Московия в собственном смысле слова — это одна из многих провинций, образующих Российскую империю[67], а именно та из них, которую омывает Москва-река, давшая имя городу — столице этой губернии и всей монархии. Впрочем, обыкновенно под именем Московии разумеют всю ту часть страны, которая находится под властью царя: область эта именуется также Белой Россией — из‐за того, что большую часть года ее покрывает снег, и Великой Россией[68] — по причине величины ее территории, ибо она — самая большая в Европе. Достаточно сказать, что она, как утверждают географы[69], простирается с севера[70] на юг от пятидесятого[71] градуса до семидесятого[72], а с запада на восток до девяносто второго, т. е. до крайних пределов Европы[73], не считая тех областей, которыми московиты владеют в Азиатской Тартарии и которые простираются до сто десятого градуса[74]. Таким образом, одна Российская империя по величине своей территории больше, чем Франция, Испания, Италия и Германия вкупе собранные.

Климат в Московии такой холодный, что на крайнем севере лед никогда не тает, вследствие чего земля там бесплодна. Иначе обстоит дело в тех областях, что расположены к югу: хотя снег и лежит там две трети года, во время трех или четырех летних месяцев поля полностью покрываются зеленой травой, которой хватает, чтобы прокормить скот на протяжении всего года. Земля там дает такой урожай зерна, что его хватает не только для удовлетворения нужд жителей, но остается еще и на продажу за границу, прежде всего голландцам, которые каждый год нагружают этим зерном до восьмисот кораблей: они признают, что для Голландии Московия является тем же, чем в иные времена была для великого града Рима Сицилия. Это необыкновенное плодородие исследователи природы приписывают тому же самому снегу, благодаря которому почва делается более плодоносной: или потому, что снег задерживает в земле тепло, или потому, что содержащаяся в нем селитра обильно удобряет почву, или же потому, что сильные морозы уничтожают червей, которые, уцелей бы они, попортили бы посев.

Неудобство, происходящее от сильных морозов, природа восполняет московитам другими преимуществами. Обильный снег, выпадающий по зиме, замерзая, так утрамбовывает дороги, что по ним можно беспрепятственно путешествовать и перевозить товары из одного места в другое. Для этой цели московиты используют сани, или телеги без колес[75], которые с необыкновенной легкостью и быстротой тащат за собою лошади: они в этом краю малорослые[76], но крепкие и выносливые. Люди, привычные тут к постоянному холоду, легко переносят трудности и лишения. Их темперамент становится столь крепким, что они частенько выбегают из горячей бани на лютый холод и не боятся такими разгоряченными нырять в ледяную воду какой-нибудь речки или лить себе на голову холодную воду, не заболевая после ни плевритом, ни катаром и не испытывая никакого из тех неудобств, которые в нашем климате непременно повлекло бы за собой такое поведение. Более того: многие, страдая от головной боли, особенно вызванной похмельем, ложатся на голую землю и, покрыв всё тело снегом, по прошествии нескольких часов встают совершенно здоровыми.

Московия особенно богата пенькой и льном. Кроме того, там в таком изобилии встречается мед, что им не только хватает его для собственных нужд, чтобы делать медовуху, но и для того, чтобы продавать в огромном количестве чужеземцам. Воск, который они собирают, представляет собой одну из самых доходных статей в их торговле. А торгуют они, помимо прочего, разного рода кожами, в том числе дублеными, шкурами морских коров[77], ворванью и льняным маслом, скипидаром, смолой, дегтем, парафином, тальком, вервием, корабельным лесом и деревом, пригодным для плотницкого дела. В лесах там водится множество медведей, волков, оленей, тигров[78], лис, куниц, соболей, горностаев и других редчайших зверей, шкуры которых приносят самый большой доход московитам: каждый год в царскую казну от продажи их поступает больше миллиона золотых.

Многие толкователи Писания придерживаются мнения, что имя мосхов, или московитов, происходит от Мосоха, сына Иафета и внука Ноя[79][80], а имя россов, или руссов, — от Росса, которого пророк Иезекииль упоминает рядом с Мосохом и Тубалом[81][82], как мы можем прочесть у ученейшего Александра Маврокордата[83][84]. Московиты у географа Птолемея называются роксолянами, у Страбона — сакками, у Геродота, Диодора и других обыкновенно скифами. Поэтому всё то, что древние писатели сообщают о войнах, ведшихся народами Скифии, а равно и амазонками[85], может относиться к московитам. Оставив в стороне всё то, что касается происхождения их государства, сведения о котором, как и у всех прочих народов, перемешаны с баснями, скажу только: все русские летописи согласны друг с другом в том, что в год от сотворения мира 6370, т. е., по константинопольскому летоисчислению, которому последуют и московиты, от Рождества Христова 862, князь Рюрик [Rurich], унаследовав владения братьев своих, сделался единоличным правителем всего народа. Ему наследовал сын по имени Игорь, который, женившись на Ольге [Olla], знатной женщине из Пскова [Dama di Plescovv], не раз воевал с соседними народами. Победив их и подчинив своей власти, он прошел войной до Фракии, но на обратном пути был убит в засаде древлян [Dreuliani], народа, известного ныне под именем казаков [Cosacchi][86].

Единственным сыном Игоря был Святослав [Svatoslao]. После смерти отца он был еще слишком юн, чтобы взойти на престол, поэтому вместо него стала править мать, Ольга, и правила она как великая государыня. Она сумела отомстить за смерть мужа, сделав древлян своими данниками. Посетив в 941 году от Рождества Христова Константинополь, она приняла христианскую веру, взяв в крещении имя Елена. Святослав же умер язычником и оставил власть двум своим законным сыновьям[87], незаконному же, Владимиру [Vlodimiro], оставил одну лишь Новгородскую землю [provincia di Novogorod]: этот Владимир по смерти братьев сделался единоличным правителем всей страны. В начале своего правления Владимир вел беспутную жизнь: помимо шести жен, он держал гарем из шестисот наложниц. Затем, однако, под влиянием матери, которая была в услужении у Ольги, он обратился в христианство, принял имя Василия и, женившись на сестре Василия, императора Востока, прожил с ней беспорочно двадцать три года. Именно он ввел на Руси христианство, пригласив из Константинополя монахов и священников. Те, искоренив язычество, распространили в этой стране Евангельскую весть и принесли в нее обряды Восточной Церкви. Владимир умер в 1005 году[88], и рутены[89] почитают его апостолом своего народа и празднуют его память 15 июля, а 11‐го числа того же месяца они празднуют память княгини Ольги, иначе Елены.

В летописях московитов мы читаем, будто христианскую веру насадил в России св. апостол Андрей, но затем однако из‐за постоянных набегов тартар народ постепенно оставил ее, и Владимир вновь восстановил ее в конце X века от Рождества Христова. Господин Нестесураной, пусть он и составил записки о царе Петре, напечатанные в Голландии, пренебрежительно отзывается об обращении Владимира, которое описывает так: «Владимир был могуществен: этого было достаточно, чтобы к нему стеклась толпа священников, которые, доказывая ему необходимость ввести в стране свою религию, превозносили каждый догматы собственной секты и т. д.». Как будто бы обращение государя, которое должно повлечь за собой переход в христианство всего весьма многочисленного народа, следует приписывать не озарению с небес, а политическим интригам своекорыстных и честолюбивых священников. Клуверий[90], хотя он и протестант, преподносит это обращение как чудо. Он заимствует из «Истории» Кедрина[91] следующий рассказ. Когда миссионеры прибыли в Россию проповедовать Евангелие, они среди прочего упомянули о том, что Христос неоднократно спасал Своих служителей из пламени. Русские, желая проверить их слова, решили подвергнуть такому испытанию Евангелие: епископ, бывший во главе оных ревностных миссионеров, с пылом испросил Небо о милости, и молитва его была услышана. Евангелие положили в пышущий жаром костер и держали его там, пока не сгорели все дрова, собранные для этой цели: книга же осталась невредимой, и русские, отбросив колебания, покорились благой вести Христовой. Память об этом чуде московиты хранили так бережно, что, когда патер Поссевино[92], прославленный теолог из Общества Иисуса (он был отправлен Папой Григорием XIII[93] послом к царю Ивану Васильевичу [Giovanni Basiloviz][94]), предложил этому Двору присоединиться к Католической Церкви, московиты не пожелали дать ему никакого другого ответа, кроме следующего: «Предки наши были идолопоклонниками: они не поверили Евангелию, пока не увидели, как оно осталось невредимым в пламени пышущего жаром костра. Испытайте и вы так же ваш катехизис, и если это вам удастся, мы все покоримся вашей проповеди». Разумный Поссевино почел за лучшее отказаться, сославшись на заповедь Писания: «Non tentabis Dominum Deum tuum»[95].

Ярослав [Jeroslao], сын Владимира, оставил пятерых сыновей[96], которые разделили между собой страну, однако Владимир II[97], рожденный от третьего из этих пяти, вновь объединил ее под своей властью. Он покрыл себя славой, сражаясь с венграми и булгарами, и ходил войной даже на Константинополь[98][99], но Константин Мономах, правивший в то время, сумел убедить его отступить от города богатыми дарами, которые преподнесли ему трое епископов: те, желая повысить ценность этих даров и польстить Владимиру, наделили его титулом царя, т. е. императора[100].

Сын Ярослава Всеволод [Vesevolode][101] оставил восьмерых наследников[102], которые вновь разделили между собой власть и, погрязнув в гражданских усобицах, дали удобный случай тартарам завоевать Россию и обложить ее данью. Это продолжалось до тех пор, пока Василию Димитриевичу [Basilio Demetrovitz][103] не удалось сокрушить их иго, изгнав их из Москвы, которую они прежде того захватили. Этот правитель жил в конце XIV века и, умирая, пожелал оставить власть над государством своему брату Григорию[104], лишив прав наследства своего сына, Василия Васильевича [Basilio Basilovitz], потому что подозревал его в том, что тот покусился на честь его супруги. Это решение вызвало разногласия. Бояре, знатнейшие люди царства, встали на сторону Василия против Григория, который защищал свою власть силой оружия. Однако, умирая, он объявил своим преемником племянника, несмотря на то что имел двух родных сыновей. Они не одобрили решения отца и выступили против своего двоюродного брата Василия: желая сделать его неспособным к правлению, они выкололи ему глаза. Бояре пришли в ужас от такой жестокости и вернули Василия в Москву, которой он правил до самой своей смерти под именем Слепого.

Иоанн [Giovanni][105], сын его, стяжал себе прозвание Победоносца благодаря победам, одержанным им над тартарами, великим князем Литовским и шведским королем[106]. Он женился вторым браком на Софье, дочери Фомы Палеолога, князя Мореи[107]. Она родила ему сына, который и унаследовал власть в 1505 году от Рождества Христова под именем Василия Ивановича [Basilio Juanovitz][108]. Этот монарх добился больших успехов в борьбе с литовцами и поляками и стяжал такую славу, что в 1514 году Максимилиан I, император римлян, отправил к нему торжественное посольство, желая заключить с ним союз[109]. В московском архиве по сей день хранится оригинал привезенного послом письма, в котором Максимилиан неоднократно[110] именует государя России императором[111].

Иван Васильевич[112] в возрасте двенадцати лет[113] унаследовал от отца власть и некоторое время правил под опекой матери. После ее смерти[114] он, стремясь обратить к цивилизации подвластные ему народы и приобщить их к полезным для общества искусствам, отправил в 1548 году посольство к императору Карлу V, прося его прислать ему как можно больше знатоков различных искусств, однако приехали лишь немногие. Он начал войну с тартарами и за два военных похода полностью отвоевал у них Казанское царство [Regno di Casan]. Сразу же вслед за тем он пошел войной на город Астрахань [Astracan] (важнейший коммерческий пункт для множества народов — тартар, монголов, китайцев, персов, армян, грузин, торговавших на Каспийском море), застал защитников врасплох[115] и позволил солдатам[116] разграбить город и взять богатую добычу[117]. Что же до магометан, бежавших от ярости победоносных врагов, то царь повелел тех из них, кто отказался принять крещение, утопить в реке[118]. Это было поистине жестокое деяние, совершенно не согласное с мягкосердечием, которое предписывает Евангелие Христово, однако оно было оправдано политической целесообразностью со ссылкой на следующий изощренный аргумент. Оставить магометан в качестве подданных на завоеванной территории означает превратить их в своих тайных недругов внутри страны; позволить им перебраться в другие магометанские земли означает увеличить число явных врагов за границей[119]. Эти доводы не имеют силы применительно к иудеям, так как у них нет собственного царства, однако, несмотря на это, подобные меры против них применил царь Иоанн, когда несколько лет спустя, захватив Полоцк [Polocz], приказал утопить в реке всех евреев, отказавшихся креститься[120]. Чернь обыкновенно восхищается такими чрезмерными проявлениями ревности и одобряет их, хотя св. Павел и говорит, что они совершаются по неразумию, не secundum scientiam[121][122]. Селим, Великий султан, отправил войско числом в триста тысяч турок, которое перекопские тартары усилили сорока тысячами лучников, дабы отобрать Астрахань у московитов. Однако неверные потерпели унизительное поражение. Сигизмунд, король Польский[123], разгневавшись на царя Иоанна из‐за взятия Полоцка, причинил ему множество бедствий, побудив тартар вновь обрушиться на Россию с таким неистовством, что они дошли до самой Москвы и сожгли ее на две трети. Стефан Баторий[124], преемник Сигизмунда, продолжил эту вражду: он отобрал у московитов Полоцк и другие территории. Иоанн не смог противостоять столь яростному натиску и попросил покровительства у Римского Первосвященника — мера, к которой прибегали, хоть и без всякой пользы, многие греческие императоры накануне падения их империи. Григорий XIII, занимавший в то время Святой Престол, лелеял, подобно всем Папам, надежду подчинить Ватикану Восточную Церковь. Он отправил к Иоанну вышеупомянутого Поссевино, дабы принудить польского короля, подчиненного Святому Престолу, примириться с московитами. Баторий некоторое время помедлил, но в конце концов заключил мир на условии, что царь уступит Польше то, чем он владел в Ливонии, а поляки возвратят России те земли, которые завоевали незадолго до того. Помимо войн с внешними врагами, царь Иоанн боролся с внутренними возмущениями, которые он усмирил все, кроме одного, в ходе которого он против воли убил собственного первородного сына. Разгневавшись на молодого князя, которого подозревал в соучастии в заговоре, царь ударил его по голове посохом с такой силой, что несчастный через четыре дня умер[125]. Это происшествие повергло отца в безутешную скорбь на всю оставшуюся жизнь: эту скорбь он пытался смягчить, посылая частую и щедрую милостыню Патриархам Константинополя и Александрии, а также монахам Святой Горы и Гроба Господня, чтобы они непрестанно молились об отпущении его греха и спасении души его сына. Наконец в 1584 г. он умер в возрасте пятидесяти шести лет[126], оставив двух сыновей: Федора[127], которого назначил своим преемником, и Димитрия[128], которого ввиду его малолетства отдал под опеку князя Богдана Бельского [Bogdan Bielchi][129].

Федор в возрасте двадцати двух лет принял в свои руки бразды правления и, взяв в супруги сестру князя Бориса Годунова [Boris Gudnow][130], сделал шурина своим местоблюстителем. Бельский, опекун Димитрия, желая сам править государством, попытался силой возвести на престол своего подопечного под тем предлогом, что Федор был якобы не способен к правлению[131]. Однако этому воспротивились знатнейшие бояре («Гранды» — Grandi) и принудили его вместе с подопечным удалиться в Углич [Uglitz], маленькую крепость на землях Казанского царства[132]. Борис, видя, что у царицы, его сестры, нет детей, замыслил захватить верховную власть над Россией. Дабы устранить единственное препятствие, мешавшее его замыслу, с большим трудом и щедрыми посулами заставил приближенного к нему служилого человека принести в жертву невинного Димитрия. Убийца немедля исполнил этот преступный приказ, однако князь Борис, желая как можно надежнее скрыть свое преступное деяние, отплатил изменнику той же монетой, повелев убить его на обратном пути с места преступления. Некоторые говорят, что мать Димитрия, заблаговременно извещенная о намерении Бориса, спрятала своего настоящего сына и заменила его другим ребенком сходного телосложения. Отсюда и берет начало та — уж не знаю: комедия или трагедия — Лже-Димитриев, сыгранная на подмостках великого театра Российской империи, зрителями которой мы вскоре станем. При дворе действительно ходили слухи, что именно Борис был виновником оного убийства, однако этот хитрец сумел так искусно заставить всех молчать, что продержался у власти до смерти царя, своего шурина, последовавшей в 1597 году[133]. Не обошлось без подозрений, что преждевременной этой смерти поспособствовала отрава.

С кончиной Федора прервалась древняя царская династия, восходящая к Рюрику, и знатнейшие люди царства собрались, чтобы выбрать нового монарха. Борис удалился в монастырь, сделав вид, будто желает оставить мир, хотя на самом деле более всего желал славы сего мира. Эта уловка ему удалась. К воротам монастыря стекались бояре и народ и усердными мольбами стали убеждать Бориса принять царский венец, которого он так желал тем более, чем решительнее от него отказывался. Ему не пришлось, однако, долго наслаждаться им в мире. В Литве нашелся юноша приятной наружности около двадцати четырех лет от роду, который утверждал, что он и есть тот самый Димитрий, сын царя Иоанна, которого Борис пытался убить и которому удалось избежать этой опасности благодаря предусмотрительности его матери и милосердия одного священника. В подтверждение своих слов он показывал золотой крестик, инкрустированный алмазами, который, по его словам, ему повесили на шею при крещении по обычаю, принятому у московитов. Польская республика сочла целесообразным встать на защиту интересов этого Димитрия и предоставить в его распоряжение достаточное по численности войско, чтобы возвратить ему престол его предков. Во главе этого войска, которое сопровождал казачий отряд, Димитрий вступил в пределы России, где многие города открыли ему врата, и на его сторону перешло множество служилого люда и бояр. Царь Борис, придя в замешательство от этих известий, послал против Димитрия армию, достаточную, чтобы остановить его продвижение. Зная, какой властью над душой его народа обладает религия, Борис заставил Патриарха Московского[134] отлучить от Церкви всех, кто встал на сторону Димитрия, и назвать его «вором, обманщиком и колдуном». Войска, направленные против польского войска, обратили его в бегство, так что Димитрий остался с одними казаками. Однако, так как стремящемуся к высшей власти не место посредине между горними высями престола и бездной смерти (Imperium cupientibus nihil medium inter summa aut praecipitia[135][136]), Димитрий, воодушевленный самим отчаянием, с одними казаками атаковал русских с такой яростью, что смял пехоту и заставил конницу с позором обратиться в бегство. Счастливый для Димитрия исход этой битвы привлек на его сторону многие города, согласившиеся признать его своим государем. Когда Борис получил это печальное известие, с ним случилось сильнейшее кровотечение, от которого он спустя несколько дней и умер в апреле 1604 года после семи лет правления. Бояре незамедлительно избрали на царский престол его сына Федора, пятнадцати лет от роду, назначив регентшей при нем его мать. Однако Димитрий продолжал свой поход, и, когда он подошел к Москве, народ, всегда охочий до новизны, заполонил Кремль и заключил царя Федора и его мать в темницу. Вскоре после этого их нашли мертвыми: неизвестно, убили ли их изменники, надеявшиеся тем заслужить благоволение Димитрия, или они сами выпили яд, чтобы избежать унижений, которым мог подвергнуть их победитель[137]. Димитрий прибыл в Москву шестнадцатого июня: россияне сразу же провозгласили его своим императором[138], и он с большой пышностью совершил торжественный вход в город и отправил в Польшу помпезное посольство, желая выразить этой стране свою признательность и попросить себе в жены дочь сандомирского воеводы[139], главного вдохновителя всего этого грандиозного предприятия.

Между тем, московиты почувствовали себя оскорбленными из‐за того, что Димитрий предпочел раздавать должности иностранцам, в особенности полякам. Главой недовольных стал некий Федор Шуйский [Teodoro Zuschi][140]: он надеялся возвыситься благодаря падению Димитрия. Тот узнал о заговоре, Шуйский был арестован и специально созданным для этой цели судом приговорен к смерти на эшафоте как виновный в оскорблении Его Величества. Четвертого июля, в момент приведения приговора в исполнение, Димитрий, желая произвести впечатление зрелищем царского милосердия, помиловал его и, думая, что этим даром совершенно его обезоружил, сделал его ближайшим своим доверенным лицом. Однако уже в самом скором времени стало ясно, сколь опасно для государя сохранять жизнь тому, кто однажды осмелился плести против него заговор. Думая, что ему больше нечего опасаться, Димитрий продолжил, как и прежде, оказывать благоволение полякам и привечать при дворе отцов-иезуитов. Он отдал им большой монастырь рядом с государевым дворцом и не скрывал того, что полагается во всех своих делах на их советы. Это поведение возбудило новый прилив ненависти к нему в сердцах всех московитов, заклятых врагов любой религии, кроме греческой. Бояре, и прежде всего Шуйский, воспользовались женитьбой Димитрия на сандомирской княжне, чтобы претворить в жизнь свои замыслы. Обряд венчания по греческому обряду провел тот же самый Патриарх, который за несколько лет до того подверг отлучению всех вставших на сторону того, кого он теперь торжественно благословлял[141]. Во время свадебных торжеств, продолжавшихся много дней, группа заговорщиков в полночь заняла дворец: исполненные ярости, они перебили всех попавшихся им на пути поляков или тех, кого они принимали за поляков. Царь Димитрий от шума проснулся и, осознав опасность, выпрыгнул из окна, ища спасения, однако люди Шуйского схватили его и привели в приемную залу. Шуйский, желая сохранить видимость закона посреди беспорядков и возмущений, повелел привести вдову царя Иоанна[142], которая подтвердила, что ее сын был действительно убит по приказу Бориса, а человек, который находится в зале, вовсе не ее Димитрий. После этого он был изрублен на мелкие куски[143].

Не подлежит сомнению, что ни одному тирану не удалось убить своего преемника. Бояре тотчас избрали своим государем того же Шуйского, который на своем примере явил истинность оного речения Тацита: Summa scelera incipi cum periculo, peragi cum praemio[144][145]. Он прежде всего повелел опубликовать манифест, чернивший память предшественника, в котором объявлялось, будто «в законном порядке установлено, что оный самозванец был монах по имени Гришка Отрепьев [Grisca Utropoia], исполнявший обязанности певчего в монастыре рядом с Императорским дворцом в Москве, а потом, пристрастившись к занятиям магией, воровством похитил российский престол. Желая обогатить поляков отнятым у московитов добром и доставить удовольствие иезуитам, своим советчикам, он попрал все обычаи Восточной Церкви и пообещал Папе искоренить в Российской империи древнюю греческую религию, как это следует из писем, направленных ему Папой. Однако Небо, разгневавшись на него, поразило его той карой, которой он заслужил». Когда этот манифест был опубликован, Шуйский приказал сжечь труп Димитрия, а пепел выбросить в реку: он полагал, что тем самым оправдал свой поступок и придал законный вид своему избранию на царство.

Однако другой самозванец[146], опираясь на поддержку поляков, испортил победителю его торжество. Он выдавал себя за царя Димитрия, который будто бы сбежал от московских смут, а Шуйский по ошибке приказал убить другого человека. На сторону самозванца встали многие города, и удача сопровождала его в трех битвах с Шуйским, во время которых было перебито множество московитов. Те, с одной стороны, не были уверены в исходе битвы, полагая, что Шуйский неугоден Небесам; а с другой — убеждены, что победитель действительно самозванец, поэтому решили предложить царский венец Владиславу [Ladislao], сыну Сигизмунда, короля Польши[147], который с готовностью его принял, но не слишком торопился отправлять сына в Москву. Тем временем Шуйский был низложен с престола и укрылся в монастыре, откуда его вместе с домашними насильно извлекли и выдали полякам. Произошло это одновременно с тем, как Димитрий был убит тартарами в Калуге [Coluga].

Но и третий Димитрий[148] не замедлил явиться. Этот человек, служивший в Москве дьячком в некоей канцелярии, имел наглость утверждать, будто он — тот самый Димитрий, который спасся в Угличе от убийц, посланных Борисом, в Москве — от нападения Шуйского, в Калуге — от засады тартар. К нему присоединилось некоторое количество солдат и людей низкого звания, и в скором времени ему стало казаться, что ему улыбнулась удача. Тогда он разослал по всей России манифест, в котором «повелевал своим верным подданным вспомнить о долге и покориться их законному государю». Великий город Псков [Plescovia] открыл ему ворота, однако, погрязнув в разного рода бесчинствах, он сделался столь ненавистен народу, что люди не просто его покинули, но выдали настоящему царю, желая стяжать его милость: тот вскоре велел повесить его за пределами Москвы[149].

Этим царем стал Михаил Федорович Романов [Michele Federovitz Romanof][150], которого незадолго до того московиты избрали на место Владислава: на протяжении двух лет тот не объявлялся, чтобы принять предложенную ему корону, к тому же возникло подозрение, что поляки собираются превратить Московию в польскую провинцию. Тогда князья и бояре торжественно провозгласили московский престол вакантным и выбрали себе монархом вышеназванного Михаила, сына Федора Романова [Teodoro Romanof], в то время Патриарха Московского[151]. Этот иерарх был двоюродным братом со стороны матери царя Федора Ивановича: он сначала покрыл себя славой на посту верховного командующего, а затем вступил на стезю духовной жизни и достиг патриаршего сана. В действительности все единогласно желали избрать царем самого патриарха, однако почтенный старец решительно отказался, заявив, что «церковный сан, который он на себя принял, не позволяет ему заниматься мирскими делами», и предложил вместо себя сына, Михаила, который вскоре с общего согласия бояр [Senatori] и был провозглашен царем. В то время этому государю было семнадцать лет от роду, однако он был одарен всеми способностями, делающими юношу достойным владычествовать. Он сохранил почтительную любовь к своему отцу, иерарху, который заслуживает того, чтобы навсегда остаться в памяти русских, ибо от него в третьем поколении происходит наш герой: ведь до своего удаления от мира он произвел на свет царя Михаила, от Михаила родился царь Алексей [Alessio], а от Алексея родились три царя — Федор [Teodoro], умерший бездетным[152], Иван [Giovanni], оставивший после себя двух дочерей[153], и Петр Великий, славную жизнь которого мы намереваемся описать. Из двух дочерей царя Ивана старшая, Екатерина [Catterina], к настоящему времени уже умершая, была герцогиней Мекленбургской, а младшая, Анна, вдова герцога Курляндского, счастливо правит обширной Российской империей.

Михаил, взойдя на престол, прежде всего направил свои усилия на то, чтобы подавить смуты, вызванные самозванцами. Чтобы навсегда искоренить самую их возможность, он силой золота склонил казаков отдать ему Калугу, в которой держал свой двор мнимый сын Димитрия II, и сделал так, дабы и сын этот, и его мать, несчастная княгиня Сандомирская, были утоплены в проруби[154]. Он вел войну с Швецией, завершившуюся мирным договором. С поляками он также заключил перемирие на четырнадцать лет. Он взял в жены Евдокию Лукьяновну [Eudossia Lucanowna][155], которая родила ему сына, будущего царя Алексея. Он столь мудро отправлял правосудие, что добился любви не только своих подданных, но и чужеземных: при дворе его можно было встретить послов большинства соседних держав, стремившихся поддерживать с ними добрые отношения. Даже Генеральные штаты Соединенных провинций[156] отправили к нему торжественное посольство, желая восстановить торговлю с Архангельском. Спокойствие его правления попытался возмутить четвертый самозванец, выдававший себя за сына царя Шуйского: он также надеялся сыграть роль царя на подмостках великого театра России, однако, узнав, что его же домашние собираются выдать его царю Михаилу, решил отправиться странствовать по свету, в каждой стране меняя платье под стать местным обычаям, а вместе с ним и религию. Он отправился сперва в Константинополь и там сделался турком; оттуда он переехал в Рим и объявил себя католиком; затем он появился в Германии и там представлялся то лютеранином, то кальвинистом. Наконец он угодил в руки герцога Голштинского, который и выдал его московитам. Те отправили его в Москву, где он был повешен и четвертован[157]. Так завершилась в России печально известная трагикомедия самозванцев. Нельзя отказать этим людям в незаурядном мужестве и отваге. Они пытались ловить рыбку в мутной воде, стремясь хоть на краткое время вкусить сладость власти. Тот, кто обратится к историческим сочинениям древних, найдет в них сходные примеры. Так, в «Истории» Тацита мы читаем о Лже-Нероне, который, будучи обыкновенным музыкантом, имел дерзость выдать себя за настоящего Нерона, утверждая, будто тот, вопреки молве, вовсе не умер. Многие ему поверили или сделали вид, что поверили, и к нему присоединились почти все дезертиры и целые отряды солдат, из‐за чего его стали в самом деле опасаться. Множество народу примкнуло к восстанию под знаменами самозванца в силу общераспространенной склонности людей к новизне: Rerum novarum cupidine, & odio praesentium[158][159]. Однако негодяю этому недолго суждено было смущать народ. Кальпурний Аспренат[160], военачальник императора Гальбы[161], позаботился о том, чтобы несчастный, кем бы он ни был, был убит[162]: interfectus, quisquis ille erat: corpusque in Asiam, atque inde Romam pervectum est[163]. Но вернемся к царю Михаилу. После благополучного и долгого правления он скончался 12 июля[164] 1645 года.

На другой день князья и бояре возложили царский венец[165] на главу Алексея, которому было тогда шестнадцать лет. Господин Морозов[166], которому Михаил вверил воспитание будущего государя, сделавшись первым министром, управлял империей с излишним высокомерием. Он добился того, что царь взял себе в жены одну из дочерей Ильи Милославского [Elia Miloslauschi][167]. Сам он женился на второй из них и так стал свояком своего подопечного и монарха. Морозов и Милославский объединились с Плещеевым [Plesoff][168], главным судьей Московского суда: они образовали своего рода триумвират, который решал все государственные вопросы по своему произволению. Народ, не в силах терпеть злоупотребления и притеснения, которые учинялись ими самими или происходили с их попущения, открыто восстал против них и не желал успокаиваться, требуя смерть двух главных министров, и царь с большим трудом сумел умолить народ сохранить жизнь своему воспитателю Морозову, который в дальнейшем вел себя с большей осмотрительностью. Усмирив мятеж, Алексей начал войну с поляками и в 1654 году после долгой осады взял город Смоленск [Smolensco], а потом и Вильно [Vilna]. В то же самое время он во главе другого сильного войска отвоевал Черниговскую область [Czernicovia] и важный город Киев [Chiovia], который позже, после заключения мира, поляки ему уступили. И те же поляки оказали ему помощь против Швеции в осаде Риги, однако эта цитадель оказала такое ожесточенное сопротивление, что московитам пришлось заключить перемирие, в конце концов превратившееся в прочный мир.

Спокойствие правления царя Алексея было возмущено восстанием Стеньки Разина [Stenco Rasino][169], предводителя казаков, российских подданных, возмущенного тем, что генерал Долгоруков [Dolgoruchi][170] приказал повесить его брата[171] — решение это и в самом деле было слишком поспешным. Под этим предлогом Стенька стал подначивать казаков открыто выступить против гнета московитов. Они так и сделали и заняли многие города. Теснимые царским войском, они попросили взять их на казенный кошт. Когда это им было позволено, они пообещали впредь вести себя смирно. В скором времени, однако, Стенька снова сбросил с себя личину смирения и попытался провести среди казаков религиозную реформу, проповедуя им особый вид социнианства[172]. Ему удалось взять штурмом несколько городов, после чего он обратил свою ярость против Астрахани: там солдаты, стоявшие на часах, открыли ему ворота, пока назначенный из Москвы губернатор молился в церкви[173]. Войдя в город, казаки безжалостно убили губернатора вместе с его детьми[174]. Они пронеслись по городу, всё круша на своем пути, подобно неистовому потоку, и повсюду оставляя следы своей жестокости. Однако подоспевший со своими войсками генерал Долгоруков[175] загнал мятежников в ловушку, громя их отряды. Они рассеялись по городу, и предводитель их, не чувствуя себя в Астрахани в безопасности, попытался найти убежище в лесах. Однако, будучи арестован одним из своих же присных, он был отослан в Москву, где его подвергли суду как мятежника и приговорили к смерти в 1671 году[176].

На следующий год турки вознамерились вторгнуться в Польшу, и царь Алексей отправил посла в Константинополь, чтобы сообщить султану о союзе, который он заключил с поляками и по условиям которого был обязан вооруженной силой поддерживать своего союзника, если тому грозило нападение. И в самом деле, он не только оказал полякам требуемую помощь, но и, ревностно соблюдая союзнические обязательства, одновременно с этим отправил послов ко всем дворам христианского мира, и среди прочих к Верховному Понтифику Клименту X[177], стремясь, в меру возможности, составить лигу против свирепого недруга христианского рода. Все дворы любезно приняли этих послов. В Риме посланники испытали определенные трудности при исполнении церемониала: московский посол отказался целовать туфлю понтифика, указав на то, что подобное унизительное действие недостойно величия его государя. Причина ничтожная, ибо в то время даже и цари не считали для себя зазорным держать стремя Патриарха Российского и помогать ему садиться на коня и слезать с него. Вместе с тем папа не хотел в своем ответе Алексею титуловать его царем, опасаясь, что титул этот на иллирийском наречии[178] означает то же, что на итальянском языке — император. Посол совещался с разными кардиналами, но все эти переговоры закончились ничем — равно как ничем оказались и красивые слова и громкие обещания других дворов. Однако Алексей, совершенно не смущенный этими неудачами, а скорее, наоборот, преисполнившись рвения, решил лично остановить натиск турок: он уже приступил к исполнению своего замысла, когда Господь призвал его к себе в 1675 году[179] в возрасте 46 лет. Алексей был женат дважды. Первая жена его, которая была, как мы уже сказали выше, дочерью Ильи Милославского, родила ему двух сыновей — Федора и Ивана[180], и шесть дочерей[181], среди которых особенно выделялась принцесса Софья[182]. Вторая жена Алексея, бывшая дочерью Кирилла Нарышкина [Cirillo Narischino], родила на свет Петра Великого и принцессу Наталью[183].

Федор унаследовал власть от своего отца в возрасте восемнадцати лет. Он продолжил войну с турками, подавил мятежи и вернул Украину; в конце концов он добился мира с Портой и решил заключить брак, взяв в жены даму из рода Заборовских [Sabarofschi][184]. Свадьбу сыграли в начале 1681 года. Через несколько месяцев супруга умерла, и царь женился во второй раз на другой даме из наизнатнейшего рода по имени Мария Апраксина [Maria Apraxin][185]. Но если первый брак оказался роковым для супруги, то второй — для супруга, которого за несколько дней убила горячка[186]. Этот государь был, бесспорно, одарен великими талантами, о чем свидетельствует, не считая прочего, героический поступок, совершенный им за несколько лет до смерти. Он повелел всем знатным людям государства принести ему подлинные грамоты с указанием их титулов и привилегий — будто бы для того, чтобы подтвердить их. Те послушно явились в назначенный день и принесли эти грамоты царю. Он же, собрав их в огромную кучу, бросил в огонь, горевший в приемной зале, провозгласив при этом, что «привилегии и преимущества отныне опираться будут не на рождение, а на заслуги»[187]. Благородная максима, которую впоследствии в полной мере претворил в жизнь в Российской империи наш Петр.

Однако самым важным доказательством того, что Федор поистине обладал великим талантом к управлению государством, следует считать принятое им решение относительно наследника престола. Он не оставил после себя сыновей; у него было только двое братьев — Иван и Петр. Вполне естественно было бы сделаться его преемником Ивану — первому по старшинству, и казалось, что и сам Федор должен бы отдать ему предпочтение, ведь он был рожден от его матери, в то время как Петр — от мачехи. Однако царь выше всего ставил благо своих народов. Он видел, что Иван, столь же слабый умом, сколь болезненный и немощный телом, не сможет полноценно управлять столь обширным царством. Напротив, глядя на лицо Петра, он заключал по блеску в глазах, по ловкости манер и живости речи, что в теле его заключена душа, рожденная править. Поэтому, вопреки праву первородства и обычаю всех монархий, против ожиданий всего двора, он объявил своим наследником младшего из братьев[188].

Петру было тогда всего десять лет[189]: он родился от брака царя Алексея с Натальей Нарышкиной [Natalia Narischina] 30 мая 1672 года по старому стилю, которого благоговейно придерживаются московиты: в соответствии с более точным, григорианским, стилем это было девятое июня. Все сословия государства, неизменно послушные последней воле царей, беспрекословно признали Петра своим государем, однако властолюбие Софьи, старшей единоутробной сестры Ивана[190], привело к тому, что мудрое решение Федора не было исполнено. Эта женщина, наделенная живым и проницательным умом, желая не только участвовать в управлении государством, но и самой быть государыней, тотчас же замыслила заставить Петра разделить власть с братом: «Если на стороне Петра была последняя воля покойного царя, то на стороне Ивана были законы и обычай всего мира. Если бы на престол удалось посадить обоих братьев, то Петр был бы вынужден уступить первенство Ивану как старшему». Таким образом она надеялась незаметно удалить Петра от государственных дел и взять в свои руки управление страной.

Одновременно с тем, как Софья задумывала этот план, другой властолюбец стремился к той же цели независимо от нее. Это был Хованский [Covanschi], глава Стрелецкого приказа [Camera degli Strelizzi][191] — в России тот, кто занимает эту должность, имеет примерно такие же полномочия и обязанности, как в Турции ага янычар. Намереваясь воспользоваться малолетством Петра и слабоумием Ивана, он распустил слух, чтобы самому завладеть престолом[192], будто царь Федор был отравлен. Подчиненные ему стрельцы собрались, чтобы отомстить за кровь государя, обвиняя придворных, влияния которых Хованский особенно боялся. Ничто больше не могло остановить алчности и жестокости этой солдатни, и меньше чем за сутки улицы Москвы покрылись трупами, дворцы знати были разграблены, лавки купцов опустошены, невиновные перебиты вместе с виноватыми. Царевна Софья, у которой нашли прибежище многие бояре вместе с Патриархом, видя, что дело плохо, оставила дворец и отправилась туда, где мятеж бушевал с особой силой. Ее появления оказалось достаточно, чтобы усмирить недовольство. Однако ей не удалось извлечь из этого никакой для себя выгоды: после того как возмущение улеглось, все дружно поспешили возложить венец [corona] на голову Петра[193], который был призван и объявлен Царем и Государем всея Руси [Czar e Signore di tutte le Russie].

Царевна Софья вынуждена была смириться с тем, чему не могла воспрепятствовать: несмотря на то что ей пришлось узнать на деле, какова польза от действий Хованского, она всё же стала подбивать его и его стрельцов на новый мятеж. Те, подстрекаемые своим начальником, стали угрожать вновь повергнуть весь город в хаос, если им не покажут царевича Ивана. Пришлось уступить и показать его им: тогда они, возложив на его голову другой царский венец, провозгласили его царем вместе с братом. Одновременно с этим бояре были вынуждены сделать царевну Софью регентшей, приставив к ней совет с великим канцлером Долгоруковым [Dolgoruchi] во главе[194].

Казалось, спокойствие было восстановлено. Царевна получила то, что хотела, и не могла рассчитывать ни на что большее, однако властолюбие Хованского не было утолено. Ему казалось, что он может достичь своей цели только посредством новых возмущений, поэтому он продолжил разжигать у своих солдат, которых насчитывалось примерно двадцать тысяч, тот мятежный дух, который он же в них и зародил. Он пустил слух, будто готовится заговор против общественного спокойствия и покушение на жизнь царей. Верные слуги царского дома умолили своих господ укрыть от опасности их священные особы. Они скрылись в Троицком монастыре, прекрасно укрепленном месте, расположенном на расстоянии пятидесяти миль от столицы. Граф Головин [Golovino] собственнолично увез туда царя Петра[195]. Прошло всего несколько дней, и стрельцы вновь восстали, и, принеся множество невинных людей в жертву своей ярости, особенно жестоко расправились они с великим канцлером и его сыном[196]. Подобную наглость со стороны стрельцов царевна Софья должна была публично осадить. Но то ли она не верила, что ей под силу будет их наказать, то ли рассудила, что стоит приберечь их для претворения в жизнь черных замыслов, которые тогда уже вынашивала, — как бы то ни было, она удовольствовалась тем, что обратилась к Хованскому с просьбой, «дабы он сохранил свои войска верными долгу, и заодно поблагодарила его за ревностное служение ее дому»: ведь всю эту резню он-де учинил для того, чтобы отомстить за смерть царя Федора. Между тем сделалось известно, что царя Петра в Троицком монастыре коварно пытались отравить, однако яд благодаря вовремя подоспевшей помощи верных слуг не оказал того вредоносного действия, на которое рассчитывал замышлявший это святотатственное убийство, кем бы он ни был. Тем не менее в членах тела Петра осталась от этого отравления некая склонность к болезни, на протяжении всей жизни его впоследствии проявлявшаяся в некоторых весьма необычных симптомах[197].

Поддержка царевны весьма воодушевила Хованского, который счел, что теперь всё готово для того, чтобы царский венец попал ему в руки — или, по крайней мере, в руки его сына. В царской семье существовал обычай — не выдавать принцесс замуж, а отправлять их для обитания в какой-нибудь монастырь, в котором, правда, они продолжали вести весьма приятную жизнь. Царевна Софья, не желая следовать этому правилу, добилась того, что ей было позволено оставить монастырь под предлогом помощи брату, царю Федору, в его болезни. Свободный дух, царивший при дворе, нравился ей больше, чем суровость монастыря, и она решила не возвращаться в обитель[198]. Для того чтобы жизнь ее при дворе никому не показалась странной, она подговорила других принцесс, своих сестер и теток, оставить монастырское обитание и жить при дворе, как она сама. Хованский счел, что его замысел возвести собственную семью на царский престол может увенчаться успехом, если ему будет придана некоторая видимость законности, и решил женить своего сына на царевне Екатерине [Catterina], младшей сестре Софьи. Он надеялся, что при новом возмущении стрельцов цари будут убиты и тогда народ с готовностью передаст царский венец его сыну ради его супруги. Он опирался в этом своем намерении на пример царя Михаила: ему представлялось, что тот взошел на российский престол лишь благодаря тому, что происходил от княгини из рода древних царей[199]. Поэтому он стал подначивать своих стрельцов совершить чудовищное убийство, постоянно отзываясь об обоих царях в самых пренебрежительных выражениях. Ивана он называл «немощным и слабоумным», а Петра — «ребенком, которому по летам впору питаться молоком кормилицы, а не царствовать». В этих своих речах ко всему этому он добавлял также, что, по всей вероятности, «Петр страдает тем же недугом, что и его братья». Увидев, что царевна Софья благосклонно восприняла прежние его дерзкие поступки, он более не боялся явно обнаруживать свои намерения и без обиняков посватал царевну Екатерину за своего сына. Тогда открылись глаза у Софьи: ей стали ясны цели властолюбивого полководца, однако в свойственном ее природе искусстве притворства она столь преуспела, что ей удалось без труда обмануть Хованского. Она сделала вид, что одобряет его замысел, а в действительности стремилась лишь выиграть время, чтобы успеть принять против него меры. В числе ее советников и сторонников был князь Василий Голицын [Basilio Galizino][200], особа весьма умная и ловкая, лучшая в этом роде из всех, кого только можно было найти в России. Этому министру она открыла свою тайну. Ловкий вельможа посоветовал царевне, не теряя времени, устранить Хованского, повинного уже во многих преступлениях, караемых смертью. Теперь эти двое вместе стали искать средство, чтобы исполнить задуманное[201].

Цари продолжали оставаться в Троицком монастыре. Тут случился праздник св. Екатерины, имя которой носила царевна. В то время и в России распространен был обычай торжественно отмечать праздники святых, имена которых носили цари, царицы и члены царской семьи. И вот начались широкие приготовления к этой церемонии: приглашены были многие бояре и сенаторы, и среди них — Хованский с сыном. Так как царевна Софья готовила задуманное ею в строгой тайне, Хованский ни о чем не подозревал: поэтому он вместе с сыном, без сопровождающих, направился к монастырю. Внезапно путь ему преградил отряд драгун[202] числом около двухсот, и он совершенно неожиданно для себя был схвачен и вместе с сыном препровожден в дом по соседству. Там им зачитали смертный приговор и без промедления обезглавили. Таков был конец первого изменника, злоумышлявшего против жизни Петра, о сохранении которой, как представляется, само Провидение заботилось с особым тщанием[203].

Как только стрельцы узнали о том, что случилось с их вождем, они решили объединиться, чтобы отомстить за его смерть тем, кого они найдут в ней виноватыми, кем бы те ни были. Они отрядами рассредоточились по городу и прежде всего заняли арсеналы и склады, угрожая всё истребить огнем и мечом. Двор сразу же получил известия о случившемся. Задолго до этих событий царь Алексей привлек себе на службу большое число иностранных офицеров и солдат, прежде всего немецких, и образовал из них особый корпус[204], на который многочисленные стрелецкие полки смотрели с пренебрежением и досадой. Князь Голицын посоветовал царевне выставить против мятежников эти иноземные войска, квартировавшие в слободе [Borgo] под Москвой[205]. В Троицкий монастырь вызвали офицеров для дачи им приказаний, которые они должны были исполнить: те поспешили в монастырь, не подумав о том, что они оставляют свои семьи на милость стрельцов. Те, узнав о приказах, которые получили немцы, решили предотвратить уготованное им наказание, напав на их слободу и захватив их жен и детей. Были среди них и такие, кто хотел уничтожить всю слободу огнем и мечом, однако менее жестокие их собратья воспротивились столь варварскому решению и уговорили своих товарищей примириться с двором. Для этой цели в Троицкий монастырь послали нескольких офицеров. Так как вина на них лежала меньшая, чем на других, их выслушали благосклонно, и они добились прощения — на том, однако, условии, что сложат оружие и выдадут властям зачинщиков мятежа. Те сделали даже больше, чем от них требовали: привычные к кровопролитию, они направили свою ярость против тех, кто сам так часто подавал ее пример. Перебив своих полковников и многих других офицеров, они разошлись по домам[206].

Царям больше нечего было бояться, и они отправились обратно в столицу, сопровождаемые знатью и иностранными войсками. Разоруженные стрельцы выстроились вдоль дороги и кланялись в землю, моля о милосердии. Тогда стала ясна великая разница между величием Петра и убогостью Ивана: последний смотрел на происходящее в оцепенении, в то время как Петр, напротив, с подлинно царским величием и видом одновременно суровым и благосклонным давал стрельцам понять, что милость им дарована[207]. Так, сопровождаемые благословениями облагодетельствованных стрельцов и приветственными криками собравшегося народа, цари со всем двором возвратились в Кремль (так у московитов называется царский дворец). Царевна Софья, распоряжавшаяся всем, как полновластная государыня, немедленно произвела князя Голицына в чин великого канцлера[208], который в России, как для других монархиях, соответствует должности первого министра. Голицын взялся за мятежных стрельцов и назначил следователей, которым поручено было собрать точные сведения об их поведении. Тех, чья вина была наиболее тяжелой, приговорили к смерти, остальных отправили в ссылку. Из этих ссыльных образовали четыре полка, которые были расквартированы на четырех концах Российской империи[209]. Великий канцлер распределил все должности, освободившиеся после стольких смертей, между теми, кого он считал наиболее достойным их занять, не обращая никакого внимания на их родовитость. Должность главы Стрелецкого приказа, которую занимал Хованский, была отдана одному искателю удачи по имени Шакловитый [Techelavito][210]. Молодой Голицын[211], двоюродный брат канцлера, был назначен главой Казанского приказа; должности глав остальных приказов были розданы тем, кого скорее можно было считать ставленниками канцлера, чем его коллегами. Всё это навлекло на него ненависть родовитых бояр — ведь отныне они лишены были привилегий, которыми предки их обладали исстари[212].

Так обстояли дела в стране, когда в Москву прибыли послы шведского короля, желавшие возобновить мирный договор с Россией: предыдущий договор был заключен в Кардисе [Cardis] в 1662 году на двадцать лет, и теперь они истекали[215]. Князь Голицын с готовностью откликнулся на предложение шведов и добился того, что Кардисский договор превратился в вечный мир. Оба царя поклялись соблюдать его и отправили в Стокгольм нового посла, чтобы тот принял от шведского короля подобную же клятву. Посол был принят при этом дворе с большим почетом, а Карл XI поклялся соблюдать мир со всеми подобающими случаю торжественными формальностями.

Могущество царевны Софьи и канцлера[216] Голицына после заключения этого договора, который обеспечивал России полное спокойствие на внешних рубежах, еще увеличилось: они безраздельно правили государством и принимали все меры, которые казались им политически целесообразными для удержания власть. Для этого они назначили на наиболее важные должности доверенных людей, отстранив родственников царя Петра по материнской линии и всех других сторонников молодого государя, этой единственной надежды Российской империи[217] и единственного препятствия на пути к осуществлению честолюбивых замыслов царевны. Держась этой нечестивой политики, она пыталась развратить нравы своего брата, раз уж лишить его жизни не было никакой возможности. Под предлогом заботы о брате она позволяла ему обретаться в компании развращенных и беспутных юнцов, стремясь тем самым возбудить в душах подданных отвращение и ненависть к царю[218]. Однако эта недостойная уловка не имела успеха, ибо если семена добродетели в душе Петра и ослабели, то все же задушить их и истребить до конца не удалось. Вместо того, чтобы развратиться примером сверстников, которых сестра сулила ему в товарищи, юноша, напротив, сумел мало-помалу привить каждому из них любовь к тем многочисленным добродетелям, к которым он от природы был склонен. Самой большой его радостью было обучаться самому и обучать своих товарищей, как бы играючи и ради забавы, различным военным упражнениям и механике, и прежде всего — мореходному искусству. Почти каждый день Петр плавал на Переславском озере [Lago di Perislavia][219], что в Ростовском княжестве [Ducato di Rostou]: он делал все, что положено и матросу, и шкиперу, на маленьком суденышке, приказав для этой цели изготовить все необходимое для военного корабля снаряжение. Можно сказать, что именно там он изучил азы этого искусства и вскоре сделался одним из лучших его знатоков.

Приблизительно в это же время мятеж Текели [Techeli], князя Трансильвании[220], и громкие обещания, которые он сделал султану Мехмеду [Maomet] IV[221], стали причиной войны в Венгрии. Император Леопольд[222], оценив пользу от союза с Россией, отправил к царям посла, дабы побудить их взяться за оружие против общего врага христианства. Однако вышло так, что императорский посол не смог исполнить этого поручения, потому что Голицын счел нецелесообразным разрывать перемирие, заключенное еще за двенадцать лет до того с Портой в царствование Федора, и посольство не принесло желаемого результата. Тогда император возложил свои надежды на Польшу. Там в это время еще правил великий Собеский [Sobieschi][223], который в 1676 году заключил с турками не слишком почетный мир, потому что по его условиям под властью Порты оставались важные земли Каменеца [Caminizza][224]. Поэтому для Венского двора было несложно привлечь этого короля к союзу против турок, в одной из статей которого было недвусмысленно сказано, что «следует усердно склонять Царей к вступлению в союз». Христианские державы серьезно рассчитывали на помощь Московии. Польский король также предпринял усилия, чтобы привлечь царей к союзу, но безуспешно. Так продолжалось до тех пор, пока в 1684 году к наступательному, на время войны, и оборонительному, навечно, союзу с Польшей и императором присоединились венецианцы. Тогда польскому послу наконец удалось заключить в Москве договор[225], по условиям которого «за Россией мирным путем было закреплено право на владение Киевом и Смоленском, а Цари со своей стороны обязывались ради восстановления христианской веры в магометанских землях начать войну с турками и тартарами и отправить послов во Францию, в Англию, Данию и Голландию, дабы побудить эти державы объединить силы против магометан». Во исполнение договора граф Шереметев [Seremetov][226] был отправлен в Польшу, а оттуда в Вену; князь Долгоруков [Dolgoruchi][227] — во Францию и Испанию, другие посланники — к другим дворам. Но с искренними намерениями в эту лигу[228] вошел только Папа, когда император, венецианцы и поляки избрали его покровителем их союзного договора.

В Российском Сенате [Senato di Russia][229] было решено, что, пока венецианцы попытаются отобрать у султана Морейское княжество и сковать его действия в Далмации, поляки атакуют его войска у границ Подолии [Podolia] и Волыни [Volinia], а немцы[230] будут держать оборону в Венгрии и Трансильвании, московиты начнут войну в Тартарии и попытаются захватить Крым, драгоценный полуостров в Черном море, который древние называли Херсонесом Таврическим [Taurica Chersonesus]. Князь Голицын принял на себя верховное командование, порученное ему тем Сенатом. Однако, прежде чем выступить в столь серьезный поход, он добился того, что его сын был произведен в бояре в чине великого канцлера[231]. В начале весны[232] он направился в сторону Крыма с войском в триста тысяч человек пехоты и сто тысяч человек конницы[233]. Однако путь оказался сопряжен с таким множеством трудностей, что до границ Тартарии они добрались только к середине июня, но не смогли там закрепиться, потому что тартарский хан[234] приказал опустошить всю страну на пространстве пятидесяти лиг[235], дабы не позволить вражеской армии продвинуться из‐за недостатка средств к существованию — прежде всего воды и фуража. Поэтому военачальнику московитов пришлось изменить план и возвратиться обратно тем же путем, не находя чем прокормить свою армию, которая начала быстро таять из‐за дизентерии и голода. Голицын между тем приказал арестовать атамана [Atman][236], т. е. казачьего генерала, который за переговоры с тартарским ханом был смещен с должности и отправлен доживать свои дни в Сибирь. Этого атамана звали Иваном Самойловичем [Giovanni Samueleviz][237]. Главнокомандующий Голицын поставил на его место[238] знаменитого Мазепу[239], о котором мы расскажем в свое время. Все же нельзя сказать, что этот поход не принес никакой пользы. Ведь ближайшей целью его было помешать тартарам прийти на помощь туркам в Венгрии или в Польше, и цель эта была достигнута. Кроме того, князь Голицын получил возможность исследовать эту территорию и заметить то, что могло бы помочь или помешать россиянам в их будущих походах в Крым. Так, он приметил на реке Самаре место, подходящее для закладки города, который мог бы послужить военным приграничным складом. Этот замысел был воплощен в начале следующего года: город был построен по чертежам голландского инженера и назван Новобогородицк [Novobogrodilla][240].

Когда князь Голицын вернулся ко двору[241], царевна Софья подробно рассказала ему обо всем случившемся в его отсутствие и прежде всего поведала об опасениях, которые вызывало у нее чрезмерное усиление партии царя Петра, во главе которой стояли Нарышкины, т. е. родственники императрицы [Imperadrice][242] — матери Петра[243]. Поэтому бояре, особенно же их сыновья, видя, что именно Петру предназначено стать опорой царства (ибо царь Иван был немощен и телом, и духом), примкнули к Петру, от которого зависела теперь их дальнейшая судьба. Софья боялась, что, если с течением времени эта партия возьмет верх, с ее регентством будет покончено и правление ее прекратится. Властолюбие до такой степени ослепило ее[244], что она не только замыслила в душе своей, но имела даже дерзость предложить своему фавориту пойти на государственную измену: «лишить жизни собственных братьев[245], дабы ей достался царский венец». Услышав это предложение, Голицын изменился в лице, ведь, хотя властолюбив он был не меньше царевны, в нем все же не до конца еще угасло чувство чести. Не зная, как поступить, он, с одной стороны, понимал, что с ним будет, если он открыто отвергнет план, предложенный ему такой норовистой царевной, с другой — думал о том высоком достоинстве, которого может достигнуть он сам и его семья, если поддержит замысел Софьи. Наконец он нашел выход, который, как казалось, примирял властолюбие с добродетелью. Он одобрил, или сделал вид, что одобрил, все цели царевны, но, осудил средства, которыми она этих целей намеревалась достигнуть, объявив их чрезмерно жестокими и опасными. Он сказал, что «к той же цели можно прийти непрямыми путями, пусть и не столь короткими, зато более надежными. Ведь необходимо же принимать в расчет и мнение общества, которое непременно восстанет против самой Софьи, если будет считать ее виновной во внезапной смерти Царей: поэтому ему представляется более подходящим другой путь. Следует дать Царю Ивану супругу, а в случае, если он окажется неспособным к исполнению супружеского долга — а были основания полагать, что так оно и случится, — подговорить жену к тайному совокуплению с кем-то. И тогда выйдет так, что у Ивана появится потомство, а значит, сторонники Петра будут разочарованы и непременно его покинут, а его самого легко будет принудить вступить в монашество. В этом случае они добьются своей цели, ибо телесная немощь Ивана позволит им пользоваться всей полнотой власти. После этого им будет легко известить весь свет о прелюбодействе царицы, объявить ее детей незаконными и лишенными каких бы то ни было прав на царский венец. Вслед за тем они добьются расторжения этого супружества и пострига царицы, уличенной в измене, и подберут Ивану другую жену, от которой не будет потомства. Так царский венец естественным образом окажется на голове царевны, которая заблаговременно назначит на важнейшие должности своих ставленников. Наконец, чтобы привлечь на свою сторону духовенство, лучше всего облечь патриаршим саном игумена Сильвестра[246], человека, способного к самым хитроумным интригам»[247].

Таков был план Голицына, всё же не столь преступный, как замыслы Софьи, однако и отнюдь не невинный, хотя и может показаться, что внешние приличия здесь были соблюдены, — а это и является целью политики, позволяющей скрыть от очей людских самые черные преступления. Царевна Софья, видя и свою выгоду в плане, предложенном ее фаворитом, приняла его без колебаний и предоставила Голицыну самому заботиться о его исполнении. Голицыну оказалось легко убедить царя Ивана жениться. До тех пор цари имели обыкновение выбирать себе супругу из самых красивых дочерей их подданных, которым для этой цели приказывали явиться во дворец. Из тех девиц, которые были представлены царю Ивану, выбор его пал на Прасковью Федоровну [Proscovia Federuna][248], дочь боярина Федора Салтыкова [Fedro Solticof][249], и царь заключил с ней брак со всеми подобающими случаю священнодействиями[250]. Добродетель молодой государыни стала первым препятствием в исполнении преступного замысла канцлера; кроме того, царь Иван не оказался, вопреки всеобщему мнению, бессильным, и царица вскоре сделалась беременна[251].

Партия Нарышкиных, делавшая ставку на царя Петра, легко разгадала замысел царевны Софьи и ее фаворита. После обстоятельных совещаний было решено выдвинуть против канцлера Василия Голицына такого человека, который сумел бы противостоять его чрезмерной власти. Для этой цели они приставили к царю Петру князя Бориса Голицына [Bors Galizino][252], двоюродного брата канцлера. Нисколько не уступая талантами кузену, он сумел за короткое время войти в доверие к своему высокому покровителю[253].

Наступил 1686 год[254], и в Османской империи начались неурядицы: имперские войска заняли ряд важных крепостей в Венгрии[255], а венецианцы в Греции — прекрасный Морейский деспотат [Regno della Morea][256]. Сам Константинополь, столица этой могучей монархии, оказался под угрозой, потому что восставшие янычары низложили[257] Мехмеда IV и поставили на его место Сулеймана II[258], его брата. Поляки не сумели добиться сколько-нибудь значительных успехов. Московиты, ничуть не смущенные скромными успехами предыдущей кампании, начали новые приготовления и под командованием все того же Голицына направились к Тартарии[259], чтобы внезапным приступом взять город Перекоп [Precop], блокировавший проход на Крымский полуостров. Они надеялись найти город беззащитным, потому что были уверены, что хан, его правитель, отправился на подмогу Великому султану [Gran Signore][260] в Венгрию. Но неожиданно навстречу им выступил калга-султан [Sultano Galga], сын хана[261], с большим войском хорошо вооруженных тартар. Ничуть не устрашенные этим, московиты атаковали вражеские войска с такой яростью, что обратили их в бегство. Российские войска пустились в погоню за неприятелем и приблизились на расстояние пяти лиг[262] от Перекопа. Хан, которого его сын своевременно предупредил через гонцов о приближении московитов, стремительно оставив Венгрию, поспешил назад в свои земли и появился в виду противника с сорока тысячами всадников, разделенными на несколько отрядов. И тогда московиты, окруженные со всех сторон тартарской конницей, решили выставить перед своей пехотой заслон из фризских лошадей и гарцевать на них перед пехотными траншеями, тем самым их охраняя. Некоторые отряды тартар решились атаковать российскую конницу: та, испугавшись, укрылась за обозом. Тартары, воодушевленные этим, опрокинули часть войска противника и, без сомнения, разгромили бы его окончательно, если бы боярин Долгорукий [Ruca][263] не подоспел на помощь со своими людьми. Бесстрашие этого военачальника московитов так обескуражило варваров, что те обратились в бегство. В то же время генерал Шереметев на левом фланге перешел в атаку с такой храбростью, что тартары были вынуждены отступить, хотя и сумели захватить некоторую добычу. Тогда мужество вернулось к московитам, и они продолжили движение к Перекопу и, приблизившись к городской артиллерии, приступили к осаде. Хан, который, как и положено хорошему военачальнику, умел использовать в сражении ум не менее, чем руки (Non minus est Imperatoris superare consilio quam gladio[264][265]), сделал вид, будто хочет вступить в переговоры с московитами, и сумел под разными предлогами затянуть дело так надолго, что за это время у противника закончились припасы, и русские, не будучи в состоянии дольше оставаться в этой бесплодной степи, которая, к тому же, была намеренно опустошена самими тартарами, оказались принуждены снова вернуться домой несолоно хлебавши[266]. В связи с этими событиями в Москве из приверженности к лести и бахвальству[267] уже начали готовить публичные празднества в честь победы Голицына над тартарами и изгнания их в Крым за Перекоп[268].

В то время сторонники царя Петра, узнав о беременности царицы Прасковьи[269], убедили главу своей партии, который достиг уже полных шестнадцати лет, также вступить в брак[270]. Царевна Софья предприняла все меры, чтобы расстроить этот замысел, но тщетно[271]. Петр 29 января[272] 1689 года сочетался браком с Евдокией Федоровной [Eudosia Federovna][273], дочерью боярина Федора Лопухина [Fedoro Lapuchim][274], из старинного боярского рода. В следующем году она родила ему сына[275]. Эти меры полностью разрушили планы великого канцлера, в отсутствие которого противная ему партия усилилась настолько и сумела так дискредитировать его действия в качестве министра и полководца, что по возвращении его из похода Петр отказал ему в аудиенции[276]. Для Софьи немилость ее фаворита стала ударом: защищать его от царя означало самой лишиться царской милости, оставить вовсе без поддержки — дать понять всему свету, что все ее планы пошли прахом, а возможно, были попросту выданы посвященными в них людьми в надежде вновь обрести благоволение царя. Эта предприимчивая женщина пустила в ход все средства: подобострастие, лесть, посулы. В конце концов ей удалось добиться того, что царь Петр допустил Василия к целованию руки, хотя большой пользы ему в том и не было, потому что пришлось проглотить горькие упреки, от которых ему нечем было оправдаться[277]. Однако царевна нашла в себе силы на новое предприятие: чтобы полностью оправдать в глазах публики своего фаворита, она стала просить у царей позволения вознаградить всех тех, кто хорошо послужил родине в последнем походе. Единственной ее целью было собрать вокруг себя значительное число сторонников за счет того самого государя, которого она собиралась устранить. Царь Петр, начавший уже понимать, что значит править государством, воспротивился этому намерению, указав на то, что желательно было бы сначала ему внимательно изучить заслуги, а уж после раздавать награды. Однако Софья совершенно этого не хотела, потому что ее целью было представить оказанные благодеяния как собственную заслугу. Поэтому она с такой настойчивостью и энергией упрашивала братьев, что вынудила Петра позволить ей действовать так, как ей было угодно[278].

Добившись этого позволения, Софья составила перечень дарений вместе с Голицыным: он был во главе списка. Голицын получил полторы тысячи крестьянских дворов в разных краях. Щедрые подарки получили и другие бояре из партии царевны. Офицерам достались подарки в соответствии с чином каждого из них — ей удалось облагодетельствовать даже совершенно не ждавших этого некоторых господ, чтобы привлечь их на свою сторону. Щедроты эти произвели два различных последствия. Унижение, которое царевне пришлось испытать, чтобы добиться разрешения их проявить, заставило ее задуматься о том, насколько ограниченна ее власть, и она не без оснований заключила, что вскоре ей предстоит лишиться ее окончательно. Всё это не могло не показаться весьма обидным даме, которая привыкла полновластно распоряжаться всем со времен болезни царя Федора, не встречая ни малейшего сопротивления. В то же время у царя Петра и его приближенных открылись глаза, когда они увидели щедрость, с которой царевна расточала милости людям всех чинов и званий, и им стало ясно, сколь многочисленно и могущественно ее окружение, к тому же возраставшее с каждым днем. Особенно их беспокоило то, что на ее сторону склонялась основная часть войск, и прежде всего стрельцы.

Каждая сторона оценивала ситуацию по-своему, и каждая предприняла шаги, чтобы упредить другую. Нарышкины здраво рассудили, что рискуют потерять все, если попытаются одним ударом сокрушить власть царевны и канцлера, и решили действовать окольными путями. Царевна, внимательно следившая за всем происходящим, поняла, что на руинах ее могущества Петр выстраивает собственную власть, которую уже несколько раз применил против нее самой и многократно — против ее клики. И вот, не сомневаясь в том, что в конечном счете будет отстранена от власти, если позволит всему идти своим чередом, она начала уже раскаиваться в том, что последовала слишком осторожным советам Голицына. Она пригласила фаворита в свои покои и, преувеличивая степень нанесенного ей братом оскорбления, когда тот отказался предоставить канцлеру аудиенцию и долго не хотел позволить ей раздать столь малые награды, отчетливо дала ему понять, что «он станет первой жертвой надвигающейся катастрофы, если будет медлить и дальше». Министр, который был не менее догадлив, чем царевна, не мог отрицать, что ее предположения не были лишены оснований. Он мог бы, однако, указать ей на то, что именно их властолюбие стало причиной того, чего они теперь так опасались, и что они не навлекли бы на себя всех этих бед, если бы удовольствовались тем высоким положением, которое уже прежде занимали. Однако, хотя Голицын и не был так жесток, как царевна, властолюбием он ей не уступал: некоторые думали, что он собирался обмануть ее и, женившись на ней, чего она и сама хотела, возвести на престол своих сыновей от первого брака[279], а не тех, которых могла бы родить ему Софья. Как бы то ни было, Голицын заранее одобрил любые действия царевны, изъявив готовность поддержать ее во всем, что она намеревалась предпринять, исходя из того, что она скорее согласится погубить своих братьев, чем вернуться в монастырь. Понимая, что замысел Софьи не так легко исполнить, как ей казалось, министр решил тайно отправить в Польшу своего сына и часть своих сокровищ[280]. Однако, в силу той естественной склонности, которая заставляет людей спешить с исполнением тех дел, к которым у них нет охоты — insita mortalibus natura propere sequi, quae piget inchoare[281][282], — нетерпеливость Софьи не оставила Голицыну времени для исполнения его осторожного замысла.

Царь Петр находился в замке неподалеку от Москвы[283], пока Софья плела против него чудовищный заговор. Призвав к себе вероломного Шакловитого, который сменил Хованского на посту главы Стрелецкого приказа, она поручила ему убить не только самого царя Петра, но и его мать, жену и большую часть родственников и приближенных. С готовностью приняв это нечестивое поручение, убийца поспешил в стрелецкие слободы и, отобрав самых решительных из числа своих подчиненных, раскрыл им тщательно продуманный план, который предстояло той же ночью исполнить, обещая, что добычей их станет имущество убиенных, — ибо такие посулы склоняют души низкие и продажные к самым отвратительным злодеяниям. Однако среди стрельцов нашлись двое, которых привела в ужас мысль о том, чтобы обагрить руки кровью своего государя. В строжайшей тайне поспешили они к замку, где пребывал в то время царь Петр, и в подробностях рассказали ему о заговоре, сплетенном против него. Петр не решался верить в столь великое вероломство сестры и собственных войск; однако, так как важность дела не давала ему покоя, он тотчас отправил в Москву одного из своих дядьев по матери вместе с князем Борисом Голицыным, чтобы точнее узнать положение вещей. Едва проделав половину пути до столицы, эти двое издалека увидели стрелецкие полки, быстро шедшие к Москве во главе с Шакловитым, который не преминул бы схватить их обоих, если бы они вовремя не свернули на другую, более короткую дорогу и не бросились бы в ноги своего государя, уверяя его в том, что опасность и вправду близка. В то время Петр совещался с самыми преданными из своих домашних о том, что ему следует предпринять, однако известие о быстром приближении войск Шакловитого не позволило ему продолжить совет. Как за восемь лет до того, когда граф Головин[284] спешно вынес Петра на руках и перевез его в Троицкий монастырь, дабы спасти от только что открывшегося ужасного заговора[285], так и теперь ему пришлось в большой спешке сесть в карету вместе с матерью и супругой[286], беременной и едва одетой, и со всем своим двором бежать в тот же Троицкий монастырь[287] — как нам уже приходилось говорить, место, защищенное весьма надежными укреплениями. Шакловитый, заявившийся со своими разбойниками в замок[288], был крайне обескуражен, узнав, что царь Петр со всем двором[289] только что удалился в большой спешке. Он не сомневался, что его предали. Поэтому он скрыл свое истинное намерение, объяснив, что прибыл раздать жалованье солдатам, охранявшим замок, и в смятении возвратился к царевне[290].

Эта неудача, которая привела бы в замешательство любого другого человека, никоим образом не смутила Софью. Она решила вести себя так, будто ничего не знала о случившемся в замке и в Троицком монастыре. Князь Голицын убеждал ее бежать с ним в Польшу. «Это означало бы, — ответила она, — постыдным образом бросить игру и признаться в преступлении, в котором нас хотят обвинить. Пусть первый удар пришелся мимо — у нас довольно еще времени, чтобы нанести новый, только на сей раз я все возьму на себя. Если нам удастся подчинить себе царя Ивана, то мы сможем делать всё, что будет нам угодно, от его имени. Петру останется довольствоваться лишь половиной власти. На моей стороне стрельцы, и благодаря щедрым подаркам мне удалось приобрести столько сторонников, что лучшие люди империи во мне кровно заинтересованы». Голицын, видя, что Софья тверда в своем решении, по необходимости принужден был смириться со всем тем, что могло воспоследовать из ее намерений, сам став жертвой упорства своей покровительницы. Правда и то, что при дворах государей путь лежит через постоянные опасности к смертельной угрозе для чести и жизни. In Principum Curiis per pericula ad grandius periculum pervenitur[291][292].

На следующий же день в Москве стало известно о том, что произошло в замке. Софья изобразила гнев и изумление, всеми силами выказывая желание видеть брата в безопасности. Она воображала, что ей удастся этими уловками обмануть людей и свалить на кого-нибудь другого вину в столь гнусном преступлении. Однако боярин, посланный Петром[293], быстро дал ей понять, что при дворе все уже известно. Он не пожалел в ее адрес горьких упреков от имени царя и не убоялся даже назвать ее «изменницей и предательницей». Софья дерзко ответила, что «не заслуживает подобных обвинений, что брат ее был обманут, что все это смятение произошло лишь от панического страха и что боярин чинит ей тягчайшую обиду, почитая ее до того подлой и низкой, что будто бы она могла злоумышлять против жизни родного брата своего и государя, чьи владения с такой заботой сохраняла для него во время его малолетства».

Пока царевна пыталась таким оправдаться, Петр решил известить бояр и всех знатных людей об опасности, которой подвергся, и одновременно побудить тех, «кому дорога его жизнь, явиться к нему в Троицкий монастырь»: этого было достаточно, чтобы весь свет собрался в монастыре[294]. Посовещавшись с доверенными лицами, Петр приказал канцлеру Голицыну[295] явиться в Троицкий монастырь, но этот несчастный отказался под предлогом, будто «царь Иван хотел оставить его при себе». Софья, увидев, что дело принимает серьезный оборот, попыталась заручиться поддержкой стрельцов и привлечь на свою сторону младших офицеров, которые в подобных случаях имеют большее влияние на подчиненных, чем полковники. Ей удалось вовлечь в свою партию и царя Ивана, убедив его в том, что «всю вину хотят свалить на него и что единственной целью Петра было сосредоточить всю власть в своих руках, отняв ее у Ивана, и править одному». Хотя простота Ивана и не позволяла ему живо реагировать на слова сестры, всё же, поддавшись на уговоры царицы, своей супруги, и Голицына, он в первый и, может быть, единственный раз в своей жизни лично отдал приказ стрельцам «оставаться при нем во дворце и не исполнять никаких приказаний брата, пожелавшего сеять смуту в государстве». Эти слова Софья перетолковала на свой лад, добавив, что «дерзнувший ослушаться заплатит жизнью»[296]. Вот как гармонии доброго правления вредит пребывание в одном государстве нескольких государей и насколько прав был царь поэтов[297], когда утверждал, что в монархиях может быть только один суверенный правитель.

Οὐκ ἀγαθὸν πολυκοιρανίη: εἷς κοίρανος ἔστω. Non est complures regnare bonum, imperet unus[298][299]. Этот принцип никак не бросает тень на аристократические республики, ведь в них также суверен всегда один, а именно — весь Сенат в целом. Дело не обстоит так, что в них столько же суверенов, сколько сенаторов. Стрельцы, получившие от царя Петра приказ направиться в Троицкий монастырь, не знали, к какой партии примкнуть. Шакловитый, их командир, приказал им остаться в Москве, однако значительное их число не подчинилось и в беспорядке направилось к Троицкому монастырю: их примеру последовали остальные, за исключением самого Шакловитого и нескольких других, замешанных в нечестивом заговоре. Софья не пала духом и, надеясь утишить гнев брата, решила отправить к нему для переговоров двух своих теток, сестер царя Алексея[300], которые, подобно ей, оставили монастырь ради удовольствий придворной жизни. Она научила их тому, что следует сказать, дабы уверить Петра в ее невиновности и «переложить ответственность на властолюбивых советников, искавших выгоду в раздорах в императорской семье, за все те напраслины, которые на нее возводятся, более же всего за страшное обвинение в покушении на жизнь брата, каковое обвинение было столь же ложным, как и то, которое возводили на нее раньше в связи с заговором Хованского». Царевны, не теряя времени, направились в монастырь и бросились к ногам племянника, умоляя его «не верить лживым слухам, злонамеренно распускаемым с целью поссорить его с сестрой». Они добавили, что «она пришла бы и сама, если бы не боялась чрезмерного влияния ее врагов на умонастроение Его Величества, однако готова изъявлением полной покорности показать, сколь почитает власть брата, чья жизнь ей дорога не менее ее собственной». Петр выслушал своих теток весьма терпеливо, однако затем наглядно продемонстрировал им достоверность обвинений, выдвигаемых против Софьи. Тогда те, ужаснувшись, заявили, что «не желают возвращаться в Москву, а лучше умрут здесь, с Петром»[301].

Известие о неудачном исходе посольства повергло Софью в состояние полного смятения, и тем не менее, решив испробовать все доступные средства, она прибегла к заступничеству Святой Церкви. Она знала, что Патриарх Российский пользовался непререкаемым авторитетом не только у народа, но и у царей. Итак, она отправилась к этому предстоятелю и в таких красках расписала свое положение, что тот согласился ходатайствовать о ней. Это был старец, почитаемый за свои седины не меньше, чем за святость жизни. Имя ему было Адриан, и он был десятым Патриархом Российским[302]. Царь и весь двор приняли его со всем подобающим почтением[303]. Патриарх стал было говорить государю обо всем, что могли внушить ему христианская нравственность, долг по отношению к родным, интересы государства и необходимость поддержания добрых отношений в императорской семье. Однако государь пресек его речь и раскрыл во всех подробностях коварный заговор, тщательно продуманный и почти удавшийся, и заставил его окончательно умолкнуть, рассказав о том, что сам Патриарх должен был стать одной из жертв и что на патриаршем престоле его должен был сменить игумен Сильвестр. Добрый старец, испугавшись, умолк и решил остаться при дворе Петра, увеличив тем самым число его сторонников[304].

Софья, лишившись и этой надежды и не зная, на кого еще положиться, решила сама попытаться оправдаться перед братом, предварительно заперев во дворце полковника Шакловитого[305] с несколькими стрельцами, более всех замешанными в преступлении, чтобы при необходимости выдать их брату и ценою их голов купить примирение. Итак, она направилась в Троицкий монастырь скорее как повинная, чем как царевна по крови, в сопровождении канцлера Голицына, великого казначея и незначительного числа своих сторонников. Петр, узнав о решении Софьи, тотчас отправил ей навстречу одного из своих придворных[306], чтобы сообщить от своего имени, что в Троицком монастыре она принята ни в коем случае не будет и должна вернуться обратно. В большом смущении она исполнила этот приказ. Голицын же продолжил путь[307] и у ворот монастыря был арестован и посажен под стражу. Петр, желая законным порядком привлечь к суду всех причастных к злодейскому заговору, отправил в Москву отряд из трехсот солдат во главе с полковником[308] для ареста изменников, имена которых были внесены в особую роспись. Когда этот офицер прибыл в Москву, он первым делом потребовал у Софьи выдать начальника стрелецкого. Софья пыталась возражать, но полковник, которому были даны точные указания, заставил ее понять, что не посмотрит на ее царский сан, если она без промедления не исполнит приказа царя. После этих слов Софья, не понимая, что еще можно сделать, выдала на верную смерть того самого человека, которому за несколько дней до того раздавала самые щедрые посулы. Она не осознала, что, выдавая Шакловитого, дает врагам неопровержимые свидетельства своей виновности, а если бы она устроила ему побег, то оказалось бы невозможно уличить ее в подобных преступлениях. Как только начальник стрелецкий с сообщниками оказался в руках полковника[309], их заковали в железа и привели в Троицкий монастырь. Шакловитого сразу же поставили перед коллегией судей, назначенных нарочно для этой цели. Те четыре часа подряд допрашивали его с большим тщанием, однако, так как тот решительно отказывался открыть истину, пришлось подвергнуть его пытке. Несчастный не смог вытерпеть мучений и, понимая, что сказать правду для него будет не лучше, чем скрывать ее — Juxta periculoso ficta seu vera promeret[310][311], — после нескольких ударов, нанесенных ему палачом, признался в том, что получил задание убить царя Петра вместе с его матерью, женой и дядьями. После этого признания его увели обратно в тюрьму, дали перо и бумагу, и он составил подробный отчет о заговоре, рассказав также и о том, кто подтолкнул его к столь чудовищному злодеянию. Признания других арестованных подтвердили слова начальника стрельцов, после чего осталось только вынести приговор. Шакловитый был осужден к колесованию: ему отрубили сначала руки и ноги, а потом и голову. Подобным же образом были казнены двое стрельцов, которые должны были стать исполнителями святотатственного убийства. Некоторые из заговорщиков были приговорены к вырыванию языка, прочие к изгнанию[312]. Что касается великого канцлера, то потребовалось заступничество князя Бориса, приходившегося ему двоюродным братом и пользовавшегося доверием царя, дабы ему сохранили жизнь. Вместе со всем семейством его выслали на самую далекую северную окраину Российской империи, близ полюса, а имение его было отписано в казну[313].

Оставалось наказать Софью, главную зачинщицу заговора, однако Петр, считая недопустимым бесчестить единокровную сестру, решил последовать максиме императора Тиберия[314], согласно которой государи должны скорее покрывать постыдные дела своих родственников, чем о них рассказывать: Ob externas victorias sacrari signa: domestica mala tristia operienda[315][316]. Он ограничился тем, что попросил ее покинуть дворец и удалиться в монастырь, который она сама выстроила близ Москвы[317]. Софья не хотела подчиниться и надеялась выиграть время, чтобы осуществить другой свой план: удалиться в Польшу под защиту польского короля. Однако царь, оповещенный об этом плане, направил строгий приказ начальнику стрелецкому[318] доставить ее силой в монастырь. Приказ был исполнен, а монастырь был окружен стражей во избежание визитов. Таков был конец регентства Софьи, дамы выдающихся способностей, но чрезмерно властолюбивой. Сам Петр, хорошо ее знавший, высоко ценил ее таланты. Он, конечно, ошибся в ней: не довольствуясь достигнутым ею высоким саном, она дерзнула посягнуть на большее, чем ей было позволено, и не побрезговала использовать для этой цели самые гнусные и нечестивые средства. Этот недостаток считают возможным извинять те политики, которые говорили, ссылаясь на Плутарха, что если законы правосудия и могут вообще нарушаться, то только для стяжания высшей власти: Si jus aliqua causa esset violandum, Imperii causa violandum foret[319][320].

Через два дня после отстранения царевны Софьи Петр вернулся в Москву[321] вместе с супругой и со всем двором словно бы триумфатором во главе войск во всеоружии. Царь Иван, взиравший на все эти события с полным безразличием или, скорее, с естественным для него бесчувствием, вышел навстречу брату: они обнялись и, обменявшись обещаниями взаимной дружбы и согласия, отправились каждый в свои покои. С того момента имя царя Ивана мы находим лишь в заглавиях государственных указов, вплоть до самой его смерти, последовавшей шесть лет спустя. Именно от раскрытия вышеописанного заговора можно считать начало правления Петра Великого[322], который именно тогда, будучи восемнадцати лет от роду, взял в свои руки бразды правления.

Князь Борис Голицын безраздельно пользовался благоволением царя, однако Нарышкины, которые ввели его во власть для того, чтобы уравновесить влияние канцлера Василия, начали осознавать, какую ошибку они совершили, увидев, что он распоряжается всем столь же полновластно, как его двоюродный брат. Так он стал при дворе русских царей тем же, чем Виний[323] был в Риме: quanto potentior, eo invidior[324][325]. Поэтому они начали предпринимать такие действенные меры и пустили в ход такие средства, что Петр в конце концов уступил просьбам матери и ее родни и пообещал удалить его от двора. Борис, узнав об этом, решил упредить развитие событий и уехал в свою вотчину, ни с кем не прощаясь. Вскоре после этого царь пригласил его обратно ко двору, но он не смог долго противостоять интригам противной партии. И вот, после того как Борис окончательно впал в немилость, в ранг первого министра был возведен Лев Нарышкин [Leone Narischino][326], брат царицы-матери и дядя царя Петра[327].

В то время Петр держал при себе нескольких способных иностранцев, которым он безраздельно доверял и манерам которых подражал, полагая их нужными для вящей цивилизации своего народа, о которой он постоянно думал с юных лет. Среди этих иностранцев особенно выделялся господин Лефорт[328], который из своей родины, Женевы, отправился в Амстердам, чтобы обучиться торговле[329]. Потом, однако, он занялся военным делом и переехал в Данию[330], а оттуда в Россию[331], где московиты приняли его на военную службу[332][333]. Он был назначен командовать отрядом гвардейцев[334], сопровождавших царя Петра, когда во время мятежа Хованского его укрывали в Троицком монастыре[335], и имел счастливую возможность познакомиться с этим государем в молодости. Очарованный его умом, Петр с тех пор постоянно держал его при себе и питал к нему особенную любовь и уважение[336]. Он любил беседовать с ним о нравах и обычаях других народов Европы, об устройстве их армий, торговле, навигации, гражданском благозаконии и богатствах: именно по его совету Петр приказал построить на Переславском озере маленькое парусное суденышко, оснащенное пушками, в форме военного корабля, на котором он обучался азам морского дела, о чем мы уже упоминали выше[337].

Проницательный Петр заметил неизменную склонность стрельцов к мятежу и заговорам против его особы и решил устранить эту угрозу, упразднив эти войска, в чем-то напоминающие римских преторианцев или янычаров Великого султана. Стрельцы были, собственно говоря, регулярной[338] пехотой царей, численность которой обыкновенно составляла тридцать тысяч солдат, и расквартированы они были в Москве и окрестностях[339]. Так как они пользовались многочисленными привилегиями, то немалое число жителей столицы стремились зачислиться в эти войска ради этих привилегий. Петр, решив заменить стрельцов другими пехотными полками, начал постепенно готовить реформу. Сначала он создал маленький отряд из пятидесяти солдат, независимый от стрелецких полков и состоящий по большей части из иностранцев. Он желал, чтобы солдаты этих полков носили немецкое платье и обучались военному делу на немецкий манер под командованием упомянутого господина Лефорта[340]. Ради поощрения этих новых войск Петр сам в них стал служить сначала барабанщиком, потом капралом, а затем сержантом, пока не достиг чина капитана. Тогда он стал командовать этими солдатами нового строя, часто проводя с ними упражнения, на которые приходили поглазеть также и стрельцы, не понимавшие, что из этого скромного воинства однажды образуется могущественная армия, которая приведет их самих к гибели. Иностранные офицеры, состоявшие на службе Его Величества, набирая рекрутов, привезли в Россию из разных стран, в особенности из Германии, большое число храбрых солдат, к которым присоединилось также некоторое количество россиян, так что малый отряд, постепенно возрастая в числе, превратился в батальон, потом в полк, а затем образовалось несколько полков: так возникла своего рода семинария для подготовки войск, которые царь потом использовал против турок и шведов, как мы увидим далее.

В это время продолжалась война между союзниками и османами, однако отношения между поляками и московитами не были вполне искренними: они не доверяли друг другу и смотрели друг на друга с взаимной ревностью. Турки, прекрасно зная о недоверии между двумя враждебными им странами, решили взрастить его еще более и отправили в Польшу делегацию, сумевшую внедрить в умы поляков подозрение в том, что Россия тайно готовит сговор с Портой против Речи Посполитой [Repubblica di Polonia]. Делегаты дали понять, что такие переговоры Голицын повел уже с год назад с посланником Великого султана. Поляки, не питавшие к России симпатии, легко поверили этому и заявили делегации, что готовы замириться с турками на умеренных условиях. Такую же операцию турки проделали у царя Петра[341] против поляков, добившись успеха: государь, поверив в тайные переговоры между Польшей и Турцией, решил более не тревожить Тартарию и направил в Варшаву [Versavia] посланника с наказом добиться точных разъяснений[342]. Турецкие делегаты, убедившись, что посеянные семена раздора дают добрые всходы, удалились домой. В итоге неверные, воспользовавшись этой ситуацией, ввели три больших войска в Венгрию. Одно из них, состоявшее исключительно из тартар, опустошало все дотла.

Император[343], уяснив оттоманские хитрости при дворах России и Польши, отправил в Москву к царю Петру господина Книтца [Knitz][344], который убедительно доказал этому государю ложность измышлений турок насчет их сепаратного мира с поляками: напротив, польский король лично готов возглавить войско против общего врага. Не вполне убежденный, царь решился-таки выслать свою армию в Тартарию; поляки же с необыкновенной медлительностью выступили уже к самому окончанию кампании, что позволило оттоманам получить в Венгрии весомые преимущества против императора. Все это побудило императора отправить в Москву барона Курцена [Kurzen][345], дабы убедить царя Петра ввести в дело крупную армию, потому что необходимость в этом была уже неотложной, и употребить ее против тартар, чтобы те, скованные боевыми действиями в своей стране, не смогли идти на помощь Великому султану. Диван, узнав о цели этого посольства, решил отправить к государю России другое посольство с предложением мира на выгодных условиях. Тартарский хан присоединил к послу Порты нескольких своих делегатов. Таким образом, во дворе России живо нуждались обе стороны: стало казаться, что победа останется за тем, кого поддержат московиты. Царь, однако, без колебаний принял сторону христиан против неверных.

Между тем, хотя царевна Софья и была удалена под крепкой стражей в монастырь, куда никого не пускали, она, однако, по-прежнему оказывать огромное влияние на происходящее при дворе и в провинции, где у нее было немало тайных сторонников. Каждый день обнаруживались новые заговоры, направленные против реформ, которые стал вводить царь. Вот как враждебно люди склонны смотреть на те меры, которые ради их собственного блага осуществляет предусмотрительный правитель.

Один из такого рода заговоров раскрыл для царя Петра Даниил Меншиков [Daniele Menzicof][346], который в то время был простым пирожником в царском дворце[347]. Однако природа наделила его многими дарованиями, которые сделали его достойным лучшей участи. Это был юноша приятной наружности и глубокого ума, весьма проницательный, красноречивый и обходительный, несмотря на низкое происхождение. Продавая пироги придворным, он не раз узнавал о разного рода заговорах против особы государя. Этого оказалось достаточно для того, чтобы царь стал безраздельно ему доверять. Петр сурово покарал изменников и сделал юного Меншикова одним из своих конфидентов[348].

В это же время произошло приятное для царя событие: из Китая возвратился, после двухлетнего отсутствия, русский посол[349]. Цари с давних пор имели обыкновение время от времени отправлять ко двору китайских императоров своих послов, во-первых, для подтверждения мирного договора, а во-вторых, для поддержания торговых отношений, приносивших России великую пользу. В 1692 году царь Петр также пожелал отправить посольство ко двору Канси [Cum-Y][350], правившего тогда в Китае, чтобы сообщить ему о восхождении своем на престол и заверить его в своем искреннем желании сохранить добрые отношения между двумя империями. Это поручение он возложил на одного датского дворянина по имени Эверт Избрант [Eberto Isbrand][351], за несколько лет до того поселившегося в Москве. Посол отправился в путь в марте в сопровождении всего лишь двадцати двух человек[352] и к концу сентября добрался до окрестностей той великой стены, которая отделяет Китай от Великой Тартарии[353]. Все путешественники единогласно описывают эту стену как необыкновенное строение, длина которого достигает тысячи пятисот итальянских миль, толщина — пятнадцати локтей, высота — тридцати локтей[354]. Мы знаем из истории Китая, что одиннадцатый император из числа правивших этой страной, по имени Ши Хуанди [Oambi][355], построил ее за двести пятьдесят лет до Рождества Христова[356] для того, чтобы поставить преграду набегам тартар — народов, обитавших у северных границ Китая. Этот государь взял от каждых десяти жителей своей империи по три работника и завершил возведение стены за пять лет. Русский посланник был принят китайским императором со всеми подобающими почестями и, исполнив возложенные на него поручения, выехал из Пекина весной и достиг окрестностей Москвы в последние дни января 1694 года[357]. Невозможно передать, с какой радостью принял его царь Петр: не в силах дожидаться, пока тот доберется до дворца, он сам встретил его за городом, чтобы выслушать его рассказ обо всех подробностях его путешествия и результатах переговоров. Так сильна была в нем жажда узнать чужие страны и жизнь иноземных государей[358].

Среди других вещей он вынашивал дерзкий замысел построить флот. Хотя в стране его был выход к трем морям: Каспийскому [Caspio], Черному [Nero] и Балтийскому [Baltico], — порт был только на Каспии, однако его невозможно было превратить в центр такой большой торговли, какую Петр хотел развить в своем государстве. Так как условия мира, который в канцлерство Василия Голицына был заключен со Швецией, не позволяли Петру продвинуться на Балтике далее Ладожского озера [Lago Ladoga], ему оставалось только Черное море. Однако было ясно, что на берегах этого моря турки не позволят ему закрепиться и, даже если бы ему удалось построить там флот, те никогда бы ему не позволили пройти через Пропонтиду[359] и Дарданеллы, дабы достичь Архипелага и торговать в Средиземном море. В результате Петр решил обратить свои взгляды к этим территориям и выбрал город Воронеж, чтобы там построить первые в России корабельные верфи[360]. Итак, воспользовавшись возможностью обратить себе на пользу настойчивые просьбы императора римлян[361], он решил завоевать Азов [Azof], или Азак [Azach][362], которые древние географы именовали Танаисом[363], потому что город этот располагался при впадении реки Танаис в Меотское озеро [Palude Meotide], у современных географов носящее имя Забакского моря [Mare delle Zabacche][364]. Азов очень выгодно расположен и хорошо укреплен, но главное его преимущество — порт, и поэтому царь придавал ему большое значение, ведь контроль над ним позволяет, с одной стороны, держать в узде крымских тартар, совершавших постоянные набеги на рубежи Московии, а с другой — сделать этот город центром замышляемой торговли.

В 1695 году в борьбе сошлись два могущественнейших монарха Европы: Петр I и Мустафа II[365]. Мустафа, преемник Ахмета III[366], своего дяди, выступил в поход против Венгрии. Петр, которому шел в то время двадцать третий год, направился к Азову[367]. Так как городом этим владели турки, они, хоть и застигнутые врасплох, сумели доставить туда столь значительные подкрепления, что это позволило осажденным совершать частые вылазки, доставлявшие немало хлопот московитам. Царь Петр, страстно желавший стяжать славу в своей первой военной кампании, был повсюду, за всем следил, всем распоряжался. Его войска неоднократно вступали в стычки с осажденными и неизменно выходили из них победителями: они начали уже захватывать сам город, когда один изменник по имени Яков [Jacob][368] обратил весь успех в ничто. Он командовал артиллерией, однако, получив выговор от какого-то российского боярина, под началом которого он служил, решил отомстить: запечатал ночью дула всех орудий[369], перебежал к неприятелю и рассказал паше обо всем содеянном. Паша, пользуясь сведениями, которые сообщил ему изменник, решил со своими людьми предпринять решающую вылазку. Московиты, удивленные тем, что не получают никакой поддержки от своей артиллерии, дрогнули, и этим не преминули воспользоваться неверные. Напрасно царь и его генералы пытались воодушевить свои войска и отразить натиск врага. Не было никакой возможности восстановить в войсках порядок, и турки учинили страшный разгром, заставивший благоразумного царя полностью изменить стратегию осады. После этой неудачи Его Величеству показалось невозможным в текущей ситуации захватить этот город, и он счел необходимым вернуться в столицу, надеясь во время следующей кампании исправить ошибки предыдущей[370].

Сделав вывод, что поражение его связано прежде всего с недостаточным числом кораблей[371], которые могли бы помешать оттоманам доставлять подкрепления по воде, Петр дал приказ инспекторам, находившимся по его распоряжению в Воронеже, подготовить для следующей кампании как можно больше крупных и малых военных кораблей. И в самом деле, повелев доставить в кратчайшие сроки все необходимые материалы, Петр смог с удовлетворением видеть, как на воду было спущено значительное число кораблей различного водоизмещения, не считая военных судов, оснащенных тридцатью пушками[372]. Этот флот был построен на реке Воронеж [Voroniz]: спустившись по ней до Танаиса, царь дал смотр флоту и нашел его соответствующим своему замыслу, насколько позволяли обстоятельства времени, места и малочисленность работников. Сухопутное войско в 1696 году было еще сильнее, чем в году предыдущем[373], была усилена и артиллерия — увеличено число пушек и мортир. Генералы Шереметев и Шеин [Schein][374], оба московиты из знатнейших семей, занимали в этой армии командные посты: из числа иностранцев наибольшим доверием царя пользовались Лефорт и Гордон[375].

Когда войска подошли к Азову, Петр пожелал оставить за собой командование флотом[376], генералу Гордону было поручено руководство осадой, а маршалу Шеину общее командование всей армией. Эти три поста принесли равную славу всем троим их занимавшим, однако царю принадлежала доля и в славе двух других военачальников: не в том смысле, о котором говорил римский ритор, что генералу принадлежит слава его солдат[377][378], — но и в соответствии с реальным его вкладом в победу. Он поспевал повсюду, всем давал указания с такой неустрашимостью и таким благоразумием, что лучше не могли бы распорядиться и самые опытные военачальники. Осада продлилась около двух месяцев: за это время турки и тартары пустили в ход все средства, чтобы заставить неприятеля отступить или по меньшей мере доставить подкрепление в осажденный город. Великому султану удалось усилить тартар крупным отрядом, собранным специально для отправки на подмогу крепости. Турки в соединении с тартарами выступили навстречу русским войскам, собираясь атаковать. Генерал Шеин, окруживший свои войска небольшими шанцами, не ожидал нападение врагов на свой лагерь: несмотря на это, он, во главе своей кавалерии, пусть по численности и серьезно уступавшей кавалерии вражеской, атаковал неверных с такой решимостью, что отбросил их и рассеял[379]. Им удалось вновь соединиться, однако Шеин новой атакой учинил среди них такой разгром, что до самого конца кампании как тартары, так и турки дерзали появляться только в виде летучих отрядов, при благоприятной возможности беспокоивших обозы[380].

После неудачи с подкреплениями турки решили попробовать, не сумеют ли они добиться большего успеха на море, нежели на суше. В Кафе [Caffa][381], приморском городе, расположенном в Тартарии[382], у них был крупный флот, состоявший из галиотов и малых кораблей, прекрасно подходивший для доставки в город подкреплений и продовольствия. Так как туркам удалось проделать этот путь в прошлом году, они тешили себя надеждой, что им удастся повторить его и в этом. Однако Петр, вовремя предупрежденный об их намерениях, ловким маневром разрушил все их планы. Он укрыл часть своего флота за островком в устье реки, а сам остался командовать другой частью флота. После этого он всеми способами стал отвлекать на себя внимание неприятеля, делая вид, будто отступает и собирается плыть вверх по реке. Эта уловка привела к желаемому результату. Обманутые турки устремились в погоню за отступавшими. Тогда российские корабли, затаившиеся под прикрытием острова, выйдя из засады, атаковали сзади вражескую эскадру, в то время как царь, развернув свои корабли, напал на нее спереди и произвел в турецком войске такое смятение, что сумел захватить множество кораблей вместе с экипажами, грузом и деньгами, не считая многих других, отправленных на дно.

Турецкий флот вышел из боя изрядно потрепанным. Царь не сомневался, что турки снова атакуют и понимал, что ему не удастся применить ту же военную хитрость, потому что неприятель, разумеется, заблаговременно обезопасит себя от нее: поэтому он прибегнул к новой стратагеме. Он переправил артиллерию на тот же самый остров и разместил там батарею. Когда же враг вновь предпринял попытку прорваться, как и предвидел предусмотрительный Петр, российский флот соединенными силами с такой энергией обрушился на турецкие корабли, что заставил их отступить к вышеупомянутому острову[383]. Теперь артиллерия, размещенная на острове, встретила их таким сильным огнем, что уничтожила бóльшую часть передовых кораблей. Царь же, атаковав оставшиеся суда с таким пылом и одновременно так строго сохраняя дисциплину, обратил врагов в бегство[384].

Это второе сражение лишило осажденных последней надежды получить подмогу, в которой они остро нуждались. Генерал Гордон предпринимал со своей стороны все меры, чтобы усугубить их положение, и возвел валы различной высоты, господствовавшие над городскими укреплениями. Оттуда осаждающие беспрестанно поливали огнем стены и проделали в них немало брешей, достаточно широких, чтобы в них могли проникнуть атакующие. Напрасно осажденные пытались делать вылазки. Царь, хотя и взял на себя командование морскими силами, не забывал и пристально следить за сухопутными операциями. Невозможно выразить словами, сколь воодушевлены были солдаты, когда видели царя в своих рядах. Viso in acie Imperatore, animi militum accenduntur[385][386]: он не брезговал лично брать в руки кирку или толкать тележку, чтобы помочь работе. Благодаря своим мудрым действиям царю Петру удалось претворить в жизнь задуманное. Осажденные, доведенные до крайности и потерявшие всякую надежду получить какую бы то ни было помощь от своего государя, приняли решение сдаться. Царь, знавший, в каком тяжелом положении они оказались, не пожелал пойти им ни на какие другие уступки, кроме права покинуть город, но без оружия и без имущества и только при условии выдачи того изменника, который во время предыдущей кампании заклепал пушки.

Велико было унижение, причиненное этим поражением не только крымским тартарам, которым теперь грозила опасность попасть в полную зависимость от московитов, но и туркам в Константинополе, потому что теперь московиты получали возможность препятствовать подвозу продовольствия от Черного моря к столице с ее огромным населением. Царь не желал терять времени: приняв все необходимые меры для защиты завоеванного города, он стал завоевывать прилежащую местность и, так как защитники пали духом, без труда подчинил себе значительную часть побережья. После этого, так как погода не позволяла ему продвинуться далее, он вернулся, овеянный славой, в Москву[387]. Желая постепенно поселить в душах своих подданных любовь и уважение к военным предприятиям, он совершил вход в этот город с необыкновенной торжественностью, пройдя через триумфальные арки, изображавшие его завоевания и прежде всего — завоевание Азова. В этом триумфе провели множество пленных турок и тартар, среди коих был и гнусный предатель Яков: его везли на телеге, на которой была установлена виселица, употребленная изменнику в казнь после совершения триумфа[388].

Тартарский хан, опасаясь потерять главные свои земли, отправил, с одобрения Великого султана, своего государя, в Москву посла с предложениями к царю, которые могли принести России немалую выгоду. Однако Петр, желавший сохранить добрые отношения с Венским двором, велел передать тартарскому послу, чтобы он «как можно скорее покинул его страну, и если хан, его господин, хочет заключить какой-либо мирный договор, то пусть он обратится к императору римлян»[389]. Столь благородное деяние побудило императора заключить с царем новый оборонительно-наступательный договор на три года, где специально было прописано, что «ни одна из сторон не может вести мирных переговоров с турками без согласия другой». Светлейшая республика Венеция, извлекшая немалые выгоды из действий царя на Черном море и видевшая благие намерения оного монарха, обозначенные им в письме, направленном в Венецианский Сенат, наделила своего посла в Вене полномочиями, позволявшими присоединить к договору также и Венецию[390]. Она брала на себя обязательство оказать царю ту помощь, которая могла бы усилить его армию: так, был послан царю взвод пушкарей и несколько работников арсенала и мастеров[391].

Между тем в Москве после завершения сопровождавшихся всеобщим ликованием триумфальных торжеств со всех провинций государства собрались бояре, чтобы поздравить своего государя с его славными завоеваниями. Петр принял поздравления с видом радостным и спокойным, однако воспользовался этим удобным случаем, чтобы заметить им, что «победой своей он полностью обязан своему флоту, благодаря которому ему удалось не только помешать туркам доставлять подкрепления в Азов, но и захватить у них несколько саек[392] с продовольствием и деньгами». Кроме того, он указал на то, «сколь выгодно было бы иметь большой флот, если даже такой малый нагнал страх на всех турок вплоть до сераля Великого султана». В связи с этим он сообщил им о своем решении «в будущем построить на Азовском море крупный флот — как для того, чтобы сохранить за собой завоеванный им город, так и для того, чтобы закрепиться на Черном море: для этого он собирался привезти мастеровых из Голландии, Англии и Венеции, чтобы как можно скорее завершить столь важное дело». Наконец, он сам составил список дворян, городов и сословий своего государства, а также самых богатых монастырей, чтобы все за свои средства снарядили один или два корабля в зависимости от размера имущества. Никто не дерзнул ослушаться[393]. За дело принялись с таким рвением, что меньше чем за пять лет в Воронеже было построено сорок хороших боевых кораблей, тридцать галер, двести бригантин и большое число галиотов и буеров. Кроме того, на Борисфене было построено четыреста бригантин большего водоизмещения, а на Волге — триста плоскодонных барок[394]. На кораблях были установлены от тридцати до шестидесяти артиллерийских орудий. Среди этих кораблей был один, построенный под руководством самого царя и оснащенный восьмьюдесятью шестью орудиями[395]. Вот как многое успевал делать этот государь в то самое время, когда со всех сторон его осаждали тысячи внутренних трудностей, мятежей и войн с внешними врагами.

После того как Петр отдал все приказы, необходимые для строительства флота, он созвал свой совет и объявил, что принял решение предпринять путешествие в Европу, чтобы исследовать обычаи, законы и образ жизни других наций и взять из них то, что более всего может быть полезно для России[396]. Кроме того, он отобрал значительное число благородных юношей из лучших семей своего государства и повелел им за счет семьи отправиться в путешествие в различные европейские страны, чтобы научиться там лучшим обычаям самых просвещенных народов[397]. Эти нововведения живо задели не вышедших еще из варварства московитов. Никогда прежде никому из них не дозволялось покидать отчизну, за исключением редких посольств. Выезд из России был тогда запрещен московитам под страхом смертной казни. Этот запрет был не только государственным законом: его поддерживал и авторитет религии. Священники, ссылаясь на некоторые места в Писании, запрещавшие израилитам общение с язычниками, внушали россиянам, что поездки в чужие страны могут лишь извратить их нравы и чистоту веры. Цари никогда и не помышляли выезжать за пределы своего государства. Из сказанного легко понять, как мог отнестись к решению Петра тот народ, который оставался по-прежнему в плену предрассудков и суеверий. Нельзя не признать, что желание изменить народные обычаи всегда чревато не только трудностями, но и опасностями. Velle mores mutare populi nec facile, nec tutum est[398][399]. Люди начали роптать, говоря, что хотят изменить их веру, и обвиняли в этом иностранцев, якобы дававших царю столь гибельные советы. Знать, которой был в тягость данный Петром наказ по постройке кораблей и отправке сыновей в Европу, раздувала ропот простонародья. Недовольные из партии царевны Софьи подливали масло в огонь, надеясь на то, что общее восстание возвратит им кормило правления.

Этого было достаточно для возникновения нового заговора. Во главе его встали три боярина, которые привлекли на свою сторону одного казацкого полковника и четырех стрелецких капитанов[400]. Их план состоял в следующем: поджечь несколько домов, прилегающих к дворцу, — они знали, как быстро появлялся на месте происшествия царь в подобных случаях, лично распоряжаясь тушением огня и следя за тем, чтобы он был погашен как можно скорее и с наименьшим уроном. Заговорщики собирались убить царя в тот самый момент, когда он был занят спасением жизни и имущества своих подданных. После этого Софья должна была переехать из монастыря во дворец, а на главу ее возложили бы царский венец. Стрельцам вернули бы их древнее право охранять дворец, а иностранцы пали бы жертвой общего гнева как те, кто присоветовал царю подобные нововведения. Исполнение этого замысла было назначено на второе февраля. Однако накануне этого дня двое из четырех капитанов, устрашившись участия в подобном злодействе, бросились к ногам Его Величества и рассказали ему во всех подробностях о заговоре, раскрыв все его обстоятельства и разоблачив его зачинщиков. В это время царь Петр был в гостях у г-на Лефорта, своего любимца. Он выслушал этот ужасный рассказ, не выказав ни малейшего смущения. Похвалив рвение доносчиков, он взял с собой самых доверенных людей из числа приближенных и отправился арестовывать участников заговора, среди которых был один из членов его личного совета. Петр велел предать их суду. Под пытками они во всем признались. Суд закончился так быстро, что уже пятого марта все они были казнены на площади тем способом, который был предусмотрен в этом государстве законом об оскорблении государя. Им отрубили сначала правую руку и левую ногу, потом левую руку и правую ногу и наконец голову. Головы их водрузили на столп, возведенный специально для этой цели. Останки казненных валялись некоторое время на площади, где их пожирали псы, а потом были брошены в ров. Казалось, для того, чтобы окончательно избавиться от угрозы других подобных заговоров, нужно устранить царевну Софью, во имя которой многие из них и плелись, — такой совет давали царю и многие его приближенные. Однако здесь царь выказал присущую ему умеренность: будучи убежден, что по крайней мере к последнему заговору Софья не причастна, — а она и в самом деле не могла в нем участвовать, — он не позволил причинить ей никакого вреда и дал ей спокойно доживать остаток жизни в монастыре, где она через шесть лет и умерла своей смертью[401].

Успешно предотвратив таким образом заговор, монарх российский занялся подготовкой к путешествию[402], которого так сильно желал. Царь Иван уже умер в начале предыдущего года[403], оставив после себя только двух дочерей[404]. Петру царица Евдокия родила трех детей, из которых выжил только старший сын, Алексей[405]. Царь расстался с ней еще за несколько лет до того, отправив в монастырь[406], — неизвестно, подозревал ли он ее в неверности, или считал, что она замешана в каком-нибудь заговоре. Таким образом, дома его ничто не удерживало. И вот он решил покинуть свою страну и инкогнито отправиться в чужие земли, скрывая свой монарший сан под обликом подданного. Нельзя не признать, что всякий государь за пределами своей страны оказывается вынужден подчиняться властям тех мест, куда попал. Подобное решение чревато большими опасностями, отчего таковые примеры мы находим в истории крайне редко. Великий Александр ходил походами за границы своего государства в Азию и в Африку, но им руководила лишь алчность к завоеванию новых земель, и в этих своих походах он только и делал, что разрушал чужие царства, вместо того чтобы улучшать жизнь в своей Македонии. Не таков был наш Петр. Он хотел путешествовать как философ, подражая пифагорам, сократам и платонам — путешествовать, чтобы восхитить дозволенным и заслуживающим похвалы путем у чужих народов всё служащее ко благу гражданской жизни и перенести это в свою страну. Благодаря от природы присущей ему проницательности он понял то, о чем писал Аристотель, хотя и не читал написанных им книг: не будет хорошим государем тот, кто никогда не был подданным, — Non contingit eum bonum Principem agere, qui sub Principe non fuit[407]. Петр, провозглашенный царем в возрасте десяти лет[408], стал государем тогда, когда только начал осознавать себя человеком. И вот он добровольно сделался подданным других государей, чтобы выучиться в великих училищах их дворов благородному искусству доброго правления, цель которого — усовершенствование управляемых народов. Он включил в состав посольства трех самых доверенных конфидентов: г-на Лефорта, графа Головина и г-на Возницына [Voscrisestein][409], государственного секретаря. Петр же, скрыв сияние своего царского величия, присоединился к своим послам в качестве их слуги, взяв с собой большое число молодых дворян[410], среди которых своими выдающимися качествами отличался принц Сибирский [Sibrischi][411], потомок древних сибирских царей. Управление империей на время отсутствия царя как будто возлегло на г-на Ромодановского [Romodanoschi][412], который носил в России титул князя-кесаря [Viceczar] и происходил из родовитейшей фамилии. Однако Петр прекрасно понимал тот политический принцип, который предостерегает государей от вверения всей власти над своим государством одному лишь человеку. Princeps nullum virum totius sui dominii faciat custodem[413][414].

Поэтому Петр назначил еще троих регентов: Льва Нарышкина, своего дядю по матери, князя Голицына и князя Прозоровского [Prosorouschi][415], которым он доверил заботу о своих детях и управление гражданскими делами[416], поручив дела военные генералиссимусу Алексею Шеину. Для того чтобы стрельцы не замыслили какой-нибудь новый заговор, он распределил их по отдельным полкам и отправил охранять рубежи. На страже столицы остались двенадцать тысяч иностранцев[417] под командованием генерала Гордона, шотландца по происхождению, столь же любимого своими солдатами, сколь уважаемого московитами.

Так устроив дела, царь в начале мая 1698 года[418] отправился в путь со своими спутниками: это путешествие он пожелал назвать Великим посольством[419]. Через несколько дней они достигли Риги[420], благородного города в Ливонии, в то время принадлежавшего королю Швеции. Это был первый крупный зарубежный город, который посетило посольство. Невозможно передать, с каким жадным интересом Петр осматривал город, наблюдая за расположением улиц и устройством домов, изучая различные ремесла и организацию труда ремесленников, но прежде всего — фортификационные замыслы. Комендант городской крепости, встревоженный, быть может, не без оснований, имел дерзость запретить Петру это делать под тем предлогом, что подобное любопытство не может быть удовлетворено для приграничных укреплений, особенно если неизвестно, кто таков и откуда происходит любопытствующий. Пусть каждый рассудит, сколь Петр был раздражен подобным обхождением.

Но это было не единственное оскорбление, с которым столкнулось русское посольство в Риге. Между дворами существовало соглашение: в нем говорилось, что если посольство одной из стран проезжает через территорию другой, направляясь ко двору иных государей, то оно должно безвозмездно снабжаться всем необходимым: провизией для людей и фуражом для лошадей, жильем, транспортом — как сухопутным, так и водным[421]. Губернатор Риги[422], который не мог не знать об этом договоре, пренебрег при приеме московитов требованиями простого гостеприимства, которых обыкновенно придерживаются при приеме значительных особ ради высокого сана, которым они облечены. Он не только не встретил посольство лично, но даже не пожелал послать вместо себя кого-нибудь из своих слуг[423]. Хотя он и предоставил послам жилье, но весьма неказистое и расположенное за чертой города. Когда же один дворянин, входивший в состав посольства, отправился к коменданту, чтобы сообщить о своем прибытии и попросить об исполнении тех договоренностей, которые были предусмотрены как издавна существовавшим обычаем, так и взаимными соглашениями по отношению к правителю соседней и дружественной страны, комендант сначала отказался дать ему аудиенцию под предлогом болезни и траура по недавно умершей дочери[424]. В конце концов он пригласил этого дворянина в свою комнату и попросил его поприветствовать посольство от его имени и попросить у послов прощения за то, что не смог лично с ними встретиться из‐за болезни. Он добавил, что прикажет часовым пропускать людей из посольства в город: однако коль скоро город Рига является приграничным, то посещать его дозволяется в количестве не больше шести человек за один раз и только в сопровождении шведов. Поэтому он хотел бы просить членов посольства при посещении города не останавливаться для осмотра крепостных стен и укреплений и не приближаться к ним: в противном случае он будет вынужден запретить им вход в город. То же самое он сообщил послам через посредство офицера, которого послал к ним, чтобы поприветствовать их от своего имени. Когда послы выразили свое удивление тем, что г-н комендант подозревает в дурных намерениях благородных и дружески расположенных людей, каковы те, кто входит в состав посольства, то губернатор дал им понять, что имеет серьезные основания не доверять им и держаться настороже. Он вскоре отдал приказ, чтобы каждого московита, пожелавшего посетить город, сопровождали двое солдат с мушкетами через плечо и чтобы никто из них не пребывал в Риге больше двух часов. Однако дерзости местного гарнизона этим не ограничились. Желая осмотреть голландские корабли, стоявшие на якоре в Рижском порту, царь решил пройти по ведшей туда общественной дороге. Так как дорога эта во многих местах подходила близко к крепостным стенам, то солдаты стали кричать ему, чтобы он повернул обратно, наставляя на него мушкеты. Царь отвечал им, чтобы они показали ему другую дорогу, ведущую в порт, и, так как другой дороги не было, они с неохотой его пропустили, однако на всем протяжении пути его сопровождало большое количество вооруженных солдат. Губернатор высказал недовольство участникам посольства в связи с тем, что кто-то из них намеревается составить чертеж крепости, добавив, что за этим не может не стоять злой умысел, и предупредив, что, если кто-нибудь дерзнет еще раз сделать нечто подобное, то заплатит за эту попытку своей жизнью. Наконец, он не постеснялся выставить перед квартирами, в которых жили участники посольства, многочисленную стражу, чтобы лишить их малейшей возможности попасть в город.

Посольство, крайне недовольное, покинуло Ригу и 28‐го числа того же месяца прибыло в Кёнигсберг[425], столицу Прусского королевства[426]. Там оно было принято с великими почестями по приказу бранденбургского курфюрста, который знал о том, что среди его членов был сам царь. Пробыв в Кёнигсберге до двенадцатого июня[427], послы, в высшей степени удовлетворенные оказанными им почестями, преподнесли курфюрсту драгоценные дары: куньи и соболиные меха, а также несколько отрезов вышитой золотом и серебром парчи. В Гамбурге[428] они пробыли недолго, хотя городские власти сделали всё возможное, чтобы их задержать: они хотели произвести на россиян хорошее впечатление, потому что между их городом и Архангельском велась очень интенсивная торговля. Однако царь хотел поскорее попасть в Голландию, а оттуда в Англию[429], ведь именно эти страны были главной целью его путешествия.

На пути туда царя настигло известие о том, что в Польше был, большинством голосов шляхты, избран королем саксонский курфюрст, Август[430], однако партия принца Конти[431] решительно этому сопротивляется, опираясь на поддержку Франции, заблаговременно направившей в Данциг несколько военных кораблей на помощь этому принцу. Царь Петр, считавший избрание Августа законным и желавший сохранить его на престоле, написал своему послу, которого специально отправил на Сейм, чтобы тот передал королю Августу и сторонникам его партии, что шестьдесят тысяч солдат стоят наготове, чтобы защитить его избрание[432].

Приблизившись к Нидерландам, он отправил в Генеральные штаты Соединенных провинций грамоту, датированную как из Москвы, изъяснив им причины необыкновенного посольства[433]. Тем временем, отсоединившись от свиты посольской и взяв с собой только семь дворянских юношей, царь поспешил на почтовых к Амстердаму, который ему не терпелось увидеть[434]. Насытившись видом уютного торгового города, он переплыл на ботике в близлежащий Саардам [Sardan][435], правя рулем самолично, одетый как голландский моряк. Там он повстречал одного местного рыбака, который прежде работал в Воронеже и теперь окликнул Петра по имени[436]. Царь решил арендовать его дом, но при условии неразглашения истины о его персоне[437]. Тем не менее вокруг этих чужеземцев роились люди, убежденные, что среди них есть лично царь. Вместе с тем к границам приближалось Великое посольство, которое было принято Высокомочными штатами с большой торжественностью — в Амстердаме его встретили богатые фейерверки. Как ни пытался Петр сохранить свое инкогнито, все знали о его присутствии и при любом его появлении вокруг него собиралась толпа любопытных. В Саардаме произошел случай, который мог повлечь за собой нежелательные последствия. Мальчишка, которого Петр слишком сильно оттолкнул, пробираясь сквозь толпу, дерзнул бросить ему в лицо гнилое яблоко. Царь, однако, стерпел эту дерзость совершенно спокойно. Однако бургомистр, т. е. управитель тех мест, узнав о случившемся, издал строгий указ против всех, кто дерзнул бы нанести россиянам малейшее оскорбление. И в самом деле, никаких неприятных случаев более не воспоследовало.

Этот великий государь пожелаться остаться на все время своего путешествия в Саардаме в маленьком домике вышеупомянутого рыбака, который стал благодаря этому столь знаменитым, что вплоть до сегодняшнего дня его показывают иностранцам под названием Ворстенбург [Verstenburg][438], что означает «Государев замок». Высшее свое удовольствие состояло в том, чтобы каждый день посещать судостроительные верфи и, замешавшись в ряды работников, с топором в руке работать под руководством мастеров, дабы во всех деталях изучить устройство корабля. Природа наделила его столь удачливой памятью, что достаточно было один раз назвать ему какое-нибудь слово, чтобы он уже никогда его не забыл. Он взял себе имя «Питер бас» [Pieter bas], т. е. «мастер Петр», и не было для него большего удовольствия, чем слышать, как его называют этим именем. Он приветливо обходился с теми, кто его так называл, и в недовольстве отворачивался от тех, кто именовал его «Высочеством», а тем более «Государем». Кроме того, он часто посещал мастерские, где изготавливались якоря, канаты и паруса: он не упускал случая со всем вниманием рассматривать все колеса и механизмы, входящие в состав маслобоен и лесопилок, а также машин для производства бумаги. В Саардаме Петру так приглянулся моряк по имени Мус [Mus], что он привез его с собой в Россию, сделав его шкипером большого корабля с тем, чтобы пройти под его началом все этапы морской службы, как прежде он прошел под командованием г-на Лефорта все этапы сухопутной[439]. Как в Саардаме, так и в других городах Голландии, и особенно в Амстердаме он стремился познакомиться со всеми людьми, преуспевшими в искусстве или науке.

Двадцать седьмого сентября Великое посольство совершило публичный вход в Гаагу: в нем принял участие и сам царь, также инкогнито. Послы были приняты депутатами Провинций со всеми приличествующими случаю формальностями и с необыкновенной торжественностью. Церемония получилась еще великолепнее, потому что ее кортеж увеличился благодаря тогдашнему конгрессу в Рисвике [Risuich][440]. Полномочные послы императора, Испании, Швеции, Дании и Бранденбурга в помпезной процессии нанесли визит российским посланникам, которые ответили им столь же торжественным посещением. Только послы Франции, раздраженные тем, что царь принял сторону короля Августа против принца Конти в борьбе за польскую корону, решили отомстить, отказавшись явить русским послам то почтение, которое подобало их сану[441]. Посольство оставалось в Гааге до октября[442]. Царь преподнес[443] в подарок Генеральным штатам шестьсот соболей[444], лучше которых в Голландии никогда не видели. Штаты в ответ подарили послам три великолепные кареты[445] и драгоценную золотую цепь каждому из них[446].

В то же время до Его Величества, все так же жившего в Голландии, дошла радостная весть об успехах, которым его войскам удалось добиться в войне с тартарами и турками[447]. Генералиссимус Шеин, объединившись с другими русскими генералами, собрал под стенами Азова армию численностью в восемьдесят тысяч человек — инфантерии и кавалерии[448]. От своих лазутчиков он получил известие о том, что тартары вместе с турками, считая, что превосходят противника числом[449], приближаются с целью завязать жестокую битву. И в самом деле: султан-калга, старший сын хана, появился на поле боя тридцатого июля[450] с мощнейшей армией. Шеин, едва завидев врага, поспешил ему навстречу: неприятель храбро встретил первый натиск, однако, когда бой усилился, вынужден был бежать в таком беспорядке, что часть тартар утонула при переправе через реку, другая часть взята в плен, не считая большого числа израненных и порубленных[451]. Битва продолжалась десять часов, потери россиян в ней были совершенно незначительны.

Этой победе предшествовал успех на море. Тартары, надеясь застать врасплох город Азов, привели под его стены большое число галиотов и хорошо вооруженных сайки, однако вскоре были вынуждены отступить благодаря бдительности российского губернатора[452], который, срочно оснастив вооружением все корабли, находившиеся вблизи крепости, обратил тартарский флот в бегство, захватил несколько кораблей и несколько потопив[453]. Царь, получив эти радостные известия, продолжал оставаться в Амстердаме вплоть до середины января[454]: тогда, поднявшись вместе со всеми участниками Великого посольства на борт корабля[455], специально присланного для этой цели королем Англии, он переехал в Лондон, где оставался до конца апреля[456]. Там он провел переговоры о различных вопросах с королем Вильгельмом[457], к которому он всегда питал глубокое уважение. В Лондоне он закончил упражнения в кораблестроительстве и в различных морских материях, в которых стал совершенным мастером. Невозможно описать его радость при лицезрении морского сражения, которое было для него устроено в Портсмуте по воле короля Вильгельма[458]. Стоило бы быть рядом с ним в те моменты, когда в его глазах и жестах отражается происходящее в душе при виде столь многочисленного флота и разнообразных маневров, которые в превосходном порядке проделывали корабли. Он повторял, что «считает чин английского адмирала счастливее, чем царя России»[459]. Все оставшееся время своего пребывания в Лондоне он посвятил посещению мастерских, как это делал и в Голландии, внимательно высматривая образцы различных полезных изобретений, которые можно было бы потом воспроизвести в своей стране. Он также привлек к себе на службу различных профессионалов, которых, посадив на прекрасный фрегат, подаренный ему королем Вильгельмом[460], отправил в Архангельск.

Возвратившись из Лондона в Амстердам, Петр со своими спутниками вскоре отправился в Вену. Однако перед отправлением он решил развлечься денек в плавании между Амстердамом и Нарденом [Naerden]. Корабль выплыл в открытое море при сильном ветре, и моряки, забоявшись, открыто заявили, что они в большой опасности. На что Петр их подбодрил, заявив, «когда это было видано или слышано, чтобы монарх погиб в волнах»?[461]. Часть московитских дворян последовала за своим государем в его путешествии инкогнито через Германию[462], другая часть отправилась в Италию[463] под предводительством генерала Бориса Шереметева[464], отличавшегося немалой мудростью и сообразительностью. Венецианский Сенат воздал оному генералу все почести, которые приличествуют послам коронованных особ, хотя тот послом и не был. С восхищением осмотрев все достопримечательности прекрасного города Венеции, эта группа благородных московитов прибыла в Рим[465], где Иннокентий XII[466] принял их со всей возможной теплотой и любезностью. Узнав, что гости с жадным любопытством разыскивают памятники древности, Папа подарил им несколько частей античных статуй, не считая большого числа Agnus Dei[467][468] и реликвариев — эти подарки понтифики часто делали своим гостям. Из Рима они переехали в Неаполь, а оттуда на Мальту: там Великий магистр принял их со всеми почестями — на банкете по случаю Троицына дня он, посадив генерала Шереметева во главе всех рыцарей Ордена, вручил ему великий крест Ордена, инкрустированный алмазами. Таким образом, он стал первым из московитов, допущенным в этот Орден, славный не менее своей доблестью, чем благочестием[469].

16 июня царь прибыл в Вену[470], и на первой аудиенции, которая была ему дана императором, сообщил ему о недавно полученных им известиях о том, что султан начал переговоры о мире[471]. Монархи заверили друг друга в том, что будут до последнего поддерживать друг друга в борьбе против турок и не заключать мира без взаимного согласия. Во время этого визита после первых комплиментов император надел шляпу, призвав и царя сделать то же самое. Когда тот отказался, сославшись на свое инкогнито, император решил оставаться с непокрытой головой на протяжении всей беседы. 6 июля граф Штаремберг [Staremberg][472], президент военного совета, устроил роскошный праздник для Великого посольства, на котором присутствовали все придворные дамы и кавалеры[473]. Три дня спустя, в день праздника св. апостола Петра по старому стилю, имя которого носил царь, московиты устроили в своем дворце еще один праздник, который император пожелал сделать еще великолепнее, отправив на него своих музыкантов и устроив фейерверки. Царь не упустил возможности посетить самые важные достопримечательности столицы Римской империи: Оружейную палату, библиотеки и картинные галереи и другое. 21‐го числа император устроил для своих гостей большой праздник во дворце Фаворита с фейерверками и залпами из всех орудий[474]. 29‐го числа Великое посольство имело прощальную аудиенцию[475]. Пятьдесят человек, облаченных в черный бархат, несли подарки, предназначенные для императора: это были драгоценные меха горностаев и соболей, а также золоченую и посеребренную парчу, не считая великолепных инкрустаций из драгоценных камней.

После этой церемонии царь собирался отправиться в Италию, и Венецианский Сенат готовился устроить ему прием, подобающий столь могущественному монарху, союз с которым мог быть во всех отношениях полезен. Папа также сделал пышные приготовления, надеясь привлечь в лоно Римской Церкви единственного государя, остававшегося верным Греческой Церкви[476]. Однако, когда царь уже собирался садиться на коня[477], чтобы отправиться в Италию, тревожные вести из его государства заставили его изменить решение и поспешить в Москву. Отъезд государя из собственной страны всегда чреват большими опасностями. Разумеется, что касается народов, через земли которых Петру угодно было проехать, то ими он имел все основания быть доволен, если только не считать дерзости и грубости губернатора Риги[478]. Однако у него были причины опасаться собственных подданных. Еще афинский ритор некогда сказал, что отсутствие государя в его государстве может подстегнуть недовольных к мятежам: Per absentiam Principis, si qui novis rebus student, aliquid moliri solent[479]. В России злонамеренные люди воспользовались возможностью, чтобы превратно истолковать те действия царя, единственной целью которых было облагородить и осчастливить его страну. Невежественные церковники не преминули поощрить сеятелей раздора, внушая народу, что «поступки царя могут привести лишь к ущербу их религии». Стрельцы роптали, что царь упразднил их привилегии. Эти повсеместно звучавшие мятежные настроения придали смелости недовольным воспользоваться тем, что царь далеко, чтобы окончательно отрешить его от престола и не позволить ему вернуться на родину, а еще лучше — подстроить ему на обратном пути засаду и убить. Множество дворян и духовных лиц присоединилось к этому чудовищному заговору, претворение которого в жизнь должно было начаться с убийства всех иностранцев и закончиться возвращением царевны Софьи из монастыря и возведением ее на престол, который должен был быть объявлен вакантным. На границе с Литвой находилось в это время около десяти тысяч стрельцов вместе с офицерами[480]. Они, подстегиваемые и воодушевляемые заговорщиками, под предлогом неуплаты им жалованья за долгое время[481], оставили свои квартиры и выдвинулись к столице. Московское правительство, узнав об этом мятежном выступлении, решило направить к бунтовщикам нескольких уважаемых знатных лиц, чтобы кроткими увещаниями убедить стрельцов вспомнить о долге и вернуться на квартиры. Более того, по зрелом размышлении, ради устранения любых поводов для жалоб, правительство послало стрельцам столько денег, что их хватило не только для оплаты долга, но и на полгода вперед. Бравые стрельцы деньги взяли, но решили продолжить свой поход под предлогом, что они хотят встретиться со своими друзьями и родственниками, которых уже давно не видели, и, кроме того, узнать, что сталось с их царем — умер ли он уже или еще жив. Чтобы воспрепятствовать бунтовщикам двигаться дальше, правительство приказало генералу Гордону преградить им путь со своими войсками, состоящими из ветеранов числом около восемнадцати тысяч[482] под командованием сплошь иностранных офицеров. Генерал встретил стрелецкие полки за сорок миль от Москвы, и, так как его войска добровольно сопровождало множество дворян, желавших явить доказательство своего рвения, он отправил самых надежных из них к предводителям мятежников, чтобы заверить их, что все их требования будут исполнены, лишь бы только они вернулись к исполнению своих обязанностей[483]. Это еще больше придало смелости стрельцам: они ответили, что твердо решили дойти до Москвы и готовы помериться силами с генералом, если тот попытается им помешать. После такого дерзкого и мятежного ответа генерал Гордон, желая только напугать стрельцов, приказал сделать несколько выстрелов из пушек поверх их голов[484]. Священники, находившиеся в рядах бунтовщиков, увидев, что ядра не причинили никому никакого вреда, объявили это чудом св. Николая, который, как покровитель московитов, не позволил, чтобы орудия иностранцев, лютеран и еретиков, причинили вред им, чадам Вселенской Православной Церкви[485]. Воодушевленные этими словами, мятежники яростно атаковали лагерь генерала. Завязалась жестокая схватка, продолжавшаяся до тех пор, пока стрельцы не осознали, что пушки и ружья лютеран все-таки поражают свои цели и что около четырех тысяч[486] их уже пало в битве. Тогда они все в полном составе сдались, за исключением нескольких, обратившихся в бегство. Генерал тотчас же приказал, по примеру древних римлян, казнить каждого десятого мятежника, а остальных отправить в Москву[487]. Там главарей подвергли пытке, и они выдали своих приспешников и зачинщиков заговора: основная их часть была арестована и посажена в тюрьму. Они были преданы суду, но исполнение судебных решений было отложено до прибытия царя, которому срочно было сообщено о случившемся.

Произошедшее заставило царя отказаться от удовольствия посетить прекраснейший край Европы. Благодаря глубине героического своего ума Петр уразумел, что в гражданских неурядицах нельзя терять времени: Nihil in discordiis civilibus festinatione tutius, ubi facto magis, quam consulto opus est[488][489]. Оставив в Вене г-на Возницына в качестве полномочного представителя[490] в Карловицком конгрессе [Congresso di Carlowitz][491], Петр с остальными своими спутниками[492] пустился в обратный путь в свое отечество: он прибыл туда так скоро[493] и в такой строгой тайне, что в Москве его увидели раньше, чем услышали о его прибытии. Первым делом он наградил солдат, сражавшихся с мятежниками[494]. На следующий день он повелел привести к себе предводителей заговора и, самолично рассмотрев их дела, утвердил уже вынесенный им приговор[495]. Одним отрубили головы, других колесовали[496]; немалое число стрельцов похоронили заживо[497]. Две тысячи стрельцов обезглавили[498], и головы их были выставлены на городских стенах, их дома сровняли с землей, а самое имя стрелецкое навсегда запрещено во всей Российской империи. Те из стрельцов, чья вина была менее значительна[499], были сосланы в Сибирь, в Астрахань и Азов с женами и детьми. Святость духовного сана не избавила от наказания тех служителей Церкви, кто участвовал в заговоре. Тогда в Москве было колесовано и обезглавлено не только немалое число священников и монахов, но и несколько игуменов и епископов[500]. Г-н Перри добавляет, что царь тогда «приказал посадить на кол самого Патриарха России»[501]. Однако этот англичанин заблуждается в этом своем суждении, как и во многих других. Патриарх Московский был в то время глубоким стариком, к которому царь Петр питал глубокое почтение. Его звали Адриан, и он умер своей смертью в 1702 году[502], о чем свидетельствуют хроники московитов — сам же г-н Перри упоминает об этом в своем сообщении на странице 350[503]. Чистая правда, что царь, занятый в то время войной с королем Швеции, приказал отложить избрание нового патриарха, а потом и вовсе упразднил этот сан в своем государстве, но неверно, что «он сам объявил себя главой и правителем своей Церкви», как рассказывает нам г-н Перри: царь оставил попечение о делах Церкви ее иерархам, которые, однако, все признавали власть над собой своего государя в делах мирских. Ведь Восточная Церковь никогда не признавала, что духовные лица не подлежат юрисдикции светского государя: напротив, как низшее духовенство, так и все епископы и даже Патриархи неизменно видели в нем своего покровителя и защитника — как их самих, так и церковного имущества.

Не будет неуместным кратко рассказать о том, как было учреждено в Московии патриаршество. В России, несмотря на ее огромные размеры, всегда было совсем немного иерархов: во всей стране насчитывалось не больше тридцати епископов, архиепископов и митрополитов. Среди них первенствовала Киевская митрополия — до 1589 года, когда Патриарх Константинопольский Иеремия, будучи в Москве, по просьбе царя Федора Ивановича издал грамоту, согласно которой «столичный град сего царства должен отныне стать патриаршей кафедрой и что архиепископ сего града должен отныне носить титул патриарха и будет поминаться вслед за Патриархом Иерусалимским». Первого носителя этого сана звали Иовом [Giab][504], а десятого, ставшего также последним, Адрианом, о чем подробнее можно прочитать у Хрисанфа, иерусалимского Патриарха[505], в трактате «De officiis Sanctae Christi Ecclesiae»[506] на 73‐й странице валашского издания. К фигуре Патриарха московиты питали такое почтение, что во время некоторых обрядов сами цари не считали ниже своего достоинства держать ему стремя, когда тот садился в седло. Петр Великий счел политически целесообразным упразднить патриарший сан, который его предшественники так стремились учредить в своей столице. Однако позднее он повелел создать в Петербурге некое подобие Римской курии [Sant’Offizio], в Московии именуемое Синодом и состоящее из двенадцати прелатов, самых просвещенных во всем государстве, которое ведает всеми вопросами религии. Я счел целесообразным сделать это маленькое отступление из‐за г-на Перри, который, будучи плохо осведомлен об этом предмете, пускается в тысячу глупостей и среди прочего распространяется о том, что «Патриарх Константинопольский (которого этот автор по ошибке называет Иеронимом [Gerolimo[507]] вместо Иеремии [Geremia]) отказался от своего патриаршего сана в пользу Московской митрополии, который благодаря этой уступке сделался верховным пастырем и главой Греческой Церкви»[508]. Оставив в стороне бредни этого английского инженера, возвратимся к нашему предмету.

Расправившись с такой суровостью (необходимой в стране, которая до сих пор не избавилась от врожденной дикости) с врагами своего правления, царь устранил основные препятствия на пути задуманных им преобразований, для которых он собирал материал во время своих путешествий. Прежде всего, он ввел во всей армии военную дисциплину по немецкому образцу и облачил всех солдат в униформу: некоторое различие в цвете формы соблюдалось только на парадах. Затем он повелел составить именную роспись всех дворян своего государства, владевших значительным состоянием и не состоявших на службе. Часть из этих людей он обязал присоединиться к армии в качестве добровольцев, других отправил исполнять различные обязанности на флот. Сам же царь, поспешив в Воронеж, к своему большому удовлетворению увидел, что строительство кораблей и галер идет полным ходом. Он вновь приказал работать как можно тщательнее и быстрее.

Возвратившись в Москву, Петр позаботился о том, чтобы привести в порядок внутренние дела. Проводить реформы в этой области было весьма нелегко, потому что все таможни и предприятия, приносившие доход, находились в руках дворян, которые, хотя и назывались обыкновенно «рабами царя», отнюдь не были столь склонны к повиновению: царям приходилось проявлять большую осторожность и искусство в обращении с ними. Существовал обычай, согласно которому вельможи высшего ранга имели в провинциях такую власть, каковой обладал сам царь надо всем государством. Они обладали властью как над жизнью, так и над имуществом своих подданных: не подчиняясь никаким законам, кроме собственного произвола, они мало заботились об отправлении правосудия, и народ обыкновенно страдал от угнетения. Каждый из этих синьоров назначал в провинции, верховным правителем которой он был, еще одного, вторичного, правителя с титулом воеводы [Voivoda][509]. У главного правителя в Москве была канцелярия, ведавшая делами его провинции[510], а у воеводы была еще одна, находившаяся в самой управляемой им области, в которой вершился суд как по гражданским, так и по уголовным делам, а также по финансовым вопросам. Провинциальная палата была обязана докладывать в Москву обо всем происходящем в провинции, однако местные чиновники прекрасно умели делать это в той форме, которая была им удобна, а губернаторы в основном заботились не о том, чтобы как следует разбираться в делах, а о том, чтобы вытянуть деньги из воевод. Последние не получали за свою службу жалованья: наоборот, они нередко платили тысячи скудо[511], чтобы получить свою должность. Хотя на эту должность они назначались не более чем на три года, даже за это время они успевали здорово обогатиться. Легко себе представить, как должен был страдать народ под таким управлением. Дабы найти подходящее средство против столь большой напасти, царь Петр установил во всем государстве форму правления, сходную с той, которую мог наблюдать в хорошо управляемых государствах: он взял на себя назначение как губернаторов, так и их заместителей. И тех и других он полностью лишил контроля над финансами и для этой цели создал Камер-коллегию [Camera di Finanze][512], на которую были возложены функции собирания налогов и контроля отчетности, представляемой сборщиками. Таким образом, налоги были направлены в государственную казну, и народ был избавлен от множества притеснений[513].

Петр добился значительного увеличения общественного благосостояния, обложив налогами все монастыри государства сообразно размеру их имущества. Одновременно всем настоятелям монастырей был разослан строгий приказ, в соответствии с которым в дальнейшем к принятию монашеского сана могли допускаться только лица, достигшие возраста пятидесяти лет. Эта реформа имела две цели. Во-первых, благодаря ней в распоряжение государства поступило множество молодых людей, которые далеко не всегда принимают постриг ради служения Богу. Во-вторых, благодаря уменьшению численности братий во владение царя перешла бóльшая часть монастырских доходов: монастырям осталось лишь самое необходимое для поддержания существования немногочисленных монахов[514].

После этих преобразований, касавшихся управления государством, Петр решил изменить также внешний вид своих подданных и платье, которое они носили. Ему казалось, что с теми принципами цивилизованности и вежества, которые он хотел принести в свою страну, не согласуется ношение бороды, которую московиты всех сословий носили и о которой тщательно заботились, подобно тому как это еще и до сих пор делают все восточные народы. Поэтому он приказал дворянам, купцам и мастеровым людям сбрить бороды под угрозой штрафа, составляющего полную сумму годовой подати[515]. Невозможно передать, какое смятение породило в душах этих людей новое повеление, которые многие сочли чудовищным злодеянием, грозящим уничтожением религии, — и это несмотря на то, что Петр предусмотрительно отметил в своем указе, что духовным лицам будет позволено сохранить бороду: как для того, чтобы отличаться от мирян, так и для того, чтобы служители Церкви могли сохранить тот солидный вид, который придавала им борода. Среди московитов нашлись и такие, что, сбрив бороду из послушания царю, сохранили ее как ценную реликвию, которую завещали положить вместе с собой в гроб, словно боясь, что без нее их не пустят в Царствие Небесное. Затем он издал специальный указ для дворян и всех, занимающих какую-либо должность при дворе, а также их жен, в котором им предписывалось одеваться на французский манер, и добавил к этому распоряжение впредь приглашать женщин наравне с мужчинами на свадебные торжества, пиры, балы и праздники, тем самым отказавшись от бытовавшего в России, как и во всех других восточных странах, обыкновения скрывать женщин от глаз мужчин. Ведь прежде браки обыкновенно заключались одними лишь родителями, а будущие супруги друг друга даже не видели: царь же приказал, чтобы отныне жениху дозволялось познакомиться с невестой как минимум за месяц до заключения брака.

Оставалось устранить тот беспорядок, который был связан с челядью знатных людей. Ни один боярин не выходил из дома без сопровождения большой свиты из слуг, облаченных в одежды различных цветов, следовавших за ним медленной поступью. Чтобы исправить этот дурной обычай, царь не стал издавать никакого специального приказа: он предпочел воспитать людей собственным примером — средством более эффективным, чем любой закон. Он начал появляться на улице в сопровождении всего лишь двух или трех денщиков, всегда быстрым шагом. Этого было достаточно, чтобы все последовали примеру своего государя: Haec conditio Principum est, ut quidquid faciant, praecipere videantur[516]. Бояре избавились от лишних слуг, и царю удалось привлечь в свою армию значительную часть этих людей, которые прежде праздно проводили время в частных домах.

Эти перемены были проведены не сразу и совсем не так легко, как об этом рассказывают. Хотя московиты и называли себя рабами своего государя, они были также, как и большинство людей, скорее рабами своих обычаев и предрассудков. Поэтому понадобился весь героический пыл Петра Великого, чтобы претворить в жизнь подобные реформы.

Нельзя обойти здесь молчанием то, что сделал этот великий государь для того, чтобы показать, какой почет он оказывает тем подданным, которые подобающим образом служат его двору. Пока Петр был в Воронеже, куда он отправился, чтобы, как мы уже сказали выше, чтобы лично проследить за строительством кораблей, в Москве 12 марта 1699 года в возрасте сорока шести лет умер г-н Лефорт[517]. Получив это известие, Петр тотчас оставил все дела и отправился в обратный путь в Москву с такой поспешностью, что за пятьдесят четыре часа преодолел немногим меньше трехсот миль[518], и почтил своим присутствием погребение своего заслуженного министра, обустроив эту церемонию со всей возможной торжественностью[519]. Так как после его смерти должность великого адмирала, которую царь ему пожаловал прежде, чем поставить во главе Великого посольства, оказалась вакантной, Петр назначил на нее генерала Головина, еще одного участника посольства, в то время как господин Возницын, третий их коллега, находился в то время в Карловицах, где в предыдущем, 1698 году был заключен договор о двухлетнем перемирии с Портой[520], которое сделало возможным установить полный мир. В следующем, 1699 году при посредничестве короля Вильгельма, одновременно носившего сан английского суверена и статхаудера Голландии, между Россией и Портой был заключен мир на тридцать лет. По его условиям под полную власть царя переходил Азов и другие места, покоренные им на морских берегах.

Победы, одержанные царем над Оттоманской империей, но еще более преобразования и реформы, проведенные им в империи собственной, стяжали ему при всех европейских дворах такое почтение, что все единодушно согласились именовать его Великим[524]. Этот славный завоеватель и законодатель был наделен слишком живым духом, чтобы мог удержаться от свершения великих дел. Ему казались слишком узкими пределы в действительности весьма обширного его государства, он и стал неустанно искать способы их расширить. Так как на востоке он уже добился этой цели, присоединив к своим владениям важный город Азов и прилегающие к нему части побережья, то теперь он решил двинуться на запад. Изучая историю своей нации, Петр обнаружил, что Ингрия и Ливония[525], некогда принадлежавшие России[526], были силой присоединены к Швеции королем Густавом[527]. Этого было достаточно, чтобы зародить в его сердце желание, а в душе решимость отвоевать эти две области, тем более что он считал обладание ими абсолютно необходимым для осуществления своего плана построить на Балтике какой-нибудь порт[528] и держать в нем большое число кораблей, как торговых, так и военных. Удобной возможностью добиться этой цели стала для него война, разгоревшаяся между Швецией и королями Дании и Польши. У Петра с обоими этими монархами были заключены договоры о дружбе и союзе. Поэтому он решил объявить о своей поддержке союзников в борьбе с королем Швеции. В то время Швецией правил Карл XII, славный своими победами не менее, чем неудачами[529]. Империи обыкновенно основываются не только силой доводов, сколько силой оружия: Imperia magis armis, quam jure constituuntur[530]. Войны же обыкновенно происходят из желания господства: Bellorum causa dominandi libido[531]. Именно поэтому среди правителей существует обычай скрывать эту свою врожденную страсть, и они публикуют разного рода манифесты, где приводят различные основания, побудившие их взяться за оружие. Царь, желая и в этом подражать обычаям других европейских дворов, опубликовал целый ряд манифестов, в которых изложил мотивы, заставившие его объявить войну королю Швеции.

Мотивы эти сводились главным образом к следующему: «1) царь был другом и союзником Дании и короля Августа, и он не мог оставить без отмщения обиды, причиненные им королем Швеции; 2) Швеция покусилась посредством различных ухищрений нанести вред России, несмотря на мирный союз между двумя монархиями; 3) российский посол на обратном пути из Турции был ограблен ливонскими поселянами, подданными Швеции; 4) шведы учинили множество обид московскому почтмейстеру и московским купцам; 5) царь сердился, что с ним неподобающим образом обошлись в Риге, когда он за три года до того проезжал через этот город со своим Великим посольством: дворяне из его свиты содержались словно пленники, им не позволялось выйти из дома». Что касается этого последнего пункта, то царь представил свои протесты на дурное обхождение сразу же после возвращения из этого путешествия шведским послам, которые пребывали в то время в Москве. Король Швеции нимало не позаботился о том, чтобы оправдаться в этом вопросе[532], и царь решил передать его на суд Генеральных штатов Соединенных провинций, которые взялись было изыскать способ удовлетворить его просьбу, не вызвав при этом гнева короля Швеции. Дело вроде уже налаживалось, когда стало известно, что царь, поддавшись на уговоры и королей Польши и Дании, объявил об их поддержке против Швеции и приказал своему послу в Стокгольме сделать краткое представление королю Швеции о мотивах, которые побудили его разорвать с ним отношения и немедленно покинуть этот двор[533]. Об этом своем решении он пожелал известить и европейские дворы.

В то время Карлу, королю Швеции, было восемнадцать лет, но он весь был как огонь и пламень. Увидев, что ему со всех сторон грозит опасность, он, нимало не испугавшись, решил лично возглавить борьбу со своими недругами, оставив в Стокгольме Регентский совет для управления государством. Под его началом было значительное количество войск, но, будучи рассредоточенными по разным местам, они не могли дать более двадцати тысяч солдат, правда, самых отборных из числа ветеранов. Шведы полагали, что московиты направят войска в Ригу для помощи королю Августу, который уже пытался осаждать этот город[534], однако они узнали, что царь во главе большого войска появился под Нарвой, наиболее укрепленным городом в Ливонии[535]. В Нарве критически не хватало солдат, а полковник Горн [Orno][536], который командовал гарнизоном, имел в своем распоряжении не более двух тысяч людей, включая кавалерию. Вместе с тем в крепости было достаточно амуниции и продовольствия.

Следует признать, что послы Великобритании[537] и Голландии неоднократно пытались отговорить царя Петра от этого предприятия[538]. Однако им ничего не удалось добиться. Напротив: царь, преисполнившись пыла, извлек из ножен саблю и поклялся «не вкладывать ее обратно до тех пор, пока не отомстит за королей Дании и Польши, своих союзников», добавив к этому, что «если две эти державы, от имени которых говорили послы, решили вмешаться в его дела, то он прекратит с ними все торговые отношения и конфискует все имущество подданных этих держав в своих владениях». Эта угроза заставила обоих послов умолкнуть, ведь они знали, что размер этого имущества достигает более семидесяти миллионов скудо. Преисполненный твердости духа, Петр выступил в поход и 4 октября 1700 года[539] появился под Нарвой во главе армии из ста тысяч московитов[540], не обученных, однако, воинской дисциплине, за исключением гвардии, числом в двенадцать тысяч отборных солдат[541]. Разбив лагерь и укрепив его возведенными по всем правилам валами, царь пожелал лично осмотреть город и, увидев, что укрепления его не в слишком хорошем состоянии[542], стал не без оснований тешить себя надеждой, что сможет за несколько дней захватить его. Однако он совершил ошибку, решив начать осаду с Ивангорода [Juanogrod][543], соседней крепости, которую некогда построили россияне[544], чтобы сделать его опорным пунктом для захвата Нарвы. Комендант этой крепости, хотя под началом его и было всего триста человек гарнизона, защищался так храбро, что дал возможность королю Швеции своевременно подоспеть на помощь Нарве[545].

Пока этот юный монарх спешил на помощь осажденным, московиты понесли потерю, внесшую смятение в их ряды. Жители Дерпта, узнав, что конвой московитов, вышедший из Пскова, должен проехать близ Чудского озера [Lago Peipo], засели в засаду и внезапно их атаковали. Помимо денег и провизии, которые они там нашли, им удалось захватить штандарт этой провинции, бывший одной из главных регалий российского войска[546]. Этот успех столько внес смятения в ряды московитов, сколько укрепил мужество шведов: последние приняли его за доброе предзнаменование, первые же — за несчастливое и предвещающее непредвиденный провал. В то же время в лагере московитов распространился ложный слух, что пятьдесят тысяч человек, набранных в шведской Лапонии, уже готовятся напасть на Архангельск. Слух этот привел Петра в такое волнение, что он тотчас оставил армию и отправился лично организовывать оборону угрожаемой области[547]. Он справедливо рассудил, что государь не должен вести войну за пределами своего государства, если он не обеспечил безопасности собственным владениям. Qui foris bellum gesturus est operam det, ut domi omnia in tuto sint collocate[548]. Царю было чрезвычайно досадно покидать свое войско, ведь он надеялся вскоре помериться силами с Карлом в решающей битве. Он поручил командование армией генералу Шереметеву, приказав ему прежде всего сжечь склады, которые шведы устроили близ Веземберга [Vesemberga][549]. Генерал с отрядом из шести тысяч всадников[550] попытался исполнить приказ царя, но увидел, что склады надежно охраняются, и решил вернуться в лагерь, не вступая с бой со шведами[551]. На обратном пути он разорил всю округу Веземберга вплоть до осажденного города, так что шведская армия не могла найти ни фуража, ни крестьян, которых Шереметев забрал с собою. Эти меры замедлили продвижение шведов, и русские могли бы захватить Нарву, если бы у них было больше опыта.

К концу ноября[552] король Карл появился в виду московитов, которые превосходили его войско в добрых четыре раза, но он, прекрасно спланировав атаку, провел ее с такой яростью, что московиты, которым их многочисленность скорее мешала, чем помогала, были смяты, преисполнившись страха и смятения. Генералы не могли ни вернуть их на позиции, ни остановить их бегство, начавшее принимать повальный характер. Под толпой беглецов рухнул мост, значительная их часть утонула, и генералам осталось только положиться на милость победителя, который захватил на поле боя огромное количество бронзовых пушек и армейскую казну в полном составе. Так королю Карлу с двадцатью тысячами солдат удалось в первом же бою наголову разбить армию из восьмидесяти тысяч россиян[553]. Урон составлял тридцать тысяч: часть солдат погибла в общей свалке, часть утонула в ледяных водах реки, а остальные попали в плен[554]. Хотя Карл, то ли из великодушия, то ли из стремления сэкономить припасы, или не желая, из политических соображений, держать при себе такое множество врагов, которые числом своим значительно превосходили его собственную армию, распустил всю эту злосчастную братию по домам, предварительно обязав их в его присутствии сдать оружие. В плену он оставил только высших офицеров, которые, однако, вскоре были освобождены за выкуп[555].

На следующий день город Нарва, который иначе не продержался бы и двух дней, с ликованием встречал своего государя и освободителя[556]. Шведские войска, сопроводившие пленных россиян до границ, добавили к этой победе захват форта Питскур [Pitscur][557], крепости, отличавшейся выгодным местоположением и обороняемой гарнизоном в пять тысяч человек. Отряд шведского генерала насчитывал не более двух тысяч восьмисот человек. Несмотря на это, ему без труда удалось взять приступом эту крепость и проложить себе дорогу мечом, хотя он и потерял при этом бóльшую часть своих людей. Эта новая победа позволила королю Швеции развить успех[558], и он стал готовиться к тому, чтобы в самом начале следующего года начать военную кампанию на территории России и одновременно вытеснить из Ливонии короля Августа.

Царь в это время возвращался из Архангельска, уяснив, что вторжение шведов из Лапонии оказалось чистым вымыслом, и вел с собой подкрепление из сорока тысяч человек: тогда-то он и получил известие о поражении под Нарвой[559]. Сочтя неразумным рисковать и ввязываться со столь малым числом солдат в бой с неприятелем, который, к тому же, был воодушевлен недавней победой, одержанной над еще более многочисленной армией, он решил отступить в Москву на зимние квартиры, чтобы наилучшим образом подготовиться к следующей кампании. В Москве народ, совершенно ничего не смысливший в военных делах, не мог понять, как король Швеции с таким небольшим войском мог разбить их собственную армию, гораздо более многочисленную. Клирики, столь же невежественные, как их паства, посчитали, что истинной причиной этого события было колдовство шведов, поэтому они возбуждали народ усердными молитвами просить о заступничестве прославленного епископа Мирликийского св. Николая, чтобы он, как главный покровитель России, защитил их от ярости этих колдунов. Царь, чей ум был более свободным от предрассудков и просвещенным, приписал это событие его подлинной причине, а именно неопытности своих солдат в военном искусстве, и нашел для себя утешение в том глубокомысленном изречении, которое впоследствии оказалось подлинным пророчеством. «Шведы, — сказал он, — некоторое время будут нас бить, но в конце концов благодаря полученным урокам мы научимся побивать их сами». И в самом деле: нет лучшей возможности изучить военное дело, т. е. искусство побеждать врагов, чем постоянно с этими врагами воевать. Militaris disciplina non tam ex libris, quam ex acie discitur[560].

Победа шведов причинила немалую скорбь Августу, королю Польши, который, видя, что поляки проигрывают основную борьбу королю Швеции, своему заклятому врагу, понимал, как необходима ему помощь царя. Поэтому, направив ему письмо с описанием сложившегося положения дел, он предложил ему различные способы хорошо обучить его войско. Царь, страстно желавший узнать всё, что могло поспособствовать улучшению боевых качеств его армии, решил воспользоваться советами своего союзника и выбрал маленький город Бирзен [Birzen][561] на границе с Литвой для переговоров с королем Августом. Оба монарха направились туда безо всякой помпы и провели там вместе пятнадцать дней[562], отказавшись от любых церемоний, которые только тешат тщеславие. Царь охотно выслушал из уст короля Августа, монарха, имевшего обширнейший опыт в военном деле, различные советы для создания в его стране дисциплинированной армии. Они договорились о взаимопомощи в отторжении от короля Швеции его владений на этом берегу Балтийского моря — как в Польше, так и в Германии. Предприняв необходимые для этого меры, царь направился обратно во Псков, а Август вернулся в Варшаву[563].

Король Швеции, узнав о переговорах в Бирзене, решил гнать короля Августа до смерти. Он знал, что его враги, воодушевляемые кардиналом-примасом, ждали лишь повода, чтобы осуществить задуманное и сместить короля с престола. Случай не замедлил представиться: под предлогом переговоров с королем Швеции они открыли Карлу путь вглубь Польши и сумели обезоружить Августа, заставив его вернуть войска в Саксонию. Карл не преминул воспользоваться этими событиями, одновременно предпринимая усилия ради союза с другими державами против царя и Августа. Ему уже удалось заручиться поддержкой Франции. 13 января 1701 года он написал письмо Генеральным штатам Соединенных провинций с просьбой оказать ему помощь в войне с царем, похваляясь победой, одержанной над московитами, и выставляя ее актом божественного правосудия. Однако, когда об этом узнал русский посол, находившийся в Гааге[564], он тотчас опубликовал сообщение о Нарвской битве, заметно отличавшееся от версии, изложенной шведами. Кроме того, он представил Штатам меморандум и письмо к ним от царя, его государя. Генеральные штаты, весьма предусмотрительно избегавшие разрыва отношений с теми державами, с которыми они вели активную торговлю, ответили, что «они с величайшей готовностью исполнили бы роль посредников для примирения сторон, если те сочтут возможным избрать их судьями в своем споре».

Между тем царь, видя, что на помощь поляков рассчитывать не приходится, а Сейм принял решение обязать короля Августа заключить мир с Карлом, отправил торжественное посольство к королю Дании под предлогом выражения соболезнований в связи со смертью его отца и поздравлений в связи с восшествием его на престол, но на самом деле ища помощь против Швеции[565]. Эта миссия была возложена на боярина Александра Измайлова [Alessandro Ismaliof][566], вместе с которым царь отправил еще группу из пятидесяти молодых дворян, чтобы они воспользовались этой возможностью и изучили все наиболее заслуживающее внимания в Датском государстве. Вот как даже посреди самых больших трудностей Петр Великий не упускал из виду ничего, что могло бы вывести его подданных из состояния невежества. Король Дании принял посольство со всем возможным почетом, подобающим его государю, приветствовав его артиллерийскими залпами и приняв его стоя и с непокрытой головой[567]. Несмотря на это, когда дело дошло до сути, он не захотел принимать на себя никаких обязательств, потому что после победы под Нарвой военная сила короля Швеции стала внушать такой ужас, что даже самые заклятые его враги не осмеливались дать ему малейший предлог для нападения[568].

Таким образом, эта попытка потерпела неудачу, и Петр решил вновь обратиться к Польше. Он отправил чрезвычайного посла в Варшаву[569] со столь выгодными для Речи Посполитой предложениями, что она была вынуждена принять план, уже прежде согласованный с королем Августом на переговорах в Бирзене. Как поляки, так и московиты взаимно не желали увеличения владений друг друга. Поляки с радостью возвратили бы Ливонию под власть своей короны, но были слишком слабы, чтобы в одиночку отнять ее у Швеции. Вместе с тем они боялись, как бы царь, вступив в войну, не присоединил эту провинцию к своим владениям: им было бы лучше потерять ее вовсе целиком, чем отдать хотя бы ее часть московитам. В начале войны царь придерживался тех же принципов в отношении поляков, но после поражения под Нарвой ситуация изменилась. Дабы сбить спесь с врага, ставшего слишком могущественным (говорит афинский ритор), можно потерпеть даже сообщество других своих врагов: Ad reprimendum communem et potentiorem hostem, etiam hostium societas expetitur[570]. И честь его, и интересы требовали положить предел горделивым планам шведского юнца. Польша больше, чем кто-либо другой, была способна это сделать, но положение короля Карла в этой стране было весьма прочным. Приходилось жертвовать всем ради получения чего-либо. Петр приказал своему послу в Варшаве употребить все силы, чтобы «убедить власти Республики в том, что царь хочет помочь Польше в отвоевании Ливонии, не пытаясь оспаривать у нее эту территорию». Было предложено выделить для такой помощи корпус в двадцать тысяч человек и субсидию в два миллиона рейхсталеров, а если бы и это было сочтено недостаточным, то царь позволил бы своему послу даже «предложить полякам получить обратно Киев»: те с большим неудовольствием мирились с переходом этого города под власть московитов. Посол царя повел дело так, что заслужил одобрение даже противной партии, но не добился искомого результата.

Пока шли переговоры, обе стороны неустанно вели приготовления к грядущей военной кампании. Королю Швеции удалось сосредоточить в Ливонии корпус в сорок шесть тысяч человек[571], не считая своих солдат, размещенных в Померании и на побережье Швеции. Армия короля Августа, состоявшая из саксонцев и поляков, своевременно пополнилась двадцатью тысячами россиян, которых генерал Штейнау[572] оценил как одно из лучших подразделений этой армии: прекрасно обмундированных, хорошо вооруженных и дисциплинированных, неутомимых тружеников. У царя было под ружьем сто двадцать тысяч человек, изобильно снабженных амуницией и продовольствием, которого почти всегда было вдосталь в его войске[573]. В то же время, внимательно следя за положением вещей в своей стране, он неустанно перемещался от одной провинции к другой с такой же легкостью, как иной государь в своем дворце переходит из чертога в чертог. Из Москвы он переезжал в Воронеж, из Воронежа возвращался в Москву, а оттуда спешил в Новгород, и во мгновение ока он перемещался с одного края своей империи на другой, чтобы решить какой-нибудь вопрос, не всегда принадлежащий к числу самых важных. Ему случилось быть в Москве, когда произошел большой пожар в его дворце[574]. Хотя он и сам лично руководил его тушением, появляясь повсюду, однако огонь обратил в пепел всю деревянную драгоценную мебель: пожар перекинулся на обывательские дома, и значительная их часть сгорела дотла. Огонь был так силен, что он достиг даже знаменитого московского колокола, который единодушно считается самым большим не только во всей России, но и во всей Европе: его диаметр достигает двадцать два аршина[575], а весит он триста пятьдесят шесть центнеров (в центнере сто фунтов)[576]. Царь, отдав все необходимые приказы для устранения вреда от пожара, разбил лагерь в окрестностях Пскова, откуда совершались набеги, достигавшие города Дерпта во владениях короля Швеции и каравшие всё огнем и мечом. Отряд шведов, выдвинувшийся на рекогносцировку перемещений корпуса фельдмаршала Шереметева численностью в восемнадцать тысяч россиян, был ими рассеян. Тогда на поле боя появился генерал Шлиппенбах[577] во главе своих войск численностью в семь тысяч человек, и сражение разрослось. Московиты превосходили своих противников числом, и они их быстро смяли. Схватка была горячей и закончилась, лишь когда у шведов не осталось пороха. Тогда они, проложив себе путь сквозь ряды московитов палашами, обратились в бегство. Московиты гнались за ними на целую лигу[578], но не смогли догнать и удовольствовались тем, что поле боя осталось за ними, а также захватом шести полевых орудий, двадцати офицеров и около трехсот солдат с четырьмя знаменами. В этой битве, состоявшейся 9 января[579] 1702 года, московиты по всем признакам одержали победу. Несмотря на это, шведы, не желая признать, что могли быть побеждены московитами, но и не будучи в состоянии скрыть свое бегство, попытались преуменьшить успех неприятеля, распространив слух о том, что их самих было всего две тысячи человек против ста тысяч россиян, хотя в действительности их было семь тысяч против восемнадцати[580].

После этих событий один шведский отряд осмелился вторгнуться в окрестности Пскова и там в отместку за победу русских в предыдущей кампании предал огню четырнадцать сел. Однако это лишь еще больше придало решимости царю, чтобы отогнать от своих границ столь злокозненного врага. Генерал Шлиппенбах, которому король Швеции поручил охрану тех границ, стоял лагерем в Сагнице[581], когда его шпионы донесли ему о приближении русских войск: он послал отряд в триста солдат на разведку. Первые московиты, которые им попались на пути, изобразили паническое бегство, чтобы заманить врага вглубь своей армии: обманутые шведы все были перебиты, кроме нескольких человек, включая командира, которые попали в плен[582]. После этого Шереметев выступил вперед со своими войсками с расчетом окружить армию Шлиппенбаха. Однако тот, вовремя разгадав замысел неприятеля, переправился на противоположный берег реки Эмбах и приказал разрушить на ней мосты. Шереметев навел через реку понтонные переправы, чтобы перевезти артиллерию, и переправил на другой берег бóльшую часть своих войск. Шведы, не желавшие допустить окружения своих войск неприятелем, атаковали московитов своей кавалерией: началась жестокая рубка. Обе стороны бились отчаянно, однако в конце концов шведы, не выдержав как численного превосходства, так и натиска московитов, обратились в бегство. Московиты пустились в погоню за шведами, догнали их и захватили всю их артиллерию. Часть шведской кавалерии спаслась в Пернау[583]: остаток ее вместе со всей пехотой был поставлен московитам в такие тяжкие условия, что шведам пришлось сложить оружие и сдаться.

Одержав таким образом победу[584], московиты взяли в осаду Дерпт, город, расположенный между Чудским озером и озером Выртсъярв [Vorzievi]. Все было готово для приступа[585], но известия о победе, которую одержал король Карл над королем Августом под Клишовом [Clisso] в окрестностях Кракова в тот же день[586], когда царь разгромил шведов на реке Эмбах, заставили изменить планы. Кроме того, шведы опустошили окрестности Дерпта, и русская армия не могла найти себе провианта, поэтому благоразумный маршал[587] Шереметев счел целесообразным передислоцироваться в Ингрию, по пути взяв штурмом форты Валмер [Valmer] и Мариенбург [Mariemburgo][588]. Между тем царь прибыл в армию, чтобы лично повести ее, хотя и под военным командованием маршала Шереметева, на осаду Нотебурга [Noteburgo] — крепости, расположенной на островке на Ладожском озере в устье реки Невы[589]: эта река соединяет озеро с Финским заливом [golfo Finico], расположенным от крепости на расстоянии тридцати миль[590], где впоследствии будет заложен славный город Петербург [Pietroburgo]. В древности эта крепость принадлежала россиянам, когда под их властью находилась Ингрия, а потом она отошла к Швеции по договору в 1617 году.

Лейтенант-полковник Шлиппенбах[591] — не вышеназванный генерал, а другой человек — командовал в Нотебурге гарнизоном численностью всего лишь в триста солдат при поддержке пятидесяти гренадеров. Российская армия, предпринявшая приступ Нотебурга 30 сентября 1702 года[592], насчитывала тридцать тысяч солдат при пятидесяти орудиях. Шведы храбро защищались вплоть до 12 октября[593], когда комендант наконец капитулировал и сдался[594]. Из крепости вышло живыми и невредимыми восемьдесят три солдата — остальные или погибли, или были ранены.

Захват Нотебурга, которые московиты потом переименовали в Шлиссельбург [Slutelburgo], представлялся царю делом столь важным вследствие тех выгод, которые можно было из него извлечь, что он пожелал для празднования его вернуться в Москву и справить там триумф по образцу древних римлян[595]. В столице были по этому случаю воздвигнуты триумфальные арки вдоль важной улицы, по которой должна была маршировать процессия. Арки были украшены коврами, великолепными картинами и чествующими эмблемами. На одной из арок были установлены различные инструменты, игравшие военную музыку, весьма приятную для слуха, а юноши, украшенные цветочными гирляндами, оглашали воздух знаменитыми словами Цезаря: Veni, vidi, vici[596]. Войска маршировали в превосходном порядке. Во главе их шли маршал Шереметев и другие генералы — как иностранные, так и российские. Кавалер Шереметев, сын маршала[597], вел за собой тридцать шведских офицеров, попавших в плен во время этой кампании. За ними везли восемьдесят пушек и мортир, не считая сорока знамен, захваченных у неприятеля, а также нескольких обозов, груженных оружием и другой амуницией. В конце процессии маршировала царская гвардия, облаченная в специально изготовленные для этого случая мундиры, которым царь постарался придать сколь можно торжественный вид, чтобы вызвать у своих подданных как можно большее уважение к его победам и побудить их с пониманием воспринять те реформы, которые он день за днем производил ради их блага.

Как только закончилось это великолепное зрелище, царь отправился в Воронеж[598], где продолжил неустанно работать над строительством флота. Найдя там большое число пушек, мортир и других военных орудий, отлитых в различных арсеналах и сделанных очень качественно, он приказал перевести значительную их часть в Новгород и Псков. Вернувшись в Москву, он стал готовиться к вторжению в Финляндию, опираясь на завоеванный им Нотебург, неизменно придерживаясь принципа спартанцев — всегда вести войну за границами своих владений на территории врага: Procul a domo est pugnandum[599]. Он решил присоединить к своей армии, уже готовой к любой самой сложной кампании, несколько отрядов тартар и калмыков, своих вассалов, весьма искусных в проведении набегов и опустошении территорий, ибо они с самых юных лет привыкают к грабежам и разбоям, используя маленьких и очень легких лошадей. Лучшее средство для повиновения армии, а также для мужественного и веселого перенесения тягот войны — это своевременная выплата жалованья солдатам, и царь приказал отчеканить новую монету, установив ее стоимость таким образом, что без ущерба для подданных он пополнил казну на значительную сумму[600].

Кампания началась в Ингрии в начале года с осады крепости Ниен [Nia][601], расположенной на реке Неве на расстоянии сорока миль на запад от Нотебурга. Хотя крепость эта и была невелика, но она была весьма укреплена и хорошо охранялась. Местные жители были столь трудолюбивы и изобретательны, что в их руках находилась лучшая часть торговли на Балтийском море[602]. Царю так нравилось местоположение этого городка, что в предложениях, которые он делал королю Карлу, прежде чем объявить ему войну[603], он просил только одного — уступить ему или город Нарву, или крепость Ниен, дабы вести торговлю на Балтийском море его подданным. Царь, окружив крепость своими войсками, атаковал ее раз за разом: каждый приступ стоил ему немало людей, но в конце концов он принудил коменданта капитулировать[604]. Этот комендант нарушил обусловленные кондиции, и царь с согласия своего Военного совета решил, что он вместе со всем гарнизоном должен отправиться в темницу[605].

Несколько дней спустя с частью победоносной армии он появился под стенами Яма [Jama], также хорошо укрепленной крепости[606] рядом с Нарвой. Царь подверг ее такой жестокой бомбардировке, что на следующее утро гарнизон сдался при условии, что им будет разрешено выйти с оружием и имуществом[607]. Так Петр Великий завоевал всю Ингрию, которая из‐за слабости его предшественников попала под власть Швеции. Из Ингрии победителю открылся путь к завоеванию Финляндии. Генерал Крониорт [Cronsolt][608], командовавший шведскими войсками на этой территории, выставил против московитов все имевшиеся в его распоряжении силы. Однако численность и настойчивость московитов позволили им одержать верх и захватить все островки, расположенные на крайней оконечности Финского залива со стороны Нотебурга. Царь, который давно уже лелеял замысел построить в этом месте торговый город, не желал терять времени. Он твердо решил сделать подвластные ему народы более счастливыми, чем они были прежде, и потому стремился распространить среди них искусства и нравы более просвещенных народов. Именно таким образом он надеялся воздвигнуть памятник во имя бессмертия своего имени в памяти самых далеких поколений. Одним из средств, которым пользовались славнейшие монархи Греции и Римской империи ради вечной памяти, было основать какой-нибудь новый город и дать ему свое имя, ибо считали, что достойнее построить один город, чем разрушить сотню. Multo gloriosius condere urbes, quam evertere[609][610]. Так Александр основал Александрию, Цезарь — Кесарию, император Адриан — Адрианополь и великий Константин, не говоря о множестве других, — Константинополь. По образцу этих государей Петр Великий пожелал, чтобы новопостроенный им город был назван по его имени Петрополем [Petropoli][611], что означает то же, что Петербург, т. е. Город Петра, одновременно посвятив его славному первоверховному апостолу св. Петру. Он сам разработал план цитадели, которая должна была стать крепостью для этой новой колонии, и план этот был столь совершенен, что эта цитадель стала одной из самых красивых во всей Европе[612]. Царь собрал со всех концов своей империи огромное количество людей всех возрастов и сословий: россиян, казаков, татар, калмыков, черкесов, финнов, ингров и сибиряков, — чтобы свезти с ближних берегов землю и засыпать ее на избранный островок ради возведения большой крепости. Страстно желая как можно скорее начать строительство, царь приказал приступить к делу еще до того, как подвезли необходимые для этого инструменты: не было ни лопат, ни мотыг, ни кирок, ни тележек, и несчастные люди копали землю как могли, носили ее в полах одежды или на драных и худых циновках — всё это делалось потому, что остров, где строилась цитадель, был слишком низок и было необходимо значительно поднять уровень земли. Так как у строителей не хватало самого необходимого, задачу эту нельзя было решить без тяжелейших усилий. Разумеется, основание этого города стоило жизни больше чем двумстам тысячам этих несчастных[613], которые вынуждены были работать без перерыва и едва могли за ту плату, которую получали за труд, добыть для себя пропитание в этих безлюдных берегах. Не говоря уже о том, что им приходилась пить мутную солоноватую воду и проводить дни и ночи на открытом воздухе: не было ни домов, ни палаток, и они работали под лучами палящего солнца, под ветрами и дождями. Несмотря на все это, работа продолжалась с такой поспешностью, что менее чем за пять месяцев вся внутренняя часть крепости была закончена в наилучшем виде: город был спроектирован так хорошо, что уже в самом скором времени царь мог с удовлетворением наблюдать, как он растет, богатеет, наполняется жителями, становясь наравне с главнейшими приморскими городами Европы.

Пока Петр справлял свой триумф во владениях короля Карла и строил там город-крепость, который будет всегда играть для Швеции роковую роль, потому что благодаря ему московиты оказались способны взять под контроль всю торговлю на Балтике, Карл думал лишь о том, как больнее отомстить королю Августу и лишить его короны, надеясь потом повторить то же самое с московским царем. Ему и в самом удалось так сыграть на недовольстве сенаторов и воевод, и особенно кардинала-примаса[614], что король Август был низложен, польский трон объявлен вакантным, а все те, кто оказывал ему какую-либо помощь, провозглашены врагами отечества. Вслед за этим кардинал-примас, хотя незадолго до того он на Люблинском сейме, торжественно возобновив клятву верности королю Августу, пообещал хранить верность его интересам, теперь провозгласил интеррегнум, назначив день выборов нового короля. Как бы царь Петр ни пытался помешать этим действиям, ему это не удалось: поляки упорствовали в своей поддержке короля Карла. Царь, однако, не преминул отправить к королю Августу подмогу численностью в двенадцать тысяч солдат под командованием генерала Паткуля [Patcul][615] при тридцати шести артиллерийских орудиях[616].

В начале нового, 1704 года царь пожелал начать кампанию с осады Нарвы, захват которой был так для него важен. Армия его уже значительно увеличилась и в числе и амуниции: было построено большое количество кораблей, чтобы взять город в осаду как с воды, так и с суши. Осада началась в апреле. Генерал Шлиппенбах отступил к Ревелю: путь московитам оказался открыт, и они заняли позиции со стороны залива, из‐за чего граф Горн, командовавший гарнизоном города, с большим трудом сумел завести в крепость полк для усиления защитников. Дабы помешать ему получить новые подкрепления, царь установил в устье реки Невы артиллерийские батареи, которые блокировали вход в реку, так что шведский вице-адмирал, попытавшись перебросить в город корпус из тысячи двухсот солдат с некоторым количеством провианта, отступил, ничего не добившись[617].

Шведские генералы не упустили ни одной возможности досадить царю в других местах, чтобы заставить его снять осаду. Среди прочих генерал Майдель [Meidel][618], командовавший войсками в Финляндии и Карелии, дерзнул появиться почти в виду московитов, намереваясь увлечь их в битву, однако царь, у которого были другие цели, без сопротивления уступил ему поле боя и ушел в Ингрию. В то же время, оставив своего маршала Огильви [Ogilui][619] продолжать осаду Нарвы, он отправил маршала Шереметева с другим корпусом к Дерпту, где после описанной выше осады, которая была практически одновременно начата и снята, шведы успели восстановить укрепления и привести цитадель в лучшее состояние.

Однако если шведы приняли меры для того, чтобы укрепить свою оборону, то и царь подготовил осаду двух столь важных крепостей весьма основательно. Ничто не учит людей лучше, чем опыт. Царь уже пытался осаждать обе эти крепости и в обоих случаях потерпел неудачу: именно поэтому он знал, как исправить во второй раз ошибки, допущенные в первый. Он осознал, что не сможет захватить Дерпт до тех пор, пока шведы будут сохранять контроль над Чудским озером, где они обыкновенно держали пятнадцать военных кораблей. Поэтому он направил туда бóльшее число кораблей, чтобы вытеснить оттуда шведов. Лёшерн [Loscher][620], командующий шведской флотилией, зимовал на реке Эмбах. Как только погода ему позволила, он приготовился перейти из этой реки в озеро для обычного его патрулирования. Московиты, вовремя получив известия об этом перемещении, скрыли свои корабли за маленьким островком, расположенным в устье реки. Перейдя оттуда в реку, они бросили якорь в самом узком месте на реке, где неизбежно должен был проходить со своей флотилией Лёшерн, и там по обоим берегам расположили крупный отряд пехоты. Это не остановило шведского командующего: напротив, он безрассудно ринулся в этот узкий проход, через который его корабли могли пройти только по одному, и потому они один за другим были захвачены русскими без какого-либо труда, за исключением корабля командующего, который, увидев, пусть и слишком поздно, куда завела его легкомысленная неосторожность, взорвал себя вместе с кораблем. Московиты одержали эту победу 4 мая[621] и благодаря ей стали безраздельно господствовать не только на Чудском озере, но и на реке Эмбах: переправив по этим водным путям приблизительно десять тысяч человек под Дерптскую крепость, им удалось заблокировать ее со всех сторон. После этого они начали интенсивно забрасывать город бомбами, которые разрушали дома и церкви и привели к смерти множества граждан. Все это делалось по приказу царя: он не переставая сновал между Нарвой и Дерптом и обратно[622].

Осада Нарвы формально началась 24 мая[623] и продлилась более месяца[624]. Граф Горн[625] сообщил о своем положении графу Шлиппенбаху[626], испросив его о срочной помощи. Однако курьер, везший его письма, был перехвачен московитами[627]. Узнав о содержании письма, царь решил прибегнуть к военной хитрости, которая отчасти ему удалась.

Темной ночью он приказал выйти из лагеря отряду из трех тысяч отборных солдат, переодетых в шведскую военную форму[628]. Приблизившись утром к городу на определенное расстояние, они произвели несколько выстрелов в соответствии с тем, что было сказано в письме. Комендант крепости ответил им двумя выстрелами из пушек. Мнимая подмога стала приближаться к городу, делая вид, что вступила в схватку с передовыми отрядами осаждающих. Последние изображали активные военные действия, с обеих сторон слышались частые выстрелы. Солдаты гарнизона, наблюдавшие со стен эту стычку, решили принять в ней участие, особенно когда увидели, что московиты начинают проигрывать. Комендант немедленно отрядил двести всадников и восемьсот пехотинцев в подмогу тем, кого они считали пришедшими на помощь. Некоторые горожане, которые скорее хотели захватить трофеи, чем принять участие в сражении, последовали за этим отрядом, попавшим в конце концов в засаду. Кавалерия, шедшая впереди, спасла от гибели пехоту, но заплатила за это высокую цену: она была истреблена до последнего человека[629]. Полковник, командовавший пехотой, догадался об обмане и поспешил обратно в город, жители которого теперь окончательно осознали, что помощи им ждать неоткуда.

В самом деле Шлиппенбах, стоявший в то время под Ревелем с тремя эскадронами драгун, предпринимал попытки пробиться с разных сторон к Нарве. Однако царь, ни на мгновение не утрачивавший бдительности, отправил полковника Рённе [Renna][630] с восемью тысячами солдат[631], чтобы выбить Шлиппенбаха с этих позиций. Заметив его, шведы отступили, но Рённе стал преследовать их и догнал под Лесной [Lesna][632]. Шлиппенбах защищался храбро, но из‐за решающего численного превосходства неприятеля был разбит, так что спаслось не более двухсот человек из его отряда, остальные же тысяча пятьсот были перебиты или попали в плен. Одновременно с этим осада обеих крепостей продолжалась с одинаковым рвением, однако казалось, что Дерпт должен был сдаться первым. Огонь мортир и одной пушки не прекращался ни на мгновение. Первые разрушали здания, вторая проделала в стенах две большие бреши. Осажденные, однако, продолжали защищаться, являя чудеса храбрости. Они имели смелость совершить не одну вылазку, потеряв при этом немало людей, хотя осаждавшие потеряли еще больше. 24 июля[633] состоялся общий приступ. Сопротивление было столь же упорным, сколь и атака, но в конце концов шведам пришлось уступить московитам, которых воодушевляло присутствие их государя. Они сдались на следующий день с условием, что тем, кто пожелает, будет позволено уйти из крепости, но без оружия[634]. Победитель занял город в тот же вечер, приняв от жителей клятву верности. Дабы вызвать у людей расположение к себе, он позволил возвратиться в свои дома всем крестьянам, нашедшим прибежище в этом городе, призвав их вернуться к обработке своих полей, а для вящего воодушевления пожаловал им освобождение от налогов на восемь лет и одновременно опубликовал указ, где заверял в своей благосклонности, подтверждая все их привилегии[635].

Пока не капитулировал Дерпт, осада Нарвы шла медленно, но, как только Дерпт сдался, царь приказал усилить огонь из артиллерийских батарей. Огнем из пушки московитам удалось проделать в стенах две большие бреши, но осажденные выкопали различные рвы и траншеи, чтобы в случае приступа бороться за каждую пядь земли: это стоило бы русским значительных потерь, если бы благодаря необыкновенному происшествию в стене не образовалась еще одна, более широкая, брешь, которую не смогла бы проделать вся их артиллерия даже за долгое время. Неожиданно обрушился фундамент одного бастиона, так что весь его фасад вместе с парапетом и установленной на нем артиллерией рухнул в ров, который сразу же заполнился и тем самым превратился одновременно в мост и брешь, через которую могли проникнуть до двухсот человек. Это дало случай маршалу Огильви написать любезное письмо графу Горну и побудить его «мирно сдать город и не проливать излишней крови, что неизбежно случится, если начнется приступ». Граф Горн в бешенстве ответил, что «будет сопротивляться до последнего»: одновременно он приказал горожанам взяться за восстановление ряда бастионов. Однако маршал не дал ему времени и 9 августа[636] предпринял общий штурм со стороны сразу всех бастионов[637]: московиты ворвались в крепость с такой яростью и вместе с тем в таком порядке, что шведы не смогли им противостоять и решили отступить в Старый город. Но это не принесло им никакой пользы, потому что московиты усилили натиск, не оставив времени инженерам противника прорыть траншеи, и одним ударом захватили Старый город и крепость, потеряв при штурме всего одного старшего офицера и три тысячи солдат[638]. Шведов при этом погибло немногим менее двух тысяч человек[639], в том числе немало офицеров. Граф Горн, шесть полковников и многие младшие офицеры попали в плен. Впоследствии царь отпустил их на свободу, не желая, чтобы они расплачивались за упрямство своего командира. Графа Горна привели к царю, который, сделав ему суровый выговор, велел посадить его в темницу[640], одновременно выпустив из нее полковника Шлиппенбаха[641], бывшего коменданта Нотебурга, которого граф Горн приказал арестовать, обвинив его в слабой обороне порученной его защите крепости.

Победа обыкновенно будит в солдате дурные инстинкты. Victoria est semper insolens[642][643], говорит князь римского красноречия. Солдаты Царя, захватив Нарву, рыскали по домам в поисках добычи. Петр, желавший приобрести расположение своих новых подданных, узнав об этом, лично поспешил пресечь это безобразие, не просто приказывая солдатам прекратить грабеж, но и вырывая из их рук добычу и возвращая ее владельцам. Он даже убил одного московита, который показался ему слишком наглым. Когда горожане явились изъявить почтение своему новому государю, тот, показывая свою окровавленную шпагу, сказал им следующие памятные слова: «Эта шпага окроплена не вашей кровью, а кровью одного из моих московитов, которую мне пришлось пролить ради спасения ваших жизней». Первым делом царь приказал восстановить укрепления как в Нарве, так и в Дерпте: он устроил удобные квартиры для офицеров и солдат и возвратил христианам греческого обряда храм, который шведы у них отняли, не тронув при этом остальные, принадлежавшие протестантам[644].

Под контролем шведов оставался Ивангород, где было не более двухсот человек гарнизона. Так как Нарвская крепость господствовала над этим городом, комендант ее крепости, после недолгого сопротивления, решил согласиться на почетную капитуляцию, которая тотчас была ему дарована, и россияне 16 августа[645] вошли в крепость. В тех крепостях нашлось большое количество пушек, мортир, бомб, гранат, пуль, пороха и свинца, не считая огромного множества фризских лошадей со снаряжением: почти всю эту амуницию за четыре года до того король Швеции захватил в памятный день Нарвского поражения. Царь приказал воспеть благодарственный молебен [Te Deum[646]], а также несколько богородичных гимнов, принятых в Восточной Церкви.

Фаворитом Петра Великого был князь Меншиков, юноша самого ничтожного происхождения, но добившийся в жизни блестящих успехов. Он был сыном московского пироженщика[647]. Во время службы в царском дворце Петр заметил его и сделал сначала своим камердинером[648], а потом, со временем, назначил его на высшие должности при своем дворе и в своей империи. Он был спутником царя в его путешествиях, вместе с благородной свитой. Царь уже пожаловал ему титул князя[649]: теперь же, желая пожаловать ему также и соответствующие доходы, назначил его вечным губернатором Ингрии[650], которую потом пожаловал ему в ленное владение[651].

В Польше положение дел изменилось. По настоянию короля Карла в Варшаве королем был избран Станислав Лещинский[652], которому было тогда двадцать семь лет: он происходил из одного из знатнейших семейств этого королевства, разделенного на два лагеря борьбою между двумя победоносными монархами. Царь поддерживал Августа, а король Карл — Станислава. Хуже всего было то, что приверженцы противных партий постоянно устраивали набеги на земли неприятелей, требуя друг от друга контрибуций и чиня всеобщее разорение. На стороне Августа, помимо царя, была также лучшая часть князей империи и даже сам Верховный Понтифик[653], который решительно отверг решение кардинала-примаса и даже призывал его с повинной в Рим за поддержку кандидата от государя-лютеранина. Однако сей государь-лютеранин, стоявший с могучей армией в самом сердце Польского королевства, внушал полякам больший страх своим оружием, чем Папа своими бреве[654].

Между тем в Ингрии полным ходом шло строительство вышеупомянутой Петербургской крепости, завершившееся в краткие сроки. По повелению царя начали также строиться дома, и он личным примером и щедрыми раздачами побудил и других делать то же самое: в конце концов среди этих берегов возник город, где день ото дня росло количество зданий и обитателей. Своим проницательным взором царь издалека заметил подходящее место и повелел заложить на нем крепость, которая в скором времени получила название Кроншлот[655] и которая стала своего рода бастионом новопостроенного города, препятствующим к нему приблизиться любому вражескому флоту. Отдав все необходимые для строительства приказы и наблюдая, как едва ли не на его глазах возникает крепость, разрастаясь все больше, царь решил в конце года вернуться в Москву и устроил там пышные торжества, во время которых в триумфальной процессии народу были продемонстрированы сто сорок шесть знамен, а также восемьдесят четыре артиллерийских орудия, захваченных в последнюю кампанию у шведов[656]. Царь, как и подобает хорошему политику, считал необходимым проводить подобные праздники, ибо считал, что благодаря им люди, держа в мысли славу и преимущества, доставленные подобными победами государству, легче будут нести бремя налогов и поборов. В оставшиеся дни зимы царь полностью посвятил себя приготовлениям к следующей кампании. С одной стороны, он условился с королем Августом послать в Польшу сто тысяч россиян[657], с другой — ничто не мешало ему предпринять осаду Риги, чего он особенно страстно желал, дабы отомстить за дурной прием, который был ему оказан, когда он проезжал через этот город инкогнито со своим посольством, а кроме того, что гораздо важнее, — зная, что захват этого города давал ему полный контроль над Ливонией. Для этой цели он переправил в Псков, а оттуда в Полоцк [Polocz] значительную артиллерию, чтобы затем перевезти ее в Ригу по реке Двине [Duna], однако шведы не позволили ему беспрепятственно завершить приготовления. Генерал Майдель, командовавший войсками в Карелии, решил помешать строительству Петербурга, хотя ему удалось лишь сжечь два корабля да еще несколько домишек на краю островка, но они были деревянными, и московиты быстро их отстроили[658]. Гораздо большие опасения вызывал у царя флот шведов в Карлскруне [Carelscron][659], где они сосредоточили двадцать два линейных корабля и двадцать восемь больших фрегата. Так как эта флотилия должна была преодолеть крепость Кроншлот, чтобы добраться до Петербурга, царь решил сосредоточить там все свои морские силы, которые, хотя и были еще не равны по силе шведской флотилии, все же могли противостоять ей. Адмирал Анкерштейн [Ancherstein][660], соединившись с вице-адмиралом Спааром [Spaar][661], отправился на поиски российской флотилии, которой командовал вице-адмирал Крюйс [Creis][662]. Четвертого июня 1705 года[663] российские корабли обнаружили неприятельский флот[664], приближающийся к Кроншлоту. На следующий день шведы, подойдя на достаточно близкое расстояние, обрушили на недавно построенную крепость великое множество бомб и одновременно попытались на сорока плоскодонках высадить на остров крупный десант гренадеров. Однако те были отброшены московитами с такой энергией, что им пришлось спешно вернуться к основным силам, бросив на произвол судьбы пять своих кораблей, попавших в руки московитов вместе со всем экипажем[665]. Командующий флотом, поняв, что все попытки захватить крепость потерпели неудачу из‐за отважного сопротивления московитов, принял решение вернуться на предыдущее место дислокации, чтобы не подвергаться превратностям боя в столь опасном месте. Этот успех тем более добавил славы московитам, что они одолели врагов при значительном численном превосходстве последних, потеряв за весь бой только одного человека[666].

Пока адмирал Крюйс был занят отражением шведского флота в акватории Кроншлота, маршал Шереметев во главе отряда в двадцать тысяч россиян вел боевые действия против шведской армии числом в восемь тысяч человек на территории Курляндии. Корпус генерала Боура [Baver][667] из двух тысяч россиян-кавалеристов, выйдя из лагеря маршала Шереметева, проник до самой Митавы [Mittau], столицы герцогства[668]. Застав гарнизон врасплох, он со своими людьми ворвался в город и, захватив крупную добычу, вернулся в лагерь. Левенгаупт [Levenopt][669], узнав об этом, поспешил со шведской кавалерией к этому злосчастному городу, чтобы защитить его, но обнаружил там только последствия страшного разорения, учиненного московитами. Решив, что те вскоре вернутся и атакуют, Левенгаупт, заняв выгодную позицию, подготовился к отражению нападения: предчувствие его не обмануло. Шереметев явился на сей раз[670] со всей своей армией, состоявшей из четырнадцати тысяч драгун, четырех тысяч пехотинцев и двух тысяч казаков[671]. Левенгаупт приказал выдвинуться вперед нескольким шведским полкам, чтобы узнать, приближаются ли русские войска, с приказом, однако, вернуться сразу же, как только они их увидят. Однако этот отряд не успел даже выдвинуться, как был атакован двумя батальонами россиян, переправившихся через реку. Шведы сумели отбить атаку и вернуться к основным силам. В конце концов несколько эскадронов россиян переправились через реку ради атаки неприятеля с фланга, так обрушились на шведскую кавалерию, что она смяла собственных гренадеров и совершенно расстроила шведские ряды. Левое крыло уже начало подаваться, и победа склонялась на сторону московитов, когда пехота шведов, стоявшая на другой линии, дала возможность им перестроиться, и пехота российская, зажатая между двумя рядами шведов, почти полностью была перебита. На правом фланге шведы также сумели привести в смятение московитов, однако, когда подоспела русская кавалерия, те сумели перестроиться и отразить атаку шведов. Исход боя был неизвестен, и как в одном, так и в другом войске потери были велики, но потом маршал Шереметев получил рану[672], и московиты решили отступить к своему обозу, стоявшему на расстоянии полумили от поля битвы[673]. Солдаты, разъяренные тем, что им не удалось одержать победу после столь ожесточенной битвы, набросились на пленных, взятых под Митавой, и с поистине бесчеловечной свирепостью всех их изрубили[674]. Однако если бывают на свете славные поражения, то это было одним из них. Московиты не стяжали лавры победителей, но зато заслужили звание храбрых солдат, о чем сам Левенгаупт засвидетельствовал перед королем Карлом.

Царь в то время был в Вильно [Vilna], столице Литвы, где он проводил смотр своим войскам в присутствии знатнейших людей своего царства, которые не могли понять, как этому государю за такое короткое время удалось завести столь выученное войско. Главной его целью было провести свою армию вдоль берега Двины для осады Риги. Однако неудачный исход событий в Курляндии, о котором известил царя сам Шереметев, явившийся к нему несмотря на не вылеченную до конца рану, заставил его повременить с этим, тем более что король Карл собрал в Варшаве Сейм ради избрания королем Станислава и репутация царя требовала не допустить созыва этой ассамблеи. Поэтому, когда город Данциг [Danzica], устрашившись угроз графа Пипера[675], первого министра и фаворита шведского короля, решил выдать шведам всех принадлежавших к партии короля Августа, царь написал магистрату этого города письмо[676], где выражал живейшее недовольство этим поступком и угрожал взыскать с жителей этого города по всей строгости, если они и дальше продолжат оказывать поддержку его врагам. В то же время царь изложил властям города веские мотивы, побудившие его привести в центр Польши иностранную армию численностью в добрую сотню тысяч человек: более того, чтобы сделать эти мотивы известными всему миру, он составил манифест, который объявил из своей государевой штаб-квартиры в Потоцке [Potoch] 23 июня 1705 года[677]. И в самом деле, помимо корпуса московитов, стоявшего под командованием маршала Шереметева в Курляндии, царь направил в Малороссию [Russia piccolo], бывшую под властью поляков, генерала[678] Мазепу [Mazeppa] с приблизительно шестьюдесятью тысячами казаков[679], а фельдмаршал Огильви привел в Литву другой, ни в чем не уступавший Мазепе корпус, где был сам царь.

В это время Левенгаупт отступил к Риге, оставив таким образом Курляндию без защиты: тогда царь провозгласил, что берет герцогство под свою защиту, приказав жителям передать в руки князя Меншикова, своего полномочного представителя, все принадлежавшее шведам оружие и имущество, находившееся на территории этой провинции. Это требование не без сопротивления было принято курляндцами, еще слишком приверженными к союзу со шведами. Шведы между тем, хотя и оставили Курляндию, не прекращали боевых действий в Ливонии и Финляндии.

Адмирал Анкерштейн, после провала предпринятой им осады Кроншлота, надеялся на сей раз добиться большего успеха, пользуясь тем, что все силы царя были заняты в других местах. Он решил атаковать эту крепость, обрушив на нее огонь боевых кораблей своего флота. Московиты по приказу полковника Толбухина [Tobulc][680] спокойно ждали, сидя в своих траншеях, зная, насколько лучше была готова эта крепость к обороне теперь, чем прежде. Авангард шведского флота сел на мель c рифами: одни корабли шведов развалились, другие перевернулись[681]. Солдаты храбро попрыгали в воду. Сначала вода доходила им только до колен, однако затем она оказалась гораздо выше, и несколько шведов утонуло. Когда эти две трудности были преодолены, гораздо большую трудность создали им московиты. Последние к тому времени изучили военное искусство во всех тонкостях: они лежали ничком перед заряженными пушками своих батарей. Первый залп принес московитам такой успех, на который они не могли и надеяться. Он опрокинул бóльшую часть высадившихся на берег шведов, принудив оставшихся вернуться на корабли. Московиты поспешили прикончить ружейными выстрелами тех, кого их пушки оставили в живых. Кратко говоря, в этой атаке, продлившейся менее часа, шведы потеряли убитыми более четырехсот солдат и двенадцать офицеров, не считая множества раненых[682]. Ничто не могло доставить царю вящей радости, чем успехи, достигнутые его солдатами на море. Успехи эти еще сильнее побуждали его сделать ставку на усиление флота.

В то же время, когда шведский адмирал пытался атаковать с моря крепость Кроншлот, генерал Майдель решил воспользоваться сложившимся положением, атаковав с моря Петербургскую цитадель, которой командовал генерал-майор Роберт Брюс [Roberto Bruce][683]. Приказав собрать около двадцати тысяч фашин, Майдель со своей армией численностью в пять тысяч человек перешел по этим фашинам, чтобы застать врасплох первую линию обороны крепости. Однако после первого натиска, в котором он потерял более двухсот человек солдат, уяснив, как хорошо охраняется эта крепость, он отказался от своего намерения. Вместо этого он решил напасть на превосходную пильную мельницу, которую царь приказал построить между Петербургом и Нотебургом. Мельница была окружена двойным палисадом, где русские возвели навес, под которым укрывались две тысячи человек, приведенных туда на защиту этой позиции. Шведский генерал неоднократно предлагал им сдаться, однако, получив отказ, решил пойти на приступ. Московиты отразили его с большим мужеством. В третий раз шведам удалось-таки преодолеть палисад и добраться до подножия парапета: бросая оттуда гранаты, они подожгли пороховые склады. Шведы не сомневались, что осажденным ничего не остается, кроме как сдаться: однако этот обстрел привел лишь к тому, что защитники стали обороняться с еще большей энергией. Более того, предприняв смелую вылазку, московиты выгнали шведов из палисадов и заставили их отойти к Выборгу [Viburgo], убив более четырехсот солдат[684].

Петербург, эта новая колония, бывшая тогда, если можно так сказать, еще в пеленках, дала царю такие преимущества перед шведами в этом крае, что он, заняв наиболее выгодные позиции вокруг Гродно, получил абсолютный контроль над всей Литвой: казалось, что он собирается присоединить эту обширную страну к своему государству. Однако единственной его целью было привлечь всю знать этого герцогства на сторону короля Августа, как Карл до того привлек на сторону Станислава польских магнатов. Август по совету генерала Паткуля, исполнявшего в Саксонии роль царского посла, направился в Гродно, чтобы вместе со своим покровителем найти средства, которые позволили бы восстановить согласие в Речи Посполитой и воспрепятствовать успехам Карла, общего врага. Во время самого важного момента переговоров к царю явился нарочный из Москвы, который привез ему известие о восстании, начавшемся в Астрахани [Astracan]. Эта новость заставила Его Величество со всей поспешностью отправиться туда, ибо он знал, что в подобных случаях гораздо важнее дела, чем советы[685]. Взяв с собой крупный отряд солдат, он оставил прочих под командованием короля Августа, князя Меншикова и фельдмаршала Огильви.

После того как царь отправился в свои пределы, король Август, под влиянием своих советников и литовских вельможей, с досадой взиравших на то, как их земли разоряют российские войска, начал лелеять в душе своей самые разные подозрения, на долгое время разрушившие доверие между двумя союзниками. Подозрения настолько выросли, что король Август отправил в Саксонию приказ арестовать генерала Паткуля. Этот приказ противоречил международному праву и всем законам дружбы, благодарности и гостеприимства. Иоганн Паткуль находился в Саксонии в качестве командующего корпусом московитов, которых царь отправил на подмогу королю Августу: вместе с тем он был облечен статусом полномочного посла царя при дворах многих князей германских. В Дрездене он являлся царским посланником, оказав немалые услуги королю Августу. Всё это никак не спасло это от того, что его посреди ночи подняли с постели и бросили в тюрьму под строжайший надзор[686]. Посольство в Дрездене, узнав о судьбе Паткуля, отправило людей, чтобы забрать все его бумаги. Князь Голицын[687], находившийся тогда при этом дворе в качестве комиссара вспомогательных войск Его Царского Величества, выразил официальный протест против этого покушения и одновременно со всей поспешностью отправил царю известия о случившемся. Царь, одобрив поведение Голицына, использовал все средства, чтобы вызволить своего посла, но безуспешно[688]. Несчастного Паткуля продолжали держать под арестом под разными предлогами, пока наконец его не выдали королю Швеции и не казнили там как изменника родины: его безжалостно колесовали и четвертовали.

Карл XII уже короновал с большой пышностью своего ставленника Станислава 4 октября[689] 1705 года: таким образом, сделавшись полновластным распорядителем польской короны, он принудил эту республику заключить с ним мирный и союзный договор, в одной из статей которого провозглашалось, что «Польская и Шведская короны взаимно обязуются считать царя своим неприятелем, прилагать все усилия для борьбы с ним и без обоюдного согласия не заключать с оным государем ни мира, ни перемирия, ни иного договора; кроме того, на территории Польши запрещались любые торговые отношения с россиянами». Договор был заключен 5 декабря и ратифицирован 25‐го того же месяца[690].

Царь, отправившись в свои пределы, обнаружил, что астраханский бунт оказался не столь уж грозным. Некоторые буйные головы хотели воспользоваться пребыванием царя вне России, однако они были разоблачены, арестованы губернатором того города и расплатились головами за свою дерзость или, скорее, безрассудство. На дворе стояла уже глубокая зима, Петр счел нецелесообразным возвращаться в Литву: решив перезимовать в Москве, он отправил Меншикову и Огильви значительные суммы денег и необходимое продовольствие. Однако монарх Швеции, не в силах сидеть без дела на зимних квартирах, решил начать кампанию нового, 1706 года в самый пик морозов и со всей своей армией выступил в поход в январе по обледенелым дорогам. Перейдя через реку Неман [Niemen], он расположил войска между Гродно и Вильно. Генералы московитов, обнаружив, что неприятель молниеносно оказался в непосредственной близости от них, собрались на военный совет, на который был приглашен и король Август. На нем было решено, что генерал Огильви останется в Гродно и будет вести, в зависимости от обстоятельств, оборонительные или наступательные действия против шведов. Король Август должен был направиться в Польшу, чтобы восстановить свою власть над областями, оставленными Карлом, и облегчить ввод в Польшу саксонских войск, находившихся по ту сторону Одера под командованием генерала Шуленбурга [Scoulemburgh][691]. Это знаменитый генерал, который ныне успешно командует войсками Светлейшей республики Венеции в звании маршала, состоял в то время на службе у саксонского курфюрста во главе сорока эскадронов и девяти тысяч саксонских солдат, не считая шести тысяч русских — тех самых, которыми командовал злосчастный Паткуль. Он ждал лишь благоприятного момента, чтобы обмануть бдительность шведского генерала Реншильда [Renscild][692], под началом которого находились тридцать семь эскадронов кавалерии и шесть тысяч пехотинцев. Эти два генерала внимательно следили за действиями друг друга: один из них, чтобы воспользоваться первой же возможностью и переправиться через Одер, другой — чтобы ему помешать. После ряда маршей и контрмаршей ловкому Шуленбургу удалось-таки под покровом ночи переправиться на другую сторону реки со всеми своими саксонцами, а также московитами, состоявшими под командованием генерал-лейтенанта Востромирского [Vostromirschi][693]. Генерал Реншильд, получив поутру известия от своих лазутчиков, тотчас же выступил в поход, чтобы догнать неприятеля, и разбил лагерь в Фрауштадте [Fravestad][694]. Там обе армии сошлись вплотную, и 14 февраля[695] произошла кровопролитная битва, в которой московиты не хуже саксонцев дрались со шведами[696], точно львы, однако шведы в конце концов одержали победу, захватив у Шуленбурга три тысячи пленных, тридцать пушек и почти весь обоз.

Это злосчастное событие лишило мужества сторонников короля Августа в Польше и побудило короля Карла предпринять решительную попытку изгнать московитов из Литвы, шляхта которой, устав кормить друзей не меньше, чем врагов, начала уже склоняться к тому, чтобы признать нового короля, поставленного Карлом. Шведы, воспользовавшись отсутствием царя, который отлучился в Москву, сумели создать такие трудности войскам, находившиеся под командованием Огильви, что этот благоразумный генерал счел более целесообразным отступить в направлении Волыни [Volinia], чем позволить своим людям сгинуть в невыгодной позиции под Гродно[697].

Нельзя не удивиться поведению короля Августа. Он нанес царю Петру личное оскорбление, приказав бросить в тюрьму его посла: теперь же он собирался нанести ему второе, заключив мирный договор, о котором его послы втайне вели переговоры с королем Швеции. Вместе с тем он не счел предосудительным отправить епископа Куявского[698] своим послом в Смоленск [Smolensco], куда уже прибыл царь во главе двадцати тысяч солдат, лучшей части своих войск, к которым присоединился и генерал Мазепа со своими казаками. Епископ Куявский, человек придворный, получил наказ разузнать о намерениях царя. В действительности разузнать о них было нетрудно. Царь, человек прямодушный, не скрывая своего раздражения из‐за оскорбления, нанесенного ему в виде несправедливого ареста его посла, не пожелал предоставить аудиенцию этому прелату. Вскоре после этого князь Меншиков написал королю Августу, что царь, его государь, не станет уводить войска из Литвы и Волыни для того, чтобы дать им оправиться и с новыми силами принять участие в следующей кампании. В действительности вскоре Меншиков получил от своего государя приказ вернуться в Литву и доставить королю Августу подкрепление численностью в двадцать тысяч человек. Однако обнаружилось, что это подкрепление скорее доставило королю Августу беспокойство, чем принесло помощь, хотя положение этого монарха было отчаянным. Карл XII, подчинив своей власти Польшу, торжественным маршем передислоцировался в Саксонию и, повсюду наводя страх, потребовал от этого курфюршества больших контрибуций. Август не мог надеяться получить от царя достаточное войско для изгнания из своего государства шведской армии, насчитывавшей около тридцати тысяч хорошо вооруженных людей; он никак не мог положиться и на тех немногих поляков, которые оставались ему верны, и не видел никакой возможности вернуть себе польскую корону, возложенную поляками на голову Станислава. Ему показалось благоразумным пожертвовать тем, чего у него не было, чтобы сохранить то, что ему оставалось. Это соображение побудило его испросить мира у короля Швеции, не уведомив об этом царя Петра, который, без сомнения, предпринял все усилия, чтобы помешать этому шагу. Август же тайно отправил двух эмиссаров, чтобы заключить с Карлом мир на любых условиях, даже при условии окончательной уступки короны Станиславу. Инструкции были даны этим послам 16 августа, а 25‐го числа следующего месяца был заключен договор в Альтранштедте [Alt Ranstad][699], небольшом местечке под Лейпцигом.

Пока секретные переговоры продолжались в Саксонии, князь Меншиков, поняв, сколь малочисленны шведские войска, которые Карл, покидая Польшу, оставил в Калишском пфальцграфстве под командованием генерала Мардефельта [Mardefeld][700], неустанно побуждал короля Августа к совместной атаке. Однако тот, рассчитывая на секретные переговоры, отказывался от этого предложения под всё новыми предлогами, стремясь выиграть время и надеясь, что со дня на день прибудет курьер с известиями, которые избавят его от всех затруднений. И в самом деле — вернулся один из его посланцев с вестью о заключении договора. Условия показались ему чрезмерно тяжелыми, однако он вынужден был принять их и подписать договор. Тому же самому посланцу было дано поручение собственноручно передать генералу Мардефельту другое письмо, написанное королем Карлом, чтобы сообщить ему о заключении мира. Этот человек собрался уже исполнить поручение и отправиться к Мардефельту, чтобы передать ему это письмо Карла, однако, решив, что до возвращения в Саксонию ему остается слишком мало времени, по собственному произволу отправил вместо себя другого курьера. Курьер этот умудрился заблудиться. Между тем князь Меншиков продолжал беспрерывно давить на короля Августа, чтобы он вступил в бой со шведами. Август, убежденный в том, что Мардефельт уже получил соответствующие приказы от своего государя, тайно предупредил его, что если он вовремя отступит, то избежит грозящей ему опасности. Шведский генерал, не получивший, однако, никаких приказов от своего короля, принял предупреждение короля Августа за военную хитрость. Не помышляя об отступлении, он наступал как раз на том направлении, с которого должны были появиться русские, и занял очень выгодные позиции вокруг Калиша. Король Август предложил созвать военный совет, надеясь благодаря этому выиграть время. Хотя на этом совете было решено, что следует без промедления отправиться в погоню за неприятелем, Август не переставал под новыми предлогами откладывать выступление. Тогда князь Меншиков, начав уже подозревать неладное из‐за этих уловок короля, решительно заявил, что нет больше возможности ждать, и, проведя ночь за составлением плана сражения, на следующее утро со всеми своими войсками, насчитывавшими около тридцати тысяч человек, появился перед шведско-польским корпусом численностью приблизительно в двенадцать тысяч солдат. Поначалу определенное преимущество было на стороне шведов, но потом те, со всех сторон окруженные, оказались в таком тяжелом положении, что вынуждены были бросить оружие и капитулировать. В этом бою погибло более трех тысяч человек и более четырех тысяч попало в плен, не считая спасшихся бегством. Среди пленников оказался и сам генерал Мардефельт: вся артиллерия вместе с обозом также попали в руки победителей[701]. Если бы король Август, сделавший все, чтобы проиграть, захотел воспользоваться случаем, как ему советовал это Меншиков, он сумел бы, возможно, восстановить свои права на корону, однако, сочтя меньшим злом неудобства мира, который он только что заключил с королем Швеции, чем опасности новой войны, чреватой разного рода неожиданностями, — по словам мудрого писателя, melior est tuta pax, quam sperata victoria[702][703], — не хотел лишний раз навлекать на себя гнев короля Карла. Поэтому он решил собрать совет, на котором было постановлено завершить кампанию и разойтись по зимним квартирам.

Оставляю читателям судить о том, как сильно должен был изумиться великодушный царь Петр, когда он узнал[704], что король Август инкогнито отправился в Саксонию и что он уже заключил договор со шведами, по условиям которого полностью отказывался от польской короны и признавал законным королем Станислава, разрывал союз с Его Царским Величеством, обещал не оказывать ему никакой помощи в случае нападения на него и передавал в руки короля Карла генерала Паткуля. Царь не мог не оскорбиться подобным поведением своего союзника в то время, как сам прилагал все усилия, чтобы оказать ему поддержку. Несмотря на это, скрыв на время свое возмущение, он продолжал тщательно заботиться о совершенствовании своего государства и защите новых завоеваний. Он приказал укрепить крепости Нарвы и Дерпта. Он усердно продолжал строительство в Петербурге и уже сосредоточил в Финском заливе значительное число кораблей. И шведский адмирал, и генерал Майдель попытались было вновь атаковать крепость Кроншлот и Петербургскую крепость, однако и на сей раз их нападения были отбиты[705].

Если шведы пытались нанести урон царю на завоеванных им территориях, то царь стремился взять новые. Надеясь захватить прекрасный город Выборг, столицу Карелии[706], царь решил предпринять осаду этого города в середине зимы. Он направился туда[707] с восемнадцатью тысячами человек пехоты и шестью тысячами кавалеристов. Осада продолжалась три недели, и за это время город подвергся сильнейшей бомбардировке, однако, так как шведы к тому времени успели снабдить город всем необходимым и, кроме того, им удалось сохранить доступ к городу по морю, царь, приняв в расчет суровое время года, вынужден был уйти на зимние квартиры[708], отложив на другое время задуманное им предприятие, которое позднее успешно довел до конца. Призвав к себе в шатер наиболее опытных генералов, он провел остальное время в советах и приуготовлениях, нацеленных на предупреждение последствий событий в Саксонии[709]. Август, подписав с королем Карлом договор, согласился отречься от польской короны, чтобы освободить свое курфюршество от опустошавших страну войск победителя, не столько учиняя резню, сколько грабя. При этом короля Швеции удерживали в Саксонском курфюршестве иные причины. Карл получал немалую денежную помощь от Франции и должен был согласовывать свою политику с этой монархией, заинтересованной держать в узде Империю Римлян[710], размещая вблизи ее границ шведские войска.

Между тем, как только поляки, согласившиеся со всеми условиями, которые выдвинул им король Карл, увидели, что он покинул пределы Польши, они, сразу же раскаявшись в содеянном, решили вновь прибегнуть к помощи царя и просить его о заступничестве: они теперь отказались признать своим королем Станислава, потому что он был облечен этим саном скорее под давлением Карла, чем их добровольным волеизъявлением. Равным образом, они отказались признать и Августа, потому что он официально отрекся от престола. Лучшей возможности царю Петру не могло и представиться. Он с величайшей охотой принял приглашение поляков, которое давало ему случай отомстить сразу и шведам, его заклятым врагам, и саксонцам, его вероломным союзникам[711]. Так царь привел войско числом в семьдесят тысяч[712] в Польшу ради просимой ею помощи. В марте 1707 года Петр, прибывший из Львова [Leopoli], собрал Великий сейм из сенаторов и воевод, которые обсудили отречение короля Августа и провозгласили престол вакантным, вследствие чего должны были состояться новые выборы[713]. Царь торжественно обязался «не заключать мира со шведским королем без согласия Речи Посполитой». Кроме того, было решено, что «царь предоставит денежную помощь польским войскам, а Речь Посполитая в свою очередь должна обеспечить по сто сорок фунтов хлеба в день русским войскам до тех пор, пока они остаются в Польше». На этом Львовском сейме присутствовал и царевич Алексей [Czarevitz Alessio], единственный сын царя Петра, однако так как стал распространяться слух, что царь собирается сделать королем Польши названого своего сына, то он, чтобы развеять любые сомнения, сразу же отослал его в Москву. Так щепетилен он был в вопросах чести. Дабы показать полякам пример неукоснительного соблюдения им договора, заключенного на Сейме, он приказал немедленно отсчитать восемьдесят тысяч флоринов польским войскам в качестве жалованья. Оставалось у Петра и одно сомнение: как бы Двор Римский, до тех пор с неодобрением смотревший на избрание на польский престол Станислава, не переменил своего мнения, ведь в таком случае весь епископат и бóльшая часть вельмож последовали бы примеру Святого Престола, к которому Польское королевство питало особенное благоговение. Во удержание понтифика от этого шага царь решил отправить в Рим князя Бориса Куракина [Boris Kurachino][714], весьма способного, а также опытного в посольских делах. Престол Св. Петра занимал в то время Климент XI. Этот понтифик, происходивший из семьи Альбани, полагал, что его род происходит из Албании, одной из греческих провинций. Поэтому он был склонен в Риме поддерживать интересы греков, и все надеялись, что именно при этом Папе Греческая Церковь воссоединится с Латинской. Князю Куракину удалось столь искусно войти в доверие Его Святейшества, что Папа объявил о своем решительном намерении не признавать Станислава польским королем, тем более что тому покровительствовал король Швеции, протестантский государь, который смущал покой римских католиков в Германии, с излишним рвением поддерживая лютеран в Силезии и других землях[715].

Между тем Август выполнил все условия договора, заключенного с королем Швеции: он отрекся от польского венца, признал Станислава законным королем, отказался от дружбы и союза с царем и выдал шведам несчастного Паткуля. На границах Саксонии оставался корпус из тысячи пятисот московитов, которые до сих пор не сумели выбраться из этого курфюршества. Король Карл хотел, чтобы курфюрст выдал ему и их тоже. Это требование не имело ничего общего со справедливостью, однако Август пошел бы и на этот шаг, если бы полковник Ренцель [Reutzel][716], командовавший этим контингентом, узнав о требовании Карла, не спас своих людей от опасности стремительным бегством. Они пробрались по самым безлюдным дорогам Саксонии в Моравию, а оттуда, благодаря поддержке имперских военных, передавших им свои знаки отличия, и охранной грамоте, полученной ими от барейтского маркграфа, они достигли Вислы [Vistola] и целыми и невредимыми добрались до Кракова, хотя и ходили слухи, что император, желая сделать приятное королю Швеции (а он требовал ареста московитов во всех частях империи), сделал вид, будто бы отправил им в погоню эскадрон кавалерии. Невозможно передать радость, которую испытал царь Петр, когда узнал о прибытии этого отряда в Польшу. Чтобы показать полковнику Ренцелю, как он доволен его благоразумными действиями, он образовал из этого пехотного формирования драгунский полк под командованием Ренцеля, сделав эту должность наследственной для его потомков без возможности упразднения ее или преобразования. Вот до какой степени он был готов вознаграждать заслуги своих офицеров[717].

Однако и на врагов царь не ослаблял натиска. Из Львовского воеводства, где продолжал квартировать, он неустанно наблюдал за каждым шагом своих новых союзников. Он обнаружил, что многие из них оставили его, перейдя на сторону Карла и Станислава. Считая, что это противоречит полученным уверениям, он решил покарать их за непостоянство, приказав своим солдатам разорить земли, принадлежавшие сторонникам Карла и Станислава, угрожая сделать то же самое со всяким, кто перейдет на сторону неприятеля. Солдаты, которым была предоставлена полная свобода для совершения подобных действий, не стали разбирать, где территория друзей, а где — врагов, из‐за чего пострадали как одни, так и другие, поэтому такая политика Петра (и в самом деле заслуживающая скорее осуждения, чем одобрения, defleri magis quam defendi possunt[718][719]) вызывала многочисленные жалобы. Эти жалобы дали аргументы посланникам, которых Карл отправил из Саксонии, чтобы убедить воеводу Вишневецкого [Viesnovieschi][720] оставить партию царя. Под командованием Вишневецкого состояла литовская армия, и он привел ее почти в полном составе в лагерь генерала Левенгаупта, и другие литовские генералы последовали примеру своего командующего. Московитам удалось помешать только генералу Синицкому [Stinichi][721]: тот, будучи застигнут врасплох на пути к Вишневецкому, принял решение отступить в Быхов [Bichovia][722], хорошо укрепленный город. Однако московиты, прибыв на место, взяли эту крепость в столь плотную осаду и подвергли его такой жестокой бомбардировке на протяжении трех дней и трех ночей, что обратили в пепел большую часть городских домов, и осажденные вынуждены были сдаться. Там было найдено такое количество пушек и мортир, что царь приказал доставить сотню орудий из их числа в Россию[723]. В плен к царским войскам попало три тысячи этих злополучных солдат вместе с самим генералом Синицким: тот пытался оправдаться, утверждая, что «он не собирался дезертировать, а только исполнял приказы Вишневецкого, своего генерала, не зная о контактах последнего с неприятелем». Царь не стал слушать эти оправдания и отправил его, как мятежника, в Россию в качестве пленника[724]. Затем царь приказал выпустить манифест против Вишневецкого, в котором «он, обличая измену этого генерала, призывал поляков вернуться на его сторону и защищать свою Родину». Вишневецкий ответил на этот манифест, выпустив несколько своих, в которых «сетовал на несчастное положение своей Родины, с которой как враги, так и друзья обходились как с добычей, и заявлял, что принял решение оставить царя только потому, что понимал: его стране не избежать бедствий, пока она будет оставаться под покровителем столь могущественного государя». Следует честно признать, что царские генералы перешли все границы в исполнении приказов своего государя, безжалостно разоряя все, что попадалось им на пути. Хорошо сказал тот философ-моралист, что государь не может быть уверен в расположении подданных, если он не гарантирует безопасность их имущества: Non potest ibi rex esse tutus, ubi nihil a rege tutum est[725][726]. Эти неосмотрительные действия русских генералов, опустошавших и разорявших земли несчастных поляков, вызвали недовольство у всей нации и сильнейшим образом повредили целям царя в Польском сейме, заседание которого открылось в Люблине 22 мая[727] — уже после того, которое состоялось во Львове в марте. Люблинский сейм как раз заседал, когда произошел случай с городом Быховом, захваченным московитами. Сейм пожаловался на это князю Долгорукову[728], посланнику царя в этом благородном собрании, и потребовал возврата Речи Посполитой этого города. Царь написал своему посланнику, чтобы он согласился с требованиями Сейма, и заверил депутатов в том, что «он не собирается захватывать никаких польских земель». Уладив это разногласие, царь решил самолично приехал в Люблин, чтобы своим присутствием побудить Сейм принять решение в интересах общей пользы. Он прибыл туда 20 июня[729] в сопровождении послов Пруссии и Дании. В этом городе произошла встреча, на которой явно обнаружились умеренность, верность слову и великодушие царя Петра. В Люблин для встречи с царем приехал граф Берченьи [Berezini][730], посланный князем Ракоци [Ragozchi][731], который от имени всех недовольных дворян Венгрии предложил царевичу Алексею корону этого королевства. Царь, хотя он и желал бы присоединить к своим владениям какое-нибудь государство, владение которым сделало бы его одним из князей Священной Римской империи и дало бы ему право заседать в рейхстаге, не принял этого предложения, потому что оно рассорило бы его с императором римлян[732], с которым его связывала многолетняя дружба. По этой же причине он отказал Ракоци и в денежной помощи, о которой просил его посол[733].

Как только царь приехал в Люблин, он, несмотря на торжественный прием, который ему оказали собравшиеся на Сейм депутаты, сразу же понял, что не стоит полагаться на внешние демонстрации чувств. Чтобы понять подлинные их намерения, он сделал депутатам Сейма несколько предложений, которые в общем и целом можно свести к двум пунктам: «1. Поляки объявляют межкоролевье и избирают нового короля. 2. Они составляют текст клятвенного обязательства хранить верность Его Царскому Величеству». Депутаты Сейма, надеясь помешать царю осуществить его намерения, ответили, что «они по-прежнему не были уверены в том, что король Август в самом деле отрекся от престола» и потому им необходимо время, чтобы отправить гонцов в Саксонию и убедиться в серьезности намерений оного государя. В действительности Август приказал арестовать своих двоих уполномоченных, которые заключали и подписывали Альтранштедтский договор, отводя подозрения, будто он одобрял эти переговоры. Поляки добавили, что, ожидая ответа от гонцов, Его Царское Величество мог бы принять меры, чтобы изгнать шведов из Верхней Польши: в этом случае, если бы состоялись новые выборы, они смогли бы их провести без каких-либо препятствий. Царь, разгадав намерения депутатов, ответил им кратко и ясно: «Попытка разгадать замыслы Августа — лишь грубый предлог, потому что, к несчастью, всей Европе известно о его отречении», поэтому, ни в чем не ограничивая прав депутатов по избранию нового короля, он хотел предложить им на выбор четырех кандидатов, знатнейших людей королевства. Это были генерал Синявский [Siniauschi][734]; мазовецкий воевода Хоментовский [Semetruschi][735], подканцлер Шембек [Szembech][736] и маршал Конфедерации граф Денгоф [Denof][737]. Царь добавил, что, кого бы из этих четверых ни выбрали королем, он будет помогать ему с тем же усердием, с каким король Карл помогал Станиславу.

Примас Шембек [Szembech][738] на Сейме поддержал предложение царя о необходимости объявить престол вакантным и объявить межкоролевье. Некоторые обвиняли его в том, что он склонялся в пользу партии царя из желания сосредоточить в своих руках ту власть, которой обыкновенно пользуются в Польше церковные иерархи в период межкоролевья. Однако он умел так хорошо управлять настроениями своих поляков, что в конечном итоге было принято решение объявить престол вакантным и собрать Сейм в Новогрудке [Novogrodech], чтобы объединить Литву и Польшу под покровительством царя. По всей видимости, желания царя должны были исполниться. Но не все депутаты Сейма разделяли рвение и намерения своего Примаса. В конце концов царь обнаружил, что эти господа тянули время с одной только целью: они надеялись, что король Карл вскоре вернется в Польшу, намереваясь в этом случае перейти на сторону короля Станислава. Петру не оставалось другого способа спасти свою репутацию, кроме как открыто выступить против Карла, своего неприятеля, на территории Польши. Он рассудил, что, если придется сражаться против своего заклятого врага, представлялось разумным делать это в чужой стране, такой как Польша, нежели в собственном государстве, куда горделивый шведский король хотел привести свою армию. Он разделил свои войска на три части: одну из них он направил в польскую Пруссию, другую в Литву, а третью в окрестности Варшавы. Петр приказал своим генералам следить за действиями короля Швеции, чтобы при попытке перехода через Вислу разрушить все мосты и, если это будет недостаточно для преграды его пути, опустошить огнем и мечом всю страну и лишить врага средств к существованию.

Солдат, от природы жадный до добычи, обыкновенно с излишним рвением исполняет те приказы, которые дают ему право на захват добычи. Московиты, не желая дожидаться того, что собирается сделать король Швеции, решили сотворить еще больше, чем приказал им их государь. Они опустошили всю страну, сожгли целые города, сровняли с лицом земли дворцы и церкви: в целом они учинили за короткое время более страшный разбой, чем самые свирепые враги[739]. Царь был до глубины души потрясен злодеяниями, содеянными его войсками: он выговорил своим генералам за их поведение и приказал им в дальнейшем действовать с вящей осторожностью. Однако эти приказы не возымели никакого действия. Помимо того, что злодеяния были уже совершены и нельзя были ничего изменить, солдаты уже привыкли к грабежу, и офицерам с большим трудом удавалось их сдерживать. Поляки, видя, что ничего не могут добиться их ежедневными апелляциями к царю, оставили сторону московитов и надеялись лишь на то, что король Швеции вернется в Польшу, чтобы благодаря его помощи освободиться от столь опасных покровителей. В действительности, убедившись, что король Карл, достигнув соглашения с Венским двором, склонялся к тому, чтобы вернуться в Польшу, они более не заботились о противопоставлении Станиславу другого короля. Поэтому выборы, которые собирались провести на Люблинском сейме, так и не состоялись: депутаты разошлись, не сделав ничего из того, что предлагал и о чем думал царь. Король Карл оставил Саксонию в начале сентября 1707 года и спешно направился в Польшу, где московиты, заняв лучшие позиции на берегах Вислы, собрались воспрепятствовать его продвижению, как мы увидим в следующей книге[740].

Карл, король Швеции, во главе армии, выросшей до пятидесяти двух тысяч солдат[742], везя с собой военную кассу в двадцать два миллиона скудо[743], собранных в Саксонии, большое число орудий и всю необходимую провизию, покинул Дрезден в начале сентября 1707 года[744]. Он быстро двигался к Польше, намереваясь оттуда выдвинуться в центр России, дабы сорвать корону с головы царя, как он уже сделал с королем Августом. Армия царя в Польше насчитывала шестьдесят тысяч человек, не считая двадцать тысяч казаков и шесть тысяч калмыков. Петр, убедившись в том, что неприятельская армия шестью колоннами движется к Висле[745], самой большой реке в Польше, со всей возможной поспешностью собрал Большой военный совет, на котором генералы приняли решение, что Его Величество оставит армию на попечение Меншикова и Шереметева, своих заместителей по войску, а сам отправится в Петербург[746]. Там он мог бы, во-первых, отдать все необходимые распоряжения как по армии, так и по флоту, который был способен доставить неприятности неприятелю. Как только царь отправился в Петербург, российские генералы, во исполнение решений Большого совета, заняли позицию на берегах Вислы, чтобы преградить путь неприятелю. Позиции были так хорошо укреплены, что, как ни пытался король Швеции, он так и не смог навести через реку ни одного моста. Карл, однако, не желая праздно сидеть на берегу, захватив с собой нескольких солдат, на маленьких лодочках посреди ночи переплыл Вислу, чтобы разведать расположение московитов. Эта нетерпеливость, однако, едва не стоила ему жизни или, по меньшей мере, свободы: его и его товарищей атаковал вражеский отряд, и он спасся исключительно благодаря мужеству и верности своих немногочисленных спутников, которые пошли на смерть, чтобы дать своему государю время переплыть реку обратно и вернуться в лагерь. Карл, потеряв надежду навести через Вислу мост, решил дождаться, пока вся река не покроется льдом, а до этого времени разместить своих людей на зиму вдоль одного берега реки, в то время как на другом был расположен лагерь московитов.

Так обстояли дела, когда царь Петр получил известия о посольстве Оттоманской Порты к королю Швеции и королю Станиславу с предложением им союза против России под тем предлогом, что турки хотели заставить царя более не вмешиваться в польские дела. На самом же деле туркам не нравилось видеть Азов в руках московитов, и они лишь и ждали возможности вернуть его себе. Кроме этого, король Карл, преисполнившись гордыни, внушенной победами над поляками и саксонцами, высокомерно объявил, что «собирается перенести театр военных действий в сердце России, надеясь поднять мятеж среди ее жителей, недовольных своим государем, только и думавшего, как бы ему изменить древние обычаи народа и взвалить на его плечи новые налоги ради покрытия расходов на свои военные авантюры, от которых для государства не было никакой пользы». Эти два обстоятельства побудили царя оставить Петербург и поспешить в Москву, где все его уже с нетерпением ждали, чтобы возместить ущерб от страшного пожара, обратившего в пепел почти две тысячи домов, а также образцово наказать зачинщиков недавно случившегося в Астрахани бунта, которых местный воевода отправил в Москву. Его Величество прибыл в свою столицу 16 декабря[747] и был принят, со всеми возможными почестями, ее жителями, не видевшими своего государя два года. Царь сразу же предпринял меры ради восстановления сгоревших домов и приказал казнить астраханских мятежников[748], как они того заслуживали, а также провел консультации с главными лицами своего двора относительно различных дел государства, особенно же относительно неминуемых грядущих военных действий. Находясь в столице, он имел удовольствие видеть, как возводится великолепное здание царской аптеки, построенное со всей возможной пышностью[749]. Оно было разделено на множество помещений, среди которых была огромная библиотека и великолепная зала для хранения лекарств, где были расставлены вазы из тончайшего китайского фарфора. Там трудилось восемь аптекарей и сорок подмастерьев, готовя лекарства для всех сухопутных войск и флота Его Величества. Рядом с этой аптекой, к вящему удовлетворению царя, был выстроен великолепный госпиталь для больных и немощных[750].

Наступил новый, 1708 год, когда царь получил от князя Меншикова известие, что король Карл переправился по льду через Вислу и двинулся к Литве, на пути своем встречая множество препятствий, но преодолевая все их с непоколебимой твердостью и неизменным успехом[751]. Понимая, как важно держать врагов вдали от границ своего государства, царь, оставив свою столицу, поспешил в Гродно[752], город в Литве, чтобы по крайней мере преградить шведам проход к реке Днепр [Nieper], иначе Борисфен, раз уж не удалось помешать им добраться до Вислы. Он приказал укрепить большой мост в Гродно и поручил его охрану бригадиру Мюленфельсу [Malenfeld][753], под командованием которого состояло две тысячи солдат. Шведский король не знал, что царь уже в Гродно, но ему было достоверно известно, что московитам приказано готовиться выступить ему навстречу. И вот, взяв с собой не более шестисот солдат, Карл отправился на разведку к гродненскому мосту. Едва добравшись до места, он яростно атаковал драгун, охранявших мост: те, застигнутые врасплох, были опрокинуты при первом же натиске. Карл стал преследовать бегущих вплоть до стен Гродно, однако из‐за наступившей ночи побоялся идти дальше. Он решил переночевать со своим отрядом на открытом воздухе, исполненный решимости начать штурм города на рассвете. В ту ночь царю пришлось поволноваться. Ему доложили, что вся шведская армия еще до рассвета достигнет города, который не сможет выдержать осаду. Благоразумие царя не позволяло ему дожидаться, пока он попадет в окружение: поэтому еще до восхода солнца он внезапно покинул город в сопровождении князя Меншикова и направился в Вильну[754]. Поутру король Карл со шестьюстами солдатами своего передового отряда вошел в оставленный город, не встречая сопротивления. Царь вскоре получил от неких беглецов сведения о малочисленности шведов, которые навели такой страх на город и заставили его столь стремительно обратиться в бегство, а также о том, что отряд самого короля Карла был столь немногочислен, что его легко можно было бы захватить в плен. Невозможно выразить словами досаду, которую вызвало у него это известие: он винил самого себя в том, что упустил возможность захватить столь ценный трофей. Он тотчас же, собрав три тысячи самых храбрых своих солдат, приказал им отбить город обратно, не теряя надежды захватить своего заклятого врага, однако отряд Карла, а также жители Гродно, которые стремительно перешли на сторону Станислава и которым присутствие Карла придавало смелости, оказали тем столь отчаянное сопротивление, что им пришлось отступить и отказаться от столь славного предприятия, которое им, впрочем, вполне удалось довести до конца год спустя.

После этой неудачи царь изменил свои планы и, видя, что упорный его враг твердо решил перенести театр военных действий на территорию его государства, решил заманить его армию в такие места, где она испытывала бы недостаток во всем самом необходимом; когда же она устанет и лишится мужества от долгого и утомительного марша по разоренной дотла территории, ее атаковать. В согласии с этим намерением, выступив в направлении Борисфена, он отрядил казаков, калмыков и валахов, которых в его войске было немало, опустошить все земли на пути следования шведов. Царь приказал генералу Боуру сделать то же самое в Польской и Шведской Ливонии, чтобы шведы, если передислоцируются туда, не могли найти себе продовольствия. Со всех сторон виднелся только дым пожарищ. Король Швеции узнал обо всех этих действиях московитов от бригадира Мюленфельса, которого царь приказал было арестовать за неудачную оборону гродненского моста, но он бежал из-под стражи и переметнулся на сторону шведов. Получив эти известия, Карл решил упредить московитов и преградить им путь, однако разумные меры, принятые царем, не позволили ему исполнить это намерение. Ему пришлось изменить маршрут и оставаться в Виленском воеводстве вплоть до июня из‐за нехватки фуража. В тот период между двумя армиями никаких сражений не происходило, но, несмотря на это, шведы понесли серьезные потери из‐за трудностей пути и множества других несчастий, неизбежных в суровое время года в полностью опустошенной стране. Большая часть их лошадей пала, и единственное, что королю удалось сохранить в целости, была военная касса. Войско царя, напротив, переправилось через Днепр и, спокойно заняв позиции и позаботившись о достаточном количестве продовольствия, не только не уменьшалось, но и день ото дня возрастало.

Неутомимый монарх среди вихря столь важных и серьезных дел не оставлял заботы о своем флоте. Пылая нетерпением узнать, как продвигается его строительство, он решил вернуться в Петербург[755], но, застигнутый тяжелой болезнью, вызванной, без сомнения, переутомлением, приказал увезти себя в Смоленск, поручив командование войсками своим генералам, значительнейшими из которых были Шереметев, Меншиков, Голицын[756], Гольц [Goltz][757], Аллард [Allard][758], Репнин [Repnin][759] и Пфлуг [Pflug][760]. Князю Апраксину было вверено командование русским флотом, который к этому времени уже вызывал у шведов такой ужас, что те, хоть и держали на море около сорока линейных кораблей, не осмеливались даже появиться в виду российского флота, и московиты безраздельно господствовали на всем Балтийском море, включая Ботнический и Финский заливы[761]. Высадив десант, они заняли город Борго [Burgo][762] и сожгли его дотла, а затем захватили еще несколько островков, захватывая встречавшиеся им на пути шведские корабли[763].

Оправившись от болезни[764], Петр вынужден был вместо Петербурга направиться в Москву на подавление нового бунта, поднятого донскими казаками [Cosacchi Donschi] (они называются так, потому что живут на берегах реки Дон, т. е. Танаис, в отличие от запорожских казаков [Cosacchi Zaporoviensi], живущих на Украине). Зачинщиком этого мятежа был один из их главарей по имени Булавин [Bolavino][765]: во главе пяти тысяч бунтовщиков он вознамерился захватить Азов. Этот наглый мятежник почувствовал в себе такую силу, что не постыдился обратиться за помощью ни к Великому Синьору, ни к татарскому хану: правда, те сочли эту попытку не стоящей внимания и не захотели никак ее поддерживать. Прибыв в Москву, царь отрядил двадцать тысяч человек под командованием князя Долгорукова, чтобы образумить мятежников, однако вскоре стало известно, что их главарь, прознав о том, что собственные люди собираются его арестовать и передать в руки московитов, застрелился из пистолета[766]. Тело его доставили азовскому воеводе, и тот приказал рассечь его на четыре части и развесить их на четырех воротах города. Это событие позволило царю сэкономить около миллиона: не считая того, что он смог задействовать в другом месте собранные для подавления бунта двадцать тысяч солдат[767]. Это было особенно своевременно потому, что из разных концов России поползли слухи о готовящихся мятежах, так как народ был весьма недоволен — не столько войной, которой не видно было конца, сколько новшествами, которые царь ежедневно вводил, чтобы приобщить своих подданных к цивилизации. Известно, что царь Петр, получавший донесения не только обо всем, что происходит в его владениях, но и о настроении умов своих подданных, понимая злонамеренность своих подданных, имел обыкновение называть их «сворой тупых животных, которых он пытается превратить в людей». Он нередко заявлял, что «уже отчаялся победить их упорство и вырвать испорченность из их сердец». Несмотря на это, он прилагал все возможные усилия, чтобы преобразить их и улучшить, зная, что любая трудность побеждается настойчивостью. Nihil est quod non expugnet pertinax opera, et intent ac diligens cura[768][769].

Итак, царь, отдав все необходимые приказы ради безопасности своей столицы и других городов своего государства от любых мятежей, отбыл обратно в Смоленск[770], приехав туда как раз в тот момент, когда началось серьезное сражение между одним из корпусов его войск и лучшей частью шведской армии[771]. Король Швеции, решив с помощью военной хитрости переправиться через Березину [Beresine][772], которую обороняли пятнадцать тысяч московитов, отправил отряд в две тысячи своих солдат, чтобы изобразить атаку с этой стороны[773]. Эта хитрость великолепно ему удалась. Собрался весь корпус московитов, чтобы дать отпор этим шведам, а Карл с оставшимися войсками переправился через реку в другом, тайном месте. Замысел его состоял в том, чтобы по одной разбить части армии московитов, прежде чем они соединятся вместе, но те приняли столь грамотные меры предосторожности, что Карл убедился: московиты стали гораздо опытнее в военных делах, чем он себе представлял. Узнав от своих лазутчиков, что один из корпусов московитов, которым командовали всего только три генерала, несколько оторвался от прочих частей, Карл отрядил всю свою кавалерию для атаки на него. Однако московиты дали им такой смелый отпор, что после четырех часов ожесточенного боя со стороны шведов погибло двое генералов, большое число офицеров и около пяти тысяч солдат, не считая множества раненых и двадцати семи потерянных знамен[774]. Со стороны самих же московитов погибло более двух тысяч солдат и было потеряно пять знамен[775]. Местность там была тесной, и московитам там было трудно развернуться: их генералы, намереваясь отвести войска на равнину и заставить врага приблизиться к основным силам армии, организовали пошаговое и упорядоченное отступление своих людей[776]. Шведы, впрочем, и не собирались их преследовать, опасаясь попасть в засаду в лесу, через который лежал их путь. Отступление московитов оставило поля боя за шведами, что дало последним право считать себя победителями. Однако король Карл всё же понял, что добраться до Москвы ему будет не так легко, как вначале казалось.

Эти события произошли 20 июля[777], а два дня спустя, как мы уже сказали, царь вернулся в армию[778] и уже больше не оставлял ее вплоть до окончательного разгрома короля Карла[779]. Последнему пришлось некоторое время остаться в окрестностях Могилева [Mohilou] по эту сторону Борисфена, чтобы оправиться от долгого и утомительного марша и столь кровопролитного сражения, а также для того, чтобы принять меры, необходимые во враждебной и незнакомой стране. В то же время он направил срочный приказ генералу Левенгаупту в Курляндию как можно скорее присоединиться к нему со всеми войсками, амуницией и провизией, которые ему удастся раздобыть, и прежде всего позаботиться о доставке лекарств и мазей для больных и раненых. Казалось, что Карл, отдав эти приказы, будет ждать прибытия Левенгаупта в окрестностях Могилева — эта местность была более подходящей для него и его армии, чем те территории, которые он должен был миновать во время похода на Москву. Прознав о слухах, которые Карл распустил относительно своего намерения идти прямо на столицу России, чтобы преподать царю Петру в Московии такой же урок, какой он уже преподал в Саксонии королю Августу, царь принял благоразумное решение опустошить огромную территорию к востоку от Смоленска, чтобы шведская армия, если будет проходить через эти места, погибла от голода и трудностей. Генерал Левенгаупт, как только получил приказ от своего государя, немедленно собрал все свои войска, в том числе гарнизоны из городов, находившихся под властью Швеции, и, собрав со всех этих городов контрибуции, составил из них корпус в двадцать тысяч человек[780] пехоты и кавалерии, а также приказал нагрузить более семи тысяч телег необходимого провианта. Он проявил такую расторопность, что уже 24 августа прибыл в Полоцк, хотя генерал Боур с отрядом в шесть тысяч московитов не переставал тревожить его постоянными набегами, нападая то с тыла, то с флангов и захватывая то телеги, то людей. Между тем Карл, не желая больше ждать прибытия этой помощи[781], сколь отчаянно он в ней ни нуждался, и неожиданно решил перейти Борисфен, преследуя московитов, вернее же — идя на собственную свою погибель. Там его и ждал царь, хотя и нельзя сказать, что он специально заманил туда врага. Эта переправа произошла 15 августа совершенно беспрепятственно, если не считать калмыков, которые не переставали тревожить набегами то арьергард, то авангард шведской армии.

Петр, в высшей степени удовлетворенный тем, что его враги оказались запертыми в таком месте, где не могли надеяться ни на отступление, ни на подмогу, и считая нецелесообразным рисковать всем в решающем сражении, предпочел действовать на манер казаков, разделив свои войска на несколько корпусов. Неизменно держась берега Борисфена, эти корпуса постоянно вступали в стычки со шведами, стремясь уничтожить их по частям. Поблизости от Черной Натопы [Czarnapata], маленькой речушки, впадающей в Борисфен, произошла весьма ожесточенная стычка между корпусом московитов под командованием князя Голицына и шестью шведскими полками под командованием генерала Розена [Rosen][782]. Король Карл поручил последнему занять выгодную позицию на берегу упомянутой реки. Царь, вовремя получив предупреждение, решил упредить врага. Он направил против Розена князя Голицына[783] с восемью батальонами пехоты и тремя эскадронами конницы. Князь сумел под прикрытием тумана появиться на берегу реки в виду неприятеля так незаметно, что шведы смогли его обнаружить только тогда, когда попали под обстрел его солдат. Вскоре разгорелась ожесточенная битва между обеими сторонами, которая длилась до тех пор, пока туман не рассеялся: шведы увидев, что потерпели поражение, подали сигнал к отступлению. Московиты стали преследовать их и отвоевали шесть значков и два знамени[784]. Шесть полков шведов присоединились к основной армии столь потрепанными, что они начали уже опасаться поражения от московитов. Те оставили на поле боя шестьсот убитых и около тысячи раненых, однако потери шведов были вдвое большими. Этот успех еще больше обнадежил царя, ибо он увидел, что шведы потеряли шесть лучших своих полков, а положение их было таково, что самые незначительные потери грозили необратимыми последствиями. Поэтому он наградил Голицына за храбрость, сделав его кавалером славного ордена Св. Андрея[785], который царь пожелал учредить в Московии в подражание другим европейским дворам сразу же по возвращении своем из европейских путешествий[786].

Через несколько дней казаки и калмыки при поддержке шести тысяч русских драгун обрушились на обоз левого фланга шведов и добились в бою определенного успеха[787]. Король Карл, поспешивший на помощь своим, едва не погиб. Казакам удалось не только убить двух генералов рядом с королем, но даже лошадь под ним. Удача спасла его на вкушение более страшных неудач. Карл, с нежнейшего возраста глубоко приверженный тому мнению, которое всё приписывает предопределению, нимало не боясь опасности, которой он подвергал себя и свои войска, упорно продолжал свой путь к Москве и уже достиг окрестностей Смоленска, как вдруг изменил направление и через леса и болота направился к Северщине [Sevierschi][788]: к этому решению его подвигли широкие обещания, которые, как мы вскоре увидим, раздавал ему гетман Мазепа.

Этот маневр еще более усложнил сообщение между Карлом и генералом Левенгауптом. Корпус последнего после тысячи злоключений, неизменно преследуемый генералом Боуром, в конце концов к 27 сентября добрался до берегов Борисфена и, со всей возможной быстротой наведя мосты, за три дня благополучно переправился через реку[789]. Переправился через нее в скором времени и генерал Боур, присоединившись к войскам своего государя. Левенгаупт вскоре оказался в окружении более чем пятидесяти тысяч московитов, которыми командовал сам царь лично. 7 октября состоялась схватка[790], стоившая жизни пятистам московитам. После первого залпа шведов русская пехота обратилась в бегство, однако царь, полагавший, что от исхода этого дня может зависеть судьба его государства, устремился навстречу беглецам и заставил их повернуть обратно. Дабы не допустить подобного в дальнейшем, он поставил в тылу своих войск значительное число калмыков и казаков, дав им строгий приказ «беспощадно рубить саблями всех, кто оставит строй и обратится в бегство, не взирая на лица, пусть даже это будет он сам, если поддастся таковому малодушию». Этот приказ стоил некоторым жизни, но заставил других собраться с духом и вопреки самим себе храбро сражаться: так ему удалось заставить солдат сомкнуть ряды и вспомнить о долге. Генерал Левенгаупт, избегая сражения, продолжал свой путь к Пропойску [Propoisco][791], но царь упорно преследовал его, желая навязать бой. Левенгаупт, обратившись ему навстречу, приготовился дать отпор, выдвинув вперед два батальона, чтобы не позволить московитам переправиться через болото, разделявшее их войска. Царь приказал князю Меншикову, чтобы тот велел спешиться одному драгунскому полку и атаковать эти два батальона. Обе стороны открыли огонь, но московиты, воодушевляемые своим государем, который к тому же еще послал им на помощь четыре батальона своей гвардии, с такой силой обрушились на два шведских батальона, что больше половины их осталось на поле боя. Левенгаупт понял, что его авангард полностью разгромлен, и в боевом строю атаковал московитов, чтобы их остановить их. Битва возобновилась с новой силой с обеих сторон. Царь бесстрашно появлялся в самых опасных местах, собственным примером воодушевляя офицеров и солдат. Бой продолжался до самого вечера, пока сражающиеся не перестали различать друг друга из‐за темноты. Царь под страхом смерти запретил своим солдатам рассредоточиваться по полю боя, чтобы грабить мертвых, и они всю ночь простояли на страже, следя за врагом. Между тем к его шатру стали сносить трофеи, захваченные в тот день: сорок пять знамен, десять штандартов и шестнадцать пушек, захваченных у шведов. На рассвете московиты заметили во вражеском лагере сильный пожар вблизи от обоза. Царь, построив свои войска в боевые порядки, направил их к этому месту, надеясь застать там неприятеля и вступить с ним в бой, как накануне. Выяснилось, однако, что это была военная хитрость Левенгаупта, которую тот применил, чтобы скрыть отступление: он оставил даже раненых и бросил весь обоз. Петру достались семь тысяч телег с провиантом, предназначенных для остро в нем нуждавшейся армии Карла. Царь не хотел позволить врагу даже отступить непотревоженным: он приказал генералу Пфлугу преследовать отступающих тремя тысячами гренадеров и таким же количеством драгун. Отряд Пфлуга не прошел и полутора часов, как наткнулся в лесу на остатки корпуса Левенгаупта: русские яростно обрушились на шведов и гнали их до самого Пропойска, где партия беглецов численностью в три тысячи человек окопалась на одном церковном кладбище. Генерал Пфлуг попытался незамедлительно выгнать их оттуда, но, когда некоторые офицеры подали знак о готовности капитулировать, он отправил к ним лейтенанта-полковника[792] с шестью гренадерами, чтобы принять капитуляцию. Однако вышло так, что большая часть шведов, упившись водкой, не пожелала слушать своих офицеров, а некоторые даже имели дерзость стрелять в гренадеров и двоих убили. Лейтенант-полковник, видя подобное поведение, вернулся в расположение своего генерала, который принял решение больше не щадить наглецов. Он приказал своим солдатам ворваться на кладбище и убить всех, кто попадется под им руку. Во время этой резни часть шведских солдат бежала к реке Сож [Sossa][793]. Генерал Миних [Munich][794], гнавшийся за ними по пятам, заметил графа Левенгаупта, пересекавшего реку вплавь вместе с передовыми отрядами своих солдат. Миних переправился через реку и сам со своим отрядом, однако, увидев, как офицеры умоляют его о милосердии, решил взять их в плен, порубив солдат: тем временем Левенгаупт получил возможность спастись с четырьмя тысячами уцелевших людей. Миних присоединился к генералу Пфлугу: они привели в лагерь шведских офицеров и принесли туда свои трофеи. Сам царь сообщил новость об этой победе фельдмаршалу Шереметеву, с особенной радостью подчеркнув, что «шестнадцать тысяч шведов были побеждены двадцатью тысячами московитов»[795], потому что только такое их количество приняло участие в этом памятном деле[796]. Повелев всем своим солдатам вознести подобающие хвалы Всевышнему и отдав необходимые распоряжения, чтобы восстановить порядок в войсках, царь приказал им расположиться на отдых.

Генерал Левенгаупт, спеша известить своего короля о произошедшем, послал к нему разными путями шведского офицера[797] и польского шляхтича: но оба они, попав в руки московитов, не смогли доставить послание. Однако дурные новости, обыкновенно на крыльях летающие, достигли его другими путями. Королю Карлу ничего не оставалось, кроме как ускорить свой путь на Украину, чтобы объединиться с Иваном Мазепой. Последний происходил из одной из лучших казацких семей: с малых лет он изучал в Польше в иезуитской школе науки и искусства, благодаря чему избавился от налета казацкого варварства и пользовался неизменным уважением у своего народа. От природы он был наделен благородной душой, тонким и проницательным умом. Царь, оценив его таланты, осыпал его почестями и продвигал по службе, в конце концов поставив атаманом[798], т. е. генерал-губернатором казаков, его вассалов. Мазепа, уже не ожидая новых милостей от своего благодетеля, задумал сбросить владычество московитов и узурпировать суверенную власть над Украиной, по обычаю людей, сверх меры тщеславных: cum jam nihil reliquum est, quod cupiant[799][800]. Очарованный славой подвигов короля Карла, он задумал воспользоваться им для своих целей. Дабы привлечь на свою сторону весь народ, и прежде всего войско числом в тридцать тысяч состоявших под его командованием казаков, он начал вразумлять офицерам, «сколь тяжела их рабская доля под властью московитских наместников, которые нарушают их привилегии и разоряют их земли непосильными поборами, и сколь сладка, напротив, свободная доля народов, живущих по собственным законам и не зависящих от иностранных государей». Он внушил им, «что король Швеции как будто послан был Небом ради освобождения». Стараясь придать своему мятежу видимость справедливости, он предложил своим товарищам отправить к царю посланца, который от имени всего края должен был заявить протест против злоупотреблений наместников, присылаемых царем им из числа придворных. Предложение было единогласно принято, и это опасное поручение было возложено на некоего Войнаровского [Voinarofschi][801], племянника Мазепы[802]. Царь, впрочем, уже начинал догадываться об изменнических замыслах атамана. Были перехвачены несколько его писем, и стало известно, что Быстрицкий [Bisnischi][803], любимец Мазепы, навещал короля Швеции. В других обстоятельствах Петру было бы достаточно одних этих косвенных доказательств, чтобы арестовать изменника и наказать его за предательство, однако при сложившемся тогда положении вещей он счел за лучшее повременить и ограничился тем, что поручил армии Меншикова понаблюдать за казаками. Но когда царь узнал о приезде Войнаровского и о его поручении, он не мог больше сдерживать свой гнев и, вместо того чтобы выслушать посланца Мазепы, приказал бросить его в тюрьму, из которой, впрочем, ему посчастливилось незаметно сбежать[804]. Мазепа, узнав об исходе миссии племянника, более не сомневался в том, что его измена раскрыта, и поэтому во избежание кары со стороны своего государя поспешил присоединиться к королю Карлу. Под предлогом атаки на шведский корпус он переправился на другой берег реки и там раскрыл перед солдатами свой замысел, который раньше сообщал только офицерам. Казаки пришли в ужас от предложения устроить мятеж и стали решительно протестовать: были среди них и такие, кто предлагал арестовать Мазепу и выдать его царю. Таким образом, ему удалось привести с собой в лагерь шведов только две тысячи казаков, оставшихся ему верными, в то время как другие почти в полном составе присоединились к армии князя Меншикова. Нашлись, однако, два полковника, которых внезапно обуял дух мятежа, и они с отрядом в чуть более чем две тысячи казаков напали на город Батурин [Baturino], чтобы передать его в руки короля Швеции. Меншиков, получив предупреждение о намерениях этих негодяев, поспешил взять этот город в осаду, прежде чем шведы смогли подоспеть на помощь и, воспользовавшись разногласиями, царившими среди казаков, вошел в город[805]. Перебив всех мятежников, он приказал колесовать обоих полковников[806], зачинщиков бунта, и отдал на разграбление этот несчастный город, где обнаружил сотню вполне исправных пушек. Такое же бедствие постигло и некоторые городки в окрестностях, которые подозревались в поддержке Мазепы и которые могли оказать помощь королю Швеции. Так удача, сопутствовавшая царю Петру, вернее же — благоразумные его действия позволили менее чем за месяц разрушить два важнейших замысла неприятеля: соединение его армии как с корпусом Левенгаупта, так и с казаками Мазепы. А ведь еще два месяца назад король Карл тешил себя надеждой на исполнение этих планов: если бы это ему удалось, бог знает, что сталось бы с Российской империей.

Король Швеции, видя, чем в действительности обернулись громкие обещания Мазепы, собирался уже обойтись с ним как с предателем, решив, что тот специально заманил его на Украину в ловушку, расставленную царем. Однако, внимательно понаблюдав за ним на протяжении нескольких дней и видя искреннюю радость, с которой тот перешел на его сторону, понял, что должен винить только свою собственную несчастную судьбу, которая уже в нескольких сражениях явила ему свою неблагосклонность, и стал теперь во всем доверять этому прославленному изменнику. Между тем князь Меншиков, овладев Батурином, собрал казачьих полковников и зачитал указ царя, подтверждавший все их привилегии[807]. Кроме того, он призвал их выбрать нового атамана, поскольку Мазепа был предан Военному суду, объявлен изменником и торжественно лишен ордена Св. Андрея, которым царь благоволил его пожаловать. Изображавшую его куклу проволокли по земле и повесили на виселице в Батурине. После этой символической казни в одной церкви собрали всех казацких голов. Отстояв церковную службу, они в присутствии князя Долгорукого[808], представителя Царского Величества, выбрали своим атаманом, т. е. генералом, Ивана Скоропадского [Ivan Scorpatzchi][809], и это избрание было сразу же утверждено царем и провозглашено под залпы всех пушек и ружей.

Суровость наказания, пусть и заслуженного, вызвала сочувствие к Мазепе со стороны его народа, ведь простонародье обыкновенно сочувствует впавшим в немилость вельможам, которых ненавидело, пока те были в фаворе. Король Карл, узнав об этих настроениях среди казаков, издал манифест, призывая их перейти на его сторону и обещая им всё, что обыкновенно обещает тот, кто обещает не свое, а чужое[810]. Эта уловка ему удалась, и многие казаки, прежде не поддерживавшие мятеж Мазепы, теперь присоединились к нему. Это заставило царя опубликовать также и со своей стороны манифесты[811], в которых он, «желая опровергнуть клеветнические обвинения, возведенные на него королем Швеции, выпячивая вину изменника Мазепы, подчеркивал, что вступил в эту войну исключительно для того, чтобы защитить свое государство и вернуть те области, которые предки Карла отняли у России, и освободить христиан Ингрии и Карелии, которых шведы принудили оставить греко-православную веру и принять лютеранство». Кроме того, он живописал в этих манифестах «жестокое обращение, которому подвергались россияне в плену у шведов: как их морили голодом, отказывались отпускать за любой выкуп, а многих убивали таким зверским способом, что превзошли даже турок; как король Швеции приказывал иногда отрезать пленным пальцы, а потом их отпускал; как он дошел даже до того, что превратил множество церквей рутенского обряда в конюшни, подобно тому как в Польше шведы оскверняли храмы и часовни, похищая из них священные сосуды и серебряные оклады священных изображений и подвергая пыткам несчастных священнослужителей, чтобы те отдали им спрятанные ценности; как они нередко бросали наземь и топтали ногами Святые Христовы Таинства и пили из потиров; как они дерзали заходить в церковь во время службы со своими собаками и т. д. Наконец, он призывал народы Украины не верить обещаниям изменника Мазепы и посулам шведского короля, единственной целью которого было грабить и разорять их страну, как он уже учинил в Польше и Саксонии».

Устроив таким образом дела, царь приказал войскам разойтись на зимние квартиры, так как год уже заканчивался. Однако Карла, преисполненного ярости против московитов, не смогла удержать на зимних квартирах даже стоявшая тогда необыкновенно морозная погода. В самый разгар холодов, когда его солдаты умирали сотнями[812] и получали обморожение, Карл занял Батурин, к тому времени уже полностью разоренный, и несколько окрестных селений, которые все были построены из дерева, плохо укреплены и не имели малейшего военного значения. Шведские хронисты представляют эти завоевания как славные деяния в своих реляциях, которые они распространяли по всей Европе, надеясь таким образом восстановить славу своей нации, которая потерпела немалый урон из‐за ударов, нанесенных московитами в том же году в Ингрии и Финляндии. Так, российский корпус числом в три тысячи солдат вступил в бой с двухтысячным отрядом шведов под Выборгом: они атаковали противника с такой яростью, что за два часа шведы были полностью разгромлены[813], а командовавший ими полковник Шлиппенбах [Slipembac][814] попал в плен. Это событие, произошедшее около середины августа, не помешало генералу Либекеру [Lubecher][815] попытаться в начале сентября неожиданно напасть на Нарву и Петербург с десятью тысячами шведов при поддержке шведского флота, который должен был атаковать крепость Кроншлот в качестве отвлекающего маневра[816]. Адмирал Апраксин, узнав о планах шведов, предпринял все необходимые меры, чтобы дать им достойный отпор. Шведы, переправившись через Неву[817], подошли к московитским укреплениям, которые обороняли шесть тысяч солдат. Между сторонами началась перестрелка, но московиты, хотя и уступали противнику числом, защищались так храбро, что шведам пришлось отступить и укрыться на кораблях[818]. Московиты, их преследуя, догнали в тот момент, когда часть шведов уже поднялась на борт[819], а другие были заняты истреблением лошадей, числом в три тысячи, которых не могли забрать с собой[820]. Московиты перебили около двух тысяч несчастных шведов[821] и захватили их обоз. Шведский адмирал более не осмеливался приближаться к российскому флоту, оборонявшему крепость Кроншлот.

Начался уже 1709 год, всей Европе запомнившийся сильнейшими морозами, из‐за которых даже в теплой Италии покрылись льдом реки и лагуны. Несмотря на это, король Карл, упорствовавший в намерении проникнуть в самое сердце России, не обращая внимания на мороз[822], продолжил путь к Москве, однако, как только он достиг Ворсклы [Olca][823], границы Московии, его встретил генерал Рённе, яростно его атаковал и учинил страшное побоище шведских солдат. Сам Карл с трудом избежал гибели или, по меньшей мере, плена, однако известно, что под ним пал израненный конь и рядом с ним были убиты двенадцать его гвардейцев[824]. Это событие побудило казаков оставить шведского короля и молить о милости царя, который с радостью ее оказал. Карл поэтому оказался вынужден снова отказаться от продвижения к Москве и вернуться на Украину, надеясь получить подмогу из Польши. Однако царские войска перерезали все пути, по которым врагу могла доставляться помощь, и поэтому шведам пришлось оставаться в окрестностях Будищ [Budizin][825] весь апрель и значительную часть мая[826]. После этого, устав так долго пребывать в бездействии, Карл собрал военный совет, на котором было решено предпринять осаду Полтавы [Pultava], так как Мазепа уверял шведов в том, что они найдут там все необходимые припасы, а также значительные суммы денег, лично им припрятанные после решения присоединиться к шведам. Полтава сама по себе в военном отношении имеет совершенно ничтожное значение, однако царь Петр считал ее удобной для размещения складов и поэтому снабдил укреплениями и гарнизоном в пять тысяч человек из числа отборных солдат под командованием генерала Алларда, по происхождению шотландца[827], который не только имел основания верно служить государю, осыпавшему его тысячами благодеяний, но и имел зуб на шведов, которые дурно обошлись с ним, когда он был у них в плену[828].

Петр Великий, видя, сколь благосклонна к нему была до той поры фортуна, но понимая, сколь она непостоянна и как легко она может обратиться на сторону короля Карла, военные достоинства которого уважал, решил выдвинуть ряд выгодных предложений, долженствовавших побудить Карла к заключению мира, которого мудрые государи ищут даже тогда, когда могут рассчитывать на победу в войне: Pacem volunt etiam qui vincere hostem possunt[829][830]. Поэтому он отправил к Карлу посольство с предложением мира на условиях возвращения шведам всех земель в Ингрии и Ливонии, за исключением двух городов, Петербурга и Шлиссельбурга, которые желал сохранить для развития торговли своей страны[831]. Сколь бы умеренными ни были эти требования, король Швеции высокомерно их отверг, ответив переговорщикам, что «примет капитуляцию царя в Москве и заставит московитов выплатить тридцать тысяч рублей в качестве компенсации за расходы, понесенные шведами в этой войне», которые в действительности понесли несчастные саксонцы и поляки[832]. Тогда только царь, нахлобучив поглубже шляпу, сказал: «Хорошо же: брат мой Карл во всем хочет быть Александром, но надеюсь, во мне он не найдет Дария[833]»[834].

От армии Карла оставалось немногим более двадцати тысяч человек, когда он приказал генералу Розену захватить Полтаву. Чтобы отразить натиск шведов на город, князь Меншиков с крупными силами кавалерии и пехоты выступил им навстречу. Так как у шведов почти не было артиллерии, им пришлось атаковать городские форты со шпагами в руках. Им удалось захватить три из этих фортов, но это им стоило почти трех тысяч солдат[835]. Несмотря на это, они так храбро рвались вперед, что Меншиков начал опасаться за положение города, однако, собравшись с духом, он позаботился о том, чтобы доставить в город необходимые подкрепления. И здесь он оказал своему царю и благодетелю, пожалуй, самую важную из множества прежде уже оказанных им услуг. Он отрядил два подразделения из состоявших под его командованием войск: одно из них он отправил к верхней части города, другое к нижней, приказав обоим в установленное время открыть сильный огонь, под прикрытием которого подкрепление смогло бы по мосту проникнуть в город. Этот приказ был исполнен в ночное время. Было ни зги не видно, а огонь, ведшийся московитами, учинил немалый переполох в рядах шведов. Карл, уверенный в том, что его войска подверглись атаке, поспешил прийти на помощь полку своей гвардии, дислоцированному в нижней части города, и одновременно послал войска на помощь солдатам, державшим оборону в верхней. Между тем российские подкрепления, несшие с собой фашины, навели понтонный мост и, войдя в город, подготовили там артиллерию для защиты моста и соединений с основными силами армии[836].

После того как князь Меншиков предохранил таким образом Полтаву, царь принял решение положить конец этой столь бедственной войне. Он уже нанес значительный урон армии шведского короля в небольших боях, в каждом из которых погибала то тысяча, то две тысячи его солдат, а то еще больше: на сей раз он решил окончательно ее уничтожить. Его войска утратили страх перед шведами, напротив — привыкли их побеждать. Численное превосходство было, без сомнения, на стороне царя: можно сказать, что они превосходили шведов и мужеством: шведы же были изрядно потрепаны и пали духом. Одновременно с тем, как Петр Великий отдал приказ переправиться через Ворсклу, маленькую речку, чтобы дать противнику решающее сражение и изгнать его из Полтавы и со всей Украины, Карл XII принял отчаянное решение атаковать московитов, надеясь лишь на то, что ему удастся испугать их столь дерзким нападением. Преисполнившись решимости претворить в жизнь свой замысел, он с отрядом всего в тридцать гвардейцев бросился в воду, чтобы вплавь преодолеть узкий рукав реки и разведать, что происходит у врага. Когда он был на середине реки, ружейная пуля, выпущенная кем-то из московитов, охранявших реку, попала королю Карлу в ногу, пробила сапог и раздробила пяточную кость. Он, не произнеся ни звука, а быть может, в пылу схватки ничего не заметив, продолжил путь, однако потом, уже вернувшись в стан и увидев кровь, обильно лившуюся из сапога, осознал грозившую ему опасность. Люди короля умоляли его лечиться, но он и слышать не хотел об этом до тех пор, пока нога его не распухла так, что он от боли не мог ею двигать: лишь тогда он позволил разрезать на себе сапоги и начать лечение. Хирурги с ужасом увидели, что рана начала уже давать гангрену, поэтому на консилиуме было решено отрезать королю ногу, чтобы спасти ему жизнь. Однако среди них нашелся один более опытный или, по крайней мере, более смелый хирург, который предложил вылечить его при помощи нескольких глубоких надрезов. «Лечи меня, — сказал обрадованный король Карл, — режь, не думая, как предписывают тебе правила твоего искусства. Я не боюсь: не бойся и ты». И, с готовностью протянув ему ногу, король с бóльшим спокойствием, чем даже окружающие, смотрел, как из разрезов течет свинцово-черная кровь, с такой твердостью духа, как будто это была кровь его врагов. Эта решительная операция, дополненная использованием сильных лекарств, остановила гангрену, и Карл через несколько дней был уже в состоянии, лежа на носилках, воодушевлять своих солдат на битву.

Карл получил ранение 23 июня[837]. На следующий день царь переправил через Ворсклу все свои силы[838] и, подойдя к стану шведов, приказал построиться кавалерии и пехоте, а также приказал как следует окопаться, чтобы не быть застигнутым врасплох. 27‐го числа[839] перед рассветом шведы попытались упредить россиян и, выйдя из строя, атаковали их кавалерию с неожиданной силой. Российская кавалерия исполнила свой долг, хотя ей и пришлось отступить под защиту шанцев, пока им на подмогу не пришла пехота. Московиты стали вести непрерывный огонь по противнику, опрокинув их правый фланг и захватив в плен генерала Шлиппенбаха. На левом фланге князь Меншиков атаковал шанцы, которые оборонял генерал Розен, с такой яростью, что последний был вынужден сдаться на милость московитов. Так закончилась первая сцена того памятного дня: это было 8 июля 1709 года по григорианскому календарю.

Шведская кавалерия, отступив, присоединилась к пехоте: те и другие построились в боевые порядки на расстоянии мили от стана московитов. Царь тотчас приказал двум шеренгам своей инфантерии выйти из лагеря, оставшегося под охраной третьей: пехота заняла место в центре, а кавалерия на флангах. Так, за три часа до полудня, начался второй акт. Россияне так храбро сражались, что за полчаса вражеская армия была полностью разбита: те, кому удалось избежать смерти на поле боя, бежали; московиты преследовали их со шпагами и пиками до ближайшего леса, где среди прочего им удалось пленить фельдмаршала Реншильда [Renschild][840] и герцога Вюртембергского [Vurtemberga][841], кузена короля Швеции[842]. Царь, неутомимо объезжавший поле боя и лично следивший за всем, увидев бегство неприятеля, приказал не убивать пленных и особенно проследить за тем, чтобы была сохранена жизнь его «брату королю Карлу». Когда несколько минут спустя ему сообщили, что на поле боя были найдены носилки короля Швеции, разрубленные на куски, царь выразил глубокую скорбь и крайнее беспокойство, оплакивая судьбу этого великого государя, которого ценил и которым восхищался в силу свойственной людям склонности чтить доблесть даже у врагов. Петр велел искать тело Карла среди убитых, одновременно приказав своим генералам со всем возможным рвением преследовать остатки неприятельской армии. К этим генералам присоединился князь Меншиков. Он допросил шведского интенданта, захваченного в плен, и тот поведал, что остатки армии находятся на берегу Борисфена в ужасном состоянии, без хлеба и пороха: король с ними, и они собираются переправиться через реку[843].

На самом деле король, несмотря на свою незажившую рану, приказал носить себя в носилках в самые опасные места сражения со шпагой в одной руке и пистолетом в другой, чтобы самим своим присутствием воодушевлять солдат и побуждать их храбро сражаться до последнего. Однако, когда генералы поняли, что силы оставляют их короля, они так усердно стали его упрашивать покинуть поле боя, что он в конце концов уступил их мольбам и согласился положить себя на коня. Но не успели они это сделать, как конь пал замертво, убитый выстрелом из ружья московитов. Тогда решили положить его в коляску генерала Мейерфельда [Mejerfeld][844]: ее запрягли шестью парами лошадей, и король приказал отвезти себя на берег Борисфена для переправы. Носилки короля несколько раз роняли в переполохе боя, и его рана так разбередилась, а боль так усилилась, что на протяжении нескольких часов он не мог произнести ни слова. Как только он немного пришел в себя, он сразу же вспомнил о графе Пипере [Piper][845], своем самом доверенном министре, и стал повсюду его искать, однако граф, застигнутый врасплох московитами в окрестностях Полтавы в тот момент, когда сжигал документы канцелярии, попал в плен вместе со всей документацией и двумя миллионами рейхсталеров, частично саксонской чеканки.

В этих столь тяжелых обстоятельствах король Карл решил прибегнуть к переговорам и послал генерала Мейерфельда с горнистом к царю Петру, чтобы сообщить ему о том, что «он наконец согласен принять мир на условиях, которые многократно ему предлагались. И, если царь не пожелает ему этого позволить, пусть он по крайней мере не препятствует ему вернуться в Польшу»[846]. Царь удивился, сколько высокомерия осталось в этом государе после столь страшного поражения, и ответил, что «король Швеции слишком поздно решился согласиться на мир и первоначальные его условия, прежде предлагавшиеся царем, уже не могут быть приняты, потому что ситуация изменилась». Горнисту было поручено передать ответ Карлу, а генерала Мейерфельда царь приказал арестовать, не столько потому, что тот осмелился явиться к нему без грамоты, сколько по другой причине. Когда Мейерфельд попал в плен к русским в битве под Калишем, он был отпущен на условии, что король Карл в ответ отпустит генерала московитов: так как это условие не было выполнено, генерал должен остаться пленным[847]. Карл, узнав о случившемся от горниста, познал на опыте истинность того, о чем писал Саллюстий: начать войну в нашей власти, но не всегда в нашей власти ее прекратить: Bellum ex arbitrio sumitur, non ponitur[848][849]. Утратив последние надежды, Карл поручил командование своими поредевшими войсками графу Левенгаупту[850] и, взяв с собой несколько офицеров, направился в Бендеры [Bender], город, находящийся на территории Османской империи в Тартарии, объявив, что «предпочитает лучше попасть в руки турок, нежели московитов». Не буду говорить о том, что происходило с этим несчастным государем во время его длительного пребывания в Бендерах: об этом можно прочитать в его биографии, составленной искусным писателем[851]. Скажу только, что после этого поражения из «Северного Александра», как его сначала называли, он превратился в «Неистового Орландо», а из великодушного Ахилла выродился в свирепого и безумного Аякса.

Пока Карл был на пути в Тартарию, князь Меншиков настиг жалкие остатки шведской армии, которыми командовал генерал Левенгаупт, и объявил им, что «они должны немедленно сложить оружие, иначе им не будет пощады». Левенгаупт, видя, что не может выдержать бой с победоносным противником, попытался по крайней мере добиться от Меншикова как можно более мягких условий капитуляции[852]. Было условлено, что «все солдаты и офицеры будут рассматриваться как военнопленные: с солдатами будут обходиться уважительно, а офицерам будет позволено на некоторое время вернуться в дома под честное слово; царю будет передана вся шведская артиллерия со всей амуницией, знаменами, штандартами, музыкальными инструментами и военной казной». Так в плену оказались сам Левенгаупт с двадцатью тремя полками кавалеристов и драгун, а также шестнадцатью полками пехоты. Вместе с теми, кто был захвачен раньше, в плену у московитов оказалось шестнадцать тысяч двести восемьдесят семь человек[853]. Московиты провели смотр своих войск и обнаружили, что потеряли за время всего сражения четыре тысячи сто сорок шесть человек[854].

Мудрый человек никогда не упускает случая воспользоваться благосклонностью фортуны: Ducis est, fortunae se praebenti non deesse[855][856]. Как только Петр, после одержанной им победы, узнал, что Карл вместе с Мазепой переправились через Борисфен[857], он, предполагая, что они направились на Волынь, тотчас написал генералу Гольцу, который находился в той провинции с двадцатью тысячами русских солдат, чтобы Гольц без промедления выслал им навстречу эскадрон доброй кавалерии, препятствуя воссоединению с оставшимися в Польше частями шведской армии. Эта мера была предусмотрительной, но король Карл уже успел отправить письмо генералу Крассову [Crassau][858], в котором, сообщая о своих злоключениях, приказывал ему как можно скорее оставить Польшу, ради спасения немногочисленных остатков его войск. Между тем, когда царю было доложено, что князь Меншиков захватил в плен весь неприятельский авангард, не вынимая шпаги из ножен, он поспешил к нему и подоспел как раз в момент принятия капитуляции. Судьба этих несчастных солдат живо его тронула, и он неоднократно выражал свое неудовольствие поведением государя, принесшего в жертву своему честолюбию такое множество своих верных подданных, которым он должен был быть отцом и хранителем. Петр великодушно даровал свободу многим офицерам[859], в знак своей милости и снисхождения, приказал раздать несчастным пленным значительную сумму, чтобы поддержать их в крайней нужде. На следующий день царь пожелал разделить трапезу со всеми шведскими генералами, которые должны были пить за здоровье того, чьими пленниками они были. Посреди здравиц царь спросил у маршала Реншильда, «какова была численность армии короля Карла, когда она пересекла границы Московии». Тот ответил, что общее их число могло составлять двадцать тысяч шведов, не считая возможной поддержки казаков. «Как же может быть, — сказал тогда Петр, — что такой благоразумный государь, как Карл, отважился с горсткой людей вторгнуться в столь обширную и незнакомую ему страну, как Россия?» Маршал ответил царю, что «король не всегда советовался с генералами, но те, как верные подданные, слепо повиновались своему государю». Эта верность так пришлась по нраву великому Петру, что он, сняв с портупеи собственную шпагу, подарил ее Реншильду, попросив его сохранить ее в залог уважения, которое питал к его мужеству и верности. Подобные же знаки своего расположения он явил и графу Пиперу, и другим высокопоставленным пленным: более того, чтобы они не испытывали ни в чем недостатка, Его Величество расположил их рядом с собственными генералами. Граф Реншильд оказался рядом с графом Шереметевым, граф Пипер — с графом Головкиным[860], герцог Вюртембергский — с князем Меншиковым; так же были размещены и все остальные.

Однако победитель не ограничился тем, что продемонстрировал милость к побежденным врагам: он решил также наградить своих победоносных воинов за храбрость, повысив их всех в чине. Князь Меншиков был сделан фельдмаршалом[861], граф Головкин — великим канцлером [Gran Cancelliere][862], Рённе — генералиссимусом [Generalissimo][863], Шафиров [Scaferof][864] — подканцлером [Vice Cancelliere]. Остальные были награждены орденом Св. Андрея[865] или повышены в чине в зависимости от звания и заслуг. Солдатам царь раздал впоследствии столько денег и подарков, что все они почувствовали необыкновенное удовлетворение от того, что служат столь милостивому и щедрому государю. Царь не захотел в этой раздаче обойти и себя самого. Мы уже упомянули выше о том, что он хотел шаг за шагом пройти всю лестницу военных чинов, как в сухопутных войсках, так и на флоте. В доказательство своих заслуг он указал на то, что самолично захватил в плен шведского генерала, и показал своим генералам пулю, пробившую ему шляпу. За это из сержант-майоров [Sargente Maggior] он был произведен в генерал-майоры [Generale Maggior][866]. Великие души обыкновенно столь же беспощадны к врагам на поле боя, сколь милостивы к просящим о пощаде после победы: Quanta perviccacia in hostem, tanta beneficentia adversus supplices utendum[867][868]. Петр Великий пожелал распространить свою милость даже на мятежных казаков, вновь согласившихся подчиниться его власти, и даровал им свое прощение — при том, однако, условии, что они сложат оружие. Вместе с тем он пообещал десять тысяч рублей любому, кто выдаст ему изменника Мазепу, живого или мертвого.

Выказав таким образом свое великодушие, царь, собрав в Полтаве большой Военный совет, разделил свою армию на три части. Сорок тысяч солдат под командованием Шереметева и Меншикова должны были отправиться в Ливонию. Тридцать тысяч под командованием Голицына и Боура выдвинулись в направлении Польши, а генералы Репнин и Аллард должны были остаться с шестнадцатью тысячами солдат на границах России, чтобы поддерживать на них спокойствие[869]. Легко представить себе, как в Москве встретили подобную новость. Цесаревич Алексей позаботился об организации празднеств, в которых должны были принять участие иностранные послы. Когда прошел слух, что скоро должен прибыть триумфатор, власти города возвели тридцать триумфальных арок[870] на дороге, по которой он должен был въехать. Однако дела более важные, чем торжественный въезд в столицу, заставили царя отбыть в другие места. Его присутствие было необходимо в Польше: оттуда он без промедления переправился через Борисфен, чтобы присоединиться к генералу Гольцу в Волыни. Однако из‐за треволнений этой жестокой войны и величайших тягот бесконечных маршей и контрмаршей царь заболел и оказался вынужден несколько дней провести в постели в Киеве[871]. Находясь там, в промежутках между пароксизмами лихорадки он не переставал отдавать необходимые приказы. Так, он приказал усилить армию Гольца дополнительными полками, чтобы тот с вящим успехом противостоял генералу Крассову.

В отдаленных государствах едва могли поверить в полтавскую викторию, но в конце концов она была подтверждена таким множеством донесений, что более сомневаться в ней было невозможно. Тогда поляки, принадлежавшие к партии царя, приободрились и, проведя переговоры с примасом Шембеком, отправили посланцев к королю Августу, призвав его вернуться в Польшу и вновь взойти на престол. Август сначала выказал нежелание уступить просьбам своих польских подданных, но в конце концов, приняв решение вернуться в свое королевство, прежде всего опубликовал манифест, который включал в себя в общем и целом три положения: «1) король протестовал против недостойного обращения со стороны короля Карла как с ним самим, так и с его наследными землями; 2) он пространно разъяснял несправедливость и недействительность своего отречения, указывая на то, что чувствовал себя по совести не связанным положениями Альтранштедтского договора, потому что договор тот был коварным и вынужденным актом, особенно потому, что он клялся на коронации никогда не отрекаться от королевского венца без согласия Польского сейма; 3) он объявлял о принятом им решении вернуться на престол, подчеркивая, что решение это было им принято с согласия Его Царского Величества», великодушию, твердости духа и верности которого Август возносил красноречивые хвалы. Царь, который прекрасно владел искусством притворства, уже в конце прошлого года делал вид, будто забыл обо всем, что совершил Август. Поэтому он призвал короля вернуться в его государство, дабы отвлечь внимание Станислава и тем самым воспрепятствовать ему отправить королю Швеции подкрепление, как он собирался сделать. Станислав, видя решимость Августа вернуться на престол и не считая себя способным противостоять ему, также опубликовал от своего имени манифест, в котором объявлял, что не желает противиться воле судьбы, уступает власть более обласканному ею претенденту и советует также и друзьям своим примириться с оным монархом на максимально благоприятных для себя условиях.

Между тем царь, оправившись от болезни, оставил Киев и 14 сентября присоединился к армии генерала Гольца[872] и союзной армии графа Синявского, тверже всех других польских генералов сохранявшего верность своему государю. Затем, 8 октября, он провел переговоры с королем Августом неподалеку от Торуни [Thorno], значимого города в Польской Пруссии: тот специально прибыл на берег реки за две мили от города ради встречи своего избавителя[873]. Государи обменялись выражениями радости от свидания. Август поздравил царя с блестящей победой над королем Карлом, а царь поздравил его с возвращением в свое королевство, ни словом не упомянув о той обиде, которую тот ему причинил, тайно заключив Альтранштедтский договор. К тому же Август предпринял всевозможные уловки, взвалив вину на полномочных посланников. Первые дни прошли в празднествах, во время которых царь, не прибегая к словам, молчаливо попрекнул короля Августа за его поступки, сделав так, чтобы тот увидел висящую на его бедре шпагу — эту шпагу Август вручил королю Швеции, и ее нашли в брошенном шведами обозе на поле Полтавской битвы. От развлечений перешли к переговорам. Поляки направили к царю депутацию с поздравлениями его от имени всей Республики с полной победой над неприятелем. На поздравления поляков царь живо ответил, что «от благословений, ниспосланных Небом его оружию, никто не извлек большей выгоды, чем их Республика, потому что они возвратили ее в руки ее законного короля». Несколько саксонских дворян также поздравили царя по этому случаю, сказав, среди прочего, что они «всегда желали успеха его оружию, но уже не чаяли таковой победы, какая случилась», на что царь с готовностью сказал, что их «неверие соответствовало человеческой слабости, но Господь Бог даровал мне победу, соответствующую Его всемогуществу».

Затем посланцы Республики изложили, как было им поручено, просьбу к Его Царскому Величеству «не оставлять в Польше более двенадцати тысяч солдат; его также просили вернуть Республике все крепости, завоеванные им в Польской Украине, а также отпустить на свободу князя Вишневецкого». Эти предложения, быть может, были не лишены оснований, однако в сложившихся обстоятельствах они выглядели иначе. Царь, знавший о том, что значительная часть поляков симпатизирует шведам, решил ответить с позиции силы. Относительно украинских крепостей он не захотел даже разговаривать, потому что отвоевал их у шведов. Что касается Вишневецкого, то он, напротив, настаивал на том, чтобы Сейм сурово и примерно его наказал, а также наказал других вельмож, которые своими беззаконными действиями нанесли страшный урон Республике. Что же до войск, то царь пожелал, чтобы князь Меншиков разместил свои войска в Нижней Польше, а польская армия вместе с саксонской должны были переместиться в Верхнюю Польшу и Польскую Пруссию.

Завершив переговоры, монархи разъехались: Август вернулся в свои наследные земли в Саксонию[874], а царь направился в Мариенвердер[875], где его ожидал король Пруссии[876], который также отъехал на две мили от города, дабы с ним встретиться. Царь пробыл там девять дней: оба государя присоединились к союзному договору, заключенному между королями Польши и Дании. Тут было уговорено, что Петр отдаст свою племянницу принцессу Анну[877] в жены Фридриху, третьему герцогу Курляндскому[878], изгнав из его герцогства окопавшихся там шведов. Их венчание совершил 30 октября 1710 года в Петербурге рутенский епископ[879]. Потеряв спустя считаные недели своего супруга[880], принцесса-вдова обитала в Курляндии до 1730 года, пока штаты Российской империи не избрали ее императрицей Всероссийской, и ныне славно правящей, стремящейся своими могучими войсками поразить врагов христианства, согласно предначертаниям своего доблестного дяди.

Пятого ноября царь отбыл из Мариенвердера в Митаву[881], столицу Курляндии, чтобы руководить операциями его войск, разделенных на шесть частей. Первая из них находилась под командованием фельдмаршала Шереметева и насчитывала пятьдесят две тысячи человек, вторая, под командованием князя Репнина, — восемнадцать тысяч, третья, под командованием генерала Ренцеля, — шестнадцать тысяч, четвертая, которой командовал князь Голицын, — семь тысяч гвардейцев, пятая, под командованием генерала Боура, — двенадцать тысяч драгун и казаков, шестая, под командованием генерала артиллерии Брюса, — пятнадцать тысяч. Во главе всей армии был поставлен генералиссимус князь Меншиков[882] в звании царского генерал-адъютанта[883]. Этой армии были приданы шестьдесят больших мортир, триста пушек и шестьдесят тысяч бомб, предназначенных для осады Риги. Генерал Стромберг [Stromber][884], оборонявший город, быстро отозвал шведские войска из Курляндии и, приказав сжечь пригороды, разослал повсюду манифесты, полные обвинений в адрес московитов. Уязвленный царь приказал ответить тем же. Московиты среди прочего освоили и искусство воевать с помощью пера, преуспев в нем наравне с самыми утонченными министрами иноземных дворов. Впрочем, в Риге удары, наносимые лишь на бумаге, значили немного. Врагов побеждают оружием, а не словами, как мудро сказал великий Демосфен Афинский: Non verbis vincuntur hostes, sed armis[885]. Царь встал лагерем под стенами Риги 25 ноября[886]. Всё было готово для бомбардировки города. Его Величество хотел уже начать приступ, собственноручно зажигая фитиль первой бомбы[887]. Власти города отправили к царю депутацию, чтобы отвратить, если возможно, грядущую беду, но им ничего не удалось добиться: московиты решили начать бомбардировку. Город, однако, отчаянно и мужественно сопротивлялся. Царь, приобретший богатый опыт в военном искусстве и умевший, подобно опытнейшим врачам, на основе изучения симптомов предсказывать исход и продолжительность болезни, предвидел, что город в конце концов вынужден будет сдаться, но у его защитников было достаточно сил для затяжной осады. Поэтому, отдав своим генералам необходимые приказы, царь отбыл в Москву, куда для чествования съехалось великое множество иностранных гостей. Однако царь пожелал сначала проехать через Петербург[888], откуда он отправил королю Дании значительную сумму, чтобы тот смог начать войну против Швеции на своем участке. Отдав также приказы относительно флота, который рассчитывал использовать в будущей кампании, он прибыл в свою столицу 24 декабря, но торжественный въезд в город совершил только первого января, в день начала нового 1710 года[889]. Состоялась великолепная триумфальная процессия, во время которой публике были показаны взятые у шведов трофеи, знамена, пушки и мортиры, а также пленные генералы и даже носилки, на которых носили короля Карла во время Полтавской битвы. Победителя приветствовали все сословия государства, духовенство и миряне: ему зачитали панегирики и поздравительные стихи под бесконечные приветственные крики толпы, исполненной радости от славных свершений своего государя. Радостные торжества и празднества продолжались до середины февраля[890], когда они увенчались известиями о публичных извинениях, Анна, королева Англии, согласилась принести их царю за оскорбление его послу в Лондоне в форме, о которой мы расскажем ниже.

В 1708 году царь отозвал своего посла Матвеева [Matuof][891] при английском дворе, назначив его послом при Генеральных штатах Соединенных провинций[892]. Некие торговцы, которым этот господин задолжал определенную сумму денег, под тем предлогом, что после прощальной аудиенции его полномочия заканчивались, имели дерзость потребовать его ареста[893]. Двор немедленно выразил свое неодобрение этому дерзкому шагу. Торговцы сами были арестованы, а послу предложено любое удовлетворение, но он, от всего отказавшись, обо всем доложил своему государю[894]. Царь, приняв это дело близко к сердцу, настаивал на том, чтобы торговцы поплатились за свою дерзость жизнью. Английские законы, однако, противоречили этому требованию царя, и начались переговоры. В конце концов г-ну Уитворту [Viruort][895], послу королевы в Москве, удалось уладить дело таким образом, что царь удовольствовался самой обширной компенсацией, на которую могла пойти королева. Уитворт был облечен статусом чрезвычайного посла Великобритании для придания церемонии вящей пышности[896]. Царь стоял под балдахином: посол предстал перед ним и произнес речь на английском языке, которую двое секретарей одновременно переводили на российский и немецкий языки, чтобы иностранцы также поняли ее содержание[897]. После речи посол передал в руки царя письмо, написанное королевой. Как в речи посла, так и в письме царь именовался «Высочайшим и Могущественнейшим Императором и Императорским Величеством». В них говорилось о том, что «Королева выражает глубокое сожаление в связи с обидой, нанесенной его послу, и что она приказала наказать обидчиков самым суровым образом, однако, так как основополагающие законы ее королевства не предусматривают смертной казни в подобных случаях, она ограничилась тем, что, объявив их лишенными чести, приняла меры к тому, чтобы в будущем предотвратить подобные эксцессы». Царь ответил, что принимает извинения из сердечного расположения к Ее Величеству, королеве Британской, которыми он полностью удовлетворен, и приказал прекратить все разговоры об этом деле, как уже улаженном[898].

Почти одновременно с этими событиями в Москву пришло счастливое известие о взятии Эльбинга [Elbinga][899], важного города в Польской Пруссии[900], который оборонял шведский гарнизон численностью около тысячи солдат[901]. Вот как произошло это знаменательное завоевание. Генерал Ностиц [Nostiz][902], выдвинувшись в конце января в окрестности Эльбинга, взял его в такую плотную осаду, что ни один человек не мог выйти оттуда. Как только вода в городских рвах покрылась льдом, он решил перейти через них и взять город приступом. Несмотря на непрерывный огонь артиллерии, московиты взобрались на стены, ворвались в город и захватили в плен всех гарнизонных солдат. В городе было захвачено множество пушек и пороха, а также провианта: их победа была тем более славной, что за весь бой они потеряли только тридцать солдат[903].

Посреди праздничных торжеств, с большой пышностью прошедших в городе Москве, царь не упустил возможности воздать хвалу Господу Богу, даровавшему ему столь многие победы. В это время архиепископом Сибирским стал Феофилакт [Teofilacto], и он, прежде чем отбыть к себе в епархию, явился к царю на прощальную аудиенцию[904]. Петр Великий, лучше любого географа знавший образ жизни народов, в особенности тех, что обитали на обширных просторах его империи, и слышавший, что на окраинах Сибири живут еще народы, пребывающие во тьме идолопоклонства, решил воспользоваться случаем, чтобы побеседовать с новым прелатом и призвать его приложить все силы для обращения в христианскую веру язычников, великое множество которых жило на дальних границах его епархии. На этой встрече царь говорил с таким жаром, что архиепископ, как только приехал в Сибирь, приложил все силы к обращению неверных. Из множества народов, живущих племенами вдоль берегов реки Оби [Obio] от Сибири до Ледовитого моря [Mar gelato] и пребывающих во мраке язычества, поклоняясь звездам и деревянным идолам, наиболее удобопреклонными к принятию христианства доброму прелату показались остяки [Ostiachi]. Он приступил к делу с таким рвением, посылая к ним в качестве миссионеров людей, известных святостью жизни: он и сам забрался в чащу этих ужасных лесов, что целый год покрыты снегом и льдом, и стал проповедовать слово Божье, так что в скором времени целые семьи, отбросив укоренившиеся суеверия, приняли святое крещение. Господу было угодно благословить это предприятие, и христианская вера распространилась в этих местах так быстро, что спустя пять лет царь с радостью узнал, что христианство приняло более сорока тысяч остяков, а в настоящее время число неофитов превосходит сто тысяч человек. Рвение этого иерарха и его миссионеров тем более заслуживает восхищения, что народы эти прозябают в крайней нужде, не имея самого необходимого и не зная, что такое хлеб или деньги, ловят себе осетров, довольствуются звериными шкурами в качестве одежды и жмыхом в качестве пищи.

К концу февраля царь из Москвы переехал в Петербург[905], где, собрав корпус в двадцать четыре тысячи солдат[906], направил его осаждать Выборг[907], Так как у этого города, столицы Карелии, имелся также очень удобный порт в Финском заливе, царь одновременно послал для его осады флот под командованием адмирала Апраксина, вместе с которым отправился и сам ради блокады города с моря такой же плотной, как с земли — сухопутные войска[908]. Осажденные продолжали обороняться вплоть до 12 июня, когда силы для сопротивления иссякли и они стали договариваться о капитуляции[909]. Капитуляция была им дарована, и гарнизону было дано право покинуть город с оружием и обозом и переправиться в Стокгольм, а протестантскому духовенству и жителям была гарантирована свобода вероисповедания. Когда же наступил момент принять капитуляцию, адмирал Апраксин приказал арестовать солдат гарнизона, объявив, что они «останутся военнопленными, потому что, хотя царь обыкновенно и не изменяет своему слову, теперь он чувствовал себя вынужденным поступить именно так, чтобы отплатить шведам, трижды нарушившим обычаи, которые среди христианских народов принято соблюдать даже по отношению к врагам: 1) когда к шведским судам подошло русское судно под белым флагом, чтобы провести переговоры об обмене нескольких московитов, содержащихся в плену в Швеции, на шведских пленных, содержавшихся в России, шведы, задержав судно вместе с экипажем, изодрали флаг Его Царского Величества[910]; 2) в Стокгольме был, вопреки обычаям христианских государей, арестован посол Хилков [Chilcof][911], а имущество его было конфисковано. Царь отпустил шведского посла при условии, что в ответ будет отпущен его собственный посол, однако Хилков остался под арестом[912]; 3) когда была объявлена война, в Швеции были арестованы все российские купцы, а все их имущество было конфисковано: им не было дано времени, чтобы покинуть страну, и они были осуждены на тяжелые работы, словно рабы, и многие из них умерли от переутомления и голода[913]»[914]. Граф Апраксин объявил, что, когда шведское правительство исправит положение по этим трем вопросам, гарнизону будут предоставлены все те права, которые были им обещаны. Несмотря на это, было позволено раненым офицерам, а также вдовам и детям убитых солдат уехать, куда они хотели, взяв с собой все свои пожитки[915].

Как только Шереметев, продолжавший осаждать Ригу, узнал о взятии Выборга, он тотчас сообщил об этом осажденным, призвав губернатора сдаться во избежание кровопролития и полного разрушения города, тем более что в том состоянии, в котором этот город находился, он не смог бы держать оборону долгое время. Генерал Стромберг ответил на этот призыв пушечными залпами, надеясь на помощь с моря, однако московиты так плотно заблокировали все подступы, что шведский флот, отчаявшись чего-либо добиться, отступил, потеряв несколько судов, попытавшихся прорвать блокаду. Поэтому губернатору пришлось уступить необходимости и сдать город 29 июня[916] — в день, когда московиты празднуют день Князя Апостолов[917]. Шереметев даровал осажденным даже более, чем они просили, зная, что царь всегда стремился произвести хорошее впечатление кротостью своего правления. Царь и в самом деле добавил к условиям капитуляции по великодушию своему указ, который возвращал рижским дворянам все имущество, которое отняли у них шведы согласно программе редукции[918]. Из двенадцати тысяч солдат гарнизона вышло только пять тысяч, почти половина из которых — раненые[919]. После этого Шереметев включил в состав своей армии части полков, набранных в Карелии и в Выборге[920], обосновав это тем, что эти провинции перешли под власть московитов и потому полки эти не должны более рассматриваться как шведские. Помимо этого, многие солдаты добровольно перешли на службу к царю. В городе было взято пятьсот орудий[921], но тут совсем не было провизии и мало амуниции. Около шестидесяти тысяч человек из находившихся в городе погибли во время осады от мора и голода[922].

Царь, с нетерпением ожидавший в своем лагере известия о сдаче города, воспринял его с большой радостью. Приказав служить молебны Богу и устроить публичные празднества, он решил не упускать случая, казавшегося ему благоприятным, развить успех своих кампаний. Он взял в осаду крепость Дюнамюнде [Dunamunda][923], и она через несколько дней капитулировала[924]. Остальные города этой провинции были завоеваны без особого труда. Пернау [Pernau][925] сдалась московитам 21 августа. Кексгольм [Kexolm][926] — 19 сентября[927]. Ревель капитулировал 9 октября[928], хотя из пятидесяти тысяч жителей чума оставила в живых едва три тысячи. После стольких побед первой заботой царя стало доказать жителям Ливонии благодетельность своего правления. Он вернул им все привилегии[929], восстановил крепости и торговые отношения, а также пригласил иностранцев для заселения этого края, который война и мор почти полностью опустошили. Чтобы привлечь к себе симпатии дворянства, он образовал пятнадцать полков из ливонцев, повелев, чтобы все офицеры в этих полках были дворянам. Наконец, чтобы воздвигнуть вечный памятник своему благочестию и благодарности Богу за многочисленные благодеяния, он приказал построить в Полтаве великолепный храм во имя св. апостола Петра и св. Сампсона Странноприимца (του Αγίου Σαμψών του ξενοδόχου), потому что он носил имя первого из них, а в день памяти второго, который празднуется в Греческой Церкви 27 июня, а по григорианскому календарю выпадает на 8 июля, он одержал столь знаменательную победу. Перед храмом возвели великолепную колонну, на которой он, по обычаю древних афинян, повелел высечь историю той достопамятной баталии[930].

До сих пор судьба была благосклонна к Петру Великому. Он отнял у Османской Турции важный город Азов со всем побережьем, отвоевал у Швеции три провинции, жемчужины этого королевства: Ингрию, Финляндию и Ливонию. Он победил и разгромил короля Карла, наводившего трепет на Польшу, Саксонию и империю и грозившего погубить Россию. Теперь же ему настало время, хотя бы ненадолго, увидеть и неблагосклонный ее лик. Фортуна решила без всяких предисловий сыграть с ним такую шутку, из‐за которой он едва не потерял в один момент все могущество и всю славу, которые стяжал за многие годы.

Король Карл, находясь в Бендерах[931], неустанно убеждал и французского посла[932], и татарского хана[933], чтобы они подстрекали Порту к объявлению войны московитам. Петр Толстой[934], царский посол в Константинополе, использовал все средства для того, чтобы помешать переговорам шведов с турками и заставить турок изгнать из подвластных им земель короля Карла. Диван[935] несколько раз обсуждал этот вопрос, и в результате было решено, что «султан чувствует себя обязанным оказывать помощь королю Швеции, потому что тот прибег к высокому покровительству, однако по законам Корана ради услуги этому государю нельзя объявить войну царю, если царь не решит сам первый нарушить мир и не предпримет каких-либо враждебных действий на землях Османской империи». Татарский хан, заклятый враг московитов, искусно отправил нескольких человек в Порту с жалобой на них: однако Диван, узнав об этом, не стал прислушиваться к измышлениям, пока 15 июня 1710 года не был низложен визирь Али-паша [Alì Bassa][936], обвиненный в том, что его подкупили русские, и великим визирем не был назначен Кёпрюлюзаде [Kiuperlì Sadè][937]. Этот человек, от природы наделенный умом и спокойным и искренним нравом, всего через шестьдесят дней своего правления был удален на свою прежнюю должность губернатора Негропонта[938]. За краткое время, пока он был великим визирем, султан решил предоставить Карлу эскорт численностью в сорок тысяч человек татар и турок, чтобы сопроводить его, словно триумфатора, через всю Польшу до границ Швеции. Сам визирь известил об этом решении Толстого, который сразу же сообщил о нем своему государю. Царь немедленно направил из Петербурга султану письмо, датируемое 27 июля 1710 года[939], в котором, укоряя его за это решение, заявлял, что «он бы согласился с тем, чтобы эскорт Карла составлял не более трех тысяч человек, но только не из татар, потому что те слишком жадны до грабежа и любят совершать набеги через границы. В противном случае, если король со столь многочисленным войском появится в Польше, как он, царь, так и союзная ему Речь Посполитая воспримут этот шаг как объявление войны». Это письмо, прямо противоречившее интересам Порты, заставило Константинополь принять другое решение, и на место Кёпрюлюзаде был назначен Балтаджи Мехмед [Baltagì Mecmet][940].

В момент этого переназначения одна мелочь в церемониале дала возможность королю Карлу еще больше распалить недовольство турок против московитов. При назначении нового визиря иностранные послы обыкновенно просят его об аудиенции ради поздравлений с избранием на высшую должность в империи. Российский посланник попросил аудиенции первым, но ему ответили, что «первое место полагается французскому послу, как самому старинному союзнику Порты, в особенности потому, что согласно издавна существовавшим договорам король Франции пользовался титулом императора». Толстой ответил, что «французский государь считается дворами Европы лишь королем, а не императором: этот титул куда больше подобает его государю как правителю всероссийскому, поэтому первое место причиталось ему, по крайней мере, как чрезвычайному послу». Эта дискуссия продлилась несколько дней: турки, обратившись к архивам, выяснили, что российский государь всегда именовался лишь титулом царя. Было решено, что его посол будет допущен к аудиенции только после французского, а другим послам будет сообщено, что они будут допущены только вслед за послом Великобритании. Толстой протестовал, но безуспешно; тогда он попросил передать великому визирю, что «в таком случае ему придется отказаться от чести нанести тому визит»[941]. Татары, шведы и французы не преминули нашептать визирю, что подобный ответ дерзок и исполнен презрения к Его Высочеству — такой титул с некоторых пор был присвоен великому визирю. Помимо этого, из‐за границы поступили и другие жалобы, и в конце концов Диван принял решение объявить царю войну, а Толстого отправили в Семибашенный замок[942]. Об этом было объявлено во всех концах Оттоманской империи: был издан также манифест, в котором провозглашалось, что «неверные русские тысячами способов нарушили мир и верховный муфтий[943] мусульман всего мира издал фетву, в которой он объявлял им войну. Поэтому всем вооруженным силам государства приказывалось присоединиться к великому визирю, чтобы начать эту войну». Этот указ был издан в месяце зулькада 1122 года[944], что соответствует декабрю 1710 года по нашему календарю[945]. Великий визирь подготовил все необходимое для военной кампании так быстро, что уже через три месяца, к середине марта 1711 года, он выехал из Константинополя, чтобы встать во главе османской армии, сосредоточенной под Адрианополем[946], и выступить оттуда маршем к Дунаю [Danubio][947].

Царь не мог получить сведений о происходящем в Константинополе от своего посла, потому что тот содержался под стражей, а также потому, что все его курьеры были арестованы на границе и из трех писем, посланных царем султану, ни одно не дошло до адресата. Несмотря на это, он узнал обо всем другими путями и так быстро, что успел подготовиться к кампании быстрее самих турок. Первым делом он отдал приказ укрепить оборону Азова, послав туда опытных морских офицеров и всю необходимую провизию. Поручив князю Меншикову заботу об Ингрии, Финляндии и Ливонии, царь отбыл в Москву. Там он собрал под своим началом армию в пятьдесят тысяч человек регулярных войск и крупными денежными подарками убедил калмыцкого хана выступить против крымских татар. Эти крымские татары, охочие до грабежа, не став дожидаться, пока султан начнет кампанию, открыли военные действия уже в январе. Войско крымского хана насчитывало сто тысяч татар, а калга-султан[948], его сын, командовал другим войском численностью в пятьдесят тысяч[949], и им также помогал воевода Потоцкий [Potochi][950] с десятью тысячами солдат разных наций: поляков, шведов, венгров, валахов и казаков. Один татарский отряд дошел до Изюма[951] [Izium] — первого русского города в направлении приазовских степей — и опустошил весь этот край, взяв крупную добычу. Хан и Потоцкий продвинулись еще дальше, заняв несколько небольших крепостей, однако, когда выпал снег, оставили их, вернувшись на Перекоп с большой добычей и двенадцатью тысячами пленных. Другая судьба ожидала Белоцерковскую [Bialocerchiev] крепость[952]: ее гарнизон, составлявший не более пятисот московитов, противостоял всему татарскому войску численностью в сорок тысяч человек. Из последних четыре тысячи были истреблены, а потом, когда подоспел на подмогу князь Голицын[953], и еще пять тысяч: у татар отвоевали всю добычу и пленных, а тех, кто уцелел, обратили в бегство.

В то же время великий визирь, не слишком опытный в военных делах, совершил большую ошибку, сместив с должности капудана-паши[954] знаменитого Джанун-Ходжу [Gianun-Chogia], лучшего среди турок флотоводца[955]. Паша, пришедший ему на смену, получил приказ вывести в море триста кораблей и посадить на них сорок тысяч солдат. Топчи-баши[956], т. е. генерал артиллерии, получил приказ держать наготове значительное число орудий. Был смещен со своего места бендерский сераскир[957], которого подозревали в тайном соглашении с царем[958]. В то время от имени султана правили, с титулом князей[959], в Валахии — Константин Бессарабский [Costantino Bassaraba][960], в Молдавии — Дмитрий Кантемир [Demetrio Cantimiro][961]. Последний, при первом знаке неизбежного столкновения России и Оттоманской империи, решил изменить своему изначальному государю, вверившему ему княжество, но способному при любом своем капризе или же капризе визиря лишить его головы. Так князь Кантемир стал искать другого государя, от которого чаял получить Молдавию в вечное княжение своей семьи. В то время в том краю оказался Георгий Поликала[962], дворянин из Кефалонии[963], служивший врачом Толстому в Константинополе — он вез в Польшу рекомендательные письма царю Петру, желая поступить к нему на службу[964]. Князь Кантемир, тщательно удостоверившись в надежности Поликала, поручил ему передать царю собственное зашифрованное письмо, где обещал ему передать всю Молдавию, а также снабдить царскую армию всем необходимым провиантом, не испрашивая никакой награды, кроме как утверждения в собственном княжестве. Царь Петр, получив эти послания от греческого врача, тут же утвердил его при своем дворе, в особенности — при своей супруге-царице, о которой нам еще представится рассказать. Князю Кантемиру же он ответил, что за его доброе отношение к делу христиан князь не только получит всё искомое, но также царскую милость и покровительство. Одновременно он написал князю Валахии предложение перейти на сторону христиан, обещая его роду вечное княжение в той стране, с новыми привилегиями. Князь Валахии, воодушевленный этими обещаниями, ответил Петру обещаниями всяческой поддержки и признанием его своим легитимным правителем, как для него лично, так и для его народа. В самом деле население этих двух княжеств, как и другие народы греческой веры, начали смотреть на царя Петра как на ангела, посланного с Небес, чтобы положить конец тирании турок. И сам Петр, видя, сколь могучая и прекрасно вымуштрованная армия находится под его командованием и сколь медленно турки заканчивают свои приготовления, стал полагать, что Небо избрало его для низвержения тирании магометанских варваров и возрождения славы Империи Греков. Особенно эти чаяния подогревало пророчество, обнаруженное на могиле императора Константина[965]: согласно ему турок из Константинополя изгонит «белокурый народ» [Nazione bionda][966], под которым многие разумели русских и московитов. Царю это также давало надежду, что греки под турецким подданством при первой возможности восстанут и окажут ему поддержку. В то время распространились слухи, что великий султан[967] собрал на Черном море большое число кораблей, чтобы внезапно напасть на Азов[968], и царь предпринял значительные усилия, чтобы этого не допустить: на воду были спущены двадцать больших линейных кораблей, не считая флагманского корабля с 86 пушками и большого числа галер и галиотов[969]. Однако ход кампании не потребовал участия морских сил как той, так и другой державы.

Пока шли эти приготовления, послы Англии и Голландии в Константинополе[970] попытались предотвратить столь разрушительную войну, посоветовав королю Швеции заключить мир с царем. Г-н Джеффрис [Jefries][971], британский посланник, даже приехал в Бендеры, чтобы предложить королю Карлу решить дело миром. Однако этот государь, воодушевленный военными приготовлениями, которые ради своего шведского союзника предпринимала Порта, ответил лишь, что «не может заключать никакого договора с царем без согласия и участия Порты».

Царь двенадцатого июня прибыл в Сороки[972] [Saroca], город в Молдавии, со всем двором. Но, проведя там несколько дней, он попал в то же положение, в каком оказался король Швеции на Украине. Его войско стояло лагерем в разоренной стране, без провианта и обоза, в отдалении от земель, откуда можно было бы получить подкрепления. Действительно, врага так и не было видно, а под началом царя стояла огромная армия, однако это лишь увеличивало его затруднения, так как солдат нечем было кормить. Князь Кантемир, как только русская армия перешла Днестр [Niester], немедля присоединился к ней, как обещал, с двадцатью тысячами своих молдаван[973] и со спешно собранным провиантом, опубликовав манифест во оправдание своего поступка, а также ради побуждения остальных своих подданных встать под его знамена. Совсем иначе поступил князь Валахии: забыв об обещаниях Петру, он остался недвижим в столице княжества, опасаясь рассердить Порту и ожидая распоряжений от великого визиря. Петр отправился в Яссы[974] [Jasi], столицу Молдавии, и собрал военный совет, где было решено стоять там лагерем, пока не будет собрано достаточно провианта для снабжения армии. Это было мудрое решение, однако царь предпочел другое, казавшееся ему более удачным, а именно: выдвинуться к Дунаю, чтобы занять мосты и не дать туркам переправиться через реку. Очевидно, что в подобном случае можно было не только пополнить продовольственные запасы, но и поставить в затруднительное положение турок. Однако судьба устала благоволить Петру, и этот великий государь решил прислушаться к совету господаря Молдавии, который должен был подойти со стороны реки Прут, чтобы захватить склады турок, полные разного рода провизии. Этот совет Кантемира имел для царя такие же фатальные следствия, какие для короля Швеции имел совет Мазепы осадить Полтаву.

Русским войскам до сих пор удавалось одерживать верх как над татарами, так и над турками, и над войсками Потоцкого. Они продвинулись до окрестностей Бендер и, если бы не бдительность одного сипаха[975], захватили бы короля Швеции. Но все эти успехи закончились сразу же после перехода через Прут. Московиты оказались в обширных и бесплодных степях, испытывая нужду в самом необходимом. Как только царь узнал, что турки приближаются к Дунаю, он отправил генерала Януса [Janus][976] с крупными силами, чтобы преградить им путь, но было уже слишком поздно. Турки уже переправились по шести мостам, а корпус генерала оказался развернутым вдоль Прута. Наконец восьмого июля[977] великий визирь появился прямо перед русской армией: их разделяла только река. Татарский хан также занял весьма выгодную позицию, и российская армия, лишенная провизии, оказалась зажата между татарскими и турецкими войсками. В ночь между девятым или десятым числом три турецких паши переправились через Прут, а хан выдвинулся им на помощь. Во время этого выдвижения татары обнаружили корпус генерала Януса, на ночь укрывшийся за лесом, и атаковали его авангард, однако Янус спас-таки свой корпус, отступив на позиции маршала Шереметева. На заре татары перешли в наступление. Московиты держались хорошо и стойко отражали атаки противника. Между тем до царя дошли известия о том, что конвой из четырех тысяч обозных телег, направлявшийся к нему из России, попал в руки к татарам. Этот удар был особенно тяжел для московитов, ведь у них уже несколько дней не было провианта и у многих не осталось даже хлеба. Несмотря на это, солдаты, воодушевленные присутствием государя в своих рядах, разделявшего с ними все тяготы, укрепили позиции рвами, по периметру которых выставили пушки и фризских лошадей.

Великий визирь, по совету Понятовского [Poniatoschi][978], польского генерала, из ненависти к московитам сопровождавшего турецкую армию, переправился через реку со своими войсками и, подойдя на расстояние двухсот шагов к российским шанцам, начал обстреливать их из пушек, которые, впрочем, не причинили существенного вреда обороняющимся. В центре круга, образуемого траншеями, царь приказал собрать все телеги и соорудить из них нечто вроде ограды, за которой укрылась его супруга Екатерина[979], со своим двором. Это та самая удивительная женщина, которая была бедной ливонской крестьянкой, а стала императрицей Всероссийской. Рожденная от неизвестного отца и воспитанная из милости в доме лютеранского священника[980], она до восемнадцати лет трудилась служанкой, пока ее не полюбил один шведский драгун и не попросил ее руки[981]. Не успели они сыграть свадьбу, как московиты захватили Мариенбург [Mariemburgo][982], и невеста попала в руки сначала генерала Боура[983], а потом и князя Меншикова[984]. В доме Меншикова однажды гостил царь Петр, и он счел Екатерину достойной своей любви. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как этот государь по не слишком хорошо известным причинам прогнал от себя царицу Евдокию [Ottochesa][985] и, ревнуя лишь о счастье и благополучии своего народа, охладел к делам любовным. Только Екатерина оказалась способна вновь разжечь в его душе пламя страсти. Или же, быть может, Петр Великий, как считают многие, заметил в лице этой девушки такие черты, которые указывали на то, что она способна поддержать и продолжить благие реформы, начатые им в своем государстве. А может быть, царь уступил естественной склонности, которую разделял со всеми прочими смертными, в особенности с другими государями: склонность эта состоит в том, чтобы испытывать влечение к одним людям и отвращение к другим — Fato et sorte nascendi, ut cetera, ita Principum inclinatio in hos, offensio in illos[986][987]. Эта внутренняя склонность, незаметная для внешних наблюдателей, сделала царицу Евдокию ненавистной в глазах царя и не позволяла ему разделять с ней ложе и царский престол, и она же внушила ему любовь к Екатерине и побудила его, несмотря на низкое ее происхождение, сделать ее своей супругой и соправительницей. Эта любимица судьбы и в несчастных для Петра обстоятельствах нашла способ еще укрепить любовь к себе царя, как мы сейчас увидим.

Российская армия была окружена врагами снаружи и еще больше страдала от отсутствия припасов внутри, и царь провел ночь в великом беспокойстве, коря себя за «ловушку, куда его завела его несчастная судьба, а точнее — его неосмотрительность, ведь он совершил ошибку, уведя армию так далеко от границ своего государства и не обеспечив ее в достаточной мере провиантом, а также не предпринял достаточных усилий, чтобы помешать туркам переправиться через Дунай или по крайней мере через Прут». Он понимал, что следующий день неизбежно закончится как для него, так и для его войска или гибелью, или пленом. Он решил скорее умереть, чем оказаться во власти врагов: Ut morte honesta contumeliis captivitatis eximeretur[988][989]. Позвав в свой шатер генерала Шереметева, он приказал ему, чтобы «на заре все подготовились к общей атаке на войска великого визиря», и в то же время строго-настрого запретил «кому-либо под любым предлогом заходить в его шатер». Получив этот роковой приказ, генералы московитов решили претерпеть все ради своего государя. Однако Екатерина, узнав от своих офицеров о решении, принятом государем, призвала их на совет, на котором присутствовал также вице-канцлер Шафиров[990]. Было решено, что «следует просить великого визиря о мире и царя нужно убедить в такой необходимости». В этом заключалась самая большая трудность. Кто дерзнул бы войти в шатер царя вопреки его прямому запрету? И потом, как можно было убедить человека столь возвышенной души унизиться до мольбы к туркам о милости? Suadere Principi quod oporteat, magni laboris[991][992]. Екатерина, знавшая, какое влияние она могла оказывать на царя Петра, осмелилась войти к нему в шатер и, упав к его ногам, так красноречиво живописала необходимость попытаться вступить в переговоры с великим визирем, что царь, убежденный в той же мере разумными доводами, сколь и слезами своей супруги, немедленно отправил в неприятельский лагерь нескольких своих посланцев, которые сумели силой золота найти подход к кахье[993] [Kiaja], а через него — к великому визирю. Екатерина пожертвовала для этой цели самые лучшие свои драгоценности и собрала за короткое время сумму денег, достаточную для того, чтобы распалить природную алчность первых министров Порты[994].

Король Швеции, узнав от Понятовского о положении вещей, инкогнито приехал в лагерь великого визиря, чтобы убедить его воспользоваться случаем сокрушить империю московитов. Однако он приехал слишком поздно, потому что визирь уже согласился на условия, предложенные неприятелем. Царь послал визирю письмо, в котором заверял, что «никогда не имел намерения оскорблять Оттоманскую Порту, а взялся за оружие только для того, чтобы защититься, но вместе с тем он готов представить султану любое удовлетворение и просит о перемирии». Письмо произвело необходимый эффект. Визирь, видевший, с каким мужеством московиты бились в предыдущих сражениях, предпочел те надежные выгоды в случае заключения мира неопределенному исходу решающей битвы, обещавшей быть со стороны московитов, воодушевляемых отчаянием, весьма ожесточенной. Он сразу же согласился на перемирие, отдав всем своим войскам приказ отступить, а затем лично проехал вдоль рядов с саблей в руке, требуя от солдат прекращения военных действий. Взяв в качестве заложников вице-канцлера Шафирова и графа Михаила Шереметева[995], сына маршала, визирь заключил с царем мирный договор, в соответствии с положениями которого он получал возможность вернуться в свое государство на следующих условиях. «Царь должен быть вернуть Порте крепость Азов с прилежащими к ней землями, а также разрушить все форты, воздвигнутые в ее окрестностях; он должен был прекратить притеснения казаков, подданных Польши или Тартарии, освободить всех пленных турок и не препятствовать возвращению короля Карла в его страну. Царю рекомендовалось начать с Карлом переговоры о мире, на приемлемых для сторон условиях». Этот договор был заключен и подписан 13 июля 1711 года[996]. В действительности великий визирь пытался включить в договор ряд особых условий, намереваясь, среди прочего, вынудить царя оставить всю артиллерию, выдать князя Кантемира и графа Саву[997], которых турки собирались наказать по всей строгости, наряду с прочими изменниками Порте. Однако Петр и в этих стесненных обстоятельствах не мог принять вещи, казавшиеся его подлыми деликатной душе. Понятовский при этом вовсю старался, чтобы царь стал бы пленником великого визиря. В своем письме к королю Станиславу Понятовский писал, что «паша и турецкие офицеры истово верят, что визирю угодно видеть царя и весь его двор пленниками, как я ему советую: он мне обещал не подписывать никакого соглашения, не узнав моего мнения. Когда канцлер Шафиров прибыл к визирю за письменными условиями для передачи их царю, я воспользовался обстоятельствами и, войдя к нему в шатер, ознакомился с условиями и заявил, что теперь визирь может оказать Порте невиданную услугу, которую прежде не смог выполнить ни один визирь, — привести к султану такого пленника. Визирь мне сделал великие обещания. Однако, когда Шафиров вернулся из русского лагеря с ответами, визирь забыл о всех своих обещаниях и, вместо того чтобы ужесточить условия, удалил из них сдачу Кантемира, Савы и артилерии».

Как только новость о перемирии распространилась в войсках великого визиря, турки сбежались в лагерь московитов, чтобы продать им свои запасы, так что поле битвы превратилось в веселый базар[998]. Визирь дал московитам хорошее сопровождение из сипахов ради защиты от возможных нападений татар[999] и поляков. Московиты отступали в совершенном порядке, под барабанную дробь, с развевающимися знаменами и шпагами наголо, везя за собой сорок орудий. Таким образом, Петру Великому удалось, можно сказать, счастливо избежать опасности, грозившей его империи полным крахом. Султан, получив известие о случившемся, так обрадовался, что приказал устроить празднество и не только публично одобрил деяния своего визиря, но и богато его одарил. Между тем царь продолжил свой путь, пока не достиг границ своего государства. Затем, отдав необходимые приказы и разместив войска на надлежащих позициях, отбыл в Торгау, в Польшу[1000]. Королева, супруга Августа[1001], устроила торжества в честь бракосочетания царевича Алексея с принцессой Софьей[1002], дочерью Людвига Рудольфа Вольфенбюттельского [Luigi Rodolfo di Volfenbutel][1003] и сестрой Елизаветы-Кристины[1004], супруги Карла VI[1005], который как раз в эти дни был избран императором римлян. Царевичу было в то время двадцать два года, а герцогине восемнадцать. Молодых обвенчал в присутствии царя 25 октября[1006] греческий священник по обряду Восточной Церкви. После этой церемонии супруги направились в Вольфенбюттель, а царь вместе с царицей — в Ригу, которая приняла своего нового государя со всеми почестями[1007].

Французы и шведы делали все возможное, чтобы разжечь новые трения между царем и Портой, всеми силами очерняя перед султаном действия великого визиря. Царь догадывался о происходящем и поэтому, с одной стороны, приказал неукоснительно исполнять все статьи договора, заключенного на Пруте[1008], а с другой — сосредоточивал крупные силы на Волыни, чтобы не оказаться застигнутым врасплох. Вместе с тем царь не переставал думать о славе своего царства. Ливония некогда считалась одной из ленных земель Священной Римской империи. Царь, завоевав эту провинцию, счел, что может быть признан одним из князей Германского корпуса империи[1009]. Поэтому он дал понять императору Карлу VI о желании получить от него инвеституру, чтобы он мог, подобно другим немецким князьям, иметь своего представителя на рейхстаге, предлагая взамен послать ему на помощь в войне против Франции двадцать пять тысяч солдат[1010]. И в самом деле: необыкновенное рвение, проявленное послом французского короля в Константинополе против московитов, вызвало у царя большое негодование против этого монарха. Как бы то ни было, Венский двор не удовлетворил просьбу царя. Ему ответили, что хотя Ливония и в самом деле перешла под власть царя, однако она может быть возвращена Швеции по условиям мирного договора, который рано или поздно будет заключен. Кроме того, если Ливония станет феодом империи, той придется принимать участие во всех интригах, могущих из‐за нее возникнуть. Эти доводы были лишь предлогом. Настоящей причиной было нежелание принимать в состав Германского корпуса империи столь могущественного государя, каким был царь.

Между тем великий визирь, узнавший из перехваченных писем об интригах, которые плетет против него шведский король в своих письмах султану, приказал прекратить выплату пенсии в пятьсот дукатов ежедневно, которую государь-беженец получал от Порты, и послал несколько отрядов солдат, чтобы следить за королем. Несмотря на это, партия Карла, опиравшаяся на поддержку французского посла, возымела такое влияние на султана, что тот сместил Балтаджи Мехмеда с поста визиря, назначив на его место Агу Юсуфа[1011], из янычаров[1012]. В итоге положение дел для московитов изменилось. Прибывший в Константинополь татарский хан и провел переговоры с султаном, в результате которых было решено возобновить войну с царем, если тот не примет следующие условия Порты: «1) в течение месяца царь должен вывести войска из Польши и более не вмешиваться в дела этого королевства; 2) король Швеции сможет вернуться в свою страну в сопровождении такого количества войск, какое он сочтет нужным, царь же ни под каким предлогом не должен пересекать границ Польши». Два московских посла, деятельно поддержанные послами Англии и Голландии, сумели снова уладить разногласия, заключив мир на двадцать пять лет: очередной договор был подписан новым визирем пятого августа 1712 года[1013]. Можно сказать, что обе стороны заключили этот договор с искренними намерениями. Царь, как только узнал об исходе переговоров, приказал перебросить на Украину войска, стоявшие на Волыни, а в Ливонию — те, что стояли в Литве. Султан одиннадцатого числа того же месяца отправил письмо своему наместнику в Бендерах, чтобы тот позаботился о скорейшем отбытии Карла, ибо хотел, чтобы войска, долженствовавшие сопровождать его до границ Швеции, вернулись в Турцию до зимы. Несмотря на всё это, и данный мир продлился всего лишь полгода.

В то время царь собрался было посетить Москву, чтобы восстановить ущерб, нанесенный страшным пожаром, который уничтожил до двадцати тысяч деревянных домов, уцелели лишь каменные дома, которые Его Величество повелел построить в городе за несколько лет до того[1014]. Однако, так как более важные дела потребовали его присутствия в другом месте, царь удовольствовался тем, что отдал приказы о проведении необходимых для ликвидации ущерба мероприятий[1015]. Корпус в две тысячи московитов взял в осаду Штеттин [Stetino][1016], а прочие царские войска подошли к Штральзунду [Stralsund] и Рюгену [Rugen] — трем важнейшим укреплениям Шведской Померании[1017]. Царь также направился туда, но так как шведы разместили в крепостях довольно сильные гарнизоны и могли обороняться в них долго, то он оставил свою армию под командованием короля Августа и инкогнито отправился в Берлин, где провел переговоры с королем Пруссии, а затем отбыл в Дрезден. Оттуда он опять переехал в Мекленбург, чтобы встретиться с королем Дании. Эти государи провели переговоры 20 декабря 1712 года[1018] и договорились начать следующую кампанию с атаки на Рюген и осады Штральзунда.

Между тем султан уступил уговорам татарского хана, а также французского посла г-на де Ферриоля [Defalleur][1019] и послов короля Швеции, нарушив недавно заключенный договор под тем предлогом, что в Польше по-прежнему оставались русские войска. Действительно: некоторое их число оставалось в Торуне и Эльбинге, однако, так как эти города Петр отвоевал у шведов, это не могло служить законным основанием для разрыва договора. Поэтому султан, отстранив от должности визиря Юсуфа и заменив его Сулейман-пашой[1020], бросил в Семибашенный замок людей царя, его посла Толстого и еще одного дворянина из московитов, привезшего ратифицированный экземпляр последнего договора[1021], и объявил России войну. В самом начале весны 1713 года султан прибыл в Адрианополь, намереваясь стать во главе своих войск в начинающейся кампании. Однако прежде он хотел, чтобы король Швеции вернулся в свою страну, и лично приказал ему это. Король Карл не побоялся воспротивиться этому повелению, заявив, что «не согласен уехать прежде, чем сможет побеседовать с султаном, чтобы устранить любые недоразумения относительно его самого и его намерений». Этот ответ был передан султану в искаженном виде и был истолкован в худшую сторону, и тот заключил, что «король Швеции решил его поучать». Он немедленно отправил другого посланника в Бендеры со строгим наказом немедленно выпроводить оттуда шведского короля, даже силой, если потребуется, и доставить его в Адрианополь живым или мертвым. Карл, узнав об этом приказе из своих источников, приказал обратить свой дворец в Бендерах в крепость, хотя и не верил, что турки в самом деле прибегнут к такой крайности. Однако комедия или, точнее, трагедия, которая последовала за этими событиями[1022] и о которой любопытствующие могут прочитать в изящном жизнеописании Карла XII, вышедшем из-под пера г-на Вольтера[1023], наглядно показала, что Карл ошибался.

Шаги шведского короля привели к тому, что турки стали считать его сумасшедшим и называть Делибей[1024], что на турецком языке означает «безумный государь» [Pazzo Principe][1025], и министры Порты стали убеждать султана не начинать новую войну с московитами. Царские послы услышали об этих намерениях Дивана, сидя в заключении в Семибашенном замке, ибо с помощью всемогущей силы золота и туда было можно проникнуть. К счастью, случилось так, что именно в этот момент в Константинополь прибыли известия о том, что царь вернул Польше Эльбинг, что лишало султана любых оснований жаловаться, и он начал склоняться в пользу переговоров. Граф ди Кольер [di Colliers], посол Голландии, быстро добился освобождения русских послов, которые взялись за дело с таким рвением, что уже 3 июля 1713 года был заключен третий мирный договор[1026], подтверждавший положения прежнего договора, к которым были добавлены столь изощренные метафизические статьи, которые показывают, что турки вовсе не столь глупы и грубы, как мы, христиане, себе их представляем. Татарский хан не преминул потребовать возобновления ежегодной выплаты дани, которую порой цари платили татарам, но ничего не добился. Царские послы решительно отказались обсуждать этот пункт, а Порта не захотела из‐за него вступать в войну. После разрешения этого вопроса и после долгих усилий и препирательств о границах двое русских заложников наконец выехали из Константинополя в сентябре 1714 года[1027], а в начале следующего месяца шведский король покинул Димотику [Dimotica][1028] и отбыл в свое государство[1029].

Переговоры с Турцией не помешали Петру Великому вести боевые действия на подвластных Швеции территориях. Он преследовал отступающие шведские войска с неизменным успехом. Из Гамбурга царь переехал в Альтону [Altena][1030], которую шведы безжалостно спалили дотла: он с болью взирал на эти руины и, сострадая постигшим жителей несчастьям, приказал раздать им деньги и даровал им привилегии в торговле, которую они по обычаю вели с Архангельском. 12 февраля 1714 года[1031] царь во главе пяти батальонов своей гвардии атаковал шанцы, в которых оборонялся знаменитый шведский генерал Стенбок [Steinboc][1032]. Они были расположены на выгодных позициях между Фридрихштадтом [Federicstad][1033] и Тённингом [Tonninghen][1034]. Несмотря на упорное сопротивление Стенбока, царь взял шанцы приступом и выгнал оттуда неприятелей, вынужденных спасаться бегством. Узнав об этом, шведский гарнизон, стоявший в Фридрихштадте, стремительно обратился в бегство. Царь стал преследовать шведов, захватил часть обоза и около трехсот пленных, потеряв со своей стороны одного лейтенанта и нескольких драгунов[1035]. В тот же день он вошел со своими войсками в Фридрихштадт и провел там всю ночь. Генерал Стенбок, боясь попасть в руки врага, удалился в крепость Тённинг. Царь, передав командование войсками королю Дании, отбыл из Фридрихштадта в Вольфенбюттель, узнав о том, что между герцогиней, его невесткой, и царевичем Алексеем, ее супругом, приключилась размолвка. Царь их помирил и убедил в добром согласии отправиться в Петербург. Из Вольфенбюттеля царь переехал в Шёнхаузен [Schonausen][1036], чтобы обсудить с королем Пруссии[1037] дела, касающиеся Померании. Оттуда через Данциг и Кёнигсберг он прибыл в Ригу, где находилась в то время царица, только что родившая ему дочь, которой в крещении было дано имя Марии Петровны [Maria Petrofna][1038]. Затем царь отправился в Петербург[1039] и, не желая ни минуты оставаться без дела, собрал из портов Ревеля и Нарвы около трехсот кораблей различного водоизмещения и, посадив на них корпус числом в двенадцать тысяч солдат, под попутными ветрами отплыл в Гельсингфорс [Elsingfos]. После успешной высадки войск на берег[1040] царь, не теряя времени, отправился в Петербург[1041]: он хотел посадить на корабли еще один десант, чтобы продолжить свои завоевания в Финляндии. Конвой был немедленно собран: царь приказал ему немедля отправиться в путь и усилил первую свою эскадру еще двадцатью фрегатами. Восьмого сентября[1042] московиты подошли к Або, столице Финляндии, и без труда захватили ее, так как шведы оставили город. Из всей взятой в городе добычи больше всего царя обрадовало множество хороших книг, найденных в городской библиотеке[1043]. Царь устроил в Петербурге прекрасное книжное собрание и не мог бы найти более ценной добычи для коллекции этого своего музея[1044], желая лично привезти туда книги. Вернувшись в Петербург, царь ни минуты не оставался без дела. Он немедля приказал своим генералам отправиться на поиски шведского войска в Тавастии [Tavasto][1045], где им удалось добиться больших успехов. Царь направил подобные приказы и другим частям своей армии, находившимся в Померании под командованием князя Меншикова, которым удалось стяжать не меньшую славу. Уже в июле им удалось захватить остров Рюген[1046] и взять в осаду Штральзунд. В сентябре они заняли Штеттин[1047], город столь же богатый, сколь и хорошо укрепленный и густо населенный. Царь захватил его лишь для того, чтобы вернуть королю Пруссии, что и сделал.

Этот государь был так же неутомим во время военных кампаний, со всем возможным рвением преследуя врагов, как и, по возвращении в свою страну, при непрестанном занятии гражданскими делами своих подданных, не забывая наказывать своих министров за самовольные действия. Царю поступали секретные донесения с указаниями на нарушение некоторыми министрами данных им инструкций. Он со всей строгостью изучал их поведение, и если кого-нибудь уличал в злоупотреблениях, то тому не было никакого способа избежать наказания, к которому его приговаривали специально избранные для этой цели комиссары во главе с великим канцлером Головкиным [Golofchino][1048], всеми почитавшимся за человека с безупречной репутацией и безошибочным чувством справедливости. Положив таким образом предел злоупотреблениям министров и отдав другие распоряжения, в высшей степени полезные для государства, особенно же для торговли, царь приказал снарядить флот для дальнейшего завоевания шведских земель.

На арсеналах работа шла с максимальной скоростью и тщательностью, и царь проверял там дела, собственноручно исправляя обнаруженные ошибки. Одним утром, когда был назначен спуск на воду большого военного корабля, он взял с собой весь двор и всю знать, пребывавшую тогда в Петербурге. После церемонии и банкета, который всегда сопровождал подобные обстоятельства, он, будучи в самом веселом расположении духа, произнес следующую речь: «Кому из вас, братцы мои, хоть бы во сне снилось, лет тридцать тому назад, что мы с вами здесь, у Остзейского моря[1049], будем плотничать и в одеждах немцев, в завоеванной у них же нашими трудами и мужеством стране, воздвигнем город, в котором вы живете? Что мы доживем до того, что увидим таких храбрых и победоносных солдат и матросов русской крови, таких сынов, побывавших в чужих странах и возвратившихся домой столь смышлеными? Что увидим у нас такое множество иноземных художников и ремесленников, доживем до того, что меня и вас станут так уважать чужестранные государи? Историки полагают колыбель всех знаний в Греции, откуда (по превратности времен) они были изгнаны, перешли в Италию, а потом распространились было и по всем Европейским землям, но невежеством наших предков были приостановлены и не проникли далее Польши. А поляки, равно как и все немцы, пребывали в таком же непроходимом мраке невежества, в каком мы пребываем доселе, и только непомерными трудами правителей своих открыли глаза и усвоили себе прежние греческие искусства, науки и образ жизни. Теперь очередь приходит до нас, если только вы поддержите меня в моих важных предприятиях, будете слушаться без всяких отговорок и привыкнете свободно распознавать и изучать добро и зло. Указанное выше передвижение наук я приравниваю к обращению крови в человеческом теле, и сдается мне, что со временем они оставят теперешнее свое местопребывание в Англии, Франции и Германии, продержатся несколько веков у нас и затем снова возвратятся в истинное отечество свое — в Грецию. Покамест советую вам помнить латинскую поговорку — ora et labora (молись и трудись) — и твердо надеяться, что, может быть, еще на нашем веку вы пристыдите другие образованные страны и вознесете на высшую степень славу русского имени»[1050]. Все присутствовавшие, рукоплеская этим словам, громко восклицали, что готовы следовать любому распоряжению их государя.

Помимо большого числа галер и других кораблей, которые по его приказу были построены в Петербурге, Петр купил также несколько больших кораблей у Англии и Голландии[1051]. Присоединив их к своим собственным, он получил в свое распоряжение флот числом в тридцать хороших военных кораблей, восемьдесят галер и сто галеотов под командованием адмирала Апраксина [Apraxin][1052]. Царь лично прибыл на место боевых действий, чтобы атаковать остров Аланд [Aland], расположенный буквально напротив Стокгольма. Московиты не могли до него добраться из‐за шведского флота, бороздившего воды залива. Царь приказал атаковать этот флот. Шведы не смогли причинить московитам никакого урона, кроме одной-единственной галеры, которую им удалось пустить ко дну. Московитам же, напротив, удалось захватить корабль шведского контр-адмирала с шестью галерами и несколькими шлюпками, а множество других пустить ко дну. Этот контр-адмирал сражался с большим мужеством, но в конечном итоге вынужден был уступить московитам, превосходившим противника численностью и не уступавшим ему мужеством[1053]. Царь в этой битве был одновременно генералом, шкипером, солдатом и матросом, повелевая голосом, действуя руками, воодушевляя своим примером. Погибло пятьсот шведских солдат, и более шестисот попали в плен. Благодаря этой победе московиты овладели островом Аланд, оставленным шведскими солдатами. Успешный исход этого предприятия заставил шведов опасаться, как бы царь не решил дойти до самого Стокгольма, до которого ему оставалось не более двенадцати лиг. Страх охватил саму столицу: каждый начал думать о средствах к собственному спасению. Правительство приняло меры к защитите порта. Однако приближение зимы не позволило царскому флоту атаковать Стокгольм. Поэтому он, удовольствовавшись теми успехами, которые ему удалось достигнуть в ходе кампании, направился в Ревель, а оттуда в Петербург, где народ устроил ему триумфальную встречу. Однако, перед тем как он туда добрался, на море случилась страшная буря, грозившая всему флоту пойти на дно. В этом отчаянном положении царь принял решение: его спутникам, смыслившим в морском деле, казалось, что оно приведет его к неминуемой гибели. Полагая, что из двух зол выбирает меньшее, царь вверил свою жизнь небольшой шлюпке, невзирая на уговоры и мольбы ближайших к нему людей. Он отвечал им: «Вы не верите предопределению!» Взойдя бесстрашно на эту шлюпку, словно новый Цезарь с его знаменитым «Caesarem vehis»[1054][1055], царь, держась берега, преодолел значительную часть пути в самый разгар бури и посреди ночи, пока не достиг места для высадки. Благополучно сойдя на берег, он приказал развести большой костер, чтобы тем самым подать своим условленный знак о том, что опасность ему не угрожает.

Триумфальный вход царя состоялся 20 сентября 1714 года[1056]. Это торжество началось с залпа ста пятидесяти орудий. Затем появились три русские галеры, за ними три шведские скампавеи[1057], с четырьмя пушками на каждой из них, за которыми следовали шесть также шведских галер с четырнадцатью орудиями на каждой. За ними следовал флагманский фрегат шведов с контр-адмиралом Эреншёльдом [Erensciold]. Затем можно было увидеть скампавею с русским контр-адмиралом (им был сам царь, пожелавший во время этой процессии именоваться только так); замыкали шествие три русские скампавеи, полные солдат. Солдаты, сойдя с кораблей на берег, прошли под триумфальной аркой, великолепно устроенной и украшенной различными эмблемами, одна из которых изображала орла, — герб московитов, — нападающего на слона, с подписью «Aquila non capit muscas»[1058][1059], намекавшей на шведский фрегат, называвшийся «Слон»[1060]. Когда царь со всем кортежем из победителей и побежденных достиг крепости, г-н Ромодановский, князь-кесарь [Viceczar] России, сидя на троне в окружении сенаторов, пригласил контр-адмирала предстать перед ассамблеей и, приняв из его рук письменный рапорт об одержанной победе, приказал зачитать его вслух. После этого сенаторы посоветовались между собой и, задав различные вопросы контр-адмиралу, произвели его в вице-адмиралы в награду за важные заслуги перед отчизной. Все присутствующие торжественно его приветствовали словами «Soratsi[1061] Vice-Ammiral!», что на русском языке означает «Да здравствует вице-адмирал!». Вся эта постановка, которая в случае с другим государем выглядела бы как нелепое шутовство, в случае Петра может считаться максимой высокой политики, потому что ее целью было мягко внушить своим подданным почтение к военным подвигам, любовь к морскому делу и уважение к вышестоящим офицерам. После этого Петр, в высшей степени довольный тем, что заслуженно получил чин вице-адмирала флота, суверенным императором которого он был, вернулся в сопровождении тех же людей на борт своего корабля. На корабле был поднят вице-адмиральский штандарт, и все иностранные послы выразили царю свои поздравления: они легко приноровили тяжести своей миссии к причудам монарха, ко двору которого были посланы. Когда время поздравлений подошло к концу, царь отправился во дворец князя Меншикова. За трапезой Его Величество выказал особое уважение шведскому контр-адмиралу, сказав окружавшим его дворянам: «Вы видите здесь храброго и преданного слугу короля Швеции, мужество которого делает его достойным высоких наград. Всегда буду питать к нему уважение, хотя он сделал все возможное, чтобы убить как можно больше самых храбрых моих солдат». Затем царь, повернувшись к нему, с улыбкой сказал: «Я вас прощаю, можете рассчитывать на мою дружбу». Шведский контр-адмирал, почтительно поклонившись своему победителю, ответил ему так: «Всё, что я сделал для моего государя, — лишь часть моего долга: я даже искал смерти, но тщетно. (Он и в самом деле получил семь ран.) Однако для меня немалое утешение в моем несчастье — быть пленником Петра Великого».

Среди трофеев, во время триумфальной процессии выставленных на всеобщее обозрение, было также десять орудий, шестьдесят знамен и три штандарта, которые князь Голицын[1062] незадолго до того захватил у генерала Армфельдта [Arnefeld][1063] в окрестностях Лапполы[1064] в Финляндии. Этот генерал укрылся в шанцах вместе с чуть менее чем десятью тысячами шведских солдат, значительная часть которых была набрана из крестьян. Голицын атаковал их превосходящими силами. Шведы выдержали атаку и отразили натиск московитов, но те атаковали снова, и финские крестьяне обратились в бегство, своим примером побудив к тому же и остальных. И та и другая сторона понесла большие потери: шведы потеряли пять тысяч человек, пятьсот человек попали в плен; у московитов были убиты шесть тысяч, однако, благодаря численному превосходству, им удалось одержать победу. Эта победа была тем более важной, что благодаря ей русские завладели всей Финляндией. Кроме того, русский комендант Выборга вскоре после этого осмелился с небольшим отрядом проникнуть в Саволаксию [Savolaxia][1065], захватил маленький островок Малин [Malin][1066] и город Нейшлот [Nislot][1067], хотя тот и был хорошо укреплен.

В таком положении были дела, когда король Карл, инкогнито проехав через Трансильванию, Венгрию, Австрию и Германию, прибыл в Штральзунд 22 ноября 1714 года[1068]. Там он принял похвалы от соседних государей, которые также посоветовали ему наконец заключить со своими врагами мир, однако он решительно воспротивился этому предложению. Для начала он собирался набрать в Померании армию в двадцать пять тысяч солдат и взять у своих подданных деньги, необходимые для возобновления войны. Король Дании, король Август и царь всю зиму потратили на то, чтобы расстроить замыслы своего упорного врага. Король Пруссии, у которого Карл хотел отобрать Штеттин, присоединился к ним. Наконец ганноверский курфюрст, который как раз тогда взошел на английский престол под именем короля Георга[1069], также присоединился к этой партии, из‐за того, что Карл претендовал на власть над Бременом и Верденом, которые уступил ему некогда король Дании. В таких обстоятельствах война возобновилась в 1715 году с еще бóльшим, чем прежде, ожесточением. Однако, прежде чем перейти к описанию операций этого года, представляется необходимым привести некоторые подробности, этого года касающиеся.

Посол, которого отправил к царю персидский шах[1070], среди прочих подарков привел прекрасного азиатского слона. Царь приказал перевезти его из Москвы в Петербург, где в хорошем месте для него построили большой дом и как следует кормили, однако это животное не может долго жить вне своего родного климата. Его кормление стоило ежедневно пятнадцать скудо: на них покупалась водка [aqua vita], изюм, рис и другая еда[1071]. Почти в то же самое время царь принял другого посла от Мехмета Баодира [Mecmet Baodir], хана узбекских татар[1072], обширные владения которого граничат с Персией, Индией и Китаем. Этот государь, хотя он и варвар, услышав о славных победах, одержанных Петром Великим, решил отправить к нему это посольство, чтобы искать его покровительства против обид, которые чинил ему хан Аюка [Aiuga][1073], другой татарский князь, однако бывший вассалом Российской империи[1074]. Посол был с почестями принят царем, который пожелал несколько раз с ним побеседовать, чтобы получить точные сведения о положении дел в этой стране. Помимо этих двух послов от государей, искавших дружбы Петра, к его двору прибыл еще один, отправленным калмыцким ханом[1075], вассалом России. Он был препровожден в канцелярию, чтобы изложить то, что было ему поручено. Приняв эти посольства, царь потратил последние месяцы года на то, чтобы навести порядок внутри государства.

Он приказал пересчитать дома в Петербурге, и их оказалось тридцать четыре тысячи пятьсот пятьдесят[1076]. Дабы сделать городские здания более долговечными, царь приказал строить стены домов из кирпича и крыть их черепицей. Он приказал своему представителю во Франции[1077] привлечь на русскую службу обещаниями выгодных условий как можно больше толковых мастеров, обещая тем, кто согласится переехать в его страну, хорошие условия жизни и освобождение от всех податей на десять лет. Желая сделать резиденцией своего двора именно Петербург, созданный им, можно сказать, из ничего, приказал свезти в город из разных мест около двенадцати тысяч семей и даже повелел вдовствующей царице, своей невестке, оставить Москву и переехать вместе с царевнами, ее дочерями[1078]. Он создал в одном из городских дворцов канцелярию, которую можно считать одной из лучших в Европе, потому что во всей Европе не найти другой канцелярии, где бы депеши составлялись на нескольких языках. В ней было двадцать секретарей и двадцать переводчиков на такое же количество языков: русский [Moscovito], польский, латинский, немецкий, английский, фламандский, датский, шведский, французский, испанский, итальянский, греческий, турецкий, китайский, татарский, лапонский, сибирский, калмыцкий, монгольский и ливонский. Один механик предложил царю построить большой мост через Неву, чтобы соединить Петербург с Ингрией, однако царь не согласился, ответив, что «он скорее повелел бы разобрать такой мост, если бы он уже существовал». Более того, он приказал, под страхом сурового наказания, проделывать этот путь, пусть нередко и сопряженный с опасностями, исключительно на парусной, а не весельной лодке, чтобы приучить своих подданных к мореплаванию.

Когда закончились холода, которые в Петербурге длятся до конца мая, царь решил вновь двинуть на шведов свой флот. Он уже заранее приказал построить плоты собственного изобретения[1079], из которых можно было образовывать группы и с большой легкостью высаживать на берег десант. Всё было готово к июню 1715 года, когда Его Величество вывел свой флот из гавани. Все думали, что он хочет соединиться с датчанами и вместе произвести высадку на острове Рюген. Однако так как он отбыл из Ревеля только в середине июля[1080], то ему пришлось довольствоваться нападением на Готланд [Gotlandia], где его солдаты учинили великое разорение, сожгли и разграбили целые деревни. Оттуда он в начале сентября переправился к берегам Судермании [Sudermania][1081], и там его войска также учинили разгром[1082]. Невозможно передать, какой страх вызвали в Шведском королевстве эти действия московитов. Царь, однако, торжественно заявил, что «лишь упорное нежелание короля Карла принять любые предложения мира принуждает его продолжать враждебные действия, глубоко противные как характеру царя, так и его намерениям».

Возвратившись после не слишком результативной кампании в Петербург, он с великой радостью узнал о рождении сына у царевича Алексея[1083], однако эта радость сменилась огромной скорбью, ибо вскоре скончалась именитая мать новорожденного[1084]. О Петре можно сказать то же, что сказал некогда об Августе Тацит: Ut valida Augusto in Rempublicam fortuna, ita improspera domi fuit[1085][1086]. Царь, добившийся необыкновенных успехов в деле приобщения своего народа к цивилизации, потерпел полную неудачу в попытке сделать Алексея своим достойным преемником, способным довести до конца лишь начатое Петром за его краткую жизнь. Он надеялся, что, быть может, супруге царевича, наделенной сильным и возвышенным духом, удастся сделать то, что не удалось самому царю ни личным примером, ни приказами. Руководствуясь этими соображениями, он остановил выбор на второй дочери герцога Вольфенбюттельского, однако это решение, обещавшее поистине великую славу этой принцессе, сделало ее несчастной на всю жизнь. Постоянное близкое общение царевича Алексея с людьми, подлыми как по происхождению, как и по образу поведения, до такой степени испортило его нрав, что он не переносил даже вида достойных людей. Этой скверной манеры он держался и в отношении своей супруги. Он согласился взять ее в жены лишь для того, чтобы изменить твердо принятое царем решение отправить сына в монастырь, рассудившего, что лучше отсечь от тела больной член, чем позволить ему сделаться главой. Как только принцесса приехала в Россию, ее муж тотчас же забыл все данные им обещания переменить образ жизни. Он поселился отдельно от своей супруги, не видя ее целыми неделями, а в те редкие моменты, когда они встречались, царевич разговаривал с ней грубо, ясно давая понять, сколь она ему отвратительна. Он влюбился в одну финляндку, сделав ее сожительницей и поселив ее в своем доме: проводя с ней дни и ночи[1087], он не обращал внимания ни на ту обиду, которую причиняет тем самым своей супруге, ни на тот скандал, который его действия вызывали при дворе. Animo per libidinem corrupto nihil honestum inerat[1088][1089]. Каждый легко может судить, какую скорбь должно было подобное поведение рождать в сердце столь разумной и утонченной принцессы. Она переносила все с героической твердостью, однако эта твердость не могла уберечь ее кровь от порчи. Через шесть дней после родов она почувствовала себя так плохо, что стали опасаться за ее жизнь. Царь, также чувствовавший в тот момент себя нехорошо, приказал перевезти себя в ее покои на особой машине на колесах. Принцесса, чувствуя приближение смерти, поручила покровительству царя своих близких и слуг и вскоре после этого, первого ноября, умерла в возрасте двадцати одного года. Она была погребена в крепостном соборе со всеми подобающими ее сану почестями.

Скорбь царя из‐за смерти этой столь достойной принцессы вскоре была утолена рождением царевича, которого произвела на свет царица, его супруга. Празднества, устроенные по этому случаю, продолжались много дней. 17‐го числа того же месяца новорожденный был крещен под именем Петра Петровича [Pietro Petrovitz]. Заочными крестными ребенка стали короли Пруссии и Дании, однако в скором времени смерть похитила царевича[1090].

В следующем месяце в Москве произошло событие, наглядно демонстрирующее, в какой мере царь Петр и весь рутенский люд[1091], несмотря на все торговые связи с протестантами, были привержены древней традиции Вселенской Церкви[1092] чтить священные изображения и искать заступничества святых. Появился один рутенский священник по имени Фома, т. е. Томмазо, который, по неизвестным причинам, начал открыто выступать против почитания святых и имел дерзость разбить топором иконы Девы Марии и св. Алексия[1093] в тот самый день, когда праздновалась память этого святого. Его тотчас схватили окружавшие его люди и отвели к властям: так как он не пожелал внять увещаниям духовенства и доброхотов из числа верующих, которые убеждали его отречься от заблуждений, то специальным указом царя он был приговорен к сожжению заживо как еретик-иконоборец и осквернитель священных обрядов[1094]. Тот, однако, принял смерть с необыкновенной твердостью, до последнего момента продолжая проповедовать свое учение. Этот случай побудил царя призвать церковных прелатов своей империи созвать Всероссийский собор ради искоренения злоупотреблений, проникших в церковный обиход. Собор состоялся в Москве, и епископы обязались придерживаться следующих правил: «1) Не прибегать к мерам церковного наказания, в особенности к отлучению, кроме случаев самой очевидной ереси и публичного нарушения Божьих заповедей. 2) Заставить монахов жить братством и не покидать своих монастырей, не селиться в домах мирян без особого разрешения архиерея, имеющего в виду спасение их душ. 3) Не позволять строить новые церкви без необходимости. 4) Не рукополагать священников для их обогащения, а только ради блага и пользы их паствы. 5) Лично посещать свои епархии по меньшей мере раз в три года, притом не из корысти или тщеславия, а из апостольского рвения о просвещении иереев и избавлении народа от всевозможных заблуждений, чтобы люди почитали священные изображения в соответствии с духом Святой Вселенской Православной Церкви, и поклонялись бы только подлинным мощам. 6) Не вмешиваться в дела и споры гражданской политики»[1095].

Помимо этих установлений, относившихся к области церковной жизни, царь Петр пожелал реформировать и гражданскую жизнь своих подданных, искоренив суеверную традицию оплакивания мертвых. Московиты придерживались обычая проявлять во время погребения своих родственников чрезмерную скорбь, провожая их в последний путь громкими рыданиями и горестными воплями. Петр воспользовался возможностью, которая представилась ему 14 января 1716 года: в этот день в возрасте пятидесяти одного года умерла царица — вдова царя Федора[1096]. Мудрый государь повелел перенести ее тело в церковь крепости с большой пышностью в сопровождении всего клира, но строго запретил неуемные рыдания и повелел, чтобы впредь на похоронах придерживались таких же правил поведения.

Пусть и не до конца еще оправившись от недомогания, заставившего его несколько дней не выходить из дома, царь не мог заставить себя дожидаться конца весны в Петербурге. Шестого февраля он вместе с царицей покинул город[1097] и за шесть дней добрался до Риги[1098], где произвел смотр строительства фортификационных сооружений, а оттуда переехал в Данциг и оставался там до конца апреля[1099] Однако он не терял времени даром. Устроив брак своей племянницы, царевны Екатерины, старшей дочери царя Ивана[1100], с Карлом Леопольдом, герцогом Мекленбургским[1101], царь решил захватить для своего зятя Висмар, важный торговый город, который Густав Адольф[1102] некогда отнял у Мекленбурга, а теперь его со всех сторон блокировали войска Дании и Ганновера. Царь добавил к этим войскам двенадцать тысяч своих солдат, чтобы внести свой вклад в отвоевание этого города. Пока царь отдавал приказы, необходимые для организации этого похода, он получил радостное известие о взятии Каяанибурга [Caianeburg][1103], последнего города, который шведы удерживали в Финляндии.

Упомянутый брак был заключен в Данциге в царской часовне[1104]: венчал супругов российский архимандрит[1105]. На церемонии присутствовали король Август, прибывший в Данциг ради беседы с Петром, вернувшим ему престол, о польских делах. В праздничных торжествах принял участие весь город: на площади были устроены винные фонтаны, а народ кормили, по обычаю московитов, жареным быком. Во время этих праздников пришло известие о том, что в порт Кёнигсберга вошли сорок пять российских галер[1106], и царь спешно отплыл из Данцига, чтобы провести их смотр и вместе с ними вернуться обратно[1107]. В Кёнигсберге он встретил посла персидского шаха, которому предоставил аудиенцию 4 мая[1108], а на следующий день он взошел на императорскую галеру[1109] и девятого числа того же месяца с эскадрой прибыл в Данциг[1110]. За короткое время его отсутствия его послы предъявили властям города целый ряд требований, которые показались им чрезмерными, и те собирались воспротивиться им, применив силу. Однако благодаря посредничеству польского короля удалось добиться, чтобы власти Данцига выдали московитам, неизвестно под каким предлогом, сто тысяч рейхсталеров[1111]. Они также обязались разорвать все отношения со Швецией на время войны и предоставить в распоряжение польского короля четыре хорошо вооруженных корабля. Царя при его возвращении приветствовали залпом из ста пятидесяти орудий: власти Данцига хотели таким образом почтить новый флот московитов и, может быть, заодно показать ему, что в городе много артиллерии. На следующий день, оставив галеры, царь отправился в Штеттин ради переговоров с прусским королем о положении дел на Севере[1112]. Из Штеттина он отправился в Штральзунд, а оттуда в Мекленбург[1113], где его союзники захватили город Висмар[1114]. Как бы царь ни пытался добиться того, чтобы этот город перешел к герцогу — его племяннику, Ганновер ни за что не хотел его ему уступить. Царь почувствовал себя оскорбленным, и это стало причиной разногласий между ним и Ганноверским двором, в которые впоследствии оказался вовлечен и Лондонский двор: продолжались они до самой смерти нашего героя. Между тем, получив известие о том, что датский король находится в Гамбурге, царь в конце мая направился туда для переговоров[1115]. Государи решили, что произведут высадку в Скании [Scania], чтобы заставить короля Карла оставить Норвегию[1116]. Было также уговорено, чтобы датский и русский флот подошли к Копенгагену. Из Гамбурга царь переехал в Пирмонт[1117] на минеральные воды: благополучно отдохнув, он в конце июня вернулся в Шверин [Schuerin][1118], что в Мекленбургском герцогстве, а четвертого июля вместе с царицей направился в Росток [Rostoc], куда, предварительно высадив часть войск на остров Рюген, прибыли сорок пять галер[1119]. На галере генерал-адмирала находилось пятьсот человек, на других — триста, на более мелких судах — сто пятьдесят. На самых крупных насчитывалось шестьдесят весел. Царь пожелал взять на себя командование галерами, а фельдмаршалу[1120] Шереметеву поручил командовать войсками. Петр прибыл в Копенгаген семнадцатого числа того же месяца и был встречен салютом из всех городских орудий, а также корабельных пушек[1121]. Король Дании вместе со знатнейшими из своих придворных на большой фелуке встретил его у форта Прёвестенен [Provestein][1122]. Королевский двор и власти города сделали все возможное для вящих развлечений российского императора.

В те же дни прибыли английская[1123] и голландская[1124] эскадры, сопровождавшие множество торговых судов, которые шли в различные балтийские порты[1125]. Помимо галер, в Копенгагенском порту стояли еще десять русских военных кораблей, на борту каждого из которых было от шестидесяти до восьмидесяти пушек[1126]. Царь, гордый тем, какой большой флот состоит под его началом, предложил английскому адмиралу Норису [Noris][1127], голландскому контр-адмиралу Деграве [Degrave][1128] и королю Дании объединить все четыре флота и сопроводить купеческие корабли до места назначения. Общее командование было вверено Его Царскому Величеству: его корабли заняли позицию в центре, английский адмирал вел авангард, датский — арьергард, а голландский получил приказ сопровождать купеческие корабли в порты назначения. Шестнадцатого августа царь приказал поднять на центральной мачте свой императорский флаг[1129] в знак того, что принял на себя главное командование всей армадой. Тотчас же адмиралы иностранных флотов поприветствовали его салютом из всех корабельных орудий и приспустили свои флаги. После залпа они отплыли из порта и, проделав короткий, но обставленный с большой помпой путь, прибыли в Штральзунд. Оттуда царь, приказав следовать за собой остальным кораблям, перевозившим его войска, вместе со всей благородной армадой вернулся в Копенгаген. Царь сам признал, что «никогда в своей жизни не испытывал большей радости, чем когда он в открытом море командовал столь крупной армадой, включавшей в себя флоты четырех благороднейших народов». Эти его слова перекликаются с уже сказанным в Лондоне, что он «предпочел бы чин адмирала английского флота, нежели русского царя»[1130].

Король Дании с полной уверенностью ожидал запланированной высадки, но его план был неожиданно отвергнут царем, не пожелавшим подвергать свои войска риску погибнуть от голода в Скании, опустошенной, чтобы лишить врагов продовольствия, шведами, кроме того, приближалась зима, и царь счел за лучшее отправить свои войска на квартиры[1131]. Неизменно сохраняя твердость духа среди стольких военных тревог и исполненный решимости прославить свой народ во всех концах земли, неожиданно он решил совершить еще одно путешествие, чтобы посмотреть на великий город Париж, который ему не удалось посетить во время первой поездки в Европу. Итак, вернувшись в Гамбург[1132], царь вместе с царицей направился оттуда в Голландию. Он прибыл в Амстердам 17 декабря[1133] и был встречен салютом из всех городских орудий, а также приветственной делегацией из четырех депутатов, назначенных Генеральными штатами для того, чтобы сопровождать царя во время его пребывания в Голландии. Царица осталась в Везеле [Vesel][1134] и 13 января разрешилась от бремени[1135]. Царь, узнав о случившемся от курьера, немедленно известил об этом Генеральные штаты, пригласив их участвовать в крещении младенца, однако вскоре он узнал, что тот умер в самый день рождения[1136]. Он провел в Амстердаме два самых суровых зимних месяца, внимательно изучая навигацию, коммерцию и мануфактуры. 20 марта[1137] он вместе с царицей прибыл в Гаагу и прожил во дворце князя Куракина [Curachim], своего посланника, до четвертого апреля[1138]. Петр неустанно старался замечать все самое важное и полезное, что только мог найти в Голландии. В то время в Гааге жил один математик, хвалившийся тем, что изобрел компас, точно показывающий как широту, так и долготу, благодаря чему легко можно было определить любой меридиан. Царь пожелал присутствовать при опытах. Математик приказал устроить восьмиугольную палатку над лодкой, плававшей в маленькой заводи, в дно которой были вбиты шесты, снабженные номерами. В палатке висел рисунок, изображавший эту заводь в виде обширного моря, а шесты изображали различные порты и побережья. Царю хватило терпения провести в этой палатке более трех часов вместе со знаменитым лордом Альбемарлем [Albermale][1139] и несколькими голландскими депутатами. Моряки, сидевшие снаружи шатра, гребли, направляя лодку то туда, то сюда, а математик, запершись в палатке, показывал, в какой части заводи находится лодка и рядом с каким шестом. Царь Петр, разбиравшийся в математике не хуже маститого профессора, делал ему разного рода замечания, которые порой приводили того в замешательство. Несмотря на это, царь признал, что этот математик далеко продвинулся в изучении широт, но пока еще не довел до совершенства свое изобретение[1140].

Пока Его Величество был в Голландии, в Англии был раскрыт заговор барона Гёрца [Gortz][1141] и графа Гилленборга [Gillemborg][1142], которые пытались поднять в Великобритании восстание, чтобы посадить на трон своего претендента[1143]. В Лондоне был арестован Гилленборг, чрезвычайный посланник шведской короны, а Генеральные штаты по запросу короля Георга арестовали в Голландии Гёрца, посланника короля Карла[1144]. Бумаги, найденные у этих посланников, указывали на существование заговора, исполнение которого было намечено на март, когда король Швеции должен был высадиться в Англии с десятью тысячами человек пехоты и четырьмя тысячами кавалерии, не считая большого количества оружия, которым они должны были вооружить двенадцать тысяч англичан. Из найденных документов следовало, что шведы надеялись вовлечь в заговор также и царя. Так как сей государь весьма щепетильно относился к вопросам своей чести и в самом деле считал себя невиновным, он тотчас же написал Веселовскому [Veselofschi][1145], своему послу в Лондоне. В письме он писал о чувстве обиды, которое вызвало у него подозрение в участии в заговоре против коронованной особы. Веселовский представил королю Георгу меморандум, где указывалось, что «царь, его государь, приказал ему поздравить Его Величество с раскрытием заговора и заверить в том, что царь сам был удивлен дерзостью шведов, которые пытались приписать ему намерения, столь чуждые его представлениям о чести, интересам и нраву, ибо он весь был на стороне короля Георга, ведь если бы другой претендент взошел на английский престол, то оказал бы деятельную поддержку королю Карлу как своему благодетелю, и тот смог бы воспользоваться ею против России. Царь отмечал, что все это было происками шведского посла, стремившегося любыми средствами нанести урон чести Его Царского Величества, в то время как сам он искренне привержен союзу с королем Георгом и готов оказать ему любую помощь». Король Георг, то ли убежденный искренностью этого меморандума, то ли сочтя целесообразным скрыть свои мысли, приказал дать российскому посланнику письменный ответ, в котором заявлял, что «благодарит Его Царское Величество за расположение и вовсе не подозревает его в каком-либо заговоре в пользу претендента и т. д.».

Благодаря этой переписке в душах обоих монархов вновь установился, хотя бы по внешности, мир, и царь, страстно желавший посетить благородное Французское королевство, отбыл из Гааги, оставив, однако, там царицу во избежание утомительных церемоний, которые ожидали бы русскую императрицу[1146] при этом дворе, бывшем образцом утонченности. Когда царь прибыл в Антверпен[1147], его приветствовали от имени императора принц Гольштейнский [d’ Olstein][1148] и принц де ла Тур [della Torre][1149], посланные сопровождать его во время всего его путешествия по Нидерландам. 14 апреля[1150] он достиг Брюсселя, а оттуда направился в Дюнкерк [Duncheche][1151] ради его знаменитого Рисбана [Risbanco][1152], ибо он намеревался по его образцу устроить такой же в Петербурге. Седьмого мая[1153] царь прибыл в Париж, где светлейший герцог Орлеанский[1154], регент королевства, организовал ему торжественную встречу. Герцог сразу же по приезде царя нанес ему визит[1155], и они беседовали около часа. Царь воспользовался случаем воздать хвалу мудрости регента, а последний имел все основания восхититься непревзойденными талантами монарха России. Парижские придворные утверждали, что встреча двух этих государей была очень похожа на встречу Ганнибала со Сципионом, оставшихся полными восхищения друг другом. Два дня спустя сам король Франции[1156] в сопровождении маршала Вильруа [Villeroi][1157] и своих приближенных нанесли визит российскому императору, который встретил юного монарха у самой кареты, проводил его в свои апартаменты и после получасовой беседы сопроводил его обратно. На следующий день царь нанес ответный визит[1158], и Христианнейший король[1159] также встретил его у кареты, а потом проводил его до нее обратно. Так царь Петр, доверив свою священную особу государству, отношения с которым были совсем не безоблачными, был принят со всеми почестями, каких только мог ожидать. В тот же день явились его поприветствовать купеческий пробст и городские старейшины, принеся ему подобающие случаю дары.

После церемониальных формальностей царь пожелал удовлетворить свое любопытство, тщательно осмотрев дворцы, площади, церкви, мосты, сады, водные шутихи, водопады, кабинеты редкостей, медали, раковины, книги, старые эстампы и другие достопримечательности как в самом Париже, так и за его пределами: в Сен-Клу, Фонтенбло, Сен-Жермене и Версале[1160]. Когда царь посетил дом г-на Лоне [Launai][1161], занимавшегося чеканкой медалей, хозяин дома приказал отчеканить в присутствии царя золотую медаль и преподнес ее ему. Царь с удовлетворением посмотрел на собственное погрудное изображение, отчеканенное на лицевой стороне медали с надписью: Petrus Alexiovitz Czar, Mag. Russ. Imperator[1162][1163], а на оборотной стороне парящую в воздухе фигуру Славы с двумя трубами, вокруг которых была надпись: Vires acquirit eundo[1164] — слова, отсылающие к путешествиям царя, а на экзерге — Lutet. Paris. 1717[1165][1166]. 13 июня к нему с визитом прибыл монсиньор нунций[1167], приветствовавший его на итальянском языке: на поздравления ответил вице-канцлер Шереметев[1168]. На следующий день царь посетил королевскую типографию, а потом Коллеж четырех наций, основанный кардиналом Мазарини [Mazzarino][1169]. Он побывал также в библиотеке и там познакомился и завязал дружбу с г-ном Вариньоном[1170], знаменитейшим французским геометром. Так как царь создал два училища — один в Москве, другой в Петербурге — то он решил воспользоваться случаем, чтобы разузнать как можно подробнее об устройстве коллежей во Франции, ибо он хотел построить еще несколько их в России. В доме г-на Пижона[1171] царь увидел знаменитую сферу, движущуюся по системе Коперника, и она так ему понравилась, что он немедленно отсыпал за нее две тысячи скудо. После этого он отправился в Сорбонну, где был принят ее докторами со всеми почестями[1172]. 18‐го числа он отправился инкогнито проститься с королем, которому подарил великолепный план Петербурга, который был повешен в зале королевского совета[1173]. На следующий день царь пожелал отправиться на парламентские слушания, чтобы выслушать адвокатов, участвовавших в процессе: по завершении слушаний генеральный адвокат поднялся со своего места и, обратившись ко всей ассамблее, сообщил, что им столь редко выпадает честь видеть на своем заседании монарха, обладающего столь могущественной властью как в Европе, так и в Азии, и что память об этом событии была достойна занесения в парламентские регистры, чтобы сохранить ее для потомства. После обеда король нанес царю визит. После этой церемонии царь посетил Академию наук, и ученейшие ее члены продемонстрировали ему, к величайшему его удовлетворению, различные эксперименты. 20‐го числа, в день Пятидесятницы по старому стилю, отстояв службу в своей часовне, Петр отправился обратно в Голландию, но прежде приказал раздать придворным золотые медали собственной чеканки, изображающие наиболее знаменательные деяния его царствования[1174].

Не могу не рассказать здесь о том, что произошло между царем Петром и богословами Сорбонны. Когда государь посетил с визитом эту знаменитую академию, сорбоннские доктора, поблагодарив его за то, что он почтил их своим присутствием, вознесли хвалу его славным деяниям, однако добавили, что для стяжания им подлинного бессмертия не хватает только одного, а именно объединения Церкви России с Римо-Католической. Петр ответил, что весьма хотел бы знать мнение этих ученых мужей относительно того, как могло бы произойти столь желанное объединение, и потому просит их изложить письменно взгляды на этот вопрос. Те пообещали выполнить эту просьбу и, явившись на следующий день[1175] к царю во дворец, представили ему следующую записку, составленную на латинском языке — так как записка эта многим может быть интересна, я счел, что сделаю читателям любезность, если переведу ее как можно точнее на итальянский и приведу ее здесь целиком, притом, однако, что мы не одобряем многого, что в ней содержится[1176].

Среди прочих мест, которые угодно было посетить в Париже августейшему императору Великой России, он 14 июня сего года почтил своим присутствием и Сорбоннскую академию. Войдя в библиотеку, он заметил несколько книг, написанных на иллирийском языке и касающихся вопросов религии. Тогда он стал очень любезно беседовать с богословами и обсуждать с ними религию рутенов, а также говорить о славе, которую стяжал бы столь великий император, если бы он сумел примирить и объединить Рутенскую и Римскую Церкви. Доктора добавили также, что это было бы не таким уж сложным делом, если к нему подойти с благим намерением и духом любви. На это исполненный человеколюбия император отвечал, что между двумя этими Церквами и в самом деле существуют некоторые разногласия, из которых он особенно выделял два[1177], казавшиеся ему наиболее важными, однако он, будучи занят военными делами и различными гражданскими делами своей империи, не считает для себя возможным вмешиваться в эти споры. Вместе с тем, если бы доктора Сорбонны пожелали изложить свои соображения епископам его Церкви в каком-либо письменном документе, он готов использовать свою власть для того, чтобы обязать тех ответить.

Воодушевленные обещаниями столь благосклонно к ним расположенного государя, сорбоннские теологи представили Его Величеству упомянутый документ, и тем большие на него возлагали надежды, что они с восхищением наблюдали, как он прилагает все усилия для умножения славы своей империи не только военными подвигами и развитием свободных искусств и наук, но и ревностью о вере, от которой, как он знает, зависят счастье и долговечность государей и государств.

Каким бы важным ни было раскрытие столь опасного заговора, как заговор царевича Алексея, царь был занят не только одним этим делом. Будучи в Голландии, он вел переговоры с бароном Гёрцем[1281], первым министром Швеции, умелая политика которого сделала его столь необходимым для короля Карла, что тот ничего не предпринимал без его ведома и во всем полагался на его советы. Этот влиятельный министр осмелился, будучи в Голландии, предложить царю мир будто бы от имени своего государя, не сомневаясь, что тот одобрит эту инициативу[1282]. Царь, у которого было много оснований желать мира со своими соседями, легко согласился на предложение Гёрца. Король Швеции хотел, чтобы все державы, участвовавшие в войне, приняли участие и в мирных переговорах. Царь готов был согласиться, если бы барон Шафиров, его вице-канцлер, не переубедил его, отметив, как опытный политик, в специальном меморандуме, что «если царь заключит мир вместе со своими союзниками, то потеряет значительную часть завоеванных территорий — как вследствие обязательств перед ними, так и потому, что в этом случае король Карл вынужден будет принимать в расчет значительные претензии королей Великобритании, Дании и Пруссии, и в этом случае он будет менее уступчив в переговорах с царем, в особенности потому, что державы-посредницы будут более благосклонны к другим странам-участницам Северного союза, чем к России». Шафиров далее заключал, что «единственным разумным решением будет силой принудить короля Карла принять те условия, которые царь хотел ему навязать». Эти планы в определенной мере совпадали с намерениями Гёрца, считавшего более выгодным для Швеции заключить мир с одним только царем, чем со всеми странами-союзницами одновременно. После некоторых проволочек в качестве места для заключения мира выбрали город Або, столицу Финляндии, однако потом его перенесли на Аланд[1283]. Царь отправил на переговоры генерала Брюса и советника Остермана[1284]. Одновременно, следуя совету своего канцлера, Петр приказал вторгнуться в Швецию корпусу из восьмидесяти тысяч солдат[1285], стоявшему наготове в Мекленбургском герцогстве, а также увеличил состав флота, угрожая Швеции страшным разорением, если король не согласится на мир.

Усилия барона Гёрца, который с паспортом, полученным от царя, проехал через Ревель, а также письма, найденные в Лондоне, породили слух, что царь и король Швеции сговорились друг с другом совершить переворот в Англии и возвести на английский трон претендента[1286]. Говорили также, что российский император посетил Францию не ради развлечения и любопытства, а для того, чтобы при посредничестве герцога-регента заключить мир с королем Швеции и образовать лигу против короля Георга, состоящую из Франции, Испании, Швеции и России. Кабинеты Лондона и Ганновера, поверив этому слуху, отправили в Россию людей, способных проникнуть в тайные замыслы этих дворов. Барон Гёрц вместе с графом Гилленборгом [Gillemburg][1287] прибыли в качестве полномочных послов Швеции на Аланд 17 мая 1718 года. После начала переговоров Гёрц несколько раз ездил к королю Карлу с донесениями о предложениях московитов и одновременно обнадеживал царя, говоря ему, что мир будет заключен на желательных для него условиях и ему «достанутся Ингрия [Ingria], Эстония [Estonia], Карелия [Carelia] и часть Ливонии [Livonia]». Разумеется, царь торжественно заявлял, что не желает уступить ни пяди из тех земель, которые с древних времен принадлежали России и которые он отвоевал силой оружия. Между тем, так как эти переговоры велись в частном порядке и тайно, царь одновременно с ними обсуждал и предложения своих союзников. Он сделал также и еще один шаг — предложил им несколько планов совместных действий против Швеции: или для того, чтобы в самом деле предпринять эти действия, если король Карл не захочет уступить, или для того только, чтобы заставить его смягчить позицию, показав, что ему угрожает. Английский король, выслушав предложения царского резидента Веселовского, отправил в Петербург г-на Джеффриса — скорее для того, чтобы разузнать о ведущихся переговорах, чем чтобы заключить какое-то соглашение[1288]. Мирные переговоры со Швецией продвинулись так далеко, что король Карл вывел почти все свои войска из Швеции, чтобы усилить армию в Норвегии, ибо был уверен, что царь в разгар переговоров не станет тревожить пределы его королевства. Одновременно с этим и царь, со своим флотом предпринявший экспедицию к берегам Финляндии, вернулся в Петербург 14 сентября[1289] и снял вооружение со своих кораблей.

Карл, не тревожимый более московитами, всю энергию направил на войну с датчанами в Норвегии. Невзирая на суровый мороз, нередкий для этого северного климата, он начал роковую для него осаду Фредериксхальда [Fredericsal][1290], хорошо укрепленного города, имеющего ключевое значение для обороны Норвегии. Ему уже удалось взять штурмом форт Глуденлей [Gludenleu][1291], и он думал, что захватит Фредериксхальд без труда. Однако датский губернатор этого города[1292] защищал его с большим мужеством, и Карл решил под покровом ночи в сопровождении двух французских солдат[1293] осмотреть, как ведутся работы по строительству траншей, которые он повелел возвести под стенами города. Но в тот момент, когда он, склонившись над краем траншеи, при свете звезд изучал маневры неприятеля, пуля попала ему в висок, и он тотчас пал замертво. Некоторые подозревали, что его убил один из французских офицеров[1294] — или подкупленный датчанами, или устав терпеть зимние морозы по милости этого монарха, который казался сделанным из бронзы, или надеясь оказать услугу князю Гессен-Кассельскому[1295], недавно женившемуся на сестре Карла. Эта гибель решительно изменила положение дел на севере Европы. Барон Гёрц, не знавший о случившемся, был арестован на пути в Фредериксхальд. Он навлек на себя ненависть всех шведов из‐за гибельных советов, которые давал королю Карлу, и из‐за высокомерия по отношению к знати королевства, поэтому именно он стал первой жертвой, принесенной шведами в жертву их обиде. Суд приговорил его к казни на эшафоте через отсечение головы. Шведский Сенат избрал королевой Ульрику[1296], сестру Карла и супругу князя Гессен-Кассельского.

Царь, узнав о случившемся, поначалу решил, что все договоренности между Остерманом и Гёрцем теперь разрушены, но тревоги его рассеялись, когда он осознал бедственное положение, в котором оказалась Швеция: без армии, без флота, без продовольствия, без денег и без союзников. Несмотря на это, через несколько дней царь узнал, что шведы, стремясь оказать поддержку планам своей королевы, решили предпринять все возможные усилия, чтобы снарядить большую армию на суше и крупный флот на море. Поэтому он решил и сам действовать по плану, который предложил ему Шафиров, и ударить крупными силами в самое сердце Швеции, чтобы заставить ее принять условия мира, уже практически согласованные с королем Карлом. Вместе с тем, чтобы оставить открытой дверь к примирению, царь сделал вид, будто хочет, по крайней мере, продолжения конгресса на Аланде. Начался 1719 год, и он принес с собой продолжение переговоров между послами царя и графом Гиллемборгом [Gillembourg][1297], сопровождать которого королева Ульрика направила барона Лилльенстедта [Giliensted][1298]. Барон Остерман по приказу царя сообщил шведам, что, если они не согласятся на предложенные им условия мира в течение двух месяцев, «им придется увидеть в своей стране более сорока тысяч полномочных посланников, которые вынудят их это сделать силой оружия». Гибель Карла XII (пока он был жив, его безрассудная храбрость в сочетании с безмерными амбициями подавляла его соседей) изменила планы других дворов. Протестантские князья прежде всего считали, что интересам их религии не соответствует позволить царю полностью подчинить себе Шведское королевство, многие провинции которого он уже захватил. Английский король еще в августе присоединился к знаменитому договору о четверном союзе[1299], по условиям которого он обязывался не только выплачивать шведам ежегодную субсидию в триста тысяч скудо, но и задействовать свой флот против царя. В эту лигу вступил также король Пруссии, так как Швеция уступила Пруссии Штеттин, а ганноверскому курфюрсту два города — Бремен и Верден. Таким образом, союзники не только покинули царя, но и стали его врагами. Поэтому царь, твердо вознамерившись осуществить высадку своих войск в Швеции, решил обнародовать причины, побудившие его предпринять эту экспедицию, которая не могла не привести к страшному кровопролитию. Причины эти он изложил в манифесте, в котором объявлял, что «искренне желал мира, однако королева-регентша отвергла все возможности полюбовного завершения войны, и теперь Швеция должна пенять на саму себя за все те беды, которые для нее из этого воспоследуют». Королева в ответ опубликовала свой манифест, объявив своим подданным, что «заявления царя суть лишь ухищрения их заклятого врага, надеющегося принести в жертву своей ненасытной алчности всю Швецию, как он уже сделал со многими провинциями этого королевства. Однако королева надеется, что ее верные подданные продолжат сражаться по образцу их доблестных предков против столь коварного врага». Однако одновременно с тем, как она опубликовала этот манифест, московиты продвинулись уже вглубь королевства, учиняя там страшное разорение. Вот как происходило это жестокое нашествие[1300].

Адмирал Апраксин, собрав военный совет на острове Капельшер [Capel][1301] в середине июля 1719 года начал продвижение от островов Далерё [Dalers][1302]: высадившись на этих островах, он захватил большое число шведских солдат в плен и, захватив медные и другие рудники, уничтожил их до основания, спалив также все окрестные леса вместе с сельскими домами знати. В то же время капитан Сенявин [Sniavin][1303], подойдя с флотом из девяти кораблей к Стокгольму, высадил еще один десант на прилегающих островах. Крестьяне обратились в бегство, позволив московитам без труда захватить множество скота: его было столько, что после раздела добычи на каждые двадцать кораблей пришлось по шестьсот быков[1304]. Спустя несколько дней адмирал вместе с его галерами достиг Ландсорта [Landsort][1305], по дороге захватив два голландских судна, везшие зерно в Стокгольм. Он отправил вперед отряд из нескольких конных казаков: они, приблизившись на расстояние полутора лиг от Стокгольма, захватили одного капрала и восемь солдат из гвардии королевы. Затем с галер высадились несколько полков солдат, дерзнувших проникнуть до самых предместий шведской столицы: не довольствуясь захваченной ими огромной добычей, они предали огню все деревни и дворы, которые попадались им на пути, не щадя даже церквей, ведь лютеранские церкви они не считали священными. После проведенных подсчетов оказалось, что московиты предали огню и разрушили около восьми добрых шведских городов, более тридцати крепостей, около тысячи деревень, сорок мельниц, пятьдесят складов, четырнадцать железных рудников и два медных, не считая бесчисленного количества зерна, фуража и скота[1306]. Выразительно сказал об этом Вегеций: Qui desiderat pacem, praeparet bellum[1307][1308]. Эти жесткие действия московитов отрезвили шведскую королеву. Она прибегла к посредничеству г-на Остермана, чтобы передать царю свое письмо, в котором она просила его прекратить враждебные действия, чтобы она смогла подготовить мирное соглашение. Царь, который только этого и желал, уступил просьбам королевы и тотчас дал приказ своему адмиралу Апраксину прекратить военные действия против шведов и отвести флот в Лемланд [Lameland][1309], тем более что подходящее время года для мореплавания заканчивалось. Во исполнение приказа своего государя адмирал отвел корабли восемнадцатого августа. Восемь дней спустя близ Стокгольма появился английский адмирал Норрис [Noris] со своей эскадрой в сопровождении шведской эскадры под командованием адмирала Спарре [Spar][1310]. Англичане между тем распустили слух, что их прибытие навело страх на армаду московитов и обратило ее в бегство, однако московиты опубликовали подробное донесение о случившемся, из которого явственно было видно, как далеки от истины распространяемые неприятелем слухи.

Одновременно с этим г-н Картерет [Carteret][1311], посол Англии при дворе королевы Швеции, написал царю письмо, в котором содержалось предложение «короля, его государя, выступить в роли посредника, на что уже согласилась королева Швеции»; там также сообщалось, что «Его Величество король Великобритании приказал адмиралу Норрису направиться в эти воды, чтобы защитить торговые интересы английской нации и придать больший вес посреднической роли короля». Наконец, там говорилось, что «король, его государь, заключил соглашение с Христианнейшим королем и другими союзниками, в том числе и Швецией, о том, чтобы положить конец войне, много лет опустошавшей север». Кроме того, посол поручил адмиралу Норрису написать такое же письмо о том же предмете. Эти два письма были переданы от г-на Беркли [Berclei], английского дворянина, российским полномочным посланникам на Аланде, чтобы те передали их своему государю[1312]. Однако посланники эти, заметив оскорбительный и высокомерный тон писем этих двух милордов, не пожелали ни пересылать их своему государю, ни выдать Беркли паспорт, чтобы тот сам мог их доставить. Вместо этого они отправили того же Беркли с письмом к г-ну Картерету, в котором отмечали, что «это не подходящий способ решения столь важного вопроса, ведь Его Величество король Англии мог бы сообщить о своих намерениях царю или написав ему напрямую, или через посредство британских послов в Петербурге».

Лондонский двор понял, что царь ни от кого не готов слушать поучений, и потому тотчас отозвал своих посланников, Джеффриса[1313] и Вебера[1314]. Этого царю было достаточно, чтобы понять намерения короля Георга: кроме того, он узнал, что адмирал Норрис получил приказ присоединиться к шведам для противостояния русскому флоту. Итак, увидев, что этот государь ведет себя уже не как союзник, а как враг, царь приказал арестовать нескольких англичан, проживавших на территории его государства, пригрозив еще и конфисковать все имущество, принадлежащее представителям этой нации и составлявшее более пятидесяти тысяч скудо, если английский флот осмелится предпринять хоть малейшее враждебное действие. В то же время, чтобы показать чистоту своих намерений, он поручил Веселовскому, своему послу в Лондоне, передать королю Георгу меморандум, наделавший немало шума при том дворе. В меморандуме умелый посланник заявлял, что «царь неизменно сохранял искренность в отношениях с королем Георгом как с ганноверским курфюрстом, как и с королем Великобритании, в то время как король Георг вел себя с царем совершенно иначе, своими действиями постоянно демонстрируя желание разрушить дружбу, до сих пор связывавшую две нации к большой пользе для Англии, интересам которой не мог бы послужить подобный разрыв». Этот меморандум был составлен столь живым слогом и излагал все обстоятельства с такой энергией, что король Георг счел недопустимым позволить ему оказать на умы подданных и иностранцев то влияние, на которое он был рассчитан. Поэтому он приказал подготовить ответ, не оставшийся, в свою очередь, без реакции со стороны царя. Г-н Бестужев [Vestuchef][1315], приданный в помощники послу Веселовскому, представил королю Георгу еще одно послание, в котором разоблачал все клеветнические измышления и демонстрировал истину с такой ясностью, что Лондонский двор мог ответить на него только одним способом: приказать послу покинуть Великобританию. Эти меморандумы русских посланников, которые знатоки политики считают истинными шедеврами, послужили лишь тому, что подлили еще больше масла в огонь раздора и взаимного недоверия между двумя народами.

Посреди всех этих интриг царь ни на минуту не забывал тщательно заботиться о порядке в своем государстве. Имея возможность во время пребывания в Париже наблюдать, какие выгоды принесли казне меры, предпринятые в области горнорудного дела герцогом Орлеанским, он создал по этому образцу в Петербурге совет, полностью состоявший из наиболее способных и опытных людей[1316]. Кроме того, он повелел построить литейные мастерские с печами и всем необходимым для работ по металлу. Царь предпринял и еще один шаг на пользу своего отечества, свидетельствующий о прекрасном владении им искусством политики. Московиты имели обыкновение каждый год посещать минеральные воды в Карлсбаде [Carelsbach], Швальбахе [Svalsbach] и Пирмонте [Pirmont][1317], местах, находящихся во владениях соседних государей, и спускали на этот отдых лучшее российское золото. Великий Петр стал думать о том, как бы оставить эти деньги в пределах России. Как раз тогда же были открыты воды в Олонце [Aloniza][1318] — местности, находившейся под властью царя. Петр решил оказать всемерную поддержку этому начинанию, лично посетив эти воды. Одного этого было достаточно, чтобы побудить всех прибегнуть к тому целительному средству, которое их благоразумный и знающий государь освятил собственным примером. Дворяне, съезжающиеся на эти воды каждый год, пользуются этой возможностью, чтобы покупать там различное оружие, которое изготавливают там по воле царя лучшие оружейники, собранные со всех концов Европы.

Примерно в это же время там же, на водах, скончался известный Арескин [Areschino][1319], шотландец, лейб-медик и советник царя. Его тело было доставлено в Петербург, и царь повелел воздать ему все подобающие почести, выражавшие то неизменное уважение, которое Петр питал к заслугам этого великого человека. С такими же почестями был похоронен и старый граф Шереметев, преданно служивший России до последнего дня и принесший ей немалую пользу[1320]. Проявив такую заботу о том, чтобы вознаградить заслуги своих верных слуг, царь пожелал распространить свои благодеяния и на тех, кто мог воспользоваться их плодами. Г-да Толстой, Румянцев, Ушаков [Otsacof][1321] и многие другие, поспособствовавшие раскрытию заговора царевича, были повышены в чине в зависимости от их заслуг и положения. Одновременно с этим, узнав, что некоторые его министры повинны в вымогательствах и злоупотреблениях, он решил учредить новый трибунал, чтобы провести расследование. Царь руководствовался в своей политике максимой, почерпнутой у философа, согласно которой государю следует самому раздавать благодеяния, однако, если нужно наказать виновных, приговор им должны выносить его министры: Opportet ipsum Principem bonis honores distribuere, supplicia vero non per se, sed per alios[1322]. Этот трибунал провел расследование по всей строгости, и Россия с изумлением увидела в числе виновных первых лиц государства: князя Меншикова, князя Долгорукова[1323], великого адмирала Апраксина[1324] и даже князя Гагарина, вице-короля Сибири[1325]. Последний был лишен своей губернии, которой управлял многие годы, и посажен в тюрьму, где вскоре умер. Князю Меншикову было сказано, что, «так как он дурно управлял государственной казной, он должен отдать свою шпагу и приготовиться принять другие наказания, которые будут на него наложены». Тот подчинился приказу и удалился в свой дворец под арест. Адмиралу Апраксину было объявлено, что «он лишается всего имущества и всех должностей и должен оставаться под арестом в своем доме вплоть до новых распоряжений». Князь Долгоруков защищал себя с таким красноречием, что судьи сочли за лучшее узнать мнение Его Величества, прежде чем вынести приговор. Царь, подвигнутый к состраданию воспоминаниями о великих и важных услугах, оказанных ему этими людьми, милостиво даровал им прощение, повелев им прежде пасть к его ногам и молить о снисхождении. Они должны были, однако, выплатить казне крупные штрафы для компенсации причиненного ими ущерба.

Посреди самых серьезных дел Петр Великий не забывал тешить двор веселыми развлечениями. Во время карнавала 1719 года таким развлечением была интронизация самоедского короля[1326]. Самоеды — это народ, живущий на берегах Ледового моря и состоящий в подданстве у российской короны[1327]. Царь, развлеченный беседой с португальцем по имени д’ Акоста [Dacosta][1328], провозгласил его самоедским королем. Этот человек, еврей по происхождению, неудачно пытавшийся преуспеть в Гамбурге как маклер, оказался в доме российского посланника, который представил его царю в качестве шута. Царь увидел, что этот шут весьма разумен и может быть полезен при его дворе, наименовал его для смеху графом и назначил потешным церемониймейстером: этот сан открыл ему путь к самоедскому престолу, который занимал тогда один юродивый, подвизавшийся при дворе. В древности цари имели обыкновение держать при себе определенное количество таких блаженных, подобно тому как другие государи держат шутов. Петр Великий пользовался услугами этих людей с большей для себя пользой, и вот как он это делал. Если ему нужно было сбить спесь с какого-нибудь вельможи, он давал приказ своим шутам, и те всей ватагой отправлялись к этому вельможе, угощая его какой-нибудь непристойностью, или давая ему щелчок по носу, или еще как-то его оскорбляя. Если этот вельможа бежал жаловаться царю, у того уже был готов ответ: «Это же безумец: что я могу с ним поделать?» Однако после, узнавая, чья это инициатива, спесивиться переставали. Самого главного шута двор наделял потешным титулом короля самоедов.

Если избрание этого короля было только шуткой, совсем не шуточным было изгнание отцов-иезуитов из всей России. Общество Иисуса появилось в этой стране под эгидой Венского двора, и иезуитские коллегии были уже учреждены в Петербурге, Москве и Архангельске. Когда же между двумя этими дворами случилось охлаждение из‐за покровительства, оказанного императором царевичу Алексею, царь воспользовался тем предлогом, что иезуиты пользовались поддержкой Вены, чтобы выслать их из своей страны; он также приказал доставить в свою канцелярию их бумаги. Однако, так как ради потребностей торговли католикам была предоставлена свобода вероисповедания, царь позволил приезжать в Россию для служения в храмах священникам и монахам любых других орденов при условии, что они не будут прибегать к покровительству со стороны Венского двора. Царский указ был прибит к дверям латинской церкви в Петербурге в июле и потом разослан в другие российские города[1329].

В начале 1720 года Польский сейм направил царю в качестве посла Мазовецкого воеводу[1330], и он совершил церемониальный въезд в Петербург пятого марта. Этому послу было дано поручение попытаться добиться от царя возвращения Курляндии и Ливонии как провинций, по праву принадлежащих Республике, а также настоять на возмещении убытков, причиненных российскими войсками землям короны. После серии переговоров между этим послом и представителями царя ему был дан четкий ответ, что «Его Царское Величество не может отказаться от притязаний на Курляндию, а также решительно не желает уступать Республике Ливонию, которую он силой оружия даже не завоевал, а отвоевал у тех, кто незаконно ею овладел: что же до нанесенного ущерба, то следует созвать заседание Финансового Совета, чтобы решить, каков долг царя перед Республикой и каков долг Республики перед царем». Воевода оказался в столь затруднительном положении, что был вынужден отказаться от всех притязаний и на прощальной аудиенции произнес настоящий панегирик царю Петру.

Пока в Петербурге происходили названные события, королева Швеции, явив редкий пример супружеской любви, сложила со своей главы корону и передала ее своему супругу, возведя его на престол в качестве короля[1331]. Взойдя на трон, новый король решил, что сможет завоевать любовь своих подданных, продолжив войну против московитов. Однако, обнаружив, что казна практически пуста, он стал подумывать о способах вновь ее наполнить, как вдруг получил своевременную помощь в размере трехсот тысяч скудо, которые шведам направила Франция в счет долга. Эта помощь вместе с теми средствами, которые поступили шведам из Англии и Ганноверского курфюршества, придала мужества шведам, и царь понял, что надеяться на мир с ними не приходится, если только не принудить их к нему силой оружия. Английский двор снова послал в Балтийское море свой флот под командованием вышеназванного адмирала, приказав ему присоединиться к шведскому флоту и препятствовать всем действиям московитов. Англичане, однако, хотели убедить всех в том, что единственной миссией их флота было поддержать предложение о посредничестве, сделанное Его Величеством британским королем, чтобы добиться мира между царем и Швецией, как прежде удалось его добиться между Швецией и Данией. Поэтому адмирал Норрис, прежде чем отплыть из Копенгагена, написал письмо князю Долгорукову, российскому послу при Датском дворе[1332], в котором заявлял, что «Его Величество британский король наделил своего посланника-резидента в Стокгольме, а также своего адмирала полнотой полномочий для того, чтобы те выступили в роли посредников для заключения мира на разумных условиях, и потому он просит передать это предложение Его Царскому Величеству». Долгоруков немедля ответил ему, что «царь, его государь, всегда горячо желал мира и неоднократно являл ясные доказательства этого во время переговоров, но Швеция неизменно выказывала противоположные намерения. Что же до путей заключения этого мира, то если Его Величество британский король желает сообщить нечто Его Царскому Величеству, то он может найти для этого другой, более краткий путь».

Царь и в самом деле твердо решил не принимать предложений о посредничестве, так как он хотел договариваться с Швецией о мире непосредственно или же, если шведы непременно хотели посредника, готов был бы согласиться принять в этой роли императора римлян[1333]. Вместе с тем, так как открытого разрыва между дворами России и Англии не произошло, царь считал, что английский адмирал ограничится маневрами, и поэтому не стал тратить времени на преследование его эскадры, направив всё на запланированные им для текущей кампании сухопутные силы. Наготове в Финляндии уже стояла армия численностью в восемьдесят тысяч человек, не считая передвижных отрядов[1334]. Он также позаботился о снаряжении военных кораблей и галер, неустанно курсировавших между Петербургом и Кроншлотом, Кроншлотом и Ревелем, Ревелем и Петербургом, так что к маю он уже располагал мощнейшим флотом[1335]. Тогда в Петербург прибыл генерал-адъютант[1336], которого новый король Швеции отправил к царю, чтобы известить его о восшествии своем на престол и заверить в особом уважении к Его Царскому Величеству, горячо желая заключить с ним прочный и долговечный мир ради добрососедских отношений с Россией. Царь ответил, что «от всего сердца поздравляет этого государя с восшествием на престол и благодарит его за извещение об этом событии, ведь он и ранее стремился поддерживать мир со своими соседями, и теперь намерения его не изменились, если только король Швеции согласится пойти на разумные условия». Офицера на несколько дней задержали в России, чтобы показать ему идущие военные приготовления и силы, развернутые для наступления на Швецию, если та будет упорствовать в неприятии мира.

Эти церемонии не смогли положить конец войне. Царь, желая поставить Европу в известность о том, что не боится и новых своих врагов, приказал своим галиотам и нескольким большим кораблям выдвинуться в Балтийское море. Седьмого августа выдвинулся и шведский адмирал со своей эскадрой, состоявшей из галиотов и больших кораблей, чтобы разведать действия московского флота, которым командовал князь Голицын[1337]. Он счел, что неприятельский флот уступает его собственному по численности, и потому решил возможным его атаковать. Во время боя две шведские галеры приблизились к берегу, налетели на скалы и были захвачены московитами. Шведы стали грести прочь от берега, в сторону открытого моря. Московиты рьяно пустились за ними в погоню и, непрерывно обстреливая шведов, заставили их отступить и захватили у них четыре фрегата[1338]. Реляции шведов об этом сражении существенно отличались от реляций русских, но, как бы то ни было, ясно, что русские одержали победу и захватили четыре фрегата и пять галиотов, которые с триумфом были доставлены в Петербург и показаны царю, для которого не было победы более приятной, чем победа, одержанная на море, ибо он надеялся, что она побудит его народ с еще большим рвением предаться изучению морского дела. В память об этом сражении царь повелел отчеканить медали, на одной стороне которых можно было увидеть погрудное изображение царя, а на другой — морское сражение и надпись «Старание и мужество одолевают препятствия»[1339]. Дабы воодушевить еще больше своих воинов быть верными долгу в подобных случаях, царь пожаловал князю Голицыну шпагу, инкрустированную алмазами стоимостью в тридцать тысяч флоринов, и приказал раздать схожую сумму наличными офицерам и солдатам, отличившимся в этом сражении.

Однако и сухопутная армия не оставалась без дела. Тот же князь Голицын попытался вторгнуться на территорию Швеции. Его галеры дошли до Аланда, но не смогли продвинуться дальше из‐за льдов. В то же время эта попытка принесла определенные результаты, так как отвлекла внимание неприятеля и поспособствовала осуществлению другого предприятия, возложенного на бригадира Менгдена [Mengden][1340]. Он с отрядом московитов и казаков атаковал новопостроенный город Умео [Uma][1341] в Лапонии [Lappia]: они захватили там большое число шведских солдат вместе с их офицерами, подожгли город и окрестные селения и обратили в пепел огромное число домов, складов и мельниц[1342].

Посреди этих жестоких событий царь не забыл ответить королю Швеции на те знаки уважения, которое тот ему явил. Он послал генерал-адъютанта Румянцева в Стокгольм, чтобы поздравить этого государя с восшествием на престол, засвидетельствовать свое почтение к его персоне и сообщить о своем искреннем желании заключить мир. Помимо этих комплиментов он дал наказ Румянцеву предложить шведам обмен пленными и перемирие на всю зиму. Российский посланник был принят в Стокгольме с тем же радушием, с каким шведский посланник был принят в Петербурге. После хвалебных речей в адрес короля посланник представил графу Горну [Orn][1343], главе канцелярии, предложения об обмене пленными и перемирии, однако граф отвечал так уклончиво, что стало ясно: двор Швеции не слишком стремится к миру. В подобных условиях царь счел целесообразным продолжить военные действия. Так как он думал, что английский флот во время следующей кампании может вновь прийти на помощь шведам, то всю весну потратил на то, чтобы спустить на воду десять новых линейных кораблей, которые имели на борту от шестидесяти до восьмидесяти орудий и которые могли бы сослужить хорошую службу следующим летом. Однако нужды в них не оказалось, как мы вскоре увидим[1344].

Строительство этих кораблей было не единственной заботой, занимавшей Петра: он неустанно трудился на благо своего народа и прилагал все усилия для развития торговли. Поэтому даже посреди всех вышеописанных треволнений он не забыл отправить официальное посольство китайскому императору ради установления с ним согласия и взаимопонимания. После того как в Сибири, в той ее части, которая граничит с Китайским государством, были открыты залежи золота, серебра, меди и свинца, царь позаботился о том, чтобы сделать для той области мудрые распоряжения, которые и в самом деле поспособствовали ее развитию к большой выгоде всех занятых в ней людей. Благодаря обещаниям щедрой оплаты ему удалось нанять на службу множество искусных работников, которых он привлек к участию в этих работах. Это неустанное рвение в трудах и заботах вызвало у царя болезни, заставившие опасаться за его жизнь, однако Небу было угодно сохранить ему жизнь, чтобы он смог довести до конца задуманные им реформы и наконец заключить столь желанный мир.

Поездка г-на Румянцева немало поспособствовала успеху этого великого замысла. Шведы долго не хотели согласиться на обмен пленными и прекращение огня, однако, когда царь отправил к ним двух других посланников, они уверились в искренности его намерений. Они здраво рассудили, что, раз на стороне царя удача и превосходство в силе, он ищет мира не из страха или из нужды, а лишь из стремления к миру. Поэтому они решили отправить в Петербург г-на Далмана[1345], чтобы сообщить царю, что, если он пожелал бы заключить перемирие на текущий 1721 год, Его Величество шведский король на него согласится. Царь, завершив военные приготовления и распланировав операции будущей кампании, небезосновательно опасался со стороны шведов какого-нибудь коварства, ведь за год его враги смогут образовать новые союзы, нарастить силы и стать могущественнее прежнего. Однако он всё же сообщил, что готов принять посредничество Франции, предложенное г-ном Кампредоном[1346], посланником Христианнейшего короля в Стокгольме. Этого заявления оказалось более чем достаточно. Шведский двор немедленно направил этого посланника в Петербург, чтобы выслушать предложения царя. Г-н Кампредон узнал, что царь решительно поддерживает те же условия, которые были некогда предложены и почти согласованы на Аландском конгрессе. Оттуда он вернулся в Стокгольм, где договорились о том, чтобы местом проведения конгресса был назначен Ништадт [Niestadt][1347], маленький финский городок. Туда прибыли полномочные представители обоих дворов — от Швеции граф Лилльенстедт [Liliensted][1348] и генерал Стрёмфельт [Stronfeld][1349], от России — генерал Брюс и советник Остерман.

Во время этих переговоров царь получил новость, что его посланнику в Константинополе удалось преобразовать последнее мирное соглашение, заключенное с Портой, в договор о вечном мире[1350] и что султан дал татарскому хану четкий приказ прекратить набеги на русские земли, грозя в противном случае лишить его своей защиты. Окружение царя опасалось, как бы Англия не помешала заключению мира, который вот-вот должен был быть заключен со шведами. Чтобы избежать такого поворота событий, царь решил предпринять тонкий политический шаг. Он издал манифест, в котором объявлял, что, «хотя Английский двор постоянно предпринимал враждебные шаги по отношению к России, царь, понимая, что шаги эти предпринимаются исключительно по инициативе тех министров, которые ставят интересы Ганноверского курфюршества выше истинных интересов Великобритании, не хочет причинять никакого вреда английской нации, неповинной в этих неприглядных деяниях, а напротив, дарует ей право, как и прежде, свободно торговать на всей территории своего государства». Это заявление царя немало поспособствовало тому, чтобы удержать парламент Великобритании от выделения королю Георгу субсидии на войну с Россией. Между тем на Ништадтском конгрессе продолжались переговоры о мире, но дело слишком затянулось, и российские войска предприняли еще одну экспедицию в Швецию. Генерал Лесли [Lesli][1351] во главе эскадры, состоявшей из галиотов, на борту которых находилось пять тысяч русских солдат и четыреста казаков, отчалил в направлении Аланда 27 мая[1352] и на следующий день пристал к берегам Швеции. Там его войска высадились на берег и огнем и мечом разорили территорию размером приблизительно в сто лиг. Почти не встречая сопротивления и потеряв из своих солдат убитыми всего одиннадцать человек, этот десант учинил среди шведов страшную резню, захватив у них шесть новых галиотов, два торговых корабля и двадцать пять других судов. Во время этой экспедиции были сожжены четыре города и более пятисот деревень. Прекрасно сказал тот, кто утверждал, что война нередко бывает матерью мира: Bellum est causa pacis[1353][1354]. Эта жестокая экспедиция уже закончилась, когда царь получил от своих представителей известие о том, что на конгрессе были согласованы предварительные условия мира и принято решение о прекращении огня. Он тотчас приказал опубликовать соглашение о перемирии, чтобы дать понять англичанам, что Швеция более не нуждается в помощи их флота. В самом деле, этот флот, быстро оказавшийся в Балтийском море, не предпринял никаких действий, как будто его и вовсе там не было: его присутствие не помешало российскому десанту атаковать шведский берег. Адмирал Норрис вернулся в Копенгаген, весьма недовольный, что не смог помешать Ништадтским переговорам, и вынужден был бессильно наблюдать, как король Швеции, искренне желавший мира для своей страны, безропотно согласился уступить Ливонию и Карелию. Ведь и царь действительно не отказывался сделать Швеции некоторые уступки, чтобы до определенной степени возместить ей понесенные ею потери. Эта легкость в достижении взаимного согласия позволила вскоре завершить переговоры подписанием договора, состоявшего из двадцати четырех статей, в которых стороны обязывались забыть прошлые обиды и заключить вечный мир и договор о дружбе между двумя государствами. Шведы уступали России Ливонию [Livonia], Эстонию [Estonia], Ингерманландию [Ingermania], часть Карелии [Carelia], область Выборга и несколько небольших островов. Царь, со своей стороны, возвращал Швеции часть Финляндии и обязался выплатить ей в два срока два миллиона рейхсталеров: кроме того, он предоставлял шведам право покупать каждый год зерно на пятьдесят тысяч рублей в Риге, Ревеле и Выборге, вывозя его беспошлинно, и даровал в этих провинциях также право свободно исповедовать протестантскую религию, как это было прежде. В заключительной статье говорилось о том, чтобы в договор включена была также Польша.

Царь повелел устроить торжественное празднование заключения мира во всех городах своей империи и при тех иностранных дворах, где находились российские посланники, послав им большие суммы денег, чтобы с вящей помпой отметить это славное событие. Мирный договор был оглашен в храме в присутствии царя, иностранных посланников, всего двора и духовенства[1355]. После церковной службы договор был зачитан вслух, а один из епископов[1356] произнес прекрасную проповедь, после которой великий канцлер[1357] вознес хвалу Его Величеству от имени Сената и всего народа, величая его «Петром Великим, Отцом Отечества и императором Всероссийским». За этим последовали артиллерийские залпы, празднества, винные фонтаны, иллюминация по всему городу и фейерверки. Царь пожелал вознаградить труды своих полномочных посланников, пожаловав им богатые дары. Этим он не ограничился, оделив своими милостями даже шведских посланников, первому из которых повелел подарить десять тысяч скудо, второму — восемь тысяч и две тысячи — секретарю посольства. Новость о заключении мира сразу же распространилась по всем концам Российской империи, и одновременно всем губернаторам было приказано отпустить на свободу всех шведских пленных, которых насчитывалось более ста тысяч[1358]. Оказалось, однако, что бóльшая их часть предпочла остаться в России или на службе у царя, или в тех местах, где они уже поселились и обустроились.

Мирный договор положил конец войне, продолжавшейся около двадцати лет, и царь направил свои усилия на совершенствование управления в завоеванных провинциях, в особенности в Ливонии, обнародовав указы, которые призваны были показать мягкость его правления. Он подтвердил всем подданным права владения и титулы и даже предоставил им свободу переселиться куда угодно. Петербургу был дан специальный указ, согласно которому в этот город была перенаправлена основная часть торговли, которая раньше происходила в Архангельске[1359]. Указ поставил в затруднительное положение старожилов тамошних мест, кроме того, именно в этот год разразилась жестокая буря и в Петербурге вода поднялась выше обычного уровня на десять футов, причинив огромный вред зданиям и уничтожив массу товаров. Однако царь, который неоднократно говорил о своем решении «сделать свой город новой Венецией, новым Лондоном, новым Амстердамом», принял меры и к тому, чтобы исправить повреждения от наводнения и возвести высокие дамбы для предотвращения подобных случаев в будущем. Кроме того, он приказал Коммерц-коллегии подготовить склады и удобные квартиры для торговцев, которым предстояло туда вселиться. Многие возроптали, а некоторые даже назвали это повеление царя нарушением интересов общества, несправедливостью и деспотизмом, однако тот, твердый и непреклонный в своем решении, отвечал всем жалобщикам одной и той же фразой, которую имел обыкновение произносить в подобных случаях великий французский политик кардинал Мазарини: «Позволим им говорить, лишь бы они позволили нам действовать». Подобная твердость, в соединении с покорностью желаниям государя, от природы свойственной московитам, превозмогла все препятствия и сделала город Петербург центром всей торговли в России.

После того как царь и его подданные совершили это дело, которое он считал столь важным для блага своего государства, Петр начал переговоры с иностранными государями о другом пункте, касающемся вопросов его достоинства. Когда иностранные посланники получили от своих государей наказ поздравить царя с заключением Ништадтского мира, вице-канцлер Шафиров объявил им, что Петр теперь носит титул императора, который его умолили принять его верные подданные, Сенат и сословия — и титул этот не новый, им обладали уже его предшественники, и император Максимилиан еще задолго до того называл так царя Василия в адресованном ему письме[1360]. Шафиров показал послам оригинал этого письма, а также оригиналы других писем от Венецианской республики, Английского и Испанского королевства, в которых царь неизменно титуловался императором. В самом деле, Сенат в Петербурге постановил, что титул государя отныне должен будет звучать следующим образом: «Божиею поспешествующею милостию, Мы, Петр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель»[1361].

Царь не ограничился этим объявлением, сделанным иностранным посланникам, которые находились тогда в Петербурге. Император России через своих послов обратился с просьбой о признании своего нового титула ко всем дворам. Некоторые государи согласились без возражений, другие предпочли подождать, пока это сделают другие страны. Король Пруссии[1362], Республика Соединенных провинций и Великий султан первыми признали этот титул[1363]. Датский король не пошел на этот шаг с такой легкостью, потому что боялся, что если он признает за царем этот титул, то может невольно поспособствовать планам царя открыть Зундский пролив для прохода своих кораблей. Российский посланник в Копенгагене уже начал искать пути для претворения в жизнь этого намерения. Датский король имел все основания для того, чтобы не допустить этого, потому что в этом случае Швеция не упустила бы возможности потребовать для себя таких же условий, а за ней и другие морские державы. А ведь всем ныне известно, что этим правом обладает исключительно король Дании и с него получает едва ли не основные свои доходы. Не следует поэтому удивляться тому, что Датский двор так сопротивлялся планам Петра[1364].

После этого великий император Петр пожелал отправиться в Москву, чтобы разделить радость своих верных подданных и сделать необходимые распоряжения. Он отбыл из Петербурга вместе с супругой и со всем двором 21 декабря и достиг Москвы спустя пять дней, однако решил провести остаток месяца за пределами города ради триумфального входа в прежнюю столицу своего государства в первый день нового, 1722 года[1365]. Он проехал под великолепными триумфальными арками, возведенными трудами городских властей, сопровождаемый залпами всех городских орудий и под звон колоколов[1366]. Когда процессия достигла второй арки, к царю с похвальным словом обратился архиепископ Новгородский, президент Синода и глава белого и черного духовенства[1367]. После завершения торжественной процессии еще много дней продолжались празднества и развлечения, которые, однако, не помешали неутомимому Петру сделать все необходимые распоряжения, касавшиеся полиции, армии, денежного обращения и торговли. Однако самый важный его указ был опубликован пятого февраля.

Если всякий хороший гражданин, как писал римский ритор, должен радеть о будущем благе Республики не менее, чем о настоящем: Bono viro non minor est cura, qualis Respublica post mortem suam futura sit, quam qualis hodie sit[1368][1369], то тем более Петр Великий своим первейшим долгом считал позаботиться о том, чтобы его империя перешла в надежные руки и проведенные им преобразования не пошли прахом. Поэтому в упомянутом указе он объявил, что «единственной причиной ужасного конца, постигшего сына его Алексея, был древний обычай», предписывавший передавать власть старшему сыну государя; «опираясь на этот обычай, он счел, что без всяких дополнительных условий является неоспоримым наследником империи. Однако обычай этот очень дурен, и оттого многие разумные родители никогда его не соблюдали, и в Священном Писании мы читаем, что жена Исаака без колебаний передала право наследования младшему своему сыну[1370]; великий князь Иван Васильевич[1371] своим указом назначил наследником князя Димитрия, своего племянника[1372], добившись также того, чтобы его короновал[1373] митрополит Симеон, лишив при этом права наследования собственных сыновей, а потом, четыре года спустя, одиннадцатого августа 7010 года от сотворения мира, разгневавшись на него, лишил его прав на престол[1374] и назначил наследником своего сына Василия, который также был коронован митрополитом[1375]. Поэтому и Петр ради прочных оснований своей империи решил издать закон, согласно которому государь своей волей будет определять наследника, а также лишать права на престол того, кого прежде определил в наследники, если сочтет его недостойным. Ныне он повелевает всем своим подданным, как мирянам, так и духовенству, поклясться соблюдать государеву волю, а тех, кто станет противиться ей, почитать изменниками и наказывать в качестве таковых». Вся знать без рассуждений подчинилась и клятвой подтвердила свою верность воле императора. Петр более всего благоволил знатнейшему из князей Нарышкиных[1376], племяннику царицы, его матери, потому что он неизменно добивался успехов во всех своих предприятиях и особую любовь питал к морскому делу. Ходили слухи, что царь хочет передать власть именно ему и его старшей дочери[1377], однако на деле вскоре оказалось, что он предназначает венец для другой головы, которая должна, преисполнившись ликования, принять ее украшенной новыми самоцветами, сиречь новыми провинциями, которые Петр Великий, прежде чем окончить дни своей жизни, присоединил к своей империи.

Как только Ништадтский мир положил конец долгой и жестокой войне, новые возмущения, которые один дерзкий мятежник уже много лет готовил в Персидском царстве, побудили нашего героя вновь взяться за оружие и дали ему основания для новых завоеваний. Шах Хусейн [Usseim][1378] унаследовал власть над Персией от Сефи Солеймана [Sofi Selim III][1379], своего отца, в 1694 году. Этот государь от природы обладал тупым и низменным духом и удовольствовался тем, что наслаждался радостями гарема, передав управление всеми делами своему главному евнуху, наделенному чином ахмет-дулета [Atemet Dulet], т. е. великого визиря[1380]. После того как он взошел на престол, татары, монголы и арабы тотчас же начали жестокие набеги на персидские земли, которые ему удалось отразить только с помощью золота, однако это средство, вместо того чтобы обуздать дерзость нападавших, напротив, воодушевило их время от времени повторять эти набеги. От персидского государя царь Петр получил право свободного прохода для его караванов и заключил с ним ряд торговых соглашений, под защитой которых русские купцы путешествовали через всю Персию на пути в Китайскую империю. Кандагар [Candaar][1381] — это царство, расположенное между Персией и Империей Великих Моголов [il Mogol][1382] и попадающее в зависимость то от одного, то от другого государства. Магомет Бахир [Maomet Bachir][1383], татарский князь, при поддержке Великого Могола узурпировал этот край, принадлежавший персам. Мир Махмуд, его сын, известный в Европе под именем Мир-Вайса [Mirweis][1384], унаследовал власть от своего отца в 1712 г. Этот юноша[1385], столь же жестокий, сколь и властолюбивый, видя, как Персию раздирают свары между министрами, управлявшие ею под прикрытием марионеточного шаха, совершив несколько набегов на территорию этой империи, замыслил взять в осаду город Исфахан [Ispaan], столицу персидской монархии, под предлогом укрепления власти шаха, практически уничтоженной евнухами, и восстановить спокойствие в государстве. Он был магометанином из секты суннитов, т. е. той, к которой принадлежат и турки, и основная часть татар, а значит, злейший враг последователей Али, каковыми является основная часть персов. Получив поддержку от всех суннитов, он дошел до самых ворот Исфахана. С Алькораном в руке и саблей в другой, он стал фанатически кричать: «Справедливость, справедливость! Свободу истинным мусульманам, долой еретиков — извратителей Алькорана!». Черпая силы в собственной дерзости, а также пользуясь неосмотрительным поведением вельмож Сефи [Sofì][1386] и сетью тайных агентов, которые были у него в городе, Мир-Вайс за пять месяцев поставил этого злополучного монарха в столь затруднительное положение, что ему пришлось открыть мятежнику ворота и уступить с неслыханным для себя унижением корону и трон с единственным условием — чтобы ему было позволено до конца жизни спокойно наслаждаться женщинами своего гарема. Так Мир-Вайс был провозглашен царем Персии 23 октября 1722 года. Пока в Персии продолжались мятежи и нестроения, лезгины [Laschi] — подданные персов, живущие на южном берегу Каспийского моря, — подняв мятеж, неожиданно напали на провинцию Ширван [Sirvan] и захватили город Шемахы [Samachia]. Всё было разграблено. Среди прочих зверств, учиненных этими злодеями, были безжалостно вырезаны триста московитов, находившихся в Персии по торговым делам: все их товары разграбили и украли денег более чем на миллион скудо. Это произошло в 1720 году. Несколько месяцев спустя на караван московитов, возвращавшийся из Китая через земли Персидского царства, напали узбекские татары [Tartari Usbechi], бывшие, как и лезгины, союзниками Мир-Вайса: они всех перебили и разграбили все товары.

Эти бесчинства побудили императора Петра направить в Персию посла с повелением принести жалобу на враждебные действия шаха Хусейна, если тот еще был в то время у власти, а если нет, то на Мир-Вайса. Московский посол нашел Персию в состоянии плачевного смятения: он добрался до лагеря Мир-Вайса, который, похитив царский венец у законного государя, продолжал одерживать одну победу за другой. Послу быстро удалось добиться аудиенции у этого удачливого мятежника, который наряду с чрезмерным властолюбием был известен своим любезным обхождением, ибо он, противно обычаю магометанских владык, со всеми держался просто и открыто. Посол изложил Мир-Вайсу то, что было поручено, напомнив ему, что «его войска, объединившись с узбеками, без какой-либо разумной причины убили подданных императора, его государя, и похитили товары и деньги, привезенные ими из Китая. Так как между российским императором и народами Кандагара не было никакой вражды, эти недружественные действия противоречат праву народов, и посему он требует подобающей компенсации». Мир-Вайс, выслушав требования посла, с важным видом отвечал ему, что «он очень бы хотел добрых отношений с царем Петром, которого ему характеризовали как мудрого и доблестного государя. Поэтому если царь хочет посылать караваны в Китай, то он ему советует прежде заключить союз с узбеками и получить от них право на свободный проход через их земли или, по крайней мере, получить от них охрану для защиты от нападений, потому что он не властен давать законы узбекам — своим союзникам, но не подданным». Ответ этого варварского государя извинял его за действия узбеков, но не за действия лезгин. Это еще больше разгневало обычно великодушного Петра, и он решил сам добиться справедливости[1387]. Он тотчас разослал в восточные провинции своей империи срочный приказ собрать войска. Было также приказано вооружиться и приготовиться казакам и калмыкам; в Астрахани и на берегах Волги было построено большое количество кораблей и галер ради быстрого рейда в Каспийское море. По правде говоря, даже если исключить нанесенные ему обиды, у царя давно уже зрел замысел расширить границы своего государства в том направлении в интересах развития торговли, так как с юных лет он был убежден в том, что торговля и обмен товарами образуют основание величия и могущества любого государства. С этой целью он еще задолго до этих событий приказал опытным инженерам исследовать береговую линию, измерить глубину прибрежных вод Каспийского моря и составить точнейшую карту этой местности, которую представил Академии наук в Париже, когда пожелал стать ее почетным членом[1388]. Намерение его состояло в том, чтобы превратить Астрахань в центр торговли с Персией и Индией, чтобы дорогостоящие товары из этих стран доставлялись через территорию его государства в Петербург, а оттуда поступали в Польшу, Германию и северные королевства. В таком случае у московитов было бы два важных городских центра торговли на двух концах империи, Петербург и Астрахань, непрерывное сообщение между которыми можно осуществлять по Волге и Неве. Как бы то ни было, под предлогом обид, которые подданные и союзники Персии нанесли московитам, царь решил лично повести свои корабли, на борту которых было сто тысяч человек, среди которых было около тридцати тысяч солдат, получивших боевой опыт в многолетних кровопролитных кампаниях против Швеции. Однако, прежде чем отбыть из Москвы, царь решил создать Регентский совет и во главе его поставить князя Меншикова[1389]. Кроме того, он организовал регулярное почтовое сообщение между Астраханью и Москвой и, чтобы сделать морское дело еще привлекательнее для своих подданных, опубликовал указ на благо мореплавателей, в котором предписывалось, что «если владелец корабля, будь то российского или иностранного, обратится с каким-либо делом в Юстиц-коллегию или в суд, то их сотрудники должны оставить все другие дела и заняться вопросом, с которым к ним пришел судовладелец, дабы не задерживать отплытие[1390]. Нарушитель должен будет уплатить цену корабля и перевозимого на нем груза». Наконец 24 июня 1722 года император Петр в сопровождении императрицы Екатерины отправился в Астрахань[1391], послав вперед себя великого адмирала Апраксина, господаря [ospodaro] Дмитрия Кантемира и некоторых других своих придворных. На середине пути его догнал посыльный Генеральных штатов, спешно отправившийся вслед за царем, чтобы сообщить ему об их «державном признании за государем России титула императора»[1392].

Как только турки узнали о военных приготовлениях, происходящих в Астрахани и других восточных провинциях Российской империи, они сильно забеспокоились. Паши, отвечавшие за охрану грузинской границы, известили Порту о том, что «царь вынашивает план присоединить эти земли к России, в каковом случае более четырехсот тысяч мусульман попало бы в рабство к гяурам» (так они называют христиан). Великий визирь изложил свою озабоченность русскому послу в Константинополе, но тот с извинением сообщил, что ничего об этом не знает, и тогда визирь направил агу к самому царю, чтобы отговорить его от задуманного им предприятия или по крайней мере лучше понять его намерения. Царь сообщил Порте об обидах, нанесенных ему мятежником Мир-Вайсом, заносчивость и дерзость которого давно уже стоило сбить. Чтобы доказать как туркам, так и персам искренность своих намерений, царь приказал опубликовать на этих двух языках и распространить во всех прикаспийских городах манифест, в котором объявлял, что «намерение его состояло не в том, чтобы подчинить себе провинции Персии, а только в том, чтобы поддержать власть законного государя и защитить его верных подданных против тирании мятежного Мир-Вайса, и в то же время отомстить за обиды, нанесенные этим негодяем московитам. Поэтому он призывает всех, состоявших под командованием Мир-Вайса, узурпатора и вожака мятежных татар, немедленно оставить сторону мятежников и вернуться под власть законного государя, угрожая в противном случае не давать никакой пощады тем, кто продолжит упорствовать в неверности и бунте. Кроме того, он приказал своим войскам воздерживаться от любых проявлений насилия или непочтительности по отношению к самим жителям Персии или их имуществу»[1393].

И в самом деле: шах Хусейн, когда Мир-Вайс впервые предпринял по отношению к нему враждебные действия, отправил трех послов, одного за другим, попросить помощи у царя Петра на очень выгодных для московитов условиях. Подобно тому, как соседи должны помогать друг другу в случае, если в доме одного из них начнется пожар, так и государи должны поддерживать друг друга, чтобы гасить пламя мятежа или восстания, когда оно вспыхивает в соседнем государстве: им следует держаться вместе, чтобы сбить спесь с тех, кто осмелился бы узурпировать власть своего государя. Поэтому Петр Великий считал своим долгом не отказывать в помощи персидскому шаху, своему соседу и союзнику, в его борьбе против наглого мятежника. Предприняв путешествие по суше из Москвы в Коломну, царь вечером 24 июля отплыл оттуда вместе со своим флотом[1394], состоящим из двухсот семидесяти четырех кораблей, и на следующий день достиг первых островов, расположенных у западного берега Каспийского моря в устье реки Волги. Четвертого августа он достиг Терки [Terchi][1395], столицы Черкесии, города, с давних пор принадлежавшего Российской империи и защищаемого гарнизоном в две тысячи московитов. Там он получил известие о том, что бригадир Ветерани [Veterani][1396], отправленный по суше вперед основных сил с эскадроном кавалерии, находясь в окрестностях Андреева [Andreof][1397], крупного укрепленного города, гарнизоном которого командовал татарский князь, был коварно атакован его жителями, однако он дал им решительный отпор, гнал их до самого города и вооруженной рукой захватил его. Ветерани решил наказать этого татарского князя, который единственный из всех дагестанских князей имел дерзость поднять оружие против московитов: позволив своим солдатам разграбить этот злополучный город, он приказал сжечь его дотла. В этом городе насчитывалось три тысячи домов.

Отбыв из Терки, царь 13 августа достиг берегов реки Сулак [Sulachi][1398], куда съехалось большое число татарских князей, чтобы воздать ему почести и принести различные дары — персидских лошадей и породистых быков. 23‐го числа он прибыл в Таргу [Targu][1399], дагестанский город, расположенный между Терки и Дербентом. Этой страной правили четыре татарских князя. Рядом с Таргу можно видеть развалины огромного города, простирающегося от подножия гор до берега моря. 29‐го числа царь встал лагерем на берегах маленькой речушки Инчхе [Nitzi][1400] на землях, находившихся под властью татарского князя по имени Султан-Махмуд [Sultan Mamud][1401]. Царь отправил трех казаков в город, дав им ряд поручений, однако «их проводник вернулся на следующий день и сообщил, что их дурно встретили татары и казаки эти исчезли неведомо куда». Спустя несколько часов появился сам султан, готовый атаковать московитов, однако вскоре ему пришлось заплатить за свою дерзость[1402]. Московиты встретили его как должно: перебили значительную часть его людей, многих взяли в плен и принудили его с немногими оставшимися обратиться в бесславное бегство. Его резиденция была разграблена и сожжена, еще шесть деревень, принадлежавших этому султану, постигла та же участь: в одной из них нашли израненные тела трех казаков. От пленных удалось узнать, что это злодеяние было совершено по приказу султана, который, имея под своим командованием десять тысяч человек, счел, что сможет противостоять всей российской армии. Царь решил начать сентябрь с казни двадцати из этих пленников в отместку за то, что сделали с казаками: еще одному он приказал отрезать нос и уши и отправил его к врагам с письмом, в котором обличал их дерзость и жестокость. На следующий день царь получил письмо от жителей Баку, важнейшего торгового города в провинции Ширван[1403]. Авторы письма выражали живейшую радость в связи с прибытием его в их страну и горячее желание перейти под его покровительство, чтобы он освободил их от мятежников, поднявших бунт против их Сефи. День спустя московиты появились в садах Дербента[1404], или Дермикапи [Dermicapi]: эти имена указывают на важность этого города. Первое из них означает «Ключ от страны», второе — «Железные врата». Древние называли этот город «Каспийскими вратами», потому что он со всех сторон окружен неприступными горами и представляет собой единственное место, откуда можно проникнуть в Персию. Среди жителей этой страны бытовало прочно укоренившееся поверье, согласно которому эти города выстроил Александр Великий, — и в самом деле, повсюду на берегах Каспийского моря можно видеть следы деяний этого великого завоевателя. Наиб [Naip], т. е. губернатор города, вышел навстречу Его Царскому Величеству и принес ему ключи от города, сделанные из серебра. Войдя в город, московиты нашли там, помимо множества амуниции, сто семьдесят восемь старых железных пушек и шестьдесят медных. Народ сбежался навстречу московитам с таким ликованием, как будто те освободили их город от долгой осады. Император Петр оставался в городе ровно столько, сколько было нужно, чтобы сделать наиболее срочные распоряжения. Он хотел продолжить свой поход, однако, видя недостаток продовольствия и понимая, что найти его в этой стране, опустошенной постоянными набегами татар, будет невозможно, а кроме того, приняв в расчет близость зимы, решил на текущий год прекратить свои завоевания, чтобы продолжить их на следующий. Поэтому, оставив в Дербенте сильный гарнизон, он отправился в Астрахань[1405]. Во время своих путешествий Петр Великий имел обыкновение внимательно изучать все, что встречалось ему на пути. И вот, заприметив неподалеку от реки Сулак удобное место, он приказал построить там красивую крепость под названием «Святой Крест» [Santa Croce][1406]. 25 сентября[1407] он отправил отряд в тысячу казаков и четыре тысячи калмыков с приказом опустошить земли Султан-Махмуда и князя-уцмия [Usmci][1408] — они единственные осмелились напасть на русскую армию во время ее похода. Казаки и калмыки, соединившись с бойнаками [Bugniachi][1409], народом также весьма свирепым, вторглись на земли этих двух татарских князей и, предав все на своем пути огню и мечу, вернулись с четырьмястами пленными в лагерь русских в Аграхане [Agracan][1410], откуда царь со своей пехотой направился в Астрахань по морю, в то время как кавалерия отправилась туда же по суше.

Мир-Вайс сделал все возможное, чтобы помешать планам московитов: он во главе значительных сил выдвинулся к Гиляну [Ghilan][1411], однако прибыл слишком поздно, чтобы помериться силами с царем. Впрочем, он успел это сделать с генералами, которых царь оставил в Дербенте. Те, соединившись вместе, атаковали войска этого мятежника с такой силой, что очень быстро обратили его в бегство. Российские император и императрица между тем возвратились в Москву и триумфально вошли в город, с торжеством неся с собой серебряные ключи от Дербента, которые поднесли им его жители[1412]. Легкость, с которой московиты подчинили себе значительную территорию Персидского царства, и прежде всего город Дербент, имеющий ключевое значение для этой державы, привела Мир-Вайса в немалое замешательство. Он коварно отстранил от трона злополучного Хусейна, своего законного государя, и никто не мог дознаться, что же случилось с этим несчастным. Одни говорили, что тот мертв, другие — что попал в плен к туркам, в то время как на самом деле свирепый узурпатор держал его в заключении в своем собственном серале. Мир-Вайс, опасаясь не только московитов, но и самих персов, которые никак не могли одобрить столь чудовищной измены, решил отправить в Константинополь посланника, напоминая Великому Синьору о том, что «в интересах его доброго имени и его религии следует положить предел завоевательным походам россиян, которые, не довольствуясь покорением прекрасных земель Дагестана и Ширвана, в следующую кампанию запланировали направиться в Грузию, христианские князья которой, без сомнения, радостно встретят царя ради освобождения от господства мусульман». Кроме того, Мир-Вайс также утверждал, якобы согласно достоверным источникам, что «московиты вошли в Персию по приглашению Хусейна, потому что этот подлый Сефи пообещал уступить им земли на берегу Каспийского моря». Посланник Мир-Вайса подкрепил его слова великолепными подарками для министров Порты. Янычары и весь народ только и мечтали о войне, муфтий был открытым врагом московитов, а татарский хан искал лишь возможность дать выход снедавшей его ненависти. Один только великий визирь, Ибрагим-паша [Ibraim Bassa][1413], человек весьма достойный, уже давно занимавший первый пост в Оттоманской Порте, стоял на стороне мира. Будучи вынужден, во исполнение воли Дивана, начать приготовления к войне, он одновременно отправил посла к императору Петру, чтобы узнать о его планах. Царь дал ему понять, что «он взялся за оружие с одобрения Высокой Порты, чтобы отомстить за обиды и оскорбления, ему нанесенные подданными бунтовщика Мир-Вайса, и что он не причинил никакого вреда Порте; одним словом, что он искренне намерен соблюдать мирный договор»[1414].

Великий Синьор остался удовлетворен ответами царя, однако здесь в дела вмешался Фладжи Дамит [Flagi Damit][1415], дагестанский князь. Тот попросил Великого Синьора о помощи, чтобы отвоевать свои земли, захваченные московитами, и обещал уступить их Порте, оставив за собой только право их феодального держания. Диван решил, что следует удовлетворить желание этого князя как правоверного мусульманина, прибегшего к покровительству Порты. Поэтому до сведения царя было доведено, что, если он хочет сохранить мир, он должен прежде всего отказаться от всех завоеванных им земель на Каспии, ибо они прежде принадлежали Высокой Порте, а потом были захвачены персами, пока турки были заняты другими войнами в Европе. Однако, прежде чем предпринять этот шаг, Великий Синьор с мудрой предусмотрительностью решил узнать о том, как смотрит на это император в Вене, который после побед в Венгрии сделался угрозой для турок. И в самом деле, император Карл VI во время встречи с ними ревностно отстаивал интересы императора Петра I, дав им понять, что «связан столь тесными союзническими отношениями с государем России, что, если тот подвергнется нападению, он будет вынужден прийти ему на помощь». Великий визирь ловко воспользовался этим заявлением кесаря, чтобы обуздать порыв тех, кто хотел разрыва с русскими. Одновременно с тем умиротворить султана помогли также действия, предпринятые маркизом Бонаком [Bonac][1416], послом Франции в Порте, который не уставал с жаром доказывать Дивану, что «император России полон желания прекратить свои завоевания и не продолжать их, хотя на границах Персии у него сосредоточены значительные силы». Порта настаивала на том, чтобы царь вернул этому мусульманскому князю по крайней мере Дербент, но г-н Бонак вместе с послом царя добились того, чтобы Порта отказалась от этих притязаний. Пока велись эти переговоры, в Константинополь пришло известие о том, что жители Гиляна, провинции, которая с южного берега Каспия граничит с территорией Ширвана, будучи не в силах выносить обиды, чинимые им мятежником Мир-Вайсом, стали просить царя о покровительстве и по своей воле перешли под его власть. Эта новость вызвала большое смятение в Порте. Когда туда прибыл посол, отправленный князем Тахмасибом [Tamas][1417], старшим сыном злополучного Сефи Хусейна, чтобы просить османов о защите от узурпатора Мир-Вайса, Диван решил воспользоваться возможностью, чтобы отвоевать земли, некогда принадлежавшие туркам по ту сторону Евфрата[1418].

Все эти щекотливые дела не помешали неутомимому императору Петру предпринять новые усилия для подчинения подданных цивильному правлению. Получив некие тайные донесения, он решил провести тщательное расследование действий его министров во время его отсутствия. Многие оказались виновны в злоупотреблениях и вымогательстве и были сурово наказаны: некоторые лишением должности, кто-то изгнанием, другие штрафами. Барон Шафиров, вице-канцлер, любимец царя и первый министр, также был арестован и подвергнут пытке, а всем, кто знал что-либо о его преступлениях, было строго приказано конфиденциально сообщить об этом суду. Процесс над Шафировым завершился быстро. Было установлено, что «он присвоил своему брату высокий титул и выделил ему значительные денежные суммы, не поставив об этом в известность ни императора, ни Сенат; что он подписал несколько указов, не зарегистрировав их; что в качестве директора Почт он самовольно повысил почтовый сбор, а деньги взял себе». Обвиняли его и в других, весьма многочисленных преступлениях. Судьи приговорили его к смерти и во исполнение этого приговора привели на эшафот в сопровождении двух священников, дававших последние напутствия. Шафирову зачитали приговор, который он выслушал с видом полного смирения. Он уже положил голову на плаху, но в тот момент, когда палач уже собирался нанести смертельный удар, явился вестовой, посланный императором, и сообщил ему о помиловании. Сенат тотчас собрался вновь, и Петр Великий, приняв во внимание немалые и значительные заслуги этого искусного министра перед империей, решил смягчить приговор и изменил его на вечную ссылку с конфискацией всего имущества и лишением всех чинов, оставив ему лишь содержание на пропитание[1419].

Перед тем как вернуться из Москвы в свою любимую резиденцию в Петербурге, царь отдал все необходимые приказы, чтобы доставить в Астрахань амуницию, продовольствие, артиллерию и войска для следующей кампании. Прибыв в Петербург к середине марта 1723 года[1420], он без промедления отправился инспектировать строительство кораблей. Тщательно изучив состояние кораблей и увидев, что многие из них начали уже ветшать, царь по здравом размышлении отобрал определенное число грузовых судов и распределил их между Петербургом, Ригой, Ревелем и Выборгом, приморскими городами, повелев, чтобы «корабли эти всегда были наготове для ведения торговли и доставки российских товаров в иностранные государства, а заграничных товаров на Балтику». На каждом корабле должен был постоянно находиться экипаж из двенадцати матросов. Восьмерых из этих двенадцати выделял Его Величество, а городские власти должны были предоставить остальных четверых и заменять их новыми, если кто-то из них умрет, а также строить новые корабли такого же водоизмещения в случае их разрушения или обветшания. Таким образом он надеялся поддерживать в своих подданных интерес к морскому делу и торговле. В то время, когда Петр столь мудро управлялся с делами в своей империи, шведский риксдаг во главе с королем и королевой, собравшись на заседание, решил признать за российским монархом титул императора, а за герцогом Голштинским[1421] — титул Королевского Высочества. Царь поблагодарил их как за одно, так и за другое решение и особенно обрадовался из‐за герцога, потому что собирался выдать за него одну из своих дочерей.

Казалось, что король Дании не может более отказывать царю в титуле императора, который признали за ним другие дворы: однако, видя, что ему не удается получить желаемое, Петр решил добиться своего силой. Он направил своему послу в Копенгаген приказ оказать давление на Данию, чтобы заставить ее принять три следующие статьи: «1. Король Дании признает Петра императором. 2. Русские корабли получают право беспошлинного прохода через Зундский пролив. 3. Его Величество Датский король возвращает герцогу Голштинскому власть над всеми землями его государства». Эти требования были подкреплены приказами, которые были даны адмиралам, подготовить и оснастить большой флот в Кроншлоте и Ревеле. Датчане и в самом деле сочли, что их собираются атаковать, поэтому они также снарядили флот, тем более что распространился слух, что российский император собирается возглавить свой флот лично. Царь действительно взошел на одно из судов этого флота, насчитывавшего двадцать четыре военных корабля, не считая галер. Однако он сделал это лишь для того, чтобы произвести демонстрацию на море и тем самым ввести в заблуждение неприятеля, а заодно дать своим морякам возможность поупражняться. Флот пробыл в море всего несколько дней, после чего, повернув вспять, возвратился в Петербург восьмого августа[1422]. Он решил устроить для своего двора необычное развлечение, которое, по его мнению, должно было стать для его народа полезнейшим упражнением в морском деле. Он пригласил всех министров и всех сколько-нибудь значительных людей поехать вместе с собой в Петергоф, в свой домик для удовольствий, самый великолепный на всем севере. Мы уже рассказывали в другом месте, что Петр Великий еще в юности приказал построить на Переславском озере ботик[1423], в миниатюре воспроизводивший форму и все атрибуты военного корабля. Так наш герой уже в детстве смог научиться морскому делу, и именно этот опыт внушил ему великий замысел создать в своем государстве большую фабрику кораблей. Одним словом, это было рождением грандиозного российского флота, который впервые проявил себя на Черном море во время осады Азова, а затем на море Балтийском численность его выросла до шестидесяти линейных кораблей, не считая бесчисленного количества фрегатов, галиотов, галеасов и галер: последних у царя было около восьмисот. Вот почему этот маленький ботик царь стал звать забавным именем «дедушки» [picciol Nonno], желая показать, что весь огромный флот его государства от него ведет свое происхождение. Царь решил переправить его в Петербург, чтобы сохранить его как памятник и показать потомству, в каком состоянии находилось в России морское дело и до какой степени совершенства он его довел. Он пожелал, чтобы эта перевозка была осуществлена в присутствии всего двора, армии и народа под артиллерийские залпы орудий из крепости и с кораблей. Эта была одна из самых торжественных процессий, когда-либо виданных на море. Вся армада сопровождала этот маленький ботик, проведя его, словно бы в триумфе, от Петербурга до Кроншлота[1424], где он должен был храниться, словно драгоценная реликвия[1425].

Несколько дней спустя после этой необыкновенной процессии в начале сентября в Петербург прибыл Исмаил Бек [Ismael Bei][1426], полномочный посланник князя Тахмасиба, который был, как мы уже знаем, сыном злосчастного шаха Хусейна, а значит — законным наследником персидского престола. Он был принят со всеми почестями, и на аудиенции у Его Величества он выказал ему все подобающие знаки почтения: трижды поклонившись и произнеся изысканнейшее приветствие на персидском языке, он встал на колени и поцеловал край мантии императора, а потом его руку[1427]. Царь, согласно обычаю, справился у посла о здоровье Сефи, его государя. На этот вопрос посол ничего не ответил, а только разрыдался, потому что считал, что старый шах Хусейн уже умер, каковое известие ему подтвердил по дороге в Россию молодой шах Тахмасиб. По завершении аудиенции посла препроводили во дворец, специально предназначенный для чрезвычайных посланников. Затем Его Императорское Величество устроил для него великолепную трапезу, а кроме того, пожелал почтить его краткое пребывание в стране, пригласив его посетить несколько маскарадов. Посреди этих развлечений в Петербург пришла радостная весть о взятии Баку, которое свершилось следующим образом. Генерал-майор Матюшкин [Matuschin][1428], отплыв из Астрахани с флотом из двадцати кораблей и трех тысяч солдат, прибыл под стены Баку 28 июля 1723 года[1429]. Бросив якорь, он отправил одного из своих офицеров с письмом к коменданту города, к которому прилагалось еще одно, которое упомянутый посол, Исмаил Бек, оставил в Астрахани, когда проезжал через этот город по дороге в Петербург. В обоих этих письмах жителей Баку призывали перейти под покровительство Российской империи. Комендант, однако, ответил офицеру, что не может допустить в свой город иностранные войска без ясного приказа Сефи, и одновременно отправил нескольких посланников к генералу Матюшкину, чтобы сообщить ему о том же. Генерал вновь потребовал открыть ворота: он сообщил, что «в противном случае он будет вынужден рассматривать жителей города как врагов, и потому желал без промедлений узнать их решение». Те же послы вернулись и подтвердили, что город решительно отказывается принимать чьи-либо войска, кроме войск персидского шаха. Тогда генерал понял, что ничего не может добиться добром, и решил применить силу, приказав выдвинуться нескольким галеонам для бомбардировки города. Жители мужественно защищались несколько дней, однако под жестоким огнем московитов вынуждены были сдаться седьмого августа[1430] и открыть им ворота города. В качестве оправдания за то, что они не сдались с самого начала, горожане ссылались на неких бывших среди них злонамеренных людей. Таким образом, генерал Матюшкин со своими войсками вошел в Баку, будучи принят со всеми почестями и ликованием народа. Между тем персидский посол в Петербурге не оставался без дела. Так как он знал, что опасаться Оттоманской Порты следует не меньше, чем дерзости и свирепости мятежного Мир-Вайса, он не переставал вести переговоры с делегатами, назначенными для этой цели царем. Переговоры завершились заключением союзного договора между российским императором и князем Тахмасибом, законным Сефи Персии. Договор в общем и целом сводился к двум пунктам: «1. Российский император обещает шаху Тахмасибу спешно придать ему в помощь отряд хорошей кавалерии и инфантерии против мятежников, пока те не потерпят окончательное поражение, и в Персии будет восстановлено спокойствие. 2. В качестве компенсации персидский шах на вечное время уступает России города Дербент и Баку со всеми прилегающими территориями вдоль Каспийского моря, а также провинции Гилан, Мазандеран и Астерабат, которые должны были обеспечить русскую армию всем необходимым; как представляется, у персидского шаха не должно было возникнуть препятствий для принятия этого предложения»[1431]. Именно таким путем государи обыкновенно подчиняют своей власти земли, которые первоначально обязывались лишь защищать и охранять.

Порта, узнав о заключении мирного договора, выразила решительное недовольство, ясно дав понять, что желала бы сама воспользоваться раздиравшими Персию междоусобицами и потому не может благосклонно взирать на союз российского императора с султаном Тахмасибом. Г-н Неплюев [Nieplief][1432], русский посланник в Константинополе, сразу же известил своего государя о намерении Порты объявить войну России. Царь Петр, который, сказать по правде, после прутских событий испытывал паническую боязнь перед османскими армиями, сообщил султану о содержании соглашения, заключенного с юным Сефи Тахмасибом, и пригласил Его Величество османского султана присоединиться к нему, одновременно заверив его в том, что «будет неукоснительно придерживаться соглашений с Высокой Портой, а единственная цель его состоит в том, чтобы помочь несчастному шаху, глубоко оскорбленному мятежным подданным». Это заявление вкупе с усилиями, приложенными французским послом, и миротворческими стараниями великого визиря успокоило султана: он отрядил нескольких делегатов, дав им поручение провести переговоры с французским и российским посланниками о достижении соглашения относительно персидских дел. Полномочные представители двух сторон, после переговоров, прерываемых множеством различных инцидентов, согласились принять следующие статьи: «1. Чтобы султан смог с честью завершить свои предприятия в Персии, юный Сефи должен отправить к нему официальное посольство и просить его положить конец его завоеваниям в персидских провинциях, а также позволить Российскому императору соблюсти подписанный им договор за исключением тех статей, которые несовместимы со славой и интересами Порты: если таковые будут найдены, они будут объявлены ничтожными или уже урегулированными. 2. Российскому императору будет позволено присоединить к своим владениям все территории, расположенные между Кавказскими горами и берегами Каспийского моря, включая Дербент, Баку, Гилян, Маскан, Ран и Ферабат, вплоть до реки Осса. 3. Границы между двумя империями должны будут проходить между Шамахой и Баку. 4. Порте, помимо уже завоеванных ею земель, отойдут провинции Эрвана, Тауриса и Касбина, вплоть до тех мест, где проходили древние границы Оттоманской империи. 5. Другие территории, на которые претендует Оттоманская Порта, будут обсуждаться вплоть до заключения торжественного договора, преимущественно при удовлетворении императора России в параграфах, касающихся торговли»[1433].

Эти два договора не только закрепляли за царем уже завоеванные им земли на берегах Каспийского моря, но и позволили ему, как только в Персии будет восстановлено спокойствие, присоединить к своим владениям две большие и богатые провинции. Существовало весьма действенное средство немедленно положить конец междоусобицам в этой злосчастной державе. Оно заключалось в том, чтобы объединить силы османов и московитов и таким образом разгромить мятежного Мир-Вайса. Однако нельзя было надеяться, что турки объединятся с христианами, чтобы пролить кровь мусульман, хотя неоднократно случалось, что христиане объединялись с турками, чтобы пролить христианскую кровь. Кроме того, Порта не могла оправиться от ревности и страха из‐за появления значительных сил московитов на своих азиатских границах. Как бы то ни было, больше у императора Петра врагов не осталось. Правда, были основания опасаться бунта казаков после смерти их генерала[1434]: они отправили в Петербург нескольких полковников, которые стали слишком решительно требовать дать им угодного им гетмана, а также восстановления многих привилегий, которые были у них якобы несправедливо отняты[1435], однако далее это бесчинство не распространилось. Полковники были арестованы[1436], и царь поставил генералом над этим неспокойным народом князя Голицына, на верность и мужество которого он мог безусловно рассчитывать[1437].

После того как мир повсеместно был восстановлен, Петр Великий все усилия направил на то, чтобы исполнить намерение, давно уже у него созревшее, официально возложить корону на главу супруги, императрицы Екатерины, чтобы таким образом обеспечить преемственность власти, если смерть похитит его раньше, чем ее. С этой целью он опубликовал манифест, в котором, именуя себя «Императором и Самодержцем Всероссийским», сообщал всем своим верным подданным следующее: «Во всех христианских государствах есть у монархов обычай супруг своих короновать, как это многократно бывало у константинопольских императоров греческой веры, а именно: у Юстиниана, Ираклия, Льва Премудрого и прочих. Более того, в прошедшей 25-летней войне, подвергаясь всем опасностям и способствуя России добыть мир и славу, которой завидуют все нации, Наша любезнейшая супруга Императрица Екатерина великою помощницею была, и во многих воинских действах вспомогала, особенно в Прутской кампании, где Российская армия понесла многие потери: за такие труды мы решаем коронацией короны ее почтить в нынешнюю зиму в Москве»[1438].

Для проведения этой церемонии было подготовлено великолепное убранство, однако царя внезапно постигла болезнь, заставившая опасаться за его жизнь, и коронацию пришлось перенести, так как он должен был провести зиму в Петербурге. Оправившись от болезни, царь сразу же вернулся к управлению своим государством. Среди прочего, он издал указ об создании Академии наук в столь любимой им метрополии. Сам Петр получил худое образование, однако его природные способности, глубокий ум, утонченный вкус и великие таланты так удачно восполнили недостаток образования, что благодаря одному только общению с просвещенными людьми он сделался государем, исполненным добродетелей, и вполне мог сойти за изрядного философа, достойного богослова, знатока физических вопросов и математики: лучше всего он разбирался в механике. Довольно хорошо он знал древнюю греческую и римскую историю; современную ему историю он знал в мельчайших подробностях; многолетний опыт научил его всем тонкостям военного искусства и сделал из него политика, однако политика открытого и великодушного. Так, он лучше, чем кто-либо другой, понимал, какие выгоды могут принести нации науки, которые одни могут обратить народ к цивилизации успешнее, чем все остальные искусства вместе взятые, ведь не может оставаться в своем исконном варварском и диком состоянии нация, взращенная на любви к наукам, о чем пел в изысканных стихах латинский поэт:

Он построил оную Академию в Петербурге и приказал, чтобы она состояла из двенадцати членов, одного секретаря, одного библиотекаря, четырех переводчиков и двенадцати студентов. Петр постановил также, что в Академии должны изучаться все математические дисциплины, а также физика и словесность по образцу самых блистательных академий Европы. А так как без обеспечения всем необходимым науки обыкновенно приходят в упадок — sublatis studiorum pretiis, etiam studia peritura[1440], — царь определил на содержание Академии достойную сумму из казны. Этот указ был подписан первого февраля 1724 года[1441].

Словно бы предчувствуя, что жить ему остается недолго, царь не хотел больше медлить с коронацией Екатерины. С наступлением весны он со всем двором выехал из Петербурга и достиг Москвы первого апреля[1442]. Там его встретили турецкий ага и племянник маркиза Боннака[1443], которые привезли с собой текст вышеупомянутого договора[1444]. Хан калмыков[1445] тоже отправил к царю своего посла, чтобы провести переговоры о важных делах. Однако Мир-Вайс тайно приобщил к свите этого посла нескольких переодетых татар, которые, если бы их вовремя не обнаружили, испортили бы весь праздник. Избавившись от этой неприятности, коронацию наконец назначили на восемнадцатое мая[1446]. Готовясь к этому торжеству, императрица Екатерина провела три дня в строгом посте и горячих молитвах. О дне коронации объявил народу секретарь канцелярии, перед которым шествовал отряд солдат с шестью барабанами и двумя тимпанами. Улицы, по которым должна была пройти императрица, были великолепно украшены, как и собор, в котором должна была пройти церемония коронации, о которой я расскажу здесь вкратце, потому что подробное ее описание содержится в жизнеописании Екатерины[1447]. Когда великолепная процессия прибыла в собор и каждый занял предназначенное ему место, император повелел верховному маршалу[1448] подвести к нему архиепископов и других архиереев. Те без промедлений повиновались, и Его Величество обратился к ним с такой речью: «В нашем манифесте мы известили публику о желании нашем возложить корону на главу нашей дражайшей супруги; посему теперь мы желаем, чтобы вы совершили священный обряд, как подобает». Архиереи, выслушав это повеление, приблизились к императрице, и архиепископ Новгородский[1449] от имени всех их сказал: «О православная и великая императрица, да будет угодно Вашему Величеству прочитать вслух символ веры Вселенской Церкви в присутствии ваших верных подданных». После того как императрица произнесла Символ веры на рутенском языке[1450], архиепископ благословил ее благословением, принятым в Восточной Церкви: «Благодать Пресвятого Духа да будет с тобой»; весь клир вполголоса повторил за ним эти слова. Затем императрица преклонила колена, и архиепископ, сняв с головы митру, возложил на нее руки и прочел молитву. Когда он закончил, два других архиепископа взяли императорскую мантию, специально приготовленную для этой церемонии, и передали ее императору, который собственноручно возложил ее на императрицу. Затем они оба преклонили колени, и архиепископ произнес еще одну молитву, после которой император, получив из рук архиереев корону, возложил ее на главу императрицы; на протяжении всей церемонии царь держал в своей руке скипетр. Архиереи вновь благословили императрицу, помянув Пресвятую Троицу, и архиепископ Новгородский положил ей в руку державный глобус. После этого Их Величества воссели на престол и приняли хвалы и поздравления от клира и двора. Одновременно священники возносили молитвы о благополучии их царствия, а затем послышался первый залп из всех орудий и мушкетов, сопровождаемый звоном всех колоколов в городе.

После этого Их Величества вместе сошли с трона и встали на свои обычные места, чтобы отстоять службу. После причастного стиха император взял императрицу за руку и подвел ее к вратам алтаря: там она встала на колени на подушку, два епископа принесли в отдельных сосудах елей и миро, и архиепископ помазал императрице лоб, грудь и руки, при каждом помазании поминая Пресвятую Троицу, а другие архиепископы вытирали места хлопковой тканью. Затем перед Царскими Вратами появился архидиакон с сосудом и произнес слова, которыми в Греческой Церкви на каждой литургии приглашают предстоящих к причастию: «Μετὰ φόβου Θεοῦ, πίστεως καὶ ἀγάπης προσέλθετε — Со страхом Божиим, верою и любовию приступите!» Императрица подошла к причастию и приняла из рук бывшего в служении архиепископа священные Тело и Кровь. Там же другой архиепископ дал ей антидор. После окончания литургии Феофан, архиепископ Псковский, один из главнейших членов Синода, произнес краткую речь, в которой коснулся необыкновенных добродетелей императрицы и показал, что она по праву получила корону Российской империи из рук Господних и своего супруга. Он закончил пожеланием императрице всяческого благополучия от имени всех сословий отечества. После проповеди она с такой же торжественностью была препровождена в императорскую церковь Св. Михаила Архангела[1451], помолилась в ней и вернулась во дворец, где император уже приказал подготовить великолепную трапезу на пяти столах. Первый предназначался для императора и императрицы, второй — для одного герцога Голштинского, который на литургии прислуживал императрице, третий — для архиереев, четвертый — для министров и придворных чинов, пятый — для дам. На следующий день императрица допустила к целованию руки всех явившихся ее поздравить, а император в ее честь повысил в чине множество кавалеров, генералов и других офицеров.

Совершив это великое дело, которое было так для него важно, Петр Великий со всем двором возвратился в Петербург[1452] и провел там остаток года, а как оказалось, и остаток жизни, не переставая использовать все возможности для улучшения жизни своего народа и искоренения в государстве злоупотреблений и учреждения в нем благих законов, способствующих расцвету навигации и коммерции. Для этой цели он образовал нечто вроде регулярного почтового сообщения между Любеком и Петербургом для удобства сообщения и перемещения людей. В эти последние дни своей жизни царь издал указ, готовившийся им многие годы, принципы которого были сформулированы им давно. Этот указ ограничивал не только количество монастырей и церквей во всей стране, но и их доходы, и численность насельников, искореняя злоупотребления, распространившиеся в них из‐за тщеславия, алчности и безразличия иерархов[1453]. В Восточной Церкви священнослужители всегда неизменно повиновались светским государям во всем, что касается мирских дел, и никогда не обладали никакими льготами или привилегиями, кроме тех, которые они получили по милости государевой. Так и в России, которая неукоснительно исполняет все обряды и следует всем догматам Греческой Церкви, царь без всякого стеснения вмешивался в дела духовенства, а духовенство не чувствовало себя оскорбленным или обиженным из‐за указов своего монарха. Все были убеждены, что он желает лишь блага своему народу. К этой единственной цели были устремлены все его усилия, все его мысли и все заботы. Дни и ночи он работал над тем, чтобы удовлетворить нужды своего народа, пока Небо не пожелало отнять его у России для лучшей жизни.

Хотя царь был без остатка поглощен правительственными делами и военными заботами, всякий раз, возвращаясь в свое отечество, он не упускал случая принять участие в церковных службах, неизменно являя собой образец смирения и благочестия. И вот, по своему обыкновению, он пожелал посетить церковь в день Богоявления Господня в новом, 1725 году, и поприсутствовать на церемонии водосвятия, которая в России происходит с большой торжественностью по завершении утрени на открытом воздухе на берегу какой-нибудь реки, в это время года всегда покрытой льдом[1454]. Жестокий мороз в самый разгар зимы, ночной воздух в городе, построенном на болотах, сильный ветер вызвали у него столь жестокую простуду, что он сразу же после службы слег. К простуде присоединилась свирепая лихорадка, сопровождаемая сильными болями и затрудненным мочеиспусканием. Врачи объявили его состояние безнадежным, да он и сам уже чувствовал, что дни его сочтены: поэтому, обеспокоясь избранием наследника, он призвал к своему смертному одру глав Сената и виднейших представителей сословий, объявив им слабым, но властным голосом, что «он, как полновластный господин своей монархии, повелевал всем своим подданным признать своей августейшей государыней императрицу Екатерину, потому что она, будучи посвящена во все его замыслы, одна только способна продолжить и довести до совершенства предпринятые им полезнейшие преобразования, которые он только начал, но не довел до конца». Сенаторы и все присутствующие склонили головы и, уважая повеление своего государя, смиренно отвечали, что «им подобает лишь повиноваться указаниям своего повелителя, не позволяя себе углубляться в мотивы его решений». Non est nostrum estimare, quem supra ceteros, et quibus de causis extollas. Tibi summum rerum judicium Dii dedere: nobis obsequii gloria relicta est[1455][1456].

Позаботившись таким образом о наследнике престола и передав скипетр своей возлюбленной Екатерине, Петр решил позаботиться также о царевне Анне Петровне, своей старшей дочери от той же Екатерины, повелев, в эти последние мгновения своей жизни, отдать ее в супруги молодому герцогу Голштинскому, который по делам возвышенным и важным стал, с некоторых пор, частым гостем царя[1457] и сумел приобрести его любовь и заручиться его покровительством. Брак был заключен в начале наступавшего июня[1458]. Болезнь между тем все усиливалась и причиняла царю сильнейшие боли, но он переносил их с такой стойкостью и мужеством, которые проявлял во всех происшествиях жизни. Наконец, семнадцатого января по старому стилю и двадцать восьмого — по григорианскому календарю[1459] царь испустил дух на руках императрицы, не отходившей от его одра и укреплявшей его в этих последних испытаниях. Императрица Екатерина была сразу же признана Сенатом, клиром и генералитетом и, прежде чем приступить к управлению государством, устроила погребение своего супруга со всем возможным великолепием, возведя в память о нем прекрасный мавзолей.

Так умер в возрасте пятидесяти четырех лет Петр Алексеевич[1460], без сомнения величайший из всех российских государей и один из величайших за всю историю мира. Царь был человеком высокого роста, хорошо сложенным и крепким: в его облике суровость соединялась с веселостью; хороший собеседник, часто остроумный, трудолюбивый и неутомимый в трудах; враг досуга, он не хотел ни минуты оставаться в покое. Вся его жизнь, при внимательном рассмотрении, была одним неустанным путешествием: он преодолевал путь от одного конца своей бескрайней империи до другого с большей легкостью, чем иной государь добирается от своего дворца до какого-нибудь загородного дома для развлечений. Путешествие из Петербурга в Москву, расположенных на расстоянии шестисот итальянских миль друг от друга, которое обыкновенно занимает три недели, он проделывал за четыре дня. Он не знал меры ни в чем и во всем предпочитал крайности, как в трудах своих и ночных бдениях, так и в еде и питье, притом, что здоровью его этот беспорядочный образ жизни не наносил существенного вреда. Никто никогда не видел, чтобы им владела плотская страсть: после отторжения царицы Евдокии он более двенадцати лет не смотрел с вожделением на женщин[1461], до тех пор пока, с первого взгляда пораженный красотой лица и души Екатерины, не посвятил ей без остатка всю свою любовь, которой не изменял до конца своих дней. В сильном и мужественном теле Петра Великого обитали столь же крепкая душа, как и ум, его отличал живой и проницательный дух. Он стал самым ученым человеком во всей России, никогда не изучав даже грамматики: говорил на разных языках не без изящества, умел со знанием дела рассуждать о различных материях[1462]. Он мог преподавать математические науки не хуже самого умудренного учителя; в географии и навигации превзошел самих своих наставников. Опираясь на одно только свое соображение и не прибегая к советам инженеров, он замыслил благородное предприятие — наладить сообщение между Черным морем и Каспийским, а также между Каспийским и Балтийским. Он соединил посредством большого канала реку Дон с Волгой[1463], а посредством другого — Волгу с Невой, рекой, которая впадает в Финский залив, а значит, и в Балтийское море[1464]. Будучи наделен обширным умом, великим и возвышенным духом, он находил удовольствие в совершении грандиозных деяний, превосходящих обыденную меру. Кажется, что он особенно он любил творить из ничего, будто бы подражая Создателю. Подобно тому, как он на месте бесплодных болот и зловонных трясин возвел великий город Петербург с его мощнейшими крепостями, роскошными дворцами и восхитительными садами, так же он и из ничтожного пироженщика (если оставить в стороне всех прочих) сделал князя Меншикова, облеченного высшими должностями в Российской империи, а из жалкой крестьянки сделал императрицу Екатерину, быть может, самую удачливую женщину, какую только видел мир за всю свою историю, взяв ее себе в супруги и возведя ее на императорский престол[1465].

Что касается религиозных убеждений царя, то г-н Вольтер дерзает утверждать, будто Петр был столь же равнодушен к религии, как и Карл XII, король Швеции, усвоивший этот образ мысли во время своего пребывания в Лейпциге от знаменитого философа Лейбница[1466]. Однако наш автор в этом отношении заблуждается. Петр Великий, благодаря частым беседам с учеными людьми, был хорошо осведомлен в вопросах религии и хорошо научился отличать истинное богопочитание от пустых суеверий толпы. Решив дать толчок развитию торговли в своем государстве, он не побоялся даровать иностранцам свободу вероисповедания, однако бдительно следил за тем, чтобы его подданные остались не затронуты ядом ереси. Он до самой смерти исполнял все обряды и предписания Восточной Церкви, притом с такой благочестивой ревностью, что хотя путешествия и постоянные заботы могли бы оправдать несоблюдение постов и отказ от воздержания, предписываемых греческим обрядом, однако он никогда не дерзал самовольно освобождать себя от этих обязанностей, не спрашивая у константинопольского патриарха на то разрешения, не только для себя, но и для своих солдат. Об этом свидетельствуют разрешительные грамоты, до сих пор хранящиеся в архивах этого патриархата. Не подлежит сомнению, что болезнь царя, завершившаяся его смертью, стала результатом благочестивой ревности, побудившей его в крещенскую ночь отстоять церковную службу, проявив себя и в этом отношении как наилучший государь, который, согласно «Политике» Аристотеля, должен быть благоверным и боголюбивым, так как люди обыкновенно охотнее повинуются своему государю, если видят, что он любит праведность. Principe (да будет мне позволено завершить историю достойнейшего из государей словами ученейшего из философов) debet esse potissimum Dei cultor: nam minus timent homines a Prinicipe, si Dei cultorem illum putent[1467][1468].