<p>Никита Раков</p> <p>Я посадил дерево</p>

Глава 1.

10 лет я отдал врачеванию, и пусть подход мой всегда строился исключительно на науке, а моя страсть к растениям никогда не выходила за границы домашнего кабинета, сегодня я был уволен за еретизм на утреннем лениво собранном экстренном собрании.

Официально, конечно, причина была иная – халатность. Самая удобная причина для увольнения заслуженного и признанного медицинским сообществом патологоанатома, настолько докалебавшего главного врача своими “цветочками”, что нововышедшая книга не оставила ему выбора.

Из своего стерильно белого кабинета с мелкой неприятной плиткой по стенам меня провожал лично главный врач – коренастый и неглупый уже седой мужичок, молчаливо, но озлобленно следивший за моим таким же молчаливым сбором. В дверях, когда я уже уходил, он негромко спросил: “Не заебался ты своей хуйнёй заниматься?”. Слово “заебался” он цензурировал мягким и тихим проглатыванием половины слова, а вот “хуйня” вышла у него резко и экспрессивно.

Я тянулся к растениям, сколько себя помню, пусть этот интерес иногда и проявлялся в необычных формах. Когда мне было пять, мой дед, которого я едва помню по белым усам, сухим большим рукам и резкому запаху изо рта, умер. Смутно помню похороны – лишь, что стул был мне не по размеру и я скучную вечность просидел, глядя в скатерть на торце стола.

В тот же вечер (или год спустя, не знаю) родители помогали бабушке разбирать вещи дедушки на чердаке в деревенском доме. Я игрался с деревянным грузовиком, как вдруг папа вручил мне, сидящему на полу, жёлтую внутри и серую снаружи книжку. “Твой дед сюда записывал свои знания о травах. Посиди, почитай, может, научишься чему дельному”. Он ушёл помогать бабушке дальше, оставив меня и грузовик вместе с этой ветхой толстой книгой. Я не трогал её ещё несколько дней, пока однажды отец не наказал меня за тунеядство и не забрал у меня все игрушки. Мы всё ещё были в деревне и особых развлечений, кроме пинания веток, у меня не осталось. Я открыл эту книгу, лёжа на животе на кровати, и принялся изучать написанное. Помню тёплое солнце через маленькое окно, что грело мне спину. Читал я, кстати, уже хорошо, но дедушкины каракули разобрать было трудно, зато рисунки были красивые. К каждому рисунку был прилеплен кусочек бумаги таким образом, чтобы образовывать карман для высушенных трав. Я доставал их и нюхал – почти все пахли вкусно и интересно. По детской дурости я начал их не только нюхать, но и совать себе в рот. Некоторые были на вкус, как пыль. Какие-то приятно хрустели, но потом кололи язык. Хорошо помню цветок со второй страницы – его я съел почти сразу – сладковатый, мягкий, пряный. Мне понравилась эта игра и я начал делать вид, что разбираюсь в растениях не хуже своего деда. “Так-так, мальгинария болотная, ага. На вкус горьковатая, с привкусом кислости. Так и запишите”, – я брал красный карандаш, вычёркивал какие-то дедовы слова с умным видом и записывал свои, кривые. “Что у нас тут? Гарделия верёвчатая. Интересный вкус, выраженный”. Я выплёвывал неприятные растения на пол, за кровать, и продолжал писать что-то на детском языке. Особенно меня зацепила страничка с обведённым деревом. Тот вкус я помню до сих пор, пусть и не смогу его полностью передать – сладчайший, будто язык нежится в самой сладкой на этом свете вате. Так я впервые познакомился с Лиян. Съев часть её корня, я так и не успел ничего записать – мама прервала мою исследовательскую работу и позвала гулять в лес. Высокая трава в поле перекрывала мой взор, я держался за мамину руку и весело рассказывал ей, что я теперь буду исследовать растения. Собирал всё, что видел – самые обычные полевые цветочки и складывал их в карман. А потом я потерялся. Помню, что отпустил мамину руку и ушёл в высокую траву, скрывшись от мира. Но мне не было страшно. Солнце не хотело садиться, а я и дальше собирал из-под ног красивые цветы. Помню, как неделями жил в лесу, ел листья с разных деревьев и запоминал их вкус. На коре я видел карты: тут мой дом, тут живёт мой друг, а тут речка. Я ложился в траву, обнимаясь с корнями, и засыпал под приятный шелест ещё несъеденных листьев. Потом, конечно, я нашёлся. Мама не подтвердила эту историю и сказала, что гулянка закончилась чуть более прозаично, но эти образы до сих пор хранятся в моей голове. Как и книга, кстати. Я стащил её из деревенского дома, потому что боялся, что меня заругают за съеденные цветы. Мне было очень стыдно и страшно оставлять её – вот я и взял её в надежде, что никто не вспомнит. Ещё годы она пролежала под моей кроватью в городской квартире. Никто не вспомнил.

Наивно полагать, что этот случай стал основой для моего увлечения – я был мал, глуп и всё достаточно быстро забывал. Но отправная точка лежит именно здесь, в старой суховатой книге, между примерно сороковой и сорок первой страницами.

Глава 2.

Чуть повзрослев, я вспомнил про книгу и много расспрашивал маму про эти растения и про Лиян, конечно. Она сказала, что все эти растения дед выдумал – он был сумасшедший и даже лежал в психушке. Бабушка, к слову, в это не верила и не хотелось и мне. Когда мне было одиннадцать, я гостил у неё и сильно заболел – живот крутило так, что хотелось его проткнуть чем-нибудь острым, как будто от этого будет лучше. Я лежал, обжав колени, на слегка наклонённом диване и плакал от боли. Бабушка с утра ушла куда-то в лес, а мама крутилась вокруг меня, просила почаще ходить в туалет, поила большим количеством воды и даже попросила отца съездить в город за лекарствами. Папа сказал, что я не маленький и пусть само проходит.

Бабушка вернулась и принесла с собой какой-то лесной зелени, ушла на кухню и какое-то время там гремела посудой – готовила обед, как я тогда думал. В комнату она зашла с небольшой миской растёртой травы с глухим мягким запахом. Она усадила меня, вытерла мне слёзы мозолистыми пальцами и приложила миску к моему рту. Я был послушный и уставший от боли, поэтому без капризов выпил или, скорее, втянул и дожевал мягкую горьковато-сладкую жижу. Боль в животе исчезла через 3 минуты, чего не скажешь о неуходящем до вечера привкусе – отрыжка мучала меня ароматом влажного сена вплоть до сна.

Дедушка и его книга оказались дверью для меня в мир растений, бабушка же стала проводником. Силу цветов и деревьев она видела и раскрывала через мистические и эзотерические ритуалы: в лесу она тихонько про себя читала “óни есси тис ди ельси”; ночью открывала шторы около домашних цветов, чтобы “погуляли”; плевала на грядки, чтобы те её не забывали и давали хороший урожай, а тело своё просила похоронить без гроба.

Ритуализм, присущий прошлым поколениям, я не принимал и в детстве, но с жадным интересом слушал бабушкины истории. Например, аравиус – цветёт только зимой – раскрывается несколькими бутонами с одинаковым у всего куста количеством лепестков, по ним считали, сколько месяцев тепла предстоит в будущем. А “зеня” на деревенском сленге – имеет индивидуальный рисунок по центру цветка, похожий на глаз. Его высаживали каждый раз, когда в семье кто-то умирал и считалось, что через этот глаз покойники наблюдали за миром живых. Так и у нас цвёл свой дедушка.

Но мне уже 35, я лежу в кровати, разбитый от продолжительной бессонницы, с которой я никак не могу справиться. Сплю не больше 3-х часов в сутки и просыпаюсь, какой бы усталый я не был. Врачи, как и всегда, нихрена не знают, а умирать, чтобы вскрыть самого себя мне бы не хотелось…

Чёрная. Абсолютно чёрная комната лежала вокруг меня. В прохладном пространстве висело очертание окна – голубая ночь пробиралась ко мне через бреши в плотной шторе. Она – ночь – пахла свежо и сладко, как и всегда. Сбросив ставшее неприятным одеяло, я собрался из темноты на кухню – жёлтую и тёплую – моё утешение. Под мягким кухонным светом я заварил себе ароматного травяного чая, чтобы немного проснуться и успокоиться. С горячей дымящей кружкой я прошагал вдоль чёрной комнаты, но чернота уже более не смущала меня, она не была единственным существующим пространством, эта чернота была лишь отсутствием кухонного света. В конце продолговатой спальни (единственной комнаты, кроме кухни и оранжереи) была стена из стеклоблока и дверь, ведущая за эту стену – в лабораторию. Вообще, мне очень нравилось строение моей квартиры – как вагон поезда. Небольшой аппендикс от прихожей – кухня, справа, а вдаль от прихожей прямоугольником легла моя квартира, комната за комнатой.

Пройдя жилую комнату, я зашёл в тёплую стоячую влагу лаборатории и включил белый свет. Квадратная небольшая комната, справа – слегка побитый простецкий стол прямо перед окном – моё рабочее место. Напротив двери, в которой я стою, у стены расположилось хранилище с множеством ячеек – в каждой стоял цветок, у каждого цветка в ячейке свои условия существования: разный свет, разная температура, разная влажность. Слева у параллельной к столу стены симметрично было воткнуто окно, под которым стояли высокие растения – просто для красоты, не для изучения. И изучаю я не растения, а их смерть. Иногда, конечно, в качестве хобби я занимаюсь гибридизацией и у меня даже есть своя коллекция интересных селекций, но меня как патологоанатома, пусть и бывшего, больше заботят условия умирания и возрождения.

Я вспомнил, что оказался безработным и лёгкая хандра легла внутри меня. Моих накоплений хватит едва на год, и пусть меня это не беспокоит, думал я. Пусть я останусь в своей лаборатории, отдамся любимому делу и очищу своё время для того, что поистине ценю.

Мне интересны реакции растений на губительные факторы: их адаптация, их процессы умирания, пост-смертельные процессы и, конечно, реактивное сопротивление. Кроме того, крайне занимательным я нахожу и процессы возрождения – абсолютно каждое умершее растение я могу использовать в качестве основы для выращивания вида, теоретически, но практически – не для каждого нового рождения у меня есть инструменты и ресурсы.

Из тумбы слева от двери (о ней я не рассказал) я достал сухую тряпку, в которую были помещены три стебелька с разными цветами – подарок одного восточного коллеги – редкое растение, которое даже в их краях существует в очень специфичных условиях и встречается нечасто. Живые они мне не нужны.

Я сел за стол, надел очки, включил свой любимый альбом, положил скальпель в правую руку и аккуратно сделал надрез вдоль стебля. Придвинув увеличительное стекло, я отсоединил часть отмершей ткани и перенёс его в чашечку, которую поместил под микроскоп.

“Господин Бертин (он произнёс мою фамилию правильно – с ударением на последний слог), поделитесь для читателей, Вы не раз в своей книге упоминали плоды Лиян, какова вероятность, что мы способны восстановить их в нашей действительности?”.

Я капнул небольшое количество кислоты на стекло.

“Вы должны понять для себя, что плоды Лиян, скорее всего, являются очень сильным галлюциногеном и опасны для современного человека не физическим ядом, а психическим. Смотрите – …”

Я наблюдал за смертью трети активных клеток в сухом стебле.

“… современный человек привык к абсолютному контролю ситуации: он подминает под себя, для своего спокойствия, пространство, создаёт XYZ плоскости, пытается контролировать время, чтобы не потеряться в этой мясорубке неясностей. Но яснее не становится и это ведёт наш мир к развитию – наука ищет новые ответы, люди придумывают лучшие инструменты контроля и усердно делают вид, что у них это получается. Плоды Лиян же и их, если позволите, задача – разрушение привычных элементов контроля. Мало того, что время более не является ориентиром – оно попросту течёт с удобной ему скоростью, так и ваши собственные физические рецепторы отправляют вас в далёкое пешее. Вы, скорее всего, перестанете чувствовать себя конкретной частью мира и вам придётся раствориться. Только представьте – мир без времени, контроля, с текущими реками пространства. Всё вокруг вас теряет свою паттерность и повторяемость – вдруг вы ощущаете, что ничего в этом мире больше не повторит своей предыдущей формы. Так работают плоды Лиян, насколько я могу судить из своих исторических исследований”.

Часть умерших клеток перестала реагировать на химикаты. Я переключаюсь на те, что выжили.

“В чём же вы видите опасность?”, – продолжил интервьюер.

Я облокотился на спинку стула, отодвинувшись от микроскопа и закурил, начав говорить вслух.

“Поймите, что подобная сверхчувствительность к окружению и тотальное отсутствие контроля – это путь к суициду уже сложенной цивилизации. Общество Лиян, вскормленное её плодами, предполагается иным – для нас эти люди были бы либо сумасшедшими, либо воспринимались бы пришельцами", – я вдруг заметил, что сижу в своей тихой комнате один, вслух отвечая на вопросы самого себя. Стало немного неловко, но через силу, надеясь быстро вовлечься обратно, я продолжил: "Сами ответьте себе на вопрос – хотели бы вы оказаться в подобном статусе? И ради чего”, – я выдохнул дым сигареты и продолжал смотреть в окно, обдумывая собственный вопрос.

"Могу я Вас спросить – пытались ли Вы заниматься изучением этого дерева? Про непосредственные эксперименты в книге нет упоминаний, лишь рассказы об особенностях известных нам растений и сам миф о Лиян.".

"Нет, потому что Лиян не существует".

Я затушил сигарету и посмотрел в глазок микроскопа, после чего отвлёкся на телефон. Было уже 7 утра и мне следовало наведаться к матери.

Я спустился на этаж ниже, достал связку ключей и открыл дверь комнаты. Включил свет. Небольшую комнату размером меньшую, чем моя спальная, я снимаю для матери, здесь всегда открыто окно, поэтому всегда прохладно. Её кровать располагается слева на фоне жёлто-ржавых обоев, в дальнем углу мама неподвижно ждёт меня каждый день на одном и том же месте. Я поздоровался, спросил, как её дела и, не получив ответа, прошёл помыть руки. Старая раковина была в этой же комнате, но справа. Присев рядом с матерью, я проверил её капельницу, проверил ёмкость с травянистой водой, что трубкой подключена к её животу. Её тонкая, обтянувшая скелет кожа из-за моих мазей была необыкновенно гладкой. Я собрал выпавшие седые волосы с подушки, свернул их в комок и выбросил, сел обратно на кровать. Мама всё это время с закрытыми глазами тепло дышала, лёжа смиренно и неподвижно.

"Наверное, тебе интересно, что происходит в мире.". Я взял телефон и открыл актуальные новости.

"5 способов обезопасить себя от болезни", – читал я вслух. "Лучше не выходите из дома, – министр здравоохранения отреагировал на начинающуюся эпидемию". "Карантина не будет. 5 фактов, подтверждающих несерьёзность болезни". Мда, сегодня, как и вчера, и позавчера – только про болезнь.

Я встал и прошёлся направо к невысокому лакированному шкафу, на котором стояли слегка пыльные фотографии. Надо будет протереть. На разной степени цветности (в основном, конечно, уютная плёночная пастель) фотографиях были мы с мамой. На одной она обнимает меня, сидя в поле одуванчиков,и приятно и искренне улыбается в камеру. Помню тот день – было очень тепло, солнечно и жёлто, будто бы первый день тепла за весь год. В конце гулянки мне не купили сахарную вату, так что остаток дня выдался плохим: я плакал, потом меня наказали, отчего я плакал ещё. Но день всё равно я запомнил прекрасным. На другой фотографии она гордо уложила свои руки на мои юные плечи, одетые в школьную форму. Я угрюмо смотрю куда-то вдаль, в кадр я влез только торсом, мама сзади меня снова улыбается и всё также искренне. На третьей фотографии мама уже без меня – игриво и радостно кружится, пока её ловит вспышка фотокамеры. Лёгкие кудрявые волосы её кружатся вместе с ней, ажурно и удивительно фотогенично. "Ты очень красивая", – сказал я вслух, в тишину. Мне не хватает её голоса. Она двадцать лет проработала диктором на радио, мы с отцом каждый вечер включали её передачу и слушали в абсолютной тишине. Иногда мне так нравился её голос, что я тихонько плакал. И вот, она уже 3 года молчит. Теперь мне хотя бы не придётся плакать.

"Кстати, я принёс тебе пару писем." – с её уже закрывшейся радиостанции до сих пор пересылают сухие и слегка махровые письма, когда находят их в каком-нибудь углу. Почти каждому минимум 30-40 лет.

Я снова сел рядом с ней, достал три письма и принялся читать вслух. Первое письмо звучало женским голосом.

"Дорогая и прекрасная Жоргетт. Я пишу тебе с признанием моего глубочайшего к тебе уважения и искренней и чистой любви. Твой голос вот уже третий год спасает меня от томных одиноких вечеров – я открываю бутылочку "Вертó", плескаю его в бокал и упоительно смеюсь в компании с тобой. Продолжай быть столь же открытой, искренней, радостной и неутомимой. Жду тебя каждый вечер в эфире и молюсь за твоё здоровье. Кланяюсь, Виолла".

Второе письмо было написано мужчиной.

"Жоргетт, здравствуйте. Я бы хотел попросить Вас более не упоминать неприятные для многих в нашей стране события той злосчастной войны. Я знаю, что Вы не испытываете симпатии к нашему правительству, но не старайтесь обидеть тех, кто потерял в этой бойне своих сыновей, отцов и мужей. Заранее благодарю, Айктор".

Третье письмо было адресовано мне. Я удивлённо вскрыл конверт из чистой и новой бумаги.

"Приветствую Вас, господин Бертин, от имени Академии Альтернативной Истории! Надеюсь застать Вас по этому адресу, так как иных данных найти мне не удалось. Пишу в связи с вышедшей Вашей книгой – мы всей нашей коллегией находимся под глубочайшим впечатлением и просим Вас поучаствовать в конференции, проводимой в Аргус-Холле 14-го числа третьего месяца. Уверен, Вы сможете поведать больше о Лиян перед нашей лояльной многочисленной аудиторией. Тему для выступления прикладываю ниже и прошу позвонить по указанному телефону, как только получите письмо, чтобы сообщить о Вашем решении. С нетерпением ждём ответа, Арнесто Густ – зам. директора ААИ".

Совершенно ошарашенный любым вниманием ко мне, я ещё дважды перечитал это письмо. Четырнадцатое скоро, остаётся лишь надеяться, что они не передумали. Я достал телефон, набрал номер и слегка вспотевшими от волнения ладошками приложил телефон к уху.

Глава 3.

Ночью я смог закончить исследование по одному из цветков. Перспективы для интересных выводов были, но сперва нужно завершить все анализы и ещё раз удостовериться в своих суждениях. К восьми утра я изрядно утомился и отправился в кровать, выключив свет в лаборатории и аккуратно завернув оставшиеся образцы в тряпку.

Сон не удался, но и надежд на него не было. В 11 утра я уже стоял на кухне и заваривал себе очередную порцию травяного чая. На телефон пришло сообщение от моей подруги: "Хэй, Вист. К тебе сегодня заскочит мой друг, если ты не против. У меня жуткая рвота последние 2 дня и мне нужны твои травы:) Можешь передать их ему, в ином случае встретимся на моих похоронах, я буду в облёванном гробу, ты меня узнаешь:3". Я уточнил у неё, во сколько он приедет. Около часа.

В двенадцать часов раздался звонок в дверь. У порога стояло два человека: слева, чуть подальше, стоял молодой парень в шапке, он немного отстранённо и смущённо оглядывал подъезд; ближе к порогу – кто и звонил в дверь – стоял второй с неприбранными почти седыми дредами и лёгкой светлой растительностью на лице. Я открыл дверь.

“А Вистенан здесь живёт?”. Практически не отвечая им, я отошёл к столу за приготовленными травами для подруги, вернулся и вручил их, собираясь закрыть дверь и отправиться в ванную. “Вы же врач, верно?”, – мои собеседники не собирались так быстро заканчивать разговор. Оказалось, что другу того, с дредами, нужна была помощь врача. Я не занимался живыми, о чём им доходчиво объяснил, но тот парень был без паспорта и отправиться в больницу не мог. Внутри накапливалось лёгкое раздражение от их наглой настойчивости. “Мы не займём много времени”, “Мы ненадолго”, “Мы быстро, правда” – повторял дредастый раз за разом, пока молчаливый в шапке продолжал тупиться то в меня, то в пол. Я не хотел ни оставаться с ними наедине, ни впускать в свою квартиру, ни тратить на них времени. Но парень позади и правда выглядел достаточно болезненно, настолько, что в нём я уже начинал видеть сходство со своими пациентами с холодного металлического стола. Я всё-таки разрешил им пройти.

Я прошёл внутрь и велел им разуваться. Холодный чай ждал меня на столе, я хлебнул и развернулся к ним. Выдохнув сладковато-ягодное послевкусие, я предложил ему начать рассказывать свои симптомы. “У меня кашель, температура, и сначала я думал, что простудился, но потом у меня появились судороги”. Во-первых, он не выглядел просто простуженным. Во-вторых, с обычной простудой в таком состоянии по квартирам не ходят. Я продолжил его расспрашивать. “Да, точно, голова тоже болит”. Оба участника этого диалога не желали в нём находиться, но каждый зачем-то согласился. Было ещё одно сомнение. После моего вопроса, он посмотрел на своего седого друга, потом на меня и уверенно ответил: “Нет, я полгода чистый”. Я был бы рад услышать этот ответ, будь я его отцом, но я уже чувствовал, что всё ведёт к самому неутешительному выводу. Но сперва он должен был ответить положительно на последний вопрос. “Да, в глазах и правда появилась какая-то мутность, но я думал, это… не знаю, просто от усталости”. Он умрёт через дней 5-7. Не умер бы, получи он доступ в больницу, но никто не примет его без документов, а паспорт он так быстро получить не успеет. Да и сил не хватит.

Последние 3-4 дня из телевизора и интернета визжат медики, политики, особо инициативные блогеры, предостерегая людей от неправильного поведения во время начинающейся эпидемии. Люди в мире умирают чуть с меньшей частотой, чем вслух озвучиваются симптомы этой болезни, но два идиота передо мной сидят, испуганно хлопают глазами и ждут от меня какого-то чуда.

Я взял паузу на размышление. “Оставь мне немного своей крови”, видимо, я тоже ждал от себя чуда. “Я постараюсь что-нибудь сделать”. Он не очень хотел соглашаться на эту процедуру, но выбора у него не оставалось. Скальпелем я проткнул ему палец и выдавил немного густой крови в вымытую пробирку. Отдельно ему я вручил пару высушенных измельчённых корней, что могли немного развеселить его, смягчить боль и облегчить симптомы болезни.

Больной встал, но встреча не была завершена. Парень с дредами попрощался с другом, извиняюще прося меня обсудить с ним “личное дело”. Его друг покинул нас, а назойливый парниша остался меня о чём-то расспрашивать.

Он начал неуверенно: “Слушай. Мне.. Арника, в общем, сказала, что… у тебя есть прикольная трава на продажу. Ну, особенная”. Арника – ходячее подтверждение действенности моих методов, описанных в книге. Уже седьмой год почти каждую её болезнь удаётся купировать/вылечить/смягчить подобранными мною травами, но язык её не в первый раз мешает мне жить без вмешательств. Не уличите меня в нелогичности, я написал книгу с целью вместить в неё мой накопленный опыт, дать конъюнктурному врачебному сообществу немного свежей пищи для размышлений и катализировать яркие споры разделённых лагерей. Но лечить людей должны продолжать врачи, не я. И в книге, и в больнице я работал со всем человечеством, меня никогда не интересовал конкретный организм, меня интересовали фундаментальные процессы, касающиеся всех – на протяжении всей истории. Но теперь у меня есть: восьмидесятилетняя старушка, у которой анус не держит содержимое её кишечника и она, как по подписке, еженедельно таскается ко мне за крепкими мышечными стимуляторами. Умрёт она из-за износа сердца быстрее, но проведёт последние годы жизни с незапачканной репутацией. Она выбрала этот путь сама. Также я являюсь консультантом центра ботанической хирургии – цирковая идиотия, рассчитанная на мозгом слабых ценителей древних традиционных методов лечения. Моё нахождение там немного смягчает последствия их работы и я даже получаю некоторую выгоду от нашего сотрудничества – они в оптовых объёмах могут закупать нужные травы. Есть у меня и один апатичный юноша, в 16 лет лишившийся возможности управлять левой рукой. Мои травы не вернут ему руку, но хорошо стимулируют работу мозга, купируя распространение редкой болезни моторики. Он борется, он молодец. Каждый из моих незваных пациентов – дело языка Арники, которая, вдохновлённая моим лечением, рассказывала об этом всем, кто соглашался её слушать. Не все решались обратиться ко мне, и не всем я соглашался помочь. Но здесь дело другое – передо мной стоит наркоман в самом стереотипном образе бывалого растамана и просит продать ему Верену Колючую – качественный антидепрессант, спасший когда-то Арнику от суицидальных мыслей. Мне предлагают быть втянутым в непреступную, но крайне вязкую, противную и постыдную цепочку взаимодействий. Что-то внутри меня было согласно на эту инициативу. Интуиция. неприязнь к этой ситуации и желание скорее избавиться от гостей, лёгкое наплевательство – я не знаю. Я несколько раз отказал ему, но он пытался быть тактичным, но настойчивым, сетовал на то, что рынок “загасился”, “времена для индустрии тяжёлые”, “в городе голяк”.

Я отдал ему пакет с несколькими стеблями для Арники, вручил Верену с наказом подсушить её пару дней на солнце и поручил отвезти пробирку с кровью в третью поликлинику. Денег я, естественно, не взял. У входа в поликлинику его встретит мой хороший знакомый, они сделают анализ и мой дредастый “чувак” притащит мне результаты обратно через несколько дней. Он полез обниматься.

Пообещав никому не говорить, он ушёл, и я закрыл за ним дверь.

Теперь у меня появилось время увалиться в ванную и спокойно провести начало дня с самим собой. А потом снова за работу.

В ванной было слишком тепло и слишком хорошо. Я расслабился, курил, вспоминал свой кабинет и некоторых пациентов, думал о тех восточных цветах и их реакциях, размышлял о болезни и предполагаемом лечении. Возможно, я использую данные его анализов и хотя бы прикину травы для профилактики – люди вокруг меня да и сам я скоро окажемся более уязвимы. Болезнь уже буквально стучалась ко мне в дверь. Может, эта встреча была и к лучшему. Грёбаные наркоманы.

Я закрыл глаза и продолжал мечтать. Мягко сползая ниже в воду, я незаметно для себя уснул.

Проснулся я где-то через час. Обрадовался, что не захлебнулся, вытерся, привёл себя в порядок. Вышел из ванной и собирался после сигареты вернуться за работу, но меня отвлёк громкий смех из коридора. Я вышел.

На холодном подъездном полу сидел “чувак” – именно так он изредка меня звал, жонглируя ещё несколькими “брат”, “друг”, “мужик”. В подъезд через круглое окно, которое мне невероятно нравилось, лился дневной свет, делая зелёный подъезд чуть белее. Блаженная улыбка на лице “чувака” указывала на его неспособность дотерпеть до дома с наркотиком в кармане. Злости у меня к нему не было, хоть его поведение и сквозило инфантилизмом и безответственностью. Я решил присесть рядом и покурить, я не так часто вижусь с людьми и ещё реже разговариваю. Не особо разговаривал и в этот раз. “Здесь всегда так светло было? Это окно…”, – он указал на круглую застеклённую подъездную дыру, “оно… такое смешное. Оно своей формой будто заявляет: "Смотрите, круг – самый смешной образ во вселенной"”. Забавный наркотический бред. Неожиданно он заинтересовался, о чём написанная мною книга – о ней ему, естественно, поведала Арника. Мы немного обсудили мой труд. “Странная у тебя трава. Что-то внутри меня будто меняется. Пока не пойму, что, но что-то… “, он не договорил. “Растения… Растения – это круто, друг, тут ты прав. У меня дома прям целый грёбанный сад, прикинь”, он опять замолчал на несколько секунд. “А эта.. Лион, Линн – ну дерево это, чё, реально существует?”. Мне пришлось объяснить ему, что Лиян – лишь придуманный мною миф для создания более интересной и более читабельной книги. Он заметно расстроился, уставился в одну точку и меланхолично сидел секунд тридцать. “Я умру?”, он серьёзными и слегка испуганными глазами посмотрел на меня. Я был в лёгком замешательстве и сообщил ему, что умереть придётся нам всем. “Да не, я не про это. Я умру от этой болезни, как думаешь?”. Я ответил, что не знаю, он снова замолчал. Внутри него бурлили какие-то неведомые мне и ему процессы, что-то волновало его, не давало ему спокойно жить, но не портило настроение.

“Крутой ты чувак. Умный такой, бля, я так не умею. Че-то пробирки какие-то, книги пишешь… Круто”, он забавно, будто с пьяной головой, искренне мне льстил. Я затушил сигарету и напомнил ему о пробирке с кровью и нашей договорённости. Он попрощался. Я взялся за ручку двери, немного притормозил и спросил его имя. “Друзья зовут меня Вилли. Так что и ты называй”. “Ладно, Вилли, до встречи. Кровь не забудь занести”, я открыл дверь и вернулся к себе домой.

Глава 4.

На улице было светло и бело. Слегка прохладно – зима только успела отступить, а весна ещё не расцвела во всю силу. Образовавшийся между временами года лим был белым, пустым, промозглым и неприятным для человека. Спрятавшись в горловину куртки, я шагал, бесприветственно к редким прохожим, в дырку городского метрополитена. Встав на ступень эскалатора, я достал телефон и принялся отвечать беспокойному заместителю Академии Альтернативной Истории. Уже еду.

Вокруг было пусто – и даже несмотря на то, что город наш мал, а ненужное метро построили в подарок – людей было всегда достаточно, чтобы меня раздражать: и на тротуарах, и под землёй. Но в этот раз ощущалось давление растущей эпидемии – в освободившемся городе висела тревожность, вяло текущая из открытых окон заболевших, спрятавшихся, умерших, кашляющих, трясущихся.

Состав подкатил быстро. Осторожно, двери закрываются, и я внутри, один. Жизнь в городе едва перевалила за обед, и вряд ли кто-то даже успел доесть свой белый хлеб к супу, но привычной суетливости не было и дышалось легко, даже в шахтах метро. Надеясь, что никто больше не зайдёт, я доехал до нужной мне станции.

Дом культуры с модным названием "Аргус-Холл" был недалеко. Внутри было множество зеркал по стенам, высокие потолки, а по бордовому ковролину можно было ходить в ботинках. Оттого он, наверное, и такой лысый. Уже в гардеробе привычная уличная тишина сменилась массовым шипением – интеллигенты пытались, никому не мешая, обсуждать текущую ситуацию. “Слыхал, карантин могут ввести. Из дома никого выпускать не будут, а еду будут приносить порционно, на каждого члена семьи”. “А я в это не верю. Из моего окружения не заболел никто, лишь один знакомый простудился, но то несерьёзно”. В стенах этого храма скепсиса уже сгоняли богов, заменяя новыми, рассказывали про незамеченные вторжения инопланетян, раскрывали отравление президента тридцатилетней давности. Лекции здесь иногда были насыщены маловероятными событиями и сомнительными трактовками, но мягкие кресла и сцену зачастую посещали профессора, заслуженные в своей области учёные и признанные историки – чтобы услышать или поделиться новым взглядом на малоизученные факты. Минимум два подтверждённых открытия были озвучены со сцены этого дома культуры.

“Вистенант, добрый день!”, в холле меня встретил невысокий старичок с козлиной бородкой. Он попросил меня выступить не четвёртым, а пятым, множество раз извинился и даже легонько поклонился в конце. Мне было не по себе: то ли я не считал, что достоин внимания, то ли считал, что внимание это должно исходить из других мест, не подобных этому.

Прозвучал третий звонок. В зале все расселись, приглушили голоса, свет погас. Сперва полностью, потом включились лампы над сценой. Нервно стуча по полу ногой, я съел корень (дерева для хорошего и мягкого успокоения) из вакуумного пакетика – лучше делать отвар, так эффект доходит мягче и действует дольше, но я сидел и перемалывал агрессивно горькие островатые волокна во рту.

На сцене за первым спикером, мужчиной в пиджаке и розовой рубашке, с прикрытой редкими волосами лысиной, без галстука, но с очень важным видом, выросло большое дерево. Оно напоминало мне Лиян. Спикер, сдвинувшись от центра сцены, продолжал рассказывать об эволюционной "ошибке" – именно так он называл наше самосознание и образное мышление. Корни постепенно выпячивались и переваливались к рядам кресел, вытесняя людей из вип-ложи. Те тихонько отходили, стараясь не спугнуть пухнущую кору и продолжали слушать человека на сцене. Мой выход близился, но листва, свисающая с толстых веток, и большие рыжие плоды на них занимали сцену всё больше. Тяжёлый пряный аромат заполнял балконы и, как собаки, люди в глянцевых костюмах принюхивались к запаху, пытаясь вспомнить, почему он им так близок и дорог. Кто-то спускался, чтобы посмотреть на зреющее дерево поближе. Второй рассказчик – опытный миколог – взялся делиться своей теорией о развитии мифов и верований наших предков на заре развития. Медленно корни стягивали стены, недорогая краска хрустела и опадала. Дверь – единственный выход отсюда – оказалась перекрыта и скрыта за деревянными червями растущих по ней корней. Пригибаясь от веток и плодов, со сцены, среднего возраста мужчина, но с морщинами и слегка седой бородой, рассказывал, что известные нам боги, духи, домовые и прочие существа – ничто иное, как ответ незрелого пьяного мозга на волнующие его стрессы – люди случайным образом съедали миллион единиц галлюциногенов по всему миру и общались с пугающе болтливыми невиданными силами. Еды с собой никто не взял, люди не хотели голодать и лезли на ветви дерева, чтобы схватить самый толстый фрукт. Никаких ссор, полная кооперация и любовь: женщины в коктейльных платьях и вечерних украшениях очищали сочные плоды от крепкой оболочки, нарезали их, выдавливали сок, делали варенье, мужчины же эти плоды приносили. А мне ещё выступать… Связи не было, мужчины делали из своих рубашек набедренные повязки, чтобы прикрыть гениталии, а кто-то умудрялся использовать для этого галстук. Женщины более не стеснялись открытой груди – родственные связи братьев и сестёр связывали всех присутствующих в зале. Третий лектор посреди зала, полуголый, но с книжечкой, раскрывал тайны неких математических теорий, в которых я абсолютно ничего не понимаю. Слушатели собрались вокруг него в обрядных одеждах и жадно внимали. Люди хотели где-то жить, так что из корней и веток они строили себе шалаши, и каждый человек в этом зале молился и благодарил то дерево, что дало им кров. Новорождённые дети быстро росли и заводили дружбу между собой, приятный звон голосов наполнял ароматный воздух, но тепла не хватало и люди повесили себе своё солнце – сделали из того, что лежало под ногами и покрасили, как смогли. Стало мягко и приятно в этом зале. Мы назвали наше солнце "Исúла" и я выступил под ним четвёртым, так как лектор до меня отправился на охоту к реке Види, что текла в углу зала. Дерево становилось малым божеством: оно кормило, давало кров, укрывало детей, обращалось к высшим богам, чтобы помочь нашему маленькому поселению. Его украсили рунами – мы выдумали их, чтобы оставлять записи нашим потомкам и тем, кто найдёт нас внутри этого дома культуры. Дерево целовали, вокруг него водили хороводы. Мы даже сделали ему свой праздник да так и назвали – "Цини Тиста". Костры мы не жгли – дым быстро забирался под потолок и неприятно колол глаза и нос. Дерево худело, но никогда не плакало – мы знали, что его любовь и заключается в том, чтобы умереть ради нас. Оно взрастило каждого в этом зале, научило жить и каждый здесь присутствующий состоит из него – в обратную же сторону мы могли дать лишь благодарность. Хоронили мы людей под корнями и постепенно задумывались о приходящей смерти, которая в скорые времена поджидала и нас. Но и времени более не было. Что-то текло вокруг нас вместе с нашими домами и семьями, а мы наслаждались лёгким бризом в наши лица, обнимая детей и думая о будущем. Так мы и умерли.

Отдав номерок в гардеробе, я взял свою куртку, надел её и вышел в холодный вечер. Я распинывал лежащую болезненную тишину ногами, в хорошем настроении бредя домой. Выступил я, кстати, хорошо.

Глава 5.

________________________________________________________________

День 3.

Решил вести дневник болезни, которая пришла в город. Сперва казалось, что ничего необычного – небольшая вспышка мутировавшей простуды, но нет, за рубежом, откуда притащили эту заразу, уже начинают бить тревогу и вводить карантин. Распространяется болезнь и правда крайне быстро – ещё позавчера прилетел самолёт, на борту которого был найден заражённый, а уже сегодня пресс-секретарь из администрации сообщил о необходимости быть аккуратным и напомнил о личной гигиене. Значит, наверху уже поняли, что скоро будут проблемы.

День 5.

Как и предполагалось, болезнь распространяется крайне быстро. Ничего не понимаю в вирусологии, так что мой дневник послужит, скорее, тем, кто хотел бы знать взгляд обычного наблюдателя. Симптомы: кашель, головная боль, температура, странная замутнённость в глазах. Думаю, переболеть придётся всем.

День 8.

Телевизор и газеты забиты новостями и советами в связи с пришедшей эпидемией – иначе её уже не назовёшь. Списывался с заграничными коллегами, они сообщают, что болезнь может оказаться крайне летальной. Надеюсь, до этого момента учёные уже успеют сделать что-то вроде вакцины. По крайней мере, движения в эту сторону уже начались.

День 12.

День был отвратительный, но не хотелось бы из этого справочника делать личный дневник, для этого есть отдельный блокнот. Город постепенно впадает в гигиеническую истерику: антисептики скупаются литрами, маски, антибиотики, даже активированный уголь сметаются с полок сразу после поступления. Совершенно неясно, как болезнь распространяется, но, видимо, по воздуху. Продуктами питания я закупился наперёд по совету одной моей знакомой – она работает в министерстве культуры и у неё есть связи в правительстве. Говорят, будет карантин.

День 14.

Панические новости распространяются также быстро, как болезнь – большая часть города скупила всё, что было возможно из магазинов и засела по домам. Экономика постепенно встаёт, мой ботанический сад вот уже больше недели не посетил ни один гость.

Примечание: Дописываю вечером новость: у моей внучки (у меня есть дочь в браке) обнаружилась температура и кашель. Надеемся, что простудилась.

День 15.

У внучки началась головная боль. В больницах уже не хватает коек, среди знакомых ходит слух, что суточная госпитализация уже выходит за пределы тысячи. Официально заявляют, что летальность не выше 10%, особо подверженной группы, кроме стариков, не выявлено. Сегодня съезжу к дочке, проведаю их. Надеюсь, что слухи о высокой летальности созданы в панике и не имеют ничего общего с реальностью.

Примечание: Пишу ночью, под светом лампы в моём саду – решил на ночь остаться здесь. Навещал сегодня родных: внучка болеет всё сильнее, к вечеру температура появилась и у дочки с её мужем. Видимо, они всё-таки заболели этой гадостью. В ежедневной суете последние два дня не успевал ухаживать за цветами. Сегодня заметил странные красные пятна на листьях. Нужно будет последить.

День 16. Утро.

У дочери температура, кашель, головная боль и мутность в глазах. В больнице сказали, что мест пока нет, но обещают сообщить, как появится. Внучке тоже стало хуже. Летальность явно выше той, о которой заявляют официально.

День.

С растениями тоже творится какая-то чушь, они тоже заболели.

На некоторых ветках появились органические вздутия под корой. Не понимаю, что это за болезнь, надо посоветоваться с одним моим знакомым ботаником.

Вечер.

почти нет сил писать, температура. смотреть сложно, пятна в глазах, боль в голове ужасная стараюсь держаться.

День Х.

Сложно читать то, что писал раньше, не помню, какой день. слабость невероятная, разговаривал по телефону с мужем дочери внучку увезли в тяжёлом состоянии. дневник вести больше не могу, оставлю его на столе.

______________________________________________________________________

Последняя неделя после лекции прошла спокойно: я сидел в лаборатории, не выходил на улицу, навещал маму и не открывал новости. Удалось даже продвинуться в изучении тех трёх цветков – есть несколько хороших записей и наблюдений. С утра же получил сообщение от Вилли, в котором была фотография анализов с подписью: “прости, забыл скинуть сразу. Мой друг умер, ему больше не нужна помощь, но обещание я сдержал. Как дела, старик?”. Я поблагодарил его за работу, но на вопрос не ответил, мне слабо хотелось стягиваться с ним в тесный контакт. В белых бумажках на фотографии были напечатаны мало кому понятные наборы букв и цифр, но для меня этой информации было достаточно.

За окном был день, в лаборатории я откинул шторы и включил свет. Мне нужны были листья пары растений и дешёвый покупной лимонад. С верхних ящиков я достал стебли, срезал с них листья и кинул на стол. На листьях были странные красные пятна. Я присел на корточки, чтобы осмотреть растения из среднего и нижнего рядов и почти каждое из них на себе имело подобные вкрапления. Я начал открывать ячейки с растениями, вытаскивая каждое из них в комнату на пол.

Сидя в позе лотоса, я ворочался вокруг себя и с увеличительным стеклом осматривал растения: на листьях разного цвета были одинаковые красные чёткие пятна. Я срезал несколько штук с разных цветов, отодвинул все горшки обратно к ячейкам ногой и сел за стол. Любую болезнь я хотел бы исключить даже теоретически: земля подобрана идеально к каждому цветку, свет выставлен индивидуально и в достатке, поливка, опрыскивание, любая забота о растениях производилась ответственно. Повторяемые симптомы на всех видах говорили о том, что болезнь или вредитель у них общий.

Я рассматривал листки, снимал с них тонкий слой "плоти" и изучал под микроскопом, пытаясь выяснить, в чём проблема. У всех цветков было замечено ухудшение процессов водного обмена, хотя почва систематически поливалась, свет они воспринимали с трудом, но не было ни одной очевидной причины такого поведения. Я снова проверил почву, свет, взял мазок со стен ячеек – всё чисто. Я залез в интернет, но не нашёл информативных статей по этому вопросу. Разослал несколько писем своим коллегам, зачем-то проверил папку "входящие" – ничего, затем решил проверить "спам". Последним письмом лежало сообщение от моего хорошего знакомого, владельца ботанического сада, с которым мы часто работали вместе – он был на двадцать пять лет старше меня, и его опыт в наших экспериментах зачастую оказывался бесценен. В теме письма он указал "странная болезнь".

"Приветствую тебя, Вистенан. Сил нет звонить, голова болит, поэтому пишу. Буду краток: на моих деревьях и цветах в саду появились странные красные чёткие пятна. Раньше я видел разные болезни, но такого проявления (тем более на всех и сразу) ещё не было. Также на твёрдой коре некоторых деревьев заметил небольшие вздутия. Что это – не представляю. Заскакивай ко мне через пару недель, сейчас я приболел и не хотел бы подставлять тебя. Ключ у тебя есть. Надеюсь, у тебя всё хорошо.

Исхан-Геворг Назир."

Сообщение было отправлено семнадцать дней назад. Я ответил письмом, отдельно отправил сообщение на телефон и позвонил. Трубку никто не взял.

Я решил, что если нынешняя эпидемия и имеет какое-то влияние на растения, то узнать это я смогу без каких-либо проблем, прогулявшись по городским паркам, где достаточно слабо распустившихся растений, кору и листья которых уже можно изучить. Я оделся, взял связку, на которой висели: ключ от маминой квартиры, ключ от моей и от ботанического сада и ещё от чердака в нашем подъезде.

Я не заимел друзей в больнице, лишь знакомых и врачей, которых я уважал. У меня не было близкого мне окружения, не было родственников, кроме парализованной матери. Я не читал новости, я не имел телевизора, я избегал внешнего мира, я впервые за неделю вышел на улицу и с пугающим удовольствием заметил, что вышел в абсолютно мёртвый мир. Машины стояли, аккуратно припаркованные, людей не было, привычный городской гул сменился птичьим скрежетом. Последний раз, когда я выходил в магазин, на улицах всё ещё встречались бездомные, редкие прохожие, а магазины, пусть и выдавали продукцию через специальных посредников, но всё же работали активно. Сейчас почти каждый магазин был закрыт и я шёл по обездвиженным тротуарам. На окружающих эти тротуары деревьях были красные пятна, некоторые стояли уже голые, с неприятными вздутиями на ветках и стволах.

Я вышел к маленькой районной квадратной площади, на которой хватало обильного белого света. Без проблем перешагал пустую крупную транспортную развязку к посаженным в круг деревьям. Сухая отслаивающаяся кора, серые потемнения под ней, вялые, но по-осеннему красивые желтовато-красные листья, полуголые ветки.

По опустевшим дорогам с редкими двумя-тремя машинами, я добрался до ботанического сада Исхана, поднялся на второй этаж по обычной подъездной лестнице, прошёл налево и зашёл в небольшой предбанник перед стеклянной высокой стеной. Мне всегда нравились такие теплицы – белые клетчатые деревянные рамы, слегка грязноватое от краски стекло, а внутри обильно до потолка пухнет зелень. Я зашёл внутрь, справа был стол-приёмная, где Исхан вёл запись гостей, свою бухгалтерию, а ночами под светом своей жёлтой лампы, которую он так любил, он вёл здесь дневники – это была его страсть. У него были отдельные блокноты и тетрадки для записей приёма таблеток, для ведения учёта дней рождения, для идей фильмов, он даже вёл отдельный дневник, в котором оценивал работу новых мэров, подробно описывая их деятельность. Ещё Исхан очень любил футбол и вёл записи прошедших и предстоящих матчей, составлял таблицы голеадоров и делал пометки о футболистах, которые ему особенно нравились.

Внутри никого не было и, видимо, давно. Стол был слегка сероват от тонкого слоя пыли, почва у растений была сухая, весь сад прел и густо и влажно пах от недостаточной вентиляции. Стены у этого места были восхитительные – такое же рамочное стекло вдоль всего сада, ведущее взгляд прямо на улицу, каждый раз не могу оторваться. Я прошёлся по узким угловатым дорожкам, осматривая зелень и пытаясь дозвониться до Исхана. С важным видом бизнесмена, держа телефон у уха, я проводил руками по стеблям, крутил листочки, будто привередливый оценщик, но трубку никто не брал. Я вернулся ко входу, на столе лежал новенький дневник, подписанный ручкой на обложке: "дневник болезни". Я стёр пыль, которая скаталась во влажные комки и испачкала руку, открыл дневник и прочитал всё, там написанное.

Домой я зашёл не сразу, сперва решил навестить маму. Она снова лежала, я снова безответно поздоровался и прошёл мыть руки, как всегда. Внутри снова было прохладно, а за окном было темно. Благодаря коктейлю из разных трав, мама остаётся при жизни, пусть и не в сознательном состоянии – после инсульта, три года назад, она впала в кому и должна была умереть. Иногда я подмешиваю ей некоторые травы – раз в две недели или месяц – и тогда на губах её появляется улыбка, и я надеюсь, что таким образом делаю её бессознательную жизнь лучше, хотя бы немного. Сегодня именно такой день. Мама лежит на подушке и блаженно улыбается, мечтая о чём-то своём, неуловимом, купаясь во сне, а я сижу рядом и думаю. Чтобы немного сбить тяжёлую грусть, я включил маме и себе музыку – отдельный плейлист, который я составил по воспоминаниям из детства. Кажется, маме нравились эти песни.

Глава.

Я ковырялся в супе большой металлической, смешно выглядящей в моей маленькой руке, ложкой. Не понимая, почему папа зол на меня, а кричит на маму, я передвигал вареную яичную кудрю вдоль тарелки. Картофельные скалы торчали в солёном (и немного перчёном) море, создавая опасности для попавших в эту смертельную бухту мореплавателей. Вот, например, чуть поодаль идёт торговый корабль из пряно-пахнущей восточной страны. На корабле люди желтовато-копчёного цвета кожи обнаружили предателя и подумывают сбросить его на необитаемом острове прямо за этими скалами. Но предатель – и не предатель вовсе, он не хотел ничего плохого, потому честно и смиренно отдался в заложники своему капитану, которому несколько лет назад он присягнул на верность.

Но я знаю, что в лабиринте этих острых скал они найдут лишь свою погибель, пробив большие дыры в бортах своего судна. Нет. Я отодвинул картошину чуть дальше. Они пройдут эти скалы, скребя бортами об острые куски камней, но услышат эхом раздавшийся вой. Чуть дальше за этими скалами, куда ни один корабль не доходил ещё целым, живёт подводный хищник, щупальцами своими он высасывает внутренности людей, пережёвывая их своим зубастым ртом вместе с костями. Кожу он не переваривает. Заложник станет невольным спасителем команды. Я наклонил на себя белую тарелку, выпив большую часть прохладного бульона. Теперь они оказались в неизведанном месте: вокруг лишь сумрачный пещерный мрак, звон камней раздаётся эхом, капитан кашляет солью, заложник пытается ополоснуть кровавые от верёвок руки, оставшийся одноногим юнга, плачет на скалистом берегу, не замечая расцарапанной спины. Мама позвала меня к себе.

Отец умер, когда мне было тринадцать. На своих вторых в жизни похоронах, я стоял над чёрным гробом и смотрел на его лицо. Обильные усы стекали вдоль губ, подбородок был выбрит, глаза закрыты. Пиджак и рубашка были стянуты так, будто отцу тяжело в них дышалось. Я знаю, что причиной смерти был сердечный приступ, но мама рассказала об этом лишь когда мне было семнадцать. Кажется, после смерти отца она плакала ещё три года без передышки и не могла проронить и слова. Наверное, поэтому она пересаливала всю еду.

Мне было шестнадцать, когда я решил сделать в своей комнате перестановку. Почти до верха я заставил всё цветами, которые только смог найти в квартире и жил так около года, спал на верхнем ярусе, над столом, под широкими листьями – намного приятнее закрывать глаза под дуновение диковатого ветра. День на третий какая-то птица (видимо, залетела через открытую форточку) начала будить меня по утрам. Не знаю, где точно она гнездилась, но червей она успешно откапывала из-под ламината, а мелких насекомых снимала с ветвей и листьев, так что мы подружились, хоть я её никогда и не видел.

Врачом я становиться не хотел, но у меня хорошо получалось учиться и сдавать экзамены. Из всех доступных специализаций я выбрал патологоанатомию, не знаю, почему. Со временем я понял, что эта работа мне нравится – мне нравится быть последним человеком в жизни отдельного организма. Вот жил он себе, копил на машину или даже купил себе дорогую, завёл себе жену, детей, собаку, трёхкомнатную квартиру, получил повышение, упал на лестнице, умер. И все его начальники, несексуальная больше жена, дети, которые не знали, чем он занимался в школе и собака, оставались позади, а я, одетый в халат и вооружённый скальпелем, расстёгивал его телесную оболочку, чтобы ему легче дышалось. Возможно, после моей смерти я окажусь за одним столом со всеми известными божествами, а мои пациенты будут жать мне по очереди руку. Я что-то вроде отца, только наоборот.

Отец умер, когда мне было тринадцать. На своих вторых в жизни похоронах, я стоял над чёрным гробом и смотрел на его лицо, представляя, как я провожу металлическим скальпелем вдоль глаженного пиджака, вспарывая хлопковые и кожные ткани. Возможно, где-то в этой тёплой скважине лежат ответы на вопросы, которые я ещё не успел задать.

Я встал, взял куртку, поцеловал маму в щёку на прощание и закрыл дверь, оставив музыку и свет включёнными.

Глава 6.

Колким стеклом песок летел в лицо. Я пытался укрыться, закрыть глаза, натянуть ко рту одежду, но это не спасало – ветер поднимал пустынные барханы в воздух, кидался ими и снова разбрасывал по земле. Не узнаю это место. Сзади меня оказался мужчина – это мой одноклассник, мы делали вид, что дружим в начальных классах, но он мне никогда не нравился – задирал меня, нахально себя вёл и был здоровых таких размеров. "Ну что, доигрался?" – не знаю, о чём он меня спросил, но мне было неприятно. Он пошёл дальше, оставив меня одного, а я понял, что пустыня вокруг меня – моих рук дело.

Я проснулся, снова уничтоженный бессонницей. Вокруг было что-то вроде дня – солнце светило через шторы, но за окном было тихо и казалось, что утро. А может, время уже шло к вечеру, световой день стал длиннее за последние недели. В любом случае, свою активность я должен был начать с чашки травяного бодрящего чая, а потом отправиться в лабораторию – ещё со вчерашнего дня у меня осталась мысль пересажать все цветы заново, чтобы они дали новые ростки. Возможно, новые вырастут здоровыми.

Первая часть плана была выполнена успешно и с ложкой сахара, вторая часть ждала меня за столом в виде множества горшков.

Часть растений я смог посадить из семян, что оставались у меня, с частью пришлось повозиться – высаживать их из тех же больных видов нельзя, так что я находил незаражённые элементы (кусочки коры, срез листьев, части волокна), если такие были, и проводил с ними нехитрые манипуляции. Со временем их тоже можно будет высадить. И вот я сижу перед кучей пустых горшков, грязными руками перебираю умирающие стебли и цветы, что пришлось выкорчевать из земли.

Кто-то постучался в дверь, в глазке стоял искажённый Вилли, качающий влево-вправо сжатым ртом по своему лицу. Я открыл. Он не обижался, что я не читал его сообщений, так что сразу скользнул внутрь моей квартиры и начал пристраиваться. "Ну что, как жизнь, как дела твои идут?". Он был слегка гиперактивен, но трезв. Я проследовал за ним внутрь квартиры, закрыв дверь.

Он рассказывал мне, что дела за окном паршивые – половина его друзей в больницах, часть умерла, часть больше не отвечает на звонки и не открывает дверь. На улицах пусто и страшно, новостей он также, как и я не получает. Рассказывал он об этом быстро и эмоционально, иногда делая глубокие паузы. "Короче, пиздец", подытожил он. "Кстати, те твои листики – развал. Никакого похмелья, чистейшая голова и прикольная сакрализация опыта", – странно было слышать от него такие словосочетания. "Я будто прожил самого себя со стороны", – продолжал он. "А ещё я прочитал твою книгу. Оставил пару листьев себе домой, подсушил, через недельку съел и вспомнил о тебе и о книге заодно. Кстати, Арника тоже этой хернёй заболела. Ты как, не кашляешь?". Оказывается, что он каким-то чудом ухитрялся избегать заразы и до сих пор здоров. Как и я, в общем. "У тебя ещё осталось? Я сюда не за этим пришёл, а о книге поговорить, тебя проведать. Но мало ли". Я достал часть запасённых сухих листьев и мы съели по одному.

Лёжа на полу моей маленькой лаборатории, мы наблюдали за растущим вокруг нас лесом, который ломал и выдавливал бетонные стены наружу. Света становилось больше, и оказывается, за стенами моего третьего этажа, цветут джунгли. Никогда бы не подумал. Вилли оживился, когда заметил, что одно из деревьев растёт особенно высоко. Он ловко начал лезть по стволу, которое было в десятки раз толще самого Вилли. Он утверждал, что это Лиян – именно это дерево было на иллюстрациях в книге. Не помню, чтобы я нанимал художника. Сверху он кричал, показывая, как именно нужно снимать плоды с веток, чтобы сок остался внутри. Он сбрасывал мне тяжёлые оранжевые фрукты, мягкие на ощупь, но с твёрдой кожей. Я складывал их рядом с собой. Вилли так усердно читал мою книгу, что теперь знает, в какие годы цветёт Лиян, как оборачиваться в её листья, зачем ей длинные лианы вдоль ствола и прочее. Об этом не знал даже я. Сверху упала верёвочная лестница. Я забрался наверх, там Вилли сидел в построенном шалашике на ветке. Он уже успел немного обустроить быт. Внутри было просторно из-за больших просветов в стенах, Вилли держал кусок коры Лиян и рассказывал, как правильно её нужно вываривать, чтобы получить лечебные повязки, которые можно наносить на открытые раны. Он поднёс к моему носу дымящийся кусок волокнистого коричневого дерева. Вдоль надрезов по нему текли реки, а на особо мягких местах пробивались ростки. На эти ростки слетались маленькие птицы, а под ними быстро выстраивались деревни. От коры пахло чем-то мягким и варёным. Мы порвали этот кусок на двоих и съели, запивая из реки. На полу было прохладно. Мы смотрели, как ветви заполняют небо и перекрывают солнце. Стало темно. Я обернулся и посмотрел вокруг – стены вернулись назад, за окном была ночь, рядом в потолок упёрся Вилли. Он достал из кармана сигарету, закурил и тихонько произнёс: "Короче, Лиян – это заебись".

Глава 7.

День за днём я следил за состоянием новорождённых растений. Каждое было помещено в стерильный ящик с индивидуально поставленным светом, грунт был тоже проверен на наличие заразы – чисто. Сразу отмечу, что ящики не герметичны, воздух всё равно будет попадать внутрь. В надежде на успех, я продолжал поддерживать их жизнь, ведя некоторые записи и иногда доставая некоторые растения из ящиков.

Почти месяц я провёл в этом состоянии, еду я брал в соседнем магазине – кто-то пробил в стене здоровенную брешь, но внутри было достаточно несворованных продуктов. Официально они не работали. Со светом, кстати, начались перебои, газ больше не поступает и хорошо, что у меня есть индукционная плита. Стучался к соседям, узнать, как у них обстоят дела и как они справляются с приходящими проблемами – не открыли. Интернет пополнялся автоматически и, вроде, работал без перебоев, так что в целом особых изменений в моей жизни не произошло. Так шла неделя, другая, третья. Немного потерял в весе, за здоровьем и самочувствием слежу, пока всё хорошо.

Но растения справлялись не так удачно. В зависимости от вида, каждое в итоге заболело – каждый хрупкий росток покрывается пятнами, смерть от увядания наступает в течение двух или трёх дней. Я сел, чтобы ещё раз прочитать записи из блокнота. По очереди перечитывал слова на листке: семена, почва, семена, грунт, почва, вода, анализ, семена. Семена. Я понял, что семена я взял обычные и даже не посмотрел, больны они или заражены. От собственного идиотизма я взялся за голову и просидел так ещё секунд пятнадцать.

Новых семян у меня не было, думал я, спускаясь на этаж к матери, и не представлял, где брать новые в сложившихся болезненных условиях. Мама снова лежала, я снова безответно поздоровался и прошёл мыть руки, как всегда. Внутри снова было прохладно, а за окном в этот раз было светло. Я сел на её кровать и начал набирать всех знакомых мне ботаников и тех, кто каким-то образом мог обладать значительным запасом семян. Ответа не последовало ни разу, лишь дважды длинный гудок сменился быстрым и единожды последовала безответная тишина. Я решил написать всем, кому звонил и, положив свою руку на мамину, принялся писать сообщения. Мамина рука была непривычно горячей, я заметил это сразу. Лоб оказался таким же, а в груди при дыхании внутри что-то дребезжало. Я послушал её, прощупал пульс, уже заведомо понимая, к какому выводу приведут мои манипуляции. Конечно, красных пятен на ней не было, и листья не опадали, но в столь опасной эпидемиологической обстановке любая хворь оказывалась опасной. Я взял у неё кровь из вены.

Вилли пришёл через тридцать минут после того, как я ему написал. Я попросил его снова помочь мне с анализами, но за то время, что он ко мне шёл, я не смог дозвониться или дописаться ни до одного коллеги, кто имел бы доступ к лаборатории. Активность в городе вымерла совсем. Я протянул пару листочков стоящему на пороге Вилли, извинился за ложное беспокойство и послал его обратно домой. Он отказался так просто уходить и начал распрашивать, что именно произошло.

Вилли с нескрываемым удивлением прослушал рассказ про мою парализованную мать, про мои травы, диагнозы врачей и наше с ней прошлое. Он активно задавал вопросы, уточнял, не тороплюсь ли я с выводами о болезни и искренне хотел помочь и даже думал, как это сделать. В конце диалога, со слегка потупленным вниз взглядом, он как обычно точно подытожил: "пиздец". После непродолжительной минорной паузы он, извинившись за смену темы, сказал, что знает, где взять семена.

Одевшись, мы выбрались в город и молча шли куда-то. Ночная тишина была менее уютной, и во тьме казалось, что знакомый мне город не просто притормозил своё существование, а прекратил, и на его месте вырос новый, чужой, неизведанный. Я поглядывал в изредка хрустящие кусты, в беспричинно щёлкающее пространство, непроглядное, стоящее между кирпичными домами, иногда оборачивался на звуки шагов позади. Складывалось стойкое ощущение, что город вытеснил бывших жителей и постепенно коренное население, задавленное тысячи лет назад, вытягивается из канализаций, мрачной слизью стекает с треугольных крыш домов, образуется где-то в дырках кирпичной кладки, лежит между рельс трамвайных путей и кряхтит, дыша. Наверное, раньше сумбурно гулящие ноги втаптывали их назад. Мы с Вилли делали повороты налево и направо, пересекали светлые и открытые участки улицы, забирались в мелкие закрытые дворики и даже один раз перелезли забор. “Мы пришли”, наконец.

Закрытые слегка кривоватые ворота, за ними куча торговых палаток, выставленных то аккуратно, то вразнобой, неприятный рыбий запах и хорошо заметная жестяная надпись на двухэтажном здании посередине этой площади – “Рынок”. Я взглянул на Вилли, совершенно не понимая, почему он меня сюда привёл. "Здесь уже несколько месяцев закрыто, но многие продукты остались. Отдельный магазин семян в том числе". Мы перелезли через забор. Из незакрытых торговых палаток, из стойкой темноты, на меня глазами отсутствующих продавцов угрожающе смотрели отблески города. Не обращая внимания на наше присутствие, в отдалённых частях огороженной площади, чавкала ночь, доедая остатки вонючей рыбы. Мы тихо шаркали к главному зданию, Вилли чуть впереди, совершенно не тревожась, а я позади – изучал каждый метр пройденного пути, оглядывался, всматривался, желал вернуться.

Дверь открылась без скрипа и мы зашли внутрь, в мерзкую вонь оставленной рыбы с кислым липким неуходящим послевкусием. Я остановился на пороге. Хотел убедиться, что наше присутствие было замечено и мелкие гадкие твари уже попрятались в углы, прервав свою трапезу. Внутри оказалось тихо и мне казалось, я слышу шипящее гниение брошенной чешуи. Но мне лишь казалось. Вилли, закрыв нос и рот толстовкой, позвал меня к лестнице, идущей наверх. Я снова оглянул широкое помещение холодильного отсека, где всего лишь несколько месяцев назад матери в шубах покупали селёдку, отцы в шапках взвешивали себе рыбью молоку к пиву, дети тянули тех за куртки и просили уйти. Ни одна тварь, послышав зов Вилли, не собралась показываться, чтобы доесть гнилой хвост. Хорошо, пусть так и будет. По кафельной плитке мы забрались на второй этаж, где запах был таким же стойким, а воздух теплее. Длинные коридоры, магазин детской одежды "7-я", женский отдел нижнего белья "Круассан", пара отделов с гобеленами и маленький буфет с тремя стоячими круглыми столами, где обычно ели сосиски в тесте. Вилли остановился у магазина "ОГО!род", где, судя по слогану ниже, можно было найти всё для дачи. Сверху вниз главный вход был перекрыт белой пластиковой стенкой, что обычно рулоном собиралась к потолку. По бокам были стеклянные витрины, но внутри ничего не было видно. "Вот сюда нам и надо". Судя по разбитым вокруг стёклам других магазинчиков, надо было сюда не только нам, поэтому я снова незаметно задержал дыхание, чтобы услышать шаги позади. Их не раздалось. Вилли осмотрелся по сторонам и выдохнув "ну хули", ударил по витрине справа от двери. Та разлетелась с оглушающим грохотом. Ещё секунд пять мы оба, застыв, ждали, пока эхо уляжется. Вилли смотрел на меня, я на него. Тишина. По хрустящему стеклу мы аккуратно вошли внутрь, включили фонарики на телефонах и начали осматривать деревянную витрину с выставленными семенами. Глазами я перебирал от полки к полке, высматривая различные бумажные упаковки с фотографиями фруктов, овощей и ягод. Почти всё представленное – это сельскохозяйственные культуры: коренья, плодовые деревья и кустарники. Лучше, чем совсем ничего. Мы набрали в карманы всё, что мне казалось подходящим, перешагнули в длинный коридор и снова замерли, чтобы прислушаться. Ничего, лишь гулкая тишина. Аккуратно и негромко мы выбрались на первый этаж, я снова осмотрел широкую площадь с мёртвыми холодильниками. "Вот теперь приятного аппетита", подумал я и вышел на свежий воздух.

Обратно мы шли в приподнятом настроении, Вилли почему-то разговорился и решился задавать мне вопросы. "А Лиян – это какой-то образ?". Да нет, вроде – думал я… Мне было сложно объяснить, почему вообще в научной книге я решил использовать подобный метод подачи, мешая достоверную информацию с перебивками из полностью выдуманного рассказа. Также было сложно объяснить, что такое вообще – эта Лиян, и хотя бы почему я выбрал именно это название. Просто всплыло и я подумал, что это может быть интересно. "А как она появилась, придумывал? Ну кто это первое семечко посадил вообще, должен же быть какой-то сверх-фермер над этим всем?". Меня забавляли формулировки Вилли. Сверх-фермер. Что-то мне подсказывало, что никакого "сверх-фермера" над этим всем не было и Лиян просто выросла. А вот зачем и почему – не очень ясно. Да и история мне эта уже заметно поднадоела, так что додумывать первопричины больше не хотелось. "Было бы круто узнать, как всё началось", – сказал Вилли. "Наверное", – ответил я, мы закурили и спокойно дошли до дома.

Глава 8.

Арника умерла. Я ещё неделю после нашего похода за семенами занимался их взращиванием, а также и надежды на возможный позитивный исход, но вышло, как и предполагалось: ростки завяли, надежда – практически. За всё это время удалось вывести около четырёх различных сельскохозяйственных культур, примерно двенадцать цветов, немного плодовых деревьев и несколько разноплановых растений, но все они, вне зависимости от чистоты и стерильности внешних условий, в итоге заражались, не успев даже окрепнуть – это подтверждают посмертные вскрытия. Конечно, можно было бы взяться за сложный вариант и отправиться в лаборатории, идеально чистые, герметичные, где в несуществующих условиях я бы вырастил здоровые растения, но смысл я в этом не находил – планете нужна зелень вне вакуумных коробочек.

Сообщение от Вилли я получил в середине ночи – на тот момент я не спал уже почти сутки, так что ожидаемую эмоцию разочарования я заменил на усталый выдох. Арника умерла. Я не знал, что она болеет, так как мы мало общались в последние месяцы, но где-то в глубине души я успел попрощаться со всеми своими близкими. Вилли попросил помощи – он хотел вытащить её тело из квартиры и увезти на кладбище и, учитывая то, как Вилли всегда старался мне помочь, отказаться я не мог, хоть и видел в этом ритуале мало смысла. Я отправился одеваться.

В городе рассвет настаёт, как включаются фонари. Я молчаливо шагал вдоль улиц, мало о чём размышляя, так что добрался я до небольшого частного района достаточно быстро. В маленьком одноэтажном доме Вилли уже успел немного прибраться, а тело он завернул в пакеты разных продуктовых магазинов. "Не нашёл я ничего лучше". Вокруг было прибрано, чайник очищен от накипи, сковородки висели на полочке от меньшей к большей, кровать убрана двумя покрывалами, а поверх лежали три подушки и голубой плюшевый слон средних размеров. Окна были зашторены и не выпускали мягкого жёлтого света наружу. Немного пахло деревом. Мы с Вилли переглянулись, поделившись друг с другом странным тихим настроением, после чего Вилли отвёл глаза на тяжёлую кучу пакетов и спросил: "Хочешь взглянуть?". Мне было совершенно неинтересно смотреть на безжизненное лицо в очередной раз – они все похожи, сливаются воедино, в один сплошной труп, так что даже через плотную белизну пакетов я уже видел знакомое мне слегка вздувшееся однообразие. Вилли хотел отвезти её на кладбище неподалёку и закопать где-нибудь поглубже. Видимо, хоронить Арнику рядом с забором казалось неуютным – там же ходят часто и пространство открытое. Мы взяли металлическую одноколёсную тачку в сарае и погрузили туда тело. Вилли без расспросов взялся за ручки и начал толкать тачку вдоль грунтовой дороги к забору. Зачем-то мы закрыли калитку на засов. Мало ли.

"Как твои дела с теми семенами?" – спросил он, перебивая грохот металла. Я поведал ему о смерти нашего эксперимента, думая в это время о том, к каким ещё способам мне придётся прибегнуть, чтобы всё-таки спасти растения от болезни, и вообще – смогу ли я это сделать. "Много стало смертей. Я думал, что с моим образом жизни я сдохну первый, но, видимо, за моё прошлое мне пришлось заплатить как-то иначе. Знаешь, я даже думал в школьном альбоме красным маркером зачёркивать лица тех, кто уже ушёл из жизни. Как в кино каком-нибудь. Но почему-то передумал". Пока мы шли, я курил и не знал, что ответить. "Ты верующий вообще? Я вот да. Но, честно если, все эти мысли религиозные мне не близки. Книга вот твоя заебись, в неё я бы верил с удовольствием. В людей этих, в плоды сладкие, всё такое. Чё думаешь, Лиян бы это говно пережила?". Я думаю, что пережила бы. В этом и есть её смысл – существовать поверх людей и остальных, растить потомство одно за другим, населять планету. Возможно, у неё даже есть очистительная функция – если её дети переходят границы, то их стоит с этой планеты убрать. Стало немного жаль, что я не проработал эту идею в книге. Мы подошли к низкому кладбищенскому заборчику. "Кстати, на той альбомной фотографии я остался бы последним".

Внутри, за забором, в ночи синела лиственная гуща, перекрывая небо и укрывая нас. Вилли толкал гудящую тачку по плохо выложенной разошедшейся плитке, я шёл рядом и оглядывал могильные камни вокруг. Некоторые имена были настолько литературными и вычурными – будто их специально придумали для нанесения на надгробия, а некоторые надписи казались ироничным рекламным слоганом: "Кристалл Виталина – и пусть сияет даже после смерти"; "Арго Дувиас – без сердца, но в сердцах". Сторонние прохожие любят делать акцент на эпитафиях и в целом заключать в холодный камень чьё-то горе, пытаясь выразить немного уважения незнакомым родственникам. Кто-то любит вчитываться в имена и представлять чужую беду. А мне нравится смотреть на разбитые заборы, покосившиеся оградки, замшелую гранитную серость и представлять, как свободные и весёлые люди пьют сейчас чай где-то вдалеке, а забытое тело гниёт по-честному оставленное. Мне нравится их одиночество, их принятие и нравится справедливость – умершие должны оставаться в земле, а не тяготить мысли живых.

"Вот тут давай". Мы выкопали неглубокую яму в земле и мягко, насколько могли, бросили тело вниз. Секунд пять ещё простояли, смотря в тёмную могилку. "Надо, что ли, пакеты снять", – неуверенно сказал Вилли и, судя по его взгляду, он надеялся, что сделаю это я. Я и сделал. Стащил целлофан, расправил тело вдоль и в последний раз посмотрел на мёртвое лицо Арники. И всё-таки они все одинаковые. Мы засыпали её рыхлой землёй и сели напротив перерытой ямы, закурив и молча.

"А грибы ты пробовал?" – молча могли сидеть не все. "Да нет же, не как наркотик, а выращивать грибы? Пробовал?". В грибах не было смысла – не являются они растениями и в микологии я туповат. Странное было что-то на этом кладбище. Мы сидели в уютной темноте деревьев, кругом шелестела трава, будто лето здесь наступило раньше, чем в городе. Давно я не видел живой природы. "А что вообще теперь будет? Если деревья умрут?". Мне не хотелось вдаваться в подробности и рассказывать про выброс углерода, так что я просто сказал, что будет хреново. Я посмотрел вокруг, размышляя о своём провале, приятно было проводить взглядом вдоль листвы. Вдруг мои глаза округлились, я обернулся головой и вернул взгляд на Вилли, произнеся лишь одно слово – деревья. Вилли сначала не понял меня, после чего обернулся и с такими же круглыми глазами вернулся смотреть на меня. "Какого хуя?". Я вскочил и подбежал к деревьям, что были ближе ко мне. Ни красных пятен, ни серой коры, ни слабости и ветхости. Идеальные, крепкие и здоровые деревья, которые уже несколько месяцев прекрасно переживают эпидемию. Я поднимал свои глаза от корней к кроне и, смотря наверх, ощущал, как глаза мои стремятся наполниться слезами. Задрав голову, я стоял, смотрел и предвкушал решение, пришедшее из ниоткуда. Я снова взглянул на Вилли. Нам нужны трупы.

Глава 9.

Я ещё никогда не был в таких местах, но Вилли уверенно заявлял, что здесь мы найдём необходимое. Кирпичи в стене между собой обложились сероватым мхом, бетонный пол под ногами усыпан окурками разного возраста, света не было и воняло сыростью. Я шаркал вдоль узкого коридора, чтобы ни за что не запнуться в темноте, старался светить себе под ноги и внимательно следить за дорогой, но иногда взгляд невольно поднимался на надписи: "Гирхи – лох", "Я встречу тебя в конце пути, ты лишь свети", "911-99-23-15 досуг встречи отдых". Вилли снова шёл впереди, иногда оглядываясь назад – не потерялся ли я. Мы спустились по очередной лестнице, где стало ещё холоднее – в подвал. Стоя внизу лестницы, Вилли немного виновато и всё же гордо, указывал фонариком и взглядом на кучку трупов в углу небольшой комнатки с вязью труб вдоль стен. Крысы, дохлые коты, кости, сложенные в руны и пентакли, имитированная кровь, неаккуратно разлитая посередине. Я надел перчатки, достал большой мусорный пакет и положил относительно свежие вонючие тела в него, разгоняя жирных сытых мух. "Если честно, я немного боялся увидеть здесь и людей", – вдруг начал Вилли. Я боюсь лишь живых, особенно в таких местах, так что влажная и прохладная тишина этого места меня успокаивала.

Идея с трупами животных была сомнительной – неясно было, что конкретно даёт иммунитет деревьям на кладбище: то ли гниение, то ли особенный вид трупных личинок, то ли решение было более странным, например: обветшалые гробы могли давать химию в землю. Посмертный макияж, лак с досок, случайно протекающие подземные ручьи – я чувствовал, что времени для теоретических умозаключений не было, так что действовать я решил практически, хоть и взял с собой горсть земли на всякий случай.

Притащив смердящий мешок домой, я с хладнокровием хирурга и с уверенностью мясника разрубал большим кухонным ножом хрупкие полугнилые кости мелких животных, перебивал хрящи, раздирал на куски кожу с остатками мяса. Отмывать, дезинфицировать и вообще как-либо обрабатывать трупы было нельзя. Я сложил мясо на дно вымытых горшков, как милая хозяйка заботливо складывает нежное филе на противень – лишь бы успеть к приходу мужа. Я не отмывал доску и нож от кусков гнили – я выбросил всё в отдельный пакет, после чего в один из горшков с трупными кусками я насыпал кладбищенской земли, в другой, пустой, досыпал остатки, а остальные – что были с останками, я доверху заполнил чернозёмом. Я высадил всё, что у меня имелось. Стоял, в смердящей лаборатории, смотрел на заполненные мертвечиной горшки. Напускное хладнокровие и бесстрашие будто с потом вышли из моего организма – одной волной – и мне мигом стало дурно. Слабость, головокружение, нестерпимый запах лёг на дно моих лёгких, я закашлялся и меня стошнило. Отдышаться на улицу я вышел с сигаретой, было уже тепло и я в белом свете уличного фонаря стоял, выдувая дым в ветер. Всё-таки хорошо было в этой тишине, пусть слабость и головокружение держались во мне – я сел на лавку. На ней я провёл примерно пятнадцать минут, неспособный встать, размышлял о возможном спасении растений на почве органического перегноя, мечтал о целом ботаническом саду с живыми растениями и думал, как мир будет меняться и снова преображаться в зелени. Надо прилечь.

Собравшись с силами, я поднялся на этаж к матери. Внутри было пыльно – я так и не прибрался – и прохладно, но мамины руки и лоб были горячими. Я измерил ей температуру – слишком высокая, даже через закрытые глаза виднелась её усталость и болезненность, а в лёгких что-то уже не хрипело, а громко шуршало. Я поднял ей веки – вместо угольных глянцевых зрачков, мама лежала с закатанными наверх белёсыми кружками, которые слегка дёргались в треморе. Я навёл ей крепкий отвар из болеутоляющих, жаропонижающих и антибактериальных, сверху растёр пару полезных для кишечника и желудка трав – чтобы компенсировать удар по микрофлоре, и залил всё это в импровизированную капельницу. Надо будет проверить её завтра, а сейчас – спать. Наконец-то.

Глава 10.

Растения проклюнулись через неделю от посадки. Некоторые раньше, некоторые позже, но самое главное – здоровые, живые, свежие и крепкие. Деревья чувствовали себя особенно прекрасно и становилось ясно, что горшки им сразу нужно поменять на другие, большего объёма. В лабораторию снова вернулся мягкий и бодрящий зелёный аромат, казалось даже, что солнце стало чаще попадать в окно. Оставалась лишь одна проблема – растения, что было достаточно неожиданно для меня, стали часто просить плоти – подгнившей, несвежей, в небольших количествах. Понимая, что большую часть задачи я уже выполнил, я принялся за поддержание успешного идущего эксперимента – деваться от своей мечты было некуда и я в одиночестве начал таскаться в то заброшенное здание, чтобы достать ещё гнили. Крысы моим растениям нравились больше кошек и остатков собак, что досадно, так как они были в дефиците. Я прошёлся по заброшенному человечеством району – здесь тяжело пахло мертвечиной, что, возможно, меня сюда и привело. Но ни в одном подвале и даже ни в одной открытой квартире я не нашёл хотя бы одной маленькой дохлой кошки, ни одного худенького домашнего хомяка, ни одной выползшей в опустевший мирок крысы. Доставать пищу для растений стало сложно. Благо, мама совсем истощилась в болезни, так что идея пользоваться её безжизненным телом казалась всё перспективнее. Умерла она быстро, а я по кусочкам начал снимать с её костей мясо вместе с кожей, после чего я бросал их во влажный подвал, чтобы они немного подгнили. Человечина моим растениям понравилась особенно – рост был немыслимый и я принялся писать заметки совершённых открытий, и очень важным было отметить, что новый вид растений плотоядный. Возможно, это новый удавшийся виток эволюции, в котором зелёные неподвижные и величественные существа возьмутся поедать более слабых, трясущихся и вечно куда-то бегущих людей. Мир стал другим и мне, возможно, придётся стать следующей их жертвой во благо новой цивилизации.

Проснулся я в бреду. Почти ничего не помнил о прошедшем сне, но состояние физическое, как и ментальное, было гадким: голова болела, кашель мучал горло, светлые мутные пятна в глазах никак не давали проснуться. С мучительными болями по всему телу, я добрался до лаборатории, протирая глаза – никаких видимых изменений за ночь, растения спят, не проклюнувшись. Как будто можно было ожидать чего-то другого. Я затолкал в ступу увесистую кучу обезболивающих трав – немного заберёт меня из жизни и снизит порог яркости эмоций, но чёрт с ним, сейчас не до этого. Чай с ними получился горький, и даже три чайных ложки сахара никак не исправили его – возможно, даже сделали хуже. Я сел на стул на жёлтой кухне и облокотил голову на руки. Состояние казалось невыносимым и тяжким, что было совершенно некстати. Минут восемь я лежал на руках, после чего начал ощущать успокоение болей, постепенное улучшение настроения и в целом стало казаться, что я беспричинно расклеился. Болезнь и правда очень быстро прогрессирует – такими темпами я скоро слягу без возможности довести эксперимент до конца. Так нельзя.

Я спустился к маме, потому что казалось, что я давно не говорил ей, что люблю её. Давно я просто не обнимал её, давно не ставил ей её любимую музыку, давно не читал писем, а ведь у меня лежит ещё три жёлтых конверта, присланных на имя Жоргетт, которые я захватил с собой. Внутри было прохладно. Я не мыл руки на этот раз, сразу присев на кровать к маме. Она смиренно лежала со спавшей с лица улыбкой. Болезненность пропала, пропала тревожность поверх кожи, пропали и признаки жизни. Пульса не было, дыхания не было, и судя по температуре тела, умерла она ешё глубокой ночью. Я прощально взял её за руку. Несколько лет я поддерживал её жизнь в сладком делирии, зачем-то сшивая её уже свершившийся загробный мир с моим, настоящим. Она ушла первая. Для усиления драматизма я прочитал ей хвалебные письма её когда-то молодых поклонников, но заплакать так и не смог. Её нужно похоронить.

ГЛАВА 11.

В нашей переписке Вилли не нашёл слов, которые мог бы удачно выразить, поэтому он просто написал “доберусь за час”. Я поднялся домой, заварил уже готовый травяной коктейль и выпил до того, как мне снова станет плохо – таким образом можно протерпеть три или четыре дня, этого должно хватить.

Спустя три выкуренных сигареты подряд, в дверь раздался стук. В глазке, уже привычно, стоял искажённый и непропорционально вытянутый Вилли. Я открыл дверь с вопросительной интонацией на лице, а он, ловко парируя моё молчание, поднял вверх руку со связкой ключей и слегка ими побрынчал. “Я нашёл тачку”, – гордо и уверенно произнёс он.

Мы воспользовались его находкой – аккуратно погрузили маму на задние сиденья, уселись в кресла, я пристегнулся, Вилли – нет, и мы поехали. За городом рассветало, я молчаливо курил в открытое окно, наблюдая за хлиплыми попытками лета посетить наш город. Вилли упёрто смотрел в лобовое стекло, держа одну руку на руле, и иногда кашляя в другую. “Заедем за гробом?” – Вилли звучал тихо. Я вспомнил бабушку, которая завещала отдать её тело земле, подумал о себе, подумал о матери. Наверное, нет. Похороним её рядом с Арникой, тем более что в этот раз Вилли подготовился и где-то отыскал пару хороших лопат.

Я включил радио на уже установленной волне и задумчиво начал слушать мягкий, заботливый и немного горьковатый голос, размышляющий о культуре умершей классической музыки. Ведущую звали Жоргетт, она тёплым мурчанием звучала из колонок и мне даже показалось, что я плачу, хотя щёки и были сухими.

Мы добрались до того же старого кладбища за чертой частного сектора, где под толстыми ветвями в свежести всё-таки пряталось настоящее лето. В утренней испарине мы взялись копать влажную яму, снова неглубокую, по соседству с Арникой. Мы аккуратно уложили тело на рыхлую землю, и мама лежала в своей лёгкой ночнушке, идеально подходящей под похороны жарким летом. Я сел прямо перед ямой и, уставившись вглубь, и не двигая зрачками, я отрывал травинки с земли и зачем-то бросал их внутрь. Вилли тихо вытирал свои редкие слёзы с щёк, стоя позади меня. Мне же заплакать так и не удалось.

Я отсел от ямы чуть дальше. Мне нужно, чтобы Вилли продолжил мой эксперимент. Я болен, и вряд ли переживу следующие два дня. Вилли молчал. Вилли тяжело вздохнул несколько раз. Вилли ответил: “Странно, да? Мы так долго тянули с нашей смертью. Хоронили близких, и… Мне в какой-то момент показалось, что нас это так и не коснётся”. Но Вилли тоже заболел. Я не знал, что ему ответить. Всё, что было мне важно, вдруг, в момент сыпется и рушится. Как я посмел заболеть в такой момент? Как Вилли посмел? Как теперь мне продолжать мой эксперимент? Я закашлял.

Мама строго прервала мою злость, сказав, что я достаточно самостоятелен, чтобы не переваливать ответственность за собственные ошибки на других. Дажё мёртвая она звучит убедительно.

“Почему не Лиян?”, – перебил мои мысли Вилли. Я вопросительно посмотрел на него. “Ну в конце твоей книги есть страничка, где ты посвящаешь эту книгу своим бабушке и дедушке. И там ты пишешь, что твоя детская любознательность и дедушкина книга привели тебя в мир ботаники. Так почему не Лиян? Или книга – тоже вымысел?”. Я отвернулся и продолжил смотреть в яму. Бред. “Ты умрёшь через пару дней. Я умру через пару дней. Ладно, давай так – никакой Лиян не существует. Но давай просто оторвёмся последние два дня и ради прикола сгоняем к твоим предкам. Я не хочу сгнить за закрытыми дверями своей квартиры. Я и посуду не помыл”. Я смотрел в яму и думал, что умереть за закрытыми дверями своей квартиры я бы тоже не хотел. Но и бросить всё я просто так не мог. “Нет, извини. Думаю, я лучше продолжу”. Вилли промолчал.

ГЛАВА 12.

Мы выехали за черту города, направляясь по пустой прямой к деревне моих умерших дедушки и бабушки. Низкое солнце длинно поглаживало опустошённый серый лес по обоим краям дороги – мы ехали поздним вечером, надеясь за ночь добраться до места. Вилли сквозь кашель мычал мелодию, повторяя за тихо шепчущим радио. Я смотрел, как почти красный круг медленно падает за линию горизонта. Я всё ещё не был уверен в своём изменённом мнении – стоит ли мне бросать лабораторию или же лучше остаться здесь и попытаться довести эксперимент до конца? Я молчал и думал, высунув взгляд в окно, на серый лес, пока городские металл и бетон облизывали край моего взора, постепенно отдаляясь.

"Я рад, что ты передумал. Всё верно". Вилли звучал уверенно, будто что-то знал, но мне казалось, что я точно что-то упускаю. Пальцами я вёл по быстро убегающим кронам деревьев, иногда одиноким оленем нырял вглубь меж стволов, потом по-китовьи выныривал указательным пальцем к небу. Иногда подушечкой большого пальца я прижимал солнечный диск к небу, чтобы оно падало медленнее и ещё посветило нам в дорогу. Навстречу машин не было, мы плыли в одиночестве.

Фиолетовая ночь наступила быстро. Вилли держал руки на руле, я опустил глаза на колени и раскрыл сухую хрустящую книгу. Каракули, оставленные дедушкиной крупной рукой, были нечитаемы – просто набор крючков и палочек, связанные в подобие текста. Я листал страницы, искал зацепки и пытался разобрать во всём этом смысл, но буквы плыли, крючки перетекали, палки заворачивались в овалы. Когда я обратил внимание на растения в бумажных кармашках, они тут же разлетелись по салону, кружась и сухо стучась о пластик. Они перемешивались, исчезали, терялись под сидениями. Мне стало ужасно стыдно, я обернулся на деда, который сидел рядом и рулил, но тот лишь беззаботно ответил, что я могу собрать новую книгу сам. Я подумал, что он сильно заблуждается и стыдливо уткнулся в колени.

Звонкий гул разбудил меня, и я опрокинул голову, не сразу поняв, где я. У открытой водительской двери стоял Вилли, засунув голову в салон: "Я солью бензин и вернусь. Просыпайся, нам недолго осталось". Я осмотрелся. Мы стояли на неплохо освещённой пустой заправке. В магазине АЗС никого не было, Вилли стоял у бензоколонки и пистолетом выливал бензин в пластиковую тару. Я вышел из машины, слышны были сверчки и тишина, травяной свежестью не пахло, но листья под ногами, упавшие с больных деревьев, уже начали преть. Приятный прохладный воздух взбодрил и пробудил, я решил сходить в магазин за перекусом – мы уже проехали больше половины пути, оставалось ещё несколько длинных часов.

В ярко-белом заведении было пусто: лишь стенды с пачками снеков, шоколадом, какой-то автомобильной утварью, в которой я не разбираюсь. Я взял несколько пачек солёных чипсов, пару шоколадных батончиков, сладкой газированной воды, пусть я её и недолюбливаю и побрёл обратно к машине, бросив на кассу бумажную купюру.

Двери уютно хлопнули, оставив нас в маленьком защищённом мирке и мы снова выдвинулись. Я дремал, выключаясь на несколько минут, и снова просыпался.

Сон полностью выветрился, когда я издалека, через поле, завидел знакомые деревенские дома, одиноко, как камни, торчащие в траве. Вилли сбросил скорость, свернул налево и медленно, в режиме охотящейся рыси, высматривал нужный дом. Темнота вокруг постепенно рассеивалась, мы проезжали по ямам и кочкам мимо брошенных домов, рядом с которыми паслись лошади, приветливо нас не замечая. Вот и дом.

Мы вышли из машины и я, с особым ощущением хозяина, повёл Вилли внутрь. Ловким привычным движением открыл калитку – за забором трава была слегка не убрана, но участок выглядел приятно – новые хозяева были тут не так давно. Мы обошли дом, заглядывая в окна, чтобы узнать, есть ли кто внутри, я даже пару раз постучался в разные окна, но мой сигнал остался без ответа – никого.

В одном из окон я увидел лицо деда. Он с застывшей улыбкой смотрел на меня из синей темноты, сквозь тонкое стекло. Я не мог оторвать глаз какое-то время, пока дед не отодвинулся и своей крупной рукой не позвал меня к себе пить чай.

Мы с Вилли прошли на кухню, где дед уже сливал воду из разгорячённого самовара в небольшие фарфоровые кружки, подготовленные специально на случай гостей. В кружках этих дед собрал свои травы – горячие вялые листья остаются на губах после каждого глотка, он называл это "лесий поцелуй" и никогда не заваривал чай отдельно. К чаю он выдал нам сушки и баранки, тёплые, с самовара. Сказал, что сейчас сходит за молоком, но ушёл и не вернулся. Мы долго ждали и выпили несколько кружек, даже самовар успел остыть. Дедушка так и не появился.

Бабушка умерла в комнате, неподалёку от того места, где я игрался своим грузовиком. Умерла она с улыбкой, цветы с подоконников тянулись к ней, а из вен её через три дня проклюнулись первые зелёные ростки непонятных растений. Жаль, я тогда не взял их себе в гербарий. Волосы корнями до сих пор тянутся к низу, а на могиле её выросло крупное дерево с листвой на кроне цвета бабушкиной седины. Мама долго пыталась понять, кто же положил в землю семя – но никто так и не признался.

Внутри всё так же стойко пахло влажной древесиной, мы прошли недлинный коридор и вошли в спальную комнату, где уже ярко светило солнце. По-киношному пыль хаотично плавала слева-направо, Вилли по-гостевому осматривался, стараясь не нарушить покой вещей.

Я приставил деревянную хрупкую лестницу к высокому шкафу, на который я давно закинул книгу, чтобы, когда спохватятся, её долго искали, а потом ругали друг друга, но не меня, что сборник так далеко положили.

ГЛАВА 13.

На книге было криво написано: "Осенний сбор". При раскрытии она всё так же знакомо хрустела, но в этот раз ещё сильнее. Вилли смотрел на меня с ожиданием какого-то чуда, будто сейчас из книги вырастет дерево и наполнит весь наш мир жизненной силой.

На первой странице я прочитал "глоссиус пятнистый". Я не представлял, что это за растение такое, но в кармашке на том же тетрадном листе своими сухими плодами рассыпался знакомый мне нередкий цветок. Вторая страница, третья – снова странные названия "нитария розовая", "нитария карликовая" – но никаких "нитарий" внутри я не узнавал – по веткам у меня было два предположения, так что пришлось пробовать на вкус, снова, чтобы понять, что это за растение. Жуя, я задумчиво смотрел на Вилли, пока тот ждал ответа. Я протянул ему ветку и уверенно отчеканил: "у меня эта хрень на подоконнике растёт, никакая это не "нитария"". Он протянул руку и тоже начал задумчиво жевать, даже с удовольствием. Я листал страницы дальше, не узнавая названия, но узнавая цветки.

Дедушка и правда был сумасшедший. Любое из перечисленных растений можно было найти, пройдясь в ближайший лес и не потратив на это больше десяти минут. Всё моё увлечение, вся моя жизнь была основана на фантазиях одного седого старика с усами, в чём я находил свою романтику и всё равно оставался крайне благодарным. Наверное, между притворной ботаникой и жизнью без растений, я тоже выберу первое.

Вилли из вежливости дожевал старую ветку, после обратившись ко мне: "Так что с Лиян?". Я игнорировал её, пока листал книгу. Вилли сильно закашлялся – не первый раз, и кашель его был отвратительно скрипучим. Я снова начал перелистывать страницы по направлению к Лиян. Вот она – непропорционально тяжёлая страница, кусок коры, сладковатый аромат из бумажного сухого кармашка, незнакомая мне структура. Дед любовно описывал Лиян, используя синонимичное по его мнению "Мать", говорил о целебных свойствах, больше похожих на волшебство. Последним абзацем, изменившимся и еще менее читаемым почерком было написано нечто, похожее на любовное признание – последнее, будто перед смертью. Я взглянул на Вилли. Вытащил кусок, осмотрел его на хорошо очерченных солнечных лучах, снова взглянул на Вилли. "Не понимаю, что это за структура. У неё вообще другое строение коры, хаотичные русла и незнакомые паттерны". Я отломил кусочек и положил себе в рот. Второй кусок взял Вилли. Я переваливал деревянный квадратик во рту, пытаясь распознать знакомый привкус или аромат. Безуспешно. Вилли с округлёнными от удивления глазами жевал кору, и в его взгляде читался восторг от вкуса. А я всё не мог понять.

Вилли сильно закашлялся и сел на стул у окна. Я жевал с закрытыми глазами и дальше. Он спросил меня, умею ли я водить и смогу ли я доехать до города один.

"Слушай. Серьёзно, я не хочу возвращаться назад, – он неожиданно начал диалог. – Я чертовски дерьмово себя чувствую, но здесь, не знаю, я охреннено спокоен. Тихо, уютно. Мы умрём, давай честно. Оба. Никто не уйдёт от этой болезни, так дай мне спокойно подохнуть тут. Я читал твою книгу и видел эту комнату задолго до того, как здесь оказаться. Мне снилась эта деревня и снилась Лиян. Я не должен умереть в городе, – он сильно закашлялся. – Не должен."

Я смотрел на него и, возможно, во мне всё ещё варились травы, принятые до поездки. Я понимал его, я слышал его ритуальную тягу к своему собственному гробу, я представлял, как он лежит на той же кровати, где умерла моя бабушка, а из живота его к потолку жизнерадостно тянется новое, неиспорченное растение.

ГЛАВА 14.

Вилли остался, а я уже ехал обратно в город, выкашливая последние куски себя на пластмассовую панель. Дреды его корнями легли на подушку, я укрыл его красным пледом и натёр сильнодействующей успокаивающей травы. Руки его перестали дрожать, кашель его перестал царапать горло, он улыбнулся и остался ждать своей смерти и своей новой жизни.

В маленьком пакете я вёз с собой куски коры, которую я должен был проанализировать в своей лаборатории. Я уводил взгляд с дороги на пассажирское сидение, смотрел на пакет и почти вслух задавался вопросами, почти вслух смеялся. Весь ритуализм, выдуманный мною в книге, все воспоминания детства, пошло искажённые юной и неокрепшей фантазией, вся моя благодарность миру зелёных стеблей и листьев, сейчас лежала рядом со мной, заигрывая неизвестностью. До города я должен был добраться быстрее, чем мы доехали сюда – я мчался, вдавливая педаль в пол. Главное – доехать.

Состояние моё было всё хуже, я чувствовал близящуюся немощь, текучую, вялую, склизкую – по венам. Но мне хватало сил, чтобы её не замечать. Или игнорировать.

К дому я подъехал резко, выскочил из машины, с трудом забежал на свой этаж, меня вырвало дважды – на лестничных площадках второго и третьего этажей.

У двери своей я упал. Ключ отчаянно не входил в замочную скважину, и сил держаться на ногах больше не было. Я перевернулся на спину, в руке лежал слегка помятый пакетик, из которого сладким шёпотом пахла Лиян. Пакетик начал сдуваться и надуваться, будто внутри его кто-то дышал, я открыл его, и оттуда выпал обрубок коричневой коры, из которого быстро тянулся зелёный росток. Тянулся он к моим пальцам, будто просящий воды или еды, слабый и увядающий. Я протянул к нему руку, он ухватился своим прохладным тельцем и начал обвивать палец, стеснительно кусая меня в разных местах и просачиваясь под кожу. Я лёг в тяжёлой слабости, уперевшись на затылок и пытаясь умереть, глядя на потолок.

Сколько я так пролежал – не знаю, но очнулся я трезво, быстро, осмотрел палец и не нашёл никаких признаков моего слияния с миром цветов. Но столь явный бред и галлюцинации лишь близили меня к моему концу, так что нужно было торопиться.

В лаборатории я подготовил всё скоро, сел и отслоил от коры пару тонких шкурок. В свету микроскопа отражалось моё смятение, плавали островки неизвестного мира, калейдоскопом танцевали орнаменты. Я открыл свои записи и уткнулся в них, не понимая ничего. Ни царства этого растения, ни класса, ничего. Ни схожих видов, ни родственных, я вообще впервые видел подобные структуры. Ничего. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на мысли, но лишь прокашлялся и почувствовал значительную свинцовую слабость. Быстро захотелось спать и не захотелось препятствовать этому желанию. Я закрыл книгу, не открывая глаз и прилёг на мягкие руки.

Глава 15..

Мама звала меня купить хлеба, но за окном уже смеркалось и, кажется, магазины были закрыты. Да и у меня были более важные дела, так что я взял несколько болванок-семян, связал их с восстановленными волокнами Лиян и уложил во влажную тряпку. Я накинул кожаную куртку, попрощался с отцом – он сидел за столом и не ответил мне. Мама ещё раз своим поставленным голосом напомнила мне про хлеб. На улице небо было украшено всеми закатными цветами, но воздух был синий. Я залез в машину, завёл её и ловко вырулил на дорогу к кладбищу, где мне хотелось посадить семена. Город уже уснул, оставив меня наедине с часто встречающимися деревьями, пахнущими свежо, как после вечерней ванной.

Я открыл калитку, прошёлся вдоль серых и замшелых камней по вытоптанной дорожке, сел напротив рыхлой могилы моей матери. Казалось, я остался один и надежда умрёт через минуту – вместе со мной, вместе с последним человеком.

Влажную прохладную землю я отодвинул рукой, сделав небольшое углубление и положил туда завёрнутые семена. Кашель забрал мои силы и я с трудом смог продохнуть, прежде чем лёг рядом с примятым клочком земли.

Через неделю здесь будет хлипкий росток, через месяц мелкая ветка будет торчать из земли, но пройдут года и поверх наших с матерью костей крепкими корнями встанет Лиян. Или нет.

Я закрыл глаза и на прохладном ветру я забыл, что болен. Забыл, что мать моя лежит под моей спиной, что Арника укуталась землёю на боку где-то рядом, забыл про Вилли в одиноком деревенском доме и забыл про Лиян. Закрыл глаза и в счастливом забвении забыл, что есть я.