Данте — чудовище с пугающими способностями на службе у Церкви. Ему повезло с верными стражами: близнецы Аларик и Йоль видят в колдуне-мутанте своего друга. Они вместе прошли огонь и медные трубы, но в этот раз судьба завела их в маленький городок рядом со старыми шахтами.
Эта история началась с бледного от ужаса гонца, принесшего весть — в Эмноде к жизни возвращаются мертвецы;
со вскрытого склепа, где спало что-то столь же древнее, сколь сам Мир;
с жёстких лепестков бессмертника, шуршащих в пальцах, как змеиная чешуя...
Запах бессмертника напомнил Данте о доме. Маленькие желтые цветки на длинных стеблях, жёсткие чешуйки соцветий, медовый запах — это всё переплеталось с памятью о его детстве, проведенном в отдаленном храме Сугерии. Бессмертник расцветал на могилах. Бессмертник стоял в вазах и лежал в нишах под гобеленами. Бессмертник, окруженный солнечным сиянием — символ Святого Отиса, которому родители Данте продали души и сына, родившегося уродцем.
Данте растер пухлый стебелек в руке и вдохнул душистый травяной аромат. Он поднял глаза на холм, у подножия которого росли цветы, и разглядел будто проросшие сквозь ровный зелёный покров останки строения. Обломок колонны торчал уродливо, словно кость из разверзнутой раны. Ещё более отвращающим виделся Данте круглый чёрный провал — вход.
Мыском мужчина коснулся смявшей бессмертник плиты. Камень был тёмно-серый, с проблеском слюды, тяжелый и большой — вровень с отсутствующей «дверью». Его сторона, обращенная к солнцу, была сырой и холодной.
Спутники Данте, близнецы Таска, издалека наблюдали за ним — вот он присел рядом с камнем, коснулся его длинной рукой, вот встал, настороженно вскинув голову, вот огладил зелень рядом со входом в склеп. Вот, быстро оглянувшись, наклонился и нырнул внутрь. Когда тьма поглотила его, лишь едва дернулась длинная тень одного из близнецов. Вроде как сделал полшага вперед, но, опомнившись, остановилась, сложив руки под грудью.
Сейчас они будут только мешать. С ними, с колдунами-малефиками, всегда так. Живые им только мешаются.
Первый труп был в паре шагов от входа, на каменных ступенях, ведущих вглубь могильника. Данте едва не задел мертвеца ногой, чутье сработало в последний момент, заставив отвести тянущуюся вниз стопу. Кусок света застыл на стене над плечом мужчины, его едва хватало чтобы разглядеть очертания тела — прижатые к груди плети-руки, чёрный балахон одеяния и далеко назад откинувшуюся голову. Малефик глубоко, сквозь зубы, втянул воздух, приседая рядом и легко трогая мертвеца. Движение было спокойным, твердым, без лишней брезгливости — другие люди кошку гладят с большей опаской. Труп был весь иссушен. Кожа шуршала, как соцветия в пальцах, и была вся жёлтой, сморщившейся и старой. Вряд ли, в самом деле, кто-то построил такую усыпальницу, чтобы бросить покойного на ступеньках?
Данте уже хотел пройти мимо, как заметил тусклый медный отблеск. Склонился ниже — и сорвал с тощей шеи длинную цепь с кулоном — переплетенным змеиным клубком. Змей было семь.
— Проклятье. Этого не хватало.
Знаки Культа Семибожья в этих местах встречались не так уж часто, и обычно означали проблемы. Данте не любил проблемы. Культистов он тоже не любил, само собой. Мужчина мотнул головой, опираясь рукой о свод грота. Камень был скользким, очень холодным и шершавым. Как змеиная чешуя. Чёртова змеиная чешуя...
Внутри груди заискрило.
Данте был малефиком. Колдуном с острыми зубами, когтями и зверино блестящими в темноте глазами, а его дар был проклятьем в обычной жизни. Но на подобных заданиях ему не было цены.
Данте видел мертвых.
Он проследил глазами за юношей — высоким, худым, лет пятнадцати. Лицо бледное, зрачки от ужаса дрожат. Он пролетел прямо сквозь малефика, пока не споткнулся и не растянулся на животе. Спасаясь от чего-то, мальчишка полз, не вставая с четверенек, а спустя миг, когда ему могли уже видеться колыхающиеся на ветру головки бессмертника, будто замер, и поехал вниз. С холодеющим чувством малефик понял — его волокли за ногу.
Его руки скребли о камни — вот одна царапина от ногтей, вот другая, а вот сам ноготь, застрявший в пористой породе.
Шаг, два, три — чтобы развеять морок. Что-то коснулось ноги. Змея? Проклятые твари здесь, должно быть, кишат. До обострившегося слуха долетало приглушенное шипение, до нюха — сладкий до приторности запах сброшенных шкурок. Они шуршали под ногами, как ковер из бессмертника.
Ладонь Данте легла на неожиданно тёплый камень. Гладкий, с узорами, которые малефик и повторил кончиками пальцев, царапнул заостренными темными когтями. Кажется, ничего такого — какие-то завитки, круги, прямые строгие линии сверху и снизу. Есть бортики, очень длинные, из толстого камня. К нему вели ступени, на которые взобрался колдун.
Ага. Значит, здесь лежал хозяин склепа. Саркофаг. Чёртов огромный каменный сундук, недостаточно плотно закрытый для культистов.
— Значит, здесь он лежал, — повторил Данте вслух и нехотя дёрнул рукава вверх. — Что ж...
Задержав дыхание как перед прыжком в воду, он опустил руки внутрь саркофага, и ощутил под руками живое шевелящееся тело — чёрт побери, змеиное! Очень крупное при том. Омерзительное, ленивое, тварь даже не издала звука. Вместо неё зашипел Дани, отпрянувший назад... и, естественно, позабывший про ступени.
Падать было больно и очень неприятно, потому как под его боком громко что-то хрустнуло и провалилось, подняв кучу пыли. Ситуацию еще больше испортило то, что, кажется, это была грудная клетка второго трупа. Острые осколки кости порвали одежду, пребольно уткнувшись в бок.
— Я смотрю, мне сегодня везет...
Подперев ноющие ребра, Данте не смог удержаться и фыркнул от нервного смеха. Как это нелепо — жалеть свои ушибы, в то время как какое-то время ты имел удовольствие валяться на трупе.
— Подсветить, Дани?
От яркого света Данте закрыл лицо руками. Видения, вспугнутые посторонним, развеялись утренним туманом. Подслеповато щурясь сквозь решетку пальцев, мужчина разглядел крепкую фигуру старшего из близнецов, Йоля. Он держал факел достаточно высоко, чтобы искрящийся огонь освещал весь склеп. Тьма скрывала многочисленные столы с высокими сосудами масел, витрины с украшениями (некоторые из них были вскрыты), бронзовые статуэтки, тяжелые фолианты с золотым тиснением на мрачной коже обложки. В каменных нишах стояли сундуки один поверх другого, лежали чьи-то белые-белые кости, принесенные сюда, как чувствовал колдун, уже очень давно. Маленькие, хрупкие, молочно-белые кости были, кажется, детскими. Безумные язычники были готовы жертвовать самым ценным, лишь бы утолить голод Семерых.
И, конечно, свет добрался до трупа. Мумии скорее, сильно пострадавшей от неосторожности Данте. Судя по чуть приподнявшимся бровям здоровяка, ещё одно мертвое тело едва ли удивило его. Огорчило — да. Но не удивило.
И всюду — изображения змей. Высокие стойки для свечей, увитые тонким чешуйчатым телом, стены, покрытые росписью, пол, выложенный мутно-зелёной плиткой.
Саркофаг, стоящий на постаменте, оказался выполнен из розового алебастра, всего покрытого багровыми прожилками. Когда Йоль подошел ближе, опустив факел, упавший свет заставил этот сундук будто засиять изнутри живым прозрачным светом. Данте на миг показалось, что прожилки пульсируют, как натянутые вены на шее; саркофаг на этот миг стал дышащим существом.
— Чудесное местечко. Я бы оживил пространство цветами, и, пожалуй, поставил столик прямо здесь. Не хватает ещё корзинки со щенком. Да.
Голос у Йоля предательски упал, и мужчина кашлянул в кулак.
— А я бы смотался отсюда.
— Как, и ты ничего не прихватишь с собой? Смотри, местные растащат все добро.
Йоль легонько сковырнул крошечный изумруд, вставленный вместо глаз у нарисованной на стене ползучей твари. Сидел камушек крепко. Крепко-некрепко — но растащат же, как пить дать, и не испугают их предостережения о проклятьях. Может, только первое время подержат на расстоянии, а там уж...
— Телега далеко?
— Ну-у, в деревню и обратно, — Йоль почесал щеку, настороженно разглядывая не самого приятного вида статуэтки. — Зна-аешь, сейчас мне это уже не кажется такой хорошей идеей.
— Мы отвезем всё в малефикорум. Пусть епископы разбираются, что всё это... — при первом уколе усталости Данте шатнулся и поморщился от кислой тошноты, толкнувшейся до кадыка, — ...делает здесь, так далеко от юга. Нашей земли слишком мало для семи богов сразу.
— Я бы с большим удовольствием спалил тут всё дотла.
Данте согласно кивнул. С большим удовольствием он бы только очнулся где-нибудь достаточно далеко от всех этих мест с их богами в придачу.
— Но как скажешь, мэтр, — иронично шаркнул сапогом Йоль.
— Пошли отсюда. Я достаточно... увидел.
Йоль заглянул в лицо Данте и молча подставил плечо для опоры. Оставалось только благодарно кивнуть — может, здоровяк и был тем ещё любителем поболтать, но он был хорошим малым. И он понимал, кажется, каково приходится... таким, как Данте.
Голова сама опустилась на грудь. В висках звенели тонкие медные колокольчики.
— Трупы... сжечь. А кости — в лес. Местные... не должны узнать.
— Как скажешь, Дани.
Первыми отказали ноги. Вскоре любые попытки переставлять их свелись к бессмысленному взбрыкиванию, лишь только затруднявшему жизнь Йолю. Потом — руки, и Данте впал в оцепенение. Лестница всё не кончалась, и в мучительное время до полной потери сознания Данте чудилось, будто над их головами, под ногами, вокруг их плеч копошатся, тянут свои тяжелые мускулистые тела змеи.
Наконец-то уснул!
Йоль ещё раз настороженно выглянул из-за двери. Дани лежал на лавке прямо, как в гробу — вытянув руки-ноги, запрокинув на свернутый плащ голову так, что шея казалась неестественно длинной. Белые губы были плотно сомкнуты, на бескровном лице застыло сосредоточенное выражение, но Данте спал. Рядом с лавкой Йоль оставил на всякий случай ведро — вдруг его опять вывернет.
Да, кстати, рубашку бы сменить надо. Определенно. Завтрак главного члена их маленького отряда, оставленный на груди Йоля, был сомнительным украшением для его мужской красоты.
Переодевшись, мужчина прикрыл двери дома, хозяин которого на время постоя церковников съехал к сестре, и поспешил в таверну. Тихо было здесь. Это была старая таверна, уже давно пережившая свои лучшие годы. Её строили в те дни, когда Эмнод ещё кишел народом — сюда часто заходили солдаты во время борьбы за смежную с западной Сугерией территорию, затем голодные путники на пути к золотым приискам, а вместе с ними оравы рабочих. Всё здесь было старое, дряхлое, потемневшее от времени. Мерзкая выпивка, невкусная, холодная и жирная еда, а также многочисленные пауки, оккупировавшие пивной зал и чувствующие себя здесь уютнее нечастых посетителей.
Тихо и пусто — разбросанные по углам, как кости на игральной доске, сидели несколько завсегдатаев, опохмеляясь, да сам хозяин, стоя за столом, беседовал с ухмыляющейся черноволосой женщиной, тощей и уже начавшей седеть. Перекинувшись с трактирщиком парой слов, без особого интереса Йоль отвел от неё глаза, заметив знакомую фигуру. Сухие плечи, жилистые руки, рыжие волосы собраны в тугую косу, губы поджаты, брови сведены — то был Аларик, брат-близнец Йоля. Он подняла глаза — зелёные, как у брата, но с темной крапинкой рядом с левым зрачком. В юношестве Аларик переболел оспой, и лицо у него было испещрено следами перенесенной болезни.
— Уснул?
— Уснул, — кивнул Йоль, — Правда, побуянил до этого. А здесь как? Всё в порядке?
Ал сердито глянул на брата.
— В порядке? В нашей телеге какие-то проклятые вещички какой-то южной дряни. Данте рассказал тебе, что произошло там, внизу?
«Рассказом» это было тяжело назвать. Их Дани бредил.
— Двое мальчишек пробрались в склеп. Кажется, выполнили какой-то ритуал... Подняли не того колдуна, и он сожрал их.
Аларик передернул плечами.
— Этого не хватало. Тебе не кажется, что это все какие-то детские сказки? Байки деревенщин? Мол, домовые, русалки, ходячие мертвецы?
— То, что раньше этого не было — не значит, что этого не существует, — важничая, поднял палец Йоль, — Вспомни историю Святого Малакия и его борьбу против порождений Марвида. Если это было, то почему бы этому не повториться?
У близнеца не было ответа. Он пожал плечами и нахмурился.
— Каждый мимо проходящий считает своим долгом заглянуть в телегу, ты в курсе? Может, стоит поставить пугало, как на чертовом огороде? Я только не уверен, достаточно ли у этих ребят мозгов, чтобы его испугаться.
Йоль выглянул из окна, и увидел, что «проходящие мимо» местные жители превратились в «стоящих рядом кучкой и что-то обсуждающих» местных жителей. Вскоре может дойти и до «хватающих скромный скарб и разносящих проклятые вещички по домам» жителей.
Это было уже плохо. Такая перемена была явно не на руку Йолю, который намеревался вскоре вздремнуть.
— Пойду разберусь. — Йоль вздохнул. Аларик тоже поднялся и они вместе толкнули дверь, впустив в таверну липкий тёплый воздух.
Эти места могли кому-то показаться преисполненными невероятной красоты — все эти девственные леса с непуганым зверьем, чистейшие лесные озера, холодные подземные реки, находящие выход на каменистой почве оврагов, и горы, поднявшие головы к небу. Но на деле оказывалось так: по большей части совершенно непроходимый тракт, абсолютно безумные волки, угрюмые местные жители и какие-то проблемы с трижды проклятыми культистами.
Со слов гонца, в Эмноде пробудились ото сна мертвые. Никогда ещё Йоль не видел столь напуганных глаз у священника, сообщившего троице дела. Ходячие мертвецы — Беспокойные, так их называли в церковных текстах. Беспокойные на землях Святого Малакия, как в самые темные времена!
А тут ещё и какие-то трупы, какой-то склеп, и эти змеи...
Йоль, на самом деле, не очень понимал всего этого. Он был простым воином, как и брат — воспитанником Церкви из благочестивой, но обедневшей семьи купцов, их с братом отдали в монастырь еще во младенчестве. Таких как Йоль и Аларик называли «ключниками», они путешествовали вместе с малефиками, защищая их от гнева толпы, и носили при себе амулеты из резной кости как символ своей веры.
Зато меченосец понимал, что всё происходящее, от кого бы это не исходило — очень, очень плохо. Мертвые должны спать. Так заведено.
— Ну, и что тут за сборище? — зычно окликнул народ Йоль, сложив руки на широкой груди. Он оглядел толпу — пара мужчин, старики и женщины. Оружия нет, кажется, ни у кого, значит, можно надеяться на удачное завершение переговоров.
Если бы только... Да, сзади, в непосредственной близости к телеге, стоял Линдур — старейшина этой деревни. И это была проблема. Хромающая, семифутовая, хмурая и невероятно злобная проблема, не выносящая ключников вроде Йоля.
Ходили слухи, что до того, как осесть в Эмноде, Линдур был воином на королевской службе. Когда он был вдали от родных земель по долгу службы, на его селение напали Чернозубые, дикари из северных степей. Жители пытались скрыться в Церкви, но монастырь не открыл им своих дверей, опасаясь нападения Чернозубых. Сестра понесла от какого-то разбойника, заработала страшные шрамы на шее, едва не погибнув в его руках, но смерть нашла гораздо позже — в родовой горячке.
Говорят, ребенок от насильника погиб при родах.
Говорят, Линдур сам свернул ему шею.
Говорят, Линдур скормил вопящего младенца свиньям.
Глядя на мрачное лицо Линдура, Йоль верил всему и сразу. Неудивительно было, что старейшина невзлюбил их ещё до прибытия в Эмнод. Он и посылать за ними не хотел, до последнего убеждая, что местные сами могут со всем справиться. Гонцу пришлось уходить из города тайно, чтобы не навлечь на себя гнев сурового старейшины.
Сейчас Линдур вошел в почтенный возраст, но в руках, легших на изгиб трости, ещё была сила — она бугрилась и проступала мышцами сквозь тесноватую в плечах рубаху.
— Хотим узнать, сэр Йоль, какие новости вы привезли с собой, — Линдур сощурил холодные серые глаза, — Видишь, аж в телегу не помещаются, полотно не всё прикрывает.
«Местные... не должны узнать» — отчетливо звучал в ушах шелестящий голос малефика.
— Это дело Церкви, и нам нужно будет все подробней рассмотреть, прежде чем говорить вам что-то... — осторожно начал Йоль, но старейшина резко ударил своей клюкой землю — вспорол её проклятой деревяшкой так, что камни брызнули.
— Вам нужно, значит! А нам не нужно знать, что происходит? Вы ходите тут и там, разнюхиваете, едите нашу еду и пьете наш эль, а мы не получаем ничего взамен. А сейчас вы возвращаетесь с этой телегой и своим полудохлым зверолюдом, и ничего не собираетесь объяснять? Клянусь Богом, всё больше мне кажется, что вы просто разбойники, решившие поживиться на нашем несчастье!
— Эй, осядь! — подал голос Аларик. По хмурости и твердости голоса он вполне мог стать соперником старому вояке, — Мы здесь, чтобы помочь, хочется вам этого или нет. Ты не имеешь никакого права так...
— Не имею права?! Я не имею права?! Я имею достаточно прав, чтобы вышвырнуть вас отсюда! Мы достаточно далеко от столицы, здесь о вас никто и ничего...
— Вы... нам угрожаете? — от такой наглости голос Йоля звучал удивленно, а не предупреждающе. Аларик бросил короткий взгляд на своего брата, и тот кивнул. Его пальцы уже давно нашли рукоять меча.
Лицо Линдура перекосилось и покраснело — так стоило бы смотреть на врагов, но никак не на тех, кто в самом деле желает помочь. Самое страшное было в том, что его злость находила отклик в лицах других селян. Глухой, но лишь усиливающий рокот толпы напоминал шелест приближающейся волны, шуршащей на камнях. Недовольных лишь прибавлялось. Йолю пришло в голову, что, в общем-то, лопату или грабли, а тем более кирку при определенной сноровке можно использовать с тем же успехом, что и меч. Количество оружия у местных сразу как-то угрожающе возросло. Но Йоль лишь крепче сжал меч — про рыжего здоровяка можно было многое сказать, но только не то, что он трус.
— Вы, должно быть, шутите, — он исподлобья оглядел толпу, — разве мы давали повод так к нам относиться? Разве не вы вчера молили Доброго Бога о спасении?
— Мы молили о спасении, а не о грабеже!
— Ворюги проклятые!
— Да ничего мы не крали! — срываясь, прорычал Йоль, — Хотите — проверьте сами! Сходите на кладбище, проверьте! Нам не нужно ваше золото!
— Что тогда в телеге? А? Ничего не брали — а она вон, аж прогнулась!
— Можно я вырежу язык этой визгливой курице? — прошипел сквозь зубы Аларик так, чтобы слышал его лишь брат. Мужчина поспешил обратиться к толпе прежде, чем это сделал его близнец в привычной для себя манере.
Он напустил на себя серьезный, ужасно не подходящий для него вид. Кажется, даже щеки чуть-чуть надул:
— Мы нашли то, что, возможно, поможет... в решении вашей проблемы. Как только наш малефик очнется, мы начнем разбирательства и...
И? И что? Йоль судорожно пытался придумать, что добавить, пока не ляпнул, совершенно растеряв ничтожные остатки уверенности и, как смекнул мгновением позже, интеллекта:
— И всех спасем?..
У Йоля лучше выходило общение с собственными башмаками, чем с народом. В конце концов, он и не политиком был, а простым воином — тем самым, который должен расшибать мозги врагам и присматривать за колдуном, чтобы тот не попутал, на чьей стороне сражается, не поддался голосам своих демонов.
Эти мысли в данный момент его совсем не успокаивали. Даже напротив. В воздухе ощутимо запахло паленым.
— Вы ничего не сделали! Мы тоже могли бы жечь этих мертвецов, нам для этого не нужны воины!
— Покажите нам, что вы полезны! Мы заслуживаем защиты!
— Мы хотели помощи, а не воровства! Вы пришли сюда и думаете, что вам всё можно!
Йолю показалось, что его внутренности кто-то жарит на сковородке. Свело желудок и захотелось в кусты. Он не был трусом, но ужасно выносил давление. Особенно — тупой толпы. А та собиралась, шумела, возмущалась и подбадривала тех, кто кричал на близнецов злым, брызжущим ядом голосом. Линдуру уже и не надо было ничего говорить — он сказал достаточно, чтобы спустить милых селян подобно псам с цепи.
— Сколько ещё наших погибших отцов и матерей придется сжечь?! Это жестоко!
— Это ужасно!
— Убирайтесь прочь вместе со своим демоном!
— Уродом!
— Это ваша вина!
Дальнейшее было неизбежно. Камень глубоко рассек скулу Аларика. Толпа тут же замолкла. Словно после удара грома в преддверье молнии, гробовая тишина сковала землю. Можно было расслышать, как где-то бьется в окно муха.
Кажется, они сами поняли, что это уже слишком. Но поздно.
Аларик отступил, тронул ранку и с большим удивлением глянул на алую ладонь. Царапины на лице всегда сильно кровоточат, и вскоре кровь уже каплями катилась по подбородку, с тонким звоном билась о костяной ключ на груди — символ их общей веры.
Йоль сглотнул.
Во вскинутом, окровавленном лице Аларика было больше от дикого зверя, чем от человека, тем более — воина на страже Церкви.
— Ал! — крикнул Йоль, но одуревший от запаха крови близнец уже достал ножи. С рычанием он кинулся вперед, Йоль — наперерез, схватил вокруг плеч и крепко сжал. Аларик был сильный, быстрый, но всё-таки крепыш-Йоль был больше.
— Никто... не смеет!.. Я не позволю... Это не сойдет им с рук! — хрипя, Аларик бился в руках. Жилы на его шее страшно вздулись, зубы блестели в оскале, из груди вырывались проклятья пополам с рычанием. Аларик был безумен в гневе.
Йоль знал, что он ненавидел боль. Когда наставник ударил его за непослушание тростью, юный послушник чуть не размозжил ему голову статуэткой Святого Отиса.
— Видите, — негромко, но выразительно подал голос Линдур, — вот они, наши защитники. Вот их настоящее лицо. Отпусти его, сэр Йоль! Отпусти, я хочу посмотреть, как он разорвет невинных, которых призван защищать.
— Заткнись! — закричал Йоль.
Черт с ними, с этой деревенщиной! Они сами виноваты. Камень полетел с их стороны, и угрожали тоже они. Линдур ухмылялся уголком рта, и с огромным удовольствием Йоль бы размазал эту усмешку по его лицу, смешав с раздробленными костями и кровью.
— Ты, мерзкий подстрекатель! Признайся, ты просто хочешь прибрать к рукам всё! Чтобы мы не нашли, ты хочешь это себе! Тебе плевать на всех, злобный выродок!
— Злобный выродок?! Ах ты щенок...
— Мерзавцы!
— Прочь из нашего города!
— Воры!
Резкий, тонкий писк прокатился по округе. Звон в ушах — только в сто крат сильнее — прошелся по каждому в толпе, напугал животных, всколыхнул воронье, поднявшееся с соседних деревьев в небо. Пара гуляющих рядом куриц упали замертво.
Аларик вскрикнул. Сам Йоль от взрыва тонкого, мерзкого звука почувствовал такой укол головной боли, что едва удержался от стона, качнулся, оторопело опираясь рукой о стену дома. Опешившие селяне тоже смолкли, испуганно озираясь, многие покачнулись, кого-то поддержали от падения, у десятка хлынула носом кровь.
Йоль сразу понял, в чем дело, и первое, что он ощутил — холод, промчавшийся по позвоночнику. Испуг.
Бледный, тощий, с лицом совершенно каменным, стоял в дверях Данте. Взгляд янтарных глаз из-под насупленных бровей грозил обратить всё на своем пути в лед и камень.
— Что за балаган вы здесь устроили? — едва слышно проговорил он. В грязной исподней рубахе, босой и осунувшийся, «полудохлый зверолюд» сам выглядел не лучше Беспокойного. Его вид произвел должное впечатление — он вызвал страх.
Данте и до этого боялись. Малефиков и стоило бояться, оттого колдуны никогда не путешествуют в одиночку. Они обладают большой, неизвестной ни для кого, кроме них самих, силой: способностью влиять на других, читать их чувства и мысли... делать больно, не прикасаясь. У колдунов в арсенале была тысяча и одна уловка, и чтобы они не думали использовать эту силу против невинных, рядом всегда был дисциплинированный разум — ключники. Те, кто защищают — и малефика, и от малефика. И артефакты глушили силу колдунов, но, видимо, недостаточно для масштабов мощи в тощем теле Данте.
Демонстрация силы — кажется, это и нужно было разгневанной толпе. И Йолю. Мужчина как-то сразу пришел в себя.
— Дани! Слава Доброму, ты очнулся! Как ты себя...
— Йоль, твоему брату нездоровится, — оборвал Данте лепет меченосца, — Отнеси его внутрь. И дай холодного пива.
Йоль с трудом занес обмякшего Аларика в покои, устроил на лавке в их общей спальне, наскоро накрыл лоскутным покрывалом и поспешил обратно, к малефику. Сквозь неплотно закрытую дверь и окна просачивался только голос Линдура, Данте отвечал ему слишком тихо.
— ...мы имеем право! ...вы видели сами, если бы вы не вышли... виновны только в том, что хотим правды...
Йоль замер за плечом колдуна, готовый в случае чего помочь. Руку от меча убирать было рановато.
— Я могу дать вам правду, — отвечал малефик Линдуру. Толпа успела рассосаться, но, разрозненная, глядела зоркими глазами из-за ограды своих домов, — Но правда — это не то, что в телеге.
— А что в телеге? — скрипел зубами старейшина.
Данте помолчал, склонив голову к плечу. Какое-то время он размышлял, после чего кивнул своим мыслям и поманил Линдура рукой:
— Зайдите, прошу вас. Нам есть, что обсудить. Этот разговор не для чужих ушей.
Повернувшись, Данте сквозь опущенные ресницы кинул красноречивый взор на своего спутника. Руки Йоля опустились. Да уж, не смог справиться с небольшим конфликтом. Да чего уж там — с собственной злостью. Многого же он стоит...
— Сторожи телегу. Народ успокоился, но лучше перестраховаться.
Неприятное ощущение, напоминающее душевную тошноту, накатило на Йоля. Уловив настроение меченосца, Данте без улыбки хмыкнул и закрыл перед его носом дверь.
Чувствовал себя колдун чуть лучше того высушенного парня из гробницы. Руки и ноги казались непомерно тяжелыми, про голову и говорить было нечего. Силы ещё толком не восстановились, как пришлось их вновь тратить! Каждая шалость имела цену, в этом мире всё так устроено. Игнорируя присутствие в доме постороннего человека, Данте протиснулся мимо его массивной фигуры на кухню. Стоило договориться с хозяином дома о постое, как малефик приспособил эту комнату под свои нужды. На многочисленных полках заблестели флаконы, небольшие котелки рядком стояли на столе, пара инструментов для приготовления различных декоктов вроде стеклянных трубок и миниатюрных весов нашли своё место, отодвинув обычную кухонную утварь. Аларик часто из любопытства сидел на стуле в углу, наблюдая за готовкой снадобий и припарок, а Йоль побаивался всех этих подозрительно булькающих отваров, и спешил убраться куда-нибудь в лес с тренировочным мечом.
Едва малефик начал перебирать травы, склянки с подозрительно тёмным стеклом, как легкий вздох сорвался с губ. Здесь всё было знакомо, ясно и понятно. Никаких сюрпризов, никаких людей, никаких проблем. И любое действие всегда приносит результат — для этого не нужно было копаться в чужих головах и разрывать свою собственную бесконечным потоком образов, от которых ты не можешь закрыться.
Отпив острого, приторного настоя на имбирном корне, Данте закусил питье пригоршней сушеных коричневых грибов, покрытых бледно-зеленоватым налетом плесени, и, наконец-то, обратился к топчущемуся на пороге старосте:
— Присаживайтесь, прошу вас.
Малефик заметил, что руки Линдур спрятал под стол. Действительно, нужно ли церковнику видеть, как дрожат у старейшины поселения пальцы?
— Вы хотели узнать, что в телеге. А я хочу узнать, что было в деревне странного кроме восстания беспокойных.
— На кой?
Мелкий, жалкий хапуга, а? Отсутствие симпатии к Церкви одно, открытое неповиновение — другое. Ему следовало бы напомнить, чем пахнут руки хозяина.
Падаль, бессмертник, змеиная чешуя и черепки — не золото, Линдур. О, как ты разочаруешься.
Данте отодвинул стул и неловко упал на него, ноги едва ли слушались. Хорошо хоть язык не заплетался.
— Вы уже слышали эту историю, — раздраженно ответил ему Линдур, — Мне нечего к ней добавить. С утра всё было спокойно, а ночью встали эти долбанные мертвецы.
Не очень-то он почтителен к... как там звучало?.. погибшим отцам и матерям, которых раз за разом приходится сжигать.
— Бросьте. Всегда есть что-то ещё. Не тратьте моё время.
Линдур от наглости Данте покраснел, пошел яркими пятнами. Очевидно, он привык к более почтительному отношению. Злобный поганец привык, что его боятся и оттого ходят рядом на цыпочках? Что ж, в этом они с Данте были похожи.
— Да я...
— Ладно, — вздохнул колдун, снова поднялся и кинул в кипящую воду пару ароматных трав. Линдур хотел было закрыть нос, чтобы не дышать этим колдовским зельем, но уловил запах мяты и липы. Данте просто варил чай. Староста нервничал. — Давайте тогда издалека. Кто-нибудь приезжал к вам в город незадолго до этого? Может, заходила какая-нибудь странная тварь, нет? Или был ребенок, которому почудилось что-то, что мама потом рассказала соседкам-прачкам, и они вместе посмеялись...
— Они убили меня.
Позвоночник одеревенел.
О нет. Нет-нет! Нет-нет-нет-нет!
— Они убили меня.
Колдун медленно, на пятках, развернулся. Линдур что-то громко и с вызовом отвечал малефику, но звук его голоса отодвинулся на второй план. Выцвело яркое лоскутное полотно, закрывающее стену рядом с лавкой, и пробежавший в комнату рыжий, как алыча, кот вдруг стал бледно-серым, цветочки на плещущихся по ветру занавесках стали похожими на бесцветных пауков на длинных ножках.
На плечах у Линдура лежали тонкие белые кисти. Сквозь прозрачную кожу просвечивала желтая кость. Высокая, парящая фигура с женскими очертаниями и размытыми контурами, и синий, ярко-ярко синий сарафан, бесстыдно открывающий плечи.
Данте не был готов... Он так устал. Эффект от настойки и грибов продлится недолго — не пройдет и двух часов, как малефик снова упадет ноющей головой на подушку, и только пришествие всех богов вместе сможет на этот раз пробудить его, не крик Йоля.
У него нет сил беседовать с ней... Нет желания...
— Они убили меня.
— Кто ты?
Линдур опешил и приоткрыл рот. Данте прервал его резким, хлестким движением руки в воздухе. Густой воздух поддался со свистом.
Морок задрожал. Миниатюрная головка, скрытая под пологом развевающихся чёрных волос, склонилась вбок и замерла. Бледные кисти легко погладили плечи чертова Линдура. Данте перевел на него взгляд — тот сидел с тупым лицом набравшего в рот воды теленка.
— Кто она? — спросил его Данте.
— Кто — она?
— Девушка в синем.
На лице Линдура парой черт обозначились желваки, и все. Так же он мог отреагировать на любую другую глупость, которую только мог сморозить церковник. Данте прямо-таки чувствовал без всяких усилий, как массивную фигуру старосты захлестывали волны гнева. И видел, как девушка в синем как будто ахнула, и краски её образа проступили ещё ярче, до боли в глазах. Малефик опустил ресницы, с усилием растер веки. Их жгло, будто колдун смотрел на огонь.
— Вы шутите? Сколько можно... Сначала этот полудурок с мечом, и бешеный шлюхин сын с кухонными ножами, теперь сумасшедший колдун... Кого эти ублюдки пришлют в следующий раз? Цирковую корову? Как это вообще относится к нашему горю? Вы можете сказать, из-за чего трупы встают? Нет? Тогда заткните свой рот и работайте над этим!..
Данте и девушка вместе разомкнули уста:
— Они убили меня.
— Вы убили её.
Гнетущее молчание вопросительно дрогнуло в воздухе вместе с призраком, оборвав яростную отповедь старосты. Дани сморгнул — и всё пропало. В комнате их было двое — он и кипящий от ненависти Линдур.
— Вы сошли с ума! Я ухожу, мне не о чем разговаривать с безумцем!
— Нет, стойте. У меня есть вопросы к вам.
— Столь же содержательные, позвольте узнать? — огрызнулся староста, но всё-таки не поднялся и не ушел.
Нет, это определенно нужно оставить на потом. Поставить зарубку. Призраки никогда не являются просто так даже тем, кто может их видеть. Есть причина, по которой девушка в синем именно сейчас предстала перед его взором, ведь они уже беседовали со старостой раньше.
И почему именно сейчас, когда он столь истощен?
Чертовы призраки. Чертова работа, которую нужно делать.
— Прошу прощения. Должно быть, я задремал наяву. Мы говорили о том, что происходило до нашего приезда.
— Говорю вам в сотый раз! У нас каждый чертов месяц новые лица в деревне. Шахтеры то и дело туда-сюда катаются, некоторые знакомые, некоторые впервые. Ищут живую жилу. Я не веду учет, уж извините.
Куда тебе. Дюжина человек в месяц — это больше, чем пальцев на одной твоей руке, да?
— Я понимаю. Значит, ничего странного? Совсем.
— Волки одуревают, куры мрут от какой-то заразы, у старой коровы Ховарда молоко с кровью пошло, мы её и зарезали. А, ещё выгребную яму для нужника выкопали — вас это интересовало?
— Всё ясно. Хорошо.
Данте сцепил зубы.
Теперь он понимал Аларика — у рыжего терпения что каши на дне котелка, в отличие от малефика, но и тому уже хотелось отвесить оплеуху Линдуру. Нутром чувствовал: что-то утаивает староста. Не так просто обтянутые прозрачной кожей ладони лежат у него на плечах днем и ночью. А что? Одному богу известно.
К слову о нем. О Них.
— Тогда так — что вы знаете о том, что творилось здесь... ну, не знаю... Может, лет пятьдесят назад?
Староста присвистнул.
— Ну и вопросы у вас...
— Нормальные вопросы, на которые можно нормально ответить, — отрезал Данте.
— Город здесь был. От той стороны леса до этой. Не было ни огородов, ни пастбищ, только дома и дорога от столицы до приисков. Жили здесь шахтеры. Храм стоял, ну да вы видели, что от него осталось.
— И где же все дома? Дома должны были остаться, хотя бы срубы какие-нибудь... Кладка каменная, — Данте в самом деле плохо разбирался в строительстве.
— Подвалы только. А дома сгорели. У нас, конечно, городишко был, но дома в то время наспех строили, из древесины, дёрна и соломы, без камня. Да и поди его дотащи — ближайший карьер в сотне миль, и дорога не прямая. Ну и... Пожар у нас был как-то. С тех пор так и не отстроились — прииски прибеднились, и уже давно, так что вряд ли и отстроимся. Раньше хоть что-то таскали, хотя бы руды тележку, а теперь и ладони будет много.
— А отчего пожар?
Линдур замялся, и произнес:
— Они убили меня.
Данте со стоном надавил пальцами на глаза, шепнул:
— Убирайся.
-...а потом вспыхнуло. Сам я не видел, как раз в столицу отъехал, но, говорят, так было.
— Давно пожар был?
— Пятнадцать лет назад. Примерно.
— А вы? Сколько вы уже в Эмноде?
— Ну... — Линдур нахмурил узкий красный лоб. — Наверно, лет... тридцать. Да. Мне было двадцать девять, когда... — он кашлянул, — ...когда я прекратил службу.
— Ясно... — Данте сложил руки на столе, кинул взгляд на оставленный на огне котелок — отвар ещё был не готов, — А есть в Эмноде кто-нибудь старше вас?
— Ну да, старуха Вильма.
— А где живет?
— Вряд ли вы с ней поговорите, она после удара не в себе. И живет одна. В пожаре том у неё сын умер.
— Мне и необязательно говорить. Где?
— Вы мимо её дома проходили, когда въезжали. Недалеко от пустыря, перекошенный, на её крыше ещё дерево растет.
— Ага. Понял. Спасибо, Линдур, - Данте кивнул, - можете идти.
— Так что в телеге?
— Как старейшина деревни, полагаю, вы должны быть в курсе. Но местным знать ни к чему. Это для их же блага. Потому прошу вас сразу — по мере сил успокаивайте их... а не подбивайте к расправам над моими друзьями.
— Да что вы притащили? — кроме злости Дани услышал обеспокоенность.
— Мы нашли склеп. Не на самом кладбище, гораздо восточнее. Он был вскрыт и пуст. И полон змей. На саркофаге была вырезана крылатая змея, а все ниши заставлены артефактами, место которым совсем не здесь. Возможно, опасными артефактами, и, поверьте, их стоимость исчисляется не в золотых монетах, а в душах, которые они отправят на тот свет.
Малефик глянул на побледневшего, сжавшего челюсти Линдура поверх сплетенных в замок ладоней. Он был поражен и зол, но и только. Вряд ли он знал о том проклятом месте. Ну, или он невероятно хороший актер.
— Поэтому я хочу узнать... кроме монастыря, который мы видели, жители Эмнода случайно не били поклоны где-нибудь ещё?
— О, нет! Клянусь, нет! Зачем нам это? Иным богам не место здесь, это все знают! Все знают! И то, что церковь делает с теми, кто не согласен!... Мы тоже знаем, — пророкотал Линдур скорее с неодобрением, чем с надлежащим в подобном случае подобострастием.
— Кто не согласен? Ваш ответ звучит... странно. — Малефик натянуто улыбнулся. Линдур увидел кончики острых зубов, показавшиеся в улыбке, выпрямился, прихлопнув ладонями по столу.
— Я не боюсь, как бы вы не старались! Этому городу нечего скрывать, поэтому и я скажу честно — срать я хотел на вашего долбанного Ключника! Лживая тварь он, а не добряк! Я с удовольствием бы вообще не пускал вас на порог, но я не могу идти против короля. Я предан Бринмору! До последней капли крови!
— Значит, и церкви тоже, я полагаю. — Данте тоже поднялся. Он был даже выше Линдура, по едва не вдвое уже того в плечах, к тому же слабо покачивался, опираясь костяшками на стол. Глядел он исподлобья — верный пес на страже Церкви.
Линдур ухмыльнулся злым, в морщинах, ртом, и повернулся кривой спиной к церковнику. От стола до двери — семь шагов, но этот хромой калека явно проделал этот путь быстрей. Видимо, присутствие малефика ему осточертело.
— Линдур...
Почти исчезнувший в дверях староста остановился, всей своей спиной выражая больше эмоций, чем Данте был способен почувствовать.
— Да?
— Не забывайте, что у Церкви в Бринморе больше власти, чем у вас. Вспоминайте об этом, если вдруг снова возникнут... претензии.
Молчание.
Девушка в синем до последнего не отрывала от Данте скрытого тенью взгляда. Когда Линдур уже ушел, край её сарафана какое-то время ещё был в комнате яркой полупрозрачной дымкой, потом испарился и он.
Вздохнув, малефик прижал ладонь к лицу, надавливая пальцами на хмурый лоб.
— Они убили тебя... Проклятье, кого — тебя?..
Чай громко бурлил на огне. В комнате прохладно пахло мятой.
Казалось, что кто-то огромный и великий пересыпал из ладони в ладонь груду камней. Они шумели, бились, и этот грохот был так силен, что сотрясал каждый дом в Эмноде до основания. После громовых раскатов всего пару моментов был слышен шелест дождя, потом яркая вспышка — и снова великан приступал к работе. Как же сладко спится в подобные летние ночи!
Данте всего на миг закрыл глаза, а когда проснулся, была уже глубокая ночь. Он ворвался в покои близнецов, взбудоражил спящих спутников своим бодрым, взволнованным видом.
— Может, хотя бы утра дождемся? — без особой надежды простонал Йоль, закрывая лицо широкой ладонью — Данте уже зажег масляный фонарь, и рыжий свет ослепил меченосца. Аларик поднялся без возражений и угрюмо собирался.
— И так уже заждались, — Данте кинул Йолю его штаны, приподнял фонарь, цепляясь взглядом за Аларика, — Как себя чувствуешь?
— Голова, — поморщился он. Голос был хриплый, как с попойки.
— Поделом, что ж. Может, дать тебе микстуры?
— Не надо, — он застегнул вокруг бедер ножны и резко, не глядя, вложил в них ножи, — Поделом же.
— Куда идем-то хоть? — сонный Йоль был ещё более неуклюжим — запутался в рукавах рубахи, грохнулся с лавки, натягивая сапоги, умудрился задом наперед надеть куртку. Дани вздохнул — толку от такого защитника?
Вряд ли бы Йолю понравился ответ.
Вряд ли он нравится колдуну.
— Староста что-то скрывает. Мне интересно узнать, что именно.
— Мне этот ублюдок сразу не понравился.
— Когда ты покажешь мне человека, который тебе сразу понравился — ущипни, хорошо? — фыркнул Йоль, однако понимающе качнул головой.
— Идемте.
В темноте Эмнод нравился малефику гораздо больше. Не было видно местных серых лиц, перемазанных сажей, не так сильно несло помоями, и никто не провожал троицу настороженными взглядами. Из-за сплошной стены дождя едва доносился сладкий тонкий запах ночной фиалки, высаженной по левую сторону от дома — где-то там, в неприметной лачуге, жила местная травница. Горел свет в таверне, мимо которой прошли церковники — размытые жёлтые квадраты света дробились и шли рябью от частых капель. Снаружи никого не было.
Когда Данте накинул на голову чёрный плащ и поднял повыше фонарь, его свет с трудом рассеял густую влажную тьму, сковавшую Эмнод.
Где-то шевельнулась тень, другая — и вот уже Аларик потянулся за ножами. Тощая мужская фигура — вернее её каркас с налипшими кусками плоти и дырявой одежды — монотонно билась головой в ворота чьего-то дома, предусмотрительно окруженного изгородью. Невдалеке стоял второй чёрный труп, ссохшийся больше, чем сгнивший. Погорелец, догадался Данира. Как знать, может, он как раз жертва того самого пожара? Беспокойный стоял, подняв руки к небу, запрокинув шею и покачиваясь в струях дождя. Вряд ли они осознавали свое присутствие здесь, или то, что во тьме на них пялились три пары напуганных глаз.
Данте почувствовал, как дрожит застывший рядом Йоль.
— Эт-то... Это беспокойники! Детские сказки, да, Аларик?!
— Жуть, — прокомментировал тот совершенно без эмоций. Если бы не это, Данте бы поверил ему.
Насмехаясь, малефик толкнул рыжего локтем, тот дрогнул и сверкнул зубами в оскале.
— Идем, нам некогда с этим разбираться.
Невыразимо разило сырой землей, и в меньшей степени — от дождя. Проходя мимо мертвецов, малефик чувствовал, что это его вина. Церковники были лазутчиками, будто все эти мертвецы — часовые, охраняющие что-то... какой-то секрет, а они, солдаты с ключами на нагрудниках, бессовестно лезут своими грязными лапами в тайник, будоража то, что трогать и не стоило. С какой-то стороны так и было, но пустоглазые и бестолковые мертвецы, старающиеся делать то же, что и при жизни, были молчаливы и не нападали. Данте совершенно ничего от них не ощущал. Подумать только! Даже каменная кладка была для него одушевленной, а гниющие, ходячие тела вызывали лишь тоскливое чувство собственного бессилия. Малефик чувствовал себя неуместно, неуютно и неловко, проходя мимо маленького чёрного скелета — ребенка, озадаченно топчущегося на пустом месте с кое-где виднеющимися ребрами сгоревшего сруба.
Наверно, он должен был всё-таки что-то сделать, но лишь вздохнул и ускорил шаг. Чем быстрее они разберутся с тем, что заставляет несчастных возвращаться с того света, тем быстрее те обретут покой. Да уж. Лучше бороться с клятвопреступниками и чернокнижниками, чем с теми, кто не виноват в собственной участи.
От постоялого дома до пустыря у въезда в Эмнод — с десять минут шагом, а казалось, что полночи прошло, прежде чем по кивку Данте Йоль тяжелым кулаком коснулся двери в дом старухи Вильмы. То был когда-то богатый, с двумя этажами и чердаком, дом. Сейчас же крыша просела, торчало подгнивающее стропило, и строение перекосилось. Старые узловатые корни растущей рядом ели подняли крепкий сруб, толстая ветвь легла на крышу и, видимо, однажды скатившаяся под сырой мох шишка дала жизнь маленькой ёлке, зелёной, гибкой, очень странно смотрящейся на обитаемом, вроде бы, жилище. Однако, не скажи Линдур о том, что место это принадлежит старухе Вильме, церковник бы посчитал, что здесь не живут уже не первый год. Даже собаки не было в пустой будке, лежала только сложенная кругами цепь. И пахло здесь затхлостью и запустением.
Под ударом Йоля дверь будто прогнулась, но не отворилась.
— А вдруг хозяева спят?
— Скорее всего, так и есть. Стучи громче.
В доме послышался странный шорох и шелест. Кто-то что-то уронил. Раздалось чье-то бормотание и глухой, долгий стон.
Щеколда откинулась и дверь распахнулась. Отравляющая дыхание вонь гниения и отходов так резко ввинтилась в свежий ночной воздух, что троица отпрыгнула назад.
— Какого...
Йоль выхватил меч быстрым, коротким движением. На церковников, пошатываясь, смотрел мертвец. Его глаза стали гниющими ранами, в синем мясе лица копошились мухи, он источал немыслимое зловоние... и был одет в чистейшую, будто новую рубаху и хорошего кроя штаны. Его морщинистую коричнево-серую кожу покрывали струпья и чёрные волдыри, местами прорвавшиеся — а голову венчала аккуратно расчесанная шапка седых волос. Труп скалился жёлтым ртом, лишенным губ, и не выказывал ни капли агрессии. Он вообще ничего не делал. Он просто открыл дверь.
Труп отошел в сторону, освобождая проход. Йоль вполголоса помянул Ключника, осенил воздух перед собой охраняющим знаком и просунулся мимо него, стараясь держаться как можно дальше от беспокойника. Его можно было понять — смердело всё-таки невыносимо.
Вильма лежала на лавке, повернувшись спиной к вошедшим. Она часто и прерывисто дышала, время от времени испуская долгий пронзительный выдох и затихая. Данте шагнул к ней. Очевидно, старуха умирала. Малефик не хотел касаться всего этого. Он с сочувствием оглянулся на покачивающегося мертвеца. В его лице, озаренном лунным светом, он видел другие черты, простые и знакомые медленно угасающей Вильме и этому дому. Старушка сама впустила к себе своего покойного мужа, и, не понимая, что явился ей он в виде ходячего мертвеца, одевала его, причесывала, говорила, как могла, своим окостеневшим языком.
Как знать, какие демоны сейчас терзали её несчастный разум? Сердце у Данте защемило, он отвел руку от костлявого плеча Вильмы и вздохнул. Страшно так жить, а умирать ещё страшнее — забытой всеми, кроме мертвых.
Где твои дети, старая Вильма? Где твои внуки? Как могли они оставить тебя совсем одну, и так давно?
Мертвец пошатывался, внимательно следя своим безглазым лицом за Данте. Он поворачивался следом за малефиком, пока тот ходил по дому, разглядывая стены, украшенные вязанками трав и полками с посудой. Спутники наблюдали так же настороженно, пару раз неловко переглянувшись — может, им следует уйти? Может, они, как всегда, будут мешать в делах, касающихся мертвых вещей и их странной памяти? Но Данте жестом остановил их, замер, будто прислушиваясь, и сделал шаг к беспокойному.
— Где... — голос у малефика странно исказился, стал выше, лицо состарилось на глазах, и веки раскрылись широко, словно их оттянули вверх и вниз. — Где он? Ты накормил его, как я просила? Ты дал ему, что он хочет? Наш сын так долго шел домой, Келен, так долго...
Йоль чувствовал, как вздрогнул Аларик, сжимая кулаки в надежде обрести бесстрашие. К этому невозможно было привыкнуть. Их Дани двигался так, будто его дергали за нити, привязанные к плечам. Словно это было не его тело, и не его уста говорили слова, которые никогда ему не принадлежали.
В такие моменты каждый ключник понимал, что однажды он будет тем, кто впустит сталь меж ребер малефика, и тем самым прервет его безрадостное существование, полное вещей страшных и необъяснимых.
Данте пошатнулся назад, затем вперед, и неожиданно едва слышно застонал в резонанс со старухой.
— Сядь со мной. Посиди ещё чуть-чуть... Тополя... отцвели. Скоро надо в город идти... Мелкую с собой возьми... И удочку... Рыбки, рыбки на мелководье...
— У него бред, — Йоль дернул за рукав своего брата. Он была бледен, напуган, как мальчишка. — Его надо разбудить!
— Не у него. Не надо. Он знает, что делает...
Голова Данте дергалась, а одну руку била сильная, постоянная дрожь. Его лицо кривилось, губы вытянулись в трубочку. Взгляд был устремлен в пол.
— Не ходи к нему, и за лес не ходи, там ходят мертвые... Говорю тебе, зря всё это...
— Нашел, — одними губами проговорил Аларик.
— Огонь, огонь, огонь... Спасите! Ты что, оглох, тупица? Дети, дети... Рыбки на мелководье...
— Мам?.. Кто...
Йоль резко повернул голову на голос. Заметить можно было только удивленное выражение, в которое сложились черты лица — незнакомец развернулся и дал деру наверх. Раздался сокрушающий, громкий хруст, грянул гром. Разбилось окно. Брошенный нож гудел в косяке, прибив к нему обрывок ткани штанов — Аларик не успел.
— За ним! Это он!
Близнецы нырнули в дверной проем до того, как малефик закончил говорить. Выбежав за порог, они будто тут же растворились в сплошной стене всё усиливающегося дождя. Вспышка молнии легла яркими отблесками на их рыжие головы, озарила голые плечи быстро удаляющегося мужчины. Кто он? Почему — за ним?
Как бы то ни было, просто так от церковников никто не убегает. Тем более через окно.
Колдун задержался всего на мгновение: коснулся ладонью взмокшего лба, мазнул плечом по стене в поисках опоры, сделал шаг к двери.
Выйти ему не дал беспокойный — неожиданно издал шипящий выдох, раззявив пасть, и качнулся, расставляя шире руки. В его движениях появилась странная, очень не понравившаяся Данте осмысленная сила, а в гнили век, в глазницах, казавшихся совершенно пустыми, зрачки вспыхнули, как у кошки.
Данте вдруг вспомнил всё, что слышал об оживших трупах.
Говорят, беспокойные могут сломать хребет голыми руками.
Говорят, они будут пытаться убить тебя, даже если ты их без головы оставишь.
Малефик вряд ли был способен отрубить кому-нибудь голову вот так просто, за раз. Он не был воином. У него не было оружия. Нож при себе носил он только в пути, и тот так и остался притороченным к седлу. Обучаться владению мечом, топором или копьем малефикам возбранялось. Как и всякий церковник, он проходил обычную подготовку — медитации, дисциплина, техники дыхания, но больше внимания уделял лекарскому искусству, не боевым умениям. Нет, в рукопашном бою жилистый мужчина ещё мог показать себя, но не мертвецу же! Его бить — всё равно, что месить тесто. Но даже сжать кулак малефик мог сейчас лишь вполовину.
Потому с колдуном всегда путешествуют настоящие воины — будучи истощенным, обладатель пугающих воображение сил был беспомощнее цыпленка.
Он посмотрел на мертвеца, а мертвец — на него. Мертвецу было всё равно на то, что могло с ним произойти, а на стороне мужчины были самые обычные инстинкты. Как бы не была паршива жизнь, жить её стоило. Зарычав, колдун толкнул на трупа стол. Кухонная утварь с грохотом посыпалась на пол, Данте же мотнуло подобно сильно оттянутому маятнику. Не удержавшись на ногах и крайне неудобно подвернув стопу, он упал на локоть, тут же вскинулся. Колено прострелила острая, как стрела, боль, но жалеть себя было некогда. Ноги напружинились, в прыжке он почти достиг двери. Очухавшийся беспокойник сжал его щиколотку ледяными пальцами, дёрнул на себя. Зубы мертвеца хватали за грубую ткань одежды, грозили добраться до плоти. Пальцы Данте сомкнулись рядом с шеей беспокойного, глубоко вошли в ямки над ключицами, из-под ободков коротких ногтей брызнуло чем-то прозрачным. Кожа будто расползалась, была отвратительно мокрой. В отсутствие слюны жёлтая вязкая жидкость с кусочками плоти стекала на малефика. Он, душа крик, боролся с мертвецом. Свернул шею, почти не ощущая сопротивления — но труп повернулся, вновь бдительно глядя в лицо Данте. Ударом основания ладони малефик вбил нос трупа ему в голову, но даже крови не было. Он был уже мертв, Данте — ещё нет. Руки дрожали.
Собравшись, колдун оттолкнулся плечом и болезненно отозвавшимся коленом, смог перевернуться, почти подмяв мертвеца-Келена под себя. Почти — ловким движением беспокойник нырнул рукой под лопатку малефика, будто в надежде обнять, и вжал мужчину в пол лицом вниз.
Данте чувствовал пыль, за годы собравшуюся в половике, на своем языке. Дверь была открыта, и казалось, что ещё чуть-чуть — и можно сбежать. Дождь шумел громко, заглушая любые звуки борьбы, но, не отчаиваясь, малефик использовал свои способности. Глупостью было бы направлять энергию на беспокойного — хорошо, если в его черепушке хоть с ложку мозгов осталось. Вовсе не силы разума руководили мертвым телом сейчас.
Силу, что была у Данте, он подобно аркану бросил в воздух спящего Эмнода. Ему казалось, что он видел, как серебрится воздух там, где мчалась волна чистой энергии. Кто-нибудь? Кто-нибудь ведь услышит?
Захрипев от натуги, Данте с трудом приподнялся на локоть, крепко впился в косяк двери и подтянулся. Его лица коснулись капли дождя, отлетающие от порога. Глупо было думать, что мертвец в этот момент бездействовал. О, нет. Данте едва ли мог подняться на ноги — беспокойник вдавливал его в пол.
Надо было бежать. Схватить нож Аларика, всадить его в череп этой твари, и на второй этаж — дорогой сбежавшего проклятого чернокнижника.
Мысли Данте оборвались на полуслове — его бережно придержали за шею и несколько раз приложили о порог. Удар, удар, удар!
Колдун успел только заметить, как сами собой раскрываются его пальцы, сжавшие дверной проем, и как дождь шумит всё дальше и дальше. Оглушающая боль пронзила шею, но и её малефик почувствовал уже будто сквозь толстое покрывало.
Пробуждение оказалось неожиданным и неприятным. Неясная тень скользнула по прикрытым векам. Что-то острое уперлось в ребра, раз, ещё и ещё. Данте понял, что кто-то поддевает его ногой, как любопытный мальчишка пригревшуюся на солнце змею. Застонав, Данте перевернулся на спину, тут же охнув — он поднял тяжелую донельзя руку и коснулся головы. Затылок цел, а вот шея... Малефику показалось, что пальцами он ощутил острые выступы позвонков, и кровь, горячая и липкая, испачкала его пальцы.
Весь мир шел кругом. малефик чувствовал себя ребенком, которому завязали глаза, раскрутили сначала в одну сторону, потом в другую, и только потом сдернули повязку. Он едва мог сфокусировать взгляд — но понял, что над ним кто-то склонился. Кажется, ему что-то говорили, но всё, что слышал изувеченный — это стук собственного сердца.
— Йоль? Аларик?.. — он не узнавал собственный голос. Из тумана выплывали неизвестные ему черты. Определенно он никогда не встречался с этой девушкой. Незнакомка была южанкой — смуглой и темноволосой, и лет она видала явно больше, чем Данте. Она широко, криво и зубасто усмехалась. — Кто ты?.. Где?..
Данте едва привстал на локтях, с трудом удерживая шею. Голова у него дрожала, плечи тоже. Беспокойный, едва не отправивший его За Небеса, был, однако, недвижим абсолютно.
Южанка присела рядом с Данте и салютовала пальцами от тронутого сединой виска. Её глаза были жёлтыми, как у ястреба.
— Извини, задержаться в пути. Видеть, что едва не пропустить всё веселье.
— Веселье?
Вкус во рту омерзительный. Данте сплюнул тягучую розовую слюну, рассеянно проследив взглядом за осколком зуба. Коснулся языком изнутри, один из клыков стал еще острее. Его замутило. Он готов был поспорить, что узнавать его будут нескоро.
Он попытался встать и вновь нелепо осел на пол. Южанка протянула ему руку и помогла подняться. Сильная.
— Ну, что ж, видеть, что всё в порядке. Немного крови и порванной шеи — ты справиться! Бывай.
Незнакомка подмигнула Данте. Малефик не мог повернуть голову, чтобы проводить её взглядом, и только подал голос:
— Стой! Погоди... Как ты его...
Данте услышал быстро удаляющиеся шаги, затем хлопнула дверь.
— Убила?..
Это чувство было похоже на щекотку — оно вонзилось под ребра, прошлось холодком по хребту и заставило дернуться. Келен был настолько мертвым, насколько должен был быть мертвым. Глядя на него, колдун ничего не испытывал, ни гнева, ни страха. Это было просто тело — неопасное, вонючее, упокоенное. Отворачиваясь, малефик даже не боялся, что коварная дохлая тварь попытается вырвать ему хребет голыми руками. Ничего. Тишина.
Данте прислушался к себе — и понял, что, в принципе, если перевязать шею и не говорить, вполне способен двигаться. Очень медленно, очень осторожно. Смотреть, куда ногу ставить... Вот так.
Дойдя до дверного проема, малефик перевел дух. У него не было сил на то, чтобы думать, отчего беспокойный Келен вдруг скончался. Как его убила та южанка? Кто она? Малефик поднял лицо, и дождь смывал с него кровь. Увидев знакомое лицо, он изможденно улыбнулся.
Девушка в синем, девушка, легко парящая над землей, протягивала ему белоснежную ладошку.
— Меня никогда не оставят в одиночестве, да?
Йолю это не нравилось. Совсем не нравилось. Он бежал, придерживая клинок — тот уже знатно побил ему бедро — и бежал он непонятно за кем, при этом постоянно теряя его из вида. Чёрные колючие кустарники, скользкие камни, хлюпающая грязь, холодные потоки ветра и усталость... Главное — бежать. Впечатывать сапог в землю достаточно крепко, чтобы не улететь носом вперед. Прыжок, прыжок, прыжок! Вспышка молнии, осветившая кромку рощи — маленькие деревья трепетали под потоками дождя.
— Где он? Я его не вижу!
— Я тоже!
Несколько осторожных шагов вперед. Аларик закрутил головой, как ищейка, принюхиваясь к пахнущему паводком ливню. Йоль, воспользовавшись ситуацией, уперся рукой в колено, переводя дыхание. Непонятно — это от бега он так взмок или всё-таки дождь? Наверно, в одинаковой степени и то, и другое. Грохнуло так, что в ушах зазвенело. Где-то совсем рядом в дерево ударила острая молния, и оно вспыхнуло багровым чадящим огнем. Тени тут же колдовски заплясали вокруг, задрожали вместе с пламенем, и одна из них юркнула прочь.
— За ним!
Йоль коротко вздохнул и снялся с места. Он оттолкнулся от корней деревьев пятками, пригнулся и побежал, чувствуя, как сжимаются в узлы мышцы ног.
Аларик рядом дышал ровно и ритмично. Он был худее, бежал легче. В темноте его глаза блестели гневом, крылья носа раздувались. На один выдох замедлившись, Аларик молниеносно выхватил свой нож и метнул его в спину убегающего. Тот споткнулся и остановился, пропахал рыхлую землю плечом, завалившись набок. Так падает олень, чьи ноги запутались в силках.
— Ха! — Аларик торжествующе оскалился. Йоль быстро нагнал мужчину и понял, что что-то не так. Воздух рядом с ним был очень горячим. Губы у беглеца шевелились. Тяжелый взгляд загнанного в угол зверя не предвещал ничего хорошего.
— Успокойся! И просто позволь поговорить с тобой! — мечник перекрикивал гром.
Мужчина, лежащий перед ним, не выглядел опасным — сутулый, невысокий и тонкий, он был обладателем длинного носа, веснушчатого лица и торчащих ушей. Ладонью он зажимал себе плечо — нож сидел нехорошо, может, задел кровеносные жилы. Вытаскивать его мужчина опасался.
— Вы не понимаете! — дрожащим голосом отвечал он. Ему было лет двадцать пять, но голос культист имел почти детский, дрожащий. — Я должен закончить это! Они должны заплатить за все!
— Стой! Кто? За что?
Раненый поднялся и теперь пятился, всё быстрее и быстрее, выставив перед собой руку. Воздух стал вязким. Находится рядом было неприятно — словно что-то вот-вот обещало произойти, и это «что-то» явно придется не по духу Йолю.
Беглец выдернул из-за пояса пару сшитых кусков пергамента — тонко выделанной кожи, потемневшей от времени. Видимо, он и спал с ними — оттого, выбежав в исподнем, не забыл прихватить с собой. Йоль бы не взял подобное в руку. Ему казалось, что этот пергамент когда-то говорил — может, лет триста назад, когда ещё был человеком.
— У меня теперь есть!.. У меня теперь есть всё! Глупцы, вы не понимаете, чему препятствуете... Разве вы не чувствуете, сама эта земля пропитана смертью! Это божественное место!
— Бросил бы ты это, сосунок, — Аларик сделал полшага вперед, — И пошел с нами. Чувствую я, нам будет о чем побеседовать.
Вспышка молнии блеснула, отразившись в круглых, страшно блестящих глазах проклятого чернокнижника. Заиграла она и на сотне сотен жёстких чешуек-лепестков бессмертника, поросших близ вскрытого склепа.
— Тут я диктую условия, — рассмеялся он, — Вы стоите на земле моих богов. И у меня в руках Их Слово! Я могу... О, на какие вещи теперь я способен! Я буду сильнее тех, кто тратит столетия на мудрость! Я, Лука из Эмнода!
— Я смотрю, тебе просто не терпится похвастаться, — пробурчал Йоль. — И что же ты можешь сделать?
По лицу Луки пробежала судорога. Губы сложились в широкую лягушачью ухмылку, рот растянулся едва ли не до ушей. Резкие порывы ветра отрывали от плеч тяжелые мокрые пряди.
— Я могу призвать саму Смерть.
— Это... звучит плохо, — вздохнул Йоль.
От раны, оставленной ножом Аларика, шел пугающий красный дым, растворяясь в кисельном воздухе. Похожие на раскаленные добела иглы, искры блестели в глазах жреца. Дышать было трудно, и Йоль ступил назад, но ноги его по колено провалились в землю.
Мертвая земля, оскверненная земля, холодная как лед земля, чавкая, с каждым мгновением все больше затягивала близнецов в свои недра. Аларик вскрикнул, ударив ладонями по ней, но те будто встретили тополиный пух. От него невозможно было оттолкнуться. Аларик побледнел, резко дернувшись:
— Меня кто-то схватил! Кто-то держит меня за ногу!
— Алли, братик, это не помогает, — прошипел Йоль, тоже заметно побелев лицом.
Разве можно спутать чудесное ощущение сомкнувшихся вокруг щиколоток пальцев с чем-то еще? Ключник мог поклясться, что ему послышался чей-то шепот, зовущий из недр земли, но сама эта мысль вызвала в его душе такой суеверный ужас, что он заорал — на проклятого культиста:
— Ты! Отпусти нас немедленно! Мы ничего тебе не делали! Мы просто пришли, чтобы поговорить!
Мужчина иронично вскинул бровь, отведя ладонь от плеча. Струящаяся вниз по торсу кровь вспыхивала пламенем.
Да уж, подумал Йоль, нож в теле — плохой аргумент в пользу мирных намерений.
— Зачем вы вмешались? Зачем суете всюду свои носы? У меня нет никаких проблем с вами. У меня нет никаких проблем с вашей дурацкой верой — почему вы досаждаете мне?
— Это всё ты сделал? Ты поднял все эти несчастные души? Зачем?
Злым было лицо Луки, злым и полным горя.
— Затем, что каждый... здесь... Должен хлебнуть то же, что и я! Все они... Каждый из них... Я заставлю их каждую ночь просыпаться, чувствуя смерть над своим плечом! Они ответят за всё! За всё!
Он весь дрожал. Йоль едва сдержал нервную ухмылку.
— И что с тобой сделали?
— Клянусь, если эта шавка не отпустит меня сию же секунду, я тем же самым ножом отрежу его...
— Аларик! Бога ради!
Ал шумно дышал. Йоль чувствовал ужас брата как свой, он приумножал его собственный. Земля давила со всех сторон, и они вязли, как в болоте, но земля была очень тяжелой и очень холодной, и в глубине её было что-то живое. Черви и мертвецы касались ног близнецов.
Аларик сцепил зубы, кинув полный жгучей ненависти взгляд на культиста.
— Что бы там с тобой не сделали, нам плевать! Сдайся, сними проклятие с этих земель, и тебе будет дарована быстрая смерть!
— Быстрая смерть? Ты не понял ещё, что тут я решаю, жить или умереть кому-то? — Лука сжимал пергаменты до белизны костяшек. Губы его уже начинали синеть — полуголый, он вымок, замерз и потерял кровь— сколько он протянет?
Йоль не был умным, но он был наблюдательным.
— Вы даже близко не представляете, что будет! Вы со своими маленькими умишками, со своими сильными руками и слабым разумом!
— Так расскажи.
Безумца будто душил хохот. И он выглядел совершенным безумцем.
— К чему? Вы умрете раньше, чем сможете осознать. Грядут новые времена! Новая эра! Скоро боги, мои боги будут судить вас, всех, всех нас! А до этого я пущу весь добрый городок Эмнод на корм своим зверушкам. У меня теперь есть всё для этого... Всё для этого!
— Но чего ради? Там невинные жители. Конечно, по Линдуру точно розги плачут, но...
— Линдур! — завизжал Лука так, что в ушах зазвенело.
Близнецы тут же провалились в землю по пояс, и пальцы, тянущие их вниз, сжались так крепко, что оставили синяки.
— Эта мразь, эта тварь... Это он убил её! Он спалил тут всё дотла! Безумный ублюдок! Надо было убить его ещё тогда...
— Что произошло здесь? Ты же из местных, да?
— Если бы вы знали! Я никогда не видел столько огня. Я слышал, как кричат люди, запертые в подвалах. Они думали, что спасутся, но пламя было не остановить... И тогда я увидел Смерть. Я увидел, с каким голодом пламя глодало кости. Я увидел... как это красиво.
— О, так ты именно тогда спятил? — пробурчал Аларик.
— Я видел, как гибнет она. Мирма. Её имя — Мирма. Её запер он, проклятый Линдур, он кинул факел на крышу её дома... Ей было четырнадцать... Моя милая Мирма...
— Почему он сделал это?
— Потому что он тоже видел смерть, — нараспев проговорил культист, — Он тоже видел... Она выжгла ему всё внутри, и оставила только голод и жажду. Он видел обман там, где его не было. Он был воином, и он хотел убивать ещё.
— Поэтому он сжег свою деревню? Что-то тут не сходится...
— Он не думал, что это его деревня. Он видел только врагов. Они были беженцы — такие, какими были мы после войны. Сугерийцы... Он сжег их всех, и Мирму вместе с ними, и всех, их так много было, так много, так много, и так горячо...
Он замолк и вдруг рассмеялся вновь — своим захлебывающимся, задыхающимся смехом.
— О, в ту ночь Голодный бог был почти сыт.
— И ты спятил.
— И я обрел цель! Я...
Несчастный поперхнулся кровью, хлынувшей носом. Какое-то время он растерянно молчал, а потом закричал, сжав виски ладонями. Драгоценный пергамент оказался в грязи, и вряд ли культист думал сейчас о святынях — он царапал щеки ногтями, надеясь добраться сквозь кожу и кость до той занозы, что пронзила его пылающей болью. Он плакал, как ребенок.
Йоль увидел длинные ноги, заплетающиеся на каждом шагу. Узкие следы оставались в рыхлой земле рядом с ключником. Колдовство не действовало на пришедшего, не так сильно ощущали её и ключники — будто задремали у озера и их присыпали землей. Освобождение занимало время, но не требовало особых усилий.
Данте не отрывал прикрытого веками, будто расслабленного взгляда от культиста.
— Именем Доброго Ключника, Вознесения и славного короля Калахана, ты...
Несчастный закашлялся кровью, пошедшей горлом. Розовый рубчик треугольного, идеально равностороннего лезвия проглянул под кадыком и исчез.
Данте витиевато выругался.
Южанка с птичьими глазами и лицом, ставшим строгим, осторожно вытерла о штаны умирающего лезвие своего странного ножа. Встретив удивленные взгляды троицы, она лишь чуть подняла бровь. Перевела глаза на испачканные грязью и залитые кровью пергаменты, и обратно на церковников.
И вновь ухмыльнулась — поганой, как смог прицениться уже Данте, ухмылкой.
— Просить прощения за это недоразумение. Надо было поглотить его первым.
— Ты... — от понимания Данте растерял слова, — Ты — чудовище из саркофага!
— О, — отмахнулась, как при встрече с другом, шорка, — Звать меня просто Анна.
Она подобрала манускрипты, попутно отвесив поклон — и внезапно провалилась прямо под землю. Та только влажно чавкнула над её головой. Незнакомка исчезла с проклятым свитком из человеческой кожи, и все, что оставалось троице — переглянуться и подхватить мертвое тело Луки.
— Церковь должна об этом узнать, — сказал Йоль.
— И нас всех посадят в лечебницу для душевнобольных, — ответил ему Аларик.
Данте молчал. Живые с их проблемами всегда мало его беспокоили. Он шел вперед, путаясь в ногах и спотыкаясь, словно беспокойник. И всё бормотал что-то себе под нос, глухо и на одном дыхании, Йоль прислушался:
— Голодный был почти сыт... Почти сыт... Они разбудили первого из Семерых. Семь змей. Мальчишек было трое. Трое мальчишек. Два трупа. Один мертвец...
Резкими и точными движениями Данте возвращал своем лицу привычные угловатые черты. Хруст! Из носа брызнуло. Синяки под глазами потемнели ещё больше, тело ломило — хоть вешайся.
— Ты знал, что у неё была родинка? В ямочке между ключицами, словно маленькая чёрная жемчужина, скатившаяся в этот изгиб. Её едва можно было заметить. Прохладная кожа, соленая от трудового пота. Столько дел делать, кто бы мог подумать, что с этим справится девочка! Ни матери, ни сестер — всё на ней. И при этом она умудрялась быть такой красивой.
Лука шептал слова прямо в ухо Данте, и тот от боли говорил их вполовину осознанно.
— Ты знал, что она любила тебя? И что не его — твоё имя кричала тогда?
— Знал.
— Я не буду спрашивать, как ты мог. Ты сделал — вот что важно. Ты запустил такую цепочку событий, которая может стать твоей веревкой на виселице. Ты понимаешь это?
— Понимаю.
— Беженцы. Они просили только крова над головой. Они бежали от войны, и не желали такой смерти. Сколько мужчин там было? Мужчины умирают на войне — это наше основное занятие. К вам пришли калеки с мертвыми глазами, женщины и дети.
Данте не особо щепетильно обработал свои ссадины замоченной в травах припаркой, натянул рубаху. Новая, она была ещё колючей. Сверху — камзол под горло с острыми щитками наплечников из дубленой кожи и вышитым золотыми нитями ключом на груди. Одежда оставалась только парадная. Малефик легко отмахнулся от Луки — ребро ладони наискось прошло через бесплотную грудь, и чернокнижник, окруженный красным паром, возник уже при входе, недалеко от Линдура.
— Дети, женщины и калеки. Что они могли сделать тебе? Чем могли навредить твоей деревне? Я могу видеть то, что видело сгнившее яблоко, стоявшее когда-то на столе. Я могу почувствовать то, что чувствовали стены, когда о них разбивали черепа. Я мог бы заставить содержимое твоей головы закипеть и вытечь через уши, но, змеи тебя побери, что там? Я не могу понять, какой задницей ты мог думать, делая это.
Линдур поднял спокойные глаза.
— Вы были на войне?
Малефик рывком затужил на тощей талии ремень. Откинул с осунувшегося лица чёрные кудри.
— Да.
Они помолчали. Тишину прервал Данте — хлопнул раскрытой ладонью по столу и зашипел, как масло на чрезмерно разогретой сковороде.
— Бред! Не говори! И не думай даже сказать сейчас о смерти, которую ты видел, и о тех ужасах, которым подверг вас мой народ! Да! Да, ты не ошибся — я из Сугерии. И я тоже многое бы мог рассказать, гораздо большее. Мне лет меньше твоего, но прожил я уже не одну жизнь, и отнял не меньше, чем увидел зим. Та война закончилась уже давно. Раньше, чем они пришли в Эмнод. И раньше, чем ты дал им приют, угостил их своим хлебом и дал им уснуть. О, Линдур, я вижу только твою вину, и мне плевать на то, через что ты прошел! Ты виноват в том, что Лука начал творить здесь! Несчастный мальчишка, которому мало было просто сжить тебя со света — он хотел весь мир придать тому огню. А ты...
— Я сделал то же, что сделали со мной. В ту ночь я кинул факел. И сделал из юного Луки убийцу. То же, что сделали со мной...
Данте выпрямил спину и какое-то время смотрел в лицо старейшины. Ни капли раскаяния, однако, в нем не нашел.
— Теперь, когда мы говорим честно, ты ответишь мне? Кто она? Девушка в синем? Мирма?
— Моя сестра.
Линдур вновь сжал челюсти. Данте сцепил руки на груди, чтобы случайно не съездить ему по лицу.
— Знаешь, что я напишу в отчетах, Линдур? Я напишу, что дело происходило в Эмноде, где в течение одной луны из земли поднялось более трех десятков Беспокойных. Они были погребены по всем канонам, и встали не из-за того, что культист воззвал к своим владыкам, не из-за того, что ему приказывали уничтожить Эмнод. Они встали, потому что старейшина деревни Линдур убил их, засыпал их тела землей и говорил трогательные слова прощания и скорби. Ты убил её. Ты убил их всех. В этом городе, где в подвалах дремлют трупы, где они ходят по улицам и скребутся в окна — ты старейшина, ты главный и ты — виновен.
Колдун кинул вещи в походный мешок, притоптал ногой, затянул горловину и перешел к складываю своих склянок, реторт и колб.
— И знаешь, что скажу тебе на это я, колдун? Я скажу, что единственный, кто мог бы тебе хоть в чем-то признаться перед ликом сильных мира сего, мертв. И что твоим словам веры с каплю, потому что все малефики безумные ублюдки, оттого и дохнут от рук своих спутников.
Он сплюнул.
— Я сразу был против этой затеи. Вам не понять. Вы видите только убитых и убийц, а в жизни не всё так просто, сынок. Не всё белое и чёрное — веришь? Я сделал то, что сделал, потому что так было надо. Они бы сунулись к нам снова, не прижги я им хвосты. И огня бы было гораздо больше, не только в этой проклятой дыре.
— Он убил меня.
Волосы Мирмы щекотали Данте плечо. Она не держала больше ладоней на плечах Линдура — её белоснежная кисть была в горсти второго призрака, бледного, с торчащими ушами и залитой кровью грудью. Теперь к её голосу прибавился и его — хрип, звучащий будто сразу из разверзнутой гортани, но Данте расслышал слова:
— Он увидел смерть, и не смог больше оторвать взгляда. Калеки с мертвыми глазами — посмотри в его глаза, Дани.
— Ты мог бы пожалеть его. Он не властен был над тем, что творил.
— Голодный в ту ночь был почти сыт.
— И ты ничего не можешь доказать, — Линдур едва заметно улыбнулся, поднимаясь. Он не выглядел радостным или торжествующим, был, как обычно, хмур, и от него нещадно разило спиртным. Данте подумал, что, может, когда-то он был и неплохим человеком. Он не был злодеем, торжествующим над трупами невинных, он не видел в том, что произошло, поводов для гордости. Может быть, он по-своему заботится обо всем и вся в этом Добрым забытом месте. И просыпается — обязательно просыпается! — от криков, которые всё ещё раздаются в его голове.
В жизни не бывает чёрного и белого, и каждому поступку, верно, должна быть своя причина, своё объяснение...
Но Данте смотрел на него, и видел только убийцу.
— Ты прав, — осторожно процедил Данте, забрасывая суму на плечо. Скоро можно было отправляться в путь — в конце концов, мертвые больше не будут терзать Эмнод, ведь призрак культиста сейчас стоял рядом с малефиком, — Я не могу ничего доказать. Но я могу бросить факел.
Обретшие друг друга возлюбленные не размыкали рук. По божественным законам их ждали в разных местах, но сейчас они были вместе и, кажется, не спешили никуда уходить.
Вечером, когда церковники уезжали с телегами, полными ненужного, на первый взгляд, старья, дождь прекратил. И весьма надолго. Сырой, с порывистыми грозами и душными полднями, сезон сменился иным — засушливым, безупречно-солнечным, без единого облачка на безжалостном синем небе. Говорят, никогда ещё не было такой засухи. Много урожая погибло в то лето, а пожары унесли множество жизней. Дул сухой восточный ветер со стороны Сугерии, нес степной песок и вой шакалов. Данте улыбался, чувствуя его на своем лице. Зловеще улыбался, оглядываясь на торфяные болота.
Некогда крупный и оживленный, городок шахтеров по несчастному стечению обстоятельств располагался не слишком далеко от залежей горючего торфа. По сути, Эмнод и торфяники разделяло всего ничего — две лиги леса и восточный ветер, принесший первые искры.
Несчастное стечение обстоятельств, и только.
Никаких факелов.