквозь пальцы.

Наши глаза прикрыты, а руки с трепетной жадностью изучают тела друг друга. У нас на двоих один плед и одно дыхание. Но и этого, кажется, мало!

Вдалеке, за вершинами гор, начинают виднеться алые разводы восходящего солнца. Для нас это знак: пора прощаться! Чтобы встретиться снова через пару часов и, натянув на лица маски безразличия, смотреть друг на друга из разных углов комнаты, опасаясь быть застигнутыми врасплох. Я снова буду до крови кусать губы, наблюдая, как нежно Вик держит Микэлу за руку, и сходить с ума от ревности, пока на виду у всех сестра будет нашёптывать милые глупости на ухо моему Сальваторе. Впрочем, и Вика угрызения совести не обойдут стороной. Но если я буду медленно угасать от ревности и сгорать от чувства вины перед Микой, парню не повезёт вдвойне: притворяться так, чтобы Микэла поверила, а я не задохнулась от боли, ‐ задача не из лёгких. Это лицемерие сводит с ума не меньше наших тайных ночей.

Врать всегда тяжело. Обманывать дорогих людей — нестерпимо больно. Но разве у нас есть выход? Мы оба понимаем, что правда принесёт слишком много страданий, она может не просто ранит Мику — может стать для неё точкой невозврата. Такая спасительная для нас, для Микэлы эта любовь навсегда окрасит мир в чёрный цвет! А ведь она только-только начала верить, что сможет победить.

Замкнутый круг: любить нельзя, а не любить — невозможно.

Каждая наша ночь, окутанная тайной и незыблемой нежностью, оставляет после себя слишком горький осадок. Но что мы можем? Отказаться друг от друга? Стать несчастными, как наши родители? Но мы оба знаем, к чему привело благородство Гаспара… Четыре переломанные жизни и не одного счастливого человека… Эгоистично выбирая себя, мы с Виком осознанно разрушаем чужую жизнь. Пусть мы слабые, пусть бесчестные, подлые, лживые, но без этих минут тихого уединения просто не выживем. Засохнем. Сгинем. Загрубеем.

— Мне надо бежать! — кончиком носа скольжу по колючей щеке. — Скоро Анхель проснётся!

Дед всегда встаёт с первыми петухами и ещё до завтрака умудряется переделать кучу дел по хозяйству.

— Пусть просыпается! — Вик прокладывает дорожку из невесомых поцелуев вдоль линии подбородка. — Что ему делать у реки? Да и как он заметит, что тебя нет в комнате?

Мы оттягиваем расставание как можем, цепляясь за любую соломинку.

— Ладно, твоя взяла, — хихикаю, стоит губам Вика добраться до мочки уха. — Ещё пять минут.

— Десять! — щекочет своим дыханием Сальваторе.

— Десять, — соглашаюсь, растворяясь в моменте, а потом внезапно срываюсь: — Я люблю тебя, Вик!

Эти слова, такие сокровенные и важные, принадлежат только Сальваторе. Он первый и единственный, кому я решаюсь их подарить. И пусть Вик уже много раз говорил о своей любви, сейчас дико волнуюсь, ожидая его ответ. Чувствую, как ладони становятся влажными от смятения, а щёки заливает алая краска. Сальваторе на мгновение отстраняется и пытливо смотрит на меня, рассеянно улыбаясь. Он совершенно точно не ожидал! А я, глупая, вопреки всему загадываю: если ответит «я тоже», значит, не любит. Значит, играет! Значит, всё между нами несерьёзно! Если же скажет «люблю», то «мы» ‐ это навсегда!

— Рита! — шепчет, ладонями касаясь моего лица. Моё имя из его уст мягко переплетается с радостным пением птиц и стрекотанием только проснувшихся кузнечиков. В его глазах искрятся блики первых лучей солнца, а в них — моё отражение. — Рита! Я тебя…

— Господи! Что же вы творите! Вик! Рита! — ошарашенный голос Анхеля доносится с берега, в долю секунды разбивая наш хрупкий мир на миллиарды осколков.

Вздрагиваю, но продолжаю смотреть в голубые глаза напротив: мне нужен ответ. Я не хочу думать, что будет дальше! Понимаю, что это была наша последняя украденная ночь. Но прямо сейчас я должна знать, что Вик меня любит!

— Пойдём! — шепчет с сожалением Сальваторе и, схватив меня за руку, тащит в сторону деда. Я упираюсь. Мотаю головой. Мне нужен ответ! Но Вик меня не понимает! Бубнит, что всё будет хорошо! Уговаривает не бояться! Обещает, что сможет всё объяснить Анхелю. Но так и не произносит чёртово «люблю» в ответ.

Это настолько выбивает меня из колеи, что резко выдёргиваю руку, и, добежав по мостику до берега, проношусь мимо старика, не обращая внимания на его слова, на его взгляд побитой собаки. Я бегу к дому! Прямо сейчас мне необходимо побыть одной, чтобы суметь убедить себя, что всё это ‐ просто выдумки! Что Вик меня любит! По-настоящему любит!

— Рита! — орёт он в спину, наверняка решив, что я испугалась деда. — Подожди! Прошу!

— Рита! — навзрыд воет Анхель, не в силах двинуться с места.

Но я продолжаю бежать.

Следующие несколько дней я провожу под домашним арестом: мой телефон в книжном шкафу деда, компьютер в комнате выключен, мне запрещено покидать пределы двора, а ночью Анхель с дозором обходит территорию, чтобы исключить мой побег. Я не знаю, чего он так боится, что объяснил ему Сальваторе, и с трудом понимаю, за что старик наказывает меня, но в дурацком вакууме, не видя Вика, не слыша его голоса, я отчаянно задыхаюсь. Слоняюсь по дому в неистовой надежде его увидеть. Пусть с Микой, пусть всего лишь одним глазком, но Сальваторе к нам больше не приходит. Каждую ночь вместо сна я сижу у окна и вслушиваюсь в тишину: я верю, что Вик отважится ко мне прийти, несмотря на ночное дежурство Анхеля. Вот прямо сейчас постучит в окно, а после нежными пальцами сотрёт слёзы с моего лица. Вот только ночную тишину нарушает лишь ветер, жалобно скулящий в такт моему сердцу.

Мои страдания настолько очевидны, что спрятать слёзы и дрожащий голос удаётся всё труднее, как и притворяется перед всеми, что у меня всё хорошо. Второй день ссылаюсь на головную боль, практически ничего не ем и выбегаю из комнаты лишь на скрип входной двери, но тут же возвращаюсь к себе, стоит убедиться, что это не Вик. В отражении зеркала едва узнаю себя: исхудавшая, с огромными красными, как у лабораторной крысы, глазищами и иссохшими губами, я больше похожа на привидение, нежели на красивую девушку.

— Привет! — стук в дверь моей комнаты сменяется милой улыбкой сестры. — Ты всё ещё наказана?

— Да, — сухо бросаю, отворачиваясь к окну. Знаю, что Мика с трудом различит слёзы на моих щеках, но трепыхание голоса и сбивчивое дыхание уловит моментально.

— Жаль, — печалится девчонка и, ладошкой скользя по стене, подходит к моей кровати. — И за что дед так на тебя взъелся? Ну подумаешь, убежала смотреть на звёзды! И что?

Хмыкаю, пожимая плечами. Мне так погано на душе, что еле сдерживаю себя, чтобы не сказать Мике правду. Тем более, дед наказал меня за ложь, а значит, нужно исправляться!

— Мне тревожно за тебя, Рита! — тонким голоском произносит Мика, и я чувствую, что не врёт. — Я уже и Анхелю говорила, что он слишком суров с тобой, но сама знаешь старика.

Её забота встаёт поперёк горла и не даёт вымолвить ни слова.

— А ещё мне очень грустно, — продолжает сестра. — Знаешь, такое предчувствие нехорошее. Вот тут…

Мика трёт ладонью в области сердца, а я снова начинаю плакать и потому вновь отворачиваюсь к окну.

— Вик перестал приходить, — стараюсь звучать безразлично. — Что-то случилось?

— Нет, — с лёгкостью отвечает Мика. — Он с отцом уезжал на границу с Чили. Там новый маршрут прокладывают. Но сегодня мы встречаемся.

— Он придёт к обеду? — громче, чем нужно спрашиваю девчонку, ощущая, как по телу мягким теплом начинает расползаться надежда.

— Нет, — Микэла разводит руками. — Мы решили встретиться у реки. На подвесном мосту.

— Но…

— Знаю, Рита! Мне одной туда не дойти, — смеётся Мика и аккуратно подходит ближе. — Я хотела, чтобы ты меня проводила, но Анхель ни в какую тебя не отпускает. Придётся идти с Тео.

Лёгкая ладонь Микэлы ложится на моё плечо, а я понимаю, что как и она почти ничего не вижу. Перед глазами пелена из слёз: Сальваторе испугался моих слов и своей ответственности за мою любовь.

Впрочем, уже вечером я понимаю, что не ошиблась.

Впервые за несколько дней я выхожу к ужину. Всё как обычно: Рон с Анхелем обсуждают дела, Марта с улыбкой накрывает на стол. Мика, ладонями цепляясь за подоконник, смотрит в окно, пытаясь сохранить в памяти золото вечернего солнца. Тео, натянув капюшон, сидит на своём месте и не сводит глаз с сестры. Его лицо скрыто за тканью толстовки, но судя по позе, парень изрядно напряжён.

— Все в сборе. Это хорошо! — голосит дед, скользя взглядом по мне, Тео и Мике. — У меня для вас, ребята, отличная новость!

— Лучше сядь, — бормочет Тео из-под капюшона. — А то грохнешься ещё!

— Не с той ноги встал? — огрызаюсь на парня его же тоном.

— Лучше бы вообще не вставал! — бубнит Тео.

— Брейк! — вмешивается Рон, предоставляя слово деду.

— Все мы понимаем, что это лето особенное по ряду причин, — Анхель улыбается мне, а потом смотрит на Микэлу, которая не отводит взгляда с заката. — Ты, Рита, рано или поздно от нас уедешь, вернёшься к отцу. Тео уже в следующем году продолжит учёбу в университете. Да и что ждёт нашу Мику одному Богу известно. Это лето — всё, что у нас есть.

— Отлично, — ворчит Тео. — Самое поганое лето из всех!

— Сын! — строго осекает того Рон. — Что на тебя нашло?

— Ничего! Давай, дед, говори!

— Тео! — голос Марты немного взволнован.

— Да что Тео? — взрывается парень, вскакивая из-за стола. — Думаете, я до безумия рад, что меня ссылают? Хотите сказать, о таком лете я мечтал?

— Ссылают? Куда? — дурацкая интуиция шепчет, что это конец.

— В Росон, Рита! Нас троих, — Тео обводит пальцем меня и Мику.

— Я поеду с вами, — вступается Марта. — Погостим у моей сестры, да и у Мики плановое лечение в январе. Тео, милый! Ты же сам мечтал увидеть океан! Что с тобой?

— Надолго? — сжимаю кулаки, лелея последнюю надежду, что это лишь на Рождественские праздники.

— До конца февраля, — заплаканным голоском произносит Мика и наконец поворачивается.

— До конца февраля? — смотрю на её залитое слезами лицо и понимаю, что моё сейчас не лучше.

— Я не поеду, — кручу головой во все стороны. — Нет!

— Это не обсуждается! — кулак Анхеля с грохотом приземляется на стол. — Завтра утром вылет из Эскеля! Отдохнёте немного!

— Два месяца, — не чувствую ног, не верю своим ушам.

— Тебя-то что здесь держит? — расстроено спрашивает Мика. Знаю, что, глядя в мою сторону, она сейчас видит размытое пятно, но всё равно своим проникновенным взглядом упирается в самую душу. — Это мне предстоит уехать от любимого человека на два месяца! Мне! Не тебе! А что, если я больше никогда не смогу его увидеть?

— Мика, так будет лучше для всех! — не отступает Анхель. — Вик будет тебе звонить! Да и два месяца — это не срок для настоящей любви, верно?

— Мне мало слышать его «люблю», я хочу чувствовать его рядом, дедушка! — всхлипывает Мика, а я понимаю, что не дышу. Мы сами утопили нашу любовь во лжи, а потому сейчас я не имею права на истерику.

— Люблю? — одними губами повторяю следом за Микэлой.

— Что тебя так удивляет? — вдоль стены она подходит ближе, а я в этой хрупкой девочке с трудом узнаю свою сестру. Её взгляд пустой и безжизненный, он больше не сияет, а уголки губ не расходятся в задорной улыбке. Мика кажется такой подавленной и уязвимой, что я теряюсь, не понимаю отчего мне больнее в эту секунду: от вынужденного отъезда, её измученного вида или простого «люблю», адресованного Виком не мне.

— Дедушка, пожалуйста, отмени поездку! — ладонью прикрываю рот и сдавленно молю старика всё переиграть.

— Нет, Рита! Нам всем не помешает немного отдохнуть!

— Будьте так добры, отключите мобильный телефон. Самолёт готовится к взлёту.

— Рита! — шикает Тео, пихая меня локтем, и тут же переключает внимание на Мику, которая сидит с Мартой через проход от нас. — Два часа в небе, и мы увидим океан!

— Девушка, прошу вас! — стюардесса снова буравит меня недобрым взглядом. — На борту самолёта запрещено звонить!

— Да-да, простите! — суетливо прячу мобильный в карман, предварительно включив авиарежим, а потом прислоняюсь горячим лбом к небольшому окну. Мы с Виком так и не попрощались. Слёзы отчаяния застревают в горле, а гул турбин перекрывает голоса Тео и Мики. Интересно, Сальваторе только со мной не попрощался? Судя по тому, как улыбается сестрёнка, радуясь предстоящему полёту, ответ очевиден — да!

Закрываю глаза, чтобы не видеть ничьих лиц: сейчас меня дико раздражают чужие взгляды и голоса. Ощущение, что все вокруг знают больше, чем я, не покидает ни на минуту, но и спросить мне некого. Тео холоден и отчего-то винит меня в сорванном лете, Марта за всё это время так и не стала мне близкой и родной, а Мика… Отчего-то мне страшно услышать правду из её уст… Приходится довольствоваться словами деда, что упорно всплывают в памяти.

Наивная! Убежав с ужина к себе в комнату, я притворилась спящей, а после, когда в доме погасли огни, через окно пыталась сбежать к Сальваторе. Полная решимости, необъяснимого волнения и азарта, я неслась к мосту, страшась только одного — не успеть! Особенно когда в темноте смогла различить одинокий силуэт. Я летела стремглав, запинаясь о кочки и путаясь ногами в высокой траве. Еле сдерживала себя, чтобы не закричать «Вик!». Но каково же было моё удивление, когда вместо Сальваторе на подвесном мосту я столкнулась с дедом.

— Ты? — закричала на грани истерики. Вмиг сердце рухнуло в пятки, лишив последней надежды, а горькое разочарование заполонило слезами глаза.

— Вик не придёт, Рита! — печально склонив голову, произнёс старик. — Он уехал. Ещё днём.

— Не верю! Вик не мог! — безумно, на грани отчаяния мотала головой.

— Не мог уехать? — переспросил, пожав плечами, Анхель и медленно двинулся к берегу.

— Не мог не сказать мне об этом! — своими криками сотрясала ночную тишину.

Или мог? Или сказал, но не мне? Почему нашёл время для Мики, но не для меня? Чёртовы догадки непрошенно лезли в голову, затмевая голос сердца.

— Я вместо него, — тяжело вздохнул дед, ступив на твёрдую землю. — Он уехал с Гаспаром на границу с Чили.

— Снова? Он же только вернулся!

— Вернулся? — взгляд старика показался мне удивлённым. — Да, неважно. Гаспар увёз Вика на всё лето, Рита. Так будет лучше!

— Лучше? Для кого? Для Мики? — я не могла поверить, что всё происходящее — правда.

— Для всех вас. Вы запутались, заврались, заплутали в своих чувствах. Одна не мыслит жизни без Сальваторе, вторая сходит с ума, а он сам никак не может понять, что для него важнее: собственная совесть и радостный блеск в твоих глазах.

— Ты ошибаешься, дед! Вик выбрал любовь! Даже если она лишь вспышка! Пожалуйста, пусти меня к нему!

— Рита, внучка, — старик одним махом притянул меня к себе, — да разве Вик выбрал? Тайно встречается с тобой, а на людях — с Микой? Хорош выбор! Ничего не скажешь! Вик вам обеим дурит головы! Разве это выбор?

— Ты не понимаешь! Всё не так! — ёрзала в объятиях старика, пытаясь того оттолкнуть.

— А как, Рита? — тяжёлой ладонью Анхель прижал мою голову к своей груди, стараясь утихомирить. Я ощущала надрывистый стук его сердца и почти невесомое подрагивание пальцев. — Пока Вик будет метаться между долгом и чувствами, вы с Микой превратитесь во врагов! Это неправильно, Рита!

— Вик любит меня, дед! А я его! — сорванным голосом шипела в его плечо. — Понимаешь?

— Не сомневаюсь, дочка, не сомневаюсь, — выдохнул тяжело старик, а помолчав добавил: — А выбрал он кого?

Этой же ночью Анхель вернул мне мобильный. Вик не особо меня искал: три пропущенных и одно СМС с сиротливым «Прости».

Вещи в чемодан я скидывала не глядя, беспрестанно набирая номер Сальваторе, чтобы потребовать объяснений. Но аппарат абонента всё время был отключён.

— Рита! Просыпайся! — Тео тормошит меня за рукав толстовки. — Приземлились! Твой рюкзак наверху?

— Да, — киваю парню и без особого интереса смотрю по сторонам. Так одиноко мне не было никогда.

Чужой город. Чужой дом. Чужие родственники. Первые три недели в Росоне пролетают как в тумане. Мы останавливаемся у сестры Марты Марии, в большом доме на побережье. Тео заселяют к Маркусу, младшему сыну Марии. Нам же с Микой на двоих выделяют комнату на первом этаже. Светлая, просторная, с огромным окном, открывающим вид на морской прибой — что может быть лучше? Свежий воздух, пропитанный солью и солнцем, улыбки сестры, словно и вовсе не скучающей по дому, и ни единой минуты в одиночестве, чтобы просто собраться с мыслями, — так незаметно пролетает Рождество, которое тут же сменяется новогодними праздниками. Но я ничего не замечаю. По привычке улыбаюсь, на автомате выполняю просьбы старших, делаю вид, что с интересом вслушиваюсь в болтовню сестры, а сама тихо засыхаю от тоски по Вику. Он так и не звонил. Не писал. Его телефон постоянно отключён.

— Что с твоим голосом, Рита? Ты чем-то расстроена? — щебечет Мика, вернувшись из больницы чуть раньше. Каждый день после завтрака Марта увозит её на процедуры, а я до обеда могу не скрывать своих слёз.

— Просто скучаю по дому, — шмыгая носом, убираю мобильный под подушку.

— По Мадриду? — уточняет Мика.

— Да, — нагло вру, но говорить по душам не готова. — А ты скучаешь?

Микэла не кажется потерянной или одинокой. Она так сильно переживала, что эта поездка разлучит её с Сальваторе, но сейчас словно и вовсе про него позабыла.

— Конечно! — соглашается и аккуратно подходит к окну. — По папе, по дедушке, по Вику.

— Он тебе не звонит? — с замиранием сердца спрашиваю сестру. За эти дни я впервые решаюсь заговорить с Микой о Сальваторе.

— Почему не звонит? — удивлённые нотки в голосе Мика даже не пытается скрыть. — Каждый день, как по расписанию. А что?

Ее слова бьют в самое сердце. Открыв рот, понимаю, что не могу вдохнуть. Всё внутри сковало от невыносимой боли, а тело вмиг онемело.

— Просто не видела…тебя… с телефоном…

— Вик обычно звонит утром, пока мы с мамой добираемся до медицинского центра. Его голос вселяет в меня уверенность и заряжает силами на весь день. Если бы не Вик…

— Отлично. Я рада, — перебиваю Мику, повышая голос, но слушать её сейчас не могу.

— Он впервые сказал мне «люблю», представляешь? — Мика продолжает смотреть в окно, а я благодарю Бога, что она не видит моих слёз. — А ещё он обещал, что мы вскоре…

— Прости! — вскакиваю с места. — Я совсем забыла, что Марта просила меня сходить на рынок.

— Можно с тобой? — Мика поворачивается ко мне с сияющей улыбкой на лице. Воздушной, чистой, напрочь срывающей крышу. Девчонка даже не представляет, как мучительно больно мне смотреть на неё в эту секунду. — Я знаю, Рита, что компания из меня так себе. Иду медленно, постоянно вешу на чужом плече, но я так устала сидеть в четырёх стенах: больница, дом, больница, дом…

— Хорошо, — позволяю слезам свободно стекать по лицу — так Мика их не заметит — а после подхожу ближе и беру сестру за руку. Её хрупкая ладошка растворяется в моей, а огромные глаза, спрятанные за толстенными линзами очков, кажутся до жути тоскливыми и потерянно смотрят в никуда. — Пойдём!

Как бы сильно я сейчас не ревновала Микэлу к Вику, как бы не злилась на Сальваторе и не проклинала больную любовь к нему, понимаю, что сестра ни в чём не виновата. Не она забрала у меня Сальваторе — это он выбрал её!

Дорога до рынка кажется вечной. Держась за руки, мы с Микой медленно идём вдоль побережья. Сегодня пасмурно, и океан хмурится, грубыми волнами набегая на берег. Впрочем, он и в ясные дни не балует лазурными водами. Мне вообще этот город кажется безликим и серым, а побережье пустынным и неухоженным. А в голове, как назло, манящими картинками всплывают воспоминания о маленьком домике, затерянном среди гор и лесов, на берегу бирюзового озера с кристально чистой водой. Как бы много я сейчас отдала, чтобы вновь очутиться там.

— Нет, Рита, там прибор такой смешной. Сверху клапан, видимо, для лекарства, — Мика увлечённо трещит о своём лечении, крепко держась за мою руку. Лучше так. На абстрактные темы. Чем снова эта тупая боль. Но видимо, там, наверху, кому-то показалось, что мне всё-таки мало.

— У тебя мобильный пищит, — сквозь шум волн различаю знакомую мелодию.

— Точно, — улыбается Мика и, резко остановившись, начинает копаться в небольшом рюкзачке.

Пока девчонка увлечена поисками, поправляю бандану и, подняв с земли камушек, со всей дури кидаю тот в воду.

— Сообщение! — расстроено топает ножкой Микэла. — Рита, прочитай, пожалуйста!

Девчонка протягивает телефон, не дожидаясь моего согласия, и мне приходится его принять. Слепящая заставка, огромные символы и выпуклые кнопки вместо привычных сенсорных. А ещё яркая надпись по центру экрана украшенная сердечками «Вик».

— Это от Сальваторе, — не узнаю свой голос и едва сдерживаю себя, чтобы не бросить телефон следом за камнем.

— Отлично, — Мика снова хватает меня за руку, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. — Прочитаешь мне?

— Конечно, — а сама кручу головой, прогоняя непрошеные слёзы, которые и так не успели толком испариться с лица. И всё же, запираю на замок свою дурацкую ревность, и нажимаю «Прочитать».

Перед глазами тут же открывается огромное полотно их переписки, пестрящее смайликами, сердечками и прочей милотой.

«Как прошёл твой день, детка?»

Буквы перед глазами пляшут и разбегаются, но мне всё же удаётся их прочесть.

— Зачем он тебе пишет? Вик же знает, что ты не видишь, не сможешь ответить.

— Я часто на процедурах или сплю, — пожимает плечами Мика. — Мама потом мне читает и помогает отправить ответ. Да и здесь есть голосовой помощник. Рита, напиши, что всё нормально, а я вечером перезвоню.

«Всё хорошо. Позвоню вечером.»

Мне стоит неимоверных усилий каждая буква. Но ещё больших — сдержать дикий вой, что отчаянно рвётся наружу, когда телефон звучным переливом оповещает о новом сообщении.

— Что Вик ответил? — закусив губу, девчонка пытается рассмотреть хоть что-то на маленьком экране, но совершенно точно не справляется с задачей. Впрочем, как и я. Слёзы отчаянно капают на экран мобильного, вынуждая буквы танцевать перед глазами. — Рита, Вик что-то написал?

— Сейчас, — почти беззвучно шевелю губами и смахиваю с экрана солёные капли, невольно прокручивая историю сообщений вверх. Вчера. Позавчера. Неделю назад. Вик пишет своей Микэле почти каждый день. И пусть его вопросы ни о чём, напоследок он каждый раз набирает одно и то же:

«Буду ждать! Очень! Люблю тебя, Мика!».

Телефон я всё-таки зашвыриваю в океан. Правда, не Микин. Свой. Какой смысл убиваться и ждать звонка от человека, которому не нужна. А больше мне звонить некому.

Только это не решает моих проблем! Визиты Мики в больницу с каждым днём становятся все реже, а её довольная улыбка при звуке входящего вызова — всё шире. Каждое утро начинается одинаково: Мика нащупывает мобильный, проворно вибрирующий под боком, сладко шепчет «Привет», иногда добавляет «любимый», краснеет, ощущая на себе любопытные взгляды домочадцев, и с телефоном выходит на веранду, где часами разговаривает с Виком. Марта, глядя на дочь, в сотый раз тут же начинант пересказывать Марии историю их сумасшедшей любви, вспоминая и свою недалёкую молодость. Тео же старательно отводит взгляд, замечая в моих глазах слезы. Уверена, он видит в них боль и прекрасно понимает, что я чувствую. Вот только изменить ничего не может.

— Помнишь, я говорил, что друзья Гектора планируют вечеринку? — Тео встаёт передо мной, перекрывая обзор и загораживая силуэт сестры, что снова висит на телефоне.

— Нет, — отпиваю мате из огромной кружки и поднимаю взгляд на парня.

Гектор старший сын Марии. Весёлый малый, что на лето приехал из Буэнос-Айреса, где уже второй год учится на юриста.

— Что с твоей головой, Рита! — улыбается Тео, продолжая закрывать собой Мику. — Пляжная вечеринка в гавайском стиле. Девочки в бикини! Танцы под шум прибоя и лучшие биты столицы.

— Девочки в бикини меня не интересуют, — ставлю чашку на стол и встаю. — Да и вообще…

Обхожу брата стороной и приближаюсь к окну, чтобы снова заставить сердце разрываться на части: Мика улыбается, что-то говорит в трубку, мечтательно закатывает взгляд к голубому небу, такому же ясному, как глаза Вика.

— Может, хватит? Не смотри туда! — ладонь Тео касается моего плеча. — Только слепой не видит твоих слёз. Прости, я даже подумать не мог, что всё зашло так далеко. Похоже, Вик определился. Но это не значит, что тебе нужно сидеть в четырёх стенах и сходить с ума! Покажи ему, что сильнее всего этого!

— Предлагаешь надеть бикини и танцевать всю ночь напролёт? — продолжаю следить за Микой.

— И это тоже, — ухмыляется он, а потом серьёзно добавляет: — Но для начала предлагаю отвернуться!

— Хорошо, Тео, — треплю парня по колючему ёжику на голове и через силу дарю ему свою улыбку. — Я подумаю.

Шумные вечеринки никогда особо не привлекали меня, но в Мадриде были неотъемлемой частью жизни. Мадрид! Здесь, в Росоне, я всё чаще вспоминаю о нём и всё больше скучаю по дому, по отцу, по Ками. Почти полгода я не общалась с подругой, да и с папой удаётся поговорить нечасто, а в последнее время он и вовсе не звонит. Знаю, что у него проблемы. Серьёзные. С одной стороны, давит следствие, с другой — те нехорошие парни, по вине которых я сейчас в бегах. Вот только иногда начинает казаться, что в их лапах мне было бы проще, чем здесь.

— Рита, — голосок Мики горным ручейком льётся за спиной. — Сегодня так жарко, правда?

— Да, хорошая погода, — киваю, стараясь не смотреть на девушку.

Одна комната на двоих — это проклятие! И без того мучительная боль, в присутствии Мики и вовсе становится невыносимой. Понимаю, что неправа, но ничего не могу с собой поделать: меня раздражает её голос, душат улыбки, а беспрестанные просьбы помочь с отправкой сообщений и вовсе сводят с ума.

«С тобой мне не так неловко, как с мамой», — весомый аргумент, чтобы лишний раз провернуть нож в моём сердце.

— Сегодня у Вика день рождения, — сестрёнка садится на свою кровать, прямо напротив меня. Ладошками сжимает покрывало и снова улыбается.

Хочу сказать «знаю», но вовремя себя затыкаю: ни к чему усложнять то, что и так до безумия сложно.

— Отлично. Передавай ему поздравления! — бросаю в рюкзак кошелёк и бутылку с водой, чтобы поскорее сбежать из этого ада на свежий воздух.

— Я хотела сделать ему сюрприз, — несмело пищит Мика.

— Не отказывай себе ни в чём! — ухмыляюсь, стягивая домашний топ. Сегодня и правда жарко! А это значит я наконец могу надеть свой шикарный жёлтый сарафан, привезённый из Мадрида.

— Я сочинила небольшое стихотворение для него. Поможешь записать на видео и отправить?

— Ладно, — шумно выдыхаю, путаясь в молнии на платье. — Только не сейчас, Мика. Я спешу!

— Куда? Можно с тобой?

— Мне нужно купить бикини к вечеринке, — ляпаю первое, что приходит на ум. — Прости, но боюсь с тобой я не успею пройти по всем магазинам, которые планировала обойти.

Я впервые отказываю Мике в компании так открыто и совершенно не подбирая слов. Но вместо стыда за свою грубость ощущаю небывалую лёгкость. И даже волнительно бегающий взгляд сестры, её напряжённые ладошки на пледе и открытый в изумлении аккуратный ротик, меня не трогают! Наспех сую ноги в босоножки и, схватив рюкзак, выбегаю из комнаты.

— До вечера, Мика! Не скучай!

Бесцельно хожу по городу, наслаждаясь свободой и лёгким бризом с побережья. Возможно, Тео прав: чем меньше я буду видеть Микэлу, тем легче смирюсь с выбором Вика, тем быстрее пролетит время до первого снега. А потому, едва вернувшись домой, нахожу Гектора и соглашаюсь на вечеринку. Лучше неистово прыгать в бикини, чем читать чужую переписку и глотать слёзы.

— Уф! — Тео, выпучив глаза, начинает обмахиваться ладонями. — И эта горячая штучка — моя сестра?

— Придурок! — в прихожей перед зеркалом пытаюсь подобрать бандану. Никогда бы не подумала, что их в моём гардеробе станет больше, чем пар обуви.

— Зелёную бери, — хохочет Тео, откровенно пробегаясь по мне взглядом. — Анхель бы точно посадил тебя под домашний арест!

— Ты что девушек в шортах никогда не видел? — наигранно удивляюсь. Я и сама понимаю, что выгляжу намного более раскованно, чем чувствую себя внутри. Короткие джинсовые шорты, полупрозрачный топ из летящей ткани, из-под которого виднеются бретельки купальника, яркая бандана и украшенные камушками босоножки — вроде ничего необычного, но так я не одевалась очень давно.

— С ума сойти! — Гектор добавляет моим щекам пунцовой краски. — Кто эта куколка? Рита, ты ли это?

Парень спускается по лестнице и не сводит с меня бархатного взгляда.

— Кстати, ты помнишь, что между нами нет ни капли общей крови? — приобняв за плечи, шепчет на ухо местный мачо, и я отлично понимаю намёк. Лёгкий флирт, оставляющий сердце спокойным, а улыбку — радостной, — это то, что мне сейчас нужно.

— Надеюсь, в чём-то другом мы сумеем отыскать общего чуть больше? — игриво подмигиваю Гектору. Мне семнадцать. Всего семнадцать! И убиваться из-за парня, который не нашёл в себе смелости даже поговорить со мной, я больше не хочу!

— Предлагаю отправиться на поиски прямо сейчас! — томно шепчет Гектор и, перехватив меня за руку, ведёт к выходу.

— Идёт! — соглашаюсь, мечтая только об одном — забыться!

Домой я возвращаюсь ближе к полуночи. Гектор заботливо провожает меня до комнаты, а я решаюсь поцеловать того в щеку. Он заслужил! Парень целый вечер не отходил от меня ни на шаг, помогая освоиться среди местных, да и просто скрашивал мою грусть своими задорными шутками… И пусть сердце в присутствии парня совершенно не ускоряет ритм, а мысли остаются ясными, уверена, мы сможем стать с Гектором неплохими друзьями.

В комнате темно. Мика давно в кровати. На носочках, стараясь не разбудить сестру, я тихонько крадусь к себе. Скидываю шорты, а пропахший морем топ меняю на бесформенную футболку. Ту самую, что утащила из охотничьего домика.

Поправляю подушку и укрываюсь тонким одеялом. Я ни капли не жалею, что провела этот вечер так: шумно, весело, без проклятых слёз и камня на душе. А потом в темноте замечаю сияние. Телефон Мики, стоящий на беззвучном, заливается светом, уведомляя свою хозяйку о входящем звонке. Только Мика спит. А я… А я слишком многое хочу сказать Сальваторе.

Схватив телефон, я босиком выскакиваю из спальни. Смотрю на имя Вика на экране и всё никак не могу набраться смелости ответить. Брать чужое — плохо. И сейчас я вовсе не о мобильнике.

— Вик? — произношу негромко, шагами измеряя гостиную. Мне стоит неимоверных усилий произнести эти три буквы вслух, но всё, что получаю в ответ, — тяжёлый вздох. — Мика уже спит, Вик.

В трубке дребезжание, словно что-то громоздкое и металлическое пытаются сдвинуть с места.

— Молчишь? — ухмыляюсь, до крови кусая губы. Мне до дрожи нужен его голос, но Вик лишь тяжело дышит и молчит. Что ж, значит, пусть слушает! — Сальваторе, ты трус! Ты подонок! Лжец! А ещё… ещё ты слишком плохо меня знаешь, Вик! Я бы отпустила… Поняла… Простила! Тебе лишь стоило сказать мне обо всём. Ладно, продолжай и дальше писать Мике своё «люблю». Моё больше не для тебя, Вик! Не для тебя!

Вслушиваюсь в тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием в трубке и тиканьем огромных часов на стене… Надеюсь, что Сальваторе хватит мужества мне ответить, но он продолжает молчать.

— С днём рождения, Вик! — на часах без десяти двенадцать. Я ещё успеваю. — Надеюсь, вы с Микой будете счастливы!

Неистово жму на красную кнопку, чтобы сбросить вызов. Меня душат слёзы, от жалости к самой себе выворачивает наизнанку. Зажимаю телефон в руках и опускаюсь на пол, беззвучно воя от раздирающей душу обиды. Вот и всё. Осталось только выкинуть Сальваторе из головы.

Оставшийся месяц в Росоне я провожу в компании Гектора. Мы редко бываем дома, возвращаясь только переночевать. Шумные клубы, прогулки по городу, чужие тусовки и безбашенные поступки — мы оба пытаемся освободить голову для новой жизни и оба проигрываем. Прыгаем в воду с высоких обрывов, рассекаем на мопедах, танцуем, как умалишённые, и горланим песни под гитару. Мы оба пытаемся вытравить из памяти любовь, заменив её острыми впечатлениями, но каждую ночь я продолжаю рыдать в подушку, наблюдая за спящей Микой, каждое утро вижу понурый взгляд Гектора. Его ночи ничуть не легче моих: я оплакиваю свою любовь, Гектор — свою.

Я практически полностью перестаю общаться с Микэлой. Да, это эгоистично и подло! Но так я могу дышать, а не задыхаться. Она не понимает или делает вид. Ходит хмурая и понурая. Но мне всё равно! Я достигла предела собственной боли, после которого наступает абсолютное безразличие. И даже постоянные попытки Тео поговорить, игнорирую, вновь и вновь сбегая с Гектором из дома.

Но всё рано или поздно заканчивается. И наш отдых не безграничен. В конце февраля мы возвращаемся в Тревелин. Меня ждёт пересдача пропущенных школьных тестов, Тео — друзья, а Мику — Сальваторе. Вот только сестрёнка отчего-то не выглядит счастливой. Наплевать! Мне теперь всё равно!

— Вот ты где, Вик! — тяжёлая ладонь Алехандро ложится на моё плечо. — Бесполезно.

— Знаю, — сухо киваю деду, но упорно продолжаю пожирать взглядом дурацкую шкалу уровня сигнала на экране мобильного. Этот утёс был моей последней надеждой. Только всё зря.

— Я же говорил, — старик надсадно вздыхает, участливо сжимая ладонь на моём плече. — Как бы высоко ты ни забирался, всё без толку, мой мальчик.

И снова киваю, сдавливая до хруста бесполезный кусок пластика в руке. Здесь нет связи! Нет! Уже месяц я отрезан от мира, затерян среди непроходимых лесов, бескрайних озёр и величественных вершин Анд. Месяц отказываюсь верить словам Алехандро и не перестаю покорять все новые и новые высоты, лишь бы чёртов мобильный ожил. Месяц практически без сна и отдыха. Месяц без неё.

— Потерпи немного, Вик! — дед смотрит на меня задумчиво, пристально, а у самого в глазах — неприкрытая жалость. Он, как и я, понимает: месяц — это слишком долго для объяснений.

— Пошли домой, дед! — хлопаю старика по спине и помогаю тому спуститься.

Наверно, любовь к природе — это семейное. Что отец, что дед, не удивлюсь, если и прадед, всегда считали своим предназначением — оберегать девственные просторы национального парка от пагубного воздействия человека. Отец прокладывает маршруты, следит за порядком, водит туристов по уникальным местам, стараясь привить тем чувство ответственности за то, что их окружает. Дед же забрался в самую глушь. Именно здесь, на границе с Чили, он живёт совсем один в небольшом рыбацком домишке и рьяно следит за спокойствием здешних мест.

Раз в месяц, а то и реже, дед выбирается в ближайший посёлок, неподалёку от горнолыжного курорта. Там он затаривается продовольствием, горючим и снова пропадает в горах. В детстве я в шутку называл деда Йети и каждое лето проводил вместе с ним. Он научил меня всему: ориентироваться с закрытыми глазами, голыми руками ловить в озере рыбу, различать следы животных и голоса птиц, но главное, он научил меня не сдаваться. Никогда я не видел для себя иного пути, чем продолжить дело отца, а ещё лучше деда. А Мика всегда мечтала составить мне в этом компанию. Друзья детства, единомышленники, мы часто сбегали ото всех и прятались в реликтовых рощах, разводили костры на берегу озера и могли часами просто гулять, исследуя потаённые уголки громадного парка.

В тот вечер мы тоже хотели сбежать… Я угнал байк у Толедо, но был слишком самоуверен. Авария произошла внезапно. Мы даже не успели покинуть пределов города. Мотоцикл просто рассыпался под нашим весом, а Мика была без шлема. Нет, я, конечно, тоже был без него, но мне повезло чуть больше. По крайней мере, я так думал, пока не встретил Риту. Официальная версия аварии — гололёд. В тот вечер на Тревелин опустился первый снег. Но и я, и Толедо знали, что всему виной моя глупость: ещё накануне Дани предупредил, что байк неисправен.

— Вик, я с утра такую форель выловил, — дед явно приукрашивает её размер, разводя руки в стороны.

Мы только вернулись домой, и оба почти без сил.

— Может, золотую дораду? — усмехаюсь, слегка приближая одну руку деда к другой. Вижу, что старик всячески пытается меня отвлечь, и благодарен ему. Очень!

— Не веришь? — тут же вспыхивает Алехандро. — Давай поспорим, Вик. Если добыча моя окажется длиннее твоего сапога, то обо всём, что дышать тебе мешает, мне поведаешь.

— А если меньше? — качаю головой. Мне до безумия не хочется ворошить в памяти последние события. Потому уже несколько недель не нахожу в себе сил рассказать обо всём деду, хотя раньше между нами никогда не было секретов.

— Проси что хочешь! — лукаво подмигивает старик.

— В посёлок поедем, — судя по довольному выражению лица Алехандро, я совершенно точно проиграл. — Завтра.

— По рукам, Вик! — хрипит насмешливо дед, а после достаёт со льда здоровенную рыбину на два хвоста превышающую высоту моих сапог.

— Шах, — бубнит Алехандро, потирая подбородок. — И мат. Помнится, Вик, в детстве ты играл куда лучше. Что в твоей голове парень?

Здесь, в горах, ночь наступает с заходом солнца. За окном непроглядная тьма, хотя на часах ещё детское время. Мы привыкли ложиться рано и так же рано, с первыми лучами, вставать. Но сегодня нам обоим не спится. Дед ждёт обещанных откровений, а я никак не могу начать. Партия в шахматы, любимая игра Толедо, помогает собраться и настроиться на нужный лад.

— Ещё разок, дед? — бросаю на старика беглый взгляд, и заручившись его кивком, расставляю фигуры на шахматной доске.

— Кто она? — начинает Алехандро.

— Внучка Анхеля, — усмехаюсь: напористый характер деда даёт о себе знать.

— Старый проныра! — хохочет старик, ударяя ладонями по столу. — Неужто я проиграл? Влюбился всё-таки в девчонку? А?

— Нет, дед, — выравниваю армию пешек на чёрно-белом поле. — Проиграл он.

Анхель и Алехандро — два старых товарища, два заядлых рыбака и бесконечных спорщика. Они не могут порознь, переживая друг за друга на расстоянии, но и рядом не в состоянии ужиться даже пары часов. У кого жирнее улов, кто больше нарубил дров, чей мате крепче, а внук умнее… Боже, порой кажется, что смысл их жизни — нескончаемые споры.

Прошлым летом, когда я по обыкновению гостил у деда, Анхель приехал к нам на неделю вместе с Микой. Именно тогда и родился новый спор: Алехандро верил в нашу с Микэлой дружбу, а Анхель уже тогда видел в глазах внучки любовь. В том, что старик прав, я убедился после аварии, когда Мика с бешеной скоростью начала терять зрение, а я покой. Дурацкое чувство вины и желание по-дружески поддержать девчонку сыграли со мной злую шутку. А ведь Мика всегда знала, что я любил её, как сестру. Знала, но так хотела верить в чудо!

— Погоди, — качает головой Алехандро. — Давай-ка, сынок по порядку! Только без утайки! На кону мой портсигар!

Наша последняя партия так и остаётся недоигранной. В печке трещат поленья. Чай в чашках давно остыл. Алехандро смотрит на меня, затаив дыхание, и вслушивается в каждое слово.

— Так вот куда делись твои кудряшки! — хмыкает дед, когда мой рассказ доходит до главного. — И как Анхель принял новость, а? Старика небось удар хватил!

— Рита призналась, что любит меня, во сне, — мечтательно улыбаюсь, вспоминая ту бурю эмоций, что испытал, глядя на спящую Морено. — Я зашёл в её комнату за толстовкой, вернее, это был просто предлог, а Анхель отчего-то дал добро. Такая хрупкая, маленькая, Рита встревоженно крутила головой на подушке и сквозь сон бормотала моё имя. А когда я подошёл ближе и, наплевав на Анхеля за спиной, сжал её ладонь, она сказала «люблю».

От волнения тереблю в руках фигурку шахматного коня.

— Конечно, Анхель всё слышал. А потому после не проходило и дня, чтобы я не натыкался на его грозный взгляд.

— Ха! Ещё бы! Анхель Сото не умеет проигрывать! — потирает ладони Алехандро.

— Нет, дед, — ставлю коня на место. — Всё, о чём он попросил меня тогда, — это не лгать.

— А ты?

— А я трус, дед!

Алехандро мотает головой: он никогда не считал меня таковым, да только это правда! Поначалу ждал, чтобы Рита окрепла, а с Мики сняли чёртову повязку. Я тянул время, скрывая за благими намерениями дикий страх. Я боялся навредить Мике. Очень! Но ещё больше не хотел потерять Риту. Несколько раз пытался начать разговор с Микэлой, но та, словно чувствовала неладное и ловко избегала откровений. А потом и Рита взяла с меня слово — молчать.

— Ты человек, Вик. Только и всего, — произносит вкрадчиво старик. — И к чему привело твоё молчание?

— Как видишь, дед, ни к чему хорошему!

— Знаешь, я, пожалуй, впервые соглашусь с этим пройдохой Сото. Тайны убивают любые отношения, заматывая те в тугой клубок лжи и боли! Так значит, твой приезд ко мне нынче — это побег? Или наказание?

— Скорее глупость, — откидываюсь на спинку стула и прикрываю глаза. Я сдуру согласился на эту авантюру, наивно полагая, что так будет намного легче скоротать эти два месяца без неё. Вот только я, дурак, ошибся! Отрезанный от жизни подыхаю теперь в информационном вакууме. Мне не стоило забывать, что в этих местах нет даже намёка на сотовую связь. Впрочем, в последнее время я слишком много ошибаюсь. Видимо, за это сейчас и расплачиваюсь.

— Расскажи мне, Вик! — просит дед, и я иду у него на поводу.

— Анхель застал нас с Ритой на мосту ранним утром. Мы совсем немного задержались, заболтались, увлеклись. А ещё это её признание… Оно выбило почву из-под ног. Настолько окрылило, что я не заметил старика, а тот успел увидеть и услышать слишком много.

— Давай-ка я заварю горячего чая, а ты продолжай, — кряхтя, старик встаёт из-за стола и набирает в чайник воды.

— Анхель всё неправильно понял. Он видел любовь в глазах Мики, слышал её в голосе Риты, но был уверен, что таковой нет в моём сердце. Обозлился на меня! Доводы все пропускал мимо ушей, постоянно твердя, что использую его внучек, играю с обеими.

— И это я могу понять, — кивает Алехандро, чиркая спичкой. — Не дело, Вик, встречаться с двумя девушками одновременно.

— Знаю! — немного резко отвечаю деду, а потом продолжаю: — Как нашкодившего котёнка, старик приволок меня к дому и передал в руки отцу. Сам знаешь, Гаспар терпеть не может, когда по моей вине ему приходится краснеть. Вот он и взбеленился: отобрал мобильный, отключил интернет, да и меня посадил под домашний арест. Всё, что успел, это написать Рите «Прости». Но, Господи, если бы я только знал, что дальше всё закрутится с такой силой.

— Держи, — Алехандро ставит передо мной огромную кружку ароматного напитка, а сам садится напротив и ходит ладьёй. — Шах!

— До безумия похоже на мою жизнь, — киваю в сторону шахматной доски и снова ударяюсь в воспоминания: — Отец два дня мурыжил меня в неведении, по утрам забирая с собой на очередной маршрут и запирая в комнате вечерами. Я пытался объяснить. Хотел достучаться до отца, что Анхель всё понял неверно: я никогда не метался между Микой и Ритой, да и как, если одна мне всегда была сестрой, а вторая впервые разбудила моё сердце. Но Гаспар был согласен с Анхелем, был уверен, что нам всем требуется время, чтобы остыть. Спустя пару дней он узнал, что Анхель решил отправить внуков в Росон. Именно тогда отец и вспомнил, что мне пора к тебе.

— Так девочки на побережье? И до сих пор каждая думает, что любишь ты её?

— Да! Точнее, нет!

— Вик!

— Они в Росоне, но с Ритой я так и не успел поговорить.

— Гаспар человек слова, но я не верю, что он даже не дал вам попрощаться! Кому, как не ему, знать, какой горькой бывает разлука…

— Отец и не мешал. Как узнал, что Рита и Мика улетают, разрешил мне выйти из дома. Да только Анхель не позволил войти в свой. Для семьи Сото я вмиг стал никем. Предателем. Лжецом. Изгоем. Я кругами ходил возле его дома, но так и не увидел Риту, а её телефон был отключён.

— Бедный мой мальчик. Я этому жердяю Сото ноги переломаю, обещаю!

— Да ну, брось! — смеюсь в голос. Шутки шутками, а Алехандро может!

— Ты так и не увидел свою девушку, верно?

— Верно, зато встретил Тео!

— Ты серьёзно, Вик? — Тео со злостью пнул носком ботинка по рабице. — Ты меня об этом просишь? Меня?

— Больше некого, — признался честно, не вынимая рук из карманов джинсов. — Я должен увидеть Риту до отъезда, а ты единственный, кто может мне помочь.

— Риту? — возмутился парень и смело подошёл ближе. — Ты ничего не путаешь, Сальваторе?

Возмущению в его глазах не было предела. Мы никогда не были друзьями, а в этот момент и вовсе были на грани вражды.

— Я люблю её, — признался отчаянно, лишь бы парень согласился помочь, да и что мне было терять?

— Любишь? — переспросил Тео, непонимающе качая головой. Он был зол. Неистово зол. А ещё растерян! Как и все мы, Тео понимал, как моё признание может отразиться на здоровье Мики, и оттого отказывался верить.

— У нас с Ритой всё серьёзно. Всё совсем по-другому, — пытался объяснить, но слов не хватало. А Тео, как и Анхель, всё понял неверно.

— А Мику? Её ты больше не любишь? Разве так можно, Вик? Разве это честно?

— Люблю, — и в этом я был честен. — Люблю! И больно не хочу делать. Только любовь эта сродни твоей, понимаешь? Мика мне как сестра! И ничего больше! Я верил, что полюблю. Я пытался смотреть на неё иначе. Да только не вышло!

— Нет! Так не бывает, Вик! Вы же идеальная пара. Вик и Мика. Мика и Вик. Всегда вместе. Всегда рядом и друг за друга горой, — широко размахивая руками, Тео ходил кругами. — Рита просто вспышка! А Мика — это навсегда! Она же без тебя не сможет, понимаешь ты или нет?

— Всё не так! — спорить с Тео было бесполезно. — Просто приведи Риту к мосту! Ладно?

— Нет! Думаешь, зачем Рита с тобой? Ей скучно! Она привыкла получать всё самое лучшее, вот и выбрала тебя! А ты повёлся! Клюнул на её смазливую мордашку. Вот только за ней — пустота! Она иллюзия, Вик! Одумайся! Она же уедет! Даже не вспомнит про тебя! Рита далёкая мечта! Девочка с обложки! А Мика реальная! Она останется! Мика не предаст! Будет любить тебя.

— Следи за своим языком, Тео!

— А что я такого сказал? Неужели ты сам не понимаешь, что она не для тебя, брат! Не для таких, как мы! Слышишь? Я видел её парня из Мадрида. И Толедо видел. Спроси у него! Богатый, навороченный, красивый сын то ли мэра, то ли ещё кого! Даже если с ним у неё не выйдет, найдётся другой! Такой же! Который сможет подарить ей целый мир, а ты? Развалюху у озера? Это твой предел! Ты сейчас всё сломаешь, только восстанавливать потом будет нечего!

— Довольно!

— А то что? — Тео дерзко ухватился за мою футболку, скрутив ту самого горла. — Снова кинешься на её защиту с кулаками? Ударишь меня, как всех остальных? Сальваторе, оглянись! Ты остался один! Кого ты готов потерять ради Риты?

— А мальчишка повзрослел, — в голос смеётся дед. — Врезал тебе, а?

— Нет, — улыбаюсь в ответ. — Он все же согласился. По крайней мере, мне так показалось.

— Показалось?

— До моего отъезда к тебе оставался всего час. Я стоял на мосту. Ждал, — отчего-то сидеть на месте становится некомфортно. Вскакиваю и начинаю ходить из угла в угол.

— Тео привёл сестру?

— Да! Только не ту.

— Я так и подумал!

— Не знаю, на что он рассчитывал, но от отчаяния мне снесло крышу. Какое чувство вины? Какая, к чёрту, ответственность. Я забыл, что обещал Мике, и о своём слове Рите тоже. Я перестал бояться, дед!

— Ты был честен с ней, верно?

— Да, — замираю возле тёмного окна. — Я разорвал наши отношения. Сказал, что не люблю её. Умолял простить.

— А Мика? — за спиной раздаётся скрежещущий звук. Дед отодвигается на стуле и шаркающими шагами подходит ближе.

— Тихо плакала. Просила не бросать. Всё твердила про первый снег и моё обещание, — в отражении окна вижу громоздкую фигуру старика и его пристальный взгляд. — Считаешь меня мерзавцем, дед?

— Нет, — вздыхает он с надрывом. — Мне просто до невозможности жалко вас всех.

На следующее утро Алехандро отвозит меня в посёлок. По извилистым и неровным дорогам мы добираемся до населённого пункта только к обеду. Мне не терпится схватить мобильный и набрать заветный номер, но старик первым делом ведёт меня в рыбацкую лавку на окраине центральной улицы.

— Я хотел приурочить поездку к твоему восемнадцатилетию, Вик, но, видимо, суждено тебе получить свой подарок чуть раньше, — подмигивает дед, сжимая в ладони увесистую удочку, но знаю, что говорит он совсем о другом. — Я буду ждать тебя вон в том кафе, на углу! Уж очень мне не терпится полакомиться чем-нибудь вкусненьким. Надеюсь, пары часов хватит, чтобы вдоволь наговориться.

— Хватит! — сияю похлеще самых ярких звёзд и бегу на улицу, попутно набирая номер Риты.

Вот только её телефон отключён! И сколько я не пытаюсь прорваться сквозь нудный женский голос, автоматически отвечающий, что абонент недоступен, всё без толку! В голове сумятица из мыслей и навязчивых страхов. Я не могу уехать из посёлка, не услышав милого голоса, не узнав, что в жизни Риты всё хорошо, не сказав, что люблю. Почему она не отвечает? Прокручиваю в голове разные версии, но ни одна не даёт мне покоя. Листаю список контактов. Звонить Мике я не готов, да и причинять ей лишние страдания, уверен, ни к чему. А потому набираю Тео в надежде, что парень давно остыл, но он подобно Рите упорно игнорирует мои звонки. Всё ещё обижен. Мальчишка! Тогда снова и снова продолжаю терзать номер Риты, но всё напрасно.

— Не дозвонился? — качает головой дед. Он устал ждать в кафе и без труда отыскал меня среди пустых улиц.

— Нет, — не могу поверить, что всё зря.

— У неё всё хорошо. И у Мики тоже, — Алехандро обнимает меня одной рукой и ведёт к своему вездеходу. — Что смотришь, Вик? Думаешь, совсем я старый, да? Телефоном пользоваться не умею?

— Ты звонил Анхелю? — чёрт, и почему я сам не догадался набрать его номер.

— Звонил. Нормально у них всё. А нам пора возвращаться, Вик! — голос деда рвёт душу на части. Я так надеялся хотя бы на мгновение услышать голос Риты. — Скоро начнёт темнеть. Сам понимаешь, лесная дорога не место для ночных прогулок.

— Понимаю.

Следующий месяц я провожу как в тумане. Просыпаюсь ещё до того, как первые лучи солнца решают коснуться земли. Нагружаю себя делами по максимуму, чтобы не думать, не изводиться сомнениями и ни о чём не сожалеть. Вечерами уставший стараюсь поскорее заснуть, избегая задушевных бесед с дедом. Так быстрее минуты складываются в часы, а часы в сутки. Ровно через месяц на пороге нашего дома появляется отец, а уже через несколько дней я выезжаю в Тревелин.

— Я же говорил, что застрянем! — бубнит Гаспар, выжимая из нашей колымаги последнее. — Нужно было ехать в объезд! А теперь, как пить дать, опоздаем!

— Успеем. Давай, сразу к школе, — не разделяю опасений отца. Для получения аттестата мне требуется пересдать всего один экзамен, который пропустил в декабре. Ничего сложного, да и у деда я всё повторил. Но отец любит раздувать из мухи слона.

— Как у тебя все просто! Ты хоть понимаешь, что если не сдашь, придётся ещё год торчать в школе? — ворчит он, подъезжая к городу.

— Не сдам — уеду к деду! Диким зверям до моего диплома нет никакого дела! — бросаю в шутку, а сам жадно всматриваюсь в улицы Тревелина. Я уезжал всего на два месяца, и здесь за это время ничего не изменилось, но в то же время всё кажется каким-то другим. Пока отец продолжает проклинать лесные топи, я крепко сжимаю в руке телефон, аккумулятор которого разрядился ещё утром, и мысленно подгоняю время: всего один тест и я смогу встретиться с Ритой. Меня не страшит Анхель и его запреты, Тео и его обиды, я пытаюсь вспомнить звук её голоса и блеск любимых глаз.

— Не сдашь, — отцовский бас обрывает хрупкую ленту воспоминаний, — сам тебя к деду отправлю! Навсегда! Помяни моё слово! Говорил же, надо ехать в объезд!

Наш автомобиль, изрядно заляпанный грязью, с громким визгом тормозит у дверей старшей школы, а я мигом выскакиваю на улицу. Наспех машу отцу и галопом спешу к кабинету математики.

Мой день не задаётся с утра. Такое бывает. И вроде всё как обычно: ранний подъём, помощь Марте с завтраком и разговоры ни о чём за чашкой кофе. Но блинчики подгорают, кофе нестерпимо горький, а каждый из присутствующих за огромным столом кажется мне чужим.

Марта и Рон обсуждают дела отеля, Тео самозабвенно жуёт тосты, отказавшись от неудавшихся блинов, а Мика с невероятной нежностью в голосе рассказывает деду о каникулах в Росоне.

— Готова к пересдаче, Рита? — Тео тянется за очередным тостом, а затем намазывает его мёдом. — Что у тебя сегодня?

— Математика, — откусываю блинчик, больше напоминающий подошву ботинка.

— Хорошо подготовилась? — Анхель на мгновение отвлекается от сладких речей Мики и скользит по мне взглядом.

Мы вернулись из Росона вчера днём, но с дедом я старалась не пересекаться: признавать его правоту во всём нестерпимо больно.

— Да, — сдержанный кивок, и снова всё своё внимание я отдаю блинам.

— Интересно, когда ты успела? — глаза сестры устремлены в мою сторону, но по обыкновению смотрят немного мимо. Голосок её струится лёгким ветерком, беззаботным, ласковым, но в последнее время он безумно раздражает. — Ты же только и делала, что пропадала с Гектором.

— Вы подружились? — с интересом уточняет Анхель, а я киваю с набитым ртом.

— Даже я поняла, что у этих двоих всё зашло чуть дальше простой дружбы. Верно, Тео? — Мика смеётся, а я не спорю. Наплевать. Какая разница, кто и что подумает. Да и пусть все вокруг считают, что я увлечена Гектором, так намного легче будет пережить встречу с Сальваторе, когда тот снова придёт в наш дом к Мике.

— Не знаю, — Тео смущённо пожимает плечами. — Ты бы у Риты спросила.

— У нас всё серьёзно. Мика права, — ляпаю не подумав, мгновенно перетягивая на себя внимание всех сидящих за столом. А виной всему наполненный нестерпимой жалостью взгляд деда. В голове тут же яркими фотовспышками проносятся воспоминания, как кричала в ночи, что люблю Вика, как вырывалась из рук Анхеля и умоляла пустить меня к Сальваторе. Сейчас стыдно. Пусть лучше в глазах деда я буду ветреной куклой с пустым сердцем, чем снова эти его нравоучения.

— Неожиданно, — только и произносит старик и, одним махом допив кофе, уходит. — К ужину не ждите!

— Мика, а Вик тоже сегодня пересдаёт что-то? — вопрос Тео смешивается с хрустом тоста.

— Я…даже…не знаю, — заикается девушка, сию секунду заливаясь краской. — Вик что-то говорил, но…

— У него сегодня математика, как и у меня, — кидаю недоеденный блинчик в тарелку и сухо поблагодарив за завтрак, бегу в свою комнату.

Отчего-то мне хочется быть на высоте. Кручусь перед зеркалом, меняя незамысловатые наряды один за другим, выбирая тот самый, который заставит Сальваторе пожалеть о неверном выборе. Но в итоге накручиваю себя до такой степени, что за пеленой слёз с трудом различаю своё отражение. Наплевав на желание утереть Вику нос, натягиваю свободные джинсы и самую обычную футболку. Даже бандану решаю оставить дома. Тео говорит, что я похожа на одуванчик: короткие волосы колючими иголками торчат в разные стороны и забавно светятся на солнышке. Наплевать! Я устала прятаться!

Школьные коридоры встречают меня непривычной тишиной и полумраком. Даже не верится, что каникулы пролетели так быстро. Возле кабинета математики встречаю ещё пару ребят, в своё время заваливших тесты, и радуюсь, что Сальваторе пока не пришёл. Встреча с ним пугает гораздо больше предстоящего экзамена.

Минут через десять к кабинету подходит учитель. Приветливо улыбается, задаёт стандартные вопросы о минувшем лете и нашем отдыхе и приглашает в кабинет. Не знаю, какая сила вынуждает меня задержаться… Наверно, все та же, по вине которой утро прошло впустую. Но заслышав шаги за спиной, даже не оборачиваясь, я точно могу сказать, кому они принадлежат.

Приближение Сальваторе отдаётся волной паники, а звук его шагов сменяется тихим шёпотом.

— Рита! — на выдохе произносит Вик. Голос запыхавшийся, будто парень бежал несколько километров на скорость. Он заполняет пустынный коридор и проникает в каждую клеточку моего тела. Крепче сжимаю лямку рюкзака и уговариваю себя не оборачиваться. Просто пройти в кабинет. Просто занять свободное место. Просто забыть обо всём и в первую очередь о Вике. Только тело совершенно не слушается приказов разума. Ноги наливаются свинцом, а руки в диком спазме продолжают удерживать рюкзак.

— Рита! — какого чёрта моё имя из уст Сальваторе звучит так сладко? Неужели Вик не понимает, что так нельзя?

— О, Вик! — оглушённая биением собственного сердца резко поворачиваюсь к парню и произношу заученную до дыр фразу. — Привет! Не знала, что ты тоже на пересдачу придёшь?

Я тренировалась на Гекторе целый месяц: улыбка, поверхностный взгляд и голос холодный, ровный, безразличный.

— Привет! — Вик настороженно улыбается, бегая по мне взглядом.

Смотрю на Сальваторе в ответ. Взволнованный, какой-то помятый и чумазый, в громоздких ботинках и камуфляжных брюках он больше похож на лесника, чем на ученика старшей школы. Мне кажется, он раздался в плечах, а на любимых щеках замечаю лёгкую небритость. Его волосы на голове тоже немного отросли и даже начинают принимать форму. Но всё это не идёт ни в какое сравнение с его взглядом: трепетно-нежным и подлым одновременно.

— Я так скучал! — Вик уверенно подходит ближе и протягивает ладонь к моей щеке. Так запросто. Так нагло. Это бьёт током по оголённым нервам и вынуждает очнуться.

— А я нет, — улыбка дергается, угрожая смениться гримасой боли.

Отскакиваю от парня на пару метров. Хорош мерзавец! Я была готова к его извинениям. Равнодушию. Нападкам. Но только не к этому лживому «я скучал». Мои слова бьют наотмашь. Во взгляде Вика непонимание и миллион вопросов. Каков артист! Что ж, я тоже умею притворяться.

— Мне было не до тебя, Сальваторе! Совершенно!

Я заставляю себя сделать шаг, затем другой, и зайти в кабинет, кожей ощущая взгляд Вика. Парень идёт следом. Молча. Но нестерпимо близко. Его присутствие рядом выбивает почву из-под ног и путает мысли. Я не понимаю, что пишу и где, на автомате решаю уравнения и никак не могу уловить смысл задачи. Наставления учителя тонут в неимоверном шуме в ушах и лживых словах Сальваторе, бороздящих память. Карандаш упорно дрожит, зажатый между пальцев, а спина горит от колючего взгляда небесно-голубых глаз.

— Я всё, — вскакиваю раньше, чем время экзамена подходит к концу, и небрежно бросаю листок с ответами на учительский стол. Не дожидаясь реакции преподавателя, слепо несусь к выходу. Я ошиблась, считая себя сильной. Я не такая! Мне больно. И эта боль медленно и мучительно сжигает меня дотла.

— Я тоже, — слышится за спиной знакомый голос, а после, когда спешу по пустому коридору к выходу, сильные руки бесцеремонно хватают меня за плечо, объявляя желанный побег несостоявшимся. — Что происходит, Рита?

Вик опасливо исследует взглядом моё лицо, а я беззвучно открываю рот и качаю головой.

— Ничего, — пожимаю плечами. Интересно, что он хотел услышать? Какой реакции ожидал? Для чего вообще решает со мной заговорить?

— Ты обиделась, верно? — его грудь тяжело вздымается, а на лице маска непонимания.

— Нет, нисколько! — борюсь с волнением и желанием расцарапать в кровь лицо напротив. — Обижаются на тех, кто дорог. Ты же для меня никто!

— Что? — голубые глаза Сальваторе все больше напоминают грозовую тучу. — Что всё это значит?

— Чему ты удивляешься? — высвобождаю руку. — Разве своим молчанием ты не этого добивался? Поверь, оно оказалось красноречивее любых слов.

— Ты же ничего не знаешь! — Сальваторе покорно отпускает меня, но не отходит. Он мучительно близко, а я не имею понятия, как заставить сердце не трепыхаться раненой птицей. Чувствую его запах, ощущаю любимое тепло и хочу растаять хотя бы на мгновение, но потом вспоминаю, с какой лёгкостью и изощрённым притворством он два месяца убивал во мне любовь.

— О, Вик! Поверь, я догадливая, — мне вдруг становится так тошно, что хочется поскорее убежать. Мне не нужны никакие объяснения. Уже не нужны. Да и падать ниже парню в моих глазах просто некуда. А потому пячусь от него, как от чумы.

— Я не мог тебе позвонить, — бормочет отчаянно Сальваторе, но видит в моих глазах пустоту. Он сам её выжег в сердце, предварительно смешав то с грязью.

— Я так и поняла, — ухмыляюсь, гордо задирая нос. Какая же я дура, раз смогла влюбиться в этого парня с насквозь протухшей душой. — Может, это и к лучшему! Каждый из нас сделал выбор, как и хотел Анхель.

— О чём ты, чёрт побери? — закипает Вик, но я так и не вижу в его глазах раскаяния или сожаления. Он даже не понимает, как подло поступил со мной.

— Ты выбрал тишину и свою любовь, а я свободу! — отворачиваюсь, чтобы Сальваторе не видел моих мокрых глаз. — Я не сержусь, Вик, хоть и была о тебе лучшего мнения. Даже не стану отрицать, что плакала. Много. Как раз когда помогала Мике. Или смотрела, как она говорит по телефону. Но сейчас всё прошло!

— Мика здесь при чём? Рита! — Сальваторе оглушает своим воем школьный коридор.

— Ты серьёзно? — хватаюсь за лоб и с силой сжимаю тот пальцами: я задыхаюсь от лицемерия Вика! — Давай, глядя мне в глаза, скажи, что всё ещё меня любишь, а её нет!

— Так и есть, — не задумываясь, отвечает Вик, а я начинаю смеяться. Громко. Истерично. Мешая несчастным сдать математику. Боже! Есть ли предел человеческой подлости и жестокости?

— Я не переставал тебя любить, Рита! — чуть громче повторяет Сальваторе, а я никак не могу понять, зачем? Для чего он врёт мне в глаза? А в том, что Вик лжёт, либо мне прямо сейчас, либо Мике два месяца до этого, сомнений нет.

— Зато я перестала, — не узнаю свой голос. Насмешливый. Дерзкий. Кулаки сжаты, а взгляд, зацепившись за облезлую краску на стене, окаменел, впрочем, как и всё внутри меня. И сколько бы тонкий голосок интуиции ни пытался пробиться сквозь толстенную стену из обиды и боли, его мольбы замолчать, остаются неуслышанными мной. И я снова вру, разрушая всё:

— И вообще, встретив Гектора, я поняла, что никогда тебя и не любила, Вик. Ты так, минутное увлечение. Я просто ошиблась. Теперь знаю!

Каждый шаг Сальваторе бейсбольной битой ударяет по сердцу. Судорожно сжимаю и разжимаю ладони, крепясь не расплакаться, и продолжаю смотреть ему вслед, изводя себя окончательно. Вик ушёл. Молча.

И вроде ничего нового: он давно выбрал не меня, но именно сейчас между нами поставлена жирная точка.

За спиной прохладный металл чужого шкафчика. Я безвольно наваливаюсь на него, не понимая, как усмирить проклятое сердце, которое, вопреки всему, рвётся за исчезающим силуэтом Вика. Но вместо того, чтобы следовать его зову, я закрываю глаза и сползаю на пол. Вспоминаю, что нужно дышать, но так тяжело объяснить самой себе «зачем».

Не знаю, как долго я сижу на пыльном полу: пять минут или несколько часов. Время остановилось, застыло на пару с моей душой. Мимо проносятся незнакомые голоса, чей-то смех и ничего незначащие шаги. Несколько раз ко мне подходит учитель математики. Спрашивает о чём-то, уговаривает пойти домой, да только понятия не имеет, что там мне будет в разы тяжелее. В этом школьном убогом коридоре я хотя бы могу не притворяться. И только когда мужчина грозится позвонить Анхелю, я отрешённо встаю и иду прочь. Как и Вик, молча.

Тёплый ветер ласково обдувает лицо, бережно высушивая следы слёз. Солнце медовыми лучами путается в листве и ловко рисует на асфальте затейливые узоры. Совсем скоро осень, а там и до первого снега подать рукой. Осталось недолго! Я справлюсь! Иного выбора у меня нет!

— Рита! — стоит мне только выйти со школьного двора, как носом упираюсь в байк Толедо. Сам же парень стоит чуть поодаль с кипой бумаг в руках и приветливо улыбается.

— Ты чего такая кислая? — Дани подходит ближе и тормошит меня по колючим волосам, наверняка, как и Тео, замечая моё сходство с пушистым цветочком. — Неужели тесты провалила?

Мы не виделись с Толедо больше двух месяцев, да и простились при весьма неприятных обстоятельствах. Но как бы странно это сейчас ни звучало, я рада встрече не меньше, чем он. Мы с Дани похожи: оба за бортом.

— Привет! — улыбка получается натянутой, а голос кажется осипшим. — Всё нормально. А ты что здесь делаешь?

Дани всё замечает! Он всегда отличался чуткостью к любым переменам моего настроения. Наклонив голову набок, парень изучает меня взглядом, поспешно отвечая на вопрос:

— Да вот решил восстановиться. Будем за одной партой сидеть.

— Здорово! — я правда рада за Толедо, а потому перебарываю себя и улыбаюсь шире. Только Дани обмануть не получается. Из нас не вышло пары, но парень всегда был хорошим другом. Если бы не Мика…

— Честно не знал, что вы уже вернулись из Росона. Я же звонил тебе, Рита! Почти каждый день. После того ночного разговора, — Дани кажется серьёзным, а голос надломленным. — Прокатимся?

— Куда? О чём ты вообще? — всё ещё улыбаюсь, но сил притворяться остаётся меньше с каждой секундой.

— Поехали! — Дани убирает бумаги в рюкзак и натягивает мне на голову шлем, а я не сопротивляюсь. Мне нечего делать дома, а с Толедо я смогу забыться.

Парень неспешно выезжает из города и, немного ускорившись, несётся в сторону Эскеля.

— Куда мы едем? — перекрикиваю ветер, крепче цепляясь за широкую спину Дани. Толедо на мгновение оборачивается, а я успеваю уловить улыбку на его губах.

— Туда, где всё началось! — едва различаю сквозь рёв мотора и встречные потоки ветра.

Дани тормозит возле небольшой кофейни в Эскеле. Той самой, где в день нашего с ним знакомства мы каждый молчали о своём. Всё тот же столик. Перед моим носом снова кружка горячего шоколада с порцией маршмеллоу, а напротив — Толедо. Он смотрит в окно, собираясь с мыслями, а потом внезапно произносит:

— Я виноват перед тобой!

— О чём ты? — о том, что в сердце Дани есть только Мика, я знаю и давно простила Толедо.

— Дай мне всё рассказать, ладно? — он переводит взгляд на меня. — Не перебивай!

Киваю, зажимая в зубах трубочку. Отчего-то мне становится не по себе.

— Я всегда любил Мику. А она Вика. Таскалась за ним по лесам, соглашалась на любую авантюру и совершенно не замечала меня. Друг Сальваторе, хороший парень — не больше. Но пока Вик смотрел на неё как на младшую сестру, я не терял надежды, понимаешь?

— Да, — киваю. Я это уже знаю.

— Всё изменилось в один день. Точнее, ночь. Авария. Больница. Я был готов убить Вика своими руками за его чёртову беспечность! И убил бы! Если бы не просьба Мики.

— Какая? — глоток ароматного напитка, и снова с интересом погружаюсь в прошлое.

— Пройти путь к темноте за руку с Виком, — даже сейчас вижу, как больно Толедо обо всём вспоминать. — Это я заставил Сальваторе пойти на обман. Пусть иллюзия, но рядом с Виком Микэла светилась от счастья. А я наивно полагал, что тем самым продлеваю ей возможность видеть этот мир своими глазами.

— Вик так легко согласился? — едва не давлюсь обжигающим напитком.

— Нет! — усмехается Дани. — Но я сумел его уговорить. Да и что Вик терял? Они и так были не разлей вода. Тем более он прекрасно понимал, что виноват.

— И что потом?

— Зрение Мики ухудшалось с каждым днём, а местные доктора разводили руками. Тео тогда и надумал сам стать врачом, а я бросил учёбу, чтобы помочь деньгами на лечение. Но всё, что хотела видеть Мика, — это Сальваторе. Всё реже мы встречались, всё меньше разговаривали. А я дико скучал. Пытал Вика, чтобы узнать хоть что-то, а сам лез на стену от ревности и неуёмной тоски. А потом появилась ты. В этой самой кофейне я смотрел на тебя и принял неверное решение.

Толедо снова отводит взгляд к окну, а между нами повисает напряжённое молчание.

— Ты решил, что, встречаясь со мной, сможешь быть ближе к Мике? — уточняю, когда тишина затягивается.

— Да! — кивает Толедо и набирается смелости посмотреть мне в глаза. — Я поступил подло, знаю.

— Я давно не сержусь! — пальцами перебираю по картонному стаканчику. Да и какой смысл мне сердиться?

— Как сумасшедший, я хотел быть ближе к Микэле, но в то же время всегда помнил, что обещал ей Вика. Поэтому так рьяно не давал Сальваторе прозреть, хотя понял, что тот влюбился в тебя уже давно.

Своим признанием Толедо меня оглушает, да только Дани не понимает, что ошибается! То была не любовь! Теперь я знаю!

— Дани, он не… — грустный смех рвётся наружу.

— Я же просил: не перебивай! — осекает Толедо, а затем продолжает. — Я сломался, когда потерял тебя на выпускном. Что-то щёлкнуло внутри от страха и осознания своей подлости. Потому и отпустил тебя. Потому и Вику помог отомстить. Я даже не стал отговаривать Сальваторе рассказать обо всём Мике, но тот боялся за тебя. А я всё ждал момента, когда он откроет Микэле правду, чтобы тут же подставить ей своё плечо.

Воспоминания тех дней накрывают лавиной разочарования. Столько пустых надежд, глупых заблуждений и обмана!

— Вик нас с тобой обыграл! — отворачиваюсь, ощущая, как с новой силой начинает щипать глаза.

— Нет, Рита! — переполняемый эмоциями Толедо повышает голос. А после, выдохнув, берёт себя в руки. — Нас всех обыграла Мика! Сальваторе порвал с ней перед вашим отъездом. По крайней мере, она сама мне так сказала. Я звонил ей каждый день, пока вы были в Росоне, и пока однажды не услышал в трубке твой голос. Я только тогда понял, что Микэла использовала меня, чтобы отомстить тебе.

— Я не понимаю, — не замечаю, как до хруста сжимаю пустой стаканчик, как слёзы, не страшась огласки, катятся по щекам.

— Знаешь, я же думал, что она наконец заметила меня. Что со мной ей и вправду интересно. Я долго не понимал, зачем она просила писать СМС. Закрывал глаза на то, что иногда она звала меня Виком, ссылаясь на её разбитое сердце и привычку, и даже не мог подумать, что стал орудием мести в руках Мики. Пока в ту ночь к телефону не подошла ты.

— Но на экране горело имя Вика, — задыхаюсь от тошнотворной правды, никак не укладывающейся в моей голове.

— Она попросила медсестру в клинике переименовать контакт. Вот так запросто земенила Вика на меня или меня на него, неважно. Это я теперь знаю, а тогда растерялся. Шестеренки в мозгах дымились от напряжения. Поверить в обман было непросто. Совсем. Разочаровываться в человеке, которого любишь, пожалуй, в разы больнее, чем его отпустить.

— Ей звонил ты? Не Вик? — говорить удаётся с трудом. Боль в горле от скопившихся слёз кажется нестерпимой.

— Вик всё лето провёл у деда. Насколько мне известно, там нет связи.

— Но как…там же имя было его… переписка…

— Я её перечитывал много раз после. Ты не обратила внимания, но Мика никогда не называла меня по имени. Я думал, она писала мне, ты была уверена, что Вику.

— Это … подло… Я не верю!

— Но это так, Рита! Я звонил тебе много раз, но без толку. Просил Мику остановиться, но она не слышала. Тогда я сам перестал ей звонить. Ты прости меня, Рита!

Суть обмана сестры медленно проникает в сознание, поднимая из глубин дикую панику и страх оттого, что Толедо со своей правдой опоздал на считаные минуты.

— Дани, — голос тихий и хриплый. — Отвези меня домой, прошу!

Мы возвращаемся в Тревелин с началом сумерек. Дани, как чувствует, что опоздал с признанием, а потому мчит по трассе быстрее ветра. Я лишь держусь за плотную ткань его джинсовки и позволяю шуму заглушать жестокие мысли, что невольно раздирают душу на части.

Мика! Моя сестра. Девочка с огромным сердцем и нескончаемой силой духа. Я всегда считала себя слабой и никчёмной рядом с ней, поражалась бескорыстной доброте и смеялась над её наивностью. Даже в Росоне, когда чёрная ревность сжирала меня без остатка, я не могла представить, что Мика способна меня предать, что она вообще способна на предательство. Это же Мика! Девчонка с неземной улыбкой, привыкшая видеть прекрасное во всём! Даже во мне!

— Нет! — кричу навзрыд, кончиками пальцев ощущая, как Толедо напрягается всем телом. — Ты всё неправильно понял! Всё не так!

Дани резко тормозит и спрыгивает с байка, а потом притягивает меня к себе.

— Долго до тебя доходило, детка! — бормочет на ухо, пока сотрясаюсь в его руках в безудержном плаче. — Меня ломало не меньше. Но поверь, Рита, всё проходит!

— Это же Мика, Дани! Наша Мика! — я не могу остановиться. Чека сорвана, и внутри не остаётся ничего живого. — Неужели она не слышала моих слёз? Разве не чувствовала, как я умирала от её лжи в двух шагах от неё? Дани, так не бывает!

— Тише, Рита! — голос Толедо дрожит. Его и самого трясёт от осознания произошедшего.

— Зачем? — отстраняясь от парня, пытаюсь найти ответ в его потерянном взгляде. — За что?

— Она просто его любит, — пожимает плечами Толедо.

— Нет, — вырываюсь, качая головой. — Это не любовь, Дани! Когда любишь, желаешь человеку счастья. Когда любишь, находишь в себе силы отпустить! Это же болезнь! Зависимость! Проклятье!

— Не каждый готов добровольно отказаться от любимого человека! Для этого мало понимания, что так для него будет лучше. Здесь нужна адская сила воли! А мы все обычные люди! Мы все ошибаемся!

— Ты предлагаешь её простить? Понять и сделать вид, что всё хорошо?

— Нет, но попытайся её выслушать!

— Ладно! Поехали, Дани! Поехали! Я дам Мике такую возможность!

Толедо едва успевает затормозить возле дедушкиного пикапа, соскакиваю с байка и, наспех сняв шлем, несусь к дому. Внутри коктейль из противоречивых чувств: я ненавижу Мику за ложь, а себя за длинный язык, который днём зачем-то произнёс имя Гектора; не доверяю Толедо и сомневаюсь в каждом его слове, а ещё сквозь слёзы глупо улыбаюсь, понимая, что Вик только мой! В абсолютном раздрае влетаю в дом, забываю снять уличную обувь и несусь к лестнице, не замечая растерянного взгляда Марты и окликов Тео. Здесь и сейчас мне нужна правда и чёртов ответ «За что?».

Но подняться на второй этаж не даёт Анхель. Своей грузной фигурой он преграждает мне путь.

— Господи, девочка, где ты была? — на лице старика залегли глубокие тени. Сейчас в тусклом свете ламп на лестничном пролёте он кажется до невозможности старым и не́мощным. — Я с ума сошёл, пока искал тебя! За что же ты так со мной, Рита!

— Дед, пропусти, мне надо к…

— Где ты была? — громовым раскатом голос Анхеля отдаётся от стен. — Мне звонили из школы! Я поднял на уши весь город! Я Вику чуть кости все не переломал!

— Пожалуйста, отойди!

— Либо отвечай, либо я за себя не ручаюсь! — рычит старик, не понимая, что в эту секунду я неспособна думать ни о чём другом, кроме Мики. — Где тебя черти носили?

— Я была с Толедо, доволен? Отойди уже! — грубо срываюсь на Анхеле, протискиваясь между ним и стеной.

— Прости! — кричу на ходу и без стука врываюсь к Микэле.

Сестра стоит у окна, за которым давно темно, и, цепляясь за край подоконника, смотрит в никуда. В комнате идеальный порядок и минимум вещей. Свет приглушён, а на стене огромная фотография, снятая Дани весной на тюльпанном поле. Там мы вчетвером: Мика обнимает Сальваторе, а я нежусь в руках Толедо. Господи, как же это было давно! Мы сами все разрушили!

— За что? — я не сдерживаю себя, ору что есть мочи! Знаю, что так нельзя, да только границы запретов давно стёрты. — Я тебе верила, Мика!

— Я тебе тоже, — полушепотом отвечает девчонка, нервно перехватывая пальцами подоконник. — И тебе, и Вику. А вы меня предали.

— Неправда! — и снова кричу. — Мы оберегали тебя! С ума сходили от мысли, что можем причинить тебе боль! А ты? Ты получала удовольствие, прокручивая нож в моём сердце!

— У вас всё равно нет будущего! — произносит монотонно, продолжая смотреть в окно.

— Зато у нас было настоящее! А ты его переломала! Как ты могла так со мной? Почему просто не поговорила? — меня накрывает новой волной боли и бессмысленных слёз.

— Он же никогда не видел таких, как ты, Рита! Вот и увлёкся. Ты вспышка! Яркая, сводящая с ума… Но не больше! Пойми!

— И что? Вик любит меня…

— Даже если так! — Микэла всё же решается повернуться ко мне. Сегодня она без очков, наверно, поэтому кажется до безумия хрупкой и ранимой. — Ты уедешь, Рита! Вернёшься в свою привычную жизнь, окружённую роскошью, а Вик останется здесь. Подумай, что будет с его сердцем? Где мне найти столько сил, чтобы воскресить его после тебя?

— Он может поехать со мной, — выкрикиваю, свято веря в такой исход.

— Не может, — шипит Мика, а её лицо искажается в болезненной гримасе. — И ты это знаешь. Как и не сможешь остаться с нами. Пока не поздно, отпусти его…

— Нет! — обрываю сестру на полуслове. — Больше никогда!

— Я без него не смогу, — тянет жалобно, но на меня её тонкий голосок совершенно не действует. Я больше не верю Мике! Больше не хочу жить её мечтами! Время до первого снега я ей не отдам!

— Я тоже без него не смогу! — подхожу ближе и перехватываю тонкие ладошки Мики в свои. — Помнишь, ты просила тебя не жалеть! Я больше не буду! Мы с тобой на равных! У нас у обеих осталось слишком мало времени на счастье! Я постараюсь тебя простить, но Вика не отдам! Никогда!

— Я ненавижу тебя, Морено! — одними губами произносит, глядя мимо меня. — Ты всё сломала! Ты во всём виновата! Зачем ты сюда приехала? Ненавижу!

Слова сестры розгами проходятся по сердцу. Понимаю, что задыхаюсь от слёз и обиды, но быть такой, как она, не хочу.

— А я успела тебя полюбить. Оттого и больно. Вот здесь! — подношу её ладонь к своему сердцу. Микэла вздрагивает, а после тихо стонет и падает на пол, продолжая прерывисто дышать.

— Темнота! — пищит испуганно, а я не сразу понимаю в чём дело.

— Темнота! — её писк срывается на визг. Истошный. Разрывающий душу. — Я ничего не вижу! Это всё из-за тебя, Морено!

Всё, что происходит дальше, больше напоминает дурной сон. В комнату Мики врывается Рон, следом за ним Марта и Тео, в дверях появляется Анхель. Мика упорно продолжает кричать и бить кулаками о пол. Её истерику не в силах остановить ни мать, ни отец. Они все смотрят на неё с безграничной любовью, а на меня бросают уничижительные взгляды, подобно Мике, проклиная тот день, когда я пересекла порог их дома. Они все до одного считают меня виноватой!

— Что на тебя нашло, Рита? — Рон тут же хватается за мобильный, набирая номер врача Мики.

— Я не ожидала от тебя такой жестокости! — цедит Марта и прожигает меня затуманенным взглядом, прижимая к груди дочь.

— Что ты ей сказала такого, Рита? — Тео ходит из угла в угол, не зная, куда себя деть.

И только Анхель продолжает стоять у порога молча, прикрывая дрожащей морщинистой ладонью рот.

— Мамочка, мне так страшно! — вопит Мика, цепляясь за Марту, а я начинаю пятиться, пока спиной не упираюсь в стену. — Это всё ты, Рита! Ты! Ты во всём виновата! Мамочка, как темно!

Перед глазами всё плывёт! Мои главные страхи ожили! Мотаю головой с дикой силой и до боли щипаю себя за кожу рук, чтобы наконец проснуться! Это всё не может быть правдой! Срываюсь с места и хочу убежать к себе, а ещё лучше из этого дома и города! Куда угодно, только чтобы не быть здесь! Но мой побег прерывают крепкие руки деда и его тихие слова:

— Не вини себя, слышишь! Ни в чём не вини!

Киваю, но из объятий деда вырываюсь и не разбирая дороги несусь вниз. Сначала в свою комнату, потом на улицу, затем снова к себе. И так по кругу. Пока в забытье не добегаю до дома Сальваторе. Он один во всём мире способен меня понять! Я знаю! Но в его окнах темно. На двери замок. А вместо лая Марса — тишина.

Домой я возвращаюсь при свете луны. Анхель встречает меня в гостиной и ничего не говорит. Он вообще мало похож на живого, в нём что-то треснуло, наверно, тот самый стержень, что делал деда сильным и справедливым. В доме, кроме нас, ни души. И снова темно. Останавливаюсь от Анхеля в двух шагах и не решаюсь заговорить.

— Они все уехали в больницу, — произносит старик сдавленно и хрипло, когда устаёт ждать.

— Слепота не повод предавать! — бубню в ответ.

— Не повод, — кивает Анхель и понуро идёт к себе, оставляя меня наедине со своими мыслями и страхами.

И они, увы, побеждают!

Свет ночника не спасает от темноты. Я не могу заснуть: стоит зажмурить глаза, меня начинает трясти от воспоминаний. Откровение Толедо, Микина истерика, всеобщее осуждение, закрытые двери Сальваторе — это слишком для меня одной.

Глупая растерянность овладевает разумом и граничит с шоком. Стук в дверь не прекращается, а к голосам с улицы добавляется возмущённый Рона. Не чувствую ног, не могу усмирить дрожь, от которой колотит всё тело, да что там, у меня не получается выдавить из себя ни звука. Окаменев от ужаса, стою посреди комнаты и наблюдаю, как рядом копошится дед. Анхель суёт мне под нос кроссовки и комок каких-то вещей, а после внаглую хватает за руку и тащит к окну.

— Беги до реки. Там через мост к Сальваторе, — голос Анхеля тихий, но мощный. Он сливается с грохотом из прихожей и заглушается сумбурным биением моего сердца. — Ничего не бойся. Гаспар знает, что делать!

Старик первым выглядывает на улицу и, удостоверившись, что там никого нет, подсаживает меня к подоконнику.

К груди прижимаю уличную обувь и безбожно кручу головой: я никуда не побегу. Не могу! Не имею права! Пока враги отца не получат желаемое, они не оставят дом Анхеля в покое. Здесь Марта, Тео, дед, в конце концов. Разве это правильно: рисковать их жизнями ради спасения своей?

— Рита! — отчаянно восклицает Анхель. — Ну же, девочка, соберись!

— Нет, я не побегу! — шепчу в ответ. — Нужно просто вызвать полицию!

— Пока Федерико поднимет свой зад, они тебя найдут! — ворчит дед, продолжая силой выпихивать меня в окно. — Ни звука! Поняла! Бежишь быстро, не оглядываясь! Гаспара слушаешь, как меня!

— А вы? А если…

Комок в горле мешает нормально говорить, а чёртов страх путает мысли.

— Тшш, — дед обхватывает моё лицо шершавыми ладонями. — Им нужна ты, а не мы! А мне сейчас — твоё умение незаметно сбегать из дома. Хорошо, девочка? Ты постараешься?

Киваю, зарёванными глазами скользя по родному лицу старика. Мне так страшно! Теперь понимаю, как ошибалась, полагая, что терять больше нечего.

— Не оглядывайся, — в последний раз просит Анхель, когда мои голые пятки касаются прохладной и немного влажной травы, а грохот в гостиной становится невыносимым. — Пожалуйста, беги!

И я повинуюсь! Едва различая тропинку, несусь к реке. Подгоняемая голосом деда, что настырно продолжает звенеть в голове, смотрю только вперёд. Ноги нестерпимо колет от камней и веток, а ледяная дрожь гусиной кожей покрывает всё тело. Я пугаюсь каждого шороха и звука. Почти ничего не вижу и до жути боюсь оглянуться.

— Господи, спаси Тео и Марту, Рона и Анхеля, — бормочу отчаянно, подбегая к мосту. Мои обиды на них сейчас кажутся безмерно ничтожными. Желание помочь, уберечь от беды разрывает сердце. Но самое страшное, понимать, что во всём я снова виновата сама!

Лай Марса вдалеке помогает не сбиться с пути. Сжимая в руках вещи и уже почти не чувствуя боли в ногах, я подбегаю к крыльцу и несмело стучусь.

— Рита? — не до конца проснувшийся Гаспар смотрит на меня обеспокоенно, попутно запуская в дом и закрывая за мной дверь. — Что? Что стряслось?

— Два внедорожника. Фары, — я до сих пор не могу говорить громко. Да и вообще слова разбегаются от меня, как и мысли. — Они…они так громко стучали. Анхель сказал, вы знаете. Вы все знаете.

— Тебя нашли, верно? — пелена сна мгновенно спадает с лица Сальваторе-старшего.

— Анхель! Рон! Они там одни! Им помочь надо! — весь кошмар произошедшего начинает обретать всё более реальные формы в моей голове. — В полицию позвонить! Там же Тео остался!

— Вот, Держи! Выпей! — мужчина протягивает кружку с водой и смотрит так пронзительно, что я не смею отказаться. — За них не бойся! А тебя я спрячу.

— Но…

— Всё наладится, — перебивает Гаспар и выключает свет. — Здесь тебя искать не будут, но и лишнее внимание нам ни к чему!

Отец Вика бережно берёт меня за руку и аккуратно ведёт за собой по лестнице на второй этаж. Скрип половиц сменяется щелчком дверного замка, а нескончаемые ступени — мягкостью ковра под ногами.

— Переночуешь здесь, — командует Гаспар и включает ночник, предварительно зашторив окна.

— Нет, — бесконечно мотаю головой. — Как можно спать, когда там, за мостом, Анхелю требуется помощь?

— Не спорь, — голос мужчины не терпит возражений. — Ты всё равно не поможешь! А выспаться надо, завтра будет тяжёлый день!

— Если я вернусь к Анхелю, эти люди уедут из Тревелина!

— Если ты вернёшься, то подведёшь отца! А ещё деда, который поклялся тебя защищать, — жёстко отрезает Гаспар, а потом чуть мягче просит:

— Не глупи, ладно?

— Мне страшно! — бубню под нос.

— Я знаю, — мужская ладонь в знак поддержки опускается на моё плечо. — Но здесь ты в безопасности!

На всякий случай мужчина запирает меня на ключ и уходит. Сажусь на упругий матрац и осматриваюсь. Комната небольшая, со светлыми стенами и шкафом в углу. Возле окна стоит письменный стол, а сбоку над ним висит книжная полка, которая доверху забита учебниками и заставлена кубками.

Несмотря на жжение в ступнях и парализующий страх, подхожу ближе и в тусклом мерцании ночника внимательно изучаю награды. Сомнений нет, я в комнате Вика, а кубки — перечень его побед. Гандбол, футбол, шахматы… Вик везде успел стать лучшим. Кончиками пальцев пробегаюсь по книгам, взглядом задерживаюсь на детских фотографиях парня, а потом случайно замечаю конверт, небрежно зажатый между стеной и самым большим кубком. Сквозь страх просыпается любопытство, и я тянусь к находке, но внезапный лай Марса путает все карты. Пёс никогда не шумит понапрасну, а оттого становится не по себе. Забываю о конверте, выключаю ночник и пробираюсь к окну, но ничего странного не наблюдаю. По крайней мере, рядом с домом никого нет. И всё же Марс не умолкает, а значит, чувствует чужих! Следовательно, меня ищут!

Я стою возле окна не меньше часа, прислушиваясь к вою Марса, и беспрестанно вглядываюсь в темноту. Волнение никуда не уходит, но смешивается с дикой усталостью и слабостью. Отказ от еды на протяжении последних дней так некстати даёт о себе знать. Мысленно обещаю, что всего немного полежу, но уже через несколько минут засыпаю, уткнувшись носом в подушку Вика.

Гаспар поднимает меня с первыми петухами. Дает пару минут на чистку зубов и ещё меньше на завтрак. Он не отвечает на вопросы, да и толком не позволяет их задавать, ссылаясь на то, что у нас слишком мало времени. А после достаёт из шкафа огромную сумку, набитую вещами и, перекинув ту через плечо, зовёт идти с ним. Сумка летит в открытый багажник пикапа, чем-то напоминающий авто деда, а рядом с ней приземляется Марс. Мокрым носом пёс волнительно втягивает рассветный воздух и шумно дышит. А я стою в двух шагах и никак не решаюсь занять место рядом с водителем.

— С Анхелем все нормально, — выдыхает Гаспар, взглядом поторапливая залезть в машину. — И с Тео, и с Мартой! Садись, Рита!

— А с Роном? — хочу верить, что Гаспар просто забыл назвать его имя.

— И с ним тоже, — кивает мужчина, в этот момент так сильно напоминая мне Вика. — Но эти люди не успокоятся, пока тебя не найдут, понимаешь?

— Да, — получается слишком жалобно.

— Я тебя спрячу, Рита, там, где точно искать не будут, да даже если и захотят, не найдут. Пожалуйста, поехали!

— И где находится это место? — уточняю у Гаспара, пристегивая ремень безопасности.

— А это, Рита, военная тайна! — смеётся мужчина и уверенно жмёт на газ.

Стоит нам покинуть границы Тревелина, Гаспар заметно расслабляется, но всё же атмосфера в салоне продолжает оставаться весьма тяжёлой и напряжённой. Мужчина полностью сконцентрирован на дороге, а я не решаюсь заговорить первой, точнее, не знаю, с чего начать.

— Как долго мне теперь прятаться? — позади остаётся Эскель, а я наконец нахожу в себе силы нарушить молчание.

— Не знаю, — честно отвечает Гаспар, бросая в мою сторону мимолётный взгляд, а затем улыбается точь-в-точь как Вик. — Надеюсь, что не очень долго. Иначе непросто тебе придётся.

— О чём вы?

— Там, куда я тебя везу, ты будешь в безопасности, — поспешно поясняет Гаспар, — но привычного комфорта не жди.

— Вы тоже считаете меня избалованной? — демонстративно закатываю глаза

— Не в этом дело, — Гаспар перебирает пальцами по рулю, раздумывая над ответом. — Какое-то время поживёшь у моего отца. Он человек весьма замкнутый и нелюдимый. Да и дом его давно затерялся не только в лесах, но и во времени. Ни связи, ни телевизора, ни горячей воды из крана, а из доступных развлечений разве что рыбалка, охота да шахматы.

— Так себе перспектива, — смеюсь, чтобы разрядить обстановку.

— Другого выхода нет, — Гаспар хмыкает и пожимает плечами, стремительно разгоняя пикап по трассе.

— Ну, если Вик там провёл целое лето, то и я справлюсь, — уверенно киваю, тут же замечая удивление на лице Гаспара. А потому поясняю: — Дани рассказал, что Вик провёл лето у деда.

— Верно!

— Где он сейчас? — спрашиваю робко.

— Вик просил не говорить, — сдержанно произносит Гаспар, а я, кивнув, отворачиваюсь к окну.

— Я виновата перед ним, знаю, — спустя несколько минут возвращаюсь к беседе. Мне до безумия неловко касаться этой темы, но чувствую, что Вика я, скорее всего, больше никогда не увижу, а так, быть может, Гаспар сумеет меня понять, а позже всё объяснить сыну. — Я обманула Вика.

— Знаешь, Рита, — Гаспар потирает лоб, — в вашем возрасте это нормально: влюбляться, ошибаться, реагировать на всё слишком остро. Я тебя не осуждаю.

— А Вик?

— Ему просто больно, — задумчиво тянет Гаспар. — Но и это пройдёт.

— Мне тоже больно, — шепчу в своё оправдание.

— Верю!

— Я его люблю, — признание слетает с губ слишком быстро, но я ни о чём не сожалею. Любить не стыдно!

— Тогда зачем оттолкнула его?

— Не оттолкнула, — провожаю взглядом бескрайние просторы провинции. — Отпустила.

— Эх, дети, дети! — бормочет Гаспар, а я прикрываю глаза и постепенно проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от невыносимой тряски и бряканья в салоне. За окном стемнело, а свет фар прерывисто скачет по гравийной дороге и реликтовым рощам вдоль неё.

— Выспалась? — Гаспар старается звучать бодро, хотя и устал без отдыха целый день гнать вперёд. — Минут через десять приедем.

— Отлично! — всматриваюсь в угрюмый лес и не понимаю, как можно по доброй воле жить вдали от цивилизации.

Спустя несколько минут среди глухой темноты различаю тусклый свет одинокого фонаря. Марс заметно оживляется, а на губах Гаспара расцветает улыбка. Мы подъезжаем немного ближе, и мне удаётся различить мужской силуэт.

Высокий, поджарый старик в рыбацких сапогах и с фонарём в руках встречает нас у порога деревянного дома. Незнакомец пристально вглядывается в нашу сторону и на глазах меняется в лице.

— Гаспар? — хрипло басит старик, огромными шагами приближаясь к автомобилю.

Отец Вика выскакивает навстречу, пока я старательно наблюдаю за всем со стороны.

— Не ожидал, что приедешь так скоро, — старик треплет радостного Марса за ухом и обнимает сына.

— Привет! — Гаспар хлопает того по спине и манит меня пальцем, чтобы выходила. А после, стоит мне открыть дверцу и ступить на землю, переводит внимание деда к моей персоне. — Это Рита. Внучка Анхеля.

— Рита? — смакует моё имя на языке старик и оценивающе смотрит на меня.

— Рита, — говорю уверенно и встаю рядом с Гаспаром.

— Ну, будем знакомы, Рита. Я Алехандро, — пожилой мужчина почёсывает морщинистый подбородок, продолжая исследовать меня взглядом. Затем ухмыляется своим каким-то мыслям и фонариком указывает на дверь. — Ладно, давайте в дом! Прохладно. И принесла же вас нелёгкая на ночь глядя.

Внутри небольшого дома царит полумрак. По узким, тесным, заставленным всяким хламом коридорам шагаю следом за мужчинами, пока не попадаю в небольшую комнату, подсвеченную тусклой лампой, что болтается на проводе под потолком. Впереди различаю подобие кухни, немного левее — дубовый стол, с разложенной на нём шахматной доской и парой огромных кружек. Чуть поодаль окно, а прямо напротив — камин, с потрескивающими в нём поленьями. Пространство вокруг наполнено уютным теплом и терпким ароматом древесины с нотками чего-то вкусного и аппетитного.

— Голодные небось? — Алехандро деловито подходит к плите и чиркает спичкой. К свету лампы добавляется неровное голубоватое пламя конфорки, которое почти сразу скрывается под тяжестью огромной сковороды. А сам старик расползается в улыбке, глядя мне за спину. — Нашёл-таки? Молодец! А у нас гости! Вик, ты знаком с Ритой?

Со скоростью летящей кометы оборачиваюсь назад и упираюсь в пронзительный взгляд любимых молочно-голубых глаз Сальваторе.

— Привет, — произношу на выдохе, выкручивая пальцы на руках.

Вик ошарашен не меньше, но в отличие от меня радости от встречи не испытывает совершенно.

— Привет, — произносит равнодушно и проходит мимо. Обнимает с улыбкой отца и втягивает носом пряный аромат будущего ужина, а потом обращается к Алехандро:

— Нашёл только это. Дед, завтра проверим, но думается мне, эти сети негодные.

— На рыбалку собрались? — Гаспар присаживается на стул возле стола и задумчиво рассматривает фигуры на шахматной доске.

— Скорее порядок наводим, — хмыкает старик, старательно помешивая содержимое сковороды. Не знаю, что он там тушит, но аппетитный запах вынуждает мой желудок жалобно заурчать.

— Шах и мат! — произносит насмешливо Гаспар, разобравшись в шахматной партии, а после переводит взгляд на Вика, который тем временем укладывает рыбацкие сети в дальнем углу комнаты. — Опять проиграл старику?

Вик насупившись молчит, лишь на секунду удостоив отца тяжёлым взглядом, зато в разговор вступает Алехандро.

— Рита, умеешь в шахматы? А то с Виком в последнее время играть невозможно. Чем только и забита его голова.

— Нет, — голос скрипит от волнения.

— Ну ничего, научишься. Я так понимаю, ты к нам надолго, — старик лукаво подмигивает, заходясь в широченной улыбке.

Пожимаю плечами: рядом с Виком я готова остаться здесь навсегда. Затерянная в лесах хижина вмиг перестаёт казаться тесной и захламлённой, тёмной и неприглядной.

— На пару недель точно, — пальцами тарабаня по краю стола, поясняет Гаспар. — В Тревелин ей пока опасно возвращаться.

Замечаю, как на лице Вика напрягаются скулы, а сети беспорядочно валятся из рук. Пусть парень не смотрит в мою сторону и продолжает молчать, он прислушивается к каждому слову.

— Даже так? — удивлённо вскидывает густые брови Алехандро. — У этого пройдохи, Анхеля, всё нормально?

— Да, — уверенно подтверждает Гаспар. — Не волнуйся, отец!

— Ты тоже останешься? — интересуется у Гаспара Вик.

— Это может показаться слишком подозрительным, сын, — прикрыв глаза, качает головой мужчина. — Да и работы много. Завтра утром хотел обратно.

— Я с тобой поеду! — заявляет Вик, а у меня внутри всё обрывается. Его обида на меня имеет гораздо большие размеры, чем я могла себе представить. Сжимаю губы, силясь понять, как вмиг из самых близких людей мы стали совершенно чужими.

— Э, нет! Так не пойдёт! Я один с деревьями у холма не справлюсь, знаешь же! — ворчит Алехандро, только по глазам Вика вижу, что парень для себя всё решил.

Скромный ужин проходит под размеренную беседу Гаспара с дедом. Они обсуждают местных браконьеров и подготовку к зимнему сезону, пока мы с Виком смотрим каждый в свою тарелку и делаем вид, что едим. Вкус жаркого блекнет от неловкости, а тягучая боль в области сердца мгновенно вытесняет голод.

— Виктор, со стола убери! Рита, помоги ему! — Алехандро со скрипом отодвигает стул и выдохнув встаёт из-за стола. — Утром до дальнего мыса хотел добраться. Гаспар, компанию составишь?

— Ага! — мужчина откидывается на спинку стула, в отличие от меня наевшись досыта. — На лодке? С мотором разобрался?

— Да вроде, — Алехандро потягивается, а потом подходит к Гаспару и хлопает того по плечу. — Но давай-ка проверим ещё разок!

— Может, с утра! — перспектива покидать насиженное место не радует мужчину.

— Сейчас пошли! — смеётся Алехандро.

Отец Вика нехотя встаёт, но всё же не перечит и идёт за стариком, напевая знакомую мелодию. Мы же с Виком остаёмся в комнате одни. То напряжение, что повисло между нами с первой минуты, сейчас просто кажется невыносимым. Смотрю, как Сальваторе бесцельно ковыряет вилкой в тарелке, перекатывая из стороны в сторону дольку моркови, и понимаю, что вот он мой шанс ему всё объяснить, но слова упрямо отказываются складываться в предложения.

— Не уезжай, — прошу робко, сжимая в ладонях чашку с горячим шоколадом. Терпким, слегка горьковатым на вкус, без молока.

— Тогда уезжай ты! — Вик поднимает на меня безжизненный взгляд. Ему больно. Очень. Гаспар не обманул. Дурацкая ложь вывернула всех нас наизнанку и продолжает безжалостно терзать душу.

— Нет никакого Гектора и не было, — говорю первое, что приходит в голову. — Я соврала.

— Мне безразлично, — грубо выплёвывает Вик и резко встаёт. Собирает тарелки, вилки и несёт к раковине с подвесным умывальником.

— А мне нет, — вскакиваю следом и, прихватив несколько чашек, спешу за парнем. Сейчас не время вспоминать про гордость и былые обиды. Кто знает, выпадет ли нам ещё когда-нибудь шанс расставить все точки над i.

— Давай поговорим, — прошу, замирая в шаге от него.

— Мне уже неинтересно, что ты скажешь, — обжигает словами похлеще заварного кипятка и начинает намыливать тарелки. Противно до чёртиков, но понимаю, что виновата сама. Я поверила всем, только не ему! А это — расплата!

— Пусть так, но я себя не прощу, если вновь промолчу, — шепчу ему в спину, а после начинаю рассказ. Немного сбивчиво. Порой перескакивая с одного события на другое. Под бренчание посуды и журчание воды. Сначала тихо и вдумчиво, а после, когда эмоции с безудержною силой начинают бередить душу, почти кричу. Мне снова больно, страшно, одиноко! Вспоминаю о своём признании на мосту и его молчании в ответ, о встрече с Дани, и как писала за Мику сообщения всё лето, рассказываю о Гекторе и его поддержке, о тех машинах, что ночью подъехали к дому, напугав меня до безумия, а ещё, что сестра так и не дождалась своего первого снега. Я задыхаюсь от слёз и как зачарованная смотрю в спину Сальваторе. Посуда давно перемыта, да и вода в умывальнике закончилась ещё минут десять назад. Но Вик продолжает тереть эти дурацкие тарелки, будто они сейчас важнее всего!

Переступаю с ноги на ногу. Я не знаю, что ещё должна произнести, чтобы Сальваторе поверил! Чтобы просто взглянул на меня! В отчаянии подхожу почти вплотную к его широкой спине и протягиваю к ней руку. Чтобы ожил! Чтобы почувствовал, что не вру! Но отчего-то смелости не хватает, а ладони застывают в считаных миллиметрах от толстовки парня.

— Без тебя моя темнота не кончается, Вик! — шепчу одними губами и закрываю глаза. Между нами ничтожное расстояние и тишина, нарушаемая лишь учащённым биением наших сердец.

— Не уезжай, — снова прошу, наступая на горло гордости. Не смею коснуться ладонями любимого тепла, но и руки не в силах отвести.

— Куда я от тебя уеду? — тарелка из рук Сальваторе с глухим ударом приземляется на дно раковины. Вздрагиваю и открываю глаза. — Я до безумия люблю тебя, Морено!

Негромкий голос парня сменяется шумным выдохом, а я теряюсь в нежности его взгляда. Так смотреть на меня умеет только Вик. Мой мир, такой огромный и красочный, сейчас умещается в любимых глазах напротив, тёплых ладонях, что с трепетным волнением касаются моих дрожащих пальцев, и ласковой улыбке, способной воскресить меня к жизни.

— Я люблю тебя, — ничего не загадываю, ничего не прошу, я просто хочу быть предельно честной. Поднимаюсь на носочки и носом тянусь ближе к Вику. Ещё и ещё. Он кажется таким высоким по сравнению со мной, а расстояние между нами — недопустимо огромным. Мне так не хватает нашей забытой нежности, что не готова больше ждать и секунды.

Мои пальцы невесомой перебежкой касаются его щеки. Обветренной и обласканной летним солнцем. Немного колючей и не по-юношески мощной.

— Я скучала, — бормочу, подушечками пальцев прокладывая дорожку вдоль линии подбородка Сальваторе. В носу щиплет от слёз, но впервые за долгое время они граничат с небывалым ощущением счастья.

— Поверь, я сильнее, — Вик накрывает мою непослушную ладонь своей сильной и мощной, бережно прижимая ту к лицу.

— Прости за обман!

— И ты, Рита, что усомнился.

— Прости за Мику!

— И ты за неё меня тоже прости!

Вик замечает на моём лице недоумение. Нежно касается губами лба и, взяв за руку, ведёт к окну, где у стены притаилось небольшое кресло-качалка из ротанга, заваленное подушками. Сальваторе садится сам, а после тянет меня к себе, помогая уютно устроиться на своих коленях. Сейчас его очередь говорить, а моя — слушать. Я узнаю про Тео и разрыв с Микой, про лето, проведённое с дедом и отчаянные попытки до меня дозвониться. Я почти физически ощущаю боль, когда Вик вспоминает про нашу встречу в школьном коридоре и слова Мики о моей неземной любви к Гектору. Мы оба не понимаем, как могли так сильно заблуждаться на счёт Микэлы, но ни я, ни Вик ни в чём её не виним. Каждый из нас ощущает свою ответственность за её темноту.

— Кхм! Кхм! — деликатное покашливание Алехандро вгоняет в краску. Мы с Виком настолько увлеклись друг другом, что совершенно позабыли, что не одни.

— Я правильно понимаю, что уезжать завтра с отцом, ты передумал, Вик? — насмешливый бас старика вызывает улыбку, а наполненный безграничной любовью взгляд немного смущает.

— Правильно! — решительно заявляет Сальваторе, а комната утопает в добродушном смехе. Как ни крути, нам с Виком повезло не только друг с другом, но еще и с нашими стариками.

— Бр-р! — дед закрывает за собой дверь и стряхивает с куртки огромные капли дождя. Который день ливень за окном не стихает, а мы вынуждены сидеть в четырёх стенах. — Ну и погодка!

— Получилось? — с надеждой смотрю на старика, помогая тому развесить насквозь мокрые вещи.

Последние три недели погода словно испытывает нас на прочность. Шквалистый ветер и холод, ливни и бесконечная сырость сведут с ума кого угодно. А если прибавить к этому перебои с электроэнергией и неуспевающие просыхать запасы дров, то и вовсе становится невесело.

— Нет, Вик, — тяжело вздыхает старик. — Дорога полностью размыта.

— Этого следовало ожидать! — киваю и веду деда отогреваться.

Мы не были в посёлке почти два месяца. Шестьдесят дней изоляции и тишины. Топливо на исходе, продукты тоже, но это все мелочи. Страшнее другое — неизвестность!

— Алехандро, — улыбается Рита, заприметив старика. В вытянутом свитере с чужого плеча она суетливо начинает накрывать на стол, а я спешу на помощь. — Как далеко сегодня удалось проехать?

В голосе Риты отчаянно дребезжит надежда.

— Всё плохо, девочка! — старик подносит озябшие ладони к огню и медленно потирает их друг об дружку. — Ещё неделя такого безумия, и чувствую, мы застрянем здесь до заморозков.

Рита кусает губы, с улыбкой кивает и отворачивается. Глупышка, она стесняется, что старик заметит её слёзы. Хочет казаться сильной и смелой, а сама до невозможности беспокоится за Анхеля.

— Всё будет хорошо! — обнимаю её за плечи, притягивая спиной к своей груди. — Слышишь? Всё будет хорошо!

Мой шёпот — спусковой механизм. Чувствую, как Рита начинает дрожать и совсем не от холода. Собственное бессилие сводит с ума! Я здесь! Рядом! Но какой от меня толк, если любимому человеку всё равно плохо? Целую её в макушку, крепче прижимаю к себе и беспомощно прикрываю глаза! Знаю всё, о чём грустит её сердечко, всё понимаю, но ничего не могу изменить.

Я бы очень хотел сказать, что эта рыжая осень похожа на сказку! Нашу с Ритой сказку! Да, наверно, так оно и было первые несколько дней. За нежностью поцелуев мы не замечали бытовых неудобств, за долгими разговорами — отсутствия новостей из Тревелина. Каждую минуту вместе, каждое мгновение — одно на двоих! Мы ненавидели ночи, когда приходилось разбредаться по разным комнатам, и с первыми лучами солнца наперегонки бежали друг к другу! Взявшись за руки, забирались на высокие утёсы и во весь голос горланили о любви. В обнимку возвращались ближе к вечеру и до боли в губах целовались, пока дед ворчливо не начинал нас искать. Сидели у камина тёмными вечерами, пили горячий шоколад и грелись под одним одеялом. Я научил Морено играть в шахматы, а дед разделывать рыбу и по закату предсказывать погоду на следующий день. Вот только холодные ночи становились все длиннее, а минуты счастья вдвоём — короче. Мы наивно тешили себя надеждой, что вернёмся в Тревелин через пару недель, но вынужденная изоляция затянулась!

Осень в горах — безжалостное время! Суровое. Тяжёлое. Непредсказуемое. Наше ещё и вдобавок дождливое, промозглое! И сколько бы ни пытался я отвлекать Риту от повседневности, как бы ни старался сделать её существование в этом Богом забытом месте чуточку проще, всё чаще начинаю замечать слёзы в любимых глазах, даже когда на губах моей девочки играет улыбка.

— Смотришь так на свою Риту, будто собирлся проститься с ней навсегда!

Дед завёл этот разговор спустя пару недель, когда никто ещё не предполагал, что застрянем здесь так надолго. Мы сидели на берегу озера, на поваленной коряге, а Рита чуть поодаль играла с Марсом. В какой-то момент пёс встал на задние лапы и подтолкнул Морено к воде. Она устояла, засмеялась, а я вспомнил, как встретил ее впервые. В тот день у реки я сначала услышал её голос. С необычным для наших мест акцентом звонким колокольчиком она проклинала Тревелин, пока я подходил ближе.

«Очередная туристка», — подумал про себя и захотел проучить. Вот только проучили в тот день меня.

— Я вдруг понял, как сильно она изменилась, — ответил деду, продолжая наблюдать за Ритой.

— Мы все меняемся, — усмехнулся Алехандро. — Скажу по секрету, Вик, некоторые даже стареют!

— Я не об этом, — с улыбкой взглянул на деда — Ты просто не видел Риты прежней.

— И какой она была?

— Не знаю, — пожал плечами. Я и правда не мог объяснить то, что видел.

— Красивой? — уточнил дед, а я вспомнил Риту с длинными кукольными волосами цвета молочной карамели, одетую по последнему писку европейской моды, и покачал головой.

— Она и сейчас красивая, дед! — ответил уверенно. Смотрел на её мальчишескую стрижку, которая делала черты лица трепетно-нежными и утончёнными, а глаза невероятно яркими и выразительными; непонятно откуда собранную отцом мешковатую одежду, придающую фигуре Риты ещё большей лёгкости и непринуждённости, и понимал, что красивее просто некуда. Красота не в тряпках от именитого дизайнера, она глубже! И спрятать её невозможно, как ни старайся!

— Тогда, быть может, счастливой? — дед снова вынудил меня задуматься.

— Не уверен, что там, в Тревелине, она была счастливее, чем здесь, — сколько раз Рита плакала дома и тут сравнивать глупо.

— Тогда что? — недоумевал старик.

— Мне кажется, со мной она проживает чужую жизнь. Тео был прав, понимаешь?

— И в чём, по-твоему, был прав этот негодник?

— Я забрал у Риты всё, но ничего не предложил взамен, — я наконец осознал, отчего так свербило внутри. А ещё… А ещё в тот момент я сильно испугался, что однажды и Рита это поймёт.

— Всё нормально, Вик! — бормочет в моих руках, а я чувствую, что этот проклятый момент наступил! Сколько бы Рита ни пряталась от реальности в коконе моей любви, жестокая действительность больно царапает её душу, бесконечно намекая, что такая жизнь не для неё. Как бы ни пыталась моя девочка привыкнуть к грязи, лишениям и бедности, она рождена для иного.

— Я понимаю! — шепчет Рита, а я чувствую как на мою ладонь падает слезинка. Её слезинка, которая ломает всё.

Следующие несколько дней ничуть не отличаются от предыдущих. Дождь хоть и поумерил свою мощь, но так и не перестал. Дед изредка выбирается на рыбалку, а мы безвылазно сидим в доме. Шахматы опостылели. Атмосфера недосказанности давит. Понимаю, что нам нужно просто поговорить, но мы оба до чёртиков боимся смотреть в будущее. И Рита, и я знаем, что для нас его нет: Морено ничего не держит в Аргентине, меня никто не ждёт в Испании. Просить Риту остаться, значит, снова и снова видеть в её глазах слезы. Поехать следом — потерять себя. Я никогда не думал, что судьба подкинет мне столь безнадёжный выбор.

— Что Алехандро добавлял вчера в чай, не помнишь? — девчонка вертится на кухне, перебирая банки с травами, пока, сложив руки на груди и навалившись на стену, наблюдаю за ней. — Такой вкус необычный был! Это точно не мята!

— Может солодка? — я не помню, с каким вкусом вчера был чай, да и какое это имеет значение? Внутренности сводит от непомерной тоски, стоит представить, что это наши последние дни вместе, да и те испорчены гнетущей неизвестностью и поганой погодой. Впервые мне не хочется, чтобы дождь заканчивался. Впервые я боюсь, что выпадет снег.

— Так! И что из этого солодка? — Рита забавно морщится, разглядывая коллекцию дедушкиных заготовок, а не дождавшись ответа, поворачивается ко мне. — Что тебя беспокоит, Вик?

— Погода, — отвечаю поспешно и даже почти не вру.

— А ещё? — забросив чай, она подскакивает во мне вплотную и, мягкими ладонями касаясь лица, оставляет невесомый поцелуй на губах. — Рассказывай, Сальваторе!

— Что будет, когда дороги просохнут? — начинаю издалека.

— Твой дедушка позвонит Анхелю, — произносит несмело, будто пытается убедиться в правильности своих суждений.

— А потом?

— Алехандро закупит продуктов ещё на полгода вперёд, а мы наконец поедим хлеба, а не этих сухарей, — Рита смеётся, но даже в этой её шутке я улавливаю стремление к другой жизни. Ей по-прежнему чужд мой мир, как бы ни пытались мы это изменить.

— А дальше? — глубокий вдох и длинный выдох: мы подбираемся к истине.

— Анхель или Гаспар смогут забрать нас домой, — осторожно отпускает каждое слово и, уверен, догадывается, к чему я клоню.

— А если я не хочу уезжать? — ненавижу себя за этот вопрос, который напрочь стирает с лица Риты улыбку. Стискиваю зубы, ощущая, как в напряжении каменеют скулы, и жду её решения.

Но девчонка напротив меня молчит. Прерывисто дышит, глупо открывая рот и не издавая ни звука, а после отпускает ладони от моего лица и делает шаг назад.

— Почему? — шепчет одними губами, а у самой подбородок начинает подрагивать. Она всё понимает. Всё!

— А почему ты не хочешь остаться?

— Вик! — Морено вскидывает руки в стороны и звучно хлопает ими себе по бокам. — Ты в своём уме? Остаться? Здесь? Посмотри на меня? Я похожа на чупакабру! Я не против природы и дикой романтики, но всем должна быть мера! Разве нет?

Теперь моя очередь молчать. Рита права! Спорить бессмысленно! Но разве я ошибаюсь?

— Прости, — продолжает взволнованно. — Но я хочу вернуться к учёбе! Я… я хочу поступить в Университет! Я по деду соскучилась! И по Тео! Я отца почти год не видела! Вик, о чём ты говоришь?

Мы оба на грани. Рита плачет и отказывается верить услышанному. Я нестерпимо хочу её обнять и пообещать, что всё будет так, как она мечтает. Да только я поклялся никогда ей не врать! А потому молчу.

— Ты не поедешь со мной, верно? — голос срывается в пустоту. Рита отчаянно крутит головой и смотрит, смотрит, смотрит! А потом кричит что есть мочи:

— Наигрался, да? Надоела тебе, верно?

— Нет, — утробный рык вырывается наружу. — Нет! Я всё так же тебя люблю! Даже сильнее!

Отталкиваюсь от стены и в два счета прижимаю глупышку к себе.

— Пусти! — пытается вырваться. — Ненавижу тебя, Сальваторе! Как ты мог?

— Тише, — умоляю, еле сдерживая взбешенную Морено, но так и не нахожу в себе силы выбрать иной путь.

Тонкий лёд чем-то похож на хрупкое стекло: одно неловкое движение и он разлетается на тысячи осколков. Сегодня ночью впервые лужи перед домом покрылись именно таким: хрустальным, прозрачным, уязвимым. Кутаясь в огромную куртку грязно-синего цвета, как маленькая, бегаю по блестящим коркам и наслаждаюсь морозным хрустом. Студёный ветер кусает щёки, а пробивающийся сквозь сизые тучи луч солнца норовит своим теплом растопить льдинки и освободить лужи от преждевременных оков. По-осеннему слабый и обманчивый он своим светом преображает всё вокруг, придавая серым оттенкам увядания немного ярких красок.

— Рита! — зовёт Алехандро. — Иди в дом! Замёрзнешь! Марс, негодник, ко мне!

Причитания старика тонут в задорном похрустывании, моём смехе и собачьем лае. Алехандро продолжает ворчливо качать головой, стоя на крыльце, но я вижу по его глазам, что он тоже счастлив! Сезон дождей позади! А значит, совсем скоро мы сможем вернуться.

— Ты бы хоть оделась по-нормальному, Стрекоза, — спустя несколько минут беспрерывного ворчания старик всё же загоняет меня в дом. — Виктор! Воду на огонь ставь!

— Алехандро, да всё нормально! — его беспокойство за меня согревает душу сильнее любого одеяла. — Сегодня попробуешь до посёлка доехать?

— Попробую, Рита, попробую!

Подпрыгивая на месте, хлопаю в ладоши и от радости готова расцеловать старика, но возле газовой конфорки с жестяным ковшом в руках замечаю Вика. Уже который день на парне нет лица, а все наши попытки поговорить непременно заканчиваются ссорой. Сальваторе уверен, что нужно смотреть в будущее, а я до безумия мечтаю насладиться настоящим.

— Опять дуешься? — подбегаю ближе и чмокаю его в щеку. — Не стоит! На улице сегодня просто волшебно!

— Оно и видно! — Вик перехватывает мои озябшие пальцы и сжимает их в тёплых ладонях. — Заболеть решила?

— Нет, — щекой прислоняюсь к его груди, прислушиваясь к ритмичному биению сердца. — Не становись занудой! Алехандро сказал, что…

— Я слышал! Только не понимаю, чему ты радуешься!

— Вик, ты опять? — отстраняюсь от парня и иду мыть руки. — Ничего не изменится! Мы просто вернёмся в Тревелин!

— Это вопрос времени! — бубнит Сальваторе, но после всё же снова меня обнимает. — Я помню, что обещал не заглядывать вперёд! Но с каждым днём это даётся мне всё сложнее.

Скромный завтрак проводим в гнетущем молчании. Вообще, тишина и неловкие взгляды становятся нашими спутниками всё чаще. И если Алехандро, невзирая на непогоду, с утра до вечера пропадает в горах или на озере, то нам с Виком убежать от себя не представляется возможным. Наша любовь сродни зависимости, дурной привычке: мы понимаем, что рано или поздно придётся бросить, но уже сейчас ощущаем нестерпимую ломку. Знать своё будущее наперёд — весьма спорное удовольствие!

— Думаешь, у Алехандро получилось? — с тревогой смотрю в окно. В угоду моим капризам старик всё же сорвался в путь. Он уехал несколько часов назад и пока не возвращался, а потому не нахожу себе места.

Вик шумно выдыхает и подкидывает в камин ещё поленьев. С каждым днём дыхание приближающейся зимы ощущается всё отчётливее: нам приходится беспрестанно топить, чтобы не замёрзнуть. Сильнее отодвигаю занавеску и задумчиво наблюдаю, как прощальные лучи солнца бесстыдно прячутся за горизонтом, а ещё мысленно умоляю Алехандро поскорее вернуться.

— Не получится сегодня — выйдет завтра! Не переживай! — твёрдо чеканит Сальваторе, но по тому, как он беспокойно тормошит кочергой угли, понимаю, что переживает за деда не меньше моего.

— Ты прав, — прикрываю занавеску и подхожу к Вику.

Сколько нам осталось быть вместе? День? Неделю? Месяц? Максимум два! А мы тратим это время на преждевременные сожаления и упрёки. Мне впервые становится страшно от мысли, что покинув этот затерянный в лесах дом, мы с Сальваторе и сами можем потерять друг друга. Что нас ждёт там, в реальной жизни, одному Богу известно.

Смотрю на парня пристально, наглухо запечатывая в памяти каждую его черту, каждую родинку на любимом лице, сладкий изгиб губ и мелкие морщинки в уголках глаз. Вик изучает меня в ответ. Глядит так, будто завтра никогда не наступит. От его взора замирает сердце, а глупая надежда тает, как тонкий лёд в свете солнца. Вик прав: мы не сможем друг без друга, но и вместе нам быть не дано! Я могу долго закрывать глаза на неудобства, постную пищу и одежду с чужого плеча, но никогда не стану своей в мире Сальваторе. Как, впрочем, и Вик не сможет быть собой в моём.

— Волнуешься? — он ласково щёлкает меня по носу указательным пальцем, а после притягивает к себе. Его немного колючий свитер пропах дымом и дождём, тепло его тела кажется самым родным и значимым. Мне хочется плакать. От радости, что этот парень мой! Только мой! От боли, что обязательно разорвёт сердце чуть позже, не оставив от него ни кусочка живого. А ещё от дичайшего страха…

— Боюсь, — отвечаю честно и задираю голову, чтобы встретиться с Сальваторе взглядом.

— Чего? — шепчет тихо Вик, а я понимаю, что сколько бы ни смотрела в его глаза, мне всегда будет мало. Надышаться любовью впрок невозможно, как ни старайся!

— Я боюсь однажды проснуться и не увидеть тебя, — слова застревают в горле. — Боюсь, что наши пути разойдутся, а глупое сердце просто не выдержит. Но больше всего меня страшит другое.

Как спринтер на финише задыхаюсь от недостатка кислорода.

— Что? — шероховатыми пальцами Вик проводит по моим щекам, стирая слёзы.

— Что наша любовь лопнет, как мыльный пузырь. Что однажды утром ты проснёшься в шикарных апартаментах Мадрида и поймёшь, насколько это всё тебе чуждо! И тогда пожалеешь, что отказался вот от этого всего, — в запале вскидываю руки в стороны и до боли кусаю губы, а потом на изломе продолжаю добивать нас словами. — Пожалеешь, что отказался от своей мечты ради меня. Или я, устав от быта и неустроенности, среди глухого леса под монотонный треск поленьев в камине вдруг осознаю, что такая жизнь не для меня! Что тогда с нами будет?

— Это не про нас! — Сальваторе отчаянно мотает головой. Он, как и я, боится смотреть правде в глаза!

— А что про нас, Вик? — голос надломлен, как и всё внутри. — Ты боишься возвращения в Тревелин, я — задержаться здесь ещё на неделю. Ты умеешь наслаждаться тишиной и знаешь в округе каждую тропинку, мне же не хватает элементарных удобств и дурацкого интернета. Я в любом случае уеду, Вик! А ты? Ты поедешь за мной?

Растерянное молчание в ответ красноречивее любых слов. Мы слишком разные, чтобы быть вместе. Непомерно влюблённые, чтобы выжить порознь. Но, главное, чересчур упрямые! И я, и Вик боимся навсегда отказаться от привычного мира, но ещё больше — принять подобную жертву друг от друга. Одно дело задыхаться самому. И совсем другое — наблюдать за мучениями дорогого тебе человека.

— Никто, кроме нас, этот выбор не сделает, Рита! — упрямые ладони сжимают моё лицо. Вик смотрит на меня с вызовом, насмешливо, будто свой сделал давно.

— И что ты выбираешь, Вик? — тону в бездонной глубине его глаз.

— Тебя! — шквал прерывистых поцелуев опускается на мои губы, щеки, лоб… — Я выбираю тебя!

— Ты готов бросить всё и уехать? — уточняю дрожащим голосом.

— Если иного выбора не будет, то да, — звучит уверенно в ответ, а после новая волна нежности жадными поцелуями обволакивает тело. Сквозь слёзы киваю и даже умудряюсь улыбнуться. Вот только Сальваторе забыл спросить, готова ли я принять его выбор.

— У меня возникла идея! — голова идёт кругом от волшебства поцелуев и тяжести собственных мыслей.

— Какая?

— Мы напишем друг для друга послания! Клятвы, можно так назвать! И что бы ни случилось дальше, каждый выполнит обещанное, во что бы то ни стало!

— И что мы напишем! — губы Вика растягиваются в улыбке. Сальваторе на мгновение перестаёт меня целовать и с любопытством пожирает глазами.

— Каждый своё! — в голове зреет план, о котором я точно пожалею! Но это будет потом… — Мы обменяемся ими, но откроем только в случае, если обстоятельства всё же сложатся против нас.

— И обязательно выполним?

— Обязательно!

— Клянёшься?

— Клянусь!

Из старой записной книжки деда Вик вырывает два листа. Мы садимся друг напротив друга, по разные стороны стола, и начинаем писать. Не сразу, разумеется. Поначалу моя затея вызывает у Вика смех и постоянные вопросы, но постепенно Сальваторе входит во вкус и упоённо сочиняет свою клятву. И если для него это способ лишний раз сказать мне о любви, то для меня — своего рода прощание. Раз нам суждено расстаться, то пускай хотя бы у Вика будет шанс стать счастливым!

— Я всё! — не без гордости заявляет Сальваторе и складывает листочек в несколько раз. — Если я отдам тебе своё письмо сейчас, где гарантия, что ты не прочитаешь его раньше времени?

— Давай, я своё отдам Гаспару, а ты — Анхелю, — задумчиво смотрю на отросшие кудряшки Вика, с силой сжимая в зубах кончик авторучки. В жизни не думала, что излагать свои чувства на бумаге так непросто, особенно когда приходится писать неправду.

— Идёт! — засунув лист в карман, Сальваторе приближается к окну и устремляет взгляд вдаль. — И всё-таки я надеюсь, что тебе никогда не придётся прочесть то, что я написал. Я говорил серьёзно, Рита, я поеду за тобой куда угодно.

Киваю, а сама продолжаю писать. Мне так много нужно ему объяснить, но проклятые слезы, как назло, затмевают обзор и оставляют солёные разводы на голубых чернилах.

Этим вечером Алехандро возвращается не один. Стоит солнцу окончательно спрятаться за горизонтом, а мне поставить точку в своём признании Вику, как ворчливый вой мотора старого внедорожника сменяется гулом знакомых голосов. Оказывается, не только мы ждали, когда грязь немного подсохнет, а колёса перестанут вязнуть в тягучей жиже.

— Дедушка! — позабыв про куртку и сапоги бегу навстречу Анхелю, стоит его седой макушке высунуться из машины. Видеть старика живым и невредимым, слышать его голос и ощущать тепло трепетных рук, что с неистовой силой прижимают в широкой груди — непередаваемое счастье! Я даже представить не могла, что моя тоска по Анхелю, по Тревелину, ставшему мне вторым домом, достигла в сердце необъятных размеров.

Дедушка что-то бессвязно бормочет. Знаю, он чувствует сейчас примерно то же, что и я. Нас обоих переполняет бесконечная радость, сводящее с ума волнение и тревога. И вроде последней пора отступить, смениться улыбками и горячими объятиями, да только её реальные размеры мы начинаем по-настоящему понимать лишь сейчас.

— Рита, девочка моя! — голос старика дрожит, как и его ладони. — Я думал, сойду с ума! Чёртова любовь семейства Сальваторе забираться в непроходимые дебри нынче сыграла с нами злую шутку!

— Давайте в дом! — не менее встревоженно произносит Вик, накидывая мне на плечи куртку.

Остаток вечера мы проводим за долгими разговорами. Анхель подробно пересказывает, как жил последние две недели в посёлке неподалёку: был совсем рядом, но так далеко, безуспешно пытался связаться с нами и не мог прорваться через участок затопленной дороги. Он даже сумел договориться с местными властями, чтобы те выделили спецтранспорт для нашего спасения, но погода сама всё расставила по своим местам.

Не жалея эмоций и крепких слов, старик рассказывает о ночных гостях, по вине которых мне пришлось бежать из Тревелина. Как мы и предполагали, они приехали за мной. Несколько недель упорно следили за домом, постоянно запугивали всех и угрожали, а потом резко исчезли.

— А что, если нет? Что, если это просто тактический ход? — уточняет Вик, стоит Анхелю взять небольшую передышку.

Мы с Сальваторе сидим на полу, раскинув огромный плед, а старики — напротив, на диване. Вик сжимает мою ладонь немного сильнее, чем обычно. Понимаю, что он просто ищет любую зацепку не возвращаться.

— С Винсенто сняли все обвинения, — Анхель по привычке всё подмечает. Смотрит на наши переплетённые пальцы и с грустью улыбается. — Всё просто, Вик! Его сделка со следствием закончена. Потому эти отморозки и бросили искать Риту. В настоящий момент это бессмысленно.

— Мне нужно возвращаться в Мадрид? — теперь моя очередь сильнее сжимать ладонь Вика.

— Пока нет, — улыбается Анхель, а мне становится легче дышать: я не готова к отъезду, я не хочу в Испанию. — Насколько я знаю, Винсенто пытается вернуться к делам. За год многое пришло в упадок. Но думаю, через несколько недель, максимум в июне, он забёрет тебя, Рита.

— А я могу остаться с тобой? — голос не слушается, звучит тихо и сипло, а внутри всё до невозможности сжимается в ожидании ответа.

— Я не думал об этом, — лукавит дед.

Конечно, думал! И конечно, его ответ «нет»! Остаться в доме Анхеля в качестве девушки Вика — слишком больной удар для Мики. Замкнутый круг, не иначе!

— Ты всегда можешь остаться у меня, Стрекоза, — подмигивает Алехандро, а после начинает смеяться. Правда, в своём веселье не находит поддержки.

— Всё ещё мутит? — Анхель на мгновение отвлекается от дороги и с беспокойством смотрит на меня.

— Уже лучше, дед, — натяжно улыбаюсь и, приоткрыв окно, втягиваю в лёгкие прохладный воздух. Я не хочу объяснять старику, что причина моих слёз вовсе не ухабистая дорога. — Я справлюсь!

Мы выехали из дома Алехандро ранним утром, к обеду на пикапе Анхеля покинули посёлок и сейчас направляемся в сторону Тревелина. Меня действительно немного укачало, пока мы пробирались по бездорожью, но это мелочи. Уже сейчас меня выворачивает наизнанку от разлуки с Виком. Ему пришлось остаться, чтобы помочь Алехандро подготовиться к зиме.

— Почему вчера ты не захотел говорить о Мике? — пытаюсь сменить тему.

— О чём там говорить? — вздыхает дед, перехватывая руль. — Мика в больнице.

— Снова?

— Всё ещё, — сдавленно произносит Анхель, а я чувствую, какая нестерпимая боль стоит за каждым его словом.

— Прости, дед, но я не понимаю, — пытаюсь сформулировать свою мысль как можно деликатнее, но всё равно получается грубо: — Какой толк от лежания в больнице, если она уже ослепла?

За окном пролетают серые пейзажи и виднеются заснеженные вершины гор. Я снова и снова ощущаю себя виноватой, что Мика так и не дождалась своего снега.

— Не всё так просто, Рита, — медлит с ответом Анхель. — Проблема Мики гораздо серьёзнее, чем плохое зрение.

— И что это значит?

— Она может видеть, Рита, но, увы, больше не хочет.

— Ты говоришь загадками! Так не бывает! Если бы всё в этом мире зависело от нашего желания…

Но Анхель снова замолкает, оставляя меня наедине со своими догадками.

В Тревелин мы возвращаемся по темноте. Привычные улицы, знакомые постройки, — ничего вокруг не изменилось, но стало каким-то чужим. Пока Анхель подруливает к дому, ловлю себя на мысли, что полюбила этот город только вкупе с дедом и Виком. Без них здесь мне делать нечего. А стоит старику затормозить у знакомых ворот и вовсе каменею: я не уверена, что хочу видеть Марту и Рона, я не готова к упрёкам Тео. Мне достаточно знать, что с ними всё хорошо. Но родственники немало удивляют, когда искренне радуются моему возвращению. В их глазах не замечаю обиды, в их словах не слышу притворства. Это время, что я провела в горах, сумело стереть всё плохое, что скопилось в сердцах, заставило на многое посмотреть иначе. А ещё оно изменило меня…

Я отказываюсь от ужина, ссылаясь на дикую усталость. Наспех приняв душ, запираюсь в своей комнате, а потом по темноте бегу к Гаспару. Уже завтра он отправится к сыну, а мне нужно передать ему письмо. Мужчина с нескрываемой радостью встречает меня на пороге, а после предлагает разделить с ним скромную трапезу, и я соглашаюсь. Странно, но в его компании чувствую себя гораздо свободнее, могу быть собой. Мне не нужно натянуто улыбаться и ждать подвоха, я могу не опасаться, что своими словами кого-то обижу или напомню не о том. Мы говорим о Вике и Алехандро, об утёсах и жирной форели с глубин горных озёр. А ещё я решаюсь заговорить о письме и прошу Гаспара передать его Вику, когда уеду. Навсегда.

— Нет, Рита, — мужчина смотрит на меня исподлобья, сжимая письмо в ладони. — Я понимаю твои мотивы, но врать сыну не стану.

— Вам и не нужно! Просто отдайте его Вику, — прошу, мысленно умоляя слёзы повременить.

— Предположим, — Гаспар взглядом бороздит пустую тарелку. — Вик поверит. Отпустит. Но с чего ты взяла, что станет счастливее? Не лишай его выбора, ладно?!

Гаспар суёт мне письмо обратно, а после встаёт из-за стола, заслышав стук в дверь. С улицы доносится ворчание Анхеля. Понурив голову, улыбаюсь. Для деда я заноза в пятке, которая не даёт старику ни минуты покоя. А после, пока мужчины говорят в прихожей, бегу наверх, в комнату Вика, и прячу письмо на полке с кубками. Рано или поздно парень обязательно его найдёт!

— Я подожду тебя здесь, — надув щеки, Анхель медленно выдыхает, а после грузно садиться на стул возле сестринского поста. — Уверен, вам и без меня найдется о чем поговорить.

Молча киваю и, кусая губы, иду вдоль мрачного коридора к приоткрытой двери возле окна. Палата Мики — самая последняя.

Легкие раздражает больничный воздух, пропитанный насквозь лекарствами, стерильной чистотой и человеческой болью. С каждым новым шагом становится тяжелее дышать, да и ноги наливаются непомерной тяжестью. Мы не виделись с Микой целых три месяца, с той самой проклятой ночи, когда по моей вине ее свет погас навсегда. И несмотря на то, что в Тревелин я вернулась уже давно, отважиться переступить порог больницы в Эскеле я смогла только сейчас, да и то потому, что через несколько дней мне предстоит вернуться к отцу.

— Привет! — робко стучусь и заглядываю внутрь, несмело переступая с ноги на ногу.

Светлая палата кажется совсем крохотной, но вполне уютной. Ничего лишнего: односпальная кровать, тумбочка и стол с деревянным стулом. Большое окно напротив открывает чудесный вид на горы. И на его фоне хрупкая фигура сестры кажется до невозможности беззащитной и почти прозрачной. Мика и без того всегда была миниатюрной и худенькой, а сейчас она и вовсе похожа на привидение.

— Привет, — сестра не оборачивается и говорит тихо, будто на большее не хватает сил. До боли сжимаю кулаки, но все же делаю шаг навстречу: я давно простила Мику за обман, но знаю, что меня за предательство она не простит никогда. На тумбочку опускаю пакет с фруктами и, глядя в спину девчонки, произношу:

— Прости.

Это главное, зачем я пришла. И уверена, единственное, что может спасти Мику. Ее гложет обида, изнутри пожирает злость. Отпусти она ситуацию и взгляни на все под другим углом, уже давно могла бы вернуться к обычной жизни. Как и Толедо, восстановиться в школе, вместе с Тео выбирать колледж или с Роном встречать туристов в небольшом отеле. Но Мика сама выбрала свою темноту, внушив себе и всем нам, что без Виктора ее жизнь не имеет красок.

Для меня стало огромным потрясением известие, что сестра все видела еще с декабря, после того как отец оплатил операцию Мике в Буэнос-Айресе. Именно тогда, когда я осталась без волос, но обрела Вика, Микэла сняла повязку и могла навсегда позабыть об очках. Если бы не толстовка Сальваторе на моих плечах, которую она обнаружила в ту роковую ночь… Именно тогда Микэла выбрала тьму: оставаться слепой было на руку. Ее не трогали слезы Марты, которая не спала ночами, силясь понять, отчего врачи говорят одно, а дочь продолжает утверждать иное. Мика наплевала на деда, который до последнего был на ее стороне. Предала Тео, который бился за ее счастье, как за свое. Она использовала Дани, подарив тому надежду и веру в настоящую любовь, а потом запросто растоптала чувства парня. Она жила обещанием Вика — быть с ней до конца! Но Сальваторе его не сдержал. Дал новое, но уже мне…

— Прости меня, Мика! — повторяю чуть громче. Мой голос дрожит, а тишина в ответ кажется нестерпимой. Между нами смешное расстояние: шаг, может, два — неважно! Я вижу, как учащенно сестра дышит. Она все слышит! Все видит! Чувствует и понимает! Но так и не находит в себе смелости обернуться.

— Я улетаю через два дня, — протягиваю руку, чтобы коснуться плеча сестры, и почти шепотом произношу страшное. О моем отъезде знаю только я и Анхель. Даже Вик и тот думает, что в запасе у нас не меньше недели. — Ты больше меня не увидишь. Я не вернусь в Тревелин. Но я не хочу улетать вот так, с этим грузом, что тяжелее камня на моем сердце.

— Наигралась? — злорадно смеется Мика, а я вовремя отдергиваю руку: сестра так ничего и не поняла…

Смахиваю удушливые слезы и смотрю в окно, за которым огромными рыхлыми хлопьями внезапно начинает опускаться на землю первый снег.

— Ты его увидела, Мика! — бормочу, ощущая, как на душе вмиг становится свободно и светло. А потом срываюсь. Говорю громко, не в силах совладать с эмоциями. — Вик обещал, что ты увидишь снег! Вот, Мика! Ты его видишь! Больше Сальваторе тебе ничего не должен! Ничего!

Я бегу к деду, так и не дождавшись от Микэлы ни слова. Она не простила. Ни меня. Ни Вика. Но сейчас это уже неважно. Моя совесть чиста перед ней. Теперь точно.

— Когда ты собираешься объявить об отъезде? — спрашивает дед, пока пикап плавно урчит по трассе. Мое глупое желание— закопаться с головой в песок и тем самым отгородиться от реальности — выглядит жалко и глупо.

— Сегодня за ужином, — наблюдаю, как белые хлопья жадно бьются в лобовое и тут же тают, горькими слезами стекая в никуда.

— Прости, что вмешиваюсь, — прокашливается Анхель. — Но будет лучше, если Вик узнает о твоем отъезде немного раньше, чем все остальные.

— Знаю, — соглашаюсь с дедом, только подобрать нужные слова не могу который день.

Мы с Виком дали друг другу обещание больше не говорить о разлуке: как ни крути, но она неизбежна, а тратить драгоценные мгновения нашего счастья на сожаления глупо и бессмысленно. Поэтому каждый день мы проводим вместе, нежимся в объятиях друг друга и пытаемся наговориться впрок. Я обещаю ему звонить и на каникулах приезжать в гости. Вик ищет способы оформить визу и прилететь в Мадрид, но его стремление, каким бы мощным оно ни было, уже сейчас упирается в глухую стену из бюрократии. Вик слепо верит, что все получится, а я знаю, что Мадрид пережуёт Сальваторе и выплюнет. Поэтому улыбаюсь, дарю Вику всю свою нежность и безграничную любовь, а сама мысленно с ним прощаюсь. Навсегда! Я хочу, чтобы он был счастлив! Чтобы имел возможность остаться самим собой! Рядом с отцом и дедом мог посвятить свою жизнь любимому делу, и, быть может, однажды снова влюбиться.

Как назло, пикап Анхеля едет медленно, а сам старик то и дело тормозит то на заправке, то у ворот супермаркета. Время тянется мучительно долго, а необъяснимое волнение тревожными импульсами пробегает по телу. Впрочем, когда у порога дома замечаю Вика, отрешенно сидящего на нижней ступени и смотрящего в пустоту, понимаю, что проиграла. В очередной раз просчиталась!

— Это правда? — бешеным зверем рычит он, срываясь с места, и в считаные секунды подлетает к пикапу. Снег бьет ему в лицо, путается в непослушных кудряшках на его голове.

— Что именно? — выскакиваю навстречу и подбегаю вплотную. Хочу по привычке коснуться его щеки ладонью, но Вик уворачивается и делает широкий шаг назад.

— Не смей! — на взводе кричит он. — Ты все знала! Да? Когда ты хотела обо всем рассказать мне?

— Вик, — прошу растерянно, ощущая, как сотни иголок проносятся вдоль спины. — О чем ты?

— О твоем отъезде, о чем же еще! — Сальваторе разводит руками и поднимает лицо к небу. Серому. Низкому. Снежному. — Черт, Рита! Почему я узнаю об этом последним? За что?

— Я и сама узнала недавно, — вру, но иначе не понимаю, как утихомирить боль в любимых глазах. — Я просто не решалась сообщить тебе.

— Поэтому попросила Мику? — шипит Вик.

— Что? — шестеренки в голове вращаются с бешеной силой, вмиг вырисовывая картину случившегося. — Я ездила к ней попрощаться, ты же знаешь! Она что, звонила тебе?

— Да!

— Что еще тебе сказала Мика?

— Что ты больше не вернешься!

Вик стоит, широко расставив ноги в стороны, и раскачивается на пятках. Руки в карманах. Лицо серее тучи. Не так я хотела ему обо всем сообщить!

— Молчишь? — с вызовом бросает Сальваторе.

— Все правильно, Вик! — стараюсь звучать уверенно, чтобы парень не смел усомниться в моих словах. — Завтра утром Анхель отвезет меня в аэропорт Буэнос-Айреса. Самолет в Испанию через два дня. Я не вернусь.

Собственный голос оглушает, бьет по нервам и сбивает с ног. Почти не дышу и совершенно не чувствую, как по лицу вперемешку с холодными хлопьями стекают слезы. Про себя молю Сальваторе, чтоб не отпускал. Подошел. Обнял. Сказал, что не верит. Но свою роль я сыграла слишком достоверно. Вик разворачивается и уходит, а я безмолвно оседаю на первый снег и тихо бормочу «люблю», глядя, как силуэт парня исчезает из моей жизни.

2 дня спустя.

Громко цокая каблуками по глянцевой плитке международного аэропорта Буэнос-Айреса, не нахожу себе места. В руках — посадочный талон и мобильный. Вылет в Мадрид через пару часов, а я так не хочу возвращаться. Огромный город, в котором прошла вся моя жизнь: яркий, современный, шумный, — сейчас видится мне серым и бездыханным. Как круто порой меняются наши взгляды, ломая и разрушая целые судьбы.

Смотрю на табло вылетов, но буквы и цифры на экране сливаются в яркие, едва различимые пятна. За спиной почти год в Аргентине. Впереди — «новая» прежняя жизнь. А мне до безумия хочется послать ее к черту и вернуться в Тревелин — маленький городок в предгорьях Анд, к небольшому дому у самой реки, который стал родным и любимым, к уютному треску поленьев в камине и горячему шоколаду в руках. Сейчас понимаю, что дом — это не огромный особняк в элитном районе мегаполиса. Нет. Дом — это место, где тебя крепко любят и ждут, место, где протянут руку в трудную минуту и всегда найдут нужные слова, чтобы поддержать. Место, которое я вынуждена сегодня покинуть навсегда…

Беглый взгляд на экран мобильного, и сердце вновь сжимается от неуёмной тоски. Вик не звонил. Значит, отпустил. Значит, свой выбор сделал. Как и я свой. Трудный. Болезненный. Но наверное, единственно правильный. Мы оба знали изначально, что я уеду, стоит первому снегу коснуться земли. Понимали, что в итоге будет нестерпимо больно. Но каждый из нас принял свое решение…

— Рита! — окликает меня Анхель. — Пора, милая. Твой рейс.

В глазах старика блестят слезы. Такой сильный и зачастую суровый, сегодня он выглядит ранимым и беспомощным. Анхель понимает без лишних слов, что прощается со мной навсегда.

Шаг навстречу. Второй. И я утопаю в крепких объятиях старика, вдыхая въевшийся в его куртку запах сырой древесины и горючего. Я буду скучать.

— Разреши мне иногда тебе звонить, — просьба глупая, но только не для Анхеля Сото, который считает мобильную связь великим злом.

— Тебе можно, Рита, — дед похлопывает меня по спине и слегка отстраняется. — Всё правильно делаешь, девочка моя. Всё правильно. Там твоя жизнь, не здесь.

— Но здесь моё сердце, Анхель.

— Знаю, родная. Но и Вик по-своему прав: ему нечего делать в твоем мире. Его место среди нас. Здесь его дом, его корни, его судьба. Пусть то светлое, что было между вами, сохранится в памяти и будет согревать по прошествии долгих лет.

— Он так и не позвонил. Даже не попрощался со мной.

— Думаешь, позвони он, тебе стало бы проще уехать?

— Уехать — нет, но жить вдали от него — да.

— Девочка моя, такие, как Вик не ищут легких путей. Отпусти его. Отсюда, — мозолистая ладонь старика бережно касается моей головы, а затем упирается в самое сердце, — и отсюда… Вот увидишь: втянешься в прежнюю жизнь и еще скажешь парню спасибо, что не стал для тебя помехой и обузой.

— Анхель…

— Тише, моя родная, тише! Ты же все знаешь, все понимаешь, не рви мне душу, девочка. Улетай!

Вой турбин. Голос пилота в динамиках. Снующие вдоль проходов стюардессы. Рядом садится пожилая дама в широкой шляпе. Еще немного и Аргентина останется в прошлом. Пристегиваю ремень безопасности, а после достаю из кармана скомканный лист, который на прощание мне передал Анхель. Потрепанный, некогда наспех вырванный из записной книжки Алехандро этот клочок бумаги — единственное, что теперь будет напоминать мне о Вике.

Парни не плачут. Знакомая фраза? Для меня да! Сколько себя помню, так всегда говорил дед, а ему в голос вторил отец. Даже когда в одиннадцать сломал ногу, а в тринадцать до полусмерти был избит капитаном гандбольной команды Эскеля, не проронил ни слезинки. Я и сейчас не плачу! Это просто снег! Проклятый снег! Первый в этом году. И последний для нас с Ритой.

— Виктор! — орёт отец в сотый раз, но я продолжаю неистово колошматить грушу, подвешенную за домом возле сарая. Мне нужно остыть! Я должен что-то сделать!

«Завтра утром Анхель отвезёт меня в аэропорт Буэнос-Айреса. Я не вернусь».

Слова Риты раз за разом опаляют сознание, но мозг отказывается верить услышанному. Она не могла так со мной! Не могла!

— Хватит! — на плечо опускается тяжёлая ладонь отца. — Ты замёрз! Дрожишь весь! Прошу, пойдём в дом!

Мотаю головой и наношу новый удар, потом ещё и ещё! Скулёж Марса смешивается с моим утробным воем. Дьявол! Как же больно!

— Она ещё не уехала, Вик! — отец продолжает искать ко мне подход, а я впервые готов послать его к чёрту!

— Не уехала, — соглашаюсь, только от этого не легче. — Она меня обманула!

— Да ну, брось, — Гаспар наваливается плечом на дощатую стену сарая и задумчиво смотрит на серое небо. — Вы оба знали, что оно так и будет. В чём обман, Вик?

— Я был уверен, что у нас есть время! — бросаю чёртову грушу и встаю рядом с отцом.

— У вас впереди целая жизнь, — смеётся тот и протягивает куртку. — Оденься. В тебе говорит обида и отчаяние. Это пройдёт.

Выхватываю парку из отцовских рук, но надевать не спешу. Да и смысл? Толстовка промокла насквозь, джинсы тоже.

— Поговори с ней, — предлагает Гаспар. — Поверь, в её голове ещё тот беспорядок.

— В голове Риты ветер! — огрызаюсь в ответ, в очередной раз задаваясь вопросом: почему она скрыла от меня свой отъезд. — Она должна была передать тебе письмо для меня.

— Да. Она хотела. Я не взял.

— Почему? — внутри что-то надрывается. Сейчас, как никогда, я должен знать, что Рита меня любит! Хочу ухватиться за тонкую соломинку, чтобы окончательно не свихнуться. И это дурацкое письмо было моей последней надеждой. А теперь что? Куртка валится из рук. По грязным лужам, хлюпая промокшими кедами, снова подхожу к несчастной груше и срываюсь на ней.

— Почему? Почему? Почему? — кулаки сбиты в кровь, внутри всё всмятку.

— Бумага врёт, сын, глаза — никогда, — натыкаюсь на пронзительный взгляд отца: во мне сейчас он узнает себя молодого и отчаявшегося. Вот и ответ. Гаспар так хотел уберечь меня от боли, да только по факту стало ещё больнее. Род Сальваторе проклят, не иначе.

Повисшую тишину разрывает звонок мобильного. Отец нехотя отвечает на вызов, но мгновенно напрягается. Сухие вопросы «что, где, когда» сменяются закрытыми глазами и исступлённым ужасом на лице.

— Дед в больнице. Сердце. Нужно ехать. На сборы пять минут.

Всего несколько слов, но они вмиг переворачивают все вверх дном. Ещё секунду назад я был уверен, что больнее некуда, сейчас понимаю — есть. В один день потерять двух самых важных для меня в этой жизни людей — перебор!

Реальность тонет в тумане. Моя комната. Спортивная сумка. Наспех собранные вещи. Промокшую толстовку кидаю на спинку стула, и спешу к выходу. Пора бежать: мы с отцом не простим себе, если опоздаем. Но взгляд невольно цепляется за старый фотоснимок на полке. На нём мне лет девять. Я держу в руках свой первый кубок по гандболу, а рядом стоит дед. Молодой. Здоровый. Живой. Сердце пропускает удар. Хватаю фотографию с полки, но ненароком задеваю локтем кубки. Те с грохотом падают на пол, но мне всё равно. Самое ценное остаётся на месте: старое фото с улыбающимся от уха до уха дедом и нераспечатанный конверт, содержимое которого могло ещё в декабре перевернуть всю мою жизнь. А потом рядом с ними замечаю вырванный из потрёпанной записной книжки листок, исписанный почерком Риты. Её письмо, каким-то ветром занесённое в мою комнату. Хватаю клочок бумаги и, спрятав тот в карман, бегу вниз.

Долгая дорога. Больничные стены. Печальные взгляды врачей. Надежды мало, но мы с отцом верим, что Алехандро так легко не сдастся. Старик слишком сильно нужен нам здесь, среди живых, чтобы так запросто уйти. Несколько дней в неизвестности. Десятки часов в томительном ожидании и молитвах. Как никогда мне нужна поддержка Риты, её голос, но знаю, что она не ответит: прямо сейчас её самолёт пересекает океан.

Несколько раз достаю из кармана письмо, кручу то в руках, но не решаюсь прочесть. Смотрю на обрывки слов, аккуратным почерком выведенные голубыми чернилами, и вспоминаю потерянный взгляд девчонки, когда та писала свою клятву.

— Не читай! — больничную тишину нарушает тихий голос отца. — Станет только больнее!

Гаспар протягивает мне пластиковый стаканчик с горячим кофе и садится рядом. В небольшом зале возле дверей в реанимацию мы совсем одни. Часы ожидания кажутся вечностью. А глупая надежда тает на глазах.

— Мне кажется, моё сердце онемело от боли. Чуть больше, чуть меньше — теперь всё равно.

— Поверь, сын, тебе просто кажется, — отец делает глоток американо и, прикрыв глаза, наваливается затылком на стену. — В этом письме нет ни строчки правды, поэтому я отказался его тебе передать. Не знаю, как оно оказалось в твоих руках, но лучше просто выброси его в мусорку.

— Не могу, — повторяю позу отца. — Это письмо — всё, что у меня осталось.

— Неправда, Вик! Грош цена такой любви, от которой остаётся лишь клочок бумаги.

Хочу возразить, но шум шагов со стороны реанимации путает все карты.

Мы возвращаемся в Тревелин спустя две недели. Втроём. Врачам удалось запустить сердце деда, а отцу — уговорить Алехандро переехать к нам. Оставаться одному среди диких лесов и непролазных топей старику отныне слишком опасно.

Помогаю деду устроиться в комнате на первом этаже, а сам бреду наверх. За эти дни я на многое сумел взглянуть иначе, своими глазами увидел, что такое «поздно» и какой нестерпимой бывает боль, когда ничего повернуть вспять уже нельзя.

Спешу в душ, чтобы смыть тяжесть последних дней, а после, обернув полотенце вокруг бёдер, возвращаюсь к себе. Кубки раскиданы, высохшая толстовка неаккуратно болтается на стуле — беспорядок в моей комнате никуда не делся. Сажусь на край кровати и ухмыляюсь, а потом снова вспоминаю про письмо Риты, которое вместо талисмана носил с собой в кармане, но так и нашёл сил прочесть. Казалось бы, обычная бумажка, сложенная в несколько раз, но как же чертовски трудно её развернуть. По совету отца я дал Рите время: не звонил, не писал. Однажды только спросил у Анхеля, как она долетела. Поглощённый здоровьем деда, я почти не скучал, точнее, свою тоску по Морено успешно прятал за тонной дел. Но сейчас, оставшись наедине со своими монстрами в голове, я всё же решаюсь утолить любопытство. Не оставляю себе времени на раздумья, резко хватаю листок и тут же его раскрываю. Помню слова отца про ложь, но утопаю в буквах, написанных её рукой.

«Привет, Сальваторе!»

Ничего незначащая фраза, но я перечитываю её снова и снова, воскрешая в памяти голос Риты.

«Мне жаль, что тебе приходится это читать. Значит, чуда не произошло… Значит, мы с тобой больше не вместе».

Сердце сводит тупой болью.

«Мы больше не вместе».

Интересно, как там моя девочка? Помирилась с отцом? А с подругой? Живёт в Мадриде или уехала к матери в Барселону? Вспоминала обо хотя бы немного или с головой нырнула в прежнюю жизнь?

Сидеть на одном месте не хватает сил. Зачем-то вскакиваю и начинаю кружить по комнате, с опаской читая дальше.

«Мой милый Вик, я должна тебе кое в чём признаться».

Вдоль позвоночника разливается разрушительный холод, а пальцы до скрежета сжимают никчёмный листок. Ещё не поздно отложить письмо Риты в дальний угол, но глаза жадно скользят по тексту.

«Я благодарна тебе за наши ночи на подвесном мосту и самые яркие на свете звёзды, за твою бесконечную веру в меня и стремление помочь. Спасибо, что был рядом, когда все вокруг отказались, и не дал потерять себя, когда была на шаг от пропасти. Ты смог мои серые будни в Аргентине превратить в сказку. И, конечно, я всегда буду помнить о тебе, Вик! Только всё это ещё не любовь! Симпатия. Влюблённость. Временное помешательство. Но не любовь! Мы просто ошиблись, Вик! Ты сделал неверный выбор. Так бывает, прости! Не ищи меня, Сальваторе. А я клянусь, что больше никогда не потревожу тебя. Прощай!»

Кубки с ноги летят в стену, грохоча на весь дом. Следом парит скомканный лист с признанием Риты. Подбитым зверем мечусь из угла в угол, ни черта не понимая. Отец был прав! Я не должен был это читать! Ложь или нет, неважно! Признание Риты раздирает душу, вытаскивая наружу всё самое тёмное и страшное. Как там она сказала? Я не дал ей упасть? Зато она с разбегу столкнула меня в самую пропасть! Бью кулаками в глухую стену и не вижу ни одной зацепки жить дальше…

— Два идиота! — сквозь гул в ушах прорывается голос отца. Его мощные руки яростно сжимают меня в своём кольце в надежде усмирить мой гнев. Не помня себя, продолжаю орать и пытаюсь вырваться, но Гаспар оказывается сильнее.

— Я же просил: не читай! — глухо стонет мне в ухо. — Это всё ложь! Глупая девчонка хотела избавить тебя от боли, чтобы ты отпустил её, чтобы жить начал для себя, а не бился головой об стену в попытках найти её. Она так любит тебя сын, что решила забрать всю эту боль себе. А ты дурак, поверил!

— Да с чего ты взял, что это всё ложь?

— Рита не умеет врать, Вик! — отец ослабляет хватку и выпускает из капкана своих рук. — Она вся в свою мать! Поэтому придумала эти глупые клятвы! Поэтому молчала, страшась сообщить тебе об отъезде!

— И что теперь? — мне хочется бросить всё и лететь к ней первым рейсом. Схватить за плечи и вытрясти из дурёхи всю правду, но помню, что поклялся выполнить всё, о чём она попросит в письме.

— Дай ей немного времени, Вик! Вот увидишь, она вернётся!

— А если нет? — головой упираюсь в стену.

— Тогда сам приедешь и заберёшь её у Винсенто, делов-то!

— Так просто? — усмехаюсь, отчаянно игнорируя комок в горле.

— Нет, Вик, — отец стоит за моей спиной и тяжело дышит. Ему больно за меня. Каким бы мудрым и сильным он ни был, его сердце отчаянно плачет вместе с моим. — Просто не будет, сын! Но Пока Рита страдает за двоих, не теряй времени и докажи ей, что ты тоже чего-то стоишь.

Отец подходит к полке, на которой пылится фото с дедом и небольшой конверт. Именно его Гаспар берёт в руки и с улыбкой протягивает мне.

— Ещё не поздно, я узнавал!

Отец в курсе, что от места в сборной по гандболу я отказался из-за Риты. Уехать от неё в декабре я просто не мог, да и профессиональный спорт никогда не был моей целью. Но всё, что ни делается, — к лучшему.

— Два года, пап? — я всё же принимаю конверт из рук отца.

— Два года, сын! — улыбается Гаспар и хлопает меня по спине.

Полтора года спустя.

Мадрид.

— Вы потеряете целый семестр!

— Я в курсе.

— И всё же, должен предупредить, что программа обучения…

— Я всё знаю, сеньор Паскуаль, — улыбаюсь проректору по делам студентов, который никак не решается подписать мои документы на перевод.

— А отец ваш знает? Я вчера так и не смог дозвониться до сеньора Морено…

— У папы медовый месяц, — подмигиваю мужчине, но тот моего приподнятого настроения не разделяет. — Конечно, отец знает. И его новая жена знает. И мама знает. И даже наша домработница.

— Сеньорита Морено! — осекает мой пренебрежительный тон мужчина и недовольно качает головой. — Вы же понимаете, что в стенах нашего университета сможете получить гораздо более глубокие знания?

— Понимаю, — покорно киваю, мысленно умоляя зануду напротив ускориться. Всего одна подпись!

— И вы все равно решили уехать? — ему однозначно нравится выводить меня из себя. Неужели он думает, что подобными доводами сумеет меня переубедить? За моей спиной почти год споров с отцом, а уж его аргументы были куда весомее. Выпрямляю спину, прячу за ухо прядь непослушных волос, и тут же начинаю чеканить заготовленную накануне речь:

— При всём моём уважении к лучшему университету нашего города…

— Не только города! — поправляет сеньор Паскуаль, сбивая меня с мысли.

— Хорошо, пусть так. Но это сути не меняет, — что бы он мне сейчас ни сказал, я не сверну. — Университет Буэнос-Айреса считается лучшим в Аргентине. Возможно, он не такой, как наш…

— Разумеется, не такой! — ухмыляется мужчина, будто я несмышлёный ребёнок и несу полную чушь.

— Но это мой выбор! — ставлю жирную точку в нашем споре и взглядом подталкиваю сеньора Паскуаля поскорее расписаться в бумагах.

Сжимаю в руках папку с документами и по длинной аллее парю в сторону университетской парковки. Морозный воздух щиплет щёки, снег вперемешку с дождём безжалостно бьёт в лицо и застревает в волосах. Проходящие мимо студенты прячутся за высокими воротниками и тяжёлыми капюшонами, а я глупо улыбаюсь, глядя на серое низкое небо Мадрида. Уже совсем скоро я отправлюсь в лето!

— Сеньорита! — Луиджи, мой личный водитель, бежит навстречу с огромным чёрным зонтом, а после, спрятав меня от непогоды, открывает перед носом дверцу авто представительского класса. Сам же садится за руль. — Домой?

— Да, Луиджи, пожалуйста!

Стряхиваю с волос огромные капли и от переполняющей душу радости кусаю губы. Всё получилось!

Я мечтала о переводе в университет Буэнос-Айреса с первого курса. Разница в программах и путаница с началом учебного года создали немало трудностей, но я всё же сумела их преодолеть.

— Ну и погода! То дождь, то снег! Февраль в этом году отвратительный, не находите? — Луиджи плавно выруливает с парковки и смотрит на меня через зеркало заднего вида.

— Самый лучший! — улыбаюсь в ответ пожилому водителю, озябшими пальцами по привычке нащупывая в кармане письмо Вика.

Этот потрёпанный и местами давно порванный листок бумаги стал моим талисманом. Мне даже не нужно его вскрывать и читать, за это время я выучила содержимое наизусть, сохранив в памяти каждую чёрточку и запятую.

— Сеньор Морено не говорил, когда планирует вернуться? — вырывает из омута мыслей водитель. За последние полтора года я успела с ним подружиться и здорово привязаться. Не знаю чем, но Луиджи напоминает мне Алехандро. Такой же деловитый, поджарый и чуткий.

— Вроде завтра, но это не точно, — пожимаю плечами, а салон авто заполняется нашим смехом.

Адриана, новая жена отца, — сущий дьявол в юбке. Капризная, расчётливая, требовательная. Она почти год вилась вокруг Винсенто Морено, запутывая его в паутину своей любви, а когда вырываться стало бессмысленно, папе снова пришлось жениться. Месяц назад Адриана официально стала моей новой мачехой и почти насильно утащила Винсенто на медовый месяц в Париж. Уверена, пока Адриана не обойдёт все бутики и не скупит все последние коллекции, отца от себя она попросту не отпустит. Одно хорошо: события минувших лет научили старика составлять брачный контракт.

— А вы когда улетаете? — с небольшой грустинкой в голосе интересуется Луиджи.

— Рейс в субботу.

— Вы же вернётесь?

— Я буду приезжать, Луиджи! Обещаю! — подмигиваю старику, а сама вывожу узоры на запотевшем от дождя стекле.

Ещё тогда, полтора года назад, когда с трапа самолёта в слезах сошла на твёрдую землю Испании, я поняла, что ошиблась. Да только обратной дороги не было. Я обещала, что не буду искать Сальваторе, но даже представить не могла, насколько это непросто и мучительно больно. Долгие ночи без сна, бесконечные литры слёз и неуёмное желание наплевать на все и позвонить сменялись абсолютной апатией и неделями затворничества. В родном городе мне всё казалось чужим, а некогда близкие люди никак не могли отыскать прежнего места в моём сердце. Я была зла на отца, который вынудил меня покинуть Тревелин, казалось, ненавидела мать, на которую так сильно была похожа своим побегом, и безумно скучала по деду. Впрочем, ему я тоже старалась не звонить, боялась, что ненароком Анхель затронет тему, от которой удирала семимильными шагами.

А потом я просто ушла с головой в учёбу. Полгода старшей школы Тревелина — абсолютный ноль в пересчёте на местную программу. Передо мной стоял выбор: нагнать упущенное за лето и в сентябре продолжить учёбу в колледже, либо ещё на целый год застрять в старшей школе. Бесконечные репетиторы и онлайн-консультации поглотили всё свободное время и помогли справиться с беспросветной тоской по Вику. Сквозь личную непроглядную тьму и выворачивающую наизнанку боль я всё же сдержала свою клятву — отпустить Сальваторе.

По крайней мере, я так думала, пока однажды на мобильном не высветилось имя Дани. Всего лишь Дани. Но этого оказалось достаточно, чтобы едва затянувшаяся огромная рана на сердце, вновь начала кровоточить. Именно тогда я поняла, что как бы ни пряталась от собственных мыслей и чувств, как бы ни уговаривала себя забыть, всё зря. Любовь к Вику въелась под кожу и заполнила собой каждую клеточку. Вытравить её невозможно никакими клятвами и обещаниями. Несколько недель я игнорировала звонки парня, но Толедо был настойчив. Он звонил каждую субботу примерно в одно и то же время, а я смотрела на экран и безумно боялась ответить, точнее, ненароком узнать, что мой план сработал, и Вик вполне себе полюбил другую, вопреки всему, что написал в письме.

Наверно, я бы так и не нашла в себе сил ответить Толедо, если бы не фраза, невзначай брошенная отцом за завтраком.

«Спрятаться от парня из Аргентины проще простого. Интересно, где ты прячешься от себя?»

В тот день я впервые ответила Дани, постепенно возобновив с ним полноценное общение. Толедо звонил нечасто, да и в беседе никогда не говорил про Вика. Дани рассказывал про учёбу, про то, как тюльпанные поля вновь заиграли красками, а школьная команда по гандболу обзавелась новым капитаном в его лице. Вместе с Толедо я мысленно возвращалась в Тревелин, рассекая по его пустынным улочкам на скоростном байке, и пила шоколад в кофейне Эскеля. Дани стал для меня тонкой ниточкой, связующей прошлое и настоящее, а ещё он научил меня смотреть вперёд и зарядил желанием не сдаваться.

— Всё это как-то неправильно! — ворчит отец, немного нервно расхаживая по моей комнате. Так сошлось, что мой отъезд практически совпал с завершением его медового месяца. Он только утром пересёк порог родного дома, а уже через пару часов вынужден снова проститься со мной. — Тебе обязательно сегодня уезжать? Я же только вернулся, дочь!

— Пап, — закидываю в чемодан пару новых кислотно-зелёных носков: я задолжала их Дани за его поддержку. А потом подхожу к отцу и, взяв того за руку, сажусь на диван. Моя учёба и его чрезмерная занятость слишком редко позволяли нам говорить по душам, а теперь неизвестно, когда мы увидимся вновь. — Учебный год в Аргентине начинается уже в понедельник. Ты же знаешь!

— Знаю, — кивает отец и с неподдельной грустью и тревогой скользит взглядом по моему лицу. — Просто до последнего надеялся, что ты одумаешься!

— Ты так говоришь, будто я в монастырь ухожу! — смеюсь и упираюсь лбом в отцовское плечо. — Всё будет хорошо, пап!

— Ну не знаю, Рита! — Винсенто гладит меня по спине и старается звучать уверенно, но чувствую, что ему больно снова со мной расставаться. — Правда! Не по душе мне твоя затея!

— Па-а-ап! — тяну недовольно и задираю голову, чтобы встретиться с отцом взглядом. После возвращения из Тревелина я смотрю на Винсенто иначе и знаю, он это чувствует.

— Что «пап»? — шумно вздыхает и улыбается. Правда, улыбка выходит с налетом грусти. — Одна в огромном городе… Я волнуюсь, понимаешь? И не надо мне тут вспоминать прошлое! Тогда я тебя доверил Анхелю, а теперь что?

— А теперь я и сама стала взрослой.

— Взрослой она стала, — смеётся отец и сильнее прижимает к своей груди. Растворяюсь в родном тепле и терпком аромате туалетной воды. Хочу это мгновение сберечь в памяти надолго: одному Богу известно, когда мы теперь увидимся вновь.

— Ну что там такого, Рита? — спрашивает тихо, зарываясь ладонью в моих волосах. Папа прекрасно понимает, что еду я не к Вику. Я даже не знаю, где он. Со слов Анхеля, Сальваторе исчез с радаров видимости практически сразу после нашего расставания. Всё, что ждёт меня в Буэнос-Айресе, это небольшая квартира с видом на залив да место на факультете социологии. Ну и, конечно, надежда, что рядом будут Тео и Дани. В прошлом декабре ребята на пару окончили старшую школу и уже год, как учатся в Буэнос-Айресе. Тео, как и мечтал, на медицинском, ну а Дани выбрал экономическое направление.

— Не знаю пап, просто сердце туда зовёт, — отвечаю отцу честно. — Не могу здесь. Да и вам с Адрианой мешать не хочу.

— Скажешь тоже! — голос отца немного хриплый, но такой любимый и дорогой. — Ты же помнишь, что всегда можешь вернуться домой?

— Помню, — получается тихо: горло щиплет от подступающих слёз.

— И обещаешь звонить своему старику по любому поводу?

— Обязательно!

— Я люблю тебя дочка!

— Я тебя тоже, пап!

— Куда сегодня, Толедо?

Закидываю ключи от квартиры в рюкзак и вопросительно смотрю на Дани. Наши субботние разговоры по телефону сменились воскресными прогулками по Буэнос-Айресу. Каждый уик-энд мы с Толедо исследуем город и его окрестности, зачастую привлекая к нашим вылазкам Тео. Полтора месяца в Аргентине пролетели незаметно. Я без проблем втянулась в учёбу, завела немало новых знакомств, да и жизнь в мегаполисе мне кажется привычной и весьма комфортной.

— Меньше разговоров — больше дела, Егоза! — Толедо бесцеремонно натягивает мотоциклетный шлем мне на голову и ладонью зазывно стучит по кожаной сидушке байка. — Чем больше времени мы потратим на болтовню, тем быстрее мне потом придётся гнать, чтобы успеть!

— Успеть? — по привычке цепляюсь за кожаную куртку парня и взвизгиваю, стоит тому резко сорваться с места.

— Ненавижу тайны! — ворчу себе под нос, понимая, что Дани всё равно не услышит.

Наслаждаюсь бешеным потоком ветра и смотрю по сторонам. Осень в Аргентине это настоящее чудо! Улицы пестрят всеми оттенками жёлтого, красного, зелёного, а нежное солнце ласково щекочет своими тёплыми лучами. Середина апреля в Буэнос-Айресе разительно отличается от того же времени в Тревелине. Здесь практически нет дождей и, разумеется, грязи, а ещё тепло, как летом.

Под грозный рёв мотора минуем несколько кварталов и останавливаемся возле огромного спорткомплекса. Толедо паркует байк, а я, стащив шлем, пытаюсь привести в порядок волосы, что так старательно укладывала всё утро. Никогда бы не подумала, что каре до плеч так сложно уговорить лежать ровно, а не торчать в разные стороны.

— Футбол? — кручусь на одном месте, поражаясь масштабам сооружения. Помешательство местных жителей на футболе — притча во языцех. Поэтому и парковка забита до предела, и очереди на входе растянулись на добрые сотни метров.

— Обижаешь! — хохочет Дани и, запросто закинув мне руку на плечо, ведёт по направлению к входу. — Гандбол. Сегодня, Рита, знаменательный матч! Наши играют против бразильцев!

— Круто, да? — пренебрежительно фыркаю, ничего не смысля в гандболе. Единственный матч в своей жизни я провела, будучи запертой в кладовке. Да и сейчас, глядя на сумасшедшую толчею возле касс, не испытываю ни малейшего желания погружаться в спортивную атмосферу. Впрочем, из уважения к Толедо всё же заставляю себя смириться с его выбором. Гандбол так гандбол!

— Тебе понравится! — уверенно произносит Дани и свободной рукой игриво взлохмачивает волосы на голове. — Обещаю!

Как ни странно, мы проходим мимо основной очереди и под завистливые взгляды зевак устремляемся к входу с надписью VIP.

— Ты ограбил банк? — смеюсь, когда нас без вопросов пропускают в здание спорткомплекса.

— Что? — Дани растерянно крутит головой, соображая, в какую сторону нам идти дальше. — Нет! Просто друг билеты подогнал. Мы с тобой сегодня важные гости.

— Супер! — продолжаю смеяться, отчаянно не понимая, что забыла среди этих длинных невзрачных коридоров, насквозь пропитанных запахом пота и тяжёлых побед.

Спустя пару минут мы останавливаемся возле массивной металлической двери.

— Сектор С. Наши места, — не без гордости заявляет Толедо и пропускает меня вперёд.

Я ожидала попасть на обычную трибуну, занять место среди кучи одинаковых пластиковых сидений и созерцать, как перед моим носом будут орать фанаты, размахивая флагами и транспарантами. Но Дани привёл меня в небольшое помещение, чем-то напоминающее кинозал. Вместо обычных сидушек — удобные диваны, а вместо экрана — огромное окно в пол, открывающее удивительный обзор на стадион.

— Ого! — скрыть удивление удаётся с трудом.

— Круто, да? — кивает Толедо и со знанием дела плюхается на диван. — Если захочется покричать, можно выйти на балкон.

— Ты здесь уже был?

— Нет, но всегда мечтал!

В отличие от Дани не спешу садиться. Обхожу всю комнату, ладонью скольжу по стеклянной поверхности окна, наблюдая, как остальные болельщики суетливо занимают свои места и почему-то вспоминаю о Сальваторе. Гандбол был частью его жизни, а многочисленные кубки в его комнате лишний раз доказывали, что весьма важной. В памяти проносятся рассказы Вика об играх, его горящий взгляд в такие моменты, и отчего-то в носу начинает щипать.

— О чём задумалась, детка? — Дани вальяжно растягивается на диване и внимательно за мной наблюдает.

А мне впервые хочется послать лесом наше соглашение — не говорить о Вике. Так и подмывает сесть рядом и спросить, как дела у Сальваторе. Но смелости не хватает.

— Мы здесь одни будем?

— Боюсь, что нет, — Толедо принимает более культурную позу, с сожалением вздыхает, а потом в очередной раз подмигивает. — Но тесно не будет!

И почему мне кажется, что Дани знает намного больше, чем говорит?

— Мне нужна твоя помощь, Толедо! — стыдливо признаюсь, рассматривая трибуны. — Я не знаю правил. Даже не представляю, куда смотреть и за кого болеть.

— За это не переживай! — Толедо поднимается и подходит ближе. — Уверен, как только команды выйдут на поле, вопросы развеются сами собой.

Нерешительно киваю и продолжаю смотреть на пока ещё пустой стадион.

— Что они кричат? Игра же не началась? — замечаю, как толпы болельщиков периодически оживлённо скандируют что-то со своих мест, но из-за стекла не могу разобрать их возгласов.

— Просто поддерживают нашу команду.

— Нам тоже надо? Что принято кричать?

— Все, что захочешь, детка, — усмехается Толедо и странно так смотрит на меня. — Кстати, после игры мы сможем лично поздравить команду с победой.

— С победой? Ну ты самоуверенный!

В ложе повисает неловкое молчание. Глупое беспокойство волнами растекается по телу. И вроде мне совершенно все равно, как закончится сегодняшний матч, но что-то внутри сжимается от осознания важности происходящего. По привычке тереблю письмо Вика в кармане. В такие моменты оно всегда помогает собраться и перестать нервничать, а потом решительно нарушаю тишину. Я должна знать!

— Вы общаетесь с Сальваторе, верно? — стараюсь взглядом зацепиться за разметку на поле, лишь бы не видеть на лице Дани чёртовой жалости. Вот я и сдалась. С виду сильная и выносливая, а по факту расклеиваюсь от малейшего воспоминания о Вике.

— Да, — произносит с задержкой Толедо. Обычно парня невозможно заткнуть, но сейчас, как специально, он ограничивается сухим кивком.

Зато мои ладони вмиг становятся влажными, а сердце крутит кульбиты, с силой ударяясь о рёбра. Делаю глубокий вдох и открываю рот, чтобы спросить о самом главном, но нас прерывают.

Густой смех, чужие голоса, топот ног… В нашу ложу запросто заходит компания мужчин в цивильных костюмах и аккуратными стрижками. Они занимают свободные диваны справа от нас с Толедо. А позже к ним присоединяются пожилая пара и несколько девушек, по всей видимости, подруг игроков. Момент упущен, да и Дани откровенно провожает взглядом красоток, совершенно позабыв обо мне. Сажусь на наш диванчик и зачем-то достаю письмо Вика.

«Привет, Рита из будущего! Я бы хотел, чтобы светлого, но раз ты читаешь это письмо, значит, всё вышло чертовски неправильно. Я дал слабину? Верно?»

— Что это? — вдоволь налюбовавшись длинными ногами красоток в мини, Толедо падает рядом.

— Ничего! — сжимаю листок в руке и старательно скрываю слезы, натягивая на лицо улыбку.

— Раз ничего, то не стоит и прятать! — Дани ловко выхватывает письмо, и пока шокировано хлопаю глазами, читает вслух.

«Поверь, Рита, я всё исправлю! Иначе просто нельзя».

— Упс, — парень неловко приподнимает уголок губ и без разговоров возвращает листок, получая взамен хлёсткий удар в плечо.

— Скоро уже игра начнётся? — старательно прячу от глаз Толедо своё бумажное сокровище.

— Минут через десять, — Дани бросает взгляд на огромные часы, висящие на стене, а затем раскинув руки в стороны, задирает голову к потолку. — Ты намеревалась что-то спросить там, у окна? Валяй!

— Просто, — заливаюсь краской. — Хотела узнать, как дела у Вика. Мы не общаемся, ты же знаешь.

— Знаю. Нормально у него всё, — запросто отвечает Толедо. И пока моё сердце ухает в пятки, парень достаёт мобильный из кармана. — Я бы даже сказал, замечательно! Прости, Рита, важный звонок.

Дани подрывается к выходу, а я до боли закусываю губу, вспоминая следующие строчки письма, которые после слов Толедо окрашиваются печальными красками. У Сальваторе всё хорошо! Он смог забыть, у него получилось начать жизнь с чистого листа. Впрочем, разве не этого я добивалась? Тогда почему вместо должного счастья на душе становится так слякотно и промозгло.

«Ты сегодня впервые задумалась о разлуке. Я вижу это по твоим глазам, искрящимся от слёз, и распухшему кончику носа. Когда ты плачешь, он так мило краснеет, что нестерпимо хочется подойти ближе и коснуться его губами. Ты сидишь напротив и старательно выводишь каждую букву в своём послании. Надеюсь, ты пишешь мне о безумной любви!»

— Простите, у вас всё хорошо? — мягкий женский голос вырывает из забытья. Пожилая сеньора в забавной шляпке цвета осенней хандры, с тревогой смотрит на меня, облокотившись на спинку дивана, а я понимаю, что всё это время не замечала слёз на своих щеках. — Не переживайте раньше времени. Новый состав команды настолько хорош, что нет для этого ни малейшего повода. Вот увидите, наши выиграют!

— Конечно! — вытираю соленые дорожки с лица и вежливо киваю.

— Ох, хотя я и сама готова разрыдаться! — сокрушается старушка. — Я так переживаю за Родригеса. Какая глупая травма!

— Простите, я впервые на игре, — виновато пожимаю плечами.

— О! — незнакомка поправляет шляпку на седых волосах и мило улыбается. — Уверена, вам понравится! Кстати, игра вот-вот начнётся!

Старушка моментально теряет ко мне интерес, жадно прильнув к окну взглядом. На поле стройными рядами выходят команды игроков, но мне совершенно не хочется на них смотреть. Верчусь в поисках Дани, но так и не отыскав парня, снова утопаю в почерке Вика.

«Знаешь, Рита, что бы ты ни говорила, какие бы клятвы с меня ни брала, я уже давно всё решил! Да-да! Привыкай, милая! Я мужчина и последнее слово всегда будет за мной. Я тебя не отпущу! А если сбежишь, догоню и увезу обратно! А ещё спрячу! Думаешь, шучу? Попробуй, проверь!

Ты говоришь, что моя жизнь здесь, среди гор и бескрайних озёр, но, Рита, ты сильно заблуждаешься. Моя жизнь — это ты. И она невозможна там, где тебя нет».

— Подлец! — кричу в сердцах, но получается слишком громко.

— Неправда, — возмущается пожилая болельщица. — Сальваторе самый лучший!

— Сальваторе обманщик! — вспыхиваю от переизбытка чувств, даже не задумавшись, откуда старушка знает фамилию Вика.

— Боже, деточка, либо вы совершенно не понимаете сути игры, либо попросту слепы! Сальваторе лучший игрок сезона! А это всего лишь хитрый манёвр с мячом! Помяните моё слово, первый гол будет принадлежать Виктору Сальваторе!

Голос незнакомки тут же тонет в шумных возгласах мужчин за соседним диваном и визгом красоток в мини.

— Вик! Вперед! — надрывается та, что повыше.

— Ну же, Сальваторе, не подведи! — доносится справа от солидного мужчины в очках. Позабыв о своей важности, он нервно перебирает пальцами и кричит, как какой-то неуправляемый подросток.

— Ммм, какой же он хорошенький, девочки! — сбоку пищит миниатюрная брюнетка с откровенным декольте. — Давай, Вик, забей этот чёртов гол!

На негнущихся ногах, мало что соображая в этот момент, я несмело подхожу к окну и под дикое скандирование «Гол» выглядываю на игровое поле. Сальваторе я узнаю мгновенно. В красно-белой форме, с разбросанными в разные стороны кудряшками, он, ликуя, бежит к игрокам своей команды, чтобы разделить с ними радость. Широкоплечий, свободный, а главное, по-настоящему счастливый. Именно таким я хотела видеть Вика! А значит, всё сделала правильно, отпустив от себя! Прильнув лбом к окну, выхватываю взглядом каждое его движение, стараюсь уловить каждый вдох, порой забывая дышать самой.

— Сегодня Сальваторе не отвертится! — в сознание врезается писк той самой миниатюрной брюнетки, что так звонко переживала за Вика.

— Да, Паула, вы созданы друг для друга! Сегодня он играет для тебя! — поддакивает длинноногая красотка.

Глухо стучу по стеклу ладонями, медленно сходя с ума. Мерзкая, отравляющая душу ревность колючей проволокой окутывает сердце и подчиняет себе разум. Так больно! Так мучительно больно видеть Сальваторе сейчас и понимать, что он больше не мой! Поэтому Дани молчал! Поэтому на мои вопросы отвечал сухо и односложно!

— Ну вот! — тут как тут появляется Толедо. — Я всё пропустил! Увидела уже?

— Да, — произношу почти беззвучно, не сводя с Вика глаз. Мне нужно совсем немного. Ещё чуть-чуть! Чтобы навсегда сохранить в памяти именно такого Сальваторе! С азартным блеском в глазах, с бесконечной улыбкой и милыми завитками чёрных волос.

— Увези меня отсюда, Дани! — с трудом уговариваю себя обернуться к Толедо. — Я зря приехала! На игру! В Аргентину! Всё зря! Мне здесь не место.

— Эй, ты чего? — Дани растерянно качает головой и притягивает к себе, а после ведёт в коридор, чтобы спасти от любопытных взглядов болельщиков. Участливо проводит рукой по моей содрогающейся от слёз спине и терпеливо ждёт объяснений, но истерика накрывает меня с головой. Накопленные за почти два года слезы находят выход!

— Два упёртых барана! — рычит Толедо. — Как же вы мне оба надоели! Навыдумывали себе проблем, клятв дурацких понаписали и изводите себя, смотреть противно! А я говорил Сальваторе, что ты не готова к подобным сюрпризам! Пошли!

Парень резко выпускает меня из кольца своих рук и, перехватив за локоть, тянет вдоль серых стен. Спешу за ним следом, путаясь в лабиринте нескончаемых коридоров, но не спорю. Уверена, Дани направляется к выходу.

— Вы куда? Туда нельзя! — возле очередной массивной двери шипит здоровенный бугай, перекрывая своей мощной грудью пути к отступлению.

— Ей можно, — бросает Толедо и тычет какой-то бумажкой в нос здоровяку.

— До конца игры никому нельзя! — скалясь, бросает незнакомец, а потом внимательнее приглядывается к небольшой картонке в руках Толедо. — Ладно, её пропущу!

— Что происходит? — дёргаю Дани за рукав.

— Всё нормально, детка! Вам просто нужно поговорить! Дождись Вика, ладно?

— Вика? Дани, да объясни ты, наконец!

— Я буду наверху! Помиритесь уже, а? Устал я между вами бегать! — так по-толедовски улыбается Дани и почти насильно передаёт в лапы здоровяка.

— Не шуми там! Понятно? — бурчит тот и открывает дверь, торопливо подталкивая меня внутрь.

Сумрак одного коридора тут же сменяется приглушённым светом другого. Осторожно ступая, иду вперёд, наконец начиная понимать, где нахожусь. Вместо того, чтобы помочь сбежать, Дани привёл меня в самую гущу событий. Этот коридор — не что иное, как выход к полю. Шум трибун оглушает, хотя и не идет ни в какое сравнение с голосом сердца. В нос ударяет свежий воздух. Немного прохладный и по вечернему тягучий он моментально приводит в чувство и сбивает жар с горящих щек. Моя неловкость от нахождения на запретной территории спорит с диким любопытством. И все же, дойдя до середины, замираю. У самого выхода на поле замечаю очередных здоровяков и понимаю, что дальше меня всё равно не пустят. Спиной прикасаюсь к бетонной стене, а сама жадно выискиваю глазами фигуру Сальваторе. Правда, сквозь узкий проход ничего толком разглядеть не удаётся, а подойти ближе мешает страх. В ладони сжимаю письмо Вика, а в памяти прокручиваю последние строки из него.

«Мы навсегда! Слышишь? Не верь никому, кто посмеет сказать иначе! Никогда не сомневайся во мне, Рита, обещаешь? Я люблю тебя, и это не изменить! Вик».

С обрывком в руках я закрываю глаза. Сколько раз я вчитывалась в каждое слово? Сколько раз корила себя за глупость? Я так боялась, что своим побегом всё сломала, что не могла по ночам спать, а днем вместо учёбы беспрестанно думала о Сальваторе и искала себе оправдания. Его письмо стало моим маяком, надежным талисманом и самой, как оказалось, сладкой ложью.

— Рита, — сквозь темноту и тупое отчаяние прорывается знакомый шёпот, а лица касается шероховатая ладонь. — Рита.

Испуганно открываю глаза и упираюсь в бескрайние молочно-голубые озёра Сальваторе. Всё в той же красно-белой форме, со сбитым дыханием и испариной на лбу, Вик стоит так близко, что физически ощущаю его тепло и сумасшедшее волнение. Он алчно скользит по мне взглядом, как совсем недавно делала я. Изучает. Вспоминает. Может быть, сравнивает. А потом находит в моих руках своё же письмо.

Мимо проносятся какие-то люди: игроки, тренера, журналисты… Матч закончился, все позади. Шум. Суета. Со всех сторон летят поздравления в адрес Сальваторе и команды. Но мы оба ничего не замечаем вокруг.

— Вик, — пересохшими губами произношу его имя, как сокровенную молитву.

— Ты здесь, — он проводит ладонью по моей щеке, привычно собирая непослушные слёзы. Голову дурманит его близость и до смешного обезоруживает взгляд.

— Прости, я не знала, что ты в Буэнос-Айресе. Я не должна была приезжать. Я…

— Тшш, — указательным пальцем Сальваторе прерывает поток моих бессвязных слов и оставляет едва уловимый поцелуй на кончике носа, посылая врассыпную мурашки по коже. — Почему ты плачешь? Почему ты здесь? Почему не дождалась меня в ложе?

— Там твоя девушка…, — бормочу в оправдание, утопая в своих ощущениях. Новая подруга парня подождёт, верно? Это мгновение рядом с Сальваторе сейчас мне нужнее кислорода!

— Моя, кто? — брови Вика удивлённо взлетают.

— Девушка. Палома или Паула, я не запомнила…

— Рита! — смеётся парень, заправляя за ухо прядь давно отросших волос. — Мою девушку зовут Рита! Рита Морено! Поверь, об этом знает каждая собака в стенах этого комплекса. Я так долго ждал тебя, Рита!

— Ты простил меня?

— Глупышка, — тёплая ладонь Сальваторе затрагивает мою, похищая письмо. — Я и не сердился. Просто ждал, когда ты наконец поймёшь, что я не шутил.

5 лет спустя.

Июль.

Аргентина.

— А я тебе, чёрт лысый, говорю, что размером он был ничуть не меньше любой твоей овцы!

— Ага, заливай дальше! Ещё скажи, на обычную удочку его поймал!

— И поймал! Не веришь?

— Да я скорее поверю, что Винсенто к ужину прилетит! Алехандро, ну, хватит уже ерунду городить! Поймал он…

— Может, вмешаемся? — подбородком утыкаюсь в плечо Вика.

— Погоди! Ещё до спора не дошло, — хмыкает парень, поправляя плед. — Пусть немного погорланят, тем интереснее будет финал.

Мы сидим на диване напротив камина, в котором с приглушённым треском догорают поленья, и пытаемся согреться. Тёплый плед — один на двоих, впрочем, как и огромная кружка с горячим шоколадом.

— Представляешь глаза Анхеля? — снова хихикаю. — Всё-таки нужно было предупредить деда!

— Ну уж нет! — Сальваторе качает головой и сильнее прижимает меня к себе. — Старый жук нас сюда обманом затащил, так что пусть теперь и сам получит свою порцию удивления!

— Хорошо! — мурлыкаю на плече мужа, невольно вспоминая, как пять лет назад впервые пересекла порог этого дома.

За эти годы мы с Виком успели совершенно отвыкнуть от холода. Ещё бы, примерно с мая по октябрь мы теперь живём в Мадриде, наслаждаясь испанским солнцем и за одним, занимаясь с местными ребятишками гандболом. Да-да, я теперь тоже фанат этой игры, как и полагается жене чемпиона. Частная спортивная школа в центре Мадрида стала свадебным подарком отца и веской причиной наведываться в Испанию. Впрочем, со стороны жениха родственники тоже решили не отступать и сумели найти свои рычаги влияния. Гаспар на пару с Анхелем выкупили у Муниципалитета тот самый домик у озера, в котором когда-то давно Вик впервые сказал мне «люблю». Ну а чтобы жилище не пустовало долгими холодными вечерами и всегда было готово к нашему приезду, здесь поселился Алехандро. После серьёзных проблем с сердцем отпускать старика обратно в горы стало весьма опасной затеей, но и жить в Тревелине ему было до невозможности скучно. Поэтому, когда Вик предложил деду перебраться к озеру, тот не возражал. Любимая рыбалка, реликтовые леса и горный воздух моментально вернули старика к жизни, а близость к Тревелину обеспечила спокойствие всем остальным.

— Да что ты говоришь?! — возбуждённо кряхтит Анхель и вскидывает руки в стороны.

Пока мы с Виком отогреваемся у камина, наши старики упорно спорят о размерах рыбы в местном озере: Алехандро, как истинный рыбак, любит немного преувеличить, ну а Анхель обожает докапываться до правды.

— Спорим? — с вызовом кричит дедушка Вика.

— Легко!

— Дай пять! — хохочет Сальваторе и делает глоток согревающего напитка. — Очередной спор!

— Интересно, что на этот раз.

Кстати, мы с Виком посреди аргентинской зимы оказались в этом домишке тоже на спор! Не знаю, что не поделили пожилые друзья, только пару дней назад Анхель позвонил мне на сотовый и еле живым голосом произнёс всего одно слово «Приезжай», а потом отключил телефон. Глупая шутка и сумасшедшее желание деда встретить свой 77-й день рождения в окружении семьи стоили нам с Сальваторе первых седых волос на голове. Впрочем, не только нам.

— Это кого ещё нелёгкая принесла? — позабыв про спор, старики на пару следуют на внезапно раздавшийся громкий стук в дверь, а мы с Виком хихикаем, как нашкодившие малыши.

— Пойдём, — вскакиваю и, засунув ноги в тёплые тапочки, тяну Вика за собой. — Я хочу это видеть!

— Ладно, — кивает парень и следует за мной.

По знакомым коридорам выходим в прихожую и замираем в нескольких шагах от деда. О том, что Винсенто, до смерти перепугавшись за отца, бросил все дела и очередную жену и с нами прилетел в Аргентину, Анхель узнал только что.

— Сынок? — голос старика дрожит от слёз, да и глаза Винсенто начинают неестественно сиять.

Сколько они не виделись? Больше двадцати лет?! Гордость Анхеля все эти годы не позволяла тому прилететь в Мадрид, а Винсенто всё никак не мог набраться смелости. И вроде они давно возобновили общение по телефону, но оба боялись встречи, как огня.

— Папа, — глухо выдыхает отец и с размаху захватывает старика в свои объятия. — Прости меня, папа! За всё прости!

За спиной Винсенто замечаю довольного Гаспара, который не меньше деда рад встрече со старым другом, да и Алехандро, наплевав на спор, с улыбкой хлопает Анхеля по содрогающейся от немых всхлипываний спине.

— Не будем им мешать, — шепчет Вик и тащит меня за руку обратно к камину. — Пусть поговорят!

Мужской разговор тянется вечность, но сколько бы, сгорая от любопытства, я не порывалась втиснуться в компанию отца и деда, Сальваторе постоянно умудряется находить слова, чтобы меня удержать на месте.

— Вик! — шиплю спустя час или два, брыкаясь в тесном кольце объятий мужа.

— Да, радость моя, — будто случайно Сальваторе резко разжимает руки, отпуская меня в свободное плавание.

— Скоро Дани приедет. И Марта с Роном, — мне тут же начинает не хватать родного тепла. Сколько бы я ни вырывалась из объятий Вика, ему категорически запрещено меня выпускать. — Надо бы поторопить Анхеля.

— У меня есть предложение куда лучше! — произносит Сальваторе, тихо посмеиваясь над тем, как я уже сама начинаю льнуть к его груди. — Пойдём, мясо жарить!

— На улицу? — меня передёргивает от одной только мысли — выйти в такую погоду из дома, а кожа заблаговременно покрывается мурашками.

— Ну а что тебя пугает? — Вик всё чувствует и начинает растирать мои плечи своими тёплыми ладонями. — Там навес, да и я буду рядом. Согрею, если что!

— Обещаешь?

— Обещаю!

Уже позже, когда снег стихает, а к нашему запорошенному домику съезжается вся семья, мы усаживаемся за огромный стол в небольшой комнате с камином. Взволнованная речь, шутки, воспоминания — мы все наперебой пытаемся узнать, кто как живёт, спешим спросить о главном, поделиться своими новостями и просто радуемся, что, вопреки огромным расстояниям, мы теперь одна большая и дружная семья.

— Тео, вот я не понял, — причитает Анхель. — Ты когда-нибудь закончишь учёбу, а?

— Дед, ну ты чего, как маленький? — братишка привычным жестом смахивает густую чёлку с глаз. За эти годы он ничуть не изменился. Может, только стал чуточку выше и шире в плечах.

— Я обещал, что к Рождеству получу место в клинике? Значит, получу! Дедуль, ещё немного подожди, ладно? — серьёзно заявляет Тео, а я молча поражаюсь его терпению. Потратить столько лет жизни на беспрерывную и выматывающую учёбу готов далеко не любой. Целеустремлённости парня остаётся только позавидовать! С каждым годом мечта Тео стать первоклассным офтальмологом становится всё ближе и ближе.

— Вот ты всё учишься, учишься, а лучше бы пример с Толедо брал! — вмешивается в разговор Алехандро и, прожевав очередной кусок мяса, грозно смотрит на Вика. — И ты, сынок, тоже! Вечно у вас отговорки, дела, заботы, а главное-то разве в этом?

— Алехандро! — басит Дани с противоположной стороны стола. — Обзавестись мелкими спиногрызами они ещё успеют, дай им пожить для себя!

Вот уж кто за эти годы изменился до неузнаваемости, так это Толедо. Он и раньше был чертовски привлекательным, а сейчас и вовсе похож на мегазвезду с обложки глянцевого журнала. Но не в этом суть! Отучившись на экономическом, Толедо умудрился нащупать золотую жилу на пустом месте. Своё дело, шикарный дом в центре Буэнос-Айреса и красавица-жена! Список достижений Дани буквально полгода назад дополнился самым главным: Толедо стал папой очаровательной малышки!

— Дед! — Сальваторе строго смотрит на Алехандро, не желая развивать тему. Вик уже несколько лет мечтает стать отцом, только пока безуспешно, а потому спешу на выручку, обращаясь к Марте.

— О Мике что-нибудь слышно? — одному Богу известно, как непросто даётся мне этот вопрос. И вроде наши отношения уже давно не напоминают холодную войну, подругами мы стать, разумеется, так и не смогли.

— Микэла вчера звонила, — Марта немного сильнее сжимает в руках вилку и слегка теряется, бегая взглядом по собравшимся за столом. Тема Мики до сих пор не встречает на наших лицах улыбок. — Просила тебе, Анхель, передать, что любит и от всего сердца поздравляет. Она не смогла приехать.

— Мам, она просто не захотела, — срывается Тео, но тут же берёт себя в руки. — Я видел её в клинике, предлагал поехать вместе, но компания Эрика ей оказалась дороже.

— Тео, не стоит, — вмешивается Рон.

После того как несколько лет Микэла провела в специализированных клиниках, а вернувшееся сознание донельзя обострило в девушке чувство стыда, она уехала из Тревелина. И насколько мне известно, какое-то время помогала таким же, как она. А потом снова влюбилась. По-своему, с толикой лёгкого помешательства.

Ещё долго за столом не смолкают разговоры. Гулкий смех сменяется трепетными слезами воспоминаний, а потом обратно трансформируется во всеобщее веселье. Однако, ближе к ночи усталость даёт о себе знать. Рон и Марта, прихватив с собой Тео, возвращаются в город. Дани, беспрестанно названивая молодой жене, всё чаще теряется из вида. Анхель не выпускает из рук ладоней Винсенто, впитывая в себя каждое слово сына. А я впервые вижу отца настолько счастливым. Алехандро молчаливо подкидывает в камин сухие дрова и продолжает корить Вика, что тот редко навещает старика.

Накинув на плечи парку, выхожу на крыльцо. Свежий морозный воздух моментально сковывает кожу щёк, а тёплое дыхание забавно клубится в свете уличного фонаря. Снегопад давно прошёл, а на чистом небе яркие огоньки сплелись в замысловатые созвездия. Простой дом, высоченные горы и блеск огромного озера в лунном свете сейчас кажутся мне сказочно красивыми и безумно дорогими сердцу. С улыбкой вспоминаю, свои первые дни в Тревелине и то, как сильно заблуждалась относительно этих мест и людей, ставших для меня настоящей семьёй.

— О чём задумалась, Рита? — Сальваторе бережно обхватывает за плечи и притягивает к своей груди. Горячей. Надёжной. Кончиком носа проводит по волосам и оставляет невесомый поцелуй в районе виска.

Он, как и я, устремляет взгляд к звёздам и, уверена, думает о том же, о чём и я

— Да так, — тихо смеюсь, растворяясь в любимом голосе и тепле родных рук.

— Я люблю тебя, Рита, — произносит он вкрадчиво, в очередной раз угадывая мои мысли.

— И я тебя люблю, Вик, — перехватываю ладони мужа и аккуратно кладу к себе на живот. — Очень.

Теперь знаю точно: иногда, чтобы найти своё счастье, не так уж и страшно потерять всё.