Утром Ната заталкивала книги в портфель, чтобы идти в свой первый класс, а её двоюродная сестрёнка Лёля, которой недавно исполнилось пять лет, стояла возле и подсказывала:

— Ручку не забудь! Ещё карандаши цветные.

Светлые косички Наты вставали торчком, когда она кивала головой.

— Ладно, ладно, — говорила Ната. — Без тебя знаю.

Если бы Лёля была первоклассницей, она побежала бы в школу со всех ног. А букварь, задачник, ручку и карандаши ещё с вечера в портфельчик сложила бы.

А Ната совсем не торопилась. Вот она поймала проходившего мимо кота, гладит его, треплет за ушки:

— Пу-ушенька! Пу-ушенька!

Подошёл братишка Наты — Игорёк, коротенький и толстый, и тоже Пушка погладил.

— Ой, Натка, опоздаешь! — сказала Лёля.

— Отстань ты! — Ната выпустила из рук кота. — Где моя тетрадь по рисованию?

Лёля подала сестре большую рисовальную тетрадь. Ната уложила её и защёлкнула портфель.

Вдруг синие глаза Наты стали задумчивыми. Она сунула руку в карман чёрного передника и вытащила зелёную целлулоидную лягушечку.

Эту лягушечку звали Пятнушкой. Когда Нате её подарили, у лягушки сразу появилось на спине чернильное пятно.

Пятнушка была прехорошенькая: вся зелёная, глазки выпуклые, лапки растопыренные, рот широкий — полукругом. Она умела плавать в тазу с водой. Лёля заворачивала Пятнушку в кукольное одеяло, и лягушечка очень смешно высовывала из одеяла глазастую голову. Лягушка была Наткина, но Лёля тоже с нею подолгу играла.

Ната подержала Пятнушку на ладони, поглядела на неё и положила на край письменного стола.

— Не брать, что ли, в школу? — спросила она тихонько.

— Не бери, а то подаришь, — сказала Лёля.

Ната всегда все свои игрушки дарила, так что у самой ничего не оставалось, — иной раз и поиграть не во что.

У обеденного стола мама мыла чайную посуду. Она заметила лягушку в Наткиных руках.

— Ни в коем случае не бери в школу, — сказала мама. — Будешь на уроке играть и замечание получишь. Игрушек в школу не берут.

— А показать-то хочется, — прошептала Ната. Вздохнула и побежала в переднюю.

Мама и Лёля пошли за ней. Нате надели тёплую шапочку, шею обмотали шарфом, заставили надеть калоши, — не удалось Натке без калош убежать.

— А резинку-то я забыла! — объявила Ната и с упрёком взглянула на сестру: — Ты мне не напомнила про резинку.

Лёля удивилась: разве не укладывала Натка резинку в пенал?

Стремглав побежала Ната в комнату.

И вот она ушла. Дверь за ней захлопнулась. Лёля вернулась в столовую. Мимоходом посмотрела на письменный стол. А лягушечки-то зелёной там и нет.

«Где же Пятнушка?» — думала Лёля. И пошла в бабушкину комнату.

Там у Лёли была целая кукольная квартира. На диванчиках и стульях сидели куклы и мишки. Возле шкафа с платьями любимой куклы Маринки стоял большой серый слон с длинным хоботом и красной попоной на спине.

Лёля сама всё прибирала в Маринкиной квартире. Никому, кроме бабушки, она не позволяла трогать даже самую маленькую вазочку на Маринкином столике.

Лёля стала кормить слона.

Суёт ему под хобот сухие листочки — слоновье сено, — губами чмокает. А сама всё думает: «Да где же Пятнушка? Куда она девалась?»

Наконец Ната явилась из школы. Пришла она хмурая. — Ты что такая? — спросила мама. — Наверное, двойку получила?

— За чистописание, — сердито сказала Ната. — Ну, и что? У Шуры Просенковой две двойки.

— Утешила! — возмутилась мама. — А почему ты не скажешь, что у Веры Новиковой всегда только одни пятёрки? «У Шуры две двойки» — нашла оправдание! На лучших надо равняться. По чтению тебя вызывали?

— Вызывали.

— И как ты читала?

— Учительница сказала: «Когда же ты научишься читать?»

— Всё ясно. — Мама так загремела тарелками, точно решила их разбить.

— Мой руки! После обеда будешь читать.

Ната отправилась в ванную. Лёля за ней. Ната плескалась под краном умывальника, а Лёля стояла в нескольких шагах от неё и смотрела. Ната затыкала пальцем отверстие крана, и тогда длинная струя воды била в стену. Плиточный пол ванной заблестел, точно над ним прошёл дождь.

— А Пятнушка твоя где? — спросила Лёля.

— Нету Пятнушки, — уныло ответила Ната.

— Где же она? Подарила?

Молча Ната зажала отверстие крана ладонью. Целый веер мелких брызг разлетелся, посыпался во все стороны. Вода достала Лёлину щёку, и Лёля отскочила. А Ната хитро прищурилась и говорит:

— Она теперь уедет на Волго-Дон, моя Пятнушка!

Лёля немножко постояла, приоткрыв рот, потом спросила:

— Почему?

— Вали Плотниковой папа на канале работает. Валя к нему уедет. Как ты думаешь, понравится Пятнушке на Волго-Доне?

— Наверно, понравится, — медленно ответила Лёля. Подарила всё-таки Натка Пятнушку… Лёля надулась: уж очень ей было жаль лягушечку!

Мама позвала девочек обедать.

Сели за стол. Мама разлила по тарелкам суп.

Вдруг Лёля скривилась и говорит:

— Я не буду суп. Только второе буду.

— Хоть три ложечки съешь! — упрашивает бабушка. — Ну, Люша, ну, пожалуйста!

Лёля отодвинула от себя тарелку, едва не расплескав суп на скатерть:

— Не буду! Не хочу! Не заставляй меня, а то я заболею.

Глаза у бабушки сразу стали испуганные.

Наткина мама спросила с удивлением:

— Это ещё что за фокусы?

— Она теперь часто суп не ест, — сказала Ната. — Мы обедаем, — ты на работе, вот и не видишь…

— Надоел потому что, — пояснила Лёля.

— Нельзя, Лёлечка, без супа, — сказала мама. — Ешь и не выдумывай!

Лёля плотно сжала губы и стала вылезать из-за стола.

— Она и совсем не будет обедать! — перепугалась бабушка и поскорей убрала Лёлину тарелку. — Садись, Люшенька, я тебе сейчас котлеты положу. Смотри, какие вкусные!

Лёля с независимым видом взглянула на тётю Катю и через минуту принялась за котлеты.

— Мамочка, так нельзя! — огорчённо сказала мама бабушке. — Ты её слишком балуешь. По-моему…

— Оставь, Катя! — перебила бабушка. — Ведь у неё мама уехала.

Лёлина мама — Маруся — была геологом и уехала в экспедицию. И больше всего на свете бабушка боялась, чтобы с Лёлей без неё что-нибудь не случилось.

Ната положила ложку и заявила:

— Я тоже не хочу супу. У меня папа в Москву уехал.

Мама погрозила дочке пальцем:

— Посмей только не есть! Ещё и ты туда же!

После обеда уселись рядышком на диван. Посредине Ната с раскрытой книжкой на коленях. С одной стороны мама, с другой — Лёля. Игорька бабушка увела из комнаты, чтобы не мешал.

Ната долго смотрела на страницу и громко, с расстановкой начала читать:

— У-у… бки… ла…чка…

Мама за голову схватилась:

— Что это? Что это? Откуда? Где ты видишь такое?

— А вот… написано… — ткнула Ната пальцем.

Лёля взглянула на строчку и звонко прочла вслух:

— У бабки была внучка.

Она уже с полгода как научилась читать. Спрашивала у всех — у мамы, у бабушки, у тёти Кати, у Наты, — какая это буква да какая это буква? И вдруг читать научилась. Лёлина мама часто писала Лёле письма большими печатными буквами, и Лёля сама их читала. А потом диктовала бабушке или тёте Кате ответ для мамы.

— Маленькая умеет, а ты… — с отчаянием сказала мама. — Ну, давай… Не торопись! Вот с этого слова начинай, где я тебе показываю.

Ната надула щёки, пошевелила губами и с какими-то вздохами прочитала:

— …чка… ла… ала!

Мама на диване подскочила.

— Какая «ла-ала»? Вот несчастье с тобой! Тут же напечатано… — И вдруг мама расхохоталась. — Батюшки! Да ведь она только концы слов читает вслух. Начало про себя, а конец вслух. «Внучка была мала», а не «ла-ала». С первой буквы говори громко. Ну? В…

— В-вы… — с натугой повторила Ната, помолчала и дальше сказала: — нучка…

Так, с остановками, задержками и вздохами, она целую страницу всё-таки прочла. Круглые щёки Наты раскраснелись, Даже лоб вспотел. Наконец мама её отпустила.

— На сегодня довольно. Сейчас немножко отдохни и за уроки принимайся.

Ната весело вскочила с дивана и поманила Лёлю пальцем.

— Идём, что-то скажу!

В спальне Ната уселась на пол в уголке с игрушками Игорька, обняла Лёлю за плечи и зашептала:

— Когда сегодня из школы шла, что я видела! Всякое, всякое замечательное!

Шепчет-шепчет Ната, и выходит, что всё на пути из школы было у неё особенное. Машины какие-то невиданные, и трамваи, и автобусы. А каток ей попался, наверно, с полморя величиной. И люди на нём не просто катались, а точно на крыльях летали.

— Иду я себе, иду, — шептала Ната. — Смотрю — и-и вдруг!.. Да кто же это такой по мостовой шагает? Уши длинные, сам серый, немножко коричневый даже, на четырёх ногах…

— Заяц? — замирая от нетерпения, спросила Лёля.

— С копытами-то? — насмешливо покосилась на неё Ната. — Не заяц. Что заяц! — И воскликнула торжествующе:

— Ослик! Вот кто! Хорошенький — ну, просто невозможно! И мордочка такая ослиная-ослиная! Он не просто так шёл, не думай! Он тележку вёз. Да-а…

Всё, о чём рассказывала Ната, Лёле очень хотелось посмотреть, а больше всего ослика!

— На тележке фанеры такие большие стоят, — продолжала Ната. — На них про цирк написано. Какие будут представления.

— И он шёл, ослик? — с сомнением спросила Лёля.

— Шёл, конечно! — подтвердила Ната.

— И ты успела прочесть, что написано?

— А что ж? Прочла. Про цирк было написано.

— Прочла ты, — ка-ак же! — протянула Лёля, мрачно усмехаясь. — Конец одного словечка, может быть, ты и прочла.

Углы губ у Наты опустились.

— Противная ты какая, Лёлька! Тебе просто завидно.

— Ната! — окликнула мама из другой комнаты. — За уроки немедленно! А то погулять не успеешь.

— Фу-у, — недовольно сморщилась Ната, встала и подмигнула Лёле: — Прощай, фасоня!

Только успела Ната уроки выучить, как звонок раздался. Пришла в гости мамина знакомая с дочкой Ниной. Нина училась в одном классе с Натой. Она была такая худенькая, проворная девочка, годом старше Наты и ростом повыше. Училась Нина отлично и редко получала замечания в классе. Увидев подружку, Ната очень обрадовалась.

Мама Наты, Нинина мама и бабушка уселись на диван в столовой и занялись разговорами. А дети ушли в спальню и стали играть в «дочки-матери».

У Наты было пять кукол, из них три с разбитыми носами и одна без ноги. Трёх кукол, которые поцелее, Ната отдала Нине, а двух поломанных взяла себе. Усаживая их на полу, она приговаривала:

— Что, шалунишки, допрыгались? Столько озорничали, что и ноги поотрывались? Баловство до добра не доводит. — Последнюю фразу бабушка часто говорила самой Нате, когда та падала со стула или с дивана, куда забиралась попрыгать.

Лёля принесла свою Маринку и целлулоидного пупса, и у неё тоже стало двое детей.

Игорёк закричал:

— Я тоже буду мама! У меня будет дочка-слон!

Нина рассмеялась:

— Какая же ты мама? Ты — папа. А слон будет твой сыночек. Где он, этот слон?

Ната покосилась на Лёлю. Лёля нахмурилась и расправила на Маринке платье.

Тогда Ната села перед Игорьком на корточки, взяла его за руку и стала уговаривать:

— Зачем тебе слон? Возьми своего Мишку. И ещё моего. Смотри, какие у тебя будут два хороших мохнатеньких сыночка.

Но Игорёк заплакал:

— Хочу, чтобы слон-сыночек!

И до того разошёлся, что ногами затопал.

Нина даже испугалась:

— Да дайте вы ему скорей слона! Как расплакался, бедненький! Маленький мой, не плачь! — И она стала гладить Игорька по голове. — Ната, найди же слона!

— Лёля… я принесу слона? — неуверенно спросила Ната.

— Нельзя! Слон мой. Не дам! — отрезала Лёля.

Игорёк пуще разревелся. Он отталкивал от себя Нину и Нату.

У Нины от недоумения глаза округлились.

— Почему ты ему не даёшь, Лёля? — спрашивала она. Неужели тебе не жалко, что он плачет? Да что это за слон такой особенный, что его нельзя дать Игорьку?

Лёля надула губы и молча стала перевязывать ленточку в Маринкиных волосах. Вместо неё ответила Ната.

— Он совсем мягкий, слон, и не разобьётся. У него хобот длинный. Игорёк его любит, а Лёля ни за что не даёт.

В коридоре послышались торопливые шаги. В дверях появилась мама. За ней Нинина мама идёт, а позади всех бабушка шаркает широкими домашними туфлями.

Мама кинулась к Игорьку.

— Что такое? Что с тобой?

А Игорёк ревёт во весь голос и сквозь слёзы говорит что-то непонятное. Только два слова можно разобрать: «слон» да «сыночек».

— Лёля ему слона не даёт, — объяснила Ната.

— Ох, уж этот слон! — с досадой воскликнула мама. — Лёля, стыдись! Перестань, Игорь, а то отшлёпаю!

Она подхватила Игорька на руки и, сердито посмотрев на Лёлю, унесла его в столовую.

Нинина мама ушла за ней.

Бабушка повздыхала и позвала:

— Идёмте, девочки, чай пить.

После чая Нинина мама заторопилась домой. Так и не поиграли в «дочки-матери».

На другой день Ната и Нина вместе шли из школы домой. Нина сказала:

— Моя мама говорит про вашу Лёлю: «Бедная девочка!»

Рот у Наты стал как буква «о».

— Чем она бедная?

Нина покачала портфелем.

— Моей маме жалко вашу Лёлю, потому что её плохо воспитывают.

— Как это «воспитывают»?

— Ну, говорят: это нельзя делать, а это можно. Что надо каждое утро уши мыть и зубы чистить.

— Лёля чистит зубы.

— Да ведь не только про зубы говорят, когда воспитывают. Какая ты, Натка, беспонятная! А про всё…

— А тебя воспитывают?

— Конечно. Мама, и папа, и Зоя, моя старшая сестра, она уже в восьмом классе учится.

— А меня, должно быть, не воспитывают, — задумчиво сказала Ната.

— Не может быть! — возразила Нина. — Во-первых, в школе нас всех Надежда Ивановна воспитывает.

— Надежда Ивановна учительница, — значит, она нас учит… Ну, может быть, она воспитывает тоже, — согласилась Ната, вспомнив, как Надежда Ивановна ей часто говорит перед большой переменой, на которой завтракают: «Ната Спиридонова, хорошенько вымой руки!»

— А дома разве тебе не говорят: «Не вертись за столом!» или «Перед сном прибери все игрушки и книжки»?

— Говорят. И ещё: «Не ходи в комнату в калошах» и «Ната, не дразни Лёлю». — Ната смутилась.

— Так ты её дразнишь?

— А если она жадничает, и воображает, и всё хочет по-своему?! — закричала Ната. — Она маленькая, а такая бывает… знаешь!

— Оттого, что не воспитывают.

— А кто её должен воспитывать?

— Её папа, и мама, и бабушка. А у меня нет бабушки, — вздохнула Нина. — Потом в детсаду воспитательница.

— Папа у Лёли со скалы убился, — быстро проговорила Ната, — он тоже геолог был, как тётя Маруся; мама у Лёли в экспедицию уехала, бабушка у нас старенькая. Мой папа сейчас в Москве, а мама моя работает, её долго дома нет. А в детсад Лёля не ходит. Бабушка не позволяет, потому что там Лёля скарлатиной заболеет.

— А я ходила в детсад и не болела скарлатиной.

— И я ходила. И болела и скарлатиной, и корью. Так кто же Лёлю будет воспитывать? Выходит, некому.

— Значит, ты! — решительно сказала Нина.

— Я?!

Ната даже остановилась от изумления, потом пошла медленно, зацепляя ногу за ногу.

— Да, ты! — твёрдо повторила Нина. — Ты ей старшая сестра, как мне Зоя, хоть ты и двоюродная, а Зоя родная, но это всё равно.

— Но я… как же? Я не умею воспитывать.

— Ты постарайся! Я бы, наверно, сумела, если бы у меня была младшая сестрёнка. Во всяком случае, я бы постаралась. Ты ей всё объясняй, что вот это плохо — ну, там не давать свои игрушки или что, — а вот так надо делать.

— Уж не зна-аю… — протянула Ната.

Под вечер Ната сидела за большим столом в столовой, делала домашнее задание и всё поглядывала на Лёлю. Лёля стояла коленями на стуле по другую сторону стола и рисовала цветными карандашами.

Ната две буквы напишет, голову поднимет и на Лёлю поглядит. Всё думает: «Как начать её воспитывать?» А перо уже высохло, — надо его снова макать в чернильницу.

Когда Ната в четвёртый или в пятый раз поглядела на Лёлю, Лёля тоже посмотрела на неё и лукаво улыбнулась.

Ната сдвинула брови, обмакнула высохшее перо, наклонилась над тетрадкой и стала быстро-быстро, одну за другой, писать буквы. Потом глянула мельком, а Лёля с неё глаз не спускает — так и уставилась.

— Ты что? — спросила Ната.

— Ничего. А как нарисовать петуха?

— Не умеешь? Сейчас я тебе живо нарисую!

Ната бросила ручку, подбежала к Лёле, взяла красный карандаш и давай рисовать. Потом говорит:

— Вот и готово!

— Это кто? Это петух? — недоверчиво спросила Лёля.

— Конечно!

— А почему у него лицо собачье?

— И никакое не собачье, — обиделась Ната. — И ты мне так не говори. Я твоя старшая сестра.

— Старшая! — Лёля скорчила насмешливую гримасу и понарочному громко засмеялась: — Ха-ха-ха! А сама глупее меня.

Ната покраснела.

— Чем это я глупее? Ты, Лёлька, фасоня!

— Бабушка, бабушка, она меня дразнит! — закричала Лёля.

— Ты ещё и ябеда!

Пришла бабушка.

— Ната, не дразни Лёлечку!

— Она сама первая начала!

— А ты старшая, уступи. Ты уже школьница.

Лёля слезла со стула, встала на цыпочки и сказала с удивлением:

— А у тебя, Натка, всё «б», «б», да вдруг «д» написано. Так надо? А после опять «б», «б».

— Не трогай мою тетрадку! — вскрикнула Ната. Посмотрела на страницу, а там, и правда, — «б», «б», а потом «д». Откуда оно взялось? Совсем ему здесь не место.

Что же делать? Стирать нельзя. Зачеркнуть, что ли? Схватила Ната ручку, с размаху обмакнула её в чернильницу, и… жирная клякса уселась на строчку.

Чуть не заплакала Ната. Вот беда-то!

— Ой-ой-ой! Какое большое пятнышко! — ужаснулась Лёля и скорей Нате промокашку подаёт: — Промокни́! Промокни́! А то оно разливается.

И бабушка разахалась:

— Ай-ай-яй! Попадёт тебе от учительницы.

У Наты лицо вытянулось.

— Точно я сама не знаю!

Положила Ната сверху промокашку. Чернила в неё впитались, и клякса побледнела. А всё равно очень грязно и некрасиво получилось.

Уходя из комнаты, бабушка попросила:

— Лёлечка, помоги мне клубок найти. То ли Игорёк, то ли Пушок куда-то закатили.

Лёля убежала. Ната, вздыхая от огорчения, села столбики по арифметике решать.

Вот не успела при маме уроки выучить. Легче уроки готовить, когда мама рядом сидит. А теперь мама ушла на работу в вечернюю смену, придёт поздно.

За окном снег валит. Хорошо, что Ната хоть погулять успела, а то не пустили бы на улицу под таким снегом. Папа-то как долго не приезжает! Сколько же это будет: от восьми отнять шесть? Что-то никак и не придумать…

Сердито сопя, Ната полезла в портфель за палочками. Отсчитала восемь штук, разложила на столе и стала по одной откладывать:

— Раз, два, три, четыре…

— Ната, Ната, бабушка нам какие одеяльца для мишек дала!

Лёля и Игорёк подскакивают возле Наткиного стула, показывают цветные лоскутки.

— Вот была бы Пятнушка, тоже её завернули бы в одеяльце! — озабоченно сказала Лёля. — А как ты думаешь, доехала уже Пятнушка до Волго-Дона?

— Как же! Доехала! — хмыкнула Ната. — Она ещё туда и не уехала. И вообще Валя Плотникова Пятнушку потеряла. Брала её в баню и забыла там. Кто-то лягушечку и подхватил.

— Значит, пропала бедная лягушечка, — вздохнула Лёля. Она думала, что Пятнушка хоть на канал уехала, а то просто так потерялась. — Не увидишь ты больше свою Пятнушку.

— А вдруг да увижу когда-нибудь!

— Как же ты можешь её увидеть, когда она потерялась?

— Ну что ж, что потерялась? А я её найду!

Ната сказала это с такой уверенностью, что Лёля взглянула на неё пристально и удивлённо.

Игорёк вскарабкался на стул и перебирал руками белые палочки-считалки.

«А как бы хорошо в самом деле найти Пятнушку», — подумала Ната и придержала за пояс братишку, чтобы не упал.

Девочки и не заметили, что, слезая со стула, Игорёк крепко зажал одну палочку в кулаке.

— Пойдём играть! — потянул Игорёк Нату за платье.

— А столбики? Нет, нет, уходите и мне не мешайте!

Лёля с Игорьком побежали играть, а Ната снова разложила палочки, отсчитала шесть штук, посмотрела, сколько осталось. Одна осталась. И она записала в тетради:

8 — 6 = 1.

Сколько всяких бед может случиться в одно утро! В тетрадях у Наты появились две плохие отметки: двойка по письму за кляксу и мазню, и тройка с минусом за столбики по арифметике, потому что тоже грязно написано, а главное — в одном примерчике ошибка. Если от восьми отнять шесть, то, оказывается, останется два, а вовсе не один.

На уроке чтения Надежда Ивановна сказала:

— Ната Спиридонова, вынь изо рта косу! Почти половину косички в рот засунула, так и подавиться недолго.

Девочки засмеялись. Ната тоже засмеялась, но потом вздохнула: ведь она опять получила замечание!

И вдобавок ко всему после уроков Нина спросила:

— Ну что, воспитываешь ты свою Лёлю?

— Ещё не успела, — призналась Ната.

Нина укоризненно покачала головой.

— Фу, какая же ты копуша! Разве можно такое откладывать? Я бы сразу взялась!

Ната поморгала глазами.

— Я не знаю, как начать.

— Да очень просто. Вот придёшь домой и перед тем, как садиться обедать, скажи: «Лёлечка, не забудь перед обедом вымыть руки». Вот и начнёшь. А там оно и пойдёт.

— Хорошо, я так и сделаю, — сказала Ната.

Придя из школы домой и поскорей бросив пальто в передней на сундук, Ната вбежала в комнату и строго приказала Лёле:

— Пойди вымой руки!

Лёля уронила кубик — они с Игорьком играли в кубики — и с удивлением уставилась на Нату:

— Зачем?

— Перед обедом потому что!

— Сама вымой! У тебя грязней, — спокойно ответила Лёля и опять взялась за кубики.

Ната посмотрела на свои руки: на указательном пальце чернильное пятно.

— Так что ж? И я вымою, — неохотно промолвила Ната, пошла в ванную и хорошенько отмыла все пятна.

Несколько раз она звала:

— Лёлька! Да иди скорей!

Наконец Лёля пришла в ванную и сообщила:

— У меня чистые.

— Ну, если чистые… — неуверенно сказала Ната.

Так Лёля и не вымыла руки перед обедом.

Часом позже Ната приказала:

— Лёля, говори тише! Игорёк засыпает. Слышишь — бабушка его укладывает?

Лёля даже не повернула головы и вдруг начала распевать:

Вдоль опушки лесной Шёл медведь к себе домой…

— Перестань!

Лёля запела громче:

И доволен неспроста, Что родился без хвоста!

— Ты нарочно?! Вот какая противная! — И Ната замахнулась на Лёлю.

— Бабушка, она меня бить хочет! — тоненьким жалобным голосом закричала Лёля.

Ната поскорей зажала ей рот рукой.

— Да ты, и правда, разбудишь Игорька!

В это время вошла бабушка, совсем сонная. Её всегда клонило ко сну, когда она укладывала Игорька.

— Вот какие хорошие девочки, дружные, — обнявшись стоят! — зевая и прикрывая рот рукой, проговорила бабушка.

Девочки расхохотались.

— Не расслышала бабушка, как ты завопила, — шепнула Ната Лёле и подмигнула ей.

Лёля опять засмеялась. Потом предложила:

— Давай в школу играть!

— Давай! — согласилась Ната, а сама подумала: «Вот тут-то я и начну её воспитывать».

Они живо нарезали ножницами бумажных листочков, сделали из них маленькие тетрадки. Кукол посадили в ряд на диван, тетрадки им на колени положили.

— Сейчас начнётся урок, — объявила Ната.

— Да, сейчас начнётся, — отозвалась Лёля. — Я буду учительница.

— Ну, уж нет! — замотала Ната головой. — Ты — учительница! Скажет тоже! Да ты ещё за партой ни разу не сидела. Ты и не видела, как детей учат, а я видела. Учительницей буду я!

— Нет, я буду учительницей! — упрямо сказала Лёля.

— Нет, не будешь! Ты младше меня, учительница не бывает младше.

Лёля подумала, прищурилась и проговорила медленно и отчётливо:

— А ты хуже меня читаешь! Учительница — нельзя, чтобы хуже читала.

Ната растерялась. Ведь и правда, Лёля лучше её читает. А разве можно себе представить, чтобы Надежда Ивановна читала хуже первоклассниц? Нет, такого быть никогда не может.

Стоит Ната и косичку кусает.

— Я буду учительницей, да? — спросила Лёля.

Ната затрясла головой:

— Нет, нет!

И думает: «Как же я её тогда воспитывать буду? Разве ученики учительниц воспитывают?»

— Не хочу я в школу играть! — крикнула Ната, повернулась и выбежала из комнаты.

Влетела она в папин кабинет, забилась с ногами на кушетку, в самый угол, и расплакалась.

Сидит и плачет. Чего-то там, слышно, бабушка и Лёля вдруг громко заговорили. Доносятся голоса, а слов не разобрать. Вон Лёля засмеялась… Весело им почему-то, а что она, Ната, плачет, — им всё равно.

Ещё больше заплакала Ната, глаза зажмурила, а слезинки так и катятся из-под сжатых век.

И вдруг слышит она над собой голос до того знакомый, до того хороший, что и сказать невозможно:

— Натулька моя! Ты почему ревёшь? Что случилось?

Открыла Ната глаза. Папа над ней стоит!

— Папа! Папа! Папа!

Папа её на руки поднял, как маленькую, потом сел на кушетку и Нату рядом с собой посадил.

— Откуда ты взялся? — тараторит Ната. — У тебя щёки небритые. Мама ещё на работе. Она и не знает, что ты приехал. Подумай! А мы и тоже не знали, что ты сегодня приедешь. Ты хорошо ездил?

— Вот сорока! Сто слов в минуту, пожалуй, у тебя получается. Маме я позвонил на работу ещё с вокзала, как с поезда сошёл. А почему ты плакала? Признавайся!

— Ой, ну как же? — Ната зашмыгала носом. — Я, папа, двойку получила, потому что грязно. И тройку с минусом тоже. И потом, пап, знаешь… — Ната замялась, завздыхала.

— Ну, что ещё? Выкладывай начистоту!

— Как мне Лёлю воспитывать? Я не знаю как. Потому что она, правда, лучше меня читает. А Нина говорит: «Надо, надо, ты должна, ты ведь старшая сестра, ничего, что двоюродная».

— Это какая Нина? Это Нина Серова из твоего класса велит тебе Лёлю воспитывать?

— Да. А Лёля, знаешь, какая жадная стала, просто ужас! Из-за слона этого с Игорьком вечно… Ну, вот! И она мне нарочно наперекор делает. Я говорю: «Тише!» — а она поёт ещё громче. Про медведя без хвоста! И как же быть?

Папа подумал и сказал:

— Не огорчайся, дочка, что у тебя сразу не получилось. Постепенно, со временем ты научишься воспитывать Лёлю. Сейчас ты на неё очень не наседай со всякими приказами… А о двойках твоих, матушка, у нас будет разговор особый!

Ната вздохнула.

— Пойдём, я умоюсь с дороги и поглядим на Игорька. А там и мама придёт.

В воскресенье ударил морозец. Лёлю с Игорьком не пустили гулять, да они и не просились на улицу: второй день играли новыми игрушками, которые привёз им папа. А Нате позволили немножко погулять.

Пробегая через столовую, Ната мельком слышала, как папа говорил бабушке:

— Не надо баловать Лёлю…

«Папа бабушку воспитывает», — подумала Ната, и ей стало смешно. Она поскорей оделась и вышла на крыльцо.

Снег сверкал на солнце. Ната прищурилась от яркого света, соскочила с крылечка, пробежалась взад — вперёд по дорожке. Ребят-то не видать никого. Неужели все в кино на детский утренник пошли? А мороз крепкий — пощипывает щёки и нос.

Длинная сосулька свисает с крыши. Огоньки цветные — жёлтые, синие, красные — в ней переливаются. Ната вприпрыжку подбежала к сосульке, уже руку было протянула отломить прозрачный кончик, да случайно глянула в сторону — и прямо в жар Нату бросило, несмотря на мороз. Подумать только — Пятнушка зелёненькая сидит на снегу, лапки распластала!

Ната обеими руками в сугроб вскочила, нагнулась над зелёным комочком, что на снегу так ярко выделялся… Ой! И совсем это не Пятнушка. Кусок зелёного стекла зазубренный валяется на снегу. Блеснул он на солнце точь-в-точь как лягушечья гладкая спинка, вот и показалось Нате. А ведь как отчётливо увидела она на миг свою Пятнушку: глазки выпуклые, лапки растопыренные, рот широкий — полукругом…

Далеко отшвырнула Ната от себя стекло и вылезла из сугроба. Ну, что за досада! Что за обида! Почти что нашлась Пятнушка, а вот и нет её…

Вдруг Ната почувствовала, что одну пятку ей сильно холодит. Когда лазила по сугробу, набился снег в валенки. Попрыгала Ната на одном месте — нет, ещё холоднее ноге.

Она домой побежала.

А дома Лёля опять повздорила с Игорьком. Когда Ната вошла в бабушкину комнату, Лёля, надутая, сердитая, стояла, прижимая к груди Маринку.

— Бабушка, Игорёк Маринку хватает! — недовольным тягучим голосом пожаловалась Лёля.

Бабушка отложила вязанье, сжала губы, пожевала ими и вдруг сказала решительно:

— Пусть хватает! Дай ему куклу!

Ната рот разинула от неожиданности. У Лёли широко раскрылись глаза. Она была так поражена, что застыла неподвижно и сама стала похожа на изумлённую куклу с голубым бантом на макушке. Потом как сверкнёт глазами, как закричит:

— Ты что, бабушка? Маринку-то дать? Чтобы он её на пол уронил да разбилась бы у неё головочка на мелкие кусочки? Нет уж, не-ет!

Игорёк, в упор глядя на Лёлю, подобрался и хвать Маринку за ногу да как дёрнет.

— Ногу у Мариночки оторвать хочешь? — завопила Лёля. — Так вот же тебе!

Она сильно ударила Игорька по руке. У него сразу задрожали от плача все ямочки на пухлых щеках и на подбородке. Подпрыгивает Игорёк на месте, рукой трясёт, а белая пухлая ручонка стала красной.

Ната скорей Игорька за плечи обняла, в сторону его отвела, гладит:

— Ну-ну-ну, ничего. Подуем на ручку. Ух, Лёлька какая!

Бабушка поднялась с кресла.

— Лёля… в угол становись! Живо!

Она сказала это каким-то не своим голосом, а у самой губы дрожат почти как у Игорька.

Зато Игорёк и плакать перестал. И Ната ушам своим не верит.

— Ты… кому это говоришь? — тихо спросила Лёля.

— Тебе! Тебе! За то, что малыша обижаешь, куклу какую-то не даёшь, в угол, в угол!

Бабушка, как-то суетливо двигая локтями, приблизилась к Лёле, за руку отвела её в угол между комодом и стеной и носом к стене повернула.

— Стой! И чтоб ни с места, пока не разрешу выйти!

Потом взяла Игорька за руку и, ведя его за собой, зашаркала к двери.

Минуты две такая тишина стояла в комнате, что скрип половицы под ногой Наты громким показался.

Издали Ната осторожно заглянула за комод. Стоит Лёля в углу растерянная, голову наклонила, бант на макушке повис, будто бабочка крылышки опустила. А по щеке у Лёли большая слеза ползёт. И так Нате стало жаль Лёлю, что она вздохнула громко и протяжно. В первый раз в жизни ведь Лёлю наказали! Нату и то давно в угол не ставили.

Жалкая такая Лёля: стоит, как столбик — и ни звука. Чем бы её утешить?

Вот если бы и вправду Пятнушка нашлась! Ната её показала бы Лёле, — сестрёнка живо бы развеселилась. Ведь могла же там, вместо стёклышка какого-то, Пятнушка оказаться. Очень просто. Тот, кто её в бане нашёл, опять потерял, в сугроб обронил. А ещё лучше, будто Пятнушка из целлулоидной в живую превратилась и сама прискакала к дому.

— Лёля! — таинственным тоном окликнула Ната. — Если б ты знала, что я видела! Ты даже себе не представляешь?

— Отстань! — сдавленным шёпотом пробормотала Лёля. — Мне совсем неинтересно, что ты видела. — Она помолчала. — Что такое ты могла видеть? Не интересное что-нибудь совсем…

Ната засмеялась и прищёлкнула языком.

— Неинтересное! Как же! — И воскликнула: — Пятнушку я видела! Вот!

— Врёшь ты всё! — не поворачиваясь, басом отозвалась Лёля. — Пятнушка потерянная, в бане забытая. А где ты её видела?

— У нашего дома, на самой верхушке сугроба! — Ната уселась на пол возле Лёли, скрестив ноги.

— Откуда на сугробе? — Лёля прокашлялась. — Неправда!

— Видела! Видела! — быстро заговорила Ната. — Пятнушка живая стала. Да! Да! В сказках лягушка даже в царевну превращается, а наша Пятнушечка ни в какую не в царевну, а просто оживела, прыгать теперь умеет. Она мне всё рассказала. Её в бане никто не подхватил, она как попала в кипяток да после в холодную воду, так и оживела, и из бани упрыгнула. А поселилась она возле школы, в подвале, через отдушину на улицу вылезает. Она мне объяснила, где её повидать можно. Может быть, я завтра после школы с ней опять увижусь!

Лёля отвернулась от стены и недоверчиво разглядывала Нату.

— Если правда, то почему ты её домой не принесла? Покажи!

— Вот тоже! А зачем я буду её домой тащить? Она на работу торопилась.

— На ра-бо-ту? — переспросила Лёля.

— Конечно! Помнишь, я тебе про ослика рассказывала, вот что фанеры вёз на тележке? Ещё ты тогда не поверила, будто я прочла, что там про цирк написано. А я верно прочла. Так этот ослик в цирке работает. Наша Пятнушка с ним познакомилась, и он её туда отвёл. Она теперь в цирке представляет.

Лёля тоже села на пол и положила руку Нате на колено.

— Как она представляет? Давай попросим тётю Катю в цирк пойти! Да только ты всё врёшь, Натка.

— Можешь не верить. Мне-то что! Пятнушка моя знакомая.

— Лёля, выходи из угла! — раздался голос бабушки, и она сама показалась в дверях.

При виде бабушки Лёля вскочила и встала носом в угол.

— Выходи, Лёлечка! — ласково повторила бабушка.

— Не выйду! — буркнула Лёля. — Буду стоять, пока мама не приедет.

— А обедать тоже в углу будешь? — с интересом спросила Ната. — А спать?

— Всё в углу буду делать, — упрямо сказала Лёля.

Ната засмеялась и схватила «Лёлю за руку.

— Бежим обедать! Я тебе ещё что-то расскажу…

Лёля в столовую пошла, но на бабушку ни разу за весь день не взглянула, не подошла к ней ближе чем на пять шагов. Вечером она попросила тётю Катю:

— Помоги мне раздеться!

Бабушка смотрела на любимую внучку растерянно и обиженно.

— Видела сегодня Пятнушку?

С таким вопросом Лёля бежала Нате навстречу, когда та приходила из школы.

Если Ната кивала с важным видом, Лёля хлопала в ладоши от радости. Девочки дружно помогали бабушке накрывать на стол, чтобы поскорее пообедать. Лёля без возражений съедала суп: некогда капризничать, да и Натка скажет: «А вот не буду рассказывать, если станешь фокусничать!»

Потом они забирались куда-нибудь в укромный уголок, чаще всего на кушетку в папином кабинете, и тут Наткины рассказы лились рекой.

— Пляшет Пятнушка на большом-большом обруче. — Ната широко раздвигала руки. — Обруч катится, а на нём Пятнушка танцует. Юбочка на ней оранжевая, широкая. И кажется, что это маленькое солнышко на обруче вертится! Вот как красиво!

— Ты её видела в этой юбочке? — с жадным любопытством спрашивала Лёля.

— Один только раз она мне наряженная показалась. А вообще все костюмы в цирке у неё лежат. Но ведь она не только на обруче плясать умеет. И на спине у коней цирковых тоже. Лошадь скачет, вся украшенная, в бубенчиках, а лягушечка наша знай себе на лошадиной спине отплясывает. Выходит, она и наездница, и плясунья зараз. А люстры горят ярко-ярко. А то свет, наоборот, потушат, только луч один на эту самую… на арену протягивается. И в этом луче Пятнушка — трык-брык! трык-брык! Во все стороны лапки… Вот так!

Ната вскакивала и начинала прыгать, вертеться, выделывать руками и ногами всякие замысловатые движения.

— Ну, дальше рассказывай! — требовала Лёля. — Что она кушает? На чём спит?

И Ната подробно расписывала, какие у Пятнушки маленькие блестящие тарелочки и чашки, какая кроватка на колёсиках. Чтобы не скучно было всё в одном углу подвала спать, Пятнушка кровать с места на место перекатывает. Посуду, одеяло и много других вещей подарили лягушечке в цирке.

— Что-то вы заговорщицами стали, — сказала однажды мама. — О чём вы всё шепчетесь?

— Уж мы знаем о чём! — Ната сделала Лёле большие глаза и приложила палец к губам.

— Мы знаем! Мы знаем! — Лёля со смехом закивала Нате и двумя руками закрыла себе рот.

Как-то Лёля спросила:

— А нас с Игорьком Пятнушка вспоминает?

— Да, вспоминает. Всегда спрашивает, как вы поживаете.

— А что ты ей обо мне говоришь?

Ната пожала плечами.

— Не буду же я врать! Пришлось рассказать, что ты на днях Игорька побила и с бабушкой не хотела разговаривать, так что бабушка от этого чуть не заплакала.

Лёля надулась и стала рассматривать обивку кушетки. Потом сказала сердито:

— С бабушкой, во-первых, я уже разговариваю. На другое утро стала разговаривать. Игорька я больше не била.

— Об этом-то я ей скажу, что не била и разговариваешь, а вот как быть, если Пятнушка спросит, — даёшь ли ты Игорьку свои игрушки?

Лёля помрачнела и слезла с кушетки. Молча пошла из комнаты. На пороге оглянулась и сказала звенящим голосом:

— Противная твоя лягушка!

В этот день они больше о Пятнушке не заговаривали. Лёля одна возилась в Маринкиной квартире, такая хмурая и недовольная, что никто её не трогал.

Вечером Лёля повертелась-повертелась возле Наткиного папы и спрашивает:

— Дядя Вася, лягушки в цирке представляют?

— Я не видел. А вообще вполне возможно, — ответил папа. — Бывают же дрессированные учёные мыши, могут быть и лягушки учёные.

Лёля долго, задумчиво гладила Пушка, спавшего на диване. Потом вдруг побежала в свою комнату и принесла слона и коробочку с сухими листочками. Поставила всё это на пол, отошла в сторону и громко позвала:

— Игорёк! Накорми, пожалуйста, слона. Мне не хочется самой, а слону пора сено кушать.

Обрадовался Игорёк. Подбежал к слону, обнял его за шею, по спине гладит, хобот пальцем трогает. Потом серьёзный стал, на корточки перед слоном сел, из коробочки листочки вынимает, под хобот слону суёт, приговаривает:

— Ням! Ням! Ням! Ням!

Всем стало весело, глядя на Игорька. Только Лёля без улыбки на брата смотрит. Немного погодя спрашивает:

— Ну, наелся у тебя слон? Веди его теперь на водопой. Вон там, за диваном, ручеёк протекает, — видишь?

— Да, да, видишь!

На водопой Игорёк слона на руках понёс. Рожица у Игорька сияет.

Также без улыбки Лёля сказала:

— Всегда в слона играй! Когда захочешь.

Ната подскочила и шепнула Лёле на ухо:

— Вот уж об этом я расскажу Пятнушке. Вот обрадуется!

Лёля усмехнулась небрежно:

— Подумаешь, — слон! Я Игорьку и обезьянку дам, и клоуна, и пупса. Пусть играет, — мне не жалко.

Пока спать не легли, дети, все втроём, весело играли в бабушкиной комнате. Лёля нет-нет, да и проводит ревнивым взглядом свои игрушки, которые вертят руки Наты и Игорька. Вздохнёт легонько, но трогать всё позволяет. Только Маринку на бабушкину кровать посадила, подальше от братишки.

А на другой день Лёля так расщедрилась, что Маринку за руки вместе с Игорьком водила. Игорёк за одну руку Маринку ведёт, а Лёля за другую и ещё за спину Маринку придерживает, чтобы та носом об пол не шлёпнулась.

И вот неожиданность! Давать свои игрушки оказалось очень приятно!

То, бывало, Лёля гонит Игорька из Маринкиной квартиры, а на душе у неё как-то скучно и досадно и почему-то смотреть ни на кого не хочется. А теперь сама малышу игрушки в руки суёт: «Бери! Бери!» — И от этого ей весело.

А Игорёк, глупый, теперь ещё и отвернётся иной раз от обезьянки или от пупса: «Не надо мне». Только слона по-прежнему любит.

Папа подарил Нате книгу сказок. С восторгом Ната рассматривала цветные картинки.

— Какое тут, наверно, интересное! Папа, кончай скорей свою газету и мне почитаешь.

Папа покачал головой:

— И не подумаю. Сама будешь читать. Ни я, ни мама, ни бабушка не будем. И Лёлю не проси. Увижу, что Лёля тебе вслух читает, отберу сказки. Очень стыдно, чтобы школьнице дошкольница книги читала.

— Да ведь я очень долго… ну, папа…

— Ничего. Захочешь узнать, про что тут написано, так прочтёшь. А сказки замечательно интересные.

Ната приуныла. Раз папа сказал, — значит, так и будет: никто ей не станет читать.

Уселась Ната в любимый уголок на папиной кушетке и вполголоса принялась разбирать строчку за строчкой. Трудно самой читать. Второе слово разберёшь, — первое забудешь. Конец слова прочтёшь, — начало куда-то потерялось…

А тут ещё Лёля пристаёт. Теребит Нату за рукав и шепчет:

— Скоро ли у Пятнушки отпуск настанет?

Лёля часто мечтает:

— Хоть бы Пятнушка к нам в гости пришла! Попроси её, Натка, к нам хоть на полчасика прийти.

— Попрошу, попрошу, — неохотно говорила Ната. — Ей очень некогда. Вот разве когда отпуск у неё будет.

Потому Лёля и спрашивает про отпуск.

— Скоро ли? Ну, скоро ли? — шепчет Лёля.

— Не знаю, когда… Не мешай!

Но Лёля не унимается.

— Обрадовалась Пятнушка, что я теперь Игорьку игрушки даю?

— Да, да. И тётя Маруся, и Пятнушка — все обрадовались.

— Мама, знаю, что обрадовалась. Она телеграмму прислала: «Целую дочку, которая так хорошо дружит с братом». А Пятнушка… ой, знаешь что? Пусть она тебе письмо продиктует. Сама она, наверно, не умеет писать?

Этого ещё не хватало! Ната даже потеряла строчку, которую читала, нечаянно сняла палец со страницы. Чтобы она письма под диктовку Пятнушки писала? Да писать Ната ещё больше не любит, чем читать.

Лёля выдумает! То давай в цирк попросимся, да написано ли на афишах, когда Пятнушка представляет!. Теперь от Пятнушки письмо хочет получить… Хоть бы эта Пятнушка куда-нибудь уехала, что ли! Далеко и очень надолго, чтобы Лёля про неё забыла.

И вдруг Ната вспомнила, что бывают «гастроли». Папа когда про цирк ей рассказывал, то говорил, что цирк часто уезжает в другой город давать там представления. Называется это «гастроли».

Вот и хорошо! Завтра же Пятнушка уедет куда-нибудь далеко-далеко в тайгу, дальше, чем тётя Маруся уехала. Конечно, жаль расставаться с Пятнушкой, но надо же как-нибудь от Лёли отвязаться.

— Я поговорю с Пятнушкой, — пообещала Ната. — Завтра и послезавтра я её, наверно, не увижу… Только сейчас ты не приставай ко мне! Уйди! Вон, кажется, бабушка тебя зовёт.

И с новым пылом Ната принялась воевать с буквами и слогами, складывая из них слова и фразы.

Так бы и пришлось Пятнушке отправиться в далёкие края, если бы не случилось вдруг совсем другое.

Ната с мамой ходили за покупками. Зашли чернила купить. А в этом магазине игрушки тоже продавались.

— Купим что-нибудь Игорьку и Лёле, — попросила Ната. — Хоть недорогое что-нибудь.

— Мы им новые кубики купим, — сказала мама. — И тебе, Наточка, я что-нибудь подарю. Надежда Ивановна говорит, что ты стала лучше читать. Выбирай, что хочешь…

Ната стала разглядывать игрушки. Как их много! В глазах пестрит: куклы, мишки, автомобильчики… И вдруг…

— Хочешь «Вверх-вниз»? — спрашивает мама.

Какое там «Вверх-вниз»!

— Ой, мама, мама! — сказала Ната, захлёбываясь от волнения. — Лягушечка зелёная целлулоидная! Вон там! Видишь? Купи мне, мама! Пожалуйста!

Мама удивилась.

— Что ты, Ната, как маленькая? И была у тебя такая лягушка. Ты её вмиг потеряла. Я хотела тебе что-нибудь хорошее…

— Мамочка, это самое, самое хорошее!

Ната не дала продавщице и в бумагу подарок завернуть. Схватила лягушечку с прилавка, когда мама чек подавала, и так поспешно спрятала её в карман, что мама даже смутилась, — неудобно ей стало; а продавщица засмеялась.

За два квартала от дома Ната маму бросила и бегом помчалась вперёд, держа одну руку в кармане. Крепко-крепко сжимает Ната лягушечку.

И вот, всё так же держа руку в кармане, она стоит перед Лёлей:

— Люшка! Что случилось! Подожди! Не перебивай меня! Я Пятнушку принесла… Ты не удивляйся: она опять превратилась! Как на порог нашего дома скакнула, так… снова стала целлулоидная. Такое уж превращенье! Да! Да! Но она всё помнит, все свои приключения… Гляди!

Выдернула Ната руку из кармана, разжала пальцы, — на ладони у неё зелёная лягушечка сидит. Глазки выпуклые, лапки растопыренные, рот широкий — полукругом.

Лёля головой вертит, лягушечку разглядывает. Потом руку протянула и схватила её. Ещё осмотрела со всех сторон и нахмурилась.

— Не она это! Не Пятнушка! Пятно где же?

— Фу, глупая! — засмеялась Ната. — Так ведь она сколько в бане купалась, в горячей, в холодной воде. Потом ещё перед каждым представлением в цирке её мыли. Тут и сто пятен отмоется.

— Значит, это Пятнушка? — прошептала Лёля и к щеке своей лягушечку прижала.

— Она самая! Не беспокойся!

Помолчав, Лёля спросила:

— А чья Пятнушка?

— Твоя! Твоя! Береги её, чтобы опять не ускакала.

Лёля брови сдвинула, подумала и заявила:

— Наша пусть будет! Она прежде твоя была, и она твоя знакомая была, когда в цирке работала. Общая Пятнушка!

— Вот это мне нравится, когда игрушки общие, — весело сказал папа, входя в комнату. Он только что с завода пришёл.

Ната уцепилась двумя руками за папин локоть, ноги поджала и повисла.

— Ох, озорница! — упрекнул её папа. — И почему ты в комнате в шубе? — Он нагнулся к Наткиному уху и шепнул: — А всё-таки ты Лёлю немножко воспитала, как я погляжу.

От удивления Ната руки разжала, папин локоть отпустила.

— Ну, что ты, папа! Я её совсем не воспитывала. Я ведь — подумай! — забыла, что надо воспитывать. Потому что Нина Серова корью заболела и мне не напоминает.

А Лёля завернула Пятнушку в лучшее Маринкино одеяло и баюкала её, тихонько напевая песенку. Но Пятнушка не хотела засыпать. Она упорно таращила на Лёлю круглые выпуклые глаза.

В открытое окно класса влетела муха. А в этом классе занимались первоклассники.

Шёл урок чтения. Один мальчик стоял возле стола учительницы и читал вслух, а остальные читали про себя.

Мальчики поглядели, как муха летает над их головами, и снова стали смотреть в книги для чтения.

Но Женя Сомов продолжал следить глазами за мухой.

Муха кружилась под потолком, точно за нею гонялся кто-то невидимый. Потом она села на залитый солнцем подоконник между цветочными горшками. Поползла по нему и вдруг замерла неподвижно.

«Вот глупая! — думал. Женя. — Охота тебе сидеть в классе, когда на дворе весна! Не видишь, что ли, на деревьях зелёные листочки? Совсем новенькие и пахнут»…

— Женя Сомов, читай дальше!

Услышав голос учительницы, Женя поскорей толкнул локтем соседа по парте — Игоря Свечкина. Игорь показал ему пальцем строчку. Женя поднялся и стал читать громко и торопливо.

Немного погодя Елена Сергеевна сказала:

— Довольно. Читаешь ты не плохо, но слишком спешишь. Читать надо не спеша, отчётливо, с выражением. Дальше будет читать Витя Лукашёв. А ты, Женя, внимательно следи, где мы читаем, чтобы Игорю не пришлось тебе каждый раз показывать.

Женя кивнул. Да, он будет следить. Только сначала посмотрит, что делает муха. Но мухи на подоконнике не было. Она оказалась не такая уж глупая: видно, взмахнула крылышками, да и улетела гулять.

Женя хотел не спускать глаз со строчек. Но вдруг ему послышалось, что Лёня Сизов, сидевший сзади, чем-то шуршит. И Женя оглянулся. Лёня слегка подмигнул. Руки его лежали на парте, как полагается во время чтения.

— Женя, не вертись! — сказала учительница.

Женя выпрямился и сидел смирно… одну секунду. Всё-таки чем это Лёнька шуршал? Да ещё и подмигнул зачем-то. В руках у него ничего не было. Значит, он шуршал ногами.

Женя изогнулся и заглянул под заднюю парту. Ноги Лёни в чёрных ботинках стоят на полу, плотно сдвинуты. Должно быть, под каблуком какая-нибудь бумажка или картинка. Так не разглядеть…

Женя сполз под парту и протянул руку, чтобы отодвинуть Лёнину ногу.

— Сомов, встань сейчас же! — голос Елены Сергеевны очень строг.

Вылезая, Женя стукается головой о крышку парты. Потом крышка с грохотом падает. В разных концах класса — приглушённый смех.

— Зачем ты залез под парту? — спрашивает учительница.

Женя стоит у парты, потирает шишку на затылке и расстроенно вздыхает: он не успел найти картинку под Лёниным каблуком.

— Я… хотел посмотреть…

— Что посмотреть?

Женя молчит.

Ведь он не знает, что́ именно шуршало. Может быть, там совсем не картинка, а что-то другое.

— Ты мешаешь нам заниматься. Стой за партой!

Стоя Женя иначе, чем сидя, видит мальчиков и весь класс. У Валерки Кузьмина на коротко стриженной голове, на самой макушке, препотешная ямка. Женя нетерпеливо переступает с ноги на ногу. У него начинают чесаться руки, — так ему хочется положить в эту ямку резинку. Упадёт или будет держаться?.. Но вся беда в том, что резинка в пенале, а пенал в портфеле, а портфель лежит в парте. Достать резинку — это целая длинная история.

Учительница стоит спиной к классу: она записывает на доске задание на дом. С досады, что нет под рукой резинки, Женя быстро нагибается и щёлкает Валерку по затылку.

— Ай! — испуганно вскрикивает Валерка.

Нет ли у Елены Сергеевны глаз и сзади? Не поворачивая головы и продолжая выводить мелом крупные красивые цифры — номера задач, — учительница говорит:

— Женя Сомов, становись в угол!

Немного смущённый, Женя отправляется в угол за большие счёты, которые стоят на полу. Он всегда становится именно в этот угол: когда надоест стоять просто так, можно потихоньку передвигать пальцем белые и чёрные костяшки. Оттуда удобно выглядывать и строить рожи.

Жене частенько приходится стоять в углу. Но он не обижается на учительницу. Только бы после уроков его не оставляли! А постоять в углу — невелика беда. Ведь что-то Елене Сергеевне надо с ним делать: он вертится и крутится на парте, как вьюн. Раз — замечание, два — замечание, три, четыре, пять замечаний и — становись-ка, Сомов, в угол!

И вот Женя стоит в углу, слушает одним ухом, как мальчики читают, и думает, что будет, если туча, внезапно заслонившая солнце, вползёт в класс. И так потемнело вокруг, а тут и совсем ничего не станет видно, всё затянет густым серым туманом. А Женя усядется на тучу, как на подушку, и вылетит на ней в окно. Вот Елена Сергеевна удивится, когда туман рассеется. Стоял Женя Сомов в углу за счётами, а вдруг и нет его. Куда же он девался? В полу дырок нет, — значит, провалиться он не мог. И в коридор не выбегал. Очень странно!

А в это время на другой стороне улицы, в другой школе, в первом классе сидела за партой Лида Костина и старательно списывала с доски примеры.

Цифры у Лиды получались ровные, аккуратные. Но до чего же медленно появлялись эти цифры в тетрадке! Лида напишет цифру и посмотрит на неё, разглядит со всех сторон. Потом положит ручку, возьмёт промокашку, осторожно цифру промакнёт. И опять полюбуется. А время идёт…

Вот Лида написала цифру, положила ручку, хотела взять промокашку… Но вдруг так и застыла, устремив куда-то взгляд. Потом повернула голову к соседке по парте, Мане Гусевой, и спросила шёпотом:

— Как ты думаешь, — откуда она прилетела?

— Кто прилетел? — прошептала Маня.

— Вон та муха. — И Лида остреньким подбородком показала на окно.

В Лидином первом классе, так же, как и в Женином, окно было открыто. И та же самая муха, на которую смотрел Женя, влетела теперь в класс к девочкам и уселась на подоконник.

Маня посмотрела на муху и сказала:

— Не знаю.

— Девочки, перестаньте разговаривать!

Учительница подошла к парте, на которой сидели Лида с Маней, заглянула в их тетради.

— Лида, ты опять от всех отстала! Все уже последний пример решают, а у тебя только два написаны.

Учительница отошла.

Лида написала несколько цифр, промакнула их и на окно посмотрела. И видит: нет мухи. Поглядела Лида на пустой подоконник и прошептала задумчиво:

— Наверно, к детям своим полетела.

— К каким детям? — спросила Маня.

— К совсем маленьким.

— А кто полетел?

— Да всё она же!

— Кто «она же»? — Маня уже забыла про муху и удивлялась Лидиным словам. — Про кого ты говоришь?

— Про муху. Она полетела к своим детям. А откуда прилетела, мы так и не знаем.

Знала бы Лида, что муха прилетела из другой школы — от мальчиков, — ещё больше Мане нашептала бы!

Но учительнице и этого шёпота было довольно.

— Лида Костина, вчера я тебя предупредила: будешь болтать, — посажу отдельно, — сказала учительница. — Сядь на ту пустую парту. Там тебе не с кем будет разговаривать.

Лида, со своей тетрадкой и задачником, пересела на пустую парту.

Вскоре девочки кончили решать примеры и учительница велела им решить задачу. Кто сидит на парте справа, — одну задачу должен решить, кто сидит на парте слева, — другую задачу.

Все теперь решают задачи. Только Лида всё ещё возится с примерами. Наконец кончила. Вздохнула с облегчением, задачник листает, ищет нужную страницу, шепчет:

— Скорей отыскивайся!

Нашла! Вот и номер задачи.

— Сейчас я тебя решу — прошептала Лида задаче, да взглянула случайно в сторону и вдруг видит удивительное зрелище: Таня Черепанова кончик своей ручки засунула в ноздрю. Висит у ней из носа ручка пером вниз, покачивается. А Таня глаза скосила на подруг, горделиво улыбается, красуется: поглядите, мол, как интересно!

Лида, конечно, засмотрелась на Таню. Даже рот открыла: не каждый день такое увидишь!

Учительница в это время наклонилась над Галей Степановой и что-то ей объясняла. Но вот учительница выпрямилась. Таня поскорей выдернула ручку из носа и стала ею писать.

А Лида прочитала задачу и от испуга схватилась руками за щёки: ничего не понимает! С ужасом вгляделась ещё раз в условие и… всё поняла. Успокоилась, пишет, шёпотом разговаривает с пером, с промокашкой:

— На тебя что-то прицепилось, кажется? А ты скорей промакивай!

Потихоньку, полегоньку, а всё-таки дело двигается.

И вдруг опять беда: зуб зашатался! Лида ручку положила. Лицо у Лиды задумчивое, сосредоточенное. Она зуб языком трогает, шевелит: сильно ли качается? Больно ли его шатать? А ну, ещё раз! Вот уж правда: «Хлопот полон рот». Правильная поговорка. К Лиде она очень подходит.

Звонок зазвенел. Учительница подошла к Лиде, посмотрела её тетрадку.

— Первый вопрос ты правильно написала. Какой второй вопрос?

Лида встала и ответила.

— Верно. Понимаешь ты хорошо. Но как ты всё медленно делаешь, Лидочка! Придётся на перемене дописать.

Все девочки в коридор вышли. А Лида в классе осталась и половину перемены дописывала задачу.

Женя никуда не провалился, — дырок-то в полу класса не было. И на туче он не улетел.

Но Женю не огорчало, что он никуда не девался, потому что на последнем уроке в этот день был «воспитательский час». Такой «воспитательский час» бывал каждую субботу, и Женя его любил.

На «воспитательском часе» Елена Сергеевна читала вслух интересные книги. А на прошлой неделе она рассказала о комсомольцах, которые уехали пахать целинные земли.

Длинные-предлинные эшелоны, полные комсомольцев, были отправлены с Московского вокзала. Загудел паровоз, завертелись колёса, тронулся состав. Все кричат комсомольцам: «До свиданья! Работайте хорошо и нас не забывайте!»

И поехал состав. А на паровозе — Женин папа-машинист.

Не раз Женин папа увозил комсомольцев на целинные земли и рассказывал об этом Жене. А Женя сказал об этом в классе, когда Елена Сергеевна говорила им о комсомольцах. И все мальчики обрадовались. И Елена Сергеевна обрадовалась. Если бы Женя был комсомольцем, он бы тоже непременно уехал на Алтай или в Казахстан, сел бы на трактор и давай пахать целину!

А пока Женя уселся на парту и приготовился слушать. На лице у него было любопытство: ну-ка, о чём сегодня расскажет Елена Сергеевна?

Но то, что услышал Женя, ему совсем не понравилось. Он сразу надулся, нахохлился и стал похож на недовольного воробья.

— Сегодня, мальчики, — сказала учительница, — давайте посоветуемся, что нам делать с Женей Сомовым. Он очень плохо ведёт себя на уроках, каждый день получает столько замечаний, что и не сосчитать. Женя, выйди на середину класса!

Женя вышел на середину и стоял насупившись.

— Кого из товарищей ты любишь, Женя? — спросила Елена Сергеевна.

Этого вопроса Женя не ожидал. Он с удивлением посмотрел на учительницу.

— Конечно, Васю Грачёва!

— За что ты его любишь?

— Он живёт со мной в одном дворе.

— Только за это ты его любишь?

Яша Шлыков сказал:

— Я тоже живу в одном дворе с Сомовым.

— А Яшу ты тоже любишь? — спросила Елена Сергеевна.

— Нет, — сказал Женя.

— Почему?

Женя долго думал.

— Он всегда выскакивает вперёд. И пристаёт… И дразнится.

Покосившись на учительницу, Яша скорчил рожу Жене, безмолвно произнося: «Бэ-э-э!»

«Яшка-баран!» — про себя обозвал его Женя. Не забыть бы после звонка сказать Яшке, что он — баран.

— Значит, ты любишь Васю не только за то, что вы с ним живёте в одном дворе, — сказала Елена Сергеевна. — А за что?

— Мы играем. Мне с ним весело. Он мне всегда даёт свой велосипед. И я ему всё даю.

— Значит, вы всем делитесь, как добрые товарищи. Очень хорошо. А ещё кого ты любишь в классе?

— Костю Севастьянова, Валерика Мухина, Вову Дроздова, Сёму Каца, Гришу Петрова.

Мальчиков десять назвал Женя.

— Видишь, как много у тебя любимых товарищей. Скажи, Женя, неужели тебе перед ними не стыдно получать замечания и стоять в углу?

Женя опустил голову. Конечно, обидно бывает услышать от Васи Грачёва: «Эх ты! Опять в углу стоял». С досадой это Вася говорит и огорчается больше Жени. Сам-то Вася — круглый отличник и в углу ни разу в жизни не стоял.

— Вижу, что тебе стыдно. Но зачем же ты так поступаешь? Зачем огорчаешь меня и товарищей? Ты мог бы учиться очень хорошо, а учишься всё больше на тройки. Почему ты так плохо ведёшь себя на уроках? Объясни нам.

Женя молчал.

— Почему? Ты уже большой мальчик, скоро перейдёшь во второй класс. Подумай и ответь!

Учительница ждала и смотрела на Женю.

И все мальчики смотрели на Женю. А Женя молчал.

— Тебе что, скучно на уроках? Разве тебе не интересно каждый день узнавать что-нибудь новое? Ты ведь любишь решать задачи…

— И примеры интересно, — хрипло сказал Женя.

— Да, и примеры ты любишь решать. Так почему же ты всегда вертишься на уроках и мешаешь другим и самому себе?

Голос учительницы был совсем не строгий, а задумчивый и огорчённый.

— Почему? — настойчиво и ласково спрашивала Елена Сергеевна.

«Почему?» — спрашивали внимательные глаза мальчиков. Только Яша Шлыков хихикал втихомолку: радовался, что Жене так плохо стоять столбом перед всеми и молчать.

Но почему в самом деле он не может сидеть спокойно, как другие мальчики? Всё время что-нибудь случается… То что-то зашуршало, то за окном вроде что-то пролетело, то рука сама тянется кого-нибудь немножко дёрнуть, то хочется пустить бумажную стрелку. И так хочется, что никак не удержаться.

Жене стало очень жаль себя: ведь он один, а происшествий всяких целая куча — просто беда! Он заморгал, губы у него задрожали и распустились, всё лицо скривилось, и крупные слёзы полились из глаз.

— Мне… не терпится, — пробормотал он сдавленно.

— Что не терпится? — спросила Елена Сергеевна, а в классе стало очень тихо.

— Не терпится… хорошо сидеть на уроках. — Женя всхлипнул.

— Так. Значит, Жене Сомову не утерпеть спокойно сидеть на уроках. — Учительница оглядела класс. — А можно утерпеть, как вы думаете, мальчики?

— Можно, — ответил хор голосов.

— И я думаю, что можно. Вот и посоветуемся, как нам помочь Жене терпеливо просидеть весь урок.

Поднял руку Эдик Скворцов.

— Если Женя не будет хорошо сидеть на уроках, — звонко сказал курносый белокурый Эдик, — то из него не выйдет хороший пограничник! — и с довольным видом сел на место.

Женя быстро поднял опущенную голову. От негодования у него сразу перестали течь слёзы.

— А вот и выйдет! — заявил он сердито.

Ещё что! Да Женя обязательно станет пограничником, как дядя Ваня, мамин старший брат. У Жени и собака уже есть, Шумик. Правда, Шумик не овчарка. Но потом Женя заведёт себе настоящую пограничную овчарку.

Мальчики стали давать разные советы, как помочь Жене терпеливо сидеть на уроках.

Коля Прохоров предложил посадить Женю за отдельную парту, — там ему некого будет дёргать и задевать. Геня Клушин посоветовал каждый день оставлять Женю после уроков и беседовать с ним о плохом его поведении, пока он не исправится.

Женя с возмущением посмотрел на Геню и подумал: «Всё равно убегу».

Алик Громов придумал посадить Женю с одним из отличников. Тот не станет поддаваться на Женины штучки, и, глядя на него, Женя тоже станет сидеть лучше.

Яша Шлыков сказал:

— Надо Жениных родителев вызвать, и пусть его накажут.

— Не родителев, а родителей, — поправила Елена Сергеевна и, неодобрительно посмотрев на Яшу, добавила: — Женины мама и бабушка знают, что Женя плохо ведёт себя на уроках, и очень огорчаются.

«Яшке после уроков задам!» — решил Женя.

— Завтра воскресенье, а в понедельник решим, как поступить с Женей, — сказала Елена Сергеевна. — Я подумаю о ваших советах. Садись, Женя!

Тут пришла в класс библиотекарь Клавдия Васильевна и стала менять книги.

Жене было нечего менять: взятую книгу он давно прочёл, но принести забыл. Он сидел за партой, всё ещё красный, с заплаканными глазами и воображал себя пограничником.

…Густой-прегустой дремучий лес. Неслышными шагами пробирается по этому лесу Женя с ружьём за плечами, в пограничной форме. И вдруг… шорох. Женина овчарка тихонько зарычала. Женя всмотрелся в чащу да как крикнет: «Стой! Руки вверх!» И поймал шпиона́!

А глупый Эдька думает, что Женя не станет хорошим пограничником. Как же! Держи карман шире! Непременно станет!

На последнем уроке, на чтении, у Лиды Костиной шатучий зуб выпал. Трогала, трогала его Лида языком и вдруг чувствует: что такое? Зуба, кажется, нет… А на языке лежит что-то твёрдое.

Раскраснелась Лида от испуга.

— Что с тобой, Лидочка? — посмотрела на неё учительница.

А Лида чуть не плачет. Встала и молчит. Потом подставила ладошку и плюнула на неё. На ладони белый зубок лежит.

— А-а, у тебя зуб выпал, — сказала учительница. — Ну, ничего, вырастет новый. Заверни этот зуб в бумажку, садись и успокойся. Ничего страшного не случилось. Продолжаем, девочки, чтение.

Лида аккуратно завернула зуб в бумажку и спрятала в карман передника. И весь урок щупала, не потерялся ли зуб. А языком нет-нет, да и потрогает пустое место во рту.

Учительница вызвала Лиду:

— Читай дальше! А про зуб забудь.

Дрожащим голосом Лида прочитала несколько строк. Но про зуб не забыла.

После звонка первоклассницы спустились в раздевальню. Там их ждали мамы. Лида кинулась к своей маме:

— У меня зуб выпал! Вот здесь, в кармашке лежит. Как я устала, мамочка!

— Устала? — встревожилась мама. И спросила Маню Гусеву: — А ты тоже устала?

— Нет, — ответила Маня. — Я не устала.

Катя Мороз сказала:

— И я не устала.

— Так почему же ты так устала, Лидочка, если другие девочки не устали? — удивилась мама.

Лида пожала плечами:

— Не знаю.

А как ей не устать? Ведь она всяких дел переделала раз в пять больше, чем другие девочки. Все только письмом, арифметикой и чтением занимались. А Лида, кроме того, занималась и мухой, и ручкой в Танином носу, и разговором с промокашкой, а уж зубом своим — без конца. Тут и поневоле устанешь.

За Женей в школу никто не приходил вот уже месяц. Папа и мама работали. Бабушка всю осень и зиму поджидала Женю после уроков в школьной раздевалке, а весной сказала Жениной маме:

— Не буду я его больше встречать, — мне некогда. Пусть сам возвращается из школы. Не маленький. Пусть приучается. Тем более, что переходить через улицу ему не надо.

Как только Елена Сергеевна привела первоклассников в раздевалку и они встали в очередь за пальто, Женя сказал учительнице: «До свиданья!» — и поскорей выскочил во двор.

Пробежав несколько шагов, он вспомнил, что надо поколотить Яшу Шлыкова.

Женя повернул обратно. Но в толпе мальчиков, высыпавших из школьного подъезда, Яши не было. Конечно, он постарался улизнуть. А надевать пальто ему не надо было, так же, как и Жене.

Женя вышел за ворота и остановился, с любопытством оглядываясь. Перед ним простиралась весенняя улица. Она была яркая и звонкая. Блестели оконные стёкла. Солнечные зайчики прыгали по стенке звеневшего трамвая. Весело, словно стараясь перекричать друг друга, гудели автомобили и автобусы. Но их голоса заглушало задорное чириканье воробьёв в сквере рядом со школой.

Идти домой не хотелось, а хотелось, чтобы случилось что-нибудь необыкновенное. Например, остановилась бы возле тротуара вон та светло-серая «Победа», высунулся бы из неё шофёр и сказал Жене: «Садись, мальчик! Я тебя прокачу далеко, далеко, за сто пятьдесят километров». Или из ворот девчоночьей школы, что напротив, через улицу, вдруг бы выполз огромный страхолюдный крокодил с чешуйчатым хвостом. Все девчонки, которых так много выходит из школьного подъезда, испугались бы до смерти, закричали бы, побежали… А Женя бы ничуть не испугался, а живо подскочил бы к крокодилу и давай его лупить портфелем по морде! Крокодил к земле прижался и пятится, уползает. А тут за ним уже примчались из зоосада на грузовике. В руках у людей целые связки толстого каната, чтобы скручивать крокодила. И говорят эти люди из зоосада: «Вот спасибо тебе, мальчик, что ты не дал крокодилу девочек сожрать. Поедем с нами, поможешь нам этого зубастого отвезти, а заодно и других зверей посмотришь».

Мимо Жени прошли Вася Грачёв и Эдик Скворцов. Вася окликнул Женю:

— Пошли домой! Чего стоишь?

«Эдька думает, что я плохим пограничником буду», — вспомнил Женя и отвернулся.

Вася и Эдик пошли направо и вскоре свернули за угол, к дому, где жили Женя и Вася. А Женя постоял и медленно пошёл налево.

Проехала машина-поливалка. По бокам у неё распускались огромные голубые сверкающие веера и рассыпа́лись в воздухе брызгами. Мостовая становилась тёмной, матово блестела, в ней зыбко отражались опрокинутые дома.

Женя рысцой бежал за поливалкой, с удовольствием чувствуя, как свежие капельки оседают на его лице. Вдруг водяной веер ярко вспыхнул, на нём заиграла, переливаясь, разноцветная радуга. Женя засмеялся от радости. И в тот же миг веера опали. Вот они и совсем исчезли. Вода в машине кончилась. Фу ты!

Вытирая ладонями лицо, Женя пошёл дальше. И вскоре вышел на площадь. Большая площадь, широкая, просторная. Люди на тротуаре, по другую её сторону, кажутся все небольшого роста. С краю через площадь вереницей бегут машины, грузовые и легковые. А прямо перед Женей толпятся огромные автобусы. Точь-в-точь стадо слонов. Слоны стоят к Жене задом. Вместо хвоста у каждого поблёскивает прямоугольное стекло, будто зеркало привесили для красоты. А вот как повернётся который-нибудь, — и покажется голова с длинным-предлинным хоботом. Кто-то слонов раскрасил: спина и бока до половины у них жёлтые, а полбока и брюхо у кого красное, у кого — синее.

Стоят слоны и трубят:

— Пропусти-ите нас! Тру-у-ту-ту! Пропусти-ите!

— Ты что, мальчик, гудишь? — к Жене наклонился старичок в очках и широкополой шляпе. Он стоял на краю тротуара рядом с Женей и ждал, когда можно будет перейти площадь.

Женя смутился. Он и не заметил, что громко подражает слоновьему трубному крику.

Ничего не ответил Женя старичку и отошёл в сторону. А тут слоны двинулись, подгоняя друг друга гудками. И хоботов у них не оказалось…

Жене стало досадно. Отчего на площади, и правда, вместо автобусов, не гуляет стадо слонов? Или ещё хорошо бы так: вот дойдёт он до того фонарного столба — и он уже пограничник или хотя бы десятиклассник!

Но раньше Жени к столбу подбежала белая кудлатая собака. Заливаясь визгливым радостным лаем, она так рвалась вперёд, что девочке в пионерском галстуке, державшей конец цепочки, пришлось бежать, а цепочка натянулась, как струна.

Услышав этот лай, Женя остановился как вкопанный. Потом круто повернулся и со всех ног, натыкаясь на прохожих, помчался домой. Он-то гуляет, а Шумик, бедный, сидит взаперти. Разве бабушка его выпустит без Жени?

На лестницу Женя не взошёл, а взметнулся. На площадке он встал на цыпочки, прижал палец к кнопке звонка и держал его так, прислушиваясь к пронзительному звону и к взвизгиваниям и скулению по ту сторону двери, до тех пор, пока дверь не распахнулась.

Старушка-соседка Марья Сидоровна, низенькая, морщинистая, в полосатой кофточке и с поварёшкой в руке, смотрела на Женю с испугом:

— В уме ли ты, Женя? Звонок испортишь, а нам уши погубишь. Ох, даже сердце зашлось от твоего трезвона!

— Бабушка дома? Здравствуйте, Марья Сидоровна! — отбиваясь от Шумика, который скакал вокруг, проговорил Женя одним духом и так торопливо, что у него вышло: «Баушка дома? Здрасть, Марь-Сидрана!»

— Ещё один такой звонок — и будешь выдран ремнём! — донёсся откуда-то густой голос бабушки.

Женя бросил на пол портфель, оттолкнул Шумика и кинулся в комнату.

У Сомовых было две комнаты. В спальне на подоконнике стояла бабушка и тряпкой протирала стёкла. Они были такие прозрачные, точно их и совсем не было. Если бы не лёгкое поскрипыванье, то казалось бы, что высокая полная бабушка, повязанная фартуком, усердно водит тряпкой по воздуху.

— Не думай, что здесь живут глухие! — строго сказала бабушка, глядя на Женю сверху вниз, как с башни. — И почему тебя так долго не было? Я уж решила, что тебя оставили после уроков, да Вася шёл по двору и сказал: «Женя из школы ушёл, — наверно, скоро придёт».

— Я есть хочу! — сказал Женя.

— Подождёшь — не умрёшь. Сейчас кончу. Отмывайся пока. И не глядя знаю, что руки у тебя, как земля.

Женя немножко повозился с Шумиком, потом в кухне под раковиной сполоснул руки, вбежал в спальню и хотел взять полотенце. Но бабушка, которая уже слезла с подоконника, ухватила его за рукав, отвела назад к крану, сунула ему в руки кусок мыла.

— Не пущу за стол, пока твои ладошки как сапожки не превратятся в белых уточек.

Женя засмеялся. На этот раз он долго оттирал каждый палец. С удовольствием он заметил, что бабушка поставила тарелку и прибор на кухонный стол, покрытый чистой узорчатой клеёнкой. Значит, она накормит Женю в кухне и можно будет давать кусочки Шумику. Когда всей семьёй обедают в столовой, Шумик туда не допускается.

Накрывая на стол, бабушка говорила соседке:

— Это сиденье дома сведёт меня, в конце концов, в могилу. Вчера встретила Пашу из нашего цеха. Она говорит: на моих станках сейчас работает Тоня Петрова. Разве Тонька углядит, как надо, за станками? И что вы думаете? Чуть не через день вызывает ремонтников.

— Неужто так часто? — поразилась Марья Сидоровна. Она жарила котлеты на газовой плите.

— Ну, немножко я того… преувеличила, — созналась бабушка. — А моей сноровки у Тони нет, как ни говорите.

— Это уж точно, — согласилась старушка.

— Стосковалась я, соскучилась, — вздыхала бабушка. — Просто не хватает моего терпенья, да и только.

Марья Сидоровна сочувственно кивала головой:

— Кто привык при своём деле находиться, тяжело без работы, как же!

Бабушка тридцать лет проработала на ткацкой фабрике. Но, когда Женя перестал ходить в детский сад и пошёл в школу, мама и папа упросили бабушку бросить работу: «Кто Женю встретит после уроков? Кто его накормит? Кто за ним присмотрит, пока мама на заводе?»

Скрепя сердце бабушка согласилась, а теперь тоскует без своего цеха.

Всё это Женя давно знал и привык к жалобам бабушки. Но сейчас его поразила неожиданная мысль: а ведь они с бабушкой похожи! Обоим не терпится: Жене — на уроках, а бабушке — дома. И он спросил с жалостью и с любопытством:

— Очень трудно тебе терпеть, бабушка, да?

Бабушка и Марья Сидоровна замолчали и уставились на Женю.

— Ты это о чём? — спросила бабушка.

— Да утерпеть тебе без фабрики как? А?

Марья Сидоровна почему-то усмехнулась. Но бабушка сказала серьёзно:

— Ох, трудно мне утерпеть, внучек! Ещё как трудно-то!

Придя из школы, Лида спрятала выпавший зуб в шкатулку с лентами, покушала, немножко отдохнула и решила повести на прогулку своего котёнка. Уж очень хорошая погода!

Жмурка — котёнок не простой, а сибирский. Он пушистый-препушистый, полосатая мордочка круглая, вокруг неё длинная шерсть во все стороны лучами. Усишки торчат, глаза жмурятся. Потому и Жмуркой прозвали.

Когда маме принесли такого славного котёночка, Лида в восторге то и дело присаживалась перед ним на корточки и всех спрашивала:

— Вам нравятся котята в полоску? Мне очень нравятся.

Лида вынесла Жмурку во двор, посадила на свежую молодую травку под деревьями.

Подошли две девочки с куклами в руках.

Три девочки смотрят, как Жмурка осторожно ступает по траве. Вот он приподнял одну лапку и замер, потом весь пригнулся, крадётся к дереву.

Засмеялись девочки. Глупенький Жмурка надеется птичку поймать. Да куда ему — такому маленькому, пушистому, мягкому, как муфточка! Разве может он схватить проворного воробышка, что скачет на ветке?

Видно, Жмурка и сам понял, что воробышек не для него. Отвернулся котёнок, подпрыгнул, перевернулся на спину, опять встал на все четыре лапки, закрутился на месте, хвостик свой ловит. И вдруг ка-ак подскочит, спину выгнул, весь распушился, усы топорщатся… Что это с ним?

— Ой-ой-ой! — испуганно закричали обе девочки.

Лида оглянулась и даже побледнела от ужаса. Что-то чёрное с белым, мохнатое катится к Жмурке!

Вскрикнула Лида и кинулась к котёнку. А косматое чудище уже налетело с оглушительным лаем, Жмурку повалило, мнёт его широкими короткими лапами, мордой толкает. Бедненький Жмурка распластался на траве и совсем зажмурился — глаз не видно.

Лида плачет, мечется над котёнком, то сунется к нему, то попятится и опять сунется, а тронуть его под собачьей мордой не решается. Девочки руками машут, кричат:

— Ой, съест его! Ай, задавит!

Вдруг громкий смех раздался над самым Лидиным ухом:

— Ха-ха-ха! Чего испугалась? Он просто играет.

Мальчишка сгрёб пса в охапку и к Лидиному носу поднёс.

— Познакомься!

Мохнатая морда тянется к Лиде. Мягкие уши болтаются, как тряпки, в шерсти влажно поблёскивают коричневые глазки — и вдруг высунулся кончик красного языка.

Отшатнулась Лида:

— Уйди, противный!

Одна из девочек подняла с травы Жмурку:

— Собачонка его обслюнявила!

— Да как же ты смел свою собаку на моего котика напустить? — закричала Лида.

— А кто его напускал? Он сам прибежал, — и мальчишка опять захохотал. — Вот трусихи! Щенка испугались!

Сверкающими от гнева глазами Лида разглядывала обидчика. Нос вздёрнут, лицо перемазано. А, да это Женька из их двора!

— Усы-то у тебя! — сказала Лида. — Как у таракана. Только из грязи. Настоящий Усатик!

Девочки рассмеялись.

Мальчик растерянно поднёс руку к лицу и выпустил рвавшегося на землю пса.

Пёсик запрыгал вокруг мальчика, дёрнул его за штаны, залаял звонко: «Бежим, мол, играть!»

«А смешная собачонка, ничего», — подумала Лида.

И девочки с интересом смотрели на Шумика — это был, конечно, он вместе со своим хозяином, Женей Сомовым. Мохнатые уши у пёсика до земли, морда весёлая, короткий хвост палочкой торчит кверху.

— Дуры! — обиженно закричал Женя и… ничего больше не мог выдумать, что́ бы такое ещё крикнуть.

А девочки запрыгали, распевая:

— Уса-атик! Уса-атик!

Женя повернулся и побежал прочь. Шумик вприскочку за ним, да как-то подвернулся ему под ноги. Женя споткнулся и растянулся на камнях. А Шумик вперёд убежал. Потом оглянулся, видит: Женя лежит. Пёсик скорей вернулся, скачет вокруг Жени, теребит его, в глаза заглядывает. В щёку языком лизнул. А Женя давай его лупить.

— Ты зачем меня повалил?

Поднялся с земли, прихрамывая, поплёлся к поленнице дров, сел на неё и колено потирает.

Девочки всё это видели.

— Ушибся он, — сказала старшая девочка.

— И пусть расшибается! — сказала Лида. — Зачем он Жмурку моего обмусолил?

— Так ведь не сам он обмусолил, а его собака, — заметила девочка.

— Всё равно ни разу в жизни я на этого Усатика не взгляну! — Лида встала спиной к поленнице. — Слова с ним в жизни не скажу, — такой он противный!

А Женя бормотал, рассматривая дырку на чулке:

— Вы дуры… вы девчонки… вы поросёнки… у вас косички… косёнки… — И вдруг произнёс:

Вы девчонки-поросёнки, У вас глупые косёнки!

Женя сам поразился: как складно! Да ведь он стихи придумал. Вот здо́рово! Вся обида у Жени прошла.

Он снова приблизился к девочкам и стал похаживать возле них, сильно припадая на одну ногу и распевая во весь голос:

Вы девчонки-поросёнки, У вас глупые косёнки!

Но девочки не поняли, что случилось необыкновенное: у Жени сочинились стихи. Они хором кричали:

— Усатик! Усатик! Усатик!

Потом забрали котёнка, кукол со скамейки и ушли в подъезд.

Ещё несколько раз Женя спел песню про поросёнков Шумику. В доказательство, что песенка ему нравится, Шумик лизнул Женю в кончик носа.

Вышел во двор Вася Грачёв. Женя ему рассказал:

— Такие, знаешь, девчонки, что таким девчонкам жаль ножку подставить. Неохота, знаешь, руку протянуть, чтобы за косичку дёрнуть.

— У меня сестра хорошая, в четвёртом классе, — сказал Вася. — А вообще девчонки плаксухи, — что в них!

По совету Коли Прохорова, Женю посадили на отдельную парту. Но недолго он просидел в одиночестве. Вскоре занятия в школе прекратились: наступили летние каникулы. А тут и мамин отпуск подошёл.

Папа усадил маму, бабушку и Женю в поезд, и они поехали в гости к маминому второму брату — дяде Косте. Шумика взяли с собой. Для него купили собачий билет, и проводница пустила его в вагон.

Дядя Костя работал колхозным агрономом и жил на краю села. Совсем близко от его дома начинался большой лес.

Лида вместе с мамой и Жмуркой уехали на дачу. В субботу приезжал к ним папа, и по воскресеньям они жили там вчетвером, очень весело. В понедельник папа опять уезжал в свой научный институт — смотреть в микроскоп и делать всякие опыты.

О противном мальчишке, напустившем свою собачонку на Жмурку, Лида не думала. Только как-то раз, увидев чумазого мальчика, она закричала:

— Ой, я знаю, на кого он похож! На Усатика из нашего двора!

А Женя ни разу не вспомнил девочек и даже свою песенку про поросёнков, так ловко им сочинённую, позабыл. Уж очень ему интересно жилось в деревне у дяди.

От волнения и любопытства Лида не произносила ни слова. Одной рукой она крепко прижимала к груди большой букет цветов, в другой держала портфель. В раздевалке мама поцеловала Лиду в щёку и что-то ей говорила. Но Лида не слышала. Она так глазела по сторонам, что споткнулась на лестнице, когда ребята следом за учительницей поднимались в свой класс, и чуть не уронила цветы.

Всё, всё вокруг было новое! Другая школа, другая учительница, множество незнакомых девочек и… мальчики. Да, подумайте! Куча мальчишек шла по коридору впереди и позади Лиды. Бело вокруг от белых передников, но тут и там мелькают серые пятна — мальчишеская форма, — как сизые голуби среди белого снега.

С этого года девочки и мальчики стали учиться вместе. А Лиду записали в другую школу, и теперь ей даже дорогу не надо было переходить.

В классе учительница по списку называла фамилии и каждому указывала его место. Лида села на парту и впилась глазами в учительницу.

Невысокая, светлые косы заколоты на затылке, глаза большие, смотрят спокойно и весело. Ой, какая славная! Лиде немножко странно, что учительница такая молодая. Моложе мамы и гораздо моложе седой Татьяны Петровны, у которой Лида училась в прошлом году. Эта новая стоит за столом в темно-коричневом платье, тоненькая, светлая; надеть на неё белый передник — и точно десятиклассница. Но вот учительница чуть-чуть улыбнулась, и вдруг Лиде показалось, что она знает её давно-давно.

— Меня зовут Елена Сергеевна, — глубоким ясным голосом сказала учительница.

Лида пошевелила губами, повторяя про себя имя учительницы.

Елена Сергеевна поздравила ребят с новым учебным годом. Потом напомнила им, как надо сидеть в классе во время объяснений учителя, как вставать, что́ должны делать дежурные. А затем сказала:

— А теперь можете познакомиться. Каждый может спросить соседа, как его зовут. Только тихонько. Шёпотом.

Зашелестело в классе. Это ребята шёпотом называли друг другу свои имена.

Лида повернулась к сидевшему с ней мальчику:

— Как тебя зо…

Глянула на него повнимательнее и… замерла на полуслове, глаза вытаращила. Потом нахмурилась, сдвинулась на край парты и подняла руку.

— Что, Лида Костина? — спросила Елена Сергеевна.

Лида встала.

— Я… я не хочу сидеть с этим мальчиком, — голос у неё дрожал от обиды.

— Почему?

— Я… он… это Усатик! — выпалила Лида.

Ребята засмеялись.

Елена Сергеевна сказала:

— Я не замечаю у Жени Сомова усов. Но почему ты не хочешь с ним сидеть?

Лида смутилась. Усов у Жени, и правда, не было. Весь он был такой чистенький, в новой форме с белым воротничком, короткостриженный, загорелое лицо вымыто чисто-начисто. Немудрено, что она сразу его не узнала. Но всё равно это был некто иной, как Усатик. Он сидел с удивлённо приоткрытым ртом, в котором чернели дырки вместо двух передних зубов. Уши у него торчали, как два небольших лопушка, и вид был преглупый.

— Не хочу! — с негодованием проговорила Лида. — У него есть собака, такая мохнатая. Я забыла, как её зовут.

— Нет у меня собаки! — Женя шумно вздохнул и тоже встал. Теперь оба они стояли, повернув головы друг к другу.

— Ка-ак нет? — протянула Лида тоненьким голоском. — Видите, теперь врёт. Есть собака! И она давит моего котика. А он у нас сибирский, пушистый…

— Хоть и пушистый, а нет у меня собаки, — упрямо повторил Женя.

Ребята смотрели на них с любопытством.

— Я вижу, у вас старые счёты, — сказала Елена Сергеевна. — Сядьте оба. После звонка подойдёте ко мне, и мы всё выясним. А сейчас вспомним, что мы учили в первом классе о гласных и согласных звуках.

Лида уселась на самый кончик парты и вскоре чуть не окосела на левый глаз. Она ни за что не хотела смотреть на Усатика, а глаз сам всё время скашивался в его сторону. И глаз заметил, как Усатик подмигнул какому-то мальчику, который сидел впереди и на секунду повернулся. Потом Усатик оглянулся, оттопырил нижнюю губу и сделал кому-то страшную рожу.

«Он, конечно, озорник. И у него есть собака», — думала Лида. Ей представлялся Жмурка, обмусоленный, прижатый к земле собачьими лапами, и внутри у неё всё кипело.

— Женя Сомов, не принимайся за старое, — раздался голос учительницы. — Неужели ты за лето не отвык вертеться на уроках? Лида Костина, назови нам гласные звуки.

Лида поднялась за партой.

— О… — помолчала и произнесла: — е, — опять помолчала: — ё… — снова помолчала: — ю…

Все гласные звуки назвала Лида. Учительница слушала и внимательно смотрела на Лиду.

— Помнишь ты хорошо. Но разве можно так медленно отвечать? Между двумя звуками проходит у тебя полминуты.

Зато на перемене у Лиды между словами и четверти секунды не проходило. Елена Сергеевна подозвала к себе Женю и Лиду. И Лида скорей, скорей, поспешно и невнятно, рассказала, что, конечно, собака этого Жени Сомова — и она даже не знала, что он Сомов, — только сейчас узнала, — его собака чуть до смерти не задавила её Жмурку, и как же такой мальчик будет теперь с ней сидеть, и она даже никогда не играла с мальчишками, и собака у него, конечно, есть!

Лида сама не знала, что́ с ней сделалось. Никогда в жизни она не говорила так быстро. Вот бы мама с папой удивились!

Женя исподлобья разглядывал голубоглазую раскрасневшуюся девочку в белом переднике, с торчавшими в сторону тугими косичками, на которых качались белые банты. Девочка казалась ему занятной. Интересно и даже необыкновенно, что такая с ним сидит. Зачем только она глупости болтает?

— Вспомнила, что сто лет назад было! — с досадой сказал Женя. — Нету теперь Шумика. Он в колхозе остался у дяди Кости, потому что он, во-первых, оказался настоящей охотничьей породы, называется спаниэль, и дядя Костя с ним на охоту станет ходить. Дядя Костя попросил, и я ему подарил. Жалко Шумика. Но что ж! Дяде Косте он очень нужен, потому что Шумик станет охотиться на озёрах. За утками. Елена Сергеевна, а я плавать научился!

— Очень хорошо, что ты научился плавать, — Елена Сергеевна положила одну руку на плечо Жени, а другую руку на плечо Лиды. — Вот что, ребятки. Что было, то прошло. Начался новый учебный год, и старые обиды, Лидочка, надо забыть. Никуда я тебя не пересажу. Нет для этого причины: Да и места все заняты. Идите в коридор, гуляйте.

По коридору Лида гуляла в паре с Маней Гусевой. Ещё когда вошла в класс, она заприметила знакомые рыжеватые косички. Но Маню посадили в другом конце класса, подойти к ней Лида не успела. Зато на перемене они кинулись друг к другу и схватились за руки. Нельзя сказать, чтобы в первом классе они особенно дружили, только что сидели на одной парте. А тут так обрадовались, словно всё лето мечтали свидеться.

Остальные девочки были незнакомые, и надо было их хорошенько рассмотреть. А Шумик теперь Жмурку не задавит, раз он на каких-то озёрах остался. Пусть охотится за утками. Не хочется, конечно, сидеть с Усатиком, но что же делать, если все места заняты. Кстати, у него сейчас и усов-то нет.

Второй урок был арифметика. Ребята устно решали задачи, которые им задавала учительница.

Когда они решили несколько задач, Елена Сергеевна сказала:

— А теперь придумайте задачи сами!

Один мальчик придумал такую задачу:

— В доме было двадцать окон. В восьми окнах мальчишки выбили стёкла. Сколько осталось целых окон?

Сразу поднялось много рук.

Но Елена Сергеевна покачала головой.

— Меня больше интересует другой вопрос: что сделали с мальчиками, которые разбили такую уйму стёкол? И почему эти мальчишки принялись колотить стёкла? Не сошли ли они с ума?

Ребята засмеялись. Мальчик смущённо сел.

— Кто ещё придумал задачу? Ты, Катя Болотина? Ну-ка!

Женя рассеянно смотрел в окно.

«Совсем не слушает», — подумала Лида и шепнула задорно:

— А тебе и не придумать ничего!

Женя выпятил нижнюю губу. Лида уже заметила, что когда он обижается или бывает недоволен, то у него сразу как-то выпячивается, оттопыривается нижняя губа.

— Да я уже, во-первых, придумал!

И вот Женя стоит и громко торопливо говорит:

— На площади гуляло пятнадцать слонов. У пяти слонов вместо хвоста висело по зеркалу. Когда они повернулись, то у них и хоботов не оказалось. И ещё у трёх слонов хоботов не было. А остальные были настоящие, хорошие слоны. С хоботами и хвостами. Сколько было на площади хороших слонов?

Вот так задача! Все затихли в недоумении. Потом кто-то хихикнул. В разных концах класса послышались смешки. Потянулись кверху руки:

— Про каких слонов он говорит?

— Разве бывают вместо хвостов зеркала?

— Пусть повторит задачу. Я не разобрал…

Одна девочка сказала громко и с удивлением:

— Я никогда не видела зеркало с хвостом!

Женя покраснел, губа у него ещё больше оттопырилась.

— Тише! — сказала Елена Сергеевна и спросила: — Про каких слонов ты говоришь, Женя?

Прежде чем Женя успел ответить, белобрысый мальчик — даже брови и ресницы у него были белые — крикнул ехидно:

— Он нарочно прикидывается! Никогда и не было таких слонов!

Лиде этот мальчишка сразу не понравился: на перемене он подставлял подножку девочкам, так что одна растянулась на полу.

— Яша Шлыков, не кричи! — сказала учительница.

А Женя сказал сердито:

— Были слоны! То были автобусы, но очень похожие. А ответ я могу сказать: семь слонов всё-таки было хороших.

— Эту задачу Женя уже решил, так что оставим её, — сказала Елена Сергеевна. — Перейдём к следующей.

Девочка, фамилию которой Лида ещё не запомнила, задала задачу про грибы и корзинки. Но Лида слушала плохо. Она подвинулась к Жене и спросила шёпотом:

— Ты, правда, видел слонов на площади?

Женя кивнул. Лида задумалась. Может быть, Усатик не так уж плох, — ведь он видел каких-то странных бесхвостых слонов и ещё семь штук слонов хороших.

Под вечер девочки гуляли во дворе. Осеннее солнце светило, как летом. На скамейке под деревьями Лида, Маня и Света, тоже второклассница, только из другого класса, рассадили кукол и собирались кормить их завтраком перед тем, как отвести в школу.

С кукольной кастрюлькой в руках Лида побежала к куче песка, насыпанного в загородке для малышей. Из песка нужно было сварить манную кашу. И вдруг позади Лиды закричали девочки:

— Ай, что это? Смотрите! Смотрите!

На бегу Лида оглянулась да как завизжит. Страх какой! Зверь невиданный несётся за ней, вот-вот схватит за пятку. Серо-коричневый, на четырёх коротких лапах, с каким-то странным хвостом. Крыса огромная, что ли?

С отчаянным пронзительным криком, уронив кастрюльку, убегает Лида, а зверь не отстаёт, скачет за ней, круглым шерстистым задом подкидывает. Расплакалась Лида, вся трясётся, на скамейку лезет, скорей ноги поджимает. И, как во сне, слышит хохот:

— Маськи испугалась! Трусиха!

Женька этот Сомов! На лице восторг и насмешка. Так и захлёбывается смехом:

— Вот трусиха так трусиха! Это ж Масенька моя!

Схватил он зверюгу под передние лапы. Та свернулась калачиком вокруг его руки, только хвост висит.

Ребят откуда-то набежало. Обступили Женю.

— Это кто? Женя, кто это такой?

Лида стоит на скамейке, всё ещё дрожит и шею вытягивает, засматривает через головы ребят.

— Это выдра! — с гордостью объяснил Женя. — На озере в лесу поймали. Маленькая была, вон какая выросла! — он повернулся к Лиде: — Чего ты её боишься? Её никто не боится.

Обиделась Лида и спрыгнула со скамейки.

— А я и не боюсь вовсе!

Женя нагнулся и пустил зверя на землю. Лида — прыг обратно на скамейку:

— Ой!

Все мальчишки, стоявшие вокруг, захохотали. И девочки засмеялись, а сами в сторону отбегают.

— Дурак! — вся красная, сказала Лида, стоя на скамейке.

— Труси-ишка-мамрышка! — запел Женя и припустился за выдрой. Она, смешно вскидывая зад, понеслась, покатилась куда-то по двору. Все ребята за нею побежали. Только Маня задержалась.

— Я и сама-то чуть не умерла со страху, — она вздохнула и медленно пошла за ребятами.

Из открытого окна на третьем этаже высунулась полная пожилая женщина и закричала:

— Женя! Неси домой выдрёшку! В подвал забежит, пропадёт.

Со своей скамейки Лида видела, как с серо-коричневым клубком в руках Женя, окружённый ребятами, скрылся в подъезде.

Девочки вернулись, оживлённо рассказывая, как выдра глядела на них, как она два раза тихонько свистнула. Лиде было досадно, что она с перепугу не рассмотрела диковинку.

И она сказала небрежно:

— Ну и пусть! И очень надо. Ещё с какими-то… выдренными крысами будет тут наскакивать на людей. Усатик этот! Из нашего класса.

Сказать по правде, Женя променял Шумика на выдру. Учительнице он не соврал: он, и верно, подарил своего пёсика дяде Косте. Но не получил бы дядя пёсика, несмотря на все просьбы, если бы не выдра.

Соседские мальчики-подростки принесли в шапке с озера серый пушистый комочек.

Бабушка ахнула:

— Это кто ж такой?

Женя тронул комочек пальцем. На него сверкнули две крохотные чёрные живые пуговки — глазки зверька.

— Ой, глядит, глядит! — закричал Женя.

— Недели две выдрёшке, — определил дядя Костя. — Эх, ребята! И зачем вы притащили эту малютку? Выкормить её трудно, мала больно. А назад положить — мать может не принять после человечьих рук; да и найдёте ли вы гнездо? Может, матка уже место переменила. Ну, давайте молоко и соску!

Соски в доме не нашлось. Дело было вечером, магазин давно закрыт. Не бежать же в районный центр в аптеку, на ночь глядя!

Ворча, дядя Костя приладил к бутылочке резинку от велосипедного насоса, вложил её в лягушечий рот зверька и осторожно наклонил бутылочку. Молоко из бутылочки медленно исчезало. Выдра жадно сосала.

Бабушка прониклась жалостью к лесной зверюшке, сама её поила молоком из соски, которую на другой день достали у одной колхозницы, по нескольку раз в день купала выдрочку в корыте, нежно бормотала над ней:

— Ах ты, моя масенькая, глупая, отняли тебя от матери.

Так выдру и прозвали Масенькой, Масей. Вскоре она уже пила молоко прямо из блюдца, полюбила сырую рыбу и бегала по всей комнате.

Когда Мася вылезала из корзины, где ей бабушка устроила мягкое гнездо, Шумика выгоняли из избы, чтобы он не обидел маленькую выдру.

Правда, раз и навсегда дядя Костя запретил Шумику трогать Масю.

В первый же раз, как Шумик, болтая ушами, подскочил к выдрёшке и сунулся к ней своей мордой, дядя Костя схватил его за шиворот, пребольно ударил и коротко, строго приказал: «Назад!»

Такой непослушный в Ленинграде, Шумик охотно подчинялся дяде Косте. Дядя часто брал его с собой в лес и многому выучил за короткое время: носить за ним вещи, сидеть и лежать не шелохнувшись, бежать, внезапно останавливаться по приказу, отыскивать и приносить далеко брошенную палку и чучело дикой утки. При этом Шумик не смел ни разорвать, ни хотя бы немножко потрепать чучело.

— Псу цены нет, — говорил дядя Костя, — а вы его в комнатные болонки записали, в бесполезного дурня превращаете. Женя, будь другом, отдай мне Шумку! Хочешь, я тебе двухколёсный велосипед куплю?

— Так ведь он мой, Шумик, — Женя вздыхал. — А на велосипеде я и на Васином покатаюсь.

Незадолго до отъезда ленинградских гостей дядя Костя спросил Женю:

— Выдру-то повезёшь в Ленинград?

— А как же! — сказал Женя. — Ребятам покажу.

— Либо выдра, либо пёс, — сказал дядя Костя. — В одной квартире им не жить. Ты уйдёшь в школу, а они и погрызутся. А Шумка без охоты теперь затоскует…

Женя сердито сопел и обиженно оттопыривал губу. Ему было уже ясно, что Шумика придётся оставить. И за Масю страшно, да и Шумик слишком привязался к дяде Косте. По первому зову становится возле его ноги, да так прочно — за уши не оттянешь.

— Потом я себе пограничную овчарку заведу, — сказал Женя.

— Вот это дело! Это само собой! — весело поддержал племянника дядя Костя и потрепал его по плечу.

В ленинградской квартире Мася освоилась очень быстро. Она живо обегала и облазила все углы. Её темно-серая сплюснутая голова с тупой мордой, широким ртом, напоминающим лягушечий, короткими круглыми ушами и живыми чёрными глазками неожиданно появлялась то из-под стола, то из-под шкафа, то из-под дивана. Ловко орудуя низкими ногами с перепонками между пальцами, как у утки, Мася взбиралась на диван, на стулья, на кровати. Со стула она карабкалась на стол, со спинки кровати на комод.

— Какие-то обезьяньи у неё повадки, — удивлялась мама.

И мама и папа очень дивились на выдру, когда Женя с бабушкой привезли её из деревни. У мамы кончился отпуск, и она вернулась в «Ленинград раньше, чем появилась выдра.

Женя и его товарищи нарадоваться не могли на Маську. Особенно весело было смотреть, как она купается. Бабушка ставила посреди передней корыто с водой. Мася ныряла и резвилась, как рыбка. Она плавала и на животе, и на боку, и на спине, сложив на груди передние лапки и отталкиваясь от воды хвостом.

Когда Маську купали, Марья Сидоровна выходила из своей комнаты.

— Из воды-то не выскочит ваше чудо озёрное? — с опаской спрашивала старушка, издали засматривая в корыто.

В первый раз, когда Маська прошмыгнула возле её ног, Марья Сидоровна вскрикнула, побледнела и чуть не упала в обморок.

Женя соврал Лиде, что никто не боится Маськи. Два обитателя квартиры не могли преодолеть страх и отвращение к выдрёшке: Марья Сидоровна и кот Мурза.

Мурза был кот почтенный, длинношёрстый, от старости лохматый, как болонка. Шумику он когда-то надавал когтистой лапой крепких пощёчин. Щенок завизжал от боли, обиделся и больше к суровому коту не совался. Старый ленивец Мурза проводил дни в сладкой дремоте на диване и на креслах, снисходительно позволяя гладить и ласкать себя. И вдруг его покой был нарушен.

Ко всему, что привлекало её внимание, Маська бесстрашно мчалась на своих перепончатых лапах. Мурза безмятежно спал на ковре. Выдра увидела кота и стремительно понеслась к нему, опустив широкую голову и, как всегда на бегу, немного изогнув спину.

Кот поднял голову и на мгновение остолбенел. Его глаза, обычно сощуренные, превратились в два зелёных кружка. Он подобрался, зашипел и вдруг обратился в бегство. С неожиданным проворством крупными прыжками он достиг буфета и вспрыгнул на него.

Немного позднее, крадучись вдоль стены, кот вошёл в кухню и на почтительном расстоянии брезгливо смотрел, как выдра жадно съела рыбу из своей чашки, а потом принялась и за его блюдце.

Женя отнял у Маськи Мурзину еду и поставил её перед котом. Но Мурза отвернулся и пошёл прочь. Пришлось его кормить в комнате Марьи Сидоровны, куда Маська категорически не допускалась.

Кот почти совсем переселился к старушке, а по всей квартире ходил с опаской и спал только на возвышениях: на буфете, на комоде, на подоконниках.

— И чего бояться такую хорошенькую, миленькую? — поражался Женя. — Дурак ты, Мурза!

Сам Женя вместе с Васей Грачёвым, который часто у него бывал, возился с Маськой без конца. Такая она была игривая, весёлая. Ляжет на спину, голову выгнет и ловит кончик хвоста лапами и зубами. Потеха! Маська и спать любила на спине, презабавно сложив на животе передние лапки. И перед тем, как заснуть, всегда сосала старый мамин капроновый чулок, точно грудной ребёнок соску-пустышку.

Женя рассказал ребятам в классе, что Лида Костина до смерти боится маленькой выдры из озера и что она «трусишка-мамрышка». Мальчики хохотали и кривлялись: «Ой, боюсь! Ой, страшно, спасите меня!» Девочки заступались за Лиду: «А если ей показалось, что это крыса? Подумаешь, хвастуны! Будто сами ничего не боятся!»

Яша Шлыков, чтобы подольститься к Жене, подскочил к Лиде и высунул язык:.

— Трусишка-мамрышка!

И сейчас же получил кулаком в бок. Если Женя поддразнивал Лиду, это вовсе не значило, что Яшка имеет право так делать. И вообще, — чего он лезет? То ябедничает на Женю учительнице: «Елена Сергеевна, Сомов опять вертится», «Елена Сергеевна, Сомов на перемене дрался», то подлаживается к нему.

Лида стояла прислонившись к стене в коридоре, возле двери в их класс. Глядя прямо перед собой и раздувая ноздри от обиды, она гордо молчала.

На уроке списывали с доски предложения, где в некоторых словах надо было вставить пропущенные буквы.

Лида еле-еле водила пером и после каждых двух-трёх букв смотрела по сторонам. Так ей легче думалось, а думала она о том, что, когда вырастет, купит десяток крыс и всех сразу выпустит на Усатика. Вот закричит-то — по всем школьным этажам будет слышно! Уж кого-нибудь она подговорит донести мешок с крысами до школы. Да зачем ей ждать, пока она вырастет? Пусть Усатик завтра же провалится в какой-нибудь подвал, и там на него накинутся пятнадцать крыс.

Лида содрогнулась от отвращения, а Елена Сергеевна в третий раз сказала:

— Лида, не отвлекайся, пиши быстрее. И думай о работе.

Лида послушно склонилась над тетрадкой. Но вскоре мысли её опять начали бродить по подвалам и чердакам, полным страшных, длиннохвостых крыс, а взгляд невольно блуждал по всему классу. И только одно место в классе он тщательно обходил. Кто там ёрзает и сопит на другой половине парты? Лиде это совсем неинтересно.

И вдруг Лида нечаянно в упор посмотрела на своего соседа. Усатик усердно писал, помогая себе кончиком чуть-чуть высунутого языка. Ну-ка, чего он там намазюкал? Лида заглянула в Женину тетрадку и коварно улыбнулась. Так и есть. Буквы в Жениной тетрадке точно пришли к кому-то в гости: раскланиваются направо и налево.

— Как пло-охо! — с притворным сочувствием шепнула Лида.

Женя загородил локтем тетрадь:

— Ничего не плохо!

Минуты не прошло, и снова над его ухом прошелестело:

— Ой, ка-ак пло-охо!

Нижняя губа у Жени оттопырилась, уши начали медленно краснеть. Его взяло сомнение.

— А что у меня неверно? Костина, где у меня ошибка?

Лида будто не слышала. Перед Женей темнел её затылок. Торчали тугие косички с коричневыми бантами. Лида ещё больше повернулась спиной, немного склонила голову набок. Одна косичка свесилась над чернильницей в углублении парты.

Искушение было слишком велико. Просто невозможно было пропустить такой удобный случай, тем более, что девчонке жалко показать, где ошибка. Женя осторожно ухватил двумя пальцами кончик косички, и он погрузился в чернильницу.

Затем всё произошло очень быстро. Лида внезапно шевельнулась. Мокрый хвостик, роняя фиолетовые капли, мазнул Женю по лицу и превратил его не только в Усатика, но и в Бородатика. Раздался вскрик Лиды, испуганно глядевшей на свою тетрадку, всю в кляксах.

И вот Лида стоит и плачет и зажимает в руке кончик косички. Между лиловыми пальцами стекают у Лиды лиловые капли.

Елена Сергеевна берёт Женю за руку и сама отводит его в угол:

— Останешься после уроков и при мне будешь снова писать это упражнение. Лида, ступай в умывальную и хорошенько отмой косу и руки. Галя Степанова, проводи её, помоги ей умыться.

Галя Степанова выводит плачущую Лиду. В классе напряжённая тишина. Лицо учительницы не просто строгое, а необычно недовольное.

Женя стоит в углу за счётами, но его не тянет потрогать пальцем белые и чёрные костяшки.

Хуже всего, пожалуй, что Елена Сергеевна не ругает Женю ни на уроке, ни на перемене. После звонка она, не глядя, говорит ему: «Иди в коридор». Она так рассердилась, что совсем не смотрит на него, точно его нет ни в классе, ни вообще на свете. Женя засматривает в лицо учительницы, но ни разу не может поймать её взгляд.

На следующем уроке Лида, которую Галя отмывала всю перемену, неподвижно сидела на самом кончике парты. Можно было подумать, что на другом конце парты змея и Лида боится нечаянно к ней прикоснуться. На арифметике Женя придвинулся к Лиде и пробормотал:

— Я не нарочно обмакнул… Коса сама влезла в чернильницу…

Лида не шелохнулась.

Два урока она совсем не замечала Женю. А на последнем уроке, на «ручном труде», она показала подбородком на крышку парты и язвительно расхохоталась:

— Ха-ха-ха! Это что за уродики?

Им было задано сделать из бумаги домик и коробочку. Женя и сам видел, что его изделия не очень красивы. Не то, что у Васи Грачёва, например. У того из весело раскрашенного дома с дверью и окнами даже вился клубами серый дым. Женин дом был просто белый и притом кособокий, а на коробочку точно кто-то немножко наступил ногой… Но разве так уж плохо?

Уже не обращая внимания на Женю, Лида с торжеством извлекла из коробки от маминых туфель, которую она всегда приносила с собой на уроки ручного труда, блестящую коробочку из голубой бумаги, сплошь усыпанную серебряными звёздочками. Коробочка была великолепна, и рядом с ней Женина придавленная коробчонка выглядела такой неуклюжей и жалкой, что Женя растерянно заморгал. Потом, рывком, двумя руками схватил свои творения, над которыми вчера просидел не меньше сорока минут, и скомкал их.

Елена Сергеевна обходила парты, рассматривая домики и коробочки, и многих ребят хвалила.

— А где твоя работа, Сомов?

Красный и надутый, как индюшонок, Женя молча показал кивком головы на два белых комка на крышке парты.

— Ах так? — сказала Елена Сергеевна. — Ставлю тебе единицу!

— Кол! Кол! — зашептали ребята.

На лице у Лиды появилась довольная улыбка.

Учительница заметила это и нахмурилась.

— Очень нехорошо, Костина, радоваться чужим неудачам, — сказала она грустно. — Сомов тебя сегодня обидел и за это был и ещё будет наказан. А радоваться чужим неудачам не по-товарищески.

Маня Гусева подняла руку:

— Он её ещё дразнит часто, что Лида его выдру боится.

Лида вся порозовела:

— Не так уж и боюсь!

Елена Сергеевна пристально посмотрела на Женю:

— А я тебя считала добрым мальчиком… — она вздохнула. — Видно, и правда, вас придётся рассадить. Не умеете вы жить мирно. С завтрашнего дня, Лида, поменяешься местом с Валей Груздевой. Она сядет к Жене, а ты — к Васе Грачёву.

— И очень хорошо, — чётко сказала Лида.

Учительница оглядела класс:

— Ребята, вы понимаете, за что я поставила единицу Сомову?

— Задание не сделал! — закричал Яша Шлыков.

— Нет, не за это. Ведь работу он сделал, но потом уничтожил её. За неудачную работу я бы не поставила единицу, все мы ещё учимся, у каждого может случиться неудача. А вот за то, что у Жени терпения, выдержки нет совсем, он и заслужил единицу. В прошлом году мы советовались, как помочь Жене терпеливо сидеть на уроках. Не пришлось бы нам и в этом году опять всем классом заняться Сомовым…

Лиде очень захотелось спросить Женю, — как это в прошлом году весь класс им занимался? Но она, конечно, не спросила, а, наоборот, повернулась к нему спиной.

И ещё в этот несчастный день Женя около часа просидел в классе вдвоём с учительницей. Елена Сергеевна проверяла домашние тетради, потом что-то выписывала в общую тетрадь из очень толстой книги. А Женя всё писал и писал упражнение, в третий раз подряд, потому что первые два раза вышло очень грязно. На душе у Жени было уныло и как-то мутно.

А на другой день он уже сидел с Валей Груздевой, толстой, спокойной девочкой. Лида переселилась к Васе Грачёву.

На перемене пионер из шестого класса, Владик, подошёл к Жене.

— У тебя, говорят, ручная выдра живёт. Разреши нам её посмотреть. Мы — юннаты, и нам очень интересно.

Женя смерил мальчика взглядом, для чего ему пришлось задрать голову, и милостиво разрешил:

— Что ж, приходите. А вас не очень много? А то наши ребята тоже приходят. Если куча народу, Масенька может испугаться.

— Нет, мы только вдвоём с Катей придём. Хищниками мы с ней занимаемся. Катя больше львами, а я всякими другими.

Владик спросил Женин адрес и отошёл. Женя смотрел ему вслед с недоумением. При чём тут хищники? На Маську хочет посмотреть, а про львов говорит… Чудно́!

Женя подошёл к Васе Грачёву и сказал ему небрежным тоном:

— Уже из шестого класса просятся к Маське. Пионеры-юннаты… с хищниками.

— С какими хищниками? — удивился Вася.

— Со львами… может быть, и с этими… с носорогами. Кто их разберёт! Ты непременно тоже сегодня приходи.

Вечером пионеры пришли к Сомовым. Долговязый, веснушчатый Владик и темнокосая, худенькая, застенчивая, невысокая для своих двенадцати лет Катя. Было совершенно непонятно, — что она может делать со львами, такая слабосильная и робкая?

Вася, Геня и Коля Прохоров подталкивали Женю:

— Спроси её, спроси! Ты же здесь хозяин, это твой дом. И выдра твоя!

Женя нерешительно шагнул к гостье и от смущения выпалил очень громко, почти крикнул:

— А львы где?

Все засмеялись. А народу в этот час собралось много: папа вчера вернулся из рейса, и мама уже пришла с завода, и бабушка никуда не ушла.

Один Женя не засмеялся, а, наоборот, надулся.

— Львы у неё в кармане передника, — весело ответил Владик. И опять все засмеялись.

Потом Катя спокойно сказала:

— Львы в зоопарке. Я за ними наблюдаю. Львёнка иногда вожу на прогулку. Мы там в кружке юннатов. А где же ваша выдра?

Бабушка сидела на диване, закутанная в большой пуховый платок. Она приподняла край платка. На коленях у бабушки лежал темно-серый клубок.

Катя и Владик наклонились над ним, чуть не сталкиваясь лбами:

— Как спит сладко!

Бабушка пощекотала серый бочок:

— Просыпайся, Масенька! Гости пришли.

Тихонько, мелодично свистнуло, потом застрекотало.

— Кричит чудно́, — сказал папа. — Вроде по-птичьи, вроде и не по-птичьи, не поймёшь.

— Это она говорит: не мешайте мне спать, — сказала бабушка и положила выдру на пол: — Просыпайся, соня! Купаться будем.

Маська словно поняла. Развернулась и зашмыгала, заскользила по полу, ничуть не смущаясь присутствием стольких людей.

Почти все мальчики второго «б» класса, в котором учился Женя, да и многие девочки, уже не раз видели Маську; она потеряла для них прелесть новизны, поэтому не только Женя, но и Вася, Геня и Коля больше смотрели на Владика и Катю, чем на выдру. Зато пионеры глаз не спускали со зверька.

Вот Маська опрокинулась на спину, показав светло-серое брюшко, и стала ловить свой хвост. Поймает и покусывает его белыми острыми зубами.

Катя присела на корточки и погладила её. С молниеносной быстротой метнулась Маськина голова с разинутой пастью. Катя поспешно отдёрнула руку.

— Не цапнула за палец? — спросил Владик.

— Не успела, — спокойно ответила Катя и смело потрепала перевернувшуюся на бок выдру по затылку.

Женя бросил на пол красный целлулоидный шарик. Шарик покатился. Маська весело гонялась за ним, точно и не она только что свирепо скалила зубы. Мурза презрительно смотрел с буфета, как ненавистная выдра резвится с его игрушкой.

— Ну, начнём водный кросс, — сказал Женин папа.

Посреди передней поставили корыто с водой. И Маська принялась нырять, плескаться, кувыркаться в воде.

— Видите, хвост у неё вместо руля, а передние лапы — вёсла, — говорил Владик. — Выдры плавают быстрее всех рыб, и, если бы выдре не надо было время от времени высовывать голову из воды, чтобы подышать, от неё не могла бы спастись ни одна рыба. Водятся выдры по всей Европе, в Северной и Средней Азии, в Сибири. Есть они и в Индии, и в Китае, и в Японии. Даже в Австралии, только там другая разновидность.

— Где ж их нет, этих сокровищ? — с неприязнью спросила Марья Сидоровна. Когда выдру начали купать, она вышла из своей комнаты и стояла позади всех, подпершись рукой.

— За Полярным кругом выдры не попадались, — ответил Владик.

Папа сказал:

— На Северном полюсе вы были бы в безопасности, уважаемая Марья Сидоровна.

Женя заметил, что мама сдержала улыбку, а бабушка укоризненно качнула головой.

— Ох, грехи, грехи! — пробормотала Марья Сидоровна и отодвинулась поближе к своей двери.

— Товарищ профессор, — обратился папа к Владику, — а выдры вообще в неволе живут? Или наш случай особенный?

— Известно много случаев приручения выдр, — ответил Владик, и в тоне его в самом деле было что-то профессорское. — Выдры отлично поддаются дрессировке. Конечно, в умелых руках. — Владик покосился на Женю. — В Китае, например, рыбаки даже приучают выдр к рыбной ловле. Надо с самого детства кормить выдру исключительно молоком и хлебом. Потом давать ей играть с рыбой, сделанной из кожи. Выдру заставляют доставать эту кожаную рыбу из воды и подавать хозяину. Потом ей бросают в воду настоящую, но мёртвую рыбу, а уж после — живую. Когда выдра выловит и подаст хозяину живую рыбу, не разорвав её, дрессировка считается законченной.

— Значит, и от них польза бывает? — с сомнением произнесла Марья Сидоровна.

— Конечно! Известны случаи, когда с выдрой даже на охоту за утками ходят, как с охотничьей собакой. Для этого надо…

Женя с тоской вспомнил Шумика. Как-то он охотится за утками?

— Подожди, Владик, — перебила бабушка. — Про охоту после расскажешь. Скажи лучше, какой величины она вырастает? Рост-то у Маськи какой будет?

— Взрослые выдры бывают больше метра. Некоторые виды достигают даже полутора метров. Конечно, с хвостом.

— В корыте не поместится, — решительно сказала бабушка. — У нас корыто маленькое.

Папа засмеялся. Но Владик оставался непоколебимо серьёзным.

— Корыто ей и совсем не подходит. Выдра — это настоящее водяное животное, в воде она проводит бо́льшую часть своей жизни.

— На озере ей жилось лучше, — задумчиво проговорил Вася. — Владик, а есть в зоосаду канавы с водой?

— Конечно, есть. Целые водоёмы.

— Ну, хватит. Всю воду уже на пол выплеснула. — Бабушка вытащила Маську из корыта и вытерла её тряпкой. Юннаты ещё немножко посидели и стали собираться домой. Мама проводила их и закрыла за ними дверь.

Дня через три Владик пришёл опять, на этот раз без Кати, очевидно занятой львами.

— Я поговорил в зоопарке, — сообщил он своим профессорским тоном. — Масю возьмут с удовольствием.

Женя оторопел.

— Куда возьмут с удовольствием? Кто возьмёт? — спросил он с недоумением и с испугом.

— В зоопарк возьмут. В отдел хищников.

— Да кто её отдаст, во-первых? — закричал Женя. — Ты дурак просто, хоть и юннат! И зачем её в хищники? Маська хищник, что ли? Что она — лев?

— Женя, не вопи и не ругайся! — сказала бабушка.

— Она не лев, конечно, — невозмутимо ответил Владик. — Но она — самый настоящий хищник. Выдры куньей породы. А все звери из породы куниц — хищники, и очень кровожадны. Она сейчас добрая, потому что ещё очень молодая. А что будет потом…

— Вот! Вот! — раздалось из кухни, где, прикрыв дверь, чтобы не проникла Маська, стряпала Марья Сидоровна. — Всех перекусает, перегрызёт. Мурзиньку-то бедного уж хватанула.

В самом деле, сегодня Маське удалось подкрасться к Мурзе, неосторожно заснувшему на ковре. С поразительной быстротой выдра в него вцепилась. Укусила она его прямо за горло. Кот заорал чужим, не котиным, голосом и удрал с окровавленной шерстью. Все очень испугались. Бабушка отлупила Маську кухонным полотенцем. Маська громко верещала и шмыгнула под буфет. А через минуту, как ни в чём не бывало, влезла на подоконник со стула, кем-то поставленного у окна, и столкнула на пол цветочный горшок. Горшок разбился, бабушкина любимая бегония измялась…

— А, уже укусила кота? Ну, понятно… — Владик кивнул головой. — Хорошо, что она не откусила кому-нибудь палец.

— Ничего не поделаешь, — вздохнула бабушка, — придётся с Масенькой расстаться, пока она совсем не освирепела.

— Конечно, если бы у вас был сад с водоёмом или с прудом… — начал Владик.

Женя громко заревел, подскочил к Владику и толкнул его.

— Да что ты там болтаешь? — крикнул он сдавленным голосом. — Всё равно мы Маську не отдадим! И кто тебя вообще просил говорить про неё зоосадникам? Чего ты суёшься? Ну, кто тебя просил?

Владик протянул руку, защищаясь от Жениных кулаков, и спокойно ответил:

— Твоя мама.

Женя отпрянул:

— Как, мама? Когда? Что ты врёшь?

— Нисколько не вру. Ещё когда в первый раз мы приходили, твоя мама закрывала за нами дверь и сказала: «Поговори там в зоосаду, не примут ли туда Маську. Ведь не век её здесь держать. Бедокурит сильно».

У Жени перехватило дыхание.

Мама, всегда весёлая, добрая, от которой никогда не попадает Жене! Наоборот, маме самой нередко попадает от бабушки за то, что балует Женю. «Мои баловники», — вот как иной раз называет бабушка маму с Женей. Мама, от которой, когда она возвращается с завода и из вечернего техникума, всем только одна радость — и Жене, и папе, и бабушке. Со всеми мама шутит, ласковая, хохотунья.

И вдруг эта мама оказалась обманщицей! Возможно ли это?

— Ты врёшь, всё врёшь! — ревел Женя.

— Нет, это правда! — сурово сказала бабушка. — Твоя выдра из кухни и отовсюду нашу Марью Сидоровну выживает, — разве это хорошо? Человек на пенсии, живёт в этой квартире чуть не сорок лет. Какое ты имеешь право так распоряжаться? Да и вообще…

Женя ничего не слушал и голосил, зажмурив глаза. Владик ушёл с обычным своим профессорским, но сейчас — вдобавок — и расстроенным видом.

Вечером мама, немножко смущённая, уговаривала Женю:

— Ну, не подумала я, Женька, что надо бы сперва с тобой потолковать. В этом я виновата. А вообще куда нам выдра? Пожила, повозился ты с ней — и хватит. Грязь кругом разводит, беспорядок. Марью Сидоровну бы пожалел.

— Никого он не жалеет, — сердито сказала бабушка.

Женя отталкивал мамины ласковые руки, обнимавшие его за плечи, и упрямо твердил:

— Не отдам! Не отдам! Всё равно не отдам! Мне эта Маська, может, дороже всего на свете.

Мама встала с дивана и отошла от Жени.

— Ладно, пусть ещё поживёт зверюшка, — тихонько сказала она бабушке. — Видишь, как он убивается. Там посмотрим…

— Ты, конечно, и крокодила бы позволила ему держать, только бы не ревел, — отозвалась бабушка.

Уже вторую неделю Лида сидела на одной парте с Васей Грачёвым. Это был круглолицый, весёлый приветливый мальчик, который охотно делился своим имуществом со всем классом. Попроси у него резинку, карандаш, вставочку, — сразу достанет из пенала и протянет: «Бери». Непонятную задачу он вмиг объяснит. Упражнение в твоей тетради проверит и посоветует исправить, где надо, «о» на «а» или «е» на «и».

С Васей каждый очень быстро начинал чувствовать себя попросту, по-свойски, точно ты знаешь его всю свою жизнь и можешь быть твёрдо уверен, что он тебя ни в чём не подведёт, не обманет.

С ним было интересно поговорить. Вася рассказывал содержание прочитанных книг так, что заслушаешься, но, пожалуй, ещё интереснее было слушать про рыбную ловлю в деревне, где Вася жил каждое лето у каких-то родственников.

Поболтать, пошутить Вася очень любил, но только не на уроках. На уроках с ним не поговоришь. Он сидит и слушает, смотрит на учительницу, а шепни ему что-нибудь, хоть самое занятное, он поведёт досадливо плечом, и услышишь от него только одно слово: «Потом».

Как-то Вася сказал Лиде:

— А я знаю, отчего ты дольше всех в классе писала контрольную.

— Отчего?

— Ты, когда пишешь, всё время ворон считаешь.

Лида сделала вид, что не поняла:

— Каких таких ворон? У нас в классе нет ворон.

— Видно, есть, раз ты всё время их считаешь. Глядишь по сторонам и считаешь.

— Да я не гляжу… У меня само глядится.

— Хоть и само, а ты не гляди. Ты, знаешь, как сделай? Дай сама себе слово: буду глядеть только в тетрадку. И на доску. А больше никуда, ни за что! Называется зарок.

— Как это — зарок?

— А так. Значит, сам себе обещался: вот не стану чего-нибудь делать. Папа говорит: «Я дал себе зарок не курить». И правда, не курит. Пачку папирос велел мне выбросить в мусорное ведро. Потому что — зарок.

— За-рок, — задумчиво повторила Лида. — А если всё-таки посмотрится… на Маню Гусеву или вон на тот наш календарь погоды?

— А нельзя, раз зарок! На перемене посмотришь календарь. Убежит он, что ли? Ты сегодня же и попробуй на письме. Один урок только. А потом опять считай своих ворон.

Лида попробовала. Ей показалось, что получилось ничего себе: один раз, в конце урока, она поглядела на Васю, а то всё смотрела в тетрадку, на доску и на учительницу. Но, когда прозвенел звонок, Вася сказал:

— Четыре раза поймалась. А, может, и пять. Гуляла глазами по партам.

— А вот на чистописании не погуляю.

— Поспорим, что, хоть раз, да погуляешь.

Это было похоже на игру. Они заключили спор. Валерка Мухин ребром руки стукнул по их стиснутым, как в рукопожатии, рукам. Три раза Лида проиграла: один раз, оказывается, зачем-то долго смотрела на дверь, другой раз — на Колю Прохорова, который ковырял в носу, третий раз — самой себе под ноги… Потом Лида выиграла. Вася даже удивился:

— Твоя взяла! Молодец!

— Вот видишь! А ты говорил, что мне никогда не выиграть.

Лида заметила, что, как ни странно, урок проходит гораздо быстрее, когда она выигрывает.

Вася был, безусловно, славный мальчик. Но, по мнению Лиды, у него был один крупный недостаток: Вася очень любил Женю Сомова. На перемене он почти всегда ходил с ним, а не с кем-нибудь другим, они о чём-то шептались, смеялись, иногда горячо спорили, и домой из школы они большею частью шли вместе.

— Противный твой Женька, — сказала как-то Лида. — Сидит с этой толстой Валюшкой, и пусть. И зачем ты с ним водишься?

— Какой же он противный? — возмутился Вася. — Он мой лучший друг.

— И друга же ты себе сыскал — нечего сказать! — насмешливо отозвалась Лида. — Каждые пять минут получает по замечанию. И с утра до ночи хвастается своей дурацкой выдрой. Какой-то там Марамаськой.

— Маська её зовут. Почти весь класс её уже видел, даже из шестого класса приходили пионеры.

Вася задел больное место Лиды: да, весь класс видел выдру, ребята уже и рассказывать перестали об её проделках, и только Лида до сих пор толком не разглядела зверюшку.

Лида нахмурилась. Вася предложил:

— Пойдём вместе посмотреть на Маську. Знаешь, как она выросла!

— Никуда я не пойду! Об этой крысище я и слушать не желаю. И видеть мне её незачем!

Но через несколько дней Лиде пришлось увидеть Маську. И произошло это при самых неожиданных обстоятельствах.

Пока бабушка прибирала в комнатах, Маська забралась на плиту, столкнула крышку с кастрюли и не столько съела кашу, сколько разбросала её по всей плите. Вся семья осталась без второго. Бабушка и мама брезговали есть после выдры. Женя, не любивший кашу, на этот раз умолял дать ему остатки. Но ему не дали. Настроение у бабушки и так испортилось, а тут случилось новое происшествие.

Бабушка несла из кухни в столовую кастрюлю с горячим борщом. Маська подвернулась бабушке под ноги, и бабушка споткнулась. С кастрюли свалилась крышка и загремела об пол. На чистом паркете расплылись жирные пятна.

Мама и папа вскочили из-за стола и бросились к бабушке.

Бабушка поставила кастрюлю на стол:

— Еле-еле удержала. Зверь проклятущий! — и добавила в сердцах: — Я тут с вами квалификацию потеряла.

Женя слез со стула и виновато стал осматривать пол возле двери, где споткнулась бабушка, заглянул и под диван. Последнее время он всегда чувствовал себя виноватым, когда Маська что-нибудь вытворяла. За каждую провинность он шлёпал её по морде. Маська шарахалась в сторону и сердито верещала. Но через пять минут всё равно лезла куда попало, что-нибудь опрокидывала или стаскивала со стола.

Отдышавшись и помахав руками, которые обдало горячим паром, бабушка спросила Женю:

— Что ты там ищешь?

— Так ведь ты какую-то квалификацию потеряла, когда Мася тебя чуть не повалила.

Мама и папа рассмеялись.

— Квалификация на полу не валяется, — сердито сказала бабушка. — Садись и ешь! — Она села за стол. — А твой этот юннатский профессор, Владик-то, кругом прав: надо Маську отдать в зоосад.

— Ни за что!

— Сегодня она меня чуть не обварила, завтра сама обварится или ещё чего похуже сделает. Но не в этом дело… — Бабушка помолчала. — На нашей фабрике рабочие руки страсть как требуются. Женя уже подрос. В школу его к двум часам отправить, когда мы с Варей обе в утреннюю смену будем, — охотно соглашается Марья Сидоровна…

— Ты опять своё! — жалобно сказала мама.

— А из школы он придёт, так я уж давно дома буду. — Голос у бабушки был непреклонный. — Одна беда: Марье Сидоровне наша прекрасная Масенька не даёт свободного ходу по квартире. Марья Сидоровна так и говорит: «Да неужели я Женечку не накормлю перед школой, и не присмотрю, и не отправлю? Да я его с пелёнок знаю. Меня, говорит, только выдра останавливает».

— Прасковья Ивановна, я вас очень прошу, пусть Женька хоть в третий класс перейдёт. — Папа сказал это таким просительным тоном, что лицо у бабушки смягчилось. — Вы же знаете, Варя по вечерам в техникуме…

Бабушка опять стала суровой.

— А её никто и не привязывает к дому. Если б не выдра, так Марья Сидоровна с удовольствием. Выдра её только останавливает.

— Да зачем мне Марья Сидоровна? — от досады тонким голосом пропищал Женя. — Если эта старая трусиха…

— Молчать! — прикрикнул отец. — Как ты смеешь так говорить о старом заслуженном человеке?

Обед закончился в полном молчании.

Потом мама стала собирать папу в рейс: он уезжал с ночным поездом. Бабушка перемыла посуду и куда-то ушла. Маська спала. Женя сделал уроки, хотел почитать, но вдруг вспомнил и подошёл к отцу, лежавшему на диване с газетой.

— Папа, а что это… вот бабушка потеряла… квали… кация какая-то?

— А-а, — сказал отец. — Квалификация — это уменье хорошо работать. А ты её на полу искал, дурачок. Бабушка наша — отличная ткачиха, у неё высокая квалификация. Конечно, она её ещё не потеряла, но боится, что от долгого бездействия утратит сноровку. Квалификация, брат, дело большое, она годами приобретается. Вот, к примеру, машинист или хоть тот же кочегар…

Папа стал рассказывать, как постепенно кочегару всё легче и легче даётся его нелёгкая работа, как всё лучше и лучше он узнаёт паровозную топку и все сорта угля. Женя слушал, и, хотя теперь он понял, что такое квалификация, ему всё-таки почему-то казалось, что это что-то живое, вроде зверя. И некрасивое, — не сравнишь с Маськой. Но вот бабушке она нравится, эта квалификация, похожая на облезлую гусыню, и она тянет бабушку из дому прочь от Жени с Маськой.

Ночью папа уехал в рейс. Рано утром, ещё лёжа в кровати, Женя слышал, как бабушка о чём-то спорила с мамой.

А днём позже, когда Женя вернулся из школы, бабушка деловито сообщила ему:

— Завтра мне с утра на работу, так давай приучайся перед тем, как уходить в школу, запирать Маську. Жаль, клетки нет. Ну, пробуй, под силу тебе этот чемодан сдвинуть?

Уже некоторое время бабушка, уходя в лавку, если Жени не было дома, засаживала Маську в ящик, а сверху что-нибудь ставила. Сперва это была бельевая корзина, но вскоре Маська научилась её сдвигать и вылезала, тогда бабушка стала покрывать ящик противнем, который придавливала кирпичами. Маська и это сооружение сталкивала головой — с каждым днём она становилась сильнее. Наконец, бабушка приспособила чемодан и уже поверх чемодана укладывала кирпичи.

Итак, «квалификация» пересилила Женю с Маськой. Бабушка отдала ей предпочтение и ушла работать в свой цех.

На улице было холодно. Противный осенний дождик перестал, но зато подул ветер. Всё-таки мама отпустила Лиду проводить папу до угла. Он сегодня поехал в свой институт к двенадцати.

А Лиде надо же подышать свежим воздухом перед школой.

Вернувшись во двор, Лида слонялась от подъезда к подъезду, перепрыгивала через лужи, осторожно ходила по ним. Чёрные резиновые ботики от воды заблестели. Только ботики и блестели. А всё вокруг — небо, дома́, голые сучья деревьев посреди двора — было серое, тусклое.

Никто не гулял, и Лида уже хотела идти домой, как вдруг услышала какие-то странные звуки. Кто-то всхлипывал, бормоча, задыхаясь, громко хлюпая носом.

Лида насторожилась: откуда это? И вдруг из подъезда выскочил Женька Сомов. Да в каком виде! В одной тонкой мятой рубашке с незастёгнутым воротом, с голой стриженой головой — это в такой-то холод! — весь синий, дрожит, один чулок спустился, по лицу слёзы текут. Выскочил и давай кричать:

— Мась-Мась! Мась-Мась!

Озирается по сторонам, завыл тихонько и опять со слезами, со всхлипами:

— Мась! Мась!

Лида подошла к нему и сказала рассудительно:

— Ты с ума сошёл — голый бегать, когда поздняя осень на улице! Простудишься!

Тут Женя её заметил и заревел в три ручья:

— Уб-бежа-ала! Пропадёт теперь…

— Кто убежал? Говори толком!

— Ма-аська! Наверно, на улицу убежала. Я везде искал, весь обыскался. Дверь была заперта, я не открывал, может, Марь-Сидра-на-а нечаянно выпустила-а…

И опять заплакал, да так горько, что Лиде жаль его стало. Она решительно взяла его за руку:

— Ступай в дом, оденься! Голый ты до́льше не найдёшь.

— Она, может, в подвал заползла. Ты не видела?

— Ничего я не видела. Иди, иди! — Лида двумя руками втолкнула Женю в подъезд и потащила его вверх по лестнице.

— Ты на каком этаже живёшь?

— На третьем. Ой, а я дверь не захлопнул? У меня ключа нет.

К счастью, дверь оказалась приоткрытой. Лида довела Женю до двери и хотела уйти. Но теперь он схватил её за руку.

— Не уходи! Я пальто надену, вместе пойдём искать.

И Лида вошла в квартиру. От удивления она остановилась в дверях столовой. Это что же такое? Кутерьма какая-то, а не комната. Всё разбросано, расшвыряно. На столе тетрадки, тарелка с сосиской, стакан и… мячик. Диванная подушка валяется на полу рядом со шваброй.

— Почему так не прибрано? — спросила Лида.

— Да ведь я Маську искал. Видишь, тыкал шваброй под буфетом, везде. А бабушка и мама утром работают. Пальто ещё куда-то делось!

Женя побежал в другую комнату. Лида пошла за ним. Постель даже вся сбита. Но что это? Скомканное одеяло зашевелилось, и вдруг оттуда высунулся чей-то нос. Кошка там? Застрекотало по-птичьи, не по-птичьи…

Лида попятилась.

— Она! — пронзительно вскрикнул Женя. В неистовом восторге кинулся к кровати, разгрёб одеяло и простыни. — Масенька! Вот где ты, миленькая моя! А я думал, ты на улицу убежала!

С жадным любопытством и с некоторой опаской Лида разглядывала зверя, которого обнимал и тормошил Женя. Так вот она какая, эта Маська! Серо-коричневая, пушистая, вся какая-то круглая, только хвост на конце тонкий. Сейчас она на крысу меньше похожа. Разве у крыс бывают лапы с перепонками, как у уток? Круглой головой и туловищем эта зверюга немного напоминает тюленя, которого Лида видела в зоосаду.

— У-у, глупенькая! Как я испугался! — радостно болтал Женя. — Знаешь, она, наверно, под матрас забилась, она всюду залезает, поэтому я ворошил постель, да не нашёл её.

— Ну, я пойду, — Лида шагнула к двери.

— Нет! Нет! Не уходи. Я забыл, что задано по русскому.

— Как?! Ты ещё уроки не выучил?

— Да когда же мне было, если я Маську искал? Она давно потерялась.

Выдра перевернулась на спину и стала играть хвостом, перебирая его передними лапками. Лида засмеялась.

— Правда, она хорошая? — спросил Женя.

— Кажется, ничего… — сдержанно ответила Лида. — Ты куда её сейчас денешь? На пол пустишь?

— Накормлю и в ящик засуну. Ты мне поможешь чемодан сверху поставить?

— Не знаю…

Пока Женя кормил выдру мясом и кашей, Лида стояла на пороге кухни, готовая вмиг выскочить и захлопнуть дверь.

— Как ест быстро, — заметила она слегка ослабевшим от волнения голосом.

— Прожора она. Ну, всё. Больше нету.

Женя поволок выдру в переднюю. Лида увидела выдрино жилище. Большой ящик, в нём настлано что-то мягкое.

— Вот ты её боишься, — укладывая выдру на дно ящика, сказал Женя. — А в Китае рыбаки даже приучают выдр ловить рыбу.

— Но ведь здесь не Китай, а передняя, — возразила Лида. — И ты не рыбак, а просто Женька.

— Ложись ты! — Женя хлопнул выдру по торчащему из ящика носу. Но Маська упорно вылезала, цепляясь когтями за края ящика. Женя заталкивал её обратно, а она высовывала голову, карабкалась — вот-вот шмякнется на пол.

Лида взялась за ручку двери, которая вела в кухню.

— Не хочет сидеть в ящике твоя Маська.

— Она купаться хочет. Ведь она водяное животное. А есть у меня время её купать? — Женя опять сильно хлопнул Маську по голове. Выдра дёрнулась в сторону и заверещала.

Лиде стало жаль зверюшку.

— Тебя бы так — всё по носу да по носу! Ей, наверно, плохо в ящике…

— Ничего не плохо. Избаловалась просто. Посмотри на ходики в кухне, — который час?

Лида заглянула в кухню.

— Ой, уже без двадцати пяти час!

— Да что же я делать буду? — в отчаянии завопил Женя. — Не на голову же ей чемодан ставить?

— А зачем её непременно запихивать в ящик? Я сейчас уйду…

— Да-а, оставь-ка её на свободе! Она вчера бутылочку с чернилами на кровать опрокинула. На белое покрывало.

Лида ахнула:

— Неужели правда?

— Ещё бы не правда! — с некоторой даже гордостью сказал Женя. — Влезла на письменный столик, взяла в зубы бутылочку, отнесла её на кровать и там вылила.

— Ужас какой!

— А ты что думала? Она всё умеет, Маська! Бабушка велит запирать непременно. И ещё Марь-Сидрана куда-то ушла. Да от неё толку нету с выдрой… Ложись, тебе говорят! — Женя колотил Маську; она верещала.

— Да что ж это такое? Ты её бьёшь, она кричит… — Лида взволнованно топталась на пороге кухни.

— Ой! Ничего я не успею! — Женя разревелся.

— А ты, оказывается, рёва…

— Будешь тут рёвой!

— Да ты, и правда, опоздаешь в школу! — Лида всерьёз забеспокоилась. — Ещё тебе чулки подтянуть, одеться, умыться… Ой, что я придумала! — воскликнула она. — Я маму позову! И как это я сразу не догадалась? Мама тебе поможет засунуть Маську в ящик.

— Зови скорей! А я пока хоть форму надену.

Женя отпустил выдру, и та сразу — плюх на пол. Лида опрометью выскочила на лестничную площадку.

Мама упрекнула Лиду:

— Что ж ты так долго гуляла? Погода плохая. Я уж хотела за тобой идти.

— Мамочка, скорей, скорей! Там выдра вылезает из ящика. Женька ревёт, у него чулки спустились! Он забыл, что по русскому задано. Просто ужас, что такое!

Мама ничего не поняла, но Лида так запыхалась, так тормошила и торопила её, что мама поспешно оделась и пошла за дочкой.

— Какой занятный зверь! — говорила мама, разглядывая Маську. — Но ведь ей непременно вода нужна.

— Мамочка, они её купают в корыте, но разве Жене есть сейчас время? Он ещё упражнение не написал!

— Знаешь что, Женя? — сказала Лидина мама. — Принеси её к нам. У нас большая ванна. Пусть твоя выдрочка поплавает.

— Хорошо, принесу, — сказал Женя.

— Мамочка, какая ты храбрая! — восхищалась Лида.

Женя крепко держал выдру, прижав её к стенке ящика, а Лидина мама осторожно ставила сверху чемодан, и при этом пальцы её не раз касались Маськиного меха.

Под недовольное верещанье Маськи Женя умылся, переоделся, сложил книги. Лида и её мама ушли, когда он стал похож на школьника.

— А упражнение — сразу скажу Елене Сергеевне, что не успел, — заявил он беспечно. — А потом бабушка в вечер станет работать.

— Какой он всё-таки смешной, этот Женька; правда? — сказала Лида маме. — Только что ревел и уже веселится.

Женя не заставил себя долго ждать: на другое утро притащил Маську в квартиру Костиных.

Лида сама открыла дверь. Увидев в руках у Жени обвязанную платком кошёлку, в которой что-то ворочалось, девочка, даже не поздоровавшись, опрометью бросилась в комнаты, крича изо всех сил:

— Мама! Папа! Выдра пришла! Скорей!

Мама вышла в переднюю.

— Здравствуй, Женя. Снимай пальто.

— Здравствуйте, — ответил Женя. — Где у вас ванная?

Из кошёлки раздался нетерпеливый стрекот, как будто Маська понимала, в чём дело.

Пока ванная наполнялась водой, Маська шмыгала по столовой. Все на неё смотрели. Лида держалась поближе к папе.

— Ты не опоздаешь в институт? — голос у неё немножко дрожал. — Скоро уж мы её опустим в воду.

Папа засмеялся.

— Не бойся, девочка! Выдры так просто, ни с того, ни с сего, на людей не бросаются.

— Я не боюсь, я даже… если хотите… могу её… погладить.

— Пожалуйста! — Женя поймал Маську.

Лида издали протянула руку и прикоснулась к серому меху. И запрыгала от радости:

— Вот и погладила! Вот и погладила! — и вдруг закричала испуганно: — Ой, мамочка!

Женя уже спустил Маську с рук и тотчас она понеслась… прямо к Жмурке.

Котик стоял в дверях и, потягиваясь, жмурился, точно улыбался. На пушистой мордочке ласковая лень. Но вот его как ветром сдуло, миг — и он уже на диване и оттуда смотрит на невиданного зверя с удивлением и безо всякой улыбки.

Женя поспешно схватил Маську, прижал её к себе и, покосившись на Жмурку, сказал:

— Ванна уже, должно быть, полная…

Он не решился сказать, что Маська кусает котов.

Одно удовольствие было смотреть, как Маська резвится в большой белой ванне. Потом Женя вытер её старой простынёй, которую дала ему Лидина мама.

Через день Женя опять пришёл к Лиде. Кроме выдры, он на этот раз прихватил с собой тетрадки.

— Выучим вместе уроки.

— Я почти сделала, — сказала Лида. — Только задача по арифметике осталась.

Выкупанную выдру закрыли в передней, чтобы не отвлекала, а Лида и Женя уселись рядом за стол.

Лиде надо было решить одну задачу, а Жене — и задачу, и пример, и упражнение по русскому написать. И всё-таки он кончил раньше. Лида ещё первый вопрос писала, а Женя уже расправился со всеми уроками.

— Какая ты медленная! — поразился он.

Лида хотела обидеться, но раздумала.

— А ты, а ты… всё равно как заяц. Бежит изо всех сил от охотников, ничего не разбирает.

Теперь Женя хотел обидеться, но не успел: Лидина мама весело сказала:

— Женя, да ты, как курьерский поезд! Мы и оглянуться не успели, а ты уже доехал до станции.

— Я — как мой папа на своём паровозе! — хвастливо сказал Женя.

Лидина мама посмотрела в его тетрадку и покачала головой:

— Нет, уж с папой ты себя, дружок, не сравнивай. Папин паровоз во́время приходит на место, и всё у него в порядке. А тебе надо бы всё снова переписать, — очень уж небрежно написано. Эх вы, работяги! Одна еле рукой шевелит, всё о чём-то думает, другой несётся на всех парах…

— Он — торопыга! — закинув голову, смеялась Лида.

— А ты у меня зато самая настоящая черепаха, — сказала мама.

И Женя тоже рассмеялся.

Теперь, когда они вместе готовили уроки, Лида приговаривала:

— Не спеши, курьерский поезд! Ты опять на поезде? На курьерском, да?

— А ты, черепаха, поторапливайся! — отвечал Женя.

Так они подсмеивались друг над другом, но всё-таки Лида старалась писать побыстрее, а Женя, наоборот, удерживался, чтобы так не торопиться.

Отправляясь в школу, они поджидали друг друга у подъезда — их подъезды находились рядом.

— Кричит? — спрашивала Лида.

Женя кивал головой. Если было рановато идти в школу, они поднимались по Жениной лестнице. Уже на втором этаже были отчётливо слышны громкий стрекот, верещанье, свист. Это в ящике, под чемоданом, вопила Маська.

— Несчастная! — говорила Лида.

На уроке ручного труда ребята клеили из бумаги всякую мебель. Лиде очень хотелось посмотреть, как у Жени получился диван. Кроме того, Лида боялась, что Женя перемажется в клею. Домашнее задание по ручному труду они делали вместе.

Женя совсем не умел держать кисточку и ровным слоем намазывать клей. Лида его научила. Но, может быть, он опять всё забыл?

И вот Лида привставала на своей парте, оборачивалась назад. А Жене тоже хотелось показать Лиде то, что он смастерил, и он издали делал ей какие-то знаки.

Елена Сергеевна сказала:

— Женя! Лида! Сидите спокойнее! После звонка покажете друг другу свои творения.

— А я хочу сейчас! — смущённо прошептала Лида, вертясь на парте.

На перемене Женя сказал:

— Жаль, что мы не вместе сидим.

— А ведь сидели когда-то… — сказала Лида.

— Хорошо бы опять!

— А знаешь что? Давай попросим Елену Сергеевну!

Они подошли к учительнице. Женя, конечно, заговорил первый:

— Елена Сергеевна, можно мы сядем вместе с Лидой? Ведь мы прежде сидели.

— Да, можно, пожалуйста, мы сядем вместе? — повторила за ним Лида.

— А ссориться не будете? — спросила учительница.

— Нет, не будем!

— Не будем, — как эхо, повторила Лида.

— А болтать?

— И болтать не будем.

— Не будем, не будем, — повторила Лида.

— Ну, смотрите! Садитесь вместе, но, предупреждаю, если будете получать замечания, — сразу рассажу.

Валя Груздева без возражений переселилась обратно к Васе Грачёву, — ей было всё равно, где сидеть. Вася немножко удивился:

— Лида, ты же говорила, что Женя плохой!

— Не совсем хороший, ну, ничего, — сказала Лида. — Всё-таки я хочу с ним сидеть.

— Только зарок свой не забывай, — посоветовал Вася.

Накануне Лида с Женей сговорились вместе готовить уроки. Утром Лида подождала-подождала Женю и разложила на столе тетради. Писала она и всегда медленно, а тут и совсем не спешила, часто останавливалась и прислушивалась, не раздастся ли звонок. Но вот она закончила все уроки, а звонка так и не было.

«Не заболел ли Женя?» — подумала Лида и попросила маму:

— Мамочка, можно, я схожу к Жене? У меня уже и портфель сложен. Он ведь хотел прийти. Что-то с ним случилось, может быть.

И мама отпустила её на полчасика.

Когда Лида позвонила к Жене, дверь ей открыл Вася. Он был не в школьной форме, а в простых штанах и рубашке с «молнией». Какого-то странного цвета была на Васе одежда: где — светло-коричневая, а где — тёмная.

Лида хотела спросить, отчего Вася в пятнах. Но вдруг поняла, что он просто мокрый. От воды материя потемнела, и штаны на коленях, рукава до локтей и вся грудь рубашки стали пёстрыми.

Лида спросила с удивлением:

— Кто тебя облил?

Вася рассмеялся.

— Никто не облил. Мы просто рыбаки.

— Рыбаки?

Но Вася уже убежал. Лида перешагнула порог столовой и сразу ступила в лужу.

— Ой! Вода пролилась… А, вы Маську купаете?

Картина знакомая: Маська полощется в корыте. Но зачем на полу возле корыта лежит резиновый петух, каким играют совсем маленькие дети? И тут же валяется сандалия. Если это Женина, то он носил её года три назад. А это что такое? Довольно большая рыбина из толстого картона, раскрашенная цветными карандашами. Жаль, что кончик хвоста оторван.

— Откуда у вас такая? — Лида нагнулась и подняла рыбу. — Да она вся мокрая!

— Это сазан, — сказал Женя. — Знаешь, какой красивый был сначала! Это Вася такого сделал.

Женя, тоже в мокрой рубашке, стоял над корытом с чайником в руках. Он наклонил чайник. Струя воды полилась на Маську.

— Зачем ты её поливаешь? — удивилась Лида.

— А я её и не поливаю. Я просто доливаю воду. А то очень выхлёстывается… Вася, бросай щуку! Может, она на щуку приманится.

Вася поднял с полу сандалию и бросил её в корыто. Раздался всплеск. Маська шарахнулась от сандалии, которая шлёпнулась в воду. Брызги полетели на мальчиков. Лида начала понимать, почему они оба такие мокрые.

— Вы кормите Маську башмаками? — с изумлением спросила Лида. — Разве она будет их есть!

— Глупая ты! Да кто её кормит башмаками? Тш-ш! — сам себя перебил Женя и зашептал: — Глядите! Глядите!

Маська приподняла голову, оглянулась на сандалию, колыхавшуюся на воде, подплыла к ней и ткнула носом. Потом прихватила её зубами. Мальчики вытаращили глаза, в которых светились волнение и надежда, затаили дыхание. Невольно застыла в ожидании чего-то необыкновенного и Лида.

Женя протянул левую руку — в правой он держал чайник — и тихонько, заискивающим голоском стал упрашивать:

— Мась-Мась! Дай щуку! Дай, Масенька!

И Вася поманил рукой и тоже позвал нежно, ласково:

— Дай сюда! Ма-ась-Мась!

Выдра поглядывала на мальчиков блестящими глазками, держа в зубах край сандалии.

— Дай, Мась! Дай мне! — молил Женя. — Ну, миленькая!

Маська выпустила изо рта сандалию, перевернулась на спину и поплыла как ни в чём не бывало.

— Негодяйка! — вскрикнул Женя и от досады подпрыгнул на месте. Чайник в его руке накренился. Вода полилась Жене на ноги.

— Тьфу! — Женя отскочил от струи, а чайник не выпрямил, и вода полилась ещё сильнее. Женя опять отпрыгнул с криком.

Вася и Лида расхохотались.

— Да поставь ты его на пол! — сквозь смех проговорила Лида. — С чайником прыгает! Ха-ха-ха!

Женя рывком поставил чайник, отошёл от него, словно боялся, что чайник сам к нему прицепится, и растерянно спросил Васю:

— Побить её, что ли? За то, что не слушается!

— Маську, да? — спросила Лида.

— Не тебя же! — ответил Вася. — Нет, не надо бить. Я в одной книжке читал про Дурова. Там сказано: наоборот, надо вкусное дать, когда зверь выполнит приказание.

— Так она, что ли, выполнила? — оттопыривая нижнюю губу, Женя, весь красный, наседал на Васю. — Выполнила она — как же! Болтаешь, сам не знаешь что!

— Смотрите не подеритесь, пожалуйста! — Лида сбросила на диван шубку: до сих пор она не успела раздеться. — А зачем вы непременно хотите, чтобы она вам подала эту старую сандалию?

Женя и Вася переглянулись.

— Она ничего не понимает, — удивлённо проговорил Вася. — Можно ей сказать, а, Женя?

— Скажи, конечно, скажи! — воскликнула Лида.

Вася на неё и не взглянул, ждал ответа от Жени.

— Раз она всё равно увидала, — сказал Женя, — чего уж тут! Только ты, Лида, никому не говори!

— Я никому не скажу! — торопливо пообещала Лида.

— Так вот! — Лицо у Жени стало торжественное, что очень не вязалось с грязными полосами на его щеках и на носу. — Во-первых, это никакая не сандалия, вон там — в корыте!

— В реке! — укоризненно поправил Вася.

— Да, конечно, в реке! А я что говорю? Что это никакая не сандалия, а щука! Ясно? И, во-вторых, мы учим Маську ловить рыбу.

— А-а, догадалась, догадалась! Вы играете, что вы — рыбаки в Китае.

— Плохо ты догадалась. Мы, во-первых, не в Китае, а в Ленинграде, — что ж ты, не видишь?. А во-вторых, мы совсем не играем, а учим Маську взаправду. Потому что мы хотим, чтобы все вдруг удивились. И тогда всем расхочется отдавать Маську в зоосад, — кто же отдаст такую учёную, дрессированную?

— Не найдётся таких дураков, — подтвердил Вася.

— И летом она бабушке даже рыбы на озере наловит. Вот! — закончил Женя. — И это наш секрет, что мы её учим.

— Чтобы все удивились, — добавил Вася, — дрессируем в секрете.

— А она у вас… дрессируется? — осторожно спросила Лида.

— Ни капли! — с мрачной откровенностью признался Женя, сел на пол и обхватил колени руками.

— Ты, кажется, сел в лужу, — с огорчением сказала Лида.

— Пусть. Мне всё равно.

Тогда горячо заговорил Вася. Он сказал, что унывать не надо. Научить Маську, конечно, можно. Просто они, должно быть, не совсем так учат. Правда, они пробовали по-всякому: пускали Маське в корыто и резинового петушка — на самом деле это карась, — и картонного сазана, и вот даже щуку. Но Маська оказалась на редкость упрямой и непослушной… Надо бы спросить у Владика, как дрессируют таких непослушных зверюшек, но Женя не хочет идти в шестой класс, хоть он и на их этаже, а сам Владик не приходит. Может быть, он обиделся за то, что Женя его гнал и толкал…

— Хотите, я спрошу у папы? — предложила Лида.

— Попробуй только спросить! — завопил Женя. — Сказано тебе, что это — секрет! Слышишь, Вася, как она рассуждает? Мы тебя честной считаем, потому и сказали, а ты сразу — «спрошу у папы»!

Лида замахала руками.

— Не спрошу! Не спрошу! Я просто так сказала… А, может быть, Маське не нравится ваша сандалия, я хотела сказать, щука. Ей бы настоящую рыбу дать. Она бы обрадовалась и… может быть, и вышло бы.

— Так мы, что же, не давали ей настоящую? — Женя с возмущением посмотрел на беззаботно плавающую в корыте Маську. — Я у бабушки два раза стащил свежую салаку. И Вася приносил какую-то селёдочку.

— Ну, и как? Поймала она?

— Поймала, конечно.

— И что? Не подала вам?

— Какое там подала! Слопала в секунду — и всё!

Лида с жалостью покачала головой: какая печальная история!

— Может, ещё приучится, — сказала она неуверенно. — Ты, значит, из-за этого… дрессирования и не пришёл ко мне уроки делать?

— Мы потом уже, вечером, договорились с Васей сегодня её дрессировать. Я с вечера выучил.

Лида вздохнула.

— Полчаса прошло уже?

— Какие полчаса?

— Как я к вам пришла.

— Откуда же я знаю?

Лида стала надевать шубу: запоздаешь, — а мама другой раз и совсем не пустит. Вася усердно возил по полу половой тряпкой, собирая воду. Лида поглядела на него, и ей стало совестно.

— Помочь тебе?

— Не надо. Выпачкаешься. Мы уже всё равно, как… кашалоты.

А Женя так и сидел на полу посреди луж, с унылым и безразличным видом.

Дома Лида грустно спросила маму:

— Кто это — кашалоты?

— Это такие киты, — объяснила мама. — С большими головами. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так, — ответила Лида и скорей стала накрывать на стол, полезла в буфет за тарелками, чтобы мама не увидела её смущённое лицо.

Всю дорогу в школу Лида старалась придумать, чем бы помочь Жене.

Ведь он так расстраивается из-за Маськиного непослушания!

Придумать что-нибудь было очень трудно, главное, потому, что ни с кем нельзя посоветоваться: ни с мамой, ни с папой — а уж папа, наверно, что-нибудь придумал бы, — ни с учительницей, ни с дедушкой, который живёт в Москве. Никому нельзя ни сказать об этом, ни письмо написать — секрет!

На свою парту, рядом с Женей, Лида села задумчивая. Но на первом же уроке вдруг случилось такое, что Лида забыла и про Маську, и про сандалию-щуку, и про всяких там кашалотов, и даже про то, что дрессировка Маськи — большой секрет.

Им было задано хорошенько повторить алфавит. Елена Сергеевна вызвала Женю.

По всем правилам Женя стал возле своей парты. Он был в школьной форме, уже весь сухой, а не мокрый, лицо и руки чистые, — наверно, Марья Сидоровна заставила его как следует умыться перед тем, как идти в школу. Женя выпрямился и начал отвечать алфавит; но как он стал его отвечать!?

Лида замерла от неожиданности. Она смутно видела, как у Елены Сергеевны расширились глаза, а головы всех ребят повернулись к Жене. Лида хотела дёрнуть Женю за рукав, шепнуть ему: «Нельзя так! Ты что!?» Но она и шевельнуться не успела. А Женя нёсся на всех парах — вот уж, правда, курьерский поезд.

Звонким голосом, в котором отчётливо слышался испуг, Женя спросил:

— Абэвэ где? — И сам себе ответил: — Ё! — Потом строго приказал: — Жезий каэль мноп! — Округлил глаза и, точно пугая кого-то, надул щёки: — Рэст уфф! — И зачастил: — Ха-це! Че-ша! Щы-ы?

Под хохот ребят он протянул успокоенным тоном:

— Э-ю-я-а! — И замолк.

У Елены Сергеевны порозовели щёки.

— Что это за представление, Сомов?

— Это… — Женя посмотрел на Лиду: она сидела ни жива ни мертва, как говорится в сказке, и то бледнела, то краснела. Женя закрыл рот и ничего больше не сказал.

— Ты готов на любые штуки, лишь бы помешать уроку, — очень строго сказала учительница. — Дай твой дневничок, я напишу в нем замечание. И пусть твой папа, именно папа, подпишется. И становись в угол!

Женя достал дневничок — маленькую тетрадку, куда записывал, что́ задано на дом. Настоящих дневников, как у пятиклассников, например, у них ещё не было. Отправляясь за счёты, Женя положил этот дневничок на стол учительницы.

Елена Сергеевна немножко помолчала и уже всегдашним, ровным голосом вызвала Веру Стручкову:

— Назови нам буквы алфавита.

Вера начала отвечать.

У Лиды сильно-сильно заколотилось сердце. Она подняла руку.

— Что тебе, Лида? — спросила Елена Сергеевна.

Лида с минуту стояла, наклонив голову и собираясь с духом, потом проговорила дрожащим голосом:

— Можно, пожалуйста, я тоже встану в угол?

И заплакала.

Елена Сергеевна удивилась:

— В какой угол?

— В другой. Вон хоть в тот… что у двери, — сквозь слёзы пробормотала Лида. — Ведь за счётами… стоит Женя…

Некоторые ребята засмеялись. На секунду улыбнулась и Елена Сергеевна. Потом брови её слегка нахмурились:

— Ты хочешь, чтобы я поставила тебя в угол?

Лида кивнула и прошептала:

— Да.

— Почему?

Лида всхлипнула:

— Это я научила Женю сказке… про Абэвэ.

Елена Сергеевна взглянула на ручные часы:

— Хорошо, разберёмся. Перестань плакать, высморкайся.

Лида достала из кармана платочек и сморкнулась в него.

— Значит, то, что Женя здесь оттарабанил так некстати, это была сказка?

— Про маленького мальчика Абэвэ, — сказал Женя из угла, где он хлопал глазами, изумлённо разглядывая Лиду. Один раз он присел на корточки, переживая то, что происходит, но сейчас же вскочил.

— А тебя не спрашивают, — оглянулась на него Елена Сергеевна. — Так что же это за сказка, Лида? Кто её сочинил? И зачем?

— Я никак не могла выучить алфавит, — жалким тоненьким голосом стала рассказывать Лида. — Почему-то не запоминалось у меня. Я и говорю папе: «Не могу я выучить алфавит. Знаю, какие бывают буквы, а вот чтобы подряд их — никак». А папа говорит: «А это потому, что ты в нём толку… нет, как это?.. а, да, смысла не видишь. Были бы это стихи или сказка, вмиг запомнила бы». Я и думаю: «Как жаль, что это не сказка». Стала опять читать вслух все буквы подряд и вдруг вижу: а там сказка. — Лида перевела дыхание. — Абэвэ — так зовут маленького мальчика. И он куда-то убежал. Мама его испугалась и спрашивает: «Абэвэ где?» А кто-то ей сказал: «Ё!» — там, значит. Мама зовёт: «Жезий каэль мноп!» (Беги скорей сюда!) А мальчик не хочет, не слушается. Тогда мама нарочно говорит: «Рэст уф-ф!» (Зверь страшный!) Чтобы он испугался и к ней прибежал. «Ха-це!» (Съест тебя!) «Чеша!» (Противный мальчишка!) «Щ-ы-ы-?» (Слышишь?) И мальчик прибежал. Тогда его мама успокоилась и сказала: «Эюя!» (Вот и хорошо!)

Лида раскраснелась и старалась не глядеть по сторонам, чтобы не видеть смеющиеся лица ребят.

— И ты сразу запомнила алфавит. И потом рассказала эту сказку Жене, — подсказала учительница.

— Да. Но, когда отвечаешь, надо правильно говорить. Просто так: а, б, в, г, д…

— Вот именно, — сказала учительница.

— Я нечаянно, — пробурчал в своём углу Женя.

— Он нечаянно, — как эхо, повторила Лида.

— А надо думать прежде, чем что-нибудь делать, — отозвалась Елена Сергеевна. — Ты помешал уроку и вдобавок заставил плакать Лиду. Садись, Лида. Повторим ещё раз алфавит. Как следует. По всем правилам.

На перемене ребята смеялись и твердили:

— Ха-це! Жезий каэль! Абэвэ!

Игорь Свечкин крикнул Гене Сорокину:

— Че-ша! — А потом: — Ты что же не отзываешься? Ты ведь противный мальчишка, я тебя и зову.

Яша Шлыков скакал перед Лидой и дразнился:

— Сама на себя наябедничала! Сама на себя наябедничала!

Девочки кинулись бить Яшу. Чуть-чуть не получилась потасовка, да завидели они Елену Сергеевну и разбежались.

Лида не убежала, а, наоборот, подошла к учительнице и спросила тихонько:

— Елена Сергеевна, а вы нас не рассадите?

— Так уж и быть, не рассажу. Но ты посоветуй Жене сначала думать. А то у него руки, ноги и язык часто работают раньше, чем голова.

Всё-таки Женя понёс домой дневничок, где было написано:

«Получает замечания в классе, смешит ребят на уроках».

Плохое это дело — поздняя осень. Дождь льёт непрерывно. Потоки воды заслоняют дома, автобусы, витрины магазинов, и кажется, что на улице ничего и нет, кроме дождя. Холодные струйки попадают за шиворот, когда бежишь в школу, перескакивая через лужи. Но разве через все лужи перескочишь? Надоест перескакивать, и ведь любопытно, — глубокая она или нет? Да, лужа, оказывается, глубокая: калоша зачерпнула грязную воду. Приходится выливать эту воду на пол в раздевалке, а нянечка сердится.

Гулять не пускают, как ни просись. «В такую погоду добрый хозяин собаку не выгонит», — только и слышишь от бабушки и Марь-Сидраны. Маме в её вечернем техникуме задают какие-то особенно трудные уроки. Она приходит с работы и целые вечера просиживает над книгами. Бабушка твердит: «Четвёртый курс не шутка. Не мешай маме, Женечка».

Маська-нахалка так ничему и не научается. Картонного сазана она совсем искрошила, остаётся только вспоминать, какой он был красивый. Резинового петуха — карася — упрямая выдрёха прокусила в нескольких местах. Щуку бабушка нашла за ящиком. Всплеснула руками: «Это что за гадость мокрая? Да никак это старая Женькина сандалийка?» И выбросила щуку на помойку.

Можно весело поиграть у Лиды в квартире. В прятки, в лошадки. В передней и в коридоре Лидина мама позволяет и с мячиком попрыгать. Но каждый день туда ходить бабушка не пускает: «Надоешь людям до смерти. Сиди лучше дома». И Вася стал бывать у Жени гораздо реже: у Васи вдруг появилась ещё одна сестрёнка, совсем крошечная. Вася помогает маме купать её и укладывать спать.

Словом, жить на свете стало скучновато.

И вот в один из дней подул холодный ветер. Он разогнал тучи и открыл солнце. Посветлело вокруг, и точно улыбнулись и лужи, и стёкла в окнах домов, и все железные водосточные трубы. Женя пришёл в школу развесёлый, — оттого, что солнышко светит, да ещё и по другой причине. Кое-чем он хотел Лиде похвалиться, что-то ей показать. Но до звонка не успел это сделать.

Как всегда, ребята построились шеренгой в коридоре у дверей, вошли в свой класс, встали у парт.

Елена Сергеевна всех оглядела.

— Ребята, во дворе возле здания нашей школы лежит шлак. Его положили там для дорожных работ. Мостовую на нашей улице засыплют этим шлаком, прокатают катками и зальют асфальтом. Шлак лежит для дела, а не для забавы. Поэтому брать его нельзя. Кроме того, он грязный, выпачкает вам руки, тетради и книги. Понятно? Повторите за мной: возле школы лежит шлак, брать его нельзя. Ну?

Нестройным хором ребята повторили:

— Возле школы лежит шлак. Брать его нельзя.

У некоторых мальчиков сделались напряжённые лица, глаза забегали. Ничего нельзя скрыть от Елены Сергеевны. Она сказала:

— Те, кто уже взял куски шлака, достаньте их из карманов, из портфелей и положите на мой стол. И побыстрее! Я жду.

Вася Грачёв шагнул к столу и со вздохом вывернул карманы. Два кусочка шлака легли на стол. За ним подошёл и выложил шлак Игорь Свечкин. К большому удивлению Лиды, к столу приблизилась Маня Гусева и, сильно покраснев, достала из кармана маленький тёмный кусочек.

Лида даже вытянула шею, чтобы получше рассмотреть Манин кусочек шлака. Если бы не Маня, Лида, наверно, заметила бы, что Женя стоит, опустив голову и весь как-то сжавшись.

— Все положили? — спросила Елена Сергеевна и немного подождала. — Начинаем урок.

Нина Гринько, стоя возле стола учительницы, устно решала заданную на дом задачу. Все проверяли по своим тетрадям.

Жене казалось, что голос Нины доносится откуда-то издалека, точно она ушла в конец коридора, к дверям шестого класса, где учится Владик, и оттуда читает. За окнами потускнело: опять пошёл дождь. В классе словно наступил вечер — сгустились сумерки. Елена Сергеевна подошла к стене и повернула выключатель.

Почему-то Жене стало неприятно, когда яркий электрический свет залил класс. Женя сидел очень тихо. Хорошо бы, Елена Сергеевна совсем забыла, что Сомов есть в классе. Пусть бы она думала, что он заболел и лежит дома в кровати.

Изредка Женя осторожно ощупывал карман своих брюк. Карман был твёрдый.

Жене представлялись кусочки шлака. Они были замечательные, — лиловые, черноватые, отсвечивающие красным, с зазубренными краями. Мокрый шлак был очень красив. Теперь он, конечно, давно высох Интересно, какого он стал цвета?

Урок тянулся невероятно долго. Никогда ещё не бывало таких длинных уроков.

Ведь он может и положить этот славный кусочек шлака обратно, раз он так нужен для починки мостовой. Наиграется им, да и сунет назад, в ту же кучу возле школы. Вот возьмёт, да и сунет. Потом…

Женя уже совсем решил, что нянечка забыла позвонить или потеряла звонок, а может быть, остановились большие часы на стене в коридоре, и она не знает, который час. Но тогда пусть пойдёт в учительскую — там тоже есть часы.

«Нянечка, что ж вы такая глупая, часы найти не можете, как вам не стыдно!» — мысленно бранил нянечку Женя, и тут, наконец-то, зазвенел звонок.

— Первая колонка! Стройтесь! — сказала Елена Сергеевна.

Женя с Лидой сидели в третьей колонке у окна. Лида вскочила, о чём-то заговорила с девочками. А Женя не торопился подняться. Только что он мечтал о том, чтобы выбежать в коридор, и вдруг ему захотелось остаться в классе, где на перемене, кроме дежурных, никому нельзя оставаться.

К нему подошёл Вася. Нахохлившись и подперев голову кулаком, Женя задумчиво жевал.

— Что ты съел? — с любопытством спросил Вася.

Оба они редко брали завтраки, ели дома перед школой.

Женя взглянул с недоумением. За него со смехом ответила Лида:

— Промокашку. Я видела, как он оторвал от промокашки и положил в рот.

Вася тоже засмеялся:

— Вкусная промокашка?

Женя не ответил. Нехотя он потащился из класса вместе со всеми.

В коридоре Лида схватила под руку Маню Гусеву. Они сблизили головы и зашептались на ходу.

«Про шлак говорят, — подумал Женя. — Как Маня его взяла из кучи и потом положила на стол».

Он плёлся за девочками без всякого удовольствия. И, наконец, не выдержал: ведь ни одна вещь на свете, даже самая интересная, не доставляет радости, если её никому не показать.

Женя потянул за рукав Лиду, отошёл с ней в сторонку и дал заглянуть себе в пригоршню, между прикрытыми ладонями:

— Смотри! Был лиловый, а сейчас серый и только немножко красный, потому что высох. Но всё равно красивый, правда? И крайчики ломаные, острые…

— Так ты не отдал? — испуганно прошептала Лида. — Ведь Елена Сергеевна велела!

— Я потом сам положу обратно. — Женя спрятал кусочек шлака в карман.

— Ты обманул учительницу! — с негодованием сказала Лида шёпотом. — Как нехорошо! Пойди и отдай!

— Я потом положу, — упрямо повторил Женя. — Туда, в кучу. Его там много-много. А у меня маленький кусочек.

— Это всё равно, что маленький. Отдай, Женя, отдай! Ну, пожалуйста! И ничего в нём нет красивого.

— Нет, он красивый! Ты не рассмотрела. И ты уже позабыла, какой он. Ты ж его мало видела и сейчас не видишь. Хочешь, покажу?

— Все отдавали! Вася — сразу. И Маня. А ей, знаешь, как стыдно было, она говорит. Только ты один обманул. Как ты теперь посмотришь в глаза Елене Сергеевне, если не отдашь?

— Отвяжись ты от меня! — Женя выпятил нижнюю губу и отошёл прочь.

Зачем ему глаза Елены Сергеевны? Он на неё вообще старался не смотреть. Учительница прохаживалась по коридору, гуляла вместе со своим классом. И, как всегда, к ней то и дело подходили ребята, о чём-то ей рассказывали. Девочки брали её за руку, ласкаясь.

Ну, и пусть. Вот если бы Лида нажаловалась: «У Жени шлак в кармане», то Елена Сергеевна его подозвала бы и он бы волей-неволей подошёл. Жене даже захотелось, чтобы Лида наябедничала. Но она ходила в паре с Ниной Гринько, грустная и молчаливая, хотя только что болтала и смеялась.

Женя постепенно отстал и вдруг очутился в хвосте, рядом с Яшей Шлыковым.

— А у меня что-то есть! — похвастался Яша. И подставил свой карман. — Пощупай-ка!

Женя ткнул пальцем: твёрдое.

— Наверно, этот самый… шлак, — проговорил он нехотя. — А… почему ты не отдал? Ведь велели.

— Ну и что ж, что велели? Она не узнает, Елена Сергеевна. Ты ведь не скажешь, — а больше как она узнает? Не скажешь?

Женя помотал отрицательно головой.

— Давай дружить! — предложил Яша.

— Отвяжись! — Женя отскочил от Яши и вдруг стал перебегать от пары к паре, всех подталкивая и мешая идти.

— Женя, перестань! Женька, не надо! — сердились девочки.

А Женя не унимался: толкает, под ноги суётся, за рукава дёргает.

— Женька, будет тебе! — сказал Вася.

— Женя, я учительнице скажу! — пригрозила Света Куликова.

Кто-то из девочек позвал:

— Елена Сергеевна!

Вот сейчас она подойдёт и накажет его… Но учительница в этот момент стояла и улыбаясь разговаривала с каким-то учителем старших классов. Она только издали погрозила пальцем, но не подошла.

Начался урок пения.

Учительница по пению, Фаина Михайловна, — черноволосая, с быстрыми движениями, в разноцветной косынке на шее и очень строгая. Поёт она хорошо — ничего не скажешь. Когда она разучивает с ребятами песню и сначала сама её запевает, Жене очень приятно слушать её голос. И вообще Женя любит, когда ребята поют.

— Достаньте нотные тетради, — сказала Фаина Михайловна. — Сейчас мы запишем одну маленькую мелодию.

Ноты, эти чернушки-таракашки, Женя ненавидит от всей души. Он тоскливо нанизывает на линии безобразные чёрные катышки с хвостиками и часто не может удержаться, чтобы не пририсовать к ним ещё и лапки.

Просто удивительно, что Лида так любит уроки пения. Нотная тетрадь у неё в образцовом порядке. Два раза в неделю она ещё приходит в школу по утрам на музыкальные занятия. Дома она играет на рояле гаммы и вместе со своей мамой, под мамину игру, поёт песни, которые называются дуэты.

На этот раз Жене не пришлось нанизывать таракашек на веточки-линии. Оказывается, он забыл дома нотную тетрадь.

Фаина Михайловна живо заметила, что Сомов сидит сложа руки.

— Это что такое? Опять тетрадь не принёс? Все будут работать, а ты мешать другим от безделья? Становись к стенке!

Как многое в жизни получается наоборот. На перемене Женя добивался, чтобы Елена Сергеевна его наказала, — ничего не вышло. А тут пальцем не шевельнул, и вот — пожалуйста!

Фаина Михайловна и наказывает как-то не так. Уж поставила бы Женю в угол, а то просто к стенке, недалеко от двери. Не за счётами и стоять не с руки.

Пока Женя размышлял о своих неудачах, ребята кончили писать ноты.

— Теперь споём, — сказала Фаина Михайловна. — Повторим песни, которые мы уже знаем.

Звонкие голоса выводили так складно, плавно, задушевно, то тише, то громче, то выше, то ниже:

Женю словно закачало на волнах. Ему стало немножко грустно и в то же время радостно, и так хорошо на душе, что он вздохнул глубоко, всей грудью…

…И вот уже нет ни класса, ни противных нот на доске, ни слякотной осени за окном, ни кусочка шлака в кармане. Женя стоит посреди заснеженного леса. Над ним высокие ели помахивают игольчатыми разлапистыми ветвями, на которых лежит снег.

Мерцают на небе звёзды. На Жене форма пограничника, за спиной автомат, грудь перетянута блестящими ремнями. К его ногам, обутым в высокие армейские сапоги, прижалась огромная овчарка, настоящая пограничная. Она поглядывает на Женю глазами Шумика и готова выполнить любое Женино приказание…

Мельком оглянувшись на Сомова, Фаина Михайловна покачала головой и подумала: «Что за мальчик — никакого раскаяния! И зачем его наказывать, если это его не огорчает?»

Прислонившись к стене, наказанный ученик улыбался во весь рот.

— Садись на место, Сомов, — с лёгким вздохом сказала Фаина Михайловна. — И в другой раз не забывай нотную тетрадь.

Усевшись на парту, Женя радостно шепнул Лиде:

— Дома споёшь ещё эту песню? Я ведь буду пограничником.

— Да, я знаю, — кивнула Лида. — Ты, конечно, будешь пограничником. — Только… — она помолчала — …только пограничники никогда не обманывают.

Женя посмотрел на Лиду с ужасом.

А тем временем и звонок прозвенел, и Елена Сергеевна вошла в класс, и Фаина Михайловна ушла, забрав свои ноты.

— Стройтесь в пары, идите в коридор.

Женя торопливо полез в карман, сорвался с места, подбежал к Елене Сергеевне и молча сунул что-то в её руку.

— Что это? — спросила учительница, взглянула на предмет, который Женя так поспешно вложил ей в пальцы, и негромко заметила: — Долго же ты собирался.

Женя пролез вперёд и выбрался в коридор.

Ему вдруг стало неудержимо весело. Он припустился по коридору во весь дух. И через миг наткнулся на большую девочку с комсомольским значком на груди. Девочка схватила Женю за плечи:

— Ты что, не знаешь, что нельзя носиться?

Женя вывернулся из её рук и помчался дальше. Но, хотя он бежал сейчас не так уж быстро, его остановила учительница другого второго класса:

— Ходи как следует! Куда ты бежишь?

Женя сказал ей, куда. В такие места полагается идти на перемене, и чужая учительница его отпустила. Отойдя два шага, Женя подпрыгнул и дал тумака какому-то высокому, как Владик, мальчишке, наверно из шестого класса, не со зла дал, а просто так — для шутки. Но то был дежурный с красной повязкой на рукаве, и он вовсе не намеревался шутить. Наоборот, ему хотелось проявить свою власть дежурного, и он начал отчитывать Женю. Дежурный отчитывает, а Женя хохочет и волчком вертится вокруг него. Вдруг раздался грозный голос какой-то совсем незнакомой учительницы, в очках, старой уже, должно быть из другого даже этажа:

— Кто это тут развозился? Сейчас к директору отведу!

Женя испугался, утих, тяжело дыша пошёл скорей-скорей к своему классу и смирно встал в пару с Лидой.

— А где твой шлак? — спросила Лида. — Я хочу на него посмотреть.

— У-у, — сказал Женя, вытирая руками вспотевшие разгорячённые щёки. — Я его давным-давно отдал Елене Сергеевне.

Лида удивилась и обрадовалась:

— Да что ты! Когда же ты успел?

— А вот успел. Хоть спроси у Елены Сергеевны.

После уроков, в раздевалке, Женя оделся и уже хотел уйти, но от самой двери повернул обратно, приблизился к учительнице и, подняв голову, прямо посмотрел ей в самые глаза.

— Что, мой мальчик? — улыбнулась Елена Сергеевна.

— Просто так, — сказал Женя.

Учительница поправила ему воротник пальто и застегнула пуговицу, которую он забыл застегнуть. И он выбежал на школьный двор счастливый.

На земле, возле здания школы, поблёскивала тёмная сизо-лиловая куча шлака, недавно смоченная дождём. Проходя мимо, Женя взглянул на неё гордо и независимо. И ему стало жаль Яшу, который рысцой трусил к воротам, придерживая мокрый и, наверно, тяжёлый карман пальто.

Лида упросила маму не приходить за ней в школу: ведь ей даже дорогу теперь не надо было переходить, школа была совсем близко, а Лида подросла. Папа поддержал Лиду, и мама скрепя сердце согласилась.

Из школы теперь ходили целой гурьбой: Лида, Женя, Вася Грачёв, Маня Гусева. Частенько к ним присоединялся и Яша Шлыков. Женя его терпеть не мог, и Лиде он очень не нравился, но Вася не позволял гнать Яшу.

— Я как-то маме рассказывал про Яшку, что он радуется, когда у кого двойка или накажут. Мама говорит: «Да, бывают такие злыдни завидущие, которые чужой беде рады. Очень это нехорошо. Но, — говорит, — вы всё-таки Яшу не прогоняйте. А то ему скучно станет, и он ещё хуже сделается. Ругать его можете — как за такое не ругать? — а в игру всё-таки принимайте».

— За дразнение и отколотить не жалко, не только что ругать, — сказал Женя.

— Про битьё мама ничего не говорила. Она говорит: «Яшка ещё маленький, он ещё исправится».

— Ма-аленький! Да он не ниже нас с тобой ростом…

Из-за Васи Женя терпел возле себя Яшу и не трогал его, пока тот не начинал дразниться. Тогда Женя не выдерживал и кидался на Яшу со сжатыми кулаками. Яша убегал, высовывая язык.

Как-то раз они вчетвером, без Мани, которая заболела ангиной, шли из школы.

— Выдра твоя ещё не подохла? — спросил Яша.

— Сам бы ты не подох, — ответил Женя. — А Маська живёт великолепно.

Лида сморщилась, будто что кислое в рот взяла:

— Фу, как ты противно сказал, Женя! Не говори так в другой раз, — слышишь? — Она вздохнула: — А с Маськой не так уж великолепно…

— Не хочет научаться, да и всё! — с досадой воскликнул Вася и прикусил язык: Женя взглянул на него грозно.

— Чего она не хочет? — сразу сунулся Яша. — Как так — научаться? Разве ей надо учиться?

— Да это я так просто, — отозвался Вася.

— Конечно, он так просто сказал, — поддержала Лида.

Признайся-ка Яше, что они не могут научить Маську ловить рыбу, — Яшка Женю задразнит.

Так ничего и не добившись от ребят, Яша скрылся в своём подъезде. Он жил возле самых ворот.

Женя, Лида и Вася медленно шли через двор. Вася задумчиво сказал:

— Наверно, Маська стала дикая и злая, потому что она сердится, что ты её запираешь.

— И по носу слишком часто бьёшь, — добавила Лида. — А ещё ей, может быть, жарко. Папа говорит, что выдры к холоду привыкли, они зимой даже в проруби купаются. А у вас паровое отопление.

— Да хорошо моей Масеньке, чего там! Только одна Марь-Сидрана её и боится. Ты, Лида, и то совсем перестала трусить.

— Немножечко ещё… чуть-чуть, — честно призналась Лида.

Она очень гордилась тем, что давно не убегает от Маськи, стоит себе на месте, когда выдра шмыгает возле самых ног. Только внутри у Лиды слегка замирает. Иногда Лида даже немножко гладит Маську.

— Зайдём все к нам, — предложил Женя. — Увидите, что она всё такая же хорошая!

Едва ребята вошли в подъезд, как до них донеслись сверху неистовые крики Маськи. Очень странно звучало на лестнице это верещанье, чоканье, клёкот.

— Ой, что это? — встревожился Женя. — Бабушка всегда её выпускает, как приходит.

Он перескакивал через ступеньки, спотыкаясь от спешки. Вася с Лидой припустились за ним.

На звонок открыла расстроенная Марья Сидоровна. Голова у неё была обвязана полотенцем, от которого сильно пахло уксусом.

— Где бабушка? — крикнул Женя, врываясь в квартиру.

— Да собрание у неё сегодня на фабрике. Всё ты забываешь, крикуша! А эта напасть озёрная так разоралась, что хоть караул кричи! Обед я тебе разогрела, на плите стоит. — Марья Сидоровна закрылась в своей комнате.

Под чоканье и свист Маськи Женя стаскивал кирпичи, положенные на чемодан. Лида и Вася бросились ему помогать.

Только часть кирпичей сняли, а край чемодана уже сдвинулся с ящика. В отверстие яростно протискивалась серая приплюснутая голова с чёрными, сердито сверкающими глазками.

Сердце у Лиды дрогнуло от жалости к затворнице:

— Бедная! Она, наверно, и есть хочет!

Гордая тем, что не испытывает в эту минуту никакого страха, Лида протянула руку, чтобы погладить выдру.

И вдруг раздался отчаянный вопль.

От испуга Женя уронил кирпич. Вася кинулся к девочке:

— Лида, что с тобой? Лида?

Шаркая туфлями, из своей комнаты спешила Марья Сидоровна, всё ещё с полотенцем на голове:

— Батюшки-светы! Что случилось?

С громким плачем Лида трясла рукой. Вся ладонь была у неё ярко-красная. Красная струйка текла на пол. Что это струится кровь, Женя понял только, когда Марья Сидоровна обняла Лиду за плечи и повела её к крану:

— Ох ты, беда какая! Кажется, насквозь прокусила.

Трясущимися пальцами старушка бинтовала Лиде руку, а Лида навзрыд плакала от боли и от испуга.

Пока происходила эта суматоха, Маська сама сдвинула чемодан, с которого почти все кирпичи были уже сняты, и выбралась на свободу. Веником Вася прогнал её в кухню, чтобы не шарахнулась Лиде под ноги.

— Не плачь, деточка, не плачь! — уговаривала Марья Сидоровна. — Хорошо, что хоть я в лавку не ушла, ведь собиралась за сметаной…

Она сорвала с головы полотенце, накинула на себя платок, надела пальто, взяла Лиду за здоровую руку.

— Сама отведу к матери.

На Женю, который растерянно топтался вокруг Лиды, Марья Сидоровна и не взглянула. Она увела Лиду. Вася ушёл вместе с ними.

— Что ты наделала, дура? — сказал Женя Маське, найдя её в кухне. — У-у, скотина!

Он хлопнул её по спине, но Маська продолжала жадно есть свежую рыбу, которая недавно лежала в бумаге на кухонном столе. Теперь выдра трепала рыбину на полу. И когда бабушка успела купить этого судака?

Вдруг Женя сообразил, что судак куплен вовсе не для Маськи и…

— Батюшки-светы! — невольно вырвалось у Жени восклицание Марьи Сидоровны, и он кинулся отнимать у Маськи рыбину. Ведь принесла судака из магазина, наверно, не бабушка, а Марья Сидоровна.

Кое-как Женя завернул рыбу в бумагу и сунул её за окно, но голова у судака была уже оторвана и полбока выедено.

Вечером бабушка выговаривала маме:

— Потакаешь ему во всём! Ребёнку, мол, такое удовольствие, да он её так любит, да пусть ещё немножко позабавится. Вот и позабавился! Теперь Лидочке будут тридцать прививок делать — после укуса непременно надо; а прививки — это очень больно! Ещё заражение крови не получилось бы — от него помирают.

Женя завозился на подоконнике. Он сидел там, скорчившись, ко всем спиной, и без толку смотрел в чёрное стекло, за которым всё равно ничего не было видно.

Придя с собрания, бабушка отправилась к Костиным — узнать, как Лидина рука, и теперь без конца бранила Маську, а заодно и маму. Но Женя прекрасно понимал, что всё говорится не столько для мамы, сколько для него, Жени. Мама сидела на диване́ с каким-то вышиваньем в руках и кротко молчала. Это молчание доказывало, что она во всём согласна с бабушкой.

— Ещё и от отца ему попадёт, как приедет. «Не отдам!», «Не отдам!» Кто ж это слушает такого умника-разумника? Нашёлся тоже дрессировщик! Выдрессировал зверя кусаться…

Внезапно Женя заревел:

— Я, что ли, её учил? Она сама кусается.

— А кто умеет, тот отучает! — возразила бабушка. — В цирках и тигров дрессируют. Да не из второго класса дрессировщики. Была такая махонькая, ласковая, уж правда, малютка, как Костя назвал, когда принесли её мальчики из лесу. А теперь разве это малютка?

Жене вспомнилось, как лежал серый тёплый комочек в шапке и вдруг блеснули крошечные чёрные глазки. «И зачем вы притащили эту малютку?» — упрекнул дядя Костя мальчишек. Может быть, и правда, напрасно притащили тогда Масеньку? Жила бы она у озера в чаще леса, целый день купалась, ловила бы себе рыбу, и никто бы её не ругал и не бил по носу. И не стала бы она злая, как барбос…

Жене вдруг представилось, что Лида уже умерла от заражения крови. И будто бы много всяких людей обступили Женю — тут и все ребята из их класса, и Елена Сергеевна, и Владик, и Катя-львятница, и толстый математик, который учит десятиклассников и которого Женя почему-то побаивается, хоть ни разу даже голоса его не слыхал.

Все эти люди стоят вокруг Жени, но на него не смотрят и говорят между собой: «Как жаль Лиду! Хоть и девчонка, а была очень даже хорошая. С ней было весело, и она всегда показывала, где что приклеить, и перестала обижаться, хоть десяток раз подряд называй ее «черепахой», и пускала Маську в свою большую белую ванну, и сказала Елене Сергеевне, что это она выдумала сказку про Абэвэ. А теперь её нету. Как это так? А вот так: нигде нету — ни в школе, ни дома, ни во дворе…

А всё потому, что Женя — плохой дрессировщик, не сумел Маську приручить, как надо. В зоосаду её бы скорей приручили. И там, вдобавок, на неё смотрели бы все, юннаты бы её изучали, а тут вместо изучения получилась одна беда: Маська заела Лиду, — и с кем же Женя будет теперь сидеть на парте?»

Всегда Женя ревел так, что по всей квартире было слышно, а сейчас он плакал беззвучно, потому что никогда ещё не было ему так грустно.

Утром, едва открыв глаза, Женя спросил:

— Лида умерла?

Бабушка расчёсывала волосы. Она уронила гребёнку.

— Господь с тобой, Женечка! Что ты только говоришь? Приснилась тебе, что ли, такая страсть?

Женя сел на кровати:

— Значит, она живая?

— Живая, живая! — мама подошла к Жене, заглянула ему в глаза и потрепала по затылку. — Вставай скорей! Завтрак готов.

— Дурачок-то! Скажет такое! — бормотала бабушка, закалывая на затылке свою длинную, густую косу.

Всё-таки Женя пошёл в школу со стеснённым сердцем. Ему мерещилось пустое место на парте: уж, во всяком случае, прийти в школу Лида не может, — где там, когда она погрызена так, что кровь лилась ручьём. Елена Сергеевна спросит: «А где Лида Костина?» И честный Вася ответит: «Её укусила Женина выдра. Конечно, она ещё жива, Лида, но…» Ничего другого и не скажешь!

Каковы же были изумление и радость Жени, когда, войдя в класс, он вдруг увидел на своей парте Лиду! Левая рука у неё была согнута в локте и подвешена на шёлковой косынке, завязанной у Лиды под косичками. Плотно забинтованная кисть руки уложена внутри косынки, и всё-таки видно хорошо, как много наверчено белого бинта. Лида была похожа на раненого. Женя много раз видел раненых в кино, когда смотрел картины про войну. Если не считать повязки, Лида была такая же, как всегда.

— Мне сегодня утром сделали первую прививку, — сообщила она Жене, едва тот подошёл. — В Пастеровском институте. Там от бешеных собак прививают. Ну, и после всяких укусов.

— Ты на меня не сердишься? — виновато пробормотал Женя.

Лида слегка пожала тем плечом, на котором не было повязки.

— Но ведь не ты меня укусил!

Что правда, то правда — не он! Женя почувствовал себя увереннее.

— Значит, ты от меня не пересядешь?

— Очень мне надо без конца пересаживаться!

Помолчав, Женя поинтересовался:

— А больно делают прививку?

Слегка вздохнув и устремив взгляд куда-то в пространство, Лида ответила:

— Конечно, больно! И рука здо́рово болит. Что ж! Придётся потерпеть.

Такая покорность поразила Женю. Если бы Лида его упрекала, Женя стал бы оправдываться, и обычная бойкость вернулась бы к нему. Но Лида неожиданно спокойно и храбро переносила своё несчастье и даже словом не обмолвилась, кто в нём виноват, и Женю опять охватило раскаяние.

Он молча сел на своё место, отодвинулся на край скамейки, чтобы нечаянно не толкнуть Лиду, и так смирно просидел весь урок, что Елена Сергеевна внимательно посмотрела на него:

— Здоров ли ты, Сомов?

С Лидой и Лидиной мамой, которая сама привела дочку в школу, учительница поговорила ещё до уроков, поэтому о Лидиной руке не расспрашивала.

После звонка Женя, помявшись, спросил Лиду:

— Ты, значит, никогда больше ко мне не придёшь?

— Почему же не приду?

— А как же… ведь у меня… вдруг опять… Нет уж! — Женя решительно махнул рукой и кинулся за Васей Грачёвым, который уходил из класса:

— Вася! Вася! Подожди!

Елена Сергеевна поморщилась:

— Сомов, ты кричишь, точно ты в лесу или в поле, а не в классе.

— Женя, ты куда? — позвала Лида. — Посиди со мной. Мне можно в коридор не выходить, чтобы руку не ушибли.

Женя оглянулся:

— Я скоро приду!

Взволнованно и по-всегдашнему торопливо он что-то сказал Васе, и они побежали в другой конец коридора, где находился шестой класс, в котором учился Владик.

«Юннатовский профессор» с серьёзным видом выслушал друзей. Нахмурился и двумя пальцами ухватил Женю за ухо:

— Будешь меня другой раз толкать и выгонять? — потом улыбнулся: — Не беспокойся! Всё будет в порядке…

Высокий широкоплечий человек, которого Владик называл по имени и отчеству, — а как, Женя от волнения тут же забыл, — принял мальчиков в комнате, где на стенах висели таблицы с изображением разных животных.

— Приехала, значит, выдра Маська? — сказал он приветливо. — Очень приятно.

Вася показал на Женю:

— Это он дарит Маську в зоосад.

— Мы очень благодарны Жене Сомову за подарок, — ответил человек и попросил какую-то девушку: — Принеси, пожалуйста, клетку.

— Она в клетке будет жить? — упавшим голосом спросил Женя. — Она не любит, когда запертая.

— Совсем немножко посидит в клетке, — успокоил его зоолог. — Только пока мы её познакомим с другими выдрами. А то ещё на улицу выскочит отсюда.

Ошеломлённая ездой в трамвае Маська сперва негромко и часто чокала, будто квохтала по-куриному. Когда её выпустили из кошёлки, она засновала по полу. А теперь занялась свежей морковкой, которую ей преподнёс зоолог.

«Нет, этот дяденька Маську не обидит», — подумал Женя и немножко успокоился.

— Это Владик ему сказал, как тебя зовут, — шептал Вася в Женино ухо. — Ещё по телефону, наверно, сказал.

— Я бы вам весь зоопарк показал! — с сожалением говорил Владик. — Да в школу опоздаем к двум часам. Ну, мы в воскресенье приедем!

Зоолог со всеми попрощался за руку, ещё раз поблагодарил Женю, и мальчики уехали. Жене было как-то не по себе, он сердито молчал весь обратный путь.

Поглядев на него, Владик сказал:

— Ей будет там хорошо. Честное пионерское.

Дома Марья Сидоровна ждала Женю с разогретым обедом. Под конец она угостила его только что испечённым сладким пирогом.

«Празднует, что Маськи нет», — неприязненно подумал Женя, но два куска пирога всё-таки съел. А старушка и не скрывала своей радости. Не замечая или не желая замечать Жениного надутого вида, она обращалась с ним ласково, как с родным внуком.

В школе Женя вдруг чуть не поссорился с Лидой. Узнав поразительную новость — Маська в зоосаду! — девочка сильно обиделась:

— Что же вы мне не сказали?! Я бы тоже поехала. Фу, какие противные! И какое вы имели право без меня везти Маську? Ведь укусила она меня!

— Тебя бы всё равно мама не пустила — в трамвае ехать с больной рукой, — возразил Вася. — Мы ещё туда съездим все вместе двадцать раз.

Из дому Женя увёз свою выдру, никого не предупредив, можно сказать, похитил её. Марья Сидоровна сама видела, как Владик зашёл за Женей и Васей и как Женя увязывал Маську в кошёлку. И, конечно, с великой радостью рассказала об этом маме и бабушке, когда они пришли с работы.

Вернувшись из школы, Женя застал чисто прибранную квартиру. Бабушка кончала натирать паркет. Она бросила щётку, подошла к Жене и обняла его за плечи:

— Навещу её непременно в первый же выходной!

Жене показалось, что бабушке тоже скучно и тоскливо без выдры, хоть и ругала она её в последнее время. Он прижался к бабушке. И вдруг встал на цыпочки и, как бывало в пять лет, стал целовать её полные мягкие щёки.

А спустя неделю, и спустя две недели, и спустя месяц, в зоопарке, в отделе хищников, можно было не раз увидеть мальчика и девочку. Они приезжали в зоопарк то с полной пожилой женщиной в пуховом платке, то с молодой женщиной, которую девочка называла «мамой», а мальчик «тётей Ирой».

Ребята подолгу стояли перед решёткой, за которой находились два домика на краю водоёма. В водоёме плавали и ныряли три выдры.

— Маська! Маська! — звали дети.

Им отвечал негромкий ласковый свист. Одна из выдр вылезала из воды и на своих низких лапах с перепонками между пальцами скользила к решётке. Ребята протягивали ей сквозь прутья морковку, брюкву и сладкую булку.

Как-то новая служащая зоопарка, подметая возле клеток, спросила детей:

— Вы брат и сестра?

Ребята засмеялись и замотали головами.

— Нет, — сказала девочка. — Мы не брат и сестра. Но мы сидим за одной партой.

По дороге из школы Катя нашла цветок.

Он лежал на тротуаре, и белоснежные лепестки его сверкали под лучами весеннего солнца. А серединка у него была ярко-жёлтая, как яичный желток. Нарцисс! Катя и название цветка вспомнила.

Вот он Тимочке понравится!

Нехорошо подбирать с тротуара — по нему тысячи ног взад — вперёд ходят. Но нарцисс был такой свежий, точно его сию минуту сорвали с клумбы. Наверно, его обронили совсем недавно, и никто ещё не успел на него наступить.

И Катя цветок подняла.

Весёлая побежала она домой. Тима обрадуется цветочку. Они будут играть, как будто нарцисс пришёл к ним в гости. Приехал из далёкой сказочной страны. Уж что-нибудь Катя придумает, чтобы позабавить братишку!

Братишка у Кати кругленький, толстенький, смешной. Обнимает её за шею мягкими, тёплыми ручками и тянет нараспев:

— Ка-атя!

И прежде Катя охотно играла с братом, баюкала его, помогала купать. Так как же теперь ей не любить Тимочку, не заботиться о нём? Кто ему ближе, роднее Кати, когда нет больше ни мамы, ни папы? Восемь месяцев назад они погибли при автомобильной катастрофе. А Катю и Тиму взяли к себе дядя с тётей.

Дома Катя ещё с порога крикнула:

— Тимочка, я тебе что-то принесла!

Всегда братишка бежит Кате навстречу, но на этот раз она не услышала топота маленьких ног. Тишина.

Заглянула Катя в одну комнату, в другую, а там никого нет.

«Да они гуляют, тётя с Тимочкой! — догадалась Катя. — Погода-то какая! А Фрося, наверно, в магазин пошла».

Катя налила воды в вазочку и поставила в неё нарцисс. Потом вынула из портфеля тетрадь по арифметике и задачник: «А я пока уроки сделаю, чтобы уж ничто не помешало с Тимочкой играть».

Она разложила тетрадку на своём маленьком столике, где всегда готовила уроки, и вдруг заметила прислонённый к чернильнице лист бумаги; на нём было что-то написано.

В одной квартире с Катей жил мальчик Саша, на три года старше Кати. Ему было десять лет, и он учился в четвёртом классе.

У Саши болело горло, и в школу мама его не пустила. В полное своё удовольствие он пускал мыльные пузыри. И при этом забрызгивал клеёнку на столе, диван, стулья и серую кошку Мурку.

Большой разноцветный пузырь летал по комнате. Саша им любовался.

И вдруг за стеной кто-то громко вскрикнул. От неожиданности Саша даже не заметил, как пузырь лопнул и где осталось от него мокрое пятнышко. Кто же это мог так вскрикнуть? Кажется, никого и дома нет.

Правда, недавно вернулась из школы соседская девчонка, — он сам открыл ей дверь и состроил рожу, на которую девчонка не обратила никакого внимания.

Эту первоклашку Катю Саша презирает до глубины души. Она примерная тихоня, паинька. Учится на одни пятёрки, за всю свою жизнь ни одной четвёрки не получила.

Как-то в кухне Саша её подразнил:

— Отличница-яичница!

Катя задумчиво на него посмотрела и вздохнула.

— Чего это ты вздыхаешь? — спросил Саша.

— От мыслей, — ответила Катя. — Вот думаю, отчего ты такой глупый. Просто жалко тебя становится.

Ещё чего! Его, будущего капитана, покорителя морей и океанов, станет жалеть какая-то тихоня и трусиха?! Увидела раз мышонка да как заверещит. Саше и глядеть-то на неё неохота. Тимка-карапуз куда интереснее, хоть ему и полтора года всего. Бежит, немножко переваливается, как утёнок. Потешный. А Катя тут как тут: «Не ушиби его!» Точно уж Саша медведь или бык — непременно задавит маленького.

Неужели это Катя так вскрикнула? Не мышь ли опять увидала? Ну и пусть.

Саша взял бумажную трубочку, из которой пускал мыльные пузыри, но сейчас же опять положил её в мыльницу. Из-за стены явственно донёсся плач.

Что там всё-таки случилось с тихоней? Нет, это надо проверить.

Саша вышел в коридор и просунул голову в дверь соседей.

Посреди комнаты стояла Катя. Лицо у неё было растерянное. По щекам катились слёзы, прозрачные и крупные, как горох. В руке она сжимала какой-то листок бумаги. При виде Саши она громко всхлипнула.

Саша вошёл в комнату.

— Что с тобой, отличница? Тебя мышь укусила? — И вдруг догадался: — А, знаю! Ты двойку получила!

Надо признаться, что невольная радость прозвучала в Сашином голосе: мол, не один я такой незадачливый — и с первейшими отличниками случается.

— Двой-ку? — дрожащим голосом переспросила Катя. — Ка… кую двойку?

— Ну, какую! — усмехнулся Саша. — Обыкновенную. Какие у людей бывают. А уж по какому предмету, это тебе лучше знать.

Внезапно Катя села на пол, точно её не держали ноги, закрыла лицо руками и зарыдала.

Саша даже растерялся.

— Умрёшь ты, что ли, из-за паршивой двойки? — возмутился он. — Как тебе не стыдно!

Прижав голову к коленям, Катя что-то бормотала. Саша наклонился над ней и с трудом разобрал:

— Увез-ла! И меня не… спро-сила! А я так хотела с ним иг… ра-ать!

— Кого увезла? Кто увёз? С кем играть? — допытывался Саша.

— Гляди! — сдавленно крикнула Катя и сунула Саше смятый листок бумаги.

Это была записка Кате от тёти. Саша её живо прочёл. Крупными буквами там было написано:

«Милая Катенька!

Неожиданно я уезжаю. Получила телеграмму, что тяжело заболела моя старенькая, любимая тётя, твоя двоюродная бабушка. Тимошу беру с собой. Фросе без меня не управиться. Дяде Ване я позвонила на работу. Не сомневаюсь, что ты без меня будешь умницей.

Целую тебя крепко, моя родная.

Твоя тётя Аня».

— Ну, и почему же ты ревёшь? — спросил Саша, прочитав записку. — Боишься, как бы твоя двоюродная бабушка не померла?

Серые большие глаза Кати широко раскрылись. Слёзы сверкали в них, как роса. Губы у Кати плотно сжались, потом шевельнулись, и Саша услышал негромко, но отчётливо произнесённое:

— Дурень!

Невольно Саша оглянулся по сторонам. Однако, кроме него самого и Кати, никого в комнате не было.

— Уй-ю-юй! — удивился Саша. — Неужели это ты меня обругала? Я думал, ты не умеешь.

А Катя вдруг вскочила с пола, подбежала к столу, выхватила из вазочки нарцисс и протянула его Саше:

— Возьми! Дарю тебе! Пусть… — горло у неё сжалось, и поэтому Саша так и не узнал, что Катя закончила про себя: «Пусть пропадает!»

От изумления Саша разинул рот. Но крепко зажал в руке мокрый стебель цветка.

Дядя у Кати был пожилой, толстый добряк. Тётя всегда подозревала у него множество болезней. Дядя уверял, что он здоровёхонек, но всё-таки покорно принимал капли и порошки. Тётю он называл Анечкой и во всём её слушался.

Бо́льшую часть дня дядя проводил в институте, где занимался научной работой. А по вечерам, если возвращался не поздно, строил Тиме дом из кубиков, учил Катю играть в шахматы и пытался рассказывать детям сказки. Кате то и дело приходилось его поправлять: все сказки дядя путал. Начало возьмёт от одной сказки, середину — от другой, а конец — от третьей и сам не знает, как выбраться из этой мешанины.

— Что делать, ягнёночек, если я все сказки перезабыл? — оправдывался дядя. — Детей-то у нас не было, вот и не тренировался.

«Ягнёночком» дядя называл Катю за то, что уж очень она тихая. Часто он советовал:

— Не мешало бы тебе, Катюша, стать побойчее! И что ты такая робкая? Этак тебя всякий обидит.

Катя только улыбалась в ответ и молча пожимала плечами.

А тётя Аня говорила про Катю с Тимочкой:

— Птенчики вы мои!

За все месяцы, что дети у них жили, она ни разу не побранила племянницу. Да и не за что было. Катя, что ни велит, что ни попросит тётя, всё охотно сделает.

Тётя проворная, подвижная, целый день хлопочет, минуты без дела не посидит: то шьёт, то прибирает, то вяжет, то пирог печёт… И всё это с улыбкой, с ласковым словом. К тёте Ане Катя успела привязаться, пожалуй, ещё больше, чем к дяде.

Но вот теперь Катя на неё так рассердилась, что и сказать невозможно.

Вернувшись домой из института, дядя очень испугался.

Тишайшая племянница встретила его таким гневным, яростным взглядом, что гораздо больше этот взгляд подошёл бы не ягнёнку, а тигрёнку.

— Какое она имела право увезти его без спросу? — закричала Катя хриплым от волнения голосом. — Ведь он мой!

— Катя! Катя! — растерянно сказал дядя. — Что ты только говоришь?

— Ты же слышишь! — крикнула Катя. — Тётя Аня увезла чужого ребёнка неизвестно куда! Это такое, такое… злодейство!

Добрая, немножко виноватая улыбка расползлась по полному лицу дяди. Потом он обиженно нахмурился.

— «Чужого»! Скажешь тоже! Нам-то Тимочка чужой? Опомнись! И почему это неизвестно куда? Да просто за Лугу. Это и недалеко совсем.

— Сколько километров? — спросила Катя. Брови у неё были сурово сдвинуты, и худенькое большеглазое лицо сердитое-пресердитое.

Дядя взглянул на неё и вздохнул.

— Километров сто двадцать, должно быть, да там ещё до Дубков…

— Сто двадцать километров! — воскликнула Катя с возмущением.

— Катюша, я тебя не узнаю. Ты же у нас такая разумная. — Дядя грузно опустился на стул. — Пойми, девочка, тётя взяла Тимошеньку с собой, потому что беспокоится о нём, любит его. Вот ты сказала: «мой Тимочка». Конечно, он твой. Но и наш тоже. «Наш» Тимочка, — понимаешь? Тётя боялась его оставить с Фросей. Да не сверкай так на меня глазищами! И ведь Фрося через день уходит на занятия в вечернюю школу…

— Всем известно, что Фрося уходит в вечернюю школу… — безжалостным тоном сказала Катя. — Так что же? А я, что ли, не могла бы смотреть за Тимочкой не только что через день, а каждый, каждый вечер? Я-то, я-то! Разве меня нет на свете?

— Ты, конечно, есть на свете, Катюша, — нежно и почему-то грустно сказал дядя. — И ты многое умеешь. Но ты ещё маленькая.

— Маленькая! — насмешливо повторила Катя. — Нашёл малютку!

— Да ведь они через неделю будут дома. Ты и соскучиться по-настоящему не успеешь.

«Не успеешь!» Да Катя соскучилась по Тимочке ещё в школе. И она так хотела с ним в нарцисс поиграть!

— Скоро кончатся у вас занятия в школе, — продолжал дядя. — Настанет лето. Мы снимем дачу, ты будешь целые дни гулять с Тимошенькой.

— Сегодняшний день считать? — вдруг спросила Катя.

Она уже утихомирилась. Сидела, покорно сложив на коленях руки, и, казалось, внимательно слушала дядю.

— Что такое? — прерванный на полуслове, удивился дядя.

— Ты сказал, они приедут через неделю. В неделе семь дней. Сегодняшний день надо считать?

— А-а, вот ты о чём! Гм! Нет, сегодняшний день пожалуй, считать не стоит.

Он поглядел в насторожённое лицо Кати и заморгал, как будто что-то попало ему в глаз.

Вдруг ему вспомнилось, как привезли они в свой дом детей. Катя, испуганная, заплаканная, жалась поближе к маленькому брату, которого тётя держала на коленях, то и дело брала Тиму за ручку. Но когда стала объяснять тёте, чем и как надо Тимошу кормить, как его купать и укладывать спать, то говорила она очень серьёзно и деловито.

Под Тиминой кроваткой сиротливо валялась целлулоидная утка с проломанным боком. Вечером Катя её заметила и поспешно подняла.

— И утю забыли — ой! — сказала она с упрёком. — Вот какая тётя!

— Ну, и что такого, что утю не взяли? — отозвалась домработница Фрося.

— А такое, что Тимочка её очень любит! — Катя спрятала уточку к себе под подушку.

Теперь каждый вечер, перед тем как заснуть, она тайком гладила целлулоидную утиную головку.

В школе ещё ничего: там ребята и на уроках интересно. А дома Кате так скучно и тоскливо без Тимочки — просто сил нет!

Катя усердно считала дни: дядя же сказал, что они приедут через неделю.

И, наконец, наступил канун того дня, когда, по Катиным подсчётам, тётя с Тимочкой должны приехать. Они приедут завтра! Вот только утром или вечером?

Как нарочно, дядя допоздна задержался на работе. Катя хотела лечь пораньше, чтобы скорее наступило завтра. Но, конечно, она дождалась дядю.

Заслышав его шаги, она выскочила в переднюю и сразу спросила:

— Утром, днём или вечером?

— Что такое? — Дядя нагнулся и поцеловал Катю в щёку. — Ты почему ещё не спишь?

Катя засмеялась.

— Да как же ты не понимаешь? Ведь завтра приезжают тётя Аня с Тимочкой. Вот я и спрашиваю: утром, днём или вечером они приедут?

У дяди стало неуверенное и жалостное лицо.

— Ах, да, Катенька, — сказал он неестественно-весёлым тоном, — я тебе забыл сказать, вернее, возвращаться не хотелось… утром пришла открытка; я уходил на работу — из ящика вынул. Тётя Аня немножко задерживается. Опять стало хуже её тёте, твоей…

— Двоюродной бабушке, — враждебно закончила Катя. — Ну и что же?

— Как что же? Вот и задерживается тётя Аня.

— Как это «задерживается»? — упавшим голосом спросила Катя. — Они… приедут завтра?

— Завтра — нет, не приедут. Но ты не огорчайся, Катюша! Ещё несколько деньков и…

Катя молча повернулась и вышла из передней. Так же молча она разделась и легла в постель.

В первом классе случилось неслыханное событие. Первая ученица, отличница Катя Болотина подралась с отъявленным лентяем и озорником — Витей Гусевым. Невозможно! Однако так оно и было.

На перемене, сразу после звонка, Катя Болотина хотела войти в класс. А в дверях торчал Гусев. Конечно, Болотина могла бы его обойти — места хватило бы. Но этого она не сделала. Она сказала: «Посторонись!» — и сказала очень резко, что было совсем не похоже на кроткую и вежливую Катю.

— Можешь идти, я тебе не помеха, — сказал Гусев.

И вдруг Болотина изо всех сил толкнула его двумя руками. Гусев опешил от неожиданности. Но через секунду опомнился, живо схватил Катю за косы и дёрнул. Катя вскрикнула и невольно присела. Однако тут же подскочила, как на пружине, и со сжатыми кулаками кинулась на Гусева.

Драка прекратилась немедленно. Учительница отстранила друг от друга драчунов.

— Болотина, что с тобой? Не узнаю́ тебя, Болотина! — говорила она с изумлением. Гусева она ни о чём не спрашивала. Драка для Гусева — дело обычное, так о чём тут спрашивать?

Катя молчала. Наконец вымолвила равнодушно:

— А зачем он встал у меня на дороге?

Никакого раскаяния не было заметно на её раскрасневшемся лице. Села на место она совсем растрёпанная, но и не подумала пригладить волосы. А ведь всегда она была очень аккуратная.

«Такая была чудесная девочка! А теперь словно подменили её», — недоумевала учительница.

В этот день то же самое не только подумал, но и сказал вслух Катин дядя.

Дядю одолел ревматизм. Придя из института, он лёг на диван, закутал потеплее ноги. Полежав немного, попросил:

— Катюша, подай мне, пожалуйста, микстуру. Ту, что в небольшой бутылочке.

Катя сидела за столом над раскрытой книжкой. Она посмотрела на дядю и не двинулась с места.

— Микстура там где-то должна быть, — сказал дядя. — Дай мне её, пожалуйста.

— Твоя микстура потерялась, — чётко проговорила Катя. — Её выпили коты из соседней квартиры. Которая через площадку.

Дядя пошевелился под одеялом и сказал слабым голосом:

— Что ты глупости болтаешь, Катя?

— Значит, её увезли, твою микстуру от ревматизма. И сердечные капли тоже увезли.

Кряхтя и охая, дядя поднялся с дивана и стал шарить на этажерке.

Катя знала, что он ищет совсем не там, и ей было очень жаль больного дядю. Но какое-то странное упрямство приковало её к стулу. И она продолжала сидеть, хотя на сердце у неё было тяжело.

Конечно, дядя не мог найти бутылочку с микстурой. Он пробормотал со вздохом:

— Будто подменили тебя, Катенька! — И поплёлся к дивану с пустыми руками.

— Никто меня не подменял, — угрюмо сказала Катя. — И я не виновата, что ты никогда ничего не можешь найти.

Дядя обернулся. Полное лицо его было бледно. Он усмехнулся растерянно и виновато.

От жалости у Кати защекотало в носу, и она чихнула. Так просто было встать и достать бутылочку: ведь Катя прекрасно помнила, где она стоит.

Но что-то упорно мешало Кате помочь дяде. Это было незнакомое ей и неприятное чувство. Она сердилась на дядю и сердилась на себя.

Всё-таки, сделав большое усилие, Катя соскочила со стула, подбежала к буфету, выхватила оттуда бутылочку с лекарством, рывком поставила её на стол возле дивана и крикнула насмешливо:

— Коты соседские выплюнули назад твою противную микстуру! Стояла, где всегда!

— Катя, Катя! — простонал дядя. — Прямо заколдовал тебя кто-то.

А Катя выбежала в переднюю, забилась в угол. Ей хотелось спрятаться, исчезнуть. Никого, никого нет у неё на свете! В отчаянии она прижалась лицом к стене и затряслась от беззвучного плача.

Щёлкнул повёрнутый выключатель. В зажмуренные глаза Кати проник свет. Кто-то осторожно тронул её за плечо. Раздался шёпот:

— Да перестань же! Из-за чего ты?

Катя узнала голос Саши.

С тех пор, как Катя обозвала Сашу «дурнем», показав тем самым, что кое на что она всё-таки способна, а потом подарила ему цветок, Саша стал к ней присматриваться. Может быть, она вовсе не такая уж никчёмная?

Никто никогда не дарил Саше ни даже самого маленького цветочка.

Летом мама часто покупала цветы, ставила их в вазу и твердила Саше: «Не задень, не опрокинь, не трогай! Лучше и близко не подходи!» От таких цветов какая может быть радость человеку?

А этот белый, с жёлтой серединкой цветок, который Катя не пожалела ему отдать, Саша держал в руках и долго рассматривал. И с таким хорошим цветком Саша мог сделать что угодно, хоть съесть его.

Подумав, Саша засунул цветок в толстую книгу. Впервые в жизни он засушил растение по собственной охоте, а не потому, что учительница велела собирать гербарий. И никому он не скажет, откуда цветок взялся.

Теперь Саша не прочь был даже поговорить с Катей. Но видел он её совсем мало. Катя училась в первую смену, Саша — во вторую. Стояла отличная весенняя погода, и Саша много гулял, Катя же почти не выходила из своих комнат.

А сейчас он вдруг увидел её в передней. Она приткнулась в углу и плачет-заливается…

Мамы дома не было — сегодня она работала на фабрике в вечернюю смену. Подумав, Саша предложил неуверенно:

— Пойдём к нам? Чего в передней болтаться?

К его удивлению, Катя покосилась на свою дверь и, тихонько всхлипывая, послушно пошла за ним.

У себя в комнате Саша усадил Катю на диван, сам сел на стул напротив неё и спросил решительно и слегка снисходительно:

— Ну, чего у тебя стряслось?

Сначала Катя только вздыхала прерывисто и кривила губы, потом заговорила чуть слышно и до крайности бестолково.

Кое-как Саша понял, что Кате очень скучно без маленького Тимошки, и она боится, что братишка там заболел. Ведь обещали приехать завтра и задерживаются. Дядя что-то скрывает от неё, даже про открытку сперва не сказал… И как же Тимочка без неё? А уж особенно если заболел!

Катя опять горько заплакала.

— Ну и слёз же у тебя, — откуда столько берётся? — подивился Саша. — Задержки всякие бывают, — рассуждал он. — А заболеть везде можно. Меня вот никуда не, увозили, а горло здо́рово болело. И тётка у тебя добрая-предобрая. Или, может, она злая?

Катя затрясла головой и отчаянно скривила губы:

— Не-ет!

— Плакать не смей! Ни-ни! А куда она увезла-то твоего Тимку?

— За Лугу, в какие-то Дубки! — ответила Катя таким тоном, словно сообщала нечто ужасное, например, что Тимочку спрятали у себя в пещере разбойники и целую неделю не дают ему есть.

— Луга! — воскликнул Саша. — Делов-то! Да я в Луге прошлое лето в пионерском лагере жил. Пустяковина! Я думал, она его увезла, ну, в… Сталинград или в Ригу, или, может, в этот… в Ташкент. — Больше далёких городов Саша так, с налёту, не мог вспомнить. — Значит, Тимочка твой всего-навсего в Луге? Целёхонек он, это ясно. Но ты тут с тоски по нём пропадаешь…

— Да. И я так беспокоюсь! Та-ак беспоко-юсь!

Саша махнул рукой и задумался.

Катя сидела тихо, как притаившийся мышонок, и смотрела на него с надеждой. И не напрасно.

Саша оживился и заговорщически зашептал:

— А я знаю, чего делать! Очень даже просто… — Он заговорил шёпотом, хотя подслушивать их было некому.

Из Сашиной комнаты Катя вышла с широко раскрытыми, немного испуганными глазами, но тихая, как всегда, и спокойная.

Дядя спал на диване, укрывшись одеялом по самые уши. Катя постояла возле, рассматривая бледную дядину лысину, потом взяла лист бумаги и написала на нём своим красивым почерком, соблюдая все нажимы, как их учили в школе:

Записку она положила к дяде на подушку.

Пришла из вечерней школы Фрося и стала кормить Катю ужином. В последние дни Катя ела очень плохо, а тут поужинала с аппетитом. И сейчас же отправилась спать.

— Иван Васильевич, чайку попейте, пирожков поешьте, — окликнула Фрося. — Что же болеть натощак?

Дядя поднял голову. Записка упала ему на нос. Он снял её с носа, прочёл, улыбнулся, покачал головой и пробормотал:

— Ты странная девочка, Катя!

Наутро дяде стало лучше, и он пошёл на работу. Вернулся домой около восьми часов вечера. Встревоженная Фрося кинулась к нему. Это была девушка крупная, плотная, с густым голосом. Одним духом она не сказала, а прогудела над самым дядиным ухом:

— Иван Васильич! Кати всё ещё нет дома!

— Как всё ещё нет дома?

— Я её ещё после школы не видела. Хорошо, что мне сегодня на занятия не идти.

— Позвольте! — заволновался дядя. — Как вы могли её не видеть после школы? Где же вы были, когда она пришла?

— Я-то дома была. Ну, в магазин ходила. И по всем дворам бегала, аж в два сквера добежала.

— Учитесь в седьмом классе, а говорите «аж» вместо «даже». Так вы не видели Катю? — Дядя уставился на Фросю своими немного выпуклыми, близорукими глазами.

— Не видела, нет! — в страхе замотала Фрося головой.

— В школу почему не пошли?

— Добежала и в школу. А первоклассники оттуда давно все удалилися.

— Но, может быть, Катя всё-таки приходила домой и опять куда-нибудь ушла?

— Вот то-то и есть, что не знаю. Садитесь кушать скорее. Покормлю вас да побегу, что ли, куда. — Фрося торопливо и порывисто достала из буфета тарелки и побежала в кухню.

Дядя в волнении расхаживал по комнате.

— Нет, это просто никуда не годится! Фрося! Фрося! Да зачем вы тут с ужином?

Фрося ворвалась в комнату с большим блюдом в руках.

— Иван Васильевич, а вы сколько утром вчерашних пирожков съели?

— Какие вы глупости спрашиваете! — с досадой сказал дядя.

— А всё-таки сколько вы съели?

— Не считал, если вас это интересует, — язвительно ответил дядя.

— Потому что если вы съели восемь штук…

— Я?! Восемь штук?! — Несмотря на тревогу и волнение, дядя расхохотался. — Да вы меня удавом считаете!

Фрося торжественно объявила:

— Ну, значит, Катя побывала дома!

— С чего вы взяли? Какое имеют отношение вчерашние пирожки к тому, что Кати нет?

— А такое, что куда же восемь-то штук девались? Выходит, Катя забега́ла домой и съела.

Дядя покачал головой.

— Никогда в жизни Катюше восемь пирожков не съесть.

— А куда ж они делись? Может, даже девять, я так точно не считала.

— Ну, уж не знаю… Они где у вас стояли? Может быть, форточка открыта, и коты… — Дядя засопел и слегка усмехнулся, вспомнив Катину извинительную записку.

— Кухонный шкафчик котам не открыть, — сказала Фрося.

— Ах, да оставьте вы ваши предположения! Надо что-то делать! Где Катины подруги живут, вы знаете?

— Не знаю, нет!

— Да как же это можно? Вот Анечки-то нет! Она всё на свете знает. — Нервничая, дядя для чего-то рылся у себя в карманах, вынимал и засовывал обратно носовой платок, ключ от двери, записную книжку. — Ну тогда… Как это ужасно, что вы не знаете адресов девочек! Тогда сидите дома. А я пойду в школу, у какой-нибудь сторожихи, а может, и директор ещё там, узнаю адреса девочек, учительницы…

— А это чего такое? — вдруг протрубила своим густым голосом Фрося, кидаясь к двери и что-то поднимая с полу.

Это был клочок бумаги, явно вырванный из тетрадки по арифметике. Дядя поднёс его близко к глазам — не до очков тут — и прочёл вслух:

— Определённо девчоночка наша распустилась, — сказал дядя с удивлением и вместе с тем с облегчением. Он рассматривал записку. — Видно, торопилась, не так красиво написано, как всегда она пишет. Карандашом… «Телефона нет» — скажите, пожалуйста! Мол, не беспокойтесь, но и меня не беспокойте. А почему, собственно, записка валялась на полу, а не где-нибудь на столе была положена?

— Вы же и смахнули, должно быть, со стола, как пришли, — высказала предположение Фрося.

— А почему не вы, уважаемая Ефросинья, смахнули её со стола, когда бегали взад — вперёд, «аж» в два сквера, а записки не заметили?

— Может, и я ненароком, — миролюбиво согласилась Фрося.

— Вот если бы вы знали, где живёт эта Ира Козлова, я бы туда сейчас отправился. Хоть там и нет телефона.

В это время Саша, стараясь не шуметь, будто его и дома совсем нет, надевал ботинки. Только что он в одних чулках на цыпочках отошёл от двери соседей после того, как подсунул под дверь записку. И как это он забыл положить её сразу, вернувшись с вокзала? Хорошо, что хоть совсем не потерял.

Катя ехала в поезде, и ей было очень страшно.

Она сидела на скамейке, уставившись в окно. Но ничего за окном не различала: просто мелькает что-то. Руки она сжала в кулаки, чтобы меньше дрожали. Каждую минуту мог войти контролёр. Билета у Кати не было.

Всё, что случилось до отхода поезда, казалось, происходило очень давно.

Катя томилась в сквере недалеко от дома. То садилась на край скамейки, то опять вставала. Боялась, что мимо пойдут ребята из их класса и увидят её тут с портфелем в руках. К счастью, никто из знакомых ребят её не увидел. Зато сама она увидела, как из их подъезда вышла Фрося. Было очень странно на неё глядеть: ведь Фрося думает, что Катя в школе, и даже не подозревает, что Катя на неё смотрит.

Наконец из подъезда выскочил Саша. Под мышкой он держал свёрток, перевязанный бечёвкой.

— Это тебе еда, — сказал он весело, показывая свёрток. — Тут наши две котлеты и у вас в шкафчике я взял пирожки с блюда, десяточек, наверно, загрёб.

— Зачем так много? — Катя была очень смущена. — Ты же им ничего не оставил. Хочешь пирожок?

— Им тоже осталось. Не хочу. Тебе бы хватило — ехать-то долго.

То он говорил: «Луга — пустяковина», теперь — «ехать долго»… Но Катя промолчала. Теперь уже всё равно — близко ли, далеко ли ей ехать. Да хоть на край света — возврата нет!

В трамвае Катя стала совать Саше монету в пятьдесят копеек, чтобы он взял билеты. Это она сегодня утром попросила у дяди денег: «На тетради, и я себе какую-нибудь книжку куплю». — «Конечно, купи, — сказал дядя и дал ей пятьдесят копеек. — Книжки покупать — дело хорошее». Если бы дядя знал, до чего Кате трудно врать!

Саша отстранил Катину руку.

— Тебе в дороге деньги вот как понадобятся! — сказал он наставительно и за трамвайные билеты заплатил сам, достав из кармана мелочь.

На вокзале Катя опять протянула Саше деньги.

— Билет на поезд возьми!

— Пятьдесят копеек? Мало на билет, — сказал Саша.

Катя покраснела от испуга.

— У меня больше нету.

Саша присвистнул:

— Худо! — Но, взглянув на Катю, заговорил торопливо и весело: — Да ерунда! Зачем тебе билет? Поедешь зайцем. Ты маленькая, у тебя и билета не спросят. А увидишь контролёра, ты, как он будет проходить, перейди незаметно туда, где он уже проверял билеты. Так и проедешь великолепно! Даже в тамбур потихонечку выйди, чтобы тебя контролёр не заметил.

«Люди спешили по перрону. Саша с Катей побежали, взявшись за руки. Кате казалось, что всё происходит не с ней, а с кем-то другим: зелёные вагоны на рельсах, чужие торопливые люди вокруг…

Саша помог Кате влезть на высокую площадку вагона и вскочил вслед за ней. В вагоне он усадил её на скамейку и уселся сам.

— Вот здесь и сиди. Удобно возле окошка.

— А вдруг поезд сейчас пойдёт, а ты сел…

Если бы Саша поехал вместе с ней! Да нет, ему же в школу надо… Кате вспомнилось, что на днях учительница обещала: некоторым отличникам, которые и ведут себя очень хорошо, выдадут похвальные грамоты. Девочки говорили: «Тебе, Катя, непременно дадут грамоту». Теперь ей ни за что не дадут никакой грамоты. Ведь ещё и с Гусевым она подралась вчера.

— Неважно, если поезд тронется, я всегда успею соскочить, — похвастался Саша небрежным тоном, будто прыгать на ходу с пригородных поездов было для него привычным делом.

Наверно, сейчас третий урок начался у них в первом классе. А её нету. И дома её не будет, когда дядя придёт с работы. «Где же Катя?» — спросит дядя.

— Ведь меня хватятся дома, — сказала Катя. — Будут беспокоиться.

— Ну и пусть немножко побеспокоятся, — беспечно сказал Саша. — А зачем они позволили от тебя Тимку увезти?

— Дядя будет очень беспокоиться…

На секунду Саша призадумался.

— Знаешь, чего давай сделаем? Ты напиши записку, что где-нибудь задерживаешься у девчонки…

— Я никогда не задерживаюсь.

— Не хочешь, может, к Тимошке своему ехать? — Саша покосился на Катю.

— Что ты! Что ты! Конечно, хочу!

— Ну, так пиши записку, что ты… Есть бумага?

У аккуратной Кати заныло под ложечкой, когда Саша вырвал полстраницы из её тетради по арифметике. Но ведь это вроде не она, Катя, а кто-то другой сидит в поезде; так что уж жалеть тетрадку?

Саша продиктовал Кате записку.

— А с места телеграмму пошлёшь. Они и не будут беспокоиться. Просто не успеют.

— С какого «места»? — робко спросила Катя.

— Ну, из этих самых… Сосняков, что ли?

— Дубков?

— Да, конечно! Тётка твоя пошлёт. Ну, до свиданья, а то я, и правда, уеду.

Саша схватил Катин портфель — они ещё прежде условились, что пока он его спрячет, не везти же Кате в Лугу учебники и тетради, — подсунул поближе к Кате свёрток с провизией и выскочил на перрон.

И вот Катя едет одна в поезде и «великолепно», как предсказывал Саша, трясётся от страха. Выйти в тамбур она никак не сумела бы, потому что и понятия не имеет, что такое «тамбур».

Страшный контролёр всё не шёл, и постепенно Катя стала дышать ровнее, разжала кулаки, расправила слипшиеся пальцы, засунула руку в карман пальто и пощупала Тимину целлулоидную уточку с проломанным боком. Утром, в последнюю минуту перед выходом из дома, она прихватила её с собой. Вот увидит Тимочку и скажет: «Ты же свою утю забыл!» Тимочка, если больной, и поправится скорее от радости.

За окном поезда пробегали, поворачиваясь, деревья, покрытые мелкими зелёными листочками. Крутились ёлочки. Мелькали крыши домов, заборы. И опять деревья. Вдруг Катя увидела жеребёнка. Он бежал за насыпью, по дороге. Ножки у него были длинные, тонкие. Ой, до чего же смешной, хорошенький! Вот бы Тимочке показать!

«Трух-трух-ти-тала!» — стучали колёса поезда. А потом они запели, правда, неуверенно, с короткими вздохами: «Хо-ро-шо-ах! Хо-ро-шо-ах!» Это колёса радовались, что не идёт контролёр.

Временами поезд замедлял ход и останавливался. В вагон входили новые пассажиры, а некоторые из ехавших выходили. Они уже приехали куда им надо. Катя таким завидовала.

На одной из остановок дядька в надвинутой на лоб кепке, дремавший на скамейке напротив Кати, поднялся и вышел. А на его место села полная женщина в голубой косынке, едва державшейся на затылке, и с двумя тяжёлыми кошёлками в обеих руках. Кошёлки она плюхнула возле себя на скамейку и стала оглядываться. А рядом с Катей уселся высокий широкоплечий старик в пенсне, с длинной белой бородой. «Профессор, наверно», — решила Катя. На колени к себе старик положил мягкий серый саквояж.

Немного посидев, полнощёкая соседка наклонилась к Кате:

— Куда едешь, девочка?

— В Лугу, — тихонько ответила Катя. — А скоро будет Луга?

— Ещё остановок десять, не меньше. А с кем ты едешь?

Катя замялась, покраснела. Может быть, детям нельзя одним ездить далеко в Лугу? Даже, наверно, нельзя.

— Вы мне скажете, где слезать в Луге? — вместо ответа попросила она.

— Да там все сходят, не проедешь. А едешь-то ты с кем?

Но тут случилось нечто такое неожиданное, что Катина соседка забыла про свой вопрос, а Катя и о контролёре перестала думать.

Почтенный профессор рядом с Катей внезапно испустил дикий и странный вопль. Это было ни на что не похожее короткое взвыванье из одних гласных звуков: «А-у-о-а-у!»

Полная тётенька подскочила с вытаращенными глазами и чуть не свалилась со скамейки.

— Что ж это, матушки? — прошептала она, придвигая к себе кошёлки.

Катя сильно вздрогнула и остолбенело уставилась на старика.

Сколько было людей в вагоне, все повернули головы в их сторону. Одни — с недоумением, другие — с испугом, как Катина соседка, третьи — просто с любопытством. Один старик оставался совершенно спокойным. Лишь морщинистая рука, лежавшая на саквояже, стала мерно его поглаживать.

И вдруг снова раздалось неистовое:

— А-у-о-у!

Теперь Катя, не спускавшая глаз со старика, поняла, что воет не он. Воет его саквояж.

— Перестань, Лорд! — строго сказал старик. — Сейчас приедем.

Саквояж заурчал.

— Кто у вас там? — опасливо спросила полная женщина.

— Котище, — ответил старик. — Надо отвезти к сестре. И всего-то две остановки. Билет на него взял. Всё время вёл себя тихо, а тут видите…

Все успокоились и перестали смотреть на старика, хотя саквояж у него ещё раза два жалобно взвыл. Но Катя сидела ни жива ни мертва. На кота и то билет взяли, а ему и ехать-то совсем мало. А она же не кошка, а девочка… Не спросить ли тётеньку с кошёлками, что это «тамбур» и где он находится?

Вскоре профессор с живым саквояжем ушёл. Тётенька напротив Кати задремала. Поезд мерно покачивался и стучал: «Те-перь ско-ро! Те-перь ско-ро!» Перед глазами у Кати стало всё расплываться: её клонило ко сну.

И вдруг… Сна как не бывало. От ужаса у Кати зазвенело в ушах и сердце так заколотилось — вот-вот выскочит.

Человек в тёмно-синей железнодорожной форме тряс за плечо полную тётеньку с кошёлками и спрашивал:

— Ваш билет?

На голове у человека очень прямо сидела форменная фуражка с молоточками; в руке он держал блестящие щипчики, вроде тех, которыми колют орехи.

Всё кончено. Контролёр подкрался незаметно, когда Катя задремала. Если бы Катя и знала, на что похож «тамбур», убежать в это таинственное место она всё равно уже не успела бы.

Катя сжалась в комочек. Что он сделает с ней? Невозможно себе представить… Поведёт куда-нибудь? А потом?

Прощёлкнув щипчиками билет Катиной соседки, контролёр повернулся и спросил:

— А твой билет, девочка?

Катя не ответила: у неё перехватило горло.

Смутно, как сквозь вату, до неё донёсся голос соседки:

— Да у тётки её билет. Там где-то сидит, впереди. Кто же детям билет в руки даёт?

И страшный, ужаснейший контролёр… пошёл дальше.

Катя едва могла поверить такому счастью. Осторожно она начала дышать. Где-то за несколько скамеек слышится вопрос: «Ваш билет?» Да, он ушёл! Кто-то точно снял с Кати тяжёлый тюфяк, которым она была придавлена. Тётенька с кошёлками всё перепутала — какая необыкновенная удача!

— И как тебя пустили ехать одну, такую козявку? — наклонившись к Кате, шёпотом сказала соседка. Да ещё без билета!

Катя покраснела, как мак. И очень удивилась: оказывается, ничего тётенька не перепутала…

— А вы откуда знаете, что я… без билета? — еле слышно прошептала Катя.

— Да это и слепой увидит, что ты зайчишкой едешь, — добродушно отозвалась тётенька. — А ты вот что мне скажи, знаешь ли ты в Луге-то дорогу, как тебе идти? Попадёшь, куда надо?

Катя кивнула головой.

— Конечно, попаду. Непременно попаду. Как же я могу туда не попасть, когда у меня там братик?

— Ну, смотри! А то что-то мне насчёт тебя сомнительно. Тебе сколько лет?

— Восемь скоро.

— Восемь? Я думала, меньше. — Женщина порылась в кошёлке и протянула Кате сладкую булочку: — Скушай!

— Спасибо! У меня есть, — смутилась Катя и принялась дёргать верёвочку на своём свёртке. — Скушайте вы, пожалуйста, мой пирожок.

— Не развязывай, — остановила её тётенька и положила Кате на колени булочку. — Мне сейчас выходить. Так смотри же, не заблудись. Что-то меня сомнение берёт… Если б не слезать сейчас, прямо проводила бы тебя, пичугу.

Тётенька подхватила свои кошёлки, улыбнулась Кате, покачала головой и направилась к выходу. Катя смотрела ей вслед. Как жаль, что такая добрая тётенька уже доехала до места!

Поезд с опустевшими вагонами и с паровозом остался стоять на рельсах, а Катя ушла.

Пока ехала в поезде, больше всего на свете Кате хотелось доехать и вылезти. А там всё пойдёт легко и просто. У кого-нибудь она спросит, как идти в Дубки. Побежит со всех ног туда, куда ей покажут. И… «Тимочка мой маленький, здравствуй!»

Наконец это случилось: она доехала. Позади скамейка, на которой она тряслась от страха, и сонное качанье поезда, и вертящиеся деревья за окном, и — контролёр!

А на сердце у Кати не легче. В поезде-то хоть тётенька с кошёлками была — до чего же оказалась хорошая!

Катя медленно идёт по какой-то улице. Прохожих кругом немного. У кого же спросить про Дубки? От робости и застенчивости у Кати язык присыхает к нёбу, она не может заставить себя заговорить с незнакомыми.

Витрина магазина. Какого, неизвестно: витрина пуста. За ней громоздятся доски, прислонённые к столам. Всё перепачкано извёсткой. Наверно, в этом магазине идёт ремонт.

Катя бесцельно, просто, чтобы собраться с духом, смотрит на доски и сбоку, в стекле витрины, видит часы. Который же это час? Катя глядит на часы, и на лице у неё недоумение. Что такое? Уже давным-давно она умеет узнавать время по часам, а тут ничего не понимает. На круглом циферблате больших часов очень странные закорючки вместо цифр, — Катя таких никогда не видела.

«Тут и часы не такие», — думает она с тоской и отходит от витрины, так и не догадавшись, что разглядывала она не самые часы, висящие у стены дома, а их отражение в толстом витринном стекле.

Катя то идёт, еле переступая ногами, то останавливается и стоит, озираясь по сторонам. Наконец она делает невероятное усилие и обращается к идущей мимо пожилой женщине с усталым и как будто добрым лицом.

— Скажите, пожалуйста…

Свой собственный голос кажется Кате до противности тоненьким. Услышала ли его женщина? Да, услышала. Она останавливается и наклоняется:

— Ты что-то сказала мне, девочка?

— Да, сказала. Скажите, пожалуйста, где Дубки?

— Какие дубки? Я тут дубков не вижу. — Вот берёза, а вон там тополь.

— Мне не дерево надо, а деревню, — удивляясь недогадливости женщины, говорит Катя. — Дубки — это деревня, там сейчас моя тётя живёт у двоюродной бабушки.

— У двоюродной бабушки, — машинально повторяет женщина и вдруг улыбается, на носу у неё собираются морщинки. Но, взглянув в Катино лицо, она перестаёт улыбаться, а наоборот, хмурится. Морщинки с носа переходят на лоб. — Как, ты сказала, называется эта деревня, где твоя тётя с… бабушкой?

— Дубки! — твёрдо говорит Катя.

— Дубки, Дубки… — соображает женщина. — По-моему, здесь такой деревни и нет.

Катя моментально пугается и от испуга краснеет. Она вот-вот заплачет. Но ведь не могли же в самом деле увезти Тимочку в деревню, которой нет!

— Такая деревня должна быть! — заявляет она строго. — Её не может не быть!

— Да ты не волнуйся, деточка, — успокаивает её женщина. — Может быть, и есть такая деревня, да я что-то не вспомню. А ты из Ленинграда приехала? С кем ты приехала?

Но Катя, не ответив, невежливо бежит прочь. К чему разговаривать с тёткой, которая не помнит Дубки? Ведь это не просто какая-то там деревня. Туда увезли Катиного брата!

От беспокойства, что она не найдёт Дубки, Катю покидает робость.

Прохожие оглядываются на девочку в сбившемся на затылок берете и в расстёгнутом пальтишке. Девочка кидается к мужчине в высоких сапогах и о чём-то его спрашивает. На боку у мужчины свисает из-под пиджака верёвочный хвост — наверно, засунул кнут за пояс. Мужчина мотает отрицательно головой. Тогда девочка бросается к сгорбленной старушке и сейчас же отбегает. На усталом большеглазом лице девочки тревога и умоляющая настойчивость.

Прохожие останавливаются, кое-кто идёт в сторону девочки. Люди спрашивают друг друга:

— Что с этой девочкой? Потерялась она, что ли? Что ей надо?

Но вот девочка перестаёт метаться. Она стоит возле девушки в синем костюме, резиновых сапогах и с портфелем в руке. Девочка подняла голову и насторожённо смотрит прямо в лицо девушки. Девушка что-то ей объясняет, показывает рукой вдоль улицы. Потом поправляет берет на голове девочки, треплет её по щеке. Девочка радостно кивает и направляется по дороге. Вид у неё решительный. Она всё ускоряет шаги.

Прохожие идут по своим делам.

Поблагодарив девушку и не переставая повторять: «Прошагай до поворота, пересеки поле, пройди лесочком, а там и Дубки виднеются», Катя пустилась было бегом. Но ноги не хотели бежать. Правая нога сразу споткнулась о какой-то камешек. Левая нога попала в колею на дороге, полную воды. И вдруг Катя почувствовала, что внутри у неё пусто, как у целлулоидной игрушки. А, да она страшно хочет есть!

Не раз Катя слышала, что есть на улице неприлично. Засовывать в рот котлету посреди Невского или Литейного, наверно, и правда, не годится. Но и Невский, и Литейный, и улица Некрасова, на которой жила Катя, были так далеко. Вообще казалось сомнительным, что где-то существуют эти проспекты и улицы.

Без колебания Катя присела у дороги на короткую травку, развязала свёрток, развернула газетную обёртку. Какие вкусные Сашины котлеты! А пирожки-то! Катя и не знала, что Фрося умеет такие печь.

Съев добрую половину своих припасов, Катя аккуратно завернула остатки и, сытая, не спеша, мирно пошла по дороге. Она внимательно поглядела вокруг. Её окружал незнакомый мир. И мир этот был прекрасен.

Под весенним голубым небом, чистым и нежным, весело краснели железные крыши домов. Вокруг них зеленели садочки. Бело-розовые облака окутывали цветущие яблони. На пригорок взбежали берёзки в прозрачных зелёных платьицах. Их белые, тонкие, в чёрных пятнышках стволы слегка изгибались друг к другу. Берёзки будто о чём-то совещались между собой. Тёплый, светлый от солнца воздух мягко обвевал Катины разгорячённые щёки и па́хнул цветами, свежестью, молодой листвой.

А вон и дом, возле которого возвышается тополь. За этим домом должен быть поворот. Так объясняла девушка.

Катя подошла к дому, миновала тополь и только хотела обогнуть забор из штакетника, как отпрянула назад. Земля заколебалась под её ногами. Из-за угла, прямо на Катю, высунулась громадная коровья морда. Широкие ноздри пыхнули Кате в лицо тёплым па́ром. Влажно мерцали коричневые глазищи под выпуклыми шишками на лбу. И рога, рога раскинулись в обе стороны костяными дугами. Внизу они были толстыми, кверху суживались.

Катя и дух перевести не успела — шерстистая коричневая гора качнулась возле самого Катиного носа. Это корова пронесла мимо свой бок, чуть не задев Катю. А сзади уже показалась новая пара рогов. И ещё… и ещё… Катя прижалась спиной к забору, не в силах даже крикнуть.

И тут как завопит кто-то:

— К-куда-а?

Щёлкнуло оглушительно.

Коровы шарахнулись к середине дороги, а из-за коров выскочил босоногий мальчишка в мятом картузе и в длинной, не по росту, куртке со свисающими полами. Он бесстрашно кидался на коров, щёлкал длинным кнутом. Заметив Катю, он задержался на месте, засмотрелся на неё. Потом, не спуская с Кати глаз, некоторое время пятился задом. Спиной он натолкнулся на остановившуюся неподвижно корову. Даже не оглянувшись, мальчишка отпихнул её плечом. Вот это смельчак так смельчак!

А у Кати ноги мелко дрожали. Она ещё постояла немножко и пошла за дом.

Дорога через поле была чёрная и мягкая. Грязь прилипала к подошвам туфель, и Катя не без труда отдирала ноги от земли. По сторонам нежно зеленели какие-то всходы. Солнце светило тут ещё ярче, чем на дороге между домами. Высоко над Катиной головой заливисто пел жаворонок. Катя задрала кверху голову, чтобы посмотреть на птичку, которая поёт так чудесно. Её ослепила лазурь — пришлось зажмуриться.

Стало очень жарко. Катя сняла пальто, понесла его на руке, потом на плече. Туфли сделались тяжёлыми от налипшей грязи — еле ногу поднимешь. Катя подобрала палочку и кое-как обскребла туфли, а через несколько минут к ним опять пристали целые пласты липучей грязи.

— Ты что посерёдке маешься? — окликнул женский голос. — Этак вовсе увязнешь.

По самому краю дороги шла женщина в платочке, повязанном под подбородком.

— Ты по кромочке иди, — замедляя шаги, посоветовала она. — Да и разулась бы. Босиком-то куда ловчее.

Ковыляя в облепленных грязью туфлях, Катя выбралась на край дороги, туда, где стояла женщина.

— Городская, поди? — приветливо спросила та. — Далече идёшь?

— В Дубки, — несмело ответила Катя и замерла с приоткрытым ртом: вот сейчас встречная тётенька скажет: «Какие Дубки? Не туда и идёшь вовсе».

Но женщина сказала другое:

— По короткой дороге, значит, направилась? По шоссейке дорога чище, да там далеко. А тут через лес живо добежишь. Ты так и держись этой дороги, никуда не сворачивай. А кто у тебя в Дубках?

— Тётя.

— Я тамошних не знаю, проходила только… Ну, беги, беги! — Легко ступая босыми ногами, женщина отправилась дальше.

Разговор с женщиной очень ободрил Катю. Идти «по кромочке» было, и правда, гораздо легче. Однако лес никак не хотел приблизиться: всё так же чернел вдали. Тогда Катя решила его перехитрить. Она не стала глядеть вперёд, а только себе под ноги и по сторонам. А сама всё шла да шла. Потом вдруг как глянет вперёд: ну-ка, где ты там, лес?

Хитрость помогла. Лес стал ближе. Зато ноги опять еле тащились. Ещё и плечи заныли отчего-то. Катя рассердилась и заставила себя побежать. Пощупала уточку в кармане и потруси́ла рысцой.

Кусты на опушке уже хорошо видны. «Скорее, кустики, ко мне подбегайте!»

Возле пенька Катя свалилась на изумрудную траву, под которой желтела прошлогодняя листва. Полежала с минуту неподвижно, прикрыв глаза и вдыхая свежий, вкусный грибной запах земли. Потом поднялась, пальто отряхнула, хотела берет на голове поправить. А его и нет. Посмотрела Катя вокруг, пальто потрясла, в карманах поискала — нету. Может, он у Кати с головы свалился, когда она от коров шарахнулась? А может, упал, когда она по полю бежала? Теперь уж не найдёшь…

И Катя ступила на лесную дорожку.

Сначала лес был светлый, весёлый и приветливый. Сквозь ещё редкую листву берёз, осин, ольхи проникали снопы солнечных лучей. Солнечные зайчики прыгали повсюду: на ветвях и стволах деревьев, на земле и даже на Катином лице. То там, то сям мелькали при дороге и на лужайках между деревьями жёлтые одуванчики, какие-то белые, синие, розовые цветы.

Но вот солнечные зайчики попрятались, деревья стояли сумрачные и словно погрустнели, всё вокруг как-то притихло. Потом верхушки деревьев закачались, затрепетала листва. Её потрогал ветер. Он пронёсся и опять затих.

Катя подняла голову и посмотрела вверх. Небо между ветвями нахмурилось. На нём клубились белые, серые, сизые облака. И лишь кое-где ярко синели чистые кусочки, словно вставили в густые облака небольшие оконца.

И так потемнело вокруг, а тут ещё, как нарочно, совсем изменился лес. Исчезли весёлые берёзки и осинки. Тёмные ели с двух сторон обступили Катю. Строгие, молчаливые, они не хотели разговаривать: каждая иголка на мохнатых ветвях оставалась неподвижной. Дорога стала узкой и непролазно грязной, не дорога, а тропинка. И совсем неизвестно, что там, в тёмной гущине, за сердитыми еловыми лапами…

Катя невольно замедлила шаги.

«Разбойников тут, конечно, нет, — успокаивала она себя. — Какие тут разбойники! И медведей… тоже нет?»

Она торопливо пощупала сломанную уточку в кармане пальто. Ей стало прохладно, и она надела пальто, опасливо озираясь и мысленно убеждая себя: «Нет, нет здесь медведей!» Сказать по правде, вон за тем поваленным толстым и мшистым стволом, в зарослях папоротников, виднелось самое что ни на есть подходящее местечко для медвежьей берлоги. Катя поспешно отвела глаза от страшных зарослей и пошла, как могла, быстрее.

Овраг! И какой глубокий — батюшки! Через овраг переброшено длинное толстое бревно. Разве здесь перейдёшь по бревну? Ведь высоко! Не лучше ли спуститься в овраг и потом вскарабкаться по склону? Катя заглянула вниз. На дне оврага тёмно-зелёная, в кружка́х изумрудной ряски, поблёскивала вода. Нет, ещё утонешь!

Постояв в раздумье и нерешительности, Катя осторожно ступила на бревно, сделала два шажка. А ведь бревно довольно широкое. Если бы такое лежало на земле, Кате хоть бы что пробежать по нему! Ещё шаг… Глянула Катя вниз, на зелёную воду, и вдруг покачнулась.

От страха её бросило в жар, она поскорее опустилась на корточки, потом села на бревно верхом, двумя руками держится. Раздался всплеск: что-то плюхнулось в воду. Бумага какая-то комом погружается, тонет. Ой, да это пирожки! Видно, зажатый под мышкой свёрток полетел, когда Катя ухватилась руками за бревно. Пусть. Пусть всё валится в овраг, лишь бы самой Кате туда не свалиться!

Но что же, так она и будет сидеть на бревне, как приклеенная, до самой ночи?

— Буду думать, что здесь низко, а вовсе даже не высоко, — дрожащим шёпотком сказала самой себе Катя и, сидя, крепко держась двумя руками за бревно и только на него и глядя, потихоньку двинулась вперёд.

Так она и проползла по всему бревну. Наконец спрыгнула на землю. Коричневая Катина форма во время прыжка затрещала. Подол зацепился за сучок. На бревне повис вырванный клок. И чулки оказались в дырках.

Да это всё пустяки. А вот потемнело ещё больше кругом. Глухо зашумели ёлки, совсем рассердились за что-то на Катю.

Ой, есть, есть здесь медведи! И волки есть… Как бороды великанов, мох на стволах сосен. А сосны-то какие высоченные! Будто заблудившийся цыплёнок, Катя в этой чаще. Тимочка, если бы ты знал, где твоя Катя скитается! Пятки болят: туфли натёрли. Хромает твоя Катя. Да ты глупенький, маленький, тебе и не снилось, что такой тёмный, большой лес бывает. Ты кругленький, тёпленький, с пушистыми волосиками…

Представилось Кате, как обнимает её братишка своими ручками, как будет она его укрывать, уговаривать больного малыша покушать — и сразу у Кати силы откуда-то взялись.

«Ведь я же к Тимочке иду! — сказала она себе. — Медведь, медведь, не лезь ко мне, если ты сидишь за той хмурой ёлкой! Ведь мне к Тимочке скорее надо!»

Внезапно из-за тучи выглянуло солнце, и сразу лес как будто проснулся. Улыбнулись суровые ели. Ярко вспыхнули рыжие стволы сосен. Зажужжали жуки. Пролетела бабочка, трепеща светло-жёлтыми крылышками.

А там, на кочке, что это сверкнуло, как алмаз? Да то ландыш, беленький колокольчик! Кате показалось, что она и звон слышит, лёгкий, нежный, тонюсенький.

Вот и выходит, что Катя вовсе не одна в лесу!

Стук какой-то… Птичка на стволе, серенькая, с красной головкой. Прицепилась и клювом по стволу долбит. В первый раз Катя увидела дятла не в книжке, а вот так, на сосне. Работяга какой! А ведь если б не стук, Катя его ни за что не заметила бы.

Поредел лес. Отступили ели и сосны. Снова осинки зазеленели. А вон веточка вербы лиловая качается, вся белыми барашками усыпана. Над самым овражком верба склонилась.

Ну, этот овражек мелкий. Не овражек, а канавка. Через канавку дощечка перекинута. «Здесь-то я живо переберусь».

Ступила Катя с размаху на доску, поскользнулась и… свалилась в канаву.

Выбралась она из канавы. Мокрая, грязная, с оборванным подолом, в драных чулках, с растрёпанными косичками — из одной ленточка потерялась. Бредёт Катя из последних сил. Ребята из их класса её бы и не узнали. И учительница не узнала бы. Уж такая сейчас Катя «чудесная девочка» — больше некуда!

Чтобы не заплакать, Катя стала сказки вспоминать. А в лесу они отчего-то сами в голову приходили. И опять стало Кате полегче.

Ничего! Герда в «Снежной королеве» ещё и не так мучилась, когда к мальчику Каю добиралась. А у Алёнушки братец в козлёнка превратился. Тимочку хоть и увезли, да он ни в кого всё ж таки не превратился.

И вдруг Катя радостно вскрикнула. Неожиданно кончился лес. Открылось поле, тропинка сбоку вьётся. А за полем виднеются избы. Дубки, Дубки!

Тропка, огибавшая поле, довела Катю до деревенской улицы. Но и до первого дома Катя не дошла, остановилась, как вкопанная.

На дороге против дома лежала собака. И какая собака! Нет, не только Герде было трудно добираться. Кате не легче. Настоящее чудовище растянулось поперёк дороги. Серое, огромное и до того косматое, что из глаз и то шерсть росла, а вокруг всей морды свисали седые длинные спутанные пряди.

Катя стояла неподвижно, и сердце у неё замирало. Она подождёт: может быть, уйдёт собачища; тогда она быстро-быстро пробежит это место.

Катя стояла. Косматое страшилище издали смотрело на неё. Катя переступила с ноги на ногу. И вдруг чудовище поднялось, потянулось и направилось прямо к Кате.

От ужаса девочка зашаталась. Бежать у неё не было сил. А собака всё ближе. Вот она разинула пасть. Красный язык, острые белые зубы мелькнули перед Катей, как в тумане. Сейчас эти зубы вонзятся в неё…

— Ма-ама! — зажмуриваясь, пронзительно закричала Катя.

Утром, собираясь на работу, дядя опять упрекал Фросю за то, что она не знает адресов Катиных подруг.

Фрося то отмалчивалась, то гудела в ответ:

— А кто ж его знал, что Анна Михайловна уедет, а Катя тут разбалуется без неё?

В дверь постучала соседка, мать Саши.

— Что за чудо? — сказала она с удивлением. — Стала я убирать и под Сашиной кроватью нашла портфель. Смотрю — вроде как не Сашин. Открыла, а там книга для чтения для первого класса. А на тетрадке, смотрю, написано: тетрадь по арифметике Болотиной Екатерины. Портфель-то вашей Кати!

— Что-о? — У дяди вытянулось лицо. — Катин портфель у вас? Каким образом?

— Да говорю же, под Сашкиной кроватью нашла.

Дядя, Фрося и Сашина мама столпились вокруг стола, на котором лежал портфель.

Они вынули из него учебники и тетради и рассматривали их, как что-то невиданное.

— Что это значит? — спросил дядя. — Как же она в школу пойдёт без портфеля? Нынче она у девочки ночует, — пояснил он Сашиной матери. — Если бы вы, Фрося, знали адрес этой Иры Барановой, или нет, Козловой, то ещё вчера… А что говорит Саша? Почему у него Катин портфель?

— Ничего не говорит. Спит ещё. Ведь ему во вторую смену.

— Разбудите! — воскликнул дядя. И пробормотал: — На работу опаздываю!

Будить Сашу стали все втроём, притом одновременно.

— Саша, просыпайся! До тебя дело, — говорила мать.

— Сашка, почему у тебя Катин портфель? — спрашивала Фрося.

Дядя окликал растерянно:

— Саша, Саша! Портфель…

— М-м-м! — сонно промычал Саша и повернулся лицом к стене.

Проснулся он, по крайней мере, минут десять назад: его разбудили возбуждённые голоса за стеной. Услышав слово «портфель», он испуганно заглянул под кровать, портфеля Катиного там не обнаружил и догадался, что без маминых рук тут не обошлось.

Притворяясь спящим, Саша выигрывал время, пытаясь сообразить, как объяснить появление портфеля у него под кроватью.

Выдать Катю? Сейчас она давным-давно добралась до этих Дубков и помешать ей туда уехать уже не могут. Но за помощь Кате мама его выдерет, это уж факт!

— Саша, Саша, — твердил дядя и топтался возле кровати.

Мать без стеснения стянула с сына одеяло:

— Просыпайся, тебе говорят!

Саша поджал колени к подбородку, проворчал сонным голосом:

— Я спать хочу… Какой такой портфель?

Он открыл один глаз и увидел близко над собой испуганное лицо Катиного дяди.

— Катин, Катин портфель! Откуда он у тебя?

Саша зажмурился.

— А-а, Катин? Да просто… ну, она отдала его мне, когда шла к девочке ночевать.

— Сашка! — грозно сказала мать. — Правду говори! Ты во вторую смену, — она в первую. Когда она тебе отдала портфель?

— Под вечер, я уже из школы пришёл. Она позвонила, я ей открыл, она говорит: «Возьми мой портфель, положи пока… Куда я его потащу в такую даль?» Ну я и взял…

— Такую даль! — воскликнул дядя. — Разве эта Баранова, то есть Козлова, живёт так далеко?

— Адреса я не знаю, — поспешно сказал Саша, усиленно протирая глаза кулаком.

Дядя суматошливо забегал по комнате.

— Кажется, этот мальчик не может быть нам полезен… Вот что, Фрося! Вы идите в школу, дождитесь Катю у дверей, отдайте ей портфель, ну, и это самое… поговорите с ней, скажите: нельзя же так, что она в самом деле! И сейчас же придите ко мне в институт. Слышите? Сразу же ко мне. Я хочу знать, что́ она сказала. А сейчас я бегу, опаздываю совершенно!

Впопыхах, тяжело дыша и отдуваясь, дядя ушёл, не напившись чаю и чуть не прихватив, вместо своего, Катин портфель.

Саша поднялся с кровати и, наспех поев, тоже убрался на улицу. Он заявил, что ему необходимо пойти к товарищу за учебником.

Дома сидеть было нестерпимо. Подозрительные взгляды матери, её настойчивые вопросы про несчастный Катин портфель — как же всё-таки он попал к Саше да зачем он засунул его под кровать, точно хотел спрятать, — всё это хоть кому могло голову замутить. Особенно, если не знаешь, что́ на мамины вопросы отвечать. Но почему же не послала Катя телеграмму? Ведь договорились. Вот и связывайся после этого с девчонками!

Спустившись в вестибюль своего института, дядя схватился за голову. Возле него стояла красная от волнения и быстрой ходьбы Фрося.

Гулким шёпотом она рассказала дяде, что в школьной раздевалке к ней подошла девочка из Катиного класса и спросила, отчего Кати не было вчера в школе. Не заболела ли она? Эта девочка бывала у Кати, знала Фросю… И Фрося не поверила девочке и дождалась учительницу. И учительница подтвердила: да, Катя вчера в школу не приходила.

— Что же это? Что же это такое? — в смятении повторял дядя.

Когда Фрося ушла, он стал звонить по телефону директору школы и в милицию. Сослуживцы сочувственно качали головами, прислушиваясь к его встревоженному голосу:

— Девочке семь с половиной лет. Первоклассница. Одета в школьную форму, голубое пальто, светлый берет. Волосы русые, две косы. Глаза серые. Роста маленького. Школьного портфеля при ней нет…

Дядя сообщал милиционерам Катины приметы.

А в это время Саша слонялся по улице у подъезда, поджидая телеграмму. Телеграмму не приносили, и Саша злился на Катю.

Из-за угла показалась Фрося. Ещё издали она закричала Саше:

— Не было её вчера в школе! Где она тебе портфель отдавала, проходимец?

Подойдя к Саше, Фрося заплакала. На её толстых щеках слезинки казались крошечными.

Саша хотел огрызнуться на «проходимца», но при виде этих слезинок и скривлённых губ Фроси только вздохнул стеснённо и отбежал к ларьку «Пиво-воды».

Погрозив Саше кулаком, Фрося ушла в подъезд. А Саша вернулся на свой наблюдательный пункт и в тягостном раздумье стал ковырять ножичком стену дома. Перед глазами у него стояла Катя, маленькая трусишка с худеньким, испуганным и настойчивым лицом. Напрасно, пожалуй, он помог ей уехать. Ничего бы с ней без Тимки не сделалось. И ведь без билета поехала…

Саша уже колебался, не рассказать ли обо всём матери. Но мать отправилась в магазин, Саше давно пора было идти в школу. А Фроське говорить он ничего не станет — пусть не обзывается. Ох, до чего же скверно всё получилось!

Из-за неприятных переживаний Саша забыл выучить уроки. И заниматься-то осталось какую-нибудь неделю. Охота ли двойку хватать напоследок? Поразмыслив, Саша признался учительнице:

— Я совсем не выучил уроков, потому что у меня страшно болела голова. И сейчас болит.

Недавно Саша болел ангиной, поэтому учительница не только поверила ему, но и встревожилась.

— Ступай-ка, Ефимов, в медкабинет, пускай тебе сестричка температуру измерит. И горло посмотрит.

Так Саша очутился в школьном медицинском кабинете с градусником под мышкой.

Медсестричка в Сашиной школе была очень молоденькая, весёлая и милая. Ребята любили её. С гораздо большим удовольствием Саша сидел у неё в кабинете, чем на скучном уроке арифметики.

— Жару нет, — сказала медсестра. — И горло чистое. Прими-ка пирамидончик. Но почему же так сильно болит у тебя голова?

— Потому что нет телеграммы, — выпалил Саша.

Эти слова вырвались у него нечаянно. Он смутился и покраснел. Но было уже поздно.

— Какой телеграммы? — спросила медсестра.

— Да я просто так… — замялся Саша.

— Что значит — «просто так»? Ты ждёшь телеграммы и так волнуешься, что её нет, что даже голова у тебя разболелась. От кого же эта телеграмма?

— Да просто от одной девочки.

— Неужели? — улыбнулась сестра. — Кто же эта девочка?

— Просто одна первоклашка.

— Просто из нашей школы? — смешливо спросила сестричка.

— Из нашей, да. — Саша тяжело вздохнул.

— Вот интересно! Учитесь в одной школе, а ты ждёшь от неё телеграммы. Разве она уехала?

Саша густо покраснел и кивнул.

— Куда же она уехала в учебное время?

— К своему братишке. Такая, понимаете, чудачка! Соскучилась без него, да и всё тут!

— Но, быть может, братишка у неё заболел?

— Это вам так кажется, потому что вы сами всё время с медициной находитесь, — рассудительно сказал Саша. — А Тимка, конечно, здоровёхонек. Сама бы Катя не заболела по дороге.

— Ну, вот! А девочка-то с чего заболеет?

— Всё ж таки первоклашка. Знаете ли, одной ехать…

— Одной? — удивилась сестра. — Разве она одна поехала?

— Конечно. И даже телеграмму не присылает.

— Первоклассница одна поехала… странно. И далеко она поехала?

— Близко. В Лугу. И ещё немножко дальше… куда-то там.

— Всё-таки как её родители отпустили ехать одну? — Сестра задумчиво поправила пальцем локон над ухом. Потом пристально посмотрела на Сашу: — А ты не сочинил, Ефимов, всю эту историю, чтобы позабавить меня? Знаешь, что я люблю поболтать с ребятами, вот и навыдумывал тут.

— Честное пионерское, всё правда! — горячо сказал Саша. — Родителей у Кати и нет, если хотите знать. Там дядя так беспокоится… И Фроська ихняя.

— Не говорят «ихняя». Надо сказать: «их».

— Ну, их. Даже лучше было бы, если б всё это выдумки были. А то… знаете… Валентина Егоровна, вы маме моей не скажете? Скажите, что не скажете, так я вам что-то скажу!

Щёки медсестры порозовели, на лоб набежали морщинки.

— Что ещё? Говори уж! Видно, у тебя не зря голова заболела.

— Потому что меня мама просто-напросто выдерет ремнём, если узнает…

— Авось, не выдерет. Ну, говори скорей: что у тебя случилось?

— А вы не скажете? Хотя… пусть уж и выдерет, если на то пошло! Боюсь я теперь тоже. Она всё ж таки маленькая и-и… труси-иха! — Последние слова Саша провыл в нос, в смятении глядя на медсестру несчастными глазами.

Валентина Егоровна заволновалась и погладила Сашу по голове. Негромко и дружески она стала его уговаривать рассказать ей всё-всё…

А вскоре они вместе сидели в кабинете директора школы.

Крепко зажмурившись, Катя пронзительно, во весь голос закричала. Вскоре она почувствовала, как что-то тёплое, мокрое коснулось её щеки.

Катя не знала, что собака, кончив зевать, нежно лизнула её в щёку… Девочка стояла, вся дрожа, с закрытыми глазами и ждала, когда косматое чудовище начнёт её съедать. И она не видела, как из открытого окна избы высунулся какой-то парень.

— Кудлатка! Кудлатка! — позвал он. — Ты чего пристаёшь к незнакомым? — Оглянувшись, он сказал кому-то в глубине комнаты: — Там девочка… Видно, не здешняя. Странная какая-то! Растрёпа…

На крыльцо вышла пожилая женщина. Она вгляделась в стоявшую с зажмуренными глазами Катю и проворно сбежала с крыльца.

Катя почувствовала, что её обняли за плечи и куда-то повели. Только тогда она решилась открыть глаза. Незнакомая женщина помогла ей взойти на крыльцо.

В сенцах она сняла с Кати туфли, тяжёлые от приставшей к ним грязи, и ввела её в горницу в одних чулках, Там, подхватив под мышки, она посадила Катю на выскобленную добела лавку. Всё ещё дрожавшая Катя безвольно всему подчинялась.

— Ишь, Кудлатка негодная! — ласково приговаривала женщина. — До чего тебя напугала! С лица побелела, сердечная. А ведь собака добрая-предобрая, Кудлатка-то! Только уж больно косматая.

— С виду-то она чистый зверь, — сказал сидевший у стола парень в белой рубахе с закатанными рукавами и засмеялся. Он с любопытством разглядывал Катю:

— Ты чья, девочка?

Катя подняла на парня глаза, подивилась, какой он чёрный и белозубый, и, подумав, ответила:

— Тимочкина. И ещё тётина с дядей. И сама своя.

Белые зубы парня так и засверкали от смеха.

— Ну, чего гогочешь? — слегка замахнулась на него женщина. И спросила Катю: — А кто это Тимочка?

— Братишка мой.

Усталые, избитые Катины ноги блаженствовали без туфель. Немножко она уже огляделась, и комната, в которую она вдруг попала, ей очень понравилась. Всё здесь блестело чистотой: жёлтые бревенчатые стены, занавески на окнах, белые половицы, скатерть на столе.

— Он здесь работает, в колхозе, твой братишка? — спросил парень, силясь не улыбаться: чем-то Катя его сильно смешила.

— Что вы! — сказала Катя. — Тимочка ещё не может в колхозе работать.

— Это почему же?

— Но ведь ему полтора года, — серьёзно ответила Катя.

Стул закачался под парнем, так он рассмеялся. Улыбнулась и женщина, но тут же сказала укоризненно:

— Да будет тебе, Виктор, в самом деле! Сними, девочка, пальто; нынче лепёшки пекла тут, так жарко от печи.

Помогая Кате снять пальто, забрызганное грязью, она ахнула:

— А чулки-то у тебя! И платье разорвано. И где ты так изодралась?

— В овраге, наверно, — ответила Катя.

— А в овраг тебя по какой причине занесло? — раздувая ноздри, спросил Виктор и плотно сжал губы.

Мать покосилась на него.

— Ты на него не смотри, на Витьку-то моего. Ему отродясь смешинка в рот попала, даром, что тракторист не из последних. На Доске почёта в райцентре портрет его висит, а сам он хуже маленького.

— Вы мне покажете, как пройти к Тимочке? — доверчиво спросила Катя женщину.

— Сперва надо сдогадаться, где он есть, этот самый Тимочка, — вполголоса проговорил Виктор.

— Не встревай! — сказала мать. — А ты сама-то откуда, девочка?

— Из Ленинграда.

— А идёшь куда?

Катя удивилась.

— Да ведь я уже пришла! В Дубки.

Виктор тихонько присвистнул:

— «Пришла», называется!

— Так ты в Дубки идёшь? — спросила женщина. — А это, родненькая, не Дубки.

Катя изменилась в лице.

— Как не Дубки? — вскрикнула она и соскочила с лавки, схватила в охапку пальто, заметалась: — Где мои туфли?

— Да подожди ты, птаха! — мать Виктора удерживала её за рукав. — Вишь, затрепыхалась!

Катя вырвалась из рук женщины и расплакалась:

— А где же Дубки? А это что же? Не мо-ожет быть!

Всю дорогу Катя не плакала, а тут так разошлась — и не остановиться.

Мать Виктора успокаивала её, гладила по голове.

— Вот как ты измучилась, бедняжка! И чего плакать? Это Березняки. А до Дубков отсюда рукой подать.

— Через лес шла? — спросил Виктор. Но от ревущей Кати ответа было не дождаться, и он продолжал: — Тебе бы левее взять, а ты вправо, небось, подалась, в ельник залезла. Недаром ты такая рваная.

— Зачем мне Березняки? — прорыдала Катя. — Я к Тимочке хочу!

— Будет, будет тебе Тимочка! — говорила мать Виктора.

Она отвела Катю обратно в сенцы, там под рукомойником сама вымыла ей руки и лицо, стянула с неё чулки и заставила вымыть ноги. Потом, приговаривая что-то ласковое и успокаивающее, напоила её горячим молоком с лепёшками.

Постепенно Катя перестала плакать и стала отвечать на вопросы. Прерывисто вздыхая, она объяснила, как Тимочка очутился в Дубках. Когда Катя сказала про двоюродную бабушку, Виктору попало в рот сто смешинок сразу.

— Может, у Пряхиных её тётя живёт? — раздумывала вслух мать Виктора, тётя Паша, — у них старушка сильно приболела. А ты-то, весельчак, не слыхал, к кому там из Ленинграда женщина с ребёнком приехала?

— Да ни к чему мне, у кого старушка заболела, чья там двоюродная бабушка. — Виктор фыркнул. — Да чего там? В Дубки попадём и узнаем. Не тужи, Катя, всё придёт в норму.

На дворе между тем так потемнело от туч, что пришлось зажечь электричество. Ветер затрепал занавески. Тётя Паша закрыла окно. И вдруг грохнуло над самой крышей. Засверкали в окнах зигзаги молний. Хлынул торопливый шумный ливень.

— Пошла катавасия! — с опаской поглядывая на окна, которые то и дело заливало фиолетовым светом, ворчала тётя Паша. — Хорошо, что ты дома случился, Витюша, а не посреди поля с трактором. А уж что Катя из лесу успела добежать, то прямо счастье!

— А когда мы в Дубки пойдём? — несмело спросила Катя.

— Какие сейчас Дубки! Видишь, гроза разбушевалась.

— Никуда твои Дубки не денутся, — успокоил Виктор. — Авось не сбегут от грозы. А чтоб её! Завтра не очень-то попашешь, вся земля разлезется.

Неистово громыхало и сверкало за окнами. Пришлось Кате заночевать в Березняках. На тёплой русской печке, куда уложила её тётя Паша, девочка заснула мгновенно.

После грозовой ночи засияло яркое утро.

Солнце быстро обсушило землю. Тётя Аня выпустила маленького Тимошу погулять в палисадник. Он ходил вдоль скамейки под окном и колотил по ней палочкой. Сама тётя Аня сидела тут же и в открытое окно переговаривалась со старухой Пантелеевной. Пантелеевна помогала по хозяйству пенсионерке-учительнице — Марии Лукьяновне, тёти Аниной тётушке.

— Ка-атя! — нараспев сказал Тимочка.

— Да, да, мой хороший, — отозвалась тётя, не поворачивая головы. — Скучает без сестры, вспоминает часто… Так вы, Пантелеевна, как белые грибы маринуете?

Тима уже не колотил палочкой по скамейке, а стоял, глядя куда-то на забор и указывая пальцем.

— Ка-атя! — повторил он протяжно и вдруг решительно затопал прочь от скамейки.

— В лужу попадёшь! Стой! — Тётя вскочила и поймала Тимочку за рукав пальтишка.

Малыш завертел плечом, вырывая руку. Другую руку с вытянутым пальчиком он протягивал вперёд.

— Ка-атя пи-иехала!

Тётя взглянула в ту сторону, куда так настойчиво указывал племянник, и обомлела.

— Матушки! Да что это?! — закричала она, не веря своим глазам. — Как это? Откуда?

За редким плетнём, прижавшись лицом к кольям, стояла и смотрела на Тимочку Катя в незнакомом тёте платочке на голове. За Катиной спиной стояла какая-то пожилая женщина.

Суматоха в тихом домике Марии Лукьяновны поднялась неимоверная. Все ахали, охали и удивлялись. Вопросы и восклицания тёти прямо-таки оглушили Катю, обнимавшую Тимочку. Не дождавшись ответа на один вопрос, тётя задавала другой и тут же благодарила тётю Пашу за то, что та привела Катю из Березняков, и приглашала всех к столу, пока кофе не остыл и оладьи с пылу, с жару, свеженькие.

— Да как же отпустил тебя Ваня? — суетилась у стола тётя Аня.

— Он не отпускал меня, тётечка, — объясняла Катя. — Я ему записку оставила. И совсем Тимочка не заболел! — улыбнулась она. — А даже поправился, щёчки ещё потолстели. Ой, утю-то я и забыла ему отдать! — Довольная, она вытащила из кармана целлулоидную уточку и протянула брату.

Потом кинулась к тёте, обняла её, прижалась крепко. Катя, как увидела Тимочку, так и перестала на тётю сердиться.

Тётя Аня растроганно гладила племянницу по голове, в который раз поцеловала её в обе щёки.

— И не побоялась одна путешествовать — вы подумайте!

У бабушки Марии Лукьяновны голова белела, как снегом покрытая, всё лицо лучилось тонкими, частыми морщинками. Она передвигалась по комнате с палочкой и улыбалась Кате с такой дружеской лаской, что Катя тоже невольно отвечала улыбкой.

Наконец все успокоились. Напились кофе с оладьями. Ушла домой тётя Паша. Тётя Аня с Пантелеевной хлопотали насчёт обеда.

Катя и Тимочка, на половике у кровати, играли клубками цветной шерсти, которые им дала бабушка Маня.

Сама бабушка сидела на стуле, на вышитой подушке, и смотрела на детей.

В открытое окно заглянула румяная девушка:

— Вам телеграмма, Мария Лукьяновна!

— От кого ж бы это? — заволновалась старушка.

Девушка-почтальон вошла в избу.

Бабушка нацепила очки, приготовляясь расписываться в получении телеграммы.

— Посмотри, Анечка, что там? — сказала она. — Может, кто из учеников вспомнил?

— А вспоминают-то вас частенько, — промолвила девушка-почтальон.

Тётя Аня открыла бланк и ахнула.

— Господи! Это от Вани. — Она прочла вслух: — «Приезжай немедленно. Катя пропала». — Так Ванечка не знает, что ты здесь? Боже мой!

Все — и тётя, и бабушка Маня, и Пантелеевна, и девушка-почтальон, и даже Тимочка — смотрели на Катю, сидевшую на половике с клубком синей шерсти в руках.

— Ой! — сказала Катя, поднимаясь с полу. — Я и забыла, что надо непременно послать дяде телеграмму!

— Выходит, удрала ты, матушка, ай-ай-ай! — сказала старая учительница.

Тётя Аня всплеснула руками:

— Катя! Катя! Как ты могла? Бедный Ванечка! Какой ужас!

На другой день тётя Аня с Катей и Тимочкой вернулись в Ленинград.

Бабушка Маня сказала, что чувствует себя прекрасно и может остаться с одной Пантелеевной.

У дяди от радости улыбка не сходила с лица. Время от времени он пытался сердито хмуриться, грозил Кате пальцем. Тому, что Анна Михайловна привезла обоих детей, он не удивился. Девушка-почтальон не только принесла бабушке Мане телеграмму, но и унесла телеграмму для дяди.

— Ай да Катя! — Дядя с удивлением качал головой. — Ничего себе ягнёночек! И переполоху же ты наделала!

Катя смущённо улыбалась и молчала.

— Ужасно! — говорила тётя и нет-нет, да и посматривала на племянницу так, словно видела её впервые.

Наутро Катя пошла в школу пораньше с сильно бьющимся сердцем. Что-то ей скажет учительница, — ведь Катя сбежала с уроков, два дня не была в школе! Конечно, учительница на неё рассердится. Ни разу не сердилась, а теперь рассердится…

Но то, что произошло, поразило Катю своей неожиданностью.

В коридоре она, очень смущённая, нерешительно подошла к учительнице:

— Здравствуйте, Марина Алексеевна!

— Явилась? — Учительница пристально посмотрела на Катю. — Какое счастье, что он не умер и не заболел!

У Кати широко раскрылись глаза:

— Кто? Тимочка?

— Твой дядя, конечно! От тревоги и волнений, которые ты ему доставила. Директор говорит, что у него даже голос дрожал, когда он звонил по телефону. Ведь он уже очень пожилой! И сердце у него неважное.

На вопросы ребят: где же она была два дня, Катя рассеянно отвечала:

— Я ездила… К двоюродной бабушке. Отстаньте от меня, пожалуйста!

Она думала. Ей представлялось, как дядя, толстый, перепуганный, бежит по улицам. И вбегает то в школу, то в милицию, то на телеграф. От спешки и усталости он тяжело дышит, отдувается. А сердце у него так и скачет от страха за неё, Катю…

Какая же она плохая, Катя! Какая глупая! Перед отъездом надо было написать дяде не ту дурацкую записку, что Саша продиктовал, а настоящую, понятную: «Я еду в Дубки, к тёте и Тимочке. Потому что Тимочка, может быть, заболел, а ты мне не говоришь. И не беспокойся! Пожалуйста, не беспокойся!» Вот что надо было написать.

На уроке арифметики Катя еле удерживалась от слёз, так ей было жаль дядю и такой виноватой перед ним она себя чувствовала. Хорошо, что Марина Алексеевна её не вызвала, хоть и поглядывала в её сторону.

Придя из школы домой, Катя торопливо попросила тётю:

— Позвони, пожалуйста, дяде Ване в институт! Я ему хочу что-то сказать.

Она прижала к уху трубку, которую ей передала тётя, и спросила с беспокойством:

— Дядя Ваня, как ты себя чувствуешь?

В трубке раздался добрый дядин смех. Потом дядя сказал:

— Отлично. А что?

— И у тебя, правда, правда, ничего не болит?

— Ничего. Дай-ка тёте трубку, Катюша!

— Ну, смотри! — сказала Катя с облегчением.

Всё-таки вечером она посматривала на дядю с опаской.

Тима упал, зацепившись за ковёр, и громко заревел.

— Не кричи, Тимочка, — уговаривала его Катя. — У дяди голова заболит.

Когда тётя стала укладывать малыша, Саша затащил Катю к себе в комнату. Он бегал из угла в угол и возмущался.

Теперь он знает, что положиться на Катю нельзя! Она там заблудилась, под Лугой, и не послала телеграмму, хотя они условились. Мать не выдрала Сашу ремнём только потому, что директор школы написала ей письмо, где специально просила не драть Сашу. В другой раз Саша ни за что не поможет Кате уехать куда-нибудь тайком, — пусть Катя и не надеется!

Катя слушала молча. Вдруг разжала губы и задумчиво сказала:

— Ты не пожилой. И сердце у тебя здоровое.

— А это при чём? — поинтересовался Саша.

Но Катя уже опять молчала. Со вздохом Саша махнул рукой: ну что с неё спросишь, с такой тихони?

Катя сидела на диване, покорно сложив на коленях руки, кроткая, тихая, послушная, и при взгляде на неё трудно было поверить, что эта самая девочка недавно металась, сердилась, скиталась по дорогам, отчаянно плакала и что эту девочку много раз называли «странной».