В первый раз увидев этого человека на обочине дороги, на выезде из Кемперле, Франсуа слушал песни Шуберта. Поэмы Майрхофера… Матильда находила их чересчур депрессивными, настолько, что он ставил эти диски лишь тогда, когда был в машине один. Но тем не менее именно она подарила ему этот диск на Рождество двумя годами раньше.

Пока он вел машину, в его поле зрения внезапно появился незнакомец: высокий хилый молодой человек, державший табличку из обычного картона; прочесть ее у него не было времени.

Автостопщик? Турист? На них он, правда, не похож. Можно подумать, что он — часть окружающей местности: такой же неподвижный, как табличка с дорожным указателем. Сильно заинтригованный, Франсуа бросил взгляд в зеркало заднего вида, где силуэт на мгновение появился, а затем на крутом повороте окончательно исчез из виду. Вся сцена длилась не более нескольких секунд, и за всю дорогу он ни разу о ней не вспомнил.

Впрочем, он не думал ни о чем определенном. Убаюканный звучащим меццо-сопрано, он расшифровывал для себя по два стиха. В лицее у него был курс немецкого, но не настолько глубокий, чтобы схватить все тонкости этого языка. В поэме говорилось об одинокой звезде на небесах. Верная любви звезда страдала в безмолвии. Вот почти и все, что он понял.

Четверть часа спустя, поднимаясь по аллее к своему особняку, Франсуа был потрясен его видом. Зима выдалась дождливой и хмурой, а с первыми лучами солнца знакомые места предстали перед ним в совершенно новом свете: живые изгороди бурно разрослись, сорняки наводнили лужайку, теперь больше напоминающую прерию, а деревья жаждали ежегодной обрезки сучьев.

Все, что Франсуа сделал в последние несколько недель, не имело никакого эффекта. Он не забыл, с каким смущенным видом Матильда подняла глаза к небу, когда он откопал ее инструменты. А до этого она прямо-таки продолбила ему голову, убеждая, что не стоит зря тратить силы и что надо наконец-то нанять садовника.

Садовника… Франсуа согласился, но больше не возвращался к этой теме. Раз уж он решил приобрести это строение и четыре тысячи квадратных метров земли, это вовсе не для того, чтобы смотреть, как кто-то незнакомый вместо него выращивает овощи или подрезает живую изгородь. И потом, что же ему тогда делать целыми днями? У него нет никакого желания проводить их в библиотеке за чтением или за работой.

Когда они решили приобрести собственность в Бретани, наличие большого сада было единственным критерием, по которому они не смогли бы прийти к согласию. Бретань… она стала им почти родной. Они уже потеряли счет летним сезонам, которые провели в гостиничных номерах или в домах, снятых на неделю в Сент-Мало, в Кот де Гранит Роз, в Кемпере или Кебероне. Матильде понравилось бы жить в одном из этих домов с белыми фасадами, выходящими на Авен. После целой жизни в Париже ей было просто необходимо «видеть воздух», но случай привел их в другое место.

В конце двухтысячных во время очередной вылазки на дороге, ведущей в Монтань Нуар, они заметили табличку «продается», прикрепленную к дереву у въезда на проселочную дорогу. Интуиция, любопытство… Они не знали, что подтолкнуло их направиться туда. Они уже тогда искали себе дом, но не могли и помыслить о том, чтобы купить его так далеко от моря. За трухлявой деревянной изгородью они увидели среди деревьев этот полуразвалившийся лонжер[2] — низкий и вытянутый, как строят в Бретани. Стены из местного камня, голубые ставни, выцветшие от времени, нескладная крыша… и все это утопало в море зелени. «Это здесь», — подумал Франсуа. У него создалось впечатление, будто он вернулся в детство и обнаружил в лесной чаще хижину из своих грез. Франсуа и Матильда не произнесли ни единого слова. Простой взгляд, которым они обменялись между собой, заменил им многочасовые разговоры.

В тот же день они постучались в дверь агентства по недвижимости, обозначенного на табличке. Здесь все требовало починки, большинство посетителей до них были обескуражены количеством работ, которые предстояло осуществить. Цена подлежала обсуждению. Первого же посещения оказалось достаточно, чтобы убедить их обоих. Работы длились уже больше года. Франсуа и Матильда регулярно приезжали сюда; в результате их постоянных усилий запущенное строение понемногу превращалось в колоритный дом, вполне достойный быть сфотографированным на открытку. Они всегда мечтали о доме, где можно будет проводить каникулы, а на пенсии окончательно обосноваться там. Они и не знали, что это произойдет гораздо раньше, чем предполагалось.

— …следовало бы включить скорость.

Стоя на коленях перед колесом, которое висело в пятнадцати сантиметрах над землей, незнакомец рассматривал его, глядя вверх.

— Но только не для того, чтобы повернуть колесо! — воскликнул он, перекрывая шум дождя.

Отрицательно покачав головой, Франсуа обогнул машину, чтобы последовать его инструкции. Он предложил молодому человеку свой зонтик, но тот упрямо отказался. Решив, что ожидать в салоне «Лагуны» будет не совсем порядочно, он во время всей операции оставался рядом.

После минутного удивления Франсуа, несмотря на свою недоверчивость, не осмелился отклонить предложение. Он был уверен, что незнакомец не спускает с него глаз с тех пор, как он вышел из машины и смешно копошился в грязи, извлекая запасное колесо. Если бы не он…

Он увидел, что незнакомец внимательно разглядывает спущенную шину.

— Смотрите, резина вдрызг порвана. Не знаю, что с вами такое произошло, но этому колесу здорово досталось.

— В самом деле.

И правда, нет ничего банальнее, чем поменять колесо. Стоя почти в метре от молодого человека, Франсуа тем не менее смотрел на него будто загипнотизированный: он ощущал такую же неполноценность, как в присутствии Ле Бри, то же чувство унижения, которое вызывают те, кто умеет работать своими руками.

По непонятной иронии судьбы, дождь прекратился именно в то мгновение, когда сломанное колесо оказалось в багажнике.

— Вот и все.

Эти несколько слов незнакомец произнес безразличным тоном; в его голосе не слышалось ни похвальбы, ни намека на то, что он бы с удовольствием принял вознаграждение за оказанную услугу.

И что теперь делать? Просто поблагодарить? Заплатить? Франсуа предпочел бы, чтобы тот озвучил ему расценки, или как оно там называется. «Был счастлив оказать вам услугу!» И так как тот все еще молча стоял, покачивая руками, и, скорее всего, не намеревался положить конец все возрастающей неловкости, Франсуа вынул бумажник. К несчастью, он потратил почти всю свою наличность, делая покупки, и у него оставалось только две купюры по 5 евро. Пустяковая сумма по сравнению с тем, во сколько бы обошлись услуги аварийной службы…

— Возьмите, это вам.

При виде купюр с портретом принцессы Европы на лице незнакомца появилось нечто вроде отвращения. Его лицо все еще было скрыто капюшоном, и, даже стоя напротив него, Франсуа не мог толком разглядеть, какого цвета у него волосы. Но зато у него была возможность увидеть его глаза глубокого черного цвета, обрамленные длинными, почти женскими ресницами.

— Нет, не надо.

Его обидело то, что в ответ на помощь от всей души ему предложили деньги, или то, что сумма оказалась такой скромной? В обоих случаях Франсуа поступил не самым тактичным образом.

— «Человек на все»… Ведь это написано на вашей табличке? Всякая работа заслуживает вознаграждения.

Незнакомец изумленно вытаращил глаза: можно подумать, что он в первый раз в жизни слышал такое высказывание. Казалось, он некоторое время колебался, затем на мгновение отвел взгляд, после чего схватил деньги с поспешностью, являющей собой резкий контраст с его первоначальным отказом.

И он даже не поблагодарил.

— Как вас зовут?

Франсуа никогда не был особенно общительным. Он, как правило, старался скорее закончить разговор с незнакомым человеком, даже самым лучшим. Но этот парень его заинтриговал.

— Людовик, — пробормотал тот.

— Ну что же, спасибо, Людовик. Вы местный?

— Нет, не совсем.

— Вам, должно быть, нелегко, особенно в такую погоду. Думаю, клиенты попадаются не так часто.

— …выпутываюсь.

Он говорил, проглатывая слова. Было невозможно не заметить, что этот разговор сильно смущает молодого человека и ему до смерти хочется оборвать его. Тем не менее Франсуа продлил его мучения:

— Я видел вас вчера, проезжая мимо. Вы весь день остаетесь на одном и том же месте?

— Да, когда не работаю.

Он бросил быстрый взгляд сначала направо, затем налево, будто напуганная птица, охраняющая свое гнездо.

— Надо мне вас покинуть.

Но его поза явно противоречила его словам. Поворачиваясь спиной, чтобы вернуться на свой пост, незнакомец издал еле слышное бормотание, будто обращаясь к воображаемому собеседнику, хотя на самом деле эти слова предназначались именно Франсуа:

— …на вашем месте я бы проверил давление в шинах…

— Говоришь, ты вчера уже видел его на том же самом месте?

Матильда повесила пальто Франсуа сушиться на спинку стула возле батареи в гостиной. Было тепло, даже слишком для того, кто только что пришел с улицы.

— Точно. Просто удача, что он тогда там оказался!

— Ты вел себя не слишком доверчиво?

— С чего бы мне быть слишком доверчивым? У меня была поломка, он мне помог, вот и все.

— Тебе не следовало ехать в такую погоду, — настаивала она.

— Когда я выезжал, с неба упало всего-то три капли.

Франсуа попытался сменить тему разговора:

— Надо будет съездить в гараж, чтобы сменили шины. Я остановился на станции техобслуживания проверить в них давление.

— А почта, как там все прошло?

— Я сделал все необходимое…

Он предпочел не упоминать, что всем кажется смешной их проблема с письмами, попадающими не в тот ящик.

Пройдя через всю комнату, Матильда взяла с секретера бандероль с какими-то бумагами и протянула ее Франсуа:

— На этот раз почтальон пришел куда следует. Это, должно быть, твоя книга.

Его книга? Ему было достаточно увидеть логотип издателя на оборотной стороне, чтобы вспомнить о своем участии в конкурсе на замещение должности преподавателя истории. «Под руководством Франсуа Вассера» — значилось на упаковке.

В давно прошедший период жизни он бы с нетерпением перечитал свою статью, чтобы выловить опечатки или посокрушаться над слишком неясными формулировками. Но сегодня ему было достаточно лишь рассеянно пролистать том. Разбивка на страницы неточная, шрифт мелкий, полиграфическое качество весьма посредственное. Все это было сделано, чтобы уменьшить себестоимость издания. Неудивительно, учитывая более чем скромную читательскую аудиторию, которую могла бы заинтересовать литература такого жанра.

— Тебе нравится?

Он с воодушевлением закивал головой:

— Могло быть и хуже.

Матильда давно привыкла, что он постоянно недоволен. Даже несмотря на то, что она ни разу его не упрекнула, Франсуа был уверен, что его стремление к совершенству когда-нибудь превратится в не самую приятную черту характера.

— Кстати, я только что вернулась из пристройки: пятно еще увеличилось.

Загнув угол страницы со своей статьей, чтобы перечитать ее позже, он снова повернулся к Матильде.

— Со вчерашнего дня?

— Полагаю, протечка серьезнее, чем мы думали.

Когда Вассеры, поселившись здесь, начали восстанавливать и приводить в порядок свои новые владения, они сочли, что здесь слишком просторно. Площадь дома, вмещавшего в себя четыре комнаты, две ванные, библиотеку, прачечную и прекрасный погреб со сводчатым потолком, куда Франсуа поместил запасы вина, была около двухсот квадратных метров. Ко всему этому прилагался еще бывший свинарник, который служил Матильде мастерской, и примыкавшая к нему пристройка примерно в пятьдесят квадратных метров, где они хотели обустроить полностью независимую «квартиру». Но они бросили эту затею на середине, убедившись, что «квартира» никогда не сыграет роль, которая ей предназначалась.

— Поскольку я и так уже промок, пойду туда прямо сейчас.

— Это настолько срочно? — испытующе спросила Матильда.

— Предпочитаю самостоятельно установить размеры ущерба.

Снаружи дождевая вода разлилась по гравию множеством крохотных лужиц, которые образовали нечто вроде миниатюрного пейзажа. Франсуа прошел вдоль фасада дома, чтобы спрятаться от дождя под кровельным желобом.

В пристройке, где царил ледяной холод, еще пахло гипсом и клеем. Можно было подумать, что рабочие, делавшие ремонт, только что ушли. Банки с краской, которая так и не пригодилась, были сложены у стены того, чему предстояло стать летней кухней.

Франсуа редко заходил в эту пристройку и всегда один, чаще всего воспользовавшись отсутствием Матильды. Эта незаконченная квартира, оставленная в запустении, должна была стать чем-то вроде уютного гнездышка для их дочери и маленьких членов ее семьи во время летних каникул или импровизированных уик-эндов. В саду они играли бы с внуками в крикет, бадминтон или те игры, от которых детишки никогда не утомляются. Они бы гуляли по тропинкам Утеса Дьявола, проводили бы прекрасные дни на пляже Гранд Сабль.

«Ах, Камилла, моя маленькая Камилла…»

Франсуа сделал из этой квартиры чистый холст, на котором запечатлевал все счастливые мгновения, проведенные с дочерью. В некоторые из дней он ловил себя на том, что представляет себе, будто эта квартира окончательно отделана и вся усеяна детскими игрушками, под которые и делалось внутреннее убранство — в тех цветах, которые понравились бы Камилле. В другие разы он, напротив, неподвижно сидел на стуле, пытаясь понять, что же у них когда-то пошло не так.

— Историк, — часто говорил Франсуа своим студентам, — всегда должен стараться отличать видимые причины какого-либо события от истинных. Покушение в Сараеве развязало Первую мировую войну, но не было ее глубинным поводом.

Тот же самый принцип можно применить к частной жизни каждого — в этом Франсуа был убежден.

Когда же началось то, что привело к таким скверным последствиям в отношениях с Камиллой?

С детства? Разве они не лелеяли ее, не защищали? Они не могли на нее надышаться — на единственного ребенка, который мог у них быть, не давая себе отчета, что такая безграничная любовь может пробудить в ней самые худшие из качеств.

Подростком — из-за знакомств, которые они с Матильдой считали неуместными, или из-за несбыточных замыслов. Камилла вдруг захотела стать профессиональной танцовщицей, но у нее для этого не было ни физических данных, ни умения. Тогда они надавили родительским авторитетом и заставили ее поступить в подготовительный класс, где она была очень несчастна. Может быть, все началось именно тогда?

Или позже, когда она покинула семейное гнездо, чтобы обосноваться в Лондоне, и слишком редко общалась с ними, исключив из своей жизни?

Какой смысл не замечать очевидного? Франсуа прекрасно знал, что именно их разлучило. Однако он старался об этом не думать из опасения, что станет изводить себя упреками, которые больше не имели никакого значения. Будто все еще вел спор с Матильдой о давно прошедших событиях, которые в свое время казались такими значительными. Франсуа сердился, что не может выкинуть их из головы, что остается в плену мелочных и жестоких мыслей, которые, в конце концов, ему самому портят характер.

Два года назад, когда умер ее дед — отец Матильды, с которым она была близка, — Камилла приехала к ним, чтобы присутствовать на похоронах. Полностью одетая в черное, с искаженным от горя лицом, она долго сжимала родителей в объятиях. Но Франсуа увидел в этом всего лишь поведение, приличествующее случаю. Сидя в церкви, в первом ряду между Матильдой и дочерью, он все время думал: «Если бы сейчас в гробу лежал я, стала бы она так же плакать?»

После похорон они начали поговаривать о том. чтобы на несколько дней приехать в Лондон повидать ее, но поездка так и не состоялась. Разделяющий их ров продолжал углубляться.

Франсуа направился по лишенной поручней лестнице, которая вела в мансарду. Матильда была права. Пятно на панели скошенной стены сделалось еще длиннее. Вся его поверхность была усеяна крохотными пузырьками отставшей краски, на которых выступили капли воды. Ему даже показалось, что он видит трещину, протянувшуюся от одной стороны пятна к другому. От ветра с дождем занавески явственно шевелились.

Не заметив этого, Франсуа прошелся по луже, которая натекла на плохо уложенный пол. За неимением лучшего он взял банку из-под краски и поставил ее точно под сырым пятном. Почти сразу же две капли сорвались с потолка и разбились о ее дно.

Франсуа не стал задерживаться в пристройке. Закрыв дверь на ключ, чтобы скрыть там глубоко личные мысли, он снова вышел под дождь.

По средам у него был еженедельный сеанс у массажистки. Из-за происшествия в городе Матильда не захотела отпускать его одного. Франсуа не стал настаивать.

Ему было назначено на 9:30. Получасовой сеанс, перед которым они успевали заехать на станцию техобслуживания поменять шины.

На въезде в Кемперле Франсуа взглядом поискал на другой стороне дороги того странного парня, но там никого не было. Без сомнения, было еще слишком рано. Если только он не поменял место, окончательно отказавшись изображать из себя журавля, поджидая предполагаемых клиентов. Без особой причины Франсуа ощутил легкое разочарование. Матильда заметила, как он украдкой бросил взгляд в сторону, но не сказала ни слова.

Кабинет массажистки выходил на большую квадратную башню Нотр Дам де ль Ассомпсьон. В свое первое посещение Франсуа вошел туда, пятясь задом. Первые пятьдесят лет своей жизни он был на удивление здоровым человеком. Никаких переломов, никаких госпитализаций. За всю свою карьеру он не мог вспомнить ни одного дня, проведенного на больничном. А затем целыми месяцами, будто оплачивая все разом, он был привязан к больнице: регулярные посещения, послеоперационные консультации, томографы, МРТ, анализы крови… Восстановительные сеансы, которые стали новым оскорблением его личной неприкосновенности, новым признаком упадка.

Однако очень быстро Лоренс — с самого начала она настояла, чтобы ее звали по фамилии, и сама обращалась к нему не иначе, как «месье Вассер», — смогла быстро привести его в порядок. Он всегда думал о ней с теплотой. Молодая женщина примерно тридцати лет, с красивым тонким лицом, наделенная столь наивной чистотой, что можно было подумать, будто она сошла с картины кого-нибудь из прерафаэлитов[4]. «Современная Беатриче» — вот какие мысли появлялись при взгляде на нее. Голос ее был таким же мягким, как и движения, и она могла, подобно тому, как птицелов заманивает в западню свою добычу, задобрить и приручить его ослабевшее тело.

Во время сеансов они говорили обо всем и ни о чем с легкостью и безразличием, которые возвращали ему душевное равновесие. У парикмахера или дантиста Франсуа избегал посторонних разговоров, которыми из вежливости заполняют паузы. Она же, несомненно, знала все о постигшем его несчастье. Впрочем, ему было бы трудновато скрыть от нее шрамы на своем теле: первый на левом бедре — пуля прошла на расстоянии двух пальцев от артерии, — другой в конце наружной косой мышцы.

Лоренс была замужем за лейтенантом жандармерии из бригады Кемперле. Один раз Франсуа столкнулся с ним в приемной, где посетители ожидали своей очереди: крупный парень внушительного вида — широкие плечи, мощная шея. Такой должен весить не меньше сотни килограммов. Насколько Франсуа мог судить, вместе они составляли счастливую пару, но он подозревал, что Лоренс не может иметь детей. Откуда у него возникла эта мысль? Без сомнения, потому, что все их разговоры неизменно соскальзывали на тему материнства и воспитания.

Франсуа доставляло удовольствие говорить с ней о Камилле. Он связывал воедино забавные случаи из ее детства, представлял в юмористическом шутливом виде ее подростковый бунт, стараясь под видом родительской доброжелательности скрыть их неблагополучные отношения.

— Начнем с наших обычных упражнений, месье Вассер.

Франсуа был растянут на массажном столе. Собрав всю свою храбрость, он приподнял левую ногу, стараясь вытянуть ее как можно дальше, в то время как Лоренс давила на нее сверху, чтобы заставить работать. Даже научившись во время этих сеансов терпеть боль, он так и не смог удерживаться, чтобы не гримасничать.

— Сегодня у вас озабоченный вид. С вами все хорошо?

Он попытался расслабиться.

— С ногой уже лучше. Из-за всех лекарств, которые врачи мне выписали, я чувствую себя лошадью, которую пичкают стероидами перед тем, как кому-нибудь втюхать.

Улыбка Лоренс открыла ряд прекрасных белых зубов.

— С вашей ногой все понятно. А как вы сами?

— Да так, ковыляю потихоньку. В последнее время я стал замечать, что время течет слишком медленно. Мы с Матильдой начинаем напоминать двух отшельников…

— Теперь постарайтесь согнуть ногу и прижать к корпусу. Вы подумали о том, что я вам говорила?

Уже не первый раз Лоренс пыталась уговорить его регулярно посещать консультации психолога. Но он уже попробовал это в больнице скорой помощи и не имел ни малейшего желания повторять такой опыт. Единственным результатом оказалось то, что он узнал о своей принадлежности к числу «первичных жертв», которые обнаруживают симптомы «острого посттравматического стресса». Предстать перед медкомиссией, которая неизменно продлевала его пребывание в лечебном учреждении, и так стало для него достаточным испытанием.

Кончиком указательного пальца он постучал себя по черепу.

— Мне не настолько хочется, чтобы невесть кто совал туда свой нос. Известно, как это начинается, но кто знает, чем закончится. Вам известно, что Юнг говорил о психоанализе?

Она подняла брови и покачала головой.

— «Он заканчивается только с разорением пациента».

— Вам не кажется, что вы немного преувеличиваете? Я не говорю, чтобы вы провели всю жизнь на кушетке доктора Фрейда. Всего лишь пройти курс психотерапии. Я могу вам посоветовать кого-нибудь.

— Я об этом подумаю…

Она состроила мнимо сердитую гримасу.

— Не верю ни одному слову. У меня такое впечатление, что вы категорически отказываетесь. Внимание: я могла бы сделать вам очень больно, если бы хотела.

Она чуть сильнее надавила руками на его ногу.

— Не сомневаюсь в этом. За столь прекрасным лицом может скрываться душа садистки. Впрочем, что Фрейд говорил о садизме?

— Ну же, месье Вассер, чуть больше стойкости, пожалуйста!

— Это вы первая начали… Я выгляжу старым ворчуном, но у меня есть еще порох в пороховницах.

— Вы не старый и не ворчун. Не будьте так самокритичны.

Лоренс отошла от массажного стола и убрала со лба непокорную прядь волос.

— А теперь вставайте. Вы должны попытаться согнуть ноги, опустившись как можно ниже.

— Сжальтесь, только не это! В прошлый раз была просто мука мученическая.

Он с трудом выпрямился.

— Знаю, но это необходимо, если вы снова хотите обрести тело атлета.

Он принял вертикальное положение, будто гимнаст, который готовится выполнить серию акробатических фигур на тонкой подстилке, затем немного согнул колени. Его тело тотчас же напряглось, дрожь вместе с болью пробежала от левой ноги ко всем остальным частям тела.

— Вот, очень хорошо. Ниже… еще чуть ниже… Вы должны достигнуть того, чтобы дотронуться руками до пола.

Он попытался абстрагироваться от своего тела и представить себе это упражнение как нечто привычное и даже немного скучное.

— А ваша жена, как она на все это смотрит?

Лоренс столкнулась с Матильдой во время одного из его первых посещений. Затем она никогда не упускала случая похвалить ее красоту и утонченность.

— Из нас двоих Матильда сильнее. Это женщина, которую несчастья не в состоянии устрашить.

Во время их сеансов Лоренс всегда переводила разговор на него самого или его близких. Без сомнения, это было средством отвлечь его внимание и заставить забыть о физических усилиях.

— Она не очень скучает по работе?

— Возможно, но она не жалуется. К счастью, у нее прекрасная компаньонка, которая заправляет делами в галерее. Вообще-то я предлагал жене проводить два или три дня в неделю в Париже, но она не хочет оставлять меня одного. Понятия не имею, чего она боится. И что со мной, в конце концов, может произойти?

— Она любит вас и заботится, это естественно. В некотором смысле она тоже оказалась жертвой того несчастья, которое вас затронуло.

«Вторичная жертва», — усмехнулся про себя Франсуа, вспомнив гнетущую терминологию психологов из «Скорой помощи».

— Во всей этой истории есть и положительный момент: она снова занялась живописью.

— Я думала, она только продает картины, написанные другими.

— Она и раньше писала картины, но это было очень давно…

— А что она рисует?

— Ну, вам это, наверно, покажется смешным… Цветы.

— Почему это должно мне показаться смешным?

— Потому что люди, которые рисуют цветы, как правило, делают кучу всякой мазни. Но работы Матильды очень хороши и оригинальны. Она пишет наши кусты шиповника за домом. Из этого у нее получаются почти абстрактные картины.

С большим трудом он снова принял вертикальное положение.

— Мне нужно сделать перерыв. Это слишком болезненно.

Он заранее приготовил этот аргумент, но Лоренс ограничилась тем, что кивнула в знак согласия.

— Давайте на этом остановимся. Вы сегодня хорошо поработали. Не стоит форсировать события.

Он медленно одевался, а Лоренс в это время просматривала даты их будущих сеансов. Покидая кабинет, Франсуа вдруг почувствовал к ней мощный порыв симпатии и благодарности. За последние месяцы он перепробовал множество профессионалов, которые видели в нем лишь клинический случай, обращаясь с научной холодностью, не оставляющей места для малейшего сопереживания. Лоренс же умела слушать и уделяла его душевным ранам столько же внимания, сколько и травмам тела.

— Знаете, я и правда подумаю над вашим предложением.

На ее губах появилась растроганная улыбка.

— Этим вы доставите мне большое удовольствие, месье Вассер, правда.

Франсуа, в свою очередь, улыбнулся, размышляя о том, что иногда, чтобы доставить удовольствие другим людям, бывает достаточно маленькой лжи.

Пока муж находился на сеансе массажа, Мари позвонила на станцию техобслуживания. Там все были завалены работой и могли заняться их машиной только после полудня. Чтобы не ездить понапрасну взад-вперед, они решили провести утро в городе и позавтракать в ресторане. Также они воспользовались свободным временем, чтобы сходить на крытый рынок и прогуляться по набережным.

Вот там Франсуа и увидел его снова.

Можно было бы счесть это волей случая или судьбы, но Кемперле один из тех небольших городов, где вы быстро привыкаете на каждом шагу встречать всевозможных знакомых.

Франсуа сразу же узнал его высокий нескладный силуэт. Людовик облокотился на парапет, повернувшись к Лейте, примерно в том месте, где у него самого закружилась голова. Вместо дождевика на нем была заношенная военная куртка. Над ним витало облако сигаретного дыма.

Франсуа легонько потряс за руку Матильду и сделал знак в его направлении:

— Это он.

— Кто «он»?

Ее взгляд блуждал в пустоте.

— Людовик — молодой человек, который помог мне вчера.

Она наконец его заметила.

— Так теперь у него есть имя?

— А разве я тебе не говорил?

— Нет. Или я уже начинаю терять память.

— Подожди меня здесь минутку.

— Франсуа! Ты же не собираешься?..

— Верь мне.

Оставив Матильду в машине, он медленно прошел два десятка метров, отделявшие его от Людовика, даже не представляя себе, что собирается делать.

— Вы меня узнаете?

Молодой человек повернулся и вынул изо рта сигарету. На его губах промелькнула улыбка. Волосы пепельного цвета были острижены почти «под ноль» — Франсуа представлял их себе гораздо длиннее и разлохмаченными. Он был небрит, но волосы на подбородке были такими светлыми, что казались лишь чем-то вроде юношеского пушка.

— Человек со спущенной шиной.

— Я увидел вас издали и… захотел подойти поздороваться.

Франсуа показалось, что собеседник еле заметно наклонил голову, но это могло быть и непроизвольным нервным тиком. Он знал, что с этим человеком нечего и надеяться затеять разговор. Затем, так же неловко, как и в прошлый раз, он вынул бумажник.

— Мне бы хотелось вам… компенсировать то, что я недодал вчера.

И тотчас же он пожалел о своих словах. «Вам компенсировать»… Неужели он не мог найти выражения получше?

— Вы мне уже заплатили. Я вам оказал услугу, вот и все.

Франсуа убрал бумажник, чтобы заранее не обижать своего собеседника.

— Послушайте, так получилось, что в последнее время у меня небольшие проблемы со здоровьем и я больше не в состоянии заниматься своим садом, как раньше.

— Вы хотите меня нанять, да?

Эти слова были произнесены все тем же безразличным тоном, в котором не слышалось никакого особенного воодушевления.

— Если вы свободны для некоторых садовых работ, то окажете мне услугу. Ничего особенно сложного: лужайка нуждается в том, чтобы ее подстригали, живые изгороди ничего не будут иметь против хорошего ухода…

Во взгляде молодого человека что-то изменилось. Без сомнений, он предпочитал «говорить о делах», чем терпеть этот ужасающий снисходительный тон, в который Франсуа позволил себе впасть.

— Завтра.

Франсуа нахмурил брови, не совсем уверенный, что хорошо его понял.

— Вы готовы начать завтра?

Людовик поднял глаза к небу и указал пальцем куда-то вверх.

— Два дня хорошей погоды… так говорится в метеопрогнозе. Надо этим воспользоваться для садовых работ.

— Значит, договорились.

Франсуа протянул ему руку. Перед тем как протянуть ему свою, Людовик с сомнением взглянул на него. Его рука была влажной, неуверенной, но ладонь и пальцы оказались крепкими как дерево.

— Я сейчас покажу вам, где живу.

Франсуа воспользовался своим пропуском, чтобы на обороте записать адрес лонжера.

— Это недалеко отсюда, около пятнадцати километров. Полагаю, вам есть на чем доехать?

— Не беспокойтесь об этом.

— У вас есть мой номер в случае, если… Дом немного в отдалении, но его не так трудно найти, а что касается расходных материалов, у меня есть все, что нужно. Даже куча инструментов, которыми я никогда не пользовался.

Молодой человек посмотрел на картонку, сощурившись, как если бы ему было трудно разобрать почерк. У Франсуа это вызвало некоторое раздражение: он специально постарался писать разборчиво.

— Я начинаю рано.

— Приходите во сколько вам удобно. Мы не любители вставать поздно.

Он ответил уже знакомым еле заметным кивком, положил картонку в карман куртки и снова повернулся к реке.

Безусловно, Людовик предупредил его, что начинает работать рано, но Франсуа даже представить себе не мог, что тот заявится к ним раньше восьми утра.

У Франсуа Вассера всегда была привычка вставать с первыми лучами солнца. Когда он еще работал, то после скромного раннего завтрака закрывался у себя в кабинете, чтобы править статьи и готовиться к лекциям. Матильда, как и он, не любила допоздна валяться в кровати. Ей нравилось завтракать в городе, в своем III округе, чтобы пораньше приехать в галерею и еще до открытия распорядиться текущими делами. И они не считали нужным менять заведенные однажды привычки.

Франсуа и Матильда даже не слышали, как он пришел. Они сидели за столом в кухне, когда Матильда так и подпрыгнула на месте:

— Там, снаружи, кто-то есть!

Франсуа сидел спиной к окну. Отложив свой журнал, он быстро встал, чтобы выглянуть во двор.

— Нет, никого.

— А я тебе говорю, что видела, как кто-то прошел.

— Подожди здесь, я сейчас посмотрю.

На пороге дома не было ни души, но, сделав несколько шагов, Франсуа удивился, заметив Людовика перед мастерской Матильды. Одетый в ту же потертую куртку, что и вчера, он прижимался лицом к застекленной двери, закрыв лицо руками с двух сторон, чтобы загородиться от утреннего света.

— Людовик?

Тот повернулся к нему, даже не попытавшись как-то объяснить свое поведение, как будто не было ничего естественней, чем заявиться к кому-то, не предупредив, и подглядывать в окно. Конечно, Франсуа отпер цепь, преграждающую вход на его территорию, но ему даже в голову не могло прийти, что молодой человек не предупредит о своем появлении телефонным звонком.

Не особенно торопясь, Людовик приблизился к нему. По его безмятежному лицу можно было понять, что он не собирается каким-то образом объяснять это недоразумение.

— Вам бы следовало позвонить, — с раздражением в голосе произнес Франсуа.

Казалось бы, он выразился достаточно ясно, но Людовик воспринял его слова с тем же безразличием, чуть заметно пожав плечами, будто говоря: «Ну да, следовало бы позвонить, тогда меня ждал бы более теплый прием».

— Мы вас не услышали. Вы хотя бы не пешком пришли из города?

— Машина там.

Судя по всему, эта манера экономить слова являлась его отличительным признаком. Чуть отступив по усыпанной гравием аллее, Франсуа заметил старый фургон — белый потрепанный «Ситроен». Для парня в таком возрасте подобная машина была некоторым анахронизмом. Странно, что они не услышали шума мотора.

Когда он снова повернулся к Людовику, тот был занят тем, что кончиками пальцев гладил гранитные камни фасада.

— У вас красивый дом… очень красивый дом.

Он произнес эту фразу медленно, даже с каким-то вожделением. Франсуа почувствовал себя неловко.

— Спасибо, — сухо ответил он. — Входите, я представлю вас своей жене.

Судя по недомолвкам, прозвучавшим накануне в словах Матильды, от первой встречи можно было ожидать самого худшего.

За несколько минут до прихода Людовика она еще беспокоилась: очевидно, что он работает незаконно, и нет уверенности, что… что в доме не произойдет несчастный случай. Но Матильда — и это, без сомнения, являлось одной из основ мировоззрения провинциальных буржуа, которые ставят внешнее во главу угла, — была безупречной хозяйкой. Она напоминала древних греков, видевших в гостеприимстве волю божества и принимавших чужака, просящего убежища, с такой же обходительностью, как если бы тот был королевской особой.

Когда Людовик вошел в кухню, она не выказала никакого удивления — хотя, с другой стороны, ей было нечего терять — и приблизилась к ним с деланой улыбкой. Людовик окинул помещение внимательным взглядом, как если бы он оценивал все предметы, которые попадались ему на глаза.

— Здравствуйте, мадам.

Слова были произнесены очень прилежно: это стоило ему такого труда, что Франсуа не удивился бы, если бы тот затем поцеловал Матильде руку.

— Надеюсь, я вас не побеспокоил. Это месье Вассер сказал мне прийти пораньше.

Франсуа не понравилась такая неточная манера освещать события, как и лукавый взгляд, наводящий на мысли, что Людовик старается в первую очередь выгородить себя самого.

— Вы нас совершенно не побеспокоили. Знаете пословицу: «Кто рано встает, тому Бог дает».

Как Франсуа хорошо знал, Матильда изрекла эту банальность всего лишь для того, чтобы встать с собеседником на одну доску.

— Хотите чашечку кофе?

На этот раз Людовик снова повернулся к Франсуа, но теперь для того, чтобы получить его благословение.

— Не откажусь.

Пока Матильда хлопотала возле итальянской кофеварки, Людовик не сводил с нее глаз, будто маленький мальчик, ожидающий чашку горячего шоколада.

— С чего вы хотите начать, Людовик? Работы там, снаружи, хватает.

— С изгороди, мадам. Трава еще слишком мокрая, будет не слишком хорошо для косилки.

— Изгородь. Прекрасная мысль. Она уже ни на что не похожа. Давайте.

Она поставила перед ним маленькую чашечку из голубого фарфора из сервиза, который они купили у антиквара, когда еще только поселились здесь. Безумно дорогой сервиз, которому следовало бы стоять в витрине коллекционера, а не на кухне. Людовик долго разглядывал чашку, осторожно поворачивал ее на блюдце, понимая, что перед ним почти драгоценная вещь, а затем выпил ее содержимое маленькими глотками.

— Как хорошо, — прошептал он себе под нос.

Похоже, был полностью поглощен процессом дегустации кофе, поэтому, чтобы заполнить молчание, Франсуа затеял ни к чему не обязывающий разговор. «Надеюсь, сегодня весь день простоит хорошая погода» или «Мне кажется, сегодня прохладнее, чем вчера».

Но Людовик не слушал его. Как и Матильда, которая в замешательстве разглядывала гостя.

Франсуа не удивился приглашению Матильды. Когда происходящее ей не нравилось или выходило из-под контроля, она делала вид, будто принимает все как есть или извлекает из этого пользу. Было яснее ясного: она пригласила Людовика пообедать с ними, чтобы побольше о нем узнать и на основании своих наблюдений составить его «психологический портрет».

Людовик устроился на том же месте, что и утром. Они никогда не обедали в столовой, поскольку кухня была достаточно вместительной и приятной.

Он уселся на стуле, опустив голову и зажав руки между коленями, как если бы хотел согреться. Когда Матильда положила ему салат из цыпленка в меду, он тотчас же набросился на угощение.

Людовик ел быстро, не демонстрируя хороших манер, и в абсолютном молчании — точно таком же, которое Франсуа отметил во время их первой встречи на обочине дороги.

Он уже принялся опустошать свою тарелку, когда Матильда начала допрос:

— Откуда вы, Людовик?

— Матильда… Может быть, нашему гостю не хочется рассказывать о себе.

Замечание Франсуа было всего лишь данью условностям. А точнее, он подыгрывал Матильде, чтобы смягчить ее расспросы.

— С севера, мадам.

— А поточнее?

— Из Лилля.

Матильда улыбнулась и продолжила с наигранным воодушевлением:

— Ах, Гран-Плас! Просто чудо. Это поэтому вас так назвали?

Людовик покачал головой.

— У нас говорят «площадь распродаж».

— Надо же… Мы с Франсуа два раза были на лилльской большой распродаже. Ты помнишь?

— Конечно. Надо будет еще как-нибудь туда съездить, это было так давно…

Он хотел налить вина Людовику, но тот торопливо закрыл свой стакан рукой.

— Я не пью вина. Я люблю только пиво.

Франсуа резко остановился.

— Какая жалость! Пива у нас нет. Может быть, вы хотите чего-нибудь другого? Например, фруктового сока?

— Я предпочту воду.

Матильда взяла графин и медленно наполнила стакан гостя.

— Что вы делаете так далеко от родных мест?

Людовик пожал плечами.

— Я очень люблю путешествовать, двигаться… быть свободным, типа того.

— У вас никогда не было настоящей профессии?

Он нахмурился так сильно, как если бы ему сказали что-то странное. Матильда поспешила загладить неловкость:

— Я хотела сказать… Видит бог, сегодня утром вы сделали прекрасную работу, но с вашими талантами вот так пробавляться случайными заработками…

— У меня нет дипломов, но есть опыт.

Казалось, Людовик сейчас остановится на этом поподробнее, но тот внезапно замолчал, не закончив фразы.

— Нет ничего дороже опыта. Преуспеть в жизни можно не только с дипломом Национальной школы администрации[6] или Политехнического института!

Но молодой человек даже не улыбнулся шутке Франсуа. Тот был настолько смущен, что сам глупо рассмеялся собственным словам. Матильду его замешательство только развлекало, а Людовик тем временем перескакивал с пятого на десятое:

— Моя матушка очень любила готовить, но у нее никогда не получалось так хорошо, как у вас.

— О, спасибо, но я могу приготовить много чего и лучше этого обеда. Знаете, я делала его в спешке. Положить вам чего-нибудь еще?

Кивнув, молодой человек издал тихий удовлетворенный вздох.

— Чем занимаются ваши родители?

Людовик запихал себе в рот большую ложку салата и кусок цыпленка.

— Мой отец был рабочим, но сейчас он сидит дома.

С этими словами молодой человек постучал себя по груди.

— Инвалид… Легкие. Мама по-прежнему занимается хозяйством, время от времени.

— Вы часто видитесь?

— Нет. Я не особенно лажу с ними.

— Какая жалость! Ваша мама должна очень гордиться вами.

Франсуа строго посмотрел на Матильду. Эта фраза казалась ему такой неуместной, что он начал опасаться, как бы Людовик не подумал, что над ним насмехаются. Но тот, казалось, едва ее расслышал.

— А у вас дочка, верно?

Вассеры в замешательстве переглянулись. Так как Франсуа был не в состоянии произнести ни слова, Матильда ответила за него:

— Да, ее зовут Камилла.

— Вы с ней часто видитесь.

Это был не вопрос, а скорее констатация факта. Как если бы нескольких минут, проведенных с ними, для него оказалось достаточно, чтобы видеть их насквозь.

— Почему вы это говорите?

В голосе Матильды послышалось раздражение. Людовик повернул голову к двери, выходящей в гостиную.

— Из-за всех этих фотографий, вон там. Когда у кого-то столько чьих-то фотографий, значит, эти люди часто видятся.

Матильда приняла безразличный вид.

— Камилла живет в Лондоне, она работает во Французском консульстве. Она очень занята, но должна скоро приехать к нам. Не так ли, Франсуа?

Он почувствовал себя пойманным в ловушку лжи, откуда невозможно выбраться.

— Безусловно.

Людовик ничего не ответил, слишком занятый тем, что рылся в карманах своей куртки, висящей на спинке стула.

— Вас не побеспокоит, если я закурю?

Он уже держал в руке сигарету и зажигалку. Матильда ненавидела запах табака и никому не разрешала курить ни в их парижской квартире, ни сейчас в доме. Но, поколебавшись несколько секунд, она адресовала Людовику самую любезную улыбку.

— Вы наш гость, пожалуйста, делайте, как вам удобно. Я сейчас принесу вам зажигалку.

Вассеры предполагали, что все произойдет следующим образом: Людовик приведет в порядок живую изгородь, скосит газон, а затем навсегда исчезнет из их жизни. Возможно, потом они как-нибудь вспоминали бы о нем: «Помнишь такого странноватого парня, который занимался садом? Как там его звали?»

Но Франсуа показал ему пристройку. Было ли это недоразумением или он оказался недостаточно откровенным с самим собой? Он показал пятно Людовику только для того, чтобы узнать его мнение: они вовсе не договаривались, что он придет чинить крышу.

Ему надо объяснить это Матильде, показать записку, оставленную на двери. Франсуа чувствовал себя немного неловко. Да, они вроде бы договорились, что он взглянет на нее, когда будет время. Может быть, Людовик и сказал им, что завтра придет, он этого не мог вспомнить. Франсуа предпочел снова взять на себя ответственность за ситуацию, чтобы не заставлять Матильду беспокоиться, сообщив, что Людовик самовольно решил прийти к ним завтра.

Повесив на руку сантиметровую ленту, Людовик провел остаток дня, делая замеры и записывая в маленькую записную книжку все идеи, которые приходили в голову.

Насколько добросовестно, но в то же время чисто механически он выполнил все подготовительные работы, настолько это новое предприятие вызвало у него какое-то ребяческое воодушевление. Франсуа будет потом долго вспоминать его долговязую фигуру — вот он склонился над столом в гостиной, нервно царапая на листе бумаги список необходимых предметов, а вот широкими беспорядочными движениями дает технические пояснения продавцам в магазине.

До сих пор не особенно разговорчивый, теперь Людовик говорил без умолку. Несмотря на то что расположение комнат и общая планировка были решены уже давно, он хотел знать мнение Франсуа и Матильды относительно множества деталей, о которых те никогда не думали. Какими должны быть перила на лестнице, покрытия для полов, расположение бара в кухне, на какую высоту класть плитку в ванной и какие там вешать светильники…

— Обо всем надо подумать, — сказал он, изучая план пристройки, который они извлекли из картонной папки.

Даже Матильда, у которой до этого были четкие представления о материалах и отделке, казалась немного растерянной. У нее имелось единственное требование: чтобы одна из двух комнат была выкрашена в фиолетовый или сиреневый цвет — ее любимые. Все шло быстро, слишком быстро; точно так же, как когда-то произошло с домом. Посетив его из обычного любопытства, несколько часов спустя они уже были готовы его купить.

Когда в руках Франсуа оказался длинный список — буквально усеянный громадным количеством орфографических ошибок: судя по всему, Людовик писал так, как слышал, — сначала он было перепугался, но затем почувствовал, что и его охватило воодушевление, благодаря которому каждый из их дней мог заиграть яркими красками.

Сколько должны продлиться работы, никто заранее не обговаривал. Людовик по-прежнему предпочитал почасовую оплату, о которой они когда-то договорились. Ссориться с ним было бесполезно, особенно учитывая множество его умений, к которым они уже привыкли.

— Если вас что-то не устраивает, можете все это прекратить, — смеясь, сказал он.

Это был первый раз, когда Вассеры увидели, как он смеется.

Следующее утро они провели за необходимыми покупками. Людовик прекрасно знал, что купить, и с обескураживающей легкостью ориентировался в запутанных магазинных рядах. Матильда и Франсуа отметили, что цены для него очень важны, как если бы по счетам платил он сам. Он сравнивал каждую марку и нередко обращал внимание на разницу в цене, не превышающую нескольких сантимов. «Незачем тратить деньги понапрасну, этот клей будет достаточно хорош для нас».

В тот день они купили только малогабаритные предметы, которые Людовик сначала перечислял, а потом последовательно вычеркивал из списка: гайки, кольца для труб, кронштейны, зубчатое долото, рулоны герметика…

На парковке Людовик разбежался, прыгнул на тележку и проехал десяток метров, испуская индейские боевые кличи. Вассеры с улыбкой переглянулись.

В тот же день начались работы. Людовик хотел начать с ванной комнаты, так как, по его мнению, именно с ней предстояло больше всего хлопот. Так и не установленные душ и раковина были сложены в углу. Сначала Людовик соединил между собой трубы из сшитого полиэтилена — именно от своего работника Франсуа и узнал этот термин.

Они с Матильдой решили, что дадут ему возможность работать самому, не отрывая каждую минуту. К 16 часам, заметив, что он ни разу не вышел во двор, чтобы выкурить сигарету, Франсуа поднялся к нему. Скорчившись, Людовик прилаживал душевую кабину в углу ванной комнаты.

— Может быть, вам помочь?

— Нет, я справляюсь. Тем более с вашей ногой…

Комната совершенно изменилась. Водопроводных труб было больше не видно: они были закрыты кожухом и встроены в перегородку.

— Не хотите сделать перерыв и что-нибудь выпить с нами?

Не поднимая головы, Людовик указал пальцем на бутылку воды, которую ему дала Матильда.

— У меня есть все, что нужно. Я лучше продолжу.

— Вы уверены, что у вас есть все необходимое?

На этот раз никакого ответа не последовало. Людовик был настолько погружен в свою работу, что Франсуа решил, что тот его вообще не услышал.

На следующее утро, в то же время, как и в предыдущие дни, Людовик потягивал свой кофе в кухне. Он устраивал себе перерывы между глотками, быстро вращая на блюдце чашечку из голубого фарфора. Матильда смотрела на чашечку так, будто та была здесь центром тяжести, опасаясь, как бы Людовик ее нечаянно не разбил таким обращением.

Вассеры не сделали ему никакого замечания за странное поведение вчера вечером. Напротив, Матильда похвалила его за уже сделанную работу. Он вежливо поблагодарил, но снова сделался молчаливым.

Когда он снова принялся за работу, не было еще и 8:15. Людовик объяснил, что в течение дня ему обязательно нужно кое-что купить. Франсуа дал ему чек с датой и подписью, попросив тщательно сохранить все накладные. «Для моих расчетов», — добавил он, опасаясь, как бы тот не решил, что ему не доверяют.

Затем они видели Людовика только во время курительных перерывов. Что касается Матильды, большую часть времени она провела в мастерской, где приступила к первой картине, которая должна была стать частью большой серии. Там можно было увидеть нескладный мужской силуэт на сине-голубом фоне. Это было нечто среднее между фигуративизмом[7] и абстрактной живописью, но разительно отличалось от всего, что Матильд делала до этого.

Матильда позволяла Франсуа смотреть на свои работы, даже когда те не были еще закончены. Он неплохо разбирался в живописи, а она жаждала его советов. Всю предыдущую жизнь она судила работы других, что развило в ней требовательность, зачастую достаточно суровую. Матильда хорошо знала пределы своего мастерства и ненавидела заниматься дилетантством.

— Что ты об этом думаешь?

Он подошел к мольберту, чтобы как следует разглядеть все подробности: сине-голубой цвет, который издали казался ему однородным, на самом деле был составлен из бесконечного множества оттенков, а центральная фигура оказалась состоящей из множества серых штрихов, которые смешивались друг с другом, будто нити в клубке шерсти.

— Хорошо. Очень хорошо.

— Ты это говоришь не для того, чтобы доставить мне удовольствие?

— А разве я тебе когда-нибудь лгал?

— Да, вначале. Что бы я ни сделала, ты говорил мне одни и те же комплименты.

— Но это было вначале. Разве я не проявил объективность по поводу твоей цветовой гаммы?

Матильда улыбнулась.

— Верно. «Прекрасные полотна, написанные в духе импрессионизма… и с опозданием больше чем на столетие».

— Вот видишь.

Франсуа провел пальцем в воздухе, будто обрисовывая контур силуэта.

— Эта картина… как бы тебе сказать… она тревожит.

— Тревожит?

— Да, она вызывает некоторое беспокойство. Невозможно понять: этот человек стоит лицом или спиной.

— Это сделано нарочно.

— Как раз в этом я сомневаюсь.

Франсуа приложил палец к губам, не решаясь дальше развивать эту тему.

— И потом, этот силуэт…

— Что?

— Ну, он… даже не знаю, просто вылитый Людовик.

Матильда пожала плечами, как если бы он сейчас сказал полнейшую глупость.

— Что за мысль? Откуда ты ее вообще выкопал?

— У меня возникло такое впечатление. Кто знает? Может быть, ты, сама того не осознавая, им вдохновляешься?

Три последующих дня дождь лил без остановки. Этот ливень был не похож на тот бретонский моросящий дождичек, к которому Вассеры уже привыкли. Они немного опасались за крышу, но благодаря вмешательству Людовика все обошлось.

Несмотря на хмурую погоду, Франсуа старался, чтобы все шло по заведенному распорядку, будто по нотам счастливых воспоминаний. Они с Матильдой медленно привыкали к присутствию молодого человека. Они мало видели его, но появление Людовика задавало ритм целому дню и, хоть они и не решались это признать, нарушало их уединение.

Вассеры не задавали себе особенно много вопросов, касающихся Людовика. Что они о нем знают? Почти ничего, за исключением скудных сведений, которые тот соизволил сообщить во время своего первого обеда у них. Даже Матильда отказалась от намерения расспрашивать его: когда разговор зашел о Камилле, стало очевидно, что такая попытка обернется против нее же самой. Франсуа подозревал, что она больше не хочет поддаваться искушению. Все, что они узнали — он снимает комнату где-то в городе. Но никто не стал развивать эту тему.

Когда, читая газеты, они набредали на статью о несчастных жертвах проходимцев или тех, кто попал в ловушку крупных жуликов, они насмехались над доверчивостью и недостатком сдержанности этих людей. Но с некоторых пор какой-то невоспитанный парень, о котором они ничего не знали, кроме имени, стал проводить у них целые дни. И, судя по всему, их это больше не беспокоило.

В течение этого периода времени Матильда много работала в своей мастерской. Она создала еще пару полотен, которые казались всего лишь вариантами первого. Тот же загадочный силуэт, блуждающий на пастельном фоне, и все то же ощущение смутной тревоги, которая охватывала Франсуа, стоило ему только на них взглянуть. Так же, как растущая уверенность, что на эти картины ее вдохновил именно Людовик.

Теперь молодой человек стал чаще выходить из пристройки. Случалось, что он сидел в кухне и пил пиво в компании Матильды, которая предпочитала чай. Много раз разговоры, из которых до Франсуа долетали лишь обрывки, вдруг прерывались взрывами смеха. Тогда Франсуа чувствовал себя исключенным из их странного дуэта.

Хотя он не любил, чтобы его тревожили во время работы, его радовало, когда Людовик заходил в библиотеку составить ему компанию. Франсуа заметил, что молодого человека словно гипнотизируют ряды книг, сплошь покрывающие стену за его столом. Ему нравилось поглаживать страницы и слова на корешках так нежно, как если бы он боялся помять их.

— Вы их все прочитали?

— Что, простите?

Людовик вытащил случайно попавшийся под руку экземпляр.

— Книги, вы их все прочитали?

— Думаю, да. Некоторые по многу раз. Это, знаете ли, некоторым образом моя профессия.

— Я не прочел ни одной книжки. Кроме тех, которые заставляли читать в школе.

— Никогда не поздно за это взяться.

Судя по виду, Людовик принял этот ответ как обычную шутку.

— А правда, что вы делаете?

— Я преподаватель университета.

— Да, вижу. Но что вы преподаете?

— Историю… средневековую, если быть наиболее точным.

Франсуа спросил себя, нужно ли было уточнять; он сомневался, знает ли его собеседник это слово.

— Я не так много запомнил из курса истории, — немного грустно произнес Людовик. — Кроме нескольких вещей о Людовике Четырнадцатом.

Внезапно его лицо осветилось.

— Его называли «король-солнце», правильно?

Это прозвище он произнес так торжественно, будто дворецкий, во весь голос объявляющий имена и титулы приглашенных. В любой другой ситуации это замечание позабавило бы Франсуа, но Людовик выглядел таким гордым, что смеяться над ним было просто невозможно.

— Так и есть.

Нахмурив брови, Людовик почесал висок.

— И музыкант… как же его звали? Тот, который, дирижируя оркестром, всадил себе палку в ногу[8].

— Жан-Батист Люлли?

Он громко щелкнул пальцами.

— Люлли, точно! Учитель музыки нам это рассказал, как он умер. Вот штука, которую я никогда не забуду… Какой ужас! Ему, наверно, отрезали ногу… Представляете себе?

Франсуа собрался былр сказать, что все было как раз наоборот: Люлли умер от гангрены, отказавшись от ампутации, но тут же спохватился, чтобы не обесценивать и без того скудные знания собеседника.

Людовик поставил на место том, который держал в руке, и самым тщательным образом выровнял его на полке.

— Если вам это сердце подсказывает, можете взять какую-нибудь книгу на время.

Тотчас же Франсуа пожалел о своих словах. Его библиотека состояла из редких экземпляров и книг, которыми он дорожил. К тому же одалживать книги было вовсе не в его привычках.

Пробежавшись взглядом по полкам и немного поразмышляв, Людовик, к большому его облегчению, ответил:

— О нет, спасибо… я бы не знал, что выбрать.

В какой-нибудь другой день он покажет ему свою коллекцию старинных вещей в большом шкафу, который стоит в кабинете: денье эпохи Каролингов, изукрашенные булавки, ковчежцы… Он пустился в пространные объяснения, но Людовика они не впечатлили: несколько минут он вежливо слушал, пока его внимание не привлек предмет, стоящий на нижней полке.

— А это для чего?

Франсуа был немного разочарован, что разговор так быстро зашел о самом удивительном предмете из его коллекции. Но так как терпение Людовика, судя по всему, уже подходило к концу…

— О, это! Если бы вы знали, как Матильда сердилась на меня, когда я принес эту вещь в дом. Ее еще очень давно подарил мой бывший руководитель по докторской диссертации. Это так называемая «узда для строптивой».

— Что?

Франсуа был уверен, что это выражение заинтриговало Людовика.

— Строптивая — это женщина, которая слишком много говорит, злой язык… В Средние века оно нередко употреблялось в качестве синонима слова «ведьма».

— Но ведь узда — это вещь, которую надевают на лошадь, да?

— Совершенно верно. Если быть точным, это скорее намордник, орудие пытки.

Едва он произнес эти слова, как лицо молодого человека переменилось. Теперь он был полностью захвачен разговором. Франсуа взял узду и положил ее на свет.

— Этот ужас придумали англичане, скорее всего, в шестнадцатом веке. Голову женщины сжимали вот этим металлическим обручем. Узда отгибалась и застегивалась сзади. Самостоятельно ее снять было совершенно невозможно.

— И все? — разочарованно спросил Людовик.

— О нет, на этом дело не заканчивалось. Видите вот это железное лезвие? Оно затачивалось и вводилось в рот жертвы. Стоило ей только пошевелить языком, чтобы заговорить, то… предоставляю вам самому вообразить, что за этим следовало.

— И что, этой штукой действительно пользовались?

— Даже я не смогу вам со всей определенностью ответить, испытала ли какая-нибудь женщина на себе воздействие этого предмета. Думаю, он использовался крайне редко. Скорее этот намордник имел символическое значение, превращая женщину в покорное животное, которое легко унизить. Впрочем, в театре Шекспира содержатся намеки…

Людовик прервал его:

— Можно?

— Да… конечно.

Взяв намордник, он принялся крутить его между пальцами будто, глобус.

— Лезвие тупое; мне что-то не хотелось натачивать его каждое утро!

Людовик едва его слушал. Он медленно провел по лезвию указательным пальцем, затем поднял его вверх, будто ученик, который просит разрешения заговорить:

— Смотрите, еще немного режет…

Франсуа был ошеломлен, увидев, что подушечку пальца перечеркнул красный след, с которого начинает капать кровь.

— Осторожнее! Это же старая вещь, от нее можно подхватить бог знает какую заразу!

Не скрывая недовольства, Франсуа резко потянул намордник, чтобы вынуть его из рук молодого человека и снова положить в шкаф. Он не мог опомниться. И как его угораздило порезаться? Можно подумать, он сделал это нарочно.

Обернувшись, Франсуа был потрясен выражением лица молодого человека. Точнее, еле заметной улыбкой на его губах. Будто в ней отражалось какое-то нехорошее влечение.

В четверг в 11 утра перед лонжером припарковался красный грузовичок Ле Бри. Франсуа вышел с зонтиком в руках, хотя с неба теперь падало только несколько редких одиноких капель.

— Привет компании.

— А мы как раз ждем почту…

Франсуа не позволил бы себе такой шутки, если бы сосед явно не пребывал в веселом настроении.

— О, сегодня у меня для вас есть кое-что получше.

Открыв кузов грузовичка, Ле Бри достал оттуда большой ящик, полный картошки, морковки и кочанов капусты. В этом не было ничего необычного: Ле Бри нередко привозил им сезонные овощи. Взамен, чтобы не злоупотреблять щедростью соседа, Франсуа дарил ему бутылки вина, а Матильда цветы из сада.

— Вы нас совсем избалуете.

— Да бросьте, какая ерунда.

Рукой, в которой был зажат зонтик, Франсуа потянулся, чтобы взять ящик, но Ле Бри покачал головой:

— Оставьте, я сам отнесу. С вашей ногой…

Конечно, Ле Бри уже давно заметил его хромоту; во всяком случае, Франсуа различил в его голосе ироническую нотку, будто намек: «Эта ваша история с инсультом… Ладно! Никого вы не обманете!»

— Заходите в дом. У вас же найдется сегодня пять минут?

Когда Ле Бри надолго задерживался у них, чтобы выпить аперитив, Матильда всегда наливала ему стаканчик свежайшего гидромеля[9]. Франсуа считал, что сосед может подумать, будто, предлагая бретонский напиток, к нему хотят подольститься. Но Матильда не отступалась.

— Что вы думаете об этой погоде?

Ле Бри повернул голову к кухонному окну.

— Ну, что вам о ней сказать? Такого дождя я не видел, по крайней мере, лет десять. Если он не закончится, Лейта может снова выйти из берегов.

— Не знаете, в наших краях часто такое было?

— Эх… В последний раз вода поднялась на пять метров. Это был настоящий потоп, целый город ходил по воде. Потом грязь несколько недель отчищали…

Матильда чуть пригубила алкоголь, который подала на стол.

— И что, с этим подъемом воды ничего нельзя сделать?

— Ну да, над этим поработали за милую душу: заграждения против наводнений, очистка… И каждый раз вам говорят, что на этот раз все сработает. Но наводнения по-прежнему случаются, и так будет всегда. Когда живешь у самой воды, либо привыкай к ней, либо переезжай.

Франсуа вспомнил статью, которую когда-то прочел в местной газете.

— Думаю, они хотят установить замедлитель паводков верх по течению…

— Одни вам говорят, что проблема находится вверх по течению, другие — что вниз по течению из-за обширных болот. И никто не соглашается с другим мнением.

Ле Бри одним глотком осушил свой стакан.

— Налить вам еще?

— Нет, спасибо. «Кто хозяин своей жажды, тот хозяин своему здоровью».

Встав с места, он прошелся по кухне и остановился перед окном.

— Смотрите-ка, там какая-то машина…

Матильда нахмурила брови.

— Да?

— У вас сейчас какие-то работы?

— Да, обустраиваем пристройку. Один молодой человек всем и занимается.

С немного смущенным видом Ле Бри потряс головой.

— А!.. Так вот чей фургон я видел столько ночей подряд. Один раз он остановился на краю одного из моих полей.

— Всю ночь?

— Ну да. Мне это показалось странным, я едва не вызвал жандармов.

Матильда повысила голос, без сомнения сама того не желая.

— Жандармов? О нет, только не это! Людовик очень хороший молодой человек. Не надо создавать ему проблем…

На мгновение Ле Бри застыл в полной растерянности. Именно сейчас, каким абсурдным ни казалось это предположение, Франсуа подумал, что их сосед привез свои овощи лишь для того, чтобы расспросить их с Матильдой. В этом затерянном углу ничто не оставалось не замеченным. Может быть, Ле Бри видел, как фургончик Людовика заезжает в их владения, и захотел побольше узнать об этом?

— Очень хорошо, — ответил Ле Бри с необычным для него смущением. — Если вы его знаете…

Людовику понадобилось не больше пяти дней, чтобы выполнить все работы в ванной комнате, кроме покраски, которую он оставил на самый конец.

Что можно было сказать о качестве его работы? Оно было совершенным. Даже Матильда, суждения которой бывали резкими и даже жестокими, оказалась не в состоянии обнаружить хотя бы малейший недостаток. Плитка, швы, водопровод… все было выполнено на удивление тщательно.

Чтобы отпраздновать завершение первого этапа, Матильда пригласила Людовика на обед. Молодой человек не заставил себя упрашивать. Это предложение долго зрело в ее голове. Матильда не переставая говорила о праздничном меню, как если бы ей предстояло принять у себя двадцать человек. Она купила у мясника нежное филе и собиралась подать его с картофелем, приготовленным в бумаге. На десерт она приготовила торт с лимоном и слоем безе.

Она позаботилась и об украшении стола: взяла самую красивую скатерть, вынула керамическую посуду, которую получила в наследство от бабушки — Франсуа находил цветочный орнамент ужасающе старомодным, — и поставила на стол серебряные подсвечники со свечами цвета слоновой кости.

— Ты не думаешь, что это немного чересчур? Мне кажется, он не особенно чувствителен к такой утонченности…

— Мне нравится, чтобы, когда мы принимаем гостей, все было сделано самым лучшим образом.

Несмотря на то что Людовик пил только пиво, Франсуа спустился в погреб, чтобы выбрать хорошую бутылку, и несколько часов доводил его до комнатной температуры. Пока шли приготовления к обеду, Франсуа думал, что было бы хорошо, если бы Матильда относилась с такой же заботой и к остальным делам в доме. Три дня понадобилось, чтобы вычистить все углы в доме от накопившегося мусора.

Пол из утоптанной земли в погребе когда-то оставили как есть, но при этом вычистили все камни и поставили декоративные бочонки. В качестве единственной причуды Франсуа установил узорчатую кованую решетку в нише величиной пять или шесть квадратных метров, где держал свои лучшие вина.

По части вин Франсуа считал себя обычным любителем, но любителем просвещенным. Каждый год он покупал путеводитель по лучшим винам Франции, мог целые часы проводить у знакомого смотрителя винного подвала, прося объяснить разницу между сортами винограда, и расставлял бутылки по названиям и годам. Стоя перед стеллажами, он не мог выбрать между мадираном[10] и Сент-Жозеф[11]. Первая бутылка — превосходное вино — показалась ему чрезмерно роскошной для этого случая, и он остановил свой выбор на второй.

Когда все было готово, Вассеры начали ждать прихода Людовика. Матильда постоянно косилась на часы в гостиной, опасаясь, как бы тот не передумал.

Каково же было их удивление, когда вместо того, чтобы предстать перед ними в своих всегдашних холщовых штанах и военной куртке, он появился в восемь вечера, свежевыбритый, надушенный, в белой рубашке и темных брюках, с букетом цветов в руках.

— Какая элегантность, Людовик! — воскликнула Матильда, принимая цветы.

И поцеловала его — в первый раз за все время.

Трапеза была очень спокойной. Людовик ел с аппетитом, и Матильда не переставала подкладывать ему говядину в горчичном соусе «по бабушкиному рецепту». Они долго говорили о том, как продвигаются работы: Людовик закончил установку батарей и хотел начать настилать ковровые покрытия в комнатах.

Когда они закончили обед, дважды воздав должное лимонному торту, молодой человек замешкался; по мнению Франсуа, даже чересчур. К одиннадцати вечера, после того как несколько раз преувеличенно внимательно посмотрел на часы, он наконец-то сподобился услышать, что хорошо бы сегодня лечь спать не слишком поздно.

Снаружи дождь все никак не успокаивался. Он падал и падал на сад, в водосточных трубах все время слышалось журчание воды.

После того как фургон отъехал, Матильда еще две или три минуты постояла у окна.

— Этот дождь, наверно, никогда не закончится…

Затем после короткого молчания она продолжила:

— Ему не следовало бы сейчас отправляться в путь, это слишком опасно.

Франсуа старательно пытался снова закупорить бутылку с оставшимся вином — восхитительный сорт, он правильно сделал, что не выбрал Сент-Жозеф.

— Ты, должно быть, хочешь, чтобы он ночевал здесь…

Она повернулась с самым серьезным выражением лица.

— А почему бы и нет? Это лучше, чем рисковать убиться на машине.

— Не будем преувеличивать…

Матильда медленно подошла к столу.

— Франсуа, я вот о чем подумала.

Он немного смущенно поднял на нее глаза.

— Почему вдруг такой серьезный тон?

— Людовик… Теперь я совершенно уверена, что ему негде ночевать. Ты можешь себе это представить? Все время проводить ночи в фургоне…

— Невозможно ничего с уверенностью сказать. Ле Бри видел этот фургон всего раз или два…

— Ты прекрасно знаешь, что он спит не в доме! У него нет никакой комнаты в городе.

— Возможно, но что ты хочешь с этим сделать? Мы пригласили его для работы, пускай все так и остается.

Матильда прикусила нижнюю губу.

— Я подумала… Пристройка уже почти готова. Ванная работает, отопление есть.

Покачав головой, Франсуа резко оборвал разговор:

— Нет, здесь жить он не будет! Ведь ты об этом подумала?

Пододвинув к себе стул, Матильда сделала Франсуа знак тоже присесть.

— Послушай меня. Знаю: вначале у меня были некоторые колебания, касающиеся Людовика…

— Некоторые колебания? — возмутился Франсуа. — Ты не хотела, чтобы он стриг нам изгородь, а теперь хочешь, чтобы он поселился у нас!

— Ты прав. Это может показаться внезапным и немного чрезмерным, но посмотрим правде в глаза: он приезжает в восемь утра, чтобы уехать вечером. Парень выглядит таким одиноким, вдали от семьи…

Франсуа счел эту хитрость слишком наивной, но по чуть дрожащим губам Матильды он понял, что та говорит совершенно искренне. Ему не хотелось бы неправильно истолковать ее слова, но последняя фраза должна была означать: «Мы так одиноки, а Камилла так далеко от нас».

— Если он поселится здесь, знаешь, к чему это приведет? У нас больше не будет уединения.

Немного театральным жестом Матильда воздела руки к потолку.

— Какое уединение? Что такого мы делаем целыми днями, что Людовик нам помешает? А если серьезно…

Франсуа несколько секунд молча крутил большими пальцами. Он размышлял о Камилле. Это жилье было задумано, отделано и обставлено для нее, и вдруг они поселят здесь едва знакомого человека! Предложение Матильды чересчур смахивало на временную замену. На что они надеются? Разрушить их уединение и выстроить родительские отношения с парнем, о котором они, в сущности, мало что знают?

— Матильда, мне бы не хотелось, чтобы…

— Чтобы что?

— Это жилье… Мне бы не хотелось, чтобы Людовик там поселился. Это для Камиллы.

Лицо Матильды моментально побледнело. Это имя, произнесенное так громко, упало, будто нож гильотины.

Ее голос сорвался, но в нем не было никакого гнева, всего лишь чувства, которые вышли из-под контроля.

— Мальчик никого не стесняет, — торопливо продолжила она. — Почему некоторые стараются затруднить ему жизнь?

— О ком ты говоришь?

— О Ле Бри! Вот барахольщик! Мне он никогда не нравился. Хотел позвать жандармов, ты только представь себе! И это всего лишь потому, что Людовик осмелился припарковать свой фургончик на краю его владений… Какой зловредный! Думаю, стоит сорвать хоть один колосок с его полей, как он тут же настрочит жалобу. Ты что, слепой, в конце-то концов?

Матильда была вне себя. Ее голос почти срывался на крик. Франсуа сидел будто приклеенный к месту, пока не увидел, что в уголках ее глаз блестят слезы. Он поднялся со стула.

— Ну, успокойся же! Что с тобой такое?

Закрыв лицо руками, Матильда принялась плакать уже всерьез.

— О, Франсуа! Неужели у нас никогда не будет мира в душе?

Он подошел и обнял ее. Теперь он чувствовал, как ее тело дрожит и сотрясается от странных спазмов, как если бы она только что закончила тяжелый физический труд. Он запечатлел поцелуй на ее волосах, источавших фруктовый аромат. Он всегда любил этот запах. В покрытом капельками воды стекле, которое из-за темноты в саду сделалось непрозрачным, Франсуа увидел их отражение и некоторое время не мог отвести от него глаз.

— Тебе смертельно не хочется, чтобы он уезжал, ведь так?

Она подняла на него покрасневшие глаза.

— А тебе разве нет? — всхлипывая, спросила она.

— Не знаю… Правда не знаю.

Вассеры начали узнавать Людовика только через две недели после того, как он поселился у них.

Теперь этаж был полностью пригоден для жилья. Там поставили кровать, стоявшую в одной из комнат, комод и даже маленький телевизор с кухни, который они все равно никогда не включали. Людовику дали связку ключей — от пристройки и мастерской Матильды, где было сложено несколько громоздких инструментов.

В первые дни ничего не изменилось. Людовик присоединялся к ним за завтраком — Матильда специально заботилась, чтобы налить кофе в его любимую фарфоровую чашку, — а затем принимался за работу, в то же время, что и всегда. Почти весь день Людовик проводил в строительных магазинах: Франсуа давал ему чеки, один раз даже свою банковскую карточку, по которой невозможно взять кредит.

К четырем часам он заходил в кухню, чтобы выпить пива, за исключением того случая, когда Матильде удалось впихнуть в него чашку чая, которую он выпил, гримасничая. Часов в шесть или семь вечера он исчезал и возвращался только ночью, когда Вассеры уже спали.

— Франсуа, проснись!

Почувствовав, что какая-то рука трясет его, он резко открыл глаза. Темноту прорезал зеленоватый свет радиобудильника, позволивший разглядеть склонившееся над ним лицо Матильды.

— Что происходит?

— Я слышала внизу шум.

Зевнув, Франсуа бросил взгляд на будильник. 2:15. Он прислушался, но ничего не услышал, кроме завывания ветра и шума дождя, который хлестал по крыше. Франсуа зажег лампу на ночном столике у изголовья. Свет, хоть и рассеянный, заставил его зажмуриться.

— Должно быть, тебе приснилось…

— Говорю тебе, я услышала какой-то странный шум.

Матильда лежала, приподнявшись на локте; она вся была напряжена, будто животное, которое кого-то выслеживает. Франсуа почувствовал в ее голосе неподдельное беспокойство: сон у нее гораздо более чуткий, чем у него, но она не из тех, кто просыпается от всяких ночных шумов.

С великой неохотой он встал. Пол был просто ледяным, и дрожь пробежала у него по ногам. Франсуа надел тапки, оставленные в ногах кровати, и халат, свисавший со спинки плетеного стула.

— Хорошо, оставайся здесь, я пойду посмотрю.

Из обычной предосторожности он закрыл за собой дверь и начал спускаться но лестнице, опираясь на здоровую ногу. У него имелось обыкновение закрывать все ставни в доме, и нижний этаж освещался только маленьким отверстием, куда был вставлен вентилятор, защищенный решеткой из кованого железа. Несколько ступенек скрипнули под ногами. Из-за влажности они меняют температуру, поэтому случалось, что деревянная мебель или полы вздувались и коробились, издавая устрашающие звуки, которые эхом отдавались в каждой комнате. Но сейчас, скорее всего, причина не в этом…

Добравшись до нижней ступеньки, все еще полусонный, Франсуа задержал дыхание и напряг слух. Через несколько секунд он ясно различил в другом конце дома металлический звук, затем нечто, напоминающее шаги.

Присутствие…

Здесь кто-то был. Вор? Франсуа почувствовал, как его сердце забилось все быстрее.

Спустившись по лестнице, он в тишине добрался до гостиной. В глубине комнаты в темноте он заметил луч света, пробивающийся под дверью кухни. Последним всегда поднимался в спальню он, но Франсуа был уверен, что все погасил перед уходом. Или, по крайней мере, почти уверен…

Он подумал о мобильнике, который оставил на зарядке на комоде в спальне. Черт побери! И почему он его не взял? Но, во всяком случае, если он столкнется нос к носу с вором, вряд ли у него будет время набрать номер.

Оставался кабинет. Франсуа подумал, что там можно будет закрыться и вызвать жандармов по домашнему телефону.

Он мог бы вернуться в спальню и забаррикадироваться там с Матильдой.

Да, он мог… Но любопытство оказалось сильнее — оно уступало разве что страху оказаться в смешном положении. Каким же идиотом Франсуа будет выглядеть, если окажется, что он всего-навсего забыл погасить свет?

Франсуа на ощупь подошел к камину и схватил кочергу. Он чувствовал себя готовым использовать ее в качестве оружия, если понадобится.

Он бесшумно пересек гостиную. За дверью кухни раздавались какие-то звуки, но это вполне могло быть и урчание холодильника. Франсуа больше ни в чем не был уверен.

Кровь пульсировала у него в висках. Холодная дрожь пробежала по всему телу.

Сжав в правой руке холодную металлическую кочергу, он положил другую руку на ручку двери. Затем, мысленно сосчитав до трех, чтобы набраться храбрости, он резко открыл дверь, надеясь воспользоваться эффектом неожиданности. _

Он был просто ошарашен представшим перед ним зрелищем.

Людовик вульгарно развалился за столом перед тарелкой с холодным цыпленком, остатками салата и открытой бутылкой пива.

— Как же вы меня напугали!

Но Людовик, казалось, вовсе не был удивлен. Он смотрел на него с обезоруживающим спокойствием. С такой абсолютной безмятежностью, что Франсуа не смог успокоиться. Он остался настороже, как если бы поздний час и усталость мешали ему правильно оценить ситуацию и быть уверенным, что ему не угрожает опасность.

— Но, черт возьми… что вы делаете?

Закончив пережевывать то, что у него было во рту, Людовик приложил руку к жирным губам.

— Мне хотелось есть.

Мысли Франсуа окончательно запутались. Двери и окна крепко закрыты, а у Людовика не имелось ключей от дома, в этом он был уверен. И на каком основании он позволил себе проникнуть в дом посреди ночи, чтобы опустошать их холодильник?

— Как вы вошли?

Отпив глоток пива, Людовик издал странное журчание, как если бы полоскал рот после того, как почистил зубы.

— Так у меня же ключ от мастерской мадам Вассер.

Мастерская? Франсуа понадобилось несколько секунд, чтобы понять. Ну конечно же… Она соединена с домом крохотной и совершенно бесполезной комнаткой: «шкаф для метел», как они всегда называли ее между собой. А внутренние двери запираются на такие же замки, что и дверь мастерской.

— Надеюсь, это не я вас разбудил?

«Иногда наши реакции объясняются совершенными пустяками». Вот что сказал себе Франсуа, снова ложась в кровать и мысленно снова переживая этот эпизод. Не будь этого нелепого наивного замечания, в котором обнаружилось почти детское простодушие Людовика, он бы его без сомнения вышвырнул manu military[12] как негодяя. Но его обезоружила театральная реплика, которую Людовик произнес, будто чужие слова, заученные наизусть:

— Вам бы сейчас поспать: время два часа ночи!

Сказав это, Людовик со всей силы почесал себе голову.

— Мне не спится. Этот дождь мешает мне спать.

Франсуа внимательно посмотрел на большое пятно от подливы на его нижней рубашке. Заметив это, Людовик рассмеялся.

— Я насвинячил.

Франсуа почувствовал, как мурашки бегут у него по правой руке. Именно сейчас он понял, что во время всего этого разговора продолжал сжимать в руке кочергу.

— Я иду спать. Не шумите, когда будете уходить.

Он не стал поворачиваться к нему спиной и вышел из кухни, пятясь задом.

— Месье Вассер?

— Да?

Лицо Людовика приняло торжественное выражение.

— Я хотел вам сказать… Я очень рад, что живу с вами. Вы для меня настоящая семья.

Франсуа встал задолго до восхода солнца и пошел на кухню, чтобы удостовериться, что ночной посетитель не оставил никаких следов своего присутствия.

К большому его удивлению, все было безупречно: тарелка, стакан и вилка с ножом были помыты и поставлены на место. Ни малейшей крошки — ни на столе, ни на полу. Кухня казалась сценой преступления, сверху донизу отчищенной убийцей до прибытия криминалистов.

Внезапное облегчение, которое он испытал, уступило место беспокойству, не покидавшему его весь день. Если бы Матильда не проснулась из-за шума, он, скорее всего, так ничего бы и не узнал о выходке Людовика. Интересно, это первый раз, когда тот проник в дом во время их сна или отсутствия? Какие еще странные поступки он совершает без их ведома? В синеватом свете кухни Франсуа представил себе Людовика, который шатается по комнатам, роется по шкафам, вторгаясь в их частную жизнь.

Он попытался выбросить неприятные мысли из головы. Еще раз проверив, все ли в порядке, Франсуа снова поднялся в спальню, но уже не смог заснуть. Больше часа он провел, ворочаясь с боку на бок и снова переживая недавнее происшествие.

В ушах его снова прозвучали слова Лоренс: «Оставайтесь начеку, месье Вассер. Никогда не знаешь…»

О ночном происшествии с Людовиком он решил никому ничего не рассказывать.

На максимальной скорости, такой, что «дворники» дрожали на ветровом стекле, резиновые прокладки уже не защищали от проливного дождя, который буквально обрушился на машину. На расстоянии двух метров было уже ничего не разглядеть, и, выехав на границу своих владений, Франсуа замедлил скорость.

Внизу из воды выступали деревья, растущие по обе стороны дороги. Изоль текла уже бешеным потоком. Река несла с собой огромные ветки и даже пни, которые вырвала с берегов, оказавшихся на пути ее бурного течения.

Покачав головой, Матильда испуганно оглядывалась вокруг:

— Франсуа, вернись! Ты же видишь, что это безумие — отправляться на машине в такую погоду!

— Не беспокойся, я очень внимателен.

Накануне вечером они узнали, что в Финистере[15] объявлено чрезвычайное положение. Ожидались необычайно сильные природные катаклизмы. Всю ночь Матильда и Франсуа не могли сомкнуть глаз из-за грозы, которая молотила по крыше лонжера.

Рано утром дождь немного ослаб, но по местной сети передали, что множество коммун затоплено. Матильда попыталась отговорить мужа ехать в город, но он ни за что на свете не пропустил бы сеанс восстановительного массажа у Лоренс.

— Ты, если что-нибудь вбил себе в голову, нипочем не отступишься. Упрям как осел, — с отчаянием в голосе произнесла Матильда, пытаясь разглядеть небо сквозь пелену дождя за окном.

Людовик встал позже, чем обычно. Когда он с угасшим видом вдруг появился в кухне, они еще ссорились. Их обмен мнениями не особенно заинтересовал его. Вассеры же, в свою очередь, не смутились, что их застали во время семейного выяснения отношений.

Уже достаточно на взводе, Матильда налила ему кофе.

— Людовик, мы должны уехать, но вам не стоит из-за этого спешить. Вот, я даю вам ключи от дома. Франсуа не хочет ничего слушать!

Ключи… Франсуа ошеломленно смотрел на связку ключей, лежавшую на столе. Его разум полностью парализовало. И, однако, надо было что-то делать. Помешать Людовику остаться одному в доме. Найти любой повод, чтобы отказаться от поездки. Но после той комедии, которую он разыграл, трудно повернуть назад, не вызывая подозрений…

Даже если предположить, что Людовика не было в комнате, что бы он мог сказать? Его ночное посещение… вскрытая почта… кража из библиотеки… И все это он скрыл от Матильды. Франсуа приложил все усилия, чтобы скрыть эти преступления, будто сам их совершил. Сообщник, вот кто он после этого. Своим упрямым молчанием он побудил Людовика продолжать в том же духе. Прощая ему, будто плохо воспитанному мальчишке, которому все разрешается, лишь бы не начал плохо себя вести в общественном месте.

Какая неразумная сила толкнула его на такие поступки? Как он мог так безропотно позволить завлечь себя на самый край пропасти? Людовику хватило менее тридцати секунд, чтобы похитить редкое издание из его библиотеки. На что он окажется способен, если его оставить здесь одного на все утро?

«Но раз о визите уже договорились, надо отправляться в путь. Не стоит опаздывать».

Франсуа смотрел, как белый фургон исчезает за живой изгородью. Небо было сплошь обложено серыми тучами, но дождь уже не шел.

Перед тем как начать действовать, он выждал десять минут. Десять минут, чтобы удостовериться, что Людовик не вернется с дороги. На случай, если тот что-нибудь забыл…

Франсуа подождал в гостиной, нервно ходя кругами, будто заключенный на прогулке. Когда стрелка часов подошла к назначенному времени, он вышел.

Дверь пристройки была закрыта на ключ, и ему пришлось воспользоваться дубликатом, изготовленным на всякий случай. Матильда развешивала белье на чердаке. Она была очень методичной, поэтому Франсуа был уверен, что сейчас у него есть немного свободного времени.

Войдя, он ощутил сильнейший запах краски, исходящий от стен. С некоторым беспокойством Франсуа закрыл за собой дверь. Сердце у него бешено колотилось. Конечно, он был у себя, но в то же время чувствовал себя виноватым, как если бы забрался к соседу.

Здесь все настолько изменилось, что Франсуа почувствовал смутную тоску. Как если бы оторвали часть его самого. Как если бы осквернили его заветный сад.

Постаравшись оттолкнуть это неприятное впечатление, он, чтобы успокоиться, выглянул в окно нижнего этажа. Надо действовать быстро.

Поспешив, он оставил в гостиной свой костыль и с трудом поднялся по лестнице, опираясь на перила, которые Людовик установил совсем недавно.

Несмотря на спартанскую обстановку, комната, которую Людовик себе выбрал, находилась в неописуемом беспорядке. На полу валялись простыни, подушки и одеяло. Несвежие предметы одежды были разбросаны по всей комнате. На столике у изголовья стояли два стакана и грязная тарелка.

У Людовика оказалось не так уж много вещей. Большая спортивная сумка, где вперемежку была сложена чистая одежда — Матильда взяла привычку стирать для своего постояльца, — и рюкзак, который тот иногда уносил с собой.

Остановившись в дверном проеме, Франсуа колебался. Еще есть возможность повернуть назад. Уйти отсюда так же, как и пришел…

Что он здесь, в самом деле, ищет? Улики? Определенные предметы, которые позволили бы ему получше узнать этого странного незнакомца, поселившегося у них? Всего лишь небольшой быстрый обыск, о котором никто никогда не узнает…

Ругаясь на чем свет стоит, Франсуа в конце концов вошел в комнату, прокладывая себе дорогу между предметами одежды, устилающими ковровое покрытие.

Все еще испытывая чувство вины, он быстро обшарил спортивную сумку. Как он и думал, там не оказалось ничего, кроме чистого белья.

Затем Франсуа набросился на рюкзак. И ничуть не удивился, обнаружив там голубую фарфоровую чашку с белыми цаплями и грациозными виноградными ветвями. Осторожно взяв ее двумя пальцами, он тщательно осмотрел со всех сторон. Чашка была совершенно целой, и Франсуа был этим раздосадован еще больше. Единственная версия, которая могла бы хоть как-то оправдать Людовика — нечаянно разбив или испортив чашку, он предпочел спрятать ее, но не признаться Матильде, — развеялась подобно дыму.

Кража. Речь шла ни больше ни меньше, чем о краже. Как с книгой… Интересно, какие еще вещи незаметно исчезли из дома?

Франсуа спросил себя, надо ли продолжать. Разве он уже не нашел доказательств, которые искал? Да, именно Людовик украл чашку. А разве он сам раньше об этом не догадывался? Тогда зачем идти дальше?

Еще немного поколебавшись, он из чистого любопытства продолжил обыск.

Рука наткнулась на черную записную книжечку Людовика, которой тот пользовался во время работы или покупая материалы. Внимательно пролистав ее, Франсуа нашел только непонятные каракули, результаты измерений и список разных принадлежностей. Иногда попадались маленькие схемы или рисунки — по виду совсем детские. На одной странице он увидел рисунок: лонжер с каменным фасадом и черепичной крышей. На другой — неловкие зарисовки цветочных клумб… должно быть, из сада. Затем между последними страницами он обнаружил свою визитную карточку — ту, которую дал Людовику в первый день их знакомства на берегу Лейты.

На дне рюкзака обнаружился конверт из крафт-бумаги, на ощупь достаточно толстый. Внутри пачка купюр. Без сомнения, все, что Людовик заработал у них. Как он может так рисковать, держа у себя столько денег? Едва подумав это, Франсуа тут же осознал абсурдность своих опасений. Единственным вором в доме был сам Людовик, и единственная угроза исходила как раз от него.

Он взглянул на часы. Прошло уже больше десяти минут. Какие извинения он смог бы придумать, случись Людовику или Матильде застигнуть его в этой комнате? Вряд ли они поверят, что он именно сейчас решил посмотреть, как продвигаются работы…

Уже собираясь положить все вещи назад в сумку, Франсуа заметил маленький внутренний карман, закрытый на молнию.

Он открыл его исключительно для очистки совести, опасаясь пренебречь малейшей подробностью.

Там было только удостоверение личности в сломанном пластиковом футляре с загнутыми краями.

В рюкзаке не обнаружилось бумажника: Людовик унес его с собой. Но почему же он тогда не взял с собой удостоверение личности?

Франсуа сразу же узнал Людовика на фотографии, хотя там у него были длинные волосы и выглядел он более исхудавшим, чем в жизни. С безразличным видом Людовик смотрел прямо в объектив. Таковы признаки официального фото, отнимающие у моделей всю индивидуальность и всякую жизнь. Единственное, что было свойственно парню, которого он видел каждый день, — это мрачный, вызывающий непонятное смущение взгляд.

Когда был сделан этот снимок? Скорее всего, недавно… Год назад или самое большее два…

Франсуа глубоко вздохнул. Он ощутил одно из тех ужасных предчувствий, которые иногда поднимаются откуда-то изнутри.

Скользнув взглядом по фотографии, он обратил внимание на данные, отпечатанные справа.

Фамилия: Лефевр

Имя (имена): Брайан

Пол: мужской

Место рождения: Дуэ

Рост: 1 м 88 см

Родился (родилась): 13.06.1994

Простое имя, вбитое в строчку поисковика.

Брайан Лефевр.

Углубившись в свои мысли, Франсуа сидел весь в напряжении, не в силах оторвать глаз от экрана. Его палец завис над клавиатурой, над клавишей «Enter». Как Людовик, а точнее Брайан, мог обманывать их? По сравнению с этим весь список его проступков казался ничтожным: кража чашки и книги теперь казались не заслуживающими внимания.

В полной растерянности Франсуа вышел из комнаты. Он бы даже обрадовался, случись ему столкнуться с Людовиком нос к носу на пороге пристройки. Он бы потребовал у него ответа, как если бы неожиданное открытие оправдывало его вторжение.

Но почему такая скрытность? Что он хочет спрятать от них? Может быть, у него есть какая-то причуда? Игра? Нет, это маловероятно…

Взглянув поверх монитора, он заметил Матильду, хлопотавшую на кухне. Сейчас он предпочел бы оставаться в комнате один, но у него не осталось терпения ждать. Его палец ударил точно посредине клавиши.

«Около 2810 результатов (0,25 секунды)».

Он вздохнул. Настоящие джунгли. Первые ссылки вели к страницам Фейсбука или linkedin. Франсуа никогда не заходил в эти социальные сети — для него это было верхом беспечности. Все равно что публично выставить себя напоказ. Он не понимал, как люди могут так охотно демонстрировать всем свои самые незначительные поступки, вызывающие интерес только у них самих. У него была только очень редко посещаемая официальная страничка на университетском сайте. Ответить на обычное электронное письмо — «почту», как он продолжал упорно говорить — было для него настоящим испытанием. Но он предпочитал не кричать об этом на всех углах из опасения, что его сочтут отставшим от жизни.

Франсуа кликнул на первую ссылку.

На экране появился список из двух десятков тезок. Это имя оказалось даже более распространенным, чем он думал.

«Место учебы…»

«Место работы…»

«Место жительства…»

Одну за другой он открыл каждую страничку, но ни одна фотография — если она там была — даже отдаленно не напоминала Людовика.

— Франсуа! Ты не мог бы накрыть на стол?

Он снова посмотрел в сторону кухни. Матильда стояла к нему спиной и, к счастью, не интересовалась, чем он занят.

— Сейчас иду. Только кое-что сверю на компьютере.

Надо подумать… Следует найти средство, которое облегчит поиск. Перед мысленным взором Франсуа снова появилось удостоверение личности.

Дуэ. Людовик — несмотря на все усилия, у него не получалось называть его по-другому — родился в Дуэ, на севере.

Он ввел запрос немного по-другому.

«Брайан Лефевр. Дуэ».

239 результатов.

Немного растерянно Франсуа просмотрел весь список ссылок. Сколько же времени ему понадобится, чтобы открыть их все? Эти поиски — совершенно бессмысленное занятие…

Он уже был готов пасть духом и закрыть страницу поисковика, когда заметил единственный результат, действительно соответствующий цели его поисков. Во всех остальных случаях слово «Дуэ», введенное последним, не принималось в расчет.

Он почувствовал, как задрожали его пальцы на мышке.

Единственный результат…

«Задержан по подозрению в участии в групповом изнасиловании…»

Снова бросив взгляд в сторону Матильды, Франсуа решился перейти по ссылке.

Статья из «Вуа дю Нор».

Раздел «Разные происшествия».

Датировано 12 ноября прошлого года.

Обнаружив их позади дома, Франсуа принялся издалека наблюдать.

Дорожка, которая змеилась между лужайкой и цветочными клумбами, как и остальной сад, превратилась в настоящую трясину. Дождь уничтожил все на своем пути: ямы, полные грязи, чередовались с вывороченными глыбами земли, как если бы ночью здесь прошел трактор.

Франсуа пожалел, что не надел резиновые сапоги. С первых же шагов туфли погрузились в мягкую грязь, от влажной земли его костыль сделался скользким, и от него больше не было никакой пользы.

Указывая пальцем на розовые кусты, согнувшиеся под тяжестью потоков воды, лившихся с неба в последние сутки, Матильда опиралась на руку Людовика. Расстояние между ними казалось слишком большим, чтобы можно было составить ясное представление об их отношениях, но в то же время достаточно тесным, чтобы произвести впечатление вызывающей беспокойство близости.

Франсуа двинулся вперед в том ритме, который позволяла дорога, стараясь ставить ноги на островки влажной земли и продолжая украдкой поглядывать в их сторону.

Увидев, как он приближается, а точнее, потому что заметил его приближение, Людовик удалился в глубь сада, должно быть, чтобы с более близкого расстояния оценить причиненные дождем неполадки. На прощание он еле заметно махнул ей рукой. Перед тем как отвернуться, она махнула ему в свою очередь.

— О чем вы говорили?

Тотчас же он пожалел о своем вопросе, слишком явно выдающем его состояние ума. Будто ревнивый муж из плохого водевиля.

— Ты только посмотри, какой хаос. Не уверена, что розовые кусты воспрянут после такого.

Она стояла возле своих любимых — Souvenir du docteur Jamain[16], — перед которыми буквально преклонялась, поглаживая розы винного цвета с пурпурными отблесками, как если бы это было домашнее животное.

— В самом деле…

Заметив состояние его туфель, она не выказала ни насмешки, ни гнева, но в то же время ничего об этом не сказала.

— Я не подумал, что надо бы надеть резиновые ботинки, — смущенно признал он.

В двадцати метрах от них Людовик остановился перед соцветиями гортензий и подбирал несколько белых цветков, которые ветром сбросило на землю.

— Я нашел голубую чашку.

Повисло молчание. Матильда часто заморгала, это была ее единственная реакция на эти слова.

— Вот как. И где же она была?

Несколькими неделями раньше она была способна все перевернуть в доме вверх дном, лишь бы снова заполучить эту чашку. А ведь Франсуа знал, что она ничего не сделала для того, чтобы ее разыскать.

— Вчера я зашел в комнату Людовика…

Он знал, что фраза получилась неловкой, что его объяснения сразу же поставят его в положение человека, которого есть за что упрекнуть.

Наморщив лоб, Матильда с недоверчивым видом отодвинулась от него.

— Как же так? Только не говори мне, что рылся в его вещах!

— Я вовсе не рылся, — снова заговорил Франсуа. — Я всего лишь зашел в пристройку посмотреть, как продвигаются работы.

— И?..

— Она была в его комнате…

Столкнувшись с таким отношением, он счел за лучшее не уточнять, что нашел ее, тщательно обыскав его сумку. Взгляд Матильды изменился, но не так, как хотелось бы Франсуа. Возникшее было в ее глазах выражение беспокойства тут же рассеялось.

— Вот и хорошо. Всему наконец нашлось объяснение… Должно быть, Людовик унес с собой свою кофейную чашку и забыл ее в комнате, так как был очень занят работой. Я беспокоилась из-за сущего пустяка,

Франсуа почувствовал, что его застали врасплох. Он и сам оказался пойман на крючок, умолчав о части происшедшего. Поэтому он не мог отделаться от мысли, что Матильда тоже прибегла ко лжи, чтобы выкрутиться точно так же, как и он сам. О том, чтобы сдаться, не могло быть и речи, поэтому он решился на объяснение, хоть и в достаточно мягкой форме:

— Думаю, он хотел оставить ее у себя…

В ответ она презрительно пожала плечами.

— С чего ты все это взял? Кто тебе сказал, что он хотел ее «оставить»? Разве ты ему сказал, что мы ее ищем?

— Нет…

— Ты что, обвиняешь его в краже? Все это — не более чем ошибка, причем наша. Нам следовало бы спросить, не у него ли эта чертова чашка. К тому же она мне никогда не нравилась. И вообще, хватит делать из всего этого историю! Если Людовик хочет оставить ее у себя как сувенир, я ничего не имею против.

И как ему было на такое реагировать? С тем же спокойствием и безразличием? Франсуа и так долго колебался, прежде чем об этом заговорить, и вот пожалуйста, его слова приняты в штыки, а сам он выставлен параноиком и даже фантазером.

Кража книги… Тут речь шла уже не о таком пустячке, как кофейная чашка. Конечно, Матильда могла утверждать, что он позаимствовал старинное издание за 3000 евро только затем, чтобы открыть для себя классическую литературу. И что тот случай, о котором рассказал букинист, являлся обычным совпадением. За исключением того, что книга, о которой шла речь, теперь стояла на своем месте в шкафу, будто никогда и не покидала его… Конечно, Матильда не осмелилась бы утверждать, что он лжет, но как он теперь объяснит, что тогда скрыл от нее эту пропажу? Так же, как и ночное вторжение Людовика к ним в дом.

— Матильда…

Он должен идти прямо к цели и положить конец этим уверткам.

— Знаю, что если бы не я, Людовик бы не жил в этом доме. Возможно, я проявил слишком большую доверчивость и наивность, завалив его всеми этими работами…

Матильда даже не пыталась скрыть свое раздражение:

— Не собираешься же ты идти на попятный! Мы приняли это решение вместе, и нам не на что жаловаться. Людовик превосходно делает свою работу, и он сама деликатность.

«Сама деликатность»? В это мгновение Франсуа очень хотелось, чтобы Матильда видела, как он безо всякого стыда развалился за столом в их кухне, с жирным от цыпленка ртом, опустошая бутылку пива. Но она уже повернулась к розовым кустам, как если бы этот разговор перестал интересовать ее.

Не желая признавать себя побежденным, Франсуа попытался снова приблизиться к ней. Глубоко вздохнув и понизив голос, он начал:

— Парень, который живет под нашей крышей и которого зовут Людовик…

Матильда продолжала хранить молчание, и тогда он продолжил, предварительно удостоверившись, что молодого человека сейчас нет поблизости:

— Когда я нашел чашку, я случайно наткнулся на удостоверение личности Людовика. Фотография была его, безо всяких сомнений… Но на самом деле его зовут Брайан Лефевр. Он родился в Дуэ. Здесь он действительно нам не солгал: он и правда с севера.

В течение бесконечно долгой секунды Франсуа верил, что это разоблачение наконец откроет Матильде глаза. Но эти надежды тотчас же испарились. С ее стороны не было ни смущенного взгляда, ни хотя бы неловкого молчания.

— Так, значит, ты рылся в его вещах!

Решив больше не уступать ей, Франсуа вспылил:

— Увидев эту чашку, я… вышел из равновесия. Мне захотелось побольше узнать об этом человеке. Черт побери! Это место принадлежит нам! Он ничего не платит за жилье, и мы здесь пока еще у себя дома!

Взгляд Матильды скользнул вниз и остановился на костыле, который Франсуа держал в руках.

— Скажи, Франсуа, что ты всем здесь рассказываешь, чтобы объяснить, что не можешь ходить без костыля? А может быть, всю эту историю с инсультом ты сам придумал?

В полнейшем изумлении он потряс головой.

— Какое отношение это имеет к тому, что я только что сказал?

— Это не так трудно понять! В зависимости от обстоятельств нам иногда приходится лгать. И мы это делаем не специально для того, чтобы обмануть других или скрыть какие-нибудь неблаговидные поступки… У каждого могут быть уважительные причины…

Франсуа был сражен наповал.

— Матильда, он нам лжет, начиная с самого первого дня. По-твоему, разве нормально, что он старается скрыть свою истинную сущность в то время, как мы ему доверяем?

— Ну и что это меняет? Какая разница, как его зовут: Людовик, Брайан или Тарпемпьон? Без сомнений, он не любит свое имя. Но это же, в конце концов, не преступление! У молодых частенько бывают всякие причуды. Он в плохих отношениях с родственниками: возможно, поэтому ему и захотелось скрыть свою родословную…

Франсуа отказывался верить своим ушам. Вот как она оправдывает его поведение: на каждый случай у нее находится убедительное обоснование.

Он внимательно посмотрел на свою жену; в первый раз за их долгую совместную жизнь у него появилось ощущение, что перед ним стоит чужой человек. Матильда всегда была женщиной с характером, и споры между ними не были редкостью, но они всегда происходили по одному и тому же сценарию. Франсуа обычно удавалось в большей или меньшей степени предугадать ее реакцию и предупреждать взрывы гнева. Но на этот раз все было по-другому. Сейчас Матильда ускользала от него…

— Давай вернемся в дом, — сказал он, пытаясь сохранить спокойствие. — Я хотел бы кое-что тебе показать.

С этого дня Франсуа начал притворяться. Играть роль. Больше он не стал делиться своими подозрениями с Матильдой, избегал говорить с ней плохо о Людовике и вообще делал вид, что все идет как нельзя лучше. Странное дело, Матильда, казалось, вовсе не удивилась такой резкой перемене. Возможно, она думала, что он наконец взялся за ум и что его сомнения были всего лишь следствием их уединенного образа жизни или приступами паранойи. Больше не случалось никаких разговоров ни о краже чашки, ни о том, что их подопечный скрывает свое подлинное имя. Тема была окончательно закрыта.

По крайней мере, с виду.

Дальнейшие поиски в Интернете ни к чему не привели. Пойдя по нескольким перекрестным ссылкам, он попал на другие страницы, где рассказывалось о других происшествиях, но никакой особенной информации там не нашел. Ни в одной из более свежих статей не упоминался ни судебный процесс, ни предполагаемое бегство подозреваемого. Это дело продолжало неотступно преследовать его, и, будто одержимый, Франсуа переходил из одной стадии в другую. Иногда он просыпался в холодном поту, все еще во власти своих кошмаров, уверенный, что молодой человек, спящий в нескольких метрах от него, — злоумышленник, который только и хочет, что усыпить их бдительность, и вынашивает коварный план, первые признаки которого он уже заметил. А иногда, наоборот, приходил к выводу, что попусту нагромоздил столько нелепых предположений. Матильда была права. Все эти пропавшие вещи — не более чем случайность. Возможно, Людовик просто не совсем здоров, а он приписывает слишком коварные намерения парню, который, наоборот, иногда ведет себя как умственно отсталый.

Может быть, он сам потерял голову? Или принадлежит к той категории людей, которые повсюду ищут дьявольские козни и любую свою фантазию принимают за предостерегающий знак? И которые пропускают все сквозь призму своей одержимости.

Единственное, в чем Франсуа был уверен: что бы он ни сказал Матильде, это все равно не сможет ее убедить.

На следующее утро Франсуа получил электронное письмо от издательского дома, где он опубликовал в коллективном труде свою статью и даже из любопытства не стал ее перечитывать. Ему предлагалось принять участие в работе на тему «Правосудие сеньора в Средние века».

Объем тридцать тысяч печатных знаков. Прислать на этот же адрес через шесть недель.

Он согласился. Даже не подумав как следует. Только чтобы покончить с этой бездеятельностью. Чтобы прекратить наконец все время думать о Людовике.

Матильда одобрительно отнеслась к тому, что Франсуа с увлечением погрузился в проект. Горячность, с которой она это выразила, оказала ему моральную поддержку. Но луч солнца слишком быстро скрылся за тучами недоверия. А что, если она просто воспользовалась ситуацией, чтобы иметь свободу действий? Чтобы посвящать все время отношениям со своим сообщником Людовиком?

Тем не менее он принялся работать без отдыха и на четыре-пять часов в день запирался у себя в кабинете, чего не делал с того самого дня, как они поселились в Бретани. Франсуа мог бы просто переработать несколько хорошо обкатанных курсов, которые хранились у него в архивах. Но он предпочел начать все с нуля и с головой погрузиться в первоисточники.

Он снова обрел привычки, свойственные предыдущей жизни. Он писал от руки бледными чернилами на больших листах формата А3, что позволяло свободно делать поправки и добавления к тексту.

К нему быстро вернулось удовольствие от самого процесса письма. Будучи не особенно стеснен во времени, он для развлечения составил несколько вариантов своей статьи: один нейтральный и лаконичный, отвечающий ожиданиям издателя, другой более субъективный, лишенный всякой скованности и наполненный немного смешными лирическими порывами. Франсуа прогуливался по кабинету и громко читал свои тексты, будто для невидимого собеседника, который, устроившись в глубоком кресле, мог согласиться с ним или, наоборот, возразить.

Статью он закончил за десять дней и чувствовал себя полностью вымотанным, но в то же время умиротворенным. Франсуа снова ощутил удовлетворение от выполненной работы и возбуждение от интеллектуальных усилий.

Внутри его что-то медленно изменялось.

На горизонте открывалось окно.

Франсуа должен был признать, что речь идет не о том, чтобы вернуться на свою университетскую кафедру. После испытания, которое он перенес, трудовая медицинская комиссия не была особенно требовательной. С посттравматическим стрессом и серьезным пожизненным ограничением трудоспособности он мог бы легко дождаться пенсионного возраста. Но в первый раз, несмотря на то что эта мысль только слегка затронула его сознание, Франсуа смутно представлял себе, как сможет восстановить свой прежний образ жизни.

Да, они могли бы оставить уединенную жизнь, которая уже начала угнетать их. Матильда вернулась бы в свою галерею, он — к своим студентам и научным исследованиям, так и оставшимся незаконченными… Они оба снова получили бы признание и постарались забыть все, что произошло.

И Людовик исчез бы из их жизни. Навсегда.

Несколько раз он пытался заговорить об этом с Матильдой. Утром, когда Людовик еще не пришел в кухню, вечером, когда они наконец остались наедине… Он должен разорвать этот порочный круг, отделаться от печальных воспоминаний, служивших его единственной пищей для ума. У них двоих еще может быть будущее.

Но всякий раз его решительность успевала зачахнуть, а смелость куда-то улетучивалась. «Завтра, — говорил он себе. — Я поговорю с ней об этом завтра».

Лонжер окутала тяжелая тишина.

Франсуа понадобилось несколько минут, чтобы осознать всю значительность этой новости. Матильда сидела рядом с ним на кушетке, лицо ее было бледным и отрешенным: новость стала для нее настоящим ударом. Пересказанные ею подробности их разговора не оставили места для сомнений. Людовик выразился предельно ясно. Он уходит. Он был совершенно серьезен.

В последние недели вся их жизнь крутилась вокруг него. Франсуа не мог себе представить, что тот может уйти так же просто, как и пришел. Ему очень хотелось бы прервать это тягостное молчание, но слов не находилось.

— Тебе надо кое-что сделать, — наконец сказала Матильда, кладя руку ему на колено.

Физический контакт стал у них таким редким явлением, что Франсуа непроизвольно едва не отстранился и, чтобы прийти в себя, покрутил в руках очки для чтения.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Работы почти закончены. У Людовика больше нет причины оставаться здесь. С самого начала все было яснее ясного.

Матильда резко убрала руку, как если бы она поняла, что ошиблась, рассчитывая, что он со всем безропотно согласится.

— Но… он же нам оказал столько услуг! Мы нуждаемся в нем. Мы могли бы просто пользоваться его услугами несколько часов в неделю. И это не помешало бы ему работать еще где-нибудь.

Франсуа в замешательстве покачал головой, но Матильда снова взялась за свое:

— И кто теперь будет заниматься садом? Конечно, не ты, с твоей ногой.

— В конце концов, не такая уж неразрешимая задача: наймем садовника!

В этом разговоре он увидел своего рода горькую иронию. Их роли поменялись. Разве не он еще недавно не допускал и мысли, чтобы «работник со стороны» занимался его владениями?

Несмотря на свое подавленное состояние, она, должно быть, поняла, что до сих пор говорила бессвязно и не выдвинула ни одного аргумента.

— Ты должен поговорить с ним, Франсуа.

— И что мне ему сказать?

— То, что я тебе только что сказала, но своими словами. Когда хочешь, ты бываешь настолько убедителен…

Это замечание он даже не подумал принять как комплимент. Прилагательное «убедительный» прозвучало в его ушах как «манипулятор». Франсуа мог быть очень искусным в обращении со словами, но Людовик ускользал, будто песок между пальцами. Не говоря уже о том, что у него не имелось ни малейшего желания, чтобы молодой человек изменил свои планы.

— Ты мог бы объяснить ему, что его ничего не торопит, что у нас никогда не было намерения выставить его за дверь, когда работы будут закончены. Без сомнения, он вообразил, что мы хотим отделаться от него, как только работы будут закончены. И это — всего лишь огромное недоразумение.

Франсуа почувствовал, что его сердце забилось быстрее. А если Матильда права? Если и правда речь идет о громадной ошибке? Все, что касается Людовика, принимает в ее глазах такие размеры, что она вполне могла преувеличить сказанное им. Если, конечно, все это не является с ее стороны лишь шуткой…

— Матильда, он же нас предупредил с самого первого дня. Он любит путешествовать и чувствовать себя свободным. Помнишь, он нам все так и сказал. У нас он уже живет почти два месяца. Этому парню всего лишь двадцать лет и…

Он поколебался.

— Насколько я знаю, мы ему не родители.

Матильда сжала колени, будто разобиженный ребенок. Франсуа понял, что зашел слишком далеко. Разве была необходимость говорить настолько прямо? Так недвусмысленно упрекать ее, что окружила этого молодого человека материнскими заботами?

Нет, ему давно следовало сказать все как есть. Людовик им не «сын понарошку». У них единственная дочь — Камилла, существование которой Матильда с некоторых пор отрицает, но ее место вовсе не свободно. Людовик для них навсегда останется посторонним человеком. Парень с темным прошлым и непредсказуемым поведением. Может быть, опасный, даже если изо всех сил стараться закрывать на это глаза.

— Ты так ничего и не сделаешь? — хриплым голосом спросила Матильда.

Чем он сейчас рискует? В то время как разговор с Людовиком, по крайней мере, позволит ему удостовериться, что здесь нет никаких недоразумений. И что он не готовит им ничего плохого…

— Хорошо, если ты хочешь, я пойду и поговорю с ним. Но я тебе ничего не обещаю. Он достаточно взрослый, чтобы самому решать, что ему делать.

Стоя на коленях в углу комнаты, Людовик изо всех сил колотил молотком по плинтусам, чтобы установить их вниз у деревянных панелей.

— Все хорошо?

Он повернулся и, несмотря на холод, царящий в помещении, вытер несколько капель пота, вытекших из-под банданы, низко надвинутой на лоб.

— Я устроил настоящий тарарам этим молотком! Ну как, вам нравится?

Франсуа рассеянно взглянул на белые плинтусы, и правда хорошо поставленные.

— Безукоризненно, как и всегда.

В его голосе не было ни капли иронии. Все, что делал Людовик, было безукоризненно. Этот парень был невероятно талантлив по части ручного труда.

— Стало быть, работы приближаются к концу?

Отложив в сторону молоток, Людовик поднялся на ноги с проворством, которое вызвало у Франсуа некоторую зависть.

— Да, я почти закончил. Остается только докрасить стену, доделать несколько швов, покрыть лаком балки — так, по мелочи. Получилось прекрасное местечко, вы не находите?

Франсуа согласно кивнул.

— А потом? Матильда сказала мне, что вы намереваетесь нас покинуть…

Для него это было редкостью, но Людовик показался ему обеспокоенным. Проведя рукой по волосам, он стянул со лба бандану.

— Мне стоило бы поговорить с вами об этом раньше, но… Я непоседа, месье Вассер, никогда не остаюсь подолгу на одном месте. Я был счастлив сделать эти работы для вас, но мне пора уходить.

— Вам нет необходимости оправдываться…

Кончиком ботинка Людовик постучал по плинтусу, как если бы тот лег не совсем правильно.

— Да, я заметил, что мадам Вассер расстроена. Вы столько всего сделали для меня. Я никогда не смог бы вас отблагодарить за все это.

В это мгновение он показался Франсуа абсолютно безвредным. Людовик имел такой искренний вид, был так расстроен, что огорчил Матильду. И в то же время надо было выполнить обещание, данное жене.

— Знаете, ничто не заставляет вас уезжать сразу же, как только работы будут закончены. Вы можете остаться еще ненадолго, есть еще время передумать… Это помещение свободно.

Людовик оперся о некрашеную стену.

— Спасибо, но я уже принял решение. Ведь сегодня четверг, да?

— Да, верно.

— Я бы предпочел уехать в понедельник. Три дня… этого как раз должно хватить, чтобы все доделать.

— Ну, раз вы так говорите… И куда вы намерены отправиться?

Людовик издал лукавый смешок.

— Пока что у меня на этот счет нет никаких мыслей. Посмотрим. Да и какая разница, куда двигаться?

В это мгновение Франсуа почувствовал, как у него непонятно почему кольнуло в сердце. Возможно, это были угрызения совести, что слишком сурово судил этого парня, был несправедлив по отношению к нему и позволил себе мелочное, скаредное поведение.

А скорее всего, потому, что именно в этот момент он охотно поменялся бы местами с этим молодым человеком. Не иметь никаких ограничений. Испытать вкус наивной беззаботности. Знать, что у тебя впереди еще вся жизнь, даже если она никуда конкретно не ведет.

Ооооооооооох…

Ооооооочень жаль… Мне ооооооочень жаль…

Я… не оооооооочень… Хорошо себя чувствую…

Ооооооох…

Когда он по-настоящему проснулся — несколько минут или часов спустя, — что-то изменилось. А точнее, исчезло.

Боль…

По его личной шкале Рихтера она уменьшилась от состояния опустошительного потрясения до слабого подземного толчка. При обычном стечении обстоятельств он, возможно, почувствовал бы недомогание, но в связи с тем, что он вынес, это было нечто большее, чем просто неудобство, обычная головная боль, которая может застать врасплох при пробуждении после слишком короткой ночи.

Брайан чувствовал себя заледеневшим, продрогшим насквозь.

Обострившемуся от холода разуму не понадобилось много времени, чтобы окончательно проясниться, и воспоминания начали возвращаться с ужасающей четкостью. Вассеры, дом, ужин, опустошенные им бутылки пива, столовая, которая начала раскачиваться, пол, равномерно пошатывающийся у него под ногами…

А затем все его существо охватила паника.

Он лежал, вытянувшись на матрасе, ноги были прикрыты шерстяным одеялом. Тоже из его комнаты: он безошибочно узнал этот узор из черточек. Вокруг были стены погреба, погруженные в полумрак.

Лампы дневного света не горели, и Брайан спросил себя, откуда этот слабый свет, позволяющий ему рассмотреть, что рядом с ним.

Он находился в пространстве два на три метра, похожем на то, где месье Вассер держал бутылки вина. За тем исключением, что здесь не было ни одной бутылки. Только стена из голого камня, покрытая паутиной, где выделялись более светлые квадраты — места, где находились ящики.

У матраса бутылка воды. Той марки, которую он всегда находил на столе во время обеда и ужина.

И недалеко от бутылки голубое ведро.

Положив руку на лоб, он ощутил, как та непроизвольно дрожит.

Да что же это за?..

Даже особенно этого не желая, он повернулся и подергал решетку. Она была закрыта. Заперто или всего лишь закрыто на щеколду?

Ну и вопрос!

В тот единственный раз, когда он спускался в этот погреб, его заинтриговали эти мощные прутья. Ему показалось странным, что такую громоздкую решетку поставили, чтобы охранять несколько бутылок вина…

Инстинктивно или, может быть, от страха он свернулся клубком на матрасе, сложив вместе локти и колени.

Мумусс.

Он подумал о Мумусс, своей кошке.

Вспышка…

Сперва ему показалось, что в ней нет никакого смысла.

Воспоминание из детства; ему тогда только исполнилось семь лет.

Вот уже много дней животное ничего не ело и вело себя странно, избегая их компании и прячась в глубине шкафов. Никто даже не подумал отнести ее к ветеринару. Слишком дорого. Нет времени. В конце концов, это всего лишь кошка.

Однажды утром Мумусс убежала в нижний этаж и прорыла дыру на поросшем пожелтевшей травой участке земли за мусорными баками, служившем им садом.

Чтобы быть одной. Чтобы иметь возможность умереть спокойно.

Он нашел ее три дня спустя, по запаху. Все думали, что это мусорные баки воняют, как обычно. Но на этот раз это было тело животного, которое уже начало разлагаться. Теперь Брайан находился в той же позе, что и она: свернувшись клубком…

Едва он об этом вспомнил, как все его тело напряглось. Нет, так нельзя: эта поза означает смирение, покорность…

С усилием он поднялся на ноги и потратил несколько секунд, чтобы обрести равновесие. «Всего лишь небольшая рана на голове. Я ее уже обработала».

Марля была твердой, будто забытый на плите блин, на ней виднелось темное пятно. Он предположил, что это кровь.

Его кровь.

Брайан заметил, что на нем другая одежда. Вместо брюк и его единственной белой рубашки на нем были старые джинсы и футболка с изображением музыкальной группы Linkin Park. Его туфли исчезли. Он был в одних носках. Обнюхав свою футболку, он учуял запах чистоты и моющего средства, которым пользовалась мадам Вассер.

Брайан был уверен, что не переодевался. Но ведь кто-то же это сделал…

Ощутив непреодолимое желание почесаться, он сунул руку в джинсы и заметил, что под ними ничего нет. Низ живота обдуло холодным воздухом. Страх сменился чувством стыда. Кто-то раздел его догола, чтобы натянуть на него эту одежду.

Еще несколько секунд он собирался с духом, чтобы подойти к решетке. Впрочем, его рука просто осталась лежать на ручке дверцы. То неустойчивое мгновение, когда еще может произойти самое лучшее или, наоборот, самое худшее…

Не раздумывай!

Он попытался открыть дверцу — безуспешно, попробовал еще раз, а затем принялся трясти решетку, чтобы расшатать прутья.

Он потер себе глаза и попытался успокоиться. Расположить в порядке те вопросы, которые рвались из него наружу.

Что я здесь делаю?

Почему я заперт?

Почему я не в своей комнате?

Но положа руку на сердце он не был уверен, что хочет знать ответы на них.

От страха ему неудержимо захотелось помочиться.

Он поспешил к голубому ведру. Ему снова сделалось стыдно, но у него не было выбора.

Расстегнул ширинку. Его член уменьшился — от холода или страха. А может быть, по обеим причинам сразу. Струя мочи забрызгала внутреннюю поверхность сосуда, а затем покрыла ее белесой пеной.

Закончив, он поставил ведро в дальний угол, чтобы оно не маячило перед глазами.

Потом он снова подошел к решетке и принялся звать: сперва тихонько. Как будто все было не так серьезно и сохранялась надежда, что достаточно всего лишь объяснения, чтобы положить конец этой более чем странной ситуации.

Затем он подал голос.

Его крики нарушили холодную тишину погреба.

Не прошло и нескольких секунд, как начала открываться дверь, ведущая в нижний этаж.

Брайан хорошо помнил скрип плохо смазанной двери. Когда он спустился сюда, чтобы выбрать бутылку вина, он сказал себе, что найдет время и смажет петли как следует. А потом об этом уже не думал…

На нижние ступеньки лестницы упал луч света. Брайан ясно различил на другом конце помещения прикрепленные к стене этажерки две большие бочки и сложенные стопкой пыльные ящики.

Шум не ритмичный…

Силуэт внизу лестницы, наполовину скрытый этажеркой.

— Мадам Вассер, это вы?

Он ждал, что вспыхнут лампы дневного света, но этого не произошло. Его сердце будто пропустило несколько ударов во время этой слишком долгой, томительной тишины. Затем женщина приблизилась, и он узнал ее.

— Здравствуйте, Людовик.

На этот раз она выглядела более чем настоящей. Она больше не казалась тенью, привидевшейся ему во сне. Но это не было сном: он тогда действительно проснулся в первый раз.

— Как вы себя чувствуете? Голова не очень болит? Я принесла вам таблетки…

Ее голос был очень спокойным, но это неуместное спокойствие совсем не утешило его.

— Почему я здесь?

Мадам Вассер подошла к решетке, но из-за слабого освещения он не мог разглядеть черты ее лица.

— Вы не должны бояться. Многие вещи могут показаться вам… немного несообразными.

Он догадался, что это слово она употребила в смысле «странными». Ну да, еще как! Он снова нажал на ручку, скорее не для того, чтобы попытаться открыть дверь, а чтобы сделать свои слова более наглядными:

— Почему я заперт?

В следующее же мгновение он сам удивился, насколько наивно прозвучал этот вопрос.

— Вы не останетесь здесь надолго, обещаю. Это все… временно.

Схватив обеими руками прутья решетки, он почувствовал, что его тело сотрясает дрожь.

— Вы меня пугаете. Что произошло?

Что произошло, он и сам прекрасно знал. По крайней мере, мог представить себе. Его накачали наркотиками, переодели, затем спустили в погреб. Кто-то даже взял на себя труд притащить сюда матрас из его комнаты. Но почему?

— Позавчера после еды вы плохо себя почувствовали и…

— Позавчера?

— Вы много спали, вам требовался отдых.

У него в голове не укладывалось, что он мог быть без сознания более суток. На самом деле даже если он каким-то образом и потерял счет времени, все равно должно быть раннее утро, не позднее.

— Вам было нехорошо. Мы устроили вас здесь, чтобы…

Она прервала свою речь, сделала шаг вперед и положила пальцы на решетку.

— …чтобы вы случайно не поранили себя во время сна.

Да что она плетет?

Если ему было нехорошо, зачем тогда надо было запирать его в погребе? Брайану показалось, что он каким-то образом оказался на месте человека, которого по ошибке поместили в психиатрическую больницу. Не хватает только смирительной рубашки…

— Я что, пленник?

«Пленник»… Это слово, так естественно вылетевшее у него изо рта, показалось ему странным. Но никакого другого он не находил. Ему хотелось выть, осыпать ее ругательствами, но в то же время он был парализован страхом.

— Ну-ну, не говорите глупостей! — произнесла она, резким движением убирая пальцы от решетки.

Знакомая интонация, которой мадам Вассер иногда пользовалась, чтобы мягко сделать ему замечание. Когда он лишний раз спрашивал разрешения… когда извинялся за какой-нибудь пустяк…

Эти дружеские слова подействовали на него так, будто повернули выключатель. Брайан сразу же понял, что она не ответит на его вопросы. Потому что ей нечего ответить. По крайней мере, ничего разумного.

Конечно, он пленник! Как еще назвать человека, которого удерживают против его воли?

— Возьмите, вам нужно принять таблетки.

С этими словами она протянула ему две белые пилюли, на которые он едва взглянул.

— Где месье Вассер?

Брайан задал этот вопрос бездумно, только для того, чтобы попытаться удержать собеседницу в подобии нормального состояния.

И увидел, как на ее лице появляется гримаса.

— Сейчас это вас не должно волновать.

— Но неужели он согласился с?..

Он с усилием повернулся к своей камере — в первый раз он назвал нишу в погребе этим словом — и широко развел руками в воздухе.

— …вот с этим?

Лицо стоящей напротив него женщины захлопнулось, будто устричная раковина.

— Это все именно из-за вашей ошибки, Людовик!

Брайан подпрыгнул. Она повысила голос. Он увидел, как напряглось ее тело, как пальцы разжались и легли на бедра. На короткое мгновение он даже почувствовал себя виноватым, что довел ее до этого.

— Вы так торопились нас покинуть! И что на вас такое нашло? Вы объявляете, что собираетесь завтра уехать, а мы должны делать вид, будто ничего не произошло. Как будто мы для вас являемся такими же клиентами, как и все остальные! Вы меня разочаровали… И это после всего, что мы для вас сделали… Так нельзя себя вести, нет… Вам не хватает… воспитания!

Не глядя на него, она будто произносила заученный монолог. Ее пальцы расслабились, она заправила за ухо прядь волос. Возбуждение спало, и мадам Вассер снова заговорила почти нормальным тоном:

— Извините меня, Людовик, мне не следовало сердиться. Ваша реакция совершенно понятна. Вы оказались здесь, в этом недружелюбном месте… Мне бы очень хотелось, чтобы все произошло совершенно по-другому. Но скоро все устроится, вот увидите.

На лбу его выступила капля пота. Начиная с этого мгновения, будто в его мозгу кто-то нажал кнопку «противоположное направление», Брайан начал все ненавидеть в этой женщине: ее псевдокультурный тон, гладкие формулировки, неизменно приличный вид, что бы ни произошло. В конечном итоге, самым страшным было то, что на самом деле она ни капли не изменилась. Если не считать вспышки гнева, это была та же самая женщина, с которой он сталкивался каждый день на протяжении двух месяцев. И за исключением того, что сейчас между ними были эти чертовы железные прутья…

На самом деле Брайан хотел, чтобы она по-настоящему разозлилась: тогда он, по крайней мере, будет знать, как вести себя с ней. Но она стояла перед ним, невозмутимая, будто гранитная стена, за которую невозможно зацепиться.

— Сейчас я должна вас покинуть, Людовик. Вам следует немного побыть здесь одному, чтобы привыкнуть к этой ситуации. У вас есть вода, чуть позже я принесу вам поесть.

Нет, она не может оставить его вот так! Бросить, не ответив ни на один из вопросов!

— Подождите!

Уже поставив ногу на первую ступеньку, она повернулась к нему.

— Что такое?

Он понял, что имеет право только на одну просьбу.

— По крайней мере, зажгите мне свет, пожалуйста. Лампы дневного света… Я не хочу оставаться здесь в темноте.

Ее лицо, причудливо разделенное на части тусклым светом, доходящим из дома, было лишено всякого выражения.

— В темноте лучше думается, Людовик.

С этими словами она исчезла из его поля зрения.

Теперь он слышал только звук ее шагов на лестнице. Настолько отчетливый, что Брайан мог сосчитать количество ступенек.

Более ощутимый скрип предпоследней ступеньки… Какой-то скрежет…

Дверь снова закрылась.

Несколько минут, пока его глаза снова не привыкли к темноте, вокруг царил непроглядный мрак.

Единственное, что он слышал, — это звук учащенного дыхания и скрип ногтей о прутья железной решетки.

Затем он начал кричать.

Пока не сорвал голос.

Несмотря на уверенность, что это не поможет.

Рухнув на матрас, Брайан принялся плакать — безудержно, как маленький.

От непонимания происходящего. От страха. От одиночества…

Усталость и упадок духа взяли над ним верх. Столько времени он орал как сумасшедший, и от этого у него снова разболелась голова. Тогда он набросился на таблетки, которые та ненормальная оставила прямо на полу.

Кричать бесполезно. Никто не сможет его услышать, за исключением тех, кто запер его здесь.

Он вспомнил об одной странной вещи, на которую до сих пор не обращал внимания. У Вассеров никогда не было никаких гостей.

Брайан попытался вспомнить. С тех пор как он поселился здесь, кто же пересекал границу их владений? Их сосед… как же его звали? Его имя вертелось на кончике языка.

Однажды он заметил, что перед домом припаркован красный грузовичок. После этого посещения у мадам Не-говорите-глупостей непонятно почему был совершенно потрясенный вид.

Несколько раз Вассеры разговаривали с соседом. Никогда не ругались, но, судя по всему, они не особенно ему доверяли. Как-то все это не очень понятно…

Кто еще?

Почтальон. Он ограничивался тем, что опускал корреспонденцию в почтовый ящик. Один раз Брайан увидел, как в дождь он шлепает по грязи у входа в дом. Он никогда не звонил в дверь и не приносил никаких посылок.

У Вассеров не было прислуги. Все работы по дому мадам Вассер делала сама. Как раз это его и удивило. У них были деньги, гораздо больше, чем эти двое могли бы потратить. Но они даже не наняли себе кого-нибудь, кто помогал бы им в этой большой несуразной хибаре. Садовника тоже не было… Непроизвольно Брайан усмехнулся — по крайней мере, на это он еще был способен. Господи боже, так ведь он и был садовником! Ведь его же для этого сюда и позвали. А потом он сам напросился на эти дерьмовые работы, из-за которых в конечном итоге и оказался здесь…

Итак, кричать бесполезно.

Дом стоит на отшибе. Брайан вспомнил, как едва не рехнулся, пока нашел его в первый раз. Потерялся, доехав до конца совершенно разбитой дороги. Со стороны шоссе этот дом не заметен, а в тупик никому и в голову не придет заехать.

Мне нужно успокоиться… Успокоиться и как следует все обдумать. В конце концов, хитрости у меня хватает…

И все-таки место, где он находился, не тюрьма! Угол погреба, который приспособили для хранения вина. А не камера, приспособленная для того, чтобы содержать кого-нибудь в неволе…

Воодушевленный новой надеждой, он поднялся с матраса. Кажется, ему удалось обнаружить слабое звено.

Что касается каменной стены, здесь, конечно, надеяться не на что. Ведь погреб находится под землей… Но даже если бы он и был расположен наверху, в этой старой халупе, все равно стена могла бы оказаться в метр толщиной.

Остается только решетка.

Она глубоко забита в стену и сводчатый потолок. Должно быть, прутья закреплены строительным раствором или химическим способом. Даже если она держится на обычных металлических креплениях, ему бы это ничего не дало. Без инструмента — а у него под рукой ничего, что могло бы за таковой сойти, — ни единой возможности расшатать решетку.

Встав на колени, Брайан внимательно осмотрел замочную скважину. Здесь он не обладал особыми познаниями, но вполне возможно, что все окажется не таким сложным. Он узнал так называемый «точечный замок» — самый классический вариант. Со стальным корпусом. К сожалению, без инструментов его не взломать. К тому же, даже открыв решетку, он не смог бы выйти отсюда. Даже если бы он попробовал, поднялся бы такой шум, что хозяева дома сразу же прибежали бы сюда.

Единственное средство — напасть на самих Вассеров. Их двое, но они намного старше его. Надо воспользоваться моментом, когда мадам Не-делайте-глупостей приблизится к решетке, схватить ее и заставить отдать ключи. После этого сбежать из дома будет парой пустяков… если только у них нет ружья и старик не будет поджидать его с ним наверху.

Но нет, Брайан был почти уверен, что в доме нет никакого оружия. Единственным предметом, который мог бы использоваться в этом качестве, был висящий на стене гостиной охотничий кинжал. Казалось, он был взят из рыцарской эпохи и лучше смотрелся бы в маленьком музее ужасов в кабинете, рядом с намордником. Его лезвие совершенно затупилось, и Брайан не мог себе представить, чтобы месье Вассер им воспользовался. Да он едва на ногах держится.

Оставалось лишь надеяться на то, что она подойдет… Хотя вряд ли: в первый раз она из предосторожности остановилась едва ли не в метре от решетки.

И тут же в его мозгу вспыхнула другая, еще более ужасающая мысль.

Никто не знает, что я здесь…

Но до сих пор все неплохо устраивалось.

Брайан попытался мысленно пережить последние несколько дней свободы. Когда он объявил мадам Вассер о своем отъезде, лицо у нее сделалось грустным и рассерженным. Да, это было хорошо заметно. Но что она себе, в конце концов, вообразила? Что он останется с ними до конца своих дней? Или, скорее, до их последних дней?

Они здесь одни. Безо всякого занятия. Без друзей.

Месье Вассер больше не преподает. У него проблемы со здоровьем, правда, непонятно какие. Стоило только заговорить о его ноге, как он всегда переводил разговор на другую тему.

Что же с ним могло произойти? Может быть, несчастный случай? Но тогда как это связано с тем, что они удрали в Бретань?

У них есть дочь, но, скорее всего, она не часто бывает у них в гостях. Интересно, они хоть когда-нибудь ей звонят? Хоть он и не торчал в доме круглые сутки, но все равно сильно в этом сомневался. И теперь он начинал понимать почему.

С такими чокнутыми родителями…

Они никогда не говорили о ней. Что она делает в жизни? Вкалывает где-то в Англии — это он помнил. Что-то такое говорилось в связи c консульством. Если бы в гостиной не было ее фотографий, он бы и не догадался о ее существовании.

Как-то раз он внимательно рассмотрел эти снимки. Эта девушка, Камилла, была миленькой. Очень похожей на свою мать. Красивые светлые глаза. Крохотные пятнышки румянца на щеках. «Вроде блондинистые» волосы — он не знал точного обозначения этого оттенка — с отблесками рыжего.

На нее нечего надеяться, это точно. Вряд ли она в один прекрасный день вбежит с криком: «Здравствуй, мама, здравствуй, папа, а я решила вам сделать маленький сюрприз!»

Вассеры всегда были здесь одни, и лишь его присутствие придавало хоть немного жизни этому дому, слишком большому для них двоих.

Брайан снова подумал о словах мадам Вассер, обращенных к нему: «Ваша поспешность, с которой вы решили нас оставить! Что на вас нашло? Вы меня разочаровали…»

Это не входило в ее планы! Хорошо: ей не понравилось, что он уезжает так быстро и предупредил ее об этом в последний момент. Но, черт возьми, разве это причина так поступать с ним?

А если она просто-напросто сошла с ума? Может быть, она сейчас придет в себя, поймет, что натворила, и с хныканьем вернется к нему…

Но тут дверь начала открываться, и Брайан почти успокоился.

В конце концов, он прекрасно пожил здесь. «Покормлен, устроен, выбелен», как говорила его мать. Она часто это повторяла, когда они с братьями лениво валялись на диване перед телевизором, что ужасно ее злило. «Выбелен». Он так и не узнал, что это слово означает на самом деле. Он представлял себе, что его лицо для чистоты натирают кусочком мела. В этом была вся его мать. Они всегда чувствовали, что являются для нее тяжким бременем. Брайан был уверен: она считала, что заслужила себе памятник при жизни только за то, что занималась своими сыновьями. Часто они думали, что они не ее дети, а соседкины, за которыми она скрепя сердце согласилась иногда присматривать.

Да, по сравнению с той жизнью здесь он был просто как на курорте. Но он поклялся себе никогда не пускать корни. Он не мог идти на такой большой риск. Он знал, что в таком случае рано или поздно привлечет к себе внимание…

Два месяца… Так долго оставаться было уже безумием… Родители, братья… Он ни разу не связывался с ними с того самого дня, как собрал чемоданы.

Первое, что он сделал, — это выкинул свой мобильник в мусорный контейнер и купил себе дешевенький телефон с широкой зоной охвата и возможностью заранее вносить плату. Он был знаком со множеством телефонных марок и знал, что полицейские могут за несколько часов засечь местоположение мобильника, даже если по нему не звонить.

Отчаянный поступок. Его отъезд был отчаянным поступком.

Он сделал это из страха перед тем, что с ним может произойти. Он опасался заранее, и этого оказалось достаточно. Мысленно он еще видел камеру: настоящую, в полицейском участке. Лужица свернувшейся крови на полу… высохшие пятна блевотины… запах моющих средств, который быстро исчез…

Он стоял голый, с раздвинутыми ногами, положив руки на стену, а его подвергали ужасному обыску… Бесконечные вопросы, полицейский, который печатал на клавиатуре двумя пальцами, пластиковый стул, надоевший до судорог…

Не думай об этом, блин, у тебя сейчас другие проблемы!

Ему удалось ускользнуть со всеми своими накоплениями. Четыре тысячи евро. Совсем неплохо.

С деньгами, которые дали ему Вассеры, он надеялся зажить как следует. Например, отправиться за границу. Его хороший друг детства устроился в Аргентине и вкалывает в ресторане в Буэнос-Айреса… Антонио… Друг со школьных времен, с которым они были неразлучны, как рубашка и штаны… Единственное, чего Брайан не знал, — как выехать из страны, чтобы не сцапали в аэропорту…

Ты бредишь, приятель! Мысленно ты садишься на самолет, а на самом деле торчишь в этом погребе!

Вывод напрашивался сам собой.

Никто не забеспокоится по поводу его исчезновения по той простой причине, что он и не исчезал.

По крайней мере, не в том смысле, в каком ему хотелось бы.

Брайан снова подумал о матери и о еще одном ее излюбленном выражении: «Главное, не влипай больше во всякие истории!»

Судя по всему, у нее был своего рода пророческий дар. Каждый раз, когда она произносила эти слова, он вмешивался в какую-нибудь потасовку или получал дисциплинарное взыскание за то, что курил в туалете колледжа.

Сидя на матрасе и уставившись в пустоту, он сказал себе, что на этот раз он точно влип в очень дерьмовую историю.

— Перестаньте ребячиться. Вы должны покушать, вам надо набраться сил.

Скорее сдохнуть…

В то же время он был в состоянии проглотить что угодно, лишь бы заткнуть огромную дыру, пожирающую его желудок, и в конце концов едва не подавился своими слюнями.

Он спросил себя, сколько времени ничего не ел. Наверно, сорок восемь часов…

Стоящий прямо на полу с другой стороны решетки пластиковый контейнер был доверху наполнен тушеным мясом с овощами. Вероятно, остатки блюда, которое эта ненормальная подавала вчера на ужин.

Он не стал пить пиво, которое она ему принесла. Это доставило бы ей слишком большое удовольствие… В любом случае ему этого не хотелось.

Никакой стеклянной посуды… Только пластиковый стаканчик. Чего она боится? Что он попытается сделать с собой что-нибудь нехорошее?

Успокойся, у меня нет никакого желания покидать этот старый мир…

Или сделать что-нибудь нехорошее с ней?

А ведь на это я вполне способен…

Брайан продолжал неподвижно сидеть на матрасе.

— Я не буду есть, пока вы не откроете мне эту чертову дверь!

Даже не глядя на свою тюремщицу, он легко мог представить себе ее неодобрительный вид.

— Мне не нравится, когда вы так грубо разговариваете! Раньше вы такого себе не позволяли.

Раньше я не был заперт в погребе!

Он быстро понял, что оскорблять ее тоже без толку. Единственное, что, ему удалось, — это немного спустить пар. Брайан попробовал было, когда она пришла в следующий раз, но та будто оглохла. Чем бы дитя ни тешилось…

— Кушайте, Людовик. Знаю: вам нравится все, что я для вас приготовила. Помните, что вы мне тогда сказали: «моя мать любит готовить, но у нее никогда не получалось так хорошо, как у вас».

Нет, он об этом уже не помнил.

Когда его угораздило сказать эту глупость? Неделю назад? Месяц? Два месяца? В любом случае его мать почти никогда не готовила. У них чаще всего были макароны и самые дешевые замороженные блюда. Или что-нибудь жирное и сладкое, из-за чего отец поправился на двадцать килограмм. В их семье Брайан был единственным, кто оставался худым, как гвоздь.

Что она делала, чтобы вспомнить фразы вроде этой? Или записывала в тетрадочку все, что он говорил?

Брайан проглотил слюну, заливавшую ему горло. Как будто едкая жидкость, которая поднимается у него из желудка, будто грязная вода из засорившейся канализации.

— Почему вы так со мной поступаете? Я не сделал вам ничего плохого…

На этот раз голос его был спокойным и ровным, без всякой злобы. Он не мог понять, каким образом ситуация могла настолько выйти из-под контроля. Как все могло так резко измениться, причем незаметно для него самого.

— О нет, Людовик, сделали. Скорее всего, сами того не желая…

Но у него не было никакого желания возобновлять поток безумных упреков. Надо попробовать новый метод.

— Клянусь вам, мадам Вассер: если вы сейчас позволите мне уйти, я никому ничего не скажу. Я уеду, и вы никогда больше не услышите обо мне. Я не пойду в полицию и не сделаю ничего в таком роде. У меня нет никакого желания причинять вам неприятности. Вы столько сделали для меня, и ничто не сможет заставить меня это забыть. Но давайте покончим с этим… Вы совершили ошибку, такое может случиться с каждым человеком…

Примерно секунду Брайан был очень горд своей речью. У него было впечатление, что он попал в цель, и ожидал только хорошего результата. Но лицо собеседницы выражало скорее досаду.

— Вы сказали, что я никогда больше о вас не услышу. Но вы здесь именно потому, что я не хочу, чтобы вы уезжали…

Он оказался полным дураком. И его стратегия тоже была донельзя глупой.

Может быть, надо ее напугать… Поменяться ролями. Попытаться заставить ее осознать если не безумие своего поступка, то хотя бы его последствия.

— Моя семья… она будет волноваться, если не получит от меня известий. Моим родственникам известно, что я здесь. Вы не можете меня здесь держать, иначе в один прекрасный день сюда нагрянет полиция.

Его голос был чересчур угрожающим, и Брайан сразу же пожалел об этом. Он хотел напугать ее, но не выглядеть при этом шантажистом.

— Вы лжете, Людовик, и делаете это очень неумело. Вы же сами мне сказали, что давно не поддерживаете отношений с семьей.

Он что, действительно ей это сказал? Или она просто-напросто блефует? Единственное, что Брайан смутно помнил, — в самый первый день он и в самом деле говорил о родителях.

Лучше бы ты помалкивал! «Как можно меньше рассказывать о себе» — разве это не твой девиз?

— Я просмотрела ваш мобильник. Вы никому не звонили. Единственные набранные номера — это наши и телефоны нескольких строительных магазинов. Не думаю, чтобы вы писали своим родственникам. Я далека от мысли каким-то образом обидеть вас, но в этом вы не сильны.

Ему следовало бы догадаться, что она найдет его мобильник и просмотрит все вызовы.

— Я все знаю, Людовик.

Его сердце бешено заколотилось.

— Что «все»? — спросил он, будто игрок, который отказывается выкладывать карты на стол.

— Месье Вассер нашел в вашей комнате ваше удостоверение личности. На самом деле вас зовут Брайан.

Второй апперкот, который выбил из него весь дух.

Они знают его имя… Настоящее…

Они недавно рылись в его вещах… Если только не сделали это гораздо раньше.

На память ему пришла одна, казалось бы, незначительная деталь: визитная карточка месье Вассера. Тем вечером он нашел ее на полу комнаты как раз возле кровати, в то время как он был уверен, что накануне вложил ее в свою записную книжку. Тогда он не обратил на это внимания, но сейчас… Бесспорное доказательство того, что кто-то зашел в его комнату и порылся в его рюкзаке.

— Если хотите знать, муж думает, что вы скрываетесь от правосудия. Что вы вляпались в грязную историю и предпочли сбежать.

Брайан не мог удержаться, чтобы не опустить глаза. И слишком поздно понял, что молчание выдало его.

Эта история будет меня преследовать всю жизнь…

— Это просто невероятно, что сегодня можно сделать с помощью Интернета, — добавила мадам Вассер, покачивая головой. — Но все это не имеет никакого значения, Людовик. Как вы мне только что сказали, все мы делаем ошибки. Что бы ни произошло, на наши отношения это не влияет. Вам нечего бояться. Ваше прошлое у вас за спиной. Не принимайте происходящее чересчур трагично. Когда я сочту, что время наступило, вы сможете выйти отсюда.

При каждом из этих обещаний Брайан чувствовал все нарастающую тревогу. Эта ситуация напоминала ему, как дети спрашивают с заднего сиденья «А мы скоро приедем?» и им отвечают «Скоро», хотя ехать еще не один час.

Вранье… Просто уловка, чтобы успокоить его.

Она бросила на него строгий взгляд, как будто расценивала его внезапное молчание как личное оскорбление.

— Не знаю, почему вы вообразили себе невесть что. Разве я не была добра с вами?

Ах ты, сволочь, с каким удовольствием я бы тебе…

— Да, конечно, я не хотел.

— А теперь кушайте. Пока вы не наберетесь сил, вы не сможете выйти отсюда. Это было бы неблагоразумно, — произнесла она, четко выделяя каждое слово резким тоном, не допускающим возражений.

Ты бы лучше о себе подумала… Потому что в тот день, когда я, как ты говоришь, наберусь сил…

— Вот так, а чтобы показать вам свое доброе отношение, я оставляю вам включенный свет.

Протиснув лицо между прутьями решетки, Брайан проводил ее взглядом до самой лестницы, а затем слушал, как она поднимается по ступенькам.

Когда дверь за ней закрылась, он вытер вспотевший лоб и упал на колени. Придвинув пластиковый контейнер к своей камере, Брайан набросился на еду. Он ел руками, не пользуясь пластиковой ложкой, которую ему оставили.

В течение нескольких минут, испуская тихое рычание, он полностью отдался чувству невероятного облегчения, которое принесла еда его телу.

Ни о чем другом он не думал.

Даже о той ночи, которая шесть месяцев назад изменила его жизнь и в конечном итоге привела его в этот подвал…

Он никогда не любил танцевать.

Он считал, что смешно выглядит, жестикулируя и двигая слишком большими конечностями, никогда не попадавшими в такт с музыкой. Он принадлежал к тем людям, которые неспособны определить, какая из двух нот выше, и лишены способностей к пению.

Поэтому Брайан проводил время на вечерах за напитками и сигаретами. Содержимое его пепельницы росло как снежный ком. Он уже стрельнул сигареты у троих приятелей, куривших разные марки, и теперь во рту у него появился очень странный вкус. Что касается алкоголя, он не мог сказать, сколько стаканов выпил. Брайан начал с готовых коктейлей, затем перешел на пиво, потом осушил несколько стаканов текилы, снова вернулся к пиву.

И вот этой девушке, Мелани, удалось быстренько вытащить его на арену, а точнее, в ту часть салона, где было устроено место для танцев…

Он находил ее действительно привлекательной. Она была почти на две головы ниже его. Но его это не коробило, так как он никогда не встречался с такой миниатюрной девушкой. К тому же он не то чтобы встречался, но чувствовал, что между ними что-то происходит.

На самом деле он знал ее с колледжа, но с тех пор не видел до этого самого дня. Когда Брайан учился в третьем классе, она была на класс младше. Поскольку он остался на второй год в шестом классе, им пришлось проучиться два года вместе. Она была совершеннолетней, в этом Брайан был уверен: он слышал, что она недавно праздновала день рождения. А ведь она не «перепрыгивала через класс»…

Третья, господи, когда это, наконец, закончится?! Худший год в его жизни… Ему удалось сдать все экзамены. По крайней мере, его мать была довольна. Сколько нервов она потратила, чтобы он получил этот чертов диплом, который ни для чего в жизни не пригодится! В любом случае его уже взяли работать строителем. Мечтал он, конечно, не об этом, но зато был талантлив по части работать руками. Это замечали все, даже родители, которые не были особенно щедрыми на похвалу. И потом, для него не могло быть и речи, чтобы остаться на второй год и перейти на следующую ступень образования. Учеба его уже порядком достала…

Всякий раз, снова думая о том вечере, он слышал один и тот же музыкальный отрывок. Get Lucky[18] группы Daft Punk[19], льющийся из звуковых колонок. Так громко, что даже стаканы дребезжали.

Из слов песни он ничего не понимал. Английский был не его конек. Вот спорт или техника — там он чувствовал себя как рыба в воде. Остальные подпевали, а он лишь делал вид, шевеля губами.

Мелани была явно в ударе. У нее было офигенное чувство ритма, и к тому же она могла танцевать, не повторяя дважды какое-нибудь движение. Он попробовал было подражать ей, но получилось не так хорошо, как хотелось бы.

Наконец после Daft Punk объявили медляк. Они танцевали вместе, их тела буквально прилипли друг к другу. Выпитый алкоголь окружал его мягким коконом, он был счастлив.

Во время танца они целовались. Это она первая начала. Ее губы были мягкими и со сладким вкусом — она пила только содовую с фруктовым соком, от алкоголя у нее начинала болеть голова. Ему приходилось нагибаться, чтобы их губы встретились. Она тянулась вверх, встав на носки, будто балерина.

Затем его окликнула приятельница. Мелани отпустила его, ответив на поцелуй.

«Эй, ты уже уходишь?»

Он наказан. Все так и есть. Этот погреб и есть его наказание.

Когда поступаешь плохо, тебя всегда наказывают. Об этом и рассказывают барельефы над портиками церквей: там еще куча народа кипит в больших котлах, окруженных толпой демонов с вилами…

За одним исключением: он-то ничего плохого не сделал.

Все это натворил Гианни. Он же сам совершил лишь одну ошибку — что той ночью поехал с ним.

Почему же он должен платить за других? Его даже не было там, когда эту девушку… Дерьмо, ему и в самом деле не в чем себя упрекнуть! Но кто может поверить в такую нелепую и неправдоподобную историю, которой представлялось то, что он рассказал? Уснуть на заднем сиденье старой колымаги, в то время как его приятели… А они-то как раз воздержались от того, чтобы сказать правду. Все они в одной лодке. «Размывание ответственности», как сказал его адвокат. Полицейские даже не приняли его слова всерьез.

Есть целая куча свидетелей, которые видели, как в тот вечер ты уехал с друзьями. Скажешь, что и они тоже врут?

Нет, он и не думал отрицать, что уехал с ними…

Но ты же вошел в здание? И что, ты нас здесь за дураков держишь?

Вошел, но оставался с ними не больше четверти часа.

Нет, ну вы только посмотрите на него! Вы же все той ночью надрались как свиньи.

Ок, он выпил… как и все, кто был на той вечеринке.

И, кстати, что вы там покуривали? А ты в курсе, что это запрещено? Ты тут не в Амстердаме.

Он сделал только одну затяжку. Потом его потянуло блевать.

Да ну? А на празднике?

Верно, на празднике он немного покурил… Но не он же первым вытащил этот косяк…

Хорошо, предположим… Конопля плюс алкогольное опьянение. Следовательно, ты все равно находился в ненормальном состоянии. И к тому же эта девушка, Мелани, за которой ты так настойчиво ухлестывал весь вечер.

«Ухлестывал»? Но это же глупо. Она же сама его поцеловала…

Если она не села в машину, значит, это потому, что она сочла вашу компанию немного подозрительной, ведь так?

Ей было холодно, всего-навсего холодно. Она хотела вернуться в дом.

Ты ее хотел, это яснее ясного. Гормоны, в твоем возрасте это нормально. Раз она тебя оттолкнула, тебе надо было найти кого-то еще!

Нет, нет, нет… Все было совсем не так…

Ведро было пустым.

Едва проснувшись, он сразу же это понял. Просто он не чувствовал запаха. Вони застоявшейся мочи.

Он встал и заглянул в ведро.

Пустое и чистое.

На самом деле это было другое ведро. Это тоже было голубым, но по краям не было трещин, как у того, вчерашнего.

Следовательно, пока он спал, кто-то вошел в его камеру. Каким образом им удалось открыть решетку, не разбудив его?

Он даже не мог с уверенностью сказать, что спал. Просто задремал, отгородившись от своего вчерашнего состояния.

И тем не менее она вошла.

Он сразу подумал «она», так как был уверен, что сам Вассер никогда не спускался в погреб и отказывался участвовать в его «домашнем аресте».

И тут до него дошло, что с таким же успехом он сейчас мог быть и мертв. Что, если бы она избавилась от него ради своего спокойствия?

Брайан представил себе оживленный спор в гостиной… На самом деле он не столько представлял себе, сколько вспоминал крики, которые слышал, когда был в бессознательном состоянии. Он видел, как мадам Не-говори-глупостей хватает первое, что подвернулось ей под руку: бутылку, блюдо, кочергу, лежавшее у камина полено — детали сценария менялись, но результат оставался тем же самым: ударяет его снова и снова, пока он не сводит счеты с жизнью.

Что она сделала бы с его телом? Это ведь не пара пустяков. Может, закопала бы в саду под розовыми кустами? А может быть, просто оставила его гнить в комнате или своей мастерской…

Хватит нести бред.

Но раз уж он жив, каким образом он может заявить месье Вассеру о неблаговидных действиях его жены? «Пускай вас сейчас это не волнует». Вот что она ему сказала. Вассер не хотел всего этого. Возможно, он даже не был в курсе, что она накачала его наркотиками во время еды, подсыпав их в пиво.

Вода… Он взял бутылку и поднял ее, чтобы обследовать.

Может быть, она подмешала в питье успокоительного, чтобы он был послушнее? Не тот же самый наркотик, которым она воспользовалась в тот вечер, — это он бы почувствовал, но одно из средств, которые мало-помалу превращают вас в покорное и послушное существо.

Он не должен больше пить эту воду. На свой страх и риск надо вылить ее в ведро, смешав со своей мочой. Растянуться на матрасе и прикинуться спящим. И, если понадобится, ждать всю ночь. Оставаться настороже, прислушиваясь к малейшему шуму. А как только она войдет к нему, схватить ее и…

Успокойся, гнев ни к чему не приведет. Ты должен сохранять контроль над собой.

Его план не так уж и плох.

Расстегнув ширинку, он попытался помочиться в ведро. Через несколько секунд прерывистые струи брызнули в пластиковое ведро, но источник скоро иссяк. Ничего страшного, в следующий раз будет лучше. Затем он вылил туда всю воду из бутылки.

Прислонившись к стене, упершись головой в холодные влажные камни и закрыв глаза, он принялся неустанно повторять одну и ту же фразу.

Я скоро выйду отсюда. Я скоро выйду отсюда. Я скоро выйду отсюда.

— Вы не против, если я надену на вас вот это?

Брайан не мог оторвать взгляда от двух металлических колец, блестевших при свете неоновых ламп.

— Нет, пожалуйста.

Пара наручников. Откуда она их выкопала? Это ведь не такая вещь, которую покупают в первом хозяйственном магазине.

— Вы сказали, что готовы выйти, но это налагает на вас некоторые условия. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы испортили этот вечер.

А на что он надеялся? Что ему пришлют открытку с приглашением и предоставят полную свободу действий?

Он ошибся. Эта женщина не сумасшедшая. По крайней мере, в своей форме безумия она сохранила логику и здравый смысл. Бесполезно ждать от нее ошибки или неверного шага. Значит, его задача — побудить ее совершить их.

— Очень хорошо.

Брайан наклонился, чтобы взять наручники, протягивая руки в кольца. Делать нечего: придется без возражений надеть их. Он не должен упускать возможность хоть на время покинуть эту дыру и выбраться наверх.

Он закрыл первое кольцо на своем левом запястье. Звук, который при этом раздался, пробудил в нем неприятные и унизительные воспоминания. Его арест… Позволить надеть на себя наручники для него было все равно что признать себя виновным безо всякого судебного процесса. Такое не забывается.

Он собрался уже надеть второй, когда мадам Вассер его остановила:

— Нет, Людовик. За спиной, пожалуйста.

Он даже не пытался спорить. Нет смысла совершать усилия, которые все равно обречены на неудачу.

— Согласен.

Клик. Брайан почувствовал, как его запястья сжал холодный тяжелый металл. Он ощутимо тянул руки вниз. Цепочка была такой короткой, что почти не давала возможности пошевелить руками. Он попытался сделать несколько движений, чтобы показать, что наручники надеты как следует.

— Так годится?

Она вынула из кармана брюк ключ от решетки.

— А вот я сейчас вас открою. Теперь я могу вам доверять.

Последняя фраза прозвучала не как вопрос, а как утверждение.

Когда она повернула ключ в замке, Брайан почувствовал прилив адреналина во всем теле. Теперь его ничего не отделяло от этой женщины. Решетка уже казалась ему не более чем плохим воспоминанием. Во всяком случае, теперь она его не удерживала.

Он ловил рыбу только раз в жизни. Отец Гианни повел их в выходные на пруд в Ре, в нескольких километрах от Дуэ. Почувствовав, как его первая рыба тянет за конец лески — карп? плотва? черт возьми, он ничего в этом не понимал, но рыба казалась ему и правда огромной, — он совершил ошибку, начав крутить как ненормальный. Так быстро, что рыба тут же сорвалась с крючка.

— Ты должен быть терпеливым, — сказал ему отец его приятеля. — Не налегай так на удочку. Оборот рукоятки должен длиться секунды полторы.

Не торопиться. Выждать благоприятный момент. Даже если на этот раз он имеет дело с рыбой, попавшей в вершу… О, стоило бы только захотеть, он смог бы отделаться от нее — швырнуть на пол, дать по голове, удрать… Но кто знает, какой прием приготовлен ему там, наверху?

Она поставила ногу на первую ступеньку.

— Я иду перед вами, хоть это и не особенно прилично. Вы же знаете, мужчина всегда должен идти на лестнице впереди женщины. Рассказывают, это для того, чтобы не попасть головой в ее юбки…

Насмехается. Все время эти невыносимые хорошие манеры, даже в такой момент.

Подняться на полтора десятка ступенек, отделяющих от нижнего этажа, неожиданно потребовало от него значительных усилий. Вот уже три дня, как все его передвижения были в пределах камеры. Его мышцы были скованы, будто атрофировались после долгого пребывания на постельном режиме.

Когда он поднялся из погреба, свет ослепил его и вынудил зажмуриться.

Первое, что привлекло его внимание, был богато украшенный стол: фарфоровая посуда, белые свечи в канделябрах, ваза с недавно срезанными цветами… Праздничный стол — но что же они, в самом деле, празднуют? Почти такой же, как она накрыла в тот воскресный вечер. «Мой последний вечер в этом доме», — думал он тогда.

Брайан думал, что выход из этого чертова подвала принесет ему облегчение. Но вместо этого почувствовал нечто противоположное. Вся эта семейная обстановка вызывала у него панический страх. В этой комнате все слишком нормальное, слишком спокойное. И если бы понадобилось найти единственный чужеродный элемент, единственную аномалию в этом милом интерьере, то это был он сам.

Брайан посмотрел на часы. 20:45. Мадам Вассер не изменила своим привычкам. «Мы ужинаем в девять вечера», и весь этот цирк, который он знал наизусть.

На входной двери висела связка ключей. С руками, скованными за спиной, было бы слишком рискованно попытаться отпереть дверь. И к тому же все это казалось слишком легкой задачей…

Судя по всему, по комнате он мог ходить куда ему вздумается. Брайан остановился перед большим зеркалом наверху секретера.

Больше всего его потрясло не то, что его волосы были в страшном беспорядке, не восковой цвет лица и даже не прищуренные от света глаза, которые, казалось, готовы спрятаться в орбиты, будто устрицы в свои раковины. Нет, больше всего его перепугало то, что он не узнавал сам себя.

— Брайан.

Он прошептал свое имя, словно хотел удостовериться, что видит именно свое отражение. Это зеркало напомнило ему кривые зеркала на городских праздниках — те, которые все показывают в искаженном виде. За исключением того, что сейчас у него не было никакого желания веселиться.

Услышав шум со стороны кухни, он обернулся.

В дверном проеме стоял месье Вассер. Он тоже изменился. Его лицо выглядело еще более изможденным и как будто вытянулось, волосы еще больше поседели. Ко всему прочему, он сидел в инвалидном кресле, будто старикашка из дома престарелых.

Но что она с ним сделала?

По телу Брайана пробежала дрожь. Но странное дело: в то же самое время он чувствовал облегчение.

Живой, он живой…

Как он мог предположить, будто она из-за него избавилась от мужа? Она сорвалась со всех крючков, но не настолько, чтобы устранить мужа, с которым провела половину жизни…

— Месье Вассер, что с вами?

До Брайана даже не дошло, насколько смешным был этот вопрос: похищенный и запертый в подвале, он не нашел ничего лучше, чем беспокоиться о судьбе этого субъекта.

Вассер привел в действие колеса своего кресла и въехал в комнату. Жена поспешила ему навстречу, стараясь помочь.

— Не беспокойтесь, Людовик. С Франсуа все хорошо.

Брайан счел за лучшее промолчать. Он решил, что задавать вопросы, которые могут вызвать беспокойство, — не самая лучшая мысль.

Держись в рамках, постарайся усыпить их недоверие.

— Здравствуйте, Людовик. Держите удар?

Его слова прозвучали монотонно и не так четко, как всегда. Обычно, когда месье Вассер говорил, можно было подумать, что он старается четко произносить каждый слог, чтобы быть услышанным воображаемыми учениками в самом конце класса.

— Это больше не повторится! — вспылила мадам Вассер. — Можно подумать, я плохо обращаюсь с мальчиком. Ведь я все-таки добра с вами, не так ли?

Брайан опустил глаза.

— Да.

— Хорошо. Пойдемте к столу и давайте постараемся не говорить глупостей.

Брайан заметил, что стул, на котором обычно сидел Вассер, теперь отодвинут в угол комнаты, к буфету. Сколько времени он уже в инвалидном кресле? Без сомнения, столько же, сколько он заперт в подвале. Что же произошло в тот воскресный вечер, когда он рухнул на пол посреди гостиной? Тот спор, из которого до его слуха донеслись лишь незначительные обрывки. Если бы он только мог вспомнить…

— В чем дело?

Вернувшись в действительность, он обнаружил, что неподвижно стоит перед своим стулом.

— Вы не снимете мне наручники… чтобы я мог поесть?

— Садитесь… Мы сейчас выйдем из положения.

Носком ноги Брайан немного оттолкнул стул, чтобы иметь возможность поместить ноги под стол. Металлические кольца уже начинали давить на руки, вызывая сильнейший зуд.

Исчезнув на несколько секунд в кухне, мадам Вассер вернулась, держа в руке стакан пива, в который была вставлена разноцветная трубочка.

— Видите, я обо всем позаботилась. Таким образом, вы сможете пить, сколько захотите.

Согласно эффекту пузырьков, соломинка поднялась к самой поверхности и держалась в равновесии на краю стакана. Тянуть пиво через трубочку. В его жизни такое впервые.

— Я сейчас закончу с филе. Это ненадолго.

На другом конце стола Вассер сидел, опустив глаза на свой прибор. Брайан уловил доносящийся из кухни звук, означающий, что блюдо раскладывают по тарелкам, затем шум работающей микроволновки. Он знал, что у него всего лишь несколько минут, чтобы поговорить с Вассером с глазу на глаз.

— Что с вами случилось? — прошептал он.

Вассер не ответил.

— Но вы же не можете вот так ничего не делать! Не знаю, что произошло с вашей женой, но… Вы хотя бы понимаете, что у нее совершенно съехала крыша? Я не пойду в полицию. Вы знаете, что со мной произошло, знаете, кто я на самом деле. Какой мне смысл бросаться к волку в пасть?

Не отдавая себе в этом отчета, Брайан немного повысил голос. Он не рассчитывал, что его предложение подействует как «сезам, откройся», но надеялся извлечь из ответа Вассера хоть какие-то сведения. До какой степени он является сообщником своей жены? Или все-таки противостоит ей? Или он такой же пленник в этой длинной одноэтажной халупе?

Вассер все не отвечал, и Брайану показалось, что произнесенные слова бесследно растаяли в разделявшем их пространстве.

— Все это из-за меня, — наконец произнес Вассер.

— Как из-за вас?

Вассер встретился с ним взглядом.

— Мне ни в коем случае не следовало приглашать ее. Но я к тому же и настаивал. Изначально мы должны были всего лишь пообедать вместе. Я так долго ждал этого. Если бы вы знали… И непонятно почему я сделал ей это глупое предложение…

Что он такое рассказывает?

Брайан посмотрел в сторону двери, чтобы убедиться, что их не подслушивают.

— Что вы говорите? Кого вы пригласили приехать?

Ответом Вассера была еле заметная печальная улыбка.

— Матильда не хочет сделать вам ничего плохого. Уверен, она отпустит вас. Только надо ей дать немного времени. Знаете, она много страдала в жизни.

Вот дерьмо! Ничего не понимаю в его загадках.

— Ненавижу, когда шепчутся!

Брайан резко повернул голову. Мадам Не-делайте-глупостей неподвижно стояла, прислонившись к дверному косяку, и смотрела на них с видом презрительного превосходства. Если только не с гневом.

— Нет ничего более невежливого. Если вы хотите поговорить, то я хотела бы, по крайней мере, вас слышать.

За столом повисло молчание.

Брайан не осмеливался даже пошевелиться. Повернувшись на каблуках, мадам Вассер снова ушла в кухню.

Он не произнес больше ни звука и, прежде чем снова открыть рот, дождался, пока его тюремщица вернется с тарелками.

— Откройте пошире рот, Людовик! Ну, давайте же, чтобы все поместилось!

Брайан сделал над собой усилие, чтобы исполнить требование, и почувствовал, как вилка стукнулась о его зубы. Он почувствовал себя птицей, которую откармливают к новогоднему столу. Ему было тяжело прожевывать слишком большие куски, которые ему совали в рот. Эта кормежка была для него абсолютно безвкусной. Фуа-гра казалась ему похожей на губку, а мясо — лишенным всякой остроты. Несомненно, психологический эффект в чистом виде.

Чтобы все это проскользнуло в горло, ему пришлось выпить большой глоток пива — через трубочку. Слабое утешение, когда тебя кормят, будто несмышленыша…

Салфеткой, повязанной у него на шее, мадам Вассер промокнула ему губы.

— Я вот о чем подумала… Мне разонравились обои в спальне. Эти цветы! Понять не могу, и почему я их когда-то выбрала. Иногда говорят, что мешает уснуть расположение кровати, но мне кажется, что причина моей бессонницы — не что иное, как обои.

Новый толчок вилки в рот.

Ложку за папу, ложку за маму…

Брайан едва ее слушал. С самого начала еды она говорила только о всяких пустяках: о погоде, рецепте говяжьего филе, о последних новостях, которые передавали по радио.

Что касается Вассера, то он замкнулся в молчании. Он сидел безвольный, погасший и время от времени односложно отвечал на пространные тирады жены. Брайан спрашивал себя, не находится ли тот под действием успокоительного. Из-за своей ноги он должен держать у себя в ванной комнате целую аптеку. Что эта женщина могла ему подлить, чтобы довести до такого состояния?

Трудно было определить, какие чувства выражал взгляд, которым он время от времени встречался с Брайаном: то это был страх, то отрешенность. Иногда казалось, что Вассер даже не понимает, что за столом напротив него сидит человек в наручниках.

— Мне бы хотелось покрасить ее в белый цвет. Да, белый цвет никогда не выйдет из моды. Все вечно стремятся изобразить что-нибудь оригинальное, но, по-моему, нет ничего лучше, чем скромный цвет, актуальный в любую эпоху. Вы не находите?

Сейчас не удастся ничего, что бы я ни предпринял. Она старше на тридцать лет и тяжелее на двадцать килограммов, но, когда руки скованы за спиной, ничего толком не получится.

— Не могли бы вы этим заняться? Сколько времени вам потребуется, чтобы перекрасить комнату?

Брайан попытался поддержать разговор.

Перекрасить комнату? Она это серьезно? Он представил себе, что клеит обои на стену, прикованный цепью к ножке кровати, будто каторжник к железному шару.

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы его голос прозвучал достаточно естественно:

— Э… понадобится около двух дней, чтобы снять обои, и еще два, чтобы положить несколько слоев краски. Затем останется только подождать, пока исчезнет запах.

— Очень хорошо. Итак, я решилась. А на время ремонта мы устроимся в другой комнате. Удачная мысль, не правда ли, Франсуа?

Муж что-то неразборчиво пробормотал ей в ответ.

Брайан бросил взгляд на стрелку часов. Половина десятого. На что он теперь имеет право? На ром-бабу? Или на плавающий остров?[26] Сколько времени он сможет еще провести в гостиной, прежде чем его заставят вернуться в этот ужасный погреб?

Минуты не посчитаны. Нужно воспользоваться малейшей возможностью и выиграть хоть что-то.

Он даже представить себе не мог, насколько быстро такая возможность ему представится.

Внезапно загорелась лампочка, соединенная с датчиком движения. За темными стеклами окна напротив Брайана возник кусок сада. Скорчившись на стуле, мадам Вассер повернулась к входной двери. С ошарашенным видом она прислушивалась к малейшему звуку.

— Что это?..

Брайан затаил дыхание. Пару раз датчик вот так срабатывал из-за бродячей кошки. Вассеры никогда не обращали на это внимания, но в этот вечер все было по-другому.

Он предпочел хранить молчание. Не торопить события…

Даже не бросив в его сторону недоверчивый взгляд, мадам Вассер положила салфетку на угол стола и торопливо встала.

— Будьте спокойны, — машинально произнесла она.

Мадам Вассер пересекла комнату. Это длилось две или три секунды, но для Брайана все происходило как в замедленной съемке.

Если она откроет эту дерьмовую дверь…

Рыбу он подсек. Теперь нужно ее вытащить. Без спешки. Не рискуя сломать удочку.

Иначе ему может не скоро представиться другая возможность выйти из подвала. Или, без сомнения, такие милые семейные ужины могут стать исключительным явлением.

Медленно. На каждый оборот катушки не меньше секунды. «Ты должен быть терпелив. Не налегай так на удочку».

Поворот ключа в замочной скважине.

Казалось, мадам Вассер колеблется. Она повернулась к нему, чтобы удостовериться, что он не пошевелился. Но он не совершил этой ошибки.

Наконец дверь открылась. В дом проник легкий ночной ветерок, заставив колебаться пламя свечей. Мадам Вассер стояла, глядя на монитор камеры слежения. Ее силуэт четко выделялся в дверном проеме. Сделав шаг вперед, она перешагнула через порог.

— А ну, брысь отсюда! — крикнула она, махая рукой.

Брайан услышал мяуканье за дверью.

Карп высунул голову из воды. Теперь он бьется на леске сильнее, чем когда-либо. На этот раз он должен поймать его.

Теперь. Теперь или никогда…

Он не подвинул свой стул даже на миллиметр, удовольствовавшись тем, что повернул туловище, чтобы вытащить ноги из-под стола.

Так, хорошо…

Она не обращала на него внимания, несомненно успокоившись, что за дверью нет никакого неожиданного гостя. Брайан встал и покосился на Вассера, который продолжал безразлично наблюдать за происходящим из своего кресла.

Ничего не говори, умоляю тебя, только ничего не говори…

Его мольбы были услышаны. Вассер не стал подавать сигнал тревоги, и Брайан принял его молчание за безмолвное согласие, нечто вроде одобрения. Вдруг и он мечтает о том же самом? Чтобы у кого-нибудь хватило смелости действовать и положить конец этой совершенно безумной истории.

Брайан почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом. Он сделал несколько шагов, стараясь ступать как можно тише, отошел на три метра от двери и побежал, испуская громкий клич, знаменующий освобождение.

В то мгновение, когда мадам Вассер обернулась, для нее было уже слишком поздно. Разбежавшись, он подпрыгнул, почти горизонтально вытянув правую ногу.

Удар был страшным.

Подошва кроссовки щелкнула ее будто кнутом чуть выше груди. С воем мадам Вассер опрокинулась навзничь.

Брайан ясно услышал хруст кости, но не мог сказать, из чьего тела он исходил.

Из-за скованных за спиной рук он не смог ни удержать хотя бы подобие равновесия, ни даже смягчить падение. Он рухнул на пол, всем своим весом упав на правое плечо. Его голова ударилась о металлическую окантовку порога.

Перед глазами замелькали черные точки. Плечо пронзила резкая боль, исторгнув из груди длинный стон.

Вставай!

Подняв голову, он увидел мадам Вассер, которая лежала на полу менее чем в метре от него и с хриплым оханьем хваталась за грудь.

По крайней мере, он не промазал.

Чувствуя себя полностью разбитым, Брайан сделал усилие, чтобы поднять верхнюю часть туловища. Затем он скрутился, чтобы пропустить руки под бедрами и просунуть ноги. Вид своих собственных рук произвел на него впечатление неожиданно произошедшего чуда. Теперь наручники казались ему лишь незначительным препятствием.

Мадам Вассер все еще лежала на земле, не в силах восстановить дыхание, но уже пыталась встать, скребя по гравию скрюченными пальцами. Из ее беспорядочного бормотания внятным было только одно слово:

— Лю…довик!

На какой-то краткий миг их взгляды встретились. В свете фонарей, освещавших фасад дома, он увидел на ее лице маску ужаса. Такого он никогда не видел, но прекрасно знал, что она хотела сказать. Эти слова он уже знал наизусть: «Как вы могли? После всего, что я для вас сделала!»

Брайан поднялся на ноги и непроизвольно вскрикнул. Левая нога ужасно болела. Растяжение? Разрыв связки? Какая разница, ему плохо.

Под действием адреналина он смог преодолеть боль.

Он увидел свой белый фургончик — с тех пор, как его заперли в подвале, машина так и стояла на том же самом месте.

Освещенная тоненьким серпом луны, темная масса деревьев вырисовывалась на фоне неба.

Мадам Вассер уже поднялась на четвереньки и пыталась восстановить дыхание, старательно делая глубокие вдохи.

Он не колебался больше ни секунды.

Ни малейшего шанса, что ключи окажутся, как раньше, в бардачке на папке с документами.

Тем не менее он бросился бежать, ни о чем не думая и не глядя по сторонам.

Он сильно хромал, так как был вынужден перенести вес тела в основном на правую ногу, но ничто не могло его остановить. Он слышал только свое короткое дыхание и скрип гравия под подошвами своих кроссовок. И еще ритмичное звяканье цепочки, которая ударялась о кольца на его запястьях.

От холода щипало глаза, в висках стучала кровь. Плечо чертовски болело — что он там мог вывихнуть, упав? Но особенно беспокоила его нога. Он не был в состоянии быстро бежать и поэтому двигался вперед мелкими беспорядочными прыжками.

А если ненормальная бросится за ним в погоню? Маловероятно, учитывая, в каком состоянии он ее оставил… Во всяком случае, без оружия она ничего больше не сможет сделать против него.

Фонари на фасаде ярко светили у него за спиной, и теперь он едва различал аллею перед собой. Он промчался вдоль живой изгороди — этих дерьмовых кустов, которые он постриг идеально ровно, по ниточке, ради двух старых придурков. С каждым шагом его сердце билось все сильнее. Казалось, оно готово разорвать грудь и выскочить наружу.

Аллея была не больше двухсот метров. К счастью, калитки там не было. Чтобы выбраться на дорогу, достаточно перешагнуть цепь, протянутую поперек аллеи. Добраться, а затем скорее на обочину дороги и через поля. Главное, чтобы ему удалось сбежать из этого дома, остальное неважно.

В его теле боль будто изображала йо-йо, переходя из плеча в ногу, а из ноги снова в плечо. Воздух был настолько холодным, что, казалось, замерзал прямо в легких.

Впереди появился выезд из владений Вассеров. Вид толстой цепи, висящей между двух столбов, подхлестнул Брайана, и он удвоил усилия.

Ты уже почти…

Именно в это мгновение он услышал за спиной шум мотора.

Продолжая, прихрамывая, двигаться вперед, он повернул голову. Черноту ночи разбивал свет двух фар. Это она…

Как она могла так быстро забраться в свою колымагу? И что еще важнее: как он сам мог настолько сглупить — оставить ей возможность следовать за ним?

Он быстро проанализировал ситуацию. Выезд слишком далеко. Не успеет он преодолеть и половины расстояния, как она его нагонит… И даже если ему удастся оторваться от нее, он не может оставаться на открытой местности.

Свернув, Брайан оказался на опушке. Гравий под ногами уступил место густой траве.

Он надеялся, что изгородь его скрыла достаточно, чтобы преследовательница не заметила, что он сменил направление. Ему нужно пробраться сквозь живую изгородь чуть дальше отсюда. А затем он до утра спрячется в лесу, после чего постучится в первый попавшийся дом.

Брайан уже представлял себе полицейские машины с включенными мигалками. Он будет спасен. Да, мысленно он уже видел машину «Скорой помощи» и носилки, на которые его уложат. «У вас жар. Кто знает, что произошло бы с вами, если бы вы и дальше оставались в этом доме?» В машине радио… «Они у нас. Мои коллеги только что их арестовали. Они просто ненормальные!» Теперь он был готов ко всему, даже сдаться полицейским; пусть его снова посадят в камеру по тому делу об изнасиловании. Наверно, его обвинят в том, что он скрылся, но, возможно, у него получится доказать свою невиновность…

За его спиной шум мотора все нарастал. Прошло всего несколько секунд, а машина уже показалась в аллее.

Не оглядывайся, беги!

Брайан задыхался, его ноги путались во влажной траве. Он замедлял движение и терял преимущество.

Ты должен выбраться отсюда. Самое трудное позади.

Собрав последние силы, он снова побежал.

Упав вперед, он растянулся в траве, рефлекторным движением закрыв лицо обеими скованными руками.

На мгновение ему показалось, что его задела машина. Но нет, он всего-навсего споткнулся о корень или кусок дерева.

В промокшей одежде, чувствуя на губах вкус земли, он снова поднялся, опершись на поврежденную ногу.

Свет фар ослепил его. Она его заметила. Свернув с аллеи, машина направилась прямо к опушке.

Продолжать… Он еще может добраться до изгороди…

Брайан снова двинулся вперед, прихрамывая и подвывая всякий раз, когда, стоило ему поставить ногу, какое-то таинственное подземное создание втыкало что-то острое ему в подошву.

Он шлепал по грязи, будто пробирался по торфяному болоту. Чем дальше он шел, тем мокрее становилась земля. Сейчас он был в тени дубов — в той части владений Вассеров, где почти всегда было темно, а если вспомнить, сколько дождей выпало за последние недели…

Пятна света от фар вырастали, постепенно сокращая расстояние между Брайаном и преследовательницей. Его учащенное дыхание будто разрывало грудную клетку.

От недавних усилий он все видел будто в тумане, но наконец смог разглядеть изгородь.

До нее было более двадцати метров…

Господи боже, я доберусь до нее.

Звук мотора рычал уже едва ли не в самые уши.

Она стремительно неслась прямо на него. Достаточно будет лишь чуть-чуть прибавить скорость…

Она меня сейчас в лепешку раздавит!

Вытаращив от ужаса глаза, он в последний раз обернулся.

Инстинктивно он закрыл лицо обеими руками. Свет фар, будто огромное солнце, поглотил его, лишая возможности видеть.

Он играл.

Он проиграл.

Марк выключил отопление в машине. Сломанное колесико не давало возможности регулировать его мощность. Едва он его включал, как теплый воздух разносился по всем углам и в кабине делалось жарко, будто в парилке. Чертова колымага…

Опустив стекло, он почувствовал, как в машину врывается поток ледяного воздуха, моментально выдувая лишнее тепло. В начале недели сильно похолодало, можно подумать, что уже началась зима. Выехав на рассвете, он даже был вынужден очистить от изморози ветровое стекло.

Не отводя глаз от дороги, жандарм вытащил из почти пустой пачки сигарету, сунул ее себе за ухо и включил прикуриватель на приборном щитке.

С тех пор как он больше не мог курить в квартире, Марк удвоил свою ежедневную порцию никотина и завел дурную привычку, докурив одну сигарету, тут же зажигать о ее окурок следующую. Шутки ради Лоренс приклеила на окно салона одну из табличек, которые развешивают в общественных местах: «Курение здесь может повлечь за собой судебные преследования». Смешно, особенно учитывая, кому это предназначалось.

От усталости он зевнул, не сдерживая себя. У него выдалась очень беспокойная ночь. Из-за болезненных спазмов Лоренс проснулась в два часа ночи. И что особенно его беспокоило, это было уже не впервые. На прошлой неделе они, совершенно запаниковав, вызвали «Скорую» посреди ночи. В акушерском отделении врачи осмотрели ее, но не заметили никаких изменений в шейке матки. Если им верить, такие спазмы, продолжающиеся уже четыре месяца беременности, являются довольно редким явлением, но в то же время совсем не исключительным. В конце концов они просто уехали с упаковкой «Спасфона»[27] и неприятным впечатлением, что их здесь не принимают всерьез.

На этот раз они попробовали сохранять спокойствие. Как им посоветовали, Лоренс сделала дыхательные упражнения, и боль наконец начала успокаиваться. Но ни ей, ни ему самому так и не удалось заснуть.

Перед тем как уехать на работу, Марк заметил, что жена перенесла визит к гинекологу, чтобы встретиться с ним пораньше. Несмотря на все уговоры врачей, у нее было скверное предчувствие. Во время бессонницы у него возникло глупейшее желание поискать, что по этому поводу пишут в Интернете. Переходя с сайта на сайт, он узнал обо всех осложнениях, которыми может сопровождаться беременность. Выключая компьютер, он ощутил сильную тревогу подобно тем, кто, стоит лишь заметить прыщик, начинает подозревать у себя все болезни мира.

Профессия Лоренс была утомительной и требовала продолжительных усилий. Марк прекрасно видел, что уже несколько недель она возвращается совершенно вымотанная и засыпает, стоит ей только присесть на кушетку. Когда он набрался смелости и заговорил об «экстренном отпуске», она взвилась под небеса. Он совсем не имел в виду, что ближайшие пять месяцев она должна бить баклуши дома! Наконец Марк проявил чудеса дипломатии и смог убедить Лоренс немного изменить график работы. Но партия была еще далеко не выиграна…

Марк посмотрел на часы на приборной доске. Без четверти двенадцать. В жандармерии его ждут тонны всякой документации, а все утро потеряно из-за кражи на ферме неподалеку от Тремевена.

Украдены сельскохозяйственные инструменты и горючее. С этой фермы — во второй раз за последние полгода. Ничего подобного он даже представить себе не мог, когда пятнадцать лет назад взялся за эту работу. Ну да, с ферм вечно что-нибудь пропадает. Сейчас разница состояла в том, что жандармы столкнулись с настоящей преступной сетью, которая буквально расхищала небольшие хозяйства. Не проходило и недели, чтобы не поступало вызова на одну из ферм по поводу кражи или намеренного причинения ущерба.

Крали все. Бензин, металлические предметы. Даже сено и корм для скота. В некоторых случаях доходило до похищения скота среди ночи. Или скотину забивали прямо на месте, чтобы унести мясо.

Марк захотел сам прибыть на место преступления. Фермер был вне себя: «Последующий раз, клянусь вам, я их встречу пулей из ружья!» Марк попытался успокоить фермера, сказать, что прекрасно понимает его состояние. Теперь он больше очередного взлома опасался того, что фермер и в самом деле выйдет из себя и задерживать придется как раз его.

Лейтенант зажег сигарету. Взяв в бардачке пачку, он случайно увидел желтую бумажку для записей, которую ему несколько дней назад дала Лоренс и которую, как Марк думал, он давно потерял.

Имя и адрес.

Раз он все равно оказался в этих краях и все утреннее время пошло псу под хвост, можно заодно выполнить и это поручение, чтобы отвязаться.

Лоренс его уже просто достала с этим пациентом! Франсуа Вассер… На последний визит он не пришел. «Если ты хочешь, чтобы я навещал всех пациентов, которым случается прогулять твой сеанс, у меня ни на что другое времени не хватит», — в шутку заявил он тогда. Проблема состояла в том, что жена чересчур симпатизировала всем своим пациентам и тащила в дом все их личные проблемы. Марку часто приходилось оправдываться, когда она заявляла, что он слушает ее вполуха. За целый день ему хватало чужих драм и совсем не хотелось еще и вечером слушать о чужих несчастьях.

Но этот пациент был совсем не такой, как другие, и Марку вряд ли удалось бы его забыть. Он был одной из жертв «университетской бойни», как это тогда называли в газетах. Десяток убитых. Двадцать раненых. Настоящая бойня, которая повергла в ужас всю страну. Марк еще помнил страницы специальных изданий, которые мелькали на экране в комнате отдыха для сотрудников жандармерии. Даже он не мог этому поверить. Такого еще не видели.

В первые часы все думали, что имел место террористический акт. Был задействован план Вижипират[28]. Но быстро выяснилось, что убийца — не более чем деклассированный субъект, ранее лежавший в психиатрической клинике с тяжелым диагнозом, за которым должны были наблюдать после выписки, но делали это на редкость халатно. Такой никогда и не смог бы найти свое место в нормальной жизни.

Все жертвы, кроме Вассера, были студентами. Профессор словил две пули, одна из которых едва не перебила ему бедренную артерию. За этим для него последовало много недель в больнице и восстановительная терапия.

Насколько Марк понял, Вассеры позвали к себе какого-то парня для работ по дому, и он в конце концов прочно обосновался у них. Из-за того, что жили они достаточно уединенно, ситуация вызывала тревогу, и к тому же они представляли собой идеальную жертву для того, кто захотел бы воспользоваться их физической слабостью. Лоренс не могла сказать, что конкретно вызывало у нее тревогу. Ни кражи, ни угроз… Ничего. Эта пара не намеревалась подавать жалобу.

По словам Лоренс, Вассер рассказал обо всем этом более чем кратко, но она чувствовала, что здесь что-то не так. «У меня такое впечатление, что он послал мне призыв о помощи». Ни больше, ни меньше! «Умоляю, загляни к ним. Просто чтобы удостовериться, что у них все хорошо и что я напрасно беспокоюсь».

В конце концов он согласился заняться этим. Просто потому, что опасался, как бы она не взялась за дело сама.

У Марка не было ни единой мысли, и он собирался что-нибудь придумать на месте. Как он объяснит людям, что заявился к ним без предупреждения? Вся эта история казалась ему смешной, а сам он был чересчур вымотанным, чтобы состряпать какой-нибудь правдоподобный сценарий.

«Только и остается, что импровизировать…»

Марк знал, что дом Вассеров находится где-то здесь, но адрес, записанный на крохотной желтой бумажке, ни о чем ему не говорил. Не выпуская из рук окурок, он ввел данные в навигатор.

«Четыре километра. Шесть минут».

Следуя указаниям монотонного голоса, он наконец прибыл к въезду на дорожку, где было совершенно невозможно проехать на машине.

От души выругав навигатор, Марк сделал полуоборот, чтобы снова выехать на шоссе. Он так бы и поступил, если бы не заметил в сотне метров слева хорошую дорогу: на карте навигатора ее не было.

Разбитая, затопленная грязью дорога, постепенно сужаясь, проходила между двумя рядами буков, листья которых едва пропускали свет. Марку пришлось сбавить скорость, чтобы не попасть в какую-нибудь выбоину. По ветровому стеклу хлестали ветви деревьев.

Он остановился перед домом, к которому и привела эта дорога. Ворот не было. Всего лишь толстая цепь, висящая между столбами, покрытыми облупившейся краской.

Выйдя из машины, он застегнул куртку: снаружи оказалось довольно холодно. От его дыхания в воздухе виднелась струйка пара. Марк подошел к почтовому ящику, чтобы удостовериться, что не ошибся адресом. «Вассер» — значилось на полуоторванной табличке.

С неохотой перешагнув через цепь, Марк сделал несколько шагов по аллее. Его туфли сразу же так глубоко утонули в раскисшей земле, что он поспешил шагнуть на траву и оперся о пень какого-то дерева. Отсюда ему был виден только крохотный кусочек фасада с голубыми ставнями, проглядывающий за деревьями. Несколько растрепанных туч казались приклеенными к черепичной крыше.

Марк вернулся назад. Оказавшись у машины, он снова почувствовал колебания. Странно, что здесь нет звонка, и к тому же у него ни времени, ни желания идти пешком по этой аллее, утопающей в грязи.

«Черт, ну решайся же!»

В конце концов он снял цепь, которая плюхнулась в топкую грязь, снова сел в машину и включил мотор.

— Я могла бы убить вас вчера вечером, если бы не затормозила в последнее мгновение.

И я еще должен благодарить ее за это.

За решеткой мадам Не-говорите-глупостей производила впечатление непобедимого существа. Открыв уже начатую бутылку воды, он одним глотком осушил ее. Но, сколько бы он ни выпил, ему вряд ли удастся утолить иссушающую жажду. Его горло было будто пересохшая земля, которую невозможно увлажнить несколькими каплями дождя.

Его лоб оставался таким же горячим, а эффекта болеутоляющего хватило ненадолго. Задрав футболку, Брайан увидел огромный синяк во все тело, но в то же время он был уверен, что ничего себе не сломал. Как-то один из его приятелей сломал себе лопатку на матче по регби. Боль была ужасной, невыносимой, несмотря на все лекарства, которыми накачали его в «Скорой помощи».

В противоположность этому мешочек со льдом, положенный на лодыжку, унял боль в ноге. Всю ночь она так болела, что он не мог даже сомкнуть глаз, но теперь это прошло.

Во всяком случае, несмотря на то что его надзирательница утверждала, что здесь всего лишь вывих, теперь стало ясно: все гораздо серьезнее. В конце концов, она же не медсестра… К тому же он здорово расшибся при падении, когда его отбросило машиной. Судя по всему, само это не заживет.

Придя в сознание, он обнаружил, что его матрас теперь перемещен к стене. Его левая рука была пристегнута наручниками к вмурованному в стену угловому кронштейну, который, скорее всего, раньше поддерживал навесной шкаф. По-видимому, погреба оказалось уже недостаточно.

Брайан даже не стал умолять мадам Вассер снять с него наручники. Так же как не стал просить еще обезболивающего. Нет, он не унизится до того, чтобы просить ее хоть о какой-нибудь милости. Он твердо решил не идти с ней на соглашения, какими бы ни были условия.

По всей видимости, она быстрее его оправилась от их столкновения. Изменился только ее голос. Теперь он стал более низким, чуть хрипловатым. Возможно, набросившись тогда на нее, он задел горло.

Он едва мог вспомнить минуты после удара машины. Он лежал оглушенный, зарывшись лицом в траву, с полным ртом влажной земли. Где она нашла силы затащить его в машину и переместить в погреб? Смутно вспоминалось ощущение укола в руку. Какое дерьмо она ему вколола?

В памяти всплывало несколько картинок, похожих на выцветшие снимки, сделанные старым поляроидом. Слишком резкий свет в гостиной… погруженные во мрак ступеньки… Его никто не нес, в этом Брайан был совершенно уверен. Он спускался сам в измененном состоянии, опираясь на ее плечо.

— Сволочь проклятая, вы из этого не выпутаетесь! Когда-нибудь кто-то все равно придет сюда. Не можете же вы вечно держать меня здесь.

Говорить с ней в таком тоне и вкладывать эту мысль в ее голову не было с его стороны особой хитростью. На самом деле не факт, что для него будет хорошо, если сюда кто-нибудь и в самом деле придет. Кто знает, на что она будет способна, если почувствует себя в опасности и запаникует? Однако в данный момент это было единственным, что он мог сделать. Даже своя жизнь казалась Брайану не такой важной, как раньше.

Проснувшись, он принялся реветь как маленький. Это был гнев, обращенный против себя самого. Упустить такой случай! Возможность, которая, может быть, больше никогда не представится. Когда он успел стать таким неудачником?

А может быть, в его положении это нормально и в такое состояние периодически впадают все узники? Он вспомнил о похищенной девочке из Австрии, которую нашли только через восемь лет. Репортаж о ней он видел по телевизору. Она была заперта в подвале одним психически ненормальным. Не в хижине среди леса… Нет, прямо в городе, в коттедже, рядом с которым стояло много других домов.

Восемь лет. Сколько же это дней? Три тысячи? Что-то в этом роде… И как ему потом после этого жить? И откуда он возьмет силы держаться так долго? Не свести счеты с жизнью? А ведь он заперт здесь не больше пяти дней.

Больше 2995, Брайан…

Казалось, мадам Вассер была раздосадована его наглой выходкой:

— Конечно, не может быть и речи, что вы останетесь здесь, как вы говорите, навечно. Но вы обещали мне вести себя спокойно и нарушили свое обещание. Обманывать других — это плохо, очень плохо.

— Когда обещание вырвано силой, оно ничего не стоит.

Сказав это, он сам тут же удивился своим словам. Где он услышал эту фразу? В телесериале, который смотрел с братьями? Она так легко вылетела у него изо рта, как будто он сам до этого давно додумался.

— Так, значит, теперь вы сыпете афоризмами?

Он ненавидел, когда она намеренно употребляла слова, которых он не знает. Не более чем способ его унизить, опустить ниже плинтуса. Они принадлежали к разным мирам, но он предпочитал свою невежественную семью этим мелким буржуа, которые лопаются от гордости за свой культурный уровень, свои книги и хорошие манеры.

Как и в прошлый раз, мадам Вассер вытащила маленькую табуретку и уселась на нее. Но в этот раз, так как он не мог передвигаться по камере, ее лицо было частично скрыто этажеркой для бутылок вина, стоящей у подножия лестницы.

— Когда-то Франсуа меня обманул. Один-единственный раз.

Счастлив это узнать.

— Не могу вам сказать, что тогда мы с ним пережили кризис. Камилле было три года. Конечно, Франсуа часто не появлялся дома: у него было много работы в университете, а иногда он уезжал на всякие семинары и конференции… Но наши отношения сохранялись. По крайней мере, я так думала. Не могу точно сказать вам, когда я начала его подозревать.

Пустилась в откровения. С чего вдруг ей вздумалось рассказывать ему свою жизнь? Делать его своим сообщником? Маловероятно, учитывая все, что произошло между ними. Дать ему какое-то поручение? Возможно, особенно если вспомнить, что она говорила о комнате в башенке.

— В одной глупейшей журнальной статье я прочла, что существует «десять признаков, что мужчина вас обманывает». Вот ведь комедия! «Он назвал вас другим именем» или «от него пахнет незнакомыми женскими духами». Полагаю, чтобы прийти к такому выводу, вовсе не требуются какие-то вещественные признаки. Начав в нем сомневаться, я принялась методично рыться в его вещах, но не нашла ничего, что бы подтвердило мои подозрения. Тогда не было всех этих эсэмэсок и распечаток телефонных разговоров, с помощью которых гораздо легче следить за супругом…

Брайан скорчил гримасу. В его плече боль пульсировала с регулярностью метронома. Его лоб начинал покрываться испариной. Еще немного, и он будет готов умолять о нескольких крохотных таблетках.

— Как-то раз одна из моих подруг увидела Франсуа в ресторане с женщиной. Эта идиотка рассказала мне обо всем, потому что ей показалось, будто они «очень близки» и что, узнав ее, он имел «смущенный» вид. Даже сегодня я продолжаю считать эту ситуацию смехотворной. Разве можно представить себе что-нибудь еще более избитое и банальное? Эта подруга была одинокой, и все ее любовные истории оказывались недолговечными. Думаю, она просто захотела навредить мне. Так как она сама не была счастлива в личной жизни, ей было неприятно видеть счастливыми других. Конечно, я могла оставить ее слова без внимания и отнести их на счет ее зависти. Но уже тогда у меня были сильные сомнения относительно Франсуа. Притворяться я не могла.

Брайан попытался изменить позу, чтобы утихомирить боль в плече. Ему было трудно сосредоточиться на рассказе этой ненормальной, но он знал, что должен сделать над собой усилие. Все то, что она ему рассказывает о своей супружеской жизни, может послужить подсказкой, где находится слабое звено. Туда он и устремится, когда настанет благоприятный момент.

— После этого я принялась расспрашивать Франсуа, пока он не признался в своей связи. Все оказалось гораздо легче, чем я думала. Мужчины ведут себя настолько предсказуемо! Сначала все отрицают, а затем во всех подробностях рассказывают гораздо больше того, что у них спрашивали. Его любовница — господи, ненавижу это слово! — была соискательницей диссертации и работала в отделе средневековой истории. Вы даже представить себе не можете, сколько университетских преподавателей имеют на стороне связи с хорошенькими охотницами на мужчин. Знаете, я не преувеличиваю. Почти все друзья Франсуа в конце концов разошлись из-за своих жалких адюльтеров.

Брайан поправил на лодыжке мешочек со льдом. Ледышки уже не холодили как раньше, и пальцы ноги принялись немилосердно чесаться.

— Я ушла из квартиры, взяв лишь самое необходимое, и увела Камиллу с собой. Думаю, наш уход испугал Франсуа. Он мог бы смириться с нашим разрывом, но потерять дочь — это совсем другое… У нас были бесконечные разговоры, которые всякий раз заканчивались ужасными спорами. Тем временем он покончил со своей связью. Не думаю, чтобы он когда-либо был влюблен в эту девушку. Но почему же тогда он меня обманул? Об этом я ничего не знаю; он же оказался не способен дать этому какое-нибудь внятное объяснение. Кризис среднего возраста? Средство что-то доказать себе самому? Или обычная выходка и он был убежден, что я никогда ни о чем не узнаю?

Наклонившись вперед, под свет лампы, мадам Вассер повернулась к своему собеседнику. Может быть, она ожидала, что тот побудит ее рассказывать дальше? Теперь ее лицо казалось пустым, без всякого выражения.

— В конце концов я вернулась. Не думаю, чтобы я на самом деле собиралась его оставить. Я чувствовала себя униженной, я была в гневе, но действовала так лишь для того, чтобы преподать Франсуа хороший урок. Он поклялся жизнью своей дочери, что никогда больше меня не обманет и посвятит свою жизнь искуплению этой вины. Что он и сделал.

Она замолчала. Несмотря на острую боль в плече, Брайан чувствовал, что глаза у него сами начинают закрываться. Он попытался бороться против усталости, которая все больше захватывала его.

— Откуда вы знали, что он больше вас не обманывал?

Ему было ровным счетом наплевать на все эти давние измены, но ему хотелось заставить ее страдать, посеять в ней неуверенность в себе, постараться разрушить чересчур позитивный вариант истории.

— Женщины умеют чувствовать такие вещи.

Брайан заметил улыбку, с которой мадам Вассер произнесла эти слова.

— Все это, конечно, очень глупо, как в тех журнальных статьях. Франсуа все время держался как сильный, уверенный в себе человек, но под этой внешностью скрывалось нечто предельно осторожное и пребывающее в постоянной тревоге. Он знал, что во второй раз я его уже не прощу. Он потерял бы и меня, и дочь; в этом случае я ушла бы от него по-настоящему. Дамоклов меч, который висит над головой…

Она продолжала неподвижно сидеть на своем табурете, уставившись на стену перед собой.

— Об этом я никогда никому не рассказывала.

— Но тогда почему вы рассказали об этом мне?

Она поправила волосы, как если бы находилась в многолюдном собрании.

— О, сегодня эти маленькие секреты уже не имеют никакого значения. И особенно, Людовик, я хочу, чтобы вы знали: второй раз я вас уже не прощу.

Она встала. Ее лицо снова появилось в свете неоновых ламп. Подойдя к самой решетке, она сжала прутья обеими руками.

— Я прекрасно понимаю, что работы в моей комнате могут подождать. Вы еще не готовы. Более того: я спрашиваю себя, будете ли вы готовы вообще когда-нибудь.

Брайан почувствовал, что его сердце забилось с бешеной скоростью. Недавний случай что-то бесповоротно изменил в их взаимоотношениях. Теперь он больше не был для нее маленьким существом, которое нужно защищать от окружающего мира. Для нее он превратился в угрозу. В бомбу замедленного действия.

Эта женщина далеко не глупа. Если не принимать во внимание ее безумную выходку, она очень быстро поняла, что может его удержать только за решеткой. Что же произойдет в один прекрасный день, когда эта ситуация перестанет ее устраивать? В тот день, когда она почувствует, что должна избавиться от него?

Он исчезнет, и никто на свете не станет о нем беспокоиться. «А как там Брайан, о нем что-нибудь слышно?» «Полицейские его так и не поймали… Должно быть, сбежал куда подальше и живет там припеваючи…»

Мадам Вассер порылась у себя в кармане брюк.

— Сейчас я оставлю вам коробку анальгетиков. Можете взять две таблетки, но затем до каждого следующего приема вам придется ждать четыре часа. Соблюдайте дозировку, они очень сильные. С ногой Франсуа они творили настоящие чудеса.

Подняв оставшуюся свободной руку, Брайан пошевелил запястьем.

— На случай, если вы не заметили, обращаю ваше внимание, что у меня нет часов.

Судя по всему, это замечание позабавило ее.

— Ваше тело само будет знать, когда вам понадобится очередная таблетка.

С этими словами она отошла от решетки.

— О! Еще одно… Месье Вассер вам не поможет. Даже несмотря на то, что у него мог быть… момент сомнения, теперь он на моей стороне, знайте это. Мы живем вместе уже больше тридцати лет, и у нас позади многие вещи, которые соединили нас крепче, чем вы можете себе представить. Знаю, что он не одобряет моего поведения, но он больше не способен в чем-либо мне отказать. У него передо мной долг, причем такой, который он никогда не сможет оплатить.

Долг? О чем она говорит? Но это же не может быть та измена двадцатилетней давности?

— Почему вы это делаете?

В глазах мадам Вассер появилось недовольное выражение, которое, скорее всего, означало: «Почему вы решили об этом заговорить?»

Она не ответила.

— Почему? — настаивал Брайан. — Мне необходимо это знать.

— Я вам уже объяснила, Людовик…

Когда он выпрямился с угрожающим видом, она сделала легкое движение, чтобы отступить.

— Нет, хватит этих ваших глупостей! Вы сейчас скажете мне, что все это для моего блага, чтобы защитить меня… Но, черт возьми, откройте глаза! Я вам никто, всего лишь случайный прохожий, который занимался вашим садом и выполнил несколько работ в вашем доме. Я помог вашему мужу сменить колесо! Вы же знаете, что все это не имеет для меня никакого значения…

Он задел чувствительную струнку, так как она отступила еще на шаг, поднеся ладонь ко рту:

— Людовик!

Вытянув прикованную руку, он постучал наручником о кронштейн, к которому та была прикована.

— И перестаньте называть меня так, дерьмо и еще раз дерьмо! Какой смысл ломать всю эту комедию? Меня зовут Брайан, и вы прекрасно это знаете. Слышите: меня зовут Брайан, Брайан, Брайан!

Теперь он уже кричал. Его голос дрожал от гнева, срываясь почти до визга. Брайан неистово тряс головой, как будто у него перед лицом вился целый рой пчел. Ему показалось, что вся кровь отхлынула у него от мозга и прилила к низу туловища.

— Перестаньте, ради бога, вы с ума сошли!

Его крики перешли во взрыв безумного смеха.

— Это я-то сошел с ума? Ах ты, чокнутая тварь! Посмотри на меня: я прикован к стене, заперт в этой собачьей клетке, и я еще после этого сумасшедший!

Он снова принялся хохотать во все горло, откидывая голову назад. А вдруг у него не получится остановиться. И он умрет со смеху…

Что ты вообразил себе, мой бедный Брайан? Ты в дерьме, в полнейшем дерьме! Ты никогда не отделаешься от этой ненормальной… У вас настоящий разговор глухих.

На глазах у него показались слезы отчаяния. Все вокруг сделалось расплывчатым. В конечном итоге, он ничего больше не мог предпринять.

Делай со мной все, что хочешь. Можешь убить меня прямо сейчас. Все лучше, чем здесь плесневеть.

Вдруг, когда Брайан зажал себе голову коленями, его охватил сильный приступ кашля, от которого он едва не задохнулся.

— Тсс! Замолчите.

Брайан заметил, что она резко подняла взгляд и посмотрела в сторону лестницы. Что-то ее и вправду беспокоило. Он замолчал.

Вдалеке слышался шум мотора, который казался едва различимым…

Скрип гравия под колесами…

К дому приближалась машина. Ему это не показалось!

В тело хлынул поток адреналина, который был в тысячу раз сильнее и целительней, чем все успокоительные на свете.

Мадам Вассер снова повернулась к нему. На лице ее ясно читалась паника. Меньше чем за сутки он уже второй раз видел это выражение.

Ветер меняется, Брайан…

Глубоко вдохнув, будто ныряльщик перед погружением, он приготовился заорать.

И в то же время он был не в силах издать ни звука.

Его что-то удерживало.

На лице его тюремщицы больше не было паники, она вся куда-то улетучилась. Вместо нее там ясно читалась крайняя степень сосредоточенности, соседствующая с важностью и степенностью. Вопреки ожиданиям Брайана мадам Вассер вовсе не потеряла контроль над ситуацией. О нет, она не собиралась сидеть и ждать, пока его вопли будут услышаны таинственными незнакомцами, которые только что проникли в ее владения.

На секунду она исчезла, скрывшись за этажерками, на которых стояли винные бутылки. Когда она снова появилась на свету, в руках у нее был какой-то предмет. Очень странная вещь, которую Брайан тотчас же узнал.

А затем изумленно вытаращил глаза.

Что это за?!.

Металлический обруч, подобие уздечки, свисающая короткая цепочка… Он узнал намордник из коллекции Вассера. Орудие пытки, которым он тогда сильно порезал себе палец…

С ужасом отпрянув от нее, он как бешеный принялся дергать за цепочку наручников. Мадам Вассер направилась к решетке с поспешностью, которая его буквально парализовала, и открыла дверь, издавшую зловещий звук.

— Я знала, что это может произойти. В таком случае не о чем и беспокоиться.

Она говорила сама с собой, тихим голосом. Брайану показалось, что он является для нее всего лишь затруднением, которое надо устранить.

В голове у него бились, сталкиваясь между собой, мысли. Когда она спустила этот намордник в погреб, чтобы иметь его под рукой? В первый же день? Или приняла меры предосторожности уже после его попытки к бегству?

Он снова попытался кричать, но горло вдруг пересохло. Изо рта вылетел только жалкий писк.

Кричи, черт тебя подери, кричи же!

— Не надо делать глупостей, — раздраженно произнесла она тем же приглушенным голосом, как если бы ее можно было услышать снаружи. — Иначе я буду вынуждена надеть на вас эту вещь. У меня нет выбора.

И тут она набросилась на него. У Брайана не было времени разработать хоть какой-нибудь план. Он попытался вывернуться, отодвинуться от нее, отпихивая ее от себя ногами. Мешочек со льдом упал на пол, и боль в травмированной ноге, казалось, вспыхнула как факел.

Без всякой деликатности мадам Вассер швырнула его на землю и с силой наступила коленом на грудь. Он отбивался, как только мог. Наручники, цепочка от которых была вытянута на максимальное расстояние, впилась в кожу и кость запястья. От правой руки, практически неподвижной из-за травмы, не было никакого толка.

Не делай этого, я буду вести себя спокойно, обещаю…

Давление на грудь усилилось. Она почти раздавила его всем своим весом. Казалось, еще немного, и его кости затрещат под этой тяжестью.

— А ну успокойтесь, растяпа!

Перед тем как закрыть глаза, Брайан успел заметить тусклый блеск вороненого металла. Должно быть, намордник оказался слишком мал для него; металлический обруч впился в кожу головы и натер уши.

Его тело непрестанно двигалось. Брайан извивался, будто рыба в сачке. Он попытался достать мадам Вассер правой ногой и отбросить ее от себя, но тогда она еще сильнее навалилась на его грудную клетку.

— Откройте рот!

А не шла бы ты!

Он сжал губы. Бесполезно. Его передние зубы задел металлический язык; удар будто эхом отозвался во всей челюсти. Он почувствовал, что кончик одного из них сломался во рту и острый металл разрезал верхнюю губу.

Язык у него во рту сам сложился. Этот вкус крови, стекающей из разреза на губе… и ужасная горечь ржавого металла… Больше всего на свете ему хотелось блевать, как если бы ему в горло засунули два пальца.

Мадам Вассер была над ним, и Брайан видел только ее лицо, которое теперь казалось огромным: выпученные от усилий глаза, морщинки на лбу, которые превратились в глубокие борозды. Ее духи он тоже узнал — смесь розы и жасмина. Он помнил их, так как однажды открыл шкафчик в ванной комнате и увидел маленький флакончик из золоченого стекла. О, этот запах он вряд ли когда-нибудь сможет забыть. Как странно его ощущать сейчас, когда эта женщина с такой яростью напала на него и со всей силы давит так, что он едва не задохнулся.

Повернув Брайана на бок, мадам Вассер затянула уздечку у него на затылке. При этом она сильно затянула ремешок, отчего его голова оказалась как будто зажатой в тисках.

Соскользнув с матраса, его лицо ударилось о пол из утоптанной земли. Брайан попытался умолять ее, но смог издать лишь невнятное бурчание. Подняв язык, он почувствовал острое железное лезвие. Слюна снова смешалась с кровью… Ему захотелось сплюнуть, но горькая жидкость хлынула ему в рот. Чтобы получить хоть немного кислорода, он резко вдохнул через нос.

Совершенно оглушенный, он поднял голову и заметил, что мадам Вассер уже вышла из его клетки и теперь запирает дверь на замок.

Она послала ему последнее предупреждение:

— Вот теперь вы сами заинтересованы в том, чтобы держать себя в руках!

Закрыв дверцу машины, Марк неподвижно встал, опираясь рукой на капот. Его взгляд задержался на фасаде, отделанном под камень, и на очаровательных голубых ставнях, совсем недавно выкрашенных. «Ничего себе домик», — подумал Марк. Как раз такой, о каком он мечтал…

Вот уже много лет Марк вынашивал довольно честолюбивый проект. У его родителей, живущих в Кверрине[29], была наследственная ферма в очень плохом состоянии. Ее он и хотел наскоро подновить. Прошлым летом они с отцом вывезли три грузовика мусора после того, как полностью очистили свою территорию от сорняков и кустарников. Как только устанавливалась хорошая погода, Марк впрягался в хозяйственные работы. В идеях он не испытывал недостатка и даже начал разрабатывать план, как обустроить дом внутри.

Жандарм заметил «Рено Лагуну», припаркованную перед кустарником на краю лужайки. По крайней мере, Вассеры у себя. И он не уйдет отсюда несолоно хлебавши…

Пока он смотрел в сторону сада, пытаясь разглядеть, не там ли находятся хозяева, за его спиной открылась входная дверь.

Он обернулся. В дверном проеме появилась женщина. Ему ничего не оставалось, как признать, что у Лоренс есть некоторый талант описывать людей. Он вспомнил, что она сказала о мадам Вассер: «Она чем-то напоминает Мэрил Стрип эпохи „Мостов округа Мэдисон“». На самом деле сходство оказалось довольно смутным. Удлиненное лицо, высокие скулы. Очень красивая женщина…

— Мадам Вассер?

— Да.

В этом односложном ответе прозвучало недоверие, но никак не смущение. Марк увидел, как она нахмурилась и бросила беспокойный взгляд на полицейскую машину. Марк поспешил успокоить собеседницу:

— Здравствуйте. Прошу извинить, что прибыл, не предупредив вас. Меня зовут Марк, я муж Лоренс, массажистки вашего мужа.

Напряжение на лице женщины немного спало. Она вышла из дома. Отойдя от своей машины, Марк двинулся ей навстречу.

— Да, конечно… Лоренс рассказывала нам о вас.

Улыбнувшись, она протянула ему руку. Вблизи Марк заметил «гусиные лапки» у глаз, морщинки, выдающие тревогу, немного грустный вид, несмотря на приветливую улыбку.

— Извините, что вас побеспокоил…

— Вы нас совершенно не побеспокоили. Надеюсь, ваша жена хорошо себя чувствует. Знаете, Франсуа ее очень ценит.

— Это взаимно. С Лоренс все хорошо… она только немного устала, это связано с ее беременностью.

Марку очень хотелось свести эти вежливые фразы до минимума.

— Тем лучше. Франсуа мне уже сообщил эту прекрасную новость. Это просто замечательно!

«Замечательно!» Это слово она произнесла не фальшиво-радостным тоном и не из простой вежливости. В ее взгляде вспыхнули огоньки, как если бы его жена не была ей чужой. Нет, она радовалась так, будто сама скоро станет бабушкой.

— Насколько я знаю, у вас есть дочь?

— Да. Камилла… — ответила она после короткой паузы.

Незаконченная фраза повисла в воздухе.

— Вы приехали к нам не по делам службы? — спросила она, снова взглянув на его машину.

Марк улыбнулся.

— На самом деле нет. Я находился неподалеку отсюда по делу и… Честно говоря, Лоренс немного беспокоится о вашем муже.

Услышав эти слова, она удивленно подняла брови.

— Но я же ей позвонила, чтобы отменить сеансы. Франсуа не очень хорошо себя чувствует, он немного простужен.

— Знаю, да…

У Марка не было ни малейшего желания ходить вокруг да около.

— Я чувствую себя полнейшим идиотом! Лоренс попросила меня заглянуть к вам вот по какой причине. Она мне сказала, что у вас уже долго работает какой-то молодой человек… и что он даже поселился у вас.

— Да, все так и есть, но…

— Моя жена напридумывала себе бог знает что. Имея мужа-жандарма, волей-неволей начинаешь видеть во всем плохую сторону. Каждый день сталкиваешься с таким количеством ужасов.

Мадам Вассер покачала головой:

— Вы правы. Мы с Франсуа почти не слушаем новости. Возможно, мы стали немного эгоистами, но в конце концов это начало угнетающе действовать на нас.

После всего, что они пережили, было бы удивительно, если бы они вели себя по-другому.

Марк поправил воротник рубашки.

— Мне только хотелось удостовериться, что с вами все хорошо и что этот молодой человек не создает вам проблем.

Удивление на лице мадам Вассер сменилось явным раздражением.

— Проблемы? Нет, Людовик прекрасно ладил с нами. Его общество нам было даже приятно. Во всяком случае, он здесь больше не живет.

Марк даже не попытался скрыть удивление:

— Он переехал?

Разумеется, непроизвольно она повернула голову к концу дома, буквально утонувшему в клумбах гортензий, и Марк догадался, что именно там и жил молодой человек.

— На прошлой неделе работы были закончены, и он уехал. — Против всех ожиданий, она рассмеялась. — Не знаю, как все это поняла ваша жена, но не было даже и речи, чтобы Людовик поселился у нас. Мы тогда предложили ему комнату, чтобы он не терял время на дорогу.

Марк почувствовал ужасное смущение. Вот до чего его довела «безупречная» интуиция Лоренс.

— Теперь я вижу, что зря потревожил вас.

— Зато нам представился случай познакомиться.

— Это верно.

Лейтенант оглянулся кругом и, чтобы немного передохнуть, окинул взглядом дом и окрестности.

— И, надеюсь, этот вопрос не покажется вам неделикатным: как вы встретились с этим… Людовиком?

Почему-то, когда он произносил это имя, в его голосе непроизвольно прозвучала нотка презрения. Мадам Вассер ответила, не выказав ни малейших колебаний:

— Нам его порекомендовали друзья, которые воспользовались его услугами. Его работа нас очень устроила. К тому же мы хотели обустроить часть дома и поручили это ему.

Марк еле заметно покачал головой.

— Не могли бы вы мне сообщить его фамилию?

На этот раз ее лицо моментально приняло отчужденное выражение.

— Его фамилию? Я даже не уверена, что запомнила ее, Марк — вы позволите мне называть вас Марк?

— Конечно.

— А что, разве Людовика разыскивают? У полиции есть в чем его упрекнуть?

Он через силу заставил себя улыбнуться, чтобы смягчить эту неловкую ситуацию.

— Нет, что вы… Извините, я, наверно, смешон со всеми этими вопросами. Все это меня не касается, но… Иногда здесь шатаются всякие посторонние. В последнее время в районе участились кражи и грабежи на фермах, поэтому все необычное, даже незначительное обстоятельство сразу вызывает беспокойство. Обычная профессиональная деформация.

Лицо его собеседницы заметно смягчилось.

— Ну, раз этот молодой человек уехал и все прошло хорошо, так, значит, никаких проблем нет.

Ничего не отвечая, мадам Вассер неподвижно стояла перед ним. Может быть, она ждала, когда он наконец уберется? Марк колебался. Он уже потерял достаточно времени, и в то же время что-то во всей этой истории интриговало его и удерживало здесь. У него не было причин сомневаться в словах этой женщины, но он думал о Лоренс, о ее скверном предчувствии и о настойчивости, с которой она уговаривала его приехать сюда.

Неожиданно Марку вспомнились женщины, которых избивают в семье и которые, несмотря на удары и унижения, продолжают прощать своих супругов и отказываются подавать жалобу. Из страха, что тот им отомстит…

Потому что хотят убедиться, что следующего раза не будет. В этой схеме находили в том числе и злоупотребление слабостью. Вот так некоторые пользуются уязвимостью других людей и держат их под своим контролем.

Интересно, правда ли этот тип навострил лыжи? Вдруг он все еще живет под этой крышей? А что, если он каким-то образом воздействует на Вассеров и те вынуждены его покрывать?

У этой женщины был приветливый вид, но во время всего разговора Марк не мог забыть о первом впечатлении, которое она произвела. Мадам Вассер вела себя беспокойно, держалась настороже, а вид полицейской машины вызвал у нее панику.

— Я вот о чем… мы с отцом начали приводить в порядок старый семейный дом.

Марку не было необходимости лгать. К тому же и предлог он нашел не особенно убедительный.

— Если вас это не затруднит, могу я взглянуть на ваши работы? Это могло бы дать мне какие-нибудь идеи.

Прищурившись, она в упор сурово взглянула на него. Марк заметил легкое сомнение и плохо скрытую настороженность. Затем напряжение исчезло.

— Нет, отчего же. Если хотите, я сама вам все покажу.

Кричать не было никакой возможности.

Брайан не мог даже пошевелить языком, не рискуя отрезать его себе. Намордник мешал ему проглотить смешанную с кровью слюну, которая скапливалась в горле и лишь усиливала рвотные позывы. Железяка во рту вызывала ужасные ощущения.

Неоновые лампы выключены. Темнота вокруг него была практически абсолютной.

Несмотря на то что перед этим он ясно услышал, как машина останавливается перед домом, с тех пор как мадам Вассер вышла из погреба, до его ушей не долетало почти никаких звуков. Обычный стук закрывающейся двери. Затем тихий неразборчивый разговор, который мог существовать только в его воображении.

Чья это машина? Соседа, что тут думать. Если так, у него совсем мало времени: Ле Бри — это имя тут же всплыло в его памяти, — навещая Вассеров, не имел привычки долго засиживаться у них.

Как можно скорее избавиться от этого намордника…

Из-за боли в правом плече он не мог двигать рукой. Опустив голову, Брайан ощупал рукой, прикованной наручниками к стене, заднюю часть головы, но так и не понял, как устроена эта уздечка. Она застегивалась не на обычный ремешок, как он надеялся вначале. Похоже, здесь целая система заклепок… две соединенные металлические пластинки, концы которых входят друг в друга.

Брайан постарался вспомнить, что объяснял ему Вассер. Ведьму… женщину, которая слишком много говорила, хотели опустить до уровня животного… Как, собственно, сейчас поступают и с ним. Держат в клетке как зверя.

Он с трудом встал. Из-за травмированной лодыжки стоять ему пришлось на одной ноге. Он слишком далеко от решетки, чтобы начать по ней барабанить. И поскольку он прикован к стене, у него нет никакой возможности дать знать о своем присутствии.

Перехватив правой рукой цепочку, чтобы кольцо меньше давило на запястье, он стукнул другим кольцом о кронштейн. Короткие мощные удары отдались болью в правом плече. Лицо Брайана сморщилось.

Ударяясь, кольцо издавало пронзительное звяканье. При каждой попытке вделанный в стену кусок железа вибрировал, но оставался на своем месте.

Стоять на одной ноге было крайне утомительно, и Брайан не мог действовать с той силой, с какой хотел бы. Если бы он только смог опереться на стену и навалиться всем своим весом на этот чертов кронштейн, то выдрать его из стены было бы детской забавой.

Снова и снова он дергал цепочку, чувствуя, как по лицу стекают крупные капли пота. От его собственного тела исходил острый неприятный запах. Сколько же дней он не был в душе? Казалась, грязь кусками отваливается с его тела, источая омерзительное зловоние. Лоб пылал, силы стремительно покидали его тело.

Продолжай… Не останавливайся…

Брайан продолжал бороться с охватывающей его усталостью. Жизнь на стройках сделала его черствым, но теперь что-то в нем сопротивлялось.

Он был болен, находился в полусознательном состоянии; несколько недавно принятых таблеток ничего не изменили. Мадам Вассер меньше всего беспокоилась о его ноге. Может быть, потому, что такое состояние лишает его всякой возможности бежать. Даже оставь она сейчас решетку открытой, вряд ли у него хватило бы сил подняться по лестнице.

Выгнав из головы все мысли о поражении, он продолжил ожесточенно двигать цепочкой. Металл скрипел, звенел, издавал писклявые звуки. Кронштейн сминался и терял первоначальную форму.

На мгновение Брайан остановился, чтобы перевести дыхание. Он прислушался, но круглые наушники уздечки давили ему на ушные раковины; звуки его учащенного дыхания отдавались в голове, изолируя от всего мира.

Брайан снова принялся за работу. На его лбу пульсировали вены. Он впал в ярость, пытаясь отвлечься от боли в плече, в ноге, в мышцах, отделиться от своего тела. Теперь он весь был порывом, силой воли, направленной против препятствий.

Он продолжил, стараясь двигаться с большей амплитудой. Цепочка выскальзывала из вспотевших рук, поэтому он выпустил ее. Металлическое кольцо содрало ему кожу на запястье и врезалось в сустав.

Через три минуты непрерывных усилий он почувствовал, что кронштейн начинает подаваться.

Ты почти…

Сразу же потеряв равновесие, он рухнул навзничь. Несколько гвоздей выскочило из стены. Теперь перекрученный кронштейн торчал из стены под прямым углом.

Действуя здоровой ногой, Брайан с трудом передвинул свой матрас, чтобы лежать не в такой неудобной позе. Приподняв верхнюю часть туловища, он навалился всем своим весом на наручники. Под давлением кронштейн продолжал деформироваться и, наконец, резко вырвался из стены, со всего размаха ударившись о тело Брайана. Тот почувствовал, как металлический угол кольнул его в грудь прямо под правым соском. Брайану было плохо. Он чувствовал себя полностью разбитым.

Но боль не имела никакого значения.

Он был свободен.

— Как мне нравится этот запах свежей краски.

Прислонившись к барной стойке маленькой летней кухни, Марк скрестил руки. Его уже начал тяготить разговор, где говорил он один, получая в ответ лишь безразличные вежливые фразы. Он чувствовал, что было глупостью вообще заходить в дом. Чего он этим добивается? Успокоить совесть? Быть уверенным, что выполнил свою работу до конца? К тому же это не был официальный визит, что значительно ослабляло его позиции.

Повисло молчание, про которое обычно говорят «пролетел ангел». Марк поднял глаза к потолку.

— А эти комнаты вы намерены сдавать?

— Ни в коем случае. Все это делалось для нашей дочери. Может быть, этим летом она приедет к нам. Не то чтобы этот дом недостаточно велик для нас всех, но ей будет гораздо приятнее чувствовать, что у нее есть свое жизненное пространство.

— Во всяком случае, прекрасная работа.

— Всем занимался Людовик. Видели бы вы, что здесь было несколько недель назад… Полнейшая разруха.

— А что на верхнем этаже? Вы сказали, две комнаты?

— И ванная. Показать вам?

И снова у Марка сложилось впечатление, что ему это предлагается исключительно из вежливости и что от него ждут отрицательного ответа.

— Охотно.

— Осторожнее на лестнице.

Она пропустила его перед собой. Они оказались в коридорчике, свет в который падал через слуховое окно, в котором виднелось небо без единой тучки. На наклонной стене у окна Марк заметил след от бесформенного пятна.

— Вы это видели? Здесь пятно от сырости.

Мадам Вассер удивленно обернулась.

— Это как?

Марк указал ей пальцем на пятно.

— Должно быть, у вас в крыше протечка.

— Этой зимой была, но ее заделали…

— Какая жалость, что человека, который все это сделал, здесь нет!

Сделав вид, будто не замечает иронии, прозвучавшей в его словах, мадам Вассер подошла к правой двери:

— Вот первая комната.

Марк остановился на пороге. Комната была маленькой, но хорошо обставленной: сосновый шкаф, старый письменный стол, похожий на пюпитр школьника, шерстяной ковер из переплетенной вьющейся некрашеной шерсти. Единственная странность: место, где должна была стоять кровать, пустовало.

Через единственное окно, разделенное переплетом на четыре части, и доходившее почти до пола, можно было увидеть переднюю часть дома. Марк разглядел цепочку дубов и буков, тянущуюся куда-то вдаль.

— Здесь он и спал?

— Да.

— И что, здесь нет кровати?

Его тон мог показаться ей подозрительным, но мадам Вассер пропустила это мимо ушей.

— Кровать шаталась, а матрас был слишком старым. Мы собираемся купить в эту комнату новую мебель.

Жандарм прошелся по комнате. На конце письменного стола, который оставался вне поля зрения, его внимание привлекла стопка тщательно сложенной одежды: джинсы, пуловер и несколько футболок. Верхняя была украшена логотипом фирмы Quiksilver[30] в виде футуристических букв. Марк встречался с Вассером лишь раз в жизни, но, принимая во внимание его стиль — насколько можно было вспомнить, строго классический, — он даже представить себе не мог, чтобы тот надел нечто подобное.

Мадам Вассер заметила его удивление:

— Вот глупый Людовик — забыл кое-что из своих вещей в шкафу. Я это только вчера и заметила.

— А…

Марк сделал еще пару шагов. Обогнув письменный стол, он заметил темный прямоугольный предмет, наполовину скрытый одеждой. Ему пришлось подойти поближе, чтобы удостовериться, что это телефон.

— Он и мобильник свой забыл?

Без видимой причины мадам Вассер принялась вытаскивать футболку из самого низа стопки. Услышав вопрос, она схватила мобильник и сунула его в карман брюк.

— Нет, это мой. У меня просто ветер в голове. Оставила его здесь, когда делала уборку после отъезда Людовика.

— Должно быть, вы не часто им пользуетесь.

— О, знаете… Я так и не привыкла ко всем этим телефонам, пользуюсь только домашним. Мне не особенно нравится сама мысль, что я на связи двадцать четыре часа в сутки. Из-за этих новых технологий жизнь в конце концов становится невыносимой…

Внезапно Марку показалось, что она сделалась слишком болтливой. Эта женщина производила впечатление, будто она пытается в чем-то оправдаться с подозрительной настойчивостью. Здесь что-то явно было не так, вот только что именно? Отсутствие кровати, эта одежда, телефон… Конечно, все это мелочи, но тем не менее…

— Хорошо. Спасибо за экскурсию. Думаю, я уже достаточно злоупотребил вашим временем.

Они начали спускаться. Марк шел позади.

— Франсуа?

Он был еще на лестнице, когда услышал, как мадам Вассер произносит имя мужа, причем с удивлением, которое Марку показалось странным в таких обыденных обстоятельствах.

Он хорошо помнил Вассера, но, случись ему встретить его на улице, возможно, он его бы и не узнал. В первый раз тот показался ему шестидесятилетним, возможно, преждевременно постаревшим мужчиной. Но тот не имел ничего общего с больным и потрепанным жизнью человеком, который сейчас стоял перед ним.

Ему было тяжело стоять, и одной рукой он опирался на костыль, а другой на барную стойку в кухне. Его лицо было неподвижным как у статуи и не выражало никаких особенных чувств.

— Я услышал, что кто-то приехал, и спустился…

Его голос звучал монотонно и совершенно безжизненно. Мадам Вассер моментально перехватила инициативу в разговоре:

— Посмотри, кто к нам заглянул. Помнишь Марка, мужа Лоренс? Думаю, вы уже встречались?

Она говорила медленно, тщательно произнося каждый слог. Как будто обращалась к маленькому ребенку или выжившему из ума старику.

Почувствовав неловкость, Марк шагнул вперед, протянув руку. Вассеру понадобилось две или три секунды, чтобы сделать ответное движение. Он не выпустил костыль и удовольствовался тем, что протянул ему тыльную сторону руки.

— Месье Вассер, рад снова вас видеть.

— Мне очень… жаль… что я пропустил последний сеанс.

«Интересно, — подумал Марк, — мне снова кажется или ему и правда трудно подбирать слова?»

— Ну что вы, ничего страшного. Лоренс на вас не сердится.

Казалось, услышав это имя, Вассер сделался более сосредоточенным.

— Как она?

— Как я уже сказал вашей супруге, у нее все хорошо.

— Счастлив это узнать… Вы приехали из-за Людовика?

Услышав этот вопрос, лейтенант едва не раскрыл рот от удивления. Вассера не удивило ни его присутствие, ни то, что причина его появления могла быть связана с их «подопечным».

— Дело в том, что…

Мадам Вассер сухо прервала его:

— Марк у нас с дружеским визитом, хотя и немного беспокоится за нас. Не знаю, что ты такого рассказал Лоренс. Она подумала, что Людовик создал нам проблемы. Я ему объяснила, что он безупречно вел себя с нами и уехал на прошлой неделе…

И снова у Марка возникло ощущение, что эта женщина ведет себя слишком демонстративно и старается направить своего мужа.

— Да, Людовик хороший мальчик, — внезапно произнес тот более оживленным тоном. — У него была нелегкая жизнь, но…

— Но?

Вассер принялся моргать.

— Но он очень хорошо себя вел. Нам действительно не в чем его упрекнуть.

Его лицо вновь стало непроницаемым. Марк не верил ни единому слову из того, что сейчас сказал этот человек.

Снаружи небо снова оказалось затянуто тучами и потеряло свой блеск.

Марк застегнул куртку и порылся в карманах.

— Я дам вам свою карточку… на всякий случай. При малейшей проблеме, пожалуйста, не стесняйтесь мне звонить. Даже на мой личный мобильник.

Мадам Вассер взяла картонный прямоугольничек с улыбкой, которой очень не хватало искренности. Ее муж остался позади у входа в дом.

— Заезжайте к нам при случае, если вам это доставит удовольствие. Я с удовольствием составлю вам компанию…

Проходя мимо, Марк повернул голову к дому. Что скрывается за этим очаровательным фасадом? Людовик… Что за тип? Что он хотел от Вассеров? И где он сейчас находится?

Уже собираясь сесть в машину, он вдруг неподвижно замер.

Ничего особенного. Какой-то странный звук. Будто где-то далеко колотят по листу железа…

— Вы слышали?

— Нет.

— Этот шум!

Марк внимательно прислушался. Теперь металлический звук был едва различим. Чем-то он напоминал азбуку Морзе. И, по всей вероятности, раздавался из дома.

— Думаю, это у вас? Вы здесь одни?

Мадам Вассер кивнула:

— Да, конечно. Но я ничего не слышу.

— Прислушайтесь.

Снова тот же самый звук. Бум. Бум. Бум. Ритмичный, как метроном.

— Вы правы, это довольно странно.

Не ожидая мадам Вассер и даже не взглянув на нее, Марк отошел от машины и приблизился к дому.

Бум. Бум. Тот же самый приглушенный шум.

Жандарм был уже в нескольких метрах от входа, когда почувствовал, что мобильник у него в кармане начал вибрировать.

— Извините, я должен ответить, возможно, это «Скорая». Да?

Связь была плохая, в трубке потрескивало, шипело. «Ваша жена… больница…» Сердце Марка забилось с бешеной скоростью. Он переместился, чтобы голос собеседника стал более отчетливым.

— Пожалуйста, повторите!

Лоренс была в службе неотложной помощи. Этим утром она плохо себя чувствовала. «Скорая» забрала ее из рабочего кабинета.

— Черт! Почему они мне сразу не позвонили на мобильник?

На это ему ничего не смогли ответить. Возможно, в регистратуре больницы не знали его номера.

Не терять голову. Прошлой ночью все прошло хорошо. Нет никаких причин, чтобы сегодня все сложилось плохо.

Завершив разговор, он выронил телефон на гравиевую дорожку. Окончательно разволновавшись, нагнулся за ним.

— Что-то случилось?

От неожиданности он подскочил. Мадам Вассер, которая непонятно когда успела подойти к нему, стояла на расстоянии в несколько сантиметров. Марк удивился ее бесцеремонности.

— Извините, — сказал он, вытирая экран мобильника. — Мне нужно ехать. Это по работе.

Марк попытался успокоиться и снова связать нить своих мыслей. Он внимательно оглядел фасад дома. Шум… Он почти забыл о странном грохоте, который его заинтриговал.

Снова прислушался. Мадам Вассер по-прежнему была рядом с ним, не проронив ни слова. Ничего. Кругом царила тишина. Только шум листьев под ветром.

Муж мадам Вассер стоял на том же месте, с совершенно отсутствующим видом опираясь на костыль.

Лоренс… Он уже потерял здесь достаточно времени.

— Я вас покидаю. Спасибо за любезный прием.

С этими словами он поспешил сесть в машину.

— Вы доставили нам удовольствие своим посещением, — ответила мадам Вассер слащавым тоном.

Он видел, что его отъезд доставляет ей явное облегчение.

Марк рассеянно махнул им рукой. Выезжая, он бросил на эту парочку последний взгляд через грязное стекло.

Что-то здесь не так. Определенно не так.

Он не знал, что именно, но теперь у него была полная уверенность: эти люди что-то скрывают.

Бум. Бум. Бум.

Продолжать колотить по решетке. Не сдаваться.

При каждом ударе решетка дрожала у него под пальцами, отдаваясь во всем теле вибрацией, похожей на электрический разряд.

Все его тело охватило какое-то онемение. Обескровленные кончики пальцев начали холодеть, прутья решетки врезались ему в ладонь.

Бум. Бум. Бум.

Шум получался как нельзя лучше, но что-то все равно шло не так. С ним происходила какая-то странная штука. Его руки… Он больше не видел своих рук. Как, впрочем, и остального тела.

Однако он чувствовал, как судорожно сжаты его распухшие пальцы, как напряглись от усилий мускулы.

Охваченный паникой, Брайан прекратил стучать по прутьям решетки. Но грохот продолжал звучать у него в голове.

Бум. Бум…

Изо всех сил он пытался найти всему этому какое-нибудь разумное объяснение, но не находил его.

Что с ним происходит? Он сошел с ума? Кто же тогда вместо него производит весь этот шум?

Но вдруг все вопросы потеряли для него свое значение. И что он как ненормальный стучит и стучит по этой решетке? И что он вообще делает? Этого он тоже больше не мог вспомнить. Его движения стали механическими, теперь он действовал без всякой цели.

В ушах у него продолжал звучать невыносимый шум.

Бум. Бум.

Шум прекратился.

На весь мир упала тяжелая тишина.

Вместе с тишиной пришло странное ощущение. За ним шпионят, его выслеживают…

Он не один. Здесь кто-то есть, совсем рядом с ним… Брайан обернулся.

Ослепительно-чистая белизна. Вихрь света. Его зрачки расширились.

Мысли стали туманными, беспорядочными.

Брайан лениво облизнул губы. Несмотря на то что во рту по-прежнему ощущался вязкий вкус крови, на нем больше не было намордника. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что шум звучал только у него в голове. Что он по-прежнему заперт в погребе.

Неоновые лампы слепили его, будто солнце в зените. Брайан закрыл глаза, чтобы защитить их от потока света.

— Вы гордитесь собой?

Он чуть пошевелил головой, и свет, проникающий сквозь веки, стал не таким резким. Снова открыть глаза… Медленно…

В его поле зрения появился перевернутый силуэт мадам Вассер, в свете неоновых ламп крепко стоящий на ногах менее чем в двух метрах от него. Это зрелище было ему хорошо знакомо, и все же что-то изменилось. Какая-то деталь… Нет, даже больше чем деталь…

Она находилась с плохой стороны решетки. В клетке.

Брайан спросил себя, не продолжает ли он бредить. Скосил глаза на дверь своей камеры. Она была открыта, ключ еще торчал из замочной скважины.

Сколько раз он представлял себе, как окажется в такой ситуации? Мадам Вассер в пределах досягаемости, без защиты…

И в то же время он не пошевелил даже пальцем. На это у него не было ни силы, ни смелости. Теперь он чувствовал себя полностью опустошенным, лишенным всякой воли. Лежать и лежать — вот что сейчас больше всего его устраивало.

Взглянув на стену слева от себя, он заметил, что снова перемещен на первоначальное место. А это означало, что… С трудом он поднял руку: наручников больше не было. Его левое запястье было обмотано полоской марли, на которой виднелось коричневатое пятно.

— Вы поранили себя, все запястье содрано в кровь. Что у вас в голове, Людовик?

Что у него в голове… Хороший вопрос. Он и сам этого толком не знал. Несмотря на то что Брайан оставался в лежачем положении, у него было полное впечатление, что он потерял равновесие. Казалось, весь погреб был странно наклонен, будто палуба тонущего корабля.

А что с ним, в самом деле, происходит? Но все воспоминания разбегались из головы. Он разозлился на эту мерзкую решетку… Если только и это не еще один сон… Нет, металлический кронштейн исчез со стены. Худо-бедно ему удалось его вырвать. У него запястье в крови… это, конечно, можно считать доказательством. Он устроил грандиозный тарарам. Бум. Бум. Бум. А забавно было устроить себе такую разрядку после стольких дней заключения. До изнеможения… У него кружилась голова, он будто летел в бездонную черную дыру.

— Я упал в обморок?

Мадам Вассер была спокойна. Она ни капли не боялась его. Возможно, своим присутствием она и хотела дать ему понять, что выиграла партию.

— Вы сваляли дурака еще раз! Посмотрите, в какое состояние себя привели! У вас был сильный жар, я все время только вами и занималась!

Несмотря на то что в ее голосе звучал упрек, он звучал благосклонно, почти по-матерински.

Брайан чуть приподнялся. Голова у него продолжала кружиться. Стоять не было сил. И еще меньше — чтобы броситься на нее и потерпеть новое фиаско.

На самом деле, даже если эта мысль так дорого ему обошлась, он больше не испытывал ненависти к этой женщине. Может быть, потому, что он уже упал духом дальше некуда. Брайан чувствовал себя как собака, которая в конце концов привыкла к жестокому обращению хозяина и, несмотря на все придирки, все равно пытается добиться его ласки. Он больше не мог ненавидеть кого бы то ни было. Даже Гианни и его компанию, пустивших его жизнь под откос. Они всего лишь пытались спасти свою шкуру. Разве не самое нормальное желание для этого низменного мира? Спасти свою шкуру… даже если его собственная шкура сейчас ничего и не стоит.

Брайан сделал усилие, чтобы еще выпрямиться. Его тело казалось ему гораздо крупнее, чем на самом деле. Как будто кто-то ради забавы растянул ему все части тела, пока он спал.

Его взгляд скользнул до самого пола. Наверно, он должен был ужаснуться, но воспринял свою левую ступню всего лишь как странное утолщение на конце ноги.

Эта штука не могла иметь к нему отношения. Это было почти комично.

Ступня увеличилась почти вдвое. Там больше не было ни костей, ни вен, выходящих на поверхность. Можно подумать, что это резиновая нога, будто у куклы, — что-то бесформенное, розоватое, в ровной натянутой коже.

Он чуть задержал дыхание, чтобы собраться с мыслями.

— Вы видели мою ногу?

Его удивило полное отсутствие паники в своем голосе. Как он может быть таким равнодушным и покорным? Почему он сейчас не орет?

— Вы сами сделали себе хуже.

— Меня нужно отправить в больницу. Мне нехорошо…

Мадам Вассер даже не пошевелилась и удовольствовалась тем, что чуть покосилась в его сторону.

— Не драматизируйте.

— Я вас очень прошу, мне нужна помощь.

Умолять ее… Может быть, тогда она наконец уступит…

— Я вам только что сделала инъекцию кортизона. Не беспокойтесь, в конце концов вы поправитесь. У вас всего-навсего вывих.

Он никогда не видел, как выглядит вывихнутая лодыжка, но не мог поверить, что то, что в данный момент было у него перед глазами, представляло собой этап на пути к выздоровлению. Что с ним произойдет, если он надолго останется без медицинской помощи? А если в ногу попадет инфекция? И он сгниет прямо здесь?

Его нога совсем ничего не ощущала, и это, без сомнения, было плохим знаком. Из любопытства он попытался подвигать пальцами. Но они не реагировали на приказы, посылаемые мозгом.

— Кто это был?

— О ком вы говорите?

Он указал на потолок над головой.

— Машина… там, наверху…

— Да это… Один незваный гость.

— Что?

— Человек, у которого не было никакой причины к нам приезжать. Я от него отделалась.

«Отделалась»? Брайан нервно сглотнул. Что она имела в виду? Он вспомнил, что подумал о ней чуть раньше: «Кто знает, на что она будет способна, если почувствует себя в опасности или запаникует?» Поэтому он предпочел не настаивать.

Его взгляд снова упал на потолок. Брайан чувствовал себя одиноким, безнадежно одиноким. Его охватила совершенно идиотская ностальгия. Он снова увидел себя в семейной квартире социального района[31] с родителями и братьями. Теперь это несимпатичное жилье казалось ему недостижимой мечтой, потерянным раем.

На него беспорядочной толпой нахлынули обыденные, но такие утешительные сейчас воспоминания. Пиво, которое они потягивали в первые теплые дни в крохотном жалком дворике позади дома, куда выходило окно кухни…

Их бесконечные громкие перебранки по всякому поводу, которые заканчивались тем, что соседи с первого этажа принимались возмущаться: «Эй, деревня! Дождетесь, будут у вас проблемы…»

Новой год, проведенный в семье у синтетической елки… Каждый год его мать готовила на праздничный ужин свой знаменитый запеченный окорок: слишком тяжелый, слишком сухой, слишком сытный. Он так и не узнал, откуда взялась эта проклятая традиция. Почему бы не приготовить индейку, или фаршированного каплуна, или еще что-нибудь в таком духе вроде того, что он видел в телефильмах? Или почти такие же блюда.

Брайан попытался сосредоточиться на этих мыслях, но гнетущая атмосфера погреба быстро вернула его к состоянию обессиленного узника.

Он все бы отдал, лишь бы вернуться в прошлое, уйти… что? Хоть на несколько дней… Опа! Маленькое путешествие во времени… сложить вещички и уйти, никому ничего не сказав, без лишнего шума… И угораздило же его здесь оказаться! Но что толку себя упрекать? Нет, правда, как он мог хоть что-нибудь такое заподозрить? Невозможно и представить себе ничего безобиднее этих двух стариков…

Семья… И почему он о них раньше не подумал? А ведь это мысль… да, идея, которая вполне может сработать… В конце концов, под лежачий камень вода не течет. Пословица, конечно, глупая, но все так и есть…

— Подумайте о своей дочери, мадам Вассер.

Ее взгляд изменился. Неужели все оказалось так просто?

— Не говорите о моей дочери!

— Так ведь она… Почти моего возраста, правильно? А представьте себе, что ее кто-то где-то запер… Что бы вы почувствовали, узнав такую новость? Готов поспорить, вы были бы в отчаянии.

Никакого ответа. Но взгляд ее вдруг сделался задумчивым, почти оскорбленным.

— Разве вы не были бы готовы на все, лишь бы ее освободить? Разве вы не отдали бы за это все, чем обладаете в жизни?

Она покачала головой, будто отказываясь это слышать.

— Такого не может произойти.

Он окинул взглядом свое истерзанное тело, ногу, раздувшуюся, будто воздушный шарик.

— Но со мной-то произошло. Почему с ней не может?

В свете неоновых ламп лицо мадам Вассер выглядело как-то болезненно. Зеленоватая бледность его явно не украшала.

— Я думала, что вы поняли, за все это время…

— Понял что?

Она так быстро закрыла лицо руками, что он подумал, что она расплакалась. Но когда ее лицо снова появилось перед ним, на нем не было и следа слез. Напротив, выражение ее лица было таким же спокойным и даже чуть более решительным. Она медленно направилась к двери.

— Камилла оставила нас, Людовик.

Ее слова немного заглушил пронзительный скрип решетки, и Брайану показалось, что он плохо расслышал.

— Это как — «оставила»?

— Наша дочь мертва, Людовик. Сейчас у нас есть только вы…

Брайан закрыл глаза. По всему его телу пробежала дрожь.

В мозгу его вспыхнула одна-единственная мысль: «Я никогда не выйду отсюда живым».

Persona 2.

Бесформенное лицо, полупрозрачное, будто сделанное из фарфора. Черты его сглаженные. Большие полупрозрачные глаза с подчеркнуто симметричным разрезом. Рот цвета слоновой кости застыл в пространстве и времени.

Издалека перламутровая маска почта сливается с безупречной белизной заднего плана. Чтобы различить ее контуры, нужно находиться в нескольких сантиметрах от полотна.

— Ну, как?

Матильда отошла на шаг, не сводя взгляда с лица вечной юности.

— Не знаю. Я спрашиваю себя, не было ли лучше до этого.

Гина повернула голову к трюм гигантским маскам, повешенным в идеально ровный ряд.

— До чего? — вздохнула она. — Все возможные сочетания уже перепробованы!

Матильда опустила руки на бедра в позе, выражающей сомнение.

— Персона 2. Тот, кто сразу же притягивает взгляд. Вся эта белизна… В этом есть нечто, вызывающее беспокойство. Ее следовало бы поместить на витрину, а всю остальную серию оставить на стене.

Гина уныло опустила плечи.

— Делай как хочешь. Но Павел будет недоволен. Помнишь, что он тебе сказал?

— А как же: «Особенно не рррразлучать первую серию. Это не картина, дамы, это тррриптих!»

Подняв глаза к потолку, Гина прыснула со смеху.

— Как хорошо ты изображаешь его русский акцент! Так достоверно. Но он снова раскричится.

— Да что ему надо, в конце-то концов? Чтобы его картины продавались, так? Здесь ему галерея, а не музей. Недоволен — пускай идет куда-нибудь в другое место.

Идти в другое место, легко сказать… если и был художник, которого они не могли позволить себе потерять, так это Павел. Ему понадобилось всего два года, чтобы стать знаменитостью. Или, как говорится, «растущая ценность рынка». Его картины быстро и хорошо расходились. На новые серии было уже три заявки. Остаться без него казалось равносильным самоубийству.

Рынок… Еще притащить сюда вчерашнюю статью из «Монд». «Художественные галереи: кризис или перемены?» Конечно, это была ежегодная дежурная статья… В течение пятнадцати лет работы она только и слышала, что предсказания Кассандры о грядущем обвале рынка. Но теперь галереи закрывались одна за другой. Открывшиеся недавно не смогли преодолеть роковой период последних трех лет. Что касается остальных, с ними все было не так уж и плохо. Но остаться без Павла…

— Что сегодня с тобой происходит?

— Ничего, — суховато бросила Матильда. — Я делаю свою работу, вот и все.

Гина подошла к ней, снова застегивая костюм мышиного цвета. Этот костюм действительно очарователен… Изящный и в то же время выглядит не слишком чопорно. Хотя у нее нет особой уверенности, что он ей идет.

— Это из-за Камиллы?

— Камилла?

— Расстраиваешься из-за этого обеда? Сколько времени вы уже не виделись?

Матильда сжала зубы. Уж лучше бы она держала язык за зубами. Ну почему Гина так добивается ее откровенности? Впрочем, сожалеть уже поздно. Следовало ожидать, что ей захочется снова поговорить об этом обеде.

— Несколько месяцев… Но не стоит так сгущать краски, мы почти каждую неделю созваниваемся.

«Несколько месяцев…» На самом деле уже почти год. А что касается телефонных разговоров…

— Все наладится, вот увидишь. Ночь темнее всего перед рассветом, ведь так?

Что было хорошо в Гине, так это ее битниковский оптимизм и завершенные формулировки. Во всем она видела положительные стороны. Иногда Матильда даже восхищалась этим качеством. Что касается ее самой, то она была более склонна скорее назвать стакан наполовину пустым, чем наполовину полным.

— Хорошо, значит, я снимаю номер 2?

— Думаю, да. Если только ты не имеешь ничего против.

— В вещах такого рода я тебе доверяю.

Отвлекшись на всю эту историю с триптихом, Матильда забыла предупредить Франсуа о том, что запланировано в полдень. Она пересекла главную комнату галереи и оперлась на край письменного стола. Затем отыскала мобильник под кучей бумаг и набрала эсэмэску:

Я зарезервировала на 12:30. Хотя бы сейчас не опаздывай!

Оставалось надеяться, что Франсуа взял мобильник с собой. Сколько раз ее послания оставались без ответа лишь потому, что муж забывал его в квартире! Иногда его ненависть к новым технологиям выводила ее из себя. Матильда еще помнила, какая растерянная физиономия у него была в Новый год, когда, развернув свой подарок, он обнаружил там смартфон. Франсуа даже не попытался притвориться, будто его это обрадовало. Он только пробурчал: «И что мне с ним делать?»

Положив мобильник в прозрачный стакан на письменном столе, Матильда снова уставилась на три лица, которые продолжали внимательно смотреть на нее с противоположной стены. Нет, такой порядок решительно нехорош. Первоначальная идея была гораздо лучше… Всегда следует доверять первому впечатлению…

Телефон издал сердитое жужжание, будто попавшаяся в сачок пчела. Матильда удивилась, как быстро пришел ответ.

Ок, в 12:30 Cалют, ма!

Недовольно сморщившись, она набрала одним пальцем:

Камилла?

Глупый вопрос… У нее же всего одна дочь.

Новое послание пришло через десять секунд. Как ей удается так быстро печатать на такой крохотной клавиатуре? Не иначе, разница между поколениями…

Сюрприз! Я с папой в его аудитории. Приехала к нему на лекцию к десяти часам, посмотреть, так ли они хороши, как он рассказывает.

Матильда улыбнулась, приложив руку к щеке. Она не верила своим глазам.

Будь умницей! Слушай своего преподавателя!

Телефон завибрировал у нее прямо в руке:

Останусь на самом последнем ряду амфитеатра, чтобы морально не давить на него.

Как она сумела наставить этих забавных человечков в конце эсэмэски? Надо будет ее спросить. Это, без сомнения, вызвало бы резкую критику со стороны Франсуа. А ведь он мог бы разрядить обстановку.

В то самое мгновение, когда Матильда отправляла последнюю эсэмэску «до скорой встречи», звякнул дверной колокольчик.

Вошел мужчина. На вид лет сорока, роста скорее маленького, с трехдневной щетиной и растрепанными волосами. Его впечатляющий многослойный наряд был совершенно не по сезону: рубашка, жилет, пиджак, пальто… Вот и пойми, что у некоторых иногда происходит в голове!

— Здравствуйте! — сдержанно произнесла Матильда.

Повернувшись к ней, мужчина едва кивнул — в духе высокомерных минималистов, от которых не жди ничего хорошего. Таких Матильда старалась обходить десятой дорогой: навязчивые и надоедливые зануды. Подобных субъектов она сразу чуяла. А точнее, за время работы в галерее научилась разбираться в людях. Клиенты, которые случайно толкают дверь галереи, побуждаемые непонятной силой, секрет которой она так и не смогла разгадать. Такие по три часа с презрительным видом разгуливают среди картин, потом задают целую кучу вопросов, испытывают ваше терпение, безо всякого стыда кичатся омерзительным невежеством, вызывая тошноту своим бескультурьем. Эти «напыщенные кретины» принадлежали к той категории, к которой Матильда испытывала самое большое омерзение: треплют вам нервы, а потом уходят так же, как и появились. Самые докучливые приставалы на свете!

Уголком глаза Матильда следила за ним, делая вид, будто перебирает на столе папки с документами. Пройдя два или три раза перед лицами, незнакомец исчез за центральной стенкой.

Да где же Гина? Она лучше ее справлялась с такого рода ситуациями. Ангельское терпение, не то что у нее…

Пару минут спустя мужчина снова появился перед ней и продолжил свой променад перед тремя портретами.

Матильда вышла из-за письменного стола. Что ж, на войне как на войне…

— Я могу вам помочь?

Едва обернувшись к ней, он, приняв озадаченный вид, засунул руки в карманы зимнего пальто.

— Гм… А что здесь изображено?

Матильда украдкой вздохнула. «А вы как думаете? Два глаза, один нос, один рот…»

— Это лица, месье…

Нагнувшись вперед, мужчина театрально зажмурился.

— А это название: PERSONA?

— Это латинское слово, которое означает «маска».

— А я думал, что это лица.

— Это маски-лица. Эти портреты очищены от плоти, от всего земного и личного. И поэтому они похожи на маски. Слово persona можно истолковать и как «персона», и как «персонаж». Здесь мы сталкиваемся с причудливой игрой слов.

На полном автомате Матильда принялась рассказывать ему текст, который вместе в Гиной написала для каталога.

— Забавная мысль. Нескладные они какие-то, верно?

— Художник старается вызвать у зрителя чувство дискомфорта, поставить перед ним обобщенный человеческий образ, нечто вроде зеркала, в котором любой может увидеть свое отражение.

Матильда не могла удержаться. Как только перед ней появлялся какой-то тупица, она, вместо того чтобы закруглить разговор, принималась что-то доказывать. Чего ради? Он ее даже и не слушает.

— А ничего более классического у вас нет?

— «Более классического»? Вы в галерее современного искусства, месье. Если вам нужны натюрморты и морские пейзажи, то вы ошиблись местом!

Потеряв терпение, она уже собиралась развернуться и уйти, когда, непонятно откуда появившись, к ним подошла Гина:

— Месье, могу я сообщить вам некоторые дополнительные сведения?

Облегченно вздохнув, она ушла, покосившись перед этим на свою компаньонку и кончиками губ беззвучно сказав ей «спасибо».

— Спи, спи, не беспокойся… Все пройдет, здесь ты в безопасности…

Матильда говорила тихим голосом, скорее напевая, будто укачивала ребенка. Почти как когда-то — очень давно — она присаживалась на край кровати Камиллы, чтобы успокоить ее перед сном или прогнать ночные кошмары.

Она не могла вспомнить, как поступала в таких случаях ее собственная мать. Тогда в замке еще работала эта молодая русская, Агата — «кормилица», как говорил ее отец, несмотря на то что ее скорее можно было назвать бонной «на все руки». Уж она-то знала колыбельные. Целую кучу. Каждый вечер была новая. Матильда еще помнила по-русски несколько слов, смысл которых едва понимала… Баю-баю-баюшки… Она улыбнулась. Оно так и произносится?

Она осторожно потянула за светло-пепельные волосы и накрутила одну прядь себе на палец. Просто невероятно, как они выросли за два месяца. Таким Людовик ей больше нравился. С коротко стриженными волосами, будто у армейского призывника, он казался ей слишком суровым. В первый раз, когда она его увидела — теперь она могла себе в этом признаться, — она даже испугалась. Туловище, которое, казалось, не знает, что делать с длинными конечностями, тщедушный вид, неловкие манеры, которые он старался скрыть за искусственной вежливостью.

Ее палец легко провел по его щеке, задержался на бледной шее, а потом забрался в маленький треугольник ключицы. Странно, как у него расположена эта косточка, с таким резким наклоном, какая тонкая у него кожа. Интересно, это место имеет какое-то название в анатомии? Она никогда не задавала себе этого вопроса. Надо будет уточнить. Ей всегда нравилось точно называть вещи своими именами.

Его кожа была нежной, Матильда знала, что тело у него почти безволосое. Когда она раздела его, в два приема, то была потрясена этой юношеской кожей, гладкой, почти лишенной растительности, за исключением, конечно, интимных частей тела, темным ручейком на белой коже, стекающим от пупка до низа живота. Его тело не исхудало; нет, ей на ум приходило совсем не это слово: скорее оно было обессиленным, ослабленным, побежденным, будто отступающая армия.

Она не могла долго оставлять Людовика в таком состоянии. Лихорадка не прекращалась. Без сомнения, это из-за его ноги, на которой опухоль так и держалась, несмотря на укол кортизона.

Нет особого риска, что он проснется… Матильда наизусть знала действие всех лекарств, которые велела ему принять. В этой области она добилась неожиданного прогресса. Но теперь ее мучили сомнения. Не слишком ли она увеличила дозировку? Как раз в этом она была не уверена. Возможно, надо будет запомнить на будущее, чтобы избежать ошибок.

Палец Матильды забрался под футболку и продолжил гладить кожу. Мягкая. Как, впрочем, и ее запах. Соленая и древесная нотка, которая еще не стала полностью мужской. С тех пор как он не мылся, этот запах почти исчез, но она иногда внезапно приходила во время его сна, на матрасе, стараясь напрячь обоняние.

Даже грязная и покрытая потом, его кожа не выделяла резких мужских испарений, к которым она чувствовала омерзение. Этот сгусток мужских гормонов вызывал у нее тошноту. Мужчины, настоящие… их она так мало знала в жизни. Но того, что она знала, было вполне достаточно.

Матильда не всегда их боялась. Когда-то она даже находила их обаятельными, тогда, когда они были для нее всего лишь абстрактными бестелесными существами, романтическими персонажами, сошедшими со страниц книг, которые она читала в юности. Но затем… Господи, первый раз, когда она увидела голого мужчину… Молодой человек на четыре года старше ее. Друг семьи, который очень нравился ее родителям. Хорошие манеры, прекрасная родословная. Их связь длилась почти два года, и даже поговаривали об их женитьбе. Она не собиралась переписывать историю. Этот юноша привлекал ее… его ум, интеллигентность, красивые светлые глаза, которые смягчали его чуть резковатое лицо. В его обществе было много приятного. Да, она была влюблена, но, странное дело: никогда не думала о дне, когда надо будет «сделать это». Если быть честной, по крайней мере, в первое время, пока не начались слишком настойчивые ласки, недвусмысленные движения, которые она не могла больше сдерживать, не рискуя обидеть его, всевозможные хитрости, целью которых было остаться наедине в ее комнате и которые заставляли с тревогой размышлять об этом.

Матильда с отвращением вспоминала лозунги сексуальной революции. «Наслаждение без препятствий». А если ей не хочется? Когда она начала общаться с парнями, свобода нравов была на самом пике, и этого невозможно было избежать. У других девушек своего возраста она наблюдала непонятную жажду секса, которая ее поражала, желание компенсации за все, что запрещало старшее поколение. Но она… Долгое время она считала себя ненормальной. Разговоры девушек между собой коробили ее. Чаще всего она врала, изобретая себе любовные приключения, чтобы не казаться слишком подозрительной или бестолковой. Все ее существо было настроено против самой мысли о мужской наготе, переплетенных телах, придушенных стонах удовольствия, которые она по вечерам представляла себе в кровати.

Каким же отвратительным она нашла первое мужское тело в полумраке студенческой комнаты! Слишком худые конечности, шерсть на груди, гордо вздыбленный член, демонстрирующий долго подавляемое желание, — и все это странным образом освещено болезненным светом лампы, прикрепленной у изголовья кровати. Самец, приближающийся к ней будто угроза, накрывающий ее своим телом… И она на кровати, обездвиженная, беспомощная, полузадушенная слишком тяжелым телом, которое, похоже, использовало ее будто обычный матрас. Постараться преодолеть это испытание, заставить себя получить удовольствие…

Скривившись, Матильда отогнала от себя это неприятное воспоминание, но в ее сознании всплыло другое, еще более жестокое. Мужчины. Камилла тоже как дурочка угодила в ловушку. Всего 17 лет, еще почти ребенок, и нашла способ, чтобы… Зачем сейчас снова об этом думать? Какое значение может иметь эта старая история? Но это было сильнее ее…

Матильда так и не узнала, кто этот молодой человек, Камилла не пожелала этого сказать, особенно после того, как мать пригрозила, что подаст иск за развращение малолетней. Попадись он ей тогда в руки, она была бы способна его избить.

Настоящий кошмар. Ей следовало бы об этом догадаться… Слишком вызывающие наряды, в которых она ходила в лицей, чрезмерное количество косметики, выезды каждые выходные… Слишком большая разболтанность… Во взгляде Камиллы Матильда угадывала то же неукротимое желание, что и у ее тогдашних подруг. Всех этих бесстыдниц. И вот ее собственная дочь становится похожа на них!

Матильда не оставила ей выбора. Никаких обсуждений. «Оставить ребенка в твоем возрасте?» Все это всплывало в ее памяти с болезненной точностью. Крики в квартире, споры, слезы… Протесты Камиллы, которая становилась совершенно неуправляемой. По крайней мере, пока Матильда не взорвалась.

Отвесила ей пощечину. Жестоко, несоразмерно сильно. Слово «пощечина» Матильда употребила, описывая эту сцену Франсуа, но в то же время она сама хорошо знала, что это был удар, нанесенный кулаком.

От удара Камилла едва не упала навзничь. В течение нескольких секунд она оставалась оглушенной, слишком потрясенная, чтобы проронить хотя бы слезинку. Матильде показалось, что ею завладела какая-то потусторонняя сила, что это не она сама подняла руку на дочь. Ее пальцы еще не разжались после удара, а она уже чувствовала себя будто обвиняемый, который, стоя в своей загородке, объясняет судье, что ничего не помнит, что не он, а кто-то другой прикончил женщину тремя ударами ножа. В течение нескольких недель у Камиллы оставался большой синяк во всю щеку. Слишком отчетливый, чтобы его можно было принять за родимое пятно.

Затем все пошло очень быстро. Анализ крови, запись к врачу, клиника… Камилла стала призраком, соглашаясь со всем, что говорила мать в кабинете врача, принимающего на другом конце города, в районе, где она никого не знала. Организацией пришлось заниматься именно ей. От начала и до конца. Если бы она могла рассчитывать на Франсуа… Франсуа и его слабость, Франсуа и его мужская трусость… Слишком любит играть роль человека, милого и любезного при любых обстоятельствах, лишь бы ему дали заниматься своей дерьмовой работой.

Три недели Камиллы не было в лицее. Три недели, в течение которых она замкнулась в абсолютном молчании — Франсуа был единственным, кому удавалось уговорить ее покушать. Затем их жизнь снова вошла в прежнее русло, по крайней мере, с виду. Но Матильда знала: что-то сломалось и это уже невозможно починить.

Людовик начал шевелиться, издавая жалобные вздохи. Она резко убрала руку и, заметив тонкую струйку слюны в уголке его губ, заботливо вытерла ее указательным пальцем. Он много двигается во время сна. Сколько времени он уже так спит? Она не обратила внимания. Время всегда ускользало от нее…

Мгновениями ей случалось оставаться в состоянии полного оцепенения, не зная, день сейчас или ночь, не имея ни малейшего понятия, что она сейчас делает и что делала мгновением раньше. Ее мысли путались, застывали, она оказывалась совершенно сбитой с толку. Но это состояние никогда не продолжалось долго. Затем, как по волшебству, все виделось ей в новом свете. Предельно ясным.

Надо как можно скорее снова взять себя в руки. С ней едва не произошла катастрофа. Этот жандарм… который явился к ней всюду совать свой нос… Его недоверчивый тон, его изощренно хитрые вопросы, неприступный вид. Мерзкий вестник несчастья! О, она прекрасно понимала его игру… «А ну, брысь! Вон отсюда, немедленно!»

В конечном итоге все это случилось из-за нее. Как она могла быть настолько небрежной? Одежда, которая валялась по всей комнате, телефон Людовика… Нельзя больше такого себе позволять. Если бы не этот неожиданный звонок… Что такого могло произойти, если муж Лоренс оказался неподалеку от дома?

Ей повезло, и все тут. Стоит ли все все время об этом думать?

Нет, Матильда, думать как раз нужно. Что бы случилось, если бы Людовик продолжил шуметь?

Ну, ладно, надо будет воспользоваться более сильными средствами, у нее больше нет выбора. Иногда люди толкают вас на такие крайности!

Как же она испугалась, обнаружив вытянувшегося на полу Людовика, прижавшегося головой к решетке, с пылающим от жара лицом… В течение нескольких ужасных секунд она думала, что он мертв. Что на него нашло? Захотеть освободиться… так расцарапать себе запястья… и его рот… эта кровь, столько крови, что пришлось ее замывать. Он даже сломал себе зуб — резец, — а они у него такие красивые…

К счастью, проснувшись, он стал более разумным. Он начал понимать, что принять новую жизнь для него всего лишь вопрос времени. Это из-за него она шла на такой риск. Более чем когда-либо она убеждалась, что ее усилия не были напрасны, что испытания, которые она заставила его пройти, были необходимы.

Единственное, что она не смогла преодолеть, были грубые слова, которые он иногда употреблял. Это было так на него не похоже. С сожалением она вспоминала, как вежливо он вел себя раньше — будто маленький мальчик. Надо будет заставить его отказаться от этой дурной привычки.

Матильда поискала у себя на запястье часы. Куда она их положила? Может быть, в шкатулку с драгоценностями? И в то же время она была уверена, что надевала их. Ее выводили из себя вещи, которые исчезали или без видимой причины меняли место. Забывчивость и временная потеря памяти становились ее худшими врагами.

Матильда встала. Уходить из погреба теперь значило для нее причинить себе страдание, но сейчас нужно было оставить Людовика. Позволить ему набраться сил. Перестать тревожить его сон.

Пора подняться в дом, встретиться лицом к лицу с реальностью, снова оказаться рядом с Франсуа. Или скорее с его тенью…

Выходя из загородки, она ощутила грусть. Для большинства людей самое обычное чувство, но для нее в нем был вкус новизны.

После смерти Камиллы для нее больше не существовало теплых чувств. Единственное воспоминание об этом периоде жизни наполняло ее удушающим безнадежным отчаянием. Ее жизнь свелась к истерикам, которые опустошали ее почти до беспамятства, к бессонным одиноким ночам, к часам, которые она проводила в парижской квартире, закрыв занавески и не отвечая на утешающие послания друзей. Это было ей невыносимо. В сущности, она выжила только благодаря ежедневным посещениям больницы.

После первой операции, за которой последовало заражение, у врачей был достаточно пессимистичный прогноз. Один шанс из двух… Прямо они об этом не говорили, но Матильда это поняла из полунамеков, звучавших в их профессиональных разговорах. Однако Франсуа удалось выкарабкаться. Он даже восстановился с впечатляющей быстротой. А вот Матильда не могла отделаться от ужасного желания: она предпочла бы, чтобы в тот ужасный день погиб именно он. Обменять одну душу на другую… Жизнь мужа на жизнь дочери… Ну почему невозможно это сделать?

А затем все остановилось. Резко и внезапно.

Однажды утром в ней что-то изменилось. Ее сердце стало сухим и невосприимчивым ни к чему.

Без всякой причины, едва соображая, что она делает, Матильда спустилась на улицу, едва одетая, накинув старое пальто, поспешно взятое из шкафа.

Городской шум, который слышится со всех сторон…

Машины, на полной скорости проносящиеся по бульвару…

Ее охватывало ощущение неудержимого потока…

Чтобы покончить со всем, достаточно было одного шага на проезжую часть. Подождать благоприятного момента, желательно автобуса. Тогда меньше риска все испортить.

Но какая-то неясная сила удержала ее. Та, что не имела ничего общего с инстинктом выживания. Скорее глубокое убеждение, что она не имеет права поддаваться слабости. Что ей нужно страдать, искупать вину, продолжать жить, особенно если эта жизнь больше напоминает кошмары наяву.

Уехать в Бретань предложила именно она. Был найден и повод: парижская жизнь стала слишком утомительной для Франсуа, ему нужно отдохнуть в деревне, пройти курс восстановительной терапии.

Таким образом она, как и хотела, добилась добровольной ссылки. Она не могла больше выносить жалостливые взгляды других или изображать траур, который был ей невыносим. Только жить ради чего-то другого, с Франсуа, заставить его поверить, что еще возможно начать жить заново.

А затем у нее появился Людовик.

Неожиданный дар. Сюрприз, появившийся непонятно откуда.

Она никогда не позволит ему уйти. Она сможет защитить его гораздо лучше, чем Камиллу.

Со временем они станут семьей. Даже несмотря на то, что она не вполне уверена, что Франсуа здесь на месте.

«Я сумасшедшая», — иногда повторяла она сама себе. Она вкладывала в эти слова горячую убежденность, особенно покидая погреб и оставляя Людовика одного в темноте, но чем больше она повторяла эту фразу, тем более бессмысленной она ей казалась. В конце концов эти слова сокращались до первичной произвольной формы, лишались своей сущности.

Матильда знала, что такое настоящее сумасшествие. Тетя, сестра отца. О ней никогда не говорили в семье, по крайней мере, никогда не говорили прямо. Молчаливые полунамеки, случайно услышанные обрывки разговоров… «Я ходил ее повидать, ей не лучше. Не думаю, что она оттуда выйдет». Депрессия, слабость, попытка самоубийства. Тетю увезли в возрасте 18 лет — «в приют», как тогда говорили. Ужасное место, где сумасшествие, казалось, подпитывает само себя. О нем Матильда узнавала от отца: она научилась слушать разговоры родителей так, чтобы те не догадались о ее присутствии за дверью гостиной, и убегать на цыпочках, едва они к ней приближались. В этом месте даже самые светлые умы становятся ненормальными. Семидесятые годы… никто не мог представить себе, что это за учреждения. Однажды она даже услышала, как отец говорит об «электрошоках». Это слово показалось ей ужасным, даже несмотря на то, что она не знала, что за ним скрывалось. Сколько же ей тогда было? Одиннадцать, двенадцать? Наконец тетю оставили там медленно умирать. Если только она не покончила с собой. Этого Матильда так и не узнала. Впрочем, о ее смерти стало известно лишь много лет спустя.

Да, она знала, что такое сумасшествие. В конечном итоге семейная история. Скорее всего, если арестуют, ее тоже поместят в одно из таких заведений. Общеизвестный факт: таких, как она, в тюрьму не отправляют. Помутнение рассудка или что-то в этом роде. «Понимаете, после того, что произошло с ее дочерью…»

Свет в гостиной был тусклым и печальным. Матильда вошла через застекленную дверь лениво, будто поток лавы в конце пути. Даже букет цветов на большом столе показался ей почти бесцветным. Можно подумать, что искусственные цветы под толстым слоем пыли — а вот насчет пыли ей, похоже, не показалось… Надо будет заменить эти нарциссы, у букета уже какой-то неряшливый вид. Она прямо сейчас пойдет в сад за домом и соберет целую охапку. Еще несколько дней, в лучшем случае недель, и они скукожатся на своих стебельках, завянут. Все так быстро проходит. Цветы, жизнь. Ее жизнь.

Матильда остановилась перед двускатным бюро и не смогла воспротивиться желанию откинуть дверцу. Открыв левый ящик, она вынула оттуда стопку маленьких картонных прямоугольников кремового цвета. Даже зная наизусть отпечатанный на них текст, она регулярно, будто в наказание, заставляла себя перечитывать его.

Она остановилась, не в силах идти дальше, и поспешно вернула на место карточки, некоторые из которых застряли в ящике.

— Он спит?

От неожиданности Матильда подпрыгнула и нервно оглянулась. Она не заметила, что Франсуа сидит на кушетке. С некоторых пор он приобрел вызывающую беспокойство привычку становиться невидимым. Его глаза казались стеклянными и потухшими, как нарциссы в вазе.

Коктейль, который она ему давала, начал производить действие, которое ее беспокоило. Иногда у нее возникало впечатление, будто Франсуа смотрит сквозь нее, как если бы ее тело было прозрачным. Также ему случалось плакать без всякой причины. Тогда Матильда впадала в страшный гнев, и Франсуа прекращал свое хныканье. Ей хватало забот с Людовиком, поэтому не было ни сил, ни желания выносить еще и его слезы.

Иногда казалось, что Франсуа забыл о существовании Людовика или, по крайней мере, молодой человек стал для него не более чем абстрактным понятием, смутным воспоминанием о прошлой жизни. Затем вдруг, когда она этого ожидала меньше всего, происходил всплеск сознания, который возвращал его в реальность.

Она колебалась, даже спросив себя, стоит ли ему отвечать.

— Да, — произнесла она наконец. — Последние события его немного разволновали.

Ей совсем не хотелось снова начинать упрекать Франсуа: во всяком случае, они уже давно обходили эту тему в разговорах. Конечно, неожиданное посещение жандарма снова подняло ее на поверхность, но если не принимать во внимание этот досадный эпизод, она находила его более послушным, чем несколько дней назад. Он стал вести себя гораздо лучше. Возможно, она пересмотрит его дозы в сторону понижения.

Франсуа много спал. Лекарства приковывали его к постели до десяти утра. К его пробуждению Матильда готовила завтрак, к которому он едва притрагивался, не забывая, разумеется, о таблетках, выложенных в ряд возле его чашки чая. Она больше не наливала ему кофе, чтобы избежать возбуждающего действия, и строго следила, чтобы Франсуа глотал все таблетки при ней.

Затем он послушно улаживался в гостиной перед телевизором, звук которого был поставлен на самую минимальную громкость. Ближе к обеду Матильда заставляла его прогуляться по саду. Играя в больничную нянечку, она усаживала его в инвалидное кресло, чтобы совершить прогулку по всей территории.

Когда его разум оставался достаточно ясным, Франсуа говорил. Обо всем и ни о чем. Иногда о Камилле. О том дне, который резко изменил их жизнь. Сначала Матильда ничего не хотела об этом слышать, а затем, решив, что разговор успокаивает его, позволила продолжать. Он рассказывал, как удивился, увидев в тот день Камиллу перед своим преподавательским столом, — он не знал, с чего ей пришла в голову несуразная мысль присутствовать на его лекции. Как в амфитеатр проник тот человек, вооруженный до зубов. Он этого не знал, пока не услышал звуки выстрелов. Затем поднялась невероятная паника… Все студенты, охваченные ужасом, метались в поисках укрытия… Камилле не повезло: она сидела в первом ряду, «чтобы не оказывать на него морального давления», как она тогда сказала. Он ничего не мог сделать. Все произошло слишком быстро.

Иногда он терял нить повествования, и рассказ становился совершенно нелогичным. Тогда Матильда переставала слушать, предоставляя ему окончательно запутаться в лабиринте своих мыслей, пока не замолчит.

Остаток дня проходил очень медленно. Приготовив стопку каких-нибудь книг, Матильда усаживала его в кабинете. Франсуа перелистывал их, на самом деле даже не читая. Она заметила, что книги все время остаются открытыми на одной и той же странице.

Когда она занималась Людовиком, Франсуа знал, что должен вести себя спокойно. На этот счет она преподала ему хороший урок. Однажды, поднявшись из погреба, она очень забеспокоилась, не найдя Франсуа дома. Он оказался снаружи, в конце аллеи, у самого выезда из их владений. Каким образом он добрался туда и куда намеревался пойти? Скрепя сердце ей пришлось удвоить дозы, чтобы в дальнейшем избежать подобных неприятных происшествий. Из предосторожности она избавилась от домашнего телефона, который спрятала в шкафу, прервала интернет-соединение и конфисковала у Франсуа мобильник. Она больше не оставляла на видном месте ключи от машины. Даже несмотря на то, что в его нынешнем состоянии сесть за руль он смог бы только благодаря чуду. Лучше не искушать судьбу…

Франсуа больше не вызывал у нее никакой жалости. Она смотрела на него с безразличием, почти клинической отстраненностью — должно быть, так поступают медики, занимаясь лабораторными крысами или сообщая пациентам плохие новости.

За это ты можешь винить только себя самого, Франсуа. Если бы ты в тот вечер действовал более рассудительно… Если бы ты тогда не стал разыгрывать всю эту комедию…

Когда она снова подумала о том вечере, он показался окутанным завесой тумана. Это было выражение Франсуа; так он говорил, когда еще ясно мыслил. В то мгновение, когда он наконец понял, она прочла в его глазах панический страх.

Пиво… пустые бутылки на столе… Это было невозможно, но тем не менее…

Он оставался совершенно безучастным перед неподвижным телом Людовика. Сидя на своем месте, Франсуа лишь смотрел на юношу, распростертого у стола, и следил глазами за тем, что она делает.

«Я не могу позволить ему уйти…»

Должно быть, в его голове возникли еще более мрачные мысли. Он сказал «надо позвонить в „Скорую помощь“!» или еще что-то в этом роде. С трудом приподнявшись, он подошел к ней;

— Что ты сделала?

Он повторил этот вопрос много раз. Точнее, это был не вопрос, а констатация факта, произнесенная до крайности растерянным тоном.

Она в свою очередь поднялась, чтобы преградить ему дорогу. Что он себе вообразил: что она даст ему позвонить! Он принялся кричать, все громче и громче, орать на нее. Затем, поняв, что она не уступит, Франсуа схватил ее за руки… сжал… так сильно… и как у него еще недавно было столько силы, которую она даже в нем не подозревала. У него ужасно болела нога, Матильда это хорошо видела, так же как замечала, что у него трясется все тело, даже когда он не впадает в гнев. Она отбивалась, косясь на стол в поисках ножа на случай того, что ей понадобится защищаться.

Борьба их перепутанных рук… Прерывистое дыхание Франсуа, который уже начал уставать… Их крики, ее решимость…

Она оттолкнула его. Изо всех сил. Не раздумывая.

Франсуа мог бы просто потерять равновесие и ухватиться за стол… Но нет, она еще видела его тело, падающее навзничь, и беспорядочные движения рук, колотящих по воздуху.

Ужас на его лице. Падение на пол из утоптанной земли. А затем больше ничего.

Может быть, именно тогда у нее был ее первый провал в памяти, ее первая пустота?

Должно быть, так и было, так как мгновением позже — для нее было именно так — Франсуа больше не лежал на полу, а вытянулся на кушетке. Кто же его туда уложил, если не она?

Его лицо было искажено странной гримасой. Припадок? Франсуа дышал с трудом, был не в состоянии говорить, тело почти скрюченное, правая рука судорожно прижата к бедру. Затем ему с трудом удалось пробормотать ее имя.

«Не двигайся, лежи спокойно».

Его дыхание становилось все более и более прерывистым. Он отбросил голову назад, будто человек, безуспешно пытающийся держать лицо над водой.

«Надо вызвать „Скорую“… для Людовика… и для меня…»

Каждый произнесенный слог был для него мучением. Лицо его уродливо сморщилось, будто кожица переспелого фрукта.

Она сказала ему:

«Ничего этого бы не произошло, если бы ты тогда позаботился о Камилле». И снова взгляд Франсуа наполнился ужасом. Но за ним, казалось, сверкнула молния озарения: как будто он только что поставил на место последний кусочек мысленного пазла, что дало ему возможность наконец увидеть ситуацию в целом.

«Она ни в коем случае не должна была приходить в этот амфитеатр». Не поддавшись панике, Матильда поднялась в ванную комнату. Каким странным было спокойствие, внезапно охватившее ее; оно являло собой полную противоположность тому, что сейчас с ней происходило. Будто она внезапно оказалась в том мире, куда не долетают никакие эмоции.

Из аптечного шкафчика она взяла все, что попалось под руку. Бензодиазепины[34], содержащие опий анальгетики, шприц.

Она снова поднялась в гостиную. Людовик мог подождать: она позаботилась о том, чтобы подмешать ему достаточно снотворного, в то же время не подвергая опасности — в этом Интернет оказался наилучшим союзником. Матильда знала, что он придет в сознание лишь через несколько часов и что его пробуждение, без сомнения, будет тяжелым. Она лишь взглянула, чтобы убедиться, что он не слишком сильно ударился, упав на пол.

Франсуа все еще находился в лихорадочном возбуждении, гримасничая и корчась на кушетке. Несмотря на боль, он принялся отбиваться, когда она попыталась сделать ему укол.

Удушающий захват, ватка, смоченная спиртом, заставить вену выступить наружу…

— Успокойся, это для твоего же блага.

Что было тогда у него в голове? Его взгляд… просто сгусток паники. Или он мог решить, что она захотела избавиться от него?

Средства, содержащие морфий, действуют быстро — это она знала по опыту, но никогда не давала ему такой большой дозы. Прошло не так много времени, и Франсуа уже задремал, забылся в беспокойном полусне, что дало ей возможность выиграть время.

Она и сама не знала, откуда у нее взялись силы, чтобы все сделать. Спустить Людовика в погреб оказалось тяжелее, чем она думала. Его вес, его длинные громоздкие конечности… она чуть не уронила его с лестницы… Пятясь задом, ступеньку за ступенькой, удерживая у груди слишком тяжелое тело и таща его за собой…

К счастью, там решетка. Ниша, которая запирается на ключ. Без этой «прихоти» Франсуа — именно так она назвала его желание установить ее там — все это оказалось бы невозможно.

Матильде пришлось притащить туда матрас из пристройки. Позже надо будет убрать все из комнаты, сложить вещи Людовика и уничтожить все следы его пребывания…

Франсуа спал глубоким сном в нижнем этаже. Она сочла за лучшее проверить его дыхание и пульс. По прошествии времени доза морфина, которую она ему вколола, казалась ей совершенно неразумной.

Снова спустившись в погреб, она освободила Людовика от обмоченной одежды и медленно вымыла с помощью банной рукавички и таза теплой воды. Затем она снова одела его в чистое белье — то, которое погладила еще днем и которое было сложено в прачечной. То, которое Людовик намеревался забрать на следующий день перед отъездом.

Сидя в темном углу погреба, Матильда смотрела, как он спит. Ее кажущееся спокойствие начало давать трещины. Медленно.

По животу пробежали мурашки.

В ушах какой-то голос.

Голос, который говорил ей, что она переступила черту. Что отныне невозможно вернуть все назад.

Провал в памяти.

Еще один…

Снова вернувшись в реальность, Матильда обнаружила, что стоит в кухне у окна. Она не знала, что здесь делает.

На огне в кастрюле кипит белым ключом вода, поднимая целый столб пара. Рядом чашка, из которой торчит пакетик чая. Она часто отпивает глоток-другой, а потом ставит в сторону, чтобы чай остыл. Она повсюду находит чашки чая в доме, в самых неподходящих местах, как если бы кто-нибудь ради развлечения вздумал играть с ней злую шутку, чтобы разозлить и подвергнуть ее нервы тяжелому испытанию.

Она в кухне и в то же время чувствует, что что-то не так. Подняв глаза, она видит, как за окном, прямо у нее перед глазами тормозит красный грузовичок, а затем Ле Бри открывает кузов.

Сперва Матильда не поверила в реальность этого зрелища, которое наблюдала сквозь пузырчатое стекло. Она не понимала, как же возможно, что она ничего не слышала, как мог этот старый грузовичок затормозить и при этом не привлечь ее внимания.

Это было уже слишком. У нее совершенно не было сил, она не знала, что делать…

Машинально она гасит огонь. Вода уже льется через края кастрюли. В спешке Матильда нечаянно опрокидывает пустую чашку, которая переворачивается в воздухе, а затем разбивается об пол, разлетевшись на невероятное количество осколков.

Не было счастья, да несчастье помогло… Грохот разбившейся чашки вывел ее из летаргии. Она пересекает кухню, осколки похрустывают под ее подошвами.

Направляясь к двери, она привычным движением поправляет волосы и, проходя, бросает взгляд в зеркало у входа. Увиденное успокаивает ее. За последние дни она потеряла в весе, но по лицу не заметно, что у нее в голове полный беспорядок. Если нужно доказательство, что ты в здравом уме, безупречная внешность просто необходима. Матильда знает, что люди быстрее замечают неопрятность у женщин, чем у мужчин, и сразу же делают поспешные выводы.

Едва она выходит из дома, в ней что-то начинает происходить. Возрождается недавняя Матильда. У нее создается впечатление, что она больше ничем не управляет, как если бы ее тело захватила некая посторонняя сущность. В присутствии постороннего она умеет притворяться. Вопрос выживания.

Снаружи довольно свежо. Небо прозрачно — монохромная акварель. Вот уже давно она перестала смотреть на небо.

Надо будет как можно лучше продемонстрировать хладнокровие. В прошлый раз ей это не особенно удалось…

Ле Бри появляется из-за своего грузовичка и кивком приветствует ее:

— Мадам Вассер…

Он всегда произносит ее имя с некоторой твердостью, как если бы с самой первой встречи знает, что она не питает к нему особой симпатии. Он в хорошей форме, как и всегда. Матильда не может вспомнить, чтобы когда-нибудь видела его усталым или нездоровым. Каждый раз она спрашивает себя, где он в своем возрасте находит энергию, чтобы продолжать работать в том же ритме.

— Как вы там?

Порядок: та, что говорит, больше не она. Она сдала смену. Ее почти изумляет собственный спокойный и приветливый тон.

— Хорошо.

Он никогда больше к этому не возвращается. Надо полагать, всякие учтивости его раздражают.

— А как ваша семья?

— Вот уже три дня как я один. Сын уехал в Динар… «на уик-энд», как он сказал.

На уик-энд? Какой же сейчас день? Суббота? Воскресенье? Она не в состоянии это сказать. Она больше не берет на себя труд смотреть на календарь в кухне.

Ле Бри снова исчезает за фургончиком. Матильда слышит, как он волочет что-то тяжелое, что скребет о металл кузова. Приблизившись, она видит огромный ящик овощей, заполненный под края. Морковка, редис, салат-латук целыми кочанами… Она с беспокойством оглядывается на дом. Главное, не дать ему зайти.

Ле Бри хватается за ящик, чтобы поднять его.

— О нет, дайте мне. Не утруждайтесь!

Она почти кричит. Сосед бросает на нее удивленный взгляд, и это еще мягко сказано. Ее замечание на редкость глупое. За кого она его принимает? За старого импотента?

— Нет-нет, для вас это слишком тяжело. Я сейчас все занесу внутрь.

Матильда ничего не может сделать. Он не примет никаких возражений. Если она и дальше будет настаивать, то может даже вызвать подозрения.

Ле Бри направляется к входной двери, зажав ящик между грудью и предплечьями. Разноцветные овощи закрывают ему нижнюю часть лица. Вот теперь Матильда начинает паниковать. У нее есть причина не доверять ему… Она всегда знала, что когда-нибудь от него будут неприятности.

Грязный барахольщик! Что ты ищешь? Почему так хочешь войти?

В голове у нее проносятся самые разные сценарии. Она вспоминает настойчивость, с которой сосед хотел известить жандармов о фургоне Людовика. Его коварные вопросы, недомолвки… Неужели он все же привел свою угрозу в исполнение? Так, может быть, именно поэтому муж Лоренс явился к ним с визитом? Обычный телефонный звонок, чтобы привлечь внимание к присутствию незнакомца в этих местах.

Людовик… Он все еще спит? Когда она спускалась в погреб? Час назад? Часы снова появились у нее на запястье. Уже больше 11 часов. Но это ничего особенно не меняет.

— Вы можете оставить все это у двери.

Последняя неловкая попытка, на которую она совсем не рассчитывает.

— Ну, раз уж я все равно здесь…

Ле Бри останавливается перед закрытой дверью. Чуть приподнимает ящик в знак нетерпения.

— Извините.

Матильда проходит перед ним. В ноздри ей ударяет земляной запах овощей. Ее мозг работает с бешеной скоростью, но в нем не возникает ни одной блестящей мысли.

Она открывает дверь. Сразу же бросает бешеный взгляд в гостиную, к внутренней двери, которая ведет в погреб. Никакого шума. Она даже не в состоянии сказать, находится ли еще Людовик под действием успокоительных. У него сильная лихорадка, и он не проснется так легко.

Ле Бри идет перед ней в кухню, и под ногами у него хрустят осколки. Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на пол.

— Что у вас здесь происходит?

— Это так глупо, уронила чашку…

«Увидев, как вы приехали», — мысленно добавляет она.

— Поставьте это на стол.

Чтобы дать ему место, она отодвигает вазу с фруктами и замечает, что некоторые из них уже портятся.

— А ваш муж? Его здесь нет?

Матильда совершенно забыла про Франсуа и не хочет о нем вспоминать. Она даже не знает, где он находится. Должно быть, валяется у себя в комнате. Она пытается вспомнить то, что было до ее провала в памяти. Все кажется ей смутным. В голове возникают какие-то картины, но ей не удается выстроить их в приемлемом хронологическом порядке. Если сейчас одиннадцать часов, значит, он гуляет в саду.

Лишь бы он только не зашел сюда. Она больше не может отделаться от Ле Бри. Невозможно ему солгать или сделать вид, что Франсуа уехал: он видел его машину у гаража.

— Он отдыхает. Недавно простудился.

— Как жаль это слышать. Ну да, из-за всех этих дождей… А теперь так холодно, как будто уже давно наступила зима. Что-то на Земле действительно происходит не так.

Ле Бри передвигает овощи в ящике так, будто раскладывает по порядку на прилавке рынка. Вытирает руки об изношенный рабочий комбинезон. Все тот же. Матильда никогда не видела, чтобы он был одет как-то по-другому.

Она не хочет больше говорить о Франсуа, она должна любой ценой поменять тему разговора.

— Так, значит, сын вас покинул?

Она заговорила шутливым тоном, но почти сразу же испугалась, что все это звучит не особенно весело.

— Это другое поколение, его надо понимать. Время от времени им нужно проветриться. Когда я был в его возрасте… никто и понятия не имел, что такое каникулы и уж тем более уик-энды.

Ле Бри произнес это слово тоном плохо скрытого презрения. Вслед за этим он принялся барабанить по столу кончиками пальцев. Она замечает его руки — узловатые, с плотной, будто продубленной кожей, затем почерневшие ногти. К своему полному отчаянию, Матильда понимает, что он вовсе не похож на человека, собирающегося откланяться.

— А ваш парень? Что-то я в этот раз не видел его фургона.

Матильда парализована. Она так и знала, что речь об этом зайдет: он не терял времени даром. К счастью, после попытки бегства она завела машину Людовика в гараж.

— Я налью вам вина? У меня больше нет гидромеля, но есть открытая бутылка розового.

— Почему бы и нет…

Это предложение позволяет ей выиграть несколько секунд на размышления. Тем более что она знает: выпив свой стакан вина, Ле Бри, не задерживаясь, уйдет. Он постоянен в своих привычках.

— И что же ваш парень?

— О, еще на прошлой неделе уехал. Ведь работы уже закончены.

Матильда кусает себе губы. Не надо было упоминать о работах. Вдруг и этому придет в голову прогуляться по комнатам пристройки. Она же прекрасно видела, как это произошло с Марком.

— Между нами говоря, я не так уж недовольна, что он уехал.

Это само вырвалось у нее. Без сомнения, ухищрение другой Матильды, той, которая может улаживать острые ситуации. Она открывает холодильник и вынимает бутылку вина. Она замечает, что Ле Бри удивленно поднимает брови.

— Да ну?

— Он был очень вежлив, внимателен… но постоянно видеть его здесь!

— Это как «постоянно»?

Дура несчастная!

Откуда он мог знать, что Людовик поселился рядом? В последний раз, когда он приезжал, они воздерживались от того, чтобы это ему сказать.

— Я хотела сказать «весь день». Эти нескончаемые хождения взад и вперед, постоянный шум, вся эта стройка!

Протягивая ему стакан вина, она заметила в его глазах тень недоверия.

— Спасибо.

— На здоровье.

Пей свое вино и проваливай!

— Сегодня утром мне позвонили из жандармерии.

Матильда побледнела. Ее маска благополучия пошла трещинами. Ей вдруг показалось, что по ее лицу можно читать как в открытой книге, что ее растерянность будто написана на нем крупными буквами.

Не найдя ничего другого, она повернулась к рабочему столу и снова наполнила ему стакан. Он знает. Они все знают. Он здесь вовсе не случайно. Он заодно с жандармами. Только затем и явился, что совать нос в ее дела. Его посещение… сразу после Марка… слишком странно для совпадения. Она не верит в совпадения. Веревка затягивается…

Матильда скосила глаза на окно, почти ожидая, что сейчас к дому подъедут машины.

— Жандармерия? — шепотом переспросила она.

Матильда перестала дышать. Ле Бри у нее за спиной. Она не может его видеть, но ясно представляет себе его лукавый вид и взгляд интригана.

— Да. Вы же знаете, что прошлым летом меня обнесли…

«Обнесли». Иногда у него бывают забавные выражения.

— Нет, не знала.

— Должно быть, тогда вас здесь еще не было. Эти мазурики забрали посадочный материал и частично разломали сарай — просто так, для удовольствия. Короче говоря, недавно было собрание: сколько важных людей собралось — префект, из аграрной палаты, федералы… Подняли вопрос о социальном партнерстве, чтобы все фермеры были в курсе — в нашем районе происходят кражи. Как только у кого-то случится ограбление, надо будет известить об этом посланием… знаете, которое в телефоне.

— Эсэмэской?

— Ею самой… эсэмэской. Кто бы мне раньше сказал, что когда-нибудь я буду рад воспользоваться всеми этими гаджетами…

Повернувшись к нему, Матильда смочила губы в своем стакане вина. Ей бы, наверно, следовало чувствовать облегчение, но она была далека от этого. Запрокинув голову назад, Ле Бри осушил свой стакан. Играет комедию, она в этом уверена. Вся эта история с телефонным звонком — не более чем ловушка. Чтобы увидеть ее реакцию… Чтобы напугать ее… Но нет, если бы кто-нибудь знал о Людовике, ее бы уже арестовали. В любом случае это рано или поздно произойдет.

Это безумие. Матильда, это безумие — верить, что он останется у тебя по доброй воле.

Людовик уйдет. Как и Камилла до него. И она останется одна, снова одна.

Муж Лоренс, Ле Бри… Будут и другие… Которые придут в этот дом. И попытаются отобрать у нее Людовика.

При первой же возможности он поднимет крик, чтобы привлечь их внимание. «На помощь!» «Помогите мне!» Невозможно призвать его к молчанию… Матильда хотела заглушить отдаленные крики, которые звучали у нее в ушах…

Она закрывает уши руками, но крики продолжаются. Казалось, время застыло. Она забывает, что Ле Бри сидит перед ней. По крайней мере, на несколько секунд. Пока она не начинает отдавать себе отчет, что крики о помощи не являются плодом ее воображения. Что они более чем реальны.

— Что это за крики?

Ле Бри с изумлением смотрит на нее. Его глаза широко открыты. По-видимому, он не понимает, что происходит. Пока еще. Он снова поворачивается к гостиной.

— На помощь! Я здесь!

Камера Людовика находится точно под кухней. Крики звучат приглушенно, но вполне различимы. Не слышать их может разве что глухой. И, несмотря на свой возраст, Ле Бри обладает прекрасным слухом.

Она закрывает глаза. А вдруг, если она не будет видеть окружающий мир, он возьмет и исчезнет? Это было бы так просто. Одна в темноте. А весь остальной мир пусть себе существует и дальше. Лес, поля, берега озера…

Ле Бри не добавил к этому ни одного слова. Он вышел из кухни. Он знает, куда идти, он хорошо ориентируется в доме. Ле Бри весь его облазил в первый раз, когда пришел сюда. Он знает о существовании погреба, видел решетку и загородку, куда Франсуа сложил бутыли с вином.

Он не проявляет никаких колебаний, как если бы они с ним разыгрывали заранее написанную сцену. Он направляется прямо к двери погреба.

— Но что здесь происходит?

Его тон становится более эмоциональным, уже и обвиняющим.

Дверь заперта, но ключ остался в замке. Еще одна небрежность… Должно быть, Людовик слышал, как подъехала машина. Или их разговор в кухне. А на этот раз на нем ни наручников, ни намордника.

Пути назад нет, Матильда…

Вещи таковы, каковы они есть. Как с Камиллой. После ее гибели Матильда не оставляла попыток переписать историю. Если бы ее дочь не приехала в тот день на факультет? Если она удовольствовалась тем, что встретилась бы с ними — с ней и Франсуа — в ресторане? Сегодня Камилла была бы здесь, с ними. И они бы никогда не встретили Людовика.

Ле Бри нажимает дверную ручку. Она медленно поворачивается. Что он говорит? Она услышала лишь одно слово: «Заперто». Можно подумать, что он не осмеливается повернуть ключ в замке.

Матильда знает, что он уже понял. Что он начинает выстраивать нить этой истории. У него нет никаких сомнений, что она удерживает «парня». За суровой внешностью Ле Бри кроется проницательный ум. Как раз в этом не приходится сомневаться.

Так и есть: он открывает дверь, конечно не спросив у нее разрешения. Крики Людовика звучат просто оглушительно, но совсем не так, как в начале его заключения. Теперь в них слышится надежда. Как если бы он догадался, что к нему идут на помощь. Что его страдания скоро закончатся.

Ле Бри снова делает движение в ее направлении.

— Но что же вы сделали?

Смешно, но это почти те же самые слова, которые употребил Франсуа в тот знаменательный вечер…

Матильда знает, что второго шанса ей не представится. Она сознает, что сейчас у нее один из тех редких моментов, когда вы не свободны в своем выборе, а действуете согласно необходимости.

Тогда она двигается вперед, без спешки.

Лестница очень крута. Франсуа и она сама столько раз едва не свалились с нее. Если не следить, запросто можно промахнуться ногой мимо ступеньки.

Она не может удержаться от того, чтобы не посочувствовать Людовику. Она думает о том, какое разочарование постигнет его через несколько секунд.

Ле Бри к ней спиной. Он готовится спускаться. Он больше не пытается с ней говорить.

Сумасшедшая… Его соседка и правда сумасшедшая! И кто бы мог подумать? А по виду и не скажешь!

Матильда протягивает руки, выжидает, пока его ладони не окажутся в вертикальном положении. А затем толкает соседа в большую черную дыру погреба.

Ле Бри даже не вскрикнул.

На это у него не было времени. Или, может быть, ему помешало удивление. Просто раздался ужасный звук, который издает тело, падающее с лестницы, тело, которое ударяется о дерево. Удары следуют один за другим. Кажется, этот ни на что не похожий шум никогда не закончится, так как во время падения количество ступенек чудесным образом многократно увеличилось. Наконец все завершилось четким и громким «бум», которое заставило Матильду на шаг отступить от дверного проема.

Тотчас же вопли Людовика прекратились.

Больше никаких призывов о помощи. Изумление и ожидание.

Мгновение перехода между двумя реальностями — до и после…

Матильда отслеживала реакцию, движение. Свет из гостиной освещал только стену напротив лестницы, оставляя погреб в чернильной темноте. Будто зверь, почуявший добычу, она просунула вперед голову, пока не ощутила такой особенный запах: запах закрытого помещения, резковатый и немного неприятный, но в конце концов она его полюбила. Она не дрожала, но в то же время чувствовала в глубине своего существа сильный парализующий холод, который, исходя из живота, постепенно охватывал ее, замораживая все чувства и будто делая поступки несовершенными.

Она отошла и быстро заперла дверь на ключ. Защитное движение, чтобы подальше оттолкнуть эту неприятную реальность, нападающую на нее со всех сторон.

В доме установилась глубокая тишина. Гостиная пребывала в неподвижности: мебель, вещи, занавески выглядели ненастоящими, будто грубые декорации к фильму или к малобюджетной пьесе.

Матильда больше не чувствовала себя в безопасности в этом доме, который душил ее. Она направилась к окну, подняла занавеску и скользнула взглядом по окрестностям, просто чтобы успокоиться. Она заметила, что кузов грузовичка не закрыт: Ле Бри не собирался задержаться здесь дольше нескольких минут.

Грязный барахольщик! Тебе было недостаточно притащить свои овощи и сразу же смыться отсюда…

Затем она вошла в кухню и открыла стенной шкаф за входной дверью, чтобы взять метлу и совок. Нужно очистить всю грязь с пола, навести порядок. А там видно будет.

Матильда не оставила без внимания ни один уголок комнаты. Подхваченные метлой осколки позвякивали о плитку. Несколько кусочков закатилось под холодильник. Встав на колени, она старательно извлекла их с помощью черной щетки.

Высыпав половину мусора из совка мимо урны, она была вынуждена собрать его второй раз. Только теперь до нее дошло, что у нее дрожат руки.

Она постаралась успокоиться, взяла стакан, из которого пил Ле Бри, и вымыла его горячей водой, потратив невероятное количество средства для мытья посуды. Нужно стереть следы. Все следы. Последний опыт с этим жандармом послужил ей уроком. Такого больше не повторится.

Взяв тряпку, она тщательно вытерла все, к чему Ле Бри мог притронуться и оставить отпечатки: стол, спинку стула, дверную ручку, даже ящик, от которого она собиралась избавиться.

Вернувшись в гостиную, Матильда почувствовала, как напряжение ее отпустило. Она снова была хозяйкой самой себе: своим движениям, своим решениям. Она направилась прямо к двери погреба. С каждым шагом ситуация представала перед ней во всей своей реальности. Уже неделю она была сильной. Нет никакой причины, чтобы сейчас дрогнуть.

Рукавом шерстяного свитера Матильда энергично протерла ручку, прежде чем осмелилась открыть дверь. Уверенно зажгла неоновые лампы, которые замерцали, испуская электрическое ворчание.

Вспыхнул свет.

Резкий белый свет, хлынувший в погреб, будто вода в цистерну, внезапно явил ее взгляду тело Ле Бри, лежащее навзничь у самой нижней ступеньки.

Лестница была настолько покатой, что сосед предстал перед ней весь целиком: можно было подумать, что это фотография с места преступления, с максимальной беспристрастностью снятая с высокой точки.

Он больше не шевелился. Ни малейшего признака жизни. Странное дело: она и не предполагала другого возможного результата падения, кроме смерти. Значит, она уже достаточно помедлила, прежде чем спуститься.

Его ноги запутались в облупившихся балясинах, создавая впечатление, будто они поддерживают тело в пустоте: задравшиеся снизу рабочие штаны открывали бледные худые икры над серыми шерстяными носками и грубыми, облепленными землей башмаками. Руки раскинуты в форме асимметричного креста, голова, склоненная на грудь, образовывала с ней слишком явный угол, в позе, отрицающей все законы анатомии. Седые волосы, закрывающие лицо и не дающие рассмотреть глаза, казались съехавшим вперед париком.

Матильда спустилась по ступенькам, которые поскрипывали под ее шагами. Посреди лестницы она остановилась, услышав Людовика. Это даже не были слезы, скорее поскуливание, которое, казалось, исходит от маленького испуганного животного.

Подойдя к Ле Бри, она увидела, что задняя часть его черепа вдавлена в грязь — без сомнения, это и было следствием громкого «бум», которое она услышала. Но она не различала на деревянной лестнице никаких следов крови.

Матильда имела лишь очень смутное представление, какой линии поведения ей стоит придерживаться. Обойдя тело, чтобы добраться до низа лестницы, она наклонилась и просунула два пальца под подбородок между трахеей и большим мускулом шеи. В этом положении она оставалась несколько секунд, ожидая, не почувствует ли пульс, и тревожась, что обнаружит его. Вопреки увиденному Ле Бри мог быть еще жив. Как он мог оказаться настолько наивным и ничего не понимать? Настолько, что повернулся к ней спиной. Неужели он ожидал, что она будет сложа руки наблюдать, как он разрушает то, что она так терпеливо строила?

Ничего не почувствовав, Матильда убрала пальцы и схватила запястье Ле Бри, чтобы нащупать пульс, из обычной предосторожности. Мертвых она уже видела, но только в комнатах погребальной конторы — вымытых, хорошо причесанных, в парадной траурной одежде, с умиротворенным выражением лица, подкрашенных искусной рукой патологоанатома. Она убила человека и тем не менее не испытывала угрызений совести — труп, который сейчас был перед ее глазами, не представлял собой ничего впечатляющего. Она смотрела на него как на неожиданное осложнение, проблему, которую нужно как можно скорее уладить.

Матильда наклонилась к лицу Ле Бри, почти дотронувшись носом до его носа. По-прежнему никакого движения грудной клетки и ни малейшего признака дыхания.

От мертвого тела исходил влажный запах скошенной травы и нездорового пота. Сквозь запах испарений пробивался другой, вызывающий тревогу — запах старости, тела, которое медленно уступает болезням и дряхлости. Он напомнил ей запах отца в последний период его жизни, в доме престарелых — три долгих года, на которые он пережил свою жену. Каждый раз, приходя его проведать, Матильда спрашивала себя, понимает ли он, что его жизнь клонится к закату. Витающий в комнате запах старости преследовал ее в коридоре, в парке, в машине, когда она везла отца на воскресную прогулку. Матильда поклялась себе, что никогда не позволит себе дойти до такого состояния.

Она заметила, как неаккуратно выбрито лицо у Ле Бри: щетина, стоящая торчком ниже адамова яблока, избежала бритвы, мерзкие маленькие порезы на щеках, отмеченные темными пятнами, неряшливые волоски под висками.

Внутренний голос говорил ей не трогать сейчас тело. Следы ДНК: в наши дни можно найти на теле невесть что, даже отпечатки пальцев на коже. Она узнала это из репортажа о криминальной полиции в тележурнале — забавно, как информация, которая, казалось бы, никогда в жизни не пригодится, может вот так всплыть из дальнего уголка памяти.

Начиная с этого мгновения любое ее движение должно быть разумным, продиктованным осторожностью. У нее еще не появилось точного плана. Слишком много всего, о чем нужно подумать в одно и то же время. В дополнение к трупу — не самый проблематичный элемент — она думала о грузовичке и следах крови на лестнице. Даже если их не видно, она не сомневалась, что все равно их оставила.

Но вдруг Матильда подумала, что во всем есть не только отрицательные стороны. У нее есть преимущество: сыновья и невестка Ле Бри уехали на весь уик-энд. А это значит, в ближайшее время никто не забеспокоится о его исчезновении. К обеду его никто не ждет. У нее есть время действовать не торопясь и не поддаваясь панике.

Она недолго думала над сценарием. Если хорошо подумать, он был только один. Ле Бри упал. Все это не более чем прискорбный несчастный случай. Который мог случиться неважно где. У него, в доме. Или возле гаража. Падение со смертельным исходом, из тех, что каждый год случаются с сотнями людей. Ну еще бы: продолжать работать, как он это делал в своем возрасте! Такое вполне можно было предвидеть. Не повезло… как раз в тот уикэнд, когда он остался дома один…

Матильда поднялась на ноги. В следующее мгновение ее разум отвлекся от тела Ле Бри и осознал присутствие Людовика в нескольких метрах от нее.

Она думала, что найдет его забившимся в угол своей камеры, с ужасом ожидающим развития событий. Но он стоял. Его поврежденная нога, стоящая на полу, была уже не такой распухшей и снова приобрела почти нормальный вид. Людовик выглядел как человек, стоящий на ногах без особого труда.

Проанализировав выражение его лица, Матильда пришла к выводу, что это был вовсе не страх. Что-то другое, вроде внезапного смятения, неверия в то, что происходит у него на глазах. О чем он думает? Представляет себе, что он следующий в списке?

Он не заговорил сразу же. Надо полагать, начал принимать ее всерьез. Долгое время они смотрели друг на друга, будто фаянсовые собачки — Матильде был нужен этот неодобрительный взгляд, чтобы она поняла, что же натворила, — пока он не решился задать вопрос:

— Он мертв?

Произнесенное громким голосом слово «мертв» прозвучало фальшиво: не так эмоционально и тревожно, как взгляд, которым Людовик сопроводил его. Лишенный трагичности, он казался всего лишь констатацией факта.

— А вы как думаете?

Людовик потряс головой и правой рукой похлопал себе по лбу:

— Это сон!

Людовик не орал и не осыпал ее оскорблениями. Вместо этого он, закрыв лицо руками, два или три раза повторил «это сон». Через некоторое время Матильде показалось, что сейчас он расплачется всерьез, и это вывело ее из себя.

— Прекратите свой спектакль! Это вы его убили, Людовик. Вы же знаете, что не надо было кричать. Между нами все предельно ясно. Если бы вы не принялись его звать, сейчас он бы преспокойно находился у себя дома.

Матильда постаралась взять себя в руки. У нее хватает и других забот, нечего здесь задерживаться.

Не обращая больше внимания на Людовика, она снова повернулась к мертвому телу. Матильда вытащила его голову из грязи, под влиянием неосознанного побуждения, как если бы рассчитывала, что старик откроет глаза и начнет агонизировать перед ней. Стеллажи и ящики были перепачканы кровью — скорее гранатового цвета, чем красной, уже почти свернувшейся. Конечно, она может самым тщательным образом все очистить, но невидимые следы все равно останутся.

Перед тем как взять тело Ле Бри под мышки, Матильда потянула его, чтобы освободить ступеньки. При его весе — это она сразу поняла — работа, которая ее ожидает, станет настоящим испытанием. Ботинки тяжело стукнули о лестницу, а затем упали на пол из утоптанной земли.

Затем Матильда потащила труп, чтобы голова первой оказалась на лестнице. Даже не дав себе времени отдышаться, опасаясь утомиться и потерять первоначальный порыв, она, пятясь задом, подняла его на первую ступеньку. Тяжелое тело, слишком тяжелое для нее. Почти сразу же оно соскользнуло с ее груди, чтобы всем своим весом надавить на ее хилый живот. Она снова перевела взгляд на седую окровавленную шевелюру, лежащую на ее джемпере. Потом, когда все будет кончено, надо будет избавиться от одежды. Правда, она не уверена, что на самом деле входит в понятие «все».

Ей с трудом удалось дотащить свою ношу до промежуточной площадки над третьей ступенькой. Повернувшись, она уныло посмотрела на те, что отделяли ее от нижнего этажа дома: ступеньки такие крутые, что подняться по ним требовало усилий, даже если бы она ничего не несла.

По крайней мере, Людовик ведет себя спокойно. Его стенаний и упреков она бы не выдержала.

Сделав короткую передышку, Матильда снова просунула руки под мышки Ле Бри, чтобы обхватить его вокруг груди. Она предпочла бы использовать поручни, но удерживать тело одной рукой было бы невозможно. Чтобы продолжить его тащить, она должна изменить метод: поместить Ле Бри у себя между ног и опираться о ступени, почти садясь на них.

Снова появился неприятный запах старого мужчины; Матильде даже показалось, что он исходит из каждой поры его кожи и пропитывает ее через одежду. Ее руки налились тяжестью, в спине появились неприятные ощущения, позвоночник болел от резких непривычных усилий. По сравнению с этим спустить тело — в смысле Людовика — было куда легче. Сколько ступенек она уже преодолела? И сколько еще остается… она не сдалась и продолжала тянуть Ле Бри, уцепившись за его одежду, погрузив пальцы в петли его разношенного свитера. Но, отступая и ударившись спиной о край ступеньки, она не удержала свою добычу.

Ле Бри опрокинулся, головой вперед, будто с корабельного трапа. Обессиленная, обездвиженная болью, Матильда не смогла его удержать. На мгновение она даже подумала, что тело сейчас оживет, восстановит равновесие и смягчит падение. Но оно самым жалким образом с глухим шумом рухнуло на промежуточную лестничную площадку, будто большая сумка, которую швыряют в угол комнаты, а затем, повернувшись на бок, неподвижно замерло.

Теперь Ле Бри лежал на спине, открыв рот, в котором виднелись скверные зубы, повернув бледное лицо к потолку. Его растянутый свитер, собравшийся в складки под мышками, открывал взору рубашку лесоруба в красную клетку.

С трудом разогнувшись, Матильда положила руку на свою занемевшую спину. Ей никогда не случалось в одиночку поднимать мертвое тело. Особенно в таком состоянии, как сейчас. Именно сейчас — без сомнения, это было последнее мгновение, когда она действительно сомневалась в исходе своего предприятия, — ей захотелось просто сесть на ступеньки, предоставив событиям идти как идут, и просто ждать своей судьбы, какой бы она ни была. Но что-то мощное, невидимая сила в глубине ее существа, побуждало ее продолжать.

Ничего не потеряно. Ей надо всего лишь расставить приоритеты.

Она снова спустилась и перерыла все карманы Ле Бри, чтобы найти связку ключей. Затем оттолкнула труп к перилам, чтобы освободить себе проход и войти в камеру.

Людовик скорчился на матрасе. Ей хотелось взять его за руку, чтобы утешить, объяснить, что не хочет ему ничего плохого, что она пошла на весь этот риск ради него, чтобы они остались вместе. А еще чтобы у нее снова была семья взамен той, которую она потеряла.

Она не должна поддаваться эмоциям. По сути дела, ведь это он несет ответственность за все, что случилось. И заслуживает, чтобы его наказали.

Когда вы наказываете ребенка, это не должно приносить вам удовольствие. Но с другой стороны, никогда не надо сожалеть о том, что сделали.

— Людовик?

Тон ее голоса был слишком нежным, слишком слабым. Казалось, она собирается извиниться.

Он поднял глаза. К усталости, ясно читающейся на ее лице, примешивался затаенный ужас. Он приоткрыл рот, чтобы заговорить.

— Будет лучше, если вы сейчас ничего не будете говорить.

Матильда была неподвижной, взгляд обращен в пустоту. За несколько секунд ее мысли снова обрели четкость, и она подумала об этапах своего нового плана.

— Я должна вас покинуть. Ненадолго. Но, клянусь вам, когда я вернусь, мы серьезно поговорим вдвоем.

Матильда снова закрыла шкафчик под мойкой и натянула пару хозяйственных перчаток из латекса. Энергично провела по ним, двигая пальцами, чтобы исчезли складки. Превосходно. Розовый латекс достаточно тонкий, чтобы не стеснять движений. По крайней мере, она теперь может не беспокоиться об оставшихся отпечатках.

Она решила полностью высыпать ящик овощей в мусорное ведро. В промежутке между потерями памяти и помутнениями она беспокоилась, как бы не забыть о деталях такого рода.

В гостиной она прислушалась. Людовик вел себя смирно. Теперь у нее действительно нет выбора. Что же касается Франсуа… После минутного размышления она решила подняться на верхний этаж, позаботившись о том, чтобы производить как можно меньше шума.

Коридор, который вел в спальню — обои в полоску, бретонские морские сцены, развешанные по стенам через равные промежутки, столик из красного дерева, украшенный кариатидами, — показался ей зловещим и старомодным, как и весь дом, такой же грустный, как и вся их недавняя жизнь до приезда Людовика. Тогда их мир свелся к последовательности бесцельных поступков и привычек, которые превратили их обоих в подобие бездушных машин. Коридор произвел на Матильду неприятное впечатление, будто она с трудом дышит в незнакомом тесном туннеле, где невозможно даже повернуться.

Матильда легко толкнула дверь. Ее тотчас же охватил затхлый воздух перегретой комнаты. Сколько же времени здесь не проветривали? Франсуа неподвижно лежал в позе охотничьей собаки — на боку, скрестив ноги. Поза, в которой он часто лежал, чтобы успокоить боль в ноге. Он повернулся к стене так, что Матильда не могла ни увидеть его лицо, ни удостовериться, что он действительно спит. Она заметила, что он все еще в пижаме. Почему сегодня утром она не помогла ему одеться? Что она делала перед приездом Ле Бри?

На столике у изголовья она увидела коробку бензодиазепина рядом с бутылкой воды, но ей не удавалось вспомнить, заставила ли она Франсуа принять таблетки. Проглотил ли он их, как обычно, за завтраком? Она предпочла не входить в комнату из страха его разбудить.

Уже почти собираясь спуститься, Матильда резко остановилась и почти против своей воли направилась в «комнату друзей» — не более чем фигура речи, в действительности здесь никто никогда не спал. Матильда наводила здесь порядок так же тщательно, как и в остальном доме, и каждый месяц меняла постельное белье. По привычке. Маниакальной.

По контрасту с их спальней эта комната казалась совершенно промороженной. Матильда открыла почти пустой гардероб: ей понадобилось встать на цыпочки, чтобы достать с самой верхней полки коробку из-под туфель. Положив коробку на кровать, она открыла ее и размотала старую салфетку с предмета, за которым она и пришла. Несколько мгновений она, не прикасаясь, смотрела на него.

Оружие было сверкающим, оно ничуть не изменилось со времен ее молодости. Автоматический пистолет 1935. Отобранный у немецкого солдата в конце войны, он послужил ее отцу в Сопротивлении, куда он вступил в возрасте 18 лет.

Матильда положила указательный палец на сверкающий спусковой крючок. На левой стороне корпуса еще можно было видеть клеймо с символом Waffenamt[35]. Она взяла пистолет и взвесила его в руках. Даже без обоймы он был невероятно тяжелым. Пережиток других времен. Оружие коллекционера.

Отец много раз разбирал пистолет при ней с сестрой, повторяя название каждой детали, из которой он состоял: ствол, замок, боек, выбрасыватель… Отец хотел, чтобы его дочери знали, как обращаться с огнестрельным оружием. На всякий случай… никогда не знаешь, что приготовила тебе жизнь…

Этим пистолетом долго не пользовались — Матильда вспоминала, как отец несколько раз стрелял из него по бутылкам в парке их замка. Она всегда заботливо приводила оружие в порядок. Натереть до блеска, смазать оружейным маслом… Матильда даже сохранила чистящую палочку из латуни. Она не знала, действует ли пистолет сейчас. Кто знает, вдруг этот антиквариат когда-нибудь возьмет да и взорвется в руке.

Из глубины обувной коробки она извлекла обойму — шестнадцать патронов калибра 7,65 — и положила ее в карман. Даже несмотря на то, что она не собиралась пользоваться этим оружием, оно ее успокаивало.

Затем она подняла пистолет и прицелилась в квадратики окна. Нажала на спуск. Щелк! Оружие все еще в рабочем состоянии. Уже кое-что…

Оставив открытую коробку на кровати, Матильда вышла из комнаты и на цыпочках снова спустилась по лестнице.

Она позакрывала все ставни в нижнем этаже, чтобы избежать возможных любопытных посетителей. Натянув пальто, положила пистолет в карман, а затем вернулась в кухню за ящиком из-под овощей.

Закрыв дверь дома на ключ, она принялась лихорадочно рыться в карманах брюк, пока не поняла, что уже держит связку ключей Ле Бри в руке.

Небо было немного затуманено легким ветерком, который успел подняться. Матильда поставила ящик в кузов грузовичка, ей пришлось много раз опереться на створки, не желавшие поддаваться.

В кабине пахло мокрой собачьей шерстью и холодным табачным дымом. Из дыр на водительском сиденье вылезали куски грязного пеноматериала. На нем осталось несколько кусков изоленты, наклеенных, будто заплатка на ткань. Спинка была холодной и мокрой. Можно подумать, она промокла совсем недавно. Возможно, в тот день, когда шел дождь, забыли закрыть окно.

На пассажирском сиденье в беспорядке валялась куча бумаг счета, нераспечатанные письма, вырванные страницы из профессионального каталога. Письма привлекли ее внимание. Кто знает, вдруг Ле Бри не принес им что-то, по ошибке попавшее в его ящик? Матильда быстро просмотрела адреса и убедилась, что ни одно из писем не адресовано им.

Из предосторожности она открыла еще и бардачок, но там никакой почты не обнаружилось. В конечном итоге визит Франсуа на почту не прошел даром. Зато она обнаружила мобильник соседа — достаточно навороченную модель, без сомнения, подарок сына. Она не могла себе представить, чтобы Ле Бри мог тратить безумные деньги на «гаджеты», как он это называл.

Новое послание.

Лоис 10:53.

Фотография. Матильда сразу же узнала изящные виллы Бель-Эпок в Динаре, возвышающиеся над пляжем, их три остроконечные крыши, вырисовывающиеся на фоне ясного неба. Они с Франсуа провели там неделю в «Гранд-отеле»: мысленно она снова увидела комнату, выходящую на море, тонкую полоску земли, растянувшуюся на горизонте — Сент-Мало, — прерывающуюся колокольней собора Сент-Винсент.

«Как ты там? Все хорошо? Целуем».

Она положила телефон на место и, легонько поправив зеркало заднего вида, включила контакт. Мотор несколько раз коротко кашлянул, но не заработал.

Не растерявшись, Матильда удостоверилась, что скорости находятся в мертвой точке, и повторила попытку. Снова шум плохо работающих колес.

Никакого электронного табло, никаких сигнальных лампочек, чтобы показать, что не действует.

Матильда почувствовала, как ее спокойствие дает трещины. Она не могла вспомнить, чтобы Ле Бри во время предыдущих посещений когда-нибудь упоминал о трудностях с мотором.

Эта колымага старая, как царь Ирод. Просто надо постараться еще…

Она повернула ключ зажигания более резко, придя к выводу, что это транспортное средство нужно подгонять, чтобы оно заработало.

Прошу тебя, трогайся же с места, трогайся…

Снова тот же самый кашляющий чахлый звук. То же дрожание мотора, который все никак не мог собраться с силами.

Матильда сделала передышку. Из того немногого, что она знала: нельзя упорствовать, иначе можно посадить батарею. Она вытащила ключ, покрутила его в пальцах, покрытых латексом, как если бы это движение непостижимым образом могло как-то повлиять на мотор, а затем снова вставила его в замок.

Глубокий вдох…

Удача не может сейчас тебя покинуть, это невозможно.

Мотор наконец заработал — с трудом, но не заглох, как в предыдущие разы. Она поспешила ослабить ручной тормоз, чтобы грузовик снова не остановился.

По аллее Матильда спустилась без проблем. Правда, машина немного тряслась, не считая странного шума, который примешивался к работе мотора. Но в целом управлять ею оказалось не так трудно, как она опасалась.

Она засомневалась, стоит ли выезжать из дома среди бела дня. Осторожность требовала, чтобы она дождалась ночи, иначе кто-нибудь может увидеть ее за рулем. В этих краях все знают Ле Бри и его красный грузовичок. Но ждать несколько часов казалось ей еще более рискованным. В любом случае нет никаких гарантий, что кто-нибудь не придет с несвоевременным визитом. Кто знает, не стукнет ли этому жандарму в голову снова заявиться и начать что-то вынюхивать в окрестностях?

Ферма Ле Бри находилась относительно недалеко от их владений, даже несмотря на то, что нужно добраться туда, не выезжая на центральное шоссе, чтобы избежать посторонних взглядов.

Выехав на шоссе, грузовичок начал раскачиваться гораздо сильнее. Матильда ощущала вибрацию, которая доходила у нее до позвоночника. Насколько могла, она избегала глубоких луж, которые в изобилии встречались на дороге, из опасения увязнуть в грязи или попасть в выбоину.

Наконец Матильда выехала на центральное шоссе. На ходу она откинула противосолнечный козырек, чтобы как можно больше скрыть лицо.

Затем она ехала, судорожно стиснув руль. Ее латексные перчатки, розовые, будто жевательная резинка, настолько нелепые сейчас, вызывали у нее нервный смех. При виде первых машин, с которыми ей пришлось разминуться, ее мысли начали омрачаться. Она и подумать не могла, что эта дорога пользуется такой популярностью. Много раз она поднимала голову, делая вид, будто смотрит в маленькое зеркало.

Матильда смотрела только на встречную полосу, по другую сторону белых линий. Окружающий пейзаж превратился для нее в смутную декорацию, большое расплывчатое пятно, которое ничем не притягивает взгляд.

Какой-то силуэт в зеркале заднего вида…

Горящие фары…

Не успела она об этом подумать, как большой темно-серый внедорожник приблизился к ней и принялся настойчиво подавать сигналы фарами.

Холодная дрожь пробежала у нее по рукам и ногам. При ее затуманенном состоянии рассудка Матильде понадобилось несколько секунд, чтобы заметить, что одна из створок кузова полуоткрыта и со скрипом раскачивается.

Замедлив ход, Матильда включила указатель поворота, чтобы съехать на обочину. Она опасалась, как бы внедорожник не остановился рядом с ней, но он, не сбавляя скорости, обогнал ее и исчез вдалеке.

Матильда по-прежнему сидела, вцепившись в руль, не в силах пошевелить даже мизинцем. У нее вдруг началось головокружение. В течение нескольких секунд она была бы не в состоянии сказать ни что делает на этой дороге, в чужой машине, ни почему у нее на руках хозяйственные перчатки, а джемпер в пятнах крови.

Затем в голове прояснилось, и Матильда вышла из кабины.

Из предосторожности она старалась держаться за грузовиком. Поднялся холодный ветер, он бил в лицо. На большой скорости с громким гудением мотора проехало две машины. Сунув руку в карман, Матильда ощутила там что-то тяжелое — автоматический пистолет и обойму.

Не задерживаться здесь. Вдруг кто-нибудь подумает, что у нее поломка, и остановится… Особенно если этот «кто-нибудь» живет в этих местах и ему знаком грузовичок Ле Бри.

Заскрипела дверь, которую она резко закрыла на петли, повернув рукоятку несколько раз, чтобы избежать неприятных сюрпризов.

Снова трогаясь с места, желая поднять противосолнечный козырек, она ошиблась кнопкой и включила «дворники», которые принялись с попискиванием возить по грязному стеклу.

Двумя минутами позже Матильда была уже на узкой дороге, которая вела на ферму. У Ле Бри она была всего лишь несколько раз: сразу после того, как они с Франсуа купили этот дом, а потом два-три раза заглядывали на аперитив.

Матильда заметила зеленый трактор, который рычал посреди ячменного поля — слишком далеко, чтобы забеспокоиться, — того самого поля, которое соседствует с лесочком за их собственным садом.

Она направилась к древним воротам фермы. Это было впечатляющее, оштукатуренное каменное строение, украшенное сверху покатой черепичной крышей, которая, казалось, уже давно готова обвалиться в любую секунду. Примерно через две сотни метров она добралась до других ворот — обычных, металлических, скользящих. Они были гораздо меньше, не отличались помпезным видом, но, к счастью, были широко раскрыты.

Матильда остановилась, чтобы убедиться, что внутри никого нет. Все или ничего… Сейчас у нее нет никакой возможности сбежать.

Она проехала в ворота. Слева, за рядом буков, она заметила старую будку охранника — одного из двух домиков, которые Ле Бри сдавал на неделю. Она знала, что они не будут пользоваться спросом раньше июня и сейчас можно не бояться столкнуться с какими-нибудь туристами.

Она проехала вдоль навеса, где были сложены строительные материалы. Огромные серые листы жести покрывали ярко-красную конструкцию, которая, должно быть, была покрашена совсем недавно.

Внезапно она оказалась напротив длинного здания XVIII века, с каменным фасадом, украшенным странными маленькими нишами. Дом переходил в пристройку, где, насколько она помнила, Ле Бри держал свой грузовичок. Но Матильда ни в чем не была уверена. Всему не хватало четкости.

Немного поколебавшись, она предпочла остановить машину перед входной дверью. За оконными стеклами никакого движения, не заметно, чтобы кто-то откинул занавеску, чтобы посмотреть, что происходит снаружи.

Не будь глупой, его сыновей здесь нет! Кто мог бы за тобой шпионить?

Его сыновья… Она снова открыла бардачок, чтобы взять оттуда мобильник. Если этот Лоис не получит ответа от отца, он, скорее всего, забеспокоится. Может быть, даже заявит в жандармерию. А ей нужно как можно больше времени. Пока она не отыщет решение относительно трупа, она будет в опасности.

Она просмотрела, какими эсэмэсками обменивался Ле Бри с сыном. Даже если они более чем трехмесячной давности, она узнает, какие слова он употреблял чаще всего. Самым излюбленным было «сынок» в конце каждого послания.

Матильда собралась с духом. Чем короче будет послание, тем меньше риска допустить оплошность. Ее латексные перчатки скользили по экрану, наконец ей с большим трудом удалось напечатать ответ:

«Очень хорошо. Отдыхай в свое удовольствие, сынок».

Успокоившись, она положила на место телефон и вернула зеркало заднего вида в прежнее положение. Удостоверившись, что ничего не забыла, она покинула грузовичок.

Когда дверь хлопнула, две вороны стрелой взлетели с крыши и исчезли в ветвях буков. В воздухе витал приятный запах сухой соломы, смешанный с кисловатым ароматом яблок.

Матильде очень хотелось стоять и стоять посреди этого большого двора. Наслаждаться этим странным одиночеством, в котором тем не менее не было ничего беспокоящего или гнетущего, вдыхать этот нежный и одновременно резкий запах, который ласкал ее ноздри, принесенный ветром откуда-то издалека. Но ей оставалось еще столько всего сделать…

Она не стала запирать дверцу грузовичка и решила оставить у себя связку ключей, так как еще не нашла решения относительно тела Ле Бри.

Оставаясь настороже и не переставая украдкой оглядываться вокруг, она пешком добралась до ворот, не в состоянии поверить, что все может пройти так легко, без помех и неудач.

Странное и неприятное чувство… мнимый успех… как если бы в конце пути ее ждала какая-то западня.

Выйдя за ворота фермы, она через поля направилась к своему дому.

Матильда вернулась совершенно продрогшей, ее сапоги покрывала толстая земляная корка, брюки промокли от влажной травы, сквозь которую она шла через силу.

В лесочке, оказавшись в тишине, которая лишь изредка нарушалась треском ветки где-то в чаще, она ощутила, что весь остальной мир стал для нее далеким и туманным — казалось, само ее сознание уменьшилось до состояния едва заметного ореола, будто во сне, когда разум рассеивается или больше ничего не имеет значения.

Перешагнув через ржавую цепочку и оказавшись за оградой, Матильда посмотрела на часы и успокоилась. Она отсутствовала не более двадцати минут.

Ее никто не видел за рулем, в этом она была почти уверена. В худшем случае кто-то заметил красный грузовичок, который въезжал на ферму. В конечном итоге ее это устраивало, поскольку в этом случае определить точное время смерти Ле Бри становилось еще труднее.

С закрытыми ставнями лонжер выглядел будто дача, куда приезжают только летом на несколько недель, и нужно, несмотря на дорожную усталость, поспешить, пока не наступила ночь, очистить дом от пыли.

В окрестностях никого. Никаких посторонних.

Всего лишь спокойствие обычного дня в начале весны. Кто бы мог заподозрить, что происходит за фасадом этого дремлющего жилища?

Матильда бесшумно открыла дверь и сняла грязные сапоги, которые оставила на пороге. Надевая домашние туфли, она еще от входа заметила, что темноту гостиной нарушает тоненький лучик света. Падающий из погреба… дверь которого теперь была полуоткрыта.

Ее сердце забилось с бешеной скоростью. Она не оставляла включенными лампы дневного света и тем более не допустила бы такой небрежности — оставить дверь не запертой на замок. Да, но у Франсуа есть дубликаты ключей… Она не сочла нужным их конфисковывать, не предполагая, чтобы Франсуа в своем нынешнем состоянии смог бы спуститься в погреб. Да и чего ради? К тому же ключ от решетки все равно имелся только у нее.

Матильда перестала дышать. В темноте гостиной, не шевелясь, не видя ничего другого, кроме неясных силуэтов вещей и семейной мебели, она забеспокоилась, различив еле слышный шум, произнесенные шепотом слова. Они складывались в мелодию, из которой она не могла разобрать ни одного слова.

Таблетки… Теперь это предстало перед ней во всей своей ясности. Вот в чем дело. Она не дала их Франсуа этим утром. Значит, он ничего не принимал более одиннадцати часов… А следовательно, вполне мог достаточно собраться с мыслями, чтобы действовать у нее за спиной.

Матильда подумала, что, когда она поднялась в спальню, Франсуа спал, но с его стороны это могло оказаться и хитростью. Она представила себе, как он неподвижно лежит в своей кровати, прислушиваясь к шумам в доме. Должно быть, ему пришлось очень долго ждать, чтобы быть уверенным, что у него развязаны руки, прежде чем встать и направиться к Людовику.

Теперь они все сговорились против нее… Этот жандарм и Ле Бри были всего лишь прелюдией к тому, что ее ожидает. Она никому больше не может доверять.

Лихорадочным движением Матильда сунула руку в карман своего пальто и достала оттуда 1935. Металл слабо поблескивал в свете полуоткрытой двери. Руки у нее затряслись. Это оружие пугало ее, но она знала, что оно представляет собой наилучшее средство убеждения. Кто знает, на что может быть способен этот придурок? К тому же надо быть более убедительной и не довольствоваться тем, чтобы размахивать незаряженным пистолетом.

Она вынула обойму и медленно вставила ее в рукоятку пистолета, до тихого щелчка блокировки. У нее в памяти всплыли слова предостережения отца: «Девочки, никогда не забывайте, что к оружию всегда нужно относиться так, будто оно заряжено. Нельзя наставлять пистолет на кого-нибудь. Надо много раз выстрелить куда-нибудь в сторону, чтобы удостовериться, что в патроннике не осталось ни одной пули…»

Единственный раз она стреляла из этого пистолета в 13 лет. Она была потрясена силой отдачи, от которой боль в руке и плече не проходила несколько часов.

Но сейчас никакого риска, что пуля случайно вылетит. Она не потянула затвор, чтобы дослать первый патрон, и не сняла предохранитель.

Положив пистолет на пол, Матильда, помогая себе указательным пальцем как рожком для обуви, сняла домашние туфли. Затем неслышными шагами пересекла гостиную.

Из погреба донеслось несколько отдельных слов, произнесенных более четко, чем остальные — «убийство», «сумасшедшая», — а затем снова шепот, который становился все более различимым по мере того, как она приближалась.

— …должны сделать хоть что-то… сорвалась со всех крючков… отдаете себе отчет?

Голос Людовика был не такой покорный, как раньше, почти воинственный — такой, каким он был в его первые дни в погребе, когда он еще бунтовал против своей судьбы, пока силы не начали покидать его.

— Я не могу вас открыть… У меня нет ключа.

Это было всего лишь вопросом времени. Она знала, что в конце концов Франсуа ее предаст. Она проявила непростительную слабость. Было безумием оставлять его без присмотра.

— Хватит это без конца повторять! Я знаю, что у вас нет ключа! Мой мобильник… вы знаете, куда она его положила?

Короткая пауза.

— Мне бы не хотелось, чтобы все было так. Матильда столько выстрадала…

Послышался звук решетки, которую трясли на петлях. Нервное движение.

— Прекратите скулить! Надо, чтобы вы вышли из этой хибары и отправились за помощью. Прямо сейчас!

Людовик больше не мог сдерживаться. Она чувствовала, что он готов взорваться.

— Понимаете, что я вам говорю? Доберитесь до шоссе и остановите первую попавшуюся машину. У нас еще есть время.

Нет, Людовик, времени у вас нет… Вы просто сейчас вынудите меня поменять планы даже быстрее, чем я думала…

Свободной рукой она схватила дверную ручку. Было бы так легко закрыть дверь на ключ. Чтобы поймать Франсуа в его собственную ловушку, а также иметь время обо всем спокойно подумать.

Но она не могла больше убегать. Чего ради откладывать на потом это неизбежное противостояние?

— Вы собираетесь действовать? Ваша жена убила человека, понимаете? В этом самом погребе лежит чертов покойник! Если вы ничего не предпримете, станете следующей жертвой, можете быть в этом уверены!

Это верно, теперь она стала убийцей. Как те, о преступлениях которых она читала в газетах. Но это признание не вызывало в ней особого страха. Тело, которое было там, внизу, которое она трогала, держала в объятиях, ощущала, теперь казалось некой абстракцией, исчезнувшей в параллельной реальности.

Не говори ничего, Франсуа. Оставь Людовика там, где он есть. Не позволяй этому мальчику ввести тебя в заблуждение. Он не знает, что для нас хорошо…

С беспокойством она ждала его ответа. Но услышала голос Людовика, возобновившего свои попытки:

— Я вас не оставлю в беде, месье Вассер, обещаю. Я буду свидетельствовать в вашу пользу. Скажу, что вы были не в нормальном состоянии, что вас тоже удерживали здесь против воли. К тому же это правда, разве не так?

Людовик просто чудовищно вырос над собой. Стал настоящим мастером манипуляции. Их милая беседа не произвела на нее никакого действия, но вот что касается Франсуа — это совсем другая история…

Снова молчание, на этот раз оно было бесконечным.

— Согласен… я попробую… постараюсь добраться до дороги…

Ну, вот и конец. С этим надо покончить, и немедленно. В глубине души Матильда чувствовала, что все так и будет. Франсуа сделал свой выбор. Пусть же теперь платит за его последствия.

Она услышала шум движения, затем раздались первые шаги, нарушившие тоскливую тишину дома. По звуку она поняла, что у Франсуа с собой костыль. Бесшумно отступив в гостиную, Матильда встала за кушеткой возле выключателя.

Несколько секунд спустя луч света расширился и осветил старую кладовую напротив двери погреба.

Появился силуэт Франсуа. Сгорбленный, усталый.

Несмотря на то что она не спряталась как следует, он не заметил ее в полумраке. Казалось, он колеблется. Дважды повернув голову в сторону погреба, он двинулся в гостиную, а затем решительным шагом прямо к двери.

Матильда надеялась, что, расставшись с Людовиком, он передумает и не станет выходить из дома. Его обещание могло быть всего лишь средством скрыть от пленника, что его предоставляют своей судьбе.

Она подождала, пока он дойдет до середины комнаты, и нажала на выключатель.

Франсуа тотчас же поднял голову к люстре, охваченный паникой — так же, как Людовик, когда она наехала на него с включенными фарами, — а затем принялся крутить головой во все стороны, пока не заметил ее.

— Матильда!

Кроме страха, в его голосе прозвучало нечто вроде покорного удивления. После того как его глаза привыкли к свету, его взгляд опустился до уровня ее вытянутой вдоль бедра руки, в которой был зажат автоматический пистолет.

Он зажмурил глаза, а затем сделал непроизвольное движение назад.

— Что ты делаешь?

Матильда в свою очередь посмотрела на оружие. Ей показалось, что она замешана в невероятном недоразумении. Что она хочет делать с этим пистолетом? Она же никому никогда не желала плохого.

— Ради бога, положи его!

Из его голоса исчез страх. Матильде показалось, что перед ней снова тот холерик Франсуа, каким он был до той ужасной истории. Но уверенность в его голосе была уничтожена хилостью его тела, опирающегося на костыль.

— Как ты мог? Я слышала ваш разговор там, внизу.

Не сводя с нее глаз, он покачал головой.

— Нужно немедленно остановить все это. Ле Бри мертв… Ты соображаешь, что натворила?

Его речь снова стала почти нормальной. Не выпуская из руки пистолет, Матильда обошла кушетку.

— Это был несчастный случай. Он вошел в погреб после того, как услышал крики. Он упал. Ты прекрасно знаешь, как опасны эти ступеньки… Ему не следовало вмешиваться в наши дела… Это был несчастный случай, слышишь?

Чем больше она это повторяла, тем реальнее становилась ее версия. В конце концов, никто не видел, как она толкнула Ле Бри с лестницы. Никаких свидетелей. Даже Людовик ничего не видел из своей камеры.

Ее план был идеальным. Старый человек, трагическая случайность… История писала сама себя.

— Уверен, несчастный случай… Что и потребуется объяснить.

Матильда резко подняла пистолет, покрутив им в воздухе.

— «Что и потребуется объяснить»? Но кому? Кому ты собрался это рассказывать?

Лицо Франсуа осунулось. Он кусал губы, явно сообразив, что его стратегия не самая лучшая.

Матильда была не глупа. Намерения мужа прояснились. Он собирается сдать ее жандармам. У него нет никакого уважения к женщине, с которой он разделил почти тридцать лет жизни, которую он когда-то так оскорбил своим обманом и которая целыми неделями заботилась о нем, когда он не мог самостоятельно сделать и шага.

Людовик тоже проявил себя совершенно недвусмысленно: встал на сторону Франсуа. «Я буду свидетельствовать в вашу пользу». Он уже составил список всего, что она заставила его перенести. Он ничего не забудет, в этом она может быть уверена. Насильственное удержание в неволе, наручники, наезд машиной, намордник, наркотики… И выставит ее окончательным чудовищем. А Франсуа и он будут выглядеть несчастными жертвами. Люди не любят оттенков. Им подавай, чтобы с одной стороны были хорошие, а с другой плохие. Этот мир манихейский[36] и успокаивающий. Он позволяет вам спать спокойно и не слишком задаваться вопросами.

— Итак, надо освободить Людовика. Он ничего не скажет, это он мне уже обещал. Я помогу тебе с телом Ле Бри. Мы придумаем подходящую версию. Мы отыщем средство.

Вранье… Людовик ничего такого не обещал. Он не сможет удержать язык за зубами. И ее неприятности с законом не будут для него иметь никакого значения.

Все зашло слишком далеко. Отступать уже невозможно — помнишь?

— Ты хорошо знаешь, что нельзя позволить ему уйти. Он слишком много знает.

Франсуа оперся на костыль обеими руками.

— И что мы такого сделали, что заслужили все это?

Высокопарный тон, на который он перешел, вызвал у нее раздражение.

Не позволяй себя разжалобить… Не забывай: он был готов предать тебя.

— Что сделали мы? Или, скорее, что сделал ты? Ты позволил Камилле оказаться в этом амфитеатре! Твой факультет, твои исследования, твои студенты… вот все, что было для тебя важно в жизни. Если бы не ты, она сейчас была бы с нами… Она не была бы мертва!

Сама того не замечая, Матильда подняла пистолет еще выше. Она дала себе время заметить слезы, которые потекли по щекам ее мужа. Сколько уже времени она не видела, как он плачет? Напрасно она рылась у себя в памяти… А плакал ли он вообще после смерти дочери? Нет, тогда он лежал в больнице, между жизнью и смертью.

— Ты больна, Матильда. Тебе нужна помощь.

Она улыбнулась.

— Да, больна… лучше запереть… прямо ненормальная. Ведь так ты только что сказал Людовику?

Франсуа сморщился и положил руку себе на ногу. С трудом передвинувшись, он подошел к секретеру, чтобы опереться на него.

Когда он снова поднял голову, его глаза были совершенно мокрые, но Матильда чувствовала, что это не только из-за слез грусти или смятения. Здесь было что-то другое. Что-то, что ей еще не удавалось расшифровать.

— Сначала я думал, что ты хочешь просто восстановиться и что все, что может навести на мысли о Камилле, мешает тебе. Затем я начал понимать… что ты всего лишь делаешь вид. Что ты скрыла реальность. Настолько, что и в самом деле начала думать, будто…

Он замолчал и медленно покачал головой.

«Делать вид», «скрыть реальность»? Слова Франсуа пробудили в ней странное неприятие. Какими вульгарными ухищрениями он занимается? Чего добивается? Породить в ней смятение, заставить ее расслабиться и отобрать у нее пистолет?

Франсуа больше не в твоем лагере. Теперь ты одна. Одна, как никогда.

Он развел руками, впрочем не выпуская костыль, чтобы подчеркнуть, что он в ее власти.

— Стреляй, если ты действительно этого хочешь. Стреляй, Матильда. Для меня это будет проще всего. Такое же, как и любое другое средство покончить со всем этим.

И тут Матильда заметила, что дуло пистолета теперь направлено прямо на Франсуа, а ее палец лежит на спусковом крючке.

— Нет, ты не выкрутишься из этого так легко. О чем ты там говорил? Закончи фразу! Начала думать, будто?..

Франсуа сделал шаг вперед и заглянул ей в глаза. Так пристально, что ей стоило большого труда не отвести взгляд.

— Камилла не мертва. Она уже больше года прикована к кровати…

Матильда стояла абсолютно неподвижно, сжимая пистолет в руке. Казалось, стены гостиной начали сжиматься в кольцо вокруг нее. И снова ее охватило ужасное ощущение удушья.

Слова Франсуа были такими нелепыми, что витали в ее мозгу, не достигая его.

— Тебе не кажется, что я уже достаточно настрадалась? Камилла была с тобой в амфитеатре, у двери… Это в нее первую выстрелил убийца… Почему ты хочешь мне плохого?

Она наивно подумала, что он снова обрел хоть каплю разума, но он продолжал вести те же бессмысленные разговоры, что и раньше, когда находился под воздействием лекарств.

— Боже мой… Что с тобой случилось, Матильда? Мне стоило бы забеспокоиться раньше, намного раньше, а не отрицать очевидного. Наша жизнь здесь… Каждый день ты удалялась от меня все больше. Как если бы ускользала в другой мир и… Это все я виноват… вначале ничего не хотел видеть… Ты не хотела больше говорить о Камилле. Ты меняла тему разговора, едва я произносил ее имя…

Пальцы Матильды еще сильнее сжали рукоятку пистолета. Речи Франсуа звучали в ее ушах бессмысленной мешаниной слов. Волнение, заставляющее его голос дрожать, не было наигранным, но ей следовало оставаться настороже, больше чем когда-либо.

— Замолчи, — прошептала она.

— Камилла была задета тремя пулями.

Три пули, да. Умерла на месте, как и множество других, присутствовавших там…

— В транспорте «Скорой помощи» у нее остановилось сердце, но врачи смогли вернуть ее к жизни. Ее прооперировали. Несмотря на то что операция прошла удачно, она не вернулась в сознание. Она была в коме, под капельницей…

Матильда покачала головой. Она едва понимала, что он говорит.

— Должно быть, эти дни были ужасными для тебя. Я еще находился между жизнью и смертью, отключенный от всего мира, а наша дочь все не просыпалась.

Камилла мертва, она это чувствовала самой глубиной своего существа. Мать знает такие вещи. Но какой матерью она в свое время была?

Матильда снова увидела себя в серых больничных коридорах. Бесконечное тревожное ожидание… К ней приближается врач… Который говорит ей что-то о ее муже и о ее дочери. Он произносит то, что можно часто услышать в фильмах: «Мы сделали все, что могли…» Но эти слова не доходят до нее.

— Замолчи, — повторила она с большей силой, — я не хочу слушать твою ложь!

— Нет, я больше не замолчу, Матильда. Я хочу, чтобы ты выслушала меня, чтобы ты, наконец, открыла глаза. Я хотел тебе помочь. Я мог бы попытаться сбежать, покинуть этот дом и… ничего этого не сделал. Но теперь умер человек, наш сосед, который не хотел нам ничего плохого. Это уже невозможно исправить. И за эту смерть я тоже несу ответственность, так же как и ты.

Франсуа сделал шаг в ее направлении, таща за собой костыль. Падающий сверху свет люстры стирал черты его лица, придавая ему замогильный вид. Закрыв глаза рукой, чтобы вытереть слезы, он снова продолжил уже более поставленным голосом:

— В конце недели прогнозы врачей оставались теми же самыми, но Камилла подхватила воспаление легких. Медики не были оптимистами. Они не могли сказать нам ничего другого, кроме того, что говорят в таких случаях: «Надо подождать еще… кома может продолжаться несколько недель… А потом возможен любой исход». Камилла могла выкарабкаться, но с осложнениями, которые никто не смог бы рассчитать.

Матильда почувствовала, как желудок у нее переворачивается. Несмотря на провалы в памяти, на выпадения из реальности, у нее в голове всегда была путеводная нить, которая обладала своей собственной логикой и которой она упрямо следовала. Однако все вдруг показалось ей не таким ясным. Несмотря на все усилия, ее мысли погружались в мутную трясину настолько, что она не могла больше найти, что ответить. Целый кусок ее жизни оказался задернутым пеленой.

— Через две недели Камилла вышла из комы. Врачи были с нами откровенны: она может открывать глаза, вздрагивать, стонать… но речь идет о простейших рефлексах, а не о сознательных действиях. Растительное существование…

Лицо Франсуа напряглось, на мертвенно-бледном лбу проступили глубокие морщины. Матильда почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь. У нее в памяти медленно проступали картины, будто изображения на фотобумаге под действием проявителя. Капельница, катетер, машины… Но на больничной койке был Франсуа, а не дочь. Этого она не смогла бы забыть.

Франсуа сделал к ней еще один шаг — теперь он был менее чем в двух метрах от нее, — и это движение резко вывело ее из оцепенения. Она положила пальцы на предохранитель и резко вытянула руку с пистолетом вперед, чтобы навести страх на своего собеседника.

— Не подходи, Франсуа.

На короткое мгновение он опустил веки, а затем посмотрел на пистолет без особого страха, с отстраненностью, от которой ее дрожь еще больше усилилась. У Матильды было странное впечатление, что отныне она находится в его власти, как если бы это он держал ее под дулом пистолета.

Между тем он невозмутимо продолжал:

— Некоторые пациенты восстанавливают свои умственные способности через месяц после мозговой травмы. Мы надеялись… так надеялись… Но ничего не произошло. Камилла впала в постоянное растительное существование. А это означало, что шансы привести ее в нормальное состояние со временем будут только уменьшаться.

Матильда боролась. Ей казалось, что ее разум разделен перегородками, мешающими получить доступ ко всем воспоминаниям. Однако она могла вспомнить похороны. По крайней мере, несколько картин. Погребальная церемония в церкви, процессия на кладбище… все это присутствовало.

— На исходе шестого месяца врачи начали поговаривать о возможности отключить систему искусственного питания и увлажнения. Если по истечении этого срока пациент не подает никаких признаков сознания, шансы вытащить его нулевые. Он так и останется в растительном состоянии.

Основание… ей нужно на несколько секунд сосредоточиться, чтобы найти основание заставить его прекратить эту нелепую ложь. Она прогнала опасные мысли, которые Франсуа пытался ей внушить. Несмотря на охватившее ее беспокойство, она вспомнила, что доказательства находятся в секретере у Франсуа за спиной. И как она об этом раньше не подумала?

— Я не верю тебе! Визитные карточки… Они все еще в секретере. Я их видела…

Она говорила с убежденностью человека, который уверен, что уже выиграл партию. Но на лице Франсуа лишь появилось горестное выражение:

— О чем ты говоришь?

Ты сам это хорошо знаешь…

Он только что понял, что у него не получится поймать ее в свою жалкую ловушку. Молниеносным движением Матильда сняла пистолет с предохранителя.

— Отойди, Франсуа, я больше не шучу.

Она увидела, что его спокойствие тут же испарилось. Этому пистолету было больше шестидесяти лет. Франсуа знал, что такое оружие может выстрелить само собой.

Как далеко ты готова пойти, Матильда?

Сколько понадобится, чтобы установить истину и устранить тех, кто противостоит мне…

— Успокойся, не делай того, о чем потом будешь жалеть.

— Дай мне пройти!

Мгновение Франсуа озадаченно смотрел на секретер, а затем благоразумно отступил с ее дороги. Не сводя с него глаз, Матильда приблизилась к секретеру и открыла дверцу. С сильно бьющимся сердцем она выдвинула украшенный инкрустацией ящик и вынула стопочку визитных карточек.

— Что ты воображаешь?..

— Не говори ни слова, — оборвала она его с яростью, буквально пригвоздившей его к месту.

Она подставила первую попавшуюся под руку карточку под желтоватый свет люстры:

В глазах у Матильды помутилось. Она зажмурилась. Почему на этой карточке только ее имя?

Она резко подняла глаза от карточки, чтобы убедиться, что Франсуа не пошевелился, и сделала над собой усилие, чтобы дойти до конца.

Матильда почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

Она стремительно перебрала остальные карточки, но перед ней представала та же самая надпись. Снова и снова.

После кончины ее отца.

Карточки выпали у нее из рук и рассыпались по полу.

— Что ты надеялась там найти, Матильда? — спросил Франсуа, но его голос казался далеким, как если бы муж находился в другой комнате.

В голове у нее образовалась томительная пустота, которая унесла все мысли, оставив ее голой и безоружной.

Затем стены начали обрушиваться, вызывая в памяти целые эпизоды.

Похороны… роза, брошенная в зияющую дыру, на гроб. Толпа вокруг нее на колючем холоде зимнего утра.

Люди по очереди подходят, чтобы пожать ей руку и принести соболезнования. Франсуа стоит справа от нее, в темном пальто, прямой, как буква I, без костыля. Конечно, это еще до стрельбы.

А слева… Камилла. Невозможно лгать самой себе. Это она и есть. Не просто плод ее воображения, а картина, запрятанная в глубине ее памяти. Воспоминания были о похоронах ее отца, которые произошли двумя годами раньше.

Матильда подняла глаза на Франсуа, пытаясь снова найти в нем мужчину, которого еще недавно уважала как спутника жизни. Но несмотря на все, что только что сказала, она продолжала видеть в нем лишь врага.

Больше не обращая внимания на валяющиеся на полу карточки, он воспользовался ее замешательством, чтобы продолжить:

— Ты хотела последовать совету врачей. Ты была на пределе. Сознавать, что Камилла в таком состоянии, на больничной койке, для тебя было бы хуже, чем узнать о ее смерти. Но я… я настолько чувствовал себя виноватым, что не хотел позволять событиям идти своим чередом. Я ждал чуда… Я прочитал все, что можно было прочесть о затяжном растительном состоянии. Некоторые пациенты выходили из него спустя многие годы… Но врачи не оставили нам надежды. Было сделано много экспертиз: после произошедшего мозг Камиллы перестал увлажняться. Никакая терапия невозможна. Ничего общего со случаями «чудесного» выздоровления, когда к пациентам возвращались минимальные умственные способности.

Матильда хотела запротестовать, но слова намертво застряли у нее в горле. Вдруг она почувствовала на щеках что-то холодное. И только поднеся к ним пальцы, поняла, что это слезы.

— Я должен показать тебе кое-что… у меня в кабинете.

— Ты не двинешься отсюда, — возразила она, напрасно пытаясь взять себя в руки.

— Это единственное средство, чтобы ты наконец поверила.

Матильда почувствовала, что ситуация начинает выходить у нее из-под контроля. Она хотела положить конец этому разговору. Она пыталась бороться, снова обрести власть над своими мыслями и воспоминаниями. Ее ответ сорвался с губ сам собой:

— Иди передо мной и веди себя спокойно.

На лице Франсуа она не увидела ни удивления, ни удовлетворения. Он просто опустил глаза, развернул свой костыль и, подскакивая, направился в другой конец комнаты.

Когда они вошли в кабинет, Матильда была потрясена царящим там беспорядком. В кресле и по всему полу валялись книги, стул завален домашней одеждой Франсуа. Запыленная комната была еле освещена. Матильду тотчас же охватило ощущение дурноты.

Франсуа прошел дальше в комнату, она же предпочла остаться настороже у входа.

— Посмотри в ящике.

Она непонимающе покачала головой.

— Который в моем шкафу, — добавил он, указывая на него рукой.

После минутного колебания она безропотно вошла. Стол, где все было аккуратно разложено по местам, выглядел странным диссонансом рядом с хаосом, царящим в остальной комнате. Удостоверившись, что муж держится от нее на приличном расстоянии, Матильда сразу же набросилась на толстую связку бумаг, лежащую отдельно от остальных документов. Она была уверена, что раньше никогда их не видела. Если только сама не сделала все возможное, чтобы их не видеть.

— Читай, Матильда.

Поскольку единственным источником света в комнате была лампочка торшера, Матильде понадобилось некоторое время, чтобы присмотреться к мелкому шрифту. Она разглядела имя дочери на первой странице, сверху: «Камилла Элоиза Вассер». Наскоро пробежав глазами «шапку» документа, она поняла, что перед ней один из отчетов экспертизы, о которой только что говорил Франсуа.

Она прочитала несколько параграфов по диагонали, выхватывая только случайно выбранные формулировки.

Пациентка никогда не демонстрировала ни малейшего признака общительности и не подала ни единого обнадеживающего признака…

Моторика… Спинномозговые рефлексы… Произведено сканирование мозга…

Рекомендуется сократить терапевтические процедуры…

Дальнейшее лечение признать нецелесообразным… Диагноз признать окончательным…

…перевод, являющийся следствием лечебного прогресса, согласован с лечащими врачами…

Затем строчки перемешались у нее перед глазами, будто стадо испуганных муравьев.

— Когда ты захотела уехать в Бретань, мы сильно поспорили. Удалиться на сотни километров от больницы, где находится Камилла, для меня было равносильно тому, чтобы ее бросить. Я знал, что будет невозможно ездить в Париж каждую неделю. Однако в конце концов я сдался. Ради тебя… Потому что я хорошо видел, что жизнь, которую мы ведем, становится невыносимой. Но только потому, что после самой последней экспертизы, несмотря на колебания врачей, я добился, чтобы Камиллу перевели под Ренн, в Монфор-сюр-Ме, в специализированную лечебницу, десятками принимающую пациентов в растительном или полусознательном состоянии.

Франсуа остановился, присаживаясь на край кресла и вытягивая ногу.

— Мне требовалось еще время… даже несмотря на то, что сегодня я сознаю, что это было ошибкой… Мне следовало позволить ей уйти… И не мучить больше мою доченьку…

Совершенно растерявшись, Матильда в последний раз посмотрела на документы, а затем положила их на место.

— Но не мог же ты за столько месяцев ни разу не навестить ее, — с убежденностью в голосе возразила она.

Франсуа тотчас же поднялся на ноги и сделал движение в ее направлении. Казалось, он даже не отдавал себе отчета в опасности, которую представляет собой направленное на него оружие.

— Я навещал ее. Ездил в лечебницу каждую неделю или почти каждую. Ты никогда не сопровождала меня, Матильда. Когда я, вернувшись, пытался заговорить о нашей дочери, ты всегда переводила разговор на другую тему. Затем я замолчал — от усталости и трусости. Судя по всему, ты даже не замечала моих отлучек… По крайней мере, вначале, пока я не понял, что ты намеренно закрываешь на них глаза. Что ты даже не признаешь того, что наша дочь еще жива. Так же, как в упор не видела мейлы и письма, которые мы получали из лечебницы.

— Каждую неделю… — повторила она, пытаясь поверить в реальность этих слов.

— Появление Людовика лишь обострило ситуацию. Я ни за что не хотел, чтобы он поселился у нас… Когда он пришел к нам жить, я начал реже ездить туда. Я наивно полагал, что от его присутствия тебе будет хорошо, что оно положит конец нашему уединению. Но все было как раз наоборот. Я и представить себе не мог, что события повернутся таким образом…

Франсуа протянул к ней руку:

— Дай мне ключ, Матильда. Мы и так сделали достаточно зла. Надо покончить с этой историей. Сейчас мы освободим Людовика… мы оба. Я хочу, чтобы это решение исходило от тебя, я ничего не сделаю против твоей воли. А затем мы позовем мужа Лоренс. Мы расскажем ему правду, всю правду. Тебе помогут, о тебе позаботятся. Потом, когда тебе станет лучше, мы позволим уйти нашей доченьке. Освободим ее от всех страданий.

Но Матильда больше не слышала ничего, кроме звука своего прерывистого дыхания. Губы Франсуа продолжали шевелиться, но с них не слетало ни одного звука. Уши заложило от громкого пронзительного свиста. Все вокруг нее зашаталось. Франсуа обвиняет ее во всех бедах. Ее запрут в психиатрической больнице. Как ее тетю. Она закончит жизнь далеко от дома, закрытая в комнате или в камере… Прищурившись, Матильда заметила, что Франсуа еще приблизился к ней. Инстинктивным движением она снова наставила на него пистолет и положила палец на спусковой крючок.

— Ни шага больше.

— Ты не выстрелишь, Матильда. В глубине души ты знаешь, что я прав. Ты же неплохой человек. Дай мне ключ.

Вдруг что-то в ней дрогнуло. Запоры, которыми она слишком долго закрывала свои чувства и которые позволяли ей держаться, разом открылись, впуская поток противоречивых мыслей. Все запутывалось. Последние минуты превратились в полную неразбериху. В каком-то отупении она смотрела вокруг себя, не понимая, что делает в этой плохо освещенной комнате. Слова Франсуа вылетели у нее из головы, будто стая вспугнутых птиц. Ей показалось, что ее куда-то сносит сильным течением. Как если бы некое вещество, проникнув в ее вены, потихоньку усыпляло ее.

Она смотрела на Франсуа и видела в нем только ужасающую опасность, которая может уничтожить ее. Ее сердце бешено заколотилось. Та же парализующая паника, что и в присутствии Ле Бри.

В комнате повисло ледяное молчание. Матильде показалось, что ноги больше не в состоянии ее держать. Теперь она могла чувствовать только огромное ничто.

Услышав звук выстрела, она даже не поняла, что она сама это сделала. Все в поле зрения вдруг оказалось усеяно черными точками. По правой руке разлилась обжигающая боль, похожая на ожог, заставляя пальцы разжаться. Эхо выстрела еще долго не переставало звучать в ушах. Затем вокруг нее распространился едкий запах пороха.

Когда перед глазами снова прояснилось, она увидела, что Франсуа пошатнулся и странным образом скрутился, будто матадор перед нападающим быком, как если бы пытался с двухсекундным опозданием увернуться от пуль. Несмотря на свое помраченное состояние, Матильда поняла, что он задет. Сложившись вдвое, Франсуа рухнул на пол, лицом вперед, рядом с креслом. Его костыль отбросило к стулу.

Матильда не слышала ни криков, ни стонов. Она осталась будто приклеенная к месту, во власти странного жара, который не распространялся из какой-то конкретной части тела.

Франсуа больше не шевелился. На мгновение она подумала, не приснилось ли ей все, что только что произошло. Или ей это все просто почудилось из-за приступа дурноты.

Она посмотрела на оружие, которое в ее руке становилось все тяжелее и тяжелее. Лишь резкий запах пороха убедил ее, что она и в самом деле только что им воспользовалась.

Пройдя мимо кресла, она взяла семейный альбом, который Франсуа вынул из шкафа несколько недель назад. Затем сунула пистолет в распахнутый карман своего жилета.

Теперь она знала, что у нее есть время спуститься в подвал и заняться Людовиком.

Прилетев как смерч, машина резко затормозила в туче гравия и пыли.

Марк был удивлен, увидев дом: под мелким моросящим дождем, который начал сеять, он едва смог поверить, что это грустное невыразительное здание — то же самое, которое он посетил двумя днями раньше. Он заметил машину Вассера, все еще припаркованную на том же месте, перед старой постройкой, но не увидел в этом ничего ненормального.

Лейтенант быстро вынул ключ зажигания из замка и повернулся к напарнику:

— Помнишь, что я тебе говорил?

Жандарм-стажер, которого Марк второпях подхватил с собой на выходе из участка, был всего лишь краснолицым двадцатилетним парнем, поступившим в бригаду в начале года. Марк уже начал всерьез жалеть, что взял его. Не только потому, что тот ничего не знал, что бы от него ни потребовалось, — за ним следовало приглядывать, чтобы тот не оказался в опасной ситуации.

Кивнув, парень наклонился над отчетами, чтобы посмотреть на мирный фасад дома. Несмотря на все правила предосторожности, которые Марк внушал ему всю дорогу, он, судя по виду, все равно считал их выезд скучным рутинным делом.

— Я еще не знаю, что здесь происходит, но ты совершаешь большую ошибку, понял?

Едва Марк открыл дверцу машины, как лицо ему усеяли мелкие холодные капли. Его первым движением было достать из кобуры свой полуавтоматический пистолет. Марка мучили ужасные сомнения. Сюда он уже приезжал четверо суток назад. Он чувствовал, что у этой пары что-то не так, но был настолько глуп, что уехал так же, как и явился, отмахнувшись от впечатления, которое у него тогда сложилось.

Из-за Лоренс, которая оставалась в больнице на обследовании из-за всех ее спазмов и бессонных ночей, он больше об этом не думал. До того тревожного телефонного звонка, который двадцать минут назад поступил в жандармерию. Таинственное послание неизвестного абонента, длившееся всего несколько секунд… Едва установив адрес, Марк бросился в путь.

Он указал рукой на конец лонжера, закрытый плющом:

— Пройдись вокруг дома и посмотри, что за ним. А я иду внутрь.

Выразив согласие, жандарм-стажер неловко и без особого воодушевления засеменил в направлении лужайки.

Марк приблизился к входной двери и отметил, что она приоткрыта. По идее, он должен был позвонить, но, учитывая ситуацию, решил послать процессуальные формальности ко всем чертям.

Он легонько толкнул дверь плечом, держа обеими руками свой «зиг-зауэр». Комната была залита смешанным светом голландской люстры и электрических свечей. Единственное, о чем Марк мог сейчас думать, — это о вызове, который привел его сюда. В голове у него крутилось множество версий, но ни одна не представлялась ему удовлетворительной и логичной. Что могло произойти? Он думал о заметном недоверии и беспокойстве мадам Вассер, о странном поведении ее мужа, о том непонятном типе, который работал у них и который якобы забыл в комнате половину своих вещей…

Марк предпочел не афишировать свое присутствие и двинулся в комнату, пытаясь быстро освоиться с обстановкой. Он не чувствовал ничьего присутствия, не слышал ни единого шума.

Слева от него открытая дверь выходила в кухню. Войдя, он оставался там ровно столько времени, чтобы убедиться, что в помещении никого нет. Под одним из ботинков хрустнул кусочек керамики. Но Марк не обратил на это особого внимания.

Вернувшись в гостиную, он обошел кругом кушетку и направился ко второй приоткрытой двери, находящейся напротив двери в кухню. Толкнул ее. По легкому запаху пороха в воздухе он понял, что здесь недавно стреляли. Тотчас же все его чувства обострились. Он провел рукой по стенке, пока не нащупал выключатель.

Ему понадобилось не более секунды, чтобы понять, что находится в библиотеке. На второй секунде он заметил пару туфель, торчащих из-за кресла, стоящего посреди комнаты. В венах забурлил адреналин. Марк поспешил к лежащему телу.

Едва увидев расслабленное лицо Вассера, Марк подумал о Лоренс, о том, что она рассказывала ему об этом человеке, о ее предчувствии, о том беспокойстве, которое он в свое время почти не принял всерьез.

Присев перед ним на корточки, он постарался осмотреть его, действуя профессионально и не позволяя личным чувствам повлиять на его выводы. Бежевый джемпер Вассера был испачкан кровью — широкое пятно на уровне бедра пропитало шерсть и отпечаталось на полу из утоптанной земли.

Марк приложил пальцы к основанию шеи. Через несколько секунд, которые показались ему вечностью, он наконец почувствовал пульс, но спросил себя, не его ли это собственное сердцебиение отдается в ушах.

Он снова приложил пальцы и закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Что-то он все равно чувствовал. В этом он не сомневался… Пульс был очень слабым и ненормально замедленным.

— Черт! Что здесь произошло?

Приподняв голову, Марк заметил в дверном проеме стажера — его растерянную толстощекую физиономию и широко открытые глаза.

— Он жив! — крикнул Марк. — Не стой там! Удостоверься, что «Скорая помощь» уже выехала. Скажи им поторапливаться!

— Сделаю… сейчас… — забормотал молодой человек, выскакивая из комнаты.

Вассер был жив, но надолго ли? Марк знал, что должен как можно сильнее зажать рану, чтобы избежать слишком большой потери крови. Не теряя времени на то, чтобы задрать джемпер, он оперся обеими руками на то место, где предположительно находилось входное отверстие.

Что еще можно сделать? Держать тело в тепле… Лейтенант посмотрел вокруг себя и, заметив на кресле большой пестрый плед, набросил его на Вассера, накрыв его почти целиком.

Рана в живот и брюшную полость… Марк сделал над собой усилие, чтобы вспомнить технику первой помощи, которую уже несколько лет не применял на практике. Переложив Вассера на спину, он согнул ему ноги, чтобы заставить расслабиться мышцы брюшной полости. Пистолет он положил так, чтобы в случае необходимости тот оказался под рукой.

— Если бы я знал…

Напарник вернулся на удивление быстро. Он немного пришел в себя и поспешно присел рядом с ним.

— «Скорая» выехала. Группа усиления, кстати, тоже, — задыхаясь, произнес он.

— Очень хорошо.

Марк чувствовал под руками теплую кровь. На него волной нахлынуло чувство вины. Он не мог не понимать, что на нем лежит часть ответственности, чтобы этот человек остался жив. Но сейчас он не должен об этом думать. Сперва нужно обшарить все комнаты в этой хибаре и отыскать жену этого бедняги.

— Оставайся с ним, мне нужно идти.

Юноша посмотрел на него с обалдевшим видом.

— Что?

— Поддерживай ему колени в воздухе, вот так. И держи руки на ране. Я не хочу, чтобы мы его потеряли… Как ты сам чувствуешь, способен ты на такое?

Несмотря на беспокойство, которое ясно читалось на его лице, тот, казалось, был задет за живое:

— Конечно…

— Отлично. Тогда принимай смену.

Марк убрал красные от крови руки и снова взял свой полуавтоматический пистолет.

— Кстати, ты снаружи ничего не видел?

— Ничего, — ответил стажер, наклонившись над раненым.

— Дерьмо! Почему эта «Скорая» так долго не едет?

Никто, даже он сам, не расслышал конца вопроса за звуком выстрела, который заставил вздрогнуть весь дом.

Матильда смотрела на обе решетки: настоящую — с прутьями, которые из-за оптического обмана с того расстояния, где она находилась, казались ей не параллельными, — и чуть дальше ее тень, падающую на каменную стену в свете неоновых ламп.

Она сидела в самом темном углу погреба, у шкафчика, подтянув ноги к груди. Она чувствовала, как сквозь брюки просачивается сырость — единственная осязаемая часть мира, который еще затрагивал ее.

В течение нескольких минут ее разум блуждал между настоящим и прошлым, по своему желанию приближаясь к разным образам из ее жизни, сама же Матильда не имела никакой власти над этими умственными блужданиями. Ей было странно видеть, с какой легкостью могут быть отменены время и пространство.

По мере того как перед ней проходили эти образы, она удивлялась, что ее жизнь в конечном итоге можно свести к такому малому количеству явлений. В основном к тяготам и разочарованиям.

Погрузившись в эту смехотворную игру, она попыталась скользнуть дальше по нити своих воспоминаний, чтобы найти тот момент, когда все опрокинулось, тот воображаемый перекресток, где решается ее жизнь. Но она его не нашла. Может быть, потому, что нужно было бы отправиться в прошлое еще дальше, а на это у нее уже не хватало духу.

Она поместила безжизненное тело за решетками; старый ужасающий намордник скрывал его лицо, а точнее, посмертную маску. Матильде даже в голову не приходило, что она ответственна за все это. С большим трудом она надела на жертву орудие пытки, будто самое сильное оскорбление, символ. Чтобы окончательно заставить их всех замолчать.

Ле Бри, Франсуа, Людовик… Положить конец их вранью, их предательству, их хитрым уловкам.

Последняя неделя представала перед ней одной сплошной неразберихой. Людовик… Она сделала то, что было нужно. Другого решения не было и не могло быть.

Она сердилась на него за ту власть, которую он имел над ней. Заблуждения, в которые она впала из-за его присутствия. Но разве не он сказал ей: «Я вам никто, всего лишь случайный человек, который занимался вашим садом»? Нет, он не был для нее никем, и она удивлялась, что потратила столько времени, пытаясь ему это растолковать.

Она попыталась больше не думать о нем. У нее больше не было времени на сожаления. Посмотрев на часы, она постаралась расшифровать бестолковый язык стрелок. Вот уже больше получаса, как она спустилась в погреб. Они не замедлят прийти и внезапно появиться в доме… И, может быть, так будет даже лучше.

Матильда открыла альбом, который лежал у нее на коленях. Тот, который Франсуа намеренно оставил в кабинете на видном месте.

Камилла была такой миленькой. Ее лицо было лицом малышки, с тех пор Матильде удавалось видеть это только на фотографиях. Это не было настоящими воспоминаниями. С тем же успехом это могла быть дочь каких-то других людей. Ребенок, которого она на самом деле не знала, которого не носила в своем чреве.

Вскоре все сцены, проходившие у нее перед глазами, канули в забвение, будто никогда и не существовали. Почему все хорошее в конце концов исчезает?

Все еще держа альбом открытым, она снова подумала о замке своего детства, об огромном парке и пруде, о старых качелях, которые ее отец сделал и повесил на столетнем дубу.

Они с сестрой качались на них, сложив тонкие ножки, чтобы придать качелям больший размах, а затем взлетая высоко к небу и к листьям, которые шевелились под ветром. Внезапно эта картина стала для нее гораздо реальнее стен погреба вокруг нее.

Платьице в клетку… она почти ощутила под пальцами его жесткую ткань. А еще запахи… Запах волос, вымытых марсельским мылом, а затем прополосканных водой с уксусом, которые ее старшая сестра часами заплетала в косички перед туалетным столиком в комнате. И запах крохотных лесных земляничек, которые собирали весной и которые так пачкали белые передники, к отчаянию матери.

Ей показалось, что она слышит на нижнем этаже какой-то шум. Или, может быть, снаружи…

Шаги и разговор. Наверху.

Сюда кто-то идет.

Но все это уже не имело ни малейшего значения.

Еще несколько секунд, всего несколько… Чтобы в последний раз попробовать сладкий вкус детства… Скрыться в надежном коконе полнейшей невинности.

Наконец, когда эта маленькая девочка, которой она когда-то была, этот далекий силуэт на горизонте памяти слился с Камиллой, она приставила дуло пистолета себе к виску и, не колеблясь, не испытывая ни малейшего страха, отправилась к призракам своего прошлого.

Марк оставил левую руку скользить вдоль правой и наставил «зиг-зауэр» на нижние ступеньки лестницы. Он был потрясен чудовищным запахом, поднимавшимся из глубины погреба. От этой вони у него начало сильно першить в горле. Несмотря на все усилия, которые он делал, чтобы сосредоточиться, он не мог отделаться от мысли, что не принимает в происходящем никакого участия и является всего лишь обычным зрителем.

Путь ему преградило нагромождение ящиков и бочек. Он спустился по крутым ступенькам, согнув ноги в коленях, чтобы попытаться рассмотреть, что происходит внизу. От неоновых ламп тревожные тени падали на старые стены, покрытые известью.

Когда Марк добрался до промежуточной лестничной площадки на повороте лестницы, он заметил что-то скорченное в тени и сразу же понял, что причиной этому был выстрел, который он недавно слышал в доме. Все еще держа палец на спусковом крючке пистолета, он поспешно спустился с трех оставшихся ступенек.

Даже если бы он не мог видеть лицо под копной разлохмаченных волос, он бы все равно безошибочно узнал лежащую на земле женщину. Она полусидела с вытянутыми ногами, прислонившись к шкафчику.

Марк не видел раны в основании ее черепа и не заметил пистолета, зажатого у нее в руке. Его глаза были прикованы к брызгам крови, усеивавшим каменную стену и превращавшим ее в абстрактное полотно.

В висках у него бешено застучало. Был момент нерешительности, во время которого лейтенант не знал, что ему следует делать — если, конечно, предположить, что у него несколько дел. Он снова подумал о Вассере, раненном, лежащем в бессознательном состоянии в комнате нижнего этажа. Две сцены накладывались друг на дружку, но Марку еще не удавалось установить логическую связь между этими двумя драмами.

Внезапно его чуть не вывернуло. Он отвел взгляд. И сразу же перед глазами у него оказалась зарешеченная камера с другой стороны от лестницы. То, что сейчас было у него перед глазами, просто не укладывалось в голове.

Никогда ему не случалось видеть ничего подобного. При виде этого зрелища он почти забыл о мертвом теле, которое находилось у него за спиной.

— Господи боже! — произнес он наконец.

За прутьями решетки человек, лицо которого было стянуто ужасающей железной маской, казался сошедшим со средневековой гравюры. Лишь значительно позже, в ходе длительного расследования, которое его ждало, Марк узнает, как называется это орудие пытки: узда для ведьмы.

Труп — так как Марк был в полной уверенности, что этот человек мертв, — лежал на обычном матрасе рядом с несколькими бутылками и ведром. Его голова опиралась о стену в положении, в котором не было ничего естественного. Вот так мизансцена… Такой была первая разумная мысль, которая пришла Марку в голову при виде этого мрачного зрелища.

И тут Марк подумал о молодом человеке, который работал и жил у Вассеров и предметы одежды которого оставались в комнате гостевого дома. Затем лейтенант вспомнил о странном металлическом звуке, который слышался из дома и привлек его внимание в день предыдущего визита. Тогда он об этом забыл.

Снова он ощутил ужасное чувство вины и собственного бессилия. Он мог помешать всему этому и ничего не сделал. Даже хуже: он совершенно заблуждался, воображая, будто этот парень опасен для Вассеров.

Когда больше не оставалось сомнений, что запах, который он ощутил, спускаясь в погреб, это запах трупа, Марк оперся о стойку лестницы и тут же изверг все, что у него было в желудке.

Из-за шума в ушах он не услышал ни как прибыла «Скорая помощь», ни как подоспела группа усиления. А также как его напарник кричал, что внизу, возможно, тоже нуждаются в их помощи.

Начало мая.

Квартал Сан-Тельмо, Буэнос-Айрес.

Комната двухэтажного дома в паре шагов от плаза Доррего.

Первые лучи дневного света проникают в патио и, просочившись сквозь неплотно закрытые занавески, освещают низкий белый потолок.

В комнате только матрас, положенный прямо на пол, старый облезлый сундук, на котором стоит лампа без абажура, и стопка картонных коробок, большинство из которых еще не распаковано.

На потрескавшейся стене афиша легендарного концерта Боба Марли: «Кингстон, Ямайка, 29 августа 1975 г.».

С улицы в передние комнаты этого дома, стоящего в глубине, доносится шум машин. Комнаты расположены анфиладой вокруг ряда квадратных патио. Casa chorizo, как называют такие здесь.

Торопливые шаги в общей комнате по соседству, урчание кофемашины, стук посуды в раковине.

Затем голос радио. Старый шлягер «Сода Стерео»[37]…

Дверь комнаты резко открывается. На пороге появляется молодой человек 22 лет, небольшого роста, с мокрыми темными волосами. Капли воды сверкают на субтильном торсе, единственная одежда на вошедшем — обернутое вокруг талии красно-голубое полотенце в цветах Еl Ciclon[38]. С губ свисает наполовину выкуренная сигарета, и завитки дыма танцуют в лучах света, падающего из окна.

— Черт! Еще не встал? Мы же сейчас опоздаем!

Вместо ответа раздраженное ворчание. Из кучи простыней появляются длинные светлые волосы и рожа с самой бандитской гримасой.

Брайан открывает глаза, и от света в комнате у него начинает ужасно болеть голова. Он чувствует вдали запах кофе, который наполовину перекрывает запах сигареты. Между усталыми веками медленно вырисовывается образ его друга Антонио, который давит окурок в пепельнице, находящейся у него в другой руке.

— Тебе правда хочется, чтобы тебя подгоняли? Date prisa![39] Кофе уже готов.

Брайан пытается проснуться после слишком короткой ночи. На лицо ему падают пряди волос. Его рука ощупывает коробку рядом с постелью и вытаскивает оттуда пластиковый пакет. Брайан складывает волосы в конский хвост и торопливо их связывает. Вот уже почти год, как он не стригся, — он не может припомнить, чтобы когда-нибудь носил такие длинные волосы. Эта прическа и тоненькая бородка, которую он отпустил, придают ему совершенно другой вид. Хотя он больше не такой параноик, каким был после своего приезда в Аргентину, но все равно старается не выделяться — из страха быть узнанным…

Его череп! Он как будто раздавлен дорожным катком. За этот уик-энд придется расплачиваться целую неделю. Они провели его у приятеля Антонио в Тигре, в часе езды от Буэнос-Айреса, в маленьком деревянном доме под железной крышей в двух шагах от дельты. Доки, каналы, речные автобусы… Они остались там на два дня пить и предаваться радостям. Антонио настоял, чтобы они пошли в городской парк аттракционов. Они поднялись на «американские горки», и Брайан настолько испугался, что не переставая орал как ненормальный, заставляя остальных помирать со смеху.

А теперь — на следующий день после пьянки — он еле ворочает языком. При виде того, как Антонио курит, в его еще не проснувшемся теле пробуждается жажда никотина.

— Оставишь мне докурить?

Антонио ставит свою пепельницу на стопку папок рядом с дверью и, раскачиваясь, поправляет обернутое вокруг талии полотенце.

— А может, тебе еще и завтрак в постель?

— От кофе я бы не отказался.

С наигранным презрением помахав в воздухе рукой, Антонио выходит из комнаты.

Брайан садится на край постели и натягивает футболку, которая валялась на полу. Каждое утро вид этой комнаты вызывает у него депрессию. Они переехали месяц назад, но он еще не решился распаковать вещи. Квартира, которую они снимали в центре, стала слишком дорогой, чтобы снимать ее на их тощие зарплаты официантов.

Сан-Тельмо еще не так освоен Portenos[40], и Антонио отыскал там этот большой дом — в два раза просторнее их старой квартиры — по такой дешевой цене, что это даже наводило на подозрения. К тому же можно не обращать внимания на еле шатающиеся плитки в коридоре, запах сырости, который все здесь пропитал, и ободранные стены, краска с которых отваливается большими кусками.

На все эти мелочи Брайану было наплевать. Он сразу же полюбил этот дом со странной архитектурой. Все комнаты выходят в тесный внутренний коридор, ведущий в большую общую комнату.

Здесь еще одна съемщица — девушка еще моложе их, долговязая, с волосами цвета воронова крыла. Белен… Это распространенное здесь имя показалось Брайану необычным в первый раз, когда он услышал его. И на второй секунде он оказался во власти ее очарования — «se enamoro»[41], повторяет Антонио, чтобы его поддеть. Напрасно он пытается сопротивляться, у него все равно не получается выкинуть ее из головы. Тем более что она спит в нескольких метрах от него и они все время проводят вместе. Прямо трое неразлучных друзей. Они работают в одном и том же ресторане «Де Монсеррат», проводят долгие часы за выпивкой и разговорами, развалившись на большой потертой кушетке в гостиной, и почти на каждый уик-энд выезжают в пригород Буэнос-Айреса. Иногда — в редкие дни каникул — подальше, на антикварном «Форде Фальконе» Белен — единственной из них, у кого есть машина.

Всем этим — работой, домом, встречей с Белен — Брайан целиком и полностью обязан Антонио. Когда он приехал в Аргентину, то едва мог сказать по-испански несколько слов. Товарищу по колледжу повезло владеть двумя языками с рождения: он выучил его испанскому — терпеливо и в течение нескольких месяцев, не давая ему сказать ни слова по-французски.

Несколько недель спустя Брайан начал даже во сне говорить по-испански. Во всяком случае, вспоминая, что ему снилось, он был в состоянии все изложить только на этом языке. И чудом эти новые сновидения почти полностью прогнали ночные кошмары.

Не так давно ему случалось проснуться в холодном поту, вглядываясь в темноту комнаты. Первые несколько секунд после пробуждения он думал, что все еще заперт в погребе, распростерт на матрасе, пропитанном грязью и потом. Вонь этого погреба, которую он в конце концов перестал замечать, с удвоенной силой била в ноздри тогда, когда стала лишь воспоминанием. Он был парализован, неспособен даже пошевелиться. Его глаза блуждали в темноте, стараясь найти тоненький лучик луны за окном или силуэт какой-нибудь привычной вещи. Тогда он снова понимал, где находится. Но даже после этого тревога не отпускала его. Ему казалось, что его потихоньку истончает, растворяет ночная темнота. Брайан чувствовал себя абсолютно одиноким.

Иногда в такие неустойчивые колеблющиеся мгновения ногу ему пронзала ужасная боль, и Брайан корчился в своей постели, не в силах понять, это реальная физическая боль или фантомная — как у людей, переживших ампутацию и продолжающих чувствовать отсутствующую часть тела.

Когда он начинал засыпать и сознание делалось не таким ясным, он слышал голоса. Чаще всего это был голос мадам Вассер. Он был мягким и приветливым. Брайан снова видел ее такой, какой она предстала перед ним в первый день. Стоя в идеально прибранной кухне, с улыбкой на губах, рядом с итальянской кофеваркой, распространяющей восхитительный запах, который ощущался уже в дверях. Проснувшись, он объяснял себе, что этот образ — ловушка его бессознательного, которая стремится еще глубже погрузить его в кошмары. Женщина из сна всегда повторяла одну и ту же фразу: «Уж я-то займусь вами». Но вскоре кухня сменялась погребом. Гас дневной свет, будто в театре задергивали занавес. Между ними появлялась тюремная решетка.

Затем остатки сна и его собственные воспоминания смешивались настолько, что он сам уже не мог их различить.

Брайан стоял, опираясь на каменную стену, напряженно прислушиваясь. Его ужаснул выстрел, раздавшийся на нижнем этаже дома. Последовавшие за этим минуты были самыми томительными в его жизни. Он понял, что Вассер так и не вышел из дома, что он никогда не пойдет звать на помощь. Жена просто-напросто устранила его. Сейчас она придет и сделает то же самое с ним.

Жить ему, без сомнения, оставалось всего несколько минут, но Брайан так и не смог ясно выразить это бессмысленное предположение. Обессиленный, он схватил с пола матрас, чтобы защититься. Но что могли несколько сантиметров пеноматериала против пули?

Дверь открылась. На потолок упал луч света, а затем вспыхнули неоновые лампы.

Ему хотелось, чтобы в голове появилась какая-нибудь последняя мысль, которая стала бы для него воображаемым убежищем, но внутри была лишь огромная мучительная пустота. Шея затекла. Все части тела будто превратились в кашу.

С несвойственной ей неторопливостью мадам Вассер спустилась с лестницы. Спрятавшись за своим матрасом, он даже не осмеливался посмотреть на нее.

— Все кончено, Брайан.

Это было первый раз, когда она назвала его настоящим именем. Но в ее устах это не означало для него ничего хорошего. Наконец он взглянул на нее, и это простое движение потребовало от него столько же храбрости, сколько понадобилось, чтобы выдержать все предыдущие дни заключения и все унижения.

Он увидел ее лицо, которое всего за несколько часов сделалось изможденным и постаревшим. Затем боковым зрением он заметил, что она держит в руке пистолет.

— Сейчас я отпущу вас.

В этой фразе для него содержалось не больше смысла, как если бы эта женщина сказала: «Вам надо будет сегодня подстричь лужайку».

— Все ваши вещи и ваши ключи на столе в гостиной. Ваш фургончик заперт в гараже.

Он отпустил матрас, который, как он и сам знал, был жалкой защитой, не в состоянии произнести ни слова. Он был убежден, что она приготовила ему ловушку, чтобы заставить его покорно выйти, а затем убить там, в доме. Он вспомнил, с каким трудом она пыталась втащить по лестнице тело своего соседа. Эта попытка послужила ему уроком. Вот единственная причина, по которой она откроет решетку.

Не ожидая его ответа, Матильда подошла к решетке и повернула ключ в замке. Брайан отступил на шаг. Она сделала то же самое, наставив на него пистолет, хотя при этом было незаметно, что она на самом деле хочет им воспользоваться.

— Уходите прямо сейчас, пока я не передумала. Покиньте этот дом и никогда больше сюда не возвращайтесь. Вы принесли сюда зло! Вы все разрушили!

Брайан застыл в оцепенении. Он посмотрел вокруг себя, будто искал свои вещи, чтобы их не забыть. Не в состоянии выразить ни одну сколько-нибудь логичную мысль, он, прихрамывая, двинулся к двери.

— Уходите! — крикнула она, целясь в него уже с более угрожающим видом.

Тогда он вышел из клетки так быстро, как только мог. Не думая о своей ноге, которая все еще болела. Не оглядываясь. Даже не посмотрев на тело соседа, которое уже несколько часов лежало на лестнице в нескольких метрах от него, и моля небо, чтобы не услышать новый звук выстрела и не свалиться, преодолев добрую половину ступенек.

Порядок действий, которые он затем совершил, вспоминался весьма туманно. Он напрасно искал месье Вассера в гостиной, каждую минуту ожидая, что наткнется на его труп. Но у него не хватило смелости проникнуть в другие комнаты.

Когда оцепенение отпустило, все внутри его существа затопил животный страх. Брайан хорошо понимал, что каждая лишняя секунда, проведенная в этой халупе, грозит ему смертельной опасностью. В ушах у него еще звучали последние слова этой сумасшедшей: «Уходите, пока я не передумала…»

Она не соврала. На столе в гостиной он обнаружил спортивную сумку, наполненную одеждой, свой мобильник, ключи и все свои деньги, уложенные в пластиковый пакет. Когда позже он начнет их пересчитывать, то обнаружит среди банковских билетов фотографию, сделанную поляроидом в тот воскресный вечер у камина… У ножки стула он подобрал свои туфли, которые из-за травмированной ноги натянул только с большим трудом.

Дойдя до входной двери, он остановился, увидев телефон. После секундного колебания, борясь с голосом разума, твердившим, что отсюда надо рвать когти без промедления, он наконец снял трубку и набрал 17.

У него не осталось никаких воспоминаний, какие именно слова он пробормотал. Может быть, он говорил об «убийстве» или о «жертвах». А может быть, о «несчастном случае»… Уверен он был только в одном: он дал точный адрес Вассеров.

Ему даже не пришло в голову подождать прибытия полиции. Он просто-напросто сбежал. Никто не поверил его словам о том, что произошло в тот вечер с девушкой, и, даже пустив в ход все свое воображение, он не мог представить себе, что благополучно выпутается из еще более безумной истории, чем эта.

Даже не закрыв входную дверь, он сел в свой фургончик. И в последний раз в жизни доехал до конца аллеи, не в силах оторвать взгляд от зеркала заднего вида. Дом начал уменьшаться, голубые ставни теперь казались лишь еле различимыми пятнами. А затем лонжер исчез за живой изгородью, которую он стриг в свой первый день работы здесь.