1100 год от Вознесения

Первая ссора случилась в Аэрне. По старой привычке они остановились в доме близ монастыря, что в паре миль от лепрозория. Гостевая хижина по понятной причине пустовала большую часть времени. Обычно тут ночевали приходящие лекари и хирурги, но сегодня путникам повезло — уединение было необходимо, и они получили его.

Дом давно не топился и в нем было ужасно холодно, но малефика плевать хотела на неудобства. Спать. Надо поспать. Путь измучил Чонсу — когда заканчивался снег, начинался дождь. У неё болела голова, по-женски ныл живот, а от качки в седле тошнило. Компанию им составили умалишенные и Гектор, ставший тенью потерявшего рассудок господина. Лика-не-Лика вызвала у Брока достаточно подозрений, чтобы не сдать её в руки первых встреченных миссионеров или же в лепрозорий, а оставить её подле себя до самого малефикорума.

— Это бред, — выразила Чонса свое мнение, хоть никто его и не спрашивал. Ситуация в Лиме была достаточно страшной, чтобы маленькое дитя согрешило, обезумев от голода больше, чем от воздействия ренегата, но Брок не слушал доводы малефики. Девушка подумала отчего-то, что он слишком часто обжигался и теперь перестраховывается.

В гостевом доме близ Аэрна Чонса уснула еще до того, как скинула влажную одежду, и проспала не больше получаса. Её разбудил крик. Она подорвалась с места, не понимая, где находится и, путаясь в спущенных штанах, выскочила на лестницу из своей комнаты. Кричал Джолант — длинный тёмный силуэт на фоне пляшущего в очаге огня — и прятал за своей спиной сжавшуюся в комочек девочку.

— Ты спятил?!

— Джо, — Брок говорил мягко, но лицо у него было мрачным и злым, — Не глупи, малец.

— Ты спятил, — повторил Джо, делая пол-шажка назад, — Боги, Брок! Девочка итак пережила слишком многое!

— Слишком многое? Она убила чертову девку за то, что та не дала ей варенье! — Брок зарычал, — Или это исчадие ада, или Ищейка ошиблась. Нам надо проверить. Это наша обязанность!

— Брок, девочка была в шоке. За всю дорогу она ни слова не сказала, ни ложки не съела, а ты хочешь её обследовать?! Ты совсем больной?

Чонса почувствовала щелчок. Он напоминал треск дерева под её слишком сильно сжавшимися руками, свист выпущенного из арбалета болта, но больше всего — когда у закипающего чайника паром откидывает крышку.

Брок разозлился. Он подался вперед удивительно резво и схватил Джоланта за грудки, как щенка за загривок.

— Это ты не в себе, если перечишь мне, ты, мелкий ублюдок!

Джо гордо вскинул подбородок и свел челюсти. Чонса решила, что если не спуститься сейчас, в эту неловкую и тягучую паузу, то быть беде. Брок закипал редко, но серьезно, а кровь Колючки всегда была слишком горячей. Перескакивая ступеньки, малефика думала, что если что и погубит этот мир, то не безумие подобных ей, а мужская гордость.

— И что здесь происходит?

Брок опустил руки так резво, словно Чонса застала его за чем-то более неприличным. Девушка слабо улыбнулась малышке за спиной Джо, но та никак не отреагировала. Лима действительно травмировала её. Чонса не чувствовала острый, напоминающий ушного клеща, запах слабоумия, скорее это было похоже на отупение. Шок. Девочка не говорила, не назвала свое имя, и даже моргала, кажется, только осознав, что это нужно делать, иначе щиплет глаза.

По какой-то загадочной причине Джо едва ли не сдувал с ребенка пылинки. В дороге девочка ехала у него на руках, закутанная в его шерстяной плащ, пока ключник шмыгал породистым красным носом. Оборачиваясь на них, Чонса чувствовала удары сердца в своей груди, гулкие и сильные.

«Ей могло быть столько же, — думала она, — Или ему. Это мог быть мой ребенок».

— Ничего не происходит, — буркнул старик, возвращаясь в кресло. Он вытянул ногу и стал разминать ноющее колено. Джо наябедничал:

— Он хочет сдать девочку в малефикорум. Но до этого раздеть и повтыкать в неё иглы.

Чонса глянула на старика. Из всех ключников он был, кажется, самым подозрительным и самым суровым. Не оттого ли он дожил до своих лет?

— Или так, или тюрьма.

— Боже, Брок! — кажется, именно этот вопль разбудил Чонсу, — Она ведь всего лишь ребенок!

— Она — убийца. И здесь два варианта: либо она сделала это сознательно, и тогда она опасна для общества, либо она скрывает свои способности, и тогда…

— Я проверила её, старик, — прервала его Чонса. Она прошла к огню и подкинула в очаг полено, — Она не безумна и она не одна из нас.

— Значит — тюрьма.

— Она ребенок. И она убила убийцу. Возможно, под влиянием самой несчастной. Ты не задумывался об этом? Мы ещё не до конца изучили чёрное безумие, — Чонсе было тяжело это говорить, — Возможно, у несчастных случаются прозрения.

— И что ты хочешь этим сказать? — процедил Брок.

Чонса дернулась и оглянулась через плечо:

— То, что если бы я сделала все это… Я бы хотела сдохнуть.

Брок помолчал. Было слышно, как скользит его шершавая рука вверх-вниз по сукну штанов на колене. Завывала метель в дымовой трубе, или это где-то там, за монастырем, стенали прокаженные и безумные? Чонса почему-то вспомнила короткое прощание с Гектором — евнух выглядел поникшим, округлые яблочки его щек обвисли, как у бладхаунда. Он издал этот странный звук, что-то среднее между стоном и «угу», когда Джо пожелал ему удачи в пути, и вспомнила Чонса, с каким ужасом он вздрогнул, стоило ей шевельнуться или взглянуть на него.

А ведь он ей нравился. Забавный малый. Даже грустно — кажется, он правда был верным слугой Петеру Лиму. Такая преданность нравилась ей. Бывает же, что люди верны друг другу от светлого теплого чувства, а не из-за нужды и страха?

— Значит, хоть в этом мы похожи, — процедил наконец Брок и отправился в свою комнату. Только после этого Джо выдохнул, повернулся к ребенку и провел рукой по светлым волосам. Девочка не отреагировала.

Чонса ни разу не слышала, чтобы ключники спорили, и тем более кричали друг на друга. Она с интересом скользнула взглядом по Джо. Он был молод и заносчив, и ей всегда казалось, что Колючка, во-первых, не выносит детей, а во-вторых, боготворит Брока. Выходит, она ошиблась дважды.

— Ты как? — спросила она, чтобы прервать неловкое молчание.

— Устал, — неожиданно честно ответил Колючка спустя паузу, — Она ведь тоже вымоталась, да? Надо уложить её спать.

— Я заберу её наверх с собой.

— Не думаю, что это хорошая идея… Вдруг Брок окажется прав. Ты так не думаешь? Мне не по себе от её взгляда.

Чонса усмехнулась, но не могла не согласиться. Лика-не-Лика смотрела серьезно, как взрослая, но только это отличало её от обыкновенного ребенка. Вряд ли у неё был малефеций. Никаких мутаций, а на них она нагляделась во времена обучения: были у малефиков заячьи губы, острые зубы, разноцветные глаза, горбы, хвосты, острые уши, лишние органы, были среди них карлики, великаны и те, кто в десять лет выглядел стариком. Среди многих из них Чонса выглядела красоткой.

Она встряхнула грязными волосами и посмотрела на Джо сквозь упавшие на глаза прядки.

— Ты что же, хочешь делить постель с малолеткой? Ах ты негодник, — Чонса щелкнула языком и неприятно хихикнула. Колючка тут же поднял иголки и стал прежним, заносчивым и злым. Сразу задышалось как-то легче.

— Ведьма, — процедил он.

— Коротышка, — встав на цыпочки рядом с Джо, Чонса, забавляясь, щелкнула зубами у его носа.

— Мы одного роста, — кисло ответил Джолант, но этот привычный аргумент встретил только еще один смешок Чонсы. Она положила свои шестипалые ладони на плечи девочки и слабенько их помяла. Дитя качнулось, как кукла. Глянув на них, Джо внезапно спросил, — А у тебя есть сестры или братья?

— Не знаю, — она пропустила волосы малышки сквозь пальцы и рассеянно начала плести косицу. Она скучала по длинным волосам. В дороге и в бою от них мало прока, но красиво же: расчесывать щеткой, украшать цветами и гребнями, укладывать, как настоящая девушка, — Брок не говорил? Я была младенцем, когда оказалась в малефикоруме.

Высокие стены, нудные мантры, старики и воины, молитвы, медитации — и общество таких же «одаренных», как она. Ничего общего с пансионом для девиц или приютом, если честно.

Малефикорум — не место для детей. Это пристанище сломанных душ, уродцев и маленьких человеков с глазами битых зверят.

В голосе у неё не прозвучало ноток, которые могли бы вызвать жалость, но Джо — глупый чувствительный мальчик — коснулся её руки. Чонса вздрогнула от неожиданности.

— Мне жаль.

— А мне нет, — она ответила слишком быстро, — Ведь чем меньше тварей вроде меня, тем лучше. Разве нет?

Джо хотел сказать что-то ещё, но малефика не дала ему закончить.

— Мы спать.

Она поднялась по лестнице, ведя за собой девочку, и оглянулась только на самом верху. Джолант присел возле очага, обнял колени и смотрел в огонь. Чонса залюбовалась правильным профилем, хоть на монетах чекань, и грустью во всем его ссутуленном облике.

Кажется, Колючка-Джо скучал по своей семье.

Дарра была скверным местом по многим причинам. Во-первых, здесь добывали известь каторжники. Во-вторых, новая граница с Шором была слишком близко, и пусть между Даррой и Сантацио — предыдущей столицей, что теперь издевательски называлась южанами «Новым Шором» — вздымались горы, шпионы заполонили эти места как крысы чумные кварталы. В-третьих, здесь всё еще было множество суеверий и культов, что угрожали единственно праведной вере Бринмора в Доброго бога и его пророка.

А ещё Брок был отсюда родом. Ужасное совпадение, которое объясняло слишком многое.

Это были земли разбойников и мародеров. И все-таки Чонса радовалась, что стены малефикорума Дормсмута остались позади.

Путь сюда прошел как обычно: долго, муторно, пару дней они потеряли из-за метели, особенно не болтали — мешал зимний ветер и скрипящие зубы. Путники на тракте почти не попадались, даже грабители попрятались по своим логовам, и только ключники ползли сквозь снежные просторы, как собачья упряжка северян, а малефика на савраске трусила за ними. На привалах Чонса привычно насмехалась над Джо, пыталась разговорить Брока, но больше слушала и дремала некрепким и чутким звериным сном, после которого весь день болталась в седле из стороны в сторону, клевая носом.

Чонса не знала, кого они ищут до тех пор, пока не добрались до самой Дарры и не остановились в трактире. Аппетитно пахло рагу, вроде бы даже на пиве, или просто темным хлебом. Рот малефики наполнился слюной. Брок тут же попросил три миски ароматного варева, и чтобы одну порцию — для малефики — без мяса. Чонса сидела, скрыв лицо в капюшоне, чтобы в ней никто не признал ведьму, но это была бестолковая затея — все знали, кто путешествует в компании двух жёлтых плащей. Однако её просто не замечали. Дарра бурлила в преддверье праздника конца года, у простого народа слишком много дел: украшения, свечи, месса в церквушке, напиться с утра пораньше, и прочая.

Тарелку с едой поставили сбоку от Джо, парень сразу передал ее вместе с ложкой. Рагу без мяса оказалось пресным, водянистым и пованивало рыбой. Чонса глубоко вздохнула, но не станешь же сытой от одних запахов с кухни?

Когда служка обносил путешественников, Брок задержал его за локоть и задал вопрос, который малефике очень не понравился:

— Скажи-ка мне, малой, не проходили наши через Дарру на днях?

Чонса подняла взгляд от глиняной плошки. «Наши» — это значит неприятности. Ключники, как блудливые кошки, никогда не забывают дорогу назад. Если они не возвращаются вместе, значит, что-то случилось.

— Ваши? — он непонимающе округлил глаза и почесал себя за ухом. Служка был лохматым мальчишкой лет тринадцати. Наверняка, как это бывает, родня трактирщика за стойкой, может, даже сын или внук. Глаза у него были хитрющие, один косил. Нравились Чонсе его глаза. — Ой, да что-то не припоминаю.

— Ну, ступай тогда, — хмуро кивнул Брок. Джо уткнулся в свою миску, а Чонса выгнула брови, глянув на ключников с толикой того же непонимания, что и мальчишка.

— Он хочет, чтобы вы дали ему взятку, — пришлось со вздохом подсказать. От звука её скрипучего, будто простуженного голоса мальчонка вздрогнул, но закивал. Значит, еще непуганый, раз не сделал вид, что её нет. Или просто голодный до денег оказался. В любом случае, пару медяков он заработал и спрятал их в рукав с ловкостью карточного шулера.

— Ваши-не ваши, но жёлтеньким мельтешило недалече. Мамка жаловалась, что деньгу с нас сняли, а сами отмечать пошли, животы набивать. Так что я не просто так денежку спросил.

— Взял налог за налоги, стало быть? — хмыкнула Чонса. Пацаненок все больше ей нравился. Он учуял одобрение в девичьем голосе, надулся от гордости, а следом заметил тёмные знаки на лице и тут же потупил взгляд, а вскоре и вовсе испарился. Напитки им приносил уже сам трактирщик.

— Но мы не заказывали. — заметил Джо, на что мужичок уронил на него тяжелый взгляд и хмыкнул. Кажется, он боялся их больше, чем хотел это показать. Брок разлил по трем кружкам пенное темное пиво, горькое, как подгоревшая корочка хлеба и сладкое, как карамель. Чонса обняла кружку обеими руками и утопила в ней лицо.

— Не налакайся, Ищейка. Погода теплая, так что ночевать будем в седлах.

— Тем более тот мальчишка так чесался. Не хотел бы тут оставаться, — Джо отпил из своей кружки и поморщился от вкуса, повернул лицо к Броку, — Ну, Брок из Дарры, и куда местный люд ходит праздники праздновать?

— Развалины Йорфа. Дальше к югу, — сухо отозвался он, облизывая щетину над верхней губой от жёлтой пены.

— Йорф? Это очередной замок?

— Нет, это был город. Он разрушен уже не одно столетие и весь порос мхом и сказками. Местные считают, что там обитают призраки.

— Сколько идти?

— В такую погоду? Хорошо если даррийцы вытоптали тропу. Идти в гору… Не знаю. Лучше спросить. Я давно здесь не был.

Брок оборвал разговор сразу, как его пустая кружка стукнула о стол. Джо проводил его непонимающим взглядом, а Чонса хмыкнула:

— Кажется, он чрезвычайно рад вернуться.

Её фраза повисла в неловком молчании. Джо не ответил, сделав вид, что слишком увлечен оставшимися в тарелке овощами. Чонса решила воспользоваться его задумчивостью, чтобы украсть в карман пару кусков хлеба.

Брок вернулся с мальчишкой-служкой, чьи лохматые вихры теперь прикрывала заячья шапка. В руке у него тускло блеснула монета с отверстием, когда он попробовал металл на зуб с видом, будто понимает в качестве или вкусе серебра.

— Нашел нам провожатого. Так что допивайте и в путь.

Чонса раздраженно отодвинула стул, поднимаясь с места.

— Кого ищем хоть? — буркнула она, накидывая на голову капюшон.

— Твоего друга.

— У меня нет друзей.

Брок хмыкнул, ни капли не удивленный её цинизмом. В конце концов, это была правда.

Почему первой всегда приходит боль? Проклятый закон. Почему не память, почему не запах домашнего пирога, не звук лютни?

Всегда она. Всегда боль, её старая знакомая. Боль и голос:

— Мне жаль, но ногу отрезать. Слышишь меня, леле? Вот и славно. И не приходи в себя.

Следом за голосом — звук, с которым пилят кость. От него заныли зубы.

Чонса разлепила ресницы, что далось ей не сразу и не так просто. Движение глаз под веками — это мука, голова болела до последней кости, до каждого нерва. Кажется, она еще и прикусила себе язык, и он, распухший, ворочался во рту мертвой рыбой на волнах дыхания. Мир плыл кольцами света, Чонса смогла различить в игре пламени лохматое существо, склонившееся над чем-то, откинувшее что-то в сторону. Ворвался шум и она удивилась, как раньше не расслышала грохот воды. Девушка сухо сглотнула, по ощущениям — горло расцарапал в кровь ледяной сырой воздух. Она застонала.

Существо оглянулось. Это было из-за жара или больного рассудка, но во тьме глаза у него горели, как у дикой кошки. Два жёлтых кругляша сощурились, существо что-то сказало — Чонса не расслышала. Чонса снова потеряла сознание.

Шурх-шурх. Тяжелое дыхание. Шурх-шурх. Скрип, Под лопатками камни перекатываются. Гу-у-ул, или в ушах шумит?

Как же погано.

— Тебе не тяжело? — незнакомая женщина.

— У нас в Бринморе говорят: своя ноша не тянет, — хрипящий от натуги голос Чонсы.

Потом — запах. Так пахнут еловые ветки, которые бросают, провожая карету с мертвецом — чтобы отбить трупную вонь и чтобы явившийся с того света дух не нашел путь домой. Джо шевельнулся. В его планы не входило становиться призраком, но, открыв глаза, он увидел лишь великое тёмное ничто и испугался, что ослеп. Губы не слушались. Руки не слушались. Ноги — тоже. Он парализован? Околдован?

Все-таки мертв?

— Чшшш-сааа, — прошипел он. Шорох стих. Тишину разбивал звук капель. Судя по головной боли, череп Джо проходил пытку водой и сдал в крепости. Когда перед ним появилось бледное лицо в окружении светлых прядей, Джо подумал, что это лик святой. Он с трудом сфокусировался на тонких чертах и тёмных отметинах на коже, потянул носом запах пота, вполне человеческий и земной. Чонса прижала к его губам фляжку, вода была ледяной и потекла по подбородку и шее за шиворот, лишь капля попала в сжатое горло. Она что-то говорила, но он не мог расслышать за грохотом в своей голове. Он и себя-то едва слышал. Джо заскулил, прокусывая губу насквозь. Вкус крови наполнил рот, в сильном спазме скрутило желудок, но Джо не мог пошевелиться, не то что сблевануть.

— Бр-р-рк? — спросил ключник.

Чонса покачала головой.

Плохо. Очень плохо.

И ему плохо. Почему так больно? Словно после первых тренировок, когда его ребра ломались с той же легкостью, что лопается струна в руках неумелого лютниста.

Удивительно, но когда пришла боль, стало лучше. Словно небо очистилось от туч.

Небо… Почему при мысли о небе ему становится дурно?

Джо тихо замычал. Получился жалобный стон.

— Мы идем на юг, — услышал он тихий голос Чонсы. Ему всегда казалось, что она говорит со странным акцентом, хотя откуда тому взяться? Джолант знал её биографию наизусть, каждую строчку в досье, каждый доклад ключников о ней. Она выросла в золотом сердце королевства, в Дормсмуте, но сейчас ему пришлось напрячь слух, чтобы разобрать её речь. Кажется, он сильно ударился головой. Его ударили? — Нам досталось. Тебе больше, чем мне.

— Как… плохо?

— Сломаны ребра, мы стянули их, но потребуется время. Вывих плеча. Ты ударился головой и потерял много крови. И… ногу.

Мы?

Ногу?

Что за бред. Он же чувствует, как она болит. Вот, одна и вот…

С губ сорвалось звериное, неразумное:

— У-у-у!

Мы. Потерял ногу. Брок мертв? Что с небом? Где они? Юг?

Джо сжимает ладонь Чонсы так крепко, что в неё впечатываются кровавые полукружья ногтей. Потом рука опадает.

Если время могло иметь свойства, подобно воде, в Ан-Шу оно обратилось бы в лёд. И Чонсе это нравилось.

Волнение вызвало другое: так сильно стремящийся в монастыри, Дормсмут и к самому королю на аудиенцию, Джолант неожиданно успокоился, когда на его плечи легли тяжелые руки громилы-Самсона.

— Останьтесь пока здесь. Вам нужны силы. А тебе, — встряхнул он ключника, как ребенка, — Нужна нога.

— Нога? — вяло откликнулся он. Чонса произошедшее в трактире помнила смутно — все затмила боль в каждой клеточке тела и мозга, но досталась не только ей. Раны на животе Джоланта быстро затягивались благодаря помощи лекаря.

— Протез. Я изготовлю тебе протез. Как ты его называла, дева? Джо Колючка? Теперь будет Джо Одноножка, — он захохотал. Когда его плечи вздрагивали, монетки и кольца в заплетенных косах его черной гривы звенели. Смех был подобен майскому грому, такой же неожиданный и зычный. Южанин вызывал у Чонсы чувство напряжения, желание приподнять плечи в попытке казаться больше. Это логично, ведь животных поменьше всегда пугает более крупная особь, а Самсон был мало того, что высок ростом, мускулист и шумен, но еще и толст. Настоящий гигант.

Интересное дело: Чонсе нравились крупные, сильные женщины. Мужчины же всегда несли угрозу. Чем больше был мужчина, тем больше у него амбиций, как-то так выходило. Исключение — евнухи, но Самсон евнухом не был. Вся его мощная фигура дышала мужественностью, и ощущалась она издалека, вроде запаха конского пота.

— У нас нет денег. Нам нечем платить за вашу доброту, — сказала Чонса, внезапно устыдившись. Столько хлопот в такое дурное для странствий время: постой, еда, протез, укрывательство малефики. За последнее можно угодить на плаху или, хуже того — лишиться рассудка, попав под чёрное безумие.

Самсон искоса посмотрел на неё, почему-то переглянулся с Джо, словно прося дозволения — и взял её ладони в свои. Чонса почувствовала слои крови на этих чистых руках, но не одернулась. Самсон был медиком. Очевидно, не всю свою жизнь, что сейчас была ближе к концу, чем к началу. Да и на медика он походил мало, скорее на коновала.

Или — тут зрачки у Чонсы малахитово блеснули от проникновения взгляда в Извне — убийцу.

— Милая дева. Вас учат разбираться в лекарственных травах? Поможешь в саду. Сейчас самое время, теплые источники проснулись. Это и будет твоей платой.

Девушка неуверенно подняла глаза. Недоверчивая, она улыбнулась.

Если исполнение её мечтаний зависело от конца света, она была готова провернуть ключ в замочной скважине неба еще десять лет тому назад.

Если человек, предлагающий ей мечту на блюдце, окажется насильником, поджигателем и детоубийцей, она не станет заниматься чистоплюйством.

Теперь руки Чонсы были в сырой земле. Подземные течения питали почву, здесь она была жирной и плодородной, если убрать камни, чем Чонса и занималась, трудясь в огороде лекаря-шорца. Малефика выкорчевывала сорняки и рыхлила землю пальцами, впитывая ее силу и жизнь. Ее ногти уже давно были с черной каймой от постоянной возни с грядками. Иногда ей помогала пышка-Лилибет — приносила воду и еду, мешалась под ногами во время работы. Пока они оставались в Ан-Шу в доме врача, Лили с малефикой делили одну комнату. Девушку Самсон представил как свою дочь.

У Лилибет была дурная привычка — она любила кормить птиц. С этим свыкнуться оказалось тяжелее, чем со временной свободой или алыми небесами. Их будили быстрые шаги тонких твердых лапок по крыше и у окна. Голуби курлыкали, соловьи, воробьи и еще какие-то мелкие пронырливые пташки подбирали тонкие лоскутки материи, нитки с краев утепленных окон и подталкивали их поглубже в деревянные щели. Тук-тук, топ-топ, чирик-чирик — каждый день. Птицы знали, когда рассвет, и спешили оповестить об этом спящих. Лилибет любила птиц, и те следовали за ней, как верные псы, крутя своими глупыми черепками, без страха подлезая под её пухлые девичьи ладони, собирая с них семена и подсоленные горбушки. Однажды Чонса видела, как голубь — большой, толстый, с нежно-коричневым оперением и аметистово блестящей головкой — мурлыкал под её рукой, как сытый домашний кот.

Лилибет была умалишенной. Чудной. Чонса даже подумала — а ну как она дочь Нанны? Но так и не решилась спросить. Глаза Лили сохраняли это щенячье, жалостливое выражение, круглая мордочка искажалась эмоциями так же неумело, как обращалась она со словами, но девушка была доброй и симпатичной. Ей на вид — лет пятнадцать. Рослая, но полнота не убирает из черт детскость. Пухлые губы, округлые шорские черты и крапчатые, как у совенка, светлые глаза. От неё всегда пахло пшеничными колосьями, птичьим пометом и перьями.

Сейчас Лилибет поставила перед Чонсой корзинку со свежим хлебом и присела рядом на корточки, глядя, как малефика засыпает в ямки семена лекарственных растений: чёрной моркови, пиона, цикория, змееголовника, аниса и чистотела. На большом куске земли посеяла вчера ромашку. А еще пару дней назад Самсон тайком показал ей свою плантацию хмеля — тот рос на западном склоне, вдали от грунтовых вод.

Медик был очень богат, поняла Чонса, пока смотрела на далеко уходящие ряды подпорок для кустов. Владение таким количеством земли, будь он ближе к столице, давало право именовать себя ландграфом.

— Не знаю, взойдут ли, — пожаловалась Шестипалая, вытирая руки о фартук, — Без весеннего солнца.

— Ы-ы-ы, — сочувственно протянула Лилибет.

Лили нравилась Чонсе. Когда малефика тянулась к ней Извне, по старой привычке готовясь к угрозе и удару в спину (после нападения в «Еловом гроге» — всегда), встречала лишь птичий щебет и вот это чувство, когда стоишь на высоте и смотришь, как перед тобой качаются верхушки деревьев на ветру. Так спокойно.

Неужели они правда были в безопасности?

Чонса переломила горячий хрустящий хлеб, любуясь стальными склонами. На пиках лежали тяжелые грозовые тучи. Лилибет следила, чтобы Шестипалая ела над корзинкой — крошки потом пойдут на корм её питомцам, что при её появлении облепили забор. Отдыхая, малефика привалилась спиной к прохладной каменной стене дома медика, и приподняла лицо так, что на нем заплясали отблески небесного пламени.

— Твой отец ничего не знает про это? — она указала вверх. Лилибет оглянулась и витиевато засвистела. И чего Чонса ожидала? — Здесь точно безопасно? Вы не видели тварей?

Может, ей все приснилось?

Дьявольские химеры в Ан-Шу не появлялись. Со дня конца года к тому времени прошел где-то месяц. Больше? Меньше? Она совсем потерялась во времени. Знала только, что не только здесь, но и в Бринморе наступила весна. При этой мысли тоскливо заломило в затылке. Головная боль стала её постоянной спутницей. Чонса предпологала, что виной тому не краски поднебесья, а самое простое, бытовое: удар о камень при прыжке в Танную.

Чонса повернулась на звук. В доме медика кричали, но впервые она не подорвалась на этот шум — женский крик перекрыл звонкий плач, и Чонса улыбнулась. Лилибет тут же рванула с места, чтобы посмотреть на новорожденного.

Всё было бы чудесно, если бы не кошмары. Каждый раз, стоило ей задремать, они выползали из теней и захватывали её рассудок. Только ночные видения берегли в малефике мей веру в то, что всё случилось с ней на самом деле.

Ей снился Йорф. Лидия с красным горлом. Существо, от которого исходили волны такой силы, что даже Чонса не способна была осознать. Мертвый Брок. Плачущий от боли Лукас. Джо без ноги, белый в скудном освещении пещеры, будто при смерти. Кричащее небо. Кровавый дождь и смеющиеся волки, лижущие воздух.

Она решилась рассказать об этом Самсону, но тот лишь дал ей мяты. Шорец сказал:

— Думаю, чревоточина в небе влияет на тебя. Ты не просто девушка с татуировками на лице, — стекла очков ярко блеснули, — Не забывай, что ты — порождение иных сфер. Сейчас они зовут тебя назад.

Чонсе не понравилось, как прозвучали эти слова. Она знала, что «человеком» её назвать можно с натяжкой, шесть пальцев на каждой конечности были тому подтверждением. Но «порождение иных сфер»? По спине прошли мурашки. И начало казаться: Самсон что-то скрывает. Уж слишком складно он говорил, как будто знал, о чем, хотя природа малефиков до сих пор была загадкой. Но, возможно, он знал больше, чем говорил.

Мята не прогоняла ужасы ночи. Легче всего Шестипалой было, когда она спала с Джолантом, но только-только истончившаяся, стена между ними выросла вновь после случившегося в «Еловом гроге». Чонса догадывалась, что виной тому был стыд. Джо напился, поддался порывам… Малефика помнила его шепот, и ей пришлось притвориться спящей, чтобы почвы для сожалений было меньше. Но чувствуя под щекой грудь ключника, Чонса не видела снов. Она проверила эту теорию в первую ночь под крышей Самсона: когда легли отдыхать, пробралась мышью в комнату Колючки и села у его кровати, по-собачьи положив голову на тюфяк. Девушка уснула тут же, глубоко и мирно, а проснулась с одеялом на плечах. Оно пахло Джо. В другое утро малефика проснулась с рукой ключника на макушке. Так и повелось. Джолант ничего не говорил о ночных визитах. Они вообще теперь мало виделись и совсем не говорили.

Спросите Чонсу — это к счастью. Он — неразумный щенок, она — гораздо старше и опаснее. Время, обстоятельства и логика были против любого намека на отношения. Да, верно. Ничего хорошего из этого не вышло бы.

Когда Самсон не был занят с больными, он проводил время с Джо. Тот окреп, ходил по дому с костылями, но редко покидал его стен. Малефика решила, что он боится повтора нападения, причина которого оставалась для неё загадкой. Хотя мало ли поводов — напасть на уставших путников? На одном оружии Джоланта можно было обогатиться. А уж украшения ключников ценились едва ли не больше, чем золото. Кость Мира, кроме общего ореола святости и способности оглушать малефиков, в народе была лекарством от всех болезней, от гонореи до мигрени, от поноса до снятия проклятий. Больше всего Кость была в ходу у беременных богачек, те делали из святых мощей украшения для пояса, чтобы Марвид не посмел тронуть плод под сердцем. Головную боль Кость Мира не лечила, но хоть с этим проверенно помогала.

Возможно, их продал разбойникам старый «друг» Самсона, похожий на лесного жителя мужик, он подавал им напитки и еду, и такое поведение было делом обычным в Бринморе. Когда Шестипалая увязалась с медиком в трактир, чтобы еще раз выпить елового грога, не обнаружила ни кабана, ни его подсвинка. Только глухонемая служанка глянула на неё испуганно и принесла заказ. Странное дело.

Неважно. Всё это неважно.

Чонса сидела на тёплой земле, перекатывалась затылком по каменной кладке приютившего её дома, возилась целый день с цветами, и буквально на днях сама, в одиночестве, без сопровождения, вышла в деревню набрать воды из колодца. Она пялилась на местных больше, чем они на неё. Здесь шорские черты причудливо сплетались с бринморскими: у полукровок были светлые глаза и тёмные волосы, либо напротив, но всегда — смуглая кожа и тонкость черт. Красивое племя. Одеты они были практично, но не бедно — у всех в Ан-Шу были овцы, и когда жители выгоняли стада за деревню, склоны бурлили серо-белым курчавым пологом, в которых прыгали умные пастушьи собаки и звучали мелодичные рожки. Женщины здесь носили украшения из черных пористых камней и речного перламутра. Детей была куча. Много животных, сытых и лоснящихся от заботы. На площади обменивались вещами (кажется, золото здесь не в ходу), и какая-то сердобольная черноглазая старушка в пушистом платке, увидев подранный плащ Чонсы, за просто так отдала ей принесенный на торг товар — чистенькую короткую накидку до середины предплечья из овечьей шерсти. Одежда была теплой и пахла пряжей.

Остальные её немного сторонились, но не тыкали пальцами, не забрасывали помоями, просто смотрели, как на чужачку, и не более.

— Почему так? — по возвращению задала она вопрос Самсону. Тот оторвался от кропотливой работы над вычурным протезом ноги — мерки он уже все снял и теперь требовалось только время. Тот вопросительно поднял тяжелые брови. — Это же всё еще Бринмор, да? В Бринморе не выносят таких как я. Мы — проклятые.

— Ан-Шу живет уединенной общиной, — подумав, объяснил медик, — Властям нет дела до нас. Как и их законам. Мы ничего не можем дать великим державам, кроме овечьей шерсти и горной форели. Ближайшие шахты расположены дальше на востоке, на чужой земле. Паломники из Бринмора не переходят Южные склоны. Шорцам мы не нужны. У нас есть шутка, что когда Шор договаривался о Сантацио, Константин ставил кубок на карту и закрыл нашу долину. Да, мы в Бринморе. Но это земля горных духов и тех, кому по нраву спокойная жизнь. И аншуры боятся только тех, кто этот покой хочет нарушить. Ну и ледяных великанов еще. Из-за них оползни.

Он снова вернулся к работе — последние две фразы пробормотал под стамеску, выпиливая щиколотку будущей ноги Джо так, чтобы та перекатывалась по лодочке ступни. Очки сползли с его переносицы на мясистый кончик носа.

— Малефики как раз нарушают покой. Мы подчиняем, ломаем сознания людей. Мы опасны.

Самсон не удостоил её взглядом или ответом.

— Что вы делаете, когда у вас рождается малефик? — напирала она.

— Растим. Отправляем в Шор до того, как приедут сборщики налогов. Нанна отводит их вместе с семьями.

Значит, изгнание.

— В Шор? — растерялась Чонса. Было странно слышать это. Скажи Самсон такое Броку, уже был бы казнен как военный преступник. Помогать бежать из страны малефикам — всё равно, что дарить врагу чертежи передовых баллист, что защищают столицу. Но Чонса мало что знала о судьбе своего племени в Шоре, поэтому представила себе тюрьмы, эшафоты и залитую кровью площадь, — А что в Шоре?

— Там у них есть жизнь, — просто ответил Самсон, — В Бринморе — нет. А теперь не мешай мне, дева. Кыш!

Чонса вышла. Посмотрела на горы. Подумала: они все еще в Бринморе, но будто у бога за пазухой.

Нет, поправила она себя. Каждый камень, каждый взгляд, каждая подробность жизни здесь уверяли её — они далеки от сурового бринморского бога.

— Хорошее место, чтобы исчезнуть, — мечтательно протянула она, — под кубком Константина Великого.

Если и встречать конец света, то там, где счастлив. Чонса была — здесь.

Малефика вошла в комнату лекаря. Здесь пронзительно пахло жженой полынью, горькой и дымной. Северяне верили, что один её вид способен отпугивать болезнь и нечисть, и было забавно узнать, что шорцы разделяли это суеверие. Хотя, справедливости ради, от дыма у девушки защипало глаза, а голова налилась тяжестью.

Южанин и Джо говорили подолгу и часто, и всегда замолкали, стоило появиться Чонсе. Тени щетинились их кулуарными сплетенками, тайнами и загадками, но девушке до этого дела не было. Шестипалая предпочитала неведение и глупое однодневное счастье, что давало ей возможность мечтать, но сегодня все было по-иному. Мужчины смолкли на полуслове, Самсон — светя кругляшами линз в полумраке, Джо — недоуменно замерев на двух ногах, своей и деревянной. Протез держался за счет мотка ремней, они обхватывали бедро и крепились к поясу для лучшего распределения веса чем-то вроде корсета. Джолант поспешно накинул на голый торс рубашку, словно вспугнутая вниманием стражника девица. Чонса поняла, что не постучалась. Неважно. Если они хотели утаить что-то по-настоящему, закрыли бы дверь на костяные засовы. Но заговорщики не сделали этого, и для Шестипалой это было вроде приглашения. Малефика потянула носом, прикрыла глаза, вслушалась в следы голосов, оставшиеся в воздухе:

— …он ждет тебя.

— …но как?

— …проведет, гарнизон…

— …нужны лошади…

Речь шла про отъезд. Его близость была очевидна и без её дара, но получить лишнее подтверждение оказалось неприятно. Впервые в жизни занимаясь тем, что ей хотелось, получив привилегию располагать своим временем и находиться в одиночестве, девушка совсем забыла, что ничего не поменялось. Джо был и оставался ключником. Она — малефиком. И дело проиходило в Бринморе.

Чонса отрывисто пролаяла:

— Я никуда не иду.

Джо хмыкнул. Первыми словами, что она услышала от него за две недели безмолвия после дурманной ночи в «Еловом гроге», были:

— Ты правда думаешь, что можешь принимать такое решение?

Джо не сказал, но Чонса услышала: «Ищейка». Перед ней стояла молодая черноглазая копия Брока.

Она даже растерялась.

— Я, Одноножка, ничем тебе не обязана. А вот ты мне — да. Я спасла твою жизнь, — последние слова она почти прошипела, сделав несколько шагов к Джо. Тот стоял, глядя на неё со странным выражением на своем смазливом лице, — Оставь меня! Оставь мне мою жизнь тут…

У Бога за пазухой. Под кубком Константина Великого.

— Да ты трусиха, — тихо и пораженно сказал Джо. Самсон безмолвствовал, перебирал бумаги, и Чонса чувствовала, что ему было неловко. Плевать. Девушка сцепила челюсти.

— Я кто угодно, но не трусиха.

— Разве? Разве ты не хочешь сейчас спрятаться? Брок мертв. Феликс скоро присоединится к нему. Наш мир… он в агонии! — Колючка в запале шагнул к ней, и, удивительно, но устоял даже без опоры, и внезапно оказался гораздо выше и значительнее её самой. Чонсу согнуло под яростным пламенем его решительности, — С тобой обращались жестко, но ты жива, сыта и здорова. Ключники в малефикорумах тоже, знаешь, не живут счастливо. Бринмор — твой дом, как бы ты не воротила свой нос.

— Не смейся надо мной, Джо, — огрызнулась Чонса, — Все, для чего вы нужны — это прирезать нас, стоит нам тронуться умом. Мы не в равных условиях, и не пытайся…

— Думаешь, это просто? — Джо перебил её, — Убить человека, с которым живешь бок-о-бок не один год? Да даже сто раз ты его бойся. Убить своего ребенка? Свою возлюбленную?

Его голос исказился, когда на этих словах Чонса глянула на него из-под ресниц. Он сжал губы и отвернулся. Мальчишка, вспомнила малефика. Двадцатилетний мальчишка, вчерашний отрок, несдержанный и глупый.

— Давайте не будем выяснять, кому из вас хуже пришлось, Чонса, Джолант, — подал негромкий голос Самсон. Он собирал ветхие карты в кожух, не поднимал глаз — он вообще не любил смотреть в лица, чем разительно отличался от Чонсы. Та всегда вглядывалась в сумрак чужих зрачков, будто испытывая чужую смелость. — У человека, который ждет вас в Сантацио, есть больше информации о произошедшем. Он — ученый, медик, как и я, но куда как более талантливый…

— Сантацио? — резко проговорила малефика, — Мы отправляемся в Шор?

Джо спрятал усмешку — и девушка разозлилась сама на себя за это глупое, поспешное согласие, вырвавшееся в форме вопроса.

Она не собиралась уходить из Ан-Шу. Но она же всегда хотела сбежать в Шор. Говорят, южане восхищаются малефиками, считают их проклятие даром, и боятся только северных — диких и голодных до крови.

— Все так, — чинно кивнул Самсон, поправляя очки на переносице, — Нанна проведет вас. Вместе с новорожденным и его матерью.

Это его крик она слышала на днях?

— А что не так с ребенком? Он малефик?

— Родился с мутацией. У него… Хм, как сказать. Он как ты, Чонса.

— Шестипалый? — удивилась девушка. Мутации редко повторялись. Природа была и осталась ироничной и богатой на выдумку стервой. Но Самсон кивнул и девушка коротко хмыкнула. Вот как. Интересно.

Старательно игнорируя Джо, девушка прошла к окну и повернулась к небесной червоточине. Медленно выдохнула, успокаиваясь, и позволила мыслям и вопросам течь свободно, не останавливаясь подолгу ни на одной из них.

Кто открыл небеса? Это было в древних текстах. Кто озвучил пророчество? Кто его написал? Кто говорил мне про это? Вспомнить бы?

О чем говорил Феликс еще тогда, в прошлой жизни? Какие мрачные предзнаменования?

Наступит ли рассвет, появится настоящее солнце, взойдет ли сквозь этот небесный шрам? Взойдет ли скорцонера, цикорий, ромашка?

Что с теми тварями? Сколько потребуется им еще времени, чтобы расползтись по всему континенту, через всю Леозию, от Бринмора до отдаленных провинций Киры? Можно ли их остановить? Убить? Подчинить?

Малефики стали распространять чёрное безумие во сне? Но я — нет. Почему? Стали ли мы сильнее? Если да, то почему? Как мы связаны с Марвидом и легендой про святого Малакия? Что знал Лукас?

Волчий век, твой век, Волчишка.

Лукас мертв. Мертв Лазло, мертва Алисия. Кейлин жива. Хвала богам. Феликс жив. Старая больная курица, а жив. А Брок — нет.

Мир в агонии. Мы были там, когда его сотрясла первая предсмертная судорога. Йорф. Что в Йорфе? Надо вспомнить.

Неужели Джо думает, что это можно исправить? Он может что-то сделать? Нет, невозможно.

Может, шорцы знают? Я смогу поговорить с южными малефиками. Смогу попросить их протекции. Примут ли они меня после всего, что я сделала на войне?

Да брось, Волчишка. Где угодно будет лучше, чем здесь. Ан-Шу — прекрасное место, давшее мне надежду, но Ан-Шу — все еще Бринмор. С его законами, где я — преступница. Но стоит пересечь границу, замазать лицо белилами, и…

В Сантацио легко потеряться. За мной будет присматривать калека. Один тёмный переулок — и он меня никогда не найдет.

Главное — попасть туда.

Я буду скучать по Миндалю. Нужно будет взять с собой его ошейник.

— Когда отправляемся?

Что происходит? Зачем он так?

Джолант был в гневе. От удара нервы в пояснице словно окунули в кипяток, но взгляд малефики был куда как жестче блуждающих болей от отрезанной ноги.

Куда он втянул их? Прекрасные каменные своды, изысканная лепнина, ковры, свежий запах ветвей жасмина — и тиски капкана в месте, где Гвидо до синяков обхватил его руку. Он тащил его за собой и всё причитал:

— Я все тебе покажу, все-все покажу, только не злись, братец. Ты все поймешь! Это невероятно, потрясающе, это дело моей жизни. Только не злись. С ней все будет хорошо!

Ребенок на сгибе его руки затих. Джо помнил, как он кричал, и боялся этого крика, раз он свел с ума его мать, поэтому упирался не слишком. Не хватало разбудить мелкого демона, которому он чуть не свернул шею в долине Привратника. Тот тогда на него так глянул, будто понял все. Пускай молчит.

Да и на одной ноге сопротивляться уверенному шагу брата было проблемно. Джо мог опереться на стены, зацепиться за них ногтями, как делают дикие звери, когда их пытаются затолкнуть в клетку, но не хотел. Отчего? Потому что коридоры были слишком странные, белые, будто из мела. В кости ли, гипсе или мраморе (в темноте без факелов не разобрать) была выбита шорская клинопись. Она покрывала стены от пола до потолка. Джолант не умел читать на языке южан, но ему стало не по себе. Ему подумалось, что даже в Церквях не украшают подобным образом коридоры, хотя Книги Вознесений хорошо бы смотрелись в качестве гобеленов. Самое то для устрашения пробравшихся в дом воришек.

Гвидо привел его не в кабинет и не в светлый холл с камином — в конце коридора располагалась лаборатория. Заставленные шкафы, огромные бутылки темного стекла с подозрительным содержимым, столы с ретортами и громоздкими устройствами, несколько коек покрепче, на которых кто-то лежал, такой же белый и неподвижный, как стены. Здесь было холоднее, чем на вершине астрономической башни Йорфа. Судя по всему, в смежном помещении располагалась мертвецкая. Колючка чувствовал миазмы, знакомые с монастырских отпевален: не гниения, а морозных солей и монеток, с которыми кипятили воду для омовения рук.

Джолант задержал взгляд на девушке, что стояла над койкой. Бринморка на вид, с очень бледной кожей и голубыми раскосыми глазами, её рот закрывала тканая маска, а в руках было что-то округлое и серое. Завидев гостя, она оторвалась от своего занятия. Перед ней на столе лежало маленькое, еще почти детское тело с какой-то блекло-розовой лохматой тряпицей на лице. Верхушка черепа отсутствовала. Джолант не сразу понял, что в руках у девицы мозг юного мертвеца, а на его лице — скальп несчастного.

Кивнув новоприбывшим, медичка хладнокровно продолжила работу: встряхнула головой и запястьем отвела от глаз пряди густой чёлки, положила свою ношу на весы, прикрыла пустующий череп скальпом. Потом подошла и забрала младенца-малефика, и остановилась, как голем из крови и глины, ожидающий приказа хозяина.

— Гвидо? — голос ключника дал петуха.

Что Гвидо? Что за черт здесь происходит, Гвидо. Какого дьявола, Гвидо. Кем ты стал, Гвидо?!

У голого мальчишки на столе для разделки (Джолант не сразу вспомнил мудреное медицинское «операций» или хотя бы «вскрытия») не было ничего общего с Чонсой, но он увидел её, безжизненную и смотрящую с укором из залитых воском век.

Ключник дернулся. Схватил лебезящего медика за грудки и бросил к стене, нависнув сверху. Он не заметил, как достал кинжал из-за пояса, увидел только то, как натянулась сероватая кожа на гладковыбритой щеке Гвидо, когда Джо прижал к его лицу клинок. Серые глаза стали почти белыми, они отражали блеск стали.

— Объяснись! — закричал Джо, — Что здесь происходит?!

— Кормилица уже ждет. Отнеси ей малыша и можешь быть свободна, Руби, — спокойно попросил Гвидо, но сам не отрывал от своего брата взгляда.

Джо усилил хватку на плоской груди Гвидо. За голубоглазой с младенцем на руках захлопнулась дверь. Брату совершенно не шла смиренная и обаятельная улыбка. На одной его щеке глубоко западала ямка — должно быть, шрам, происхождение которого Джо не помнил. Теперь мог остаться второй, такой же, но с другой стороны — от бритвенной остроты костяного баллока.

— Ну и ну. Смотришь на меня волчонком, а разве я сделал что-то плохое?

Джо обвел койки взглядом. Другие тела… Неужели все это были малефики? Он не нашелся с ответом. И это он еще не заглядывал в другую комнату, из которой тянуло запахом смерти и её же гибельным холодом.

— Джо, тебе и твоей девушке нечего бояться. Всё хорошо.

Гвидо накрыл его запястья своими ладонями в успокаивающем жесте. Ключник нахмурился, захотел одернуться. «Хорошо»?! Ни черта не было хорошо. Он обманул Джоланта! Обманул Чонсу. И если ключник такое мог простить, ведь Гвидо был ему братом, то малефика была злорадной и мстительной, как кошка. «Девушка», хах, как же.

Гвидо был ему братом? Джолант не узнавал в бледном типе с этой мерзкой ямочкой любознательного мальчишку из своего прошлого.

Он вообще не знал теперь этого человека.

— Не называй её так. Это неправда. Я обязан ей жизнью, и то, что ты сделал…

Она теперь в ярости. Никогда больше она не поверит ему. Это точно.

На кончике баллока налилась капля крови, проскользила по металлу к рукояти. Гвидо ахнул, распахнув свои огромные глаза.

Что я творю, подумал Джо. Его рука с зажатым оружием опала, как надломившееся крыло.

— Говори. Объясни все, или мы уходим.

Гвидо предложил ключнику сесть. Заметив, что Джо никак не отводит глаз от мертвеца в одной с ними комнате, накинул на мальчишку серый полог и опустился напротив. Руки у него были беспокойные: он сцепил ладони, затем начал крутить большие пальцы один вокруг другого. И говорить стал не сразу, помолчал, покусал узкую белую губу. Дернулся, когда Джо пристукнул рукоятью кинжала по столу.

— Хорошо. Хорошо. Если коротко. Ты наверняка хочешь коротко? Ты с самого детства был нетерпелив…

Медик не ошибался. Джо сжал челюсти до проступивших желваков и подался вперед, готовый вдарить своему брату в лицо. Тот будто и не заметил — или же совсем не боялся.

— Я пытаюсь найти лекарство от этой чумы. Мы считаем, панацея таится в способностях малефиков. Кроме того… Боюсь, у нас нет других инструментов.

Мы? Инструментов? Это он про них с Чонсой? Или про малефиков?

Панацея?

— Она не щипцы для разделки мяса и не гребаный подорожник, Гвидо! — рявкнул Джо. Гвидо сморгнул удивление и мягко рассмеялся, и похлопал брата по руке, потянувшись через стол. Смелый жест. Колючка убрал ладони на колени. Он не любил прикосновения незнакомцев.

— Конечно, братишка. Именно поэтому ей ничего не угрожает. Ты дал мне понять, что Чонса… особенная. Такая сильная! Ей уготована высшая цель.

Взгляд притянули инструменты на столе. Высшая цель? Он уже догадался о судьбе младенца. Кажется, удивительного малыша ждала участь страшнее, чем в малефикорумах Бринмора.

Плохо. Плохо дело. Джолант хотел спастись, поверил мягкому голосу здоровяка-Самсона и его добрым намерениям. Наверно, хотел увидеть Сантацио. Хотел увидеть Гвидо. Но ему и в голову не пришло все это! Как его брат вообще мог официально практиковать медицину, он был слишком молод: не прошел паломничество, не проработал годы в монастырских лечебницах… Обычный школяр, возомнивший себя богом. Тело человека было священным! Копаться в нем, как в какой-то тыкве, выбирая внутренности — это святотатство. За одно это Гвидо в Бринморе могли посадить в тюрьму.

Но они были не в Бринморе. Они сидели в особняке шорского безумца с горящими глазами, верящего, что он способен исцелить мир.

Плохо дело. Хватать Чонсу и бежать на том же утлом суденышке. Вряд ли стражи порта успели пропить корабль «торговцев» откуда бы то ни было.

Да, так он и поступит. Но сначала — выслушает. Тем более, начав говорить, Гвидо никогда не умел заткнуться. Хоть что-то не изменилось, подумал Джо.

— Мне очень неловко, что все так вышло, право слово. У меня не было цели пугать вас, но, увы. Это для нашей же, брат, безопасности! Ты знал, что малефики теперь стали опаснее? Стоит им отпустить рассудок, их силы выходят из-под контроля. В Бринморе сейчас настоящая мясорубка… В том числе из-за этого.

— А в Шоре?

Гвидо улыбнулся.

— В Шоре все совсем по-другому, братец. Знаешь, южане считают, что малефики — особенные. Не в том смысле, что вознесенцы. Якобы у них есть душа, а у обычных людей — нет. Они ближе к богам, чем к людям, поэтому становятся жрецами и исполняют волю богов. А когда чувствуют, что силы покидают их, уходят на запад в Белый Грот, где впадают в кататонию молитвы, пока смерть не настигнет их. Многие малефики отправились туда, едва разверзлись небеса.

Какие-то сказки. Джо нахмурился. И пусть он знал, что не все разделяют религию Бринмора и отношение к малефикам, настолько разительные взгляды и так близко… Это казалось невозможным.

Он видел в Лиме, что способен сделать один-единственный необученный колдун. А сколько их было в Шоре? Черт возьми, почему южане еще не сожрали сами себя в агонии чёрного безумия?

Вопрос, конечно.

Резко захотелось выпить чего-то крепкого, сбивающего с ног. Вспомнился еловый грог.

Ключник сказал:

— И?

На что Гвидо пояснил:

— Почему вы здесь? Почему я… так грубо обошелся с Чонсой? Мы с оставшимися жрецами создали в этих подвалах маленький Белый Грот. Место максимально защищенное. Пришлось переоборудовать темницу, но что поделать? Зато здесь Чонса и подобные ей могут спать спокойно, не опасаясь, что навредят кому-то.

Джо вспомнил, что девушка почти не спала, когда они вышли из подземелий Южных склонов. Не смыкала глаз — лишь на минуту-другую — когда они держали путь к побережью от Ан-Шу. Чувствовала что-то? Знала? Лицо у Джо стало задумчивым, тёмным от работы мысли.

Одно он понял сразу, на лету и без пояснений Гвидо. Это было просто. Самсон был шорцем и служил императору в землях Бринмора. Это делало его шпионом и преданным слугой Константина Великого. Гвидо же был из Сантацио, но после захвата морской столицы Шором перебрался в Канноне — они переписывались с ним и один раз даже виделись. Но сейчас он был здесь и говорил о южанах как о помощниках в своих делах. Это делало его предателем Бринмора и врагом Церкви Вознесения, учитывая богомерзкие деяния.

Кажется, Джо был обречен на дурную компанию.

— Как вы сделали это?

— Кости мира. Известняк. Изолированные комнатушки, где они могут отдохнуть, не вызывая безумия масс.

— Чонса итак никому не вредила. Даже без твоего… белого гроба. Она в себе.

— Грота. И я думаю, что это из-за твоего происхождения. Ваше Высочество, — Гвидо хмыкнул.

Конечно, он знал. Было бы глупо полагать иное. Как знал Самсон. Как знает, должно быть, вся шорская разведка. Но Гвидо никогда не упоминал про это, а Джо не заострял на этом внимание. Разве значит это хоть что-то, кроме того, что жизнь Джоланта Мэлруда свернула не туда на самом своем начале?

Колючка покачал головой:

— Чонса не знает.

— Ей и не надо. Зачем? Только волновать её беспокойное сердце. Ей итак сейчас тяжело, — в словах Гвидо слышалась ирония, — однако я про другое. Про твою кровь, твою кость.

— Что это значит?

— Королевская линия Бринмора идет от Святого Мэлруда. Линия твоей матери, милейшей пантеры Небт — от легендарных небожителей Шора. Я потом дам тебе книжку о них. Возможно, именно из-за этой… смеси кровей тебя пытались убить. Твоя фигура путает планы кому-то. Если бы не шорская разведка… Если бы не твой дядя, они бы преуспели. Так сказал Самсон.

Джолант не знал про это. Он откинулся на стуле, пораженный услышанным. Конечно, он знал о пятерых святых Бринмора, спутниках самого Малакия. Колючка учился в школе при Церкви, там их имена складывали для запоминания в примитивную песенку:

«Жил да был Миколат,

Каждому он добрый брат,

У него был слуга -

Такде-светлый-голова!

Такде плакал, Такде выл,

Мэлруд его не любил,

Пришел Отис всех мирить,

Мэлруд Отиса стал бить.

Пришел Лоркан их лечить:

В мире, братья, будем жить!»

Великие Дома вели родословную от этих святых, из них сохранились только три династии. Королевская семья носила герб и имя Мэлруда, супругой здравствующего короля была Агата Отис из Сугерии, а последним в роду Лоркана был бездетный Феликс, глава малефикорума Дормсмута. К тысячному с лишним году после Вознесения это мало что значило, и уж точно не давало ничего, кроме гордости за своих предков и накопленного имущества.

Если честно, Джолант даже не знал, что его мать зовут Небт. Всё, что осталось от неё — вышитый валик подушки и окутанные туманом сны. Он не помнил ни голос, ни лицо, и знал только то, что её все считают шпионкой и убийцей. Якобы шорка околдовала сердце Калахана Мэлруда, чтобы убить и ослабить Бринмор перед вторжением своего брата Константина Великого, завоевателя. Дальше версии расходятся: одни считают, что её убили свои же за то, что она родила Калахану наследника, другие утверждают, что не обошлось без влияния загадочных церковных Всадников, тихих убийц на службе самого прелата.

Небт. Странное имя. Красивое. Он повторил его одними губами и едва заметно улыбнулся.

— Джо, разве не понимаешь? — Гвидо тоже улыбнулся, словно копируя Колючку, мягко и немного грустно. — Ты — живая Кость Мира. С моим умом, способностями Чонсы и твоим наследием мы победим. Верь мне, пожалуйста.

То, что говорил Гвидо, звучало соблазнительно и обнадеживающе.

Джолант устал. Джоланту было двадцать.

Ему была не чужда гордыня. Думать о том, что ты одарен лучшим образом и святой на какую-то унцию крови было приятно, особенно для такого истинно верующего, как Джо. И ему хотелось верить в сказки и то, что у человечества еще есть шанс.

Он стер сонливость из глаз и устроился поудобнее на стуле. Кивнул.

— Расскажи мне всё. Я попробую понять.

Гвидо просиял. Он вскочил тут же, обошел свою обитель быстрыми шагами, погасил лишние источники света, очистил стол от инструментов одним быстрым движением руки и поставил перед Джо пыльный сосуд с залитой сургучом пробкой, которую принялся снимать своим острым медицинским ножичком. И вещать, едва ли глядя на деяния своих рук. Джолант следил за ним с интересом, гадая, как быстро брат исполосует себе пальцы.

— Тито говорит, что малефики страшнее лесного пожара. Но знали мы о них мало. Даже об их способностях! Некоторые способны внушать людям страшные видения, управлять их рассудком, а также наносить урон, сходный с сотрясением мозга. Это на войне пригодилось, да… Некоторые малефики видят призраков, а другие ничего этого не умеют, зато способны ощутить «энергию» вещи и сказать, что с ней было. Вот так-то… Но шорцы не боятся этого. Знаешь, в каком-то плане они правы. У малефиков есть то, чего нет у обычных людей. Душа… «Душа одаренного» — это малефеций. И у обычных людей его нет.

Он сделал паузу на глоток воздуха.

— Это кровь богов. Шорцы называют её «ихор». Этот гумор невозможно увидеть смертному, невозможно создать искусственно или вырезать ножом из тела мертвого малефика. Её не сцедишь во флягу. Говорят, ихор возгорается от касания воздуха. Что бы ты не подумал, увидев всё это… — медик обвел рукой столы, реторты и острые предметы в металлических чашах-лотках, — Во-первых, сразу скажу. Малефики попадают на мой стол мертвыми. За всю свою жизнь я никого не убил. Пока мне не попался Тито. Это вторая правда: я начал вскрывать тела и исследовать их по указу прелата. И мои победы на поприще медицины начались с ошибки. Главная из них — то, что я связался с вашей Церковью Вознесения. Так вот, я начал в Бринморе, под присмотром лично Тито. В Йорфе.

Брови Джоланта взлетели. Он услышал «Йорф», вспомнил, у него заболела отмороженная нога и он перестал уделять так много внимания ковырянию Гвидо в сургуче. Колючка сфокусировался на его словах. Тем более что с пробкой скоро было покончено и Гвидо передал ему бутылку. Пить пришлось из горла. Все иные ёмкости, насколько хватало глаз Джоланта, были заняты кусками плоти в какой-то мутной жидкости. Он бы не стал их них пить, хоть прокипяти их Гвидо в святой воде.

— В Йорфе?

— Ну, братец, ты же ключник, — Гвидо рассеянно улыбнулся, — Неужели ты не знаешь маленькую мерзкую тайну вознесенцев?

Джо угрюмо молчал, задрав донышко бутылки вина к потолку. Поняв, что беседу Колючка поддерживать не умеет, медик спустил голос до театрального мрачного шёпота:

— Под Йорфом расположен некрополь. Туда же отводят приговоренных к смерти малефиков. После убиения их тела сжигают, а кости, что не тронул огонь, складывают в ниши святых крипт.

— Зачем?! — только и смог воскликнуть пораженный ключник, ничего об этом не знавший. Гвидо пожал плечами:

— Кто-то считает, что так они не соберутся в кадавра, что на заре эпохи Вознесения уничтожит наш мир. Как сейчас кажется, не очень-то они преуспели в защите нашего мира, а? Грянуло откуда не ждали, — он усмехнулся. Слишком части и слишком нервно он улыбался. — Другие говорят, что если безумный малефик умрет от руки святого, и тот споет над ним литургию, его кости обретут чудодейственные свойства. Тебе не казалось, братец, что у Малакия было многовато костей для человека? Думаешь, каждая Кость Мира принадлежит ему? Сколько в Бринморе ключников? Пять, шесть сотен? И каждый носит при себе одну. А сколько заложено мощей в стены монастырей? А купели в малефикорумах? Я уже не говорю о реликвиях и артефактах, что хранят у себя аристократы. Малакий либо был гигантом, либо кто-то подсобил Церкви со святыми мощами. Во что веришь ты?

— Значит, наши артефакты… святые реликвии — это мертвые безумные малефики?

— Не знаю. Я знаю только сказки. Кто бы мне, по-твоему, рассказал все, как есть? Добряк-Тито? Ну уж нет, этот сыч блюдет свои тайны, как святая дева-блудница. Это я там и там сунул свой нос. Если бы я не был нужен прелату, я был бы мертв после первого же проявления любопытства.

Гвидо отобрал у брата бутылку. Ногой он зацепился за стол и качался на стуле, как непоседливый ребенок, делая частые мелкие глотки. Вот так дела. Джо не знал, что думать. Смотрел в одну точку, не выдержал в итоге, подхватился с места и начал расхаживать. Его взгляд, к счастью, был обращен внутрь, и он перестал замечать следы вскрытий и человеческих тел вокруг.

Церковь лгала им? Малефики, проклятое семя — всё равно, что святые? Как это возможно? Кто они такие? И почему, в конце концов, артефакты Церковников называются Костями Мира?

Джо порадовался, что Нанна избавила его от костяных украшений. Одно дело — носить в своем теле мощи святых, совсем другое — останки убиенного колдуна или ведьмы.

— Надеюсь, у тебя есть еще бутылка, — наконец прохрипел он. Погруженный в воспоминания, Гвидо ответил невпопад:

— Ковыряясь в трупах безумных малефиков, я тогда думал, что покупаю себе этим жизнь. Стоило мне сделать своё дело, и мне бы свернули голову, как отъевшейся курочке. Да, конечно…Ваша матушка-Церковь не любит тех, кто задает вопросы. Взять хотя бы Тейваса Первого.

— Кого?

— Вот именно…

Бутылка нашлась. Даже несколько! Целый сундучок с крепким, как удар конским копытом, алкоголя. Славно. Они промочили горло и Гвидо продолжил:

— Церковь считала, что в телах малефиков есть некий дополнительный орган, ответственный за обладание способностями. Я провел вскрытие десятков носителей малефеция от мала до велика. Я искромсал плоть вдоль и поперек, изучил все, от серого вещества до сосудов ног, и не обнаружил никаких отличий от человеческого организма. Тито это не понравилось. Он давал мне всё больше и больше материала, он совершенно обезумел. В какой-то момент я перешагивал через тела малефиков в лаборатории, так много их было. Потом этот ублюдок, он… Он подсунул мне живого мальчишку. Опоенного.

Гвидо тягуче сглотнул и спрятал взгляд в движении своих беспокойных рук. Стали заметны мурашки на оголенных предплечьях медика. Он прикрыл руки широкими складками синей шорской парчи.

— Он не кричал, когда я его резал. Даже кровь почти не бежала, немного, и… Но… Ну. Он умер на моем столе, но я кое-что нащупал. Его кровь в определенном освещении выглядела иначе. Это была свежая кровь, не застоявшийся гумор, который еле-еле течет из высушенных вен трупов. Я так обрадовался своему открытию, брат! И до сих пор не знаю, как к этому относиться — к радости, не к открытию. Я изучил это. Мне удалось то, что не получалось ни у кого ранее. Ихор… Малефеций… Я смог выудить его из спинного мозга едва живого мальчишки. Чистый, как слеза. Мне пришлось бежать с этими исследованиями в Шор, потому что Тито сумасшедший, и я знал, чем это грозит. И он заразил меня своим безумием, своим… отсутствием гуманизма ради достижения цели. Я не горжусь этим. Но я решил изучить возможность обмена витальными жидкостями малефиков с людьми.

Гвидо оперся о стол локтями и свесил голову, переведя дух. Следующие слова он прошелестел едва слышно — но в комнате было так тихо, что не разобрать это пьяное бормотание было невозможно.

— И не только людьми

До Джо дошло не сразу.

— А с кем же? Стой! С этими… с химерами?!

Когда Гвидо поднял глаза, в его расширенных зрачках плясало пламя иных миров.

— Джо… Результаты оказались… потрясающими. Те, кого вознесенцы зовут малефиками, совместимы жидкостями с химерами, да. Несут тот же ген… А значит, способны общаться с ними!.. На уровне… Не знаю, тканей? Кожи? Как звери общаются без слов! Но для этого их сила духа должна быть больше, чем у твари. Чонса такая. В подземельях мой подопытный, Данте, таков. И еще один… Черт, думаю, каждый, кто родился под алым солнцем нового мира после Сошествия — тоже! Если правильно все рассчитать… Правильно сделать! Да! Если это сделает правильный человек, обладающий способностями к контролю других, мы сможем прекратить бойню. Отправим этих тварей туда, откуда они вылезли.

Гвидо сжал руки на бутылке пойла. От его решительности звенел воздух.

— Мы спасемся.

Дани, это был Дани! Её Дани, милый Дани, добродушный здоровяк Дани с полной клыков улыбкой! Воспоминания укрыли её тёплым одеялом, и их было слишком много для тесных стен подземелья.

Она кричала: Дани, Дани, Дани, она слышала каждое слово этой странной беседы между мелким ублюдком Гвидо и Дани — её Дани! — но он не откликнулся на зов. Где-то там выли колокола, вскоре их шум заглушил ливень. Пролегающая вблизи водосточная труба тарахтела, соприкасаясь с каменными стенами, но помогала мало, и по подземелью зажурчал дождевой ручей.

Находиться здесь, в неведении, было невыносимо. Волнение наполняло её дрожью. Замерев, вжавшись лицом в маленькое зарешеченное оконце, она перебирала в голове все произошедшие события, все намеки Феликса, но всё, что ей удалось понять — это то, что Лукас, знавший больше её, погиб в Йорфе, а второй, возможно, находился здесь.

Знал ли Лукас о том, что грядет? Если да — почему ничего никто ничего не сделал? Почему не остановил конец света? Пока это были просто досужие домыслы. Чонса надеялась вытащить хоть какие-то ответы из Данте, но тот не возвращался.

Кажется, она задремала стоя, потому что очнулась от шагов по коридору. Дождь смолк. Колокола тоже. Острый слух успел уловить звон ключей, отголосок разговора где-то за изгибом коридора, и то, как тяжело вздохнул малефик за стеной.

Следом — звук, как когда в доме крысы завелись, цап-царап, скреб-скреб, стук острых крепких зубов.

— Данте! Дани! Это я, Чонса!

Она упала рядом со смежной стеной, положила обе ладони на шершавый известняк. Тот довольно легко крошился под ногтями. Постаравшись, можно было прорыть ход отсюда. Сбежать.

— Данте! — громче произнесла она.

Близость проклятой кости Мира не позволяло ей потянуться вперед, в Извне, ощутить его, успокаивающе коснуться впалых щек хотя бы так. Но она смогла вспомнить его, облечь воспоминание в яркую картинку. Данте — одни глаза и скулы, чёрные кудри и поджатые губы. У него были сильные и многочисленные мутации — заостренные зубы и крупные, совсем звериные клыки, делающие его улыбку совершенно бесподобной, немного выдвинутая вперед челюсть, ногти у него были крепкими, и, отрастая, загибались наподобие кошачьих. Не чета шестому пальцу на конечностях…

Но звериный облик казался насмешкой над характером: Дани был спокойным, дружелюбным парнем, тихим, рассудительным, обладал умом ученого, не воина. У него всегда были хорошие отношения со своими стражами, что неплохо отзывались о нем. Данте любили на скромность и легкий нрав, поэтому и прозвище его — Звероликий — не пришлось в пору.

За жёлтые радужки Чонса называла его Львом, а Данте с усмешкой проговаривал это на своем языке — родом он был из Сугерии, что на северо-западе:

— Лион.

Это — прицепилось. Могло показаться, что Данте — единственный из малефиков, кто носил фамилию. О, сколько сказок ходило по малефикоруму! Что он — сын графа, или дитя рыцаря, или даже потерянный принц из Сугерии, клейменный проклятьем злой феи-крестной… Данте Лион смущенно улыбался и опускал густые, как у девчонки, ресницы, чёрные и загнутые.

Чонса помнила все его ипостаси. Потерянный принц, чудовище, нежный любовник.

Монахи, ведущие перепись малефиков, изучающие их проклятье, давно пришли к выводу, что чем заметнее малефеций менял тело в материнской утробе, тем сильнее становились способности. Самые сильные, к счастью, жили недолго, большинство погибало во младенчестве — мутации не всегда совместимы с жизнью. Сила не выбирает с умом. Она берет тело и лепет из него то, что надо ей. Сердце наружу? Почему нет. Две головы и четыре руки? Зато ребенок будет способен едва ли не летать. Глухие с руками-клешнями, обездвиженные из-за костей вместо сухожилий и мышц люди, не способные выносить солнечный свет дети, и те, ко покрыт густой шерстью или чем-то вроде коры на руках и ногах…

Малефикорум был местом, куда попадали монстры. Большинство из них умирали сами собой до того, как стать монстром по-настоящему. Думается, к собственному счастью.

Дани был доказательством слов монахов, на войне его мощь ужасала, Шестипалая и в подметки ему не годилась. Но Чонса помнила то, как в поцелуях он старался касаться зубами осторожно-осторожно нижней губы, и так жалобно складывал брови в моменты экстаза.

В жизни Чонсы было мало людей, о которых она хотела забыть, чтобы не бередить себе раны. Данте был одним из двух.

— Кто это? — откликнулся наконец он. Чонса расслышала громкий вздох, перешедший в кашель.

— Чонса. Это Чонса, Дани! Помнишь меня?

Он долго не отвечал. Затем она ощутила легкий толчок сквозь стену — это Дани боднул её, и сила толкнула девушку в руку, тёплая, как нагретая на солнце кошка, когда она хочет ласки. О, если кто и был способен побороть поле немоты от артефактов, то это Данте! Девушка убрала руку и прижала ко рту, но не сдержала всхлип. Задрожала. Не расплакалась.

— Что они сделали с тобой?

Снова мучительное ожидание ответа. Данте говорил так, словно выуживал слова из воздуха, вспоминал их значение, перевод, лишь потом произносил.

— Йорф. Меня вели в Йорф, а потом…

Он замолчал.

— Случилось столкновение. Конец света.

— Как… давно?

— Месяц… Чуть больше. Ты все это время… здесь?!

— Не знаю. Я устал. Чонса… Я очень устал.

— Эй, там! — раздался громовой голос стражника, следом — грохот о дверь. Видимо, он ударил закованным кулаком в решетку, — А ну заткнулись!

— А то что? — рявкнула Чонса, — Зайдешь сюда и поколотишь меня? Вперед, и я поджарю твой мозг!

Стражник что-то ответил, неразборчивое и грозное, и, кажется, ушел. Чонса несколько раз звала Дани, но он то ли он уснул, то ли умер, то ли был просто ужасно напуган. Девушка обняла свои колени и прижалась лбом к месту, где ощутила мягкий и знакомый толчок силы. Волна золотых частиц, кружащихся в солнечном полотне. Вопреки этому ощущению, на душе сгущались тучи.

Значит, Джо и вправду придется что-то придумать. Самое время было помолиться о доброте их Богу, но молитва не ложилась на её острый язык. В голове — только проклятья за эту чертову силу, которой Он наделил Чонсу и Дани. По какому великому замыслу он лишил их шанса на нормальную, спокойную жизнь? Зачем одарил возможностью изучить изнутри эти страшные, бледные казематы?

Чонса непокорно сжала зубы. Ну уж нет. Она не из тех, кто причитает и ноет. Её взгляд забегал по клетке в поисках чего-то, хоть чего-нибудь… Если бы только у нее было что-то твердое… Что-нибудь, что могло сойти за орудие.

Есть!

Металлический обод от ведра. Она порезала себе руки, распрямляя железяку. В одном месте лента была острой. Известняк крошился, пачкая тёмную одежду белым. Пыль повисла в воздухе, и у Чонсы обязательно бы получилось, если бы в какой-то момент дуга орудия не скрежетнула о более твердую породу. Девушка так и не поняла, гранит это или что-то более монументальное.

Первая же неудача сбила её с настроя. Она вдруг поняла, что ломала стену к Дани не один час, что из маленького окошка льется яркий полуденный свет, что руки у неё кровят, в ссадинах, пальцы не разогнуть, а еще — что она тоже очень-очень устала.

Она положила руки на пол и на них — голову. Вздохнула, подняв облачко бледной пыли.

— Ты очень упрямая, Чонса, — услышала она сквозь биение крови в ушах голос Дани, — Всё будет хорошо.

Дани всегда был оптимистом. Чонса — нет.

По внутренним ощущениям минули сутки прежде, чем она пришла в себя. Обнаружила — прибранная клетка, та же выбоина в стене, что и до этого, никакого ведра, только керамическая миска с остывшей кашей. Первым делом девушка принялась звать Данте, но тот не отвечал. Еда становилась комком в горле, но Чонса ела, упрямо и сердито. Ей нужны были силы, чтобы сбежать, как только представится шанс. Поев, она разбила чашку и выбрала крупный осколок, спрятала его в складках одежды. Остальное выбросила в маленькое оконце.

И села ждать. Джо говорил, что Гвидо ей все расскажет, Шестипалая предчувствовала, что для этого её выведут из подземелья. Колючка уговорит своего брата на такую вольность. Кажется, она начинала нравиться ему. Это было приятно и удобно.

Малефеций притупила эта проклятая купель в полу, и было непривычно и страшно заметить присутствие человека только когда он заговорит:

— Говорят, ты понимаешь наш язык. С тобой хотят поговорить.

За дверью стоял шорец: носил округлый шлем с узким наносником поверх тюрбана, из-за чего его голова казалось непропорционально крупной, как у ребенка, он говорил на шорском, его карие глаза были на южный манер подведены углем, а рот завешен тканью. Но её внимание сфокусировалось на ключах, что позвякивали в руках юнца.

— Теш, субан! — ответила Чонса на плохом шорском. «Да, пастырь мой!»

Шорец недоверчиво сощурился. Он специально говорил медленно и просто.

— Я не пастух. И не хитри. Один неверный шаг, и смерть.

— Я не боюсь смерти.

— Своей?

Чонса вскинула ресницы. Стражник кивнул — мол, да, я знаю твою тайну, у меня есть уши, я слышал, как ты кричала малефику через стенку. Она поднялась на ноги. Заметила, что и руки ей перевязали, так аккуратно, как и пристало перевязывать раны крайне одаренному юному медику.

— Где Данте? — она забыла слова и ткнула рукой в стену, поясняя, — Оттуда.

— С лекарем.

При мысли о том, что Данте снова у Гвидо, её пробрал мороз. Она сжала зубы, упрямая и злая. Бей, беги, подчиняйся? Окончаельное решение приняла, только когда стражник открыл дверь и неожиданно склонился в некоем подобии поклона.

— Следуй за мной, Тамту, — попросил он. — Если убьешь, не увидишь больше тех, кого любишь. И я тоже буду мертв. Грустно.

— Ты отведешь меня к Гвидо?

— Да.

— Джо жив?

— Да.

— Плохо, — сказала она и вышла коридор.

Шорец хмыкнул ей в спину, перегнал у дверей и позаботился о том, чтобы двери на её пути были открыты. Ни наручников, ни каких-либо пут на неё не повесили. Накормили. И это позволило ей чуть-чуть расслабиться. Возможно, будь на месте Чонсы другая девушка, она бы билась в истерике, но малефике невпервой оказываться в тюрьмах и смотреть на то, как угасают её товарищи. И если первое было неизбежно, второе, кажется, она могла предотвратить.

Это не меняло того факта, что прежде, чем говорить, она размажет Гвидо по стенке. Чонса была малефикой. Её собеседник необязательно должен быть жив. С мертвыми даже проще.

Они вышли из подземелий, и Чонса была рада размять ноги и подышать свежим воздухом. Кроме того, было интересно. Феликс её учил, что любое знакомство — это возможность узнать человека, а человек — это проводник к событиям, его окружающим. Кто бы не был этот человек, Чонса…

Как иронично и лицемерно, вдруг подумала малефика. Возможно, она шла на казнь — покорно, пусть и лелея в ладони острый осколок, но никто её не тащил силком, и вот она идет, и думает о том, какой ад она всем устроит. Это было не слишком логично. Шестипалая всегда была эгоисткой, и, казалось, прямо сейчас ей следовало полоснуть мальчишку в смешном шлеме по горлу, развернуться и убежать на свободу. Она могла так сделать. Ей бы даже не было стыдно.

Но у них был Данте. Она уже отвернулась от одного родного человека, сделала вид, что его никогда не было. Подобной ошибки Чонса больше не совершит.

Один, чтобы сражаться за Его Имя, по имени Мэлруд Шеду-Хранитель; Один, чтобы следить за речными глубинами, по имени Лоркан Змей; Один, чтобы править Его рабами, по имени Отис Пастырь; Один, чтобы быть Его гласом, по имени Миколат Предвестник; Один, чтобы сторожить души мертвых, по имени Марвид Псоглавец; Один, чтобы опекать всё живое существо, по имени Малакий Сторукий;

И последний, Такде Бессмертный, Скорбный Вдовец, чтобы оплакать их всех.

— глиняные таблички из Варки, что на южном архипелаге Шормаару

Чонса держала в руках запечатанный тубус и не хотела его вскрывать. Немудрено: последнее письмо лишило её вначале душевного спокойствия, затем свободы, а в последствии — доверия к Джоланту.

— Где был Феликс, когда давал тебе письмо?

— Столица, — ответила Нанна.

Южанка отдыхала от работы возницей — растянулась на траве, закинув нога на ногу. Беглецы уехали недалеко, лошади тяжело тащили по бездорожью карету с четырьмя людьми, им требовалась передышка. Низкие плодовые деревья хорошо закрывали их от чужих глаз. Чей заброшенный сад это был? Вокруг — ни одного домишки, хотя местность красивая. Крутя в руках тубус, Чонса прислонилась к стволу и соскребла отросшим серым ногтем кусок смолы, сунула в рот. Слива, поняла она. Заброшенные плодовые сады, море, тишь. Подземный ход заканчивался за городом, которым Чонса так и не успела полюбоваться. Девушка тоскливо глянула в сторону, откуда они пришли. Правда ли, что мужчины там красят глаза, как девушки, чтобы отвести порчу? И то, что улицы там выложены мрамором? Что дорогу от Канноне проложили великаны, что дома там помнят времена, когда сам Ключник ходил по земле, и что где-то там таких, как Чонса, не держат под замком, они ходят по рынку, покупают персики и заводят семьи, и никто не отнимает их детей, стоит им закричать…

Чонса встрепенулась.

— Как тебе удается так быстро перемещаться? Из Сантацио в Канноне по Апийской дороге — не меньше месяца пути!

— Под землей время идет по-другому.

Ответ звучал зловеще. Так, словно Нанна говорила о смерти. Чонса нахмурилась, чавкая сливовой жвачкой, и Нанна кинула в неё тонкой веточкой:

— Я королева подземелий! Не забыть?

Шутки. Только шутки — и никаких подсказок. Не летает же она, в самом деле. Даже если предположить, что под землей — самая прямая дорога, по которой Нанна скажет на семерке запряженных кротов размером с быка, девушка двигалась быстрее стрелы. Странно.

Имеет ли это значение для неё? Нет, на самом деле. Дареному коню не смотрят в зубы, а от помощи не отрекаются. Не ставят её под сомнение.

— Ладно. Как он?

Чонсе пришлось напрячься, чтобы вспомнить их последнюю встречу перед отбытием в сторону проклятого Йорфа: внимательные прозрачные глаза, глубокие морщины и тяжелые, шуршащие при движении веки. Феликс. В груди свело. Такое странное ощущение — она словно вспоминала прошлую жизнь. Нанна добавила деталей на полустертый портрет старика:

— Худ. И это… — она втянула щеки и изобразила старческую дрожь, что все сильнее сковывала Феликса.

Чонса вздохнула. События последних дней и её лишили лет жизни, что говорить о дряхлом церковнике? Феликс был стар, сколько она себя помнила. Должно быть, ему уже за сотню лет. Что ж, такие времена. Феликс сойдет с ума, узнай, что она лишилась опеки ключников и теперь сама по себе, как ренегат, прячущийся от своего сумасшествия. И компания у нее та еще. Горная ведьма и два безумца. Она кинула взгляд на Дани с Алариком. Малефик немного пришел в себя к радости своего стража, тот крутился возле, подкладывал под кудрявую голову одежду, поил его, ругался вполголоса с тенями в своей голове. Их было видно и невооруженным глазом, а уж Шестипалой подавно — она видела такие симптомы много-много раз. Невольно вспомнилась Лима. Когда это было, сколько декад тому назад? Аларик словно горел изнутри. Яростно билось сердце, но пламень в голове сиял отчаянней, чадил горше. Черное безумие.

Нанна исполнила пожелание безумца, вывела опасную тварь в этот мир, она проделывает невероятные расстояния за короткие сроки, а все, что волнует Чонсу — тубус в её руке. Пока он не был вскрыт, можно было одинаково верить в хорошие вести от Феликса, и дурные, а ей, ради разнообразия, хотелось бы первое. Нанна кинула в неё еще одной веткой, поувесистее, и Шестипалая устало перевела на неё взгляд.

— Оставь их, — промяукала чёрная кошка с мудрыми жёлтыми глазами, — пускай несчастный рыжик наслаждаться остатком. У тебя свои дела.

Чонсе не понравилась формулировка этой просьбы.

— Что ты имеешь в виду? Остатком чего?

— Данте? Своей жизни?

«Наслаждаться Данте» звучало еще хуже. Тем более — его остатками. Чонса норовисто раздула ноздри и фыркнула, отвернувшись от возни ключника с полуживым Дани. Её Дани!

— Джо говорил, что теперь малефики опасны во сне. Из-за этого, — Чонса ткнула пальцем вверх.

Нанна рассмеялась:

— Со мной — не бойся.

Это надоедало.

Снова загадки, никаких ответов, никакой надежности, какая была при молчаливом, но честном и простом Броке. Шорка уже третий раз судьбоносным знамением озаряла её жизнь: спасла, стала предвестницей разрушения и снова спасла, и следующий её ход ожидался Чонсой с мрачными предчувствиями. И она до сих пор ничегошеньки не знала о ней! Болтовня в стенах пещеры — не в счет, Шестипалая была постоянно опоена травами и едва соображала тогда. И, если честно, больше говорила о себе, чем спрашивала.

— Почему? — угрюмо спросила Чонса, — Почему с тобой — не бояться? Кто ты такая? Почему помогаешь мне? Какая твоя роль… во всем этом?

Шестипалая не заметила, как сжала тубус с письмом до неприятного жжения в ладони. Следом поняла — не удержалась, чувства заострились, вышли за границы её тела, и она смогла рассмотреть золотое дно зрачков Анны, проплывающие по нему тёмные силуэты мыслей. Несло от южанки разрытой могилой, так цепко впился в смуглую кожу запах подземелий. Нанна привстала на локте. Простая чёрная рубашка фривольно распахнулась на её груди и Чонса заметила уродливое украшение — нить костей и зубов, молочно-жёлтых осколков, свисающих, кажется, ниже живота, прихваченного широким корсетным поясом. Заметив взгляд Чонсы, нырнувший в её декольте, шорка улыбнулась и достала ожерелье.

Силы Шестипалой тут же заняли положенное им место, поместились в пульсирующую болью точку посреди мозга.

— Это Кости Мира?

— Их называют так, да. Никто не знать, почему, но Нанна знать. Когда начали рыть, под землей только они были. Кости, кости, везде кости. Другие миры — руда и чернозем, а Бринмор — кости и леса. Больше всего там, где холмы, поэтому говорить о великанах.

— Снова старые сказки про Танную? — это не то, что хотела услышать Чонса. Но Нанна всегда отвечала так, как хотела ответить, но не то, что хотели услышать другие. И южанка совсем не замечала раздражения в голосе собеседницы.

— Они. Я собирать кости. Только настоящие кости, звонкие кости, те, что поют, а не подделки! Кости великанов.

Чонса недоверчиво сощурилась. Немного другим взглядом обвела ожерелье, с бусинами на котором южанка принялась играть, будто малолетний ребенок. Вот-вот в рот потащит.

— Не подделки?

— Да, да, чон се. Вы научиться делать ненастоящие. Злые кости! Сводящие с ума кости. Глупые, глупые северные волки.

Малефика едва понимала, что бормочет себе под нос горная ведьма. Шестипалая ужасно устала и то, что раньше казалось ей изюминкой, чем-то интересным и невиданным, сейчас бесило. Ни одного прямого ответа, ни одного честного слова — один умалишенный бред, пустой свист ветра в голосовых связках. Она резко встала с места и отошла от Нанны, ближе к Аларику и Данте, а та все продолжала нести ахинею: про великанов, про злые кости и то, как много она знает. Бла-бла-бла.

До неё донесся голос рыжего — тот спорил сам с собой и ругал Йоля. Чонса нервно рассмеялась:

— Трое безумцев — и я! О, Добрый и Его Пророк…

В лечебнице для душевнобольных безумен не пациент, а тот, кто добровольно остается там.

Особенно теперь, когда у Чонсы был выбор… Лишь бы уйти подальше им с Данте. А рыжий с горной ведьмой пусть горят синим пламенем.

В темном уголке под высоко поднимающимися корнями могучего дерева Чонса нашла немного тишины. Ветер в кронах и вороний грай заглушал чужие голоса. Она ненадолго замерла с закрытыми глазами, но не спала, нет — дышала, сфокусировав все свои ощущения только на том, как поднимается и опускается её грудь, округляется и опадает живот, как выдох щекочет узкие ноздри. Успокоившись, взяла в руки письмо в чехле. Тубус напомнил ей колчан. Взведенная стрела начертанных букв просвистела под низкими ветвями отцветающей сливы, так что на пергамент, кружась, упал полузасохший цветок. Чонса сдула его и погрузилась в чтение: Нанна была права, дрожь в руках Феликса становилась сильнее, почерк — хуже, и многие моменты приходилось перечитывать снова и снова, чтобы дошел смысл слов.

Два слова — «Девять Холмов» — и память взорвалась криками умирающих. Чонса вспомнила, как каменистая почва не впитывала кровь павших, и по земле вниз, с горного плато, на котором развернулась самая главная баталия прошедшей войны, срывались ручьи, пенистые водопады крови. Она чуть не потеряла тогда рассудок, была на грани. Нино — не помнила, мало что помнила, следующее воспоминание после стрелы, вонзившейся в лицо стоящей рядом знакомой малефики — корабль и разговор капитана о морских левиафанах, когда её везли на суд и освидетельствование в монастырь Святого Миколата.

Если было место, куда ей меньше всего хотелось возвращаться — это были Девять Холмов. Даже темница Гвидо с этим костяным гробом в полу казалась более привлекательной, хотя, возможно, крови там пролилось не меньше.

Девять Холмов. Идти туда — одной? Или с её дурной компанией? Она никогда не путешествовала самостоятельно. Был ли конец у пути, который проложила Нанна для них под землей, или ведьма снова растворится в ночной тени, когда они уснут на привале? Да и согласятся ли тогда Аларик с Дани идти за ней? Как же много вопросов. Голова гудела.

Боги: ведь всегда можно отказаться! Самое время привыкать к таким изыскам, как свобода воли. Ей тоже необязательно идти. Необязательно слушать о том, что натворил Тито, о том, в задницу какой глубины все катится. Она может уйти. Найти уголок поменьше, потише, подальше и постараться там быть счастливой.

А можно просто встретиться с человеком, который был к ней добр и вырастил её, обнять его и сказать: прощай.

От этой мысли на губах Чонсы заиграла неуверенная улыбка. От всего пережитого руки у неё дрожали, в голове была полная каша, всё сплелось воедино: радость от освобождения, горечь от предательства, страх ожидания пыток, ужас перед неизведанным, но опьяняющий вкус надежды перебил их всех.

Впервые за последнее время малефика расправила плечи. Подняла лицо выше, внезапно ощутив на коже теплое прикосновение солнца.

За спиной закричали. Чонса обернулась — это Данте проснулся и попытался встать, упал, а Аларик подхватился с места.

Бледное лицо в чёрных кудрях вскинулось, взгляд звериных глаз встретил её, и ужас от пережитого на его лице сменила робкая улыбка узнавания. Чонса кивнула ему в ответ, а после поднялась с земли, пошла к нему навстречу, сорвалась на бег и влетела в объятья Данте, едва не опрокинув того. Она не обнималась так, честно и со всем желанием отдать тепло и получить его так давно, что не смогла вспомнить, когда. Аларик неуверенно замер рядом, его ладони упали с предплечья своего подопечного. Он сделал шаг назад, но Чонса успела на него взглянуть, неприветливо и с немой просьбой держаться подальше.

Дани уронил лицо в её волосы, зарылся в них носом. Вдохнул запах. Наощупь он был — одни кости, горячий-горячий. Чонса положила щеку на его грудь и замерла, сжалась, сделалась моложе, глупее, когда в её горле еще могли комком становиться слезы радости.

— Я же говорил, — почти человеческим голосом, знакомым голосом сказал её Дани, — что всё будет хорошо.

— Будет.

Она подняла лицо. Данте ткнулся в него, словно разучился целоваться и показывать ласку, а потому сделал это по-кошачьи, лбом в лоб и тонким кончиком носа по её переносице.

— Но сначала тебе нужно отдохнуть и поесть, — Чонса огладила плечи Данте. Тот приглушенно и согласно мурлыкнул. — Потом… А потом нам нужно покончить со старой жизнью, верно? Попрощаться с ней.

Дани кивнул.

Они поцеловались наконец, не ради страсти и не из нежности, а из уважения к тому, что делили раньше и что потеряли.

И чтобы доказать себе, что они — люди, и имеют на это право.

Шумела слива, орало воронье. Нанна пела песни своим костям, цокала ими в ритме мелодии, а они целовались. Губы о губы, влажные языки, острые зубы Данте, которыми он разучился трогать её так нежно и щекотно, и до крови царапнул нежную кожу. Чонса вздрогнула и стянула объятье сильнее на его шее, вставая на цыпочки. Оторвалась, чтобы перевести дыхание, когда в груди стало тесно, а в животе — горячо. Данте уткнулся носом в её плечо и тихо лающе засмеялся.

— Не думал, что увижу тебя снова.

— Не думала, что доживу до нашей встречи, — переформулировала девушка, делая шаг от него. Там, где было горячее тело малефика, стало прохладно и пусто. Чонса почувствовала, что её щеки горят.

Данте посмотрел на неё со странным выражением. Как в алом авантюрине, сотня золотых песчинок мерцали в его печальных глазах. Он поправил прядь её волос, заправил за ухо, но те были короткими и выбились на следующем же порыве ветра.

— А наш сын? Он с тобой?

Сын?

Чонса отшатнулась от него. Ей захотелось закрыть уши. Не говорить о сыне. Не вспоминать о нем!

Сын? У неё сын? Этот кричащий сверток из её сна — сын? Она так и не посмотрела в пеленки тогда. Его унесли, и она даже не знала, всё это время… Сколько уже лет прошло? Десять? Не меньше. В малефикоруме все спят в общей комнате, и секс со всеми его последствиями — это неизбежно, но никогда раньше от связей колдунов не случались дети. Монахи полагали, что малефики бесплодны. Потом случилась Чонса.

Потом Чонсе сказали, что ребенок умер спустя час. Он родился «нежизнеспособным», такое бывает даже у простых малефиков, что уж говорить о таком-то порождении…

Потом Чонсе сказали, что это всё был плохой сон, и ей надо просто продолжать жить и забыть о нем. Повторяй за мной, девочка — куда сон, туда и ночь. Куда ночь, туда и сон. Уходит на восток и рассеивается в солнечном ветре…

Но ей так и не показали его могилу. Не сказали, куда приносить цветы. И Чонса всегда думала, что её дитя живо. Об этом говорил её материнский инстинкт, такой сильный, что, сколько его не выводи из неё страшными видениями, знамениями конца или самим апокалипсисом — он будет тянуться и тянуться путеводной нитью туда, где сердце. Поэтому она так стремилась на свободу. Поэтому с такой надеждой заглядывала в лица брошенных сироток.

— Сын? — хрипло повторила Чонса. Данте кивнул всё с той же улыбкой.

— Сын. Или он с Феликсом?

— С Феликсом? — мир качнулся. — Ты… Ты что же, его видел?

Данте снова кивнул, явно не понимая, что каждым своим словом и мимикой забивает в тело Чонсы гвозди.

— Конечно. В малефикоруме рядом со Стреппе. У него твои волосы. Светлые и рыжеватые. Как пшеница на закате.

Мир пошатнулся снова, сильнее. Еще сильнее.

Феликс! Предатель!

Он мертв, Чонса. Куда сон, туда и ночь, Чонса. Страшный сон, забудь и живи, Чонса…

Зачем он так с ней? Волчишка, как же…

Радость старика. У неё сын! Живой! Феликс знал.

— Чёртов… чёртов лицемер!

Он жив! Её дитя, её мальчик…

Чонса всего на миг прикрыла глаза, чтобы не ослепнуть от яркости обрушившихся на неё эмоций, и вдруг резко потемнело. Данте едва успел подхватить её лишившееся чувств тело.

Во всем был виноват Джолант.

Чертов Джолант Лорка. Проклятый Джолант Бастард Мэлруд. Долбаный калека Джо Колючка, Джо Одноножка!

Пустая камера. Одурманенные стражи. И он, дурак дураком, держащий в руках собачий ошейник, который Чонса носила вместо браслета. Ну что же это за украшение для девушки? А ведь он хотел тогда, в Йорфе, подарить ей браслет из янтарных бусин, даже купил его, да так и проносил в сумке, пока та не сгинула в водах Танной.

Ошейник… Как она назвала того лохматого пса? Орешек? Он смотрел издалека за тем, как девушка бросает щенку палку, он приносит, и Чонса чешет его за ушами и смеется. Тогда он хотел к ним присоединиться, но не стал. Столько упущенных возможностей и шансов на сближение! Но разве мог он? С малефикой… Да и что бросать собаке? Свой костыль? То-то Чонса бы посмеялась своим противным скрежещущим смехом.

Как же невыносимо болела нога. Вроде проходило время, боль должна была стать меньше, но она зрела вместе с этой черной дырой в груди, становилась больше и ощутимей с каждым часом… Злость — плохая пилюля от боли. Ярость ненадолго глушит тебя, и оставляет одного, совсем одного в пустой камере, с одурманенными стражами, с браслетом в руках, который еще хранит соль её кожи.

— Какого чёрта?

Дело было вот как: Чонса хотела навредить человеку. Черт с тем, что этим человеком был Гвидо, будь это даже незнакомец — она не имела права. Никто не имеет права убивать других, не в мире Джоланта Лорки. Именно для защиты невинных и слабых от малефеция таких, как Джо, растили с желторотства. Остановить зло. Не дать ему перерасти во что-то более страшное и уродливое. Сделать больно, если надо! Удар в висок, удар по оголенной коже. Чонса заслужила это.

Он мог и вовсе её убить! Да даже должен был это сделать! Но не смог бы.

Боже, как она кричала. Ключник чувствовал себя так паршиво, даже зная всё это. И едва ли не плакал в подземельях, виновато обнимая Чонсу… Но уходя, Джо закрыл за собой дверь. Так ведь? Черт, да даже если нет! Он точно, абсолютно точно не трогал дверь этого монстра, ручной зверушки Гвидо!

О, Гвидо!

— Гвидо, — прошипел Джо, резко развернулся и пошел вверх, расталкивая локтями набежавшую стражу.

Он нашел Гвидо в своем кабинете, где все случилось, за расстеленной на столу карте. В огромных окнах лежал Сантацио, как на ладони, и словно текущая кровь, огоньки факелов разбегались по мелким улицам. Это стража Гвидо высыпала из его лечебницы и разбежалась во все стороны, стуча в двери спящих в поисках пропажи. Рядом с медиком стоял уже знакомый шорец-капитан в синих одеждах и украшенном шлеме, тройка его крепких солдат во всеоружии ждали команд, глаза у всех были внимательные, блестели, как ножи из темной стали.

Плевать.

— Гвидо! — произнес Джо, нависая над фигурой растерянного медика.

Это Гвидо был виноват!

Если бы он не схватил их так…

Если бы не сунул Чонсу в подземелья, как преступницу…

Если бы только он объяснил ей все сразу! Тогда она была бы здесь. Была бы с ним!

— Гвидо! — закричал, хватая его за грудки.

Но что мог сделать? Джо Колючка, Калека-Одноножка.

Унизительно — не капитан во всеоружии и не троица обученных солдат, а собственный брат, щуплый медик на голову ниже, пнул его под колено больной ноги, толкнул, легко подставил подножку — и великий, мать его, Джолант Мэлруд полетел вверх тормашками. Унизительно. Унизительно! Кому нужен такой убогий? Чонсе? Вот еще. То-то она и ушла. С этим монстром…

— Оставьте нас, — процедил Гвидо, но никто его не послушал, наслаждаясь зрелищем корчащегося на полу калеки, и тогда он закричал, срываясь в высокий визг, — оставьте нас!

И повторил на шорском. Джо наконец справился с болью и неловко сел, зыркнул на уходящих зло, яростно, но так и остался на полу, взъерошенный и взвинченный. Гвидо присел рядом с ним на корточки, заглянул в бледное лицо. Чёрные глаза Джо лихорадочно блестели, зрачков не видно.

— Мне сразу надо было догадаться. Ты влюбился, да?

Что?!

— Нет!

Как мог он? В неё?!

— Она — проклятая ведьма!

— Ты всегда был падок на убогих. Я знаю. Ты же всегда защищал меня, помнишь?

В Джо клокотало столько злости, что она травила его. Как у больного путаются мысли, как на смертном одре события прошлого кажутся томной сказкой, так чувства Джоланта сплелись в тугой клубок ядовитых змей, и каждая из них жалила его, доводила до бешенства. Любовь?! Вот еще! Эта ведьма!.. Эта проклятая ведьма! Она никогда не слушала его, никогда не верила ему, только издевалась, не смогла даже посидеть на месте! От неё не требовалось многого, но она даже этого не сделала, а ведь он просил! Мягко, настойчиво, не приказывал — просил! Черт возьми, разве не понимает она, что на кону?

Джолант подумал с ледяной злостью, раз ты не хочешь быть со мной, я убью тебя. Так будет безопасно для мира. Не хватало еще одной бешеной суки в нем, и без того полном чудовищ и оживших ночных кошмаров.

Он процедил сквозь сжатые зубы:

— Я сам отрублю этой ведьме её тупую бабью башку и насажу на кол!

Гвидо хохотнул, хлопнув себя по коленям.

— На свой? Она так и не дала тебе?

— На свой?

— Руби сказала, что ты отказал ей в спальне…

Джо непонимающе моргнул. Смежил губы, с которых были готовы сорваться новые ругательства — и постыдно покраснел. Гвидо засмеялся громче и покачал головой:

— Эх, ты ведешь себя как подросток. Джолант, — медик положил ладонь на его плечо, помог подняться и кратко, сердечно обнял, — соберись. Она сбежала, но её поймают. А если не поймают — она придет сама. Малефикам и раньше не было место среди людей, теперь — подавно. Успокойся.

— Успокоиться?! Разве не ты говорил мне о том, как она важна?! И с ней сбежал этот… зверь!

Голос медика зазвучал грустно:

— Возможно, как раз он и приведет её ко мне. Он не сможет без ихора. Сойдет с ума. Все они сойдут с ума. И мы об этом узнаем.

Джо представил себе: орды монстров, безумных людей, двух сумасшедших малефиков, вышагивающих по трупам рука об руку. Такое в самом деле сложно не заметить. Но когда Гвидо перестал считать мертвых? Грустить о них — и только, когда можно что-то сделать. Это Джоланту было все еще непонятно. В его сердце осталось место милосердию и сочувствию. Глупое, оно трепыхалось в груди невидимыми крыльями, когда Гвидо рассказал ему свой план: привести Чонсу и Данте в отведенное место, дать им испить крови богов и подчинить себе тварей, и отправить их обратно, в небесный ад.

Что же теперь будет?

Пока по лицу брата скользили тёмные отголоски его мыслей, Гвидо подошел к окну и оперся рядом с ним плечом, кивнул вниз, на дома и людей, белые крыши и стройную геометрию улиц. С высоты холма, на котором стояла лечебница, Сантацио был еще красивее, чем запомнил Джо. Он подошел, встал рядом, нахмурился. Морщина между его бровями уже редко сходила, кожа заломилась — слишком рано в Джоланте стал отпечатываться его вспыльчивый характер. Гвидо заглянул в его лицо снизу вверх, голос — такой мягкий и успокаивающий, что им можно умасливать младенцев.

— Подумай сам. Куда она может деться? В Шор? — сухой смешок, — Да тут у меня свои люди в каждом городишке, в каждом порту, каждом трактире. В Бринмор? Обратно в тот ад, что её породил?

— Нет. Туда она не пойдет. — Джолант растер пальцами лоб так, что на нем остались красные полосы. — Она не вернется назад.

И к нему — тоже не вернется. Ключник уткнулся взглядом в ошейник в своих руках. Какая ирония. Кто бы знал, что из волчиц получаются плохие цепные псы. Наверно, его стоило выкинуть, но что, если Гвидо ошибся и Джолант никогда больше не увидит Чонсу? Мало ли что может случиться кроме безумия: разбойники, болезни, волки, нападение монстров… Ошейник в два оборота застегнулся на его узком запястье. Красивый — вышитая лента, крепкая застежка, и показалось, что он еще теплый от кожи малефики, а не оттого, что мальчишка крутил его в руках последние полчаса. Манипуляции не прошли мимо внимания Гвидо: тот понимающе сощурился и едва толкнул своего сводного брата плечом в плечо. Тот покачнулся и не сдержал прерывистый выдох от боли в культе.

— Прости за подлый прием. Я сделаю тебе декокт от боли… Но у нас есть дела важнее твоих детских истерик и приступов гнева.

— В Бринморе нет ничего серьезнее сбежавших малефиков, — проворчал Джо. От унижения у него все еще горели уши, скрытые отросшими пепельными прядями.

— Мы не в Бринморе. Пока не в Бринморе.

— Пока?

Гвидо улыбнулся, приподняв плечи, своей узкой и хитрой улыбкой, которая напоминала спрятанный в складках плаща кинжал, привкус цикуты в вине или случайный толчок с обрыва. Такой же мягкий, как когда плечом о плечо. Медик поманил его за собой — за письменный стол, на котором была разложена карта. Там же — пергаменты с шорской клинописью и бринской вязью. Там же — вскрытые конверты, испещренные следами почтовых голубей. Где-то расплывались алые пятна — должно быть, вино. Пахло чернилами и песком, библиотекой.

— Помнишь своего дядю, Джолант?

Ключник сложил руки на груди и незаметно оперся на здоровую ногу. Он не стал подходить слишком близко, словно Гвидо снова мог его атаковать. И ему не нравился этот разговор — ни то, как он начался (унизительно! унизительно!), ни то, к чему он шел. Джоланту хотелось спать и чтобы не болела нога. Ему хотелось оказаться в другом месте — желательно на хвосте у Чонсы, а еще лучше — чтобы держать её в руках, снова целовать прохладные гладкие щеки в веснушках и не терять её из вида. Так безопасней, да? И приятнее для глаз.

Проклятая ведьма.

«Дядя». Хах, как же.

— Константин Великий? — Джо кивнул и посмотрел на Гвидо прямым, непреклонным взглядом, — Ты работаешь на него?

— В том числе, — заюлил брат со своими псевдовеселыми придурковатыми интонациями, — Я человек мира, мой дорогой братец. Скажем, я в одной связке с теми, кто на него работает. Например, с Самсоном. Но получилось так, что при его дворе сейчас ходят слухи…

Джолант сделал шаг вперед и сжал руку Гвидо, потянувшуюся за кубком. На карту плеснуло красным. Медик замер.

— Гвидо.

Тот поднял невинные серые глаза.

— Что — Гвидо?

— Чего ты хочешь?

Под рукой Джоланта затрещали его кости и Гвидо поморщился. Он освободился, крутанув запястьем, и сделал шаг от стола, сложил руки за спиной и тряхнул головой, как делал всегда, когда нервничал. Привычка с детства: мать била его по рукам, когда он нервно грыз ногти, потому он стал постоянно что-то вертеть в пальцах, но это ей тоже не нравилось. В итоге он стал убирать ладони за крестец. Было приятно найти знакомые черты у, кажется, ставшего совсем чужим человека. Джолант бы даже улыбнулся, да не хотелось, ситуация не располагала.

Сначала брат заставил его вляпаться в эту… божественно-медицинскую муть, а теперь тянет его в политику? Цели государств и сильных мира сего казались такими смешными и незначительными по сравнению с концом мира, что это вызывало недоумение и почему-то — обиду. Как если бы вы готовились сделать что-то великое, а вместо этого решили сходить в хлев и покрутить коровам хвосты со скуки.

— Я же говорил тебе, — огрызнулся Гвидо.

Джолант напирал, шагнул ближе и положил ладони на стол, незаметно сладко потянув поясницу. Боль отступила на миг и ударила снова, и с этим голос ключника зарычал:

— Ты вешал мне на уши всю эту чушь! «Ты — живая Кость Мира, Джолант! Мы спасены, Джолант!» Все дело решалась порцией твоей отравы и Чонсой, верно? Теперь Чонса черт знает где, а ты говоришь мне о какой-то политике? Вот я и спрашиваю: чего ты хочешь?! От меня.

Гвидо растерялся. Лицо у него приобрело карикатурное, почти детское выражение обиды, губы изогнулись вниз, а брови сошлись у переносицы. Но Джолант был непреклонен.

— Если ты пытаешься дергать меня за ниточки, я хочу знать, какую роль я исполняю. Так будет честно. Хватит недоговорок, брат.

Выражение на узком лице не изменилось. Такая же обида, но Джоланту было плевать на тонкую душевную организацию своего братца. Он смотрел прямо ему в глаза.

Дело было вот как: всю жизнь Джо получал приказы и воспитывался, как служебная собака. Принеси, защити, апорт, фас. Но к этому часу в его жизни произошло слишком многое. Он потерял всех, кого любил, а единственный родной человек преследовал свои цели, исполнителем которых решил сделать его. Не спрашивая согласия и не интересуясь мнением. Возможно, он даже больше не считает его братом. Горечь скопилась в груди тем самым змеиным ядом. Дошло наконец, Колючка? «Вознесенцы» столько лет использовали малефиков по своему разумению, а теперь ты сам стал простым инструментом, и каково это? Таскал волк — потащили и волка. И, пусть он был никем в своих же глазах, этот Джо-Колючка, Калека-Одноножка, но при этом был и оставался племянником Константина Великого, императора Шормаару, и сыном Калахана Мэлруда, правителя Бринмора. Щенок, но самых благородных кровей. Справный инструмент в умелых руках медика.

Гвидо опустил ресницы и обошел стол. Достал письмо из тумбочки и молча, угрюмо передал его Лорке. Написано было на шорском. Это шутка? Джолант поднял почерневшие от раздражения глаза.

— И что я держу в руках?

— Папочка соскучился и хочет видеть тебя. Он умирает, — в голосе — ни капли сочувствия, но на удивление — и для Джо это прозвучало как что-то, не имеющее к нему отношения, — И, если верить нашему человеку, через месяц Константин нападет на Бринмор.

Джо приподнял бровь, продолжая вопросительно пялиться на Гвидо.

— А я хочу, чтобы все это закончилось. Эта война, если она случится… Она будет последней в истории Бринмора.

— Я думал, тебе плевать на Бринмор. Как ты назвал церковь? Вознесенцы…

Движения рук Гвидо — нервные, быстрые и порывистые. Сплел пальцы, потянул ладонь. Хрустнул костяшками, средний-безымянный-указательный. Он словно танцевал руками. Или плел свою сеть. Красивые, тонкие, паучьи пальцы талантливого врача. А чей ум? Политика? Интригана?

— Война так же неизбежна, как смерть от клыков химер, — начал он, в задумчивости растягивая гласные на иноземный, шорский манер, — но неужели ты думаешь, что, если Шор победит, всё будет плохо? Подумай: может, Бринмор и следовало бы стереть с лица земли. Такая авантюра… Конец света — это не случайное стечение обстоятельств, ты в курсе? Это операция, это план… И он не мог пройти мимо верхушки Бринмора и его церковных псов. Рыба гниет с головы. И возможно, смерть твоего отца — это хорошая возможность…

— Для чего?

Гвидо нетерпеливо пристукнул по столу костяшками. Мол, как до тебя не дойдет?

— Занять его место. Исправить всё! Вступить в союз с Шором!

Сердце упало. Джо сел прямо на пол — не выдержал веса своего тела на протезе и растянулся снова, унизительно. Унизительно! Недостойно короля. Недостойно принца! У него не то что колени — руки тряслись. Голос дрожал, но спросил он совсем не то, что вертелось на языке, что истерикой билось в голове. Он спросил:

— Операция? План? Кому могло прийти в голову… Совершить такое?

Гвидо молчал мучительно долго. А когда заговорил — его голос, вначале тихий, взлетел, расправил крылья, зазвучал гулко и чуждо, и Джоланту захотелось отползти прочь, закрыть глаза ушами, не слышать, не верить в это.

Потому что наконец всё становилось на свои места. Так с болью вправляют плохо сросшуюся кость. Что-то подобное, должно быть, чувствовал Джо, когда шорка пилила ему ногу, избавляя тело от мертвой плоти.

— Мне. Нам. Культу Семерых. Да… Да! Богов — Семь, как дверей человека: два глаза, два уха, две ноздри и рот. Семь, как небес и кругов ада, как грехов и цветов в радуге. Как дней недели! Как нот! Как великих алхимических элементов! Как богов у старого Шормаару — Ан и Ашур, Энлиль и Энки, Иштар, Мардук и Нанна! Знаешь, что Энлиль — это Малакий? Что Мардук — это Марвид? Нет? Конечно, нет! Бринмор забыл это все!

Гвидо уронил руки, раскинувшиеся было, как крылья птицы. Он тихо добавил:

— Мы просто хотели, чтобы он вспомнил. Чтобы все они… все вспомнили, заглянув в лицо Забытым Семерым. Ты спрашивал, чего я хочу?

Джо сидел, обхватив голову руками. Он начал видеть. Впервые услышал настоящий голос своего брата, его мысли, и утонул в их потустороннем движении, непонятном уму простого смертного. Гвидо же выдохнул, поправил растрепанные русые волосы и спокойно плеснул себе вина. Отпил, прополоскал горло и чмокнул губами. Стукнул бокалом о стол.

— Ты спрашивал, чего хочу я? Исправить дерьмо, которое сотворил. И чтобы ты мне в этом помог. Теперь тебе понятно, — он скривился, и хотелось верить, что от кислого вкуса шорского винограда, — братец?

Жесткие слова. Так вот какой Гвидо на самом деле: не было больше ребенка, которого помнил Джолант, того нерешительного и тихого мальчика, плачущего на заднем дворе, когда его мама решила сварить бульона и убила любимую курочку-Чернушку. Этот присел бы рядом с ребенком, с чьего длинного носа капали сопли и слезы, и начал объяснять о логике, о необходимости и о том, что кто-то создан, чтобы его сожрали. И при этом бы размахивал руками и вещал о силе древних языческих богов.

Сдержать «приятно познакомиться» оказалось сложнее, чем взять себя в руки. Джолант сбледнул от боги, но поднялся на ноги, пусть и с трудом подтащив протез. Один из ремешков на бедре разошелся и пришлось застегивать сложную конструкцию заново. Привычный ритуал уменьшил дрожь в руках, дал время обоим перевести дух, но Джолант всё равно едва ли был в себе.

— И что теперь? Ворвемся в Канноне? Кинем в Калахана известием о том, что его сын выжил? Нам никто не поверит.

— Глупости! У нас есть поверенные, есть законники, а они могут и пастушка из Лимы сделать королем, не то что бастарда рода Мэлрудов. Но пока соваться в Канноне — плохая идея.

— Почему?

— Потому что меня туда пригласил лично прелат Тито и глава нашего культа. Это, сам понимаешь, дурное сочетание. Ну, нет. Скорее вот, — Гвидо отодвинул рукой карты, шуршащие бумаги, иные какие-то обрывки и свитки писем, поманил к себе брата. Случившаяся вспышка никак на нем не отразилась, легкая улыбка вернулась на его губы, холодно поблескивали серые глаза. Паучьи пальцы звонко выбили трель по тубусу с письмом, которое он передал Джоланту. На этот раз было читаемо. Хоть что-то, чтобы Джо перестал чувствовать себя дураком.

Ключник увидел знакомое имя. Поднял взгляд на Гвидо. Перед ним мелькали смутные воспоминания прошлого: то, как ужасный монстр отрезал им путь к отступлению, как брызнуло у Лидии из горла, как земля дрожала, а небо горело. И лицо, ненавистное, белое, как брюхо у дохлой кумжи! Крысиные алые глаза и бред, слетающий с улыбающихся губ.

Человек, из-за которого погиб Брок.

Пергамент под пальцами порвался.

— Лукас мой старый знакомый. Мы с ним… Немного повздорили и он ушел. Скрывается тут по заверениям шпионов. Судя по монастырским записям, он родился здесь, в Нино. Видимо, всех нас тянет на родину в моменты отчаяния.

Гвидо ткнул пальцем в карту, скребнул по ней ногтем, задумавшись. Он неловко перемялся с ноги на ногу. Детская привычка. Что-то натворил. Но что еще?!

— Ты немного повздорил с этим безумцем? — ледяным тоном повторил Джолант.

Он сам не заметил, как в гневе оперся обеими руками на стол, расправил грудь, его голос зазвучал могучим рокотом. Мэлруд преображался в злости. Не зря Чонса прозвала его Колючкой.

— Я говорил, что первые опыты были не слишком удачными? — отвел взгляд Гвидо, — Но теперь я знаю, где он. Его надо убить.

Джо понравилась эта мысль.

Столица стала вместилищем скверны и бедности. Его Святейшество, прелат Тито, морщил нос, осматривая кишащий беженцами Нижний город с высоты своего балкона. ведал бы его отец, что Канноне, их родовое гнездо, прежде бывшее суверенным и святым государством, обратится в это смердящее дерьмо, его бы хватил удар повторно. К счастью, это были дела давно минувших дней. И, вступив под своды монастыря Стреппы, он отрекся от своей мирской жизни, от статуса герцога, от земель, перешедших Церкви Бринмора, от фамилии Де Сантис. Тито стал просто Тито, послушником. Он отдал все, дабы вернуть порядок в свой город, и вот к чему это привело: красные от жаждущих крови порождений небеса, полоумные чернокнижники на дорогах, разрушенные деревни и крепости. Вестей из дальних краев прибывало меньше с каждым днем, и оставалось лишь гадать: как именно погибли жители, в клыках и когтях, или же от безумия?

Будь его воля, он бы выжег всю ересь огнем, как это делали Инквизиторы прошлого. Он смотрел вниз, со своего балкона, и не мог отвернуться из-за чувства, сжигающего его изнутри. Только вопли дьявольских отродий, корежащихся в аутодафе, могли заглушить голос, говорящий ему: Тито, это ты виноват, твои выборы привели сюда всех этих несчастных, и всех этих порочных.

В отсутствие криков и огня помогало красное церковное вино.

— Доложите, — наконец обратился он к мужчине, стоящему за его спиной уже какое-то время. Коленопреклоненный, тот ниже склонил лицо, затененное «сахарной головой» шлема.

— Брат Вильф уже давно ждет их. Думаю, кара уже свершилась. Мы ждем от него письма.

— А что с югом?

— Брат Седрик занимается этим. Он нашел, где скрылся отступник и лжепринц.

— Чудесно, — без эмоций ответил Тито, — пусть не тянет. К приему всё готово?

— Да, Ваше Святейшество.

Тито еле шевельнул сухой кистью, дозволяя слуге подняться, звякнули увесистые кольца-печати на его пальцах. Их было три: одна напоминала о принадлежности к высокому роду Де Сантис, правителям герцогства Басконт, другая — о текущем статусе Святейшего прелата. Третье кольцо узким ободом сжимало мизинец и досталось ему от погибшей младшей сестры. Её имя было Лидия. Её нашел Вильф на руинах Йорфа с перерезанным горлом. У Тито даже не имелось времени её оплакать, всё, на что хватило его скорби — это вздрогнувшая от вести рука, перевернувшая вино на белоснежные церковные одеяния.

Прелат Бринмора, важнейший из представителей духовенства и ближайший советник Калахана, умел держать лицо настолько мастерски, что начинал себе казаться скрягой. Впрочем, на самокопания также времени не было. Он знал: его вина в произошедшем есть, но не большая, чем на том, кто веровал в чудо, а обрел ад на земле. И за это в ответе был другой человек.

— Готовы ли Вестники исполнить приказы? — прелат обернулся к мужчине.

Лица Вестников Доброй Вести, Ордена, что организовал Тито для изничтожения ереси, прятали шлемы, и каждый из них был одинаков на вид: одного среднего сложения, одной одежды, даже одного роста. Но Тито лично знал каждого и мог их различить, ведь он сам отбирал Вестников еще несмышлеными отроками, сам пестовал, был им и матерью, и отцом, и кнутом, и пряником. Перед ним стоял уроженец Канноне, Джованни. Вернее родного сына! Детей у Тито не было, ибо суетное и физическое никогда его не привлекало и скорее даже отталкивало, но у него были они: Четыре Вестника, двое из которых сейчас были слишком далеко, и пара юных пажей, что однажды займут места павших. Сегодня им тоже предстояло выполнить свою роль и доказать преданность Тито, и другого прелат от них не ждал.

— Готовы, Ваше Святейшество, — склонился в поклоне Джованни, придерживая за рукоять длинный меч при поясе.

По кивку он покинул Тито, и вскорости его место заняли слуги. Грядет великое собрание. Было бы недостойно показаться на нем без лоска. И сам прелат, и челядь для события выбрали наилучшее из духовного гардероба. Бело-золотая митра и сутана с накидкой-моццетой, закрывающей плечи и грудь, карминовая сорочка под низ до самых пят в красных туфлях. Выбрали" парадную" трость, украшенную костью и поталью. Тито затянул свою талию белым муаровым поясом и добавил последний штрих: смазал запястья вербеновым маслом, должным отгонять нечисть.

— Пойдем, сын мой.

Совпадение или нет, но дожидавшийся его на пороге Джованни, учуяв аромат, начал чихать. Тяжело волок ноги старый Тито. Прежде, чем они миновали бесконечный коридор, Джованни тишком предоставил ему локоть, и Его Святейшество воспользовался предложением.

В мраморном зале прелата ожидали слуги, второй Вестник, тенью застывший у кресла Тито, три алых епископа, пришедших в столицу вместе с чумными волнами беженцев из Стреппе, Эльзы и Мунки, да новопровозглашенный викарий взамен сбежавшего Феликса из Дормсмута. Тот чувствовал себя безусловно преисполненным важности, толстый хряк, зардевшийся аки девица, когда Тито ему кивнул.

Прелат с трудом победил ступени, ведущие к его месту, и уселся, оглянув подготовленный зал. Два длинных стола, у коих стояли жаровни, ломились от дорогих сыров, спелых фруктов и всевозможных вин. Пустое! Будто они собираются пировать, а не спорить, как свора одичавших псов. Послушные безликие слуги наполнили его кубок. Оставалось лишь ждать. Тито смиренно глотнул хмельной напиток и откинулся на спинку. В конце концов, это он принимал у себя гостей, был хозяином этого дома, этого зала, как поколения и поколения Де Сантисов до него.

О прибытии первым возвестили не герольды и слуги, а синхронно обернувшиеся к дверям Вестники.

— Её Величество, Королева Агата и принцесса со свитой!

Королева была прекрасна. Тонкая, темноволосая женщина со строгим бледным лицом, правильные черты которого подчеркивало платье простого кроя, из украшений на Агате была только диадема тончайшей работы и колье с костяной камеей на шее. Тито мог позавидовать прямоте её спины: у герцога еще в юности обнаружили наисильнейшее искривление, сместившее позвонки, и оттого к старости он редко покидал свои покои. С каждым днем ходить становилось всё мучительнее, однако это был его секрет, о котором знали лишь Вестники. За спиной королевы мялась маленькая девочка со хитро уложенными светлыми косами, дальше — личные слуги и придворные девушки-служанки. Тито встал навстречу коронованной особе и подал руку. Агата, пускай и сцепив зубы, коснулась сановьего кольца на его мизинце сухими губами цвета зрелой смоковницы.

— Ваше Святейшество.

— Ваше Величество, — кивнул он, — присаживайтесь.

Слуга указал на место во главе второго стола, за которым королеве было должно сидеть. Личный лакей Агаты, обряженный в ливрею монарших цветов дома Мэлрудов, отодвинул стул, придворные дамы разгладили подол её платья. Тито дернул ртом, скрывая мимику краем кубка. Зачем она приволокла с собой малявку? Вначале она прятала её, отправляла в дальние графства к друзьям-сподвижникам и фаворитам, а теперь всюда таскает с собой, отчего? Как гарант безопасности? Неужто она в самом деле думает, что его замыслы сможет остановить умилительная мордашка девчушки?

Тито ел таких на завтрак. Топил в колодцах под малефикорумом своими руками, пока бестии бились и шипели, теряя человеческий облик. Дети… Тито любил только покорных существ, кротких, умных. Принцесса Дебора таковой не была, ежели верить слухам.

Впрочем, поразмыслил он, и это можно повернуть в свою сторону.

Королева больше не говорила, сложила пред собой руки и смотрела в них, пока зал заполняли гости. Грешно, но взор всех и каждого притягивался к ней сам собой. Королеве не нужны были украшения, помимо её лица и стати. Тито также непроизвольно поднимал на неё бесцветные глаза, пока не понял, что не так: Агата выглядела слишком молодо. Она вышла за Калахана, когда ей только исполнилось семнадцать, и с тех пор её тело презрело поток времени. Лишь строгий залом рта мог бы намекнуть на её настоящий возраст, но всё равно — ведьма, ведьма, ведьма!

Вскоре Тито едва мог подняться, чтобы подать руку каждому из прибывших: глава торговой гильдии, палач, сугерийские церковники, работяга-мельник, что будто привязал к животу мешок муки, наемник, пара медиков и художников, несколько монахов в черных рясах с Костями Мира, словно проросшими сквозь их черепа. Последние несколько стыдливо заняли место на стороне треклятой королевы-еретички. Тито оглянул их всех и едва сдержал спазм в лице. Что за балаган. Не хватало лишь скоморохов. Неудивительно, что духовенство не восприняло намерения семибожников и их лепет всерьез: как можно повестись на слова живописца?

Да из них даже инструмент исполнения задуманного плана получился паршивый. «Культ», как же.

— Давно мы не собирались этой компанией, верно? С тех самых пор, как был оговорен Йорф, — Тито расслабился в своем кресле, забросил ногу на ногу и теперь качал туфлей на самых пальцах, обтянутых в белоснежный чулок. Агата не улыбнулась ему или его вежливости.

— Верно. И зачем вы созвали нас, Ваше Святейшество?

В её словах — ложь и змеиное шипение, и скорпионья отрава. С той же интонацией она могла окрестить золотаря «Святейшеством», сам её язык был недостоин сего слова — «святость». Королева-еретичка, изменница, клятвопреступница, последняя зрелая представительница благороднейшего из родов, была никем иной, как главой культа.

Никем иной, как предательницей. Тито снова подавил — не судорогу боли на этот раз, а гримасу ярости.

А то она не знала, зачем, сугерийская шлюха, ведьма, дьявольское отродье, бес в юбке, мразь! Не скрывайся она, как крыса в стенах королевской ратуши, Тито бы уже вытравил её из этого света и отправил обратно в ад, откуда она выбралась.

Тито положил локти на стол перед собой и терпеливо сплел пальцы в замок.

— С чего начать? — он помолчал и вдруг улыбнулся, — Пожалуй, с тоста. Выпьем за Бринмор! Пусть стены столицы будут крепки, а казна не иссякает! Пусть на крови нечестивцев взойдут сочные плоды и ими насытятся блаженные.

Агата опасливо покосилась на слугу, однако тот разлил вино из одного кувшина ей и Тито, викарию и одному из монахов, после чего взял второй и вскрыл его. Яд — оружие женщин и слабых духом, Тито никогда не прибегал к нему, если требовалось прервать чью-то жизнь. Они подняли кубки, выпили. Принцесса рядом с матушкой тоскливо и абсолютно без энтузиазма пощипывала виноград. После вина немного перекусили, потому что какой добрый человек бранится на пустой желудок? Вот и Тито не стал. Откушав сыру, он утер губы и жестом попросил наполнить его опустевший кубок.

— Ваше Величество, дозвольте узнать — ужели вас все устраивает в текущем состоянии Вашего королевства?

Королева подчеркнуто холодно отложила приборы в сторону от тарелки, промокнула рот от виноградного сока и чуть повернулась к Тито.

— Разумеется, нет. Позвольте узнать, с какой целью вы держите моего благоверного живым? Калахану давно уже следовало отправиться к праотцам.

— И это все, что тревожит королевскую особу? — ошеломленно воскликнул викарий, не сдержавшись.

Вести подобные разговоры при дочери? Хотя, что взять с ребенка? Единственное порождение чресел Агаты родилось увечным — девчонка насилу воспринимала мир вокруг себя и только-только выучилась говорить к своим годам. Королева свою дочь бесконечно любила, это Тито знал. Как и то, что богомерзкие культисты считали несчастное дитя мессией и с неизмеримо большим трепетом расцеловывали края её одежд, ежели руки главы бринморской церкви. Что с них взять? Мельники да писари. Любители девочек помоложе.

— Поговорим о тревогах?

Тито не мог больше держать пальцы сплетенными, не надломив их, а самоистязание не имелось в его приоритете. Он опустил руки на подлокотники, стиснул их, однако ярость бурлила в нем. Удивительно, как его субтильное старческое тело могло порождать подобный сильный бас, но вскоре звук его голоса заполнил каждый уголок мраморной залы.

— Поговорим о договоренностях? О том, чего стоит слово королевы? Как было уговорено? Какими же дьявольскими заклинаниями вы одурманили нас! Что было обещано? Малой ценой и малой кровью — благоденствие, мир на земле, лишенный богомерзких малефиков! Как же вы могли допустить все произошедшее?

Спина у Агаты была такой прямой, будто она проглотила кол. На грациозно вытянутой шейке отчетливо пульсировала вена, быстро-быстро.

— Позвольте, Ваше Святейшество. Мы обещали возвращение богов.

— Есть только один бог!

— В числе прочих, верно, — она изогнула губы и расправила юбку на коленях, — Но мы выполнили своё обещание. Мы открыли дверь в поднебесье.

— Эти существа… Это демоны! Как можете вы называть их богами? Звери и то разумнее! Это — не боги.

— Нет, конечно, не боги, — в спокойном голосе Агаты сочился яд, — Но их дети.

Зал загудел, разнося информацию из уст в уши, шепоток был похож на сквозняк из приоткрытой в небеса двери. Потусторонний, леденящий кровь, нехороший.

— Ересь!

Агата внезапно сильным низким голосом перекрыла восклицание Тито:

— Да что вы знаете о своем боге?

Церковники на противоположном от идолопоклонников столе резко затихли, ибо как смела она? Греховный сосуд, проклятая ведьма, невежественная в высочайших материях баба с оскверненным лоном, так и не принесшим Бринмору наследника?

От этого вопроса Тито вспрыгнул с места, и не заметил: презрел и былую сдержанность, и сковывающую боль в пояснице. Если бы его верные Всадники не дернулись следом, если бы не блеснули глазами слуги и пажи, прислуживающие в мраморной зале, он бы бросился вперед, и плевать, что она королева. Вырвать ногти! Растянуть на дыбе! Залить свинцом её нечестивый рот!

Тито в кресло опустился медленно, словно в прорубь. Глотнул подогретого вина. Невежество, вот что возмущало его. Семибожники жили своей правдой, где Святейший Малакий, пророк Доброго бога, стоял рука об руку с отвратным собакоголовым Марвидом. В их пантеоне было место уродам, они исказили само представление святости. В их мирке потомки апостолов, малочисленные наследники Великих Домов Бринмора, якобы вели свой род не от святых, а от некоих хтонических порождений первородного хаоса, зверолюдей и монстров. Несчастные рабы иллюзий! Сколь убогой была их вера, если они были готовы считать божественными змееподобных уродов, что падали на их головы, аки клопы в молодом орешнике.

— Вы смеете меня учить? Поучите, что ж. Однако достопочтенные господа собрались здесь не как ваганты в университете, но для нужд страны и решения её проблем. Не ради питания вашей гордыни и гнева.

Агата оглядела собравшихся. В её синих глазах безразличия было — как в море утопиться. Лишь когда взор лег на светлую, как у Калахана, голову дочери, мягкая, нежная тень скользнула с ресниц королевы на её щеки. Она подобрала салфетку и утерла девочке уголок рта — та испачкалась в варенье, поданном с хрустящими сладкими гренками. Принцесса Дебора показалась Тито столь же прожорливым созданием, сколь и Марвид, кой по легенде подавился костью Малакия.

— Решать трудности дозволено лишь тем, кто на это способен, да, милая? — обратилась она будто к своей дочери, но та не ответила, сосредоточенно чистя крупные розовые виноградины — челядь благоразумно отодвинула варенье вглубь стола. — Как мог возомнить себя вершителем судеб тот, кто неспособен убить одноногого ублюдка моего супруга?

Тито невозмутимо перевел глаза на Вестника. Тот кивнул.

— Приказы уже отданы. Он ускользнул от нас в Ан-Шу, но мы разобрались с его пособниками. Мальчишка наверняка уже кормит воронье.

— Я готова продолжить этот разговор, только если вместо этого пастушьего пирога будет его голова.

Публика ахнула, запивая сенсацию — неповиновение главе Церкви Вознесения! — вином. Слуги к тому времени выкатили еще две бочки.

А Агата, улыбнувшись Тито, поднялась с места прежде, чем слуга отодвинул её кресло. Фрейлины повскакивали с мест, как спугнутая с мелководья стайка уток, и если бы не мальчишка-паж, чьи руки легли на спинку стула принцессы и задвинули его вместе с девчонкой, они бы ушли прямо здесь и сейчас.

Невежество, алчность, властолюбие, кровожадность. Грехи королевы Агаты проступили на её холодном лице демонической маской, когда она заорала на всю залу:

— Да что вы себе позволяете!

Тогда Тито встал. Тяжело оперся на посох, сгорбился так, словно её грехи легли грузом на его плечи. Если подумать, так и было. Его легковерие привело их сюда, в эту точку пространства и времени, где не могло быть ни мира, ни обещанного благоденствия.

— По вашей вине, сиятельная королева, Бринмор затопила кровь ваших подданных. Ваше вероломство привело к тому, что мы остались беспомощны перед лицом Врага. Но я смогу вернуть силу в руки нашего святейшего королевства.

— Нашего?

Она то ли не понимала происходящего, то ли до последнего силилась сохранить лицо. Чего она ожидала? Что после убийства короля и единственного, пусть и ублюдочного, наследника короны власть перейдет ей? Главе богомерзкого культа? Иноземке?

Церковь итак была слишком слаба из-за мягкотелости Калахана. Своенравный король — горе для подданных, чего стоила эта его «любовь» к чумазой шорке! Она была недостойна. Не несла в себе ничего, кроме возможности для императора Константина проглотить Бринмор, как умащенный кус мяса. Тито тогда был молод, слишком недальновиден. Надо было в ту ночь велеть Вестнику столкнуть их обоих из окна башни. Кто знал, что после гибели наложницы король станет и вовсе неуправляемым? Кто знал, что приплод этой хитрой куницы останется в живых? Всё это было большим просчетом. Совершить подобную ошибку снова, разумеется, было недопустимо.

Доблестный пьянчуга-король Бринмора был идиотом, не понимающим реальных угроз. Он слишком лояльно относился к проклятущим малефикам, отказал Тито в смертной казни тех, кто был на войнах, хотя какой разумный хозяин оставит жизнь домашнему псу, отведавшему человечины?

Но он, Тито Де Сантис, прелат Церкви Вознесения, всё исправит. Не даром земли Канноне некогда принадлежали его семье. Вся столица — это его город. Его законы. Да будет так.

Тито распростер руки, и с тем, как вспыхнула в свете жаровен ослепительная белизна его одеяний, громогласно зазвучал его торжественный голос.

— Королева Агата Сугерийская, вы обвиняетесь в предательстве короны Святого Мэлруда и заговоре против Церкви Вознесения!

Его голос возвысился, потому что по столу культистов прошла рябь, мельники, ваганты, художники, писари и предатели-монахи повскакивали со своих мест, заорали в возмущении, пока церковники, преданные Тито, сложили руки в жесте молитвы за упокой душ изменников. Агата не боялась, она ведьмински расхохоталась, тряхнула головой, из скромной прически выбились пряди. Её дочь глядела во все глаза, испуганная, вдавленная в стол животом — юный паж всё еще стоял за спинкой кресла, не выпуская принцессу из-за стола. Она закричала, заплакала.

— Попробуйте осудить меня, и весь Бринмор узнает о вашей подлости! О том, кто виноват в конце света! Я лишь отдала вам ключ, Тито! Это вы его провернули.

Королева была глупа. Очевидно, собственное мнимое величие затмило её разум, и так уж случилось, что Тито знал, что делать с безумцами. Каждый церковник в Бринморе знал.

— Не узнает, — сказал он тихо, посмотрел на ревущую «мессию» лет семи от силы и повернулся к Джованни, — убить их. Оставить девочку.

Тито умел брать на себя жёсткие решения и ел таких детишек на завтрак. Но смерть принцессы никак не приблизит его успех. Народу нужна надежда! Нужен символ. Культисты видели в ребенке мессию — он сделает её мессией. Маленькая девочка, что чудом спаслась в заварушке, которую устроили малефики, должные охранять покой короля и последние крупицы его сил. И именно Тито взял её под свое крыло. Защитил. Воспитал. Спас. Вырастил, как воспитал он Джованни. Да, всё так и будет. Это была не первая роковая ночь в жизни Тито.

Вскрикнули, взмахнув рукавами, лебедушки-фрейлины. Кто-то вытащил ножи. Не обошлось без восклика и чистой энергии ярости, прокатившейся по зале — один из культистов, разумеется, был малефиком-ренегатом, но Джованни пришил его к столу так, что кровь залила блюда, и чёрное колдовство рассеялось в воздухе, как ливень в жару. Художник, известный малый, привезенный Агатой из Сугерии, рванулся к окну, забыв о высоте мраморных палат, натолкнулся на слуг Тито, и те, почтительно приняв дурака в объятья, иссекли его печень ножами. Агате же Джованни отрубил голову одним мощным ударом меча. Вышло иронично, на взгляд Тито: она жаждала видеть голову бастарда на месте блюда, а в итоге именно её череп украсил пастуший пирог. На лице изменницы навек осталось запечатлено выражение растерянности и гнева.

Всё было кончено так быстро. Тишина, прерываемая шепотом молитв, воцарилась в имении Тито. Принцесса, кажется, ушла так глубоко в себя, что вообще не понимала, где и что происходит. Только глядела на голову матери перед собой и не плакала, а икала до слез в синих, как у Агаты, глазах. Паж, перегнувшись через спинку, запоздало прикрыл её лицо ладонями. Милостивый малый, каким пристало был рыцарю Ордена Доброй Вести. И Джованни хорошо о нем отзывался. Да, определенно, юнец прошел испытание, из него выйдет хороший Вестник.

Наконец, Тито сел в свое кресло и потянулся за кубком. От всех этих воплей заболела голова, а запах крови перебил аромат яств на столе.

— Уберите здесь, — морщась, приказал Тито слугам, глянул на церковников, — а вы можете быть свободны. Стоит ли мне упоминать что будет с трепливыми языками?

Церковники не подняли на прелата глаз, не кивнули, никак не отреагировали на залитый краснотой пол под своими ногами, когда покидали залу. Вместе с ними потихоньку растворялись в тенях слуги, тащили прочь проклятые тела культистов, их не скоро найдут среди умирающих от голода беженцев, или же в грязи каналов. Скоро зазвучит сталь в коридорах, охраняемых королевской гвардией, основная баталия будет там. Джованни и второй Вестник, Франк, уже отправились туда. Тито писал историю кровью, и вот что будет на следующей странице:

Вероломные малефики посягнули на жизнь Калахана. Под влиянием злых сил и безумия королевская гвардия схлестнулась сама с собой, лишила жизни и наследника Мэлруда, и его супругу. Удалось спасти лишь их невинную дочь… Волна чёрного безумия была остановлена доблестными ключниками. Отныне она пребудет под надежной защитой Церкви Вознесения.

Голову Агаты забрали последней. Девочка лишь слабенько-слабенько пискнула, и всё.

— Мальчик, подведи её ко мне.

Паж, сам немногим старше принцессы Деборы, поднял девочку с места и подтащил её к возвышению, на котором стояло кресло прелата. Тито оперся ладонями о подлокотники, подавшись вперед. Уже сейчас он видел, что дитя не вырастет в красавицу: сумма некогда величественных черт Мэлруда и строгих — Агаты вышла не слишком миловидной. Бледная, как моль, прозрачные ресницы, золотистые брови и паутинка волос. Губы алые от вишневого варенья, глаза мокрые и глупые, Тито больше разума встречал у диких животных, чем синеве детского взгляда.

— Не волнуйся, Дебора, — тихо обратился Тито к принцессе, — я позабочусь о тебе. Теперь тебе ничего не угрожает.

— Нет, — вдруг непокорно вскинула голову девочка. Прелат даже растерялся.

— Нет?

— Нет! Не Дебора!

Тито глянул на неё с прохладцей. Это точно была Дебора, прелат не раз видел её на службах и при короле. Неужели Агата и вовсе задурила своему ребенку голову? Кем она сейчас представится — самим Малакием, быть может?

— Кейлин.

Принцесса опустила взгляд на испачканный кровью подол.

— Дядя Феликс и тётя-волчица так сказали. Это значит… Значит «котёнок». Люблю котиков. А вы, дядя Тито?

Хотелось бы сказать, мол, путешествие вышло легким, или описать все радости, сопровождавшие дорогу: как целовались под каждым кустом, как весело сидели у костра, как смеялись и, опьянев, считали звезды, но это была бы ложь.

Данте был плох. Он едва приходил в себя, и начинал кричать от боли, терзавшей его тело и разум, его колотило, одежда, которой его накрывали, спустя полчаса была мокрой от пота, мочи и рвоты. Иногда он будто совсем терял разум, начинал рычать и совсем по-звериному клацал зубами. Малефика старалась отстраниться от этого, но не могла. Жалость и испуг соседствовали в её сердце со злостью. Что ублюдок Гвидо сделал с ним? Она попыталась распросить Аларика, но тот был молчалив и хмур, и большую часть времени, если не обхаживал Дани, точил ножи, наговаривая проклятия на острие.

Горная ведьма, возможно, дала бы какие-то ответы, но то ли долгие путешествия, то ли какая-то болезнь сделали из болтливой южной сороки хмурую спутницу. Нанна помогала, меняя примочки на лбу у колдуна, худела, бледнела на глазах и много спала.

Это, поняла Чонса, отнимает её силы. А что — это, было непонятно. Она носила с собой слишком много Костей Мира, и, возможно, из-за них шорке было дурно. Чонсе бы точно не поздоровилось. В Сантацио она потеряла сознание от одного прикосновения проклятого костяного ножа к голой груди, и та до сих пор болела, будто обожженная. И, пусть южанка и уверяла их, что с ней чёрное безумие им не грозило, Чонса почти не спала. Не могла себя заставить долгими алыми ночами, и находила покой, только прижавшись к Данте. Без него её терзали злые псы ненависти: к миру-разлучнику, к Гвидо, к Джоланту, сделавшему больно, к Феликсу, сделавшему стократ больней своей ложью. Раньше она хотела обнять его и проститься, теперь — привязать к четырем лошадям его конечности и тянуть во все стороны света, и чтобы он говорил, не затыкаясь, оправдывался перед ней из-за того, что скрывал её ребенка. Узнать бы хотя бы его имя. Хотя бы у Данте, но тот не мог и своего имени вспомнить, не то что чужого. Даже на Чонсу смотрел, как незнакомец, но хотя бы не бросался.

Медленно они шли. Опаздывали. Если бы двигались из Сантацио, не пришлось бы объезжать скалистые склоны по бездорожью. В итоге потеряли четыре дня и выбрались на Апийскую дорогу в каких-то тридцати милях от бывшей столицы. Даже смешно, но что же тут поделаешь.

— И почему вы идете со мной? — на исходе третьего дня спросила Чонса у Аларика. Тот посмотрел на неё странно.

— А куда нам еще идти? Йоль говорит, что надо держаться вместе, — шкряб-шкряб по ножу, искры летят, Аларик продолжил говорить, не поднимая лица, скрытого за пологом грязных огненно-рыжих волос, — кроме того… Ты дорога Данте.

Чонса хмыкнула и хотела уйти, но Аларик придержал её — шершавой и грубой ладонью поперек запястья. Он был крупным когда-то, сейчас отощал, был изувечен шрамами, и впервые в его глазах появилась искра разума, когда он посмотрел в её лицо с прищуром. Ей даже послышалась ирония в его негромком шелестящем голосе:

— Не волнуйся. Я присмотрю за вами.

Она выдернула руку. Прикосновения ей не нравились, они оголяли нервы, заставляли вслушиваться в чужую боль, а у Аларика её было слишком много.

— Есть такая пословица, — сказала она язвительно и холодно, — «у гончара не найдешь крепкой посуды». Лучше присмотри за собой. И не лезь к нам с Данте.

Она ушла к своему Дани. Палаток у них с собой не было, Данте спал в телеге, а остальные прямо на земле, укрывшись плащами. Им повезло с погодой — все дни было тепло, ни дождя, ни ветра. Котелок на всех был один, но никто не жаловался. Над их маленьким лагерем часто застывала гнетущая тишина, удушливый сплин. Слышны были только стоны боли со стороны изувеченного Дани. Чонса забралась в телегу и рассмотрела его внимательнее, пока он спал. Царапины на руках, пятна завязавшихся от уколов вен и узкие, четкие надрезы.

— Он поплатится за то, что сделал с тобой, Дани, — шепнула малефика, целуя его горячий лоб в татуировках.

С каждым пройденным днем цель Чонсы была все ближе. Она всегда хотела свободы, пусть и не такой ценой и не в таких обстоятельствах. Теперь все встало на свои места. Вот, что заставляло её не до конца придушить свои мечты, и вот, что было смыслом. Не спасти свою шкуру, но узнать больше о своем ребенке, раньше — где захоронены его кости, если они остались, а теперь — узнать имя, найти, обнять, увезти в свой маленький райский уголок и встретить там неизбежную смерть, но — вместе.

Вместе.

Она, Дани и сын. Совсем глупой мечтой было забрать из Ан-Шу Орешка. При мысли об этом Чонса несколько раз подряд моргнула, чтобы не обронить слезу. В последние дни она стала чересчур эмоциональной. Семья. Проговаривая это слово губами, Чонса тревожно выдохнула. Она все равно не могла заставить себя улыбнуться.

С каждым пройденным днем Чонса волновалась всё сильнее. Тоскливое чувство тянуло холодом за грудиной. Ожидание было невыносимым, но она не хотела спешить. Боялась встречи. Боялась ответов. Встала как столб у мильного камня, на котором было выбито на брине:

«Нино — 30 миль»

Полдня — и она получит свои ответы. Но один вид показавшихся вершин Девяти Холмов вселил в неё недобрые предчувствия. Даже воздух стал густым, неподвижным. Собиралась гроза.

Нужно было сразу понять, что что-то не так: границу, размеченную мильным камнем, никто не охранял.

Где-то в паре часов пути от городка пришел в себя Данте. Он кое-как сел, высунулся из крытой телеги и попросил у Чонсы воды. Они тогда дали отдыху лошадям, немного замедлились — кони шли шагом, Шестипалая с Алариком — пешком. Малефик вылакал всю баклагу воды, неловко утер короткую темную бородку, в которую сложилась его щетина.

— Как ты? — тихо спросила Чонса, вскакивая в телегу на ходу, — Хочешь есть?

— Нет. Пить… Хочу пить.

Он с рычанием сжал зубы, закрыл глаза. Мука проступила на его остром лице, когда он тягуче вздохнул. Положил ладонь девушки на свою плоскую грудь и пояснил:

— Тут… Жжет.

Чонса забеспокоилась. Сердце? Она знала, что когда оно отказывает, у стариков тоже печет в груди, а потом удар — и нет. Девушка дернула его рубаху (кажется, это была одежда Нанны), приложила к солнечному сплетению ухо. Данте был так худ, что она видела его верхние ребра. Прикрывая глаза, малефика видела сгусток мышц и крови сквозь кости. Стучало ровно, пусть и быстрее привычного ритма.

— Ты устал, Дани. Отдохни, — она мягко толкнула его в плечо, но тот засопротивлялся. Сидящая на месте возницы Нанна оглянулась, но Дани не хотел нападать, просто чуть сменил положение и теперь сидел, повесив голову.

— Я много сплю, — прошептал он. Чонса хмыкнула:

— Да, ты тот еще соня. Ничего. Скоро мы приедем в Нино, я поговорю с Феликсом и поедем за сыном. Хорошо?

— Хор-р-р… — он закашлялся и завертел головой, — Нет. Нет. Нельзя…

— Что нельзя?

— Нам нельзя туда.

— Почему?

— Мне из-за этого… жжет.

Чонса не успела понять, в чем дело: в плохих предчувствиях или же в горьких чувствах, что испытывал малефик.

Шестипалая дернулась за секунду до крика.

Закричала Нанна:

— Берегись!

Закричал Данте:

— Они здесь!

И Аларик тоже — громко, бессвязно, в ужасе. Истерично заржали лошади.

Телега перевернулась от сильного толчка. Их с Данте бросило друг на друга, приложило какими-то кадками. С хрустом надломилось дерево, из откатившейся прочь корзины Нанны на землю высыпали разномастные кости. Больно. Чонса, шипя, зажала царапину на лбу, Данте куполом завис над ней, уперевшись руками и коленями, он хрипел, держа на своем хребте обломки досок.

— Дани!

Её возглас перекрыл хищный грай существ. В последний раз Чонса видела химеру в пещерах под Йорфом, и рассудок успел сжиться с этим, отложить впечатление в ящик страшных воспоминаний, подлежащих забвению. Снова услышать этот шелест, щелканье, и самое главное — почувствовать мертвящую ауру этих тварей оказалось еще ужаснее, чем она помнила. Хлопали крылья. Высокий возглас одной из тварей походил на птичий крик, ответ на это — вопль росомахи в северной пустоши, от которого леденела кровь. Чонса осторожно, на спине, выползла из-под Данте, потянула его за руку:

— Давай, давай…

Её лицо заливала кровь, защипало глаз, в который попало. Пришлось тянуть сильно, Дани держал телегу на себе, как стропило — крышу. Стоило им выбраться, как та скрипнула и обрушилась под весом твари. На неё наползла своим мерзким змееподобным телом химера, и теперь сидела сверху, суча в воздухе лапками и раздувая гребень в шипении.

Чонса увидела, что небо над Девятью Холмами алеет сильнее обычного, над ними зависли тяжелые тучи, и льет дождь, и твари кружатся, завивая облака в черно-бурые спирали. Казалось, что небеса отяжелели, как примочка от крови. Чонса стояла обеззвученная и ослепленная, словно не могла осознать увиденное. Природа существ, замерших перед ней, была настолько потусторонней, что она просто не могла ни с чем сравнить их. Чонса такого никогда не видела. Так много ужасов случилось с ней, и на войне, и в обычной жизни: вот стрела с влажным звуком встретила лицо стоящей рядом подруги, вот спокойно люди говорили о насилии над ребенком, вот она сама передавала проклятого младенца затем, чтобы ему скрутили шею, но это…

Аларик уже достал ножи — смешное орудие против громадины, что высится над тобой, будто медведь над кроликом. Чонса не сдержала смешка, пятясь. Кажется, химеры удивились не меньше их, разглядывая странников скорее с интересом, и будто переговариваясь между собой на своем щелкающем наречии. Одна из них вытянула свою звериную шею вперед, тонкая кожица на костяных ноздрях шевелилась, принюхиваясь к малефикам. Почуяв интерес, Данте загородил Шестипалую ободранной спиной, разорвал этот гипноз, наваждение, внушение. Чонса уткнулась взглядом в его хребет, видный сквозь прорехи на рубашке.

Не смотреть. Не кричать. Медленно идти назад. Она тянула за собой своего Дани, обхватив его обеими руками, то тот уперся всеми костьми, и отчего-то тоже вытянулся навстречу, утробно и страшно зарычав на тварей. Это Гвидо сделал с ним. Натаскал его на существ, как собаку на боях! Но здесь не было медика, готового подлатать малефика, только только мечущиеся кони, перевернутая телега, Аларик, скованный страхом, Нанна, собирающая кости, и прячущаяся за мужской спиной Чонса.

— Чего застыть?! — зашипела Нанна, — Хватаете коней!

Легко сказать: путь им закрывали химеры, а кони в истерике бились, пытаясь сбить с себя оглобли копытами. Шорка скрипнула зубами так, что малефика расслышала это сквозь гром. Она подхватила свой мешок с костями и начала клацать ими, сотрясая горловину, и цыкать на химер, как фермерши подзывают курей.

— Сюда! Сюда, зверушки!

Безумие. Чистое безумие. Но химеры синхронно изогнули шеи, приподняли в дыхании костяные грудные клетки — и потянулись следом, завороженные, будто крысы игрой на дудочке того чудака из детской сказки. Кости Мира. Значит, они тоже чуют их? Размышлять над этим некогда было. Нанна шла в сторону леса, прочь, прочь, быстро переставляя босые ноги. Начался дождь. Чонса еще надолго запомнит эту невероятную сцену: хрупкая девушка с блеклой улыбкой на губах, что уводит за собой чудовищ прочь, на её плечах блестят молнии, капли ударяются о твердую кожу крыльев химер, как о натянутый парус.

Порыв ветра плеснул холодными каплями в лицо Чонсы, она опомнилась. Первая ринулась к коням, поднимая ладони, шепча тихое, успокаивающее «Подчинись», и лошади замерли, как вкопанные. Она оглянулась на своих спутников: смотрящий в никуда Аларик, повернувшийся вслед монстрам Данте, рычащий глухо и предупреждающе.

— Ну, — притопнула она ногой — ноль реакции, хлопнула в ладони, и Аларик сморгнул дождевую влагу с ресниц, а Данте дернулся, — по коням! Быстрее!

Чонса не была уверена, что это хорошая идея. Там, над Девятью Хломами, что недалеко от Нино, кружили химеры. Как знать, что с городом? От этих мыслей будто кинжал в кишках провернулся. Она вскочила на коня, дала ему шпор, не думая, скачут ли за ней. Феликс! Таверна! Всё, что она может узнать: к чёрту Тито! Её дитя! Её сын! В городе!

— Быстрее! — рычала она в шею коня, — Подчинись!

По могучему телу лохматой лошади прошла дрожь. От ветра у Чонсы заслезились глаза. Галоп выбивал искры из базальта Апийской дороги, горело алым небо, молнии виднелись лиловыми всполохами, небо трещало, разрываясь на части, а она мчалась к правде, проклиная себя за моменты промедления, что могли стоить ей всего.

В город она ворвалась первой, как дикий юго-западный ветер, буря и весенний паводок. И поняла: опоздала. Стены никто не охранял. Да и от самих-то стен остались одни камни да торчащие штыри опор. Сколько она не смотрела, людей на узких улочках не было, зато была кровь, много крови. Она пустила лошадь шагом.

Первый повстречавшийся человек был мертвым — его верхняя часть висела, зацепившись изгибом плеча за дождевую трубу на колодце, а нижняя отсутствовала. Печальное украшение маленькой площади, откуда, подобно лучам, во все стороны разбегались улочки, заполненные мелкими бедными домами из дерева и соломы. Какие-то из них были обуглены, но запаха гари не чувствовалось, лишь ветер хлопал дверьми. Они опоздали. Опоздали — не на час, а на сутки, может, и того больше. Если бы они вышли из Сантацио, если бы не потеряли четыре дня пути… За спиной раздался стук копыт, кто-то спрыгнул в лужу. Чонсе не надо было оборачиваться, чтобы понять, что это Аларик, вместе с ним пришли его тени, заполнили безмолвный воздух жужжанием безумных мыслей. Данте остался сидеть в седле. Он подъехал к Чонсе, сжал её плечо костлявой рукой. Вода струилась по улицам, собиралась в грязные ручьи, в небе кричали гигантские вороны-химеры, демоны-стервятники. Не веря в столь печальный исход, она вырвала плечо из цепких мужских пальцев и щелкнула уздечкой, пуская лошадь дальше.

Брошенная телега смотрела вверх тремя колесами. Одно лежало у дома, наполовину утонув в грязи. Конь Чонсы потянулся за гниющей капустой, разбросанной по всей округе, и она грубо придержал его. Ни души вокруг. Где-то, словно в тумане прошлого, девушка услышал крик и увидела фигуры, метнувшиеся вверх по улице, но стоило ей чуть шире раскрыть веки, как видение ускользало. Весь воздух звенел, пропитанный неизвестностью.

Казармы. Чучела, пронзенные стрелами, бочки с дубинами. Никто не кряхтел, тренируясь, не кашлял за закрытыми дверьми, не шутил и не травил карты.

Ветер раскачивал створки окон. Ни собак, ни кошек, ни какой-нибудь тощей курицы не было. Нино стал городом-призраком, подобно кораблям в синих водах, где каждый моряк погиб от морской лихорадки, голода и жажды.

Аларик скользнул в чей-то дом и вернулся ещё более хмурый, на вопросительный взгляд качнул головой — не было никого. Пусто, как после чумы, вот только та хоть оставляет трупы. Внезапно девушка услышала тонкий звон и глянула в раскрытое окно, пригнувшись к лошадиной шее. Звенели маленькие бубенцы на простой тряпичной кукле, что была подвешена на удочку над колыбелькой. Внезапное мычание испугало их так, что секундой позже Аларик смачно, не по-церковному, выругался. Чонса же встрепенулась с надеждой — хоть одна живая душа есть, значит, могут быть и другие! Сидят где-то в подвалах, ждут, когда их спасут…

— Отойдите, — попросила она, спрыгивая с лошади. Данте вряд ли понимал, что она говорит, он был бледен и тяжело дышал, Аларик стащил его и помог отойти в сторону. Чонса кивнула своим мыслям и выдохнула.

Давно она этого не делала. Но сейчас рядом не было долбаных ключников с их артефактами, а Нанна с её костяным мешком осталась где-то там, на дороге, и, если честно, на какую-то секунду Чонса понадеялась больше никогда её не увидеть. Она раскинула руки в сторону. Выдохнула снова, звучно, сквозь зубы. Тяжело очистить разум, когда столько всего… Но она смогла. Годы тренировок, десятилетия обучения сделали свое дело.

Шаг в Извне был прыжком прочь из реальности, в мир, сотканный из других веществ и эфиров. Сознание, лишенное мирских забот, воспарило. Стало так легко. Зачем возвращаться в это несчастное тело, глупое тело, вечно страдающее тело? Её дух был быстрее сокола и шорского львиноголового демона пустынных ветров, она заглянула в каждый дом, постучалась в каждый подвал, посчитала мертвых по конечностям, ощутила запах случившейся трапезы и её последствий. Дальше, выше, стоял маленький храм с часовней, в которой дремали, свесившись головой вниз, сытые и ленивые твари. Чонса чувствовала, что весь пол там красный, убранство внутренних покоев химер составляли человеческие останки, пережеванные и срыгнутые.

Из живых были только мыши и одна несчастная умирающая скотина там, на колокольне, острый стяговой шест пронзил её ребра, но не на смерть, и животное долго и мучительно истекало кровью.

Нет. Не может быть. Должно же быть хоть что-то.

Дальше. Быстрее!

Пятьдесят шесть, пятьдесят семь… Где голова? Пятьдесят восемь… А, вот голова. Значит, все же пятьдесят семь…

Внезапно Чонса споткнулась. Она не сразу поняла, что произошло. Просто помещение, в которое она заглянула, было белым-белым, не разобрать ничего, всё залито ослепительным светом. Ткнулась в преграду, зашипела, отскочила. Кость Мира!

— Нашла, — всхлипнула девушка, качнувшись. Нашла! Нашла! Кость Мира — значит, там церковник! — Аларик, за мной!

Растерянный, ключник качнулся следом и потянул за собой Данте. Чонса бежала вперед, спотыкаясь, скользя по мокрой мостовой, которую сменила размытая грязь, бежала, перепрыгивая трупы и проклятую гнилую капусту, пока не остановилась у неказистого домика. Снова грохнул гром, испуганно заревел вол. Она думала, что не сможет зайти сюда, как не может зайти в монастыри, где в самой кладке — Кости, но дверь поддалась толчку, порог не вспыхнул очистительным пламенем, и Чонса зашла в ту самую таверну, где её ждал Феликс за дальним столиком.

— Феликс!

Она готовилась к этой встрече, крутила в голове, что сказать, как ударить, и сейчас растерянно опустила руки, увидев своего наставника. Вокруг были раскиданы столы и стулья, разбиты бутылки и утварь, а он сидел, будто вдрызг пьяный, уронив седую голову на тарелку с гниющим мясом. Вокруг него чернела лужа крови и пахло разложением. Он был мертв не первый день.

— О… Боги…

Чонса сделала шаг вперед, давая глазам привыкнуть к темноте, и увидела то, что скрывали тени — длинный кинжал, застрявший между лопаток старика. Химеры так не убивают. Они сжирают, переваривают, срыгивают то, что не смогли поглотить и усвоить, и по кругу. То, что произошло здесь, поняла Чонса, было делом рук людей.

Она беспомощно обернулась на Данте, что привалился плечом к косяку, загораживая дверь своей длинной фигурой.

— Дани! Может, ты сможешь…

Когда-то давно Данте гулял с ней по малефикоруму и дико краснел, если их руки случайно соприкасались. Ей было четырнадцать, Дани меньше, он тогда еще был её ниже ростом, но важничал страшно. Гуляли, и вдруг он замер и заговорил с кем-то, а Чонса никого не видела.

Тогда юный малефик, показывая в улыбке кривоватые клыки, сказал: я могу видеть мертвых. Вот так просто — видеть мертвых. Да. Ни у кого ни до, ни после обучения Чонсы не было таких способностей, она не нашла сведений о подобном в янтарных залах библиотеки Дормсмута, и не поверила бы россказням мальчишки, не докажи он свою честность.

Тогда она посмеялась, а сейчас — шагает к нему, вытягивая дрожащие руки.

— Дани! Феликс… Может он еще здесь? Феликс! — она закричала, — Феликс, ублюдок! Лжец! Он должен мне! Где он спрятал его?! Куда он дел моего сына! Скажи…

Шестипалая вцепилась в рубашку Данте, дернула его на себя, едва удерживая шатающееся тело:

— Пусть он скажет его имя! Хотя бы имя, Дани! Ты же слышал его в Стреппе! Скажи хоть ты….

Данте молчал, погруженный в ставшую привычной в пути кататонию, и только неразумно мычал сквозь неплотно сжатые губы. Чонса посмотрела ему в лицо. Бесполезно. Она хотела ударить его, даже занесла руку, но запястье поймал Аларик и укоризненно покачал головой.

— Бра-во. Какая игра. Какие эмоции, — раздался сухой голос за спиной малефики. Чонса обернулась.

Незнакомый мужчина. Должно быть, спустился на шум. Почему она не учуяла его? Среднего роста, крепкого сложения, смотреть на него было отчего-то больно, должно быть, из-за белоснежного плаща. Лицо говорившего закрывал глухой шлем, как у кавалеристов, на котором темнела прорезь забрала в виде креста. Проходя мимо Феликса, он выдернул из него кинжал. Старик качнулся, упал на бок, показывая свое лицо, уже начавшее гнить. Раздутое, уродливое, Чонса бы не узнала его, если бы не волосы, не руки, не оставшаяся в одежде книжная пыль, да этот аромат ладана и вербены, который малефика чувствовала, как преданная собака — запах дома и хозяина. Она всхлипнула.

— Долго же вас пришлось ждать, — меж тем продолжил незнакомец, — вот Феликс и не дождался. А где мальчишка? Джо. Разве он не с тобой?

— Кто ты?

— Кто так слеп, как раб Твой, и глух, как вестник Моей Доброй Вести, Мною посланный? — нараспев процитировал Книги Вознесения незнакомец. Кинжал был в его руках. На нем высохла полоса черной феликсовой крови. Чонса не стала ждать — вскинула руки, и волна энергии задрожала, бросаясь вперед, впилась в лицо этого «вестника». Он убил Феликса! Это он сделал! Убил и зачем-то ждал их здесь, ждал, чувствуя, как гниет рядом святое тело викария, и ничего не делал! Наёмник! Убийца!

Чонса ждала: сейчас он сам ткнет себя ножом в живот. Она уже делала такое на войне, ей было не впервой. Сейчас он закричит, начнет биться головой о косяки, пока из щелей его шлема не брызнет серое, белое и красное! Сейчас, да — но он отмахнулся кинжалом, словно ладонью от мухи, и энергия ушла в разбитые осколки на полу, что запрыгали и зазвенели.

— Что?..

— Вера — защита моя и твердыня убежища моего!

— Хватит сраных цитат! — закричала Чонса, теряя контроль. Глаза её блеснули зелёным кошачьим огнем. Вся дюжина пальцев скрючилась, тень многократно выросла, легла перед ними чернейшим из полотен. Загремел гром. Завыл ветер. Глухо шелестя крыльями, откликнулись твари…

— Ты!

Она ударила руками в косяк двери, оставляя глубокие царапины. Химеры бросились на таверну, разбивая плечами и своими костяными гребнями окно за окном, потянули вперед свои паучьи отростки рук, завопили дурными голосами. Аларик упал на колени, закрывая телом лишившегося чувств Данте. Воздух трещал. Лица убийцы не было видно за шлемом, но по наклону головы и тому, что он вытащил из ножен меч, малефика поняла — испугался.

— Ты хоть представляешь, что натворил?!

Она топнула ногой в темп созвучию ударов молний и раскатов грома. Дождевое полотно прогнулось, окатив её взмокшую от скачки и бега спину. Раздался треск рвущейся крыши, застучала по чердаку черепица. Химеры были наверху, толкались в лестничных проемах, вопили, царапали одна другую. Всего пятеро, но этого был предел Чонсы, и этого было достаточно, чтобы сделать с Вестником то, что хотела она в исступлении сотворить с Феликсом — четвертовать, растащив по всем сторонам света конечности.

Для того, чтобы вторгаться в чужие рассудки и дергать их за ниточки, Чонсе не надо было говорить волшебное слово «Подчинись». Достаточно было только очень-очень этого захотеть. Разозлиться.

А сейчас она была просто в ярости.

— Ты лишил меня всего! Всего, из-за чего я жила!

Ступив ближе к вестнику, твари замялись. В таверне стало слишком тесно, завоняло змеиными шкурами и мокрыми птичьими перьями, и эти химеры, они просто не могли подобраться к невидимому кругу, что окружал Феликса и этого безумца, цитирующего Книгу. Видимо, его защищали святые мощи, в которые обратился в посмертии мученик-викарий.

Поняв это, убийца захохотал.

Поняв это, Аларик потянул Чонсу за край платья, глядя снизу вверх из своей полной ужаса коленнопреклоненной позы:

— Назад… На улицу. Пока ты их…

Как назло, он не договорил. Девушка потеряла контроль, всего немного, на одну секунду, и химера повернула к Чонсе голову. Эта была другой породы. Огромная морда все так же похожа на собачий череп, но крупнее, с кусками белесой длинной шерсти, стекающей к гигантским лапам. Лап было слишком много, четыре волчьи и беспокойно шевелящиеся паучьи из бочкообразного корпуса. На спине — лохматые, облепленные перьями крылья. Глаза на хищной морде смотрели на малефику с ненавистью и, как показалось ей, ненависть эта была так же разумна, как у живого человека. Для Чонсы она стала физически ощутима, когда тварь заорала, распахивая челюсти, её ор оглушил острой головной болью. Чонса зашаталась, сжав лоб ладонью. Аларик вытолкнул Шестипалую прочь из дома, следом полетел Дани. Она упала в грязь, резко повернулась, подхватывая испачкавшегося в грязи Данте, и уже не ожидала, но Аларик, чертыхаясь, выбежал следом, закричав со слезами на глазах:

— Я вернусь за тобой, Йоль! — он обхватил руками предплечье девушки, — Пошли! Он ненадолго их задержит…

Твари толкались в дверях, зажали сами себя и не могли выбраться. Ненадолго.

— Кто задержит?! — малефика подняла уставшие сухие глаза, — Твой мертвый брат-близнец? Да! Он мертв! Открой уже глаза!

Аларик отшатнулся, как от удара, качнулся назад, споткнулся, упал. Отполз от неё, частя себе под нос одно сплошное «Нет!», пока его голос не растворился в последнем порыве дождя. Сидящая на дороге Чонса не видела причин подниматься и куда-то идти. Пусть их сожрут здесь. Никаких надежд, ничего, ничего не осталось, всё исчезло вместе с памятью Феликса и со всеми его полными раскаяния словами, что никогда не прозвучали.

Тварей в воздухе над ними становилось всё больше. Дождь сошел на нет вместе с порывами ветра, просто капал себе тихонько на уничтоженный городок на самом юге Бринмора. В таверне звучала сталь и вопли тварей. Какие-то из них тянули лапы сквозь оконные проемы, но без управления, кажется, были слишком тупы, чтобы выбраться самостоятельно. Но с неба уже спускалась помощь, облака рассеялись и падальщики увидели новую добычу. Данте застонал, распахивая янтарные глаза. В его дрожащих зрачках отражалось алое небо с тёмными точками химер.

Чонса улыбнулась, поднимая лицо к дождю. Вот так. Вот такой конец, да? И стоило трепыхаться, бороться, сражаться, огрызаться и спорить? Нужно было сделать это давным давно.

Сдаться.

Они летели с неба, ползли со всех сторон, окружали их. Не было им конца. Скоро каждый дом был облеплен химерами, прорехи в небесах алыми всполохами отражались в жестком хитине их тел. Это было даже красиво. Тихий шепоток вползал под кожу, знакомый голос, мягкие интонации — так мог говорить её отец, которого она не знала, или брат, которого у неё никогда не было, а может, даже сын, чье имя она никогда не произнесет. Чонса закрыла глаза, вслушиваясь в надежде вычленить слова и не сразу, но ей это удалось.

«Посмотри, как прекрасен новый мир, Волчишка. Посмотри, я же говорил! Завтра наступило и мы теперь свободны, понимаешь, Чонса, милая? Пришел новый век. Покорись. Давай вместе войдем в этот мир. Отдайся ему. Сдайся… Ты станешь нашей Великой Матерью, порождающей сотни и сотни новых детей. Ты больше никогда не будешь одинока. Чёрное безумие — это обман. Есть только свобода»

Если бы рядом не прозвучал шорох от шага, Чонса бы не открыла глаза. Но инстинкты были сильнее её — она резко развернула голову и оказалась нос-к-носу с обладателем этого вкрадчивого голоса. Он приветливо и грустно улыбнулся ей. Твердая линия челюсти, мертвецкая бледность, волосы, отросшие и пожелтевшие на концах от пота… Глаза, розоватые, прозрачные, с блеклыми безумными зрачками, как у дохлой рыбы. Видение прошлого. Призрак в городе призраков.

— Лукас? — сипло выдохнула Чонса. Там, где шел малефик, тащили свои тела чудища. Они ластились о его руки, вылизывали их длинными тонкими языками. Лукас посмеивался. Он говорил, не раскрывая рта, и от него во все стороны разливалась едкой кислотой сила, какой Шестипалая еще не знала.

«Не волнуйся. Наши братья позаботятся о том убийце. И о твоих друзьях. Им так досталось. Бедные, бедные, бедные!»

Лукас пригладил спутанные волосы Чонсы. Та попятилась от него, не вставая с земли, уперлась лопатками в химеру, и показалось вдруг, что та опустила на неё свою лапу заботливо, а не преграждая путь к отступлению. О, как чарующе звучал голос вернувшегося с того света малефика! Как он распевал слова, как они проникали в самую её суть!..

«Нас истязали и мучили. Нас пичкали травами и поили нашей же кровью, но теперь ты со мной, и тебе ничего больше не страшно, да? Мы вернемся домой. Туда, откуда пришли наши предки. Те, кто веками смотрел на нас с неба. Это гнев божий за то, что смертные посмели так долго унижать наш народ. Я и они, ты и я — мы одна плоть и кровь. Это все равно, что вернуться домой».

Лукас сплел свои пальцы с пальцами Чонсы. Потянулся к ним. Коснулся холодными-холодными губами. Зачарованная, девушка следила за его действиями.

Она улыбнулась в ответ и обняла Лукаса за шею. Слезы радости уже блестели на её ресницах. Она все забыла. Осталось только это горько-сладкое чувство в горле, как когда не можешь сделать вздох.

— Эй, ты, — вторгся в их блаженный мирок рык, — оставь её, ты, ублюдок!

Кинжал уткнулся альбиносу в плечо. Тот изумленно распахнул прозрачные ресницы и ахнул. Данте же, пользуясь замешательством, выдернул оружие и вонзил снова, целя в грудь, но Лукас шагнул прочь.

Чонса сморгнула. Её держала в своих лапах эта тварь, развела ей в стороны руки и ноги, нацелила жало в живот. Что… Что? Что она собиралась делать с ней?! Чонса вскрикнула, рванулась в сторону, но её держали крепко, и тогда малефика разъяренно подняла глаза на Лукаса — этого ангела в жемчужном сиянии алебастровой кожи. И увидела его настоящего, а не приправленное гипнозом сладких речей видение. Тощий. Бледный. Сгорбленный. Со ртом, перемазанным кровью. С жилами, фиолетовыми и натянутыми, с заплывшими гноемглазами и округлившимся то ли от голода, то ли от неправильного питания животом. Лукас улыбался во всю медвежью пасть, зубы его были покрыты налетом от кровоточащих десен.

— Что ты такое?! — ахнула Чонса, увидев его наконец. Данте закрыл её. Он странно дернул шеей, клацнул зубами и что-то утробно рыкнул ближайшей твари — и та отшатнулась. Лукас засмеялся еще более мерзко:

— О, так ты новая игрушка мясника?! Дани-Дани, острые зубки! Львенок из Сугерии! О, тебе он тоже обещал великое, Даниданидани?

Он говорит о Гвидо, поняла Чонса. Нужно было что-то сделать. Она рванулась, пытаясь освободить руки или ногу, но чудовища держали так крепко!

— Аларик, — прохрипела Чонса, — помоги мне.

— Заткнись, безумец! — ответил Данте Лукасу, пока за его спиной Аларик резал конечности замершей твари, что явно была зачарована, раз не чувствовала боли.

— Я?! Я! Я прозрел! Я вижу! Ты — нет! И не пытайся! — перешёл он на тонкий визг, — В тебе слишком мало этого. Этой сладкой, вкусной… Хочешь кусочек, Данте? Хочешь немного плоти богов?

Тягуче сглотнул стоящий перед ней мужчина. Лукас, потешаясь, подманил одну из своих одомашненных тварей, выдернутым из своего плеча ножом полоснул ей по горлу… и припал к фонтану крови, умывая в нем лицо и сладостно облизываясь. Чонсу сотряс рвотный позыв, но Данте — Данте вытянулся в струну и застонал, тихо, мучительно. Она не знала, что Дани хочет сделать, но этого точно делать не следовало.

— Нет… Нет, Данте! Дани, родной, ты не такой. Тебе это не надо!

— Но у меня, — обернулся малефик и глянул на Шестипалую, положил ладонь на свою грудь, — так жжет!

Он кинулся вперед. Лукас довольно улыбнулся, прижимая его голову к ранам на теле существа, и тот хлебал кровь, а Чонсе кричала, и кричал Аларик, кинувшись вперед с ножом, пока по одному движению мизинца химера не ударила рыжего крылом, и тот отлетел к стенке, и с хрустом в неё впечатался. Он не поднялся.

Вот и все — теперь эта мысль не была такой умиротворяющей, как раньше. Данте и Лукас были порождениями Гвидо. Что бы он с ними не делал, теперь в них не осталось ничего от прежних мальчишек, которых так любила Чонса в юности.

Данте с рычанием оторвался, поднял раскрытую багровую пасть вверх. Показалось, что его чудовищные клыки удлинились, а глаза вспыхнули алым, как у волка на ночной охоте.

— Теперь, — проклокотал он, — у меня достаточно сил!

Он коротко пролаял приказ — и существа, удерживающие Чонсу, с визгом отползли. Альбинос протестующе закричал, кинулся, Данте — на него, они сцепились в клубок. Белые волосы Лукаса по прозвищу Молоко, чёрные кудри Льва из Сугерии, клацанье зубов, их блеск, кровь под пальцами, застывшие в ожидании жатвы химеры, и Чонса, чьи руки повисли плетьми, вывернутые в суставах неловкими рывками существ. Она даже не могла поднять нож, не могла заставить себя сделать хоть что-то, голова у неё раскалывалась, силы иссякли, их едва хватало, чтобы вправить одно плечо и находиться в сознании. Лучше бы она лишилась рассудка. Она ведь была на грани, позволив себе вспышку ярости. Лучше бы ничего не видела… Лучше бы никогда не приходила в Нино, нет, нет, лучше бы она никогда не рождалась.

И девушка только смотрела на них, смотрела, пока Данте не сел на Лукаса верхом, двумя руками сжимая занесенный клинок. Она видела его со спину — узкого, жилистого, красивого зверя в человеческом теле. Шестипалая не успела обрадоваться. Не узнала, что сделал Лукас. Он коснулся лап монстра рядом, и это жало, щекотавшее до того живот малефики, быстро, как у скорпиона, вонзилось в плоть. Данте закричал. Жало стучало о кости его грудной клетки, с мерзким звуком царапало позвонки, добралось до горла.

Невозможно. Нет. Не так!

— Хватит! — взмолилась она, — Пожалуйста, хватит!

Лукас смеялся. Данте умирал. Чонса давила жалкие, мерзкие, соленые слезы бессилия, на заплетающихся ногах добралась до опавшего Дани и упала перед ним на колени, склонив голову на грудь. Он еще дышал.

— Хватит, — тихо простонала она, — Пожалуйста.

Лукас едва унял свой истерический хохот. Дошло до икоты:

— Я… Я не хотел! Он сам!

О, как по-детски обиженно, как наивно звучал голос Лукаса! Словно у мальчишки, случайно оторвавшего крылья бабочки. Вот только это была не травма какого-то насекомого, нет, он убил его.

Убил её Дани.

Сознание Чонсы помутилось. Всё вокруг показалось какой-то фантасмагорией — застывшие в неверных лучах рассветного солнца существа, мокрые после дождя, с пониманием и ожиданием в напряженных позах. Лукас, который отчего-то не умер в Йорфе, но теперь выглядел как беспокойник, оживший труп. Дани, быстро-быстро поднимающий пронзенную жалом грудь…

— Там яд… — пояснил Лукас, и вдруг неуместно, мягко сжал плечо Чонсы, — ему не больно. Больше не будет больно… Больше никому не будет…

— Не лезь ко мне в голову, чертов демон! — рявкнул Чонса, оттолкнув его вывихнутым плечом. Тут же пронзила боль до самого позвоночника, но это было терпимо, а все вокруг — нет. Не теперь, когда она за один день потеряла сына, наставника, первую любовь. Чонса завыла, отчаянно и зло, уткнулась лицом в грудь Данте. Она видела его верхние ребра, так худ он был. Словно не было ничего. Словно она слушала его сердце в телеге…

На её затылок легла тяжелая рука. Чонса хотела её встряхнуть, подумав, что это Лукас, но её переубедил голос:

— Чони… — её никто так не называл, только он, — я вспомнил… Я вспомнил.

— Что ты вспомнил? — девушка уже не сдерживала душащих её рыданий. Захлебываясь пузырящейся розовой пеной, Дани шелестел:

— Лоркан… Феликс назвал его Лорканом. Найди его, и скажи, что мир…такой большой и интересный. И добрый, когда рядом есть… Есть… ты.

Он замолчал и умер.

Чонса не готова была это признать. Она прижалась ухом к голой коже малефика, но сердце его не билось. Грудь больше не поднималась в дыхании. Застывшие зрачки затянулись дымкой, но Данте все смотрел и смотрел в небеса, запрокинув голову и едва заметно улыбаясь окровавленным ртом. В руке он по-прежнему сжимал кинжал.

— Пошли, Чонса… Пойдем. Пойдем с нами, — Лукас присел рядом. Обнял её. Мерзко. Убийца. Все они. Убийцы! Убийцы! Убийцы!

Чонса повернулась к Лукасу. Глянула в прозрачные рыбьи глаза, глаза безумца, безумные, безумные, безумные глаза. Кажется, он что-то понял. Попытался закрыться от неё руками, оттолкнуть, что-то крикнуть своим тварям, но девушка опустила ресницы. Услышала, как они хлопнули.

Они ничего не сделала. Не ткнула его кинжалом, не бросилась выцарапывать глаза, не отвесила оплеуху, всё это такие низкое, физическое, малефикам оно было не нужно. Чонса просто показала своему собрату, как ей было больно. Рану можно исцелить, на неё можно положить лед и станет терпимо, голову можно опоить алкоголем и маковым молоком, гниющую ногу можно отрезать, занозу вытащить, надорванный ноготь удалить, но какое лекарство использовать, когда твоя душа истерзана страданиями?

Чонса знала ответ.

Месть.

Лукас упал. Чонса запретила ему кричать, это сделало бы похожим его на человека, а человеком он не был. О, как кричал малыш-альбинос в подвалах малефикорума! Как прижимался потом к Чонсе, пряча лицо на её груди. Белокурый, как ангел. Предатель. Убийца. Если бы Чонса знала, она бы свернула его цыплячью шею еще тогда! Химеры взвыли. Они заорали, как бешеные, захлопали крыльями, застучали лапами, стали расплескивать лужи и валяться в грязи, кто мог — вскинулся в небо, скрываясь от подкравшейся за ними незаметно и неизбежно смерти. Лукас контролировал их. Умирал он — умирали они. Все просто. Судорога изогнула его тело, из нагрудного кармана засаленной куртки выпала маленькая книжка. Он до крови и обвисшей полоски губы укусил себя. Чонса сощурилась и наклонилась, взяла его за подбородок, чтобы каждая капля её боли нашла цель, чтобы видеть каждый шаг на его пути в посмертие. Не вымотайся она так, эта мука могла бы тянуться сутками. Лукас плакал. Свет мерк в его глазах, уступая место звездной бездне.

Чонса поцеловала его в лоб, прощаясь с ребенком, которого она знала в малефикоруме, он носил ей незабудки, а она ему — пироги с кухни. А теперь она его убила. Тело Лукаса расслабилось, и он словно уснул.

Мертвый Лукас. Мертвый Данте. Мертвый Аларик у стены. Мертвый Феликс в таверне. Мертвые существа, в последних судорогах потягивающие мышцы.

Всё мертвое.

И только Чонса, всхлипывающая Чонса с плетью руки вдоль тела — живая. И её сын… Лоркан. Лоркан из Стреппе.

— Лоркан из Стреппе, — произнесла она. Это имя дало ей сил. Смех и слезы полились из неё, сквозняком воя прошлись по опустевшим улочкам. Вол на часовне тоже наконец издох и молчал.

Только Чонса и её безумие. Больше никого не осталось.

Она призраком скользила по улицам, забывшись. Кто она? Что сделает здесь? Кто те мертвые люди? В руке у неё была подобранная книжка Лукаса, шершавая кожа обложки возвращала её в реальность, где ей не хотелось быть. Даже проклятые химеры не выползали на неё больше! Чонса кричала, и те жались к стенам, скрывались в переулках, с испуганным шипением отскакивали прочь. Шаги девушки заплетались. Она снова и снова повторяла: Лоркан, пока это слово не стало просто набором звуков из пережатого жаждой горла.

— Лоркан!

Возможно, прошел час. Возможно, неделя. Она бродила и бродила по мертвому городу, и никого не было рядом, только смерть. Её ноги сбились в кровь, плечо распухло, губы потрескались, и кошачий безумный блеск не покидал зеленые зрачки. Ничего не хотелось, ни есть, ни спать, только Лоркан. Лоркан. Лоркан?

— Лоркан!

Она вышла из города и не нашла дорогу назад. Плелась по брусчатке, пока не нашла телегу, перевернутые пожитки, котелок, в котором кто-то когда-то Лоркан, и тогда Лоркан Лоркан Лоркан, пока Лоркан не сделался Лоркан.

— Лоркан!

Лоркан шел к ней по дороге. Раскинув руки, Лоркан обнял её, прижал к груди. Когда Лоркан? Зачем Лоркан? Чонса неразумно замычала, из её глаз потекли мокрые лорканы.

— Всё будет хорошо, Чонса, — прозвучал лоркан. Этот лоркан был ей знаком. Но когда она слышала его?

— Лоркан?

— Нет, милая. Тише. Это Джо. Все будет хорошо. Только потерпи немного.

К этому Лоркану подскочил другой Лоркан, маленький и скользкий Лоркан. В руке и него был острый лоркан с переливающимся лорканом внутри. Острое вонзилось в сгиб её руки. Больно, но не больнее, чем рожать Лоркана.

— Лоркан, — простонала в чужих руках.

Последней мыслью было: «Кто такой Лоркан?»

Нино горел. Огонь поднимался вверх, взбегал по узким улочкам, и издалека Джоланту показалось, что не часовня пылает, а поднятый над руинами факел. Вороньё сталкивалось в воздухе с легкокрылыми химерами, то ли детенышами, то ли каким-то новым видом. Небеса кричали, сочились светом иного мира, и казалось, что с каждой выплюнутой в этот мир тварью дыра в небе становится больше.

Небесные ключи были у них в руках. Чонса была без сознания, и под испытующим взглядом брата Джо поспешил убрать ладонь, ерошившую её слипшиеся от крови и пыли волосы.

— Извращенец, — прокомментировал медик, — в следующий раз подскажу Руби, чтобы прикинулась мертвой. Уж это-то тебя заинтересует.

Колючка лишь блеснул глазами, и то устало. У него не было настроения для перебранок. Впервые он увидел, как небесная напасть уничтожила целый город, и это было куда страшнее чёрного безумия в Лиме. Сколько еще таких городов в Бринморе? Как Калахан мог позволить это? Как позволил он изгнать из страны Гвидо проклятым церковникам, когда только он смог придумать лекарство от этой холеры?

«Проклятые церковники». Джолант прокатил это словосочетание по нёбу. Те, что его воспитали, что были добры к нему и растили его, те, кому он клялся служить, возложив длань на Святую Книгу… Слова горчили на языке, как пепел обманутых надежд и робких мечтаний детства. Что есть его мечты, если в этом мире им нет места? Зато есть — огню, крикам горящих заживо демонов, от которых они спешили убраться подальше на карете, и смерти.

Гвидо, конечно, не мог расстаться с мертвыми телами своих зверушек, засыпал их солью, укутал в холщину и погрузил во вторую карету, что вели хмурые шорцы. Рыжий безумец же, несмотря на страшные раны, оказался жив. Гвидо держался рядом с ним, сохраняя жизнь в потасканной и хрупкой оболочке.

— Зачем? — погасшим голосом спросил Джолант. Он уже ничего не понимал. Особенно в том, какими мотивами руководствуется Гвидо.

— Неужели ты думаешь, что я способен только вскрывать трупы и проводить аморальные эксперименты над живыми? Я, братец, лекарь.

Лоб у Чонсы был горячим. Джо то и дело мочил водой тряпицу, обтирал лицо девушки, но на нем почти сразу проступал липкий пот. Нино остался позади. Химеры не кинулись за ними, продолжая изумленно кружиться над своим сожженным гнездовьем, но люди совсем ничего не могли с ними сделать. Не сейчас и не так, понял Джолант. Но если Гвидо его не обманывает, Чонса поймет, что иного выхода у них нет. И всё равно он чувствовал себя предателем, и ему было бы проще, если бы девушка открыла глаза, молча выслушала их с братом доводы и согласно кивнула.

Казалось, что они прибыли слишком поздно, столь безумным был взгляд малефики на дороге.

Гвидо с шорскими солдатами занимался обустройством их нехитрого лагеря на ночлег. Пришлось приложить усилия и замаскировать всё, что можно, ведь они были на земле чужого государства, но Джолант не видел в этом никакого смысла. Если земли Нино и были когда-то обитаемы, если и представляли интерес для короны, то только не теперь. Тех людей в городе бросили на расправу химерам. Там, где Сантацио стоял, отбрасывая от стен волны нападений, бринморцы бежали прочь. Как там говорила горная ведьма? Жидкая, слабая кровь. Его народ.

Джолант не выпускал малефику из рук. Он наклонился, поцеловав ромб татуировки между её сведенных бровей, почувствовал горечь пота на языке. Отстранился и понял, что Чонса смотрит на него, не моргая. Её глаза были словно стеклянными. Она снова простонала это своё:

— Лоркан, — значения которого Джо не знал. Не святого же она зовет, в самом деле, никогда не звала. Гвидо поспешно обернулся, услышав женский голос, подошел к ним с маленьким ящичком, где он хранил драгоценные лекарства и хрупкие шприцы.

— Тсс, — Джолант попытался улыбнуться, поправляя прядь её волос за ухо, — всё будет хорошо, Чонса. Ты жива. Тебе надо еще отдохнуть. Гвидо даст тебе успокоительное.

Чонса протестующе завозилась, но она была так слаба, что не могла сопротивляться грубой физической силе. Гвидо сделал укол и девушка почти сразу уснула. Гвидо поправил массивный костяной артефакт на её груди и похлопал Джоланта по плечу:

— Что бы не случилось там, в Нино… Считай, что Чонса выбралась из ада. Я бы на твоем месте не рассчитывал…

Что она в себе. Что это всё еще Чонса. Что она узнает тебя.

— Заткнись.

Гвидо заткнулся. Он постоял рядом еще немного, убедился в том, что его пациентка спокойна, ушел. Хорошо. Джолант тут же наклонился к девушке, уткнулся носом в её волосы, пахнущие кровью и огнем, и закрыл глаза. Он ни на что не рассчитывал. Лишь надеялся. Надежда — это всё, что остается после гибели целого мира.

Впрочем, Джолант как раз надеялся, что его мир будет жить. Что Чонса выживет.

Спальня — это убежище. Для Джоланта — от ответственности, которую он не был готов принять, тяжко обдумывая своё положение. Для Чонсы — от демонов ночи, собственного безумия, страха двигаться дальше. Но пока они обнимались, целовались, улыбались и как-то удавалось им немного развеять печали друг друга. Так прошла неделя.

Джолант делал вид, что не замечает, как любой серьезный разговор с Чонсой оборачивался сексом.

Чонса делала вид, что не замечает, как Джолант оттаскивает её прочь, стоит рядом появиться Гвидо.

Оба игнорировали странных гостей, приходящих в дом Гвидо под покровом ночи. То, что слуг стало меньше, а стражи — больше. То, что выйти в город им позволялось только в сопровождении без малого дюжины шорцев.

Не видеть, не слышать, не говорить о плохом. Есть только поцелуи, ласковые слова и наслаждение в жаждущих любви телах. И больше ничего: ни конца мира, ни войны, ни монстров, способных уничтожить города и пожрать его жителей по щелчку пальцев безумца. Они будто погрузились в полнейшее безвременье.

С каждым днем Гвидо становился мрачнее. Если у него случался разговор с братом, то заканчивался он криком.

Пока не случилась та ночь.

Дорога. Запах лошадиного пота. Перебранка на шорском за спиной, где едут стражники Гвидо и сам медик. Трава, такая высокая, что щекочет голые икры. Неудобная шнуровка на льняном платье, выкрашенном в ляпис-лазури. Привкус дыма, означающего домашний очаг. Вот-вот она услышит собачий лай и меканье овец.

До Ан-Шу оставалось меньше дня пути. Путешествие туда — это маленькое желание свободной женщины до того, как она примет решение, вот так это было спрошено у Гвидо, и он, конечно, согласился. Да так быстро, что малефика пожалела, что не потребовала сразу паланкин, украшенный павлиньими перьями.

Чонса тогда поняла, что попроси она Гвидо Лорку чистить ей виноград от кислых шкурок и занять в постели место брата, тот только рад был услужить, лишь бы малефика согласилась на сумасшедший план.

— И что такое ихор на самом деле? — спросила Чонса.

Она волновалась, словно возвращалась домой — в последний дом, что у неё остался — и поспешила заглушить грохот в груди пустыми разговорами. Гвидо поравнялся с ней. Хвала богам, что чудные лохматые лошади остались с Нанной в той преисподней, куда та провалилась, из Сантацио они ехали на высоких тонконогих скакунах гнедой масти. Шли они гладко, будто плыли по морю зеленой травы, которой заросла нехоженая дорога, будто стянулась рана.

Гвидо пропел:

— Влага чище чем горный ручей, что струится у жителей неба счастливых!

Чонса хмуро глянула вверх. Сквозь рваное небо проглядывали жиденькие лучи солнца, рыжие, как в «золотой час». Счастливых жителей не было рядом, но стражи бдительно держали на коленях короткие луки, готовые к нападению химер.

— Мы не знаем, каков их мир, — мечтательно продолжил Гвидо, — возможно, они живут своими законами, и вовсе не демоны, какими мы их считаем. Просто иные. Ты знала, что химеры — поразительные существа? Попав в нашу среду, они легко смогли продолжить размножение здесь. Я прозвал их химерами, потому что они способны мешаться с нашим миром!

— Восхитительно.

— Да! Как жеребец покрывает ослицу, тигр — львицу… Я думаю, что малефики… По крайней мере, дальний-дальний предок каждого, кто родился с малефецием, некогда произошел из слияния этих существ с людьми.

Брови у Чонсы поднялись. Она ответила чуть резче, чем хотела:

— О, теперь ты разделяешь мнение церкви. Мы — порождения демонов?

— Как грубо. Нет. Нет же! Существ из иных планов! Как знать, может, мы все — всего лишь эксперимент кого-то очень одинокого из поднебесья, и малефеций просто пробуждается у кого-то, пока спит у других.

— Тебе нужно было становиться городским сумасшедшим и сказочником, а не медиком. Тем, что на площади собирает детишек и пугает их до поноса в исподнее.

— Зато теперь ты понимаешь, почему бринморские вознесенцы выгнали меня из своей ортодоксальной юдоли. Берегли исподнее.

Чонса хмыкнула. Перед ними развернулась долина. Еще немного, забраться бы вот на эти камни, гигантские, скатившиеся с гор, и стала бы видна скала в виде головы ястреба. Интересно, в таверне еще варят еловый грог? Конечно варят. Быстрее бы упиться им до беспамятства.

— А ихор — это? Ответь.

— Не кровь. Один из её сегментов… Не знаю, как пояснить. Ихор можно раздобыть лишь в самой свежей крови путем её… Хм…

Гвидо смолк, подбирал слова.

— Ну же. Я умнее, чем кажусь.

— Я изобрел машину, которая делает витальные жидкости чище. Ты заливаешь туда гумор, она крутится, и гумор распадается на части… Ну, если просто. Одна из частей — красная у крови, другая — желтая, это у людей. Я заметил, что у малефиков вторая светлее, как будто золотые частицы в ней плавают. А у химер такая чистая, что светится изнутри! Но самое главное — в спинном мозге малефика…

Такую яркую картинку воображал себе медик, что отголоски красок не могли не найти разум малефики. Чонсу резко и сильно замутило. В мыслях у Гвидо, в его воспоминаниях восторга было столько же, сколько крови на тонких и ловких руках в перчатках из тончайшей кожи. Мясник.

— Довольно, — Чонса отвернулась, — ты говоришь о моем племени, а не о каком-то…скоте.

Поняв ошибку, Гвидо трогательно подогнул бровки и глянул в лицо малефики своими мальчишескими глазами, серыми, как сталь его медицинских ножей.

— Нет же, послушай! Послушай, это ведь правда. В летописях Шормаару, в священных текстах и посланиях героического эпоса воспевается ихор. И там говорят, что кровь богов так чиста, оттого что они не едят гнилого мяса и гранатового вина. Понимаешь, эта глупая присказка была искажена вознесенцами! Они считают, что если скормить малефику ягненка, он быстрее придет к безумию, а на самом деле это из древних обычаев! О, боги, — он был так восторжен, что подскакивал в седле неугомонным мальчишкой, мерин под ним недовольно фыркал, — о боги, клянусь, когда покончим с этим делом, запрусь в библиотеке и напишу такой трактат!

Открытия Гвидо не вызвали у Чонсы радости. Она сомневалась, что в ней вообще осталась радость. Думается, последние её крохи уплыли вместе с черноглазым мальчишкой на юг. Удивительно, что кто-то может строить планы на времена, которые придут потом, как будто за этим безумием возможен простой мир, где кому-то есть дело до научных трактатов, библиотек… Как будто где-то останутся малефики.

Кому они нужны? Что потеряет этот мир, когда они исчезнут? Эта долина все так же будет благоухать терпким запахом живучего полевого цикория. Пронзающие землю тут и там камни останутся стоять, острые, словно горные тролли пытаются прогрызть почву из недр. Луна продолжит вызывать приливы, а люди — воевать. Некоторые вещи неизменны, иные — остаются лишь в легендах, вроде того убитого великана, рана которого породила самую широкую и длинную реку всего континента.

Чонса грустно качнула головой.

— Напиши свой трактат, Гвидо. Пусть хотя бы в нем останется память о моем народе.

Усталость. Блики пламени на плечах от фонарей, что тащат за собой дозорные. Мир раскачивается вместе с иноходью кобылки. Сколько она уже без сна? С тех пор как уехал Джолант. Бросил её прямо как Дани, как Феликс и сам чертов Добрый Ключник со всеми его апостолами и пророками. К черту их всех. Она найдет способ исцелить свои раны: зароется руками в землю, посмотрит, как вырос хмель на склонах владений Самсона, будет слушать птичий щебет, что тянется за малышкой Лилибет, как тень, а мячик Миндалю станет бросать до тех пор, пока выздоровевшее плечо не отвалится вместе с шестипалой кистью. Насобирает трав, что посадила ранней весной. Уйдет ночью, проберется к постели Тито и задушит его во сне, до того узнав, что стало с её мальчиком.

Картинка плывет. Небо такое красное, что от этого назойливого света и цвета болит башка. Запах дыма. Вкусный, домашний. Кажется, кто-то зажарил барашка.

Будто почувствовав скорое избавление от своей ноши, тонконогая лошадь перешла на рысцу, и страже пришлось очнуться от дремы и дать шпор коням, нагоняя вырвавшуюся вперед девушку. По мере приближения к горам их путь уже не пролегал по полю или приморскому скошенному ландшафту, но становился вокруг стенами, словно чьи-то огромные копыта выбили сланцевую породу и сотворили тоннель меж скал с открытым верхом. Чонса свернула раз, другой, и вот — Ан-Шу!

Их встретила пронзительная тишина. Она вытекала из разверзнутых окон и дверей, сбегала по канавкам к ногам Чонсы, когда та спрыгнула и медленно побрела вперед. Благоухали высаженные в бочках ночные фиалки. С каждым шагом мир выцвел, сузился, и остался лишь этот сладкий цветочный запах. Все такое знакомое, но поблекшее. Пустой дом. Один. Другой. Толкнувшаяся в горло тошнотой паника, напомнившая ей о Нино. Но нет. Ни следа химер и их отходов. Дверь в хлев. Напуганные, грязные овечки, такие тощие, что на свет лишь повернули головы и не смогли подняться. Околевшая корова. В корыте пусто, только паутина. Где люди? Черт, этот сладкий запах!

От осознания скрутило желудок. Чонса вышла из хлева на улицу, пробралась мимо халуп, заметила лишнее, то, что здесь никогда не стояло — столбы, белые от пепла, и прогоревший хворост у основания, и запах… Чертовски сильный запах жареного мяса. В огарках невозможно было разобрать останков, головешка могла оказаться чьим-то скукоженным лицом, а могла — поленом, но Чонса знала, что это были люди. Никто не разводит костры посреди пустого селения, не зарывает в землю эти голые белые столбы, чтобы погреться. Лишь раз она видела такое — в северной деревеньке, где самодуры казнили «ведьм».

Она прошла мимо, не задерживаясь и не замечая, что край платья испачкался в золе, и теперь тянулся за ней скорбным саваном. Гвидо отстал, натужно блюя в пустое корыто.

Дорога к дому. Таверна «Еловый грог» оставила в память о себе чернеющую дыру в крыше и сломанную клетку ребер вместо чердака. Уцелела одна стена. Чонса увидела, что окна были заколочены. Изнутри тоже пахло готовкой, словно в котле подгорел гуляш. Порожек заскрипел под её шагом и башмак прошел сквозь ступени, что рассыпались в тлен. Чудом удержалась, схватилась шестипалой ладонью за балку, качнулась вперед сильнее, увидев запекшуюся руку, торчащую из-под завала. Она была красная и чёрная, но больше чёрная, и почти наверняка хрустела бы, реши малефика её коснуться.

Чонса дернулась, услышав отголосок смеха, неприятного, лающего, режущего уши — её смеха, когда Джолант как-то глупо пошутил, здесь они пили грог и говорили до утра.

Не может быть. Недопустимо.

Она прошла по следам, застывшим будто в глине. Когда в последний раз шел дождь? И дождь ли это был, или потоки крови? Красная глина. Красная кровь. Запах фиалок и горелой плоти, нет, тления — сладкий и с горечью в глотке, ну прям тёмный каштановый мед. Или еловый грог? Следы вели её домой. Хорошее каменное здание, огороженная территория, забор, поросший виноградом так, что лоза перекинулась на крышу и оплетала печную трубу. Чуть дальше — поле, где она играла с лопоухим пастушьим щенком, и чучела, в которые стрелял Джолант. Зверобой, чёрная морковь, мелисса и подорожник, что высадила Чонса своими руками, оказались наполовину затоптаны, на другую — покрыты багровыми пятнами, похожими на ржавчину. Малефика знала, что увидит, зайдя в своё убежище, но все-таки зашла.

Щенки быстро растут. В долговязом и неловком псе-подростке Чонса едва могла узнать своего Миндаля, но эти уши! Но этот оскал… Он давно умер. Шерсть потускнела, живот ввалился, потроха распались на орду личинок и уже уставших сыто жужжать мух, глаза вытекли и ссохлись коркой. Чонса отметила только его ощеренные зубы, метнулась взглядом к фигурке, прятавшей лицо в загривке зверя. Лилибет любила всех зверей, и обещала присмотреть за псом малефики. Черные волосы, задранный до самого пояса подол, голые ноги, странно скрученная фигура — тёмным треугольником лона вверх, лицом вниз. Пёс умер, защищая хозяйку? Хозяйка умерла, оплакивая пса? У Миндаля — пробита голова, у Лилибет — перерезано горло.

Самсон нашелся на втором этаже. Он страшно распух, если бы не украшения в его лохматых косах и очки, разбитые на толстой переносице, девушка бы его не признала. В грудь местного хозяина было вбито надломленное копье. На древко привязано послание, чернила размыла кровь, но девушка смогла прочесть первые слова:

«Указом Святейшего Отца…»

И ни следа химер. Всё это сделали люди. Зачем? Уже неважно. Ничего неважно. Всё было кончено — для Самсона и певчей птички Лилибет, для Миндаля и той бабки, что подарила ей накидку из овчины, и для тех отощавших овец, и для ночных фиалок, и для Чонсы — тоже.

Она не смогла прочесть, что было дальше в послании от Тито, потому что ослепла от горя и ярости, удивительно спокойной, но сильной, как прилив. Это было неотвратимо, неизбежно, так повелела судьба. Каждое из событий прошедшего полугода клало на весы её терпения маленький камень, и теперь за ними уже не было видно чаш. То не камни были — отрубленные головы, воющие на пиках часовен волы, оскаленные морды щенков, те, что поменьше — мертвые глаза, в которые заглянула Чонса, прозрачные и розовые, зеленые с тёмной крапинкой возле зрачка, звериные и янтарные, и опустевшие старческие веки, и такие чёрные, что чернее только сама тьма за краем всех миров, глаза зверей, людей, химер и тех, кто между. Не камни это были, но кости.

Чонса подняла голову. Она ослепла, но видела живой огонь на небе. Пора было признать: дверь в иной мир манила её, как манит детей подвал, чердак, покинутое здание, кладбище ночью.

Это был священный огонь. Живой огонь, облаченный в когти и клыки.

Не химеры сделали всё это, а люди. Тито. Весь Бринмор, ведь здесь прошел не один человек. Они бросают нас в огонь и чинят самосуд.

Не демоны, а небесные жители, создания иного плана. Кто-то одинокий сделал их. А может быть, и нас.

Кровь богов. Какая она на вкус, раз Данте алкал её, даже сойдя с ума?

Представь, какая мощь, Чонса. Ты можешь отправить их в небо, чтобы оно закрылось. А можешь заставить утопиться. Но зачем? Чем они виноваты?

Погладить пса. Поправить платье Лилибет, укрыв срам разодранным, кровавым подолом. Выйти к заросшему лозой забору. Уткнуться взглядом в ржавчину на подорожнике.

Когда она копалась в огороде тысячи лет назад, случилось залюбоваться мелкими зелеными ростками. В аптекарском саду при малефикоруме запрещено выращивать что-то «для красоты», все должно приносить пользу, даже цветы должны были нести службу. А тут — вьюнок. Маленький, с нежными белыми бутонами, распустившимися не по сезону рано. Ей было десять или около того, в Дормсмуте гостил Тито, он наблюдал за ней и подошел, и приказал вырвать цветок.

— Зачем? — непокорно спросила маленькая Чонса, — он ведь такой красивый и никому не причинит вреда!

— Стоит дать ему волю, — ответил Тито, — как он пустит корни. Они такие длинные и глубокие, что погубят другие капризные цветы.

— Но ведь вьюнок полезен! Я читала. Из него можно готовить отвары от кашля…

Тито не стал слушать. Он вырвал зелёный побег, длинный корешок легко вынулся из сырой земли. Священник отбросил в ведро сорняк и вытер руки о тунику.

— Когда вред превосходит выгоду, заразу лучше вырвать с корнем, — сказал он.

Вырвать заразу с корнем. Выжечь её священным огнем небес, ключи от которых даст ей Гвидо и серебряная кровь богов.

— Пошли, — спрыгнула девушка с крыльца и стерла запах падали о желтеющие соком побеги молочая. Её движения были быстрыми, резкими, на бледных губах дрожала улыбка, и она прятала мокрые глаза. — Пошли, Гвидо! Здесь уже не у кого гостить. Кроме того, так мерзко пахнет! Тебе этот запах тоже показался похожим на баранье жаркое?

Гвидо растерянно кивнул и его снова вырвало. Чонса со смехом обняла несчастного за плечи. Дозорные остались по ранее данному приказу хоронить трупы, а медик и малефика нашли коней и тронулись в пещеры под Йорфом, где всё началось.

Чонса в предвкушении кусала губы до тех пор, пока слюна не стала красной и соленой. Потом пустила коня галопом.

Пещеры. Узкие переходы. Качается всё, качается, плывет, Чонса — пьяная, Чонса пляшет, скользит над оскаленной пропастью, будто по грани своего безумия гуляет чёрной кошкой. Она прозрела! Она видит во тьме! Тянет за руку Гвидо, как тянула за собой в подсобку Данте, когда была наглой, молодой, с горячей кровью. Пошли, мальчик! Я покажу тебе небеса. Небеса! Ха-ха-ха!

Катятся под стопой камни. Нет, не камни! Костяные головы, костяные глаза мертвецов с чаш её терпения, но весы не возвращаются в точку баланса, они сломаны, она сломана, мир сломан, камни сломаны, кости, всё сломалось, это сделали люди! Люди! Люди! С ней это сделали люди! С небесами это сделали люди! Люди, люди, люди! Сломанные люди. Хрустят под пальцами подгоревшей корочкой, если тронешь. Не могут встать с изгвозданного дерьмом хлева, накинув овечьи шкуры, и глупо скалят свои маленькие жемчужные зубки с глупой лопоухой морды! Шерсть клоками и задран подол. Чёрные глаза, короткое это «да». Долг! Долг, говоришь, да? Да? Да.

Глаза слипаются. От Гвидо пахнет кислой рвотой, а у неё живот урчит. Когда Гвидо чуть не падает с обрыва, она сначала долго-долго-долго смотрит, думает, а потом подхватывает. В сумке, которую медик всегда с собой таскает, звенят колбочки, баночки, серебряная кровь богов.

— Чонса, давай передохнем.

У самого — глаза блестят от восторга. Как же, дорвался, победил, вот она, Чонса — перед ним на ладошке, поняла, наконец, величие замысла, реснички золотые опускает, прячет хищный кошачий зрачок.

— Давай еще немного, — просит она, — скоро выйдем к нашей старой стоянке.

И где проклятая Нанна, владычица подземного царства? Где она была, когда убивали её старого друга Самсона? Неужели кости великанов важнее живой плоти? Не думать. Всё решено. Все заплатят.

Дни пути. Чонса — двужильная, а Гвидо спотыкается на обе ноги и у каждого истока останавливается наполнить опустевшую флягу. А малефика тянет его, как ребенок на ярмарке: ну пошли; так, будто сама ведет его. Медик слеп, не замечает. Всего лишь человек, заносчивый и глупый, как и все они. Кружка крови, кости, катящиеся с чаши её весов, та самая тоненькая, подключичная, что падает на хребет лошади и ломает его. Чонса не спит — лежит на каменном полу и скрипит зубами в ожидании. Не замечает боли, забывает о простуде, её греет ярость, такая спокойная, выстраданная, она как море родовых вод обволакивает её и заменяет воздух, холодный и затхлый здесь, под землей, в великаньем чреве. Каждый изгиб пещеры видится ей вратами храма, Чонса проходит мимо вековых скал, опустив в поклоне голову и пряча улыбку и грешной огонь в глазах. От собственной спекшейся крови губы у неё красные, как запретный гранат для детей богов из сказок Гвидо. Кто же будет ягненком? Белым, как одеяния Святого Отца.

Желобки под ладонями складываются в линии жертвенника, табличка на древнем языке нечитаема, от языческой постройки разит заклятиями великих прорицателей и сладким, тлетворным запахом ночной фиалки. То собачку, то козочку находят. Так говорил пивовар, когда наливал ей в кружку зелье забвения. Когда Чонса садится на камень, бедра задевают оплывшие свечи. Они кажутся ещё теплыми. Гвидо поджигает их от своего фонаря и устало опускается возле, оглядываясь.

— Сильное место, — замечает он. Чонса кивает.

Протянутые руки — это предложение разделить ложе, но вместо перин — багровый камень жертвенника, и не семя в неё войдет, а нечто гораздо более едкое. Давай же, ну. Чего ты медлишь? Пошли со мной, мальчик, я покажу тебе небеса.

— Мне нужна лаборатория… — говорит Гвидо, но его слова уносит шум Танной, ломающей в ущелье скальные шипы. Ну же. Малефика мычит сквозь зубы:

— Ты не справишься. Наверняка снаружи нас ждут. Нам не выйти к Йорфу.

Гвидо недолго сомневается. Готовится. Чонса ложится на спину и смотрит в потолок, между соляными сосульками спят летучие мыши, или они живут на дне её зрачков и копошатся, копошатся, копошатся? Гвидо дает ей что-то и девушка давит кашель вместе со смехом. Отвар из мака. Хул гил, которым поила Джо горная ведьма, когда злая река съела его ногу. Скинула ли Нанна убогую конечность в Танную? Или выварила, чтобы достать кости?

— Будет больно, — предупреждает Гвидо, но больно не было.

Но Чонса почему-то кричит. Один укол, впрыснувший в перетянутую, взбухшую вену серебряную жидкость, и вместе с ней всё её существо затопил огонь. По оголенным нервам промчалась не боль, о, это была не боль, это было что-то, выжигающее их с корнем, как сорняк в ведерке, в которое Тито сбросил нежный вьюнок. Всё должно приносить пользу и иметь цель. Служить. Служить Чонсе. Её заколотило так, что Гвидо лег на девушку плашмя, лишь бы она не разбила о каменный жертвенник голову. Пена на губах. Вкус мяса и крошащихся зубов. Не больно! А вот и не больно! Больно — когда тебя бросают. Больно — когда ты рожаешь, а тебе говорят, что ребенок умер. Больно — когда убиваешь мальчишку, которому пела колыбельные. Больно — видеть лицо наставника, изъеденное плотоядными мухами. Боль — это чёрные глаза и пылающий кораблик c трупами, плывущий в недра чужого моря.

Остальное можно перетерпеть.

Это длилось бесконечно. А прекратилось резко, как грудь у старика замирает во сне, раз — и всё.

Мир — странная штука. Теперь Чонса это видит. Не было тьмы и света. Огонь свечей не кажется ей больше янтарным и теплым. Человек перед ней не знаком, не ходячее мясо с грустными серыми глазами, он распадается на чистую энергию. Чонса видит его мысли и чувства, как если бы те заменили ему лицо. Она смотрит на свои руки, чтобы убедиться, что это не сон, и не ощущает своего тела. Касается лица и видит отблески света на своих грязных ногтях. Ей больше не нужно скрывать дикий блеск на дне зрачков, её глаза целиком затопил потусторонний небесный свет. Он не алый, как свежая рана, но серебряный, как кровь богов. Ногти скользят по коже лица и Чонса чувствует такое могущество, что она может снять с себя кожу вместе с погаными татуировками рабства, только подумав об этом. Но она не делает это.

— О, великая Тамту! — в восхищении восклицает Гвидо.

Она думает:

— Подчинись, — и поднимает острый подбородок. Сначала тихо. Потом гулкие залы её подземного королевства топит шелест крыльев. Сорвавшиеся с насестов летучие мыши складываются в древние письмена, в формы, в символы по воле её мысли, и Гвидо смотрит на это, разинув рот, потом Чонса моргает, и на их вскинутые лица льется кровь. Она захотела, чтобы мерзкие летучие грызуны разодрали себя в кровь — и те даже не сомневались, что это их собственная мысль.

Она думает громче:

— Подчинись!

И земля дрожит. Будь живы великаны, они бы вскинули ладони и вытолкнули Чонсу к небу, но великанов никогда не было на этих землях, лишь сказки, а дети небес — живые и настоящие, и они заполняют пещеры (ихор — шприц) беспокойным потоком клыков, изогнутых позвонков, шипов, зубов, жал, горящих внимательно и ярко глаз, прозрачных, как горный ручей.

Девушка поднимается на ноги. Гвидо затих в её ногах, готовый внимать приказу, но почему-то подсказывает ей шепотом:

— Ты можешь приказать им вернуться. Они больше не будут убивать невинных. Не будут жрать детей, не будут…

— Невинных не осталось, — думает Чонса, не размыкая губ, и голос её грохотом разбился о скалы. В этих словах ни грусти, ни мстительного шипения — лишь констатация факта.

Она касется полупрозрачного крыла ближайшей твари, и та жмется ей под плечо, как готовый играть щенок. Тепло. Покидаем мячик? Как его звали? Такое смешное имя.

Божественные дети были прекрасны. Те звуки, что они издавали, оказались осмысленным щебетом, но Чонса никак не могла разобрать, о чем они говорят, будто слышала свой же язык, но позабыла его звуки.

Ничего не осталось. Ни памяти, ни горя. Только знание: заразу надо вырвать с корнем. Она уже слишком глубоко пустила корни. Только ярость, такая мягкая, такая сочная, что, учуяв её, божественные посланцы защебетали.

— Подчинитесь, — думает она и обращает лицо на север.

И они на крыльях выносят её на свет из пещер. Перед ними — Бринмор. Земля злых людей, крепких цепей и ошибок. Её дом, принесший только горе. Чонса любуется горными пиками, далекими огоньками, дымом из чьего-то дома там, внизу, у Дарры. Химера по-кошачьи толкает её в локоть и подставляет крылатую спину. Чонса перебирает чешуйки кончиками пальцев и говорит:

— Сожрите всё. Убейте всех. Сравняйте всё отсюда до северных морей с землей.

Чонса улыбается и смотрит, как в небо поднимается воронка крыльев и клыков. Затем и малефика отрывается от земли. Совсем не страшно. И небольно. Она смеется, и смех катится с гор лавиной вместо с полчищами её голодных детей.

Небеса оказались так близко, стоило лишь отдаться безумию.